Сергей Десницкий

Пётр и Павел. 1957 год

Без Христа невозможно оправдать человечество

Архимандрит Софроний «Письма в Россию» Свято-Иоанно-Предтеченский монастырь

Об авторе

В мае 1960 года ныне Заслуженный артист России Сергей Десницкий, а тогда студент второго курса Школы-студии МХАТ, впервые вышел на профессиональную сцену в массовке спектакля «Третья патетическая». С тех пор прошло пятьдесят лет. За эти годы он успел поработать в трёх московских театрах и сыграть более ста ролей. В начале его актёрской карьеры он два года выходил на сцену театра-студии «Современник», потом 27 лет работал во МХАТе им. М.Горького. В 1991-м году Десницкий неожиданно оставил знаменитый театр и перешёл в театр-студию под руководством Марка Розовского, а в 1997-м так же внезапно вернулся, правда, теперь уже во МХТ им. А.П.Чехова, где служит в настоящее время. Однако его сотрудничество с театром «У Никитских ворот» не прекращается. Именно здесь в содружестве с режиссёром А.Кацем им сыграны последние роли: Илико в спектакле по повести Н.Думбадзе «Я, бабушка, Илико и Илларион» и Грознов в пьесе А.Островского «Правда хорошо, а счастье лучше», Со стороны может показаться, Десницкий мечется из стороны в сторону, не зная, к какому берегу пристать. Но на самом деле все его уходы и возвращения вызваны исключительно творческими причинами. Когда работа в одном месте становилась неинтересной, артист начинал искать её в другом и, как правило, находил.

В периоды творческого простоя очень помогала работа на телевидении и в кино. В послужном списке Сергея Десницкого 26 киноролей, среди которых есть работы, сделавшие его популярным. «Дознание пилота Пиркса», «Лекарство против страха», «Выбор цели», «Акция» до сих пор, время от времени, идут на телеэкране.

После «Современника», где молодой артист успел сыграть немного, МХАТ дал возможность раскрыться его актёрскому дарованию в гораздо большей степени. Клеант в «Тартюфе», Актёр в «На дне» и целая галерея чеховских образов в «Чайке», «Трёх сёстрах», «Иванове» значительно пополнили список сыгранных им ролей.

Период работы в театре «У Никитских ворот», с 1991 года по 1997-й, был, пожалуй, самым плодотворным в актёрской судьбе Сергея Десницкого. За шесть лет он сыграл на сцене этого театра девять главных ролей. Среди них: Поляков в булгаковском «Морфии», Мейерхольд в «Триумфальной площади», Холстомер в «Истории лошади» и, наконец, дядя Ваня в одноимённой пьесе А.П.Чехова.

«Вот и дождался своего звёздного часа Сергей Десницкий, – писал в одной из рецензий на спектакль известный театральный критик Б.Поюровский. – Он говорит чеховский текст, но сверх того добавляет к нему собственные чувства. Это его зря прожитая жизнь выплеснулась в долгожданной роли, да так, что ком подкатывет к горлу не только у актёра… По существу, это заявка на множество лучших ролей мирового репертуара».

Пожелание Бориса Михайловича так и осталось пожеланием, сыграть другие «лучшие» роли артисту не довелось, но и без того его актёрскую жизнь можно без преувеличения назвать удавшейся.

Интерес к режиссуре проявился у Сергея Десницкого сравнительно рано. Уже через четыре года после окончания Школы-студии он, как режиссёр-педагог, поставил на студенческой сцене свой первый дипломный спектакль по пьесе В.Коростелёва «Дон Кихот ведёт бой». Однако следующей премьеры в профессиональном театре новоиспечённому режиссёру пришлось ждать довольно долго.

В 1968 году Б.Н.Ливанов предложил Десницкому помочь ему в постановке чеховской «Чайки» в качестве второго режиссёра. Это была замечательная школа, поскольку в спектакле были заняты лучшие мхатовские актёры (А.Степанова, О.Стриженов, М. Болдуман, Е.Ханаева), а сам Борис Николаевич обладал такой яркой индивидуальностью, что одно присутствие рядом с ним помогало постигнуть основы театральной режиссуры лучше любых академических лекций.

Другое дело – О.Н.Ефремов. Спокойный, рассудительный, он обладал удивительным даром режиссёрского разбора и действенного построения пьесы. На его репетициях можно было до тонкостей изучить режиссёрское ремесло…

И в 1975 году «режиссёрское образование» Сергея Десницкого продолжилось, он стал вторым режиссёром в ефремовской постановке чеховского «Иванова». Работа с такими артистами, как А.А.Попов, И.М.Смоктуновский, М.И.Прудкин, Е.А.Евстигнеев, В.М.Невинный, закалила начинающего режиссёра, и даже зарубежные постановки уже не пугали его. В 1996-м году в США, в Хартфорде, он поставил спектакль «Ай-яй-яй» по рассказам Антоши Чехонте, а годом позже в Польше, во вроцлавском театре «Вспулчесны», знаменитую комедию Н.В.Гоголя «Ревизор». Придя в театр «У Никитских ворот», Десницкий решился осуществить постановку своей самой любимой пьесы – «Утиной охоты» А. Вампилова…

«Из всех московских режиссёров, ставивших самую знаменитую вампиловскую пьесу, Сергею Десницкому повезло больше всех, ибо он сумел прикоснуться к сердцу драмы… В театре «У Никитских ворот» «Утиная охота» выплеснула в зал всё своё глубокое и горькое естество». (Антон Чаркин, газета «Век», № 29 за 1995 год).

В театре М.Розовского исполнились ещё две мечты Десницкого. Первая называлась «Жизнь и необыкновенные приключения Мастера Михаила Афанасьевича и его Маргариты Елены Сергеевны». Несмотря на такое длинное название, в спектакле были заняты только два актёра: сам автор и его жена Елена Кондратова. Затея удалась, и следующий спектакль по роману Л.Н.Толстого назывался «Треугольник. Анна – Каренин – Вронский».

Вот что писала в статье со знаковым названием «Круг за кругом» театральный критик Наталья Старосельцева: «В принципе я против вычленения отдельных романных линий в спектакле. Хотя, в конечном счёте, всё зависит от вкуса его создателя. А вкус Сергея Десницкого, инсценировавшего «Анну Каренину», отличается изысканностью и опирается на глубокую литературоведческую основательность. Эти черты его я оценила ещё в «Необыкновенных приключениях Мастера Михаила Афанасьевича и его Маргариты Елены Сергеевны». Оценила не только умение автора «работать с большой литературой», но и его неподдельную любовь к отечественной культуре, позволяющую смело выдвигать собственные концепции, осмысливая хорошо знакомое по-новому, свежо и очень личностно».

За годы работы в театре Сергей Десницкий написал десять пьес, пять из которых шли на разных сценах. Кроме вышеназваных, это «Известный вам интриган», «В Париже», «Однажды в России». И вот теперь автор вошёл в следующий круг творческого поиска и предлагает читателю свой первый беллетристический опыт.

Часть Первая

Павел

… свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы… а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны…

Евангелие от Иоанна, гл. 3.

1

Осень 1957 года в этих местах была ранняя, но радостная, солнечная. Вот уже вторую неделю на небе ни облачка, и тонкий морозный пар, вылетавший из глоток сотен людей вместе со словами бодрой строевой песни, тут же разлетался в прозрачном воздухе.

Как легко и свободно дышится! Как просторно на душе и светло! Благодать!..

Но вот колонна в одинаковых грязно-серых ватниках скрылась за воротами лагеря, и на посёлок опустилась тишина.

Павел Петрович Троицкий медленно брёл по пустынной лагерной улице.

Никого. Лишь всеобщий любимец Шакал, лохматый добродушный пёс с обрубленным хвостом и трагическими, как у Пьеро, бровями, по заведённой раз и навсегда традиции, проводив людей на работу, неспешно трусил к столовой в надежде получить свою миску баланды и пайку хлеба.

Улица тянулась в длину ровно на тысячу шестьсот шесть шагов. Это Павел Петрович знал точно. Сколько раз за 9 лет своей лагерной жизни он прошёл её из конца в конец!.. И весь этот нехитрый маршрут изучил с абсолютной точностью: от барака до столовой шестьсот пятнадцать шагов, от столовой до санчасти шестьдесят три, от санчасти до клуба, где Троицкий состоял в должности библиотекаря и завхоза, вообще рукой подать, а до лагерных ворот, за которыми сразу начиналась тайга, ещё сто пятьдесят четыре.

Тай-га.

Когда в детстве Павел впервые услышал это загадочное слово, ему представилась сказочная картина: поваленные вековые деревья в три обхвата, непроходимые заросли колючего кустарника, стеной встающие на пути, высокая по пояс трава, хватающая путника за ноги, притаившиеся под сенью разлапистых елей укромные лесные поляны. Словом, настоящее царство Берендея, бородатых лесовиков и бабы-яги… А на деле оказалось, что ничего сказочного тут нет и северная тайга безрадостна и убога. Вместо вековых деревьев – низенькие корявые березки, вместо могучих елей – чахлые сосенки, и голые жерди сухостоя, и пожухлая трава, и скучный подлесок. Да ещё – сплошные болотца, покрытые ковром пушистого мшанника всех цветов и оттенков, на которых к концу короткого северного лета появляется алая ягодная россыпь. Вот и теперь, стоит только выйти за ворота, как повсюду, куда ни глянь, краснеют среди ярко-зелёных листочков крупные ягоды клюквы, коралловые гроздья брусники, так что и ступить некуда. Попробуй – тут же брызнет из-под ног ягодный сок. И, пока не покрыл эту таёжную роскошь первый снег, вся здешняя братва набрасывается на ягодные плантации, чтобы долгой зимой не загнуться от цынги и прочей лагерной хвори. И не беда, что набеги эти чаще всего заканчиваются длинными очередями в "нужник". Инстинкт самосохранения берёт своё.

Но сегодня Павлу было не до ягод. Он шёл по знакомой улице и не узнавал её.

Низкое северное солнце оранжево полыхало в узких окошках бараков и бросало на землю длинные тени, а густая синева безоблачного неба, казалось, звенела в морозном воздухе. Тёмные лужи затянуло корочкой льда, и, когда нога невзначай ступала на их гладкую блестящую поверхность, из-под резиновой подошвы кирзового башмака разбегалась в разные стороны прозрачная паутинка тоненьких трещин.

"Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора:

Весь день стоит как бы хрустальный

И лучезарны вечера…"

Кажется, так у Тютчева?.. Да, кажется, так.

Но почему эти строки именно сейчас вспыхнули в его памяти?.. Почему где-то в потаённом уголке измученной души затеплилась щемящая, нечаянная радость и впервые за долгие годы неволи шевельнулось зыбкое предчувствие близкого счастья? Почему к горлу подступил жгучий комок и голова закружилась от радостных, но таких далёких воспоминаний? Отчего сердце так отчаянно забилось в груди, готовое или выскочить наружу, или разорваться в клочья?

Лишенный возможности переписываться с родными, Троицкий за долгие годы заключения привык к тому, что узнать что-либо о судьбе жены и сына невозможно. И это хоть как-то, но успокаивало… Вернее, дарило надежду. А вдруг?!.. Ведь случаются чудеса на свете?.. И вот теперь…

Обретение свободы превращало эти жалкие потуги самоуспокоения в прах. Хочешь, не хочешь, но ты должен узнать правду. Какой бы жестокой она ни была. И эта неотвратимость пугала. До дрожи в руках. Мысль о том, что его арест мог стать причиной гибели самых дорогих для него людей, сводила с ума.

Чтобы привести разворошённые чувства и мысли в порядок, Павел присел на скамью.

"Спокойней, Павел Петрович!.. Что это вы нервишки свои распустили, как институтка перед экзаменом?.. Ты же не знаешь ещё, для чего тебя к начальнику лагеря вызывают. Мало ли причин может быть?.. Так что успокойся и волю нервам своим не давай".

Кто-то тихонько сел подле него.

Не поднимая головы, Павел угадал – отец Серафим. Этот сухой долговязый старик каким-то непостижимым образом всегда оказывался рядом с ним в нужную минуту.

– Ты чего это, друже, голову повесил?.. Тебе ликовать надо – на волю выходишь.

Павел усмехнулся.

– И то… Другой на моём месте плясал бы от радости, а у меня вот… разлад в душе… – и вдруг резко вскинул на отца Серафима тревожный растерянный взгляд. – Трушу я, отче!.. Веришь ли, никогда так не трусил, как теперь!..

– Думаешь, удивил?.. – улыбнулся беззубым ртом батюшка. – Даже самые отчаянные храбрецы перед тем, как в таёжные дебри ступить, крестятся не переставая. А для тебя жизнь за "колючкой" те же самые дебри и есть. Свобода – она для тварей небесных привычное состояние, а для нас, грешных, – обуза и великая ответственность.

Павел, не отводя взгляда от хитро прищуренных глаз старика, спросил:

– Вот и ответь мне, отче, что же такое эта самая "свобода"?..

Отец Серафим по многолетней привычке почесал подбородок, то место, где в прежние, долагерные, времена кустилась его реденькая бородёнка. В сложных ситуациях любил он её почёсывать, и, судя по всему, привычка эта помогала: даже из самых щекотливых ситуаций выпутывался. А тут такой вопросец!.. Поди ответь на него!..

– Помню, мне лет пять или шесть было. На Новый год приехала к нам погостить тётя Фуня. Мы всей семьёй её так звали, хотя имя у неё было самое обыкновенное, христианское – Александра. Но дело в том, что ещё в младенческих летах именно я прозвал её этаким неблагозвучным образом. Родители мне говорят: "Скажи Шура…". Я в ответ: "Фуня" – "Шура" – "Фуня" – "Шура" – "Фуня". Ни за что не соглашался "Шурой" назвать. Так и пристала эта кличка к ней. Она поначалу обижалась, но что возьмёшь с полуторогодовалого младенца?!.. Смирилась в конце концов. Вот только, почему я решил ей именно такое имя выбрать, никто понять не мог… Правда, потом родители мне рассказали: характер у тётушки был зловреднейший. Так что, как говорится: "Устами младенца глаголет истина!" Но я, прости, отвлёкся, разговор о другом пойдёт. Ну, так вот, приехала Фуня в гости и гостинцев с собой понавезла!.. В основном, сладостей. И конфеты самые разные, и пастила, и марципаны, и орешки в разноцветной глазури, и, само собой, шоколадные фигурки в "золотце". Мы так блестящую фольгу обзывали – "золотце". Большая драгоценность была!.. Сестрица моя Алёна за обе щеки всю эту роскошь уплетает, а мне нельзя – диатез у меня!.. Да такой жестокий, что стоит мне крохотный кусочек шоколадки съесть, весь коркой от макушки до пяток покрываюсь, и зуд во всём теле такой, что матушка на ночь мне даже руки бинтовала, чтобы я не расчёсывал себя до крови. И что же получается?.. Для Алёнки Новый год – праздник, а для меня – мука мученическая! Засел я в чулан за кухней и реветь принялся. С трудом меня там отыскали, матушка слёзки мне вытерла, вздохнула так… тяжко-тяжко да и говорит: "Ладно!.. Чему быть, того не миновать!.. Господь с тобою!.. Ешь, сколько хочешь!.. Потом будешь у меня в ванне с марганцовкой сутки отмокать." Жалко ей меня стало.

Отец Серафим помолчал немного, опять почесал подбородок, потом улыбнулся, почмокал губами, словно и в самом деле съел кусочек шоколадки, весело подмигнул и продолжил:

– И вот наелся я тётушкиных сладостей, как говорится, "от пуза"!.. Никогда прежде таким счастливым себя не чувствовал!.. Хочешь марципан? – Ешь! – Хочешь чернослив в шоколаде? – Пожалуйста! – Ванильные трубочки с медовой начинкой? – Вот они! Бери, не стесняйся!.. Свобода, братцы!.. Правда, наутро я за эту самую "свободу" дорого заплатил!.. И ванны с марганцовкой не помогли!.. Две недели жестоко мучился и, веришь ли, с тех самых пор ни крошки сладкого в рот не беру, а при виде шоколада, даже дурно делается. Вот и скажи мне теперь, что такое "эта свобода": сладость безмерная или мука мученическая?.. Я же был абсолютно свободен правильный выбор сделать. Ну, перетерпи я маленько, и мучиться не пришлось бы… Хотя, чаще всего именно терпежу нам и не хватает: без устали вредим сами себе. Ты пойми, друже, отсутствие запрета – это не свобода, а большая беда. Несчастье великое. И никакие ванночки, никакие примочки тут не помогут, если человек сам себя ограничить не сможет. Честно скажу, мне больше слово "воля" нравится. Очень хорошее слово. Ты волен совершить грех, но волен жить по правде Божьей. На всё Божья воля!.. Господь нам свободу выбора даровал, а выше этого и нет ничего.

Павла так и подмывало поспорить с батюшкой. Уж больно у него всё по-школьному выходило: слишком правильно и наглядно. И история про тётю Фуню из разряда таких христианских притч для детей: мол, не объедайтесь сладостями, родителей почитайте и про Бога не забывайте.

– Вот и выходит по-твоему, что марксисты правы были.

– В каком это смысле? – удивился батюшка. Никак не ожидал, что его рассказ вызовет у Троицкого такую ассоциацию.

– "Свобода есть осознанная необходимость!" – кажется, так основатели марксизма считали?.. И ты сейчас вслед за ними то же самое высказал. Правда, не крылатым лозунгом, а доходчивой притчей, но именно это.

Старик расхохотался.

– Подловил ты меня, Павел!.. Ох, подловил!.. Ловко!.. Но я вывернусь, ты не думай. И не с такими демагогами, как ты, спорить доводилось. По словам оно, может, и похоже, а по смыслу – ничего общего. Потому, как они политику имели в виду, а я про нравственное чувство говорю. Соображаешь?.. А политика и нравственность, как сказал Пушкин: "Две вещи несовместные!" Эту формулу про "осознанную необходимость" они изобрели, чтобы освободить человека от страха Божия. Если ты осознал, что эта особь тебе мешает, необходимо убрать ее!.. Да что "особь"?!.. Целыми классами, целыми сословиями людей уничтожали… И всё!.. Разговор у них короток был. По этой простой формуле на радость силам бесовским действовали. Оттого и пролили за полвека столько крови, сколько в иные времена и за целый век пролить не удавалось. На первый план в их философии вышла целесообразность. Может, слыхал на политинформациях: "Цель оправдывает средства!"?.. То есть то, каким образом благая цель достигается, для них значения не имеет. Главное – конечный результат!.. Моральными принципами тут и не пахнет. А для нас с тобой, друже, главное – страх навредить промыслу Божьему, Его законы порушить. Для того и необходимо воздержание, кротость, смирение. Это-то и называется жить в Боге. Какой удел может быть слаще?.. А наши нынешние в страхе перед начальством живут, перед партийным секретарём дрожат, бедолаги!.. Они суда Божьего не боятся: мол, этот суд когда ещё будет и будет ли?.. А начальство оно тут, под боком: как бы не навредило!.. И получается, что живут они, осознавая необходимость… "жить в начальстве". Скажи хоть, ты согласен со мной?

Павел рассмеялся:

– Ишь, как повернул!.. Здорово, отче!.. Одним махом на место поставил!.. Спасибо тебе…

Отец Серафим тоже искривил рот в улыбке:

– Пользуйся, на здоровье!..

– Ну, а если серьёзно: вот выйду я, положим, на волю, что первым делом предпринять должен?

– Ничего, – просто ответил батюшка. – Живи себе да радуйся. Но не забывай Господа благодарить.

– И всё?!..

– А тебе мало?.. Скажи, ты куда первым делом стопы свои направишь, когда за воротами лагеря очутишься?

Троицкий растерялся, не понял, к чему батюшка клонит.

– Один в кабак, сломя голову, бежит. Другой – в храм поспешает. Первый – новый срок себе готовит, а второй – к новой жизни готовится. Вот тебе и вся разница.

– Как по-твоему всё легко и просто! Само собой получается! – Павел Петрович в раздумье покачал головой. – Я, видно, до такого понимания сути вещей ещё не дорос. Меня всё сомнения, всё комплексы разные мучают. Я ведь на воле почти девятнадцать лет не был!..

– И что особенного?!.. Да я тебе гарантирую – через пару недель нормальным человеком сделаешься. Честное слово!.. И водочки при случае выпьешь, и на хорошеньких барышень заглядываться начнёшь!..

Павел от души рассмеялся:

– Вот-вот!.. Только барышень мне не хватало!.. Пятьдесят пятый год пошёл!.. Самое время романы заводить.

– А возраст тут не помеха!.. Я только после того, как на Афоне восемь лет в затворничестве провёл, увидал, сколько же красивых девиц на этом свете проживает!.. Каюсь, друже, грешен. Прости, Господи!..

Павел почувствовал, насколько ему стало легче. Умел отец Серафим не то, чтобы утешить, но каким-то чудесным образом облегчить душевные "негоразды", как он любил говорить, напряжение снять.

– И запомни, друже, – он слегка похлопал Троицкого по руке, – тебя не Христа ради простили, не милостыньку тебе подали, тебя – реабилитировали. Признали то есть: ни в чём ты перед людьми не повинен!.. И попомни слова мои – ещё прощения у тебя просить будут. Вот увидишь.

Неделю назад поползло из барака в барак скользкое, труднопроизносимое слово "ре-а-би-ли-та-ци-я". Что оно означает, никто толком не понимал, но на всякий случай, даже наедине, когда никого рядом не было, произносили его шёпотом, не веря и усмехаясь, дабы не показаться слишком наивными, а, проще сказать – дураками. Что такое амнистия, знали все, но с чем её, эту самую "реабилитацию", едят, никому до сей поры попробовать не удалось. Однако таинственное неведомое слово будоражило умы, будило робкие надежды.

И вот позавчера случился в лагере конфуз: вызвали из второго барака вечного доходягу Степана Филимонова – питерского большевика с сорокалетним стажем. Ничем особенным среди прочих зэков этот сгорбленный хромой старик не отличался, разве тем только, что ему, единственному в колонии, посчастливилось дважды (правда, мельком, издалека) видеть самого товарища Ленина, отчего и сидел он, как и большинство "политических" здесь, по 58-й статье. Когда и по какой причине старик слегка повредился в уме, неизвестно, но ходил он по лагерю с неведомо где добытой брошюркой "Коммунистического манифеста" в руках и призывал всех: "Покайтесь!.." Но в чём именно, не уточнял.

Вызвали Филимонова без вещей, и несчастный старик обрадовался несказанно. Роздал свой нехитрый скарб соседям, просил не поминать его лихом, а при случае и свечку поставить на канун за упокой души раба Божьего Степана и всё повторял, блаженно растягивая на сморщенном лице щербатую улыбку: "Слава тебе, Господи!.. Положил конец страданиям моим!.. С радостью иду к Тебе!.." Решил бедняга: на расстрел забирают, а вышло – оправдали по всем статьям. Как он сокрушался! На него и страшно, и жалко было смотреть. Он не плакал, не рвал на себе волосы, но горе его было безпредельно[1]. Всю ночь горько и тяжко вздыхал, утром отказался от еды, метался по бараку и безпрерывно бормотал одно и то же: «За что Ты прогневался на меня, Господи?!.. Чем я виноват перед Тобою? Ведь сил терпеть совсем не осталось!..» И в каком-то отчаянном исступлении рвал и топтал ни в чём не повинный Марксов «Манифест».

Так началась в лагере эта самая "реабилитация".

И вот сегодня настал черед Павла Троицкого.

Серафим коснулся его плеча:

– И не трусь!.. Со мной такое тоже бывало. И не раз. Как предстояло какой-нибудь крутой поворот в жизни совершить, трепетать начинал.

– И ты, отче?! – удивился Павел.

– А как же!.. Все мы – люди-человеки, и все до одного завтрашнего дня отчего-то страшимся. Кто меньше, кто больше, но все. Это словно в крещенскую прорубь с головой окунуться. Пробовал? То-то и оно!.. Напоказ мы все храбрецы, а загляни в душу – трепещет она, бедная. Так уж устроен человек: привыкает ко всему. И ты не исключение: к боли, к страданию своему привык. И уже кажется тебе, без боли этой не прожить и дня: родной она для тебя сделалась. А завтрашний день что принесёт? Новое страдание? Нет уж, увольте! Я лучше со старым как-нибудь перемыкаюсь. Скажи, не так?

Павел спорить не стал:

– Тебе видней…

Старик от души рассмеялся. Павел опешил:

– Что ты?

– Прости, вспомнил, – он опять почесал свой плохо выбритый подбородок, и пояснил. – Живёт в нашем колхозе бухгалтер Иосиф Бланк, как ты, наверное, уже догадался, еврей. Каким ветром несчастного в эдакую глухомань занесло, одному Богу ведомо, только есть у него замечательный девиз: "Пожалуйста, не улучшайте мне жизнь!" Так и ты… Вылитый Иосиф Соломонович!.. Сколько лет за "колючкой"? Ну-ка, сосчитай.

– Если вместе всё сложить, почти девятнадцать получится.

– Ишь ты!.. Вроде совершеннолетия, – старик покачал головой. – Поди, напрочь отвык от вольной жизни? Ну, признавайся, отвык ведь.

Павел в ответ только улыбнулся:

– Отвык, отче. Твоя правда.

– Смешно… После всего, что тебе пережить довелось, тебя вроде и напугать уже нечем. Оказалось, есть чем. Ты воли боишься!.. А впрочем… – он вдруг посерьёзнел. – Тяжкие испытания пошлёт тебе Господь. Великие негоразды ещё не раз пережить придётся… Чует сердце.

Павел вздохнул.

– Неужто ещё?.. Не довольно ли будет?..

– На всё воля Божья. Ты только духом не падай. Господь, Он милосерд… Вспомни, как митрополит Филарет молился: "Господи, Ты един ведаешь, что мне потребно. Ты зришь нужды, которых я не знаю…"

– "Зри и сотвори по милости Твоей…" – закончил Павел.

Старик потрепал его по плечу:

– И я тебе так скажу: уповай… Договорились?..

– Договорились, – усмехнулся Троицкий.

– А у меня к тебе просьба личного порядка, – сказал отец Серафим и полез во внутренний карман ватника. – Ты у нас скоро вольным сделаешься, не сегодня-завтра отпустят тебя на все четыре стороны, а посему прошу: в городе будешь, отправь письмишко на волю, – и он протянул Павлу сложенные вчетверо листки бумаги. – Извини, конвертом я не обзавёлся, так ты, сделай милость, потраться на старика. Адрес я тут на обратной стороне написал.

Павел молча кивнул, взял письмо, и с минуту они просидели, не глядя друг на друга, каждый со своим.

– А теперь ступай, друже, начальство небось тебя совсем заждалось. Сердится.

Отец Серафим слегка подтолкнул Павла и, пока тот брёл по пустынной улице, крестил вслед.

2

Нынешняя осень в Дальних Ключах выдалась хотя и поздняя, но гнилая, промозглая. Небо затянули низкие тяжёлые тучи, и вот уже вторую неделю не переставая лил мелкий, занудливый дождь. Земля, напитавшись влагой, разбухла и, расползаясь под ногами, смачно сопела, вздыхала, чавкала. Жирная, маслянистая жижа налипала на сапоги, отчего те пудовыми гирями висели на ногах, и на душе было так же пасмурно и тоскливо.

Тяжело передвигая ноги по скользкой дороге, Алексей несколько раз останавливался, чтобы перевести дух. Сидевший в теле осколок немецкой мины с годами всё чаще давал о себе знать. Вот и сейчас так остро кольнуло в сердце, что он невольно охнул и замер, прижав руку к груди: прислушивался, не кольнёт ли ещё. На смену пришла тупая, ноющая боль.

Когда весной 44-го он очнулся в госпитале, увидал склонённое над ним строгое женское лицо в белой докторской шапочке и откуда-то издалека, совсем из другого мира, услыхал изумлённый возглас: "Ты смотри – жив бродяга!" – то подумал, что это всего лишь сон, видение, мираж. Военврач второго ранга Наталья Григорьевна Большакова не верила своим глазам. 16 осколков достала она из груди этого уже немолодого человека, а вот 17-й тронуть не решилась. Как показал рентген, крохотный кусочек чёрного металла накрепко застрял прямо в сердечной мышце. "Как себя чувствуешь, герой?" – в её прокуренном, хрипловато-надтреснутом голосе слышалось неподдельное восхищение. С трудом ворочая онемевшим языком, Алексей прошамкал: "Лучше не бывает…" И улыбнулся. Конечно, то, что он изобразил на своём лице, даже с большой натяжкой трудно было назвать улыбкой, но Наталья Григорьевна всё поняла и расхохоталась в ответ. "Дорогой ты мой! С меня бутылка!.. Давай, Богомолов, поднимайся скорей, и мы твоё второе рождение отпразднуем! Согласен?" – и, не дождавшись ответа, вдруг низко наклонилась к нему и крепко по-женски поцеловала. Прямо в запёкшиеся растрескавшиеся губы.

А через две недели они уже сидели в ординаторской, пили неразбавленный спирт, наперебой открывали друг другу свои не слишком удачливые жизни. Пили, не чокаясь, за погибших родных и друзей. И, торопясь, словно опаздывая куда-то, говорили, говорили, потом замолкали надолго, и опять говорили, и смеялись, и плакали… И любили… Договорились встретиться после войны, Алексей усмехнулся: "В 6 часов вечера…" Но… не встретились. Не сложилось… Что ж, бывает…

"Где ты, спасительница моя? Жива ли?.."

Уняв боль в груди, Алексей двинулся дальше. Подойдя к церкви, он тщетно попытался отмыть приставшую к сапогам грязь в разлившейся у порога луже, но, сколько ни тёр кирзу пучком пожухлой травы, ничего толком не добился. Только руки испачкал и рукава плащ-палатки замочил. Он скинул сапоги на крыльце, достал из глубокого кармана связку ключей но, прежде чем открыть храм, тщательно осмотрел тяжёлый, ещё дореволюционной работы амбарный замок с секретом и тайные, одному ему известные ловушки – не пробовал ли кто отомкнуть или взломать дверь?

С тех пор, как взяли отца Серафима, какая-то нечисть постоянно норовила залезть в храм. Алексей догадывался кто, но… "Не пойман – не вор." Вот и приходилось пускаться на всякие хитрости, чтобы если и не схватить ворюгу за руку, то хотя бы церковное добро уберечь. Самые драгоценные, старинные иконы в дорогих окладах он роздал на сохранение надёжным бабкам и единственному на всю округу непьющему из-за жесточайшей язвы желудка старику, а всю церковную утварь хранил у себя в избе, для чего специально соорудил хитрый тайник – на случай, если разбойник вздумает в дом к нему забраться. И только в престольные праздники, когда приезжал из города благочинный, все спрятанные иконы возвращались в церковь, так что казалось, будто по деревне крестный ход: идёт из всех домов тянулись к храму аккуратно прибраньге, в белых платочках бабульки с образами на руках.

Но сегодня всё было на месте: восковая печатка в самом низу двери у порога не тронута, конский волос у притолоки цел и невредим. Да и сам порог, посыпанный тонким слоем золы из печки, девственно чист. Перекрестившись, Алексей повернул ключ в замке.

В храме царил полумрак. Тусклый день с трудом пробивался сквозь закрытые ставнями окна, и лишь на иконостас падал неяркий свет из-под высокого купола центрального придела. В гулкой пустоте каждый звук, даже шорох отзывался ласковым эхом, так что чудилось, будто тёмные лики, глядящие с икон, перешептывались друг с другом о чем-то неведомом нам. О вечном.

"Хошь, не хошь, а в город завтра пойдешь," – с досадой подумал Алексей, открыв свечной ящик. На дне его сиротливо лежало всего несколько свечей. Он не любил эти вынужденные поездки и всякий раз старался отложить "на потом", уговаривал себя, упрашивал.

От деревни до города почти шестьдесят километров, и, чтобы попасть туда, надо было сначала добраться до большака. Либо пешком напрямки через лес, а это версты три, не меньше, либо уговорить Акима рискнуть и попытаться проехать километров пятнадцать на стареньком мотоцикле по разбитой просёлочной дороге. Однако, учитывая нынешние метеоусловия, а также запойное состояние мотоциклиста, и тот, и другой путь являл собой изрядную проблему. По шоссе два раза в день ходил рейсовый автобус, о чём возвещала железная табличка с буквой "А", прибитая к телеграфному столбу и обозначавшая, по-видимому, остановку. От ветров, жары и стужи, от снега и дождей надписи на этой табличке почти все стёрлись, и разобрать время прибытия или отправления автобуса из данного пункта было практически невозможно. Следовательно, приходилось полагаться на удачу и на наше вечное "авось". Тем более, автобус этот, по всей видимости, был сработан ещё во времена постройки Ноем своего ковчега, и, попав в его обшарпанное нутро, где местами вместо сидений, обтянутых залатанным дерматином, были привинчены к полу обычные табуретки, и даже купив за шестьдесят четыре копейки крохотный бумажный билетик, солидно именовавшийся проездным документом, пассажир вовсе не был уверен, что благополучно попадёт в пункт назначения данного маршрута. Отнюдь.

Поэтому Алексей предпочитал добираться до города на попутке. За "рупчик". И надёжней, и веселей. О чём только не переговоришь в дороге с шофёром? Столько новостей узнаешь!

Он невесело улыбнулся своим мыслям, достал из ящика тоненькую свечу и пошёл в правый придел, где на стене возле окна висела его любимая икона Пресвятой Богородицы – "Умиление".

Как только Алексей переступал порог храма, его неудержимо влекло к Ней. Так сын спешит к матери, чтобы рассказать всё о своих бедах и напастях, поделиться радостью, попросить совета. А Она уже ждёт – чуть склонила голову к правому плечу, сложила молитвенно руки на груди и прикрыла глаза… "Что у тебя?.. Говори, не бойся, я всё приму, всё пойму, бедный, несчастный мой человек…" И грудь стесняется необъяснимым волнением, и душа трепещет от страха и восторга, и слова молитвы сами вырываются из глубины сердечной!.. Но что самое поразительное – на иконе Она одна!.. Сын Её сладко спит в своей колыбели, поэтому говори. Говори, не смущайся, видишь, Она с тобой? Она ждёт. Только будь осторожен – сон Его очень чуток. Не потревожь.

Ещё на фронте, во время одной из коротких ночёвок в безымянном белорусском селе попался в руки Алексею измятый листок бумаги из школьной тетради в клеточку. На измятой страничке корявым, то ли старческим, то ли детским почерком была переписана молитва: "Вопль к Богоматери". Молитву эту он запомнил сразу, слово в слово, а сам листок зашил в ладанку, которую всегда носил на груди. Кто знает, может, вовсе и не Наталья Григорьевна, а этот клочок бумаги спас его тогда, в 44-м?..

"О чём молить Тебя, чего просить у Тебя?..

Ты, всё претерпевшая, всё премогшая, всё поймёшь.

Ты, повившая Младенца в яслях и принявшая Его своими руками со Креста, Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнёт горя.

Ты, получившая в наследство весь род человеческий, взгляни и на меня с материнской заботой.

Я вижу слезу, оросившую Твой лик. Это надо мною Ты пролила её, и пусть смоет она следы моих прегрешений.

Пусть очистит душу мою.

Вот я пришёл, я стою, я жду Твоего отклика, о Всепетая, о Владычице! Ничего не прошу, только стою пред Тобой. Только сердце моё, бедное человеческое сердце, изнемогшее в тоске по правде, бросаю к Пречистым ногам Твоим, Владычице!..

Дай всем, кто зовёт Тебя, достигнуть Тобою вечного дня и лицом к лицу поклониться Тебе… Аминь!.."

Держа в руке зажжённую свечу, он, стоя на коленях перед Матерью Небесной, всем сердцем, всей глубиной своей изнемогшей от необъяснимого счастья и великой скорби души повторял слова молитвы, и слезы сами текли по его щекам.

Скрипнула дверь, кто-то вошёл в церковь. Алексей смутился и, утерев слёзы, медленно поднялся с колен.

– Есть тут кто живой?

"Оо-ой!.." – голос вошедшего отозвался под сводами храма гулким эхом.

У дверей стоял незнакомый человек. Небольшого роста, в стареньком, но опрятном ватнике, в шерстяных, домашней вязки носках (обувь он, видать, тоже оставил за порогом), с небольшой котомкой за плечами. Незнакомец с первого взгляда производил какое-то светлое, аккуратное впечатление. К тому же слегка вьющиеся волосы на голове, брови и даже ресницы над прозрачными серыми глазами были у него совершенно белого цвета.

– Доброго здоровья, – сказал он, почтительно склонив голову.

"Точно братец Иванушка из сказки, " – подумал Алексей и тоже поклонился.

– Здравствуйте.

– А ты никак раб Божий Алексий? Я не напутал? – улыбнулся "братец Иванушка".

– Да нет… – раб Божий был удивлён. – Он самый.

Незнакомец негромко рассмеялся.

– А ведь ты угадал: меня Иваном зовут. Что смотришь? Или что не так?

– Почему?.. – Алексей растерялся, этот человек совершенно сбил его с толку – Всё так…

– Что с отцом Серафимом?.. Куда это он подевался?..

– A-а!.. Так вы к нему? – осведомлённость незнакомца становилась понятной.

– К нему, мил человек, к нему… Жив ли?.. Здоров?..

– Забрали его… Уже пять лет, как забрали. А жив он, здоров ли – неведомо. Шесть лет вкатили… без права переписки.

– То-то я смотрю, избёнка его заколочена. Я, грешным делом, решил, и церковь порушили, это по нонешним временам – вещь, прости Господи, обыкновенная. Ан нет, еще издалека угадать можно – живой храм, тёплый. Видать, твоими стараниями, Алёша?

– Моя заслуга в том невелика, – Алексей смутился. – Я что?.. Староста… От меня требуется убрать, протопить, свечами да лампадным маслом запастись, и всё… Вот председатель нашего колхоза Герасим Тимофеевич, тот – другое дело!.. Это он перед властями хлопочет… В прошлом году добился, наконец: теперь наш Храм архитектурно-исторический памятник.

– Ишь ты!

– Он, хотя и член партии, председатель наш, но верующий. Не напоказ, конечно, тайком, но… даже посты соблюдает.

– Дай Бог ему здоровья… А за что же Серафимушку в кутузку упекли?

– По 58-й статье. Антисоветская агитация.

– Поди ж ты!.. Он как будто прежде в пристрастии к политике замечен не был?

Алексей невесело усмехнулся.

– И смех и грех… Если бы не приговор – анекдот… Честное слово, анекдот.

– Ну-ка. расскажи. Интересно. Люблю анекдоты послушать.

– В пятьдесят втором великий пост начинался как раз восьмого марта. А нашим мужикам что? – Только повод дай… Три дня женский день отмечали… Их у нас, правда, всего шестеро после войны осталось, но загуляли они знаменито!.. До безчувствия. Бабка Евдоха, к примеру, своего Акима в хлеву нашла: в обнимку с поросёнком спал. Батюшка и врезал им всем по первое число. В воскресенье, после литургии, такой разнос учинил!.. Выстроил всех шестерых перед амвоном и начал: "Это что за праздник такой – 8 марта?!.. Не знаю такого!.. Где это видано, чтобы в честь какой-то безчувственной цифири гулянки устраивать?!.. В чистый понедельник особо блюсти себя должно. А вы?!.. До чего себя довели?!

Облик человеческий совсем потеряли! Нас Господь создал по образу и подобию Своему, за что же вы Его так срамите?!." Ну, мужики, те устыдились, а комсомолия наша… Есть тут у нас один… Никитка Новиков. Его за характер гнусный "Гнойниковым" кличут. Прыщавый весь, от горшка два вершка, но гонору!.. Глаза горят, прыщи наливаются, в одном интересном месте зуд непрерывный!.. Одним словом – настоящий комсомольский вожак. Вот он и накатал донос… Пакостник!.. Всей деревней к нему ходили, упрашивали: "Забери писульку свою!.." Куда там!.. "Конечно, – говорит, – батюшку жалко, но идеалы коммунизма мне дороже". На мать его больно смотреть: с тех самых пор голову поднять боится, перед людьми совестно.

– А "вожак"?

– Что ему сделается? Ещё выше нос задрал: про него в районной газете статью напечатали с портретом "Комсомольская совесть не дремлет".

– А нормальная, человеческая, видать, навеки почила. Испокон веку у людей одна совесть была, а теперь, гляди-ка, новая объявилась – "комсомольская"! – Иван всерьёз опечалился. – И чего только не придумают, нехристи. Розог бы вожаку вашему, а не статью с портретом!

– Куда там!.. В партию, говорят, собрался.

– Вот-вот, туда ему, подлецу, дорога… Прости, Господи!..

– И то верно…

– Да-а, презабавный анекдотец ты мне рассказал… Очень смешной…

Помолчали.

– Ладно, пойду я, мил человек, пора мне.

– Куда же вы? – засуетился Алексей. – Теперь дни короткие, часа через полтора-два совсем стемнеет. Переночуйте у меня, а уж завтра… Я бобылём живу, и вы меня совсем не стесните.

Если бы его спросили, зачем захотелось удержать ему незнакомца, он не смог бы ответить, но и расстаться вот так… сразу… с этим необычным человеком, казалось невозможно.

– Спасибо за приглашение, – улыбнулся Иван. – И в самом деле, спешить мне некуда.

– Вот и ладно, – обрадовался Алексей. – Только простите, как вас по отчеству?

– А ты как думаешь?..

– Иванович?

– В самую точку попал, – рассмеялся Иван Иванович. – Но давай-ка мы с тобой без отчества обойдёмся. И "выкать" перестань, мы с тобой ровесники, полагаю.

– Привычка, – Алексею стало неловко. – Я ко всем так… на "вы" обращаюсь.

– А ко мне – "ты". Ведь у всех нас один отец, и все мы воистину братья и сестры. Ведь так?

– И то верно, – Алексей смутился. – Мне печку протопить надо… Подождёшь?.. Я быстро.

– Конечно, конечно… – видно было, доволен Иван. – Я и подсобить могу. Негоже, чтобы храм стылым стоял. Нехорошо.

И они дружно принялись за дело.

3

Прошла целая неделя с тех пор, как Павел Петрович узнал, что свободен. Его тут же перевели из барака в лагерную гостиницу, которая находилась на задах клуба и представляла из себя кирпичную пристройку, где были всего лишь две десятиметровые комнаты и тёплый «клозет». С одной стороны это, конечно, было определённым удобством: не надо всякий раз, даже по малой нужде, выскакивать на улицу, но, с другой… Обычные в таких заведениях миазмы отравляли существование немногочисленным постояльцам, и даже устойчивый запах хлорки был не в состоянии их заглушить. Но с этим неудобством приходилось мириться и бывший зэк Троицкий терпеливо ждал, когда закончится оформление всех его документов.

Погода испортилась. На смену морозным солнечным дням пришли молочные густые туманы, временами оседавшие на землю мелкой занудливой моросью…

И Павел всё это время жил, точно в тумане: ощущение нереальности происходящего не покидало его. Это не он, а кто-то другой, вместо него, ходил, ел, спал. Это не он, а кто-то другой имел теперь право, когда вздумается, выходить за лагерные ворота и идти на все четыре стороны. Правом этим он, правда, не пользовался, так как выходить ему было некуда и не к кому. Это не ему, а кому-то другому охрана говорила "вы", а начальник лагеря брал под козырёк: "Здравия желаю, товарищ генерал!" Это не его, а кого-то другого перевели с барачных нар на пружинную кровать лагерной гостиницы, и, конечно, вовсе не для него застелили её чистым бельём, от которого пахло не карболкой, а хозяйственным мылом.

Павлу Петровичу выдали со склада две пары белья, три рубашки, шевиотовый костюм, драповое пальто, шарф и даже фетровую шляпу. Таким образом, гражданин Троицкий с полным правом мог теперь именоваться товарищем. Ура!.. Но, если честно, в этом его перевоплощении из зэка в свободного человека было что-то… нечеловеческое…

Он с удивлением разглядывал нелепую, смешную фигуру, возникшую перед ним в зеркальном отражении. На худом, сгорбленном теле, как на сломанной вешалке, висело пальто примерно на полтора размера больше, чем для этого тела требовалось. Из-под длинных рукавов едва-едва высовывались кончики пальцев, а тонкая, как у гусака, шея, вытягивалась из широкого отложного воротника во всю свою замечательную длину. "Чучело огородное!." – с отвращением подумал Павел Петрович. Он засунул руку в карман и нащупал там мягкую гладкую кожу – черные лайковые перчатки. Настоящая роскошь! 18 лет руки его не знали этого нежного прикосновения. Но, с трудом натягивая перчатки на красные заскорузлые пальцы, он, как Митя Карамазов, хотел закричать: «Узко!» – и в отчаянии повторял: «Не моё!.. Не моё!..» С колоссальным трудом стащил роскошные перчатки, отбросил в сторону.

Павлу было стыдно, неловко, тошно и казалось, он не только не в свою шкуру залез, но, что гораздо хуже, в чужую жизнь.

Две с лишним недели назад в кабинете начальника лагеря усталый человек в штатском с недовольным, брезгливым выражением на сером лице прочитал постановление о реабилитации, дал расписаться в какой-то бумажке, еле слышно буркнул себе под нос: "Поздравляю", коротко пожал руку ватной, безвольной кистью и уткнулся в лежащие на столе бумаги. Всё было просто, скучно, обыденно. Ни счастья, ни даже радости Павел не испытал.

"Что ж!.. Наверное, так и надо кто знает? Великие перемены в жизни человека должны совершаться буднично. Без оркестра и фейерверков".

Но почему кислое выражение начальственного лица всё время стояло у него перед глазами, а кисельное рукопожатие наводило на мысль, что ничего особенного, а тем более радостного в его жизни не произошло, и главные сложности только ещё начинаются?..

Павла официально никто не судил, он никогда не слышал: "Встать! Суд идёт!.."; никогда не видел своего приговора и потому понятия не имел, сколько лет ему осталось провести за "колючкой". Он ничего не ждал, ни на что не надеялся, а если внезапно вспыхивала шальная мысль о свободе, то гнал её от себя с каким-то яростным ожесточением. Может, от этого нечаянная воля так обезволила его?..

"Да-а, товарищ Троицкий… Почему-то всё это сильно смахивает на скверный, несмешной анекдот!.."

– Чудак!.. Право слово, чудак, – отец Серафим укоризненно качал головой. – Ему ликовать надо, а он сокрушается. Ох, люди-человеки!.. Никак не угодишь вам. Когда вы научитесь Господа благодарить, что не оставил вас Своим попечением?..

Павел готов был и Господа благодарить, и батюшку, но ничего не мог поделать с собой. Непонятно откуда взявшаяся тоска навалилась на него, и стало вдруг жалко расставаться со своим бараком и с теми немногими друзьями, которыми успел обзавестись в этом невесёлом, скорбном месте.

Генерал-лейтенанта Троицкого вызвали в райвоенкомат. До ареста в 38-м он был в ранге комбрига, что в новой табели о рангах соответствовало именно такому званию. Всё правильно. Но, когда он взял в руки бланк повестки, отпечатанной на серой обёрточной бумаге, сердце у него ёкнуло, и неприятно засосало под ложечкой.

"Что за дурость!.. – разозлился Павел. – Нервы, как у барышни!.." И, засунув повестку в карман, не спеша зашагал к трамвайной остановке.

Удивительная вещь – поездка в трамвае!

Заходишь в тёплый вагон, покупаешь у полной добродушной бабы с кожаной сумкой на груди бумажный билетик, садишься у запотевшего окна и… едешь!.. Тебя не везут, а ты едешь… Сам!.. И, если захочешь, в любую минуту можешь сойти на следующей остановке!.. Колёса ритмично постукивают на стыках, вагоновожатый перед каждой остановкой и отправлением радостно звонит, вагон болтает из стороны в сторону, а за окном в очнувшейся памяти проплывает московское бульварное кольцо, и знаменитая "аннушка", позванивая, бежит по нему, торопится…

Павел улыбнулся и прикрыл глаза рукой, чтобы подольше удержать сладкую волну нахлынувших воспоминаний.

– Следующая остановка "Большая Советская"!.. Кто спрашивал?..

– Спасибо большое! – Павел двинулся к выходу.

Дородная кондукторша, издалека признавшая в нём бывшего зэка, сочувственно поинтересовалась:

– Вам, товарищ, куда?

– Мне военкомат нужен. Где он у вас?

– Проще-простого. Как сойдёшь, на "малыша" посмотри, он тебе точную дорогу ручонкой своей и укажет.

– На какого "малыша"?

– Мы так нашего Ильича зовём. Любовно зовём, ты не думай.

Дело в том, что центральную площадь города украшал замечательный памятник. На трёхметровом гранитном постаменте во весь рост стоял вождь мирового пролетариата. А чтобы никто не усомнился в этом, на розовом граните высекли пять букв – "ЛЕНИН". Для пущей красоты покрыли буквы бронзовой краской, и памятник получился на загляденье!.. Одно смущало – ростом Ильич не вышел. То ли северный климат так на него повлиял, то ли ещё что, но был он меньше метра. Честное слово! И такой худенький!.. В чём только душа держалась?..

Павел вспомнил: такие статуэтки продавались в Москве, в Художественном салоне на Петровке. Их скупали завхозы в кабинеты своих начальников. Для большей солидности и авторитета. В ассортименте и Сталин там был, и Маркс с Энгельсом, но Ильич пользовался особым спросом.

Вообще-то в городе собирались поставить товарищу Ленину нормальный памятник, но деньги, отпущенные горисполкому на монументальную пропаганду, куда-то исчезли. Только бронзовую голову Владимиру Ильичу успели отлить, а с туловищем неожиданно вышла заминка. Не было у вождя мирового пролетариата туловища. Исчезло неведомо куда, одна голова осталась. Что делать?.. Постамент готов. Не сносить же его из-за отсутствия тела!.. И тут до смерти перепуганного скульптора осенила гениальная идея: водрузить на постамент то, что имелось в наличии – отлитую голову. Без тела. А что?.. Оригинальное художественное решение. Тем более, что голова получилась замечательная – на оригинал исключительно похожа!..

Рассказывают, будто глубокой ночью её, голову то есть, тайком привезли на площадь и в присутствии предисполкома, секретаря горкома и начальника милиции примерили к постаменту. Смотрелся памятник недурно, но, во-первых, голова была в кепке, что лишний раз подчёркивало отсутствие туловища. Во-вторых, вблизи постамента угадать, что за голова стоит наверху, было достаточно трудно, так как лубопытствующий мог разглядеть только широкий лоб вождя мирового пролетариата, покрытый всё той же кепкой. И, в-третьих, невольно возникал вопрос: какой такой паразит нашему Ильичу голову посмел отрубить? Короче, совершенно неприличные ассоциации напрашивались сами собой, одна другой оскорбительней.

Поэтому скульптора очень вежливо поблагодарили, долго трясли его потную ватную ладонь, на следующий день дали 8 лет с конфискацией, после чего дружно скинулись "на троих", чтобы на Петровке приобрести новый вариант монумента. Не беда, что комнатный. Для чего сами себя отправили в командировку в Москву. Там неделю погуляли, после чего без всяких торжеств доставили чугунное изваяние в город. А голову спрятали так, что до сих пор никто отыскать не может.

Памятник открывали торжественно, но… не слишком. Предисполкома быстренько произнёс речь. Оркестр сыграл "Интернационал", местные пионеры за отсутствием цветов сложили у подножья еловые ветки, начальство отправилось на банкет, а чугунный Ильич стал главной достопримечательностью города.

Народ прозвал монумент "малышом", порой посмеивался над коротышкой, порой злорадствовал, но чаще жалел беднягу и даже любил – хотя и махонький, но свой!.. Ленин, он ведь и в малом велик! На этом программа монументальной пропаганды была исчерпана, и к ней решили больше не возвращаться. Никогда.

Всё это Павел Петрович узнал от общительных пассажиров трамвая, пока тот неспешно катил к Большой Советской, а когда "сошёл с трамвая", то убедился, что крохотный Владимир Ильич действительно показывает правой рукой на двухэтажное здание, в котором одновременно помещались райвоенкомат, райсобес и райобхсс.

"Вот оно! – самое райское место на земле", – усмехнулся Павел Петрович и вошёл в подъезд.

Военком, розовощёкий бодрый "старлей", встретил его как родного. Крепко пожал руку, предложил чаю, а когда тот отказался, достал из сейфа початую бутылку грузинского коньяка, осудил культ личности, пригласил на рыбалку, разлил коньяк по стаканам, признался, что болеет за "Динамо", но любимый форвард – Эдик Стрельцов, выпил за двоих, обещал познакомить с одной очень интересной дамой, похвалил Хрущёва, пожаловался на боли в спине и маленькую зарплату, пообещал показать коллекцию киноартистов – почти все с автографами… И всё это между делом, в сумасшедшем темпе, доставая из разных папок нужные бумаги и тут же возвращая их на место.

"Сколько энергии зря пропадает", – подумал Павел, подписывая очередной документ.

Через полчаса с формальностями было покончено. В кармане у Павла Петровича лежал военный билет, целый пакет непонятных, но очень нужных бумажек с жирными круглыми печатями и без, билет до Москвы в купейном вагоне и внушительная сумма денег. Насколько она была внушительна, Павлу Петровичу предстояло узнать чуть позже. Капитан по-прежнему весь светился радушием и излучал неиссякаемый оптимизм, оставалось пожать ему руку и расстаться с бодрячком навсегда…

Но тут взгляд Павла Петровича в который уже раз упал на стол военкома, где поверх бумаг лежала свежая по здешним меркам, то есть поза-позавчерашняя, "Красная звезда". Он давно уже не читал никаких газет и относился к ним исключительно как к туалетной бумаге, но эта привлекла его внимание сразу, лишь только он вошёл в кабинет…

Почему?.. Объяснить он не мог.

Дурость какая-то!..

На первой полосе "Звёздочки", как, впрочем, и во всех остальных газетах нашей необъятной Родины, начиная от районной и кончая самой главной – "Правдой", был напечатан отчёт об очередной сессии Верховного Совета СССР. Эти отчёты занимали собой целые номера, от корки до корки, и читали их исключительно те, кому по должности положено было "быть в курсе", а потому в обязательном порядке штудировать передовицы, тезисы и доклады. А прочее народонаселение страны складировало эти номера на случай ремонта или иных хозяйственных нужд, даже не раскрывая. Чем же эта так привлекла его?.. Словно приворожила…

И вдруг понял, отчего всё время, пока он находился в этом кабинете, его так тянуло взглянуть на стол военкома ещё и ещё раз.

В нижнем правом углу газетной полосы была напечатана фотография группы депутатов Верховного Совета, а среди них, как показалось Павлу Петровичу, угадывалось знакомое лицо.

– Можно взглянуть? – почему-то робко и неуверенно спросил он.

– Об чём разговор, товарищ генерал?.. – капитан с готовностью протянул ему газету.

От волнения руки Павла Петровича слегка дрожали, и, чтобы унять эту дрожь, он, прежде, чем взять её, глубоко вдохнул и медленно, протяжно выдохнул.

С газетной страницы на него смотрело до боли знакомое лицо… Среди увешанных орденами и медалями доярок и передовиков производства стоял… он.

"А ты располнел, братишка", – первое, что подумал Павел, и… улыбнулся.

Капитан слегка растерялся: что забавного может быть в материалах сессии Верховного Совета?.. Но вида не подал.

– Вы не могли бы мне… – Павел Петрович никак не мог сообразить, что именно должен сделать с этой газетой капитан. Продать?.. Одолжить?.. Подарить?..

– Берите, берите, товарищ генерал, – обрадовался военком. – Я и не читаю её совсем. Я как-то, если честно, "Советский спорт" предпочитаю.

– Безконечно вам признателен, – Павел Петрович взял газету и, словно оправдываясь, объяснил. – Я тут знакомого одного увидел, хочу на память сохранить.

– Я понимаю, – капитан с готовностью пожал протянутую ему руку и радостно закивал головой, хотя не понимал ровным счётом ничего.

4

Алексей собирал на стол. Прошло четыре дня, как на пути его повстречался Иван – этот странный, удивительный человек, и не хотелось думать, что настанет час и расстанутся они навсегда. Словно и не встречались вовсе.

Сколько таких мимолётных встреч за долгую жизнь пережить пришлось?.. Не счесть!.. И Алексей придумывал разные отговорки, чтобы ещё хоть на день удержать нечаянного гостя в своём доме. Тот, правда, не слишком сопротивлялся. Самовар призывно шипел, со звоном выбрасывая из клапана на крышке тонкую струйку пара.

– Алёшка! Самовар поспел! – радостно возвестил Иван, фырча и постанывая под струёй ледяной воды, льющейся на его поджарое мускулистое тело из самодельного душа, что соорудил Алексей у себя во дворе.

Странный, странствующий, странник… И почему таких людей "бродягами" обзывают?.. Что странного в том, что человеку не сидится на одном месте, а бродит он по земле от одного дома к другому? Может, у него забота какая или так ему свыше предначертано – отыскивать тех, кто в его помощи нуждается, и подавать её сирым и одиноким?..

Алексей вышел на крыльцо. Самовар разошёлся вовсю: самодовольно раздуваясь от пара, он сопел, пыхтел, клокотал!..

– Завтракать пора!

– Знаменито! – Иван уже вытирался широким льняным полотенцем и крякал от удовольствия.

Как будто нарочно, с появлением в его доме нежданного гостя погода исправилась: на смену затяжным, унылым дождям пришли ясные, солнечные дни, и, хотя по утрам легкий морозец схватывал корочкой льда лужи во дворе, а трава покрывалась седыми каплями замерзшей росы, солнце согревало промокшую землю, и кое-где даже свежая зелень пробивалась сквозь пожухлую жёлтую траву. И с души Алексея спадала унылая зябкая тоска.

Что ей надо, одинокой больной душе?.. Чтобы выслушали… Чтобы поняли… А остальное?.. Как-нибудь приложится…

Иван в глазах Алексея обладал редким качеством – умел слушать. Не часто такого встретишь: люди в большинстве своем поговорить любят. А Иван, подперев подбородок кулаком, надолго замолкал, как бы предлагая собеседнику: "Ты говори, говори, не тушуйся, я слушаю. Всё выкладывай, до самого донышка".

И Алексей всё ему рассказал. И о том, как был счастлив, и какое непереносимое горе испытать довелось, и как смерти искал, но не нашёл, и о том, как от новой любви отрёкся, а сердце навек оледенеть заставил. И, хотя порой подкатывал к горлу комок невыплаканных слёз, держался, не позволял себе распускаться. Кто он – мужик или кисейная барышня?..

– А ты поплачь, поплачь, – то ли уговаривал, то ли утешал его Иван. – Это какой-то полудурок придумал, будто мужику плакать не след. Ему, мню, пуще баб это нужно. Наш век, может, потому и короче ихнего, что боимся мы душу свою слезами омыть. "Блаженны плачущие, ибо они утешатся…" Помнишь, как Серафимушка любил повторять: "Слезами душа умывается". Плачь, Алёшка, не таись… И я с тобой…

И два взрослых мужика беззвучно плакали, не стесняясь, не таясь. Но без слёз. Из последних сил держались.

И душа Алексея, истерзанная безконечным лихим одиночеством, жутким холодом ночных кошмаров, бедная душа его потихоньку стала оттаивать, грелась под ласковым взглядом серых страдальческих глаз. Нет, не только немецкий осколок сидел у него в груди все эти годы, но тяжкий камень невысказанной, неразделённой боли теснил его израненное сердце. Иван помог ему снять с души этот камень. Чем отблагодарить его за это?..

Алексей никогда и никому не рассказывал то, что поведал Ивану.

Почему?.. Во-первых, стеснялся взваливать на чужие плечи свои "негоразды" – как любил говорить отец Серафим. А во-вторых, некому было. Не станешь же ни с того ни с сего выкладывать первому встречному своё самое сокровенное, наболевшее.

Иван – другое дело.

Он не встречный, а посланный. Это Алексей понял сразу. Видно, батюшка Серафим постарался и молитвами своими направил стопы Ивана в Дальние Ключи.

Уже после первого чаепития в день их знакомства, он спал сладко, без мучительных снов. А утром впервые ощутил в груди не тупую боль, а покой и тихую радость.

Алексей Иванович Богомолов, сын приходского священника, не пошёл по стопам своего отца. После окончания гимназии уехал в Москву, поступил в университет на классическое отделение филологического факультета, который блестяще закончил в 14-м году. Его дипломная работа была опубликована в научном журнале. Седовласые профессора с нежностью раскрывали ему свои академические объятья: "Вас ожидает прекрасная карьера, молодой человек!" – и многозначительно кивали головами. Но началась Первая мировая война. Все Богомоловы, во все времена верноподданно служили царю и отечеству, и Алексей, повинуясь гражданскому долгу, оставил филологию до лучших времён и добровольцем пошёл на фронт. Правда, повоевать ему на этот раз не довелось. Эшелон, в котором он направлялся на передовую, каким-то неведомым образом заблудился. Как всегда, виноват в этом оказался стрелочник: неправильно перевёл стрелку, и состав российских патриотов на всех порах влетел в расположение немецких войск. Без единого выстрела весь эшелон был взят в плен, и 4 года Алексей провёл в концентрационном лагере в Восточной Пруссии. В Москву Богомолов вернулся только в 18-м, после того, как большевики подписали Брестский мир.

Ещё в университете Алексей влюбился в Анечку Калинину – очаровательное существо с бездонными ярко-синими глазами и толстой каштановой косой. Прелестная девушка дождалась своего суженого, и в июне 18-го они обвенчались. Через год у них родилась Настенька, и, казалось, не было на всём белом свете более счастливой семьи. С научной карьерой пришлось распрощаться навсегда: проблемы Септуагинты почему-то совершенно не интересовали большевиков, и Богомолов хватался за любую работу, только бы девочки его не знали нужды ни в чём. Приходилось и вагоны разгружать, и улицы мести, и чужие чемоданы на вокзале таскать, и дрова для котельной пилить. В самые трудные времена Алексей не унывал, переживал все напасти с лёгким сердцем, потому что был по-настоящему счастлив. Анечка помогала ему, как могла. А когда жизнь понемногу наладилась, оба стали преподавать в школе. Он – литературу, она – географию. Так и жили: небогато, но дружно и весело.

После школы Настенька по совету отца поступила в университет, но через 2 года, когда вся страна сидела у радиоприёмников и с замиранием сердца следила за героическим дрейфом папанинцев, всё бросила и уехала зимовать за полярный круг, на Маточкин Шар, простой лаборанткой. Там она встретила своего героя – лётчика полярной авиации Николая Стёпушкина, и в октябре 38-го сорокашестилетний Алексей Иванович Богомолов стал счастливым дедушкой.

21-го июня 41-го года Коля Стёпушкин на Белорусском вокзале провожал тестя с тёщей и жену с двухлетней Алёнкой. Они уезжали к его родителям в Лиду на всё лето. Был тёплый летний вечер. Вовсю цвели липы, и разогретый за день асфальт медленно остывал под струями ледяной воды из дворницких шлангов. Весело звенели трамваи, переливались милицейские трели, на разные лады гудели автомобили. Как здорово жить на этом свете! И сердце полярного лётчика так сладко сжималось от невысказанной нежности и любви!.. Выпуская клубы белого пара, протяжно прогудел паровоз, лязгнули колёса, и, пока состав не скрылся из виду, Николай стоял на самом краю перрона и всё махал, и махал рукой. Так он прощался с самыми родными и любимыми. Прощался навсегда.

Ночью проехали Минск, а ранним утром уже в Молодечно поползли по составу тревожные слухи, среди которых чаще всего повторялось грозное слово "война". Здесь поезд по расписанию должен был стоять 15 минут, и Алексей выскочил из вагона, чтобы разузнать обо всём подробней.

Налёт фашистских самолётов на вокзал в Молодечно длился недолго: десять минут, не больше, но, когда Алексей выбрался из-под обломков рухнувшего на него газетного киоска, вокруг дымились воронки, а вместо вагона, в котором ждали его его девочки, нелепо торчала на рельсах груда искарёженного металла.

"Аня!.. Алёнка!.. Настенька!.." – ему казалось, грудь его разорвётся от жуткого нечеловеческого крика, но лишь хриплый шёпот срывался с его губ.

Кое-как на попутках Алексей добрался до Минска, бросился в ближайший военкомат с одной-единственной просьбой: "Отправьте на фронт!" Везде царила страшная неразбериха, жуткая паника, если не сказать истерия. Никакого фронта не было и в помине, но Алексею, несмотря на его совсем непризывной возраст – 49 лет, дали винтовку и вместе с тремя такими же случайными людьми отправили охранять какой-то завод. Как могли 4 человека это осуществить, никого не интересовало, тем более, что охранять уже было нечего, – завод, вернее то, что от него осталось, лежал в руинах. Отважная четвёрка решила пробираться на фронт самостоятельно.

Так получилось, что на этот раз Алексей воевал с фашистскими войсками с самого первого дня нападения Германии на Советский Союз.

Вопреки всем статистическим раскладкам, гвардии рядовой Богомолов не погиб ни в первый, ни во второй, ни даже в трёхсотый день войны. Трижды был ранен, два раза – смертельно, но выжил, и, сколько не искал смерти, так и не сумел найти её.

В самом конце своего ратного пути, в госпитале, он встретил свою последнюю позднюю любовь – Наталью, но так получилось, что увидеться им после войны не пришлось, и Алексей поставил на своей личной жизни жирный крест.

Вернувшись после госпиталя в Москву, он обнаружил в своей комнате совершенно чужих людей, которые выезжать с занятой ими жилплощади вовсе не собирались. Спорить, а тем более судиться да рядиться с ними инвалид Великой Отечественной войны Богомолов не стал. Ещё в госпитале Егор Крутов, сосед по палате, рассказал ему об отце Серафиме, и Алексей наудачу, даже не списавшись и не испросив позволения, приехал в Дальние Ключи, зашёл в храм к отцу Серафиму и остался здесь навсегда.

– Чудак человек, что же ты батюшке не пожалился? – Иван был искренне удивлён. – Неужто полагаешь, не понял бы он тебя?!..

– Ему и без меня не сладко приходится. Я вообще удивляюсь, как может человеческое сердце столько чужого горя в себя вместить?!.. Ведь он один за всех нас перед Ним в ответе.

– Ошибаешься, за исповедью отец Серафим не одинок. Ему сам Господь помогает.

Этот разговор состоялся у них в первый же вечер, а потом, о чём только не переговорили!.. Засиживались допоздна, далеко за полночь, и, если бы можно было, Алексей бы и спать не ложился вовсе. Кончилось его одиночество!.. Надолго ли?.. Но так не хотелось, чтобы оно возвращалось. Вот и сейчас, внося кипящий самовар в избу, Алексей с тревогой ожидал: а вдруг Иван опять заговорит о своём уходе.

Сели за стол.

"Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения", – прочитав молитву, Алексей перекрестил накрытый к завтраку стол.

Солёные рыжики в сметане, горяченькая картошечка, густо посыпанная зеленью укропа и петрушки, сваренные вкрутую яички, солёные огурчики и помидорчики в одной миске с квашенной белокачанной капусткой, свежие ломти ржаного хлеба, жёлтое сливочное масло и белый оковалок домашнего творога – настоящий пир для двух мужиков. Втайне Алексей полагал, что, может, хоть этим удастся удержать дорогого гостя. Не зря же с раннего утра обходил соседских бабок, выпрашивая у них всю эту роскошную снедь для своего гостя.

– Ты не обижайся, Алёшка, но вот позавтракаем, и уйду я от тебя. Хватит. А то, словно в синатории каком загораю. Не привык я бездельничать. Пора мне.

Алексей вздрогнул, как от удара: этих слов он пуще других боялся. Коротко взглянул на Ивана и снова уткнулся в свою тарелку. И уже завтрак был не в радость, и опять навалилась на сердце тоска.

– Я понимаю, – только и смог выдавить из себя, ковыряя вилкой ни в чём не повинные рыжики.

– Ничего ты не понимаешь. Со старцем Антонием поговорить надо. Два года у него не был. А это всё одно, что два года спёртым воздухом дышал. Ей-ей!.. Ты когда-нибудь слыхал о нём?

– Отец Серафим говорил как-то, но… мельком… вскользь.

– Почему бы это?.. Они в одно время и в семинарии учились, и потом вместе на Афоне были… Хотя в нашей стране иной раз промолчать полезней бывает. Но тебе скажу: удивительный человек Антоний!.. Таких теперь, почитай, и не осталось вовсе. Прежде Русь старчеством славилась, а ноне… – он горько вздохнул. – Помяни моё слово: лет эдак через 20 ни одного старца на Руси не отыщется. Вымрут, всё к тому идёт. И будут люди наши бродить по голой земле сирые, безприютные.

Иван прикрыл глаза рукой и надолго замолчал.

– А этот старец чем знаменит? Какими чудесами? – осторожно спросил Алексей. – У нас в Ближних Ключах бабка одна живёт – Агафья. Так она, говорят, любую болезнь вылечить может. Травками, маслом лампадным да водой родниковой. Ну, и молитвой, конечно…

– Старец Антоний, Алёша, не знахарь и не чудотворец. Он душу человеческую лечит. Случалось и ему, конечно, хворь облегчить, но главное не телесное здравие, а душевное. От душевных недугов вся немощь наша телесная. Как полагаешь, мир, что вокруг нас, хорош?

Алексей усмехнулся:

– Куда как "хорош"!..

– А что увидел Господь, когда сотворил его? Помнишь, как в Ветхом Завете об этом сказано?..

– "И увидел Он, что ЭТО хорошо".

– Вот!.. Вот!.. И вдруг плохо стало. С чего вдруг?

– С чего? – эхом повторил Алексей.

– А оттого, мню, что человек в этот мир пришёл и, вместо того, чтобы жить по Его законам, стал свои порядки на земле устанавливать. А ведь сказано: "Без Меня не можете ничего". Но мы все такие умные, такие учёные!.. Мы всё сами осилим!.. И осилили: вместо райского мира, вышла карикатура, а вместо человека, подобного самому Господу, нарисовался шарж.

Скрипнула входная дверь.

– Лексей, ты дома?

– Дома, Егор, дома… Заходи.

По дощатому полу застучала деревянная нога Егора Крутова, а следом, и он собственной персоной появился в горнице.

– Доброго здоровья… Приятно кушать.

– Присоединяйся к нам. Я тебе тарелку сейчас поставлю.

– Благодарствую, не стоит безпокоиться, – Егор был трезв, а потому зол. – Я бы с удовольствием закусил, но ведь ты не нальёшь? – в голосе его прозвучала слабенькая надежда.

Алексей рассмеялся:

– И рад бы, да нечего. Ты же знаешь, у меня это зелье не водится.

– У тебя и зимой снега не выпросишь, – разочарование Егора было огромно.

Иван улыбнулся, встал из-за стола и, вытирая краешком полотенца рот, хитро подмигнул правым глазом:

– Ну, что же?.. Люди добрые, пора мне.

– Уже?!.. – еле выдохнул из себя Алексей.

– Ты не переживай, Алёша, на обратном пути опять загляну, больно мне у тебя понравилось. Как? Примешь?

– Только рад буду, заходи.

И обернулся к Егору:

– С чем пришёл?

Тот не спеша полез в карман, достал измятый конверт, разгладил его и аккуратно положил на стол:

– Весточка от отца Серафима пришла. Письмо тебе писано, но, прости, на конверте мой адрес, я и открыл. Не обезсудь.

Если бы сейчас здесь в избе ударила молния и прогремел гром, если бы закачалась и разверзлась земля, впечатление не было бы таким ошеломляющим, как от услышанного. Медленно, будто во сне, Алексей взял со стола конверт и почему-то долго, внимательно читал написанный на нём адрес. Потом поднял глаза на Ивана. Тот усмехнулся.

– Чему удивляешься? Узнал батюшка, что мы с тобой повстречались, решил о себе напомнить. Всё правильно. Что он там пишет? Читай, – и снова сел за стол.

5

Вернувшись из города, Павел первым делом пошёл к отцу Серафиму. Тот был у себя, в самом дальнем углу барака. «Серафимов закут» – так называлось это место.

Дело в том, что топчан батюшки был отгорожен от остального барачного мира прозрачной ситцевой занавеской. Здесь, в лагере, это был знак наивысшего отличия, особая привилегия. И политические, и уголовники отличали отца Серафима особым уважением. Политические – за его незлобивость, образованность, простодушие и недюжинный ум, а уголовники, те и вовсе почитали его чудотворцем – как-то раз он спас от неминуемой смерти их подельника.

Дело было так.

Когда в самом конце пятьдесят второго батюшка появился в лагере, не было, пожалуй, на всём белом свете более безропотного человека, чем отец Серафим. Тихий, кроткий, он благословлял шпану, когда та отбирала у него и без того скудную пайку, на злобные оскорбления отвечал ласковой улыбкой, без всякого принуждения мыл нужник, и, казалось, нет ничего, что могло бы лишить его внутреннего покоя и достоинства. Особенно преуспел в издевательствах над батюшкой один из блатных, а именно вор в законе Васька Щипачёв по кличке "Щипач". Он не просто отбирал у батюшки пайку хлеба, но просил при этом: "Святой отец! Покорми меня!" И принимал отобранный хлеб только из рук своей жертвы, чем приводил в неописуемый восторг всю братву. Когда Васька проигрывался в карты, отец Серафим, вместо него, должен был получать увесистые щелбаны или кругами бегать по бараку и кричать петухом. Зэки потешались над стариком и с любопытством следили за тем, как буквально у всех на глазах таял этот непостижимый поп, гадали, когда же он, наконец, загнётся, и недоумевали, почему смерть бежит от него…

Но!.. Факт остаётся фактом: вопреки всем законам природы отец Серафим жил!.. И помирать не очень-то торопился.

Прошло больше года.

И вот весной пятьдесят четвёртого, в марте, когда зэковский рацион по обыкновению стал особенно скудным, случилось в лагере ЧП. Тот самый, вышеупомянутый "Щипач", ночью пробрался на продуктовый склад и, не выходя оттуда, съел столько, что так и не смог выбраться наружу. Обнаружил его ранним утром кладовщик Семён, когда зашёл на склад за продуктами. Схватившись за живот, Щипач катался по земле, выл, стонал, скрежетал зубами и умолял прибежавшую на зов Семёна охрану, чтобы та пристрелила его. Видно было – муки его непереносимы. Пришёл врач и, не осматривая Василия, тут же вынес безапелляционный приговор – заворот кишок. Не дни и даже не часы, а минуты несчастного были сочтены. Щипач, извиваясь от боли, корчился на полу, а охрана, Семён и безжалостный врач безмолвно стояли над ним. Ждали. Интересно бывает посмотреть, как подыхает уголовник.

Но тут случилось оказаться поблизости отцу Серафиму. Увидев страдания своего "врага", он засуетился: схватил алюминиевую кружку, положил в неё комок снега, перекрестил и стал читать молитву. На глазах у изумлённой охраны снег тут же растаял. А через мгновение над кружкой поднялся пар и вода закипела. Мудрый доктор понимающе хмыкнул, а охрана нецензурно охнула и застыла. Батюшка протянул кружку Василию:

– Выпей, – только и сказал он.

– Издеваешься?! – прохрипел Щипач. Глаза его налились ненавистью и лютой злобой.

– Выпей! – опять сказал отец Серафим, но так серьёзно, с такой силой и убеждённостью, что Васькино бешенство понемногу стало угасать. – Но перед тем, как первый глоток сделать, перекрестись и скажи: "Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!"

– Пей, пей, небось, проголодался? – ухмыльнулся кладовщик Семён, и вся компания дружно загоготала.

Василий перекрестился, сказал слова молитвы и, как маленький, открыл рот.

– Вот и умница, вот и молодец, – старик, поил его из рук. А тот пил короткими маленькими глотками, обжигаясь о края кружки, и глядел на своего "врачевателя" с изумлением и тревогой.

Прошло менее минуты, и Щипач осторожно отнял руки от живота, пугливо оглянулся на столпившихся вокруг людей и задушенным дискантом пропищал: "Не болит". Но тут же добавил уже более уверенно: "Клянусь, братцы… Век свободы не видать!"

Охрана озабоченно чесала затылки.

– Гипноз, – небрежно изрёк врач. – Вольф Мессинг и не такое на моих глазах творил. Жаль бедолагу, всё одно копыта откинет.

Охрана сочувственно закивала.

Но вопреки столь компетентному мнению Василий выжил, никуда ничего не откинул, и с копытами у него всё было в полном порядке.

С этого дня авторитет отца Серафима в уголовном мире поднялся на небывалую высоту, а Василий Щепачёв – вор в законе с двадцатилетним стажем, отпетый уголовник и бандит – стал его самым преданным, самым верным другом и помощником. Это он добился у начальства лагеря, чтобы старика больше не отправляли на работы, пообещав, что за него будет выполнять норму, это он повесил ситцевую занавеску в Серафимовом закутке и заказал отныне всем и каждому не обижать старика.

Многие приходили сюда отогреться: пожаловаться, попросить совета или просто поболтать, а иной раз и помолчать, других послушать. Такие разговоры на своём жёстком топчане отец Серафим называл «чаепитиями». Не потому, что они на самом деле чай пили. Откуда?.. А потому, что напоминало ему это вечерние посиделки в родительском доме, когда у самовара, за круглым столом, под большим оранжевым, абажуром собиралась вся семья, и текла неторопливая мирная беседа, от которой, как говорил батюшка, «душа оттаивает, а в голове разуму прибавляется».

Но сегодняшний разговор его с Павлом совсем не был похож на домашнее чаепитие.

Многое пришлось пережить реабилитированному комбригу Троицкому за свои 54 года. Родился он в патриархальной семье. Уже несколько поколений Троицких посвящали свои жизни священству. Его отец Пётр Петрович был настоятелем храма Рождества Пресвятой Богородицы что в Замостье, в старинном русском городе с таким ласковым названием – Боголюбово, который большевики в двадцать четвёртом переименовали в трудно произносимое и неудобоваримое – Краснознаменск. Отец дал своему сыну традиционное православное воспитание. Павлик рос нормальным обыкновенным пареньком, по воскресеньям пел в церковном хоре, радовал своих близких успехами в учёбе, особым усердием во время богослужений не отличался, бывало, норовил пораньше со службы на рыбалку сбежать, но родителей почитал и слушался – словом, рос, как все в его возрасте растут, и вдруг!.. В "незабываемом" 1918-м тихий, послушный мальчик взбунтовался. Идеи мировой революции и всемирного братства угнетённого пролетариата овладели 14-летним пареньком.

Как отчаянно билось в груди мальчишеское сердце, когда тайком по ночам, укрывшись с головой одеялом, с огарком церковной свечи, он глотал зачитанные до дыр брошюрки Троцкого и Бакунина! С каким восторгом он положил перед секретарём местной яйчейки РКСМ Вениамином Генкиным заявление с просьбой принять его в ряды только что созданного Российского коммунистического союза молодёжи! Как он был горд, когда товарищ Генкин крепко пожал ему руку и впервые тоже назвал "товарищем"!.. Правда, новоиспечённый "товарищ" чуть было не заплакал, когда написал прощальное письмо родителям и оставил его на письменном столе в кабинете отца, но всё же не сдался, пересилил себя и ушёл вьюжной декабрьской ночью из родительского дома. Ушёл со слезами на глазах, но с гордо поднятой головой. Ушёл навсегда.

Вихрь Гражданской войны подхватил его на своё крыло и унёс из родного Боголюбова.

Довелось красноармейцу Троицкому и на юге с Деникиным повоевать, и на востоке с Врангелем. Он прошёл всю Россию с запада на восток, брал Иркутск и закончил войну заместителем командира полка. Его гимнастёрку украшали два ордена Красного Знамени, у командования он был на хорошем счету, и молодого командира отправили на учёбу в Москву. К 24-му году он был уже членом партии и после окончания академии перед ним открылась широкая дорога в прекрасное будущее. И оно действительно обещало быть прекрасным. Павел Троицкий быстро продвигался по служебной лестнице и в 38-м стал заместителем начальника Генерального штаба. Собственно, карьера была сделана, и теперь оставалось только собирать сладкие плоды с дерева счастья. К тому же молодой интеллигентный офицер, красивый, прекрасно образованный, пользовался необыкновенным успехом у женщин. Головокружительные романы следовали один за другим. Сногсшибательная черноокая брюнетка сменяла скромную голубоглазую блондинку, и друзья порой не могли угадать, как зовут очередную даму его любвеобильного сердца.

Как вдруг в 35-м дамский угодник остепенился: его избранницей неожиданно даже для самых близких друзей стала Зиночка Летуновская, никогда не блиставшая особенной красотой. Миленькая, стройненькая артистка кордебалета с удивлённо распахнутыми настежь глазами сумела сокрушить красавца Троицкого наповал. Через два месяца после знакомства они расписались в Мещанском ЗАГС-е Москвы. Молодым дали прекрасную трёхкомнатную квартиру в большом, только-только отстроенном доме на Чистых прудах. Что это значило в то время? Страшно сказать, но Павел и Зиночка… выиграли миллион!.. Да что там миллион?!.. Больше!.. Гораздо больше!

Кутежи в "Метрополе" прекратились, Павел забросил обязательный субботний преферанс и даже перестал играть на бегах. После службы он на крыльях летел домой!.. К своей ненаглядной Зиночке!.. Без малейших колебаний она оставила свой кордебалет, и отныне вся жизнь её была посвящена заботам о муже-красавце и об их будущем сыне. У неё обязательно будет сын!.. В этом они оба были уверены… Абсолютно!..

Она осторожно гладила свой пока ещё плоский живот, но уже разговаривала с ним: "Матвей… Матюша…" А он смотрел на неё и задыхался от переполнявшего всё его существо восторга.

Как они были счастливы!

И ни секунды не сомневались: так будет и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… Всегда!..

Ах, если бы!..

Шестнадцатого ноября 38-го года Павла Петровича Троицкого "взяли" в Большом театре во втором антракте "Спящей красавицы". Он оставил жену в ложе бенуара, а сам вышел покурить и больше в зал не вернулся. В курительной комнате к нему подошли двое молодцов в штатском. Один из них очень тихо, но отчётливо сказал: " Павел Петрович, очень советую: постарайтесь не шуметь. Не привлекайте к себе внимания. Честно говорю, лучше будет". А другой на вытянутых руках протянул Бог весть как попавшую к нему шинель Троицкого и даже помог одеться. Всё случилось так быстро и неожиданно, что Павел Петрович сразу не сообразил, что же, собственно, произошло?.. А когда, стиснутый с двух сторон бравыми чекистами, он шёл от Театральной площади вверх по Кузнецкому к Лубянке, его вовсе не волновал собственный арест. Он мучился от сознания того, как будет нервничать и переживать Зиночка, когда не дождётся мужа после антракта!.. Как она кинется искать его!.. Как не найдёт и станет горько плакать!.. А в её положении ей совсем нельзя волноваться!.. К тому же номерок от её шубки лежал у него в нагрудном кармане кителя! Его так и подмывало попросить, умолить своих провожатых, мёртвой хваткой вцепившихся в его предплечья, чтобы те разрешили ему быстренько сбегать обратно в театр и передать номерок жене. Ведь не может она вернуться домой в легком вечернем платье, когда лужи на тротуаре уже замерзли и сыплет лёгкий снежок. Он готов был поклясться чем угодно, что непременно вернётся к ним и послушно пойдёт в тюрьму. Но Павел Петрович прекрасно понимал, какая это дурость, и покорно шёл по улице мимо сияющих витрин, среди весёлых, ничего не подозревающих людей. Успокаивало, вернее удивляло, одно: необычность его ареста. Два или три раза ему доводилось видеть, как "брали" его сослуживцев: тех всегда увозили от Генштаба на чёрных "эмках". Почему же за ним не прислали машину и они идут пешком? "Вероятно, потому, что от Большого до Лубянки рукой подать… А может, просто на беседу вызывают. Допросят и отпустят с миром", – пытался успокоить себя Павел Петрович, но, честного говоря, ему это не удалось… Как-то не успокаивалось.

И в самом деле, беседа со следователем НКВД "затянулась" далеко за полночь, и, как Зиночке удалось получить в гардеробе свою шубку, Павел Троицкий не знал до сих пор.

Где она теперь? Жива ли?.. Что сталось с ней и их сыном?.. Ничего он не знал, абсолютно ничего, потому что с того ноябрьского вечера 38-го года исчез из нормальной человеческой жизни… Исчез на целых девятнадцать лет. Сначала Лубянка, потом тюрьма и, наконец, этот лагерь…

И вот теперь ему предстояло вернуться.

Когда он узнал, что реабилитирован, первая мысль, какая пришла в голову: "А куда же я денусь? Где стану жить?.." "На воле" у него не было ни дома, ни семьи. Что сталось за эти годы с друзьями, он не знал, что же тогда говорить о знакомых… Все связи с тем, другим, не лагерным, миром были оборваны. И получалось, что, подарив ему свободу, его безжалостно обрекли. За воротами лагеря его ожидало не безоблачное счастье, а глухое тоскливое одиночество. Он должен был начать всё заново… Начать с нуля в пятьдесят четыре года?.. Интересно, конечно, но как?!.. Как?!..

Да, не очень весёлым обещало стать его возвращение.

Единственной зацепкой, тоненькой ниточкой, которая могла привести его в ту прежнюю, казалось, навсегда утраченную жизнь была фотография в "Красной звезде". Но какой тоненькой была эта ниточка!.. В любой миг могла оборваться.

Сколько лет прошло!..

Жива ли мать? А если жива, то простила ли?.. А если простила, сможет ли принять своего блудного сына?.. Где жена Зинаида?.. Смогла ли родить и выходить сына?.. И как быть с братом, с Петром?.. Судя по орденской планке, что красовалась у него на груди, дела его шли совсем не плохо. Но захочет ли он иметь дело с бывшим зэком, пусть даже реабилитированным? С братом, которого вся родня, наверняка, уже давно похоронила?..

Сколько вопросов! И ни на один вразумительного ответа найти он не мог.

К тому же фотография в газете была такого качества, что Павел вполне мог ошибиться. И, если он принял за брата совершенного постороннего человека, тоненькой ниточки, которая могла привести его к родным, не существовало вовсе.

Со всем этим Павел и пришёл в "Серафимов закут", всё батюшке выложил и замолк, низко опустив голову и уставившись в щербатые доски пола. Ждал.

– Знаешь, что скажу?.. – отец Серафим почесал подбородок. В трудные минуты он всегда так делал. – Терпи. Ещё одно испытание посылает тебе Господь, не оставляет тебя Своим попечением.

– Ох, как я это попечение чувствую. Все девятнадцать лет…

– Не богохульствуй!.. Только тем, кто не безразличен Ему, такие негоразды пережить должно. Ты – избранник Его. Радуйся.

В ответ Павел только невесело усмехнулся и тяжко вздохнул:

– И рад бы, но как-то не очень, отче, у меня это получается – радоваться. Извини.

– Вот!.. То-то и оно!.. Вечно мы недовольны, не умеем за каждую малость Господа благодарить. Нам подавай всё сразу и полной мерой. Мы терпеть не приучены.

– Меня в отсутствии терпения упрекнуть сложно, отче. Последнее время только тем и занимаюсь, что терплю, – Павел даже слегка обиделся.

– Ну, вот… А сейчас гордыня в тебе взыграла, – отец Серафим покачал головой. – Почему думаешь, будто ты лучше прочих?.. Смирись. И со смирением уповай на милость Божию. Он лучше нас с тобой знает, кому, сколько и когда воздать надобно. Не подгоняй Божий промысел. Всему свой черёд. Согласись?..

– Во всём готов с тобой согласиться, отче. Вот только легче мне от этого не становится.

– Можно? – в прорези занавески показалось рябое лицо Васьки Щипачёва.

– Погоди, Василий, – поморщился отец Серафим. – Нам с Павлом Петровичем договорить надо.

– Я на минуту, – Щипач был сильно взволнован. – Не слыхали ещё?.. Филимонов-то Степан… того… Удавился…

6

Письмо отца Серафима.

"Здравствуй, душа моя, возлюбленный во Христе брат мой Алексий!

Случилась оказия, и я могу дать знать о себе, чем не преминул тут же воспользоваться. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и житейские негоразды не слишком тебе докучают. Не знаю, выпустили тебя из тюрьмы или нет, потому отправляю письмо на адрес Егора, чтобы не навредить.

Я, слава Богу, жив-здоров, что в моём преклонном возрасте неоценимое благо, ниспосланное мне свыше. Надеюсь, достанет мне сил потерпеть ещё немного и, даст Бог, мы с тобой ещё в этой жизни повстречаемся. Сидеть мне всего год осталось.

Удивляюсь, какой большой срок на земле определил мне Господь, но такова, видно, воля Его. Не всё ещё совершил я в этой жизни, что мне предначертано было. Стало быть, надо нести свой крест и благодарить Всевышнего. Трудно нам, смертным, отыскать волю Божию. Раньше, когда был молод, я спрашивал отца и следовал его советам. Но, чем старше становишься, тем меньше идущих впереди, за которыми просто и легко следовать по доверию и вере к ним. Поэтому прежде всего в искании воли Божьей прибегаю к усиленной молитве: "Скажи мне, Господи, путь… Устрой сам о мне всё".

Да и грех мне жаловаться. Целый день я на свежем воздухе, а он, воздух этот, здесь знаменитый – к примеру, сейчас пахнет хвоей и прелым листом, и грудь дышит легко и свободно. Пища скромная, но здоровая, постная. Да и много ли мне, старику, надобно? Кусок хлеба да глоток чистой воды. Люди вокруг меня разные, но в большинстве своём несчастные и не злые. Особенно жаль мне тех, кто жизнь свою положил на то, чтобы братьев своих в неволе держать. Ведь стоит только ощутить свою власть над кем бы то ни было, как человек неизбежно теряет свободу. Свободу духа! – Ибо власть парализует человека, заставляет его служить ей, и, в конце концов, он делается её рабом, пытаясь угодить ей. А каков результат? Гибнет человек под гнётом этой власти. Тяжело быть рабом, но тяжелее во сто крат быть поработителем. В рабовладении нет ни капли любви. Наверное, поэтому именно здесь я так возненавидел всякую власть. А знаешь, что значит, ненавидеть? Не хотеть видеть. Вот я и стараюсь – не смотрю. Ну их совсем!..

Об одном тоскует душа моя – сколько лет не служил, а это для меня потеря очень большая. Но я молюсь неустанно и прошу об одном, чтобы вернул Господь меня на стезю служения. Уповаю на Его благосердие.

Возлюбленное чадо моё, Алёшка! Не хочется верить, что, подобно мне, ты пребываешь в местах скорбных, да и сердце подсказывает: сии негоразды тебя миновали. Посему обращаюсь к тебе с просьбой.

Среди многих сотоварищей моих есть один – Павел Петрович Троицкий – человек редкой горькой судьбы. Когда-то был сановником, генералом, от одного слова которого зависели жизни тысяч людей. Но пробил час, и всё шиворот-навыворот повернулось. Теперь это несчастнейший из несчастных, самый жалкий из всех обиженных. Страшно представить, но целых 18 лет провёл он в заключении. Сейчас его реабилитировали (какое тяжёлое, нечеловеческое слово, верно?), но радости особой он не выказывает. Может, потому что все эти годы был отрезан от мира и ничего не знает о судьбе своих родных, равно как и они не имеют о нём никаких известий. Болит у меня за него душа. Как бы не натворил глупостей. Если воля вдруг, нечаянно, на человека обрушивается, то и раздавить может. У нас в лагере один такой случай уже был.

Прошу тебя, любезный друже, помоги несчастному. Сам знаешь, в одиночку горе тяжко перемыкивать. Не ведаю, сумею ли, но хочу уговорить его: пусть немного поживёт у нас в Дальних Ключах, прежде чем пускаться во все тяжкие. Хотя бы до весны. За зиму душа у него отогреется, сердце оттает. Для него сейчас самое главное – покой обрести. Зная тебя, верю, ты, как никто другой, сумеешь помочь.

Я дам ему твой адрес, и ты не удивляйся, если вдруг нагрянет к тебе нечаянный гость. Главное, ты его не бойся. Он, тихий, потому как совсем потерянный.

Кстати, это его стараниями ты сейчас получил весточку от раба Божьего Серафима.

Молюсь и помню.

Храни тебя Господь!."

Алексей закончил читать и, потрясённый, поднял голову.

– Тут для меня батюшка тоже пару слов накатал, – Егор достал из кармана скомканный листок. – Ничего интересного. Абсолютно. Но, как всегда, не пей, Егор. "Не пей!.." Будто я для собственного удовольствия пью. Будто мне больше делать нечего!.. Я ведь от безпросветности судьбы своей и отсутствия всякой перспективы её, подлую, потребляю.

– Алёша, что ты? – от Ивана не ускользнуло, что Богомолов был явно обескуражен.

– Павел Троицкий племянник мне, – выдохнул Алексей. – Сын Валентины… Сестры.

– Иди ты!.. – удивился Егор.

Иван всплеснул руками:

– Какой же он маленький, какой тесный, мир-то наш!..

– Но Павел погиб. Нет его на этом свете… Вот уже 17 лет нет!

– Откуда знаешь?

– Мне Валентина писала. Нет, невозможно… Чтобы воскрес?.. Нет!.. Никогда не поверю.

– Почему? – решил вмешаться Егор. – Макаровна сына своего Мишаньку два раза хоронила. Похоронки к ней по всей форме приходили. И что? Главное, он сам это во внимание не принял, и гляди, какой результат: мать бабкой сделал. Может, и племяш твой…

– При чём здесь это?!.. – вскинулся Алексей.

– Погоди, не горячись! – остановил его Иван. – На свете и не такие чудеса случаются. Давай разбираться. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Всё по-порядку. Давай, давай, мы этот ребус все вместе разгадаем. Верно, Егор?

– Об чём разговор? – тот был польщён, что и его не забыли. – В один момент. Ты не тушуйся, Лексей. Повествуй.

– Валентина ещё тогда, в 38-м, под новый год написала мне, что Павел… что он… что его… В общем, пропал он…

– Как пропал? Где? Ты поподробней давай, – Егор всё больше и больше входил во вкус своей роли.

– Не мешай, – одёрнул его Иван.

По правде сказать, Алексей знал совсем немного. Да и то, что знал, было так… В общих чертах, пунктиром. Какие там подробности?..

Так случилось, что с сестрой он практически не общался. Аккуратно посылал ей поздравления по случаю дней рождения, именин и прочих гражданских праздников. В ответ получал такие же безликие открытки с пустыми, ничего не говорящими словами. Вот и всё. Развела их жизнь в разные стороны. И, честно говоря, не возникало никакого желания менять сложившиеся отношения. Они и в детские годы не очень дружили. Почему?.. Во-первых, мешала солидная разница в возрасте – 10 лет, а во-вторых, и в главных, уж очень разными были они по складу характеров, и мир понимали тоже по-разному. Маленького роста с плотно сжатым ртом, колючим выражением карих глаз и сдвинутыми к переносице тонкими бровями, Валентина являла собой полную противоположность большому, косолапому, добродушному брату. На его губах, казалось, навечно застыла лёгкая, чуть застенчивая улыбка. И эта улыбка бесила её. Она понять не могла, чему этот увалень вечно улыбается? Или смеётся над ней? Он знал, что раздражает сестру, старался реже попадаться ей на глаза, а, когда после окончания гимназии уехал в Москву, то даже вздохнул с облегчением и решил выполнять свои братские обязанности с помощью поздравительных открыток. Только однажды, под новый, 39-й, год, он получил от сестры настоящее письмо. В конверте.

– Сейчас… Я сохранил его… Сейчас покажу, – Алексей открыл ящик комода и стал рыться в его недрах. – Помню, я ещё удивился тогда: не в наших правилах было писать друг другу длинные послания.

Он извлёк на свет картонную коробку, где лежала кучка стареньких фотографий и несколько писем – всё, что случайно сохранилось в занятой чужими людьми квартире в Москве.

– Вот оно!..

Письмо Валентины Ивановны Троицкой (в девичестве – Богомоловой).

"Здравствуй, Алексей!

Поздравляю тебя и всё твоё семейство с Новым годом. Желаю всем вам здоровья, удачи, благополучия и всего того, что вы сами себе пожелать хотите.

У нас с Петрушей жизнь идёт своим чередом, так что грех жаловаться. Живы-здоровы – уже хорошо.

Давно я не имею от тебя никаких известий, но, думаю, всё у тебя благополучно, потому, как только приходит беда, мы тут же первыми узнаём о ней. Видно, в характере человека заключена потребность такая: поделиться горем, рассказать о своих напастях. Вот и я решилась написать тебе о своей беде. Павла арестовали.

Не видела я его с того самого дня, как сбежал подлец из дому и, признаюсь, зла на него была страшно. Но, когда жена его Зинаида написала нам об его аресте, сердце моё дрогнуло. Какой-никакой, а всё-таки сын. К тому же Зинаида сообщила, что беременна. На втором месяце. Я её никогда не видела и не горела особым желанием познакомиться, но при таких обстоятельствах, сам понимаешь, оставаться равнодушной я не могла. Всё бросила и помчалась в Москву.

Ты знаешь, Павел до ареста был большим человеком, и друзей, как говорили, была у него целая куча. А тут – пустота. Все приятели как сквозь землю провалились. Один дружок остался – Николаша Москалёв. Ты их должен помнить: Москалёвы соседствовали с нами, через два дома жили. В 22-м Николаша тоже уехал в Москву учиться на художника. Сейчас на фабрике "Красный Октябрь" фантики для конфет рисует. Так вот Москалёв – единственный, кто меня приютил, не отвернулся. От него я и узнала кое-какие подробности.

После ареста Павла Зинаида приходила к нему, сообщила, что её выгнали из квартиры, два раза вызывали на допросы, но мужа она не видела: свиданий ей не дают, передачи не принимают. Где она сейчас, Николай не знал, адрес Зинаида ему не оставила. Поэтому повидаться с ней мне тоже не удалось.

Сколько кабинетов я обошла! В какие только двери не стучалась! Всё без толку. Сгинул мой Павел. Пропал. И я, грешным делом, решила, нет его на этом свете.

Словом, уехала из Москвы не солоно хлебавши. Вот так-то, братец мой дорогой.

Поделилась с тобой бедой своей, и на душе легче стало. Напиши и ты мне, довольно нам с тобой открытками друг от друга отмахиваться. Ведь мы родные как-никак, и делить нам с тобой нечего.

Ну, будь здоров и благополучен.

Обнимаю тебя, брат. Твоя сестра Валентина".

– Вот такое письмо получил, – Алексей был взволнован, в глазах его стояли слёзы. Прочитанное письмо тронуло в душе такие струны, прикасаться к которым ему не хотелось. Мутной тяжёлой волной нахлынули воспоминания.

– И что? – хитро прищурившись, спросил Иван. – Где тут сказано, что Павел погиб?

– Действительно, – поддакнул Егор.

– Как это "что"?!.. С тех пор почти 20 лет прошло, и за все годы о нём ни слуху ни духу. Был бы жив, смог бы как-то дать знать о себе.

– Как?

– Ну, не знаю… Сумел же отец Серафим…

– У Серафимушки оказия случилась, а у Павла могло и не быть. Ох-о-хо!.. Милый мой человек, чтобы судить, что смог бы, а чего не смог бы племяш твой, самому надо через это пройти. Я-то знаю.

Алексей удивился.

– Будто?..

– Чему дивишься?.. Вот на этом самом горбу 8 лет лагерей вытащил.

– Ну надо же!.. – уважительно протянул Егор. – А по наружности не скажешь.

– А я не стал на лбу у себя автобиографию писать. Но… После об этом! Что с Зинаидой? Какие об ней известия? Жива или тоже пропала?

– Жива, слава Богу! И ребёнка родила, сына. Матвеем зовут. Парень уже совсем взрослый. 18 лет. Я подробностей не знаю, но Валентина их к себе в дом взяла. С ними теперь всё хорошо.

– Вот и ладно. Дай Бог им всем здоровья да радости!

Скрипнула входная дверь.

– Алексей Иванович, можно к вам?

– Заходите, Иосиф Соломонович.

В горницу вошёл мужичок невысокого роста, с полным отсутствием волос на голове и маленькими кривыми ногами. Если бы не его имя и не большой, чуть загнутый книзу нос, трудно было бы предположить, что перед вами еврей.

– Я, конечно, извиняюсь… Может, и помешал, но вы, Алексей Иванович, свою церковь закрыть забыли?

– Как это "забыл"?!..

– Этого я не знаю. Но сейчас мимо шёл, а дверь, знаете, так чуточку, конечно, но всё-таки приотворена… А внутри движение происходит… Сначала я решил…

Не дослушав Иосифа, Алексей в чём был бросился вон из избы. Остальные – за ним.

7

Степана Филимонова уже вынули из петли, и он лежал навзничь на топчане, резко закинув назад голову и вытянув вдоль туловища худые костлявые руки, отчего казался длиннее, чем был на самом деле. На лице старого большевика застыла скорбная полуулыбка, которая будто говорила всем: «Братцы! Как же мне теперь хорошо!..»

– Во придурок!.. Его на волю выпускают, а он… – за спиной Павла кто-то из блатных длинно и смачно выругался.

– Заткнись "Фитиль"! – Васька Щипач зябко передёрнул плечами и неожиданно даже для себя самого неловко перекрестился. – Человек помер. Уважение иметь надо, а ты… – его по привычке тоже потянуло пустить матерком, но Щипач сдержался и философски добавил: – Отмаялся бедняга… Полная воля ему на этом свете вышла… А на том… Кто знает, что нас там ожидает…

– Для вас, гражданин Щипач, нары там уже приготовлены, – коротко хохотнул Фитиль. – В райской зоне отдыха строгого режима.

Столпившиеся вокруг тела несчастного Степана Филимонова зэки радостно загоготали.

– Ты чего это?!.. А вы? Туда же!.. – Василий был вне себя от бешенства. – Побойтесь Бога!..

– Кого?!..

Новый взрыв хохота сотряс стены барака.

– Братва! Вы слыхали?!..

– Уморил!..

– Где ты его видел, Бога-то?..

– Ой!.. Боюсь, боюсь, боюсь!..

– Напугал!..

– Слыхали?.. Щипач блаженным заделался.

– Ну, ты даёшь!..

– Точно!.. Василий Блаженный!..

– Да не "блаженный", а "блажной"!..

– Васенька, ты уж там за нас заступись!..

– Родимый, райские нары займи по знакомству!..

Казалось, барак рухнет от гогота десятка людей.

Только Степан Филимонов лежал навзничь на топчане и молчал. Ему было не до смеха.

Василий растерялся.

– Я же в смысле… Не по-людски это, братцы!.. Совсем ошалели!.. Нехорошо!.. Ведь покойник… Эх, вы!..

И, как бы ища поддержки, обратился к отцу Серафиму.

– Батя, скажи им.

Все обернулись к стоящему в стороне священнику.

– Да уж, – не унимался Фитиль, – просвети нас, тёмных, святой отец.

– Не юродствуй, – Серафим с грустью смотрел на веселящихся зэков.

– Ты чё?.. Я серьёзно, в натуре… Ша, братва!.. Батя нам щас глаза открывать будет.

Хохот понемногу стих.

– Скажи, Бог есть?..

– Есть, – просто и коротко ответил отец Серафим.

– Докажи.

– Коли веришь, зачем тебе доказательства? А не веришь, никто тебя убедить не сможет.

– Ну, хитёр! – Фитиль радостно сверкнул золотой фиксой. – Чистый адвокат: врёт, как пишет.

– Я верую. Для меня Бог – суть всего живущего на земле и жизнь в будущем веке… Ты не веришь, и тебе уготованы мрак и пустота. И здесь, и за гробом.

Батюшка говорил просто, не повышая голоса. Говорил беззлобно, сострадая и жалея несчастного.

Наступила мёртвая тишина. Воры, убийцы, насильники вдруг примолкли.

– Ты это… Я пуганый-перепуганный… – Фитиль начинал злиться. – Чёй-то, я смотрю, Бог и с тобой неласково обошёлся. Мы, сдаётся мне, на одной параше сидим, и пайка у нас с тобой одна. Ты тут не очень-то!..

Отец Серафим улыбнулся:

– Ты спросил, я ответил. А коли тебе мой ответ не понравился, не обезсудь. Другого не будет.

– Что, Фитиль?.. Прижали тебя? – Василий дрожал от удовольствия.

– Меня хрен прижмёшь. Трепаться я тоже мастак… Нет, ты мне докажи!.. Не можешь, так и скажи.

– Ничего я тебе доказывать не буду, только задам очень простой вопрос: откуда курица появляется?

– Как "откуда"?.. – Фитиль сразу нутром почувствовал подвох. – Из яйца… Всем известно.

– А самая первая курица на свете тоже из яйца появилась?

– Не понял… А откуда ещё?..

– И кто же это самое первое яйцо снёс? – полюбопытствовал отец Серафим.

Зэки, потрясённые его логикой, охнули и замерли: ждали, что ответит Фитиль. В наступившей тишине слышно было их тяжёлое хриплое дыхание.

– Ну, это… – Фитиль был потрясён не меньше остальных, но сразу признать своё поражение не хотел, а потому озлился. – Кто снёс, кто снёс?.. Откуда я знаю?.. Дядя Коля шмаровоз – вот кто!.. Чего пристал?!..

– Ну-у-у!.. – разочарованно прогудела публика. Симпатии её явно переметнулись на сторону отца Серафима.

– Ты не огорчайся, – тот почесал подбородок и ласково улыбнулся своему оппоненту. – Над этим вопросом многие учёные мужи веками бились. Так что не переживай, ты не одинок, они тоже ответа не знают.

– Батя!.. Но ведь ты знаешь… Ведь знаешь, скажи!.

– Знаю.

– Ответь!.. Не томи! – Василий предвкушал полную и окончательную победу.

– Не было никакого яйца.

– Как не было?!

– Очень просто. Это первая курица снесла первое яйцо.

– А она сама откуда вылупилась?

– Ниоткуда. Её Господь сотворил.

– Поняли, придурки?! – торжествовал Щипач. – Не было вовсе яйца!.. Не было!.. Господь сотворил!.. Ну, батя!.. Ну, молоток!.. Вот оно – доказательство!.. – торжествовал Щипач. Но вдруг осёкся и испуганный обернулся к отцу Серафиму.

– Отец, слыхал я, будто на том свете самоубивцев не принимают! Даже таких, как я, пускают, а этим… – он кивнул на Степана, – ворота закрыты наглухо. Скажи, брехня или как?

Серафим удивился.

– А ты, Василий, с чего это забеспокоился?

– Не, ты токо не думай!.. Я же не… того… Степана, бедолагу, жалко. Что он в этой жизни, кроме Ленина, видел?.. Нужду да колючку. А закончил и вовсе в петле, – он сжал кулаки. – Вот ведь как!.. Понять не могу, для чего мы на свет рождаться должны?.. Неужто для горя только?!.. Да это же… Несправедливость одна!..

Ему так хотелось выругаться!.. Но бедняга невероятным усилием воли вынуждал себя глотать матерные слова, морщился, страдал нестерпимо и, в конце-концов, онемел.

Отец Серафим прошептал про себя короткую молитву, широко перекрестил покойного Филимонова и вместе с Павлом вышел из барака.

На тёмном, почти чёрном небе яркими точками горели звёзды, а над изломанным краем тайги белым холодным шаром вставала полная луна.

– Гляди-ка, распогодилось, – батюшка полной грудью вдохнул колючий морозный воздух. – Благодать!.. А через пару дней снег повалит, и придёт к нам долгая длинная зима.

Павел вздохнул.

– Без меня зимовать будете.

– Когда уезжать собрался?

– Как только все документы оформлю. А у нас, чтобы все нужные бумажки собрать, немалый срок нужен. Но, думаю, недели полторы хватит.

– И куда?

– В Москву. Пенсию оформить, с жильём определиться, а главное: Зинаиду надо отыскать. Не знаю как, но попробую… Может быть, всё-таки не ошибся я, и в "Звёздочке" Пётр на фотографии запечатлён. Если так, есть шанс. Может быть, он о судьбе Зинаиды что-нибудь знает. Если же нет, через Лубянку выяснить попытаюсь. Раз мне генеральское звание вернули, могу я, в конце концов, ответа у них потребовать, где моя жена. Последний раз я её во время очной ставки видел. Месяца через три после ареста…

И, сам того не желая, он вдруг увидел её перед собой. Маленькую, хрупкую, такую безпомощную… Увидел так ясно, так отчётливо, что казалось, протяни руку и можешь коснуться её лица. И забытый запах «Красного мака», её любимых духов, тревожно защекотал ноздри. И воспоминания навалились на него всей своей неизбывной тяжестью.

Следователь Тимофей Семивёрстов – высокий добродушный увалень с колючим бобриком рыжих волос на голове – усадил Зиночку напротив Павла, а сам устроился между ними, присев на краешек письменного стола.

– Зинаида Николаевна, я хочу вам пожаловаться на вашего мужа. Он у вас такой непослушный! Честное слово. Совсем не хочет нам помогать. Молчит, не хочет с нами совершенно разговаривать. А ведь, кажется, интеллигентный человек!.. Нам так немного от него нужно. Уговорите его подписать протокол. Какую-нибудь закорючку вот здесь поставить. Всего-то!..

Зиночка не плакала, но была так напугана, что никак не могла унять нервной дрожи. Её бил озноб, она кивала головой и, не отрывая глаз от сидящего напротив Павла, только повторяла.

– Да, да, конечно… Я понимаю… Я всё понимаю…

– А если понимаете, то скажите ему, кисонька моя, – излучая необычайную доброту и участие, Семивёрстов протянул ей лист протокола. – Взрослый человек, а ведёт себя хуже маленького. Нам такое упрямство надоесть может. А мне бы так не хотелось делать вам больно. Но если он и дальше артачиться будет, то, увы! – придётся и к вам применить… Понимаете, о чём я?

– Понимаю… Я всё понимаю…

Пытка эта продолжалась долго, часа полтора, и кончилась тем, что Зиночка не выдержала и потеряла сознание. Семивёрстов в сердцах сплюнул, грязно выругался, окатил её водой из графина, несколько раз ударил по щекам и велел конвойному: "Убери эту сучку с глаз моих!"

Когда Зиночку вывели, Семивёрстов улыбнулся во весь свой губастый рот и спросил: "Думаешь, кралечка твоя домой пошла?.. Как бы не так!.. Её сейчас на казённой машине в Бутырку везут. А завтра с утречка мы её в работу запустим. Догадываешься, что сие означает?.. Эх, ты, дуралей!.." – и заржал, довольно потирая руки.

Павел молчал, глотая подступавшие к горлу слёзы. Отвернулся и опустил голову, чтобы отец Серафим не увидел, что творится у него на душе. Глупец!.. Как он был самонадеян! Решил про себя, ничто уже не сможет выбить его из колеи и сердце окончательно окаменело, и вот сейчас… Ну, надо же!..

– Нет, нет!.. Это было бы слишком!.. Жива она!.. Жива!..

– Дай-то Бог!..

– И сына мне родила.

– А если дочь?

– Нет!.. Сына!.. Мы его Матвеем назвать хотели.

– Ты, Павел, не смущайся: хочется плакать, плачь. Слезами душа умывается.

– Отвык я нюни распускать.

– А вот это зря.

– И сейчас не стану. Не ко времени. Мне нужно все силы в кулак собрать, иначе сломаюсь.!.. Да что я за баба такая?!.. – в безсильной злобе Павел заскрежетал зубами.

Они медленно брели по лагерной улице. Было тихо, и только Шакал, задрав морду к луне, протяжно выл: оплакивал несчастного Степана.

– Напрасно ты так, – отец Серафим покачал головой. – Не отравляй сердце злобой. Злоба, она, душу опустошает. А на пустыре, сам знаешь, один бурьян растёт… Так что, Павел, пересиль себя и прости… Сразу увидишь, как светло на душе станет, как просторно.

– Не могу.

– Подумай, друже, а ему каково?.. Легко?.. Да он больше твоего пострадал. Побои плетьми можно вынести, а каково угрызения совести?!..

– А ты уверен, отче, что у таких, как этот Семивёрстов, совесть есть?

– Она у каждого из нас непременно имеется. Только у некоторых дремлет до поры, до времени. Но наступит час, и проснётся она, безпощадная, и вот тут даже самый последний злодей страдать начинает. И с Тимофеем твоим то же самое будет.

– Да все его страдания одной Зиночкиной слезинки не стоят!.. Одного её вздоха!.. – взорвался Павел. – А в угрызения совести наших славных чекистов что-то не очень верится…

– Оставь ты его в покое!.. Тебе с ним детей не крестить. Забудь!..

Павел согласно кивнул головой.

– Я просто тебе пожаловаться захотел. Больше некому.

– Вот и ладно, душа моя. Пожалился, а теперь угомонись. И не спеши. Прежде чем приговор вынести, хорошенько подумай, все страсти свои утиши. Только трезвым умом и холодным сердцем можно ошибок избежать. Горьких и непоправимых, – старик достал из кармана ватника незапечатанный конверт. – Я с тобой ещё одну весточку хочу домой отправить. Поезжай-ка ты в Дальние Ключи. Старостой у меня чудесный человек служит – Богомолов Алексей Иванович. Надеюсь, жив и пребывает в добром здравии. Он тебя примет, отогреет… – и вдруг осёкся. – Что с тобой, друже?

Павел был потрясён.

– Как ты сказал, отче?.. Богомолов?..

– Алексей Иванович… Неужто знакомый тебе?

– Дядя он мне… Родной брат матери.

– Неисповедимы пути Господни!.. – батюшка был поражён не менее Павла. – Как тесен мир Божий! – он засмеялся. – Голуба моя, недаром Господь свёл нас с тобой. Ох, недаром!.. Это перст Божий!..

Он перекрестил Павла, возложил ему руку на голову и тихо произнёс.

– "Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Укроти волны страстей, на нас восстающих, умягчи сердца наши, дай силы душевные все негоразды житейские со смирением и благодарностью перенести…" Ну что?.. Поедешь к Алексею?..

– Поеду.

– Дай слово.

– Сказал же… Но сначала в Москву.

8

Алексей выскочил из избы и через задний двор, огородами, а потом напрямки, через Заячий луг, побежал к храму.

"Ах, ты пакостник!.. Залез-таки!.. Ну, погоди у меня!.. Что я с тобой сделаю, не знаю!.. Но помнить ты меня будешь вечно!.. Только бы успеть!.." – сердце Алексея бешенно колотилось. Иван еле поспевал за ним.

Дверь в Храм действительно была приоткрыта, а в старинном замке с секретом торчал новенький ключ.

Дрожащими руками он взялся за дверную ручку, потянул её на себя и осторожно заглянул внутрь. Никого.

– Тсс! – Алексей приложил палец к губам, чтобы Иван случайно не выдал их присутствия.

Стараясь не шуметь, они вошли в храм. Прислушались. Ни звука. Но кто-то здесь был.

И вдруг в звенящей тишине раздался странный звук: словно выдернули пробку из бутылки. Мужики переглянулись. Звук повторился.

То, что они увидели, когда заглянули в правый придел, заставило их замереть на месте и онеметь.

Молоденький парнишка стоял перед образом Богоматери "Умиление" и, набрав в рот как можно больше слюны, плевал в икону, стараясь точно попасть в святой лик.

– Никитка, ты что делаешь?.. – тихо выдохнул из себя потрясённый Алексей.

Парень вздрогнул, съёжился, как от удара, и затравленно обернулся на голос.

– Я?.. Ничего не делаю… – еле слышно прошелестел он.

– Как это ничего?!..

– А так!.. Ничего!..

– Но я же видел…

– Что ты видел?

– Ты… Ты плевался!..

– Я?!..

– И в кого?!..

– Докажи!.. Попробуй!.. – Никитка по обыкновению наглецов сам решил перейти в атаку.

– Ты в Божью Матерь плевал!..

– А может, тебе померещилось?.. А?.. Что тогда?

– Я собственными глазами видел!..

– Мало ли чего!..

– Ты понимаешь, что ты наделал?!.. Ты вообще… хоть что-нибудь понимаешь?!..

– А если и так!.. Что с того?.. Ну, плюнул пару раз. Подумаешь, горе какое!..

– Так ведь это же!.. – Алексей задохнулся от гнева. – Ведь Она… Она – Мать!.. И не только Сыну своему, но и тебе тоже, гадёныш!.. Всем нам!..

– Ты… того… Не очень-то!.. Ругаться я тоже могу…

– Ведь это… всё одно, как если бы ты… в мать родную плюнул!..

– Ты мою мать не трожь! – Никитка наглел на глазах. – Со своей матерью я как-нибудь сам разберусь.

Алексей схватился за грудь. Ему казалось, ещё немного и сердце разорвётся в клочья. Его душил гнев.

Перед ним стоял коротенький, щупленький человечек. Казалось, прихлопни одной рукой, мокрого места не останется. Но куда там! Человечек гаденько улыбался, открывая щербатый рот, сквозь узенькие щёлочки глубоко запавших глаз сочилась наглая злоба, а круглая прыщавая физиономия, казалось, вот-вот лопнет от тупого самодовольства!.. Попробуй только – тронь!..

Алексей чувствовал полное безсилие, абсолютную безпомощность, и от этого на душе стало омерзительно тошно. Он тяжело опустился на скамью, пошарил по карманам, нашёл "валидол" и положил таблетку под язык.

Иван решил, что пора вмешаться:

– Это и есть тот самый вожак, у которого совесть не дремлет?

Алексей кивнул.

– Послушай, мил человек, то, что ты мелкий пакостник, издалека видно. Но объясни ты мне, дураку, для чего тебе именно эта гнусность понадобилась? В чём смысл-то?.. У каждого шкодника своя логика есть, у тебя тоже должна быть. Ведь должна?

Никитка насторожился. Присутствие постороннего человека его слегка озадачило.

– А тебе зачем знать?

– Любопытно, милок.

– На базаре любопытной Варваре что намедни мужики оторвали? Знаешь?

– Так то на базаре, а мы с тобой в Божьем храме. Всё-таки разница. И меня, между прочим, Иваном зовут, а тебя, слыхал я, Никиткой кличут?.. Будем знакомы.

Никитка плотно сжал губы, колюче нахмурил редкие бровки и спрятал руки за спину.

– Не скажешь? – ласково поинтересовался Иван.

– Очень нужно.

– Тебе, может, и не очень, а у нас в том крайняя надобность. Понимаешь, мы должны точно знать, за что тебя пороть будем. Верно, Алексей Иванович?

– Не понял, – Никитка задёргался, маленькие чёрные глазёнки его забегали, и на всякий случай он попятился к выходу.

– Всякому безобразию должно быть своё приличие, – улыбнулся Иван. – Скидавай портки.

– Чего?!.. – Никитка распахнул рот и от удивления забыл закрыть.

– Штаны сымай, я тебя пороть буду, – спокойно ответил Иван, вытягивая из брюк широкий солдатский ремень. – Алексей Иванович, нам с Никитой лавка понадобится, так что будь другом, освободи.

– Ну, ты того… Соображаешь?.. Вы не очень-то… чтобы это… в общем… Ну, совсем!.. – язык у парня заплёлся окончательно, ноги ослабели, он дрожал как осиновый лист. Его убивала спокойная уверенность незнакомого человека.

– Поторапливайся, – Иван поставил скамейку напротив иконы "Умиление". – Нам с Алексеем Ивановичем ждать недосуг. У нас в дому самовар стынет.

Злоумышленник был неподвижен.

– Тебе что, помощь требуется?

Тут Никитка сорвался с места и что есть духу кинулся вон из церкви, но в самых дверях нос к носу столкнулся с Егором, который на своей деревянной ноге, наконец, доковылял до храма.

– Ты куда?!.. – инвалид схватил его за шиворот.

– Помогите!.. – тонко пропищал Никитка.

– Беспременно поможем, ты не сумлевайся, – Егор сразу разобрался в ситуации. – Лексей, что мне с поганцом делать? К тебе доставить? Или костылём под зад и на волю пустить?

– Веди его сюда, Егорушка, – голос у Ивана был ласковый, нежный.

– Отпусти…те… – ужасу Никитки не было предела. – Вы права такого не имеете!.. Не по закону это!.. Я жаловаться буду… в суд иску напишу… – лепетал Никитка, еле переставляя ватные ноги. – Где это видано, чтобы людей… в храме… постыдились бы… Нехристи!..

– Глянь-ка, и про храм, и про стыд вспомнил!.. Молодец!.. Явный прогресс у мальца намечается… Ложись!..

– Иван, давай отпустим его, – Алексей совсем растерялся.

– Обязательно отпустим, только экзекуцию проведём.

– Неужто ты его на самом деле собираешься…

– Пороть?.. А то как же?!.. Между прочим, очень полезная процедура. Меня папаня, пока жив был, частенько розгами оглаживал. Может, потому я человеческий облик не до конца потерял, что науку эту на всю жизнь запомнил. Тебе сколько лет?

– Семнадцать… с половиной.

– И что, милок, батя тебя частенько драл?

– Нет у него бати, в 43-м погиб, – вступился за Никитку Егор. – Безотцовщина.

– Сирота я, – жалобно проскулил тот.

– Вот беда-то какая!.. Ну, ничего, ты, Никита, особо не переживай, мы сейчас этот пробел в твоей биографии заполним. Егорушка, помоги ему портки снять, а то он, похоже, забыл, как это делается.

– Дяденька!.. Миленький!.. Я не буду больше!.. – лепетал Никитка, судорожно стягивая штаны. – Честное комсомольское, не буду!..

– Верю. Но… – Иван развёл руками. – Извини, друг, без порки никак не обойтись. Давай, дружище!. Ты не стесняйся, устраивайся поудобней, и приступим.

Он взглянул на светлый лик Богоматери, перекрестился и тихо произнёс.

– Матерь Божия, Царица Небесная, буди нам, во грехах утопающим, скорая помощница и заступница. Уврачуй душевные и телесные раны раба Божьего Никиты, моими руками нанесенные. Помоги нам, немощным, утоли скорбь нашу, настави на путь правый нас, заблуждающих, уврачуй и спаси безнадежных.

В гулкой пустоте храма весело разлетались звонкие шлепки солдатского ремня и скорбные всхлипы вожака сельского комсомола Никиты Новикова.

– Что тут у вас?!.. – председатель колхоза Герасим Тимофеевич Седых вихрем ворвался в церковь. За ним семенил на своих коротких ножках Иосиф Бланк. – Какой такой ворюга в храм наш посмел забраться?!..

Председатель был полон отчаянной решимости немедленно поймать и наказать разбойника, но, увидев картину, что открылась перед его изумлённым взором, замер на месте, потом охнул и загремел густым басом, согнувшись пополам от хохота:

– Никитка!.. Родной!.. За что же тебя эдак-то?!.. Гляди, попка совсем красная стала!.. Ой, не могу!.. Свершилось!..

– Довольно, Иван. Хватит, – Алексею было и смешно и неловко, и жаль несчастного.

– Ты прав, для первого раза достаточно, – Иван начал заправлять ремень в брюки. – Для начала мы с ним наглядную политинформацию провели. В другой раз, хочется верить, прежде чем пакостить, он меня вспомнит и крепко подумает: а стоит ли?

Размазывая обильно текущие по лицу слёзы, охая и стеная, Никитка поднялся с лавки. Ему было стыдно, горько, обидно:

– Гады вы все!.. Гады!..

– Ты ругаться?!.. Да ещё в храме!.. – Иван схватил Никитку за ухо. – Проси прощения!..

– Не буду!..

– Никитка, не зли меня, – рука Ивана сильнее сдавило Никиткино ухо.

– Ой! Больно же!..

– Повторяй за мной: "Матерь Божия, Царица Небесная…" Ну?!..

Комсомольский вожак рыдал, не стесняясь, с трудом выдавливая из себя:

– Матерь Божия… Царица Небесная… Пустите меня!

Иван был непреклонен:

– Прости меня, подлеца… Я жду…Говори!

– Прости меня… Ой-ёй-ёй!.. …подлеца…

– …что оскорбил тебя…

– …что оскорбил тебя…

– …Дева Чистая и Непорочная!..

– …Дева Чистая и Непорочная…

– И поклонись Ей. До земли поклонись, гадёныш, – он силой заставил Никитку стать на колени и трижды коснуться лбом каменного пола. – А теперь пошёл вон из храма!.. И не смей осквернять его!.. Никогда!

Не отпуская бедное ухо, Иван вывел шкодника на крыльцо. Остальные – за ними.

– Я вам этого так не оставлю!.. – безсилие и злоба переполняли Никитку. – Вы меня тоже крепко помнить будете!..

– Погоди, – председатель положил свою огромную ладонь на вздрагивающее плечо парнишки и спросил: – Объясни толком, что случилось?

– Меня и в райкоме уважают… и в области тоже, – ширинка на его штанах никак не хотела застёгиваться. – А, если что, я и в Москву написать могу!..

– Сказал, не шуми! – Герасим Тимофеевич почти силой усадил парня рядом с собой на ступеньку крыльца, но тот тут же вскочил, осторожно потирая отбитое место одной рукой, а другой, схватившись за побагровевшее ухо…

– Чего вскочил? Сядь.

– Спасибо, я постою.

– Понимаю… – председатель сочувственно покачал головой.

Всхлипывая и утираясь рукавом, комсомольский вожак справился, наконец, с ширинкой.

– Ну, что ещё наш дорогой Никита Сергеевич натворил?.. Рассказывай.

– Герасим Тимофеевич, вы чего говорите?!.. Не соображаете, как вас тут всякие понять могут? – Никитка затравленно посмотрел на своего главного обидчика Ивана. Втайне он гордился тем, что носит то же имя и отчество, что и первый секретарь ЦК КПСС, но в данный момент обращение председателя к нему прозвучало слишком двусмысленно. Издевательски.

– Извини, коли что не так, – Герасим Тимофеевич понял, что оплошал. – Я хочу по существу разобраться. Понимаешь?

Оскорблённый парнишка закусил губу.

– Никитка, объясни, по-хорошему, зачем ты в икону плевал? – Алексею и самому хотелось понять парня.

– Плевал?!.. В икону?!.. Ну, это как-то того… я даже не знаю… – слова Алексея ошеломили председателя, и было странно видеть, как этот большой сильный человек вдруг растерялся, как маленький.

– А чего? – Никитка сразу уловил перемену в его настроении. – Я, чтоб вы знали, научный опыт проводил.

– Какой ещё такой опыт? – удивился Егор. – Производственный там… житейский… Это я понимаю, но чтобы Божественный…Впервой слышу.

Обида у парня не проходила, но, поняв, что больше ему ничего не угрожает, он осмелел.

– Для антирелигиозной пропаганды. Вроде пособия для несознательной молодёжи.

– А это уже что-то новенькое, – нахмурился Иван – Ну-ка, разъясни, нам, дуракам.

Никитка ещё более приободрился:

– Я только что, десять минут назад, доказал, что никакого Бога в нашей природе вовсе нет!..

– Во как! – Егор был потрясён.

Над крыльцом повисла тишина.

– Как же это тебе удалось?.. – осторожно спросил после паузы Алексей.

– Элементарно. Я плевал в Его Мать?.. Плевал. А Он что?..

– Что?.. – Егор ничего не понимал.

– Он стерпел!.. Понимаешь теперь?

– Нет, – честно признался Егор.

– Эх, ты!.. Да если бы Он, Бог то есть, и вправду был, Он бы в момент наказал бы меня.

– Любопытно. И как ты себе это наказание представляешь? – поинтересовался Иван.

– Ну, как?.. Я не знаю… Ну там… бабахнул бы молнией по башке… или землю под ногами… значит… разверзнул. Как обычно. А Он – ничего. То есть совсем!.. Даже не пошевелился… Стало быть, что?.. Да никакого Бога в нашей природе нет и быть не может.

– А ты… стало быть, не боялся, что Он тебя по башке шарахнет? – Егор был потрясён.

– Не-а… – Никитка начинал чувствовать себя героем. – Я заранее знал результат.

– Во как! – Егор поднял вверх указательный палец.

– Да не захотелось Ему на такого паршивца, как ты, молнию зря тратить, – брезгливо поморщился Иван. – Для тебя пока одной порки довольно. Это ведь Господь вложил в мои руки этот ремень.

– А ремень не считается! – вскинулся Никитка.

– Это почему?

– Слишком небожественное наказание!.. Вот что!..

– Ещё как считается!.. Молись Богу, чтобы красной попкой для тебя все несчастья закончились.

Герасим Тимофеевич тяжко и глубоко вздохнул.

– Эх!.. Я бы тебе ещё от себя добавил. Но радуйся, не могу, должность, будь она неладна, не позволяет, – и грохнул раскатистым басом. – А ну, брысь отсюда!.. Паршивец!..

Повторять Никитке не нужно было. Он пулей полетел по тропинке от храма.

– Донос побежал строчить, – Егор мотнул головой. – Самое для него любимое занятие, – и невесело усмехнувшись добавил. – Попались мы, братцы. Ни за понюшку табака попались. Он таперича всех нас прищучит.

– На цугундер потащит, – скорбно добавил Иосиф, всё это время тихонько простоявший в сторонке.

– Не боись, – рассмеялся Иван. – Про то, что здесь сегодня случилось, никто, кроме нас, не узнает. Представь, комсомольский вожак и вдруг… поротый?.. Ты таких видел? Я – нет.

Мужики дружно рассмеялись.

– Он, конечно, не Сократ, но такая слава даже самому отпетому дурню ни к чему.

– Что верно, то верно.

– И потом, я здесь человек посторонний, уйду завтра, и… ищи-свищи. Так что, братцы, всё на меня валите, коли что, – заключил Иван.

Председатель усмехнулся.

– Ладно, пошёл я… Пора бы, кажется, привыкнуть, но никак не могу, всё удивляюсь: сколько гнили в себя один человек поместить может!.. Иосиф Соломонович, ты со мной?

– Вы, Герасим Тимофеевич, идите себе, а я догоню. Мне с Алексеем Ивановичем один вопрос решить очень необходимо.

– Что такое? Секрет?

– Вы не думайте, очень личный вопрос…

– Пойдём и мы, – Иван потуже затянул ремень и ободряюще подмигнул Алексею. – А храм теперь и запирать не нужно. Никитка сюда больше ни за что не сунется.

И вся троица двинулась по тропинке: впереди, как главнокомандующий, размашисто шагал Герасим Седых, за ним Иван, а позади всех бойко ковылял на своей деревянной ноге Егор.

Алексей достал из замка с секретом новенький ключ и сравнил со старым. Чистая работа!

– Моя просьба может показаться вам очень странной, даже безтактной, но… знаете, я очень серьёзно…честное слово, – Иосиф страшно волновался, оттого и глотал слова. – Нет, если нельзя, вы можете мне сразу отказать. И не церемоньтесь… Я знаю, вы в полном праве…

– Что тебе, Иосиф Соломонович? Ты не робей, – Алексей повернул новый ключ в замке, тот щёлкнул и закрылся. – И где он его достал?!..

– Я, Алексей Иванович, креститься хочу.

Алексей вздрогнул и обернулся к Иосифу. Тот испуганно, не отрываясь, смотрел на него.

– Можно?.. – так малыш просит у матери конфетку перед обедом.

"Ну, и денёк сегодня!.." – Алексею стало вдруг необыкновенно весело.

– Нет, нет, вы не смейтесь!.. Я, конечно, еврей… Но я сильно думал… Да, да… И много размышлял… И Евангелие читал… И молитвы… Честное слово!.. Мне бабка Анисья дала… И, знаете, я всё понял… Если бы тогда, давно, перед дворцом Понтия Пилата я бы тоже стоял в этой кошмарной толпе, я бы не стал кричать, чтобы… Его распяли!.. Правда, правда… Я бы, наверное, не смог защитить, потому что, знаете… я – подлый трус, но кричать бы не стал… Конечно, конечно, это тоже грех… и даже очень большой, но я буду молиться и… может быть, Он сжалится… и простит… Он очень добрый… Он может… Вы же знаете, Алексей Иванович, я на свете один, совсем без никого… И я устал… Я очень-очень устал… А с Богом… Ведь мы тогда все вместе будем?.. Правда?.. Как дома… в семье… Я вас очень-очень прошу, если можно, конечно, то скажите, кому надо… И помогите, если вы сами можете… Ну, пожалуйста… Алексей Иванович!.. – он торопился, говорил сбивчиво, путаясь, заикаясь, и слёзы текли по его щекам.

– Да вы не волнуйтесь так, Иосиф Соломонович!.. Ну, что, в самом деле?.. Через неделю "Покров", из города батюшка приедет, вот тогда мы с вами и окрестимся. Согласны?..

– Спасибо!.. Спасибо, Алексей Иванович!.. – он крепко сжал руку Алексея. – Вы даже совсем не можете представить себе, что вы для меня сейчас сделали!..

И зарыдал в голос, не сдерживаясь и не стесняясь.

9

Мерно стучали колёса на стыках.

На столике у окна в такт перестуку колёс ложка билась о край гранёного стакана в металлическом подстаканнике, весело подпрыгивала и звенела… Из коридора в открытую дверь купе тянуло горьковатым запахом угля из вагонной топки. А за окном, запотевшим по углам, сквозь косые струйки нудного дождя проплывали нагие леса и перелески, устланные бурой опавшей листвой, ныряли куда-то вниз крутые овраги, проскакивали ручейки и речушки, тянулись заросшие камышом и осокой ржавые болотца, внезапно выпрыгивали из-за поворота сухие пригорки, покрытые рыжей пожухлой травой, а то, словно стыдясь своей нищеты, торопливо пробегали убогие деревеньки, одинокие хутора… Раскопанные пустые огороды, сплошь утыканные горками неубранной ещё картофельной ботвы, наводили глухую тоску, и только луговые проплешины, с одиноко стоящими то тут, то там островерхими стожками заготовленного на зиму сена, оживляли безотрадную картину.

Павел Петрович лежал, уткнувшись подбородком в жёсткую волосяную подушку и не отрываясь смотрел в окно. Он сразу выбрал для себя верхнюю полку: за два дня пути, что предстояло провести ему в поезде, столько нужно передумать, столько проблем решить!.. А тут, наверху, никто его не потревожит, никто не сможет ему помешать.

Правда, время от времени с нижней полки раздавались утробные всхрапы-всхлипы соседа по купе – старшины-сверхсрочника, но к таким неудобствам человеческого общежития Павел Петрович привык за 8 лет лагерной жизни и теперь даже радовался, что рядом с ним есть живая душа.

Пожилой старшина был явно чем-то раздосадован и, как только поезд тронулся, тут же достал из кармана потёртой шинели завёрнутый в обрывок "Правды" солёный огурец и целенькую поллитровку, в какие-нибудь четверть часа ополовинил её и рухнул на полосатый матрас, скинув на пол обляпанные грязью сапоги.

И вот под аккомпанемент старшинского храпа Павел Петрович смотрел на унылый пейзаж, проплывавший за окном, и… улыбался, сам того не замечая.

Если бы кто-нибудь ещё неделю-полторы тому назад сказал ему, что по лицу его будет вот так безпричинно, по-идиотски блуждать безсмысленная улыбка, он бы только усмехнулся в ответ… Но сейчас…

" Что это со мной?.." – со страхом и недоумением он прислушивался к тому, что творилось у него в душе. Тихая радость сначала робко шевельнулась внутри, но потом осторожно, настойчиво стала заполнять всё его существо, заставляя чаще и сильнее биться неугомонное сердце. И стук колёс, и звяканье ложки в стакане, и запах дыма из коридора, и тоскливые картины за окном, и похмельный храп старшины на нижней полке – словом, всё, что окружало его в эту минуту, будило в душе тревожное ожидание и… Смешно сказать, но, что правда, то правда, – до боли знакомое с детства предчувствие…

"Господи!.. Какая глупость!.."

Впервые за долгие годы Павел Петрович ощутил, что он… счастлив. Только сейчас в поезде он понял это впервые. Как следует… Понял на самом деле… по-настоящему.

Свободен!..

Девятнадцать лет!.. Девятнадцать лет он ни на что не надеялся, ничего хорошего для себя не ждал, не верил, что такое возможно, и вот – свершилось!

В сентябре ему стукнуло пятьдесят четыре… А сколько осталось впереди?.. Пять?.. Десять?.. Пятнадцать?.. Много это или мало?.. Как и с какой стороны посмотреть. Если с точки зрения сытого, довольного всем человека, может, и немного… Но для зэка с таким стажем, как у него, – целая вечность.

"Сколько ни отпустит мне Господь, прощай колючка! Прощай навсегда!"

В лагере его провожали двое: отец Серафим и Васька Щипач.

Идея прощального ужина принадлежала последнему, поэтому накануне Павел Петрович, испросив у начальника лагеря позволения устроить вечеринку с друзьями, поехал в город, дабы запастись продуктами и закатить своим подельникам настоящий пир. Каково же было его удивление, когда, зайдя в магазин, на дверях которого красовалось такое дразнящее бывшего зэка название "Продукты", он обнаружил на его полках длинные ряды маленьких банок с камчатскими крабами и большие, трёхкилограммовые, с болгарским конфитюром "Айва". А на огромном чурбаке, где когда-то в доисторические времена рубили мясо, лежал разноцветный и тоже доисторический монолит карамели "Подушечка". Поскольку, судя по всему, мясом здесь не торговали со времён Ноя, устрашающего вида топор был воткнут в чурбак рядом с конфетным монолитом и, по-видимому, служил инструментом для откалывания нужного веса "Подушечек" по требованию покупателей. Больше в этом продуктовом раю из съестного он не заметил ничего.

Впрочем, вино-водочный раздел магазина, хотя и не отличался богатым разнообразием, всё же был, как говорится, "в ассортименте". Помимо водки двух сортов, тут наличествовал портвейн "Анапа", ядовито-зелёный ликёр "Бенедектин", наливки "Спотыкач" и "Сливянка", а также трёхзвёздочный дагестанский коньяк!.. По-видимому, для местных гурманов.

– Чем же вы тут питаетесь? – спросил ошеломлённый Павел Петрович и, кивнув на магазинные полки, добавил: – Неужели ваша любимая еда – крабы с вареньем?

– Дед, ты, случаем, не с Луны свалился? – перегидрольная продавщица, в мятом, замызганном халате, была поражена не меньше покупателя. – "Чем питаемся?.." Божьей росой с ливерной колбасой, вот чем!.. – и захохотала. Весь лоснящийся облик её, а в особенности пугающих размеров бюст и мощная арьергардная часть говорили о том, что голодать этой даме приходилось не очень часто.

– Да нет, я не с Луны… Я тут у вас… поблизости… на зоне время коротал… Простите…

Продавщица вмиг посерьёзнела, уважительно и со значением кивнула головой, пугливо покосилась на дверь и, перегнувшись через прилавок, вдруг жарко зашептала:

– Могу бычки в томате предложить. Николаевского рыбзавода, плавленые сырки "Дружба" и бульонные кубики. Желаете?.. – и глубокомысленно подмигнула, как сообщнику. – Меня, между прочим, Тамарой зовут. Будем знакомы.

Павел Петрович тоже представился, галантно пожал протянутую лодочкой руку с облупившимся красным лаком на ногтях и подумал, что Лермонтов, вероятно, не предполагал, давая это имя своей царице, что возможна такая деградация некоторых Тамар в нашей стране. Оглянувшись на дверь, он тоже зашептал трагическим шёпотом: Всё давайте!.. И бычки, и крабы, и конфитюр, и, конечно же, пять "Дружб"!.. Гулять, так гулять!.. – и тоже заговорщицки, со значением подмигнул.

– А кубики?.. Если поштучно – два сорок.

– В кубики пускай детишки играют, – сострил товарищ Троицкий, но продавщица остроты не поняла и очень серьёзно спросила. О самом главном.

– Из "горючего", что брать будем? – Тамара уже признала его "за своего".

– Меня просили портвейн купить…

– Понимаю…

– А для себя я, пожалуй, коньяк возьму.

– Понимаю, – видно было, что Тамара полностью одобряет его выбор.

И вот теперь отец Серафим и Василий Щипачёв сидели в номере лагерной гостиницы у Павла Петровича и пировали, наслаждаясь щедрыми дарами местного продторга и лично продавщицы Тамары.

– Дорогой Павел Петрович!.. – Василий встал, для порядка кашлянул и начал. – Позволь мне, человеку, так сказать, пропащему, сказать тебе несколько тёплых прощальных слов. Ты не смотри, что у меня всего пять классов и во рту одни фиксы стоят. Жизнь, Петрович, она получше любой десятилетки учит, и, если на меня с этой стороны посмотреть, я тоже академию закончил… С отличием. Сколько народу передо мной за мои тридцать шесть прошло!.. Сосчитать не берусь… И, знаешь, разные люди попадались: и стоящие, и, прямо скажу, шваль пропащая. Всякие… Но ты у меня, Петрович, особняком стоишь, потому – человек!.. Как Максим Горький сказал?.. Человеку нужно звучать гордо. Вспоминаешь?.. То-то!.. И я тоже скажу: по моим понятиям, ты звучишь!.. Очень даже гордо… Гадом буду!.. Ведь посмотришь на тебя и не скажешь сразу, что ты… – он высоко поднял вверх указательный палец. – Ого-го-го!.. Ну, какой ты генерал?.. Хочешь начистоту?.. Я тебе прямо скажу: это даже недоразумение какое-то, потому что из тебя мог бы и полковник получиться и даже вовсе рядовой… – Василий окончательно запутался, смутился, понял, что не туда забрёл, но тост не скомкал, а закончил, как полагается. – Предлагаю выпить тост за гордого человека!..

И уже собрался было залпом осушить гранёный стакан, но вовремя спохватился, вспомнил, что находится в приличном обществе и сдержал себя.

– Молодец, Василий! – отец Серафим одобрительно улыбнулся. – Не ведал, что ты у нас так хорошо воспитан.

– Да ладно, чего там?.. – Щипач был явно польщён. – Я, конечно, детдомовский, а там нас нюансам разным с реверансами не обучали, но что касается, когда надо уважение оказать… порядок мы не хуже других знаем, – и, окончательно засмущавшись, густо покраснел.

За столом вор в законе показывал настоящий шик: оттопырив мизинец с длинным, отрощенным по блатной моде ногтем, он интеллигентно, маленькими глотками отхлёбывал любимый напиток, специально купленный по его просьбе, одобрительно чмокал и, блаженно закатывая глаза, кивал головой: мол, только виноград урожая 1950 года мог придать портвейну "Анапа" такой замечательный ароматный букет. При этом Василий умудрялся ни на секунду не расставаться с зажжённой папироской в углу рта, которая каким-то чудесным, одному ему ведомым образом, намертво приклеилась к его нижней губе.

– Ну и накурил ты, Василий, – отец Серафим недовольно поморщился и взмахнул рукой, отгоняя от лица папиросный дым. – Дышать нечем.

– Прощения просим, – Щипач мгновенно выхватил изо рта папироску, коротко плюнул на её дымящийся кончик и аккуратно уложил погасший окурок обратно в пачку. – Я и на крыльце посмолить могу, – и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

– А ты, что не выпиваешь? – прищурившись, батюшка коротко взглянул на Павла.

– Не знаю, – смутился тот. – Отвык, видно… Вкуса не чувствую. Да, и скучно отчего-то…

– Ишь ты!.. А прежде интересно было?

– Прежде, отче, я., жизнь проматывал, не задумываясь и не жалея… Одним мгновением жил… взахлёб. Ни назад не оглядывался, ни вперёд не загадывал… Не думал тогда, что время для меня иной смысл обретёт… Да что вспоминать?!.. Было, прошло и… Кончено!.. Назад не воротишь!.. Думаю, оно и к лучшему.

Отец Серафим взял со стола почти полную бутылку, разлил коньяк по стаканам.

– Верно, душа моя, к лучшему… Ежели и далее на Господа во всём полагаться будешь… Вот кажется порой: так плохо – хуже уже некуда!.. А ты не торопись, потерпи маленько, успокой душу, утиши страсти свои и выйдет на поверку – всё к лучшему… Сам замечал, небось?.. Разве не ты мне говорил, что в своём заточении такую радость испытал, о какой на воле и мечтать не смел?.. И впредь так же: вперёд не загадывай, Господь Сам твоей жизнью управит, Сам обо всём распорядится. Ты только не мешай Ему и не противься – всё одно, толку не будет.

Сколько раз за время их знакомства батюшка не уставал повторять Павлу эти слова, но сегодня в его интонации слышалась неподдельная тревога. Почему?..

Отец Серафим угадал, о чём думает Павел.

– Ты, небось, решил, совсем спятил старик: двадцать пять раз и всё об одном и том же?.. Нет, Павлушка, не спятил. Очень боюсь за тебя, как бы ты дров сгоряча не наломал. Кто знает, какой ты жену свою после такой долгой разлуки застанешь?.. Девятнадцать лет – срок немалый, всякое могло случиться. Вы ведь не венчаны? – спросил и тут же пожалел, что такой вопрос задал: вдруг Павел обидится.

– Куда там, отче?! Я ведь членом партии был! Сам знаешь, что бы со мной сделали, если бы я на такой шаг решился. Да мне и в голову не приходило!

– Вот, вот… И я о том же! – обрадовался отец Серафим. – Значит, вы супруги только перед людьми… Не перед Богом. Я тебя не осуждаю!.. Боже упаси!.. Вся страна наша в те поры по советским порядкам жила, а порядки эти на государственном уровне блуд узаконили. Чтобы легче грешить было. В прежние времена людям, венчанным в церкви, оставить жену или мужа непросто было: разрешение архирея требовалось. А сейчас новый штамп в паспорт поставили, и вся недолга. Страх совершить грех пропал, а с ним и чувство долга куда-то улетучилось. У нас в Дальних Ключах хороший парень был – Дедов Степан. Летом сорок третьего повестка пришла: настал его черёд идти родину защищать, а у него любовь!.. Ксюша… Первая красавица на селе… Ну, так вот перед тем, как ему на фронт отправляться, обвенчал я их, и пошёл Степан воевать со спокойной душой. В сорок пятом с войны вернулся, а у него по дому годовалый пацанчик ползает. Макаром кличут. В сентябре после того, как отбыл Степан в действующую армию приезжал к нам в село из района какой-то уполномоченный. Определили его на постой в дом к Ксюше Дедовой. И вроде мужчина уже солидный, где-то под сорок было ему, и не красавец вовсе, но… Кто знает, чем он там Ксюшу улестил, только обрюхатил уполномоченный несчастную бабу и исчез в неизвестном направлении. Так вот вернулся домой Степан, увидал, какой подарок его ожидает, ни слова жене своей не сказал, а пошёл в сарай… За два года на фронте ни одной царапины, шесть медалей, орден «Славы» третьей степени, а вот поди ж ты! Не смог женину измену вынести – руки на себя наложил!..

Павел усмехнулся.

– Я с жизнью расставаться в любом случае не намерен. Так что напрасно боишься, отче. Я ведь жену хочу разыскать не потому только, что надеюсь нашу старую семейную жизнь заново начать. Знаю – невозможно… Виноват я перед ней, вот что!.. Страшно виноват!.. Ведь из-за меня ей, бедной, через Лубянку пришлось пройти. А мы-то с тобой знаем, что это такое!.. Словом… Ох, трудно мне всё тебе разъяснить, но такая тоска одолела!.. Поверь, мне бы только на одну крохотную секундочку увидеть её… Сына на руках подержать…

– С этим ты опоздал, друже, – засмеялся старик. – Парню восемнадцать лет уже, боюсь, не удержишь.

Но Павел не слушал его.

– Запах волос её услышать!.. Знаешь?.. Они так потрясающе пахли… Солнцем… А зимой – морозом… Нет, не могу объяснить…

Отец Серафим смутился:

– Я не к тому историю про Степана рассказал… Знаю, ты на глупость такую не способен. Но человек ты горячий… В случае чего… Ты только не спеши, Павел… Ты терпи. Чтобы не случилось с тобой, помни: Иисус много больше нашего претерпел. Нам с Него пример брать следует!..

– Договорились, отче, – улыбнулся Павел. – Всё претерплю и не охну. Честное благородное!.. Бог терпел и нам велел… Кажется, так говорится?

Старик кивнул.

– Вот за это я и выпью! – Павел поднял стакан. – Сколько раз ты мне повторял: "Смирение – высшая добродетель!" Поверь, я ученик послушный.

– И я с тобой!.. – отец Серафим выпил, крякнул и, закусывая сырком "Дружба", сказал: – И помни… Всегда помни, что бы с тобой ни стряслось, испытания Господь только избранным своим посылает. И, чем суровее испытания, тем больше Его любовь к тебе, а потому – радуйся!.. "Блажени плачущий, яко тии утешатся".

– "Блажени милостивии, яко тии помиловани будут!"

Отец Серафим обнял Павла, расцеловал.

– Я тут для тебя ещё одно письмишко приготовил. Дяде твоему Алексею Ивановичу. Отправь с воли, сделай милость. Там и про тебя кое-что писано, можешь прочесть. И не бойся, человек он надёжный. Мой человек. Ты ему, как и мне, довериться можешь, – отец Серафим достал из кармана ватника исписанные листки бумаги, протянул Павлу. – Напишешь ему?..

– Напишу.

– Вы с ним непременно должны свидеться. Он, как и ты, немало в этой жизни испытал. Вы друг дружку с полуслова поймёте.

Когда через минуту Василий Щипачёв заглянул в комнату, отец Серафим и Павел Петрович всё так же сидели за столом. Павел Петрович негромко говорил, батюшка изредка вставлял словечко и кивал головой. Со стороны могло показаться, будто он исповедует своего товарища по несчастью.

Василий тяжко вздохнул: уж больно хотелось выпить, и бутылка с "Анапой" – вон она, сиротинушка, одна-одинёшенька посреди стола стоит… Но помешать такому важному разговору он не посмел и, помедлив самую малость, всё-таки пересилил себя и безшумно прикрыл дверь. Деликатности ему было не занимать.

– К Стукову подъезжаем!.. Стоянка две минуты! Стуков о! Две минуты стоим!

Звонкий голос проводницы разбудил старшину-сверхсрочника. Тот резко вскинулся на своём матрасе, широкими ладонями стёр с лица заспанные очумелые глаза, крякнул и, торопливо натягивая сапоги, негромко пустил матерком. Потом, ни к кому не обращаясь, хрипло приказал себе: "Жратвы достать!.." – и громко затопал кирзой по коридору.

Рельсы на стрелках за окном стали множиться и разъезжаться в стороны. Потом потянулись пакгаузы, за ними горы угля и щебня, штабеля просмолённых шпал, медленно проплыл привокзальный туалет с напрочь сорванными с петель дверями и, наконец, показался приземистый кирпичный вокзал, на обшарпанном фронтоне которого красовалась гордая надпись "С…уково"!..

Как много значит одна буква в слове! Павел невесело усмехнулся: убери её, и, вместо "стука", получишь "сук". А бывает, и того хлеще. Так и в прожитой жизни человеческой, к сожалению, ничего нельзя вычеркнуть, или поменять, или невзначай забыть, или сделать вид, не заметить. Бывают, конечно, и в ней пустые, никудышние дни, месяцы, даже годы, и в анкете, конечно, можно и без них обойтись, но наступит время последнего платежа, жизнь предъявит свой счёт без пробелов, без пропусков, и хочешь – не хочешь, а придётся принять его весь целиком… За всё заплатить сполна.

Неожиданно Павел вспомнил одного своего гимназического однокашника. Как его звали?.. Коля?.. Витя?.. Милый, застенчивый парень с непокорным вихром на макушке и большими оттопыренными ушами… Имя Павел забыл, а вот фамилию навсегда запомнил. Она была так созвучна нынешнему названию этой станции – Сучков. Фамилия как фамилия, ничего особенного, а тем более непристойного в ней не было, но именно из-за своей обыкновенной фамилии бедный парень страдал нестерпимо: повсюду, а особенно в присутствии девчонок, гимназисты безжалостно дразнили его, изменяя в ней всего-навсего ударение. Так Сучков превратился в Сучкова, и жизнь молодого человека была безнадёжно разбита. Гимназисты – жестокий народец!..

Жив ли он?.. А если удалось бедному парню в этом страшном веке выжить, то любопытно, его до сих пор так же дразнят или как-то иначе?

По перрону от вагона к вагону шустро сновали закутанные в большие клетчатые платки бабуси с плетёными корзинами, в которых угадывалась вынесенная на продажу нехитрая домашняя снедь. Со своей верхней полки Павел видел, как старшина, отчаянно жестикулируя, уговаривал самую маленькую из них скостить цену. Та отчаянно сопротивлялась, но времени на торговлю уже не осталось: протяжно прогудел паровоз, и бабуся нехотя махнула рукой. Лязгнули вагонные сцепления, поезд дёрнулся раз, другой, старшина сунул ей за пазуху измятую десятку и, подхватив газетный кулёк с едой, побежал к вагону.

Проводница, совсем ещё девочка – конопатая, курносая, с двумя тонкими косичками, больше походившими на тоненькие хвостики, заглянула в купе.

– Чай пить будем? Не то я к Людмилке в пятый вагон пойду.

– А как же мы тут без вас? Одни, всеми брошенные?

Павлу Петровичу захотелось пошутить, но сердце его вдруг болезненно сжалось, и, вместо улыбки, на лице нарисовалась кислая мина: "Может, и у меня где-нибудь вот такая же дочка? Или сын…" Ему было и горько, и радостно, и обидно.

– Ничего не поделаешь, чуток поскучать придётся… – девчушка кокетничала неумело, наивно, но потому очень трогательно, и сердце бедного Павла Петровича растаяло окончательно. – И потом, я же не насовсем ухожу, я скоро обратно буду. – И, чуть смутившись, призналась. – Людмилка обещалась научить меня пятку вязать.

– Берегись!.. – старшина боком протиснулся в купе и вывалил на стол пакет с едой, купленной на вокзале у бабки. – А ну-ка, цурочка, сооруди нам в темпе чайку.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – она лихо отдала честь.

– С двойным сахаром! – сурово приказал старшина.

– Есть! – и озорно зыркнула в сторону Павла Петровича, – Вам тоже с двойным?

– А то як же?!.. – старшина решительно брал инициативу в свои руки. – Усим грамадянам нашей великой витчизны – с двойным! Чтобы горькая житуха наша, хоть на хвылыночку, сладкой нам показалась! – и кивком головы пригласил к столу Павла Петровича. – Давай, батя, пока бульбочка ще ни застыла. Чаи гонять будем!.. А ни то для особо желающих у меня и горилочка е!.. Как наш капитан говорит, "Для сугреву!" – и извлёк из кармана шинели початую поллитровку.

– У меня только крабы… – начал было Павел Петрович, но старшина решительно замахал на него руками.

– И думать даже не смей! Я их не то, чтобы есть, я глядеть на них не могу! Вот они где у меня! – и ребром ладони он провёл у себя под носом. – У нас в части не токо суп, скоро компот из крабов варить зачнут!.. Честное слово! Не веришь?

– Да нет, почему же? Компот из крабов… это оригинально. Никогда не пробовал.

– И не пробуй, не советую, коли жисть тебе дорога! Нет, батя, мы с тобой лучше попросту. Вот она бульбочка вот она, капу сточка!.. Ну, шо?.. Потекли слюнки? То-то! Много ли русскому человеку для полного щастя надо?

– И этого вполне довольно.

– Вот и я говорю. Швыдче, батя, водка стынет!

Павел Петрович, захватив мыло и бывшее когда-то белым казённое вафельное полотенце, пошёл мыть руки, а старшина принялся готовить к трапезе стол.

Айв самом деле, много ли человеку для счастья надо?

Если честно, то самую малость. При условии, что будет он жить без затей и не станет мечтать о несбыточном.

Когда Павел вернулся в купе, столик у окна был празднично сервирован. Старшина постарался на совесть: крахмальную скатерть заменяла изрядно помятая газета с бодрым названием "Вперёд!", а на ней аккуратно лежала варёная картошка "в мундире", рядом на таком же, как и у Павла Петровича вафельном полотенце, возвышалась горка квашеной капусты, тут же – солёные огурцы, мочёные яблоки и несколько баранок с маком.

– А баранки откуда? – удивился Павел Петрович.

– Та ж Нюрка-проводница угостила. Славная дивчинка. Дай Бог ей хлопчика хорошего и детишек штук двадцать!

Старшина разлил водку по стаканам:

– Ты садись, батя, не тушуйся. Як тебя кличут?

– Павлом.

– А по батюшке?

– Петровичем.

– А я Тарас, но не Бульба, а Стецюк. Папаша мой Опанас, чистопородным хохлом был, а мамка такая ж кацапка, як и ты. Так что по моим жилам вместе с кровью дружба наших братских народов тече. Вникай! Ну, будь здоров, Петрович, не кашляй. За знакомство!

Они чокнулись. Тарас разом опрокинул свои полстакана, а Павел Петрович сделал робкий глоток, скукожился и поскорее закусил водку солёным огурцом.

– Ты, Петрович, бульбочку бери, пока тёплая, – старшина взял картофелину и, не очистив от кожуры, целиком отправил в рот.

– Всё, как просили, с двойным! Приятно кушать! – проводница Нюра поставила на стол четыре стакана горячего чая и выложила из кармана целую гору сахара. – Я нарочно вам побольше принесла: вдруг ещё захочете, а меня нет, – и, уже уходя, весело помахала рукой. – Не скучайте! Если что, я в пятом пошла к Людмилке пятку вязать!..

Тарас посмотрел ей вслед, коротко утробно охнул:

– Ежели б не война, моя Ганночка точь-в-точь такая ж была б… – он застонал, замотал головой. – Нет, ты мне, батя, скажи, хто придумал, чтобы детишек на войне убивать?.. Ну, нас, мужиков, понятно: мы, может, для того и зроблены. Может, это наша… наша, – старшине очень хотелось найти точное слово, – во! работа! Согласен. Но вот баб и детишек за што?.. Ведь несправедливость это, а для чего?! Ни одна душа растолковать мне не може… Ты где воевал?

– Нигде. Не довелось мне как-то повоевать.

– Ну, тогда навряд поймёшь… Я в Вене войну кончил, а воевал знаешь для чего? "За Родину! За Сталина!", думаешь? Як бы не так! Дюже хотелось поскорее домой. Вникаешь? Ну, возвернулся, и шо?.. Дома нет!.. И никого в том дому нет… То есть совсем никого… И вышло… зря я так торопился… Один, як перст, Тарас Стецюк на земли остался… Прочие уси… – он кивнул головой вверх, – меня там дожидаются. А я вот тут подзадержался чуток…

Он помолчал, покрутил в широких ладонях пустой стакан.

– Вот ведь як любопытно житуха наша устроена!.. Ты токо вникни!.. По жизни уси люди на две половинки разделились: одни, которые счастливые… ну, более-менее… И другие, которые наоборот. Невезучие то есть. Я – из вторых. А почему? Отвечаю… Усю дорогу мне не фартит… Ну, то есть абсолютно и безповоротно! Ты гляди: школы я не закончил, всего восемь классов, а без образования, сам знаешь. Папашка на пилораме руку по локоть оттяпал, а в доме восемь ртов, и уси есть просят. Потому лётчик из меня не вышел, а получился… дояр. Нет, ты вникни, героическую профессию на бабью променял. Заместо того, штоб под небесами летать, я по колено в дерьме коров за титьки дёргал! Да надо мной уси пацаны, як жеребчики ржали… Ладно, проехали. И хоша издевались надо мной, а токо, когда женился Стецюк, уси хохмачи чуть не лопнули. От зависти. Жинка у меня така гарнесенька была – чернобрива та черноока!.. Кажись, живи, Тараска, да радуйся, так нет! Лариса моя, ластонька моя чернобровая, возьми, да и помри в родах!.. Ну шо за невезуха така, скажи!.. И осталась у меня Ганночка – и утешение мне, и отрада! Но… Паскуда-Гитлер и это счастье моё порушил!.. Ей бы в том годе в аккурат шестнадцать исполнилось… – по щеке его поползла предательская слеза. – Вот и остался я на сверхсрочную, потому як деваться мне, Петрович, некуда… Абсолютно и безповоротно.

Потом он долго молчал, думал о чём-то своём, невесёлом. И вдруг рассмеялся:

– Нет, невезуха моя, видать, ни в жисть не закончится. Ты знаешь, куда я еду?

– Нет.

– И я не знаю.

Павел Петрович опешил:

– Я паровоз потерял, – с горечью признался старшина.

– То есть как… "паровоз"?!..

– Натурально, – и, заметив недоумение Павла Петровича, разъяснил: – Нашей части паровоз подарили… Управление железной дороги… Ну, и отправил меня командир в Кутьму подарок получать, чтобы, значит, доставить в расположение части в целости и сохранности. Я подарок получил чин-чинарём, расписался в ведомости, як полагается, еле-еле за две бутылки уломал начальника станции Кутьма прицепить паровоз к пассажирскому составу, а сам барином на верхней полке в плацкартном вагоне и, честно признаюсь, маленько напозволял себе… Расслабился. И шо б итоге?.. Сам-то я к месту назначения прибыл, а паровоз… Тю-тю… Отцепили подарунок железнодорожников где-то по пути, а в яком именно месте – неизвестно. Вот и еду я неведомо куда, искать неведомо як свою дорогую пропажу. Командир так и сказал: "Без паровоза лучше тебе, Стецюк, не возвращаться!.." А як его найдёшь? Стибрили, думаю, окончательно и безповоротно!.. Давай, Петрович, знаешь, за шо выпьем?.. Чтобы паровозные страдания мои благополучно закончились!.. Не век же мне по железным дорогам мыкаться.

Он взял бутылку, чтобы разлить водку, и только тут заметил: свою прежнюю порцию Павел Петрович почти не тронул.

– Петрович!.. Так мы не уговаривались!.. Пей до дна, не годится злобу в стакане оставлять. Нехорошо.

Старшина залпом отправил содержимое своего стакана в рот и не поморщился. Павел решился последовать его примеру, но на половине глотка задохнулся, жестоко закашлялся.

– Не у то горло пошло? – старшина дубасил его своей здоровенной лапой по спине. – Эх, ты, бедолага!

– Давно водку не пил, – с трудом выдавил из себя Павел Петрович, еле отдышавшись.

– А шо это значит – давно?.. Неделю?.. Две?..

– Да нет, подольше… девятнадцать лет…

– Шо ты сказал?!.. – теперь от удивления и ужаса задохнулся Тарас. – Скоко-скоко?!.. Девятнадцать?!..

– Без малого.

– Заливаешь!.. Ни за шо не поверю… штобы… стоко лет!.. Ведь так и помереть можно!..

– Не хочешь, не верь, – улыбнулся Павел Петрович.

– И ни грамма?..

– Ни капельки.

– А як же ты?!.. – старшина был потрясён. – Як жил?.. Чем занимался?!.. Да не, такое ни один нормальный мужик не выдюжит!

– Значит, я ненормальный, – Павел Петрович понял: пьющему человеку в реальность его слов поверить почти невозможно, и, горько усмехнувшись, добавил. – Но ты не думай, я не одинок… Нас таких, "ненормальных", довольно много по всему Союзу разбросано.

– Ты смотри!.. – не унимался Тарас. – И ведь выжил!.. Я б не смог!.. Или сбрендил бы, или руки на себя наложил!.. И як это ты?!..

Павел вздохнул, улыбнулся и вдруг неожиданно даже для самого себя заговорил. Никому и никогда, даже отцу Серафиму, он не открывал свою жизнь так подробно и обстоятельно, как сейчас этому несчастному старшине, потерявшему паровоз, случайному попутчику, с которым он никогда больше не увидится.

10

Ночью накануне Покрова выпал первый снег и покрыл землю чистым белым ковром. На короткое время спрятал от людских глаз мутную осеннюю грязь.

По случаю праздника в Дальние Ключи приехал отец Георгий, рыхлый толстяк, вечно прячущий добродушную ухмылку в огромной пушистой бороде. Он обладал редким по красоте и густоте басом и, когда возглашал на литургии: "Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и причастие Святаго Духа, буди со всеми вами!.." – сердца прихожан наполнялись благоговейным трепетом. Никто не мог вот так, одним возгласом, вызвать в душе человеческой неизъяснимый восторг. Но отца Георгия любили не только за голос, а, главным образом, потому, что умел он как-то по-особому расположить к себе людей. И на исповедь все шли к нему охотно, радостно и легко каялись во всех совершённых грехах. А за долгие промежутки между праздниками, когда в храме не совершались богослужения, их набиралось немало – маленьких и больших, ведомых и неведомых. Кто оскоромился в постный день, кто поругался с соседкой из-за того, что плохо привязанная коза забрела в чужой огород и попортила капустные грядки, а кто и в том, что позавидовала она, подлая, своей свояченице, у которой муж, вопреки всему, выжил и вернулся с войны. И пусть был он покалечен и пил в мёртвую, сквернословил, а бывало, и поколачивал благоверную свою, зато была она мужниной женой и стоял в избе мужицкий дух, а запах махорки, из-за которого она, дура, в прежние времена гоняла своего непутёвого на крыльцо в дождь и стужу, теперь был ей слаще и дороже любых заморских ароматов…

Да и мало ли грехов у нас?.. Если покопаться да поглубже вовнутрь себя заглянуть, чего только там не отыщется?!.. На самом донышке исстрадавшейся души человеческой!

Но в этот приезд отца Георгия интерес к предстоящей службе был особый. Ещё бы!.. Вслед за литургией, а весть об этом разнеслась по всей округе ещё две недели тому назад, должны были последовать крестины. И крестить батюшке предстояло не какого-нибудь несмышлёныша-младенца, а колхозного бухгалтера Иосифа Соломоновича Бланка. Давненько в храме не было подобного столпотворения!.. Даже из соседних деревень по такому случаю прибыли люди: кто на мотоцикле, кто на лошади, а кто и на своих двоих. О бабах и говорить нечего: они всегда любопытством отличались. Но мужики!.. Мужики-то!.. Их, бывало, в храм на аркане не затащишь, а и те к концу службы потянулись к церкви. Уж очень выдающимся и небывалым казалось предстоящее событие: во-первых – еврей, во-вторых – бухгалтер, то есть человек образованный, а в-третьих – пятьдесят два года возраст не маленький, стало быть, человек не с дуру, а по трезвому размышлению на такой шаг решился. Ничего похожего никто прежде не видал. А главное – для чего ему креститься понадобилось?!.. Зачем?!..

Да, загадал Иосиф своим односельчанам задачку!.. И решить её всем очень хотелось. Ну, разве не любопытно?.. Так или иначе, будет о чём с соседями посудачить да детям, что в городе живут, рассказать!

Сам виновник этого всеобщего интереса отнёсся к предстоящему событию очень серьёзно. Всю службу он скромно простоял в сторонке чуть отдельно ото всех, не крестился, не бил поклонов, но как-то подчёркнуто внимательно вслушивался в каждое слово священника и время от времени доставал из кармана тщательно выглаженных брюк чистый белый платок и протирал им свою блестящую лысину. И тут становилось заметно, как дрожат его руки. Очень уж волновался…

Но вот хор пропел: "Ис полла эти, дэспота", молитвенно сложив руки на груди, потянулись к святому причастию те, кто с утра исповедовался, и после целования креста служба, наконец, закончилась. В левом приделе уже со вчерашнего вечера была подготовлена купель, и теперь Алексей Иванович, сняв крышку, осторожно локтем, как это делают мамки перед купанием своих чад, попробовал не очень ли холодная в ней вода, и, убедившись, что температура вполне терпима, дал Бланку знак, чтобы тот раздевался.

Народ, дабы не пропустить самого интересного, перешёптываясь и посмеиваясь, сгрудился возле купели.

– Это что за столпотворение? – густой бас отца Георгия накрыл любопытствующую толпу. – Вы в храм Божий или в цирк Шапито пожаловали?!.. Тут вам никто представлений устраивать не станет! Имейте хоть малое уважение… Сейчас великое таинство совершится, и праздно любопытствующим присутствовать при сём совершенно не обязательно. Алексей Иванович, – обратился он к своему добровольному помощнику, – крёстные родители у раба Божьего Иосифа есть?

– А то как же!.. Я и вот… бабка Анисья… – Богомолов поверх людских голов попытался найти в толпе крёстную мать. И та, маленькая, аккуратненькая, в белом платочке на голове, бочком, бочком, но, всё же сознавая своё значение и важность момента, протиснулась вперёд. На лице её проступала величавая торжественность.

– Вот ты с рабой Божьей Анисьей останься, а остальных попрошу из храма удалиться.

Недовольный ропот пробежал среди прихожан.

– Дорогие братья и сестры! Не вводите во грех. Не понуждайте меня голос свой возвышать, – отец Георгий был непреклонен. – Па-пра-шу!..

С таким мощным басом спорить было безполезно и даже опасно, а потому обманутые в самых сокровенных своих ожиданиях люди, ворча и разочарованно вздыхая, потянулись на улицу.

Когда церковь опустела, отец Георгий широко перекрестился, и в гулкой пустоте храма загремел, загрохотал его раскатистый бас:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!..

Выставленные из церкви мужики и бабы сгрудились при входе. Несмотря на то, что увидеть во всех подробностях уникальное событие, ради которого все в этот день собрались в церкви и чего целых две недели ожидали с таким любопытством и нетерпением, так и не удалось, народ расходиться не торопился. Мужики задымили своими самокрутками, а бабы, разбившись на кучки по семь-восемь человек и прислушиваясь к доносившемуся из храма голосу отца Георгия, продолжали жарко обсуждать эти необычные крестины:

– Слыхали? У него, говорят, всю семью немец в печке спалил.

– В какой такой печке?

– В специальной… "Криматорий" называется.

– Поди ж ты!..

– Это что же?.. Вроде синатория какого?

– Ага!.. Тебя бы в такой синаторий, я бы тогда на тебя поглядела!

– Врёшь ты всё!..

– Не, не врёт… Я тоже про этот самый криматорий слыхала…

– Немец всех евреев под корень хотел извести.

– Да за что же их так?

– И не токо евреев, а нас, русских, что?.. Не хотел, скажешь?

– Ох, не говори!

– Нам, поди, поболе прочих досталось!..

– Скоко в одну нашу деревню похоронок пришло!..

– Почитай, токо в шести избах мужики-то и остались…

– Повезло…

– Да уж, повезло, что прежде смерти, немец их покалечил.

– И взаправду повезло… Неча Бога гневить.

– А я и не гневлю, я правду говорю.

– Это токо у нас…

– А по всей России?..

– И не счесть!..

– Нашей кровушкой Гитлера порешили!..

Внизу на дороге из-за поворота показались две машины. В первой все тут же признали задрипанный "газик" председателя колхоза, а вот вторая, новенькая блестящая "Победа", в здешних краях не водилась и была явно из города. Мужики, до сих пор не принимавшие участия в бабьем разговоре, оживились.

– Глядите!.. Никак начальство на крестины к Иосифу пожаловало!..

– Ай да Иосиф!.. Ай да сукин сын!..

– Ото всех скрыл, какие связи у него в городе!..

– Ну, хитрюга!..

– А они все такие.

– У них даже на том свете свои люди сидят. Всё у них схвачено. И везде.

– Одно название – "евреи"!..

Машины остановились. Из "газика" первым выбрался Герасим Тимофеевич, за ним – председатель сельсовета и парторг колхоза Галина Ивановна и, наконец, неуёмный вожак сельской молодёжи Никитка Новиков, что привело в замешательство всех собравшихся возле церкви. Факт публичной порки секретаря комсомольской ячейки скрыть от колхозной общественности не удалось, и вот уже две недели сельские острословы перемывали на все лады косточки несчастному вожаку, придумывали ему новую кличку и, в результате, сошлись на том, что отныне у Никиты Сергеевича Новикова будет шикарная двойная фамилия – Гнойников-Поротый. Вот почему появление на людях опозоренного парня вызвало такое всеобщее изумление. Ему бы в закуточке тихонько сидеть и людям на глаза не показываться!..

А из сверкающей свежей краской "Победы" появилась совсем другая публика: майор милиции в форме и при орденах, которые угадывались за распахнутыми полами синей шинели, усталая пожилая женщина в сером драповом пальто и с кукишем собранных на затылке редких седых волос, а также двое мужчин в штатском. Один – коренастый, крепко сбитый, с коротким колючим бобриком на совершенно круглой голове, другой – хлипкий, высокий интеллигент в очках, всё время сползающих с длинного, заострённого к низу носа.

– Здравствуйте, товарищи! – первой с народом поздоровалась усталая женщина в пальто, отчего все сразу признали, кто в этой компании главный.

– Здравствуйте, – нестройным хором ответили колхозники.

– Почему не работаем, товарищи?

– Так ведь праздник сегодня.

– Какой праздник?

– Покров Пресвятой Богородицы. Разве не знаете?

– Я, товарищи, знаю наши советские праздники, а все прочие отношу к пережиткам в сознании отсталых граждан, которые надо искоренять!.. Выжигать калёным железом!

Она сказала это страстно и убеждённо. Было только непонятно, кого или что надо выжигать и искоренять? Пережитки или стоящих перед ней отсталых граждан? Но, не дав себе труда устранить несуразицу, она обернулась к председателю колхоза и, строго покачав головой, добавила:

– Не думала я, товарищ Седых, что у тебя в колхозе дисциплина хромает. Не думала…

Герасим Тимофеевич был мрачнее тучи.

– Что молчишь?.. Представь нас несознательным товарищам колхозникам, – и после короткой паузы добавила. – Шучу, конечно.

Но никто на эту шутку почему-то не рассмеялся.

– Знакомьтесь, товарищи, секретарь нашего райкома Рерберг… Эмилия Вильевна… Вот… – та коротко кивнула головой. – Теперь далее, – на председателя колхоза было больно смотреть, таким он выглядел жалким и потерянным. – Товарищ майор – наша районная милиция…

– Коломиец Игнат Сидорович, – майор широко во весь свой губастый рот улыбнулся и лихо козырнул.

– Панченко Михаил… – Седых слегка замялся, вспоминая редкое отчество.

– Януариевич, – подсказал высокий интеллигент в сползающих на кончик носа очках и, не дожидаясь официального представления, скромно пояснил: – Я, так сказать, районный министр культуры, товарищи. То есть я ей, культурой то есть, заведую…

Кто-то в толпе громко хмыкнул:

– Гляди-ка, и министры к нам зачастили!

Но остряка-одиночку никто не поддержал. Все ждали.

– И, наконец…

– Меня представлять не надо! – резко оборвал председателя человек с бобриком на голове. – Я здесь лицо неофициальное.

Герасим Тимофеевич кивнул и замолчал, мрачно уставившись в землю, стараясь не глядеть на стоящих вокруг людей.

Повисла тяжелая пауза.

Простой русский человек не любит и боится начальства, какое бы оно ни было, районное, областное или союзное. За долгие годы общения с ним крестьянин привык: ничего хорошего ждать от сильных мира сего не приходится. Но, когда начальство без всякого видимого повода собирается в одном месте да ещё в таком расширенном составе, жди не просто неприятностей, жди беды. Это проверено. Не раз и не два.

– Кто начнёт? – Эмилия Рерберг строго оглядела свою свиту.

– Можно я? – выскочил Никитка. Видно, очень уж зудело у него в одном месте.

– Никита Сергеевич, не торопись, и до тебя очередь дойдёт. А пока… Галина Ивановна, ты – парторг, тебе и карты в руки.

Бледная, как полотно, с плотно сжатым ртом и стиснутыми кулаками Галина Ивановна вышла вперёд. Немало бед довелось испытать этой женщине за сорок два года её невесёлой жизни. Помнила она, как раскулачивали деда и отца… И как везли их потом с тёплого кубанского юга куда-то на север в набитых под завязку теплушках… И как в дороге умерла её годовалая сестрёнка… И как в первые дни на новом месте спали они под открытым небом, а ведь был уже конец сентября, и первые заморозки по ночам серебрили пожухлую траву… И как в тридцать седьмом забрали сначала деда, а потом отца, и как в сорок третьем получила она похоронку: "Ваш муж, гвардии сержант Прохоров Андрей Алексеевич, пал смертью храбрых в боях за Родину"… И как горевала и убивалась, а потом сама, в одиночку, тащила на себе не только всю семью – троих ребятишек и старую бабку, свекровь, – но и весь колхоз… И как голодали, и как холодали…

Сколько же на твою долю невзгод и напастей выпало! Сколько горя и бед!.. Гордая русская женщина!.. И всё ты вынесла, всё превозмогла, всё перетерпела, всё смогла.

Но сейчас… То, что должна была она сделать сейчас, казалось ей выше человеческих сил.

– Товарищи!.. – голос Галины Ивановны сорвался на высокий фальцет, и она смолкла, кашлянула в кулак, потом обвела стоящих вокруг мужиков и баб тоскливым затравленным взглядом и почти прошептала. – Не могу… Простите…

– Стыдно!.. Стыдно, товарищ!.. – тоже тихо, но отчётливо и гневно так, чтобы слышали все, даже стоящие вдалеке, произнесла Эмилия Рерберг.

– Можно я?.. Ну, я вас очень прошу… Ну, пожалуйста!.. Дайте мне!.. – Никитка весь трясся от зуда и нетерпения.

– Что ж, давай, Никита Сергеевич. Покажи старшим товарищам, что такое партийная принципиальность. В твоих руках будущее! Дерзай!..

Никитка торжествовал. Пришёл и на его улицу праздник!.. Как он отомстит им сейчас!.. Всем и за всё!..

– Товарищи колхозники! – никогда ещё его комсомольские глаза не горели таким воодушевлением, никогда прежде не колотилось так пламенно в его груди комсомольское сердце. – Эре мракобесия пришёл конец! Свободный советский человек сбросил рабские путы и смело шагает в будущее! Вперёд, товарищ!.. Зори коммунизма видны на горизонте!.. Не отставай!.. Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!.. Да здравствует наш дорогой Никита Сергеевич!..

Он замолчал и, задрав голову, победоносно оглядел всех. Но тут же спохватился и уточнил:

– Я не себя, конечно… Я товарища Хрущёва имел в виду.

И что же? Вместо аплодисментов, среди людей раздались смешки, а Егор Крутов, выколачивая о свою деревянную ногу пепел из самодельной трубочки, спросил, как показалось Никитке, зло и ехидно:

– Дорогой ты наш Никита Сергеевич, ты хоть сам-то понимаешь, что за ахинею несёшь? Или как? Мели Никита, чтобы пузо было сыто?..

Народ развеселился ещё пуще:

– Осмелел парень!..

– А они, комсомольцы, все такие!..

– Да уж, нахальства им не занимать…

– Ну, надо же!.. Самого первого партийного секретаря… "имел в виду"!..

Колхозники от души потешались над незадачливым оратором.

Никитка готовил свою речь два дня и две ночи. Он так радовался, когда придумал "эру мракобесия" и когда решил ввернуть стихи Маяковского!

Ведь это было так здорово!.. И вдруг какой-то калека… Какой-то алкаш, который и двух слов-то связать не может и речей таких настоящих никогда не слыхивал, вздумал смеяться над ним?!..

– А ты, товарищ Крутов, дурака из себя не строй!.. Я, между прочим, не глупее тебя!.. И, кажется, понятно выражаюсь, – теперь Никитка дрожал от обиды и гнева.

– Во-первых, щенок, я у тебя в товарищах никогда не ходил, а во-вторых, ты своё прокаркал и теперь помолчи маленько, пока взрослые разговаривать будут.

– Да ты!.. Да я!.. – не сдавался Никитка.

– Цыц, тебе говорят!

– Никита Сергеевич, ты не ершись. Зачем? Не годится перед несознательным элементом бисер метать, – Эмилия Рерберг ласково потрепала парня по голове. – Товарищ что-то не понял, и мы с тобой ему сейчас всё разъясним. Спрашивайте, товарищ, не стесняйтесь.

– Что я?.. Девица, чтобы стесняться? – разговаривать с начальством Егор не привык и потому в самом деле чувствовал себя не в своей тарелке. – Но, дорогие гости, интересно было бы узнать, для какой такой надобности столько важного народа к нам в колхоз понаехало?.. Думаю, не одного любопытства ради.

– Чтобы праздно любопытствовать, у нас на это времени нет! – сказала как отрезала партийная дама. – Михаил Януарьевич, – обратилась она к интеллигенту в очках. – Ты у нас инициатор сегодняшнего события, тебе и карты в руки. Говори.

Прежде, чем начать, Януарьевич откашлялся, поправил очки.

– Товарищи! – несмотря на свой хлипкий вид, "министр культуры" обладал звонким голосом, держался уверенно и солидно. – Согласитесь, наша партия и правительство постоянно и неусыпно заботятся о благосостоянии нашего народа. Успехи коммунистического строительства в нашей стране, согласитесь, видны невооружённым глазом, и только отпетые враги первого в мире социалистического государства могут отрицать, что с каждым годом, с каждым днём жизнь советского человека становится лучше, богаче, светлее. Но, дорогие товарищи!.. С собой в коммунизм мы возьмём только всесторонне образованных, культурных людей. Людей без пережитков в сознании и предрассудков. Людей, которые живут и мыслят свободно!.. Согласитесь, товарищи, тяжёлое наследство получили мы от наших предков, которые на протяжении веков одурманивали себя ядом идеализма, и ошибочных представлений о мироустройстве, и подлинном назначении человека в этом меняющемся, в этом бурлящем мире! В том самом мире, который нам с вами, согласитесь, предстоит перестроить, чтобы вековая мечта человека о всеобщем братстве, об истинном равенстве и подлинной свободе стала реальностью!.. Согласитесь…

Слова вылетали из его уст легко и бездумно. Звенящий голос и бодрый тон Януарьевича были всем так знакомы, а шаблонные фразы и лозунги настолько обрыдли, что колхозники откровенно затосковали и уже слушали оратора в пол-уха. Всех охватило привычное тупое оцепенение, и народ был готов с ним тут же и во всём согласиться, только заканчивал бы он молоть языком поскорее. А не то ведь, ей Богу! – невмоготу.

И вдруг!..

Что он сказал?..

Или мы ослышались?..

Не сразу дошёл до сознания людей смысл только что сказанного бодрым интеллигентом.

– Как?!.. Как?!..

– Ну-ка, повтори!..

– Мы чего-то не поняли.

– А тут и понимать нечего, всё элементарно, товарищи: решением исполкома районного Совета Депутатов трудящихся ваша церковь объявляется памятником архитектуры и передаётся в ведение Комитета по культуре, то есть как бы собственно мне, – и очкарик коротко хохотнул.

– Погоди, погоди!.. Зачем передаётся?

– В какое такое ведение?..

– И не нужен нам никакой памятник…

– Как же это, братцы?.. А?..

– Храм порушить решили…

Януарьевич опять рассмеялся, но как-то уже не очень весело.

– Можете не беспокоиться, товарищи, мы ничего ломать не собираемся. Наоборот, выделим средства и церковь вашу отремонтируем. Увидите, краше прежнего станет.

– А на что нам краше?..

– Во всём районе благолепней храма не сыщешь!..

– Нам он и такой люб!..

– А про средства это мы уже слыхали. Сколько этих самых средств нам на клуб выдали?..

– В самый раз хватило, чтобы двери да окна досками заколотить!..

– Вот тебе и все средствия!..

Народ разволновался не на шутку.

– Тише!.. Тише, товарищи!.. Про клуб с председателя колхоза спрашивайте, подобные мелочи – это его забота. А мы сейчас, согласитесь, не о том говорим…

– Стыдись, Михаил!.. – резко, свистящим шёпотом оборвала Януарьевича товарищ Рерберг. – Что ты перед этой шантрапой на цыпочках прыгаешь?!.. Мы с тобой как договаривались? Покончить с этим делом быстро и решительно, а ты сопли размазал, нюни распустил. Одно слово – интеллигент!.. С комсомола пример бери! У Никиты Сергеевича учись!.. – щёки Никитки заалели, он готов был заплакать от гордости и смущения. – Товарищ Коломиец, выручай хоть ты, а то культура наша в который уже раз слаба в коленках оказалась.

Януарьевич обиделся и, потупившись, концом шарфа, что свисал с его тощей шеи, стал протирать очки. Он скорбел и всем своим видом показывал, что вот, мол, дни и ночи напролёт работаешь, работаешь, а в награду одни только попрёки и подзатыльники получаешь.

А майор крякнул и, пошире распахнув шинель, чтобы виднее стали его боевые награды, выступил вперёд.

– Народ, слушай сюда! – он сурово нахмурил брови, и выражение лица у него стало недовольное, брезгливое, словно в сотый уже раз говорил он об одном и том же, а народ был настолько чудовищно и безпросветно туп, что никак не мог или, что ещё хуже, не хотел его понять. – Короче!.. Для отправления любых ваших религиозных потребностей мы церковь эту с сегодняшнего дня закрываем и переводим из сугубо культового в сугубо культурное заведение. Надеюсь, понятно выражаюсь?..

– Кто здесь богохульствует и храм Божий заведением называет? – мощный бас отца Георгия заставил вздрогнуть от неожиданности даже партийное руководство района. Все настолько увлеклись выяснением отношений, что не заметили, как батюшка вместе со счастливым Иосифом Бланком и его крёстными родителями вышел из церкви.

– Как ты кстати!.. Тебя-то мне, голуба, и надо! – оживился майор. – Товарищ поп, сливай масло, Приехали. Закрывай свою лавочку.

И обернулся к очкарику:

– Где постановление исполкома?

– Я портфель в машине оставил, принесу сейчас, – спохватился тот и трусцой побежал к "Победе". Сегодня был явно не его день.

– Что за постановление? – встревожился отец Георгий.

– Лишают нас храма, батюшка!..

– Закрыть решили.

– Осиротели мы!.. – заголосили бабы.

– Что?.. Завыли?.. – Никитка не мог скрыть вожделенного удовлетворения: сбывалось его неутолимое желание отомстить. Всем и за всё. – У вас настоящего храма и в помине-то не было. Тоже мне церковь называется, а в году всего раз пять отперта бывает… Смех один!.. Но ничего, и этому безобразию мы конец положим!.. Настал час!.. Теперь и она на пользу людям послужит!..

– Каким же это образом, отрок? Поведай нам, – отец Георгий хмурился всё больше и больше.

– А я здесь к Новому году музей открою!.. Настоящий!..

– Какой такой "музей"?!..

– Антирелигиозной агитации и пропаганды!.. Что скушали?!.. – торжествовал Никитка.

– В храме?!

– В нём! И со всех концов нашей необъятной родины в Дальние Ключи люди приезжать начнут и учиться станут, как с пережитками бороться надо!..

– Ах, ты поганец!.. – Егор стиснул в безсильной ярости огромные кулаки. – Стало быть это всё, – своей деревянной ногой он ткнул в сторону приезжих, – твоя работа?

– Моя! – Никитка откровенно злорадствовал.

– Эх!.. Мало тебе одной порки показалось, надо будет ещё задать… Имей в виду… Чтобы на всю свою паршивую жизнь запомнил, и впредь неповадно было.

– А за оскорбление действием вы мне ещё ответите!.. – вспыхнул комсомольский вожак. – По закону!.. Верно говорю, товарищ майор?.. Я на всех вас заявление написал!..

– Вот она!.. То есть оно… в смысле… постановление!.. – Януарьевич одной рукой протягивал майору бумагу с гербовой печатью, а другую руку прижимал к груди, пытаясь унять страшное сердцебиение. Он сильно запыхался и широко открывал рот, стараясь глотнуть побольше воздуха. Видно было, что неусыпные заботы о районной культуре не позволяли ему быть в хорошей спортивной форме, и потому забег за постановлением туда и обратно по пересечённой местности мог закончиться для него настоящим сердечным приступом.

Майор взял бумагу, зачем-то повертел в руках, словно прикидывая, для какой такой ещё надобности её можно употребить, и как бы нехотя отдал отцу Георгию. Тот взял, долго читал, словно никак не мог вникнуть в смысл написаного. Люди сгрудились вокруг, пытаясь через головы впереди стоящих заглянуть в этот, казавшийся таким невинным, лист бумаги.

И тут в зловещей тишине прозвучал слабый женский голос:

– Никитушка!..

Все вздрогнули, обернулись.

– Что ты натворил, сынок?! – маленькая неказистая женщина с измученным скорбным лицом и страдальческими глазами, в которых, казалось, навсегда застыла непереносимая боль, прижав руки к пылающим щекам, не отрываясь смотрела на своего торжествующего сына.

– Мама, я прошу… – Никитка съежился, как от удара, и злобно зыркнул из-под нахмуренных бровок на мать. – Мы с вами дома поговорим… Ладно?..

– Как я людям в глаза смотреть стану, сыночка?.. Что Господу отвечу?.. – в глазах её застыл ужас.

– Твоей вины, Настёна, нету тут никакой, – бабка Анисья сокрушённо качала головой. – И ты не убивайся так… Выродки, они в любой семье завсегда объявиться могут… Так что терпи, мать… Это тебе Господь испытание посылает… Терпи.

– Вам что-то не понятно, товарищ поп? – Эмилию Рерберг затянувшаяся пауза начала раздражать.

– Отчего же, гражданочка?.. Всё ясно, – батюшка вернул бумагу майору и, перекрестившись, тихо добавил. – Господи, прости их, бедных, ибо не ведают, что творят…

– Попрошу ключи от церкви, – Коломиец был явно доволен: дело двигалось к развязке.

Алексей Иванович посмотрел на отца Георгия. Тот только развёл руками.

– Мы с тобой перед этим законом безсильны, дорогой мой.

И было странно видеть этого огромного человека таким маленьким, слабым и безпомощным.

– Понимаю… А ключи… Ключи я, конечно, принесу… Я сейчас, – и, тяжело переставляя ноги, которые в одночасье стали какими-то чугунными, Алексей Иванович побрёл в храм.

Потрясённые мужики и бабы стояли молча, не шевелясь, как на фотографии или на картинке, и даже казалось, не дышали.

– Люди добрые!.. Бабы!.. Мужики!.. Простите меня, окаянную!.. – Настя Новикова упала перед народом на колени. – Не ждала, не ведала, что собственный сын… Кровинушка родимая… так мать свою опозорит… Да что мать?!.. Весь род наш теперь проклят будет… Но… молю вас… Не держите зла… Хотя… О чём прошу?.. Чего жду?.. Поделом мне!.. Видно, так ещё ране решено Господом было… За грехи мои!.. Простите… не поминайте лихом… – и уткнулась головой в липкий мокрый снег.

– Смотри, поганец, до чего родную мать довёл!.. – не разжимая челюсти, процедил сквозь зубы Егор. От безсильного гнева он побагровел весь, на скулах у него вздулись желваки, и кадык заходил вверх-вниз, туда-сюда.

Бабы под руки подняли с земли Настю.

– Мама… За что же это вы меня так-то… перед народом срамите?.. Как не стыдно?!.. Я же упредил вас: дома поговорим! – Никитка растерялся и, честно говоря, не знал толком, что делать и как себя вести.

Тут пришёл черёд заговорить крепышу с бобриком на голове:

– Товарищи! – голос у него оказался красивый, вкрадчивый, эдакий бархатный баритон с нежными переливами и обертонами. – Нам очень нужна ваша помощь.

Не спеша он достал из внутреннего кармана пальто фотографию человека в профиль и анфас.

– Нашими органами разыскивается опасный преступник-рецидивист. Вот, взгляните, пожалуйста, – он пустил фотографию по рукам. – Он вам на глаза случайно не попадался?

Люди молча передавали карточку от одного к другому и равнодушно качали головами. Жизнь приучила их держаться подальше от "органов". А в случае чего, если прищучат и начнут допытываться, мол, почему скрыл и не показал, можно сослаться или на плохое качество фотки, или на проблемы с глазами.

– Так это же богомоловский квартирант! – закричал Никитка, показывая на вышедшего из храма Алексея Ивановича. Он чуть не задохнулся от радости, признав в изображённом на снимке своего давишнего обидчика.

– Вам знаком этот человек? – ласково спросил крепыш, показывая Алексею Ивановичу фотографию "рецидивиста".

– Знаком, – коротко ответил тот. – Кому ключи от храма отдать?

Майор распахнул свою широкую ладонь.

– Мне давай, – и, получив ключи, решительно зашагал к церкви.

– И где же он? По-прежнему у вас квартирует?

– Да нет, ушёл.

– И давно?

– Недели две назад.

– И куда? Если, конечно, не секрет?

– Бог его знает. Он мне адреса своего не оставлял, а я и не спрашивал. Ушёл, и всё.

– Что ж не поинтересовались?

– Я праздным любопытством никогда не отличался.

– А вот мы, чрезвычайно любопытны, гражданин Богомолов. До крайности, – крепыш был всё так же ласков, но в голосе у него зазвучали металлические нотки. – И, чтобы наше любопытство удовлетворить, вам придётся с нами в город проехать, а то здесь, на свежем воздухе, обстановка к серьёзному разговору не располагает. Прошу, – и, взяв Алексея Ивановича под локоть, повёл его под гору, к "Победе".

– За работу, товарищи! Не годится в будний день без толку прохлаждаться, – Эмилия Рерберг направилась вслед за ними и уже на ходу коротко бросила в сторону председателя колхоза. – А с тобой. Герасим Тимофеевич, мы завтра на бюро поговорим. К девяти ноль-ноль будь любезен явиться в райком.

– Эмилия Вильевна! А со мной как же?! – заволновался "министр культуры". Он сообразил, что в "Победе" ему места не достанется. – Мне как?.. Самому добираться?

Но секретарь райкома не удостоила несчастного ответом.

– Садись ко мне в "газик", до бетонки подброшу, – буркнул председатель колхоза, стараясь не глядеть на потерянного Януарьевича. И, меся своими сапожищами таящий снег, быстро пошёл прочь.

И потом на горе у запертого храма ещё долго стояли люди, молчали и глядели вслед новенькой "Победе", которая увозила в неизвестность церковного старосту, инвалида и героя Отечественной войны Алексея Ивановича Богомолова.

11

Когда Павел Петрович открыл глаза, яркое солнце светило прямо в окно. Дождь кончился ещё ночью, и теперь, умытый и просветлённый, мир радостно просыпался навстречу последним погожим осенним дням. Вчерашняя грязь куда-то исчезла, и в большой чёрной луже на вокзальном перроне, из которой не спеша пила воду очень важная ворона, отражалось бездонное голубое небо.

Поезд стоял на каком-то полустанке.

Вчерашний попутчик – несчастный старшина, потерявший паровоз, очевидно, сошёл, когда Павел Петрович спал. От выпитой накануне водки в голове протяжно гудело, в животе свершалась бурная революция, всё внутри пересохло и горело, как в пустыне.

Давненько Павлу Петровичу не было так муторно, горько, стыдно, как теперь.

Он спустился со своей верхней полки и жадно припал к гранёному стакану. Бурый чай давно остыл и потерял вкус, но сейчас это не имело значения. Ему хотелось только одного – пить!

"Ну, зачем так над собой издеваться? Забыл сколько тебе лет? – с горечью спросил сам себя. – Когда же ты, дорогой мой, умнее станешь?"

В коридоре послышались голоса, и через минуту Нюра-проводница ввела в купе новых пассажиров: мужчину средних лет с недельной щетиной на обветренном загорелом лице и пожилую женщину в потёртом драповом пальто. За ней, держась за руку, шёл высоченный широкоплечий парень в солдатской шинели без погон. Из-под серой ушанки, чудом держащейся на его затылке, выглядывала плотная марлевая повязка, скрывавшая верхнюю часть лица.

– Сюда проходите. Тут у меня как раз три полочки свободные. Две нижних и одна верхняя. Устраивайтесь. Я вам сейчас бельё принесу, – сказала и побежала по коридору.

– Чур, моя верхняя! – мужчина забросил на полку небольшой фибровый чемодан. – А ты, Макаровна, внизу располагайся. Так сказать, согласно купленным билетам.

– Дай Бог тебе здоровья, Владик!.. – женщина опустила на пол свою поклажу. – Павлуша, сынок, ты вот тут садись, в уголок, а корзинку мне давай, – она взяла у сына большую плетёную корзинку, прикрытую сверху чистой белой тряпицей, и поставила под стол. Затем помогла ему снять шинель и только после этого разделась сама.

Парень осторожно присел на краешек вагонного сиденья около двери. Большие сильные руки, с детства привыкшие к крестьянскому труду, безпомощно лежали у него на коленях. По тому, как он сидел: прямо, откинув назад забинтованную голову, было видно: не привык ещё мальчишка к своему новому положению незрячего человека. Казалось, он всё время напряжённо прислушивается: что происходит вокруг него.

– Багаж можно сюда, под сиденье уложить, если тебе, конечно, что в дороге не понадобится, – Владик помог женщине спрятать в ящик под полкой её чемодан. – Между прочим, удобную штуку немцы придумали. Серьёзная нация. Нам такого ни в жисть не изобрести.

– Почему "ни в жисть"?.. У меня в дому точно такой короб в горнице имеется. Я туда зимние вещи на лето прячу. Алексей Степаныч, муж мой, Царство ему Небесное, ещё до войны сработал, – Макаровна даже слегка обиделась. – А немцы тут с какого боку присоседились?

– Как это "с какого"?!.. Отстала ты, Макаровна!.. Ох, отстала!.. Вагоны эти в Гэдээре сделаны. Соображаешь?

– В каком таком "Гэдээре"?

– Страна у немцев так называется – Гэ Дэ Эр по-нашему. Но это сокращённо. А если целиком, то Германская Демократическая Республика. Соображаешь? Стало быть, немцы тут главные виновники.

– А они, немцы, везде главные виновники. Виноватее их на всём белом свете никого не сыщешь. Какую бойню по всему миру устроили!..

– Какая ты несознательная, Макаровна!.. Скажешь тоже!.. – мужчина был явно раздосадован. – Они теперь наши друзья. Соратники. Соображаешь?.. Конечно, есть и ещё другая Германия: Фэ эР Гэ. Но эти не наши, эти с американцами дружбу водят. А с гэдэровцами мы сейчас в одном лагере… э-э-э… – он хотел по обыкновению сказать "сидим", но вовремя схватил себя за язык и с трудом, но всё же выкрутился, – … находимся. Верно говорю, дед? – обратился он за поддержкой к Павлу Петровичу, но тот не ответил.

– В каком таком "лагере"? Лагеря у нас разные бывают. И пионерские, и другие… Всякие…

– В социалистическом!.. – мужчина начал терять терпение и слегка раздражаться. – Дед, хоть ты ей скажи!..

– Может, тебе, Владислав, они и друзья, а для меня… Извини… Они мужика моего в сорок третьем убили… Под Сталинградом… Так что ты, если хочешь, сиди с ними в этом самом лагере, а я вот с убивцами Лексея моего дружбу водить не собираюсь.

– Эх, Авдотья Макаровна!.. Повезло тебе, что, кроме меня и деда, никто нас не слышит, а не то… – и он многозначительно покачал головой.

Протяжно прогудел тепловоз, лязгнули вагонные сцепления, и поезд медленно тронулся. Чуть запыхавшись, с постельным бельём в руках в купе вошла неунывающая Нюра.

– Заждались? Бельё, честно скажу, чуть сыровато, но, если на полке разложить, оно у вас мигом просохнет.

И вдруг спохватилась:

– Ой!.. С добрым утром вас, товарищ генерал!.. Я как-то растерялась совсем.

Павел Петрович удивился, откуда она знает его бывшее звание, но виду не подал:

– С добрым утром, Нюра. Как успехи?.. Научилась пятку вязать?

– Ой!.. А я и не думала, что вы про меня такую малость запомните!.. – щёки девушки вспыхнули ярким румянцем. – Я теперь, товарищ генерал, могу и вам связать, если захочете… Вот только боюсь… шерсти у меня на полтора носка только.

– Спасибо, голубушка. Как-нибудь в другой раз, – Павел Петрович ласково погладил её по плечу и, прихватив полотенце, пошёл умываться. Уже в коридоре за спиной он услышал изумлённый возглас мужчины: "Чего?!.. Генерал?!.." – и жаркий сбивчивый шёпот Нюры.

Как много в нашей жизни значит звание! Чин. Был обыкновенный "дедок", но в одночасье стал "его превосходительством". И не за какие-то выдающиеся заслуги, а оттого только, что назвали "дедка" генералом. И ведь сплошь и рядом так. Иной человек не то что почёта или славы, но и слова-то доброго не стоит, а повесь ему на грудь орден или хотя бы медаль, глядь, а отношение людей к нему уже изменилось. Он даже в собственных глазах расти начинает и незаметно так, потихоньку в "туза" превращается. И если не дал ему Господь разума, то от сознания собственной важности раздуется до невозможных размеров, как воздушный шарик на ярмарке. Велико человеческое тщеславие!.. Только вот беда, шарики эти частенько сдуваются, и от прежнего блеска и красоты одно воспоминание остаётся. А не то и вовсе…Хлоп! – и нету. Сколько их, несчастных, уже полопалось! И скольких эта горькая участь впереди ожидает?!..

Когда Павел Петрович вернулся в купе, Макаровна выкладывала из корзинки на стол, покрытый чистой белой тряпицей, домашнюю снедь.

– Вы меня извините, товарищ генерал, – новый попутчик вскочил и вытянулся перед Павлом Петровичем. – Я же не знал…

– О чём вы?.. – поморщился Троицкий.

– В том смысле, что я… Короче говоря, я вас, товарищ генерал, по ошибке "дедом" назвал. Сугубо по ошибке, без какой бы то ни было задней мысли!.. Поверьте… Я, признаться, совсем не хотел…

– Ерунда какая!.. Меня зовут Павел Петрович. А вас?

– Владислав Андреевич, – тот поспешно пожал протянутую руку. – Но вы меня лучше Владом зовите. Я так больше привык, – и уважительно добавил, – товарищ генерал.

– Будем знакомы, Владислав Андреевич. А что касается генеральства моего, оно в далёком прошлом безпробудным сном почивает, так что и вспоминать о нём, и тревожить его, ей Богу, не стоит.

И в ответ крепко пожал руку Влада. Затем обратился к парню, который всё так же неподвижно сидел на краешке вагонной полки в углу:

– А вас, молодой человек, я слышал, тоже Павлом зовут? – тот кивнул головой, но руки не подал. – Тёзки, значит…

– Мы с мужем в память свёкра Павлом его назвали, – Макаровна лодочкой протянула руку и церемонно представилась: – Авдотья Макаровна. Ведь говорили мне, не след дитё в честь покойника называть, не послушалась, безтолковая!.. Теперь вот, – она кивнула в сторону сына, – из-за моей дурости Павлик страдать должен.

– Не говорите так, мама, – голос у Павлика оказался низким, густым. – Сколько раз повторять?.. Ни в чём вы не виноваты.

– Мне, сынок, лучше знать.

– А какая тут связь? – удивился Павел Петрович. – Никогда раньше не слыхал, что детей в память предков называть не следует.

– Есть поверье такое, будто вместе с именем все беды, все несчастья, что довелось покойнику в этой жизни испытать, на младенчика переходят. Анна, золовка, ещё до крестин меня о том упреждала. Помню, я тогда посмеялась над ней, отмахнулась, а зря. И вот, пожалуйста, хошь верь, хошь, нет, а всё так и случилось… Не думала, не гадала, а беду на сына навела… Павел Тимофеевич, свёкор мой, видный мужчина был, красавец, а только и сорока ему не было, как ослеп. Сарай во дворе загорелся, а там корова с телёнком, поросята… Он и бросился в огонь, скотину спасать… Корову вывел, а как стал поросят выносить… Шевелюра у него была на зависть всем мужикам, первая вспыхнула… Потом уже рубашка занялась… Стоит, в руках поросёнок верещит, а он сам, как свеча полыхает!.. Насилу огонь сбили… Обгорел он не так, чтобы очень, вот только волос лишился и зрение потерял.

– Суеверие это всё, – ухмыльнулся Владислав Андреевич. – Отсталость мышления.

В купе со стаканами горячего чая в руках вошла Нюра-проводница:

– Я вам, товарищ генерал, как вы любите, с двойным сахаром принесла. Приятно кушать.

– Нюра, голубушка, довольно меня генералом обзывать. У меня, между прочим, имя есть. Нормальное, человеческое – Павел Петрович. Договорились?

Щёки Нюры опять вспыхнули ярким румянцем, она прикусила нижнюю губу, что-то буркнула в ответ, лицо её кисло сморщилось, и она стремглав выскочила из купе в коридор.

– Нюра! Милая моя, куда вы?! – Павел Петрович испугался. Он не понял, чем так обидел эту бедную девочку и поспешил за ней.

Нюра сидела в своём служебном купе и горько плакала.

– Девочка моя!.. Ну, что вы?.. Я обидел вас?.. Простите… – он присел рядом с ней и обнял вздрагивающие худенькие плечи. – Простите старого дурака!

– И ничего подобного!.. И совсем даже не то!.. – она уткнулась в грудь Павла Петровича и заплакала ещё горше. – И ничего-то вы не понимаете!.. Вот, ни капельки!.. Хотя и генерал…

– Ну, ну., девочка моя… давайте успокоимся… – он растерялся и на самом деле не знал, как быть. – Не надо, Нюра… Право, я прошу вас… Вот беда, не умею я успокаивать!.. Ну, скажите, в чём дело?.. Чем я вас так задел?..

– Ничего… я сейчас… я успокоюсь… Не сердитесь… Какая же я!.. Дура набитая!.. – всхлипывая и шмыгая носом, она ещё крепче прижалась к Павлу Петровичу.

Как легко ранить человеческую душу!.. Неосторожным словом, взглядом, ухмылкой… Да мало ли ещё чем!.. Ведь мы порой сами не замечаем, как безжалостны бываем, как грубы и безцеремонны в своём обращении с людьми. А душа человеческая так тонко устроена, так чутко реагирует на малейшую безтактность, её так легко ранить!..

Прошла, наверное, минута или даже две, прежде чем она, наконец, успокоилась.

– Ну, вот и ладно… Вот и хорошо, – он помог ей вытереть слёзы казённым вафельным полотенцем. – А теперь… выкладывайте, что же всё-таки с нами случилось?.. А?.. Отчего мы так горько рыдали?

Нюра подняла на него заплаканные счастливые глаза и чуть слышно прошептала.

– Голубушка…

– Что "голубушка"? – не понял Павел Петрович.

– Меня никто никогда не называл… так…

– Как?

– Голубушка… вот как!.. – и на глаза её вновь навернулись слёзы.

Сердце Павла Петровича сжалось от нежности, от жалости к этой простодушной трогательной девочке, и, чтобы самому не раскиснуть окончательно, он сурово нахмурил брови, грозно кашлянул в кулак и, наконец, что есть силы ударил этим самым кулаком по своей коленке.

– Понимаю, – только и смог выдавить из себя.

– Я – детдомовская…И кто у меня папка с мамкой, не знаю… И не видала их вовсе… И сколько помню, всю мою злосчастную жизнь меня токо так и звали: Нюрка да Нюрка… А иначе никак. Вроде клички кошачьей. Право слово… А так, чтобы… ласково… Вот, как вы, к примеру, так никто… никогда… А ласки каждому хочется!.. И тепла… Ведь правда же?.. Даже кошка и та об ноги трётся, чтобы погладил кто, – она напоследок порывисто всхлипнула и, улыбнувшись, прибавила: – Спасибо вам, Павел Петрович, товарищ генерал. Огромное-преогромное спасибо. Дождалась-таки…

"Товарищ генерал" обнял её и поцеловал в лоб.

Сколько их, несчастных, обездоленных сирот, по всей России раскидано? И ведь не только зверствами фашистов, но и стараниями своих соотечественников, соседей, друзей и даже родных ломались судьбы, коверкались жизни ни в чём не повинных людей. А главное – деток!.. Деток-то за что?!..

Вот и его сын, его Матвей, невесть где.

Жив ли?.. Найдётся ли?..

К горлу подступал удушливый комок… Наверное, поэтому он ничего не ответил… Стало вдруг нестерпимо стыдно, щёки покрылись жгучим румянцем. Павел Петрович махнул рукой и пошёл обратно в своё купе. Когда он плакал в последний раз?.. Забыл, и слава Богу!..

– Милости просим, позавтракайте с нами. Никаких разносолов, правда… Еда домашняя, деревенская… Но вы отведайте, не побрезгуйте, – Авдотья Макаровна подвинулась, приглашая Павла Петровича к столу.

А там!.. Сваренные вкрутую яйца лежали на чистой тряпице, из-под марли выглядывал белоснежный творог, рядом – банка сметаны, в которой ложка стояла торчком, и крупно нарезанные ломти свежеиспечённого деревенского хлеба, терпко пахнущие печным дымком, дразнили одним видом своим. Павел Петрович сглотнул обильную слюну. Давненько не видал он такого изобилия!

– А у меня, к сожалению, только крабы. Больше я вас ничем удивить не смогу.

– Да ну их, крабов этих! – отмахнулась Авдотья Макаровна. – И не рыба, и не мясо. Так, баловство одно.

– Деликатес! – уточнил Владислав. Он давно уже уплетал за обе щеки и только причмокивал от удовольствия.

– Я тебе, Петрович, лучше творожка со сметанкой положу. Попробуй… У Дони, моей кормилицы, молочко сладкое… Отведай.

– От такого приглашения трудно отказаться…

– А зачем отказываться? Ты кушай, батюшка, и никого не слушай. На здоровье!..

– Покорно благодарю.

Павел Петрович подсел к столу.

– В России от голода умереть никак невозможно, – Владислав с шумом отхлебнул чай из гранёного стакана. – Даже если в кармане, окромя громадной дыры, ни копейки, и в будущем безпросветный мрак нищеты намечается, непременно найдётся добрая душа и накормит. Вот как Макаровна, от пуза. Верно говорю? – и икнул. – Со вчерашнего дня не ел. Извиняюсь.

– Павлик, сынок, ты прилёг бы. С пяти утра на ногах.

– Не беспокойтесь, мама, я не устал.

Он по-прежнему сидел на нижней полке в углу, всё так же откинув назад голову и сложив на коленях руки, сжатые в кулаки. Толи дремал, то ли думал о чём-то своем. Макаровна порывисто вздохнула и робко спросила:

– Может, чайку попьёшь?

– Спасибо, не хочется, – он покачал головой и тут же тихо, словно стесняясь, попросил. – Вы меня, мама, проводите… в коридор?

– Пойдём, Павлуша, – мать сразу всё поняла. – Пойдём, – и, взяв сына за руку, вышла с ним из купе.

– Вот ведь судьба какая!.. Не приведи Господи! – Владислав ещё раз икнул и, вытирая казённым полотенцем рот, добавил. – Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

– А что с ним? – Павел Петрович давно хотел спросить, но при парне стеснялся.

– Тяжёлое осколочное ранение. Граната разорвалась… буквально под ногами… Четверо на месте. Как говорится… не приходя в сознание… А двоих – Пашку и ещё одного пацана – искалечило так, что не знаешь, кому больше завидовать… Тем четверым, что Богу душу отдали, или этим… двоим… выжившим.

– Так ведь война уже одиннадцать лет как закончилась!

– Это, смотря какая. Отечественная – это точно, одиннадцать, а венгерская… почитай, год назад.

– Первый раз о такой войне слышу.

– Это я в фигуральном смысле. Настоящей войны там, конечно, не было. Да вы же сами знаете – в газетах её "венгерскими событиями" называли.

– Ничего я, Владислав Андреевич, не знаю, – Павел Петрович развёл руками. – В тех местах, где я последние девять лет провёл, газеты читать да слушать радио было как-то… недосуг.

Изумление Влада сменилось неподдельным восхищением:

– И вы тоже?!..

– Что "тоже"?

– Я в том смысле… что и вы тоже… как и я?.. Сидели?!.. – восторгу Влада не было границ.

– И в том смысле, и в этом, – и, не дав собеседнику опомниться, сам задал вопрос: – Так что же это за война такая была и что на этой "венгерской" войне с нашим соседом приключилось?

Влад открыл было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Макаровна с сыном, и он прикусил язык.

– Павлуша, я постелю тебе?..

– Так ведь рано ещё, – видно было, что парень устал и не прочь полежать, однако перед взрослыми соседями не хотел показывать свою слабость.

– И вовсе не рано, – Макаровна достала из корзинки потрёпанную книжку. – Ты приляг, а я тебе почитаю, глядишь, и время быстрее пройдёт.

– Ложись, ложись, – поддержал её Павел Петрович. – И мы с Владиславом Андреевичем послушаем. Я в юности тоже Джеком Лондоном увлекался, – на потёртой обложке он успел прочитать заглавие: "Белый клык".

– Ладно, я полежу, – согласился Павел. – Только наверху, если можно. Так для всех удобней будет.

– Милости прошу! – Владислав взял с верхней полки свой чемодан, – Я ведь, как лучше, хотел.

Макаровна принялась застилать сыну постель.

– Товарищ генерал, покурить пока не желаете? – Влад достал из кармана изрядно помятую пачку "Памира" и, угощая, протянул Павлу Петровичу. – Прошу. Это, конечно, не "Герцеговина Флор", но другого курева в наличии не имеется.

Павел Петрович со дня своего ареста не курил, но тут с готовностью ответил:

– Пожалуй, я вам компанию составлю, – но сигарету так и не взял.

В коридоре Нюра-проводница и молодая мама, девчонка лет восемнадцати с толстенной рыжей косой и россыпью озорных веснушек на вздёрнутом носу, играли с годовалым малышом. Губастый карапуз, видимо, только-только научился ходить и теперь, издавая радостные вопли, хохоча и взвизгивая, с восторгом бегал по ковровой дорожке от мамы к Нюре и обратно.

– Пойдёмте в тамбур, – предложил Павел Петрович.

– Да уж, не станем детям и матерям атмосферу дымом отравлять, – в голосе Влада послышалась неожиданная нежность.

– Павел Петрович! Посмотрите, какой у нас богатырь растёт! – щёки Нюры раскраснелись, глаза светились материнским счастьем. Казалось, не с чужим, со своим малышом она играла в эту минуту.

"Ох, и повезёт же тому парню, что женится на ней! – подумал Павел Петрович. – Дай Бог тебе счастья, милая, славная девочка".

В тамбуре Владислав тут же задымил, держа сигарету щепотью так, что горящий кончик её прятался в ладони, и, словно боясь, что его прервут или остановят, заговорил быстро, делая короткие паузы только для того, чтобы затянуться горьким махорочным дымом.

– Мы с Макаровной бок о бок живём, то есть не я, конечно, а матушка моя, покойница, пусть земля ей будет пухом, с ней соседствовала. Я-то в родном дому и тринадцати лет не прожил, – он скорбно вздохнул и, словно споткнулся, замолчал.

– Что так? – спросил Павел Петрович. – В бега ударился? Свободы захотелось?

– Да нет… Посадили меня. Сначала в колонию для несовершеннолетних… Я зерно из колхозного амбара горстями таскал. Очень кушать хотелось. В сорок втором голодали мы. Страсть!.. Летом ещё ничего, а зимой… целыми семьями вымирали. Так мы зерно это даже сырым ели, – он затянулся, выпустил через ноздри дым и продолжил. – А как стукнуло мне семнадцать, ещё срок накинули и во взрослую колонию перевели на Колыму. Пацаны-уголовники бунт учинили против нашего лагерного начальства, потому как издевалось оно над нами со смаком, не передать как, – он опять затянулся. – Я в бунте участия не принимал, потому как знал, ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но кто по мелочам разбираться станет? И вкатили всей колонии ещё пятерик, как говорится, за «соучастие». Кроме застрельщиков, конечно, у тех двое самых главных даже вышку схлопотали, – снова затяжка. – Вышел я на поселение в пятьдесят первом, на «материк» мне дорога была заказана и остался я в Сусумане, а это, считай, золотая столица Колымы, на вечные времена. Так я решил тогда про себя, не мог даже в самом страшном сне представить, что усатый таракан концы отдаст и всё в нашей жизни вверх тормашками перевернётся. Поначалу сильно бедствовал, но потом прибился к партии старателей и зажил припеваючи, относительно, конечно, но всё-таки! Ни в чём нужды не знал, – он затянулся и пояснил. – Там по долине драга ходит, золото моет для страны, а отвалы, как они, идиоты, считают «пустой породы», дают на откуп нам, старателям. Так честно скажу, мы своей бригадой за сезон в два раза больше золота намываем, чем эта махина за два года, ну, и денег соответственно зарабатываем немерено, – он вновь выпустил дым из ноздрей. – Так бы и жил я на Колыме безвылазно, только в сентябре получаю телеграмму: «Матушка ваша, Владислав Андреевич, преставилась, приезжайте на похороны». Я – к начальству, мол, так и так, отпустите с родительницей проститься. И что бы вы думали, – отпустили. На похороны я, само собой, не успел, но на «материк» наконец-то вырвался и теперь думаю в Москве в Генеральную прокуратуру заявление подать, чтобы, значит, сняли с меня судимость и разрешили жить, где захочу. Теперь, говорят, по всем лагерям такая кампания идёт, «ребилитация» называется. А вы случаем не под эту ли кампанию попали? Угадал?..

– Верно, попал, – улыбнулся Павел Петрович.

– Да-а… Бывшего зэка за версту видать, – сигарета его становилась всё короче, и маленький окурок начал обжигать пальцы. – Так на чём я остановился, товарищ генерал?..

– На заявлении в прокуратуру, но прошу вас, Владислав Андреевич, довольно меня "генералом" обзывать, я же сказал, у меня имя-отчество есть.

– Не могу, – признался Влад. – Не привык я, чтобы генералов по имени-отчеству. Язык не поворачивается.

Павел Петрович хотел было спросить Влада, где и когда он так часто общался с генералами, что привык обращаться к ним только официально, но Владислав не дал ему это сделать.

– Так я, стало быть, продолжаю? Приехал я в деревню родимую, могилу матушки посетил и, как полагается, поминки для соседей устроил. Всё честь честью, как издревле заведено было. Хотя, если по правде, я почти и не знал никого. Но порядок есть порядок: дедовские традиции уважать надо. Вот на этих самых поминках и услышал я трагическую историю Авдотьи Макаровны и её сына Павла, – он загасил окурок о подошву своего башмака и собрался было продолжить, но в это время дверь в тамбур приоткрылась, и в проеме показалось лицо Нюры-проводницы.

– Я вас ищу, а вы вон куда от меня попрятались.

– А какая такая надобность в нас образовалась? – видно было, что Нюра очень нравится Владу, и он изо всех сил старался произвести на неё неотразимое впечатление опытного и галантного кавалера.

– К Ворохте подъезжаем, стоянка аж целых двадцать минут!.. Там рынок при вокзале очень хороший. Если хотите сувенир какой или покушать купить, лучшего места до самой Москвы не будет. Правда-правда.

– Спасибо, Нюра, – улыбнулся Павел Петрович. – Я вашим советом непременно воспользуюсь, – и обратился к Владу. – Извините, Владислав Андреевич, мы наш разговор чуть позже продолжим. Хочу Авдотью Макаровну за роскошный завтрак, каким она нас угостила, хоть чем-нибудь отблагодарить. Так что не обезсудьте.

– А это ничего, остальное я вам после расскажу, как возможность представится. Дорога впереди длинная, – успокоил Павла Петровича Влад. Тот согласно кивнул, и следом за Нюрой-проводницей они вернулись в вагон.

12

Наутро после того рокового дня, когда стараниями Никитки Новикова закрыли в Дальних Ключах храм, и новенькая блестящая «Победа» увезла Алексея Ивановича Богомолова в город, случилась беда.

Пропала Настёна – мать пламенного вожака деревенского комсомола.

Когда председательница сельсовета Галина Ивановна пришла на речку, чтобы набрать родниковой воды из ключа, бьющего из-под земли возле самого берега, то обнаружила на мостках наполненные водой два цинковых ведра, скинутую кем-то пару сапог, а на кустах ивняка, что подступали почти к самой воде, брошенную телогрейку. На берегу не было ни души. Галина Ивановна, естественно, удивилась, хотя поначалу решила, что хозяйка куда-то отошла, вот-вот вернётся и объяснит, зачем она промозглым осенним утром сняла телогрейку и повесила здесь на кустах. Галина Ивановна набрала воду, постояла у мостков ещё с четверть часа и, не дождавшись, поспешила домой, так как к восьми ей уже надо было быть в сельсовете. На душе у неё было непокойно, и часа через два, улучив минутку, она опять подошла к реке. И телогрейка, и наполненные вёдра, и сапоги – всё было на прежнем месте. Галине Ивановне стало не по себе, и она забила тревогу. Страшная догадка шевельнулась в её мозгу: "Неужели она… Да нет… Нет!.. Не может быть!.." Не зная, что первым делом следует предпринять в таком случае, она бросилась к Егору. Председатель колхоза Герасим Тимофеевич ещё до первых петухов уехал в город на бюро райкома, поэтому Егор Крутов оставался единственным человеком во всей деревне, кто мог реально помочь. И он действительно помог, во всяком случае, объяснил, с чего начать.

Прежде всего надо было выяснить, чья телогрейка висит на ивняке, чьи вёдра стоят на мостках.

И они пошли по домам. Галина Ивановна по правой стороне улицы, Егор – по левой.

К обеду, наконец, выяснили. Помогла бабка Анисья: её дом стоял как раз на спуске к реке, и она, вылезая из ледника, куда спускалась за картошкой, своими глазами видела, как очень рано, ещё темно было, Настёна Новикова прошла мимо неё с вёдрами в руках. Бабка Анисья божилась, что они даже кивнулись дружка дружке, желая "доброго утра".

Пошли к Настёне домой – изба заперта. Отправились в школу и на переменке, изловив Никитку в коридоре, стали допытываться, где мать. Тот знать ничего не знал, ведать не ведал, но безпокойства никакого не выказал, во всяком случае вида не подал и даже заявил, что ничего общего со своей матерью он иметь не хочет, так как она "публично опозорила его комсомольскую честь".

Решили подождать.

Вечером, когда стемнело, поняли, ждать больше нечего, из сельсовета дозвонились в Ближние Ключи участковому – старшему сержанту Василь Игнатьичу Щуплому. Спустя полтора часа тот приехал на чиненом-перечиненном трофейном мотоцикле, в танковом шлеме на голове, с тремя медалями на груди и без обувки, то есть в одних шерстяных носках. Впрочем, объяснялось это просто: старший сержант был не то, чтобы очень пьян, но не слишком трезв, хотя держался молодцом. Дознания, ввиду тёмного времени суток, проводить не стал, взял телогрейку, сапоги и вёдра в качестве вещественных улик, во время допроса Егора Крутова у того в избе добавил к выпитому ранее ещё полтора стакана самогонки, пришёл в полную негодность и, устроившись тут же на лавке, захрапел так, что в ответ на другом конце деревни залаяли собаки.

Егор поначалу попытался привести Василь Игнатьича в чувство и в сердцах пригрозил, что убьёт его, на что Щуплый сначала поднял голову и, не открывая глаз, отчётливо произнёс: "Мёртвое тело убить невозможно!" – а потом уже рухнул на пол. Крутов понял безплодность своих попыток и, бросив участкового распростёртым на полу, отправился ночевать к Алексею Ивановичу. Когда Богомолова забирали, он не успел оставить Егору ключи от дома, и изба его стояла открытой настежь – заходите, люди добрые, берите всё, что вашей душе угодно будет. А брать у церковного старосты в доме было что.

Путь Егора лежал мимо избы Новиковых. В окнах горел свет, и Егор решил заглянуть на огонёк – вдруг Настёна нашлась, и сидит себе сейчас в горнице за самоваром, и пьёт чай вприкуску.

Он постучал, ему никто не ответил, но дверь была отперта и, стукнув для порядка своим самодельным протезом о порог, Егор вошёл в избу. В красном углу, под материнскими иконами, сидел на лавке неутомимый борец с мракобесием и вековой отсталостью русского крестьянства Никитка Новиков и горько, безутешно плакал, как маленький.

Всхлипывая и давясь горючими слезами, он жалобно причитал:

– Мамонька, родненькая моя!.. Ну, зачем ты так-то?.. Зачем меня одного оставила?.. На кого покинула?.. На кого бросила сироту несчастного?.. Я же без тебя совсем не могу!.. Вернись, мамонька!.. Вернись, голубонька!.. Я тебя очень прошу, родимая!.. Очень-очень прошу…Как же я теперь?.. Мамонька!.. Кто меня накормит?.. Кто согреет, несчастного?.. Кто руку в беде подаст?.. Кто плечо в трудную минуту подставит?..

Горе Никитки было таким искренним, а сам он выглядел таким жалким, таким потерянным, что у Егора дрогнуло сердце:

– Ты это… того… Ты не убивайся так… Никита! Будь мужчиной, в конце концов!.. Я тебе серьёзно говорю… Найдётся мать твоя… Проснёшься завтра, а она уже тут как тут… Ей Богу!.. По дому хлопочет, в школу тебя собирает… вот увидишь…

Лучше бы Егору не успокаивать. Последними своими словами он так разжалобил Никитку, что тот не выдержал и заголосил ещё горше:

– Никогда не будет этого!.. Знаю, не будет!.. И не надо меня успокаивать! Я не маленький и знаю. Всё из-за меня, проклятого!.. Утопла моя мамонька, совсем утопла родимая!.. Всё из-за меня!.. – он захлёбывался в рыданиях, бормотал что-то несвязное, но что, разобрать было уже нельзя.

– Да, дела… – Егор в растерянности почесал свою плешь и вдруг решился: – Никитка, прекрати выть и меня послушай… Ты случаем не забыл, как в храме, когда мы тебя… – он на мгновение запнулся. – Ну, когда мы тебя… поучили маленько за богохульство твоё… Помнишь, как ты ершился тогда: мол, где же ваш Бог, почему, мол, не шарахнет меня молнией по башке?.. Не забыл?..

Никитка перестал реветь и со страхом посмотрел на Егора:

– И чего? – только и смог выдавить из себя.

– А того, парень, что Господь за грехи нас не только молнией по башке шарашит. У него и пострашнее средствия имеются. Запомни это на всю свою жизнь, Никитка, и не вздумай боле восставать на Него. Токо хуже сам себе сделаешь. Хотя… Куда хуже-то, коли мать родную потерял?.. Хуже некуда. Ты как думаешь?.. А?..

– Так стало быть… – в глазах парня стоял неподдельный ужас. – Это что же?.. Выходит, наказание мне?!..

– А то как же?!.. Моли, Господа, парень, чтобы на этом все несчастья твои закончились. Он, конечно, милосерд, но и гнев его…

Егор не договорил, но по лицу его Никитка и так всё понял. Без слов. Лицо его перекосилось, как от страшной, мучительной боли.

– Нет!.. Нет!.. Не хочу!.. – заорал он хриплым шёпотом, сполз со скамьи на пол и, вцепившись руками в деревяшку Егора, зарыдал, но уже без слёз. – Спаси меня, дядя Егор!.. Спаси!..

Его бил страшный озноб, руки ходили ходуном, глаза не бегали – метались в ужасе, губы шептали только одно: "Спаси!..". Егор испугался не на шутку. Никогда прежде, даже в самые страшные моменты на фронте не доводилось ему сталкиваться с подобным.

– Ты, Никита, это… того… ты встань… – он с трудом поднял парня с пола, усадил на скамью, сам сел рядом. Никитка впился руками в его плечи и всем своим дрожащим телом прижался к нему, ища спасения. – Ну, ну… Вот и ладно… Ты успокойся, Никитка… Я с тобой… Я не брошу тебя. Ты не думай… – и неумело гладил его по голове, по вздрагивающим плечам.

Прошло, наверное, не менее получаса, прежде чем парень успокоился.

– Что же мне с тобой делать, пацан?.. А?.. – и вдруг решился. – Собирайся, пойдём.

– Куда? – Никитка поднял на него красные, опухшие от слёз глаза.

– В избу к Алексею Ивановичу. Ночевать. Она у него открытая настежь стоит. Неровён час… Давай, давай, поторапливайся. Не могу я тебя одного оставить… – и вдруг озлился и гаркнул, что есть силы. – Кому говорю?!.. Сопли вытри и марш за мной!.. Некогда мне с тобой, говнюком, валандаться!..

Давно бы так! От окрика Егора Никитка вздрогнул, съежился, но голосить перестал.

– Одевайся, я на крыльце погожу, – Егор никак не ожидал от себя такого слюнтяйства, а потому страшно озлился и, чтобы не выдать своего состояния, застучал деревяшкой к выходу.

На улице была темень – глаз выколи.

Егор достал кисет с махоркой и начал набивать любимую трубочку. И вдруг совсем рядом с крыльцом что-то треснуло, хлюпнуло и следом послышалось частое дыхание.

– Кто здесь? – Егор чиркнул спичкой.

– Это я…я… – в слабом дрожащем свете спичечного огонька мелькнуло лицо колхозного бухгалтера.

– Йоська?!.. – удивился Егор. – А ты что тут забыл?

– Я так… Зашёл проведать, – смутился Иосиф Бланк.

– Кого это?!..

– Естественно, что Никиту Сергеевича. Он ведь тут проживает?

– Тут… Пакостник, – Егор с досады даже сплюнул, никак не мог простить себе давишней слабости.

– И как он себя чувствует?..

– Белугой ревёт.

– Я это понимаю… У него горе… Тяжёлые переживания… Человек потерял мать. И я подумал, что в такой тяжёлый момент этого человека нельзя одного оставить. Может быть я не прав, но я подумал…

– Прав, Иосиф…Безповоротно прав. Я ведь тоже… пожалел подлеца… как и ты… Вот, веду с собой… Ночевать. Хотя, по правде… – перед глазами Егора, как живая, возникла картина порки комсомольского вожака, и он даже причмокнул от удовольствия. – Эх!.. Всыпать бы ему хорошенько по заднице ещё разок! Совсем бы не помешало!.. Ведь всё это… все несчастья наши теперешние из-за него, паскудника!..

– Он уже наказан. И очень больно. Не дай Бог, чтобы и мы так же наказаны были… Ой, не дай Бог!

Скрипнула дверь, звякнула замочная петля, и на крыльцо вышел Никитка.

– Дядя Егор, я готов.

– Ну, пошли, – Крутов фыркнул: очень уж фальшиво прозвучало в устах мальчишки "дядя Егор", но ничего не сказал и шагнул в темноту.

– Куда вы? – заволновался Иосиф Бланк. – Вам совсем в другую сторону идти надо.

– В ту самую, – успокоил его Егор. – Я сегодня не у себя ночую. За домом Алексея Ивановича приглядеть надобно. Изба его открытой стоит, не случилось бы чего.

– А можно и я с вами? – неожиданно взмолился Иосиф. – Мне одному дома совсем как-то не по себе. Ну, я вас очень-очень прошу.

– Айда, Иосиф, втроем даже как-то веселее ночь коротать, – и заковылял по раскисшей от растаявшего снега дороге. Иосиф с Никиткой поспешили за ним.

Ещё издали они увидели, что в окнах дома Алексея Ивановича горит свет.

– Так и есть!.. Чуяло моё сердце!.. Эх, жалко ружьё не взял, но кто знал!..

– Вы думаете… – начал было Иосиф, но Егор тут же оборвал его.

– Никшни! – и приложил палец к губам. – Не спугнуть бы. За мной!..

Задами, через перекопанный огород, короткими перебежками от одной низенькой яблоньки к другой, спотыкаясь, а то и падая с размаху в липкую грязь, сцепив зубы и после каждого падения смачно пуская матерком, они, наконец, подобрались к избе.

Егор с трудом перевёл дух. Он запыхался и никак не мог унять раздражения: не так-то это просто в его годы, да ещё в кромешной темноте, да к тому же на деревянной ноге совершать подобный марш-бросок! Вдобавок ко всему, перелезая через плетень, он зацепился за острый сучок и порвал штаны. Дыра полупилась изрядная.

"Ну, погоди у меня!.. За всё ответишь!.. Не на того напал!.. Уж я тебе спуску не дам!.. Ворюга!.. Паразит!.."

Прислушались. В воздухе стояла звенящая тишина. Лишь где-то далеко, на другом конце деревни, брехала собака, разбуженная храпом Василь Игнатьича Щуплого, а в большую деревянную бочку, что стояла рядом с ними, монотонно капала с крыши талая вода: хлюп-хлюп, хлюп-хлюп… Но главное, из дома доносились приглушённые голоса. Стало быть, воров там, по меньшей мере, двое.

Нервы всех троих напряглись до предела.

Отдышавшись, Егор заговорил свистящим шёпотом:

– Никитка, ты здесь за кустами схоронись, и, если кто из дому побежит, постарайся признать, кто такой… Ты, Иосиф Соломонович, прикрывать меня с тыла будешь. Туточки – под окнами затаись. Ну, а я… уж я как-нибудь с Божьей помощью разберусь с этой сволотой. Ну, а ежели меня… – он торопливо перекрестился, – не дай Бог, того… прибьют то есть, шумните, как следует, чтобы соседей поднять. У тебя, Никита, голос звонкий, ори, что есть силы. Договорились? – Никитка согласно кивнул. – Дислокация ясна?..

– Так точно, Егор Евсеич!.. – Иосиф был несказанно рад и горд от сознания, что сейчас примет участие в таком героическом, в таком рискованном деле – они будут ловить преступников. – Видите, и я вам зачем-то очень даже понадобился.

– С Богом!..

Расставив своих помощников по местам, Егор, стараясь не стучать деревянной ногой, поднялся на крыльцо и приник к косяку входной двери.

Было два варианта проникновения в занятый ворами дом. Первый – тихий и осторожный. Он позволял застать преступников врасплох. Второй – напротив, шумный и наглый. Этот обезпечивал внезапность и мог, если и не напугать противника, то хотя бы ошеломить. Но первый вариант был слишком рискованный: давно не мазанные дверные петли противно скрипели, к тому же рассохшиеся доски пола так же предательски отзывались на каждый неосторожный шаг. "Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать!" – решил про себя Егор и, нарочно, громче обычного стуча протезом по деревянному полу, с криком: "Это кому тут чужое добро спокойно спать не даёт?!" – ворвался в избу.

В горнице за столом у самовара мирно сидели: председательница сельсовета Галина Ивановна и… хозяин дома Алексей Иванович Богомолов. Они спокойно беседовали и не спеша пили чай с сушками.

С открытым ртом изумлённый Егор застыл на месте.

– Добрый вечер, Егор. Что на пороге застрял?.. Проходи, не стесняйся, – пригласил нежданного гостя Алексей Иванович. – Мы тут с Галиной Ивановной чаи гоняем. Присоединяйся.

– Откуда ты?!.. Где перемазюкался так?!.. – Галина Ивановна с трудом подбирала слова. – Ты знаешь, на кого похож?..

И действительно, вид у Егора Крутова был неважнецкий. Вся одежда перепачкана, на сапог и протез налипла глина, руки и даже правая щёка в грязи. Такого неряху обычно рисуют в детских книжках про Мойдодыра, как резко отрицательный персонаж.

– Неужто опять запил?..

– Я не запил… Я это… того… – ошеломлённый Егор, кажется, потерял дар речи. – Я думал… то есть решил… И вообще… я не один, нас тут много.

– А где же остальные? – поинтересовался Алексей Иванович.

– Туточки, за дверью, – он начал понемногу приходить в себя. – Я сейчас… я их сейчас кликну. – И, приоткрыв в сени дверь, прокричал наружу: – Иосиф!.. Никита!.. Всё нормально!.. Тревога отменяется!.. Отбой!

Затем обернулся, увидел удивлённые глаза Галины и Алексея Ивановича и… захохотал.

– Ну, дурак!.. Ну, учудил!.. Я ведь вас!..Ой, не могу!.. Мамочка, родная!.. Спасите!.. Я же вас, как разбойников… Голова без мозгов, что дристаж без тормозов!.. Ох-хо-хонечка моя!.. Помогите, люди добрые!.. Кончусь сейчас!..

В горницу заглянули Иосиф с Никиткой. Они никак не могли взять в толк, что тут без них произошло и только ошалело хлопали глазами.

Отсмеявшись, Егор всё рассказал: и как зашёл в избу к Новиковым и нашел на лавке плачущего Никитку, и как захватил его с собой, а по дороге встретил Иосифа, и как решил, что в богомоловский дом забрались воры, и как они втроём через огород короткими перебежками пробирались к избе, и как собирался он за руку схватить злоумышленников, и как в результате позорно опростоволосился. Тут уже пришёл черед смеяться Алексею Ивановичу и председательнице. Правда смех у них получился какой-то не очень весёлый.

– Ну что ж, милости просим, гости дорогие! – Алексей Иванович был искренне удивлён, в каком составе они пожаловали к нему. – Стало быть, и вы в этой операции участие принимали?

– Я Егора Евсеевича с тыла прикрывал, – покраснев, признался Иосиф.

– А ты, Никита Сергеевич, наверное, в засаде сидел?

Никитка затравленно, изподлобья посмотрел на хозяина дома. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Ничего подобного, нигде я не сидел…

Но членораздельно объяснить, как он попал в дом своего заклятого врага, так и не смог.

– Меня Егор Евсеевич… Он меня с собой прихватил, чтобы, значит, я… у вас… сегодня переночевал…

– А ведь он прав, Никита. Нельзя тебя сейчас одного оставлять. Мне Галина Ивановна всё рассказала. Крепись, парень, и надежду не теряй. Не знаю почему, но кажется мне, жива твоя мать.

– Я ему то же самое говорю. Не верит, – Егор сокрушённо вздохнул.

– Ладно, топайте в сени, герои, – Алексей Иванович был явно тронут заботой Егора о сохранности его имущества. – Сначала умойтесь, а я пока соображу, во что вас переодеть, – и вдруг предложил. – А может, баньку истопить? А?.. Хорошего пара, конечно, не полупится, но через часок, а то и раньше горячая вода будет, – и не дожидаясь ответа, скомандовал: – Никита Сергеевич, хватай вёдра и марш по воду!

Часа через полтора, помывшись, они вышли в предбанник. На лавках лежала сухая чистая одежда, Галина собрала на стол кое-какую закусь, а Алексей Иванович, изменив своим строгим правилам, поставил початую бутыль самогона.

– А ведь я всегда знал, у такого человека, как ты, заначка всенепременно должна быть, – Егор потирал руки от удовольствия и радовался, как ребёнок. Сегодняшний вечер, начавшись с позорного конфуза, судя по всему, обещал впереди немало приятных сюрпризов.

– Вы тут выпивайте, закусывайте, а я пойду постираю, – председательница собрала сваленную в угол грязную одежду и пошла в баню.

– Галина Ивановна, напрасно вы так безпокоитесь, – попробовал возразить Иосиф, но дверь за ней уже закрылась.

