Джеймс Уайт

Мемориал

Мемориал войны в столице планеты Орлигия уникален, но ни красивым, ни привлекательным его, безусловно, не назовешь. Многие весьма чуткие и разумные существа тщетно пытались описать чувство потрясения, ужаса и гнева, обуревавшее их при виде этого памятника. Ибо он отнюдь не увековеченная в мраморе патетическая поэма, где прекрасные полубоги гордо бросают последний вызов врагу или героически умирают на поле брани, живописно раскинув руки. Вместо этого вы видели перед собою огромный куб из прозрачной пластмассы, а внутри него — разрушенную кабину старинного космолета и двух астронавтов — землянина и орлигианина.

Орлигианин стоит, слегка подавшись вперед, мех на груди и на голове слипся от крови. В двух шагах от него лежит умирающий землянин. Мундир его изодран в клочья, все тело чудовищно изранено, особенно ужасна рваная рана, распоровшая живот. Но этот человек, которому не то что двигаться, а и дышать-то не положено, тянет руку к орлигианину. Достаточно однажды увидеть эту страшную, скорбную группу, чтобы навсегда сохранить в памяти выражение, застывшее на лице землянина.

Настала ночь, но отдаленные всполохи огня то и дело озаряли Мемориал неровным призрачным светом, выхватывали из темноты густой парк и силуэты зданий на его опушке. Весь город полнился отрывистыми глухими раскатами, в лиловом небе на искрящихся оранжевых стеблях ракет вырастали и распускались фантастические огненные цветы, осыпаясь разноцветными лепестками и превращаясь в облака сверкающих падучих звезд. Столица, а с нею вся планета праздновали и ликовали. Ведь если уж орлигианам случалось праздновать, то делали они это солидно, с размахом: не просто веселились и шумели, а вдобавок устраивали гигантские фейерверки. Сон бежал прочь, все население планеты очертя голову забавлялось и гуляло.

В эту же ночь Орлигия ликовала, как никогда. Еще бы — отмечалось великое событие: наутро будет открыт новый Мемориал войны...

Как большинство поединков, бой принял затяжной характер. Обычно подобные дуэли через несколько часов кончаются поражением орлигианского звездолета, мельком успел подумать Мак-Юэн, выполняя каскад сложнейших маневров. Впрочем, с горечью констатировал он, в этой схватке вообще нет ничего обычного: противник научился применять боевой опыт, перенял тактику и оружие землян. Тоже, стало быть, вернулся к военному искусству времен арбалетов и катапульт!..

— Ближе! Еще ближе! — ворвался в наушники голос Ревиоры. — Мы слишком далеко от них, черт побери! Через минуту они нас накроют...

Что-что, а напоминать Мак-Юэну о необходимости держаться как можно ближе к звездолету противника было излишне, и любой другой капитан тут же осадил бы канонира, не утруждая себя выбором выражений. Но Мак-Юэн давно обнаружил, что юный Ревиора, у которого в минуты эмоциональных перегрузок частенько срывается голос, только с виду кажется паникером, на самом же деле он стойкий боец и всегда ведет из своего оружия снайперски меткий огонь. Поэтому Мак-Юэн пропустил мимо ушей истерические выкрики канонира — мало ли шума вокруг, когда идет бой, — и сосредоточил внимание на управлении кораблем.

Он решил провести ряд отвлекающих маневров на предельно допустимой дистанции (предельно допустимой для его корабля, так как для вражеского оружия она была чуть ли не идеальной), чтобы усыпить бдительность командира орлигианского звездолета и внушить ему, будто земляне намерены выйти из боя. Беспрецедентный по смелости замысел — ведь попытка спастись бегством от боевого корабля орлигиан сулит неминуемую гибель от их основного оружия, — но на первый раз... вдруг повезет?! Вдруг орлигианский командир подумает, что земной корабль поврежден, или расстрелял все боеприпасы, или у капитана землян не хватает мужества пойти на таран. Словом, противник будет озадачен и, возможно, не столь внимателен...

— Ревиора, ты готов? — спокойно спросил Мак-Юэн.

В следующий миг он заложил крутой вираж, а когда вражеский звездолет оказался в центре переднего видеоэкрана, на полную мощность включил вспомогательные двигатели. Изображение орлигианского звездолета начало расти — сперва медленно, потом быстрее и, наконец, разом перестало умещаться в рамках видеоэкрана. Непрерывная глухая вибрация подсказала капитану: пользуясь тем, что корабль идет устойчивым курсом, а противник находится прямо перед ними, Ревиора стремится выжать все возможное из носовой артустановки. Мак-Юэну показалось, будто из свежей пробоины в корпусе вражеского звездолета вырвался столб дыма; затем изображение пропало и возникло вновь уже как быстро уменьшающаяся отметка на заднем видеоэкране.

У него взмокли ладони, едкий пот заливал глаза. Сбрось скорость! — лихорадочно твердил мозг медлительным, непослушным пальцам. Отверни в сторону! Маневрируй! А главное — держись ближе к противнику!..

Итак, чтобы дать Ревиоре возможность в упор расстрелять врага, Мак-Юэн пошел на стремительное сближение с орлигианским звездолетом. Целых пять секунд он вел свой корабль прямым курсом, отказавшись от маневрирования. Риск был колоссальный, но Мак-Юэн рассчитывал, что орлигиане не применят своего основного оружия, опасаясь, что земной корабль на полном ходу врежется в них даже после того, как и сам корабль, и его экипаж будут мертвы. Сейчас, однако, звездолет землян быстро удалялся от вражеского корабля, и следовало срочно возобновить маневрирование. Мак-Юэн бросил корабль в штопор, затем перешел на зигзагообразное лавирование, одновременно стараясь погасить набранную при атаке скорость, чтобы не слишком оторваться от противника.

Маневрировать на значительном удалении от врага было намного рискованней, чем вблизи, поскольку у главного оружия орлигиан с расстоянием увеличивается сектор захвата цели. Наибольшую безопасность обеспечивают высокая скорость и непрерывное маневрирование как можно ближе к кораблю орлигиан. Во всяком случае, обеспечивали до сих пор...

Было установлено, что генератор излучения, или силового поля, или поля напряжения, — основное оружие орлигиан, — набирал мощность за шесть-семь секунд, однако если уж земной корабль попадал в зону действия этого поля или луча, то мгновенно погибал вместе с командой. Как ни странно, мертвые звездолеты внешне выглядели неповрежденными. Соблюдая максимальную осторожность, можно было даже проникнуть внутрь. Но боже упаси царапнуть металл корабля или кольнуть иглой погибшего — результат напоминал небольшой атомный взрыв, только (и вот вам очередная загадка) без малейших следов радиоактивного излучения и остаточной радиации. К таким кораблям теперь вовсе не приближались, а угрозы для астронавигации они не представляли, так как удар первого же метеорита вызывал аннигиляцию.

Таково было орлигианское сверхоружие, одно из многих в их арсенале; оно-то и отбросило землян — во всем, что касается тактики, — вспять, к временам лука и стрел.

