Максим Шаттам

ХИЩНИКИ

Человек человеку волк.

Плавт

Если к удовольствию от чтения вы хотели бы добавить музыкальную атмосферу, вот саундтреки, которые сопровождали написание этой книги:

— Красная линия Ханса Циммера;

— Молчание ягнят Говарда Шора;

— Мюнхен Джона Уильямса.

Добро пожаловать в мир этого повествования. Можете отправляться прямо сейчас… и выживать в ужасе этой войны.

Эджекомб, 2 января 2007

www.maximchattam.com

1

Небо цвета серого мундира удерживало солнечный свет, как полупрозрачная сетка, пропуская только тусклую блеклость.

Тысячи солдат ждали в своих палатках, кто-то играл в карты или в кости, сжимая в уголке рта окурок или зубочистку, другие разговаривали, сидя на деревянных ящиках.

Какие-то подразделения уже погрузились на судно и смотрели с борта на военные корабли, стоящие у набережной, ставшей теперь военным лагерем.

Ожидание изнуряло их.

Ожидание сигнала.

О том, что он прозвучал, сначала даст знать ропот, расползающийся от командного пункта или офицерской столовой. И спустя несколько минут тысячи сгрудившихся здесь людей придут в движение, подхватывая свое снаряжение.

Потом предстоит произвести построение. И двигаться на юг, где их в любом случае ожидает печальное будущее: или выжить под огнем, или погибнуть от него. Над портом нависало здание, в котором квартировали высшие офицерские чины: углы из красного кирпича, белые карнизы.

В большой комнате второго этажа лицом к окну стоял лейтенант Крэг Фревен и смотрел на массовое одноцветное сборище, полнившееся смехом, храпом, проклятиями, клубящееся вокруг деревянных бараков, над которыми весь день поднимался дымок от полевой кухни.

Фревен стоял, сцепив руки за спиной, его форменная рубашка едва не трещала на мощном мускулистом торсе. Это был внушительного вида офицер с пепельными волосами и широкими, литыми плечами. Грубость черт его лица с двухдневной щетиной смягчали тонкий нос и полные губы, придавая определенное очарование приближающемуся к своему сорокалетию мужчине. А искорки в ореховых глазах добавляли его внешности нечто незабываемое.

Он выслушивал начальника штаба Колина Тоддворса:

— Крэг, мы знакомы давно, будем же откровенны друг с другом: я знаю, что ты не в восторге от этого, однако у нас нет выбора. В Военной полиции недостаточно людей, поэтому каждый член твоей команды будет прикреплен к взводу или даже к роте.

Фревен, не шелохнувшись, ответил со свойственной ему невозмутимостью, скорее твердо, чем вежливо:

— Мы ничего не добьемся, Колин, если будем рассеяны по штурмовым взводам. Это заблуждение. Мы — следователи, а не солдаты.

Колин Тоддворс заговорил ровным тоном, чеканя слова:

— Я все понимаю. Только… времена меняются. Теперь ваше присутствие в группах поможет сохранить сплоченность, и это будет нелегко. Надо готовиться к кошмару. У кого-нибудь возникнут мысли о дезертирстве. И, если надо, вы должны будете помешать этому, станете вести жесткую борьбу по простым правилам. Как сотрудники Военной полиции вы имеете приоритет, но действуйте по согласованию с командованием соответствующего подразделения.

— Мое положение в ВП не предусматривает этого, — спокойно напомнил Фревен, — я не обязан быть сторожевым псом.

— К сожалению, это решаю не я. Но я позаботился о том, чтобы ты и твои люди, прикрепленные к взводам, высадились на берег не в первых рядах. К этому времени большие неприятности уже минуют…

— Короче, все уже решено, — холодно произнес лейтенант.

Прежде чем завершить беседу, начальник штаба разгладил усы:

— Ты будешь в роте Дрейка, в тыловом взводе. Вы пойдете на эсминце «Меч-рыба».

Фревен наконец повернулся лицом к своему командиру:

— Ты позволишь, чтобы я, по крайней мере, предупредил своих людей?

После десятисекундной паузы Тоддворс в знак согласия прикрыл веки. Глядя на этого здоровяка, он испытывал странное чувство — смесь отцовской любви и гипнотического воздействия. Фревен был единственным, у кого сохранялся интерес к расследованию. Большинству сотрудников Военной полиции нравилась роль, дающая им власть. А Фревен избегал подобных поручений, предпочитая расследования, какими бы неприятными они ни были. Он всегда добровольно отправлялся на осмотр трупа и бросался в погоню за преступником. Лейтенант практиковал свои, особые методы. Фревен единственный из военных обращался за разрешением на посещение занятий по психологии. Однажды Тоддворс понял, что тому нравится прикосновение к насильственной смерти. Не к той, что бывает на войне, которую он считал непристойной, но к смерти мрачной, сокровенной и таинственной. Тоддворс спросил Фревена о причине такого пристрастия и навсегда запомнил его ответ: «Потому что вся жизнь в итоге заключается в этом хрупком мгновении, когда одно существо решает предать смерти другое».