– Ну, мужики, – Егор разлил самогон по стаканам. – За твоё счастливое освобождение, Лексей!.. Я грешным делом решил, замели тебя, как тогда в пятьдесят втором. Слава Богу, ошибся… Будем!.. – он чокнулся со всеми подряд, залпом опрокинул в себя стакан, но не поморщился, а уважительно спросил: – Анисьино производство? – Алексей Иванович подтвердил. – Качественный продукт по одному запаху признать можно, – в области самогоноварения Егор был крупным специалистом. Ещё бы! За свою жизнь он перепробовал все сорта местного самогона и теперь, как профессионал-дегустатор, мог безошибочно определить изготовителя.

Закусив щепотью квашеной капусты, Егор достал кисет с махоркой, любимую трубочку, устроился поудобней и приготовился слушать.

– Рассказывай, Лексей, всё по порядку. Чего они от тебя хотели?

И, хотя Алексей Иванович уже рассказывал сегодня о своих злоключениях Галине и вспоминать о них ему вовсе не хотелось, отказать героической троице в её законом праве тоже узнать подробности своего краткосрочного ареста не мог, потому что понимал, это было не просто праздное любопытство посторонних, а живое участие близких людей в его судьбе.

Он вздохнул и начал свою горестную повесть во второй раз.

Зажатый на заднем сиденье «Победы» с одной стороны майором милиции, а с другой – человеком из «органов», Алексей Иванович всю дорогу до райцентра гадал, какой противоправный поступок мог совершить такой тихий и набожный человек, как Иван. Хотя и понимал: в нашей стране противоправным деянием может стать всё, что угодно. Даже обыкновенный чих в неподходящий момент в не подходящем для этого месте.

В райцентре Алексея первым делом доставили в отделение милиции и поместили в камеру предварительного заключения. Здесь он уже бывал, когда вместе с отцом Серафимом его арестовали за "антисоветскую агитацию и пропаганду", так что впечатление было такое, будто вернулся он в давно знакомые, обжитые места: те же дощатые нары, те же стены, наполовину выкрашенные синей масляной краской, а на них те же знакомые надписи, изрядно расцвеченные ненормативной лексикой. А как же иначе?!.. Любят наши граждане оставлять свои автографы на самых видных местах. Более всего для этого пригодны памятники архитектуры, монументы, дощатые и оштукатуренные заборы, стены общественных туалетов. А уж в местах вынужденного заключения, как говорится, сам Бог велел. Борьба за всеобщую грамотность принесла-таки свои плоды.

Вины за собой Алексей не чувствовал никакой, сажать в кутузку его было не за что, а посему отнесся он к лишению свободы спокойно и даже философски. Пока его не трогали, он мог привести в порядок свои мысли и чувства. А они у церковного старосты были в полном раздрызге. Во-первых, закрытие храма произвело на него ошеломляющее впечатление. В душе он не соглашался, протестовал, никак не мог поверить, хотя сам отдал в руки Коломийца ключи от церкви. Во-вторых, судьба Ивана была для него не безразлична, и он, теряясь в догадках, мучительно вспоминал подробности всех разговоров с ним, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, какой-нибудь намёк, чтобы понять, в чём провинился тот перед законом, но… безуспешно.

В конце концов, Алексей решил помалкивать. К тому же он на самом деле не знал про своего постояльца практически ничего. Одно только, что тот старца Антония навестить собрался, но сообщать посторонним об этом совсем не обязательно. Так что и врать-то, в сущности, не придётся. Да, скрытным человеком был странник Иван, умудрился все подробности жизни своей утаить.

Промурыжили Алексея в камере больше часа.

Очевидно, рассчитывали, что в ожидании допроса он начнёт волноваться, нервничать, а там, глядишь, неуверенность появится, страх… Старый приём. "Это мы в пятьдесят втором уже проходили, " – усмехнулся Алексей, расстелил на нарах пальто и завалился спать.

Но поспать вволю не удалось. И часа не прошло, отвели Алексея Ивановича в кабинет, где его уже ждал человек без имени с колючим рыжим бобриком на голове.

– Проходите, Алексей Иванович, садитесь, – он встретил арестованного как родного. – Простите, что ждать вас заставили, но сами понять должны – столько дел!.. Вы только, ради Бога, не сердитесь.

– Да я не сержусь, – Алексей Иванович был сбит с толку.

– Я вам давеча не представился и, честно скажу, как-то неловко себя чувствую: я ваше имя-отчество знаю, а вы моё – нет… Так давайте мы с вами сейчас эту несправедливость исправим, – и широким жестом протянул собеседнику белую холёную руку с розовыми блестящими ногтями. – Майор госбезопасности Семивёрстов Тимофей Васильевич.

Не очень понимая, как себя вести, Алексей Иванович молча пожал протянутую руку.

– Ну, я вас слушаю, – капитан улыбнулся и, склонив голову набок, ласково посмотрел на него.

Алексей Иванович опешил. Он ждал каверзных вопросов, ловушек, к этому он был готов, а тут получалось, что инициатива разговора должна принадлежать ему.

– Я, собственно, не очень понимаю, что вы хотите от меня услышать.

– Правду, Алексей Иванович, и только правду.

– Какую правду?.. О чём?..

– О ком, Алексей Иванович… "О ком", – поправил его Семивёрстов. – А если конкретно, то о вашем давишнем постояльце.

– Да я, собственно, не знаю его совсем…

– Никогда не считайте других глупее себя, Алексей Иванович. Неровён час сами в дураках окажетесь. Неужели вы думаете, я поверю, будто вы впустили к себе в дом человека с улицы, совершенно вам незнакомого?.. Не будьте так наивны, не считайте меня круглым идиотом.

– Но это правда!

– Я полагал, вы трезвый, разумный человек, Алексей Иванович, а вы, как нашкодивший первоклашка, отрицаете очевидное. Ну, подумайте сами, как может случиться такое, чтобы в Дальние Ключи неизвестно откуда явился никому неизвестный человек, неизвестно каким образом настолько обаял вас, что вы, не поинтересовавшись, кто он и что он, предоставили ему кров, а затем с миром отпустили. Опять же в неизвестном направлении. Что-то у нас с вами концы с концами не сходятся. Вам так не кажется?..

– Согласен, это может показаться странным, но он, действительно, произвёл на меня очень приятное впечатление, и я… доверился ему.

– Очень интересно. О-о-очень!.. Вы хотя бы, как вашего постояльца звали, помните?

– Помню, конечно… Иван Иванович.

Семивёрстов захохотал.

– А фамилия у Ивана Ивановича случайно не Иванов была?

– Вот фамилию я, к сожалению, забыл у него спросить… Вполне возможно, что Иванов, – согласился Алексей Иванович.

– Хватит Ваньку валять! – майор что есть силы шарахнул кулаком по столу. – Ты за кого меня принимаешь?!.. – и куда только девалась его прежняя приветливость?.. Исчезла и следа не оставила. – Решил шутки со мной шутить?!.. Думаешь, я из Москвы в эту дыру развлекаться приехал?!.. Да я тебя под статью подведу!.. Ты меня на весь свой срок запомнишь! – Семивёрстов орал, брызгал слюной, жилы на шее у него вздулись, казалось, он вот-вот лопнет от натуги и злобы.

Богомолову стало скучно.

– Вы, пожалуйста, не орите на меня, гражданин начальник, я вам в отцы гожусь. Хотите обвинение предъявить? Предъявляйте. Только, чур, по всей форме, официально, так сказать. А глотку драть я тоже могу.

На этот раз опешил "гражданин начальник". Он привык видеть перед собой дрожащих, насмерть перепуганных людей, а тут… Не хотелось об этом вспоминать, но вдруг опять всплыл в его цепкой памяти один очень тухлый эпизод из его довольно успешной карьеры: тридцать восьмой год, Лубянка и упрямый красавец комбриг, который загнал молодого, но уже немало повидавшего за восемь лет работы в органах лейтенанта в тупик. Никогда, ни до, ни после, не чувствовал он себя таким безпомощным. Но тот был первым и, как казалось Семивёрстову, единственным.

Ничего подобного. Похоже, этот второй.

– Хорошо, – неожиданно согласился Семивёрстов. – Хотите официально?.. Что ж, давайте, – сильный противник невольно вызывал у него уважение.

Он взял папку, лежавшую перед ним, немного помедлил, как бы взвесив её в своих руках, и только потом передал через стол Алексею Ивановичу.

– Вот, взгляните… Прелюбопытнейший документ.

Алексей Иванович взглянул и… ахнул. Он держал в руках уголовное дело, заведённое на Безродного Владимира Александровича, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения, русского, из мещан. А с фотографии, что была наклеена на первой странице, на него смотрело знакомое лицо. Сомнений быть не могло – Иван!.. Но почему Безродный?.. Почему Владимир?!..

Поражённый, Богомолов поднял глаза на следователя.

– Узнали? – поинтересовался тот. – Не удивляйтесь. Да, да, это он самый, ваш квартирант. Но вы читайте… Читайте дальше…Интересно будет в конце ваше впечатление узнать. Очень интересно.

Алексей Иванович пододвинулся поближе к столу и, подперев голову руками, стал читать.

С первых же страниц его не покидало ощущение какой-то ирреальности того, что открывалось перед его глазами. Нет, всё было тщательно оформлено, всё подтверждалось и свидетельскими показаниями, и фотографиями с места преступления, и следственным экспериментом, и даже признаниями соучастника, но всё же… Всё же!.. Не мог человек, которого знал Алексей, совершить такое злодейство. Да, он знал Ивана всего несколько дней, но за это короткое время успел проникнуться к нему не просто симпатией. Тот стал для него другом, к которому испытывал он душевную привязанность, если не сказать больше… Может быть, Владимир Безродный и в состоянии пойти на такое, но только не Иван. Иван мухи не обидит. Ну, и что, что Никитку Новикова выпорол?.. Так то за дело. И в наказание, и в назидание. Но чтобы убить?!.. Нет… Нет!.. Не мог Алексей примириться с этой мыслью. Ведь не оборотень же он, в конце концов!..

Чтение отняло у него около получаса, и когда он, наконец, закрыл папку, ему понадобилось ещё какое-то время, чтобы перевести дух и прийти в себя.

– Что скажете?.. – довольный Тимофей Семивёрстов не торопился. Улыбаясь, он сочувственно смотрел на потрясённого, потерявшегося Богомолова. – Неправда ли занимательное чтиво?.. Что молчите, Алексей Иванович?..

А что тот мог ему ответить? Занимательности в этом деле не было никакой, а что до подлинности всего прочитанного… Где-то на самом донышке его сознания шевелилась хилая мыслишка: "Что-то здесь не так. Не так…" Интуитивно, восьмым, девятым чувством он угадывал во всём этом какой-то подвох, что-то ненастоящее.

Он ещё раз пристально посмотрел на капитана, ничего не ответил, а только тяжело, сокрушённо вздохнул.

После этого Семивёрстов ещё часа два "работал с подследственным". Пытаясь уличить его во лжи, задавал неожиданные каверзные вопросы, был то необыкновенно мягок и ласков, а то суров и даже гневлив. Но добиться чего-либо путного от растерянного, измученного Алексея Ивановича так и не смог.

Убедившись, что тот не лжёт и ничего не скрывает, капитан вдруг как-то сразу поскучнел, а на прощанье глубокомысленно изрёк:

– Не советую так опрометчиво доверяться незнакомым людям, товарищ Богомолов. Какой-нибудь беглый монах-проходимец, вроде этого Безродного, постояльца вашего, и под монастырь подвести может, – он не собирался шутить, но, как ему показалось, сама собой получилась острота, которая ему очень понравилась, и он от души рассмеялся.

– Хотя, чему он смеялся, я так и не понял, – признался Алексей Иванович и замолчал.

В предбаннике было тихо. Трубочка у Егора давно погасла, но он не вынимал её изо рта, сидел неподвижно, уставившись в одну точку, пытаясь переварить только что услышанное.

Первым нарушил молчание Иосиф:

– А кого он убил, вам не сказали?

– Сказали…Майора КГБ.

Егор аж присвистнул:

– Вот это да!.. Ясно теперь, отчего это знакомец наш в бега ударился. Такое, по моим понятиям, на "вышку" тянет.

– Постойте!.. – всполошился Иосиф. – А откуда они узнали, что он… ну, что этот самый… гражданин Безродный был у нас в Дальних Ключах?..

– Проще-простого. Нашёлся доброхот и сообщил о том, куда следует. В письменной форме.

– Понятно, – брезгливо поморщился Егор. – Донос?..

– Да нет, заявление. А впрочем, называй, как хочешь.

– А ты читал? – поинтересовался Егор.

– Читал.

– И кто же его накатал?.. Или, как говорится, писатель оказался скромником и захотел остаться в неизвестности?

– Какая разница, кто? Разве в этом дело? – не хотелось Алексею Ивановичу на эту тему разговор продолжать.

– Существенная разница, – не унимался Егор. – Народ должен знать своих "героев". В лицо.

– Я написал, – тихо, но внятно произнёс из своего угла Никитка. – Доволен теперь?

– Вполне, – казалось, Егор и не удивился вовсе, словно заранее знал, кому принадлежит авторство. – Слушай, Никита Сергеевич!.. Поросячья твоя душа!.. Когда ты, наконец, уймёшься?.. А?.. Скоро ли шкодничать перестанешь?.. Глянь, от горшка два вершка, кажись, прихлопни чуток и одно мокрое место останется, а сколько от тебя всякого неудобства происходит, сколько пакостей ты натворил!.. Сам-то понимаешь это?.. Сам-то осознаёшь, какая ты гнида, Никитка?!..

Тот ответить не успел. С улицы донёсся хриплый раздражённый бас: "Куда подевались все?!.. Есть тут кто живой?!.." По ступенькам загромыхали тяжёлые шаги, дверь с треском распахнулась, и на пороге вырос Герасим Седых.

Но в каком виде!..

На председателя колхоза было страшно смотреть. Перемазанная глиной шинель нараспашку, без шапки, волосы всклокочены, на лбу кровавая ссадина, воспалённые красные глаза налились болью и гневом, в обеих руках по бутылке водки. Картина!

Герасим Тимофеевич был зверски пьян.

– Мир честной компании! – нетвёрдой походкой на плохо гнущихся ногах он подошёл к столу, грохнул на столешницу обе поллитровки и, сбросив на пол шинель, с размаху рухнул на лавку. – Извиняюсь, конечно, за вторжение, но вы мне все… Я с вами… То есть вы со мной… сейчас будете… пить!.. Ясно?!.. И чтобы никаких возражений!.. Не потерплю!.. – и шарахнул здоровенным кулаком по столу. В дверях парной показалось испуганное лицо Галины. – Ба, ба, ба!.. Красавица!.. И ты тут?!.. Очень даже кстати!.. Замечательно!.. Очень даже!.. А ну-ка, иди ко мне… Фу ты, ну ты!.. Да не строй ты из себя недотрогу… партийный секретарь!.. Именно ты мне… сейчас нужна позарез!.. – он попытался разлить водку по стаканам, но руки у него ходили ходуном, и половину он просто расплескал на стол.

– Герасим!.. Что с тобой?!.. Ведь ты не пил никогда!.. Что стряслось?!.. – Галина с изумлением смотрела на его трясущиеся руки.

– Держи!.. – он протянул ей стакан, шатаясь, встал. – Держи, говорю!.. Эх!.. Галка, Галочка, Галина!.. Хорошая ты баба!.. Очень!.. И красивая, и вообще… всё такое!.. А вот большевичка из тебя вышла… Хреновая!.. А знаешь, почему?.. Потому что ты – баба!.. Коммунист, он что?.. Железным должен быть! Или на худой конец… непере… нескло… неуклонным!.. Во!.. А у тебя… по твоему бабьему свойству жалости слишком много. Ты пойми и учти!.. На будущее… Я же тебе добра желаю… Именно за эту бабью хлипкость твою тебе на бюро… выговор вкатили!.. Правда, без занесения… Пока… Счас я тебе выписку из протокола покажу, – он пошарил по карманам и извлёк на свет сильно измятую бумажку. – Вот! Гляди… Можешь удое… вериться… А меня… Меня!.. – глаза его наполнились слезами, он ударил кулаком себя в грудь, чтобы унять непереносимую боль, и прохрипел. – Меня из партии… выгнали… Вон выгнали!.. Совсем!.. За что?!.. Вы мне можете сказать?!.. А?.. За что?.. Меня… из моей партии… из родимой… – и вдруг заплакал жалобно-жалобно, как маленький, хлюпая носом и пуская пузыри.

13

На привокзальном рынке Ворохты было шумно и многолюдно. К приходу московского поезда местное «купечество» собиралось на площади заблаговременно, чтобы занять самые удобные, самые выгодные для торговли места. Состояло оно в основном из бойких деловых бабёнок средних лет и несчастных бабулек, выносивших на продажу из дому последнее, чтобы хоть как-то перебиться и ноги до пенсии не протянуть. А она, пенсия эта, – смех один. Редко, у кого больше двухсот восьмидесяти рублей, а у иных и того не было. Попадались тут, конечно, и лица мужественного пола, но редко.

И чем тут только не торговали!

Смешение стилей, предметов и даже эпох!

Рядом с зингеровской швейной машинкой, которую продавала высокая худая старуха из "недобитых", краснощёкая кустодиевская баба с необхватным бюстом тонким визгливым голосом предлагала на выбор: "Пирожки с ливером!.. Горячие!.. С пылу, с жару, как с пожару!.. Шанежки с повидлом яблочным!.. Налетай, не зевай!.." У ног белого как лунь деда стоял чудом сохранившийся ещё с дореволюционной поры граммофон, из гигантской трубы которого Клавдия Шульженко не своим голосом пела про "синенький скромный платочек". А бок о бок с дедом молодой вихрастый парень без обеих ног, сидя на самодельной тележке, играл на трёхрядке "Вальс-бостон" и попутно торговал стаканами махру и россыпью папиросы "Север" сомнительного производства. "Молочко козье!.. Ото всех болезней полезное!.. Дарит людям здоровье железное!.." – тощая жилистая старуха, сама чем-то напоминавшая свою козу, старалась перекричать чёрную, сильно смахивающую на галку молодую женщину, которая низким, почти мужским баритоном обещала "снять порчу, сглаз, вернуть мужа, наказать разлучницу".

Павел Петрович растерялся. В своём отлучении от мирской жизни он вообще отвык от шума и суеты, приспособился жить спокойно, не торопясь, поэтому всё это шумноголосое многолюдье ошеломило его. Он стоял посреди кипящего вокруг него базара и, казалось, забыл, зачем сюда пришёл.

– Товарищ генерал, у нас всего десять минут осталось, – за то время, пока Павел Петрович приходил в себя, Влад успел сторговать у кустодиевской бабы пирожки со скидкой, раздобыл свой любимый "Памир" и теперь, довольный собой, торопил своего попутчика.

– Честно говоря, не знаю, что выбрать… Тут столько всего!..

– А я знаю, – Влад взял инициативу в свои руки. – У нас зима на носу. Так?.. Так. Стало быть, рекомендую преподнести Макаровне самый подходящий для такого случая подарок – тёплый платок, лучше пуховый, или шаль. Согласны? – Павел Петрович кивнул. – Тогда, за мной!.. Я тут одну тётку приметил. Именно то, что нам надо.

У ног Владимира Ильича Ленина, что возвышался посреди привокзальной площади и с грустью смотрел своими бронзовым взором на кишащий внизу человеческий муравейник, одиноко стояла седая усталая женщина и, безучастная ко всему вокруг, молча протягивала на раскрытых руках большой серый платок. Глядя себе под ноги, она думала какую-то свою очень невесёлую думу, а платок продавала так… между прочим.

– Мамаша!., – взглядом знатока Влад оценил предлагаемый товар. – Козий пух?

– Козий.

– Почём?

– Сколько дашь, – похоже, ей было всё равно. Предложи десятку, она без звука отдаст.

– Двести рублей хватит? – Павел Петрович достал из кармана деньги.

– Товарищ генерал, это как-то… даже слишком!.. – попробовал остановить его Влад.

– Куда так много, мил человек?.. – испугалась женщина.

– Значит, хватит, – Павел Петрович почти силой всучил ей две сторублёвки и, взяв платок, коротко бросил своему попутчику. – Спасибо, Владислав Андреевич. Пошли.

И они направились к платформе, но, если бы обернулись, то увидели, что женщина так и застыла с деньгами в руках, в своей неподвижности очень напоминая фигуру Ильича, бронзовевшего над её головой. Она – удивлённая, благодарная, счастливая. Он – мудрый и потерянный.

Павлик лежал на верхней полке, вытянув вдоль неподвижного тела большие сильные руки и закинув назад забинтованную голову. Авдотья Макаровна сидела внизу, под ним, и неторопливо, но отчётливо и даже «с выражением» читала раскрытую на столе книгу.

"… Теперь он стал врагом всего, что видел вокруг себя. Издевательства Красавчика Смита доводили его до такого озлобления, что он слепо и безрассудно ненавидел всех и вся. Он возненавидел свою цепь, людей, глазевших на него сквозь перекладины загородки, приходивших вместе с людьми собак, на злобное рычание которых он ничем не мог ответить. Белый Клык ненавидел даже доски, из которых была сделана его загородка…" – она остановилась и вопросительно посмотрела на вошедших Влада и Павла Петровича, но последний дал ей знак, чтобы она продолжала.

– Мама, это кто пришёл?

– Соседи наши, сынок. Ты не спишь?

– Не сплю.

– Так мне дальше читать?

– Читайте, если не устали…

Авдотья Макаровна вздохнула, и опять негромко зазвучал её голос, повествующий невесёлую история волка, которого звали Белый Клык.

Павел Петрович сидел с купленным платком в руках и никак не мог сообразить, какой момент улучить, чтобы избавиться от него. Специально прерывать чтение казалось ему неудобным. Долго ждать тоже было неловко: пожилой мужчина с женским платком на коленях выглядел не очень солидно.

И тут ему подумалось о том, как все мы подвержены влиянию нелепых пустых предрассудков. Ну, что стоит войти в купе и просто сказать: "Авдотья Макаровна, спасибо вам за то, что так вкусно накормили. Позвольте на память…" И тут Павел Петрович опять призадумался. А как дальше? "Вручить" – слишком официально. Ведь платок, пусть даже пуховый, не орден и не медаль, а мы ещё с детства приучены: у нас "вручают" только правительственные награды. "Дать" – глупо. Как бы тебе самому по шее не надавали… "Преподнести" – ещё глупее. Ты – не принц, а Макаровна – не инфанта. "Подарить" – очень нужны этой несчастной женщине твои подарки. Тоже мне благодетель нашёлся!.. Да, задачка! Он невесело усмехнулся. Хоть и богат русский язык, но порой и в нём, ох, как трудно, найти нужное слово. Вот и сиди, и ломай себе голову.

– "… жизнь стала для него адом… Он не мог сидеть взаперти. А ему приходилось терпеть неволю…" – эти слова Джека Лондона внезапно вырвались из общего потока повествования и заставили его даже вздрогнуть от неожиданности.

Вот оно! В самое яблочко!..

Ну, конечно, неволю можно только терпеть. С ней нельзя бороться, нельзя восставать на неё, ибо всякий бунт непременно кончается крахом!.. Нетерпеливый человек невольно уничтожает самого себя. "Терпеть… терпеть!.." И Павел Петрович, наконец-то, определил самый главный урок, который вынес на волю из своего заточения.

Неволя приучила его терпеть!

"Умей нести свой крест и веруй!.."

Кто сказал эти слова?.. Кажется, Чехов… Или Лев Толстой?.. Неважно, кто сказал, важно, что в самую точку. И ему стало легко. Теперь он уже не боялся разговора с несчастной матерью и её покалеченным сыном. Теперь он знал, что сказать им.

– Спасибо, мама, – голос Павлика с верхней полки прервал чтение. – Я устал. Давайте перерыв сделаем.

– Устал?.. Ну, полежи, подремли маленько, – Макаровна отложила в сторону книжку.

– А я – в тамбур, – Влад раскрыл новенькую пачку "Памира", только что купленную на базаре и протянул Павлу Петровичу. – Не желаете?

– Я не курю, Владислав Андреевич, и вам не советую.

– Непременно вашим советом воспользуюсь, товарищ генерал. Но, извиняюсь, не сейчас, позжее, – и вышел в коридор, осторожно, без стука прикрыв за собой дверь купе.

– Деликатный человек, воспитанный, хотя тоже сидел, бедняга, – Макаровна перешла на шёпот. – И добрый… Это он нам с Павликом билеты в купейный вагон купил. Мы в плацкартном собирались, по нашим средствам, как все люди, а он даже слушать не стал. Загодя билеты купил, ну и… не выбрасывать же их? – робко спросила и, перекрестившись, прибавила: – Дай Бог ему здоровья!..

– Он добро не только вам сделал, – возразил ей Павел Петрович.

– А кому ещё?.. Ты-то откуда знаешь?!..

– Он прежде всего для себя постарался. Подарки дарить – не только удовольствие, но и необходимость. Когда отдаёшь, сам лучше становишься. Верно говорю?

– Это точно. На то мы и люди, чтобы соседям своим хорошее делать, – и, кивнув на платок, что лежал на коленях у Троицкого, деликатно поинтересовалась. – А это ты в подарок жене купил?

– Одобряете?

– Хороший платок. Тёплый.

– Да нет, не жене, – решился, наконец, Павел. – Я даже не знаю, где она, жива ли… Восемнадцать лет никаких вестей от неё не имел.

– Это я ещё давеча понял, что и ты на зоне сидел. На вас на всех, как тавро на скотине, особая печать стоит. Я иной раз даже удивляюсь, сколько разного народа у нас по тюрьмам да лагерям мыкалось!.. Не верится как-то, что вокруг столько разбойного люда было. Тебя-то как?.. За дело или зря?

– Раз реабилитировали, выходит, зря.

– Ну и, слава Богу! – и вдруг спохватилась. – Но ты не думай, я не в том смысле…

– Я понял в каком, Авдотья Макаровна, не волнуйтесь, – успокоил Павел Петрович.

– Но чего так долго?.. У нас, вроде, и срока такого нет, чтобы восемнадцать?..

– Всё у нас есть. И восемнадцать, и двадцать пять, и поболе того… А платок я вам купил… На память… Может, когда вспомните добрым словом, – и он протянул ей свой подарок.

Щёки Авдотьи Макаровны вспыхнули алым румянцем, как у девушки, и она замахала на него руками.

– Да за что это мне?!.. И не возьму!.. Ишь, чего удумал!..

– Да я от чистого сердца! – взмолился Павел Петрович. – Сами только что сказали, "надо и другим хорошее делать". Ведь сказали?..

– Мало ли чего невзначай скажется…

– А слово – не воробей. За него отвечать надо.

– Ишь!.. Умный какой! – Макаровна начала сдаваться. – Ты-то за свои слова завсегда ответ держишь?

– Стараюсь, – Павел Петрович понял, победа его близка: ещё немного и Авдотья Макаровна сдастся окончательно.

– Это ты где же?.. В Ворохте на базаре купил?..

– Там, – и он осторожно укутал её плечи пушистым платком.

Она засмущалась, кокетливо повела плечами и, осторожно погладив жёсткой натруженной рукой козий пух, тихо сказала: – Мягонький какой!.. Нежный…

Павел Петрович был счастлив.

В купе тихонько постучали, дверь осторожно приоткрылась, и в щёлочке показалось курносое лицо Нюры-проводницы…

– Можно к вам?

– Заходи, доченька, заходи, – Макаровна подвинулась, приглашая её войти. – Токо ты тихонечко, а то Павлик у нас задремал.

– А я не одна, мы с подружкой. Позволите? – зашептала Нюра и, уже войдя в купе, церемонно представила. – Вот, знакомьтесь, Людмилка… из пятого вагона… Мы с ней как бы… коллеги… то есть работаем вместе, – и засмущалась.

Людмилка оказалась маленькой щуплой девчонкой из тех, кого в народе зовут "пацанка". Сразу отбросив всякую церемонность, она тут же заявила.

– Будем чай с мёдом пить!.. Надеюсь, не возражаете?.. У моего деда пасека на весь район знаменитая!.. И мёд у него всамделешний, а не то чтобы патока, каким жульё на базаре торгует. Вот, полюбуйтесь! – и выставила на стол три полных банки. – Урожай нонешнего года… Это луговой… это гречишный… а этот липовый… Кому какой больше нравится… Нюрка!.. Тащи чай!.. Без сахара!..

Та пулей вылетела в коридор.

– Ну, про вас, товарищ генерал, я всё давным-давно знаю, Нюрка вчера мне все уши прожужжала, полночи рассказывала. А вот с новыми соседями вашими мы по ходу дела познакомимся. Так сказать, в процессе… Про себя одно скажу: ничем выдающимся, кроме мёда, я не отличаюсь. Да и тот не мой, а дедов… Прошу без церемоний.

Прокуренный до самой макушки в купе вернулся Влад.

– Батюшки!.. Какие люди к нам пожаловали! Сюрприз!.. – и, щёлкнув каблуками, галантно заявил: – Владислав Андреевич… Для своих можно запросто – Влад.

– Это где же здесь свои? – поинтересовалась Людмилка. – Я что ли?.. Тогда и вы, товарищ Влад, зовите меня попросту Людмила Степанна.

Влад расхохотался. Подруга Нюры ему явно понравилась, и он разошёлся ещё больше:

– Мадам!.. А как ваша фамилия, позвольте узнать?..

– Много будешь знать, скоро на пенсию отправишься, – съязвила Людмилка.

– Тихо ты, окаянный!.. Павлика разбудишь!..

– Я не сплю, мама, – раздался с верхней полки негромкий голос.

– А раз не спите, спускайтесь к нам, дорогой товарищ. Вас, я слышала, Павлом зовут?.. Спускайтесь, не стесняйтесь. Будем чаи с дедовским мёдом гонять, – Людмилка была из породы тех людей, которые легко и непринуждённо чувствуют себя в любой компании с любыми людьми. – Вы мёд любите?.. Или, как мне один грузин говорил: "Кушат лублу, а так – нэт!.." – она сказала это с настоящим грузинским акцентом, да так ловко, что все в купе рассмеялись. Даже Павел.

– Давай, я тебе помогу, сынок.

– И думать не смейте! – похоже, Люд милке нравилось командовать и распоряжаться. – Что он, маленький, что ли?.. А ну-ка, Павел, не знаю, как по батюшке, вспомнили уроки физкультуры в школе!.. А конкретно – гимнастический снаряд брусья. Сделали упор двумя руками на обе полочки, а теперь легонечко соскользнули вниз. Молодцом!.. А вы, мамаша, помогать ему собрались!.. Да он сам кого угодно этой нехитрой науке обучит!..

В купе со стаканами чая в руках вернулась Нюра.

– Я сейчас и блюдечки для мёда принесу. Я быстро! – и опять убежала.

– Сволочная работа, – глядя ей вслед, сочувственно проговорил Влад. – Весь день на ногах!.. И всё бегом…

– Почему сволочная? И ничего подобного, – обиделась за свою профессию Людмилка. – Столько разного интересного народа за один рейс повстречаешь!..Вас, к примеру. Вот вы не знаете, а говорите… – и кокетливо повела плечами.

– Это я-то не знаю?!.. – не унимался тот. – А сколько алкашей и разного сброда?!.. Неужто не попадались ещё?!..

– Не без этого, конечно, – согласилась Людмилка. – Но, если хотите знать, товарищ Влад, хороших, порядочных людей на свете гораздо больше, чем дурных. У меня, по крайней мере, такая арифметика получается. Главное, кого захотеть увидеть: подонка подзаборного или кого стоящего. Думаете, в розовых очках хожу или на всё плохое глаза закрываю?!.. Вовсе нет!.. Просто мне интересней что-то новое узнать, на мир глазами умного человека поглядеть и что-то для себя открыть… Неведомое!.. Доселе незнаемое!.. Посмотрите, сколько красоты кругом!.. – она даже зажмурилась от удовольствия. – Смешная я, да?!.. Ну, и пусть!.. Для кого-то, очень умного, может, и любопытно в чужой грязи поковыряться, а для меня, дуры, – нет!.. Увольте. Я чистоту люблю.

Запыхавшись, вернулась Нюра, поставила блюдечки на стол и присела с краешка у двери.

– Ну, вот… всё у нас в порядке… Теперь, кажется, можно чай пить…

– Минуточку внимания! – Людмилка принялась открывать банки. – Как чай с мёдом надо пить, знаете? Не знаете, потому как это – целая наука. Меня лично дед учил. А он в этом деле самый настоящий профессор. Так что, дорогие товарищи, не будем торопиться и прослушаем краткую инструкцию, – невооружённым глазом было видно, какое удовольствие она получала, находясь в центре всеобщего внимания. – Те, кто мёд полными ложками в рот отправляет, достойны самого глубокого сострадания. Они его настоящего вкуса никогда не почувствуют. Для них мёд – это как бы… заменитель сахара… Он им для сладости только… Совсем не так надо. Возьмите мёд на самый кончик ложечки, положите в рот и чуточку подождите, пока он сам по себе у вас во рту растает… И уж только после этого чай пить принимайтесь. Но опять же малюсенькими глоточками, чтобы разом весь аромат, весь самый главный вкус мёда не смыть!.. И увидите, дорогие товарищи, после такого чаепития целый день и вкус, и запах медовый слышать будете… Я понятно объяснила?.. Тогда приступаем!..

Из открытых банок потянуло луговым разнотравьем, терпким запахом цветущей гречихи и сладковатым, кружащим голову липовым цветом. И эти запахи Павел Петрович забыл за долгие годы свой отсидки… Из каких, оказывается, на первый взгляд, пустяков, из каких мелочей складывается жизнь человеческая!.. И в ту же секунду он так ясно, так отчётливо понял, что он забыл не только эти запахи и вкус настоящего мёда, но ещё многое-многое другое и что ко всему этому ему предстоит заново привыкать… И вдруг стало очень обидно и захотелось пожалеть самого себя.

– Жалеть себя, самое последнее дело!..

Павел Петрович даже вздрогнул от неожиданности. Как это Людмилка смогла угадать его мысли?..

А та, наслаждаясь впечатлением, какое производила на пассажиров её осведомлённость в медовой науке да и само угощение – дедовский мёд, продолжила:

– Дед мой, Артём Ефремыч, ещё в империалистическую глаза лишился, а после Гражданской у него на левой руке всего три пальца осталось. А ведь он тогда ещё совсем молодым человеком был. Ему в двадцатом, когда мамка моя родилась, всего двадцать четыре годочка стукнуло. И вдруг бац! – инвалид!.. Так что вы думаете?.. Дедуля мой помирать собрался?.. Как бы не так!.. Он, такой покалеченный, одноглазый, во-первых, женил-с я… И в жёны себе не какую-то завалящую девку-однодневку, а первую красавицу на селе взял!.. А во-вторых, шестерых отпрысков на свет Божий произвёл! Один другого краше!..

Влад тихонько присвистнул:

– Ты, Людмила, сочинять-то сочиняй, но меру всё-таки знать надо.

И в самом деле, глядя на Людмилку, как-то не очень верилось, что мать у неё была необыкновенной красавицей, но это её ничуть не смущало.

– Вы, товарищ Влад, не смотрите, что я ростом не вышла. Это я в отца такая. А мамка у меня – ого-го!.. Раскрасавица!.. Таких ещё поискать надо!..

Влад был великодушен:

– Валяй, ври дальше…

– Погоди! – оборвала его Макаровна. – Не любо, не слушай. Ты, красавица, не смущайся.

Однако, похоже, смутить "красавицу" было не так-то просто.

– Так вот, дед мой за всю свою корявую жизнь ни разу никому не пожалился, ни разу ни у кого милостыни не попросил. He-а, всё сам… Всё сам!.. – она с гордостью оглядел всех, мол, знай наших!.. – И даже теперь… ведь почти не видит ничего, а никак успокоиться не может: всё хочется ему ещё кому-нибудь радость подарить!.. Пусть через мёд, но какая разница через что? Главное, не зря человек на этой земле проживает!..

– Дай Бог ему здоровья! – Макаровна перекрестилась и, вздохнув, с тревогой посмотрела на сына. – Стойкий человек твой дед, Людмила. Не каждый на такое способен.

Павлик осторожно поставил свой стакан с чаем на стол.

– Когда у человека одного глаза нет, это ещё ничего… Можно пережить. Пусть плохо, но этим-то глазом он всё же видит. А когда полный мрак?.. Как тогда?.. – он говорил безстрастно, не торопясь, и от его тихого спокойного голоса становилось как-то особенно неуютно на душе Людмилка не сдавалась:

– Ты что думешь, один такой?!.. Знаешь, сколько народу покалеченного с войны домой вернулось!.. И безногие, и безрукие, и слепые тоже!.. И что?!.. Всем им в братскую могилу укладываться нужно было?!.. Так по-твоему получается?..

Павел слабо усмехнулся:

– Чтобы понять, надо самому испытать, что значит, когда, вместо света, ночь перед глазами. А все твои рассуждения, зря или нет человек живёт на этой земле, так… пустые, общие слова.

– Нет, не пустые! – Людмилка даже слегка озлилась. – И не общие вовсе!.. Хочешь, я тебя вязать научу?.. Для этого зрение совсем не обязательно. Ты платок мамке своей соорудишь или вот носки тёплые товарищу генералу. Глядишь, и польза от тебя людям. Любой человек, даже самый распоследний инвалид, своё место в жизни найти может. Главное – захотеть.

– Ты мне лучше про Павку Корчагина расскажи или про то, как закалялась сталь. Это мы ещё в девятом классе проходили…

– В десятом, – уточнила Людмилка.

– Пусть в десятом. Какая разница?.. Мимо чего мы только не проходили!.. Помню, я сочинение написал: "Герои живут среди нас". Начитался всякой дребедени, вроде "Повести о настоящем человеке", и пошёл строчить!.. Дурак был… Хотя помнится, мне тогда пятёрку поставили и на районный конкурс писанину мою отправили. Чтобы другие пример с меня брали!.. Показуха…

– Да как ты можешь?!.. – взорвалась вдруг Людмилка. – Неужели ты не видишь, сколько настоящих людей вокруг?! – и вдруг осеклась, поняла, какое слово с губ её сорвалось.

Павел усмехнулся:

– В том-то и дело, что не вижу… Ничего я не вижу, – и по своему обыкновению откинул голову назад. Замолчал.

В купе стало как-то особенно тихо. Так всегда бывает, когда случается что-то неловкое, постыдное, когда все готовы сквозь землю провалиться.

– Прости, – Людмилка робко коснулась его руки. – Нечаянно сорвалось… Я не хотела…

– Не дрожи ты так! – он осторожно высвободил свою руку. – Сама сказала: "Себя жалеть – самое последнее дело". И я никого о жалости не прошу. Тебя тем более. Это только с убогими церемониться надо. А я не такой, – и вдруг сказал громко. – Да после того, что я в последние зрячие дни свои видел, меня уже ничто обидеть не может. Так что не переживай.

– А что ты видел?

– Ад, – коротко ответил Павел.

– Расскажи, – попросила Людмилка, и сама испугалась своей смелости.

– Не хочу.

– Ты лучше не трогай его, – робко вступилась за сына Макаровна. – Не тревожь!.. Открытую рану бередить…

– Нет, пусть расскажет! – Людмилка была непреклонна. – Когда страшный сон увидишь, непременно надо его тут же рассказать. Всё равно кому… И обязательно со всеми подробностями, а не то он ещё долго тебя мучить будет, – поближе придвинулась к Павлику и вдруг обняла парнишку за плечи. Он вздрогнул, но остался неподвижен. – Я на себе сколько раз испытала.

– Нет… Это был не сон, – ответили Павел.

– Всё равно… Рассказывай, – и прижалась щекой к его плечу. – Ну?..

Он повернул к ней голову.

– Как хорошо у тебя волосы пахнут. Это от духов или от мыла?

Людмилка вспыхнула, вся залилась румянцем и отодвинулась от парня.

– И чего выдумал!.. Откуда я знаю?.. У меня духов сроду не было.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто запах очень знакомый… с детства… Родной… Вот только не могу вспомнить, чем ты пахнешь.

– Да я и не сержусь… вовсе. А мыло у меня самое обыкновенное – земляничное.

– Это не мыло… – Павлик отвернулся от неё и тихо, почти про себя, добавил. – Но я уже вспомнил… Ну, да… конечно…

Дверь купе приоткрылась, и в узкой щели показалось угреватое лицо с лохматыми рыжими усами и большим красным носом.

– Вот вы где прохлаждаетесь!.. – дверь со стуком распахнулась настежь, и на пороге обозначилась помятая фигура в форменной куртке с давно не стиранной повязкой на рукаве, на которой с трудом угадывалась надпись "Бригадир". – Паразитки несчастные!.. Я по всему составу бегаю, а они вона где!.. Чаи гоняют!.. Людка!.. Сколько раз тебе было говорено: сиди в своей "пятёрке" безвылазно и не шлёндрай по всему составу, а ты?!..

– Я, Михал Саныч, на минутку к Нюре заскочила, – затараторила Людмилка. – У неё с "титаном" проблемы, вот я и решила помочь…

– С Нюркой я отдельно разберусь!.. А сейчас…

Но узнать, что должно произойти "сейчас", никому не удалось. Влад поднялся со своего места, прихватил тужурку "бригадира" за верхнюю пуговицу и с силой притянул к себе.

– А ну, дыхни!..

– Чево, чево?.. – не понял тот.

– Дыхни, говорю! – и кто бы мог подумать, что в руках бывшего зэка и старателя такая силища! Он за пуговицу вздёрнул "бригадира" так, что тот еле-еле удержался на цыпочках.

– Пусти…те!.. – слабо пропищал железнодорожник.

– Дыхни!

Кислая волна застарелого перегара выползла из-под его прокуренных усов и заполнила собою всё пространство тесного купе. Влад брезгливо поморщился и отшвырнул Михал Саныча в коридор так, что пуговица с форменной тужурки осталась у него в руках. От тихого бешенства глаза Влада побелели:

– Слушай меня внимательно, земноводное!.. Если ты ещё раз без стука, в нетрезвом состоянии посмеешь войти в наше купе, я тебя на полном ходу вышвырну из поезда под откос… Нет!.. Я тебя раздавлю, как клопа. Даже мокрого места не оставлю!.. Ты поняла меня, инфузория?!..

– Так точно… поняла, – с трудом выдавила "инфузория" из себя и, чтобы не искушать судьбу, быстро засеменила по коридору.

– И научись с женщинами по-человечески разговаривать! – Влад запустил ему вдогонку оторванной пуговицей. Та стукнулась о стенку и отлетела прямо под ноги "бригадиру". Тот припустил ещё быстрее.

– Ну, вот… теперь он нас точно со свету сживёт! – сокрушённо проговорила Люд милка, собирая со стола банки с мёдом. – Он и прежде нас с Нюрой не очень жаловал, а теперь и подавно – сгноит.

– Пусть только попробует! – видно было, Влад остался доволен произведённым эффектом. – И запомните, Людмила Степанна, подлецы, как правило, страшные трусы. Позвольте, я вам помогу, а не то, неровён час, разобьёте вы своё богатство при передислокации в ваш родной пятый вагон.

– Простите, что так неловко получилось… Мы ведь с Людмилкой и не ожидали вовсе, – Нюра тоже была страшно расстроена и не скрывала своего огорчения. – Больше нам так посидеть уже не придётся.

– Почему? – Павел Петрович ободряюще улыбнулся. – Мы ещё, чует моё сердце, не раз и не два с вами почаёвничаем. Не расстраивайтесь, голубушки.

Дверь за проводницами и сопровождающим их Владом закрылась, и в купе остались мать с сыном и реабилитированный комбриг.

– Спасибо вам, товарищ генерал.

– За что, Павел?

– За то, что вы платок матери купили.

– Господи, ерунда какая, – смутился Павел Петрович. – Это такой пустяк…

– Нет, не пустяк. Она ведь у меня ещё совсем молодая. Сорок два года – разве это срок?.. А ей, как батя погиб, так никто ничего не дарил… Вот уже сколько лет!.. – он вздохнул и прибавил, видимо имея в виду себя. – И не подарит уже…

– А мне и не нужно ничего, – возразила Макаровна. – Мне от отца твоего столько всего перепало!.. До самой смертушки своей износить не смогу. И платье синее шерстяное, и полусапожки коричневые, и ещё…

– Это всё не считается, – перебил её Павлик. – Отца давнёхонько уже нет на свете этом… Кроме него, и вспомнить некого.

– Почему? На восьмое марта ты мне как-то одеколон "Кармен" купил… Помнишь? Ещё к рождению скамеечку в баньку сработал…

– Ты не меня, ты кого из чужих вспомни.

Мать его призадумалась:

– Что ж, прав ты, Павлуша… Прав. Вспомнить мне некого.

– Вот видишь.

– Да и кому дарить-то?.. Кого в войну поубивало, кто сам по себе помер, а из живых… Тётя Настя осталась да племяш её Василий… так им самим помощь требуется, концы с концами едва сводят. Какие уж тут подарки?!..

– Вот и я о том же!.. – кивнул Павел. – Так что ещё раз спасибо, товарищ генерал. Вы для нас вроде деда мороза на Новый год.

От неловкости Павел Петрович даже покраснел:

– Ну, на деда, согласен, я в самом деле похож. А вот с Морозом ты, Павлик, по-моему, погорячился. Не обижаешься, что я тебя на "ты"?..

– Мне-то какая разница?..

– Посмотри, Павлик, совсем человека засмущал, – укорила сына мать, но по всему было видно, поступком его она довольна.

– А вы в Москву по делам или кого навестить собрались? – поспешил перевести разговор на другую тему Павел Петрович.

Авдотья Макаровна сразу озлилась и горестно покачала головой.

– По делам, будь они неладны!..

В купе, насвистывая "Наш паровоз вперёд лети. вернулся довольный Влад.

– Дорогие соседи, прошу не обижаться, но я вынужден вас на время покинуть. Во-первых, получил приглашение от Людмилы Степанны отобедать в пятом вагоне, а во-вторых, надо девушку защитить от наглых нападок на наших проводниц не вполне трезвого Михал Саныча. При мне он и пикнуть не посмеет.

Влад раскрыл свой фибровый чемоданчик, и тут!.. Глазам его попутчиков открылась картина, которую они не скоро забудут. До самых краёв чемоданчик был наполнен аккуратно сложенными сторублёвыми купюрами в банковской упаковке. Никогда еще Павлу Петровичу не доводилось видеть столько денег сразу в одном месте. Влад наугад вытащил из верхней пачки несколько бумажек, небрежно засунул их в карман брюк, прикрыл чемодан и уже хотел было выйти из купе, но, перехватив изумлённый взгляд соседа, пояснил.

– Вы не думайте, товарищ генерал, всё честным трудом заработано, до самой последней копеечки, – и весело предложил: – Берите и вы, сколько хотите, не стесняйтесь. Я свою кассу на ключ никогда не запираю, – но тут же осёкся, покраснел – понял, какую глупость сморозил. – Извините, товарищ генерал, сказал дурак, не подумавши.

Павел Петрович ничего не ответил, отвернулся к окну.

– Ну, я, так сказать… пошёл? – неизвестно у кого спросил Влад и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Ты, Петрович, не обижайся на дуралея. Это ведь он от простоты сердечной.

– Я не обижаюсь, – не хотелось ему продолжать дальше разговор на эту тему. – Какие же у вас дела в Москве, Авдотья Макаровна?

И вот тут её прорвало:

– Представляешь, какая несправедливость, Петрович!.. Павлику третью группу инвалидности дали!.. Будто он ногу сломал или на худой конец язвой желудка мается в начальной стадии!.. А ведь он – слепой!.. Слепой!.. И как у них только наглости хватило такую пакость подстроить?!.. А ведь и у них, наверное, и дети, и внуки есть. Ты как считаешь?

Павел Петрович согласно кивнул:

– Думаю, есть. Всё у них, Авдотья Макаровна, есть. – Пустяка одного нет… Совести!..

– Вот, вот!.. И я про то же самое!..

– Не надо, мама… – Павел был явно раздосадован. – Павлу Петровичу это всё совсем не интересно.

– Ладно, пусть им Господь судиёй будет, а мне справедливость нужна!.. Вот Владислав и подсоветовал в Генеральную прокуратуру обратиться. Он хочет судимость с себя снять и нас заодно прихватил с собой. Помочь обещал и… – она на секунду запнулась, – честно скажу, денег дал. У него бумажек этих… Сам видел – полный чемодан, – и она торопливо перекрестилась. – Дай Бог ему здоровья!..

– А что же с тобой, Павел, в Будапеште произошло? Расскажи, может, и я как-нибудь смогу помочь… Если, конечно, старые приятели мои остались живы-здоровы и сидят на прежних местах.

В купе стало очень неуютно. Казалось, повисшее напряжение можно потрогать руками.

– Ничего он рассказывать не хочет. Даже родной матери ни полсловечка! – с горечью посетовала Макаровна. – Граната, говорит, взорвалась, и всё. Уж я пытала, пытала – всё без толку.

– Вам, мама, подробности знать совсем не обязательно. Довольно с вас того, что сын у вас калека, а как он инвалидом стал…

– Пойми, дурная твоя голова, меня уже ничем напугать нельзя… Я теперича на всю жизнь насмерть перепуганная… – и махнула рукой.

– А ведь мать права, Павел. Уж кто-кто, а она имеет право знать о тебе всё. И, поверь, её сейчас сильнее ничем ранить невозможно. Меня тоже удивить трудно. Как-никак, а я почти восемь лет в одиночке просидел. А вот тебе в одиночку горе своё перемыкивать не гоже. У тебя целая жизнь впереди. Хватит горе за собой, как вериги, таскать!.. С нами поделись…

Павел немного помолчал, потом согласно кивнул головой и заговорил.

Никуда не торопясь, размеренно и спокойно.

14

После того, как на Герасима Тимофеевича вылили целый ушат ледяной воды, он маленько пришёл в себя. Отфыркиваясь и ошалело глядя вокруг, исключённый из партии председатель колхоза мотал головой и не стонал, а как-то утробно мычал. Ему было так плохо, что, даже видавший всякое на своём веку и тоже немало претерпевший от зелёного змия, Егор не знал, как помочь. Все известные ему до сих пор надёжные средства отрезвления и опохмеления, не раз и не два применённые на практике, никуда не годились.

– Эка тебя, Герасим!.. – единственное, что в данной ситуации сумел вымолвить он.

А Седых, продираясь сквозь густую пелену замутнённого водкой сознания, без устали повторял.

– За что?.. За что?..

И непонятно было, к кому относился этот извечный вопрос пьяного русского человека. К безжалостному решению бюро райкома или к не менее жестокой Галине, которая и явилась инициатором ледяного душа для председателя?

Всем, конечно, очень хотелось узнать подробности утреннего заседания в райкоме, но было ясно, что сейчас ничего путного из Герасима Тимофеевича вытянуть не удастся, а потому решено было подождать до утра.

– Его бы спать уложить, – предложил было Алексей Иванович.

– Но как?.. – сокрушался Иосиф Бланк.

– Герасим! – Галина стала тереть председательские уши. – Ты меня слышишь?!..

Тот зарычал, ещё сильнее замотал головой и, уставившись мутными глазами на свою мучительницу, вдруг просиял белозубой улыбкой от уха до уха.

– Ты кто такая, женщина?.. А?.. И как ты здесь… с этим… не понимаю… Да, ладно, не кисни… И вообще… какого хрена…

– Тихо, тихо, Герасим, ты, знаешь… ты не ругайся. При женщинах, – попытался урезонить его Егор.

– А ты вообще!.. Тоже мне нашёлся!.. Я что?!.. Не понимаю… разве?.. И не надо меня учить! Слышите?!.. Я, может, самый несчастный человек… в этой… Как её?.. Во!.. Во все-лен-ной!.. – невероятным усилием воли он всё-таки по складам выговорил трудное слово, это отняло у него слишком много сил, поэтому, вскинув вверх руку для вящей убедительности, он потерял равновесие и с размаху рухнул всем своим грузным телом на стоящий перед ним стол. Со звоном попадали на пол стаканы, тарелки, вилки, ножи…

– Во, как я!.. – с неподдельным восторгом пролепетал Герасим, с трудом подняв мотающуюся из стороны в сторону, отяжелевшую голову. – В задачке спрашивается: "Сколько надо кашалоту за обедом пить компоту?"… Заглянули мы в ответ и читаем там: "Секрет!"… И почему ничего не разбилось…?.. А-а-а!.. Это фокус такой… Тс-сс!.. Никому не рассказывайте… Никому… Слышите?.. А я пока… – и уткнувшись лицом в стол, во всю мощь захрапел.

– Приехали!.. – расхохоталась Галина. – Никогда его таким пьяным не видела.

– Признаться, я тоже, – Алексей Иванович в задумчивости покачал головой. – Что же нам теперь с ним делать?..

– Давай, мужики, на лавку его положим, – нашёл выход Егор. – Ты Иосиф за правую ногу берись, Никитка – за левую, а мы с Лёшкой за плечи его подымем. Галка! Учти, за председательскую голову ты отвечаешь. Ну… Раз, два, взяли!.. Ещё взяли!..

Но, как ни бились, как ни пыхтели мужики, сдвинуть размякшее пьяное тело со стола, так и не смогли. Вес отключившегося от внешнего мира Герасима оказался им не под силу. Что и говорить?.. Большой человек был!..

– Ладно!.. – махнул рукой Егор. – Придётся на столе оставить… Ты токо, Галка, подотри маленько, он тут водку пролил… А подушку мы из его же шинельки соорудим. Банька протоплена, глядишь, не замёрзнет.

С невероятным трудом они всё же взгромоздили ноги председателя на стол, подложив под голову, изрыгавшую нечеловеческий храп, скатанную шинель.

– Айда в избу, братцы! – предложил Егор. – А то здесь, коли от перегара не угорим, от храпа оглохнем. Ты, Лексей, не обезсудь, но твою бутылку мы просто обязаны прикончить. Не имеем никакого морального права ополовиненной её оставлять!.. А то вдруг ты плохое про нас подумаешь: будто мы высококачественной Анисьиной самогонке городскую сивуху предпочли. Нет, дорогая моя, – он ласково погладил початую бутылку. – Наша любовь к тебе в данном конкретном случае осталась верной и неизменной, – и, уже направляясь к двери, строго распорядился: – Галка, имей в виду, закуска – твоя забота.

И вся компания, оставив безчувственное тело председателя на столе в предбаннике, прихватив с собой недопитую бутыль самогона и остатки закуски, перебралась в богомоловскую избу.

Первым делом Егор предложил тост: «За благополучный исход борьбы с товарищем Седых, потерявшим не только человеческий облик, но и партийный билет!» Предложение это особого энтузиазма не вызвало, но было принято большинством голосов, то есть количеством поднятых в поддержку Егора стаканов. Затем, коротенько закусив и достав свою любимую трубочку, Егор продолжил давишний разговор, прерванный вторжением Герасима Тимофеевича:

– Никита Сергеевич, а ведь ты мне так и не ответил, когда пакости свои бросишь? Скажи честно, неужто не надоело тебе?.. Подумай, скольким людям ты жизнь попортил. Да и себе тоже… Не приведи, Господи!.. Сам себя, собственными руками осиротил!..

Никитка сидел в дальнем конце стола, низко опустив голову, и сосредоточенно ковырял указательным пальцем тёмный сучок на доске столешницы.

– Оставь, Егор. Не видишь разве, парню и без тебя худо, – вступился за Никитку Алексей Иванович. – Право, отложим до завтра.

– Может, ты спать ляжешь? – участливо спросила Галина.

Но тот молча продолжал ковырять стол, словно не слышал вопроса.

– Вы знаете, – деликатно вступил в разговор Иосиф, – когда наша семья жила в Риге, у нас во дворе на улице Тербатас тоже был один мальчик. Его звали Гунтис…

– А я и не знал, что ты в Риге жил, – Егор был искренне удивлён. – Как ты там оказался?

– Очень просто: я там родился. Мой папа была сапожник, и у него была маленькая мастерская на улице Дзирнаву. И он был очень хороший сапожник, потому что он не только чинил старую обувь, но мог сшить новые туфли. И это его погубило.

– Погубило, что он был хорошим сапожником? – удивилась Галина.

– Представьте себе, да!.. – и, увидев удивленные глаза сидевших за столом, объяснил. – В сороковом году, летом, в Латвию пришла Красная армия, и один красный командир захотел, чтобы папа сшил его жене выходные туфли, и папа сшил, но командир, оказывается, думал, что папа сделал его жене безплатный подарок, а папа думал, что командир просто забыл заплатить, и сказал об этом командиру. Представляете?!.. И как вы думаете, чем закончилась эта неразбериха?.. Через несколько дней папину мастерскую "национализировали". Я понимаю, это очень смешно: национализировать маленькую комнату в полуподвале, но так было написано в маленькой бумажке с большой круглой печатью, а папу и всех нас посадили в товарный вагон и повезли, – Иосиф вздохнул и замолчал.

– Куда вас повезли? – спросила Галина.

– Куда?.. Я думаю, на север. По крайней мере, так все говорили у нас в вагоне. Но до севера мы не доехали. То есть не все, а только папа и я… Мы оба сильно заболели, и маму с моей младшей сестрёнкой повезли дальше, а нас с папой вытащили из поезда и отправили в больницу. Там папа умер, а я – нет.

– Ах, вот как ты очутился в наших краях! – обрадовался Егор. – Я всё хотел тебя спросить об этом, да, признаюсь, стеснялся… Вот так всегда у нас! – его вдруг потянуло пофилософствовать. – Ничего-то мы друг про дружку не знаем. Каждый сидит в своей скорлупе и боится нос наружу высунуть… Не доверяем мы никому… Даже самим себе… Эх, жисть наша собачья! – но почему именно "собачья" разъяснять не стал.

– Так, если можно, я продолжу? – робко спросил Иосиф. – Я про Гунтиса с улицы Тербатас. Это был очень странный мальчик. Не подумайте, он не был хулиган, нет, но от него страдали все вокруг, даже его несчастные родители. Вы знаете, каждый день он должен был сделать что-то… как бы лучше сказать… не очень хорошее. То он выливал из окна на головы прохожих рыбий жир. Все наши мамы заставляли детей по утрам пить этот рыбий жир, чтобы у них не было рахита. Я, конечно, имею в виду детей, а не мам. И вы, наверное, знаете, дети совсем не любили рыбий жир, потому что он очень противный, но одни, как я, например, его пили, а Гунтис – нет… Он выливал его прохожим на головы. Даже дошло до того, что, когда люди приближались к нашему дому, они переходили на другую сторону, потому что знали, из этого дома на головы капает рыбий жир. Или ещё один пример: у нас во дворе было очень много бездомных кошек, так он любил поймать одну из них и привязать за хвост к ручке входной двери. А знаете, дверь в нашем подъезде была с очень сильной пружиной, и, когда кто-то входил в дом или выходил из дома, дверь хлопала с очень страшным стуком, кошка очень сильно визжала, наверное, ей было очень больно, а Гунтис очень сильно смеялся. Ему было очень весело. А однажды… Вы знаете, что однажды сделал этот Гунтис?.. Он в нашем подъезде вылил на пол целую бутылку подсолнечного масла… А знаете, пол у нас был очень гладкий, потому что он был из мрамора… Да, да, представьте себе, наш дом был очень старый, и, наверное, поэтому в нём был мраморный пол, и многие жильцы, попадали на этот пол, ведь он стал такой… очень скользкий. И мало ещё, что они испачкались в подсолнечном масле, но очень многие сильно ушиблись, а одна старая женщина даже сломала себе руку… После этого случая папу Гунтиса вызвали в полицию и очень сильно ругали, и он даже заплатил большой штраф. И, как рассказывала наша соседка Фрида Марковна, что, когда в участке спросили, зачем он это сделал, знаете, что ответил мальчик?.. "Это не я. Кто-то другой заставил меня вылить масло на пол". Его опять спросили, кто же этот "кто-то другой"? И знаете, что сказал Гунтис?.. "Я его ни разу не видел, но "он" всё время ходит за мной и всё время шепчет мне: "Сделай это!.. Сделай это!..", и я почему-то чувствую, что должен его послушаться, и делаю, что он мне говорит"… Представляете?.. – Иосиф поднял вверх указательный палец и прищёлкнул языком.

– Ну, и зачем ты нам про этого паршивца рассказал? – спросил Егор.

– Просто я подумал, может быть, это не сам Никита Сергеевич, а "кто-то другой" его заставляет?..

– Ну, ты даёшь!.. Кто "другой"?!..

– Бес, – просто ответил Иосиф.

Никитка давно уже перестал ковырять сучок на столе и, подняв голову, внимательно слушал Иосифа. Но при слове "бес" вздрогнул и вновь уткнулся взглядом в столешницу.

– Я тогда не знал, а теперь понял, почему Гунтис, когда в Ригу пришли немцы, стал полицаем и служил в Саласпилсе. Вы, наверное, не знаете, но совсем недалеко от Риги немцы устроили такой лагерь, куда отправляли большевиков, евреев и наших пленных, а Гунтис сделался в этом лагере надзирателем. Моя родная тётя Мара сидела в Саласпилсе и, как это ни смешно, осталась жива. Так она написала мне письмо и рассказала, что Гунтис сам захотел служить фрицам, но я думаю, это бес его заставил, несчастного. И ещё она написала, что, когда в Ригу пришла Красная армия, его поймали и повесили на глазах у всех. Тётя Мара так страшно всё описала!.. Всех, кого поймали, поставили в кузов грузовика без бортов, а на левом берету Даугавы, на площади, построили много виселиц и собрали много народу… Автомобиль подъезжал к виселице, на шею человеку надевали петлю, и грузовик ехал дальше… А человек оставался болтаться, подвешенный на верёвке. И с Гунтисом сделали так же…

Он замолчал, и в горнице стало так тихо, что было слышно, как где-то далеко протяжно и тоскливо воет собака.

– Простите меня, если можете… Пожалуйста, – эти тихие простые слова Никиты Новикова произвели на всех ошеломляющий эффект. – За всё, за всё простите, – он, может быть, первый раз в своей коротенькой нескладной жизни смотрел на окружавших его людей не узкими щёлочками исподлобья, в которых светилась колючая ненависть и злоба, а широко раскрытыми глазами, полными слёз, боли, отчаяния. – Я больше не буду… Честное комсомольское.

Егор недовольно крякнул и кашлянул в кулак: не мог он вот так сразу, с бухты-барахты, простить подлеца. Пораженный, обрадованный, Алексей Иванович не верил своим глазам. А Галина первая подошла к парню, крепко по-матерински поцеловала в лоб и прижала к себе.

– Вот и ладно, – тихо сказала она. – Вот и молодец…

Иосиф, никак не ожидавший, что его рассказ о Гунтисе с улицы Тербатас произведёт такое ошеломляющее впечатление, в задумчивости протирал свою лысину.

– Ты не отчаивайся, Никита, – продолжала Галина. – Сердце подсказывает мне, жива твоя мать, жива Настёна. Вот увидишь.

– Не надо меня успокаивать, – парнишка опять насупил свои реденькие бровки. – Я не маленький и с бедой без посторонней помощи управлюсь.

Помолчали.

Первым заговорил Егор.

– Ладно, коли так!.. Прощаю тебя, Никитка. Не из жалости, учти, и не потому, что все твои шкоды забыть готов, а потому только, что сам Господь велел нам прощать. И потому ещё, что память матери твоей дорога мне. Настёна перед людьми ни в чём не виноватая была…

– Будет тебе, Егор, – Галина укоризненно покачала головой. – Не след пропавшего человека загодя хоронить. А вдруг найдётся?.. На тебя на самого похоронка в сорок четвёртом пришла. Мы и отпели тебя, и поминки справили, а ты назло всем смертям калекой, но всё-таки домой возвратился.

– Никого я не хороню. Говорю, что чувствую… Эх!.. Не понимаете вы ни хрена!.. – Крутов в раздражении налил в стакан самогонки и, не сказав более ни слова, выпил. Не закусывая, опять достал из кармана трубочку и в который уже раз задымил.

– Как думаешь дальше жить? – спросил Алексей Иванович.

– В монастырь уйду.

– Чего, чего?!..

– Куда ты пойдёшь?!..

– В монастырь…

– Слушай, ты случаем того… не повредился в уме-то?!.. – Егор не верил своим ушам.

Никитка будто и не слышал вопроса.

– Не знаете, какой тут у нас поблизости?

– Зачем в монастырь?! – удивлённо пожала плечами Галина Ивановна.

– В дворники?.. Или истопником?.. Он же ни на что путное, акромя пакостей, не способен, – Крутов никак не желал успокаиваться.

– Почему истопником?.. – Никитка жутко обиделся. – У меня серьёзные намерения. Я прямо в монахи собираюсь…

Сначала, захлёбываясь махорочным дымом, закудахтал Егор, следом захихикал Иосиф. Галина, как ни старалась, не смогла удержаться: предательская улыбка сама вырвалась наружу и расплылась по её лицу. Только Алексей Иванович остался серьёзен.

Никитка покраснел и обиделся ещё больше.

– Неужели не понимаете?!.. Мне сейчас иначе нельзя!.. Другим способом грехов мне своих вовек не замолить…

– Ну, Никита Сергеевич!.. Занятный ты способ отмаливания грехов нашёл!.. – всплеснул руками Егор. И вдруг вскрикнул, обрадованный собственному открытию. – Слушай! Да ты никак всю монашескую братию в комсомольскую веру решил обратить?!.. Молодчага, парень!.. Что ж, валяй!.. На весь Божий мир знаменитым станешь, пуще киноартиста Крючкова! Ей-ей!..

– Будет тебе ёрничать, – попытался урезонить Егора Алексей Иванович, но тот разошёлся вовсю.

– Ты перво-наперво научи их строем ходить и, заместо "алиллуйя", "ура!" кричать. Глядишь, снова тебя в газете пропечатают – "Монахи-добровольцы – лихие комсомольцы". И портрет на самой первой странице! Представь: Красная площадь, мавзолей, первомайская демонстрация, а мимо всего правительства по брусчатке монахи в чёрных рясах идут, и несут они не хоругви, не иконы, а красные флаги на громадный транспарант: "Да здравствует наш дорогой Никита Сергеевич!", а он, этот самый Никита Сергеевич, извини, не Хрущёв, а ты, Никитка, во главе всех с портретом главного антихриста в руках.

– Какого такого антихриста?.. – Никитка чуть не плакал от обидной безпомощности!.. Понимал, Егор над ним издевается, но найти подходящий ответ никак не мог.

– За последние сорок лет антихристов в России столько развелось – не счесть… Но главный средь них один – товарищ Ленин.

– Да какой же он антихрист?!.. – парнишка даже задохнулся от негодования. – Ты, знаешь, Егор Евсеевич!.. Ты говори, да не заговаривайся!..

– А кто же он по-твоему?

– Он… Он… Вождь мирового пролетариата!.. Вот он кто!

– А я полагаю – антихрист. Сколько с семнадцатого года священников по всей России поубивали, сколько храмов порушили?!..

– Владимир Ильич никого не убивал! – отважно вступился за вождя мирового пролетариата комсомольский вожак. Губы у него дрожали, глаза сверкали лихорадочным блеском. – Он даже стрелять не умел!

– Но приказы убивать кто отдавал? Он, а не дядя с улицы. Главнее его в семнадцатом годе никого не было. То-то и оно!.. А стрелять, может, и не стрелял. Для этой работы у него другие наготове под рукой имелись. Прихвостнями в народе прозываются. Они, что ни прикажи, всё исполнят. Ты, Никитка, тоже… из их числа.

– Будет тебе, – вступилась за парнишку Галина Ивановна.

– Погоди, мне с этим кандидатом в монахи до конца договорить надобно, – Егор был зол и непреклонен. – Вы, коммуняки, до сей поры народ православный в покое оставить не можете!.. Вона, отец Серафим… За какие такие грехи вот уже пять лет лагерную лямку тянет? Да за то только, что захотелось ему алкашей, вроде меня, в божеский вид привести. А кто его за решётку упёк?!.. Кто храм Божий давеча закрыл?!.. Припоминаешь?!.. Или память тебе вместе с совестью напрочь отшибло?!.. Последыш!.. – и в ярости так шарахнул своим протезом об пол, что чуть не сломал.

– И что ты на него так взъелся?.. Разве он за всю страну в ответе? – остановил Егора Алексей Иванович. – Может, мы с тобой, Егор, более виноваты, и прежде с нас спрашивать надо. Дети по стопам отцов идут.

– Только не по моим! Никитка свою тропинку сам себе вытоптал. Без моей помощи.

Алексей Иванович взял мальчишку за плечи и пристально посмотрел в глаза:

– Слушай, парень, ты это серьёзно?

Никитка кивнул:

– Очень. Мне мамушке подсобить надобно, а не то ей… на том свете трудновато сейчас приходится…

– Ты чего буровишь?! – Крутов даже задохнулся от негодования. – На каком таком "на том свете"?!.. Нет, вы слыхали?!.. Я даже…Я не знаю… Ну, совсем… Лексей, скажи хоть ты ему!

Богомолов недовольно поморщился:

– Уймись, Егор! – потом опять обернулся к Никитке. – Чтобы стать монахом, непростой путь пройти надо. С бухты-барахты такие дела не делаются. Ты когда последний раз исповедовался, причащался?..

– Не помню.

– Вот видишь. Чтобы в монастырь уйти, священническое благословение требуется. А его, между прочим, тоже заслужить надо.

– Чем?

– Постом, молитвой, послушанием и ещё многим, многим другим. А перво-наперво – исповедаться ты должен, Никита. Теперь, правда, у тебя с этим проблемы будут: церковь у нас закрыта, придётся в город ехать. Ты ко мне завтра с утра заходи, поговорим.

– Я заслужу, честное слово, заслужу!.. – в его голосе звучала отчаянная решимость. – Вот увидите!..

Галина обняла Никитку, поцеловала:

– Дай тебе Бог, сыночка.

В глазах "вожака" опять заискрились непрошенные слезинки.

– Ничего… Ничего, Никитка… Терпи. Всё будет хорошо, – Алексей Иванович тоже поцеловал его в лоб.

– Братцы-товарищи! Вы это чего? – Егор замотал головой. – Дурной сон какой-то.

И обернулся к Иосифу, который довольно потирал руки:

– Ты-то чему радуешься?!..

– Он его отпустил, – объяснил счастливый Иосиф Бланк.

– Кто отпустил?.. Кого?..

– Бес отпустил Никиту Сергеевича.

– Погоди радоваться, – не сдавался Егор. – Как ты сам говоришь, когда в бумажках своих сомневаешься?

– "Это ещё надо посмотреть"?..

– Вот-вот. это самое. Давай-ка и мы с тобой, Иосиф, "будем посмотреть". Согласен?

– Посмотреть, так посмотреть. Согласен, Егор Евсеевич.

И тут с улицы донёсся истошный бабий крик: "Караул!.. Люди добрые, помогите!.. Ратуйте, люди добрые!.."

Все вздрогнули, прислушались.

– Ну, и денёк сегодня! – Галина двинулась к двери. – Что ещё у нас в деревне стряслось?..

Но не успела она сделать и трёх шагов, дверь настежь распахнулась, и на пороге возникла бабка Анисья. Задохнувшись от быстрого бега, всклокоченная, с очумелыми глазами, она не вошла – влетела в избу и, зацепившись разорванным подолом юбки за щербатую половицу, растянулась у ног председателя сельсовета.

– Анисья, милая, что с тобой? – Алексей Иванович кинулся поднимать с пола безумную старуху.

А та, как рыба, выброшенная на берег, широко открывала рот, стараясь захватить побольше воздуха, махала руками и, казалось, лишилась дара речи.

Её подняли с пола, усадили на лавку. Егор, знавший только одно средство, которое может быстро и эффективно привести человека в чувство, тут же налил стакан и протянул Анисье. Та вскинула на него свои безумные глаза, пришла в ещё большее смятение, охнула, ахнула и завопила что есть мочи.

– Свят!.. Свят!.. Свят!.. Богородица, Дева Чистая, моли Бога о нас!

– Анисья!.. Что случилось?!.. Ты нормально говорить в состоянии?..

– Сгинь, нечистая сила!.. Сгинь!.. – в ужасе повторяла старуха и, несмотря на отчаянные попытки хозяина дома помешать ей, грохнулась на колени, начала истово креститься и бить земные поклоны.

– Ты, старуха, небось, и сегодня зелье своё варила? – участливо спросил Егор и, увидев недоумённые глаза Галины, пояснил: – Она, когда самогон гонит, непременно по нескольку раз пробу снимает, чтобы, значит, в пропорции не ошибиться. Сегодня, видать, перебрала.

Анисья, услышав знакомый голос и трезвую речь, поначалу замолкла и перестала бить поклоны, потом осторожно подняла голову, увидала склонённых над собой людей, разглядела среди них Егора и очень робко, осторожно спросила:

– Ты здесь?..

– А где же ещё?

– И живой?..

– А что мне сделается? – в свою очередь поинтересовался тот.

– Ну, слава Богу, – она опять перекрестилась. – А я уж было… – и стала отмахиваться от него рукой, как от комара или назойливой мухи.

– Что "было"?.. Ну, договаривай!..

– Похоронила тебя.

– Это с какой такой радости?

Анисья сокрушённо покачала головой и тихо, по большому секрету, сообщила.

– У тебя в дому вой!..

– Что ты несёшь? Какой вой?

– Вот такой, – и она, задрав голову, тоненько и протяжно завыла. – У-у-у!.. Ау-ау– ооо!!!..

– Точно, перебрала, – Егор был категоричен.

Анисья закончила выть и, скорчив жуткую гримасу, призналась:

– И так мне жутко сделалось!.. Даже колики в животе начались. И решила я, нетопырь к тебе в избу забрался… и… того, значит… порешил тебя… и завыл на радостях.

– Какой такой нетопырь?..

– Известно какой… Обыкновенный.

– Скажешь тоже…

И вдруг страшная догадка молнией обожгла его пока ещё трезвый мозг.

– Щуплый!..

– Этого я не могу сказать, какой он на взгляд. Может, щуплый, а может, и упитанный, – бабка Анисья в сомнении покачала головой. – Я нечисть эту, признаться, никогда ещё в жизни не встречала… Разве во сне… – Я Щуплого, участкогого нашего, в своей избе запер!.. Дурак старый!.. – Егор стукнул себя кулаком по лбу. – Ему, видать, с похмелья одному в пустой избе бесы мерещиться начали, вот он и завыл. Ну, прощевай, Лексей, я побёг, – и покосился на недопитую бутыль самогона. – И что за невезуха у меня сегодня?!.. Больно неохота приятную компанию нарушать, но… Ничего не поделаешь, милицию в заточении держать не очень-то позволяется. На волю выпустить надо. Эх, ма!.. Жисть наша собачья! – и на прощанье ещё раз с горечью поглядел на бутыль.

– Да у тебя дома точно такая же стоит, – попробовала успокоить его Галина.

– Стояла, – уточнил Крутов, – Щуплый всё выпил… Ну, я пошёл?.. – спросил робко, но с надеждой.

– Забирай.

– Не понял, – Егор не поверил своему счастью.

– Забирай, говорю! – рассердился Алексей Иванович. – Пока не передумал.

– Это мы мигом! – он проворно засунул самогонку себе за пазуху. – Никитка! За мной!

– Я здесь останусь ночевать. Можно?.. – в глазах у мальчишки была такая мольба, что Алексей Иванович не выдержал и рассмеялся.

– Нечего, нечего! – остановил порыв Никитки Егор. – Алексею Ивановичу отдохнуть надо. Вона сколько его в милиции мурыжили! А ежели один спать в пустой избе боишься, топай ко мне. Я уж тебя, так и быть, на печь уложу.

– Спасибо. Я как-нибудь без вашего гостеприимства обойдусь, Егор Евсеевич. Спокойной вам ночи, Алексей Иванович! – и мальчишка стремглав бросился наружу.

– Анисья!.. – Крутов потрепал ошалевшую бабку за плечо. – А ты что? Тоже собралась туточки ночевать?

– Ой, да что ты!.. Да куда уж!.. У меня и аппарат включёный, – засуетилась старуха.

– Тогда, бабка, напра – во! – скомандовал Егор. – К включёному аппарату шагом марш!

Подхватив порванный подол, Анисья быстренько засеменила к двери. За ней, бодро стуча своей деревяшкой, зашагал Егор Крутов.

– Егор Евсеевич, подождите меня! – крикнул вслед Иосиф. – Я с вами!.. – и уже на ходу обернулся и пожелал: – Приятных вам сновидений.

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина. В горнице за столом друг напротив друга остались Алексей Иванович и Галина.

Какие красивые у неё глаза, светло-серые с тоненькой тёмной каёмочкой вокруг радужки!.. Да и вся она на удивление статная, стройная. Почему раньше он не обращал на неё внимания? И почему сейчас не может отвести от её лица восхищённого взгляда? Почему?!.. И у него сладко заныло сердце, и потянуло вдруг к этой милой, славной, такой же одинокой, как и он, женщине, и захотелось крепко-крепко прижать её к себе и больше уже никуда не отпускать. Но он не шелохнулся. Сидел на лавке и любовался, и сожалел, и тосковал…

Молчание затянулось.

– Ой, я и забыла совсем! – всполошилась Галина. – Как давеча увидала тебя, всё на свете забыла!..

Она встала из-за стола, подошла к своей телогрейке, брошенной на табурет возле двери, и достала из кармана конверт.

– Тебе письмо пришло. Клава-почтальонша, как узнала, что тебя на "Победе" в город повезли, у меня в сельсовете оставила, чтобы не пропало. Мы ведь, грешным делом, решили, тебя не скоро отпустят. Я, когда с работы шла, нарочно заглянула… Подумала, а вдруг ты… Ну и… как увидела тебя, так обрадовалась, что про письмо и забыла…

Алексей взял конверт, но не стал вскрывать, а, положив его на стол, подошёл к Галине, взял её за руки, уткнулся лицом в её ладони, с минуту простоял неподвижно, вдыхая неповторимый запах её ставшего вдруг таким желанным тела, и только после этого смело посмотрел ей прямо в глаза. Она замерла, напряглась вся и… отвела взгляд.

– Пожалуй, я пойду? – не глядя на него, сказала тихо, почти шёпотом, но не шелохнулась.

– Погоди, побудь со мной. Ещё немного побудь, – робко попросил он и осторожно начал целовать её глаза, щёки, губы…

– Ну, зачем?.. Не надо!.. Что ты делаешь?.. – бормотала она, запрокинув голову назад и слабо сопротивляясь его поцелуям. – Сумасшедший!..

– Пусть!.. Но я не могу без тебя… Совсем не могу… Пойми…

В ответ она обвила его шею руками и прижалась к нему всем своим жарким, истосковавшимся по мужской ласке телом.

Ещё не доходя до дому, Егор понял, вовсе не собачий вой слышался давеча в богомоловской избе. Ему, конечно, неведомо было, как воют нетопыри и вурдалаки, вполне возможно, и пострашней, но те звуки, что раздавались в тёмной ночи сейчас, заставили его содрогнуться. Кровь стыла в жилах от тонкого, протяжного, раздирающего душу воя, наполненного всеми красками и обертонами глухой нечеловеческой тоски – от горестноноющей до безнадёжно-отчаянной!.. В общих чертах Анисья верно передала характер и особенности воя отважного милиционера. Надо отдать ей полную справедливость.

Что творилось на душе запертого в крутовской избе участкового инспектора Щуплого Егор, конечно, не знал, но об этом лучше было не думать!

Дрожащими руками Егор отпер замок, но не успел даже приоткрыть дверь, как она сама с треском распахнулась, и мимо него с бешеной скоростью, уже не воя, а утробно рыча, промчался Василь Игнатьевич.

Пометавшись по двору сначала в одну сторону, потом в другую, он, наконец, разглядел в темноте силуэт позарез нужного ему сейчас маленького, одиноко стоящего в сторонке домика и с торжествующим криком: "Ура-а-а-а!.." – бросился вперед. И, хотя Щуплый ни в каких войсках никогда не служил, этот его порыв был похож на смертельную атаку нашей морской пехоты из героического кинофильма "Мы из Кронштадта". Он чуть не сорвал с петель дверь и с тем же победным воплем ворвался в домик. Затем наступила мёртвая тишина, и в этой тишине послышалось тихое журчание и сладостный стон нечеловеческого удовлетворения.

Взяв с боем крутовский нужник, старший сержант испытывал сейчас неизъяснимое наслаждение!..

Егор в растерянности почесал свою плешь. О том, что обстоятельства могут принять такой оборот, он, запирая дверь своего дома, как-то не подумал.

– Спокойной ночи Егор Евсеевич, – хитрый Иосиф, конечно же, знал, что придётся сейчас выслушать хозяину дома, и потому решил ретироваться до выяснения отношений.

– А заглянуть на минутку не хочешь? – Егор тоже понимал, что его ждёт, когда участковый покинет завоёванный объект, и надеялся, что присутствие Бланка может смягчить предстоящий удар.

– Как-нибудь в другой раз, Егор Евсеевич, – заторопился Иосиф, услышав, что журчание и стоны в домике прекратились.

– Ну, бывай, коли так, – с горечью согласился Крутов и приготовился в одиночку вынести всё, что готовила ему судьба.

– До завтра, Егор Евсеевич! – и бухгалтер скрылся в ночи.

– Ты что же это, паразитская твоя душа?!.. А?!.. – грозно спросил Щуплый, выйдя из домика и застёгивая ширинку на галифе. – По какому такому праву ты над людьми издеваться вздумал?!.. А?!.. Да за такие дела!..

– Ты, Васёк, не кипятись, – Крутов был сильно смущён. – Лучше посмотри, что я тебе принёс, – ласково, как с ребёнком, заговорил он и извлёк из-за пазухи бутылку, прихваченную у Богомолова.

Гнев Щуплого моментально пошёл на убыль:

– Это, конечно, меняет дело, но всё равно права такого не имеешь, чтобы людей без ордера на арест под замок сажать!.. Знаешь, что я могу с тобой сделать?

– Знаю, – тут же согласился Егор. – А знаешь ли ты, что я с тобой сей же час сделаю?

– Что?.. – насторожился Василий.

– Опохмелю, дорогой ты мой!.. Пойдем в избу скорей, ты же совсем босой, неровён час, простудишься, – и, обняв покорного, но всё ещё смертельно обиженного участкового за плечи, повёл в дом.

А потом они до самых петухов сидели за столом, допивали оставшийся самогон и мирно беседовали: о трудностях милицейской службы, о нищенской зарплате, о международном положении, о бабах, это – само собой, и вообще о нелёгкой жизни и коварной судьбе. Потом, путая и меняя слова, пели из "Кубанских казаков":

"Каким я был, таким я и остался…"

А когда совсем рассвело, Егор, наконец, решился и задал вопрос, который мучил его с самого момента возвращения домой:

– Васёк, что же ты в ведро нужду свою не справил?..

Щуплый застеснялся, нахмурился, потупил взор:

– Не приучен я, чтоб в ведро, – буркнул он. И густо покраснел.

15

– Мы под Ужгородом стояли, – начал Павел свой рассказ. – Места там красивые – загляденье. Среди ночи, часа в два, подняли нас по тревоге, посадили на грузовики и повезли. Мы думали, учения, так бывало уже не раз, но… Небо начало сереть, а мы всё едем, едем… Я страшно замёрз. Ветер колючий… Потом мокрый снег пошёл… Мы прижались друг к другу и так грелись. Повезло тем, кто в самой серединке оказался, там теплее, а я нет, с самого края сидел. Оттого и закоченел. В Чопе нас из машин высадили, завели в огромный пустой сарай и как будто совсем забыли… До обеда забыли. Младшие офицеры сами ничего не знали, а они тоже с нами в сарае маялись… Так же, как и мы… А в обед… Приехал генерал и перед строем сказал, что в Венгрии произошёл мятеж и мы должны помочь нашим венгерским братьям восстановить в стране порядок… А в конце своей речи мельком так, невзначай сказал, что за невыполнение приказа в этой операции… трибунал. Но тогда никто всерьёз его слова не принял, а некоторые ребята даже обрадовались – за границу едем… И, когда генерал ушёл, смеялись, песни пели… Мне петь не хотелось, и очень потянуло домой… Ближе к вечеру нам выдали полный боекомплект, сухой паёк на трое суток, опять посадили в машины и опять повезли. На границе венгерских пограничников уже не было, только наши… в малиновых околышках. Мы поняли, кто они, и стало как-то не по себе. Те, кто прежде радовался заграничной поездке, притихли. Оттого ещё, наверное, что всю дорогу, пока мы ехали, вдоль шоссе стояли люди и смотрели на нас. Молча… Даже когда стемнело, они не разошлись по домам, а всё так же стояли… кто с фонарём, кто со свечкой или с факелом, что у кого было… Всё так же… в полной тишине. Я старался на них не смотреть. Рано утром подъехали к Будапешту, а там… нас встречали. Поперёк дороги стояли люди – женщины, старики, дети… Огромная толпа… Думаю, несколько тысяч… Они махали трёхцветными флажками и пели свои венгерские песни. Сначала мы подумали, это они нас встречают, но скоро поняли – нет, не встречают вовсе. Эти люди не хотят пустить нас к себе в город… Заслон из живых людей… Страшно… Нашего лейтенанта, а он был всего на три года старше меня, колотил озноб. И все слышали, как стучат его зубы, и он сам тоже слышал, злился, краснел, но ничего не мог с собой поделать. Следующим вечером его подстрелили… Наповал… Мы простояли на дороге целый день. Венгры смотрели на нас, мы смотрели на них. И все знали, что будет дальше, но никто ничего не делал. Ждали… И они, и мы… Стало темнеть, и тут в нашей колонне произошло движение. От машины к машине побежали вестовые, и через минуту мы тронулись. И тут вся толпа закричала… Одновременно… Несколько тысяча человек… Знаете, что это такое?.. Жуть… Они пытались остановить машины руками, а мы давили их и ехали дальше. Медленно, со скоростью, может быть, пять километров в час, но… двигались без остановок… Я сам видел, как высокий старик вышёл нам навстречу. Он держал на руках маленькую девочку, ей было годика три, не больше. Он встал прямо перед нашей машиной и стал кричать что-то по-венгерски, но мы не остановились, и они… Они оба пропали под капотом, и я услышал, как тихонько закричала девочка… Даже не закричала, а застонала… Наверное, ей было больно… Я не видел её, только слышал…А может быть, мне показалось, что слышал… Не знаю… Потом венгры стали залезать на наши машины. Они карабкались по бортам, по радиатору. Они пытались руками стащить нас вниз, на землю, и бросить под колёса наших грузовиков… Я не помню, была ли команда открыть огонь, или у кого-то не выдержали нервы, и он первым нажал на курок, но через секунду все наши уже стреляли… Представляете?.. Автоматные очереди и вой тысяч людей… Невыносимо… Я тоже стрелял, пока не кончились патроны… Я хотел только одного – не слышать воплей этих людей. Мне казалось, я сошёл с ума.

Он замолчал и, откинув голову назад, замер. Макаровна покачала головой, словно хотела сказать: "Нет! Не верю! Такого быть не может!" Ни она, ни Павел Петрович не могли произнести ни слова, не смели поторопить Павла.

Прошло, наверное, минут пять прежде, чем он снова заговорил:

– В конце концов, мы прорвались в город, и тут оказалось, из толпы тоже стреляли. В нашем грузовике были трое раненых, а Толику Комарову, единственному москвичу в нашей роте, пуля задела сонную артерию, и он умер от потери крови. Раненых мы перевязали, а Толика положили поближе к кабине и накрыли с головой… Только ноги в кирзе торчали из-под края шинели… Город был совсем пустой. На улицах ни души, и в окнах домов не горел свет, хотя было уже темно… Только моторы наших зилов нарушали эту тишину. Совсем мёртвый город… И ещё… На одной улице под деревьями тлели огни. Когда мы подъехали ближе, то увидели, что к веткам этих деревьев за ноги привязаны люди… Руки у них были связаны за спиной, а под их обгорелыми головами догорали костры. Потом нам сказали, что так повстанцы расправлялись со своими коммунистами…

Павлу Петровичу стало плохо: у него защемило, стало тесно в груди, и он осторожно, стараясь не помешать, положил под язык таблетку валидола.

– Мы остановились на площади где-то в центре города, но из машины не выходили, сидели в кузове. Похоже, и командиры наши не знали, что делать дальше. Говорили, жители города сняли со своих домов таблички с названиями улиц, и от этого никто не мог понять, где мы находимся и куда надо ехать. Ночь мы провели на этой площади. Спали в кузове, вповалку, рядом с убитым Толиком… Наверное, одному ему не было холодно в ту ночь… И потом ещё целый день и всю следующую ночь Толик ездил с нами по всему Будапешту и тихонько подпрыгивал под своей шинелью на ухабах… Только на второй день прислали из санчасти уазик с красным крестом на дверце, и мы с ним расстались.

Макаровна, трижды перекрестившись, почти беззвучно прошептала: "Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Анатолия…"

Павел опять немного помолчал.

– Странная это была война. Какие там окопы или линия фронта?!.. Я, например, ни разу не видел, кто стреляет, откуда. Они прятались за окнами своих квартир, на крышах или чердаках. Поэтому ночью мы старались остановиться где-нибудь на пустыре или на площади. Для большей безопасности. Нам из своего грузовика некуда было деваться… Мы даже нужду приноровились на месте справлять. Зато днём в открытом кузове мы были для них отличной мишенью… К концу третьего дня из нашего взвода всего шесть человек остались, я в том числе… Но… я не боялся умереть. В первый же день понял, что умру в Будапеште. И сразу успокоился, потому что знал наверняка… Но вот ждать… Понимаете?.. Ждать… Всё время ждать… Когда?.. Через час?.. Через секунду?.. Совсем невтерпёж было… От этого я сильно уставал… Очень измучился… Даже торопил, чтоб поскорее… Вот ведь как бывает!.. И дождался-таки. У Серёги забарахлил мотор, он остановился, чтобы посмотреть… Мы недолго стояли, минут десять… но, когда тронулись, поняли, что от своих отстали… И в результате… заблудились… Плутали, плутали и заехали невесть куда… А спросить дорогу не у кого, да и как спросишь? Мы по-венгерски ни бум-бум… Остановились… Мотор заглушили, потому как бензин на нуле, надо экономить… И вдруг видим – впереди через два дома от нас… на третьем этаже на балкон вышла женщина. Мы сначала не поняли, а потом Гришка из Могилёва как заорёт: "Пацаны! Да она голая!" Серёга мотор завёл и вперёд, захотелось удостовериться… поближе посмотреть… Подъехали, а она… на самом деле, без ничего… То есть совсем… Засмеялась, рукой нам сверху помахала и что-то бросила нам в кузов… Это потом уже я узнал… гранату. В госпитале узнал, когда в сознание пришёл. А тогда… Помню, хлопок, яркую вспышку, весёлую голую бабу, радостный Гришкин смех и… темнота.

Он замолчал. Потом повернул голову в сторону матери и спросил:

– Мама, как вы?.. Ничего?..

– Всё хорошоо, сынок, не тревожься.

И в самом деле, в глазах её не было ни слезинки.

– Я так до сих пор не знаю, кто там у них прав был, кто виноват… И, хоть убейте, понять не могу, зачем мы в их дела мешаться стали.

Павел Петрович был уверен, удивить его в этой жизни уже невозможно, и вот надо же: рассказ Павлика ошеломил.

Чем измерить человеческое страдание? И существует ли она, эта мера?

Сколько за коротенькую жизнь довелось испытать этому парнишке! Не приведи, Господи!

Когда старый, больной человек торопит смерть, чтобы та избавила его от страданий, это понятно, это естественно. Но, когда мальчишка, только-только начавший жить, хочет поскорее умереть, чтобы освободиться наконец от непрерывного, подавляющего все чувства, все мысли страха, с этим невозможно примириться. И нет в этом ничего героического, ничего достойного подражанию. Потому что это противоестественно, это ненормально!

Спросите любую мать, для чего в муках родила она сына. На страдание?.. На подвиг?.. На нечеловеческую муку?.. Для того, чтобы в двадцать лет он стал калекой?.. Чушь!.. Бред!.. Не для того вскормила она его своей грудью, чтобы сытый боров в Кремле решал, жить её сыну или умереть, а превратив парня в калеку, швырял ему под ноги жалкий пенсион, на который кроме чёрствой корки хлеба и глотка воды из колодца, ничего не купишь!.. И ведь умудряются при этом совесть свою покойной оставить и других учить, как жить должно!..

Ржавой копейкой жизнь человеческая в нашей державе ценится!..

Молчание затягивалось, и повисшая в купе гнетущая тишина становилась невыносимой.

И тут, безучастно глядя на проплывающий за окном осенний пейзаж, Макаровна негромко запела:

"Ах ты, ночь ли, ноченька!

Ах ты, ночь ли бурная!

Отчего ты с вечера

До глубокой полночи

Не блистаешь звёздами,

Не сияешь месяцем…"

Тихо покачивая головой, она никого и ничего не замечала и, казалось, была здесь совсем одна. Протяжная печальная мелодия… и не песня даже, а тихий стон или плач, печальный рассказ о чём-то своём, потаённом. Она не жаловалась, не ждала ответа. Надо было ей выговориться, освободиться от всего того, что тяжелым камнем лежало у неё на сердце.

Только русский человек может в горестную минуту запеть и вложить в песню эту всю свою непереносимую боль, всю душевную муку.

16

Алексей Иванович не спал: лежал на спине с открытыми глазами, смотрел в потолок, по которому зыбко скользили призрачные предрассветные тени, и, прислушиваясь к ровному, покойному дыханию Галины, лежащей рядом, размышлял…

Он никак не мог взять в толк, что притянуло его так порывисто и внезапно к этой малознакомой и в сущности чужой ему женщине?

После той памятной ночи в госпитале, когда впервые за три долгих военных года гвардии капитан Алексей Богомолов испытал радость жаркой женской любви, он и думать забыл о том, что такая любовь всё ещё существует на свете и может одарить его не меньшим счастьем, чем в молодые годы. И хранил в сердце своём тёплые радостные воспоминания и благодарность спасительнице своей, и в прямом, и в переносном смысле, военврачу второго ранга Наталье Большаковой.

Правда, он и тогда был уже не мальчик, но сейчас… Как-никак, а шестьдесят четыре в позапрошлом месяце стукнуло!.. Да-а, герой!.. Недаром говорится: "Седина в бороду, бес в ребро". И смех и грех!..

А если серьёзно?.. Как дальше-то быть?..

Разойтись в разные стороны, словно и не знали они друг друга вовсе? Дальние Ключи это тебе не столица, тут потеряться в человеческом муравейнике никак не полупится. Хочешь – не хочешь, а придётся иной раз по несколько раз на дню встречаться… И что же? Делать вид, что ничего между ними не произошло, а если что и было, то так… по нелепой случайности? Нет, шалишь!.. Не привык Богомолов, словно нашкодивший кот, прятаться в кустах. Не в его это правилах было.

Но что же делать?..

Стоит только поддаться минутному порыву страсти, и после отрезвления останется на дне души мутный осадок, и долго ещё не можешь освободиться от горького чувства вины и сознания непоправимой ошибки.

Ясно было одно – Галину он не любит.

Какая там любовь, если за все двенадцать лет, что прожил он в этих краях, он не то что ни разу не подумал о ней, но даже и не взглянул-то в её сторону. Все эти годы была она для него просто односельчанкой, не более того. Так что же?.. Выходит, одна только похоть потянула его к Галине?.. С этим он тем более примириться никак не хотел. Не мог.

И пытался оправдать собственное безрассудство одиночеством, потребностью в женской заботе, тоской и ещё многими другими разными обстоятельствами, хотя прекрасно понимал, все эти оправдания гроша ломанного не стоят.

Да-а, наблудил ты, Алексей Иванович… Ох, наблудил!

Он вспомнил, что так и не прочитал письма, принесённого Галиной накануне. Осторожно, чтобы не разбудить её, выбрался из-под одеяла и подошёл к столу. Почерк на конверте был ему совсем незнаком. Интересно, кто это? Он достал из конверта листок в клеточку, вырванный из школьной тетради.

" Дядя Лёша, здравствуй!..

Не удивляйся, пишет тебе твой племянник Павел, которого вы, наверное, уже похоронить успели. Но я, как видишь, выжил и на днях выхожу на свободу. Рассказывать тебе обо всех моих злоключениях не стану, ибо на это не хватит мне ни бумаги, ни времени. Как-нибудь при встрече. Отец Серафим дал мне твой адрес и даже советует приехать к тебе и пожить какое-то время. Но прежде мне необходимо съездить в Москву, чтобы оформить пенсию и жильё. Как только всё улажу, дам тебе знать и, если ты не против, действительно приеду в Дальние Ключи.

Дядя Лёша, если ты что-нибудь знаешь о судьбе Зинаиды, напиши мне в Москву: Центральный телеграф, до востребования.

Твой племяш Павел Троицкий.

Матери пока не говори, что я объявился. Впрочем, она, наверное, и знать обо мне ничего не захочет".

И всё. На одной тетрадной страничке треть жизни Павла Троицкого уместилась. Девятнадцать лет о человеке не было ни слуху ни духу, и вот хватило всего нескольких слов, чтобы он вновь возник из небытия.

Алексей оставил письмо на столе и, зябко поёживаясь, опять забрался под одеяло. Галина вздохнула во сне, повернулась на правый бок и вдруг открыла глаза:

– Который теперь час?

– Седьмой, думаю.

– Почему не спишь?

Алексей взглянул на неё, увидел сиявшие в полутьме глаза и тоже вздохнул:

– Я про письмо вспомнил, что ты давеча принесла, и вот… решил прочитать. Племянник мой объявился.

Она сладко потянулась и прижалась щекой к его плечу:

– Алёша, мне было очень хорошо с тобой.

Заныло раненое богомоловское сердце. Ни одна женщина на свете, кроме покойной матушки и погибшей жены, не называла его так ласково и просто: "Алёша…" Даже Наталья Большакова, подарившая ему вторую жизнь, за всё время их молниеносного фронтового романа обращалась к нему не иначе, как: "Богомолов". Может, считала, что в этом кроется особый шик, а может, просто стеснялась проявления неуместных на войне сантиментов?.. Кто знает? Но факт остаётся фактом – Алексей всегда был для неё только Богомоловым. И баста!.. Для прочего же народонаселения Дальних Ключей он во все поры был Алексеем Ивановичем. И вот, спустя столько лет, эта милая, одинокая, такая же неустроенная, как и он, женщина назвала, его забытым именем – "Алёшей". Опять к горлу подкатил комок, и Алексей Иванович то ли простонал, то ли промычал что-то в ответ. И только…

Да и что он мог ей сказать? Что не любит, но жалеет? Что благодарен ей за эту нечаянную ласку? Что хотел бы, но не может ответить ей тем же?

Галина приподнялась на локте, заглянула ему в глаза и неожиданно рассмеялась:

– Алексей Иванович!.. Да у тебя никак глаза на мокром месте?.. С чего это, милый?.. – и, не дождавшись ответа, стала целовать его лоб, щёки, губы. – Не волнуйся, голубчик ты мой… Не переживай так, родненький… И не думай ты ни о чём и ничего не загадывай наперёд…

– Да я и не загадываю, – буркнул Богомолов. Ему очень хотелось, чтобы разговор этот поскорее прекратился. Что толку в ступе воду толочь и оправдываться, когда наверняка знаешь, не поверят тебе.

– Знаю, не любишь ты меня, – продолжала Галина.

– Ну почему же?.. – ему бы помолчать, но дурацкая привычка постараться не обидеть, даже путём лукавства, всё же давала знать о себе.

Но она будто не слышала его:

– И что с того?.. Ты в мою сторону ни разу не поглядел. Это я, ненормальная, исподтишка за тобой всё подсматривала. И на что надеялась, дура?.. Да и не гоже бабе мужика силком за собой тащить…

– О чём ты говорищь?!.. – Алексей Иванович пробовал уныло сопротивляться.

– Помолчи. Тебя ко мне случай толкнул… Настроение такое было, что ласки мужику захотелось… Тепла… И мне с тобой очень хорошо было. Правда-правда… Я, поверь, ни о чём не жалею. Честное слово!.. Поцелуй меня… – и сама потянулась к нему.

Богомолов не успел ответить: кто-то осторожно постучал в окно. Даже не постучал, а тихонько поскрёб ногтем по стеклу.

Алексей Иванович вздрогнул и жутко смутился. Не ждал он гостей, а в этот предрассветный час они и вовсе были некстати. Не то чтобы он боялся сплетен и разговоров, но очень уж не хотелось выставлять напоказ свою мужицкую слабость, не хотелось из-за неё порочить доброе имя Галины.

Зябко поёживаясь, он выбрался из-под тёплого одеяла и, быстро переступая босыми ногами по заледеневшему за ночь полу, подбежал к окну.

Однако сквозь запотевшие стёкла в слабом свете раннего утра ничего не смог разглядеть. К тому же густой туман наползал со стороны реки, и в его молочной пелене слабо проступали лишь призрачные очертания кустов и деревьев.

Алексей вышел на крыльцо:

– Кто здесь?..

– Тихо!.. Не шуми, – раздался совсем рядом знакомый голос, и из тумана показалось фантастическое видение…

Господи!.. Боже мой!.. Неужели… Иван?

– Ты чего перепугался так?.. Это я… Я… Здравствуй, Алёшка.

Алексей оторопел. Уж кого-кого, а этого человека он никак не ожидал увидеть на пороге своей избы.

– Что, не ждал?..

– Не ждал, – честно признался Алексей.

– Вижу, – чуть заметно усмехнулся Иван. – В избу не впустишь?

Алексей был в отчаянии!

Отказать Ивану он не мог. Впустить в дом, тем более. Да и как его теперь называть? По-старому Иваном или по-новому Владимиром, как прочитал он в милицейском протоколе?

– Что-то неласков ты, Алексей, сегодня – усмехнулся Владимир-Иван. – Или решил заморозить меня? Но я-то в сапогах, а ты босиком… Гляди, ноги совсем застудишь.

– Я… да… Я сейчас… Ты только погоди здесь на крыльце маленько… Я мигом, – лепетал Алексей, переминаясь с ноги на ногу и совершенно не представляя, как выпутываться из этого щекотливого положения.

– Ты что, не один в дому? – догадался нечаянный гость.

– В том-то и дело! – обрадовался Богомолов. – Извини, друг.

– Да никак у тебя дама ночует?! – засмеялся тот. – Молоток, Алёшка!. Вижу, времени ты без меня даром не терял?.. Одобряю… – и тут же предложил. – Познакомь.

– И рад бы, но… сам понимаешь… время раннее, мы… если честно… спали ещё, – безпомощно лепетал совершенно сбитый с толку Алексей.

– Ничего, я пока в сенцах погодить могу… Да ты не смущайся, чудак-человек!.. Дело житейское… Или там кто-то из тех, кого я видеть не должен?

– Ладно, заходи, – махнул рукой Богомолов и первым шагнул в избу.

Пока мужчины разговаривали на крыльце, Галина успела встать, одеться и теперь, стоя перед зеркалом, расчёсывала густые длинные волосы.

Переступив порог горницы, Иван прежде всего перекрестился на висевшие в красном углу иконы и только после этого поздоровался.

– Доброго вам утра, гражданочка. Прошу простить за причинённое безпокойство.

– С добрым утром, – просто ответила Галина, даже не обернувшись. К удивлению Алексея, который готов был сквозь землю провалиться от съедавшего его смущения, она, казалось, не испытывала никаких неудобств.

– Что же ты, хозяин?.. – Иван тоже был абсолютно спокоен. – Познакомь нас, а то как-то неловко получается.

– Да, да, конечно, – спохватился хозяин. – Вот…Это Галина Ивановна… значит. А это… – и тут осёкся: не знал, каким именем представлять раннего гостя.

– Да ты не тушуйся. Дело житейское, – рассмеялся тот. – Не забыл ещё, как меня зовут?..

– Помню!.. – в Алексее Ивановиче неожиданно остро заговорила обида, и, разозлившись то ли на пришлеца, то ли на самого себя, он тихо, но отчётливо произнёс: – Только подскажи, как тебя теперь величать? По паспорту, как в милиции тебя называют, или по-приятельски, как прежде между нами заведено было?.. А не то, неровён час… Я ведь и ошибиться могу.

В горнице стало как-то неуютно тихо. Галина, не очень понимая, что имел в виду Алексей Иванович, замерла с расчёской в руках, недоумённо поглядела на него. А тот смотрел на Ивана, не отрываясь. Ждал.

– Ишь ты!.. И в Дальние Ключи добрались?.. – затянувшееся молчание первым нарушил гость. – Что ж, этого след было ожидать. Любопытство у них чрезмерное, уши агромадные, а руки… Такие длинные, такие загребущие!.. – и сокрушённо покачав головой, спросил: – Стало быть, и тебя они замели?

Алексей кивнул.

– Прости, Алёшка… Видит Бог, не хотел я, чтобы ты из-за меня пострадал, потому и назвался Иваном, потому и ушёл от тебя… След замести хотел, ан… не вышло… Обложили они меня со всех сторон… Как на волчьей охоте красными флажками обложили, не уйти… Не держи зла, – и, обернувшись к Галине, попросил: – И вы простите меня, Галина Ивановна… Некстати разбудил я вас, не вовремя пришёл, не думал, что Алексей не один ночует, вот и… Не сердитесь… А звать меня по паспорту Владимиром, это точно… Однако отец Серафим крестил меня Иваном. На день моих крестин в аккурат выпал Иоанн Богослов, так что, Алексей, ни в том, ни в другом случае обмана никакого нет…

Алексею Ивановичу вдруг стало невыносим стыдно за то, что обиделся, а потом и разозлился на Владимира… Впрочем, какого Владимира?!.. Ивана!.. Конечно, Ивана… Потому как святое имя, данное человеку при крещении, куда важнее имени светского, которое не Богом, а людьми даётся.

– Это ты меня прости, Ваня, – сказал и протянул руку. – Не знаю, что нашло на меня. Не сердись.

Иван пожал протянутую руку и улыбнулся:

– Эдак мы с тобой до вечера будем друг у друга прощения просить. Забудем, ладно?..

– Договорились, – согласился Алексей Иванович.

– Одного понять не могу: кто чекистам дорогу в Дальние Ключи показал?

– Есть тут у нас один пакостник… Вернее был…

– Не тот ли, кого нам с тобой давеча выпороть пришлось?

– Он самый.

– Да-а!.. Таких шкодников, как ваш Никита Сергеевич, одной поркой не охолонишь.

Через полчаса мужчины, позавтракав, пили чай. Галина, сославшись на необходимость перед работой забежать домой, ушла, отчего Алексей испытал радостное облегчение.

И тут за самоваром Иван наконец-то поведал ему невесёлую историю своей жизни.

Родителей своих он почти не помнил. Ему не исполнилось и шести лет, когда в дом его отца, купца первой гильдии, торговавшего мануфактурой в Орле и Туле, вломились вооружённые люди в кожаных куртках с красными звёздами на фуражках. Первым делом они вывалили на пол содержимое всех сундуков, шкафов и комодов. Судя по всему, что-то искали, а нашли или нет, неведомо. Мальчишка запомнил, как грязными сапогами они безжалостно топтали белоснежное бельё, оставляя на нём жирные чёрные следы. Кожаные люди перерыли весь дом и, захватив с собой отца, ушли так же внезапно, как и появились. Больше отца никто из домашних не видел. Так и сгинул он, как говорили, в подвалах «чрезвычайки». Примерно через полгода после этого налёта скончалась от тифа его мать, поэтому детская память сохранила о родителях лишь смутные обрывки воспоминаний.

Младших сестёр-двойняшек Танюшку и Любашку забрала к себе нянька Марина, которая в девчонках души не чаяла, а его как старшего, а стало быть, более готового к суровым жизненным передрягам, отдали в сиротский дом. Правда, в то время этот приют назывался уже коммуной и носил гордое имя "Второго Интернационала". Почему второго, а не первого, никто не знал, и что означало грозное слово "Интернационал", младшие воспитанники даже не подозревали.

Документы сироты то ли затерялись по дороге, то ли их попросту забыли на него выписать, но так или иначе, а в колонии его вторично "окрестили", и стал новоиспечённый коммунар шестого отряда Безродным Владимиром Александровичем.

Жизнь во "Втором Интернационале" была устроена на военный манер. Всех коммунаров разбили на отряды, выдали серую форму, более походившую на арестантскую робу, даже в столовую ходили они строем и хором пели революционные песни:

"Вихри враждебные веют над нами,

Мрачные силы нас злобно гнетут!"

По ночам Володька горько плакал, уткнувшись в жёсткую волосяную подушку и лишь под утро, забывшись коротким тревожным сном, видел в полубреду, как эти вихри враждебно клубились по углам спальни, злобно взвизгивали и хохотали над маленьким человечком, несчастнее которого не было на всём белом свете.

Но свет этот всё-таки не без добрых людей. И во "Втором Интернационале" нашлась добрая душа, пожалевшая горемыку-сироту.

В первом отряде из всех воспитанников выделялся Антон Сизов – высокий вихрастый парень с чёрными, как смоль, глазами. Он держал в страхе не только младших обитателей колонии, но даже начальство заметно его побаивалось и предпочитало с "Сизым", такая была у того кликуха, не связываться. По какой причине неизвестно, но Антон вдруг проникся необыкновенной симпатией к белоголовому пареньку из шестого отряда и сделал Безродного своим ординарцем. Тот служил ему беззаветно: стремглав кидался выполнять любое его поручение, не брезговал даже самой грязной работой, за что за обедом получал ещё одну кружку компота, а в праздники – лишнюю конфету или печенье. Плакать по ночам Владимир перестал и, хотя не знал ни одной молитвы, втайне, шёпотом призывал на помощь своему благодетелю всех ангелов небесных.

Так, благоденствуя под надёжной охраной Антона, он пережил в коммуне суровую голодную зиму двадцатого года. А весной, когда потянуло с юга влажным теплом и длинные острые сосульки стали ронять в рыхлый грязный снег крупные прозрачные капли, Сизый вызвал своего ординарца на откровенный разговор и предложил из "Второго Интернационала" бежать. Тот, не задумываясь, согласился.

Три недели они тайком ото всех сушили сухари, а в начале апреля поздней безлунной ночью, когда снег сошёл и установилась относительно сухая дорога, бежали из колонии. За ними, как водится, была устроена погоня, но недаром Антона уважало начальство. Он придумал и осуществил очень простой, но довольно хитроумый план. Вместо того, чтобы постараться в первую же ночь как можно дальше убежать от погони, беглецы целую неделю сидели в двух шагах от ворот коммуны. Убежищем им служила старая заброшенная лачуга полевого сторожа. Вот для чего сушили они сухари и три недели обходились без хлеба.

Когда страсти, вызванные их побегом из колонии, улеглись, отважная двоица выбралась из своего убежища и устремилась к своей самой заветной цели – в Москву!

Добирались они в столицу преимущественно на крышах товарняков и, хотя путешествие это длилось больше месяца и сопряжено было со многими опасностями и приключениями, но в конце мая беглецы ступили, наконец-то, на брусчатку Каланчёвской площади, у трёх вокзалов.

Радости их не было предела.

Однако долго радоваться не пришлось, так как нужно было заботиться о хлебе насущном, и Антон взялся за дело.

Из таких же, как и они, безпризорников он в две недели сколотил крепкую шайку. Их было шестеро, и назывались они "форточники". Шныряя по улицам, они искали окно на первом этаже с открытой форточкой. Москвичи, несмотря на свой столичный гонор, довольно безпечны и частенько уходят из дому, не заботясь о безопасности своих жилищ. Так вот, найдя такое окно и убедившись, что в квартире никого нет, шайка Сизого приступала к "работе". Трое тут же становились на "атасе", двое подсаживали Володьку, а он, как самый маленький, пролезал в открытую форточку и либо открывал Антону входную дверь изнутри, либо через окно передавал своим товарищам всё самое ценное, что находил в доме незадачливых хозяев.

"Работа" эта приносила им довольно приличный доход. В роскоши они, конечно, не купались, но жили безбедно. Во всяком случае, не думая о куске хлеба с маслом. И такая безоблачная жизнь продолжалась почти всё лето.

Однако, сколько верёвочке ни виться, а кончик у неё всегда есть.

Однажды в конце августа Владимира по обыкновению затолкали через форточку в очередную квартиру, а там его приняли в свои объятья весёлые ребята из МУРа. Они давно охотились за шайкой Сизого и устроили в доме процветающего дантиста засаду.

Старших во главе с Антоном судили и отправили на четыре года в исправительно-трудовую колонию, а самого младшего, поскольку тому только-только исполнилось семь лет, и он никак не подпадал под уголовный кодекс, повезли в очередную сиротскую коммуну, кажется, имени Розы Люксембург.

Безродный перезимовал у этой загадочной Люксембургской Розы, а весной, используя свой "форточный опыт", убежал от неё и вернулся в Москву. Прежние связи среди преступных малолеток у него сохранились, и очень скоро он прибился к новой шайке под водительсвом Хмыря-беззубого. У коренастого, совершенно рыжего Хмыря на самом деле были во рту всего два передних зуба, остальные ему выбили в какой-то жуткой драке. Он гнусавил, шепелявил и вообще выглядел весьма непрезентабельно. Но в данном случае внешность главаря не имела для Володьки никакого значения, так как "голод не тётка" и "хочешь жить – умей вертеться"! Эти две азбучные истины Хмырь накрепко вбил в светловолосую голову нового члена шайки. Затем научил его гнусавить и велел отрастить ногти на правой руке.

Банда Хмыря занималась тем, что нападала на одиноких хорошеньких дамочек. Выставив напоказ длинные грязные ногти и гнусавя, что есть силы, одетые в жалкие лохмотья пацаны свирепо угрожали: "Отдавай сумочку, стерва, а не то сифилисом заражу!" Дамочки, как правило, страшно пугались и, отшвырнув сумочку от себя подальше, с криками: "Милиция!.. На помощь!.. Милиция!.." – пускались наутёк.

Эта "работа", конечно, была грязнее "форточной" и не приносила прежней азартной радости, но почти целый год Владимир верой и правдой служил Хмырю, и, без сомнения, опять попался бы в руки милиции, и вновь отправился бы в очередную коммуну, если бы не встретился на его жизненном пути совершенно необыкновенный человек Леопольд Карлович Вайс.

Этот стройный поджарый человек с гривой седых волос, покрывавших его нордический череп, очень гордился своей родословной. Он утверждал, что является прямым потомком обрусевших немцев из Лотарингии, попавших в Россию ещё в допетровские времена. Вот только в отличие от своих славных предков, гражданин Вайс занимался не вполне законным промыслом и был известен в милиции и воровских кругах под кличками "Немец" и "Немой". Попросту говоря, Леопольд Карловичем был вором-карманником высшей квалификации. Как сочеталось его старинное дворянское звание со столь низким промыслом, он сам объяснить даже не пытался, но профессию свою очень любил и гордился славой непревзойдённого специалиста среди ведущих карманников страны.

Однако в то время, когда повстречался ему белоголовый отчаянный паренёк с небесно-голубыми глазами, гражданин Вайс отошёл от дел – проклятая глаукома заставила его отказаться от практической работы, и занимался он теперь лишь тем, что за умеренную плату давал уроки мастерства зелёной, неопытной молодёжи, ещё только начинающей свой путь в воровском деле.

Леопольд Карлович очень привязался к Володьке. Стал звать его на немецкий манер "Вольдемар", поселил в своей восьмиметровой комнатушке в коммуналке на Сретенке, а главное, передал начинающему коллеге главный секрет ремесла.

В пору расцвета своей карьеры Вайс "работал" под маской глухонемого. Выбрав "объект", а это был, как правило, человек из разряда состоятельных, солидных мужчин, Леопольд Карлович подходил к жертве и, протягивая записочку с заранее написанным адресом, просил указать ему дорогу. При этом очень натурально мычал и жестикулировал, изображая глухонемого. Импозантная внешность, тонкий аромат французского одеколона и холёные руки, за которыми Леопольд Карлович тщательно следил, внушали его собеседнику безграничное доверие, и тот начинал охотно втолковывать несчастному калеке, как пройти или проехать по указанному на листке адресу. Красавец немой, естественно, не сразу понимал, что ему говорили, отчего объяснение затягивалось, через минуту-другую оба переходили на язык жестов, в воздухе начинали безпорядочно мелькать руки, слышались одни междометия, но, наконец, всё разъяснялось, и довольные друг другом собеседники расходились каждый в свою сторону. При этом "немой" уносил с собой не только приятные воспоминания о трогательной встрече с милым доверчивым человеком, но также портмоне, карманные часы, а случалось, даже обручальное кольцо или массивный золотой перстень с пухлой руки наивного буржуя.

Чтобы овладеть таким фантастическим мастерством, конечно, требовалось время, а главное – талант, который у юного Вольдемара, несомненно, был. Азбуку жестов он освоил необыкновенно быстро. Мычать, еле выговаривая обрывки слов, труда для него не составило, потому что актерскими способностями Володька тоже обладал, и даже в избытке. Хуже обстояло дело с руками. Парнишке никак не удавалось молниеносно извлечь из кармана своего учителя увесистый кошелёк. Тот в самый неподходящий момент либо выскальзывал из слабых мальчишеских пальцев, либо предательски застревал где-то в глубине кармана и никак не хотел вылезать наружу.

Но недаром говорится: 'Терпение и труд всё перетрут!" Вольдемарушка грыз гранит воровской науки до седьмого пота, без каникул и выходных, и такое усердие дало знать о себе. Примерно через полтора года после начала обучения профессор решил вывести ученика "в люди". Местом для практических занятий он выбрал площадь у трёх вокзалов. Тут кишмя кишел человеческий муравейник, в котором легко было затеряться при случае и где чаще, чем в других местах, попадались ошалевшие приезжие, оглушённые столичным шумом и суетой.

Правда, первый опыт чуть было не закончился плачевно. Заметив на своей законной территории новое лицо, старые карманники поначалу решили проучить его как следует, но, увидев, под чьим прикрытием "работает" белоголовый паренёк, тут же ретировались. В результате новичок так ловко обработал упитанного нэпмана, что тот не заметил, как лишился серебряных часов на массивной, опять же серебряной, цепочке и кошелька, в котором денег было немного, но в данном случае учителя волновала не прибыль, а практический результат, а он превзошёл все его ожидания.

Через две недели Володька начал "трудиться" уже самостоятельно и сразу же снискал среди заслуженных ветеранов воровского цеха уважение за сметливость и удивительную для столь юного возраста расторопность.

Учитель счёл свою миссию в этой жизни выполненной – он воспитал достойного ученика, который в будущем обещал затмить славу своего учителя. Вайс совсем отошёл от дел, даже перестал давать уроки будущим обитателям советских тюрем и лагерей и лишь тихо радовался успехам своего любимого Вольдемара. Тот оказался благодарным человеком и всецело принял на себя заботы о престарелом учителе. Так, душа в душу, они прожили вместе несколько лет, пока проклятая глаукома опять не дала знать о себе. Только на сей раз страшным, безжалостным образом. К тому времени Леопольд Карлович почти совершенно ослеп, вследствие чего безславно погиб под колёсами авто, когда один, без Володькиной помощи, пытался перейти шумную Сретенку.

Похоронив любимого профессора на Немецком кладбище и справив по нему типично русские поминки, Владимир зажил самостоятельно. Будущность рисовалась ему безоблачной, в голубых тонах, но тут в привычное течение его жизни опять вмешался случай, а может быть, Божий промысел, кто знает, – и судьба его в очередной раз совершила крутой поворот.

Пасху тысяча девятьсот тридцатого года он решил встретить в маленьком храме возле Петровского монастыря. Раз в год, а именно в ночь Светлого Христова Воскресения, Володя обязательно ходил в церковь, и хотя не исповедовался и не причащался, но стоял всю службу где-нибудь в сторонке от начала и до конца всенощного бдения и обращался к Богу со своей, лично им сочинённой ещё в годы его детских мытарств молитвой:

"Господи! Прости меня. Я жуткий грешник. Прости, Господи! Сам знаю – плохо живу, но, поверь, не потому, что хочу плохо жить, а потому что я круглый сирота и всё у меня так неудачно сложилось. Прости меня, Господи!.. Прости меня, грешника!.." – и трижды осенял себя крестным знамением. И слёзы наворачивались на глаза его, а на сердце становилось легче и просторней. Оно словно умывалось невинными слезами, и вся накипь, всё житейское непотребство, что налипла на его мальчишескую душу смывалось, как смывается в весенний разгул спрятанная до поры, до времени прошлогодняя грязь.

Но в этот раз смутное безпокойство, ожидание чего-то нового, непривычного не проходило. Владимир недоумевал, нервничал, никак не мог привести себя в порядок и не знал, с какой стороны ждать перемены, с хорошей или дурной.

Хор громкогласно торжествовал:

"Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!.."

А он тревожно оглядывался по сторонам, словно искал кого-то. И казалось, этот кто-то стоит за его спиной, и всё видит, и всё о нём знает, и вот-вот коснётся его плеча и поведёт за собой. Но куда?!.. Зачем?.. На муку?.. На новое испытание?..

Мысли разбегались в разные стороны, он никак не мог сосредоточиться, не мог, как это случалось с ним прежде, испытать в эту Святую Ночь всепоглащающего чувства покоя…

Служба закончилась. Верующие потянулись к святой чаше причаститься. Владимир постоял ещё немного возле иконы Казанской Божьей Матери, потом, по-прежнему испытывая неловкое безпокойство, вышел на улицу.

– Христос воскресе!.. – голос, раздавшийся рядом с ним, был тихим, ласковым.

Владимир вздрогнул и обернулся. В двух шагах от него стоял высокий худой человек с ясными серыми глазами. Неведомо почему, но, лишь коротко взглянув на него, можно было сразу определить, что он имеет к священству самое прямое отношение.

– Воистину воскресе!.. – машинально ответил Володька и ощутил прикосновение мягкой пушистой бороды к своей щеке.

– А я ведь и вправду давеча подумал, что ты, друже, глухонемой, – сказал незнакомец и улыбнулся.

И тут Володька вспомнил!.. Позавчера, около восьми часов вечера, у Казанского вокзала он вытянул из кармана у этого улыбчивого, добродушного человека потёртый кожаный кошелёк, а из-под рубашки сумел стянуть золотой нательный крестик на золотой цепочке. Он густо покраснел и опустил голову. Больше всего на свете Володька опасался именно такой встречи. До сих пор судьба была к нему благосклонна, и вот…

Лучше бы ему сквозь землю провалиться!.. Вот на этом самом месте!..

– Я ведь грешным делом решил, что кошелёк на базаре выронил, а крестик потерял, когда в трамвай садился, такая там давка была… Ан, нет!.. Ловко ты меня облапошил!.. Ловко!.. Я и усомниться в тебе ни за что не посмел бы!..

Что было поразительнее всего, обворованный человек совершенно не сердился. То есть абсолютно!.. Больше того!.. Он, казалось, неподдельно восхищался воровским мастерством Безродного и искренне радовался, что судьба свела его с ним ещё раз…

Никогда прежде не испытывал лучший ученик Леопольда Вайса такого жгучего стыда.

– Я вам и крестик, и кошелёк… Я вам всё верну… Только скажите, куда принести, – лепетал несчастный вор.

– Это уж само собой, – согласился довольный потерпевший. – Но не сейчас же ты за добром моим побежишь. Прежде мы с тобой… Тебя, кстати, как зовут, раб Божий?..

– Владимир…

– А меня Серафимом кличут. Будем знакомы… Так вот, раб Божий Владимир, прежде нам с тобой разговеться надобно. Я тут поблизости у приятеля квартирую. Мы с ним ещё в семинарии подружились. Он, правда, от священства ныне отошёл, в какой-то конторе штаны протирает, но прежнего приятельства не забыл. Тебя он, разумеется, в гости не ждёт, но с моей рекомендацией, на улицу не выгонит. Можешь не волноваться… Что молчишь?.. Пошли?..

И вдруг Володьке стало удивительно легко и покойно!.. Тревожное чувство надвигающейся беды безследно исчезло, и он неожиданно даже для самого себя согласно кивнул головой:

– Пошли.

После обильной трапезы у Михаила Дмитриевича, приятеля отца Серафима, днём в Светлое Христово Воскресение Володя Безродный забежал в свою комнатушку на Сретенке, собрал из пожитков только самое необходимое, прихватил украденный крестик и кошелёк и с Ярославского вокзала уехал с отцом Серафимом дневным поездом из Москвы.

Иван замолк, переводя дух.

Уже давно рассвело, слабый свет серого осеннего утра вполз в комнату, а мужики всё так же сидели за столом друг напротив друга перед остывшим самоваром.

Богомолов вздохнул, покачал головой.

– Так вот значит при каких обстоятельствах ты с отцом Серафимом познакомился!..

– Да, старина. Обстоятельства, прямо тебе скажу, не самые весёлые. Но что было, то было. Из песни, как говорится, слова не выкинешь. Мне тогда семнадцати ещё не исполнилось, и глуп я был и какой гонор имел, а батюшке в одночасье поверил. Сразу и навсегда.

– А куда вы из Москвы подались?

– В те поры у отца Серафима приход был на речке Чусовой. Вот мы с ним на Урал и отправились. Как приехали, отец Серафим первым делом крестил меня. Я-то не знал, как при рождении наречён был. А батюшка и говорит: "Так не гоже. Тебе ангел-хранитель, может, более, чем кому другому, надобен". И крестил Иваном. Вот так у меня два имени появилось. Одно – милицейское, другое – небесное. Я при нём вроде послушника состоял. И в хоре пел, и полы мыл, и часы читал, и алтарником, даже могилы копал и прочее такое… Никакой работы не чурался. Зато какая благодать на меня сошла, не передать тебе!.. Бывало, проснусь и думаю: за что мне, подлецу, счастье такое дадено?.. Прежде, в фартовые времена, я и предположить не мог, что молитва и пост человеку в радость. Издалека они мне всегда наказанием казались, представь себе. А ведь батюшка никаких нотаций мне не читал, перстом указующим никогда не грозил. Бывало, откроет молитвенник и тихонько так читать начнёт, а я рядом устроюсь, и всё у нас как-то само собой получалось. Оттого, думаю, и принял я веру с радостью, без натуги…

Скрипнула входная дверь, стукнула щеколда, и в дверном проёме возникла грузная фигура очнувшегося Герасима Седых. Он с трудом держался на вихляющихся ногах, и видно было, как ему муторно, как гадко с похмелья. Мутно поводя заплывшими глазами, он прохрипел:

– Живые есть кто?

– Герасим Тимофеевич, прости дорогой, я совсем про тебя забыл… – начал было оправдываться Алексей Иванович, но Седых не дал ему договорить:

– Пить! – бывший председатель колхоза медленно сполз по дверному косяку на пол. – Пить…

И куда только девался его густой раскатистый бас?!.. Голос Герасима звучал тонко, безпомощно.

– Дай ему рассолу из-под квашеной капусты, – посоветовал Иван. – Я слышал, помогает.

– Пить!.. – опять взмолился несчастный.

– Рассол ему вряд ли поможет. Тут надо что-то более существенное употребить, – Богомолов в сомнении покачал головой. – Ваня, в бане водка осталась. Будь другом, принеси, а я пока рассолу ему всё-таки нацежу.

Пока Иван ходил за водкой, а Алексей цедил из бочки рассол, Седых, раскидав босые ноги по полу, утробно стонал и ритмично бился головой о дверной косяк.

– Эка тебя угораздило!.. – сокрушался Алексей, поднося к дрожащим губам Герасима кружку с рассолом. – Ты ведь и не пил никогда. Я, по крайней мере, не замечал, и вдруг!..

С початой бутылкой в избу вернулся Иван.

– Там ещё одна нетронутая стоит, но, думаю, ему за глаза и этого хватит.

Увидев водку, Седых застонал, как раненый зверь, замотал головой и взревел всей силой утраченного было баса:

– Не буду!.. Режьте меня!.. Душите!.. Что хотите, делайте!.. Ни капли этого зелья в рот не возьму!.. Ни за что!.. Ни в жисть!..

– Чудак-человек!.. – начал урезонивать его Алексей Иванович. – Я ведь тебе не выпивку предлагаю…

– А что же? – изумился Герасим.

– Я тебе помочь хочу, – Богомолов налил четверть стакана и протянул несчастному. – Лечись, бедолага.

Тот опять замотал головой.

– Не могу!..

– Выпей… Выпей, – поддержал приятеля Иван. – Для тебя сейчас это вроде микстуры… от простуды, – и рассмеялся.

С огромным трудом они все-таки уговорили бывшего председателя принять в себя дружескую помощь – столь необходимое в его состоянии лекарство.

Седых отбрыкивался, судорожно отворачивал голову от стакана, словно туда налит был нашатырный спирт, стонал, даже звал на помощь маму, но когда, наконец, невероятным усилием воли затолкал в себя пятьдесят граммов и ощутил, как по всем жилочкам его огромного тела разлилась мягкая тёплая волна, с благодарностью посмотрел на своих спасителей и прошептал:

– Хорошо-то как, братцы!..

Мученическая складка на его переносице разгладилась, и видно было, какое блаженство довелось ему только что испытать.

– Ну, вот и ладно, – Алексей Иванович был искренне рад. – А теперь, Герасим Тимофеевич, давай, полезай на печь. Думаю, за ночь она остыть не успела, а тебе после всего пережитого подремать надо. Не волнуйся, часа через полтора я тебя разбужу…

– Да, да… Конечно… Я сейчас… Я даже с удовольствием, – умиротворённо пролепетал спасённый и полез на печь.

– Как водка человека ломает!.. Я ведь помню, большой, сильный человек был и вдруг в одночасье в жалкое подобие самого себя превратился. Карикатура, да и только!.. – Иван потрогал остывший самовар. – Может, ещё чайку, как мыслишь?..

– Его вчера из партии исключили, – Алексей взял самовар со стола, чтобы отнести в сенцы. – Вот он и решил горе водкой залить.

– Да разве это горе?!..

– Для него – огромное. Не удивляйся, Иван, он не один такой… искалеченный.

– Я не удивляюсь, друже, я сокрушаюсь.

Через полчаса самовар закипел, и за чаем Иван продолжил рассказ о своих злоключениях.

Жили они с отцом Серафимом тихо и спокойно. Когда Ивану исполнилось двадцать четыре, захотел он постричься в монахи. Попросил у батюшки совета, тот благословил и начал потихонечку готовить его к такому важному, такому исключительному в жизни каждого верующего человека событию.

Но тут случился тридцать седьмой год.

Кто-то из прихожан поддался дьявольскому искушению и написал на отца Серафима донос: мол, не любит наш батюшка дорогую советскую власть. В те поры многие этим литературным жанром баловались. Приехали два чекиста или по-новому – энкаведешника, маленькую церквушку на речке Чусовой закрыли, наверное, чтобы большую любовь к советской власти внушить. Хорошо ещё, не арестовали, а так… Попугали только, но из дома в двадцать четыре часа выгнали, не дали даже вещей толком собрать. И пришлось отцу Серафиму с Иваном по чужим людям мыкаться, пристанища искать. Первые две недели они в соседнем селе у бывшего прихожанина обретались, потом подались в Пермь. С архиереем батюшке побеседовать не удалось, но всё же приема у благочинного он добился. Тот ему посочувствовал, но в новом назначении отказал, и вывели отца Серафима за штат. И не по злому умыслу отказал, а потому лишь, что церкви одна за другой закрывались и приходов с каждым днём всё меньше и меньше не только в епархии, но и по всей России становилось.

Что тут делать? Куда податься?..

Поехали в Москву. Как это ни покажется странным, но комната Ивана в Даевом переулке стояла нетронутая, как будто хозяин только вчера из неё выехал. В ней они и обосновались. Батюшка тут же принялся разыскивать своих однокашников-семинаристов. Да куда там?!.. Кого расстреляли, Михаила, с которым они семь лет назад Пасху встречали, два года уже как на Соловки отправили, иных в ссылку упекли, а кто сам за границу уехал: из большевистского рая, сломя голову сбежал.

Положение, честно говоря, было отчаянное. Ни одной родной души рядом, и бродили они по Москве-матушке, словно по пустыне. Два неприкаянных человека. Денег у них в обрез было: и на еду, и на транспорт выходило всего 10 рублей на двоих, а потому жили они впроголодь, и Иван уже втайне подумывал, а не вспомнить ли ему своё прежнее ремесло.

Но как иногда нечаянная встреча может повернуть жизнь человека!

Летом тридцать восьмого года в день обретения мощей Сергия Радонежского поехали они в лавру, чтобы поклониться мощам преподобного, и в поезде случай свёл их с удивительным человеком – отцом Антонием. То, что напротив у окна сидел священник, они угадали сразу. Как потом пошутил батюшка: "Поп попа видит издалека". А на обратном пути уже твёрдо знали, что нашли, наконец, человека, которого так долго и безуспешно искали.

Слово за слово, и, разговорившись, они ещё по дороге в лавру открыли схожесть судеб своих.

Антон Сахаров был на шестнадцать лет моложе отца Серафима и семинарию закончил почти сразу после октябрьского переворота, летом восемнадцатого года. Как сам он говорил, "страшное, но интересное времечко было – мученичество очищало церковь". Если приходила новость, то всегда плохая, а чаще, очень плохая, ещё чаще – ужасная!.. Родители Антона погибли, ничто иное с миром его не связывало, и он решил: единственный выход – монашество. И вот постриг, а следом – арест, лагерь и ссылка. Словом, "всё, как у людей".

Когда из ссылки вернулся, пал архиепископу в ноги – возьмите на службу, а тот руками развёл: прости, брат, и рад бы, да не велено мне сидевших в штат брать. Кем не велено, так и не уточнил, да Антоний и спрашивать не стал. И так всё яснее ясного.

Отправился на родину, в маленький городок в самом центре России, случайно повстречал на улице давнишнего знакомого, и тот устроил его кочегаром в котельную на Большой Советской улице. Ох, и доброе это времечко было!.. Приятно вспомнить. Он в котельной не только работал, но и жил в тепле и покое. Никто за ним не следил, никто мелочными заботами не докучал. И помолиться, и попеть в одиночестве можно было. Славно!.. Одно плохо – очень уж служить хотелось!.. Но как?!.. Ни облачений, ни служебника, ни требника, а главное, антиминса у него не было. И приходилось уповать на Господа, что поможет, не оставит Своим попечением.

И вот однажды вьюжной февральской ночью свершилось!..

Постучался к нему в подвал незнакомый человек и прежде, чем объявить причину своего визита в столь поздний час, поинтересовался, действительно ли Антон поп? Так и сказал: "Тут по городу слухи ходят, что кочегаром у нас поп работает. Не врут люди?" Пришлось правду сказать, хотя мог он этим признанием своему благополучию повредить: кто знает, зачем незнакомец его прошлым интересуется?.. Оказалось, неспроста.

Полупив утвердительный ответ, пришедший вышел на минутку за дверь и внёс в кочегарку приличных размеров сундучок, обитый коричневой кожей. Поставил на стол, вставил в замок витой бронзовый ключик, открыл и сказал: "Вам". И больше ничего.

Антон заглянул в сундучок и ахнул!

Изнутри крышка раскладывалась и превращалась в маленький иконостас. Внутри уложены белые ризы. Под ними деревянная переборка, в которой пристёгнуты служебное Евангелие, требник и служебник, а под Евангелием, как и положено, в илитоне лежит антиминс!.. А дальше больше – и крестильный набор, и евхаристическая посуда, и даже дароносительница!.. Всё, что для службы надобно, – полный набор!

Антон поднял изумлённый взгляд на своего удивительного гостя, и тот разъяснил ему происхождение этого богатства.

Сундучок этот оставил его набожной матери священник. Вероятно, предчувствовал, что дни его сочтены, и решил схоронить дорогую вещь у верной прихожанки. А уходя, наказал: "Отдашь тому священнику, который выживет и первым из лагерей вернётся". Старушка волю его исполнила, потому как для неё этим первым оказался Антоний.

Счастье-то какое! Ему хотелось поскорее остаться одному, чтобы получше рассмотреть полученные сокровища. Но гость не уходил.

"У меня просьба к вам, отче. Матушка моя плоха, вот-вот Богу душу отдаст, так не могли бы вы соборовать её и отпеть?.."

Отец Антоний, конечно, согласился и этой же вьюжной ночью после восьмилетнего перерыва совершил первую требу.

Так началось его тайное служение и продолжается вот уже десять лет. Кочегарку свою он со временем оставил, переехал в маленький домик на окраине, который подарила ему ещё одна богобоязненная старушка. У него сложился настоящий приход из людей, которых объединяет не адрес храма, а духовное родство. И, хотя не просил Антоний своих прихожан скрываться от властей, держать в тайне место, где совершаются службы, но за все эти годы его ни разу не побезпокоили, ни разу не вызвали, что называется, "на ковёр".

Узнав о злоключениях отца Серафима и Ивана, отец Антоний тут же в поезде пригласил их к себе, и они с радостью пошли за ним.

Радоваться им, правда, недолго пришлось. То ли кто донос написал, то ли выследили их, но не успели они обжиться на новом месте, как в их маленький домик на окраине нагрянули энкаведешники. Обоих священников увели с собой, а Ивана попросту выгнали на улицу, дав на сборы десять минут. Отец Серафим успел шепнуть ему, чтобы он случайным гостем прикинулся. И ведь подействовало! Оттого, может быть, что прописка в паспорте у гражданина Безродного была московская. Иван долго не раздумывал, какие вещи с собой прихватить. Заявил, что драгоценный сундучок отца Антония его собственность и вместе с ним вышел из дому. В Москву, правда, не поехал, а отправился по известному уже адресу – в котельную на Большую Советскую. Там, помогая деду Прохору согревать обывателей этой замечательной улицы, Иван затаился на целых три года. Надежда на то, что Серафима и Антония быстро выпустят из энкаведешных застенков, была небольшая, но всё же он терпеливо ждал – а вдруг, – но так и не дождался.

Началась Великая Отечественная война.

Иван вернулся в Москву. Повестку из военкомата он ждать не стал, явился на призывной пункт добровольно и уже через полтора месяца попал на фронт. А ещё через неделю – в окружение. Пробивались они к своим больше месяца, а когда, наконец, шестнадцать оборванных, оголодавших красноармейцев вышли к своим, то тут же угодили под трибунал. За что, никто из них понять не мог. По приговору молоденького лейтенантика, что ими командовал, расстреляли, а пятнадцать чинов низшего состава отправили в штрафбат. В конце сентября под Вязьмой попали они в жуткую переделку, в бою штрафника Безродного первый раз ранило. Провалялся он в госпитале больше месяца. Ни ордена, ни медали он за совершённый подвиг не получил, но зато, когда вернулся в строй, узнал, что из штрафбата его перевели в обычный полк.

Воевал он все четыре года, дважды ещё был ранен и закончил войну в небольшом венгерском городке со смешным для русского уха названием Папа. В сорок пятом Владимир Безродный был уже старшим сержантом разведроты, и на его выцветшей гимнастёрке красовались орден "Славы" 2-й степени и четыре медали. Одна из них – "За отвагу". А эту медаль за красивые глаза на фронте никому не давали.

Но дождаться дня Победы в рядах действующей армии Ивану не довелось. Десятого апреля командира взвода, в котором служил Иван, тяжело ранило, а двенадцатого из госпиталя пришла страшная весть: полный кавалер ордена "Славы", гвардии старшина Борис Сидорович Кузмичёв, а попросту – Кузмич, – скончался. К потерям на фронте не привыкать стать, но тут был совершенно особый случай. Кузмича не просто любили, он был для всего взвода отцом и мамкой одновременно. Его смерть потрясла видавших разные виды солдат, многие плакали, не стесняясь, не пряча зарёванных лиц. А двадцатого, на девятый день, собрались всем взводом, чтобы выпить за помин души своего любимого командира.

Честно говоря, ребята крепко выпили, и, когда их "накрыл" новый командир взвода Славик Синицын, розовощёкий лейтенантик, только что присланный к ним из училища, вместо погибшего Кузмича, все, как говорится, были уже "сильно взявши". По-разному люди свой авторитет утверждают. Одни – мудрым терпением и тактом, другие – силу свою не характером, а глоткой доказать стараются. Славик Синицын, не успевший ещё понюхать пороху, был из таких. Застав подчинённых за непредусмотренным уставом занятием, он не только на бывалых фронтовиков кричать начал, но даже ударил по лицу Фёдора Смагина, когда тот его подальше послал к хорошо всем известной маме. В другое время, может, и стерпел бы Фёдор такую обиду, но тут не выдержал. Ведь он почитай всю Россию и пол-Европы пузом своим пропахал и войну не только на картинках и в киношке видел!.. Развернулся Смагин и так смачно врезал салаге-лейтенанту, что тот кувырком в конец комнаты отлетел и, размазывая по лицу кровавые сопли, злобно прошипел: "Ах, так?!.. Ну, ничего, вы меня ещё не раз вспомните!.." – и быстренько ретировался. Однако слово своё, подлец, сдержал. На другой день весь взвод в полном составе был арестован "за нанесение тяжких телесных повреждений командиру", как говорилось в постановлении. Так Владимир Безродный вторично попал под трибунал.

Доказать вину всех солдат взвода мерзавцу лейтенанту всё же не удалось, большинство из них оправдали, но двоих – Фёдора Смагина и Владимира Безродного, – лишив всех боевых наград, всё же упекли. Первого за потрясающий апперкот – на четыре года, второго – на три. За то только, что уже "висел" на нём штрафбат в сорок первом. Стало быть – рецидивист.

И надо же такому слупиться, что первым, кого встретил Иван в колонии общего режима, куда его отправили по приговору трибунала, был отец Серафим! Побритый наголо, невероятно худой, но всё такой же улыбчивый, такой же неунывающий, как и прежде.

Неисповедимы пути Господни!

Как они обрадовались друг другу при встрече!..

Кому-то может показаться странным, что люди в таком месте радоваться могут, но так уж устроен человек: в любой ситуации он повод не для уныния, а для радости ищет. Иначе – смерть.

Поэтому жизнь за "колючкой" показалась Ивану не такой безпросветной, какой она большинству зэков представляется. Три года прошли не то чтобы незаметно, но с изрядной пользой, так Ивану казалось по крайней мере. В колонии была хоть и небольшая, но довольно приличная библиотека русской литературы, и Иван запоем читал Пушкина, Тургенева, Гончарова, Гоголя. По вечерам часами беседовал с отцом Серафимом. Расспрашивал, соглашался и вновь подвергал сомнению, спорил и чувствовал, как с каждым днём расширяется его кругозор, как проясняется в голове и многие вещи, казавшиеся ранее недоступными для понимания, становятся ясными и простыми.

Здесь, в колонии, отец Серафим опять начал готовить Ивана к пострижению в монахи, и, когда в сорок восьмом Безродный вышел на волю, дальнейший путь для него был чётко определён – в монастырь.

Пора оголтелого безбожия, казалось, закончилась навсегда. После беседы патриарха Алексия со Сталиным, а слухи об этом доходили даже на фронт, одна за другой начали открываться церкви, монастыри, и потому потребность в священнослужителях была огромная. Конечно, без высокой политики тут не обошлось, но какая разница верующему человеку, из каких соображений открывается храм Божий? Главное – наконец-то есть место, где можно не таясь помолиться, свечку поставить.

Получив благословение, Иван стал монахом. Мечта его исполнилась, и он, грешным делом, решил, что теперь за монастырскими стенами жизнь его успокоится и ничто уже не ввергнет его в пучину мирских страстей.

Однако не тут-то было. Новое испытание приготовил для него Господь.

Полгода назад послал его игумен, отец Симеон, в командировку в Москву. И вот, управившись со всеми делами, сидел Иван в зале ожидания Курского вокзала: до отправления поезда три с лишним часа оставалось, а бегать по шумной, суетливой Москве вовсе не хотелось и так за день набегался. Сидел он, значит, и не спеша читал потрёпанную книжицу, что прихватил с собой в дорогу из монастырской библиотеки – "Житие преподобного Серафима Саровского", как вдруг услышал рядом с собой кислый запах застарелого перегара и хриплый испитой голос: "Володька! Да ты никак монахом заделался?!" Поднял глаза и не сразу, с трудом, но всё же признал в обросшем недельной щетиной человеке своего фронтового дружка Фёдора Смагина. Тот крепко обнял его, троекратно расцеловал и почти сразу, не дав Ивану опомниться, сказал как отрезал: "Встречу нашу обмыть надо! У тебя деньги есть?" – "Есть," – ответил опешивший от такого напора Иван. – "Угощай!" – распорядился Фёдор, и они отправились в вокзальный ресторан.

Там, сидя за столиком, покрытым мятой, давно не стираной скатертью, Смагин, торопясь, перескакивая с пятого на десятое, рассказал ему всё, что случилось с ним после той минуты, как зачитали им приговор военного трибунала.

История эта длинная, всего сразу не перескажешь, но коротко выглядит она так: в лагере Фёдор сидел не четыре года, а семь, ему за драку с поножовщиной ещё сверх срока трёшку намотали когда вышел, работу найти не мог; он ведь, кроме того, как безшумно "языка" взять, ничего другого на гражданке делать не умел, вот по сию пору и перебивается случайными заработками; при вокзале найти их легче – тут всегда что-нибудь да подвернётся; пить начал сразу, как вышел, и бросать это занятие не собирается; семьи нет, денег тоже – словом, "везде полный абажур наблюдается".

Иван слушал, жалел приятеля, сокрушался вместе с ним, но, честно говоря, хотел поскорее расплатиться с официантом, встать и уйти. Но как тут уйдёшь, если Фёдор, опустошив один графинчик, попросил заказать ещё, и по всему видно было, отпускать Ивана на волю он не намерен.

Официант принёс новый графинчик с водкой, на всякий случай положил на стол счёт, придавив его к скатерти пустой солонкой, и отошёл к служебному столику, делая вид, что очень занят серьёзными математическими расчётами: странные посетители – монах и нищий – абсолютно не внушали ему доверия. А ведь прав оказался, словно в воду глядел!

В ресторан вошла парочка – щеголеватый майор с малиновыми петлицами на кителе и молоденькая фифочка в какой-то немыслимой шляпке на голове. Что заставило Ивана посмотреть в сторону вошедших непонятно, и уж совсем необъяснимо, зачем он толкнул Фёдора под локоть и еле слышно прошептал: "Гляди, никак знакомый наш. Узнаёшь младшего лейтенанта?" Смагин мотнул головой в ту сторону, куда указал Иван, и прохрипел, стиснув в ярой ненависти кулаки: "Какой сюрприз!.. Синичка к нам залетела!.." Потом резко вскочил, опрокинув стул, и нетвёрдой походкой на вихляющихся ногах направился к малиновому майору. Иван хотел крикнуть ему: "Не надо, Фёдор! Стой!" – но крик застрял у него в глотке.

"Здорово, Синичка! – Фёдор с размаху плюхнулся на стул рядом с нарядной фифочкой. – Давненько мы с тобой не виделись, Славик! Как поживаешь?.."

Брезгливая мина на лице майора сменилась удивлением, а следом судорога животного страха перекосила его гладковыбритое лицо.

"Смагин, ты?.." – еле слышно пробормотал он. – "Угадал!" – обрадовался Смагин. – "Славочка, убери отсюда это животное," – дамочка поджала свои ярко накрашенные губки. – "Помолчи, падла! – Фёдор что есть силы шарахнул кулаком по столу, отчего фифочка тихо стала сползать со стула, а он, улыбаясь, ласково обратился к её кавалеру: – Выйдем на минутку, поговорить надо!.."

Иван понял, скандала не избежать. Схватив счёт, он почти бегом бросился к официанту. Майор, белый, как полотно, медленно поднялся из-за стола. "Не надо скандалить, Смагин… Нехорошо… Лялечка, подожди меня, я сейчас…" – и вместе с Фёдором направился к выходу.

Кошелёк, как назло, застрял в кармане брюк, и, пока Иван доставал его из-под рясы, прошла, казалось, целая вечность. Но, когда он, наконец, расплатился и выбежал в холл, там не было ни души. Безродный кинулся в одну сторону, потом в другую и в растерянности остановился. Понял, лучше здесь подождать: рано или поздно они должны объявиться. И точно, через несколько минут из ресторанного туалета вышел Фёдор.

Но он был один.

Иван почуял недоброе.

"Где майор?" – "Там… отдыхает", – усмехнулся довольный Смагин и кивнул головой в сторону двери, на которой чернела большая буква "М". Однако, руки у него дрожали.

Иван бросился в туалет и сразу увидел: из дальней кабинки торчала неестественно согнутая нога в начищенном до зеркального блеска офицерском сапоге. С гулко бьющимся сердцем он заглянул за перегородку. Славик Синицын лежал на полу, а из груди его торчала мельхиоровая вилка, которой Фёдор пять минут назад ковырял салат оливье. Как Иван не заметил, что Смагин, прежде чем выйти, прихватил её со столика в ресторане?!..

– Таким образом, я в очередной раз по уши увяз. Во всесоюзный розыск меня объявили, у всех милицейских участков фотографии развесили. Ты случаем не видал? – поинтересовался Иван.

– Фотографию эту я в твоём деле видел. Мне в милиции следователь Семивёрстов показал. Не знаешь такого? – теперь для Алексея Ивановича всё в деле Ивана стало ясно.

– Как не знать! Он и меня… допрашивал, – с горькой усмешкой ответил тот. – Ловкий такой, а со мной ошибся маленько. Ему бы меня сразу в КПЗ засадить, а он только подписку о невыезде взял и на все четыре стороны отпустил. Не знал, что я, подлец, этой промашкой его воспользуюсь.

– Но как на вилке отпечатки твоих пальцев оказались?

– Честно скажу, растерялся я тогда. Мне бы из этого туалета поскорее ноги уносить да подальше, а я… Сдуру вилку из его груди вытащил, милицию вызвал… Словом, влип хуже некуда.

– А что приятель твой, Смагин?

– Он-то сразу дёру дал. Но через два дня его взяли. На первом же допросе он на меня показал – мол, "вместе с Найдёновым мы Славика к праотцам отправили". Но синицынская фифочка видела, как я с официантом расплачивался… Она на меня сразу внимание обратила: первый раз человека в рясе увидала и на допросе показала, что из ресторана я вышел гораздо позже Фёдора. Семивёрстов поверил ей и, видимо, поэтому отпустил меня.

– Но как приятель твой смог на такую подлость решиться?!.. Ведь вы на фронте не раз в лицо смерти глядели!.. Хоть убей, не понимаю!

– Не осуждай, – остановил Алексея Иван. – Хоть и не след за самоубийц молиться, но я каждый день среди усопших его поминаю. Фёдора Смагина, Лексей, нет уже на этом свете. И на том тоже… покой обрести ему не суждено. Слыхал я, повесился он… в Бутырке.

– Видать, угрызения совести загрызли, – не сдавался Богомолов.

– Как бы там ни было, только с его смертью у следствия ни одного обвиняемого не осталось. А куда это годится?.. Вот они и решили меня к этому делу пристегнуть… Третий месяц покоя не дают, из угла в угол гоняют… Обложили со всех сторон, ни вздохнуть, ни охнуть.

– А как ты узнал, что за тобой охота идёт?

– Я, как в монастырь вернулся, сразу к отцу Симеону, игумену нашему, на исповедь пошёл. Рассказал всё, как было, и совета попросил. Он, само собой, расстроился очень: времена сейчас смутные. Сам понимаешь, ежели в убийстве всего лишь один из его братии замешан, чёрная тень на весь монастырь ложится. Потому и сокрушался отец Симеон, и горевал: понимал, если поймают, "вышки" мне не миновать. На другой день ранним утром, ещё не рассвело, призвал он меня к себе и велел тихо из обители исчезнуть. Денег дал и адрес своего троюродного брата, у которого я мог бы на время схорониться. Звали его Игнат и жил он на глухом хуторе в десяти километрах от монастыря. Я в тот же день волю его исполнил – бежал, словно бандит с большой дороги, разыскал Игната и затаился у него. Ночевал в бане и без особой нужды в светлое время суток на двор старался не выходить. К нам из обители Сашка-послушник раз в неделю приходил. Еду приносил, а главное – свежие новости. От него-то я и узнал о самоубийстве Фёдора и о том, что к отцу Симеону Семивёрстов приезжал, а с ним ещё четверо. Сам с игуменом заперся, а четвёрка других принялась по монастырю рыскать и братьев одного за другим расспрашивать: где я, куда ушёл, почему, когда?.. И я понял, рано ли, поздно ли, но проговорится кто-нибудь ненароком, а потому поблагодарил Игната и в бега ударился. Первым делом к вам в Дальние Ключи стопы направил. Не знал, что отец Серафим опять за "колючку" угодил. Его-то не встретил, зато с тобой, Алексей, познакомился.

– А зачем от меня сбежал?.. Внезапно, ни слова не сказавши? – в голосе Алексея Ивановича прозвучала обида. – Неужто думал, доносить на тебя стану?..

– Чудак-человек! – рассмеялся Иван. – Я о твоём спокойствии заботился. Ноне знакомство со мной – вещь не безопасная. К тому же у меня запасной вариант был – отец Антоний. Я знал, что он отошёл от дел, уже давно не служит. Ему на Колыме позвоночник перебили, и из лагерей вернулся он домой полным инвалидом, но на помощь его сильно надеялся. Однако человек предполагает, а Бог располагает. Пришёл, а вокруг него столько народу толчётся!.. Бабки убогие, девки наглые, калеки, юродивые – не протолкнёшься!.. Антоний теперь с кровати не встаёт, телом совсем ослаб, но дух всё такой же богатырский. Вдобавок, дар целительства у него открылся, вот и потянулся к нему народец со всех концов земли. И это бы тоже ещё ничего – мне места немного надо. Как-нибудь я бы подле него пристроился, но очень мне один бойкий молодец, что при нём состоит, не понравился. Уж больно настырен: ни секунды со старцем наедине не оставляет, и стукаческим духом от него за версту воняет. Я и развернулся на сто восемьдесят градусов. Вернулся к тебе, а тут…

– И впрямь, обложили тебя, Иван! – Алексей Иванович сокрушённо вздохнул. – У меня тебе тоже оставаться стрёмно: того и глядишь…

– Верно! – раскатился по горнице хриплый бас. – Того и гляди, схватят под микитки и в тюрягу поволокут!..

Приятели вздрогнули, обернулись. Увлечённые разговором, они совершенно забыли, что в избе они не одни.

Свесив с печки ноги в шерстяных носках, на них в упор смотрел бывший председатель колхоза "Светлый путь". Волосы всклокочены, глаза, хотя и мутные, но уже вполне трезвые. И злые.

– Герасим, как ты себя чувствуешь? – натужно поинтересовался Алексей Иванович. – После вчерашнего, небось, голова трещит…

– Ты о голове моей не безпокойся, товарищ Богомолов. Лучше о своей подумай! – Седых соскочил с печки на пол. – Убийцев в дому своём принимаешь?!.. Так, так!..

– Ты в своём уме?.. Что говоришь?!.. Подумай!..

– Я-то знаю, что говорю, а вот ты, видать, не соображаешь, чем тебе укрывательство государственного преступника обернуться может. Это ведь его фотографию нам позавчера товарищ показывал!.. У храма… Забыл?!..

Алексей Иванович сжал зубы и промолчал. Иван только ухмыльнулся.

– Ну, ничего!.. Я вас всех на чистую воду выведу!.. Я вам покажу, кого можно из партии выгонять, а кого и поберечь надо!.. – и взревел, что есть мочи: – Где мои сапоги?!..

– Ты их в бане вчера оставил. – тихо ответил хозяин дома. – Там ищи.

– И найду!.. И не только сапоги свои… Я правду… я справедливость… Я всё найду!..

И вышел за порог, что есть силы шарахнув дверью.

Друзья с минуту помолчали.

– Что ж, – спокойно проговорил Иван. – Повидались, и будет. Пора по домам.

– Это куда же? – удивился Богомолов.

– В Москву. Там дом мой. Эх!.. Была не была!.. Чем зайцем трусливым по кустам скакать, лучше прямо в глаза опасности поглядеть.

– И я с тобой! – вскочил с лавки Алексей Иванович. – Мне тоже в Москву надобно!

И стал собираться.

17

Рельсы, выскакивающие из-под вагона, стали множиться, разбегаться в разные стороны; настойчивее и громче застучали колёса на стрелках, леса и поля, ещё минуту назад проплывавшие за окном и разодетые по осенней моде в яркий разноцветный убор, сменились скучными серыми коробками блочных домов. Платформы пригородных станций замелькали всё чаще и чаще, одна за другой: «Сортировочная», «Депо», «Рижская».

Павел Петрович Троицкий, стоя в коридоре, что есть силы вцепился в поручень у окна и не мог оторвать глаз от этих похожих друг на друга домов, от красно-кирпичных старинных пакгаузов, от покосившихся заборов и сваленного где попало мусора – ото всего этого грязного унылого городского пейзажа, которого он не видел целых девятнадцать лет!.. И от переполнявших его давно забытых чувств ему временами казалось, что сердце, рвущееся наружу из грудной клетки, не выдержит и разорвётся раньше, чем он ступит на московскую землю.

Что принесёт ему эта новая встреча с городом, который он любил больше всего на свете и в котором пережил самые страшные мгновения своей жизни?..

Авдотья Макаровна с раннего утра уложила все свои вещи и теперь прямая, натянутая, как струна, сидела на нижней полке у самой двери и тревожилась, куда подевался Владислав? Со вчерашнего вечера он, как ушёл в пятый вагон, словно сквозь землю провалился. Оно, конечно, дело молодое, и Людмилка, хоть и не вышла росточком, всё же девица бойкая, заметная и вполне могла парню голову вскружить, так что понять его очень даже можно. Но подобные рассуждения вовсе не успокаивали, а напротив, только увеличивали её тревогу: а вдруг Владик забыл про них со своей зазнобой? Поэтому она поминутно выглядывала в коридор и тяжко вздыхала.

– И что вы так волнуетесь, мама? – успокаивал Павлик мать. – Придёт, никуда не денется. Чемодан с деньгами у нас, а без него он как бы и не человек вовсе. Вот увидите, в самый последний момент явится.

Макаровна соглашалась с сыном, понимала его правоту, но волноваться меньше от этого не переставала.

– А вдруг, что случилось?.. Плохо с сердцем… Или ещё что… Мы ж ничего не знаем.

– У такого здорового парня и плохо с сердцем?.. Ну, вы скажете тоже…

– Мало ли, – не сдавалась мать. – Теперича молодёжь хлипкая пошла, хуже нас, стариков.

– А может, оно и к лучшему? – рассмеялся Павлик. – Тогда мы с вами, мама, вмиг миллионщиками станем.

– Типун тебе на язык! – оборвала его Макаровна и снова выглянула в коридор.

Вместо ожидаемого Влада в дверях показалась Нюра-проводница.

– Как вы тут без меня? – густо покраснев, она положила на стол в несколько раз сложенный листочек бумаги в косую линейку и, не глядя ни на кого, а так, куда-то в пространство, как бы вскользь, сказала. – Тут адресок мой… Если вдруг чего понадобится… или попросту… вдруг письмо захочется написать… Я рада буду. Вот… – и быстренько шмыгнула обратно в коридор.

– Славная девчоночка!.. – вздохнула Макаровна. – Вот бы мне невестушку такую…

– Мама!.. О чём вы?! – Павлик был явно раздосадован.

– Да это я так… Про себя… Не слушай меня… дуру, – и тихонько спрятала листок с адресом в карман кофты.

Заскрипели тормозные колодки. Поезд медленно подползал к перрону Ярославского вокзала. За окнами показались носильщики с латунными бляхами на груди, встречающие с цветами в руках, суровый милиционер в кожаной портупее и с пустой кобурой на боку.

Состав, слегка дёрнувшись, остановился.

И когда последняя надежда Авдотьи Макаровны на появление Владислава была практически потеряна, он с шумом ворвался в купе.

– Тютелька в тютельку поспел!.. Павлуша!.. Боевая готовность номер один!.. Приехали! У пятого вагона встречаемся!.. Лады?.. – и, забрав с верхней полки свой денежный чемоданчик, побежал к выходу.

– Я вам помогу вещи из вагона на перрон вынести, – предложил Павел Петрович.

– И думать не смей! – рассердилась Авдотья Макаровна. – Где это видано, чтобы генералы мои шмотки таскали?!..

Но "генерал" слушать её не стал. Подхватил два чемодана, свой и соседский, и быстро пошёл по коридору.

– Петрович!.. Не позорь ты меня перед людьми! – неслось ему вслед.

На перроне у выхода из вагона стояла взволнованная Нюра. Павел Петрович поставил чемоданы на землю.

– Ну, всего тебе доброго, голубушка!.. Даст Бог, ещё свидимся, – и протянул ей руку.

– Павел Петрович… товарищ генерал… – заикаясь и краснея больше обычного, тихо проговорила Нюра, – можно я вас поцелую?..

И, не дожидаясь ответа, обвила "генеральскую" шею тоненькими руками и крепко-крепко поцеловала.

– Я вас всегда-всегда помнить буду! Что бы ни слупилось!.. До самой смертушки своей!.. – и захлюпала носом.

– Ну, ну, ну… – смущённый, растроганный, Павел Петрович обнял её и, прижав к себе, тихонько сказал на ушко: – Постарайся стать счастливой, моя хорошая!.. Договорились?..

– Miy… – только и сумела ответить, не замечая ползущей по щеке слезы.

– До свиданья, Нюра, – Авдотья Макаровна протянула ей руку лодочкой. – Чует моё сердце, не на век мы с тобой прощаемся.

– Ах, если бы! – согласилась девчушка и, улыбнувшись, церемонно пожала протянутую руку. Потом обернулась к Павлу. – А вы ничего не скажете мне на прощанье?..

– Почему же? – смутился парень. – Будьте здоровы!.. И ещё… Пусть никто вас не обижает. Ладно?.. Хотя в нашей жизни это, наверное, невозможно.

– Возможно!.. Возможно! – обрадовалась такому необычному пожеланию Нюра. – После того, что я за этот рейс узнала, что пережила, меня уже ничем обидеть нельзя. Я теперь закалённая, – и засмеялась, счастливая.

У пятого авгона Влад прощался с Людмилкой.

– Ты, само собой, можешь не верить, но… Клянусь, я ещё никого в своей жизни не обидел. Нет, врать-то врал… Оно, конечно, не без этого, но так, чтобы с последствиями, – никогда! Ты всё обдумай на досуге, я тебя не тороплю – дело серьёзное. Но особо тоже… не тяни… Короче, через две недели на этом самом месте в четырнадцать ноль-ноль по московскому времени встречаю сто двадцать шестой поезд, пятый вагон, и ты мне даёшь твёрдый и окончательный ответ. Лады?

И куда только подевалась Людмилкина бойкая говорливость?.. Она стояла у подножки вагона пунцовая и в растерянности теребила дерматиновый футляр, из которого торчали два флажка, жёлтый и такой же красный, как и её щёки. В ответ на предложение Влада Людмилка только коротко кивнула и вдруг, расталкивая выходивших на перрон пассажиров, кинулась обратно в вагон.

Павел Петрович протянул Владу руку.

– Рад был с вами познакомиться, Владислав Андреевич.

– Взаимно, – ответил тот и с готовностью пожал протянутую руку.

– Я бы очень хотел помочь Павлу, – сказал Троицкий и достал из кармана записную книжку. – Где вас можно будет разыскать, если моё желание совпадёт с моими возможностями?

– Пока не решил, товарищ генерал. Лучше я вас сам разыщу. Вы где намерены остановиться?

– В гарнизонной гостинице. Это где-то на площади Коммуны. Более точного адреса, к сожалению, дать не могу.

– А мне и этого достаточно. Через пару, тройку дней ждите гостей. Лады?

– Договорились, – и, помахав на прощанье своим попутчикам, Павел Петрович пошёл в сторону вокзала.

– Погодите!.. Товарищ генерал!.. – он обернулся и увидел бегущую по перрону Людмилку. Она с разбега чуть не сшибла его с ног и, запыхавшись, с трудом переводя дыхание, проговорила.

– Вот, Павел Петрович… Вам! – и протянула ему газетный свёрток. – Вы моего мёда так и не попробовали как следует… Кушайте на здоровье… Вам оно сейчас… ой! – как понадобится…

– Спасибо, голубушка, – он был очень тронут таким неожиданным и таким щедрым подарком. – Только напрасно вы!.. Ей Богу!..

– Мне Влад предложение сделал… Чтобы, значит, идти за него, – не слушая возражений, быстро затараторила девчонка. – Как считаете, соглашаться или отказать?.. Я только вас могу послушаться… Ведь у меня никого нет… То есть совершенно… И про деда пасечника я тоже наврала… Ведь хочется, чтобы всё, как у остальных, было… Вот и придумываю… Вроде, как в куклы играю… А тут уже не до игрушек, верно?.. Тут разговор, может, о всей жизни идёт… Мне замуж, знаете, как хочется?!.. Но боюсь, а вдруг он не тот… А?.. Вдруг ошибусь?.. Потом век локти кусать буду… А вы, Павел Петрович, человек умный, знающий про жизнь… Посоветуйте, что делать? Как скажете, так тому и быть!..

– С чего это вы решили, что я умный и знающий?.. Я, Людмила Степановна, в принципе советчик никудышний… Честное слово… – Троицкий в конец растерялся. – А в таком деликатном деле вообще считаю, безполезно какие-либо советы давать…

– Нет, полезно!.. Очень даже полезно!.. – настаивала Людмилка. В глазах её было столько мольбы, она так верила ему, что он неожиданно даже для самого себя… решился.

– Я бы на вашем месте ему бы не отказал, но и не согласился бы вот так сразу… С бухты-барахты. Вы ему, Людмила Степановна, дайте… Как бы это половчее сказать?.. Испытательный срок, что ли… Присмотритесь, узнайте друг друга получше… А впрочем… Не слушайте вы меня, сами решайте. Я ведь ни вас, ни Владислава толком не знаю…

– Вы мне только скажите, стоящий он человек или так… балабол? Какое у вас впечатление?

– Впечатление?.. Нормальное впечатление, но это…

Он не успел договорить, как она бросилась к нему на шею и крепко-крепко расцеловала.

– Спасибо, Павел Петрович!.. Так и знала: вы один сможете мне помочь!.. Огромное-преогромное спасибо вам!.. Добрый, прекрасный вы человек!.. – и радостная побежала назад, к своему пятому вагону. Уже на бегу помахала ему рукой и звонко, весело прокричала: – До скорого свидания, товарищ генерал!.. Я вас ни за что и никогда не забуду!..

Шедшие ей навстречу пассажиры с удивлением оглядывались на нелепую фигуру худого, нескладного человека в длинном не по размеру пальто. Даже самая смелая фантазия никак не позволяла признать в нём генерала. А сам "генерал", покраснев от неловкости и смущения, не без эдакого злорадства на свой счёт думал про себя: "Ну вот, уже и молоденькие девчоночки, одна за другой, на шею тебе бросаются!.. Дожил!.."

Первое, что поразило Павла Петровича, когда он вышел на Комсомольскую площадь – странная, непривычна тишина на улицах. Машин было много и двигались они по мостовой плотным потоком, но при этом не издавали ни одного сигнала, и Троицкому показалось даже, что он на короткое время оглох. Куда подевалась безпорядочная весёлая перекличка автомобильных гудков, клаксонов, радостный трамвайный перезвон?.. Почему глухая тишина повисла в воздухе, и только урчание моторов и шелест шин по асфальту нарушали эту глухую немоту?..

Не мог знать комбриг Троицкий, что Моссовет пару лет назад своим суровым постановлением запретил подачу звуковых сигналов на улицах Москвы, дабы оградить покой москвичей и гостей столицы от излишнего шума городского транспорта. Благое стремление. Безусловно – благое!.. Но для человека тридцатых годов, через девятнадцать лет вернувшегося на эту площадь совсем из другой жизни, такая тишина казалась тревожной, непонятной, ошеломляющей.

Справа от Ярославского вокзала за железнодорожным мостом высилось многоэтажное здание, увенчанное высоким шпилем со звездой в лавровом венке, а левее, чуть подальше, за обшарпанными крышами знакомых домов, ещё одно такое же. И тоже со шпилем. Когда Павел Петрович последний раз был здесь, этих "высоток" не было и в помине.

Машины "такси" тоже были совсем другими. Вместо высоких чёрных "Эмок", возле вокзала выстроились в ряд элегантные автомобили с покатыми крышами, и сбоку на капоте можно было прочитать, как называются эти разноцветные красавицы: "Победа".

"Да, жизнь шагнула от тебя далеко вперёд, дорогой товарищ!.. И хочешь – не хочешь, а придётся к этому привыкать!.. Наверняка, и не такие сюрпризы тебя впереди ожидают", – невесело усмехнулся про себя бывший комбриг и открыл дверцу кремовой "Победы" с шашечками на борту.

Водителем такси оказался жизнерадостный и очень полный грузин лет сорока. Было удивительно, как помещается его грузное тело за рулём, и вообще, как он умудряется вести машину, если руль упирается в его необъятный живот?

"Грузный грузин! Вот и каламбур нечаянно получился", – подумал Троицкий и улыбнулся.

– Тамарджоба, дорогой! – радостно приветствовал шофёр пассажира, включая счётчик. – Куда поедем, генацвале?

Мне нужна… – Павел Петрович запнулся. – Я, к сожалению, не знаю, точного адреса гарнизонной гостиницы. По-моему, где-то возле площади Коммуны.

– Не смущайся, дорогой. Найдём мы твою гостиницу. Всё, что душа твоя пожелает, найдём! – и он так рванул с места, что у бедного пассажира, который забыл, когда в последний раз ехал в такси, ёкнуло сердце. – Никто так хорошо Москву не знает, как Автандил Гамреклидзе, – и уточнил. – Это меня Автандилом зовут.

– Павел Троицкий, – в свой черёд представился Павел Петрович.

– Вот и познакомились, генацвале. Я лично очень рад. Нехорошо, когда человек не знает, как его соседа зовут. Даже если это соседство такое короткое, как у нас с тобой.

Они выехали на Садовое кольцо.

Павел Петрович с каким-то жадным, болезненным любопытством вглядывался в бегущие навстречу московские дома, переулки, улицы: отыскивал знакомые черты города, который он так давно оставил. И, когда находил, радовался, словно старого друга встретил. А всё новое, неузнаваемое вызывало в душе смутное, тревожное чувство. Будто встретился он с чужим, посторонним человеком, от которого не знаешь, чего ожидать.

Взвизгнули тормоза, машина остановилась на светофоре, и только тут до слуха его донёсся голос лучшего знатока Москвы, водителя Гамреклидзе.

– … и на партсобрании ему объявили "строгий выговор с занесением". Генацвале, скажи, разве это справедливо?..

Павел Петрович смутился и виновато посмотрел в сторону шофёра.

– Извините, Автандил. О чём вы?..

– Эх, Павел, Павел!.. Дорогой, ты что, совсем не слушал меня? – безо всякой обиды спросил тот. Только удивился, и всё. – Вай, вай, вай!.. так крепко задумался. Зачем?..

– Давно в Москве не был.

Рядом с "такси" остановился грузовик, доверху нагруженный селикатным кирпичом. Казалось бы, что особенного? Но бывшего комбрига поразило, что не только борта, но и капот, и дверцы ЗИЛ-a выкрашены в розовый цвет и, мало того, разрисованы большущими ромашками!..

– С каких это пор в Москве обыкновенные кирпичи на таком легкомысленном транспорте возят? – рассмеялся Троицкий.

– Ты, наверняка, знаешь, геацвале, у нас этим летом международный фестиваль молодёжи и студентов проходил. Со всего мира молодёжь съехалась, – начал объяснять грузин, но, заметив удивление своего пассажира, спросил: – Неужели, ничего не слыхал об этом?!..

– Ничего, – ответил Павел Петрович.

– Ну, как же так?!.. – удивился Автандил. – Открывали фестиваль на стадионе в Лужниках, а жили иностранцы возле ВСХВ, там для них целый гостиничный городок построили, и в день открытия делегации через всю Москву на грузовиках везли, чтобы москвичи смогли им ручками помахать. "Мир!.. Фройндшафт!.." Интернационализм, так сказать, в самом натуральном виде. И какой-то весёлый человек придумал, разукрасить тёмно-зелёные "ЗИЛы" самым немыслимым образом. Представляешь?!.. Народу на улицы высыпало столько, что разноцветная колонна медленней черепахи к стадиону двигалась. Открытие, само собой, задержали. Мы с сыном на Восточной трибуне лишних два часа под палящим солнцем жарились. Ты не удивляйся, сейчас по Москве и голубые, и жёлтые, и оранжевые грузовички бегают. А возвращать им обратно первоначальный облик никто, по-моему, не собирается. Денег, думаю, жалко.

Загорелся зелёный свет, и Автандил рванул с места, оставив розовый грузовик далеко за спиной…

– Ты где сидел?

Пришёл черед удивиться Троицкому.

– Как это вы узнали?

– Секрет, – рассмеялся грузин. – Так где же?

– Далеко. Отсюда не видать.

– Не хочешь говорить, не надо. Я не самый любопытный.

– А вот мне любопытно, как вы всё-таки узнали, что я "оттуда"?..

– Пойми, дорогой, у вас, которые, как ты говоришь, "оттуда", на лбу вот такими аршинными буквами написано, откуда вы. Я таких, как ты, десятками по Москве вожу.

– Уж будто и в самом деле десятками?

– Клянусь квартальной премией!.. И странно, амнистию к сорокалетию нашей дорогой советской власти ещё не объявили, а сидевший народ со всех концов нашей необъятной родины в нашу дорогую столицу толпой хлынул. В чём причина, скажи. Как это называется?

– Реабилитация, товарищ Гамреклидзе, вот как это называется.

– Все мне это не русское слово говорят, а в чём смысл, объяснить толком не могут. Хоть ты мне растолкуй.

Павел Петрович смутился. Он и сам впервые задумался над тем, как просто и доходчиво перевести на человеческий язык это вычурное иностранное слово.

– Право, не знаю, – попытался отговориться он.

– А ты попробуй.

– Ну, это как бы… восстановление в правах… Вернее, признание, что заключённый невиновен… Понимаете?..

– Не понимаю, – честно признался Автандил. – Ты, например, за что сидел?

Павел Петрович пожал плечами.

– Ей Богу, не знаю.

– Как это "не знаешь"? – удивился грузин.

– А вот так. Когда сажали, забыли мне об этом сказать, а я поленился спросить. Вот и сидел просто так… Ни за что…

– Этого не может быть, генацвале. "Просто так" у моей бабушки Нины в Алазани виноград растёт. А в тюрьму у нас за "просто так" не сажают. Обязательно причина должна быть. Хотя бы самая маленькая, но должна. Так по всем правилам полагается…

– Значит я – исключение из правил.

– Хорошо, иначе вопрос поставлю: в чём тебя на следствии обвиняли?

– Я товарища Сталина убить собирался.

– Ничего себе!.. А ты говоришь "ни за что"!.. Странно, что сам живой остался.

– Но я-то никого не хотел убивать!..

– Ну, это ещё доказать надо, – не сдавался Автандил. – Кто может знать, о чём ты думал? Какие тайные замыслы в твоём несознательном сознании зрели?

– Вы, Автандил – вылитый мой следователь. Тот тоже изо всех сил пытался убедить меня, что я преступник.

– Докажи, что нет.

Троицкий рассмеялся.

– Честное пионерское под салютом! – и добавил. – Зуб даю!..

– Смеёшься? – обиделся Автандил. – А я серьёзно. Скажи, почему столько людей в лагерях сидело, если никто из них ни в чём виноват не был?.. Какая тут причина?.. Неужели половина населения всего Советского Союза – бандиты и убийцы?.. Да быть этого не может!.. Значит, кому-то было выгодно, чтобы из честных людей преступников сделать. Так?.. Так. Кому?!..

– Чтобы на ваш вопрос, Автандил, ответить, надо знать, что за кремлёвской стеной все эти годы творилось. Нас там не было, поэтому знать, что, к чему да отчего, нам не дано. И даже гадать не стоит. Занятие безполезное.

– Но предположить мы можем. Для меня это очень важно – понять.

– Думаю, драка за власть шла.

– Зачем драка?.. Почему драка?!.. Человек человеку – друг, товарищ и брат. Меня так в школе учили. А в Кремле – самые лучшие из нас!.. И неужели этим прекрасным людям власти на всех не хватило?.. Ни за что не поверю!..

Троицкому стало вдруг скучно. Не хотелось ни объяснять, ни убеждать, ни доказывать.

– И правильно делаете, товарищ Гамреклидзе. Это всё мои досужие домыслы и только.

– Вот так всегда! – расстроился Автандил. – Только серьёзный разговор начали, и – бац!.. Приехали.

Машина действительно остановилась, и лучший знаток Москвы выключил счётчик.

– Ты пойми, генацвале, после двадцатого съезда все на меня наезжать начали: "Ваш Сталин!.. Ваш Сталин!.." Почему "наш"?.. Он такой же наш, как и ваш. Если я грузин, значит за всё население Грузии отвечать должен?. Не согласен!.. К слову сказать, благодаря "нашему Сталину" мы ихнего Гитлера победили. Но это я так… Просто, чтобы напомнить…

Павел Петрович достал из кармана деньги.

– Сколько с меня?

– Нисколько. Денег я с тебя не возьму!.. Я ведь тоже могу сказать: "Ваш Хрущёв!"

– Хрущёв – украинец, а я, между прочим, русский. Так сколько?

– А я про что?.. В Кремле, кстати, дети разных народов заседают. Смотри, Микоян – армянин, Каганович – еврей, Хрущёв – хохол, Берия – тот вообще… менгрел был… И выходит, случись что в масштабе Союза – всех армян, евреев и прочих за ошибки какого-то одного дурака поголовно платить заставят?!.. Убери деньги, сказал!.. Ни копейки не возьму!..

Павлу Петровичу было ужасно неловко, но Автандил был так непреклонен и даже зол, что спорить с ним казалось опасно.

– Ну… Большое спасибо вам, товарищ Гамреклидзе, – пробормотал Троицкий и, растеряно оглядевшись, спросил. – А дальше мне куда?..

Никаких признаков гостиницы в обозримом пространстве видно не было…

Грузин ничего не ответил. С удивительной для такого полного человека лёгкостью вылез из машины и, подхватив чемодан своего пассажира, коротко бросил на ходу.

– За мной, генацвале!..

Они вошли в арку безликого жилого дома ещё довоенной постройки и, повернув налево, направились к угловому подъезду, над дверью которого висела зелёная с золотом вывеска: "Гостиница Московского военного округа".

– Без вашей помощи я бы её ни за что не нашёл, – облегчённо вздохнул Павел Петрович.

– Маскировка. Важный стратегический объект, – очень серьёзно сказал грузин и распахнул массивную дверь. – Прошу!..

За столиком дежурного администратора сидела молодящаяся перегидрольная блондинка неопределённого возраста с вызывающе ярким маникюром на коротеньких пальчиках. Она с жадным интересом разглядывал журнал, на обложке которого можно было прочитать: "Rigas modes".

– Принимай гостей, Лариса Михайловна! – Автандил припал к пухленькой ручке и, громко чмокнув, зашептал на ухо. – Я тебе такого жениха привёз! Закачаешься!..

– Автандил!.. Как тебе не стыдно?.. Тоже мне… скажешь такое!.. – она изящно, как ей, вероятно, казалось, повела головкой и вскинула на своего будущего постояльца густо накрашенные чёрные ресницы. Как много обещал вспыхнувший из-под этих ресниц взгляд её карих глаз!.. Без особого труда можно было догадаться, что она не замужем и отставные военные – её слабость. – Это он всегда так шутит. Не обращайте внимания, товарищ…

– Троицкий, – представился Павел Петрович и протянул ей свой военный билет и предписание, выданное бойким капитаном в самом "райском" месте на этой грешной земле.

Лариса Михайловна опять повела кругленькой головкой, опять кокетливо улыбнулась и, взяв документы, грациозно раскрыла толстенную амбарную книгу, лежащую перед ней на столе.

– Ты тут располагайся, генацвале. Помойся, отдохни с дороги… У меня смена до четырёх. В семнадцать ноль-ноль я, как штык, буду здесь. Поедем кататься, я тебе Москву покажу. Ты сколько лет в нашей столице не был?

– Девятнадцать.

– Ничего себе! – Автандил даже присвистнул. – Значит, будет, что показать! – и, не дожидаясь согласия или возражений, пошёл к выходу. – Лариса! Смотри у меня, будь поласковей с товарищем.

Хлопнула тяжёлая дверь.

Лариса Михайловна вздрогнула и испуганно посмотрела на своего гостя.

– Товарищ генерал?!.. – в голосе её прозвучало и удивление, и восхищение, и восторг.

– Бывший, – уточнил Павел Петрович. – А сейчас, обыкновенный пенсионер.

– Обыкновенный?! – подобное заявление возмутило дежурного администратора до глубины души. – Вы отставной! Неужели не ощущаете разницы?!.. Ах!.. Если бы все пенсионеры у нас были такими… – она не договорила, но интонация её содержала в себе столько высокого и глубокого смысла, что отставной генерал внутренне съёжился. – Я вас в полулюксе поселю. Люксов у нас вообще нет. Новую гостиницу одиннадцать лет всё строят, а когда достроят, наверное, даже сам министр обороны не знает. Ваш номер – второй. Анкету можете позднее заполнить. Я сегодня в ночь работаю, так что мы с вами все необходимые формальности успеем ещё оформить…

Ресницы опять вскинулись вверх, и карие глаза подёрнулись влажной поволокой. О!.. Как много они обещали!..

– Я вас провожу, товарищ генерал.

Призывно покачивая бёдрами на ходу и оглушительно громко стуча высоченными каблуками по мраморным ступеням лестницы, она повела свою жертву на второй этаж.

Полулюкс оказался обыкновенной комнатой с нишей, в которой стояла роскошная двуспальная кровать, а в углу, слева от входа, висело на стене овальное зеркало, и белел умывальник.

– Туалет направо по коридору, а душ, к сожалению, на первом этаже. Захотите помыться, ключик у меня. Располагайтесь! – и она тихонько прикрыла за собой дверь, одарив высокого гостя на прощанье многообещающей улыбкой…

Павел Петрович скинул пальто прямо на кровать и подошёл к окну. Окно выходило во внутренний двор, и вид из него открывался, прямо скажем, не очень весёлый: ни жалкого деревца, ни какого-нибудь завалящего кустика. Всё пространство двора залито скучным серым асфальтом, сквозь который и травинки не пробиться. Лишь из-за высокой кирпичной ограды соседнего дома торчали голые ветви деревьев парка ЦДКА.

Как давно это было!

Совсем в другой жизни!

Все долгие годы своего заточения он запретил себе думать о прошлом, запретил вспоминать, потому что знал: дай только волю фантазии, позволь сознанию окунуться в сладкие воспоминания о былом счастье, и… Конец! Ты потеряешь ощущение реальности и, шаг за шагом, приблизишь себя к тому порогу, за которым начинается самое страшное – отчаянье. И, в конце концов, невероятным усилием воли он заставил себя избавиться от прошлого. Забыть, не забываясь. Словно ничего, кроме глухих стен камеры и "колючки", не было в его жизни вовсе.

Но сейчас… Сейчас уже не надо бежать от воспоминаний. Они не страшат более грядущим безумием.

Духовой оркестр в эстрадной раковине парка ЦДКА заиграл «Амурские волны», а на песчаные дорожки аллей легли кружевные тени цветущих лип. И на ресторанной веранде тёплый июньский ветерок легонько шевелил прозрачные тюлевые занавески, и мельхиоровые приборы слабо позвякивали среди негромкого людского гомона, а в хрустальных бокалах искрилось холодное шампанское, и смеющиеся глаза Зиночки смотрели на него из-под выбившейся пряди светлых волос радостно и лукаво.

Как они любили друг друга!.. Как они были счастливы!..

Слёзы сами, без спросу, потекли по его щекам.

"Слезами душа умывается". Он вспомнил эти слова отца Серафима и заплакал сладко, не таясь, с благодарностью принимая эту великую милость Господню – освобождение от душевных пут, что связывали его волю с самого момента ареста. Он плакал впервые за последние девятнадцать лет и не стыдился своей слабости, не прятал её под маской холодной иронии или мужественной простоты. Он отдавался охватившему его чувству легко и свободно, и гнетущая боль, с которой он так сроднился за эти годы, стала понемногу утихать, пока не отпустила его совсем.

Когда в семнадцать ноль-ноль лучший знаток Москвы Автандил Гамреклидзе осторожно постучал в дверь полулюкса под номером два, Павел Петрович Троицкий, подтянутый, свежевыбритый, терпко пахнущий любимым одеколоном "Шипр", уже ждал его.

– Вы меня извините, товарищ генерал, мне Лариса только что сказала, какое у вас звание, – и выражение лица, и даже грузная фигура его излучали невероятное почтение. – Я бы, например, никогда не подумал… А вы… Такой большой человек!.. И такой скромный!.. Честное слово!..

– И далось же вам моё мифическое генеральство! – поморщился Павел Петрович. – Ну, а если бы я ефрейтором был, неужели бы меньшего уважения заслуживал?

– Ни в коем случае! – сразу возразил грузин. – Ни в коем случае!.. Но, что ни говори…те, а генерал – это… генерал! – и многозначительно поднял вверх указательный палец. – Не я звания придумал, не мне их отменять.

– Меня зовут Павел, – не слушая его продолжил Троицкий. – Но, поскольку я значительно старше вас, можете звать меня Павел Петрович. И прошу, заклинаю вас, забудьте о чинах!

И вдруг шальная мысль пришла генералу в голову.

– Вы христианин?

– Я грузин, – с достоинством ответил Автандил. – А среди грузин я ещё не встречал вероотступников.

– И я христианин, – с не меньшим достоинством сказал Павел Петрович. – Значит, перед Господом нашим мы с вами братья. Согласны?

– Так точно, товарищ… Павел Петрович, – Гамреклидзе расплылся в улыбке. – Позвольте только перед выездом домой позвонить? Очень нужно, честное слово.

Троицкий кивнул и грузин почти сорвал с рычага трубку. Потом что-то темпераментно, очень горячо говорил по-грузински. В конце короткого разговора издал горловой утробный звук, означавший, по-видимому, наивысшую степень удовлетворения, бросил трубку на рычаг и обернулся к Павлу Петровичу. Глаза его светились самым настоящим счастьем.

– Моя колымага к вашим услугам, товарищ… Троицкий. То есть брат Троицкий. Прошу! – и шикарно распахнул перед вновь обретённым "родственником" по вере дверь полулюкса.

Колымагой Гамреклидзе оказался "опель-капитан" производства тысяча девятьсот тридцатого года.

– Трофейный, – пояснил он. – Я не в окопах, я на трудовом фронте воевал. Диабет у меня с шестнадцати лет, вот и забраковали меня вчистую. Но погоны всё-таки нацепили и отправили в гараж возле Крымского моста. Знаете, там раньше самые большие склады продуктов в городе находились? А после революции какая-то умная голова решила: лучшего места для спецгаража в Москве не найти. Продовольствие увезли, машины поставили. Так вот, я все четыре военных года из продуктового гаража не вылезал – очень важную шишку по Москве катал… Сначала на "ЭМКе", а с августа сорок четвёртого на этом самом "опеле". Туда-сюда. От дома – на работу, с работы – домой. От тоски, как паршивая шавка, подыхал. Люди на фронте кровь свою проливали, а мы с ним по Москве катались: из Хамовников – на Лубянку и обратно. Редко, когда в другие места заезжали. Он недалеко от писателя Льва Толстого жил. Ну, а на Лубянке известно, какие заведения помещаются: "Детский мир" и оно – это самое… Тогда, правда оно – "это самое" – не КГБ, а МТБ называлось.

– Значит, "шишка" эта в МТБ служила? – поинтересовался Троицкий.

– Служила?!.. Если бы ты знал, генацвале, как она служила и что мой незабвенный товарищ Егоров Вэ Пэ из себя представлял!.. Он даже не завхозом, нет… Он… Не могу сказать точно, как его должность в отделе кадров называлась, знаю одно: он на Лубянке всеми дворниками и уборщицами заведовал. Главнокомандующий мётлами и половыми тряпками МТБ СССР!

– Никогда не думал, что бывают такие должности, – развеселился Павел Петрович.

– А как же?!.. Кто-то ведь должен говно за начальством убирать? Должен. А кто-то должен этим важным процессом командовать? Обязан. Иначе безопасность страны окажется под угрозой!.. Вот почему мой дорогой Вэ Пэ – главный говночист госбезопасности Советского Союза в чине подполковника состоял! Представляешь?!.. Ещё одна звёздочка на погонах, и он бы папаху на своей лысой башке таскал! Как самый настоящий горец!.. Больше скажу, почти перед каждым праздником на его кителе новая медаль появлялась, а то и орден! Отважный человек был! Почти герой!..

– А как его машина у вас оказалась?

– В сорок шестом товарищ Егоров прямо с конвейера автозавода новенькую "Победу" получил, а у меня – демобилизация. Я к нему в кабинет зашёл, чтобы, значит, последнее "прости" сказать, а он обнял меня, расцеловал в обе щеки, а когда я ему ключи от "Опеля" протянул, взял их, повертел в руках и шикарно так, знаешь, на стол бросил: мол, "не нужна мне эта рухлядь, владей!" Как он с начальством гаража договорился, не знаю. Да мне собственно наплевать, но с того дня я этой ласточкой вот уже больше десяти лет владею. И хорошая машина, скажу вам. За всё время ни одной серьёзной поломки. А теперь, товарищ генерал, закройте глаза, пожалуйста. Подъезжаем. Мне бы очень хотелось, чтобы вы эту сногсшибательную красоту не по капельке, а одним залпом выпили.

Павел Петрович послушно закрыл глаза.

Машина остановилась.

– Приехали.

Автандил взял своего пассажира под руку и помог выбраться из машины на свежий воздух. На них тут же пахнуло прелым осенним листом и влажной землёй.

– Теперь можно открыть глаза, Павел Петрович. Смотрите.

Прямо перед ними, насколько мог видеть глаз, распластался вечерний город. Мириады дрожащих огоньков то вытягивались прямыми ниточками вдоль новых проспектов, то безпорядочно путались в безконечном лабиринте старых московских улиц и тупиков и, весело подмигивая, убегали почти к самому горизонту.

От этой неоглядной широты дух захватывало.

– Где мы? – только и смог вымолвить он.

– Ленинские горы, – Гамреклидзе был доволен произведённым эффектом.

– Почему я никогда не был здесь раньше? – то ли спросил, то ли удивился Павел Петрович.

– А вы никак не могли здесь раньше быть, товарищ генерал. Эту площадку для обзора только в пятьдесят третьем открыли. Вместе с университетом… Вы назад обернитесь.

За их спинами гвоздём протыкало небо новое здание МГУ. Его правильная симметрия после величавого простора вечернего города была невероятно скучной и унылой. До тошноты. И вообще, своими очертаниями эта высотка, впрочем, как и все её сёстры, очень напоминала детсадовский домик, построенный из деревянных кубиков, а своей наглой помпезностью нарушала все представления о пространственной гармонии. Во всяком случае, так показалось комбригу Троицкому.

– И сколько же таких монстров в Москве успели отгрохать? – спросил он.

– Пять, – с гордостью ответил лучший знаток Москвы. – Но это – самое лучшее, самое полезное… По-моему… – и добавил небрежно. – Тут мой сын Гиви учится… На первом курсе. Только в этом году поступил.

Однако сквозь эту небрежность явно просвечивала отцовская гордость за своего умного сына.

– Поздравляю, товарищ Гамреклидзе. В моё время поступить в Московский университет было… Ох, как непросто!..

– А сейчас?.. Практически невозможно.

– И кем же собирается стать ваш сын?

– Вы мне не поверите, но… Даже страшно сказать… Философом!.. Представляете?.. В наш век реактивных самолётов он хочет быть философом!.. Я его спрашиваю, зачем тебе нужна эта головная боль? В Советском Союзе все философы на пенсию вышли и на скверах, в садах и парках "козла" забивают или за пивом в очереди стоят. Спрашиваю: "Тебе что? Тоже на пенсию захотелось?" Но разве молодёжь послушает нас, стариков?!.. Вы, говорит, от жизни отстали. Ну, хорошо. Предположим, я действительно отстал, но дед мой… Вы не знаете, товарищ генерал, какой у меня дед!.. Ираклию скоро девяносто, а голова такая – любой философ позавидовать может!.. Даже Гиви боится с ним серьёзно разговаривать. Старик спросит его, положим, почему мысли быстрей слов в голове бегают?.. И мой умник ничего ответить не может. Поехали к нему… А?..

– К кому? – растерялся Павел Петрович.

– К деду моему. К Ираклию. Честное слово, не пожалеете. И дочка его, тётя Катя, тоже очень интересный человек. Жалко Гиви нет, его на картошку отправили, но я вас с ним позже познакомлю… Поедемте! Стол накрыт… Вино у деда домашнее. Такого "Мукузани" ни в каком "Елисеевском" не купишь, а шашлык!..

Гамреклидзе от сладкого предвкушение закрыл глаза и зацокал языком.

– Тоже домашний? – полюбопытствовал отставной комбриг.

– Почти, – тут же нашёлся Автандил. – Барашка я на Центральном рынке купил. Там мой кум Зураб мясом торгует и для своих самое лучшее оставляет… Поедемте. Ну что вы в своей гарнизонной гостинице делать будете? Имейте в виду, Лариса Михайловна очень знойная женщина и в покое вас просто так не оставит. А я заметил, крашенные блондинки после сорока не в вашем вкусе. Угадал?

– Увы!.. – рассмеялся Троицкий.

– Значит, решено – едем! – грузин впился в него как клещ.

– Но мы же Москву собирались смотреть, – слабо сопротивлялся Троицкий. Перспектива предстоящего вечера наедине с Ларисой Михайловной в самом деле приводила его в замешательство.

– Сейчас поздно, что в такой темноте увидишь? – наседал на него Гамреклидзе. – Поехали?..

Голос его был таким жалобным, а выражение лица таким трогательным, что отказать ему было "практически невозможно".

Когда сели в машину, довольный водитель тут же заверил своего пассажира:

– А Москву я вам завтра покажу. Завтра и послезавтра я выходной, времени у нас с вами – навалом!.. С самого раннего утра буду в вашем полном распоряжении, товарищ генерал. Жена моя Варвара поехала бабушку Нину навестить, поэтому собой я могу свободно распоряжаться! Никто меня не ждёт!.. Не только на работе, но и дома. Никому я, бедный, не нужен… Честное слово!.. Совершенно уникальная ситуация. Сын – на картошке, жена – в Алаверди!..

И тут Троицкий решил задать вопрос, которого очень стеснялся: не хотел предстать перед Автандилом полным невеждой.

– А на какую картошку вашего Гиви отправили?.. "Картошка" – это, вероятно, какой-то современный жаргон?..

– Какой жаргон, генацвале?!.. – расхохотался грузин. – Да разве вы не знаете?.. – и тут же сам оборвал себя. – Конечно, не знаете: до войны таких порядков, наверное, не было. А сейчас каждую осень студентов младших курсов всех вузов нашей необъятной родины отправляют в колхозы, чтобы помогли колхозникам картошку убрать. У бедняг собственных сил не хватает. Умирает деревня, товарищ генерал, ещё несколько лет, и некому будет не то, чтобы убрать, посадить – никого днём с огнём не найдёшь. Я знаю, сам в таких командировках два раза был. Ну вот и всё – приехали.

Дед лучшего знатока Москвы жил на Третьей Мещанской улице. Он сам и его дочь занимали правую половину первого этажа старого, вросшего в землю по самые окна, деревянного дома. И дом этот был такой ветхий, такой древний, что, казалось, только дунь, и раскатится старикан в разные стороны по брёвнышку.

Вопреки постановлению Моссовета, Гамреклидзе, подъехав к дому, протяжно просигналил, и на порог вышла высокая пожилая грузинка. Длинное чёрное платье, перехваченное на талии поясом, спускалось с её плеч почти по щиколотку. Из-под чёрного платка, завязанного сзади, выбивалась серебряная прядь седых волос.

– Познакомьтесь, тётя Кэто. Это и есть мой сегодняшний клиент – товарищ генерал…

– Никакой я не генерал, – с досадой перебил его Троицкий. – Просто Павел… Павел Петрович…

Грузинка молча протянула руку. Пальцы у неё были длинные, тонкие, с матовыми розоватыми ногтями, и Павел Петрович, прежде чем поцеловать протянутую руку, на секунду замер, любуясь этой красотой, от которой отвык в своём отлучении от мира.

Еще с детства он привык при знакомстве первым делом обращать внимание на руки того, с кем его знакомили. Человеческая рука может рассказать о человеке гораздо больше, чем самая подробная анкета или служебная характеристика. Руки могут быть жадными, грубыми, нахальными, застенчивыми, нежными. Они могут утешить в горе, приласкать, а могут сделать больно, изувечить или даже убить. Да что говорить?.. Сколько людей на Земле, столько разных рук, и ни одна пара на другую совсем не похожа.

Павел Троицкий почтительно поцеловал руку тёти Кати и, целуя, уловил тонкий аромат лаванды, который исходил от прозрачной с тонкими, чуть голубоватыми прожилками кожи.

Боже мой! Какой родной запах! Зиночка тоже любила лаванду и даже мужа заставляла после бритья освежать кожу не "Шипром", который он предпочитал всем остальным одеколонам, а именно лавандой.

– Милости просим, – у неё оказался удивительно молодой голос. – Отец давно ждёт вас.

Они вошли в дом.

Половицы под ногами жалобно скрипели на разные лады, словно умоляли: "Ступайте осторожней! Нам столько лет, мы под вами треснуть, а не то и вовсе рассыпаться можем!.."

В большой просторной комнате, что была справа от входа, за накрытым столом, в глубоком кресле сидел старик с пушистой гривой белоснежных волос на голове. По тому, как он высоко держал подбородок и смотрел неподвижными зрачками поверх голов вошедших, было ясно: старик ничего не видит.

– Кэто, дай дорогому гостю умыть руки с дороги, – его слегка надтреснутый бас был наполнен удивительной силой.

На табурете около двери краснел выдраенный до зеркального блеска медный таз. Красавица-грузинка подняла с пола такой же сверкающий высокий кувшин, украшенный старинной чеканкой. Павел Петрович засучил рукава, и тонкая струйка воды полилась из изогнутого горлышка. Вытирая руки чистым полотняным полотенцем, Троицкий подумал о том, что этот торжественный обряд омовения не имеет ничего общего с обычным мытьём рук под водопроводным краном и создаёт в душе человека особенное, праздничное настроение.

– А теперь, дорогой, мы с тобой познакомиться должны. Меня зовут Ираклий. Так и будешь меня впредь называть, – они пожали друг другу руки. – А тебя, Авто говорил, в честь апостола Павла родители окрестили?

Троицкий согласно кивнул, но тут же спохватился: старик не мог увидеть его кивок, и поспешно добавил.

– Так точно, Павлом.

– Садись, Павел, рядом, – Ираклий указал на стул, что стоял по правую руку от него. – Авто, налей мне вина. Тебе сколько лет?

– Пятьдесят четыре, – ответил Павел.

– А мне в декабре девяносто восемь исполнится. Долго живу, но умирать что-то не хочется. На тот свет я торопиться не собираюсь. Хочу полный век прожить, но… Один Господь знает, сколько лет мне на этой грешной земле отпущено.

– Да вы всех нас переживёте, – Автандил почтительно вложил в крепкую морщинистую руку деда простую глиняную чашу, в которой плескалось тёмное вино.

– Запомни, Авто, лесть никого не может украсить. Ни того, кому льстят, ни того, кто по своей глупости это делает. Лесть унижает обоих. А пока помолчи, я хочу несколько слов сказать.

В комнате стало очень тихо. Только старинные ходики, висевшие не стене между окнами, отщёлкивали секунду за секундой, да древний дом изредка поскрипывал иссохшими половицами, то ли жаловался, то ли сокрушался о чём-то своём, что нам простым смертным было неведомо.

– "Никому на жизнь земную невозможно положиться: и моргнуть мы не успеем, как она уже промчится…" Так сказал наш великий Шота Руставели почти восемь столетий тому назад. И я, спустя такой долгий срок, повторяю эти вещие слова и с горечью соглашаюсь. Моя долгая жизнь была необыкновенно длинной и до смешного короткой. Я не помню часа своего рождения, не могу увидеть того, что происходит перед моими незрячими глазами сейчас, но своим мысленным взором я, слава Богу, могу уноситься в то далёкое счастливое прошлое, когда отец сажал меня на плечи и мне казалось, что бегущие по небу пушистые белые облака гладят меня по волосам, а горный ветер вот-вот подхватит на своё могучее крыло и умчит в бездонную синеву. И нежные руки моей незабвенной матери укладывают меня в колыбель, а её ласковый голос убаюкивает меня, и откуда-то издалека приходит и обволакивает меня сладкий радостный сон. Почему только младенцы бывают так безконечно счастливы?.. У каждого свой ответ на этот вопрос, но мне ясно одно: неисповедимы пути Господа нашего. Каждому из нас посылает Он испытания, и у каждого из нас – свой удел на этой грешной земле.

Старик замолчал. Откинул голову далеко назад и некоторое время сидел неподвижно.

– Долго у меня детей не было – не давал Господь. И только, когда я в сорок лет первый раз овдовел и через год второй раз женился, появились у меня наследники. Семерых родила мне красавица моя Софико. Шестерых мальчиков и одну девочку – Екатерину. Двоих ещё младенцами мы схоронили, а четверых Господь забрал у нас, когда все они и до середины своего жизненного пути дойти не успели… Трое – Реваз, Симон и Тицианна фронте героями пали. Реваз и Симон под Москвой в сорок первом, а Тициан, самый младший из братьев, двух недель до победы не дожил… Вечная им память! – он широко, не торопясь, трижды перекрестился. – А вот его отец, – Ираклий кивнул в сторону Автандила, – и мой первенец Георгий ещё до войны, в тридцать втором, сгинул. Пропал, словно и не жил на этой земле. Утром ушёл на работу, а вечером домой не вернулся. Так и не узнали мы, что с ним… Погиб?.. Арестован?.. Сегодня ровно четверть века прошло с того скорбного дня. Двадцать пять лет не сидит он с нами за этим столом. И вот я держу в руке эту чашу, полную вина, и не знаю, за что мне пить сегодня… За здравие раба Божьего Георгия или же за упокой его прекрасной души…

Он опять замолчал, и все сидели за столом тихо, не шевелясь – ждали, что ещё скажет старик.

– Каждый день я жду: распахнётся дверь, и на пороге появится мой дорогой Георгий. Но год за годом ушли в вечность, а я так и не дождался. Четверть века – срок немалый, и я понял сегодня: мы с ним на том свете встретимся, – он поднял чашу с вином. – Я пью сегодня за всех невинно пострадавших и, в первую очередь, за твоё здравие, Павел! – голос его окреп. – А если Господу было угодно и Он сохранил жизнь моему Георгию, то пусть моя здравица и его сердца коснётся.

Он поднёс чашу ко рту и медленно, глоток за глотком, выпил всё вино, до дна. Потом тыльной стороной ладони оттёр рот и протянул чашу внуку:

– Наполни её вином для нашего дорогого гостя. Теперь его черёд говорить.

– Почему вы мне раньше ничего об отце не рассказывали? – в голосе Автандила звучала нескрываемая обида и боль. – Я думал, отец просто от какой-то болезни умер, а оказывается… Я ничего не знал.

– Потому что рано было. Через две недели после того, как Георгий пропал, твою мать, Авто, тоже на машине без окон в неизвестном направлении увезли. И тогда я понял: тебя спасать надо. Вот почему к Нине в Алаверди потихоньку отправил. В те времена не только взрослых, но и детей в лагеря отсылали. И были эти лагеря совсем не пионерскими. И я поклялся: ни за что на свете Сосо внука у меня не отнимет!.. Потому и молчал, Авто. Боялся… Не за себя. За тебя… Но сегодня, слава Богу, наступил час правды. И то, что за нашим столом сидит такой дорогой гость, первое тому свидетельство. Я потому и захотел тебя увидеть, Павел, и поговорить. Ты – первая ласточка. Говори!.. Всё, что сердце тебе подскажет, говори. Мы слушаем.

Павел Петрович принял из рук Автандила чашу с вином. Никогда прежде, даже выступая на самых ответственных совещаниях в Генеральном штабе, он не волновался так сильно, как теперь за эти столом. У него даже руки дрожали.

– Уважаемый Ираклий! Дорогие Екатерина и Автандил! Я безконечно благодарен вам за ваше хлебосольное гостеприимство, за вашу удивительную доброту, – торжественная речь старика произвела на Павла сильное впечатление и невольно настроила его на такой же возвышенный лад, но он вовремя спохватился и продолжил уже нормальным человеческим языком. – Вы не знаете, что стало с вашим сыном, отцом и братом, а я вообще не видел своего ребёнка, он должен был родиться уже после моего ареста. А где моя жена Зиночка?.. Двадцать девятого ноября тридцать восьмого года я оставил её в ложе бенуара в Большом театре. Потом один раз встретился на очной ставке, и всё… Жива ли она, здорова?.. Бог весть!.. Я ищу её и страшусь этой встречи. За девятнадцать лет её жизнь могла так круто повернуться, что возвращаться в наше прошлое, быть может, уже не то что не стоит, а категорически не рекомендуется. Кто знает, быть может, моё появление не только не принесёт Зиночке никакой радости, а сделает ещё более несчастной. Коряво я говорю?.. Да?.. Но… мысли путаются, хочу о многом сказать и не умею… Последние девятнадцать лет я провёл в заключении. Сначала восемь лет в тюрьме, остальные одиннадцать – в лагере. Утешает одно: моя судьба не уникальна. Тысячи, миллионы людей пережили такую же трагедию, как и мы с вами. Отчего это произошло?.. Кто присвоил себе право разбивать семьи, лишать детей родительской любви, а родителей сыновней привязанности?!.. Почему кому-то позволено отобрать у нас десятки лет нашей и без того не слишком длинной жизни?.. Про нас, которые сидели в лагере, говорят: "Отбывал срок". Заметьте – не жил, а "отбывал". Вот и я девятнадцать лет "отбывал". Этот срок не просто вымарали из моей жизни… Меня лишили прошлого самым безжалостным образом, потому что я его не пережил… Я его "отбыл"… И теперь, как сказал мне при расставании начальник лагеря, "вам, товарищ генерал, предстоит начать новую жизнь". Смешно!.. Жизнь у нас одна и всегда "новая", а начинать что-то заново в пятьдесят четыре года можно только в сумасшедшем доме. Ведь так?

Старик рассмеялся.

– В сумасшедшем доме никакую жизнь начинать не надо. Ни старую ни новую. Там вообще лучше не появляться. Ты, Павел, как считаешь?..

– Согласен. – он поднял чашу с вином. – Нас Господь создал человеками по образу и подобию Своему, и поэтому я хочу выпить это вино за то, чтобы мы всегда оставались людьми, что бы с нами ни случилось… До последнего вздоха!.. И ещё… Попросить Господа, чтобы дал Он нам силы достойно вынести все испытания, что предначертаны нам в этой жизни.

И так же, как Ираклий, до дна выпил терпкое тёмное вино.

– Хорошо сказал, брат, – старик похлопал его по плечу. – А теперь налегай на еду. Уверен, ты с утра ничего не ел.

– Как-то не получилось, – улыбнулся Троицкий.

– Вот и ешь, не стесняйся. Кэто, ухаживай за нашим дорогим гостем. Из дома Ираклия Гамреклидзе ещё никто голодным не уходил!..

Слегка склонив красивую голову набок, чуть улыбаясь одними глазами, Екатерина принялась угощать Павла Петровича.

– Вот, попробуйте, пожалуйста: лобио, сациви, бастурма… Козий сыр домашний… Форель под ореховым соусом… Зелень вся тоже своя – кинза, цицмада, тархун… Нам из Грузии присылают… И вино у нас тоже домашнее. Авто, налей Павлу Петровичу. Наше вино никого опьянить не может.

Оно силы даёт, радость людям приносит. Пейте на здоровье. Такое "Мукузани" только у нашей бабушки Нины – сестры деда Ираклия.

– Можно я тоже два слова скажу? – внук исподлобья посмотрел в сторону деда.

– Говори, – старик кивнул головой.

– Павел Петрович, – начал Автандил, заметно волнуясь. – Простите меня, товарищ генерал, что сегодня утром я так глупо, так бездарно посмеялся над вами: сказал, что "за просто так у нас никого не сажают". Не сердитесь на дурака. Я ничего про отца не знал, – голос его дрогнул, но он справился с волнением и продолжил, старательно выговаривая каждое слово. – Не знал, что мой родной отец – самый честный, самый благородный из всех людей на земле, – что он тоже, как ивы… Что судьбы ваши, как две родные сестры, одним горем повиты. Правильно дед Ираклий назвал тебя: "брат". Я пью за тебя, Павел Петрович, как за брата своего… Одним словом… Ты меня понимаешь…

На глаза его навернулись слёзы, он сморщился, махнул рукой, залпом выпил чашу с вином и, уткнувшись в плечо деда, безутешно и горько заплакал, как маленький. Ираклий похлопал его по спине, как это обычно делают, когда человек поперхнётся, и, сурово нахмурив брови, строго сказал:

– Мужчиной надо быть, Авто. Что ты нюни распустил?!.. Пожалуйста, успокойся, – потом повернулся к Павлу. – Я тебя, дорогой мой, спросить должен: ты моего Георгия в тех местах, откуда сам только что вернулся, не встречал?

Троицкий отрицательно покачал головой.

– Не довелось.

– Так я и знал.

– Но вы не отчаивайтесь, – начал успокаивать его Павел. – Реабилитация только началась. Время должно пройти, чтобы всех невинно осуждённых на волю выпустили. А у нас по Союзу сколько лагерей раскидано!.. Только у нас в Дальногорске – четыре штуки. Пока до каждого лагеря у властей руки дойдут… Я думаю, ещё немного потерпеть надо… А может статься, сына вашего уже освободили, и он вот-вот дома появится…

– Спасибо, Павел. Меня утешать не надо. Ты не первый, с кем я об этом говорю. Я гибель троих сыновей пережил. Так что за меня не безпокойся, и четвёртую осилю. Я привык терять, – старик с горечью усмехнулся. – Сколько лет один и тот же вопрос задаю и каждый раз один и тот же ответ получаю.

Звонок в дверь прозвенел резко и неожиданно. Все вздрогнули, переглянулись.

– Кэто, разве мы кого-нибудь ждём сегодня? – спросил Ираклий.

– Нет, отец, – ответила Екатерина и пошла открывать.

– Кто там? – прозвучал в прихожей её голос.

– Ираклий Гамреклидзе здесь живёт? – вопросом на вопрос ответил с улицы хриплый, надтреснутый баритон.

В замочной скважине повернулся ключ, заскрипели давно не мазанные петли, и ещё один нежданный гость вошёл в дом гостеприимных грузин.

18

Когда Богомолов и Иван Найдёнов вышли на Комсомольскую площадь у Ярославского вокзала, были поздние сумерки. Уже зажглись уличные фонари, и в чёрных лужах, причудливо преломляясь, отражался их холодный неоновый свет.

– Ну, и куда же мы теперь? – поинтересовался Алексей Иванович.

Иван хотел было почесать свою бороду, как это всегда делал отец Серафим, попадая в затруднительное положение, но рука его непривычно наткнулась на неуютно-лысый подбородок.

Было странно видеть его бритым, но что поделаешь?!.. Поездка в Москву требовала строжайшего соблюдения правил конспирации. А если верить детективным романам, для этого прежде всего надо было изменить внешность. Поэтому Богомолов уговорил, уломал приятеля сбрить бороду и, главное, выкрасить волосы. Совершенно белая голова Ивана немедленно привлекала к себе внимание: уж очень редким был естественный цвет его волос, поэтому-то и нужно было сделать его неестественным, но обычным, ничем не выделяющимся. Пришлось обратиться за помощью к Галине. К величайшему сожалению, в её закромах ничего, кроме старого пакетика хны, не нашлось, но и на том спасибо. Не сажей же из печной трубы волосы мазать. Вот и занялся Алексей Иванович поневоле парикмахерским делом да, видать, перестарался: слишком долго держал злосчастную хну на волосах Ивана, потому как, сняв с головы его полотенце, в ужасе ахнул!.. Перед ним предстал ярко-рыжий клоун из детской книжки про цирк Шапито, а вовсе не монах из Свято-Троицкой обители. Совершенно белые волосы Найдёнова обрели фантастический, никогда доселе не встречавшийся в природе багрово-красный цвет.

Как сокрушался, как горевал несчастный!..

И силы небесные призывал, чтобы те покарали раба Божьего Алексия, который его в глазах всех людей посмешищем сделал, и на коленях умолял Матерь Божью, чтобы вернула Она ему облик человеческий, взамен шутовского. И стенал, и плакал!..

Не помогло.

Кончилось тем, что Иван замотал голову шарфом, поверх на самые брови надвинул шапку и не соглашался снять её даже в поезде. Как назло, проводник, не жалея угля, натопил вагон так, что пот ручьями струился из-под ушанки, стекал по его лицу и на полу даже маленькая лужица образовалась. На все уговоры снять хотя бы шапку, Найдёнов отвечал отказом, держался геройски и стойко переносил выпавшие на его долю муки. Богомолов не мог без улыбки смотреть на своего несчастного друга.

Но сейчас было не до шуток. Надвигалась ночь, и надо было, наконец-то, решить, где они будут сегодня ночевать. Всю дорогу до Москвы приятели обсуждали этот вопрос, но к общему согласию так и не пришли. Конечно, у Ивана лежали в кармане ключи от комнаты в Даевом переулке на Сретенке, но показаться там было слишком рискованно, поскольку "они" там уже наверняка побывали, и соседи по квартире в любом случае осведомлены о похождениях Найдёнова… Но, с другой стороны, не станут же "они", ради какого-то беглого монаха, круглосуточную засаду в его комнате устраивать?.. А что касается соседей… Если, положим, явиться домой за полночь, когда все спать улягутся, то до утра можно не волноваться, что посреди ночи кто-нибудь из них побежит на Лубянку и станет во все двери на беглецов "стучать". Хотя… При желании можно тихонько "постучать" и по телефону. Даже если прямой номер не знаешь, позвони "02", и любые органы к твоим услугам. Так-то вот!.. Почему и возникал вопрос: рискнуть или погодить?..

– Давай-ка мы с тобой перво-наперво поужинаем, – предложил Иван. – А то на пустой желудок башка что-то плохо варит.

– Я не прочь, – согласился Алексей Иванович.

– Рядом со мной на Колхозной одна забегаловка есть. Там и готовят прилично и недорого. Ты как?..

– Пошли.

И они направились в сторону Садового кольца.

Забегаловка называлась просто, но весьма поэтично – "Закусочная" – и помещалась в полуподвале двухэтажного дома. Поэтому, чтобы попасть в её чрево, пахнущее общепитовской снедью, нужно было преодолеть пять щербатых ступеней. Для трезвого человека это, естественно, никакого труда не составляло, но для выпившего было порой трудно преодолимым препятствием. Вот и теперь на первой снизу ступеньке сидел пожилой мужчина и, цепляясь за скользкую от дождя стенку трясущимися руками, пытался поставить своё тело в вертикальное положение.

– Домой, домой, домой, домой!.. – безостановочно повторял он, но руки-ноги его не слушались, и заветной мечте несчастного: оказаться под тёплым кровом, в этот вечер, похоже, не суждено было сбыться.

– Эх ты, бедолага! – Иван подхватил пьяницу под-мышки.

– Родной ты мой! – радостно завопил тот.

– Зачем же так напиваться? – полюбопытствовал наивный Алексей Иванович.

– Вследствие многочисленных причин, – алкаш даже обиделся, мол, зачем глупости спрашивать. – Во-первых, для сугреву всей внутренности, а во-вторых… – поставленный, наконец, на ноги он глубокомысленно изрёк. – Из-за полной безысходности неудавшейся на данный момент жизни! – и утробно икнул.

– Ты домой-то доберёшься?..

– Посторонних просим не безпокоиться! – пьяница обретал силу и уверенность. – Мы – поколение победителей!.. Понял?!.. Я пол-Европы брюхом пропахал!.. Небось и до Печатникова доползу!.. – и что есть мочи заорал. – "Тёмная ночь!.. Только пули свистят…"

Мотаясь из стороны в сторону, он побрёл в темноту.

– Победитель! – горько усмехнулся Богомолов.

В забегаловке было многолюдно, шумно, пьяно, несмотря на суровую табличку, что висела на голубой обшарпаной стене и на которой под треснутым стеклом можно было прочитать: "Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго запрещается! Штраф – 50 рублей". Но все с собой приносили, и все тут же принесённое открыто распивали, и все смачно плевали и на суровый запрет, и на грязный пол, и на пятидесятирублёвый штраф.

Поставив тарелки с едой на алюминиевый поднос, друзья устроились в самом углу. Прежде, чем начать трапезу, Иван по обыкновению тихо произнёс:

– "Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу по благовремении, отверзаеши Ти щедрую руку твою и исполняеши всякое животное благоволения", – и перекрестил стол.

– Так вот ты где! – вдруг раздалось почти над самым ухом его. – Я за ним по всей России гоняюсь, а он, подлец, под самым носом у меня шмыгает!..

От неожиданности Иван вздрогнул, обернулся. Опершись о спинку стула, над ним склонился старший следователь по особо важным делам товарищ Семивёрстов Тимофей Васильевич. Собственной персоной. Из широко растянутого в улыбке губастого рта кисло несло перегаром.

– Позвольте за ваш столик присесть? Или вы кого дожидаетесь?

– Садись, Тимофей Васильевич. Места у нас не заказаны, – Иван тяжко вздохнул и, подвигая для нечаянного сотрапезника стул, с горечью подумал: зря он над собой надругался. И бороду сбрил, и в шута красно-рыжего обратился.

– Спасибо, Владимир Александрович, добрая душа. Погоди, я только закуску свою к вам перетащу, – и отошёл.

– Влипли! – у Богомолова стало так скверно на душе, что даже захотелось матерком пустить. Еле сдержался.

– На всё воля Божья. Помнишь, как в молитве Оптинских старцев: "Господи! Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой", Иван, напротив, был удивительно спокоен и даже рад. – Всё, кончились наши треволнения, Алёша!.. Ни о чём нам теперь заботиться не надо. Тимофей в один миг все наши проблемы устроит: и на ночлег определит, и о пропитании нашем позаботится. Об одном горюю – он ведь и тебя заметёт, и ты заодно со мной безвинно пострадаешь. Прости меня, Господи!..

Семивёрстов вернулся. Поставил на столик три стакана, тарелку с остатками закуски, достал из кармана початую бутылку, разлил водку по стаканам и с размаху плюхнулся на стул рядом с Найдёновым.

– Ну, Володька?.. За что выпьем?

– За что? – Иван взял наполовину наполненный стакан, взглянул на притихшего Богомолова. Тот с нескрываемой тревогой наблюдал за происходящим. – Я, признаюсь, уж и не помню, когда пил, но сегодня… Так и быть, выпью… – он протянул второй стакан Алексею Ивановичу. – Держи, Алёша. Знаю, не пьёшь, но пригубь с нами… Так сказать, чисто символически… За компанию…

Немного помолчал, повертел в руке стакан, словно выжидая, что кто-то первым начнёт говорить, не он. Потом коротко взглянул на Семивёрстова.

– Я, Тимофей Васильевич, за здоровье твоё хочу выпить. А если у тебя жена, детишки и прочие сродники имеются, то и за их благополучие. Пусть Господь дарует всем вам покой душевный и здравие телесное.

– Низкий поклон тебе, Владимир Александрович. Ты даже не представляешь, как мне твоё пожелание сейчас надобно! – Семивёрстов потянулся к нему своим стаканом, чтобы чокнуться, но Иван остановил его.

– Погоди, я самого главного не сказал… Но, чтобы душа твоя и в самом деле покойна была, не бери на себя нового греха: отпусти с миром Алексея Ивановича. Он к моим геройствам никакого отношения не имел и иметь не может. Согласен?

– Зря тревожишься. Я к твоему приятелю никаких претензий не имею. Пей! – и залпом опорожнил свой стакан, так и не чокнувшись с Найдёновым.

– Ну, спасибо, Тимофей Васильевич!.. Уважил! – улыбнувшись, сказал Иван. Затем тоже выпил, аккуратно поставил стакан на стол, встал, опустил руки по швам и ясно, отчётливо произнёс: – Я готов.

– Ты это о чём? – похоже, Семивёрстов не понял, что имеет в виду его сотрапезник.

– Мы, гражданин начальник, как?.. Пешком или на троллейбусе поедем?

– Зачем на троллейбусе?..

– Ведь тут до Лубянки рукой подать. Или вы спецмашину вызовете, чтобы, значит, с шиком на цугундер меня доставить.

– А тебе не терпится поскорее на нары забраться? – скривив губастый рот, попробовал пошутить Тимофей.

– Самое время, – в тон ему ответил Иван. – А то, как бы не припоздниться.

– Сядь! – гаркнул Семивёрстов. – И не мельтешись!.. Остряк-самоучка…

Иван опешил. Сел. Было видно, Тимофей что-то решает про себя…

Но что?..

– Ты бы лучше закусил сначала. Небось, целый день и чёрствой корочки во рту не было.

– Благодарствую, – Иван пристально глядел на него, ждал. – Что-то не хочется.

– И то верно. В этой отравиловке только самоубийцы жируют. Того и гляди, язву наживёшь или ещё чего… Похуже, – он брезгливо отодвинул от себя тарелку с недоеденной сарделькой, встал. – Ладно, пошли.

– Ну, Алёша, не поминай лихом!..

– С Богом, Ваня… С Богом!..

Друзья обнялись, трижды расцеловались.

– Чего это вы прощаться надумали?.. – расхохотался Семивёрстов. – Я разлучать вас пока не намерен. У нас с вами, друзья мои, одна дорожка.

– Как?! – возмутился Иван. – Ты же обещал!..

– Мало ли чего! – Тимофей был доволен произведённым эффектом. – "Обещалки" силы закона не имеют. Что глаза выпучил?.. За мной! – и направился к выходу.

Они вышли из "Закусочной" и, дойдя до угла, свернули налево в сторону Лубянки. На другой стороне улицы ярко горели витрины сретенского "Гастронома".

– Подождите меня, я мигом, – Семивёрстов перебежал дорогу почти перед самым капотом отчаянно сигналившего хлебного фургона и скрылся за дверью магазина.

Положение было явно "из ряда вон". Что делать?.. Как быть?..

– А может, рванём от него? – предложил Алексей Иванович.

– Ерунду городишь, – Иван был сильно раздосадован. – Теперь мы у него вот где, – и показал плотно сжатый кулак. – Пока он не знал, где я, ещё был какой-то шанс, а теперь… Нет, Алёшка, давай на Господа уповать и молиться, чтобы не оставил нас Своим попечением.

И "задержанные" принялись ждать своего "конвоира".

– Молодцы!.. Дёру не дали! – словно из-под земли перед ними вырос Семивёрстов. В руках у него были пакеты со снедью, из кармана шинели торчали горлышки бутылок. – Надо было продовольственные запасы пополнить. Ну вот, а теперь у нас полный ажур. Вы, кстати, как к "Кубанской" относитесь? Ни "Московской", ни "Столичной" не было. Всё выпили. Пришлось Чапаева взять. Видите, на этикетке мужик в бурке на лошаде скачет, так народ эту водку "Чапаевым" прозвал. По-моему, остроумно!..

Но сам не смеялся. Иван с Богомоловым тоже. Глядя на их хмурые, настороженные лица, Тимофей спросил:

– Вы чего носы повесили?.. Вперёд! – и зашагал размашистыми шагами дальше по Сретенке. Ошарашенные, ничего не понимающие приятели – за ним.

Во дворе большого серого дома, который стоял как раз напротив кинотеатра "Уран" вся троица вошла в первый подъезд, поднялась на четвёртый этаж и остановилась перед высокой дубовой дверью. Пока Тимофей доставал ключи, Алексей Иванович успел сосчитать, что в квартире № 7 проживало шесть ответственных квартиросъёмщиков: по числу кнопок электрических звонков, установленных по обе стороны дверных наличников. А сколько за этими кнопками проживало простых обывателей, даже предположить трудно. Московские коммуналки всегда многолюдьем отличались.

Огромный коридор весь был заставлен разнокалиберными ящиками и сундуками. На почерневших от времени стенах висели детские ванночки, картонные коробки и два двухколёсных велосипеда. Тут царил вечный полумрак: тусклая пятнадцатисвечовая лампочка не могла осветить всех его углов и закоулков. Из-за закрытых дверей долетали сюда обычные вечерние звуки: кто-то смотрел по телевизору "Клуб кинопутешественников", в другой комнате заходился в безостановочном плаче грудной ребёнок и мать, доведённая этим криком до отчаяния, остервенело баюкала его, из-за третьей двери доносилась монотонная привычная в этой семье ругань – очевидно, жена пилила своего незадачливого мужа.

– Прошу! – Семивёрстов распахнул одну из дверей, за которой оказалась самодельная крохотная прихожая, отгороженная от комнаты ситцевой занавеской. – Ноги вытирайте, как следует, чтобы не наследить, – и отодвинув занавеску, крикнул: – Мам! Я пришёл не один!.. Как ты?

Из комнаты послышался дребезжащий старческий голос:

– Всё хорошо, Тимоша!.. Ко мне Марьюшка раза четыре заходила. Всё хорошо, не безпокойся!

– Отлично!.. Я тебя сейчас кормить буду, – и обратился к друзьям. – Заходите, заходите!.. Не стесняйтесь, – и первым прошёл за занавеску.

В прихожей возникло маленькое замешательство. Уже одно то, что Семивёрстов привёл их к себе домой, вместо того, чтобы посадить под замок, было неожиданно и странно, но не это обстоятельство всерьёз пугало Ивана Найдёнова. Более всего на свете он боялся обнажить свою перекрашенную голову. Однако войти в дом и не снять шапку, этого он тоже позволить себе не мог. Вот и стоял, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, и затравлено глядел на Алексея Ивановича. Тот не выдержал и улыбнулся.

– Тебе хорошо смеяться! – трагическим шёпотом укорил друга Иван. – А мне каково?!..

– О чём шепчемся? – заглянул в прихожую Тимофей. – Не тушуйся, Володька!.. Раздевайся, проходи…

И к вящему ужасу Ивана стащил с его головы ушанку. Вместе с шарфом. Хохот, который сотряс стены коммуналки № 7 вслед за этим торжественным актом, можно было сравнить с обвалом в горах. Семивёрстов хохотал взахлёб, то взвизгивая, как поросёнок, то ухая, словно филин. От раскатистого баса он переходил к тонюсенькому тенору. Стонал, всхлипывал, рыдал!..

– Ой, не могу!.. Ну, учудил!.. Ох, умора!.. Мамонька моя!.. Герой-конспиратор!.. Помогите!..

– Тимоша!.. Что там у вас стряслось? – раздался из комнаты взволнованный старческий голос.

– Всё нормально, мама!.. Всё хорошо!.. Сейчас сама увидишь!..

Отсмеявшись, он взял приятелей под руки и повёл в комнату знакомить с матерью. Иван готов был сквозь землю провалиться.

На высокой пружинной кровати с никелированными шарами и завитушками лежала маленькая худенькая старушка. Розовое личико её, обрамлённое ореолом пушистых белых волос, покоилось на горе из трёх пуховых подушек.

– Вот, мам, познакомься: мои, так сказать, клиенты. Алексей Иванович Богомолов – церковный староста, а Владимир Александрович Найдёнов – беглый монах.

Старушка ласково посмотрела на гостей своего сына, кокетливо улыбнулась.

– Я поняла… Тимоша, конечно же, пошутил насчёт места вашей работы?

– Нисколько… Алексей Иванович, скажи.

– Ваш сын правду говорит, – подтвердил Богомолов, а Иван только головой кивнул и густо покраснел… До самых корней своих красных волос.

– Ах, как жаль!.. А я подумала, вы из цирка, – разочарованно протянула старушка.

Иван чуть не взвыл от такого тяжкого, а главное, незаслуженного оскорбления.

– Но всё равно, мне очень приятно. – Старушка опять ласково улыбнулась и в свою очередь тоже представилась: – Елизавета Павловна Семивёрстова. Это по мужу, естественно. А в девичестве я носила славную фамилию графского рода Изместьевых. Вы, наверное, слышали: мой прадед Ипполит Изместьев, генерал от инфантерии, был героем войны двенадцатого года?

Мужчины неопределённо пожали плечами, что с равным успехом означало "конечно, кто же Изместьева не знает?!", а так же "нет, первый раз фамилию эту слышим".

– Матушка моя известна не только принадлежностью к дворянской элите, – вмешался в разговор Семивёрстов. – Она у меня – самая настоящая революционерка!.. До шестнадцатого года эсеркой была, но потом с Машкой Спиридоновой разругалась и стала большевичкой. Ленина, как нас с вами, видела. И ходили слухи, но это, конечно, сугубо между нами, у них роман был… Самый настоящий. Да, да!..

– Тимоша!.. Как не стыдно?!.. Что ты говоришь?.. – она ругала сына, кокетливо улыбаясь.

Но сын никак на её реплику не прореагировал.

– А с Дзержинским бок о бок восемь лет проработала. До самой его смерти. Можно сказать, одна из тех, кто на заре революции чрезвычайку создавал. Она у меня – "Почётный чекист". Если не верите, могу знак показать.

Сообщение Тимофея повергло приятелей в шок. Трудно было поверить, что этот "божий одуванчик" создавал когда-то грозную ВЧК.

– Тимоша! Как не стыдно хвастать?! Товарищи Бог знает что подумать могут!.. Ничего я не создавала, я только безпризорниками занималась, – Елизавета Павловна засмущалась, но было заметно, что в душе она очень довольна. Но, чтобы скрыть свою радость, как всякий интеллигентный человек, решила перевести разговор на другую тему и обратилась к Ивану: – Какой у вас интересный цвет волос. Неужели натуральный?

Иван опять покраснел. На сей раз ещё гуще.

– Это он в целях конспирации себя изуродовал, – начал объяснять Семивёрстов. – Дело в том, что Владимир Александрович в данный момент находится во всесоюзном розыске, и, чтобы ввести меня в заблуждение, решил внешность свою категорически изменить. Но!.. Как видите, попытка эта оказалась не слишком удачной. С таким цветом волос можно только всеобщее внимание к себе привлечь, а о том, чтобы скрыться, речи быть не может. Но мы его простим, ибо опыта в парикмахерском деле у товарища Найдёнова никакого. Чем красили, Владимир Александрович? Неужто медным купоросом?!..

– Хной, – процедил сквозь зубы Иван. Никогда прежде не доводилось ему бывать в таком унизительном, в таком идиотском положении.

– Коварное средство! – не унимался Тимофей. – Не додержишь, бурый цвет получается. Передержишь – красный. Тут ювелирная точность нужна. Но ты особо не переживай, товарищ Найдёнов. Мы это дело поправить можем. Мой сосед Иннокентий, он тут через стенку живёт, классный парикмахер. Завтра мы его призовём и потребуем, чтобы он тебя обработал по высшему разряду и благообразие облику твоему вернул. Так что – будь спок! – как говорил палач приговорённому к отсечению головы, твоё дело в шляпе!..

И донельзя довольный собой снова захохотал.

Через полчаса, накормив мать жиденькой манной кашкой и напоив её крепким чаем, Тимофей оставил приятелей наедине с Елизаветой Павловной, а сам скрылся на кухне. Старушка, обрадованная возможности общения с живыми людьми, завела долгий разговор о своей родне по материнской линии. Из её рассказа выходило, что Иван Андреевич Крылов, наш великий баснописец, приходился ей троюродным дедушкой со стороны двоюродной тётки её матери, а бабушка Михаила Юрьевича Лермонтова – пятиюродной прабабушкой её двоюродной кузине от третьего брака второго троюродного дедушки её двоюродной тётки. Совершенно запутавшись в хитросплетениях родословной Изместьевых-Крыловых-Лермонтовых, Найдёнов и Богомолов настолько извелись, что с нетерпением ждали возвращения в комнату Тимофея. Тот ворвался с дымящейся чугунной сковородкой в руках, на которой аппетитно шипел царский омлет из дюжины яиц с ветчиной. Ну, разве можно было сравнить это роскошество с прогорклой тушёной капустой и сардельками подозрительносерого цвета, что оставили они в "Закусочной" на Колхозной?!.. И как потеплело на душе из-за того, что ужинали они за большим круглым столом под оранжевым абажуром с бахромой. "Совсем, как в детстве!" – подумал Алексей Иванович.

– Кстати, о конспирации, – Семивёрстов вытер рот полотенцем и в очередной раз разлил "Чапаева" по стаканом. – Последние годы Сталин в основном на ближней даче жил. Это по Минскому шоссе, за Поклонной горой. И, как тогда полагалось, на всём пути следования сталинского ЗИСа вдоль трассы стояли "топтуны". Наружная охрана то есть. А путь Иосифа Виссарионович от Кремля на дачу пролегал через Арбат. Улочка узкая, многолюдная. На ней "топтуны" сразу в глаза бросались. А тут ещё им всем по разнарядке выдали серые драповые пальто с пыжиковыми воротниками и такие же шапки. Одним словом, стали они все, как братья-близнецы. Берия увидел, в бешенство пришёл. Такой разнос учинил!.. "Вы бы, – говорит, – ещё погоны всем на пальто нацепили!.. Вместо того, чтобы спрятать сотрудников, напоказ выставляете?!.. Немедленно смешайте их с толпой!" "Как смешать, Лаврентий Павлович?" – спрашивает начальник охраны. Берия ещё пуще рассвирепел. "Посмотрите, как простые люди по улицам ходят! Кто с портфелем, кто с авоськой, а кто и коробку торта домой несёт!.." Начальник охраны от радости на седьмом небе оказался. "Всё!.. Понял, Лаврентий Павлович! Спасибо за ценное указание!" И на следующий день смешал топтунов с толпой: всем по коробке торта роздал!.. А вы что не смеётесь?.. Ведь смешно же… А?..

С кровати донёсся голос Елизаветы Павловны:

– Тимоша, я анекдот этот уже в сто двадцать пятый раз слышу!..

– Ну, и что?!.. Я их развеселить хочу, а они… Сидят, как на поминках.

Гости его и в самом деле сидели хмурые, и выражение их лиц было похоронное.

– Вы как хотите, а я выпью. С вами, друзья, от тоски засохнуть можно, а я вас к себе не за тем звал. Ну, будем здоровы! – он смачно выпил и, отправив в рот последний кусок омлета со своей тарелки, предложил. – Пойдём, покурим.

Они вышли из комнаты и по коридору направились в другой конец квартиры.

– Я сейчас вам главную достопримечательность покажу: свою берлогу… Осторожно, тут кованый сундук стоит, глядите, как бы штаны не порвать… Наш дом в середине девятнадцатого века построен, поэтому тут много разных сюрпризов. Теперь направо, и… мы почти у цели.

Они вошли в огромную кухню. Тут царил тот же полумрак, что и в коридоре, и от этого фигуры двух женщин у плиты на фоне ярко светящихся газовых горелок казались призрачными. Ирреальными.

– Бабоньки!.. Привет!.. Как мы себя ощущаем?

– Нормально, – буркнула та, что помоложе.

А та, что постарше, затараторила, как заведённая.

– Ой, Тимошенька!.. Ты что-то припозднился сегодня!.. Как ни зайду к Лизавете, а тебя всё нет да нет. Видать, работы много, да?.. Только о деле и думаешь!.. Ты гляди, сердечный, работа работой, а о себе тоже подумать надо, чай, не из железа сделанный. И мать цельный день одна… Я, правда её не бросаю… Вот гляди, морсу сварила клюквенного. Обратно пойдёшь, банку с собой прихвати. Пусть бедняжка напоследок порадуется, ведь не долго уже…

– Уймись, балаболка!.. – рассердился Семивёрстов, но так, больше для виду. – Не тебе, Марья, решать, какой срок матушке отпущен!..

– Ой, не мне!.. Ой, не мне!.. – тут же согласилась соседка. – А к тебе, я гляжу, гости пожаловали… Здравствуйте, товарищи дорогие!.. Откуда будете?..

– С кудыкиной горы, – оборвал её Тимофей и предупредил. – Вы с ней осторожней будьте: язык без костей, а уши – длинней заячьих. Всё-то ей знать надо!..

– И что ты такое говоришь, Тимофей Васильевич?!.. Товарищи неизвестно что подумают!..

– А тут и думать нечего. Всё и так ясно. Ты, Марья, стучи, но не так откровенно.

Молодая соседка презрительно фыркнула.

– А ты, Дуня, сегодня что-то не в настроении. Случилось что?..

– Ты, Тимофей, курить пошёл, вот и иди себе, а ко мне не лезь, – огрызнулась Дуня. – Неча зря приставать!..

– Ой, ой, ой!.. Какие мы сегодня недотроги!.. Зайдёшь попозже, я тебе настроение в один миг поправлю. Учти, у меня ветчина имеется… И кое-что ещё, и кое-что другое, о чём не говорят, чему не учат в школе, – и приобняв её за талию громко чмокнул в щёку.

– Отвяжись, сказала! – не любила, видать, она, когда к ней на людях с нежностями приставали.

– Милости прошу к моему шалашу! – Семивёрстов щёлкнул задвижкой и открыл едва приметную дверь в самом углу кухни, за которой скрывался совершенно исчезнувший в современных домах так называемый "чёрный ход".

– А знаете, почему он чёрным назывался?.. В дореволюционные времена по этой лестнице уголь для печей носили, чтобы буржуинов согревать, а теперь я здесь отогреваюсь, – Тимофей щёлкнул выключателем и осветил своё "убежище". – И в прямом, и в переносном смысле. То есть и душой, и телом.

Берлога Семивёрстова, действительно, была чудом коммунальной изобретательности. В углу лестничной площадки стоял топчан, покрытый лоскутным одеялом, на каменном полу лежал штопаный-перештопанный, но всё же настоящий ковёр; настольная лампа на бронзовой подставке в виде наяды или купальщицы, но с отбитой напрочь головой, украшала прикроватный столик, сооружённый из остатков ножной швейной машинки товарища Зингера; на одной стене висел сильно потёртый выцветший гобелен "Олени на водопое", на другой – полка с книгами, среди которых попадался и Пушкин, и Карл Маркс, и совершенно истрёпанный, зачитанный до дыр Зощенко; а на ступенях лестницы лежали вышитые крестиком диванные подушки разных размеров.