Мак-Юэн машинально отметил, как вибрирует кабина — это Ревиора, ругаясь точно зеленый юнец, вел огонь из телеуправляемого бокового орудия — и как порою корабль болезненно вздрагивает от прямых попаданий вражеских снарядов. В эту минуту он страстно желал одного — возможности выйти из боя и ускользнуть прочь; не оттого, поспешно заверил он себя, что дорожит своей шкурой, а оттого, что столь необычно складывающийся бой говорит о важных переменах в стратегии орлигиан. Эти перемены требуют разработки срочных контрмер, и Мак-Юэн надеялся, что высшее командование на Земле сумеет найти правильное решение — сам он его не видел.

Лучше бы этот проклятый швед Нюберг, чье безрассудство и высокомерие развязало межзвездную войну, вообще не родился на свет, подумал Мак-Юэн, или по крайней мере был бы не настолько упрям, сумасброден и честолюбив. Капитан понимал бесплодность подобных фантазий, но даже в разгар нынешнего боя, самого трудного на его памяти, никак не мог отогнать эту предательски затаившуюся в дальних уголках мозга мысль, уводившую его в мир несбыточных мечтаний...

Пять лет назад исследовательский корабль землян «Звездочет» — пятьдесят восемь членов экипажа и семь гражданских специалистов, капитан Сигвард Нюберг — впервые в истории человечества встретился в глубинах космоса с космическим кораблем инопланетной расы. Сохранившаяся в архиве покойного капитана Нюберга магнитофонная запись описывает волнение землян, а ежедневные краткие записи в бортовом журнале дают представление о том, как трудно давалось налаживание первых контактов.

Как ни странно, инопланетяне, которые впоследствии стали известны под именем орлигиан, поначалу, казалось, не хотели поддерживать контакт, хотя и враждебных намерений тоже не проявляли. Находившийся на борту «Звездочета» психолог, видимо не располагая сколько-нибудь достоверной информацией, предположил, что объясняется подобное поведение либо присущим этой цивилизации глубоким консерватизмом, либо самой заурядной боязливостью. Он добавил, однако, что второе объяснение представляется маловероятным, ибо космолет инопланетян в четыре раза больше земного. Но капитану Нюбергу удалось сохранить установленный контакт (каким образом — неизвестно, так как он не любил хвастать своими успехами) и даже расширить его, перейти от обмена несложными радиосигналами к обмену капсулами с технической информацией, что позволило скоординировать каналы связи.

Вскоре после того, как между звездолетами была установлена акустическая и визуальная связь, возникли осложнения. В последней записи, сделанной капитаном Нюбергом, говорилось, что инопланетяне никакие не чудовища, а симпатичные пушистые существа, с виду похожие на медвежат; состав атмосферы и сила притяжения на их родине достаточно сходны с земными, так что представителям обеих рас ни на той, ни на другой планете не потребовалось бы скафандров и прочих вспомогательных средств. Командиры звездолетов обменялись несколькими фразами и представились друг другу. Однако Нюберг, у которого возникло впечатление, что орлигиане опять начинают сторониться землян, решил завтра же лично побывать на чужом корабле.

Когда девятеро землян — команда космобота, который во время этих событий обследовал близлежащую солнечную систему, — вернулись на «Звездочет», они обнаружили, что на корабле разыгралась кровавая резня. Весь экипаж был перебит, и вид трупов говорил о том, что с людьми расправились при помощи первых попавшихся тупых орудий. Убийцы не знали пощады, причем людей, видимо, захватили врасплох: палуба лишь в нескольких местах была испачкана кровью, которая не совпадала ни с одной из земных групп, а погибших орлигиан на корабле не было.

Этим девятерым каким-то чудом удалось привести звездолет обратно на Землю. Ситуация, само собой, накалилась до предела, тем более что в экипаж «Звездочета» входили представители различных рас, и вот Земля, где уже свыше трехсот лет царил мир, оказалась втянута в войну с инопланетной цивилизацией.

И война, думал Мак-Юэн, яростно бросая корабль то в одну, то в другую сторону в полумиле от легкого крейсера орлигиан, непомерно затянулась. Для населения Земли она понемногу утратила актуальность, а заодно в людях угасло и вызвавшее ее чувство возмущения и праведного гнева. Помимо обременительных расходов на оборону и отсутствия в магазинах игрушечных медвежат, внешне вообще мало что напоминало о том, что война продолжается. И тем не менее страх, обыкновенный страх требовал и будет требовать максимальных усилий в военной области. При желании Земля в любой момент могла бы отозвать назад свой космический флот, покинуть вражеский сектор космоса и прекратить военные действия. Ни одна из воюющих сторон не знала, где находится родоначальная планета противника. Но подобное решение оставило бы конфликт неурегулированным, и в конечном итоге — через пятьдесят или пятьсот лет — орлигиане неизбежно отыскали бы Землю. Земляне были слишком порядочны, чтобы добывать себе мир и покой ценою благополучия прапраправнуков.

Однако военные действия носили какой-то беспорядочный и неудовлетворительный для землян характер. «Линия фронта» пролегала в том самом секторе Галактики, где произошел первый контакт; воюющие стороны создали базы на планетах этого региона и наладили их снабжение, тщательно скрывая отправной пункт транспортных звездолетов. Ввиду колоссальных расстояний о мало-мальски серьезном патрулировании не могло быть и речи, а сражения фактически представляли собой ряд стихийных стычек, разбросанных в необозримом пространстве. Если не совершалось налетов на базы противника, то нередко и три, и четыре недели проходили без единой стычки, а ведь обе стороны вели войну с максимальным напряжением сил. Все это лишний раз подтверждало давным-давно известный тезис, что межзвездная война по самой сути своей нелепа и бессмысленна. Но главным источником неудовлетворенности было то, что Земля медленно, но верно проигрывала войну.

Превосходство в наступательном и оборонительном оружии принадлежало орлигианам. Их звездолеты были окружены силовым полем двухмильного радиуса, которое первоначально, видимо, предназначалось для защиты от метеоритов; это поле сжигало и расплавляло все, что бы ни приближалось к звездолету с опасными для него скоростью и массой — метеориты, ракеты, атакующие корабли. Проникнуть внутрь защитного поля можно было лишь на минимальной скорости — то есть практически ползком. Однако внутри поля автономная система самонаведения ракет мгновенно выходила из строя, и ракеты беспомощно проплывали мимо цели. В одном-двух случаях, когда ракеты случайно поражали орлигианский корабль, их ядерные боеголовки не взрывались.

Ученые на Земле сумели воспроизвести это защитное поле, но для земных кораблей в нем не было пользы, поскольку орлигиане не прибегали к такому примитивному наступательному оружию, как атомные ракеты, — они обладали Сверхоружием.

Ученые не могли ни понять это оружие, ни тем более воспроизвести его. Знали только, что это либо луч, либо силовое поле, что сфокусировать его можно лишь по истечении нескольких секунд, а дальность его действия равна примерно тридцати милям. Противопоставить этому оружию землянам было нечего. Пораженный им корабль умирал, превращался хотя и в неповрежденный, но неприкасаемый остов, который взрывался от первого же резкого удара метеорита или дрейфующего обломка другого корабля. Полагали также, что именно Сверхоружие нейтрализует ядерные боеголовки ракет вблизи орлигианских звездолетов, но это была всего-навсего гипотеза.