Красота, да и только!.. Богомолов в восхищении покачал головой, а Иван даже языком причмокнул.

– Что, нравится?.. Располагайтесь! – довольный самим собой и произведённым эффектом, Семивёрстов широким жестом гостеприимного хозяина указал своим гостям на топчан, а сам, соорудив из подушек некое подобие кресла, утонул в их разноцветной глубине.

– Поскольку вы не пьёте, дорогие товарищи, то, надо полагать, и с куревом у вас такие же дурацкие отношения, поэтому не угощаю, – он достал пачку "Казбека", вынул папироску, размял табак, постучал мундштуком по крышке, смял его в двух местах и только после этого закурил. Глубоко, с наслаждением затянувшись, начал медленно выпускать дым изо рта маленькими аккуратными колечками.

Две-три затяжки все трое сидели молча.

– Послушай, гражданин начальник, – первым не выдержал Иван. – Объясни ты нам, дуракам, кто мы такие, в конце концов?.. Задержанные, арестованные?.. Или как?..

Семивёрстов выпустил ещё одно колечко дыма. Как оказалось, последнее. Потом с каким-то непонятным ожесточением раздавил окурок в консервной банке из-под шпрот, которая заменяла ему пепельницу, встал и, не проронив ни звука, вышел.

– Что это с ним? – Богомолов ничего не понимал, и всё происходящее представлялось ему каким-то дурным сном. – И мы с тобой, как два болвана. Что делать будем?..

– Ждать, – Иван был озадачен ничуть не меньше. – Больше нам ничего не остаётся.

С "Чапаевым" в руках вернулся Семивёрстов.

– Слава Богу, матушка уснула, – сообщил он своим гостям. – В последнее время она у меня безсонницей мается, так что мне по ночам до одурения приходится ей разные книжки читать, а сейчас спит, как младенец… Это хорошо, – затем пошарил на полке, извлёк из-за книг гранёный стакан и, наполнив до краёв, в два глотка выпил. Крякнул, поморщился. – Володька! Ты, кажется, о чём-то спросил меня?.. Или мне померещилось?

– Не валяй дурака, гражданин начальник! – озлился Иван. – Нам с Алёшкой твой спектакль вот уже где! – он провёл ребром ладони по горлу. – Для чего ты нас домой к себе затащил?.. Зачем напоил-накормил?.. Для чего это представление устроил?!.. Что дальше с нами делать собираешься?..

Тимофей усмехнулся, поглядел на своих "гостей". Зло поглядел, не по-доброму. Глаза у него сузились, пухлые губы сжались. И куда девалось его давишнее гостеприимство?

– Ну, Найдёнов!.. Дерьмо собачье, без роду, без племени!.. Да я бы тебя… вместе с дружком твоим!.. Я бы вас обоих!.. – поток самого отборного мата обрушился на головы друзей, потрясённых такой переменой в нём. Злоба, лютая ненависть переполняли Тимофея, и, брызгая слюной, захлёбываясь, он торопился выплеснуть её наружу. Но уже через минуту, отведя вволю душеньку, как-то сразу осёкся, сник: богатырские плечи обмякли, руки безвольно повисли, казалось, он даже уменьшился в размерах. – Но я теперь… Не могу… Ничего я больше не могу… Я теперь – никто… Ничто… Кончился Тимофей Семивёрстов… Продали Тимофея Семивёрстова!.. За рупь за двадцать продали!.. – и завыл по-звериному.

– Что ты, Тимофей Васильевич?.. Ты это… того… успокойся, – пробовал успокоить рыдающего хозяина Иван. – Ты не горячись, ты лучше по порядку нам всё объясни, пожалуйся… Увидишь, легче станет… Мы с Алексеем Ивановичем тебя слушаем…

– Да. Да… Это я… всё так… Сейчас… Минутная слабость… и только… Погоди, я сейчас…

Он опять закурил, но колечки уже не пускал, а вдыхал сизый дым шумно, с присвистом, жадно затягивался, и со стороны могло показаться, что курит он перед казнью – последний раз в жизни.

– Я позавчера из командировки прилетел. Как раз оттуда, где мы с тобой, Богомолов, несколько дней назад подружились. Во Внукове меня Тихоня на машине встретил, пока ехали, пару новых анекдотов по обыкновению рассказал… На службе тоже полный ажур: Вероника кофе сварила, бутерброды из буфета принесла, бумаги на подпись… Короче, всё, как обычно. И вдруг звонок: "Товарищ генерал просит вас немедленно зайти!" Тоже как будто ничего странного: сколько раз за двадцать пять лет меня вот так срочно начальство вызывало. Я бегом на пятый этаж, вхожу в приёмную… И вот тут для меня первый звоночек прозвенел: майор Курбатов, генеральский помощник, небрежно бросил через стол: "Присядьте, майор. Товарищ генерал занят", – даже взглядом не удостоил. Нюанс уловили?.. Не "товарищ майор", а просто – "майор", и всё. Словно "майор" не воинское звание, а кликуха моя. Ну, ладно, думаю… Сел, жду… На душе кошки заскребли, в голове тысячи вариантов просчитываю – в чём провинился?.. И никакой вины за собой никак найти не могу. От этого ещё хуже – неизвестность убивает. Не знаешь, с какой стороны удара ждать.

Полчаса, как нашкодивший кот, в генеральской приёмной просидел. Ей Богу, не меньше. Ничего себе "срочный вызов", да?.. Наконец, запустили меня в кабинет, а там… Всё моё начальство в полном составе. Помимо Виктора Николаевича, ещё четверо… Кто такие, для вас значения не имеет, вы их всё равно не знаете… Ну, я, значит, отрапортовал, как по уставу полагается, жду, что мне скажут, а они молчат. Сидят и на меня смотрят. Наконец, генерал говорит своему заместителю: "Ознакомьте майора с делом". Улавливаете?.. Опять – просто "майора". Полковник через стол папку мне бросил и тявкнул коротко: "Ознакомьтесь". Я папку раскрыл, а там всего три листочка: какое-то заявление, от руки написанное, выписка из протокола допроса и мой рапорт. Ну, я, значит, прочёл и опять же ничего понять не могу в чём моя вина заключается. Генерал спрашивает: "Вопросы есть?" "Так точно, – отвечаю, – Не могу понять, в чём меня обвиняют". Ну, тут полковник мне всё популярно объяснил. Оказывается, вдова одного из моих подследственных жалобу на меня накатала: дескать, в тридцать седьмом я её мужа без суда и следствия расстрелял… Его нынешней весной реабилитировали, так эта жмура поганая судом грозить начала! Представляете?!..

– А на самом деле вы его не убивали, – уточнил Алексей Иванович.

– Почему? – удивился Семивёрстов. – Убил. Но как?.. При каких обстоятельствах?!.. Надо же во внимание все обстоятельства принимать!.. А они, обстоятельства то есть, такими были… Попался мне один субчик из одесских евреев – большевик с дореволюционным стажем… Ох, уж мне эта "старая гвардия"!.. Хуже типов и на киче не сыщешь. Чуть что, колотят себя в грудь: "Мы революцию делали!.. Мы с товарищем Лениным!.. Мы в обнимку со Сталиным!.." Мы, мы, мы!.. А чуть тряхнёшь, столько трухи из нутра посыплется, только подметать успевай. Но этот Ланда!.. Фамилия у него такая странная была, на бабскую похожа… Так этот Ланда крепким орешком оказался, кремень, а не человек. Никак я его подцепить не мог. То с одной стороны подъеду, то с другой… Всё без толку… Но как-то раз, случайно, уже от полной безнадёги, я взял да и ляпнул на допросе, просто так, от фонаря: "Вот ты грудь колесом держишь, революционным прошлым кичишься, а мне один тихарь капнул: ты же в шестнадцатом осведомителем полицейского управления состоял. Он там в одно время с тобой работал". Что тут с ним, с этой Ландой, сделалось!.. Затрясся весь! Побагровел!.. Темперамент у мужика бешеный был. "Ты про меня такое?!.. Да чтоб я!.. Большевик и… осведомителем?!.." И набросился на меня!.. Душить стал!.. Схватил за горло и натурально так давит!.. Пальцы цепкие, сильные… Я, честное слово, задыхаться начал, в глазах помутилось… Не помню, как пистолет из кобуры выцарапал, не помню, как выстрелил!.. Ничего не помню… Очнулся на полу. Ланда на мне лежит: тяжелющий, но пальцы разжал, а глаза стеклянные… Тут охрана вбежала, помогли мне из-под него выбраться… Китель у меня был новенький, и месяца не прошло, как справил… Так он мне всю грудь кровью своей измарал, пришлось выбросить, а жалко было… Я тут же рапорт написал, всё по форме, как полагается… Без подробностей, правда, насчёт охранного отделения… но суть верно изложил… И тогда, в тридцать седьмом, начальство, не то чтобы одобрило, но с пониманием отнеслось… Отправили дело в архив, и… шабаш!.. Я и думать забыл об этом жидёнке, за все эти годы и не вспомнил ни разу, так он сам дал знать о себе. Вернее Сарочка его решила напомнить!.. Паскуда…

Семивёрстов замолчал, и в берлоге его стало неуютно и очень тихо.

– Да разве стал бы я его для собственного удовольствия убивать?.. Да никогда! Но, скажите, что я должен был в этой ситуации сделать?.. А?!.. Самому подохнуть?!.. Дудки!.. Не было у меня другого выхода!.. Когда тебя по-всамделешному душат, не до рассуждений о законе и справедливости!.. Ей-ей!.. Тут инстинкт в тебе срабатывает!.. Вот я и выстрелил… К слову, за все двадцать пять лет безупречной службы эта кровь – единственная на мне. Никого больше убивать мне, слава Богу, – не приходилось. И прежнее начальство спокойно отнеслось, а нынешние… Нынешние не такие!.. Нынешние добренькими хотят быть!.. Любой сявке угодить стараются!.. И кричат, довольные собой: "Общественное мнение!.. Общественное мнение!.." Да чихал я на это "мнение" с двадцать пятого этажа!.. Если бы я на мнение всяких шнурков оглядывался, ни за что бы стоящего чекиста из меня не получилось бы. Никогда!.. Лично для меня всегда только авторитет существовал, а не шалман быковатых чмурняков. И у каждого человека такой авторитет обязательно должен быть!.. Любого жучка спросите, и он скажет вам: паханов во множественном числе не бывает! И так – везде и повсюду! Что на зоне. Что на воле! Вот моя философия, а всё остальное – фенькин номер.

– А в Бога вы, Тимофей Васильевич, не верите? – осторожно спросил Алексей Иванович.

– Чего?!.. – сначала Семивёрстов остолбенел, но следом расхохотался. Весело и раскатисто. – В Бога?!.. Ну, ты даёшь!.. В какого Бога?.. Ты его хоть раз видел?.. Бога своего?.. Мне Он как-то на глаза не попадался!..

– Так Он потому и Бог, что Его ни потрогать, ни даже увидеть нам, простым смертным, никак невозможно, – осторожно попытался урезонить разошедшегося следователя Богомолов.

Отсмеявшись, Тимофей вдруг посерьёзнел, нахмурился.

– У каждого из нас свой Бог. И у меня Он тоже, конечно, есть… Но не такой, как у вас, – дяденька с картинки.

– А у тебя дяденька с фотографии? – поинтересовался Иван.

– Что вы пристали ко мне?! – взъярился Тимофей. – Какой ни есть – с фотографии или ещё откуда – он мой!.. И вообще, я к вам в душу не лезу, и вы меня в покое оставьте! – и съязвил, но уже без злобы. – Тоже мне, Божьи человечки!..

– Так ведь все мы под Богом ходим. И те, которые веруют, и те, которые смеются над Ним. Все, гражданин начальник. Но Он милосерд, потому и прощает нам наше непотребство. До поры, до времени, разумеется, – Иван ласково улыбнулся, глядя на взъерошенного Тимофея. – Просто мне показалось, что не мы с тобой, а ты с нами захотел поговорить. Для того и домой к себе привёл. Или я ошибаюсь?

– Да нет, всё правильно. Матери правду я сказать не могу, правда её убьёт. А друзья… Все почему-то сразу куда-то разбежались, не докличешься. А может, и не было у меня друзей вовсе? А так только… приятели? – Семивёрстов ухмыльнулся и сокрушённо вздохнул. – Прав, Найдёнов, я для того и зазвал вас к себе, чтобы, значит, душу отвести. Выговориться мне кому-нибудь нужно было.

– Но ведь ты нам свою историю так до конца и не рассказал. Говори, Тимофей Васильевич, мы тебя слушаем.

Семивёрстов согласно покачал головой, выкинул в шпротную коробку погасший окурок и продолжил:

– Ну, значит, объяснил мне полковник, какие ко мне претензии, а я, болван-болваном, всё равно стою перед ним и ничегошеньки не понимаю. "Я же в рапорте всё изложил, – говорю. – Неужели я из-за какого-то врага народа должен был жизни лишиться? Во мне инстинкт самосохранения сработал". Полковник страшно озлился: покраснел аж весь. «Ну, во-первых, товарищ Ланда никакой не враг народа, а самый настоящий большевик-ленинец, – закричал на меня. – А во-вторых, чекисты в своих действиях не какими-то там инстинктами должны руководствоваться, а революционным самосознанием и буквой закона!» Гнида поганая. Я же знаю, он не одну сотню таких, как мой Леон, в расход пустил. Но не могу же я его за язык схватить и к стенке припереть!.. Положение моё не такое, чтобы… «Товарищ генерал, – обращаюсь к Виктору Николаевичу, – вы тоже считаете, что я виноват?» – «Да, – говорит, – считаю». Но в глаза не глядит.

Он опять замолчал. Воспоминания о пережитом позоре давались ему с трудом.

– Чем же дело кончилось?.. Тебе, Тимофей, суд угрожает или просто из органов турнули? – Иван говорил с ним осторожно, как с больным.

– Откуда я знаю, что ещё эта жидовская фря, эта Сарьетга, надумает?.. Может и в суд подать. Это сейчас запросто… А пока отстранили меня от должности, создали комиссию и служебное расследование завели… Эх, дурак я, дурак!.. Надо было мне на пенсию уходить! Ведь предлагали – отказался!..

– Для пенсии у вас, по-моему, возраст неподходящий, – удивился Алексей Иванович.

– В пятьдесят третьем, после ареста Лаврентия Павловича, у нас поголовная чистка шла, и тогда многим сотрудникам, мне в том числе, предлагали на пенсию уйти… За выслугу лет… Работу обещали. Лично мне – завкадрами в тресте столовых. Так, кажется, эта контора называется. Трое ребят из моего отдела согласились, а во мне гордость взыграла. Как это я – потомственный чекист – в общепите портки просиживать стану?!.. Да ни за что! Вот и приходится теперь дырявой ложкой собственную дурость расхлёбывать. Ведь если эта ландавская мокрощёлка иск мне предъявит, я лет на восемь, как минимум, загреметь моху.

– Да-а… Попался ты, Тимофей Васильевич, как курица в ощип. Все-то пёрышки у тебя повыдергать могут, и останешься ты голеньким, то есть совсем, как есть: даже срам прикрыть нечем будет, – Иван был безпощаден, хотя и говорил тихо, ласково.

– Ох, не говори! – Семивёрстов в отчаянье махнул рукой. – Там у меня ещё одна бутылка заначена. Погоди, я сейчас.

– Зачем? – остановил его Алексей Иванович. – Думаешь горе водкой залить?.. Напрасный труд, не поможет. Оставь пока Василия Ивановича в покое.

– Какого Василия Ивановича? – удивился Тимофей.

– Чапаева. Кого же ещё!.. Ты, кажется, водку, что давеча купил, именно так обозвал?

– A-а!.. Гляди, запомнил!.. – рассмеялся Семивёрстов. – Молоток!..

– Тимофей Васильевич, ты меня, дурака, прости, ради Бога, – осторожно, издалека начал Иван. – Можешь не отвечать, коли тебе мой вопрос неуместным или безтактным покажется, я не обижусь…

– Спрашивай. Чего резину тянешь?

– Скажи, ты в самом деле верил, что все твои подследственные "враги народа"?

– И этот туда же!.. Что значит "верил, не верил"? Я получал задание и старался его выполнить, как можно лучше. Вот и всё. А решать, кто виноват, а кто нет, не моё дело. Над этим пусть начальство голову ломает. Я-то здесь при чём?.. Да если бы я разок хоть на секунду задумался, с ума сошёл бы. Как пить дать. Я работал, а загадки-ребусы решать мне было недосуг, – он вдруг рассмеялся. – В кроссворде спрашивается: "Человек по горизонтали, восемь букв". Знаешь ответ?.. Покойник.

– Погоди, Тимофей Васильевич, не до смеха теперь, – Иван недовольно поморщился. – Ты лучше скажи: тебя ни разу совесть не грызла? Ведь ты сам, своей волей безвинных людей на муки, а не то и на смерть отсылал, – не унимался Иван.

– Что ты привязался ко мне?! – взъярился Семивёрстов. – Сказано было: я всего одного человека убил – Леона Ланду!.. Да и то в целях самообороны. Больше крови нет на мне!.. Нету!

– Уверен?

– Тебе что, побожиться надо?!.. Честное пионерское под салютом!..

– Не балагань, Тимофей, вопрос серьёзный. Как быть с теми, кто после твоих допросов мученическую смерть принял? Куда девать слёзы матерей, вдов, ребятишек маленьких? Ведь это ты их осиротил.

– Тебе, случаем, обвинителем на товарищеском суде выступать не доводилось?.. А то, гражданин Найдёнов, запал у вас больно строгий. Прокурорский!.. Повторяю, я честно делал свою работу… Работу! Неужели не понятно? Каждый из нас делает свою работу в этой жизни: вор ворует, сыщик ловит, следователь доказывает, судья судит, палач казнит. Я в этой цепочке – всего лишь третье звено. Дознавательное. Не более того. И не надо на меня одного вину за грехи всей системы валить. Если машина сломалась, маленький винтик не виноват, что её плохо придумали. За это с конструктора спрашивай, не с меня. Я всю свою сознательную жизнь был этим самым винтиком. И горжусь этим, если желаешь знать!.. И не смотри ты на меня так сурово и не пытай: "Винтик, а тебе не совестно, что конструкторы светлого будущего, вожди наши, столько ошибок понаделали? Как ты можешь спокойно спать, когда тысячи, миллионы людей под колёса нашей государственной машины попали?! Позор тебе, винтик! Позор!" От таких обвинений, честно скажу, винтику ни жарко ни холодно. И спит он по ночам спокойно, кошмары угрызений совести его по ночам не мучают. Да и с чего? Знаешь ли ты, прокурор мой недоделанный, что из себя эти мученики представляли? Сколько мути! Сколько дерьма в их поганых душонках до поры, до времени таилось!.. Нет, поначалу все героями пыжились себя показать: "Да как вы смеете?!.. Я в партии с девятьсот пятого!.. А я с девятьсот второго!.. Я Ленина видел!.. Я буду жаловаться!.." А поработаешь с таким революционером, извините за выражение, всего недельку-полторы, не больше, и диву даёшься, откуда в одном человеке столько говна умещается?!.. Как начнут они друг на друга помои лить!.. Вы бы протоколы допросов почитали, весьма любопытные случаи попадаются. И откуда только что берётся? Друзей, родных своих с потрохами продают, утопить торопятся. Иной раз довольно уже, улик и без того предостаточно… Куда там!.. Их уже понесло, не остановишь!.. А их письма в политбюро почитай! Или товарищу Сталину "лично"! С первых строк подивишься, до какого предела можно дойти, как низко человек пасть может! Ниже некуда! За всё время моей работы я только один раз фиаско потерпел. Леон Ланда не в счёт. Его бы я сломал в конце-концов, а вот комбриг Троицкий!.. Перед Павлом Петровичем шапку снять готов и в ножки поклониться! Большой человек, редкостный!.. И чего я с ним только не делал?!.. Весь арсенал употребил!.. И даже сверх того!.. Ничего не помогло!.. Обосрамился Семивёрстов по первому разряду!

Он замолчал, очевидно вспоминая своё поражение. Потом пробурчал себе под нос:

– Где он теперь?.. Жив ли?.. Бог весть… Хотя навряд ли…

– Жив, – тихо сказал поражённый услышанным Алексей Иванович.

– Откуда знаешь? – удивился Тимофей.

– Павел Троицкий – племянник мне. Я от него на днях письмо получил, – и достал из внутреннего кармана пиджака изрядно помятый конверт. – Вот.

– Ну-ка, ну-ка, покажи! – Семивёрстов почти вырвал из рук Богомолова письмо, раза два прочитал написанное и, отдавая конверт, поднял сияющие глаза на Алексея Ивановича. – Ты гляди – живой!.. Хотя, чего я удивляюсь? Таких, как Павел Петрович, не сломить!.. Такого мужества, такой стойкости я ни у кого не встречал!..

Радость его была неподдельной.

– А не боишься, что он тебя при встрече, как Леон, придушить захочет? – съязвил Иван.

– Пускай душит. От такого человека и смерть красна! – губастый рот его расплылся в улыбке, он прищёлкнул языком и прибавил. – Во, как жизнь людей сводит! Вы, как хотите, а за здоровье Павла Петровича я непременно выпить должен! – и, не дожидаясь возражений, скрылся за дверью своей берлоги.

Друзья остались одни.

– Что делать будем, Алёшка?.. Ты как полагаешь?

– Может, смоемся втихаря?

– Куда?!.. Нет уж, давай терпеть философские выверты Тимофея. Нам, может, явку с повинной зачтут. Тем более мы с тобой так и не узнали, что он с нами сделать хочет. А вдруг отпустит на все четыре стороны.

Неожиданно дверь из кухни приоткрылась и в узкой щели показалось испуганное лицо Дуни.

– Граждане-товарищи, вас Тимофей Васильевич к себе требует.

Когда приятели вышли из семивёрстовского убежища, стало ясно: что-то стряслось. Вся коммунальная квартира пришла в движение. Ответственные и безответственные квартиросъёмщики высыпали в коридор и взволнованным шёпотом что-то обсуждали.

– Что у вас тут стряслось? – обратился Иван к пожилой соседке.

Та картинно всплеснула руками.

– Ох!.. И не спрашивайте лучше! – она всхлипнула, но как-то уж очень фальшиво. – Елизавета Павловна… того… преставилась… Померла, значит… Отмучилась.

Дверь в комнату Семивёрстовых была распахнута настежь. Голова Елизаветы Павловны в ореоле пушистых волос покоилась на белой кружевной подушке, и выражение лица у неё было на удивление спокойное, умиротворённое. Казалось, она ненадолго задремала и тихонько улыбалась во сне чему-то своему, потаённому. Сын её – грозный следователь КГБ, приводивший в душевный трепет не одну сотню людей – стоял на коленях возле материнской кровати и, прижав к губам её прозрачную холодеющую руку, беззвучно плакал.

К двум часам ночи все формальности были закончены. Врач "скорой" поставил диагноз, из которого следовало, что смерть наступила от внезапной остановки сердца, и выдал туго понимающему, что вокруг него происходит, Тимофею соответствующую справку. Тело Елизаветы Павловны увезли в морг, и в доме Семивёрстовых образовалась тяжёлая, гнетущая пустота, возникающая всякий раз, когда из него навсегда уходит человек, долгие годы проживший здесь. Куча дорогих мелочей, милых сердцу пустяков вдруг становится совершенно никому не нужными; висящие в платяном шкафу платья ещё очень долго будут хранить едва уловимый аромат, как скорбное напоминание об ушедшем; и только на желтеющих год от года фотографиях, что висят на стенах или аккуратно вклеены в семейный альбом, останется всё та же живая улыбка, всё тот же молодой, не подвластный безжалостному течению времени жизнерадостный взгляд.

Алексей Иванович и Иван, так и не понявшие до сих пор, кто они и что им делать, сидели на диване, сложив руки на коленях, как послушные первоклассники, изредка молча переглядывались и опять замирали в ожидании, не очень представляя, как им в такой ситуации себя вести. Просто встать и уйти они не могли, но и оставаться в этом доме с каждой минутой становилось всё тяжелее и нелепей. Более дурацкое положение было трудно даже вообразить. Дуня, весь вечер помогавшая Семивёрстову, сидела за столом и, уставившись неподвижным отрешённым взглядом куда-то в пространство, тоже сидела не шевелясь И только один Тимофей, совершенно потерянный, безцельно ходил по комнате из угла в угол, вздыхал, мотал головой, что-то тихо бормотал, но что именно, понять было невозможно. Лишь изредка сквозь безсвязное бормотание прорывался один и тот же вопрос: "Как же я теперь без тебя?.. Ну, как?!.." Потом сел на стул рядом с Дуней, обхватил за плечи, уткнулся ей в плечо и захлюпал носом.

– Не надо, Тимофей Васильевич… Я, пожалуй, пойду…

– Сиди! – приказал Семивёрстов. – Я тебя сегодня никуда не отпущу!..

– Так ведь люди же тута… Что подумают?..

– Люди?.. Какие люди?.. – мутный взгляд его уперся в гостей, сидящих на диване; он про них совершенно забыл. – A-а!.. Вы ещё здесь?.. Не ушли… Это хорошо… Я что хочу сказать?.– он нахмурился так, словно силился вспомнить что-то очень важное, существенное, и никак не мог. – Да… О чём это я?.. Ну, конечно, об этом! Всё об одном!.. Она мне другом была! Понимаете?.. Не родительница, нет! Друг!.. Настоящий! И по правде сказать, единственный!.. Таких ещё поискать!.. Отца своего я совсем не знал, то есть абсолютно. А Василий Михайлович Семивёрстов отчим мне… Но это только формально, а по сути – он мой настоящий отец… Именно он!..

И Тимофей, путаясь и сбиваясь, рассказал притихшим приятелям и соседке Дуне историю жизни своей матери, троюродной внучки Ивана Андреевича Крылова Елизаветы Павловны Семивёрстовой.

Своего биологического отца он, действительно, не знал: ни фамилии, ни имени-отчества, даже фотографии его ни разу не видел. Мать не выносила разговоров о нём, а если случалось нечаянно упомянуть бывшего мужа, то называла его только в третьем лице – "он". Потомок какого-то знатного рода, страстный игрок и мот, "он" застрелился в Монте Карло, когда сыну его и трёх лет не исполнилось. После "его" смерти оказалось, что "он" проиграл в казино не только все наличные деньги, но также имение в Орловской губернии, конный завод, дома в Орле и Москве, фамильные драгоценности, не говоря уже о прочих "мелочах". Таким образом, семья его оказалась без каких бы то ни было средств к существованию и в буквальном смысле слова на улице. Если бы не бабушка Оля, судьба четвероюродного праправнука нашего великого баснописца оказалась бы более трагичной. Бабушка приютила несчастных родственников, выделив им в своей огромной московской квартире на Мясницкой отдельную комнату и первое время, пока Лиза не стала самостоятельно зарабатывать, давая уроки игры на фортепьяно в купеческих семьях, позволяла дочери и внуку столоваться за свой счёт. В этой же квартире жили ещё три маминых сестры – тётя Капа, тётя Груня и тётя Клёпа. Так случилось, что все они оставались старыми девами, и за это люто ненавидели "младшенькую", которая в семнадцать лет сумела так "удачно" выйти замуж. А они, наделённые не меньшей привлекательностью и прочими достоинствами, оставались на бобах. И после того, как у "Лизы-подлизы" случилось такое несчастье, испытывали почти физическое наслаждение. Желание напакостить ей превратилось у них в самую настоящую манию, и поэтому, когда Тимоша немного подрос и мог уже достаточно хорошо соображать, они с наслаждением рассказали мальчику о похождениях его отца. Тимоша, естественно, очень расстроился, побежал к маме и, рыдая, рассказал ей о том, что поведали ему тётушки. Лиза устроила злыдням-сестрицам страшный скандал, но было уже поздно: мальчик узнал всю правду о своём отце, и скрывать от него что либо стало безсмысленно. Поэтому Елизавета Павловна запретила сыну даже думать о "подлеце, который сделал их несчастными". Тимоша всегда был послушным мальчиком, но этот наказ матери исполнить так и не смог. Как ни старался, но мысли об отце почему-то всё время лезли ему в голову, особенно по вечерам, когда он укладывался спать. Отец представлялся ему блестящим офицером, с закрученными усами и гремящей шашкой на боку, точь-в-точь, как у квартального надзирателя Афендикова, и было до слёз обидно, что не может он пройти вместе с папой по улице, чтобы все соседские мальчишки лопнули от зависти. И Тимофей сильно страдал.

Революция сломала миллионы жизней по всей России. Семья потомков бабушки Лермонтова не стала исключением. Нет, поначалу было даже интересно: далёкие выстрелы по ночам, шумные демонстрации, люди с красными бантами на груди и красными флагами в руках… Медь духового оркестра!.. "Вихри враждебные веют над нами…" Но, когда эти люди с красными звёздами на фуражках посреди ночи пришли к ним домой и что-то долго искали, вывалив на пол содержимое всех шкафов и комодов, первый раз стало по-настоящему страшно. Мужчин в доме бабушки никогда не было, защитить пятерых несчастных женщин и пятилетнего парнишку было некому. И все они дружно дрожали от страха, забыв прежние распри и былую неприязнь друг к другу, потому что появился новый объект для их лютой ненависти – советская власть. А потом стало совсем плохо – наступил голод. Первой в самом начале восемнадцатого ушла бабушка Оля, потом с поразительной регулярностью, через каждые два месяца, все мамины сёстры. Одна за другой. И Лизу с сыном ждала та же участь, если бы однажды не упала она в голодный обморок прямо на улице в очереди за хлебом. Когда очнулась, первое, что увидела, встревоженные ярко-синие глаза склонившегося над ней мужчины в кожаной куртке с парабеллумом на боку. Это и был будущий отчим Тимофея – Василий Михайлович Семивёрстов. Он привёл Лизу в чувство, проводил домой, и с этого дня они стали встречаться почти каждый день. Как писали в любовных романах конца девятнадцатого века и которые так любила читать бабушка Оля: "Любовь налетела, как вихрь, и заставила их сердца биться в унисон!.." Да, не смейтесь, пожалуйста, это была самая настоящая любовь с первого взгляда!.. Через пару недель Василий Михайлович приехал на Мясницкую с огромным сундуком, покидал туда Лизины вещи и отвёз её с сыном к себе. Ему дали комнату в освободившейся квартире на Сретенке, и с тех пор Семивёрстовы жили здесь. Василий Михайлович устроил Лизу на работу в "чрезвычайку", где она быстро сделала карьеру и уже через полгода работала в комиссии ВЧК по делам безпризорных. Мать с отцом никогда не регистрировали свой союз, но жили дружно, весело, и, когда в двадцать девятом Василия убили в перестрелке с бандитами, у бедной Лизы опять возникло ощущение, что жизнь кончена. Но товарищи отца не бросили их на произвол судьбы. Сначала Тимофея устроили в школу милиции, а потом взяли на работу в ГПУ.

– Вот таким образом я пошёл по стопам родителей, и, наверное, про меня можно сказать: «потомственный чекист», – закончил Семивёрстов свой рассказ.

Он замолчал и тупо стал разглядывать розовые цветочки по голубому полю клеёнки, лежащей на столе. Алексей Иванович вопросительно взглянул на Ивана. Тот кивнул головой: мол, знаю, что делать, погоди, не торопи меня, и после довольно продолжительной паузы осторожно спросил Семивёрстова:

– Тимофей Васильевич, а с нами как?.. Ради Бога, определи ты наш статус. Кто мы такие с Алексеем Ивановичем? Задержанные, подозреваемые или обвиняемые?.. А то как-то неуютно нам пребывать в неизвестности…

Семивёрстов с трудом оторвал взгляд от цветастой клеёнки.

– Кто такие? – спросил зло, сквозь зубы, и в его интонации прозвучала плохо скрываемая угроза. – Сучары вы поганые, вот кто!.. – После этого грязно выругался и заорал, шарахнув кулаком по столу. – Вон!.. Вон из моего дома!.. Подонки!.. Ублюдки!.. – и опять нецензурная брань выплеснулась из его губастого рта. – Я им жизнь свою рассказал!.. Душу открыл!.. А они!.. Их, видите ли, статус сраный интересует!.. Вон!..

Долго уговаривать приятелей не пришлось. Они быстро встали, вышли за ситцевую занавеску, моментально оделись и, пристыженные, очумевшие ото всего происшедшего с ними за этот вечер, покинули "потомственного чекиста", как им тогда казалось, навсегда.

19

Хлопнула входная дверь, и в прихожей раздались приглушённые голоса.

– Кэто, кто пришёл?! – Ираклий нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

– Сейчас, отец! – послышался взволнованный голос Екатерины, и через минуту она ввела в комнату коротко стриженного, очень худого человека, которому на вид можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят, и даже больше. Измождённое, обветренное лицо его с глубоко запавшими глазами, резкие складки у крыльев носа и худые щёки выдавали в нём человека, много пережившего.

– Здравствуйте, товарищи! – неожиданно официально поздоровался вошедший со всеми, затем обратился к старейшему. – Товарищ Гамреклидзе, если не ошибаюсь?.. Ираклий Багратионович?

– Зови меня просто Ираклий, старик сжал кулаки и ещё дальше откинул назад свою седую голову. – Мы, грузины, не привыкли, чтобы нас по имени-отчеству величали. Договорились?

– Я попробую, – пробормотал пришедший.

– Что ж, попробуй. Это только сначала трудно старика без отчества называть. Скоро привыкнешь. А тебя как зовут, генацвале?

– Семён Михайлович, – ответил гость, но тут же спохватился. – То есть Семён. Просто Семён.

– Нет, не просто, а почти маршал Будённый, – улыбнулся старик. – Авто, познакомь нашего дорогого гостя с остальными.

Автандил сначала представил Семену Павла Петровича, затем тётю Катю и, наконец, представился сам.

– Кэто, дай дорогому гостю умыть руки с дороги, усади за стол, – распорядился Ираклий. – Чувствуй себя, дорогой Семён Михайлович, как дома.

– Да, да, конечно… – бедный тёзка Будённого явно чувствовал, что находится не в своей тарелке.

С ним повторилась та же процедура, что и с комбригом Троицким, с той только разницей, что с приходом нового гостя в доме возникла трудно объяснимая тревога, и омовение рук уже не производило впечатления торжественного ритуала.

– Авто, поухаживай за дорогим гостем. Прежде, чем мы разговаривать станем, ему с дороги подкрепиться надо. И вина Семёну Михайловичу налей…

– Я не пью совсем, – попробовал возразить тот, но старик не дал ему договорить.

– Я тоже не пью… Так, как некоторые это понимают. В доме Ираклия Гамреклидзе вино не алкоголический напиток, а источник радости и веселия. Впрочем, я не настаиваю, Семён. Не хочешь – не пей.

Тётя Катя и Автандил с двух сторон принялись ухаживать за гостем, а он, невыносимо страдая от такого внимания к себе и без конца повторяя "Спасибо!.. Спасибо!..", в полной тишине принялся за еду. Попробуйте проглотить хотя бы один кусок за столом, где никто не ест, а все молча смотрят тебе в рот и с нетерпением ждут, когда ты, наконец, закончишь жевать и приступишь к тому, зачем пришёл в этот дом.

Чуть не подавившись очередным куском бастурмы, тёзка Будённого отложил вилку в сторону и взмолился о пощаде:

– Огромное спасибо!.. Честное слово, я сыт.

Ираклий не стал настаивать на продолжении трапезы.

– Ну, рассказывай, с чем ты пришёл в мой дом. Добрую весть принёс нам или худую?..

Семён немного помолчал, очевидно, решая, с чего начать, и начал… с конца.

– Я не был уверен, что у меня правильный адрес, ведь столько лет прошло, и всё могло измениться. Но… Мне жутко повезло: я с первого раза вас нашёл.

– Почему с первого? – не понял Ираклий.

– Видите ли… У меня ещё два адреса были… На случай, если этот неверным окажется. Один в Старо-Конюшенном переулке. Это здесь, в Москве… А чтобы разыскать другой, пришлось бы отсюда далеко уехать. В Алаверди… А это, как я понимаю, Грузия…

В комнате стало очень тихо, и тиканье старинных ходиков гулко отзывалось в этом беззвучии.

– А как ты узнал, что я ещё жив? – спроси гостя Ираклий. – Я уже давно должен был переселиться отсюда… Совсем по другому адресу…

– "Такие люди, как мой отец, дольше века должны жить на этой земле! Иначе весь мир осиротеет", – так мне Георгий сказал, а он слов на ветер никогда не бросал.

– Георгий?!..

– Ваш сын, – для чего-то уточнил Семён. Он сказал эти слова ровным усталым голосом, но всем показалось: в комнате грянул гром. Пальцы Ираклия, впившиеся в подлокотники инвалидного кресла, от напряжения побелели.

– Значит, Георгий жив? – тихо спросил он.

– Когда мы с ним расставались, был жив… Правда, было это… почти пять лет назад. Даже чуточку больше: пять лет и три месяца… Он вам письмо написал.

– Авто, возьми у Семёна Михайловича письмо отца и дай мне, – попросил внука Ираклий. – Прочитать слова, которые в нём написаны, я не смогу, но очень хочу конверт в руках подержать.

– Увы, Ираклий Багратионович!.. Письма у меня нет, – остановил Автандила Семён.

– Как нет?! – изумился старик. – Ты его потерял?!..

– Не потерял. Его у меня при обыске вертухаи отобрали. Но вы не волнуйтесь, меня Георгий попросил, чтобы я письмо наизусть выучил… На всякий случай…

– Вот и прочитай нам… это письмо. Надеюсь, ты его не забыл? – старик хотел казаться спокойным, но ему это плохо удавалось: голос Ираклия дрожал.

– Я не мог забыть то, о чём меня просил Георгий, – тёзка Будённого поднялся со стула, откашлялся, затем набрал полные лёгкие воздуха и стал читать торжественно, с выражением, как это делают пятиклашки на уроке литературы.

– "Дорогой отец! Дорогая мама!.. Родные мои – Кэто, Реваз, Симон, Тициан! Мальчик мой Авто и нежно любимая Лёка! Очень хочу верить, что все вы живы и находитесь в добром здравии. Я знаю, вы устали ждать от меня вестей, но, поверьте, я никак не мог дать знать о себе. Там, где я всё это время находился, почта работает из рук вон плохо. Да и сейчас мне не очень верится, что Семёну удастся доставить письмо по адресу. Но попытка не пытка. Авось, повезёт. Представляю, как вы все переживали, когда я так таинственно и необъяснимо исчез. Дело в том, что меня "мобилизовали". Так мне гэпэушник объяснил, когда брал с меня подписку о неразглашении государственной тайны. Но на самом деле это был обыкновенный арест. Правда, ходим мы не в арестантских робах и спим не в камерах, а в тесных каморках два с половиной на полтора. Зато у каждого своя, отдельная. Мы эти каморки "кельями" называем. Много написать не могу: слишком мало бумаги. Но, если повезёт и Семён до вас доберётся, он вам всё расскажет обо мне. Очень люблю вас всех и скучаю без меры. Будьте здоровы и постарайтесь меня дождаться. Ты слышишь отец? Я совсем недалеко от вас и, может быть, скоро всех вас обниму. Я в это очень верю. Надеюсь, до скорого. Ваш Георгий".

Семён помолчал, потом прибавил.

– У него в самом деле было очень мало бумаги. Нам нельзя было её иметь. Но Георгий стащил из мусорной корзины два обрывка измятого ватмана, и были они с мою ладонь, – он показал руку. – Вертухаи за этим строго следили: ни один клочок не должен был пропасть. Когда мы уходили из лаборатории или с объекта, нас всех обыскивали. Очень тщательно. Но Георгий сумел их перехитрить. Он вообще был очень умный. Замечательный человек!..

– Погоди, – остановил Семёна Ираклий. – Ты сказал "был"?

Неловкая пауза возникла за столом. Тёзка Будённого низко опустил голову и замолчал.

– Скажи мне всю правду, – потребовал старик. – Не надо со мной в поддавки играть!.. Ты меня понял, Семён?

Тот молча кивнул головой.

– Говори, жив Георгий?..

– Боюсь, нет, – Семён поднял голову и отважно посмотрел прямо в незрячие глаза Ираклия. – Я, конечно, ничего утверждать не могу, но, если бы он выжил, вы бы давно уже с ним увиделись.

– Рассказывай, Семён Михайлович, – попросил старший Гамреклидзе. – Всё рассказывай, ничего не бойся. Только ложь убивает, да и то лишь слабых духом, а правда, даже самая горькая, только закаляет. Рассказывай, мы все тебя слушаем. Павел Петрович, объясни ему.

Троицкий попытался ободрить растерявшегося Семёна:

– В этом доме не любят вранья. И вы не смотрите, что хозяин скоро вековой юбилей справит. Он любому из нас сто очков вперёд даст.

Семён понимающе кивнул.

– Я познакомился с вашим сыном в тридцать втором. Меня, как и его, тоже тогда "мобилизовали". "Они", – он указал в потолок, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, кто такие "они". – Так вот, "они" тогда собирались строить секретное метро от Кремля до сталинской дачи, и Георгий был "им" позарез нужен, потому что он инженер от Бога. Замечательный инженер! Я бы даже сказал, выдающийся. Ну, а я считался неплохим чертёжником. Обо мне по Москве слава ходила, будто я, к примеру, могу без циркуля вычертить круг любого диаметра, при этом погрешность составит всего лишь какие-то доли миллиметра… Да, что правда, то правда, мог, – он невесело усмехнулся. – Вот ведь какой парадокс: некоторые за этой капризной дамой всю жизнь гоняются, надеются с её помощью птичку счастья за хвостик поймать… Я "славу" имею в виду… А меня эта вздорная тётка заставила двадцать пять лет в "шарашке" отмотать. А там все, как я. Такие же ненормальные.

– "Шарашка"?.. Первый раз такое слово слышу, – удивился Ираклий.

– Тот же самый лагерь, но… Как вам сказать?.. Режим в нём специальный. Туда забирают только высококлассных специалистов, и те за пайку белого хлеба создают для "них" уникальные вещи. Поэтому их кормят настоящим супом с мясом, на третье даже компот дают, перед сном позволяют гулять по территории лагеря без охраны, разрешают читать не только специальную литературу, но и беллетристику тоже. Представляете?.. Я, например, мог по каталогу выписать из "Ленинки" любую книжку… Но, конечно, главное преимущество шарашки – это общение. Туда сажают только интеллектуалов, и, сами понимаете, с ними есть о чём поговорить. Само собой, не обходится без трений и конфликтов… Увы!.. Это неизбежно в любом общежитии, но все эти частные неурядицы – сущая мелочь в сравнении с тем безпределом, что на обычной зоне творится. Думаю, товарищ, – он кивнул в сторону Павла Петровича, – может подтвердить.

"Как странно! – подумал Троицкий. – Очевидно, мы отныне даже в тысячной толпе будем безошибочно отличать друг друга".

– С Георгием мы сразу сошлись. Сначала по работе, а потом просто подружились. Он тоже любил Блока, и мы на вечерних прогулках наперебой читали друг другу: "Рождённые в года глухие пути не помнят своего. Мы, дети страшных лет России, забыть не в силах ничего…" И я не в силах забыть то время, потому что… Хотите верьте, хотите нет, но я в шарашке был по-настоящему счастлив… Как ни странно это может вам сейчас показаться… На первый взгляд…

Семён замолк, тихонько откашлялся: в горле что-то запершило. Сделал несколько глотков воды из стакана, что стоял перед ним на столе. Его никто не торопил, не подгонял. Все терпеливо ждали, когда он продолжит.

– Подумать только, четверть века прошло! – он жалко улыбнулся и покачал головой. – Простите, очень уж сентиментальным с годами становлюсь… никак не могу с нервами справиться… Верный признак старости.

– Семён Михайлович, вы про отца подробнее расскажите, – попросил Автандил. – И главное… Почему вы думаете, что он… что его нет в живых?..

– Это очень длинная история.

– Если ты, дорогой Семён, никуда не торопишься, нам тоже спешить некуда, – успокоил его Ираклий. – Авто, налей нашему гостю вина. Перед долгим рассказом надо сил набраться, а что в таком случае может лучше помочь, как не "Мукузани" моей драгоценной сестрицы Нино?..

– Боюсь, охмелею, Ираклий Багратионович, – попробовал возразить тот, но старик не стал его слушать.

– Выпей, а следом и мы твоему примеру последуем. Пей, пей, хуже не будет, я знаю. На моих глазах не одно застолье прошло.

После того, как чаша с вином совершила полный круг, и все сидящие за столом выпили тёмное терпкое "Мукузани", Семён продолжил свой рассказ.

– Первое правительственное задание, которое мы получили: построить на ближней даче Сталина, в Кунцеве, пятнадцатиметровый подземный бункер. По тем временам этот объект был чудом инженерной мысли, и главная заслуга в этом, безусловно, принадлежит Георгию. Я видел бункер только в чертежах. Иосиф Виссарионович почему-то не позвал меня к себе на дачу, чтобы показать, какая красота из моих чертежей получилось в натуре. Но Георгий мне всё подробно описал. Снаружи никто не мог бы его обнаружить: маленькая дверь в стене и узенькая лесенка вниз. Скромненько так и малоприметненько. Но внутри всё было устроено по-царски, как в Кремле: те же деревянные панели на стенах, те же ковровые дорожки, та же мебель… А для вождя даже лифт соорудили. Всё политбюро по лесенке спускалось-поднималось, а "сам" – на лифте катался. И пол в этом лифте знаете, какой был?.. Паркетный. Представляете?.. Мне Георгий лично рассказал. Всем казалось, что после завершения этого грандиозного строительства нас всех освободят. Как бы не так!.. Бункер построили, а мы по-прежнему сидели в своих каморках, по утрам отправлялись на работу, и отпускать нас на волю никто не собирался. Даже "спасибо" не сказали. Пока бункер строили, мы проектировали подземную дорогу к нему. Самое настоящее шоссе с двухсторонним движением, только под землёй. От приёмной Минобороны на Мясницкой, через Кремль, в Кунцево. В дальнейшем планировалось построить ветку метро от "Площади революции" до "Киевской" и дальше к Поклонной горе. Но возникала одна проблема: строительство должно было вестись таким образом, чтобы никто не смог заподозрить, что под землёй что-то происходит. То есть ни на мгновение нельзя было закрыть движение поездов Арбатско-Покровского радиуса. Задача практически невыполнимая… для всех, но не для Георгия!.. Вы знаете, что он придумал?!.. Предложил построить двойной тоннель!.. Понимаете?.. Тоннель в тоннеле!.. Обычное метро более узкого диаметра поместить в тоннель большего диаметра, по которому и каталось бы наше политбюро во главе… К примеру, вы спокойно едете на Киевский вокзал от Арбатской площади и не знаете, что буквально в метре от вас, за стенкой, идёт строительство правительственного метро!.. Гениально!.. За это предложение Георгия наградили бутылкой самого настоящего "Варцихе"! Какой замечательный коньяк!.. После ужина мы забрались в его "келью" и тихо отметили это события. В узенькую клетушку набилось больше десяти человек, сидели друг у друга на головах, но никто не жаловался. Веселились до утра!

Он немного помолчал, вспоминая памятную пирушку.

– Потом, уже перед самой войной, мы начали строить бункер для Генштаба на станции "Кировская"… Первые чертежи я в тридцать седьмом сделал…

– Господи! – воскликнул Павел Петрович. – К этому строительству и я руку приложил!.. Многие документы, ваши чертежи в том числе, через мой кабинет проходили: я в Генштабе за связь отвечал…

– Вот видите!.. Видите!.. Как тесен мир!.. – обрадовался Семён. – Вы на моих чертежах вот такой значок не заметили? – он вытащил из кармана блокнотик с какими-то записями и в углу странички, исписанной чётким каллиграфическим почерком, начертил в овале букву "С". – Я в углу каждого чертежа этот свой фирменный знак ставил: "О" – это моя фамилия Окунь, а "С" – само собой, означает Семён. Не замечали?

Троицкий смутился.

– Не помню… Если бы я знал в те поры, что мы с вами за одним столом сидеть будем, я бы непременно запомнил. Но через мои руки столько бумаг проходило, что на подобные мелочи я просто внимания не обращал, – почему-то он чувствовал жуткую неловкость перед неподдельным восторгом этого человека.

– Всё равно!.. Это замечательно!.. – Семён никак не мог успокоиться. – Это не просто совпадение, это – судьба!.. Вы видели мою работу!..

Но радовался такому стечению обстоятельств лишь один Семён. Остальные напряжённо ждали продолжения рассказа.

– А что дальше, уважаемый Семён Михайлович? – осторожно спросил Автандил.

– Дальше?.. Дальше началась война, а мы по-прежнему сидели под землёй и, как кроты, зарывались всё глубже и глубже. Сначала нас отправили в Куйбышев. Там за полгода – всего лишь! – мы построили подземную ставку Верховного главнокомандующего. На случай взятия Москвы. Жаль, но она так и не понадобилась. Сталин даже осенью сорок первого из Москвы не выехал… Потом нас опять вернули в родные стены… Да всего не перескажешь… Сколько всякого… мы за эти годы понастроили!.. Ну, а после войны нас из-под земли на облака отправили. Захотелось "вождю всех народов" небоскрёбы в Москве понатыкать, и загнали нас на зону около деревни Раменки. Сначала название у лагеря было очень мирное – "Строительство – 560". И красиво, и не очень понятно. Но очень скоро переименовали нас в "Стройлаг". Для начальственного уха привычней звучит. И начали мы возводить дворец науки на Ленинских горах – высотку МГУ. Первый камень в основание фундамента в апреле сорок девятого года заложили…

– Господи!.. У меня там сын учится! – не сказал даже, а словно выдохнул Автандил.

– Вот видишь, Авто!.. Оказывается, это дед для своего внука университет построил! – скорбно покачал головой Ираклий.

– Не успел, – в голосе Семёна звучала неподдельная горечь.

– Почему не успел? – удивился Автандил.

– Не достроил он для внука университет… Когда коробка высотки была готова и начались отделочные работы, нашу зону из Раменок прямо в здание университета перевели, на двадцать четвёртый и двадцать пятый этажи. В целях экономии, я думаю: не надо зэков на работу возить и охрана большая не нужна. Какой безумец с такой страшной высоты бежать вздумает? И как без крыльев отсюда убежишь?.. Вот и решили они себе поблажку сделать и вожделенно, думаю, руки потирали: мол вот мы какие хитрые!.. Не предполагали, сволочи, что с гениальным человеком дело имеют. Георгий всегда говорил: "Чем труднее задача, тем интереснее её решать!" Мы тогда часы на башне монтировали… Так вот, Георгий весь июнь что-то рассчитывал… Из-за отсутствия бумаги, прямо на штукатурке гвоздём формулы царапал, часами просиживал с Аркашкой Вайсманом… Был среди нас такой метеоролог… Даже среди ночи они могли без устали говорить о воздушных потоках – восходящих и нисходящих. Я понимал: неспроста это, но с расспросами к Георгию не лез… В самом конце июня Георгий притащил откуда-то на башню два листа фанеры. Где раздобыл и как начальству объяснил, для чего фанера ему потребовалась, не знаю, но за неделю соорудил он из этой фанеры что-то вроде огромного крыла. Планер не планер, парашют не парашют… Восьмого июля зашёл ко мне в чертёжную проститься, отдал письмо к вам, мы с ним расцеловались, присели на дорожку, и больше я Георгия не видел. Уже потом те, кто на башне в это утро работал, рассказали, что в момент смены караула… А караул у нас потешный был: два солдатика новобранца с винтовками… Так вот, в то время, когда разводящий привел их на верхотуру, и они устроили представление "Пост сдал. Пост принял" – Георгий нацепил на спину своё самодельное крыло и… прыгнул с башни университета… Воздушный поток подхватил его… Недаром он столько времени с Аркашкой проговорил… и, как Икар навстречу солнцу, так и Георгий полетел навстречу своей свободе. Сам я не видел, но те, кто был при этом, рассказали, что будто приземлился он в деревне на другом берегу Москвы-реки… Охрана поначалу обалдела. А потом принялась палить из всех стволов. Но попали они хоть раз в Георгия или нет, никто достоверно сказать не может… Вот, пожалуй, и всё.

Он замолчал. И все, кто сидел за столом, тоже молчали, потрясённые услышанным. Фантастический рассказ Семёна произвёл на всех такое же фантастическое впечатление. Казалось, этот удивительный гость рассказал им волшебную сказку про ковёр-самолёт… Вот только конец у этой сказки оказался совсем не таким счастливым, к какому мы все с детства привыкли. Волшебство оборвалось там, где обычно всё заканчивалось финальным пиром: "И я там был, мёд-пиво пил…"

Ираклий закрыл незрячие глаза руками и, слегка покачиваясь из стороны в сторону, что-то тихо зашептал по-грузински. Похоже, молился. Екатерина ласково поглаживала скатерть, лежащую на столе, словно пыталась успокоить, утешить кого-то, а может, и самою себя. Павел Петрович, подперев подбородок рукой, внимательно разглядывал узор на стареньких обоях и, вспоминая легенды из тюремного фольклора о том, как отважные храбрецы под самым носом у лагерной охраны совершали лихие побеги, не мог припомнить ничего, что хотя бы отдалённо напоминало историю Георгия Гамреклидзе. И лишь Автандил не хотел, не мог смириться с таким трагическим финалом. Он замер и широко распахнутыми глазами не отрываясь смотрел на Семёна. Он ждал… Всё-таки ждал счастливой развязки.

После долгого томительного молчания Семён продолжил:

– В тот же день началось дознание. К нам на двадцать пятый этаж примчался красный, потный генерал Комаровский из Главного управления лагерей. Начальника нашего Стройлага, полковника Хархардина, совершенно раздавленного случившимся и потерявшего способность что-либо соображать, под конвоем довели до лифта и без всяких почестей спустили на первый этаж. Все понимали – жизнь его на этой земле не сегодня-завтра закончится. Меня, как ближайшего друга Георгия, взяли под арест и заперли в узкой тесной каморке, где хранились чертёжные принадлежности и бумага. Расследование продолжалось до середины августа. А в сентябре, мне, как пособнику беглеца, дали пять лет строгого режима и отправили в Норильск. Там, на шахте, я весь срок отмотал. От звонка до звонка. Освободился и… сразу к вам… По правде сказать, мне возвращаться некуда: из близких никого в живых у меня не осталось. Кого война забрала, а кого время.

Ираклий отнял руки от лица.

– Спасибо тебе, Семён. За всё – низкий поклон тебе. И за то, что письмо Георгия по адресу доставил, и за то, что другу своему верен остался… Не предал… Не забыл… Живи у нас, если идти тебе некуда. Будешь мне названным сыном… Согласен?

– Спасибо, Ираклий Багратионович, – Семён был искренне тронут. – Если позволите, я у вас, действительно пару-тройку дней перекантуюсь. Мне надо в клинику устроиться. Я в Норильске на руднике сначала туберкулёз заработал, а сейчас… рак лёгких у меня. Такой диагноз мне норильский врач в диспансере поставил. "Вялотекущий", – сказал и посоветовал в Москве как следует провериться.

Он сказал об этом так просто, так обыденно, словно речь шла о насморке.

– Авто, налей мне вина, – попросил старик и, когда внук вложил чашу в его руку, сказал. – Я пью за твоё здоровье, Семён! Да продлит Господь дни твои на этой земле!.. – сказал и отпил из чаши. – А насчёт твоей болезни, мы тоже можем кое в чём помочь. Кэто, где номер телефона того профессора, который после банкета забыл, где живёт, и которого Автандил полночи по Москве с выключенным счётчиком катал, пока не привёз к нам?

– В моей записной книжке. Она в синей коробке лежит. Принести?

– Не надо. Завтра утром позвонишь ему и скажешь, что Ираклий очень хочет его видеть.

– Но ведь этот профессор не лёгкие, а ухо-горло-нос лечит, – Екатерина деликатно попытался урезонить отца.

– Какая разница, что он лечит. Главное, он известный профессор, лауреат. У таких людей всегда куча знакомых в медицинском мире, среди них найдётся и такой, который сможет Семёну Михайловичу помочь. Ты меня поняла?..

– Да, отец.

– Второй тост я поднимаю в память о моём сыне Георгии!.. Пусть Господь упокоит его отважную душу. А если и были у него какие-либо серьёзные грехи, то страданием своим он искупил их сполна.

– Дед! – закричал Автандил. – Как ты можешь сына хоронить?!.. Ты же не знаешь точно, жив он или погиб?!.. Ты его мёртвым видел?!.. Семён!.. Скажи, хоть одна пуля попала в отца, когда он на волю улетал?!..

– Я не знаю.

– Мальчик мой! – неожиданно громко заговорила тётя Кэто. – Больше пяти лет прошло с того дня, и, если бы твой отец был жив, мы бы первые узнали об этом.

– Всё равно!.. Всё равно!.. Нельзя так!.. Нельзя! – Автандил никак не мог успокоиться и, в конце-концов, не выдержал – разрыдался. Было странно видеть, как содрагается от рыданий его огромное тело, как безпомощен, как беззащитен этот взрослый большой человек.

– Прекрати, Авто!.. Будь мужчиной! – гневно оборвал истерику внука дед. – Твой отец был героем, а ты… Ты… Хуже переваренной курицы из сациви!.. Честное слово!..

Тётя Кэто обняла племянника, прижала к себе и осторожно, но всё-таки упрекнула старика.

– Вспомни себя, Ираклий Гамреклидзе!.. Как ты плакал, когда нашего дедушку хоронили!.. А бедный мальчик не может ни одной слезинки пролить?.. Отец, ты несправедлив…

– Ничего себе мальчик, сорок лет скоро, – недовольно пробурчал старик.

– Прости, дед… И вы, дорогие гости, тоже простите, – Автандил оттёр большим белым платкам слёзы со щёк, налил в чашу вина, поднял глаза к портрету молодого красивого грузина, что висел на стене, и просто сказал. – И ты, отец, если я обидел тебя своей слабостью, не сердись на меня… Мир праху твоему! – и выпил залпом чашу. До дна.

Потом они ещё долго сидели за столом, разглядывали старые, довоенные фотографии, вспоминали былое и говорили, говорили… И никак не могли наговориться.

Автандил позвонил в гостиницу и огорчил Ларису Михайловну, сообщив ей, что комбриг Троицкий ночевать сегодня не приедет. Тётя Кэто постелила Павлу Петровичу в гостиной на диване, а для тёзки Будённого разложила там же громоздкое кресло с потёртой гобеленовой обивкой, которое, как оказалось, могло служить также кроватью. Автандил, сговорившись с "товарищем генералом", что приедет за ним с утра пораньше, отправился домой, и после взаимных пожеланий "доброй ночи" всё в доме угомонилось, затихло. Легли спать.

Павел Петрович лежал на спине, скрестив руки за головой, и глядел в потолок, на котором причудливо переплелись и дрожали тени от ветвей деревьев, склонившихся к самому окну старинного домика на Третьей Мещанской улице. Лежал и думал.

Впечатления последних дней навалились на него всей своей тяжестью и полнотой. Отец Серафим и Васька Щипач, Степан Филимонов с Марксовым "Манифестом" в руках и верёвкой на тощей шее, верный Шакал и гундосый Фитиль… Все они остались где-то далеко позади, а на смену им пришли всезнайка Людмилка и скромница Нюра, следом – несчастная Авдотья Макаровна со своим слепым сыном и неунывающий Влад… А старшина, потерявший паровоз!.. И наконец, эта удивительная грузинская семья… Мог ли он ещё вчера предположить, что свою первую ночь в Москве проведёт не в гарнизонной гостинице, на что рассчитывал и он сам, и розовощёкий лейтенант из дальногорского военкомата, а на скрипучем диване, пружинное нутро которого жило какой-то своей особенной жизнью и при каждом движении комбрига отзывалось стонами, вздохами, жалобным треском. Казалось, мебельный ветеран, простоявший в этом доме не один десяток лет, по ночам привык жаловаться людям на свою горькую судьбу.

Да, у каждого свой жребий, определённый Господом. И роптать, жаловаться, что тебе, мол, не тот номер выпал, – занятие неблагодарное. Что предначертано, того избежать ты никак не сможешь, как ни старайся. С этим Троицкий смирился давно. Единственное, что мучило и не давало покоя, почему близкие, которые ни в чём не виноваты, должны разделить его участь. Разве это справедливо, что родные должны страдать и мучиться из-за него?

Мысль о жене, оставленной в ложе Большого театра, и ребёнке, который родился в то время, когда отец его сидел на Лубянке, вдруг обожгла Павла Петровича. Ударила больно и неожиданно, что в последнее время случалось с удивительным постоянством.

"Где они?.. Живы ли?!.."

Умом Троицкий понимал, уцелеть в это жестокое время оголтелой ненависти и повального страха среди нечеловеческого безумия, тем более в одиночку, почти невозможно, но всё же… Всё же… В глубине души теплилась слабенькая надежда, что родные его живы-здоровы, а если и не благоденствуют теперь, то хотя бы имеют кусок хлеба и крышу над головой. В любом случае, он во что бы то ни стало должен разыскать свою семью!.. История, расказанная Семёном, и горючие слёзы Автандила лишний раз убедили его в этом.

Ещё в лагере Павел Петрович продумал план поиска близких, и состоял этот план из пяти пунктов.

Пункт первый: прежняя квартира на Чистых прудах. То, что Троицкому не предложили вернуться в свой дом, а дали направление в гарнизонную гостиницу, яснее ясного говорило о том, что Зиночку из квартиры выгнали, и он не рассчитывал найти её там. Но в доме, наверняка, остались соседи, которые могли хоть что-то знать о её судьбе.

Пункт второй: две ближайшие подруги Зиночки – Соня и Тина. Где жила первая из них, Троицкий не знал, но адрес Тины отпечатался в его памяти, как запись в адресной книге: Хомутовский тупик, дом 4, квартира 4. Так что поиски можно продолжить в Хомутах.

Пункт третий: Николаша Москалёв – закадычный друг Павла с детских лет. Правда, отец его был городским головой Боголюбова, а семьи таких людей в период репрессий страдали в первую очередь, но, если вдруг с ним и его тётушкой Натальей Семёновной ничего не случилось и они по-прежнему живут в Сокольниках, ведь бывают же исключения из общего правила, то есть шанс разузнать что-нибудь и у них. В трудную минуту Зиночка прежде всего кинулась бы к Москалёвым.

Пункт четвёртый: Лубянка и Тимофей Семивёрстов. Этот-то, наверняка, никуда не подевался – здравствует и поныне. Такие субъекты вообще непотопляемы: любую ситуацию себе на пользу обратят. Другой вопрос, позволят ли бывшему зэку копаться в архивах ГПУ и согласится ли его мучитель встретиться со своим бывшим подследственным. Вопрос. Но попытка – не пытка.

И наконец, пункт пятый, последний и самый волнительный: его родовое гнездо, из которого он тайно бежал тёмной мартовской ночью восемнадцатого года и в которое так и не заглянул с тех пор ни разу. Уже одно это создавало определённые трудности. Как, спустя почти сорок лет, нагрянуть в родительский дом и… "Здравствуйте! Узнаёте?.. Я – ваш сын и брат. Шёл мимо и решил заглянуть на огонёк…" – "Но где же ты раньше был? Почему за все двадцать лет до ареста так и не решился на огонёк заглянуть?" Вполне резонный упрёк, а ответить на него нечем. Впрочем, прежде, чем такая встреча могла бы состояться, необходимо выяснить, жива ли мать Валентина Ивановна. Как-никак, а ей в этом году семьдесят четыре стукнуло! И если жива, то где обитает? По-прежнему в Боголюбове, переименованном большевиками после смерти Ленина в Краснознаменск?.. А может статься, и ещё где?.. Столько катаклизмов за эти годы случилось!.. Столько событий!.. Столько перемен!.. Революция, Гражданская война, Отечественная… Не одну семью "вихри враждебные" раскидали по белу свету, так что и концов отыскать порой невозможно.

Но у бывшего комбрига Троицкого было две зацепки: во-первых, фотография в "Красной звезде", на которой он узнал своего младшего брата Петра, а во-вторых, неожиданно нашёлся родной брат матери Алексей Иванович Богомолов, с которым Павел Петрович надеялся завязать переписку. Уж брат-то должен знать, что сталось с его сестрой и где она в данный момент живёт.

Словом, вариантов много, и завтра с утра можно начать поиски. Тем более у Автандила, как он клятвенно заверил Троицкого, ближайшие два дня совершенно свободны, и потому он предложил свой "оппель" и себя самого в полное распоряжение "товарища генерала". Стало быть, транспортом он обезпечен. А в его ситуации это весьма существенно. И слава Богу!.. А сейчас – спать… Спать!..

Он перевернулся на правый бок. Диванные пружины натужно взвыли.

– Павел Петрович, – громким шёпотом позвал Семён Окунь, и следом из-за спинки кресла-кровати показалась его встрёпанная голова. – Вы не спите или мне показалось?

– Да, не спится что-то… Мысли всякие одолели…

– И я не сплю. Но меня одна мысль точит, как червь яблоко, покоя не даёт. И давно уже… Очень хочется один детский вопрос задать, а некому. С Георгием мы на эту тему не говорили, я боялся в его глазах дураком оказаться.

– А меня не боитесь?

– Нет, не боюсь. Во-первых, вы меня совсем не знаете, а во-вторых, мы с вами завтра расстанемся и, пожалуй, больше никогда уже не увидимся, так что стесняться мне будет некого.

– Интересная у вас логика, Семён Михайлович… Спрашивайте.

– Скажите… Только честно… Вы боитесь смерти?

Павел Петрович опешил:

– Честно скажу, я как-то не думал об этом… в последнее время. Голова другим была занята. Мальчишкой, да, страшно боялся. А теперь…

Семён жутко обрадовался, что Павел Петрович не отмахнулся от него, не оттолкнул. И заговорил жарким шёпотом, торопясь, чтобы успеть всё сказать:

– И я не думал… Пока сидел, всё мечтал по ночам: эх, хотя бы месячишко… Да что там "месячишко"?.. Недельку без конвоя пожить, вольным воздухом подышать!.. А потом… И помереть не страшно… Но слаб человек и жаден!.. Как на волю вышел, какая там "неделька"?!.. Какой "месячишко"?!.. Теперь мне годы, десятилетия подавай!.. На меньшее не согласен!.. А у меня рак! Даже при самом благоприятном течении болезни мне долго не протянуть. В лучшем случае – год-полтора… Я знаю. Недаром в норильской библиотеке все книжки о раке, какие там были, прочитал. Представляете, полтора года, и… Всё!.. Но я же не хочу умирать!.. Не хочу!.. Понимаете?.. Я ведь по-настоящему так и не жил… Когда меня "мобилизовали" мне двадцать второй год шёл, и выходит – большую часть своей дурацкой жизни я за решёткой просидел. Двадцать пять лет кагэбешному псу под хвост вышвырнул!.. Я всего-то двух женщин знал!.. Первую ещё до ареста… Анечка, лаборантка…

Милая такая, робкая… Даже жениться на ней хотел… А вторая… медсестра Клава… в шарашке… Но об этом даже вспоминать не хочется… Без любви, без ласки… Как скоты!.. И того хуже… Она всем желающим себя предлагала, и я… не утерпел. Испоганился… А в результате что получается? Ноль с минусом, а не жизнь. Вроде дали, как младенчику, пустышку пососать, чтобы не орал слишком, добропорядочных людей не тревожил… И вот выпустили Семёна Окуня на свободу: хочешь, Семён, сызнова жить начать?!.. Очень хочу!.. Ха-ха-ха!.. Шиш тебе!.. Гляди, за воротами зоны костлявая стоит, тебя дожидается!.. Я отбиваюсь: не хочу!.. А она торопит: нет, милый, давай поторапливайся, что-то зажился ты на этом свете, поскорее закругляйся!.. Одному вам признаюсь: я её страшно боюсь. До дрожи. Наверное, как и вы, в детстве… Как подумаю, что очень скоро меня здесь совсем не будет… Жуть какая-то!.. Жуть!.. Бррр!.. Не могу!.. Не хочу!.. – он задохнулся в жестоком, выворачивающим его наизнанку кашле.

Павел Петрович был поражён. Первый раз в своей жизни он столкнулся с человеком, который так вот простодушно поведал ему о самом великом из всех страхов людских – о страхе смерти. Семён откашлялся. Отдышался и уже спокойно, без судороги спросил.

– А вы как?.. Не боитесь?.. Или всё-таки тоже?.. Скажите, мне очень важно знать: я один такой урод, или с другими нечто подобное происходит…

Павел Петрович совсем растерялся: он не знал, что ответить. Отмахнуться от этого по-детски наивного вопроса он не мог. Утешить – безполезно. И как?!.. Объяснить?.. Что можно объяснить насмерть перепуганному человеку?.. Вот незадача!..

– Вы, конечно, в Бога не верите? – вдруг спросил он.

Окунь даже обиделся:

– Товарищ Троицкий!.. Мы с вами взрослые, образованные люди… Какой Бог?!.. Тот, что в церкви на дощечке нарисован?

– Положим, не на дощечке, а на иконе, – подобная фамильярность по отношению к Богу задела Павла Петровича. – И не нарисован Он вовсе!.. Бог живёт… внутри нас. В душе каждого человека… – Троицкий не понимал, почему перед этим встрёпанным человеком с его пугающей категоричностью он чувствует себя таким слабым, безпомощным. Глупость какая-то!.. И поэтому, наверное, прибавил совершенно некстати. – По крайней мере, должен жить…

– Это не по мне, – сказал как отрезал тёзка Будённого. – Я в душе был и навсегда останусь свободным человеком. Без волшебных сказок и старушечьих предрассудков.

И тут Павел Петрович завёлся! Даже на "ты" с Окунем перешёл!..

– Свободным?!.. Да какая же это свобода, если ты каждую ночь трясёшься от страха?!.. Ах, помру!.. Ах, не могу!.. Не хочу!.. Спасите!.. Я готов утешить тебя, несчастного, безнадёжно больного, только как?!.. Скажи!.. Чуда не произойдёт, ты умрёшь!.. Рак твой не исчезнет по мановению волшебной палочки, он будет разъедать тебя изнутри, пока не сожрёт совсем! Не сегодня, так через месяц, через год! Какая разница? Все мы смертны: и у тебя, и у меня одно последнее пристанище на этой земле – могила. Какое же тут может быть утешение?!.. – и только в это мгновение Троицкий сообразил, с кем, в какой ситуации он говорит, и устыдился резкости своей… – Я погорячился… Простите, если можете!.. Одно скажу свобода только там, где нет смерти. То есть с Богом… А стало быть, и страха, ужаса этого нет… Без веры человек одинок, а потому безпомощен… Беззащитен… Я так думаю… Не сердитесь на меня…

Помолчали.

– Что-то не верится мне, Павел Петрович, что вы совсем, то есть ни капельки, не боитесь.

– Ещё как боюсь!.. Но не смерти, нет… Я суда Божьего боюсь. Настанет час, и придётся за всё ответить… Конечно, страшно.

– Вам-то чего бояться?.. Вы страданиями все грехи свои давно уже искупили.

– Один Господь знает, искупили мы грехи свои или нет, – вздохнув, сказал Троицкий и после довольно продолжительной паузы прибавил: – А я только что ещё один грех совершил – вас обидел. Не знаю, что на меня нашло… Поверьте, не со зла я.

– Да, лихо вы меня на место поставили. Лихо!.. Но я не сержусь, не думайте. Так мне и надо, дураку. Нечего в такой поздний час с идиотскими откровениями к умному человеку приставать. Это вы меня извините. И спасибо за то, что выслушали. Спокойной ночи, – сказал и скрылся за высокой спинкой кресла-кровати.

– Спокойной ночи, – Павел Петрович испытывал досаду, горечь, острое чувство стыда. "Тоже мне! Проповедник нашёлся!" – со злостью подумал он про себя и тут же дал слово никогда больше не разговаривать с людьми таким непозволительным тоном.

"Ладно. Пора спать", – он перевернулся на левый бок.

Пружинное нутро старого дивана ответило ему протяжным стоном.

20

Когда Иван и Алексей Иванович вышли из семивёрстовского дома, был уже пятый час. То ли очень поздняя ночь, то ли слишком раннее утро. Не разберёшь. На Сретенке – ни души. Лишь полусонный дворник размашисто шаркал метлой от одного края тротуара к другому. До рассвета было ещё далеко. Небо за ночь расчистилось от туч, но слабый свет звёзд с трудом пробивался сквозь электрическую муть уличных фонарей.

– Ну что, Алексей, пойдём? – с каким-то неожиданным вызовом спросил Иван.

– Куда? – не понял Богомолов.

– В мою московскую обитель. Это в двух шагах отсюда. Направо за углом Даев переулок, и через шесть домов – мой. Я там, правда, с полгода как не был, всё в бегах, но прописка-то у меня сохранилась. Могу штамп в паспорте показать.

– Мне-то он зачем? – удивился Алексей Иванович.

– На случай, если тебя милиция спросит, кто я такой и как сюда попал.

– Очень ты милиции нужен! – усмехнулся Богомолов. – У неё что, других дел нет? Да после этой ночки у Тимофея нам с тобой сам чёрт не страшен.

– И то верно. Я заметил, у Семивёрстова рожки сквозь рыжий бобрик пробиваются. Так что считай, с одним из них мы уже повстречались.

Алексей Иванович торопливо перекрестился.

– Не складно шутим мы с тобой, Иван. Ох, нескладно.

– А это с устатку. Не всё же нам умными быть. Иной раз и в дураках полезно походить. Занятие, доложу я тебе, прелюбопытное. Прости нас, грешных, Господи!..

– Ладно, куда идти? Показывай дорогу.

И они, завернув за угол, пошли по пустынному в этот час переулку.

– Слушай, Лексей, у тебя какие планы на завтра?.. То бишь уже на сегодня?..

– На Центральный телеграф надо зайти. Может, меня там весточка от племянника уже дожидается.

– А ещё что?

– Ещё… – Алексей Иванович замялся. – Есть кой-какие дела…

Он нахмурился и в одночасье стал очень значительным.

– Мне открыться не хочешь? – не переставал любопытствовать Иван.

– Почему не хочу?..

– Откуда я знаю почему?.. Тебе видней.

– Да так… Ерунда разная…

Как он мог признаться Ивану в том, что позорно бежал из Дальних Ключей от Галины?.. Что никаких не только серьёзных и важных, но вообще никаких дел у него в Москве нет, и, чем он будет здесь заниматься, ему невдомёк.

– А ты, Лексей, скрытный!.. – хитро прищурился Иван. – Никогда бы не подумал.

– Всё-то ему расскажи.

– А я тебя не неволю, – успокоил разволновавшегося друга Иван. – Захочешь – скажешь, не захочешь – твоя воля… Кстати, вот мы и пришли.

Он указал на нелепый дом в виде буквы "П", стоящий в глубине залитого асфальтом двора. Штукатурка местами совершенно обвалилась с его грязно-кирпичных стен, и борозды трещин разной длины и калибра покрыли их от фундамента до самого чердака.

– Вот моя обитель, вот мой дом родной! – продекламировал Иван. – Видишь, в левом крыле окно на первом этаже?.. Третье слева… Там когда-то жил мой благодетель, гражданин Вайс, а теперь я обретаюсь. Милости прошу к коммунальному шалашу под номером один.

Стараясь не шуметь, вошли в квартиру и по захламленному, как это повелось во всех московских коммуналках, полутёмному коридору осторожно двинулись к дверям комнаты Ивана Найдёнова. Квартира № 1 сладко спала. Лишь изредка из-за закрытых дверей доносились слабые ночные звуки: кто-то посапывал во сне, кто-то храпел, а кто-то бормотал что-то несвязное. Разговаривал, обсуждал, спорил.

– Вот те на! – Иван остановился в изумлении: белая бумажная полоска шириной в три-четыре сантиметра, не более, наклеенная поперёк двери, закрывала вход в его комнату лучше любого замка. Об этом красноречиво свидетельствовала жирная фиолетовая печать с гербом Советского Союза, которая красовалась на этой полоске, и корявая закорючка рядом – очевидно, подпись какого-то ответственного лица. – Опечатали, мерзавцы!.. Как я об этом сразу не подумал?.. Да, ситуёвина! – прошептал Иван и в растерянности почесал свой пламенно-рыжий затылок.

– Что делать будем? – спросил не менее ошарашенный Богомолов.

– Придётся к Тимофею Семивёрстову на ночлег проситься, – развёл руками Иван. – Более нам с тобой, Алёшка, ночевать ноне негде.

И вдруг замер, прислушался, приложил палец к губам.

– Тсс!..

В глубине квартиры хлопнула входная дверь и торопливые шаги зашлёпали по коридору. Всё – попались, друзья!.. Бежать вам отсюда некуда. Сами виноваты: добровольно в капкан полезли.

Неожиданно громко в ночной тишине прозвучал хриплый, надтреснутый голос.

– Кто тут у нас по ночам болтается?!.. – и перед ними, как привидение, вырос высокий костлявый старик.

– Тихо ты!.. Не шуми!.. – свистящим шёпотом принялся уговаривать его Иван. – Это я… Я!..

– Вольдемарушка! – радости привидения не было границ. – Ты какими судьбами к нам?..

– Сказал, не ори! – оборвал старика Иван. – Видишь, пришёл домой, а меня не пускают, – и указал на злосчастную бумажку с печатью.

– Ах, это?.. Да, да, да… Понимаю… – старик тоже перешёл на шёпот. – Но… Ты погоди, Вольдемарушка… Мне тут в одно заведение сбегать надо, а не то конфуз выйдет. А после мы беседу нашу продолжим.

И он, быстро засеменив прочь, скрылся за дверью в дальнем конце коридора. Через мгновенье оттуда послышалось тихое журчание.

– Кто это? – спросил Алексей Иванович.

– Василь Васильич… Сосед, – коротко ответил Иван.

– А почему он в шлёпанцах на босу ногу с улицы пришёл? Ведь не сезон уже, простудиться может…

– А как иначе?.. Вход в его комнату прямо с улицы, а все… места общего пользования здесь. Понимаешь? Не любит он переобуваться, когда малая нужда приспичит. И я его понимаю. С одной стороны, конечно, неудобно: всякий раз, чтобы пописать, входную дверь отпирать, в непогодь среди ночи на двор выходить… Но, с другой, колоссальное преимущество. Он совершенно ото всех отгорожен, а при его парадоксальном характере это очень важное обстоятельство. Весьма…

Раскатистый рык водопада из сортирного бачка оборвал его на полуслове.

– Вольдемарушка! Как я рад тебя видеть, дорогой! – умиротворённый старик полез обниматься. – Ну, как ты, мой милый?..

– Нормально, Василь Васильич!.. Нормально, – отбивался от его объятий Иван.

– Ой, что это с тобой, Вольдемарушка?!.. – старик заметил багровые пряди волос, выбивавшиеся из-под надвинутой почти на самые брови шапки. – Ты случаем не в цирке ли народ собрался смешить? – и, довольный, захихикал. Как самому показалось, удачно сострил.

– Да это так… – смутился Найдёнов. – Седину закрасить хотел и… Маленько перестарался.

– Ох, хитришь, Вольдемарушка!.. Ох, хитришь!.. Но я понимаю и лишних вопросов не задаю, – Василь Васильич многозначительно подмигнул.

– Вот и молодец… Познакомься, мой друг Алексей Иванович Богомолов.

– Весьма рад!.. Весьма!.. – Василь Васильич схватил руку Богомолова и затряс её с таким жаром, словно не видел дорого друга с десяток лет, никак не меньше.

– Ты нас переночевать к себе не пустишь? – осторожно спросил соседа Иван. – А то нам, сам понимаешь… при таких обстоятельствах… деваться некуда…

– Об чём разговор! – обрадовался старик. – Мой дом – твоя крепость, как говорят в тумане на Альбионе. За мной! – и первым зашлёпал по коридору к выходу, бодрёхонько напевая себе под нос марш тореадора из оперы "Кармен". Неприкаянные друзья – за ним.

Алексей Иванович невольно ахнул и замер на пороге, едва переступил порог комнаты Василь Васильича. Это была не комната в "коммуналке". Нет!.. Это был музей!.. Или хранилище антикварной мебели!.. Кому как нравится. Краснодерёвый павловский диван и, под стать ему, такой же комод!.. Венецианский трильяж с перламутровой инкрустацией по краям и японский столик для рукоделья с ярко-красным лаковым нутром!.. Вольтеровское кресло и секретер из карельской берёзы!.. Ампирные стулья с розовой атласной обивкой и ореховый шифоньер в стиле "модерн" начала века!.. Глаза разбегались от разгульного смешения стилей и эпох…

– Лексей!.. Ты что там застыл, как замороженный? – рассмеялся Иван. – Не ожидал?

– Признаюсь, нет, – ответил поражённый Богомолов.

Василь Васильич пренебрежительно махнул рукой.

– А-а-а!.. Барахло!. Это в прежние времена имело какую-то ценность, а сейчас… Любая комиссионка от этой рухляди ломится!.. И даже выставь на продажу императорский трон, еле-еле на бутылку наскребёшь!.. Право слово, выть хочется!.. Гибнет моя профессия, Вольдемарчик. Гибнет!.. Скоро с протянутой рукой по миру пойду.

– Василь Васильич столяр-реставратор, – объяснил Богомолову Иван. – Мастер, каких поискать надо!.. Но, если ты думаешь, что всё это богатство ему принадлежит, ошибаешься. Ну-ка, попробуй, угадай, где тут его вещи, а где чужие?..

А чего тут гадать?.. И так всё яснее ясного. В углу, рядом с многовековой мебельной роскошью, стоял на четырёх кирпичах пружинный матрас, застеленный дырявым клетчатым пледом. Рядом – колченогая табуретка с остатками вчерашнего ужина на промасленной газете, окружённая целой батареей пустых бутылок. По их этикеткам можно было определить вкусовые пристрастия мастера. Ассортимент был достаточно разнообразен, но предпочтение Василь Васильич явно отдавал старинному русскому напитку, а именно – водке. Прямо над матрасом из стены торчали четыре здоровенных гвоздя, на которых висел, по-видимому, весь гардероб уникального реставратора: овчинный полушубок, брезентовый плащ, бывшие когда-то белыми хэбэшные брюки, выходная тёмно-синяя тройка, рубашки, свитер с оторванным рукавом и прочие предметы мужского туалета, немало повидавшие на своём веку. Короче, весь уголок личных вещей хозяина говорил о его житье-бытье красноречивее любых слов.

– Вольдемарчик! Мы твоё внезапное возвращение к родному очагу непременно отметить должны! Не возражай!.. И слушать не хочу… У меня в мастерской кое-что на этот случай припасено!.. Ты представляешь?.. Айн момент!.. – и он тут же скрылся за дверью.

– Забавный человечек, – улыбнулся Алексей Иванович. – Мне встречать таких до сей поры не доводилось.

– "Забавный"? – переспросил Иван. – Ты бы на него, когда он в запое, поглядел!.. Тогда он ещё "забавней": зверюга, не человек!.. Поверь, вся квартира… Да что квартира? – весь дом, вся округа от него в ужасе по щелям расползается!.. У Василь Васильича два вида запоя – он либо работает без устали, либо пьёт без меры. Судя по тому, что пустых бутылок у него сейчас рублей на сто, в данный момент мастер пребывает в рабочем запое.

– А какая связь? Не понимаю.

– Если бы он сейчас пил, ни одной пустой бутылки во всём доме не было бы. Он ведь как делает?.. Нахватает заказов, а его среди антикваров и коллекционеров невероятно ценят, и работает до изнеможения. Платят ему по высшему разряду: иной раз до тридцати-сорока тысяч в руки к нему попадает. Был бы с головой, давным-давно мог бы на "ЗИМе" по Москве разъезжать! Ну, на худой конец – на "Победе". Но тогда бы он не был Василь Васильичем!.. Потому что, как только получит за работу такие деньжищи, как тут же, как он сам говорит, "впадает" в запой. Все алкаши в округе ходят за ним толпами, и он всех приваживает, всем без разбору наливает. И продолжается это безумие до тех пор, пока не пропьёт он весь гонорар. До последней копейки! После чего наступает следующий этап: Вась Вась продаёт всё, что только можно продать. Я помню времена, когда в этой комнате стояла приличная мебель, а в стеклянной горке красовался хрусталь и цветные богемские бокалы. А его роскошная библиотека!.. Полный Брокгауз-Эфрон, прижизненные издания Пушкина и Некрасова, французские романы восемнадцатого века с золотым обрезом и прочее, прочее, прочее… Он образованным человеком был: Политехнический институт почти закончил. И пока был жив Леопольд Карлович, Вась Вась ещё держался: окончательно рухнуть Вайс ему не давал. Они вместе "керосинили", и немец умел во время остановиться и собутыльника в границах пристойности удержать. А как умер мой дорогой учитель, мой благодетель, жизнь Васеньки прахом пошла!.. Где богемские бокалы?.. Где Брокгауз?.. Где Эфрон?.. Всё за безценок спустил. Сам видишь, ничего не осталось. Одни пустые бутылки… Во время запоя он их копит, а, как деньги закончатся, начинает регулярно посещать "Пункт приёма стеклотары". Надо ведь как-то из запоя выходить?.. Или, как он любит говорить, "выпасть"… Вот тут-то с ним лучше не связываться, убить может. Ей-ей!.. Невзлюбил за что-то тётю Шуру, соседку нашу, и бывает, схватит топор и гоняется за ней по всей квартире. Он рычит, она визжит, все в ужасе по норам своим разбегаются!.. Хотя, по правде сказать, во всём этом больше цирка, нежели настоящей угрозы. Ну, а на самой последней стадии великий реставратор превращается в обыкновенного попрошайку. Ходит по миру с протянутой рукой и собирает копейки "на пивцо". Но заметь, Алексей Иванович, всегда отдаёт!.. И, что самое удивительное, все долги свои до копейки помнит. "Вольдемарчик, я тебе рупь двадцать четыре задолжал, дай семьдесят шесть копеек, буду два должен".

Приятели рассмеялись, но в ту же секунду дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник Василь Васильич. В руках у него ничего не было, и, вероятно поэтому, он был донельзя расстроен, на кого-то обижен и страшно зол.

– Ты представляешь, Вольдемарчик?!.. Оказывается, у меня ничего нет!.. То есть совершенно!.. Ни капли!.. Деньги вот…есть! – он залез в карман пиджака, что висел на одном из ампирных стульев, и выгреб оттуда внушительный комок серых сторублёвок. – Мне Михал Фёдорыч ещё две недели назад аванс дал. А я – ни, ни!.. Сохранил!..

– Какой Михал Фёдорыч? – спросил Иван. – У нас в монастыре так отца-эконома зовут.

– Какой такой "эконом"?! – возмутился старик. – Народный артист всего Советского союза Михаил Фёдорович Астангов!.. Слыхал про такого?!.. Вот это знаток, доложу я вам!.. У него на Ленинском в дому ни одной паршивой табуретки не найдёте! Только раритеты, самый младший из которых родился до войны двенадцатого года!.. И для такого человека я на всё готов: ни есть, ни спать, но точно в срок сделать!.. О чём это я?.. A-а, да!.. Так я что говорю? Деньги есть, компания – лучше не бывает, желания – хоть отбавляй, а выпить нечего. Ну, то есть совершенно!.. И что за жизнь моя такая! Невезучая!.. Вольдемарчик, помнишь, как незабвенный Леопольд Карлович говорил? "Выпить хочешь, мой малыш? Не мечтай, получишь шиш!" Малышом всегда у него был я. Эх, мама мия моя!..

– Оно и к лучшему, Василь Васильич. Мы с Алексеем Ивановичем сегодня ночью уже были в гостях. Тут, совсем рядом с нами. Я и предположить не мог, какое у нас соседство. Ты случайно с человеком по фамилии Семивёрстов не знаком?

– Тимошка рыжий?.. Как не знать кагэбэшную сучару?.. Это он бумажку на твою дверь прилепил!.. Если бы ты видел, Вольдемарчик, во что они комнату твою превратили!.. Ужас!.. Раскидали всё, истоптали! Всё вверх дном перевернули, а на место не вернули!.. Но чего искали, так и не сказали. В сердцах плюнули, бумажку навесили и ушли. Тимофей, правда, на другой день явился, в кухне всех нас по очереди допрашивал. Ко мне, как репей, прицепился: "Где Найдёнов прячется?!.. Где, паразит, скрывается?!.. Скажи, не то хуже будет!.. Убийц покрываешь?!.." А я откуда знаю? Ты ведь мне не докладывался?.. Не докладывался. Я и промолчал. Мы тебя не выдали, Вольдемарчик!

– А вы и не могли выдать меня, – улыбнулся Иван. – Моё местопребывание было вам неизвестно. Ведь так?

– Что из того?!.. Где бы ты ни был, мы за тебя горой!.. Честное благородное!.. А ты чего это такой подлой фигурой интересуешься?

– Мы с Алексеем Ивановичем только что от него. Почитай, всю ночь в гостях провели.

– Иди ты!.. Побожись!

– Честное благородное.

– Ну, надо же!.. – Василь Васильич был искренне потрясён. – И что же, он тебя так вот просто взял и… отпустил?.. Без последствий?..

– Как видишь.

– Завтра Шурке расскажу, не поверит.

– Никак помирились? – в свою очередь удивился Найдёнов.

– А мы никогда и не ссорились.

– Как тебе не стыдно? Взрослый человек, а так беззастенчиво врёшь!

– Я?!.. Да никогда!..

– Ты с топором за ней по всей квартире гонялся?.. Гонялся. К тому же я собственными ушами слышал, как ты грозился её убить.

– Клевета!.. Мужик её, Олежка-поганка, тоже грозился.

– Убить?!..

– Если бы!.. В суд на меня подать!.. И сунулся было, да в милиции над ним посмеялись. Знаешь, как хохотали?.. До желудочных колик. Капитан Воронин, участковый наш, душа человек, так ему и сказал: "Ежели Василь Васильич и прибьёт твою Шурку, ты его целый год поить должен. Задаром. Она не только ему, не только всем нам, но и тебе в первую очередь жизнь портит. Зловреднее бабы не сыщешь!" Эх, Вольдемарчик, Вольдемарчик! – он укоризненно покачал головой. – Даже в милиции понимают, что я для народа полезное дело готов совершить: очистить атмосферу от гнусных выбросов нездорового элемента!.. А ты меня стыдишь?.. Нехорошо.

– Прости, дорогой! – Иван низко опустил свою красную голову, изображая искреннее раскаянье.

– То-то! – Василь Васильич великодушно простил его.

– А у нас с Алёшей просьба к тебе, – начал издалека Найдёнов.

– Говори, я слушаю, – в это мгновение мастер сознавал своё значение.

– Нам бы с товарищем Богомоловым прикорнуть где-нибудь в уголке… Часика на три… Устрой.

– Пошли, – коротко бросил ему Василь Васильич.

– Куда?!..

– К тебе домой. Не станете же вы на моём одре последние пружины давить.

– Как домой?! – изумился Иван. – А бумажка с печатью?

– Вольдемарчик, я не узнаю тебя… Взрослый человек и не стыдно?.. С каких это пор ты стал бумажек бояться? Я, например, заходил к тебе в комнату уже после того…И не один раз… Признаюсь, надеялся парой пустых бутылок разжиться. У меня к тому времени как раз кризис наступил… Ну, ты меня понимаешь… Стеклотары – увы! – не нашёл, но безобразие, что учинили эти архаровцы, видел.

– Как ты не побоялся, – законопослушный Иван не мог оправиться от изумления. – Ведь с печатью же!..

– А я что?.. Порвал её или иначе как надругался?.. Ни-ни. Я, Вольдемарчик, осторожненько ноготком отлепил, а потом с помощью слюней на место вернул. И не смотри ты на меня так, будто я какое геройство совершил… Заурядная обыкновенность… Пошли.

У дверей комнаты Ивана Найдёнова прежде, чем приступить к делу, Василь Васильич предусмотрительно огляделся по сторонам: как-никак, а он собирался совершить, если не преступление, то, по крайней мере, противоправное деяние. Затем, убедившись, что все соседи сладко спят и никто за ними не наблюдает, приступил к вскрытию. Сначала он жарко подышал на краешек полоски, потом ногтем подцепил уголок и осторожненько, двумя пальчиками подхватив его, наполовину отклеил страшную бумажку с гербом Советского Союза и семивёрстовской закорючкой от двери.

– Путь свободен! – просвистел он громким шёпотом, весьма довольный собой.

В комнате Ивана царил невообразимый хаос: дверцы платяного шкафа распахнуты настежь, и всё его содержимое вывалено на пол; ящики комода и письменного стола брошены тут же; постельное бельё, полотенца, сорочки, майки, трусы и даже носки разделили участь костюмов, брюк и пиджаков, не по своей воле оказавшись на полу. Растрёпанные книги, фотографии, письма, в безпорядке разбросанные повсюду, дополняли картину варварского нашествия.

– Словно Мамай прошёл! – сокрушённо покачал головой Иван.

– Я говорил, – развёл руками Василь Васильич.

– Ладно… Убираться завтра будем… То бишь сегодня, как встанем, – решил Иван. – А сейчас… Алёшка, срочно спать! Лично я умираю, а ты как? Готов?..

– Меня бы прислонить к чему-нибудь на полчасика и не трогать. Я на всё готов.

– Спасибо тебе, соседушка, – Иван обнял Василь Васильича за плечи. – Если бы не ты, нам пришлось бы на Курском или Рижском вокзале ночь коротать, а в моём нынешнем положении это дело рискованное.

– Понимаю, – кивнул старик. – И сочувствую. Спокойной вам ночи.

– Какой ночи?.. Утро уже.

– Ну, так спокойного утра. Я к вам попозже загляну, проведаю. А постучу вот так: тук, тук… тук, тук, тук, – показал Василь Васильич и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Приятели быстро освободили от наваленных вещей широкую двуспальную кровать, кое-как застелили её измятым, но чистым бельём, пожелали друг Другу "доброй ночи" и, наконец, угомонились.

– "В руце твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой. Ти же мя благослови, Ти мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь", – скороговоркой прошептал Иван, повернулся на правый бок и через мгновенье уже сладко посапывал, смотрел первый сон.

А вот Алексей Иванович ворочался с боку на бок и ещё долго не мог заснуть. Как ни слипались ещё минуту назад его глаза, как ни тянуло голову к подушке, и казалось, долгожданное забытье, увлечёт его в свою бездонную глубину, утишит все негоразды и скорби, сон не шёл к нему… Стоило погасить в комнате свет, как тяжёлые безпокойные думы заворочались в его воспалённом мозгу, и тупая боль сжала лихорадочно бьющееся сердце. Только ныло оно теперь не от застрявшего в нём осколка, а совсем по другой причине.

Галя… Галя… Галочка…

"Прости меня, подлеца, если сможешь".

Алексей так и не ответил Ивану, почему вдруг так внезапно собрался и кинулся вон из Дальних Ключей. Поначалу он и сам не мог толком объяснить даже самому себе почему. Но сейчас… Потому другу не ответил, что стыдился: угрызения совести в конец замучили. Мы в дурных проявлениях своих не любим признаваться.

"Наблудил ты, Алексей Иванович… Ох, наблудил!" А человеком при этом остаться не сумел. Удрал, как воришка, как нашкодивший котяра, который стащил со стола кусок мяса и теперь, насладившись вволю своей добычей, с ужасом ждёт неизбежного, но справедливого возмездия.

Вспомнил он её серые с тёмным ободочком глаза, нежные руки, горячие губы, мягкое податливое тело, раскрывшееся навстречу его неумелым ласкам… И у него закружилась голова.

Галя… Галочка… Галина…

Да, Алексей Иванович!.. Как ни уговаривай себя, что не любишь ты эту женщину, как ни старайся остаться гордым и независимым, глупое сердце не обманешь пустыми доводами разума. Конечно, глупо шестидесятилетнему мужику признаться в том, что на старости лет влюбился, но… Что случилось, то случилось… Запоздалая, нечаянная любовь закралась в его израненное сердце и, похоже, поселилась рядом с засевшим осколком немецкой мины надолго. Страшно подумать – навсегда.

Как сладко и горько!.. Как тревожно и хорошо на душе!.. Как теснит грудь!.. Как снова и снова его тянет вернуться в своих воспоминаниях к той волшебной ночи, что так нежданно-негаданно притянула его к ней, а её к нему!.. И в ту же секунду он ясно и отчётливо понял: пришёл конец его безпросветному одиночеству, пустым вечерам и унылым дням, которые, как братья-близнецы, были похожи один на другой.

"Теперь, даже если не суждено нам быть вместе, каждый день, каждый час, каждое мгновение будет наполнено мыслями о тебе… Тоской и безграничной любовью.

Галя, Галочка моя!..

Да благословят тебя силы небесные за то, что на склоне дней моих подарила ты мне эту несказанную радость!.. Страшно сказать: больше – счастье!.."

Как она испугалась, когда они с Иваном пришли к ней в дом, чтобы сообщить о решении Герасима "настучать" на них и о своём отъезде!.. Как засуетилась, когда они сообща решили перекрасить Найдёнова в новый цвет!.. И как сокрушалась, почти до слёз, когда увидела его клоунскую голову!.. Как, собирая их в дорогу, пекла пироги с картошкой и грибами!.. Как перекрестила и поцеловала на прощанье крепко в губы, нисколько не стыдясь и не робея!..

"Милая… милая моя!.. Я обязательно… Ты слышишь?.. Обязательно вернусь, и ты не оттолкнёшь меня… Правда?.."

"Глупый… Какой же ты у меня глупый!.. – совсем рядом раздался её ласковый голос. – Неужели ты так ничего и не понял?!.."

Ему хотелось сказать, что он понял, всё понял и очень давно, но сладкий комок сдавил горло, и слёзы, слаще которых не было в его непростой жизни, заволокли, закрыли глаза его.

Он спал и плакал во сне.

Проснулся Алексей Иванович от того, что в дверь тихо поступали: тук-тук, тук-тук-тук… Осеннее солнце пробивалось сквозь задёрнутые шторы, и мириады крохотных пылинок плясали в его косых лучах беззаботно и весело. Иван, скрючившись, сидел у окна и в крохотное зеркальце разглядывал свою клоунскую голову. Услышав стук, он встал безшумно, крадучись подошёл к двери и спросил громким шёпотом.

– Кто там?

– Вольдемарчик!.. – послышался в ответ такой же трагический шёпот. – Это я… Открой…

Иван повернул в замочной скважине ключ. В комнату, стараясь не шуметь, проскользнул Василь Васильич, а следом за ним – незнакомый человек в плаще, из-под которого выглядывал край белого халата, и с пузатым портфелем в руках. Незнакомец, войдя, тут же с грохотом опрокинул на пол стул, отчего даже оконные стёкла зазвенели.

– Эх ты!.. Тоже мне… конспиратор!.. – Иван был страшно раздосадован.

– Не шуми!.. – мастер-реставратор, заговорщицки подмигнул соседу. – Я не один, как видишь…

– Вижу, – озлился Иван. – А доктора с собой зачем привёл? Мы с Алексеем Ивановичем на здоровье не жалуемся.

– Иннокентий вовсе не доктор, – обиделся старик. – Иннокентий – лучший мужской парикмахер не только в Москве, но и в области, а может, и во всём Союзе. Я его прямо со смены сдёрнул. Он едва-едва успел молодому человеку шикарный полубокс на башке соорудить. Наберись терпения, Вольдемарчик, будем твой облик спасать. А то согласись, на люди в таком виде показаться – срам один!.. Знакомься, Иннокентий… Твой пациент – Вольдемар Александрович!..

– Слушай! – вскинулся Иван. – Если твой друг не врач, а парикмахер, то я тоже… не пациент, а клиент!.. И вообще, по какому такому праву ты тут распоряжаешься?!..

– С такой головой, Вольдемарушка, никакой ты не клиент, а именно пациент. Это раз. А распоряжаюсь я потому, что никто, кроме меня, помочь тебе сейчас не в состоянии. Это – два. Не волнуйся, Иннокентий… Прости, никогда не знал, как тебя по отчеству величают?..

– Михайлович, – обречённо сказал парикмахер.

– Где-то я такое имя-отчество уже слышал… Ладно, потом вспомню… Так вот, Иннокентий Михайлович обо всех сложностях твоего нынешнего положения уведомлён… В разумных границах, естественно… Он болтливостью никогда не отличался. Напротив, многие клиенты жалуются: уж больно молчалив… Ты ведь знаешь, Вольдемарушка, как народ любит, сидя в парикмахерском кресле, языком почесать…

– Зато ты, Василь Васильич, этой добродетелью не отличаешься. Тебя хлебом не корми, дай помолчать…

– Обижаешь!.. Я только, когда обстоятельства позволяют…

– Да ты пьян! – учуял запах Иван.

– Ничуть. Сто пятьдесят армянского коньяка… Всего лишь!.. Сам подумай, что для меня сто пятьдесят?.. При том – с закусью!.. "Дробинка– разминка", – как любил говаривать наш незабвенный Леопольд Карлович. Пусть земля ему будет пухом… Алексей Иванович, ты тоже… – и вдруг запел. – "Вставай, поднимайся, непьющий народ! За пивом иди, люд голодный!.. " Нет, правда, пора вставать: день на дворе. Помню в детстве матушка мне книжку читала: "Дети в школу собирайтесь! Петушок попал в говно!.." Что-то я не то говорю, вам не кажется?..

– Кажется! – Алексей Иванович никогда ещё не видел, чтобы друг его был так зол. – Мы с тобой после поговорим!..

– Согласен, – старик сразу как-то обмяк, сник.

– Иннокентий Михайлович, можно из моей головы что-нибудь человекообразное сделать?

– Попробуем, – коротко ответил тот и стал раздеваться.

– Вот и ладно, – Василь Васильич опять начал обретать потерянную было уверенность. – А мы с вами, Алексей Иванович, пока они займутся перевоплощением, стол сервируем. Не соображу только к завтраку или уже к обеду?.. Но прежде, я полагаю, вам умыться надобно. Берите полотенце, а я пока погляжу, не следит ли кто за нами, и, как любил говаривать наш драгоценный Леопольд Карлович: "Постою на атасе".

Он выглянул в коридор.

– Путь свободен!.. По коридору первая дверь направо – ватерклозет, вторая – душ Шар ко, ванная, биде и прочие приспособления для принятия водных процедур. Вся эта роскошь помещается, правда, в единственном водопроводном кране, но мы привыкли довольствоваться малым и о большем не мечтаем. Вперёд!..

Богомолов достал из вещмешка мыло, зубную щётку и, прихватив полотенце, пошёл умываться. За ним в арьергарде, в качестве тылового прикрытия, на цыпочках двигался Василь Васильич.

Между тем Иннокентий усадил Ивана на стул посреди комнаты, накрыл до подбородка видавшей виды простынёй и зачем-то сделал полный оборот вокруг своего клиента. Два раза.

– Да-а, лихо вы себя изуродовали, – безжалостно констатировал парикмахер.

– Может быть, хна была старая? – робко предположил клиент.

– Хна старой не бывает, – Иннокентий раскрыл свой пузатый портфель и стал рыться в его недрах. – Хна, она и есть – хна.

Это глубокомысленное замечание произвело на Ивана такое сильное впечатление, что он замолчал. И надолго. В комнату вернулись свежевымытый Алексей Иванович и весьма довольный проведённой операцией Василь Васильич: пока первый умывался, второй не спускал с него глаз, но ни одна живая душа не появлялась в коридоре, и инкогнито незадачливых беглецов было сохранено. Тем временем Иннокентий в гранёном стакане развёл какую-то ядовито-зелёную кашицу и марлевым тампоном осторожно стал наносить её на торчащую над простынёй голову Ивана Найдёнова. А Богомолов под мудрым руководством Василь Васильича принялся сервировать стол. Столяр-краснодеревщик и в этой области оказался крупным специалистом. Он командовал Алексеем Ивановичем, словно заправский метрдотель, не допуская возражений и никакой самодеятельности: если нож должен лежать справа, а вилка слева от тарелки, то так тому и быть вечно, а менять их местами, и тем более класть рядом по одну сторону, мастер считал верхом неприличия.

'Тук-тук, тук-тук-тук," – неожиданно раздался условный стук в дверь. Даже ничего не знавший об условиях конспирации Иннокентий вздрогнул и обернулся. Что уж говорить о реакции беглецов?..

Василь Васильич, крадучись, подошёл к двери.

– Шурка, ты?..

– Открывай, паразит! – из коридора донёсся визгливый женский дискант. – Сковородка горячая!.. Все руки сожгла!..

Старик быстро повернул ключ в замке, и в комнату не вошла – влетела! – низенькая коротконогая бабулька в засаленном байковом халате и стоптанных шлёпанцах на босу ногу. В руках у неё была огромная чугунная сковородка.

– Подставку давай! – провизжала она и, когда Василь Васильич, вместо подставки, бросил на стол первое, что попалось под руку – журнал "Знание – сила" – с размаху шваркнула на него сковородку, отбросила на пол дырявую прихватку и схватилась рукой за мочку уха.

А на сковородке!.. – дымилась румяная картошка, поджаренная на сале с луком, и ароматно шипели пузатые сардельки, разрезанные пополам.

Такой аппетитный дух заклубился в комнате, что у всех потекли обильные слюнки. Даже у мрачного Иннокентия.

– Здравствуй, Володька!.. Это что же, я для тебя, выходит, старалась?.. А этот гад, – она кивнула в сторону Василь Васильича, – столько туману напустил!.. Мол, "очень важных персон накормить надо", – она гаденько захихикала. – "Но об этом никто знать не должен! Никому ни слова"!.. Тоже мне!.. "Персона из дристона"!.. Помнишь, Карлыч его самого так звал?.. Чтоб тебе в сортир провалиться и наружу до скончания веку не вылезти!.. Ты как тут оказался, Володька? Я-то, грешница, думала, тебя давно наши органы замели… Ты когда приехал?

Иван, онемевший от неожиданного появления в своей комнате знаменитой "тёти Шуры", промычал что-то нечленораздельное.

– Гляди, паразит! – Шурка опять набросилась на соседа, – Из-за тебя всю руку спалила!..

– Сама виновата, – не сдавался Василь Васильич. – Взяла бы прихватку потолще…

– Ты меня ещё поучи в носу ковырять!..

– Шурка, не зли меня!..

– Пре-поддаватель хренов!..

– Поговори у меня!.. Язык твой в момент окорочу!.. Язва вонючая!..

– Кто я?!..

– Чайник тащи! – гаркнул на неё Василь Васильич. – Убью!..

– Ой, напужал!.. Ой, боюсь!.. – запричитала старуха, но на всякий случай, от греха подальше, всё же быстро ретировалась.

– Парадокс природы! На вид – козявка, моль бледная, а внутрь заглянешь – самый настоящий крокодил. И как столько пакости внутри одной бабёнки поместиться может? – попробовал пошутить Василь Васильич, но под взглядом Ивана тут же сдулся, как воздушный шарик на третий день после праздника.

– Василий! – в голосе Найдёнова прозвучали суровые металлические нотки. – Я не понял! Ты почему конспирацию нарушил?!

– Вольдемарчик, я…

Но Иван не стал слушать.

– Мы с Алёшкой нос в коридор боимся высунуть, лишний раз чихнуть опасаемся, а ты… Ты!.. Прости, Господи!.. У тебя что?.. Словесный понос?!.. Да знаешь ли ты…

– Знаю. Знаю – подлец! – поспешно согласился старик. – Единственное, что меня оправдать может: я вас горячим завтраком хотел накормить.

– Спасибо!.. Накормил!.. Я одним тобой по горло сыт!.. – возмущению Ивана не было границ.

– Иван Александрович, очень прошу вас, не дёргайтесь! Работать же невозможно!.. – Иннокентий закончил процесс втирания в голову Ивана зелёной кашицы, замотал его волосы марлевой повязкой, сверху натянул резиновую шапочку для плаванья и взглянул на часы. – Засекаю время. Через полчаса посмотрим, каков результат.

– Садитесь к столу, товарищи дорогие, – униженно просил совершенно расстроенный Василь Васильич. – Остынет же…

Картошка со шкварками и золотистым лучком таяла во рту, надменно-пухлые сардельки были такими свежими, такими вкусными, что раздражение Ивана понемногу сменилось досадой, а вскоре и вовсе улетучилось. Заметив перемену в настроении соседа, старик осмелел и достал из заднего кармана брюк блестящую фляжку из нержавейки.

– Вольдемарушка!.. Может, глотнёшь грамульку?.. Настоящий "Греми"!.. Или как?..

Иван сурово и с таким подтекстом посмотрел на него, что мастер тут же дал задний ход.

– Понимаю, дорогой мой!.. Понимаю и не настаиваю. Ни в коем случае!.. Согласно конституции СССР, Великая Октябрьская революция провозгласила в нашей стране полную свободу совести. Хочешь петь?.. Пей!.. Не хочешь пить?.. Не пой! – и захохотал, довольный собой. Но, поскольку никто из присутствующих его не поддержал, вмиг посерьёзнел и обратился к Богомолову: – Алексей Иванович, а вы?.. Составите нам компанию?.. Я почему спрашиваю: вам рюмку доставать?..

– Извините, Василь Васильич, с утра никогда не пил, а сейчас – тем более.

– Какое с утра?!.. Половина второго уже! Через полчаса "Гастроном" после обеда откроется, можно будет за добавкой сгонять. Деньги есть!.. Иннокентий, тебя я не спрашиваю, потому как знаю, ты товарища в одиночестве ни за что не оставишь.

Иннокентий в присутствии незнакомых людей смутился и даже покраснел.

– Вообще-то я на работе не часто пью…

– И молодец!.. И правильно!.. На работе часто пить – самое последнее дело!.. Никогда не позволяй себе этого!.. – нахмурив реденькие бровки, сурово произнёс Василь Васильич.

Иннокентий удивился такому зигзагу и даже расстроился.

– Но поскольку мы сегодня не пьём, а потихонечку выпиваем… Разницу ощущаешь?.. – продолжил неугомонный старик, – тебе, Иннокентий, это не только позволяется, но и категорически рекомендуется. Ты просто обязан это сделать. Во имя нашей нерушимой дружбы! – торжественно заключил Василь Васильич и наполнил рюмки коньяком.

Иннокентий заметно повеселел.

– Дорогие друзья! – старик вошёл в раж. – Предлагаю вашему вниманию тост!..

Но какой именно тост он хотел предложить вниманию своих дорогих друзей, старик сказать не успел, потому что раздался резкий и продолжительный звонок в дверь.

– Кого это нелёгкая принесла? – встревожился недоперекрашенный Иван. – Интересно, кому это мы посреди дня понадобились?.. Никак за нами, Алёша, пожаловали, давай собираться!.. А ты что, Вася, приуныл, голову повесил?

– Спокойствие!.. Главное, товарищи, полное спокойствие! – насмерть перепуганный Василь Васильич решил повторить подвиг Александра Матросова и сам, по своей воле, двинулся навстречу опасности: пошёл открывать входную дверь. – Прежде всего, не надо панике поддаваться.

Он вышел в коридор и тут с удивлением обнаружил: все обитатели коммуналки, что оказались в этот час дома, с любопытством высунулись из своих нор.

– Цыц!.. – попробовал шугануть их старик, но на него никто даже внимания не обратил: любопытно ведь, кто и за кем пришёл?..

Безусловно, всем соседям с самого раннего утра стало известно, что глубокой ночью домой вернулся Найдёнов, которого ищут "органы"…К тому же не один, а с каким-то подозрительным типом… Словом, впереди всю квартиру ожидало очень интересное представление.

Звонок повторился, и звучал он всё более настойчиво и нахально.

– Это как же так?.. Мне что же на Лубянку в таком виде ехать?!.. – сокрушался Иван. – Будто я только-только из бассейна вылез!.. Что делать, а?.. И так засмеют и эдак… Пускай лучше клоуном считают! – решил он и потянулся, чтобы сорвать с головы резиновую шапочку.

– Ни в коем случае! – схватил его за руку Иннокентий. – Всего пятнадцать минут прошло!.. Потерпите, Владимир Александрович!.. Ещё столько же, как минимум!.. А вдруг – получится. В парикмахерском деле чудеса тоже иногда случаются. Честное слово, бывают!..

В комнату вернулся растерянный Василь Васильич.

– Вольдемарчик, к тебе пришли…

– А я и не сомневался, что ко мне. Алёш, ежели тебя не тронут, поезжай скорее домой. Нечего тебе в этой клоаке делать!.. Ты понял меня?!..

– Там видно будет…

Но Иван уже не слушал его, а обратился к соседу:

– Что ты, Вася, смурной такой?.. Впускай дорогих гостей.

Но ко всеобщему изумлению в комнату вошли не вооружённые до зубов чекисты, а молчаливая Дуня – соседка Тимофея Семивёрстова. Глаза её из-под сдвинутых бровей, как и давеча в коммунальной кухне, смотрели враждебно, но к этому добавилась теперь изрядная доля смущения.

– Меня Тимофей Васильевич прислал, – проговорила она тихо, ни на кого не глядя. – Похороны во вторник, и он просил, чтобы вы непременно были. Так прямо и сказал: "Передай этому беглому монаху, вам то есть, что я его должен ещё раз увидеть…" В десять утра у морга Склифасовского автобус будет. Придёте?..

Её неожиданное появление и странная просьба Семивёрстова смутили Ивана, но вида он не подал.

– Приду… Обязательно… Если, конечно, меня до вторника на свободе оставят.

– Тимофей Васильич велел передать, чтоб вы, значит, не безпокоились. Он сказал, что обо всём сам уже позаботился.

– Поблагодарите его от меня… и вот…от Алексея Ивановича, – Иван был явно обезкуражен. – Скажите, что мы ему крайне признательны.

– Обязательно передам…

– Спасибо, Дуня… Простите, не знаю вашего отчества…

– Не за что. А отчество вам моё ни к чему, – она пожала протянутую Иваном руку. – Будьте здоровы…

Казалось, всё было сказано, но Дуня не уходила.

– И ещё… – она на мгновенье запнулась. – Я вам от себя хочу сказать… Мария Викторовна – стукачка. Вы с ней поосторожней будьте. Столько хорошего народу пересажала!.. И в тридцать седьмом, и в сорок восьмом, да и теперь тоже… Удовольствия настучать никогда не упустит. Хорошо, сегодня воскресенье, стучать некуда, но завтра непременно побежит. Ей за это даже деньги платят!.. Только вы Тимофею Васильевичу не говорите, что я об ней вас упредила. А то они недовольны будут.

– Это нам ни к чему, – успокоил её Иван. – Но как вы, Дуня, узнали, что мы здесь?..

– Нам тётя Шура с самого ранья весточку на хвосте принесла. Володька, сказала, вернулся и какого-то уголовника с собой привёз. Собственными глазами, говорит, видела.

Иван от души рассмеялся.

– Алёша!.. Я-то думал, с порядочным человеком дело имею, а ты вот кто, оказывается… Уголовник!.. Поздравляю с таким высоким званием!..

– Ну. Попадись она мне только на глаза! – Василь Васильич был взбешён. – Я из неё… кисель… Нет!.. Я из неё отбивную котлету сделаю!.. – и почему-то добавил. – Люля-кебаб!..

– Ты это кого имеешь в виду, соседушка? – поинтересовался Иван.

– А вот её! – прогремел старик и указал костлявым скрюченным пальцем на вошедшую с чайником в руках тётю Шуру. – Гнида паршивая!.. Стукачка!.. Сука!.. Убью!..

Та бросила чайник на пол и с криком: "Спасите!.. Помогите!.. Убивают!.." – кинулась вон из комнаты. Василь Васильич – за ней.

– А ты говорил "забавный человечек", – Иван напомнил другу их давишний разговор в коридоре. – Посмотришь теперь, как этот человечек тут у нас "забавляется".

– А он и в самом деле убить может, – тихо проговорил Богомолов, вспомнив, какой яростью налились глаза старика перед тем, как он бросился за Шуркой в коридор.

– Ни в коем случае!.. Немного погоняет по квартире и только. Без членовредительства, – успокоил Алексея Ивановича Найдёнов. – Не впервой. Возвращайся лучше за стол. А то завтрак наш давно уже остыл.

И в самом деле, картошечка и сардельки практически стали холодными, но, несмотря на это, под истошные крики тёти Шуры, доносившиеся из коридора, голодные мужики очистили сковородку до первозданного блеска и принялись пить чай.

Наконец, душераздирающие крики сменились глухими стонами и жалобными причитаниями. В комнату вернулся запыхавшийся от погони, но удовлетворённый Василь Васильич.

– Я её в туалет загнал!.. Пусть на толчке маленько посидит и о своём будущем на досуге поразмышляет. Ей это полезно… Вольдемарчик, веришь ли, я с неё честное слово взял!.. Она мне клялась, что никому ни слова, ни звука, и… Предала!.. Предала, паскуда!.. Но я от своей вины не отрекаюсь, не думай!.. Более неё, я во всём виноват!.. И, безусловно, достоин всеобщего осуждения и публичного позора!.. Прости меня, Вольдемарушка, если можешь! – и театрально бухнулся перед Иваном на колени.

– С ума сошёл! – возмутился тот. – Встань сейчас же!..

– Не встану, пока не простишь подлеца!.. Ты мне только одно скажи: "Вася, я тебя прощаю". И всё… Больше мне ничего не нужно… Ну, пожалуйста!.. Ну, я умоляю тебя!.. Скажи!..

Иван рассмеялся:

– Вася, я тебя простил. Доволен?

– Дорогой ты мой! – обрадованный старик бросился обнимать Ивана, норовил поцеловать и непременно в губы, а тот безпомощно отбивался и умолял:

– Василий, сей же час прекрати!.. Кому сказал?!.. Васька!.. Пусти меня!..

В результате упорной тяжёлой борьбы Василь Васильичу удалось-таки звонко чмокнуть соседа в шею. Удовлетворённый, он поднял налитую ещё до прихода Дуни рюмку и торжественно провозгласил:

– За тебя, Вольдемаронька!.. За твою человеческую порядочность и поразительное по нашим нынешним меркам благородство!.. Такие люди, как ты, нечасто встречаются на нашем жизненном пути!.. Иннокентий!.. Ты согласен со мной?..

Тот буркнул что-то вроде: "А то как же. – и они, чокнувшись, выпили.

Через четверть часа, соблюдая величайшую осторожность, Иннокентий снял с головы Ивана резиновую шапочку, размотал марлевую повязку, которая из белоснежной превратилась в тёмно-коричневую, и обнажил голову Найдёнова.

– Как там? – тревожно спросил клиент.

Ни слова не говоря, парикмахер подал ему ручное зеркальце.

Оттуда на Ивана глянуло перепуганное лицо, поверх и по бокам которого торчали в разные стороны волосы… небывалого цвета. В его оттенках каким-то непостижимым образом сочеталась тусклая синева предрассветных сумерек и бурая грязь осенней распутицы.

– Как вам? – осторожно спросил мастер.

Иван поднял голову. В глазах его застыло горе. Он глубоко, безгранично страдал.

– Алёша, ты как считаешь, с такой… головой можно на люди показаться?

Богомолов сурово нахмурился, он изо всех сил старался сохранить серьёз.

– Честно говоря… Я бы не рискнул, – это был суровый, но честный приговор.

– А вы, Иннокентий Михайлович?.. Вы что скажете?..

Парикмахер глубокомысленно покачал головой.

– Результат достаточно интересный… Признаюсь, такого эффекта я не ожидал, но… Готов с вами согласиться: оттенок недостаточно натуральный. Если желаете, можем повторить.

– Повторить?! – Иван чуть не плакал. – Нет уж, увольте!.. Благодарю покорно… Я издеваться над собой больше не позволю!..

– Вольдемарушка! Ты напрасно расстраиваешься, на мой непросвещённый взгляд…

Старик не сумел продолжить: поймав на себе уничтожающий взгляд соседа, он замолк. Понял, вступаться за своего протеже опасно для здоровья.

Может быть, на обитаемой планете в какой-нибудь другой галактике, за пределами нашей солнечной системы, подобный цвет волос местные модники сочли бы высшим шиком, но здесь, на нашей грешной Земле, такая причёска в лучшем случае могла вызвать только улыбку или желание поскорее вызвать психоперевозку.

– Что же мне делать? – на Найдёнова невозможно было смотреть: обиженный, безпомощный ребёнок, действительно, не представлял, как с такой головой ему жить дальше?

Иннокентий с очень серьёзным видом ненадолго задумался, словно взвешивая все аргументы "за" и "против", и, наконец, огласил приговор.

– Будем стричься. Наголо, под ноль.

Иван в ответ тихо застонал.

– Крепись, друг! – Богомолов так и не смог скрыть предательскую улыбку.

Обескураженного, расстроенного, обречённого Ивана опять замотали белой простынёй, и бывшие когда-то роскошными кудри его целыми прядями стали падать из-под ножей безжалостной парикмахерской машинки прямо на пол.

Шёл уже пятый час, когда друзья вышли из дома в Даевом переулке. Вчерашняя непогодь сменилась ясной солнечной погодой, чуть подморозило, и от этого дышалось удивительно легко и свободно.

Алексей Иванович, как и задумал, решил первым делом зайти на Центральный телеграф: а вдруг там его дожидается весточка от племянника. А постриженный наголо Иван собрался посетить Воскресенский храм в Сокольниках. Там алтарником служил его давнишний знакомый Донат. У него Найдёнов надеялся узнать последние церковные новости и, главное, что произошло в его родном монастыре за время, пока он "находился в бегах". Выйдя со двора, они разошлись в разные стороны: Иван направился к станции метро "Кировская", а Богомолов пошёл на Сретенку. Договорились встретиться вечером, часов в десять, на Даевом.

В "Уране" шёл фильм "Девушка без адреса", и с огромной афиши, что висела на фронтоне кинотеатра, Николай Рыбников улыбался Алексею Ивановичу обворожительной киношной улыбкой. Богомолов подмигнул ему, как старому знакомому, и около "Аптеки" сел в полупустой по случаю выходного дня троллейбус. Красная "двушка" в десять минут довезла его до Петровки, и, поднявшись в горку по Кузнецкому мосту, Богомолов вышел к проезду Художественного театра.

Маршрут этот был хорошо ему знаком. В незапятные довоенные времена именно этим путём они с Анечкой ходили во МХАТ, и сейчас ему казалось, что даже трещины на асфальте остались теми же, что были тогда, шестнадцать лет тому назад. Совсем в другой жизни.

Какой спектакль они смотрели в последний раз?.. "Анну Каренину"?.. Нет, не "Анну"… Какой же?.. Он остановился перед витриной Художественного театра, в которой висели фотографии спектаклей.

"Три сестры"!.. Конечно, "Три сестры"!.. Как он мог забыть?!.. Еланская, Тарасова, Степанова, Бол думай, Ливанов, Хмелёв, Зуева, Станицын, Грибов… Какие артисты!.. Теперь уже нет таких… Ему вдруг отчётливо вспомнилось, как тогда, весной сорок первого, они с Аней вышли на улицу после спектакля. Оглушённые впечатлением от увиденного, они долго не могли прийти в себя и поверить, что были в театре. Нет!.. Этот вечер они прожили в доме Прозоровых, где вместе с Вершининым мечтали о том, какая прекрасная жизнь наступит через двести-триста лет, вместе с Тузенбахом прощались с Ириной и уходили на дуэль, вместе с Ольгой повторяли ещё и ещё раз: "Надо жить! Надо жить!.." – вместе с Машей навсегда прощались с Вершининым, вместе с Андреем плакали о неудавшейся, истраченной по пустякам жизни, о несбывшихся мечтах и обманутых надеждах.

Как он мог забыть?!..

Теперь с глянцевых фотографий на него смотрели новые, незнакомые лица: Головко, Юрьева, Максимова, Кольцов… Время – увы! – идёт безостановочно, на смену старикам приходят молодые, и остановить этот вечный круговорот никому не дано, и, быть может, в этом непрерывном движении и скрыта безпощадная справедливость нашего краткосрочного пребывания на этой вечной Земле?.. Кто знает…

Он подошёл к театральной кассе и наудачу спросил:

– У вас есть билеты на "Три сестры"?

Интеллигентная пожилая дама с высокой пышной причёской глянула на него из своего окошка, снисходительно улыбнулась и, слегка грассируя, произнесла:

– "Три сестры" в этом месяце уже не пойдут. Но вам, дорогой товарищ, невероятно повезло: как будто специально для вас у меня случайно остались два билета на "Марию Стюарт". На пятницу. Очень рекомендую. Одна из наших последних премьер. Успех ошеломляющий!..

– Не люблю Шиллера, – с сожалением признался Богомолов. – Напыщенный, фальшивый какой-то… К тому же немец… Спасибо большое, но я всё-таки Чехова предпочитаю.

– Что?!.. – казалось, мхатовскую кассиршу хватит удар. – Фальшивый немец?!.. Ну, знаете ли!.. Слов не хватает… Честное слово!.. Перевод Пастернака!.. Алла Константиновна в главной роли!.. Я, дура, решила: культурный, интеллигентный человек!.. Хотела приятное сделать, а вы!.. Вы!.. Фальшивый русский – вот вы кто!.. Для вас нет ничего святого!.. Стыдитесь!.. Нет!.. Я не могу!..

Алексею Ивановичу и впрямь стало так стыдно, что он тут же достал кошелёк:

– Сколько я вам должен?

– Ничего вы мне не должны!.. Ничего!.. – чем дальше, тем градус возмущения мхатовской дамы поднимался всё выше и выше.

– Я имею в виду билеты.

– Что?!..

– Сколько я вам должен за два билета на "Марию Стюарт"?

Внезапная перемена в настроении "фальшивого русского" стала для кассирши настолько неожиданной, что она поначалу чуть язык не проглотила, но быстро справилась со своим удивлением. Её белое напудренное лицо приняло надменное выражение, она гордо вскинула пышную седую голову и произнесла сквозь зубы:

– На "Марию Стюарт" все билеты проданы!.. Вот вам!.. – она едва удержалась, чтобы не показать Богомолову язык. Или кукиш.

– Пожалуйста, простите меня, – Алексей Иванович даже покраснел от стыда. – Ляпнул, не подумавши. Просто расстроился очень, что не смогу на "Три сестры" попасть. Дело в том, что я уже видел этот спектакль… перед самой войной… В апреле сорок первого… Мы с женой вместе смотрели. Ну, а потом… Я с того вечера… больше в театре ни разу не был. Да, да… Не удивляйтесь… Сначала война, потом… Впрочем, долго рассказывать… А сейчас я живу в такой глуши, куда театр никогда не приезжал и, я думаю, уже не приедет. Поэтому сегодня… Когда увидел афишу, так опять в дом к Прозоровым потянуло!.. Поверьте, я правду говорю… Не сердитесь…

Дама в окошке отвела взгляд.

– Пятьдесят рублей, – отдавая Богомолову билеты, тихо прибавила. – Я вам верю и совершенно не сержусь. Желаю вам с женой приятного просмотра.

– Спасибо, – ответил Алексей Иванович, пряча билеты в карман. – Только жена моя в первый день войны погибла… На станции во время первой бомбёжки… Поэтому на спектакль я не с ней, с товарищем пойду. Всего вам доброго, – повернулся и пошёл к выходу.

Мхатовская дама почти наполовину высунулась из своего окошка, чтобы посмотреть ему вслед. В глазах её стояли слёзы.

По улице Горького проезжали редкие машины. Вечернее солнце ярко горело на рубиновых гранях кремлёвских звёзд, оранжево отражалось в окнах домов.

На Центральном телеграфе было безлюдно… Богомолов подошёл к окошку, на прозрачном стекле которого было написано: "Выдача корреспонденции до востребования". И чуть ниже: "А – Д". За ним сидела очаровательная коротко стриженная девчушка и коротенькой пилочкой полировала маленькие остренькие ноготки. Алексей Иванович протянул ей свой тёмно-зелёный паспорт. Она лениво взглянула на его первую страничку, ловкими пальчиками быстренько перебрала в продолговатом ящике ряд конвертов и почтовых извещений и небрежно хмыкнула.

– Пишут.

– Простите, что вы? – не понял Алексей Иванович.

– Пишут! – повторила девчушка и раздражённо прибавила. – Чего непонятного?

И вновь принялась полировать ноготки.

– Простите, девушка…

– Я вам не девушка! – отрезала та.

– А кто же вы?.. Гражданка, товарищ?..

Никакой реакции.

– Скажите, милая…

– Что вы ко мне привязались?! – обозлилась девчушка. – Никакая я не гражданка и не товарищ!.. Тем более вовсе не милая!..

– Это я вижу, – с сожалением кивнул Алексей Иванович. – Извините.

– Слушай ты, хрен моржовый!.. – и куда только делось девичье очарование? – Я сейчас милицию позову, и ты у меня в КПЗ будешь блох давить!..

Богомолов стало не интересно слушать, какое будущее его ожидает. Он отошёл к другому окошку, на котором было написано "Р – Т". Тут за стеклом сидела пожилая усталая женщина и вязала детский свитер.

– Простите меня, ради Бога, – подчёркнуто вежливо обратился к ней Алексей Иванович. – Мне нужно оставить записку на фамилию "Троицкий". Скажите, как мне это сделать?

– Напиши письмо "до востребования" и в почтовый ящик опусти, – не отрываясь от своего занятия и не поднимая глаз, ответила женщина.

– А без почтового ящика никак нельзя?

– Нельзя, – спицы мелькали в её руках. Как маленькие сверкающие молнии.

– А конверт с маркой можно у вас купить?

– Тридцать копеек, – перед Богомоловым за стеклянным окошком сидела вязальная машина. Не человек.

Купив, на всякий случай, сразу пять конвертов и стопку почтовой бумаги, Алексей Иванович сел за стол и тут же, на Центральном телеграфе, стал писать письмо, которое собирался адресовать своему племяннику. Опять же на Центральный телеграф.

"Дорогой Павел! Ты, наверное, удивишься, но я сейчас нахожусь в Москве и, вероятно, пробуду здесь некоторое время. Как только получишь эту мою писульку, тоже напиши мне "до востребования" с указанием адреса или телефона, где бы я мог тебя найти. Даст Бог, встретимся и уж тогда переговорим обо всём. Обнимаю тебя. Алексей Богомолов."

Он написал адрес, вложил листок в конверт и уже собирался заклеить его, как вдруг услышал над собой чуть надтреснутый до боли знакомый голос.

– Богомолов?.. Ты?!..

Алексей Иванович поднял голову.

– Наташа?.. – он медленно встал и почему-то отступил назад.

В двух шагах от него, на расстоянии вытянутой руки, стояла его спасительница, его фронтовая любовь, которую он так и не смог разыскать после войны и о которой в последнее время вспоминал всё реже и реже.

Да, это была она – Наталья Григорьевна Большакова!..

– Ты смотри – узнал!.. Это хорошо. Значит, не слишком я… изменилась?..

– Не слишком… Нет… – с трудом даже не сказал, а вытолкнул из себя эти три слова Алексей.

После этого они мучительно долго молчали: не знали о чём говорить. Просто смотрели друг на друга не отрываясь.

– Как живёшь, Богомолов? – первой нарушила молчание Наталья.

– Нормально живу, – Алексей никак не мог прийти в себя. – А вы?..

– Что это с тобой?.. Мы, помнится, на "ты" были?..

– Извини… Давно не виделись… Отвык…

– Да, давненько… тринадцать лет уже…

– Неужели тринадцать?

– А ты посчитай.

– В самом деле… Тринадцать… с хвостиком.

– Что-что?..

– С "хвостиком", говорю… Тринадцать с лишком…

– "С лишком"?.. Ну да, мы с тобой, кажется, в апреле расстались?..

– Шестого.

– Ишь ты!.. Даже число запомнил?

Он согласно кивнул и вдруг почувствовал знакомую боль в груди. Отвёл глаза.

– Я, Наташа, всё помню.

– Как сердчишко? – от неё не ускользнула лёгкая тень, пробежавшая по лицу Алексея. – Не безпокоит?

– По-разному… Но в целом… грех жаловаться…

– Надолго в Москву?

– Не знаю. Как дела сложатся. Хотелось бы назад поскорее.

– Тебя дома кто-то ждёт?

– Хотелось бы думать – да.

– Ох, темнишь, Богомолов… Ох, темнишь!.. Ты раньше этим вроде не отличался.

– Да я и сейчас… "не отличаюсь"…

И вдруг, сам того не ожидая, задал ей самый главный вопрос, который не давал ему покоя все эти тринадцать с хвостиком лет.

– Скажи, Наташа, ведь ты письмо моё получила?

– Какое письмо? – удивилась она.

– Ну вот, теперь ты темнишь, Наталья Григорьевна!.. Если бы ты его не получила, то как бы узнала, что я не в Москве живу?

– Скажи-ка!.. Из тебя, Богомолов, мог бы отличный сыщик получиться! – рассмеялась Большакова. – Ну, получила. Что из того?

– Почему не ответила?

– Долго рассказывать.

– А я никуда не спешу… Впрочем, если ты торопишься, я не настаиваю.

– Я?.. Да нет… Торопиться мне, Богомолов, тоже некуда.

– Вот и отлично. Присядь, давай поговорим. Столько лет мы с тобой не разговаривали.

Она немного помедлила… Потом решительно сказала, глядя ему прямо в глаза.

– Я в двух шагах отсюда живу, пошли ко мне. Чайку попьём… Всё-таки дома лучше, чем на телеграфе, прошлое вспоминать. Согласен?..

– Пошли, – Алексей был согласен на всё.

Он опустил в напольный почтовый ящик своё послание племяннику. Наталья Григорьевна взяла его под руку, и они вышли на улицу Горького. В дверях телеграфа Богомолов лицом к лицу столкнулся с высоким худым человеком, который галантно уступил им дорогу. Не знал Алексей Иванович, что перед ним был тот, кого он так хотел увидеть – Павел Петрович Троицкий. Последний раз он видел своего племянника, когда тот был ещё ребёнком, и, само собой, не мог признать в измученном старике бойкого, розовощёкого мальчишку.

Им предстояло встретиться гораздо позже, а пока они разошлись.

Вечер ещё не наступил, но уличные фонари уже зажглись, и на небе в густой синеве одиноко висело белое пушистое облачко, очень похожее на ангорского кота.

21

Отставной комбриг Троицкий на секунду задержался в дверях телеграфа, пропуская выходившую на улицу пожилую пару. В это мгновение он, конечно, не мог предположить, что этот мужчина с окладистой седой бородой только что опустил в огромный напольный почтовый ящик, что стоял при входе в операционный зал телеграфа, письмо, адресованное ему «до востребования». Ещё менее он мог подумать, что через два месяца им предстоит новая встреча, но уже совершенно при других обстоятельствах. А сейчас… Сейчас они даже не взглянули друг на друга.

Павел Петрович подошёл к окошку, за которым сидела пожилая женщина со спицами в руках. С каждой секундой свитер в её руках увеличивался в своих размерах, и, видимо, именно это придавало ей ещё больший азарт: спицы порхали в её руках, не замирая ни на секунду. Троицкий протянул ей в окошко свой военный билет. Она с сожалением оторвалась от своего занятия.

– Удостоверение откройте.

Павел Петрович послушно исполнил приказание.

Отложив свитер на колени, женщина коротко взглянула на первую страничку документа, достала продолговатую коробку, ловким движением одной руки в мгновение ока перебрала длинный ряд писем и квитанций, затем вернула коробку на место и вновь принялась за работу, так некстати и не во время прерванную.

– Ну, что? – спросил Троицкий.

– Не видите разве? – вопросом на вопрос ответила, не поднимая глаз, женщина. – Нету для вас ничего. Нету!..

Троицкий поблагодарил и, огорчённый, пошёл к выходу. Будет страшно обидно, если письмо его, посланное из Дальногорска, до Богомолова не дошло. Конечно, наша почта – лучшая в мире, но и у неё случаются сбои в работе. Что поделаешь?.. Надо надеяться и ждать.

Автандил поджидал его возле машины. После вчерашней встречи с Семёном Окунем и страшного фантастического известия об отце он сильно изменился. Куда подевалась его многоречивость, весёлая безшабашность? Он был угрюм, строг и, казалось, погружён в самого себя.

– Как успехи, товарищ генерал?

– Пишут, как бывало отвечал зэку начальник лагеря, пряча в свой стол ещё недочитанное письмо, адресованное заключённому. Пишут. А если серьёзно, то… поторопился я. Даже если Алексей Иванович мне сразу ответил, не успело ещё письмо придти, – он мысленно прикинул срок. – Не раньше, чем через два-три дня ответа стоит ждать.

– Куда теперь?

– В Сокольники, Авто. Думаю, Николаша меня совсем заждался и уже всякую надежду потерял…

Ещё утром из дома Гамреклидзе он дозвонился Николаю Москалёву. Это удивительно, но телефонный номер закадычного друга не изменился с довоенных времён, чего Троицкий боялся больше всего. Голос у Николаши, как показалось Павлу Петровичу, был напряжён и звучал как-то не слишком радостно. Но говорили они всего полминуты, и это, действительно, могло только лишь показаться. Они условились встретиться после обеда. Сейчас была уже половина пятого, так что на месте они могли оказаться не раньше пяти.

Он сел на переднее сиденье, и они тронулись. Автандил молчал, и Павел Петрович был ему благодарен за это: хотелось привести в порядок свои мысли и впечатления уходящего дня.

Утро началось не слишком радостно. Разбудила его Екатерина и сообщила, что ночью отцу было очень плохо – сердце! – и сейчас он лежит и просит дорогих гостей извинить его. Тёзка Будённого был мрачен и не очень расположен к общению с кем бы то ни было.

Автандил приехал к девяти часам. Они быстро позавтракали на кухне и первым делом заехали в гостиницу: Павел Петрович хотел переодеться. День обещал быть солнечным, тёплым, и он справедливо опасался, что в тёплом колючем свитере ему будет жарко. Лариса Михайловна сидела на рабочем месте и всем своим величественным видом демонстрировала оскорблённую добродетель. Глаза её сверкали. Она гневно осуждала такое нетактичное, такое безжалостное поведение постояльца. На пожелание Троицкого "доброго утра" она съязвила, что "утро не такое уж доброе" и что она "не ждала товарища генерала так рано". При этом великодушно прибавила, что "он, конечно, не маленький и может сам распоряжаться своей судьбой". От этого глубокомысленного пожелания Павел Петрович внутренне съёжился, но предпочёл благоразумно промолчать.

От гарнизонной гостиницы они отправились на Чистые пруды к дому, где когда-то давно, совсем в другой жизни, квартировала счастливая семья товарища Троицкого.

С замирающим сердцем бывший комбриг вошёл в арку, повернул направо и оказался перед такой знакомой и такой чужой ему теперь дверью своего бывшего подъезда. Поднялся на пятый этаж. Вот из этой квартиры под номером сорок восемь ноябрьским вечером тридцать восьмого года они вышли вместе с Зиночкой и поехали в Большой на "Спящую красавицу". Она надела новое платье, которое специально сшила у знакомой портнихи в ателье Дома Актёра, потому что живот её начал округляться, и старые наряды могли изуродовать её стройную фигурку. В этом новом платье она была необыкновенно хороша, и, как маленькая девочка, радовалась тому, что "совсем не заметно", и без конца спрашивала мужа: "Правда, здорово?.. Ты меня не обманываешь?.. Я на бабу с чайника ведь совсем не похожа?.. Ну, скажи!" А он счастливый, гордый, только улыбался в ответ и целовал её раскрасневшиеся щёки.

Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, он нажал на кнопку звонка, и сам испугался. За дверью послышались шаркающие шаги, и женский голос недовольно проскрипел.

– Опять ключи забыл?

Дверь открылась, и Троицкий увидел уплывавшего от него прочь по коридору цветастого павлина, распушившего свой фантастический хвост на спине полной высокой дамы в длинном до полу халате. На голове её блестели ряды металлических бигуди, обнажая розовую кожу под прядками жиденьких, реденьких волос. Не зная, как иначе привлечь её внимание, Павел Петрович громко кашлянул. Способ, конечно, не очень оригинальный, но дама вздрогнула и обернулась.

– Тебе кто тут нужен? – в глазах её промелькнул испуг. – Виктор Николаевич вышел на минуту… За пивом… Счас вернётся… Учти!..

– Да я, собственно, не к Виктору Николаевичу, – более дурацкое положение трудно было придумать.

– Так значит вы… ко мне? – и вдруг погрозила Павлу Петровичу пухлым наманикюренным пальчиком, потом попыталась закричать, но вышло это у неё не очень убедительно. – Не подходи!.. Я буду защищаться!.. Я милицию позову!.. Помогите! – тоненько пропищала она.

– Подождите!.. Вы меня не поняли… Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете… Я не грабитель!.. – нужные слова, как нарочно, напрочь вылетели из его головы. – Поверьте, вы ошибаетесь!..

– Граждане-товарищи!.. Караул!.. Убивают!.. – голос у неё, наконец, прорезался, и теперь дама в халате вопила изо всех сил, что было мочи, не останавливаясь. – На помощь!.. Товарищи-граждане!..

– Ты чего орёшь? – за спиной Павла Петровича рявкнул густой мощный бас. Истошные вопли женщины заглушили всё вокруг, и он не слышал, как на пятом этаже хлопнула дверь лифта. Крепко сбитый, коренастый здоровяк оказался с ним рядом.

– Витюша! Это – бандит!.. Звони 02!..Ты в его зенки глянь!.. Убийца! – страх в присутствии мужа у неё прошёл, и теперь она испытывала жгучее наслаждение оттого, что могла изображать жертву маньяка-убийцы. Какой талант пропадает!

– Элька!.. Заткнись!..

Одного этого возгласа оказалось достаточно, чтобы дама мгновенно стихла.

– Товарищ, ты ко мне? – заметно было, что Виктор Николаевич не очень хорошо себя чувствует. Три бутылки пива и чекушка "Московской", нахально вылезавшие из ячеек авоськи, откровенней любого врачебного диагноза говорили о том, какой недуг поразил его сегодня с самого утра.

Троицкий понял: ничего путного в присутствии Эльки он объяснить не сумеет и согласно кивнул.

– К вам, Виктор Николаевич… К вам.

– Витюша!.. Он врёт!.. Только что сам мне сказал…

– Тебе что было сказано, дура? – Элькин муж не терпел возражений. – А ну, брысь на кухню, и чтобы я тебя до самого вечера не видал!

Разобиженная дама поджала губки.

– Сам дурак!.. Увидишь!.. Этот уголовник тебя так облапошит…

Она не успела договорить. Звонкий тяжёлый шлепок сотряс её необъятный зад и гулким эхом отозвался под сводами второго подъезда. Она вскрикнула и быстро ретировалась. Дважды повторять ей было не нужно.

– Пошли ко мне в кабинет. Эта скважина и поговорить нормально не даст, – Виктор Николаевич прикрыл дверь на лестницу и, снимая пальто, спросил. – Тебя как зовут?

– Павел Петрович.

– Раздевайся, Павел Петрович, и потопали.

Как и предполагал Троицкий, кабинет нового хозяина его бывшей квартиры помещался там же, где был когда-то и его кабинет. Более того, когда он переступил знакомый порог, невольно "ахнул": его письменный стол, его оттоманка, кресло и даже ковёр на стене, так и остались на прежних местах, словно дожидались возвращения своего хозяина, отлучившегося из дому на короткий срок. Лишь незнакомые фотографии на стенах и новые, неизвестные ему книги в шкафу говорили: а хозяин-то у нас новый!.. Интересно, в других комнатах тоже так же, как было прежде, или новые хозяева всё-таки поменяли обстановку?

– Пиво будешь? – Виктор Николаевич обручальным кольцом ловко откупорил бутылку "Жигулёвского" и, не дожидаясь ответа, томимый мучительной жаждой, припал к его живительному горлышку. Отпив примерно три четверти, оторвался от бутылки, переводя дух.

– Уф!.. И ведь знаю: всё равно не поможет, а хорошо… Зря отказываешься, Павел. Мне и двух бутылок выше крыши. К тому же… – он зябко передёрнул плечами, фыркнул и сорвал с чекушки белую пробку-безкозырку и, наливая её содержимое в тонкий стакан, обратился к самому себе с полным дружеского участия словом. – Крепись, Виктор Николаевич… Понимаю, как тебе тяжело и не хочется, но… Надо, дорогой ты мой… Надо!.. Как тебя в школе учили?.. Большевики умирают, но не сдаются.

И к ужасу Павла Петровича медленно, глоток за глотком выпил полный стакан водки.

Вслед за последним глотком страшная конвульсия сотрясла его крепко сбитое тело. Казалось, человек сейчас, прямо на глазах потрясённого Троицкого, завяжется в узел!.. Но!.. Постепенно черты лица разгладились, движения обрели покойную мягкость, и даже невооружённым глазом видно было, как сладкое облегчение овладевает всем его существом.

– Теперь можно жить, – умиротворённо произнёс Виктор Николаевич и широко улыбнулся. И в золотом блеске его улыбки запрыгали, заиграли солнечные зайчики. Это было второе потрясение Павла Петровича за сегодняшний день. За всю свою жизнь ни у одного человека он не видал ещё такое количество золота во рту.

– Рассказывай, зачем пришёл, – новый хозяин бывшей квартиры Троицкого развалился в его кресле, закурил папироску "Герцеговина Флор" и блаженно прищурил глаза.

– Поступок мой трудно объяснить с общепринятой точки зрения, – начал Павел Петрович издалека, но тут же разозлился и сказал, глядя прямо в ласковые довольные глаза своего собеседника, не думая о последствиях. – Вы сидите в моём кресле, дорогой товарищ. В тридцать втором году я купил это кресло в комиссионке на Арбате и, как сейчас помню, заплатил за него двадцать шесть рублей. Немалые деньги по тем временам.

С Виктором Николаевичем случился столбняк. Он в изумлении застыл, забыв вынуть изо рта дымящуюся папиросу.

– Ты это… Того… Ты случаем… У тебя с головой всё в порядке?..

– Абсолютно, – Павлом Петровичем вдруг овладела какая-то спокойная решимость. – В этой квартире я прожил шесть лет. Двадцать первого ноября тридцать восьмого года мы с моей женой Зинаидой Николаевной вышли из дома и на моей служебной машине поехали в Большой театр. К сожалению, вернуться домой в тот вечер мне не довелось…

– Из-за чего это? – так и не пришедший в себя новый хозяин квартиры задал идиотский вопрос.

– Сначала меня отвели на Лубянку, а потом, много позже, я всё своё свободное время провёл в лагере общего режима.

– А-а-а!..

– Так вот… Теперь я вернулся… домой… Спустя девятнадцать лет. Понимаете?

– Ага…

– И очень хотел бы хоть немного в своём бывшем кресле посидеть. Вы позволите?..

Онемевший Виктор Николаевич, как ошпаренный, вскочил со своего места. Троицкий не спеша сел, ласково погладил подлокотники.

– Здорово, приятель… Как ты тут?.. Сильно скучал без меня?.. Молчит… Скажите, а в остальных комнатах тоже мои вещи стоят? Или вам удалось кое-что на свои кровные прикупить?

– Слушай, друг, – к Виктору Николаевичу начал возвращаться дар речи. – При чём тут я?.. Я в этой квартире вообще всего третий год живу. Мне сказали, все вещи здесь казённые, можешь пользоваться. Ну, я и пользовался… Откуда я знал?.. Забирай, если это твоё!.. Я ни в чём чужом не нуждаюсь!.. Я, между прочим, не какой-то там, чтобы…

Неожиданно дверь в кабинет с треском распахнулась, и в комнату влетела разъярённая Элька.

– Не отдам! – завопила она ещё с порога. – Ходют тут всякие!.. А ты зенки пивом налил и рад, губошлёп?!.. Паразит недоделанный!.. Ничего я этому проходимцу не отдам!.. Слышите?!.. Ничего!.. Хрен с маслом он у меня получит!.. Накоси, выкуси! – и она, сложив из коротеньких пухлых пальчиков внушительную фигу, затрясла ею почти у самого носа своего благоверного.

– Тебе что было велено?!.. – Виктор Николаевич что есть силы стукнул кулаком по столу. – Чтобы я тебя до самого вечера не видал!.. Брысь, поганка!.. Добром прошу!.. – и двинулся на свою благоверную.

– Убивают!.. Ратуйте, люди добрые! – заголосила Элька, но на всякий случай подалась поближе к выходу. – Только пальцем коснись, на пятнадцать суток упеку!.. Фулюган!..

– Вон!.. Вша недоразвитая!.. – взревел взбешённый супруг. – Моль недобитая!.. Я тебя добью!..

Больше упрашивать расходившуюся даму с павлином на спине не пришлось. Последняя угроза подействовала на неё безотказно, и, уже не сдерживая сотрясавших её пышное тело рыданий, изрыгая проклятья и угрозы, она стремглав кинулась из кабинета мужа.

– Извини, друг, – возмущению его не было границ, и он никак не мог успокоиться. – Ну надо же, чтобы такая мзгля… чтобы от эдакой мрази… чтобы от неё… Нет!.. Я даже не знаю… Вообще!..

Не в силах больше говорить, он схватил со стола пустую четвертинку и со всего размаха запустил её вслед удравшей жене. Стукнувшись о закрытую дверь, бутылка разлетелась на мелкие осколки.

– Двенадцать лет с ней живу, а всё никак не могу решиться… – чекушкометание немного его успокоило. – Ты даже представить себе не можешь, как иной раз это насекомое раздавить хочется!.. Она ведь у меня хуже таракана!.. Или клопа!.. Клянусь!.. С каким бы это я её удовольствием!.. – он блаженно закатил глаза и даже причмокнул от сладостного предвкушения. – Но, как подумаю, что за минуту наслаждения пожизненный срок схлопотать можно, руки сами собой опускаются. И что остаётся делать?.. Терпеть. И только… Веришь ли?.. Несчастней меня человека на свете не было и нет. Не молчи, а скажи, ты мне веришь?..

– Верю, – Павлу Петровичу было и грустно, и паршиво, и смешно.

– Спасибо, друг… Вот ты меня понимаешь… Жаль выпить нечего, а не то бы мы с тобой дерябнули бы… За мужскую солидарность!.. Хотя… Постой!.. – похоже, его осенила какая-то гениальная идея. – Я мигом!

Он на цыпочках подошёл к двери, прислушался к тому, что происходило в коридоре и, многозначительно подмигнув Павлу Петровичу, безшумно выскользнул в коридор.

С его уходом Троицкий смог, наконец-то, спокойно оглядеться в такой знакомой и такой чужой для него теперь комнате. Удивительно, но мебель стояла на своих прежних, привычных местах, и лишь безвкусные кружевные салфетки с огромными вышитыми розами, разложенные повсюду, нарушали привычную строгость его кабинета.

"Бежать, бежать отсюда!.. И как можно скорее!.." – горькое чувство невосполнимой утраты сжало сердце, и на душе у Павла Петровича стало пасмурно и тоскливо. Хуже некуда.

В комнату, крадучись, вернулся Виктор Николаевич. По выражению его торжествующего лица можно было догадаться, что задуманная операция прошла успешно.

– Не заметила!.. Хе-хе… Ну, Элеонора Степана, тебя такой сюрприз ожидает!.. Ты этот день на всю оставшуюся жизнь запомнишь! – жарко зашептал он.

Ещё раз оглянувшись на дверь, Виктор Николаевич извлёк из правого кармана штанов пузырёк каких-то духов. Фигурный флакон представлял из себя ледяную скалу, на вершине которой стоял белый медведь, и сквозь стенки из мутного стекла было видно, что он полон более, чем наполовину.

– Где Чапаев не проскочит, сокол-Чкалов пролетит!.. Ха-ха!.. Это ей за паскудство характера и за подлость натуры мелкой собственницы!.. Духи "Северное сияние"! Производство фабрики "Красная заря"!.. Тебе, Павел, как?.. Разбавить или ты, как все советские люди, чистый предпочитаешь? Самый натуральный спирт!.. И запах без отвращения. Ты только нюхни. То ли Северным полюсом, то ли медведем этим воняет. Бррр!.. – беднягу всего передёрнуло.

– Пей сам, Виктор Николаевич, а я воздержусь.

– И зря!.. Чистейший спиртяга!.. – изрёк Виктор Николаевич и опрокинул содержимое флакона в гранёный стакан.

Троицкому вдруг стало невыносимо тошно. В доме, где они с Зиночкой были необыкновенно счастливы, теперь поселилась пошлость, гадость! Одним словом – дрянь!..

– Простите меня, – он резко встал и, когда открывал дверь кабинета, чуть не сшиб с ног прилипшую к замочной скважине неугомонную Эль-ку. – Всего вам хорошего.

– Ах, ты, подлюга!.. – та заметила в руках мужа знакомый флакон– Ты зачем это духи мои упёр?.. Для какой такой надобности?!.. Пидарас вонючий!..

Павел Петрович с силой захлопнул за собой входную дверь и, прижавшись лбом к холодной стене, с минуту простоял так, чтобы унять бивший его озноб. Для него теперь всё стало яснее ясного: если даже их личные вещи остались в квартире, значит, Семивёрстов выполнил своё обещание, и после очной ставки с ним Зиночка домой уже не вернулась, а… Нет, нет!.. Не хочу даже думать об этом!.. С ней всё хорошо… Всё благополучно!.. Просто узнать, где она и что с ней стало, здесь, на Чистых прудах, невозможно.

Автандил всё понял без слов по одному выражению лица своего пассажира. Лишних вопросов задавать не стал, включил зажигание.

– Куда теперь?..

– В Хомутовский тупик, Авто. Знаете, где это?

– Гамреклидзе Москву как свои пять пальцев знает. Не надо безпокоиться, Павел Петрович.

По улице Чернышевского они выехали к Земляному валу, и тут Троицкий растерялся. Он не узнавал когда-то хорошо знакомых мест. Громады новых домов выросли на месте низеньких деревянных хибар. Озираясь по сторонам, он безпокойно заёрзал на сиденье.

– Что вы, товарищ генерал?..

– Не могу понять, где мы.

– Сейчас, потерпите намного, – машина свернула направо и остановилась напротив входа в кинотеатр. "Встреча", – прочитал Павел Петрович на фасаде. А рядом на старинном заборе из литого чугуна висела афиша фильма. Здесь тоже шла "Девушка без адреса", и неунывающий Рыбников улыбался Павлу Петровичу, как закадычному другу. Но из-за забора, на котором он демонстрировал свой неисчерпаемый оптимизм, выглядывал знакомый дом. Наконец-то! Он узнал! Старинная усадьба девятнадцатого века, хотя и пришла в упадок, но сохранилась! Стояла на прежнем месте!.. Ура!.. Как и в довоенные времена, в ней по прежнему помещался стационар какого-то диспансера, и, очевидно, больные в коричневых пижамах, поверх которых были накинуты грязно-серые халаты забивали на лавочках козла или играли в шахматы. Скорее всего, именно медицинское ведомство, а не "Всесоюзное общество охраны памятников старины" спасло особняк от полного уничтожения. Однако на этом радость узнавания знакомых мест для комбрига Троицкого… Увы! – закончилась.

Напротив диспансера, на том самом месте, где в довоенные времена стояла деревянная двухэтажная развалюха и в которой жила Зиночкина подруга Тина, теперь красовалась типовая пятиэтажка из унылого серого кирпича. Приехали!..

– Мне, Павел Петрович, позвонить тёте Кате надо, – прервал его невесёлые мысли Автандил. – Что-то не понравился мне Ираклий сегодня.

Вчерашние новости на него очень сильно подействовали, не смог утром с постели встать. А с ним такое редко случается, несмотря на возраст. Я быстро, – он вылез из машины и направился к будке телефона-автомата, что стояла возле входа в кинотеатр.

Троицкий остался в машине.

Он понимал теперь: найти жену после стольких лет, дело отнюдь не такое простое, каким оно представлялось ему ещё две недели тому назад. Если даже дома исчезают с лица земли, то что говорить о людях, которые не из дерева или камня сработаны?.. О людях, которые в общем движении жизни на этой земле, – всего лишь крохотные песчинки, уносимые бурями исторических катаклизмов и не представляющие никакой ценности с точки зрения исторического материализма. А в такой стране, как наша, тем более.

Вернулся озабоченный Гамреклидзе.

– Совсем деду плохо стало. Тётя Кэто сказала, уже два раза "неотложку" вызывала. Надо мне к ним заскочить. Может, нужно за лекарствами сгонять или ещё что-нибудь… Скажите, куда мне вас отвезти, товарищ генерал, а я за вами часа через полтора заехал бы.

Павел Петрович посмотрел на часы. Ехать к Николаше Москалёву было ещё рано… И вдруг шальная мысль заскочила к нему в голову.

– Поехали обратно. Один пустяк выяснить не успел. Конечно, вряд ли, а вдруг!..

И они снова выскочили на Садовое кольцо и помчались с ветерком на Чистые пруды. Когда Автандил высаживал Троицкого из машины, то на всякий случай спросил, в какой квартире его искать.

– Вдруг я раньше освобожусь. А так, что бы ни случилось, в двенадцать сорок я буду на этом самом месте стоять. Договорились? – и рванул с места, обдав Павла Петровича прозрачным белым дымом из выхлопной трубы.

Первое, что насторожило Троицкого, когда он вошёл в арку и завернул направо, это милицейская машина и карета скорой помощи, что стояли возле дверей его бывшего подъезда, и в которых никого, кроме водителей, не было.

"Неужели?!.. – промелькнуло у него в голове. – Да нет, не может быть! Не такой он дурак, в конце-концов!.."

Но когда он поднялся на пятый этаж и вышел из лифта, самые худшие его опасения подтвердились. Дверь сорок восьмой квартиры была распахнута настежь, и оттуда доносились возбуждённые голоса.

Картина, которая открылась его взору, когда он осторожно вошёл в свою бывшую квартиру, была достойна, как говорится, кисти Верещагина. Поле битвы располагалось в столовой, пол которой был усеян фарфоровыми кусками столового сервиза и сверкающей россыпью хрустальных осколков, бывших ещё совсем недавно парадными бокалами и фужерами. На стуле у окна сидела Элеонора Степанна и, уронив свою изрядно потрёпанную голову на подоконник, рыдала навзрыд. Несколько бигуди ещё держались на её жиденьких волосах, но основная часть была разбросана по полу среди осколков. Возле неё, засунув левую руку в карманы, стоял милицейский сержант и от нечего делать правой рукой сосредоточенно ковырял в носу. За столом сидел капитан и, по-видимому, писал протокол. В глубоком кресле справа от двери сидел хозяин квартиры и, закатив глаза, довольно ненатурально стонал. Актёр из него получился бы никудышний. Возле него хлопотала молоденькая медсестра, которая заканчивала накладывать на его голову марлевую повязку, а суровая женщина-врач молча набирала из ампулы в шприц какую-то прозрачную жидкость.

– Вам чего, гражданин? – первым заметил появление в квартире незнакомого человека скучающий сержант, бросивший по такому случаю вести раскопки в своём носу.

Виктор Николаевич перестал стонать, с трудом разлепил сомкнутые веки и, увидев Павла Петровича, обрадовался ему, как родному:

– Друг!.. Павел, дорогой!.. Как ты кстати!.. Товарищ капитан, вот товарищ может подтвердить. Он – единственный и самый непосредственный свидетель!..

– Чего тут подтверждать? И без свидетелей всё ясно, – капитан закончил свою писанину и обратился к хозяину квартиры. – Уголовное дело будем возбуждать или как?

Услышав такие слова, несчастная Элька взвыла ещё громче. Виктор Николаевич опешил.

– Уголовное?.. А просто на пятнадцать суток нельзя посадить?.. Чтобы только проучить… без уголовщины?..

– Нанесение телесных повреждений в драке уголовно преследуется и карается сроком от двух до пяти. Бывает, условно. Всё зависит от тяжести нанесённых травм и ущерба здоровью потерпевшего.

Возникла напряжённая пауза. Предложение капитана было для потерпевшего крайне соблазнительным. Правда, он не думал о том, какой ущерб жена нанесла его здоровью сегодня. Двенадцать лет супружества, по его твёрдому убеждению, нанесли гораздо больший ущерб не только здоровью, но и всей его жизни. Оскорблённое сердце требовало отмщения!.. Но!.. Но ведь какая-никакая, а всё-таки жена!.. И потом, позору не оберёшься!.. Мучительная борьба происходила в травмированной голове Виктора Николаевича.

– Штаны снимите! – раздался суровый голос врача "Скорой".

– Зачем? – испугался избитый муж. Видно было, что ещё со школьной скамьи он панически боялся прививок и уколов.

– Я вам должна сделать укол от столбняка. Больной, поторапливайтесь.

Покраснев до корней волос и стыдливо косясь на молоденькую медсестру, больной стащил штаны. Игла шприца вошла в розовую мягкую ткань.

– А-а-а!.. – тихонько заскулил потерпевший.

– Так как же, гражданин? – капитану тоже не терпелось поскорее покончить с этим банальным семейным скандалом. – Медицинское заключение будем составлять или как?

– Изверг! – тонюсеньким голосом пропищала Элеонора Степанна. – Для тебя ничего святого не осталось.

Виктор Николаевич натянул штаны и безнадёжно махнул рукой.

– Пусть живёт. Я ведь не какой-то там, чтобы… А тоже человек… И я понять могу… Хотя, по большому счёту, не понимаю…

– И правильно, – обрадовался капитан и, не глядя, бросил своему напарнику-сержанту, который к тому моменту закончил раскопки в носу. – Афонин, поехали!.. – но, уже выходя из кабинета, вдруг остановился и, погрозив пальцем притихшей Элеоноре, строго добавил. – Но в следующий раз, гражданочка, будем меры принимать! Учтите.

Когда следом за милицией и медперсоналом "Скорой" закрылась входная дверь, раненый муж сурово глянул на свою сжавшуюся в комочек, насмерть перепуганную жену и, гордо вскинув перебинтованную голову, отчётливо произнёс:

– А с тобой, Элеонора, я отдельно разберусь. Имей это в виду. Пошли, Павел, в кабинет, – и, обернувшись на пороге, сурово прибавил. – И убраться мне тут! Немедленно!.. Чтоб ни осколочка на полу не осталось!..

Элеонора судорожно кивнула головой.

– А у меня, Витюша, ликёрчик припрятан. Я тебе принесть могу, если желаешь, конечно… – безграничное смирение было нарисовано на её зарёванном лице.

– Ликёрчик?! – сурово спросил пострадавший муж.

– Ага! – как побитая шавка, ответила жена, глядя преданными глазами на своего благоверного.

– Тащи, – великодушно разрешил тот. – Только запомни, этот твой жест ничего в твоей судьбе изменить не может. Много тебе ещё придётся совершить, чтобы заслужить моё прощение. Очень много… Справишься ли?..

– Я справлюсь… Конечно же, справлюсь, Витюша.

– Не уверен.

В кабинете он первым делом закурил и вдруг от души расхохотался.

– Я первый раз такую тактику применил!.. Не знаю, как это меня осенило!.. Ведь раньше у нас как было? Я ей до себя дотронуться не позволял. Ни под каким видом!.. А тут… Как она меня шарахнула "Северным сиянием" по башке, чувствую кровь полилась! В прежнее время после этого я бы от неё одно мокрое место оставил, а сегодня… Она меня колотит, а я про себя думаю: "Лупи, стерва!.. Бей, гадина!.. Я тебя под пятнадцать суток, как пить дать, подведу!.." Да ещё нарочно ей же под руку и подставляюсь!.. Представляешь, какой гениальный ход!.. Ну, а когда совсем невтерпёж стало, я – кувырк! – в обморок упал!.. Но не по-всамделишному, а так… понарошку… Как бы в обморок и как бы упал!..

В дверь кабинета постучали.

– Витюша! Это я!.. Ликёрчик принесла… Мне войтить?..

– Входи, поганка!.. Уж так и быть, позволяю!..

– Я вам и закусить принесла… Вот печеньице… Курабье бакинское и сырок пошехонский… Всё свеженькое… Кушайте на здоровье, – Элеонора поставила на письменный стол поднос и, униженно улыбаясь, быстро вышла из кабинета, семеня коротенькими ножками.

– Вот всегда бы она так!.. – мечтательно произнёс Витюша. – Совсем бы другой коленкор у нас с нею был! – и потянулся к графинчику с ликёром.

– У меня, Виктор Николаевич, одна просьба к вам имеется. Нечаянно давеча вспомнил, потому и вернулся.

– Говори, Павел. Всё, что в моих силах, исполню. Говори, не стесняйся.

Троицкий секунду помедлил и, наконец, решился:

– Мне бы очень хотелось в свой тайник заглянуть.

– Какой такой тайник?

– В конце тридцатых вы, я думаю, знаете, какое тревожное время было. Что ни день, то аресты, что ни ночь, ожидание, когда за тобой "воронок" приедет…И, хотя каждый из нас втайне надеялся, что сия горькая чаша минует именно меня, всё же полной уверенности ни у кого не было, поэтому… Одним словом, ещё в тридцать шестом, когда только всё это началось, я собрал кое-какие вещицы, документы… очень дорогие для меня и спрятал их в тайнике.

– Ну, надо же!.. Как в Монте Кристе!.. – собеседник Троицкого был восхищён. – И где же этот тайник?.. Неужто тут где-то?..

– Совершенно верно. Вы почти сидите на нём, – и Павел Петрович указал на ковёр под ногами Виктора Николаевича. Тот в мгновение ока выскочил из кресла, на котором сидел.

– Где?!.. Тут?!..

– Надежда, конечно, мизерная… Кагебешники до нас всё, я думаю, здесь обшарили, но… Вы позволите? – он отогнул угол ковра и начал считать паркетные половицы.

– Раз, два, три…

Дойдя до восьмой, тихонько постучал по ней согнутой костяшкой среднего пальца.

– Тут, кажется… Ножик какой-нибудь у вас не найдётся?

Заинтригованный Виктор Николаевич протянул ему пилку для ногтей.

– Устроит?

– Вполне.

Троицкий концом пилки подцепил половицу, она легко поддалась и встала торчком. Павел Петрович запустил в образовавшуюся щель руку.

– Ну?.. Чего там?.. Пусто?..

– Да нет, кое-что я тут нащупал…

Он вынул ещё две паркетины. Теперь в полу образовалась довольно приличная дыра.

– Ну, с Богом!..

Павел Петрович перекрестился и вытащил на свет деревянную шкатулку, на крышке которой сиял бриллиант не бриллиант, но какой-то сверкающий камень, а на передней стенке, изукрашенной перламутровой инкрустацией, стоял на четвереньках, по всей видимости, японец в кимоно. Часть кусочков перламутра уже давно отвалилась, но всё же можно было угадать, что изображала она какой-то японский пейзаж с высокой горой на заднем плане. Фудзияма… Кажется, так у них самая высокая гора называется.

– Ты гляди! – только и смог вымолвить потрясённый хозяин квартиры. – А я тут ходил, сидел, курил, выпивал и… Нихренашеньки не знал.

Сердце Троицкого отчаянно колотилось и, прежде чем открыть шкатулку, он короткое время помедлил, чтобы перевести дух.

– Чего там у тебя припрятано? Покажь!.. – казалось, Виктор Николаевич вот-вот лопнет от снедавшего его любопытства.

Павел Петрович взялся за крышку шкатулки и потянул вверх. Она… не открывалась.

– Ты чего?.. Боишься что ли?.. Давай тогда я!..

– Заперто, – Троицкий сокрушённо покачал головой. – А ключа у меня нет. Вероятно, Зиночка, когда меня забрали, кое-что из своих вещей туда положила и заперла.

– Погоди, я сейчас стамеску принесу… Молоток тоже… Вскроем! – и Витюша с готовностью кинулся из комнаты.

– Не надо! – остановил его Павел Петрович. – Не хочу я красивую вещь портить. Шкатулка не мне, она жене моей принадлежит, пусть Зиночка сама распорядится. Не надо молотка.

– Так это что же получается?.. – расстроился Виктор Николаевич. – Я, стало быть, так и не увижу, что там у тебя припрятано?!.. А?!..

– Стало быть, так.

– Несправедливо. Вместе доставали, вместе и посмотреть должны.

– В следующий раз как-нибудь. Не сердись, друг.

– Честно скажу – обидно.

Троицкий вернул на прежнее место половицы, прикрыл их ковром, сверху поставил кресло.

– Спасибо вам, Виктор Николаевич, и простите меня за причинённое безпокойство.

Тот махнул рукой.

– Да ладно… Чего там?.. – и вдруг глаза его загорелись счастливым, радостным блеском. – Нет!.. Это тебе спасибо, друг!..

– Мне-то за что?

– Ну, как ты не понимаешь?!.. – и зашептал на ухо Павлу Петровичу. – Я теперь в твоём тайнике от сквалыжницы моей водку прятать буду!.. Эта дура набитая ни в жизнь не найдёт!.. – и заскакал по кабинету в каком-то немыслимом танце, издавая торжествующие победные крики.

Автандил ещё не приехал, и Троицкий, поджидая его, устроился на скамейке во дворе.

На коленях у него лежала чудом сохранившаяся шкатулка. Как рассказывала Зиночка, она получила её в подарок от мамы в декабре двадцать первого года на Рождество и с тех пор хранила в ней своё богатство. Сначала это были обёртки от фантиков и волшебные картинки, потом секретные записочки от подружек и молодых людей и, наконец, колечки, кулончики и серёжки – словом, настоящие драгоценности.

Как давно это было!.. И как недавно!..

Павел Петрович закрыл глаза… Воспоминания окружили его со всех сторон и увлекли в зыбкую прозрачную глубину…

Рождество!..

В просторном доме празднично пахло скипидаром от мастики, которой до зеркального блеска натирались полы. К нему примешивался новогодние запахи от большой разлапистой ёлки, стоявшей в дальнем углу столовой, и от оранжевой горки мандаринов, которая возвышалась на серебряном блюде посреди овального стола. На ёлочных лапах, посыпанных канифолью, изображавшей снежинки, висели разноцветные хлопушки, стеклянные шары, ангелы из папье-маше и сверкающие грецкие орехи, обёрнутые в серебряную фольгу. Начиная с прошлогоднего Рождества Павел, всякий раз съедая конфету, бережно складывал "золотце", как на детском языке именовались блестящие конфетные бумажки, в жестяную коробку из-под бисквитного печенья фабрики Эйнемъ. А перед новогодними праздниками в день именин младшего брата Петра эта коробка ставилась на обеденный стол, и вся семья начинала превращать бурые, испещрённые глубокими морщинками грецкие орехи в ёлочные украшения. В самую верхушку ореха отец втыкал спичку с отломанной серной головкой и передавал его матери. Та к спичке привязывала суровую нитку и отдавала Павлу, в обязанности которого входила самая ответственная часть операции: он должен был закатать орех в фольгу, и – пожалуйста! – украшение готово. Вокруг стола бегал трёхлетний Пётр и отчаянно канючил, вымаливая у старшего брата, чтобы тот и ему дал "один аешек"! Павлу было жалко тратить с таким тщанием сохранённое "золотце" зря. Ведь Петька всё испортит, в этом он был абсолютно уверен. Но нытьё младшего братика было таким невыносимым, а просьбы родителей, чтобы он уступил, такими жалостными, что, в конце-концов, он сдавался, и Пётр, получив долгожданный "аешек", сопя и пуская пузыри, забирался с ногами на стул и начинал обёртывать орех, причиняя старшему брату невыносимые страдания. Вместо красивого блестящего шарика, из-под его рук на свет Божий появлялся маленький уродец, что не мешало, однако, Петру с гордостью показывать родителям и страдающему старшему брату результат своих титанических усилий. Во всю глотку заявлять, что "Петушок маядец!", и безжалостно требовать, чтобы его "аешек" повесили на самое видное место, под самой вифлеемской звездой, которая венчала ёлочную макушку.

– Павел Петрович, вы спите? – раздался над ним голос Автандила.

Троицкий открыл глаза.

– Как дела, Авто?.. Что дед Ираклий?..

– Пока всё нормально… Тьфу, тьфу, тьфу, – он сплюнул через левое плечо. – Я к нему профессора из Бурденко привёз. Мой старый знакомый. Тоже, как с вами, в машине познакомился. Николай Кузьмич Полетаев. Очень сердечный человек. Он деду два укола сделал, и теперь дед Ираклий сладко спит. Ну, куда поедем?

– Сначала на Центральный телеграф, потом в Сокольники. Там я вас отпущу, Автандил. Мне, право, очень неловко, что я так безпардонно вашей любезностью и свободным временем пользуюсь…

– Павел Петрович, не будем больше об этом. Ладно?.. Вы меня ни о чем не просили, я сам к вам в личные шофёры напросился, так что, если кто и должен извиняться, так это я. Поехали.

И вот сейчас, побывав на телеграфе, они подъезжали к старому дому в Сокольниках, с облупившимися колоннами, с обвалившейся штукатуркой, из-под которой выглядывали потемневшие от времени брёвна, и с разбитыми каменными ступенями, о которые стирало свои подошвы не одно поколение москвичей. До революции этот дом принадлежал состоятельному московскому купцу Абросимову, а сейчас, разделённый тонюсенькими перегородками на средние, маленькие и очень маленькие клетушки, называемые почему-то «жилплощадью», являл собой одну громадную коммунальную квартиру. И в этом доме, на антресолях, в двух крохотных комнатках, жил однокашник и друг Павла Троицкого ещё с незапамятной дореволюционной поры – Николаша Москалёв.

– Большое спасибо, Авто. Вы меня очень выручили, и помощь вашу я никогда не забуду, – Павел Петрович протянул руку, чтобы проститься.

– Как это?.. Я не понял: мы что, завтра уже не увидимся? – в голосе Автандила прозвучала обида.

– Не могу же я просто так, без зазрения совести три дня подряд вас эксплуатировать, дорогой товарищ Гамреклидзе. Пора и честь знать.

– Так я же завтра опять выходной. Вы, товарищ генерал, наверное, забыли: я работаю через два дня на третий. Скажите, куда за вами заехать, и мой "Опель" к вашим услугам. Дед Ираклий мне строго-настрого приказал, чтобы я вас ни под каким видом одного не оставил. Поэтому вы сначала с ним обо всём договоритесь, а потом уж со мной. Я человек подневольный.

Павел Петрович понял: спорить безполезно, но прежде чем ответить, слегка помедлил:

– Автандил, возьмите эту шкатулку. Не хочу повсюду её с собой таскать.

– Красивая вещь! – Гамреклидзе от восторга прищёлкнул языком. – А что там клад?..

– Граф Монте-Кристо в наследство оставил. Боюсь, украдут. Ну, а поскольку мне и сегодня в гостинице переночевать не удастся, лучше она до завтра у вас побудет. Мы с приятелем столько лет не виделись. Думаю, до утра обо всём переговорить не успеем…

– Значит, завтра в девять ноль-ноль я вас возле этих дверей встречать буду, – и, не дожидаясь согласия или возражений своего пассажира, сел за руль и так рванул с места, что уже через несколько секунды красные огоньки задних фонарей его машины скрылись в конце пустынной улицы за поворотом.

В окнах второго этажа горел свет. Павла Петровича ждали, и только тут он к ужасу своему сообразил, что пришёл в гости без ничего. Ни торта или коробки конфет, ни какого-нибудь занюханного цветочка у него не было. Позор, товарищ Троицкий! Ах, какой позор!.. Оправдать вас может только одно: вы так долго пробыли "за колючкой", что отвыкли там от принятых в нормальном человеческом общежитии порядков и правил. К счастью, он вспомнил, что в двух шагах отсюда находится "Булочная" и поспешил туда в надежде исправить свою забывчивость. "Булочная" была открыта, но в ней ничего, кроме торта "Сказка", сиротливо застывшего посреди стеклянной витрины, не было. Но, как говорится, на безрыбье и… "Сказку" можно тортом назвать, поэтому, заплатив в кассу восемнадцать рублей тридцать копеек и получив в обмен на чек картонную коробку с Иванушкой-дурачком и Царевной-лягушкой на крышке, Павел Петрович, смущённый, но всё же довольный, отправился обратно к дому купца Абросимова.

На входной двери справа и слева были прикреплены кнопки электрических звонков с фамилиями обитавших в этом доме граждан. Кнопка звонка Москалёвых было первая в правом ряду. Сердце Павла Петровича, казалось, выпрыгнет из грудной клетки, когда он нажал её и услышал торопливые шаги по коридору.

Дверь распахнулась, и на пороге выросла знакомая сутулая фигура Николаши.

Друзья крепко обнялись и, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слёзы, так и простояли, обнявшись, некоторое время.

22

Жила Большакова, действительно, в трёх минутах ходьбы от телеграфа. Дом в Дмитровском переулке был очень старый, без лифта, и, когда они с Алексеем Ивановичем поднялись на пятый этаж, он даже задохнулся слегка: отвык в своём захолустье по лестницам шастать.

– Не устаёшь? – поинтересовался Богомолов. – Ведь каждый день по нескольку раз подниматься приходится?

– Привыкла, – коротко ответила Наталья Григорьевна и, отперев большим в завитушках ключом высокую дубовую дверь, крикнула. – Сергуня! Ты дома?

Никто на её крик не отозвался.

– Что ж, тем лучше: никто нам не помешает. Проходи, раздевайся… Вот тапочки гостевые. Есть будешь?.. Я с утра свой фирменный борщ сварила…

– Спасибо… Я, признаюсь, совсем недавно завтракал. Часа полтора тому…

– Ты даёшь, Богомолов!.. Нормальные люди ужинать садятся, а ты…

– А я, значит, – ненормальный.

– Это заметно. Ну, хоть чаю-то выпьешь?.. У меня заварка хорошая, индийская. Со слоном!

– Вот чаю с удовольствием выпью. Особенно со слоном, – улыбнувшись, согласился Алексей Иванович.

– Проходи в большую комнату, а я чайник поставлю. Да не стесняйся ты!.. У меня дом простой, без затей. Мы с Серёгой привыкли. Тут у нас вечно народ толчётся: то его приятели, то мои. Давай проходи, – и она скрылась на кухне.

Комната, которую Наталья назвала "большой", и в самом деле, была просторной: квадратов тридцать, никак не меньше. Уставленная старой разномастной мебелью, она, тем не менее, производила впечатление уютного, обжитого дома. И большой круглый стол посредине, и кожаный диван с высокой спинкой и круглыми валиками по бокам, и торшер на витой бронзовой ноге под круглым оранжевым абажуром, и секретер в простенке между двумя высокими окнами; и допотопный буфет, украшенный деревянной резьбой, с множеством дверок, ящиков и полочек; и приземистый, массивный книжный шкаф, сработанный, по всей видимости, в начале девятнадцатого века и принадлежавший ранее, по всей видимости, Павлу Ивановичу Чичикову… Словом, всё здесь было на месте: одна вещь дополняла другую, и все они сообща являли собой гармоничную законченную картину. Особый уют создавали четыре городских пейзажа прошлого века, два портрета в старинных позолоченных рамах: мужчины в вицмундире с высоким воротником, шитым золотом, и женщины в кружевном чепце и пуховым платке, наброшенном на плечи. Внимание Богомолова привлёк любопытный натюрморт: на дощатой столешнице одиноко стоял графинчик водки, два лафитничка, а на промасленной газете с ятями лежала брошенная кем-то селёдка с отъеденным хвостом. Сразу можно было угадать: художник обладал изрядным чувством юмора и до тонкостей знал предмет, который так живо перенёс на полотно.

А вокруг картин на стенах, выкрашенных бледно-жёлтой матовой краской, было разбросано великое множество разнокалиберных фотографий, развешанных всюду, где только нашлось свободное место. Праздничные застолья, дачные пикники, школьные выпускные вечера и прочие знаменательные события, – словом, вся многолетняя память о многочисленном роде Большаковых и их близких навечно застыла на пожелтевших от времени снимках. На Богомолова с любопытством смотрели младенцы в кружевных пелеринках и без, солидные старики и старушки, женихи и невесты, военные и гражданские, весёлые и суровые, усталые и беззаботные… Как будто спрашивали его: "Ты зачем к нам пришёл?.. Что тебе нужно?.. Стоит ли ворошить прошлое?.. Ведь изменить что-нибудь ты всё равно уже не в состоянии…"

Но среди этого многолюдья одна фотография сразу бросилась ему в глаза: красивый подполковник медицинской службы лет тридцати – тридцати пяти, смотрел на него, в упор, не отрываясь. Из-под чёрных густых волос его сверлили такие же чёрные жгучие глаза, и, если бы не лёгкая полуулыбка, слегка тронувшая тонкую полоску губ, могло показаться, что подполковник чем-то очень раздосадован, даже зол.

– Ну, как тебе моё жилище? – спросила Наталья, ставя на стол вазочку с вареньем, чашки и блюдца, которые принесла на жостовском подносе.

– А это и есть твой Сергей? – в свой черёд спросил Алексей, указывая на фотографию.

– Ошибаешься. Моего мужа звали Антон. Вернее, не мужа даже, а…как тебе сказать?.. Очень близкого друга. Этот снимок фотокор "Комсомолки" за два дня до его гибели сделал. Снаряд прямо в операционную палатку попал… И что удивительнее всего, на месте только он один погиб. У остальных: ранения разной степени тяжести, контузии… А мальчишку-лейтенанта, которому Антон ногу ампутировал, даже не задело. Видать, в рубашке парень родился. Погоди, я сейчас… Чайник принесу, – и снова вышла из комнаты.

Богомолову стало неловко. Ведь ещё тогда, в сорок четвёртом, в госпитале, Наталья рассказала ему эту историю, а он забыл. Вернее, не забыл, а просто не связал её рассказа с этой фотографией и теперь дал себе зарок больше не задавать случайных вопросов. А то… Как бы опять не попасть впросак.

– Тебе покрепче, или ты, как мой Серёжка, писи сиротки Хаси любишь?

– Покрепче и без сахара.

– Правильно, Богомолов. Ты, лучше моего вареньица испробуй, малина с крыжовником. Ничего подобного ни в одной кулинарной книжке не найдёшь!..

– Сама изобрела или кто рецепт подсказал?

– Ни то ни другое. Было у меня килограмма два крыжовника, а соседка по даче ещё малины столько же принесла. Вот я и решила, чтобы не возиться, соединить несоединимое, и, ты знаешь, недурно получилось. Попробуй. "Мечта садовода" называется, – и она протянула ему розетку со своим редкостным вареньем.

– Так ты мне так и не сказала, Наташа, почему на письмо моё не ответила? – осторожно спросил Алексей.

Большакова нахмурилась, помолчала.

– Я, Богомолов, вообще не знаю, как жива осталась. Не до переписки мне тогда было, поверь… Как варенье?

– Очень вкусно.

Теперь замолчал Алексей. Думал, как дальше разговор построить. Вытягивать из Натальи признание клещами ему не хотелось, а сама она навстречу почему-то не шла. То ли стеснялась, то ли какая-то другая серьёзная причина мешала ей. "Будет нам в "прятки" играть!" – подумал Алексей и решил говорить напрямик.

– Наташа, мы с тобой как-никак не чужими дружка для дружки были?.. Расскажи… Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю… В те поры я, признаюсь, надеялся… думал, что мы с тобой… Хотя понимал, но… Поэтому… Одним словом, ты понимаешь? – вконец запутался Богомолов и замолк.

– Я тоже, Богомолов, надеялась… Но… Жизнь с нами почему-то иначе распорядилась. Впрочем, чего удивляться? Человек предполагает, а Бог располагает. После того, как мы с тобой в апреле сорок четвёртого расстались, я на фронте и полгода не пробыла. В июле меня сильно контузило, и я в госпитале до осени провалялась. Комиссовали меня по полной программе и дали вторую группу инвалидности. А это означало одно: о хирургии я должна навеки забыть. Представляешь?!.. Как тут быть? Ничего другого я делать не умела, только несчастных ребятишек скальпелем кромсать. Ни в терапевты, ни в гинекологи я ни под каким видом не годилась. Одно оставалось: или санитаркой, а ещё лучше – нянечкой. Полы мыть да судна выносить. Только через три года я на станцию "Скорой" устроилась. Да и то – по блату. Вот теперь и ответь мне, Богомолов, могла ли я у тебя на шее баластом повиснуть, когда ты сам, инвалид, в помощи нуждался?..

– И что у тебя за манера: всё за других решать?!.. Как ты могла знать, в чём я нуждался, а в чём нет?..

– Погоди, не кипятись!.. Лучше скажи, какую тебе группу дали?

– Первую.

– Вот видишь!.. Тебе – первую, мне – вторую!.. Хороша бы получилась инвалидная парочка! – она засмеялась. – Чудом выживший баран да контуженная ярочка!.. А что я могла в этой ситуации сделать? Поревела по-бабьи в подушку, да и успокоилась. Не судьба, значит.

Она улыбнулась и даже с какой-то нежностью посмотрела на Алексея.

– Понял теперь, почему я на твоё послание не ответила?.. Не смогла, Богомолов. Слишком гордой баба-дура оказалась.

– Напрасно ты мне не доверилась. Я бы тебе помог. Вдвоём всё-таки легче.

– Не переживай, Богомолов. Мы с Серёжкой и без посторонней помощи справились.

И тут Алексей не выдержал и задал вопрос, который давно уже готов был сорваться с его языка:

– Серёжа это… твой сын?

– Угадал, – рассмеялась Наталья.

– Не знал, что у тебя есть сын.

– А ты и не мог знать. Он у меня появился, когда мы с тобой уже расстались, Богомолов.

В коридоре громко хлопнула входная дверь.

– А вот и он!.. Лёгок на помине. Сергуня! – крикнула Наталья. – Это ты?..

Из коридора раздался ломающийся мальчишеский голос:

– Я не один! С Андрюхой!.. Не волнуйся, он не надолго!

– Я, сыночка, тоже не одна. Идите сюда, я вас с очень интересным человеком познакомлю!

В комнату заглянул лобастый мальчишка.

– Айн момент!.. Мы только руки помоем!.. Здрасьте! – и тут же скрылся.

Наталья рассмеялась.

– Сразу видно: дитё медработника. Прежде, чем поздороваться, непременно руки помыть должен.

– Сколько ему? – спросил Алексей. Никогда, ни в молодости, ни теперь, не умел он по внешнему виду определить возраст ребёнка.

– Тридцатого декабря тринадцать исполнится. Нет бы на два дня ему в утробе матери задержаться!.. Не утерпел, раньше времени на свет появился.

– Почему раньше времени?.. Какое вообще это имеет значение?..

– Сейчас никакого, но придёт пора в армию идти, все, кто после боя курантов родились, на целый год отсрочку от призыва получат. А если учесть, что, кажется, с будущей осени по всей стране в школе одиннадцатый класс вводят, для пацанов этот лишний год огромное значение имеет… Слыхал, небось, про школьную реформу?..

Но Богомолов уже ничего не слышал. Он судорожно пытался от конца декабря отсчитать девять месяцев назад. И выходило… То, что и должно было выйти: конец марта – самое начало апреля сорок четвёртого года!..

– Так ты говоришь тридцатого декабря?! – спросил почти шёпотом, хотя, если честно, ему хотелось прыгать, кувыркаться, вопить, что есть мочи, на весь белый свет!.. От бешеной радости, от телячьего восторга, от неуёмного, непостижимого счастья!..

– Да, тридцатого, – удивилась Наталья. – У тебя с этой датой что-нибудь связано?

– Связано?.. Да, конечно… Конечно, связано… – он не договорил: в комнату со свежевымытыми руками вернулись мальчишки.

– Знакомьтесь, ребята!.. Мой фронтовой друг Алексей Иванович.

Сергей на правах хозяина первым подошёл к Богомолову, пожал протянутую руку и представился:

– Сергей Большаков…

Потом отступил в сторону и представил друга:

– А это мой школьный товарищ Андрей Стрельцов.

Церемония рукопожатия повторилось.

– Ты не представляешь, Сергуня, кто такой товарищ Богомолов!.. Он – моя гордость, моя самая удачная фронтовая операция!.. Ведь это у него в сердечной мышце до сих пор осколок от фашистской гранаты сидит!.. Помнишь, я рассказывала?.. Второго такого случая в хирургической практике я что-то не припомню!..

– Так вот вы какой!.. – в интонации Сергея Большакова прозвучало искреннее восхищение и гордость. Восхищение перед уникальностью сердечной мышцы Алексея Ивановича и гордость за талантливые руки хирурга Натальи Григорьевны Большаковой, которая, по счастливому стечению обстоятельств, была к тому же его матерью.

– На плите борщ, я сегодня сварила, и котлеты с гречкой. Сами согрейте и поешьте, а то мы с Алексеем Ивановичем уже чай пьём. Кстати, чайник поставь, а то этот остыл совсем.

Младший Большаков воспринял слова матери как приказ и, подхватив со стола чайник, вместе с приятелем отправился на кухню.

– Пообедайте на кухне, а чай пить к нам приходите! – вдогонку сыну крикнула мать и уже тихо призналась Алексею Ивановичу: – Этот Андрюшка, Сергунькин приятель, хороший пацан. Одна беда у парня: мать его в пятьдесят третьем на похоронах Сталина в толпе задавили, а отец с тех самых пор запил. По-чёрному… Посмотрел бы ты на него: облик человеческий совсем потерял… У них оттого и на горбушку хлеба порой рубля не хватает. Так мы Анд рюху слегка подкармливаем, чтобы он, значит… Богомолов!.. Ты слышишь, что я тебе говорю?

– Наташа!.. Мог ли я подумать… Я никак… Никогда… Я не ждал!.. Дорогая моя!.. – Алексей не сумел сдержаться и рукавом стал вытирать ползущие по щекам слёзы.

– Что это с тобой, Богомолов? – удивилась Наталья… И вдруг поняла. – Ты что?!.. Ты решил… Да неужто ты подумал, что Сергуня?!.. – от переполнявшего её возмущения Наталья даже задохнулась и не сумела договорить.

– Не надо лукавить, Наташа… Я не маленький и понимаю… Я всё, всё, всё понимаю!.. Все сроки сходятся… Скажешь нет?!.. А коли так, то и спорить тут не о чем!.. Потому что я ни за что не поверю, будто в апреле сорок четвёртого я у тебя был не один!.. Но главное, всё-таки не это… Главное, милая моя… Серёжка – вылитый я в тринадцать лет!.. То есть абсолютно!.. Жаль, фотографии с собой нет, а то бы я тебе показал!.. А впрочем… Тут и показывать ничего не надо, и без фотокарточки всё яснее ясного!

– Слушай, Богомолов!.. Окстись, милый мой!.. – Наталья вся кипела от негодования и, казалось, вот-вот взорвётся. – Что это ты себе вообразил?!.. На халяву отцом решил заделаться?!.. Нет!.. Я не могу!.. Я сейчас просто лопну!.. От злости!.. Учти!.. Знала бы, что у тебя такая буйная фантазия, ни за что бы домой к себе не привела!..

Она резко встала со стула, подошла к буфету, рывком распахнула резную дверцу, достала из потаённых недр его графинчик, близнец тому, что изобразил художник на картине, и, плеснув его содержимое в гранёную рюмку, залпом выпила. Дыхание у неё перехватило.

– Извини… Тебе не предлагаю… Спирт… Неразбавленный… Людям с осколками в сердце подобное пить не рекомендуется… Нет, ну надо же!.. Чего напридумал!.. Ишь ты!.. Батя!.. Новоиспечённый!.. Отец!.. – и расхохоталась. – Папочка!.. Ой, не могу!..

Алексей решил, что пора уже и ему обидеться. И обиделся. Всерьёз и надолго.

– Ты чего губы надул?!.. – Наталья стала понемногу успокаиваться – Не знаешь ничего, а туда же!.. В арифметике ты, пожалуй, отлично разбираешься, а вот физиономист из тебя хреновый. И пойми, Богомолов, не всё одной арифметикой на этом свете поверяется. Попадаются порой такие задачки, что и высшей математики недостаточно, чтобы во всех наших коллизиях разобраться. Ты что, забыл?.. Я тебе, кажется, ясно сказала: в конце июля я в госпиталь попала. Умная голова, сообрази: могла ли я при такой страшной контузии, что у меня была, ребёнка сохранить?..

– Что же это получается?.. Сергей у тебя двухмесячным родился?!.. Так следует понимать?!..

Наталья горько усмехнулась.

– Выходит, так… Неужели не догадался, Богомолов?.. Не сын он мне.

– Как не сын?!.. А кто же?!..

– Племянник…

Алексей был потрясён.

– К тому же троюродный или даже четвероюродный… Я так толком и не разобралась… Но какое это имеет значение?.. По метрике он Большаков, и в графе "родители" моё имя стоит. Только имей в виду, о сиротстве своём он ничего не знает и знать не должен. Понял меня?..

– Понял, – чуть слышно пробормотал поражённый в самое сердце Алексей Иванович.

– Они сейчас пообедают, Серёга пойдёт Анд рюху домой провожать, вот тут я тебе всё подробненько расскажу. А пока молчок. Договорились?..

Богомолов согласно кивнул головой.

– Расскажи-ка мне лучше, Богомолов, как твоя жизнь сложилась, – ласково улыбнулась ему Наталья.

После только что пережитого небывалого восторга, а следом за ним глубочайшего разочарования на душе у него стало так пусто и пасмурно, что хоть волком вой. Он досадливо махнул рукой.

– Ничего со мной не стряслось необычайного… Ничего интересного.

– Ну, а всё-таки? – не унималась Наталья.

И Богомолов сначала нехотя, но потом всё более и более поддаваясь её ласковому напору, рассказал всё о своей послевоенной жизни.

Из госпиталя Алексей Иванович прямиком отправился в Москву, надеясь всё прибрать и обустроить в своей квартире, из которой он вышел счастливым отцом и дедом двадцать первого июня сорок первого года и в которую сейчас возвращался одиноким осиротевшим вдовцом. И, хотя они с Натальей ни о чём конкретно не уговаривались, он решил её возвращения с фронта здесь, в старом доме на Самотёке дожидаться. Но!.. Именно тут ждало его первое разочарование. Оказалось, что в его квартире вот уже два с лишним года живёт семья очень крупного военного инженера, работающего на сверхсекретном оборонном заводе. Фамилия у засекреченного инженера была крайне редкая для средней полосы России: Петров. Его старенькие родители, жена и двое взрослых детей были ошарашены появлением Алексея Ивановича в их, как они наивно полагали, квартире не меньше, чем бывший владелец, как оказалось, незаконно захваченного жилья. То есть ничего противоправного они, конечно, не совершали, и все документы были у них в полном порядке, но проклятая интеллигентность, как это обычно случается с совестливыми людьми, тут же заявила о себе во весь голос, и несчастные Петровы сразу почувствовали себя виновными во всех смертных грехах. Они предложили Алексею Ивановичу принять ванну, усадили его за стол пообедать, пытались уложить на диван в кабинете главы семьи, чтобы отдохнуть, и очень сокрушались, что сам Петров вот уже полгода находится в безсрочной командировке, и где он, и когда вернётся, неизвестно… А без него самого решить эту сложную квартирную проблему не представлялось возможным.

Положение Богомолова было аховое.

Даже если предположить, что Петров вот-вот вернётся и поможет Богомолову разобраться в этом запутанном деле, всё равно на это время необходимо было найти себе хоть какое-то пристанище. Но где?.. И как?.. Не выгонять же целое семейство такого важного человека на улицу. Этого Алексей Иванович даже представить себе не мог. Все близкие знакомые его, проживавшие в Москве, сами были стеснены в своих жутких коммуналках, так что обращаться к ним за помощью было просто безсовестно. И неизвестно ещё, что со всеми ними случилось за эти три военных года.

Принять предложение Петровых и временно поселиться у них в столовой на кушетке он тоже никак не мог. Во-первых, потому что мешали ему всё те же соображения интеллигентской деликатности, а во-вторых, не мог он себе позволить встретить Наталью в чужой квартире на правах то ли приживала, то ли ещё хуже… неизвестно кого. Вразумительно объяснить, кого именно, он так и не сумел.

Поэтому, поблагодарив перепуганное семейство, он отправился к родной сестре бывшего зятя своего Николая Стёпушкина в Плотников переулок на Арбате. Алевтина Стёпушкина, в замужестве Снегирёва, встретила его приветливо, но особой радости не выказала. От неё Богомолов узнал, что Николай каким-то образом выяснил обстоятельства гибели всех своих на станции Молодечно. Он был абсолютно уверен, что Алексей Иванович тоже погиб вместе со всей семьёй, о чём и заявил в жилищную контору. А когда в сентябре сорок второго года на его домашний адрес пришло извещение о том, что "гвардии капитан Николай Стёпушкин геройски погиб в воздушном бою над Сталинградом", квартира в доме на Самотёке стала считаться безхозной, о чём жилконтора известила его родную сестру. Алевтина взяла из дома брата всё, что считала самым ценным: богомоловскую библиотеку, письма и фотографии. Да ещё кое-что из столовой посуды и постельного белья. Всё это она была готова тут же отдать Алексею Ивановичу, но он ото всего отказался. Взял только письма и фотографии.

Очутившись на улице возле дома Алевтины, Богомолов неожиданно для себя испытал острое неуютное чувство, какое, должно быть, переживает всякий бездомный человек.

"И да поможет Господь всем безприютным скитальцам!" Он никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах слышал эту фразу, но если тогда она не была наполнена для него каким-либо особым смыслом, то теперь он всем своим существом ощущал всю трагическую глубину этого крика человеческой души.

Не дай Бог, ещё раз подобное испытать!

И тут Алексей Иванович неожиданно вспомнил своего соседа по госпитальной палате Егора Крутова. Они лежали рядом, голова к голове, но, что самое любопытное, поначалу, несколько дней, не видели друг друга в лицо, а только тихо переговаривались. Егору ампутировали левую ногу, а Богомолов после операции, с осколком, застрявшим в сердце, о том, чтобы пошевелиться, не мог даже мечтать. Непонятно почему, но, даже не видя один другого, они прониклись взаимной симпатией, а когда Егору принесли костыли, и он смог, наконец-то, встать и хорошенько рассмотреть своего соседа, были уже, если и не друзьями, то очень добрыми приятелями. В результате, дружба их окрепла. Крутов часами просиживал на богомоловской койке и, выписываясь из госпиталя, пригласил Алексея Ивановича навестить его и подробно описал, как можно добраться к нему в Дальние Ключи.

И вот теперь это приглашение оказалось, как нельзя кстати, и, не раздумывая долго, Богомолов поехал на Ярославский вокзал, справедливо решив, что Наталью можно дожидаться и вдали от Москвы, а к тому времени, когда она вернётся, видно будет, где им свой дом обустроить.

Егор принял Богомолова как родного. Ни у одного, ни у другого семей не было, потому и зажили два бобыля в крутовской избе в мире и согласии. Двух пенсий по инвалидности хватало им с лихвой, и ни в чём нужды они не знали. В деревне деньги иную цену имеют, чем в городе, к тому же огород, домашняя птица, свиньи и прочая живность могут прокормить работящего человека вообще без "живых" денег.

Сразу же по приезде Алексей Иванович познакомился с отцом Серафимом, и эта нечаянная встреча во многом определила его дальнейшую жизнь. Богомолов хоть и был сыном приходского священника, но воцерквлённым человеком, в сущности, никогда не был. В детстве и ранней юности он, уступая молчаливому призыву родителей, ходил в церковь регулярно, но, стоя на службе и даже помогая отцу в алтаре, уносился безпокойными мыслями подальше от храма и, бывало, засматривался на хорошеньких прихожанок. А когда вырвался из родительского гнезда, то и вовсе перестал молиться и в церковь заглядывал только по большим праздникам. Конечно, если бы его спросили, верит ли он в Бога, Алексей не задумываясь ответил: а как же?.. Как без этого?.. Но вера его была наивной, детской, без особых обязательств и душевного усердия. Отец Серафим исподволь, незаметно сумел подготовить истерзанную душу своего нового прихожанина к тому, что вера стала для Богомолова необходимой как воздух, и храм Божий из архитектурного сооружения превратился в святое место, где встречался он со своим Спасителем и Его Матерью, пресвятой Девой Марией. Сначала, имея определённый опыт, Алексей начал помогать отцу Серафиму во время литургии в алтаре, но вскоре стал его правой рукой и самым верным помощником во всех делах и заботах сельского прихода.

Буквально на другой день после того, как обустроился Алексей Иванович у Егора, написал он Наталье длинное, подробное письмо на её московский адрес и стал терпеливо дожидаться ответа. Но закончилась война, отгремели салюты и победные марши, а желанная весточка всё не приходила. Поначалу Алексей Иванович нервничал, психовал, раза два порывался даже поехать в Москву, чтобы на месте выяснить, в чём дело и что с любимой приключилось, но выбраться из Дальних Ключей ему так и не удалось. Душевная боль потихоньку начала затухать и, в конце концов, стала для него всего лишь воспоминанием.

– Мам, мы чай пить не будем, – Серёжа поставил на стол вскипевший чайник – Я пройдусь с Андрейкой немного. Через полчаса буду. А вы, Алексей Иванович, – он слегка замялся, – не уходите, пожалуйста. У меня к вам один очень важный вопрос имеется. Хорошо?..

– Договорились, – согласно кивнул Богомолов.

– До свиданья, – видно было, что Андрюшке тоже очень хотелось остаться, но напрашиваться он не стал: мальчишеская гордость не позволяла.

Хлопнула входная дверь, и в доме Большаковых стало тихо-тихо.

– Ну, Наташа, теперь твой черёд рассказывать… Обещала.

– А я не отказываюсь. Соображаю, с чего начать?

– С самого начала, Наташа, я думаю, лучше всего будет.

– Сначала, так сначала! – она закурила свою любимую папироску "Север" и начала: – Когда автобус, в котором ты уезжал от меня, исчез в лесу за поворотом, я, веришь ли, первый раз за всю войну заревела. Никогда, ни до, ни после, ничего подобного со мной не было. А тут сижу на скамейке возле третьего корпуса, как дура, и реву. Только не думай, Богомолов, что из-за какой-то немыслимой любви к тебе я ревела белугой. Обидно мне стало, что всё так быстро и глупо закончилось. Я, может быть, и не тебя вовсе любила, а свою самую… Да нет!.. Свою единственную уникальную операцию, за которую я даже благодарности от начальства не получила, хотя вполне могла хотя бы на премию в виде лишней бутылки неразбавленного спирта рассчитывать. Всё то, что ожидало меня впереди, было уже не интересно. Потому что знала – повторить случай с тобой, Богомолов, мне не дано. Написала рапорт, что прошу отправить меня из тылового госпиталя на фронт. Для повышения, так сказать, профессиональной квалификации. И что ты думаешь?.. Просьбу мою удовлетворили, а я, признаюсь, не очень на это рассчитывала. И в июне сорок четвёртого оказалась в полевом госпитале под Минском. Тут-то и под бомбёжку попала. Фрицы совсем озверели. У нас на всех палатках огромные красные кресты, чтобы с воздуха сразу видно было – здесь госпиталь. Так они, сволочи, именно эти палатки с крестами прицельно бомбить стали. Представляешь?.. Хотя о чём я? Разве для этой нелюди человеческие законы писаны?.. Я, правда, особенного страху натерпеться так и не успела: уже при втором заходе "мессеров" меня контузило, и я на две недели сознание потеряла. Уже потом, много позже, когда я с койки вставать начала, мой ангел-спаситель Иван Сидорыч Савушкин – военврач первого ранга – признался, что совсем было надежду потерял вывести меня из комы. У него был нос картошкой, а под ним кучковались большущие, рыжие от махорки, насквозь прокуренные усы. Помню, в курилке под лестницей он похлопал меня по коленке и прошепелявил сквозь эти заросли: "Я думал, Григорьевна, каюк тебе, а ты, смотри, молодчага!.. Живучая!.." Да, случаются порой чудеса на этом свете – я очнулась. Глаза разлепила: кругом всё белое, сестричка ласково улыбается, врач что-то спрашивает, а я совсем, то есть абсолютно ничегошеньки, не помню и никак сообразить не могу: где я, как сюда попала, какое сегодня число, а, главное, кто я, и как меня зовут. Всю память напрочь отшибло…

Рассказывать про то, как я на больничной койке валялась, не стану – не интересно. Выписали меня из госпиталя в сентябре полным инвалидом. Словно на помойку вышвырнули. Никому я была не нужна, ни для какого серьёзного дела не годилась. Первым делом, конечно, вспомнила тебя. Захотела написать, поахать, повздыхать, пожаловаться, помощи попросить, но тут же себя окоротила. Как в кино, увидала твоё сердце. Я ведь его… живое… вот в этих руках держала. До сих пор помню, как оно, бедное, в ладонях моих билось… Увидала и… оборвала себя на полувздохе. Даже думать, даже вспоминать тебя навеки сама себе запретила.

Папироска её догорела до мундштука, она достала из пачки новую и прикурила… от старой. Раза два глубоко затянулась и, выпуская изо рта сизый дым, продолжила:

– Так бы и загнулась я потихоньку, Богомолов, а может, и того хуже – спилась бы, только сестрино несчастье выручило. Когда в сентябре я в Москву из Минска вернулась, Тамара была уже на шестом месяце. До войны мы с ней крайне редко встречались: думаю, за всё время и десяти раз не наберётся. А тут… Перебирала я свои бумажки, чтобы от ненужного мусора избавиться, случайно наткнулась на номер её телефона и позвонила… От тоски ли, от одиночества, не знаю, но стали мы с ней видеться. То я к ней сюда, в эту квартиру, приду, то она ко мне на Таганку. Да, да, Богомолов, не удивляйся, не моя эта квартира, а Тамаркина. Я у Абельмановской заставы прописана, а Серёжка здесь. Ты не представляешь, чего это стоило, чтобы грудного младенца на жилплощади умершей матери прописать. Спасибо деду, он тогда ещё жив был, нацепил все свои ордена… А он в Гражданскую у Щорса в полку воевал… Пришёл в контору, стукнул кулаком по столу: "Кто тут смеет сироту, сына Героя Советского Союза обижать?!.. Да я лично товарищу Ворошилову буду жаловаться!.. Мы с ним кумовья!!!" Насчёт кумовства он, конечно, приврал, но, ты знаешь, подействовало: Серёжку на родительской площади прописали. С тех пор и я тут с ним живу… Незаконно. Правда, он об этом ничего не знает…

Она положила потухшую папироску в пепельницу и потянулась за новой.

– Ты очень много куришь, Наташа, – попробовал остановить её Алексей.

– Ерунда! – Большакова досадливо отмахнулась. – Так вот… На чём я остановилась?.. Ах да!.. Стали мы с Тамарой встречаться… А в конце ноября она похоронку на мужа получила. Ему, действительно, звание Героя Советского Союза дали… Посмертно…

Неожиданно она замолчала, отвернулась от Богомолова и, как ему показалось, втихомолку смахнула слезу.

– Гибель Руслана на Тамарку жутко подействовала. У неё и прежде со здоровьем проблемы были, а тут стенокардия так разыгралась, что пришлось во Вторую Градскую устраивать. Врачи сделали всё возможное… Серёжку спасли, а Тамара…

Хлопнула входная дверь, и из коридора раздался громкий мальчишеский голос:

– Ма!.. Это я!..

– Остальное я тебе потом доскажу, – тихонько проговорила Наташа и смолкла, потому что в комнату вошёл сын с картонной коробочкой в руках.

– Я в Столешников заскочил, и вот… – он поставил коробочку на стол. – Три эклера с заварным кремом. Угощайтесь… Ну, и надымила ты, мамуль!.. Хоть бы проветрили немного, – и полез на стул, чтобы открыть форточку. Из окна пахнуло вечерней свежестью. Запахом прелой листвы и горьковатого дыма.

– Откуда у тебя деньги? – строго спросила мать.

– Секрет! – он спрыгнул на пол. – Не волнуйся, ма. Я никого не убил, никого не ограбил. Просто от завтраков десятка завалялась… А чайник-то у вас опять совсем остыл, дорогие товарищи!.. – и, напевая "когда весна придёт, не знаю, пройдут дожди, пройдут снега…", вышел из комнаты с чайником в руках, Наталья заговорщицки подмигнула Алексею Ивановичу:

– Смотри, не выдай меня.

Тот только сокрушённо вздохнул. Вернулся Серёжа, сел за стол и внимательно посмотрел на взрослых.

– Вы что замолчали?.. Хотя извините, детям, знать взрослые секреты непозволительно.

– Какие там секреты, Серёжа? – Алексей Иванович попробовал изобразить почти детскую безпечность. – Просто мы с твоей мамой обо всём успели переговорить…

– Так уж и обо всём? – не поверил младший Большаков.

– Почти, – уточнил Богомолов. – Ты прав, обо всём переговорить невозможно.

Наталья достала из буфета фарфоровую вазочку, переложила в неё из картонной коробки эклеры и опять села на своё место. Все трое молчали. Со стороны посмотреть, семья сидит за столом и мирно пьёт чай, но, не смотря на эту идиллическую картину, казалось, в комнате собирается гроза.

– Ну, вот что!.. – первым нарушил молчание Сергей. – Дорогие родители, вы, конечно, вправе считать меня совершенным дебилом, однако, должен вас огорчить: вы произвели на свет не самого глупого человека. Или я ошибаюсь, отец? – обратился он к совершенно отупевшему от потрясения Алексею Ивановичу.

Было похоже, что заодно с ним Наталья тоже лишилась дара речи. Серёжка рассмеялся:

– Если бы вы могли сейчас видеть свои лица, большое удовольствие получили бы!..

Взрослые никак не могли прийти в себя.

– Ну, как? Дальше будем в "молчанку" играть или всё же вы ответите на мой вопрос?

– Серёжа… Понимаешь… – начал было Алексей Иванович, – но…

Начать-то он начал, а вот, что дальше сказать, понятия не имел. Поэтому благоразумно смолк, так и не развив свою замечательную по глубине и содержанию мысль.

– Сергей! – на амбразуру кинулась Наталья. – Ты глубоко заблуждаешься, если думаешь… Это не так!.. Это совсем не так!.. Это вообще… Я не знаю даже!.. Богомолов!.. Скажи ему!..

– Серёжа! – начал вторую попытку Алексей Иванович. – Мы с твоей мамой об этом… только что… буквально пять минут назад говорили…

– Что?!.. О чём мы с тобой говорили?!.. – возмутилась та. – Что ты выдумываешь, Богомолов?!.. Мы с тобой совсем не о том говорили!

– Да, да!.. Конечно, не об этом! – тут же согласился он. – Мы с тобой совсем о другом разговаривали.

– О чём "об этом"?.. Или "о чём другом"?.. – веселился Сергей. – Товарищи дорогие, неужели отныне вы не способны на нормальную, членораздельную человеческую речь?

– Я – нет!.. – честно признался Богомолов. – Я уже ни на что членораздельное не способен… Наталья, ты – мать, и сама должна Сергею всё объяснить.

Та в очередной раз, кажется, пятый по счёту, схватила пачку любимого "Севера", дрожащими от волнения руками попыталась прикурить, но огонёк спички упрямо прыгал из стороны в сторону, не касаясь конца папироски.

– Давай я, – сын отобрал у матери спичечный коробок. Только с его помощью Наталья, наконец, закурила. – Ну, мама, я жду.

Но та медлила, никак не решаясь начать.

– Почему вы боитесь сказать мне правду?.. Мама, ты же сама говорила мне: "Горькая правда лучше сладкой лжи". Скажи, говорила?..

– Говорила…

– Вот видишь… Ну, хочешь, я помогу тебе?..

Наталья слабо улыбнулась:

– Попробуй…

– Ты рассказывала, будто Руслан Соколов, мой папа, сгорел в танке в конце ноября сорок четвёртого года… – он снял со стены фотографию военного с чёрными, как смоль волосами, и вернулся к столу. – И ещё ты говорила, что состояла с ним в гражданском браке. Маленьким я был твёрдо уверен, что браки бывают гражданские и военные, и никак не мог сообразить, как же тебе удалось "состоять в гражданском браке" с военным. Несуразица какая-то!.. Это теперь я понимаю, что значит "гражданский брак", а тогда нестерпимо мучился, думал, ты меня обманываешь… И ещё… Я, мама, уже в семилетием возрасте научился различать рода войск по нашивкам. Что бы ты ни говорила, но этот мужчина не танкист. Конечно, фотография маленькая и разобрать знаки различия трудновато, но я взял лупу и… понял. Этот мужчина военврач первого ранга, мама. Посмотри, вот рюмочка, а вокруг змейка обвилась. Спутать невозможно. Каким ветром военврача могло занести в танк, я не очень понимаю… И ещё… Прости меня, я совершил очень дурной поступок… Однажды, когда тебя не было дома, я снял со стены эту фотографию, вынул её из рамки и на обратной стороне прочёл карандашную надпись: "Антон. За два дня до гибели"… Прости меня… Я же простил тебе твою… маленькую неправду… Давно простил. Просто понял, мало ли что могло произойти между тобой и Русланом… или между тобой и Антоном…Короче, нельзя мне влезать во взрослую жизнь и чего-то требовать. Но ты не представляешь, как я обрадовался… У меня появилась маленькая надежда: мой отец не сгорел в танке, он жив и… может быть, когда-нибудь, пусть не скоро, но он вспомнит обо мне… обязательно вспомнит и… придёт. И я терпеливо ждал… Я каждый день ждал… И я дождался… Посмотри на мои уши… А теперь на уши Алексея Ивановича… И у него, и у меня левая мочка приросла к голове. Вам нужны другие доказательства?..

Он не мог больше говорить. Слёзы душили его.

Наталья обняла сына, крепко прижала к себе:

– Поплачь, сыночка, поплачь… Не стесняйся… Мы, взрослые, тоже частенько плачем.

– Как я Андрюшке завидовал!.. У него есть отец!.. Пусть пьяница, но… отец!.. Ты, мама, не обижайся, ты у меня очень хорошая… С тобой мне очень крупно повезло… Но, наверное, я очень жадный… Знаешь, мне так хотелось, чтобы у меня не только ты была… Чтобы папа тоже… Мне он очень нужен… Ведь я пацан… Правда ведь?..

Наталья целовала сына в его вихрастую голову, и сокрушалась вместе с ним, и вместе с ним плакала:

– Ну, всё!.. Довольно, мой милый!.. Поплакал, и будет!.. Ведь всё хорошо!.. Всё просто отлично!.. Богомолов, ты-то что замер, как изваяние?.. Поцелуй сына!..

– Что?!.. – Алексей Иванович решил, что ослышался.

– Сына своего поцелуй, сказала!.. Ты у нас с приглушинкой, оказывается…

– Наташа!.. Что ты со мной делаешь?.. – взмолился Богомолов. – Ведь я живой человек… всё-таки… – никогда ещё ему не было так плохо, как теперь.

– Поцелуй сына, ничего с тобой не сделается… Я разрешаю.

Сергей оторвался от материнской груди, поднял на Богомолова зарёванное лицо и тихо прошептал одними губами:

– Здравствуй… папа…

Больное сердце Алексея Ивановича чуть не разорвалось на куски от этого еле слышного зова. Сколько лет он не слышал его и даже не мечтал ещё раз услышать, а вот поди ж ты!.. Никогда и ничего не загадывай наперёд. Не дано нам знать не только то, что через месяцы или годы с нами может случиться, но и в следующее мгновение нашей жизни.

В десять часов Наталья отправила Серёжку спать. Завтра начиналась новая рабочая неделя, и ребёнок перед школой должен был выспаться. Она была любящей, но строгой матерью, и это сразу бросалось в глаза. Сын даже не подумал, что её можно ослушаться или попросить в такой необычный день о снисхождении. Пожелав родителям спокойной ночи, счастливый – он отправился спать. Взрослые вновь остались одни.

– Как тебя понимать прикажешь? – спросил Алексей Иванович после долгого и мучительного молчания.

Наталья ничего не ответила. Сидела, тупо уставившись в стол, и курила.

– Ответь только, ты кому врала?.. Сергею или мне?

И снова – ни звука.

– Пойми, Наташа, я отцовства у тебя не выпрашиваю, и жалость мне твоя тоже…ни к чему. Уверен, Сергею тоже. По правде жить и проще, и легче.

Наталья посмотрела на него. Измученные глаза её просили о пощаде. Но не выдержала, отвела взгляд и снова уткнулась в стол.

– Ты и в самом деле ничего не понял, Богомолов. Какая тебе разница, обманула я тебя или правду сказала? Ты сына хотел?.. Вот и получай его готовенького. Очень хороший парень получился, уверяю тебя… Кстати, уши у вас, действительно, похожи…

– Ты тоже ничего не поняла, Наташа. Амбиции мои тут не при чём, и не о себе я – о Серёжке забочусь. Родной или приёмный, он уже назвал меня отцом, и не в моей это власти: отказаться теперь от него или трусливо сбежать. Я совсем о другом… "Нет ничего тайного, что не стало бы явным". Так в Библии сказано. И вот, представь себе на секунду, твой обман открылся?.. Что с Серёжкой будет?.. Как он материнскую ложь перенести сумеет?.. Хватит ли мальчишеских сил?.. И в каком свете ты сама перед ним предстанешь?.. Не думала об этом?..

– Думала.

– И что?

– И так плохо, и эдак… С какой стороны ни подступись, а выхода из этой ситуации у меня уже нет. Единожды солгавши, должна я и дальше свою игру вести, – она оторвала глаза от стола и робко взглянула на Богомолова… И тут он увидел, что она плачет. – Какие у него глаза были, заметил?.. Я его таким сияющим никогда не видела… И что ты мне сейчас предлагаешь?.. Чтобы я это сияние своими собственными руками загасила?!.. Ну, уж нет!.. Пусть он меня последней гадиной считать будет, не стану я его этого счастья лишать… Не дождёшься!.. Да, соврала!.. Но не для своей же выгоды соврала, а потому только, что добра ему хотела!.. И он поймёт меня… Что бы ты мне ни говорил… Поймёт!.. Должен понять!.. Господи!.. Как же мне теперь хорошо!..

23

Когда в середине прошлого века московский купец Спиридон Абросимов строил для своей семьи этот особняк, он, конечно, не предполагал, что менее, чем через сто лет, уютный, добротный дом его превратится в огромную неухоженную коммуналку, где вольготно жилось только клопам и тараканам, а люди, обитавшие в облезлых, обшарпанных стенах бывшей усадьбы, будут ютиться в тесных клетушках фактически на головах друг у друга. И поскольку задумывался этот дом, как жилище для одной семьи, то никакого подъезда тут не было и в помине, и на входной двери висела маленькая прямоугольная табличка, весьма красноречиво говорившая о том, что в этом доме существует только одна квартира под номером… один "А". Почему "А", и где находится другая под литерой "Б", никто из жильцов не знал и, честно говоря, ни разу над этим не задумывался. Даже если бы чья-то умная голова присвоила этой одинокой квартире трёхзначный номер, никто бы не удивился и принял это очередное головотяпство, как должное.

– Ну, пойдём… Пойдём, – Николаша схватил Павла за руку и потащил его за собой к лестнице, которая из прихожей вела прямо на второй этаж. – Мы с Лялей совсем заждались тебя. Последнее терпение потеряли.

За девятнадцать лет, что прошли с тех пор, как комбриг Троицкий последний раз поднимался на антресоли дома купца Абросимова, деревянные ступеньки сильно постарели, совершенно рассохлись и на каждый шаг отзывались теперь целой гаммой почти человеческих настроений. То они жалобно вздыхали, то стонали с охами и ахами, словно жаловались на свою нелёгкую судьбу, а то злобно скрипели, противно повизгивая.

Что тогда о людях говорить, если даже неодушевлённый предмет, способный пережить не одно поколение ответственных квартиросъёмщиков, так быстро меняется и дряхлеет?..

– Павлуша!.. Дорогой мой!.. – пробасила Елена Николаевна и раскрыла навстречу Павлу Петровичу свои богатырские объятья. И он, худенький, щупленький, утонул в её пышной, необъятной груди.

Тётушка Николаши Москалёва Ляля, как называл её не только племянник, но и все близко знавшие, была необыкновенной женщиной. Очевидно, от деда Спиридона Елена Николаевна унаследовала не только крепкое здоровье, но и внушительные габариты: была почти двухметрового роста, одежду и обувь шила только на заказ, потому как найти подходящий размер во всех магазинах Москвы и Московской области ей было практически невозможно. Низкий густой голос её, сильно смахивающий на мужской баритон, приводил в душевный трепет всех окружающих, и спорить, а тем более скандалить, с ней не решались даже самые заядлые сквалыжницы.

– Какой ты стал худой!.. Старый!.. И прости меня, Павлик, облезлый!.. Задрипанный!.. Ничего от тебя, прежнего, не осталось!.. – тётя Ляля была безжалостна.

– Что поделаешь, Елена Николаевна?.. Зато вы цветёте по-прежнему, назло времени и всем злопыхателям!..

– Это только так кажется, дорогой. На самом деле, пора мне уже в дальнюю дорогу собираться. Зажилась я на этом свете – как-никак, а семьдесят пятый год уже!..

– Ляля, прекрати!.. – не выдержал Николаша. – Взяла дурацкую манеру: в последнее время чуть ли не каждый день помирать собирается!.. Тебе на вид и шестидесяти не дашь!..

– Молчи, пустобрех!.. Знаю, что говорю!.. Ну, мальчики, за стол!.. За стол!.. На пустой желудок полезно только анализы сдавать!..

Дом её всегда отличался хлебосольством.

История семьи Абросимовых-Москалёвых была весьма примечательной. В ней, как в зеркале, отразились все более или менее значительные события первой половины двадцатого века. Несчастья в семье начались давно. Когда в марте тысяча восемьсот восемьдесят первого года народовольцы убили Александра Второго, выяснилось, что Николай, младший сын Спиридона Порфирьевича, уже давно водил знакомство с самыми отъявленными «бомбистами». Сам он, слава Богу, бомб не метал, а лишь сочувствовал молодым и нахальным безумцам. Да ещё изредка подкармливал эту вечно голодную братию в трактире, принадлежавшем отцу… И всё-таки не это обстоятельство, а деньги отца, как считало абсолютное большинство их друзей и недругов, сослужили ему добрую службу и, пожалуй, спасли от более сурового наказания… Громко об этом говорить опасались, зная крутой нрав Абросимова-старшего, но подлые слухи всё же нет-нет да и проползали, просачивались. Поговаривали, будто Спиридон Абросимов откупил своего непутёвого сына. В результате, суд погрозил купеческому сынку начальственным пальчиком и отправил Николая на Алтай в ссылку сроком на шесть лет. На этом все неприятности с законом у семьи Абросимовых закончились.

Летом восемьдесят седьмого года неудавшийся "бомбист" вернулся под отчий кров, но не один. Из алтайской ссылки привёз Николай Спиридонович в Москву жену Стешу, из бийских мещан, и двух дочерей трёх и пяти лет. Мать, увидав нежданную невестку – тихую, скромную, чем-то напоминавшую встрёпанного воробышка, – тихо заплакала, а глава семейства, едва сдерживая рвущиеся из него проклятья и непечатные ругательства, заперся в своём кабинете и на три дня погрузился в запой… Всё это время в доме ходили только на цыпочках и разговаривали исключительно шёпотом. Молодые со страхом и трепетом ждали, чем дело разрешится и каков будет вынесен им приговор, ловя на себе неодобрительные, косые взгляды домашней челяди.

Как так?!.. Самовольно, без родительского благословения?!.. Да такого невиданного самоуправства не знало ни одно поколение славного купеческого рода!.. Позор!..

Через три дня двери хозяйского кабинета, наконец, отворились, и помятый, опухший, в старом халате, злой, но уже не разъярённый, Спиридон Порфирьевич вышел к домочадцам. По его молчаливому сигналу в гостиную призвали молодых с потомством, и всему новоявленному семейству был устроен смотр.

Невестка не произвела на свёкра никакого впечатления. Старший Абросимов любил яркие краски не только на этикетках своих товаров, но и в домашнем обиходе, и в жизни вообще. В женщинах он прежде всего ценил фигуристость, броскую красоту, смелый взгляд карих глаз, косу до пояса… А тут… Он оглядел Стешу с ног до головы и горестно вздохнул. Потом перевёл взгляд чуть вправо. У ног матери, путаясь в длинных складках её тёмной юбки, робко жалась самая младшая из Абросимовых, Поля. Она походила на мать не столько наружным обликом своим, сколько пугливою кротостью и желанием спрятаться от любопытных, безцеремонных взглядов взрослых, укрыться в своём собственном, недоступном для чужих мирке. И, когда дед, протянув конфету, поманил её к себе, Поля ещё крепче вцепилась в материнский подол. Да-а!.. Давно Спиридон Порфирьевич мечтал о наследниках, чтобы было кому дело всей своей жизни передать. Но у старшего сына Порфирия детей вообще не было: то ли жена его Марфа была безплодной, то ли в семени сына настоящей мужской силы не хватало, но оставалось уповать на младшего. И вот – на тебе!.. Не такие наследники были нужны ему. Нет!.. Воробышки были не в его вкусе.

Но вдруг Спиридон Порфирьевич почувствовал, что спину ему сверлит чей-то пристальный взгляд, обернулся и… Из-под сдвинутых бровей в упор смотрели на него колючие карие глаза. Старшая внучка его Елена утонула в диванных подушках так, что сразу заметить её не представлялось возможным.

– Дай! – коротко изрекла она и протянула деду свою пухлую ручонку.

– Что тебе дать? – удивился тот.

– Конфету давай! – тоном, не терпящим никаких возражений, приказала она. И, когда, развернув блестящий фантик, отправила шоколадное лакомство в рот, вновь распорядилась. – Ты всегда мне будешь конфеты давать!.. Понял?

И дед, конечно же, всё понял. Он понял, что эта малышка покорила его суровое сердце раз и навсегда. И в одночасье стала для него отрадой, утешением и… надеждой.

Крепко сбитая, лобастая, с толстенной каштановой косой, она была вылитый Спиридон Порфирьевич… Только в девчачьем варианте. Ну, как тут было не умилиться, не влюбиться и не пропасть со всеми дедовскими потрохами?!..

Таким образом, благодаря Ляльке молодая поросль стала частью всей абросимовской семьи… Но особой радости жизнь под отцовской крышей ни Николаю, ни Стеше не принесла. Не мог Спиридон Порфирьевич побороть свою неприязнь к невестке, а стало быть, и к сыну, поэтому, когда он решился и открыл своё дело в Боголюбове, Николай чуть не на коленях умолил отца, чтобы тот дал ему возможность испробовать свои силы на самостоятельном поприще. Старик для вида слегка покуражился и… в конце-концов, согласился. Но с одним условием: любимица его Лялька должна остаться в Москве. Скрепя сердце молодые условие отца приняли и уехали в Боголюбово, чтобы больше в Москву не возвращаться. Лялька, когда выросла, несколько раз навещала родителей, но, живя вдали друг от друга, они мало-помалу утратили подлинно родственную связь, которая со временем превратилась в привычку… что ли? А с матерью, отцом и старшим братом отношения вообще стали чисто формальными. Они поздравляли друг друга с престольными праздниками, с именинами, и только. Да разве у них одних распадались семейные связи? По всей России мелкие дрязги перерастали в открытую вражду, а та, в свою очередь, рождала злобу и ненависть. Многовековой семейный уклад рушился под напором новомодных теорий и учений. Семья теряла своё великое значение буквально на глазах. "Особенные люди" Чернышевского вершили своё чёрное дело, созывая утративших веру в какие-то омерзительные "коммуны", где к ужасу обывателей объявляли свальный грех высшим проявлением "свободы личности", и непечатными словами проповедовали всеобщее равенство и вседозволенность, которые заменяли у них страх Божий. А затем и вовсе нелюдь на свете объявилась. Её почему-то "большевиками" люди прозвали. В чём они больше всего перед остальными проявились, никто не объяснял, но многие видели в них нехристей и мелких бесов, но попадались и такие, которые мнили, будто пришли спасители человеческие. Ах, как скоро пелена с глаз людских падёт и наступит горькое отрезвление!.. Но это случится позже. Гораздо позже. А пока надо Бога благодарить, что не попустил Абросимовым впасть в это бесовское состояние. Не дошли они до него. Не успели.

Умирая, Спиридон Порфирьевич оставил старшему сыну в наследство два оптовых склада, четыре магазина и два трактира. Да кроме того, крупный подряд на поставки продовольствия для российской армии. Казалось, чего желать большего?.. Живи, богатей да радуйся!.. Ан, нет!.. Господь иначе распорядился. В девятьсот пятом году грянула катастрофа. Склады, магазины и один из трактиров помещались на Пресне, в Кудрине, у Дорогомиловской заставы и в Грузинах – как раз там, где гремела самая большая пальба и шли самые настоящие бои. Абросимовские склады сначала разграбили, а потом подожгли, магазины постигла та же участь, а в трактире на Тишинке красногвардейские боевики даже что-то вроде штаба своего устроили. Когда войска их оттуда выкуривать стали, разнесли трактир на мелкие щепки, так что от него одно лишь воспоминание осталось. Слава Богу, Спиридон Прокофьевич не видал всего этого безобразия. А то бы умер не от "удара" на полке в бане, где по заведённому ещё прадедами обычаю парился под Новый, 1900-й, год, а прямо на пепелище былого достатка и благополучия.

В Боголюбове же дела принимали совсем иной оборот.

Торговля у Николая Спиридоновича сразу пошли в гору: сказывалась абросимовская сноровка и хватка. Через три года после переезда из Москвы у него было два магазина, вместо одного, да к тому же лавка на рынке. А ещё через пять он даже завёл свой канатный заводик и уже подумывал о том, чтобы мыловарню открыть, но поостерёгся, потому как дошли до Боголюбова слухи, что в первопрестольной творится невесть что: богатых грабят и убивают, на улицах палят из винтовок и орудий. Одним словом – светопреставление. То бишь революция.

К счастью, в Боголюбове её почти не заметили: ни выстрелов, ни погромов, ни сколько-нибудь серьёзных волнений здесь не случилось. Приехали какие-то три человека с красными бантами в петлицах, собрали народ на площади, и один из них с остренькой чёрной бородкой, в пенсне стал кричать что-то про гнёт царизма и про никому непонятную солидарность с восставшим рабочим классом. Боголюбовские обыватели согласились, что человек он, конечно, образованный и шибко умный, но слушать его почему-то не стали, и краснобантная троица, чертыхаясь и кляня "несознательный элемент" самыми непотребными словами, убралась из города восвояси. Так что из революционных передряг пятого года Николай Абросимов, в отличие от своего старшего брата, выбрался без потерь.

Он вообще считал себя "везунчиком". Торговля шла… дай Бог каждому! В доме царил мир и покой, а уж на свою младшенькую они с матерью нарадоваться не могли. С годами пугливый гадкий утёнок превратился в самую настоящую красавицу. Красота её, правда, была неброской, но смогла же Поленька покорить сердце единственного законного наследника самого богатого человека в Боголюбове, коннозаводчика Кондрата Москалёва, Михаила, так что тот голову совершенно потерял. Целый год Михаил взаимности добивался и сумел-таки Полину Абросимову завоевать. А претендентов на её руку было предостаточно. Свадьбу сыграли пышную: три дня наотмашь гуляли. Из уездного города специально оркестр выписали. В городском саду устроили безплатное угощение для всех желающих. Вино лилось рекой… Впрочем, обошлось без особого мордобоя. Слободские, правда, подрались, но без последствий, а так только… чтобы кости размять. Потом на тройках отвезли молодых в усадьбу в трёх верстах от города, которую свёкор по широте души своей отписал им в вечное пользование, и те зажили там мирно и счастливо. Как в старину говорилось: "Стали жить поживать да добро наживать".

Эдакая розовая идиллия – не иначе. И казалось им, что конца этому безоблачному счастью не будет. Но… Человек предполагает, а Бог располагает. Началось-то всё безоблачно, а вот закончилось?.. Страшной трагедией.

К тридцати годам стал Михаил Москалёв боголюбовским городским головой, а это место не только почётно, но и хлопотно. В шестнадцатом году собралось местное купечество капитальный мост через речку Гнилушку строить. А то старый совсем обветшал, а Гнилушка, хотя и невелика была, и в летнюю пору её вброд перейти можно было, но по весне, в каждое половодье, так разливалась и бушевала, что мост в полную негодность пришёл. Собрали деньги по подписке, в уезде заказали проект, но, когда всё для начала строительства было готово, вдруг выяснилось, что собранные деньги куда-то пропали. Скандал поднялся невообразимый. В растрате обвинили городского голову, и, хотя Москалёв перед иконой божился, что денег из городской кассы не брал, решено было отдать его под суд. Михаил Кондратьевич был очень богатым человеком и с лихвой мог в одночасье покрыть недостачу, но на дворе стоял март семнадцатого года, и новая революционная власть решила устроить показательный процесс. Мол, вот мы какие принципиальные!.. До суда, впрочем, дело не дошло, потому что буквально накануне слушаний нашли Москалёва мёртвым: под крышей на сеновале в своей усадьбе повесился. Может, и вправду виноват был и позора испугался. Посудачили городские сплетники да ушлые репортёры и в Боголюбове, и в уезде, но скандалы на Руси быстро вспыхивают и так же быстро гаснут. Потому стало москалёвское дело понемногу забываться, как вдруг случилась другая беда.

Полинька и раньше не отличалась крепким здоровьем, а тут и вовсе расхворалась. Не выдержала она пережитого позора, и через полгода после гибели мужа тихо скончалась. Легла спать, а во сне слабенькое сердце её… остановилось. Сын её Николаша, которому к тому времени было уже четырнадцать лет, остался круглым сиротой. Как жить дальше, он не представлял, но Господь не оставил его своим попечением. На похороны сестры в Боголюбово приехала Елена Николаевна и увезла племянника с собой в Москву, тем самым разлучив верных друзей – Павла и Николая.

Они дружили с первого класса гимназии, не могли прожить друг без друга и одного дня. Прочитав где-то, что Герцен и Огарёв на Воробьёвых горах дали клятву в вечной дружбе, решили последовать их примеру и на берегу Гнилушки совершили такой же торжественный обряд. Перед отъездом Николаши в Москву они допоздна гуляли по разбитым весенней распутицей улицам родного города, и тут Павлик под большущим секретом рассказал другу, что давно уже тайком от родителей ходит в революционный кружок, читает запрещённую литературу и собирается в скором времени бежать из родного дома, чтобы принять участи в борьбе за народное счастье. Николаша был ужасно горд, что товарищ доверил ему такую страшную тайну и, прощаясь с другом, пообещал тому, что обязательно последует его примеру.

Но выполнить ему своё обещание не удалось. Во-первых, московская суета и толкотня настолько затянули его в свой омут, что он, честно говоря, напрочь забыл о своём порыве. А во-вторых, даже если бы и вспомнил, то всё равно не смог бы принять участия в этой борьбе, потому что не знал, где она, эта борьба за народное счастье, собственно, происходит. А расспросить и узнать адрес было не у кого. Да и неловко как-то: вдруг засмеют?.. Поэтому он с комфортом расположился в просторном, уютном доме Спиридона Абросимова. Накупил кистей, холстов, красок и устроил для себя на антресолях маленькую студию. Дело в том, что у Николаши был талант: он замечательно рисовал и в будущем собирался стать знаменитым художником. Никак не меньше Врубеля или Серова.

Но и этим мечтам будущего гения не суждено было сбыться. Случился октябрьский переворот, и жизнь вообще полетела под откос. От былой роскоши не осталось и следа. Люди в кожанках с красными звёздами на фуражках вынесли из дома в Сокольниках всё, что можно было только унести. Спасибо, самих хозяев вместе с собой не забрали и не "пустили в расход", а это случалось в те времена сплошь и рядом. Помогло же Москалёвым одно чрезвычайно любопытное обстоятельство. Кто бы мог подумать, что похороны городского головы Боголюбова сослужат его сыну неоценимую службу?!.. Когда при допросе давно небритый чекист с воспалёнными от безсонницы глазами спросил у Николаши, кто его родители, Господь надоумил юношу, как следует отвечать. "Мой отец – жертва царизма!.." – вдруг выпалил он и тут же на глазах потрясённой тёти Ляли сочинил историю о том, как Михаил Москалёв регулярно отдавал деньги из городской казны на революционные нужды, за что был повешен озверевшими обывателями. В доказательство своих слов он предъявил вырезку из городской газеты "За правое дело", где сообщалось о самоубийстве городского головы. Елена Николаевна была убеждена: за такую беззастенчивую ложь племянника, наверняка, упекут в кутузку, но случилось обратное. Чекист Николаше поверил. И оказалось вдруг: то, что до октября семнадцатого года считалось преступлением и позором, а именно – воровство казённых денег, после переворота стало именоваться доблестью и геройством. Чекист похлопал юношу по плечу, сказал какие-то малозначащие слова о том, что в такое героическое время надо стойко переносить утраты, и ушёл, не забыв прихватить с собой дедовский серебряный портсигар с большим рубином на крышке и шкатулку с Лялиными «цацками», общая стоимость которых до октября была далеко за двести тысяч рублей золотом. Но с того памятного вечера тётю Лялю и Николашу оставили в покое и даже позволили жить в их «собственном» доме, предоставив для этого две комнатки на втором этаже, то есть его бывшую мастерскую на антресолях. А на первый этаж въехала целая орава каких-то разномастных типов с чадами и домочадцами. Большая часть из них была рабочими паровозного депо Николаевского вокзала, среди прочих был дворник-татарин, а с ним шестеро детей, жена и племянница, как он говорил; одинокий то ли чекист, то ли милиционер; пекари из соседней булочной и прочие, прочие, прочие… Всего двадцать шесть душ. Со временем они притёрлись друг к Другу, и в старом доме образовалось даже некое подобие коммунального братства, но на первых порах смириться с потерей родового гнезда для бывших хозяев было очень непросто: среди новых жильцов они вызывали в лучшем случае раздражение, в худшем – ничем не прикрытую ненависть.

Как они пережили времена военного коммунизма, понять невозможно. Только в двадцатом году Ляля устроилась на работу в коммуну для детей с отсталым развитием, а до этого перебивалась случайными заработками. Кем она только не была!.. И прачкой, и уборщицей, и ночным сторожем, и письмоносицей, и билетёром в синематографе. Но факт остаётся фактом – они выжили. А в двадцатом году, когда Николаше едва исполнилось шестнадцать, его работы понравились Родченко, по рекомендации которого, он и поступил на графическое отделение ВХУТЕМАСа.

Какое это было счастливое время!

Здесь он видел и Маяковского, и Татлина, и братьев Стенбергов, и Мейерхольда!

Само собой, только-только переступив порог Художественно-технических мастерских, он сразу стал ярым сторонником конструктивизма в искусстве. Передвижники превратились для него в скучных, наивных детей, отошли далеко на второй план, а главными кумирами были Малевич и Кандинский. И он искренне не понимал, почему Ляля, глядя на работы племянника, только горестно вздыхала и сокрушённо качала головой. Сам он был от них в восторге.

В двадцать седьмом году в Москве появился Павел Троицкий. Из Дальневосточного военного округа его перевели на работу в Генеральный штаб Красной армии. Друзья не виделись девять лет, поэтому встреча их была бурной.

Николаша всё ещё носил ярко-красную кофту, которую нацепил ещё во времена своей вхутемасовской юности, дабы шокировать пошлых обывателей, но волосы на макушке уже заметно поредели, и гонору поубавилось. Увы!.. Ни Врубеля, ни Серова, ни Кандинского из него не получилось. Он работал в художественных мастерских театра имени Всеволода Мейерхольда, но на судьбу не жаловался, а даже гордился тем, что причастен к созданию нового, невиданного прежде театрального искусства. МХАТ со Станиславским и Немировичем, как безапелляционно заявлял Москалёв, безнадёжно устарел и должен быть отправлен на свалку кунсткамеры. Буквально на другой день после встречи с Павлом он, используя свои "связи", протащил Павла на галёрку, чтобы тот насладился настоящим искусством. Совсем недавно в театре Мейерхольда состоялась шумная премьера гоголевского "Ревизора", и Павел непременно должен был увидеть в роли Хлестакова молодого актёра Эраста Гарина, чтобы понять, насколько изжили себя все эти мхатовские пенсионеры!.. Всякие там Качаловы, Москвины и Книппер-Чеховы!

Спектакль Павлу не то чтобы не понравился, но произвёл странное впечатление. Вероятно, оттого, что с галёрки ему была видна только треть сцены, её правый угол. О том, что происходило на остальных двух третях сценического пространства, он мог только догадываться. Но Гарин впечатление произвёл, особенно в сцене "вранья", и это слегка примирило его с Николаем. Но только слегка. Когда Павел, надевая шинель, вскользь заметил, что в антрепризе Шепеляева-Разумника, которая до революции регулярно наведывалась в Боголюбово, артисты были получше, Москалёв пришёл в такую ярость, что тут же в зрительском гардеробе, при всём честном народе, обвинил Троицкого в ретроградстве и во всеуслышание заявил, что Павел, как и подобает всякому солдафону, ни бельмеса не понимает в современном искусстве. Невольные зрители этой стычки пришли в неописуемый восторг. Не меньший, чем от спектакля.

Вообще-то Павел частенько подтрунивал над своим другом, задевая самые чувствительные струны его легкоранимой натуры. А Николаша мгновенно вспыхивал, смертельно обижался и, случалось, по два-три раза на дню рвал с Павлом навечно всякие отношения. Однако эти конфликты, чуть не до рукоприкладства, не мешали их крепкой дружбе, и всякий раз, разругавшись в пух и прах, они тут же мирились и опять не могли прожить даже двух дней друг без друга. Вечные споры об акмеистах и имажинистах, о театральных премьерах, о работах Модильяни или Шагала только будоражили их молодые умы, и жизнь от этого была необыкновенно радостной, наполненной до краёв. К тому же их объединяла ещё одна страсть – преферанс. Каждую субботу на антресолях у Николаши собиралась одна и та же компания и до пяти-шести утра резалась в карты. Нарушить эту традицию, казалось, не могли ни эпидемии, ни наводнения, ни пожары, ни прочие природные катаклизмы.

Лишь женитьба Павла на Зиночке положила конец этому преферанс-ному братству и вообще отдалила их друг от друга.

И вот теперь, спустя девятнадцать лет, они опять сидели за овальным столом на антресолях Абросимовского дома. Тётя Ляля собрала со стола грязную посуду и отправилась вниз, на кухню, мыть её. Друзья остались одни.

Пока они ужинали, Павел вкратце рассказал о своей тюремно-лагерной "Одиссее". Ляля громко ахала, охала, пару раз всплакнула. Оказывается, те, кто оставались на воле, понятия не имели о том, что происходило у них под носом на Лубянке и в «местах весьма отдалённых», а узнав, отказывались верить. Павла это не слишком волновало. Ему не терпелось задать Николаше самый главный вопрос: не знает ли тот что-нибудь о судьбе Зиночки?.. Но он почему-то боялся… Ждал, чтобы Москалёв заговорил первым, но друг молчал, отрешённо глядя куда-то мимо Троицкого.

– Ну, расскажи о себе, – нарушил молчание Павел. – Где ты?.. Как?..

Николаша вздрогнул.

– Я-то?.. Да ничего… Нормально… Работаю на фабрике "Красный Октябрь".

– Это бывший Эйнем?..

– Он самый.

– И кем же?.. Кондитером?.. – попробовал пошутить Павел, но шутка как-то не получилась.

– Фантики для конфет рисую… Шоколадки тоже… Подарочные коробки оформляю.

– А как же театр?.. Ты изменил самому Мейерхольду?!..

– Как изменил? – удивился Николаша, но в следующее мгновение спохватился, вспомнил, где его друг последние годы провёл. – Ну, да!.. Ты же ничего не знаешь!..

– Прости, но за театральными новостями мне было как-то недосуг следить.

– Понимаю, понимаю, – торопливо согласился Николай. – Закрыли наш театр, Павел… Ещё в тридцать восьмом, вскоре после того, как ты… Одним словом, закрыли… А самого Всеволода Эмильевича примерно через год арестовали… Жену его Зинаиду Райх зарезали… Да, да, представь себе!.. Самым натуральным образом зарезали… Среди бела дня… По официальной версии грабители в квартиру забрались, но мы-то отлично понимали: без ОГПУ тут не обошлось. А нас всех, кого не успели или не захотели на нары отправить, в никуда… на улицу выгнали. Просто дали коленкой под зад… Мне ещё повезло: я, можно сказать, по специальности на работу устроился… Запись в трудовой книжке о работе в театре Мейерхольда была чем-то… вроде "волчьего билета". Так что, считай, мне крупно подфартило… Вот такие, Паш, дела…

Он вздохнул и опять надолго замолчал. Долгожданная встреча старых друзей как-то не складывалась.

– Послушай, Николаша… Что ты мрачный такой?.. – не выдержал Павел. – Вроде бы и не рад нашей встрече… Что случилось?

Тот поднял на него измученные, испуганные глаза.

– Случилось?.. Ничего не случилось…

– Но я же вижу… Как говорил мой следователь, ты признайся – легче станет.

– Хотя… Знаешь, ты прав – случилось… Я только сейчас, после твоего телефонного звонка, понял… Да, да… Все это девятнадцать лет я очень боялся, Павел… Очень…

Николаше было трудно говорить. Он как будто выталкивал слова из себя невероятным усилием воли.

– Чего ты боялся?

– Когда-нибудь это непременно должно было случиться… Я даже готовился к этому и… Как видишь, так и не сумел приготовиться… Не успел… Хотя времени было достаточно…

– Ты всё какими-то загадками говоришь, Николай… Давай попроще.

– Куда уж проще!.. Если честно, я почти на все сто процентов был уверен, что тебя… уже нет. Понимаешь?.. И это немного… Успокаивало… На короткое время, конечно… Но… чуть-чуть помогало… А потом опять… такой стыд сжигал!.. Ты не представляешь!.. Прости…

Москалёв страшно волновался. Даже руки у него дрожали.

– Ничего не понимаю, – Павел видел, что Николаша никак не может решиться сказать что-то очень сокровенное, что-то очень важное для него. – Ты пойми, дружище, так у нас с тобой разговор ни за что не получится.

– Конечно, конечно, но… Что было, то было… Погоди, не перебивай! – вдруг крикнул он в раздражении. – Мне и без того трудно мысли собрать!.. Не мешай!..

Потом поднял голову и, глядя Павлу прямо в глаза, тихо сказал.

– Я, Паша, подлость совершил… Страшную подлость!.. Прости меня…

– За что?.. За что простить?!..

И тут Николая, словно, прорвало. Он заговорил, торопясь, перескакивая с пятого на десятое, останавливаясь на полуслове и начиная вновь, но прервать его было невозможно.

– Зиночка в тот же вечер позвонила мне… Сразу после того, как ты… так неожиданно… так внезапно пропал в Большом. Она была какая-то… невменяемая… плакала… И всё повторяла, что ты погиб. Я, как мог, пытался успокоить… утешить… Говорил какую-то чепуху… Говорил, что, наверное, тебя вызвали на службу внезапно… экстренно… что ты не успел предупредить… Ещё какую-то ерунду нёс в этом же роде… Хотя сам прекрасно понимал – ты не мог… Чтобы ты просто так бросил жену в театре одну… Не предупредил… Нет!.. Это был бы кто-то другой… Не ты… И главное – номерок!.. Ты не мог унести в своём кармане номерок от её шубки… Этот номерок меня больше всего потряс!.. Я тут же Ляле всё рассказал, и мы с ней сразу поняли… стряслась беда!.. Всю ночь глаз не сомкнули… говорили о тебе… о Зиночке… А утром… Ляля всё порывалась вам позвонить… мне стоило большого труда уговорить её не делать этого… Они могли прослушивать ваш телефон. Примерно месяца два мы жили, словно на пороховой бочке и, честно говоря, ждали, что и за нами рано или поздно придут. Ты не представляешь, как изматывает неизвестность… Я чуть с ума не сошёл… И до того довёл себя, что решил: завтра пойду на Лубянку и сдамся. Стал собирать вещи, Ляля вошла ко мне в самый неподходящий момент и, конечно же, сразу всё поняла… Боже!.. Как она ругалась!.. Ты знаешь Лялю!.. Мозгляк и сопля были самыми нежными словами, обращёнными в мой адрес. Утром она заперла меня в мастерской и… поехала к вам на Чистые пруды… Вернулась к обеду… часа в два… Вся перевёрнутая… И рассказала… Возле вашего подъезда стояла чёрный ЗИС, а рядом с ним шофёр и… чуть подальше двое «топтунов»… Куда их начальство смотрит, если «гэбистов» за версту можно от нормальных людей отличить?.. Идиоты!.. Поэтому Ляля на лифте поднялась на последний этаж и стала спускаться по лестнице пешком… Дверь вашей квартиры была приоткрыта, и оттуда доносились мужские голоса. Ляля вышла на улицу и позвонила вам из автомата… Трубку снял мужчина… Голос был незнакомый, и она не стала у него ничего выяснять… Потом вернулась во двор вашего дома, села на лавочку возле «песочницы» и стала наблюдать за подъездом… Прошло часа три… Может, чуть больше… и на улицу вышли трое в штатском… Сели в машину и уехали… Ляля для верности подождала ещё минут пятнадцать и опять поднялась к вам на пятый этаж… Дверь вашей квартиры была опечатана… И мы решили, что Зиночку тоже арестовали и увезли ещё до прихода Ляли.

Москалёв замолчал, переводя дух. Странно, но Павел слушал его рассказ в каком-то отупении. Он слушал так, словно эта история вовсе его не касалась и произошла с людьми, совершенно ему посторонними и чужими.

А ведь это была первая весточка из далёкого тридцать восьмого года!

– Спасибо, Николаша…

– За что "спасибо"?.. Не говори глупости, Павел.

– Но ты так и не объяснил, за что прощения у меня просил.

– Сейчас поймёшь, – мрачно успокоил его Москалёв и продолжил: – Примерно через неделю, поздно вечером, мы с Лялей уже спать легли, раздался звонок в дверь… Я решил: всё – пришёл мой черёд… По мою душу пожаловали… Вскочил, оделся, открыл дверь и… На пороге стояла насмерть перепуганная… Зиночка… В лице ни кровинки… Глаза… Такие, наверное, у загнанного зверья бывают… И ещё… Её бил такой озноб, какого я раньше ни у кого не видел… Зуб на зуб не попадал… Я повел её к нам наверх… Ляля тоже не спала, и она… Зиночка, то есть… всё нам рассказала… Плакать она уже не могла и была… Как тебе объяснить?.. Какой-то ото всего отрешённой… Рассказала, что, когда к ней пришли ночью… вернее под утро… и стали в доме всё вверх дном переворачивать, она страшно испугалась, выбрала подходящий момент и… сбежала. Представляешь?!.. Ночью в одном халатике выскочила на улицу… Недалеко от вас её самая близкая подруга жила… Не помню, как её звали…

– Тина, – подсказал Павел. – Если полностью, Клементина.

– Да, да, правильно… Клементина… Вот Зиночка к ней и бросилась… Спасаться… Всё ей рассказала, порыдала подруге в жилетку… Клементина ей, само собой, посочувствовала, поахала, поохала, дала ей что-то из своей одёжки… Поняла, наверное, что неудобно лучшей подруге в одном халатике по Москве шастать и… выставила за дверь…

Сердце у Павла сжалось, заныло нестерпимо. Кричать, выть от боли хотелось, но он только покрепче сжал кулаки и слушал.

– После такого приёма не решилась Зиночка других приятелей и знакомых своими визитами безпокоить. Дни в метро проводила, а ночевала на вокзалах… Пока деньги не кончились. Убегая из дому, она успела вытащить из сумочки кошелёк… На эти средства и жила: раз в день ела в какой-нибудь столовке из тех, что подешевле, и каждый день покупала два билета в метро… Утром и после обеда… Но ты сам можешь представить, сколько денег было в дамском кошельке… Она экономила изо всех сил, всё оттягивала этот страшный момент, но наступил-таки день, когда у неё не осталось ни копейки. А последней станцией, откуда её вытурили после закрытия метро, были "Сокольники"… Вот почему она решилась прийти ко мне. Ей просто некуда было деться… Мы с Лялей, естественно, накормили её, уложили спать. Вот на этом самом диване… Когда-то мы его "Павловским одром" именовали… Помнишь?..

Тут Николаша опять замолчал. Казалось, набирается сил перед решающим броском, а Павел вдруг, неожиданно, непонятно почему, понял, чем его рассказ через минуту-другую закончится. И ему захотелось попросить Николашу: "Не надо! Не рассказывай больше ничего!.." Но он сдержался. Не посмел. Понял, надо вытерпеть всё. До конца.

– Утром, пока Зиночка спала, а Ляля ушла в свою школу, я собрал все деньги, какие были в доме… целый чемодан всякого шмотья… Какие-то свитера, кофточки… Разбудил Зиночку… Силой всучил ей и деньги, и чемодан… По-моему, даже завтраком не накормил… Так торопился… И проводил до метро… Вот… Теперь ты видишь, Павел, какой сволочью твой друг оказался?

Сказал и замер. Ждал, что на это друг скажет. Приговора ждал.

– Я так и знал, – медленно и тихо проговорил тот.

– Что ты знал?.. Откуда?!..

– Не имеет значения… И ты Зиночку… больше не видел?

– Нет… Не видел… Никогда…

Лестница, ведущая на антресоли, заскрипела, заохала, застонала. В комнату заглянула Ляля.

– Мальчишки, как вы тут?.. Не заскучали без меня? – пробасила она, но, увидев, что приятели вовсе не рады её появлению, поспешно прибавила. – Не дрожите вы так, я мешать не стану. Ты, Павлик, не обижайся, но я твою "Сказку" с собой к Антонине на телевизор прихвачу. Уже пять минут, как трансляция из зала Чайковского идёт: Андроников про какую-то загадку "Н.Ф.И." рассказывать будет. Секретничайте себе на здоровье.

И снова лестница принялась недовольно вздыхать, ворчать и жаловаться на свою нелёгкую судьбу под тяжёлыми шагами тёти Ляли.

– Куда это тётя Ляля пошла? – Павел ничего не понял. – Почему "на телевизор"?

– Как "почему"? – в свою очередь удивился Николаша. – Трансляция уже началась.

Павлу было стыдно, неловко, но всё же он решил признаться в своей безпробудной тупости.

– А что это за зверь такой – "телевизор"?

Москалёв с грустью покачал головой.

– Ты даже этого не знаешь…

– Откуда?.. Представь, из какой глухомани я в Москву вернулся.

– Телевидение, это… это… это безпроволочная предача изображения на расстоянии… – начал объяснять Николаша.

– Как это?.. По воздуху, что ли? – Троицкий был потрясён.

– Ну, да… То есть не по воздуху, а… Эфир называется… Впрочем, что там долго рассказывать? – он встал из-за стола. – Пойдём, покажу.

– Куда?

– К Антонине. У нас в квартире она единственная телевизор приобрела. Пошли. Чего стесняться? Ты только взглянешь, чтобы убедиться, и назад. А то ведь я тебе толком всё равно ничего объяснить не смогу.

И, пока они спускались по лестнице, Николаша немного его просветил.

– На свою голову Антонина КВН-49 купила. Теперь по вечерам все соседи у неё в комнате собираются и, пока трансляция не закончится, по норам своим не расползаются. Ей впору билеты на телесеансы продавать. Нам сюда, – и он указал на дверь в конце коридора, за которой раздавался смех и приглушённые звуки радиотрансляции.

Без стука он открыл дверь. Тёмная комната была "под завязку" забита всем взрослым народонаселением квартиры № 1. В углу, возле окна, на тумбочке, помещался деревянный ящик, внутри которого голубым огоньком светился маленький прямоугольник, а перед ящиком, вероятно, для того, чтобы хоть немного увеличить изображение, на изогнутых металлических ножках стояла большая пузатая линза с водой. Внутри же светящегося прямоугольничка, как на крохотном киноэкране, двигался крохотный человечек и говорил нормальным человеческим голосом. Чудеса, да и только!

– Вы что, мальчишки, тоже захотели на Андроникова взглянуть? – раздался в темноте густой баритон тёти Ляли.

– Не отвлекайся! – громким шёпотом оборвал её Николаша. – Я Павлу телевизор решил показать. Он никогда его раньше не видел.

Все, сидевшие в комнате, как по команде, повернулись к вошедшим и с неподдельным изумлением, даже с каким-то мистическим ужасом уставились на Троицкого. Им не доводилось ещё встречать человека, который ни разу в жизни не смотрел телевизор. Павел Петрович покраснел до корней волос. Подобного позора, да к тому же публичного, ему испытывать прежде не доводилось и потому так мучительно захотелось бежать отсюда. Бежать поскорее!

– Пойдём отсюда! – взмолился он. Николаша всё понял и возражать не стал.

Они вернулись на антресоли.

– Может, ещё чайник поставишь? – предложил Павел. – А то… пить что-то очень хочется. Наверное, слишком много рыбы съел… А она, как известно, посуху не ходит.

– Это мы мигом! – обрадовался Николаша и, захватив чайник, побежал вниз на кухню. Возмущению деревянной лестницы на этот раз не было границ.

Жаждой Павел вовсе не мучился. Ему просто хотелось, хотя бы на короткое время, остаться одному. Сидя за колючкой, он привык к тишине, к уединению, а теперь… Необходимость постоянно быть на людях донельзя изматывала его. Никак не удавалось сосредоточиться.

То, что рассказал ему Николаша, вовсе не возмутило и даже не обидело. Он знал примеры и похлеще. Павлу было искренне жаль друга, который столько лет жил со страшным пятном на совести, в постоянном, непрерывном страхе, что пятно это обнаружится и все увидят, кто он на самом деле. А если и не обнаружится даже, всё равно… Каково это жить, всякую минуту сознавая, что ты друга предал? Что ты – подлец? Не приведи, Господи, подобное испытать!..

Павел простил… Да нет!.. Как это глупо звучит: "простил"!..…Что он, Господь Бог, чтобы кого-то винить или миловать?.. Не смел он Николашу обвинить. Да и в чём обвинять, когда вся огромная страна жила под чудовищным прессом всепоглащающего страха? За себя, за близких, за свой завтрашний день. А Павел на собственном опыте испытал, как страх обезсиливает человека, лишает воли, доводит до полного отупения, до слепоты.

Сердце Троицкого ныло и сжималось от боли при мысли о том, какая тяжкая участь выпали на долю его несчастной Зиночки. Как она, такая слабая, совершенно не приспособленная к жизни, сумела вытерпеть, вынести все эти испытания, что определил ей Господь?!.. А может, не вытерпела?.. Не смогла?!..

Нет!.. Нет!.. Ни за что!.. Смириться с мыслью, что Зиночка погибла, что её давно уже нет в живых, он не мог. Согласиться с этим, значило для него только одно: всё зря!.. И перенесённые страдания, и потерянная молодость, вообще вся эта маленькая земная жизнь безсмысленна и никому не нужна!..

Теперь, как никогда прежде, Павел Петрович понимал, какую трудновыполнимую задачу перед собой поставил, но понимал так же и то, что другого выхода у него нет, и он должен, просто обязан, разыскать жену!..

С горячим чайником в комнату вернулся Николаша.

– Я специально подождал, пока закипит, чтобы не бегать туда-сюда, – он заглянул в фаянсовый чайник. – Заварка хорошая или тебе новую залить?

– Для меня всё, что не прозрачно, всё, что имеет хоть какой-нибудь цвет, очень хорошая заварка. Я за колючкой, знаешь, какой чай пил? Главным образом, травяной или ягодный. Мы бруснику, голубику, лесную клубнику на солнце сушили, потом заваривали. Говорят, для организма очень полезно, но, признаюсь, иногда так хотелось, вместо самого полезного, выпить самый простой, самый паршивый, грузинский, чёрный, байховый!.. Он, кажется, номер имел. По-моему пятьдесят четвёртый?.. – Павел отпил глоток и блаженно зажмурился. – Хорошо… А ты что не пьёшь?

– Не тяни ты из меня жилы, – взмолился Николаша. – Хуже пытки вот это… молчание твоё.

– А что ты хочешь, чтобы я сказал тебе?

– Да что угодно!.. Только не молчи!.. Невыносимо!..

Павел вздохнул: как в этой ситуации найти подходящие слова?.. Потом посмотрел на взбутетененного друга, улыбнулся и сказал:

– Я тебя утешать не стану, Николай. Сам с собой разберись. Без посторонней помощи. Одно скажу: жалко мне тебя… И себя… тоже жалко… И Зиночку… И Лялю… Всех нас жалко… Что ещё?.. Ах, да! Ты, Николаша, не волнуйся, я на тебя зла не держу.

На глазах у Москалёва выступили слёзы.

– Правду говоришь?

– А зачем мне тебе лгать?.. Какой смысл?

– Спасибо… Спасибо, друг… – он не выдержал и разрыдался.

– Ну, вот… – растерялся Павел. – Я, оказывается, ещё и утешать тебя должен… Ты не обезсудь, дружище, но я взрослых мужиков успокаивать не приучен…

– Конечно… конечно… Ты прости меня… Это я так… сам не знаю от чего… Прости!.. Нервы…

– Прекрати реветь!.. Сопли вытри!.. – Троицкий по себе знал, иногда окрик получше ласки успокоить может.

Москалёв вздрогнул, ещё пару раз всхлипнул, но реветь перестал.

– Вот так-то лучше, – похвалил его Павел. – Зиночка не говорила тебе, почему она в метро прятаться решила?

– Говорила… Во-первых, там тепло… А во-вторых, вокруг всё время много людей. Ей почему-то казалось, на людях её арестовать не посмеют.

– А куда она могла от тебя пойти, не догадываешься?

Николаша развёл руками.

– Если бы знать!.. Хотя… Погоди… Она что-то про свою троюродную тётку говорила… Та, кажется, под Москвой в Новогирееве жила… Как её звали?..

– Тётя Даша?.. Дарья Михайловна?..

– По-моему, да, – неуверенно подтвердил Николаша, – именно так… тётя Даша…

– Но Дарьи Михайловны в это время уже не было в Москве. Её дочь в тридцать пятом вышла замуж и уехала с мужем в Ташкент. Мы с Зиночкой даже на свадьбе у них гуляли… А год спустя, тётя Даша похоронила мужа, продала дом в деревне и… Постой, она не в Новогиреево жила… У неё дом был… в Новоподрезкове… Но я, впрочем, и напутать могу… Нет, не помню…

– Я тоже… за точность не ручаюсь, – сокрушённо вздохнул Москалёв. – Она так об этом сказала… между прочим… вскользь… – и вдруг страшно обрадовался. – Да! Чуть было не забыл!.. Ко мне Валентина Ивановна приходила?..

– Мать?!.. Когда?! – Троицкий был потрясён.

– Примерно месяца через три после того, как ты… как тебя арестовали.

– И что?.. Она не говорила, зачем из Боголюбова приехала?

– Вроде бы нет… Про тебя почему-то мы с ней совсем не говорили. Почти… Она сказала только, что на Лубянке ей о тебе дать какие бы то ни было сведения отказались и что с тобой стало, она не знает… Её судьба Зиночки больше, нежели твоя, волновала. Она всё про неё расспрашивала. Вот так же, как ты сейчас…

Павел Петрович никак не мог прийти в себя от изумления.

– Почему?.. Зачем?.. Ничего не понимаю… Я с ней двадцать лет не общался… И Зиночку она совсем не знала… Они даже знакомы не были…

Стоны и взвизги лестницы дали друзьям понять, что трансляция концерта закончилась и тётя Ляля возвращается домой.

– Не понимаю, как мы раньше без телевизора обходились? – пробасила она прямо с порога. – Ничего не знали, ничего не видели!.. Ужас!

– Кто хотел, тот знал и видел, – отпарировал ей племянник.

– Да?!.. Тогда скажи мне, как бы я без телевизора узнала, что есть такой замечательный… рассказчик Андроников?.. А?!.. Как бы?..

– Книжки надо читать. Твой Андроников, между прочим, не одну книжку написал. А ты и не знала?.. Могу дать почитать, если хочешь?..

– Не надо. Я лучше на него живого посмотрю и живое слово услышу. А книжки сам читай!.. Читатель!..

Как это всё было до боли знакомо Павлу Петровичу!.. Тётка и племянник беззаветно любили друг друга, но не могли отказать себе в том, чтобы не подколоть дружка дружку, не поспорить.

– Ладно, вы можете всю ночь лясы точить, а мне завтра с утра в поликлинику надо: анализы сдавать, так что я к себе пойду. Спать ложиться будете, со стола уберите, – и, уже уходя за перегородку в свой закуток, спросила. – Николаша, у тебя верёвочки не найдётся?

– Зачем тебе?

– Ну, и зануда же ты, Николай!.. "Зачем"?.. Не надо было бы, не попросила бы.

– Я потому спросил, чтобы знать, какая верёвочка тебя устроит. Шпагат? Канат? А, может быть, трос?.. Откуда я знаю.

– Обыкновенная бечёвка. Сантиметров тридцать-сорок, – Ляля начала терять терпение.

– Ложись спать. Я на комоде оставлю. Или у тебя горит, и верёвочка в сей момент нужна?

– Оставь на комоде. Представь себе, Павлик, сколько лет я с этим занудой под одной крышей живу и ещё с ума не сошла. Тебе не кажется это странным?

– По-моему, если вас разлучить, вы тут же оба с ума сойдёте. Вам друг без друга никак нельзя, – смеясь, ответил Павел.

– И то верно… Ну, спокойной ночи, мальчишки…

И она ушла к себе.

А на антресолях бывшего дома купца Абросимова ещё долго горел свет. Друзья никак не могли наговориться.

24

Алексей Иванович проснулся оттого, что почувствовал – кто-то разглядывает его, спящего. Уставился и пристально, не отрываясь смотрит. С трудом разлепил глаза и увидел… склонённое над собой лицо Серёжки.

– Ты, папа, спи… Спи… Я только одеяло тебе поправил… Совсем на пол сползло.

– Который теперь час? – Богомолов никак не мог обрести ощущения реальности происходящего.

– Половина восьмого.

– А ты почему не спишь?

Серёжка улыбнулся.

– Так мне же в школу надо, сегодня понедельник. Забыл?

– Понедельник?.. Ну, да, конечно… А мама спит?

– Мама уже с полчаса, как на работу ушла. У неё сегодня дежурство.

– Мне ничего не передавала?

– Вот, записку оставила – и он протянул Алексею Ивановичу листок бумаги, вырванный из школьной тетради и сложенный пополам. – Ты, пап, вставай потихоньку, а я пока завтрак приготовлю.

– А школа?

– Успею тысячу раз. Мне через сорок минут выходить. Ты, папа, утром что больше любишь, кофе или чай?

– Честно скажу, я от кофе отвык. У нас в деревне как-то не принято его пить.

– А мама по пять-шесть чашек за день выпивает. Говорит, без кофе погибла бы, – и, выходя из комнаты, уточнил. – Значит, чай?

– Значит, чай…

Сияющий Серёжка выскочил за дверь. Алексей Иванович развернул записку Натальи.

" Богомолов! Не подумай, что я напрашиваюсь, но очень прошу тебя: не исчезай. Нам с тобой договорить надо. Я сутки дежурю, поэтому домой приду завтра утром. Если будет что-нибудь срочное, найдёшь меня на станции "Скорой" в Склифе. Серёжка тебе подскажет. Думаю, вы с ним сами обо всём договоритесь. Хозяйничайте без меня. Наталья".

Да!.. Положеньице!.. Голова у Алексея Ивановича шла кругом!.. Ещё вчера он был старым, бездетным вдовцом, а сейчас… Новая привязанность его – Галина – ждала в Дальних Ключах. Старая любовь – Наталья – в Москве объявилась. И уж, конечно, чего он менее всего ожидал: в один день взрослым сыном обзавёлся. Отцом стал!..

Как весь этот клубок распутать, он не представлял.

Холодный душ – вот, что сможет привести его в чувство!.. Подставив тело под ледяные струи, Богомолов чувствовал, как вялость и апатия покидают его, и на смену им приходит привычное ощущение звенящей бодрости. Докрасна растеревшись махровым полотенцем, он вышел из ванной совсем другим человеком.

Всё в руках Господних. Как Он распорядится, так тому и быть.

– Пап!.. – раздался из кухни Серёжкин клич. – Завтрак готов!

Стол был накрыт, и невооружённым глазом можно было заметить, как сын старается, хочет угодить такому долгожданному отцу.

– Ты как, пап, к омлету относишься? – робко спросил он. – Я с сыром сделал.

Богомолов рассмеялся:

– К омлету?.. С огромным уважением отношусь, Серёжа. Только у нас, в Дальних Ключах, его болтушкой называют.

– Значит, я "болтушку" с сыром сделал. Попробуй, – и когда Алексей Иванович отправил первый кусок в рот, спросил: – Ну, как?

– Очень вкусно, – похвалил Богомолов. – Молодец!

Серёжка расцвёл от удовольствия.

– У меня сегодня шесть уроков, я ровно в два часа заканчиваю. Как мы с тобой сговоримся? Вот ключ, – он положил на стол массивный ключ от входной двери. – Если уйдёшь из дому, соседке из пятой квартиры оставь. Бабе Клаве. Мы с мамой всегда так делаем. А я из школы вернусь и стану тебя ждать. Как тебе мой план?

– Замечательный план, Серёжа! – он пригубил горячий чай из хрустального стакана в серебряном подстаканнике. – А где твоя школа находится?

– На улице Станиславского. Это за Моссоветом первый переулок налево, если к Пушке идти. И по правой стороне – школа № 30. А почему ты спросил?

Алексей Иванович неопределённо пожал плечами.

– Я, может, после уроков тебя встречу… Если ты не возражаешь, конечно.

– Правда?!.. – в правом глазу у мальчишки что-то предательски заискрилось.

– Если хочешь, можем куда-нибудь сходить. Ты давно а Третьяковке не был?

– Уже не помню.

– Вот видишь. А на хорошие картины надо почаще смотреть, чтобы душа не черствела. И хорошую музыку тоже слушать полезно. Наверное, забыл, когда в последний раз консерваторию посещал?

– Я вообще там ни разу не был.

– Ну, это, брат, уже совсем никуда не годится. Надо нам с тобой культурную программу составить. На ближайшие несколько дней. Ты как, не возражаешь?

– Почему?.. Я даже рад буду… – смущённо пробормотал Сергей.

– Значит, договорились. Ну, беги, сын!.. А то в школу опоздаешь…

Сын, счастливый, не ожидавший такого щедрого подарка, вскочил из-за стола.

– До встречи!.. Папа!..

Хлопнула входная дверь, и Богомолов остался в просторной московской квартире один.

Первым делом он позвонил на квартиру Ивана. Трагическим шёпотом Шура доложила ему, что "в дому всё спокойно, но Иван со вчерашнего дня не объявлялся, и она боится, уж не случилось ли с ним чего?" Алексей Иванович попросил передать, когда тот объявится, что сам он будет к вечеру, и повесил трубку. Исчезновение Ивана его не очень обезпокоило: приятель на подобные сюрпризы был большой мастер. Потом убрал со стола, помыл посуду, сложил старенькую скрипучую раскладушку, на которой провёл прошедшую ночь, и… опять уселся на кухонную табуретку. Совершенно потерянный.

Мысли разбегались в разные стороны и никак не хотели дружно собраться в одном месте, а именно – в голове.

С какой целью он приехал в Москву? Никакой конкретной нужды для этой поездки у него не было. Так что же?.. Получается, что он, попросту говоря, сбежал… Куда?.. От кого?.. Дурость несусветная!.. Оправдывать свой поспешный отъезд из Дальних Ключей желанием уберечь себя и Галину от двусмысленности, возникшей в их отношениях, было глупо. Подобное мальчишество ни ему, старику, ни тем более ей совсем не к лицу. Что они, нашкодившие пятиклашки, что ли?.. Тем более, что каждый следующий день, отдаляя его от той странной, фантастической ночи, наполнял сердце всё большей нежностью, благодарностью к Галине: ведь не оттолкнула, не посмеялась над ним, хотя, наверное, могла бы. Она отогрела его оледеневшую душу, подарив мимолётную ласку и ничего взамен для себя не спросив. Милая, добрая, тихая женщина, спасибо тебе.

И когда вчера он признался себе, что поддался внезапному порыву, то горько устыдился минутной слабости и понял, поскольку делать ему в Москве нечего, надо поскорее убираться восвояси. Но то бью вчера, а сегодня?.. Всё в его жизни перевернулось на сто восемьдесят градусов, и сегодня он не мог распоряжаться собой. Вторично сбежать, теперь уже от своего внезапного "отцовства"? Мнимого ли? Настоящего?.. Какая разница?.. Он вспомнил сияющие глаза Серёжки и едва не задохнулся от переполнившей всё его существо любви. Нет, сегодня это была бы не просто слабость, а самое настоящее предательство. На такую подлость он в любом случае не способен. Эх!.. Если бы рядом с ним случилось сейчас оказаться Галине!.. Она, наверняка, поняла бы и дала дельный совет. Как ему её не хватало!..

С Натальей всё было совершенно иначе. Её показная грубость, какое-то упрямое нежелание быть искренней, мягкой, ставило в тупик, и напряжение в общении с ней от этого ни на секунду не исчезало, а это страшно изматывало. Казалось, она постоянно держит круговую оборону, не подпуская к себе никого на расстояние вытянутой руки, боится самого невинного проявления заботы, участия, а желание помочь воспринимает как посягательство на свой внутренний суверенитет. Она ведь так и не призналась Алексею в том, кто на самом деле отец Сергея и кто она ему – мать или тётка. А они проговорили далеко за полночь. Подобная таинственность хороша только при чтении детективных романов, а в обыденной жизни только раздражает и отталкивает. Вероятно, поэтому не нашла она в своей жизни верного спутника и кукует теперь одна-одинёшенька. Бедная.

Всё совершается по воле Господней, это так. И Богомолов чувствовал, что и в том, как он внезапно сорвался с насиженного места и помчался с Иваном за тридевять земель в Москву, и как нечаянно встретил на телеграфе Наталью, и как нежданно-негаданно стал отцом – во всём этом, без сомнения, существует промысел Божий. Он угадывал его, и готов был принять, и радовался, и страшился. Ведь не мог же он наперёд знать, что ждёт его, чем дело закончится и какова в этом доля его участия и ответственности. А в том, что его ожидают очень непростые житейские ситуации и внезапные крутые повороты судьбы, он ни секунды не сомневался.

" Господи! Дай силы не терять достоинства и надежды! И помоги вынести всё, что мне предстоит. Господи!.. Что бы ни случилось, помоги!."

Богомолов вышел на улицу. Осень набирала силу, и последние погожие деньки как предвестники будущего ненастья обещали легкомысленным и безпечным москвичам не сегодня-завтра мокрый снег с дождём, унылую распутицу и перманентную уличную грязь вплоть до крещенских морозов. А пока… Солнце ярко сияло в хрустальной голубизне чистого неба, отражаясь в чёрных лужах на сером асфальте, затянутых тонким прозрачным ледком.

В конце концов, ничего страшного не произошло. Ведь так? Напротив, жизнь наполнилась новым радостным смыслом. А дальше?.. Что будет, то будет. Если не дано нам угадать наш завтрашний день, надо жить днём сегодняшним. Он вдохнул полной грудью морозный осенний воздух и зашагал по московским улицам просто так. Куда глаза глядят… Радуясь и удивляясь такому внезапному, свалившемуся ему точно снег на голову, казалось, давно позабытому ощущению молодости, бодрости, счастья. Да, да!.. Именно – счастья. Хотя…

Кто может с полной уверенностью сказать, что до конца понимает подлинный смысл сего таинственного слова? И в тысяче стихотворений его не раз и не два повторили, и песни о нём пропели, а поди, спроси, что такое счастье, никто толком объяснить не сумеет. Всё-таки прав был Александр Сергеевич, когда накануне смерти сказал: " На свете счастья нет. но есть покой и воля…" Вот и надо собрать волю в кулак и спокойно принять жребий, что выпал на долю твою.

Богомолов остановился перед уличным киоском, на котором большими буквами было написано странное таинственное слово: "МОТЗК"! А чуть ниже – уже маленькими буковками расшифровывалось это неудобоваримое название: "Московское объединение театрально-зрелищных касс".

"Как раз то, что мне надо!" – подумал Алексей Иванович и склонился к открытому окошку киоска.

– Скажите, пожалуйста, что у вас есть на сегодня? – спросил он и в ответ услышал изумленный возглас.

– Богомолов?!.. Лёшка?!.. Это ты?!..

– Лиля?!..

Конечно, трудно было узнать в пожилой замученной женщине вечную хохотушку Лильку Котину, бывшую однокурсницу и любимицу всей группы, с которой однажды он даже поцеловался в курилке под лестницей, но он узнал. Те же ямочки на щеках, тот же задорно вздёрнутый носик…

Только… Озорные серые глаза потухли, и вокруг них легла густая сеточка частых морщин, а пышные русые волосы стали совершенно серебряными и уже не вились непослушными кольцами по всей голове, а были гладко зачёсаны за уши и собраны на затылке в тугой пучок.

– Вот так встреча!.. Лёшка, ты с того или с этого света объявился?.. Мне Жорик Париянц говорил, будто в сорок четвёртом убили тебя?..

– Да нет, живой вроде остался… А ты?..

– Я тоже, как видишь… Живая…

– Я не в том смысле, – смутился Алексей Иванович. – Как поживаешь?..

Она пристально посмотрела на него, потом решительно достала из-под стола табличку с надписью "Технический перерыв", закрыла окошко и, заперев дверь киоска на ключ, взяла бывшего однокурсника под руку.

– Пошли!.. На бульваре посидим, покалякаем… Не моху я с тобой вот так взять и расстаться… Мы же лет сорок не виделись. Так?..

– Вроде того… Даже поболе…

– Год-два значения не имеют.

– А тебе не влетит?..

– За что?..

– Ты как-никак с работы ушла… В прежнее время тебя бы за это…

– Ничего подобного!.. Я не ушла, а объявила технический перерыв.

– А почему "технический"? Что сие означает?..

– Какая тебе разница?.. Означает он лишь то, что я хочу с однокашником по душам поговорить… Лёшка, не будь занудой!.. Тем более, сегодня понедельник – пустой день… В большинстве театров выходной. Только Малый работает да ещё ТЮЗ… Так что сопротивление твоё безполезно, товарищ Богомолов. Идём!.. – и она почти силой потащила его в сторону Тверского бульвара. Там они сели на скамейку напротив бывшего Камерного театра, и Лилька начала свой рассказ:

– Может, ты не знаешь, но я на пятом курсе за Юрика Лапина замуж вышла. Помнишь, он курсом старше нас был?.. Жорик всё смеялся надо мной: мол, что ты в этом дохляке нашла? А для меня "дохляк" Юрка был лучше вас всех "красавцев-здоровяков"!.. Вместе взятых!.. Да, не Аполлон, да, порок сердца, да, больная мать и сестра-инвалид!.. Мне тогда на всё наплевать было. Я без него и дня прожить не могла. Но осенью тринадцатого года нам пришлось расстаться почти на год. Юрик уехал в Геттингенский университет, ведь он занимался немецкими романтиками и Гейне, а я осталась доучиваться в Москве. Но настал блаженный миг, и весной четырнадцатого, как только получила диплом, тут же на всех порах помчалась к нему в Германию. Какое это было чудесное времечко, Алёшка!.. Мы так любили друг друга!.. Диссертация Юрика продвигалась с удивительной быстротой, и будущее рисовалось мне только в голубых или розовых тонах. Не могли мы тогда даже на секунду предположить, что нас всех впереди ожидает!..

И она поведала своему бывшему однокурснику невесёлую историю своей жизни, как две капли воды, похожую на житейские передряги миллиона россиян, попавших в чудовищный водоворот исторических катаклизмов начала двадцатого века.

Когда началась война, они с Юриком оказались отрезанными не только от дома, но и вообще ото всего внешнего мира. На русских в Германии смотрели, как на шпионов. Полицию не интересовало, что они занимались всего лишь немецкой поэзией и военные секреты их вовсе не волновали. Супруги Лапины в одночасье стали для немцев врагами и буквально на каждом шагу ощущали на себе пристальный взгляд германской контрразведки. А все попытки выехать в Россию заканчивались для них ничем. Ужаснее всего было то, что Юрик не имел никаких известий о матери и больной сестре. Мама его была уже в очень пожилом возрасте: когда Юрик появился на свет, ей было сорок два года, а сестра с детства была прикована к инвалидной коляске. Полиомиелит сделал её калекой и без посторонней помощи она обходиться не могла. Это приводило Лапина в отчаяние!

Он забросил диссертацию, и все свои слабые силы тратил на то, чтобы найти хоть какой-нибудь заработок. Занимался случайными переводами, к счастью, он знал шесть языков, иногда под псевдонимом Шлихт печатался в литературных журналах… Это может показаться странным или даже смешным, но Лапин начал писать патриотические немецкие стихи… Занятие это вызывало в нём приступы тошноты, но спасало от неминуемой голодной смерти…

Так продолжалось больше года.

Но, как говорится, мир не без добрых людей, и несчастным полу-эмигрантам, что случается чаще всего, помог случай. Однажды в концерте они случайно оказались в креслах рядом с одним весьма респектабельным господином. Как выяснилось чуть позже, он был норвежским дипломатом и страстным почитателем Гейне. На этом они и сошлись… Звали этого господина Олаф Сигуерсен. Юрик и Олаф могли до изнеможения наперебой читать стихи, которые знали наизусть. До хрипоты спорить, до умиления восторгаться. Узнав о проблемах русской семьи, господин Сигуерсен вызвался им помочь. Неизвестно, каким образом, но он сумел выправить Юрику и Ляльке шведские паспорта, и в марте шестнадцатого года они сначала через Швейцарию добрались до Генуи, а потом оттуда на пароходе через Кадис и Гибралтар отплыли в Америку. Там Юрик наконец-то узнал о судьбе своих родных. Мать его умерла летом пятнадцатого года, а сестру отправили в инвалидный дом, где она через два месяца тоже тихо скончалась. Как определил Юрик: "От тоски." Для обоих это был страшный удар. Торопиться домой стало ни к чему, и они решили обосноваться в Штатах. Юрик довольно быстро нашёл работу. Ему предложили семинар по русской литературе девятнадцатого века в Йельском университете, и очень скоро Лапины стали самыми настоящими янки.

Когда в феврале семнадцатого в России произошла революция, их опять потянуло домой. Юрик всё повторял: "Лилька, пойми, именно в России открывается новая страница мировой истории, и мы должны быть там! Никогда себе не прощу, если не приму участия в этом грандиозном обновлении моей страны!" Он, как и его любимые немцы, был неисправимым романтиком!.. На оформление документов и на дорогу домой ушло больше полугода. Война продолжалась, и им пришлось возвращаться сначала пароходом через Англию, Голландию и Швецию, потом по железной дороге через Финляндию. Но, когда в ноябре семнадцатого года они, счастливые, полные радостных предчувствий и ожиданий, сошли с поезда на Финляндском вокзале в Петрограде, выяснилось, что вернулись Лапины в совершенно другую, незнакомую им страну. Новая страница российской истории оказалась такой страшной, что, честно говоря, не возникало никакого желания принимать участия в подобном обновлении России. Специалисты по немецкой литературе были никому не нужны, и в будущем их опять ожидала голодная смерть, если бы… Это может показаться невероятным, но им опять помог случай. Когда с большими трудностями, проведя в дороге больше недели, они добрались до Москвы, то первый, кого встретили по приезде, был университетский товарищ Жорик Париянц. Он занимал видный пост в какой-то большевистской конторе и с места в карьер предложил Лапину стать его пресс-секретарём. Юрик должен был писать для Жорика пламенные речи о крахе капитализма, о пролетарской солидарности, о грядущей победе коммунизма. И что вы думаете?.. Несчастный романтик осилил и эту премудрость. Талантливый человек должен быть талантливым во всём. Из-под его пера выходили настоящие шедевры. И это признавал не только Жорик, но и партийные функционеры рангом повыше. Очень скоро Юрику предложили перейти на постоянную работу в Комиссариат просвещения, к Надежде Константиновне Крупской. За полгода он совершил головокружительную карьеру и в результате занял пост замзава какого-то отдела. А в девятнадцатом году, когда жизнь в стране стала понемногу налаживаться и большевики открыли в Москве Социалистическую академию, Юрий Лапин стал профессором и начал читать лекции по немецкой литературе. Наконец-то, он занялся своим любимым делом. Даже к заброшенной диссертации вернуться решил. В двадцать втором у них родился сын, которого они то ли в честь деда, то ли в честь любимого писателя назвали Фёдором. О большем они даже мечтать не могли!.. И опять, сначала потихоньку, а потом всё сильнее и сильнее где-то в глубине души стало укрепляться убеждение, что всё у них складывается хорошо, а все неприятности остались далеко позади. И в самом деле, Федя рос крепким смышлёным мальчиком, дела в ИФЛИ, где Юрик стал преподавать с тридцать шестого года, складывались необыкновенно удачно, Лиля после долгих лет вынужденного безделья тоже нашла интересную работу: устроилась в отдел рукописей Румянцевской библиотеки. А главное – непонятно почему, но репрессии тридцатых годов обошли Лапиных стороной. Они каждый день ждали ареста, а их не трогали. Даже Жорика Париянца, пламенного борца за народное счастье, в тридцать шестом году арестовали и после двухмесячных допросов на Лубянке и в Бутырке отправили в ссылку на пять лет. Перед отъездом в Аркалык, где он должен был отбывать наказание, он зашёл к Лапиным, всё им рассказал, плакал и никак не мог смириться с тем, что вот его, настоящего большевика, наказали, а безпартийную семью, которая целых три года прожила за границей, почему-то оставили в покое. Впрочем… Понять логику товарищей из ГПУ было подчас невозможно. Если она вообще в этом заведении водилась… Логика.

Не знали они тогда, что самые главные испытания их ожидают впереди.

Лиля замолчала. Вспоминать невесёлое прошлое всегда трудно, оттого и зарывает человек, как правило, все свои негоразды поглубже, подальше, стараясь забыть или, по крайней мере, утишить непреходящую боль, но, открывая перед Богомоловым запутанную историю своей некультяпистой жизни, она словно сбрасывала с души тяжкий груз невысказанных страданий. По правде сказать, поговорить ей было не с кем.

По Тверскому бульвару шли люди, счастливые мамы везли в колясках своих детей, весёлой гурьбой пробежала ватага школьников, и никому из них было невдомёк, что два пожилых человека, мирно сидящих на скамейке, только что у них на глазах ещё раз пережили свою бурную и очень нелёгкую жизнь, которая выпала на долю трёх поколений российских интеллигентов.

– Когда началась война, – продолжила после молчания Лиля, – мои мужики, не сговариваясь, помчались в военкомат, стали кричать и требовать, чтобы их отправили на фронт добровольцами. Юрику, конечно, отказали. Кому в армии такой "дохляк" нужен?.. А Феде велели немного подождать. Сынуля наш страшно расстроился, решил, что ему просто отказали, потому как в июне сорок первого ему и восемнадцати ещё не исполнилось… И, конечно, мальчику обидно стало… Из-за такой ерунды!.. Одним словом, Фёдор страшно переживал… Ведь он был у нас сильным, здоровым мальчиком… Второй разряд по боксу имел… И вот, к нашей общей радости, в сентябре его опять вызвали в райвоенкомат и зачислили в какую-то специальную школу, где готовили сапёров-диверсантов… В тылу у немцев они должны были взрывать мосты, поезда и вообще вредить им повсюду, где такая возможность представится… Надеюсь, ты понимаешь?..

Богомолов кивнул. Он всё понимал и знал наперёд, чем рассказ Лили закончится.

– Извещение о гибели Феди мы с Юриком под Новый, сорок четвёртый, год получили… "Ваш сын геройски погиб при исполнении боевого задания"… И всё… А как погиб?.. Где?.. При каких обстоятельствах?.. Об этом ни слова… Ни звука…

Она не плакала, и от этого было ещё тяжелее смотреть на её окаменевшее лицо и слушать её сухой, лишённый каких бы то ни было интонаций голос.

– Смерть нашего мальчика совершенно подкосила Юрика. Он почти ничего не ел, часами мог сидеть без движения, уставившись в одну точку, совершенно забросил свою работу… А однажды ночью я проснулась от запаха жжёной бумаги. Бросилась на кухню, а там… Юрик сидел на полу и в тазике, где я обычно мыла посуду, жёг свою диссертацию. Он люто возненавидел так горячо любимых им прежде немцев и, помнится, всё повторял: "Нация солдафонов и убийц не имеет права на высокую поэзию!.." И если раньше у немецких романтиков отыскивал и смаковал поэтические красоты, то теперь выковыривал из их стихов один только "грядущий немецкий смрад". В эти страшные дни он без конца повторял одну и ту же строчку из "Германии" Гейне: "То был живодёрни убийственный смрад, удушье гнили и мора…" Я отказывалась понимать, как человека с таким выдающимся интеллектом может поразить эта страшная болезнь – германофобия. Однако, не умом, а скорее сердцем, понимала: переубеждать его безполезно. Здоровье Юрика всё ухудшалось, он таял буквально на глазах, я сходила с ума, но не могла придумать ничего, что вернуло бы его к жизни. Если честно, я ждала самого худшего. Но в апреле в нашей квартире раздался телефонный звонок, и Юрику как специалисту по Германии предложили работу в комиссии, которая расследовала преступления немцев на освобождённых территориях. Он с радостью согласился. Знаешь, очень многие документы и факты, которые потом фигурировали на Нюренбергском процессе, – дело рук моего Юрика. Но что самое интересное, эта работа принесла ему душевный покой. Столкнувшись лицом к лицу с несчастьями миллионов людей, мой бедный Лапин понял, что его личное горе – всего лишь крохотная песчинка в океане вселенской скорби. И, как ни странно, это примирило его с Гейне и немецкими романтиками. Вот так закончилась для нас эта страшная война.

Она опять смолкла и после короткой паузы как-то буднично и невзначай продолжила:

– После выступления Жданова Юрика арестовали в числе первых. Дали пять лет, и я его больше не видела. Хочется верить, в лагере ему недолго пришлось мучиться. Крепким здоровьем он никогда не отличался, очень любил вкусно поесть, а после обеда часика полтора поваляться на диване… Так-то вот… Ну, а меня тут же выставили из "Ленинки" и как жену "безродного космополита" на пять лет отправили в ссылку на север, в Архангельскую область. Есть там замечательно красивая речка Пинега, и живут на берегах её удивительно добрые и красивые люди. Так что вспоминаю я о свой ссылке с нежностью и благодарностью. Честное слово. Как Сталин умер, никого не спросясь, вернулась в Москву. На работу по специальности с такой биографией, как у меня, никуда не брали, вот и стала я театральные билеты продавать и, знаешь, ничуть об участи своей не жалею. Да-а!.. Очень интересную жизнь я прожила… Согласись.

Алексей Иванович согласно кивнул. Он посмотрел на идущих по бульвару людей и вдруг как-то необыкновенно ясно, отчётливо осознал, что все они – и молодые, и старые, все, без исключения, прожили "очень интересную жизнь". Все, как один.

– Спасибо тебе, Лёша, что выслушал старую дуру. Мне давно уже хотелось кому-то всё это рассказать, да некому было. Прости… Сам виноват: под руку подвернулся, вот я, подлая, и воспользовалась… Не сердись.

– Да я не сержусь вовсе. С чего ты взяла?

– А это я так… Уж и пококетничать нельзя?..

– Почему?.. Кокетничай себе на здоровье…

– Вот со здоровьем у меня как раз стали проблемы возникать. Ну, да ладно!.. Не будем о грустном… Теперь, Лёша, твоя очередь. Теперь ты давай про себя рассказывай. Как Аня поживает? Что поделывает? Не помню, кто рассказывал, но слышала я, что у вас дочка родилась… – и вдруг спохватилась, увидев, как помрачнело его лицо и буграстые желваки заходили на его скулах. – Лёшка! Что с тобой?!..

Сердце Алексея Ивановича заныло нестерпимо. Сколько лет прошло!.. Пора бы, кажется, привыкнуть, но куда там!.. Никогда, видно, не смириться ему с этой страшной потерей.

– Не обращай внимания… Сейчас пройдёт…

– Опять я, дура, что-то не то сказала… Да?..

– Нет у меня никого, Лилечка… И Аня, и Настенька, и Алёнка в первый день войны, считай, у меня на глазах погибли… Все вместе… Разом… Я из поезда вышел, чтобы газеты купить, а состав наш… немец за пять минут в щепки разнёс… На станции Молодечно… Кроме памяти о них, ничего у меня не осталось, – он достал из кармана платок и, чтобы скрыть слёзы, долго сморкался.

– Лёшка, прости меня!.. Я же не знала…

– Что ты извиняешься?.. Ты же не могла знать… Так что я теперь, Лиля, один на белом свете… Один, как перст…

И тут ему стало нестерпимо стыдно, во-первых, за то, что он, взрослый мужик, нюни распустил, а во-вторых, как он мог про сына забыть?!.. Богомолов взглянул на часы и понял, что времени у него почти не осталось: до конца уроков Серёжи оставалось меньше часа, и, если рассказывать свою жизнь так же обстоятельно и подробно, как это сделала Лиля, встретить сына после школы он не успеет.

– А я Лиля вчера отцом стал, – выпалил он. И покраснел.

– Вчера?!.. – его однокурсница была потрясена. – Алёшка!.. Ну, ты даёшь!.. В твоём возрасте, прости меня, с внуками надо нянчиться, а ты!.. Честно скажу, такой прыти я от тебя не ожидала!..

– Да нет… Ты не поняла. Ему скоро тринадцать будет… Просто я об этом не знал, потому что он уже после моего отъезда из госпиталя на свет появился… А вчера вечером мы с ним, наконец, встретились…

И он, сбиваясь, перескакивая с пятого на десятое, рассказал своей институтской подруге про госпиталь, про Наталью, про то, как вчера на телеграфе они нечаянно встретились, и как она повела его к себе домой, и как там в Дмитровском переулке случилась эта нечаянное знакомство.

– Я обещал его после школы встретить. Так что не обезсудь, Лилечка, мне пора… А не то боюсь, мы с ним разминёмся.

– Счастливый ты, Алёшенька! – впервые за всю их встречу в глазах Лили стояли слёзы, хотя сама она радостно улыбалась. – Беги!.. И дай вам Бог счастья!..

Богомолов поднялся со скамейки.

– Мы с тобой обязательно должны повидаться хотя бы ещё раз. Какой у тебя номер телефона? Я непременно позвоню!..

– Г – 4 – 12–45. Запиши.

– Бумаги нет и карандаша тоже. Я запомню: Г – 4 – 12–45… Ну, я пошёл?.. Счастливо!..

– Погоди… Ты же в театр хотел сегодня пойти?

– Некогда, Лилечка. Не могу я возвращаться к твоей кассе на Пушку… Цейтнот… Прости.

– У меня на сегодня два пропуска есть. Спектакль, говорят, очень интересный. О нём вся Москва шумит. Если хочешь, пойдём?..

– Но нам же три места надо. Не могу я Серёжку одного оставить.

– Серёжку я беру на себя, проведём как-нибудь. Поверь, такой шанс упускать глупо. Люди месяцами попасть к ним не могут.

– А в какой театр?

– Это даже не театр…

– А что же?.. – удивился Алексей Иванович.

– Это – студия. Молодые актёры из разных театров собрались вместе, по ночам репетировали и… в конце концов, поставили интересный спектакль. Впрочем, что тут долго объяснять?.. Сам всё увидишь.

– Скажи хотя бы, как называется?

– "Вечно живые". Пьеса Виктора Розова. Это имя тебе о чём-нибудь говорит?

– Да нет, мне в моём медвежьем углу, честно скажу, было не до театральных новостей.

– Значит, встречаемся возле МХАТа в половине десятого. Не удивляйся, начало в десять. Все артисты в разных театрах служат, поэтому и приходится им так поздно начинать. Идёшь?..

– Иду. Ты меня заинтриговала. Хотя… Для Сергея начало спектакля…

– Не беда, если один-единственный раз сынишка твой школу пропустит. Может, такой случай ему никогда в жизни не представится!.. Значит, до вечера. Пока!

И она быстро зашагала по бульвару в сторону Пушкинской площади.

Тридцатая школа оказалась в двух шагах от того места, где они разговаривали с Лилей, поэтому Богомолов пришёл значительно раньше условленного срока и, поджидая Серёжу, два раза прошёлся по переулку до улицы Горького и обратно. Волновался он страшно и чувствовал себя, точно школьник перед трудным экзаменом. Хотя, казалось, о чём безпокоиться? Всегда он был семейным, домашним человеком, с детьми общался легко и свободно, но долгие годы вынужденного одиночества приучили его… Как бы поточнее выразиться?.. Приучили к автономному, обособленному существованию, и сейчас становилось страшно от одной только мысли, что его одиночеству пришёл конец и с этого дня он уже не только за себя отвечает.

– Папа! – от дверей школы по переулку бежал сияющий Серёжка. Пальтишко его распахнулось, фуражка с трудом держалась на макушке!..

Но какое это имело значение?!.. Впервые за свои неполные тринадцать лет он мог громко, не таясь, на весь белый свет прокричать это драгоценное в жизни каждого мальчишки слово – папа!

– Ну, где был?.. Что делал?.. – он слегка запыхался. Может, от быстрого бега, но скорее всего от переполнявшего его незнакомого прежде волнения.

– Гулял, – чуть смутившись, ответил Богомолов. – Ждал, когда твои уроки закончатся.

– Честно?!..

– Абсолютно.

– И я, папа… Я тоже ждал… Почему-то сегодня все уроки были вдвое длиннее, и время жутко страшно тянулось.

– Серёжа, "жутко страшно" в русском языке не бывает, – начал воспитывать сына Богомолов.

– А что бывает? – хитро сощурив правый глаз, спросил тот.

– Или страшно, или жутко, – смутившись, ответил отец.

– А "страшно жутко"?..

Оба от души рассмеялись.

Дома Серёжа сразу принялся хозяйничать: поставил на плиту большую кастрюлю со знаменитым маминым борщом, в маленький ковшик налил воду, чтобы сварить сосиски, а на алюминиевую сковородку налил немного подсолнечного масла и вывалил сваренные накануне макароны…

– Ты, папа, как любишь, чтобы макароны хорошенько поджарились или чуть-чуть?

– Не знаю, – опешил Алексей Иванович. – Никогда над этом не задумывался.

– Я могу их просто разогреть, но, по-моему, вкуснее, когда у них снизу, знаешь, такая хрустящая корочка. Ты не возражаешь?

– Делай по-своему, Серёжа. Я человек непривередливый, всё съем.

– Лады. Значит, жарим макароны "по-большаковски"! Мы с мамой именно так любим.

– Почему "по-большаковски"?

– А как же иначе? Фамилия-то у нас – Большаковы.

– Ах да, конечно… Конечно… Прости, я как-то сразу не сообразил.

– А у тебя, папа, какая фамилия?

– Богомолов.

Серёжка внимательно посмотрел на отца, на секунду задумался, когда опять поднял голову, то в глазах у него застыл вопрос.

– Что ты, Серёжа?

– Нет, нет… Ничего… Просто я подумал, может, мне стоит стать Богомоловым? Ведь дети обычно отцовскую фамилию носят.

– Ну… я не знаю, – Алексей Иванович совершенно растерялся. – Этот вопрос, Серёжа, нельзя решать так… с бухты-барахты… С мамой надо посоветоваться… Обсудить… Всё взвесить…

– А я не тороплюсь, ты не безпокойся. Просто подумал, и всё.

Через полчаса они сидели за столом на кухне, обедали. Серёжка постарался празднично накрыть стол: достал тарелки из кузнецовского сервиза, мельхиоровые приборы и даже серебряные кольца, в которые вдел накрахмаленные салфетки.

"Совсем, как в детстве", – подумал Алексей Иванович, и на душе у него стало тепло.

– А ты, я вижу, хороший хозяин, Серёжа, сам себя обслужить можешь.

– А куда деваться? Мама через два дня сутками дежурит, волей-неволей приходится.

– Скажи, а с мамой мы можем сейчас как-нибудь связаться?.. По телефону, например?..

– У тебя что-нибудь срочное? – забезпокоился Серёжа.

– Да нет, не очень…

– Можно, конечно, по телефону позвонить. Но учти, застать её на месте очень трудно: вечно она на выезде… Как повезёт… Но попробовать можно. А что у тебя, не секрет?..

– Видишь ли, я совершенно случайно встретил свою однокашницу, и она нас с тобой сегодня вечером на спектакль пригласила…

– Вот это здорово! – обрадовался парень.

– Здорово-то здорово, но начало в десять часов вечера… Без маминого согласия я так поздно взять тебя с собой не могу… Понимаешь?..

Серёжка кинулся к телефону.

– Это мы мигом устроим!.. – он судорожно стал набирать номер. – А если не застанем на месте, можно самим в Склиф съездить… Это недалеко… На "двушке" до Колхозной!..

Но, услышав короткие гудки, с досадой бросил трубку на рычаг.

– Занято!.. Слушай, пап, мы на телефоне только время зря потеряем. Поверь, к ним туда часами не дозвонишься!.. Давай лучше сразу съездим!.. Туда-обратно сорок минут…

– А как же уроки?..

– До десяти – целая вечность. К тому же завтра нет математики!.. Успею!.. Честное пионерское! Поехали…

На станции "Скорой помощи" они сразу наткнулись на пожилого человека в белом докторском халате, с большущими, насквозь прокуренными усами.

– Серёга! Что случилось?!.. Каким это ветром тебя к нам сюда занесло?

– Дядя Ваня! – обрадовался Серёжка. – Мама здесь или на вызове?

– Серёга, ты опоздал!.. Буквально в трёх минутах вы с ней разминулись. А что стряслось?

– Ничего не стряслось. Просто дело у меня к ней. Срочное.

– До утра не дотерпишь?

– Нет, не смогу, сейчас надо бы…

– Может, я чем помочь могу?

– Спасибо, дядя Ваня, но мне она лично нужна, – Серёжка обернулся к отцу. – Пап, что делать будем?.. Подождём или записку оставим?

– Серёга, я не ослышался? – остановил парня доктор. – Ты товарища "папой" назвал?

– Так точно, Иван Сидорович! – вмешался в разговор Богомолов. – Что смотришь?.. Неужели я так изменился, что меня уже узнать невозможно?..

Иван Сидорович сурово нахмурил свои кустистые брови.

– Богомолов?.. Ты что ли?!..

– Он самый, товарищ Савушкин.

– Ну, знаешь!.. Я же тебя в бороде никогда не видел. Когда это ты Сережкиным отцом заделался?

– Считай, тринадцать лет назад. А узнал об этом только вчера. Так что я совсем молодой отец. И суток ещё не прошло.

– Понятно, – кивнул головой Савушкин, хотя ничегошеньки не понял. – Ты мне лучше скажи, для чего такой веник на подбородке вырастил?

– Для конспирации. Чтобы ты меня сразу не признал. А вот ты нисколько не изменился, – улыбнулся Алексей Иванович.

Они крепко обнялись.

– Скажи, всё махру куришь?..

Иван Сидорович с досады махнул рукой.

– Какое там!.. На "Беломор" перешёл. Будь он неладен!.. Застыдили совсем, мол, какой же ты главврач, если от тебя за версту махоркой воняет?.."

Пришлось внять… Хотя признаюсь тебе, на фронте лучше было. Проще, а оттого понятнее как-то, яснее.

– Тысячу раз прав, – согласился Богомолов. – На войне мы все без затей жили.

– Так вы знакомы, оказывается?! – восторгу Серёжки не было границ. – Ну, надо же!.. А я и не знал!..

– Когда твоя мать этого товарища оперировала, я у нее за спиной стоял. Слушай, Богомолов, а как тебя зовут? Я ведь имени твоего никогда не знал. Наталья, помнится мне, иначе, как по фамилии, тебя и не называла. Суровая женщина.

– Это вы неправду говорите, – вступился за мать Серёжка. – Она очень ласковая, добрая и вообще…

– Ну, ну… Серёга!.. Не переживай так, считай, что я пошутил, – смутился Савушкин. – Ты прав, лучше матери никого на свете не бывает. Так как же Богомолов?..

– Алексей… Алексей Иванович, – сказал и протянул доктору руку.

Тот с чувством пожал её.

– Ну, теперь можно считать, мы с тобой, Лёша, окончательно познакомились.

– Папа, может, записку оставим, чтобы мама, когда вернётся, домой позвонила?

Так и сделали. Серёжка написал подробную записку, оставил у Ивана Сидоровича, и они с отцом вышли на улицу. Дом, где жил Иван и где Богомолов провёл предпоследнюю ночь, находился совсем рядом: Садовое кольцо перейти и повернуть в первый переулок направо. Честно говоря, столь долгое отсутствие друга начало безпокоить Алексея Ивановича.

– Серёжа, – обратился он к сыну. – Ты поезжай домой, а мне тут в одно место зайти надо. По делу. Я быстро.

– А я не могу с тобой?

– Не стоит. Эти дела тебя совсем не должны касаться.

Серёжка разволновался:

– Папа!.. Это что? Очень серьёзно?

– Кто знает… Но всё же мне хотелось бы, чтобы ты от этого был подальше. Я потом тебе всё расскажу, а сейчас поезжай домой и садись за уроки. Как ты обычно говоришь? Лады?

Было видно, как Серёжа расстроился, но спорить с отцом не стал и, глубоко вздохнув, побежал в сторону Сретенки.

Первым, кого встретил Богомолов во дворе дома в Даевом переулке, оказался Василь Васильич. Знаменитый столяр-краснодеревщик был изыскано импозантен и смертельно пьян. Еле ворочая языком, он пытался объяснить пышнотелой перегидрольной даме в каракулевом манто, что заказ её будет выполнен, как он говорил: "во что бы то ни стало… но маленько попозже… при более благоприятных метеоусловиях". При этом, почему погода должна была способствовать выполнению заказа, не уточнял. Заказчица же, как рыба, выброшенная на берег, беззвучно открывала рот и, казалось, вот-вот лопнет от справедливого негодования.

Увидев Алексея Ивановича, Василь Васильич обрадовался несказанно.

– Ты куда пропал?! – завопил он так, что перегидрольная дама вздрогнула, попятилась и инстинктивно подняла руки к голове, как бы защищаясь от удара. – Мы с Вольдемарчиком совсем голову потеряли: никак не могли скумекать, где тебя искать!.. А ты сам нашёлся, дорогой ты мой! – и он сгрёб Богомолова в охапку. Стараясь поцеловать в губы, смачно обдал густым перегаром. С колоссальным трудом Алексей Иванович высвободился из его крепких объятий.

– Значит… Владимир, стало быть, дома?

– А где же ему ещё быть?.. Второй день тебя дожидается.

– Я же несколько раз звонил, и Шура мне отвечала, что его нет. Почему?..

– Да потому, что она непроходимая дура! – рассвирепел Василь Васильич. – Ей было велено всем незнакомым отвечать, что товарища Найдёнова дома нет, и ничего про его нынешнее местоположение неизвестно. А она!..

– Товарищ мастер! – попыталась привлечь к себе внимание дама в манто. – Гражданин столяр!.. Я вам задаток дала!..

Очевидно, потрясённая коварством "товарища мастера", она забыла его имя-отчество.

– Ох, и надоела ты мне! – на лице Василь Васильича появилось брезгливое выражение. – Отвяжись!.. Не видишь разве, у нас и без тебя проблем до хрена!.. Кому говорят, сгинь, нечистая сила!.. Веришь, Алёшка, столько раз зарекался брать заказы у подобной публики. Но… Слаб в коленках оказался!.. В который раз уже на деньги польстился. Вот, теперь расплачиваюсь!..

– Я в милицию буду жаловаться! – слабо пропищала заказчица.

– Валяй, жалуйся!.. Не забудь только на Петровке объяснить, на какие такие шиши ты ампирный гарнитур из восемнадцати предметов купила. Неужто на одну зарплату продавщицы овощного отдела? – сказал и потащил Богомолова к подъезду. – Давай-ка, Алексей Иванович, держаться подальше от этого зловредного элемента!

И уже на ходу крикнул через плечо совершенно обалдевшей даме:

– Мадама!.. Имей в виду, по тебе всё начальство Бутырки горько плачет!.. Могу по знакомству поселить на нары годика на три. Учти.

– Ты где пропадал?!.. – Иван был заметно встревожен и даже зол. – Нельзя же так исчезать, не предупредив. Я за ночь, Бог знает что передумал: не случилось ли чего?..

– Прости, но я, честное слово, звонил несколько раз, но мне Шура отвечала, что тебя нет и, главное, что ты дома не появлялся. Поверь, и у меня на душе было непокойно.

– Я эту Шурку непременно к праотцам отправлю. Сегодня же!.. Ей русским языком было сказано, отвечать, что Вольдемарчика нет, только незнакомым людям. Не-зна-ко-мым!.. А ведь ты свой!.. Видал я на своём веку дураков, сам дурак, но такой непроходимой идиотки мне встречать ещё не доводилось!..

– Поздравь меня, Ваня, я вчера отцом стал, – Богомолов сообщил эту сногсшибательную новость спокойно, как бы между прочим, но на его друзей она произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

– Отцом?!.. Это в каком смысле?!.. – только и сумел выдавить из себя Иван.

– Погоди, Лёша… Я что-то не врубаюсь, – Василь Васильич был ошарашен не менее своего соседа. – Слыхал я, будто на эту процедуру девять месяцев всем нормальным людям отпущено… А ты в один день уложился?!.. Ну, ты стахановец!..

Пришлось Алексею Ивановичу рассказать своим потрясённым слушателям всё: и как случайно на телеграфе встретил Наталью, и как пошёл к ней домой, и как, в конце концов, познакомился с Серёжкой, и как добился-таки от его матери признания, что именно он, Алексей Иванович Богомолов, Серёжкин отец.

– Ну, так как же?.. Поздравлять тебя или сочувствие выразить? – Иван никак не мог прийти в себя от изумления. – Ты, поди, сам ещё до конца не разобрался, чем твоё нечаянное отцовство для тебя обернуться может?.. В твои годы, Алексей, так круто менять жизнь!.. Не просто это… Ох, не просто!..

– Я так полагаю, господа-товарищи, нам это знаменательное событие непременно отметить надо!.. – Василь Васильич был несказанно рад такому прекрасному и, главное, солидному поводу, чтобы выпить. – К сожалению, я полный банкрут, а потому прошу выделить необходимые средства для организации дружеского застолья. Мелкие купюры прошу не предлагать!..

– Извините, Василь Васильич, но меня дома сын ждёт, так что отложим банкет до следующего раза. Хорошо?.. Впрочем, вам персонально выпить отнюдь не возбраняется, – и Алексей Иванович протянул столяру-краснодеревщику пятидесятирублёвую купюру.

– Покорно благодарю! – принимая деньги, Василь Васильич гордо вскинул голову. – С моей стороны, ответные шаги будут предприняты в самом скором времени. Прошу извинить, но время не ждёт, и я вынужден удалиться. Общий привет!..

Напевая "Марш энтузиастов", он стремительно скрылся за дверью.

– Ну, Лёша?.. Признайся, ты сам-то рад или напуган до смерти?..

– И вовсе не напуган. С чего ты взял?.. А "рад" ли?.. Не то слово… Я… Словно родился заново… Ведь я совершенно забыл, что такое чувствовать себя счастливым человеком…

– Счастливым?.. Ты ещё веришь в это?

– Конечно. Ведь счастье, по-моему, это когда ты знаешь, что ты нужен кому-то… Что ты не одинок в этом мире… Не один, понимаешь?.. А что касается лет моих… Сколько отпустит мне Господь, столько радоваться буду и постараюсь, чтобы Серёжке тоже маленько полегче стало… Если бы ты видел его глаза!.. Если бы слышал, как он меня "папой" зовёт!.. Сердце разрывается… Никогда не думал, что во мне столько сантиментов.

– Ну, раз так, то я тебя поздравляю, Алексей. Только прими совет: слишком не обольщайся и всё время будь начеку. Человеческое счастье – это такой хрупкий, такой нежный предмет, что глядишь, а оно шмяк! – и разбилось!.. Да так, что осколками пораниться можно… Ладно, ладно!.. Ты брови-то не хмурь!.. Дай тебе Бог!..

– Спасибо, – Алексей пожал протянутую руку. – Только ты прости, дружище, но наши пути с тобой после сегодняшней ночи разойдутся. Я сына нашёл, а свободу потерял. Отныне только от него зависеть буду, ему одному служить. Не обезсудь.

– Чего ты извиняешься?.. Разве я не понимаю?.. К тому же знакомство со мной – вещь не безопасная. Донат из храма сообщил мне, что не только КГБ, но и церковные власти моей кровушки жаждут. Из-за меня, якобы, наш монастырь закрывают, а меня самого архирей чуть ли ни анафеме предал. Так что обложили со всех сторон… Не то что вздохнуть охнуть – и то не получится…

– И что же ты делать собираешься? – Алексей не на шутку встревожился.

– На Алтай подамся. Там мой бывший однополчанин Тимофей Скуратов проживает. Он меня давно к себе звал… Поеду. Только бы по дороге меня не заграбастали, а там уж… Но даст Бог, пронесёт!.. Прощай, Алёша!.. Думаю, теперь уже только на том свете свидимся.

Они трижды расцеловались.

– Прощай, Ваня!.. Я за тебя молиться буду.

– Молись, Алёшка!.. Молись… Авось, Господь тебя-то услышит: ты человек чистый… Не то, что я. Нагрешил за свою жизнь так, что не замолить мне грехов своих. Не успеть…

Когда Богомолов собрал свои нехитрые пожитки и отправился в Дмитровский переулок, стало уже темнеть. Осенний день короток.

– Ну что, мама звонила? – первым делом спросил он сына, когда тот открыл ему дверь.

– Да нет, – ответил Серёжка. – Ты, пап, не волнуйся. С ней это часто бывает.

– Неужели до сих пор на вызове? – у Богомолова заскребли кошки на душе. – Давай, мы туда позвоним.

– Безполезно. Честное пионерское. Такое уже не раз было. Как только она на станцию приедет, сразу сама позвонит, вот увидишь.

Но время шло, а Наталья всё не звонила. Богомолов заволновался всерьёз. Несколько раз он набирал номер "Скорой" но в ответ либо слышал частые короткие гудки, либо такой же короткий бездушный ответ: "На вызове!".

– Что делать будем, сынуля?.. Нельзя нам в театр без маминого разрешения идти.

– Ну, почему?! – Серёжка в конец расстроился. – Она бы непременно разрешила… Я её знаю…

– Всё равно нельзя. Представь себе, мы из дому уйдём, мама позвонит, а нас нет. Что она подумает?.. Нет, будем до последнего ждать, и в случае, если звонка не дождёмся, я схожу к Лиле, извинюсь перед ней, скажу, что сегодняшний культпоход отменяется. Благо это совсем рядом, недалеко идти.

На Серёжку жалко было смотреть.

– Вот так всегда у меня: никогда ничего не получается… Первый раз в жизни с папой в театр собрался, и опять… – он чуть не плакал.

– Не переживай, сынок… Сегодня не получится, в пятницу на "Марию Стюарт" во МХАТ сходим, – Алексей Иванович посмотрел на часы. – У нас с тобой ещё сорок минут в запасе.

Но сорок минут прошли, а Наталья так и не позвонила. В последний раз Серёжа набрал номер телефона "Скорой", в который уже раз услышал короткие гудки и, чуть не плача, повесил трубку на рычаг.

– Пап, ты всё-таки сходи на спектакль без меня. Из-за чего ты должен страдать? Мне, как всегда, не везёт, но остальные тут совершенно ни при чём. Ты последний раз давно в театре был?

Алексей Иванович опешил.

– Последний раз?.. Пожалуй, ещё до войны, сынок.

– Вот видишь!.. Нет, ты просто обязан сегодня пойти на спектакль!.. Дай мне слово, что обязательно пойдёшь.

Алексей Иванович нехотя, но слово всё-таки дал. Очень ему хотелось в театр сходить.

– Вот и ладно, – обрадовался Серёжка. – А я тебя дома ждать буду.

Когда Богомолов подошёл к серому зданию в проезде Художественного театра, он понял, что спектакль, действительно, стоил того, чтобы его посмотреть. Нвзирая на поздний час, возле массивных стеклянных дверей толпился народ. И в этой гудящей, словно растревоженный улей, толпе слышался привычный для театрального уха вопрос: "Лишнего билетика нет?.." Лиля ещё не пришла, и Алексей Иванович, прогуливаясь по тротуару, с любопытством разглядывал московский театральный бомонд.

Как время меняет не только людей, но и установившиеся, казалось, раз и навсегда привычки и традиции. До войны посещение театра всегда было торжественным событием. Дамы надевали вечерние туалеты, мужчины до зеркального блеска начищали свои выходные штиблеты и мужественно переносили калёную жёсткость белоснежных крахмальных воротничков. А в театральном фойе густо пахло "Шипром" и "Красной Москвой".

Теперь же в разношёрстной толпе Алексей Иванович не увидел ни одного вечернего платья, ни одного щегольски одетого театрала. Из-под драповых воротников выглядывали вязаные свитера, на ногах обычная уличная обувь. Ни чернобурок, ни панбархата, ни лакированных лодочек.

– Алёша! – на противоположной стороне улицы он увидел запыхавшуюся Лилю. – Прости, опоздала… Опять с соседкой отношения выясняла… Вот, познакомься, будущая театральная знаменитость…

Рядом с ней стоял очень высокий симпатичный парень. Он смущённо улыбался и слегка щурил чуть подслеповатые глаза.

– Александр пока ещё только на третьем курсе, но, поверь, годика эдак через три мы с тобой будем хвастаться нашим знакомством.

– Ну, что вы, Лилия Даниловна, – парень окончательно засмущался и даже покраснел.

– Честное слово, первый раз встречаю такого застенчивого артиста. Тебе, Сашура, обнаглеть непременно надо, а не то сожрут тебя в театре дорогие коллеги. Там аппетиты, знаешь, какие?!.. А где же твой Серёжка? – Лиля даже оглянулась, куда это богомоловский сын подевался.

Чтобы не вдаваться в подробности и не объяснять долго про станцию "Скорой" и безуспешные попытки дозвониться туда, Алексей Иванович коротко ответил:

– Без спроса матери не посмел пойти. Да и поздно, а ему завтра в школу.

– Жаль… Прости, Сашура, что побезпокоила, – и на молчаливый вопрос Алексея Ивановича пояснила: – Александр студент Школы-студии и по моей просьбе должен был сына твоего на спектакль через чёрный ход провести. Но… Ещё раз извини, дорогой.

– Вы знаете, Лилия Даниловна, я всегда рад вам помочь… Ну, так я, значит, побежал?.. До свиданья! – и зашагал широкой размашистой походкой вниз по переулку.

– Замечательный парень, – сказала Лиля, глядя ему вслед. – Я за ним слежу и подкармливаю время от времени. Он живёт в общежитии на одну стипендию. Как ты думаешь, можно такому молодцу на двести шестьдесят рублей в месяц прожить? Это же меньше десятки в день!..

Алексей Иванович неопределённо пожал плечами.

– Увы!.. Я московских цен не знаю.

– Одного боюсь, только бы слава его не испортила.

– А почему ты так уверена, что его впереди слава ожидает?

– Я, Алёша, на все экзамены, на все дипломные спектаки в Школу-студию хожу, а потому могу сравнивать. Такой индивидуальности, как у Сашуры, днём с огнём не сыщешь.

– А что это такое "Школа-студия"? Название уж больно странное.

– Проще говоря, это театральный институт при Художественном театре. Но Немирович-Данченко почему-то захотел, чтобы он именно так назывался. С одной стороны это, конечно, пижонство, но, с другой, тут скрыт довольно серьёзный смысл. Школа учит, а студия позволяет творчеством заниматься. И, как видишь, название себя оправдало. Все актёры, которых ты сегодня увидишь, выпускники этой самой Школы-студии. Они года два по ночам собирались, репетировали. И прошлой весной в марте показали этот спектакль. Тут – в своей альма-матер. А руководит ими Олег Ефремов. Я его в Детском театре видела, он Иванушку-дурачка играл. Но на деле совсем не дурачком оказался, если сколотил студию, про которую вся Москва шумит. Помещения своего у них нет, вот они и играют на учебной сцене. Пошли, а то боюсь, позже не протолкнёмся: видишь, сколько желающих.

Через громадные стеклянные двери они вошли в подъезд, в котором ощутимо пахло подгоревшим постным маслом и перепаренной тушёной капустой.

– Не удивляйся. Тут на первом этаже столовка размещается, и запах этот вывести никак невозможно. Клич римской толпы в действии – "Хлеба и зрелищ!" Внизу хлебом кормят, а на втором этаже высоким искусством.

По широкой каменной лестнице они поднялись на второй этаж, и тут выяснилось, что никаким театром в привычном понимании этого слова здесь даже не пахнет. С лестничной площадки они вошли в маленький предбанник, где с трудом могли поместиться не более двадцати человек, сдали верхнюю одежду в единственное окошко институтского гардероба и, предъявив молодым людям, изо всех сил пытавшимся сдержать напиравшую толпу, свои приглашения, протиснулись в крохотный зальчик учебной сцены Школы-студии.

Народу было так много, что, казалось, зрители сидели на головах друг у друга. Среди возбужденного гула публики слышались безапелляционные голоса завсегдатаев театральных премьер и робкое щебетанье молодых поклонников драматического искусства. Богомолов ощутил радостное, тревожное волнение, какое всегда охватывало его в театре перед открытием занавеса.

Боже! Как давно это было!.. Совсем в другой жизни.

– Софья Ароновна, ну, куда вы лезете? Не видите разве, здесь пройти невозможно! – раздался в дверях зала умоляющий голос.

– Поговори у меня, я Павлу Владимировичу пожалуюсь!..

Вся публика, как по команде, повернула головы к дверям. Маленькая, совершенно белая старушка в синем ситцевом халате пыталась протиснуться в забитый народом зал.

Остановившись в дверях, громко крикнула своим слабеньким голосом.

– Кто тут Богомолов? Есть такой?..

У Алексея Иванович от дурного предчувствия сжалось и заныло сердце. Он встал.

– Я Богомолов.

– Выходите, пожалуйста, за вами приехали.

В маленьком зальчике стало необыкновенно тихо. "За вами приехали" в привычном понимании москвичей могло означать только одно…

"Семивёрстов и здесь не может оставить в покое! – с горечью подумал Алексей Иванович. – Как они любят эффектные жесты!"

– Что случилось? – заволновалась Лиля.

– Не знаю пока. Но… Если… Впрочем, после спектакля позвони Серёжке и скажи, что меня… Одним словом, ты понимаешь… Б– 3 – 66–63. Номер лёгкий. Запомнила?

Лиля кивнула.

– Б – 3 – 66–63.

– Ну, я пошёл, – зачем-то пробормотал Богомолов и стал пробираться к выходу. Люди, сидевшие в зале, испуганно сторонились, давая ему дорогу.

Но возле гардероба в "предбаннике" стоял вовсе не Семивёрстов или кто-то из его подручных. Его поджидал Иван Сидорович Савушкин. Поверх пальто на нём топорщился белый докторский халат.

– Поехали, Алексей Иванович. Серёжка нас в машине дожидается. Наталья два часа назад в аварию попала.

25

Утро понедельника для Павла и Николаши началось с анекдотического происшествия.

Вопреки укоренившейся лагерной привычке Павел проснулся поздно – в половине седьмого. Но вставать не хотелось, и он лежал на спине с открытыми глазами, глядел в потолок, на котором косо вытянулся прямоугольник оконной рамы от уличного фонаря, и соображал, что будет делать сегодня. Накануне он понял: попытки разузнать что-либо о судьбе Зиночки через бывших знакомых безплодны. Если надо было, в Советском Союзе люди исчезали, не оставляя следов. Как у Горького? "А был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было?" Поэтому, решил Троицкий, надо обратиться туда, где эти самые люди обычно пропадали и где могли сохраниться хоть какие-то следы. То есть в КГБ. Особого желания возвращаться на Лубянку у Павла Петровича не было. Воспоминания о девяти годах, проведённых в подвале этого мрачного дома, наводившего ужас на всю страну, были не из приятных. И, конечно, он был не настолько глуп, чтобы не понимать – раскрывать радушные объятья в этом учреждении для него никто не станет. Однако генеральское звание давало ему пусть небольшой, но всё-таки шанс. К тому же страстное желание непременно разузнать, что стало с Зиночкой, какова её судьба и где она теперь, придавало ему дополнительные силы и решимость.

Скрипнула дверь, и в гостиную, где спал Павел, на цыпочках вошла Елена Николаевна.

– Я что, разбудила тебя?!.. Павлик, прости дуру старую!.. Я за верёвочкой зашла.

– Вы, тётя Ляля, напрасно извиняетесь. Я уже давно не сплю. У нас в лагере в шесть часов побудка была.

– Вот видишь… – смутилась Елена Николаевна: всякое упоминание о лагере было ей почему-то неприятно. – Не то, что мой Николаша. Этот до второго пришествия готов спать.

Она подошла к комоду и всплеснула руками.

– Так я и знала!.. Ни о чём нельзя попросить!.. Где верёвочка, о которой я вчера так униженно просила этого обормота?!.. Нет, я тебя спрашиваю: где она?!..

– А вам она зачем нужна? – поинтересовался Павел.

Елена Николаевна густо покраснела.

– Не спрашивай. У любой женщины могут быть… интимные потребности… Несмотря на возраст… Так-то…

Но объяснить, какое отношение к интимным потребностям может иметь обыкновенная верёвочка, не захотела.

– Ты когда вставать собираешься?

– Машина за мной к девяти придёт… Так что ещё с полчасика поваляюсь.

– Прости, не могу тебя завтраком накормить, мне к восьми в поликлинику надо… Но прошу тебя, разбуди моего охламона. Сам он не догадается, что тебя покормить надо… Что же делать?.. Что мне делать прикажете?.. – сокрушённо вздыхая, она тихо вышла из комнаты.

Но никого будить Троицкому не пришлось. Буквально через четверть часа в комнату к Павлу, протирая слипшиеся глаза и сладко потягиваясь, вошёл заспанный Николаша.

– Как спал?..

– Отлично.

– А меня кошмары мучили. Полночи я каких-то зайцев по всему дому ловил, а под утро пытался удрать от бешеной курицы. Норовила подлая меня в темечко тюкнуть своим клювом. Я понимал, если тюкнет, мне каюк, но отбиться от этой твари никак не мог. Проснулся весь в холодном поту. Ну, да ладно… Скажи, ты что на завтрак предпочитаешь?.. Ляля ушла, значит, придётся мне… Но имей в виду, я ничего, кроме яичницы и омлета, готовить не умею.

– Предпочитаю омлет.

– Но учти, омлет возможен только в том случае, если у нас есть молоко.

Молока, конечно же, не оказалось, и пришлось Павлу смириться с яичницей. Глазунья, на что очень рассчитывал Троицкий, у Николаши тоже не полупилась, и приятели дружно, но без особого энтузиазма, принялись уничтожать "болтушку" прямо со сковородки. Зато кофе Москалёв сварил отличный. Густая тягучая жидкость обжигала рот и тёплой волной растекалась по всему организму.

Неожиданно внизу стукнула входная дверь, и следом несчастные ступеньки опять заныли, застонали под чьими-то тяжёлыми шагами.

– Интересно, кто это к нам в гости пожаловал? – удивился Николаша.

Дверь распахнулась, и на пороге, гордо закинув назад голову, возникла Елена Николаевна. Вся её величественная фигура выражала неутешное горе.

– Что-то ты быстренько сегодня с анализами управилась, – съязвил племянник, но, увидав безмерную скорбь в глазах тётки, осёкся. – Что стряслось?

– Меня обокрали! – она не плакала, но даже невооружённым глазом было видно, как она оскорблена, унижена, почти убита.

– Как обокрали?!.. Где?!..

– В общественном транспорте! – и она поставила на стол свою кожаную сумку, весь бок которой был вспорот чем-то острым, так что стало видно всё её нутро. – Я поначалу ничего не заметила. Вышла из троллейбуса, и вдруг одна очень милая женщина и говорит мне: "Гражданка, посмотрите, что с вашей сумкой сделали". Я глянула и обмерла. Тут стали люди вокруг меня собираться и разные советы давать, что мне делать. А я стою, как дура, ни жива ни мертва, и не знаю, куда мне со стыда деваться.

– Тебе-то чего стыдиться?!.. Ну, Лялечка, ты даёшь!..

– Один интеллигент, симпатичный такой в очках, предложил в милицию сбегать. Насилу остановила.

– Ничего не понимаю! – Николаша начал раздражаться. – Этот интеллигентик в очках был абсолютно прав!.. Надо было в милицию обратиться.

– Не могла я в милицию.

– Что у тебя украли?..

Елена Николаевна покраснела до корней волос и не сказала даже, а еле слышно выдохнула.

– Анализы…

Хохот, который грянул следом за этим сообщением, потряс весь старый дом до основания, так что даже стёкла в рамах первого этажа зазвенели, а на улице дружно залаяли бездомные собаки.

– Что вы смеётесь?!.. – Елена Николаевна была вне себя от возмущения. – Ты же знаешь, какая для меня мука эти анализы дурацкие собирать!.. Сумка старая, хрен с ней! Но анализы!.. Опять, значит, коробочку для кала искать… Пузырёк для мочи… Господи! За что мне такое наказание?!..

– Скажи, а кошелёк, документы?

– Ничего не тронули. Только пакетик с анализами.

Новый взрыв хохота оскорбил бедную женщину больше, чем безсовестный поступок ворюг.

– Я просила у тебя бечёвочку, чтобы пакет с анализами перевязать?.. Просила?!.. А ты?!.. Павлуша свидетель, как сегодня утром я безуспешно пыталась её отыскать. Пришлось розовой ленточкой перевязывать. Вот, наверное, они и подумали, что в пакетике что-нибудь ценное.

– Ты представляешь, Павел?.. Довольные успешно проведённой операцией воры… осторожно развязывают ленточку… вскрывают пакет, а там… – Николаша плакал и задыхался от смеха.

Ляля после этих слов племянника тоже начала улыбаться… Сквозь слёзы.

– Лучшего наказания для этих ворюг даже Верховный суд не смог бы придумать.

Ровно в девять часов отставной комбриг Троицкий вышел из абросимовского дома. У подъезда его уже поджидал Автандил.

– Как отдыхали, товарищ генерал?

– Спасибо, Автандил, нормально. Что Ираклий? Как дед себя чувствует?

– Ночь спокойно прошла. Тётя Катя говорит, он только один раз проснулся – пить попросил. А утром я к ним заехал, дед спал ещё. Будем надеяться, что это рассказ Семёна такое впечатление на него произвёл. Он у нас крепкий и не такое вынести может. Ну, куда сегодня поедем, Павел Петрович?

– На Лубянку. Хочу в КГБ прорваться. Получится ли?.. Так что, давайте, мы с вами, Автандил, уговоримся: вы меня туда отвезёте, а ждать уже не будете. Хорошо?.. Неизвестно, сколько времени я проведу в этом заведении. Может быть, пять минут, а может, весь день. Что молчите? Договорились?..

– Там видно будет, товарищ комбриг. Зачем заранее загадывать?

В приёмной Комитета государственной безопасности на Кузнецком мосту народу было немного, и Павлу Петровичу пришлось ждать совсем недолго. И когда заплаканная пожилая женщина в белом пуховом платке, так и не добившись свидания с сыном, отошла от окошка дежурного, он занял её место и протянул щеголеватому капитану свои документы. Тот долго изучал их, перебирая бумажки одну за другой, трижды быстро взглянул на Троицкого, сличая фотографию на документе с оригиналом и, наконец, после довольно продолжительной паузы поднял на Троицкого розовощёкое лицо и, дежурно улыбаясь, спросил:

– Чем мы можем быть вам полезны, товарищ генерал?

– Я хочу разыскать свою жену. Вскоре после моего ареста она исчезла, и теперь мне бы очень хотелось узнать хоть что-нибудь о её судьбе.

– А почему вы думаете, товарищ генерал, что к исчезновению вашей жены причастны именно мы? – "на голубом глазу" спросил капитан, старавшийся быть очень приветливым и крайне наивным. – Мало ли из-за чего люди исчезают… Иной просто потеряться может, а другой из дому убежать…

– Перестаньте валять дурака, капитан! – Троицкого душил гнев. – Я в отцы вам гожусь!.. Сопляк!.. Извольте встать, когда с вами старший по званию разговаривает!

Щеки капитана побледнели, глазки гневно сузились, он плотно сжал полные губы и нарочито медленно встал со стула.

– Каким образом я могу выяснить, что стало с моей женой? – отчётливо выговаривая каждое слово и стараясь быть предельно спокойным, медленно проговорил Павел Петрович.

– Не могу знать, товарищ генерал, – строго по уставу, но, явно издеваясь, отрапортовал капитан.

И тут Троицкого прорвало.

– Ах, ты не можешь знать, дрянь паршивая!.. Тебя зачем сюда посадили?!.. Над людьми издеваться?!.. Скотина!.. Я девять лет тут по соседству, в подвале вашего сраного заведения просидел!.. И ты позволяешь себе!.. Да я тебя!.. Голыми руками!.. – что есть силы Павел Петрович шарахнул кулаком по прилавку окошка. Так, что стёкла зазвенели.

На шум за спиной капитана открылась дверь, и из соседней комнаты вышел высокий, сухопарый подполковник.

– Что здесь происходит?

Капитан молча протянул ему документы отставного комбрига. Подполковник коротко взглянул на удостоверение Троицкого, сличать фотографию с оригиналом не стал, а лишь сухо сказал:

– Слушаю вас, товарищ генерал.

Павлу Петровичу стало плохо. Сердце сжал удушливый спазм, и он тихо попросил.

– Можно стакан воды?

– Славкин! Воды товарищу генералу, – распорядился подполковник.

Тот послушно исполнил приказание.

Троицкий глотнул тёплую, невкусную воду и, горько усмехнувшись, подумал – а ведь в этом учреждении он впервые вышел из себя. Вернее, позволил сопляку, мальчишке, в сущности, такую непростительную роскошь: вывести его из себя. Что-то нервишки стали сдавать.

В приёмную с улицы зашли двое молодых людей.

– Пройдите ко мне в кабинет, товарищ генерал, – предложил подполковник. Он открыл дверь справа от окошка и, пропуская Павла Петровича вперед, тихо, но отчётливо, сказал капитану: – Опять мне с тобой, Славкин, разъяснительную беседу провести придётся. Чувствую, не сработаемся мы с тобой.

Кабинет подполковника оказался маленькой клетушкой, где помещался письменный стол, стальной сейф, три стула и закрытый наглухо небольшой шкаф. Первым делом хозяин кабинета представился:

– Сухопаров Андрей Дмитриевич.

Павел Петрович невольно рассмеялся.

– Простите, товарищ подполковник, но очень уж фамилия ко всему вашему облику подходит. Не обижайтесь.

– Про это все говорят. Я привык. Так что же привело вас к нам, товарищ генерал?..

Несмотря на внешнюю суровость, сухопарый Сухопаров показался Троицкому человеком если не сердечным, то хотя бы участливым. И он, как мог коротко, поведал свою историю. Пока Павел Петрович говорил, подполковник молча смотрел в окно, изредка потирал лоб, изрезанный глубокими морщинами и, казалось, ни на что не реагировал.

– Напишите заявление, – сказал он, когда Троицкий закончил свой рассказ. – Но предупреждаю, разбирательство может надолго затянуться. – Потом пристально посмотрел на Павла Петровича и неожиданно спросил. – Кто вёл ваше дело в тридцать восьмом году?

– Семивёрстов.

– Тимофей Васильевич?

– Вы его знаете?

– Кто же его не знает? – ухмыльнувшись, вопросом на вопрос ответил Сухопаров и надолго замолчал. Троицкий понимал: вопрос подполковника не простое праздное любопытство, и за ним кроется какой-то важный для него смысл, но понять, какой именно, даже не пытался. Ждал.

– Думаю, товарищ генерал, вам следует поступить следующим образом. Заявление вы обязательно напишите, чтобы всё было по форме, как полагается. Это уж само собой. Но будет лучше, если вы с Тимофеем Васильевичем встретитесь и лично с ним обо всём поговорите. У него, правда, мать позавчера умерла, завтра похороны… Однако… Семивёрстов к вам с огромным уважением относится… Думаю, он не откажется помочь.

Павел Петрович опешил.

– Он?.. Ко мне?.. С уважением?.. Откуда вы знаете?..

– Про вас, Павел Петрович, у нас здесь легенды ходят. Тимофей Васильевич не раз говорил, что вас он не просто уважает, а преклоняется перед вами… Честное слово. Собственными ушами слышал… Чтобы добиться такого признания у Семивёрстова, незаурядным человеком надо быть.

– Благодарю за добрые слова, но… Чего-чего, а этого я никак не ожидал… Смешно… Но как мне с ним увидеться? К вам, насколько я знаю, либо "воронок" посетителей привозит, либо пропуск выписать надо, а, судя по всему, Семивёрстов большой шишкой сделался. К нему просто так, без протекции не прорвёшься.

– Я вам его номер телефона дам. Вы только не говорите, что от меня его получили. Не люблю лишних разговоров…

Троицкий согласно кивнул головой.

Подполковник на листке бумаги написал несколько цифр и протянул Павлу Петровичу.

– Вот, возьмите. Завтра, в день похорон звонить, конечно, не стоит, но денька через два, думаю, можно будет. Тимофей Васильевич мужик крепкий, не такое выдерживал. А вашему звонку, уверен, даже обрадуется. Вот увидите. А теперь садитесь за стол, пишите заявление, – и Сухопаров буквально продиктовал Троицкому необходимый текст.

Когда Павел Петрович вышел на улицу, первый, с кем он столкнулся лицом к лицу, конечно же, был Автандил. Он и не думал бросать "товарища генерала" в такой ответственный момент на произвол судьбы, стоял возле своего "Опеля" и, опершись на капот, терпеливо ждал. Вид у него был встревоженный.

– Автандил, дорогой, мы же договорились… – начал было Троицкий.

– Когда человек добровольно заходит в это заведение, никто не может с полной уверенностью сказать, выйдет он обратно или нет, – перебил его Гамреклидзе. – Как успехи?

– Оказывается, и в этом заведении попадаются нормальные люди, – и Павел Петрович рассказал Автандилу о беседе с подполковником Сухопаровым.

– Вот видите! – обрадовался тот. – Мне родные и друзья теперь страшно завидовать станут. Всем сегодня же расскажу, что познакомился с человеком, про которого на Лубянке легенды слагают!.. Куда поедем?

– Что ж… Раз день так удачно начался, поехали в "Красную звезду". Адрес знаете?

– Обижаете, Павел Петрович. Спросите лучше, какой адрес в Москве я не знаю.

В бюро пропусков редакции армейской газеты народу было побольше, чем на Кузнецком мосту, и ждать своей очереди Троицкому пришлось гораздо дольше. На этот раз за стеклянным окошком сидел не фанфаронистый капитан, а курносая девчушка с русыми косичками, но в гимнастёрке и при погонах старшины сверхсрочной службы.

– Вам кто заказывал? – спросила она, когда Павел Петрович протянул ей своё удостоверение.

Тот не понял.

– То есть… что заказывал?

– Ну, пропуск то есть, – обиделась девчушка. – Неужели непонятно?

– Никто не заказывал, – растерялся Троицкий. – Я сам по себе… пришёл.

– Как с вами трудно, если бы вы только знали! – старшина сверхсрочной службы сокрушённо вздохнула и покачала головой. – Вы по какому вопросу?.. К кому?..

– Да я, собственно… – Павел Петрович вконец стушевался и отчётливо осознал: на этот раз проникнуть в недра столь секретного объекта, каким является редакция армейской газеты, будет чрезвычайно трудно.

– Вот-вот!.. Вечно с вами так… Не знаете ничего, а идёте.

– Пощадите, милая! – взмолился Троицкий. – Я на самом деле не знаю, к кому мне обратиться.

– Во-первых, никакая я вам не "милая"!.. А во-вторых, если вы воспоминания принесли, вам к товарищу Сергиенке надо. Он у нас ветеранами заведует. Но не советую, зря только время потеряете. Знаете, сколько к нему пенсионеров на дню ходит?.. Штук сорок!.. Ей Богу!.. Никак не меньше. И от этого шкаф его вашей писаниной под завязку забит. Лет двадцать читать, а всё равно не прочитаешь!..

Павел Петрович схватился за "Сергиенку", как утопающий за соломинку.

– А я всё-таки попытаюсь, – и униженно попросил. – Доченька, выпиши мне пропуск к нему… Пожалуйста!..

То ли "доченька" подействовала на старшину умиротворяющее, то ли жалкий вид пожилого человека, но она вдруг сменила неудовольствие на милость и, протянув Троицкому пропуск, чуть ли не ласково сказала:

– Двести пятнадцатая комната, второй этаж.

"Самое главное место в нашей стране – бюро пропусков!" – с горечью подумал Павел Петрович, отходя с заветной бумажкой от окошка, за которым сидела курносая старшина. – "Ей бы детишек нянчить, а не в бумажках копаться и нотации старикам читать".

В вестибюле он остановился перед большим щитом, на котором были указаны номера кабинетов и должности всех сотрудников редакции… К кому из них обратиться? Большой начальник не станет с ним разговаривать по такому пустячному вопросу. Это естественно. А маленький поизмывается вволю, и придётся уйти от него оплёванным, не солоно хлебавши. И тут в глаза ему бросилась надпись: "Фотолаборатория". Вот откуда следовало начать поиски!..

В комнате, освещённой красным фонарём, не было ни души. Здесь пахло химикатами и табачным дымом. Троицкий растерянно огляделся.

– Ввв-италик, я же сказал ттт-ебе: через час! – непонятно откуда раздался заикающийся голос. – Раньше ннн-икак не сммм-огу.

– Я не Виталик! – Павел Петрович оглянулся и увидел в углу глухую чёрную штору. Голос явно доносился оттуда.

– Уже ха-ха-рошо! – обрадовался человек-невидимка. – Одну ммм-инуту!..

И, действительно, через минуту из-за таинственной шторы вышел мужчина с фотобачком в руках. Он поставил его на полку и, взглянув на часы, обернулся к нежданному гостю.

– Ччч-ему оббб-язан? – спросил он и, достав из рабочего халата пачку "Дуката", с наслаждением закурил.

– Я понимаю, моя просьба может показаться вам странной… – издалека начал Павел Петрович.

– Пппа-ппрашу без ппп-редисловий, – перебил его фотограф. – Ссс-овершенно нет ввв-ремени.

Троицкий достал из кармана газету, которую выпросил у военкома в Дивгогорске.

– Я хочу узнать, кто изображён на этом снимке. Это возможно?

– Ввв-ам ззз-ачем?

– Видите ли, я потерял своего брата и очень хочу найти… Случайно мне на глаза попалась эта газета… Конечно, качество снимка не очень хорошее… Но мне показалось, что второй слева, – он.

– Ддд-авно ппп-отеряли?

– Девятнадцать лет назад.

– Ддд-авннн-енько.

– Вы мне не ответили. Можно ли выяснить, как фамилия этого человека?

– Ввв Ккк-ремле у ннн-ас Ссс-амвел раббб-отает. Оббб-ратитесь ккк ннн-ему. Ннн-алево ввв-торой ккк-абинет.

– Спасибо вам огромное! – обрадовался Павел Петрович.

– Ннн-е ссс-ттт-оит ббб-лаггг-одарности, – опять оборвал его фотограф и, прихватив другой бачок и кассету с плёнкой, опять скрылся за чёрной шторой.

На двери кабинета Самвела висела солидная табличка под стеклом. Крупные золотые буквы на красном фоне говорили, что за плотно закрытой дверью обитает "Токсян С.А.". И чуть ниже уже более маленькие буковки сообщали: "Зав. отделом". Каким именно отделом, не уточнялось.

Троицкий почтительно постучал.

– Войдите! – раздался из-за двери приятный баритон.

Все стены кабинета, куда вошёл Павел Петрович, были увешаны фотографиями известных на всю страну людей. Кого тут только не было!.. Хрущёв, Целиковская, Будённый на белой кобыле, какой-то губастый негр с микрофоном у рта, Борис Андреев и Марк Бернес, Стаханов, Ворошилов, Галина Уланова с бокалом шампанского в руках, и ещё Хрущёв, и ещё… Но чаще него попадались среди этого многолюдья портреты Анастаса Микояна, Тиграна Петросяна и Арама Хачатуряна. Видимо, национальная принадлежность знаменитостей была для фотографа не безразлична.

Прямо напротив двери за просторным дубовым столом сидел, очевидно, сам Самвел Токсян. Вид у хозяина кабинета был весьма импозантный. Чёрные блестящие волосы аккуратно зачёсаны на косой пробор, верхнюю губу украшают маленькие щегольские усы, на среднем пальце правой руки поблёскивает золотом массивный перстень с печаткой.

– Чем могу помочь? – обратился он к посетителю.

Тот опять достал из кармана газету и протянул её через стол кремлёвскому фотографу.

– Как мне сказал ваш коллега, этот снимок сделали вы. Не так ли?

Токсян взял газету, взглянул на фотографию и недоумённо посмотрел на Троицкого.

– А что вас тут не устраивает?

– Нет, нет, – заторопился Павел Петрович. – Абсолютно всё устраивает. Я только хочу узнать фамилию человека на снимке… Второй слева.

– Зачем? – ещё более удивился фотограф.

– Я ищу своего брата. Мы не виделись девятнадцать лет. Совершенно случайно мне на глаза попался этот номер "Звёздочки", и мне показалось, что это он. Я просто хочу убедиться.

Красивые карие глаза подозрительно уставились на Троицкого.

– Простите, товарищ, можно взглянуть на ваши документы?

– О, да. Конечно, конечно… – Павел Петрович протянул Токсяну своё удостоверение.

Тот сурово принял документ, открыл и тут же растерянно поднял перепуганные глаза на своего нечаянного гостя.

– Извините, товарищ генерал… Мне показалось… У вас такой вид… Сразу и не скажешь… – Самвел совершенно растерялся и, возвращая удостоверение, даже встал.

– Я прекрасно вас понимаю, – успокоил хозяина кабинета Троицкий. – Ничего страшного. Так как же, Самвел… Простите, не знаю вашего отчества.

– Ашотович, – поспешно сказал он. Генеральское звание собеседника привело его в невероятное замешательство.

– Так как же, Самвел Ашотович?.. Поможете мне узнать фамилию этого человека?

– Я постараюсь, товарищ генерал… Обычно, когда я снимаю незнакомых людей, я на конверте с негативами пишу фамилии… Так, на всякий случай… Поэтому, если этот кадр снят мной, фамилию нетрудно узнать… Да вы садитесь. Садитесь… Мы всё сейчас выясним – он снял трубку и, набрав трёхзначный номер, тоном, не терпящим никаких возражений, приказал: – Роза! Быстро ко мне!

Потом обратился к Павлу Петровичу.

– Коньяк?.. Сухое вино?.. Чачу?.. Что предпочитаете?..

– Ничего.

Тот театрально воздел руки вверх.

– Зачем обижаете?

– Я не пью, товарищ Токсян.

– Ни за что не поверю. Коньяк хороший, армянский. Вино тоже. Всё своё, домашнее…

– Честное слово, не пью. Там отвыкаешь от этой прекрасной привычки. Тем более, когда тебя лишают самых обыкновенных радостей на целых девятнадцать лет.

И тут страшная догадка сверкнула в голове Самвела.

– И вы тоже?.. Сидели?..

– Сидел, Самвел Ашотович. Потому и брата потерял.

– Иу меня в семье тоже… Дядю Гегама в тридцать седьмом арестовали… С тех пор о нём ни слуху ни духу. Мы все думаем, погиб.

– Обо мне мои родные тоже ничего ещё не знают, так же, как и вы своего дядю, так и меня они, скорее всего, похоронили. Не торопитесь последнюю точку ставить. Чудеса на этой земле, поверьте, ещё случаются.

Неожиданно дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет, как разъярённая фурия, ворвалась жгучая брюнетка ослепительной красоты.

– Самвел! И ты посмел таким тоном… – загремела она низким грудным голосом, сверкая из-под чёрных, как смоль, бровей, огромными тёмно карими очами. Но… Увидев в кресле возле стола постороннего мужчину, моментально переменилась: грозные очи накрыла томная поволока, и в один миг бешеная фурия стала робкой голубкой.

– Я вас слушаю, товарищ Токсян? – её нежный ласковый голос заструился в кабинете, словно хрустальный горный родник.

Самвел протянул ей газету, которую принёс с собой Троицкий, и распорядился сугубо официально:

– Посмотрите в картотеке и, если там есть негатив, немедленно доложите нам фамилии всех, кто изображён на этом снимке. Мне и вот… товарищу генералу.

– Слушаюсь, товарищ Токсян, – Роза опустила веки и томно улыбнулась "товарищу генералу". Призывно покачивая крутыми бёдрами, она вышла из кабинета. Но прежде, чем прикрыть дверь, обернулась, и очаровательная улыбка озарила её прекрасное лицо.

– Бешеный темперамент. Совершенно неуправляемый, – как бы извиняясь, проговорил кремлёвский фотограф и густо покраснел.

Он открыл сейф, стоявший в углу, извлёк из его стальных недр бутылку коньяка, тарелочку с нарезанным лимоном, вазочку с очищенным миндалём и, подмигнув Троицкому, разлил коньяк по рюмкам из богемского стекла.

– Чисто символически, товарищ генерал. К тому же хороший коньяк – это самое лучшее лекарство от всех известных и неизлечимых болезней.

– Кто-то мне уже говорил нечто подобное. Причём совсем недавно, – улыбнулся Павел Петрович.

– Народная мудрость. Знаете ли вы, что в средние века коньяк и вообще все крепкие напитки на самом деле считались лекарством. А древние греки обязательно разбавляли сухое вино ключевой водой. Тот, кто пил вино неразбавленным, считался у них пьяницей. Но со временем количество болезней на земном шаре увеличилось. Бороться с ними становилось всё труднее, и, как следствие этого, возникла настоятельная потребность в более частом и более регулярном применении крепких лекарств. Разбавленное вино перестало приносить ощутимую пользу, и культура винопития поднялась на неведомую нашим далёким предкам небывалую высоту. Я предлагаю, товарищ генерал, поднять бокал и низко склонить голову перед тем великим мудрецом, который увидел в виноградной лозе источник радости, веселия и, конечно же, здоровья. Выпьем прежде всего за наше здоровье и пожалеем тех, кто этому божественному напитку предпочитает валерьянку и пирамидон!

Они чокнулись, и богемское стекло радостно зазвенело в ответ, рассыпавшись в воздухе тысячью крохотных колокольчиков.

– Удивительно!.. – Павел Петрович отпил маленький глоток: коньяк, действительно, оказался превосходный. – Я всегда думал, только грузины могут произносить такие красивые, такие вычурные тосты. Оказывается, армяне умеет делать это ничуть не хуже.

В дверь постучали.

– Войдите! – Самвел, конечно же, знал, что за дверью стоит его помощница, жгучая красавица Роза, но решительно предпочёл внеслужебному способу общения со своей подчинённой формальный. Хотя… Одному Богу известно, кто у кого в этом дуэте действительно находился в подчинении.

– Товарищ майор, разрешите доложить? – заметно было, что кареокая брюнетка так и пышет негодованием.

– Докладывайте, – на её начальника жалко было смотреть.

– Ваше приказание выполнено. Вот, – и она протянула Токсяну газету Троицкого и лист бумаги, сложенный пополам.

– Благодарю, – сурово произнёс тот, положил газету на стол, развернул листок и прочитал.

– "Слева направо: Лущенко М.М. – дояр колхоза "Путь Ильича", Житомирской области; Троицкий П.П. – первый секретарь Краснознаменского горкома партии… Володина И.Ю – участковый врач…"

Но дальше Павел Петрович уже ничего не слышал. Вся обстановка кабинета, и сам кремлёвский фотограф, и насмерть перепуганная Роза – всё поплыло перед его глазами, поехало куда-то в сторону, во рту появился противный металлический привкус, тело покрылось липким холодным потом…

– Что с вами, товарищ генерал?!..

Но ответить Троицкий уже не смог…

Мутная, серая пелена накрыла его с головой.

Шорохи, шарканье ног по каменным плитам, невнятные шёпоты, взмахи трепещущих крыльев… безконечные коридоры… коридоры без дверей, без окон… он хочет бежать, а ноги еле идут… и стены коридоров всё сужаются., сужаются., сужаются!., вот-вот они раздавят его, сомнут!., и нельзя повернуть назад… потому что сзади обрыв, и не видно дна этой бездны… он вот-вот свалится в эту безконечную пустоту… он хочет кричать… и не может!., рот беззвучно открывается… а воздуха нет… он сейчас задохнётся… белый огненный шар разорвался прямо перед ним, и большая белая птица закричала тревожно… обморок… обморок… обморок…

Медленно, тягуче, откуда-то издалека вновь пришли к нему голоса людей…

– Что с ним?..

– Обморок…

– Самвел, я боюсь…

– Это всего лишь обморок…

Троицкий открыл глаза. Он лежал на полу, а над ним низко-низко склонился Токсян с рюмкой коньяка в руке… Чуть поодаль, широко распахнув глаза и в ужасе прижав руки к пылающим щекам, стояла прекрасная Роза.

– Что я говорил?!.. – Самвел поднёс коньяк ко рту Павла Петровича. – Самый обыкновенный обморок. Выпейте, товарищ генерал, я вас очень прошу.

Но тому и без коньяка было невыносимо тошно.

– Спасибо, Самвел… Я не могу…

– Ну, ну… Не надо капризничать. Вот увидите, сразу лучше станет.

– Не буду, – упрямо повторил Павел Петрович и попытался подняться с пола. Но ноги почему-то плохо слушались его.

– Что случилось?.. Почему вы так… вдруг? – спрашивал Токсян, помогая ему встать.

Троицкий попросил воды и, когда, лязгая зубами о край стакана, отпил несколько глотков, с трудом ворочая языком, ответил.

– "Троицкий П.П." – мой родной брат…

Ему не померещилось – на фотографии в "Звёздочке", действительно, был Пётр.

Примерно через полчаса, когда Павел Петрович вышел из редакции на улицу, Гамреклидзе, поджидавший его у входа, ахнул:

– На вас лица нет, товарищ комбриг!.. Что-то ужасное случилось?..

– Напротив, Автандил… Совсем напротив… Я брата нашёл, – и он показал растерявшемуся грузину фотографию, которую по распоряжению Токсяна напечатал для него фотограф-заика. – Вот, второй слева – мой брат.

– Представительный мужчина, – одобрил тот. – Но вы… Простите за откровенность, совершенно зелёного цвета. До сих пор я думал, от радости люди не зеленеют…

– Стыдно признаться, я, Автандил, в обморок упал. Представляете?.. Первый раз в жизни. Нервишки стали сдавать.

– Поехали, Павел Петрович, к нам. Мы вас быстро в норму приведём.

– Нет, дорогой мой… Отвезите меня в гостиницу. Я третий день в Москве, а в номере своём ни разу не ночевал. Что Лариса Михайловна про меня подумает?.. Загулял старик – не иначе. Стыдно. А кроме того, мне просто выспаться надо. Я подсчитал: за две прошедшие ночи я спал всего лишь шесть часов. Может, потому и в обморок упал. Да и вам от меня отдохнуть надо. Не спорьте!.. Безсовестно с моей стороны так вас эксплуатировать. Поехали в гостиницу.

26

Пока Богомолов и Савушкин бегом спускались по лестнице Школы-студии, Иван Сидорович рассказал, что произошло. При выезде машины «Скорой» от Склифа на Садовое кольцо, в неё на полном ходу врезался гружёный самосвал. При этом удар пришёлся в правую переднюю дверь, как раз в то место, где рядом с шофёром сидела Наталья. Водитель совершенно не пострадал, ни одной царапины. А вот она!..

– Эх!.. Успеть бы!.. – резюмировал Савушкин свой короткий рассказ.

Так всегда: ждёшь беду с одной стороны, а она потихоньку подкрадётся к тебе сзади да так шарахнет, что и охнуть не успеешь!..

Возле подъезда, где ещё совсем недавно шумела возбуждённая толпа московских театралов, стояла машина с большими красными цифрами "03" на боку. Савушкин, кряхтя, забрался на переднее сиденье, Алексей Иванович устроился сзади. Там в углу на месте санитара, сжавшись в комок, сидел Серёжка. В полумраке салона горели его глаза. В них застыл ужас, и теплилась надежда.

– Папа, тебе Иван Сидорович всё рассказал?

– Да, сынок.

– Как ты думаешь, то, что с мамой, это ведь не очень серьёзно?.. Правда?..

– Потерпи немного, Серёженька… Потерпи… Приедем, на месте всё узнаем.

– Но Иван Сидорович сказал тебе, что мама поправится… Ведь сказал?

– Иван Сидорович точно ничего сказать не может. Сам не знает.

Мальчишку била нервная дрожь. Алексей Иванович накрыл его полой своего бушлата и крепко прижал к себе.

В Склифе Савушкин усадил Серёжу на скамью в коридоре.

– Подожди нас здесь. Мама велела, чтобы сначала мы с отцом к ней зашли.

– Дядя Ваня, ну пожалуйста… Я вас очень прошу…

– Что с тобой, Серёга? Ты мать решил ослушаться?!.. Жди, – и вдвоём с Богомоловым они зашли в палату.

Наталья лежала на спине, вытянув руки вдоль тела. Вся голова и даже шея её были забинтованы. Так в деревнях во время молотьбы бабы наши наглухо заматывают головы платками, чтобы полова, вылетающая из молотилки, не застревала в волосах. Она была невероятно бледна, нос заострился, запёкшиеся губы мелкими, частыми глотками ловили воздух.

– Алёша… – едва слышно позвала Наталья.

Алексей подошёл, сел у её изголовья и взял дрожащую руку.

– Наклонись… поближе… ещё ближе… ещё… мне говорить… трудно… не бросай Серёжку… он твой… сын… честное слово… в секретере… там… всё… увидишь… слава Богу… успела… запомни… запомни… в секре…

Она глубоко вздохнула, дёрнулась, словно, захотела встать, подбородок откинулся назад вверх, и глаза устремились в открывшуюся только её взору безконечную высоту, рука перестала дрожать, взгляд замер и остановился.

Иван Сидорович закрыл ей веки.

– Пойду, Серёжку позову.

– Может, не стоит, – Богомолов представлял, какой удар предстоит пережить сыну, и очень хотел защитить, уберечь…

– Он мужчина, должен с матерью проститься, – отрезал Савушкин и вышел в коридор.

И Алексей… прощался со своей далёкой, оставшейся в сорок четвёртом любовью, вглядывался в заострившиеся черты Наташиного лица, остро, до боли в сердце, вспоминал их такое короткое, но такое настоящее счастье. Он не плакал, не сожалел, а всего лишь недоумевал: почему так коряво и нелепо сложились их жизни? Ведь могли же они быть счастливы!.. Могли!.. И Серёжка мог с самого рождения своего знать, кто его отец, не чувствовать себя сиротой, не страдать от сознания неполноценности своего полусиротсва. Почему так случилось? Отчего?.. И тут ему в голову совершенно неожиданно пришла дурацкая мысль: сегодня, умирая, первый раз за всё время их недолгого знакомства Наталья назвала его по имени: "Алёша". Всегда и везде, даже когда он целовал её, в самые интимные мгновения, он всегда оставался для неё Богомоловым. И вот только сейчас, прощаясь…

За его спиной скрипнула дверь, и послышались осторожные шаги: в палату вошёл Серёжка. Богомолов встал, уступая место сыну. Тот тихонько присел на краешек кровати и взял холодеющую материнскую руку.

– Товарищи!.. Маме холодно… Принесите, пожалуйста, ещё одно одеяло… Вы разве не видите?.. Её надо согреть… Неужели не понятно?.. Мамочка, ты спишь?.. Иван Сидорович… папа… разбудите маму, нельзя ей так крепко спать… Ведь она может умереть… Что вы стоите?.. Почему вы такие… скучные?.. Мама!.. Мамочка!.. Это я!.. Ты что, совсем не слышишь меня?.. Мамочка!.. Родная моя!.. Хорошая!.. Очнись!.. Так нельзя… Мы с папой не сможем… Мы совсем, мамочка, не сможем без тебя!.. Честное-пречестное слово!.. Мама!.. Мамочка!.. Любимая!.. Ну, пожалуйста!..

Он прижал мамину руку к губам, несколько раз часто-часто поцеловал её и горько-горько заплакал. Слёзы, уже не детские, а самые настоящие мужские слёзы, текли по его мальчишеским щекам и никак не могли остановиться.

С большим трудом отцу удалось уговорить Серёжу поехать домой. Он всё повторял, что "не может оставить маму здесь одну", что "он обязательно должен быть с ней", и очень сокрушался, что "никто не хочет маму согреть". В машине, которую дал им Савушкин, Серёжа уже не плакал. Крепко прижавшись лбом к холодному стеклу, он весь ушёл в себя и, казалось, мир вокруг перестал для него существовать.

Дома он первым делом закрыл все форточки, закутался в большой клетчатый плед и с ногами забрался на тахту. Алексей Иванович не знал, что с мальчишкой делать, о чём говорить.

– Может, чаю выпьем? – предложил он.

Серёжка отрицательно покачал головой.

– А есть ты не хочешь?

Та же реакция.

– Я постелю постель. Тебе надо поспать.

– Не надо. Я сегодня спать не буду… Совсем… Мне нельзя.

Богомолов присел к сыну на тахту. Обнял за плечи, притянул к себе.

Серёжка не сопротивлялся, но и навстречу отцовским ласкам не шёл.

И они долго сидели так: плечом к плечу, но каждый со своим, особенным. Сидели и молчали.

– Ты веришь в Бога? – неожиданно спросил Серёжка. – Я видел, у тебя крестик на шее.

– Верю.

– По-настоящему?..

– Конечно… А как можно верить иначе?..

Алексей Иванович ждал, что сын ещё что-то спросит, но тот опять надолго замолчал.

Отец не выдержал и первым нарушил молчание:

– А почему ты спросил?

– Так… Просто…

– Говори, не бойся… Я пойму тебя… В любом случае пойму…

– А я не боюсь… Просто не понимаю, как можно верить в то, чего нет на самом деле.

Алексей Иванович растерялся. Как объяснить этому мальчишке, что такое вера и Бог. И стоит ли объяснять?..

– Что же… Может, со временем ты меня поймёшь… – сказал он.

Серёжка ничего не ответил.

– Тебе горе глаза застит, но ты не поддавайся. Самое последнее дело сейчас – озлобиться. Поверь, лучше от этого не станет… Только хуже. Без веры не выживешь, по себе знаю. И помни, Господь не оставит тебя своим попечением. Он милосерд.

– Милосерд?!.. – Серёжка закричал так, что Алексей Иванович испугался.

– Что ты?.. Что ты, Серёжа?!.. Успокойся, не надо…

Но сын и не думал успокаиваться:

– Ах, Он, по-твоему, "милосерд"?!.. Так зачем Он тогда… Такой добрый, такой… Зачем Он меня без мамы оставил?!.. – мальчишка не плакал, но в глазах его застыло недоумение и… ярко вспыхивали искорки гнева. – Это справедливо, да?!.. Я тебя спрашиваю – справедливо?!.. Милосерд!.. Не нужно мне Его "милосердия", если оно такое!.. Ты слышишь?!.. Не нужно!.. Сначала отца дал, и тут же маму забрал!.. Это неправильно!.. Да, неправильно!.. Что бы ты мне сейчас ни говорил, я знаю – так не должно быть!.. Не должно!..

Он чуть не кричал. Что было с ним делать?.. Как успокоить?.. Чем?!..

И Алексей Иванович рассказал сыну, как двадцать второго июня сорок первого года за десять минут фашистского налёта на станцию Молодечно потерял всю свою семью:

– От вагона один остов остался. Смотрю я на догорающие головешки и не могу поверить. Всего лишь десять минут назад я из этого вагона вышел, а Алёнка кричала мне в окно: "Деда, катетку купи!" Не смог деда конфетку ей тогда принести. Фашисты не дали.

Серёжка сидел, низко опустив голову, и не смотрел на отца.

– Прости, – тихо сказал он. – Я не знал…Так значит, твоё горе больше моего…

– Почему больше?

– Я только маму потерял, а ты всех. Значит больше.

Алексей Иванович вздохнул.

– Эх, Серёжка, Серёжка!.. Дорогой ты мой человек!.. Нет на свете такого прибора, чтобы измерить, чьё горе больше. Пока не придумали. Горе, оно и есть – горе. Его на весах не взвесишь…

– И как ты с такой жуткой потерей справился?

– На войну пошёл.

– Чтобы отомстить?

– Зачем мстить?.. Безполезное это занятие. Всем, кто в гибели Алёнки виновен, отомстить невозможно. Да и не нужно. Их другой суд ожидает, и кара пострашней моей мести будет. Нет, сынок, не мстил я.

– А что же?

– Как тебе сказать?.. – Алексей Иванович на мгновенье задумался. – Я, когда на вокзальную площадь вышел, по ней одна девчушка металась… Лет шести… Всё маму свою звала: "Мама!.. Я здесь!.. Мамочка!.. Ты где потерялась?!..Мамочка!.." А мамы её, я думаю, в живых уже не было… "Мамочка!.. Где ты?!.." Крик этот до сих пор в ушах у меня стоит… И всю войну я о ней помнил… А таких, как она, в те поры по всей России, знаешь, сколько было?.. Не счесть… И все без помощи… Хуже нет ничего, когда маленькие детишки о помощи просят, а ты безсилен помочь… Они-то в чём виноваты?.. Наверное, для того мы и воевали, для того и победили, чтобы, значит, за них заступиться… защитить… их всех… Я так думаю… А ты как считаешь?..

Серёжка пожал плечами. Да и что он мог сказать своему пожилому отцу? Ведь этот человек с очень грустными глазами испытал в своей жизни столько, что тринадцатилетнему пацану и не снилось. Потому и не мог он представить, как это отцу удалось столько всего вынести и не озлобиться, не сломаться.

– Ну, сынок, давай-ка. на боковую. Завтра нам с тобой тяжелый день предстоит. И силёнок от тебя потребуется немало.

Серёжа ничего не ответил. Пошёл к себе и, не раздеваясь, прямо поверх покрывала упал на кровать лицом вниз. Только тапочки на пол сбросилю. Алексей Иванович присел на краешек и осторожно погладил сына по вихрастой голове.

– Посиди со мной немного, – попросил тот. – А то, знаешь… Такая тоска!.. И не проходит…

– Я с тобой, сынок… Я с тобой…

Когда Серёжка уснул, прижав отцовскую руку к щеке, Алексей Иванович осторожно высвободился и, выходя из комнаты, прикрыл его ноги в носках пледом.

Подошёл к секретеру из карельской берёзы и открыл его. Всё тут было в идеальном порядке, и даже шесть фарфоровых слоников выстроились в ряд не случайно, а строго по росту. Богомолов мысленно поблагодарил Наталью: разыскать документы, которые понадобятся для похорон, не составило никакого труда. Паспорт и даже удостоверение на могилу какой-то Эмилии Карловны на Немецком кладбище, всё лежало на самом видном месте, в конверте.

Осторожно Богомолов стал перебирать бумажку за бумажкой. Счета за квартиру, паспорт и штук пять разных удостоверений, начиная от "Почётного донора" и кончая пенсионной книжкой, поздравительные открытки, пачки фотографий и, что поначалу очень удивило его, стопка облигаций трёхпроцентного займа на довольно приличную сумму. Почему облигации, а не сберкнижка?.. Странно… Однако, поразмыслив немного, он понял: ничего странного в этом нет, если учесть, что Наталья вообще отличалась трезвым умом и поразительной расчётливостью. В случае её смерти, по советским законам снять деньги со счёта в сберкассе можно было только по прошествии полугода. А облигации Серёжка мог в любой момент продать в той же сберкассе и немедленно получить нужные деньги. Молодец Наталья!.. Всё предвидела, всё предусмотрела!..

Но что она имела в виду, когда говорила о секретере, прощаясь с ним?.. Неужели только то, что все документы и деньги находятся здесь?.. Нет… Что-то за её словами скрывалось ещё!.. Но что?!..

Подперев подбородок кулаком, Богомолов сосредоточенно принялся разглядывать внутренности секретера. "Да, Наташа, загадала ты мне загадку, а как её решить не подсказала… Не успела, не смогла…" А решить её надо было во что бы то ни стало…

И вдруг!.. Эврика!.. Алексей Иванович вспомнил: в каком-то шпионском фильме ещё до войны… "Ошибка инженера Кочина" (кажется, так этот фильм назывался)… он видел, как то ли диверсант, то ли контрразведчик прятал секретные документы в тайник. А тайник этот тоже был устроен в секретере!.. И здесь он обязательно должен быть. Где?..

Стоп!.. Похоже, одно из отделений не такое глубокое, как все остальные… Или это ему показалось?.. Да нет, точно: на шесть-семь сантиметров мельче прочих… Алексей Иванович потянул полочку на себя… Так и есть!., она выдвинулась вперед, а за ней открылось потайное отделение, в котором стояла картонная коробка из-под зефира в шоколаде. В коробке оказалась целая стопка конвертов. Штук двадцать, никак не меньше. Богомолов взял верхний из них и… замер поражённый.

На конверте размашистым, совсем не женским почерком, был написан… его адрес!..

Господи!.. Спаси, сохрани и помилуй!..

Оказывается, все эти годы Наталья время от времени писала ему письма, аккуратно запечатывала в конверты, но не отправляла, а прятала в тайник. Прятала от самой себя.

"Алёшенька! Милый, хороший мой, здравствуй!.."

"Вчера весь день думала о тебе…"

"Ты всё время со мной. Что бы я ни делала, всегда мысленно обращаюсь к тебе – а что бы на это сказал мой Алёшка, как бы он поступил…"

"Я даже запах твоих волос помню. Они у тебя пахли морозом, а порой – талым снегом…"

"Какие у тебя мягкие руки! Мои ладошки, словно наждак, а у тебя – мягкие, как у малого ребёнка…"

"Где ты?.. Почему тебя нет рядом?.. Почему ты так далеко от меня?.."

Боже мой!.. Со страничек неотправленных писем на Богомолова выплеснулось целое море нежности и любви!

Почему?!.. Почему всю послевоенную жизнь она прятала от него свою нежность, не сказала ему ни одного ласкового слова?!.. Да если бы она хоть раз, хоть один единственный раз назвала его "Алёшенькой", бросил бы он всё на свете, схватил бы её в охапку и не отпустил бы уже от себя ни на шаг!.. Но, нет!.. Она даже бравировала этой своей грубостью и полным отсутствием сантиментов. Поэтому не "Алёшенька", а "Богомолов". Поэтому папироски "Север" и кирзовые сапоги на стройных ногах.

Как горько и обидно говорить о любви, которая могла бы им обоим принести столько счастья, в сослагательном наклонении и в прошедшем времени!..

"Эх!.. Наташка, Наташка!.. Что ты наделала?!.. Зачем?.. Ведь ты умная, тонкая… Неужели не видела: не хотел, не мог я оставаться для тебя "Богомоловым"?!.. Прости, но мне обыкновенной ласки… Мне тепла хотелось".

Всю ночь не смыкая глаз Алексей Иванович разбирал письма, которые довелось прочитать ему спустя столько лет. Не боясь показаться смешной или слабой, в них Наталья рассказывала Богомолову всё.

А в конце разбора этой неотправленной корреспонденции Алексея Ивановича ожидал ещё один сюрприз… Но какой!.. На дне той же коробки он обнаружил метрику Серёжки. В графе "мать" значилась Большакова Наталья Григорьевна, в графе "отец" – Богомолов Алексей Иванович!..

Она врала всем. Врала родителям, которые в сорок пятом жили в той самой квартире, где сейчас сидел Богомолов. Врала сестре Тамарке, у которой, действительно был муж Руслан – Герой Советского Союза, но который погиб в сорок третьем под Сталинградом. Тамара, кстати, вовсе не умерла, и детей у неё не было. Сразу после войны она вышла замуж за лётчика и уехала с мужем в Иркутск, попросив сестрицу приглядывать за её квартирой на Абельмановской. Врала, наконец, Серёжке, жалея его и страшась собственного вранья. И инвалидом она стала совсем не потому, что её контузило в Белоруссии, а потому что ещё с довоенных времён у неё были серьёзные проблемы с "нижним этажом", как об этом обычно говорят женщины. И в больницу она попала не в результате контузии, а легла "на сохранение". Её поздняя беременность лишь усугубила её "женские проблемы" до такой степени, что пришлось после родов делать операцию, в результате которой Наталья перестала быть полноценной женщиной. О налёте "мессеров" на госпиталь ей рассказал Савушкин, когда случайно встретил её в сорок девятом в троллейбусе. Наталья была тогда в аховом положении: одной только пенсии на жизнь не хватало, родителей к тому времени уже не стало, на работу по специальности никуда не брали. Иван Сидорович по старой дружбе помог ей – устроил на станцию "Скорой" в Склиф, где был тогда заместителем главного врача.

От всего того, что открылось Алексею Ивановичу в этих неотправленных письмах Натальи, можно было сойти с ума. Убивала безсмысленность её вранья и горькое чувство невосполнимой утраты, примириться с которой казалось выше человеческих сил.

И тут же вставал вопрос: как быть с Серёжей? Показывать или скрыть от него эти письма?..

Времени на раздумья оставалось совсем немного, и Богомолов принял, как полагал, единственно правильное решение: на парнишку и так свалилось огромное горе, и усугублять его новыми проблемами не стоит. Придёт время, и отец расскажет сыну всю правду, а пока… Он аккуратно сложил письма в коробку из-под печенья и вернул на прежнее место в тайник. Кроме Серёжиной метрики, которую вложил в конверт, где находились документы Натальи. С этой минуты его отцовство стало официальным!..

Алексей Иванович и сам не заметил, как задремал, сидя в кресле подле секретера.

И приснились ему Дальние Ключи, но не в эту промозглую осеннюю пору, а по весне, когда лопаются почки и покрываются деревенские сады тонкой зелёной паутиной, а ошалелые скворцы рассыпают в прозрачном воздухе переливчатые трели, важно раскачиваясь на чёрных ветках возле своих подруг, сидящих на яйцах. Раскатисто голосили петухи, мычали коровы, лаяли собаки… И на душе у Алексея было радостно и покойно, потому что он точно знал: вот сейчас он свернёт в проулок, и возле старой ветлы его будет ждать Наталья… Но за поворотом никого не было, и сам проулок был скорее похож на городскую улицу. На ней не было ни души, и во всех домах окна зияли пустыми чёрными провалами. Алексей испугался и побежал. Надо было поскорее отыскать Наталью. Он понимал: в его распоряжении всего несколько минут. Скорее., скорее… Он должен, обязательно должен успеть! Но… не успел!.. Прозвенел звонок!..

Синий будильник на маленьких растопыренных ножках раскалывался пополам от резкого, бьющего прямо по нервам, противного звона, и Богомолов с досадой ждал, когда у подлеца кончится завод. Поднять руку, чтобы нажать кнопку и выключить нахала, у него не было сил.

– Ты что, так и не ложился? – с удивлением спросил Серёжка, глядя на отца, скрюченного в кресле. – Разве можно спать в такой неудобной позе?

Дребезжащий злодей, наконец-то, начал сдавать, последний раз недовольно звякнул, потом ещё и ещё раз, но уже слабее и, к вящему удовольствию Алексея Ивановича, замолк.

– Сам не заметил, как заснул, – Богомолов тёр заспанные глаза.

– Я Андрейке позвоню. Скажу, чтобы сегодня меня в школе не ждали.

– Конечно, позвони и предупреди, что тебя три дня не будет. Скажи, кто такая Эмилия Карловна?

– Это мамина бабушка.

– Она немкой была?..

– Кажется, её отец был немец или латыш… Точно не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– У вас на Немецком кладбище место есть. Думаю, мы маму к бабушке в могилу положим, – но, увидев, как на глаза Серёжки навернулись слёзы, быстро добавил: – Иди Андрейке звони, а я пока соображу, чем бы нам с тобой позавтракать.

Пока Серёжа разговаривал с Андреем, Алексей Иванович спрятал необходимые для оформления похорон документы в карман и закрыл секретер.

Быстро перекусив чаем с бутербродами, они отправились в Склиф.

Иван Сидорович встретил их в своем маленьком кабинете неулыбчиво и угрюмо. Заметно было, что этой ночью он тоже не ложился.

– Серёга, ты здесь посиди, а мы с Алексеем Ивановичем пойдём, нужные бумажки оформим.

– Я с вами… – начал было пацан, но Савушкин резко оборвал его:

– Не канючь! Сказано ждать, жди!..

Взрослые вышли в коридор. Иван Сидорович тут же достал папиросу, закурил.

– Значит так… Может, ты и не знаешь, но у Натальи со здоровьем серьёзные проблемы были. Опухоль ей лет восемь назад прооперировали. Как будто удачно, но мы ночью вскрытие сделали и… В лучшем случае ей всего полгода оставалось… Не больше… Так что, может, оно и к лучшему, что эта авария случилась. Она Наталью от жутких мучений избавила.

Это сообщение потрясло Алексея Ивановича. Вот, пожалуйста, ещё одна причина, по которой она врала всем и каждому.

– Парнишке, я думаю, говорить об этом не стоит, у него и без того горя сверх головы, – Савушкин выпустил дым сквозь прокуренные усы. – Впрочем… Это тебе решать, Алексей, не мне.

– Честно скажу, не знаю, Иван Сидорович, что лучше.

– Ну, смотри.

– Как думаешь, она знала об этом? – спросил Богомолов.

Савушкин глубоко вздохнул:

– Бабы в таких случаях точнее гинекологов диагнозы себе ставят… Ладно, что говорить?!.. Я документы все для тебя приготовил. Они у диспетчера. Насчёт машины тоже не безпокойся, на похороны я тебе карету скорой выделю.

– Спасибо, Ваня…

– Да ладно… – отмахнулся Савушкин. – Где хоронить будешь, решил?

– Я ночью удостоверение в секретере нашёл: у Большаковых могила на Немецком кладбище есть. В ней бабушка Натальи похоронена – Эмилия Карловна. Скорее всего бабка по материнской линии. Попробую, авось, полупится.

– Бог тебе в помощь, Алексей Иванович. Когда всё выяснишь, позвони.

Из больницы Богомолов с Серёжей поехали в ЗАГС, потом на кладбище, где за двадцатку оформили новое удостоверение на могилу. Оттуда в похоронное бюро… А все эти учреждения находились в разных частях города, так что помотались они по Москве изрядно и освободились только к трём часам. Вернувшись на Дмитровский, разогрели знаменитый Натальин борщ и тут же на кухне пообедали. Борщ действительно оказался очень вкусный, и Алексей Иванович с горечью подумал: человека уже нет, а он продолжает приносить близким радость, пусть даже такую пустячную, как этот суп.

– Скажи, Серёжа, ты случайно не знаешь, мама твоя крещёная была?

Парнишка опешил.

– Как это "крещёная"?..

– Ну… Когда она совсем маленькая была, её священник должен был в купель окунуть и на шею крестик повесить… Ты у неё крестика не видел?.. Может, и не на шее, а где-нибудь в коробочке?..

– Не видел… никогда… А для чего ты спрашиваешь?

– Если крещёная, её в церкви отпеть надо. Панихиду заказать.

– Зачем в церкви?..

– Как это "зачем"?!.. Чтобы душа её на том свете не маялась. И в этом мы с тобой ей помочь должны.

– Отец, скажи… Только честно… Ты взаправду в Бога веришь?

– Я не "взаправду", а просто верую, – и Алексей Иванович осенил себя крестным знамением. – А как же иначе, дорогой ты мой?..

– Но ведь Его нет! – не унимался Серёжка.

– Как это "нет"?!.. Почему это тысячи лет был, и вдруг – нет?..

– Если Он есть, не должен был Он так жестоко со мной поступить.

– Во-первых, Бог никому и ничего не должен. На всю жизнь запомни… А во-вторых… – тут Алексей Иванович слегка замялся, решал про себя, сказать или промолчать. – А во-вторых, сынок, нельзя только о себе думать. Многие вещи так глубоко скрыты от нас, что мы порой благо за вред принимаем и наоборот. То, что мама твоя погибла так внезапно, без страшных мучений, на самом деле – великая милость Божия.

– Ничего себе "милость"!.. Это страшно!.. Чудовищно!.. Да!.. Уродство какое-то!..

– Это только в романах смерть бывает красивой, а в жизни… Любая смерть ужасна и, ты прав, уродлива… Но бывает и она – благо!.. Ты знал, что мама серьёзно больна?

– А почему ты спрашиваешь?

– Сначала ты мне ответь: знал?..

– Очень давно, я тогда совсем маленький был, она в больнице лежала. Бабушка сказала тогда: "У мамы операция." Я не знал, что значит "операция", но по тону бабушки понял, что-то очень серьёзное… Я с ней тогда оставался… с бабушкой. Она ещё жива была…

Павел Петрович решал про себя: сказать сыну всю правду или пощадить, не усугублять и без того труднопереносимой душевной муки?

– А что за операция у мамы была, не знаешь?

Серёжка покачал головой.

– Я ещё маленький был. Мне никто ничего не сказал. Я только случайно услышал, как она по телефону кому-то призналась, что в больнице чуть не умерла.

– Вот и рассуди, что лучше – быстрая смерть в автомобильной аварии или долгое, мучительное умирание на больничной койке?.. Только представь себе, ты бы смотрел на мучения мамы и тоже страдал бы, видя, как ей тяжело, а ты безсилен помочь. Ты бы по ночам Бога молил, чтобы Он поскорее забрал её к себе… Нет, сынок, Господь лучше нас с тобой знает, чему произойти должно. И поверь, Он истинно, не показно, милосерд…

Серёжка слушал, скорбно кивал головой и вдруг заговорил, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Я ведь не ждал… Я совсем не ждал… Мы с ней так хорошо, так спокойно жили, и вдруг… Неужели нельзя как-нибудь устроить так, чтобы люди вообще не умирали?!.. Ведь это страшно несправедливо!.. Зачем мы тогда рождаемся?.. А?.. Зачем?!.. Вот я, например: зачем я родился?.. Выходит, для одного, чтобы умереть!.. А это – страшно… Я не хочу… не согласен…

– Мы рождаемся для того, чтобы жить, сынок. И тебе рано о конце задумываться. Тебе столько ещё предстоит в этой жизни сделать. И хорошего, и дурного… Дай Бог, чтобы хорошее перевесило, и тогда ты узнаешь, что такое вечная жизнь. А здесь, на Земле, мы готовим себя к этой вечной жизни… Там – за гробом… И от того, как человек свой земной путь прошёл, его после смерти или вечное блаженство ожидает, или вечный ужас и мрак. За всё нам ответить придётся.

– А готовиться к вечной жизни – это как?.. Молитвы читать?

– Не только и даже не столько, Серёжа. Молитва человеку в помощь дана, чтобы в горькую минуту не чувствовал он себя брошенным и одиноким. А готовить себя к будущей жизни надо каждый день, каждый час, каждую минуту. Дурное помыслил – плохо сам себе сделал. Помог ближнему, милостыню подал – хорошо. Как говорится, всё зачтётся тебе. Любой пустяк…

Серёжка серьёзно задумался и после довольно продолжительного молчания спросил:

– Каждую минуту помнить, что за всё отвечать придётся? Неужели ты можешь с этим жить?.. Постоянно.

Алексей Иванович улыбнулся:

– Конечно же, нет. Чаще всего мы о своём предназначении забываем, но дело не в том, чтобы быть образцово послушным. Безгрешных людей вообще в природе нет. Все мы грешим. Только одни сознают это и стараются больше ошибок не повторять, сокрушаются о содеянном, а другие – нет. Те, кто стыдятся, угодны Господу, а безсовестных он отвергает. Надо только время от времени спрашивать себя, так ли я живу или непотребство какое совершил? А совесть, она тебе сама подскажет верный ответ.

Серёжка тяжко вздохнул:

– Вот все говорят: "чистая совесть", а что это такое, скажи.

– Стыд… Один человек очень хорошо сказал: "Совесть – это стыд, обращённый внутрь самого себя". Лучше не придумаешь!.. Тебе, к примеру, стыдно бывает?.. Хоть изредка?..

– О-о!.. Сколько раз!..

– Значит, не всё для тебя потеряно… Значит, совесть твоя не умерла, а это уже маленький шаг к спасению.

Резко зазвонил телефон. Отец и сын вздрогнули, переглянулись. Серёжа снял трубку:

– Я вас слушаю… Да, это я… Да… Так я вам его сейчас дам, он тут рядом со мной сидит. Отец, тебя…

В трубке звучал взволнованный голос Лили.

– Лёша, что случилось?.. Вчера весь вечер не могла до вас дозвониться, сегодня с утра опять стала названивать – то же самое. Куда вы пропали?..

– У нас, Лиля, несчастье… Наташа попала в аварию…

– Не может быть!.. Умерла?..

– Да, погибла… Прости. Я совсем забыл, что просил тебя позвонить Серёже, поэтому не сообщил… Не сердись…

– Лёшка!.. О чём ты говоришь?!.. – Богомолов услышал, как на том конце провода она всхлипнула. – Мальчики, дорогие мои, чем я могу помочь?

– Я не знаю… Мы вроде бы всё сделали… Впрочем, надо ведь поминки организовать…

– Без проблем. Когда похороны?

– Послезавтра.

– Значит, время у нас есть. Я сейчас же могу к вам подъехать…

Алексей Иванович взглянул на часы.

– Половина пятого. Нам с Серёжей в храм обязательно надо.

– А в какой вы собираетесь?

– Думаю, в Сокольники. От нашего дома на метро по прямой.

– Вот давайте в храме и встретимся. Я там самое большее… через час буду.

– Значит, до встречи… Спасибо тебе…

Но последних слов она, по всей вероятности, уже не услышала: в трубке раздались частые гудки.

– Кто это?

– Моя однокурсница, Лиля… Мы с ней сорок с лишним лет не виделись, а вчера совершенно случайно встретились. Это ведь она нас с тобой в театр пригласила. Ну, что?.. Собирайся, Серёжа, поехали в Сокольники.

Служба ещё не началась, и народу в храме было совсем немного. За свечным ящиком сидела грузная пожилая женщина в чёрном платке с неприветливым, мрачным выражением на совершенно круглом лице.

– Здравствуйте, – обратился к ней Богомолов. – Мне очень нужно Доната повидать. Не скажете, как его найти?

– Будь здоров, мил человек, – и приветливая радостная улыбка осветила её угрюмое лицо. – Маша! – позвала она молодую монашку, которая чистой белой тряпицей протирала икону Иверской Божьей Матери. – Позови Доната, тут его товарищ спрашивает.

Слово "товарищ" в её устах и в храмовой обстановке прозвучало как-то странно и неуютно, но что поделать, если мы успели позабыть такое чудесное исконно русское обращение к незнакомому человеку, как "сударь". Выбили его из нас за сорок лет советской власти, и стали мы все без разбору "товарищами".

Монашка молча кивнула и направилась к алтарю.

– Сейчас явится. А вы на лавочке пока посидите. Видать, облачается.

Ждать Доната пришлось недолго, минут через пять он появился уже в облачении. Правда, росту он был небольшого, если не сказать маленького, и стихарь был ему заметно велик.

– Кто тут меня спрашивал? – и голосок у него оказался под стать росту, тоненький.

– Простите за безпокойство, – Богомолов поднялся со скамьи, – я товарищ Ивана Найдёнова. – И представился: – Алексей… А это сын мой… Серёжа… То есть Сергий.

– Очень рад знакомству, – закивал головой Донат. – Ну, а как меня звать-величать, вы, я думаю, знаете… Чем могу быть полезен?..

– Беда у нас… Вот у него, – Алексей Иванович кивнул на сына, – мать вчера погибла в автомобильной аварии. Послезавтра хоронить, а мы не знаем, была она в младенчестве крещена или нет.

Донат смутился:

– Об этом вам надо с батюшкой поговорить. Я, честно скажу, теряюсь и не могу вам однозначно ответить. В шесть часов служба начнётся, а следом отец Иоанн начнёт исповедовать, вот вы к нему и подойдите. На исповеди давно были?

– На Покров… У себя в деревне, а в Москве… как-то не довелось.

– Ну, а молодой человек?

– Молодой человек?.. – Богомолов взглянул на сына.

– Я никогда раньше в храме не был, – тихо сказал тот. – Я тут вообще в первый раз, – и покраснел.

– Ты чего робеешь? – строго спросил Донат. – Каждый человек однажды первый раз в храм приходит, и греха тут никакого нет, а совсем даже напротив. Да ты, небось, некрещёный, юноша?

Серёжка кивнул.

– Ничего, дело поправимое. Ты до воскресенья попостись, Евангелие почитай, на службы походи, когда от ученья свободен будешь, "Символ веры" наизусть выучи, и мы тебя окрестим. Верно говорю? – это он уже к отцу мальчишки обратился, а тот и радовался, и сокрушался. Радовался тому, что сынишка всё-таки оказался в Божьем храме, а сокрушался из-за того, что только материнская смерть заставила мальчишку переступить церковный порог.

Серёжка видел, что отцу неловко, сам испытывал похожее чувство, но не знал, что сказать, как ответить этому человеку, который, несмотря на свой небольшой рост, оказался таким решительным и настырным.

– Конечно, окрестим, – согласился Алексей Иванович. – Только при одном условии: если Сергей этого сам захочет.

– Конечно, конечно. За уши в купель тащить никого не гоже. Извините, пора мне, – заторопился Донат и, похлопав Богомолова по плечу, пошёл прочь.

"Благословен Бог наш, всегда, ныне, и присно, и во веки веков!.." – возгласил священник, и служба началась.

Серёжка смотрел на всё происходящее широко раскрытыми глазами. Для него это было очень красивое представление. Священники в расшитых золотом ризах, мерцание крохотных лампад, непонятные, никогда прежде неслышанные слова молитв и возглашений, церковные песнопения были значительны и прекрасны!.. Всё происходящее притягивало его к себе, завораживало. А когда церковный хор запел: "Не умру, но жив буду, и повем дела Господня", – на глаза его сами собой навернулись слёзы. И кто их просил навёртываться?!..

Помимо отца Иоанна, который, вероятно, был настоятелем храма, а стало быть, главным здесь, службу вели ещё два священника. Один совсем молодой и розовощёкий, второй постарше, с сильной проседью в волосах и глухим хриплым голосом. Они как бы дополняли один другого. И если от молодого веяло свежестью и неиссякаемым ощущением жизнеутверждающего смысла Великой вечерни, то пожилой привносил в неё некую основательность и глубину. А отец Иоанн, словно посредник меж этих двух начал, уравновешивал горячность молодости и суровую глубокомысленность зрелости. Оттого, наверное, и лица немногочисленных прихожан были одухотворенны и освещались изнутри тихой глубокой радостью, а на душе становилось покойно, и озарялась она радостным светом Божественной любви.

К концу службы ноги у Серёжки затекли, внимание рассеялось, и всё происходящее в церкви уже не производило на него такого значительного, прекрасного впечатления, как это было вначале. Он переминался с ноги на ногу, томился и хотел только одного, чтобы служба поскорее закончилась.

– Потерпи, совсем немного осталось, – успокаивал его отец.

На исповедь стояли всего четыре человека, и Алексей Иванович решил подойти последним, чтобы не задерживать остальных.

– Тебя как зовут, раб Божий? – спросил батюшка, когда Богомолов подошёл к нему.

– Алексеем, – ответил тот.

– Ну, что, раб Божий Алексий, вижу смута у тебя на душе. Рассказывай.

– Мой рассказ долгий, отец Иоанн, но я могу и покороче.

– Спешить мне некуда, и, если ты тоже не торопишься, давай не будем горячку пороть и побеседуем обстоятельней. Мне Донат говорил о тебе.

И раб Божий поведал отцу Иоанну все свои негоразды последних дней.

– Вот и не знаю я, как быть: можно отпевать Наталью или нет? – закончил он свой невесёлый рассказ.

Батюшка призадумался:

– Да-а, положение, доложу я тебе, неординарное. Но давай, мы с тобой станем рассуждать логически. Какой год рождения твоей Натальи, знаешь?

– Знаю, тысяча девятьсот седьмой.

– А кем родители её были?

– Вот этого не знаю. Хотя можно сына спросить, он, наверное, знает, – и он поманил Серёжку к себе: – Серёжа, подойди к нам.

Тот подошёл.

– Кем у тебя были бабушка и дедушка, Сергушок? – ласково спросил парня батюшка.

– Бабушка всю жизнь в школе работала, а дедушка, по-моему, на железной дороге. Но что он там делал, я понятия не имею. А вам это зачем?

– Мы тут с отцом твоим одну задачку решаем. А именно, крестили в младенчестве твою матушку или нет. Но поскольку никаких явных свидетельств у нас нет, то логично обратиться к косвеным. Конечно, среди интеллигенции в начале века нигилизм и безбожие считалось чуть ли не геройством. Однако, даже если предположить, что твои предки также были подвержены этому, всё-таки традиции ещё соблюдались, а согласно им, новорожденную обязательно крестить надо было. Ты как, Сергушок, полагаешь?..

Мальчишка окончательно растерялся:

– Я вообще-то… не знаю… Вполне возможно, – ответил он, заикаясь.

– Я тоже так считаю, – согласился с ним отец Иоанн. – В девятьсот седьмом году такого повального отречения от веры ещё не было, и, скорее всего, матушку твою крестили, – заключил батюшка. – И в конце-концов, Алёша, даже если мы с Сергеем ошибаемся, простит нам Господь этот грех по незнанию нашему. Но, если мы правы в рассуждениях своих и не совершим обряд отпевания, этот грех куда более значительный и серьёзный. Ведь так?

Отец с сыном закивали головами.

– Привозите матушку вашу завтра к вечерней службе в храм. Пусть она ночь у нас постоит. Я Дарьюшку попрошу, пусть она Псалтирь над ней почитает. А наутро мы её отпоём и похороним. По-христиански. Договорились?

– Договорились, – и за себя, и за отца ответил Серёжка. Он не понимал отчего, но почему-то страшно обрадовался.

Всё складывалось чрезвычайно удачно. Одно тревожило Богомолова: почему не пришла Лиля? На неё это было не похоже, но, в принципе, кто поймёт женщин? Эти загадочные существа вечно ставят перед нами трудноразрешимые вопросы.

27

Когда накануне вечером Павел Петрович возвращался в гостиницу, он больше всего опасался встречи с Ларисой Михайловной и необходимости объяснять, почему всё это время находился в отсутствии. Но, на его счастье, вместо знойной блондинки с роскошным бюстом за столиком дежурной сидела худая, прямая как палка, строгая пожилая дама. На пожелание Троицкого доброго вечера она коротко кивнула головой и, не разжимая презрительно сжатых губ, протянула ему ключ от номера. Павел Петрович, несмотря на столь неласковый прием, облегчённо вздохнул, принял душ и рухнул в постель как подкошенный.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что он будет спать не просыпаясь двенадцать часов кряду, он в ответ только бы рассмеялся. Этой слабости за ним замечено не было. Но когда утром он с трудом разлепил веки и взглянул на часы, то глазам своим не поверил: стрелки показывали без пяти минут девять. Он не помнил, чтобы когда-нибудь спал так долго. Однако, блаженное состояние покоя и сознание того, что он может ещё немного поваляться в постели, будили в душе воспоминания далёкого детства, когда на каникулах ему позволялось вставать не по звонку будильника, а когда захочется.

И вот сейчас, закинув руки за голову, Павел Петрович глядел в потолок и предавался приятным размышлениям. Вчерашний день был для него, безусловно, удачным: он разыскал Петра. Оказывается, все эти годы братишка оставался в родном городе, а если и уезжал из него, то, по-видимому, на короткое время. Но по большому счёту, Павла всерьёз удивляло не то, что брат оказался домоседом и всю жизнь прожил в Боголюбове, то биш в Краснознаменске. Поражало другое, как сын приходского священника смог стать первым секретарём горкома партии?!.. Советская действительность исключала такую возможность в принципе, но недаром говорится: "На всякое правило есть своё исключение". Хотя, чему он удивляется? Он-то сам смог стать комбригом, а ведь отец у них с Петром – один.

Ничего, встретимся – разберёмся.

Они не виделись… Страшно сказать – без малого сорок лет!.. После своего бегства из родительского дома Павел инстинктивно страшился встречи с родными. Особенно с матерью… И, представляя такую возможность, всякий раз внутренне содрогался. Он понимал, что предал семью в самое страшное, безжалостное время. Но за это он уже понёс наказание… Это не то чтобы оправдывало его, но позволяло уже без особого страха смотреть своим близким в глаза. Теперь они обязательно должны увидеться!.. Конечно, сомнительно, чтобы Пётр знал что-либо о судьбе Зиночки, но… Не стоит загадывать. Мало ли что может случиться в жизни…

И тут ему в голову пришла шальная мысль.

Мама Зиночки, маленькая хрупкая женщина, умерла в тридцать шестом году. Мать и дочь обожали друг друга. С мужем Татьяна Евгеньевна рассталась давно, когда дочери не было и трёх лет, с тех пор жила одна и всю свою нерастраченную любовь перенесла на дочь. Зиночка отвечала ей тем же и, когда несчастная Татьяна Евгеньевна так внезапно сгорела от крупозного воспаления лёгких, страшно горевала. В первые дни после похорон она каждый день ездила на могилу матери и просиживала там часами. Со временем эти поездки стали значительно реже, но хотя бы раз в две недели Зиночка ездила на Крестовское кладбище возле Ржевского вокзала.

"Так вот, – рассуждал Троицкий. – Надо мне съездить на кладбище. Если могила Татьяны Евгеньевны ухожена, значит Зиночка по-прежнему приходит туда, а следовательно, её следы надо искать в Москве…"

Телефон, стоящий на тумбочке у изголовья, вдруг пронзительно зазвенел, и от его гадкого звона умиротворённое настроение Павла Петровича тут же улетучилось, будто и не было его вовсе.

Павел Петрович вздрогнул, как от удара, и снял трубку. Звонил Автандил. Он сегодня работал и предложил "товарищу комбригу" свои услуги, но уже на вполне официальных основаниях:

– Если вам неудобно, как вы очень неудачно выразились, товарищ комбриг, "эксплуатировать" меня, наш таксопарк предлагает клиентам ещё одну услугу: присылает машины "по вызову на дом". Вызовите меня, пожалуйста, Павел Петрович, очень прошу, и я доставлю вас в любую точку Москвы и Московской области.

– Спасибо, дорогой Автандил, но я ещё нахожусь в постели, и планов на сегодняшний день пока не строил.

– Так я вас разбудил?!.. Вай-вай-вай!.. Как нехорошо получилось!.. Извините меня, товарищ генерал. Буду звонить ещё! – и в трубке зазвучали короткие гудки.

После этого разговора с Автандилом Троицкий проснулся окончательно. Конечно, он немного слукавил: знал, чем займется сегодня в первую очередь. Но заранее решил про себя: на кладбище поедет один. Тут ему провожатые были не нужны. Он подошёл к умывальнику и умылся холодной водой. Настроение у него было прекрасное, и, вытираясь, он даже начал напевать "Марш энтузиастов", чего не делал последние девятнадцать лет. В дверь осторожно постучали.

– Войдите! – крикнул Павел Петрович и только тут сообразил, что стоит посреди номера в майке и трусах, но было поздно – дверь отворилась… На его счастье, в комнату вошла не Лариса Михайловна (встречи с ней, да ещё в таком разобранном виде, Троицкий боялся больше всего на свете). На пороге стояла вчерашняя дежурная, строгая прямая дама, "училка", как он мысленно окрестил её. В два прыжка Павел Петрович преодолел расстояние между умывальником и кроватью, нырнул в её спасительную глубину и натянул одеяло до самого подбородка.

– К вам вчера молодой человек заходил, – почти не разжимая тонюсеньких губ, произнесла "училка". – Он вам оставил записку, а я запамятовала вам её передать. Извините.

Она подошла к кровати, положила поверх одеяла листок бумаги в клеточку, вырванный из школьной тетради, и величественно удалилась.

"Товарищ генерал, здравствуйте! – писал ему Влад. – Зашёл к вам, но не застал. Приду ещё. Завтра после обеда. Новостей куча, но обо всём при встрече. Очень надо поговорить. Извините за корявый почерк. Отвык писать. Ваш недавний попутчик Владислав".

Павел Петрович оделся и вышел из номера. И тут-то случилось то, чего он так опасался. Возле столика дежурной стояла Лариса Михайловна. Она заступала на дежурство.

Появление Троицкого произвело на неё убийственное впечатление. Оскорблённая добродетель обрела в лице Ларисы Михайловны достойное воплощение. Скорбно склонив голову набок, она всем своим видом демонстрировала… Не обиду, нет. Она глубоко страдала. В который уже раз убеждалась она в коварстве и неблагодарности мужчин, которые не замечали (или не хотели видеть) всей глубины своего нравственного падения. На пожелание доброго утра она ответила таким глубоким вздохом, что любое сердце, в котором ещё осталась хоть капля человечности, должно было содрогнуться и затрепетать.

– Для кого доброе, а для кого… – она не договорила и вновь вздохнула. На этот раз ещё глубже, ещё трагичней.

Павел Петрович не стал выяснять причин столь глубокого страдания несчастной женщины, быстро положил ключи от номера на столик дежурной и позорно бежал.

Погода начала портиться, небо заволокли тяжёлые серые облака, подул пронизывающий северный ветер, и то и дело принимался накрапывать мелкий занудливый дождь. Троицкий поднял воротник пальто и пошёл к остановке троллейбуса. Странно, но за годы, что его не было в Москве, многие номера маршрутов совершенно не изменились. Изменились сами троллейбусы. На смену полутёмным, с небольшими окнами машинам пришли другие – открытые, со стеклянными крышами. И поездка в них приносила бывшему зэку неизъяснимое удовольствие: казалось, не едешь – летишь по городу.

– Я до Ржевского вокзала доеду? – спросил он кондуктора, садясь в троллейбус двадцать четвёртого маршрута.

– До какого такого Ржевского? До Рижского, вы хотите сказать? – неласково переспросила полная пожилая женщина с кожаной сумкой через плечо и бумажными рулончиками билетиков, прикреплённых на ремень этой сумки.

– Да, да, конечно… До Рижского, – поправился Павел Петрович.

– Вам, товарищ, на восемнадцатый пересесть надо будет, – со знанием дела строго сказала кондукторша. – У Марьинского мосторга. Я скажу где. С вас восемнадцать копеек.

Троицкий протянул рубль, и оказалось, что в недрах кожаной сумки находится целый клад монеток. Женщина загребла целую пригоршню, отсчитала сдачу, оторвала от рулончиков два маленьких квадратика, протянула билетики Троицкому и громко объявила на весь салон.

– Следующая остановка "Трифоновская"!.. – и прибавила уже тихо, интимно. – Вам через одну, товарищ… Граждане! Проходим вперёд!.. Пап – ра – шу на задней площадке не скапливаться!..

За кладбищенскими воротами, прямо при входе, стояла небольшая уютная церковь. Двери были открыты, и оттуда доносилось пение церковного хора – шла Божественная литургия. Павел Петрович трижды перекрестился и вошёл в храм.

Сладковатый запах ладана и горящих свечей окружил его и всколыхнул в душе воспоминания далёкого детства, когда он, стоя на клиросе, выводил своим чистым звонким альтом: "… осанна в вышних, благословен Грядый во Имя Господне, осанна в вышних". А батюшка своим бархатным глубоким баритоном возглашал: "Примите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов".

Как давно это было!.. И казалось порой – не с ним.

Павел Петрович купил две свечки. Одну поставил на канун, помянув "всех сродственников по плоти и ближних круга своего", а вторую перед иконой Казанской Божьей Матери, попросив у неё помощи в безплодных пока поисках жены своей.

Выйдя из церкви, Троицкий пошёл по центральной аллее. Он смутно помнил, что участок, где похоронили Татьяну Евгеньевну, был справа по ходу… То ли пятнадцатый, то ли шестнадцатый… И ещё… Павел Петрович вспомнил!.. Существовал ещё один, самый главный ориентир: как раз на пересечении центральной аллеи и боковой находилась могила младенца Ксении, умершей в возрасте девяти месяцев, о чем говорила трогательная надпись на могильной плите. Вот она!.. Троицкий ужасно обрадовался знакомой примете!.. Свернул направо и замедлил шаг… Конечно, за время его девятнадцатилетнего отсутствия деревья и кустарники сильно разрослись, но берёзку с двойным стволом он отлично помнил и, если её не спилили… Да нет же!.. Вот она!.. За ней – семейное погребение Крохиных… Так и есть!.. А следующая… Но что это?.. Следом за Крохиными стояла гранитная глыба, на которой красовался профиль какого-то военного и была выбита надпись: "Генерал-майор Голубев А.И., 1889–1956. Помним, любим, скорбим. Жена, дети, внук".

Не веря своим глазам, Павел Петрович прошёлся дальше по аллее. Может быть, он что-то напутал?.. Нет, всё правильно… Могила Татьяны Евгеньевны должна была находиться именно здесь. Но её не было!.. Чудеса, да и только!.. Оказывается, в Советском Союзе не только живые могли безследно исчезать, но и покойники тоже.

Однако всякому безобразию должно быть своё объяснение, и взбешённый отставной комбриг пошёл назад, к выходу!.. Но не для того, чтобы покинуть это скорбное место. Отнюдь!.. Он направился в дирекцию кладбища, чтобы на месте учинить разгром подлецам, которые уничтожают человеческую память из-за каких-то своих шкурных интересов.

– Кто здесь директор?! – рявкнул он, распахнув дверь кладбищенской конторы.

Навстречу ему из-за письменного стола поднялась серая личность с испитым лицом и гладко зачёсанным набок весьма редким пробором.

– Ты чего это?!.. – "личность" старалась придать своему тусклому голосу начальственную солидность и вес. – Ты это… Того… Ты не очень-то!.. Тут тебе не базар!.. Не ори!..

Что есть силы Троицкий шарахнул кулаком по столу, так что бумажки, лежавшие на нём, подпрыгнули и белыми птицами разлетелись по кабинету.

– Молчать! – он был вне себя от ярости. – Я тебе покажу базар!.. Читать умеешь?!.. Читай!..

И он поднёс к самым глазам "личности" своё генеральское удостоверение. Тот прочитал и вытянул руки по швам.

– Не признал, товарищ генерал, – тихо пролепетал он. – По внешности не скажешь… Извиняюсь…

– Ая не извиняю!.. Ты что с могилой моей тёщи сделал, подлец?!.. Продал, гад?!..

По реакции "личности" было видно, что Троицкий попал в самую точку. Директор ещё не знал, могилу какой именно тёщи имеет в виду генерал, но, поскольку подобная купля-продажа практиковалась на кладбище постоянно, изрядно струхнул.

– Я?!.. Клянусь вам…

Но Павел Петрович не стал слушать. Он сгрёб дрожащую, как осинка, "личность" за шкирку и выволок из кабинета. Откуда только силы взялись?.. Могильщики, сидевшие на лавочке возле конторы, со злорадным удовольствием наблюдали за тем, как безпардонно унижен их начальник.

– Пахомыч!.. Куда это тебя, сердешного, поволокли?.. Наша помощь не требуется?.. А то мы и подсобить можем!.. – улюлюкали они во след.

Возле могилы Голубева Троицкий, наконец, отпустил насмерть перепуганную "личность".

– Что скажешь? – строго спросил он, указывая на надгробие. – Кто здесь похоронен?

– Так ведь написано же!.. – от страха и от выпитого полчаса назад портвейна "777" пополам с "Жигулёвским" буквы перед его глазами подпрыгивали и разбегались в разные стороны. Прочитать, что там написано, он при всём желании никак не мог. Если бы год назад он хотя бы на мгновенье мог предположить, что никому неизвестная Татьяна Евгеньевна Летуновская окажется тёщей генерала, ни за что бы могилку её не тронул. Но кто знал?!..

– Порядок у нас такой, – лепетал он. – Безхозные могилки мы даже обязаны в оборот пускать…

– Что это значит "безхозные"? – опешил Павел Петрович. Первый раз в жизни он слышал подобное.

– Ежели могилка стоит заброшенная, то по прошествии определённого времени мы её… Так сказать… Заселяем…

– Что?!..

– То есть занимаем… Ваша тёщенька когда почить изволила?

– В марте тридцать шестого.

– Вот видите!.. Видите!.. – обрадовалась "личность". – Двадцать лет прошло!.. Значит, всё по закону!.. Всё, как полагается!.. На ваше удостовереньице можно взглянуть?..

– Какое такое "удостовереньице"? – удивился Троицкий.

– Ну, что могилка именно вам принадлежала.

Павел Петрович опешил. Не знал он, что на могилу тоже корочку иметь надо.

– Нет у меня никакого "удостовереньица".

– Нету?! – удивлению директора не было границ. Он встряхнулся и с нескрываемой злобой посмотрел на Троицкого, – Так что же ты мне лапшу на уши вешаешь, генерал сраный?!.. Поди докажи, что тут тёща твоя лежала!.. Ну!.. Докажи!.. А за оскорбление личности при исполнении ты, между прочим, ответить можешь!.. Паскуда!..

И куда только девалась трясущаяся, униженная "личность"? Через прищуренные глаза сочилась злоба, оскаленный беззубый рот брызгал слюной и извергал на Павла Петровича поток грязи и непристойностей.

А ему вдруг стало невыносимо скучно. Он уже стыдился своего недавнего взрыва и готов был чуть ли не прощения просить. Он узнал самое главное: все эти годы Зиночка не приходила на могилу матери, отчего и отнесли её в разряд "безхозных". Значит, не было её в Москве и искать здесь безполезно. Махнув рукой, он повернулся и пошёл по аллее прочь и уже не слышал за спиной отборного мата, который вместе с чудовищным перегаром выблёвывал из себя хранитель вечного покоя усопших советских граждан.

Когда Троицкий подходил к воротам, навстречу ему двигалась похоронная процессия. Хоронили какую-то древнюю старушку. На губах её застыла навеки слабая улыбка, а белые волосы пушистым ореолом рассыпались вокруг головы. Крепкие ребята несли два венка, пожилая женщина держала на вытянутых руках красную подушечку, к которой был приколот орден "Красной звезды" и две медали. Народу за гробом шло немного. Однако среди них Павел Петрович, к удивлению своему, заметил двух офицеров в форме с малиновыми околышами. Мирная старушка и сотрудники КГБ – это было странно.

И вдруг!.. Он замер как вкопанный. Из далёкого тридцать восьмого года прямо на него шёл давний знакомый – следователь Семивёрстов!.. Собственной персоной.

Вот так встреча!..

Голова Тимофея Васильевича была низко опущена, он смотрел себе под ноги, всё, что происходило вокруг, не имело для него никакого значения, поэтому и не заметил он стоящего сбоку на аллее Троицкого. "Вероятно, мать свою хоронит", – подумал Павел Петрович и, когда процессия миновала его, повинуясь какому-то инстинктивному движению души пошёл следом.

У разрытой могилы процессия остановилась. К железной ограде была прислонена мраморная доска, на которой проглядывали выкрашенные чёрной краской, но изрядно облупившиеся буквы: "Семивёрстов В.М. Чекист 1888 -1929".

Гроб поставили на две табуретки у могилы, и гражданская панихида началась.

Вперёд вышел офицер в чине подполковника. Достал из кармана шинели бумажку и начал читать:

– Товарищи!.. Мы сегодня прощаемся с нашим другом, с нашим верным соратником, дорогой Елизаветой Павловной Семивёрстовой. На заре создания нашей славной ВЧК Елизавета Павловна работала рука об руку с Феликсом Эдмундовичем. Благодаря её неустанному труду, тысячи безпризорников обрели в её лице заботливую мать и стали полноценными гражданами нашей страны, строителями коммунизма…"

Павел Петрович стоял в стороне, слушал официальную речь и недоумевал, неужели даже в этой ситуации нельзя найти нормальные, доходящие до сердца слова? Для чего нужна вся эта казённая безсмыслица, пустая и безчеловечная?.. И тут же вспомнил, как в тридцать четвёртом хоронил своего боевого друга Василия Безкакотова. Весельчак и балагур, душа любой компании, красавец и дамский угодник, он сгорел в какие-то несколько месяцев от жестокого рака лёгких. И вот, когда в Доме Красной армии, где проходила гражданская панихида, Троицкий подошёл к пожилому старшине-сверхсрочнику, который надевал траурные повязки и распоряжался порядком расстановки пришедших в почётном карауле, тот потянулся к уху Павла Петровича и участливо спросил трагическим шёпотом: "Вы где любите стоять? В ногах или в головах?" И Троицкий так опешил от этого странного, неожиданного вопроса, что в ответ не смог сразу сообразить, что именно имеет в виду старшина и как следует отвечать в данной ситуации. Совершено сбитый с толку он жалко пролепетал: "Я везде привык". "Понял, – подмигнул ему старшина. – Значит, в головах". И тут же объяснил причину своего решения: "В головах солиднее".

– Спи спокойно, наш боевой друг и товарищ, – прочитал подполковник заключительные слова своей короткой и маловыразительной речи. А уже от себя прибавил: – Пусть земля тебе будет пухом.

Никогда Павел Петрович не понимал смысла этого выражения. Как ни старался, но представить, что земля может быть чем-то, вроде пуховой перины, никак не мог. И вообще, говорить, что усопший спит – глупость несусветная. Он уходит в другой, совершенно неведомый нам мир, который людям в их земной жизни постигнуть не дано.

Застучали молотки, потом глухо и часто о крышку гроба стали ударяться комья мёрзлой земли, а Троицкий всё не уходил. Как заворожённый, он вглядывался в знакомые черты лица своего мучителя и не мог насмотреться. Как будто после долгой разлуки повстречал родного человека. Правда, человек этот сильно изменился. Сейчас перед ним стоял не уверенный в своей безнаказанности, наглый и безпощадный следователь, а совершенно потерянный человек, слабый и беззащитный. И вдруг Павел Петрович почувствовал, как в сердце его шевельнулась жалость.

Могильщики принялись дружно работать лопатами, и уже через несколько минут на месте разрытой могилы вырос аккуратный холмик.

– Товарищи!.. Друзья!.. – голос у Семивёрстова дрожал. – Спасибо всем огромное, что пришли… Мама была бы очень рада… Я прошу вас… в половине пятого маму… помянуть… Ну, как полагается… Кафе "Красный мак"… На Сретенке… В двух шагах от Колхозной площади… Ориентир – "Гастроном"… Буду всех ждать.

Он оглядел всех присутствующих, и тут!.. Мутный взгляд его наткнулся на тощую фигуру Троицкого, стоявшего в отдалении.

– Это ты?!.. – еле слышно сумел выдохнуть из себя.

К Тимофею подходили люди, жали руку, выражали свои соболезнования, а он не отрываясь смотрел на своего бывшего подследственного. Не мог оторвать взгляд от его лица.

Павел Петрович покачал в знак согласия головой, вздохнул и пошёл по аллее к выходу.

– Постой… те! – услышал он за своей спиной, обернулся и увидел, как, расталкивая скорбящих друзей своей матери, Семивёрстов бросился за ним. Троицкий остановился.

– Ты… Вы как узнали?.. – Тимофей был совершенно потрясён. – И почему?!.. Здесь?!..Зачем?.. Я ничего не понимаю. Вы… Значит, ты решил мне отомстить?!.. Добить, так сказать?.. Понимаю… Имеешь право… Что ж, добивай!.. Я на всё готов…

Уронил на грудь мотающуюся из стороны в сторону голову и медленно опустился на колени, не боясь испачкать своих выходных брюк. Троицкий бросился его поднимать:

– Что вы?!.. Зачем?!.. Сейчас же встаньте!.. Я вовсе не собирался…

– Я ведь догадывался… знал, что ты придти должен… Знал… рано или поздно, но придёшь… Только не думал, что вот так… в день похорон… Да… Этого я от тебя не ждал… А впрочем… какая разница когда?..

– Ну, пожалуйста… Я очень прошу вас, Тимофей Васильевич, – Троицкий понял, что у него маловато силёнок, чтобы поднять с колен упирающегося Семивёрстова.

– Я же просил вас: через день, через два, – совсем рядом, за своей спиной, услышал Павел Петрович знакомый голос подполковника Сухопарова. – Почему вы меня не послушались?.. И почему здесь?.. На кладбище?.. Нехорошо.

Троицкий со стыда готов был сквозь землю провалиться. Он прекрасно понимал, насколько безтактным было его появление на похоронах Елизаветы Павловны. Но поправить эту безтактность уже не мог.

– Уверяю вас, это случайность, – попробовал было оправдаться, но вовремя понял – не стоит. Вдвоём они всё-таки подняли Семивёрстова с колен.

– Познакомься, Андрей Дмитриевич. Это знаменитый Павел Петрович Троицкий. Помнишь, я рассказывал тебе про него?

– А мы уже… знакомы, – Сухопаров досадливо поморщился.

– Я вчера был в приёмной КГБ на Кузнецком, – в ответ на удивлённый взгляд Тимофея объяснил Троицкий. – Там-то мы и встретились.

– А-а-а!.. – протянул Семивёрстов. – "И ты, Брут?.." По мою душу приходил?

– Я ищу свою жену Зинаиду, – Павел Петрович почувствовал вдруг страшное раздражение. – А на кладбище оказался совершенно случайно: приходил тёщу свою навестить.

– Всё-то ты врёшь!.. Какую тёщу?!.. На кладбище тёщ не навещают… Нет, шалишь!.. Ты по мою душу пришёл! – не сдавался Тимофей. – Знаю, простить не можешь. А потому о снисхождении не прошу. Давай пиши на меня ещё одну цидульку!.. Жалуйся!.. Чтобы зарыли меня поглубже. Так же, как и несчастную матушку мою!.. Хорошо она семивёрстовского позора не видит, а не то бы не от сердца – от стыда померла.

– Тимофей, прекрати! – Сухопаров даже голос повысил. – Что ты, как баба, истеришь?.. Никто тебя зарывать не собирается. А товарищ генерал, – он кивнул на Троицкого, – на тебя никому не жаловался и, насколько я понимаю, жаловаться не собирается. Верно я говорю, товарищ генерал?

Павел Петрович кивнул в знак согласия:

– Меня одно интересует, где моя жена. А мстить?.. К чему?.. И кому?.. Впрочем… – но, взглянув ещё раз на раздавленного Тимофея, осёкся. – Я, право слово, не хотел на кладбище вас безпокоить. Просто так получилось… Проклятое любопытство!..

– Ладно, – Семивёрстов встряхнулся, словно отбросил от себя что-то липкое, неприятное. – Вы, гражда… товарищ Троицкий приходите сегодня на поминки, раз уж на похоронах были. Буду рад. Честное благородное… Так придёшь?..

– Ни к чему это, Тимофей Васильевич. На поминках обычно родственники, друзья собираются, а я вашу матушку и не знал совсем. Я ей да и вам тоже – чужой.

– А вот тут ты, товарищ комбриг, заблуждаешься. Не чужие мы друг дружке. Ежели хорошенько со всех сторон поглядеть, вы мне ближе брата родного. Ей-ей!.. Не шутя говорю.

Павел Петрович усмехнулся: а ведь прав следователь. Почти целый год каждый день они часами общались. Разговаривать, правда, не разговаривали, один непрерывно говорил, другой неотрывно слушал, но, когда расстались, у обоих возникло ощущение страшной пустоты, потери. Во всяком случае, у Троицкого оно долго не проходило.

– Соглашайся, товарищ генерал, – настаивал на своём Семивёрстов. – А я вам за это такое покажу… Очень любопытная штукенция… Вы о существовании её, уверен, даже не подозреваете, но взглянуть на неё вам было бы прелюбопытно. Лично вашей судьбы касается.

Троицкий прекрасно знал все эти следовательские уловки, но на этот раз почему-то сразу поверил. Только что похоронив мать, Тимофей Васильевич вряд ли стал бы притворяться, что-то изображать. Не та ситуация, да и место для подобных представлений уж больно неподходящее.

– Что ж, – Павел Петрович уже не колебался. – В половине пятого вы сказали?

Семивёрстов страшно обрадовался:

– Так точно. Кафе "Красный мак". На Сретенке. Так что до встречи, товарищ генерал, – и добавил, ласково улыбаясь. – Я буду вас очень ждать… Павел Петрович…

От Рижского вокзала Троицкий отправился к месту своей прежней службы, в Генеральный штаб армии на Арбатской площади. Надо было выяснить, как у него обстоят дела с жилплощадью, где оформить гражданский паспорт, пенсию и пропуск в спецполиклинику, и вообще получить огромное количество совершенно ненужных, на первый взгляд, бумажек, без которых, оказывается, отставной комбриг не имеет права на существование.

Ехал Троицкий на Арбат, волнуясь от предстоящей встречи с прошлым. Ему казалось, что, как только он переступит порог знакомого здания и войдёт под величественные своды бывшего Александровского кадетского училища, где он прослужил верой и правдой шесть лет, сердце его болезненно сожмётся, и воспоминания обступят со всех сторон. К старости все мы становимся сентиментальней. Но почему-то, когда он сдал своё пальто в гардеробе и на лифте поднялся на третий этаж, ничего подобного с ним не произошло. Единственное желание, которое лишь на мгновенье овладело им, – ещё раз побывать в своём бывшем кабинете… Только любопытства ради. Честное слово!.. И он даже направился в том направлении… Но!.. Тут же одёрнул себя и остановился. Зачем?..

Та прежняя, безоблачная, счастливая жизнь закончилась, и возврат в неё невозможен.

В коридорах Генштаба он не встретил ни одного знакомого лица. Здесь за наглухо закрытыми дверями кабинетов вовсю кипела своя, неведомая ему жизнь, и впускать в неё отставного генерала никто не собирался. Он остро почувствовал, что здесь, в этих стенах, он чужой, и захотелось поскорее выбраться отсюда на шумный, многолюдный Арбат, где ему было бы не так тоскливо и неуютно.

Однако побыстрее развязаться со всеми делами удалось только через три часа. Троицкий написал четыре заявления, расписался в шести бумажках, получил заветный пропуск в спецполиклинику в Серебряном переулке, два смотровых ордера на двухкомнатную квартиру в только ещё строящемся районе Москвы с поэтическим названием "Черёмушки". Павел Петрович с детства страдал аллергией: от запаха черёмухи у него начинался жесточайший насморк, и он с грустью подумал, что для него жить по соседству с белыми пахучими кустами не самый лучший вариант, но выбрать район с менее аллергическим названием не мог.

Когда Троицкий вышел из Генштаба и взглянул на часы, то обнаружил, что до начала поминок в кафе "Красный мак" остался всего час с небольшим. Ехать в гостиницу или ещё куда-то было уже не с руки, и он решил пройтись пешком по кривым арбатским переулкам до Центрального телеграфа. Может быть, дядя Лёша ответил уже на его письмо. Времени прошло порядочно.

На сей раз за окошком выдачи корреспонденции "до востребования" сидела не бабуля с вязаньем, а интеллигентная женщина средних лет с раскрытой книгой в руках. По-видимому, роман был интересный, потому что она вся погрузилась в чтение, и окружающее её интересовало крайне мало, так что Павлу Петровичу пришлось трижды кашлянуть, прежде чем женщина оторвала взгляд от книги. Она положила роман на стол обложкой вверх, и он смог прочитать название: "Время жить и время умирать". "Интересно, – подумал Троицкий, – на каком "времени" она прервала чтение?.. Хорошо бы на первом…" И он загадал: если весточка от дяди Лёши пришла, значит, сейчас "время жить"… Быстро взглянув на удостоверение отставного комбрига, она ловкими пальцами извлекла из фанерной коробки письмо и, ни слова не говоря, протянула Троицкому, даже не взглянув на него.

Тут же у окошка Павел Петрович вскрыл конверт и извлёк из него маленький листок почтовой бумаги.

"Здравствуй, Павел, – писал Алексей Иванович. – Рад был получить от тебя весточку и узнать, что ты, вопреки всему, остался жив. Представляю, как обрадуется Валентина и все домашние твои. Я в данный момент нахожусь в Москве, так что мы с тобой можем повидаться и обо всём поговорить в самое ближайшее время. Я остановился у своего друга Ивана Найдёнова на Сретенке. Позвони мне по телефону К-9 – 34–12. Обнимаю тебя. Алексей Богомолов".

Листок не был исписан даже наполовину, но сколько информации он таил в себе!.. Во-первых, мать – Валентина Ивановна Троицкая – жива и, судя по тому, что обрадуется появлению сына после такой долгой разлуки, зла на него не держит. Во-вторых, загадочные "все домашние твои". Кроме матери и брата, в Краснознаменске никого из родственников у Троицких не было…

Неужели?!.. Нет, не может быть!..

Зиночка ни со свекровью своей, ни с братом Петром никогда не общалась. Они даже знакомы не были. Не могла она в Краснознаменске очутиться!.. Хотя…

Павел Петрович бросился к телефону-автомату. Опустил пятнадцатикопеечную монетку в узкую щель и быстро набрал номер. На том конце провода протяжно зазвучали гудки.

Боже!.. Почему так долго никто не подходит?!..

Наконец в трубке раздался женский голос.

– Але!..

– Здравствуйте! – голос у Троицкого дрожал. – Попросите, пожалуйста к телефону дядю… То есть Ивана Найдёнова.

– Ивана?.. Найдёнова?.. – казалось, женщина впервые услышала это имя и фамилию.

– Ну, да!.. Найдёнова!.. Ивана!..

– А это кто же его тут спрашивает?..

Павел Петрович смутился: во-первых, он никак не мог взять в толк, для чего соседка Ивана учиняет ему этот допрос, а во-вторых, как назвать себя?.. Племянник друга?.. Знакомый?.. Ерунда какая-то!.. И после секундного замешательства соврал.

– Племянник… Троицкий Павел!..

– Ах, племянник! – обрадовалась женщина. – Ты, милок, ври, да не завирайся!.. Безпризорник он. Откуда это у безпризорного племяш может завестись?!.. А?.. Замолк?!.. То-то!.. И хоть у меня, поганец, всего три класса, меня на кривой не объедешь!.. Ты бы лучше сказал: отец родной звонит!.. С того свету!..

И нагло, от души расхохоталась.

– Поймите! – взмолился Павел Петрович. – Мне даже не Иван нужен, а друг его, Алексей Иванович Богомолов. Он ведь у Найдёнова остановился?!..

– Так ты и про друга знаешь?!.. Извиняюсь, товарищ начальник, по голосу и не признала вас, – вероятно, она решила, что с ней говорят из милиции, и тут же тон её резко переменился, стал заискивающим, ласковым. – Так ведь сбёгли они!..

– Как "сбёгли"?!..

– А так – сбёгли!.. Шмотки свои собрали и… Один в одну сторону подался, другой – в другую. Они, убивцы, всю жизнь в бегах… А как же?!.. Вы же их, почитай, с месяц изловить хочете. Вот они дёру и дали…

Троицкий ничего не понимал. Что-то тут не то!.. Чтобы дядя Лёша и вдруг – "убивец"?!.. Да быть этого не может!.. Дурость!.. Чушь!.. Но, чтобы не спугнуть соседку, решил продолжить игру и спросил начальственным тоном… Во всяком случае ему так казалось, что "начальственным".

– А куда ушли?.. К кому?.. Не сказывали?..

– He-а!.. Извиняюсь, товарищ начальник, мне они не докладывались… Испужались, видать!.. Честно скажу, меня тута все боятся, потому как я всегда на страже!..

– Ну, что же, спасибо вам, товарищ… Не знаю вашего имени-отчества…

– Так Шурка я… Краснова… Сугубо вам по секрету скажу: у Ванькиного дружка зазноба в Москве объявилась, и он сказывал, будто с приплодом… А ведь старик уже!.. Куда ему? Так нет же!.. В отцы решил записаться!.. Сама слыхала…

Павел Петрович повесил трубку. Разочарованию его не было границ!.. Только-только появилась надежда, казалось, потяни за эту крохотную ниточку, и все загадки мигом разрешатся, а она взяла и оборвалась… Лопнула.

Что делать?.. Где теперь разыскивать Алексея Ивановича Богомолова?.. Не в милиции же…

Не спеша Троицкий побрёл в сторону Сретенки – мимо Художественного театра, по Кузнецкому (сначала вниз, а потом в гору), и вышел, наконец, на Лубянку. Правда теперь эта узкая улица носила грозное имя основателя ВЧК Феликса Дзержинского. Павел Петрович взглянул на серое здание, облицованное в цокольном этаже чёрным гранитом и, горько усмехнувшись, подумал: "Словно мимо заколдованного места, кругами хожу…"

В кафе "Красный мак" он пришёл в шестнадцать тридцать. Минута в минуту. Сказалась давнишняя армейская привычка: всё делать точно в срок и ни в коем случае не опаздывать. Как говорил его комполка: "Почему ты думаешь, что ты лучше других? Если опаздываешь, значит проявляешь неуважение к тем, кто тебя ждёт". С тех пор он ни разу не позволил себе придти не вовремя.

По случаю поминок кафе для посетителей было закрыто, и на двери висела упреждающая табличка: "Спецобслуживание". Конечно, странно назвать старинный христианский обычай поминать усопших таким нелепым словом, но что поделать?.. В нашей стране этих "спец…" не счесть!.. Спецраспределитель, спецприёмник, спецполиклиника, спецкор, спец-набор, спецназ, спецзаказ!.. И к слову "специалист" эти неудобоваримые "спецслова" никакого отношения не имеют. Они обозначают одно: "специальный", то есть недоступный для большинства. Смешно! Страна, провозгласившая в семнадцатом году всеобщее равенство и братство, ограждает себя и властьпрндержащих спецпропусками и спецмероприятиями. Куда простому люду податься?!..

Павел Петрович вошёл в кафе. Семнвёрстов стоял возле гардероба, курил. Увидев вошедшего, необыкновенно обрадовался.

– Товарищ Троицкий!.. Сдержал-таки слово, не обманул!

Он сиял, и было не похоже, что встречает он своих гостей на поминках. Как самый заправский гардеробщик, помог Павлу Петровичу раздеться и ввёл в обеденный зал. Столы, поставленные буквой "П", были накрыты на пятьдесят-шестьдесят персон и буквально ломились от еды и напитков. А в углу, справа от входа, жалась жалкая кучка пришедших на поминки. Кроме Семивёрстова, Троицкий насчитал всего восемь человек. Странно. Ведь Тимофей Васильевич был заметной фигурой на Лубянке, и мать его многие годы проработала там. Почему же так мало людей пришли сюда, чтобы сказать о ней хорошие слова и выпить за помин её души?.. Не знал Павел Петрович, что товарищ Семнвёрстов в данный момент находится в опале, и карьере его, судя по тому, сколько народу собралось в "Красном маке", пришёл конец.

– Дорогие товарищи! – обратился Семнвёрстов к своим немногочисленным гостям. – Прошу минуту внимания. Перед вами человек, который меня на обе лопатки уложил!.. Не я его, а он меня!.. Как ни старался, так и не смог!.. Единственного!.. – он поднял вверх указательный палец. – Я подчёркиваю, единственного!.. За всю мою карьеру в органах! Но я на него не обижаюсь. Наоборот!.. Скажу больше: знакомством с этим человеком я горжусь!.. Да!.. Именно так!.. Горжусь!.. Не часто на нашем жизненном пути попадаются люди такой силы духа и такого мужества!.. Давайте знакомиться!.. Начнём по порядку. Мои соседки: Дуня, существо доброе, безобидное, а потому несчастное, и Мария Викторовна – её полная противоположность.

– Почему это… "противоположность"? – обиделась вторая соседка.

– А потому, Марья, что ты сексотка, хотя безуспешно пытаешься это скрыть. Зря стараешься. У тебя на физии ясно написано: "стукачка". И не закипай ты, не закипай. Не надо!.. Очевидное оспорить невозможно!.. Далее…Тоже… как бы это поточнее выразиться?.. Личность!.. Так сказать!.. Василь Васильич, ты себя кем считаешь?.. Гениальным мастером или выдающимся алкашом?.. Уж лучше сам представься, я, честно скажу, теряюсь.

– А ты, Тимоша, уже всё сказал, – Василь Васильич был горд и значителен.

– Как это "всё"?!..

– А так!.. Я ведь в самом деле – лучший в Москве реставратор стариной мебели, а по совместительству – ревностный ценитель всех спиртных напитков, производимых в нашей стране и за её пределами. Или как любят выражаться грубые, невоспитанные люди – "алкаш". Но я не обижаюсь.

Отнюдь!.. "Сэ ля ви!" как говорят французы. Что в русском переводе звучит приблизительно так: "Так сложились обстоятельства жизни!" Но ты, Тимофей, главное во мне увидел: я – личность. Это дорого стоит. Про меня, сколько ни старайся, лучше не скажешь.

Семивёрстов рассмеялся:

– Видал, Павел Петрович, каков мудрец?!.. За это я его и терплю. Идём далее. С товарищем Сухопаровым вы знакомы…

Отставной комбриг и действующий подполковник КГБ пожали друг другу руки.

– А этого субчика вы тоже должны помнить, товарищ Троицкий… Неужто не узнаёте?

Перед Павлом Петровичем возник кругленький человечек. Светлосерый чесучовый костюмчик был ему явно не по росту, по крайней мере, на полтора размера. Брюки в поясе на верхнюю пуговку уже не застёгивались, а потому поддерживались на фигуре исключительно благодаря старым потёртым подтяжкам, полненькие ручки с короткими толстенькими пальчиками далеко высовывались из рукавов, и вообще было такое впечатление, будто перед вами – пятиклассник, выросший из всех своих одёжек. Что-то в лице этого переростка было Троицкому до боли знакомо. Но вспомнить, где, при каких обстоятельствах они встречались, он не мог.

Человечек простодушно улыбнулся:

– Ну, что?.. Забыли меня, товарищ комбриг? А я вас вспоминал. Не то чтобы часто, но нет-нет да и подумывал: как он там?.. Жив ли, здоров?..

И Павел Петрович вспомнил!..

Ну, конечно!.. Это он!.. Сильно постаревший, изрядно пополневший, но всё ещё бодрый, всё с той же блуждающей улыбочкой на круглом плоском лице без какого бы то ни было выражения… Один из его… тюремных надзирателей.

– А-а-а!.. – многозначительно и безсмысленно протянул Троицкий. Он обрадовался тому, что вспомнил, но вместе с тем был смущён и растерян. – Вот уж не думал, не гадал, что нам с вами свидеться придётся.

– А я тоже… Не ждал, что мы опять повстречаемся. Первый раз со мной такое. Тимофею Васильевичу спасибо. Это он нам свиданьице организовал.

Довольный Семивёрстов пояснил:

– Гоша – один из тех, кого матушка моя в девятнадцатом из асфальтового котла вытянула и в колонию к Макаренко определила. Так сказать, его "крёстная". А я – названный брат: в органы на работу устроил. К сожалению, у нашего Гоши не всё в порядке с мозгами. То ли родовая травма, то ли позже кто-то его по темячку тюкнул, но с тех самых пор случаются у него провалы в памяти. То всё хорошо, нормально, и вдруг! – ничего не помнит!.. Даже дороги домой. Поэтому дальше надзирателя Гошенька по служебной лестнице не прошёл. Но в качестве вертухая был человеком незаменимым. Вы, товарищ комбриг, наверняка, кулак его помните.

Троицкий кулак Гоши запомнил на всю жизнь.

Первый раз довелось отведать ему силу этого кулака почти сразу после того, как перевели его в одиночную камеру. Занемог арестованный плохо с сердцем стало. И захотел у надзирателя лекарство получить. И полупил!.. Мощный удар в переносицу отключил его от реальности, по крайней мере, на полчаса. Когда очнулся, сердце уже не болело, но голова и межглазье ныли нестерпимо. Но ни гематомы, ни других каких-либо заметных следов удара даже самый придирчивый эксперт обнаружить бы не смог. В этом, наверное, и заключалась главная уникальность боксёрских способностей Гоши.

Второй нокаут Павел Петрович получил тоже из-за собственной дурости. Захотелось ему поиздеваться над своим надзирателем. И вот, вопреки "Правилам внутреннего распорядка", во внеурочное время, то есть глубокой ночью, он что есть мочи запел… "Интернационал". В камеру ворвался разъярённый Гоша, но, упреждая его, Троицкий заявил, что "исполняет партийный гимн, который поют все члены политбюро на партсъездах и торжественных заседаниях стоя". Надзиратель опешил, и кулак, уже занесённый над головой жертвы, повис в воздухе. Слова "политбюро" и "партсъезд" произвели на него ошеломляющее впечатление. Он почесал затылок, крякнул, хмыкнул и тихо закрыл за собой дверь камеры. А довольный подследственный продолжал орать во всю глотку: "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…" Что будет "затем" Павлу Петровичу поведать миру не удалось. Гоша пришёл в себя, вернулся и, ни слова не говоря, спокойно врезал певцу крюком справа под левый глаз. Для этого ему даже соответствующая инструкция начальства не потребовалась.

Казалось бы, на этом должен был комбриг утихомириться, но… Как говорится, Бог троицу любит!.. И в третий раз побывал товарищ Троицкий на полу своей камеры от удара Гоши… Об этом нокауте он вспоминал не просто с удовольствием – с наслаждением. Правда, случилось это значительно позже, два-три года спустя, и не от желания Павла Петровича подурачиться, а… Впрочем, что было, то было, и быльём поросло.

От нахлынувших воспоминаний он как-то чуточку размяк и, машинально потирая когда-то ушибленную переносицу, слабо улыбнулся. У него не было ни злости, ни даже неприязни к этому круглому человечку, но ощущение, что он прикоснулся к чему-то скользкому, липкому, от чего хотелось поскорее отделаться, не покидало его.

– Вы не обижайтесь, товарищ комбриг, – смутился Гоша. – Я же тогда был "при исполнении".

Троицкий коротко кивнул и, чтобы поскорее отвязаться от ненужного и не очень желанного общения со своим невесёлым прошлым, пробормотал под нос:

– Я понимаю…

Но не тут-то было!.. Семивёрстов наслаждался встречей старых знакомых и не собирался её заканчивать.

– Я хотел из Гоши чемпиона Союза сделать. По боксу… Но обнаружилось, что "чемпион" совершенно не переносит боли. Сам укладывает противника одним ударом, но попробуй ответь ему, начинает рыдать и молить о пощаде. Парадокс!.. А в тюрьме кто ему ответит?.. Потому и расцвёл наш Гоша на надзирательском поприще.

Спасла Павла Петровича женщина в строгом синем костюме английского покроя, с высоченной причёской в виде батона "хала" на голове. Она подошла к Тимофею Васильевичу и что-то прошептала ему на ухо. Он взглянул на свои командирские часы: было без четверти пять.

– Ну что ж! – невеселая ухмылка искривила его рот. – Похоже, ждать нам сегодня больше некого. Даже на поминки боятся прийти. Сволота!.. Так что будем начинать. Тем более мне тут администрация кафе намекает: времени у нас в обрез – до семи. В половине восьмого тут будет отмечать свой юбилей директор Крестовского рынка. А это фигура куда более уважаемая и значительная, нежели мы с вами, товарищи. Так что рассаживайтесь, дорогие мои, кто куда хочет… Благо, места предостаточно… Нет, нет, Павел Петрович!.. Вас я попрошу сюда: рядом со мной… Андрей Дмитриевич!.. Сухопаров!.. Ты куда направился?.. Нет уж, садись во главу стола. Из официальных лиц ты у нас лицо единственное, поэтому должен находиться на высоте. Согласно табели о рангах.

Он взял со стола бутылку "Столичной" и налил фужер до краёв.

– Давайте вспомним матушку мою Елизавету Павловну. Каждому из вас она сделала что-то хорошее. Одному улыбнулась, другого пожалела, третьего накормила, ещё кому-то нужное слово сказала в трудную минуту… Но каждый испытал на себе её ласку, заботу, тепло… Так ли я говорю?.. Так ли?!..

– Ой, не говори Тимоша!.. Я ейной доброты никогда не забуду!.. Подруга моя дорогая!.. И на кого же ты нас покинула?!.. – пытаясь попасть ему в тон, фальшиво запричитала пожилая соседка.

Семивёрстов поморщился:

– Марья, ведь фальшивишь!.. Уж слишком откровенно!.. Прекрати.

– Не прекратю!.. И никакая я тебе не Марья!.. У меня, между прочим, имя, отчество…

– Машка, заткнись!.. А не то на улицу выгоню!.. Ты меня знаешь… Посиди послушай, а вдруг и в самом деле умнее станешь, – оборвал её Тимофей. Та фыркнула и принялась вилкой ковырять заливной язык. Обиделась.

– Да, так вот… О чём, бишь я?.. – воспалённым взглядом он обвёл собравшихся гостей и, немного погодя, продолжил: – Мама прожила долгую и счастливую жизнь… Да, счастливую, несмотря на всё то, что ей довелось испытать!.. И горя хлебнула она немало… Но всегда, в любой ситуации спасало её то, что она без остатка отдавала людям свою безконечную доброту. Я не помню, чтобы мама на кого-то закричала, чтобы разозлилась или обиделась… Никогда!.. Всем она хотела только одного – добра! И делала его!.. И не просила за это награды!.. Я вот думаю: какое это счастье – знать, что ты никому не сделал ничего худого. Я, например, про себя такого не могу сказать. Да и вы все, наверное, тоже… А она могла!.. Скольким ребятишкам она детство вернула!.. Скольких от тюрьмы спасла!.. Из грязи на свет Божий вытянула!.. Коля! – обратился он к немолодому уже, строгому, неулыбчивому человеку, сидевшему отдельно от других на дальнем конце стола. – Скажи!.. Ты был одним из первых, кого она из асфальтового котла вынула.

Тот поднял голову, секунду подумал и встал с рюмкой в руках:

– И скажу!.. У меня никогда не было матери. Сколько помню себя в раннем детстве, вечно на улице, вечно в лохмотьях, вечно грязный, вечно больной… Что ожидало меня в моей такой паршивой и невезучей жизни? В лучшем случае тюрьма, в худшем – перо в бок и братская могила без имени и фамилии на надгробье. Елизавета Павловна спасла меня, и её единственную я хотел назвать "мамой"… И не назвал… Не успел… Так всегда получается: хорошие слова мы всегда "на потом" оставляем… Прости меня, мама, что только сейчас я могу сказать тебе… – он замолчал, судорожно глотая душившие его слёзы. – Говори ты, Тимофей… Я не могу…

– А я и говорю, – тыльной стороной ладони Тимофей стёр выползшую из глаза слезу. – Спасибо, Николай… Брат мой названный… хорошо сказал, подлец!.. – и вдруг засмеялся. Коротко и с издёвкой. – Когда умирает какой-нибудь гад ползучий, радость испытываешь. Возьмём, к примеру, нашего товарища подполковника… Не мог даже у могилы слова человеческого из себя выдавить, всё по бумажке без выражения пробубнил!.. Лично я на его похоронах от радости козлом бы скакал!.. Честное слово!.. Ещё одной сволотой на земле меньше стало!.. А когда от нас уходит такой человек, как мама моя… Елизавета Павловна Семивёр…

Он не договорил, только махнул рукой.

– Не чокаясь… И до дна!..

Залпом опорожнил фужер и, не закусывая, налил ещё.

– Ну, вот… Маму помянули, а теперь давайте помянем сына её – Тимофея Васильевича!..

Сухопаров резко оборвал его:

– Ты что говоришь?!.. Окстись!..

– Я говорю – помянем Тимофея Васильевича Семивёрстова!.. Так получилось, что в одночасье оба кончились: и мать, и сын!..

Андрей Дмитриевич даже озлился:

– Я понимаю, у тебя горе… Но имей над собой власть!.. Не думай, что тебе сейчас всё дозволяется!..

– Ничего я такого не думаю… Я не шутя говорю, и ты, Андрюша, сам понимаешь, что мне каюк!.. Кончился Семивёрстов!.. Писец!..

– Ерунду городишь! – не сдавался Сухопаров. – Служебное расследование ещё не означает, что тебе приговор подписан…

– Не хочешь выпить со мной, не надо. Я сам!.. – Тимофей поднял свой фужер, но, прежде чем выпить, обратился к сидящему рядом Троицкому: – Ты, Павел Петрович, думаешь, я тебя на материнские поминки пригласил?.. Заблуждаешься!.. На свои собственные! – и, склонившись почти к самому лицу своего бывшего подследственного, добавил – Прощай!.. И прости!.. За всё!.. Если можешь…

Выпил залпом и рухнул на стул. Словно куль с мукой, рухнул. И тут же обмяк, развалился на составные части: руки – отдельно, ноги – отдельно, голова – сама по себе.

– Тимофей Васильевич, вы бы закусили, – робко предложила Дуня.

– Отзынь! – Семивёрстов уткнулся лицом в широкие ладони и затих.

В кафе повисла гнетущая тишина. Никто не пил, не закусывал. Все сидели за столом молча, разглядывая на поблекших стенах фантастические маки, бывшие когда-то ярко-красными и которые по замыслу художника должны были символизировать советско-китайскую дружбу навек. Но безжалостное время и дружбу с Пекином сделало не такой прочной, и красные маки превратило из багровых в тускло-бурые. Всем было как-то не по себе, и только Мария Викторовна, не обращая внимания на антураж кафе и на притихших соседей, с аппетитом уничтожала вторую порцию заливного судака, запивая его лимонадом "Буратино".

И тут встал Василь Васильич:

– Уважаемые товарищи и, в некотором смысле, дорогие друзья! – сколько глубокой скорби было в его тихом голосе, в его худой нескладной фигуре, одетой по такому торжественному поводу в тёмно-синюю тройку и белую рубашку с галстуком времён военного коммунизма. – Что говорить?.. Тяжёлый сегодня день!.. Расставание всегда грустно, а смерть трагичней любой разлуки тысячекратно. И я согласен с Тимофеем Васильевичем, что с уходом дорогого человека, а именно – матери, он тоже как бы… перестаёт быть тем, кем был при её жизни. То есть осиротевает… Нет, сиротеет… Нет!.. Лучше всего сказать – становится сиротой… Вы меня понимаете?.. Но!.. Как сказал один китайский мудрец… Я запамятовал: то ли Конфуций, то ли Пын де Хуэй, но кто-то из них, это точно… Так вот, этот мудрый китаец произнёс однажды, а я повторю его наполненные глубоченным философским смыслом пророческие указания: "Мёртвый мирно в гробе спи. Жизни радуйся живущий!" Тимофей Васильич!.. Посмотри, кто тебя окружает!.. Какие люди сидят за этим столом!.. Орлы!.. Соколы!.. И все они – твои друзья и не бросят тебя в беде!.. Мы всегда будем рядом, рука об руку… И поможем, чем сможем!.. Предлагаю тост за здоровье нашего дорогого товарища Семивёрстова!.. Лет до ста, Тимофей, тебе жить без старости, и год от года расти нашей за тебя гордости!.. Ура!.. То есть будь здоров и не кашляй!..

И донельзя довольный, что исполнил свой гражданский долг, он со спокойной совестью опрокинул в себя наполненный по примеру Семивёрстова фужер "Столичной".

Павел Петрович чувствовал, что попал в нелепое, дичайшее положение. Его привело на эти поминки не желание разделить скорбь или выразить соболезнование. Он пришёл, потому что бывший следователь поманил его обещанием показать какую-то очень важную, касающуюся лично его, как он выразился, "штукенцию". Но вся складывающаяся на данный момент ситуация, а главное, состояние самого Семивёрстова, пришедшего в полную негодность после двух опорожненных фужеров водки, говорили о том, что не только узнать что-то новое о своей судьбе, но даже поговорить о погоде с Тимофеем Васильевичем сегодня не удастся – тот был в полной отключке. Поэтому надо тихо, не привлекая всеобщего внимания, покинуть эти странные поминки. Тем более, создавалось впечатление: Семивёрстов блефует, и никакой "штукенции" у него нет. Опять решил слегка покуражиться. Поэтому, улучив благоприятный момент, Троицкий тихо встал и медленно направился к выходу, втайне надеясь, что его маневр останется незамеченным. Но уже в дверях, когда, казалось, бегство его состоялось, кто-то окликнул его:

– Павел Петрович!..

Троицкий обернулся. За его спиной стоял мастер-реставратор и ценитель спиртных напитков.

– Извините за назойливость, но очень уж не терпится уточнить… В каких отношениях вы состоите с Алексеем Ивановичем Богомоловым? Не приходится ли он вам родственником? Чисто случайно?..

Павел Петрович вздрогнул, как от удара электрическим током:

– Приходится… дядя он мне…

– Я сразу так и подумал, – Василь Васильич весь светился от удовольствия. – Он мне много про вас рассказывал.

Вот те на!.. Когда это дядя успел так много рассказать Василь Васильичу про своего племянника, которого практически совершенно не знал. Что-то в этом сообщении показалось Троицкому слишком неправдоподобным.

– А вы с ним коротко знакомы?

– Не то, чтобы коротко, но всё-таки сиживали единожды за одним столом… Выпивали…

– Вы?.. С ним?!..

– Конечно. Ведь он ночевал у меня в квартире два дня назад. Сейчас, правда, съехал. Сын у него нашёлся. Случайно. Дитя фронтовых будней, так сказать. Надеюсь, вы меня понимаете?.. Вот он к сыну и перебрался. Но вы-то, я думаю, лучше меня обо всём об этом знаете?..

– В том-то и дело, ничего я не знаю. Я Алексея Ивановича уж и не помню, когда видел… Лет сорок назад… А то и больше.

Василь Васильич даже присвистнул:

– Ничего себе!..

Если бы Павлу Петровичу сказали сегодня утром, что уже к вечеру он нападёт на след дяди Лёши, он бы, наверное, только рассмеялся в ответ, но факт остаётся фактом: товарищ Богомолов объявился на горизонте в самый неожиданный момент, и, может статься, очень скоро они увидятся.

– А я никак не могу разыскать его. Понимаете, он мне так нужен! Где он?

Василь Васильич почесал затылок:

– Вопрос интересный, но я, к своему величайшему сожалению, не имею об этом ни малейшего понятия. Адресок своего нового местопребывания товарищ Богомолов мне не оставил.

– А телефон?.. Новый номер его телефона вы знаете?

– Увы!.. И новый номер для меня такая же тайна, скрытая мраком неизвестности.

С досады Троицкий готов был выть, волосы на себе рвать, локти кусать! Опять!.. В который уже раз!.. Опять неудача!.. Как будто, кто-то нарочно разводит его с дядей Лёшей, не даёт увидеться.

– Что это за секреты у вас?.. Можно послушать?..

Рядом с ними, словно из-под земли, вырос Тимофей Семивёрстов. Он был абсолютно трезв, но всё так же мрачен и зол.

– Какие секреты, Тимоша, дорогой? – Василь Васильич расплылся в широченной улыбке. – Так… Беседуем о превратностях жизни и хитросплетениях человеческих судеб. Вот, к примеру, Павел Петрович никак не может дядю своего отыскать.

– Алексея Ивановича?

– Вы его тоже знаете?! – Троицкий был потрясён.

– Я всех, кого надо знать, знаю. А с дядей вашим третьего дня повстречался. Он у меня в гостях был и, кстати, слово мне дал, что придёт сегодня на похороны. Я поверил ему. А он?.. Вишь ты, струсил!.. Не пришёл!.. Слаб в коленках оказался.

Василь Васильич заступился за Богомолова.

– Он позавчера отцом стал. Может, оттого…

Тимофей расхохотался.

– Ой, не могу!.. Отцом!.. Ему сколько лет?!..

– Ты не понял, или я плохо выразился, – начал оправдываться Василь Васильич. – У него сын не позавчера, а в сорок четвёртом родился… А позавчера только нашёлся… Чисто случайно.

– Что же это он детьми разбрасывается. Нехорошо. Детишек беречь надо.

– Но почему струсил? – Павел Петрович окончательно перестал что-либо понимать – С какой стати он должен вас бояться, гражданин начальник?

– Должен вас огорчить, товарищ комбриг: дядя ваш… преступник. Так что, как видите, мне его по службе знать полагается.

Час от часу не легче!.. Алексей Богомолов – тишайший, добрейший человек – и преступник?!

– Представьте себе, – кивнул Семивёрстов. – Прятал у себя дома убийцу Владимира Найдёнова и помогал тому скрываться от следствия. С каковой целью и прибыл из Дальних Ключей в Москву. Я его намеревался арестовать, но только завтра. Хотел, чтобы он маму вместе со мной похоронил. Ведь он да Найдёнов были последними людьми, с которыми она в этой жизни познакомилась… А он взял и скрылся. Обманул.

Павел Петрович не знал, что говорить, как реагировать. Мощный поток информации, который обрушился на него, смял все мысли, привёл его в замешательство, обезкуражил.

– Василь Васильич, ты бы к гостям вернулся… Выпил бы… Закусил… Нам с Павлом Петровичем покалякать надо. Без свидетелей. Я понятно объяснил?

– Вполне. Хотя мне и объяснять-то ничего не надо. Не маленький, понимаю, – и столяр-краснодеревщик исчез.

Следователь ГПУ и его бывший подследственный остались в вестибюле кафе наедине, как это бывало почти ежедневно девятнадцать лет тому назад.

– Присядем? – предложил Семивёрстов.

– Присядем, – согласился Троицкий.

Они сели на банкетку возле гардероба и с минуту молча разглядывали друг друга. Со стороны могло показаться, что встретились не заклятые враги, а приятели, закадычные друзья, которые давно не виделись и теперь не знают, с чего начать, о чём говорить.

– А ты, Павел Петрович, сильно постарел. Худющий какой!..

– А ты, Тимофей Васильевич, нисколько не изменился. Разве что чуточку располнел…

– Канцелярской крысой стал. С утра до ночи бумажки строчу, а сидячий образ жизни форму сохранять не позволяет.

– Физкультурой занимайся. Зарядку по утрам делай.

– Пробовал. Не помогает. Настоящей живой работы нет, оттого и полнею.

Они опять помолчали. Павел Петрович ждал, что Семивёрстов первым заговорит о деле, а тот, похоже, и не собирался. Вопрос о сидячем образе жизни волновал его куда больше.

– Недавно в командировку ездил, так она мне подарком судьбы показалась, – с горькой усмешкой проговорил он. – Но ведь командировка эта была единственная за последние три года! Представляешь?.. А в прежнее время я за один допрос килограмма два спускал!.. Помнишь, небось, как мы с тобой двое суток без перерыва проговорили?

Это бывший подследственный помнил. У него вообще была прекрасная память.

– Ну, говорил, положим, ты один, Тимофей Васильевич. Я-то помалкивал…

– То-то и оно!.. А теперь… – и бывший следователь досадливо махнул рукой.

– Жалеешь о прежних временах? – полюбопытствовал Троицкий.

– А то как же!.. – Семивёрстов даже глаза прикрыл от нахлынувших приятных воспоминаний. – Во, житуха была!..

И тут Павел Петрович задал ему вопрос, который волновал его все девятнадцать лет, проведённые "за колючкой", но который он никак не решался задать. Хотя… И некому задавать-то его было.

– Скажи мне, Тимофей… Только честно, положа руку на сердце… Неужели ты искренне верил, что все твои подследственные действительно виновны в тех тяжких преступлениях, в которых ты их обвинял?

Семивёрстов искренне весело рассмеялся:

– Конечно, нет!.. Что я, идиот, что ли?..

– Тогда… – растерялся Троицкий, – как же ты мог?!.. Не понимаю!..

– Ей Богу, Павел Петрович, тебя и таких, как ты, надо в кунсткамере показывать. И табличку на грудь повесить: "Гомо сапиенс наивус"!.. Свобода! Равенство! Братство! Идеалы французской революции покоя не дают? Ты бы ещё про высшую справедливость вспомнил!.. И про прочую дребедень!.. Все эти слова для интеллигентских хлюпиков годятся, конституционных демократов, либералов и прочей демократической швали. Настоящим революционерам они ни к чему! Они, эти паршивые словечки, у нас, словно пудовые гири на ногах. С ними, не то что в светлое будущее, за порог собственного дома выйти не сможешь. Запомни, наивный ты человек, миром правит революционная или контрреволюционная целесообразность. И от столкновения этих двух начал, от того, кто победит в этой борьбе, зависит наше с тобой будущее. Или светлая эра коммунизма, или же мрак буржуазного мироустройства.

– Какая же может быть "целесообразность" в беззаконии?! – возмутился Троицкий.

– Опять пустое, безсмысленное слово сказал. Какое "беззаконие"?!.. Ты на процессах тридцатых годов был?

– Нет, не был.

– А жаль!.. Там бы ты увидел, как эти чистые сердцем и абсолютно невинные люди… Все эти Каменевы, Зиновьевы и Бухарины… Как они с наслаждением поливали друг друга грязью, как торопились признаться в страшных злодеяниях, как били себя в грудь и вопили, что "они больше не будут"!.. Да после подобных признаний, расстрел – самая мягкая мера наказания, поверь.

– Слушай, Тимофей!.. Ты за кого меня принимаешь?!.. Кому ты всё это говоришь?!.. Я на своей собственной шкуре испытал, каким образом вы выбивали эти признания?!.. Под пыткой даже сильный человек сломаться может!

– Ты же не сломался.

– Я не в счёт. Я – исключение из правила.

– Это точно. Ты – исключение.

– Но не об этом я… О другом тебя спросить хотел. Гражданин начальник, ты хорошо спишь?.. Спокойно?.. Совесть не безпокоит?

– На дурной сон пока не жалуюсь.

– А ведь ты у меня девятнадцать лет жизни украл!.. Самых лучших лет!.. Ты меня жены, сына лишил! С этим как?..

– Ну, тут ты сильно преувеличиваешь, товарищ комбриг: приказ о твоём аресте отдавал не я, и обвинение готовил тоже не я. Так что претензии свои по другому адресу отсылай.

– А ты, стало быть, чист и совершенно ни в чём не повинен.

– Угадал.

Троицкий чуть не взвыл, а Семивёрстов улыбнулся, потрепал его по плечу и ласково, тихо так сказал:

– Пойми, чудак-человек. Работа у меня была такая: добиться от тебя признания. Вот и всё.

– Признания в том, чего я не совершал.

– Совершенно верно. Ты не совершал, но ведь мог же совершить?.. Мог. И революционная целесообразность требовала от нас предупредить это преступление. Так сказать, в целях профилактики. Я до сих пор уверен: все мы делали очень нужное, полезное для страны дело. Вроде санитарных врачей. Мы не саму болезнь лечили, а причины, её возбуждающие. Старались в зародыше микробы крамолы убить, чтобы не смогли они наше общество заразить. И работу свою мы делали хорошо. Благодаря нам, за все годы советской власти в стране ни одно серьёзного политического столкновения не произошло, ни одного мятежа!..Да если бы не мы, ещё неизвестно, выжил бы наш народ в хаосе классовой и политической борьбы. И, пока "кукурузнику" вожжа под хвост не попала, именно благодаря нам, в стране царил мир и порядок. Не то, что теперь… И в войне, кстати, страна победила не без нашей помощи. Ответь, за что в сороковом меня орденом "Красной звезды" наградили, а в сорок пятом – "Красным знаменем"? За красивые глазки?.. Шалишь, брат!.. За хорошую работу!..

Павлу Петровичу стало скучно. Он понял: пробиться к сердцу чекиста – дело безнадёжное.

– Скажи, Тимофей, всё это ты сам придумал, или тебя начальство научило, как оправдываться перед собственной совестью и людьми, которых ты погубил,?

– Что значит "научили"?.. Я говорю то, что думаю… Во что верю.

Семивёрстов обиделся. Достал папиросу, закурил. Пуская кольца дыма в потолок, он даже не глядел в сторону Троицкого, и, казалось, разговор окончен.

– Я сейчас уйду, – успокоил его Павел Петрович. – Ты мне только скажи, что с Алексеем Ивановичем?.. Это, действительно, серьёзно?

Тимофей презрительно хмыкнул:

– Дело выеденного яйца не стоит. Никого Найдёнов не убивал, а стало быть, Богомолов не виноват, что в дому его у себя пригрел. Синицына убил Фёдор Смагин – однополчанин Найдёнова, а дядька твой проходил по делу только в качестве свидетеля. Казалось, всё в полном ажуре, и дело можно благополучно закрыть?.. Дудки!.. Смагин, подлец, ночью нижнюю сорочку на себе разорвал и на оконной решётке у себя в камере повесился. Всё с ног на голову и перевернулось!.. Синичка-то майором КГБ был, и, стало быть, в этом деле обязательно должен быть обвиняемый, чтобы прочим неповадно было посреди бела дня в засранном вокзальном сортире ресторанной вилкой кагэбэшников убивать. А Найдёнов с Фёдором в тот момент были вместе, вот я и зацепился за это обстоятельство. Больше половины работы сделал: убедил свидетелей показания поменять, отпечатки пальцев на вилке главной уликой сделал… Одним словом, всё к тому подвёл, чтобы загрести раба Божьего Владимира под микитки и, в лучшем случае, лет эдак на десять на урановый рудник отправить… Вернулся в Москву кум королю, а меня – хвать за шкирку, и пинком в зад!.. От должности отстранили, служебное расследование завели… Как я озлился!.. Если бы ты только знал!.. Ах, так! – думаю. – Вот вам! – и показал здоровенную фигу. – Весь собранный материал, а к тому времени у меня аж две папки набралось, в мусорном ведре у себя на кухне сжёг, а пепел по коридорам Лубянки развеял!.. Суки поганые!.. Ничего вы от меня не узнаете, а если хотите Найдёнова в тюрягу упечь, ройте землю сами… Без моей помощи!.. – он улыбался, и в его налитых кровью глазах светилось дикое злорадство, торжество!..

Павел Петрович был потрясён: какой бешеный темперамент!.. Какая неуёмная страсть кипела в этом человеке!..

– Так что пока твоему Алексею Ивановичу ничего не грозит, можешь ему это передать, – после продолжительной паузы спокойно сказал Тимофей Васильевич и смятым носовым платком вытер пот со лба…

– Что же ты такое натворил, что на тебя дело завели? – осторожно спросил Павел Петрович.

– Жидёнка одного к праотцам отправил. Тогда, в тридцать седьмом, начальство меня похвалило, а нынешние… Осуждает!.. Хотя этот Ланда – единственный, кого я.

– Неужто?!.. – удивился Троицкий.

– Не веришь?.. – ухмыльнулся Семивёрстов. – Чем хочешь, поклясться могу!.. Хотя после смерти матушки мне вроде, как и клястся уже нечем…

– А как быть с теми, кого после твоих допрсов к стенке поставили?..

Тимофей громко, заливисто расхохотался.

– Я-то тут причём?!.. – удивился искренне, неподдельно. – Сие в мою компетенцию не входило… И не смотри ты на меня так!.. Не надо!.. Неужто на тебе крови нет?.. Ни за что не поверю, что на Гражданской ты с "беляками" только философские диспуты вёл и па-де-катры танцевал. Приходилось убивать, товарищ комбриг?.. Ведь приходил ось?!..

Троицкий побледнел.

– Каюсь… Убивал… – сказал тихо, но твёрдо. – Но снисхождении не прошу.

– То-то и оно!.. – Тимофей бросил погасший окурок в урну и встал. – Пойдём лучше выпьем, Павел Петрович. А разбираться, кто прав, а кто виноват, – самое гиблое дело. Об этом мы с тобой никогда не договоримся. Пошли!..

– И последний вопрос, Тимофей Васильевич… Для чего ты мне свидание с Гошей устроил? Не думаю, что поиздеваться хотел, какой-то другой замысел был у тебя. Но какой? – понять не могу.

Семивёрстов ухмыльнулся:

– Зацепил-таки он тебя!.. А я и не заметил… Старею, значит…

– Так зачем же?

– Хотел одну теорийку свою проверить.

– И как?.. Проверил?..

– Мгу… Видишь ли, Павел Петрович, мне казалось, что в деле с тобой, я одну очень серьёзную промашку допустил. Не всегда сила силу ломит, случается, слабость посильней оказывается, а я с тобой только на силу рассчитывал. Очень уж ты меня завёл! "Да неужто, – думал я, – этот хлипкий интеллигент не согнётся под напором моим?" И просчитался!.. А мне знаешь, что надо было сделать? Когда я тебе очную ставку с женой устроил, мне бы не орать на тебя, а отпустить вместе с ней на все четыре стороны: мол, гуляйте, голубки, милуйтесь… А через недельку, другую… – он хитро подмигнул Троицкому, – вернуть обратно в камеру. Да ты бы у меня, как шёлковый стал… Все бумажки подписал бы, во всём признался, потому как опять захотелось бы побабиться с женой. Но эта мысль мне только сейчас в голову пришла. И решил я проверить, так ли оно на самом деле?.. Но опять ошибся. Если бы ты при встрече со своим мучителем озлился, значит, действительно, надо было тебя лаской пронять. А ты даже бровью не повёл. Сильный ты человек, Павел Петрович. Очень сильный. Преклоняюсь.

Троицкий усмехнулся, мгновенье постоял, словно хотел ещё о чём-то спросить, но, вместо этого, протянул гардеробщику свой номерок. Семивёрстов бросился помогать ему одеться и, когда натянул на плечи собеседника пальто, тихонько, почти в самое ухо спросил:

– Так не хочешь выпить со мной?..

– Благодарствую, Тимофей Васильевич. С меня довольно.

– Ты не только сильный, ты ещё и гордый. Что же не спросишь, для чего я тебя на поминки позвал?

Павел Петрович обернулся и посмотрел Тимофею прямо в глаза. Тот смутился, отвел взгляд, достал из внутреннего кармана кителя сложенный пополам листок бумаги, протянул Троицкому:

– Вот вы меня во всех смертных грехах обвиняете, гражданин Троицкий, а оказывается, не один я ко всем вашим несчастьям причастен. Есть и другие лица, из-за которых вы безвинно пострадали.

Павел Петрович, предчувствуя недоброе, сразу не стал брать бумагу.

– Что это?

– Донос, – ответил Семивёрстов. Сказал просто, как о чём-то обыденном. – И обратите внимание на подпись. Хотя и без подписи, думаю, вы этот почерк из тысячи отличите.

У Павла Петровича потемнело в глазах. До него с трудом доходил смысл написанного… Аккуратно выведенные буквы прыгали перед глазами и никак не хотели складываться в слова. Он перечитал раз, потом ещё…И ещё!.. Чтобы понять, наконец, содержание… Превозмогая тошноту, от которой кружилась голова и щемило в груди, он поднял глаза на своего бывшего следователя. Тот печально, с какой-то затаённой грустью смотрел на своего бывшего подследственного. Понимал, что для того значат эти несколько строк, написанных на листке, вырванном из школьной тетради в косую линейку. Понимал, сожалел, сочувствовал.

Троицкий вернул донос Семивёрстову.

– Оставьте его себе, товарищ Троицкий, – неожиданно предложил Тимофей. – Так сказать, на долгую память. В деле вашем подшит машинописный оригинал. Притом анонимный. Наши интеллигентные доносители редко пользовались пером, предпочитали пишущую машинку. Думаю, почерка своего стеснялись. Это уже по моей инициативе автор сего сочинения написал его от руки и поставил собственноручную подпись. Для чего спросите?.. А так… На всякий случай… Может, когда и понадобится, подумал я тогда, и спрятал в свою личную коллекцию человеческой подлости. У меня в ней много прелюбопытных экспонатов хранится. Многие мёртвым грузом до сей поры лежат, а этот вот, как видите, пригодился… Прощай, Павел Петрович!.. Не поминай лихом!.. – и лихо щелкнув каблуками до ослепительного блеска надраенных сапог, исчез за дверью зала кафе.

Павел Петрович вышел из кафе на шумную вечернюю Сретенку. Только что закончился киносеанс. Люди шли сплошным потоком и возбуждённо обсуждали только что увиденный фильм. Троицкий с трудом пробирался сквозь этот людской поток и чувствовал, что задыхается. Ноги стали какими-то ватными, кружилась голова, и какая-то мутная липкая тошнота подступала к самому горлу. Он не помнил, как поймал такси, как добрался до площади Коммуны. Но, когда переступил порог гарнизонной гостиницы, с облегчением увидел, как от столика дежурной, за которым восседала роскошная Лариса Михайловна, ему навстречу поднялся сияющий Влад.

Слава Богу, – теперь он был не один…

– А мы вот с Ларочкой уже собирались в розыск вас объявлять, товарищ комбриг. Нельзя так надолго и так внезапно исчезать. Верно я говорю, Ларисочка?..

– Владислав! Вы слишком фамильярны, – одёрнула его дежурная, но весь её жизнерадостный вид, красноречивее любых слов говорил – такая фамильярность ей явно по сердцу. – Товарищ генерал, к сожалению, дома практически не бывает. Вероятно, у него в Москве столько знакомых, что… я даже не знаю.

Чего "не знала" Лариса Михайловна, она так и не объяснила. Не захотела или не смогла.

– Между прочим, кроме Владислава, вас этот толстый противный грузин несколько раз спрашивал и грозился цепями к себе приковать.

Всем своим видом она демонстрировала, что обида, нанесённая ей Троицким, оставила в её нежной душе трудно заживающую рану, но как мужественная благородная женщина она простила своего обидчика. Теперь её нежным сердцем безраздельно владел блистательный колымчанин.

– Как это вы меня разыскали? – спросил Троицкий, пожимая руку Влада.

– Очень просто. Гарнизонная гостиница в Москве одна, и, кроме вас, никто из Троицких за последние несколько лет в ней не останавливался. Так что, без проблем.

Павел Петрович открыл дверь своего номера и, пропустив Влада вперёд, спросил:

– Какие новости?

– Новостей целая куча. Номер раз: Людмилка уехала, но дала мне ясно понять, что моё предложение её заинтриговало. Через полторы недели вернётся и даст окончательный ответ. Ох, и погуляем тогда!.. Номер два: на приём в прокуратуру записался. Обещали в течение недели принять. Номер три: Макаровна с Павлом сегодня тоже в поход по начальству собираются, а завтра мы на приём к окулисту идём. Я их в гостиницу "Алтай" устроил, рядом с ВСХВ…

– Рядом с чем?

– ВСХВ. Неужели не знаете? Всесоюзная сельскохозяйственная выставка.

– Ах, да! – с трудом ворочая языком, проговорил Троицкий. – Верно, ВСХВ… – и, цепляясь за висящую на двери штору, стал медленно сползать на пол.

– Что с вами, товарищ генерал? – закричал Влад.

– Врача… побыстрее… Что-то у меня… тут, – он ткнул себя в грудь.

Насмерть перепуганный Влад стремглав бросился из номера, а Павел Петрович, уже теряя сознание, попытался встать. Острая боль пронзила грудь.

Это рвалось его бедное измученное сердце.

28

Когда Алексей Иванович с сыном вернулся из храма на Дмитровский, было не очень поздно, всего половина десятого. Отец вышел на кухню, чтобы поставить чайник и решить, что можно приготовить на ужин на скорую руку, а Серёжка забрался с ногами на тахту, и, свернувшись калачиком, затих в каком-то тупом оцепенении. Он вспоминал подробности прошедшего дня, и очень удивлялся своему безсердечию: он не плакал, не сокрушался, и сколько ни старался возбудить в себе хоть какое-то горькое чувство ничего у него не получалось. Одним словом, ощущения жуткой утраты у него не было. Всё внутри оледенело, и бедняга понятия не имел, как растопить этот лёд. Ну, не мог он реально представить, что мамы больше нет… И уже никогда не будет… В коридоре послышались шаги отца, и парнишка счёл за благо притвориться спящим. Алексей Иванович заглянул в комнату, чтобы спросить сына, будет ли он есть макароны с сыром, а тот сладко посапывал и по-детски причмокивал во сне. Богомолов прикрыл Серёжку пледом, погасил свет и вернулся на кухню, по дороге решив, что с макаронами нынче затеваться не стоит, а сам он может спокойно обойтись стаканом горячего чая.

Перед тем, как придти домой, они зашли на Центральный телеграф, и там Алексей Иванович, наконец-то, получил долгожданную весточку, но не от племянника, на что рассчитывал, а от Галины из Дальних Ключей. Ему захотелось тут же, не отходя от окошка "Выдача корреспонденции до востребования", прочитать письмо, но при сыне стало вдруг как-то неловко, и он отложил чтение письма "на потом". И вот теперь, когда сын заснул, а вокруг не было ни души, он вскрыл конверт.

"Дорогой Алексей Иванович! – писала Галина. – В первых строках своего письма передаю вам горячие приветы от всех односельчан, а особливо от Егора Крутова, от Анисьи, от Иосифа Соломоновича, от Никитки Новикова и, не удивляйтесь, от Герасима Тимофеевича. Бывший наш председатель чуть не в ногах у меня валялся, умолял простить его за подлости и наушничество. Он-таки добрался до Ближних Ключей и успел шепнуть Щуплому, что у тебя в дому прячется убивец, карточку которого нам у храма всенародно показывал рыжий с бобриком. На счастье, у Василь Игнатьича был запой. Слушать Герасима он не стал, а налил ему стакан самогону. Пьянствовали они всю ночь, а под утро Щуплый лёг спать и уже не проснулся. Помер. Фельдшер сказывал, будто от "какой-то горячки", но мы-то знаем, что от запою. Домой Герасим вернулся хуже собаки побитой, заперся у себя в избе и глаз на люди не кажет. Совесть совсем заела.

А у Никитки радость огромная. Настёна жива и домой вернулась. Все эти дни она в Петровском монастыре пробыла, а это, вы знаете, сорок вёрст от нас, а может, и того больше. Как попала туда, помнит плохо, но что рассказывает, очень на сказку похоже. Говорит, будто пришла утром на реку за водой, а на душе так смутно, грудь теснит, и такая тяжесть на сердце давит, что и вынести её не представляется никакой возможности. И решила она утопиться, чтобы тяжесть эту на дне речки оставить. Сняла телогрейку, сапоги, чтобы легче топиться было, и вдруг слышит за собой: "Не делай этого". Обернулась, а на взгорышке человек виднеется, очень на монаха похожий. Только одёжа у него вся белая. "Как это не делай?! – восстала Настёна. – Сил никаких нет народу в глаза глядеть. Опозорил меня родный сын перед всем миром!" А человек этот на своём стоит: "Не делай, – говорит. – Грех это!" Руку протянул и поманил за собой. И Настёна, будто, пошла. Про ватник и сапоги совсем забыла. А утренник морозный был, лужицы на земле ледком оделись. А ей всё нипочём! Идёт, будто, и ног под собой не чует. И даже не идёт, а как бы летит. И с каждым шагом всё легче, всё просторней на душе у неё становилось. И хочет она в лицо своему провожатому заглянуть, а не может. Во-первых, темно ещё, а потом – капюшон всю наружность скрывает. Долго ли коротко, но пришли они в церковь. А там! Свечи горят, монахи поют! Красотища неизъяснимая! Белый человек пропал, будто и не был вовсе, а вокруг неё чернецы, и глаза у всех добрые, ласковые. Три дня провела она у них в посте и молитвах, а на четвёртый дали ей одёжу тёплую, просвиру на дорогу и на рейсовый автобус посадили, так что вернулась Настёна домой самым обычным образом. Билет, само собой, ей монахи купили. У Настёны ведь ни копеечки не было. Многие у нас отказывались ей верить, но откуда просвирка взялась и пальто драповое, почти новое, мужское только. Никитка весь прыгает от радости и говорит, что это Сам Господь от погибели матушку его спас и в монастырь привёл. Тут с ним уже никто не спорит. Боятся.

А наказ ваш, Алексей Иванович, я исполнила. Всю церковную утварь и иконы, которые унести можно было, мы из храма вынесли и по домам попрятали, чтобы нехристи не смогли испоганить их. Любимую икону вашу "Умиление" я к себе взяла. Думаю, вы возражать не стали бы.

Милый Алексей Иванович!. Напрасно вы меня так испугались. Напрашиваться, чтобы вы меня замуж взяли, я бы ни в жисть не стала. Мне и той ласки, какой одарили вы меня, за глаза хватит. Будет теперь, о чём вспоминать, что на сердце хранить бережно. Одинокой бабе не много надо.

Добрый, прекрасный вы человек! Пусть Господь хранит вас, а я остаюсь всегда верная и любящая вас, несмотря ни на что. Галина".

Как много, оказывается, в сердце простой деревенской бабы нежности и любви уместиться может, и какая малость нужна, чтобы эта любовь, скрытая до поры, до времени от постороннего взора надменной холодностью и показным равнодушием, вдруг вырвалась наружу и окутала одинокое оледеневшее сердце чуткой лаской и душевным теплом!..