Мак-Юэн помнил, какая паника охватила высшее командование, когда новейшее наступательное оружие Земли оказалось бесполезным. Требовалось принципиально новое оружие, притом несложное и бесхитростное, чтобы смертоносные лучи орлигиан были против него бессильны, требовалась и новая тактика. В конечном итоге такое оружие нашли. Для этого пришлось обратиться к военному искусству давно минувших времен, правда не в столь седую старину, как средневековье, но к последней второй мировой войне, к ее противотанковым орудиям и боевым ракетам на химическом топливе. Была выработана и единственно возможная тактика применения такого оружия, которая, однако, вела к ощутимым потерям среди астронавтов.

Взволнованный голос Ревиоры (тот уже не ругался) мгновенно вернул Мак-Юэна к действительности.

— Сэр! Сэр! Могу я переключить на себя управление кораблем?

— Зачем?

— Боеприпасы на исходе, но у нас остались три ракеты «Марк-V» в носовой пусковой установке, — затараторил канонир. — Она опять действует: я устранил неисправность в электроцепи. Противник не ждет, что мы применим ракеты на этой стадии боя. Можно использовать тот приемчик Хоки... — Ревиора осекся, потом с запинкой продолжил: — Я... извините, я хотел сказать — капитана Хокасури...

— Помолчи, — оборвал Мак-Юэн. Бросил взгляд на контрольную панель и переключил управление кораблем на Ревиору. — Ладно. Действуй.

Хоки был неистощим на тактические уловки. Хокасури и Мак-Юэн, неизменно вылетавшие на свободный поиск парой, были известны как непревзойденная, не знавшая поражений «старая гвардия». Но каждая пара непобедима лишь до тех пор, пока возвращается из боя в полном составе. Мак-Юэн нервно заерзал в кресле. Временно свободный от управления кораблем, он мысленно перенесся назад, к первым минутам боя. Лишь дурацким невезением можно объяснить гибель напарника, ведь маленький, неизменно вежливый японец был не из тех, кто допускает ошибки...

Они с Хокасури обследовали близлежащую планету в поисках базы противника, как вдруг заметили звездолет орлигиан, по-видимому тоже выполнявший разведывательную миссию. До вражеского звездолета было около двухсот миль. Корабли землян мгновенно разошлись в стороны и начали атаку.

Орлигиане летали на сравнительно крупных звездолетах: очевидно, генераторы Сверхоружия занимают много места. Корабли землян — маленькие, юркие, обладающие высокой скоростью и маневренностью — выходили на поиск в паре. Подобная тактика, хотя и не гарантировала стопроцентного успеха, все же зарекомендовала себя как единственный эффективный метод борьбы с противником. Дальность действия Сверхоружия составляла тридцать миль, и на фокусировку уходило шесть-семь секунд. Таким образом, два земных корабля, зайдя с двух разных сторон, непрерывно лавируя на высоких скоростях, выстреливая «ловушками» и используя прочие маневры и уловки, имели шанс невредимыми приблизиться вплотную к окутывающему звездолет орлигиан защитному полю. Но чтобы проникнуть внутрь поля, атакующие корабли должны были резко сбросить скорость, и как раз в этот критический момент из двух нападающих оставался живым только один: противник располагал достаточным временем, чтобы сфокусировать на одном из них лучи Сверхоружия. Зато уцелевший корабль вступал в схватку (максимальное сближение с врагом и высокая маневренность служили защитой от медлительного Сверхоружия) и в упор расстреливал вражеский звездолет бронебойными снарядами и ракетами, постепенно превращая его в дырявый остов.

Начав ближний бой, земляне вынуждены были сражаться насмерть, так как при малейшей попытке снова выйти за пределы силового поля их корабль неизбежно становился беззащитной мишенью.

Мак-Юэн не сомневался, что Хокасури проникнет внутрь поля — это им не раз удавалось вопреки всем вероятностным и статистическим законам. Боевые друзья были непревзойденным тандемом, пилотами экстра-класса, асами, носителями особых качеств, которые позволили им одержать победу в восемнадцати боевых вылетах и вместе вернуться на базу. Но сегодня Мак-Юэн увидел, как корабль Хокасури, пораженный вражеским Сверхоружием, остановился, замер, потом вошел в пике, беспомощно ринулся вниз, навстречу незнакомой планете, и взорвался в верхних слоях атмосферы.

И тут Мак-Юэн впервые вспыхнул гневом и ненавистью к своему противнику; все предыдущие сражения были для него скорее азартной и очень опасной игрой с крупными ставками. Но гнев тут же сменился внезапным страхом, чуть ли не паникой, потому что орлигианский звездолет, который при таком сближении должен был бы стать беспомощной жертвой, неожиданно открыл ответный огонь. Мало того, противник применил архаичное оружие того же типа, что и земляне, — какие-то крупнокалиберные пулеметы. В результате земной корабль получил почти столь же тяжелые повреждения, как и звездолет орлигиан.

Мак-Юэн видел, как вражеский звездолет вновь быстро заполняет передний видеоэкран. Носовые ракетные установки были стационарными, для наводки и пуска нужно было прицелиться всем кораблем, и сделать это мог только канонир, поскольку приборы управления огнем на контрольной панели Мак-Юэна не действовали.

Прием Хокасури заключался в том, чтобы пробить орудийным огнем корпус вражеского звездолета и всадить в образовавшуюся пробоину прибереженные до поры до времени ракеты. Здесь требовалась снайперская точность. Что ж, возможно Ревиора окажется на высоте.

Четыре мучительные секунды Ревиора вел корабль прямо в лоб вражескому звездолету под непрерывным огнем двух бортовых артустановок орлигиан. Внезапно корабль дрогнул — ракеты молнией рванулись вперед и безошибочно вошли в длинную темную трещину, пробитую в корпусе вражеского корабля во время предыдущей атаки. Все остальное случилось буквально в один миг. Металлические обломки фонтаном выплеснулись наружу, щербатая рваная щель в корпусе орлигианского звездолета удлинилась, раздалась в стороны и превратилась в страшную зияющую брешь. В ту же секунду Ревиора пронзительно закричал и сразу как-то неестественно оборвал крик. Наверное, пробит скафандр, воздух вышел и микрофон отказал, мелькнуло в голове Мак-Юэна, и он бросился к пульту управления.

Ревиора был мертв, а корабль по-прежнему мчался навстречу вражескому звездолету, словно собираясь таранить его.

Мак-Юэн отчаянно давил на кнопки включения боковых дюз и на рычаг форсажа главной двигательной установки, чтобы отвернуть корабль в сторону и успеть на скорости проскочить мимо вражеского звездолета. Корабль медленно начал разворот, но и только-то. Кабели, ведущие к главной двигательной установке, были, видимо, перебиты, датчики на контрольной панели погасли — корабль погибал. Повернувшись боком, он по-прежнему стремительно сближался со звездолетом орлигиан. В попытке погасить скорость Мак-Юэн задействовал все дюзы на обращенном к противнику борту. Никакого толку: слишком поздно, да и слабо. Серия частых толчков встряхнула и вновь развернула корабль. Он наскочил на выброшенные взрывом ракет обломки. Затем страшный удар, оглушительный грохот, скрежет рвущегося металла — земной корабль врезался прямо в дыру, пробитую в корпусе вражеского звездолета.