Резко прозвенел телефонный звонок, и Богомолов даже вздрогнул от неожиданности.

– Лёшка, милый, прости меня!.. Я не пришла в храм… Не смогла…

В трубке звучал взволнованный Лилькин голос.

– А что стрялось? – Алексей Иванович сразу по голосу её почуял неладное.

В ответ раздались рыдания.

– Что такое?! – Богомолов встревожился не на шутку.

Рыдания не только не утихли, но полились в трубке сплошным потоком…

– Лиля!.. Немедленно прекрати и объясни толком, что у тебя стряслось?!..

– Да, да… Конечно… Я сейчас… Прости меня!.. Я дура!.. Дура… Прости… Но просто… ты не поверишь… Юрик вернулся! – и новый мощный поток рыданий сотряс телефонную трубку.

Алексей Иванович опешил:

– Как "вернулся"?!.. Ты же говорила, он погиб!..

– Я думала… он не сможет… Ведь он всегда… был такой хилый… болезненный… Я думала… он не сможет… там выжить… Я всегда так считала… Я была идиотка!.. А он… Он не захотел умирать… вдруг взял и… Выжил!.. Он вернулся!.. Нет, ты представляешь?!.. Юрик вернулся!..

– Так что же ты плачешь, дурёха?!.. Радоваться надо, а она белугой ревёт!..

– Я ничего… Ничего… Главное, ты, Лёша… Ты, ради Бога, не волнуйся… Я про поминки… Мы всё успеем… У нас завтра ещё целый день… И я совершенно свободна!.. Когда мне к вам приехать?..

– Не надо совсем к нам приезжать, сами управимся…

– Ни в коем случае!.. Я же сказала, я совершенно свободна… А Юрику с утра в Подольск надо. Он, оказывается, в Подольске живёт… Уже полгода…

Казалось, ещё секунда, и она опять заплачет. Богомолов решил новых рыданий избежать.

– Хорошо, хорошо!.. Я согласен… Приезжай часам к девяти, и мы действительно всё успеем. Юрику привет передавай… И не реви!.. Спокойной ночи!..

В трубке раздались короткие гудки, и Богомолов вздохнул с облегчением: не умеет он успокаивать женщин. Да ещё по телефону.

– Папа!.. – раздался из глубины квартиры взволнованный голос Серёжки, и через секунду он сам появился на пороге кухни. – Ты сейчас с мамой говорил? – его била мелкая дрожь.

– С однокурсницей Лилей… Это она нас с тобой на спектакль приглашала, но мы на него так и не попали…

– Потому что мама в тот вечер… – он запнулся на полуслове.

Он положил сбои тонкие мальчишеские руки на плечи отца и, глядя ему прямо в глаза, раздельно и очень строго сказал:

– Обещай, что будешь жить долго.

Богомолов улыбнулся:

– Обещаю.

Серёжка кивнул головой и удовлетворённо вздохнул.

Помолчали.

– Знаешь, ты когда меня пледом укрывал, я ведь не спал… притворялся только… А потом, когда ты вышел из комнаты… не сразу, конечно, а немного спустя… – и неожиданно замолчал.

– Что потом? – спросил отец. – Говори, не робей.

– Ты смеяться будешь, – мальчишка коротко взглянул на отца.

– С чего ты взял?..

– Вы, взрослые, всегда так: если что не понимаете или не можете логически объяснить, в шутку всё превращаете. Я понимаю, так вам проще.

– Я не превратю… то есть не стану превращать… Честное слово.

Серёжка снисходительно кивнул головой.

– Хорошо… только имей в виду: я тебе верю… По самому настоящему, – он наморщил лоб и стал усиленно тереть указательным пальцем правый висок. Видно было: подобрать подходящие слова для него было делом отнюдь не простым.

– У меня видение было, вроде я спал… Но ведь я-то не спал!.. Это я отлично помню!.. Потому что вокруг меня всё-всё, как будто на самом деле, – и он вновь замолчал, никак не решался продолжить.

– Ты говори, – подбодрил его отец. – Я постараюсь всё понять.

– Папа, со мной случилось что-то…не совсем обычное… Я бы даже сказал… фантастическое. Я не знаю, что это было: сон, видение или ещё что… но совершенно реальное… Понимаешь, сплю и не понимаю, почему это я во сне лежу на тахте в нашей комнате?.. То есть я знаю, что сплю, но как будто бы нет… Это трудно понять, но всё вокруг – наше… Ну, там вещи… обстановка… Только на фотографиях лиц не видно… То есть совсем… Какие-то пятна… И ещё свет… Я же помню, когда засыпал, за окном темно было, а тут… Нет, не то чтобы день наступил, но на ночь совершенно не похоже… Светло… Понимаешь?.. Когда полнолуние, точно так же светло бывает… Но… Как объяснить?!.. Луна, она холодная, а этот свет, хоть и голубой, а тёплый… А перед иконой слабенький огонёк светится, и лицо святого… Сергея… Забыл фамилию его!.. Мама мне говорила, что это "мой святой", что он меня от всех бед охранять будет, а я вот взял и… забыл…

– Радонежский… Сергий Радонежский, – подсказал отец.

– Ну, конечно, Радонежский!.. Значит, лицо этого Радонежского так ясно видно!.. А ведь у нас нет таких фонариков, что в церкви перед иконами горят. Кстати, как они называются?

– Лампадки.

– Вот, вот… Лампадок нет же у нас… А лицо… Даже не лицо…

– Лик?..

– Да, да… Конечно, лик!.. Лицо – это только у нас бывает, а у Них… Конечно же, "Лик"!.. Я как-то об этом не подумал… Так вот, лик у Сергея был такой светлый, такой ласковый… И очень добрый… Он смотрел мне прямо в глаза, и… Мне даже показалось, тихо так, чуточку улыбался… И я тоже смотрю на него и тоже улыбаюсь… Но не чуточку, а вовсю… Отчего?.. Сам не знаю. Только мне очень хорошо… Необыкновенно!.. Я хотел маму позвать, чтобы она тоже его увидела, но вдруг вспомнил, что её здесь нет… Совсем нет… И уже никогда не будет со мной… Я закричал, но беззвучно, а в ответ телефон зазвенел, и всё исчезло. За окном – темно, огонёк перед иконой не светится, никого вокруг, только твой голос из кухни доносится… Наверное, я проснулся… Испугался страшно и к тебе прибежал. Вот такие, брат, дела!.. Мама любила так говорить… "Вот такие, брат, дела…" Пап, что скажешь?.. Какие дела?..

От сильного волнения Алексей Иванович не смог сразу ответить. Он, конечно же, слыхал рассказы о явлениях святых простым смертным, читал о таких явлениях неоднократно, но чтобы в обыкновенной московской квартире его сын…

– Что ты молчишь? – Серёжке было непонятно отцовское волнение. – Интересная у него фамилия: Радонежский. "Радо" – это радость, а "нежский" – нежность. Значит, радостная нежность или нежная радость. Ты, пап, как думаешь?

– Я думаю, Серёжа, что ты только что посещения Преподобного сподобился.

– Как "посещения"?!.. Это что же не во сне было?..

– Чтобы ты не очень испугался, Он явился к тебе во сне… Но пойми, дорогой ты мой, тебе всё это не приснилось. Это на самом деле случилось… Реально… Но во сне… Понимаешь?..

Серёжка был потрясён.

– Он сам ко мне пришёл?!.. Реально?!.. Вот это да!..

– Господь чад своих никогда наедине с горем не оставляет. Обо всех заботится. Видит, ты мать потерял, горюешь сильно, вот и послал преподобного Сергия, чтобы тот утешил и напомнил: "Не одинок ты, Сергий, в несчастье своём. С тобой, раб Божий, силы небесные. Держись".

– А я, пап, держусь, – кусая губы, ответил мальчишка… и вдруг слёзы, так долго копившиеся где-то в глубине души его, хлынули из глаз и неудержимо потекли по щекам. – Я, честное пионерское, держусь… А слёзы… Это так… Это не считается… Ты не обращай внимания… Они высохнут…

У Богомолова стеснилась грудь. От жалости, нежности, от проснувшейся в его душе безграничной любви.

– Ты поплачь… Поплачь… Не стесняйся… Знаешь, как отец Серафим говорит? "Слезами душа умывается". Вот как!.. Ты поплачь, душу свою умой.

Серёжка пристально посмотрел на отца.

– Пап, а ты тоже…

Богомолов удивлённо посмотрел на сына.

– Что "тоже"?

– Давай вместе плакать. Я вижу, ты тоже не прочь.

– Сынуля мой дорогой!.. Я своё уже отплакал, – с грустной улыбкой сказал Алексей Иванович и крепко прижал Серёжку к себе, не замечая, как и по его щеке всё-таки ползёт подлая слеза.

– Пап, а как про маму нужно говорить?.. Умерла или погибла?..

– А для тебя это имеет значение? – удивился Алексей Иванович.

– Конечно, имеет. Умирают всякие люди и чаще всего от разных болезней. А мама… Она ехала на вызов. Кому-то стало плохо, и она должна была помочь… Или даже спасти… Нет, наверное, всё-таки надо говорить – "погибла".

– Знаешь, а ты, пожалуй, прав, – согласился с сыном отец.

– Конечно, прав. Если бы про маму написали в газете, то наверняка бы сказали: "…погибла на боевом посту". Я знаю, так всегда пишут…

Рано утром Богомолов первым делом позвонил в Склиф Савушкину и договорился, что Наталью из морга они заберут в половине пятого.

– Тебе машина нужна? – спросил Иван Сидорович. – Могу дать наш старенький "ЗИС" на весь день. Мы его теперь по хозяйственным нуждам гоняем. Так что ты не стесняйся.

– Очень кстати! – обрадовался Алексей Иванович. – Нам на рынок надо и по магазинам…

– А это ещё зачем, – удивился Савушкин.

– Чтобы поминки устроить. Как полагается.

– А вот это уже не твоя забота, – главврач был суров и категоричен. – Местком деньги выделил, а готовкой бабы наши займутся. К тому же в вашей квартире места маловато, чтобы всю нашу медицинскую братию вместить. А у нас на станции в "Красном уголке", хоть и тесновато будет, всё же лучше, чем у вас на дому.

– А что, так много народа собирается с Наташей проститься?

– Уверен, все, свободные от дежурства, придут. Мы друзей своих, как на фронте, провожаем. Ну, так что?.. Нужна машина?..

– Раз так… – Богомолов начал прикидывать, что им сегодня предстоит сделать. – Думаю, обойдёмся…

– А то смотри.

– Нет, не нужна. Раз Склиф поминки устраивает, вам она скорее пригодится. А мы и на общественном транспорте можем покататься.

– Значит, встречаемся в половине пятого? – напоследок уточнил Савушкин. – Будь здоров! – и на этом их разговор закончился.

Алексей Иванович положил трубку на рычаг и, отрешённо глядя на телефонный аппарат, крепко задумался. Его нечаянное отцовство и смерть Натальи поставили перед ним множество разных проблем, но одна из них казалась ему наиболее сложной и трудноразрешимой. Где им с Серёжкой жить? В Москве?.. Казалось бы, чего лучше?.. Отдельная двухкомнатная квартира в самом центре. Живи да радуйся!.. О таком варианте тысячи людей даже мечтать не смеют. Но!.. Богомолову эта перспектива представлялась самым страшным наказанием. Хуже пытки… За десять с лишним лет, что прожито им вдали от столицы, он настолько отвык от шумной, суетной городской жизни, что страшно томился теперь, тосковал и страдал не только морально, но и физически. В городе ему не хватало воздуха, он в буквальном смысле слова задыхался и даже начал подумывать, что с лёгкими у него не всё в порядке. Кроме того, постоянные головные боли настолько замучили сельского жителя, что порой доводили до исступления. Вот и теперь – в виске застучала, забилась какая-то жилка, и Алексей Иванович с безпокойством ждал, когда мозг его от виска до виска проткнёт раскалённый гвоздь. Но это ещё куда ни шло!.. Главное, как быть с Галиной?.. Богомолов боялся себе в этом признаться, но давно забытое чувство потихоньку, исподволь охватывало его всё сильнее и сильнее. Конечно, это была не любовь в романтическом, книжном понимании этого слова. Чувство, которое он испытывал к ней, было иным: каким-то очень серьёзным и напрочь лишённым страсти. Он не понимал, хорошо это или дурно, но всякий раз, вспоминая Галину, испытывал… нежную радость, что ли?.. Слов не хватало, чтобы точно передать свои ощущения. Во всяком случае, свою дальнейшую жизнь без Галины он себе представлял с трудом.

Равно как и жизнь без Серёжки.

Но что с ним делать?.. Отрывать от школы, товарищей, от привычной городской жизни и везти столичного пацана в тьму-таракань?.. В Дальних Ключах и телевизора-то нет, и кино в сельском клубе крутят два раза в неделю. Да и то всё больше старьё вроде "Мы из Кронштадта" или "Свинарка и пастух". И согласиться ли он?.. Тоже очень большой вопрос. А насильничать в этом вопросе Алексей Иванович считал для себя невозможным. Оставить же мальчишку одного в этой осиротевшей, а оттого сразу ставшей пустой и стылой квартире он тоже не мог.

Что делать?.. Что делать?!..

Извечный русский вопрос.

Богомолов глубоко вздохнул, нашёл в секретере чистый лист бумаги и сел писать письмо Галине в Дальние Ключи. Но уже первая фраза заставила его опять надолго призадуматься. Как написать? "Здравствуй, дорогая Галя"? Но имеет ли он право называть её дорогой и обращаться просто по имени?.. "Здравствуйте, дорогая Галина Ивановна"?.. Более дурацкое обращение и придумать трудно… После того, что между ними случилось, обращение по имени-отчеству прозвучало бы, как издевательство, ведь не на собрании они в сельсовете…

Звонок в дверь прервал его мучения. Пришла Лиля.

На лице её застыло такое трагическое выражение, что Алексей Иванович опешил: неужели она так глубоко переживает смерть совершенно незнакомой женщины?

– Очень прошу, ни о чём не спрашивай, – быстро заговорила Лиля, предвосхищая вопрос Богомолова. – Лучше сразу займёмся делами. Я тут список составила, – она вытащила из сумочки лист бумаги, – прикинула, что можно на завтра приготовить и что надо купить.

– Папа, ты почему меня не разбудил? – в дверях в ночной пижаме стоял заспанный Серёжка. – Одиннадцатый час уже!..

Но, увидев незнакомую женщину, смутился и пробурчал себе под нос:

– Доброе утро…

Лиля вдруг страшно обрадовалась:

– Доброе утро, Серёжа. Так вот ты какой!.. А я – однокурсница твоего папы. Мы с ним совершенно случайно позавчера встретились, сорок лет не виделись, и вдруг!.. Меня Лилей зовут… Это я пригласила вас обоих позавчера на спектакль Олега Ефремова, но вы… к сожалению, не смогли. Но ничего, в следующий раз как-нибудь… Верно?.. Вот и прекрасно!.. Товарищи мужчины, давайте быстренько обсудим мой список и – по магазинам!.. Времени у нас не так много, как кажется. Итак, слушайте!.. На поминках всегда полагаются блины. Это во-первых. Во-вторых, кутья… Это, Серёжа, рисовая каша с изюмом… Скажи, у вас мёд есть?.. Если нет, купим…

– Подожди, Лиля, – остановил её Алексей Иванович. – Не надо суетиться и не надо ничего покупать. Поминки устраивает станция "Скорой", где Наталья работала… В Склифе…

– Как же так? – растерялась Лиля. – Значит, список мой вам ни к чему?..

– Я только что разговаривал с главврачом… Иваном Сидоровичем. Он даже слушать меня не стал, когда я о поминках заикнулся. Так и сказал: "Мы друзей своих, как на фронте, провожаем!.."

Серёжка от радости даже вспыхнул весь:

– Я всегда говорил: дядя Ваня… человек!

– Так что давайте просто позавтракаем. У меня во рту тоже ни крошки не было. Серёжа, а ну-ка быстро зубы чистить! – и, когда тот вышел, обратился к своей студенческой подруге. – Ты по утрам чай или кофе предпочитаешь?

– Мне всё равно, – с усилием, пытаясь сдержаться, проговорила Лиля, но не выдержала и заревела, по-детски шмыгая носом и размазывая по щекам потёкшую из глаз чёрную тушь.

– Лиля, что с тобой?.. – растерялся Алексей Иванович. – Что случилось?.. Лиля!..

– Прости меня… Дуру… Не обращай внимания… – сквозь рыдания пролепетала она и заревела ещё громче.

– Как это "не обращать", если ты… так плачешь? Ты на себя в зеркало посмотри!.. Лиля, объясни, что у тебя стряслось?.. И умоляю, не реви!

Привлечённый рыданиями Лили на кухне появился перепуганный Серёжка.

– Папа, что тут у вас?.. Почему тётя Лиля плачет?..

– Я уже не плачу, – всхлипывая и пытаясь улыбнуться, она гордо вскинула голову. – С чего ты взял?.. Видишь, я уже совсем…

И не договорила. Слёзы по-прежнему душили её.

– Лиля!.. Немедленно прекрати!.. – Богомолов почти разозлился. – Не умею я слабый пол утешать!.

– Тётя Лиля! – Серёжка решил придти на помощь отцу. – Вот… Вы воды выпейте.

– Да, да… Спасибо, я сейчас… Это всё из-за Юрика.

Минут через десять, выпив полстакана валерьянки и смыв со щёк чёрные разводы, Лиля понемногу пришла в себя.

– Ну, рассказывай, – потребовал Алексей Иванович. – И давай по порядку. Как он тебя нашёл?

– А он меня не искал, – огорошила Богомолова университетская подруга.

– Как это "не искал"?!.. Ведь ты, насколько я понимаю, была абсолютно уверена, что его уже нет… – он был сбит с толку и от этого туго соображал. – Где же вы встретились?..

– В троллейбусе, – просто, как о чём-то обыденном, сказала Лиля.

Да!.. Конечно, не каждый день, но всё же случаются иногда в жизни человека события, которые иначе, как фантастическими, не назовёшь. И встреча Лапина с женой была из разряда именно таких. Он стоял в проходе набитого битком двенадцатого маршрута и пытался в людской толкотне читать книгу незнакомого ему прежде Ремарка. У романа было очень претенциозное название: "Время жить и время умирать", но этот немец задел его за живое, и Юрик что было сил пытался не обращать внимания на толчею. Вдруг кто-то постучал его по плечу, и нежный женский голос вежливо попросил: "Пожалуйста, передайте кондуктору на билетик". Он обернулся, чтобы взять деньги у симпатичной пожилой дамы и… остолбенел. Это была его жена Лиля, с которой он мысленно расстался навеки шесть лет тому назад, когда за его спиной с лязгом закрылась дверь тюремной камеры. Она тоже узнала его, слабо вскрикнула и потеряла сознание. В троллейбусе началась обычная в таких случаях суета: "Женщине плохо! – Остановите троллейбус! – На воздух, на воздух её! – Я на билет деньги передавал! – Ничего, оклемает-с я! – Действительно, если из-за каждой… – Постыдились бы, у человека обморок!.." Кондуктор дал сигнал водителю, и тот остановил троллейбус. Пассажиры, насколько это было возможно, расступились, и Лапин почти на руках вынес уже начавшую приходить в себя Лилю на воздух. Она прислонилась к фонарному столбу, лицо её было белым, как полотно, глаза лихорадочно блестели, дрожащие губы тихо повторяли: "Ты вернулся… Вернулся…"

– Вот так мы с ним встретились, – спокойно, почти без эмоций сказала Лиля. – Юрик проводил меня до дому и первым делом попросил у меня разрешения позвонить в Подольск. Я сначала не придала этому никакого значения, но, когда он по телефону стал говорить на непонятном мне языке, насторожилась. Потом, много позже я поняла: он говорил по-эстонски. Мы проговорили с ним до утра. Ждали, когда откроется метро. А без четверти шесть Юрик поцеловал мне руку и уехал… В свой Подольск!..

Она опять попыталась заплакать, но громадным усилием воли сдержалась и поведала мужикам горестную историю своего… мужа.

Юрик из лагеря вернулся не один. Вместе с ним в Москву приехала его новая «гражданская жена» Марта Хеске. До сорокового года она счастливо жила в Таллине вместе со своим мужем Тыну и дочкой Айри. Но, когда в Эстонию вошли советские танки, господина Хеске арестовали, потому что он был заместителем бургомистра Таллина и не выразил особого восторга по поводу оккупации его родного города. Гласного суда над ним не было, но людская молва донесла, что на третий день после ареста гражданина Хеске расстреляли. Вскоре после гибели мужа у Марты забрали дочь Айри и отправили малышку в детский дом куда-то в Россию. Марта не могла с этим смириться. Она ходила по всем инстанциям, сначала просила, потом угрожала, требовала и так надоела бдительным чекистам, что те сначала выслали её в Казахстан, чтобы не мешала «работать», а когда началась война, вообще дали пять лет за шпионаж в пользу Германии и вывезли в один из мордовских лагерей, где она, по их замыслу, должна была проститься с этим грешным миром. От неизбежной гибели нежную, хрупкую эстонку спасло то, что она, как оказалось, была великолепным врачом. Однажды, на её счастье, заболел начальник лагеря, в котором отбывала свой срок Марта, майор Проценко Павло Мыколаевич. Всё тело его покрылось мелкой красной сыпью. Сыпь эта нестерпимо чесалась, майор не мог совладать с собой и расчёсывал прыщики так, что вся кожа его превратилась в кровавую коросту, а температура зашкаливала за сорок. Местные врачи никак не могли поставить диагноз и были в страшной панике, потому что, в случае гибели доблестного майора им грозила «десятка без права переписки». Марта служила в санчасти лагеря санитаркой и, увидав трудно переносимые муки Проценко и отчаянное замешательство врачей, попросила у них зелёнки и, смазав каждый прыщик на теле Павло Мыколаича изумрудной жидкостью, предписала делать это по три раза ежедневно. И что же?.. После первой процедуры «гражданин начальник» стал чесаться гораздо меньше, на второй день прекратил вовсе, а на третий, когда температура начальственного тела опустилась до отметки тридцать семь и семь, весь медицинский персонал санчасти вздохнул с облегчением. Стало ясно – Проценко спасён!.. «Что же это была за болезнь?» – робко спросили Марту. «Ветрянка», – коротко и безапелляционно ответила она. «Как ветрянка?!.. Ведь этой болезнью болеют только маленькие дети!» – «Ошибаетесь, – успокоила их Марта. – У взрослых она протекает в более острой форме. Главное, чтобы осложнений не было…» Могучий организм Проценко с честью справился с возможными осложнениями, и уже через неделю его лающий бас опять гремел над территорией лагеря. Врачи только руками развели. Поправившись, Павло Мыколаевич властью, данной ему не Богом, но довольно высоким начальством, назначил Марту заведовать санчастью, а когда в сорок четвёртом его перевели из Мордовии на Колыму, прихватил свою спасительницу с собой. И там, в райцентре Сусуман, Марта задержалась на долгие тринадцать лет. Когда срок её отсидки истёк, Проценко добился, чтобы ей добавили ещё пару лет, а по завершении и этого срока вывел Марту «на поселение», то есть сделал её свободной, но только в пределах Колымского края. И вот теперь «товарищ»… Уже не «осужденная», а именно товарищ Хеске заведовала в Сусумане терапевтическим отделением районной больницы.

Именно тут, в Сусумане, она встретила Юрика Лапина.

Судьба к нему тоже была достаточно благосклонна. Конечно, странно говорить так о человеке, который почти десять лет провёл в одном из самых страшных мест на земле, но факт остаётся фактом. Во-первых, Юрик выжил, несмотря на все самые пессимистические предсказания по этому поводу на его счёт. А во-вторых, ему не довелось испытать в полной мере, что это такое – работа в золотоносной шахте на прииске. Дело в том, что Юрик прекрасно печатал на машинке, а для начальника прииска, латыша Лациса Эльмара Яновича, это была премудрость за семью печатями. Потея и проклиная всё на свете, он остервенело тыкал указательным пальцем по клавишам ненавистной ему машинки, и в результате документы из его "Ундервуда" выходили корявые, с множеством опечаток и исправлений. Поэтому, когда он случайно узнал, что в седьмой бригаде работает "доходяга", который печатает, как пишет, он тут же призвал "доходягу" к себе, усадил за канцелярский стол, заставил перепечатать передовицу из "Правды" и, когда убедился, что перед ним действительно высококлассный мастер машинописи, уже не отпускал "доходягу" от себя ни под каким видом. А когда Лапин внезапно заболел крупозным воспалением лёгких, страшно перепугался и даже отправил его с попутной машиной в Сусуман. А Сусуман – это, почитай, для тутошних зэков то же самое, что для французов Париж. Столица!.. Юрик едва доковылял до дверей больницы и рухнул на пороге без сознания. Состояние его было отчаянно безнадёжное. Как говорится в таких случаях: "заказывай панихиду". Но Марта Хеске категорически с этим не согласилась и буквально за уши вытащила Лапина с того света.

Ну, разве это не везение?

Потом они довольно долго не виделись и встретились нечаянно вновь только в управлении колымских лагерей, когда оформляли реабилитацию. Но и того времени, что провёл Юрик в больнице, хватило им для того, чтобы два одиноких и никому не нужных человека потянулись друг к другу. Можно назвать это притяжение взаимной приязнью, тоской о прошлом и навсегда утерянном, или даже любовью (какое в их ситуации это имело значение?), но новая встреча только укрепила в них желание быть вместе. Поэтому в Москву они вернулись вдвоём. И, пока шло оформление документов на получение Лапиным квартиры, поселились у подруги племянницы Юрика в Подольске. В Таллин Марта возвращаться не захотела. Слишком счастливые годы она там прожила и слишком большое горе там испытала. Поэтому Подольск и перспектива получить отдельную квартиру в Москве были для неё настоящим счастьем. Ведь даже из Сусумана ей не хотелось бежать на Большую землю, потому что там её никто не ждал и возвращаться ей было не к кому. А значит, незачем.

У Юрика ситуация была совсем иная. В Москве у него оставалась жена, и он вполне мог рассчитывать на то, что она ждёт его. Но за девять лет, проведённых в лагере, Лапин не получил от неё ни одного письма, хотя сам в течение нескольких лет писал ей регулярно – два раза в месяц. Не знал бедный Юрик, что его письма, отправленные по московскому адресу, никак не могли сами собой попасть в Архангельскую область, где отбывала свою ссылку его драгоценная Лилечка. Поэтому через три года, безплодных попыток как-то связаться с женой, он перестал писать, а ещё через год мысленно простился с нею и стал считать себя совершенно свободным от каких бы то ни было супружеских обязательств. Хотя глубоко запрятанное внутрь чувство вины нет-нет да и давало знать о себе острыми уколами ноющей совести.

Всё это рассказал Лапин своей… бывшей жене, время от времени целуя её вздрагивавшую руку, которую держал в своих длинных узких ладонях.

– Он всё повторял: «Прости меня!.. Прости меня!..» А в чём он виноват?.. Нет, Лёша, ты скажи, в чём он виноват?..

Алексей Иванович был смущён. Он понимал страдания этой несчастной женщины, он сочувствовал ей всей душой, но не знал, чем помочь… Как утешить?..

– Лиля ты не думай об этом… Никто ни в чём не виноват. Просто Господь так распорядился…

– Лукавишь, Богомолов!.. Ох, лукавишь!.. Нет, милый ты мой, я одна во всём виновата!.. Я одна!

– Извини, не понимаю! – Алексей Иванович действительно не понимал. – Ты-то в чём виновата?!..

– Я не ждала Юрика… Понимаешь?.. Он надеялся на меня, писал, ждал ответа, а я… Я почему-то решила… О!.. Какая я идиотка!., почти с самого начала решила, что он умер. Слабая, малодушная дура! И Господь поделом наказал меня!.. Ох, как наказал!.. Не веришь в чудо?.. Так вот – на тебе!.. Получи!.. Не смотри на меня так, Серёженька. Я не сумасшедшая, нет. Я маловерная! А за это надо наказывать, не жалея.

Серёжа, действительно, смотрел на Лилю широко раскрытыми глазами. Он не всё понял из того, что она рассказала (слова "Сусуман", "доходяга" он слышал впервые), а главное, мальчишка никак не мог понять и примириться с тем, что у человека может быть две жены. "Любовницы" ещё куда ни шло (он успел тайком от мамы прочитать томик рассказов Мопассана), но две жены – это уже слишком. Однако он понимал, что эта бедная женщина очень любила двоеженца Юрика, и мальчишке было искренне жаль её.

– Помнишь, как у Симонова? – неожиданно спросила Лиля. – "Как я выжил, будем знать только мы с тобой. Просто ты умела ждать, как никто другой". В этом всё дело: я не умела ждать. На Пинеге я знала одну женщину, тоже ссыльную… Так вот ей подробно рассказали, как расстреливали её мужа, а она всё равно… Ни за что не хотела верить, и помню, всё повторяла: "Пока не увижу его могилу, буду ждать. И дождусь!.." Дай-то ей Бог!..

Она замолчала и стала зачем-то очень внимательно рассматривать длинную трещину в штукатурке на потолке.

– Вот голова дырявая! – Алексей Иванович с досады хлопнул себя ладонью по лбу. – У меня же на сегодня два билета во МХАТ!.. На "Марию Стюарт" с Тарасовой.

И он достал из кармана пиджака две зеленоватые бумажки с вечной чайкой в левом верхнем углу.

– Что с ними делать?

– Дай мне, – Лиля протянула руку. – Билеты на Тарасову ни в коем случае не должны пропасть. Знаешь, какой лом на этот спектакль? Люди ночи в очереди выстаивают, лишь бы попасть. Даже на галёрку, а у тебя второй ряд бельэтажа. У билетных спекулянтов такие места втридорога идут. Я вас с Серёжей на следующий спектакль устрою, позвоню Эдельману, и дело в шляпе. А этими позволь мне распорядиться?

Алексей Иванович кивнул. Лиля страшно обрадовалась.

– Я позвоню, можно?

Она набрала номер и долго ждала, пока кто-нибудь возьмёт трубку.

– А кто такой этот всесильный Эдельман? – пока Лиля ждала ответа, шёпотом спросил Богомолов.

– Мхатовский администратор, мой приятель… Погоди… Марта, здравствуйте. Это говорит Лиля… – она на секунду замялась, видимо, не зная, как представиться, – … университетская подруга Юрика… Ах, он вам всё уже рассказал?.. Тем лучше, не надо притворяться… Я вам вот по какому поводу звоню… Не волнуйтесь, ради Бога!.. И просить прощения у меня вам абсолютно не за что… Марта, милая, выслушайте меня, пожалуйста!.. Да, да… Конечно, встретимся и обо всём поговорим… У меня на сегодня два билета во МХАТ… Послушайте!.. Очень хороший спектакль… "Мария Стюарт" Шиллера… Абсолютно серьёзно, и никакого подвоха тут нет… Давайте мы с вами так договоримся: я оставлю билеты у администратора, а вы вечером вместе с Юриком просто придёте в театр, только пораньше – минут за сорок… Иначе можете не успеть пробиться к окошку… К окошку администратора, естественно… Там огромная толпа будет… Ничего страшного… Скажете: "На фамилию Лапин", – и просто возьмёте два билета. Денег платить не надо… Как почему?.. Это мой подарок… И благодарить меня тоже не надо, ведь вы на Колыме, думаю, не часто ходили в театр… Всё!.. Всё!.. До свиданья! Я вам ещё позвоню… Обязательно… Может, завтра… Или послезавтра… Узнаю, понравился ли спектакль. Пока! – и она быстро положила трубку на рычаг. – Уф!.. Никогда бы не подумала, что разговор с… женой Юрика будет для меня таким… таким… – она так и не нашла слова, чтобы определить, каким был этот разговор, и тихо добавила: – Даже в пот бросило…

– Молодчина, Лиля, – улыбнулся Алексей Иванович. – Так и надо.

– Ты думаешь? – она ухмыльнулась и вдруг спросила резко и неожиданно. – У тебя водка есть?.

– Я здесь не хозяин, – ответил ошарашенный Богомолов, – не знаю.

– У мамы где-то спирт должен быть, – робко вмешался в разговор взрослых Серёжа. – Если хотите, я поищу.

– Поищи, пожалуйста, а то на душе такая слякоть и дрянь, что в пору вешаться. – взмолилась Лиля.

Мальчишка быстро вышел из кухни.

– Думаешь, поможет? – Богомолов спросил просто так, наперёд зная ответ.

– Помочь не поможет, но остроту чувств прибьёт. Прости, Алёша, просто я боюсь, не выдержу.

На кухню вернулся Серёжа. В руках у него был пузырёк тёмно-зелёного цвета.

– Кажется, это он.

Лиля взяла с кухонного стола первую попавшуюся чашку, вылила туда всё содержимое пузырька и залпом опрокинула в рот. Охнула, сморщилась, как сушёная груша, и с трудом вытолкнув из себя воздух, хриплым шёпотом произнесла:

– Неразбавленный!..

– Ты в порядке? – заволновался Богомолов.

– В абсолютном!.. – она резко встала, покачнулась, однако на ногах устояла, жестом остановила Алексея Ивановича, который вздумал её поддержать. – Лёха! Не суетись!..

– Ты дорогу домой найдёшь?

– Не боись!.. Ну, пацаны, выходит, я вам сегодня не нужна… Пойду… Спасибо за угощение… За всё!..

– Нас-то за что благодарить?

– За то, что дали душу отвести… Короче, я же сказала – за всё!.. Вечером позвоню. Пока!.. – и заплетающейся походкой направилась в прихожую.

Когда за Лилей закрылась дверь, Серёжка покачал головой и с тревогой спросил отца:

– Как же она теперь?..

Отец обнял его за плечи.

– Никогда не давай горю сломить себя. Самое последнее дело – ныть и слёзы по щекам размазывать. А Лиля… Она выдержит… Кто через лагерь прошёл, тому сам чёрт не страшен… Прости, Господи!..

Потом они долго пили чай и молчали, изредка посматривая на часы. Ждали, когда придёт срок, чтобы ехать в Склиф.

– Папа, тебе, наверное деньги нужны? – очень серьёзно, по-взрослому спросил Серёжа.

– Да нет, хватает пока. А почему ты спрашиваешь? Хочешь одолжить?

– Зачем одолжить?.. Мы же теперь вместе живём… Просто дать.

– А у тебя что? Лишние завелись?

– Зачем лишние? Мама говорила: Лишних денег никогда не бывает". Погоди, я сейчас.

Он быстро вышел из кухни и через минуту вернулся с пачкой облигаций в руках.

– Вот, – и протянул пачку отцу. – Мама оставила. Это облигации "Трёхпроцентного выигрышного займа". Мама объяснила, что их можно продать в любой сберкассе в любой момент. Конечно, какие-то копейки ты при этом потеряешь, но, в принципе, очень удобно. Как сказала мама, это – "живые деньги". Я тогда удивился, зачем она показала, где они лежат, а сейчас понимаю… Ты, я думаю, тоже.

Богомолов был потрясён. Конечно, она знала, что безнадёжно больна, и сделала всё, от неё зависящее, чтобы Серёжка хотя бы первое время после её… кончины ни в чём не нуждался. Не маялся в длинных очередях в юридических и нотариальных конторах в ожидании оформления наследства.

– Положи их на место, сынок. Пусть себе спокойно лежат. Это мама лично тебе оставила. А нам с тобой и того, что у меня есть, за глаза хватит. Недаром же я с каждой пенсии тысячу откладывал. В деревне денег не много надо. Вот и удалось малость скопить. Я про себя всё думал – зачем?.. Теперь пригодились. Спрячь.

И опять надолго замолчали. Каждый думал о своём. Делать им было нечего, идти некуда. Оставалось одно – ждать… Какое это было мучение!..

Вдруг Алексей Иванович спохватился:

– Серёжка!.. Надо для мамы одежду собрать.

– Зачем? – удивился сын.

– Не можем мы её в больничной рубашке хоронить. Напоследок она должна быть красивой. Какое из платьев у неё было самое любимое?..

Парнишка на секунду задумался, потом решительно пошёл в мамину комнату, резко распахнул дверцы шифоньера, и вдруг оттуда повеяло слабым дыханием знакомых духов.

– "Красная Москва", – определил Богомолов.

– Откуда ты знаешь? – удивился парень.

– Настенька тоже эти духи любила, – ответил Алексей Иванович.

Из немногочисленного гардероба Натальи мужчины выбрали тёмнозелёное панбархатное платье с широким белым воротником и белые туфли "лодочкой".

Алексей Иванович крепко обнял сына за плечи и тихо сказал на ухо.

– Держись, сынок!.. Нелёгкое испытание тебе сейчас предстоит.

Серёжа кивнул:

– Знаю.

– Ты одно помни: в гробу уже не мама будет лежать, а всего лишь её оболочка. А всё то, что ты любил в ней, чем любовался, чему радовался, уже покинуло эту оболочку и устремилось в другую жизнь. Вечную. Придёт срок, и вы там обязательно встретитесь.

– Ты хочешь сказать: мама не умерла? – спросил отца сын, сильно волнуясь.

– Смерти нет. Просто в этой земной жизни наша безсмертная душа поселяется в наше бренное, смертное тело. А когда заканчивается эта земная жизнь, покидает его. Как?!.. В каких формах она живёт там… за гробом, нам знать не дано. И не надо. В этом – величайшая мудрость Господня.

– Почему "мудрость"?.. Я не согласен. Было бы гораздо лучше, если бы мы всё знали заранее.

– Ошибаешься, сынок. Не всегда знание – благо. Если бы мы всё заранее знали, никакой разницы между этим миром и тем для нас не было бы.

Одёжка стала тебе мала, ты пошёл в магазин и купил другую. Что-то вроде этого. А переход души в загробный мир – это не экскурсия, не поездка на дачу. Это – величайшее таинство!.. И таинством должно оставаться. Чтобы душа человеческая трепетала перед встречей с Создателем нашим. Понимаешь, сынок?

– Не совсем… То есть умом понимаю, но реально представить никак не могу.

Отца тронула сыновняя искренность.

– А ты не отчаивайся, придёт время, до всего сам, собственным умом дойдёшь. Ну, кажется, всё взяли? – Богомолов похлопал по чемоданчику, в котором лежала одежда для Натальи. – Пошли.

Но, когда вышли, уже на лестнице, Серёжа повернул обратно.

– Куда ты?

– Папа, подожди! Мы же цветы забыли!

– Не волнуйся, сынок. Цветами в храме иконы украшают, а не покойников. Завтра на кладбище – другое дело, там они к месту.

Савушкин уже ждал их. Он принял чемоданчик с одеждой и сказал, как бы извиняясь.

– Я в церковь с вами, ребятки, не поеду. Здесь дел по горло. Но пошлю с вами двух наших хлопцев. Они помогут, – и скрылся за дверью, на которой висела картонная табличка с привычной для советского человека надписью: "Посторонним вход запрещён". Даже в морге подавляющему большинству живущих в Москве людей, непонятно когда и кем, было присвоено грозное звание "посторонних".

Серёжка жутко волновался: вся спина похолодела, на лбу выступил пот, его бил озноб, и он никак не мог унять эту дрожь. Никогда прежде он не видел покойников вблизи, но испытывал к ним какой-то мистический ужас. Особенно после того, как в восьмилетием возрасте тайком от мамы прочитал повесть Гоголя "Вий". Умершая Панночка снилась ему с удручающим постоянством, и он всякий раз кричал во сне, когда она летала по его комнате в своём гробу, громко хохотала и грозила ему своим зелёным пальцем. Он понимал, что всё это происходит во сне, изо всех своих сил пытался проснуться и не мог, и от этого становилось ещё страшнее и безысходнее. Когда же он просыпался, она вдруг высовывалась в тёмном углу из-за шкафа и опять грозила пальцем. Это она шевелила штору на окне, это она скрипела половицей прямо под его кроватью.

И что бы там ни говорил отец о безсмертной душе и бренной оболочке, но реально увидеть в гробу маму было так страшно, что хотелось без оглядки бежать отсюда. Но он, как пришитый, сидел на скамейке рядом с отцом и, внутренне содрагаясь, ждал: вот сейчас откроется дверь, куда ему, "постороннему", вход запрещён, и… Дверь, действительно, отворилась, оттуда показалась вихрастая голова молодого парня, который проговорил бодрым, полным неиссякаемого оптимизма голосом: "Выходите к подъезду. Можем ехать!" И скрылся.

Серёжка вздохнул с облегчением.

У подъезда стоял старенький "ЗИС", на борту которого проглядывал сквозь облупившуюся белую краску красный крест. Дверца машины была открыта и в глубине, на месте, куда обычно укладывают носилки с больным, виднелся красный гроб.

– Игорь… Олег… – представились молодые ребята в белых халатах, надетых поверх курток. Один вихрастый, тот, что сказал им, чтобы они выходили, был Игорем. Второй – худой, длинный с гладко зачёсанными на прямой пробор волосами – оказался Олегом.

– Садись рядом с водителем, – предложил сыну Алексей Иванович. Он понимал состояние парня и хотел хоть чем-то ему помочь.

– Нет, ты вперёд садись, – наотрез отказался Серёжка. – А я здесь… Рядом с мамой.

В храме было празднично, радостно.

По мраморным плитам пола чуть слышно шелестели людские шаги, и негромкий людской говор создавал атмосферу какой-то особой торжественности. Ярко горели свечи, и освещённое их колеблющимся светом лицо Натальи казалось прекрасным. И в самом деле, черты лица разгладились, исчезла ироничная складка в углах рта, закрытые веки скрыли обычно настороженный, колючий взгляд, а плотная марлевая повязка вокруг головы придавала её лицу иконописное выражение.

Кто-то осторожно коснулся его плеча. Серёжка, не взглянув даже, понял – отец.

– Посмотри, какая она красивая… – и Алексей Иванович протянул сыну две свечки.

– Зачем они мне? – спросил тот.

– Одну поставь "на канун". Видишь, перед распятием много свечей горит. И каждая из них – это молитва перед Всевышним за умершего, чтобы простил грехи, чтобы упокоил в раю. А вторую перед "Иверской" поставь.

– Я не понял, перед чем?

– Не перед "чем", а перед Кем. Перед "Иверской иконой Божьей Матери". Вон она, видишь?.. В левом приделе. Большая в серебряном окладе… И попроси, чтобы помогла тебе Царица Небесная в эту тяжкую годину, чтобы силы дала не сломиться, с достоинством несчастье перенести.

Серёжа всё сделал так, как советовал отец. Когда ставил свечку "на канун", то тихо попросил про себя: "Боженька! Пусть мама в раю будет. Ладно?" А перед "Иверской" слегка замешкался: фитилёк свечки спрятался в воск, и от этого она никак не хотела загораться. "Не торопись", – послышался ему тихий ласковый голос. Серёжа поднял голову. Прямо на него смотрели добрые скорбные глаза Богоматери. Уж кто-кто, а Она-то знала, как тяжело потерять близкого, родного человека, и потому печалилась и сокрушалась со всеми скорбящими. Не отдавая себе отчёта в том, что он делает, повинуясь необъяснимому душевному порыву, Серёжа не выдержал, опустился перед Ней на колени и стал молиться. Он никогда не делал этого раньше, он не знал ни одной молитвы, поэтому слова у него путались, цеплялись одно за другое, иной раз вообще пропадали или неожиданно выскакивали откуда-то из-под сознания, мешались, комкались, но он не обращал на это внимания и… молился. Горячо, страстно. Сокрушаясь и радуясь, надеясь и… Веруя!..

Наутро, в день похорон, Серёжка проснулся очень рано. За окном было ещё темно, отец тихонько похрапывал, лёжа на раскладушке, громко тикали стенные часы, и под этот ритмичный ход равнодушного времени он лежал, уставившись в потолок, по которому уличные фонари раскидали причудливые тени, думал и вспоминал.

В детском саду на ёлке он напрочь забыл стихотворение, которое должен был прочитать на торжественном утреннике. Как он мог забыть?!.. Ведь вызубрил стих ещё за две недели до праздника. Серёжка и теперь его помнит: "Детвора не хочет спать сегодня. Новый год торопится сюда. На вершине ёлки новогодней ярко светит красная звезда!" Он видел, как, сгорая со стыда, густо покраснела мама, как она силилась подсказать ему первые слова, но он ничего не слышал. Он смотрел в ярко-синие насмешливые глаза Люськи, не мог вспомнить ни слова и понимал одно – он погиб!.. А скандал в третьем классе! Его выбрали старостой и велели собрать на анализы мочу. Но Серёжке не захотелось возиться со всем этими пузырьками и бутылочками, которые ребята принесли на следующий день. Он слил их содержимое в литровую банку, на которую наклеил бумажку с надписью "3-й Б" и отдал школьной медсестре. Какой поднялся скандал!.. Его грозились выгнать из школы, завуч Климентина Ивановна извергала громы и молнии, а мама, пытаясь сдержать смех, старалась убедить её, что у сына были самые добрые намерения и он ни над кем не собирался издеваться. А первые попытки тайного табакокурения!.. На чердаке соседнего дома собралась компания из четверых одноклассников… Кажется, это было в третьем… нет, во втором классе. Они купили на каждого по пачке "Примы" и, изображая завзятых курильщиков, "выкурили" по пять сигарет. Чтобы уничтожить предательский запах изо рта, Серёжка, вернувшись домой, пять раз вычистил зубы мятной пастой и был уверен в своей полной безнаказанности. Каково же было его удивление, когда мама, едва переступив порог дома, строго спросила: "Курил?!" Не знал бедняга, что, прикуривая, он огнём спички спалил себе все ресницы, так что "следы преступления" в буквальном смысле слова были у него на лице!.. А как осуществилась его заветная мечта?!.. Ещё в четвёртом классе он загорелся идеей купить фотоаппарат. Каждый день он заходил в фотомагазин на Петровке и любовался сверкающей оптикой и хромированными деталями фотокамер. При этом для того, чтобы осуществить мечту, предстояло решить всего две проблемы. Проблема номер раз: какой аппарат купить, "ФЭД" или "Зоркий"? Проблема номер два: полное отсутствие денежных средств на эту покупку. Полтора года, отказывая себе во всём, экономя на школьных завтраках и походах в кино, Серёжка копил эти средства. Чтобы избежать ненужных расспросов, накопленные деньги прятал в карман старой маминой куртки, которая висела в коридоре на вешалке: вот уже несколько лет мама к ней даже не притрагивалась. Как же он был потрясён, когда однажды, вернувшись из школы, он не обнаружил куртки на привычном месте!.. Оказывается, мама за ненадобностью выбросила её на помойку, не проверив содержимое карманов. Горе Серёжки было огромно, и он не смог скрыть его от матери. По его подсчётам до заветных семисот восьмидесяти пяти рублей оставалось всего каких-то… полгода!.. Рыдая, он признался маме в своём финансовом крахе, ожидая разноса за свою глупость. А она, ни слова не говоря, взяла его за руку, отвела в магазин на Петровке и купила сыну новенький "ФЭД"!..

Резкий звонок будильника прервал его воспоминания.

Взволнованные и сосредоточенные в ожидании предстоящего события отец с сыном быстро встали, умылись и начали собираться. Серёжа приготовил свой выходной костюм ещё со вчерашнего вечера и теперь с горечью подумал, что надевает тёмно-серую чешскую пару всего второй раз в жизни: мама купила костюм перед новым учебным годом, и первого сентября Серёжка очень гордился, что в обновке выглядит совсем взрослым. Разве знал он тогда, что в следующий раз наденет её по такому страшному поводу. От завтрака Алексей Иванович отказался, поскольку решил причаститься после литургии. Серёжа последовал его примеру.

Когда они вышли на улицу, шёл дождь. Осень вовсю вступала в свои права, и резкий порывистый ветер налетал время от времени, давая понять: бабьему лету пришёл конец.

– Боюсь, в такую погоду народу придёт немного, – вздохнул Серёжа.

– Не говори "гоп". Поживём, увидим.

И действительно, поначалу в храме было малолюдно. Только Савушкин, подчёркнуто торжественный и серьёзный, встретил их на ступенях. Он мрачно курил, не обращая внимания на моросящий дождь. Но постепенно стали подходить и другие, так что к концу литургии вокруг гроба Натальи собралось много людей. Проститься с ней пришли сослуживцы, трое однокурсников, фронтовые друзья, соседи по дому, бывшие пациенты.

– Вот видишь, – Богомолов был искренне рад, что мрачному прогнозу сына не суждено было сбыться. – Посмотри, сколько народу собралось. Любили твою маму, Серёжа… Очень любили… Гордись…

Совершив чин отпевания, отец Иоанн обратился к собравшимся с кратким словом.

– Дорогие братья и сестры!

Любовь – это не только и не столько наслаждение. Любовь – это, прежде всего, боль. И страдание. Заболел ребёнок. Поглядите, что с матерью делается!.. Да она сама готова метаться в жару, сама готова глотать лекарства и принять на себя вдесятеро больше страданий, только бы дитя было здорово. Вот она – любовь!.. Материнская любовь! Но ведь это – её кровинушка, её родное, неотделимое! А как быть с чужими?.. Может ли она точно так же любить соседа, или знакомого, или вовсе постороннего человека? Найдутся ли у каждого из нас такие душевные силы, чтобы боль чужого стала нашей собственной? Чтобы его страдания отзывались в нашей душе таким же сильным и личным чувством?.. Думаю, не всегда и не у всех. А ведь сострадание – это и есть самая истинная любовь. Потому что никакой корысти в ней нет… Да и быть не может… Какая корысть в том, что ты ближнего своего пожалеешь?.. Но оглянемся на себя. Что мы любим больше всего на свете? Мы самих себя жалеть любим! Очень любим повздыхать и поплакаться: мол, какие же мы бедные и несчастные! Иной раз у человека простая царапина, а он вопит так, словно насмерть раненный, и в жилах кровь стынет, и в самом деле начинаешь верить: страшная беда приключилась – гибнет человек. А настоящее горе всегда втихомолку живёт. Настоящая боль редко-редко наружу воплем вырывается… Это уж когда совсем невмоготу становится… А у русского человека особенно. Русский человек очень застенчив по натуре и не любит, когда на него особое внимание обращают, когда в его сторону пальцем тычут. Он напоказ только товар на базаре выставляет. Мне недавно один прихожанин пожаловался: "Мне, – говорит, – страдания всю душу иссушили". Думаю, неправ человек. От страданий душа богаче становится, а сушит её чёрствое равнодушие и скука сердечная… А наш Спаситель?!.. Пригвожденный к кресту, Он испытывал такие муки, которые нам, обыкновенным людям, даже представить страшно. А вокруг бесновалась толпа. Люди, которые ещё неделю назад при входе в Иерусалим встречали Его пальмовыми ветвями и криками "Осанна!" и ради которых он принял на себя эти крестные муки, теперь плевали ему в лицо и кричали: "Распни!.. Распни Его!" А Он молился за них и просил Отца Своего: "Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят…" Боже!.. Как Он страдал!.. Как страдал…

Отец Иоанн помолчал немного. О чём-то своём, личном, подумал.

– Истинно счастлив лишь тот, кто печётся не о своём животе, а болеет душой за ближнего своего. Посмотрите, сколько вас здесь! Вы все пришли сюда, в храм, не корысти ради, а по искреннему движению души вашей захотели поклониться той, которая отдала вам когда-то частицу своего сердца, кроху своей любви. Я в мирской жизни тоже был хирургом и знаю, что такое врачевать с любовью и без… Равнодушных врачевателей народ "коновалами" называет. И поделом. А эта слабая и красивая женщина на фронте среди крови и грязи, среди матерщины и уродства смерти сумела сохранить своё высокое предназначение – любить и быть любимой. Вечная ей память!.. И да упокоит Господь нежную душу её в горних селениях Своих! Аминь!..

Многие, слушая отца Иоанна, плакали. Серёжа держался из последних сил. Алексей Иванович смотрел на сына, болел за него душой и радовался – горе своё мальчишка переносил с удивительным достоинством. И только на кладбище, когда по крышке гроба заступали молотки, он не выдержал и разрыдался.

– Не смущайся… Плачь, мальчик мой, плачь, – отец прижимал его к себе, гладил по волосам. Израненное сердце его разрывалось от нежности и любви.

Красный уголок не смог вместить всех, пришедших помянуть Наталью Григорьевну Большакову. Люди толпились в коридоре, им со стола через головы передавали разведённый спирт и закуску. Громких речей никто не говорил, и, может поэтому, создавалось впечатление, что тут собралась огромная семья.

К Богомолову с трудом протиснулся Иван Савушкин.

– Давай, Лексей, Наташку помянем!.. Я ведь её тоже любил без памяти и завидовал тебе до чёртиков!.. Но куда мне?.. Со свиным рылом в калашный ряд!.. Да она и не знала об этом…

Не чокаясь, они выпили.

– Что думаешь дальше делать?

Алексей Иванович почесал затылок, вздохнул.

– Если бы знать!..

– А я тебе так скажу, – казалось, Савушкин без его ведома уже принял решение, – забирай Серёгу и увози в деревню к себе. Мальчишке оклематься надо, а здесь не получится. Слишком многое напоминать о матери будет.

– Я бы с радостью, но не так-то это просто, дядя Ваня. А школа?

– Что школа?.. У вас в деревне что?.. Школы нет?

– Почему?.. Есть.

– Так что же тебе мешает? – удивился Иван Сидорович.

– Умная голова, сам посуди: какая школа в Москве, а какая в Дальних Ключах. Разве можно сравнить?.. А ещё – театры, музеи, развлечения… Нет, это, я думаю, не вариант…

– Для Серёги сейчас главное – нервишки в порядок привести, а не достоинствам московского образования умиляться. И потом, ты же не навечно его к себе забираешь. После Нового года привози обратно, если так столичная жизнь тебя манит. А что уехать ему сейчас отсюда надо, это точно. Поверь.

Домой отец с сыном возвращались пешком. Савушкин предлагал воспользоваться всё тем же стареньким «ЗИС» ом, но Сергей наотрез отказался.

– Мы как-нибудь сами, дядя Ваня, домой доберёмся.

И вот теперь они шли по мокрой после дневного дождя Сретенке и молчали. Серёжа глубоко засунул руки в карманы пальто, поднял воротник, так что, глядя на него сбоку, можно было увидеть только кончик носа и выбившуюся из-под фуражки прядь каштановых волос. О чём он думал?.. Что творилось в его душе?.. Алексей Иванович ни о чём не спрашивал, не пытался вызвать сына на разговор. Ждал. Придёт время, сам заговорит, а если не заговорит, значит, не признал ещё в Богомолове близкого человека.

У Сретенского бульвара, на перекрёстке, горел красный свет, и они остановились, дожидаясь зелёного.

– Погоди, у тебя шнурок развязался, – сказал Алексей Иванович и присел на корточки, чтобы завязать.

– Пап, а что ты скажешь, если мы с тобой поедем в деревню?.. К тебе…

Богомолов опешил, поднял голову и снизу вверх посмотрел на сына:

– Ты не шутишь?..

– Как ты к этому относишься?.

Алексей Иванович совершенно растерялся. Что ответить?.. Конечно, он был бы счастлив, безконечно счастлив уехать с сыном домой, в Дальние Ключи и не маяться больше длинными зимними вечерами от безпросветного одиночества и тоски. Но сколько сразу возникало проблем!.. И все они казались неразрешимыми… Бросить школу?.. Квартиру?.. Налаженный городской быт?.. Товарищей… То есть, по сути, начать новую жизнь?.. Возможно ли это?!.. Выдержит ли городской парнишка все неудобства непростой деревенской жизни?.. На его счастье, мокрый шнурок всё время выскальзывал из рук, никак не хотел завязываться, и за этим занятием отец пытался скрыть своё замешательство.

– Пусти, я сам, – мальчишка тоже присел на корточки и в одну секунду завязал непослушный шнурок. – Ты мне не ответил.

– Я бы, Серёжа, с радостью, но школа… – Алексей Иванович схватился за первое попавшееся.

– Что школа?.. У вас в Дальних Ключах что, школы нет?..

– Есть, но разве сравнишь её с московской?

– Ерунда!.. Если человек с головой, в любой школе учиться можно… Короче, ответь мне прямо: ты хочешь чтобы мы уехали из Москвы вместе?.. Если нет, скажи, не стесняйся, – строго, с каким-то вызовом Серёжка спросил отца.

– Очень хочу, – выдохнул тот.

– Вот и отлично! – Сергею было абсолютно до лампочки, что будет со школой, с квартирой и со всей прочей ерундой, которая для взрослых почему-то представлялась такой значительной, важной. – Значит, завтра идём на вокзал и покупаем билеты. Согласен?..

Честно говоря, не знал Богомолов, радоваться ему или сокрушаться.

Впрочем, какое это имело теперь значение?..

КОНЕЦ ПЕРВОЙ части

Часть Вторая

Пётр

В наше время «озверение» мира приняло страшные размеры… Имя нашему веку – АПОСТАСИЯ (отступление). И я боюсь, что только умножение бедствий теперь может привести людей к тому страданию, которое вызовет в них снова способность воспринимать свое первобытное, по образу Божию, естество. Тогда воцарится мир на земле… Необходимо прежде всего возрождение человека в духе, необходимо очеловечение сего звериного мира…

Архимандрит Софроний, «Письма в Россию», 3 июня 1966 г., Свято-Иоанно-Предтеченский монастырь.

1

Повсюду в городе чувствовалось приближение Нового года. Сквозь заиндевевшие по краям витрины магазинов проглядывали важные деды-морозы из папье-маше с мешками подарков за спинами и разнокалиберные снегурочки, стоящие посреди ватных сугробов. Еловые лапы, подвешенные к потолкам серебряной канителью, лениво роняли на их головы зелёные иголки, а лёгкий морозец на улице приятно пощипывал раскрасневшиеся щёки горожан, торопливо снующих по заснеженным тротуарам в поисках дефицитных продуктов для новогоднего стола. В самых неподходящих местах возникали стихийные очереди: то, глядишь, шпроты «выбросили», то голубых от хронического недоедания голых цыплят, а то и свиные «голяшки» для холодца. На ёлочном базаре возле кинотеатра «Призыв» торчали облезлые палки «зелёных красавиц», а совсем рядом, в подворотне, ловкие молодые люди предлагали пушистые ёлочки любого калибра по коммерческим ценам. Горожане негодовали, злились, но… Что поделаешь?!.. Не встречать же Новый год под корявыми обсыпавшимися палками!.. И, проклиная городские власти, выкладывали из худеющих кошельков полусотенные купюры на радость оборотистым барыгам. Но вся эта суета вовсе не раздражала, как обычно, а создавала волнующее ощущение грядущего праздника. На площади, перед горкомом партии, установили громадную ель, залили небольшой каток, и целый день до позднего вечера под хриплые звуки динамиков, спрятанных среди разлапистых веток, по его блестящей поверхности скользила счастливая детвора.

Ура!.. Каникулы!..

Но у первого секретаря Краснознаменского горкома партии Петра Петровича Троицкого настроение было отнюдь не праздничное. В его кабинете шло экстренное заседание бюро горкома. Собралась городская партийная элита для того, чтобы обсудить подготовку к празднованию юбилея Петра Петровича, который намечался на третье января, но обсуждать членам бюро пришлось отнюдь не праздничную программу.

В городе случилось ЧП! В это трудно было поверить, но… Герой соц-труда, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета РСФСР Андрей Николаевич Новосельский попал… в медвытрезвитель!.. Казалось бы, ну что тут особенного?.. Слесарь-наладчик моторного завода перебрал маленько… С кем не бывает?.. Не только безнадёжные алкаши, но и вполне уважаемые и законопослушные граждане нет-нет да и попадают изредка в цепкие объятья "зелёного змия", и, как правило, никто этому факту сколько-нибудь серьёзного значения не придаёт. Но на этот раз рядом с Андреем Николаевичем в "Медвытрезвителе № 1" совсем некстати оказался корреспондент областной комсомольской газеты "Смена", некто Семён Ступак. Этот пронырливый бумагомарака не только не постеснялся признаться, что был доставлен в вытрезвитель милицейским нарядом, хотя на самом деле был абсолютно трезв и выполнял редакционное задание, но и написал ядовитый фельетон о своём соседе по вытрезвительской койке и выставил гордость городской партийной организации на всеобщее осмеяние. Фельетон был коротенький, и Андрей Николаевич фигурировал в нём не под своим именем, а под кличкой "Герой", но легче от этого не становилось. Героев в городе только двое: он да ткачиха Ольга Пастухова, которая никогда прежде в неумеренном употреблении алкоголя замечена не была, поэтому ушлые горожане безошибочно определили, о каком именно "герое" идёт речь.

И народ загудел!..

Что поделать?.. Любят наши сограждане чужой позор. Тем более, если он знаменитых людей касается. А разруливать скандальную ситуацию ни в чём неповинным людям приходится.

Не успели члены бюро горкома занять свои привычные места, как в кабинете Троицкого раздался телефонный звонок. Звонил Олег Павлович Кахетинский, секретарь обкома партии по идеологии.

– Приветствую, Пётр Петрович!.. Как себя ощущаешь?.. – в голосе Кахетинского проскальзывали злорадные нотки. Он откровенно не любил Троицкого, за глаза называл его "поповичем" и при каждом удобном случае старался уколоть побольнее.

– Благодарствую, Олег Павлович, – в тон ему ответил Пётр Петрович. – Давление что-то пошаливает.

– Рановато в твоём-то возрасте… Рановато… – посочувствовал обкомовский секретарь. – Уж не фельетон ли в сегодняшней "Смене" тому причиной? Ты, конечно, успел его прочитать? – ехидно поинтересовался Кахетинский.

– А как же! – бодро ответил Троицкий. – Я смолоду приучил себя первым делом прессу просматривать.

– Ну?.. И как тебе фельетончик?.. Забористо написано, как считаешь?..

– Очень… Перо у журналиста бойкое.

– Что верно, то верно. Профессионал!.. Что делать собираешься?.. Случай, согласись, неординарный.

– Не хотелось бы горячку пороть… Прежде всего разобраться надо…

– Ты это о чём? – искренне удивился Олег Павлович. – И так всё яснее ясного. Ты лучше подумай, какие меры принимать будешь. И с решением слишком не тяни. Имей в виду, к полудню "Хозяин" ждёт результата. Да-а! Не завидую я тебе, Троицкий!.. Влип ты в дерьмо по самую макушку!.. Ну, будь здоров, дорогой!.. Не кашляй! – и в трубке зазвучали короткие гудки.

Пётр Петрович увидел, как на том конце провода злорадно ухмыляется и сладострастно потирает руки торжествующий Кахетинский. Троицкий немного помедлил, потом, положив трубку на рычаг, обвёл взглядом собравшихся у него в кабинете…

– Звонил Кахетинский, – сообщил он. – Сейчас без четверти десять. В полдень, не позже, наше решение должно лежать у него на столе в обкоме. Прошу членов бюро высказываться по существу.

А члены, ошеломлённые случившимся, совершенно потерянные, стараясь не глядеть друг другу в глаза, внимательно изучали рисунок на ковре, лежащего на полу секретарского кабинета. Все упорно молчали. Никто не решался слова вымолвить… Да и что они могли предложить?.. Поставить Новосельскому на вид?.. Объявить выговор?.. Или же… Язык не поворачивается даже шёпотом произнести такое… Исключить?!.. Кого?!.. Члена ЦК?!.. Депутата?!.. Подобных прецедентов в новейшей истории городской партийной организации никогда прежде не было… Во всяком случае, никто из присутствующих не мог припомнить чего-либо подобного, и на чужой опыт сослаться было невозможно.

– Товарищи! Мы с вами должны понять: происшествие позорным пятном ложится на всех нас, и в ответе – мы все. Все. Без исключения!..

Сказанное не произвело на собравшихся должного впечатления. Гнетущая тишина висела в прокуренном воздухе кабинета и растворяться не собиралась.

– Ну, что?.. Так и будем в "молчанку" играть?.. – спросил Троицкий и, не получив ответа, обратился к "герою" фельетона: – А ты, Андрей Николаевич, что сам думаешь?..

Багрово-красный "герой" по-бычьи мотнул головой, с плохо скрываемой злобой шарахнул мозолистым кулаком по подлокотнику кресла, в котором сидел, и прохрипел:

– Убить меня мало!.. Подлеца!..

– Это мы ещё успеем, – тихонько проговорил второй секретарь горкома Борис Ильич Мяздриков. Маленький, незаметный человечек, он сидел в самом дальнем углу кабинета под фикусом и что-то чертил в своём блокнотике. – У меня вопрос к нашим доблестным стражам порядка. Как так получилось, что наряд милиции вместо того, чтобы отвезти всеми уважаемого человека домой, доставил Андрея Николаевича в вытрезвитель?.. Нужно быть последним идиотом, чтобы сотворить эдакое!.. Или я неправ?.. – спросил Борис Ильич, как бы ни к кому не обращаясь и не отрывая глаз от блокнотика.

Со своего места грузно поднялся начальник городского отдела милиции подполковник Пётр Васильевич Кудлай.

– Старший сержант Лютиков с сегодняшнего дня из органов милиции уволен, – коротко доложил он.

– Ну, спасибо, дорогой. Успокоил. А то я боялся: вдруг ты ему благодарность объявишь… За проявленную бдительность. А ты наказать его решил. Молодец!..

Кудлай засопел и прибавил:

– Лютикова только одно оправдать может: он не знал в лицо Андрея Николаевича.

– Ты считаешь это оправданием?..

– Ну… Как бы… В некотором смысле…

– А я считаю, – безжалостно оборвал Кудлая Мяздриков, – это огромная промашка в твоей работе, Пётр Васильевич!.. Личный состав городской милиции обязан в лицо знать всех уважаемых людей в городе. А то вы в своём рвении безмозглых кретинов до того дойдёте, что обезглавите город. А оправдание вот оно – мы начальство в лицо не знали. Или я неправ?

– Виноват. Исправлюсь.

– А ты – молодец!.. Даже собственные ошибки признаёшь и обещаешь их впредь больше не повторять, Я тебя правильно понял?..

– Так точно, – отрапортовал Кудлай.

– Нет бы тебе этого Лютикова из органов не сегодня, а три дня тому назад уволить, глядишь, позора избежать удалось бы. Или я не прав?

– Такое не повторится больше… Честное слово.

– Кстати, скажи, начальник медвытрезвителя тоже в лицо Андрея Николаевича не знал или ослеп на короткое время?

На главного городского милиционера было жалко смотреть: его огромное тело, казалось, вот-вот лопнет от нечеловеческого напряжения.

– Предлагаю объявить товарищу Кудлаю строгий выговор с предупреждением, что в случае повторения подобных инцидентов будет поставлен вопрос о целесообразности дальнейшем пребывания его в рядах нашей партии, – не повышая голоса и по-прежнему не отрывая глаз от блокнотика, спокойно проговорил Мяздриков.

Пётр Петрович понимал: это не выход из положения, но всё жё начало положено, поэтому поставил предложение Бориса Ильича на голосование.

– Кто "за"?.. Единогласно.

Проголосовав, члены бюро почувствовали некоторое облегчение и оторвали, наконец, свои взгляды от секретарского ковра. Появилась уверенность: решение чудовищной проблемы вот-вот будет найдено. Стала ясна стратегия – во что бы то ни стало отвести от Новосебльского обвинения в содеянном. Но как?!..

И все принялись судорожно соображать. Тишина, которая на сей раз повисла в воздухе, уже не была столь мучительно-безнадёжной. Проблески мысли осветили хмурые лица собравшихся в кабинете слабым лучом надежды.

– Зря вы так!.. – раздался хриплый голос виновника происшествия. – Я один во всём виноват. Не годится, чтобы из-за меня безвинные люди страдали. И Лютиков…И Пётр Васильевич… И другие тоже… К чему больше меры меня позорить?..

Он говорил, с трудом подбирая слова. Самая настоящая мука светилась в его страдальческих глазах.

– Андрей Николаевич, ты диспансеризацию в последний раз когда проходил? – осторожно спросил Новосельского главврач городской клинической больницы Роман Моисеевич Фертман.

– Чего? – не понял тот.

– Ты когда у нас обследовался?

– Зачем?..

– На предмет здоровья, – главврач излучал немыслимую доброту и сердечность.

– Никогда не обследовался. Мне это ни к чему.

– А вот я думаю, дорогой Андрей Николаевич, напрасно ты так манкировал состоянием своего здоровья, – Фертман раскрыл свой пузатый, видавший виды кожаный портфель и достал из его недр старинный тонометр. – Давай-ка мы с тобой для начала давленьице измерим. Снимай пиджачишко свой.

– Да я… – попробовал сопротивляться герой, депутат и член ЦК в одном лице.

Но договорить ему не дали.

– Правильно!..

– По лицу видно, давление повышенное!..

– Краснота какая-то… неестественная!..

– И руки дрожат!..

– Слишком легкомысленно к своему здоровью относишься!..

– Ты народу, Андрей Николаевич, здоровым нужен!.. – в один голос загалдели члены бюро. Они-то сразу поняли, куда клонит мудрый еврей.

– Двести двадцать на сто сорок!.. Гипертонический криз!.. Необходима срочная госпитализация! – объявил свой приговор Фертман. – Пётр Петрович, вызывай "Скорую".

Не часто можно увидеть, чтобы сообщение о болезни человека вызвало такой всеобщий энтузиазм. Хмурые складки на лицах членов бюро разгладились!.. Глаза засветились радостью… Нет, больше – счастьем! Как они в эту минуту любили друг друга!.. Как гордились тем, что среди них нашёлся этот удивительный врач, который в один миг превратил преступника в жертву и спас городскую общественность от неминуемого чудовищного позора!..

Пётр Петрович вызвал секретаря. В кабинет сначала величественно вплыл бюст Леокадии Степановны, а следом она сама появилась на пороге кабинета с блокнотом в левой руке и авторучкой в правой и торжественно замерла, ожидая распоряжений. Трагическое выражение, как театральная маска, застыло на её красивом лице. Конечно же, она, знала: над головой её драгоценного шефа нависла смертельная угроза и ожидала самого худшего. Её опасения подтвердились.

– Леокадия Степановна, вызовите, пожалуйста, "Скорую"…

Секретарша охнула, выронила блокнот и попыталась освободившейся рукой ухватиться за дверной косяк, но вся обстановка кабинета, мебель и столпившиеся у стола люди вдруг уплыли куда-то в сторону, миндалевидные глаза её заволок противный серый туман, ноги подкосились, и она рухнула в обморок.

«Скорая» увезла растерянного, плохо понимающего, что происходит, Новосельского в больницу, Леокадию Степановну привели в чувство с помощью нашатырного спирта, члены бюро разошлись, и в кабинете Петра Петровича Троицкого остался только Мяздриков. Фертман обещал через полчаса прислать выписку из истории болезни героя, депутата и члена ЦК, в которой чёрным по белому должно было быть написано, что Андрей Николаевич три дня назад, возвращаясь с работы, прямо на улице упал в обморок, так как у него случился микроинсульт, а невежественный милицейский патруль принял болезненное состояние товарища Новосельского за алкогольное опьянение. Так что с медицинской точки зрения всё складывалось – лучше не придумаешь.

Теперь предстояло заняться автором фельетона? Семёна Ступака необходимо было обезвредить в самое кратчайшее время: до полудня оставалось чуть больше часа. Леокадия Степановна позвонила в корпункт газеты "Смена" и низким грудным голосом, как это умела делать только она, ласково пригласила Ступака на беседу в горком. Тот в ответ коротко хохотнул и сказал, что с "товарищем, который обладает таким волнующим голосом, побеседует с огромным удовольствием". Каков наглец!..

Судя по всему, характер у него был зловреднейший, и становилось ясно, с ним просто так не разделаешься. К сожалению, времени у них было в обрез, и жесточайший цейтнот не позволял собрать нужную информацию. Мяздриков позвонил нескольким знакомым и сумел выяснить, что Семёну около тридцати. Вредных привычек не имеет, в порочащих связях замечен не был. Холост, живёт с матерью и тремя собаками в комнате площадью 10 кв. метров в коммуналке. Матушка его два месяца назад перенесла инсульт, на улицу сейчас не выходит, и все заботы по ведению домашнего хозяйства Ступаку пришлось взвалить на себя. Вот и всё. Обладая такими скудными сведениями, им приходилось полагаться только на собственную интуицию.

– Ничего, Пётр Петрович, нам не привыкать стать. И не из таких ситуаций выруливали, – успокаивал Троицкого Борис Ильич. – Вспомни "Унитаз". Казалось, кранты? А ведь обошлось… Или я неправ?..

"Унитазом" назывался рукописный журнал, который появился в школе № 23 прошлой осенью. Это была образцово-показательная школа, в которой учились дети всей партийной и советской элиты города. И вдруг – на тебе!.. Подпольный журнал!.. За такие вещи у нас в стране по головке не гладят. Никого не интересовало, что в так называемом "подпольном" издании были совершенно безвредные стишки юмористического содержания не самого высокого пошиба. Сам факт существования "Унитаза" привёл в трепет областное партийное руководство. А что вы думаете? Сначала невинные стишки: "Пописай в бутылку, смотри не кричи: берёт с тебя доктор анализ мочи!", – а следом, глядишь, и что-то более серьёзное!.. Например, главный лозунг журнала, крупными буквами кричащий с лицевой страницы: "Хватит дрыхнуть! Пора вставать! За правое дело иди воевать!"… Понимаете, что сие означать может?.. А?.. "За какое такое "дело" вы воевать собрались?.. И почему оно не "левое", а "правое"", спрашивается. То-то и оно!.. С огнём, дорогие товарищи, играете!.. Вы, что, хотите, чтобы из "уни-тазовской" искры возгорелось нешуточное пламя?!

В городском руководстве наступил глубокий траур. Намечались очень крупные перемены.

И вдруг!..

Ох, уж это спасительное "вдруг"!..

Накануне выездного заседания бюро обкома, на котором должен был обсуждаться вопрос об "Унитазе", повестка дня было срочно заменена. Пункт первый гласил: "Подготовка городского коммунального хозяйства к зимнему отопительному сезону"!.. А куда подевался вопрос об "идеологической диверсии в общеобразовательных школах Краснознаменска", никто толком понять не мог.

Правда, и за подготовку к отопительному сезону краснознаменскому начальству досталось: все руководители "на вид" схлопотали!.. Но разве может это жалкое "на вид" идти в сравнение с тем наказанием, которое грозило им за "идеологическую диверсию"?!.. Там даже уголовной статьёй попахивало.

Только спустя полгода выяснилось, что "спасителем" Троицкого "со товарищи" стал директор Мясо-молочного комбината № 1 Аскольд Янович Цорн. Потомок то ли шведов, как утверждал он сам, то ли евреев, как болтали про него злые языки, костьми лёг, только бы не допустить серьёзного разбирательства дела об «Унитазе». Выяснилось, его прямой потомок, а именно – сын Вованчик – являлся основателем, главным редактором и единственным автором диверсионного издания. Потомку шведского еврея влетело по первое число: пару дней он даже за парту садился с величайшей осторожностью и всё норовил устроиться как-то бочком. А для областного начальства была срочно организована экскурсия на комбинат, которая завершилась обильной дехустацией и раздачей экскурсантам лучших образцов продукции краснознаменских колбасников. Поговаривали, что в кульках с ветчиной и сырокопчёной колбасой были зарыты конверты с крупными денежными купюрами, но, конечно же, это была чудовищная клевета. Настоящие коммунисты чисты и неподкупны – за взятки свои партийные принципы они не продают!..

И вот теперь Пётр Петрович и Борис Ильич, закрывшись в кабинете Троицкого, решали, как начать разговор с пронырливым журналистом. После недолгого, но бурного обсуждения пришли к выводу, что надо использовать тактику Аскольда Яновича: решить проблему мирными средствами. А если с помощью пряника, добиться положительного результата не удастся, что ж… Тогда и кнут пустить в ход.

Ведомый Леокадией Степановной, Ступак бодро вошёл в кабинет, небрежно развалился в кресле и победоносно поглядел сначала на Петра Петровича, расположившегося за своим столом, а затем и на скорбную фигуру второго секретаря, устроившегося в облюбованном уголочке под фикусом с привычным блокнотиком в руках Семён Ступак оказался маленьким бойким человечком. Чёрные маленькие глазки и орлиный профиль выдавали в нём принадлежность к древнему библейскому роду. Манеры у журналисты были развязные. Но это говорило скорее о внутреннем зажиме, чем о безшабашной смелости. Потёртая серенькая курточка, рубашка в крупную красно-синюю клеточку, стоптанные башмаки и махрящиеся снизу брючки свидетельствовали о скудности его бюджета, и это обстоятельство давало партийным "боссам" дополнительный шанс. Они понимающе переглянулись.

А собкор "Смены" наслаждался моментом. Впервые за свою недолгую журналистскую карьеру он удостоился приёма у партийного начальства. Какой волнующий, какой прекрасный момент!.. Он тщательно подготовился к разговору и уже заранее смаковал, как он им врежет правду-матку, как посадит в лужу и оставит с носом этих сытых, самодовольных партийных бонз. Семён знал, что ситуация в его руках, и ждал, что его начнут уговаривать, просить, угрожать, в конце концов. И вот тогда он им покажет, почём фунт партийного лиха!..

Но ничего этого не было и в помине. "Бонзы" с любопытством разглядывали утонувшего в кожаном кресле маленького человечка и… молчали.

Пауза затягивалась, и Ступак занервничал. Первый секретарь, по-видимому, не только не собирался учинять ему разноса, но дружелюбно улыбался, и в глазах его светилось даже некое подобие сочувствия. Постепенно пыл журналиста начал угасать, и в душу закралось тревожное безпокойство. Эти двое что-то задумали, но что, он понять не мог.

Сидеть в кожаном кресле вдруг стало как-то очень неуютно, захотелось поскорее выбраться из его мягких недр и оказаться на свободе. Семён заворочался, заёрзал, стараясь устроиться поудобнее, но только усугубил безнадёжность своего положения.

– Можно я на стул сяду? – неожиданно спросил он.

– Конечно, конечно, – тут же отозвался Троицкий. – Главное, чтобы вам было удобно, товарищ Ступак.

– Не привык я в таких… мебелях. Нашему брату чего-нибудь попроще бы, – попытался пошутить Ступак, выползая из кожаного нутра. Но шутка как-то не получилась, и от этого несчастному журналисту стало тоскливо и тошно на душе. Захотелось бежать из этого кабинета. К маме, к собакам… С ними ему всегда было спокойно и хорошо.

– Ну, что скажете, Семён Львович? – спросил из своего угла Мяздриков.

– Я?!.. – растерялся Ступак. – Я думал, у вас ко мне какие-нибудь вопросы… имеются.

– Как живёте? – в свою очередь поинтересовался Троицкий. – Какие проблемы?.. Пожелания?.. Просьбы?..

– Проблемы?.. – Семён был совершенно сбит с толку. – Да я, собственно… Нет у меня никаких проблем…

– Так не бывает, товарищ Ступак, – улыбнулся Борис Ильич. – Проблем только у покойников нет, а у нас, грешных, проблема на проблеме сидит и проблемой погоняет! – и расхохотался, довольный, как ему показалось, удачной шуткой.

Обезкураженный журналист разозлился.

– По-моему, это у вас из-за моей публикации проблемы возникли. Для того и вызвали "на ковёр"?.. Что ж!.. Валяйте, снимайте стружку!..

– Во-первых, Семён Львович, никто с вас стружку снимать не собирается, – охолонил Ступака Пётр Петрович. – А во-вторых, нам действительно интересно, как живут наши молодые специалисты. Вам сколько лет?

– Двадцать семь…

– Институт когда закончили?

– В прошлом году…

– Что так поздно?..

– Меня после школы в армию призвали.

Партийные секретари сочувственно покачали головами.

Семён ничего не понимал. Дружелюбный тон и ласковые глаза говорили, что этих двоих его судьба, действительно, интересует. Но по нормальной логике советских людей так не бывает!.. Во всяком случае, не должно было бы быть!..

– Где служили?

– В Севастополе… В отряде водолазов…

– А я в Североморске на подводной лодке… Всю войну, от звонка до звонка, – с какой-то ностальгической грустью проговорил Мяздриков. – В каком звании на дембель пошёл?

– Старшина второй статьи.

– А меня кавторангом комиссовали… В сорок шестом… Давление, будь оно неладно!.. Но это всё неважно!.. Главное, мы с тобой, братан, оба забортной воды хлебнули. Или водолазы, как-то иначе своих салаг крестят?..

– Не знаю, – смутился Семён. – Меня никто не крестил.

– А у нас, у подводников, существует железная традиция: новобранец обязан выпить стакан забортной воды и поцеловать раскачивающуюся кувалду. Поверьте, это совсем не просто. Некоторым удаётся всего лишь ссадиной отделаться, а я рот в кровь разбил… Двух передних зубов лишился… Глядите!..

И широко улыбнувшись, Борис Ильич сверкнул серебряными коронками.

– Вот кому повезло, так это Петру Петровичу, – съязвил Мяздриков. – Он кувалду не целовал и вообще всю войну пороху не нюхал. В штабных блиндажах просидел… Ему нас с тобой ни за что не понять. Согласен, Семён?..

Как-то незаметно Мяздриков перешёл с журналистом на ты.

– Тоже мне "морской волк"! – огрызнулся Троицкий. – Каждый из нас на войне своё дело делал, и не гоже нам с тобой, Борис Ильич, боевыми заслугами хвастать!.. – похоже было, что Пётр Петрович даже слегка обиделся.

– А я и не хвастаю. Всего лишь констатирую факт. Мы с Семёном – кореша, а ты… Прости меня, товарищ Троицкий, но ты – самая настоящая "штабная крыса"!..

Он сказал это так смачно, с таким ядовитым подтекстом, что даже Ступак не выдержал и улыбнулся.

– Ладно, – Пётр Петрович перевёл разговор в серьёзное русло. – У вас дети есть Семён Львович?..

Журналист горестно покачал головой.

– Нет… Пока нет…

– Но вы женаты?..

Та же реакция.

– Не могу поверить, что у тебя на примете никого нет, – многозначительно подмигнул Мяздриков.

Семён густо покраснел. Не мог же он вот так, сразу, с бухты-барахты, признаться совершенно чужим людям, что уже год, два месяца и восемнадцать дней отчаянно влюблён в Шурочку Крохину – библиотекаршу Некрасовской библиотеки, что Шурочка отвечает ему взаимностью, но дальше поцелуев в подъезде её дома на Банной улице дело у них не зашло.

Борис Ильич всё понял и без слов. Потрепав непослушный вихор на затылке молодого специалиста, дружески посоветовал.

– Дружище, зря время теряешь?.. Учти, молодость быстро проходит. Помнишь, как это у Крылова?.. "Оглянуться не успеешь, пенсия катит в глаза"… Послушайся доброго совета: наплюй на всё и женись!..

– Не могу, – еле выдавил из себя Семён.

– Отчего? – удивился Пётр Петрович.

– Жить негде… У нас с мамой только десять квадратов в коммуналке.

– А у твоей суженой?

– У неё чуток получше, две комнаты. Но в них уже три семьи живёт. Старший брат женат и вот-вот отцом станет. А младший… вообще спит на кухне.

Партийные секретари переглянулись.

– Что ж… – после многозначительной паузы медленно проговорил Троицкий. – В этом вопросе мы попробуем вам помочь, товарищ Ступак.

– Правда?!.. – Семён не верил своим ушам.

– Я, конечно, ничего определённого обещать не могу… – тут же остудил его восторг Пётр Петрович, – но… попытка не пытка. Борис Ильич, ты случайно не знаешь, сдали дом на мелькомбинате?..

– По-моему, сдали.

– И, может быть, какая-нибудь комната освободилась… За выездом. Ты же у нас за строительство отвечаешь. Для тебя подобный вопрос решить – раз плюнуть… Помоги молодому специалисту.

– Попробуем, – коротко ответил Борис Ильич и сделал пометку в своём блокнотике.

– Да я!.. Я за вас!.. За вас… Я… Всю жизнь Бога буду молить!.. – неожиданно выпалил совершенно ошалевший от радости собкор комсомольской газеты.

Троицкий с Мяздриковым от души рассмеялись:

– Ну, это, пожалуй, лишнее, – отсмеявшись, проговорил Пётр Петрович, – чтобы комсомолец Бога молил.

– Я в фигуральном смысле… – стал оправдываться комсомолец.

– Это я понял, – остановил его Троицкий.

В кабинет величественно вплыла Леокадия Степановна, молча положила на стол Первого секретаря какой-то листок и так же величественно удалилась.

Троицкий взглянул на листок, потом посмотрел в сторону Мяздрикова, который в знак согласия прикрыл глаза, и спросил журналиста ласково.

– Вы не догадываетесь, Семён Львович, зачем мы вас в горком пригласили?

– Догадываюсь, – буркнул тот и в тот же миг совершенно отчётливо понял: мечтам о собственной комнате не суждено сбыться.

Какую свинью этим двум вполне симпатичным мужикам подложил!..

Но разве он мог даже на секунду предположить, что этот дурацкий фельетон помешает осуществиться его самому заветному желанию?!.. Его пером водил обыкновенный журналистский азарт. О последствиях Семён тогда не думал… Дурак!.. Впрочем… не такой уж он дурак, если понимал, что отрекаться от написанного было безсмысленно… Оправдываться?.. Зачем?!.. Прощения просить?.. Только этого не хватало… И он решил: раз так, нужно стоять до конца.

– Я правду написал! – с плохо скрываемой злобой процедил он сквозь зубы.

– В том-то и дело, что нет, дорогой Семён Львович, – раздался из-под фикуса голос Бориса Ильича. – Вы оболгали уважаемого, заслуженного человека, товарищ Ступак!.. – Мяздриков опять прешёл с журналистом "на вы". – И я вам, честно скажу, мне вас искренне жаль. Как вы теперь в глаза нашей общественности смотреть будете?!..

В глазах у Семёна потемнело!.. Уж в чём-чём, но обвинять его во лжи?!.. Это уже слишком!..

– Я?!.. Оболгал?!..

– Да!.. Вы!.. Оболгали!..

– Ну, знаете… – Ступаку не хватало слов. – Я же с ним вместе!.. Я же не в санатории… мы с ним… в медвытрезвители на соседних койках валялись!.. Я собственными глазами видел!..

– Видеть-то вы видели, но что?..

– Как это что?!..

– Рядом с вами лежал не "заслуженный алкаш", как вы написали в своем фельетоне, вы позволили себе издеваться над больным человеком, жизнь которого до сих пор вызывает у врачей серьёзные опасения. Вот, не угодно ли взглянуть, – и Пётр Петрович протянул Семёну листок, который минуту назад внесла в кабинет первого секретаря Леокадия Степановна.

Это была выписка из истории болезни Андрея Николаевича Новосельского, заверенная печатью и тремя подписями ведущих специалистов гор-больницы, включая главного врача Фертмана Романа Моисеевича. Выписка гласила, что означенный "товарищ Новосельский поступил в больницу с острым гипертоническим кризом и подозрением на микроинсульт".

– А запах?.. – тихо спросил потрясённый журналист.

– Какой запах? – удивился Мяздриков.

– Изо рта этого… "больного"… за версту несло перегаром… Да ещё каким!.. Там, по-моему, и пиво, и "Три семёрки", и даже самогонка присутствовали…

– А вы, товарищ Ступак, оказывается, крупный специалист по запахам!.. Вам бы не в комсомольской газете, а на парфюмерной фабрике "нюхачом" работать! – съязвил Борис Ильич. – Слыхал я, очень редкая специальность, и в людях с такими уникальными способностями, как у вас, постоянная нужда. Кстати, зарплата там высокая. Послушайтесь доброго совета, Семён Львович, смените профессию… А?..

– Он был мертвецки пьян!.. – упрямо твердил Ступак. – Вы персонал вытрезвителя спросите. Вам все скажут!..

– С персоналом мы отдельно разбираться будем, – пообещал первый секретарь. – То, что простительно вам, неопытному журналисту, непростительно специалистам. Они-то должны были определить, что у Андрея Николаевича серьёзные проблемы с артериальным давлением.

– Если у вашего товарища Новосельского и были проблемы с давлением, то только от пьянства, – стоял на своём Семён.

– Допустим, вы правы, – неожиданно предположил Мяздриков. – Но какое это имеет значение, товарищ Ступак?..

– То есть как?!..

– А так. Что это меняет?..

– Всё!.. – журналист решил стоять до конца.

– Ошибаетесь, милейший Семён Львович! – в голосе Бориса Ильича вновь зазвучали стальные нотки. – Официально Андрей Николаевич серьёзно болен. Скажите, чему поверит наша общественность?.. Вашему голословному утверждению или официальному заключению консилиума специалистов?.. Что молчите, товарищ Ступак?.. Имейте в виду, вас можно и к административной ответственности привлечь. За клевету! – и добавил, но уже чуть мягче: – Мне вас искренне жаль.

Собственный корреспондент областной молодёжной газеты "Смена" был наголову разбит.

"Сволочи!.. Как первоклашку, вокруг пальца обвели!.."

Он сидел на стуле, словно приговорённый, низко опустив вихрастую голову, сцепив в кулаки побелевшие кисти рук, сжав зубы, и безслёзно плакал в безсильной ярости.

Тишина, воцарившаяся в кабинете Троицкого, казалось, длилась целую вечность.

Резкий телефонный звонок разорвал её пополам.

Первый секретарь снял трубку:

– Слушаю!.. – и, прикрыв микрофон ладонью, шёпотом сообщил Мяздрикову: – Кахетинский… Прости, Олег Павлович, как раз собирался тебе доложить… Да-да, конечно… К сожалению, новости у нас грустные: Новосельского "Скорая" в больницу увезла… Представляешь? Острый гипертонический криз, и, как следствие, – микроинсульт… Двести двадцать на сто сорок… Согласен, Олег Павлович, согласен: никто такого поворота не ожидал… Как гром, среди ясного неба… Да… Врачи говорят, ещё бы минут десять, и панихиду пришлось бы заказывать… Да… Да… Конечно, передам… Обязательно… А мы с ним как раз сейчас беседуем… Надо помочь парню из щекотливой ситуации выпутаться… Согласен, Олег Павлович… Конечно, конечно… Плохо ты о нас думаешь. Мы не звери какие-нибудь… Понимаю… Понимаю… Да он у меня в кабинете в данный момент находится… Поговорить не хочешь?.. Как знаешь… Тебе низкий поклон от него… Передам… Обязательно… Ну, бывай!..

Повесив трубку, Троицкий громко рассмеялся:

– Оставили мы товарища Кахетинского во-от с таким носом. На зависть Буратино оставили. Я боялся, он на том конце провода лопнет от злости.

– Привет мне передавал? – полюбопытствовал Мяздриков.

– Пламенный.

– И за нашего собеседника заступался?

– Необычайно горячо.

– Видишь, Семён, какой важный ходатай у тебя появился? Секретарь обкома по идеологии, товарищ Кахетинский собственной персоной!..

– Я опровержения писать не буду, – не поднимая головы, сквозь зубы процедил Ступак.

– А тебя никто об этом не просит. Глупость какая!.. Опровержение!..

– Нет, Семён Львович, вы не опровержение, вы об Андрее Николаевиче статью из цикла "Ровесники Октября" напишите, – предложил Пётр Петрович. – Если память мне не изменяет, он в семнадцатом году родился?

– В семнадцатом, – подтвердил Борис Ильич.

– Давайте этим обстоятельством мы с вами и воспользуемся, – глаза партийного секретаря излучали необыкновенную доброту. – Ведь в "Смене" есть такая рубрика?..

– Ничего больше о товарище Новосельском я писать не буду, – заупрямился Семён.

– Придётся, дорогуша, – Борис Ильич горестно покачал головой. – Или тебе жилплощадь уже без надобности?

Такого поворота на сто восемьдесят градусов журналист никак не ожидал. Он поднял голову и в смятении посмотрел на Мяздрикова. Тот, казалось, нисколько не шутил.

– Почему "без надобности"? – только и сумел выдавить из себя.

– Значит, по рукам? – спросил Троицкий, протягивая Ступаку руку.

Семён немного помедлил, но начальственную руку всё-таки пожал.

– И не тяните со статьёй. До Нового года она непременно должна на свет появиться. Договорились?..

Ступак обречённо кивнул, но прибавил.

– Определённо обещать не могу… Боюсь до Нового года всё уже свёрстано…

– Не страшно, – успокоил его предисполкома. – Третьего января Петру Петрович ровно пятьдесят стукнет. Вот и сделайте подарок нашему юбиляру. Или я неправ?..

– Нет, почему же?.. – вопросом на вопрос ответил Семён. – Я не против.

Когда за растоптанным, раздавленным журналистом закрылась дверь, первый секретарь Краснознаменского горкома партии достал из сейфа початую бутылку армянского коньяка и разлил его по стаканам.

– Ну, Борис Ильич?.. За нашу победу?..

– Напрасно иронизируешь. Ты даже представить себе не можешь, как тебя ненавидит Кахетинский!.. Если бы нам с тобой не удалось сегодня эту ситуацию разрулить, на тебе, Пётр Петрович, можно было бы крест поставить. А сейчас ты на коне!.. Вот за это давай и выпьем!..

В дверь кабинета просунулась коротко стриженная голова:

– Пётр Петрович, не помешаю?..

– Заходи, Савва, заходи. Ты мне очень нужен, – Троицкий взял со стола бумажку с медицинским заключением о состоянии здоровья Героя и депутата Андрея Николаевича Новосельского и запечатал её в конверт. – Отвези в обком и постарайся отдать лично в руки Олегу Павловичу. Любопытно узнать, как товарищ Кахетинский реагировать будет. Потом всё подробненько нам расскажешь. Задача ясна?..

– А почему нет?.. – Савва принял из рук шефа "Медецинское заключение". – Зинаида Николаевна хотела по магазинам пройтись, что-то насчёт подарков к Новому году говорила, так, может, мне её и Матвея с собой забрать?.. После обкома мы бы в городе всё купили, в области выбор больше. К тому же Матвей Петрович очень кататься любит… Как считаете?..

– Я не против, валяй.

– А вам самому машина когда понадобится?

– Сегодня без тебя обойдусь. Так что гони в Обком и за подарками.

Ни слова не говоря, Савва спрятал конверт во внутренний карман пиджака и безшумно скрылся за дверью кабинета.

– Повезло тебе с шофёром, Пётр Петрович, – с завистью констатировал Мяздриков. – Таких, как Савва, не много помощников сыщется.

– Да, Савва у меня – чистое золото, – согласился Троицкий и после короткой паузы предложил. – Слушай, Борис Ильич, может, отменить к чертям собачьим юбилей?.. Честно скажу, с самого начала не хотелось мне его праздновать, а сейчас, после всей этой истории с вытрезвителем, тем более.

– На попятную пошёл?!.. Кахетинского ублажить хочешь?!.. – глаза Мяздрикова гневно сверкнули, – Что ж, валяй!.. Хлюпик интеллигентский!.. Только меня к себе в сообщники не зови!..

– Ты меня неправильно понял, – попробовал защититься Троицкий, но Борис Ильич и слушать его не стал.

– Выбрось всю эту дурь из головы!.. Третьего января во Дворце культуры "Нефтехимик" состоится чествование первого секретаря Краснознаменского Горкома партии Петра Петровича Троицкого!.. И баста!.. – он открыл свой блокнотик. – Я тут примерный сценарий вечера набросал.

Когда Семён Ступак вышел на улицу, на душе у него было так скверно, что в самую пору либо волком завыть, либо в петлю полезть.

Он предал!.. Предал свои идеалы!.. Свою профессиональную честь!..

Как он теперь посмотрит в глаза Шурочке Крохиной?!.. Что скажет Валерке Дербенёву, самому близкому другу и единомышленнику?!..

Ведь они так восхищались его фельетоном!.. И какими восторженными глазами смотрели на Семёна!.. Их восхищение его мужественным поступком поднимало журналиста в собственных глазах на невероятную высоту, вызывало в душе сладкое чувство гражданской гордости, и вот теперь… Он кубарем полетел из заоблачных высей, с треском шлёпнулся в лужу и превратился из отважного героя в жалкого отступника, который даже снисхождения не заслуживает.

Как он ненавидел себя в эту минуту!..

Что делать?!.. Как дальше жить?!..

– Сеня! – раздался за его спиной знакомый женский голос. Ступак обернулся.

Перед ним стояла бывшая одноклассница Верочка Мальцева. Когда-то очень давно, совсем в другой жизни, они жили в одном доме, вместе ходили в школу и дворовая пацанва, завидев неразлучную парочку, злорадно кричала: "Жених и невеста! Из худого теста!.." Но Семёну и Верочке от этого было ни жарко, ни холодно: они дружили по-настоящему, им было хорошо друг с другом, и подобные дразнилки для них ничего не значили. И вдруг в восьмом классе случилась беда – Верочка заболела полиомиелитом. Её очень долго лечили, потом, летом сорок шестого года, она на три месяца уехала в Крым, в Евпаторию. Война только что закончилась, но известный на всю страну детский санаторий уже начал функционировать, и появилась надежда, что всё закончится хорошо. Ходили легенды, что именно в Крыму случались чудеса полного исцеления. Но с Верочкой такого чуда не произошло. Когда она с мамой вернулась в Краснознаменск, ножки её остались такими же скрюченными, как и до поездки. Теперь ходила она только с палочкой, переваливаясь при каждом шаге с боку на бок и подволакивая левую ногу. В разлуке они писали друг другу трогательные письма, Семён клялся Верочке в вечной дружбе, но при встрече с ней вдруг ощутил в душе какую-то пугающую пустоту. Он даже жалости к ней не испытывал, а только жуткую неловкость. Он не знал, о чём говорить, как вести себя, и ему всё время казалось, Верочка замечает в нём эту перемену, стыдился своей слабости, но ничего не мог с собой поделать. Мало-помалу они стали встречаться всё реже, Семён испытывал облегчение, когда удавалось избежать очередного свидания, а под новый, сорок седьмой, год Мальцевы вообще переехали в другой район, и "вечная" дружба закончилась сама собой.

– Сколько же мы с тобой не виделись, Сенечка? – похоже, Верочка была искренне рада, что они так неожиданно столкнулись на улице. – Лет десять?.. Одиннадцать?..

– Я не считал, – пробормотал Семён. В другое время он, может быть, и обрадовался бы этой нечаянной встрече, но только не теперь. Он почему-то боялся смотреть Верочке в глаза, а когда всё-таки взглянул мельком, то внутренне ахнул от восхищения.

За те годы, что они не виделись, Верочка стала необыкновенной красавицей!..

Под ровными дугами тёмных бровей светились загадочным блеском миндалевидные тёмно-зелёные глаза, отороченные густым пухом чёрных ресниц, чуть полноватые, но чётко очерченные губы лучились мягкой улыбкой, и несоответствие этой чарующей красоты лица с пугающим уродством походки создавало невыносимо тягостное ощущение какой-то высшей несправедливости.

Так не должно было бы быть, но так было.

– Всё-таки одиннадцать, – Верочка произвела в уме нехитрые вычисления. – Последний раз мы с тобой виделись двадцать шестого декабря. Помнишь, ты зашёл к нам проститься, и мы с тобой сидели на каком-то зелёном ящике и молчали?.. Ты ещё гладил мою руку… А сегодня двадцать седьмое. Значит, десять лет и один день. Вот здорово!.. Ой, я так рада!.. А ты?.. Нет?.. Ты что, не рад?..

– Я?.. Рад… Очень рад, – буркнул Семён.

– Сенечка, не лги, я же всё вижу. Ты что, думаешь, я на тебя сердита за то, что все эти годы ты ни разу не вспомнил обо мне?.. Какая ерунда!.. Я не дура и благодарна тебе за то, что ты не стал притворяться… Не врал, – успокаивала она Семёна, а тот готов был сквозь землю провалиться. – Признаюсь, я всё это время следила за тобой, за твоими успехами. А утром прочитала твой фельетон в "Смене" и загадала, что должна увидеть тебя сегодня. Видишь, сбылось! – и она залилась счастливым смехом.

Опять этот фельетон!.. Что за наказание!.. Неужели он будет преследовать его всю жизнь?!..

– Ты такой умница, Сенечка!.. Здорово этому Новосельскому вмазал!.. Ведь он наш сосед: мы в первом, а он во втором подъезде живёт. Я этого "героя" почти каждый день встречаю. Заслуженный алкаш Советского союза!.. Про таких, знаешь, как говорят: "Не стесняйся, пьяница, носа своего! Он ведь с нашим знаменем цвета одного!" По субботам со всей округи собирает около своего подъезда таких же, как он, подзаборников и начинает разглагольствовать о внешней и внутренней политике, о международном положении, о воспитании молодёжи!.. Обо всём!.. Да с каким апломбом!.. Послушаешь его, не иначе премьер министр перед тобой… А на самом-то деле!.. Он же на заводе почти не работает. Да, да!.. Всё больше на стороне… Представительствует!.. То на комсомольском слёте, то на съезде нумизматов, то на открытии нового крольчатника!.. И везде речи произносит, и всех учит, что и как надо делать, хотя сам всего-навсего ПТУ закончил и логарифма от рифмы отличить не может!.. Может, твой фельетон и собьёт с него эту сановную спесь!.. Молодчага, Семён!..

И тут Семёна прорвало:

– Никакой я не молодчага, Верочка!.. Я предатель!.. Самый обыкновенный изменник!.. И не смотри ты на меня так… Я могу предать!.. Понимаешь?.. Могу!.. Я способен это сделать!.. И не только сегодня, а всегда… Всегда!.. Я ведь тебя тоже предал!.. Сказавший "А", рано или поздно обязательно скажет "Б". И разорвать эту предательскую цепочку будет уже не в состоянии!..

И он рассказал Верочке всё с самого начала: и как нарочно выпил полбутылки портвейна, чтобы попасть в вытрезвитель и написать репортаж о жизни этого малопочтенного заведения изнутри; и как обрадовался, когда в его стенах нос к носу столкнулся с Героем и Депутатом; и как ликовал, увидев свой фельетон напечатанным; и с какими отважными мыслями шёл сегодня в горком; и как купили его там обещанием предоставить комнату в коммуналке, и как он сначала обрадовался, а потом понял, что не сможет больше в глаза своей Шурочке посмотреть!.. Всё рассказал, ничего не утаил и себя не пожалел.

– Вот какой я удалец-молодец, Верочка! – заключил он с нескрываемой горечью. – Теперь ты можешь открыто презирать меня. Всё!.. Кончился Семён Ступак!.. И как журналист, и как гражданин кончился!.. Аминь!..

Верочка сочувственно покачала головой.

– Бедный Сенечка… Как жизнь иногда человека в угол загнать может!.. А если бы ты отказался писать статью и лишился бы шанса получит комнату?.. Что тогда?.. Был бы счастлив и горд, что сумел гражданские позиции свои отстоять, что личному счастью предпочёл принципиальность и верность общественным идеалам?.. Скажи!.. Только честно.

Семён разозлился:

– Не знаю! – почти выкрикнул он. – Ничего я не знаю!..

Верочка помолчала, как бы взвешивая про себя все "за" и "против", потом осторожно коснулась его плеча и ласково спросила. Тихо-тихо.

– Сенечка, что для тебя в жизни самое главное?..

Семён растерялся:

– Что?.. Ну, я не знаю… Много чего…

– Ты не понял, Сенечка. Я про самое-самое спросила. А самого-самого много никогда не бывает.

Семён молчал.

– Хорошо. Иначе спрошу: чего бы тебе хотелось больше всего на свете?..

– Чтобы мама была здорова.

– Вот. Это уже по-человечески, это, действительно, "самое-самое".

– И ещё… Я хочу, чтобы мы с Шурочкой поженились… И сына тоже хочу… Прости, целых три "самых-самых" получилось.

Верочка громко рассмеялась:

– Не расстраивайся. Сенечка!., это одно и то же желание… Тебе хочется свою семью иметь. И в жизни каждого человека это – самое главное, а всё остальное – такой вздор!..

– Ты думаешь? – спросил Ступак.

– Уверена, – ответила Верочка. – А вот и мои мужики пожаловали.

К ним по тротуару, взявшись за руки, шли двое: высокий мужчина в кожаной куртке, какие носят полярные лётчики, и малыш лет четырёх-пяти в маленьком белом тулупчике.

– Познакомься, Сенечка. Мой муж Григорий.

На Семёна из-под низко посаженных чёрных бровей сверкнули стальным блеском неприветливые серые глаза.

– А это, Гриша, мой старинный друг Сенечка. Помнишь, я рассказывала?.. Наконец-то, мы с ним встретились.

– Очень приятно, – пробасил Григорий, но в интонации его низкого грудного голоса никакой радости не ощущалось.

– Так ты… замужем?.. – удивился Ступак, пожимая протянутую ему руку.

– А ты что?.. Думал, я навек старой девой останусь? – рассмеялась Верочка. – Нет, Сенечка. Видишь, и для калеки нашелся прекрасный принц…

– Вера, ты опять? – Григорий недовольно поморщился.

– Прости, прости!.. Не буду больше. Ну, не сердись… – она прижалась к плечу мужа. – А этот богатырь – наш сынуля.

– Алкадий! – очень серьёзно и по-отцовски сурово представился карапуз и тоже протянул руку в белой пушистой варежке. Они вообще были очень похожи друг на друга – отец и сын.

– Вера, нам пора, – Григорий взял жену под руку.

– Ma, подём… Подём, – Аркадий тоже торопил её. – А то подалки кончаца.

– Прости, нам на ёлку пора, – извинилась Верочка. – Но, Сенечка, послушайся моего совета: беги скорее к своей Шурочке и порадуй её. Я уверена, всё будет очень хорошо, – и, заговорщически подмигнув ему, она заковыляла со своими мужчинами в сторону Дворца культуры. На ходу обернулась и ещё раз помахала Семёну рукой.

А он стоял, ошарашенный этой нечаянной встречей и таким неожиданным знакомством с её мужем и сыном, долго глядел им вслед, пока ковыляющая троица не скрылась в толпе, и никак не мог прийти в себя от изумления: вот как, оказывается, жизнь повернуться может!.. И убогому человеку Господь счастье посылает. Что уж тогда про сильных и здоровых говорить? На что жаловаться?.. О чём сокрушаться и горевать?..

И Семён Ступак бегом кинулся к городской библиотеке.

Валентина Ивановна Троицкая проснулась с ощущением, что какая-то грубая невидимая рука сдавила её уставшее, больное сердце и ни за что не хочет отпускать. Она уже привыкла к этим приступам ноющей боли в груди, знала, что надо немного перетерпеть и безжалостная рука отпустит, разожмёт свои железные тиски, только стала замечать, что с каждым разом приступы эти становились всё продолжительней, а боль всё тупее и резче. Семьдесят четыре года – это тебе не пустяки, и, хочешь – не хочешь, а пора уже в дальний путь собираться. Туда, откуда обратной дороги нет.

Валентина Ивановна не боялась смерти, хотя знала, что перед Богом за многое отвечать придётся. Однако ни о чём не жалела, ни в чём не раскаивалась, ясно сознавая: время вспять повернуть нельзя, и всё сначала начать невозможно. Праведницей она себя никогда не считала, но старалась жить по совести, а если и совершала в своей жизни ошибки, то не корысти ради, а потому только, что пеклась о благополучии своих домашних. Выше семьи для неё ничего не существовало. И хотя остались от когда-то большой шумной семьи только рожки да ножки, всё же она с гордостью могла сказать, что своего младшенького она уберегла и в люди вывела. В самые тяжёлые годины от поругания и гибели спасла и теперь могла со спокойной совестью оставить этот мир, потому что Петруша крепко стоял на ногах и ничего ему в этой жизни не угрожало. Конечно, первый секретарь Краснознаменского горкома партии ранг не Бог весть какого уровня, но так оно даже и лучше: с большой высоты падать больнее, а с маленькой…

В спальню заглянула домработница Капитолина.

– Доброго утречка!.. Как спали, Валентина Ивановна?..

– Нормально как будто…

– Умываться подавать?

– Погоди, Капа, не торопись. Что-то сердчишко у меня сегодня пошаливает. Накапай-ка мне пока валидольчику… Сорок капель…

– Ишь ты! – расстроилась домработница. – И чего это вы?.. Вроде давление сегодня нормальное: я на барометре глядела – семьсот сорок восемь.

Она взяла кусочек рафинада, что лежал на блюдечке на прикроватном столике, и стала капать на него из пузырька.

– Шесть… семь… восемь…

– Пётр Петрович дома?

– Нетути… Двенадцать… тринадцать… четырнадцать… Ни свет ни заря укатил…

Двадцать один… двадцать два… Слыхала я, неприятность у него какая-то… Двадцать семь… Он по телефону с Борисом Ильичом разговаривал… Ругался…

– Какая неприятность?.. – встревожилась Валентина Ивановна.

– Тридцать девять… сорок… Откуда мне знать?.. Вот, кушайте, – и она на блюдечке протянула хозяйке обкапанный валидолом кусок сахара. – В газете вроде бы какую-то гадость про них напечатали… Вот он и гневался…

Ну, смотрите у меня, не болейте, а не то мне от "самого" влетит. Умываться вам когда подавать?..

– Сначала газеты мне сегодняшние принеси. И быстро!..

Вот так всегда: стоит сказать или просто подумать, что вот, мол, всё у нас в порядке, всё хорошо, как непременно беда невесть откуда свалится. Не любила Валентина Ивановна газет, справедливо полагая, что хорошего от них ждать не приходится: либо ерунду какую напечатают, либо настроение людям испортят.

– Капитолина!.. Ты куда пропала?! – крикнула Валентина Ивановна и в ту же секунду поняла, что ждать дольше не в силах. Почти сорвала телефонную трубку с аппарата, что стоял у неё на столике рядом с кроватью, и набрала номер приёмной сына. В трубке зажурчал ласковый голос Леокадии Степановны.

– Приёмная первого секретаря Краснознаменского горкома партии.

– Лёка, это Валентина Ивановна.

– Здравствуйте, моя дорогая! Как вы?..

– Я-то нормально, а у вас что стряслось?

– Вы не представляете…Ой!.. Не могу говорить: "сам" вызывает. Как освобожусь, тут же перезвоню…

Вместе с короткими гудками в телефонной трубке, скрипнула входная дверь, и в спальню вошла Капитолина с кипой газет в руках.

– Тебя только за смертью посылать!.. – раздражённо проговорила Валентина Ивановна. – Ты зачем "Известия"?.. "Комсомолку" зачем принесла?

– Я на всякий случай, думала…

– Она думала!.. Про нас в "Правде" не напечатают, не надейся. А где "Смена"?

– Я все газеты, какие на столе у Петра Петровича лежали прихватила.

– Так… – Валентина Ивановна одним движением руки сбросила газеты на пол. – Значит "Смена" решила нам свинью подложить!.. Что же это Леокадия не звонит?..

Капитолина всплеснула руками.

– Валентина Ивановна!.. Голова у меня дырявая: вам письмо пришло, – и протянула хозяйке чуть помятый конверт. Та взглянула на обратный адрес, и сердце её сжалось от недоброго предчувствия. Письмо было от Алексея Ивановича Богомолова. Обычно он присылал ей поздравительные открытки да и те только к праздникам, а тут в пузатом конверте угадывалось длинное послание, и Валентина Ивановна решила не пороть горячку, а прочитать полученное письмо спокойно, никуда не торопясь.

– Где Зинаида?.. Матвей?..

– Они с Саввой пять минут тому на прогулку укатили. Велели к обеду не ждать.

– Ладно… Давай умываться, – распорядилась хозяйка.

Пока Капитолина бегала за водой, позвонила Леокадия Степановна, в подробностях рассказала о происшествии с Героем труда Новосельским и даже успела прочитать матери своего шефа пресловутый фельетон.

– Но сейчас, по-моему, всё уладилось, – сообщила она, заканчивая разговор. – Андрея Николаевича на "Скорой" в больницу отвезли, а у Петра Петровича настроение замечательное.

– Передай ему, чтобы мне непременно позвонил, – распорядилась Валентина Ивановна и повесила трубку.

Умывшись, она с помощью домработницы перебралась в своё инвалидное кресло и по раз и навсегда заведённому обычаю поехала в гостиную, где на маленьком столике у горящего камина её ждала овсяная каша с гренками и жиденький чай. Только после завтрака, нацепив на нос старенькое пенсне, она вскрыла письмо брата.

2

Отъезд Алексея Ивановича с сыном из Москвы был очень похож на бегство. Богомолов решил, что Серёжка должен закончить школьную четверть, а на каникулах под Новый год они поедут в Дальние Ключи. Но планам этим не суждено было сбыться. Они собрались в какие-то три дня и уехали, не успев даже оформить пенсию Серёже в связи со смертью матери. И Иван Сидорович Савушкин, и даже мастер-краснодерёвщик Василь Васильич не советовали им так спешить, но Богомолов слушать никого не стал. «Нам с Серёжкой и моей пенсии хватит», – отмахивался он в ответ на увещевания друзей. Из-за чего Алексей Иванович так торопился, объяснять друзьям он не стал. Им овладело страшное безпокойство, и тревожное ощущение, что им обязательно надо спешить, не покидало его. Словно кто-то гнался за ними по пятам. И причиной тому стала невероятная, труднообъяснимая гибель Тимофея Семивёрстова…

В самом начале декабря в квартире в Дмитровском переулке раздался телефонный звонок. В трубке захрипел семивёрстовский баритон. Как Тимофей узнал новый номер Богомолова, догадаться нетрудно: если его знали обитатели квартиры № 1 в Даевом переулке, в том числе стукачка-Марья, даже самая страшная тайна не могла таковой оставаться ни под каким видом.

– Богомолов! Ты куда пропал?!.. Я тебя вместе с Найдёновым на матушкиных поминках ждал, а ты меня жестоко обидел – не пришёл!.. Нехорошо это, Богомолов… Не по-людски!.. Ну, да хрен с тобой!.. Приходи сегодня часикам эдак к пяти!.. Сороковины отметим и, кстати, выпьем за упокой раба Божьего Тимофея!.. Ты меня понял?.. Не опаздывай… Жду!..

И повесил трубку.

Было ясно – Тимофей смертельно пьян, и Алексей Иванович вовсе не собирался вновь встречаться со следователем КГБ по особо важным делам. Он не то, чтобы опасался провокаций со стороны Семивёрстова, но теперь, когда судьба так неожиданно подарила ему сына, и для Серёжки он в этой жизни остался единственным родным человеком, было бы разумнее поостеречься. Мало ли какие фантастические идеи могут посетить хмельную голову заслуженного чекиста. Однако в половине шестого позвонила Дуня и срывающимся голосом сообщила, что "Тимофей Васильевич скоропостижно скончался". Это было настолько неожиданно и неправдоподобно, что Богомолов поначалу даже не поверил и решил, что его разыгрывают. Но Дуня плакала так искренне, так горячо умоляла Богомолова приехать, что тот всё-таки решился.

Дверь квартиры № 7 в доме на Сретенке открылась сразу, лишь только он позвонил. Дуня с зарёванными глазами, увидев Богомолова, тут же вцепилась ему в руку и потащила по коридору в сторону семивёрстовской "берлоги", на ходу непрерывно повторяя: "Сами… Сами сейчас всё увидите…" Её бил озноб. Все обитатели квартиры высыпали в коридор, но стояли молча, а если и перекидывались отдельными фразами, то только шёпотом, как это обычно бывает, когда в доме покойник.

На кухне бойкий молодой человек в штатском – следователь, по всей вероятности, – допрашивал пожилую соседку Тимофея небезызвестную Марию Викторовну. Та, чувствуя серьёзность момента и свою значимость в раскрытии данного дела, важно восседала на колченогой табуретке и не говорила – вещала.

– А я давно чуяла: именно таким оборотом дело закруглится.

– Как давно? – поинтересовался молодой человек.

– Да с месяц… Примерно… Как матушка его померла… Елизавета Павловна, ежели знаете… так сердце у меня и ёкнуло: не иначе, подумала, скоро опять гроб заказывать будем…

– Какие у вас были на то основания? – опять спросил дознаватель.

Тут Марья скосила глаза в сторону вошедшего на кухню Богомолова, низко наклонилась к молодому человеку и жарко зашептала ему прямо в покрасневшее ухо… Но что именно, разобрать было невозможно.

Дверь на чёрный ход была открыта настежь. Там часто и сухо щёлкала фотокамера, и нутро Тимофеевой берлоги ярко освещалось фотовспышкой. Из-за широких милицейских спин Алексей Иванович сумел разглядеть только болтающиеся в воздухе ноги Семивёрстова. Старший следователь КГБ по особо важным делам повесился.

– Пойдёмте!.. Я вам ещё кое-что покажу, – прошептала Дуня и потащила Богомолова обратно по коридору.

В комнате Тимофея обеденный стол был празднично накрыт. На белоснежной накрахмаленной скатерти стояли бутылки, закуски. Яркий свет вспыхивал звонкими искрами на хрустальных гранях бокалов, и, казалось, здесь вот-вот начнётся весёлое, неудержимое застолье. Единственное, что звучало диссонансом в этой торжественной жизнерадостной картине, это стоящий на тумбочке портрет хозяина в мундире и при всех орденах, но с траурной красно-чёрной ленточкой, и пустая тарелка с полной рюмкой водки, накрытая ломтиком чёрного хлеба: всё, как принято у нас на поминках.

– Я ведь, когда готовила, и представить не могла, что он эдакое задумал! – громко, не сдерживаясь, всхлипнула Дуня. – "К нам сегодня много хороших людей придёт, – говорил. – Так что ты, Дунярка, расстарайся!.." Я и старалась!.. Дура!.. И знать не знала, и ведать не ведала!..

Алексей Иванович не знал, что ей сказать, как утешить. Да и надо ли было утешать?.. Ведь эта несчастная женщина любила Тимофея спрятанной от любопытных соседских взглядов глубоко под сердцем горячей верной любовью. Жадно ловила его редкие ласки, ничего не требовала, ни о чём не жалела. И вот теперь осталась одна-одинёшенька.

– Он вам записку написал… Велел передать… Мне бы сразу догадаться, а я… – и она горько заплакала.

Богомолов развернул листок бумаги в косую линейку.

"Ну, и скотина же ты, Богомолов! Проповедуешь христианскую любовь к ближнему, а самого элементарного сочувствия к погибающему человеку проявить не можешь!.. Сволочь ты двуличная! Ну, да я тебе не судья, тебя другой суд казнить будет – совесть твоя. Я же покидаю вас всех навсегда, чему рад несказанно. Никогда больше не видеть ваших постных рож, не слышать ваших унылых сентенций – уже величайшее счастье для нормального человека! Понял?!.. И пропадите вы все пропадом, и захлебнитесь вы своим благородством! Презираю я вас! Пре-зи-ра-ю! Дерьмуки вы и поносники! Все до одного!..

Теперь о деле. Можешь ничего не бояться и другу своему передай, что Тимофей Семивёрстов не такой паскудник, как вы! Я сжёг все бумаги, где доказано, что Найдёнов убийца. Мало этого: написал служебную записку, где подробно описал, как выбивал показания из свидетелей, как улики подтасовывал, чтобы дружка твоего под монастырь подвести. А главную улику – вилку – на помойку выкинул. Теперь он чист, аки младенец, и невинен, аки овча! Благодарности не прошу, потому как знаю: от вас не дождёшься!

Я покидаю этот мир не потому, что чувствую какую-то вину и смертью своей хочу её искупить. Кукиш вам с маслом!.. Может, вам и не понять, но ухожу я потому что скучно мне стало. Такая тоска одолела – не передать. Незачем мне больше землю своим присутствием обременять, если нет для меня смысла существования и точки приложения душевных и физических сил. Отобрали у меня всё, а взамен ничего не дали. Ни-че-го!

Как жить?!.. Зачем?!..

Пусто!

Будьте вы все прокляты!

Ухожу!

Прощайте! Тимофей Семивёрстов".

А в самом низу приписал маленькими буковками: "Господи! Если можешь, прости мои прегрешения".

В дверь постучали.

– Войдите! – шмыгая носом, крикнула Дуня.

В комнату заглянул молодой человек, что давеча допрашивал Марию Викторовну.

– Извините, что безпокою, но очень нужно несколько пустяшных вопросов вам задать. Товарищ Богомолов, если не ошибаюсь?

– Он самый, – ответил удивлённый Алексей Иванович.

– Что?.. Странно, откуда я вашу фамилию знаю?

– Честно скажу, да.

– Мне о вас друг ваш – Найденов Владимир Александрович – рассказывал.

Богомолов поразился ещё больше.

– Да?.. А вы когда его видели?.. В последний раз?..

– Вчера видел… И позавчера тоже… Мы с ним сейчас почти каждый день встречаемся.

У Алексея Ивановича похолодело внутри.

– Он что?.. Арестован?..

– Лучше сказать: задержан. Для выяснения некоторых обстоятельств.

Ах, вот оно что!. Значит, Ивана замели, а теперь и его черёд пришёл.

Дурак! Сам, по собственной воле, в капкан полез. И зачем не послушался внутреннего голоса?.. Зачем на Сретенку поехал?.. Ведь знал же, предчувствовал: добром любопытство это не закончится.

– Понятно, – медленно проговорил Алексей Иванович. – Что ж… А меня?.. Вы тоже… задерживать собираетесь?

– Вовсе нет, – улыбнулся любезный молодой человек. – Ответьте нам только на пару пустяшных вопросов. Вот и всё.

– Я вас слушаю, – Богомолов внутренне подобрался. Не нравился ему это любезный тон. Пуще зверя лютого опасался Алексей Иванович ласковых кагэбешников. Как подсказывал опыт, ничего хорошего лубянская нежность ему не сулила.

– Когда и где вы познакомились с Тимофеем Васильевичем?

– Четырнадцатого октября этого года в деревне Дальние Ключи.

– Вот как!.. Вы даже точную дату запомнили?..

– В тот день был праздник, Покров Пресвятой Богородицы. Так что запомнить было несложно.

– А каким образом товарищ Семивёрстов оказался так далеко от Москвы?

– Он мне об этом не докладывал.

– Хорошо, спрошу иначе: зачем товарищ Семивёрстов приезжал в Дальние Ключи?.. С какой целью?.. Или вы об этом тоже ничего не знаете?..

Откуда было Алексею Ивановичу знать, о чём можно говорить этому прыткому молодому человеку, а о чём нет. Потому и задержался с ответом.

– У нас в тот день районное начальство храм в деревне закрывало. Вот с ними он и приехал, а с какой целью, об этом вам лучше у них спросить. У начальства то есть.

– Ладно, это мы… спросим… – дознаватель помолчал немного. – Скажите, Алексей Иванович, а с Найдёновым вы давно знакомы?..

– Да нет… Тоже недавно: с начала октября.

– Владимир Александрович Найдёнов в те поры находился "в бегах" и почти две недели в вашем доме от следствия скрывался. Это обстоятельство вам известно?..

– Ко мне зашёл странник… Божий человек… Я и приютил его, как любому христианину положено… А что касается до его прошлого, откуда мне было знать "в бегах" он или нет. На эти темы мы с ним не беседовали.

– А о чём же вы с ним говорили?

– Да так… Всё больше об отвлечённых материях… Евангелие читали… Молились…

– Так, так, так… – молодой человек был явно разочарован. – И последний вопрос: как это получилось, что вы вместе, в одном поезде, в Москву приехали?

– Совершенно случайно. Так совпало: он поехал, А я давно уже в Москву собирался, вот и решил компанию ему составить, вдвоём как-то веселей.

– И вы для смеху перед поездкой его в красный цвет перекрасили?..

– А вот это трагическая случайность, – попробовал пошутить Богомолов. – Просто старая хна попалась, или мы с пропорцией ошиблись… Так получилось…

– Что ж, спасибо, Алексей Иванович за очень содержательную беседу… Рад был с вами познакомиться…

– Так я что же?.. Выходит, свободен?..

– Как вольный ветер, – и молодой человек вышел из комнаты.

Может быть, все эти обстоятельства, то есть самоубийство Семивёрстова, арест, или, как говорил следователь, "задержание", Ивана, а также этот странный допрос и послужили тем непосредственным толчком, который заставил Богомолова мгновенно собраться и бежать из Москвы. Конечно, как ни торопись, но скрыться от всевидящего кагэбешного ока практически невозможно, но всё-таки… Вдали от Лубянки на душе становилось как-то спокойнее.

В Дальних Ключах уже лежал снег, и земля, укрытая его белым пушистым покрывалом, казалось, спрятала до весны всю свою неприглядную наготу. Над белыми крышами тонкими струйками убегали в небесную голубизну прозрачные дымки, а белые берёзки, уронив почти к самой земле тонкую паутину обнажённых веток, стояли грустные и печальные, словно отвергнутые невесты. В морозном воздухе пахло антоновскими яблоками и лёгким печным угаром.

Какая благодать кругом!..

Ещё с дороги Богомолов дал телеграмму Галине, что они с Серёжкой будут дома в субботу часам к трём, поэтому изба была протоплена, обед приготовлен, стол накрыт, а топчан застелен свеженакрахмаленным бельём.

Галина, нарядно одетая, взволнованная и торжественная, поджидала их в горнице, и, когда они вошли, впустив в избу облако морозного пара, встала с лавки поцеловала Алексея Ивановича в щёку и протянула Серёжке руку:

– Ну, давай знакомиться!.. Меня Галиной зовут.

– Сергей, – коротко ответил тот и пожал протянутую руку, но тут же уточнил: – Сергей Большаков.

– Я очень рада, – с улыбкой проговорила Галина и обернулась в сторону двух высоких парней погодков, что сидели на лавке в "красном" углу под иконами. – А это мои ребятишки.

"Ребятишки" встали и, дружно покраснев от внезапного смущения, буркнули себе под нос:

– Виктор.

– Николай.

– Надеюсь, вы подружитесь, – Галина тоже была смущена ужасно. – Виктор – лучший тракторист у нас в колхозе, а Коленька – зоотехник. Оба на доске почёта второй год висят.

– Зачем это вы, мама? – щёки у ребят стали ярко-пунцовыми, и, если бы мать нарочно захотела ещё больше смутить своих сыновей, лучше бы у неё не получилось.

– А что я такого плохого сказала? – стала оправдываться Галина. – Ведь висите же на доске?.. Ведь висите?..

– Ну, висим, – сыновья её места себе не находили.

– Ещё у меня дочка есть. Клавдия. Но ты с ней, Серёжа, после познакомишься: она у нас в городе учится. В педагогическом техникуме. На воспитателя детского сада.

Алексей Иванович внимательно следил за реакциями Серёжи, но понять, что у того на душе, было невозможно. Он смотрел на ребят, на Галину, с любопытством оглядывал убранство избы, но возникало ощущение, что он не здесь, а где-то далеко-далеко. В своём, наглухо закрытом от посторонних взглядов, мире.

Ещё в Москве перед отъездом Алексей Иванович всё рассказал сыну. Мальчишка выслушал отца молча, ни один мускул не дрогнул на его лице, и было непонятно, одобряет он решение отца официально оформить свои отношения с этой женщиной или нет. Но именно после этого разговора Серёжа сильно изменился. Целиком замкнулся в себе, отгородившись от внешнего мира завесой молчания. Он мог часами просидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а если к нему обращались с вопросом, отвечал односложно, не проявляя при этом никаких эмоций. Алексей Иванович понимал: причиной такой резкой перемены в настроении сына явилось решение отца обзавестись полноценной семьёй, но повернуть вспять уже не хотел, да и не мог. Надо было начинать жить, если не сначала, то, по крайней мере, как-то по-новому. Не век же по ушедшей Наталье горевать. Конечно, Богомолов сознавал: Галина не сможет заменить Серёже мать, но втайне надеялся, что материнский инстинкт подскажет ей, как растопить лёд, который грозил сковать их отношения.

– Мы, мам, пойдём? – пробасил старший Виктор. – Приятно было познакомиться.

– Куда же вы? – заволновалась мать. – А пообедать?..

– Да мы и не голодные вовсе, – поддержал брата Николай. – Вечером увидимся.

– Подождите, ребята!.. Так не годится, мы вам даже подарки не успели вручить, – засуетился Алексей Иванович. – Серёжа, что ты застыл? Открывай чемодан.

– Ну-у… Это вы напрасно, Алексей Иванович!.. Зачем было тратиться?.. – попробовал было сопротивляться Виктор, но, получив из рук Серёжки чёрную рубашку с пальмами и прыгающими с дерева на дерево обезьянами, внутренне ахнул и покраснел уже не от смущения, а от удовольствия: таких рубашек в Дальних Ключах ни у кого не было. Будет чем шикануть на танцах сегодня вечером!..

Николаю тоже досталась рубашка, но, увы, без пальм и обезьян. Он, конечно, тоже сказал "спасибо", но было заметно: парень страшно расстроился.

Почему так несправедливо устроено на этом свете: старшим всегда достаётся лучшее?!..

Скрипнула входная дверь, и в сенцах застучал по полу деревянный протез Егора Крутова, а через секунду и он сам появился на пороге.

– С приездом, Алёшка!.. Слухами земля полнится: говорят, ты не один домой возвернулся.

Воспользовавшись приходом гостя, Николай с Виктором быстро ретировались.

Сбросив тулуп на лавку, Егор поставил на стол бутылку самогона и только после этого подошёл к Серёжке знакомиться.

– Ну парень, держи "пять"!.. Фамилия моя Крутов, а кличут Егором… И давай договоримся на будущее: общаться будем безо всяких там реверансов, а попросту… Ты Серёга, я Егор, вот такой наш уговор!.. Усвоил?..

– Усвоил, – опять коротко ответил мальчишка, не поднимая головы.

– Товарищи дорогие, умываться и за стол, – распорядилась Галина. – А то у меня щи простынут.

Обед разморил уставшего Серёжку. Он забрался на тёплую печь, и уже через пару минут оттуда послышалось сладкое посапывание. По случаю приезда Богомолова, Егор ополовинил принесённую бутылку, и выпитая самогонка потянула его на философский лад.

– Так вот оно, как наша житуха складывается!.. Ядрёна вошь!.. Никогда не знаешь, где потеряешь, где найдёшь!.. Я всё думал, что он в этой Москве забыл? Так нет же, потянуло тебя туда и неспроста!.. Ведь так? Был ты, Лёшка, бобылём, а стал семейным человеком. Теперь тебе прямой резон жениться. А как же?!.. Чем Галка тебе не пара?.. А?.. Ты гляди, покраснела, засмущалась… Нечего из себя недотрогу строить! Алексей хоть и в летах, а мужик ещё…Ничего… в самой поре, – он коротко гоготнул. – А если всурьёз, то пора вам, братцы, определяться. Ему одному с парнем никак не справиться, да и тебе, бабонька, рядом с верным человеком жить, по-моему, совсем не помешает. Верно говорю?..

Алексей Иванович пристально посмотрел на Галину и, улыбнувшись чему-то своему, потаённому, кивнул головой.

– А мы и без твоих указаний сговорились. Галина Ивановна, ведь так?.. Или, может, ты не согласна, передумала?..

– Сами знаете, чего спрашивать? – отмахнулась вконец засмущавшаяся женщина.

– Ну, вы даёте! – обрадовался Егор. – И когда только успели?.. Ядрёна вошь!.. Свадьбу играть будем, или вы, как теперь повелось, в гражданском браке состоять собираетесь?..

– В понедельник пойдём в сельсовет и запишемся, а обвенчаемся уже после, когда в город оказия будет.

– Так это отметить надобно! – воскликнул Егор. Он опять потянулся за бутылкой и уже не оставлял её в покое, пока не опорожнил всю до дна. Спасибо, "горько" не кричал.

Ближе к вечеру в дом Богомолова потянулись люди. Первым прибежал запыхавшийся Иосиф Бланк и с места в карьер кинулся обнимать и лобызать отбивающегося Богомолова, приговаривая при этом: "Приехал!.. Родной ты наш!.. Родненький!.." Потом заскочил Никитка Новиков. Свою постоянную свиту, сестёр-близняшек Анютку и Алёнку, он оставил на улице, за что получил нагоняй от Алексея Ивановича.

– Что же ты барышень на морозе бросил?.. Настоящие кавалеры так не поступают…

– Да они сами не хочут, чтобы значит… в избу… – попробовал оправдаться Никитка, но стесняющихся девчонок всё-таки привёл, хотя и цыкнул на них, чтобы вели себя прилично. Те робко переступили порог и плюхнулись на лавку тут же, возле двери, не сводя восхищённых глаз со столичного гостя.

Буквально следом за ними приковыляла бабка Анисья с традиционным подарком под мышкой: бутылкой первача.

– Ты, Алексей Иванович, не сумлевайся – свежачок!.. Токо-токо перегонку закончила!.. Погодь!.. Я тебе сейчас наглядно продемонстрирую! – и закричала, торжествуя, когда вылитая на блюдечко самогонка вспыхнула голубым пламенем. – Горит, родимая!.. Горит!.. Товар наивысшего качества! Без обману!

Пришлось Галине снова накрывать на стол.

Часам к семи в избу набилось столько народу, что пришлось даже класть на табуретки доски, чтобы рассадить всех гостей. Весть о том, что в самое ближайшее время всё народонаселение Дальних Ключей будет гулять на свадьбе Алексея Ивановича и Галины Прохоровой, каким-то непостижимым образом со скоростью молнии распространился по селу, и приходивщие в богомоловский дом многозначительно улыбались и понимающе кивали головами: мол, давно пора. К тому же всем было любопытно взглянуть на Серёжу. То, что Богомолов так неожиданно стал отцом взрослого сына, было настолько неправдоподобно, что всем хотелось лично в этом удостовериться. Хотя никто из сельчан не видел Наталью, но мужики сразу пришли к выводу: "На отца похож. Так же лоб морщит, и глаза у парня чисто богомоловские…" А бабы… Ох, уж эти бабы!.. Те, как всегда, засомневались: "Может, и правда сынок, а может краля и обманула… А что?.. Оно, конечно, Алексей Иванович не лопух вовсе, но человек всё же слишком доверчивый: его провести – раз плюнуть!.. А у столичных такое станется…"

Но в целом парня одобрили и по-бабьи пожалели: сирота как никак!..

Серёжка, чувствуя на себе любопытствующие взгляды, места не находил, злился. А когда отец начал рассказывать, как он познакомился с Натальей, как буквально за уши вытащила она его с того света, и как простились они в госпитале, и как потеряли после этого друг друга на долгих тринадцать лет, не выдержал и не таясь вышел из дому на двор.

Никитка с сёстрами-близняшками – за ним.

Алексей Иванович спохватился, зачем разоткровенничился? Да поздно: дверь за ребятами со стуком захлопнулась.

"Что за наказание?!.. – подумал он. – Неужели я каждую минуту теперь должен соображать, о чём я могу говорить, а о чём – нет?!.."

– Лексей, да не убивайся ты так!.. – успокаивал друга Егор. – Перетерпи маленько. Время и не такие раны лечит, сам знаешь.

Конечно, всё Богомолов знал, но вот терпения-то ему сейчас как раз и не хватало. Ощущение огромного, немыслимого для человека его возраста счастья куда-то улетучилось, и на смену ему пришла тревога. Постоянное ожидание скорой, неминуемой беды не покидало его ни на секунду. И хотя видимых причин для этого не было, да и не могло быть, Алексей Иванович привык доверяться своему израненному сердцу. Оно его ещё ни разу не подводило. И ныло в груди не от застрявшего в сердечной мышце осколка, а оттого что на душе было смутно и пасмурно.

Часам к десяти гости стали расходиться.

– Ты вообще думай только о хорошем и считай, повезло тебе: на старости лет сыном обзавёлся. Не кисни, ядрёна вошь!.. – от выпитой самогонки Крутов еле держался на ногах, но при этом мог философствовать и давать полезные советы. Он смачно чмокнул Алексея Ивановича в щёку и заковылял в сенцы, мотаясь из стороны в сторону.

– Ты до дому-то доберёшься?..

– Не боись!.. Не впервой!.. – и заорал во всю глотку: – "Враги сожгли родную хату!.."

Стукнула входная дверь, но ещё долго был слышен удаляющийся хриплый голос Егора.

Убрав со стола и вымыв посуду, Галина тоже засобиралась.

– Куда же вы? – удивился Серёжка. – Я решил, в этом доме вы теперь хозяйка. Здесь жить будете.

При этих словах Алексей Иванович вздрогнул, как от удара. Впервые за последние несколько дней сын заговорил первым. Но в интонации его голоса было столько иронии… нет, больше, горечи и сарказма, что ему стало не по себе. Галина покраснела, но ответила спокойно, с улыбкой.

– Нет, Серёжа. Рано мне к вам в дом перебираться. Вот оформим наши отношения официально, тогда другое дело. А сейчас… Доброй ночи вам обоим, – и даже не поцеловав Богомолова в щёку, быстро вышла за порог.

Отец с сыном остались одни.

– Ты где будешь спать? – спросил Алексей Иванович после продолжительной паузы.

– То есть, как это "где"? – удивился Серёжка.

– На печке, или тебе топчан разобрать?

– А вы где обычно спите?

– Обычно?.. Я, как правило, на топчане сплю, – Богомолов решил соврать: он видел, как парню хотелось, чтобы его ответ был именно такой.

– Тогда я на печке, – обрадовался Серёжка. – Можно?..

– Конечно, можно… Я ведь для того и спросил.

Парень секунду помедлил, потом решительно сказал:

– Значит, спокойной ночи, – и полез на печь.

Алексей Иванович лежал на спине и смотрел на заиндевевшее окно. Ущербная луна косо заглядывала в избу, звонко играя прозрачными кристалликами изморози на стёклах. По полу распластались квадраты лунного света, и оттого в горнице зыбко дрожал голубоватый туман.

Сон не шёл к нему. Безпокойные, невесёлые думы наваливались одна за другой и не давали уснуть.

Ещё одно испытание посылает ему Господь.

За шестнадцать лет полного одиночества Богомолов привык к тому, что по ночам в доме стояла глухая тишина. Ничьё дыхание не слышалось рядом с ним в этой полноночной немоте, и он уже сроднился с ней. А теперь… Слабое мальчишеское сопение с печки будило в нём давно забытые чувства. Он привык отвечать только за самого себя, а сейчас, и перед Богом, и перед людьми, он в ответе за жизнь этого ершистого, колючего парня. Как преодолеть барьер молчаливого отчуждения, который так неожиданно возник между ними?.. Как вернуть доброе расположение и теплоту, что изначально предполагают отношения между отцом и сыном?.. Алексей Иванович не знал и терялся от ощущения абсолютной безпомощности перед этим мальчишкой.

И тут с печки послышалось прерывистое шмыганье носом.

– Серёжа, ты что, не спишь? – свистящим шёпотом спросил Богомолов.

Мальчишка ответил не сразу, но шмыганье прекратилось.

– На новом месте трудно заснуть… Мама так всегда говорила…

Алексей Иванович поднялся с топчана. Изба уже успела выстудиться, поэтому, поёживаясь от ночного холода, он закутался в одеяло, сел на лавку рядом с печкой и вдруг, после непродолжительной паузы заговорил. Он не готовился к этому разговору заранее, не обдумывал, что и как будет Серёжке говорить, не взвешивал слова, а просто, повинуясь какому-то внутреннему чувству, начал рассказывать сыну всю свою долгую и очень невесёлую жизнь. С самого начала.

И про то, как, тяготясь суровым укладом жизни в родительском доме, фактически сбежал в Москву, как влюбился в светловолосую Анечку Калинину, как участвовал в двух мировых войнах… В первой в качестве военнопленного, во второй – если не героя, то во всяком случае настоящего солдата-воина… Как был безконечно счастлив и какое неизмеримое горе пережил двадцать второго июня сорок первого года…

– Ты знаешь, Серёжа, мне тогда одного хотелось – умереть. Во мне даже ненависти к фашистам не было, а какая-то безконечная тоска и вот это… единственное желание… Смерти. Я на фронте в самое пекло лез, в атаку в полный рост ходил… Всё без толку… Почему?.. А потому, что Господь другой жребий мне уготовил. Ведь если бы я на войне погиб, тебя на этой земле не было бы. Вот и оставил Он меня в живых. Пусть с осколком в сердце, но оставил. Таков был промысел Божий, и что мне оставалось делать? Идти наперекор Ему? Глупо и смешно…

Алексей Иванович помолчал немного, потом осторожно спросил:

– Не спишь?..

– Нет, не сплю, – коротко ответил сын, но в голосе его уже не было той суровой отчуждённости, что постоянно слышалась в последнее время.

– Я ведь и в Москву неизвестно зачем поехал. В одночасье сорвался с места, словно кто меня в спину толкнул. Отчёта себе не отдавал… А в Москве вдруг сообразил – а ведь делать-то мне в первопрестольной нечего. Разве что по музеям да по театрам походить, былое вспомнить… И даже как-то неловко стало перед самим собой… Словно пацан какой, от нечего делать из дому сбежал… А на самом деле?.. Неисповедимы пути Господни!.. Мог ли я тогда предположить, что пережить предстоит?.. Мог ли представить, какая встреча меня ожидает?.. И сейчас, Серёжа, я понимаю: не случайной моя поездка в Москву оказалась… Понимаешь, что я имею ввиду?..

Серёжка молчал.

– И ещё хочу сказать…

Он не договорил. Крепко сжал кулаки, так, что даже пальцы побелели.

– Знаю, за что ты на меня обиделся, – проговорил, наконец, медленно, почти не разжимая губ. – Ты за маму обиделся… Ведь так?..

Серёжка молчал.

– Не успел одну похоронить, к другой переметнулся?.. А я тебе на это так отвечу, дорогой ты мой… Наша любовь с Наташей вспыхнула яркой звездой… Две недели сердца наши согревала, а потом потихоньку угасла… Сама собой… С того самого момента, как сел я в госпитальный автобус и помахал Наталье на прощанье рукой, мы с ней не виделись… Тринадцать лет… Срок, доложу я тебе, не малый. Вот и получилось, кроме воспоминаний, ничего в душе не осталось. А одни воспоминания, какими бы тёплыми и хорошими они ни были, настоящее чувство заменить не могут. Вырастешь, поймёшь, что любовь… Как бы это тебе получше растолковать?.. Когда любишь, по-настоящему любишь, нужно всё время: каждый день, каждый час видеть её перед собой… Или быть уверенным: скоро, очень скоро я её увижу!.. Для любящего сердца это… как воздух для человека… Без этого… Задохнуться можно… Потому что… Не давай человеку дышать, даже самое короткое время, – умрёт… Так и любовь в долгой разлуке хиреет и гибнет… А у меня от Наташи даже фотографии на память не осталось. И черты её прекрасного лица потихоньку стали стираться в памяти… Даже тембр её голоса стал забывать. Голос почему-то в первую очередь забывается… И всё-таки… Знаешь, я все эти годы мечтал: а вдруг!.. Вдруг мы встретимся?.. Как-нибудь нечаянно встретимся… Вот только представить себе, какой эта встреча будет… честное слово, не мог. И вот случилось – встретились!. И что?.. О чём говорить, не знаем, даже прямо в глаза неловко как-то смотреть… А главное – ничего не дрогнуло в душе из того, о чём мечталось… Грустно это?.. Не то слово… а что поделаешь?.. Врать?.. Делать вид?.. Но зачем?.. Спасибо матери твоей, она тоже притворяться не стала, а просто позвала домой, чай пить… Враньё… оно только слабодушным надобно, и то на короткое время только… Я врать не умею, да и тебе, думаю, такое враньё ни к чему. Всё одно: утешить в горе оно не сможет, а горький осадок в душе надолго останется. По правде жить и легче, и проще. Я, по крайней мере, к этому себя приучил…

Алексей Иванович надолго замолчал. Он сидел, безпомощно уронив отяжелевшие кисти рук на колени, и удивлялся тупому безразличию, какое вдруг овладело им целиком. Что ещё прибавить к тому, что сказано?.. Да и надо ли прибавлять?.. Никогда прежде, во всю свою долгую жизнь, ни перед кем на свете он не открывался так искренне и безпощадно, как в эту ночь перед своим так поздно обретённым сыном.

И эта исповедь совершенно опустошила его.

С печки послышалось сладкое посапывание, и у Богомолова отлегло на сердце: Серёжка заснул… И пусть он ничего не ответил отцу, но раз пришёл к нему сон, значит сердечные негоразды его начали утихать, острая душевная боль прошла, как непогодь после грозы. Даст Бог, и тихая радость посетит его, и жизнь впереди не покажется мальчишке такой уж глухой и безнадёжной.

Не мог Алексей Иванович в это мгновение знать, какое тяжкое испытание ожидает его в скором времени, сколько сил и терпения потребует от него Господь.

На следующее утро задул в Дальних Ключах пронизывающий юго-восточный ветер, и наступила нередкая в этих местах оттепель. Небо заволокли тяжёлые низкие облака, снег потемнел и стал рыхлым, большие прозрачные сосульки, свесившись с крыш почти до земли, оставляли в колючем насте глубокие воронки от непрерывной капели.

Первым, кто посетил их в это утро, был Никитка. В сопровождении неизменного эскорта сестёр-близняшек он появился под окнами богомоловской избы, когда ещё темно было. Просто постучаться в дверь или окна он не решился, понимал: москвичи с дороги устали и, конечно, им потребуется какое-то время, чтобы элементарно выспаться. Но лишь только небо на востоке стало сереть, и в горнице загорелся свет, всё-таки решился обозначить своё присутствие. Сначала громко и довольно фальшиво запел: "Дан приказ ему на запад. Ей – в другую сторону…". Единственную песню, слова которой он более или менее знал. Но Анютка на него громко зашикала, и пение пришлось прекратить. Тогда он, не стесняясь, заспорил с Алёнкой о том, что вчера над их селом пролетал спутник, и он, Никита, собственными глазами видел, как по чёрному небу с востока на запад быстро двигалась яркая звёздочка. Доводы Алёнки, что ещё с вечера небо затянули тучи, он в расчёт не принимал и утверждал, что в тучах были большие просветы, через которые всё можно было видеть. И даже не один раз.

На крыльцо вышел Алексей Иванович.

– Опять девчонок застудить решил?!.. – грозно спросил он Никиту.

– Так ведь оттепель, Алексей Иванович, – стал оправдываться тот. – И потом… Мы токо-токо подошли.

– "Токо-токо"!.. – передразнил его Богомолов. – Уже с полчаса, как я под окнами только твой голос и слышу. Покоя от вас нет!.. А ну, марш в избу!..

И почти силой затолкал ребят в горницу.

От завтрака они, естественно, отказались, заявив, что "уже ели сегодня, и им, ну, абсолютно… ну, совсем… ну, даже ни капельки не хочется…" – и деликатно сели на лавку возле печки, аккуратно сложив руки на коленях.

– Ну, Никита Сергеевич, какие новости?.. Давай, рассказывай. Нам вчера с тобой и двумя словами перекинуться не довелось.

– Маманя моя нашлась, это вы знаете?..

– Знаю.

– Из комсомола меня сразу после вашего отъезда турнули… А потом уже, к ноябрьским праздникам, и из школы тоже…

– Что "тоже"?

– Заодно исключили…

– А это почему? – удивился Богомолов.

– Я им всем заявил, что в Бога верую, и музей в храме делать не собираюсь.

– Ну, из комсомола… это я, положим, понимаю… Но из школы-то за что?!..

– В приказе директор написал "за моральное разложение"… Что я, значит, ребятам дурной пример подаю и влияю на их моральный облик отрицательно… Так мне завуч, Людмила Пална, по секрету сказала… Это для того, чтобы я, значит, не высовывался и жаловаться на них не вздумал… А не то хуже будет… Так прямо и заявила.

– А нам тоже… – хором вякнули сестрички, – строгий выговор с предупреждением!..

– Ну, дела!.. – Алексей Иванович был потрясён. – Я-то думал, прежние времена в Лету канули безвозвратно, а на поверку выходит – нет!..

– Но вы не переживайте, Алексей Иванович… Для меня это всё никакого значения не имеет…

– Как это не имеет?!.. Что, так и будешь без образования землю обременять?!..

– Почему это "без образования"?.. – с достоинством возразил Никита. – Во-первых, неполное среднее у меня всё-таки уже имеется, а во-вторых… Я к осени в Загорск поеду, в духовную семинарию поступать решил. А там учат, почитай, не хуже, чем в нашей средней школе?.. – и, коротко хохотнув, прибавил: – Я бы даже сказал, в "очень средней школе".

– Тяжёлый груз на себя взвалить хочешь, Никита, – покачав головой тихо проговорил Богомолов. – Выдержишь ли?..

– Поживём, увидим, – философски заключил бывший комсомольский вожак.

Потом Алексей Иванович в сенях мыл посуду, а ребята в горнице тихонько шептались о чём-то своём. Секретном. Пришла Галина и, едва переступив порог, первым делом поинтересовалась.

– Как ночь прошла?.. Что Серёжа?..

Богомолов рассказал ей и о своей ночной исповеди, и о молчаливой реакции сына, и о том, что, проснувшись, тот первым пожелал отцу "доброго утра".

– Ну, слава Богу!.. Увидишь, всё хорошо будет. Он ведь парень не злой, по глазам видно, а что колючий такой, так его понять можно – мать потерял.

В сени заглянул Никита:

– Здравствуйте, Галина Ивановна, – смутившись, пробормотал он.

– О!.. Да вы, оказывается, не одни?.. Здравствуй, Никита. Не рано ли в гости пожаловал?.

– Да мы как-то так… Мимо проходили… А в избу нас Алексей Иванович сам зазвал…

– Что верно, то верно: моя вина, – с готовность согласился Богомолов.

Из-за спины Новикова показалась Серёжкина голова.

– Папа, Никита говорит, у вас ключи от храма остались. Запасные. Это правда?

– Те самые, что вы у меня отобрали, – уточнил бывший комсомольский вожак, – помните?

– Я-то помню, – улыбнулся Алексей Иванович, – а вот, что ты помнить будешь, не ожидал.

– Да-а!.. Такое забудешь! – протянул Никитка и покраснел.

– Вы не могли бы дать их нам? – Серёжка был крайне серьёзен. – Мне очень нужно на короткое время в церковь зайти… Честное слово.

– Раз нужно, то конечно… Только ключи не у меня, я их Галине Ивановне оставил. К ней обращайтесь.

– Пойдёмте, заговорщики, – она подмигнула им, вошла в горницу и в красном углу, из-за икон, достала связку ключей. – Что это вы задумали?

– Ничего худого… – тут же вмешался Никитка и по привычке горячо добавил: – Честное комсомольское!.. То есть… ой!.. Простите… Нечаянно сорвалось!..

Полупив ключи, ребята быстро оделись и ушли. Галина и Алексей Иванович остались одни. Впервые после возвращения Богомолова домой. Они долго молчали, не решаясь даже взглянуть друг на друга. Первым не выдержал Богомолов.

– Ну, здравствуй!.. Милая моя…

– Здравствуй, Алёша… – она подошла к нему, обвила руками шею и крепко поцеловала в тубы. – Если бы ты знал, как я ждала тебя!.. Как истосковалась!..

Вот ведь как оно бывает на свете!.. И в шестьдесят лет сердце человеческое способно раскрыться навстречу светлому и прекрасному чувству, которое люди называют любовью. Сколько раз Богомолов говорил себе, что дорога к семейному счастью для него наглухо закрыта раз и навсегда, а вот – поди ж ты!.. Что с ним приключилось?.. Почему он, как мальчишка, волнуется и дрожит от прикосновения тёплых ласковых рук, и сердце проваливается в бездонную глубину от её поцелуя, и кружится, кружится голова, и сладкий туман обволакивает его всего, от макушки до кончиков пальцев.

Окстись, Алексей Иванович!..

Вспомни, сколько лет тебе!..

Куда там!..

Стук в дверь вернул Алексея Ивановича к действительности.

– Лексей!.. Ты дома?.. – раздался с улицы голос Крутова.

Путаясь в рукавах рубахи, Богомолов с трудом натянул её на своё разгорячённое тело, дрожащими руками откинул дверную щеколду.

– Чего это вы?.. От каких таких разбойников заперлись?.. – спросил Егор, входя в избу.

Алексей Иванович густо покраснел, а Галина отважно вскинула свою красивую голову и весело, с вызовом посмотрела на нежданного гостя.

– Экой ты любопытный, Егорушка!.. И всё-то тебе знать надобно!..

Но, похоже, Крутову было не до шуток.

– Беда, Алёшка!.. Твой пацан в прорубь с головой провалился!..

– Что?!.. – в ужасе выдохнул Богомолов. – В прорубь?!.. С головой?!.. – и уже было кинулся из избы наружу, Егор с трудом, но удержал его.

– Охолонь маленько!.. Живой он!.. Живой!.. Не утоп… На его счастье, мимо Герасим проходил… И хотя тоже макнулся пару раз, а мальчонку вытащил.

– Где он?.. Серёжка где?!..

– Герасим его к Анисье отнёс. Я о ту пору как раз у неё сидел… После вчерашнего организм в порядок приводил, лечился то есть… и только это… значит… стакан ко рту поднёс, как на пороге Герасим с твоим пацаном на руках… Ну, я, само собой, лекарство принял и сразу к тебе…

В одной рубахе и шлёпанцах на босу ногу Богомолов кинулся на улицу.

"Это всё наказание за грехи мои… Господи! Будь милостив!.. Прости меня, грешного!.. Господи!.. Прости меня!.." – раз за разом повторял он пока, не разбирая дороги, прямо по лужам бежал к дому Анисьи.

Одним рывком, чуть не сорвав дверь с петель, ворвался в избу старухи-самогонщицы и в изумлении замер на пороге. За накрытым столом сидела тёплая компания и громко, заливисто… пела… "Ох, мороз, мороз! Не морозь меня!" Тоненький высокий дискант сестёр-близняшек был трогательно чист и прозрачен, ему вторил могучий бас Герасима Седых, мальчишки старательно выводили мелодию, и даже скрипучий голос Анисьи не портил общей картины. Глядя на этот дружный хор, невозможно было представить, что короткое время назад случилась беда с одним из его солистов.

– Лексей Иванович!.. Дорогой ты наш!.. – обрадовалась дорогому гостю хозяйка дома. Она взяла со стола стакан и, наливая в него прозрачную жидкость из изрядно ополовиненного трёхлитрового бутыля, весело спросила: – Ты чего, как не родной?.. Присоединяйся! – и, протянув стакан Богомолову, с достоинством прибавила: – Ты не сумлевайся… Чище слезы младенчика…

– Серёжа!.. Ты как?.. Нормально?.. В смысле… Как ты себя чувствуешь? – с трудом подбирая слова и туго соображая, что здесь происходит, спросил Алексей Иванович.

– А мы тут… все вместе… мой день рождения… отмечаем!.. Второй!.. – язык у парня плохо слушался, глаза лихорадочно блестели. – Вот, знакомься, отец!.. Мой спасатель!.. То есть… Спаситель… Ну, в общем… вы меня понимаете?.. – и ткнул пальцем в сторону бывшего председателя колхоза.

Герасим при виде Богомолова, сразу как-то сник, помрачнел и медленно поднялся с лавки. Смотреть на него было и грустно, и смешно. Анисья откуда-то из сундуков достала одёжку своего покойного мужа, но тот при жизни был тщедушным и низеньким, поэтому Серёжке она пришлась как раз впору, а на мощном торсе товарища Седых смотрелась крайне нелепо: руки почти по локоть вылезали из обмызганных рукавов тулупа, а чтобы прикрыть волосатую председателеву грудь, пришлось ему туго перепоясаться верёвкой, но и эта хитрость не спасала – полы норовили всё время распахнуться, отчего Герасиму Тимофеевичу было неловко, даже стыдно, и чувствовал он себя, как второгодник-переросток.

– Ты меня, конечно, прости, Алексей Иванович, но мы для сугрева… поначалу растёрли Серёгу… всего… – запинаясь и краснея, начал он своё объяснение.

– Как растёрли?.. Чем?!..

– Само собой… самогонкой… А потом чуток выпить дали, чтобы, значит, не заболел… Не дай Господи!.. – и, коротко взглянув на Богомолова, тут же отвёл глаза.

– Я первый раз в жизни… такое пробовал! – с гордостью произнёс спасённый. – Сначала всё во рту обожгло, а потом… внутри тепло-тепло стало!.. И так хорошо!.. Давайте, ещё выпьем!.. И знаете за что?.. – Серёжка попробовал встать, но ватные ноги подвели его, и он звонко щлёпнулся снова на лавку. – Во, как я!..

– По-моему, тебе на сегодня хватит, – Алексей Иванович сел рядом и крепко обнял сына за плечи. – Вон, ноги не держат…

– Чистая случайность! – сопротивлялся парнишка. – Я за Герасима Тимофеевича хочу выпить!.. Обязательно!.. За здоровье!..

В сенцах по полу застучал деревянный протез Егора, а через секунду и он сам появился на пороге. Из-за его спины выглядывали встревоженные глаза Галины.

– Я вижу, вы тут без меня зря времени не теряли!.. – обрадованный увиденной картиной общего застолья Крутов проковылял к столу и не раздумывая налил себе почти полный стакан. – За благополучное избавление от бед и напастей!.. В прежние времена я бы тебе, Герасим, на грудь медаль прицепил "За геройское спасение утопающих"!.. – залпом выпил, крякнул и, отправив в рот щепоть квашеной капусты, полез в карман за кисетом.

– Алексей Иванович, я тебе одёжу принесла, – тихо проговорила Галина. – Ты ведь совсем раздетый из дому выскочил, вот я и подумала…

– Спасибо, – коротко ответил Богомолов, стараясь не глядеть ей в глаза.

Когда, переодевшись в сенцах, он вернулся в горницу, Серёжка сладко спал, уронив голову на тонкие мальчишеские руки, и даже присвистывал во сне. Губы его тронула лёгкая улыбка, и было ясно, что снилось ему не сегодняшнее купание в ледяной воде, а что-то доброе, радостное. С помощью Анисьи осторожно, чтобы не разбудить, Алексей Иванович перенёс сына на высокую пружинную кровать за ситцевой занавеской и, укутав пуховым одеялом, сел рядом на табуретку.

И вот тут-то и навалилось на него!..

Горечь, боль, сожаление, стыд.

Эх!.. Богомолов, Богомолов, что ты наделал!.. Как ни оправдывай себя разными обстоятельствами, или внезапно вспыхнувшим чувством, всё равно блуд есть блуд. И другого названия у него нет и быть не может. А за совершённый грех, хочешь не хочешь, надо отвечать. Сколько раз отец Серафим говорил: «Ничто в нашей жизни не остаётся безнаказанным. Ни благое дело, ни дурное…» Не послушался мудрого человека, вот и получай сполна!..

Алексей Иванович вспомнил, как в июне сорок первого жестоко недоумевал: за что Господь так безпощадно наказал его – в одночасье лишил любви… семьи… А главное, надежды… Конечно, как всякий живой человек, он не безгрешен, но наказывать так страшно?!.. Так жестоко?!.. За что?!.. Он не соглашался, бунтовал в душе… Однако, успокоения не получал. Оттого на фронте так упрямо искал смерти… И не находил… Уже много позже, в госпитале, он вдруг вспомнил, какие глаза были у его матери, когда он заявил родителям, что не собирается быть священником, то есть идти по стопам отца, и уезжает в Петербург, чтобы поступить в университет. Мать не плакала, но глубина её горя была так велика, что при этом воспоминании сердце его содрогнулось. Отец ничем не выдал своих чувств, более того – благословил, но, по всему видно было, так и не примирился с сыновним предательством. А после встречи с отцом Серафимом Богомолов окончательно согласился с тем, что получил по заслугам, и бунтовать перестал. Фашистский лётчик сделал с ним то же самое, что и он в пору своей юности сотворил со своими родителями. Иначе, конечно, но какая разница, чем мы убиваем родителей своих?.. Непослушание и самовольство, порой, страшнее бомбы.

Кто-то осторожно дотронулся до его плеча, он обернулся: рядом с ним стояла Галина. Она что-то почти беззвучно проговорила, и Алексей Иванович по губам понял: "Прости, мне пора…"

– Я провожу, – шёпотом сказал он. Встал и пошёл с ней за занавеску. В горнице было тихо. Никита с девчонками давно ушёл, Анисья, привалившись спиной к печке, тихонько похрапывала, Герасим по-прежнему сидел неподвижно, сцепив пальцы рук и уставившись в пол, Егор куда-то подевался, так что "бегство" Галины осталось никем не замеченным.

– Ну, что ж… – робко сказала она, когда они вышли на крыльцо. – Я пойду?..

– Иди… – не глядя на неё, согласился Богомолов.

Непонятно почему, но расстаться им обоим было мучительно трудно. Особенно ему. Он боялся взглянуть ей в глаза и потому говорил, как бы ни к кому не обращаясь.

– Пойми меня… И зла не держи…

– Что ты?!.. – Галина всплеснула руками. – Могу ли я на тебя сердиться?!.. – и слабо улыбнувшись, прибавила. – Нужна буду, позовёшь.

– Мгу, – он согласно кивнул головой. – А пока… иди… Я тебя очень прошу, иди с Богом… Всего тебе доброго…

– И тебе, Алёша, – она кивнула и, закусив нижнюю губу, стремительно, легко побежала вдоль улицы, так ни разу не оглянувшись. А он ещё долго стоял на крыльце и смотрел ей вслед, пока не скрылась она в проулке.

Вернувшись в дом, Богомолов подошёл к столу, минуту постоял, словно решал про себя что-то. Наконец, решился и, наливая в стакан самогонку, обратился к бывшему председателю, который помрачнел ещё больше и сидел на лавке, как приговорённый.

– Я тебе даже спасибо не сказал, прости. Давай выпьем, Герасим Тимофеевич… Дай Бог тебе всяческого благополучия и здоровья.

– Спасибо, Алексей Иванович, только… Я не пью… Совсем не пью… С тех самых пор… Зарок дал…

– Ну, что ж… Вольному – воля, а я выпью. Хотя тоже… давненько не баловался… С самой Москвы.

Он выпил, закусил солёным огурцом и сел напротив Седых.

– Ты что такой?..

– Какой?..

– Уж больно смурной… Случилось чего?..

– Случилось, – Герасим ухмыльнулся и кивнул головой. – Очень даже случилось…

– Рассказать не хочешь?..

Герасим пристально посмотрел в глаза Богомолову, словно проверяя, не смеётся ли тот над ним.

– Эх!.. Алексей Иванович!.. Это ведь не ты передо мной, а я перед тобой виниться должен.

– Как это?.. В чём?!..

– Будто не знаешь… Подлецом я перед тобой оказался… Сущим подлецом!..

Вытолкнув из себя эти слова, Седых промычал что-то не очень членораздельное и вдруг заговорил… Заговорил быстро, не останавливаясь, перескакивая с пятого на десятое, словно опасаясь, что не дадут ему договорить всё до конца.

– Никогда доносчиком прежде не был!.. Никогда!.. Я ведь как?.. Да я скорее себе хуже сделаю, любому мерзавцу в морду дам, а наушничать не стану… И всегда за правду страдал, за то, что подлости не терпел!.. И на тебе!.. Сам в подлецах оказался!.. Я ведь не дурак!.. То есть, может, и дурак, но не такой уж… совсем безнадёжный… Ты думаешь, я не понимаю, почему ты в Москву подался?.. Из-за меня, подлеца!.. А как же?!.. И ты не возражай!.. Потому как нет мне прощения… И оправдаться мне перед тобой нечем!.. Одно только слабое утешение и есть для меня: в поддых мне дали!.. Наотмашь!.. Безжалостно и безпощадно!.. Я ведь для партии… для страны… Партия для меня – всё!.. Самое дорогое, самое безценное!.. А меня за шиворот и долой?!.. Как кота паршивого?!.. Нет, шалишь! – решил я… И в драку полез!.. Только не в ту сторону кулаками махать начал!.. Понимаешь?.. Занесло меня!.. Злоба совсем одолела!.. Словно затмение в мозгу произошло… Прости меня, Алексей Иванович!.. В конце концов, я ведь не тебя, я себя наказал… Прости…

Он замолчал, низко опустив голову и тихо раскачиваясь из стороны в сторону. Богомолов, поражённый этим монологом, в котором было столько искреннего раскаянья, столько душевной муки, тоже молчал, не решаясь заговорить первым. Прошло, наверное, больше минуты, прежде чем он произнёс первые слова.

– Зря ты себя… так казнишь… Я всё понимаю… Не всегда человек может со своими чувствами совладать, и если бы мы одному только разуму подчинялись, то и людьми называться вряд ли могли бы. Но я о другом… Ты вот прощения у меня просишь, а знаешь ли, что я безконечно благодарен тебе?..

Седых вскинул на Богомолова удивлённые глаза.

– Да, да, представь себе!.. Если бы ты не напугал меня тогда, я бы со своим сыном, с Серёжкой, наверное, так бы и не встретился…

И Алексей Иванович рассказал потрясённому Герасиму о нечаянной встрече со своей спасительницей на телеграфе, об автомобильной аварии, о смерти Натальи и о том, что через полгода она всё равно умерла бы от страшной болезни, которая называется так коротко и коряво – рак.

– Конечно, всё в нашей жизни случается по воле Божьей, и в бегстве моём в Москву тоже промысел Его проявился, но, если бы не ты, если бы не глупость твоя, может, и я в дураках бы остался и не угадал бы воли Его. Вспомни, сколько раз ты задним умом силён был и даже более очевидных вещей не замечал, мимо проходил?.. То-то и оно!.. Так что не мучай себя, Герасим, понапрасну, не казни себя так…

Ближе к вечеру у Серёжки начался жар, купание в ледяной купели не прошло для него даром. Градусника у Анисьи не было, но на ощупь можно было определить: температура его поднялась до тридцати девяти-сорока, никак не меньше. Он весь горел, метался по смятой постели… То сбрасывал одеяло на пол, то дрожал от жесточайшего озноба и просил укутать его потеплее. Всё время просил пить. Анисья по какому-то одной ей известному рецепту приготовила травяной настой и поила мутной коричневатой жидкостью парня, приговаривая при этом: "Дон-дон!.. Слышишь звон?.. Уходи хвороба вон!.."

Алексей Иванович места себе не находил. Стараясь угадать малейшее желание сына, то наваливал на него, помимо одеяла, тулуп, то прикладывал к пылающему лбу льняное полотенце со льдом… А когда посреди ночи Серёжка стал бредить: звать мать, просить какого-то лохматого человека, чтобы тот не душил и отпустил его на волю, – встал на колени перед образами и начал молиться.

– "О, Премилостивый Боже, в Нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на раба твоего Сергия, болезнею одержимого; отпусти ему вся согрешения его; подай ему исцеление от болезни; возврати ему здравие и силы телесные; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, чтобы он вместе с нами приносил благодарственные мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю моему. Пресвятая Богородице, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Бога моего, об исцелении раба Божия Сергия…"

И тут он вспомнил, как на фронте фельдшер Николай рассказывал об удивительном исцелении своей родной сестры Татьяны. В младенческом возрасте девочка заболела какой-то неведомой таинственной болезнью. Она буквально таяла на глазах, а врачи безпомощно пожимали плечами. Не умея поставить точный диагноз, не зная чем лечить Танюшку, они попросту отошли в сторонку – мол, всё в руках Божьих, уповайте на Него только, а мы безсильны. Все на девочку рукой махнули, но только не мать. Без малого две недели, стоя перед образами на коленях, не зная сна, не имея ни крошки хлеба, ни капли воды, она непрерывной молитвой отмолила любимую дочь. И там, где медицина оказалась безсильной, там любящее материнское сердце и милость Божия сотворили настоящее чудо – девочка выздоровела.

И Алексей Иванович решил про себя повторить подвиг Танюшкиной матери.

Прежде всего он снял со своей шеи ладанку с молитвой ко Пресвятой Богородице и надел её на шею сына.

В избу к Анисье приходили ребята – Никита с близняшками, то и дело за ситцевую занавеску заглядывал Егор, Настёна предлагала сменить Богомолова на молитвенном посту. Нет!.. Никому не позволял он даже приблизиться к кровати, а когда на четвёртое утро услышал ровное дыхание сына и, коснувшись его лба, ощутил приятную прохладу, сказал только: "Благодарю тебя, Господи!.." – рухнул тут же на пол и потерял сознание. Уснул.

Казалось, теперь его отмаливать надо будет…

Слава Богу, не пришлось. К вечеру очнулся, как будто и не было этих трёх безсонных ночей и молитвенных дней.

– Как Серёжа? – первое, о чём спросил Алексей Иванович, придя в себя.

А тот лежал на высоких пуховых подушках, похудевший, осунувшийся, но спокойный, умиротворённый, и слабо улыбался.

– Уйдите все, – попросил мальчишка собравшихся вокруг его кровати. – Мне с папой поговорить надо.

Богомолов внутренне ахнул. Какой бы ни предстоял разговор с сыном, эта коротенькая фраза говорила о том, что отчуждению в их отношениях приходит конец.

– Прости меня, – глядя в глаза отцу, проговорил Серёжка, когда все тихо вышли за занавеску. – Сколько хлопот я тебе доставил!..

– Серёжа, о чём ты говоришь?!.. Какая ерунда!..

– Нет, не ерунда!.. Я, пока лежал, видел… – он мучительно подбирал слова. – Видение у меня было… Да, видение… Ко мне мама приходила…

– Мама?!..

– Погоди, не мешай… Я ведь для чего ключи от храма попросил?.. Мне с Богородицей поговорить надо было… А где ещё, если не там?.. Самое удобное место… – он замолчал.

– И как?.. Удалось?.. – осторожно спросил сына Алексей Иванович.

– Удалось, – и Серёжко горько так, тяжко вздохнул. – Я, папа, знаешь что?.. Я с Ней поругался.

Богомолов опешил.

– С кем поругался?

– С Пресвятой Девой Марией… Кажется, так её называют?.. Мне Никитка сказал.

– Как это?.. – Алексей Иванович был так ошеломлён, что почти лишился дара речи.

– Буквально… Я решил ей всё прямо в лицо высказать… Я думал… Она ведь тоже мать и должна понимать, что детям без родителей нельзя совсем… Не могут они без них… Особенно, без мамы… Ну, и… Я Ей это всё прямо в лицо сказал…

– А Она?.. Ответила тебе?..

– Ещё как!.. Я, когда из церкви выходил, ногой за порог запнулся и с лестницы кубарем полетел!.. Во, какую шишку набил, потрогай… Мне бы понять тогда, что это мне знак был, мол, зря ты так с Божьей Матерью… А я, нет, не понял… И на лёд сам побежал, хотя Никитка и отговаривал… Вот и получилось… Чуть не утонул… А мама, когда пришла… Вот так головой покачала… – он показал. – Как будто укорила меня… Она ничего не сказала, но я всё понял… Прости, папа… Пожалуйста, прости дурака…

– Эх, сынуля, сынуля!.. – Алексей Иванович был растроган до глубины души. – Не у меня ты должен прощение просить. Пойми одно и поверь, Бог милосерд. Он без Своего попечения никого и никогда не оставляет. И ещё… – Богомолов на секунду замолк, но тут же отбросил все сомнения и сухо, жёстко сказал. – Ты должен всё знать… Помнишь, ты мне про мамину операцию рассказывал? Так вот, сынок… Мама твоя, была неизлечимо больна. При вскрытии у неё обнаружили метастазы и в лёгких, и в лимфоузлах, так что жить Наташе оставалось примерно с пол года, не больше. И, если бы не эта ужасная авария, умерла бы она в страшных мучениях… Рак – безпощадная болезнь… Вот оно как!..

– Рак?!..

– Да. Серёжа… Мне дядя Ваня сказал… Это ведь он вскрытие делал…

Мальчишка беззвучно заплакал.

– Значит, и тут Господь милосердие Своё проявил. И меня в Москву именно для того и направил, чтобы… значит, ты не остался… – но не договорил, махнул рукой и лишь крепко прижал к себе вздрагивающее тело сына.

И они просидели вот так, молча, обнявшись, пока Анисья не позвала ужинать.

На следующее утро была назначена операция по перевозке Серёжки домой. Поскольку он был ещё очень слаб, решили перевозить его на Никиткиных салазках. Для этого, чтобы уместиться на узком и коротком сидении детских санок, пришлось ему сложиться пополам, ноги, то одна, то другая, всё время соскальзывали на землю, полозья то и дело проваливались в рыхлый снег, но в целом можно сказать, путешествие закончилось вполне благополучно.

А дома ожидал Алексея Ивановича очередной сюрприз: письмо из Москвы от Павла Петровича Троицкого.

На третий или четвёртый день после похорон Натальи Богомолов опять заехал на телеграф и, наконец-то, получил долгожданную весточку от племянника. Тут же, вскрыв конверт и узнав номер телефона, он прямо с телеграфа позвонил в гарнизонную гостиницу и узнал, что «товарищ Троицкий здесь больше не проживает». На его беду в тот день дежурной по этажу оказалась не очаровательная Лариса Михайловна, которая, несмотря на нанесённое ей Павлом Петровичем жестокое оскорбление, конечно же, сообщила бы Алексею Ивановичу, что случилось с «товарищем генералом» и даже с пугающими подробностями, но… Увы!.. На сей раз трубку сняла «училка» и ледяным голосом, который не допускал никакой откровенности, довела до сведения Богомолова сам факт отсутствия клиента по указанному в записке адресу. Куда он исчез, каким образом, – об этом строгая дама разговаривать не пожелала. И ответом на все попытки Алексея выяснить хоть какие-то обстоятельства его исчезновения были короткие гудки в телефонной трубке. Что делать?.. Оставалось одно: терпеливо ждать и надеяться – рано или поздно Павел всё-таки даст знать о себе.

И вот, спустя более месяца, так оно и случилось. На сей раз в конверте находилась не короткая одностраничная записка, а довольно подробное и обстоятельное письмо с описанием злоключений Павла.

Обширный инфаркт миокарда чуть было не стал для Троицкого роковым. Его спасло одно: когда Влад выбежал из номера, чтобы вызвать «Скорую», ему навстречу по коридору шёл Автандил. Поэтому «Скорая» не понадобилась. Рискуя лишиться водительских прав, нахально презирая правила дорожного движения и сигналы светофоров, отчаянный грузин вихрем домчал его до военного госпиталя, что находился на Арбате в Серебряном переулке. Две недели Павел Петрович находился между жизнью и смертью, и ни один врач не мог поручиться, что всё закончится для него благополучно. Но, вопреки всем сомнениям и опасениям Троицкий выдюжил и после госпиталя ещё на двадцать четыре дня был отправлен в подмосковный санаторий в Болошево. Поэтому он так долго не давал знать о себе, а в Дальние Ключи написал на всякий случай: вдруг Алексей Иванович вернулся домой. Искать же его в столице было равносильно поискам иголки в стоге сена. В заключение Павел просил поскорее ответить на своё письмо, если, конечно, оно найдёт адресата.

"В "Звёздочке" я случайно увидел фотографию брата Петра на каком-то важном совещании в Кремле и путём несложного розыска выяснил: оказывается, стал он партийной шишкой и по-прежнему живёт в Краснознаменске. Хочу поехать туда сразу после Нового года, но сначала надо хоть как-то обустроить моё новое московское жильё. Мне дали роскошную по нынешним меркам двухкомнатную квартиру на юго-западе, в Черёмушках, и, сам понимаешь, требуется какое-то время, чтобы привести её в жилое состояние. Слава Богу, я здесь не один, у меня есть очень хорошие помощники. Если бы не они, я бы не знал, что делать, с чего начинать и чем заканчивать. Напиши, что ты знаешь о судьбе Зинаиды. Для меня это крайне важно. Обнимаю, твой Павел".

Странное, трудно объяснимое, тревожное безпокойство овладело Богомоловым, как только он прочитал письмо Павла, словно предчувствовал: ещё не один сюрприз ожидает его впереди. "Какая глупость!.. Несусветная глупость!.." – несколько раз повторил он про себя, сидя на лавке и уставившись в одну точку. Наконец, стряхнул душевное оцепенение, сел за стол и тут же, не откладывая дела в долгий ящик, написал сразу два письма. Одно – Павлу на его новый московский адрес, другое – в Краснознаменск сестре Валентине.

3

Прочитав письмо от брата, Валентина Ивановна долго сидела неподвижно в своём инвалидном кресле и смотрела, как на берёзовых поленьях в камине весело играют оранжевые языки пламени. Сообщение о том, что Павел жив, привело её в полное замешательство: вся система семейного благополучия, так долго и тщательно создаваемая ею, рухнула в одночасье. И что-либо изменить, помешать тому, что непременно должно случиться в самое ближайшее время, она не могла. Резкий телефонный звонок вывел её из оцепенения. Звонил Пётр. Настроение у него было превосходное.

– Товарищ главнокомандующий, разрешите доложить? – гудел в трубке его ликующий баритон. – Мы с Борисом Ильичём только что провели блестящую операцию по обезвреживанию собкора "Смены" Семёна Ступака!.. А главное, Кахетинскому огромадный нос натянули!.. Так что можешь поздравить меня, а заодно и всю городскую партийную организацию!.. Ты что молчишь?.. Ни за что не поверю, что Леокадия не успела тебе всё доложить в мельчайших подробностях.

– Да нет, Лёка, как всегда, была на высоте… Поздравляю…

– Не слышу особой радости в голосе, – возмутился Пётр. – Постой!.. Ты что, плохо себя чувствуешь?!..

– Давление подскочило чуть-чуть, а так… Ничего страшного, не волнуйся.

– Смотри у меня!.. Не смей болеть. На юбилее любимого сына ты должна быть как огурчик… Слышишь?..

– Слышу, слышу… Обедать приедешь?

– Некогда. Дома буду часам к десяти, не раньше. Савва в область поехал, так я ему разрешил взять с собой Зинаиду с Матюшей. Пусть прокатятся, всё-таки развлечение. Не скучай. Целую, пока, – и повесил трубку.

Значит, Валентина Ивановна осталась дома одна. Это хорошо. Она позвонила в колокольчик, и, когда Капитолина прибежала на зов хозяйки, велела ей принести из спальни отцовский сундучок.

– Он в шифоньере, справа, у самой стенки стоит.

И, пока домработница выполняла её поручение, ещё раз перечитала письмо брата.

"… Павел собирается к вам приехать после Нового года. Ты прости его, Валя. Поверь, он за свой грех полностью расплатился. И перед Богом, и перед людьми он чист…"

Так-то оно так, но… Какова бы ни была глубина человеческого раскаянья, но не может оно повернуть время назад, не может стереть душевные раны, не может оживить замученного мужа и отца Петра, не может исправить того страшного, что каждый из нас в своей жизни уже совершил. Так, по крайней мере, думала она, глядя на горящие в камине поленья.

И прошлое вдруг представилось ей катастрофическим нагромождением чудовищных ошибок, безвозвратных утрат, неутихающего горя, и вечных несправедливостей.

Этот громадный клубок человеческих несуразностей невозможно распутать, даже с помощью волшебной палочки, ежели таковая сыщется, и уничтожить его тоже нельзя!..

Брат Алексей был первым, кто навсегда покинул родительский дом. И, хотя он получил отцовское благословение на учёбу в Петербургском университете, его отъезд из Боголюбова, был очень похож на бегство.

Двадцать девятого июня тысяча девятьсот девятого года в день святых первоверховных апостолов Петра и Павла вся семья Богомоловых вернулась из храма после обедни в отличном расположении духа. Во-первых закончился Петровский пост, а во-вторых, алтарник Петя Троицкий, зять главы семейства, отца Иоанна, готовился к рукоположению в дьяконский чин, которое должно было состояться в следующую пятницу.

В связи с таким важным событием обычная праздничная трапеза в этот день была особенно торжественной. Когда подали цыплят, запечённых с сыром, и матушка начала раскладывать порции по тарелкам, Алексей посреди общего разговора вдруг громко и отчётливо произнёс:

– К сожалению, я не смогу быть на твоём празднике, Петя. Не сердись.

Наступила тишина – все замолчали, и звон столового серебра прекратился.

– Почему не сможешь? – робко и как-то неуверенно спросила его сестра после довольно продолжительной паузы.

– Уезжаю, – коротко ответил брат.

Тишина за столом стала ещё более напряжённой. Даже ребятишки – шестилетний Павел, пятилетние близнецы Боря и Глеб и двухлетний Пётр – перестали вертеться, примолкли, лишь испуганно смотрели на взрослых, которые почему-то вдруг стали очень серьёзными.

– Это куда же? – поинтересовался батюшка. – Ежели нам позволительно узнать будет.

– В Петербург, – ответил Алексей. – Хочу в университет поступить.

Матушка охнула, мельхиоровая лопаточка, которой сестра Валентина раскладывала цыплят, выскользнула из её рук и, звякнув, ударилась о край блюда.

– Когда же? – спросил отец Иоанн.

Сестра напряглась и побледнела.

Алексей медленно поднялся из-за стола и только тогда ответил:

– Завтра… Благословите, батюшка.

Матушка тихо заплакала.

– Не реви, – оборвал её муж, потом прибавил: – После поговорим.

Остаток обеда прошёл в гнетущей тишине. Никто не решался слова вымолвить. Даже любимый всеми десерт – овсяную кашу с мёдом, спелой клубникой и орехами – съели как-то второпях и молча.

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небесного Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, приди к нам и спаси нас, – почти машинально проговорил батюшка слова молитвы и, кивнув головой, сказал сыну. – Пошли.

Потом они заперлись в кабинете и проговорили с глазу на глаз больше двух часов. Всё это время матушка, не шевелясь, сидела на сундуке в коридоре, покорно сложив руки на коленях, беззвучно плакала и молилась. Слёзы текли по её розовым щекам, скатывались вниз, капля за каплей падая на цветастый фартук. Когда дверь кабинета открылась, она торопливо стёрла со щёк последнюю слезу и обречённо встала.

– Свершилось?..

– Помоги ему собраться, – только и ответил ей муж, осенил сына крестом и троекратно расцеловал. Потом молча повернулся и ушёл в кабинет, плотно прикрыв дверь. Больше отца Иоанна домочадцы в этот вечер не видели.

На следующий день сразу после завтрака Алёша, простившись с матерью, зятем и сестрой, навсегда покинул родительский дом. Подхватив пузатый саквояж и клетчатый портплед, он бодро зашагал по Соборной улице в сторону вокзала. Сколько ни уговаривала его мать взять извозчика, наотрез отказался:

– Ну, вот ещё!.. Будто я… барин какой!.. Надо мне, матушка, к студенческой жизни привыкать. В Петербурге на извозчиках не очень-то разъездишься.

– Пиши почаще… Нас не забывай, – уговаривала его сестра.

Чмокнув её в щёку, Алексей проворно сбежал с крыльца. На ходу обернулся и помахал рукой. А мать ещё долго стояла на пороге и торопливо крестила его вслед, пока сын не скрылся из виду.

С отъездом Алексея в доме Богомоловых поселилась тоска. Замолк рояль, по вечерам в уютной гостиной перестали слышаться весёлые голоса и смех. Лица домочадцев помрачнели, улыбка на них стала редкой гостьей, а матушка ходила по дому с воспалёнными глазами, потому как частенько плакала где-нибудь в укромном углу, когда её никто не видел. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, а теперь всё чаще и чаще не вставала по утрам с постели, жалуясь на недомогание, и, в конце концов, сильно занемогла. Врачи недоумённо разводили руками, прописывали безполезные пилюли и порошки, всё семейство усердно молилось "о здравии рабы Божьей Екатерины", но… Ничего не помогало. Матушка таяла буквально на глазах и к Покрову Пресвятой Богородицы тихо скончалась, посылая своё материнское благословение всем родным, а особенно сыну Алексею, который по неведомой причине так и не смог приехать на похороны матери и лишь, спустя две недели, прислал письмо, в котором горько сокрушался о её смерти. Отец пережил свою жену всего на пять лет. В октябре четырнадцатого года подхватил где-то жестокую инфлюэнцию и сгорел в пять дней.

Воспоминания Валентины Ивановны оборвались приходом Капитолины, которая вернулась в гостиную с кожаным сундучком в руках.

– Красота-то какая! – восхищённо проговорила домработница, ставя сундучок на пуфик рядом с креслом хозяйки. – Небось, от батюшки вашего остался.

– Сначала у отца был, потом по наследству к мужу перешёл, – Валентина Ивановна достала из портмоне маленький ключик и вставила его в замок сундучка. – Они оба священники у меня, и сундучок этот им нужен был на случай, чтобы требы разные вне храма совершать: больного причастить или дом освятить… В таком роде… Вроде походной аптечки у доктора…

– Ну, надо же!.. – изумилась Капитолина. – Попы?!..

– Не попы, а священники, – поправила её Валентина Ивановна.

– Да, да, конечно священники!.. А я и не знала!..

– В наше время таким родством хвастать не принято, – ответила хозяйка и подняла кожаную крышку.

Нутро сундучка со множеством отделений, перегородок и кармашков, было обтянуто красным атласом. И какое же там хранилось богатство!.. Кружевные пинетки, костяной веер с перламутровой инкрустацией, набор слонов и слоников, крохотная табакерка из палисандрового дерева, шкатулка, обтянутая разноцветным бисером, театральный бинокль с выдвижной ручкой, массивная серебряная брошь с каким-то зеленоватым камнем, жемчужное ожерелье… Всего и не перечислишь!.. Валентина Ивановна открыла шкатулку, всю усыпанную бисером, и извлекла оттуда крестик на тонкой серебряной цепочке.

– Это мой крестильный. Я его, почитай, сорок лет, как сняла и сюда запрятала. Пришла пора снова надеть… Помоги застегнуть, а то пальцы у меня стали корявые, совсем не слушаются.

Девушка застегнула миниатюрный замок на цепочке.

– А с чего это пора пришла?..

– Помру я скоро, Капа…

– Да что вы такое говорите?!.. Ей Богу!..

– Не спорь!.. Сердце… оно всё чует… Всё… Не сегодня и не завтра, конечно, но, поверь, близок мой час. Ох, как близок!..

Она вновь заглянула в сундучок.

– Сколько же разного барахла за человеческую жизнь набирается! – достала оттуда маленький альбомчик с двумя розовощёкими девочками в нарядных платьях на обложке. – Как давно я его в руки не брала! Страшно подумать!.. – открыла и засмеялась.

– Что вы? – удивилась Капа.

– Вот, послушай…

"В минуты скорби и печали,

Когда тоска, как лютый зверь,

Терзает сердце, то едва ли

Помогут люди – им не верь!

В такие горькие минуты

Одна с невзгодами борись

И, если хочешь утешиться,

Творцу Всевышнему молись!..

Катя Глуховцева. 14 марта 1895 год".

Это мы в гимназии на память друг дружке в такие альбомчики стихи писали. А Катя среди нас слыла настоящей поэтессой. Какие сладкие слёзы мы проливали над её стихами!.. Это уже потом, много позже, случайно открываю модный женский журнал и читаю до боли знакомые стихи. Батюшки!.. Да ведь это Катин перл!.. Так я узнала, где черпала вдохновение лучшая поэтесса нашей гимназии… Погоди… Сейчас… Попробую вспомнить…

"Печальный соловей прекрасной розе

Пел дивный гимн, сгорая от любви,

Но, верная унылой жалкой прозе,

Бездушная шипы ощерила свои!.." —

Валентина Ивановна опять засмеялась, – Сколько лет прошло, а я помню!.. До сих пор помню!..

Она достала из сундучка пачку фотографий.

– Сейчас я тебе её покажу… Вот, смотри, третья справа… Правда, хорошенькая?.. А сколько надежд!.. Сколько сладких предчувствий!..

– А где она теперь? – осторожно спросила Капа. – Жива ли?..

– Бог весть!.. В девятнадцатом году Глуховцевы всей семьёй за границу подались. Я от неё две почтовые открытки получила. Одну из Белграда, а через полгода из Парижа. Больше я про неё ничего не слыхала, – она достала ещё одну фотографию, – А это её брат Виталий!.. А?.. Необыкновенно, неестественно хорош!.. Сколько ночей я из-за него проревела!.. Подушку слезами насквозь промочила!.. А он в мою сторону даже не глядел…

Капа покачала головаой и сказала очень уважительно:

– Военный!..

– Мы с Катей уговорили его сняться, когда он к нам на каникулы из кадетского корпуса приезжал, – Валентина Ивановна перевернула фотографию и прочитала на обороте: – "Пятое августа 1898 год." Боже!.. Как давно это было!.. И как недавно!.. Как-то жизнь слишком быстро прошла… Промелькнула!.. Бедный Виталий!.. Погиб в двадцатом, когда белые из Крыма в Константинополь уходили… Упал с парахода и… утонул, – она увлеклась, перебирая старые пожелтевшие фотоснимки. – Это я… Это моя матушка… Это тоже я… Опять я… с выводком своим…

– Ой!.. – Капа всплеснула руками. – Сколько у вас детишек-то!..

– Пятеро… Троих я ещё в младенчестве схоронила. Вот… Надюшка до году не дожила, а Боренька и Глебушка один за другим ушли… В тринадцатом году у нас страшная холера была… Только Петруша выжил, самый младшенький… Я его отваром из полыни отпоила.

Она стала перебирать фотографии.

– Это брат Алёша… Письмо, что ты мне давеча дала, от него пришло.

– Старший? – почтительно спросила Капа.

– На девять лет меня моложе.

– Тоже очень красивый.

– У родителей нас было шестеро: четыре мальчика и две девочки. А остались только мы с Алёшкой… Как время бежит!.. Когда же мы с тобой, братик, в последний раз виделись?.. – спросила Валентина Ивановна, обращаясь к фотоснимку, на котором во весь рот улыбался озорной мальчишка, весь усыпанный веснушками. И сама себе ответила: – Ну да, ещё до войны!..

– А что так? – удивилась Капа.

– Жизнь развела… Одно хорошо, что не забываем друг дружку: хоть пару раз в году весточки посылаем, – и с затаённой горечью добавила: – Ничего, на похороны приедет.

Капа возмутилась:

– Вы опять?!.. – но тут же осеклась, увидев следующую фотографию. – Ух, ты!.. А эти двое кто?..

– Тот, что сидит, мой батюшка, Богомолов Иван Сергеевич – настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы, что в Замостье. Там теперь консервный завод. А рядом с ним – мой благоверный супруг Петя Троицкий. В те поры, когда их снимали, он батюшке дьяконом сослужил. Царство им обоим Небесное!.. – Валентина Ивановна торопливо перекрестилась.

Капа сочувственно покачала головой и спросила:

– Ну, батюшка ваш, видать, от старости помер, а супруг-то отчего?..

– Ошибаешься. Отец Иван от инфлюэнции умер, то есть от гриппа, как теперь говорят… А Петенька мой… – она не смогла договорить, прижала платок к глазам, фотографии выскользнули из рук и рассыпались по полу. Капитолина кинулась их собирать.

– Ну, ну, не надо!.. – повторяла она, ползая на коленях. – После расскажете, раз вспоминать тяжко… Не надо…

Но Валентина Ивановна уже взяла себя в руки.

– Петя в двадцать втором погиб, – сказала она и замолчала.

Капа протянула ей пачку фотографий. Сверху оказалась та самая, на которой была счастливая мать со всеми своими чадами.

– А этого мальчика как звали? – спросила Капитолина, указывая на самого старшего из детей. – Он что, тоже помер?

– Этот?.. – Валентина Ивановна вдруг помрачнела. – Да нет… Этот, как я только что выяснила, жив.

И опять тяжёлая мутная волна воспоминаний нахлынула на неё и поглотила полностью.

Павел тоже сбежал из родительского дома. Но, если брат Алёшка, уходя, получил отцовское благословение, старший сын её сбежал тёмной ноябрьской ночью, как разбойник, как вор!.. Лишь короткую записку в гостиной на столе оставил… Где же она?.. Валентина Ивановна взяла тугую пачку писем, перевязанную шёлковой лентой, и из самой середины извлекла конверт, на котором мальчишеским почерком было аккуратно написано: «Дорогим моим родителям!» Не постеснялся паршивец «дорогим» написать!..

"…Я знаю, мой уход из дома будет для вас сильным ударом, но постарайтесь простить и понять. Я ухожу не потому, что не люблю вас. Наоборот, моя любовь так огромна, что уже не может вместить в себя только сыновнюю любовь к своим родителям. Я люблю всех! И хочу, чтобы все были счастливы. Поэтому не могу я спокойно сидеть под заботливым родительским крылом, когда по всей земле идёт борьба за счастье народное, за свободу угнетённого люда. Не на жизнь, а насмерть. Новая, светлая, прекрасная жизнь стоит на пороге и зовёт за собой всех, кому дороги идеалы добра и справедливости. И я с открытым сердцем вступаю в эту новую жизнь с твёрдой уверенностью, что даже маленькая толика моих усилий приблизит день грядущего всеобщего счастья. В борьбе обретёшь ты право своё! Простите и прощайте. Павел".

Как это ловко и складно у них получается!.. Ради всеобщего счастья они готовы сделать несчастными самых дорогих и близких!.. И при этом кричат ещё о добре и справедливости!..

Какая тут "справедливость"?!.. Какое "добро"?!.. Родителей наотмашь, со всего размаха хлестануть!.. Да будешь ли ты счастлив, коли их несчастнейшими из людей сделаешь?!.. Не задумывался над этим!.. Какие безсмысленные, пустые слова!.. Да и вообще… Пустое всё… Жестокое… Нечеловеческое… Ладно бы родителей только, но ведь ты, Павел, и Отца Небесного предал!.. Если бы ради Него мать и отца оставил, в монастырь ушёл, они бы только счастливы были… безмерно!.. Ему жизнь свою посвятить – подвиг. Но ведь не к Нему подался Павел, а к тем, кто против восстал, кто рушил веру и храмы, кто вырывал языки у церковных колоколов, кто всенародно кощунствовал и богохульствовал!.. Без стыда и совести!..

Этого простить Валентина Ивановна сыну не смогла. И сколько бы ей ни говорили, что был он ещё несмышлёнышем, что не отдавал отчёт в своих действиях, сколько бы ни уговаривали, что не он один родительский дом оставил, не могла она примириться с той безпредельной духовной мукой, которая охватила её после того, как поняла – нет у неё больше сына по имени Павел.

– Валентина Ивановна! – голос Капитолины вернул её к действительности. – Там какой-то молодой человек вас спрашивает.

– Что за человек?..

– Молодой и очень симпатичный. Только росточком не совсем вышел, а так…

– Веди его сюда! – распорядилась хозяйка, и, когда Капа вышла, быстро взглянула на себя в зеркальце и поправила вылезшую из-под заколки седую прядь.

Дверь в гостиную отворилась и на пороге возникла жалкая фигура собственного корреспондента областной молодёжной газеты "Смена", товарища Ступака.

Расставшись с Верочкой и её семьёй, Семён сломя голову кинулся в библиотеку к своей ненаглядной Шурочке. Она была абсолютно свободна: в этот утренний час, да к тому же перед самым Новым годом, посетителей в библиотеке не было вовсе. Увидев всклокоченного, неестественно возбуждённого Семёна, Шурочка поняла: случилось нечто экстраординарное.

– Шурёнок!.. Милая моя!.. – закричал он ещё с порога. – Мне в горкоме комнату "за выездом" обещали!.. В конце января – новоселье!.. Представляешь?!.. Ура!!!..

То, что произошло в дальнейшем, наверняка произвело бы невероятно сильное впечатление на папуасов Новой Гвинеи. Танец, который исполнили молодые люди посреди читального зала, был полон колоссальной экспрессии, бешеного темперамента и невероятной изобретательности. Оба дрыгались и подскакивали чуть не до потолка с фантастическим воодушевлением!.. Гортанные, нечленораздельные звуки, которые они при этом издавали, изрыгались ими с таким нечеловеческим восторгом, что Анна Сергеевна, которая вышла из своего замдиректорского кабинета посмотреть, что происходит в таком почтенном и солидном учреждении, каким является подведомственная ей библиотека, застыла в изумлении, словно мраморное изваяние. При этом правую руку с гневно указующим перстом она подняла вверх, а левую безпомощно отвела в сторону. Рот ей был беззвучно раскрыт, и в нём застрял негодующий вопрос: "Что здесь происходит?!..".

Что и говорить, эффектная, надолго запоминающаяся картина!..

– Анна Сергеевна!.. Дорогая!.. – восторгу Семёна не было границ. – Поздравьте нас!.. В конце января приглашаем вас на новоселье!.. А заодно и на свадьбу тоже!..

– Чего это ты тут распоряжаешься? – пытаясь отдышаться после папуасского танца, спросила Шурочка. – Ты сначала официальное предложение мне сделай. А я ещё подумаю…

Семён схватил с подоконника цветущую фиалку, театрально встал на одно колено и, протянув Шурочке цветочный горшок, торжественно произнёс.

– Дорогая моя!.. Совершенно официально предлагаю вам свою руку и своё сильно любящее вас сердце!..

Шурочка засмеялась и захлопала в ладоши.

– Так и быть… Я согласна.

Анна Сергеевна потихонечку приходила в себя.

– Вы меня так напугали! – переводя дух, проговорила она.

– Ну, расскажи… Расскажи подробно, что там было? – девушка взяла счастливого жениха за руки, усадила на стул и приготовилась слушать. – Анна Сергеевна и вы тоже послушайте… Ой!.. Интересно-то как!..

Захлёбываясь от переполнявших его чувств, Семён подробно, в лицах, рассказал всё, что случилось в кабинете первого секретаря Краснознаменского горкома партии. В целом он был достаточно точен и правдив, а слукавил совсем немного. Из его рассказа выходило, что партийные вожди города очень сильно испугались и чуть не на коленях умоляли его "дать задний ход". (Это выражение Семён придумал тут же в библиотеке и нашёл его довольно удачным.) Комнату они ему предложили именно из-за этого страха, чтобы умаслить принципиального журналиста и не раздувать скандал. То есть фактически это была завуалированная взятка "борзым щенком", что придавало особую пикантность ситуации… Ну, а он, этот принципиальный журналист, великодушно согласился, справедливо полагая, что "худой мир лучше хорошей ссоры", а главное, жилищный кризис, из-за которого его семейное счастье висело на волоске, позволял ему пойти на небольшой компромисс.

Семён закончил рассказ и довольный поглядел сначала на Анну Сергеевну, которая смотрела на него, ну, если не восторженно, то, во всяком случае, благосклонно, а потом уже перевёл взгляд на свою любимую. Та сидела, низко опустив голову, глядя себе под ноги. Сердце у Ступака тревожно ёкнуло и с торжествующей высоты полетело вдруг в холодную мрачную пропасть. В бездну.

– Шурёнок, что скажешь?..

Она молчала, не поднимая головы.

– Что-нибудь не так?.. Ну, не молчи ты!.. Ради Бога, скажи хоть слово!..

Девушка исподлобья взглянула на него, и тут Семён к ужасу своему увидел: глаза её полны слёз.

– Шурочка, что с тобой?.. Я что?.. Я обидел тебя?..

– Что ты наделал? – с трудом проговорила она, глотая слёзы. – Что ты наделал?!.. Как я теперь в глаза всем нашим посмотрю?.. И Игорю… и Виссариону… и Инночке… Господи!.. А что Валерка скажет?.. Стыд-то какой!..

Она плакала так горько, так безутешно, что Ступаку стало не по себе. Всего что угодно мог он ожидать от своей любимой, но только не этого. Даже если предположить, что он был не прав… А он прав!.. Он тысячу раз прав!.. И никто не убедит его, что это не так!.. Но, даже если предположить такую нелепость, всё равно непонятно, какое преступление он совершил, чтобы так убиваться, как это делала Шурочка. Да, он презирал бы себя… В тысячу раз больше презирал, если бы не воспользовался случаем, если бы идиотскую принципиальность проявил!.. Времена Дон Кихотов безвозвратно прошли!.. Да, да, да!.. И наступило время деловых, практичных людей!.. И не надо так презрительно кривить рот при взгляде на них!.. Это им скорее позволительно усмехаться, глядя на то, как в угоду каким-то там идиотским принципам приносится в жертву личное благополучие и., счастье. Да, обыкновенное, человеческое счастье!..

– Шура… Не надо, я прошу тебя… Честное слово, ты не права.

Но сколько ни утешал себя Семён разными рассуждениями, которые приходили ему в эту минуту в голову, а кошки на душе его всё-таки гаденько, противно скреблись.

– Неужели не понимаешь?!.. Ты предал!.. Ладно бы меня с ребятами!.. – захлёбываясь слезами причитала Шурочка. – Ты себя предал!.. Себя!.. Свои убеждения!.. Идеалы!..

– Что?!.. Идеалы?!.. – и тут Семёна прорвало. – Какие идеалы?!.. Ты – мой идеал!.. Ты!.. И наша будущая семья!.. Если она, конечно, когда-нибудь состоится!.. Я сына хочу!.. Даже на дочку согласен!.. Но они должны быть мои, а не чужие!.. И не на картинке, а в натуре!.. Идеалы!.. Скажите, пожалуйста!.. Да я самым последним идиотом был бы, если бы ради этих мифических идеалов от комнаты отказался!.. Вот тогда бы я тебя по-настоящему предал!.. Тогда бы ты могла меня осуждать!.. И обвинять!.. А ты!.. Ты!.. Как ты могла?!.. Вообще!..

Он не мог говорить, гнев душил его, доводил до исступления!..

И тогда, чтобы не наговорить лишнего, он в отчаянье махнул рукой и выбежал на улицу. Вслед ему неслись безутешные рыдания несчастной Шурочки.

Примерно полчаса, а может, и того больше, пригвождённый к позорному столбу комсомолец Ступак, ставший в глазах любимой презренным конформистом, бродил по заснеженным улицам. Что делать?.. Куда деваться?.. Так поначалу всё хорошо складывалось!.. Какая светлая прекрасная жизнь открывалась перед его взором при мысли о собственной жилплощади и… На тебе!.. Нет, понять женщин, до конца понять, практически невозможно. Какая-то тупая безнадёга овладела им, и впереди не светило ничего хорошего. Вернуться в библиотеку он не мог, хотя отлично понимал: каждая минута промедления приближает его к полному разрыву. Временами казалось даже, что ничего уже не поможет и отношениям его с Шурочкой пришёл конец!.. От этого хотелось выть!.. По-волчьи?.. По-собачьи?.. Какая разница?..

И вдруг!.. Словно молния обожгла его!.. Есть выход… Есть!..

Она – мать!.. Она обязательно поймёт его!.. Должна понять!..

Ещё не зная в подробностях, что он скажет и как будет действовать, Семён почти бегом бросился к дому первого секретаря горкома партии Троицкого. Пытаясь унять бешено бьющееся в тесной грудной клетке сердце, он позвонил и, когда молодая симпатичная девушка отворила ему, срывающимся голосом проговорил:

– Мне обязательно надо увидеть маму Петра Петровича.

И вот сейчас он стоял перед уставшей маленькой старушкой с измученными голубыми глазами, сидящей в инвалидном кресле, и колоссальным трудом сдерживал слёзы, рвущиеся наружу.

– Кто вы? – просто спросила старушка. – Представьтесь, пожалуйста.

– Помогите! – еле слышно проговорил Семён, рухнул перед ней на колени и, не стесняясь, зарыдал.

– Немедленно прекратите! – всполошилась Валентина Ивановна. – Капа!.. Где ты?!.. Капитолина!..

– Вы… Только вы одна можете спасти меня!.. Вернуть мою любовь… Нет, больше – жизнь!..

– Сейчас же встаньте с колен!.. Я прошу вас!..

– Я не встану!

– А я требую!.. Капа!.. Глупость какая-то!.. Куда она запропастилась?!.. Капа!..

– Пожалуйста!.. Ну что вам стоит?.. – не сдавался Семён.

В гостиную вбежала перепуганная домработница.

– Немедленно подними его с пола! – распорядилась не на шутку разгневанная хозяйка.

С помощью Капитолины Ступак был поднят с колен и усажен на стул.

– Нет, это ни на что не похоже! – никак не могла успокоиться Валентина Ивановна. – Капа, дай ему воды!.. Объясните мне, в конце концов, кто вы такой и что вам от меня нужно.

Лязгая зубами о край стакана Семён стал пить воду с такой жадностью, словно не пил целую неделю.

– Ну-с!.. Я вас слушаю!..

– Если вы не поможете, у меня не останется ни одной надежды!.. Ни одной!..Только вы… Только вы!..

– Это я уже поняла! – оборвала его хозяйка дома. – Вы можете хотя бы назвать своё имя?..

– Семён… Семён Ступак…

– Очень приятно, товарищ Семён Ступак… А теперь изложите мне причину вашего… столь странного и неожиданного поведения. Капа, не уходи!..

– Вы напрасно меня боитесь, – успокоил её визитёр. – Я – безвредный… Точнее, не представляю никакой опасности… Для вас. Это, как на меня посмотреть, с какой стороны… Я не дурак и понимаю: глупо было на коленях рыдать перед вами!.. Со стороны, наверное, смешно выглядело… Не сердитесь. Я вам сейчас объясню… Что я наделал?!.. Вы, конечно, знаете…

Хотя, впрочем, откуда вам знать?!.. Но это неважно…Так вот, я написал статью… Не статью даже, а фельетон про самого знаменитого человека у нас в городе… Про товарища Новосельского!..

– A-а!.. Так это вы и есть – тот самый щелкопёр?! – обрадовалась Валентина Ивановна.

– Я!.. – и Семён уронил на грудь свою вихрастую голову.

– И о чём же вы хотите просить меня?.. – удивилась мать первого секретаря горкома.

– Спасите мою любовь!..

– Но как?!.. Каким образом я могу её спасти?!..

И Ступак подробно выложил ей всё, начиная с неожиданной встречи с Депутатом и Героем в медицинском вытрезвителе номер один и кончая размолвкой с ненаглядной Шурочкой в городской библиотеке.

– Вот так я пустил под откос всю свою несчастную жизнь. Был героем, стал – изгоем!.. – с горькой усмешкой заключил он свой рассказ. – Знаете, с каким хорошим настроением я сегодня проснулся?.. Летать хотелось!.. А теперь – хоть в петлю, и то не поможет. Ну, скажите мне, какой я предатель?.. Разве желание жить по-человечески преступно?.. Да оттого, что я согласился с вашим сыном, никому ни жарко, ни холодно. Тем более, в медицинском заключении чёрным по белому написано: у товарища Новосельского прединфарктное или прединсультное состояние… Забыл, какое именно… Хотя… Какая разница!.. И в том, и в другом случае с моей стороны было бы безчеловечно, даже преступно, причинять ещё больший вред больному человеку. Ведь правда же?.. Правда?..

Валентина Ивановна пристально смотрела на несчастного журналиста и молчала.

Опять это слово!.. Опять!.. Крепко-накрепко засело у неё в голове и никуда оттуда деваться не собирается.

"Предательство"!..

Какое оно всё-таки громоздкое!.. Неуютное!..

А сколько значений, сколько оттенков, сколько нюансов вкладывает в него каждый из нас в зависимости от обстоятельств!.. А есть ещё: компромисс… Это вроде успокоительного перед сном, чтобы утишить совесть свою… Или конформизм… Это, если хочется научного тумана чуток подпустить, чтобы не всем понятно было… Или, попросту говоря, – измена… Много и по-разному изменяют люди. Муж – жене, жена – мужу, солдат – родине, вор – закону, правительство – своему народу, народ – своему правительству… И так далее, и тому подобное… А может быть, вся наша жизнь – непрерывная цепь предательств?.. Больших и маленьких… Иногда таких, от которых стынет кровь в жилах, а порой чуть заметных, таких, что и под микроскопом не разглядишь… Поди, разберись тут… Как много людей, например, изменяют данному слову. Примерно столько же – своим принципам. А этот бедолага вон до чего дошёл: изменил идеалам добра и справедливости!..

Валентина Ивановна не выдержала и расхохоталась.

Боже!.. Какое страшное преступление он совершил!..

Она смеялась громко, от души и никак не могла остановиться. А изумлённый Семён смотрел на неё и никак не мог взять в толк: что тут, собственно, смешного?.. У него, можно сказать, жизнь рушится, а ему не только не сочувствуют – смеются!..

Отсмеявшись, старушка белым кружевным платочком оттёрла выступившие на глаза слёзы и ласково спросила удивлённого предателя:

– Чем же я могу вам помочь, товарищ Ступак?.. Конкретно.

– Уговорите своего сына, чтобы он не заставлял меня писать отступную статью с извинениями перед товарищем Новосельским… Всего лишь… Это так немного, согласитесь…

– И вы думаете, это поможет?

– Ещё как! – воодушевился журналист. – Если никакой статьи не будет, значит, и самого факта предательства не было!.. Понимаете?.. И Шурочка обязательно простит меня, и комната "за выездом" моей останется.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, – остудила его энтузиазм Валентина Ивановна. – За всё платить надо. Равно, как за дурные дела, так и за хорошие. Положим, я уговорю Петра Петровича, чтобы он не настаивал на статье… В чём я тоже не совсем уверена… Но улучшать жилищные условия человеку, который чуть не до инфаркта довёл всю партийную организацию города!.. Вам не кажется, что это уже слишком, товарищ Ступак?

Безумными от непомерного горя глазами Семён смотрел на мать своего мучителя и навеки прощался со своей любовью.

– А милосердие? – робко спросил он. – Неужели его совсем нет на этом свете?..

– Я говорю всего лишь о справедливости, – сказала как отрезала, Валентина Ивановна.

В это утро Семён Львович Ступак был вторично раздавлен. Что он мог возразить?.. Конечно, бабулька была права. Гениальный план спасения, который озарил его на бульваре Красных котельщиков, оказался фикцией.

– Простите, – он встал со стула. – Простите, что потревожил…

– Сядьте! – приказала хозяйка дома. – Она придвинула к себе телефон, сняла трубку. – Только ни на что не надейтесь. Я это делаю не для вас, мне это самой нужно…

Она не договорила: на том конце провода кто-то снял трубку.

– Лёка, это опять я… Ничего не случилось. Скажи, Пётр у себя?.. Поняла… Скажи, чтобы мне сразу перезвонил, как приедет… Нет, нет… Не очень срочно, но всё-таки… Пока.

Она повесила трубку и сурово посмотрела на посетителя.

– Чувствую, совершаю чудовищную глупость, но вы мне симпатичны почему-то. Завтра утром, после десяти, позвоните мне. Повторяю. Я ничего не обещаю…

– А сегодня нельзя?..

– Что сегодня?..

– Сегодня позвонить нельзя?.. Я вообще-то поздно ложусь…

– Что?!.. Ну, ты и наглец!.. – Валентина Ивановна была вне себя от ярости. – Скажи спасибо, сопляк, что я тебя за дверь не выставила!.. Вон!..

Ступак вскочил и стремглав кинулся из комнаты. На пороге обернулся и быстро проговорил.

– Так я вам завтра всё-таки позвоню, – и скрылся за дверью.

Капа в изумлении смотрела на хозяйку. Такой она её никогда не видела.

– Он, видите ли, поздно спать ложится, щенок! – чуть не с восторгом сказала она, но тут же нахмурила брови. – Безсовестный мальчишка!..

И следом вздохнула так глубоко, так тяжело, что Капитолина даже испугалась.

– Вам что, плохо, Валентина Ивановна?..

– Плохо, Капа. Очень плохо… Но не так, как ты думаешь, – она прижала руку к груди, – но очень плохо… Здесь теснит.

– А это всё оттого, что вы помирать вздумали. Надо же такое выдумать!.. Ей Богу!.. Валидолу накапать?..

– Не надо… Валидол мне сейчас не поможет… Ты иди, а то… Я и так много времени у тебя отняла… Иди…

Капитолина вышла. Валентина Ивановна ещё минут десять неподвижно просидела в своём кресле, глядя на затухающие языки пламени… Она всегда любила смотреть на живой огонь и могла просидеть так безконечно долго, но сейчас старуха неожиданно вздрогнула, подбросила в камин пару поленьев, потом достала из сундучка пачку писем. Поначалу она решила было развязать шёлковую ленточку, которой та была перевязана, но почему-то раздумала и швырнула в пылающий камин всю пачку. Целиком… Пламя не сразу схватило старую пожелтевшую бумагу. Ещё довольно долго прошлое отчаянно сопротивлялось, не хотело погибать так сразу, в одночасье, но после того, как безжалостная кочерга запихнула тлеющую связку в самую середину камина, она выбросила вверх жёлтые языки пламени, отразившись ярким отблеском в лихорадочно горящих глазах Валентины Ивановны, и принялась гореть неудержимо.

После писем в камин полетели старые фотографии, засохшие плоские розы и поблекшие незабудки… Последним в огне оказался маленький альбомчик со стихами Кати Глуховцевой. Он вспыхнул сразу и горел ярко, весело.

Когда на месте дорогих воспоминаний осталась только горка седого пепла, старуха откинулась на спинку своего кресла и тихо сказала:

– Вот и всё… Кончено… И зачем только берегла?..

Она закрыла глаза. Мучительные воспоминания разрывали, её слабое сердце. Обычно глубоко запрятанные в потаённые уголки души, они почему-то именно сегодня выползли наружу и не давали покоя острой, неутихающей болью.

В конце февраля двадцать второго года советское правительство издало декрет о том, что все церковные ценности подлежат реквизиции. Слухи об этом ходили давно, и всё же, когда банда боголюбовских комсомольцев подошла к храму с угрожающей бумагой в руках, для всех прихожан это было как удар молнии. Служба давно закончилась, но в тот день случились похороны. Умер многолетний церковный староста Никодим Родионов, его любили, и потому народу возле разрытой могилы собралось довольно много.

"Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Никодиму и сотвори ему вечную память…"

А когда стали опускать гроб в могилу и церковный хор запел: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…", со стороны реки послышалось совсем другое пение. Молодые, звонкие голоса нестройно, но яростно выводили: "Смело мы в бой пойдём за власть советов и, как один, умрём в борьбе за это"!.. С красным флагом и таким же красным полотнищем, на котором белой краской было коряво выведено: "Спасём голодающих Поволжья!" на церковное кладбище не вошли – ввалились местные комсомольцы. Во главе колонны из пятнадцати-двадцати человек, гордо задрав скошенный к шее подбородок, шёл главный городской комсомолец Вениамин Генкин, сын местного парикмахера Самуила Исааковича, жившего бок о бок с отцом Петром и регулярно стригшего всю мужскую половину батюшкиного семейства.

– Может, мы не вовремя, батя, но не угодно ли ознакомиться, – совершенно не смущаясь неуместностью такого появления на похоронах, торжественно возгласил комсомольский вожак и протянул отцу Петру бумагу с жирной фиолетовой печатью в левом нижнем углу.

– Ты бы, Веня, погодил немного, – кротко попросил батюшка. – Позволь нам сначала погребение совершить.

– А чего там годить? – развязно спросил младший Генкин. – Могилу засыпать и без тебя смогут, а у нас… Революция, батя, она не ждёт. Видишь, уже и транспорт прибыл.

И в самом деле, к храму влекомые худосочными клячами подъехали две подводы.

– Продолжайте без меня, – тихо попросил отец Пётр, отдал кадило дьякону Василию и взял протянутую ему бумагу.

Опять хор запел "Святый Боже…", мужики взялись за лопаты, по крышке гроба застучали мёрзлые комья земли, как вдруг…

– Богохульники!.. Святотатцы!.. Нехристи!.. – загремел своим басом батюшка. Он на мелкие клочки разорвал бумагу с печатью, швырнул обрывки в лицо комсомольскому вожаку и, подобрав полы рясы, кинулся к храму. Там он встал на пороге и, раскинув в сторону руки, в безсильной ярости закричал: – Не пущу!.. Никто из вас этот порог не переступит!.. Никто!..

Хор смолк. Стало так тихо, что, казалось, слышно было, как гулко бьётся в груди отца Петра его сердце.

Генкин медленно подошёл к ступеням Храма и, глядя снизу вверх на священника, тихо, но отчётливо, спросил:

– Так не пустишь?..

– Ни за что!.. Лучше убейте!..

– Что ж… – с минуту вожак стоял и смотрел на отца Петра, потом тихо сказал. – Сам напросился, – и позвал. – Тараска!..

Из толпы замерших комсомольцев отделился здоровенный парень, косая сажень в плечах, подошёл к начальству и пробасил:

– Чего и сделать?..

– Возьми батюшку на ручки и отнеси к могилке.

– Не понял, – опять пробасил Тараска.

– Чего тут непонятного?! – заорал на него Генкин и, ткнув в сторону батюшки указательным пальцем с трауром под давно нестриженным ногтем, уже спокойно приказал: – На руки эту падлу возьми!..

Тараска повиновался.

– А теперь зашвырни эту гниду в могилу, чтобы под ногами не путалась!

Толпа прихожан дружно охнула и в ужасе подалась назад.

Тараска, как пушинку, подхватил отца Петра на руки и понёс к могиле. А тот, будто замороженный, совершенно не сопротивлялся. И все другие тоже. Стояли и… просто наблюдали за происходящим. Как в синематографе.

– Чего застыл?! – опять заорал Генкин. – В яму швыряй его!..

Тараска разжал руки и отец Пётр кулем свалился в могилу. Ударился лицом о крышку гроба, сильно рассёк лоб, но ни охнул, не издал ни единого звука. Сначала приподнялся на четвереньки, затем попытался встать во весь рост.

– Куда?! – и комсомольский вожак с размаху, что есть силы, ударил его кованым башмаком в лицо. Отец Пётр снова упал на крышку гроба, из рассечённой губы полилась кровь. – Лопаты берите!..

И первым, вырвав из рук ближайшего мужика лопату, кинул совок земли прямо в лицо священнику. Отец Пётр сложил руки на груди и начал читать псалом:

– "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…"

Другие комсомольцы последовали примеру начальства. В могильную яму полетели мёрзлые комья. Лопата за лопатой. Отец Пётр возвысил голос и, отплёвываясь от земли, забивавшей его рот, истово молил Всевышнего.

– "…Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя…

С каждой новой лопатой голос его слабел, но даже тогда, когда не стало видно тела его, казалось всем: из-под земли доносится голос.

– "Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою…"

Никто, из наблюдавших эту казнь, не то что не попытался спасти несчастного, но даже звука не издал в защиту его. Безмолвное оцепенение, жуткий страх сковал всех людей, столпившихся вокруг могилы.

Но самое непостижимое заключалось в том, что никто из комсомольцев, хоронивших живого человека не был пьян.

Эта картина во всех своих жутких подробностях вновь предстала перед внутренним взором Валентины Ивановны, и она вновь испытала панический ужас, который охватил ее в тот промозглый мартовский день тридцать пять лет тому назад. Помнит она, как кинулась в дом, схватила своего единственного, оставшегося при ней сына, прижала к себе и… поняла вдруг, что не может молиться. Пустые слова вылетали из её уст, а сердце только содрогалось от жутких видений и охватившего всё её существо страха. Да нет, какое там!.. УЖАСА!..

Именно этот ужас станет её постоянным спутником на всю оставшуюся жизнь.

Поняла тогда Валентина Ивановна, что "эти" ни перед чем не остановятся, потому как отринули Господа. Страх Божий это не страх перед Создателем, а страх совершить непоправимую ошибку и тем самым лишиться спасения. Утратившие этот страх теряют всё человеческое, и именно поэтому то, что до октября семнадцатого года считалось грехом и позором, теперь у "них" именовалось доблестью.

И Валентина Ивановна сама себе дала слово, что спасёт, сохранит жизнь единственному сыну своему – Петру.

Тридцать пять лет денно и нощно она трудилась на этом поприще, и вот теперь все её усилия могут пойти прахом, из-за того только, что Павел, которого она считала умершим, жив и в любой момент может нагрянуть как снег на голову и предъявить свой счёт. Хотя, впрочем, что она так волнуется?.. Ведь он ничего не знает, а, если и знает, ей тоже есть, что предъявить ему, чем защититься…

"Дудки!.. Меня голыми руками не возьмёшь!.. Мы ещё посмотрим, кто кого!.." – торжествуя, подумала она и в изнеможении откинулась на спинку своего инвалидного кресла. Но тут грудную клетку сдавила острая боль, в глазах поплыли разноцветные круги… Валентина Ивановна хотела позвать Капу, но из полуоткрытых губ вырвался лишь еле слышный стон, а в угасающем сознании промелькнула на удивление спокойная мысль: "Неужели конец?.."

Когда через полчаса домработница заглянула в гостиную, хозяйка, как ей показалась, мирно спала, сложив руки на коленях.

Капитолина любила оставаться дома одна, когда никто не мог её потревожить. Это ощущение временной свободы было так сладостно!.. Но в этот злополучный день она многое бы отдала за то, чтобы кто-нибудь оказался с ней рядом в эту минуту.

Когда Капа во второй раз заглянула в гостиную, Валентина Ивановна по-прежнему спала, сидя в кресле. Это показалось странным: обычно в это время хозяйка или раскладывала пасьянс, или просматривала газеты, но ничего серьёзного девушка тогда не заподозрила и, осторожно прикрыв дверь, пошла к себе в комнату.

В доме никого, кроме неё не было, и этим надо было воспользоваться на все сто. Старуха сладко спит. Петр Петрович обещался быть только вечером. Зинаида с Матюшей и Саввой укатили в область. Значит, вернуться не раньше пяти часов пополудни. Стало быть, до этого времени она была предоставлена самой себе и могла заняться всем, чего только её душенька пожелает.

Первым делом Капитолина примерила платье, которое сегодня утром подарила ей "молодая хозяйка". Тёмно-синее, с белым кружевным воротником, оно смотрелось весьма эффектно. Не беда, что сбоку под-мышкой материал слегка потёрся и внизу на подоле была маленькая дырочка, прожжённая упавшим с кончика папиросы пеплом. Во-первых, она не собиралась задирать руки кверху, а во-вторых, если не приглядываться специально, такую маленькую дырочку никто не заметит. Повертевшись минут пятнадцать перед зеркалом, Капа окончательно решила – лучшего наряда на Новый год ей не найти. В таком элегантном виде она должна произвести на Костика неотразимое впечатление. Конечно, он – комсомольский вожак всего Краснознаменска, и скромная домработница ему не чета, но вдруг!.. Поэтому она вытащила из-под кровати коробку с лакированными туфлями на высоком каблуке (тоже подарок хозяйки, который извлекался на свет не чаще пяти раз в год, только по большим праздникам), завела патефон и попробовала – в который уже раз! – протанцевать в своей тесной, узенькой комнатке танго. Это была её самая сладкая тайна – а вдруг Костик когда-нибудь и её пригласит. Она знала, в этом доме бывают большей частью мужчины, и во время танцев всегда не хватает женщин, и, может статься, именно Костик останется без партнёрши, и тогда выбирать будет не из кого и, хочешь – не хочешь, исполнится то, о чём она только мечтала. Прижав к груди, вместо кавалера, подушку, томно закатив глаза, она в упоении отдалась танцу, и, как ей показалось, сегодня получилось совсем неплохо.

Затем, переодевшись, она на кухне наколола грецких орехов для праздничного торта и только тут заметила: наступило время обеда.

– Что-то вы у меня заспались сегодня, – бодрым голосом, нарочито громко сказала она, внося в гостиную поднос с едой. Но хозяйка никак на её вход не отреагировала и продолжала спать всё в той же позе. Домработница решила: пора будить. – Валентина Ивановна, обедать пора! – и тихонько погладила хозяйку по плечу.

Но Валентина Ивановна даже не шевельнулась.

Капитолина испугалась всерьёз.

– Тётя Валечка!.. Что это вы?!.. Миленькая, просыпайтесь!.. Ну, я прошу вас!.. Пожалуйста!..

Голова Валентины Ивановны упала на плечо.

– Вы чего это?.. Неужто померли?.. Матушка!.. Не надо этого… Совсем не надо!.. – и, не выдержав, разрыдалась. – Тётя Валечка!.. Голубушка!.. Что же это вы со мной наделали?!.. – непрерывно повторяла она сквозь душившие её слёзы.

Наконец, Капа сообразила: глупо только плакать и причитать!.. Надо что-то делать… Надо!.. Она кинулась к телефону. Дрожащими пальцами, не попадая в отверстия телефонного диска, кое-как набрала номер приёмной Петра Петровича. Как назло, в трубке послышались частые гудки. Она ещё раз десять остервенело крутила чёрный эбонитовый диск в надежде дозвониться. Увы!.. Результат был тот же – занято!..

И вдруг она вспомнила!.. "Скорая помощь"!.. Ну, конечно же, надо позвонить в "Скорую"!..

– Срочно!.. Немедленно приезжайте!.. Тут у меня, кажись, человек совсем помер! – срывающимся голосом прокричала в трубку Капитолина, едва услышала, как на том конце провода, ленивый женский голос устало произнёс: "Скорая слушает". Можно было подумать, что ответившая ей барышня день и ночь сама выезжает по срочным вызовам. – Вы слышите меня?!.. Может, и померла тётя Валя уже!.. Что?!.. Без сознания она!.. Много ей лет… Очень много!.. Уж за семьдесят, это точно!.. Не знаю я, да и какая вам разница?!.. Адрес?.. Адрес… Погодите, счас вспомню!.. Да что вы всё ругаетесь?!.. У меня на руках первый раз человек помирает!..

– Положи трубку… – неожиданно прозвучал властный голос Валентины Ивановны. – Не помираю я… Рано мне помирать…

Капа в ужасе обернулась. Внезапное "воскресение" хозяйки привело её в ещё большее замешательство.

Старуха сидела в своём кресле прямо, с гордо поднятой головой.

– Я должна успеть ещё кое-что сделать…

Капитолина поспешно исполнила приказание хозяйки.

– Леокадии позвони… – Валентина Ивановна говорила тихо, но голос её звучал спокойно. Уверенно.

– Так я звонила уже… – еле слышно промямлила домработница.

– И что?..

– Так занято там…

– Ещё раз набери… Шевелись, Капитолина… Шевелись!.. Что ты, как замороженная?..

На этот раз Капа дозвонилась с первого раза.

– Леокадия Степановна… Да… Это я… Беда у нас стряслась!.. Ох, беда!..

– Дай мне трубку! – распорядилась хозяйка. – Я сама с ней поговорю…

Какое облегчение испытала в это мгновение домработница, невозможно выразить никакими словами. Она с радостью отдала трубку Валентине Ивановне и присела на краешек стула, глядя на "воскресшую" широко распахнутыми глазами.

– Лёка!.. Да нет… Не обращай внимани, моя дурёха с чего-то решила, будто померла я… Как видишь, жива… Где Пётр?.. Очень хорошо… Попроси Фертмана, чтобы он заглянул ко мне, как сможет… Думаю, давление шалит. Ничего серьёзного… Да, и главное, Петру не говори. Нечего его по пустякам волновать… Хорошо, жду…

Отдавая трубку Капитолине, Валентина Ивановна невесело усмехнулась.

– Ты что?.. От страха в штаны наложила…

– Да нет, я вам покушать принесла… Вот только застыло всё… Пока мы тут с вами…

– Не хочу я есть, – поморщилась хозяйка. – Чаю мне принеси, и всё…

Минут через двадцать в дом к первому секретарю горкома примчался взволнованный Фертман. С ним был врач и медицинская сестра.

– Что тут у нас случилось? – вместо приветствия спросил он с порога бодрым врачебным голосом. – Нехорошо, голубушка… Нехорошо.

– Значит так, – остановила его Валентина Ивановна. – Твой визит ко мне, Роман Моисеевич, должен остаться в тайне. О нём знаем мы с тобой и Лёка… То есть Леокадия Степановна. Ни Пётр, ни кто другой знать о нём не должны. Договорились?

– Вы ставите меня в трудное положение… – начал было Фертман, но старуха не дала ему договорить.

– Твоё положение меня мало интересует. Пусть сопровождающие тебя лица пойдут руки помоют, а мы с тобой пару минут посекретничаем. Ступайте… Ступайте!.. Капа, покажи, где у нас ванная комната, – не попросила, приказала хозяйка дома и, когда врач с медсестрой вышли, обратилась к начальнику всей медицины города. – Роман Моисеевич, плохи мои дела. Нутром чую, недолго мне осталось… И не возражай!.. Даже врача обмануть можно, а сердце не обманешь. Ты мне только скажи, сколько, по-твоему, мне отпущено будет. Для меня очень важно знать. Это первое… И второе: ни под каким видом не могу я в больницу ложиться. Я дома должна быть. Без меня всё прахом пойдёт, а для Петра Петровича это вообще вопрос жизни и смерти. Так что сделай всё возможное, чтобы мне ещё дней десять протянуть… Самое меньшее, неделю… Обещаешь?..

Доктор покачал головой и почесал свою лысую макушку.

– Я не Господь-Бог…

– Знаю и невозможного не прошу, но… Как врач, сделай всё, что можешь. Ладно?..

– Попробуем…

По всему было видно, не нравились ему условия, предложенные хозяйкой дома, но возражать матери первого человека в городе он не посмел.

Осмотр длился минут двадцать, не больше, после чего Фертман, опять оставшись с Валентиной Ивановной наедине, поставил диагноз.

– Инфаркт… Не очень обширный, но, как ни крути, всё-таки… инфаркт. Конечно, лучше бы вас срочно госпитализировать… Кардиограмму сделать… В домашних условиях, без квалифицированной медицинской помощи…

– Так у меня же Капитолина есть, – возразила старуха. – Ты её научи, что и как со мной делать в случае чего, она и будет для меня самой квалифицированной помощью. Получше любой твоей фельдшерицы… Она у меня исполнительная. Честное слово. Между прочим, уколы лучше ваших медсестёр делает. Соображалка не всегда хорошо работает, но, если дать ей чёткие указания, всё будет в самом лучшем виде. Только ты мне так и не ответил, сколько времени у меня осталось?..

Фертман опять почесал макушку.

– Трудно сказать… Может, несколько дней, а может, и несколько лет… Главное, чтобы повторного инфаркта не было. В вашем случае он вполне возможен. И запомните, Валентина Ивановна, вам нельзя волноваться. Покой и душевное равновесие – ваши главные лекарства. Выкиньте из головы все тревоги, все заботы и тогда… Может быть, мы с вами ещё не один Новый год встретим. Больная, вы меня поняли?..

– Поняла, голубчик… Поняла… Я постараюсь… Капитолина! – позвала она. Та тут же появилась на пороге. – Ступай с Романом Моисеевичем, он тебя обучит, как ты за мной ходить будешь. Запомни всё. Если надо, запиши. А потом немедленно ко мне. Поняла?..

– Поняла… Что я, дура какая?..

Выслушав наставления Фертмана и проводив его, Капа быстро побежала к хозяйке.

– Лети на почту и отправь телеграмму брату Алёшке, – приказала Валентина Ивановна.

– А как же вы тут… одна совсем?.. Я боюсь…

– Делай, что говорю!.. – рассердилась хозяйка. – До твоего возвращения не помру!.. Обещаю… – и продиктовав Капитолине текст, откинулась на спинку кресла. Никогда она не чувствовала себя такой усталой, такой опустошённой.

И всё же теперь она была почти уверена, что сможет осуществить задуманное.

4

Новый, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой, год решили встречать в новой квартире Павла Петровича и заодно отметить новоселье. Влад помчался во Внуково, чтобы встретить самолёт, на котором из Магадана летела посылка от его друзей. Они телеграфировали, что в самолёте рейса № 1836 Магадан – Москва летит огромная коробка, набитая крабами, красной рыбой и икрой, весом никак не меньше восьмидесяти килограммов. Вернулась домой жена Автандила Варвара и привезла из Алазани от бабушки Нины целый ящик вина, две бутылки чачи, овечий сыр, свежие овощи и зелень. Кум Зураб с Центрального рынка подготовил для Гамреклидзе молодого барашка, а Людмилка вызвалась «с помощью тёти Вари» из всего этого продуктового изобилия приготовить роскошный стол. Так что пир намечался грандиозный. Поэтому тридцать первого декабря с самого раннего утра Автандил привёз на квартиру к Троицкому свою жену Варвару и Люд милку, а сам вместе с Гиви помчался в санаторий Болошево, чтобы поздравить с наступающим Новым годом деда Ираклия и своего родного отца. Да, да!.. Именно – отца!.. Георгия Гамреклидзе!..

А дело было так.

Всё время, пока Павел Петрович лежал в госпитале в Серебряном переулке, на Арбате, новые друзья не оставляли его одного. Практически каждый день кто-нибудь из них, то Влад, то Людмилка или Авто, то все вместе навещали его, приносили свежие газеты, толстые журналы, книги. Кэто раз в три дня готовила еду. Когда дела пошли на поправку, Павла Петровича отправили долечиваться в подмосковный санаторий Болошево. Начальником санатория оказался давнишний знакомый Троицкого – полковник медицинской службы Иннокентий Юрьевич Тульчинский, который до ареста Павла Петрович наблюдал «товарища комбрига» и его жену Зинаиду в военной поликлинике Генерального штаба. Отношения у них всегда оставались дружескими, поэтому их теперешняя встреча была очень тёплой, и Тульчинский постарался устроить своего пациента как можно лучше, со всеми удобствами. Для высокопоставленных больных на территории санатория прямо в лесу стояли отдельные коттеджи с двухкомнатными палатами на одного человека. И Павел Петрович с исключительным комфортом поселился не в пятиэтажной бетонной коробке главного корпуса, а в уютном, скрытом от слишком любопытных глаз домике, который Троицкий тут же окрестил «дачей». В окна его палаты заглядывали еловые лапы с коричневыми шишками в густой тёмной зелени, по которым прыгали совершенно безстрашные белки, и пушистый снег из-под их лапок осыпался на землю сверкающими на солнце искрами.

На третий или четвёртый день своего пребывания в санатории Павел Петрович, вернувшись после обязательной утренней прогулки к себе "на дачу", столкнулся в дверях с взволнованной старшей сестрой Эльзой Антоновной. Она куда-то торопилась и едва ответила коротким кивком головы на приветствие Троицкого. Дверь в соседнюю палату осталась приоткрытой почти наполовину, и за ней можно было увидеть, как два человека в белых халатах хлопотали вокруг больничной койки, на которой, высоко задрав подбородок, лежал совершенно высохший седой старик. Живые мощи, да и только… Очевидно, старику стало плохо, и старшая медсестра побежала за помощью.

Вечером, после ужина, Павел Петрович задержался в холле главного корпуса. Там на низком столике стоял телевизор "Темп-2" и, хотя изображение было не очень чётким и время от времени из одного угла в другой по нему пробегала кривая волна, уродуя всех, кто был в этот миг на экране, диковинный аппарат притягивал бывшего комбрига к себе, завораживал… Телевизоров не было в его прежней, долагерной жизни, и Троицкому, конечно, было неловко, но каждый вечер, скрывая от посторонних глаз своё отчаянное любопытство, он, как десятилетний мальчишка, устраивался перед телевизором в кресле, чтобы "всего лишь посмотреть "Новости"", и просиживал в нём порой до окончания всех передач. Вот и сейчас на экране появилась очень красивая женщина, и кто-то из сидящих рядом с ним удовлетворённо произнёс:

– Ага!.. Сегодня Анечка!..

Всех дикторов люди знали по именам, и создавалось впечатление, что они, дикторы, в известном смысле, были родственниками всех телезрителей. Кто-то больше любил Ниночку, кто-то Валечку, кто-то Анечку, но каждая из них была родным человеком в любой московской квартире.

Анечка читала новости, но Павел Петрович не слушал её. За его спиной чуть поодаль стояли Эльза Антоновна и Тульчинский и тихо разговаривали, как вдруг до слуха Троицкого неожиданно донеслось "Гамреклидзе". Напрягая всё своё внимание, он попытался понять, о чём они говорили, но разобрать толком ему это так и не удалось. То ли телевизор работал слишком громко, то ли говорили они слишком тихо, Дождавшись, когда главврач пожелал доброй ночи и направился к выходу, Павел Петрович быстро встал и пошёл следом за старшей сестрой. У дверей ординаторской он окликнул её:

– Эльза Антоновна, простите моё излишнее любопытство, но я случайно услышал, как вы в разговоре с Иннокентием Юрьевичем назвали фамилию…

Медсестра насторожилась:

– Какую фамилию?.

– Гамреклидзе… Или мне показалось?..

Она ответила не сразу.

– Нет, не показалось… Но… Вы что?.. Знаете его?..

Пришёл черёд смутиться Троицкому:

– Знаю… То есть лично с ним я не знаком, но… По рассказам других… Я хорошо знаю одну грузинскую семью, которая носит фамилию Гамреклидзе.

– Ах, вот оно что… – медленно протянула медсестра.

– Скажите, а вашего пациента случайно не Георгий зовут?..

С Эльзой Антоновной случился небольшой шок. Она пугливо огляделась по сторонам.

– Здесь говорить нам неудобно, – и вдруг решительно предложила. – Пойдёмте к вам.

В этот вечер услышать последние известия из уст очаровательной Анечки товарищу Троицкому не довелось. До позднего вечера они просидели в палате у Троицкого и узнали один от другого очень много интересного.

– Я должна вас предупредить, Павел Петрович, всё, что я вам сейчас расскажу должно остаться сугубо между нами. Я подписала очень серьёзную бумагу, где обещала не разглашать данных об этом больном. Единственное, что мне позволяет нарушить своё обещание, это, во-первых, те серьёзные перемены, которые с тех пор произошли в жизни нашей страны… А во-вторых, вы производите впечатление очень серьёзного, интеллигентного человека, и к тому же, как я поняла, дружны с Иннокентием Юрьевичем, а для меня это высшая гарантия вашей порядочности.

Конечно, Эльза Антоновна лукавила. Причины своей откровенности, которые она назвала, были слишком смехотворны. И, если бы её болтливость открылась, тому, кто взял с неё подписку, старшую медсестру могли ожидать очень серьёзные неприятности в известных всем и каждому органах. Но… Она сгорала от любопытства. Ей самой безумно хотелось узнать новые подробности из жизни своего таинственного пациента, а судя по всему, Павел Перович этой информацией обладал.

Но ей это было простительно: наши женщины умеют хранить важные государственные тайны только в пределах разумного.

Георгия Гамреклидзе доставили в Болошево в сентябре пятьдесят третьего года. Офицер КГБ в чине подполковника предоставил врачам сопроводительные документы, из которых следовало, что у пациента двойной перелом позвоночника и полный паралич опорно-двигательной системы, случившийся в результате аварии. Какой именно, не уточнялось. Лечение больной проходил в клинике Четвёртого управления, то есть в "Кремлёвке". Подполковник взял у всего медперсонала расписки о неразглашении сведений о поступившем больном. И уехал… Как оказалось навсегда.

Таких пациентов лечить чрезвычайно трудно, если на сказать – безнадёжно, и в принципе, привезли его в санаторий, чтобы дать возможность тихо и без боли умереть. Прогноз специалистов был безжалостно суров: полгода жизни отводили ему врачи. Но прошло более четырёх лет, а безнадёжный больной всё не умирал. Никто не приезжал его навещать, и создавалось впечатление: все о нём забыли. Даже те, кто его доставил сюда и собрал страшные расписки.

Сегодня утром Гамреклидзе стало нехорошо. Давление упало до критического уровня, и врачи с колоссальным трудом вытянули его из этой ситуации. Об этом и говорила Эльза Антоновна с главврачом перед отъездом Тульчинского домой.

– Я лично считаю безчеловечным продлевать мучения этого человека. Зачем?.. Если бы мы сегодня утром не вмешались, его сердце просто остановилось бы, а это смерть, о которой мы с вами можем только мечтать. Без боли, без каких бы то ни было мучений… Но Иннокентий Юрьевич со мной категорически не согласен. Его принцип – биться за жизнь до последней черты. А вы тоже так считаете?..

Троицкий помедлил с ответом. Ему всё ещё не верилось, что фантастический рассказ Семёна Окуня имеет такое вполне реальное продолжение.

– Мне трудно судить, – сказал он, сильно волнуясь. – Я не врач. Но думаю, если бы ваш пациент умер сегодня утром, для его родных это был бы страшный удар.

И он рассказал потрясённой Эльзе Антоновне, как он познакомился с семейством Гамреклидзе, а главное, необыкновенную историю жизни самого Георгия.

– Эльза Антоновна, – обратился он к старшей медсестре, когда закончил свой рассказ, – понимаю, моя просьба может показаться вам безтактной, но я всё-таки прошу у вас разрешения показать Автандилу его отца. Только показать!.. Хотя бы издали… Он завтра… В крайнем случае, послезавтра приедет ко мне.

– Ну… Я не знаю… Вообще-то не положено…

– А мы с вами, знаете, что сделаем?.. Вы оставьте дверь палаты чуточку приоткрытой… Как бы случайно, ненароком… А я в щёлочку покажу Автандилу старика и, если он, действительно, Георгий Гамреклидзе, то всё дальнейшее беру на себя: сам буду разговаривать с Иннокентием Юрьевичем. А там уже мы сообща будем решать, как нам действовать дальше… Но в любом случае, вы, Эльза Антоновна, останетесь ни при чём. Согласны?..

Она ещё немного помедлила, взвешивая все "за" и "против". Наконец, решилась.

– Ладно, так тому и быть!.. Согласна… Мне и самой жутко интересно!..

На том и порешили.

Автандила не было три дня. Троицкий волновался, не случилось ли чего. Эльза Антоновна, сгорая от нетерпения, по нескольку раз в день забегала к нему, но каждый раз её ждало разочарование. Она предлагала позвонить по телефону в Москву, но Павел Петрович отказывался, справедливо полагая, что только неожиданная встреча сына с отцом избавит всех от нечаянной ошибки.

Наконец, грузин приехал.

Екатерина на этот раз наготовила столько еды, что Автандилу пришлось два раза открывать багажник своей машины, чтобы выгрузить весь провиант.

– Ну, куда мне столько?!.. – взмолился бывший комбриг. – Этим целый полк накормить можно. А ведь меня ещё в санаторской столовой кормят. Вы об этом подумали?

– Не беда!.. Много – не мало. Завтра к вам куча народу нагрянет. Влад с Люд мил кой из деревни вернулись. Свадьба у них на Рождество назначена, восьмого января. Можете поздравить. Значит два, так? – он стал загибать пальцы. – Потом Гиви и моя супруга. Четыре… Я тоже, само собой… Целых пять человек!.. Представляете?!.. А так, благодаря тёте Кате, вы избавлены от хлопот, будет чем всех угостить. Не переживайте так, товарищ генерал!..

Рассовав свёртки с продуктами, которые могли испортиться, между оконными рамами, Павел Петрович с Автандилом пошли прогуляться. Троицкий специально провёл его мимо главного корпуса, чтобы Эльза Антоновна в окно могла увидеть: сегодня он не один. Возвращаясь к себе, он заметил, как старшая медсестра быстро вошла в избушку, и внутренне напрягся – сейчас на его глазах должно произойти событие, какие не часто случаются в нашей жизни.

– Ну, что ж… Я, пожалуй, поеду, – сказал грузин, когда они подошли к генеральской "даче". – До завтра.

– Загляни ко мне на минутку, – попросил его Павел Петрович. – Я тебе кое-что покажу, и поедешь…

Как они и уговорились со старшей медсестрой, дверь в соседнюю палату была приоткрыта почти наполовину. Закинутая назад голова старика хорошо просматривалась через эту довольно широкую щель. Отряхивая стёсанным веником снег с валенок, Троицкий краешком глаза наблюдал за своим гостем.

– О!.. Да у вас, товарищ генерал, оказывается, сосед?.. – спросил Автандил и замер на полуслове. Осторожно, на цыпочках он подошёл к приоткрытой двери и замер на пороге. Потом обернулся к Павлу Петровичу и, показывая рукой внутрь комнаты, свистящим шёпотом спросил: – Это… Это мой… отец?..

Троицкий кивнул головой.

– Да, Автандил, это он.

Всей огромной массой своего грузного тела младший Гамреклидзе рухнул на пол.

– Эльза Антоновна!.. Скорее!.. – позвал медсестру не на шутку встревоженный Троицкий. И, когда та выскочила в коридор, указал на неподвижное тело, лежащее у его ног… – Вот, смотрите… Что это с ним?..

– Обморок, – констатировала Эльза Антоновна. – Эх!.. Жаль, нашатыря под рукой нет! – и, что есть силы, принялась лупить лежащего на полу грузина по щекам, а тот мотал головой, мычал что-то нечленораздельное, слабо отмахивался от бьющих его рук, но всё же благодаря такой безжалостной процедуре пришёл в себя.

Троицкий с огромным трудом отговорил Автандила поговорить с парализованным отцом.

– Пойми, он тебя такого, какой ты сейчас, совершенно не знает. Первый, кто должен попробовать вступить с Георгием в контакт, так это твой дед Ираклий.

– Без официального разрешения главврача я никому не позволю переступить порог этой палаты, – категорично заявила Эльза Антоновна.

Пошли к главврачу.

Иннокентий Юрьевич молча выслушал несвязную, сбивчивую, но чрезвычайно темпераментную, взволнованную речь Автандила и спокойно спросил:

– А в чём, собственно, проблема?.. Не понимаю.

– Как в чем? – удивился грузин. – Многоуважаемая медсестра, – он кивнул в сторону Эльзы Антоновны, – не разрешает мне даже войти в комнату, где лежит мой отец!..

– Ах, вот оно что! – рассмеялся главврач. – Что ж, наша многоуважаемая медсестра просто выполняла свои служебные обязанности. Да, до недавнего времени Георгий Ираклиевич Гамреклидзе был арестантом, находящимся у нас на лечении, но в октябре этого года его реабилитировали, и он стал обыкновенным пациентом, как, например, Павел Петрович Троицкий. Эльза Антоновна ничего об этом не знала. Я просто забыл ей об этом сказать. Простите, это уже моя вина. А у всех наших пациентов одинаковые права, в том числе право принимать посетителей. И не только родственников.

– Если бы вы меня предупредили… – с явной обидой в голосе проговорила Эльза Антоновна.

– Но я же сказал, каюсь – виноват! – было заметно, что Иннокентий Юрьевич ничуть не расстроен, а, напротив, чрезвычайно рад, что у его безнадёжного пациента объявились родственники. Раскаянье тут было ни при чём. – Просто к товарищу Гамреклидзе за всё время его пребывания у нас никто не приходил, и я самонадеянно посчитал это обстоятельство неактуальным. Ещё раз приношу вам, Эльза Антоновна, свои самые искренние извинения.

Затем, после короткого обмена мнениями, было решено, что на днях после соответствующей психологической подготовки Автандил привезёт в Болошево деда Ираклия и тётю Катю.

– Посмотрим, какое впечатление произведёт эта встреча на больного, – подвёл итог беседе главврач Тульчинский.

На следующий день с утра пораньше, Павел Петрович даже не успел выйти на свою традиционную прогулку, как под окнами его палаты раздался протяжный автомобильный гудок. Автандил привёз в Болошево всю семью в полном составе. Все были страшно взнервлены и не скрывали своего возбуждения. Только дед Ираклий не терял присутствия духа и держал себя молодцом. Сильное волнение выдавали лишь его руки: они часто и мелко дрожали. Выбравшись на плохо гнущихся ногах из машины внука, он с помощью Екатерины вскарабкался на невысокое крыльцо в три ступени и вошёл в дом. Там сбросил тулуп на руки невестке, поздоровался за руку с Павлом Петровичем и спросил громко, отчётливо:

– Дальше куда?..

– Сюда, Ираклий, – Троицкий взял старика под руку и провёл в комнату, где лежал Георгий.

Подойдя к кровати, старший Гамреклидзе немного помедлил, потом осторожно, кончиками пальцев коснулся лица сына.

– Как ты похудел, сынок!.. Как осунулся!.. – громко сказал дед, ощупав всё его лицо от лба и до подбородка. – Ну, ничего… Не огорчайся, теперь тебя будет кормить Кэто, а у неё никто голодным из-за стола не встаёт… – тыльной стороной руки Ираклий погладил Георгия по щеке. – Ну, вот и хорошо, мальчик мой… Наконец-то, мы все вместе собрались. Только мамы нет с нами сейчас… Но всё равно… Она нас видит… Она всё знает… И радуется вместе с нами… Здравствуй, сынок…

Он наклонился и трижды крепко расцеловал неподвижное лицо сына в обе щеки.

Женщины заплакали.

– Не реветь! – гаркнул старик. – Не похороны у нас!.. Праздник!.. Мой сын домой вернулся!.. Автандил!.. Что ты застыл, как неприкаянный?.. Наливай вино, мы должны отметить его возвращение!..

У двери послышалось негромкое покашливание. Все, кроме Ираклия, обернулись. На пороге стоял главврач Тульчинский, рядом с ним верная Эльза Антоновна.

– Уважаемый товарищ Гамреклидзе, прошу вас не устанавливать здесь своих порядков. К сожалению, у нас существуют определённые правила внутреннего распорядка, согласно которым распитие спиртных напитков на территории и в помещениях вверенного мне санатория не допускается.

– Извини, дорогой товарищ начальник, – смиренно пробасил Ираклий. – Я с тобой полностью согласен, правила обязательно уважать надо. Для того и писали их умные люди, чтобы всем нам проще было жить. Но, сынок… Прости, не знаю твоего имени…

– Иннокентий Юрьевич Тульчинский, – с достоинством произнёс главврач.

– Очень приятно, дорогой Иннокентий Юрьевич Тульчинский, меня Ираклием зовут… Так вот, многоуважаемый, никто из нас не собирался, не собирается и никогда не позволит себе нарушить правила внутреннего распорядка такого замечательного заведения, как твой санаторий. Это была бы неслыханная наглость с нашей стороны. В твоём монастыре мы своих правил устанавливать не собираемся. Нельзя, так нельзя!.. Кто спорит?.. Но ведь я предложил отметить возвращение моего сына домой не спиртными напитками, а вином!.. Понимаешь?.. Вином!.. Из лозы, выращенной в нашем родном селе заботливыми руками нескольких поколений семьи Гамреклидзе. А настоящее вино из Алазанской долины никакого отношения к спиртным напиткам никогда не имело и иметь не будет.

– Как не имело?!.. – изумился Тульчинский. – Тогда что же это такое… вино?!.. Из любой долины!.. Я всю жизнь был уверен, что любое вино – спиртной напиток… То есть алкогольный…

– И всю жизнь ошибался, генацвале. Авто, налей мне немного вина, – и, когда внук исполнил его просьбу, поднял костяной рог, знакомый Троицкому по прошлому застолью, и торжественно произнёс: – Вино это – нектар, это – сок жизни. Ты – доктор, поэтому должен знать: без солнца, без его живительных лучей на земле не осталось бы ничего живого. Сплошной мрак окутал бы землю, безжизненной пустыней стали бы наши цветущие сады, и радость навсегда покинула бы этот мир. Из маленькой виноградной косточки вырастает лоза. Она не очень красива на вид, но по её корявым ветвям течёт эликсир силы и добра. Хрустальные горные реки поят землю, из которой она растёт, небесный дождь омывает виноградные листья, которые прячут её от зноя, а солнце питает тяжёлые гроздья звонкой радостью. Скажи, дорогой, так может ли при стечении всех этих обстоятельств появиться на свет Божий алкоголический напиток?.. Ни в коем случае!.. Это в "Гастрономе" на полках стоят спиртные напитки, а возле его дверей в ожидании заветного часа толпятся алкоголики, а у меня в руке сейчас напиток богов, который, ты увидишь, генацвале, вылечит моего сына от его страшной болезни, а всем нам принесёт радость и подарит надежду!..

– Смотрите!.. Смотрите!.. Дедушка улыбается!.. – вдруг закричал Гиви.

Губы Георгия чуть скривились, и на лице его, действительно, появилось некое подобие улыбки.

– Что я тебе говорил?! – во всю мощь своего голоса загремел Ираклий. – Георгий, если ты меня слышишь, закрой глаза. Два раза подряд.

Все, кто были в комнате: и тётя Кэто, и Варвара, и Автандил, и Гиви, и Павел Петрович, и Тульчинский, и Эльза Антоновна, все, затаив дыхание, посмотрели на Георгия. Лишь Ираклий застыл неподвижно, гордо подняв свою седую голову. Потом осторожно спросил:

– Гиви, он сделал то, о чём я его попросил?..

– Сделал!.. – торжествовал Гиви. – Сделал!..

Ираклий улыбнулся.

– Всё!.. Теперь я спокоен. Мы поставим тебя на ноги, сынок. За твоё здоровье!..

И выпил весь рог, до дна.

Потом вернул его внуку и сказал:

– А теперь налей дорогому хозяину. Но только не до краёв, а не то Иннокентий Юрьевич подумает, что мы хотим его споить. И не забудь, он ещё долгий день впереди будет работать – лечить людей.

Тульчинский, потрясённый речью Ираклия в защиту вина, а главное, тем, что его безнадёжный пациент только что сделал первый крохотный шаг навстречу своему выздоровлению, принял из рук Автандила рог с вином.

– Я, конечно, выпью немного… За здоровье вашего сына… Но очень прошу, чтобы это осталось сугубо между нами… Договорились?..

– О чём ты говоришь, генацвале?!.. Среди нас нет и не может быть предателей!.. Пей спокойно, дорогой товарищ Иннокентий!..

Рог с вином совершил полный круг. Даже суровая Эльза Антоновна пригубила немного. Последним вино выпил Георгий. Кэто осторожно приподняла его голову и тихонько, маленькими глотками, напоила брата солнечной влагой.

Лицо его опять искривилось подобием улыбки.

Несмотря на уговоры родных, Ираклий наотрез отказался покидать санаторий и заявил, что выйдет отсюда только под руку со своим сыном. Уговорить главврача пойти навстречу желаниям старика, особого труда не составило. Сложнее было добиться от него разрешения привезти из Москвы любимое кресло Ираклия и топчан, на котором тот спал последние пятьдесят лет. Но и этот вопрос, в конце концов, был улажен.

С этого самого дня Ираклий Гамреклидзе неотступно находился при сыне и ревниво следил за динамикой его лечения. Сложнее было тёте Кате: она разрывалась между Москвой и санаторием, таская в Болошево тяжеленные сумки с едой и прочими, необходимыми отцу и брату вещами. Но не роптала, ни разу не пожаловалась, а терпеливо и смиренно несла на своих плечах эту нелёгкую обязанность.

И сегодня, в новогоднюю ночь, она постаралась сделать всё, чтобы Георгий даже на больничной койке ощутил: к нему тоже пришёл праздник. На тумбочке стояла тарелка с абхазскими мандаринами, а в углу, слева от кровати, красовалась пушистая ёлка, украшенная его любимыми с детства ёлочными игрушками. В комнате пахло еловыми ветками и мандариновой кожурой – запахами, лучше которых не бывает на белом свете!.. А как же?!.. Ведь Новый год пахнет именно так, и этот запах остаётся с каждым из нас на всю жизнь…

Женщины на кухне занимались приготовлением праздничного стола. Жена Автандила Варвара, худенькая, маленькая, полная противоположность своему большому, мягко говоря, сильно располневшему мужу, быстро работая ловкими пальцами, лепила крохотные пирожки. Людмилка резала овощи для салата оливье и болтала без умолку.

– Да, сидел!.. И что?.. Иные, вон… Со стороны поглядишь – самый натуральный ангел, а в душу заглянешь – сущий зверь!.. У меня приличный опыт на этот счет: недаром за четыре года полстраны по железной дороге исколесила. Подруги в общаге упреждают: "Погоди, Людмилка!.. С уголовником связалась, он себя покажет ещё!.." Да какой он уголовник?!.. Пацан с голодухи полкило зерна из амбара упёр, а его – за решётку. Ну, разве справедливо это?.. Выпороли бы, да и всё тут!.. А они на всю жизнь позорный ярлык к человеку прицепили – "уголовник"!.. Видать, у самих-то детишек не было, а не то подумали бы, прежде чем такую жестокость учинить!.. Я вообще считаю, много жестокости в нашей жизни не по надобности происходит, а от глупости. Или, ещё хуже, – со зла. Злобится человек, а спроси, с какой стати, – ответить не сумеет. Душит его злоба, оттого и разума лишает.

Звонок в дверь прервал её философские рассуждения.

– Я открою! – донёсся из глубины квартиры голос Павла Петровича.

– Вот он!.. Лёгок Владька на помине! – Людмилка отложила в сторону нож и, вытирая фартуком руки, побежала встречать жениха. Однако на сей раз она ошиблась: в дверях стоял не любимый с коробкой магаданских деликатесов, а раскрасневшаяся, запыхавшаяся, взволнованная Нюра с огромным арбузом в синей сетчатой "авоське".

– Вот, еле дотащила! – сказала она, осторожно укладывая арбуз прямо на пол в коридоре. – Здравствуйте!.. С наступающим вас!..

– Нюрка! – обрадовалась Людмилка. – Подруга, ты куда пропала?.. Мы с тобой больше месяца не виделись!..

– Я из Одессы, через два дня опять в рейс, – обстоятельно, с достоинством ответила "подруга".

– А как нас нашла?..

– Ты адрес Павла Петровича на всякий случай девчонкам в общежитии оставила. Вот по нему и нашла.

– Что Павлик?.. – с места в карьер начала допытываться Людмилка.

– Вам всем от Павла привет и, естественно, поздравления…

– Где он и как?..

– Людмила, пожалей человека!.. Дай раздеться, дух перевести, – остановил "подругу" Троицкий. – Гляди, какую тяжесть она нам приволокла!.. Думаю, арбузик килограммов на пятнадцать потянет…

– Двадцать два!.. Я сама на Привозе выбирала. Это наш новогодний подарок… – Нюра была необыкновенно горда тем, что подарок произвёл на Павла Петровича такое сильное впечатление.

Потом они сидели на кухне, пили чай с только что испечёнными пирожками Варвары и слушали Нюрин рассказ.

Вот уже три недели как Павел лежит в одесской глазной клинике. Когда в Москве Авдотья Макаровна с сыном пришла в институт имени Гельмгольца, молодой врач, осмотрев Павла, долго молчал, а потом неожиданно предложил: «Павлу операция нужна. В нашем институте таких операций не делают, а посему парня только измучают и отпустят восвояси с глазными капельками в кармане. Послушайтесь доброго совета: поезжайте в Одессу. Там в Филатовской клинике хирурги чудеса творят. К сожалению, самого Владимира Петровича уже год, как нет, но школу он создал первоклассную, даст Бог, и вашему сыну помогут. Я, конечно, могу ошибаться, но, думаю, шанс у вас всё-таки есть».

Авдотья Макаровна ехать не хотела да и не могла: уж больно от дома далеко. Но сын вдруг заупрямился – поеду, да и всё тут!.. Нюра его поддержала и даже взяла отпуск за свой счёт, чтобы проводить Павла в Одессу. Ахая, охая и стеная, Макаровна перекрестила несчастное дитятко и, как ей хотелось думать, будущую невестку, села в поезд с тяжёлым сердцем и отправилась домой к своей ненаглядной кормилице Доне, к хрюшке Фросе и её шестерым поросятам, к безымянным гусям и курам. Нельзя же хозяйство на долгое время без присмотра оставлять, а не то… Чем в лихую годину кормиться?.. Как выживать?..

А счастливая Нюра с беднягой Павлом помчались на юг, к Чёрному морю.

Поначалу дела в Одессе складывались у них не слишком удачно. Во-первых, зимой этот город теряет всю свою привлекательность и напоминает не курортный рай, а скорее место ссылки для всех неудачников и записных второгодников. Пронизывающий до костей ветер с моря, слякоть и промозглая сырость – вот главные "достоинства" зимней Одессы. К тому же в клинике свободных мест не оказалось, а чтобы попасть на приём, требовалось ждать в очереди больше двух недель. Денег у них – в обрез, а места в гостинице слишком дороги, чтобы две недели оплачивать номер за просто так. Это им было не по карману. "И что и в такой ситуации и вы собираетесь и делать?.." – роняя ошурки от семечек на засаленный цветастый халат, спросила их тётя Фира, пожилая одинокая еврейка, у которой они сняли холодную веранду за пять "рупчиков" в день. Другие бы отчаялись и опустили руки, но только не Нюра. Раз так, – решила она, – надо брать инициативу в свои руки. Оставив Павла с квартирной хозяйкой, она на дребезжащем допотопном трамвае, который каким-то чудом сохранился ещё со времён броненосца "Потёмкин", поехала на Французский бульвар в клинику, познакомилась там с такой же молоденькой, как она сама, медсестричкой, подробно, не жалея красок, рассказала ей историю Павла и попросила помощи и совета. Медсестричка Ася поохала вместе с Нюрой, попереживала и велела приехать на следующий день к девяти часам утра: "Я, конечно, ничего обещать не могу… Сама понимаешь, не велика шишка, но кое-что выяснить попробую".

Домой к тёте Фире Нюра летела как на крыльях.

Назавтра уже в половине девятого она сидела у дверей клиники. Ася опоздала совсем немного – минут на десять. "Извини, проспала, – запыхавшись проговорила она и уже на ходу крикнула Нюре: – За мной!.. Бегом!.."

Пулей влетели они в служебный гардероб, там Ася всучила своей новой подруге белый халат, после чего они так же стремительно взлетели на второй этаж и остановились перед дверью, на которой висела эмалированная табличка с надписью "Старшая медицинская сестра". "Подожди меня здесь". – приказала Ася и скрылась за дверью. Ждать пришлось недолго. Уже через пару минут заветная дверь приоткрылась, в щель просунулась Асина голова, которая прошептала: "Заходи!.." В кабинете за канцелярским столом, заваленном бумагами, восседала необъятных размеров дама лет сорока с убийственным перманентом на голове, который в народе называют "мелкий бес". Задорные завитушки явно не соответствовали внушительной монументальности её фигуры.

"Вот, познакомьтесь, Майя Семёновна, это моя подруга Нюра. Она сама вам всё расскажет. А я побежала, ладно?.. А не то мне от Аркадия Львовича влетит", – и выскочила в коридор, оставив "подругу" наедине со старшей медицинской сестрой.

"Ну, деточка, садись, – неожиданно мягким ласковым голосом проговорила Майя Семёновна. – Давай-ка мы с тобой чайку попьём. Ты, наверное, и позавтракать не успела", – и, не став слушать Нюриных возражений, сдвинула бумаги в сторону, освобождая угол стола для чаепития. Вот за чаем с глазированными сушками Нюра и рассказала ей всю историю Павла с самого начала и до самого страшного конца.

"А он для тебя кто? – полюбопытствовала старшая медсестра. – Муж?" Нюра покраснела до корней волос, но отважно вскинула голову и ответила: "Нет… Жених…" "Понятно, – кивнула головой Майя Семёновна и улыбнулась: – У тебя бумаги с собой?" "Какие бумаги?" – всполошилась Нюра. "Хотя бы медицинское заключение из института Гельмгольца у тебя есть?.." "Есть, – обрадовалась Нюра. – Конечно, есть!.. Вот оно". Медсестра мельком взглянула на бумагу, которую ей протянула Нюра, и решительно сказала: "Пошли к Аркадию Львовичу. Придётся тебе, деточка, опять всё с самого начала ему рассказать. Только постарайся покороче, самую суть. Он не любит, когда мысли, как манную кашу, по тарелке размазывают." И они поднялись на третий этаж к загадочному Аркадию Львовичу, который оказался импозантным высоким брюнетом. Ну, точь-в-точь герой из кинофильма "Мост Ватерлоо". Когда женщины вошли к нему в кабинет, он, стоя у окна, набивал табаком трубку. "У меня есть пять минут", – коротко бросил он через плечо, даже не обернувшись в сторону вошедших. Опустив все лирические детали, Нюра рассказала о ранении Павла, о равнодушии врачей в военном госпитале и, наконец, о консультации в институте Гельмгольца. Пока она говорила, красавец-врач, попыхивая ароматным дымом, внимательно изучал медицинское заключение из Москвы. "У нас, конечно, свободных мест нет?" – спросил он Майю Семёновну, выслушав взволнованный рассказ Нюрьг. "Увы! – медсестра безпомощно развела руками. – Даже все коридоры под завязку набиты." Аркадий Львович надолго замолчал. Трубка его давно погасла, а он всё сидел, не вынимая её изо рта. Думал.

"Значит так, – медленно проговорил врач и начал выбивать пепел из трубки о край массивной бронзовой пепельницы. – Не подумайте, дорогуша, что меня до слёз растрогал ваш рассказ, я и похлеще истории знаю, но… Уж больно случай интересный! – и он постучал указательным пальцем по бумаге, что лежала перед ним на столе. – Прелюбопытнейший, доложу я вам… Ну, так когда вы сможете мне его показать?" "Кого?" – не поняла Нюра. "Жениха вашего", – пояснил Аркадий Львович. "Да я сию минуту могу за ним съездить! – обрадовалась девчушка. – Он меня дома дожидается". "Ну, такую горячку мы пороть с вами не станем, – остановил её доктор. – Лучше завтра… Хотя нет, завтра у меня операционный день, а вот в четверг, – он полистал настольный календарь, – эдак, часикам к десяти приезжайте и парнишку с собой захватите… Посмотрим… посмотрим… Ох, чует моё сердце, этот случай на докторскую тянет!.." – и, довольный, потёр ладони.

Два следующих дня стали для Нюры настоящей пыткой. Павел по-прежнему был молчалив, болезненно сосредоточен, и, чтобы вытянуть из него хотя бы слово, нужно было приложить колоссальные усилия. Нюра, привыкшая к лёгкому свободному общению, постоянно расположенная к окружающим, всерьёз страдала. Ей всё казалось, что замкнутость Павла вызвана её неловкостью, неумением найти подход к нему, верный тон или хотя бы тему для разговора, а подолгу молчать она не умела. И ещё одно обстоятельство смущало Нюру ужасно. Так получилось, что они с Павлом спали на одной кровати: даже узенькую лавку поставить на веранде было некуда. Поэтому ночи для неё превращались в самую настоящую пытку. И, хотя спали они практически одетыми, постоянный страх прикоснуться к лежащему рядом парню изматывал совершенно. Она почти не спала, измучилась донельзя, но делала вид, что всё хорошо, всё нормально. А Павел на все её неловкие попытки как-то сблизиться отвечал тем, что замыкался в себе, и стена отчуждения, возникшая между ними, день ото дня росла всё больше и больше.

Утром в четверг Нюра вскочила с кровати в ужасе – проспала! На улице было ещё темно, и она никак не могла понять который час. Осторожно, на цыпочках пробралась в комнату к домохозяйке и с трудом среди многочисленных коробочек, вазочек и пузырьков, в безпорядке стоящих на комоде, отыскала будильник. Часы показывали всего лишь половину седьмого. Вот так всегда!.. Когда хочется, чтобы время бежало бегом, оно ползает, как старая больная черепаха. И наоборот. Нюра вернулась к себе, на веранду, хотела было опять залезть под одеяло, но испугалась: а вдруг нечаянно Павла разбудит – и передумала. Села на табуретку около двери, привалилась спиной к холодной стене и, глядя на спящего парня, задумалась. Для неё теперь было совершенно ясно, что любит она этого слепого мальчишку. Крепко любит, по-настоящему. Ведь сказать по правде, она никого ещё не любила. Иногда и нравился ей кто-то из парней, но так… Не понарошку, конечно, но и не всерьёз и не надолго. И даже целовалась она пару раз – его Валерием звали, – и хвасталась потом перед девчонками, но всё это какую-то детскую игру напоминало, вроде "тили-тили тесто, жених и невеста"… А вот с Павлом у неё всё иначе сложилось. И виделись они всего-то несколько дней… Впрочем, почему "виделись"? Это только она его видела, а он её нет. И не увидит никогда. Если чуда не произойдёт и глаза его зрячими не станут. При этой мысли ей стало так жутко, что Нюра не сдержалась и захлюпала носом.

– Ты что не спишь? – раздался с кровати голос Павла.

– Я-то?.. Да так как-то… – обрадовалась девчушка. Тому обрадовалась, что он первым заговорил с ней.

Павел откинул одеяло и сел, свесив ноги с постели.

– Из-за меня что ли?..

– Что ты?!.. Вовсе нет!.. Вроде безсонницы у меня что-то… Со мной это часто бывает.

– Ты только за дурака меня не держи, – попросил он.

– За какого такого "дурака"? – у Нюры внутри всё ликовало. – И не думала даже!..

– Я что, по-твоему, не понимаю?.. Мать из-за меня мучается, тоже, небось, ночей не спит. Каково ей на старости лет с инвалидом маяться?!.. Такую здоровенную обузу на себе тащить… Но ладно, она всё-таки мать!.. А ты?.. Тебе-то за что страдать?.. Я ведь слышу… У меня, знаешь, как слух обострился из-за слепоты моей? Всё чую… И знаю, ещё ни одной ночи у тебя не было спокойной, нормальной. Я в школе книжку одну читал про двух влюблённых… Они давно жили, в древней Греции… Её Изольдой звали, а того пацана… Забыл как, но это и неважно совсем… Так вот, они, когда спать ложились, посерёдке, промежду собой, обоюдоострый меч клали, чтобы во сне между ними не случилось чего… Ну, ты меня понимаешь… Вот и промежду нас этот самый меч лежит, покоя тебе не даёт…

– Можно подумать, тебе это нравится, – попробовала возразить девчушка.

– Не про меня разговор! – рассердился Павел. – Я своё получаю и потому терпеть обязан. А вот ты тут совсем ни при чём. Безвинно страдаешь…

– Ошибаешься… Вовсе не страдаю я… Я даже наоборот…

– Что наоборот?..

Она хотела ответить, но вдруг покраснела смешалась и пробормотала едва слышно.

– Нет, не понимаешь ты… Ничего не понимаешь…

Они замолчали и долго сидели на тесной веранде в мутном предрассветном мареве, думая каждый о своём.

И вдруг Павел заговорил. Сам, безо всякого принуждения.

– У меня, когда я в армию уходил, подружка была… Сашей звали… Александрой то есть. Мы, когда прощались, решили: отслужу – поженимся… Как же!.. Поженились!.. Я вернулся, так она даже не зашла ни разу проведать, хотя бы "здравствуй" сказать. Серёга, кореш мой, говорил, испугалась шибко: а вдруг я про уговор наш вспомню и жениться потребую. Не понимала, глупая, требовать я уже ничего не могу… Куда мне?.. Калека… Слепой… Я теперь могу только с протянутой рукой просить. Умолять, Христа ради!.. Господи!.. Ненавижу я себя!.. Ох, как ненавижу!..

– Не смей так говорить!.. Не смей!.. – Нюра задыхалась от нежности, боли, радости, счастья. – Да ты… Ты лучше всех!.. И никакой ты не инвалид!.. Вот увидишь… Да, да, увидишь!.. Я верю, иначе быть не может!.. Да просто не должно быть!.. Иначе., это слишком несправедливо!.. Господь не позволит!.. Не допустит!.. Я верю, и ты верить должен!.. Ты слышишь меня?.. Должен!..

Она вскочила со своей табуретки, села рядом с Павлом, обняла, и крепко прижалась к нему.

– Павлик, ты только ничего плохого не думай. Я помогу тебе… Я всё для тебя сделаю… И не потому, что хочу что-то взамен получить, а потому только, что помочь хочу… И не казни ты себя… Мне с тобой так хорошо, так хорошо!.. Так никогда раньше не было.

Она говорила ещё что-то, может, не слишком связное, но они понимали друг друга и безо всяких слов, и обоим от этого становилось легче, и будущее уже не казалось таким безпросветным.

Потом на электрической плитке, которую дала им тётя Фира, Нюра приготовила завтрак: яичницу-болтушку из трёх яиц, заварила чай. Погода в это утро была замечательная – ярко светило солнце, и ветер с моря был не такой колючий. "Может, пешком пойдём? Заодно прогуляемся, – робко предложила девчушка Павлу. – Ты же целыми днями безвылазно дома сидишь". "Пойдём", – коротко ответил тот и первый раз за всё время их знакомства улыбнулся.

Как ни старались они идти медленно, всё же к дверям клиники пришли за полчаса до назначенного срока. Сердце у Нюры в груди билось так, что, казалось, прохожие на улице слышат его частые, гулкие удары.

Аркадий Львович поздоровался с Павлом за руку, потом обернулся к его провожатой и строго приказал:

– Вы, голубушка, теперь погуляйте, а мы с вашим молодым человеком делом займёмся. Думаю, часов до шести вы совершенно свободны, – и увидев её растерянный взгляд, спросил. – В чём дело?.. Я что, непонятно объяснил?..

– Да нет, понятно… Понятно, – поспешно ответила Нюра. Подойдя к Павлу, она чмокнула его в щёку и быстро-быстро прошептала на ухо: – Ты только ничего не бойся и помни: я с тобой всегда-всегда буду.

На трамвае она вернулась в домик к тёте Фире, упала головой на подушку и первый раз за последние три дня и три ночи проспала сладкосладко, без снов целых пять часов.

Когда к шести часам Нюра вернулась в клинику, Павел сидел в кабинете старшей медсестры, где происходило традиционное чаепитие с глазированными сушками. Новая нюрина подруга Ася, примостившись на подоконнике со стаканом чая в руке, весело хохотала – Майя Семёновна рассказывала знаменитые одесские анекдоты.

– … И тут она говорит: "Нет, вы понюхайте, понюхайте! Эта рыба у вас совсем дохлая!" "Ничего подобного, мадам, – отвечает торговка. – Она не дохлая, а уснутая." "Уснутая?!.. Хорошо, но тогда скажите мне, почему она так воняет?!" "Мадам! – не сдаётся торговка. – Когда вы спите, вы за себя отвечаете?.."

Асю охватил новый приступ смеха, а Павел… Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он сосредоточенно отхлёбывал чай из гранёного стакана, и, казалось, это занятие поглотило его целиком.

Домой они возвращались пешком по тёмным одесским улицам и переулкам. У городских властей с освещением наблюдались явные проблемы: уличные фонари по большей части не работали, а те, которые ещё пытались пробить кромешную тьму своим мутным слабым светом, были настолько редки, что скорее напоминали одинокие маяки в безбрежном городском мраке, чем нормальные осветительные приборы. Снова задул с моря холодный, пронизывающий ветер, и Нюра искренне пожалела, что послушалась Павла и повела его к тёте Фире пешком. Для него было совершенно безразлично, освещены одесские улицы или нет, а вот ей приходилось почти наугад пробираться в зловещей темноте, всё время рискуя или самой растянуться на мокром асфальте, либо, не дай Бог, завести Павла в какую-нибудь колдобину. Не хватало ещё, чтобы кто-то из них вывихнул или сломал ногу.

На веранде было ещё неуютней, чем на улице: ночной холод заползал сквозь оконные щели, по полу из-под двери стелилась промозглая сырость, стёкла запотели, и по ним тонкими струйками сбегали прозрачные капли. Парня била мелкая дрожь, так что зуб на зуб не попадал. Он никак не мог унять её, и тогда Нюра решилась: почти силой она затолкала его в кровать, навалила на него сверху два одеяла, своё пальтишко и солдатскую шинель, юркнула под эту гору и крепко прижалась к нему, пытаясь своим девичьим телом отогреть несчастного парня.

– Ты не отчаивайся, – жарко зашептала она ему в самое ухо, размазывая бегущие по щекам слёзы, – Ты верь… Только верь и увидишь, всё будет очень хорошо!..

Но Павел, как заворожённый, повторял только:

– Зачем мы сюда приехали?.. Зачем ты со мной увязалась?.. Зря всё… Зря… Никто мне помочь не может…

А Нюра вдруг откинулась на спину и, холодея от охватившего её ужаса, прошептала:

– Иди ко мне…

И, счастливая, закрыла глаза.

На другой день Павлика всё-таки уложили в клинику. Аркадий Львович и Майя Семёновна провели какую-то очень сложную комбинацию. Пятерых больных переселили с одного места на другое, и, в конце концов, устроили его в холле на втором этаже, – с гордостью сообщила Нюра, заканчивая свой рассказ. – Ему то ли пять, то ли шесть операций надо сделать. Никто точной цифры назвать не может. Ася говорит: будущее покажет. А я, пока Павлик в клинике, опять по специальности устроилась. Очень деньги нужны: Павлику на витамины и мне на прожитие. Сначала в управлении дороги на работу брать не хотели: прописка-то у меня не местная. Спасибо, добрые люди помогли. Вот теперь и катаюсь я с курорта в столицу и обратно. Не жизнь – красота!..

– А что врачи говорят? – спросил Павел Петрович. – Есть надежда?

Нюра моментально посерьёзнела и ответила со знанием дела:

– Левый глаз практически безнадёжен. А вот с правым, Аркадий Львович говорит, придётся повозиться. Но я почему-то думаю, всё у нас поправится. Я даже почти уверена. Вот увидите.

– Молодец, девочка! – ободрила её Варвара. – У нас тоже никаких надежд не было… Кто мог подумать, что свёкор мой найдётся?.. А ведь нашёлся. Вопреки… Да вопреки всему!.. Никогда надежду терять не следует. Бог всемилостив!..

Прозвенел звонок в дверь.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась Людмилка и побежала открывать. – Влада не за посылкой – за смертью посылать надо!..

Но, оказалось, это был вовсе не Влад. Через минуту она вернулась на кухню одна.

– Павел Петрович, вам телеграмма, – и протянула сложенный пополам бланк.

Троицкий быстро пробежал глазами короткий телеграфный текст, вздохнул и сокрушённо покачал головой. От Варвары не ускользнула его реакция.

– Что-то случилось? – с тревогой в голосе спросила она.

– Это телеграмма от дяди Лёши, – сообщил он и, как-то просто, обыденно добавил: – Мать умирает… Вот, смотрите: "Валентине стало плохо подозрение инфаркт приезжай проститься…"

На кухне стало очень тихо. Как всегда бывает в подобных случаях, никто не знал, как реагировать, что говорить… Выражать соболезнование?.. Безсмысленно… Утешать?.. Глупо… Потому и молчали все… Нахмурив брови, стараясь не глядеть на Павла Петровича. А когда эта скорбная тишина стала невыносимой, он заговорил сам:

– Я после Нового года собирался поехать в Краснознаменск… Хотя… Если быть до конца откровенным, боялся и всё с отъездом тянул… Мы с мамой не виделись… – он на минуту задумался, – почти сорок лет… Да, сорок… без малого… А после такой долгой разлуки каково встретиться вновь?.. Страшно… Я ведь своих родителей предал. Единственное оправдание – молокосос был… Дурак… Соображалка у многих пацанов в пятнадцать лет не шибко работает. Отец у меня священник… был, свой собственный приход имел. И меня родители в страхе Божием пытались воспитать. Одно время я даже в на клиросе пел. Но все их старания зряшными оказались. Младший брат Пётр, так тот на службу в храм, как на праздник, шёл… А я – на муку. Во время литургии не молился, всё об одном думал: скорее бы конец. Вот Евангелие прочитали, вот и до "Символа веры" добрались, а вот и "Отче Наш…" Наконец-то!.. Значит, ещё чуть-чуть и – свобода!.. А чтение канонов перед причастием?!.. А безконечные посты?!.. Я всё это наказанием полагал, хотя ни отцу, ни матери, ни даже на исповеди ни разу в этом грехе не признался – всё в себе таил. И тут случилось так, на беду подружился я с сыном нашего соседа Вениамином Генкиным. Его отец – Аарон Бенцианович – был парикмахером, и жили они через три дома от нас.

Воспоминания нахлынули на Троицкого, и, пока он не выговорился, не отпускали от себя, лишали покоя.

Никто из старожилов Боголюбова не мог припомнить, чтобы в городе когда-нибудь случались еврейские погромы. И православные, и татары, и иудеи жили здесь бок обок в мире и согласии. Особой любви между ними не было, но и вражды они также не знали. Однако однажды в ясное октябрьское утро пятнадцатого года поползли по мощёным улочкам от одного дома к другому страшные слухи: пропала пятнадцатилетняя дочь самого богатого человека в городе – боголюбовского винозаводчика Прохора Акиньшина Ольга. Её искали почти два месяца. Отец девушки объявил, что заплатит десять тысяч рублей тому, кто даст хоть какие-нибудь сведения о пропавшей дочери. Всё было напрасно: Ольга как в воду канула. После двухнедельного запоя Прохор заказал в храме панихиду и о несчастном случае стали забывать. Как вдруг в участок прибежал насмерть перепуганный местный портной Давид Корт. Он сообщил, что у него на заднем дворе из подтаявшего сугроба торчит человеческая рука. Прибывшие на место полицейские обнаружили в грязно-белом сугробе, под кучей прошлогодних листьев, изуродованное тело Ольги Акиньшиной. Девушку зверски убили. Двенадцать ножевых ранений обнаружили дознаватели на её теле. Но прежде, чем лишить Ольгу жизни, её изнасиловали. Тут же весть об этой страшной находке обросла леденящими душу подробностями, и городские обыватели наглухо затворили железные засовы своих ворот, затаились в тёмных, притихших домах и стали ждать новых зверств и безумных убийств, гадая, кто мог совершить такое злодеяние. Подозрение сразу пало на самого Давида Корта. Портной обшивал добрую половину населения Боголюбова, а в день убийства девушка как раз была у него на примерке, после которой никто её больше не видел. При обыске в сарае Давида нашли окровавленную тряпку, а в поленицу дров был засунут большой кухонный нож со следами крови. Портной и его навзрыд рыдающая Сара пытались убедить полицию, что кровь эта не человечья, а индюшачья, потому как они совсем недавно, к еврейскому празднику Пурим, зарезали жирную индюшку, но слушать их никто не стал. Полицеймейстер с удовлетворением доложил начальству, что преступление раскрыто. А как иначе?.. Все улики были настолько очевидны, что сомневаться в том, кто убийца, было просто глупо. Полицию не смутило даже то обстоятельство, что Корт сам прибежал в участок и, трясясь, заикаясь и путаясь, первым сообщил о своей страшной находке на заднем дворе. Следователь, напротив, усмотрел в данном поступке портного дьявольскую хитрость изощрённого убийцы.

Судили Корта в уездном городе. Никто из обывателей Боголюбова, кроме отца Ольги, на суд, естественно, не поехал, но всё население маленького городка было абсолютно убеждено, что "закатают" Корта по полной программе. Каторга ему обезпечена.

Когда же, спустя две недели, в Боголюбово, изрыгая проклятья и угрозы, вернулся взбешённый Прохор Акиньшин, а следом за ним, стараясь не привлекать внимания, тихонько прокрался сам "злодей", народ остолбенел и в жутком недоумении развёл руками.

Суд присяжных оправдал убийцу.

Адвокат Корта – молоденький и бойкий, с озорным вихром на макушке, кстати, тоже, то ли еврей, то ли немец, то ли швед, как он сам утверждал, по фамилии Борк – предъявил суду такой документ, от которого всё обвинение рассыпалось, как карточный домик. Медицинская справка, скреплённая двумя печатями и подписями двух солидных специалистов-врачей, свидетельствовала о том, что семидесятилетний портной при всём своём желании никак не мог изнасиловать Ольгу Акиньшину, поскольку вот уже три года был… Да, представьте себе, импотентом!.. Это сообщение произвело в суде впечатление разорвавшейся бомбы. "Он у меня уже ничего не может! И, поверьте, уж я-то знаю! – он забыл, как это вообще делается!.." – кричала его Сара, и в голосе её, кроме справедливого негодования, звучало горькое сожаление…

Присяжные оправдали Корта. Прокурор, багровый от стыда и позора, вынужден был признать их правоту, боголюбовский полицеймейстер получил строгий выговор от начальства, газетчики с наслаждением перемывали косточки незадачливым следователям… Таким образом, справедливость восторжествовала, и всем казалось, дело пришло к своему благополучному исходу…

Всем, но не Прохору Акиньшину.

Вернувшись домой, он поначалу впал в безпробудный запой, а через неделю, слегка протрезвев, решил совершить правосудие собственными руками.

Под его знамёна "борьбы за справедливость" собралось около двух десятков здоровенных парней. Вооружившись кольями и обрезками труб, они вышли на тихие, сонные улочки патриархального Боголюбова.

И началось!..

Разгорячённая хозяйской водкой компания раззадоренных молодчиков двинулась от одного еврейского дома к другому, круша по дороге еврейские лавочки, цирюльни и мастерские… Избивали каждого, кто хоть мало-мальски своим внешним видом походил на иудея. Передавали, что погромщики насилуют всех еврейских девушек подряд, без разбора. Даже несовершеннолетних. Слух о погроме тут же разнёсся по городу. И кинулись несчастные прятаться кто куда. Животный страх гнал их из домов, заставлял оставлять на произвол судьбы нажитое годами добро, но спасать самое драгоценное – детей и собственные жизни!..

Крики, стоны и плач сотен людей разносились над притихшим от ужаса городом.

К дому отца Петра Троицкого первыми прибежали ближайшие соседи и среди них вся семья Аарона Бенциановича Генкина. Валентина Ивановна тут же провела их в гостиную, куда постепенно набилось до сорока человек. Но места хватило всем. Матушка даже стала потчевать беженцев чаем с домашним вареньем, а батюшка, изредка осеняя себя крестным знамением и читая акафист Пресвятой Богородице ради чудотворного ея образа "Умягчение злых сердец", вышел на крыльцо и стал терпеливо ждать, когда "борцы за справедливость" доберутся до его дома. Те себя долго ждать не заставили и подступили к церковной ограде с угрожающими криками. Впереди всех в самом что ни на есть расхристанном виде шествовал сам Прохор Акиньшин.

– Ты чего это безобразничаешь, Прохор? – строго спросил батюшка, спокойно глядя в налитые злобой, красные от выпитой водки и невыплеснутой ненависти глаза винозаводчика. – Кто тебе право дал самому суд творить?.. Уж не померещилось ли тебе, что ты Господь Бог?!..

– Отец Пётр, уйди с дороги!.. – прохрипел Акиньшин. – Не дай большему греху совершиться!.. Добром прошу, уйди!..

– Как же!.. Дожидайся!.. – батюшка еле сдерживался, чтобы не дать вырваться наружу переполнявшему всё его существо гневу. – С места не тронусь!.. Мизинцем не пошевелю!..

– Так не уйдёшь?!..

– И не подумаю!..

– Это последнее твоё слово?!..

– Последнее!..

– Гляди, отец!.. Я предупреждал!..

Прохор со всего размаху двинул батюшку своим огромным кулаком в лицо. Отец Пётр рухнул на доски крыльца как подкошенный.

– Братцы!.. – заорал Акиньшин. – За мной!..

Но никто, из сопровождавших его, даже не пошевелился. Наоборот, многие в испуге подались назад. Пётр Троицкий с трудом поднялся на ноги.

– Здоровенный кулак у тебя, Прохор!.. – прошепелявил он, вытирая тыльной стороной ладони разбитую в кровь губу и сплёвывая выбитый зуб. – И бьёшь ты здорово. Со знанием дела бьёшь… – Потом криво улыбнулся и предложил. – Что ж, попробуй ещё… – и открыто встал перед своим обидчиком, опустив руки вдоль тела.

Акиньшин набычился. В это мгновение он люто ненавидел всех: отца Петра, своих подельников, себя, прокурора и присяжных, свору продажных журналистов и, конечно же, весь еврейский род.

Не поднимая глаз, с трудом выдавил из себя:

– Я тебя предупреждал?..

– Предупреждал, – согласился батюшка.

– Сам виноват… Не послушался…

Отец Пётр обнял его за плечи.

– Виноват, согласен… Так, может, ты теперь меня послушаешь? Чтобы большей беды на себя не накликать. Ты что думаешь, дочь твоя случайно погибла?.. Нет, Прохор, случайностей в нашей жизни вообще не бывает. Это мы по глупости своей говорим: "Вдруг, ни с того, ни с сего…" Забываем, безтолковые: во всём промысел Божий… Сколько раз повторять вам надо: все мы в руках Господа, и всё, что происходит с нами, по Его воле свершается. Мы вот говорим: "Господь милосерд". Что верно, то верно… Но бывает, и у Него терпение заканчивается на наши безобразия глядеть. И тогда Он суров бывает. Ох, как суров! А мы, как несмышлёныши какие, удивляемся – за что?.. Так и ты бунтуешь, потому как видишь в гибели дочери одну несправедливость. Ой ли?.. А тебе не приходило в голову, что это ты… Да, ты… Ты в смерти её повинен?.. Оборотись-ка на себя. Как живёшь?.. Жену со свету сжил… Родную мать в богадельню упёк. С бабами развратничаешь, пьянствуешь без просыпу и хочешь, чтобы Господь к тебе милосерд был?.. Постеснялся хотя бы, посокрушался бы самую малость, прощения у Него попросил… А ты?!.. Дубину в руки и пошёл крушить, безвинных людей жизни лишать?!.. Да кто тебе право такое дал?!.. И не смотри на меня так!.. Уж больно ты грозен со стариками и детишками воевать, а силы подлинной в тебе нет, не было никогда и ни за что не будет… Сила настоящая только праведникам даётся, тем, кто даже в мыслях своих перед Господом чист… Эх, Прохор, Прохор!.. Тебе бы сейчас ниц пасть и Бога молить, чтобы простил твои грехи страшные, чтобы упокоил дочь твою несчастную в горних селениях, чтобы пришёл конец твоему свинох-левскому непотребству и снизошёл на душу твою мир и покой. Слышишь, Прохор, окстись!.. Покайся, пока не поздно!..

Акиньшин согнулся пополам, из груди его вырвался чудовищный стон, ноги в коленях подогнулись, он упал наземь и стал с такой силой колотить кулаками по ступеням крыльца, что ветхая доска не выдержала и надломилась.

– Оленька, доченька!.. Зачем ты меня одного оставила?!.. Кому я нужен теперь?!.. Как жить?!.. Зачем?!.. Не вынесу!.. Не могу!.. Не буду!.. У-у-у!..

Он вскочил и, не разбирая дороги, кинулся вон от дома Троицких.

– Ишь, как бес его крутит! Не справиться ему с ним – тихо проговорил один из погромщиков и, отбросив в сторону кол, только что бывший в его руках оружием, повалился перед священником на колени. – Батюшка! Прости нас, грешных… Нечистый попутал!..

Остальные последовали его примеру.

– Я вам не судья, – тихо проговорил отец Пётр, глядя вслед убегавшему винозаводчику. – Не меня, Господа молите…

"Как бы рук на себя не наложил", – с тревогой подумал он и обернулся к дому.

За стёклами окон видны были насмерть перепуганные лица спасённых им людей.

Вот с этого-то дня и началась дружба Паши Троицкого с сыном боголюбовского цирюльника.

У Аарона Бенциановича Генкина было шестеро детей: пять дочерей и единственный наследник – пятнадцатилетний Венечка. Низенький, золотушный, с вечными цыпками на красных обветренных руках и перманентно сопливым носом, он производил впечатление никчемного, заброшенного, не нужного никому ребёнка. Всем своим видом он вызывал у окружающих только одно чувство – брезгливую жалость, что ли?.. "Несчастное дитя!" – говорили про него соседки, но ни одна из них ни разу не пожалел его как следует, ни разу не погладила по голове. Чёрные, как воронье перо, торчащие вперёд жёсткие волосы, казались колючими иголками. Словно ёжик в клубок свернулся. Может, потому и остерегались сердобольные бабульки проявить своё сочувствие открыто, не таясь. На самом деле Веня был совсем не таким жалким, каким представлялся на первый взгляд. В этом маленьком человечке таилась недюжинная внутренняя сила. Чёрные маленькие глазки, спрятанные под такими же чёрными, близко сдвинутыми бровями, порой вспыхивали ярким блеском, когда что-нибудь задевало мальчика за живое. По-настоящему, всерьёз. Он, наученный горьким опытом предков, никогда не позволял своим эмоциям выплеснуться наружу, но именно за этой сдержанностью угадывался спрятанный глубоко внутрь, яростный темперамент.

И в этом боголюбовские обыватели должны будут убедиться в самое ближайшее время.

Как магнитом, притянуло Пашу Троицкого к Веньке Генкину, и если бы кто-нибудь спросил его, отчего так случилось, не смог бы ответить. Они были такие разные!.. Статный, красивый сын православного священника и маленький, жалкий еврейский заморыш!.. Веня совершенно подавил волю Павла, и тот стал его бледной тенью, слугой, готовым выполнить любое желание своего хозяина. Конечно, Вениамин был на два года старше, но не разница в возрасте имела тут решающее значение, а свойства их характеров. Генкин должен был подчинять, а Троицкий хотел ему подчиняться.

То, что он совершил трагическую ошибку, об этом Троицкий узнает много позже. А пока он внутренне восхищался своим новым другом и, когда тот предложил ему пойти на собрание марксистского кружка, страшно обрадовался – новая жизнь манила его неудержимо.

Их было восемь человек: молодые люди из Ефимкиной слободы, как называли в Боголюбове самый бедный и неблагополучный район города. Павел был среди них самым младшим. Они собирались то в маленьком домике Равиля Фахрутдинова, то на голубятне Бориски Кикина и шёпотом читали запрещённую литературу. Читали всё подряд: и марксиста Троцкого, и террориста Шевырёва, и анархистов Кропоткина и Бакунина. Из этой причудливой смеси лозунгов и призывов прямо противоположного толка в их юных мозгах, казалось, должен был бы царить самый настоящий хаос, но, что самое любопытное, этот желе-компот в сознании будущего революционера Троицкого складывался в цельную, гармоничную картину. Из всех лозунгов юному отпрыску православного священника более других нравился один: "В борьбе обретёшь ты право своё!". Эти слова будили в его душе смутное ожидание счастливых перемен, и свежий, бодрящий ветер грядущих странствий звал его за собой. Очень хотелось бороться. За что?.. Какое это имело значение?.. Главное, обрести "право"!.. И то, что все называли друг друга таким непривычным, но таким тёплым словом "товарищ", приводило его в восторг. "Ну, что за прелесть!" – думал он, стараясь, как можно чаще обратиться к кому-нибудь из кружковцев, чтобы произнести его вслух.

С первого же вечера Павел стал главным чтецом кружка. Он был самым образованным среди своих новых "товарищей" и, конечно же, читал лучше других: гладко, не запинаясь на каждом труднопроизносимом слове, вроде "интернационализм" или "анархо-синдикализм". Ему льстило, что старшие "товарищи" относятся к нему с уважением, и он искренне гордился своей причастностью к революционной борьбе за народное счастье.

Того, что в феврале семнадцатого года в Петрограде, произошёл переворот, и царь отрёкся от престола, в Боголюбове никто не заметил. Поменяли некоторые вывески да сбили с присутственных мест царских орлов. И что с того?.. Стало модным носить красные банты и открыто ругать "Николашку", что говорило о лояльности граждан Временному правительству.

Советская власть пришла в Боголюбово с большим опозданием – лишь в апреле восемнадцатого года над бывшим домом городского головы вместо трёхцветного флага повесили полинялую красную тряпку, а на дверях написали неведомое доселе слово "Исполком". Председателем этого неведомого "Исполкома" стал приехавший из уезда эстонец, товарищ Тыну Саар. У него были совершенно белые ресницы, он носил кожаную куртку и огромный маузер в деревянной коробке на боку и говорил с таким убийственным акцентом, что понять его иной раз было практически невозможно. Его правой рукой, и это была главная неожиданность, стал еврейский "заморыш" Венька Генкин. Обыватели втихомолку посмеивались над этой парочкой, говорили, что власть в Боголюбове с явным "жидовско-эстонским" акцентом, никакого страха перед кожанкой и маузером не испытывали и с любопытством ждали, чем вся эта кутерьма закончится.

Страх поселился в их домах немного позже, когда в полвалах "чрезвычайки" начались еженощные расстрелы.

Павел уже не стеснялся своей близости с сыном парикмахера и открыто начал выказывать сыновнее неповиновение. Поначалу он отказался читать утренние и вечерние молитвы, перестал ходить в церковь, а закончил тем, что с отчаянной решимостью заявил: "Бога нет!" Мать от ужаса чуть не лишилась чувств, а отец трижды перекрестился и кротко сказал: "Мы с тобой завтра поговорим". Но ни завтра, ни послезавтра, никогда больше отцу со старшим сыном поговорить не пришлось. Ночью, оставив на столе в столовой прощальную записку, Павел Троицкий бежал из родительского дома.

Ещё в июле восемнадцатого года, после того, как в Екатеринбурге расстреляли всю императорскую семью, а над молодой Советской республикой нависла смертельная опасность, юный Троицкий решил всем пылом свой души, а если понадобится, то и молодой своей жизнью спасти революцию. Но всё как-то откладывал "на потом". Лишь обещание отца поговорить, придало ему решимость, и, в какой-то степени, чтобы избежать неприятного разговора, Павел решился бежать из дома. С большим трудом он добрался до Царицына, на станции Кривомузгинская каким-то чудом попал на бронепоезд и под командованием члена Реввоенсовета, товарища Сытина, стал воевать с генералом Красновым.

К концу рассказа Павла Петровича уже вернулся из Болошева Автандил, а спустя полчаса раздражённый Влад – рейс из Магадана отменили из-за плохой погоды.

– Так что о рыбе и икре придётся всем нам забыть. По крайней мере, до завтра, – с плохо скрываемым раздражением сообщил он. – Только зря деньги на такси потратил.

– Не гневи Бога, – стала урезонивать его Людмилка. – Вон, у Павла Петровича дела посерьёзней, чем твои магаданские деликатесы. Без них обойдёмся!..

– А что такое? – встревожился Влад.

– Я тебе после расскажу…

– Всё!.. Не буду больше вас своими рассказами утомлять, – Павел Петрович встал из-за стола… – Одно скажу, с того июльского вечера ни отца, ни матушку я больше не видел. Отец в двадцать втором погиб, а мама… – Павел Петрович запнулся. – Мать прокляла меня… За то, что я родителей предал… Вере изменил… А знаете, каково это жить с родительским проклятьем?!.. Врагу не пожелаю… А я вот уже сорок лет без малого с этим живу… Пора свалить с души этот камень страшный. Завтра же поеду… Попробую помириться… Если успею…

– Авто, отправляйся на вокзал, билет Павлу Петровичу купи, – распорядилась Варвара.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – козырнул Автандил. – Вам, товарищ генерал, на какой поезд?.. Куда?..

Троицкий объяснил.

– Всё понял?.. – строго спросила Автандила жена.

– Так точно, товарищ главнокомандующий!..

– Без билета можешь не появляться! – пригрозила ему Варавара и уже вслед уходящему мужу крикнула: – Одна нога здесь, другая там!..

И сразу стало ясно, кто у них в семье самый главный. Вообще в маленьких женщинах порой заключена такая сила, перед которой напрочь пасуют сильные и отважные мужчины.

На кухне было тихо. Все сидели молча, уставившись кто в тёмное окно, а кто в узорчатую клеёнку на столе. Переживали только что услышанное.

– Но, товарищи дорогие!.. Что это вы носы повесили?!.. – Павел Петрович вновь выглядел молодцом. Куда девалась прежняя слабость?.. Он по-прежнему был подтянут и бодр. – Нового года, по-моему, никто не отменял!.. Так что, за работу, накрывайте на стол!.

5

«Я серьёзно больна инфаркт приезжай проститься если можешь привези Павла Валентина».

Эту телеграмму Алексей Иванович получил двадцать девятого декабря. В тот же день телеграфировал племяннику Павлу и стал собираться в Краснознаменск.

Серёжка ехать вместе с отцом наотрез отказался:

– Что я там забыл?.. "Полуживую забавлять?.. Послушно подносить лекарства?.." Ладно, дальше цитировать не буду, чтобы никого не обидеть. Не поеду, и всё тут. Не хочу.

Алексей Иванович был в смятении.

С одной стороны, он понимал: мальчишке в Краснознаменске делать нечего. Но с другой… Серёжкино купанье в ледяной реке заставляло его быть теперь вдвойне осторожным. Ожёгся на молоке – дуй на воду. Он не то чтобы боялся оставить сына без присмотра на неделю, а то и больше, но даже, когда тот выходил за порог с Никиткой или сестричками-близняшками, места себе не находил.

Как быть?.. Не ехать в Краснознаменск он не мог… А ехать…

– Напрасно ты так за меня волнуешься, – пытался урезонить отца Серёжка. – Я больше в проруби купаться не намерен.

– Так-то оно так… Но всё-таки!.. Ты к деревенской жизни совсем не приспособлен, ничего не умеешь… Ухвата ни разу в руках не держал… Даже картошку в печке сварить не сумеешь. А избу протопить? Нет, не могу я тебя одного оставить… Не могу.

– Объясни, почему?!.. Я не понимаю!.. – Серёга завёлся с полоборота. И в этом отчётливо проявился материнский характер. Точно так же Наталья вспыхивала моментально, как порох, и потом долго не могла успокоиться. – Я же не Робинзон Крузо на необитаемом острове! Посмотри, сколько "Пятниц" вокруг!.. Никитка, тётя Настя, Анютка и Алёнка, дядя Егор, бабка Анисья, наконец…

– Вот, вот, – замахал руками Алексей Иванович. – Именно о такой няньке для тебя я всю жизнь мечтал!.. Не хватало, чтобы ты по её примеру в самогонщика превратился.

Серёжка неожиданно рассмеялся:

– А что?.. Я заметил: прибыльное занятие!.. Миллионщиком стану…

Потом вдруг так же резко оборвал смех, пристально посмотрел на отца и спокойно спросил:

– А тётя Галя?..

Богомолов опешил:

– Что тётя Галя?..

– Против такой няньки ты, я думаю, возражать не станешь?..

Алексей Иванович смутился. Даже слегка покраснел.

– Не всё так просто, Серёжа… У нас с Галиной Ивановной… Впрочем, все подробности наших с ней отношений тебе знать не обязательно.

– А я и так всё знаю, – парнишка был совершенно невозмутим. – Как говорится в бульварных романах, у вас – роман. Но ты почему-то всё время делаешь вид, будто ничего подобного. Я прав?..

– Серёжа, давай не будем обсуждать мои личные проблемы…

– Интересное кино!.. Ты меня одного оставить боишься, считаешь безпомощным несмышлёнышем, а сам?!.. Хуже маленького!.. У нас в классе такая же пара была – Мишаня и Катюха. Сохли друг по дружке, но он её портфелем по голове, а она ему в ответ язык до подбородка. И никто из нас ни секунды не сомневались – у них любовь!.. Да ещё какая!..

Богомолову стало вдруг стыдно. Он посмотрел на себя со стороны и понял, как нелепо, по-детски вёл себя всё это время. Сын оказался намного мудрее своего отца.

– Ох, Серёга, Серёга!.. Если бы ты знал, каково мне сейчас!.. Запутался я в конец и мало что понимаю. То есть, может, и понимаю, но так… умом, а вот что с сердцем делать? Неизвестно… Хочешь – верь, хочешь – нет, но я даже не знаю толком, люблю ли я Галину?.. Потянуло меня к ней… Неудержимо потянуло ещё до поездки в Москву. А после Москвы… Вроде всё хорошо, да не слишком. После каждого свидания, всякий раз, какой-то мутный осадок в душе оставался. Понимал – не то делаю, а ведь делал!.. Старый сучок, помирать пора, а туда же!.. В женихи записался!.. Стыд и срам!.. Наблудил я, Серёга, как мартовский кот, наблудил… Выше крыши. Хорошо ещё, вовремя опомнился, а не то бы позору было!.. Не оберёшься!.. Вот такие-то дела, брат!.. Невесёлые…

Выговорился Алексей Иванович и вдруг почувствовал: легче не стало. Но сын ему в одночасье почему-то товарищем стал… Союзником… А ведь это дорогого стоит. Не каждому родителю такое счастье выпадает: в сыне друга обрести. А "друг", смущённый и гордый от сознания, что впервые с ним говорили, как со взрослым, смотрел на отца широко раскрытыми глазами и жалел, и любил его безконечно. Не зная, как выразить эту любовь, он осторожно погладил отцовскую руку и… ничего не сказал.

– Спасибо, сын.

– За что? – удивился парнишка.

– За то, что промолчал… Когда люди понимают друг дружку, слова ни к чему… А ты меня понял… За это спасибо.

Серёжка смутился ещё больше, покраснел и уже как взрослый глубокомысленно изрёк:

– Ты, пап, не очень-то расстраивайся… Перемелется – мука будет.

Отец от души рассмеялся:

– Это точно!..

В конце концов, Алексей Иванович договорился с Настёной, что на время его отсутствия Серёжка переберётся к ней в дом. Так ему было спокойней.

Новый год встретили шумно, весело. В богомоловскую избу набилось столько народу, что всем места не хватило. Пришлось из сарая тащить доску и устраивать импровизированную лавку на двух табуретках. Всю ночь веселились от души: играли в забытые детские игры («Колечко-колечко, выйди на крылечко» и «Море волнуется») водили хоровод, плясали, пели песни: и хором, и персонально, соло то есть. Самый большой успех выпал на долю Анютки и Алёнки. Голоса у близняшек были такие чистые, и столько сердца вкладывали они в каждую нотку, что душа словно росою умывалась, и порой непонятно почему даже плакать хотелось. Самое удивительное, никто не напился. Ни бабка Анисья, ни даже Егор. Он веселился больше других – плясал на зависть молодым, лихо отбивая по дощатому полу рассыпчатую дробь своим костылём. Словом, был, как сам любил выражаться, «в полной комплекции». И никто не заметил, как за окошком заклубился рассвет.

Низкое солнце заискрилось в пушистых сугробах, и вся компания высыпала на улицу – провожать Богомолова. Отвезти его к поезду вызвался Герасим. Он запряг свою старушку Зорьку в розвальни, видавшие лучшие времена, накидал туда сена для тепла и большего комфорта, сверху на своего пассажира набросил огромный тулуп так, что одна голова торчала наружу, и, звонко чмокнув губами, шлёпнул вожжами по спине покорной кобылы… И заскрипел под санными полозьями выпавший ночью ослепительно-белый снег. Розвальни тронулись.

Привалившись к спине возницы, Алексей Иванович долго смотрел назад на провожавших его друзей, которые махали руками и что-то кричали ему вслед. Но что, он не слышал. Потом дорога свернула вправо, упала в пологий овраг, и Зорька, вырвавшись на свободу, понесла Богомолова к железнодорожной станции резвее и легче.

У старенького, построенного ещё до первой мировой войны покосившегося на один угол домика, который гордо именовался "Вокзалом", Алексей Иванович простился с Герасимом:

– Ты всё же не обезсудь, – пожимая протянутую руку, проговорил бывший председатель колхоза. – Словно затмение какое нашло…

– Ты опять?!.. – оборвал его извинения Богомолов. – Будет старое вспоминать! Тоже нашёл для себя занятие!.. Давай лучше в завтрашний день смотреть. А в прошлом… Что было, то было… Пусть все негоразды наши там и останутся и этим быльём навсегда зарастут. Спасибо, что довёз.

До Краснознаменска надо было добираться с двумя пересадками. До поезда оставалось минут сорок. Алексей Иванович купил билет и прошёл в зал ожидания. Тут, вероятно, по случаю Нового года, народу было немного. Розовощёкая, пышущая здоровьем молодуха сидела на скамейке и наблюдала за трёхлетним карапузом, похожим на мать как две капли воды. Малыш, хохоча и повизгивая, носился по пустому гулкому залу от одной стеньг к другой, нарочито громко шлёпал ногами в новеньких сандаликах по мраморному полу и в очередной раз, добежав до стеньг, издавал восторженный победный клич: "Питю!.." Что означало это странное восклицание, наверное, и ему самому было не ведомо, но радость его была неподдельна. В одном углу, уронив грудь на лавку, спала жгучая брюнетка лет пятидесяти пяти с растрёпанной пышной "халой" на голове. Под голову она подложила свою кошёлку, а ноги в подшитых валенках устроила на фибровом чемодане внушительных размеров, с тремя блестящими замками на крышке. Таким образом, даже во сне она неусыпно стерегла своё имущество и потому вдохновенно выводила немыслимые рулады – смесь самого обыкновенного храпа с художественным свистом. В круглой высокой печке, стоящей в другом углу, слабо потрескивал огонь, и пожилой мужчина в шинели без погон, по всей видимости, отставник, ржавой кочергой нехотя шевелил раскалённые угли.

Увидев новое лицо, "отставник" оживился. Закрыл печную дверцу, поставил кочергу в угол и подошёл к Богомолову.

– Слухай, батя, посмолить не найдётся?

– Что-что? – не понял Алексей Иванович.

– Лишней папироски нэма?

– Да у меня никакой нет, ни лишней, ни последней. Не курю я.

– Во, жисть пошла! – сокрушённо вздохнул "отставник". – Невезуха за горло схватила своей костяною рукой, – и пояснил: – Как говорится, обанкротился старшина Стецюк по полной. Абсолютно и безповоротно – два дня не смолил. Чинарики, что на перроне нашёл, те ж не в счёт.

– Сочувствую, но ничем помочь не могу, – развёл руками Богомолов.

– И горилочку тоже, чует мое серденько, не потребляешь?

– Угадал. А что?..

– Да так… – старшина смутился. – Вроде как Новый год сегодня, а у меня уж дней пять, как во рту ни капли. Обидно. Не за себя – за державу. Ежели и дале так пойдёт, сгниёт наша держава.

– Отчего так? – удивился Алексей Иванович.

– Вымрет половина рода чоловичьего!.. А за ней и уси остальные. Абсолютно и безповоротно.

Богомолов рассмеялся:

– Ну, бабы-то в любом случае останутся.

– Не понял ты, батя ни хрена. Это по-кацапски "чоловик" – просто человек. Вообще… Без признаков пола, а по-украински "чоловик" – это мужик!.. Гадаешь?.. Баба из себя она… и есть баба. Боле ничего. Но що она одна, без нас, чоловиков, зробить може?.. Ничого!.. Ни дитя родить, ни дом поставить… Вот и возникает вопрос: на чём держава стоять будэ?.. На кого опереться ей?..

– Так, стало быть, чтобы сохранить державу, горилка нужна?

– А то, як же?!.. – Стецюк был потрясён богомоловской непонятливостью. – Тебя як кличут?

– Алексей Иванович.

– А меня – Тарас, но не Бульба, а Стецюк. Так вот, батя, ты пойми, горилка она… Она не напиток… Ни, ни, ни!.. Она – источник. Как бы родник… Розумиешь?.. Родник жизни рода чоловичьего… Само собой, посреди мужиков и алкоголик не редкость. Но это – беда наша!.. Наш позор!.. Так що?.. Дурни, они и в Академии наук портки протирают. А основной наш контингент – будивельники всеобщего щасьтя!.. Гадаешь?..

– Нет… Всё равно не понимаю!.. Объясни ты мне, дураку, отчего, ежели у "чоловиков" горилку отобрать, они помереть должны? – не унимался Богомолов.

– С тоски, – коротко ответил Стецюк. – Тоска, она, батя, хуже пули, страшнее мора и глада. Я знаю… Испытал.

Он сказал это так серьёзно, с такой мукой в голосе, что спорить дальше с ним не хотелось.

И тут Алексей Иванович вспомнил!.. Перед самым выходом из дома Егор вместе с пакетом еды засунул в его торбу бутылку самогонки. Богомолов начал было сопротивляться: "На что мне, я её в рот не беру!.." Но Крутов был неумолим: "Пригодится!.." А ведь прав оказался!..

– Погоди, служивый, – Богомолов запустил руку в нутро своего вещмешка, – кажется, я смогу тебе помочь, – и извлёк наружу бутылку Анисьиного первача!

Даже Эмиль Кио не знал такого успеха. В глазах у старшины заискрились слёзы.

Тут же, на скамейке, Алексей Иванович расстелил чистую салфетку, достал варёную картошку, солёные огурчики, хлеб, и Тарас принялся пировать. Выпил для начала стакан самогонки и с жадностью набросился на еду. Похоже, за последние дни он не только ни капли не пил, но и ни крошки не ел.

– Вижу, оголодал ты, приятель. Почему сразу не сказал?..

Старшина от смущения даже поперхнулся:

– Стыдно, батя… Не привык я побираться. Прости…

Алексей Иванович кивнул головой.

– Да ты ешь. Ешь, не стесняйся, – и, когда Стецюк опять приступил к трапезе, осторожно спросил: – Что стряслось, старшина?.. Ты человек военный, ишь сколько наград у тебя!.. И вдруг…

– Я, батя, паровоз потерял.

– Что потерял?!..

– Паровоз…

И Тарас поведал Богомолову историю своих злосчастных мытарств по железным дорогам России в поисках паровоза… Со всеми подробностями.

– Всё… Зараз в полк еду… Сдаваться… Грошей нема, а без них… Сам знаешь…

Если кто-нибудь сказал бы Алексею Ивановичу прежде, что возможна такая пропажа, ни за что бы не поверил, но тут…

– Да-а!.. История… – только и смог сказать он в ответ.

– Тильки бы под трибунал не упекли, а так… Живы будем, не помрём… – Стецюк вытер рот тыльной стороной ладони. – Ну, батя, уважил ты меня, спасибочко за угощение, – и двинулся было обратно, к оставленной им без присмотра печке.

– Погоди, старшина, – остановил его Богомолов. – Бутылку-то с собой забери. Мне она без надобности, всё одно не пью я…

Стецюк не смог сразу поверить свалившемуся на него счастью:

– Ты это… Мне?.. Ну, батя, ты даёшь!.. Да я… Я даже не знаю… У сю жисть буду Бога молить!.. Абсолютно и безповоротно.

Лихо отдав честь, он торопливо засунул бутылку во внутренний карман шинели и, чтобы скрыть подступившие к горлу слёзы, быстро развернулся на сто восемьдесят градусов, вернулся к печке. Опять принялся ворошить угли кочергой.

Оглушительный рёв, многократно усиленный гулким эхом, раздался под сводами "Зала ожидания". Краснощёкий бутуз во время своего очередного забега зацепился ножкой о выбоину в полу и со всего размаха звонко шлёпнулся на мраморные плитки. Мать бросилась поднимать его, принялась утешать. Гладить ревущего малыша, целовать:

– Васюточка!.. Золотко моё!.. Ты не убился?!.. Ну, ну, не плачь!.. Рыбонька моя!.. Мамка с тобой!.. Котёночек мой!.. Не плачь!..

Но карапуз не слышал мать, ревел благим матом без устали. И чем дальше, тем громче!.. Может быть, он не понимал, как можно быть и "золотком, и рыбонькой, и котёночком" одновременно… А может быть, ревел не столько от боли, сколько от обиды?.. Какая-то гадкая, подлая щербина коварно, исподтишка дала ему подножку, и безграничному счастью его свободного полёта в этом сверкающем зале пришёл конец!..

– Василий!.. Так мы с тобой не уговаривались!.. Ты шо безобразничаешь?! – раздался над ним суровый голос отставного старшины. – Гвардейцы ни в жисть не сдаются и не ревут, як сопливые дивчинки!..

Малыш тут же смолк от изумления: кто это с ним так строго разговаривает, когда его приласкать надо, и уставился в небритое добродушное лицо усатого дядьки.

– А ну-ка иди ко мне, – приказал тот. – Давай, давай!.. Нам с тобой покалякать треба.

Брюнетка проснулась, с трудом разлепила густо намазанные чёрной тушью редкие реснички и проворчала неожиданно писклявым голосом:

– Ну, публика!.. С одним дитём справиться не могут… Нет людям покоя от вас ни ночью, ни днём.

Стецюк кивнул в её сторону головой.

– Видал, гвардеец!.. Тётка недовольна… Звыняйте, гражданочка. Мы больше не будем… Скажи, Василий?..

Но "гражданочка" не удостоила его ответом. Обернулась к мужикам своей мощной арьергардной частью, и уже через несколько секунд из её носоглотки опять полилась в зал соловьиная трель, расцвеченная могучими раскатами богатырского храпа.

Старшина опустился на лавку, посадил карапуза к себе на колени и спросил громким шёпотом:

– Ну?.. И куды же нас ранило?.. Що у тебя болит?

Малыш насупился. Сдвинув к переносице пшеничные бровки, он сурово глядел из-под них на усатого дядьку и молчал.

– Покажи дяде, где у тебя бо-бо, – тоже шёпотом робко попросила розовощёкая мамаша.

Василий недовольно посмотрел на неё – мол, опять в мужской разговор мешаешься? – и молча ткнул пальчиком в свою пораненную коленку.

– Ну, это, сыночку, мы с тобой зараз вылечим, – обрадовался старшина. – У мени Васёк, два верных способа… Ты как больше любишь?.. Подуть?.. Или укол?..

– Дуть, – строго приказал карапуз.

Стецюк присел перед ним на корточки и принялся что есть силы дуть на коленку через свои жёлтые прокуренные усы.

В зал вошла дежурная по станции – пожилая усталая женщина со скатанным жёлтым флажком в руке.

– Граждане, собирайтесь!.. Поезд прибывает через пять минут.

Женщины засуетились. Молодуха стала поспешно одевать малыша, жгучая брюнетка, повернувшись на лавке, чтобы встать, едва не упала на пол.

Старшина захохотал:

– Мамаша, тебе помощь требуется?

– Какая я тебе мамаша?! – возмутилась брюнетка. – Вон, за молодыми ухлёстывай!..

– А это, как хочете, – невозмутимо ответил Стецюк и, обернувшись к молодухе, спросил. – Ну, и де же твое барахло?.. Давай подсоблю.

Та засмущалась – не привыкла, чтобы за ней ухаживали.

– Да у меня и немного всего-то…

– Давай, давай!..

Но тут карапуз, одетый уже в серую кроличью шубку, с трудом поднял вверх ставшие вдруг такими непослушными ручонки в белых пуховых варежках и потянулся к старшине.

– Хочу, – потребовал он. По обыкновению строго и лаконично.

– Ты, Васёк, чего? – не понял старшина.

– Он к вам на руки просится, – густо покраснев, ответила молодуха.

– Ах, ты сонечко мое ясное!.. – во второй раз за это утро в глазах Стецюка показались слёзы. – Ну, иди, голубонька… Иди, гарнесенький мой!.. Иди к дядьке на закорки!..

И посадив малыша к себе на плечи, пошёл к выходу, играя на губах марш собственного сочинения.

– Пу-пу-пу-трам-тарам-та-тара-та-там!..

Бутуз, взгромождённый на этакую верхотуру, колотил ручонками по старшинской ушанке и на весь вокзал заливался рассыпчатым смехом. Он был счастлив!..

Изрыгая клубы пара, сопя и посвистывая, к перрону медленно подошёл поезд. Пятый вагон почему-то оказался первым, и пассажиры кинулись догонять его, увязая в глубоком, не убранном за ночь снегу. Труднее всего пришлось брюнетке: тяжелющий чемодан выскальзывал из её рук, она его все время роняла и в ужасе, что может отстать от поезда, пыталась задержать убегавших попутчиков.

– Ой!.. Да куда ж вы?!.. Ой, мамочка родная!.. Ой, не могу!.. Ой, помру сейчас!.. Погодите!.. – визгливо вскрикивала брюнетка на каждом шагу.

Раненое сердце Алексея Ивановича не выдержало, и, хотя врачи ещё в сорок четвёртом запретили ему носить подобные тяжести, подхватил чемодан, взгромоздил на плечо и с трудом, задыхаясь, но всё же дотащил его до пятого вагона.

– Батя, да ты уморился весь! – посочувствовал ему Стецюк. – Погоди трошечки. Не гоже тебе на такелажных работах. Возраст не тот.

Он отдал счастливого малыша матери, поднял чемодан, чуть не выронил, охнул и с укоризной покачал головой.

– Мадам, здается мне, що совесть свою вы в этот чемодан заховали?.. Принудить пожилого человека таку глыбу на себе таскать?.. Що у вас там?.. Оружие пролетариата, чи шо?..

Но дама ничего не ответила. Не могла. Её грудь часто и мощно вздымалась и рушилась: вверх-вниз!.. А изо рта клубами вырывался пар, точь-в-точь как у паровоза.

Запихнув чемодан в вагон, старшина тут же кинулся по составу искать курящего человека. Народу в вагоне было совсем немного: пожилая интеллигентная пара, три бабульки да четверо мужиков, дружно храпевших на верхних полках. Богомолов решил последовать их примеру: безсонная новогодняя ночь давала знать о себе. Он подложил под голову свою торбу, перекрестился и уже через пару минут увидел сон. Первый в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.

Алые маки ярко горели на белом снегу.

Огромное рыжее солнце висело в жгуче синем небе, словно пришпиленное.

Было душно, как в парной, и пот ручьями стекал по волосам, заползал за шиворот, неприятно обжигал спину.

Он куда-то страшно опаздывал. Надо было спешить!.. Надо было торопиться, но ноги не слушались – невероятным усилием он переставлял их одну за другой.

Шаг… Ещё шаг… Ещё…

Ощущение неминуемой беды не покидало его – вот сейчас, через крохотную долю секунды это должно случиться.

А он без сил. Он ничего не может сделать!..

Посреди поля стоял железнодорожный вагон.

За окнами мелькали силуэты людей, слышались весёлые голоса, патефон играл "Рио Риту".

Рельс под вагоном не было!.. Вот почему он казался таким беззащитным.

Маленькая Алёнка в окне тянула к нему свои беленькие ручонки и кричала: "Катетку хочу!.."

Страшный взрыв сотряс неподвижный тугой воздух.

Плач, стоны, крики сотен людей!..

Вагон вспыхнул как спичка, а малышка за окном всё так же тянулась к нему сквозь острые языки пламени.

И кричала:

"Хочу!.. Хочу!.. Хочу!.."

Его охватил ужас… Он тоже хотел закричать, но не мог и…

…Проснулся в холодном поту.

Внизу, прямо под ним раздавались громкие, взволнованные голоса: люди о чём-то спорили. Горячо, страстно.

– Я член партии с марта семнадцатого года! – резко чеканя каждое слово, почти выкрикивала женщина… Абсолютно седая, прямая, как палка, с гладко зачёсанными на затылок волосами, она сидела на нижней полке у окна и, казалось, готова была испепелить Стецюка своим пронзительным взглядом. – И что бы не происходило в стране, в её рядах оставалась… Несмотря ни на что!.. И ни разу… Ты слышишь, солдатик?.. Ни разу своих убеждений не предала!..

– Та слыхал я: лес рубят – щепки летят?.. – отбивался от разгневанной женщины в конец растерявшийся старшина. – Но гляньте, сколько этих самых щепок настрогали!.. Сколько лесу загубили!.. Сколько сирот по всей земле развели!.. А ведь зря!.. Неужто, не жалко?..

Пока Богомолов спал, в вагоне появились новые пассажиры, и суровая дама была одной из них. Судя по всему, Тарас нечаянно попался под ее горячую руку и теперь вынужден был держать круговую оборону. Определить возраст нападавшей стороны было практически невозможно: "члену партии с семнадцатого года" можно было дать и сорок, и все семьдесят. Прозрачная пергаментная кожа обтягивала её худое лицо с остреньким птичьим носом и маленькими чёрными глазками. Ни кровинки, ни морщинки – застывшая маска, лишённая жизни и тепла. Одно слово – мумия.

– Революцию в белых перчатках не делают, дорогой товарищ! – немного успокоившись, продолжила дама. – Революция – дело кровавое, и сопливым хлюпикам с нами не по пути!.. А насчёт того, что "зря всё", категорически не согласна. Все жертвы, пусть даже на первый взгляд напрасные, легли на алтарь конечного торжества нашей общей победы!.. Ты понял меня?

– А то як же. Спасибочко, шо просветили, – примирительно сказал Стецюк, но всё же не удержался и добавил: – Но чёй-то не больно хочется в общей куче на победном алтаре лежать. Мне бы в хати на полати с гарной жинкою под-мышкой и с пухлявою сберкнижкой!.. – и весело рассмеялся, довольный.

Революционерка чуть не задохнулась от негодования.

– Веня, скажи ему!..

Человек, к которому обратилась дама, сидел на полке прямо под Алексеем Ивановичем, и потому Богомолов не мог его сразу заметить. "Веней" оказался совершенно лысый старик. Он сидел, сцепив на коленях костлявые ручки, и отрешённо смотрел в окно на проплывающие мимо белые поля и чёрные перелески.

– Оставь его, Клара, – тихо проговорил он. – Ты знаешь, таких людей убеждать безполезно. Не в первый же раз…

Женщина с таким редким на Руси именем фыркнула и достала из кармана серого ватника измятую пачку папирос "Север". Старшина оживился.

– Не угостите? – спросил робко, с виноватым выражением на усатом лице.

Клара молча протянула ему пачку.

– Та ж там одна… – разочарованно протянул Стецюк, заглянув внутрь.

– Берите, берите, – разрешила женщина великодушно. – У меня ещё есть.

Тарас достал из пачки папироску и с наслаждением закурил. Курильщики ласково окрестили эти папиросы "гвоздиками". Отчего "гвоздиками", никто досконально объяснить не мог, но, вероятнее всего, потому что были они коротенькими с маленьким бумажным мундштуком. Пожалуй, крепче папирос в Советском Союзе найти было невозможно: от их дыма сотнями дохли мухи и тысячами комары, а плакаты "Санпросвета", грозно предупреждавшие людей, что "капля никотина убивает лошадь", имели в виду именно эти невзрачные папироски.

Едкий дым потянулся к вагонному потолку, и Богомолов счёл за благо спуститься с верхней полки на нижнюю.

– Мы вас разбудили? – строго спросила Клара. В её вопросе звучал плохо скрываемый укор. Похоже, Алексей Иванович был страшно виноват перед ней в том, что проснулся.

– Нет, нет, что вы! – он поспешил её успокоить. – Я и так слишком заспался, пора вставать.

Богомолов очень не любил… Вернее даже, не то чтобы не любил, а попросту боялся людей безапелляционных, каковой, по его мнению, была эта убеждённая большевичка, и предпочитал с ними не связываться.

Прожив более десяти лет в глуши, он отвык от суетной жизни, наполненной конфликтами и постоянной борьбой. В своей оторванности от мира он находил истинное успокоение и согласие с самим собой, которое было ему дороже всего. Радио он не слушал, газет не читал, а самые важные новости узнавал от соседей. Егор Крутов, Анисья, Герасим Седых, Настёна, Иосиф Бланк, Галина да ещё с десяток односельчан составляли круг его постоянного общения, поэтому столкновение с новыми да к тому же агрессивно настроенными людьми немедленно вызывало ответную реакцию – отторжение. Хотелось поскорее спрятаться в свою раковину и не высовываться, чтобы никто не смог нарушить его покоя.

– Вы по какой статье сидели? – неожиданно спросила его Клара.

– В смысле?.. – растерялся Алексей Иванович.

– Мы с Вениамином семнадцать лет по пятьдесят восьмой отмотали. Двенадцать в лагере и пять на поселении… А вы?..

– Я?.. Ни по какой… не мотал… Я вообще не сидел… То есть сидел, но давно… В немецком лагере… в первую империалистическую… Как теперь говорят.

– А-а-а!.. – разочарованно протянула "большевичка". – Я думала, вы "наш".

– Простите великодушно, – Богомолов, действительно, чувствовал себя жутко виноватым. – Я не "ваш"… Я сам по себе.

– Ты, батя, не тушуйся, – Тарас докурил папироску, погасил её о подошву своего сапога. – И я не сидел, так шо с того?.. И на воле люди потребны булы. Вот, к примеру, мадамочка и товарищ ейный сидели в лагере, а мы с тобой?.. От фрицев их защищали, чтобы им, значит, удобней сидеть было. Шо, не так?..

Алексей Иванович чуть не рассмеялся, но вовремя сдержался и в ответ только пожал плечами. Разговор приобретал какой-то странный оборот, и ему хотелось поскорее его закончить. Но старшина не собирался просто так отступать:

– Ты ж воевал?..

– Воевал, – нехотя ответил Богомолов.

– От звонка до звонка?..

– Да нет, всего три года… Пока ранение не получил.

– Всего!.. – Стецюк поднял вверх указательный палец с жёлтым от курева ногтем. – Чуешь?!.. А я с августа сорок первого… И до сей поры лямку эту таскаю. Будь оно проклято!.. И нам с тобой, батя, пред ими тушеваться не гоже. Мы тэж не задаром щи фронтовые хлебали.

Он достал из внутреннего кармана шинели бутылку с остатками самогонки, что досталась ему от щедрот Алексея Ивановича, припал к горлышку, допил всю до конца, крякнул смачно, утробно и, блаженно улыбаясь, произнёс, довольный:

– Зараз, батя, я твое место займу. Трошечки покемарить трэба, – и полез на верхнюю полку.

Мерно стучали по рельсам колёса. Снежное великолепие за окном сверкало на солнце алмазными звёздами так, что глазам становилось больно.

– Чай будешь? – спросила Клара своего попутчика.

– Спасибо, не хочется, – ответил тот, не отрывая равнодушного взгляда от пейзажа, проносящегося за окном. Что-то в облике этого маленького лысого человечка было до боли знакомо Богомолову, но что именно, он никак не мог определить.

– Что ж, как хочешь, – сказала дама и пошла по проходу в сторону купе проводников, туда, где шипел и фыркал раскалённый титан.

"Где я его видел? – напрягая память, лихорадочно думал Алексей Иванович, вглядываясь в черты лысого старика. – Этот вороний нос… Безгубый рот… Торчащие уши…"

– Что это вы меня так разглядываете? – не повышая голоса, спросил тот.

Богомолов смутился:

– Простите… Показалось, я вас где-то видел… Но где?.. Не могу вспомнить…

– И как вы могли меня где-то видеть?.. А?.. Я столько лет не был среди людей!..

"Нет, видел…" – решил про себя Алексей Иванович. Голос, а особенно эта до боли знакомая еврейская интонация окончательно убедили его в этом. "Видел… Только очень давно…И я вспомню… Обязательно вспомню…" А вслух сказал.

– Простите мою безтактность.

Со стаканом горячего чая в руках вернулась Клара.

– Напрасно отказался, у проводницы даже лимон есть!..

– Лимон – это замечательно!.. Это сногсшибательно!.. Где это видано, где это слыхано, чтобы зимой – и даже лимон?!.. А?..

– У тебя поднялось настроение, – утвердительно, как врачебный диагноз констатировала его подруга. – Это хорошо.

– Да уж куда лучше?.. – ухмыльнулся Вениамин и медленно, с трудом, опираясь о столик, поднялся с полки.

– Ты что? – тревожно спросила Клара.

– Не могу я, дорогой товарищ, при посторонних докладывать вам обо всех возникающих в моём организме физиологических проблемах, – он поискал что-то глазами. – Как-нибудь на досуге объясню… И где моя подпиралка?..

– Вот, – она протянула ему красивую, покрытую лаком суковатую палку. Венчала её голова какого-то сказочного существа, отдалённо напоминавшая химеру с крыши собора Парижской Богоматери. Опершись на эту голову, Веня направился в сторону туалета.

Левая нога у него оказалась совершенно никудышной: при каждом шаге он подволакивал её, всем телом опираясь на голову химеры.

– Сейчас Вениамин – самый настоящий инвалид. Без палки или без меня шагу ступить не может. А посмотрели бы вы на него ещё полтора года назад!.. Порох!.. Огонь!.. – как всякая любящая женщина, Клара гордилась своим возлюбленным. Она готова была часами рассказывать о том, какой он у неё замечательный, но заметив удивлённый взгляд Богомолова, пояснила спокойно:

– Ему в лагере позвоночник перебили.

Богомолов сочувственно покачал головой и спросил.

– Несчастный случай?

– Если бы!.. Веня работал в каменном карьере, он должен был по узеньким мосткам в тачке возить камни. А вы сами видите, какой он – совсем не богатырь… И такая работа!.. Иногда товарищи старались помочь: накладывали в тачку поменьше камней. До поры до времени это сходило с рук, но в тот день на карьере дежурил страшный человек – Кузьма. Он сам про себя иногда мрачно шутил: "Я тебе покажу свою мать!.." И показал!.. Заметил, что у Венечки тачка не полная, схватил громадный камень и, когда Венька почти добрался до конца мостков, со всего размаха бросил этот самый камень в тачку… И захохотал… Там высота была метров восемь, никак не меньше… Вот с этой высоты Веня рухнул вниз… А сверху на него посыпались камни и… Сами видите, каков результат. Больше того, он на дне ямы до конца смены пролежал… Кузьма не позволял даже подходить к нему… Только поздно вечером товарищи принесли Вениамина ко мне в санчасть…

В проходе послышался стук палки и шарканье подтягиваемой ноги. Возвращался Веня, и Клара срочно переменила тему разговора:

– Вы не обиделись на меня за то, что я хотела узнать, по какой статье вы сидели? – спросила, не смущаясь, прямо в лоб.

Богомолов вновь растерялся.

– Я вам объясню, отчего так неловко получилось. Мы в пути уже… Веня, шесть или семь дней?..

– Шесть, – уточнил тот.

– Правильно. Так вот, за это время мы уже человек двадцать бывших зэков повстречали. Если не больше… И у меня сработал рефлекс: подумала, и этот тоже… Скажите честно, не обиделись?..

– Помилуйте!.. За что обижаться?..

– Не знаю, все какие-то нежные стали, на всё обижаются. Спросишь – нехорошо, не спросишь – ещё хуже. Одни гордятся, что сидели, для других это – позор. Порой, не знаешь, о чём можно говорить, о чём нельзя…

– А ты почаще помалкивай, чтобы в глазах умных людей дурой не быть, – посоветовал ей Вениамин. – Глядишь, за умную сойдёшь…

Он с трудом протиснулся в угол, поставил палку рядом к стенке и вновь уставился в окно. Клара развязала торбу, такую же серую, как и её ватник, достала новую пачку папирос.

– Ты бы лучше в тамбуре покурила, – то ли попросил, то ли приказал ей Веня. – Здесь и так дышать нечем. А?..

– Конечно, конечно… я сейчас, – и она вышла в тамбур.

– Я этой женщине жизнью обязан, – по-прежнему глядя в окно, медленно проговорил хромой старик. – Жаль, с головой у неё проблемы… Поэтому вы, действительно, зла на неё не держите. Как говорится, "на убогих не обижаются", – и заметив недоумение Алексея Ивановича, пояснил: – Нет, нет, вы не думайте, сейчас всё в порядке, всё, как говорится, "в норме"… Но бывают, знаете, такие периоды… Кричит по ночам, с постели вскакивает… людей не узнаёт. Даже близких… Меня, к примеру… Или депрессия… Бывает несколько дней может неподвижно просидеть… Знаете, сидит и плачет… Спросишь: "Что с тобой?", отвечает: "Всё в порядке…", и опять слёзы в ответ. Нервы у неё совершенно ни к чёрту!.. – Помолчав немного, добавил: – За то, что я жив до сих пор, двух людей благодарить должен… Клара насильно меня с того света вытащила… Знаете, буквально за шкирку… И ещё… Когда я совсем пацаном был, один поп всю нашу семью грудью от погромщиков заслонил…

Потом поморщился, как от сильной зубной боли, и буркнул себе под нос:

– Царство ему небесное, кажется, так у вас говорится?..

И тут Богомолов вспомнил!.. Генкин!.. Ну, конечно!.. Веня Генкин!.. Сын парикмахера Арона Бенциановича Генкина!.. Сколько раз Алёшка Богомолов в молодости стригся у него!.. А тот всякий раз, щёлкая ножницами, повторял одну и ту же фразу: "И знаете, молодой человек, и вы никогда и не будете лысым. У вас из одной луковицы три-четыре волосика растут!.. И знаете, и это такая редкость!.." А рядом с парикмахерским креслом постоянно крутился маленький вертлявый шкет – Венька!.. Да, да!.. Вот этот самый лысый хромой старик!.. Хватал со стола расчёску или ножницы, и Арон то и дело кричал своей жене, которая подметала пол или мыла испачканный мыльной пеной бритвенный прибор; "Бася!.. Угомони этого паразита, или я сделаю так, что его не будет больше на этом свете ни сегодня, ни завтра!.."

Алексей Иванович даже засмеялся от удовольствия, что вспомнил.

– Разве я и что смешное сказал? – удивился сильно постаревший "шкет".

– Ни в коем случае! – спохватился Алексей Иванович. – Всё, что вы рассказали очень грустно. А смеялся я оттого, что мы с вами, Вениамин Аронович – старые знакомые!.. Больше того – соседи. Моя фамилия – Богомолов. Алексей Богомолов… Неужели не помните?..

Сын боголюбовского парикмахера оторвал свой взгляд от окна и резко обернулся к Алексею Ивановичу… Ну, уж нет!.. Он помнил. Всё помнил!.. И никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет этого забыть…

Вернулась Клара.

– Представляешь, в тамбуре ещё с одним из "наших" познакомилась! – радостно возвестила она. – Пятьдесят восьмая Б – прим. Десятка без права переписки!.. Антисоветская агитация и пропаганда… Честное слово, я иногда теряюсь, и даже страшно становится!.. Веня, тебе не кажется, вся страна по лагерям сидела?.. То есть буквально вся – от Магадана до Печоры.

Генкин ничего не ответил. Он, не отрываясь, смотрел на Богомолова и думал о чём-то своём. Напряжённо, мучительно думал.

– А мы с вашим мужем, оказывается знакомы! – поспешил обрадовать попутчицу Алексей Иванович. – Когда-то, очень давно, совершенно в другой жизни жили бок о бок. Соседями были… Удивительно!.. Да-а, тесен мир!..

– Правда?! – Клара тоже обрадовалась, но, взглянув на суровое, напряжённое лицо своего Вени, сразу сникла и представилась строго, почти официально: – Клара Корт. Очень приятно.

– Мне тоже очень приятно, – сказал, пожимая узкую сухую ладошку, ничего не понимающий Богомолов. – Кто бы мог подумать?!.. – И, спохватившись, тоже представился: – Алексей… Алексей Иванович.

Возникла напряжённая пауза. Никто не знал, как вести себя, о чём говорить.

– Скажите, а вы и давно из Боголюбова уехали? – спросил Генкин.

– Очень давно. Вам в те поры лет шесть-семь было, не больше, – Богомолов не понимал, отчего возникло это напряжение и чем вызвана глухая неприязнь Вениамина.

– А после этого больше дома не бывали?.. А?.. – продолжал тот допрашивать его.

– Не пришлось как-то… – Алексей Иванович опять почувствовал себя страшно виноватым.

– Понятно, – медленно проговорил Генкин. – Это бывает, – и опять отвернулся к окну.

После этого никто из них не проронил больше ни слова.

На станции Узловая они расстались, даже не сказав друг другу "до свиданья".

Только старшина Стецюк прослезился, долго тряс руку Богомолова, потом крепко обнял, трижды облобызал и побежал к отходившему с соседней платформы поезду.

– Прощевай, батя! – кричал на бегу. – Щастя тебе да радости!..

6

Новый год в доме первого секретаря Краснознаменского горкома партии встретили не то, чтобы уныло, но как-то не слишком радостно. Во-первых, старая хозяйка уже третий день неважно себя чувствовала и не вставала с постели, а во-вторых, все мысли домочадцев были устремлены к третьему января. В этот знаменательный день Петру Петровичу должно было исполниться пятьдесят лет и во Дворце культуры «Нефтехимик» предстояло чествовать юбиляра со всей подобающей событию такого масштаба помпезностью. Готовились к этому празднику давно и размениваться на какой-то рядовой Новый год посчитали излишним. Единственное, о чём позаботились родители, так это о том, чтобы Матюша остался доволен. Конечно, скоро ему исполнится уже девятнадцать лет, но лишить парня новогоднего праздника было бы слишком жестоко. Двухколёсный велосипед «Турист», конструктор, электрическая железная дорога, настоящий футбольный мяч… Короче, дед-мороз не забыл ничего из того, о чём мечтал и просил его мальчишка. А пушистая ёлка до потолка, вся усеянная самыми настоящими коричневыми шишками!.. Её Савва прямо из лесу привёз!.. А конфеты, мандарины, яблоки… И даже самый настоящий ананас из горкомовского буфета!., (их выдавали строго по списку – одну штуку в одни руки.) Середину из ананаса вырезали, запихнули внутрь зажжённую свечку и поставили на тарелку. Такая красота получилась!.. От радости и восторга Матюша даже в ладоши захлопал. Ну, а взрослые с последним ударом кремлёвских курантов прокричали «Ура!», выпили по бокалу шампанского и уже в половине первого разбрелись по своим комнатам.

Все, но только не Матвей. Перед тем, как лечь спать, он тайком пробрался в бабушкину спальню с большой красочной книжкой в руках.

– Ба!.. Посмотри, что мне Дед-мороз подарил!.. – громко зашептал Матюша, оглядываясь на дверь. – "Круглый год"!.. Видала?!.. Ни у кого нет, а у меня – вот он!.. Понюхай, как краской пахнет!.. – Бабка понюхала книжку. – Правда, здоровско?!.. Давай, я тебе почитаю?.. Тут такой рассказ!.. Про Владимира Ильича!..

– Хорошо… Только недолго, а то устала я…

Счастливый Матюша открыл книжку и начал читать вслух. С выражением:

"Ленин очень любил бывать с детьми. И дети всегда искали встреч с Лениным. Часто они собирались у подъезда и с нетерпением ждали, когда выйдет Владимир Ильич. Как только Владимир Ильич появлялся, малыши с радостью шумно встречали, прыгали вокруг, кричали, обнимали. И Ленин много шутил и смеялся, гуляя с ними по Кремлю…"

Валентина Ивановна слушала и не слышала. Мысли её были далеко отсюда, и голос внука долетал к ней откуда-то издали.

"…и если выходя на прогулку, Ленин не встречал у подъезда своих маленьких приятелей, он сам шёл их разыскивать…"

– Представляешь, ба?!.. Колючий ветер кусает его, снег залепляет лицо, а Владимир Ильич ходит по Кремлю и зовёт: "Дети, ау!.. Где вы?.." Нет, ты представляешь?!..

– Представляю, милый… Очень даже хорошо представляю.

Валентина Ивановна поцеловала внука и ласково потрепала за мочку уха – это была его самая любимая ласка.

– А сейчас оставь меня, иди к маме. Уже поздно, и мне очень спать хочется.

– Зря!.. – огорчился Матюша. – Там же самое интересное в конце!..

– Ничего, завтра дочитаешь… Ступай… Что-то нездоровится мне сегодня.

Надо признаться, Валентина Ивановна немного лукавила: не до сна ей было. Нет, она строго выполняла все предписания врачей, кроме одного, пожалуй: не нервничать. Выкинуть из головы все тревожные, безпокойные мысли она не могла, как ни старалась. Но в маленьком теле этой старой женщины сидел такой могучий дух, такая необоримая внутренняя сила, что, может быть, именно поэтому она чувствовала себя довольно сносно. К тому же Капа оказалась прекрасной сиделкой и ухаживала за своей хозяйкой не за страх, а за совесть: даже посреди ночи не ленилась подняться с постели и проверить, как там её подопечная. И всё же старухе было не по себе.

Душа у неё болела.

С тех пор, как прочитала она письмо брата, места себе не находила. Никак не могла освободиться от страшного предчувствия, и такая тоска давила сердце, что хоть волком вой!.. Мутная волна воспоминаний, одно тяжелее другого, подняла со дна давно забытого прошлого всю мерзость содеянного и накрыла с головой.

Все мы грешны в той или иной степени, все стыдимся непоправимых ошибок, совершённых в молодости, все стараемся не думать о них, забыть и надеемся, порой, что уж больше вспоминать о них не придётся. Однако приходит час, и прожитая жизнь встаёт перед тобой во всей своей наготе, и, как ни старайся, не сможешь прикрыть чудовищные огрехи свои фиговым листком жалких оправданий. Себя-то не обманешь.

Была у Валентины Ивановны одна страшная тайна, и собиралась она её с собой в могилу унести. Не вышло… Внезапное "воскресение" старшего сына всё сломало и перепутало.

По её расчётам, Алексей должен приехать не сегодня-завтра. То, что он исполнит её волю и постарается вызвать в Краснознаменск Павла, она нисколько не сомневалась. А вот сам Павел… Скорее всего его появление будет таким же внезапным, как и "восстание из мертвых". Значит, надо быть в постоянной готовности и не расслабляться ни на минуту.

Валентина Ивановна достала из-под подушки крохотную иконку с образом Казанской Божьей Матери и начала молиться: "Матерь Божия, Царица Небесная, спаси, сохрани и помилуй нас…"

Но слова молитвы путались с её дурными безпокойными мыслями, она произносила их машинально и поэтому, когда дверь в спальню приоткрылась, и в дверном проёме показалась голова Капы, даже обрадовалась.

– Ой!.. Чего это вы не спите?.. – удивилась домработница. – Забыли, вам беречься надо…

– Помню, помню… Иди сюда, – позвала хозяйка. – Сядь рядышком, давай покалякаем.

– А как же спать? – с укоризной спросила Капитолина. – Доктор велел…

– Если докторов слушаться, то и выйдет, что жить всем нам – вредно: рано или поздно помрём. Ведь так?..

– Ну-у, не знаю… – Капа отказывалась примириться с такой жестокой несправедливостью.

– А выспаться я и в могиле успею, – успокоила её Валентина Ивановна.

– Вы опять?!.. Что это за мысли у вас такие… глупые! – возмутилась домработница, но всё же присела на краешек кровати.

– Скажи мне, – после недолгой паузы попросила её хозяйка, – ты, действительно, ничего-ничего из прошлого своего не помнишь?.. Ни мать, ни отца?.. Ни дома родительского?..

Капа не ожидала в столь поздний час такого серьёзного и сложного для неё вопроса и потому ответила не сразу. Прежде подумала хорошенько.

– Почему?.. Помню кой-чего… Но так… вообще… Не конкретно… Лица откуда-то вдруг выплывают… голоса слышатся… И запах один… Вот его я очень хорошо помню.

– Какой запах?..

– Как молоко из мамкиной титьки пахло… Так… так… не передать как!.. Бывает, плохо сделается, и я тут же вспомню его… И сразу тут, в груди, тепло, мягко становится… ласково… И плакать отчего-то хочется… Хорошо. Вам, наверное, не понять…

– Счастливая ты, Капа! – искренне позавидовала ей хозяйка.

– Это почему же?..

– Одним настоящим живёшь…

– И чего хорошего?.. – фыркнула Капитолина.

– Если бы ты знала, как тяжко и день и ночь прошлое за собой таскать!.. – сокрушённо вздохнула старуха.

– Ну, нет!.. Не согласна!.. Я вот как живу?.. Как бы вам потолковей разъяснить?.. Человек без памяти, словно, цветок или насекомое какое… Вот комар, скажем… Он же не помнит, кто мамка у него и где дом родной… И я, вроде этого самого комара… А это, знаете, очень даже горько и обидно.

Появление Капитолины в доме Троицких летом пятьдесят первого года было и неожиданно, и закономерно. В нём трагедия переплелась со счастливой случайностью. И чего в этом клубке было больше, они и сами не смогли бы определить.

Шесть лет назад у Валентины Ивановны случился инсульт, результатом которого стал частичный паралич – ноги слушаться совсем перестали. Для энергичной, бодрой старухи, которая всю жизнь сама обслуживала себя и за шестьдесят восемь лет ни разу ни у кого помощи не попросила, это обстоятельство явилось самой настоящей трагедией. Стать обузой для родных?!.. Да ни за что! Только этого ещё не хватало!.. Близкие её тоже были в смятении: отныне Валентине Ивановне требовался постоянный уход, а кто станет ухаживать за неподвижной старухой?.. У Зинаиды у самой был на руках больной сын, других женщин в доме не было, а двоих невестке не потянуть. Возникла очень серьёзная проблема… Как её решить? И, как всегда бывает в таких безвыходных ситуациях, помог случай.

На металлургическом комбинате произошла страшная авария – взорвался склад, где хранились баллоны со сжиженным газом. Машины "Скорой" едва успевали привозить в больницу раненых и обожженных. Все холлы, коридоры и даже лестницы были забиты пострадавшими людьми: их укладывали на матрацы прямо на полу. Тогда-то по просьбе главврача и с позволения Валентины Ивановны к ней в одноместную палату перевели трёх выздоравливающих женщин и среди них молодую симпатичная девушку, которая сама, без всякого понуждения стала ухаживать за больной старухой. Звали её Капитолина.

В начале марта того же, пятьдесят первого, года в ущелье, возле горы Бычья Губа, спасатели, разбирая снежный завал, обнаружили под сошедшей лавиной новенький УАЗ-ик с челябинским номером, а в нём три бездыханных тела – двоих мужчин и молоденькой девушки. На вид ей можно было дать 15–16 лет. Ближайшая к месту аварии больница находилась в Краснознаменске, и тела погибших отправили туда. Каково же было удивление санитаров морга, когда они увидели, что девчонка жива. Дышит!..

Личности мужчин установили сразу по найденным в их карманах документам, а вот, кто такая эта воскресшая девушка, так и осталось загадкой. Никаких документов при ней не было, и лишь в кармане байкового халата, а ничего другого надето на неё не было, следователь нашёл клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки в клетку. На клочке синим толстым карандашом было написано: "Капа, покорми Игорька." И всё.

Ждали, когда девушка придёт в себя и даст о себе хоть какие-то сведения. Напрасно. Лишь только она очнулась, выяснилось: бедняга потеряла память. Она не помнила ничего – ни как её зовут, ни где она живёт, ни как оказалась в челябинском Уазике, ни куда и зачем ехала. Родственники погибших мужчин тоже ничего не знали об этой девушке. Вероятно, она села к ним в машину по дороге. Но где и когда – неизвестно. Поэтому для начала ей дали имя Капитолина и решили повести расследование другим путём.

Прежде всего милиция попыталась выяснить, какого Игорька должна была покормить Капа, и кто они, собственно, такие, но и эта затея оказалась напрасной. Тогда в газетах Челябинска и Краснознаменска напечатали её портреты с подписью: "Товарищи! Просим всех, кто знает эту девушку, позвонить по таким-то телефонам или заявить в ближайшее отделение милиции". В ответ – тишина.

Что в таком случае прикажете делать?..

А ничего!.. Дело прикрыли… Положили скоросшиватель под каким-то номером с дробью в самый нижний ящик канцелярского стола и забыли о нём навеки. А несчастной девушке выдали новенький паспорт на имя Ивановой Капитолины Ивановны и бросили на произвол судьбы. Живи, как знаешь!.. А как?!.. Ни жилья бедолага не имела, ни работы. И пришлось бы ей немало горя хлебнуть, если бы не забрала её к себе в помощницы Валентина Ивановна Троицкая. И за долгие шесть лет их сожительства ни она ни разу не пожалела о своём решении, ни Капитолина Иванова о том, что поселилась в доме первого секретаря горкома партии. Домработница и хозяйка так подошли одна к другой, так приварились дружка к дружке, что представить их раздельное существование было уже невозможно.

Говорят: браки совершаются на небесах. Так и человеческая приязнь или неприязнь, возникает сама собой, каким-то таинственным образам, помимо воли человека. Валентину Ивановну и Капу ещё в больнице потянуло одну к другой, и с того дня они стали неразлучны и являли собой удивительную пару. Капитолина обрела в своей хозяйке пусть строгую, но любящую мать. А её пожилая хозяйка – пусть ничего не помнящую, но любящую дочь. Они стеснялись признаваться в своих чувствах, но это им и не нужно было. Они всё и так понимали. Без слов.

– Да… У всякой пташки свои замашки… – покачав головой, медленно произнесла Валентина Ивановна. – Тебе вот память вернуть хочется, а мне – всё забыть!.. И так плохо, и эдак… Беда моя, Капа, в том, что веру я потеряла. Она, конечно, не кошелёк, в толпе случайно не выронишь, и всё же… Мой муж Петенька часто повторять любил: "Аще не уверите, не имате разумети. Так, кажется, Кирилл Ерусалимский говорил… Оттого и не разумею я ничего… Веры нет во мне… Молиться не могу. Слова-то помню, и губы их произносят, а сердце молчит. Глухое, безчувственное оно у меня стало. Потому и тьма вокруг кромешная: ни зги не видать.

Капитолина была поражена.

– Неужто вы верите, что Он есть?..

– Кто? – не сразу поняла Валентина Ивановна.

– Бог!..

– Конечно, есть… Как же без Него?..

– Ну, вы даёте!.. А на вид – умная женщина!.. – авторитет хозяйки стремительно падал в глазах домработницы.

Старуха рассмеялась:

– А ты полагаешь, только дураки в Бога верят?

– Ну-у… Не то, чтобы совсем дураки… – смутилась Капа.

– Пойми, дурёха: не одно тысячелетие миллионы людей в Него верили!.. Только на Него уповали!.. Это советская власть постановила считать Бога несуществующим. Одним лихим росчерком пера всю историю человечества напрочь перечеркнули!.. И я туда же!.. Сама себя ослепила, зарылась в нору свою, думала там спастись. Невежда несчастная!..

– А вот я слыхала, – не сдавалась Капитолина, – невежды, это которые попов слушаются и в церковь ходют. Тут один мужчина в очереди за мукой говорил… Сейчас… Как это?.. "Поповский мрак и бесие…" Так, кажется…

– Мракобесие что ли?

– Во!.. Во!.. – обрадовалась Капа. – Оно самое!..

– Эх, Капа, Капа!.. Сколько тумана у тебя в голове!.. Звон-то ты слышишь, а смысл угадать не можешь. Пойми, слово это жуткое не от попов, как ты считаешь, а от беса. Мрак бесовский, понимаешь?.. Вот мы и тычемся во все стороны, света Божьего не видим, – она помолчала немного. – Невежда не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто знать ничего не хочет, от истины бежит. Так-то вот…

И вздохнув глубоко-глубоко, она с горечью прибавила:

– Одно мне, Капа, остаётся: на милость Божию уповать.

– Да что стрясл ось-то?.. Не скажете?..

– Не скажу… Со мной и во мне всё умрёт.

– А я вот не могу так… Мне обязательно обо всём рассказать надо… Поделиться с кем-нибудь… А не то и свихнуться можно.

– Да нет, мозги у меня пока, слава Богу, на месте, – Валентина Ивановна взяла себя в руки. – Об этом разговоре нашем никому ни слова. Поняла?..

Капитолина кивнула головой.

– Ладно, иди, – приказала хозяйка. – Заговорила я тебя. Спать пора!..

Но сон не шёл к ней, и ещё долго в хозяйской спальне горел свет.

Валентина Ивановна пыталась молиться.

И ещё один человек в эту новогоднюю ночь не мог заснуть. Собственный корреспондент молодёжной газеты «Смена» вместо того, чтобы сидеть за праздничным столом, кругами бродил под окнами отвергнувшей его Шурочки Крохиной. Семён видел, как на третьем этаже за ярко освещёнными стёклами мелькали тени, слышались звуки музыки – заезженная пластинка на стареньком патефоне играла «Рио Риту». Там искрился и стрелял в нос пузырьками шампанского Новый год, а он, замерзающий, одинокий и презираемый всеми, глубоко, невыносимо страдал. Подарок для Шурочки, купленный ещё в октябре на квартальную премию (маленькое золотое колечко с крохотным гранатиком) лежал во внутреннем кармане его выходного пиджака и, по всей видимости, был обречён навсегда остаться в бархатной коробочке, а не на беленьком пальчике его возлюбленной. Да-а!.. Катастрофа была слишком очевидной. Жизнь полетела под откос, и под обломками былого счастья начинать её строить заново?.. Вряд ли получится…

Самое ужасное заключалось в том, что его гениальный план спасения дал огромную трещину. Когда на следующий день он позвонил по телефону в дом Первого секретаря горкома и напомнил о своём вчерашнем визите, ледяной голос домработницы заявил, что "хозяйка больна и безпокоить её врачи строго-настрого запретили, в особенности, нахальным журналистам". Тогда Ступак попытался с букетиком чахлых гвоздик прорваться к ней в дом, чтобы выразить своё сочувствие, но его безцеремонно выставили за дверь, даже не дав слова сказать. Хорошо, никто из знакомых не был свидетелем эдакого позора. Букетик он отдал тут же на улице курносой веснушчатой девчонке, которая почему-то сначала не поверила свалившемуся на неё счастью, но, придя в себя, презрительно фыркнула и назвала его "приствалой" и "дураком". Однако цветочки взяла.

Друзья тоже покинули его. Валерка Дербенёв ничего не сказал. Однако, всем своим видом дал понять, что не одобряет стремительной перемены во взглядах и убеждениях такого принципиального человека, каким в недалёком прошлом был его лучший друг. Только Игоряша Дедов – губастый добродушный увалень – не осудил, но и не одобрил, лишь промямлил что-то себе под нос. Вроде того, что, мол, "обстоятельства иногда бывают сильнее человека". Одним словом, неразлучная троица распалась, и Ступак оказался на планете Земля, а следовательно, и во всей вселенной, один-одинёшенек. Такое даже представить страшно.

Громко хлопнула дверь парадного, и на улицу со смехом и несвязными выкриками высыпала подгулявшая компания молодых людей. Семён испугался – а вдруг это его Шурочка со своими друзьями – и кинулся спасаться. С трудом, почти по-пластунски, рискуя порвать единственные выходные штаны, он заполз в маленький тесный домик, что стоял на детской площадке посреди двора и, присев на корточки, затаился. К счастью, проветриться вышли не Игорь и Валерка, а пижон и стиляга Илларион с пятого этажа. Или, как он сам любил называть себя Ларик, окруженный своими прихлебателями. Этот Ларик отрастил узенькие баки на розовых щёчках, носил брюки дудочкой и длинный, почти до колен, пиджак в клетку. Короче, отвратительный тип. Стиляга!.. У него, у единственного в городе, был приёмник, наподобие маленького чемоданчика, который назывался, то таинственно и непонятно "транзистор", то загадочно и необыкновенно красиво "Спидола". По вечерам, вызывая жгучий восторг девчонок и лютую ненависть парней, Илларион щеголял по краснознаменному "Бродвею" (так на местном жаргоне называлась центральная улица Ленина) с включенным приёмником в руках. Казалось, он никогда не расставался со своей "Спидолой", а по ночам укладывал её к себе в кровать. И сейчас в его руках белел маленький чемоданчик, из которого с шипением и свистом доносилась запрещённая в нашей стране музыка с грозным названием "рок".

Хлопнула пробка шампанского, раздался бурный взрыв телячьего восторга, и стало ясно: компания расходиться не собирается. "Какая нелёгкая их принесла?!" – с раздражением думал Семён. Он понимал, если он высунет хотя бы кончик носа из своего укрытия, несмываемый позор навеки падёт на его несчастную голову и будет сопровождать вечно! Оставалось одно – терпеть.

Это было мучительно. Ноги затекли, руки в тоненьких полушерстяных перчатках замёрзли. Да вообще весь он закоченел. Повсюду вокруг Семёна, во всех городах и сёлах нашей необъятной родины, играла музыка, звучали шутки, радостный смех, горели бенгальские огни, взрывались шутихи, осыпая счастливых людей дождём разноцветного конфетти, а он сидел в детском домике на корточках и проклинал свою неудавшуюся жизнь.

Ну, за что ему такое наказание?!..

Где-то совсем рядом послышалось частое, прерывисто дыхание, а следом – громкий неудержимый собачий лай. В проёме низенькой двери, вздыбив на холке шерсть и грозно оскалив зубы, стоял карликовый пудель и безостановочно лаял.

– Пёсик, это я – Сеня, – свистящим шёпотом зашипел на пуделя Ступак. – Се-ня!.. Ты не узнаёшь меня?.. Пёсик!.. Милый!.. Ну, не лай, пожалуйста!.. Ну, я прошу тебя!..

Но кобель по-прежнему лаял, и Семён невыносимо страдал.

– Арто, ты на кого это?.. А ну, прекрати немедленно! – раздался знакомый голос.

Только этого не хватало!.. Из тысячи голосов Семён безошибочно смог бы определить, что хозяином собаки, которая обнаружила его, был не кто иной, как Виктор Тимофеевич Воробьёв – теперь пенсионер, а до недавнего прошлого директор школы, где упились и Семён, и Валерка, и сама Шурочка Крохина. А пудель Арто, разрывавшийся от лая, вероятно, его верный товарищ.

– С Новым годом, Виктор Тимофеевич! – чуть не плача, поздравил бывшего учителя несчастный журналист, не вылезая из своего укрытия.

– Сеня?!.. – удивился тот. – А что ты здесь делаешь?..

– Да так… – пытаясь придать своей интонации шикарную безпечность, попробовал отшутиться Ступак: – отдыхаю…

– Да у тебя зуб на зуб не попадает!.. Вылезай немедленно!..

– Вы не безпокойтесь, – Семён сопротивлялся из последних сил. – Мне и здесь совсем неплохо… Удобно…

– Вижу, – съязвил старик, – очень удобно. Вылезай, вылезай!.. Герой!..

Пришлось подчиниться.

Как только, разминая затёкшие ноги, Ступак выбрался наружу, Арто с радостным визгом бросился к нему на грудь, пытаясь лизнуть в лицо. Он был очень старый, любил всех людей на Земле и каждого хотел расцеловать своим собачьим языком.

– Мы с Артошей уже нагулялись, так что пошли ко мне. Чайку попьём, – предложил старый учитель.

Семён с радостью согласился. В этом безжалостном мире нашлась хотя бы одна живая душа, которая не стала осуждать, а проявила живое участие.

Маленькую однокомнатную квартиру Виктора Тимофеевича перестроили из части огромного чердака, поэтому находилась она под самой крышей. Лифта тут никогда не было, и взобраться на пятый этаж старого дома ещё дореволюционной постройки было для старика делом нешуточным.

Жил бывший директор школы один: жена его, Нина Николаевна, тоже учительница, преподававшая историю, умерла лет шесть тому назад, а детьми они так и не обзавелись. Почему?.. Бог весть… Вот и получилось, что Артошка стал для него единственным живым существом, скрашивавшим стариковское одиночество.

Виктор Тимофеевич разлил чай по стаканам, пододвинул к бывшему ученику розетку с малиновым вареньем и старинную вазочку, в которой лежало печенье "юбилейное".

– Ну, Сеня, рассказывай, что у тебя стряслось?..

– Виктор Тимофеевич!.. Подскажите, что делать?..

И Семён в очередной раз рассказал учителю всю свою историю со злосчастным фельетоном и последовавшими за сим событиями.

– Вот так я сам, своими руками, всю жизнь себе испортил, счастье своё разрушил, – закончил он горестное повествование.

– Да, Сеня, попал ты в переплёт, не завидую я тебе… – посочувствовал Ступаку старый учитель. – Что думаешь дальше делать?..

– Я и сам не знаю. По-моему, полная безнадёга!.. Нигде просвета не видать… Помогите, Виктор Тимофеевич.

– Чем я могу тебе помочь, Семён?!.. Честно скажу, теряюсь я…

– А сами вы как бы в такой ситуации поступили?

– Я?.. Сам?!..

– Да, вы!.. – не унимался Ступак. – Я вас, как бывший ученик своего бывшего учителя, спрашиваю.

Этим вопросом Семён озадачил Виктора Тимофеевича ещё больше.

– Не могу тебе сразу ответить. Ну… Прежде всего, я постарался бы вообще не попадать в такое положение…

– Ну, а если бы всё-таки попали?.. Что тогда?..

Старик почесал затылок, вздохнул.

– Всё от конкретной ситуации зависит… – он попытался уйти от прямого ответа. – Ну, и от реальных людей, естественно…

– Хорошо, – согласился Ступак. – Иначе спрошу… Как, по-вашему, компромисс в нашей жизни возможен?..

– Смотря, какой, Сенечка…

– Любой!..

– Не думаю, – учитель начал обретать почву под ногами. – Компромиссы они разными бывают… Один поможет тебе из щекотливого положения выпутаться, а другой – в угол загонит. Такой компромисс для меня неприемлем.

– Кого я в угол загнал, Виктор Тимофеевич! – чуть не взвыл Семён. – Кому я плохо сделал?!.. Вам?!.. Валерке Дербенёву?!.. Шурочке, наконец?!.. Да ведь я прежде всего о ней думал!.. О её счастье заботился!.. Да! Ради треклятой жилплощади я согласился накатать эту статейку… Пусть подлую, но ведь совершенно безвредную!.. На неё никто даже внимания не обратит!.. А если кто и заметит, никакого землетрясения не случится!..

Никому от неё ни жарко, ни холодно! Разве что подлецу этому, члену и депутату!.. – Ступак разошёлся всерьёз. – Поглядите, сколько вокруг нас гадостей совершается!.. Сколько несправедливости сколько мерзости кругом!.. И ничего – живём!..

– Но ведь ты предал, Семён, – тихо, но внятно сказал учитель.

Весь журналистский пыл моментально сдулся, как лопнувший шарик. Ступак был сбит с толку, ошеломлён.

– Кого я… предал?.. – спросил, заикаясь, растерянно.

– Товарищей своих, прежде всего. Да и меня тоже… Я ведь твои сочинения, Сенечка, с большим интересом читал, гордился – вот какой у меня ученик!.. Ну, а после, как ты говоришь, "статейки" о Новосельском, меня вряд ли потянет к творчеству твоему обращаться. Когда человек принципам, убеждениям своим изменяет, он мне неинтересен становится. И я начинаю думать, что и убеждений-то у него никогда не было. А конъюнктура, поверь, дама ненадёжная. Сегодня ты на коне, а завтра – в говне!.. Прости за резкое слово… И пойми, не один я так думаю. Не удивляйся, если завтра твои прежние почитатели отвернутся от тебя, руки не подадут. Сами-то мы далеки от совершенства, но от других требуем, чтобы те ему соответствовали. Понимаешь?.. Идеалы, конечно, понятия эфемерные, но порой больно мстят тем, кто им изменяет.

Старик замолчал. Он сидел, чуть склонив голову набок, и тихонько позвякивал ложечкой, мешал чай в стакане. Семён медленно поднялся из-за стола.

– Спасибо, Виктор Тимофеевич, за чай… А главное – за урок, что мне преподали. Я его надолго запомню, – в голосе журналиста зазвучал металл.

Бывший учитель разволновался:

– Семён, что ты?.. Напрасно так…

– Да нет, всё правильно… И про убеждения, и про идеалы… Вот только про предательство я не очень согласен… Хотя, может, и тут вы правы… Может, Фёдор Михайлович на самом деле ошибался…

– Какой Фёдор Михайлович? – удивился старик.

– Достоевский.

– А он тут при чём?..

– Помнится, когда мы с вами на факультативе "Братьев Карамазовых" разбирали, вы такую фразу обронили… Простите, за точность не ручаюсь, цитирую по памяти… "Не изменяют своим убеждениям только подлецы и негодяи…" Так, кажется?..

– Ты, Сенечка, передёргиваешь!.. Фёдор Михайлович имел в виду нечто совсем другое…

– Да нет, Виктор Тимофеевич, тут двойного смысла и в помине нет. Всё ясно!.. Прощайте и будьте здоровы!..

Он сорвал с вешалки пальто и стремглав кинулся на лестницу.

– Сеня!.. Семён!.. – крикнул ему вдогонку старик, но… Куда там!.. По щербатым ступеням дробью прозвучали убегающие шаги. Бывший учитель горестно покачал головой, – Эх!.. Запутался ты, парень…

В настежь распахнутом пальто, в кроликовой ушанке, лихо сдвинутой на затылок, журналист Семён Ступак бодро шагал по пустынным заснеженным улицам новогоднего Краснознаменска.

Теперь он знал, что ему делать!.."Ничего, вы ещё вспоминать обо мне будете! – раз за разом с нескрываемым злорадством повторял он про себя. – Вы ещё пожалеете!."

Дома, слава Богу, всё было тихо. Празднование Нового года в коммунальной квартире номер восемь благополучно завершилось. Кто напился до положения "риз" и теперь храпел так, что стены дрожали, а кто и капли в рот не взял, либо по причине слабого здоровья, либо из-за того, что скудные средства не позволяли, и теперь ворочался с боку на бок, пытаясь забыться в тревожном сне.

Не спала только мадам Ступак – мать нашего несчастного героя. Ираида Сергеевна так и не смогла привыкнуть к тому, что сын её давно вырос и теперь может возвращаться домой, когда ему заблагорассудится. Всякий раз она его терпеливо ждала не смыкая глаз.

– Ты не спишь? – по давно заведённой привычке строго спросил Семён.

– Как Новый год встретил? – вопросом на вопрос ответила мать.

– Замечательно! – опять же по обыкновению соврал сын. – А ну, спать немедленно! – но это замечание относилось уже не к матери, а к собакам, которые обрадовались приходу хозяина и скакали вокруг него на задних лапах, поскуливая от трудно выразимой привязанности и любви. – Я кому сказал?!..

Псины, одна за другой, торопливо лизнули хозяйскую руку и послушно разбрелись по своим углам.

Он подошёл к матери, поцеловал в лоб.

– Как себя чувствуешь?..

– Нормально… У меня Тамара целый вечер просидела. Мы с ней поболтали немного и даже наливочки выпили…

– Наливочки?!.. – Семён для порядка строго нахмурил брови. – Смотри у меня!..

– Нет, нет, ты не думай!.. Мы чуть-чуть только… – она стала оправдываться. – По случаю Нового года…

Он присел на краешек материнской кровати.

– Мам, к тому, что я тебе сейчас скажу, прошу отнесись крайне серьёзно.

– А что такое? – опять Сеня что-то невероятное придумал, заволновалась она.

– Я жениться хочу.

– Ну, слава Богу! – у неё отлегло на сердце. – Поздравляю!.. И Шурочку от меня поздравь.

– Шурочка здесь совсем ни при чём, мама!.. Я на Тамарке женюсь.

Услышав такое, мать его чуть дара речи не лишилась. Да, в этой квартире они прожили с Тамарой и её родителями почти тридцать лет! Да, все соседи знали: Тамара давно и безнадёжно влюблена в Семёна!.. Но ведь у него, и это тоже известно каждому, есть Шурочка!.. И они собирались пожениться в самое ближайшее время!..

Такого поворота в судьбе любимого сына Ираида Сергеевна никак не ожидала.

– Сенечка, ты пугаешь меня… Что у вас произошло?!..

– У нас… Ничего не произошло. А вот со мной… Со мной, да, случилось!.. Прости, но Шурочку я разлюбил и понял, наконец, мне нужна именно такая жена, как Тамара.

– Я не верю… Нет… – в растерянности бормотала мать. – Тут что-то не так…

– Сама ведь говорила, что она замечательная и очень любит меня… – разозлился Семён. – Говорила?!..

– Но так стремительно!.. Так внезапно!.. Ты, как хочешь, а я ничего… Ну, то есть совершенно ничего не понимаю!.. – мать едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

– А тут и понимать нечего. Завтра я сделаю Тамарке предложение, послезавтра подадим заявление в ЗАГС, а через месяц… Ты не знаешь, кажется, они месяц дают на испытательный срок?.. Так вот через месяц мы с ней распишемся, и… финита!.. Всё у нас будет, как полагается. Всё!.. Решено и подписано!.. Ты что, не рада?..

– Я?!.. Рада, Сенечка… Я очень рада!.. – она больше не могла сдерживаться и… разрыдалась.

Семён прижался щекой к её плечу.

– Ну вот!.. Ма!.. Разве так радуются? – краешком пододеяльника стал вытирать бегущие по материнским щекам слёзы. – Вот увидишь… Всё у нас будет хорошо… Лучше всех!.. И мы тебе ещё внука подарим… Алёшку!.. Понянчишься с ним всласть!..

В эту минуту он забыл: это не с Тамарой, а с Шурочкой они решили назвать будущего сына Алёшкой. Сейчас для него это было неважно!.. Сейчас он упивался новыми, незнакомыми ему до сей поры ощущениями…

Месть!.. Какое сладостное, упоительное чувство!..

Он им отомстит!.. Во что бы то ни стало отомстит!.. Всем!.. Без исключения!.. И Шурочке Крохиной в первую очередь!..

Утром первого января Пётр Петрович Троицкий заглянул в спальню к матери.

– Ну, болящая, как ты тут у меня?..

Валентина Ивановна приподняла голову с подушки и подставила щёку для утреннего поцелуя.

– Сегодня гораздо лучше, Петруша, – и, увидев недоверчивый взгляд сына, поспешно прибавила. – Честное слово, лучше!..

– Послезавтра на вечере в "Нефтехимике" ты должна быть, как огурчик!..

– Огурчика Петенька из меня уже ни под каким видом не получится, – горько съязвила мать. – Скис огурчик, протух!.. На помойку пора!..

– Какие упаднические, гнилые настроения!.. – возмутился сын. – Прекрати немедленно!.. – голос звучал бодро, но искренности в нём было маловато. – Как у Тургенева про воробышка, не помнишь?.. "Мы ещё повоюем!.."

– Ты-то ещё повоюешь, а я отвоевалась!.. – резко сказала она. Как отрезала. – Одно маленькое дельце завершить осталось и… На покой. Хватит с меня…

– Что за "дельце"?.. Секрет?..

– Скорее даже сюрприз… Скоро сам убедишься.

– Надеюсь, сюрприз приятный?

– А это заранее предугадать нельзя. Неизвестно, как всё повернётся.

– Что-то ты темнишь, мать!..

– Какое там!.. Слушай, Петруша, который день забываю с тобой поговорить… – Валентина Ивановна начала издалека. – Тут ко мне один молодой человечек за помощью приходил…

– Уж не Семён ли Ступак?

– Да, кажется, его так зовут…

– Ну, проныра! – в голосе Петра Троицкого зазвучали нотки восхищения. – Даже к больной матери пробрался!.. Ну, подлец!.. Настоящий журналюга!..

– Значит, ты в курсе, и тебе объяснять ничего не надо. Отпусти ты его с миром, не заставляй покаянную статью писать… А то у него, несчастного, любовь, семейное счастье рушится.

– Ничего у него не рушится, мать. Скорее даже наоборот… Он у меня в кабинете сидит и строчит так, что бумага под его пером дымится!.. Обещал через полчаса закончить. Если хочешь, я тебе покажу, что он там накропает.

– Как он у тебя в кабинете оказался? – удивилась Валентина Ивановна.

– Ты же знаешь, по утрам я бегаю в парке, так он меня там на аллее прихватил и не отпускал, пока я его домой не привёл. Настырный, нахал!..

Ступак, действительно, пошёл ва-банк.

Конечно, он не был уверен, что первый секретарь горкома не изменит своим правилам в первый день нового года и побежит привычным маршрутом, но решил во что бы то ни стало именно сегодня добиться приёма у высокого начальства. В доме, на улице – какая разница?!.. На его счастье, товарищ Троицкий не стал менять раз навсегда заведённого порядка. Ровно в половине восьмого он вышел из дому, перешёл через дорогу и лёгкой трусцой засеменил в полном одиночестве по заснеженной дорожке городского парка. Тут-то и настиг его неугомонный журналист.

– С Новым годом, Пётр Петрович! – радостно приветствовал он партийного босса. От неожиданности Троицкий даже остановился. – Ничего, ничего, – успокоил его Ступак, – вы не отвлекайтесь, бегите, а я с вами!.. Мне тоже очень полезно жиры свои растрясти… Не возражаете?..

Деваться было некуда, и они побежали вдвоём.

– Я тут план статейки набросал, хочу посоветоваться, – бодро начал Семён. – Мне кажется, не надо упоминать о неприятном инциденте, что с Андреем Николаевичем случился. Не стоит лишний раз подчёркивать… В случае с товарищем Новосельским лучше переключить внимание общественности с печального события в медвытрезвителе на какой-нибудь положительный факт из его биографии. И такой факт мне удалось откопать, – с непривычки Семён очень скоро начал задыхаться. Он волновался, к тому же разговаривать на бегу оказалось совсем не просто.

– И что же это за факт? – поинтересовался Троицкий, спокойной трусцой бегущий за здоровьем.

– Помните, полтора года назад загорелся дом престарелых в Маканино. Так Андрей Николаевич из огня трёх старух на руках вынес. У него там тётка родная проживала, и он как раз приехал её проведать, а тут пожар… Короче, героическим его поступок, может, и нельзя назвать, но как-никак проявил он себя с самой хорошей стороны.

Пётр Петрович рассмеялся:

– Там и пожара-то настоящего не было. Мне докладывали, больше дыму, чем огня. И спасать никого не понадобилось, из одной палаты стариков на всякий случай перенесли в соседнюю…

– Правильно, – согласился Ступак. – Вот Новосельский и переносил. А был пожар большой или маленький, кто об этом помнит?!.. Главное, сам факт!..

– А ты откуда про пожар узнал?.. Неужто сорока на хвосте принесла?..

– Из собственных уст пострадавшей старухи.

– Так у тебя, значит, и свидетели есть?..

– А то как же!.. Без свидетелей сам факт пожара яйца выеденного не стоит.

– И кто же эта пострадавшая?..

– Подруга моей соседки по коммуналке – Антонина Михайловна Зверева. Кавалер медали "За трудовую доблесть", ударница коммунистического труда.

– Ну, и ловок ты, Семён!.. Ох, ловок!..

– Не столь ловок, Пётр Петрович, сколь сообразителен.

– А вдруг эта Антонина Михайловна от свидетельства своего откажется или такое засвидетельствует, что нам с тобой не от пожара, а со стыда сгореть придётся?..

– Не придётся, – авторитетно заявил Ступак. – Антонина Михайловна с месяц уже, как померла. Но, благодаря ей, молва о героическом поступке товарища Новосельского жива и будет жить вечно!..

С пробежки по парку они вернулись вдвоём. Троицкий пошёл навестить мать, а Ступак за начальственным столом принялся сочинять сказание о героических подвигах Героя и Депутата. К десяти часам сага о пожаре в приюте для престарелых была готова. Получился в меру трогательный, но достаточно мужественный рассказ. Но оснавное достоинство его заключалось в том, что главным действующим лицом был отнюдь не Андрей Николаевич, а скромная труженица Антонина Михайловна Зверева, всю свою жизнь отдавшая беззаветному труду на камвольном комбинате и служившая примером для молодого поколения. Пожар и героический поступок Новосельского были всего лишь эпизодом в её нелёгкой трудовой биографии. И должна была эта статья пройти в газете под рубрикой "Эстафета поколений".

– Молодец, Семён! – Троицкий не ожидал от этого бойкого, но такого невзрачного молодого человека подобной журналистской прыти. – Да у тебя, мой милый – талант!..

– Меня в институте тоже хвалили, – скромно потупившись, сознался польщённый Ступак.

Пётр Петрович тут же позвонил Мяздрикову и прямо по телефону прочитал тому опус Семёна. Борис Ильич остался доволен.

– А что?.. Недурно… Очень даже недурно!.. А главное, неожиданно!.. – загудел тот в трубку своим баритоном. – Кахетинский, небось, ждёт не дождётся, что мы начнём что-то жалкое в своё оправдание лепетать, а мы ему эдакий финик под самый его отвислый нос: "Не угодно ли принять?!.." Молодец Ступак!.. Самого Кахетинского умыл!..

– Борис Ильич, а ты про наше обещание помнишь? – спросил Троицкий.

– Какое обещание?..

– Насчёт жилплощади. Надо бы парня наградить. Видишь, не зря старался.

– Передай: завтра ордер ему оформим. Я своих слов на ветер не бросаю.

Домой Семён летел, как на крыльях!..

– Мама!.. – закричал он ещё с порога. – Я завтра ордер на комнату получаю!..

Но мать ничего ему не ответила. Голова её как-то странно опрокинулась назад и сползла с подушки, правая рука безвольно повисла в воздухе, под глазами легли чёрные тени.

Семён кинулся к телефону.

На этот раз "Скорая" приехала довольно быстро, всего через полчаса, но помочь уже ничем не смогла. Ираида Сергеевна скончалась.

7

Война обошла Краснознаменск стороной. Его ни разу не бомбили: линия фронта находилась слишком далеко, к тому же важных стратегических объектов здесь тоже не было, и городу удалось полностью сохранить свой облик начала века. Новостроек тут было раз два и обчёлся, и располагались они, главным образом, по окраинам. Поэтому, когда ранним утром второго января тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года Павел Троицкий сошёл с поезда на железнодорожной станции Краснознаменска, город предстал перед ним таким, каким он оставил его почти сорок лет тому назад. И краснокирпичное здание вокзала, выстроенное в последний год прошлого века, и даже чугунные фонари на перроне, и никогда не работавший фонтан на привокзальной площади сохранили свою нетронутую первозданность и красоту. Павел Петрович вспомнил, как летними вечерами по перрону в ожидании московского поезда прогуливалась нарядная толпа боголюбовских обывателей. Развлечений в городе было мало, и вокзальный променад являл собой одно из самых привлекательных. Господа побогаче сидели за ресторанными столиками, из мельхиоровых вазочек поедали невкусное клубничное мороженое, запивая его оранжадом местного производства. А господа победнее просто ходили по перрону туда-сюда или картинно восседали на вокзальных скамейках. Женщины демонстрировали новые шляпки, а мужчины тоненькие усы, подстриженные по последней моде, и щегольские бакенбарды. По выходным тут же, на перроне, духовой оркестр брандмейстерской части играл вальс «Амурские волны» и «Прощание славянки». Несмотря на титанические усилия капельмейстера Ивана Денисовича Амбарова, оркестранты не могли осилить больше ни одного произведения. Приходилось довольствоваться тем немногим, что было им по силам. Однако скудность репертуара восполнялась азартом и горячностью исполнения.

Не спеша, Павел Петрович двинулся по улице в сторону центра. Казалось, время в Краснознаменске остановилось, и Троицкому даже почудилось, что вот-вот из-за угла вылетит единственный в городе лихач и, обдав его на повороте дождём снежных брызг из-под санных полозьев, с криком: "Поберегись!.." понесётся вдоль улицы, заставляя зевак в страхе шарахаться в сторону и прижиматься к стенам домов.

Единственная в городе гостиница помещалась в том же здании и практически в том же виде, что и до революции. Однако за время жестоких бурь и катаклизмов двадцатого века успела поменять название и именовалась теперь не "Алексеевской", а – "Советской". Как и во всех гостиницах нашей необъятной родины от Калининграда до Камчатки, в окошке администратора стояла грозная табличка "Свободных мест нет". Каким образом тихий патриархальный Краснознаменск наводнили толпы приезжих, было непонятно, но факт оставался фактом. Измученная женщина-администратор с измятым спросонья лицом даже не взглянула на удостоверение Троицкого, а лишь безпомощно развела руками – мол, "чего нет, того нет, и помочь тебе, дорогой товарищ, я ничем не могу".

– Странно… Очень странно!.. – пробормотал обезкураженный приезжий.

– Чего странного?.. Чего?!.. Нету местов!.. Ну, нету!.. Чего непонятно-то?!..

– Представьте себе, понять довольно трудно, – Павел Петрович решил не сдаваться на милость невыспавшейся администраторше. – У вас в городе всесоюзное совещание?.. А, может быть, международный симпозиум?..

– Чего, чего?!.. – опешила помятая женщина. – Какой такой сипозиум?

– Я не знаю какой, но судя по тому, что у вас нет ни одного свободного места, вы ожидаете невероятный наплыв гостей.

– Никакого наплыва никто не ожидает, но местов нету!..

– А куда же все они подевались? – Троицкий решил стоять до конца.

– Куда?.. Куда?!.. На кудыкину гору!.. Ты вообще здесь не хулигань!.. Я милицию позову!.. А ещё вроде как бы… интеллигент!.. – в её устах это прозвучало, как оскорбление.

– Очень хорошо! – обрадовался "интеллигент". – Зовите милицию, и мы с ней во всём разберёмся… Ну, что же вы?!.. Зовите!.. Свистите!.. А я вам помогу.

– И позову, – грозно сдвинув реденькие бровки, сурово промямлила администраторша, однако решимость её заметно поубавилась, но на всякий случай она недовольно прибавила. – Думаешь, забоялась?..

– Пока я не получу номер, я отсюда никуда не уйду, – предупредил Павел Петрович спокойно, но очень решительно. – А если вы сию же секунду не позовёте милицию, сам буду вынужден обратиться в органы внутренних дел. Имейте это в виду.

– Ходют тут всякие!.. – злобно прошипела администраторша. – Ну, ладно… Давай свою "корочку".

Павел Петрович протянул в окошко удостоверение.

– Троицкий?!.. Павел Петрович?!.. – казалось, глаза несчастной женщины вылезут из орбит. – Ты… Вы то есть… Вы что же это?!.. Выходит, братом нашему Петру Петровичу приходишься?!..

– Выходит, так.

– Так что же ты… вы мне сразу… не сказали?! – набросилась женщина на своего гостя. – И не стыдно?!.. Только измучил всю!..

Свободное место, конечно, тут же нашлось. И не просто место, а отдельный номер с умывальником в углу и потёртым ковром на щербатом паркетном полу. Ангелина Сидоровна, а именно так звали администраторшу, рассказала Троицкому в подробностях, где живёт секретарь горкома, предложила горячий чай с земляничным вареньем, сообщила, что муж от неё ушёл ещё два года назад, что чествование юбиляра будет проходить в "Нефтехимике", а зять начал пить и алиментов совсем не платит… И, вообще, через полчаса была уже его лучшей подругой.

Оставшись в номере один, Павел Петрович долго просидел в кресле у окна, глядя на пустынный гостиничный двор, почти по самые окна занесённый снегом. Теперь, когда до конечной точки его путешествия длиной в девятнадцать лет оставалось совсем немного, всего лишь несколько сот метров, тупая робость сковала его.

И тому были две весьма веские причины. Прежде всего, он страшился встречи с матерью. Когда сорок лет назад пятнадцатилетним подростком, не отдающим себе отчета в том, что творит, Паша Троицкий убегал из дому, он не ведал, что обретает не свободу, а взваливает на свои неокрепшие ещё плечи тяжкий груз страшной вины, который все эти сорок лет будет таскать за собой по пятам. И по фронтам Гражданской войны, и по длинным коридорам Генерального штаба, и по тюрьмам и лагерям. А больная, измученная совесть станет точить его изнутри, не отпуская от себя ни на шаг. Несмышлёный мальчишка вряд ли предполагал тогда, что наступит момент и за совершённое придётся ответить сполна. И перед Богом, и перед родными, и, прежде всего, перед самим собой.

И вот этот момент наступил!..

Положим, перед Богом он оправдался исковерканной судьбой своей и невыносимым страданием жизни "за колючкой". В своих собственных глазах он никогда опрвдаться не сможет, как ни старайся. А перед матерью?..

Боже!.. Как страшно представить, что… Ну, хорошо, пусть не сегодня, но завтра-то!.. Завтра, хочешь – не хочешь, придётся взглянуть ей прямо в глаза и выдавить из себя это труднопроизносимое слово: "Прости!.."

Нет, не сказать трудно, а приговор услышать.

Он готов и ниц пасть, и ноги её в исступлени целовать, но что она ответит ему?!.. Простила ли?!.. Сможет простить?!.. А если нет, и в ответ: "Проклинаю!.." Что тогда?!.. Ведь и в праведном гневе своём она будет безусловно права.

Вот чего он боялся прежде всего.

А кроме того… Встреча с родными была для Троицкого последним шансом узнать что-нибудь о судьбе Зиночки. И не шанс даже, а так… крохотный шансик. Но всё же!.. Ведь если и они находятся в полном неведении, что сталось с его женой и сыном, все его мучения, что пришлось перетерпеть, и яйца выеденного не стоят. Всё зря… Всё напрасно!.. И одно останется бывшему генералу – тоскливое ожидание конца.

Невыносимо!..

Ну, что стоит ему прямо сейчас встать, надеть пальто, нахлобучить на лысеющую голову ненавистную шляпу, выйти из гостиницы, пройти по бывшей Александровской улице, свернуть на теперешнюю Первую Коммунистическую и шагов через триста очутиться возле дома напротив городского парка, где живёт его семья!.. Мать, родной брат… Может быть невестка, племянники… Сколько передумал он долгими безсонными ночами, лёжа на нарах в лагерном бараке!.. Сколько перечувствовал!.. И не раз, и не два в его воспалённом воображении рисовалась эта сцена!.. Но Павел Петрович гнал от себя мысль о том, что встреча с родными возможна, настолько она казалась дикой, неосуществимой!.. И это слегка успокаивало: хотелось верить, не придётся на склоне лет испытать жгучий стыд.

Но сейчас… Сейчас… Нет!.. Сейчас он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой!.. И сердце мучительно сжималось от невыразимой испепеляющей все мысли и чувства тоски!.. И в душе не было ни восторга, ни даже сколько-нибудь ощутимой радости от предстоящей встречи с матерью… Братом…

Павел Петрович сидел в кресле, тупо уставившись на серую картинку занимавшегося утра за гостиничным окном. Ему хотелось оттянуть подальше предстоящую встречу, хотелось, как пытался он обмануть самого себя, получше к ней подготовиться.

"Да что же это такое, в конце концов!.. – разозлился он на самого себя. – Что я?.. Кисейная барышня или нормальный мужик?!." Он с такой силой шарахнул кулаком по подлокотнику кресла, что даже рука заныла. Решительно встал, натянул на себя пальто, нахлобучил шапку и вышел на улицу!.. "Пойду, по улицам похожу, – решил он про себя. – Может, удастся в порядок себя привести. Заодно по знакомым местам пройдусь, молодость вспомню…"

Уже совсем рассвело, и день обещал быть солнечным, радостным. Лёгкий морозец слегка пощипывал щёки, и прогулка при такой погоде, казалось, может доставить ему только удовольствие. Но по-прежнему, на душе у Павла Петровича было скребли кошки, и умиления от предстоящей встречи с юностью, навеки канувшей в лету, он не испытывал. Возвращаться в родные места после столь долгого отсутствия занятие отнюдь не весёлое. В этом он убедился сразу, как только за ним захлопнулась гостиничная дверь. Знакомые приметы прошлого вызывали в душе одни только грустные воспоминания, и… Прямо, наваждение какое-то! – тревожное ожидание приближающейся беды не покидало его.

Центральный купол храма Рождества Пресвятой Богородицы, что когда-то стоял на высоком берегу речки Гнил уши, был виден издалека. Умели наши предки для Божьей Обители места выбирать!.. Да, не венчал его ныне золочёный крест, и не серебрились на ярком январском солнце луковицы куполов, но до сей поры величественно и горделиво проплывал он над убогими домишками, что столпились у подножья его в Замостье и врассыпную сбегали к реке. Эти жалкие лачуги, пережившие не одно поколение боголюбовских, а затем и краснознаменских обывателей, немало повидали на своём веку и многое могли бы рассказать не только о пьяной, загульной жизни своих обитателей со скандалами и мордобоем, но и о героическом прошлом великой Российской державы!.. Но с полуразрушенной колокольни давно уже скинули наземь отзвеневшие колокола, вырвали у них пудовые языки, и страшная немота уже не одно десятилетие, как сковала всю землю окрест. Поначалу шептались ещё, горевали, сетовали, надеялись, чаяли, всё ждали – к лучшему жизнь повернётся… А потом отчаялись, горемычные, и ждать перемен перестали. Про себя горе-злосчастье мыкали… Втихомолку.

Троицкий спустился к реке и остановился на мосту. Гнилуша жалобно журчала внизу, а из широкой ржавой трубы, что торчала из-за покосившегося забора на взгорышке у храма, выливался в грязный ручей, бывший когда-то достаточно полноводной рекой, мутный поток. Белый пар стелился надо льдом, причудливо окрашенным в разные цвета радуги, от нежно-зелёного до тёмно-фиолетового. Теперь в Божьем храме в самом деле варили овощи: там размещался консервный завод, и все нечистоты, что скапливались от его никому не нужной деятельности, выливались из этой трубы. Какая страшная перемена случилась с рекой, которая только теперь стала оправдывать своё название.

Павел Петрович вспомнил, как мальчишками они прыгали с этого моста прямо в реку, и, с фырканьем вынырнув из прозрачной глубины, ложились на спину и в бездумной неге отдавались течению, которое уносило их вниз за излучину на песчаный остров. Там, лёжа на горячем золотистом песке, подставляли свои мокрые тела солнечным лучам, покрываясь бронзовым звонким загаром, который не сходил до самой весны.

Когда-то по берегам Гнил уши лежали вытащенные из воды на зимнее время и опрокинутые днищами вверх разнокалиберные лодки, потому как водилась тут и плотва, и караси, бывало, подлещики и даже лещи попадались. По вечерам загорались по берегам костры, и в закопченных котлах варилась духовитая тройная уха с золотистыми островками рыбьего жира на бурлящей поверхности.

Теперь же ничего подобного не было и в помине. Даже воспоминаний о прежнем благолепии, и тех почти не осталось. Грязь, смрад, запустение!.. Здорово поработал советский человек на пути ко всеобщему счастью!.. Память о себе на века оставил!..

– Товарищ… – раздался рядом с ним хриплый задушенный голос. – Дай закурить.

Павел Петрович обернулся.

Низенький человечек с раздувшимся животом в дырявом плаще и лихо сдвинутой на затылок фетровой шляпе, давно утратившей первоначальный цвет, стоял перед ним и смотрел не мигая. Огромные, как две плошки, прозрачные голубые глаза светились неестественно ярким светом на давно не мытом лице.

– Не курю. – коротко ответил Троицкий и внутренне содрогнулся: что-то неудержимо притягивало его к этому оборванцу, но в эту минуту он совсем не был расположен к общению, тем более с таким экзотическим типом.

– Прощения просим, – ласково прохрипел человечек, и эти слова, а главное, с какой интонацией они были сказаны, заставили Павла Петровича обернуться вновь. Ему показалось, что с этим нищим он уже когда-то встречался, разговаривал… Но где?.. Когда?..

– Забыл? – словно, угадав его мысли, спросил тот. – А я тебя, Павлик, сразу признал, – и укоризненно покачал головой. – А меня-то, небось, узнать совсем нельзя?.. Ведь нельзя?.. Скажи…

Что-то в облике этого человечка было Троицкому до боли знакомо.

– Са-шень-ка?.. – неуверенно, по складам проговорил он.

Нищий залился счастливым смехом.

– Признал!.. Признал!.. – радостно затараторил он и захлопал в ладоши. – А я загадал: узнает или нет?.. Вот ведь как хорошо!.. Значит, я тоже не шибко изменился!.. Ой, как славно!..

Да, это был он – Сашенька-дурачок. Так его дразнили не только мальчишки. Никто и никогда не называл другим именем, ни Сашка, ни Санька, – только Сашенька. Мать его Нинка-кривая – самая дешёвая проститутка в городе – обслуживала в основном "золотарей" и все городские кочегарки. Сына родила она на куче угля в перерыве между сеансами своей профессиональной деятельности. Понять, как выжил этот несчастный ребёнок, не мог никто. Видно, Господу было угодно. А в пятилетием возрасте мальчонка вообще остался круглым сиротой. Кто-то из мамкиных клиентов, вполне вероятно, что это мог быть даже его родной отец, за украденный полтинник в пьяном угаре так саданул Нинку-воровку по темечку, что та, не приходя в сознание, на месте дух испустила. Мужику дали четыре года каторги, а Сашенька волей этого несчастного случая оказался отныне окончательно и безповоротно предоставлен самому себе. Деревянная сараюшка, что принадлежала его матери, перешла к нему, как к законному наследнику, и он в столь юном возрасте обосновался там с кучей бездомных собак и кошек уже на правах хозяина. Сашенька любил этих безсловесных тварей трогательно и беззаветно. Они отвечали пацану тем же, случалось, и еду ему в зубах приносили.

Среди боголюбовских кумушек мальчонка также пользовался особым благоволением. Его привечали за незлобивый нрав, за какую-то удивительную ласковость. С розовощёкого восторженного лица не сходила трогательная улыбка, а прозрачно-голубые глаза светили таким небесным светом, что даже суровые сердца закоренелых старых дев и соломенных вдов таяли, как карамель на солнце.

Сейчас уже, наверное, никто и не вспомнит, кто первым привёл мальчишку в Храм (а, может быть, он случайно там оказался), но так случилось, что однажды он попал на службу, и это событие перевернуло всю его жизнь. Шёл ему тогда седьмой год. Когда литургия закончилась и после причастия прихожане потянулись целовать крест, Сашенька пристроился в самом конце очереди. Подойдя к отцу Петру последним, он поднял на него глаза-плошки и, улыбаясь своей небесной улыбкой, сказал тихонько:

– Давай, дедушка, вместе жить. Мне тут, у тебя, очень понравилось. И тепло, и красиво шибко… И ещё понял я, а меня трудно обмануть, ты хороший человек. Добрый… Мне такой надобен, потому я тебя и выбрал. А за это могу у тебя печку топить, лучины колоть… Я умею одежонку камушками стирать… Ещё чай кипятить… Так что ты особенно не волнуйся, за мной, как за каменной стеной, будешь.

Отец Пётр от такой мальчишеской заботы растрогался и хотел было его к себе в дом вести, но парнишка заупрямился. Сколько ни упрашивали, наотрез отказался покинуть храм.

– Никуда отсюда не пойду!.. Лучшего места, чем тут, нигде не найдёшь…

Вот была незадача!

С большим трудом отец Пётр уговорил Сашеньку не в самом храме ночь провести, а рядом в сторожке, где хранился разный инвентарь – мётлы, лопаты и прочее.

– А почему Боженька у себя в дому жить не позволяет? – недоумевал парнишка.

– Пойми, чудак-человек, – объяснял батюшка, – храм Божий для молитвы поставлен. Не гоже в нём картошку варить, согласись.

Довод с картошкой убедил Сашеньку гораздо быстрее, чем умные, серьёзные разговоры о Божественном и вере.

– Так и быть, я согласный, – заявил он батюшке. – Только ты не выгоняй меня… Ладно?..

На том и порешили: жить парнишка будет в сторожке. Поставили в чуланчик топчан, лопаты с мётлами в угол сложили, короче, обустроили его новое местожительство не хуже мамкиной хибарки. Единственное, чего батюшка не позволил ему, – всю живность с собой забрать. Пришлось смириться и жить на два дома: регулярно бегал он в сараюшку проведать своих приятелей.

Потихоньку стали парнишку к церковной жизни приучать. Поначалу пустяками нагружали: воду в купель для крестин набрать, полы вымыть, двор подмести. Потом стали доверять во время крестного хода икону нести, в лампадки маслице подливать, нагар со свечей снимать, а как подрос он маленько, и в алтарь допускать стали.

Как же он всему радовался – светился весь!..

Но более всего Сашенька любил забираться на колокольню. Во время праздничных звонов счастливее его человека во всей вселенной не было!.. Он и в ладоши хлопал, и смеялся заливисто, звонко, и скакал на одной ножке. Глядя на него, душа утешалась.

Таким и запомнил Сашеньку Паша Троицкий. С тех пор сорок лет прошло, и теперь стоял перед ним оборванный нищий. Куда прежняя благость девалась? Одни глаза небесно-голубые на лице остались. По ним-то он Сашеньку и признал.

– Как живёшь, Сашенька? – спросил бывший попович отцовского приёмыша.

– Лучше всех! – радостно прохрипел тот. – Вот только с глоткой что-то случилось: петь совсем не могу. Слышь, хриплю как?..

– А ты разве поёшь? – удивился Троицкий.

– А то как же!.. У меня в те поры, как ты от нас уехал, голос ещё не прорезался. Это потом уже меня и на свадьбы, и на поминки стали наперегонки звать… На клиросе тоже петь доводилось… Славно!.. А нынче… Два года, как опухоль в глотке засела… Душит, подлая, и петь не даёт… Скверность…

– Да… Нехорошо, – согласился Павел Петрович. Не знал он, о чём говорить с Сашенькой.

– А ты бы, Павлик, папироску мне купил, – жалобно попросил нищий. – Знаешь, как курить хочется!..

– Так тебе вредно, наверное, раз опухоль, – робко возразил Троицкий.

– Эх, Павлик!.. Об чём горевать?!.. Мне бы в могилку поскорей… Устал я…

По дороге в магазин Сашенька рассказал, что живёт он вообще-то неплохо – в молочной цистерне, которая вот уже лет шесть, если не больше, валяется под откосом возле хлебозавода. Как случилась тогда авария и сошёл паровоз с рельсов, а с ним заодно и цистерна, так с тех самых пор никто убрать её не удосужился… Нет, паровоз-то сразу убрали, а вот у бочки железной хозяина так и не нашлось. Даже на металлолом она не сгодилась.

– А мне и благо, – смеётся нищий, – крыша над головой имеется… Тепло, и дождик не мочит… Славно…

Действительно, куда лучше-то?!..

Полупив желанные сигареты, Сашенька пришёл в неописуемый восторг. Вместо одной пачки, Павел Петрович купил ему целую упаковку его любимых "Ароматных".

– Павлик!.. Дорогой ты мой!.. Это же на сколько мне хватит?!.. Даже представить страшно!.. Ну, спасибо!.. Ну, удружил!.. Век не забуду!..

И полез целоваться.

– Да чего там?.. – смутился Троицкий. Он начинал чувствовать себя неловко: покупатели в магазине и даже прохожие на улице с нескрываемым любопытством разглядывали странную парочку: оборванец в дырявой фетровой шляпе и респектабельный гражданин в драповом пальто и фетровой шляпе!.. Что может быть у них общего?!..

– Павлик, а ты заходи ко мне в гости! – предложил Сашенька. – Поболтаем… Старое вспомним… Батюшку твоего помянем… Царство ему Небесное… Ты ведь не знаешь, как этот жидёнок Генкин его живым в землю закопал, а я всё видел… Всё!.. На моих глазах казнь злодейская совершилась. Даже вспомнить страшно.

– Ладно. Время будет, зайду…

– Кстати, на днях ко мне в цистерну Тараска заглядывал.

– Какой Тараска? – удивился Павел Петрович.

– А тот самый, что в экзекуции над твоим батюшкой самое непосредственное участие принял.

– И что же?

– А ничего. Увидал, что взять с меня нечего, и был таков… Видать, из мест заключения сбежал… Так зайдёшь?

– Будет время, зайду, – пообещал Троицкий.

– Меня не застанешь, записку оставь.

И они разошлись в разные стороны.

Как важно вовремя родиться, так и умереть в нашей стране тоже надо вовремя. Ни в коем случае не следует этого делать в субботу или в воскресенье, а особенно – накануне общегосударственных праздников: Нового года, Первомая и седьмого ноября. Истинность этого утверждения испытал на себе Ступак: его несчастная мать умерла в самый неподходящий день. Ни первого, ни второго января госучреждения не работали, следовательно, никто не мог выдать Семёну свидетельства о смерти матери, а без этой бумаги не то чтобы похоронить, но даже заказать гроб было невозможно. К тому же по странному стечению обстоятельств «Бюро ритуальных услуг» было закрыто до четвёртого числа. К положенным всем гражданам двум выходным дням дирекция присовокупила неведомо откуда взявшийся «отгул», и получилось так, что умершие граждане Краснознаменска обязаны были ждать, пока похоронная служба города нагуляется вволю. Единственное, чего смог добиться Ступак, это, чтобы мать всё-таки забрали в морг.

Когда тело Ираиды Сергеевны увезли, Семён остался один в пустой комнате, ставшей сразу просторней, больше. Притихшие собаки прекрасно понимали, что случилось, и сидели рядком около ещё не убранной кровати хозяйки, покинувшей их навсегда, тихо поскуливая. В полном отупении сидел Ступак за столом, уставившись безсмысленным взглядом на голубые и жёлтые квадратики, аккуратно расставленные по зелёному полю клеёнки, на которой стояла оставшаяся после завтрака посуда, и не понимал, почему ничего не испытывает?.. Ни ощущения утраты, ни горя, ни даже сожаления – ничего, что должен чувствовать любящий сын, потерявший мать.

Какая-то чудовищная дыра образовалась в его внезапно отупевшей душе.

В комнату заглянула Тамара.

– Может, тебе чайку согреть? – предложила она.

– Спасибо, не надо… Ничего мне не надо… Спасибо…

Тамара постояла в дверях, помялась.

– Так неожиданно всё… Так вдруг… Мы ведь с ней ещё утром сегодня разговаривали… Я к ней зашла с Новым годом поздравить…

– Да?.. – в принципе, Семёну было всё равно, говорила Тамара с матерью или нет, но из вежливости он спросил: – И о чём же?..

– О тебе, Сенечка… О тебе… Очень Ираида Сергеевна за тебя волновалась. Предчувствовала, бедная, что скоро ты без неё… один останешься… Очень переживала, что ты с Шурочкой повздорил… Просила, чтобы я не бросала тебя.

И только тут Семён вспомнил, что ещё несколько часов назад собирался сделать Тамаре предложение и жениться на ней. Он в ужасе посмотрел на неё. Некрасивая, с жиденькими волосиками на маленькой голове и чёрными пуговками страдальческих глаз, глядящими из-под век, почти лишённых ресниц, она выглядела жалко и не вызывала в душе Ступака даже мало-мальского сострадания. Как он мог даже на мгновение представить, что эта некрасивая девушка будет его женой?!..

– А больше мама… ничего тебе не говорила?.. – спросил тревожно, ожидая самого худшего.

Тамара искренне удивилась вопросу:

– Да нет, вроде бы… Ничего особенного…

"Ну, слава Богу!.." – облегчённо вздохнул Семён и вновь тупо уставился на клеёнку с голубыми цветочками по жёлтому полю.

Тамара постояла немного, словно хотела ещё что-то сказать, но передумала и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Прибежал Игоряша Дедов. Следом – Валерка.

– Старик, что сделать надо?.. Чем помочь?..

Виссарион с Ниной зачем-то притащили целую сумку с едой.

– Сеня!.. Не отчаивайся… Мы с тобой…

Последней робко переступила порог опустевшего жилья Ступака Шурочка Крохина. Она подошла к Семёну, осторожно дотронулась до его плеча и, глядя прямо в глаза, еле слышно проговорила:

– Я твою маму очень-очень любила… Мне очень-очень жалко её… Честное слово…

И заплакала. Горько, навзрыд, не стесняясь своих слез и не пытаясь сдержаться. Семён тоже не выдержал и "пустил слезу". Приятели понимающе переглянулись и сочли за благоретироваться по-английски, не прощаясь.

Ни Шурочка, ни Семён не заметили их ухода. Они сели на диван и, взявшись за руки, просидели не двигаясь, пока в комнате не стало совсем темно. Оба молчали, и обоим было и горько, и хорошо.

Павел Петрович вернулся в гостиницу.

Прогулка по городу не помогла: мысли были всё в том же раздрызге, и унять душевного волнения он так и не смог. Это начинало раздражать.

– А у нас тут с вами один общий знакомец нашёлся, – радостно встретила его Ангелина Сидоровна. – Я ему сказала, чтобы поближе к вечеру пришёл… Чтобы, значит, наверняка застать… Часикам, эдак, к пяти.

– Кто такой? – удивился Троицкий. Не думал он, что в Краснознаменске кто-то ещё помнит его.

– А это для вас сюрприз будет: Кирюша просил не говорить.

Троицкий рассмеялся:

– Вот вы и открыли мне имя своего "знакомца": Киприан Никодимыч Родионов!.. Угадал?..

– Откуда знаете? – Ангелина Сидоровна была потрясена.

– Его отец Никодим Родионов был церковным старостой в храме, где мой батюшка настоятелем состоял. Кирюша на три года моложе меня, но я его отлично помню.

– Ну, надо же! – всплеснула руками администраторша. – Недаром говорится: все мы в одной ступе толчёмся и друг о дружку плечами трёмся!..

– Что верно, то верно – тесен мир. А вы с ним как познакомились? – полюбопытствовал Павел Петрович.

– Очень даже просто: он мне свояком приходится! – Ангелина была донельзя горда и страшно довольна, что такой значительный человек, как родной брат "ихнего" секретаря горкома, знает такую незначительную фигуру, как "ейный" свояк.

На самом деле, были они практически незнакомы. Разница в три года, совершенно незаметная в солидном возрасте, бывает непреодолимой пропастью между несмышлёными пацанами. Конечно же, Троицкий знал, о ком идёт речь, но дружбу между собой они никогда не водили, и желание Киприана увидеться с ним Павел Петрович посчитал странной прихотью, но вслух об этом, конечно же, не сказал.

Киприан появился в гостинице задолго до указанного ему срока, где-то в половине пятого. За это время Троицкий успел побриться в парикмахерской напротив, пообедать в гостиничном ресторане и даже соснуть часа полтора. В поезде он всегда спал плохо, а тут перед встречей с родными вообще глаз не сомкнул.

– Здравствуй, Павел! – церемонно, с поклоном, поздоровался Родионов, переступая порог номера Троицкого. – Дай Бог тебе здоровья!.. – По привычке поискал глазами икону и, не найдя её, коротко, вроде как бы втихомолку, перекрестился. – Мне Ангелина сказала, признал ты знакомство со мной. А я, честно говоря, опасался, забыл ты меня, потому и попросил, не объявлять, кто я такой, чтобы, значит, не обременять тебя слишком. Прости, коли что не так.

Столкнись Троицкий с ним в толпе на улице, ни за что не признал бы в этом высоком костлявом старике вертлявого, озорного мальчишку, что вечно путался под ногами у прихожан и священнослужителей в церкви. Как время меняет человека! По обе стороны худого строгого лица спадали на плечи длинные седые волосы, путаясь с такой же белой шелковистой бородой. А из-под кустистых бровей смотрели на него чистые малахитовые глаза.

Троицкий внутренне ахнул: с Киприана икону можно было писать.

– Здравствуй, Кирюша! – Павел Петрович не смог скрыть своего восхищённого удивления.

– Сильно поменялся я?..

– Очень.

– Значит, хорошо получилось, что Ангелина упредила моё появление?..

– По-моему, да.

Киприан рассмеялся.

– Вишь, как оно выходит, человек одно про себя решает, а Господь с ним иначе распоряжается. И так-то правильней, Ему виднее.

– Садись, Кирюша… Чай будешь?.. Я у дежурной могу попросить.

– И просить не надо, – успокоил его Родионов. – Я распорядился, не боись. Думаю, Ангелина уже за дверью с самоваром в руках стоит.

И в самом деле, раздался осторожный стук в дверь, и свояченица Киприана внесла в номер Троицкого поднос с посудой, вазочку с вареньем и, конечно же, дымящийся самовар.

Потом они сидели за столом, из гранёных стаканов в мельхиоровых подстаканниках пили липовый чай с крыжовенным вареньем и разговаривали, не торопясь, нимало друг друга не смущаясь, как очень хорошие знакомые, которые, по воле не зависящих от них обстоятельств, давненько не виделись. Киприан рассказал Павлу, что повезло ему в этой жизни несказанно. После того, как позакрывали в Боголюбове все храмы, не оставил его своим попечением отец Филофей, молодой священник из Давидовой пустыни, что в десяти верстах от Боголюбова находилась. Он регулярно приезжал в город, часами беседовал с отцом Петром, знал весь причет храма Рождества Пресвятой Богородицы и многих прихожан. Особо отличал Никодима Родионова за его кроткий нрав, за непоказную набожность и, когда тот умер, искренне горевал. Время тогда было суровое, голодное, а у вдовы бывшего церковного старосты шесть настежь раскрытых ртов, и все есть хотят. Вот и решил батюшка хоть как-то помочь несчастной вдове, жизнь ей облегчить. Собрался он паломником на Афон и предложил взять с собой её старшего сына. Летом двадцать третьего года ещё без особых помех можно было из России уехать. Вдова с радостью согласилась. Так начались для Киприана его многолетние скитания.

По дороге на Афон отец Филофей умер от тифа в константинопольском лазарете, и нежданно-негаданно шестнадцатилетний мальчишка очутился за границей совершенно один – без денег, с какими-то сомнительными документами, не зная ни одного иностранного языка. Чтобы не умереть с голода, Кирюша и милостыню просил, и самую грязную работу почитал за счастье получить. Бывало, за миску жидкой похлёбки целый день таскал в порту неподъёмные кули с мукой и рисом. Тяжко парню на чужбине пришлось, порой хуже лютой каторги жизнь ему мнилась.

– И, знаешь, в конце концов, не выдержал я, – признался Киприан, – с голодухи на базаре лепёшку украл… Но даже укусить её мне не удалось: с поличным поймали, буквально за руку схватили. В полицию, слава Богу, не сдали, но побили сильно. И вот лежу я на базарной помойке, подо мной куча какого-то грязного тряпья, на чёрном небе звёзды, как спелые яблоки висят… Благодать!.. А я с жизнью прощаюсь. Но вновь Господь не оставил меня своим участием., Какими путями неведомо, но привёл Он на помойку, где я кровью харкал и с матушкой родимой навеки прощался, отца Серафима.

При упоминании этого имени Павел Петрович вздрогнул, как от удара.

– Погоди!.. – остановил он Киприана. – Не тот ли это священник, который…?

– Тот, – подтвердил Родионов. – Тот самый. Он тебе очень хорошо знаком… Ведь ты с ним не один год в лагере просидел…

– Но как ты узнал?!.. – изумился Троицкий.

– А я перед самым Новым годом от него письмо получил, – и Киприан протянул Павлу Петровичу серый конверт.

– Быть того не может!.. Он "без права переписки" сидел!.. – но письмо из рук Кирюши выхватил и стал торопливо читать.

– А ты что же, полагаешь себя лучше прочих? – усмехнулся Родионов. – Не гоже так. Тебя реабилитировали, а и другим тоже вольного воздуха хлебнуть хочется… Видать, время настало, до остальных очередь дошла, – он переждал немного, пока Троицкий закончит чтение письма, и только потом спросил: – Что скажешь?.. Интересное письмецо, не так ли?..

Павел Петрович вложил сложенный пополам листок бумаги в конверт и, возвращая его Киприану, проговорил медленно:

– Неисповедимы пути Господни!..

– Воистину так!.. – согласился Родионов. – Думаю, со дня на день батюшка дома, в Дальних Ключах, объявится.

– Но, прости, я тебя перебил… Продолжай, пожалуйста, – попросил Троицкий. – Дальше-то, дальше что?..

И Киприан продолжил свой рассказ.

Случайно нет ли, но отче Серафим мимо той самой помойки проходил, где избитый парень валялся. Вдруг слышит, где-то, совсем рядом, человек стонет и по-русски матушку свою зовёт. Вот и поспешил на помощь.

– Батюшки мои!.. Да кто же так тебя отделал безжалостно?!.. – воскликнул, едва увидел лежащего на куче тряпья парня. И в самом деле, вид у парнишки был прескверный: правый глаз совершенно заплыл, под левым красовался здоровенный фингал, губы разбиты в кровь, дышал он часто и мелко, жадно хватая разбитым ртом гнилостный воздух.

– Не уходи… родной!.. – залепетал несчастный – Не бросай ты меня!.. Помираю совсем!.. Спаси!.. – мёртвой хваткой вцепился в милосердную руку батюшки и захрипел, еле двигая разбитыми в кровь губами. – Помираю совсем!.. Уж лучше кто пристрелил меня, всё легче было бы!..

– Ну, ну… Не отчаивайся так, – отец Серафим присел перед ним на корточки. – До смерти тебе ещё далеко: раз Господь меня к тебе направил, стало быть, не суждено тебе на помойке помереть, поживёшь ещё маленько… Тебя как зовут?..

– Киприаном, – еле выговорил своё имя пацан. – Дома ещё Кирюшей звали…

– Ну, а меня, Кирюша, – отцом Серафимом кличут. Будем знакомы… – и слегка потрепал его по голове. – Кости-то целы?.. Ходить можешь?.. – спросил просто, как о чём-то обыденном.

– Не знаю… Не пробовал ещё…

– А ну, обопрись на меня… Вот так… – цепляясь за рукав священнической рясы, Кирюша с трудом поднялся на ноги. – Вот и хорошо… Вот и ладно… Ноги целы, значит, не всё ещё для тебя потеряно, парень.

Придирчиво оглядел Киприана, горестно покачав головой.

– Да-а!.. В таком виде нам с тобой на люди показываться не следует: в один миг полиция в участок потащит. Давай думать, раб Божий, как тебе человеческий облик вернуть?

И отец Серафим отправился на поиски. Примерно через полчаса из кучи выброшенного тряпья он вытащил вполне приличную кофту на пуговицах и замусоленный, но всё же сохранивший свои первозданные очертания берет. Кофта оказалась женской, но поздним вечером в темноте вряд ли кто-нибудь смог бы эту деталь заметить, а берет, надетый по пижонской моде чуть набок, скрывал заплывший глаз. Словом, Кирюша обрёл вполне сносный вид.

Оглядев парня, отец Серафим остался доволен полученным результатом.

– Теперь хоть на бал к английской королеве! – возгласил он. – Но упреждаю, идти нам с тобой на другой конец города, так что наберись, друже, терпения!.. – и бодро зашагал туда, где радостно горели уличные фонари и гудела разноголосыми клаксонами шумная, многолюдная улица. Несчастный парень торопливо заковылял за своим спасителем.

По дороге, стараясь ничего не упустить, перескакивая с пятого на десятое, Киприан рассказал отцу Серафиму обо всех своих злоключениях. Тот только сочувственно кивал головой. Часа через полтора, где на извозчике, а когда и пешком, но, в конце концов, добрались они на окраину Константинополя, к подъезду многоквартирного дома из серого, грубо отёсанного камня.

– Нам сюда, – сказал батюшка и указал на тяжёлую дверь с массивными бронзовыми ручками в виде каких-то фантастических змеев. – Извини, дорогой, но лифта в доме нет. То есть он есть, но уже много лет не работает, а потому наберись мужества, Потолки в доме высокие, а нам с тобой на шестой этаж карабкаться предстоит. Осилишь?..

– Как-нибудь… С Божьей помощью!..

На шестом этаже дверь им открыла невысокая худенькая женщина с бледным строгим лицом и измученными серыми глазами. Одета она была, как монашка: чёрная кофта с высоким, под горлышко, воротничком и такая же чёрная до полу юбка. Из-под чёрного платка выбивалась прядь абсолютно белых волос, хотя на вид ей можно было дать не больше сорока лет.

– Вот, сестра Поликсена, я вам нового постояльца привёл, – отец Серафим церемонно представил ей Родионова. – Познакомьтесь, раб Божий Киприан. Побили его сильно, может, и повредили что внутри, но об этом судить не нам, а нашему доктору. Завтра утром Христиан Поликарпович лучше нас с вами во всём разберётся. А пока первым делом требуется помыть молодого человека и накормить как следует. Говорит, два дня толком ничего не ел. Оттого, полагаю, и на воровство решился.

Ни слова не говоря, женщина кивнула, дала знак парню, чтобы тот следовал за ней, и повела его по коридору в глубь квартиры. В ванной комнате она жестами велела Родионову раздеться, и, не обращая ни малейшего внимания на его энергичные протесты, сама вымыла его мягкой губкой, сладко пахнущей туалетным мылом.

И вот теперь, помытый, одетый во всё чистое, Киприан сидел за длинным обеденным столом, покрытым белой накрахмаленной скатертью и, испытывая необыкновенное блаженство, уплетал за обе щеки. Впервые после смерти отца Филофея он ел нормальную человеческую пищу. И ел досыта. Сестра Поликсена всё так же безмолвно обслуживала его, и это казалось всё более и более странным. Дождавшись, когда она в очередной раз вышла из столовой, парень шёпотом спросил у отца Серафима, сидевшего на другом конце стола и не спеша пьющего чай вприкуску:

– Она, что, глухонемая?

Батюшка покачал головой.

– Не думаю… Точно сказать тебе не могу, но то ли она сама себе зарок дала молчать, то ли её немота – результат сильнейшего нервного потрясения. В девятнадцатом году в Тарусе на её глазах большевики мать и трёх сыновей её заживо сожгли.

– Как так… заживо?!..

– Очень просто, загнали всех четверых в избу и подожгли с четырёх сторон…

– А за что же их так-то?

Отец Серафим невесело усмехнулся:

– А разве сейчас в России нужно чью-то вину доказывать? Никто никого не спрашивает, виноват или нет. Захотелось комиссару кровь пустить, об чём разговор?.. Комиссарская воля – это тебе и прокурор, и защитник. Род Поликсены, конечно, не очень знатный: ни князей, ни графов среди Мельгуновых не было, но жили они добропорядочно, никого не обижали, а напротив того, помогали, чем могли, За сирых, убогих всегда заступались. Муж её – военный, полковник, герой Брусиловского прорыва. Там же ранение получил и после госпиталя вышел в отставку. Боялись, не выживет, но Бог милостив: сохранил ему жизнь, и отправился Константин Сергеевич Ильинский к себе в деревню век доживать. Именьишко было у него под Тарусой. Небогатое именьишко, но много ли человеку надо?.. Было бы здоровье, а всё остальное приложится. Школу полковник у себя в доме открыл и стал вместе с женой учительствовать – деревенских детишек грамоте учить… А тут революция!.. Потом Гражданская война!.. Всё вверх дном перевернулось!.. Нагрянул к ним в деревню как-то революционный отряд – зерно у крестьян отбирать. Кажется, большевики это беззаконие "продразвёрсткой" обозвали, а Константин Сергеевич возьми и заступись за своих односельчан: мол, им самим есть нечего, еле-еле концы с концами сводят, а вы у них последнее отбираете. Комиссару это очень не понравилось. Вытащил он из кобуры свой парабеллум… И тут тёща Ильинского, ей в те поры за восемьдесят было, не стерпела, набросилась на убийцу с кулаками, за ней детишки на руках комиссара повисли… Но куда там?!.. С голыми руками против револьвера?!.. Отшвырнул тот мальчишек и тут же на месте расстрелял заступника. А уж после того велел своим приспешникам казнь над старухой и белогвардейским отребьем, как сам выразился, произвести.

– А как же она сама-то уцелела?.. Почему комиссар и её не убил?.. – спросил Киприан.

– Крестьяне удержали: не пустили, не позволили ей себя обнаружить. Рот зажали и руки за спиной скрутили… С тех самых пор сестра Поликсена и онемела. Мне всё это в подробностях один монах рассказал. Ему о ту пору как раз случилось кого-то из родных в Ильинском навещать, вот и стал он невольным свидетелем этой страшной расправы.

Кирюша был потрясён.

– Как похоже-то всё!.. Ведь у нас в Боголюбове то же самое… Аккурат во время похорон батюшки моего, только-только гроб его в могилку опустили, явилась ко Храму наша местная комсомолия, чтобы, значит, церковные ценности в пользу государства забрать, а отец Пётр на порог их даже не пустил. Так они его живым в яму на гроб к батюшке моему кинули и обоих землёй засыпали. А главное, после уже, никому крест на могилке поставить не дали… Ни мамане моей, ни матушке Валентине… Ровнёхонько земельку сровняли…

Оба надолго замолчали, и в номере гостиницы "Советская" воцарилась строгая тишина. Первым нарушил её Киприан:

– А ведь отцы наши, Павел, так по сию пору там вдвоём и лежат. В полной безвестности…

Троицкий вздохнул и обратился к своему собеседнику с неожиданным предложением.

– Надо бы нам с тобой навестить их.

В ответ Родионов странно хмыкнул.

– Что ты?.. – удивился Павел Петрович.

– Во-первых, церковное кладбище всё под асфальт закатали, так что найти точное место отцовой могилы нам с тобой будет трудненько, а, во-вторых, чтобы попасть туда, нужен пропуск: в храме нынче консервный завод помещается, и без пропуска на его территорию никого не пускают. А как же?!.. Стратегический объект!.. А вдруг ты вражеский шпион и намерен важную государственную тайну за океан передать – рецепт засолки краснознаменских огурцов.

Троицкий рассмеялся.

– Напрасно смеёшься, – одёрнул его Родионов. – Наши огурчики на всю область знамениты. Пальчики оближешь!.. – он даже причмокнул от удовольствия.

– Жаль, не удастся нам с тобой родительскую могилу навестить, – огорчился Павел Петрович.

– Почему это? – хитро подмигнул ему Киприан. – Я с тем к тебе и пришёл. Удалось мне на самого директора стратегического объекта выйти, и в ближайшие три дня он нас к себе с визитом ожидает. Я ему наплёл, что ты специально из Москвы приехал, ищешь поставщиков консервной продукции. Ты уж смотри, не подведи меня.

– Постараюсь, – усмехнулся Троицкий. – Завтра навряд ли смогу: как-никак у брата юбилей. А вот послезавтра с удовольствием составлю тебе компанию.

– Давай сразу на десять утра сговоримся, – предложил Родионов.

Павел Петрович согласился, потом не удержался и спросил:

– Ну, а после Константиполя, где скитался?.. Как жил?..

– После?.. С того самого дня, как побили меня на базаре, я к отцу Серафиму намертво прилепился, и от него уже ни на шаг. Я в Константинополе ещё долго жил – года полтора, если не два. Весь шестой этаже того дома, где меня сестра Поликсена обогрела и накормила, принадлежал церковной общине Святого Пантелеймона. В том доме на каждом этаже по две квартиры помещалось. Так вот, одна квартира, куда меня батюшка привёл, была жилая, а в квартире напротив устроили домовую церковь. Офицеры, бежавшие из Крыма и застрявшие в Константинополе, лучшего места для храма не нашли. Вот и обосновались там, а отец Серафим был их духовником. Ну, а я при нём. Всё делал, что батюшке потребно было. А летом двадцать пятого года Господь направил мои стопы в Европу. Владыка Вениамин, знавший отца Серафима ещё в те поры, когда тот учился в духовной семинарии, получил в Париже кафедру в Богословском институте и призвал его к себе… Но спаситель мой в Париж не поехал, у него одно желание было – домой вернуться. Написал он владыке длинное письмо, поблагодарил за приглашение и рекомендовал ему меня. Потом посадил в Восточный экспресс и отправил в Париж. Я поначалу сокрушался сильно, до слёз жалко было с батюшкой расставаться, но Серафимушка осадил меня: "Ты даже представить себе не можешь, к кому я тебя отправляю!.. Потом ещё благодарить меня станешь!.." И вправду, владыка меня с первого взгляда покорил!.. Замечательная личность, доложу я тебе!.. Сын крепостного крестьянина, а дослужился до архирейского чина! В двадцатом году генерал Врангель его даже "епископом армии и флота всей Белой армии" назначил. Принял он меня ласково и буквально с первого дня стал готовить к священству. Представляешь?!.. И. казалось – всё!.. Мытарства мои закончились?.. Ан нет!.. Не знаю, может быть, ты слышал: в тридцатом году в зарубежной православной церкви раскол произошёл. Меньшая часть духовенства, и владыка Вениамин в их числе, сохранила верность Московской патриархии, а большая обвинила их чуть ли не в сговоре с Антихристом, и перешла под юрисдикцию Константинополя. И остался наш благодетель без должности, без средств к существованию и даже без крыши над головой. Трудненько нам тогда пришлось!..

И Киприан рассказал Павлу Троицкому, как они бедствовали! Владыка решил организовать в Париже Патриаршье подворье с храмом во имя Трёх Святителей – Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Но где?!.. С колоссальным трудом отыскали пустой подвал, из обыкновенных досок сбили иконостас, а в нём – копеечные бумажные иконки. Даже на то, чтобы кирпичные стены оштукатурить, денег не было. Но зато был молитвенный дух и святость, и сплочённость прихожан!.. Настоящая вера была!.. И вознаградил их Господь!..

История, признаться, фантастическая!

Узнал владыка, что у одного парижского антиквара хранится икона Иверской Божьей Матери. По преданию, вывезли её из России аж в тысяча восемьсот двенадцатом году. Кинулся Вениамин к антиквару, а тот его сразу ценой огорошил – сто тысяч франков! Откуда у бедствующего священника такие деньги?.. Упал владыка антиквару в ноги. К совести его взывал, умолял скостить цену. Тот покобенился немного, но мольбам Вениамина внял. В конце концов, сошлись на пятнадцати тысячах. Но и таких денег в приходе не было, а тут ещё антиквар поставил условие, чтобы деньги были собраны в трёхдневный срок, иначе уйдёт икона с молотка. Совсем, было, отчаялся владыка, но в ту же ночь явилась ему Богородица и спросила сурово: "Где вера твоя?!" Поутру после литургии воззвал Вениамин к прихожанам. Никогда, ни до, ни после, не была его речь такой вдохновенной!.. И ведь подействовало! Понесли прихожане в храм последние свои сбережения, кое-кто даже средств, отложенных на оплату квартиры, не пожалел, хотя многим рисковал – очутиться в Париже на улице за неуплату в те поры означало верную гибель. И чудо произошло: собрали-таки пятнадцать тысяч!.. С тех пор и по сей день "Иверская" в Трёхсвятительском храме находится. И что самое знаменательное: никто из прихожан, что последнее на выкуп иконы отдал, не пострадал. Не оставил их Господь попечительством своим.

Как вторая мировая война началась, владыка Вениамин уехал в Америку, а Киприан в Париже остался. При немцах продолжал свою пастырскую службу нести. Оккупанты его не трогали, полагая, что эмигранты из России, все, как один, против Сталина. Может, и не испытывал Родионов особой любви к советскому режиму, но родину предавать не собирался и тайком помогал французскому Сопротивлению. Много раз на волосок от гибели был, но уберёг его Господь, и генерала де Голля встречал он на Елисейских полях живым и невредимым. В Россию возвращаться не собирался, хотя временами тоска по дому охватывала нестерпимая.

Но вот в сорок седьмом году получил он от владыки весточку. Тот сообщал в письме, что собирается домой возвращаться, и звал с собой. Недолго Киприан раздумывал, тут же откликнулся на зов владыки и уже к октябрьским праздникам оказался в Москве. Только напрасно он радость от встречи с родиной предвкушал: прямо с Белорусского вокзала повезли его, сердечного, на Лубянку, вкатили пять лет, и отмотал доверчивый Родионов "за колючкой" весь срок как миленький. Даже владыка Вениамин не помог.

– Про лагерь я тебе ничего рассказывать не стану: ты не хуже моего тамошние порядки знаешь. Ну, а после лагеря страшно домой потянуло, не утерпеть. Правда, ехал-то я в Боголюбово, а приехал в Краснознаменск. Каков парадокс!.. Одно все эти перемены оправдывает: моя дорога домой на тридцать лет растянулась!.. – завершил Киприан свой рассказ. Но, помолчав немного, прибавил: – Я здесь на пепелище оказался: из всех братьев и сестёр одна Маруся в живых осталась… А ведь было нас шестеро!..

– Что делать? – посочувствовал Павел. – Видно, так уж Господь распорядился.

– Что верно, то верно, – кивнул головой Киприан. – Ну, а тебя, слыхал я, родня похоронить успела?.. Правда ли?..

– Ничего мудрёного, Кирюша. Меня на воле без малого двадцать лет не было. Тут не только похоронить, тут навеки забыть можно.

– Ладно, пошлёпал я, – стал прощаться Родионов. – Спасибо за чай… А насчёт того, что отец Серафим про тебя в письме написал, ты подумай… Крепко подумай.

Когда за Киприаном закрылась дверь, Павел Петрович, не раздеваясь, лёг поверх покрывала на горбатый пружинный матрас и стал думать. "Крепко", как советовал ему недавний гость, так "крепко", что даже не заметил, как заснул.

8

А в доме первого секретаря горкома партии до поздней ночи горел свет. Пётр Петрович у себя в кабинете готовился к завтрашнему выступлению на торжественном собрании: наносил последний лоск на давно уже написанное и десятки раз правленое-переправленное ответное слово юбиляра. Зинаида решила украсить своё парадное платье, которое она собиралась надеть на завтрашнее торжество: пришивала к воротничку и на манжеты старинное кружево. Всё должно быть скромно, но элегантно. Ей хотелось утереть нос краснознаменским модницам и показать, что такое изысканный, утончённый вкус. Матюша, укрывшись одеялом с головой, при свете карманного фонарика перечитывал в третий… или даже в четвёртый раз подаренный ему «Круглый год». Какой там был рассказ про Ильича! Жаль, никто из домашних так и не захотел послушать его. Капитолина, лежа на своей узкой железной кровати под тонким одеялом из верблюжьей шерсти, мечтала о том, как завтра Костик обязательно пригласит её на танец… Ну, хотя бы на один!.. И тогда целых десять минут она будет млеть и таять в его объятьях. Валентина Ивановна выпила двойную дозу снотворного, но сон не шёл к ней. В очередной раз она в яростном ожесточении мысленно спорила со своим старшим сыном, пыталась найти самые убийственные доводы в защиту свою. И лишь на втором этаже бывшего каретного сарая, превращённого ныне в гараж, где в досоветские времена жили кучера и конюхи, а теперь обретался Савва, было темно. Личный шофёр, охранник и верный слуга всего семейства Троицких, спал крепко. Без снов. Совесть его была абсолютно спокойна и чиста. Временами казалось, ничто не в состоянии её потревожить.

Судьба этого человека была незаурядна. Родился Савва в глухой уральской деревушке Ворониха, стоявшей посреди былинного леса, на берегу колдовского озера, в семье староверов. Детей у его родителей – Кустодиана и Варсонофии – было двенадцать: ровнёхонько по числу апостолов. Задумали так родители, или каким-то чудесным образом с Господом сговорились, но факт остаётся фактом: у Саввы было пять братьев и шесть сестёр, а среди мальчиков он был последним, то есть самым младшим. И пришлось ему с самого раннего детства на собственной шкуре отведать, каково это жить среди староверов. И многодневные посты, и долгое стояние на службах в маленькой часовенке, что притаилась в глухом лесу, у горы Медной, неподалеку от его родной деревни, и неукоснительное требование родителей исполнять все молитвенные правила, и купанье в ледяной проруби на Крещенье, и строгие запреты на, казалось бы, самые невинные детские забавы. Словом, всё то, что отличает суровую жизнь староверов от бытия остальных смертных.

Когда случился октябрьский переворот, маленькому Савватию было всего шесть лет, и в его родной деревне это всемирно-историческое событие осталось совершенно незамеченным. Где-то там в российских столицах бушевали страсти, лилась человеческая кровь, и ненависть, выплёскиваясь на улицы, постепенно охватывала сердца всё большего и большего числа людей. А здесь, в заповедном лесу, повседневные заботы о хлебе насущном и домашнем покое занимали всё время сельчан от утра до вечера, и, казалось, ничто не может нарушить их покоя. Но тишь да гладь продолжалась в Воронихе недолго. И года не прошло, как и в этот таёжный угол пришла большая беда.

Ясным июльским утром отправился маленький Савватий на озеро рыбу ловить. Клевало в этот день хорошо, и к полудню на ореховой ветке, продетой через жабры первого пойманного им подлещика, висели уже три карася, голавль и штук десять рыбьей мелочи: плотвичка да окуньки.

"Знатную ушицу маманя сварганит!" – с гордостью подумал паренёк и стал домой собираться, как вдруг подул северный ветер и принёс на озеро кислый, удушливый запах гари. Больше всего на свете крестьянин боится пожара. Страх этот сидит у него в крови и передаётся по наследству от одного поколения к другому. Сердчишко у Саввы заколотилось тревожно. Подхватив свой богатый улов и самодельные удочки, бросился он напрямки через самую чащу к дому. А там!.. Печные трубы безобразно торчали посреди догорающих головешек, и едкий дым стелился по самой земле. Ни одной живой души не было посреди этого жуткого пепелища. То ли сгорели все в безпощадном огне заживо, то ли неведомый враг захватил всех в полон и, спалив Ворониху дотла, угнал сельчан неведомо куда, подальше от родимого дома. Но само собой вышло так, что остался семилетний Савватий на этом свете один-одинёшенек.

Что ему было делать?.. Куда деваться?.. Даже погоревать как следует пацанчик не сумел. Изжарил он свой улов на тлеющих углях родной избы и отправился по единственной тропинке, которую знал в тайге, на ближайшую заимку, что находилась в полутора верстах от Воронихи. Не раз и не два Савва сопровождал туда отца. На заимке стояла ветхая сторожка, срубленная прадедами не менее столетия назад, но укрыться от непогоды в ней по-прежнему было можно. К тому же в избушке, справа от входа, находился огромный ларь с запасами соли, сахара, спичек, чая, а также крупы – гречки и пшена. Слава Богу, заготовили на всякий случай всё это богатство запасливые взрослые, и теперь мог парнишка кормиться их стараниями долгое время.

И поселился Савва в этой избушке.

Две зимы и одно лето жил он в полном одиночестве на заимке, словно легендарный Робинзон Крузо. Хотя, впрочем, какой там Крузо?!.. Разве можно сравнить взрослого путешественника с малолетним сиротой?.. А ведь Савва не только выжил, но и обустроился в избушке наилучшим образом: подправил печурку, которая, хотя и дымила, но всё же грела; переделал из взрослого полушубка себе одежонку на зиму; заготовил впрок грибов и ягод, а в самом начале осени нашёл в лесу сбежавшую от пожара корову и привёл её на заимку. Сена на чердаке в избушке было немного, но кое-как перебились они с бурёнкой первую зиму, хотя голодала она жестоко, и к весне торчали из её боков одни только рёбра, а ноги то и дело от слабости в разные стороны разъезжались. Зато уж следующую зиму встретил Савва во всеоружии: с мая сено для своей кормилицы стал заготавливать. И рыбкой он тоже, нет-нет, а баловался – не зря удочки с собой прихватил. Словом, жил Савва в тайге, как "кум королю"!..

Но по второй весне счастливая таёжная жизнь его закончилась.

Набрели на его убежище охотники. И не какие-то там простые, из крестьян, а начальственного вида – в кожаных куртках и с красными звёздами на таких же кожаных фуражках. Уже много позже Савватий узнал, что назывались они красивым, но непонятным словом "чекисты". Подивились охотники тому, что такой несмышлёныш посреди тайги один живёт, но, уходя из заимки, прихватили пацана с собой и вместе с коровой привезли в Боголюбово.

То-то было его удивление!..

Дальше родной деревни Савватий никогда прежде не бывал и сейчас, очутившись в городе, поразился, во-первых, тому, что избы, оказывается, не только рублеными, но и каменными бывают!.. И не в один этаж, а в несколько. А во-вторых, по улицам между этих каменных громад сами собой бегали диковинные машины и красиво гудели на разные лады. Среди его новых знакомых был худой, долговязый мужчина лет тридцати пяти по имени Эльмар Карлович Апсе. Он много курил, часто и натужно кашлял, говорил с заметным акцентом и жил совершенно один: ни жены, ни детей у него не было. Вот он-то и взял Савву к себе на постой.

Первым делом накупил дядя Эльмар книжек, карандашей, тетрадей и определил своего приёмыша в школу. Савва оказался сообразительным мальчишкой и уже через два месяца свободно читал и, высунув от старания наружу язык, старательно выводил в тетрадке: "Мы не рабы. Рабы не мы". Потомок российских староверов и бывший латышский стрелок жили дружно, душа в душу, и, когда пришла пора определяться, кем быть Савве по жизни, никаких сомнений не возникало – чекистом, как и его приёмный отец. В тридцать пятом Эльмар Апсе умер от чахотки в краснознаменной больнице, завещав Савве потёртую кожаную куртку и свой знаменитый парабеллум.

Тридцать шестой и два последующих года принесли с собой много новых хлопот, но и возможностей для быстрого продвижения по служебной лестнице стало значительно больше. Глупо было бы этим обстоятельством не воспользоваться, и, когда в самом конце тридцать восьмого года из Москвы пришёл запрос о боголюбовском прошлом Павла Троицкого, Савва с большим рвение взялся за это дело. Тут-то судьба и свела его впервые с Петром Петровичем.

Ничего особенного от первой встречи с младшим Троицким Савва не ждал. Обычно родственники арестованных ведут себя на допросах, мягко говоря, сдержанно. Пугаются любого вопроса, замыкаются в себе, и вытащить что-нибудь из них бывает мучительно трудно. Но с Петром Петровичем всё случилось с точностью до наоборот. Он охотно пошёл навстречу дознавателю и рассказал даже больше, чем тот рассчитывал. Короче, после двух допросов расстались они практически друзьями. Больше того, Савватий по своей собственной воле выяснил судьбу его невестки и помог Петру Петровичу вызволить её из северной ссылки и перевезти вместе с племянником в Краснознаменск. Как покажут дальнейшие события, младший Троицкий в долгу перед ним не остался.

После войны, которую Савва прослужил на передовой в "Смерше", за что был удостоен двух орденов "Красного знамени" и большого количества медалей, он остался в центральном аппарате МТБ на Лубянке и дослужился до чина капитана. В пятьдесят третьем, после ареста Берия, попал под карающий меч нового времени и в сорок два года был уволен в запас без выходного пособия и без каких бы то ни было перспектив найти престижную работу. В России несчастных либо жалеют до изнеможения, либо гнобят до озверения. Особенно бывшее начальство. Вот тут-то и пригодилось отставному капитану короткое знакомство с Петром Троицким. В пятьдесят четвёртом тот стал сначала вторым, а затем и первым секретарём горкома партии и взял опального капитана КГБ на работу в качестве своего личного шофёра и негласного телохранителя. С той поры преданнее человека, чем Савва, у партийного начальника всего Краснознаменска не было и быть не могло. Савва служил ему не за страх, а за совесть. Поселившись в бывшем каретном сарае, что стоял во дворе секретарского дома, он ревниво оберегал покой своего благодетеля и всей его семьи, не жалея ни времени, ни сил. И, если бы он только знал, что ожидает всех обитателей этого дома на следующий день, наверняка бы, тоже маялся от безсонницы!..

Но, слава Богу, никому не дано заглянуть в будущее, и живут люди лишь только настоящим мгновением, ведомые сиюминутными движениями души. Случается, захочет человек судьбу свою предугадать, ан нет!.. Чаще всего промашка выходит – ошибается он в своих ожиданиях и сокрушенно повторяет, успокаивая совесть свою: "Неисповедимы пути Господни!.."

Воистину так!..

Павел Петрович проснулся внезапно, словно кто толкнул его в бок, и несколько минут лежал неподвижно, мучительно соображая, где он и который теперь час. Сквозь тюлевые занавески в гостиничный номер пробивался свет уличного фонаря, и на щербатый паркет легли аккуратные белые квадраты. Только что Троицкому приснился мучительно тревожный сон: он куда-то безнадёжно опаздывал, спешил изо всех сил, хотя понимал, что уже не успеет. А это означало одно – если он опоздает, случится беда. Но с кем?.. И какая?!.. Этого он не знал. Какой-то лохматый человек гнался за ним на велосипеде и, казалось, вот-вот догонит… Потом под его ногами ломались и падали в глубокую теснину тоненькие дощечки висячего моста… Красивая незнакомая женщина с длинными, ярко накрашенными ногтями пыталась его поцеловать… Цепляясь в своём разворошенном сознании за эти ускользающие обрывки сна, он пытался восстановить цельную картину и… не мог!..

Отбросив прочь эти безплодные попытки, зажёг лампу на прикроватной тумбочке и взглянул на часы: без двадцати четыре. До утра оставалось, как минимум, три часа. Значит, опять придётся ворочаться с боку на бок, маяться от невыносимо-тягучей безсонницы.

Нет, только не это!..

Павел Петрович встал с кровати и только тут заметил, что спал в одежде, не раздеваясь. Лишь только пиджак аккуратно висел на спинке стула. Ничего не скажешь, молодчага, товарищ Троицкий, окончательно распустился!.. Плеснув в лицо пригоршню ледяной воды из рукомойника, он достал из чемоданчика, в котором лежал весь его нехитрый скарб, свежий номер журнала "Огонёк", купленный ещё на Казанском вокзале в Москве, и, устроившись в кресле, начал его листать. Но ни фотографии, ни тексты этого самого популярного в Советском Союзе издания не заинтересовали его. Крепко-накрепко в голове у него засело письмо отца Серафима, которое показал ему Киприан.

"Постарайся предупредить Павла Троицкого, чтобы он был очень осторожен. Что-то подсказывает мне: беда приключиться может. В любом случае, ждёт его суровое испытание, а он – человек горячий, как бы дров не наломал!.."

Какое "испытание"?.. И с какой это стати он может "дров наломать"?..

Конечно, рассчитывать на то, что мать простила его, он не мог, хотя в глубине души теплилась слабая надежда, а вдруг время стёрло остроту её боли и перенесённые им самим страдания девятнадцатилетнего заключения хоть в какой-то мере искупили его вину перед ней.

Так почему же он так страшится переступить порог материнского дома?.. Почему, мечтая столько лет обрести семью, он теперь, когда вот она – нашлась, наконец, стоит только руку протянуть – боится этой встречи?.. Бежит от неё?!.. Старается оттянуть "на потом"?.. Может быть, потому, что долгожданное свидание с родными не сулит ему ничего хорошего, а напротив, обещает новое страдание и, не дай Бог, новую беду… Не об этом ли хотел предупредить его отец Серафим?.. "Ничего, ничего, – успокаивал Троицкий сам себя, – сегодня увижусь со своими, и, всё встанет на свои места. По крайней мере, всё определится, и вместо смутных предположений, наступит, наконец, полная ясность. Заодно и Петра с юбилеем поздравлю. Хорошо, что вспомнил! Ему ведь подарок обязательно купить надо!.. Пятьдесят лет – не "хухры-мухры", дата солидная!.. Но что именно?.."

И он, напрягая весь свой интеллектуальный потенциал, стал придумывать, что он может подарить на юбилей родному брату. И ничего смешного в этом не было, для Павла Петровича всегда, во все времена, покупка подарков являла собой почти неразрешимую проблему. Он либо терялся, оттого что все варианты казались ему слишком ничтожными, либо не мог выбрать, какой из них наилучший.

Тихий стук в дверь прервал его мучительные размышления. Троицкий машинально взглянул на часы, стрелки на циферблате показывали четверть пятого. "Кого это нелёгкая принесла?" – подумал он с раздражением, но вслух отозвался.

– Войдите!..

К нему в номер сначала просунулась абсолютно лысая голова, а следом за ней обозначился и её обладатель – маленький кругленький человечек в полосатой пижаме. Он был… Как бы это получше сказать?.. Словно бильярдный шарик, такой же гладенький и блестящий. В руках человечек держал шахматную доску.

– А я иду по коридору, – стал, извиняясь, объяснять "шарик", – вижу, из-под двери свет пробивается. Ну, думаю, человек тоже не спит, надо бы помочь… Я тоже безсонницей страдаю. С детских лет: в младенчестве страшно боялся нечаянно умереть во сне. И очень прекрасно понимаю, каково это посреди ночи время в одиночестве коротать… Не сгонять ли нам по этому случаю партейку?.. Коротенький блиц?.. А?.. – предложил робко, не надеясь на успех.

Троицкий расхохотался. Чего-чего, но такого он никак не ожидал, чтобы в пятом часу утра в провинциальной гостинице какой-то незнакомец в пижаме станет предлагать ему сыграть в шахматы.

Смех его приободрил кругленького человечка.

– Вы только не волнуйтесь. – начал торопливо успокаивать, – я, как и вы, любитель. Хотя знакомые говорят, у меня способности. Если хотите, для начала, я вам коня или слона сразу отдам?.. В качестве "форы"…А дальше, увидим… Может, вы и без всякой "форы" меня обставите…

– Простите, как вас зовут? – поинтересовался Троицкий. – Меня – Павел Петрович.

– Ай, ай, ай!.. Как нехорошо с моей стороны!.. – начал сокрушаться человечек. – Извините, я не представился. Очень нетактично… Меня может извинить только позднее время и необычность обстановки. Как правило, я стараюсь соблюдать все формальности…

– Так как же?..

– А разве я не сказал?

– Нет ещё, – Троицкий развёл руками.

– С вашего позволения, Валериан Евгеньевич Зюзин.

– Понимаете, Валериан Евгеньевич, я и в юности не был особым поклонником шахмат, а теперь так и вовсе вряд ли смогу слона от пешки отличить. Знаю, конь ходит буквой "Г", а в остальном я абсолютный профан. Вам со мной скучно будет.

– Вот так всегда, – разочарованно протянул "шарик", как успел обозвать человечка про себя Троицкий. – Вечно мне не везёт!.. Или нет вокруг никого, или… Не смейтесь, право. Видно у меня на роду так написано: если кто и попадётся вдруг под руку, толку всё равно никакого – сплошной отказ. Простите, зря потревожил…

Павлу Петровичу стало жаль своего ночного гостя.

– Могу с вами в шашки сыграть, – неожиданно даже для самого себя предложил он.

– Как это в "шашки"?!..

– А мы шахматные фигуры расставим на доске в шашечном порядке и сыграем… Я шашками даже в лагере баловался. Как вам моя идея?..

– Это не идея!.. – оскорбился Валериан Евгеньевич. – Это унизительный компромисс. Для настоящего любителя шахмат абсолютно неприемлемый!.. Вы бы мне ещё в домино сыграть предложили!..

– Нет, домино я не люблю. При мне из-за неудачной "рыбы" человека убили.

– Из-за какой ещё "рыбы"?.. – удивился оскорблённый "шахматист".

– Когда ни у одного игрока нет хода, это положение называется "рыбой". Все открывают свои кости и считают очки. У кого их оказывается больше, тот проиграл, – объяснил Троицкий.

– A-а!.. Да, да, да… Я что-то слышал об этом… Так вы говорите, убили?.. Из-за этой самой "рыбы"?!..

– Именно.

– Какой ужас!..

– С тех самых пор я это самое домино не выношу!..

– И я понимаю вас, – согласно закивал головой Зюзин. – В шахматах подобное даже представить невозможно. Шахматы – игра благородных людей. Скажите, а в каком лагере вы шашками баловались?.. На юге?.. В Артеке?..

– Если бы! – с грустью усмехнулся Павел Петрович. – На севере… В лагере строгого режима.

"Шахматист" был потрясён.

– Что вы говорите?!.. Никогда бы не подумал… – стало заметно, страх поразил его в самое сердце и на время лишил возможности адекватно соображать. – Вы производите впечатление вполне приличного интеллигентного человека… То есть, простите… Я хотел сказать, вы совсем не похожи на уголовника… Хотя…

– А я уголовником никогда не был, – Троицкому было забавно наблюдать смятение своего гостя. – В наших лагерях сидели и продолжают сидеть не только уголовники, но и вполне, как вы говорите, "приличные" люди.

– То есть вы хотите сказать – "политические"?..

– Они самые.

– Но ведь это ещё хуже… То есть… Ещё страшнее… А как же!.. Уголовник, он хоть и преступник, но, как говорится, социально близкий нам элемент. А те, кто подняли руку на святая святых… То есть на наше… Сами понимаете, не мне вам объяснять… Извините, я имел в виду не вас конкретно, а, так сказать, вообще… – он вконец запутался и почёл за благо замолчать.

– Среди нас были и такие, кто ни на что руку не поднимал. Более того, служил своей стране преданно и беззаветно. Я, например, никогда не считал вора-рецидивиста близким мне элементом, а вот "антисоветчик" отец Серафим, который схлопотал десятку за то только, что пристыдил пьяниц за их непотребное поведение, мой друг.

– Не спорю, не спорю… И даже готов с вами согласиться, но время позднее… – в эту минуту Зюзин готов был согласиться с чем угодно, даже с тем, что Земля наша квадратная, лишь бы поскорее унести из этого номера ноги. – Думаю, мы с вами обо всём об этом несколько позже поговорим… Зря я вас потревожил… Любочка моя всегда говорила: "Лерочка, ты очень доверчив, нельзя так. Посмотри, сколько подлых людей вокруг!" – и тут же спохватился: – Она не вас имела в виду… Честное слово…

– Не дрожите вы так, Валериан Евгеньевич!.. – Троицкому вдруг стал интересен этот человечек. – Я никого не убил, не ограбил. Более того, я не сбежал из-под стражи, меня реабилитировали… Вы-то должны знать, что означает это слово в судебной практике?..

– Догадываюсь, – пролепетал ночной гость.

– То есть сняли все обвинения и вернули честное имя. Даже воинское звание и все ордена вернули, и квартиру в Москве предоставили, и денежную компенсацию выплатили, и пенсию назначили… – Павел Петрович упрашивал, почти умолял. – Так что не безпокойтесь, я совершенно безвредный.

– Нет, это вы не безпокойтесь, потому что я абсолютно не безпокоюсь! – начал протестовать "шарик".

– Вы мне лучше скажите, неужели вы всерьёз полагаете, что половина населения страны состояла из шпионов, диверсантов и антисоветчиков?..

– Если быть совершенно честным, да, я так думал!.. И ужасался!..

На бедного Зюзина жалко было смотреть.

– Как же мы тогда в войне победили?..

– Не знаю, – честно признался "шарик". – Для меня это загадка!.. Секрет!.. Непостижимый парадокс!..

– Ладно, давайте в шахматы играть, – неожиданно предложил Павел Петрович.

– Но вы же сказали, что не умеете…

– Где наша не пропадала?!.. Попытка – не пытка! – высыпав фигуры на стол, Троицкий перевернул доску шашечками вверх. – Только, чур, я, как записной слабак, играю белыми.

Смятенный гость безропотно подчинился и на четвёртом ходу, как говорят шахматисты, "остановил часы". Троицкий с юных лет знал одну-единственную шахматную комбинацию, которую с блеском и осуществил, совершенно не рассчитывая добиться успеха. Это добило его ночного гостя окончательно.

– Позор!.. Позор на мою несчастную голову!.. – в эту минуту Валериан Евгеньевич был похож на короля Лира, Отелло и Федю Протасова одновременно. – Никому не говорите, что вы мне "детский мат" поставили. Умоляю!.. Меня засмеют!.. На улице пальцем показывать станут!.. Вы же благородный, порядочный человек!.. Дайте честное слово!.. – он готов был пасть перед Павлом Петровичем на колени.

– Даю честное благородное слово, что никто никогда не узнает о моём триумфе!.. – и для пущей убедительности Троицкий поднял правую руку и торжественно произнёс: – Клянусь!..

– Спасибо… Спасибо!.. – проигравший тряс руку победителю, а в глазах у него стояли самые настоящие слёзы.

И тут Павел Петрович вспомнил, как в Москве, буквально в последнюю секунду перед отъездом на вокзал, Влад многозначительно подмигнул и положил в его чемоданчик бутылку трёхзвёздочного армянского коньяка. В ответ на недоумённый генеральский взгляд со знанием дела кивнул головой: "Пригодится!.." А ведь прав оказался, шельмец!..

– Предлагаю отметить наше неожиданное знакомство, – Троицкий вопросительно поглядел на своего гостя. – Как вы к коньяку относитесь, Валериан Евгеньевич?..

Тот растерялся ещё больше.

– Вообще-то положительно… Только я с утра никогда прежде не пил…

– А вы считайте, что сейчас не раннее утро, а очень поздняя ночь. Ночью ведь выпивать приходилось?.. Хотя бы на Новый год?..

– На Новый год приходилось, – обречённо вздохнув, согласился незадачливый шахматист.

К сожалению, в номере оказался всего лишь один стакан, поэтому выпивать им пришлось по очереди. Впрочем, в этом была даже какая-то прелесть: вспомнились молодые годы… Студенческое общежитие… Через четверть часа, после двух незамысловатых тостов, напряжение, вызванное "детским матом", разрядилось, и за столом сидели уже не чужие, совершенно посторонние друг для друга человека, а два закадычных приятеля. Выпитый коньячок развязал Зюзину язычок, и Павел Петрович узнал о нём и о его секретной миссии в Краснознаменск много интересного. Оказывается, против Петра Петровича Троицкого в обкоме партии плелась хитрая многоступенчатая интрига.

– Ну, не любит его О.П., понимаете?.. Просто на дух не переносит!..

– А кто таков этот грозный О.П.?.. – переспросил Павел Петрович.

– Ах, да!.. Вы же не знаете!.. Кахетинский Олег Павлович – секретарь нашего обкома по идеологии. Из-за чего невзлюбил он Петра Петровича неизвестно. Но даже одно упоминание его имени приводит О.П. в совершеннейший трепет. А тут у товарища Троицкого – юбилей. Пятьдесят лет жизни и тридцать лет в партии!.. Согласитесь, цифры очень красивые. А значит, и награды должны быть соответствующие. У нас в обкоме говорят, Петра Петровича на "Лукича" послали.

– Постойте, постойте!.. Как это можно кого-то на "Лукича" послать?!.. Я до сих пор полагал: человека только "по матушке" послать можно.

– На нашем партийном жаргоне это означает: отправить документы в Москву на награждение орденом Ленина. Понимаете?.. Высшая награда товарищу Троицкому грозит!.. А что это значит для Олега Павловича, представляете?!.. Удар в самое сердце!.. И вдруг – невероятная удача!.. Местная знаменитость – член ЦК, депутат Верховного Совета, Герой соцтруда Новосельский попал в медвытрезвитель!..

– Ни и что с того?.. Попал и попал… С кем не бывает?

– Конечно, ничего диковинного в этом нет, но всё дело в том, что на соседней койке рядом с ним лежал корреспондент областной газеты "Смена", который изобразил похождения Героя в очень злом, ядовитом фельетоне!.. О.П. от радости чуть до потолка не прыгал!..

– А ему-то какой прок от всей этой истории? – удивился Павел Петрович.

– Неужели не понимаете?!.. Происшедшее ложится чёрным, несмываемым пятном на всю краснознаменскую партийную организацию, которой руководит… Кто?.. Совершенно верно, Пётр Петрович. И тут уже не "Лукичом", а партийным взысканием попахивает!.. С "занесением"!.. Но!.. Напрасно товарищ Кахетинский так радовался. Троицкий и тут его обставил: оказывается, товарищ Новосельский вовсе не был пьян и в медвытрезвитель попал случайно, по недоразумению. У него, видите ли, случился тяжёлый гипертоничесий криз, который по своим симптомам неопытная милиция ошибочно приняла за жесточайшее опьянение. Об этом красноречиво свидетельствуют официальные медицинские документы, оформленные как полагается. Не подкопаешься!.. И что?.. Думаете, товарищ Троицкий выпутался из беды?.. Ничего подобного!.. Нашего О.П. просто так, голыми руками, не возьмёшь!.. Гипертонический криз Героя сильно смахивает на самую настоящую фальсификацию, что, по мнению Олега Павловича, необходимо доказать во что бы то ни стало!.. С этой целью и отправил он меня сюда, в Краснознаменск, в служебную командировку, чтобы провести расследование, так сказать, на месте преступления. Я в областной прокуратуре следователем по особо важным делам состою, и подобные кульбиты мне не раз распутывать приходилось. Думал, за один день управлюсь, не вышло. У главного свидетеля – корреспондента, который фельетон написал, случилось несчастье: мать умерла. На послезавтра назначены похороны. Я, было, попытался к нему сунуться, пару вопросиков задать, но журналист оказался в тяжёлом психическом состоянии, и беседу нашу пришлось перенести на "после похорон". Но… ничего не поделаешь… Вот какие страсти кипят у нас в провинции, Павел Петрович!.. Вы, небось, и предположить не могли?..

– Признаюсь, не ожидал, – согласился тот. – Надо будет спросить братика, за что его так начальство не любит?

– Какого братика? – не понял Валериан Евгеньевич.

– Пётр Троицкий – брат мне. Родной, – признался Павел Петрович.

– Как это брат?!.. – задохнулся в изумлении его собеседник.

– Очень просто… Родители у нас, и матушка, и батюшка, общие. Так что роднее братьев на белом свете не бывает. Правда, не виделись мы с ним лет сорок… Чуть-чуть поменьше… Завтра, думаю, повидаемся…

– Почему вы меня не остановили?.. Почему сразу не сказали?! – закричал Зюзин, Даже оконные стёкла в рамах задрожали!..В голосе следователя по особо важным делам звучала чудовищная обида и… страх! Подлый, низкий, гадкий страх!..

– Так вы же не спрашивали, – съязвил Троицкий.

– Не спрашивал!.. Потому что предположить не мог, с кем дело имею!.. Ну, почему так не везёт мне сегодня?!.. Почему?!.. – он понимал, что сел в лужу, что сказанного назад не воротишь, и сокрушался так искренне, так глубоко и неподдельно, что становилось жалко этого несчастного человека. Не только на шахматной доске, но и в жизни он получил сегодня самый настоящий "детский мат".

– Ложитесь спать, Валериан Евгеньевич, – попробовал успокоить его Павел Петрович. – Говорят: утро вечера мудренее. И спасибо большое за подсказку.

– Я вам ничего не подсказывал!.. Не смейте даже думать об этом!.. Про товарища Кахетинского и Петра Петровича я сдуру сболтнул!.. Ну, пожалуйста, не предавайте меня!.. – он умолял, а по щекам его текли самые настоящие слёзы. – Вечно должником буду…

Но Троицкий не дал ему договорить:

– Что вы так всполошились?.. И вовсе я не о том!.. Я тут в догадках терялся, что брату на юбилей подарить. А вы мне подсказали – шахматы!..

– Это правда?.. – затравленно спросил следователь по особо важным делам.

– Клянусь! – Павел Петрович опять поднял правую руку.

Зюзин схватил её и даже попытался поцеловать. С трудом Троицкому удалось вырвать её из цепких лапок насмерть перепуганного гостя.

– Да не переживайте вы так!..

– Да-а!.. "Не переживайте"!.. Вам хорошо говорить!.. А мне-то каково?!.. Вся карьера… Да что там "карьера"!.. Вся жизнь рушится!.. Что Любочка скажет?!..

Судорожно рассовав по карманам пижамы шахматные фигуры и чуть не забыв доску, он стремглав кинулся из номера бывшего зэка. И потом из коридора ещё долго доносились его удаляющиеся причитания. – Любочка моя!.. Как ты права!.. Золотко моё!.. Не сердись!.. – только теперь он понял, что его ожидает по возвращении домой.

Когда за потерпевшим полное фиаско шахматистом закрылась дверь, Троицкий погасил свет и снова улёгся в кровать с твёрдым намерением поспать ещё хотя бы два часа. Впереди предстоял долгий и очень непростой день: "Именно сегодня решится моя судьба!.." Как ни звучало это пафосно и высокопарно, но на самом деле это было так.

И ещё один человек не спал в Краснознаменске этой ночью. Вернее двое: он и она. Семён Ступак и его несравненная Шурочка.

Как это часто бывает в жизни!.. Рядом с неутихающим горем светится несказанная радость!.. Рядом с безутешной потерей – сказочное обретение!.. Семён потерял мать, но, как это ни звучит жестоко, именно благодаря её смерти, он соединился со своей любимой и соединился навсегда.

В эту ночь Шурочка впервые осталась у него.

Он не смел об этом даже мечтать… Такое счастье казалось ему слишком несбыточным… Невозможным… Ведь Шурочка для него была не просто любимой. Она воплощала в себе тот недостижимый идеал, о котором слагали стихи, писали романсы, воплощали в красках или мраморе лучшие творцы, гении всего человечества. Беатриче, Анна Керн и Сашенька Крохина были женщинами одного порядка, и, если бы Ступак был наделён таким же поэтическим даром, как Данте или Пушкин, мир узнал бы, каким чудом, каким сокровищем была эта скромная библиотекарша из заштатного провинциального городка. И наверняка пришёл бы в восторг!.. Но стихи у Семёна были слабенькие, лучше всего ему удавалась гражданская лирика, и только поэтому мир ничего не знал о сказочных достоинствах избранницы Ступака.

Напрасно обыватели в большинстве своём считают всех журналистов наглыми, безсовестными людьми. Конечно, профессия накладывает на них свой отпечаток, и порой, чтобы получить нужное интервью или раздобыть сенсационный материал, корреспондентам приходится быть достаточно безцеремонными. Но не всем же!.. И Семён был исключением из этого всеобщего правила. Конечно, когда дело касалось работы, он мог и безтактность проявить, и даже изрядную наглость выказать, но в повседневной жизни был очень скромным, застенчивым человеком. Поэтому, когда Шурочка, потупив взор, спросила у него позволения позвонить маме и сообщить ей, что сегодня она не придёт домой ночевать, сердце его заколотилось так бешено, что, казалось, разнесёт грудную клетку вдребезги.

Опыт общения с женщинами у Ступака был очень скромный, если не сказать больше – ничтожный. Невинность он потерял в армии, но о том событии остались в памяти его только самые грязные, отвратительные воспоминания, и он предпочитал их не ворошить. После армии были у него две мимолётные связи, но рвались они быстрее, чем между ним и его партнёршами могло возникнуть хоть какое-то подобие серьёзного чувства. Поэтому Семёна с полным правом можно назвать целомудренным человеком. И Шурочка Крохина была, в сущности, его первой женщиной. Женщиной, с которой он испытал такой восторг, о котором невозможно говорить обыкновенными человеческими словами!.. Полёт в поднебесье и падение в бездну!.. Ощущение бездонного счастья и панический ужас перед тем, что счастье это может вот-вот закончиться крахом!..

Кто хоть раз любил по-настоящему, всем сердцем, всей своею душой, тот поймёт, что испытал в эту волшебную ночь собственный корреспондент областной молодёжной газеты "Смена" Семён Львович Ступак.

Потом они лежали в кровати, взявшись за руки, смотрели в потолок, на котором раскачивалась прозрачная паутина теней от дрожащих веток стоящей под самым окном липы, и говорили, говорили, говорили…

– Ты меня любишь?..

– Очень!..

– А ты всегда будешь любить меня?..

– Ты ещё спрашиваешь!..

– Вот так, как сейчас?..

– Всю жизнь!..

– И я тебе не надоем?..

– Что ты говоришь?!.. Ведь я совсем не могу без тебя.

– И я тоже… Я тоже совсем не могу…

– А я?!.. Думаешь, легко прожить хотя бы полдня в разлуке?..

– Очень трудно… Я знаю…

– Почти невозможно.

– Но теперь мы не будем с тобой расставаться.

– Ни за что!..

– Я буду всегда помнить, что у меня есть ты…

– А у меня – ты.

– И мы вместе…

– Как две половинки…

– Не хочу никаких половинок?.. Мы с тобой одно…

– И ты родишь мне сына… Обещаешь?..

– А вдруг получится дочка?..

– Дочка тоже неплохо, если будет такая, как ты…

– Я не знаю, смогу ли…

– Обязательно сможешь…

– Что ж, попробую…

– Но сына всё-таки лучше…

– Если сразу не получится, можно попробовать ещё!..

– Конечно, можно!..

– Ты согласен?..

– У нас будет целая куча детей!..

– Я люблю тебя!..

– Я люблю тебя!..

– Люблю!..

– Люблю!..

И нежные слова, слетавшие с разгорячённых губ, прерывались долгими поцелуями, и смелые руки дрожали в трепетных объятьях, и долгая ночь показалась им такой короткой!

Алексею Ивановичу Богомолову тоже не спалось.

Под дробный перестук вагонных колёс он в эту ночь, лёжа на своей любимой верхней полке, успел передумать столько всяких дум, что в другое время хватило бы на целый месяц.

"Как там в Дальних Ключах его Серёжка?.. Будет ли он скучать без отца и как встретит по возвращении?.. Неужели Валентина действительно помирать собралась, и он… Не дай Бог!., не успеет с ней проститься?.. Почему так трусливо, не по-мужски сбежал он от Галины?.. Даже "до свиданья" перед отъездом не сказал… Приедет ли в Краснознаменск племяш Павел?.. И как пройдёт его встреча с матерью? Ведь он с ней без малого сорок лет не виделся, а характер у сестрички, и это Богомолов знал не понаслышке, крутёхонек?.. Куда пропал Иван?.. И вообще, жив ли?.. Ежели Семивёрстов не солгал и на самом деле все улики уничтожил, Ивана давно уже должны были выпустить. Так куда же он подевался? Почему знать о себе не даёт?.. Или опять закатали в лагеря?.. Тогда… Ищи-свищи человека на необъятных просторах любимой родины!.. Удобное правило завела для себя наша любимая советская власть: посадит человека в лагерь лет эдак на десять "без права переписки"… И пропал родимый с концами. Это ведь всё одно, как живого в Кремлёвскую стену навечно замуровать!.. Только без таблички с золотыми буквами…" И, хотя не было у него оснований не доверять Семивёрстову Богомолов привык остерегаться людей с малиновыми околышами и очень за судьбу своего друга опасался.

Неспокойно было на душе у Алексея Ивановича, и в голову почему-то лезли одни только дурные мысли. И встреча с Вадиком Генкиным и его боевой подругой Кларой тоже была какая-то странная, неестественная. Конечно, взгляды на жизнь у них были разные. Репрессированный большевик и церковный староста храма Рождества Пресвятой Богородицы в Дальних Ключах вряд ли смогли бы найти общий язык, но в Советском Союзе такая ситуация встречалась сплошь да рядом, что, однако, не мешало людям жить бок о бок, не замыкаясь в себе и не проявляя к соседу явной вражды или злобы. Отчего же бывший земляк – юркий золотушный паренёк, каким запомнил его Богомолов, – так резко и неожиданно переменился, едва узнал, кто сидит напротив?.. И позже, на станции Узловая, где им обоим предстояло пересесть на другой поезд, ведь ехали они в один и тот же город, а именно в Краснознаменск, он всем своим видом давал понять, что они не знакомы. Да, разгадать логику человеческого поведения бывает порой сложнее, чем понять теорию относительности Эйнштейна. Люди в своих пристрастиях и поступках зачастую бывают удивительно непредсказуемы. Но это, наверное, и хорошо?.. Будь все под одну гребёнку стрижены, о чём неусыпно пеклось наше драгоценное начальство, скучно стало бы жить на этом свете, господа!..

Поезд остановился на какой-то станции. В вагоне была нестерпимая духота, и Алексей Иванович решил выйти на платформу, глотнуть свежего воздуха. Ночью подморозило, и клубы пара окутывали паровоз белым ватным облаком. Снег под ногами вкусно хрустел, а в звенящем воздухе стоял обычный для всех железнодорожных станций горьковатый запах угольного шлака.

"Запах странствий", – подумал Алексей Иванович и вздохнул полной грудью.

На соседний путь, пыхтя и отдуваясь, медленно подошёл встречный состав. С леденящим скрежетом завизжали тормозные колодки, и вагоны, дёрнувшись раз-другой, остановились.

По ступеням оледеневшей лестницы вагона, что остановился чуть правее Богомолова, цепляясь за скользкие поручни, на платформу осторожно спустился высокий худой старик в солдатской ушанке и широком, не по размеру, драповом пальто. Что-то в фигуре и повадках его было до боли знакомо.

– Господи!.. – чуть слышно прошептал Алексей Иванович, а потом уже закричал, рискуя сорвать голос. – Батюшка!.. Отец Серафим!.. – и побежал по перрону, скользя, падая, торжествуя.

– Алёшка?!.. – старик был удивлён ничуть не меньше. – Ты ли это?!..

Они обнялись.

– А я всё никак понять не мог, с чего это меня так на улицу тянет?.. И тут Божий промысел проявился!.. Видать, очень нужно было Ему нас с тобой свести!.. Ты как здесь оказался?..

– Еду к сестре в Краснознаменск. Но ты-то!.. Ты-то!.. Как же так?.. Вот неожиданность! Значит, они всё-таки выпустили тебя?!..

– Два месяца и три дня до конца срока не досидел, – усмехнулся старик. – Пожалели… Реабилитировали из-за отсутствия состава преступления.

– Вот и славно!.. Вот и хорошо!.. – радовался Алексей Иванович. – И куда же ты теперь?..

– К нам, домой, в Дальние Ключи. Слава Богу, к Рождеству поспею, служить начну!.. Кто теперь в храме у нас, вместо меня?

Богомолов ответил не сразу: очень уж не хотелось отца Серафима огорчать:

– Закрыли наш храм, батюшка… На Покров приехало начальство из района, и…

– Ах, беда-то какая!..

– Но у меня запасные ключи от храма остались, так мы всю утварь и иконы, что унести можно было, по домам укрыли, – начал успокаивать священника Богомолов.

– И что же, начальство?.. Неужто сквозь пальцы на всё это ваше хулиганство посмотрело?..

– Так его у нас в селе с Покрова и не было. Видать, перед теми, кто над ними сидит, отчитались, галочку поставили… На том и угомонились.

– Ну, и ладно, – Серафим понимал, времени у них в обрез, не один так другой поезд вот-вот тронется, а расспросить о многом хотелось. – А у тебя, что за нужда приспичила сестру навещать? Мнилось мне, вы с ней не шибко дружили?..

– Телеграмму прислала, помирать собралась, зовёт проститься.

– А старшого сына своего Павла тоже к одру своему позвала? – спросил старик.

– Очень просила, чтобы я его с собой привёз.

– Вот-вот!.. – в голосе отца Серафима прозвучала тревога. – И что же он? Едет?

– Я ему письмо написал, – ответил Богомолов. – Думаю, в одно время мы с ним в Краснознаменске окажемся.

– Так я и знал!.. – батюшка полез во внутренний карман пальто и достал оттуда чуть помятый конверт. – Я тут Павлу письмишко накатал, не знал только, куда отправлять. Будет оказия, передай.

Паровоз, что тащил за собой состав, в котором ехал Богомолов, низко и протяжно загудел, затем дёрнул его раз-другой и, недовольно сопя, фыркая паром, медленно тронулся от платформы.

– Батюшка, я побежал! – Алексей Иванович порывисто обнял старика и кинулся к своему вагону.

– Павла!.. Павла береги!.. – кричал ему вслед священник. – Мнится мне, большая беда его ожидает!.. Как бы несчастья какого не случилось!..

Когда по обледенелым ступенькам, уже на ходу, запыхавшийся Богомолов с превеликим трудом забрался в вагон, пожилая заспанная проводница недовольно пробурчала:

– С виду солидный человек вроде, а ведёте себя… Право слово, хуже пацана какого!..

Ни слова не говоря, Богомолов осторожно, чтобы никого не разбудить, залез на своё двадцать шестое место и, откинув голову на жёсткую волосяную подушку, задумался. Опять безпокойные мысли заворочались у него в голове… Что имел в виду отец Серафим?.. Про какую беду говорил?.. И что за несчастье может случиться с его племянником в тот самый момент, когда он, наконец-то, нашёл свою семью?.. Ни на один из этих вопросов ответа у него не было. Соблазн посмотреть, что писал в письме к Павлу батюшка, был велик, но совесть не позволяла даже мельком заглянуть внутрь конверта. Мысли путались, мешались одна с другой, от этого в голове образовался настоящий клубок, распутать который не представлялось никакой возможности, и, может быть, именно поэтому Алексей Иванович наконец-то, забылся тревожным сном. Снились ему Дальние Ключи, и смеющийся Серёжка, и отец Серафим в солдатской ушанке, и ласковые поцелуи Галины, и стук деревянного протеза Егора, который на самом деле поутру оказался дробным перестуком вагонных колёс.

9

Последнее время Зинаида почти каждую ночь просыпалась под утро с ощущением жуткого безпокойства и потом долго, часа два, ворочалась в постели, сбивая в комок совершенно измятую простыню. Это было мучительно. Наконец, забывалась ненадолго тревожным сном и выходила к завтраку невыспавшаяся, раздражённая, с головой, похожей на чугунный котёл, который натужно гудел, и крохотная жилка в виске стучала, отдаваясь противной тягучей болью в затылке.

Вот и сейчас она свесила ноги с кровати и посмотрела на часы: стрелки показывали без двадцати четыре.

Ну, за что ей такое наказание?!.. Вроде бы никаких видимых причин для волнений у неё не было, но сердце ныло и сжималось от недоброго предчувствия. Странное чувство какой-то тревоги ни с того ни с сего охватывало её, промозглым ознобом.

И тут она вспомнила!.. Вспомнила о своей прошлогодней поездке к старице Февронии, вспомнила о её пророчестве и сразу всё объяснилось само собой.

В конце февраля тайком от родных ездила она к знаменитой отшельнице. Свекрови и Петру сказала, будто едет в Москву на консультацию к профессору по поводу своей женской болезни, а сама отправилась под Клин, в глухую деревню на Волге, где жила старица. Узнала она о её существовании случайно от портнихи Натальи, услугами которой время от времени пользовалась. Наталья, нестарая ещё женщина, потерявшая мужа в самом конце войны, его убили девятого мая в Праге, искренне сочувствовала горю Зинаиды. На своём горьком опыте знала, каково это – за сыном-инвалидом ходить. У самой-то было трое сыновей: один, краше другого – и статью, и лицом все трое в красавца-отца пошли. Вот только со старшим беда случилась: в армии, во время учений, разорвалась у него в руках граната, и остался двадцатилетний парень без обеих рук. Осколками всё тело изрешетило, но – чудо! – выжил! Как хирург, что его оперировал, ей потом сказал: "Ваш сын в рубашке родился!.. Ни одного серьёзного ранения, одни царапины только". Это Господь его спас!.. Без сомнения… И стала Наталья после этой трагедии глубоко верующим человеком.

Каждый к Богу своей дорогой приходит. Один с молоком матери веру в Него впитывает, а для другого должно случиться что-то необычайное, чаще всего беда какая, чтобы ощутил он: без Господа ничего не может смертный на этой земле.

– Феврония чудеса творит! – убеждала портниха свою клиентку. – И хотя лечит всего лишь святой водой и лампадным маслицем, многие, даже безнадёжные, из её кельи здоровее прежнего выходят. Я три раза была у неё. Руки Олежке она, само собой, приделать не может, но душу спасла: к жизни нормальной и меня, и сыночка моего вернула. А то ведь, честное слово, жить совсем не хотелось. Руки думала на себя наложить. Поезжай, убедишься. Только не смотри, что она сама калека, с постели не встаёт. Духом она нам с тобой сто очков вперёд дать может!..

И Наталья поведала ей горестную историю жизни знаменитой старицы.