Удар вырвал Мак-Юэна из кресла и швырнул на пол. Головой он ударился обо что-то твердое...

Когда к нему вновь вернулось сознание, он тотчас подумал о скафандре. В бою капитаны не надевают скафандров: слишком они громоздки и сковывают подвижность, а эластичная ткань чересчур тонка, чтобы служить защитой. К тому же кабина управления запрятана в относительно безопасной сердцевине корабля. Но подвижность и свобода действий ему уже не нужны: контрольный пульт полностью вышел из строя. Лишь два видеоэкрана каким-то чудом продолжали работать. Атмосферное давление осталось прежним — уши не болели, дышалось легко, но такого удара швы наверняка не выдержали, даже тут, в наиболее защищенном отсеке корабля. Мак-Юэн потянулся было к шкафчику, где хранился скафандр, но, бросив взгляд на видеоэкран, понял, что происходит.

На одном из экранов виднелись внутренние помещения орлигианского звездолета: боковые дюзы его корабля, прежде чем выйти из строя, по существу, приварили один звездолет к другому, некоторые переборки все еще были раскалены докрасна. На втором — кормовом — экране в нескольких сотнях миль под ними виднелась поверхность планеты.

В этот миг Мак-Юэн уловил какое-то шипение. Звук нарастал и скоро перешел в высокий протяжный свист: звездолет орлигиан, тяжело поврежденный, почти разрушенный, с застрявшим в борту разбитым земным кораблем, пытался осуществить посадку и уже вошел в верхние слои атмосферы. Мак-Юэн, мгновенно забыв о скафандре, кинулся к специальному креслу, используемому при взлете и посадке. Он барахтался, плавая в воздухе над креслом, когда его вдруг бросило лицом на сиденье, и едва успел пристегнуть себя одним ремнем, как нарастающее отрицательное ускорение втиснуло, вдавило его в кресло. Звездолет, должно быть, близок к гибели, если решил сесть в нынешнем своем состоянии, успел подумать он. При таких повреждениях аэродинамические характеристики орлигианского звездолета наверняка ужасны. Затем мысли покинули Мак-Юэна — он напряг каждый нерв, каждый мускул, чтобы выжить, чтобы не дать прогнувшейся грудной клетке раздавить мучительно трепещущее сердце, расплющить готовые лопнуть легкие.

Наконец спустя несколько бесконечных минут чудовищная перегрузка ослабла и выровнялась до одного-двух «g», что он переносил без особого труда. Очевидно, пилот-орлигианин сумел погасить скорость еще в самых верхних, разреженных слоях атмосферы, чтобы не допустить опасного перегрева звездолета при прохождении сквозь более плотные слои воздуха, и последние несколько миль опускал корабль медленно и плавно. Но не слишком медленно, иначе бушующий в стратосфере ураган опрокинул бы звездолет. Этот орлигианин — мастер своего дела, первоклассный пилот, подумал Мак-Юэн, пускай сядет благополучно, он вполне этого заслуживает. А еще Мак-Юэн подумал, что с радостью угостил бы пилота стаканчиком виски, если бы подвернулась возможность и если орлигиане не прочь выпить.

Кабина управления тряслась и дергалась так, что просто жуть брала: казалось, какой-то злобный великан раскачивал и подбрасывал ее в такт диким завываниям ветра, реву двигателей, грохоту и скрежету металлических секций. Сила торможения и сопротивление воздуха стремились растерзать в клочья оба звездолета. Удивительно, что остатки земного корабля до сих пор не оторвало.

Внезапно сила тяжести опять яростно вдавила Мак-Юэна в кресло, затем — еще один оглушительный, потрясший его до мозга костей удар, ржавый, пронзительный скрежет лопающегося, рвущегося металла. Сели — но не совсем. Звездолет опять качнуло. Гнусаво заскрипел, застонал металл. Мак-Юэн метнул взгляд на видеоэкран — каменистая, пустынная поверхность планеты плыла навстречу. Одна из посадочных опор, должно быть, подломилась, их опрокидывало...

Пронзительный шум, как бурав, сверлил его мозг, корабль распадался на куски. Сквозь пробоины перед Мак-Юэном точно в калейдоскопе мелькали кусочки синего неба. Ослепительная вспышка, громовой взрыв — на мгновение Мак-Юэну вспомнилась поврежденная пусковая установка с застрявшей в ней взведенной ракетой, — затем свистящий зазубренный осколок металла погасил его сознание.

Очнувшись, Мак-Юэн не почувствовал особой боли. Только словно бы весь онемел и страшно замерз. Это от шока, решил он. Но что-то теплое, липкое растекалось поверх холода, в котором затаилась тупая, приглушенная шоком боль. Он скосил глаза вниз и мгновенно понял, что умирает.

Взрыв оставил на нем лишь клочья одежды, он был залит кровью, а раны...

Не следует человеку видеть себя в подобном состоянии, вяло подумал Мак-Юэн. Попадись ему собака с такой раной, он бы ее пристрелил, а при виде столь изувеченного человека ему бы попросту стало дурно. Тем не менее он с какой-то странной отрешенностью смотрел на свои жуткие раны, покуда деятельный еще мозг не отдал приказ здоровой руке. Он нашарил аптечку, по-прежнему висевшую на поясе, расстегнул ее, достал баллончик и обильно сбрызнул раны составом, останавливающим кровотечение, затем, не дожидаясь, пока пройдет шок, принял лошадиную дозу болеутоляющих пилюль. Мало-мальски уняв наружное кровотечение, Мак-Юэн замер в неподвижности, стараясь избегать лишних движений.

Все еще силясь понять, чего ради он оказал себе эту совершенно недостаточную первую помощь, Мак-Юэн бросил взгляд вокруг и — увидел орлигианина.

Какое причудливое стечение обстоятельств забросило его сюда, сказать было невозможно, но так или иначе метрах в трех от Мак-Юэна лежал один из врагов. Не очень-то внушительная фигура, подумалось ему; больше всего это маленькое существо напоминало игрушечного медвежонка, забытого под дождем. Но мех на его груди и голове слипся не от дождя, и не дождевая влага сочилась из порезов и ран. Впрочем, орлигианин находился в гораздо лучшем состоянии, чем Мак-Юэн: дышал он ровно и временами как-то странно дергался и вздрагивал — видимо, к нему возвращалось сознание. Мак-Юэн осторожно ощупал свой чудом уцелевший пояс, на котором рядом с аптечкой висела кобура, и, вытащив пистолет с тридцатью разрывными пулями в обойме, стал ждать, когда очнется орлигианин.

И пока тянулись минуты напряженного ожидания, попытался пробудить в себе хоть немного ненависти к врагу.

Мак-Юэн от роду был человеком спокойным и выдержанным — возможно, именно поэтому он был удачливым командиром и необычайно долго оставался на действительной службе. Мак-Юэн твердо верил, что при его опасной профессии эмоции — верный и быстрый путь к гибели. Астронавт, которым во время боя владеет ненависть или какое-нибудь иное чувство — все равно, к врагу ли, нет ли, — тем самым засоряет свой разум, впустую растрачивает умственную энергию, вместо того чтобы целиком отдать ее основной задаче — борьбе против вражеского Сверхоружия. В боях Мак-Юэн не испытывал ненависти к врагу, не злился, что его подчиненный, канонир, в нарушение субординации ругается и проклинает все и вся (вернувшись на базу, Ревиора неизменно приносил свои искренние извинения), не было в нем места и для более нежных чувств, они оставались принадлежностью тех дней и недель, когда он не участвовал в боевых операциях.