В самом раннем младенчестве, ей и шести ещё не было, мать Февронии в родах померла, и на девчоночку такая тоска напала, что целыми днями скулила она тихонечко, к щеке матушкин платок прижимая. И отчим тоже никак успокоиться не мог: каждый день до полного безчувствия поминал свою благоверную. И вот как-то выпивал он с собутыльниками и надоело мужику, что девчонка в плаче заходится не переставая. Вот он по злобе хмельной и выкинул её в сарай. Да так ловко у него это получилось. Девчонка ударилась спиной о поленицу дров, что у задней стены сложены были, тяжёлые поленья посыпались на неё сверху, и… плач прекратился. Совершив этакое непотребство, отчим, довольный, вернулся в избу к заждавшимся собутыльникам…

А что же Февроньюшка?.. Неведомо как, но выкарабкалась дечонка из-под дровяного завала и в этом самом сарае без одежонки тёплой, без еды человеческой от зимы до зимы, почти целый год прожила. Питалась вместе с поросятами из корыта, а воду дождевую в консервную банку собирала. И всё бы ладно, вот только ножки ей дубовые поленья в трёх местах перебили, и стала она на всю жизнь калекой: от удара на спинке её горбик небольшой вырос, а поломанные косточки без врачебного ухода срослись не так, как должно, и потому ходить Фероньюшка совсем не могла. Так… еле-еле с одной ножки на другую преваливалась.

А, как сильные холода настали, Февроньюшка из сараюшки к воротам монастыря, а это километра два будет, если не более, на изувеченных ножках своих доковыляла. "Не в грязном хлеву со свиньями в обнимку, а рядышком с Господом помереть уж больно хотелось", – так сама говорила. Но не дали сёстры таковому злодейству свершиться. Накормили несчастную, отогрели и при монастыре жить оставили. Вот было счастье для калеки несчастной!.. В тепле, а главное, в любви жить она стала. Но не вечно этакое счастье продолжаться может: пришли большевики, монастырь закрыли, всех монашек и Февроньюшку заодно с ними за монастырские ворота выгнали. И разбрелись сестры в разные стороны, куда глаза глядят. Но четыре монахини: Татьяна, Мария, Евдокия и Фёкла – дружка от дружки отрываться не захотели и основали в Устье, так деревня называлась, куда они от озверевших болыцевиков сбежали, тайный скит. И Февронию с собой прихватили. В аккурат перед их приходом умерла в селе одинокая девяностолетняя старушка Агния, и дом её стылым стоял. Вот и поселились в нём сёстры. Собрали иконы, какие смогли достать, жить стали по монастырскому уставу в благочестии и чистоте. Слух о том, что в Устье появились угодившие Господу монахини, сначала по уезду, затем по всей губернии и того дальше разнёсся, и потянулись к ним из разных уголков земли Русской люди, лишённые веры и церковного уюта. К тому же у Февронии дар врачевательства открылся, многих недужных она от лютой хвори спасла, и стал потайной скит знаменитым!.. А со временем и церковная власть вынуждена была их признать: благословила.

Теперь сестры, все четыре, уже лет семь как померли одна за другой, осталась в скиту одна Феврония. Но послушание по сию пору несёт и простым смертным в беде помогает.

– Поезжай… – заключила свой рассказ Наталья. – Хуже не будет.

Зинаида никогда не была верующим человеком, но тут вдруг послушалась, наврала всем про профессора и поехала. Сначала в Москву, потом на электричке до Клина, а оттуда уже на попутке в Устье, и как по дороге выяснилось, не одна она к старице направлялась. Пожилой мужчина и три женщины разного возраста стали ей попутчиками. С грехом пополам добрались они до деревни, а тут их, оказывается, ждали уже. Идут они по улице, навстречу – женщина в белом платке, улыбается приветливо так, радостно и ещё издали спрашивает.

– Вы к нашей матушке?

Удивились приезжие.

– К ней… А вы, как узнали?

– Секрет, – отвечает та, а сама смеётся. – К кому же, как не к матушке, столько городских сразу понаехало?.. У нас в деревне что ни день, то гости, и все к нашей Февроньюшке за помощью спешат. Пойдёмте, я вас провожу.

Дом, в котором помещалась келья знаменитой старицы, оказался обыкновенной деревенской избой. На лавочке у палисадника сидели женщины, все в белых платочках, и смотрели на гостей приветливо, даже ласково. Зинаида, ожидавшая встретить здесь чёрные платки и строгие каменные лица, смутилось. Как же так?.. В её представлении всё, что связано с монастырём, должно быть суровым, аскетичным и обязательно чёрным. А вышло-то совсем наоборот.

– Здравствуйте!..

– С приездом!..

– Доброго вам здоровья!..

Женщины, улыбаясь, протягивали им свои натруженные ладони, но рук не пожимали, а лишь деликатно касались ухоженных городских ладошек.

– Есть кто у матушки? – спросила провожатая.

– Одни они… Одни, – первой кинулась отвечать маленькая бойкая молодуха. – Гостей, вас то есть, с самого утра поджидают.

Приезжие удивились, откуда кто-то мог знать об их приезде, но вида не подали и ни слова не сказали. Через тёмные тесные сени вошли в большую просторную горницу, а там…

На чисто белённых стенах висело великое множество икон, больших и маленьких, и перед каждой теплилась зажжённая лампадка. Маленькие огоньки мерцали трепетным светом, отчего в комнате было как-то удивительно празднично, радостно.

В углу, под иконой Казанской Божьей Матери, на узкой железной кровати вся в белом, сложив поверх белоснежной простыни сморщенные ручонки, лежала крохотная, высохшая старушка. Право слово, живые мощи. Вернее, даже не лежала, а полусидела в больших пуховых подушках и смотрела на вошедших. Прозрачные глаза её светились лаской, согревали, притягивали…

– Что же это вы припозднились так? – спросила, не укоряя вовсе, а сочувствуя. – Я вас совсем заждалась…

Гости стали оправдываться: мол, электричка из Москвы поздно пришла, и ближайший автобус в Устье идёт только вечером, а попутку никак поймать не удавалось.

– Это ничего, ничего, – стала гостей успокаивать. – Вы не тревожьтесь так, а лучше на лавочку садитесь. Вон на ту… Напротив, чтобы я вас всех видеть могла, а вы – меня.

"Какая удивительная старушка… – подумала про себя Зинаида. – И в чём только душа держится?.."

– Вы не думайте, что я такая уж убогая, – как бы отвечая на её мысли, тихо проговорила старица. – Здоровье не в теле, а в душе человеческой заключается. На иного посмотришь, бугай бугаём, а душенька-то прогнила вся насквозь. Ржой, тленьем покрылась, того и гляди, пропадёт человек… Навеки погибнет…

Зинаида в очередной раз поразилась.

" С этой бабулькой надо быть осторожной", – решила про себя.

– Тут ко мне вчера молодёжь приезжала, пятеро студентов из МГУ. Философию изучают. Бойкие такие, начитанные, а главное – очень уж уверенные… И всё-то они знают, и никаких сомнений в своей правоте не испытывают… Всё пытались мне доказать, что никакого Страшного Суда нет и конца света тоже, и ада, и рая заодно. Дескать придумали всё это тёмные предки наши, поскольку в университетах не упились и образования не имели. И на каждую свою душепагубную теорию у них местечко из Святого Писания приготовлено: целыми страницами наизусть шпарят. Эх, это бы их рвение да на учёбу направить, а не на учительство!.. Мне даже завидно стало. Я-то всю свою жизнь перед Богом, как осиновый листок дрожала, Страшного судилища боялась: не так живу, думала. А эти ребятишки страха не имут. Что им ответить?.. Как слепые глаза настежь раскрыть?.. Думала, думала и придумала: "А вы когда-нибудь беса видели?" – спрашиваю. Они обиделись даже: "Мы с вами, бабушка, всерьёз, а вы с нами, шуточками. Все эти сказки про чертей и бесов хороши, чтобы несмышлёных младенцев пугать." "А вы назад оглянитесь, увидите. Вона, за вашими спинами сидит и подзуживает вас, и подзуживает…" Студенты обернулись, а там на комоде кот мой Мурзик как зашипит на них!.. А следом на кроватку мою в ноги сиганул и клубочком свернулся. Посмеялись студентики малость, однако бодрости у них, смотрю, поубавилось… "Вы зачем ко мне пришли? – спрашиваю. – Чтобы я вашим глупостям поверила?.. Ну, нет! – говорю. – Тут я вам не помощница, потому как верую и от веры своей отрекаться не собираюсь. А про беса я вам не шутки ради сказала. Мне не верите, перечитайте Игнатия Брянчанинова. Тоже учёный человек был, не глупее вас". И примолкли мои студентики. Думали с тёмной необразованной бабулькой дело имеют, а она, глядите, Брянчанинова вспомнила. Вот и нечего им ответить-то. Имя это для каждого православного человека дорогое, они, может быть, и слыхали, только читать-то так и не довелось. Да и зачем?.. О вере вроде бы легко говорить – как проверить, где правда? Ты одно видишь, я – другое. Только студентики эти глазами близорукими смотрят, а надо бы сердцем… Душою… Истина, на бумаге изреченная, – ложь, потому как только в вере может она человеку открыться… Да и то не всякому… Вот этого они-то и боятся больше всего на свете: неучами да профанами прослыть. Потому как истинное знание – Бог!

Феврония замолчала и прикрыла глаза. С минуту она лежала неподвижно: казалось, заснула. Гостям стало неловко, они переглянулись – что делать? Неужели на этом их встреча со старицей закончилась?.. Кое-кто даже уходить собрался… Но тут она тихо проговорила, не открывая глаз:

– Выйдите все… На крылечке подождите… А мне… с тобой поговорить надо, – и прямо, не мигая посмотрела на Зинаиду, отчего та вздрогнула и напряглась вся. Остальные послушно встали и чуть не на цыпочках вышли из горницы.

– Тебя как зовут, бедная моя?..

– Зинаида, – дрожащим голосом ответила та. Неведомо отчего, но в глазах её стояли слёзы.

– Что ж ты так долго не ехала?.. – спросила ласково, нежно.

– Я же про вас только совсем недавно услышала!.. – Зинаида пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания. – Мне Наталья случайно всё о вас рассказала… Это, чтобы вы знали, портниха моя… – и вдруг не выдержала и разревелась. В голос, не пытаясь сдержать себя.

– Вот и ладно… Вот и ладно… – Феврония коротко перекрестила свою гостью. – Ты не бойся, поплачь… Поплачь… Облегчи душеньку-то свою. Знаю, каково на себе этакий груз таскать… Небось, не с кем поплакаться?..

– Не с кем, матушка, – горестно созналась Зинаида. – А как вы про мой великий грех узнали?..

– Ты сама мне его открыла в мыслях своих. Вот мне и передалось, – объяснила старица. – Ты не бойся, всё мне поведай. Избавь себя от муки сердечной.

И, не отдавая себе отчёта в том, что говорит она с совершенно незнакомым, чужим ей человеком, Зинаида выложила перед старицей всё, что накопилось у неё на душе в эти долгие девятнадцать лет.

Вслед за последними её словами в горнице воцарилась тишина. Матушка долго молчала, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Зинаиде показалось, прошла целая вечность.

– Одно в твоих обстояниях немедленно поправить надо: крести сына, – неожиданно строго, даже резко, проговорила Феврония. – Как от меня вернёшься, на другой же день крести. Иначе ничем помочь тебе не смогу. Молитва моя к Господу дороги не найдёт. А как крест на него наденешь, сразу облегчение получишь… Поняла меня?..

– Поняла, – послушно согласилась Зинаида.

– Стёпа! – позвала старица, и голос её оказался вдруг сильным, молодым. Дверь в горницу приоткрылась, и на пороге показалась молодая женщина, почти девочка, всё в том же белом, как у всех, платочке на голове и с бездонно-голубыми глазами.

– Что вам, матушка? – спросила, не входя в комнату. Видно знала, всё одно придётся просьбу старицы выполнять.

– Принеси водицы бутылочку и маслица, что в квадратном флакончике, – распорядилась старушка.

– Слушаю, матушка, – ответила девушка и тихо прикрыла за собой дверь.

– После того, как сына окрестишь, давай ему каждое утро чайную ложку святой водицы, но только натощак, и при этом молитвы читай – "Святому Духу", "Богородице Дево, радуйся…", "Трисвятое" и "Отче наш". А вечером, перед сном, помажь его маслицем – на лбу и на руках крест начерти – и читай молитву "Честному и Животворящему Кресту". А как уснёт, три канона над ним обязательно надо прочитать: "Покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу", "Молебный ко Пресвятой Богородице" и "Канон Ангелу хранителю". И так – целую седмицу. Но запомни – всё это совершать можешь только после того, как сына окрестишь.

Вернулась Стёпа и подала матушке бутылку зелёного стекла со святой водой и пузырёк с маслицем.

– Подойди ко мне! – позвала Зинаиду Феврония. – Стань на колени и голову преклони.

Та послушно исполнила всё, что ей приказано было, а матушка, возложив на неё руку, зашептала слова молитвы, смысл которой разобрать Зинаида никак не могла. Да она и не пыталась. Ей и того довольно было, что выслушали её, не оттолкнули. И растаяла её душа, успокоилась. Мир и покой неведомо каким образом снизошли на неё.

Закончив читать, старица взяла её за руку и, глядя прямо в глаза, проговорила медленно и раздельно.

– Мнится мне, жив твой муж…

– Как жив?!.. – эти слова ударили Зинаиду в самое сердце. – Девятнадцать лет от него ни слуху, ни духу!..

– И не такие чудеса по воле Господа свершаются. Бывает и покойники оживают.

– Нет… Нет, не верю… – на бедную женщину жалко было смотреть.

– Ко всему будь готова и смиренно Бога моли, чтобы даровал тебе прощение за то, что забыла его, в покойники записала. Но пуще всего, сына береги!.. Сдаётся мне, самый тяжкий крест на его долю выпадает. Ему одному за все ваши грехи отвечать перед Господом придётся.

И опять на сердце Зинаиды навалилась тяжесть. С этой ношей душевной возвращалась она домой. Понимала, не легко будет ей волю матушки Февронии исполнить. Во-первых, свекровь при словах "вера и Бог" дрожать от негодования начинала, а во-вторых, Матюша был настолько наивно простодушен, что скрыть от бабки факт своего крещения, оставить такое важное событие втайне от неё вряд ли смог бы. Как бы мать его об этом ни упрашивала. Вот почему решимость её таяла тем быстрее, чем ближе она подъезжала к дому. А при встрече с Валентиной Ивановной и вовсе решила отложить решение этого вопроса "на потом". Спрятала подальше бутылку со святой водой и пузырёк с маслицем, успокаивая себя тем, что ведь жили они до сих пор без помазанья елеем и без обязательного чтения канонов, и – ничего!.. Живы остались?.. Остались… Нечего зря горячку пороть.

Но сегодня, в это раннее зимнее утро, жуткая тревога за сына всколыхнула вдруг всё её существо и заставила мучительно метаться по смятой постели.

"Матерь Божия!.. Царица Небесная!.. Спаси, сохрани и защити моего бедного мальчика!.." – раз за разом повторяла она, как в бреду, и слёзы катились по её воспалённым щекам, и сердце бешено колотилось в груди, а ужас, вызванный страшным предчувствием, не проходил, а напротив, заполнял всё пространство вокруг, вырастая до размеров кошмара.

Она не выдержала, вскочила с постели и, как была, в одной ночной рубашке, бросилась в комнату к сыну.

Одеяло сползло на пол. Матюша замёрз и, как бездомный щенок, свернулся калачиком, поджав колени почти к самому подбородку. Зинаида осторожно укрыла его. Он заворочался во сне, зачмокал губами, повернулся на спину и блаженно вытянул затёкшие ноги.

Обезумевшая от животного страха мать опустилась на пол подле его кровати и прижалась воспалённой щекой к тонкому мальчишескому кулачку, что высовывался из-под края одеяла.

И вдруг сладкая нега, неизъяснимое умиротворение спустилось на неё неведомо откуда. Слёзы продолжали бежать по её щекам, но теперь уже это были слёзы счастья. Она закрыла глаза и, отдав себя на волю блаженству материнской любви, погрузилась в глубокий сон.

Когда утром Пётр Петрович заглянул в комнату к Матюше, то увидел трогательную картину: мальчишка, недовольно сдвинув на переносице тонкие брови, угрюмо сопел, а рядом, на полу, сидела его мать с зарёванным лицом и… улыбалась.

С утра третьего января тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, подъезд дома первого секретаря Краснознаменского горкома партии, невольно вызывал в памяти безсмертные строки Николая Алексеевича Некрасова: "Вот парадный подъезд. По торжественным дням одержимый холопским недугом целый город с каким-то испугом подъезжает к заветным дверям".

Ровно в восемь раздался первый телефонный звонок. Второй секретарь горкома Мяздриков, опережая всех, успел раньше других поздравил своего партийного босса:

– Здоровья тебе, Пётр Петрович. Это главное. Ну, а ещё хочу тебе пожелать спокойствия и душевного равновесия. Не трать ты своих драгоценных нервов по пустякам. Учти, нервные клетки не восстанавливаются.

– Спасибо за добрые пожелания, Борис Ильич. С сегодняшнего дня торжественно клянусь сохранять олимпийское спокойствие даже на обкомовской плахе под топором товарища Кахетинского.

В ответ Мяздриков рассмеялся.

– Ты что, не веришь? – в голосе Троицкого прозвучала деланная обида.

– Уж больно ты горяч, Пётр Петрович. Или я неправ?..

– Абсолютно. Я холоден, как собачий нос.

– Ладно, поживём – увидим. Ты мне лучше скажи, куда наш принципиальный журналист подевался? Помнится, именно к твоему юбилею он обещал статейку в "Смену" тиснуть, чтобы всем нашим недоброжелателям, а главное, товарищу Кахетинскому нос утереть?..

– У бедолаги мать умерла. Завтра похороны. Сейчас ему не до этого.

– Жаль… Очень жаль… Не вовремя матушка его скончалась, могла бы пару деньков и перетерпеть, подождать, пока её драгоценное чадо свой долг перед нами выполнит. Олег Павлович, наверняка, сегодня на торжестве в "Нефтехимике" появится, и было бы весьма эффектно под нос ему ступаковскую заметку сунуть. Мол, "не угодно ль этот финик вам принять"?.. Увы!.. Красивый ход конём, то есть Ступаком, не получился!..

– Будет тебе о такой ерунде сожалеть. Кахетинского пожалеть надо: опростоволосился наш идеолог. Небось, локти себе до сих пор кусает. Как бы руку не отгрыз!..

– Уж кого-кого, а эту паскуду, извини, я жалеть не сбираюсь!.. У меня к нему свой счётец имеется. А я не привык в должниках ходить.

В дверь кабинета осторожно, но настойчиво постучали.

– Извини, Борис Ильич, не могу говорить: домашние пришли поздравлять. В десять буду в горкоме. Пока, – и, повесив трубку, громко крикнул. – Войдите!..

Дверь настежь распахнулась и на пороге выстроилось всё его семейство с Валентиной Ивановной во главе. После обычных в такие дни восклицаний, объятий и поцелуев началось торжественное вручение подарков. Капитолина подарил ему любимый пирог с брусникой, Савва – стальную фляжку с отборным грузинским коньяком, мать – рубашку, Зиночка – тёплый свитер собственноручной вязки, а Матюша – маленькую шкатулку из картона с наклеенными на крышку речными ракушками в форме цифры пятьдесят. Он склеил её сам и очень этим гордился. Ну, а затем все отправились в столовую завтракать. Правда, толком поесть Петру Петровичу так и не удалось: телефон звонил не умолкая, к тому же начиная с половины девятого Капитолине приходилось поминутно бегать в прихожую, чтобы впустить в дом очередную порцию визитёров, желавших персонально засвидетельствовать юбиляру своё почтение. И каждый почитал своим долгом поднести юбиляру адрес. Кто побогаче, у того папка была кожаная, чуть победнее – дерматиновая, а уж совсем нищие и картонными не брезговали. И все, естественно, с подарками. Таким образом за какие-то сорок минут у Петра Петровича скопилось два чайных сервиза, один – обеденный, восемь хрустальных ваз, две настенных тарелки с изображением штурма Зимнего, заводской пейзаж местного живописца в золочёной раме метр на полтора и с полдюжины фаянсовых бюстиков Владимира Ильича. Все, как на подбор – один к одному!.. Все лысенькие, гладенькие, хоть сейчас поезжай на базар и начинай торговать, в барыше останешься.

Но главный "подарок" поджидал Троицкого чуть позже. Он уже собрался было ехать в горком, как прозвенел телефонный звонок. Капитолина, выполнявшая в это утро роль личного секретаря, торжественно произнесла:

– Квартира Петра Петровича Троицкого. Слушаю вас! – как вдруг переменилась в лице и испуганно прошептала:

– Там чего-то Борис Ильич орёт, а чего – не разберу…

Пётр Петрович выхватил из её рук телефонную трубку.

– Что случилось, Борис Ильич?!.. Да… Да… Понял… Еду!..

– Пётр!.. Что?!.. – Зинаида первой поняла: произошло что-то экстраординарное.

– На химкомбинате пожар! – уже на ходу бросил Троицкий и выбежал из дома.

По улицам Краснознаменска туда, в Заречье, где поднимались к небу огромные клубы чёрного дыма, уже мчались, пронзительно воя, пожарные машины и кареты "Скорой помощи". Сидя на переднем сиденье горкомовской "Победы" рядом с невозмутимым, как всегда, Саввой, Пётр Петрович повторял про себя одно и то же: "Только бы жертв не было!.. Только бы не было жертв!.." Для него этот пожар в день рождения был недобрым знаком.

За два квартала до комбината уже был выставлен милицейский кордон: курсанты местной милицейской школы, все в противогазах, вытянулись поперёк улицы, и сам подполковник Кудлай лично следил за тем, чтобы даже мышь не проскользнула туда, где через плотную завесу чёрного ядовитого дыма пробивались оранжевые языки пламени. Впрочем, заслон этот был выставлен скорее для проформы. Кто добровольно станет соваться в самое пекло?!.. Напротив, от комбината в сторону центра города двигалась толпа беженцев. Прихватив с собой всё самое ценное и необходимое, люди торопились поскорее покинуть опасную зону. Кто нёс в руках чемодан, кто катил детскую колясочку, доверху набитую домашним скарбом, и толпа эта живо напомнила Троицкому картины недавнего прошлого, времён Отечественной войны.

– Пётр Петрович! – прокричал Кудлай. – Возвращайтесь назад!.. На комбинат я вас не пущу!..

Из всех милицейских чинов лишь Пётр Васильевич был без противогаза. Не смогла наша "оборонка" создать хотя бы один экземпляр, который пришёлся бы впору для такого слишком… обширного лица, каким было лицо главного милиционера Краснознаменска, и от этого товарищ Кудлай задыхался и жестоко кашлял.

– Из-за чего загорелось? – прохрипел Троицкий. Едва он вылез из машины, как тут же почувствовал сильное удушье от едкого дыма.

– Трудно сказать. Скорее всего, короткое замыкание.

– Что горит?..

– Второй корпус. Пожарники бьются, чтобы огонь на третий не перекинулся…

– Жертвы есть? – этот вопрос волновал Петра Петровича больше всего.

– Должно быть, есть, но сколько, сказать трудно. Сначала потушить надо… Потом будем разбираться…

– Бориса Ильича видел?..

– С полчаса назад в кабинете у Куницына. Там они какой-то штаб создали: "По ликвидации последствий", кажется, так называется. Хотя проку от этого… Какие последствия?!.. Мы о них пока только мечтать можем…

Троицкий с силой захлопнул дверцу "Победы".

– Гони в заводоуправление!.. – приказал Савве, который по-прежнему хранил абсолютное спокойствие.

В кабинете директора комбината собралось довольно много ответственных, наделённых различными полномочиями людей. От их воли зависело очень многое, если не всё, но собравшиеся почему-то молчали, и в воздухе висела зловещая тишина. Директор комбината Виталий Андреевич Куницын коротко кивнул вошедшему Троицкому и вновь отвернулся к окну, за которым что-либо разглядеть было практически невозможно. Густая пелена дыма заволокла всё вокруг.

– Кого хороните? – неестественно бодро спросил Пётр Петрович.

Все вздрогнули, обернулись.

– Меня, – усмехнулся директор. – Думаю, лет пять жизни на казённых харчах мне теперь обезпечено.

– Ну, это бабушка ещё надвое сказала, – попробовал снять напряжение Троицкий, но никто его не поддержал. Все помрачнели ещё больше.

– Не знаю, что там сказала тебе твоя бабушка, а вот моя интуиция мне подсказывает: место на нарах мне уже приготовлено, – сказал, как отрезал, Куницын. – Илья Ильич может подтвердить – дело уже возбуждено. – Он сказал это с едкой иронией и с ударением в слове "возбуждено" на втором слоге, как это обычно делают судейские или милиционеры. – Товарищ прокурор, ведь возбуждено?..

Илья Ильич подтверждать не стал, но и спорить тоже не собирался. Промолчал, и всё.

Куницына и Троицкого связывали давние приятельские отношения, они дружили семьями, и для Петра Петровича невыносимо было видеть, как переживает, как страдает его друг. Тем более, – безвинно. Конечно, он понимал: наказание для Виталия Андреевича последует незамедлительно. Таков порядок!.. Но ведь не может директор огромного комбината уследить за каждой электрической розеткой, за каждым нерадивым работником. Такое никому не под силу. Однако в Советском Союзе в системе производственных отношений это никого не волновало. В самом деле, не наказывать же за многомиллионный ущерб какого-то электромонтёра!.. Нет, тут должна была полететь с плеч голова повыше рангом, и, если не удастся установить вину начальника цеха или, на худой конец, участка, отвечать придётся самому директору. Чтобы другим неповадно было!..

Так было всегда!.. Так будет и впредь!..

– Пётр Петрович! – из угла кабинета раздался тихий голос Бориса Ильича. – Из-за всех этих, мягко говоря, неприятностей, мы совершено забыли тебя поздравить. С днём рождения, дорогой ты наш партийный секретарь!..

Собрание молчавших до сей поры ответственных и очень серьёзных людей внезапно оживилось.

– С днём рождения!..

– С юбилеем!..

– Здоровья тебе!..

– Удачи!..

И все потянулись лобызать именинника.

Последним обнял его Куницын.

– Извини, подарок за мной. Я тебе его сегодня в ДК на торжественном вечере собирался вручить.

– Не будет никакого торжества, – отмахнулся Троицкий.

Всплеск всеобщего энтузиазма сменился всеобщим недоумением.

– Как это не будет?!.. – тихо спросил из своего угла Мяздриков.

– Очень просто. Не могу же я веселиться, шампанское пить и гопака отплясывать, когда в городе такая трагедия!..

– Во-первых, никакой трагедии пока не произошло. Несчастный случай – да, но не больше, – по всему было видно, что Борис Ильич крайне недоволен, если не сказать больше. – А во-вторых, машину на полном ходу не так-то просто остановить. Надеюсь, ты пока никаких распоряжений на этот счёт не отдавал?

– Пока нет, но собираюсь.

– И думать не смей!.. – в голосе Мяздрикова зазвучали стальные нотки. – Ишь, чего выдумал!..

– Ну, знаешь ли!.. – Троицкий завёлся всерьёз. – Позволь мне самому решать, о чём я могу думать, а о чём – нет!..

– Хорошо… Хорошо! – Борис Ильич вроде бы пошёл на попятную. – Только объясни мне, дураку, как ты собираешься это сделать?.. Позвонить в обком и просить "хозяина", чтобы сегодня он не приезжал к нам?.. Да?!..

– Я не собираюсь отчитываться перед тобой… – начал было Пётр Петрович, но Мяздриков не дал ему договорить.

– И слёзно умолять немедленно отправить депешу в Москву, чтобы Верховный Совет немедленно отменил свой указ о награждении тебя орденом Трудового Красного знамени?!. Ты, кстати, газеты сегодняшние читал?..

– Не до того было, – проворчал Троицкий. Предисполкома своими вопросами поставил его в тупик.

– А зря!.. – не унимался Борис Ильич. – Там указ этот уже опубликован, и не только Краснознаменск, но и вся наша необъятная родина знает о твоём награждении. Так что рискни всё вспять повернуть и Кахетинскому в очередной раз козыри против себя раздать.

И во второй раз цепочка ответственных товарищей потянулась обнимать и поздравлять несчастного, совершенно сбитого с толку юбиляра.

– С наградой, Пётр Петрович!..

– Ты её заслужил!..

– С тебя причитается!..

– Да уж!.. Это тебе не "Знак почёта"!..

В кабинет без доклада не вошёл, а ввалился перепачканный сажей, с обгоревшей полой шинели и следами ожогов на руках запыхавшийся майор. Первым делом он налил себе из графина, что стоял на столе для заседаний стакан воды, жадно с бульканьем и утробными вздохами выпил его, потом оглядел всех собравшихся, улыбнулся и сказал:

– Пожар локализовали!.. Угрозы для третьего корпуса нет… Теперь тушить начали.

Потом посерьёзнел и с горечью добавил:

– Пётр Васильевич угарным газом отравился… Его "Скорая" в больницу отвезла!.. Положение критическое… очень сильное отравление!..

Несмотря на столь печальное сообщение, все вздохнули с облегчением.

– Жертвы есть? – с нескрываемой тревогой спросил Троицкий.

– Потушим – узнаем, – коротко резюмировал майор.

К обеду пожар в основном был потушен и все, кто был в кабинете директор комбината, начали разъезжаться по своим рабочим местам. Жертв, к счастью, не было, если не считать отравившегося Кудлая и двух пожарников, получивших серьёзные ожоги, которые, однако, не представляли угрозы для жизни.

– Дёшево отделались, – Куницын был безконечно рад такому исходу и по этому случаю предложил даже выпить по рюмочке коньяку, но все вежливо отказались. – Ну, что ж, тогда до вечера в ДК!.. Ох!.. И надерусь я на твоём юбилее сегодня, Пётр!.. Ох, надерусь!..

И все согласно закивали головами, справедливо полагая, что угрозу свою Виталий Андреевич непременно должен исполнить.

Когда Троицкий с Мяздриковым вернулись в горком, и там уже, без посторонних глаз уютно устроившись в креслах, позволили себе немного расслабиться, Пётр Петрович не выдержал и спросил:

– За что ты Кахетинского так не любишь? Вы с ним вроде бы по службе никогда не пересекались: он, насколько я помню, всю свою сознательную жизнь по партийной дорожке ходил, ты – по советской.

Борис Ильич недовольно поморщился:

– По службе, да, а по жизни… – и замолчал.

– Не хочешь говорить, не надо, – успокоил его Троицкий. – Я ведь из простого любопытства спросил.

Мяздриков помолчал с минуту. Потом допил оставшийся в рюмке коньяк и открыл Петру Петровичу всё, чего никогда и никому не рассказывал и что было его самой сокровенной тайной.

Оказалось, Олежка Кахетинский увёл от него жену. И не одну, а с сыном!.. Это случилось давно: ещё во время войны, но, как бы то ни было, расставшись в сорок первом закадычными друзьями, они встретились в день Победы, как заклятые враги. Семилетней дружбе, когда они не могли прожить друг без друга даже одного дня, пришёл конец. Почему?.. Chercher la femme, – говорят французы. А тут и искать не надо было. Женщина была рядом – стоило только руку протянуть. Они учились на одном факультете, в одной группе. Оба одновременно влюбились в рыжую однокурсницу с малахитовыми глазами, оба рыцарски ухаживали за предметом своего увлечения, предоставляя ей полную свободу выбора, и Ниночка после недолгих колебаний выбрала Бориса. Свадьбу сыграли в апреле, а в июне началась война. Друзья в один день подали заявления в военкомат с просьбой отправить их на фронт. Борису вручили повестку, и он, простившись с беременной женой и верным другом, укатил в Мурманск, на Северный флот, а Олега забраковали, оставили дома. Порок митрального клапана не дал ему возможности сразиться с фашистами.

– Это уже после войны я случайно в доме отдыха под Ленинградом встретил врача, который знал семью Кахетинских. Он-то мне и поведал историю о том, как Олежкин отец, а он у него был директором очень крупного оборонного завода, достал липовую справку для своего чада и освободил от армии. Если бы ты видел, как сокрушался Олежка, что его в армию не взяли. Чуть не плакал, подлец!.. Великий артист мог бы из него получиться!.. А я… Я даже порадоваться своему счастью, как следует, не успел, – с горечью произнёс Борис Ильич. – Мы с Ниночкой всего три месяца вместе были. Одно поддерживало и согревало: вот кончится война!.. Сколько раз я про себя повторял эти слова, а когда в феврале Ниночка родила мне Максимку, это ожидание стало ещё острее, ещё невыносимей!.. Так хотелось, хотя бы на день, хотя бы на час, очутиться рядом с ними, уткнуться головой в её рыжие волосы, услышать родной запах, взять на руки крохотное тельце сына и… умереть от восторга и муки!.. Знал бы я тогда, что меня впереди ожидает, за счастье бы почёл эти муки вечно переживать.

В апреле сорок второго лодку, на которой Мяздриков служил замполитом, подбили фашисты. Утонуть она не утонула, но больше двух месяца подводники прятались в норвежских фьордах – чинились своими силами. А когда вернулись на базу в Североморск, их уже считали пропавшими без вести. Вот этим-то обстоятельством и воспользовался Олег Кахетинский. Сначала утешал обезумевшую от горя Ниночку ласковыми словами и прочими знаками внимания, а когда понял – время пришло, пора – и более решительные средства пустил в ход. Словом, Ниночка не выдержала эту осаду и сдалась. Вместе с сыном она переехала в дом Кахетинских, и в глазах их друзей и соседей стала считаться законной женой Олега, а Максимка, естественно, – его сыном.

Мяздриков терялся в догадках, места себе не находил, самые мрачные картины возникали в его воспалённом мозгу, предположения, одно страшнее другого, доводили до исступления!.. Он отправлял Ниночке одно отчаянное письмо за другим, в телеграммах умолял написать хотя бы два слова. Пробовал наладить переписку с другом Олегом. В ответ – глухое молчание. Не мог он знать, что тот, кого он считал самым лучшим другом, договорился на почте, чтобы всю корреспонденцию, которая приходила на имя Нины Мяздриковой, почтальон отдавал ему из рук в руки. За определённую плату, конечно. И, естественно, именно поэтому Ниночка даже не догадывалась о том, что муж её жив-здоров и пишет ей каждый день.

Правда открылась, как это бывает чаще всего, случайно.

После того знаменитого похода, когда лодка Мяздрикова скрывалась у берегов Норвегии, его наградили орденом "Боевого Красного знамени", повысили воинское звание и перевели на службу в учебный отряд, где он стал преподавать "Основы марксизма". Пополнение на флот приходило регулярно, так что работы в "учебке" хватало. В самом конце августа после вводной лекции для вновьприбывших к Борису Ильичу подошёл парнишка, лицо которого показалось тому знакомым. И в самом деле, новобранец Александр Пустовойтов оказался земляком преподавателя. Глядя на Мяздрикова широко распахнутыми глазами, он, поражённый, невнятно проговорил: "А мы вас уже похоронили…" Борис Ильич удивился: "Как похоронили?!.." "И даже на стенд ваше имя вписали…" "На какой стенд?" "У нас в школе на первом этаже, при входе, стенд поставили: "Слава павшим героям!". А на нём имена и фотографии всех, кто учился или преподавал в нашей школе и погиб, защищая Родину". Мяздриков был потрясён. "Так я, стало быть, погиб?!.." – "Выходит так, " – развёл руками ничего не понимающий Сашка Пустовойтов и, слово за слово, рассказал восставшему из мёртвых герою про то, что Ниночка живёт в доме Кахетинских, что все в городе считают их мужем и женой, и все говорят, как благородно поступил Олег, взяв под свою опеку семью погибшего друга.

– Ты знаешь, сейчас я не представляю, как смог тогда выдержать такой удар. Пару раз я даже покончить с собой пытался. Первый раз воздушную тревогу объявили, и я, по инструкции, сначала убрал в сейф все документы, и, только к виску пистолет приставил, как телефон зазвонил, пришлось на звонок отвечать, после чего стреляться стало как-то глупо. А во второй раз – самая обыкновенная осечка меня спасла… Так и не удалось мне, слава Богу! – руки на себя наложить. В эти страшные дни первый микроинфаркт у меня и случился. Правда, о нём я узнал только через год, когда диспансеризацию проходил, но во время войны такие микроинфаркты были не редкость, и на подобную ерунду никто из врачей внимания не обратил. Ну, а настоящий инфаркт у меня случился уже зимой сорок пятого. Вот тогда-то меня и комиссовали вчистую. Так что к маю я уже из госпиталя выписался, но долго ещё соображал, куда податься: домой или на все четыре стороны?.. Из родных у меня никого не осталось. Брат на фронте погиб в сорок третьем, отца и тётку в тридцать седьмом на цугундер забрали, а матушка на следующий год померла, и был я свободен, аки птица. И чёрт меня дёрнул!.. Захотелось ещё разок хоть издали, хоть краешком глаза на жену и сына своего посмотреть, и поехал я, идиот, домой…

Он замолчал. Воспоминания давались ему с трудом. Ох, не просто это: ещё раз пережить трагедию, которая исковеркала всю твою жизнь.

– Честно тебе скажу, не собирался я Ниночке на глаза показываться. Понимал, много воды уже утекло, сын меня совершенно не знает да и она тоже… вряд ли вспоминает обо мне. А если и помнит, то так… Вообще… Как мы на старые пожелтевшие фотографии глядим и недоумеваем – неужели люди, что на них запечатлелись, жили когда-то? Да, думал я, пусть всё, как есть, останется. Так оно лучше и для неё, и для меня будет… Но!.. Человек предполагает, а Бог располагает!.. Встретил я Ниночку на улице, возле кинотеатра "Победа"… Нечаянно встретил… Она меня первая увидела, поэтому и не смог я скрыться от неё, сбежать не смог… Как она закричала!.. "Боря!!!.." До сих пор крик этот в ушах у меня стоит!.. Кинулась сквозь толпу, схватила в охапку!.. Плачет!.. И смеётся!.. И снова плачет!.. И целует, целует!.. Глаза… щёки… губы… Потом сознание потеряла, еле успел на руки подхватить… Прохожие смотрят на нас, дивятся, чуть не пальцами в нашу сторону тычут… Возле кинотеатра скверик был небольшой… Я её туда на руках отнёс, на скамейку уложил… А что дальше делать?.. Не представляю… Милиционер подошёл, смотрит на меня сурово так… подозрительно. "В чём дело, товарищ кавторанг?" – спрашивает. А что я ему отвечу?.. Не стану же всю историю своей корявой жизни рассказывать… Слава Богу, Ниночка очнулась… Глаза открыла и, как увидала меня, прижалась к груди… Крепко-крепко!.. Гладит по щеке и повторяет: "Живой!.. Живой!.." Ну, милиционер всё понял, отошёл…

Теперь Мяздриков надолго замолчал.

Пётр Петрович, потрясённый его рассказом, сидел тихо, не шевелясь. Он уже точно знал: история эта закончится трагически.

Борис Ильич взял бутылку коньяка, налил себе в рюмку, но вдруг спохватился и спросил коротко:

– Будешь?..

Троицкий кивнул головой.

Выпили.

– Попроси у Леокадии папироску, – жалобно попросил Мяздриков.

Пётр Петрович не стал его отговаривать и позвонил. В кабинет по обыкновению сначала вплыл роскошный бюст его секретарши, а следом и она сама, нарядная и напомаженная пуще обычного по случаю юбилея своего шефа.

– Леокадия Степановна, – чуть запинаясь, начал издалека первый секретарь горкома, – у нас к вам просьба… так сказать… деликатного характера… Надеюсь, это останется между нами?..

Щёки секретарши покрыл заметный румянец.

– Вы же знаете, Пётр Петрович, меня предупреждать не надо.

– Знаю, знаю, дорогая моя!..

Румянец стал ещё заметней, а выдающийся бюст начал вздыматься сильнее и чаще.

– Не могли бы вы одолжить нам одну папироску.

– Как вы узнали, что я иногда… балуюсь… – Леокадия Степановна была так смущена, что казалось, ещё немного, и она упадёт в обморок.

– Интуиция, – скромно опустив глаза, признался Троицкий.

– Вы на удивление проницательны, – низким грудным голосом проговорила секретарша и, призывно покачиваясь на высоких каблуках, вышла в приёмную, чтобы исполнить просьбу своего шефа.

Борис Ильич с наслаждением затянулся и, выпустив в потолок первую порцию дыма, с наслаждением произнёс:

– Сто лет не курил!..

Пётр Петрович всё-таки не выдержал.

– Ежели начал, давай, до конца рассказывай.

Мяздриков тут же помрачнел, горько усмехнулся.

– А рассказывать, собственно, уже нечего. Мы с Ниночкой на этой скамейке далеко за полночь просидели… И говорили… говорили… Я про себя ей всё рассказал, она – про себя. Всё прощения у меня просила и раз двадцать плакать принималась. Всё повторяла, что это Бог её покарал!.. А утром пропала… Вместе с Максимкой…

– То есть как пропала?!.. – удивился Пётр Петрович.

– Обыкновенно… Как люди пропадают?.. Так и она… Ушла из дому и не вернулась… Олег её во всесоюзный розыск объявил, всю милицию на ноги поднял. Безрезультатно… Был человек, и вот не стало его… Ни её не стало, ни Максима… А ты спрашиваешь, за что я Кахетинского не люблю?.. Смешно…

И не докурив папиросу до конца, погасил окурок.

10

Как ни старался Вениамин Генкин избегать своего нечаянного попутчика, но ехали они в одном направлении, а на станции Узловая и ему, и Алексею Ивановичу билеты продали в один вагон. Так что волей-неволей пришлось им пару раз столкнуться возле бройлера, когда брали у проводницы чай, а когда выходили из вагона в Краснознаменске, то спустились на перрон один за другим. Большевичка Клара всем своим видом демонстрировала, что с Богомоловым она не знакома, хотя в глазах её нет-нет, но проскальзывало любопытство: кто же этот странный бородач и почему её Венечка не хочет с ним общаться?.. Видимо, Генкин не стал объяснять своей спутнице, какими нитями он связан с этим человеком. А разгадать этот ребус ей очень хотелось. Но… С трудом спустившись по оледенелой лестнице на заснеженный перрон, Веня даже не обернулся на свою спутницу, молча заковылял в сторону вокзала. Клара, подхватив самодельный фанерный чемоданчик и дерматиновую сумку на молнии – весь их багаж, – засеменила за ним.

Алексей Иванович полной грудью вдохнул морозный воздух и огляделся. Ничего не изменилось на железнодорожной станции бывшего Боголюбова. То же краснокирпичное здание вокзала, те же чугунные фонари, почти те же деревянные скамейки… Вот только расписание движения поездов стало гораздо длиннее и среди названий станций, больших и маленьких, не было ни одного с ятем. Вот тебе и все перемены!.. Хотя, нет… Пожалуй, не все: люди стали совсем другими: уже не прогуливались по перону, как прежде, а мчались куда-то, боясь опоздать, и на лицах у всех стояла печать труднообъяснимой тревоги. Летом девятьсот девятого года он уезжал отсюда в Петербургский университет учиться и вот, спустя почти полвека, вернулся в родной город. Как будто не уезжал.

Как пройти ему на Первую Советскую улицу, где жила его сестра, Богомолов узнал у продавщицы мороженого, которая стояла на самом ветру в полушубке, поверх которого, очевидно для пущей стерильности, был натянут замызганный халат, когда-то давно бывший белым. Только у нас, в России, народонаселение может с удовольствием есть пломбир на улице в двадцатиградусный мороз!.. Для иностранцев это занятие может показаться пыткой, поэтому им нас ни за что не понять!..

– На Первую Советскую ходит автобус… "Двушка"… Но не советую… Можете цельный час простоять, и – ничего… Фиг с маслом!.. А вы лучше так: как с вокзала выйдете, прите наискосок к "Гастроному", что напротив. От него берите вправо до Комсомольского тупика… Там бронзовый мужик с винтовкой на плече стоит… Но вы в тупик не ходите… Хотя можно и через него задами на улицу Первого Интернационала пройтить… Но лучше не надо, а то заплутаете… За тупиком бульвар начинается и в конце, поперёк его, будет Первый Интернационал… Сверните налево и через два квартала будет сначала Третья, потом Вторая, а уж следом за Второй – Первая… Вы меня поняли?.. – с ударением на предпоследнем слоге спросила она.

– Большое спасибо! – Богомолов от души поблагодарил мужественную мороженщицу. – А как Советская до революции называлась, не припомните?

– До революции?!.. – опешила продавщица. – Не!.. Я же после революции родилась. Мне этого не упомнить!..

– А вот я, благодаря вам, вспомнил, – рассмеялся Богомолов.

– И как же?..

– Большая Губернская!..

– Может быть… Может быть… – тут же согласилась женщина. – Вам лучше знать: вы же такой старый!.. Лучше других всё помните…

Богомолов решил не обижаться. Конечно, она права: для неё, тридцатилетней, он старый-престарый дед.

– Ну, счастливо вам тут оставаться, а я к "Гастроному" попёр.

И зашагал по улице. Дорога к особняку бывшего винозаводчика Прохора Акиньшина, где теперь жили Троицкие, была ему хорошо знакома.

В то же самое время навстречу ему от гостиницы по Первой Советской шёл его племянник Павел Троицкий. Первый раз после многолетней разлуки он направлялся к дому, где жила его семья. Мать, родной брат… Как странно звучало для него это слово – «Семь я»!.. Он почти забыл, что существует такое простое человеческое понятие, и все люди на земле в семьях, а не в лагерях за «колючкой», жить должны…

Даже если у родителей только один ребёнок. Какое значение сколько? Главное, что он есть, а значит, нет безысходного одиночества и глухой тоски… Как говорил Достоевский?.. "Если в доме мужчины, которому за сорок, не звучит детский смех, в этом доме поселяется отчаянье…" Кажется, так?.. А ему уже за пятьдесят, и он никогда не слышал, как смеётся его сын.

Шёл он тихо, не торопясь, порой замедляя шаг, так что со стороны могло показаться: плохо человеку, вот-вот сознание потеряет. И Павел Петрович был близок к этому. В ушах стоял непрерывный гул, глаза застил мутный туман и ноги налились, будто свинцовые. Волновался он страшно. Сердце колотилось, как сумасшедшее!.. Пришлось даже остановиться, чтобы перевести дыхание, и на всякий случай положить под язык таблетку валидола.

"Спокойно!.. Спокойно!.. – уговаривал он сам себя. – Милый мой, нельзя так распускаться".

По дороге попался ему книжный магазин, в витрине которого, помимо книг, были разложены канцелярские принадлежности. Павел Петрович вспомнил, что собирался купить брату подарок и, толкнув дверь с облупившейся коричневой краской, вошёл внутрь. В магазине не было ни души. Одинокая продавщица кипятила на электрической плитке в зелёной эмалированной кружке воду. Очевидно, не успела поесть дома и теперь собиралась позавтракать на рабочем месте: поверх прилавка было постелено вафельное полотенце, на котором лежали два яичка, ломоть хлеба и несколько кусочков рафинада.

– Простите, – обратился к ней Троицкий. – У вас шахматы есть?..

Женщина вздрогнула, испуганно обернулась.

– Что вам?..

– Я спросил, шахматы есть у вас?..

– Шахматы?.. – в голосе её прозвучало неподдельное изумление и, что самое странное, восторг. – А зачем тебе шахматы, Павлик?..

Пришёл черёд удивляться Троицкому.

– И что?.. Не узнаёшь?.. – спросила продавщица и грустно покачала головой.

– Постойте… Постойте!.. – остановил её Павел Петрович.

Кого напоминала ему эта пожилая толстая еврейка в синем сатиновом халате с растрёпанными и не очень чистыми волосами?.. Нет, не может быть!.. Хотя, почему нет?..

– Циля… – неуверенно проговорил он.

– И-таки узнал! – обрадовалась продавщица. – И узнал-таки!..

Да это была она – Цицилия – четвёртая дочь лучшего боголюбовского парикмахера Аарона Бенциановича Генкина. Или просто Циля. Когда Павел убегал из дома, ей было лет восемь, не больше, но уже тогда во всём облике этой черноокой брюнетки с миндалевидным разрезом жгуче-чёрных еврейских глаз угадывалась будущая красавица. А что теперь?.. Ай-ай-ай!.. Что время делает с человеком!..

– Представляешь, Павлик?.. Мой Венчик, дурак, говорит: ты такая страшная стала, что даже я по утрам пугаюсь. Он пугается, паразит!.. А какие слова мне говорил, когда уламывал папочку отдать меня за него?!.. Совсем не хуже соловья заливался!.. Слушай, Павлик!.. И как давно это было!.. Ой-ой-ой!.. Двадцать с лишком лет тому назад!.. Он что себе думает?.. У меня зеркало есть, и каждый день я в нём всё прекрасно вижу… Прежнего нет… тю-тю… Я не дура!.. Нет!.. Шесть детей родила!.. Ты представляешь?!.. Это же кошмар какой-то!..

– Циля, у тебя шесть детей?!.. – Павел Петрович был потрясён.

– В живых только двое осталось, но мне и этой парочки с головой хватает!.. Как мой дурак говорит: "Мы с тобой, Цилечка, сработали на пятёрку". Как же!.. Он сработал!.. Он только своё удовольствие получил, а страдала я одна!.. Чтоб у него, у паразита, язык отсох и глаза косыми стали!..

– Да, Циля… Ничего не поделаешь!.. Все мы постарели… А годы украшают только избранных. Но всё равно, скажи Венчику: он неправ.

Еврейка игриво улыбнулась:

– И ты в самом деле так думаешь?..

Троицкий поднял правую руку вверх:

– Клянусь!..

– И как я рада тебя видеть, Павлик!.. Я и в самом деле рада…У нас все говорили, что ты пропал, кагэбэшники тебя сгноили совсем, и ты даже совсем умер, но я не верила. Ты всегда был такой красивый, что я тобой любовалась. Издалека… потихоньку…

– Я тобой тоже любовался, Циля…

– Ой, не надо, Павлик! – замахала она руками. – На что тут можно любоваться?!.. Старая жидовка с кучей немыслимых болячек!.. Это же кошмар какой-то!..

В любом возрасте, даже на смертном одре, настоящая женщина не может, не имеет права отказать себе в удовольствии пококетничать.

Вода в эмалированной кружке закипела.

– Ты собралась завтракать, а я помешал. Прости, – Троицкому стало неловко: он стал невольным свидетелем её нищеты.

– И об чём ты говоришь?!.. – она всплеснула руками. – Позавтракать я и завтра, и через год тоже успею, а с тобой поговорить уже никакой возможности у меня не будет. Наплюй… – она с нежностью посмотрела на Павла. – Значит, тебя выпустили?..

– Реабилитировали, – уточнил Павел Петрович.

– И в чём тут разница?.. Ты на свободе, и, знаешь, это самое главное, Мой Веня тоже домой собирается. Письмо прислал: едет уже… Так я жду.

– Как?!.. И Веньку тоже взяли?!..

– А ты не знал?..

Троицкий покачал головой.

– Ведь он, насколько я помню, в органах работал?..

– Именно!.. И это наше горе!.. Был бы, как отец, парикмахером, сладко спал бы всю свою жизнь на мягкой перине… Как все нормальные люди спят. Так нет!.. Его в ЧК потянуло!.. Вот и пришлось нашему Венечке о перине забыть и спать на нарах!.. Ему что, очень нужно было сделать с собой такое?.. Сомневаюсь… Например, я – то уборщица, то прачка… А сейчас здесь устроилась: книжками торгую… Кому я интересна, если даже Венчик забыл, с кем меня сравнивал, когда руки моей добивался!.. Паразит!..

– Циля, дорогая, когда это с Веней слупилась?..

– Он в марте тридцать седьмого пропал. Представляешь, с утра ушёл на службу в свою ГПУ, а возвращается с работы только сейчас?.. Это же кошмар какой-то!.. Мы все его тоже похоронили… Как твои тебя… Пусть Бог простит нас!.. Пятнадцать лет… Ой, что я говорю?!.. Больше… гораздо больше!., мы ничего о вас не знали!..

Улыбаясь одними глазами, она не отрывала нежного взгляда от Павла Петровича: в это утро к ней в магазин на минутку заглянула её прекрасная юность, когда она была так фантастически красива, так безконечно счастлива, а впереди её ждала долгая-долгая, необыкновенная жизнь!.. Он понимал, что переполняло эту замученную безконечными заботами и вечными проблемами женщину, и тоже сожалел, и умилялся, и сострадал.

– Ты меня о чём-то спросил, когда вошёл? – Циля первой пришла в себя.

– Понимаешь, у Петра сегодня день рождения… Юбилей…

– И что ты говоришь?!..

– Представь себе, пятьдесят исполнилось!..

– Нет!.. Это же кошмар какой-то!..

– И я хочу подарить ему шахматы… У тебя, в твоём арсенале, шахматы есть?..

– Конечно, конечно!.. – засуетилась Циля. – Конечно, есть!.. Вот они!..

И она поставила на прилавок чуть помятую картонную коробку с изображением шахматного коня на крышке. Павел Петрович заглянул внутрь. Шахматные фигуры, сделанные из белой и чёрной пластмассы, заполняли её нутро, а сверху лежала маленькая продолговатая бумажка, на которой чёрным по белому было написано: "Укладчица № 8". Троицкий почесал затылок. Затем спросил робко, осторожно.

– А других… получше немного, нет?..

– Так они же самые лучшие?.. Эти шахматы самые свежие, нам их прямо с фабрики только позавчера поставили!.. Вот только… – она слегка смутилась. – Я знаю, эти фигурки по доске надо двигать, а вот доски… как-то нет. Доску нам не поставили. Я спросила директора: как быть? Ты знаешь, Павлик, что ответил этот идиот?.. "Доску самим можно сделать. Взять картон и начертить белые и чёрные квадратики". Так что?.. Будешь брать или нет?..

Гениальная, спасительная идея относительно подарка брату оказалась несостоятельной только из-за того, что с поставками шахмат в Краснознаменске были серьёзные проблемы.

– Да нет, пожалуй… – медленно протянул Павел Петрович. – Поищу ещё что-нибудь… Поприличнее…

За его спиной стукнула входная дверь.

– Веня!.. – истошно завопила Циля и кинулась из-за прилавка к старику, вошедшему в магазин. – Венечка!..

Она схватила его в свои объятья, прижала к обвисшей груди, стала часто и торопливо целовать лысину, глаза, плечи, руки!..

Еврейские слова мешались у неё с русскими!.. Она и плакала, и смеялась!.. Обильные слёзы текли по исчерченным мелкой сеточкой частых морщин щекам, а глаза были переполнены неизъяснимым восторгом от такой долгожданной и всё же неожиданной встречи с тем, кого она любила больше всего на свете!..

– Циля!.. Прекрати!.. – Веня безуспешно пытался защититься от этого бурного потока рухнувшей на него любви. – Ну, я прошу тебя!.. Не надо!.. Циля!..

Однако та не сдавалась:

– Нет!.. Я сейчас умру!.. Я, честное слово, умру!.. Павлик!.. Нет… Ты посмотри только, мой Веня домой вернулся!.. Павлик!..

Веня вздрогнул и обернулся к стоявшему возле прилавка Троицкому. И вдруг в магазине стало как-то неестественно тихо, лишь слабые всхлипы счастливо-несчастной Цили нарушали эту странную тишину.

– Венечка ты узнал?.. Это же Павлик!.. Ведь узнал?.. Венечка!..

– Павел?.. – как бы уточняя, спросил тот.

– Он самый…

– Привет… – небрежно кивнул Веня, словно расстались они только вчера.

– Здравствуй…

– Как ты?..

– Нормально… А ты?..

– Как видишь…

– Что с ногой?..

– В лагере повредил…

– Понятно… А в остальном?..

– Всё в норме…

– Рад за тебя…

Они замолчали. Циля, ничего не понимая, смотрела то на одного, то на другого. Ей казалось, мужчины тоже должны были кинуться друг другу в объятья. Ведь когда-то давно они были так неразлучны!.. А сейчас они стояли… Как вкопанные.

– Мальчики, и что это с вами? – в смятении выдавила из себя. – Вы как не родные.

– Да!.. – спохватился Веня. – Вот… – он обернулся к двери, где, прислонясь к косяку, стояла невысокая, очень худая женщина. Только тут Циля и Павел заметили, что в магазине они не одни.

– Познакомьтесь, это… – Веня на секунду замялся, очевидно, не зная, как представить свою спутницу, но, выбрав, наконец, самую нейтральную форму, скромно добавил: – Мой друг.

– Клара, – громко, с каким-то вызовом, сказала женщина и протянула свою узкую ладошку.

– Циля… – ответила та почти шёпотом.

– Павел… – Троицкий пожал протянутую руку.

Знакомство состоялось.

– Ой!.. И что мы стоим?.. Пойдёмте ко мне домой… – заторопилась Циля. – Венечка!.. Тебя и Кларочку надо покормить!.. Вы же проголодались с дороги!.. – она уже достала из-под прилавка табличку с надписью "Санитарный день" и направилась к двери.

– Погоди!.. – остановил её брат. – Не суетись!.. – затем обратился к Павлу. – Кто убил твоего отца, знаешь?..

– Знаю… – кивнул Павел Петрович. – Ты.

Циля всплеснула руками:

– Ой!.. Боже мой!.. Боже мой!.. И что я натворила!.. Позор на мою старую седую голову!.. Я забыла!.. Я совсем забыла!.. Ай-яй-яй!.. – заголосила она.

– Не бой! – резко, почти грубо оборвал её Веня. – Ну, положим, не я один… Там много наших ребят было… И Тараска, и Арончик, и Зураб, и Колян, и ещё другие, ты всех знаешь… Но командовал ими я, это точно!.. И, знаешь, очень хорошо, что ты всё знаешь. Не надо, значит, притворяться и, как говорил мой любимый вертухай на зоне «Веньку валять». Согласен?..

Троицкий немного помедлил с ответом, потом спросил просто, как о чём-то обыденном:

– Ты что хочешь от меня? Чтобы я ударил тебя?.. Скандал закатил?.. А может, убил?.. Тут же, прямо на месте, отомстил за отца?.. Не понимаю, чего ты добиваешься?..

Генкин опешил: такого поворота он… ну, никак не ожидал!.. Все эти годы он ждал и страшился этой встречи. Сочинял длиннющие монологи, находил всё новые и новыё доводы, отказывался от них и снова искал. Конечно, он хотел поговорить, объясниться… Вернее, объяснить, но, спроси его "зачем?", вряд ли смог бы найти вразумительный ответ. Конечно же, для того, чтобы оправдаться. И оказалось вдруг, что все его мучения были напрасны, все попытки найти разумное объяснение своему чудовищному поступку безуспешны. Потому что оправдать убийство твоего спасителя невозможно. И вот сейчас в это самое мгновение, он понял это так ясно, так отчётливо, что ему стало жутко.

– Жаль мне тебя, Венечка. Вижу: грызёт тебя твоя совесть, ни днём ни ночью покоя не даёт. Догадываешься, чем всё это может закончиться?..

– Ну?.. Чем же?..

– Рухнешь ты под её обломками, – Троицкий покачал головой. – Какую ношу взвалил на себя!.. Нет на Руси такого богатыря, которому по силам было бы всю жизнь её с собой протаскать. И ты… Не Илья Муромец, и не Алёша Попович даже… Надорвёшься…

– Напрасно иронизируете! – высокий женский голос прозвучал в магазине резко и неожиданно: Клара вся кипела от негодования. – Вениамин такой человек!.. Такой!.. Вы даже не знаете какой!.. И сколько он может выдержать!.. Тоже не знаете!.. На моих глазах люди, как щепки, ломались, а он нет!.. Веня выстоял!.. И выстоит!.. Вот увидите!..

– Заткнись! – тихо, сквозь зубы проговорил Генкин.

Циля беззвучно плакала, уронив голову на прилавок.

– Отказываешься, значит, говорить со мной? – набычив голову и сдвинув редкие бровки, угрюмо спросил Веня.

– Да нет, не отказываюсь… – Павел Петрович недовольно поморщился. – Только о чём мы с тобой говорить станем?.. Я от своих юношеских заблуждений давно отрёкся, ты в своих упорствуешь. И даже за некий героизм это упорство своё почитаешь. Как бы мы с тобой ни старались, договориться всё равно не сумеем.

– Жаль… Прежде ты иные песни пел, – в голосе Генкина послышалась угроза. – Знаешь, как это называется?.. Предательство!.. Да, да!.. Самое обыкновенное предательство!.. И не смотри ты на меня так!.. Праведник!.. – голос его сорвался почти на крик.

Троицкий отвёл от него взгляд, улыбнулся одними уголками губ:

– Ишь, как тебя крутит, Венечка!.. А насчёт предательства я с тобой согласен. Да, я предал… Дважды предал… И наказал меня Господь не за то, что я перед тобой провинился, а за то, что от веры отрёкся и от отцов своих, земного и Небесного. И смерть батюшки моего…на моей совести… Может, даже в большей мере, чем на твоей… Но, слава Богу, уберёг меня Господь от непоправимой ошибки, глаза мне открыл и на путь истины направил. Заставил предать забвению ложные истины и обратиться к вечным. Этой перемене в себе, честно скажу, я рад… И цена этим двум предательствам разная. За первое страшно, жестоко наказал меня Господь, но иначе, видно, нельзя было. Я это понимаю, и кару Его с благодарностью принимаю. Это, во-первых… А второе – пусть и невелико моё геройство, но, надеюсь, хоть в малой мере может оправдать моё отступничество перед Ним. Я как думаю?.. Чтобы искупить вину, нужно прежде понять, в чём виноват. Иначе покаяние одной сплошной риторикой окажется. Но что поделать?!.. Уж так мы устроены: страшимся ошибок своих и отмахиваемся от них, как от назойливой мухи… Так и ты, друг мой, от очевидного голову воротишь, пытаешься чёрное за белое выдать и наоборот. И борешься ты не со мной… Нет!.. Ты с самим собой воюешь… А толку-то?.. Уложишь сам себя на обе лопатки, и что?.. Думаешь, выиграл?.. Ничего подобного – проиграл!.. Неужели не понимаешь: и так плохо, и эдак… Победителей в этой борьбе не бывает.

Циля молитвенно сложила руки на груди.

– Павлик… Венечка… Не надо так, мальчики… И вспомните, какие друзья вы были!.. А то, что с папочкой твоим случилось, Павлик, очень страшно, но ведь столько времени прошло, и Веня совсем не хотел, но так получилось… Ну, пожалуйста… Ну, ради меня… Ну, помиритесь, мальчики…

– А мы, Циля, и не ссорились вовсе, чтобы мириться, – попробовал успокоить её Павел. – Просто пути наши с Венечкой разошлись в разные стороны, и мы так далеко ушли друг от друга, что сойтись уже вряд ли когда-нибудь сможем. Вениамин, ты со мной согласен?..

Генкин ничего не ответил, обернулся к сестре и тихо попросил:

– Пойдём домой. Я очень устал, и нога разболелась… Видно, к перемене погоды.

Циля заторопилась:

– Да, да… Конечно… конечно…

Опять взяла табличку с надписью "Санитарный день", но прежде, чем водрузить её за стеклом входной двери, осторожно спросила Павла:

– Так ты шахматы брать не будешь?..

Троицкий сокрушённо покачал головой.

– Прости, не буду… На юбилей такой подарок дарить как-то неловко.

Веня вдруг заинтересовался:

– У кого юбилей?..

– Петру сегодня пятьдесят лет стукнуло. Вот, хотел шахматы ему подарить, но… – Павел кивнул на картонную коробку с изображением шахматного коня, которая по-прежнему стояла рядом с несъеденным завтраком Цили – не дарить же этот ширпотреб. Я и предположить не мог, что настольные игры в Краснознаменске – страшный дефицит.

Генкин поднял крышку, заглянул внутрь.

– Да уж… Лучше вообще ничего не дарить… – мгновенье помедлил, затем обратился к своей спутнице. – Открой чемодан?..

Клара поставила фанерный чемоданчик на прилавок и открыла его. Веня достал оттуда холщовый свёрток, осторожно развернул. Троицкий ахнул от восхищения.

– Какая красота!.. – невольно вырвалось у него.

На грубой серой тряпице лежали изящные шахматные фигурки, вырезанные из дерева и покрытые лаком. Но, что самое замечательное, это были не обычные пешки, кони и слоны, а маленькие человечки, одетые в зэковские бушлаты. Мало того, каждая из них представляла собой реальный исторический персонаж. Белый король – Ленин, чёрный – Сталин. Белый ферзь – Крупская, чёрный – Коллонтай. На белом коне с шашкой наголо восседал Ворошилов, на чёрном – Будённый. Были тут и Дзержинский – белый слон, и Троцкий – соответственно чёрный. И даже каждая пешка имела свои индивидуальные черты.

– Это мои сокамерники… Вместе сидели… – сказал он с какой-то затаённой гордостью и стал перебирать маленькие фигурки. Это Ванечка из-под Рязани: семь лет за то, что колоски за комбайном собирал. Это Самвел: в пьяном виде анекдот рассказал, "десятка" без права переписки, Это Сёма: жена ему на работу бутерброд в газету завернула, а там фотография Сталина!.. Маслом лик вождя перепачкали!.. Тоже "десятка", и тоже "без права"… Гоша… Янис… Рафик…

Веня выстроил их в квадрат. А по углам поставил четыре грозные ладьи в виде сторожевых лагерных вышек. Они одним свои видом предупреждали весь этот шахматно-лагерный люд: никуда вам сбежать не удастся.

– Это ты сам сделал? – спросил потрясённый Павел.

– Сам знаешь, в лагере время течёт медленно, и надо обязательно найти способ, как-то убить его, а не то с ума сойдёшь. Верно?.. Вот я и баловался в заключении: в свободное, так сказать, время, – горько усмехнувшись, сказал Генкин. – Как тебе?.. Нравится?..

– Спрашиваешь!..

– Бери.

– Что?.. – не понял Троицкий.

– Если такие шахматы тебя устраивают, бери, – спокойно сказал Веня и, небрежно кивнув на картонную коробку, добави: – Вместо этого ширпотреба.

– Веня!.. Ты что?!.. – свистящим шёпотом стала протестовать Клара.

– Заткнись! – отрезал Веня.

– Ты что, совсем свихнулся?!.. – не унималась его подруга, но Генкин в её сторону даже головы не повернул.

– Ну, так как, Павел?.. Возьмёшь?..

Троицкий покачал головой.

– Не могу…

– Напрасно… Во-первых, я в шахматы не играю. Знаю только, что конь буквой "Г" ходит, и больше ничего. А во-вторых, если потребуется, я ещё один вариант сделаю… Так сказать, "авторскую копию". Так что бери, не ломайся… Ты не барышня.

– Прости, но такой дорогой подарок я принять не могу!..

– Почему?..

– Сказано, не возьму!..

– Прошлое забыть не хочешь?.. Понимаю… А ты вспомни христианскую заповедь: тебя по правой щеке ударили, непременно нужно подставить левую. Для равновесия, так сказать. А если думаешь, что своим отказом заставишь меня краснеть и мучится угрызениями совести, ошибаешься: совесть моя в абсолютном порядке, потому что я своё уже получил. Сполна… Сам видишь…

– Павлик!.. Это нужно взять!.. – схватив Павла за руку, горячо и взволнованно затараторила Циля. – Ты просто должен!.. Да, да!.. Именно должен!.. Зачем лишний раз обижать Венечку!.. Ну, и что тебе стоит?!.. Это такой пустяк!.. Мы никому не скажем, и кто это сделал… Честное слово!.. Ты тоже сидел, и тебе могли подарить за хорошее поведение!.. Ведь могли?!.. Могли?!.. Мы все тебя очень просим!.. Кларочка, скажите вы тоже, наконец!..

Но Клара в ответ только фыркнула и отвернулась.

Павел стоял, смотрел то на забавные фигурки, то на своего бывшего кумира и удивлялся, как в одном человеке может одновременно уместиться столько разных и противоречивых чувств. Ему было жалко этого старого переломанного еврея, и досадно от сознания ненужности этой нечаянной встречи, и горько оттого, что ничего уже нельзя изменить, и больно от утраты, и радостно от обретённого достоинства и… И ещё много-много чего испытывал Павел, глядя в глаза Вениамину Генкину. Только ненависти и злобы не было в его душе, не было желания отомстить, причинить боль… а лишь какое-то брезгливое равнодушие…

– Только одна закавыка, – Венька не выдержал и отвёл взгляд. – Шахматной доски нет, я её в лагере оставил…

– Совсем, как у меня! – почему-то обрадовалась Циля.

– Но можно картонку расчертить, а клеточки чёрной тушью покрасить…

– Ну, ты, Венечка, точь-в-точь наш директор!.. Он мне то же самое предложил! – восторгу Цили не было границ.

– Такие шахматы на картонку ставить не гоже, – непонятно кому, директору или Циле, возразил Троицкий, – их бы в музейную витрину, под стекло…

– Ну, так что?.. Берёшь? – с каким-то даже… вызовом спросил Веня.

– Беру, – вдруг резко и решительно согласился Павел. – Но, чур, я Петру открою, от кого эти шахматы получил. Согласен?..

– Они твои. Делай с ними, что хочешь.

Клара скорбно покачала головой.

– Вениамин!.. Ты, кажется, сошёл с ума!..

Потом счастливая Циля повесила на дверь магазина табличку "Санитарный день", подхватила брата под руку и повела домой, непрерывно тараторя и пытаясь заглянуть ему в глаза. За ними с поклажей в руках обречённо шествовала никому не нужная Клара. А Павел Троицкий ещё какое-то время простоял в нерешительности подле магазина, не зная, как действовать дальше. Дарить подарок, как есть, в холщовой тряпице?.. Или попытаться придать ему более цивильный вид?..

На его счастье, как раз напротив того места, где он стоял, на противоположной стороне улицы, чуть наискосок, находился магазин с красноречивым названием "Подарки".

"Зайду-ка я туда, – решил про себя Павел Петрович. – Какую-нибудь шкатулку куплю…

И вошёл в магазин.

Здесь покупателей тоже было, мягко говоря, немного. Лишь одинокий старик, прислонив палку к прилавку, внимательно разглядывал альбом для фотографий в толстом кожаном переплёте. Очевидно, жители Краснознаменска накануне прошедшего Нового года изрядно поистратились, и теперь до Дня советской армии, что приходится на двадцать третье февраля, ожидать наплыва покупателей не приходилось. Троицкий остановился неподалёку от старика и принялся внимательно изучать ассортимент товаров, разложенных на полках и в витрине прилавка. Честно сказать, глаз эти подарки не радовали.

Ватные бабы на заварочные чайники были все, как на заказ, с одним и тем же лицом, и выражение у этого лица было такое кислое, что создавалось впечатление, будто прежде, чем поместить их на магазинную полку, баб этих долго и упорно пытали на заводе-изготовителе. Два бюстика вождя мирового пролетариата, напротив, носили индивидуальные черты, но при этом были совершенно не похожи не только на оригинал, но даже друг на друга. Однако, несмотря на такоё вопиющее безобразие, сохраняли эдакую лукавинку в уголках прищуренных глаз и с оптимизмом смотрели в будущее. Чайный сервиз на шесть персон был фантастически, необыкновенно красив, но Василий Иванович Чапаев, несущийся на белом коне с обнажённой шашкой по наружной стороне чашки, и его боевая подруга Анка, строчившая из пулемёта на дне блюдечка, никак не располагали к тихому домашнему застолью, а вызывали душевный трепет. А многочисленные картины местных художников, висевшие по стенам и прославлявшие либо ударный труд строителей коммунизма, либо красоты родной природы были настолько унылы, что сразу становилось ясно: местные живописцы не любили ни своего народа, ни своей малой родины.

– Вам помочь? – спросила Павла Петровича молоденькая продавщица с пунцовыми щёками, небесно-голубыми глазами и толстенной светло-русой косой.

– Тут никто никому помочь не может, – с грустной улыбкой констатировал Троицкий и, кивнув в сторону ватных баб, спросил: – Вы способны придать их лицам менее зверское выражение?.. Или скажите мне откровенно: неужели кто-нибудь в Советском Союзе решится купить в подарок вот этот монументальный заводской пейзаж?..

– Представьте себе, один экземпляр купили, – сказала молоденькая продавщица и покраснела.

– Как?!.. – Троицкий был потрясён. – У вас была копия этого безобразия?!..

– Была, – кротко ответила девушка. Она чувствовала себя страшно виноватой, словно сама написала эту ужасную картину. – Нам с базы два экземпляра привезли… А перед самым Новым годом приехали с авторемонтного завода и купили… По безналичке…

– Нужно очень-очень не любить всё человечество, чтобы подложить кому-то одному из нашего рода такую свинью!.. Новогодний подарочек!.. Нечего сказать, от души!..

– Да они не про Новый год, а про какой-то юбилей говорили… – пыталась оправдаться девушка.

– Как фамилия этого, с позволения сказать, художника? – строго спросил её Павел Петрович.

– Верещагин-Суздальский, – краснея всё больше и больше, свистящим шёпотом пролепетала продавщица и стала подавать ему какие-то знаки. Но Троицкий не обратил на её ужимки никакого внимания.

– Час от часу не легче!.. – расхохотался Павел Петрович. – Уж не родственник ли он тому Верещагину, который "Апофеоз войны написал"?!.. Бездарный маляр и великий художник-баталист!.. Докатились!..

– А вы, молодой человек, не лишены чувства юмора, – приятный баритон прозвучал в магазине тихо и неожиданно. – Похвально… Весьма похвально!.. В наши дни интеллигент чаще всего норовит другого интеллигента сарказмом по башке шарахнуть, ежели дубины под рукой не окажется, а у вас такое здоровое чувство юмора. Такой редкостный такт!.. Завидую!.

Старик, казалось, говорил ласково, но сквозь тоненькие щёлочки век на Троицкого неприязненно смотрели остренькие тёмные глазки. Павел Петрович смутился:

– Простите, с кем имею честь?..

– Верещагин-Суздальский… Иннокентий Олегович, – церемонно представился старик и даже шаркнул ножкой. – Выпускник Петербургской академии художеств, а ныне бездарный маляр, с вашего позволения!..

В торговом зале магазина "Подарки" воцарилась небывалая тишина.

– А что касается до моего родства с великим автором "Апофеоза" Василием Васильевичем, то должен вас разочаровать, мы с ним однофамильцы… Не более того. Верещагин – весьма распространённая на Руси фамилия. В имении моего батюшки две деревеньки состояли из одних Верещагиных…

Да, давненько Троицкому не было так неловко… Так мучительно стыдно…

– А вторую часть своей фамилии, – не обращая на Павла никакого внимания, продолжил однофамилец, – я взял именно потому, что неприлично было бы выдавать себя за родственника великого живописца. Суздаль – родина моей матери.

Сколько раз Павел давал себе слово не судить ближнего своего?.. "Не судите, да не судимы будете!.." А вот забыл библейскую мудрость и в очередной раз попал впросак.

– Извините мою безтактность… – с трудом выдавил он из себя.

– О!.. Не надо никаких извинений!.. – театрально вскинув руки вверх, стал протестовать художник. – Вы же не могли знать, что в своё время!.. Боже!.. Как давно это было!.. И так недавно… Вы хоть знаете, кто такой Коля Рерих?.. Вернее, Николай Константинович?..

Троицкий кивнул.

– Колька был моим однокашником по академии и смертельно завидовал мне!.. И знаете почему?.. Архип Иванович Куинджи – наш учитель… Слыхали о таком?.. Кстати, учителем он был неважным, но художником – от Бога!.. Он не столько учил нас, сколько мы у него учились… Улавливаете разницу?.. Так вот, Архип Иванович отличал меня значительно чаще, чем его, ныне знаменитого на весь мир!.. И я, быть может, оказался бы не на последнем месте, если бы… Короче, Колька уехал из России, а я остался!.. Считал, дурак, не гоже родину предавать… Вот и получил по заслугам за свой кондовый патриотизм. И поделом!..

Он замолчал. Может, вспоминал, может, сожалел, а может, и радовался, что нашёлся, наконец, человек, готовый выслушать его. Долгие годы он жил, вероятно, в полном одиночестве, наедине со своими картинами и котом, а это испытание не для слабонервных.

Павел Петрович не знал, как поступить. Развернуться и уйти потихоньку, не прощаясь?.. Нет, это было бы слишком неудобно: он так незаслуженно обидел старика, а тот в ответ был с ним удивительно деликатен. Но и выслушивать стариковские откровения ему совсем не хотелось. Он безпомощно обернулся к девушке. Та поймала его взгляд, опять покраснела и отвернулась. Ей тоже было явно не по себе и хотелось, чтобы эта неловкость поскорее закончилась.

– Вас, молодой человек, кажется, Павлом зовут? – неожиданно спросил Верещагин-Суздальский.

Уж чего-чего, а такого поворота Троицкий никак не ожидал.

– Простите, вы… То есть я хочу сказать… – пробормотал он. – Но как вы узнали?!..

– Что вас удивляет?.. – старик наслаждался произведённым эффектом. – Я художник. То есть, в известном смысле слова, физиономист. А вы очень на своего батюшку похожи: тот же разрез глаз, нос с горбинкой, овал лица… Вылитый Пётр Петрович. Или я ошибаюсь?.. Тогда, прошу покорно, извинить.

Да-а!.. Сегодняшний день начался с неожиданной встречи и, похоже, обещает впереди ещё немало сюрпризов.

– Вы знали моего отца?!..

– Не могу сказать, что был с ним дружен, но при встрече на улице мы с ним раскланивались. Да и в храм к нему я нередко заглядывал… Особенно до октябрьского переворота. Очень мне проповеди отца Петра нравились!.. Умел он, знаете, говорить с прихожанами о самом высоком и светлом – о Боге – простым человеческим языком, до каждого сердца мог достучаться… Поэтому и Пасху и Рождество я всегда именно там, в Замостье, встречал… Одно скажу, ваш братец Пётр совсем на отца не похож.

– Он в нашу матушку пошёл, – согласился Павел.

– Я Валентину Ивановну почти не знал. Видел издали в храме, а поговорить так ни разу не довелось. Зато с братиком вашим ныне постоянно общаюсь. Я при горкоме вроде придворного художника: частенько заказы от них получаю. Платят, правда, они копейки, скупердяи страшные, но всё же… Как-никак постоянная добавка к моей нищенской пенсии. Вот и сейчас, слава Богу, три картины у меня приобрели. Думаю, с юбилеем Петра Петровича такое повальное увлечение живописью связано… Постойте! – Иннокентия Олеговича озарила внезапная догадка. – И вы тоже на торжества по этому поводу прибыть изволили?..

– Да, в общем-то… Кажется, да… – растерялся Троицкий.

– Значит сегодня вечером в ДК "Нефтехимик" мои творения воочию увидите, – старик чуть не прыгал от радости. – Очень любопытно, что вы об одном из них скажете?.. Это монументальное полотно я обозвал: "На смену после похмелья". Про себя, конечно, не для прессы… Правда, в официальных бумагах картина сия называется "Пятилетка на марше"… – старик гаденько захихикал. – Знаете ли вы, какое это удовольствие – напакостить им?!.. Пусть втихомолку, исподтишка, но… Как говорится, пустячок, а приятно!.. Одного понять не могу, почему все эти партийные бонзы, все, как один, такое пристрастие к индустриальным пейзажам испытывают?.. Я ведь не урбанист вовсе и не только заводы и стройки коммунизма писать могу… Прежде всего я, равно как и учитель мой, пейзажист… Я люблю природу: деревья, цветы, небо. Я всё это нутром чую… На худой конец могли бы натюрморт заказать, они мне тоже недурно удаются. Особенно, знаете… гастрономические… Скажем, вроде таких: запотевшая кружка пива, рак с оторванной клешнёй, пучок зелёного лука и краюха черняшки… Посмотришь, слюнки потекут… Так нет!.. Им подавай непременно завод, и чтобы было побольше дыма. Скажите, такой, с позволения сказать «пейзаж», можно повесить у себя в комнате?.. В столовую или в спальню?.. Сильно сомневаюсь… Вот вы, к примеру… Смогли бы спокойно заснуть, если бы перед вами, напротив вашей кровати, висело нечто подобное?.. Не уверен.

Павел рассмеялся:

– Заснуть я, быть может, и заснул бы… Вот только, думаю, ночью меня бы кошмары замучили…

– Именно!.. И я о том же!.. Вот почему я и решил подарить Петру Петровичу очень простой и очень скромный подарок. Вот!.. – он взял с прилавка альбом для фотографий. – У меня есть набор репродукций с моих… "малярских" произведений… – Верещагин не удержался и в очередной раз кольнул Троицкого, – Так вот, я вставлю открытки в альбом, а здесь, на титульном листе, напишу поздравление. Захочет Пётр Петрович, оставит репродукции на месте; не захочет – заменит их фотографиями своих родных и близких. В любом случае, подарок мой не окажется в чулане среди ненужного старья или, не приведи Господи, на помойке… Ну, не мудёр ли я?.. Как считаете, молодой человек?..

– "Мудёр" и даже очень! – согласился Троицкий. Старик нравился ему всё больше и больше.

Ответ его тому явно польстил.

– Вас, я полагаю, в этот магазин тоже забота о подарке привела?..

– Частично, – Павел не знал, как ответить.

Верещагин в удивлении вскинул свои кустистые седые брови.

– Не понимаю, как забота может быть "частичной"?.. Она либо есть, либо её нет.

– У меня только половина подарка, – Павел не решил ещё: стоит ли показывать художнику шахматы.

– А вторую вы решили здесь пробрести?

Троицкий кивнул.

– Ну-у! – разочарованно протянул художник. – В таком случае, вас ждёт разочарование, молодой человек. В этой мелочной лавке ничего стоящего найти невозможно. Я голову себе сломал, прежде чем придумал вариант с альбомом…

– Я понимаю, – Павла так и подмывало похвалиться своим подарком.

– А что представляет собой первая половина, позвольте полюбопытствовать?.. – видно было, что Верещагин тоже сгорает от нетерпения. – Может быть, мы с вами вдвоём как-нибудь решим проблему?.. Как-никак я художник, и у меня есть вкус…

Павел положил холщовый свёрток на прилавок и осторожно развернул тряпицу.

– Боже!.. Откуда такая прелесть?!.. – невольно вырвалось у старика. – Неужели сами сделали?!..

Троицкий усмехнулся:

– Куда мне!.. Эти шахматы пятнадцать минут назад подарил мне Вениамин Аронович Генкин, – и тихо прибавил. – Убийца моего отца.

Иннокентий Олегович Верещагин-Суздальский так и замер на месте с открытым от удивления ртом и круглыми от ужаса глазами.

11

Алексей Иванович подошёл к подъезду дома, где прежде жил боголюбовский винозаводчик Прохор Акиньшин и позвонил. Дверь открыла ему Капитолина и, не давая произнести Богомолову хотя бы слово, строго, но вежливо заявила:

– Хозяина дома нету. Они в горком ещё с самого ранья уехали. Туда соваться не советую, не пустют!.. Так что поздравлять приходите вечером в "Нефтехимик". Начало в восемнадцать ноль-ноль! – и захлопнула перед носом Алексея Ивановича массивную дубовую дверь.

Пришлось звонить во второй раз.

– Я же тебе сказала, дед!.. – уже с раздражением произнесла девушка.

– Я не к хозяину, милая, – как можно дружелюбнее, ответил Богомолов. – Мне его матушка нужна… Валентина Ивановна.

– А вы по какому, собственно, вопросу?

– По личному… Брат я ей… Родной брат…

– Брат?!.. – ахнула Капитолина.

– Родной брат… Может, слыхали, меня Алексеем Ивановичем зовут.

– Проходите, коли брат… – с сомнением произнесла девушка, но в дом всё же впустила. – Тут у нас вешалка… И ноги тоже разувайте!.. Я не нанималась за всеми грязь убирать!.. Здесь погодите, а я пойду – доложусь.

Нежданный гость не вызывал у неё никакого доверия.

– Ходют всякие… – недовольно пробурчала она и скрылась за дверью, которая вела внутрь дома. Богомолов стал раздеваться.

Валентина Ивановна сидела в своём кресле и раскладывала пасьянс.

– Опять телеграмма пришла, – спросила, не отрываясь от карт.

Капитолина оглянулась на дверь и произнесла почему-то шёпотом:

– Там какой-то мужик совсем незнакомый… с бородой… К вам просится. Говорит, брат…

– Алёшка приехал! – обрадовалась Валентина Ивановна. – Что же ты его в прихожей оставила?.. Веди сюда!.. Немедленно веди!..

Капа поспешно вышла в прихожую и через мгновение ввела в гостиную Алексея Ивановича. Но, вопреки её ожиданиям, брат и сестра не бросились друг Другу в объятья. Он в нерешительности остановился почти на пороге, а она долго и внимательно смотрела на него, казалось, изучала, будто увидела впервые. И так продолжалось довольно долго.

– Здравствуй, сестра, – первым нарушил затянувшееся молчание Богомолов.

– Здравствуй, брат, – как эхо, отозвалась Троицкая.

Капа покачала головой.

– Ну, надо же!.. А я думала…

– Капитолина, оставь нас! – приказала хозяйка.

Та вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ещё какое-то время брат и сестра молча смотрели друг на друга.

– А тебе идёт борода.

– Все говорят.

– На батюшку стал похож.

– А ты что же? – он кивнул на коляску. – Обезножила?..

– Как видишь.

– И давно?

– Пятый год пошёл.

Помолчали.

– Что не писала? – безо всякой обиды спросил Алексей. Просто так спросил… Не в молчанку же играть: столько лет не виделись.

Валентина усмехнулась:

– А зачем?..

Богомолов согласно хмыкнул: за годы разлуки они в общем-то стали чужими людьми. Но признаться в этом открыто ни он, ни она, не решались.

– Что сердчишко твоё?.. Неужто и в самом деле инфаркт?

– Алёшка, какая разница, инфаркт у меня или что другое?.. Помирать пора – это точно, а от чего, не всё ли равно?.. Ты что стоишь?.. В ногах правды нет. Садись… Или, может, ты ко мне на минутку заскочил?..

Богомолов засмеялся. Правда, смех получился у него какой-то не очень весёлый.

– И то верно… Почти тысячу километров отмахал с двумя пересадками, чтобы на минутку… – пододвинул стул поближе к сестре и сел.

– Вовремя ты приехал… Не соображу только на юбилей или на поминки?..

– Типун тебе на язык!.. Что ты говоришь?!..

– Говорю то, что думаю. Пора мне. Алёша, в дальний путь собираться. Рано, поздно ли, но и тебе та же дорога впереди предстоит. Мы с тобой не дети, многих в этой жизни потеряли, потому и не след нам от смерти бегать, самих себя уговаривать. Нам её, избавительницу, с благодарностью принять надо. Или ты со мной не согласен?..

Богомолов вздохнул глубоко-глубоко, потом улыбнулся и с виноватым видом признался.

– Не могу я, Валечка, сейчас помирать. То есть совсем не могу… Мне прежде сына поставить на ноги надо.

– Сына?!.. – Валентина Ивановна в изумлении посмотрела на брата. – Откуда он у тебя взялся?.. Ох, Алёшка!.. Не знала я, что ты такой греховодник!.. На старости лет!.. Это как же у тебя получается?.. Седина в бороду, бес в ребро?.. Так что ли?. Ну, это новость, доложу я тебе!..

– Так вышло… – Алексей в жутком смущении развёл руками и, собравшись с духом, подробно и не торопясь рассказал изумлённой сестре всю фантастическую историю о том, как в Москве на Центральном телеграфе встретил свою фронтовую любовь, как вновь потерял её, но взамен нежданно-негаданно обрёл сына.

– Что же ты его к нам не привёз? – укорила его Валентина.

– Он недавно воспаление лёгких перенёс, а в поездах сквозняки, духота… Боялся, опять заболеет, – слукавил Богомолов. Очень уж не хотелось огорчать сестру.

– Сколько же лет мы с тобой не виделись? – задумчиво спросила Валентина.

– Лет двадцать, думаю… Ты когда в Москву приезжала о судьбе Павла узнать?

– В тридцать девятом, в феврале…

– Стало быть… – он произвёл в уме нехитрый подсчёт… – девятнадцать.

– Да-а!.. Долгонько!.. – Валентина взяла брата за руку. – Очень мне совет твой нужен, Алёша… Помоги!..

Дверь распахнулась, и в гостиную с книжкой в рука вбежал Матюша.

– Ба!.. Ты мне обещала!..

Но, увидев незнакомого человека, осёкся, вежливо поздоровался:

– Здравствуйте!..

Валентина Ивановна недовольно поморщилась.

– Вечно ты не вовремя, Матюша!.. Вот познакомься, это твой двоюродный дедушка… Мой братец то есть… Алексей Иванович.

Поражённый Алексей Иванович протянул парню руку, но тот, кусая вздрагивающие губы, отвернулся.

– Вы всегда так!.. Всегда!.. – мальчишка нагнул голову и проговорил сквозь плотно сжатые губы. – Я всегда не вовремя!..

– Господи!.. Что за наказание!.. – бабка не ожидала такой реакции. – Зинаида!.. Капа!.. – закричала она неожиданно сильным молодым голосом. – Куда вы запропастились?!.. Матвей!.. Немедленно прекрати капризничать!..

Но парнишка что-либо прекращать вовсе не собирался.

– Только и слышу: уйди!.. Прекрати!.. Зря я родился!.. Зря!.. На всём белом свете никому я не нужен!.. Никому!..

В гостиную вбежала Капитолина.

– В чём дело?!.. Что случилось?!.. Кто тебя обидел?..

– Бабка противная!.. "Не вовремя," – говорит!.. А когда будет вовремя?.. Ты знаешь?.. Нет!.. И я не знаю… И никто… Никто, никто, никто!.. Совсем никто не знает!..

– Ну, ну… Дурачок ты мой?.. Бабушка себя плохо чувствует, вот и всё, – она подняла с пола упавшую книжку. – Какая у тебя книжка красивая!.. Пойдём, ты мне её почитаешь.

Мальчишка кинулся к ней в объятья, стал часто-часто целовать её зардевшиеся щёки и при этом тараторить не переставая:

– Капочка, ты одна!.. Одна ты меня понимаешь!.. Ты такая добрая!.. Спасибо тебе!.. Капочка!.. Как я тебя люблю!.. Родная!.. Капочка!..

Капитолина смутилась, покраснела до корней волос.

– И я тебя люблю, дурачок ты мой!.. Ну, пойдём… Пойдём ко мне, а то мы бабушке и её братику мешаем… Они давно не виделись, им поговорить надо…

И она увела Матвея из гостиной.

– Ну… Что застыл, как памятник? – увидев удивление Алексея, спросила сестра. – Не ожидал?..

– Матвей, он что?.. Сын Павла?.. – Богомолов, и в самом деле был потрясён.

– Ну, надо же!.. Угадал… – съязвила Валентина Ивановна.

– Но как?!.. Когда?!.. – он никак не мог придти в себя. – Почему ничего не писала мне?..

– А зачем, Алёша?.. Мы с тобой за все эти годы, что врозь прожили, чужими друг для друга стали. В твоей жизни ничего не изменилось бы, узнай ты, что Зинаида с сыном в моём доме живёт. Признайся, судьбой Павла и его семьи ты не очень-то озабочен был?.. И я не осуждаю отнюдь… У каждого своих проблем хватает. Потому и не хотелось обременять тебя нашими несчастьями. Помочь ты всё равно бы не смог. А просто так жаловаться кому-то, в чужую жилетку плакаться, я не привыкла. Ты меня знаешь… Ведь так?..

Алексею Ивановичу было не по себе. Он сознавал – сестра права. И спорить с ней, делать вид, будто он всегда принимал близко к сердцу всё, что случалось в их когда-то большой и дружной семье, он, не то чтобы не хотел, не мог. И права Валентина… Тысячу раз права – зачем?!.. Но поразило его не столько то обстоятельство, что семья Павла нашла приют в доме свекрови, которая, и это он знал точно, прокляла своего сбежавшего сына, а то, что внучатый племянник оказался таким… Богомолов и прежде с трудом переносил ребячьи слёзы, а теперь, когда у него у самого появился сын, видеть страдания ребёнка, тем более больного, стало для него и вовсе невыносимо… А то, что Матюша серьёзно и неизлечимо болен психически, было видно сразу… невооружённым глазом.

– Он с самого рождения… такой? – осторожно спросил он после долгого молчания.

– Да, – просто и коротко ответила Валентина. – Видел бы ты его лет, эдак, восемь… девять назад!.. Почти ни одного слова не говорил внятно, разборчиво… Всё больше мычал или жестами объяснялся… Это сейчас он на нормального человека стал походить… А всё Зинаида!.. Я бы ей звание "Матери-героини" дала. Уж так трясётся над чадом своим!.. Так трясётся!.. Разыскала бабку-ворожею, та ей травок надавала, сама раза три к нам приезжала, по нескольку дней жила, заговоры над Матвеем читала… Никто эти чудачества Зинаиды всерьёз не принимал. Бывало, и посмеивались над ней… А вот гляди: выправился парень… Некоторые даже не замечают в нём никакого изъяна… Но иногда находит на него… Словно туча накрывает… Вот, как сейчас… Сам видел, – она помолчала немного, потом как-то вскользь, ненароком прибавила. – Он ведь у нас в тюрьме родился…

– Как в тюрьме?!.. – поразился Алексей.

– А ты не знал…

– Нет… Не знал, – Богомолов отрицательно покачал головой.

И тогда Валентина рассказала ему трагическую историю появления на свет Матвея Троицкого.

После того, как Николаша Москалёв выставил Зиночку на улицу, она поняла, не выдержит долго этих чудовищных, изматывающих всё её существо попыток спрятаться от наших доблестных «органов» под землёй, в московском метрополитене. И, облегчённо вздохнув, поехала… домой. На Чистые пруды. Будь, что будет!.. И если ей суждено попасть за решётку, то это вовсе не так уж плохо… Да, да!.. По крайней мере, всё определится, всё встанет на свои места, и исчезнет мучительное ожидание неминуемого ареста.

Каково же было её удивление, когда, придя домой, она обнаружила, что в квартире под номером сорок восемь, откуда она сбежала в ужасе перед людьми в малиновых околышках, всё в полном порядке, и никто не ждёт её, чтобы арестовать и тем более везти в тюрьму. Поначалу Зиночка решила, что это недоразумение и если не сегодня, то завтра за ней обязательно придут. Однако… Время шло, но никто не приходил… Казалось, на Лубянке напрочь забыли о её существовании. Она места себе не находила. Не зная, что с мужем и где он, мучилась в безплодных догадках, доводила себя до истерик, и временами ей казалось, ещё немного и она сойдёт с ума. В невыносимых мучения прошло почти пол года, и, когда в конце апреля глубокой ночью за ней пришли, предъявив ордер на обыск, она даже обрадовалась. Наконец-то!.. И поехала на Лубянку почти счастливая…

После очной ставки с Павлом Зиночку затолкали в "автозак" и куда-то повезли. Вместе с ней в наглухо закупоренном кузове ехали ещё три женщины, но она боялась с ними заговорить, а её спутницы не выказывали ни малейшего желания общаться. Уже позже, когда за ней железно звякнул ключ в замке и массивная дверь с визжащим скрипом закрылась, Зиночка узнала, что это страшное место, куда её привезли, называется Бутырка.

А место, действительно, было страшное… В камере на двадцати квадратных метрах помещались сразу тридцать две заключённые. Те, кому повезло больше, а это были в основном уголовницы, лежали на двухэтажных нарах. По двое, валетом. Менее везучие спали под нарами, а совсем никчёмные сидели на полу, тесно прижавшись дружка к дружке, и меняли положение затёкшего тела только по команде, потому как иначе сдвинуться с места было невозможно. Зиночке досталось место у самой параши. Она, привыкшая к духам "Коти", делавшая маникюр не реже двух раз в неделю, принимавшая ванну утром и вечером, должна была вдыхать зловонные испарения, исходившие от грязного бачка, куда всё население камеры справляло нужду!.. Вместо сияющей белизной ванной, мыться ей приходилось хозяйственным мылом над облупившейся чугунной раковиной под медным краном, из которого текла тоненькая струйка холодной воды. Да и то не больше двух минут… Это было невыносимо!..

Спасало Зиночку только одно: она плохо соображала, где она и что с ней происходит. Вернее, происходит не с ней, а с кем-то другим. Всё, что творилось вокруг, казалось ей фантастическим сном, Как будто она смотрела какой-то ирреальный, безконечный фильм ужасов, и почему-то этот дикий киносеанс всё никак не заканчивался, а длился… длился… длился… А ей так хотелось, чтобы в этом жутком кинозале поскорее зажгли свет и можно было бы вырваться на волю, туда, где, вместо лампочки в пятнадцать свечей, светило огромное сияющее солнце!..

Она знала: сейчас её любимые Чистые пруды оделись прозрачной паутинкой незапылённой ещё зелени, и в весеннем воздухе на разные лады худят автомобильные клаксоны, и "Аннушка", звеня и постукивая на стыках рельс, спешит, торопится по бульварному кольцу, а на пруду из репродукторов льётся задорный фокстрот, и красивые молодые люди в белых пикейных костюмах катают в лодках по его блестящей поверхности таких же молодых и красивых женщин!..

Кто ей объяснит, почему она не может выйти отсюда?!.. Почему не может сесть на трамвай и вернуться к себе домой?.. Ведь она не сделала ничего дурного и очень любит всех, всех, всех!.. Без исключений!..

Нет!.. Шалишь!.. Здесь её чувства никого не волновали.

Ощущение реальности происходящего появилось у неё только на третий или четвёртый день, когда глубокой ночью из камеры увели шестерых женщин, что вызвало среди заключенных радостное оживление: места на нарах освободились. "Куда их так поздно?" – обратилась Зиночка к соседке, что сидела рядом. Пожилая женщина с давно нечёсанными серо-седыми космами угрюмо посмотрела на свою наивную сокамерницу, презрительно фыркнула и ответила, усмехнувшись: "Куда, куда?.. На "кудыкину гору"… Пустить в расход бабонек повели…" Зиночка не была знакома с тюремным жаргоном, но, что такое "расход", поняла сразу. И ей стало жутко!.. А ночью, когда камера храпела, сопела, свистела, утопая в тревожных тюремных снах, вдруг пришло осознание: значит, и с ней они могут так же?.. Вот сейчас звякнет ключ в замке… заскрипят немазаные ржавые петли… войдёт хмурая заспанная надзирателница… громко крикнет: "Троицкая! На выход!.." – и уведёт Зиночку из этой ненавистной камеры, чтобы… Как они тут говорят?.. "Пустить в расход?.." Нет!.. Нет!.. Только не это!.. Ведь она не одна!.. Где-то под её тревожно бьющимся сердцем уже зародилась другая жизнь… И если её "в расход", то и не родившегося ещё сына тоже?!.. От ужаса она схватилась руками за свой уже заметно округлившийся живот, и какой-то утробный, животный стон вырвался из её плотно сжатых губ. "Я не хочу!.. Не хочу!.. – еле слышно бормотала она. – Пусть навсегда… пусть даже возле параши… Но не это!.. Только не это!.. Не хочу!

– Что, плохо?.. – услышала она рядом с собой слегка надтреснутый хриплый шёпот.

Зиночка обернулась. Её давишняя соседка, та самая, которая объяснила ей, куда увели шестерых женщин, с нескрываемым любопытством смотрела на неё. Выражение лица у женщины было угрюмое, но Зиночке показалось, что где-то в самой глубине её прозрачных, почти безцветных глаз светилась искорка сочувствия.

– Мгу… – жалобно промычала она и… заплакала.

– Ну, это ты брось! – строго сказала женщина. – Нам здесь распускаться никак нельзя. Держись!.. Иначе – кранты!.. За что взяли?..

– За мужа… – опять не выдержала, заревела.

– Прекрати, тебе говорят!..

– Да я не за себя, – ответила Зиночка. – Я за него…

Она показала на свой живот и снова захлюпала носом.

– Беременная что ли?..

– Мгу…

– Какой месяц?..

– Седьмой!.. – простонала Зиночка и вновь залилась горючими слезами.

– Что-то живот у тебя совсем маленький. Гляди, дохляка родишь… Эх ты!.. Бедолага!.. – посочувствовала женщина. – Тебя как кличут-то?

– Зина…

– А меня Тосей можешь звать. Она с минуту постояла, соображала, видно, как ей поступить с этой несчастной. Потом, решительно переступая через сидящих на полу женщин, стала пробираться к нарам.

– Оксанка! – потрясла за плечо лежащую на боку полную краснощёкую бабу.

– Чего тебе? – сквозь сон, не разлепляя сомкнутых век, недовольно проворчала та.

– А ну, сползай на пол!..

– Куда, куда?!.. – Оксана открыла глаза, и в голосе её прозвучала явная угроза.

– На пол, говорю, сваливай!.. И не выкатывай зенки свои!.. Деваху беременную на твоё место уложить надо.

– Чего?!.. Беременную, говоришь?!..

– А ты будто не слышала?..

– А что другого места нет, что ли?..

– Твоё самое удобное: и форточка рядом и от двери не дует… Шевелись, родимая!..

Камера пришла в движение.

– Что там?..

– Говорит, беременная…

– Кто беременная?

– Тоська.

– Что?!.. Тоська беременная?!..

– Ты чего?.. Сбрендила?..

– Да не Тоська!..

– Сама сказала!..

– Я сказала, Тоська говорит…

– Если не Тоська, кто тогда?..

– Да вон…

– Где?..

– Возле параши девчушка сидит…

– Какая?.. С косичками?..

– Новенькая, что ли?

– Она самая…

– Ну, надо же!..

– Бабы, да что же это!..

– Радость-то какая!

– Счастливая!..

– Как же нам с вами, бабоньки, повезло!..

И куда только подевались хмурые, угрюмые лица несчастных женщин. Они смотрели на Зиночку с нежностью, с любовью, с восторгом, и поэтому, наверное, грязные, плохо оштукатуренные стены, вкривь и вкось исписанные, исцарапанные кричащими посланиями к потомкам, куда-то исчезли, и в камеру вдруг, действительно, заглянуло солнце.

А, может, это им всем только показалось?..

Женщины поднялись на ноги. Оксана, недовольно ворча и потихоньку пуская матерком, слезла с нар. Зиночку чуть ли не под руки отвели в угол, уложили на нары. Боже!.. Какое это было блаженство – лечь на спину и вытянуть ноги!.. Об этом она даже мечтать не могла!.. Оказывается, и в тюрьме можно быть счастливым…

Матюшка в животе начал усиленно сучить ножками. То ли от радости, что матери стало уютно и хорошо, то ли никак не мог привыкнуть к её новому горизонтальному положению.

– Глядите, глядите!.. Колотится!..

– Ой!.. И взаправду!..

– Тебя как зовут, родимая?..

– Зинаида…

– Зиночка, милая, дай живот твой погладить… Я чуточку, осторожненько… А?..

– И мне!..

– И я тоже хочу!..

К животу Зиночки выстроилась длинная очередь. Женщины осторожно гладили круглый Зиночкин живот. У некоторых в глазах стояли слёзы.

– Девчонки!.. Я его за пятку поймала!..

– Ты гляди, не больно-то!..

– Там-то и косточек ещё нет, одни хрящики!..

– Не повреди!..

Народ, что сидел в этой камере, был самый разный. Были тут и политические, и уголовницы, и просто случайные люди, попавшие сюда по недоразумению. Были простые бабы и интеллигентки вроде Зиночки. А одна из них даже утверждала, что она чистокровная немецкая баронесса. Правда, для баронессы фамилия у неё была довольно курьёзная – Марцикашвили!.. Чего только не бывает на белом свете?!.. Кто знает, может, и в Грузии немцев разводить стали… Но почти все они были матерями. Тося, например, родила трёх девок и двух парней. А коли так, то куда его денешь? Материнский инстинкт-то?.. Он всех женщин в мире под одну крыло собирает… И старую большевичку, и уголовницу-рецидивистку. И стало быть, чтобы там разные скептики ни говорили, но главный движитель в этом мире – материнская любовь. Да ещё сострадание. Так уж повелось на Руси: и чужие дети в обстояниях и несчастьях родными становятся.

Она страшно нервничала, она боялась спать по ночам, прислушивалась к малейшему скрипу и шороху в коридоре, ей всё казалось, что вот сейчас распахнётся дверь и пропитой голос надзирательницы прохрипит: "Троицкая!.. На выход!..", и её так же, как тех несчастных женщин, "пустят в расход".

– Дурёха!.. Что ты дрожишь так? – успокаивала её Тося. – Тебе бы лежать на нарах да радоваться, что забыли они про тебя. Стало быть, не нужна ты им вовсе. А не то бы вконец замучили, каждый день на допросы таскали бы. Как со мной было?.. Только я задремлю, вызывают: "Коломиец! На выход!". И часа по два воду в ступе толочь принимались. Фантазии у них никакой, один и тот же вопрос по двадцать раз задают. Даже обидно, будто я какая дефективная.

– А за что они тебя? – осторожно спросила Зиночка.

– За то же, за что и тебя – за мужика. Он у меня сварщиком на "Серпе и молоте" работал. И случился в цеху у них пожар: баллон с газом взорвался. Несчастный случай, скажешь? Ничего подобного. Диверсия. А главный диверсант – мой Костя. Взяли его чекисты под белы рученьки и через неделю расстреляли. Но мало им показалось. Какая-то гнида вонючая на следствии показала, будто я на завод приходила и в эмалированной зелёной кастрюле проносила с собой взрывчатку и Костику отдавала. Что верно, то верно. Я уборщицей в заводоуправлении работала, потому пропуск мне на завод не требовался. И кастрюля в самом деле тоже была… Зелёная, эмалированная… Я в ней Костику суп приносила. Он у меня язвенник… был, и нельзя ему никак без горячего… Вот они и меня загребли. Обвинили в пособничестве и стали мучить нестерпимо. Я им про суп, они мне про динамит, я опять же про суп, они туда же – про динамит. Так нам договориться и не удалось. Сейчас в покое оставили. Видать, надоела я им со своим супом. Хоть бы совсем забыли…

Она вдруг рассмеялась.

– Что ты? – удивилась Зиночка.

– Да так… Вспомнила… Рассказывают, будто сидела в Бутырке одна старушка древняя. Документы её куда-то подевались, и не трогали старушку чекисты, потому как без документов у нас никого трогать не дозволяется. Месяц она на казённых харчах сидит, другой… И прибывает к нам сюда вдруг какая-то очень высокая комиссия. Ходит по камерам, смотрит, заключённых расспрашивает. Увидали старушку. "Бабка, ты за что сидишь? Что такое натворила?" А старуха в ответ: "Варила, миленький… Ох, варила!.. Но чистую, как слеза!.. Девяносто градусов без малого… Никто не помер… Не отравился!.. Все живы остались!.. Вот те крест!.." Главный и вся комиссия в хохот. "Не будешь больше?" – спрашивают. "Ох, не буду, милые… Не буду!.." И велел главный гнать старушку из Бутырки взашей. А как выгнали её, через пару недель документы бабкины отыскались, и выяснилось, что ещё в восемнадцатом году она весь продотряд в собственном доме живьём сожгла. Всех до единого!.. Кинулись следом, чтобы назад вернуть, да куда там!.. Ищи ветра в поле!.. Вот оно как выходит иногда: ей вышка светила, а получила бабка свободу. Иногда при советском строе очень полезно человеку, чтобы про него напрочь забыли. Так что живи, Зинаида, да радуйся!.. Поняла?.. – сказала и вдруг исподтишка, чтобы Зиночка не заметила, краешком платка смахнула ползущую по щеке слезу. Но та заметила, переполошилась:

– Что ты?!..

– Да ладно… не обращай… Сердце болит: как там пацаны мои?.. Одни ведь остались… Девки, те взрослые, за них я покойна… Майке в апреле девятнадцать будет, Маринке в мае – семнадцать… А вот пацанчики… Тем уход ещё нужен… И то сказать, младшему, Игорьку, всего только шесть в августе стукнет. Куда он без мамки?.

– Шесть?!.. – удивилась Зиночка. – А тебе сколько же будет?..

– Думаешь, старуха?.. – хмыкнула Тося. – Не смотри, что у меня волос белый, мне всего-то тридцать восемь. Это меня жизнь вконец измутузила. Ну, а ежели меня вымыть, да приодеть, да перманент накрутить, я ещё – ого-го!.. Бабонька в самом соку!.. И всё!.. И забыли об этом!.. О себе заботься!..

Зиночка почувствовала страшную неловкость. Да, Тося сама ей обо всём рассказала, но всё равно возникло такое чувство, как будто подсмотрела она чужую жизнь в замочную скважину, и захотелось сказать сокамернице своей что-нибудь тёплое, хорошее.

– Но, знаешь, ты тоже, не переживай слишком… Если девочки взрослые, присмотрят за парнями, – стала успокаивать Тосю Зиночка.

Та благодарно взглянула на неё и улыбнулась:

– И то верно… Чего вскинулась?.. Сказано тебе, не обращай!.. Ты лучше про своего пацана думай. И только хорошее. Не тревожь мальца. Он хоть и в пузе у тебя, а всё уже слышит и всё понимает. Коли радуешься ты, он следом за тобой от радости ножками сучить начинает. Замечала?.. А вот ежели смута у тебя на сердце, и ему невесело. Слышь, что говорю?

– Слышу, не глухая…

У Зиночки немного отлегло на душе.

А спустя два дня, глубокой ночью, за Тосей пришли.

– Коломиец!.. На выход!.. – прозвучало вдруг громко и весело. Рыхлая, с круглым лицом, изуродованным глубокими оспяными рытвинами, надзирательница явно получала от этой процедуры какое-то садистское удовольствие.

– Вещи брать? – слабая надежда теплилась в этом вопросе.

– А на хрена?.. – вопросом на вопрос ответила надзирательница. – Они те больше воще не понадобятся! – и заржала, очень довольная собой.

Вся камера поднялась на ноги. Тосю любили, и каждая из сокамерниц считала для себя обязательным проститься с ней. Многие зашмыгали носами.

– Только, бабы, уговор дороже денег: не скулить и сопли подтереть. Я ведь на свободу выхожу!.. Ядрёна вошь!.. И с Костиком вскорости встречуся. Мне завидовать надо!..

Высокая худая старуха, одетая во всё чёрное, бывшая в миру, по-видимому, монашкой, перекрестила Тосю.

– Ты бы помолилась перед смертью…

– Э-э нет!.. Вот этого от меня не дождётесь!.. Кому молиться-то?.. Ну, скажи…

– Богу, – кротко ответила монашка.

– Какому Богу?!.. Где он – твой Бог?!.. Он всех нас!.. Всю Россию наедине с усатым сатаной оставил!.. До Него, не то что мои молитвы, вопли безвинных сирот не доходят!..

– Не богохульствуй! – покачав головой, тихо, но строго сказала старуха. – Грех ведь…В глаза смерти смотришь!..

– Знаю… – ответила Тося. – И не боюсь я её. После того, что вытерпеть, вынести довелось, она – моя избавительница!.. – и, уже выходя из камеры, добавила: – Может, в этом и есть последняя милость Его!.. Одно грудь тоской разрывает… Детишек жалко…Прощайте…

Как только за Тосей с металлическим скрежетом и лязгом закрылась дверь, острая резкая боль полоснула Зиночку. Она схватилась обеими руками за низ живота и, застонав, повалилась на нары.

– Батюшки!.. Никак рожать собралась!.. – в испуге крикнула та, что первой схватила Матюшу за пятку.

Стали колотить в дверь, кричать, чтобы пришла надзирателница. Та явилась и, гадливо взглянув на корчившуюся в родовых схватках Зиночку, презрительно выплюнула из себя:

– Та нэхай помрэ, сучара поганая!.. И выблядок ейный тэж!..

Это было последнее, что запомнила Зиночка. Очнулась она уже в тюремном лазарете.

Валентина Ивановна замолчала и долго сидела в своём инвалидном кресле, не двигаясь, с отрешённым лицом. Алексей не спешил нарушить молчание.

Да!.. Сколько же испытаний выпало на долю этой молодой женщины! Он ясно представил себе весь тот ужас, что пришлось пережить Зинаиде, когда попала она из тёплой уютной жизни в грязную камеру со зловонной парашей под боком. И что такое его недавняя отсидка в КПЗ райцентра в сравнении с бутырским кошмаром конца тридцатых годов?.. То, что советская система по самой сути своей безчеловечна, он знал и раньше, и ничего нового сестра ему не открыла. На своей собственной шкуре Алексей испытал, до какой степени государство "рабочих и крестьян" ненавидит и тех, и других. А уж про интеллигентов и говорить нечего!.. Этих вообще дустом надо бы, чтобы под ногами не путались. И всё равно всякий раз, сталкиваясь с извращениями коммунистической идеологии, поражался не столько изощрённой жестокости, с какой репрессивная машина пыталась раздавить своих граждан, сколько жизнестойкости, терпению, благородству простых людей, которых она, эта машина, призвана была стереть в порошок, превратить в недочеловеков. А те не давались и ведь выстояли!..

Господи!.. Сколько горя и слёз разлито по нашей многострадальной земле!.. Сколько вдов и сирот взывают к Тебе, моля о милосердии!.. Прав, безконечно прав был отец Серафим, когда говорил, что прежде мир во зле лежал, а теперь захлёбывается!.. И что-то конца этому безпределу не видать…

– Понимаешь теперь, почему Матвей у нас… такой? – спросила Валентина.

– Понимаю, – кивнул Алексей.

– Что же ты Павла с собой не привёз?

– Не мог я его к тебе никак привезти. Мы ведь с ним так и не повстречались, хотя в Москве в одно время были. Но одно на другое наслоилось и… повидаться не удалось. Он в госпиталь загремел: инфаркт… А у меня в то же самое время Наталья погибла, и нужно было мне Серёжку спасать, в Дальние Ключи везти. Вот и разминулись мы с ним.

– Жаль… Очень он мне нужен!.. Ну, просто позарез…

– Зачем?.. – Алексей видел, что сестра искренне огорчена.

– Сейчас поймёшь, – остановила его Валентина. – Ты только, Алёша, не торопи меня, времени у нас с тобой достаточно. Я тебе всё скажу, право слово, но… не торопи.

Она помолчала немного. Внешне казалась совершенно спокойной, только пальцы часто подрагивали и нервно теребили бахрому от пледа, прикрывавшего ей ноги.

– Так вот… Когда Зинаида вышла из лазарета, назад в камеру её отправлять не стали, поскорее решили отделаться. Сочли, видно, что с нервной дамочкой и больным ребёнком хлопот не оберёшься. Врачи ей сразу диагноз поставили: мальчишка родился больным, и надежды на выздоровление в обозримом будущем никакой. Поэтому зачитали ей не приговор даже – постановление и… Отправили на север в ссылку сроком на пять лет. Но она и двух на Пинеге не провела, уже в самом начале сорок первого года Пётр привёз её к нам в дом.

– Как же это ему удалось? – искренне удивился Богомолов.

– Погоди, дай срок, я тебя ещё с одним членом нашей семьи познакомлю. Его Саввой зовут. Он сейчас шоферит у Петра, а было время – в органах работал. Не знаю, с чего там приязнь у них началась, но только сначала помог Савва Зинаиду разыскать, а потом, когда мы прошение написали, дал ему ход. Сам в Москву по этому делу ездил и добился-таки – помиловали Зинаиду. Вот так, благодаря Савве, оказалась она на свободе. Но, если бы Петра рядом с ней в те поры не было, свобода эта трагедией обернулась бы. Куда ей идти?.. Дома своего нет: из квартиры на Чистых прудах её, естественно, выгнали. Средств к существованию никаких. А тут в придачу на руках младенец больной. Она потом сама признавалась: всерьёз думала руки на себя наложить. Но Пётр не дал. И её, и Матвея от верной гибели спас: к нам в Краснознаменск привёз. С тех пор и живёт она в нашей семье.

Алексей перекрестился.

– Помоги ему, Господи!.. За всё это воздастся ему…

Он хотел ещё что-то сказать, но сестра остановила его:

– Погоди, Алёша!.. Не торопись Петра славословить!.. На всех на нас великий грех лежит… И прежде всего на мне…

Она замолкла, собираясь с силами, как это случалось в детстве на речке, когда надо было набраться смелости, чтобы прыгнуть в холодную воду. Наконец, решилась.

– Пётр с Зинаидой как муж и жена живут.

– То есть как?!.. – Алексей был потрясён. – Ты имеешь в виду… Фигурально?..

– Какое там!.. "Фигурально"… Если бы!.. Самым натуральным образом… У Зинаиды в паспорте даже штамп стоит.

– Ну, это даже… – Алексей совершенно не знал, как ему реагировать, что говорить. – Я прямо не знаю…

– Потому и вызвала я тебя, Алёша… Бабий ум короток, ума не приложу, как из этой ситуации выкрутиться… Может, ты что подскажешь?.. Помоги!..

– Подожди… Подожди… – Богомолов потихоньку начал приходить в себя. – Но, чтобы новый штамп в паспорте поставить, надо в ЗАГСе свидетельство о смерти прежнего мужа предъявить. У вас что, было такое свидетельство?..

– Никакого свидетельства не нужно.

– Как так?!..

– Надо паспорт потерять, а когда восстанавливать станешь, зачем заявлять, что у тебя когда-то уже был муж. Вот и всё… Очень просто.

– Но ведь могут проверить!..

– Как?..

– Ну, я не знаю… Поднять старые бумаги… Документы в ЗАГСе долго хранятся.

Валентина в ответ только хмыкнула:

– Никто ничего поднимать не будет!.. А на случай, если бы кто и захотел в архивах покопаться, ничего бы там не обнаружил. Савва позаботился, чтобы в Мещанском ЗАГСе всё, что касается брака Павла Троицкого и Зинаиды Летуновской, безследно исчезло.

– О!.. Всесильный Савва!..

– Зря смеёшься. В те смутные времена он нам сильно помог. Поверь, Алёша, не все гэпэушники подлецами и негодяями были, порядочные люди среди них тоже попадались. Савва из таких…

– Что же этот великий Савва шоферит теперь? Ему по всем статьям майором, а то и подполковником быть полагается, – съязвил Алексей. Не удержался.

– Сам знаешь, в пятьдесят третьем, когда Берия арестовали, по всем органам чистка прошла. И Савва под эту метлу попал: разжаловали, как говорится, по всем статьям без выходного пособия. Но Пётр не бросил его… За добро надо добром платить.

– И то верно, – согласился Богомолов, но на душе у него было смутно и пасмурно: очень не нравилась ему вся эта история… Даже не то чтобы не нравилась… Слишком мягко сказано… Не мог он с этим обманом примириться.

– Вам кто сказал, или вы сами решили, что Павел… Ну, что его уже нет в живых?.. – спросил, заранее зная ответ.

– Ничего мы не решали… – на Валентину Ивановну жалко было смотреть. – По всему так выходило. Я и запросы писала, и по начальству бегала… В каких только кабинетах не была?.. Всюду один ответ: "У нас таковой не значится." Что я могла подумать?.. Одно только: сгинул Павел без следа. В те годы это часто случалось. Люди сотнями пропадали, будто и не жили вовсе. Оттого и похоронила я сына своего и в молитвах среди усопших поминала.

Скрипнула верь, и в гостиную вошла Зинаида.

– Мама, Пётр звонил… – но, увидев Алексея Ивановича, осеклась, поздоровалась. – Простите, я не знала, что вы не одна.

– Хорошо сделала, что зашла… Познакомься, это мой родной брат и, стало быть, твой дядя…

Богомолов представился:

– Алексей Иванович…

– Так вот вы какой!.. – воскликнула Зина, пожимая его руку. – Я вас совсем другим представляла.

– Лучше или хуже? – он попробовал пошутить.

– Да нет… Просто другим…

– А-а… Понятно…

Ох, уж эти церемонии!.. Никогда не знаешь толком, как себя вести, а в результате зажимаешься и чувствуешь страшную неловкость.

– Что Пётр?.. Что-нибудь срочное? – Валентина Ивановна попыталась снять напряжение.

– Даже не знаю, как сказать… И да, и нет… Из Москвы какая-то комиссия приехала, и Петя боится, что к шести не успеет в "Нефтехимик". Просил на всякий случай приготовить его парадный костюм, а со стола в кабинете захватить в ДК зелёную папку. Не понимаю только, почему в конце разговора как-то мрачно пошутил: "Если до шести меня не схватят за шкирку и не дадут пинка под зад".

Валентина Ивановна заволновалась:

– Только этого нам не хватало!.. Сначала пожар, теперь комиссия!.. И всё в день рождения!.. Как будто нарочно сговорились!.. Недаром я сегодня сон видела!.. Будто пришла ко мне целая куча малышей, а я их манной кашей кормлю… Не к добру это!.. Ох, не к добру!..

– А малыши-то здесь при чём? – удивился Алексей Иванович.

– Младенцев во сне видеть – хлопоты. Так оно и есть!..

– Валечка!.. Ты что, во сны веришь?!..

– А то как же!.. И не смотри на меня так!.. Сам видишь – сбываются!.. – И обернулась к Зинаиде. – Савва где?..

– Петя обещал прислать его, но когда не сказал.

Валентина Ивановна сняла телефонную трубку, набрала номер:

– Лёка!.. Это я… Что там у вас стряслось?.. Какая комиссия…

Запнулась, отняла трубку от уха и с тревогой посмотрела на сноху.

– Представляешь, не может говорить!.. Видать, у них там серьёзная заваруха началась!.. Хоть бы Савва поскорее приехал!..

В гостиную влетел сияющий Матюша, за ним – смущённая Капитолина.

– Слушайте все!.. Мы с Капой папе стих сочинили!..

Я прошу, снимите шляпу,

Моего поздравьте папу!

Знают взрослые и дети:

Лучше папы нет на свете!

И сегодня в этот день

Славить папу мне не лень!

Я его люблю ужасно,

Потому что он прекрасный!

Здорово получилось, правда?.. Я сегодня этот стих со сцены прочитаю, чтобы папа обрадовался!.. И все-все-все мне будут хлопать и кричать «Ура!»… Хорошо я придумал?!.. Правда?.. – но здесь, в гостиной, почему-то никто в ладоши не захлопал и особой радости не выказал. – А почему вы все такие недобрые? Так нельзя!.. Вы что, забыли?.. У папы сегодня праздник – юбилей!..

– Погоди, милый, – остановила его Зинаида. – Тут у нас серьёзный разговор…

– Что?!.. – у Матюши от обиды и разочарования мелко-мелко задрожал подбородок. – Опять я не вовремя?.. Опять все вы заняты?.. Когда же это кончится?!..

Мать обняла его, прижала к себе:

– Тихо, тихо, мой маленький!.. Ты меня не понял, дарить папе стихотворение, написанное на клочке бумажки, нельзя. Ты вот что, иди к себе, нарисуй цветную открытку, красиво перепиши стихи… И поверь, они у тебя, в самом деле, замечательные!.. Капа, возьми Матвея.

– Пойдём, дурачок, красивый подарок делать, – домработница взяла его за руку.

– Вам правда понравилось? – Матвей не знал, радоваться ему или огорчаться.

– Тебе же сказали, а ты не веришь. Идём, идём!.. – Капитолина почти силой повела мальчишку из гостиной. Навстречу им – Савва.

Валентина Ивановна чуть ни вскочила со своего кресла.

– Ну, наконец-то!.. Я и не знаю, что подумать!.. Рассказывай!..

Матвей вырвался из рук Капы.

– Савва!.. Я папе стих написал!.. Вернее мы с Каппой, вдвоём!.. Послушай!..

– Да погоди ты со своим стихом!.. – разозлилась бабка. – Тут поважнее дела есть!..

– Ты мне чуть погодя стишок прочитаешь, – успокоил парня Савва, увидев, как у того опять запрыгал подбородок. – Погоди маленько… Ну, Валентина Ивановна, поздравляю вас!..

– Как не стыдно издеваться над старухой?!.. – она вся кипела от негодования. – Комиссия из Москвы собирается с Петра стружку снимать, и ты туда же – с поздравлениями!

– Кто вам сказал, что у Петра Петровича неприятности намечаются?.. Ничего подобного!.. Приехал помощник завотделом ЦК… Фамилию я с трудом разобрал… Из-за закрытой двери плохо слышно… Чудная у мужика фамилия, то ли просто Друзь, то ли самый обыкновенный Груздь… Ну, один другого не слаще. Так вот, этот самый… "гриб"… Ну, вы меня поняли… Привёз письмо за подписью самого Геннадия Андреевича. А в письме, во-первых, поздравления с юбилеем, а во-вторых, благодарность Петру Петровичу за долгий и самоотверженный труд. А также отдельно конверт. Я так полагаю, премия. А вы говорите… Да я бы счастлив был, если бы с меня таким образом "стружку снимали"!.. Добровольно под рубанок бы лёг!..

– Ну, слава Богу! – Валентина Ивановна перекрестилась. – А я, дура старая, переполошилась!.. Думала… Эх, да что говорить!..

– Более того, Пётр Петрович просил передать, что в половине третьего они с… этим самым "грибом"… обедать домой приедут. Просил, чтобы вы побезпокоились…

– Что же ты молчал?! – набросилась на него Зинаида, потом в ужасе схватилась за голову. – Уже четверть второго!.. Ведь это надо бы поскорее!.. Капа, за мной! – и они стремглав вышли из гостиной.

– Хорошенькую фурфуську Пётр Петрович всем врагам нашим вставит! – резюмировал довольный Савва. – Представляю, какую кислую физиономию Кахетинский скорчит!..

– Надо бы и мне приготовиться, – засуетилась Валентина Ивановна. – Поеду, что-нибудь поприличнее на себя надену.

Матюша был тут как тут.

– Чур, я бабушку повезу!.. Чур, я!..

– А тебе всё игрушки… Дурачок…

– Ба, поехали!.. Би-бип!.. Бип!..

Он затарахтел, зафырчал, изображая машину, и повёз бабушку из гостиной. В комнате остались Богомолов и Савва.

– Так, значит, вы и есть тот самый знаменитый Савва?

– Почему знаменитый?

– Мне Валя только что много про вас рассказывала.

– Да?.. Ну, надо же!

Он произнёс это равнодушно, таким тоном, словно хозяйка дома только и делала, что о нём говорила, и он к этому привык и даже тяготится своей известностью.

– Вы сейчас обратно в горком?.. – неожиданно спросил Алексей Иванович.

– А что? – вместо ответа спросил Савва.

– Мне необходимо Петру Петровичу записку передать. Можно?

– Почему нет?..

– Я быстро, – Богомолов сел к столу, достал из кармана записную книжку, авторучку, вырвал листок и стал писать.

Чуть сощурив глаза, Савва внимательно разглядывал незнакомого старика.

– А вот вас я не знаю, – проговорил медленно, не скрывая своего любопытства. – Кто вы, и как сюда попали?

– Я брат Валентины Ивановны Алексей, – ответил Богомолов, не отрываясь от своего занятия. – А вошёл я в дом через парадную дверь.

Савва смутился:

– Извините, не признал…

– Это ничего, не страшно, – успокоил его старик.

– Я ведь прежде вас никогда не видал… Только на фотографиях… Да и те старые.

Алексей Иванович закончил писать, сложил листочек пополам.

– А мне кажется, мы с вами раньше встречались.

– Ну, это, положим, многим кажется, – хмыкнул Савва.

– Если вас не затруднит… – как бы извиняясь, проговорил Богомолов, отдавая записку.

– Почему нет? – он опять ответил своей обычной присказкой и вышел из комнаты.

12

Ещё в магазине Иннокентий Олегович пообещал Троицкому, что поможет ему достойно оформить подарок для Петра. И вот сейчас они шли по Большой Советской к дому художника, а Верещагин-Суздальский никак не мог прийти в себя от изумления… Всю дорогу от магазина «Подарки» он то и дело всплескивал руками, пытался заглянуть в глаза Павлу и то и дело повторял: «Нет, ни за что бы не поверил!» К сожалению, он прекрасно знал, кто такой Вениамин Генкин. Было время, когда при у поминании одного только имени этого сурового чекиста, люди вздрагивали и пугливо оглядывались по сторонам. Заместитель председателя боголюбовской, а с двадцать четвёртого года краснознаменской «чрезвычайки» снискал себе славу человека жестокого, принципиального, неумолимого. Был у него друг – рыжий и конопатый литовец Лаймонас Томкус. Он появился в Краснознаменске весной восемнадцатого года, тоже служил в ВЧК, тоже ходил по улицам в кожаной куртке и тоже с парабеллумом на боку. Обыватели боялись его ничуть не меньше, чем Генкина. Если честно, для обывателей все чекисты были исчадиями ада.

И вот приключилась с Том кусом беда: он влюбился. И ладно бы в комсомолочку или, на худой конец, просто в какую-нибудь мещаночку. Так нет же!.. Предметом воздыхания чекиста стала учительница музыки, пышнотелая и белокурая Элеонора Карловна Линк. Её отец Карл Робертович был письмоводителем в городской думе Боголюбова, а когда пришла советская власть, перешёл как бы по наследству в горисполком Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Дело своё он знал великолепно, все бумаги, входящие и исходящие, находились в полном порядке, и начальство не могло на него нарадоваться. Как вдруг случилось несчастье: в далёкой Москве эсерка Каплан ранила Владимира Ильича, и большевики решили в ответ учинить "Красный террор".

В Боголюбовскую ЧК из центра пришла разнарядка – расстрелять двадцать контрреволюционеров. Откуда в патриархальном заштатном городке можно было отыскать столько врагов революции было непонятно, но это никого не волновало. Приказ есть приказ, и его надо исполнять. Принялись составлять список подлежащих ликвидации. С превеликим трудом наскребли восемнадцать человек. Не хватало двоих. Что делать? И тут вспомнили о семье Линков. Конечно, жаль лишаться такого ценного сотрудника, но что поделаешь: никого другого у чекистов под рукой не оказалось. А у Карла Робертовича и фамилия для "врага революции" подходящая, и национальная принадлежность под вопросом. А главное, до семнадцатого года он верой и правдой служил в городской думе царскому режиму?.. Служил… Стало быть, подходит по всем статьям. Короче, включили несчастных в список и, довольные, разошлись по домам, чтобы следующей ночью приступить к выполнению приказа.

Лаймонас, узнав об этом, кинулся к любимой, чтобы предупредить о грозящей опасности. Элеонора и Карл тут же собрали какие-то жалкие пожитки и бросились на вокзал. У них в Луге, под Петербургом, жили дальние родственники, вот у них-то и намеревались они переждать грозовое время. Не знали, наивные, что родственники эти уже двое суток, как расстреляны.

Взяли Линков на станции Узловая, где они собирались пересесть на другой поезд. На первом же допросе Элеонора показала, что уехать на время из города им посоветовал "друг семьи товарищ Томкус". Таким образом, план по ликвидации контрреволюции в Боголюбове был перевыполнен на пять процентов: вместо двадцати к высшей мере приговорили двадцать одного человека. Расстреливали врагов революции в подвале "чрезвычайки". Неведомо, каким образом, но из подвала просочились слухи, что Вениамин Генкин лично расстрелял своего друга. А тот, безстрашно глядя прямо в глаза своему палачу, успел крикнуть: "Да здравствует мировая революция!" – и получил пулю в сердце. Рассказывали также, что Элеонора вела себя гораздо хуже. Что поделаешь, женщина. Она всё время плакала и жалобно просила: "Товарищи, дорогие, хорошие!.. Пожалуйста, не делайте этого!.. Ну, что вам стоит?!.. Товарищи!.. Отпустите меня!.." Но товарищи её не послушали, и она разделила участь своего любимого.

Вот почему обыватели Боголюбова, а затем и Краснознаменска, мягко говоря, недолюбливали Венечку Генкина. За годы его пребывания в местах заключения о нём стали потихоньку забывать, и его появление в городе для Иннокентия Олеговича было громом среди ясного неба.

– Ну, объясните, ну растолкуйте мне, дураку, как вы решились принять от убийцы своего отца этот подарок?!.. Нет!.. Не могу я понять!.. Не могу!..

Павел улыбнулся.

Не мог он… и, честно говоря, не хотел открывать этому забавному старику истинных причин своего, такого странного на первый взгляд, решения. Чтобы художник понял его, надо было бы рассказать всё с самого начала. Но, во-первых, пускать кого бы то ни было в свой внутренний мир, он считал недопустимым, а во-вторых, жалко было времени. Уж ежели начать рассказывать, то не торопясь, за рюмочкой, а на это не один и даже не два часа уйдёт. До завтрашнего утра всего не расскажешь. И с какой это стати он должен открывать душу человеку, с которым только что познакомился?

– Поймите, я ведь не для себя эти шахматы от Генкина принял, а для Петра…

– Какая разница?!.. – не унимался Верещагин. – Что, Пётр не был сыном вашего батюшки?

– Долго объяснять, Иннокентий Олегович… Простите.

– Не хотите, не надо, – неожиданно, но безо всякой обиды прервал свои расспросы старик. – Я за чужие заборы заглядывать не люблю… А мы, кстати, уже пришли. Вот моя обитель, вот мой дом родной!..

Дом, в котором жил художник, был очень древний, бревенчатый, с резными наличниками, по самые окна вросший в землю.

– Осторожно!.. Вторая ступенька у меня не совсем благополучна… Вот… За порожек не зацепитесь, – он безо всякого ключа открыл дверь, и они вступили в густой полумрак сеней. – Я сейчас свет зажгу.

– А вы что же, входную дверь не запираете? – удивился Павел.

– А зачем?.. Если вор захочет, любой замок отмычкой либо фомкой откроет, но при этом дверь перекорёжит, ремонтировать придётся. А коли дверь открыта, никакого безобразия! Заходи, дорогой! Бери, что хочешь!.. А брать у меня, кроме картин, нечего… Так-то вот… Раздевайтесь, а я вам сейчас один фокус покажу.

Старик скинул свой полушубок прямо на кованый сундук и прошёл к двери, что, по видимому, вела в комнаты. Деревянные половицы под его ногами нещадно скрипели.

– Почтенная публика!.. Прошу внимания!.. Концерт для половиц без оркестра!.. Опус первый!.. Си-бемоль мажор!.. Исполняет незаслуженно инородный артист погорелого театра Верещагин-Суздальский!..

Иннокентий Олегович начал ритмично переступать с одной половицы на другую и они… запели!.. "Пам-па-па-па, пам-пам!.." – в этом ритмичном скрипе угадывалось что-то знакомое.

– Ну, что?.. Узнаёте?..

"Пам-па-па-па-па, пам-пам…" – скрипели половицы, старик радостно, озорно подпрыгивал, и… Троицкий наконец-то узнал.

– "Есть на Волге утёс…" – пропел он под аккомпанемент половиц. – Это что ли?..

– Браво!.. Именно это!.. – художник был счастлив до безумия! – Я сейчас первый концерт Чайковского пытаюсь подобрать. Заходите эдак месяца через два-три, сыграю.

– Весьма благодарен за приглашение. Если буду в городе, непременно зайду.

Они вошли в комнату. Это была, как говорят в деревнях, "зала". Большая русская печь занимала чуть не половину просторной горницы, простые деревянные лавки, длинный стол, а на стенах – картины кисти Верещагина-Суздальского: пейзажи, натюрморты, несколько карандашных портретов. И всё исполнено в мягкой реалистичной манере. Ничего общего с тем кошмаром, что висел в магазине "Подарки".

Особенно понравился Павлу букет сирени. Он был настолько хорош, что казалось, в комнате стоит нежный и тонкий аромат цветов.

– Ну, как вам?.. Правда, недурно? – спросил художник, заметив восхищённый взгляд Троицкого.

– Что значит, "недурно"?.. Замечательно!

– А вы ничего необычного в этом букете не заметили? – осторожно спросил старик.

– Только то, что он очень хорош.

– Вглядитесь внимательней…

Павел подошёл к картине поближе.

– Э-э, нет!.. – остановил его Иннокентий Олегович. – Так вы ничего не увидите. Отойдите подальше, вот сюда, – и он указал Троицкому место, откуда надо смотреть. – А теперь закройте глаза, сосчитайте до десяти и только после этого смотрите.

– Зачем же глаза закрывать? – удивился Павел.

– Вы напряжены, дорогой мой, а в зажатом состоянии можно только клопов давить. Успокойтесь, снимите напряжение, думайте о чём-нибудь хорошем, возвышенном, и тогда ваши глаза смогут увидеть прекрасное. Наслаждение никогда не должно быть работой… Ну, расслабились… Прикрыли глаза… Всё хорошо… Всё просто чудесно… Раз… Два… Три…

Павел закрыл глаза. Тихий голос художника убаюкивал, голова кружилась, но только слегка, тёплая мягкая волна разлилась по всему телу… Захотелось и плакать, и смеяться одновременно…

Когда-то, очень давно, он уже переживал такое состояние… Но когда?.. И при каких обстоятельствах?.. Смутные призрачные тени столпились вокруг и, тихо покачиваясь из стороны в сторону, зашептали над самым ухом… Пять… шесть… Голоса были знакомы до слёз, жаль только он никак не мог вспомнить, кому они принадлежат, не мог разобрать ни слова. Но это было даже неважно, потому что теперь он точно знал: его любят и ждут… И вспомнил, когда и где он слышал эти голоса. И тогда, и теперь в это крохотное мгновение, которое, казалось, длится целую вечность, он испытал невыразимое блаженство.

– Молодой человек!.. Вы слышите меня?.. Молодой человек!.. – откуда-то издалека с трудом пробился в его сознание голос Верещагина-Суздальского.

Павел Петрович с трудом разлепил плотно сомкнутые веки.

Из букета сирени прямо на него смотрело прекрасное лицо Зиночки. Это была она!.. Да!.. Никакого сомнения!.. Лёгкая улыбка тронула её чуть приоткрытые губы, а нежный взгляд излучал столько света и любви, что Троицкий не выдержал и зажмурился.

– Что?! – закричал художник. – Вы видели?!.. Вы её тоже видели?!.. Значит, я не ошибся!..

Прошло, наверное, не меньше пяти минут прежде, чем Павел пришёл в себя. На стене прямо перед ним висела картина размером метр на полтора: в стеклянной банке стоял букет махровой сирени, но никакого лица среди буйства белых пушистых гроздьев он не увидел.

– Откуда вы её знаете? – спросил, ошеломлённый фантастическим видением.

– Кого? – удивился старик.

– Зиночку… Мою Зиночку…

– Какую Зиночку?! – художник никак не мог понять, что Павел имеет в виду.

– Но я же видел… Я совершенно отчётливо видел, среди веток сирени проступало женское лицо…

– Да, да, да!.. Именно!.. Она там!.. Чуть правее от центра!..

– Ну, конечно!.. Это лицо моей жены!.. Зиночки!..

– Какая чушь! – взорвался Верещагин-Суздальский. – Там моя жена!.. Сонечка!..

– Какая Сонечка?!.. – тоже не выдержал Павел. – Там Зиночка!.. Зи-ноч-ка!..

– Сонечка! – орал Иннокентий Олегович.

– Зиночка! – вторил ему Павел Петрович.

– Я, что, не знаю своей жены?!..

– А я, по-вашему, выходит, ослеп?!..

– Безумный старик!..

– Молокосос!..

Ещё мгновение, и они сойдутся в рукопашной!..

– Постойте!.. Постойте!.. – первым опомнился Павел. – Мы с вами с ума сошли!..

– Он будет мне говорить!.. – художник остывал гораздо медленнее. – На кой… мне сдалась ваша жена?!.. Да и не знаю я её вовсе!.. Какая-то "Зиночка"!.. Бред шизофреника!..

Троицкий решился идти на "мировую" до конца.

– Ну, виноват… Виноват!.. Простите дурака!.. Сказал, не подумав…

– Вот и зови после этого людей к себе в дом!.. – Иннокентий Олегович начал понемногу отходить. – Согласитесь, мне-то лучше знать, чью жену я написал на этой картине – свою или вашу?..

– Согласен… Простите дурака… Покаянную голову меч не сечёт.

Старость, равно как и молодость, удивительно самолюбива и заносчива!.. Особенно среди творческой интеллигенции. И, наверное, поэтому извинения Павла были приятны художнику. Он снисходительно потрепал своего обидчика по плечу.

– Хотя, сказать по правде, молодой человек…

И неожиданно замолчал.

Троицкому стало мучительно стыдно: ну, за что он его обидел?.. Старик хотел порадовать его неожиданным эффектом, у него это получилось, а Павел, вместо того, чтобы восхититься, удивиться, в конце концов, упёрся, как бык: Зиночка, и всё тут. Идиотизм какой-то!..

– Вы знаете, – начал художник издалека. – История этой картины на самом деле поразительна. Я написал этот натюрморт давно… Очень давно… Страшно сказать: в прошлом веке!.. И подарил его Сонечке на первую годовщину нашей свадьбы. Он ей очень понравился… Был конец мая, мы жили тогда в Тарусе, и к нам в открытые окна свешивались огромные гроздья белой сирени, отчего в комнатах стоял нежный, ласковый аромат. Мы были неприлично молоды, безконечно счастливы и до сумасшествия влюблены друг в друга. Никогда я не работал так плодотворно, как в то лето. Эту сирень, например, я написал всего за два дня. Сонечка сразу повесила картину на стенку и с тех пор, куда бы я ни ехал, где бы ни жил, она всегда была со мной. За четыре месяца я написал шестнадцать пейзажей, двадцать два натюрморта и даже начал писать Сонечкин портрет, но так и не сумел его закончить. Почему?.. Я ведь уже говорил вам, я не портретист. Портреты никогда мне не удавались. Очевидно, Господь лишил меня таланта стать Боровиковским или Серовым. Это, во-первых… А во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, человеческие лица слишком уж переменчивы, а попросту говоря, фальшивы. Мне, по крайней мере, всегда так казалось. На иного посмотришь – безплотный ангел, а заглянешь под оболочку – матёрый зверюга. Может быть, я плохой психолог, но понять, разгадать человеческую сущность никогда не мог. Так и с Сонечкой… Вы только не подумайте, что я именно её имел в виду, когда говорил о человеческих перевёртышах. Нет!.. В Сонечке была самая настоящая загадка, какая-то тайна, а это, согласитесь, совсем другое. Иногда мне казалось, вот сейчас я совершу открытие, и Сонечка откроется мне во всей полноте своей противоречивой, но такой богатой натуры, однако уже в следующую секунду ясный образ ускользал от меня и покрывался туманной дымкой смутных предположений и догадок. Много позже я понял, в чём дело… Но это я так… к слову. Этот портрет совершенно измучил меня. Я не мог ни спать, ни есть и, в конце концов, запрятал его подальше, на антресоли, чтобы глаза не мозолил. С глаз долой – из сердца вон!..

Он помолчал немного. Очевидно, решал рассказывать малознакомому человеку самое главное или повременить пока?.. Но… Как говорится, назвался груздём, полезай в кузов… И он решился. Правда, перед тем, как продолжить свой рассказ, предупредил:

– Что бы вы сейчас от меня не услышали, ради Бога! – не смейтесь… Всё это от первого до последнего слова – правда.

– Не буду, – пообещал Павел Петрович и для вящей убедительности добавил: – Честное благородное.

– Я вам верю, – кивнул Иннокентий Олегович и, набрав в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, рассказал Троицкому фантастическую историю.

Несчастья обрушились на него внезапно, как грозовой ливень в начале июля.

Сонечка… Его Сонечка!.. Изменила ему!..

Это было невероятно!.. Невозможно!.. Непостижимо!.. Но это было!..

Старинный знакомый Верещагиных, скульптор Роман Недзвецкий, который тоже снимал дом в Тарусе, только за несколько кварталов от их дачи, уговорил Сонечку позировать ему для новой работы. Не подозревая подвоха со стороны давнего приятеля, Иннокентий дал своё согласие. Единственная несущественная деталь: он не знал, что Сонечка позировала Роману обнажённой. Ни она сама, ни скульптор ему об этом не сказали. Впрочем, какая разница?.. В художнической среде обнажённое тело означает ровно столько, сколько открытый рот для дантиста.

После четвёртого сеанса Сонечка пришла домой позже обычного. Иннокентий уже начал безпокоиться, не случилось ли чего. А когда она вошла и, не раздеваясь, глядя прямо в глаза мужу, медленно и как-то нарочито отчётливо произнесла: "Кеша, я должна тебе признаться…", – он в ужасе закричал: "Нет!.. Не надо!.. Не говори!.." Он и так всё понял… Без слов…

С этого момента жизнь для Иннокентия потеряла всякий смысл. Представить, что его любимая… обнимала не его, а… кого-то другого… Что её нежные губы целовали не его…Нет!.. Это было слишком мучительно!.. Непереносимо!.. Такой душевной боли он никогда прежде не испытывал и всякий раз после приступа удивлялся: почему не умер?.. Почему всё ещё жив?.. Или, по крайней мере, не сошёл с ума?..

Они продолжали жить вместе. То есть Иннокентий давал Сонечке деньги на ведение хозяйства, они обедали за одним столом, изредка разговаривали на отвлечённые темы, а по вечерам, предварительно погасив свет, ложились в общую постель. Другой кровати или раскладушки в их крохотной комнатке просто не было… А когда посреди ночи он нечаянно дотрагивался до неё, всё его существо содрогалось, как от тысячевольтного удара. Тогда он, ухватившись одной рукой за никелированную спинку кровати, остаток ночи без сна висел над самым краем её, словно над бездной. Только бы не повторилось это прикосновение.

И вот такая "супружеская жизнь" продолжалась два с лишним месяца. Само собой, безконечно длиться она не могла, и Иннокентий стал серьёзно готовиться к длинному и обстоятельному разговору с Сонечкой. Он безпрерывно сочинял про себя длиннющие монологи, суть которых сводилась к тому, что он не хочет портить ей жизнь, что она совершенно свободный человек и может совершенно спокойно оставить его. А так как жить ей, кроме как в их коммунальной восьмиметровой клетушке, было негде, он перепишет "жировку" на её имя и уйдёт… Куда?.. Он сам толком не знал. Пусть даже на все четыре стороны!.. В их положении это уже не имело никакого значения. Главное, избавить и себя, и её от этого неестественного, ненормального сожительства.

И вот однажды вечером, за ужином, когда из уст измученного художника уже готов был вырваться сочинённый и тысячекратно отредактированный монолог, Сонечка, размазывая по тарелке рисовую кашу, тихо, но внятно произнесла: "Кеша, прости меня, пожалуйста, но я… беременна…"

Казалось, что в такой ситуации должен испытать обманутый муж?.. Гнев, отчаянье, боль?.. Ничего подобного!.. Иннокентий испытал… Радость!.. Да, да!., представьте себе!.. Конечно, нельзя сказать, что это известие сделало его счастливым, но он искренне, по-настоящему обрадовался. Все его мучения в одночасье показались ему такими жалкими, такими ничтожными перед величием грядущего события – появлением на свет нового человека. "Сонечка!.. Радость моя! – переполненный новым, неведомым ему прежде чувством, упав перед ней на колени, вскричал он. – Я так рад за тебя!.. Так рад!.." И принялся целовать её руки безсчётное число раз.

Сонечка была потрясена. Она ожидала, чего угодно, но только не такого восторженного и бурного проявления Кешиных чувств. На мгновение ей даже показалось, что он не слишком искренен. А Иннокентию было абсолютно наплевать, что показалось Сонечке, потому что для него наступили дни абсолютного примирения и с самим собой, и с тем трагическим поворотом в его жизни, что случился после Сонечкиной измены. В своё время врачи вынесли Верещагину безжалостный приговор: никогда он не сможет иметь детей, и Сонечкина беременность стала для него знаком свыше. Так распорядился Господь: именно ему предначертано воспитать этого ребёнка.

С Романом Недзвецким после случившегося Иннокентий избегал видеться, да и тот со своей стороны тоже не испытывал особого желания длить приятельские отношения. То ли стыдился своего поступка, то ли просто понимал – зачем?.. Выяснять отношения было бы глупо, делать вид, что ничего между ними не произошло, ещё глупее. Так что разошлись они по обоюдному молчаливому согласию.

Через семь месяцев у Сонечки родилась прелестная девчушка. Светленькая, с глубокими темно-синими глазами. Как только Иннокентий в первый раз заглянул в эти глаза, понял: отныне сердце его навеки принадлежит этому крохотному существу. Это он настоял на том, чтобы девочку крестили Надей… Наденькой… Надеждой… Она действительно стала для Верещагина единственной надеждой и оправданием всей его жизни.

Но счастье добровольного отцовства продолжалось, увы, недолго. На пятом месяце после своего рождения Наденька заболела крупозным воспалением лёгких и сгорела в каких-то три дня. Отчаянье охватило Иннокентия!.. Вторично за последний год он потерял в этой жизни всё!.. Для Сонечки смерть Нади тоже стала катастрофой. Дочка была единственным оправданием её грехопадения. Теперь же, когда девочка умерла, чувство вины усилилось в ней тысячекратно. В конце концов, Сонечка не выдержала и слегла. Верещагин принялся ухаживать за ней. Но, как ни старался он вдохнуть в неё жизнь, дать ей силы пережить эту страшную потерю, ничего у него не получилось. Во-первых, он сам нуждался в душевной поддержке, а во-вторых, по всему было видно: Сонечка решила умереть во что бы то ни стало. Она таяла буквально на глазах.

За день до смерти она подозвала мужа к себе и слабеющим голосом спросила: "Помнишь, ты пытался написать мой портрет?.. Где он?.." – "На антресолях," – ответил художник. – "Пожалуйста, достань его оттуда и покажи…" "Зачем тебе?" "Мне сегодня ночью приснился очень странный сон. Я должна на него посмотреть". Конечно, просьба жены показалась Иннокентию удивительной, какой-то странной, непонятной, но он повиновался.

Каково же было его удивление, когда на извлечённом из-под груды разного хлама картонном листе он увидел какие-то фиолетовые, синие, зелёные разводы. Конечно, портрет, что пытался он написать в прошлом году, был неудачным, но всё же это был портрет… Как появились на нём эти жуткие абстракции и куда подевалось написанное им лицо, он не мог объяснить, как ни старался придумать хоть какое-то оправдание. Это привело его в жуткое смятение. Сонечка же, напротив, чуть в ладоши не захлопала. "Я знала!.. Я знала!.." – в каком-то непонятном экстазе непрерывно повторяла она. Выяснить, что она знала и чем вызван был этот восторг, художник так и не смог.

Похороны Сонечки были очень скромными: пришло всего несколько человек, а на поминки так и вовсе никто не остался. Иннокентий вернулся в свою опустевшую комнату, сел за стол, налил в стакан водки, но прежде, чем выпить, бросил случайный взгляд на букет белой сирени, что висел на стене как раз напротив стола, и… ахнул от изумления!.. Сквозь белое буйство пушистых цветов на него смотрело до боли знакомое лицо: его Сонечка. Да!.. Это была она!..

– Я хотел написать её такой!.. Вы меня понимаете?.. Именно такой!.. Но так и не смог… Поначалу я решил про себя: всё, допрыгался! Сначала галлюцинации, а кончится всё самой заурядной "психушкой". Отвернулся, выпил водки и снова посмотрел на букет… Но что это?!.. Сонечка не исчезала!.. Наоборот, лик её становился всё яснее и чётче… Она смотрела прямо на меня!.. Сердце моё сжалось от невыносимой боли!.. Мне хотелось кричать, выть!.. Почему?!.. За что?!.. Её нет, а я всё ещё жив!.. Это несправедливо!.. Так не должно быть!.. Не должно!.. А в ответ… Нежная, чуть заметная улыбка тронула её губы, и я отчётливо услышал… Честное слово, услышал! Она тихо сказала мне: "Не надо плакать… Я здесь… Я с тобой…" – он испуганно взглянул на Павла. – Вы не смеётесь?.. Спасибо… И в самом деле, когда мне становилось плохо, так плохо, что хоть волком вой, а это случалось со мной частенько, она приходила ко мне, и всякий раз после нашей встречи на душе становилось просторней и легче, – на глазах у него показались слёзы. Иннокентий Олегович вытер их тыльной стороной ладони и, виновато улыбнувшись, добавил: – Не обращайте внимания… Старики в конце жизни становятся слишком сантиментальными… Прошу покорно извинить…

Потом встряхнувшись, словно сбросив с измученной души тяжёлый груз воспоминаний, он опять улыбнулся, только на этот раз гораздо спокойней.

Троицкий украдкой вновь взглянул на сирень… Увы!.. Как ни напрягал он зрение, как ни пытался среди пушистых цветов отыскать женское лицо, ничего у него не получилось.

– И вот долгих шестьдесят лет я живу на этой земле один… Совершенно один… – продолжил старик, успокоившись. – И с тех пор никто… Вы понимаете, никто ни разу не видел Сонечкиного лица среди этих цветов сирени. Вы первый!.. И это замечательно!.. А то я уже начал бояться: вдруг мне это только чудится. Согласитесь, не очень приятно сознавать, что ты подвержен зрительным галлюцинациям, какими бы приятными они ни были. Но вы ведь тоже её увидели?..

– Увидел, – признался Павел.

– Вот!.. – торжествовал Верещагин-Суздальский. – Значит, она существует на самом деле!.. Спасибо, Павел, вы меня утешили, – он с жаром потряс руку Троицкого. – Ну-с!.. А теперь займёмся подарком для Петра Петровича. Я вам сейчас покажу, что я для вас придумал, – он открыл ящик комода и принялся рыться в его недрах.

В это же самое время у себя дома Пётр Троицкий принимал высоких гостей из Москвы. Правда, из-за того, что вернулся он домой не один, встреча с Алексеем Ивановичем получилась какая-то комканая. Но не до хороших манер, не до соблюдения политеса было теперь!.. Для Пётра это был звёздный час!.. Неважно, что поздравить его приехал всего лишь помощник Геннадия Андреевича, а не «сам». Да и наивно было бы полагать, что первый секретарь Краснознаменского горкома партии – такая значительная персона, чтобы ради неё солидные люди, облечённые высшей партийной властью, побросали все свои государственные дела и помчались бы в глухую провинцию поздравлять его с юбилеем. В данном случае был важен не ранг посланца Москвы, а сам факт его приезда. Сколько ещё секретарей горкомов или райкомов по всей нашей необъятной родине отмечают в эти дни круглую дату? Думается, не один и не два. А личный посланник Геннадия Андреевича приехал не к кому-нибудь, а именно к нему!.. «Ваши акции нынче в большой цене, дорогой товарищ Троицкий!» – так или примерно так думал торжествующий Пётр, поднимая бокал за здоровье Игната Акимовича. Даже чуть было «Ура!» ни крикнул!.. Очень уж чувства его переполняли!.. Но предусмотрительно сдержался.

Более того, уже сидя в машине, по дороге на обед к первому секретарю горкома как-то невзначай между двумя анекдотами, до которых он был большой охотник и знал их несметное число, высокий гость из Москвы, товарищ Груздь, спросил товарища Троицкого:

– А тебе никогда не хотелось, Пётр Петрович, в центральном аппарате поработать?.. Для начала, скажем, помощником начальника отдела?.. – Троицкий едва не задохнулся от нахлынувшего восторга. – А через полгодика, глядишь, и в заместители пробиться сможешь. Ты как?.. А?.. Не против, надеюсь?..

– Я?!.. Я всегда… Даже думать не смел… – лепетал Пётр. – Не знаю, справлюсь ли?..

– А ты не дрейфь!.. – успокоил его Груздь. – Надо будет, поможем. Тебе расти надо. Не вечно же под Кахетинским ходить. По-моему, достал он тебя. Как считаешь?..

– Я – «за»! – только и сумел выдавить из себя Троицкий.

– Молоток!.. Я в тебе ни секунды не сомневался. Мы с Геннадием Андреевичем двадцать кандидатур просмотрели, и вот… Выбор пал на тебя!.. – и приобняв Петра за плечи, тихонько сказал на ушко: – Имей в виду, я твой ходатай, не подведи!..

Как Пётр любил его в эту минуту!..

И вообще, Игнат Акимович оказался весёлым компанейским мужиком. Несмотря на свою немыслимую худобу, а он был чуть не вполовину тоньше своего шефа, ответственный работник ЦК партии отличался отменным аппетитом и водочку принимал с большим удовольствием. Когда счастливый именинник предложил ему отборный армянский коньяк, Груздь брезгливо поморщился: "Я думал, ты что-нибудь попроще употребляешь! Или в Краснознаменске вся водка перевелась?"

Какое там!..

Тут же на столе выстроились в ряд разнокалиберные бутылки!.. Была тут и обычная, прозрачная, как слеза младенца, "Столичная", а также все мыслимые и немыслимые настойки. И на калгане, и на берёзовых почках, и на листьях чёрной смородины, и "Зубровка", и особенная, лечебная, с перчиком и чесночком… Одним словом, даже если не хочешь пить, запьёшь непременно!..

Игнат Акимович утробно крякнул и, сладострастно причмокивая тонкими губами, торжественно произнёс:

– Начнём мы, я думаю… с "калгановой"!..

Следом пошла "Зубровка", потом "Смородиновая", "Берёзовая" и, само собой, "Лечебная"!.. А залакировал весь этот водочный коктейль товарищ Груздь "Столичной" и кружкой настоящего домашнего кваса, снятого прямо со льда.

Никто в нашей стране не умеет пить так, как это делают ответственные партработники! Виртуозы!..

От чая с шестью сортами опять же домашнего варенья Игнат Акимович наотрез отказался, мотивируя это тем, что "после такого застолья не гоже сырость в животе разводить". А перед тем, как встать из-за стола, вдруг громко запел: "Есть на Волге утёс!.." Голос у него оказался сильный, а вот со слухом угадывались определённые проблемы.

Уже в прихожей помощник Геннадия Андреевича, натянув на тощие плечи болгарскую дублёнку, смачно облобызал именинника и, поддерживаемый Саввой, уже в дверях, бросил через плечо:

– Если что… Ты, Петя, не стесняйся… Звони… Я круглосуточно на связи… Всеобщий привет!.. – и, чуть покачиваясь на нетвёрдых ногах, вышел на заснеженную улицу.

Одним словом, торжественный приём удался на славу!..

От радости Пётр Петрович весело рассмеялся и погрозил указательным пальцем кому-то в пространство:

– Ну!.. Голубчики мои, знайте теперь, кто такой Троицкий!.. И всем врагам моим накажите: "Руки прочь от Петра Петровича!"

– Петя!.. Петенька!.. Ты у меня такой!.. Такой!.. Я поздравляю тебя!.. – Зинаида не могла говорить, в глазах её стояли счастливые слёзы.

– Ба!.. – шёпотом позвал Валентину Ивановну Матюша. Весь обед он, вышколенный мамой, просидел на дальнем конце стола спокойно, не дотронувшись до еды и не издав ни единого звука.

– Что тебе? – сурово отозвалась бабка. В отличие от своих детей, она не умилялась, не радовалась, и вообще настроение у неё было паршивое.

– Скажи, враги – это, которые против папы?.. Да?.. Которые хотят ему плохо сделать?..

– Конечно, – не глядя на него ответила Валентина Ивановна. – На то они и враги чтобы всем плохо делать.

– А с них можно стружку снимать?..

– Что-что?! – не поняла бабка.

– Ты сама сказала, что комиссия будет с папы стружку снимать, простодушно ответил парнишка.

– Когда я говорила?..

– Ну, как же?.. Давеча…

– Ах, да!.. – вспомнила старуха. – С врагов всё можно снимать. Включая стружку…

Матюша полностью с ней согласился и многозначительно кивнул головой.

– Я так и знал!.. Всё равно у них ничего не получится!.. – и, закусив губу, начал мучительно, напряжённо думать.

– А который теперь час?! – вдруг спохватился Пётр Петрович.

– Без четверти пять, – спокойно ответила Капитолина.

– Боже мой!.. – сама испугалась и переполошила всех Зинаида. – Ведь это же надо скорее! Мы можем опоздать!..

И началось!.. Полетело всё кувырком!.. "Закрутилось, завертелось и помчалось колесом!.." И если бы кто-нибудь из посторонних заглянул в это время к Троицким, то непременно ощутил бы, что находится в сумасшедшем доме.

Первый секретарь горкома потерял одну запонку, и по этому поводу метал громы и молнии, от которых стены дрожали. Главной проблемой для Капы был вопрос, когда ставить пироги в духовку. Матюша из последних сил пытался избавиться от ненавистного галстука, который мать хотела навязать ему силой. Зинаида, как всегда, разрывалась между всеми домочадцами, чем сильно способствовала всеобщей суматохе. Лишь одна Валентина Ивановна хранила олимпийское спокойствие: с отрешённым видом сидела в своём кресле и ждала, когда же они, наконец, выметутся за дверь. Алексей Иванович как сторонний наблюдатель тоже не принимал участия в этой суете. Его главной задачей было: не помешать.

Вот как, примерно, это выглядело со стороны:

– Где моя запонка?!..

– Пироги когда ставить?

– В хрустальной ладейке под зеркалом…

– Алло!.. Дом первого секретаря горкома!..

– Там только одна!.. Где вторая?!..

– Говорите, вас слушают…

– Ба, спрячь галстук… Он противный!..

– Не капризничай!..

– Опять говорить не стали…

– У тебя его не будут искать…

– Где вторая?!..

– А может, потом разогреть?..

– Я вас спрашиваю!..

– Ты никому не скажешь?..

– Лучше не греть, подсохнут…

– Могила!.. Клянусь!..

– Вы что оглохли?!..

– Я же сказала!..

– Что тебе?

– Издеваетесь?!..

– Я про пироги…

– Ты ищи лучше!..

– Когда ставить?..

– Сейчас же надень!

– Конечно. А виноватой я останусь…

– Не хочу!.. Он противный!..

– Не могу я с одной запонкой!..

Резко прозвенел дверной звонок. Все вздрогнули и замерли от неожиданности. В гостиную вошёл Савва.

– Это почтальон. Телеграмму принёс, – он отдал телеграфный бланк Капитолине.

Та взяла, взглянула на бланк и медленно опустилась на стул.

– Капа что с тобой?

– Правительственная, – еле слышно проговорила домработница.

– Дай сюда! – Пётр Петрович почти вырвал телеграмму из её рук. – Да, действительно… Савва, читай… У меня очки в кабинете.

Савва кашлянул и начал читать торжественно, как и подобает читать правительственный документ. Правда этой торжественности хватило ему не надолго.

– "Коллег и я мастерства тяжелого ма строения поздравляет юбилеем зпт желает здровья зпт успехов работе лаго нашей любимый родная вскл зн зам мин кутяков…" Да-а!.. Видать, телеграфист после большого бодуна телеграмму передавал…

Пётр Петрович саркастически улыбнулся:

– Ишь, ты!.. Сам "мин" поздравить не пожелал?.. Ну, ничего, узнает про письмо Геннадия Андреевича, кровавыми слезами изойдёт! – и вдруг, вспомнив о своей потере, заорал на весь дом: – Где моя запонка?!..

– Милый, что ты бушуешь?.. Я сейчас найду.

Зинаида олицетворяла собой само смирение.

Пётр Петрович взял Савву под руку.

– Ну, что?.. Довёз?.. Всё благополучно?..

– Он ещё в машине заснул. Пришлось мне его, как маленького, на руках в номер нести.

– На руках?!..

– Да вы не волнуйтесь, Пётр Петрович. Он лёгонький, словно пушинка. Я его раздел и в койку уложил…

– Савва, ты – гений!..

– Только он спать не хотел, всё порывался встать и лепетал, что "там у нас осталось"…

– Что же ты?.. – с тревогой спросил Троицкий.

Савва покраснел и слегка стушевался:

– Я?.. Уложил, одним словом… Да вы не волнуйтесь, я тихонько… Без последствий… Честное слово.

– А он?!..

– Сразу послушался, в момент… Алкаши, по-моему, всего на две категории делятся: на тех, которые, чуть что, сразу в бутылку лезут, и на тех, которые тут же краснеют… Стесняются, то есть. Акимыч, видать, из вторых. Безвредный… Когда я за дверь выходил, он уже сопел и похрапывал.

– Ну, смотри у меня, Савватий!.. Если художества эти тебе с рук сойдут, с меня причитается, а если нет, не сносить тебе головы. Ты меня понял?..

– А почему нет? – ухмыльнулся тот.

Вернулась Зинаида с запонкой в руках:

– Эх, ты!.. "Следопыт"!.. Совсем не умеешь ничего искать!.. – она чмокнула мужа в щёку. – Что бы ты без меня делал, горе моё?..

– Надо вещи всегда на место класть, – буркнуло "горе". – Тысячу раз вам говорить…

И посрамлённый Пётр Петрович быстро вышел из гостиной. К Савве тихонечко подошёл Матюша.

– Савва, покажи пистолет.

– А чего на него смотреть?.. Не игрушка ведь.

– В том-то и дел о!..Ну, пожалуйста, Саввочка, миленький!.. – взмолился парнишка. – У меня только игрушечный, а всамделешный я ни разу ещё в руках не держал!..

– И правильно. Оружие не для забавы сделано, – однако, увидев, что Матюша сильно расстроился, неожиданно предложил: – Ладно… Подержи маленько…

– Ух ты!.. Тяжелющий какой! – восхищённо проговорил парень, взяв пистолет в руки. – Так… Это, значит, дуло… это курок… А эта штучка зачем?

– Это предохранитель, – объяснил Савва. – Когда он вверх поднят, вот как сейчас, пистолет ни за что не выстрелит.

– А если опустить?..

– Тихо!.. Тихо ты!.. Неровен час, ранишь кого! – остановил парня Савватий и забрал у него пистолет. – С оружием баловаться нельзя!.

Мальчишка разочарованно вздохнул.

– Я знаю… А он у тебя зачем?.. Чтобы врагов убивать?

– Для самообороны.

– Ты, Савва, счастливый!.. А вот у меня их нет.

– Кого нет?.. – не понял Савва.

– Врагов. Не успел я ещё ими обзавестись!.. Но ничего, потерплю маленько, а потом обязательно найду. И пистолет тоже у меня будет…

Опять зазвенел телефон, Капитолина сняла трубку:

– Квартира первого секретаря горкома… Говорите же!.. Вас слушают… И чего звонить, когда говорить не хочут?..

В гостиную при полном параде вошёл именинник. На тёмно синем костюме весело позвякивали боевые медали и ордена. Что ни говорите, награды украшают человека, придают всему облику его какую-то значительную торжественность.

– Дядя Лёша, а вы, что же, не едете? – удивилась Зинаида.

– Да нет, – смутился тот. – Я на твоём торжестве, Петя, вроде белой вороны буду. Уж лучше мы с сестрёнкой вас дома встретим. К тому же мы с ней целую вечность не виделись.

– Ну, как знаешь, – похоже было, что Пётр даже слегка обиделся.

– Ох, и закопались вы сегодня! – недовольно проворчала Валентина Ивановна.

– Не переживай, мать, успеем! – бодрым голосом, словно не было пять минут назад скандала и всеобщей неразберихи, успокоил её сын. – А ну-ка, присядем на дорожку!..

Все сели.

– Пап, у тебя враги есть, – шёпотом спросил отца Матюша.

– Помолчи, – оборвал его Пётр Петрович.

– Нет, скажи. Есть?..

– Есть.

– А где твой пистолет?..

– Я его подальше запрятал, чтобы шалуны, вроде тебя, не баловались.

– Ничего… Ты только не волнуйся… я тебя защитю!.. То есть мы… с Саввой. У нас с ним оружие имеется…

– Будет тебе ерундить!.. Ну, мать…

Пётр подошёл к матери. Та обняла его, перекрестила.

– С Богом, Петруша!..

Савва не выдержал и вмешался:

– Пётр Петрович, время!..

– Я не ерундю, – тихо, но отчётливо произнёс Матюша.

– Поехали!..

Когда за ними закрылась дверь, Валентина Ивановна виновато поглядела на брата.

– Что ты смотришь на меня… так?.. Думаешь, не права?.

Алексей покачал головой.

– Зря ты так… Почему про Павла ничего не сказала?..

– Пусть напоследок порадуется, – безпомощно попросила она. – Больше ведь уже не придётся. Рухнуло наше семейное счастье!.. В тартарары полетело!.. Завтра с утра начнём жизнь сызнова… А как?!.. Не представляю. А про потом и подумать страшно!.. Меня-то рядом не будет! Кто его поддержит?.. Кто за руку возьмёт и на правильный путь наставит?.. Он у меня, как младенец несмышлёный. Ничего сам ни решить, ни сделать не может… Я его по жизни, как собачонку, за собой на привязи таскала!.. Думала, только так смогу от беды уберечь, глупая. За что Ты нас так караешь, Господи?!.. За что?.. – и заплакала жалобно, как маленькая, всхлипывая и вытирая то и дело глаза и нос.

Алексей нежно погладил её морщинистую руку, судорожно сжимавшую край пледа.

– Ты поплачь, Валечка… Поплачь… Раскаянье всегда на пользу нам… И слёзы свои от меня не прячь… Я всей душой…

– Если бы ты только знал, Алёшка!.. Если бы знал!.. – повторяла она, хлюпая носом, совершенно забыв про носовой платок.

– Поверь… Я всё понимаю… – брат гладил её руку, изредка целовал, в глазах его тоже стояли слёзы.

– Ничего ты не понимаешь!.. И не знаешь ты ничего!.. – Валентина Ивановна вдруг вырвалась от него, вытерла сырость под глазами и будто бы подобралась вся, в комок сжалась. Алексей подивился: каков характер!..

– Нет!.. Нельзя мне раскисать!.. Не ко времени я!..

И потом они долго сидели и молчали. Валентина, с отрешённым видом мрачно думала о чём-то своём, а на губах Алексея вертелся, готовый в любое мгновенье сорваться, самый важный для него вопрос. Но решиться задать его было ужасно трудно. И всё-таки он не выдержал и спросил… Мягко спросил, осторожно.

– Валечка, скажи, ты Павла до сих пор не простила?..

Валентина вскинула на него свои тёмные глаза: яркая вспышка на короткое мгновение сверкнула где-то в самой глубине зрачка, словно молния обожгла… Вспыхнула и погасла. Она отвернулась от брата и ничего не ответила.

– Прости… В самом деле не в своё дело я лезу… Не обезсудь.

– Я тебя для того и звала, чтобы ты в моё дело по самую макушку залез, – ответила, не глядя на него. – Трудно мне, брат. Ничего я своим коротким умишком понять не могу. Коли время есть, наберись терпения и послушай дуру старую, авось мы с тобой сообща что-нибудь и придумаем.

И опять замолчала. Надолго.

– Ты, главное, не таись, душу свою настежь открой… я ведь как-никак брат тебе… – попробовал вдохнуть в неё новые силы Алексей. – Я, Валечка, чем смогу… Поверь…

– Верю!.. – неожиданно ясно и громко оборвала его сестра. Она гордо откинула назад голову и, грозно нахмурившись, усмехнулась. – А ежели брат, так слушай!..

И помедлив ещё совсем немного, она начала свою исповедь. Никогда и никому она не открывалась так полно, с таким безусловным доверием и надеждой.

– Ты знаешь, Алёшка, что такое страх?.. Не испуг, а именно страх!.. Всепоглащающий!.. Он охватывает тебя всего, от макушки до кончиков пальцев, и не отпускает ни на минуту. Животный страх… До икоты, до дурноты, до дрожи в ногах!.. И унять эту дрожь невозможно, и мутная волна поднимается со дна души, и обволакивает тебя чем-то липким, противным до омерзения… Нет, не могу толком выразить. Одно скажу, и день и ночь ты живёшь с этим чувством, как… как брат с сестрой. Засыпаешь и просыпаешься с одним и тем же ощущением: словно вся перемазалась этой чудовищной гадостью!.. – её даже передёрнуло всю от этих воспоминаний. – Никогда ничего подобного не испытывал?.. А я испытала… И жила в этом непрерывном страхе не один год, не два… Всю жизнь!.. Так мне тогда казалось…

Она замолчала. Выражение лица у неё стало кислое, брезгливое. Она даже поморщилась, словно хотела разжевать целый лимон.

– Но погоди, Лёша… Это только присказка, сказка будет впереди. Ты ведь знаешь, Петруша мне тяжко достался. Родился недоношенным, акушерка, как увидала его, так и брякнула: "Ох, не жилец он на этом свете!" Да и я после родов в постели, почитай, месяца три провалялась. А чуть подрос, началось!.. Скарлатина, дифтерит, коклюш!.. И не просто, как у остальных детей, а в самой что ни на есть острой форме, с осложнениями. Всё время вопрос о жизни и смерти стоял. Ты сам отцом был, знаешь, каково это за ребятишек болеть!.. И, чем хуже им, тем нам они дороже становятся… Так и я… Из всех шестерых с Петрушей было мне особенно тяжело. К тому же он – самый маленький, младшенький то есть, а к слабым у нас особая привязанность, согласись. Вот, может, потому и упустили мы с отцом Павла. Всё внимание Петру отдали, – она чуть перевела дыхание. – Если бы ты знал, как отец побег старшего переживал!.. Бывало, проснусь ночью, а он на коленях перед образами стоит, молится. Видно, провидел, что нам всем испытать предстоит. Сердце у меня кровью обливалось. И что самое обидное: то, что подлец тайком из дому сбежал, словно вор какой или разбойник. Только вот эту писульку на столе в столовой оставил, – она протянула Алексею листок, вырванный из ученической тетради. – Ты почитай, почитай!.. Очень любопытный документ!.. Сразу всё поймёшь.

Алексей взял записку, прочитал.

– Что скажешь?..

– Молодости своим умом жить хочется, а для этого свобода нужна, – он попробовал возразить сестре, только попытка эта вышла у него какая-то не слишком убедительная. – Ведь он же совсем пацан был, а в этом возрасте ангелов среди них днём с огнём не найдёшь.

– Ты тоже, Лёшка, не ангел, тоже отца с матерью оставил… Сколько лет прошло, как из дому в Питер махнул?..

Алексей сокрушённо вздохнул и развёл руками.

– Много… Но не в этом дело, Валечка!.. Думаю, Павлу, как и мне, тоже опостылело за материнскую юбку держаться.

– Согласна… Только при этом надо вести себя по-людски… У тебя хватило смелости, глядя прямо в глаза, сказать отцу о своём решении уйти из отчего дома?.. А этот?!.. Посреди ночи, чтобы, не дай Бог, не увидел кто!.. Как воришка!.. Потому, что стыдно!.. Тайком пацаны либо курят, либо по домам терпимости шастают. На хорошее дело родительское благословение требуется, а Павел… Нет!.. Даже говорить не могу!..

Гнев душил её.

– Погоди, брат. Мне остыть надо. Не хочу я, чтобы эмоции взяли верх надо мной… Погоди, я сейчас…

Богомолов понимал сестру и… не понимал. Конечно, обида, нанесённая ей Павлом, была огромна, но ведь столько лет прошло!.. И пострашнее потери человеческое сердце пережить может, а тут… Неужели эта маленькая женщина, христианка и по воспитанию, и по вере, способна всю жизнь хранить в себе эту боль и гнев?!.. И кроме того… Алексей боялся об этом даже думать, но ведь и оскорблённая мать тоже не сумела перед Господом сохранить свою душу в покое и чистоте…

– Ты не удивляйся, что я до сих пор и записку его прощальную храню, и всё до последней мелочи помню. Побег его трусливый я с трудом, но пережила. Верила, наступит день, и блудный сын под родительский кров вернётся. Каяться будет, прощения просить… Но как закопали моего Петеньку живым в могилу, поняла я: ничего хорошего, человеческого от этого зверья ждать не приходится. О чём говорить, если лучший друг его, Венька Генкин, жидёнок паршивый, всю семью которого мой Петя от толпы погромщиков спас, первым кинул лопату земли в лицо своему спасителю!..

– Постой, постой! – Алексей был потрясён. – Как ты сказала?.. Генкин?.. Вениамин?!.. Лучший друг Павла?!..

– Он самый. А что тебя удивляет?..

– Я с ним в Краснознаменск в одном поезде приехал. Больше того, в одном вагоне!..

Пришёл черёд поражаться сестре:

– Венька вернулся?!.. А говорили, расстреляли его в тридцать седьмом… А он-таки жив, паскудник!.. Вот кого бы я с наслаждением задушила собственными руками, так это его!.. Мерзопакостник!.. Гнида вонючая!..

– Сестра! – почти закричал Алексей. – Не бери греха на душу!.. Не оскверняй себя!..

Валентина торопливо перекрестилась:

– Прости меня, Господи!.. Виновата!.. Но ты, Алёша, не знаешь… Этот… Генкин со товарищи и есть тот самый змей-искуситель, который Павла с верной дороги на обочину сбил, в компанию нехристей привёл. Из-за него, паразита, Павлуха и удрал из дому!.. Голову на отсечение даю!.. Потому как дрянных книжек начитался!.. А кто ему их подсовывал?!.. Венька!.. Под его дудку мой дурак плясал!.. Я только не поняла, что жидёныш на ней играл?.. "Интернационал" или "Семь-сорок"…

– Валечка!.. Ты опять?.. – начал урезонивать Богомолов сестру.

– Прости меня, Господи! – почти машинально проговорила та и вновь перекрестилась. – Выжил, значит?.. Я-то чаяла, расстреляли его, и косточки давным-давно в земле сгнили, а он, гляди-ка, воскрес!.. Ну, живучее племя!.. Ты прости меня, Алексей, за несдержанность мою, но и меня тоже пойми… Из-за таких, как этот… Ну, ну, не буду больше!.. Но из-за них сколько вдов и сирот по всей России раскидано!.. Сколько матерей детей своих лишились?!.. Миллионы, я думаю. Никак не меньше. Вот почему не имеем мы права ничего забывать и счёт потерям вести неустанно!.. Не для того, чтобы отомстить, а чтобы всегда помнить!.. Детям и внукам строго-настрого наказать, чтобы не забывали и положили неодолимую преграду этому непотребству!.. Не помню уже, где я прочитала, но один умный человек сказал: "Раз убивший не должен иметь детей!" И правильно!.. Зараза беззакония мгновенно в кровь человека проникает, в самое сердце, и, в конце концов, отравляет душу. Оттого, бывает, и остановиться убийца не может. Даже, страшно сказать, наслаждение от своего кровавого ремесла получает!.. Потому за большевиками несметные толпы сломя голову побежали: уж очень заманчиво всё, что хочешь, твори, и ни за что отвечать не надо… Но это так… Бабские досужие домыслы… Ты особого внимания не обращай…

Она глубоко вздохнула, потом мельком взглянула на брата и как-то торжественно, со значением произнесла:

– А теперь, Алёша, в самом страшном грехе тебе признаюсь. Когда Петю моего живым в могилу зарыли, поклялась я сама себе, во-первых, сыночка своего сохранить во что бы то ни стало! Из шестерых он один у меня остался!.. Ну, а во-вторых, дождаться отмщения за гибель моего драгоценного. Мести мне захотелось!.. Каюсь, грешна… Для того, чтобы первой задачи добиться, сняла я иконы со стен, крестик с шеи, молитвы только шёпотом по ночам читала. В храм, само собой, ни ногой! И Петеньку в самом что ни на есть советском духе воспитала. В партию вступить заставила и следила неусыпно, чтобы с этой стези он ни на йоту не сбился!.. Ну, а по поводу мести, я тебе так скажу… – она немного помедлила. – Уж больно хотелось мне, чтобы не за гробом, а на этом свете постигла подлеца кара земная!.. Чтобы те, ради которых предал он Отца Небесного и своего родимого батюшку, отомстили ему за нас!.. Свои – своего!.. Понимаешь?.. Так оно и случилось!.. Взяли Павлушу под белы рученьки… Но я ведь не сразу… Я ждала… Я долго ждала… Целых пятнадцать лет!.. Думала, покарает Он отступника… Ан нет…

Она не договорила, тихо охнула, голова её склонилась к плечу, пальцы, сжимавшие плед, разжались и рука безвольно соскользнула с подлокотника кресла.

– Валя!.. Валечка!.. Что ты?!.. Сестра!.. – Алексей схватил её за руку: пульс едва прощупывался. Он испугался не на шутку и закричал: – Есть кто в доме живой?!..

В гостиную, запыхавшись, вбежала радостная Капа.

– Тут я, тут!.. – но, увидела потерявшую сознание хозяйку, запричитала, заголосила.

– Господи!.. Да никак померла!.. Вот оно!.. Вот!.. Не к добру весь день телефон молча звонил!..

Богомолов разозлился:

– Да жива она!.. Жива!.. Это просто обморок!.. Какие тут у неё лекарства? – и он начал рыться среди пузырьков и коробочек, что в огромном количестве лежали и стояли на столике рядом с хозяйским креслом. Капа продолжала охать и причитать:

– Роман Моисеевич не зря говорил: абсолютный покой!.. А вы?.. Что вы с ней сделали!.. Вот вам результат!.. Пожалуйста!..

– Всё по-иностранному написано, – ворчал Алексей Иванович. – А эти пилюли от чего?.. Может, от давления, а может, и от расстройства желудка… Поди угадай. Во!.. Валерьянка!.. Уж она-то, родимая, точно не повредит…

И он начал капать "родимую" в стопочку.

– Раз, два, три…

Резко прозвенел телефонный звонок, Капа кинулась снимать трубку:

– Алё!.. Да говорите же!.. Не надоело всю дорогу молчать?!..

Валентина Ивановна стала медленно оживать:

– Лёша, что ты делаешь? Зачем?..

– Хочу валерьянку тебе дать… Восемь, девять… Или десять?.. Ну вот, сбила!..

– Да… Я одна виновата… Одна…

– Валечка, что болит?.. Сердце?.. Да?.. Ты тихо… Тихо…

– Баба Валечка, опять у вас индсуль будет!..

– Но меня надо понять!.. Из шестерых один Петруша со мной остался… – бормотала Валентина Ивановна. – Он ни в чём не виноват… Это я… Я одна… Одна виновна…

Опять раздался телефонный звонок. На этот раз трубку снял Богомолов:

– Я вас слушаю… Говорите…

– Они говорить ни за что не желают, – категорично заявила Капитолина.

– Нет, это не Пётр Петрович… Я сейчас узнаю… Когда Пётр будет дома? – спросил, оторвав трубку от уха.

– Ну, надо же! – удивилась Капа.

Валентина Ивановна потянула слабеющую руку к телефону:

– Дай мне!.. Это Павел… Я сама с ним поговорю… Мне есть, что ему ответить… что сказать…

Алексей Иванович протянул сестре трубку, но та не смогла взять: вся обстановка комнаты поплыла почему-то перед её глазами, потом стала стремительно удалятся и… чёрная эбонитовая трубка с глухим стуком упала на пол, из наушника раздались частые прерывистые гудки…

Валентина Ивановна потеряла сознание.

«Спаси, Господи, и помилуй ненавидящия и обидящия мя…» – читал дьякон, стоя перед Царскими вратами, а вокруг ярко горели свечи, сладковато пахло ладаном, и какие-то странные молчаливые люди в белых одеждах потянулись мимо растерянной девочки в красивом кружевном платье с пышным голубым бантом на голове…

"… и творящие ми напасти"…

Визгливый лающий тенор заглушил слова молитвы: "Именем Российской Советской Социалистической республики!"

"… и не остави их погибнути мене ради грешнаго…" – голос дьякона пробился всё же сквозь этот лай.

"Пли!.." – и винтовочный залп слился с воем сирены "Скорой помощи"…

Мутный серый туман стал выползать из углов церкви, обволакивая уже не девочку, а взрослую женщину с распахнутыми от смертельного ужаса глазами. Она прижимала к груди перепелёнутого младенца, телом своим защищая его от нацеленых прямо в грудь винтовок…

"Камфору… десять кубиков…"

"Господи, обрати к Тебе и сердца врагов наших…"

"Пли!.." – опять грянул залп.

"Нет!.." – закричала уже не женщина, а седая безумная старуха…

"Если же невозможно ожесточенным обратитися, то положи преграду зла их…"

…она голыми руками хватала винтовочные стволы, а те выскальзывали из её рук и палили!.. Палили!.. Палили!..

"…и защити от них избранных Твоих!.."

"А-ы-а!.." – из груди старухи вырвался звериный, нечеловеческий вой и, вторя ей, стая огромных чёрных ворон взвилась и захлопала крыльями прямо у самого лица её.

"Мама!.. Ур-р-а!.. Ур-р-а!.. Мамочка!.." – кричали они, хрипя и картавя…

… а чистый прозрачный детский голос над самым ухом ласково баюкал её:

"Баю-баюшки-баю!.. Не ложися на краю…"

"Не будите бабушку, она спит…"

Валентина Ивановна открыла глаза. Вокруг кресла столпились все домочадцы. Не было только Петра.

– Вы бабаню не тревожьте… Она спит… – шёпотом попросил Матюша и опять запел: – "Придёт серенький бычок и ухватит за бочок…"

– Как я сюда попала?.. – обводя собравшихся безсмысленным взглядом, с трудом продираясь сквозь тягучую пелену глубокого обморока, спросил еле слышно.

– Никак в уме повредилась!.. – в ужасе проговорила Капа.

– После приступа всегда так! – остановил её Алексей Иванович.

– Мама!.. Вы слышите меня?.. Мама!.. – Зинаида пыталась заглянуть свекрови в глаза.

– Где Пётр?!.. – та страшно заволновалась. – Его не расстрелял и?!..

– Ну, что вы такое говорите?!.. – невестка погладила морщинистую руку. – Вам, мама, лечь надо!..

– Ты, Валя, не волнуйся… С Петром всё хорошо, – успокоил Алексей Иванович. – А тебе действительно лечь не помешало бы…

– Конечно, – поддержала его Зинаида. – Врач вам сказал…

– Я сама себе врач!.. Везите меня в спальню!.. – приказала сурово, жёстко. Характера ей было не занимать.

– Чур, я бабушку повезу!.. Чур, я!.. – обрадовался Матюша.

– А тебя ничто не берёт, – покачав головой, то ли укорила, то ли пожалела его Капа. – Всё-то тебе игрушки!..

На мальчишку её слова не произвели никакого впечатления.

– Бабаня!.. Поехали!.. Би– бип! – он зафырчал, затарахтел, как грузовик, и повёз Валентину Ивановну из гостиной. Капитолина пошла за ними: вдруг хозяйке что понадобится.

Зинаида вздохнула, присела на краешек стула.

– Как она меня напугала!.. В последнее время часто с ней подобные сюрпризы случаются. Сегодня утром, знаете, чем меня огорошила?.. "Я, – говорит, – Зинаида, не сегодня-завтра помру, так вы меня в синем платье похороните!.." Представляете?.. "В том, что с белым воротничком. На голову белый платок ситцевый, и гроб, чтобы самый простой, сосновый. Брату Алёшке дайте знать. Может, захочет проститься…" Я протестовать: " Да что вы, мама, такое выдумали?!.." А она ни в какую! "Не спорь!.. Мне лучше знать!.. И я тебе это не для красного словца сказала. Учти, что бы ни случилось, Петра не бросай!.. Дай мне слово… а лучше поклянись!.."

– А вы что же? – спросил Богомолов.

– А куда деваться?.. Поклялась. И знаете, так жутко стало!.. До мурашек, честное слово.

– Ну, смерть в нашем возрасте, это ещё не самое страшное, – "успокоил" её Алексей Иванович.

– Да что вы такое говорите?!.. – набросилась на него Зинаида. – Страшнее смерти ничего быть не может!..

Алексей Иванович усмехнулся… Как наивны неверующие люди!.. Большинство из них полагает смерть наказанием и не видит в ней награды или избавления. Интересно, что бы они сказали, если бы их приговорили к вечной жизни на земле? Вряд ли бы слишком обрадовались. Безконечно терпеть унижения, обиды, болезни?.. Далеко не каждый согласится на эту пытку добровольно. Потому и не стал с ней спорить Богомолов, только спросил:

– Что же это Пётр с вами не приехал?

Щёки Зинаиды покрыл лёгкий румянец. Она понимала щекотливость положения мужа, но тут же бросилась на его защиту:

– Пятьдесят лет не каждый день бывает. Сколько ради него в "Нефтехимике" народу собралось!.. Не мог он всё бросить, не мог испортить людям настроения!.. В данном случае Пётр уже не себе принадлежал – народу. Он ведь не последний человек в Краснознаменске, и его юбилей – событие, если хотите, общегородского масштаба. Он – власть!..

– Тяжёлая ноша, – Богомолов полностью с ней согласился, но затем не удержался и прибавил, между прочим: – Редко, кто под ней не сгибается…

Однако Зинаида намёка то ли не поняла, то ли не заметила.

– Как хорошо, что вы с мамой рядом оказались. Капа без вас совсем потерялась бы. Спасибо вам.

– Меня благодарить не за что, – просто ответил Алексей Иванович.

– Савва! – позвала Зинаида. Оказывается, всё это время персональный шофёр и личный телохранитель первого секретаря горкома, не подавая признаков жизни, просидел на пуфике возле двери. Определить, как отнёсся он ко всему происходившему в гостиной, было невозможно: ничем он не выдал себя, ни один мускул не дрогнул на его равнодушном лице. Позиция стороннего наблюдателя тем и хороша, что позволяет следить за происходящим, не давая ему никаких оценок. Ни положительных, ни, Боже упаси, отрицательных.

– Что вы, Зинаида Николаевна? – спросил холодно, равнодушно, словно не было только что сердечного приступа у старой хозяйки, и вообще весь этот долгожданный юбилей шефа не находился под угрозой срыва.

– Немедленно лети к Петру Петровичу!.. Передай, с мамой всё в порядке, гостей отменять не будем! – обернувшись к Алексею Ивановичу, она извинилась. – Я пойду, в порядок себя приведу. Ладно? – и быстро вышла за дверь.

– Понял, – ответил Савва и уже собрался было уходить, но Богомолов задержал его.

– Простите… Не знаю вашего отчества?..

Савва усмехнулся:

– Отчество у меня – язык сломаешь!.. Ексакустодианович.

– Как?!.. Как?!.. – Алексей Иванович впервые слышал подобное.

Довольный Савва хмыкнул.

– Дед над батяней вволю поиздевался: Ексакустодианом назвал. Не удивляйтесь: имя, как имя. Христианское… Его и в святцах найти можно А вот отчество из него получается – без ста граммов не осилишь. Пацаны батяню Кустодием звали, а девки – Дианушкой. Вы уж на свой вкус выберите: или Кустодиевич, или Дианович. Большинство, впрочем, первое предпочитают.

– Понятно… – от неожиданности Богомолов слегка растерялся.

– Так что вы лучше попросту: в этом доме меня Саввой кличут. Договорились?..

Наглость этого человека обезоруживала, но за свою жизнь Алексей Иванович встречал наглецов и похлеще.

– Что же вы, Савватий, мою записку Петру Петровичу не отдали?

– Не смог.

– Что так?

– По дороге потерял. У меня в кармане прореха, так записка, подлая, в неё провалилась, – нахально глядя в глаза Богомолову, весело сказал Савва.

– Вы бы зашили её…

– Кого?.. Записку?..

– Прореху!.. Или, на худой конец, булавкой закололи, – краснея, посоветовал ему Богомолов.

– В другой раз – обязательно!.. – тот утробно хмыкнул.

Прозвенел звонок, Савватий подошёл к телефону:

– Слушаю… Мгу… Мгу… Я знаю… Глаз не спускайте… А если что… Ты меня понял?.. Привет! – он положил трубку на рычаг, взглянул на Алексея Ивановича и широко, во весь рот улыбнулся. – Из "Нефтехимика" звонили: юбилей на коду пошёл. Ждите, скоро вся гоп-компания тут окажется.

В гостиную вернулась Зинаида. Она аккуратно причесала растрепавшиеся волосы и переодела вечернее платье: сменила его на более скромное, но тоже нарядное.

Савва что есть силы стукнул ладонью по своему колену:

– Ладно!.. Мне за шефом пора. Надеюсь, больше у вас ко мне вопросов не имеется?.. – и, не получив ответа, безшумно вышел тихонько закрыв за собой дверь.

– Правда интересный человек? – спросила Зинаида. – Не знаю, что бы мы без него делали?

Богомолов в ответ пробормотал что-то не слишком членораздельное.

Она запела арию Марицы из одноимённой оперетты, и Алексей Иванович как-то по-новому взглянул на неё. Зинаида была, действительно, хороша!.. Лёгкая, грациозная, она вдруг помолодела сразу на несколько лет, и от неё исходило удивительное очарование ещё совсем не старой, красивой женщины. Глядя на неё, хотелось улыбаться. Она заразила и его своей беззаботной лёгкостью и весельем… И в этот счастливый момент он должен огорошить её страшным известием и, может быть, навсегда лишить покоя и этого безоблачного настроения!.. Ах, если бы миновала его "чаша сия"!.. А подготовить Зинаиду к предстоящей встрече было просто необходимо: удар, который последует вслед за появлением в этом доме её восставшего из мёртвых мужа, будет намного страшнее. Значит, нужно набраться смелости и со всего размаха ударить эту хрупкую женщину. Ударить наотмашь!.. Не жалея ни её, ни себя!.. Но как ему этого не хотелось!.. Больше всего на свете Богомолов страшился женских слёз и истерик. Когда ему случалось попадать в такую ситуацию, он совершенно терялся, не знал, как успокоить, какие слова говорить?.. А вдруг Зинаида начнёт рыдать, заламывать руки, молить о пощаде?.. Что тогда?.. Конечно, она знает, что такое камера в Бутырке, она провела двое суток в обнимку с "парашей", а стало быть, знакома с миром не только по красочной обложке рижского "Журнала мод"… Но, с другой стороны, достанет ли у неё мужества… Больше того, отваги, чтобы только выслушать страшное известие и не упасть в обморок. Признаться, он не хотел бы сейчас оказаться на её месте.

Зинаида его о чём-то спросила, но он, занятый своими мыслями, прослушал, что именно.

– Простите, что вы?..

– Я спросила, любите ли вы Кальмана?

– Кого?!

– Имре Кальмана… Неужели не знаете?..

– Увы!.. – Алексей Иванович развёл руками. Фамилия была очень знакомая, но где он слышал её?.. Когда?.. – Простите, я с ним не знаком…

Зиночка расхохоталась:

– Кальман – знаменитый венгерский композитор, король оперетты. "Сильва", "Марица"… Ну?.. Вспомнили?.. Ни за что не поверю, что вы ничего о нём не слышали.

– Ах, Кальман!.. – Богомолов начал понемногу соображать. – Ну, да!.. Конечно… Кальман!.. Этот что ли? – и он даже пропел одну строку: "Сильва, ты меня не любишь…"

Вокал у него прозвучал не слишком убедительно, и спел он фальшиво, но Зиночка засмеялась и захлопала в ладоши:

– Браво!.. Браво!.. Вы просто обязаны поступить на сцену. У вас такой приятный баритон.

– Да уж!.. – пробормотал Алексей Иванович тихо, сквозь зубы. – С баритоном у меня никогда проблем не было!.. Не то, что теперь!..

– Вы что-то сказали? – на этот раз плохо расслышала Зиночка.

– Да так… Ерунда, – отмахнулся Богомолов. – Вы, Зинаида Николаевна, сядьте.

– Не могу я сидеть!.. Скоро гости придут, а мне ещё столько сделать надо!.. Во-первых, пирог…

– Сядьте! – никогда прежде Алексей Иванович не разговаривал с женщинами так резко, почти грубо, поэтому тут же спохватился и мягко, добавил: – Пожалуйста… Я вас очень прошу.

Удивлённая его тоном и интонацией, Зиночка присела на краешек стула.

– Дело в том, уважаемая Зинаида Николаевна… – Алексей Иванович начал издалека. – Короче, я хочу вам сказать…

– Нет! – закричала Зиночка. – Не надо!.. Не говорите!.. Ничего мне не говорите!..

– Но почему?.. – оторопел Богомолов, и оттого вопрос у него получился наивный, безпомощный, как у ребёнка.

– Потому что я и без вас уже всё знаю!..

– Вы не можете ничего знать!..

– Нет!.. Знаю!.. Знаю!.. Знаю!.. – трижды повторила она.

Потом посмотрела на него полными ужаса глазами, а сказала просто, как о чём-то обыденном.

– Павел жив.

– Как вы догадались?

– Мне третью ночь подряд один и тот же сон снится.

Зинаида встала со стула. Сделала два шага… Ноги плохо слушались её… Покачнулась… Алексей Иванович не успел её подхватить, и она… как подкошенная рухнула на ковёр посреди гостиной.

13

И опять!.. Опять этот сон!.. Опять эта безконечная карусель!.. И на сверкающем, украшенном разноцветной иллюминацией кругу она одна. В ночной сорочке, с босыми ногами…А он всё кружится, кружится, кружится!.. И с каждым мгновением всё быстрее!.. Быстрее!.. Быстрее!.. А вокруг карусели столпились люди в форме, их блестящие хромовые сапоги так пронзительно скрипят, так визгливо вторят хохоту сотен глоток!.. А ей хочется крикнуть: «Не надо!.. Остановите!.. Я больше не могу!..» Но горло сковал чудовищный спазм, и, вместо слов, оттуда вырывается нечленораздельный хрип, и вот она уже не выдерживает и падает на пол, а низ живота сдавила ужасная боль, она знает: вот сейчас, через какую-то долю секунды она родит, но не человеческого детёныша, а что-то страшное, не ребёнка, а какое-то чудовище!.. Вурдалака!.. Нетопыря!.. «Не хочу!.. Нет!.. Остановите!..» А в ответ только гогот этих людей в гимнастёрках с малиновыми околышами, перепоясанных похожей на лошадиную сбрую кожаной портупеей. Ржущий табун!.. Ни одного человеческого лица!.. И только он!.. Он один не хохочет и даже не улыбается, а стоит и печально смотрит на неё. «Павел!.. Павлуша!.. Забери меня отсюда!..» Она с трудом встаёт на четвереньки, тянет к нему руки, пытается подняться во весь рост, ноги у неё подкашиваются, она снова падает и молит… Молит его о помощи!.. О пощаде!.. А он стоит не шелохнувшись, ни один мускул не дрогнул у него на лице, и она понимает: Павел отказывается ей помочь!.. «Конечно… Конечно, ты прав… Я низкая, подлая… Дрянь!.. – шепчет она, обливаясь слезами. – Но кто-нибудь!.. Кто-нибудь!.. Неужели нет никого?!.. Мама!.. Мамочка!.. Спаси меня!..» И, как эхо, откуда-то издалека к ней доносится дрожащий мальчишеский голос:

– Мама!.. Мамочка!.. Ты только не умирай!..

Задыхаясь, Зинаида стала тянуться к этому голосу, вытряхивая из своего мутного сознания остатки тревожного сна…

– Что это с ней?..

– Мама… Мамочка…

– Неужто и вправду помирает?..

Зинаида открыла глаза и первое, что увидела – зарёванное лицо сына. Матюша гладил её по волосам и, как заклинание, безпрерывно повторял:

– Ты только не умирай!.. Мамочка!.. Я тебя очень прошу… Ну, что тебе стоит?.. Не умирай!.. Мама!.. Мамочка!..

Зинаида с трудом разлепила склеенные губы:

– Да, да… Я сейчас…

– Мамочка, я не смогу без тебя!.. Совсем не смогу!..

Мать протянула к нему руки, взяла голову сына и прижала к своей груди.

– Кровинушка моя!.. Бедное, несчастное дитятко!..

– Не плачь, дурачок… Видишь, маме лучше, – у Капы на глаза тоже навернулись слёзы.

– Я не дурачок, это слёзы – дуры!.. Сами выкапываются…

– Господи!.. За что Ты так с нами?!.. – Зинаида была на грани истерики.

Алексей Иванович переполошился не на шутку:

– Зинаида Николаевна держитесь!.. Ради сына держитесь!..

– Да, да, мамочка! – обрадовался мальчишка. – Ты держись за меня!.. Держись!.. Я сильный. Я тебя выдержу!.

– Я знаю, глупыш… И я держусь… Кроме тебя, у меня теперь…

– Зинаида Николаевна!.. – оборвал её Богомолов.

Она замотала головой, словно от сильной зубной боли, потом оторвала сына от груди и уже другим, сильным окрепшим голосом сказала:

– Всё!.. Я в порядке!.. Всё!..

Капа предложила в качестве панацеи от всех бед своё традиционное средство:

– Может, чайку горяченького?.. С малинкой…

– Ничего мне не надо!.. Ни-че-го!.. Оставьте меня с Алексеем Ивановичем.

– Нет!.. – закапризничал Матюша. – Я с тобой хочу быть!.. С тобой!..

– Ты и так всё время со мной, и никуда мы друг от друга не денемся, – стала успокаивать его мать. – А сейчас мне нужно с дядей Лёшей побыть, мы решили папе сюрприз приготовить, вот нам и надо договориться.

– Я тоже хочу сюрприз готовить!.. – Матюша ни за что не хотел уходить. – Я тоже…

– Это взрослый сюрприз, сыночка. Детям нельзя.

– Вот опять!.. – парнишка чуть не плакал. – Это что же, как в кино: "детям до шестнадцати"?..

– Вовсе нет, – мать была с ним нежна, ласкова, но непреклонна. – В кино детей не пускают, а в нашем случае – никого: ни детей, ни взрослых. Скажи, какой это будет сюрприз, если всем о нём будет известно?.. Сюрприз – это всегда тайна… Ты же у меня умный, всё понимаешь…

– Я очень умный, – согласился Матюша. – Я в июне родился, значит, я совершенно летний! Да, дядя Лёша, мне мама сама говорила…

– Вот видишь!.. А сейчас пойди, помоги Капе, скоро гости придут, а у нас ещё ничего не готово.

– Пойдём, дурачок. Поможешь мне бокалы протереть. А то народу много придёт, боюсь, не управлюсь.

– Ладно, – он великодушно согласился. – Вечно вы так: без меня, как без рук, – он направился следом за Капитолиной, но вдруг на пороге остановился и очень серьёзно спросил. – Интересно, а "совершенно зимние" бывают? – и, поскольку никто из взрослых на этот вопрос не ответил, сам подвёл итог своим размышлениям. – Конечно, бывают. Это те, которые зимой родились. Как папа.

Алексей Иванович и Зинаида остались в гостиной одни. Богомолов ждал от неё вопросов, а она, ошеломлённая, совершенно сбитая с толку, не знала, о чём спрашивать, что говорить. Бывают события в жизни человека, когда масштаб происшедшего не может поместиться в сознании, когда реальность случившегося осознаётся лишь спустя какое-то время… Да и то не в полной мере.

– Подождите!.. Подождите!.. Я должна свыкнуться с этой мыслью… Я не могу вот так сразу… – бормотала она, глядя страдальческими, умоляющими глазами на Алексея Ивановича, как будто он мог что-то изменить в этой ситуации. – Вы меня понимаете?..

Богомолов согласно кивнул:

– Я потому и сказал вам заранее, чтоб было время подготовиться.

– А Пётр знает?

– К сожалению, нет. Сказать ему лично я не успел, отправил записку с Савватием, но тот её почему-то не передал и вообще вёл себя довольно нахально.

– А я вот что! – Зинаида вскочила со стула, она решилась действовать немедленно. – Я сейчас поеду в ДК и всё Петру расскажу… Он должен знать!..

– Поздно, Зинаида Николаевна, – остановил её Алексей Иванович.

– И ничего не поздно!.. Я поеду…

Она направилась к двери, но остановилась на полдороге, из прихожей доносился гул ввалившихся в дом гостей:

– Не надо… Не надо ботинки снимать!..

– Цветы прямо в ведро ставь!..

– Товарищи!.. В туалет только в порядке общей очереди!..

– У меня на всех тапок не хватит…

– Где тут можно руки помыть?..

– Я инвалид войны!.. По-моему, льготы для нас ещё не отменяли?..

– Осторожно!.. Осторожно!.. Сервиз не раздавите!..

– Давайте сразу договоримся, курить только на лестнице!..

– На кладбище для вас все льготы действуют!

– Ну ты и остряк!..

– А если мы на кухне форточку откроем?..

– Ван Ваныч шустрый какой!.. На шармачка пролез!..

– А вы митингуйте больше!..

Широко распахнулась дверь, и в гостиную размашистым шагом, позвякивая орденами и держа за руку сына, вошёл сияющий Пётр.

– В чём дело?!.. Почему не встречаете?!..

Как он торжествовал!.. Как светился удовлетворённым выше крыши тщеславием!..

– Что мне с гостями делать? – спросила взволнованная Капа. Она вошла следом за Троицким, растерянная и смущённая.

– Веди их прямо в столовую, – распорядилась хозяйка. – И плотнее прикрой дверь.

– А как вы себя чувствуете, Зинаида Николаевна?.. – домработница никак не могла успокоится.

– Нормально… Ты иди… Иди…

И только тут Пётр заметил, что с женой творится что-то неладное.

– Что с тобой?!.. На тебе лица нет…

– Думаю, давление подскочило… С головой что-то…

– Ну, вы даёте!.. – расстроился именинник. – Сначала мать, теперь ты… Вы что, сговорились лазарет тут устроить?..

– Пап!.. – зашептал заговорщически Матвей. – Это они с дядей Лёшей тебе сюрприз приготовили! Только это страшный секрет!.. Ты меня не выдавай!..

– Хорошенький сюрприз!.. Нечего сказать!..

– Нехорошо оставлять гостей одних, – Зинаида держалась из последних сил. – Я тоже приду… Но чуть позже… – И вдруг не выдержала и закричала. – Оставь меня в покое!.. Слышишь?!.. Оставь меня одну!..

– Что ты, Зиночка?.. Что ты, милая?.. – он протянул к ней руку, чтобы подбодрить, утешить… Она отпрянула от него, как от прокажённого.

– Не подходи!.. Не прикасайся ко мне!.. – Зинаиду трясло. Она обхватила себя за предплечья руками, чтобы унять эту чудовищную дрожь, но у неё ничего не вышло – всё тело её содрогалось в чудовищных конвульсиях. – Уйдите!.. Все уйдите!.. Вон!..

Пётр опешил. Что с Зиночкой?.. Ещё час назад она, весёлая и счастливая, так радовалась за своего мужа, смеялась, излучала любовь, доброту… А теперь?.. Что сталось теперь?!..

– Вы не видите?.. Мамочка замёрзла совсем, – Матюша заботливо начал укутывать плечи матери пледом. – Давай, я тебя пледиком укрою, ты и согреешься… Вот так… Теперь тебе лучше, правда?.. Скажи, ведь лучше?..

Прикосновение сына сделало, казалось, невозможное: Зинаида как-то сразу обмякла, успокоилась. Благодарно погладила его руку и нежно поцеловала в ладошку.

– Тебе потеплело? – участливо спросил он.

– Да, мой милый… Спасибо тебе…

Потом она виновато посмотрела на мужа… То есть на Петра.

– Петруша… Ради Бога, прости меня… не знаю, что со мной сделалось… Какое-то затмение нашло… Не сердись…

Пётр вздохнул с облегчением:

– Ты меня так напугала!.. Да, мать, нервы у тебя в сплошном безпорядке. Лечиться надо…

В дверь просунулась вихрастая всклокоченная голова молодого человека с маленьким остреньким носиком.

– Пётр Петрович!.. Недовольство руководящих партийных и советских кадров города грозит перерасти во всенародное восстание!.. Кадры хочут выпить!.. И всё!..

– Скажи алчущим кадрам: мы идём, – стараясь придать голосу звенящую бодрость откликнулся Троицкий. Голова тут же скрылась. – Ну, дорогие мои!.. Нехорошо гостей так надолго без выпивки оставлять. Пошли!..

– Вы идите, а мне дайте хотя бы пятнадцать минут, – Зиночка не просила, умоляла. – Я должна привести себя в порядок… Пётр, я тебя очень прошу!.. Ну, чего тебе стоит?..

– Так и быть. Даю фюнф минут, после чего вынужден буду применить насилие. Дядя Лёша, за мной!..

– Нет!.. – вскинулась Зинаида. – Оставьте Алексея Ивановича со мной!.. Пожалуйста!.. Мы позже вместе придём… Мне без него страшно.

– Ох, уже эти мне дамские штучки!.. – недовольно пробурчал Троицкий, но решил всё же подчиниться женскому капризу и обратился к сыну: – А ты, Матвей Петрович?.. Надеюсь, ты-то меня одного не оставишь?..

Мальчишка был безгранично горд. Отец говорит с ним, как со взрослым!

– Никогда и ни за что! – последовал решительный ответ.

Все ушли. Зинаида встала со стула и начала быстро ходить по комнате. Взад-вперёд. Взад-вперёд. От двери до камина. От камина до двери. Щёки её пылали, глаза светились ярким лихорадочным блеском.

– Думай!.. Думай!.. – шептала она. – Выход обязательно где-то есть!.. Не бывает безвыходных ситуаций!.. Об этом мне ещё Павел говорил… Значит так… Забрать Матвея, и бежать из города!.. Но куда?.. Сейчас сообразим… В Москву к Николаше Москалёву?.. Безсмысленно: он этот вариант за пять минут вычислит… Может, к тёте Люсе, но… Не знаю, жива ли она?.. Хотя, впрочем… – она вдруг резко остановилась и, обратившись к Богомолову, решительно предложила: – Алексей Иванович… Дядя Лёша!.. Мы с Матвеем к вам поедем!..

– Куда поедете? – не понял тот.

– К вам в Дальние Ключи. Примете?..

– То есть как это… "ко мне"?.. – Богомолов был ошарашен.

– Как бы в гости, пожить… Может, год… может, полтора… В конце концов Павел должен будет понять, что после такого длительного отсутствия, никаких прав у него практически не осталось, и откажется преследовать меня и сына. Просто и гениально.

Резко прозвенел телефонный звонок. Оба вздрогнули, обернулись.

Зинаида в ужасе прошептала:

– Это он!.. По мою душу пришёл… Я не возьму трубку!.. Ни за что не возьму!..

Отвечать пришлось Богомолову:

– Я вас слушаю… Нет… Это не Пётр Петрович… Да… Конечно…

И вдруг в густой звенящей тишине раздался голос Валентины Ивановны.

– Дай мне трубку!.. Я сама с ним поговорю. Мне есть, что сказать ему, что ответить!..

На пороге гостиной в своём инвалидном кресле торжественно восседала хозяйка дома.

Богомолов положил трубку на рычаг:

– Валечка, это не Павел.

– А кто же?

– Какая-то женщина просила передать, что как только Пётр Петрович появится дома, пусть немедленно позвонит Вениамину.

– Какому Вениамину? – вздрогнула Валентина Ивановна.

– Вот этого она как раз и не сказала. И номера не оставила. Очевидно, думала, что или ты сама, или кто-то из твоих домочадцев знает, о ком идёт речь.

– Уж не Венька ли Генкин опять на горизонте появился?.. Ну, с Пашкой он дружбу водил, это точно!.. Но с какого боку Пётр в его знакомцах оказался?!.. Ума не приложу!.. Ну, попадись он мне только в руки…

Договорить ей не дали, двери гостиной распахнулись, и все гости в полном составе с наполненными бокалами в руках возникли на пороге. Вперёд вышел молодой человек с остреньким носиком. Откашлялся и, как подобает опытному конферансье, объявил:

– Выступает сводный хор партактива города Краснознаменска! Композитор Водкин – Петров!.. Слова народные!.. Торжественная кантата "Зиночка-Зинул я"!.. Исполняется впервые!..

Ответственные партработники, надувая щёки, стали изображать оркестр: "Пам-пу-па– пам-па!..", а молодой человек тоненьким дискантом запел:

– Ах, Зина, Зина, Зиночка!

С ней случай был такой:

Была для Пети Зиночка

Подругой боевой!

Было она хозяюшкой!

Была она женой!

Притом слыла красавицей

Такой, что ой-ой-ой!..

И хор подхватил своего солиста:

“Ля-ля-ля-ля-ля-ля…”

Было забавно наблюдать, как далеко не юные ответственные товарищи с невероятным усердием и очень серьёзными лицами подскакивали, выбрасывая ноги вверх, стараясь изобразить что-то среднее между кан-каном и русской плясовой. На последнем такте припева все они в полном составе упали на колени и, протянув руки к хозяйке дома, завершив своё выступление финальным аккордом:

– Не может быть!..

Представь себе!..

Такой, что ой-ой-ой!..

И поднялся всеобщий гомон:

– За боевую подругу!..

– При чём здесь это?.. За очаровательную женщину!..

– За первую красавицу нашего города!..

– Ничего подобного!.. Области!..

– Выше бери, всего Союза!..

– Ура, товарищи!..

– Ура-а-а!..

Надо отметить, руководящие товарищи кричали "ура!" довольно громко и достаточно стройно. Сказалась многолетняя привычка.

Неизвестно откуда в руках молодого человека появился второй бокал с шампанским. Он почти силой всучил его Зинаиде Николаевне, и теперь "сводный хор" грянул другую песню:

– Пей до дна!.. Пей до дна!.. Пей до дна!..

Зиночка подчинилась и залпом опорожнила бокал. Партийное руководство города одобрительно зашумело. Молодой человек с остреньким носиком галантно свернул руку кренделем.

– Зинаида Николаевна, прошу!..

– Костик, я сейчас приду!.. Только нос попудрю!..

– Но как же так?.. – Костик никак не хотел с этим примириться.

– Право, вы идите! – взмолилась Зиночка. – Я сейчас… Я, честное слово… Через пять минут…

Остальные гости не заставили себя долго упрашивать и двинулись восвояси: накрытый стол в столовой манил их к себе гораздо больше, чем общество супруги юбиляра. Лишь один Пётр на секунду задержался:

– Ты сегодня мне очень не нравишься, Зинаида. Очень не нравишься!..

– Что поделать!.. – она развела руками.

– Я жду тебя, – почти распорядился муж и, уходя, прибавил: – И, пожалуйста, без фокусов. Договорились?..

– Договорились… – машинально ответила Зинаида.

Валентина Ивановна строго поглядела на свою невестку:

– Ты уже знаешь? – спросила сурово, будто это Зиночка была во всём виновата.

– Знаю…

– А Пётр?..

– Нет, ещё…

Матюша подкрался к бабушке и жарко зашептал ей на ухо.

– Ба!.. Посмотри, у меня тоже ордена есть!.. Совсем как у папы!..

Вернувшись из ДК, он сменил парадный пиджак на свою любимую серую курточку. На ней места свободного не было от значков самого разного размера и достоинства: от маленького пионерского до похожего на самую настоящую медаль значка "30 лет ВЧК". Это Савва добыл этакую роскошь неизвестно где и подарил мальчишке на Новый год.

– Савва, забери к гостям Матюшу, – распорядилась Валентина Ивановна.

– Почему нет? – последовал обычный ответ и отцовский телохранитель подхватил парнишку на руки.

– Но, бабушка!.. Савва!.. – попытался сопротивляться тот.

– Ты забыл подарить папе свои стихи, – противиться бабкиной воли было безсмысленно. – Ступай!.. Сейчас самое время.

Они остались в гостиной втроём: брат с сестрой и совершенно растерянная невестка.

– Что делать будем? – спросила хозяйка дома. – Как станем выпутываться из этой… – она долго не могла подобрать подходящее слово. Наконец, нашла. – Из этого кошмара?..

Зинаида отважно вскинула голову:

– А никак!.. Судить меня надо!.. За двоемужество!.. Кажется, это так называется?..

– Будет тебе чушь пороть! – прикрикнула на неё свекровь.

– Почему же "чушь"?.. Если есть двоежёнство, значит должно быть и двоемужество.

Валентина Ивановна в её сторону даже бровью не повела.

В столовой раздались дружные аплодисменты и одобрительные возгласы гостей.

– Ты что скажешь, Алексей?..

Богомолов молчал. Не было у него подходящего ответа. Даже очень умный человек не всегда знает, что посоветовать, чем помочь. Однако сестра его не сдавалась.

– Ты воцерковлённый человек, уж ты-то должен знать!..

– При чём здесь это? – Алексей Иванович недовольно поморщился. – А уж, коли ты про церковь вспомнила, одно скажу: молитесь. Ничего иного нам с вами не остаётся.

– Я тебя серьёзно спрашиваю…

– И я не шучу… – никогда ещё Богомолов не чувствовал себя таким безпомощным, как в эту самую минуту перед своей старшей сестрой.

Крики "Ура!.." из столовой прервали выяснение отношений. Дверь приоткрылась, и в щели показалась растрёпанная голова Костика. Он был уже в достаточно сильном "подпитии", но держался молодцом.

– Зинаида Николаевна!.. Вы пропустили очень важный… Я бы даже сказал: исторический момент!.. Только что Матвей Петрович ознакомил всех нас со своим очередным поэтическим шедевром!.. Вы слышали, какой небывалый успех?!..

Распахнув дверь настежь, в гостиную влетел счастливый запыхавшийся Матюша.

– Вы слышали?!.. Нет, вы слышали?!.. Они мне даже "ура" кричали!.. Как на параде!..

Костик решил, что пора приступить к решительным действиям.

– Зинаида Николаевна!.. Обство категричски требует… вас во что бы то ни стало… к столу!.. В пртивном случае…

– Пойдём, мамочка, пойдём!.. И папа тебя очень ждёт!.. – прервал его Матюша.

– …я за себя не ручаюсь! – всё же договорил Костик и, чтобы не упасть, схватился за ручку двери.

Матюша подхватил мать за руку и силой уволок её в столовую. Оттуда донеслись крики:

– Наконец-то!..

– Штрафную!..

– А мы вас совсем заждались!..

– Тост!.. Немедленно тост!..

– Костику больше не наливать!..

Два пожилых человека, брат с сестрой, сидели в гостиной рядышком… Одинокие, безпомощные… всеми забытые и, может, оттого какие-то потерянные, жалкие…

– Алёша, как же так?.. – тихо спросила вдруг Валентина.

– Я хотел упредить, – так же тихо ответил ей брат. – Не вышло…

– Что же ты раньше не упредил?..

Богомолов начал оправдываться:

– Я ведь не знал?.. Думал, Зинаида живёт у вас, как жена Павла. Я и предположить не мог, что она… То есть, что Матюша Петра отцом называет, а они… Вроде, как муж и жена… Пока воочию не увидел… Как же у вас всё… перепуталось!.. Прости…

И тут Валентина взвилась:

– Они не "вроде"!.. Они… пусть не перед Богом, но перед людьми они – муж и жена!.. Шутка ли?!.. Десять лет вместе!.. И ты правильно сказал, для Матвея Пётр отец!.. Истинный! И я не дам!.. Ты слышишь?.. Не дам семью ломать!.. Сначала отнесите меня на погост, а там уж… Крушите!.. Корёжьте!.. Что хотите, делайте!..

В гостиную вошёл Пётр.

– Что, мать? Уже воюешь?!.. Это хорошо. Значит, дело на поправку пошло!.. А я пришёл…

Он не договорил, потому что в дверях опять показалась голова Костика. За ним угадывалась фигура секретарского телохранителя.

– Пётр… троич… кажи… мы се… ка дин… за тбой… льнусь!..

Троицкий расхохотался.

– Савва, переведи!..

– Пётр Петрович, скажи, мы все, как один, за тобой! Клянусь!..

Пётр облобызал Костика в обе щеки.

– Родной ты мой!.. Когда же ты успел так надрызгаться?..

"Родной" тоже полез целоваться.

– Я… тя… не гда… дам… ё… ю… мать!..

Савва попытался его остановить:

– Тихо!.. Тихо!.. Ты говори, да не заговаривайся!..

– Что он сказал? – полюбопытствовал Троицкий.

– Трудно переводимая игра слов, – ответил Савватий. – Особенно в присутствии женщин.

– Мать!.. Я тя так… люлю!.. – Костик полез обниматься с Валентиной Иванной.

Первый секретарь горкома от души веселился.

– Савва!.. По-моему, товарищу отдохнуть надо?.. Ты как считаешь?..

– Почему нет? – согласился тот, как пушинку, подхватил "товарища" на руки и понёс из гостиной. Костик пытался размахивать руками и вопил, что есть мочи:

– Ляди!.. Вы… щё… або… сра… титесь… на… уй!.. Га… нюки!..

Пётр хохотал, не обращая внимания на то, что, кроме него, никто не смеётся.

– Ну, хорош!.. Первый раз его таким вижу!.. Ганюк!..

– Уймись! – Валентину Ивановну раздражала его весёлость.

И только тут он заметил, какие у всех постные лица.

– Чего это вы такие кислые?.. У меня, между прочим, юбилей, день рождения сегодня. А у вас?.. Панихида?

– Смеяться будешь потом!..

– Нет!.. Объясните мне, что произошло, в конце концов?!..

– Сейчас узнаешь. Прежде всего, закрой дверь – строго приказала мать. – Сядь. Нам надо серьёзно поговорить.

Дверь из столовой со стуком распахнулась, и Зинаида с пылающими щеками и ошалевшим взором вошла в гостиную. Ноги её плохо слушались, и шла она так, словно пол под ними вздымался вверх и грозил накрыть её с головой. Любой пьяный выглядит достаточно потешно, но пьяная непьющая женщина нелепа вдвойне.

– А я целый бокал коньяка выпила! – похвасталась она. – Во как!.. Залпом!.. Дура набитая!.. Ой!.. Что это?.. Всё в разные стороны разъехалось… Куда вы все поплыли?!..

И она начала икать. Страшная икота сотрясала всё тело, невероятным усилием воли она пыталась остановить её, в безсильной ярости затопала ногами и, наверняка, рухнула бы на пол, если бы не Пётр. Он заботливо подхватил её и осторожно уложил на диван.

– Сумасшедшая!.. Ты же совсем пить не умеешь, и вдруг бокал коньяка!..

– Нет!.. – Зинаида вскочила на ноги. – Я не сумасшедшая!.. Я – сволочь!.. Сучка паршивая!..

Валентина Ивановна замотала головой. Только напившейся невестки ей сейчас не хватало, а в остальном… Всё было – лучше не придумаешь!..

– Зинаида!.. – она хотела что-то сказать, но поняла: безсмысленно! И махнула рукой.

Пётр попытался опять уложить жену на диван. Она с криком вырвалась:

– Не трогай меня!.. Я– грязная… низкая… подлая!.. Не прикасайтесь ко мне!..

– Зиночка!.. Ну, что ты?.. Зинуля, милая!..

Свекровь была на грани срыва.

– Зинаида!.. Прекрати!.. – свистящим шёпотом прошипела она.

– Не прекратю! – пьяной женщине море… Да что море?!.. Тихий океан был по колено. – Думаете, сбесилась?.. Ничего подобного!.. Я всё соображаю!.. И пускай пьяная, но знаю, что говорю!.. Не надо меня утешать… Слышите?!.. Меня убить надо!..

И зарыдала. В голос, по-детски, не сдерживаясь:

– Почему Ты оставил меня?..

Петр никак не мог понять, что случилось с женой.

– Я здесь… Я с тобой, – он пытался прижать её к себе, приласкать, успокоить, утешить.

Она слабо отбивалась:

– Господи!.. За что?.. Помоги!.. Ну, пожалуйста, помоги… нам всем!..

В столовой нестройный, но дружный хор гостей грянул "Комсомольцы, добровольцы! Надо верить любить беззаветно!.."

Валентина Ивановна от злости даже зубами заскрежетала:

– Кто-нибудь может унять этих идиотов?!.. – но никто в её сторону даже не посмотрел. Зинаида крепко-крепко прижалась к Петру:

– Ведь Ты добрый!.. Ты должен понять!.. Спаси нас!.. Всех…

Через гостиную ровной деловой походкой проследовал аккуратно причёсанный, даже, можно сказать, прилизанный Костик. В дверях столовой он нос к носу столкнулся с Матюшей, молча посторонился, давая тому дорогу, и осторожно прикрыл за собой дверь. Парнишка, стараясь, чтобы его никто не заметил, стал пробираться к бабушке.

Пётр налил в стакан воды, протянул жене.

– Успокойся, моя хорошая… Слава Богу, гости тебя не слышали, а то, что бы они о нас подумали?

Лязгая зубами о край стакана, Зинаида начала жадно пить.

– Нельзя тебе коньяк, совсем нельзя… Да ещё после шампанского!..

Она допила воду и вернула стакан мужу.

– Да, да… Я знаю… Прости… Спасибо тебе, я сейчас успокоюсь.

Матюша прокрался, наконец, к бабушке и, присев на корточки за спинкой её кресла, зашептал:

– Ба, никому не скажешь?..

Валентине Ивановне было не до него.

– Ну, что ещё?

– Ба, я вина выпил!.. – похвастался парнишка.

Бабка ахнула:

– Что ты выпил?!..

– Вина. Целую рюмку!.. И теперь я пьяный, как все там, – он кивнул в сторону столовой.

– Какой идиот додумался напоить мальчишку?!.. – взвилась Валентина Ивановна и набросилась на внука. – Кто тебе разрешил?!..

– Никто… Я сам… Ты, ба, не ругайся, это так весело!.. И вкусно!.. О-о-очень!.. Я ведь взрослый совсем, меня скоро в пионеры примут… Савва обещал… А это железно… если Савва… – и он залился счастливым смехом.

Из столовой в гостиную вбежала раскрасневшаяся возбуждённая Капитолина.

– Мужчины просят, чтобы танцы. Можно, я им музыку отнесу?..

– Ты лучше Матюшкой займись, не в себе парень!.. Болваны эти его для смеха вином напоили!.. Чтоб им пусто было!..

Капитолина была в растерянности: с одной стороны, она не могла ослушаться приказания хозяйки, а с другой… Среди гостей были только четыре женщины, да и те уже не первой молодости и красотой, увы, отнюдь, не блистали. Поэтому Капа могла рассчитывать на полный и ошеломляющий успех. Что делать?!.. Она усадила Матюшу на диван, погладила по волосам, что, вероятно, и должно было означать её заботу о парне, и быстро прошептала ему на ухо:

– Посиди тут, охолонь чуточку… А я скоро!.. – и, подхватив магнитофон "Комета" – большую редкость в Краснознаменске, быстренько шмыгнула в столовую, на ходу бросив в пространство: – Я вернусь сейчас, только музыку отнесу!..

Пётр достал белоснежный платок и заботливо вытер глаза жене.

– Ну, что?.. Успокоилась?.. Вот и умница… Больше не пугай меня так. Ладно?..

Зиночка посмотрела на него пустыми, лишёнными всякого выражения глазами и еле слышно проговорила:

– Не сердись… Сама не знаю, что на меня нашло…

В столовой грянула модная зажигательная румба: "Из Стамбула в Константинополь"! Дверь в гостиную приоткрылась и в узкую щель вновь протиснулась голова Костика.

– Имею честь с прискорбием объявить – танцы!.. Зинаида Николаевна в связи с острой нехваткой в нашей компании особ женского пола, мужественная часть партактива Краснознаменска умоляет: не откажите!.. Если потребуется, мы все готовы стать на колени!..

Зинаида отважно вскинула свою очаровательную головку.

– Этого допустить никак нельзя!.. Что подумает общественность, если всё партийное руководство города будет стоять на коленях?!.. Позор! – и она решительно пошла туда, где так призывно звучала музыка, где царило радостное, праздничное настроение и где можно было отрешиться ото всех проблем.

Костик галантно посторонился, пропуская её, и торжественно возгласил:

– Товарищи!.. Для встречи справа и слева, а также строго по центру – на краул! – и заиграл на губах марш "Прощание славянки!".

Пётр остановил его:

– Константин, объясни мне твой феномен: пять минут назад тебя никак нельзя было отнести к роду человеческому. Как это ты сумел за такой короткий срок в себя придти?..

– А это мой тайный секрет! – от важности Костик раздулся, как крыловская лягушка. – Комсомольский вожак обязан из любых ситуаций с честью выходить!..

– Пять с плюсом тебе, "вожак"!.. Завтра утром откроешь мне свой "тайный секрет".

– Ни за что!.. Даже под пыткой!..

И мужчины скрылись в столовой, где гремела музыка, слышался беззаботный смех и, казалось, этот праздник жизни не закончится никогда.

А старики опять остались вдвоём.

В камине слабо потрескивали догорающие поленья, блестящий маятник в напольных часах мотался из стороны в сторону, безжалостно отсчитывая убегающие секунды. Алексей посмотрел на сестру. Боже!.. Какая она маленькая, беззащитная!.. Сжавшись в комок, Валентина сидела в своей инвалидной каталке и ждала… Вот сейчас, с минуты на минуту, раздастся звонок в дверь, неминучая беда без спроса войдёт к ней в дом и поломает жизни всех его обитателей. Глаза её были переполнены страхом, костлявые кисти старческих рук мёртвой хваткой впились в подлокотники кресла, на лбу выступили капли пота. Алексею было безумно жаль сестру, но он сознавал: помочь ей он не в силах… Всегда, особенно в детстве, да и в зрелом возрасте тоже, он ощущал, что она старше, а стало быть, сильнее, опытнее, мудрее его… И вот впервые в жизни, только теперь, она в его глазах стала такой маленькой, такой беззащитной, что хотелось взять её за руку, погладить по головке, сказать добрые слова утешение и поддержки… Но где их найти?..

– Ничего, сестрёнка… Держись… – сказал он, но руки не взял и по голове не погладил.

Валентина в ответ глубоко и горестно вздохнула, улыбнулась жалкой благодарной улыбкой.

– Спасибо, Лёшенька… Ты всей правды не знаешь, и слава Богу!.. А вот если тебе её открыть, сомневаюсь, захочешь ли ты знаться со мной?.. Нет!.. Никогда!.. Правда вся вместе со мной умрёт!.. В могилу унесу!.. – она погрозила кому-то пальцем. – Прости, брат, даже тебе не могу всего рассказать…

– И не надо… Не хочешь, не говори… Я тебя неволить не смею.

Валентина благодарно пожала ему руку.

– Я и без тебя знаю, утешить меня нельзя, но уже одно то, что ты рядом, и не ругаешь, не коришь, не обвиняешь – лучшая награда и помощь.

– О чём ты?!.. – недовольно поморщился Алексей. – Мне ругать тебя не за что. Тем более, винить. Человек сам над собой суд творит, и страшнее этого суда только кара Отца Небесного. А я… Не менее твоего грешен, поверь. Все мы грехами своими, как тенётами опутаны, и хоть тонка паутина, а разорвать – не всякий может.

– Ну, это ты, положим, лукавишь, – усмехнулась Валентина. – Тебе твои грехи на Страшном судилище простятся, потому как в сравнении с моими ничтожны они… – вдруг она вздрогнула, прислушалась. – Будто кто под окнами ходит?.. Слышишь, снег скрипит?..

Алексей встал, подошёл к окну. Сложил ладони "домиком", прижал их вплотную к стеклу, чтобы хоть что-то разглядеть в кромешной тьме.

– Нет никого. Тебе показалось…

– Вот уж не думала, не гадала, что в страхе помирать буду. Словно девчонка сопливая, от каждого шороха вздрагиваю!.. И главное, кого боюсь-то? Собственного сына!.. Признаться совестно!.. Ох!.. Скорее бы уж!..

Савва не выдержал, хмыкнул. То ли надсмехаясь, то ли сочувствую. Старики вздрогнули, обернулись. Увлечённые разговором, они не заметили, что в комнате ещё кто-то есть.

– Ты давно здесь? – встревожилась Валентина Ивановна.

– Не очень, – отозвался тот.

– Вот уж не думала, Савватий, что ты подслушивать любишь.

– Что сделаешь?.. Специальность у меня была такая, – попробовал сострить, но заметив, что старики не очень его шутку оценили, тут же пошёл на попятную. – Да я и не слышал ничего толком… Зашёл, вижу, вы разговариваете, решил про себя: неделикатно беседу прерывать.

– Скажите, Савватий, почему вы мою записку Петру Петровичу не отдали?

– Я же объяснил, – откровенно насмехаясь, тот улыбался во весь рот. – Через прореху провалилась.

– Какую записку? – заволновалась Валентина Ивановна.

– Вот эту, – Савва достал записку из кармана, протянул хозяйке.

Та взяла, стала читать.

– Так вы её прочитали? – спросил Алексей Иванович. Среди прочего он страшно не любил человеческой нечистоплотности и тут же ощутил, как во рту у него появилась брезгливая оскомина.

– А почему нет? – нахально отозвался тот.

– Вам, очевидно, мама в детстве забыла объяснить, что читать чужие письма, неприлично, – не без доли сарказма сказал Алексей Иванович.

– Я мамку свою и не помню вовсе, без неё рос. Сирота я… Так что объяснять мне, что такое хорошо, а что такое плохо, Владимиру Владимировичу пришлось…

– Какому Владимиру Владимировичу? – не понял Богомолов.

– Маяковскому "Крошка сын к отцу пришёл…" Неужто не помните?.. – Савва искренне удивился. – Так вот, про чужие письма папа тот ничего "крошке сыну" не сказал. Откуда ж мне было знать?..

– Савватий, немедленно прекрати! – Валентина Ивановна была явно раздосадована. – Не до смеха теперь.

– А я и не шучу вовсе. Прочитал писульку эту, и подумалось мне: не гоже из-за такой ерунды праздник портить. Тем более, бабушка ещё надвое сказала – вдруг Павел Петрович до нас добраться не сможет…

– Ты это о чём? – строго спросила его хозяйка.

– Так, к слову пришлось. Плохие погодные условия, в связи с этим непредвиденное опоздание транспорта… То, сё… Тротуары скользкие… Мало ли что в нашей жизни случается?.. Вдруг… ненароком…

– То-то!.. Ты говори, да не заговаривайся.

– Я ведь собственно по делу, – в одну секунду Савва из безпардонного нахала превратился в кроткую овечку, – за кофтой Зинаиды Николаевны зашёл: что-то ей зябко стало. Прощение просим, ежели помешал.

Прихватив кофту Зинаиды, он исчез за дверью столовой, где танцы были в самом разгаре.

– Ба, а Павел Петрович – это военный, который у тебя над кроватью в рамочке висит? – донёсся с дивана слабенький голос Матюши.

От неожиданности Валентина Ивановна в очередной раз вздрогнула.

– Ты что?!.. Не спал?..

Матюша блаженно потянулся и, улыбаясь, признался, как в самом сокровенном:

– Сначала было так весело!.. Всё кружилось, летало… И ты, и твоё кресло… а потолок даже падал на меня и я… Проваливался куда-то… в самую глубину… А диван, знаешь, то поднимался… высоко-высоко!.. То вдруг падал, жутко низко… Так, что дух захватывало… Как на качелях… Только жутчее!..

В другое время Валентина Ивановна в подобной ситуации вышла бы из себя и учинила предполагаемому "змею-искусителю" ребёнка самый настоящий разгром, но сейчас мысли её были заняты другим, и она только горестно вздохнула:

– Несчастный ребёнок!..

– И ничего подобного!.. – тут же возразил Матюша. – Я самый из вас счастливый!.. Всё сам могу!.. Я не ребёнок!.. И это я сам напился!.. По собственному желанию… А сейчас погоди, ба… Я опять полетаю…

И, блаженно улыбаясь, Матюша закрыл глаза.

Из столовой в гостиную влетела возбуждённая, раскрасневшаяся Капа. Уже давно замечено, когда дело касается любви, женщины необыкновенно хорошеют. В глазах появляется загадочный блеск, щёки окрашиваются прелестным румянцем, алые губки приоткрываются, учащённое дыхание заставляет волноваться грудь, и вся она изнутри светится каким-то удивительным светом. Капитолина в это мгновение была прекрасна!..

– Баба Валя!.. Знаете, что мне Костик только-только сказал? "Вступай, – говорит, – Капитолина в комсомол, и через три дня мы поженимся…" Нет!.. Вы представляете?!..

– Ну, а ты что?..

Капитолина зарделась ещё сильнее.

– Смущаюсь я… Какой девушке замуж не хочется?.. Но… Ведь не люблю я его совсем. Ну, даже ни капельки… И потом "комсомол"!.. – она брезгливо пожала плечами. – И не знаю даже, на что решиться?!..

Баба Валя поморщилась:

– Никогда не верь пьяным мужикам!.. У них язык с умом не в ладу. Такого наговорят, хрен с редькой слаще мёда покажется!.. А на деле – болтовня одна. Утром заставь его повторить, в чём давеча клялся, вспомнить не сможет. Так что поберегись!..

– И я думаю, – Капитолина к происшедшему отнеслась очень серьёзно. – Но с другой стороны… Он "честное комсомольское" дал!.. И, знаете, так серьёзно, "со значением" убеждал: "Вступай, мол!..". Только как вступать, когда любви нет?.. А если и есть, то так – самую чуточку?.. Вот и не могу решиться: вступать или не вступать?.. Вот в чём вопрос.

На Красной площади фанфары пропели «Слушайте все!».

Матюша стоял на трибуне мавзолея, а рядом с ним – люди в чёрных костюмах с бокалами шампанского в руках. Он никого из них не знал, но это было совсем неважно, потому что внизу, прямо под трибуной сидел на колченогой табуретке самый дорогой для него человек на этой земле – папа. Это для него Матвей устроил этот праздник!.. Он был очень торжествен и серьёзен, и лишь одного Матюша не мог понять: почему папа не надел своего парадного костюма с орденами и медалями. Длинная белая рубашка, очень похожая на Матюшину ночнушку, свисала с папиных плеч почти до самой земли и руки за спиной у него были связаны белой верёвкой, на которой Капа сушила бельё во дворе… И ещё!.. Какие у папы грустные, страдальческие глаза!.. Почему?!..

– Парад!.. Равняйсь!.. Смирно!.. Для встречи справа и слева… на караул!..

Грянул духовой оркестр, и по брусчатке Красной площади перед трибуной мавзолея, чеканя строевой шаг, прошёл тот самый военный, который висел над бабушкиной кроватью в рамочке.

– Здравствуйте, товарищ!.. – что есть силы попытался крикнуть Матюша, но слабый шёпот тихо выполз изо рта у него. Как ему было стыдно!..

Военный громко засмеялся, так что гулкое эхо прокатилось по пустынной площади, а люди в чёрном подняли вверх бокалы и дружным хором ответили.

– Здравия желаем, товарищ Главный Герой Советского Союза!..

– Поздравляю вас с днём рождения моего папы!..

– Ура!.. Ура!.. Ура!.. – троекратно гаркнули они и залпом осушили свои бокалы.

Военный остановился перед трибуной и грозно спросил у папы:

– Ты когда успел так набраться?!..

Папа в ответ что-то пробормотал, но что Матюша не услышал.

– Смотри у меня!.. В следующий раз вылетишь из приличной компании, как пробка из бутылки! – и погрозил папе палцем.

Сердце Матюши разрывалось от жалости и любви!

– Папа!.. – закричал он. – Не бойся!.. Я с тобой!..

Но опять крик у него вышел какой-то жалкий… Безпомощный…

Пустые бокалы полетели на мостовую. Те с хрустальным зонном разлетелись на мелкие кусочки, а люди в чёрном загалдели, как стая потревоженного воронья.

– На посошок!..

– Сначала стременную!..

Они набросились на Матюшу и с криками: "За дорогого юбиляра!", – стали подбрасывать его вверх, к самому потолку.

– Мы всех врагов победим! – кричал Матюша, пытаясь вырваться из цепких рук. – Мы даже их уничтожим!..

– Он заснул… Бедный мой мальчик!.. – раздался над ним такой родной и любимый голос мамы.

– Потому что мы этого очень хотим! – он ни за что не хотел сдаваться.

– Савва, когда гости уйдут, отнеси его в кровать…

– И мы это, конечно, сможем!..

Матюша открыл глаза.

Гости, действительно, расходились. В прихожей стоял обычный в таком случае гомон:

– Спасибо, Зинаида Николаевна!..

– Осторожней, тут ступенька!..

– Чудесный вечер!..

– Ты дорогу-то домой найдёшь?..

– Завтра в десять планёрка!..

– Посторонних просим не безпокоиться…

– Счастливо!..

– Пока!..

– До завтра!..

В прихожую на четвереньках выполз комсомольский вожак. Задрав голову вверх и обведя безсмысленным взглядом столпившихся гостей, он через силу промычал:

– А-му-у-м!.. Вот!.. – упал носом под ноги гостям и замер, не подавая признаков жизни.

Все опешили, растерялись, уж очень неожиданным было его появление, потому, наверное, и не заметили, что в дверях стоит незнакомый мужчина в длинном драповом пальто с перебинтованной головой.

14

Так случилось, что Павел Петрович Троицкий подошёл к бывшему дому винозаводчика Акиньшина в тот самый момент, когда гости первого секретаря Краснознаменского горкома партии, пьяные, но довольные, расходились во свояси. Столь позднее появление его на юбилее брата объяснялось необыкновенным, небывалым стечением обстоятельств.

Дело в том, что Верещагин-Суздальский, как человек, входящий в элиту Краснознаменска, получил на юбилей первого секретаря горкома партии пригласительный билет "на два лица". Поскольку он вёл замкнутый образ жизни, "второго лица" в его арсенале не значилось, приглашать было некого, потому и мелькнула у него шальная мысль: а не предложить ли свободное место своему новому знакомому. Павел Петрович колебался недолго. Пожалуй, это было даже заманчиво – понаблюдать за братом со стороны, так сказать, инкогнито. Иннокентий Олегович страшно обрадовался. Он представлял, какой это произведёт сногсшибательный эффект, когда среди общей юбилейной суеты он объявит во всеуслышание: "Пётр Петрович, позвольте представить вам вашего брата!.." Что тут начнётся!.. Он уже мысленно потирал руки и предвкушал предстоящее удовольствие.

Как жаль, что его планам не суждено было сбыться!..

Они уже вышли из дома художника и направились к автобусной остановке, как вдруг Верещагин вспомнил, что забыл выключить электроплитку, на которой грел чайник, чтобы угостить своего гостя необыкновенным чаем с чебрецом и луговой земляникой. Пришлось повернуть назад. Не доходя метров ста, они увидели в окнах домика художника свет, хотя Троицкому казалось, когда они выходили, хозяин успел погасить свет.

– Вот так всегда!.. Мы с вами обязательно опоздаем. Со мной нельзя никуда ходить, честное слово, я вечный неудачник. Если вдруг захочу пойти в кино, кассирша в окошке непременно объявит: "Все билеты проданы!" И ещё: я всюду опаздываю!.. И знаете почему?.. Из-за своей дырявой головы. Никогда не водил дружбы со всеми этими электроприборами, и, помню, Сонечка частенько говорила мне: "Тебя убьёт короткое замыкание". Кстати, стоять в очереди за пивом со мной тоже нельзя: на мне или пиво заканчивается, или насос в бочке ломается, – сокрушался Иннокентий Олегович.

Воспоминания о Сонечкином пророчестве вдохнули в него новые силы, и Верещагин прибавил шаг. Возле калитки он, не оборачиваясь, бросил на ходу: "Ждите меня здесь!" – и скрылся в доме, чтобы выключить плитку и погасить свет.

Павел Петрович остался на улице. Стояла чудесная зимняя ночь. Половинка луны освещала своим холодным светом застывшие в безмолвной немоте метровые сугробы, и маленький домик, почти по самые окна заваленный пушистым, искрящимся снегом, был словно укутан голубым ватным одеялом. И Троицкий подумал, что точно так же этот домик стоял на своём месте и сто, и даже двести лет назад, а вокруг ничего не происходило, и течение времени не касалось его привычного из года в год, из века в век, монотонного молчаливого существования. Лишь половицы скрипели погромче, и на них Верещагин собирался сыграть Первый концерт Чайковского.

Слабый старческий вскрик и следом звон разбитого стекла вывели его из лирического оцепенения. Повинуясь одному лишь инстинкту, Павел Петрович бросился в дом. Настежь, со стуком распахнул дверь в большую комнату!.. На полу, истекая кровью, лежал художник, а в маленькое разбитое оконце пытался протиснуть своё огромное тело небритый мужик в сером замызганном ватнике. Он уже почти наполовину пролез, но его кирзовый башмак сорок пятого размера запутался в тюлевой занавеске, и лёгкая прозрачная ткань стала для громилы силками. Чертыхаясь, он пытался освободить свою застрявшую ногу, но запутывался всё больше и больше. Одним прыжком Троицкий оказался у окна. Схватил бандита за горловину ватника и с силой рванул на себя. Затрещала ткань, штанга, на которой висела гардина, с железным стуком упала вниз, горшки с цветущей геранью посыпались на пол и мужик, хватая руками воздух, рухнул на спину. Не давая ему прийти в себя, Троицкий, что есть силы, с размаху ударил его ногой в низ живота. Погромщик завыл от боли и начал кататься по полу, схватившись руками за причинное место. Не долго думая, Павел Петрович нанёс ещё несколько ударов ногами в грудь и по голове, так что бандит, широко раскрыв рот, как рыба, выброшенная на берег, попытался вздохнуть и не смог!.. Затем тело его пару раз судорожно дёрнулось, он откинул голову назад и замер, обнажив огромный кадык. Лишь слабый свист изо рта выдавал в нём признаки жизни.

Павел Петрович бросился к распростёртому на старом потёртом ковре старику. На лбу его зияла громадная рана, рядом валялась окровавленная кочерга. Троицкий схватил безжизненную руку, попытался нащупать пульс. Старческое сердце слабо, но билось.

"Где у него телефон?" – лихорадочно думал Троицкий, шаря глазами по комнате. Телефона в комнате не было. Не было его и в коридоре. Вот когда нелюбовь художника к достижениям цивилизации могла сыграть с ним злую шутку.

Что делать?!.. Бежать на улицу и оставить старика одного в комнате с озверевшим бандитом слишком опасно. Но и без врачебной помощи однофамилец великого баталиста тоже запросто может погибнуть. Рана на лбу производила страшное впечатление. Он разыскал в комоде чистое льняное полотенце, замотал им раненную голову Верещагина, положил её на подушку с дивана и подошёл к бандиту. Тот лежал на левом боку, подогнув ноги к самому подбородку, но даже в такой позе производил устрашающее впечатление. Павел Петрович искренне удивился: как он смог справиться с таким битюгом?.. Тот начал подавать признаки жизни: застонал, заворочался, попытался сесть.

– Лежать! – заорал Троицкий. – Лицом вниз!.. Руки за голову!..

С помощью всё той же тюлевой занавески, что не дала громиле бежать, связал ему за спиной руки, примотал их к водопроводной трубе, проверил крепость узлов и бросился на улицу. Там, как назло, ни души, а в обозримом пространстве – ни одного телефона-автомата. Павел Петрович постучал в дверь соседнего дома:

– Позвольте мне от вас по телефону позвонить!.. Ваш сосед умирает!..

В ответ прозвучал отборный мат с недвусмысленной угрозой выйти и… разобраться. В следующем доме – даже не прореагировали. В третьем приняли не то, чтобы ласково, но вполне терпимо. Однако там, как и у Верещагина, тоже не было телефона, и лишь в четвёртом женщина лет сорока в засаленном халате раскрыла Троицкому свои объятья. От неё за версту несло самогонкой.

– Милый мой!.. Где же ты раньше был?!..

Пока Павел Петрович вызывал милицию и "Скорую помощь", хозяйка разлила по стаканам живительный напиток, который среди пьющей части населения нашей страны называется "Родина", из трёхлитровой банки достала огурцы, накромсала от краюхи "черняшки", и всё это под аккампанимент известного на весь Союз шлягера "Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка, то, что ты уходишь от меня!.." Пела она фальшиво, но вдохновенно!..

Троицкий положил трубку на рычаг:

– Большое вам спасибо!.. Вы меня очень выручили!.. – и уже собрался уходить, как пьющая и поющая дама схватила его за шиворот.

– Куда?!.. Так мы не уговаривались!.. А ну, бери стакан!.. Бери, сказала!.. Не то убью!

Только этого ему не хватало! Руки у женщины оказались сильными, цепкими, а угроза расправы в её устах прозвучала весьма убедительно. Павел Петрович взмолился:

– Отпустите меня!..

– Не дождёсьсся! – дама была настроена весьма решительно.

– Но как я возьму стакан, если вы меня держите?!.. – он попробовал пробиться к её сильно замутнённому сознанию.

Женщина чуть ослабила хватку.

– За что пить будем?

– Как за что?.. – Троицкий растерялся. Он никак не ожидал, что от него потребуется тост. – Ну… За наше случайное и такое неожиданное знакомство, – нашёлся он. – За вас!.

– Молоток! – дама была весьма польщена. – Вот это я понимаю… Одно слово – интеллигент!.. Пей… – и она произнесла очень лестное, по её мнению, и неудобоваримое в приличном дамском обществе определение того, кто такой Павел Петрович. От неожиданности и смущения тот даже покраснел, но хозяйка этого не заметила. – Давай, чокнемся!..

Она потянулась к нему со своим стаканом и… потеряла бдительность: окончательно ослабила хватку. Троицкий не преминул этим воспользоваться, вырвался из её рук и стремглав кинулся вон из столь гостеприимного дома.

– Куда, паразит?!.. – завопила женщина. – Самогонку пролил, гад!..

Она схватила со стола самый большой огурец и запустила им вслед убегавшему гостю. Несмотря на изрядное подпитие, целкости рука её не утратила: толстый жёлто-зелёный овощ больно ударил Павла Петровича по затылку. Уже на улице, выбежав за калитку, он услышал, как вдогонку ему несутся такие идеоматические выражения, каких прежде, несмотря на солидный лагерный опыт, никогда прежде слышать не доводилось.

Подходя к дому художника, Троицкий почувствовал странное безпокойство. А когда вбежал в горницу с криком: "Иннокентий Олегович! Я милицию и "Скорую" вызвал!.." – понял, предчувствие не обмануло его. На полу по-прежнему лежал несчастный старик, а возле водопроводной трубы валялась разорванная тюлевая занавеска, которой, уходя, он связал руки бандита, но самого его… не было.

"Неужели удрал?!.." – мелькнула в голове тревожная мысль.

И тут на лбу у него выступил липкий холодный пот, и он ясно почувствовал за его спиной притаилась опастность.

– Кто здесь?.. – наигрануо бодро спросил он, и в то же мгновение услышал: сзади визгливо скрипнула половица!..

Какое счастье, что по этому дому нельзя пройти незамеченным!..

Павел Петрович обернулся. С кочергой, зажатой в огромный, побелевший от напряжения кулак, на него медленно двигался громила. Не отрывая взгляда от небритого, перекошенного злобой лица, Троицкий приготовился к самому худшему. То ли от его взгляда, то ли ещё почему, но убийца вдруг остановился. Они смотрели друг на друга. В упор. Долго смотрели. Павлу Петровичу показалось – целую вечность!.. Первым этого напряжения не выдержал бандит. Замахнувшись кочергой, он с утробным, звериным рыком бросился вперёд. Павел Петрович отпрянул в сторону! Кочерга в каком-то миллиметре просвистела рядом с его виском, а бандит, промахнувшись, по инерции пролетел мимо ещё каких-то полтора метра и со всего размаха ударился подбородком о край массивного дубового стола. Хруст сломанной челюсти слился с отчаянным воем раненого зверя.

А в эту самую минуту торжества в «Нефтехимике» завершались. Пионеры звонкими и безсмысленными до тошноты голосами прочитали литмонтаж из искарёженных стихов Маршака, Маяковского и Мариетты Шагинян…

– Благодаря товарищу Троицкому,

Жизнь наша краше становится!..

Его прославляет народ

Вперёд, пионеры! Вперёд!..

Квартет работниц камвольного комбината спел частушки, что называется «со смыслом»

– Он детсадик открывал,

Речь красивую сказал.

Нам детсадик очень нужен.

Вот бы нам такого мужа!..

Комсомольцы под музыку «Время, вперёд!» показали несколько гимнастических пирамид, после чего подарили юбиляру макет буровой установки. Малыши, наверное, из того самого детсадика, который помог открыть первый секретарь Горкома, очень трогательно сплясали «Барыню». Пожилой бухгалтер управления коммунального хозяйства спел арию Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст». Хотя, признаться, было не совсем понятно, что означали в данной ситуации слова «люди гибнут за металл» и как должен был воспринимать их сам юбиляр? Как намёк или как руководство к действию?.. А между номерами художественной самодеятельности на сцену поднимались самые разнообразные «представители общественности», зачитывали длинные адреса в одинаковых кожаных папках и дарили подарки. Кто картину Верещагина-Суздальского, кто гэдэровский сервиз «Мадонна», кто копию Шадровского памятника «Булыжник – оружие пролетариата» почти в натуральную величину, а работники Краснознаменского хлебного комбината утёрли нос всем! Они подарили Петру Петровичу огромный пряник в виде его собственного профиля, чем вызвали бурю аплодисментов в зрительном зале. Правда, в несознательной части публики раздались нездоровые смешки. Эту нездоровую часть волновал вопрос: с какой части лица начнёт поедать своё изображение партийный руководитель города?.. С носа или с подбородка?.. К счастью, подобных циников в зале было меныниньство.

Одним словом, всё шло, как обычно. Как всегда!..

Среди всего этого торжествующего маразма Пётр был великолепен! Он улыбался скромной лучезарной улыбкой, был деликатен и строг, как и подобает солидному партийному функционеру. Наконец, на сцену вышел представитель обкома партии товарищ Кахетинский.

На него жалко было смотреть. Свою неприязнь к юбиляру он, конечно, скрыл, как-никак – опытный аппаратчик, но выразить искреннюю радость так и не сумел. Промямлил что-то про "выдающиеся заслуги" и "партийную совесть".

– Что ты там бубнишь?! – раздался из первых рядов партера недовольный начальственный баритон. – А ну-ка, дайте я скажу! – и на сцену поднялся высокий гость из Москвы товарищ Груздь. Как он очутился здесь, никто не знал, ведь Савва оставил его в гостинице в совершенно разобранном состоянии, а сейчас перед глазами честной публики предстал аккуратный, подтянутый, даже можно сказать шикарный ответственный товарищ. Да!.. Диву даёшься, как умеет пить в России партийное руководство!..

– Так вот, дорогие товарищи!.. Тут Товарищ Кахетинский общие слова говорил, а я человек дела и хочу сообщить вам, что, во-первых, Геннадий Андреевич прислал нашему юбиляру поздравительное письмо… Ты бы, Пётр Петрович, ознакомил народ.

– Я его в кабинете на столе оставил, – скромно потупившись, ответил Троицкий.

– Что ж, скромность украшает, – благодушно согласился Груздь. – Тогда я скажу: в Центральном комитете партии всерьёз рассматривается вопрос о переводе товарища Троицкого на работу в Москву!..

Что тут поднялось! Аплодисменты, крики восторга, наигранного возмущения: "А мы-то как же?!.." Одним словом, триумф!..

Когда медики прибыли в дом Верещагина-Суздальского, то помощь пришлось оказывать не только жертве нападения, но и погромщику тоже. На счастье, травма художника была не смертельной, как могло показаться на первый взгляд, а когда санитары подняли носилки, чтобы отнести его в карету «Скорой помощи», он даже на короткое время пришёл в сознание.

– Вы ещё здесь, молодой человек? Жаль… не удалось нам… на юбилее Петра Петровича… погулять… – еле слышно пробормотал он и, когда Павел взял его за руку, чтобы проститься, добавил. – Имейте в виду… куст сирени… я вам завещаю…

После отъезда "Скорой" за дело принялась милиция.

Пожилой коренастый человек в штатском коротко козырнул и представился:

– Майор Петров… Виктор Григорьевич.

Троицкий протянул ему своё удостоверение.

– А вы, стало быть, товарищ генерал, на юбилей к брату прибыть изволили? – полюбопытствовал милиционер.

– Можно сказать и так, – согласился Павел Петрович.

– Ай-ай-ай!.. Тараска! – обратился Петров к бандиту. – Ты что же это праздники уважаемым людям портишь?

– Вы его знаете? – удивился Троицкий.

– Мы с ним с детства знакомство водим. Тараска, ты как это сюда попал?!.. Тебе ж пятнашку дали!..

– Всё законно, начальник, – прошамкал окровавленным беззубым ртом уголовник. – Под амнистию попал.

Он засмеялся, если, конечно, это чавканье можно было назвать смехом.

– В честь скоро… сокоро… колетия Октябрьской революции! – он так и не смог выговорить порядкового номера самого главного государственного праздника страны. – Чист я!.. Чист… И ты на меня бочку не кати… Ничего у тебя не выйдэ!.. Зрозумил, начальник?..

– А вот в этом, Малыш, я сильно сомневаюсь, – покачал головой майор и обратился к Троицкому. – Павел Петрович, позвольте представить вам: Тарас Васильевич Шевчук по кличке Малыш. Почему Малыш?.. Из-за миниатюрных габаритов Тараса Васильевича, полагаю. Сколько у тебя судимостей, Тараска? Пять или шесть?

– Пять, – прошамкал тот.

– Ну, стало быть, зараз шоста будэ?.. Так?..

Малыш промолчал.

– Так, – ответил за него милиционер. – И уж на этот раз, будь спок, я тебе полный срок намотаю. Из кожи вон вылезу, а "вышку" ты у меня получишь. Хватит тебе землю своей паршивой персоной поганить. Кстати, очень мне любопытно, по какому такому блату уголовник вроде тебя под амнистию смог попасть?.. Кто тот добрый дядя, что эту справку об освобождении тебе выдал?.. Будь спок, и это я размотаю. Думаю, на скамеечке подсудимых тебе в гордом одиночестве сидеть не придётся.

Уставившись в пол, уголовник угрюмо молчал.

– Как тебе не стыдно, Тараска?.. Ты, говорят, быка ударом кулака убить можешь, и вот надо же!.. Тебя, такого бугая, старик… То есть, извиняюсь, пожилой человек, можно сказать пенсионер, уделал?.. Да ещё как!.. Погляди на себя в зеркало. Позор!.. Корешам твоим рассказать, усса… Простите, товарищ генерал!..уписаются со смеху. Ты как полагаешь, Малыш?.. Ведь уписаются?..

Из уст опозоренного громилы нескончаемым потоком полилась нецензурная брань. Петров двумя пальцами взял его за кадык, так что у того глаза начали вылезать из орбит, и нежно ласково предупредил:

– Ты, Малыш, не шали!.. А не то мамке скажу!..

Малыш в момент замолк.

А дальше началась обычная милицейская канитель: вызов понятых, осмотр места происшествия, допрос свидетеля, оформление протокола и так далее и тому подобное. Поэтому-то и освободился бывший бригадный генерал только в двенадцатом часу, когда в доме первого секретаря горкома партии начался разъезд гостей.

Первым, кто встретил Троицкого на пороге дома, в котором жил когда-то Прохор Акиньшин был, конечно же, Савва. Он крепко взял нежданного гостя чуть повыше локтя и спросил очень вежливо:

– Простите, товарищ, вы к кому?

– Хочу поздравить Петра Петровича с днём рождения, – ответил Павел Петрович.

– Приём по личным вопросам каждый четверг с десяти до двух, – голос личного шофёра и негласного охранника окреп, в нём появились угрожающие нотки. – А сейчас, старичок, топай отсюда и побыстрей.

– Как это "топай"? – удивился Троицкий.

– Ножками, старичок. Ножками!.. – ещё секунда, и "старичок" полетит со ступеней дома, где живёт его семья, вверх тормашками. Верный охранник уже схватил непрошенного гостя за шкирку, как вдруг!..

– Павел!.. – испуганный женский крик разрезал сонную тишину ночного города.

Савва разжал мёртвую хватку, обернулся.

Полными ужаса глазами Зинаида смотрела на своего воскресшего мужа.

– Зиночка?!.. – от неожиданности у того помутилось в голове. – Это ты?!..

– Павел… Павел… Павел… – она безсмысленно, как заведённая, повторяла его имя, не трогаясь с места.

Чуть не наступив на лежащего в прихожей Костика, Троицкий медленно пошёл к жене.

– Ты здесь?!.. Здесь… Милая… Милая моя… – ошеломлённый, растерянный, он остановился перед ней на расстоянии вытянутой руки. – Нет, это правда ты?!..

Кончиком указательного пальца Зиночка осторожно провела по его лбу, щеке, подбородку… Будто хотела убедиться, что перед ней не привидение, а действительно, живой человек. Её муж…

– Ой!.. Сколько новых морщинок появилось!..

– Я не ждал… Не думал… – Павел никак не мог поверить такому огромному и так внезапно свалившемуся на него счастью. – Надежды почти совсем не осталось…

– Господи!.. Как ты постарел!.. – она скорбно покачала головой. – Как постарел!..

– Но, чтобы здесь, в этом доме…

Договорить он не смог, ноги у Зиночки подкосились, и Павел едва успел подхватить её на руки, а не то бы она упала на пол.

Никто из тех, кто находился в прихожей, даже не шевельнулся.

К счастью, главный врач Краснознаменска не успел уйти. Сидя тут же на табуретке, Роман Моисеевич зубами пытался развязать узел на шнурке своего ботинка. Увидев, что Зинаиде Николаевне плохо, он потребовал, чтобы Троицкий не мешкая отнёс её в гостиную и усадил в кресло, а сам, прыгая на одной ноге, последовал за ними.

– Раствор аммиака в этом доме есть?..

Когда Зиночка понюхала ватку, смоченную нашатырным спиртом, лицо её сморщилось, она отдёрнула голову и открыла глаза.

Троицкий присел на корточки рядом с ней и, нежно поглаживая безвольную руку, всё повторял:

– Я с тобой… Я с тобой… Теперь всё будет хорошо… Вот увидишь…

Фертман накапал в рюмку двадцать пять капель валерьянки.

– А ну, голубушка, выпьем-ка это зелье. Залпом.

После чего обратился к Павлу Петровичу.

– Ну те-с… А вы, молодой человек… Что у вас с головой?..

– Да так… Пустяки – царапина, – отмахнулся тот.

– Позвольте взглянуть, – даже не спросил, а скорее распорядился Фертман и, не обращая внимания на протесты раненого, размотал повязку.

– Ого!.. Ничего себе – "царапина"!..

В пылу борьбы с Тараской Павел Петрович не заметил, что бандит всё-таки задел его и рассёк кожу на виске.

– Чем это вас?.. – спросил Фертман, промакнув свежую рану чистейшим носовым платком.

– Кочергой… – смутившись, ответил пострадавший.

– Чем-чем?!..

– Кочергой…

– С какой это стати?.. – изумился врач. – Почему именно кочергой?!..

Делать нечего… Пришлось Троицкому рассказать обо всех приключениях, что случились с ним в доме Верещагина-Суздальского сегодняшним вечером.

– Как ты сказал?.. Тараска?.. – прервала его рассказ мать.

Павел утвердительно кивнул головой.

– Тарас Васильевич Шевчук… А почему вы спрашиваете?

– Ты хоть знаешь, что твоего отца живым в землю закопали? – вопросом на вопрос ответила Валентина Ивановна.

– Знаю…

– А знаешь ли, что этот самый Тараска его в разрытую могилу кинул?

Этого Троицкий не знал. Со дна души у него поднялась муторная волна и накрыла собой ту великую радость, что довелось ему только что испытать. Вот оно!.. Именно из-за этого он так страшился встречи с родными. Боже мой!.. Видно, до конца дней своих суждено ему таскать за собой мучительное чувство вины перед матерью, перед памятью погибшего батюшки. И, как ни оттягивай того, что должно случиться, ничего уже не поможет: наступит момент, и все непотребства, совершённые тобой, навалятся скопом и… Хочешь – не хочешь, а придётся ответить за каждый свой шаг!.. Вот он – этот момент. Наступил!..

– Слетелось вороньё!.. – тихо-тихо, будто про себя, произнесла старуха.

Но Павла слишком донимали собственные мысли, и он её не услышал.

– Надеюсь, голубушка, вы больше не станете пугать нас? – попытался пошутить Фертман.

Однако ответа не получл и, коротко хмыкнув и пожелав всем спокойной ночи, заковылял к двери в одном ботинке.

После его ухода долгая, гнетущая тишина повисла в гостинной. Никто не решался заговорить первым, да и о чём говорить?.. Вот все и молчали, стараясь не глядеть друг на друга. Павел украдкой взглянул на мать. Та восседала в своём инвалидном кресле гордая, прямая и, прищурив веки, устремила суровый неподвижный взгляд прямо перед собой. Ни дать, ни взять – царица, да и только. Пётр, напротив, смотрел на брата широко распахнутыми от изумления глазами, будто тот, и в самом деле, восстал из мёртвых. Зиночка лежала не шевелясь, и со стороны могло показаться, спит.

– Спасибо, мама, – с трудом выдавил из себя Павел.

– Это за что же? – удивилась мать.

– Что Зиночку мою одну в беде не оставили… К себе в дом взяли…

Валентина Ивановна презрительно фыркнула:

– Да что мы?.. Нехристи какие?..

Спросила и, не дожидаясь ответа, отвернулась.

И снова молчание… Снова тугая, звенящая тишина.

Павел сейчас дорого бы дал за то, чтобы мать ругала его, обвиняла, стыдила… Но она… Словно воды в рот набрала.

– Как добрался? – спросил, чтобы хоть как-то избавиться от чудовищной неловкости Алексей Иванович.

Очень часто в подобных ситуациях мы задаём безсмысленные, пустые вопросы, отвечать на которые совершенно не обязательно.: "Как дела?.. Что жена, дети?.. Как самочувствие?.." – и тому подобные. Этот тоже был из таких.

– Дядя Лёша?.. Ты?.. – спросил, боясь ошибиться, Павел.

– Я.

– Наконец-то мы с тобой свиделись!..

– Да, в Москве как-то не довелось…

И всё…

И опять долгое молчание…

Это мучительно!..

Никто не выказывал особой радости по поводу того, что пропавший на долгие девятнадцать лет человек вернулся домой. И человек этот тоже… Не плясал, не прыгал от восторга, а стоял посреди гостиной, опустив голову, и ощущал только стыд и… чудовищную неловкость…

Интересно, как долго это может продолжаться?..

Спас положение телефонный звонок. Звонил майор Петров и, извинившись по меньшей мере раз пять, попросил к телефону Павла Петровича.

– Простите великодушно, товарищ генерал, я понимаю, время позднее, но ещё на одной бумажке ваша подпись нужна. Я, кретин, проглядел, а мне завтра с самого ранья в район ехать. Так что, позвольте, я сейчас к вам на секунду подскочу за вашим автографом. Что поделаешь, канцелярщина совсем заела. Можно?..

Получив разрешение, Петров тут же повесил трубку.

– Звонил следователь… Мне нужно ещё какую-то бумагу подписать – пояснил Павел родным. – Сейчас заедет… На минутку… Не возражаете?..

Никто не издал ни звука. Все по-прежнему пристально смотрели на Павла и… ждали. Чего?!.. Он не мог понять, и от этого на душе становилось как-то зябко и неуютно.

Они разглядывали его, словно диковинный экспонат в палеонтологическом музее… А ещё точнее – как ожившего динозавра или птеродактиля. В этом их интересе было всё: удивление, восторг, ужас… Не было только одного – обыкновенной радости.

"Неладно что-то в нашем королевстве!.." – пронеслась в голове дурацкая мысль, но Павел тут же одёрнул себя и проговорил, виновато улыбаясь:

– Простите… Я ведь так и не поздоровался… Здравствуйте!..

В абсолютной тишине прозвучал одинокий женский голос:

– Здравствуйте… – Капитолина с любопытством разглядывала нежданного гостя.

Валентина Ивановна сидела в своём кресле, не разжимая губ.

– Здравствуйте, мама, – робко, как нашкодивший пацан, обратился к ней Павел.

– Здравствуй, – тихо отозвалась мать и, чуть помолчав, добавила: – Сын…

– Как вы себя чувствуете?.. – опять этот дурацкий никчемушний вопрос. – Мне дядя Лёша писал, у вас… проблемы возникли?.. С сердцем…

– Они всю жизнь со мной, – улыбнувшись одними уголками рта, будто даже не ему, а самой себе, тихо ответила Валентина Ивановна. Потом взглянула на сына и уже громко, нисколько не смущаясь, спросила: – А что это моё сердце тебя вдруг так взволновало?.. Прежде я такой заботы от тебя не ведала… Ты, когда из дому удирал, что-то не слишком безпокоился, как нам с отцом позор этот вынести.

– А я для того и вернулся, – ровным, спокойным голосом ответил Павел.

– Для чего это? – удивилась мать.

– Чтобы прощения у вас попросить… Знаю, велика вина моя, и вы вправе выставить меня за дверь… Но, поверьте, Господь меня за грехи мои сурово наказал: девять лет в одиночке – нелёгкое испытание. Надеюсь, у Него я прощение всё же вымолил… Теперь, простите и вы меня… ради Бога!.. Если можете…

Валентина Ивановна опешила. Чего угодно ждала она от сына, собиралась отпор ему дать, монологи сочиняла, чтобы было чем ответить на его обвинения, сама хотела в атаку перейти, и вдруг… Нет, не готова она была принять его покаяния.

– Ну, об этом мы с тобой, Павел, после поговорим… Не при всех.

– Я готов, – согласился сын.

– Вот и ладно, – кивнула головой мать, затем обратилась к брату:

– Лёшенька, отвези-ка меня в спальню. Что-то устала я…

Зиночка всхлипнула и тут же закрыла лицо руками. Павел погладил её по волосам, осторожно поцеловал в макушку.

– Ну что ты?.. Не стоит, право… Я вернулся… Живой, руки-ноги целы… Правда, чуть под кочергу не попал, но Господь уберёг, и всё обошлось. О чём горевать?..

– Жаль… Я бы не промахнулся, – почти не разжимая губ, произнёс Савва.

– Что вы? – переспросил Павел.

– Это я так… про себя… – успокоил его телохранитель Петра. – Не доглядел я… Будем знакомы: Савватий Ексакустодианович.

– Вот это да!.. – старший Троицкий был восхищён. – Ничего подобного в жизни своей не слыхал. Простите, не понял, как вы сказали?.. Икскуст…

– Не важно, – оборвал его Савватий. – Зовите меня просто, как все в этом доме кличут, Савва, – и, пожимая протянутую руку, подумал про себя: "Скоро поймёшь, кто я и зачем!.."

Павел протянул руку Капитолине.

– Вас я тоже не знаю.

Та зарделась, как маков цвет.

– Меня Капитолиной зовут. Можно без отчества. Я при Валентине Ивановне состою, навроде помощницы, потому… Знаете что?.. Зовите меня тоже попросту – Капой. Многие говорят на кличку похоже, а мне наравится… Как-то по-домашнему…

– Папа! – раздался вдруг громкий мальчишеский голос.

Все вздрогнули, обернулись. На диване в полный рост стоял Матюша.

– Ты не спал?! – испуганно спросила его мать.

– Папа! – не реагируя на заданный вопрос, опять повторил мальчишка. – Этот дядя очень плохой! – И указательным пальцем ткнул в сторону старшего Троицкого. – Он злой и хочет нас с тобой разлучить!.. Я это точно знаю!.. Он и на Красной площади тоже тебе пальчиком грозил!.. Я с мавзолея всё видел… Он гадкий!.. Папа!.. Ты меня не отдавай ему!.. Ладно?.. Папа!.. Папочка!.. Ты слышишь?!.. Не отдавай!.. Ни за что не отдавай!.. – он упал на диван лицом вниз и зашёлся в безудержном плаче. – Не отдавай!.. Гони его, папа!.. Гони отсюда!.. Гони!..

Пётр и Зинаида бросились к Матвею.

– Успокойся, сынок!..

– Ну, что ты, мой голубчик?..

– Не бойся, никому я тебя не отдам…

– Лапочка моя, солнышко…

Они обнимали, целовали его, а он вырывался из их объятий и, обливаясь слезами, молил не переставая: "Не отдавайте меня ему!.. Не отдавайте!.."

У Павла Петровича похолодело внутри. Сомнений не было: его сын болен… Болен психически, и вылечить его невозможно. Ему вдруг вспомнилась утренняя встреча с Сашенькой. "Неужели и Матюше уготована такая же участь?!.." Троицкий закрыл лицо руками и, сжав зубы, застонал, как раненый зверь. "Нет!.. Не может быть!.. Ни за что!.. Не хочу., не могу в это верить!.. Господи! За что так жестоко наказываешь меня?!" Казалось бы, нет ничего более страшного, чем то, что довелось ему пережить? Ан нет!.. И Матросская Тишина, и подвал на Лубянке, и лагерь – всё это были лишь невинные цветочки в сравнении с теми душевными муками, что обрушились на него сейчас. Как это вынести?!.. Достанет ли сил, а, главное, терпения?!.. Он вспомнил строгое лицо отца Серафима и услышал спокойный ласковый голос: "Терпи, друже! Терпи, и воздастся тебе". Хорошо говорить "терпи", а ежели невмоготу? И жизнь теряет смысл, и измученная душа тонет в безысходном отчаянье? Как тогда?!..

Матюша, наконец, успокоился.

– Иди к себе… Уже поздно, тебе отдохнуть надо… – Пётр поцеловал мальчика в щёку.

– Ты ляжешь в кроватку, а я тебе сказку почитаю… – Зиночка обняла сына за плечи.

– Не надо сказку!.. Лучше про то, как Владимир Ильич в Кремле детей искал!

– Как хочешь… Про Ильича, так про Ильича… – с готовностью согласился Пётр.

Павел, глядя вслед уходящему из гостинной вместе с… "родителями" сыну, подумал невесело: "Прости, сынок, я не знал, что папа у тебя… совсем другой". И вдруг ему стало очень больно. Сердце сдавил спазм… В голове помутилось… Перед глазами поплыли разноцветные круги… Стало невыносимо душно… Ещё секунда, и он потеряет сознание!.. Павел содрал с шеи галстук и, рискуя оборвать пуговицу, расстегнул ворот рубашки.

Когда он услышал: "Папа!..", он был абсолютно уверен, Матюша зовёт именно его, и чуть не задохнулся от приступа нежности и любви… Но вслед за этим, когда увидел, что парнишка тянет руки не к нему, к Петру, ясно осознал: радостным ожиданиям грядущего счастья пришёл конец. Мечты его лопнули как мыльный пузырь, и в одну секунду жизнь потеряла всякий смысл.

Теперь-то понятно, почему никто в этом доме не испытал никакой радости от встречи с ним, почему так затравленно смотрел на него Пётр, отчего Зиночке стало плохо… Павел своим появлением в отчем доме разрушил семейное счастье родных людей, мир и покой теперь навсегда покинут их души, и невыносимые угрызения совести, если и не убьют, то измучают всех до изнеможения.

"Бежать!.. Бежать отсюда!.. И как можно скорее, а не то…"

Звонок в дверь прозвучал громко и неожиданно, как выстрел. Капа побежала открывать.

Приехал майор Петров. Опять начав с безконечных извинений, он протянул Троицкому какую-то бумажку, которую тот подписал, не глядя.

– Ну, Малыш, теперь ты у меня попляшешь! – сладострастно проговорил милиционер, потирая ладони и пряча бумажку в портфель. – Теперь даже мамка своему Малышу не поможет!.. Кандей тебе пришёл, миленький ты мой!..

– Малыш?.. – переспросила Капа. – Как вы сказали: Малыш?..

– Ну, да. Кликуха у бандюги такая – Малыш. Но если бы вы его видели!.. Под два метра ростом!.. Бугай бугаём!.. По-моему, таких размеров ни в одном ширпотребе не найдёте!.. До сих пор понять не могу, как вы его отключили, товарищ генерал?!.. Ну, спасибочки вам, а я поскакал!..

И исчез так же стремительно, как и появился.

– Малыш… – опять в задумчивости проговорила Капа. – Эту кличку я уже где-то слышала?.. Но только очень давно… В другой жизни…

В гостиную вернулся Пётр.

– Кажется, успокоился…

– И часто он так?.. – спросил Павел.

– В последнее время не очень… А раньше… Ты, наверное, не знаешь… Матвей у нас в Бутырке родился…

– Как в Бутырке?! – Павел был потрясён.

– После очной ставки с тобой Зину не домой… её в тюрьму отправили… Вот как…

– Да… Меня Семивёрстов предупреждал… – с горькой усмешкой проговорил Павел.

– Там Матюша и появился на свет… Семимесячным… Роды прямо в камере прошли… Может, поэтому он такой… странный. Сейчас-то он молодец!.. Практически нормальный парень… Но нелегко это Зине далось. Даже я не знаю всего… В смысле, сколько ей испытать пришлось… Сел Матвей в полтора года, ходить начал с трёх, первые слова произнёс, когда ему почти четыре стукнуло… Так потихоньку, шажок за шажком, Зиночка его до нынешнего состояния довела. Она у нас героическая мать!.. Без преувеличения говорю!.. Поверь, иногда смотрю, и не верится, что перед тобой больной человек… Честное слово!.. Но, конечно, иногда бывают срывы… Вот, как сегодня… К примеру… – он замолчал, как будто собирался с духом. Потом решился, набрал в лёгкие побольше воздуха и начал:

– Павел, я должен тебе всё объяснить…

– Ничего не говори! – почти закричал тот. Сильная боль опять резанула по сердцу так остро и неожиданно, что он даже испугался: не хватало ещё, чтобы сейчас здесь, в присутствии всего семейства, он свалился от сердечного приступа. – Молчи!.. Я не готов… Неужели не понимаешь, я должен сначала… Я должен просто привыкнуть… – стараясь унять сердцебиение, он говорил очень медленно, отделяя одно слово от другого, словно вбивал их в своё развороченное сознание. – Знаешь, с этим… трудно вот так, сразу… примириться?.. Нет!.. Ты не знаешь!.. Поэтому, пожалуйста, будь милосерд… Помолчи…

Каким инструментом можно было измерить всю глубину отчаянья Павла?!..

Только тот, кто пережил нечто подобное, способен оценить и понять!..

– Прости… – еле слышно проговорил Пётр.

В гостиную вернулся обезкураженный Алексей Иванович.

– Она меня выгнала!.. Представляете?.. Я вовсе не собирался её утешать… Я только сказал ей… Ребятки!.. Что это с вами? – только сейчас он заметил, что между братьями словно чёрная кошка пробежала.

– Ничего, дядя Лёша… Всё нормально… – ответил за двоих Павел.

Вдруг Капа, оставленная без внимания, тихо вскрикнула.

– Капитолина, а с тобой-то что?

– Не мешайтесь, Алексей Иванович!.. Я сейчас… Сейчас… я вспомню!.. Я обязательно… Ну, конечно же!.. Ведь их было двое!.. Двое!.. Малыш – это точно, а второй… Как же он звал-то его?.. "Побач, яка гарнесенька, Картон!"… Не, не картон… Похоже, но не так!.. Как же?.. Как?!.. Катрон!.. Точно – "Побач, яка гарнесенька, Катрон!.." Катрон и Малыш!.. Ну, вот и вспомнила!.. Вспомнила!.. – она залилась счастливым, радостным смехом. – А я знала!.. Знала!.. Я была уверена, что вспомню!..

Как вдруг лицо её перекосила гримаса ужаса, и страшный, отчаянный, нечеловеческий крик вырвался из обезображенного этой гримасой рта.

– Дяденька! Не надо!.. Что вы делаете, дяденька?!.. Игорёк ещё маленький!.. С ним нельзя так!.. Дяденька!..

Она хотела кого-то остановить. Тянула к нему свои слабенькие руки и молила!.. Молила о пощаде!.. Чудовищные рыдания сотрясали худенькое тельце девушки, и сквозь булькающие всхлипы прорывались отдельные слова.

– Животик… беленький такой… надо гладить… целовать… Спрячьте ножик… Ему же больно… дяденька… мамка придёт… тоже плакать будет… лучше меня… меня лучше… дяденька!..

Павел Петрович обнял вздрагивающие плечи, притиснул к себе. Крепко-крепко!..

– Что вы, милая моя?.. Ну, что вы, моя хорошая?..

Капа вцепилась в него и зашептала прямо в лицо:

– Звери… не люди… хуже зверей… оборотни!.. Оборотни!.. Прогоните их!.. Спрячьте!.. Укройте меня!.. Спасите!.. Они Игорька убили!.. Зарезали!.. А-а-а-а-а!..

Она рыдала, билась в его руках, как раненая птица, колотила своими маленькими кулачками в грудь, падала на пол, поднималась на четвереньки, хотела удрать, уползти под стол, под диван, но силы оставляли её, и она каталась по полу, в безсильной ярости царапала ногтями ковёр, и стонала, и выла, и кричала так, что было физически больно, невыносимо больно от этого крика!..

Алексей Иванович и Пётр бросились на помощь Павлу. Втроём они кое-как сумели остановить Капу. Скрутили руки, усадили в кресло и, обнимая с трёх сторон, успокаивали, как могли… Утешали…

Привлёчённая её криком, в гостиную сначала вбежала Зинаида, за ней на своей каталке показалась Валентина Ивановна уже в ночной сорочке с наброшенным на плечи пледом.

Прошло, наверное, ещё с четверть часа прежде, чем Капитолина утихла. И всё это время все стояли вокруг и ждали. Ждали, когда она успокоится, затихнет. Всхлипнув последний раз, она без сил уронила голову на грудь и замерла. Будто уснула.

Валентина Ивановна жестом подозвала к себе Петра, что-то тихо сказала ему на ухо. Тот кивнул и быстро вышел из комнаты.

– Зинаида! Включи-ка самовар, – распорядилась старуха. – Что-то чаю мне захотелось. Кто будет со мной или я одна?

Алексей Иванович поддержал сестру.

– И я, пожалуй, выпью.

– Может, поешь, кстати?.. Ты ведь, сидючи весь вечер со мной, так и не поужинал.

– Не беда. Я теперь мало ем. А у нас нынче Рождественский пост, кстати. Так что воздержание даже рекомендуется.

– Павел!.. Ты что?..

– Я?.. – он вздрогнул от неожиданности. – Честно говоря, я вообще не ел сегодня.

– Что так?..

– Как-то всё недосуг было.

Этот простой житейский разговор с матерью вдруг обрадовал его необыкновенно.

– Зинаида, собери мужикам что-нибудь постное. В нашем доме никто никогда голодным не оставался.

Вернулся Пётр.

– Ну, что? – спросила мать.

– Сейчас приедет, – и увидев недоумённые лица дяди и брата, пояснил: – Я в милицию звонил: сказал, что к нашей Капитолине память вернулась, и она может сообщить следствию нечто очень важное. Петров аж завизжал от радости. Сюда мчится.

К приезду Петрова самовар как раз поспел. От стакана чая он тоже не отказался, все сели за стол, и Валентина Ивановна, взяв Капу за руку, попросила осторожно.

– Ну, голубушка, расскажи-ка нам всё без утайки. И тебе самой легче станет, и для нас всё прояснится, наконец. И ничего не бойся. Сама видишь, за этим столом одни друзья твои собрались.

Капитолина обвела всех спокойным, даже каким-то отстранённым взглядом, помолчала ещё немного, устремив глаза в потолок, будто припоминая что-то существенное, очень для неё важное, и ровным покойным голосом поведала всем свою жуткую историю.

– Мамка в тот день в город поехала… В исполком её вызвали. После смерти папани она за него в лесничестве начальницей осталась, и жили мы в лесу далеко от людей. Я как из школы пришла… А школа моя за три километра, в Балабанихе, находилась, и каждый день я по шесть километров туда-сюда топала… Весело. Так, вернувшись, я на комоде записку нашла: "Капа, покорми Игорька. Скоро буду". Игорёк – брательник мой. Правда, отцы у нас разные. Мой-то от пьянства сгинул, какую-то белую горячку у него нашли. А Игорьков батя на лесоповале погиб, сосной его придавило… Так Игорёк весь в него – шустрый малый такой!.. Ему и пяти не было, а в смысле сообразительности – все семь можно было дать. Одна беда: ножки у него отсохли… То есть совсем не работали… Но он так приноровился: на одних ручонках своих, как юла, по избе вертелся и даже на лавку забраться мог. Читать он в четыре года выучился и всё, бывало, просил, чтобы я ему новую книжку принесла… Все старые – наизусть знал. Покормила я его и села английский учить. Больно трудно он мне давался, а я мамке обещала без троек четверть закончить. В тот день мне Маруся дала для брательника книжку почитать про Робинзона Круза. Так счастью его предела не было. Так вот… Сидим мы с ним, каждый свои делом занимается. Я английский учу, Игорёк про Круза читает. От старания даже язычок изо рта высунул. Как вдруг… стук в окошко!..

Она замолчала. На глаза её навернулись слёзы, но, боясь выказать слабину, она пересилила себя. Сдержалась. Никто не подгонял её, не торопил. Все понимали: нелёгкая участь на долю девчушки выпала: весь тот ужас, что шесть лет назад в лесничестве с ней случился, вновь пережить предстоит. Она сглотнула слюну, собрала в кулачок все свои слабые силёнки и продолжила:

– Сколько раз маманя мне говорила: без меня не открывай дверь незнакомым людям! Я всегда это помнила, а тут оплошала. Выглянула в окошко, гляжу, там на морозе мужичонка стоит. И такой хлипкий, такой несчастный!.. Озяб, от холода дрожит весь и просит, жалобно так, мол, дай, доченька, хлебушка, три дня не жрамши. И пожалела я его. Щеколду скинула, а за дверью… Здоровенный бугай… Под два метра… И хохочет… Увидал меня и облизнулся… "Побач, Катрон, яка гарнесенька дивчинка!.." А приятель вторит ему: "Для тебя, Малыш, приготовлена!.. Для тебя!.." И тоже ржёт!.. Только тоненьким таким голоском… Ужасно визгливым… Я пытаюсь дверь закрыть… Да куда там!.. Силёнки-то у меня не те!.. Они в избу зашли. Катрон, тот сразу в буфет полез, по комоду стал шарить. А Малыш уселся к столу, учебники мои на пол скинул и спрашивает Игорька: "Иде батя твой самогон ховае?.." А брательник мой… не знал, с кем дело имеет, и смело так отвечает бандиту: "Нельзя книжки на пол бросать! Они денег стоют…" А бандит опять заржал, сгрёб Игорька своей здоровенной ручищей, усадил перед собой на стол и опять пытает: "Иде самогон?.. Говори!.." А Игоряша… – она задрала голову вверх, чтобы не дать слезам пролиться на пол, – Игоряша и говорит ему: "Дурак ты!.." Право слово, так и сказал… Глупый…

Капа не выдержала и дала волю слезам. Они бежали по её щекам, обильные, горькие, падали на её парадное платье, на пол, но она отдалась на волю охватившей всё её существо боли и уже не обращала на это никакого внимания.

– Бандит достал ножик… Очень красивый… Кажется, "финкой" называется… Рукоятка у него вся была разноцветная: красная полоска, синяя, жёлтая, белая… Задрал Игорьку рубашонку… и… зарезал его… Игорёк не понимал, что этот дядя с ним делает… он только повторял: "Ой, не надо!.. Дяденька!.. Так нельзя!.. Ведь я живой!.." Потом повалился на стол бочком, свернулся клубочком, будто спать собрался, схватился ручонками за разрезанный животик и… затих… Золотко моё ненаглядное!.. Я бросилась на бандита… Хотела глаза ему выцарапать!.. Но не смогла… он схватил меня… содрал трусики и бросил на стол рядом с мёртвым Игорьком. Сам навалился сверху. Я задыхалась, мне было очень тяжело. Ведь он такой огромный!.. Потом было так… так больно… Света белого не взвидела… закричала… в темноту провалилась… и что он дальше со мной делал, не знаю… Глаза открываю… на полу маманя… задушенная…На шее – верёвка… Мы на ней бельё сушили… А в глазах у меня… как будто туман… Нюхнула – дымом пахнет… Грудь теснит, чувствую, задыхаюсь… По ногам кровь течёт… Гляжу, а дверь-то уж занялась… На карачках заползла в заднюю комнату, разбила табуреткой окошко и вывалилась прямо в снег… Потом вскочила и босая по сугробам бросилась прочь. Как оказалась у бетонки, не помню, будто во сне бежала. А вот "УАЗИК" зелёный помню и как дяденька бородатый меня в тулуп заворачивал тоже. Вот… Всё я, выходит, помню… – заключила она свой рассказ. – Всё, до последней чёрточки.

Она коротко вздохнула, и, усталая, опустошённая, замерла, подперев подбородок кулачком.

В гостиной было так тихо, что, казалось, можно услышать, как скребётся мышь в кладовке. Майор Петров достал из кармана брюк большой клетчатый платок и долго сморкался, и вытирал пот со лба. Многое повидал он за время своей службы в милиции: и зверские убийства приходилось расследовать, и насильников-извращенцев на чистую воду выводить, но такой страшной истории слышать ему не доводилось. Может, потому произвёл она на всех такое сильное впечатление, что рассказала её Капитолина на удивление простодушно, и в устах этой девушки, даже девочки, все эти чудовищные подробности звучали как-то особенно жутко.

– Всё!.. Завтра подаю рапорт, – решительно заявил Виктор Григорьевич. – Буду просить, чтобы отстранили меня от ведения этого дела.

– Что так? – удивился Алексей Иванович.

– Не могу!.. – замотал головой милиционер. – На первом же допросе я этого Малыша… – как хотелось ему пустить матерком, облегчить душу! – но… при дамах не посмел, сдержался. – Я его вот этими самыми руками задушу!.. – Для вящей убедительности он показал всем свои руки. – И тогда уже не его, а меня судить будут.

– И то верно, – поддержал его Богомолов. – Злом зла не выкорчевать.

– А чем его корчевать?!.. – взорвался милиционер. – Да неужто такого зверя, как… Малыш этот, я обласкивать должен?!.. Как в том анекдоте: Порфирий Петрович встречает Раскольникова: "Это ктой-то к нам пришёл?.. Это ктой-то бабушку топориком по головке тюкнул?.." Так что ли?!..

– Зачем же такие крайности?.. – опешил Алексей Иванович. Во-первых, он не ожидал, что милиционер читал Достоевского, а во-вторых, для него самого вопрос наказания за преступление вовсе не был таким простым и однозначным. – Я вам одно скажу: нельзя всякий раз на убийство убийством отвечать. Это ведь заколдованный круг какой-то! Мы из него вот уже сорок лет выбраться не можем. А то и поболе, ежели с декабристов или от Пугачёва отсчёт начинать. Не от того, полагаю, история Государства Российского – это, в основном, история мятежей и кровавых расправ, что русский человек обуян ненавистью и злобой к ближнему своему, а от того, что слишком рьяно справедливость искал… И чем же закончились искания эти?.. И переворот в Октябре, и все репрессии тридцать седьмого года и послевоенные тоже из тех самых корней произрастают. Вообще, большевизм – это извращённое проявление этого стремления к справедливости. Я так считаю…

Сказал и тут же смутился: с чего это он лекцию принялся читать?.. Кто его просил лезть к умным людям со своей дурацкой моралью?.. Поэтому, помолчав совсем немного, тихо добавил.

– Вот я и думаю: остановиться пора.

– Это в теории! – не согласился Петров. – А я – практик!.. Ассенизатор!.. Людское говно выгребать призван!.. Что прикажете мне с такой падалью, как этот… Малыш, делать?!.. Лекции о нравственности ему читать?!.. "Что такое хорошо и что такое плохо"?.. Нет уж, извините. Этот выродок ни одного человеческого слова не понимает. На уровне инстинкта живёт!.. А инстинкт ему говорит: хочешь есть? – укради. Не можешь украсть – убей!.. Не смог первым убить? – получай пулю в лоб. Всё до тошноты примитивно!.. И втолковать ему, что убивать и грабить нельзя – безсмысленно!.. Нет!.. Завтра же рапорт подаю!

Он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и стал что-то быстро записывать. Остальные сидели и молчали, как приговорённые.

И вдруг Павел ощутил: на душе стало легко и просторно. Всё, что ещё полчаса назад казалось трагедией, похлеще шекспировских, сейчас, после рассказа Капитолины, представилось мелким, ничтожным. Как странно устроен человек!.. Чужое несчастье облегчает собственные страдания, и в сравнении с чужим горем твоё личное уже не кажется таким безысходным. Троицкий вспомнил отца Серафима и его вещие слова: "Господь никогда не даёт человеку испытаений сверх меры. Ровно столько, сколько каждый из нас пережить может. Потому со смирением принимай его волю и знай, всякому страданию конец приходит". Павел оглядел хмурые лица родных, их понурые фигуры и вдруг заговорил:

– У нас с дядей Лёшей общий знакомый есть, священник, отец Серафим. Так вот, он считает: наступил век озверения человека и не за горами приход антихриста… Если он уже не появился где-нибудь на Земле и до поры до времени затаился, своего часа ждёт. А мы к его приходу не готовы оказались… Детей своих защитить не можем. А себя – тем паче!.. Нам, например, казалось, что страшнее Гитлера зверя нет, а ведь выяснится скоро, что такие, как он, только почву для прихода главного героя готовили. Пришествие же настоящего антихриста во сто крат страшнее окажется. И Малыш этот всего лишь мелкая сошка в масштабе всемирного зла. Так…только прихвостень, не более того. Потому и ужаснулись мы все, что масштаба грядущих испытаний в полной мере предвосхитить не можем. Не в состоянии. Слепы мы… Глухи…

– Что-то мудрёно вы говорите, товарищ генерал, – возмутился майор Петров. – Какой там антихрист?!.. Есть конкретная сволочь – Тарас Григорьевич Шевчук по кличке Малыш, и я эту паскуду обезвредить должен… А то… Не дай Бог, кто-нибудь ещё в его жуткие лапы попадётся!..

– Как?!.. Как ты сказал?!.. – задохнулась в крике Валентина Ивановна. – Тарас?!.. Тараска Шевчук?!..

– Ну, да… – милиционер не понял, чем вызвана такая реакция почтенной старушки. – А он что?.. Тоже знакомый вам?..

Валентина Ивановна не могла говорить: горло её перехватил спазм.

– Мама!.. Что с тобой?.. Мама!.. – Пётр бросился к материнскому креслу, стал рыться на столике среди лекарств, отыскивая нужное.

Алексей Иванович взял сестру за руку.

– Валечка!.. Валюша!.. Нельзя же так!..

– Мама, вы не должны так волноваться! – Зинаида налила в стакан "Нарзана" и протянула свекрови. Та отвела её руку.

– Никому я ничего не должна, Успокойся, – и, положив под язык таблетку валидола, объяснила всем, чем вызвана такая её реакция. – Тараска Шевчук мужа моего – раба Божьего Петра, Царство ему небесное, как младенца малого, на руках к могиле отнёс и на гроб Никодима Родионова кинул. А потом уже… вся наша комсомольская нечисть… во главе с Венькой Генкиным, живого отца вашего… Пётр и Павел… сверху землёй засыпала… Ты случайно не видал, Виктор Григорьевич, у Малыша этого крест на шее имеется?..

– Не знаю… – опешил Петров. – Я внимания не обратил…

– Отец Пётр крестил Тараску… И не ведал, миленький мой, когда в крестильный чан младенца опускал: палача своего крестит!..

– Господи! Помилуй нас, грешных!.. – тихо проговорил Алексей Иванович.

– Я-то думала, он нынче в больших начальниках ходит: до того, как Веньку арестовали, при нём был неотлучно, а этот, подумать только, в бандюки подался!.. С чего бы это?.. – недоумевала Валентина Ивановна.

– Большие деньги растратил, – объяснил Петров. – Под следствием был, и грозил ему срок немалый. Но не стал Тараска суда дожидаться, сбежал. Только в конце сорокового, перед самой войной, его изловили. Но и тут повезло прощелыге!.. Дали ему семь лет, и всю войну Малыш в лагере отсиделся. Оно, конечно, тоже не подарок, но всё-таки живым остался. На фронте бы сразу убили при его габаритах-то. В сорок пятом вышел по амнистии в честь Победы, а в сорок седьмом опять загремел: магазин пытался с подельниками ограбить, да сторож их заметил и шумнул, на свою голову. Тараска старику глотку перерезал. Полтора года мы его ловили и поймали-таки!.. Я думал, всё – каюк Малышу!.. Куда там?!.. Суд всего пятнашку дал, учёл его прошлые заслуги: двадцать лет безупречной службы в органах ОГПУ. По моим расчётам, не ранее, чем через пять лет, он должен был на волю выйти. Но, поди ж ты, нашлась какая-то "добрая душонка": второй раз убийца и грабитель под амнистию попал!.. Но ничего, погоди, Малыш, радоваться!.. На этот раз я не только тебя, я всю вашу шатию-братию под "вышку" закатаю!..

– Вы же собирались рапорт подавать! – остановил его Алексей Иванович.

– С рапортом маленько подождать придётся. Сначала надо дело доделать, – заключил суровый милиционер. – Падаль эту с лица земли подальше убрать необходимо.

– Я его хорошо помню, – нахмурившись, сказала Валентина Ивановна. – Славный парень был… Такой застенчивый… Очень силы своей стеснялся… Бывало, спросишь его: "Тараска, ты сколько пудов поднять на спину можешь?" "Скоко скажете, стоко и подыму", – и зардеется, как красна девица. Часто краснел…

– Не понимаю, – покачав головой, как бы самой себе, сказала Зинаида. – Как может добрый застенчивый человек извергом стать?..

– Это его Венька с панталыку сбил! – зло проговорила Валентина Ивановна. – Если бы не этот гадёныш, краснел бы Тараска до сей поры и оставался бы тихим незлобивым парнем.

– Безнаказанное убийство развращает, это верно, – согласился Алексей Иванович. – То ли я где-то читал, то ли от кого слышал, не помню, но говорят, будто стоит человеку раз убить, и появляется у него в организме такой… как бы вирус убийства. И если в зародыше этот вирус не уничтожить, заражает он всего человека, целиком. Более того, у него уже появляется такая потребность – убивать. Ну… примерно, как табак… Только пострашнее…

– Странно как… – тихо проговорила Капитолина, – у Петра Петровича день рождения, юбилей… а мы только о смерти говорим. Нехорошо это как-то…

– Напротив, – возразил ей Алексей Иванович, – человек о смерти всё время должен думать. Только тогда от разных соблазнов уберечься сможет, и душу свою в чистоте сохранить. Смерть, она внезапно приходит, поэтому и надо постоянно быть готовым к ней. Негоже перед престолом Всевышнего в нечистоте душевной предстать, – и вдруг спохватился: – Кстати, Павел!.. У меня для тебя сюрприз: я тебе весточку от отца Серафима привёз!.. Мы с ним на каком-то полустанке вчерашней ночью столкнулись.

– И ты тоже почтальоном заделался?!.. – удивился старший Троицкий.

– И я… А кто ещё? – в свою очередь изумился Богомолов.

– Кирюша Родионов в гостиницу ко мне заходил и тоже письмо от батюшки передал.

– Ну, надо же!.. Два письма кряду!.. Видать, очень он за тебя волнуется. Когда мы с ним на перроне расставались уже, вдогонку крикнул мне: "Павла береги!" Не знаешь, от чего я тебя беречь должен?.. – Алексей Иванович достал из кармана письмо, протянул Павлу.

– Кажется, догадываюсь… – вскрыл конверт, стал читать.

– Мне-то скажи по секрету?.. Я как-никак задание получил…

– Погоди, дядя Лёша, обязательно скажу… Но только попозже. Ладно?..

Неожиданно зазвонил телефон. Пётр снял трубку.

– Я вас слушаю… Да, это я… Конечно, конечно!.. Он здесь, – и протянул трубку следователю. – Вас… Кто-то из сослуживцев.

– Аллё!.. Капитан Петров слушает… – и вдруг изменился в лице. – Что?!.. Не может этого быть!.. Побожись!.. Ну, и дела!.. Понял… Понял… Машину выслал?.. Через пять минут буду! – бросил трубку на рычаг телефонного аппарата, обернулся к остальным и пояснил. – Вениамина Генкина кто-то во дворе дома сестрицы его на груше повесил. Циля весь вечер пыталась вам дозвониться… Что у нас в городе творится сегодня?!..

Свихнуться можно!..

– Вот оно!.. Свершилось!.. – торжествовала Валентина Ивановна. – Наконец-то, гадёныш то, что ему причиталось, получил!.. Сполна!.. Благодарю тебя, Господи!..

– Сестра!.. Опомнись!.. – Алексей Иванович даже перекрестил её. – Человека убили, а ты радуешься?!..

– Одной гнидой на земле меньше стало!.. – не сдавалась старуха.

– Капитолина, завтра утром к девяти подходите в гор отдел милиции, – уже в дверях попросил домработницу Петров. – На улице Коммунаров… Знаете?.. Надо показания ваши официально оформить. На входе скажете, что вы ко мне, а я дежурного предупрежу. Второй этаж, комната двадцать восемь.

Лишь только за милиционером закрылась дверь, Зинаида всплеснула руками.

– А у нас со стола до сих пор не убрано, и грязной посуды – целая гора!..

– Вы идите, – попросила Капитолина. – Я уберу.

– Этого ещё не хватало! – запротестовала хозяйка. – После всего, что тебе сегодня пережить пришлось…

– Ну, пожалуйста!.. Я вас очень прошу!.. – Капа не просила, умоляла. – Мне сегодня всё равно не уснуть, а так… Я хоть делом займусь…

– Оставь девчонку в покое! – властный голос Валентины Ивановны исключал любые возражения. – Она права!.. Подойди ко мне, – ласково, по-матерински обратилась она к своей помощнице. – Наклонись, – та повиновалась. – Дай-ка, я тебя поцелую!..

И, взяв голову девочки в свои старческие ладони, поцеловала троекратно и не спеша наложила на неё крест.

– Храни тебя Создатель!.. Алёшка, тебе в кабинете у Петра постлано. Ты, Павел, здесь на диване устраивайся, Зинаида тебе сейчас постель принесёт…

Она не договорила: из прихожей раздались громкие квакающие звуки, а вслед за этим в дверях появился и сам их источник. Тело Костика сотрясалось от чудовищной икоты. Только он открывал рот, чтобы произнести что-нибудь членораздельное, как изо рта его вырывался то ли рёв, то ли стон, тело дёргалось непроизвольно в разные стороны, и что-нибудь вымолвить у него никак не получалось.

– Савва!.. – позвала хозяйка. Как она сейчас была зла!.. Ох, как зла!..

– Здесь я!.. – отозвался верный телохранитель. Всё это время он просидел у дверей на пуфике, но не проронил ни звука. Наблюдал, слушал.

– Вожака комсомольского к себе в гараж забери. А то что это он?.. Своей икотой дом вдребезги разнесёт!.. Возьмёшь?..

– Почему нет? – охотно согласился Савватий. По его разумению, наблюдать больше было не за чем, всё самое интересное уже закончилось. Потому, прихватив за шкирку несчастного Константина Сергеевича, скрылся за дверью.

– Что ты, Зинаида на меня уставилась?!.. Сказано тебе, оставь девчонку!..

– Я просто хотела… – начала та оправдываться.

– Ты, Зиночка, в самом деле, ложись, – поддержал Павел мать. – На твою долю за сегодняшний день тоже немало выпало. И не волнуйся, я Капитолине помогу… Если, конечно, она возражать не станет?..

От смущения Капа мучительно покраснела.

– Я?.. Нет… не стану… А даже рада.

Глаза у Зиночки были рабски-виноватыми, она хотела ещё что-то сказать, но не смогла и, глотая слёзы, пошла к себе.

– Пётр, вези меня в спальню!.. – распорядилась мать. – Мне тебе пару слов сказать надобно.

– А я пойду на кухню, титан включу, – Капе показалось, мужчинам нужно остаться одним, поговорить без свидетелей. – Столько грязной посуды набралось, ужас один!..

Она вышла, и остались в гостиной только Алексей Иванович и Павел… Тихо тикали напольные часы, и догорающие поленья в камине слабо потрескивали.

– Ты, дядя Лёша, кажется, хотел узнать, что мне отец Серафим пишет?

– Да что ты?!.. Вовсе нет!.. Окстись!.. – замахал руками Богомолов. – Этого ещё не хватало!.. Никогда чужих писем не читал и в чужие кастрюли не заглядывал. Я только одного понять не могу, почему батюшка просил, чтобы я берёг тебя. Будь другом, объясни ты мне, дураку, что он имел в виду?.. От чего я тебя уберечь должен?..

Павел улыбнулся, но как-то кисло, невесело:

– Ты всё-таки прочти письмо, так оно проще будет, – и протянул открытый конверт. – Читай, читай… Сразу всё поймёшь. Секретов тут никаких нет.

Алексей Иванович немного помедлил, но всё-таки письмо взял и, развернув сложенный вчетверо лист, стал читать.

Письмо отца Серафима.

"Здравствуй возлюбленный во Христе, брат мой Павел!

Вот и ко мне счастливая минута пришла: на волю следом за тобой выхожу и потому могу, друже, хоть на бумаге с тобой покалякать. О многом переговорили мы с тобой, но, прости, коли надоел, хочу ещё два слова сказать.

Господь человека сотворил по образу и подобию своему, и потому должны мы этот образ в чистоте хранить. Кто-то наивно полагает, будто подобие это лишь к нашему внешнему облику относится: мол, и у нас, как у Бога-Отца, и руки, и ноги, и голова. Это, кончно, так, но мы-то с тобой знаем, речь тут, прежде всего, о внутреннем нашем строении идёт. О душе. Её-то, бедную, мы с тобой от разных соблазнов оберегать обязаны. И каждое мгновение помнить, чем все поступки наши поверять надобно. А именно – любовью. Любовь к Богу должна быть главным движителем всего сущего на Земле. И, чем больше эта любовь, тем больше страданий душе. Чем глубже эта любовь, тем безмернее её боль.

Он любит нас несоизмеримо больше, чем мы способны ответить Ему. Ради нас Он отправил в мир Сына Своего, чтобы мы реально ощутили силу Его любви. Помнится мне, одна прихожанка спросила: "Неужели у Бога не было иного способа убедить нас? Ведь он Сына на муки, на растерзание отдал. Зачем?!.. " Я думаю, не было! Если даже мы с тобой, люди, вроде бы неглупые, забываем, какова сила Божественной любви. Что тогда про тех говорить, кто больше на свой инстинкт полагается, нежели на интеллект? Иисус внутренне совершил жертву свою в Гефсимании, но Ему, ради нас с тобой, нужно было пострадать "до конца" и внешне, иначе никто бы не постиг тайны искупления. Ведь только на Голгофе, уже умирая, Христос воскликнул: "Свершилось!"

Мы кичимся своими страданиями, хотя все они вместе взятые – ничто, в сравнении с муками Христа. И я порой, признаюсь тебе, соблазняюсь мыслью: "Ишь, какой я удалец-молодец: безвинно страдаю". Но стоит только вспомнить подвиг Господа нашего, как мысль эта представляется пустой и ничтожной.

Вся жизнь Иисуса была не что иное, как непрерывное терзание. Голгофа – всего лишь заключительный акт. На кресте всё соединилось в одно: боль физическая, душевная скорбь вследствие отвержения людьми благой вести об Отчей любви, позорная смерть преступника, злорадный смех мстивших ему за то, что обличил Он их в преступлениях против Бога. Христа осудили все: и ветхозаветная церковь, и государство, и народ, Им облагодетельствованный. Недаром толпа перед дворцом Пилата кричала в исступлении: "Распни Его!..". Иисуса покинули ученики, предал Иуда, отрёкся Пётр!.. А вспомни, как на кресте, у последней черты, Он возгласил: "Боже Мой, Боже Мой! Для чего ты оставил Меня?"

Кто возьмётся измерить глубину страданий Его?!..

Наш безпомощный разум не в состоянии постигнуть, в какой болезненный ад любви сошёл Христос ради нас, не знающих надлежащей любви ни к Богу, ни к ближнему своему. Не о себе до кровавого пота скорбел в Гефсиманской молитве Господь, но о нашей гибели. "Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших".

Прости, друже, занудство моё, прости, что надоедаю тебе своими сентенциями, но иначе не могу, потому как болит у меня душа, и хочется хоть как-то поддержать тебя, плечо подставить, чтоб было на что в лихую годину опереться. Об одном прошу: достоинства не теряй.

Храни тебя Господь!"

Алексей Иванович закончил читать, аккуратно сложил листок и, протягивая Павлу, посмотрел ему прямо в глаза.

– Что скажешь? – смутился тот.

– А разве тут нужны какие-то слова? – в свою очередь спросил Богомолов.

– В общем-то, нет… Но как он провидел, что со мной произойти должно?.. И как смог самые нужные слова найти, чтобы страсти во мне улеглись и угомонилась душа моя?.. Поразительно!..

В столовую осторожно заглянула Капитолина.

– Я не помешала? – природная деликатность, очевидно, была у неё в крови.

– Нет-нет, голубушка. Мы обо всём уже переговорили, а если и осталось что недосказанным, впереди у нас достаточно времени, чтобы сие упущение поправить.

– Простите, но я вам фартуки принесла… Чтобы случайно не попачкались.

– Почему три? – удивился Павел Петрович. – Дядя Лёшу мы отдыхать отправим. Если мне память не изменяет, его в кабинет на постой определили.

– Братцы!.. Помилосердствуйте!.. У меня тоже безсонница. Можно, я с вами останусь?..

– Капитолина, вам решать. Возьмём дядю Лёшу в помощники?

– Ну, я не знаю даже… – засмущалась девушка.

Павел Петрович остановил её.

– Всё понятно и так… Без слов. Берём!

Все трое перешли в столовую и на секунду опешили, увидев руины прошедшего банкета: казалось на то, чтобы привести обеденный стол в порядок понадобится часа три, никак не меньше. Первым пришёл в себя Павел и наигранно бодро спросил. – Ну-с, с чего начнём?..

– Думаю, с самого начала, – глубокомысленно изрёк Алексей Иванович.

Прежде всего, отважная троица вынесла на кухню всю грязную посуду. Затем Капа принялась её мыть, а Павел и Алексей Иванович на огромном подносе стал таскать из столовой в кладовку остатки роскошного пиршества. Конечно, вряд ли кто-то в этом доме станет на следующий день доедать обветренный сыр или чуть позеленевший окорок, но почему-то сразу выкинуть всё это в помойное ведро казалось безнравственным, и горы несъеденых разносолов ещё пару дней будут ждать своего часа, пока их не выбросят на съеденье дворовым псам.

Работа у Капы и двух мужиков спорилась, и спустя уже полчаса она ополаскивала чистые тарелки холодной водой, а они белоснежным вафельным полотенцем протирали до неестественного сияния столовые приборы.

– Скажите, а это правда, что вы девять лет в одиночной камере просидели? – спросила Павла Петровича девушка. Робко спросила, осторожно. И от невероятной смелости своей густо покраснела.

– Правда, – просто ответил тот.

– Да разве такое можно… вытерпеть? – удивилась она.

– Как видите, можно.

– Ни за что поверить не смогу.

– Придётся, Капочка, ничего не поделаешь, – улыбнулся Алексей Иванович. – Потому как вот оно доказательство – собственной персоной, – и он указал рукой в сторону Павла…

И тут случилось непонятное. Позже Павел даже самому себе так и не смог объяснить, почему вдруг, ни с того ни с сего, стал рассказывать этой девчонке и убелённому сединами старику обо всём, что довелось испытать ему на Лубянке.

– Самыми трудными были первые дни. Как только лязгнул засов, и дверь камеры за мной закрылась, признаюсь, жутко стало. По спине холодная дрожь пробежала, и я сказал сам себе: "Всё, Павел!.. Это конец!.. Возврата в прежнюю жизнь нет!.. И не будет!.." А к новой, тюремной, я был совершенно не готов. Когда тебя вырывают из привычного круга общения, лишают самых элементарных вещей, ты невольно начинаешь бешено сопротивляться, очень уж не хочется смириться с дикостью и безсмысленностью этих перемен. Например, я очень люблю содержать своё тело в порядке и болезненно отношусь к любому проявлению нечистоплотности. Но как этого добиться, если по расписанию душ только раз в неделю, и стоять под холодной струёй тебе дозволяется не больше пяти минут! Надзиратель строго следит за тем, чтобы лимит времени соблюдался строго. Почему пять?.. Почему не семь или восемь?!.. Тут уж поневоле начинаешь бунтовать. А бунт в тюрьме это – конец. Все нравственные, человеческие законы, которые мы чуть ни с молоком матери впитали, здесь извращены, если не сказать больше, уничтожены. А взамен тебе предлагается новый свод неписаных правил: "Тюремный кодекс"!.. Он не имеет ничего общего ни с моралью, ни с элементарными житейскими нормами. Что прикажете делать?.. Возмущаться?.. Протестовать?.. Бороться?.. Зряшное, гиблое занятие!.. Если хочешь выжить, спрячь свой гонор подальше и послушно выполняй всё, что от тебя потребует тюремная братва и начальство. Уголовник нагло отбирает у тебя пайку хлеба?.. Отдай…Пахан требует вылизать парашу?.. Лижи!.. И пикнуть не смей!.. Не то, хуже будет!.. Света белого не взвидишь!.. Недаром главный христианский постулат – смирение. В тюрьме это единственная спасительная соломинка. Только схватившись за неё, можно выжить. И то, бабушка ещё надвое сказала… Так что – смирись…

Павел Петрович ненадолго замолчал. Не просто опять окунуться в ту атмосферу, опять услышать до боли знакомый запах параши, ощутить своё безсилие перед тупой безнравственной силой и остаться равнодушным.

– На моё счастье, я постигал эту волчью науку уже в лагере. В Матросской Тишине всё было гораздо лучше, спокойней.

В камере их было четверо: сам Троицкий, директор крупного оборонного завода, профессор-биолог из Тимирязьевской академии и довольно известный поэт. Первым сломался оборонщик. Это был крупный громкогласный мужчина, привыкший распоряжаться и повелевать. Днём он ни секунды не сидел на месте, меряя камеру большими шагами из угла в угол, произносил страстные монологи, требовал бумагу и чернила, писал гневные письма Сталину, жаловался, грозил, возмущался. Это продолжалось два дня. На третий день после очередного допроса он вернулся в камеру совершенно другим человеком. Жалким, униженным, уничтоженным… Упав ничком на нары, уткнулся в жёсткую волосяную подушку и… заплакал. Не сдерживаясь, горько и безутешно. Оказалось, его лучший друг, с которым они прошли всю Гражданскую, которого он однажды спас от верной гибели, написал на него донос, а при очной ставке повторил написанное слово в слово.

Через два дня, ночью, директора увели, и больше сокамерники его не видели.

Следующим был профессор. Трудно понять, какую опасность представляли для мировой революции и строительства коммунизма белые крысы, а учёный занимался именно ими, но сидел он из-за них. Выступил как-то на международном симпозиуме в Париже, более того, написал научную статью и опубликовал её в каком-то иностранном журнале. В результате, обвинение в диверсии и шпионаже. Впрочем, это его нисколько не волновало. Главной заботой профессора было состояние здоровья любимой крысы по имени Офелия. Он страшно безпокоился, что в его отсутствие Офелию станут неправильно кормить, а это грозило крахом всем его экспериментам. И то, чего он боялся больше всего, случилось: Офелия, как и её знаменитая тёзка, скончалась. Известие о её кончине сломало учёного. Он сразу подписал всё, что от него требовал следователь, и признался в шпионаже в пользу… Лихтенштейна. Ему предлагали Германию, Японию, Италию… На худой конец – Данию!.. Какие страны!.. Одна лучше другой!.. Но не тут-то было! Профессор выбрал Лихтенштейн и упрямо стоял на своём. Может быть, именно своим упрямством он и сохранил себе жизнь. Как-то это звучало не слишком солидно: "Мы расстреляли шпиона из Лихтенштейна!.Во-первых, кто поверит, что он оттуда, а, во-вторых, уж больно страна несерьёзная.

Ему дали восемь лет и отправили в Норильск.

Ну, и наконец, известный поэт. Этот вообще вёл себя как-то неадекватно: то ли придуривался, то ли на самом деле слегка умом повредился. Говорил только стихами, преимущественно четырёхстопным ямбом, и через каждые пять минут громко вскрикивал: "Да здравствует наш великий вождь и учитель товарищ Сталин!." Цирк, да и только!.. Однажды надзиратель не выдержал и врезал пииту как следует!.. В глубокий нокаут отправил!.. Апперкот получился на славу, но, когда заключённый пришёл в себя, он потребовал боксёра к ответу. Пришёл какой-то начальник, поэт прочёл ему свои очередные вирши: что-то вроде – " Я – червь, я – вошь!.. Ничтожное созданье. Но Сталина великого не трожь! Он – гений!.. Вождь!.. Спаситель мирозданья!.." При упоминании "мирозданья" начальник почему-то встал по стойке "смирно" отдал честь: очевидно, не вполне понимая смысл этого слова, врубил надзирателю отменный хук справа и, когда того унесли, пожал поэту руку.

Надзирателя, по всей видимости, расстреляли: больше он в их камере не появлялся.

А поэт куда-то пропал. Куда?.. Бог весть!.. Может быть, до сих пор сидит в какой-нибудь тюремной психушке.

Павел грустно улыбнулся, покачал головой и сказал:

– Вот и пришлось мне выбирать для себя тактику: как вести себя со следователем, когда придёт мой черёд идти на допрос. Меня почему-то поначалу не трогали – пять дней никуда не таскали.

– И что же ты выбрал? – спросил Алексей Иванович.

– Путём нехитрых логических построений я понял главное: нельзя играть по их правилам. Надо во что бы то ни стало заставить их играть в твою игру. Они – в шахматы, ты – в домино. Они – в домино, ты – в шашки. И так – без конца. Нельзя говорить с ними на одном языке. Они – по-русски, ты – по-японски. Хоть ты тресни! "Моя твоя не понимай" – и всё!..

Павел от души рассмеялся:

– Как они бесились!.. Конечно, понимали, что я издеваюсь, но ничего не могли поделать. Что возьмёшь с идиота?.. А мне хоть бы хны!.. Идиот, так идиот!.. Статус меня совершенно не волновал… А если бы я остался самим собой, они бы меня непременно сломали. На это они большие мастера!.. Там, за решёткой, нельзя бороться за своё достоинство.

– Почему? – удивился Богомолов.

– Потому что его там нет и быть не может. И у заключённых оно отсутствует, и у следователей тоже. Поголовно. Поэтому смирись… Стань юродивым. Сильного, гордого человека можно унизить, юродивого – никогда. Начни доказывать, негодовать, возмущаться, всё – ты погиб!.. Они заставят тебя ползать на брюхе!.. А что возмёшь с дурака?.. Только его дурость. Вот поэтому я и решил: стану идиотом.

Решение это у Троицкого возникло спонтанно. Его первым следователем был пожилой чекист с торчащим седым бобриком на голове и бровями домиком, отчего дознаватель производил впечатление насмерть перепуганного человека. «Ваше имя отчество и фамилия», – спросил он и уже приготовился занести ответ Павла в протокол. «Глупость какая!.. – подумал Павел. – Ведь он прекрасно знает, как меня зовут!» На кончике языка уже вертелась острота, как вдруг новая мысль остановила его: «Интересно, а если я не отвечу на этот идиотский вопрос, что он станет делать?» И Троицкий промолчал. Он сидел на табуретке, смотрел прямо в глаз «перепуганному» следователю, улыбался и… молчал. Тот повторил вопрос. От подследственного – ни звука. «Сейчас он плюнет на моё молчание, – думал Павел, – и просто запишет то, что и без моего ответа отлично знает…» Ничего подобного!.. Раз двадцать чекист повторил свой вопрос. Он задавал его с разными интонациями, пытался подсказать первые буквы фамилии, сердился, просил, предупреждал, что, мол, «в случае сопротивления следственной процедуре будет вынужден прибегнуть к более решительным мерам». Безрезультатно. Подследственный упорно молчал. Раздосадованный следователь вызвал конвой и приказал: «Уведите!».

Это была первая маленькая победа Троицкого. Он знал, впереди его ожидает долгая изнурительная борьба, но теперь появилась надежда: и у него есть свои верные козыри на руках.

Однако, уже следующий допрос показал – противник у него не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Павел ожидал повторения пройденного, а вышло-то совсем наоборот: его никто ни о чём не спрашивал. Он сидел на табуретке час… два… четыре… семь… десять… Следователи менялись приблизительно каждые три часа. Кто-то из них читал книгу, кто-то решал кроссворды, а один даже заснул, уронив голову на руки. Вероятно, ночь накануне была слишком бурной и восстановить себя как следует бедняга не успел. О!.. Это был сладостный момент! Стараясь не шуметь, Павел встал и простоял неподвижно целую вечность – минут пятнадцать. Но всякому счастью приходит конец!.. Следователь нечаянно уронил на пол пресс-папье, проснулся, и Павлу пришлось опять плюхнуться на табурет и опять без движений сидеть и… ждать… ждать… Ждать, когда эта мука закончится. Примерно на пятом часу этого безсмысленного сиденья начались страшные боли в области крестца. Болел копчик. Причём боль с каждой минутой становилась всё сильнее, всё острее, пока не сделалась невыносимой. Насколько это было возможно, он пробовал менять положение: переносил тяжесть тела с одной ягодицы на другую, но это почти не помогало и кончилось тем, что Павел потерял сознание: свалился с ненавистного табурета на пахнущий скипидарной мастикой блестящий паркетный пол. Обморок его продолжался недолго – минуты полторы, не больше, но за это время он успел увидеть рождественскую ёлку, увидеть мать, отца и услышать, как музыкальная шкатулка играет: "Ах, мой милый Августин!..". Это мастика навеяла ему сладкие детские воспоминания: перед Новым годом полы в родительском доме всегда натирались скипидарной мастикой… Его окатили ледяной водой, подняли и вновь усадили на табурет. Так повторилось раза четыре: он терял сознание, его окатывали водой и снова сажали на место. Пытка эта продолжалась долго, очень долго, он даже потерял счёт времени, а когда вернулся в камеру, ему сказали, что он отсутствовал более двух суток и что испытание это называется просто и обыденно – "конвейер".

Павел понимал, это была всего лишь разминка. В следующий раз будет намного сложнее. Значит, к следующему разу надо быть во всеоружии, и начал готовиться. Он поставил перед собой две задачи: понять, что такое боль и можно ли её эффективно преодолевать, а также исследовать механизм потери сознания: падения с табурета и окатывание ледяной водой приносили ему пусть короткое, но всё-таки облегчение. И в том случае, когда становится уж слишком невыносимо, можно было бы симулировать обморок.

Вероятно, Павел мог бы стать неплохим артистом, потому что уже на следующем "конвейере" он три раза успешно терял сознание совершенно сознательно, и ни один из следователей симуляции не заметил. Гораздо сложнее было приучить себя, вернее свой организм, не реагировать на болевые ощущения.

Но в конце концов ему и это удалось.

Когда после четырёх "конвейеров" мучители его убедились, что успеха они не добились, решили поменять тактику. Теперь каждый допрос превращался в многочасовое избиение.

Резиновым шлангом Павла били по печени, почкам. Молотили по голове, так что лицо его превращалось в сплошной фиолетовый синяк, а глаза заплывали настолько, что он не в состоянии был что-либо увидеть сквозь узенькие щёлочки, что возникали на месте его глаз.

– И вот как-то раз решили чекисты поиграть со мной в забавную детскую игру. «Пятый угол» называется, – пояснил Павел и тут же ознакомил всех с правилами игры. – В игре принимает участие обычно четыре здоровенных, пышущих силой и здоровьем бугая. В совершенно пустой комнате безо всякой мебели они становятся по углам и начинает при помощи кулаков перепасовывать заключённого от одного игрока к другому. Удар! – и ты летишь из одного конца комнаты в другой. Ещё удар! – и снова полёт по самой замысловатой траектории навстречу следующему удару. Падать на пол при этом категорически не рекомендуется, потому что в таком случае вся четвёрка набрасывается на тебя и начинает колотить, чем и куда придётся. Продолжительность игры зависит от физических кондиций заключённого. Игра считается законченной, когда он, то бишь заключённый, не в состоянии самостоятельно подняться на ноги. И вот начали они меня мутузить, а я, от нечего делать, дай-ка, думаю, пятидесятый псалом вспомню: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…» Я ведь мальчишкой во время литургии батюшке в алтаре помогал и многие молитвы у меня на слуху с самого детства. И вот летаю я из угла в угол, а сам про себя повторяю: «… Не отвержи мене от лица Твоего и духа Твоего Святаго не отыми от мене…» Как до этого места дошёл, чувствую изменилось во мне что-то: лёгкость какая-то появилась, а в груди – восторг и… не могу толком объяснить… сладость, что ли… И покой!.. Вот – точно!.. Покой!.. Я даже засмеялся: так на душе радостно стало!.. От неожиданности молодцы мои остановились, не понимают, чего это я смеюсь?.. У меня на лице живого места нет, всё в крови, а рот – в счастливую улыбку растянут… От уха до уха!.. С тех самых пор и перестал я чувствовать боль. То есть абсолютно!.. Чуть что, я тут же: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…» и… никакой боли!.. Только восторг и счастье!.. Они о мои ладони окурки тушили, пальцы в дверях зажимали, а я в ответ смеялся… Да и только… И они сдались. Думаю, скучно им стало: всё-таки безсилие утомляет.

– Сколько же на земле зла раскидано! – подперев подбородок кулачком, подле кухонного стола сидела Капа и глядела на Павла Петровича с удивлением и восторгом. Она улыбалась, но глаза её были полны слёз. Как же так?!.. Даже этот, пусть пожилой, но всё-таки очень интересный и, судя по всему, сильный человек изведал в свой жизни столько страданий и боли, что другие с ним никак не сравнятся.

И Капитолина вслух сказала то, что, очевидно, мучило её весь сегодняшний вечер:

– И когда же людям надоест мучить дружка дружку?.. Видать, не скоро…

– Что поделаешь, Капочка?.. Привыкай, – Алексей Иванович ласково погладил её по голове. – Все люди на Земле страдают. Каждый по-своему.

– Я-то ничего, я – привыкшая, а вот детишек жалко. Павел Петрович, а вы чего замолчали? Очень интересно, что вы рассказываете.

– Что ж, раз интересно, – улыбнулся Троицкий, – значит, продолжим.

Он немного помолчал, соображая, с какого места начать, и продолжил свой рассказ.

– И тут судьба моя сделала очередной вираж. Я встретил на Лубянке одного очень интересного человека…

– А там такие тоже попадаются? – полюбопытствовал Богомолов.

– Ещё бы!.. Я Тимофея Васильевича никогда не забуду!..

– Семивёрстова?..

– Вот те раз!.. – удивился Троицкий. – Да неужто ты его знаешь?!. Откуда, дядя Лёша?..

– Встречались, – кивнул головой Алексей Иванович. – Мы с Иваном даже в гостях у него были… На Сретенке… В первый же вечер, как в Москву приехали. Матушка его, божий одуванчик, ещё жива была…

– Да-а… Воистину тесен мир!.. А я… Нет, ты не поверишь, но я на её поминках водку пил.

Алексей Иванович даже присвистнул:

– Он меня тоже звал, да я не пошёл. Вот была бы штука, если бы мы с тобой на поминках Елизаветы Павловны встретились!.. Кстати, ты не знал её?..

– Нет, – покачал головой Троицкий.

– Забавная была бабулька… Царство ей небесное!.. Между прочим, потомственная дворянка, а тоже… Почётный чекист!.. Безпризорниками занималась…А вообще занятно было бы, если бы мы с тобой у Семивёрстова встретились!.. Но… не судьба.

– Ничего, как-нибудь в следующий раз. Но тогда уж мы с тобой заранее договоримся, чтобы не разминуться, – попробовал пошутить Павел.

– Следующего раза не будет, Паша.

– Почему так думаешь?..

– Потому как… Ты, верно, не знаешь, но… – Алексей Иванович развёл руками, – повесился Тимофей Васильевич.

– Что?! – Павел был потрясён. – Как?!.. Когда?!..

– Перед самым нашим отъездом из Москвы. Матушкины сороковины решил отметить, гостей назвал, стол накрыл и… Любил пофорсить, пыль в глаза пустить… Вот и уход из жизни обставил так, чтобы всех удивить… Театральное представление устроил…

– Но почему?!.. Когда я с ним общался, он не производил впечатления отчаявшегося человека.

– Он мне предсмертную записку оставил, – спокойно сказал Богомолов. – Ругал меня самыми последними словами, что я на те самые поминки, на которых ты водку пил, не пришёл. А свой уход из жизни объяснил очень просто: "Отобрали у меня всё, а взамен ничего не дали… Незачем жить… Скучно…" Его ведь из органов турнули…

– Это я знаю…

Странно, но самоубийство Семивёрстова произвело на Павла довольно сильное впечатление. Всё-таки с Тимофеем связан значительный кусок его жизни, который ни забыть, ни вычеркнуть из памяти невозможно!.. Он вспомнил их первую встречу в самом начале тридцать девятого года в подвале здания на Лубянке, и защемило сердце, заныло.

В комнату, где проходил очередной так называемый «допрос» Троицкого, быстрыми лёгкими шагами вошёл молодой подтянутый офицер с торчащим рыжим бобриком на голове. Павла только что окатили водой, и он, сплёвывая на бетонный пол сгустки крови, с трудом встал на ноги.

– Чем вы тут занимаетесь? – брезгливая гримаса исказила крупные, но довольно правильные черты лица офицера с бобриком. – Хоть бы придумали что-нибудь поновее, а вы лишь на кулак полагаетесь?.. Сила эта на рынке нужна, чтобы туши разделывать, а с людьми головой работать надо, фантазию иметь, воображение… Двадцатый век на дворе, а вы из пещеры никак выбраться не можете… Одно слово – питекантропы!.. А ну, брысь отсюда!..

Бойких, молодых парней, словно корова языком слизала.

– Вы, Павел Петрович, не обижайтесь на них, молодо-зелено. Бог силу дал, а вот умом обзавестись они сами не сумели. Нищета духа!.. Знаете поговорку: "Сила есть – ума не надо!.." Это про них.

Троицкий с любопытством разглядывал нового дознавателя. Что-то подсказывало ему: с этого момента он будет иметь дело с незаурядной личностью.

– Ну, давайте знакомиться, – офицер с бобриком протянул ему широкую сильную ладонь. – Семивёрстов Тимофей Васильевич.

Павел Петрович молча пожал протянутую руку.

– А что же вы?.. – следователь с укоризной посмотрел на подследственного, но тут же спохватился. – Ах, да!.. Я и забыл совсем – вы же с нами не разговариваете. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь… Знаете, как мы вас между собой зовём?.. Великий Немой. Каждое утро в управлении все задают один и тот же вопрос: "Великий Немой заговорил?.." И каждый раз слышим в ответ: "Молчит". Очень мне захотелось с таким уникальным человеком познакомиться. Простите, любопытство вконец заело. Вы у нас уже третий месяц… гостите, а я так и не удосужился лично засвидетельствовать вам своё почтение. Но вот свершилось, и я рад. Очень рад.

Он вызвал конвой и велел отвести Троицкого к себе в кабинет.

Правда, кабинетом узенькую маленькую комнатку, куда они вошли, можно было назвать с большой натяжкой, но уже одно то, что Семивёрстов сидел в ней совершенно один, ничей посторонний взгляд не мог нарушить его покоя, было громадным преимуществом и удобством. Первым делом он вызвал в кабинет медсестру, чтобы та обработала разбитые в кровь губы Павла Петровича и заплывший левый глаз. Пока пожилая суровая женщина безмолвно колдовала над лицом Троицкого, Тимофей зажёг спиртовку и поставил на неё кружку с водой, затем открыл тумбу своего письменного стола, достал оттуда металлическую коробочку ещё дореволюционных времён и открыл крышку. Забытый аромат свежемолотого кофе ударил Павлу Петровичу в нос, и воспоминания, одно слаще другого, закружили его избитую голову

– Давненько не баловались? – спросил с улыбкой следователь. – Лично я без кофе не человек. По восемь чашек в день выпиваю. Вы как любите?.. Покрепче?..

У Троицкого хватило сил только на то, чтобы кивнуть головой. Он не верил своему счастью. Наконец-то, не будет бездушное быдло дышать ему в лицо кислым перегаром и орать хриплым прокуренным голосом, выставляя напоказ гнилые редкие зубы!.. Нормальный интеллигентный человек угощал его ароматным кофе и, похоже, был весьма и весьма к нему расположен. Нет, всё-таки есть справедливость на свете. 'Терпите, и воздастся вам!.."

Горячий кофе обжигал его разбитые, распухшие губы, причиняя нешуточную боль, но никогда, ни до, ни после этого, Павел Петрович не испытывал такого блаженства, такого полного и совершенного наслаждения.

– С этой чашечки кофе и начались наши ежедневные беседы с Тимофеем Васильевичем у него в кабинете. Вернее, его безконечные монологи, потому что я по-прежнему хранил абсолютное молчание. Поначалу я было захотел пойти навстречу такому расположенному ко мне человеку, но, слава Богу, вовремя спохватился: на свете нет никого опаснее, чем ласковый кагэбэшник, и решил не изменять раз выбранной тактике.

– И о чём же вы… вернее он говорил с тобой? – спросил Алексей Иванович.

– Обо всём. О театре, футболе, как мариновать шашлык, о международном положении, о женщинах… Да мало ли о чём?.. Даже о любви.

– Говорить о любви на Лубянке?!.. Очень интересно!..

– Именно на Лубянке, дядя Лёша. Там эта тема обретает новый, совершенно неожиданный смысл.

– Какой же именно?

– Например… Ты веришь, что существует на свете безкорыстная, жертвенная любовь?

Алексей Иванович почесал затылок.

– В принципе… да, верю.

– А Семивёрстов считал, что безкорыстно могут любить только собаки. И приводил мне немало примеров супружеской подлости и коварства. Благо, таких случаев в его практике было предостаточно. А любовь, по его мнению, сводится к проявлениям похоти и сладострастия. И вот представь, сидит человек в тюрьме, мечтает о встрече с любимой, а змей-искуситель по имени Тимофей, говорит ему: "Какая любовь?!.. Пока ты здесь сидишь, твоя любимая сучка успела двадцать раз изменить тебе и сейчас забавляется с двадцать первым кобелём". Каково это пережить человеку, который лишён возможности не то, чтобы защитить свою честь и достоинство, а просто выйти на улицу?!.. Конечно, ты можешь не верить, возмущаться, но! – червь сомнения уже проник в тебя и начинает медленно, незаметно точить изнутри. Всякое сомнение делает человека слабым, а Семивёрстов именно этого и добивался, дружески сочувствуя и сокрушаясь вместе со мной по поводу женского непостоянства. И я по собственному опыту знаю: нужны недюжинные силы, чтобы удержать душу свою в покое и чистоте.

– Ну, и как? – спросил Алексей Иванович. – Выдюжил?..

– С трудом, – улыбнулся Павел. – Ты не представляешь, дядя Лёша, как мне хотелось поспорить с Тимофеем, ответить ему, высказать всё, что я думаю о его доморощенной философии и о тех глубокомысленных сентенциях, которые он выкладывал передо мной "с учёным видом знатока", но… За всё время наших "бесед" я не произнёс ни слова. В камере, когда оставался один, признаюсь, про себя огромные монологи произносил и всякий раз побеждал в этом заочном споре, но при встрече с ним закрывал рот на замок и молил Бога, чтобы Он дал мне силы удержаться от искушения… И с Божьей помощью, чудом каким-то, но мне это удалось.

Капа тяжко, сочувственно вздохнула:

– Я бы так долго молчать не смогла!.. Меня всё время тянет поделиться с кем-нибудь, пожаловаться, совета попросить… Нет, в "молчанку" играть – это не по мне.

– Но ведь они могли тебя просто расстрелять. К чему вся эта канитель? Неужели для того только, чтобы подольше поиздеваться?.. Власть свою показать?.. – недоумевал Алексей Иванович.

– Понимаешь, при всех беззакониях, что творились в этом ведомстве, все чекисты – жуткие формалисты… Ого!.. Даже стихи получились!.. В вопросах соблюдения законности они на удивление щепетильны. Чтобы расстрелять человека без суда и следствия, им нужна бумажка с круглой печатью, где чёрным по белому должно быть написано, что имярек признался в том-то и том-то, на основании чего должен быть расстрелян. А какая тут бумажка, если за всё время так называемого "следствия" я ни слова не проронил. И гебешная машина сбой дала. Основа советского судопроизводства – "чистосердечное признание обвиняемого". В моём случае это не сработало.

По условиям «игры», в которую начал играть с ним Семивёрстов, Павел просто вынужден был терпеть. Он не разумом, а каким-то шестым чувством, нутром своим понимал: стоит заговорить, и он погубит не только себя, но, прежде всего, свою Зиночку. И ведь прав оказался!.. Перед тем, как расстаться со своим подследственным, Семивёрстов признался ему:

– Ну, ты – кремень!.. Уважаю. Первый раз за всю свою карьеру поражение потерпел. У меня все ломались… Ты первый, кто меня сломал… А вот, если бы заговорил, и себе бы приговор подписал, и Зиночку под монастырь подвёл бы. Стала бы она "женой врага народа", а с этой публикой у нас разговор короткий. Расстрелять её, может, и не расстреляли бы, но, что такое "зона", она бы узнала с лихвой. И на воле очутилась бы не раньше, чем лет эдак через пятнадцать-двадцать, больной, никому не нужной старухой. Но… Что говорить?.. "Если бы да кабы во рту выросли бобы!.." Дай руку твою пожать. Прощай, Павел Петрович!.. Ох, не завидую я тебе. Но ты сам свою судьбу выбрал!.. Так что, держись!..

Не понимал в тот момент Троицкий что именно имел в виду Семивёрстов, когда советовал "держаться". Даже предположить не мог, какие испытания его впереди ожидают. И "конвейер", и "пятый угол", и расплющивание пальцев в дверях, и горящие папиросы в ладонь – всё это представилось ему детскими забавами в сравнении с тем, что предстояло испытать в одиночной камере, куда его отвели прямо из кабинета Тимофея Васильевича Семивёрстова.

– На Лубянке есть внутренняя подземная тюрьма. Не знаю, сколько там всего этажей и на каком именно сидел я, но придумано дьявольски здорово!.. Именно там понимаешь, что значит «изолировать человека». В полном и абсолютном значении этих слов. Представьте, гладкие белые стены, под потолком лампочка в двести свечей, и главное, бездонная тишина. Пол затянут толстым серым сукном, на ногах у надзирателей войлочные тапочки, петь и разговаривать категорически запрещено… Ни звука, ни шороха… Прислушайтесь… даже сейчас, ночью, вокруг нас десятки, сотни звуков: скрипнула половица, часы тикают, машина проехала, дворник скребёт тротуар лопатой, урчит вода в кране… А там… Я до боли в ушах напрягал слух, чтобы услышать хоть какой-нибудь скрип, какой-нибудь писк, – ни-че-го!.. То есть – абсолютно ничего!.. Именно там я понял, что беззвучие может оглушить и довести до помешательства. Слуховые галлюцинации порой пострашнее зрительных. Ты начинаешь слышать какие-то голоса. Поначалу они звучат тихо, ласково, и ты даже радуешься, что они пришли к тебе. Но чем дальше, тем всё громче и громче в ушах твоих раздаётся, например, собачий вой, лязг дверного замка, скрип немазаных дверных петель или что-нибудь в этом роде, так что, в конце концов, звук становится такой силы, что начинаешь реально чувствовать: твои барабанные перепонки вот-вот лопнут от этой какафонии. Мучение…

Павел немного помолчал, потом, горько усмехнувшись, добавил:

– Я ведь не знал, что была Отечественная война. В своём подземелье на Лубянке я не слышал ни воя сирены, ни бомбёжек, ни грома оркестров, ни залпов салюта… Только в сорок седьмом, уже в лагере, мне рассказали, сколько… "интересного" я пропустил за эти безмолвные девять лет.

Похоже, бездонная тишина подземной лубянкинской тюрьмы пришла сюда, на эту мирную кухню. Стало неестественно тихо, так тихо, что горестный вздох Петра прозвучал в этой тишине резко и некстати. Все вздрогнули, обернулись. Он стоял в дверях, прислонившись к притолоке и, когда все посмотрели на него, страшно смутился, будто подслушивал что-то для себя запретное.

– Извините… я недавно вошёл… Можно, я тоже послушаю?..

Алексей Иванович в задумчивости поскрёб затылок.

– Мой тюремный опыт с твоим никак сравнить нельзя, но всё же, я полагаю, сидеть в общей камере намного лучше, чем в одиночке. Всё-таки люди вокруг…

– Ещё бы!.. – воскликнул Павел. – Одиночество – эта пытка пострашнее, чем даже самая мучительная физическая боль. Особенно, если ты не знаешь, когда это одиночество закончится. Завтра или через несколько лет?..

От этого тоже можно свихнуться. Помню, в детстве я жутко боялся смерти не потому, что рано или поздно наступит небытие, а потому что оно никогда не закончится… Ни через двадцать лет, ни через тысячу! Никогда-никогда!.. Ужас от этой мысли охватывал. Так и тут. Я приготовился ждать достаточно долго, но мне нужно было знать срок. Пусть через десять, через пятнадцать лет, но я выйду из этого каменного мешка. Поэтому я первым делом решил вести отсчёт времени. Конечно, я не видел солнца, день и ночь сменялись в каком-то другом, запредельном для меня мире, но суточный цикл можно было проследить по приёму пищи. Кормили меня три раза в сутки, значит, после третьего раза наступал следующий календарный день… Боже, как я был наивен!.. Уже через две недели я потерял счёт времени и не мог сказать: меня кормят завтраком, или это уже ужин. Сколько ни пытался начать отсчёт заново, ничего у меня не получалось. Тогда я решил хотя бы сохранить хорошую физическую форму. Придумал для себя цикл физических упражнений и занимался ими до изнеможения. Но этого мне тоже было мало!.. Не хватало такой же нагрузки для ума, чтобы мозги не превратились в киселеобразную массу никому не нужного серого вещества. Поначалу я вспоминал стихи, что учил когда-то в гимназии, а вслед за этим и сам стал упражняться в сочинительстве. За долгие годы одиночества я написал в голове несколько поэм, по-моему, штук шесть, и кучу стихов. Сейчас помню только отдельные строчки. Как ни старался зазубрить, запомнить навеки, одиночество быстро стирало их из моей памяти. Я почувствовал, что начинаю реально сходить с ума. И опять счастливый случай помог мне избежать этой печальной участи. Я хлебал из алюминиевой миски жидкую баланду, как вдруг напротив, на другом краю стола появился рыжий таракан. Он уставился на меня и, шевеля своими длинными усами, как мне показалось, с нескрываемым любопытством начал разглядывать меня. Тараканы появлялись в камере и раньше, но этот был какой-то особенный. Честное слово, в нём пробивались явные проблески самого настоящего интеллекта. Осторожно, чтобы не спугнуть своего нежданного гостя, я пододвинул поближе к нему хлебные крошки. Таракан секунду подумал, потом взял одну из них, ту, что побольше, и деловито убежал в щель, из которой появился. Я решил, что буду звать его Людовиком, – очень уж он был импозантен, и с этого момента началась наша дружба, которая вскоре переросла в творческое содружество.

И Павел рассказал своим слушателям, как в одиночной камере в подвале на Лубянке основал единственный в мире, уникальный и неповторимый тараканий цирк!.. Их было пятеро во главе с Людовиком. К сожалению, различать, кто среди его артистов женского пола, а кто мужского, Павел так и не научился, поэтому все они получили у него мужские имена: Чарли, Карл, Фемистоклюс и Ванечка. Чарли очень забавно бегал, Карл был невероятно строг во всех своих проявлениях, Фемистклюс необыкновенно артистичен, а последний, Ванечка, во-первых, был самым маленьким, а во-вторых, обладал явными комическими способностями. Он всё делал невпопад, частенько мешал своим старшим товарищам, но в результате получалось забавно, и его «номера» придавали представлению жизненность и милую непосредственность. Великолепная пятёрка выбегала на стол, ходила цепочкой по кругу в одну сторону и по команде – в другую, собиралась в кучку вокруг Людовика, опять же по команде разбегалась в разные стороны, и наконец!.. Это была вершина дрессуры Павла! – играла в «пятнашки». Как они понимали, кто «водила», так и останется тайной, но недаром же тараканы считаются древнейшими насекомыми на планете и насчитывают в своей родословной миллионы лет!..

Поводом к созданию тараканьего цирка послужил сущий пустяк. После очередной уборки в камере на полу осталась выпавшая из веника веточка, от нечего делать Павел поднял её и стал щекотать усы Людовика, и тот в ответ вдруг стал слушаться: шёл туда, куда его подгоняли. Так у Павла появился первый цирковой реквизит, и обыкновенная веточка стала палкой наподобие той, что всегда держит в руках дрессировщик хищников. Тигров или львов.

– Я с наслаждением занимался своим цирком и уже начал задумываться над тем, как и, главное, из чего, соорудить арену для моих артистов… Как вдруг пришла беда!.. – на глаза его навернулись слёзы.

– Какая?.. – с дрожью в голосе спросила Капитолина.

– Поморили моих товарищей… Дустом или иной какой гадостью, но вся труппа моя погибла!.. Последним скончался Ванечка… Он по обыкновению выбежал на стол, но, видимо, успел уже наглотаться отравы… Не сумел пробежать и трёх шагов, упал на спину и очень смешно задрыгал своими ослабевшими ножками… Последний комический трюк его оказался трагическим финальным аккордом… Красивая смерть настоящего артиста!..

Капа, не стыдясь своих слёз, горько заплакала:

– Но ведь это же… Безчеловечно!..

– Да, – согласился Павел Петрович. – Я был в отчаянье и решил: теперь-то точно – конец!.. Меня и так мало что связывало с жизнью, а тут лишили последнего. Но случилось чудо: у меня в камере перегорела лампочка!.. Погас свет… Только, пожалуйста, не смейтесь!.. Я сидел на полу и наслаждался этим нечаянным счастьем – темнотой, а это случалось в моей тюремной жизни так редко!.. Вдруг щеки моей нежно коснулось слабое дуновение ветерка, и я услышал… Честное слово услышал!., запах цветов на лугу и скошенной травы… Поднял голову и ахнул от изумления и восторга!.. Надо мной раскинулось бездонное голубое небо… и ватные белые облака бежали одно за другим… и журчал студёный ручей… И шелестела, шепталась о чём-то трава… а на лепестках полевых цветов звенели капли хрустальной росы… И кто-то склонился надо мной, и я ощутил тихую ласку, которая коснулась моей души. И радость, необыкновенная радость переполнила моё существо. Всё во мне ликовало и пело!.. Я узнал Её!.. Да, это была Она!.. Она – матерь всех скорбящих, отчаявшихся… Такой неземной любви я ещё никогда не испытывал!.. Я не знал, что можно так безконечно любить!..

Павел замолчал. Он опять перенёсся туда, в подвал на Лубянке, где испытал ни с чем не сравнимое счастье. Потом низко опустил голову.

– Ну, а потом… я очнулся. Кислый запах гнилых зубов и дрянного табака ударил мне в нос… Тяжёлая надзирательская лапа молотила меня по лицу… Кровь стекала по подбородку и капала на войлочный пол… Новая лампочка невыносимо резала глаза… надзиратель хрипло выплёвывал из себя слова: "Стоять сволочь!.. Стоять гадина!.." И другие – позабористей и похлеще!.. Как он меня ненавидел!.. А мне хотелось обнять его и расцеловать: так я его любил!.. Потому что знал – я теперь не один!..

– Счастливый вы!.. – вытирая бегущие по щекам непослушные слёзы, тихо проговорила Капа. – К вам Богородица приходила!.. Какое же это счастье!.. А ко мне никто не приходит. Ну, то есть совсем никто… Даже во сне… Я ведь тут тоже, как в тюрьме… Только не в такой страшной, как у вас, но… Всё одно: в тёплой, уютной, сытой, но в тюрьме… Друзей у меня: Матюша да Тамарка из молочного… Да и ту я вижу через день и всего по десять минут. Разве это жизнь? – и она пригорюнилась на своей табуретке.

Павел Петрович посмотрел на брата и, словно очнувшись, сказал:

– Кстати, Пётр, а я ведь тебе свой подарок так и не вручил!.. Капитолина, вы не помните, куда я свой портфель засунул?..

Капа тут же вскочила с табуретки.

– Как не помнить?!.. Принесу сейчас, – и быстро вышла из кухни.

– Как мать? – спросил Павел.

– Не спит, – коротко ответил Пётр и осторожно попросил: – Ты бы с ней поласковее.

– И рад бы, да она, по-моему, на это не очень охотно идёт.

Вернулась Капитолина с портфелем Павла в руках.

– Вот он… Тут ваш подарок.

Недаром Павел так надолго задержался у Верещагина-Суздальского: талантливый человек во всём талантлив и, уж коли вызвался помочь, сделает это наилучшим образом. Бездомные шахматные фигурки Вениамина Генкина обрели, наконец, своё законное жильё: две картонные коробочки из-под гуаши Иннокентий Олегович превратил в два лагерных барака с дверью и маленькими оконцами, забранными самой натуральной решёткой. Одним словом, художник постарался на совесть.

– Вот… – Павел аккуратно расставил фигурки. – Извини, шахматной доски не хватает, но это дело наживное. К тому же один из авторов композиции обещал мне подарок доделать, если, конечно, у него со здоровьем всё будет в порядке…

– Какая прелесть! – невольно вырвалось у Петра. – Это ты сам сделал?!..

– Что ты?!.. Что ты?! – Павел замахал руками, – Я такими талантами не обладаю.

– А кто же?..

– Один наш общий знакомый… Правда сейчас он висит в своём дворе на груше.

– Что?!.. Венька Генкин?!.. – казалось, имя это, произнесённое вслух, разнесёт всё вокруг вдребезги, наподобие бомбы. – Этот убийца?!.. – Пётр даже задохнулся от негодования.

– Да, Петя, убийца нашего батюшки.

– И ты принял от него этот подарок?!..

– Принял… Как видишь…

– Как ты мог?!.. Ведь он убил нашего отца!.. Ты, конечно, извини меня, Павел, но с твоей стороны это как бы… предательство. Да, именно так. Ты предал память нашего отца. Нет, это невозможно понять!..

И Алексей Иванович, и Капитолина замерли в испуге: уж очень суровым было это обвинение в адрес Павла. А тот только усмехнулся слегка и ответил брату спокойно, даже чуть иронично.

– Петя, давай мы с тобой уговоримся: не будем бросаться громкими словами. Особенно такими, как "измена", "предательство". Ни к чему хорошему это нас с тобой не приведёт. Тем более, что дарителя уже нет на этом свете.

– Я просто называю вещи своими именами! – в запальчивости выкрикнул Пётр.

– Может быть, и так, но всё-таки… удержись от таких безапелляционных обвинений. А вдруг они окажутся несправедливыми.

– Ну, знаешь ли!.. – младший брат кипел от возмущения и, похоже, успокаиваться не собирался.

– Что ж… Попробую объяснить тебе, почему я так поступил, – Павел чуть помедлил и заговорил с Петром мирно, даже ласково. – Ты говоришь: "Предал!"?.. Верно, Пётр, я, и в самом деле, отца своего предал, но не теперь, когда эти безвредные фигурки в подарок от Вениамина Генкина принял. Много раньше, когда по наущению того же Веньки из дому сбежал и с теми, кто потом его мученической смерти предал, дружбу водить начал. Каюсь. Великий грех на мне. И я за это своё предательство с лихвой получил. Только пойми меня правильно: я не хвастаюсь и не кичусь своими страданиями, а говорю, как оно есть: получил то, что должен был получить. А ты сам?.. Тоже ведь не с монахами из Давидовой пустыни все эти годы дружбу водил, а с теми, кто в той же партии, что и убийца нашего отца состоял. Так что не торопись меня к позорному столбу пригвождать. Мы с тобой по одной дорожке шагаем, и нам с тобой обоим за каждый наш проступок перед Богом отвечать придётся. Вот отчего тревожусь за нас всех и, прежде всего, за тебя. Но об этом мы с тобой после поговорим, не при всех. Это, что касается моего "предательства". Теперь далее. Если бы ты видел самого злодея Генкина!.. От человека одни руины остались. Он всего на год меня старше, а выглядел глубоким стариком. К тому же инвалид: без палки шага сделать не может. И наказание, которое он получил, пострашнее моего будет. Свои – своего!.. Понимаешь?.. Служить не за страх, за совесть, а в ответ получить десять лет лагерей и перебитый позвоночник. Вот почему и нарядил он всех своих прежних кумиров в арестантские робы и поместил их на зону. А закончил свою безславную жизнь вообще на грушевом суку. Я на пересылке своего первого следователя встретил. Помните, я рассказывал?.. "Перепуганного"?.. Он, как увидал меня, бросился ко мне, как к родному: "Вы живы?!.. Слава Богу!.. А то я боялся, что не смогу у вас прощения попросить!.." И повалился мне в ноги: "Простите!.. Не держите зла!.. Это не я – меня заставили!.." Видно было, повредился в уме человек…

Павел помолчал, а потом очень серьёзно добавил:

– Величие двадцатого съезда партии, на мой взгляд, не в том, что он признал незаконность сталинских репрессий и освободил из лагерей миллионы безвинных людей. Величие его в том, что признала наконец наша партия: "Да! Проиграли мы войну с собственным народом. В пух и прах проиграли!.."

– Постой!.. – возмутился Пётр. – О какой войне ты говоришь?!.. Тем более "с народом"?!.. Партия никогда с народом не воевала…

– Эх!.. Петя, Петенька, Петруша, Петушок!.. – остановил его Павел. – Мне-то зачем пыль в глаза пускать?.. Ты это на партийных конференциях делай, а я на своей шкуре испытал, что такое "забота нашей партии о благе народа". Себя-то зачем обманывать?.. В октябре семнадцатого большевики к власти пришли, потому что очень привлекательные лозунги на знамёнах свои начертали: "Мир – народам! Землю – крестьянам! Фабрики – рабочим!" Красиво звучит, ничего не скажешь!.. И повалил наш доверчивый народ за теми, кто им золотые горы сулил. А на деле, что вышло?.. Продразвёрстка, поголовная коллективизация, голод, мор вместо обещанной земли. Гражданская война вместо мира. И, наконец, тотальные репрессии вместо обещаной свободы!.. Ни мира, ни земли, ни фабрик простой люд в руки свои так и не получил. Замирились большевики, но только в Бресте с немцами, чтобы власть не потерять, а своим согражданам тотальную войну объявили. И не было в советской истории ни одного года нормального, спокойного… Ты-то лучше меня должен это знать: в самом центре партийной гущи варишься.

То ли потому, что Петру нечего было ответить, то ли потому, что не хотелось поздней ночью серьёзный спор начинать, но промолчал. Ничего брату не сказал.

На кухню заглянула Зиночка.

– Я вас по всему дому ищу, а вы вот где!.. Дядя Лёша, тебя мама просит буквально на пять минут.

Алексей Иванович поспешно вышел.

– Павел!.. – она ощущала себя, как на эшафоте. – Я тебе в гостиной постелила… на диване.

– Спасибо, Зина… Я вообще-то могу к себе в гостиницу пойти. У меня там шикарный номер. Полулюкс, – Павлу тоже было явно не по себе.

– Этого ещё не хватало! – возмутилась она. – Ты же не в гости… Ты к себе домой приехал!..

– Ну, да… Домой…

Не бывает более идиотского положения, чем то, когда не знаешь, как себя вести, о чём говорить. Пётр разрядил эту кошмарную ситуацию.

– Капа, Зиночка… Нам с Павлом поговорить надо… Как говорится: без свидетелей. Тэт-а-тэт…

– Конечно… конечно… я понимаю, – встрепенулась Зиночка.

– Мы вам не будем мешать, – поддакнула Капитолина.

Женщины вышли.

Минуту мужчины стояли не шевелясь… По разные стороны кухонного стола… И вдруг, не сговариваясь, бросились друг к другу!.. Крепко обнялись!..

– Павел!.. Брат!.. Родной мой!..

– Пл юшка-чудик!..

– Верно!.. Верно!.. Ты всегда меня "плюшкой" звал!..

– Вспомнил?..

– А я и не забывал… Павлик!.. Павлушка!..

– Ну, ну… Не реви!..

– Сам не реви!..

– А то опять "бабой" дразнить буду…

– И пусть!.. Дразни… Пусть!.. Ты ведь не знаешь, как я рад!.. Как рад!..

– Я тоже, братишка…

– Я не верил, что тебя нет!..

– Молодец!..

– Ни за что не верил!..

– И правильно делал!..

– Я ждал тебя каждый день!..

– Ну вот… И дождался…

– Павлик!.. Поверь!..

– Я верю!..

Пётр не выдержал и разрыдался.

– Товарищ партийный секретарь, как не стыдно?!..

– Наплевать!..

– Будет!.. Будет сырость разводить!.. Как маленькие! – Павел даже разозлился на себя и на брата. – Всё?.. Или врежу тебе как следует!..

– Врежь!..

Понемногу они успокоились, вытерли слёзы…

Как же Петру было тошно и неуютно!.. Он понимал, что должен объясниться с братом, причём сейчас же, не откладывая на "потом". Но как это сделать, чтобы брат его понял? Понял по-настоящему… И простил!.. Нет, даже не простил бы, а проявил хотя бы крохотную долю сочувствия. Ведь он не хотел ничего дурного, все его помыслы были направлены только к одному – помочь, сделать лучше!.. Но как назло все нужные слова разбежались, и он никак не мог отыскать того единственного, которое могло бы примирить непримиримое и соединить несоединимое!.. Что сказать?.. С чего начать?..

Павел видел, как Петру плохо!.. Очень плохо… Он жалел его и тоже мучительно искал слова поддержки и утешения… Искал и не находил… То, что случилось между ними, было настолько… "из ряда вон", что привычными мерками тут нельзя было обойтись. Молчание затягивалось и, чем дальше, тем больше приближало их к катастрофе. Оба понимали: ещё секунда, и они разойдутся в разные стороны, но теперь уже навсегда.

– Я, пожалуй, выпью, – сказал Пётр и открыл холодильник, – будешь со мной?

– Прости, я теперь совсем не пью… Только в исключительных случаях… На Новый год выпил, например, бокал шампанского, и голова сразу какая-то дурная стала… Отвык за девятнадцать лет…

– Напрасно отказываешься, – Пётр достал бутылку, – замечательный коньяк: "Варцихе"!.. Настоящий грузинский!.. Я в Москве на совещании в ЦК был, зашёл в гумовский гастроном и сразу три бутылки взял. У нас в Краснознаменске такого днём с огнём не найдёшь. В наших магазинах такой ассортимент – закачаешься. Во-первых, водка, ну, это само собой. Во-вторых, тоже водка. И в-третьих, она же, родимая! – он развёл руками. – А что поделать? Спрос рождает предложение!.. Сильная половина нашего населения всем другим напиткам именно этот предпочитает. Как говорил великий пролетарский писатель Максим Горький: «Вкус грубый, но здоровый».

Павел улыбнулся:

– А слабая половина вашего населения такого же мнения?

– Зачем?.. Для этой половины торговая сеть города предлагает широкий выбор наливок типа "Рябиновая" или "Спотыкач", а также роскошный портвейн за двенадцать рублей двадцать восемь копеек. Рекомендуется при запорах, а также для снятия напряжения у людей, страдающих тяжёлыми нервными расстройствами: за пятнадцать минут любого с ног валит! – он не стал искать рюмку или бокал, налил уникальный гумовский коньяк прямо в гранёный стакан. Невооружённым глазом было видно, что этот шутейный разговор радует его, позволяет хоть ненадолго оттянуть серьёзное выяснение отношений. – Ну, за нашу встречу Павел!.. За твоё возвращение!..

– Постой! – остановил его брат. – Налей и мне!.. Я ведь за твой полтинник так и не выпил!.. Нехорошо.

– Согласен, ужасно!

Второго стакана не нашлось.

– А давай из одного! – предложил Пётр.

– Давай, – согласился Павел. – И, если верить приметам, узнаем, кто о чём думает, – он поднял стакан с коньяком. – Поздравляю тебя!.. Желаю: будь здоров и всегда живи в согласии с самим собой! – отпил глоток, прищурил глаза и причмокнул губами. – Ты прав, напиток божественный!..

Прежде, чем выпить свою порцию, Пётр заглянул в стакан, словно хотел отыскать на дне его потаённые мысли брата. Очевидно, не нашёл их там, поэтому глубоко, сокрушённо вздохнул и выпил коньяк залпом, как водку.

– Ай-ай-ай! – покачал головой Павел. – Ну разве можно такой роскошный коньяк пить, словно банальную "Столичную"? Хорошее вино, равно, как и коньяк, надо пить маленькими глоточками, чтобы во рту оставалось приятное послевкусие. Ты лимончиком… Лимончиком закуси!.. – и пока Пётр, сжурив своё лицо, закусывал, спросил совершенно серьёзно: – Неужели вас, партийную элиту страны, таким элементарным вещам не обучили?..

– Нас другим вещам обучали… – Пётр с трудом разжевал и проглотил жёлтый лимонный кружок. – Очень кислое послевкусие, доложу я тебе.

– Ну что?.. Узнал мои тайные мысли? – вдруг очень серьёзно спросил Павел.

– А тут и узнавать нечего, всё и так ясно. Ты подумал…

– Ошибаешься. Я вот сижу и думаю: предложит мне братик чем-нибудь коньяк закусить? У меня с утра маковой росинки во рту не было. Вот и опасаюсь я, вдруг меня развезёт, всё закончится летальным исходом, и никакого серьёзного разговора у нас с тобой не получится.

– Господи! – обрадовался Пётр. – Ты бы сразу сказал! – и бросился к холодильнику.

– Сразу было неудобно, не успел человек порог дома переступить и тут же нахально требует: а ну-ка, дайте мне поесть сию же минуту!

– Как тебе не стыдно?! – Пётр начал выставлять на кухонный стол остатки прошедшего пиршества.

– Не сердись! – Павел поднял руки вверх. – Я шучу!.. Шучу…

– И ты, между прочим, не в гости, ты к себе домой пришёл. Вот… салат оливье, ростбиф… ветчинные рулетики… холодец…

– Подожди!.. Куда столько?.. Я теперь очень мало ем, к тому же Рождественский пост… Я бы рыбку заливную съел и… сыр вот этот… Прежде он "Рокфор" назывался?..

– Но ведь сыр – еда вовсе не постная?..

– Знаю… Прости меня, Господи!.. – и, перекрестившись, махнул рукой. – Так и быть!.. Согрешу…

Потом Павел принялся за еду, а Пётр сел напротив и, подперев подбородок, с каким-то умилением наблюдал за старшим братом. Бывало, в той, прежней, счастливой жизни до вселенской катастрофы, он точно так же исподтишка следил за тем, как Павел учит уроки, или мастерит воздушного змея, или тайком от матери крошит в блюдечко с горячим чаем крошки ванильного сухарика и дует, делая вид, что пытается остудить чай. На самом же деле брат устраивал в блюдце самые настоящие морские баталии, стараясь столкнуть крошки друг с другом. Нередко ему за это здорово доставалось от матери. Пётр рассмеялся.

– Что ты?.. – удивился Павел.

– Вспомнил, как ты за чаем в морской бой играл.

Ему вдруг стало необыкновенно легко и просто. Перед ним сидел его старший брат. В их жилах течёт одна кровь, и на этот свет появились они из одной утробы. Не может быть, чтобы он оттолкнул Петра от себя, заставил бы страдать ещё больше!.. Ему можно всё рассказать без утайки, не стыдясь, пожаловаться… Конечно же, он всё поймёт, и простит, и поможет!..

– Что ты всё улыбаешься? – Спросил Павел, смутившись. – Я что, смешно ем?

– Как я рад, что ты приехал! – ответил Пётр. Он стал вдруг очень серьёзен. – Ты даже не представляешь, как ты мне всё это время был нужен!.. Мне стыдно в этом признаться, но даже смерть отца я пережил не так остро, как твой уход из дома… Честное слово!..

И он рассказал брату, как жил почти сорок лет без него.

15

К своему младшенькому, Петруше, Валентина Ивановна всегда относилась с какой-то болезненной ревностью. Оттого, наверное, что он ей тяжело достался (чуть не умер при родах), в ней сидел постоянный страх за маленького. Она была уверена, что непременно потеряет его так же, как Надюшу, Борю и Глеба. Потому, просыпаясь посреди ночи, в ужасе бросалась к колыбельке: всё ей казалось, Петруша не дышит. Но мальчик выжил и к пяти годам превратился в крепкого, розовощёкого карапуза, а мать продолжала страшиться за него. И до сей поры не может избавиться от ощущения, что её пятидесятилетнему сынишке на каждом шагу грозит какая-то беда. И, может статься, оттого и упустила она Павла, что всё внимание своё отдала самому младшенькому. Самому болезненному и безпомощному.

Когда Павел убежал из родительского дома, страх этот превратился в самый настоящий кошмар или, как сказал бы домашний доктор Троицких Вадим Николаевич, маниакальный психоз: а вдруг младший последует примеру старшего и тоже покинет её? Одна эта мысль доводила до исступления!.. Она провожала Петеньку в гимназию и встречала после уроков. Когда он отправлялся с приятелями на каток или на речку купаться или удить рыбу, она, как заправский сыщик, тайком следовала за ним, не упуская своё чадо из вида ни на минуту. Порой, эта слежка стоила ей разорванных чулок, перепачканной юбки и болезненных ссадин, поскольку частенько приходилось продираться через колючие заросли шиповника или скользить по глинистому косогору, но она не обращала на это никакого внимания!.. Что значат эти мелкие неприятности в сравнении с безопасностью ненаглядного дитяти?!..

Но ведь сказано в Евангелии: "Нет ничего тайного, что не стало бы явным!.." И вот однажды это открылось!.. Она притаилась за кустиком на крутом берегу Гнилуши, но на беду ночью над Боголюбовым разразилась гроза, глинистая почва стала очень скользкой. Ноги Валентины Ивановны затекли от долгого сидения в неудобной позе, она попыталась поменять положение, поскользнулась и, ломая прибрежные кусты, безпомощно хватаясь за колючие ломкие ветки, кубарем полетела с крутого откоса. Даже цирковые акробаты не рискнули бы повторить подобное! Она совершила в воздухе самый настоящий тройной кульбит, и закончила свой фантастический полёт тем, что распласталась на прибрежном песке у ног своего потрясённого сына. Юбка её была изодрана в клочья, руки-ноги исцарапаны в кровь, под глазом набухал здоровенный фингал!.. Словом, незабываемая картина!.. Хохот, который раздался над речной гладью вслед за этим, был слышен даже в центре города!.. Естественно, такого позора Пётр вынести не смог!.. Он рыдал, бился в истерике, колотил по полу ногами, кричал, что уйдёт из дому, а кончил тем, что пригрозил… самоубийством.

Матери скрепя сердце пришлось уступить. Тем более, что отец был целиком и полностью на стороне сына.

Казалось бы, с течением времени Валентина Ивановна должна была бы успокоиться, смириться с тем, что её крошка стал взрослым и не нуждается больше в опеке… Ничего подобного. Как-то раз, заметив, что Пётр на улице обращает внимание на проходящих мимо хорошеньких девушек, она пришла в ужас!.. Как?!., неужели наступит момент, и её Петушок попадёт в лапы одной из этих голубоглазых фурий?!.. Не бывать этому!.. И мать удвоила своё внимание… утроила свои усилия, направленные только к одному – не допустить, чтобы этот кошмар стал явью. И надо признаться это ей удалось. Она душила возникавшую опасность в самом зародыше.

Например, в пятнадцать лет Пётр не на шутку увлёкся очаровательной дочкой регентши церковного хора Настенькой Ухтоминой. Светловолосенькая, курносенькая, с широко распахнутыми навстречу людям голубыми глазами, она являла собой образец невинности и непорочной чистоты. Стоило ей взмахнуть своими шелковистыми ресницами и устремить на молодого человека наивный, но проникающий в самые потаённые уголки души, простодушный взгляд, как сердце несчастного падало в сладкую бездну и, как пойманная птичка, стремилось выпорхнуть из грудной клетки на свободу, чтобы взмыть к самому солнцу, а потом упасть к ногам белокурого божества. В такую невозможно было не влюбиться! И Пётр не преминул попасть под её очарование. Но это ещё полбеды, главное, она отвечала ему взаимностью.

Как известно, никакими запретами задушить возникшее любовное влечение невозможно. Лучший пример тому – судьба Ромео и Джульетты. Но Монтекки и Капулетти были наивными детьми в сравнении с Валентиной Ивановной. Она была не так проста! Она пошла другим путём. Конечно, на эту дорожку её вывел бес, но какой грех не примешь на душу ради любимого чада?..

Чем дьявол может совратить с истинного пути слабого человека?.. Уже сотни веков меню, что он предлагает, всё одно и то же: власть, похоть и… деньги. Причём последнее имеет наибольшую притягательную силу. Как устоять бедному грешнику перед соблазном неожиданно разбогатеть?.. Пусть на рубль, но сразу и без особых хлопот.

И Валентина Ивановна разработала гениальный и, как ей казалось, безпроигрышный стратегический план: надо, чтобы кто-то третий встал между сыном и предметом его безумных любовных воздыханий. А как только этот "кто-то" появится, тут уж она пустит в бой тяжёлую артиллерию, то есть себя самоё. Выбирала она недолго. Ей сразу приглянулся симпатичный парень на год-полтора старше Петра, Всю службу он стоял в правом приделе и, не отвлекаясь ни на что, молился. По его внешнему виду можно было заключить, что живёт он более чем скромно и, вероятно, поэтому так усердно накладывает на себя крест и бьёт земные поклоны. Как выяснила Валентина Ивановна у прихожанок, звали его Андреем.

Не дожидаясь конца службы, она вышла из храма и, остановившись за углом в переулке, стала ждать.

– Андрюша! – позвала тихо, когда тот поравнялся с тем местом, где она стояла. – Мне с тобой поговорить надо.

Разговаривали они недолго. Андрей сразу же согласился за умеренную плату писать любовные записочки и тайком вручать их ненаглядной Настеньке. Вернее, даже не писать, а старательно переписывать то, что приносила ему Валентина Ивановна.

Ну, а дальше всё пошло своим чередом.

Получив первую записочку, Настенька страшно смутилась: вспыхнула вся, покраснела до корней волос и быстренько спрятала её в карман юбки, чтобы, не дай Бог, никто не заметил. В следующий раз она, войдя в церковь, первым делом принялась отыскивать среди прихожан того, кто смутил её покой страстными откровенными признаниям. Конечно, она не испытывала к молодому человеку никаких чувств. Боже, сохрани!.. Ей было просто любопытно, что последует вслед за его таким пылким и, что скрывать, волнующим девичье сердце объяснением в любви?.. Андрей, как обычно, стоял в правом приделе и… Что это значит?!.. Он не обращал на "предмет своей страсти" абсолютно никакого внимания!.. Поначалу Настенька решила, что ведёт он себя так исключительно в целях конспирации, и сердечко её бешено запрыгало!.. Согласитесь, это было так интересно!.. Но потом, во время службы, она то и дело исподтишка бросала на него свои любопытные взгляды, и что же?!.. А ничего… То есть совершенно ничего!. Всякий раз взгляд её натыкался на равнодушное, спокойное лицо, лишённое каких бы то ни было эмоций!.. Кто может сказать, что познал женское сердце?.. Казалось, девушка должна была бы вздохнуть с облегчением и если обидеться, то, во всяком случае, не на показное равнодушие молодого человека, а на то, что подобный розыгрыш слишком неуместен и жесток!.. Ведь так?.. Ничего подобного. Настенька обиделась всерьёз и даже повернулась к своему "бывшему воздыхателю" спиной. Не знала бедная девушка, что Андрей всего лишь строго подчиняется наставлениям Валентины Ивановны, а на самом деле эта любовная игра уже увлекла его, и он начинает испытывать к ней нечто, похожее на самую настоящую влюблённость… "Ну, и пусть!" – сказала про себя Настенька и тоже решила не обращать на "коварного соблазнителя" никакого внимания!..

Однако при выходе из церкви Андрей опять вложил в пылающую девичью ладонь сложенный вчетверо листок из тетрадки. Но этого мало!.. Ещё два или три раза Настенька получала любовные послания при выходе из церкви, пока наконец коварная мать обратила внимание своего несчастного сына на то, как ведёт себя его "возлюбленная" с каким-то неизвестным молодым человеком.

Пётр был потрясен.

Между ним и Настенькой произошло бурное объяснение. Что они там в запальчивости сказали друг другу, неизвестно, но факт остаётся фактом, молодые люди расстались.

Валентина Ивановна торжествовала!..

И так повторялось всякий раз, лишь только возникала опасность, что её доверчивый сын попадёт в хищные лапы очередной "соблазнительницы". Вот таким образом Пётр Троицкий дожил до тридцати четырёх и остался холостяком.

Потерпев жестокое фиаско на личном фронте и, уже в столь юном возрасте убедившись в женском коварстве, Пётр вскоре должен был пережить настоящую личную трагедию. Буквально вслед за "изменой" Настеньки он стал свидетелем гибели своего отца. На его глазах Петра Троицкого старшего живым закопали в землю. Это так потрясло юношу, что у него открылся туберкулёз, и только благодаря титаническим усилиям матери, которая вопреки всему вытащила его с того света, он остался жив. Это было страшное время. Веня Генкин "со товарищи" выгнали несчастную вдову с больным сыном из дома, где до этого пять поколений Троицких жили в мире и согласии, рожали детей и служили во славу Господа. Спасибо сердобольной прихожанке Фёкле Пуговицыной. Одинокая сердобольная старуха пустила к себе в дом Валентину Ивановну с сыном, не взяв за постой ни копейки.

На жизнь и на лечение Петра матушка зарабатывала тем, что обстирывала и обглаживала новую советскую элиту Боголюбова. Зарабатывала она сущую ерунду, но благодаря тому, что питалась одними сухарями с родниковой водой, ей удавалась выкраивать рубли и копейки, чтобы сын её ни в чём не знал недостатка.

Болезнь Петра, как это ни покажется странно, кроме негативной, имела и позитивную сторону: у него появилось много свободного времени для усиленных занятий. За два года он выучил немецкий и латынь. Впоследствии, во время войны, знание немецкого ему очень и очень пригодилось.

Хотя считалось, что Пётр был на фронте "от звонка до звонка", и боевые награды, вплоть до "Красного знамени", украшали его грудь, пороха он так и не понюхал, поскольку служил в Седьмом отделе, который специализировался на работе с войсками противника и с населением на оккупированных территориях. То есть всю войну писал листовки, призывавшие фрицев сдаваться, или выезжал с мощными громкоговорителями на передовую и агитировал уже не печатным словом, а напрямую. Но только случалось это исключительно в период затишья.

В других дисциплинах по полной гимназической программе консультировали его бывшие преподаватели, в дореволюционные времена прихожане храма Рождества Пресвятой Богородицы. Они свято чтили память своего покойного духовного отца и почитали долгом своим помочь его сыну. Так что к семнадцати годам Пётр получил прекрасное домашнее образование и поступил в ИФЛИ. Пришлось на время учёбы переехать в Москву. Пётр занимался как одержимый, с блеском сдал все экзамены, а его дипломная работа была отмечена в числе лучших за всю короткую историю института. На всё это ушло у него всего лишь три года. Ещё во время учёбы он по совету матери вступил в партию и, благодаря своим недюжинным способностям, вскоре выдвинулся в лидеры студенческой партийной организации. Потом Пётр Троицкий ещё полтора года проучился в академии Коминтерна, даже на три месяца съездил на стажировку в Германию, но, когда ему предложили престижную и перспективную работу в Москве, неожиданно для всех отказался от этого предложения и уехал в свой родной город на скромную должность руководителя пионерской организации в горкоме комсомола. Все однокашники Петра недоумевали: лучший студент выпуска сам отправил себя в добровольное изгнание в какой-то заштатный провинциальный городишко. Не знали они, что мудрая Валентна Ивановна и тут заранее всё просчитала. Ведь это по её совету Пётр отказался от блестящей карьеры. Когда через десять лет в самый разгул чисток и повальных арестов подавляющее большинство этих успешных молодых людей, искренне недоумевавших, почему их товарищ поступил так бездарно и глупо, отправились на Колыму, а то и вовсе исчезли с лица земли, вот тогда стало ясно, что руководил этой женщиной трезвый расчёт и всё тот же страх за своё ненаглядное дитятко.

А ведь права в результате оказалась!.. Всё наперёд просчитала!

Когда в тридцать восьмом арестовали Павла, все знакомые и друзья были уверены: и младшему брату не избежать упасти старшего, но шло время, а Пётр не только оставался на свободе, но и продолжал медленно, но неуклонно продвигаться по карьерной лестнице. Перед войной он был уже вторым секретарём Краснознаменского горкома партии.

Обо всём об этом Пётр рассказал старшему брату, пока тот ел заливного судака и пил чай с сыром «Рокфор».

– Ну, спасибо!.. Ублажил ты мою душеньку, – довольный, Павел отодвинул от себя пустую тарелку. – Шрапнель да горох – вот еда моя за последние годы. Теперь осторожно, потихонечку пытаюсь привыкнуть к нормальной человеческой пище. Хотя, признаюсь, в той диете, на которой я сидел, есть свой прок. Она закаляет организм.

– Чудак-человек! – Пётр стал убирать со стола. – Ты бы сразу сказал, что есть хочешь…

– Скажи, а как Зина у вас в доме оказалась? – осторожно спросил Павел.

– Ты ведь знаешь, после тюрьмы её отправили в ссылку…

– Нет, не знаю.

– А что Матюша в Бутырке родился, тоже не знаешь?

– Ничего я, Петруша, не знаю. Откуда?.. Кроме тебя, рассказать мне обо всём некому.

И пришлось Петру рассказать брату печальную историю мытарств Зинаиды и появления на свет несчастного Матвея.

– Бедняжка!.. – покачал головой Павел. – Сколько же ей из-за меня испытать довелось!..

Он живо представил себе, как его изнеженная, избалованная жена сутки напролёт сидит рядом со зловонной парашей, и ему самому чуть не стало дурно.

– В тридцать девятом матушка поехала в Москву, чтобы хоть что-нибудь разузнать о твоей судьбе. Но её футболили из кабинета в кабинет, и в результате вернулась она домой ни с чем. Я в те поры был уже хоть и небольшим, но начальником, и с помощью Саввы выяснил, что Зину сослали на север, в Архангельскую область. Мы с матушкой решили, если получится, забрать её и Матюшу к себе, написали ходатайство и, представь себе, получилось!.. Ей скостили срок, и она приехала к нам. Правда, и тут Савва нам очень помог. Без него мы вряд ли могли бы рассчитывать на успех.

– Спасибо вам… всем, что вы о них позаботились, – сказал Павел.

Потом он долго молчал: никак не мог решиться задать самый главный вопрос, А Пётр тоже не проявлял инициативы, словно надеялся, что этот вопрос так и не будет задан, хотя понимал: для того-то они и сидят на кухне, чтобы расставить все точки над "и".

– Скажи, – наконец-то решился Павел, – а как получилось, что ты и Зина… Одним словом… – он опять замялся.

Ох, уж эта интеллигентская стеснительность!.. Ох, уж эта показная деликатность!.. Вор забрался к тебе в карман, а ты, схватив его за руку, осторожно, чтобы не дай Бог, не обидеть его, ласково так… спрашиваешь: "Вы, наверное, ошиблись?.. Извините, но это мой карман…"

Павел разозлился на самого себя и спросил резко, почти грубо:

– Как вы поженились?!.. Когда?!..

– Нет!.. Павлик!.. Ты только не думай!.. Между нами всё было чисто!.. Я даже в мыслях не допускал… что Зиночка и я… Ты понимаешь?.. Я к ней относился, как к твоей жене!.. Я её мизинцем не тронул!.. И она тоже… Честное слово!.. Зиночка оставалась верна тебе!.. Она ждала тебя!.. Только тебя, а я был ей совершенно неинтересен… То есть нужен, но совсем в другом смысле… Надеюсь, ты понимаешь!.. И для мамы то же самое… Мы хотели помочь!.. Просто помочь!.. – он почти кричал.

Павел даже испугался:

– Что ты, Плюшка?!.. Не надо так!.. Я тебе верю, успокойся!..

Но Пётр и не думал успокаиваться:

– Нет!.. Ты должен понять!.. Когда началась война, я предложил Зиночке стать моей официальной женой. Не всамделишной, а… как бы понарошке!.. Забыл как это называется… но это не важно! Главное, мне хотелось, чтобы она обрела официальный статус! Согласись, ведь это намного лучше: быть женой советского офицера, нежели вдовой "врага народа"… Ведь так?!.. И мы расписались… Ага! Вспомнил!.. Фиктивно!.. Нет, расписались мы по-настоящему, но брак наш был фиктивный!.. То есть мы с ней… Совсем… Никогда… Ну, ты понимаешь… И вот я уехал на фронт, а Зина получила офицерские продуктовые карточки. И, может быть, эти карточки спасли жизнь ей и её сыну… Ты не представляешь, какое это было богатство в то время!.. Да! И, учти, я оформил карточки не только на неё, но и на ребёнка… Ведь я Матюшу тоже… прости меня… я его усыновил!.. Официально… Но не для того, чтобы… а потому что…

Он запутался, дрожащими руками принял стакан воды, который протянул ему брат, и стал пить жадно, со всхлипом, роняя капли на грудь. Павлу до боли в груди было жаль брата: он был такой безпомощный!.. Действительно, жалкий.

– Напрасно ты так… волнуешься, – сказал он, принимая от брата пустой стакан. – Во-первых, я всё понимаю, а во-вторых, я тебе, Пётр, безконечно благодарен!.. Если бы не ты…

– Какая ерунда!.. Ты думаешь, я не понимаю, что совершил подлость? – вдруг спокойно, безо всяких эмоций, спросил тот.

– О чём ты?.. – опешил Павел.

– Неважно… Проехали…

После такого эмоционального выплеска ему надо было немного отдышаться. Он встал и пару раз прошёлся по кухне от двери к столу, от стола к двери. И только потом продолжил, не присаживаясь уже ни на секунду, готовился сказать самое важное для них обоих.

– Всю войну мы писали друг другу… Я ни на чём не настаивал, но Зиночка… В каждом письме всё повторяла, что ждёт меня живым и невредимым. Вот… И после Победы, то есть в сорок шестом, когда я демобилизовался… Поверь, мы только после Победы стали мужем и женой… как полагается… по-настоящему. К тому же и я, и она… Мы оба были абсолютно уверены, что тебя уже… Ну, что ты… Одним словом…

– Что я умер, – помог брату Павел. – Ведь так?..

– Прости… брат…

– Тебе незачем извиняться. Я понимаю… Я всё понимаю…

– Спасибо тебе.

Павел отмахнулся:

– Не в этом дело, брат…

– Ну, не скажи, – возразил ему Пётр.

– Я, Плюшка, только одного понять не могу: зачем ты написал на меня донос?..

Пётр сначала замер на месте, потом медленно опустился на пол и застыл в очень неудобной позе, скрючившись, словно получил удар в поддых.

– Что ты сказал? – спросил он после продолжительного молчания.

– Понимаешь… – Павлу было безконечно жаль брата, но он сознавал: недоговорённостей между ними быть не должно. Именно сейчас здесь, на кухне, они должны сказать друг другу всё без утайки, чтобы потом уже никогда больше к этому не возвращаться. Поэтому Павел решил продолжить:

– Я прочитал его собственными глазами.

– Нет! – закричал Пётр.

– Да, Плюшка… Да!..

– Я ничего не подписывал!.. А донос был отпечатан на машинке.

– Ты забыл о том экземпляре, что остался у Семивёрстова. Ты написал его сам. Я ведь знаю твой почерк. То, как ты пишешь заглавное "Д", я больше ни у кого не встречал.

Пётр промычал что-то нечленораздельное и решительно замотал головой.

– Тимофей отдал мне твой донос на память, можешь убедиться, – и Павел протянул брату сложенный пополам лист бумаги.

Пётр стал отталкивать его руку.

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. – казалось, он вот-вот потеряет сознание.

– Бедняга!.. Ты думал, об этом никто не узнает?..

– Да… я думал… – он сидел на полу и плакал. Как маленький. Не пытаясь сдержаться, не стыдясь своих слёз, не боясь показаться смешным, нелепым… И, глядя на него, Павел подумал – вот оно, реальное воплощение мимолётности людской славы! Всего пару часов назад Пётр был на её вершине, а сейчас?.. Низвержен, унижен, уничтожен, убит.

– Петя, успокойся… Нельзя так распускаться… Ну, я прошу тебя…

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. – продолжал мотать головой Пётр. – Я не верю… Нет!.. Этого не может быть!.. Нет!.. Я не верю!..

– Ну., встань хотя бы с пола, – Павел подхватил брата под-мышки, – вдруг кто войдёт!..

– Плевать!..

Пётр не сопротивлялся, но его ватное, безвольное тело стало каким-то очень тяжёлым. С большим трудом Павел усадил его на стул, сам пододвинул табуретку, сел рядом, обнял брата за плечи и прижал к себе:

– Плюшка, пойми… Я тебя ни в чём не обвиняю… Поверь, я вовсе не хочу тебя унизить, укорить… Я просто пытаюсь понять и… не могу… Объясни, для чего… зачем тебе понадобился этот донос?..

Пётр уткнулся в плечо брата и, продолжая хлюпать мокрым носом, тихо проговорил:

– Меня заставили…

– Кто мог тебя заставить?.. Кто?!..

– Они…

– Не верю…

Пётр поднял голову и зарёванными глазами устремил на брата до смерти перепуганный взгляд.

– Но почему?.. Почему ты не веришь мне?.. – в голосе его слышалась боль, мольба о пощаде. Отчаянье!..

Павел еле сдерживался, он сам готов был зареветь на пару с братом.

– Пойми, родной мой, написать так… вдохновенно… из-под палки нельзя. Это же не донос!.. Как бы это получше сказать?.. Поэма… стихи в прозе… А давай сожжём его, чтобы ничто больше не напоминало об этом!.. Ни тебе, ни мне!.. Нам надо забыть!.. Забыть навсегда!.. – старший брат скомкал листок в кулаке, бросил в раковину и, взяв с плиты коробок спичек, поджёг. Бумага вспыхнула сразу и очень ярко, на короткое время осветив зарёванное лицо младшего брата.

– Не могу!.. – прошептал Пётр.

– Что ты не можешь?..

– Не могу забыть!.. И никогда не смогу!.. Нет, днём ещё ничего… Днём дела, заботы… Они заслоняют собой, отвлекают… Но вот приходит ночь… Ты не представляешь, Павел… Двадцать лет!.. Каждую ночь!.. Каждую!.. Проснусь в поту… Может, приснилось мне?.. Нет!.. Не приснилось!.. И снова – ад!.. Он мне жить не даёт!.. Он измучил меня!.. Изуродовал душу!.. Сердце моё иссушил!.. Брат!.. Спаси меня!.. Христом Богом молю!.. И прости!.. Прости!.. Если сможешь…

"Мама!.. Где ты?!.. Мама!.. – со второго этажа послышался встревоженный голос Матюши. В белой ночной сорочке почти до пят он бродил по дому, искал мать. – Мне очень страшно!.. Мама!.. Ты где?!.."

– Ну-ну… Успокойся, Плюшка!.. Слышишь, Матвей проснулся!.. Не кричи так!.. – Павел опять прижал брата к себе и заговорил шёпотом. – Мы уничтожили эту гадость. Вот увидишь, теперь он не станет мучить тебя. Главное, душу свою облегчить. Представляю, каково это: таскать на себе такой грех!.. Сегодня спокойно уснёшь… Обещаю… Вот только… Чтобы совсем освободиться, признайся всё-таки… Кто заставил тебя написать этот донос?

Пётр оттолкнул брата. Вскочил. Бросился к двери. Остановился. Резко обернулся и медленно двинулся назад.

– Павел прости меня!.. Я один во всём виноват!.. Один!.. Больше никто!.. Прости, если можешь!..

Он упал перед Павлом на колени, прижался лицом к его башмакам и зашептал несвязно, болезненно, запинаясь на каждом слове, как в бреду:

– Думай, что хочешь!.. Меня заставили!., не веришь?!.. Зря!.. Ведь я – твой брат!.. Надо верить людям!.. А брату тем более!.. Я не мог отказаться!.. Не мог!..

Павел отшатнулся от упавшего перед ним Петра. Стал пятиться назад.

– Что ты, Петя?!.. Что ты?!..

Пётр на коленях пополз за ним.

– Ты не знаешь всего!.. О, если бы!.. Но я не могу открыть тебе!.. Пожалуйста, не заставляй!.. Это правда!.. Нет!.. Не слушай меня!.. Забудь!.. Я ничего не говорил!.. Брат!.. Я с ума схожу!.. Пощади!..

Цепляясь дрожащими руками за брюки Павла, он ползал за ним по всей кухне, пытаясь поцеловать его башмаки. А Павел безпомощно отбивался от него, пытаясь освободиться от его дрожащих рук.

– Павлуша!.. Братик!.. Родной мой!..

– Пётр Петрович!.. Нехорошо это!.. Встаньте!.. – неожиданно раздался голос Саввы. Братья не заметили, как и когда он вошёл на кухню. – Новый костюм испортите…

Пётр вскочил на ноги. Гримаса бешенства исказила его лицо.

– Кто позволил тебе входить без стука?!.. Я тебя спрашиваю: кто?!.. Вон отсюда!.. Сию же минуту!.. Вон!..

На лице Саввы ни один мускул не дрогнул.

– Я уйду, – спокойно сказал он. – Только матушка вас к себе требует. Что-то ей опять дурно сделалось.

На втором этаже опять послышался голос Матюши: "Где мама?.. Я боюсь!.." "Куда ты?.. Куда, дурачок?" – Капитолина ласково попытался его остановить. "Капа!.. Спаси меня!.. Там внизу дурак злой сидит!.. Я его боюсь!.." "Не бойся, иди ко мне… Я тебе песенку спою…"

Пётр взял себя в руки, поправил сбившийся на сторону галстук, застегнул пуговицу на воротнике рубашки. Удивительно, как быстро он мог переходить из одного состояния в другое. Сначала это был раздавленный слизняк, потом – разъярённый бык, теперь же на глазах Павла превратился в строгого, элегантного джентльмена. Ему бы канотье на голову, тросточку в руки и спокойно можно отправляться на Даунинг-стрит. Пригладив растрепавшиеся волосы, он почти официально обратился к брату:

– Об одном прошу: Зине ни полслова. Она ничего не знает.

Павел кивнул:

– Не волнуйся. Иди к матери.

Пётр стремительно вышел.

– Так это значит вы? – Савва с нескрываемым любопытством разглядывал Павла Петровича. Тот искренне удивился.

– Что значит: "вы"?..

– У нас перед войной байки ходили про одного чмурика… Сам Семивёрстов не мог его раскрутить, а у Тимофея Васильевича и глухонемые на втором допросе петь начинали. Стало быть, чмурик тот – вы!.. – и он протянул Павлу Петровичу свою ладонь. – Позвольте руку пожать. Уважаю…

Рукопожатие их было коротким, но крепким. Мужским.

– Скажите, Савватий, а вы про донос брата знали?

Савва коротко хохотнул:

– О!.. Я много чего знал, а теперь позабыл… Как говорится: "Много будешь знать, скоро состаришься!" А ежели очень много, то и в расцвете сил сковырнуться можно. Верно говорю?..

Павел Петрович согласно кивнул.

– Да-а!.. Сильный вы человек! – Савва был искренне восхищён. – Но на войне, как на войне: чем сильней противник, тем слаще победа!.. Семивёрстова вы на обе лопатки положили – после общения с вами он, говорили, на две недели в мёртвую запил!.. Со мной так не выйдет!.. Не советую так со мной!.. Я за Петра Петровича…

Он не успел договорить, на кухню быстро вошла Зинаида.

– Савва!.. Немедленно за доктором!.. Адрес Романа Моисеевича знаете?..

– Почему нет?..

– Я ему позвонила, он вас ждёт!.. Пожалуйста, побыстрее!..

– Лечу, – спокойно ответил тот и, выходя из кухни, обернулся к Троицкому. – А вам лучше уехать отсюда и больше не появляться в этом доме никогда!.. Ей Богу, лучше!.. Я понятно выражаюсь?..

– Вполне…

Савва ушёл и Павел с Зиночкой остались наедине.

Долгие девятнадцать лет он ждал, мечтал, запрещал себе думать об этом, пытался забыть, но всё же надеялся, что его встреча с женой и сыном обязательно состоится. И вот тогда начнётся новая, необыкновенная, светлая и прекрасная жизнь. А иначе, зачем жить? Чтобы просто отметиться, мол, такой-то "с" и "до" пребывал на этой земле? Как любят писать наши сограждане на памятниках истории и архитектуры: "Здесь был ЯГ И вот этот момент наступил. Но почему-то новая прекрасная жизнь не наступала. Более того, как это ни покажется странным, но ни он, ни его родные особой радости по поводу долгожданной встречи, похоже, не испытывали. Была одна страшная неловкость. Словно встретились люди, в чём-то виноватые друг перед другом, но стыдящиеся признаться в этом. И обморок Зинаиды говорил о том же.

Они ведь даже так и не поздоровались друг с другом. Забыли.

Ну, вот и сучилось, наконец, то, о чём Павел последние четыре месяца… Нет, не мечтал, в его возрасте это было, бы по меньшей мере, странно, но думал каждый день, к чему так тщательно готовился: представлял, как это должно произойти, что он должен будет сказать в первую очередь, о чём спросить. Правда, он не предполагал, что произойдёт это поздней ночью на кухне среди сковородок и кастрюль, но, в сущности, какая разница где и когда? Главное – это произошло.

Она стояла перед ним, всё такая же стройная, миниатюрная, как тогда, перед расставанием в Большом театре, словно не было за её плечами девятнадцати лет разлуки, Бутырки, мучительных родов прямо в камере, параши, ссылки, болезни сына… Словом, всего того, что довелось пережить этой хрупкой избалованной женщине в её неполные сорок лет. И сердце его болезненно сжалось: стало жаль их обоих и той не прожитой ими жизни, которая могла быть такой прекрасной, но которая канула в Лету и стала для них длинной мучительной цепью сплошных разочарований.

Она тоже смотрела на него, пытаясь отыскать прежние знакомые черты, и не находила. Ничего не осталось в нём от того подтянутого, бравого офицера, что пленил её нежное сердце двадцать лет назад. Похудевший, постаревший, весь какой-то осунувшийся, он стоял перед ней, безвольно уронив вдоль тела длинные руки-плети, и только глаза его изредка вспыхивали, выдавая тлеющий где-то в глубине души огонь. И ещё… Во всём его облике словно застыла боль. Он свыкся с ней, как привыкает, например, инвалид к тому, что у него нет ноги, но она, эта боль, навсегда запечатлелась в скорбных складках его лица, в высокой нескладной фигуре, но более всего сквозила во взгляде серых измученных глаз. Ей стало так жаль этого по-прежнему близкого, дорогого ей человека, что она до боли закусила нижнюю губу, чтобы не разреветься.

– Что?.. Сильно постарел? – спросил он.

– Мгу… – кивком головы ответила она.

– А ты всё такая же…

– Какая?..

– Очаровательная, – он выговорил это слово почти по буквам, восхищённо покачивая головой.

– Это только так кажется, – слега поморщившись, ответила она.

Говорить им было не о чем. Они оба это ощущали, но страшились признаться в этом даже самим себе, поэтому изо всех сил делали вид, будто у них-то всё в порядке. За столь долгий срок их разлуки всё так поменялось и вокруг, и в них самих, что попытаться вернуть на прежнее место порушенное, было уже невозможно. Прежние связи оборвались, остались только воспоминания. И Павел горько сожалел о том, что всё так нелепо сложилось, и его приезд только усложнил жизнь всем, ему в том числе, и не принёс ожидаемой радости ни его близким, ни ему самому. "Никогда не возвращайтесь на пепелище!.." Павел не помнил, кто сказал это первым, но сейчас реально оценил правоту этих слов. Даже после капитального ремонта сгоревший дом невозможно восстановить в точности таким, каким он был прежде. Что же тогда сказать о хрупких человеческих отношениях? Это всё равно, что склеить разбитую вдребезги хрустальную вазу столярным клеем.

– Ты осуждаешь меня? – спросила Зинаида осторожно, и по тому, как она вся внутренне подобралась, было заметно, что ждала услышать в ответ суровую отповедь.

– Как ты могла такое подумать?!.. – Павел даже рассердился немного. – Какое я имею право тебя осуждать?!.. Да никогда!..

– Не спеши, – остановила его Зинаида. – Я не договорила. Я не хочу, чтобы ты обо мне плохо думал… Чтобы презирал меня!.. Очень прошу, не думай обо мне плохо. Я ведь не такая… У меня была только одна цель – спасти Матвея!.. Всё остальное не имело никакого значения!.. Поэтому, когда появился Пётр, я схватилась за него как за соломинку. Любая любящая мать поступила бы в моей ситуации точно так же. Любила ли я его?.. Думаю, нет… Чувство пришло гораздо позже. И, знаешь, это не любовь была… Благодарность?.. Да… Может, привязанность… Но не любовь. Не знаю… У нас с тобой всё совсем по-другому было. Я никогда не испытывала к Петру острого желания. С ним я забыла, что такое страсть. Чувства стали спокойными, тихими… И я благодарна ему за то, что он ни к чему не понуждал меня. Не требовал от меня большего, чем я могла дать. Понимаешь?..

– Понимаю, – ответил Павел. – И вот, что скажу, пойми и ты, я тебе только благодарен… Только благодарен и больше ничего!..

– Спасибо, – она готова была заплакать, но пересилила себя, сдержалась. – Я знала: ты обязательно поймёшь!..

Павел с горечью улыбнулся. Вздохнул.

– К тому же ты была уверена, что я… что меня уже нет в живых. Ведь так?.

– Так… Прости…

– Да что ты всё извиняешься?!.. Я ведь на самом деле исчез… На целых девятнадцать лет выпал из жизни!.. Тут не только в мою кончину поверить можно, но и попросту забыть, что когда-то ходил по этой земле некто Паша Троицкий!.. Так что не терзай свою душу и пойми: ты во всём права…

– Не-ет!.. Я-то знаю, что это не так, а себя обмануть невозможно.

– Я вообще не представляю, как ты сумела выжить в тюрьме, родить ребёнка и сохранить ему жизнь! Прости, но для меня ты настоящая мать-героиня!.. Честное слово!..

Зинаида усмехнулась:

– Ну… Ты скажешь тоже!..

– Я ведь знаю, что такое наши родные советские тюрьмы. И каково попасть туда рафинированной, избалованной девочке!.. Люди, и погрубее, и поопытнее тебя, гибли, а ты… – у Павла не хватило слов.

– Что я?.. – ей была приятна его реакция.

– Ты… Наверное, ты, словно тоненькая тростиночка!.. – нашёлся он.

– Какая тростиночка?.. – засмеялась она.

– Не смейся!.. Бывает же так: ураган столетние дубы из земли с корнем выворачивает, а тростиночка гнётся и… не ломается! Так и ты.

И опять они надолго замолчали.

Из водопроводного крана монотонно капала вода, настенные ходики тикали как-то слишком настырно, безцеремонно отщёлкивали секунду за секундой.

– Совсем забыл! – Павел взял свой портфель, раскрыл его. – У меня для тебя сюрприз!..

И он достал из портфеля шкатулку. Ту самую, что нашёл в тайнике на своей бывшей квартире, в доме у Чистых прудов.

– Боже мой!.. Откуда она у тебя?!.. – обрадовалась Зинаида. – Гэпэушники пришли к нам с обыском… Они что-то в нашей спальне очень долго искали. И, пока капитан рылся в комоде, а лейтенант в тумбочке, я прошмыгнула в твой кабинет и спрятала шкатулку в наш тайник. Все твои записи, дневники я сразу же после твоего ареста сожгла. Задолго до этого обыска, а шкатулка… Она же нам навредить не могла, вот и решилась оставить… Ты знаешь, что там?..

– Откуда?.. Она же с секретом, а где он и как открывается, я никогда не знал.

– Смотри, всё очень просто, – Зинаида нажала на камушек, что украшал крышку шкатулки и повернула по часовой стрелке фигурку японца на передней стенке так, что тот сел на… на что все люди обычно садятся; заиграла японская мелодия, и шкатулка… открылась.

– Тут все мамины "цацки". Она всё это богатство "цацками" называла, хотя из настоящих драгоценностей тут только вот это кольцо с бриллиантом и рубиновые серьги… Правда, красивые?.. Всё остальное так… безделушки, но мне они ничуть не меньше дороги… Всё-таки память о маме.

Павел с грустью наблюдал за тем, как она разбирает разноцветные побрякушки.

– Я их на всякий случай спрятала. Думала, если арестуют, всё равно отберут, а так, может быть, сохранить удастся. Хотя и понимала – глупо. Для кого шкатулку хранить и зачем?.. Но видишь, в результате права оказалась. Как она у тебя оказалась?.. Где ты её нашёл?

– Там же, где ты её оставила. На Чистых Прудах.

– Ты был у нас дома?!..

– Был. В нашей квартире живёт теперь некто Виктор Николаевич со своей женой Элькой, то есть Элеонорой… Отчество, прости, из головы вылетело… Мебель у них почти вся та же, наша, и на тех же местах стоит, куда мы её поставили. И шкатулка все девятнадцать лет в нашем тайничке простояла… Видно, дожидалась, когда хозяин заберёт.

– Фантастика!.. – Зиночка не могла поверить своим глазам. – Вернулась!.. – она ласково погладила её лаковую поверхность. – А я, глупая, с тобой навсегда простилась!.. Подожди! – она оставила мамины побрякушки и испуганно посмотрела на Павла. – А как ты на Чистых Прудах оказался?

Павел вздохнул:

– Я же не знал, что ты в Краснознаменске… У мамы… Потому и кинулся искать по старым адресам… Сначала к твоей Тине в Хомутовский тупик, но – увы! – на месте её деревянного особнячка кирпичная пятиэтажка стоит. И у Николаши Москалёва в Сокольниках был. Ничего путного о твоей судьбе он мне тоже сказать не смог. И пришла мне в голову шальная мысль: а вдруг на Чистых Прудах что-то выяснить удастся, вот я и позвонил на авось в нашу сорок восьмую квартиру.

– И они пустили тебя?.. Совершенно незнакомого человека?!..

– Что значит "пустили"?.. Хозяин даже выпить предлагал!.. "Северное сияние"!.. Знаешь такой напиток?.. И я не знал, потому, дурак, отказался.

– И ты можешь ещё шутить?!.. – то ли укорила его, то ли восхитилась им Зинаида.

– Прости, но ничего другого мне не остаётся, – и тут же спохватился, увидев, как жена… его бывшая "жена", нахмурилась. – Опять пошутил и опять неудачно! Не сердись!.. А если серьёзно, у меня к тебе одна просьба есть.

– Говори какая, я всё для тебя сделаю.

– Помоги Петру. Не оставляй его сейчас одного. Ему сейчас очень… очень плохо, поверь.

Зинаида удивлённо вскинула тонкие брови и пристально посмотрела на Павла.

– Почему плохо?.. Что случилось?..

Он промолчал.

– Все эти годы от меня скрывали какую-то очень страшную правду. Я это чувствовала… Нет, знала!.. Ведь спрятать всё, до конца, невозможно. Но боялась спросить, а они не хотели мне говорить. Я права?..

Павел пожал плечами.

– Если Пётр захочет, он сам расскажет тебе.

– Я, кажется, знаю, о чём ты!.. – и вдруг замотала головой, как от зубной боли. – Господи!.. Вся жизнь вдребезги!.. Почему?..

Павел нахмурился.

– Зина!.. Перестань мучить себя!.. Не терзай душу!.. Ведь грех это…

– Конечно, конечно!.. Я не буду. Прости.

– У тебя остались наши фотографии?

Зинаида покачала головой.

– Ни одной… Я только сейчас об этом подумала и поняла: мы с тобой потеряли своё прошлое. Это ужасно!..

– Почему?.. – Павел был категорически не согласен. – Нет фотографий, значит, не надо умиляться, и сожалеть тоже не о чем. Зиночка милая, в нашем с тобой положении, может, оно и к лучшему. А прошлое, оно с нами!.. Некуда ему от нас деться, надо только спрятать его в памяти, и всё.

– Мама!.. Ты куда пропала?!.. – раздался в глубине дома голос Матюши. – Я не могу без тебя!.. Мне страшно!..

– Я здесь!.. На кухне!.. – крикнула Зинаида. – Иди сюда!.. – потом обернулась к Павлу. – Я хоть тебя с сыном, как следует, познакомлю.

В длинной ночной сорочке до пят, как привидение, в проеме двери возникла тоненькая фигурка Матюши.

– Почему ты ушла от меня?.. Я не могу заснуть. Мне очень страшно…

– Ну, что ты, мой миленький? – она обняла сына. – Я здесь… Я с тобой… Ты ничего не бойся!.. – и стала целовать его куда попало: в голову, в плечо, в пылающие щёки. Мальчик прижался к ней крепко-крепко. Зинаида с гордостью посмотрела на Павла. – Видишь, какой у нас сын?..

– Вы не прогнали его? – спросил Матюша, не разжимая своих объятий.

– Кого, мальчик мой?..

– Вот его, – и он кивнул в сторону Павла.

– Не надо никого прогонять. Дядя Павел… То есть Павел Петрович… – она никак не могла сообразить, как представить сыну его отца. Дядя Павел, то бишь Павел Петрович, поспешил ей на помощь.

– Мы с тобой родственники, Матюша. Я – родной брат твоего папы.

Зинаида страшно обрадовалась:

– Ну, конечно!.. Дядя Павел – твой дядя!.. Понимаешь?.. Как дядя Лёша для твоего папы.

– Я знаю, что он дядя! – оборвал её сын. – Я не маленький!.. Но он – очень плохой дядя… Злой…

Потом обернулся к отцу и спросил резко с плохо скрываемой злостью.

– Зачем ты к нам пришёл?.. Зачем?!.. Ты хочешь всем нам сделать больно?..

Павлу Петровичу стало не по себе.

– Не волнуйся, Матюша, я скоро уеду. Ты иди, ложись спать, утром проснёшься, а меня уже нет.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Дай честное пионерское!..

– Честное пионерское.

– Нет!.. Не так!.. Под салютом.

Павел Петрович поднял руку, отдал салют и повторил:

– Честное пионерское!..

Матюша был удовлетворён, но взглянул на отца недоверчиво и на всякий случай предупредил:

– Я знаю, меня легко обмануть…

Зиночка решила, что пора ей вмешаться:

– Дядя Павел никогда никого не обманывал!.. Правда ведь, дядя Павел?.. Вы скажите ему.

"Дядя Павел" кивнул головой.

– Напрасно я это сделал.

Зинаида встревожилась:

– О чём ты?..

– Зря "воскрес"!.. Всем всё испортил!.. Ну, ну, не сердись, Зиночка!.. Я опять пошутил!.. Всё время шучу и, как всегда, неудачно. Я – неудачливый шутник!

Но она уже успела обидеться:

– Ну и шуточки у тебя!..

Хлопнула входная дверь. В прихожей раздались приглушённые голоса, и на кухню быстро вошла Капитолина.

– Савва Романа Моисеевича привёз! – сообщила она.

– Капа уложи Матюшу, – распорядилась Зинаида. – А я пойду, встречу.

– Нет!.. – почти закричал парнишка. – Я с тобой!.. Я только с тобой!.. А то не отпущу! – и он уже приготовился закатить истерику.

– Ну, хорошо… Хорошо! – согласилась мать. – Идём, наказание моё!..

– Спасибо, тебе, Капитолина, – сказал Павел Петрович, когда они вышли из кухни.

– Ой!.. Да за что же это? – удивилась девушка.

– За то, что хороший урок мне преподала. На всю жизнь запомню.

– Какой ещё урок? – не поняла она.

Павел Петрович усмехнулся.

– Я-то всё думал про себя, несчастнее меня человека нету, а, как рассказ твой услышал, понял – у каждого из нас своё горе, и мерить у кого оно больше, у кого меньше, занятие дурацкое. Так что был я, Капитолина, дурак дураком, но, благодаря тебе, поумнел маленько.

– И что вы такое говорите?! – вспыхнула девчушка: щёки её стали пунцовыми, и даже мочки ушей покраснели. – Если вы дурак, то кто тогда умный?.. Я с вами совершенно не согласная, хотя понимаю: это вы всё так, для красного словца сказали, а на самом деле про себя глупости такие не думаете. Вот скажите мне, какой дурак себя дураком считать станет?.. Всерьёз?!.. Не найдёте такого!.. А я вам честно, как на духу, скажу: первый раз такого человека, как вы встречаю. Живу я здесь, как рыбка в аквариуме – от стенки до стенки плаваю, – и неведомо мне, что мир-то за стеклом огромный, и столько интересных людей вокруг проживает!.. Вот вы, к примеру. Могла я подумать, что тараканы тоже с мозгами и даже в цирке выступать могут?.. Да ни в жисть!.. А представить, что человек один под землёй столько лет прожить может и не сбрендить?!.. Это какие же силы надо иметь?!.. Какой дух?!.. Нам всё молодогвардейцев да Зою Космодемьянскую в пример выставляют, а для меня единственный настоящий герой – вы!.. Если по правде… Вот так…

Павел Петрович смутился. Он вообще терпеть не мог громких слов, а уж таких эпитетов в свой адрес, какие только что от этой девчушки услышал, тем более. Но она говорила так искренне с такой убеждённостью, что всякое возражение с его стороны прозвучало бы как неуместное кокетство. И потому он посчитал: самое верное в этой ситуации – не обратить на все эти восторги никакого внимания и заговорил о другом:

– Капитолина, скажи мне, только честно, когда тебе лучше было? Когда ты ничего не помнила? Или сейчас, когда и про себя, и про близких своих всё знаешь и даже того, кто над тобой надругался, а мать и братика убил, завтра повидать сможешь?.. Если захочешь, конечно… Каково этакий тяжкий груз на себе таскать?!.. Ведь воспоминания о бывшем тогда, шесть лет назад в лесу, тебя до конца жизни не отпустят. Боль поутихнет маленько, но самое страшное всё равно при тебе останется. Не боишься?..

Капитолина покачала головой.

– He-а!.. Всё едино… По мне, лучше самую горькую правду про себя знать, чем расти, как цветок, без роду, без племени. Вы давеча сами сказали… Как это?.. Человек без страданий – не человек. Чем разным пустякам без ума радоваться, я лучше над моими усопшими слезами изойду. От этого им, родненьким, на том свете легче станет, и Господь помилует их. Ведь, кроме меня, помянуть их некому.

– Хороший ты человечек, Капа! – невольно вырвалось у Павла Петровича, но он тут же спохватился. – Это ничего, что я на "ты"?.. И так фамильярно – "Капа"?

– Об чём вы говорите?! – улыбнулась девчушка. – Я вам, Павел Петрович, во внучки гожусь.

– А в дочки?

– В какие такие дочки? – удивилась Капитолина.

– В самые обыкновенные. Например, ты бы хотела стать моей дочкой? – спросил, и сам удивился, как эти слова из уст его вырвались? До этой минуты у него и в самых потаённых мыслях ничего подобного не было.

– Нельзя так шутить, Павел Петрович, – девушка нахмурила брови.

– А я нисколько не шучу, – ответил Павел Петрович.

– Всё равно… Не надо, – строго сказала она. Предположить, что этот пожилой красивый человек, да к тому же ещё и генерал, говорит с ней серьёзно, она никак не могла.

– Почему же не надо?.. По-моему, это так естественно: я хочу, чтобы у меня была семья. Нормальная, человеческая. И это не каприз, не прихоть старого маразматика, поверь. Я хочу, чтобы у меня была дочь.

Да что же это такое?!.. Капитолина так испугалась!.. Она не знала, что говорить?.. Как вести себя?.. И вообще… Сразу отказать – неудобно. Согласиться – тем более. Кто поможет?.. Кто подскажет, как ей на всё это реагировать?!..

– Но у вас уже есть сын! – нашлась она и страшно обрадовалась.

– Только что, буквально три минуты тому назад, мать моего сына объяснила ему, что я – брат его папы, то есть дядя, – он невесело усмехнулся: – Дядя Павел. И велено мне покинуть этот дом завтра… вернее, уже сегодня утром. Так что, нет у меня сына, Капочка. Нет… Как мы в детстве говорили?.. "Был да сплыл!"…

Она так и знала!.. На всё у этого человека есть ответ!.. Он – такой хитрован!.. Конечно, всё заранее рассчитал, всё продумал, но ей-то каково?!.. Хотя… Если совсем честно, ей жутко хотелось согласиться, потому что… потому… Да потому что Павел Петрович ей ужасно нравился, она жалела его, она восхищалась им!.. Да мало ли ещё почему?!.. Но чтобы вот так… сразу… и в дочки?.. Нет, это было бы слишком!..

– Но вы меня совершенно не знаете!.. – она решила продолжить сопротивление, а он никак не сдавался.

– Ничего, узнаю.

Ах, так?!.. И Капа тоже решила стоять до конца.

– Вы знаете, какой я человек?.. Не знаете… Я капризная… Это раз!.. Подарки люблю!.. Это два!.. Ещё… Самое главное забыла!.. Я глупая… и совсем, ну, то есть, ни капельки не образованная… У меня же только неполных пять классов!.. Вам за такую дочь стыдно будет!..

И тут она увидела, что Павел Петрович смотрит на неё и улыбается. Этого ещё не хватало!.. Значит он не принимает её всерьёз?.. Думает, небось, что с глупой, несмышлёной девчонки возьмёшь?!.. Ну, погоди!.. Я тебе сейчас такое скажу… Такое!.. Сразу вся охота брать мня в дочки пропадёт!..

– Так… И ещё!.. Я вам самого главного не сказала!.. Я жутко ленивая!.. Да-да!.. Не смейтесь!.. Я люблю долго спать!.. Если меня не разбудить, могу до полудня в постели валяться!.. Вот вам!..

На этом список её недостатков, похоже, был исчерпан.

– Сядь, пожалуйста, – попросил Павел Петрович. – И давай серьёзно поговорим.

– Давайте, – согласилась девушка.

Они сели по разные стороны кухонного стола.

– Судьбы наши с тобой чрезвычайно похожи, согласись, – начал Павел Петрович. – У тебя нет семьи, у меня тоже. Оба мы с тобой одиноки, потому и ищем: к кому бы прислониться можно было. А люди со схожими судьбами всегда дружка дружку поймут. Что скажешь?..

– Имейте в виду, я сейчас зареву, – предупредила Капитолина.

Однако зареветь она не успела: в кухню вошёл мрачный, встревоженный Богомолов.

– Что мать? – спросил Павел.

– Я, конечно, не врач, но, похоже, глаза её уже… туда смотрят, – ответил Алексей Иванович и, заметив движение племянника в сторону спальни матери, предупредил: – Не ходи туда. Она велела, чтобы тебя там не было.

– Да, глупо я сделал, что приехал сюда, – согласился Павел. – Но кто знал?!..

Богомолов понимал утешать, успокаивать смысла не имеет, поэтому философски изрёк:

– Что сделано, то сделано… Чего сейчас сокрушаться и сожалеть?..

– Я ведь как думал?.. Сколько можно в душе прежние обиды хранить? Когда-нибудь должен наступить этому предел?.. Потому и решился приехать, прощение у матери вымолить, но… Нет, оказывается. Не может она меня простить… Не может…

– Ничего… Ничего… перемелется, мука будет… – опять ни к селу ни к городу пустил Алексей Иванович афоризмом, но по тому, как вздыхал, как теребил свою бороду, заметно было, хочет ещё что-то сказать, да не решается.

– Я тебя, Капитолина, не тороплю, – продолжил Павел Петрович прерванный разговор. – Ты подумай хорошенько, всё взвесь и уж тогда решай… Об одном прошу: не руби с плеча и не чувствуй себя ни в чём передо мной обязанной. Положись на волю Божию. Как Он распорядится, так тому и быть. В сложных ситуациях это самый верный способ, поверь…

Алексей Иванович глубоко и сокрушённо вздохнул:

– Простите, я ваш разговор прервал, но матушка твоя, Павел, с поручением меня к тебе отправила.

– С каким поручением?..

– Просит, чтобы завтра ты уехал из города и больше в Краснознаменске не появлялся.

– Как же так?! – вырвалось у Капитолины. – Она же мать Павлу Петровичу!.. Мать!..

Павел Петрович остановил её.

– Ты забываешь, душа моя, что Валентина Ивановна мать не только мне, но и Петру Петровичу тоже. А для него лучше, если меня здесь не будет. Значит, она права.

На кухню вернулась Зинаида.

– Что сказал доктор? – спросил Павел.

– Чтобы мы готовились к самому худшему!.. – срывающимся голосом ответила она. Её била мелкая дрожь, и, чтобы унять её, она закуталась в свой пуховый платок по самое горло.

– Капа, я Матюшу у бабушки оставила, попробуй, уговори его лечь спать. Меня он совсем не слушает, – и, когда Капитолина поспешно вышла за дверь, дала волю своим чувствам. – Как это страшно, когда не можешь помочь!.. Видишь, человек умирает, а ты ничего, то есть совершенно ничего не можешь сделать!..

Павел отвёл Алексея Ивановича в сторону.

– Дядя Лёша, передай матери, чтобы не безпокоилась. Как только ей станет лучше… Да нет, в любом случае, уеду. Я про себя это давеча решил… Главное, чтобы она… – он не договорил, не смог. – Честное слово, первым поездом отправлюсь восвояси.

На кухню вошёл Савва. Обычно решительный и свободный, он сейчас почему-то чувствовал себя не в своей тарелке, явно был смущён, робок.

– Алексей Иванович, ваш совет позарез нужен.

– Что такое?..

– Хозяйка требует, чтобы я ей попа срочно привёз…

– Священника, – поправил Богомолов.

– Ну, да один хрен!.. Пусть будет священника… А как я его привезу, когда ночь на дворе?.. И вообще… Я с попами… то бишь со священниками никогда никаких дел не имел…

– Где у вас ближайшая церковь? – спросил Алексей Иванович.

– Так у нас на весь город всего одна. А все остальные мы ещё до войны порушили.

– Едем! – решительно потребовал Богомолов.

– Так ведь ночь! – попробовал остановить его Савва.

– Священники – те же врачи. Для них, что день, что ночь – всё едино. Поехали!..

И он стремительно вышел из кухни. Савва за ним.

– Ну, почему у нас так холодно?!.. – дрожь, которая била Зинаиду перешла в самый настоящий озноб и с каждой минутой становилась всё заметнее и сильнее. – Никак не могу согреться!

Павел набросил ей на плечи поверх пухового платка свой пиджак.

– Это нервы… Успокойся, Зиночка… Это я во всём виноват… Зачем приехал?.. Никогда себе этого не прощу!..

– Нет!.. Ты не в чём не виноват! – горячо зашептала Зиночка, крепкокрепко сжав его пальцы. – Это я виновата!.. Я соврала тебе, будто мой отец погиб на Гражданской. Мне было пять лет, когда мама ушла от него… Сбежала с каким-то художником… Он рисовал её портрет, и во время сеансов они влюбилась друг в друга… Голову совсем потеряли… Я хоть и маленькая была, а всё помню… По вечерам папа запирался в кабинете, смотрел на этот портрет и плакал… Я в замочную скважину подглядывала… А однажды… я уже в кроватке лежала, раздался выстрел… Потом ещё один… Я в кабинет прибежала, смотрю: папа на полу в луже крови лежит… А на портрете, там, где у мамы сердце, маленькая дырочка… от пули… Это он себя и её убил. А Татьяна Евгеньевна не мама мне вовсе. Она самой близкой маминой подругой была и взяла меня к себе из жалости… Своих детей у неё никогда не было… Так вот, она мне уже потом, когда я совсем взрослой стала, рассказала, что мама погибла в тот же вечер, что и отец. Какой-то уголовник во дворе её подстрелил, когда она домой из театра возвращалась, хотел рубиновые серьги… те, что я тебе давеча показала, снять, но тут дворник вышел, и убийца скрылся!.. Так вот, Татьяна Евгеньевна говорила мне: "Зиночка, будь осторожна!.. Над вашей семьёй проклятье висит!.." Вот оно!.. Сбывается!..

Павлу от этого рассказа стало не по себе. В мистику он не верил, но в случае убийства матери Зинаиды стечение обстоятельств было действительно потрясающим.

– Перестань морочить себе голову подобными сказками!.. Обыкновенное совпадение, и больше ничего…

– Нет, я знаю – это не совпадение!.. Когда папу похоронили, я этот жуткий портрет на меленькие кусочки изрезала, хотела сжечь… и не смогла… Холст никак не хотел гореть!.. Тогда я все кусочки собрала и в шляпную коробку сложила. А ночью коробка эта сама собой загорелась. Чуть пожар не случился!.. – и она горько заплакала.

– Вот, вот!.. – обрадовался Павел. – Ты лучше поплачь. Душу свою облегчи.

Вернулась Капитолина и с места в карьер запричитала:

– Неужто взаправду помирает?.. Господи!.. Да как же так?.. Как же мы все без неё?!..

Зинаида озлилась:

– Не ной!..

– Я к тому только, что ведь лучше Валентины Ивановны на свете человека нету. И вдруг…

– Заткнись! – заорала Зинаида. – А не то я тебя!..

В глубине дома послышались возбуждённые голоса Валентины Ивановны и Петра.

– Что это?.. – удивилась Капа. – Они ругаются!..

– Если ругаются, значит, не так всё безнадёжно, – обрадовался Павел.

На кухню в своей инвалидной коляске въехала разъярённая Валентина Ивановна. Пётр в данном случае работал извозчиком. Он толкал перед собой материнское кресло и безпрестанно повторял: "Ну, мама, ну, не надо!.. Мама, я прошу!.. Ну, что ты?!.. Мам!.."

– Молчи, мзгля!.. Он мне ещё указывать станет?!.. Сопляк!.. Сам ни на что не способен! Импотент несчастный!.. Всё мать должна за него решать!.. Всё мать!.. Вот помру, кто тебя за руку водить станет?!.. Сопли твои подтирать?!..

– Мама!.. – попыталась остановить её Зинаида. – Роман Моисеевич сказал…

– Плевала я на вашего Моисеевича! – огрызнулась старуха. – А ну, брысь с кухни!.. Мне с парнями разобраться надо!.. Хотя, нет!.. Постойте!.. Вам тоже полезно послушать, что скажу!..

– Может, не время сейчас?.. – попробовал снять напряжение Павел. – Вы же знаете, вам нельзя волноваться…

– Тебя не спросила, что можно мне, а чего нельзя! – в гневе, даже больная, она была неудержима. – Всю жизнь прожила, ни в чьих советах не нуждалась, авось, и теперь без твоих обойдусь! – и зло бросила через плечо Петру. – Сядь!.. Не маячь за спиной!.. Знаешь ведь – не люблю!.. И ты, Павел, тоже садись. Разговор у нас, хоть и недолгий, но не привыкла я, чтобы сыновья передо мной по стойке "смирно" стояли.

Братья послушно сели. Младший – совершенно разбитый, лишённый собственной воли, обмякший, как куль с мукой; старший… А старший вдруг ощутил себя совершенным мальчишкой, который ждёт от матери грозного выговора и неизбежного наказания. И ему стало легко. Валентина Ивановна внимательно посмотрела сначала на Петра, потом перевела взгляд на Павла. Будто выбирала, с которого ей начать.

И начала. Со старшего.

– Скажи мне, Павел, этот дурак на коленях перед тобой ползал?.. Что язык проглотил?!.. Было?..

– Было.

– Прощения у тебя просил?

– Просил.

Мать горько усмехнулась.

– Ты на него не сердись. На убогих не обижаются… Он у нас с малолетства кисейной барышней рос, сам знаешь. Недаром ты его "бабой" дразнил… Одному Господу ведомо, сколько я сил положила, чтобы из него, хоть и плохонького, но мужика сделать. Ты думаешь, это он в горкоме секретарствует?.. Как бы не так!.. Перед каждым пленумом, перед каждым бюро мы с ним до ночи часами просиживали: стратегию и тактику вырабатывали. И все его ордена на моей груди висеть должны!.. Моими безсонными ночами, моими муками, моими болями выстраданы, выплаканы!.. Он, небось, и про фронт тебе пел, мол, "от звонка до звонка"?.. Может, оно и так, звону действительно много было, только не в окопах, на передовой, а в глубоком тылу, за линией фронта в агитбригаде. Он в кабинетной тиши листовочки сочинял, а если и залезал в окопы, то по большим праздникам только и всего на часок, не больше: по радио несчастных фрицев уговаривал, чтобы они поскорее бежали сдаваться, потому как "Гитлер капут!" Потому пороха за всю войну ему так понюхать и не довелось!.. Чья заслуга в этом?.. Опять моя!.. Это я его заставила немецкий выучить, словно предчувствовала, наперёд знала – пригодится!.. Это я день и ночь у барынь советских полы драила, панталоны их засранные стирала, а на те жалкие гроши, что они мне от щедрот своих кидали, лучших учителей ему нанимала… абрикосы и персики зимой покупала… в туберкулёзный санаторий по два раза в год отправляла!.. И всё – на свои, кровные!.. Я с него пылинки сдувала!.. Мухам садиться на его умную головушку не позволяла!.. Я!.. Одна я!..

Пётр не выдержал и, уронив голову на руки, зарыдал!.. Валентина Ивановна задохнулась и, широко раскрыв рот, стала ловить губами воздух. Павел бросился к матери:

– Мама!.. Не надо!.. Мамочка!.. Вам нельзя!.. – не зная, что в таком случае надо делать, он налил стакан воды, протянул матери.

– Мне сейчас уже всё можно, – с трудом, часто и мелко дыша, выговорила она, взяла стакан, отпила пару глотков и в изнеможении откинулась на спинку кресла. – Ох, боюсь, не успею… Так мало времени осталось… Что же это Алёшка не едет?.. Поскорей бы!..

Зинаида и Капа, прижавшись к стене, обнялись и в страхе застыли так не шевелясь. Никогда ещё они такой Валентину Ивановну не видели.

– Наклонись ко мне, – позвала она Павла. – Говорить трудно… Нечем дышать… Коли суждено так, – пусть!.. Не перед Богом – перед тобой покаюсь!.. Думаешь, Пётр на тебя донос написал?.. Нет, это я тебя в одиночку на восемь лет засадила!

И тут началось!.. Заговорили, закричали все разом, так что разобрать что-нибудь в этом гвалте было невозможно. Лишь отдельные слова вырывались из этого сумасшедшего гама.

Павел был потрясён. Он смотрел на искажённые лица Зинаиды, Петра, Капитолины и даже не пытался вникнуть в смысл того, что вырывалось из их перекошенных ртов. Он отказывался… наотрез отказывался верить в то, что мать… его родная мать могла совершить такое!.. Да попросту не мог он в такое поверить!.. Не хотел!.. Мать призвана спасти, защитить, но убивать своего сына?!.. Нет!.. Чушь какая-то несусветная!.. Бред!..

– Молчать! – заорал он вдруг так, что все вздрогнули, тут же замолкли и в страхе посмотрели на него. Какая тишина повисла на кухне! После всеобщего ора она так остро резала слух.

– Мама!.. Вы опять хотите его собой заслонить?.. Зачем?.. Никакой надобности в этом нет… Уверяю вас!.. Я не собираюсь мстить Петру… Не собираюсь ни в чём его укорять… Боже, сохрани!.. – Павел тщательно подбирал слова и всё же они выходили какими-то жалкими, пустыми… Не могли передать всего того, что творилось у него на душе. – И потом… Вы напрасно стараетесь… Я читал подлинник… Донос написан рукой Петра.

Как же Павлу было тошно!.. После разговора с братом он был убеждён: никогда более не коснётся этой… гадости… И вот, на тебе!.. Опять приходится копаться в дерьме!.. Опять он должен вытаскивать на свет Божий то, о чём хотел поскорее забыть.

Мать посмотрела на него ласково и тихо-тихо спросила:

– Думаешь, он на это способен? – и сама ответила. – Да никогда!.. Чтобы такое совершить, силу духа надо иметь. У Петра её нет и никогда не было. Согласна пером по бумаге его рука водила, но слова-то… слова мои были!.. Мои!.. Он под мою диктовку писал…

– Что вы наделали?! – Зинаида в ужасе переводила взгляд с мужа на свекровь. – Вы хотя бы понимаете, что вы наделали?!..

– Зиночка! – закричал Пётр. – Я же не знал, что ты беременна!.. И мама тоже не знала!.. Честное слово!.. Да если бы мы знали!.. Да разве смогли бы!.. Прости, Зиночка!.. Родная моя!.. Прости!.. – он схватил её руку и стал осыпать поцелуями, без конца повторяя только одно слово: – Прости!.. Прости!.. Прости!..

– Но зачем?! – Павел и в самом деле не понимал. – Зачем?!..

– Мстила я тебе, Павел!.. Ждала, Господь покарает, а Он всё медлил!.. Вот и решилась!.. Каюсь, великий грех на душу взяла, но не могла простить, что ты предал нас… И завидовала!., зависть меня жестоко со свету сживала!.. Думала, он там в Москве жирует на генеральских харчах, а я здесь с протянутой рукой стою. Но не на паперти, а у дверей сановных барынь советских унижение каждый день терпела, копейки вымаливала. И не вынесла!.. Прости… Ненавидела я тебя… Ох, как ненавидела!.. До скрипа зубовного!.. Долго думала, как наказать?.. То одно изобрету, то другое, но… Всё не то!.. Не то!.. Побольней ударить хотелось!.. Как ты нас с отцом бегством своим огрел!.. Батюшка Пётр так тот до самой смерти от удара этого не оправился. Бывало, посреди ночи встану, проберусь к его кабинету тайком и слышу из-за двери: тихие слова молитвы он к Богоматери возносил. В замочную скважину гляну, стоит Петя, сердечный мой, перед киотом на коленях, земные поклоны бьёт и всё молится… молится… Сердце моё надвое разрывалось. Как вдруг осенило меня!.. Пусть тебя те накажут, ради кого ты отрёкся… От Отца Небесного и от отца земного… – она задыхалась, с каждым следующим словом говорить ей становилось всё труднее и труднее, но она перебарывала себя, во что бы то ни стало хотела выговориться, высказать всё. До конца! – Ты давеча Петру сказал: донос вдохновенно написан был?.. Спасибо за похвалу… Как я ликовала… когда слово за слово на бумагу ложилось!.. Никогда прежде… да и потом тоже… такой радости., счастья такого испытать не довелось!.. Да что же это Савва с Алёшкой не едет?!.. Времени у меня совсем не осталось… Не успею я!.. – Валентина Ивановна застонала, замотала головой. – Думала, приговор тебе сочиняю… а вышло… самой себе!..

– Мама!.. Не мучайте вы себя так!.. – Павел взял её за руку и гладил осторожно, медленно, всё утешить пытался.

– Павлик!.. Сыночек мой!.. Родненький!.. Кровинушка моя!.. Прости!.. Прости свою подлую мать!.. Могла бы встать, на колени перед тобой рухнула бы… ноженьки твои обцеловала бы… каждую слезинку твою, что пролил ты из-за меня, пакостной, поцелуями осушила бы!.. Только бы прощение твоё вымолить!.. Только бы от греха великого душу свою освободить!.. Но!.. Не дано!.. Не будет мне прощения!.. И Господь воздаст мне, мерзостной, по грехам моим!.. Но вы… Дети мои!.. Родные!.. Ненаглядные мои!., не казните свою грешную мать!.. Помилосердствуйте!..

Слышно было, как хлопнула входная дверь, и на кухню, не раздеваясь, вошел Алексей, следом за ним – Савва.

– Отца Николая привезли? – чуть слышно спросила умирающая старуха.

Алексей Иванович хлопнул своей ушанкой об стол.

– Батюшку в канцелярию к архирею вызвали. Завтра к обеду будет.

Валентина Ивановна вздохнула глубоко сокрушённо и сказала спокойно.

– Всё… Не успела, значит… Конец…

Откинувшись на спинку кресла, она сказала ещё раз: "Простите меня, окаянную…" – и зашептала потом одними губами: "Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…"

И вдруг посреди глухой тишины раздался ликующий мальчишеский голос:

– Мама!.. Мама!.. Мамочка!..

На кухню влетел сияющий Матюша.

– Ты что?.. Не спишь? – испугалась Зинаида.

– Не сплю! – Матюша торжествовал. – Но я теперь не боюсь страшных снов!.. Смотрите, что у меня есть!.. – и он показал всем отблёскивающий вороной сталью чёрный пистолет. – Ты, папа забыл, куда его положил, а я нашёл!..

Все замерли от неожиданности и с тревогой взглянули на Петра.

– Ну, вот и молодец! – бодро сказал тот. – Отдай-ка его мне.

– Не-а! – весело ответил Матюша. – Сейчас не отдам.

– Ну, дай мне на секундочку… Только взглянуть, – попросил "отец".

"Сын" покачал головой:

– Сначала я должен его убить.

– О чём ты говоришь?!.. Кого убить?..

– Врага… Естественно.

– Какого врага?..

– А вот его, – и мальчишка показал пистолетом в сторону Павла.

Зинаида ахнула. Павел улыбнулся:

– Всё правильно… Молодец, сынок!

– Ах, ты, дурачок! – вмешалась Капитолина. – Поздно уже… Пойдём, я тебе песенку спою, а завтра мы с тобой со всеми врагами разберёмся… Всех поубиваем!..

– Учти, Капа, если ты с ним заодно, я и тебя убью, – строго предупредил свою няньку парень. Потом обернулся к "дяде Павлу": – Ты думал, меня легко обмануть?.. Может, и легко, но теперь я – сильный.

– Ты очень сильный, – согласился Павел Петрович, – А я своё заслужил.

– Ты не знал, что я всех защитю… Я смогу!.. Правда-правда!.. Слушайте, какой я стих сочинил!..

Я всех врагов победю!

Я завоюю славу!

Я маму и папу люблю!

И бабу, и Капу, и Савву!

Правда ведь хороший стих!.. Ну, ведь правда?!..

– Очень хороший, – согласился Павел Петрович.

– Сыночек… Миленький мой… Отдай мне эту бяку…

– Мамочка, что ты говоришь?!.. Разве может боевое оружие быть бякой?.. Подумай!..

Он медленно поднял пистолет и стал тщательно прицеливаться в грудь Павлу. Тот широко перекрестился.

– Он снят с предохранителя, – одними губами тихо прошептал Пётр.

– Понял, – так же тихо ответил ему Савва.

Зинаида умоляюще сложила руки на груди.

– Отдай!..

– Сейчас, – прищурив левый глаз, пробормотал Матюша. – Только выстрелю разочек…

Для его слабеньких мальчишеских рук оружие оказалось слишком тяжёлым, пистолет прыгал из стороны в сторону, и парень никак не мог точно прицелиться.

И в эту самую секунду Савва прыгнул на него, схватил за руку. Одновременно с его прыжком грохнул выстрел. Женщины завизжали. Савва вывернул Матвею руку, так что тот даже вскрикнул от боли, и выхватил пистолет.

– Это детям не игрушки, Матвей Петрович. С оружием вежливо обращаться надо.

Павел Петрович остался невредим.

– Ты… Ты гадкий Савва!.. Ты плохой! – Матюша чуть не плакал от безпомощности и жестокой обиды.

Женщины с облегчением вздохнули.

– Валя!.. – позвал Алексей Иванович. – Валечка… Сестра…

От его интонации все вздрогнули, обернулись.

На груди по белой ночной сорочке Валентины Ивановны медленно расплывалось алое пятно.

– Бабушка! – что есть силы закричал Матюша. – Я не хотел!.. Ты меня слышишь?!.. Бабушка!.. Я промахнулся!.. Я не в тебя, я в него хотел!.. Бабушка!..

– Забыла! – металась в безумии Зинаида. – Забыла!.. Мне матушка Феврония велела непременно его окрестить!.. А я забыла!.. Что теперь будет?!.. Господи!.. Что будет со всеми нами?!.. Прости меня, окаянную!..

– Боже, милостив буде нам, грешным! – Алексей Иванович Богомолов перекрестился.

И, наконец, несколько слов напоследок

(Что-то вроде эпилога)

То, что произошло в глухом патриархальном Краснознаменске в ночь с третьего на четвёртое января 1958 года, явилось для городских обывателей самым настоящим потрясением. Казалось, все будто ждали, чтобы посреди сонного провинциального уныния грянул, наконец-то, настоящий гром… Поэтому в очередях за варёной колбасой, на автобусных остановках, во время обеденных перерывов и даже в рабочее время за канцелярскими столами все с жаром обсуждали… Нет, больше!.. Смаковали подробности чрезвычайных городских происшествий.

Но не смерть матери первого секретаря горкома партии так взволновала местное население. Трагическая гибель вернувшегося из мест достаточно отдалённых когда-то грозного гэпэушника Вениамина Генкина и жестокое нападение на тишайшего, безпартийного пейзажиста Верещагина-Суздальцева – вот что вызвало среди горожан Краснознаменска неоднозначную волну возмущений, сочувствия и, что греха таить, даже удовлетворения. Иннокентия Олеговича искренне жалели и желали художнику скорейшего выздоровления, а вот по поводу смерти "Веньки-подлеца", в основном, сходились на мысли, что "так ему, паразиту, и надо" и что "он своё получил"… Правда, были и такие жестокосердные граждане, которые сладострастно потирали руки и, нимало не смущаясь, злорадствовали: "Собаке – собачья смерть!.." В основном это были те, чьи близкие пострадали во времена партийных чисток и Красного террора. К счастью, переживших то страшное время в Краснознаменске осталось совсем немного. К судьбе сожительницы его, большевичке с сорокалетним стажем Кларе отнеслись равнодушно и в разговорах почти не упоминали. Она лежала в городской больнице с переломами обеих рук, многочисленными синяками и явными следами зверского избиения. А если и упоминали, то так лишь, "к слову", мол, "пусть спасибо скажет, что жива осталась"… При этом, кому она должна была сказать "спасибо" за те увечья, что получила, не уточняли.

Но самой большой сенсацией этих страшных дней стало появление в городе Тараса Григорьевича Шевчука. Со временем его прежние "подвиги" стали потихоньку забываться, и новые зверства "боголюбовского монстра" произвели на обывателей Краснознаменска впечатление ожившего кошмара. Как ни старалось милицейское начальство скрыть от городской общественности подробности случившегося, но уже к десяти часам утра четвёртого января мельчайшие детали происшедшего накануне обсуждались в каждом доме, на каждом перекрёстке, во всех очередях, конторах и вообще присутственных местах. Каким образом "тайна следствия" стала всеобщим достоянием, милиция понять не могла, хотя, если чут-чуть пораскинуть мозгами, было ясно, что-либо скрыть от любопытных взоров в таком маленьком городке, каким испокон века являлся Краснознаменск, практически невозможно.

Это Сашенька сообщил всем и каждому, что Тараска объявился в городе первого января. Заглянул к нему в цистерну около шести часов утра, сразу же выпил остатки "Огуречного лосьона", коим Сашенька, как и прочие порядочные люди на всей планете, встречал Новый 1958-й год и чуток оставил себе на "опохмелку"; без спроса выкурил два последних чинарика и, поняв, что более тут разжиться нечем, исчез, пригрозив хозяину цистерны, "что, если тот станет об нём трепаться, он его уделает"!.. Сашеньку такая перспектива совсем не устраивала, потому и не собирался он никому докладывать о неожиданном визите к нему такого странного гостя. Лишь Павлу Петровичу сообщил. И то так, между прочим, "только из чувства благодарности" за подаренные сигареты. Где Тараска скрывался до вечера третьего января, Сашенька не знал, и это обстоятельство, пожалуй, осталось единственным тёмным местом в истории расследования последовавших за сим преступлений.

Однако примерно в пять часов пополудни, когда счастливая Циля привела брата Венечку вместе с его сожительницей к себе домой, на пороге их встретил мрачный и не очень трезвый Шевчук. Конечно, это нарушало перспективу тёплого семейного вечера в домашнем кругу, но… Что было делать?!.. Когда-то Тараска являлся правой рукой председателя городской "чрезвычайки" и теперь естественно рассчитывал встретить самый радушный прием в доме своего бывшего начальника.

Отпросился с работы и примчался домой, обрадованный внезапным возвращением зятя, Венчик и сразу же принялся топить баню, а Циля занялась устройством праздничного стола. Кое-что из продуктов у неё осталось от встречи Нового года, но хозяйка прекрасно понимала: для того, чтобы накормить семью из четырёх человек и троих гостей, этого явно недостаточно. Потому и отправила она младшего Изю и ненаглядную красавицу Эмму к своей свекрови за продуктовой помощью. Денег после новогодних праздников в семье почти не осталось, и прикупить что-нибудь в магазине Циля практически была не в состоянии. И как кстати детей из дому отослала!.. Словно наперёд знала, что тут случится часом спустя…

Натопив баню, Беня оставил мужчин париться, а сам побежал в дом: картошку чистить. А через полчаса, когда Циля с Кларой уже начали накрывать на стол, из бани, сначала глухо и невнятно, а потом всё яснее и громче, стали доноситься возбуждённые голоса: похоже, Веня с Тараской чего-то не поделили. Клара заволновалась. Она первой выбежала на крыльцо и, напрягая слух, старалась понять, что там у них в предбаннике происходит?.. Как вдруг!.. Загремели в парной тазы, со злобой сброшенные на пол, глухие вскрики и тяжёлые удары о бревенчатые стеньг стали раздаваться всё отчётливей и сильней, а когда Веня истошно завопил что-то совершенно нечленораздельное, его боевая подруга не выдержала и бросилась на выручку любимому. Тут же из разбитого банного окошка вырвался наружу душераздирающий женский вопль, его сменили тихие стоны и утробное сопение. Затем банная дверь со стуком распахнулась, и совершенно голый Тараска, изрыгая из перекошенного злобой рта чудовищную матершину, нимало не смущаясь своей наготы, выволок на двор такого же голого Генкина с бельевой верёвкой на шее. Венька слабо сопротивлялся, пытаясь хилыми, тонкими ручонками ослабить петлю на шее. Но куда там?!..

Перекинув удавку через торчащий сук стоявшей рядом с банькой старой груши, Шевчук вздёрнул своего бывшего начальника с такой силой, что тело того стремительно взвилось вверх и макушка его почти совершенно лысой головы звонко стукнулась о корявый ствол дерева. Несчастный старик пару раз неловко дёрнулся в петле и затих… безвольно уронив вдоль тела тонкие руки-плети и скорбно склонив небритый подбородок к худой, впалой груди.

Не шевелясь, как заворожённые, стояли Циля с Венчиком на крыльце собственного дома и с ужасом наблюдали, как свершается эта страшная казнь.

Потом, не сговариваясь, в чём были (она в домашних шлёпанцах на босу ногу, а он в одних шерстяных носках) бросились прямо по снегу прочь!.. Только бы успеть!.. Уберечь!.. Во что бы то ни стало!.. Спасти своих ненаглядных детей!.. Не могли они допустить, чтобы Изя или Эммочка вернулись домой и нечаянно столкнулись с этим чудовищем!..

Обгоняя друг друга, они ни разу не оглянулись и не издали ни единого звука!..

Слава Богу, дети были у бабушки!.. Юдифь Абрамовна как раз закончила собирать сумку с продуктами и теперь усадила внуков за стол пить чай с новогодним пирогом, который, правда, изрядно подсох, и назвать его пирогом можно было с огромной натяжкой. Скорее, это был новогодний сухарь. Внуки вяло сопротивлялись, потому что знали: съесть его им всё равно придётся. Ещё в восемнадцатом веке пра-пра-бабушка Юдифи Абрамовны как-то, между прочим, сказала: "Лучше в нас, чем в таз!" И с тех пор её потомки… Неважно, хотели они того или нет, рискуя сломать передние зубы о высохшие хлебо-булочные изделия или заработать диарею, а то и язву желудка в результате поглощения протухших продуктов, должны были безпрекословно следовать строгому наказу своей прародительницы. С еврейскими бабушками, тем более давно почившими, вообще лучше не связываться!.. Это все знают!..

К счастью, от новогодних сухарей пока никто ещё не умер.

Так уж издревле повелось на Руси: простые люди не слишком доверяются тем, кто по должности своей обязан оберегать их покой и следить за порядком. И опричники, и жандармы, и полицейские всегда вызывали в народе, если не страх, то, по крайней мере, опаску. "С городовым лучше не связываться…" – любил повторять Аарон Генкин. И Юдифь Абрамовна, и Циля, и Венчик были с ним абсолютно согласны. Мнение детей в данном случае значение не имело, хотя именно Изя и Эммочка сразу заявили, что нужно немедленно позвонить в милицию.

Однако взрослые ещё часа два провели в спорах о том, сообщать или не сообщать. В конце концов, победил здравый смысл детей, и Беня был отправлен в ближайшее отделение.

Когда усиленный наряд милиционеров прибыл на "место происшествия", то преступника там, естественно, не оказалось. Позже убийцу обнаружили в доме: он сидел у стола и, уронив голову в миску с варёной картошкой, оглушительно храпел. В предбаннике милиционеры нашли изнасилованную Клару с переломанными руками и сотрясением мозга. Позже, на следствии, несчастная женщина показала, что Тараска первым делом сломал ей обе руки. Она всё норовила дотянуться до его лица, чтобы выцарапать бандиту глаза, вот он и принял… "меры предосторожности". Варварским, но элементарным способом лишил возможности сопротивляться: руки несчастной женщины он ломал о свою коленку, как это делают с хворостом туристы на привале в лесу, чтобы разжечь костёр.

"Скорая" отвезла Клару в городскую больницу, а её любимого на той же машине отправили в морг, после чего принялись составлять протокол и опрашивать свидетелей. Но, что именно произошло между бывшими соратниками по борьбе с мировой контрреволюцией и послужило причиной такой жестокой расправы, осталось для следствия загадкой.

Сколько ни пытали Шевчука, Тараска хранил гробовое молчание.

Для провинциального городка, который перманентно жил в состоянии сладкой полудрёмы, это жуткое происшествие надолго стало основной темой обывательских разговоров и пересудов. Целую неделю всё население Краснознаменска не могло успокоиться.

А вот смерть матери партийного руководителя города те же обыватели восприняли спокойно и с должным пониманием – старушка достаточно пожила на этом свете. "А что вы хотите?.. Семьдесят пять скоро!.. Пора и честь знать!.." Не ведали они, что на самом деле случилось январской ночью в доме Петра Петровича Троицкого. И, слава Богу, что не ведали!.. А не то поползли бы по городу слухи… Один чудовищнее другого!.. По углам, правда, время от времени поговаривали, что не всё в этой смерти так однозначно… Неутомимый вожак Краснознаменского комсомола Константин вскользь намекал на "некоторые нюансы" родственных отношений в семействе Троицких. В подробности правда не вдавался. Так ведь у нас иначе и быть не может: всё, что связано с жизнью "власть предержащих", надёжно скрыто от любопытных взоров алчущих пикантных подробностей граждан завесой таинственности, что, естественно, вызывает нездоровый интерес. И, чем выше стоит кресло начальствующего лица, чем неприступней забор отчуждения его от простых смертных, тем острее всеобщее любопытство. Но в данном случае было ясно, комсомольский вожак сам толком ничего не знает.

А вот те, кто был связан с покойницей родственными узами, с облегчением вздохнули, узнав результаты вскрытия. Оказалось, Валентина Ивановна умерла вовсе не от огнестрельного ранения, а от обширного инфаркта миокарда. Несчастная женщина не выдержала свалившихся на неё бед и умерла, попросту говоря, от разрыва сердца: пуля попала в него уже после того, как оно перестало биться.

На кладбище народу собралось немного. Друзьями покойная как-то не успела или же не хотела обзавестись, потому и проститься с ней пришли лишь те, кому по должности это положено было – подчинённые сына. Они же побросали на крышку гроба мёрзлые комья земли, за тем же столом, за которым три дня назад пировали по случаю юбилея Петра Петровича, помянули "рабу Божию Валентину" и разошлись по домам с постными партийными лицами, но также с чувством исполненного христианского долга. А как же?!.. Вы что думаете?.. Мы хоть и неверующие, но не гоже нам традиции предков нарушать… Потому и на девятый, и на сороковой день помянем. Благо водки после юбилея осталось достаточно…

Сразу после поминок Алексей Иванович отправился на вокзал: торопился домой. Очень по сыну соскучился да и делать ему в Краснознаменске было нечего. С ним вместе уезжала Капитолина. Так и не согласилась она стать для Павла Петровича дочерью. Представление, что пусть отставного, но всё-таки самого настоящего генерала, она станет называть отцом, никак не укладывалось в сознании бедной девушки.

А вот предложение Богомолова хотя бы до лета погостить у него в Дальних Ключах приняла с удовольствием. Как-никак он братом её драгоценной хозяйке приходился, значит, имел на неё больше прав, чем все остальные. "Захочешь, насовсем у нас жить останешься. Нет – никто тебя силой держать не станет. Решай…" Она и согласилась.

На следующий день после похорон уехал и Павел Петрович. Расстались братья мирно, спокойно, словно никаких осложнений в их отношениях никогда и не было. Договорились, как только Пётр переберётся в Москву, тут же даст знать о себе, и они обязательно встретятся.

Со "своей семьёй" старший Троицкий попрощался как-то комканно, странно… вроде бы… мимоходом. У Зинаиды после смерти свекрови стали случаться сильные нервные припадки: она то лихорадочно металась в бреду, всё повторяла, что "она одна во всём виновата"; то каменела, как статуя, и могла часами просидеть неподвижно, безсмысленно уставившись невидящим взором прямо перед собой. При этом губы её непрерывно шевелились, словно она читала безконечную молитву, и временами сквозь нагромождение обрывков еле слышных слов можно было разобрать: "Матушка… Февроньюшка… Прости меня, окаянную…" Никакие успокоительные микстуры не помогали, и Фертман, не представляя, как вывести пациентку из этого состояния, прописал постельный режим.

Павел Петрович зашёл к Зиночке в спальню.

Голова её лежала на высоких подушках. Спутанные, давно не чёсанные волосы свисали длинными космами вдоль бледного, безжизненного лица, а нежные красивые руки, вытянувшись поверх одеяла, мелко дрожали и без устали теребили кружевную оборку пододеяльника.

Рядом с кроватью на низеньком детском стульчике сидел Матюша. Он осторожно гладил материнскую руку, изредка целовал тонкую изящную кисть и тихонько приговаривал: "Милая, добрая, мамочка… Ты, главное, не волнуйся. Всё будет хорошо… Вот увидишь…"

В последние несколько дней парнишка сильно изменился. Стал вдруг очень взрослым: тихим, серьёзным, задумчивым. Он никого не подпускал к себе и наглухо замкнулся в своём, теперь уже не детском, внутреннем мире. Матвей по-прежнему считал себя главным виновником смерти бабушки и, сколько Пётр ни уговаривал его, что это не так, упрямо стоял на своём. Не верил никому.

Увидев Павла, Зинаида слабо вскрикнула и залилась слезами. Матюша, набычившись, снизу вверх, посмотрел на вошедшего и, прижавшись к материнской руке, зашептал горячо и страстно: "Не смотри на него, мамочка!.. Ты лучше на меня смотри!.. Я здесь!.. Я с тобой!.." Потом обернулся к "дяде Павлу" и с нескрываемой горечью проговорил: "Вы же мне обещали!.."

Троицкому стало неловко, стыдно, и он почему-то тихо прошептал: "Я помню, Матюша… Помню…" Поцеловал Зиночку в холодный, будто мраморный, лоб, минуту постоял возле постели: хотел, видимо, что-то сказать, очень важное для них, для всех, но… Прямо посмотрел в настороженные, колючие глаза сына и… ни слова не говоря, вышел из комнаты.

Никогда больше "семьи своей" он не видел.

На вокзал проводить его пришёл Кирюша Родионов. Смерть Валентины Ивановны помешала им встретиться раньше, теперь же, перед расставанием, Киприан рассказал Павлу, что сумел всё-таки проникнуть на важный оборонный объект и у самого директора консервого завода выяснить, что на месте бывшего церковного кладбища теперь стоит склад готовой продукции, так что привести в Божеский вид общую могилу их родителей не представляется возможным. Кто же станет ломать стены, а главное: если всё-таки сломать, то куда девать трёхлитровые банки с засоленными огурцами и помидорами?.. Не оставлять же бесхозными прямо на улице, во дворе…

А по возвращении в Москву, в середине февраля, старший Троицкий опять загремел в госпиталь на Арбате с диагнозом: «острая сердечная недостаточность». А ещё через месяц, когда казалось, самое худшее уже позади, Автандил, заскочил утром в Серебряный переулок с большой картонной коробкой, где лежала снедь, собранная тётей Кэто, но, к ужасу своему обнаружил: Павел Петрович мёртв.

Бывший комбриг лежал на спине, аккуратно сложив руки на груди, словно ещё накануне приготовился к такому важному событию в своей жизни, как смерть. Складки морщин на его лице разгладились, и он, казалось, донельзя довольный случившимся… слегка улыбался. Смерть его была лёгкой: он умер во сне. Измученное сверх всякой меры генеральское сердце приказало себе: "Баста!.. Невмоготу больше!.." – и в одночасье… остановилось.

На похороны Павла Петровича пришло всего пять человек. Нюра в ответ на телеграмму Автандила прислала коротенькое письмо, в котором просила извинить её, Павлика и Авдотью Макаровну за то, что они не смогут приехать. Она тяжело переносила беременность, и пускаться в такой дальний путь фельдшерица ей категорически запретила. К тому же тратиться на билеты до Москвы они, по всей видимости, не решались. Для повторной операции Павлика нужно было скопить несколько тысяч, и каждой копейке в молодой семье вёлся строгий учёт. Влад и Людмилка так и не узнали о кончине своего нечаянного попутчика, поскольку никто, не знал их точного адреса на Колыме они не оставили и никто не мог сообщить им об этом грустном событии. Вот и получилось, что проводить товарища Троицкого в последний путь на Введенское кладбище пришла лишь семья Гамреклидзе. Громких речей не произносили и на скромных поминках, что устроили Кэто и Варвара, было тихо, по-домашнему. А может, так и должно быть?..

Последние девятнадцать лет жизнь "товарища комбрига" была настолько переполнена горем и постоянным, не оставляющим ни на секунду ощущением боли, что Павел Петрович поначалу, как все нормальные люди, пытался сопротивляться, потом понял: сопротивление безполезно и смирился… Попросту говоря, привык… А в конце концов, смертельно устал.

И Господь смилостивился над ним, избавил от тоскливого одиночества безсильной старости, от безысходного ощущения своей неискупаемой вины перед самыми родными людьми на свете…

Перед матерью, перед женой, перед сыном.

Как говорится, отмучился!

А вот для Петра главные мучения со смертью матери только ещё начинались. Он даже не поехал на похороны брата и вовсе не потому, что партийные дела не пускали его. Когда он попытался представить себе Павла в гробу, бешеное отчаянье охватило его с головы до пят, и ему реально казалось, ещё немного, и он действительно сойдёт с ума.

Зиночка весть о смерти своего… "первого мужа" приняла, как-то удивительно спокойно. Казалось бы, ей надо было биться в истерике, винить себя в гибели Павла, а она только слабо охнула, неумело, коряво перекрестилась и ушла к себе, тихо прикрыв дверь. О том, чтобы ехать в Москву на похороны, даже не заикнулась.

Вот именно с этого дня в доме первого секретаря горкома партии всё полетело вверх тормашками, это точно. Двухэтажный особняк бывшего боголюбовского винозаводчика на Первой Советской улице совершенно обезлюдел. В его просторных комнатах поселилась глухая тоска и гулкое неуютное эхо. По ночам потрескивали изредка половицы, кто-то глубоко и протяжно вздыхал в темноте, так что казалось порой, сбываются пророчества богомольных городских старух. После того, как в дровяном сарае Прохора Акиньшина вынули из петли, они, истово крестясь, в страхе шептали: "Свят, свят, свят!.. Богородица, Матерь Божия, спаси нас!.. Нечистая сила в доме завелась!..".

Может, и преувеличивали старушки, но следы страшной катастрофы, случившейся в этой семье, были, как говорится, налицо.

Зинаида и Пётр и раньше спали в разных комнатах, но вызвано это было тем, что по роду своей работы Пётр часто возвращался домой далеко за полночь. Теперь же их отношения развалились совершенно. Зинаида на ночь запирала двери своей спальни на ключ и вообще старалась всячески избегать встреч с мужем. Порой они не видались по нескольку дней. Матюша отгородился от Пётра угрюмой стеной молчания, и если случайно сталкивался с ним в коридоре или на кухне, то сначала пристально, прищурившись, сверлил своим колючим взглядом, будто пытался добраться до самого донышка отцовских глаз, но почти тут же равнодушно отворачивался в сторону, и возникало ощущение, будто "отца" для него вообще не существовует.

Всякий раз от этого взгляда у Петра по спине пробегали мурашки.

Поначалу Пётр пытался заговаривать с ним… В ответ натыкался на глухую стену молчания и в конце концов бросил эти попытки.

Савва в комнатах тоже старался не появляться и большую часть свободного времени или возился в гараже с машиной, или уходил к себе наверх, и, что он там делал в одиночестве, Бог весть.

Так они и жили – каждый со своим, и все – порознь.

Наконец, в марте пришёл вызов из Москвы. Надо было собираться в дорогу. Зинаида выслушала долгожданную весть молча, ничего в ответ не сказала, и Петру показалось даже, что она не поняла, о чём идёт речь. Он спросил, слышит ли она его. В ответ Зиночка коротко кивнула и ушла к себе, закрыв дверь на ключ. Как обычно.

А на следующий день случилось самое страшное.

Когда вечером Пётр вернулся домой из горкома, на столике у камина его ждала записка от жены:

"Не пытайся искать меня. Это безполезно. Мы с Матюшей уезжаем туда, где тебе нас ни за что не найти.

Да это и не важно.

Дальше наши пути расходятся в прямо противоположные стороны, и мы с тобой просто обязаны подчиниться воле Господа.

На мне лежит тяжкий грех!.. Боюсь, вовек не отмолить. И ты тут помочь мне не в силах. Каждый из нас должен решать сам за себя. Я своё решение приняла, и ничто, поверь, ничто, помешать мне уже не сможет!

Я за всё тебе благодарна. Честное слово. Ты, Пётр, очень хороший человек, умный, поэтому, надеюсь, поймёшь меня и не станешь судить слишком строго.

Прости, если можешь. А если сумеешь, будь счастлив. От души тебе желаю.

Прощай!.."

И хотя что-то подобное Пётр мог ожидать от Зинаиды, записка эта ударила его в самое сердце. Он даже задохнулся от неожиданного спазма в груди, ноги стали какими-то ватными, и, чтобы не упасть, он опустился на стул. Сдавил виски руками и уставился тупым неподвижным взглядом в чёрную каминную пасть, где несгоревшие головешки громоздились уродливой кучкой посреди седого пепла.

Если бы его спросили, о чём он думал в это время и сколько так просидел, он не смог бы ответить. Вернул его к жизни телефонный звонок… Оказывается, кто-то донёс Леокадии Степановне, что товарищ Троицкий только что стал пусть не официальным, но всё-таки холостяком, и это обстоятельство вселило в трепетное сердце верной секретарши несбыточные надежды. Петру Петровичу стоило немалого труда убедить отважную женщину, решившую своей роскошной грудью закрыть амбразуру семейного счастья своего шефа, что "в данный момент он ни в чьей помощи не нуждается".

Повесив трубку на рычаг телефона, Пётр отправился на кухню, достал из холодильника початую бутылку коньяка, вылил её содержимое в обыкновенный гранёный стакан и залпом выпил, закусив кусочком сыра, ставшего похожим на какую-то фантастическую птицу, поскольку оба его края загнулись вверх.

Почему-то русский человек в трудные минуты своей жизни чаще всего пытается заглушить свои неурядицы и душевную боль спиртным. И ведь заранее знает – не поможет, но изменить устоявшейся традиции никак не может. И пьёт!..

Вот почему Борис Ильич Мяздриков, тоже прослышавший о бегстве Зинаиды, так и не смог дозвониться в дверной звонок, когда пришёл в особняк на Большой Советской, чтобы поддержать товарища в беде. Пришлось идти в гараж к Савве за помощью. Вдвоем они обнаружили партийное начальство Краснознаменска, лежащим в кухне на полу и изрыгающим мощные звуки богатырского храпа. Рядом валялась пустая бутылка из-под коньяка "Варцихе". Мужчины отнесли брошенного на произвол судьбы начальника в гостиную, уложили на диван и, накрыв пледом, удалились.

Ранним утром Петра разбудил верный Савва. Первым делом он заставил шефа выпить полный стакан капустного рассола, после чего сообщил, что накануне Зинаида Николаевна вместе с Матвеем уехали двухчасовым поездом в Москву и попросил разрешения отправиться следом, чтобы начать розыск сбежавших. Конечно, когда нет ни одной зацепки, шанс найти двух человек в миллионной Москве невелик, но… "Чем чёрт не шутит?.." Пётр категорически запретил Савве даже думать об этом и заявил, что сам со дня на день отправится следом за женой и сыном. Савва сначала подумал: шеф шутит… Но через два дня убедился, говорил тот вполне серьёзно.

В тот же день Троицкий собрал бюро горкома, на котором заявил, что "выходит их рядов КПСС по собственному желанию". Так было собственноручно написано им в заявлении. Потрясённые члены бюро поначалу пытались выяснить, что побудило Петра Петровича принять такое… ужаснувшее всех решение. Не получив ответа, стали уговаривать своего первого секретаря забрать заявление. Остановил их Мяздриков. Он-то сразу понял: на подобный шаг Пётр решился не с бухты-барахты, и отговаривать его – занятие безнадёжное. Тогда члены бюро единогласно проголосовали и записали в протокол заседания следующее постановление: "Принять заявление товарища Троицкого П.П. к сведению". Что означала сия формулировка, никто толком объяснить бы не смог, но… Исключить первого секретаря горкома из партии?!.. Да вы что?!.. На такое ни один здравомыслящий человек не способен!.. А они, слава Богу, в "здравом уме и твёрдой памяти"…

Но для Петра и этого было достаточно. Он сдал ключи от сейфа Борису Ильичу, сложил в портфель кое-какие безделушки, которыми дорожил, и пешком пошёл домой. Там заперся на ключ, не отвечал на телефонные звонки, растопил камин и всю ночь возился с бумагами: безжалостно рвал и сжигал их в камине. Наутро, собрав только самое необходимое, вызвал к себе Савву, отдал ключи от дома, велел, чтобы тот взял из оставшихся вещей всё, что приглянется… Стали прощаться. И вдруг… первый раз в жизни увидел товарищ Троицкий, как у верного соратника, служившему ему как верный пёс, не за страх, а за совесть, дрожит подбородок.

"Ну, будет, будет… Прощай!.. Вероятно, мы с тобой больше никогда уже не увидимся… Не поминай лихом!.."

И крепко обнял готового вот-вот разрыдаться Савватия Ексакустодиановича.

Подхватив чемодан, Пётр Троицкий лёгким летящим шагом отправился на вокзал, чтобы навсегда покинуть своё родовое гнездо. Удивительное чувство свободы, бодрости, жизни, которое он испытывал только в детстве, вдруг затеплилось в его душе, и будущее уже не казалось таким мрачным и безнадёжным.

Зима в Дальних Ключах разгулялась вовсю. Бывало, и метель дня на два заводила свою снежную карусель, протяжно завывая в печных трубах, но когда, перебесившись, вьюга затихала, на ослепительно-синее небо выкатывалось солнце, и яркие искры вспыхивали в ватных сугробах так, что глазам было больно. Снег скрипел под ногами радостным тугим хрустом, мороз играючи пощипывал щёки, а глубоко под сердцем пряталась тихая радость, которая обещала: подожди, ещё немного, и обязательно случится что-то очень хорошее, отчего на душе становилось так легко и просторно.

Напрасно Алексей Иванович так торопился вернуться домой. За те десять дней, что он отсутствовал, Серёжка не только не потерял ни грамма веса, чего отец почему-то боялся больше всего, но даже как-то окреп, возмужал, стал взрослее. Куда девалась безпомощная растерянность избалованного горожанина, заброшенного в совершенно чуждый ему деревенский уклад? Куда девался настороженный колючий взгляд, угрюмое выражение лица и непробиваемая холодная молчаливость?.. Похоже, за время отсутствия отца парнишка и в самом деле ожил. Свежий воздух и парное молоко явно пошли ему на пользу.

Богомолов вздохнул с облегчением.

К появлению в их доме Капитолины Серёжка отнёсся спокойно, если не сказать равнодушно. Но, когда узнал страшные события её недавнего детства, переменился в лице, крепко, до боли, прикусил нижнюю губу и с этой минуты стал для девушки самым верным товарищем и слугой. Всё время хотел сделать для неё что-нибудь приятное, пытался предугадать малейшее её желание или каприз. Капу смущало такое внимание к её скромной персоне, и однажды она даже укорила Сергея: "И чего это вы ко мне с таким почтением?.. Будто я принцесса какая…".

Парень не обратил на это замечание никакого внимания и продолжал служить ей так же преданно, как и раньше.

Отец Серафим встретил Алексея Ивановича так, словно они расстались только вчера, и тут же потребовал: "Ну, друже, давай… Рассказывай, как с сестрой простился… Что племяш твой Павел?.. Чует сердце, много не-гораздов в отчем доме пережить пришлось. Не таись, мне от тебя только правда нужна… Понял, о чём я?"

Богомолов кивнул в ответ и рассказал отцу Серафиму всё без утайки.

Во время его рассказа батюшка несколько раз крестился и тихонько повторял, как бы про себя: "Господи! Спаси и помилуй!..", а когда Алексей закончил, сокрушённо вздохнул:

– Как бы племяш твой не сломался…

– Да нет!.. – возразил Богомолов. – Он на вид ещё крепкий мужик.

Отец Серафим усмехнулся:

– А видимость, Алёшка, чаще всего обманчивой бывает. Это даже детишки знают: в красивый фантик не всегда шоколадка бывает завёрнута. Случается, озорники туда хлебный мякиш кладут.

И замолчал. Сидел неподвижно, прикрыв глаза ладонями. Потом поднял голову и, ласково глянув на своего собеседника, предложил: "Давай, душа моя, помолимся…". И первый опустился на колени перед иконой Спасителя.

«О святии апостоли Петре и Павле, не отлучайтеся духом от нас, грешных раб Божиих, да не разлучимся вконец от любве Божия, но крепким заступлением вашим нас защитите, да помилует Господь всех нас молитв ваших ради, да истребит же рукописание безмерных грехов наших и да сподобит со всеми святыми блаженного Царствия и брака Агнца Своего, Ему же честь и слава, и благодарение, и поклонение во веки веков».

Потом они сидели за столом, пили чай с липовым мёдом и ванильными сухарями и молчали. Такая тишина стояла в избе, что слышно было, как во дворе со свисающих с крыши сосулек ступит редкая капель по снежному насту.

Алексей Иванович первым нарушил затянувшееся молчание:

– Ты меня прости, отче, но… всё хочу тебя спросить и не решаюсь. Никак эта мысль покоя мне не даёт. Всё думаю, думаю и путного ничего не придумаю…

– А ты говори, не стесняйся, – подбодрил его отец Серафим.

Алексей Иванович благодарно кивнул:

– В Библии сказано, Господь сотворил человека по образу и подобию Своему. Так?..

Батюшка ничего не ответил. Размочил в блюдечке с чаем сухарик и принялся сосредоточенно его жевать.

– Так, – и за него, и за себя ответил Богомолов и продолжил. – А что получилось?.. Как погляжу я, отче, на людей, что нас с тобой окружают, страшно становится. Ни за что не поверю, чтобы Господь предвидел, будто потомком Адама станет этот злодей Тараска, что брата Капитолины зарезал… Да что там Тараска?.. Уже с Каина разные негоразды, как ты говоришь, с нашим братом приключаться стали… Почему так?.. Почему сплошь и рядом человек забывает своё Божественное подобие?

Батюшка ненадолго задумался, потом как-то грустно усмехнулся и заговорил. Медленно, тихо… Иногда замолкал, задумывался ненадолго и вновь продолжал неспешный разговор… И не разговор даже, а свои размышления вслух:

– Видишь ли, душа моя, не дано нам, простым смертным, промысел Создателя до конца постигнуть. Я, честно сказать, думаю, Господь сильно рисковал, создавая Человека… Ох, как рисковал!.. Но замысел был гениален!.. Нет, ты только вдумайся!.. Он дал Адаму разум!.. Это уже нам ясно стало: нет на свете ничего более зыбкого, шаткого, переменчивого!.. Слаб ум человеческий… Ох, как слаб!.. Инстинкт заставляет удовлетворять только крайне необходимое. А разум?.. Ох, уж этот мне разум!!!.. Он рождает самое эфемерное, что есть в этом мире, – фантазии, а те прямёхонько ведут ко всякого рода соблазнам. А там глядишь, уже бес притаился, поджидает размягшую в мечтаниях душу. И уже тихонечко шепчет на ухо: "Чем ты хуже?.. Дерзай!.." И умишко наш слабенький до того порой размечтается, что чуть ли не Богом себя возомнит, а беса и не замечает вовсе. А тот тихонько стоит в сторонке, и только хихикает гаденько, и ручонки эдак радостно потирает: мол, валяй, дуралей, не стесняйся. Вот и не устоял Адам, а следом за ним и все потомки его… То бишь мы… Все человеки на Земле… И так соблазн этот сладок нам показался!.. До сей поры охолонить себя не можем.

Алексей Иванович опешил. Ну, надо же!.. Уличить Господа в ошибке!.. Как хотите, но это уже ни на что не похоже!..

– Думаешь, богохульствую? – прямо спросил отец Серафим. – Нет, душа моя, ошибаешься!.. Восторгаюсь!.. Только Создатель мог на такой риск пойти – дать творению своему волю. Помнишь, как у Пушкина? "На свете счастья нет, но есть покой и воля…" Именно так!.. Надели Он человека одним инстинктом, чем бы тот отличался от свиньи или, скажем, какого-нибудь гада ползучего?.. И наполнился бы мир одними жующими, другу друга жрущими и приумножающими это скопище тупого безмозглого стада. А что было бы, если бы, получив такой Божественный подарок, как разум и волю, все люди стали подобиями Божиими?.. Не внешне только, айв духовном, нравственном смысле тоже… Нет, ты только представь себе, какая бы жизнь наступила на Земле!.. Райская жизнь!.. И не было бы этих страшных потерь… Не ведали бы мы, что такое горе… А зла вообще бы не существовало… В любви и согласии жили бы все твари земные. А ныне… Оглянись назад, в дрожь бросвает: сколько утрачено!.. Бедные несчастные люди совсем озверели. Знаешь, душа моя, мнится мне, наш век – время небывалых насилий над совестью человека. И порой не выдерживает она этого жуткого безпредела, гибнет. Ведь совесть человеческая очень хрупкое, нежное создание. Её беречь надо, а мы… Никогда такого прежде не было… – Отец Серафим ненадолго замолчал. Потом тихо добавил, как бы про себя: – И немудрено… Великую православную державу в атеистический нужник превратили…

– И как же Господь всё это попущает? – спросил совершенно сбитый с толку Богомолов.

– Не кощунствуй, не в Господе дело, в нас самих, – остановил его батюшка. – Достоинство потеряли… Подлинное и вечное. И в братьях своих это достоинство не видим. Или не хотим видеть. Потому, думаю, так зверски злы и так легко убиваем дружка дружку, – сказал и горестно покачал головой. – Прости, Господи!

– Так что же делать? – Алексей Иванович совсем растерялся. – Какой-то заколдованный круг получается.

– Не принимай участия в грехе. Отвернись от него. Живи по правде Божией. Только и всего.

– Проще сказать, смирись?

– Именно. Смирись!.. Терпи, друже, терпи и терпи. Склони гордыню свою перед Его волей. Ведь, что такое грех? Как я понимаю, когда связь между человеком и Богом рвётся, несчастный смертный по слабости своей грешить начинет. "Без меня не можете ничего!.." – сказал Господь. Не позволяй бесу встать между вами. Понял, о чём я?..

Всё-то Богомолов понимал, но смириться с подобным положением вещей никак не хотелось.

– Умом понимаю, но… согласиться… Прости, никак не могу… Так хочется частенько врезать кое-кому, как следует!..

– А ты удержись. Потерпи маленько. И веруй!.. Бог победит силой своей любви! Отчего люди так несчастны? Думаешь, оттого что страдают?.. Ничуть. Страдания делают нас богаче. А несчастными – безверие!.. Без веры жуткая пустота вокруг каждого из нас образуется!.. И одиночество… Страшное одиночество!.. Это безверие сокрушает и до отчаяния довести может. Но ведь ты верящий человек. Верующий!.. Стало быть, смирение – твой удел.

Алексей Иванович покачал головой:

– Немного.

– Ошибаешься, – возразил отец Серафим. – Иной раз, чтобы гордыню смирить, человек на подвиг пойти обязан!..

Богомолов махнул рукой:

– Героя из меня тем более не получится. Никогда прежде особой отвагой не отличался. Но ведь ты так и не ответил мне. Неужели Господь не мог предвидеть последствий Своего творения?..

Батюшка рассмеялся:

– Да пойми ты, чудак-человек, Господь – величайший Творец во Вселенной!.. Подобных Ему никогда не было и не будет!.. Кому ещё такое под силу?.. Но любой творец от ошибок не застрахован. Глянь, сколько у Пушкина помарок в черновиках?!.. А ведь он – гений русской поэзии!.. Господь же вынужден был творить сразу набело, без возможности зачеркнуть ненужное. И Он совсем не дурак: сразу понял, что ошибся. А великий потоп – первая попытка Его исправить эту ошибку. "И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле… И раскаялся Господь… и воскорбел в сердце Своём. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил…" Лишь праведника Ноя в живых оставил Не смог венца своего творения уничтожить. И что же?.. Стал род человеческий лучше после потопа?.. Отнюдь. Больше скажу, начали грехи наши множиться, и привело всё это к тому, что наступили на земле времена настоящего человеческого озверения. Даже хуже того. Самый лютый зверь не способен натворить того, что Homo sapiens совершил. Посмотри, весь двадцатый век самое реальное свидетельство тому… На нашу долю, Алёшка, выпала труднейшая задача: нам с тобой этот чудовищный мир необходимо очеловечить…

– Как?!.. – Богомолов чуть не кричал. – Скажи, как?!..

– Через страдание. И не только отдельного индивида, но страдание всеобщее… Человек не испытавший страданий, не может называться вполне человеком. Это – всего лишь биологический объект, но никак не личность. Только сильно пострадавший человек знает, что такое любовь, а главное, сострадание, то есть страдание вместе с кем-то, кто рядом. Не страдают только одуванчики, и то лишь до поры до времени. А налетит ветер, сдует все пушинки, и неизвестно ещё, какую боль он при этом испытывает. А всё дело в том, что Христос для нас – это Бог! Мы это все признаём, забывая при этом, что Он ещё и Человек. Выдающийся?.. Да!.. Необыкновенный?.. Да!.. Но Человек!.. В этом всё дело. Когда дул холодный, пронизывающий ветер, Он дрожал от холода. Когда нещадно палило солнце, он изнывал от жары. И на кресте Он испытал те же самые муки, какие испытывали разбойники, распятые рядом с ним. Физически он ничем от них не отличался. И муки испытал нечеловеческие!.. А нонешний человек занозы боится. От пустяшной царапины орёт на весь свет: "Спасите!.. Помогите!.. Умираю!.." Вот когда мера человеческого страдания переполнит чашу человеческого терпения, тогда только закончится сотворение человека… Так что прекрати мучить себя космическими проблемами. Живи себе, пока живёшь, и радуйся. Тебе вон какое счастье привалило: на старости лет отцом стал. Не каждому Господь счастье эдакое посылает. Я, по крайней мере, так думаю… И последнее, что хочу сказать… Я, может и не в своё дело лезу, но ты Галину от себя не отпихивай. Знаешь, сколько годочков тебе Господь ещё отпустит?.. Вот то-то и оно!.. А Серёжку одного оставлять никак нельзя. Прости, если обидел.

Много ли человеку надо для того, чтобы быть счастливым?..

Смотря какому и смотря при каких обстоятельствах. Но, если серьёзно, всего ничего.

Во-первых, чтобы родные были здоровы, чтобы дети не голодали и защищала всех от непогоды надёжная крыша над головой. Но главное, чтобы душа человеческая жила в согласии с Богом и, конечно же, с самим собой. И чтобы по ночам не мучили угрызения совести, а зависть, обида и ненависть не сводили с ума.

Так уж повелось на этом свете: даже после самого жестокого ненастья непременно наступят ясные, погожие дни. Тяжёлые, мрачные тучи уйдут куда-то прочь, и яркое тёплое солнце, повинуясь воле Создателя, пробьётся сквозь их мутную пелену, отогреет озябших, обнадёжит отчаявшихся, успокоит мятущихся, просветит ослеплённых. Слёзы высохнут, и на истерзанную человеческую душу снизойдут мир и покой.

Вот и всё.

3 октября 2009 года Москва

Примечания

1

– здесь и далее в романе некоторые слова даны в авторской орфографии.

Content

Сергей Десницкий
Пётр и Павел. 1957 год

Об авторе

Часть Первая Павел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть Вторая Пётр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

И, наконец, несколько слов напоследок (Что-то вроде эпилога)

Примечания