Однажды он познакомился с высокой черноглазой девушкой, она служила в оперативном отделе базы. Мак-Юэн несколько раз приглашал ее на обед, но, заметив, какой оборот принимают их отношения, стал избегать ее. Мудрый шаг — больше шансов выжить. Теперь-то он понимал, каким был несчастливым человеком.

Хокасури тоже воспринимал все эти сражения как азартную игру. Когда корабль погибшего друга взорвался в атмосфере этой планеты, а вскоре затем погиб Ревиора, Мак-Юэн испытал редкий для него приступ гнева. Но сейчас гнев утих, осталась лишь глухая скорбь. Вот этот лежащий рядом орлигианин — по крайней мере, отчасти — виновен в гибели моих друзей, внушал себе Мак-Юэн, и все-таки не мог вызвать в своей душе ненависть к инопланетянину.

Впрочем, мое личное отношение к врагу роли не играет, я обязан убить его, продолжал рассуждать Мак-Юэн. Почему же тогда я малодушничаю, почему не хочу стрелять в это лежащее без памяти живое существо, почему пытаюсь вызвать в себе ненависть? Может, близость смерти сделала меня, железного бойца, слабым, мягким как воск? Флегматичного, неулыбчивого и замкнутого капитана считали на базе чуть ли не бездушной боевой машиной. Но сейчас ему хотелось быть другим. Хотелось хоть раз в жизни поступить так, как подсказывает сердце, а не холодная логика рассудка. Ведь другого случая не будет, с грустью подумал он.

А может, я просто хитрю сам с собой? Может, я просто струсил и боюсь совершить греховный поступок, опасаясь понести на том свете наказание, хотя по-настоящему никогда не был верующим? При этой мысли впервые за долгие годы Мак-Юэн вяло выругался. И тотчас свирепо оборвал себя: ладно, хватит! Пусть голова отупела от шока, от таблеток, от всех этих нелепых рассуждений, но в первый и без всякого сомнения последний раз он примет решение вопреки доводам рассудка. Он не застрелит орлигианина. Ведь именно он или кто-то из его экипажа сумел виртуозно посадить гибнущий звездолет.

— Ладно, живи, черт с тобой! — сказал вслух Мак-Юэн и отшвырнул пистолет.

В тот же миг орлигианин вскочил на ноги.

Мак-Юэн толком не слышал, как пистолет соскользнул в щель между разошедшимися листами палубного перекрытия и, гулко ударяясь о металлические обломки, полетел куда-то вниз. Он неотрывно смотрел на чужака, понимая, что тот перехитрил его: прикинулся, будто без сознания, а сам все это время исподтишка следил за ним и за пистолетом. Ничего не скажешь, ловкий медвежонок этот орлигианин! А теперь, когда я остался без оружия...

Он невольно вспомнил, что эти хилые на вид, мохнатые руки, как показала кровавая бойня на «Звездочете», способны оторвать человеку голову.

— Мак-Юэн, — тоскливо сказал он себе, — ты совершил большую глупость.

Услышав его голос, орлигианин отпрянул, затем опять осторожно шагнул ближе. Одна рука у него висела плетью, и было видно, что он буквально принуждает себя подойти. Наконец, когда их разделяло меньше метра, инопланетянин остановился, устремив взгляд на Мак-Юэна. Он как-то странно повизгивал, рычал и делал здоровой рукой непонятные жесты — звуки не казались угрожающими. Потом он протянул руку, помедлил, и короткая четырехпалая ладонь, слегка коснувшись головы Мак-Юэна, тут же отдернулась. Орлигианин снова что-то прорычал и пошел прочь, скрылся за ближайшим хитросплетением искореженных обломков, видимо направился внутрь своего звездолета.

Мак-Юэн опустил голову на пол — ему стоило огромных усилий держать ее приподнятой. Болеутоляющие пилюли действовали плохо, и мозг работал как бы рывками: мысли то лихорадочно неслись, обгоняя друг друга, то полностью исчезали. Он вдруг почувствовал смертельную усталость и, должно быть, в ту же минуту снова потерял сознание. А когда пришел в себя, первым делом ощутил вибрацию, которая шла откуда-то извне и передавалась ему. Второе ощущение было, что он сошел с ума.

Глаза его были закрыты, но тем не менее он ясно видел себя, в том числе и свою лежащую на полу голову с зажмуренными глазами. В мозгу стояло какое-то бессвязное бормотание — наверное, он бредил в горячке. Мак-Юэну хотелось снова забыться, но мешал неунимающийся галдеж, словно кто-то кричал у него в голове. Но слова, хотя и бессмысленные, слышались теперь отчетливо.

...Так нельзя. Моей семье было бы стыдно. Но моя семья погибла, все мертвы. Убиты семьей вот этого отвратительного умирающего существа. Так нельзя, я совершаю ошибку, однако есть шанс получить ценные сведения об этих существах, а поскольку моя семья мертва, недовольство других семей мне безразлично. Возможно, я стараюсь напрасно, и существо уже умерло, его раны ужасны...

Мак-Юэн мотнул головой, открыл глаза и прищурился, чтоб получше разглядеть непонятный аппарат, появившийся на полу сантиметрах в тридцати от его головы. Это был приземистый, тяжелый на вид ящик серого цвета, из которого местами торчали пучки тонких медных стерженьков. От основания ящика тянулся в глубь звездолета толстый кабель, а позади аппарата на корточках сидел орлигианин. Взгляд его — лишь глаза еще были способны выражать какие-то эмоции на этом совершенно разбитом, изуродованном лице — был сосредоточенно-напряженным.

В нынешнем состоянии у Мак-Юэна не было сил ни удивляться, ни волноваться. Но он не утратил пока способности логически мыслить и потому тотчас сообразил, что с ним происходит.

Орлигиане владели телепатией.

Как только Мак-Юэн сделал этот вывод, гул и бессвязное бормотание в его голове утихли. Теперь он отчетливо фиксировал перемежающиеся обрывки мыслей, отрывочные воспоминания и переживания, и все это было пронизано глубочайшей враждебностью и инстинктивным отвращением, которые инопланетянин безуспешно старался превозмочь. Да-да, старался, и Мак-Юэн знал, что это — очко в его пользу. А главная причина душевной сумятицы противника заключалась в том, что, установив телепатический контакт со своим смертельным врагом, орлигианин не знал, что сказать.

Мак-Юэн решил, что самое правильное было бы мысленно плюнуть орлигианину в глаза. Но с недавних пор он, отказавшись от рациональности, начал жить эмоциями, а поэтому, вместо того чтобы презрительно промолчать, невольно подумал: вы здорово посадили звездолет. Отличная посадка.

Ответом было удивление и еще большее замешательство, а затем Мак-Юэн «услышал»: благодарю. Я тогда не знал, что на борту есть пассажир, следящий за посадкой.

Возможно, это была случайность, только Мак-Юэну в ответе орлигианина почудился легкий привкус земного юмора. Но это впечатление тут же и исчезло, стертое волной вековечной враждебности и отвращения, стремительным потоком мучительных образов, которые ярко и отчетливо мелькали в мозгу орлигианина, не успевая вылиться в слова: визжащий шквал смертоносного металла с корабля землян захлестывал его родных одного за другим, рвал их на части, безжалостно сек мертвые тела. Орлигианин — младший в семье, он обладал самой быстрой реакцией — пилотировал звездолет и находился в надежно защищенной кабине управления. Но он чувствовал и видел, как гибли братья, а когда отец оставил его, чтобы занять место стрелка в бортовой башне, телекоммуникатор передал ему мучительную агонию родителя, задохнувшегося в космическом вакууме, потому что башня была разбита огнем орудий Мак-Юэна...

Вы начали эту войну, а не мы! — вдруг рассвирепел Мак-Юэн, ведь он испытывал точно такие же чувства, вспоминая Ревиору и других знакомых астронавтов, которых даже в мыслях старательно избегал называть друзьями. Вы, а не мы! Он подумал о «Звездочете».

Ответ ошеломил его. Война началась по вине его расы. И, взглянув на обстоятельства ее возникновения глазами орлигианина, Мак-Юэн понял, что по-своему тот прав.

Вот уж действительно нелепость, хуже не придумаешь! — подумал Мак-Юэн. А Нюберг! Бедный, храбрый простофиля Нюберг. Если б ему хоть на миг пришло в голову, что эти симпатичные инопланетяне — забавные, пушистые, так похожие на первых друзей детворы, игрушечных мишек, — могут отнестись к людям вовсе не дружелюбно. На родной планете орлигиан живут существа, которые с виду так же похожи на людей, как орлигиане на медвежат. Существа эти нечистоплотны, злобны, трусливы, а вдобавок отличаются коварством и подлостью. У орлигианина эти твари возбуждают такое же омерзение, как у землян жирные многоножки и гусеницы, прячущиеся под камнями, тошнотворно пахнущие и вызывающие зуд. Нередко эти особи затевали возню, бегали и скакали неподалеку от орлигианских детишек, пока кто-нибудь из малышей, привлеченный и заинтригованный их весельем, по наивности не отправлялся вслед за ними. Ведь эти существа еще и кровожадны...

А капитан Нюберг, сгорая от нетерпения расширить горизонты человеческого познания контактом с внеземной цивилизацией, озадаченный сдержанностью инопланетян, прибыл с визитом на орлигианский звездолет. Он даже не подозревал, что встретит там представителей расы, которая питает глубочайшую враждебность к внешне похожим на него существам и отнюдь не разделяет его дружеских чувств. Но само по себе это обстоятельство могло и не привести к войне, если бы Нюберг не переусердствовал в своем стремлении завоевать дружбу орлигиан.

Если бы он не попытался целовать малышей!

Орлигиане — существа крайне возбудимые, эмоциональные, темпераментные, и после этой попытки события развивались с молниеносной быстротой. К несчастью, лишь очень немногие на звездолете смогли трезво оценить случившееся и понять, что поступок Нюберга только выглядел как угроза...

Но почему же, подумал Мак-Юэн, под рукой не оказалось ни одного из телекоммуникаторов — аппаратов для приема и передачи мыслей? Ведь тогда бы дело обошлось без невразумительных слов и действий, которые так легко могут быть истолкованы превратно, тогда бы люди и орлигиане достигли полного понимания чреватых конфликтом различий в обычаях, традициях и историческом развитии обеих рас. Не было бы ни кровавого инцидента со «Звездочетом», ни войны, и он сам не лежал бы здесь, умирая. Интересно, как бы поступили власти на Земле сейчас, если б узнали истинное положение вещей. Ведь правительство Земли, так же как капитан Нюберг, в свое время мечтало о контактах с инопланетными цивилизациями.

И вновь его захлестнул водоворот мыслей орлигианина. Главный их поток, стремительно мчавшийся сквозь его мозг, не заглушал, однако, побочных, но познавательно весьма ценных размышлений. К примеру, Мак-Юэн узнал, что на Орлигии никогда не было больших войн — родовая, клановая система их исключала, — хотя мелкие междоусобные столкновения нередко принимали ожесточенный характер. На планете не было ни государств, ни наций, только семейные кланы — небольшие сплоченные группы численностью до пятнадцати орлигиан, которые с готовностью подчинялись почти безграничной власти отца вплоть до тех пор, пока не проявляли склонности создать собственную семью.

Это была крайне консервативная культура со сложным и жестким кодексом нравственно-этических норм, нарушение которых влекло за собой суровую кару, о чем наглядно свидетельствует трагическая гибель Нюберга. А телекоммуникатор, как выяснилось, был создан совсем недавно на базе приборов, используемых орлигианскими психиатрами. В шуме и грохоте космических сражений трудно было разобрать тонкие модуляции повизгиваний и рыков, составлявших речь орлигиан, вот и пришлось им усовершенствовать «механическую» телепатию, чтоб решить на звездолетах проблемы связи.

Вот так, все просто, — с горечью подумал Мак-Юэн и переключил внимание на адресованный ему основной поток мыслей орлигианина. Это оказалось куда легче.

Мак-Юэну было холодно, губы и язык жгла мучительная жажда; ему даже не верилось, что человеческое тело, так бесконечно изможденное и усталое, еще способно жить. Если бы нужно было говорить вслух, он не смог бы вести эту беседу — не хватило бы сил. Что-то странное творилось с головой, словно ледяная тьма сдавливала мозг. Наверное, это от усталости, потери крови и кислородного голодания, решил он. И с насмешкой подумал: интересно, какую этическую норму орлигиан он нарушит, если умрет сейчас, в разгар беседы, на полуслове?

Мысли орлигианина опять вдруг заспешили и снова вернулись к тому инциденту на «Звездочете». Кое-кто из членов экипажа орлигианского звездолета считал этические каноны и традиционное мировоззрение родной планеты слишком косными и негибкими. По их мнению, Орлигия чересчур погрязла в консерватизме и догмах и контакт с инопланетной культурой просто необходим, чтобы предотвратить застой и упадок. Конечно, обитатели земного звездолета с виду отвратительны, но, возможно (полагали они), внешность — это не самое главное...

Как только до Мак-Юэна дошла затаенная логика этих рассуждений, в душе его тотчас вспыхнула безумная надежда. И мгновенно сменилась отчаянием. Что может сделать он, почти мертвец?

Правильно ли я понимаю, — подумал он как можно отчетливее, — что вы хотите мира?

Мысли орлигианина буквально выплеснулись на него бурлящим фонтаном: древняя цивилизация Орлигии распадается. Хотя экипаж боевого корабля, как правило, комплектуется одной или несколькими целыми семьями, по техническим причинам некоторые семьи приходится делить. Постичь всю боль и трагизм этого процесса дано только орлигианину. Война ежегодно уносит сотни семей, лучших семей Орлигии, которые традиционно специализировались в различных отраслях техники. Безусловно, и сам он, и многие его знакомые хотят мира!

Мы тоже! — с жаром откликнулся Мак-Юэн. Мы тоже хотим мира! А затем он... выругался. Ну надо же! Только что чуть-чуть приоткрылась дверь к взаимопониманию, дверь, замкнутая тяжелыми засовами былой вины, крови и недоразумений, с трудом поддающаяся нажиму. Как же умирающему человеку распахнуть ее и перешагнуть через порог?

Мак-Юэн чувствовал, что мозг и тело отказываются служить ему. Как приятно и легко было бы забыться, махнуть на все рукой. Но ты ведь железный, с издевкой напомнил он себе, непобедимый Мак-Юэн, спортсмен и умница, превосходный боец. Теперь у тебя действительно есть за что сражаться, а тебе, видишь ли, хочется выйти из игры, потому что ты устал. Думай же, черт побери! — костерил он себя. Думай, ты, жалкий, презренный трус!..

И он думал. Из последних сил настойчиво убеждал орлигианина сообщить о его предложениях командованию. Надо прекратить военные действия, чтобы подготовить переговоры о мире, мысленно передавал он и объяснял, что этого можно достигнуть, используя традиционный земной прием — белый флаг перемирия. Пусть орлигиане совершат рейд на одну из баз землян и сбросят контейнеры с посланием, а затем пошлют туда звездолет с нарисованным на борту большим белым флагом. Земляне отнесутся к этому настороженно, однако он, Мак-Юэн, верит, что они не откроют по звездолету огонь...

В этот миг Мак-Юэн снова провалился в темноту. Мозг утратил способность к восприятию, он понимал только, что еще жив, — других ощущений не было. Сколько времени он пробыл в забытьи, Мак-Юэн не знал, но когда очнулся, орлигианин-пилот отчаянно умолял его не умирать: медицинская помощь на подходе, спасательный корабль эскортирует флотилия, землянин должен жить, чтобы орлигианское командование могло с ним переговорить.

Мак-Юэна колотил озноб, мучила жажда, к горлу подступала тошнота, в глазах темнело. Обезболивающее перестало действовать, однако он понимал: стоит принять еще хоть одну таблетку — и он лишится ясности рассудка, а то и вовсе потеряет сознание. С вожделением он подумал о воде, ведь ее не чуждаются и орлигиане.

Но тут орлигианин протелепатировал твердый, хотя и не без примеси сожаления, отказ. Как ни мало известно на Орлигии о физиологии землян, все же орлигианин был уверен, что при таких тяжелых увечьях еда и питье пойдут раненому только во вред. Мысль прозвучала как-то странно, точно орлигианин чувствовал за собой вину. Мак-Юэн вцепился в неё, вскрыл до конца... и вздрогнул от боли, которая не имела отношения к его ранам: помимо всего прочего орлигианин тщился скрыть, что ни под каким видом не притронется больше к землянину.

Расскажи о себе, — торопливо продолжил орлигианин, — о родной планете, о доме, о друзьях и семье. Я должен побольше знать о тебе на тот случай, если... Инопланетянин попытался затушевать свою мысль, но тем самым лишь еще больше подчеркнул ее — деликатность невозможна при непосредственном соприкосновении разумов... На тот случай, если ты умрешь до прибытия моего начальства.

Пытаясь поведать орлигианину о Земле, о друзьях и самом себе, Мак-Юэн превозмогал боль, жажду и мягкую обволакивающую мглу. Он как бы выступал перед судом, и от этого суда зависит справедливое решение, которое положит конец войне. Однако Мак-Юэну, мысленно взывающему к судьям, было не до красноречия, да и не мог он скрыть теневые стороны некоторых явлений: ведь при телепатическом общении не солжешь. Несколько раз он впадал в забытье и в бреду вновь переживал последний бой, гибель Хоки и Ревиоры, все вплоть до аварии, взрыва и встречи с астронавтом-орлигианином. И ничем нельзя было отгородиться от этого страшного, навязчивого видения, и все-таки в нем брезжил проблеск надежды.

Узнав, сколько звездолетов сбил Мак-Юэн, орлигианин ужаснулся, и в то же время он невольно сочувствовал невозместимой потере — гибели Хокасури и Ревиоры. Мелькнула и еще одна причудливая мысль (Мак-Юэн толком не уловил ее, потому что снова погружался в забытье) — насчет Сверхоружия, мысль, как-то связанная со странной убежденностью орлигианина, будто ни одно разумное существо не станет нападать, зная, что почти наверняка погибнет. Такая отвага безрассудна.

Но больше всего поразило инопланетянина другое: то, что поступки давным-давно погибшего капитана Нюберга были продиктованы дружелюбным отношением к орлигианам. И что на Земле водятся существа, внешне весьма схожие с орлигианами, и что люди в них души не чают, тогда как на Орлигии дело обстоит совсем наоборот. Выходит, злосчастный капитан убит ни за что ни про что, и если удастся убедить в этом командование, то появится возможность заложить основу для взаимопонимания и в конечном итоге примирения.

Тут в мозгу орлигианского астронавта завязалась упорная борьба, до того отчаянная, что он даже перестал воспринимать мысли Мак-Юэна, хотя у землянина и наступил один из редких теперь периодов просветления. Поднявшись на ноги, инопланетянин принялся мерить шагами свободный участок исковерканной кабины. Нравственные муки явно обострились до предела. В конце концов инопланетянин остановился, присел на корточки и потянулся к Мак-Юэну. Каждый дюйм разделявшего их расстояния давался ему с неимоверным трудом.

Волосатая короткопалая рука нащупала кисть Мак-Юэна, коснулась ладони, даже на секунду-другую сжала и тотчас поспешно отдернулась.

Я — Грульяв-Ки, — четко подумал инопланетянин.

В течение нескольких секунд Мак-Юэну не удавалось подыскать ответ — в горле застрял ком, и было это, если поразмыслить, глупо.

Мак-Юэн.

После все расплылось в тумане. Они много беседовали по коммуникатору, главным образом о войне, да так щедро сыпали секретами тактики и техники, что офицерам безопасности впору было бы рвать на себе волосы. И вдруг в кабине появились еще три орлигианина, которые проницательно поглядели на него и, не выказывая особого отвращения, прощупали кое-какие участки тела. С тех пор как началась война, медики явно притерпелись ко всяким кошмарам. Орлигиане отошли, и тотчас же значительная часть переборки исчезла, открыв взгляду синее небо, изящные очертания спасательного звездолета да бесплодный клочок пустыни. В образовавшемся проеме спешно монтировали какую-то загадочную электронную аппаратуру; от нее внутрь искореженного корабля орлигиан тянулся кабель. Мак-Юэн не сумел никого расспросить, поскольку кабель питания отсоединили от телекоммуникатора и подключили к новой аппаратуре.

Орлигианские медики с грехом пополам привели в порядок Грульява-Ки, но голова его по-прежнему была в ужасном состоянии, а между тем он наотрез отказывался расстаться с Мак-Юэном и перейти на спасательный корабль для стационарного лечения. Видимо, орлигианин считал себя в долгу перед Мак-Юэном: ведь когда беспомощный орлигианин был распростерт на палубе, Мак-Юэн хотя и сжимал в руке пистолет, но воздержался, не стал убивать врага. Сведения о том мгновении орлигианин, надо полагать, почерпнул непосредственно из мозга землянина, покуда Мак-Юэн бредил. Грульяв-Ки решил не расставаться с землянином до тех пор, пока не...

В этот-то миг телекоммуникатор отсоединили.

Прибывали орлигиане все более и более высоких рангов и подолгу беседовали с Грульявом-Ки. Одни вскоре поспешно прощались, другие задерживались и, прячась за неведомой электронной аппаратурой, украдкой поглядывали на Мак-Юэна — очевидно, у них еще не закончился спор с орлигианским пилотом, который наотрез отказывался отойти от Мак-Юэна дальше чем на несколько футов.

Внезапно Мак-Юэна осенило: дело нечисто! Прочитав мысли Грульява-Ки, он ожидал совершенно иных событий. Да, тут определенно затевается какой-то подвох. Например, почему инопланетянин, заклинавший Мак-Юэна не умирать до прибытия орлигианского начальства, позволил обесточить телекоммуникатор сразу же по прибытии офицеров медицинской службы? Почему никто ни о чем не расспрашивает Мак-Юэна по коммуникатору, почему все они только упорно повизгивают да порыкивают на орлигианского пилота из-за уже смонтированной аппаратуры, с расстояния в десяток футов? И вообще, что это за штуковина, черт бы ее побрал?!

Расплывчатая, как туман, лишенная силы и даже ясности просочилась в мозг орлигианская фраза. Здесь коммуникатор отключен, но где-то (очень далеко, скорее всего на орлигианском спасательном корабле) работает другой, а возле него, думая о Мак-Юэне, сидит какой-то орлигианин. Этой мысли сопутствовали волнение, и надежда, и вечные заботы о стратегии и снабжении (очевидно, орлигианин был в больших чинах и занимал ответственный пост). Мак-Юэн — личность достойная и доблестная, думал меж тем орлигианин, но все равно, лучше не сообщать землянину об уготованной ему участи...

Мак-Юэна разобрала такая злость, что он начисто позабыл о своих ранах, а его гнев мог сравниться разве что с презрением к самому себе. Какой же он идиот! Какой слепец! Распустил язык, предал друзей, человечество и всю планету. Выболтал орлигианскому пилоту решительно все, а зная координаты Земли, с помощью одной планетодробилки или же нескольких бактериологических бомб его соплеменники в два счета положат конец войне. Разумеется, орлигианин выдал не менее важную информацию, но вся разница в том, что Мак-Юэн едва ли с кем-нибудь поделится добытыми сведениями. И теперь, как видно, у орлигиан недостает терпения дождаться смерти Мак-Юэна: ведь аппаратура, уже полностью смонтированная и нацеленная на его почти бездыханное тело, есть не что иное, как Сверхоружие.

В смятении Мак-Юэн буквально ползком устремился к Грульяву-Ки. В мозгу над хилым стерженьком цели все нарастающей волной вскипала боль; на свои раны он даже и взглянуть не осмеливался. Однако раны Мак-Юэна были хорошо видны орлигианскому пилоту и его соотечественникам, стоявшим возле Сверхоружия; душераздирающая картина исторгла из их груди вопль, исполненный сострадания и ужаса. Орлигиане умеют сочувствовать: теперь-то Мак-Юэн знает, недаром столкнулся с одним из них разум к разуму. И как же несовместимо все это с тем, что затевается теперь. Грульяву-Ки такое даже в голову не приходило. Быть может, пилот потому и предпочел отправиться в последний путь вместе с Мак-Юэном, что не одобряет предательства своих собратьев.

Краешком глаза Мак-Юэн заметил, как в недрах сложнейшего механизма Сверхоружия ослепительно разгорелись какие-то катушки, и в отчаянном порыве рванулся вперед. Не все мы плохи! — мысленно закричал он в тщетной попытке установить контакт без помощи коммуникатора. Пусть вы одолели меня хитростью, но ведь все равно можно заключить мир... мир... Он потянулся пожать руку орлигианскому пилоту, ощутимо подкрепить свою мысль, но дура рука вышла из повиновения, а Сверхоружие между тем изготовилось обрушить на Мак-Юэна то ли излучение, то ли силовое поле, то ли смертоносное напряжение...

...Минуло двести тридцать шесть лет, и вот орлигиане соорудили новый Мемориал войны, вынуждены были соорудить новый Мемориал. Ведь орлигиане — народ донельзя эмоциональный.

Лишь на заре улегся праздничный гомон, и толпы — теперь притихшие и странно торжественные — начали собираться вокруг прозрачного куба старого Мемориала — самого устрашающего, самого внушительного из всех военных памятников. Вечером и ночью, в разгар торжеств, его избегали — вблизи него неуместно было предаваться веселью; теперь же к нему хлынула вся столица. Орлигиане стояли, серьезные и молчаливые, расступаясь лишь затем, чтобы дать дорогу экипажам, доставляющим представителей других планет, бесчисленных инженеров и прочих специалистов, имеющих касательство к Мемориалу. Кое-кто утирал слезу.

В полдень Выборный Отец Орлигии обратился к присутствующим с речью. Подчеркнув, какое предстоит радостное и знаменательное событие, он с гордостью указал на фигуру Грульява-Ки — прославленного в веках орлигианина, который вопреки увещеваниям друзей и приказам командиров исполнил свой долг перед великим землянином, Мак-Юэном.

Нынешний праздник стал возможен благодаря генератору хроностазисного поля, некогда служившего орлигианам в качестве оружия, ныне же применяемого в лечебных целях всеми больницами и госпиталями на планетах Содружества. С величайшими трудностями удалось доставить «застопоренные» тела Мак-Юэна и Грульява-Ки на Орлигию; и долгие годы пришлось ждать, пока шаткий мир между Землей и Орлигией окрепнет, превратится в прочную дружбу, а медицина поднимется до таких высот, когда наконец станет возможно полностью исцелить чудовищные раны землянина.

И вот теперь двух главных героев многолетней войны — героев оттого, что они положили конец войне, — предстояло вывести из стазиса. В течение двух с лишним столетий время для Мак-Юэна и Грульява-Ки не двигалось, и сейчас, быть может впервые в истории, великие герои получат от потомков заслуженное признание. Инженеры готовы, медики начеку, пора...

Те, кто стояли в передних рядах, увидели, как «изваяния» ожили, как слабо шевельнулся Мак-Юэн и заботливо склонился над ним Грульяв-Ки, увидели суматоху, поднявшуюся, когда героев перенесли в санитарную машину и (опять на время «застопоренных» с помощью малогабаритного, но мощного современного аппарата) спешно увезли. Толпа словно взбесилась, в сравнении с поднятым ею шумом вчерашний гомон показался бы благостной тишиной. Некоторые из уважения к скульптору остались на открытие нового Мемориала, прекрасного творения из белого камня — при виде этой скульптуры захватывало дух, — но таких насчитывалось лишь несколько тысяч. Многие по окончании церемонии подошли ближе и заглянули в смотровые щели, проделанные по цоколю.

А увидели они стереоскопическое изображение (очень точное и цветное) первоначального Мемориала, которое призвано было вечно напоминать: война не свершение, ей равно чужды и красота, и величие.

Content

Джеймс Уайт
Мемориал