Когда в военной среде совершалось преступление, молча прибегал Фревен с горящими пытливыми глазами.

И теперь, стоя напротив своего лейтенанта, Тоддворс ощутил странное чувство, похожее на страх. Поступки этого человека с могучим телом определял слишком сложный характер.

Уже на пороге Фревен обернулся и спросил:

— Когда это предстоит?

Старший офицер покачал головой:

— Это решит штаб. Сейчас в море не те условия. Но… отплытие очень скоро, вот все, что я могу сказать тебе.

Крэг Фревен двигался, переступая через петли корабельных снастей, обходя группки ожидающих приказа солдат, сопровождаемый звуками губной гармошки и диссонировавшими с ними разнообразными возгласами. Люди убивали время. Он подошел к своей палатке, окруженной палатками своей команды. Маттерс, его молодой помощник с бугристым лицом — следствие угревой сыпи — и с такими длинными руками, что он не знал, куда их девать, сидел в стороне на складном табурете, листая журнал комиксов. Он был внимательным и преданным сержантом Фревена. Те, кого прозвали Близнецами, два покрытых веснушками рыжих парня, которых роднила только внешность, переговаривались, разглядывая стопку фотографий женщин, вырезанных из журналов сомнительного содержания.

Кевин Маттерс поднял глаза, провожая взглядом своего командира и ожидая, что тот к нему обратится. Но Фревен, ничего ему не сказав, исчез под навесом палатки, затянув веревкой служивший дверью полог. Лейтенанту требовалось поразмышлять, отступить, чтобы переварить информацию. Никогда не разговаривать с людьми в состоянии гнева — этому правилу он следовал неукоснительно.

Через брезентовую ткань внутрь палатки просачивался бледный свет, но его было недостаточно, чтобы заняться делом. Фревен зажег масляную лампу и опустился на складной стул лицом к столу, служившему ему бюро. Он взял ручку, открыл блокнот и быстро написал: «Моя нежная Патти, я возвращаюсь к тебе…» Опустил голову на ладонь и некоторое время пытался совладать с мыслями, которые теснились в его голове. Зачеркнул написанное, затем внезапно вырвал из блокнота и смял лист. И на чистом листе заново, уже не прерываясь, написал:

Сладкая моя, ты помнишь настенные часы в нашей комнате в доме твоей мамы? Навязчивый стук их маятника, напоминающий о времени, исчезающем при бессоннице, о которой ты так часто говорила мне? Шум жизни в лагере отдается у меня в ушах с таким же неотвязным упорством. Почти с тревогой. Здесь всех одолевает животный страх.

Мы ждем приказа о великом отплытии к земле, где ожидается самая головокружительная коммерческая операция: обмен наших жизней. Взять чьи-то жизни для того, чтобы спасти наши. Для того чтобы навязать свободу. Мы прокляты, дорогая! Зло, которое мы совершаем, так велико, что я задаюсь вопросом, не перейдет ли это проклятие на грядущие поколения.

В прошлое воскресенье, сопровождая груз продовольствия из офицерской столовой в деревню, я встретил двух ребятишек. Мне было стыдно на них смотреть. Стыдно за нас. За историю, которую мы вдалбливаем в их головы. Вся эта цивилизация, весь этот прогресс, эти обещания прибыть к ним для разрешения наших дрязг с помощью бойни. Знаешь ли ты, что большая часть наших людей даже не знает, зачем мы отправляемся на войну. Я уверен, что в той стороне, куда стреляют наши пушки, дело обстоит, точно так же!

Прости меня. Сегодня мне не удается написать то, что следует, чувства слишком обострены, и я прошу извинить меня. Постараюсь написать сегодня вечером или завтра утром. Мне не хватает тебя.

Но ты и сама это знаешь.

Твой Крэг.

Фревен отложил ручку, сложил исписанный лист втрое, проверив перед этим, не пачкают ли чернила пальцы. Затем он вложил письмо в конверт и написал на нем имя: «Патти Фревен», не добавив, однако, адреса. После этого открыл металлический чемоданчик зеленого цвета. Внутри, под защитой толстого покрывала, хранилось почти шесть десятков таких же конвертов: с указанием того же адресата, но без его адреса. Бумага некоторых пожелтела, похоже, они пролежали в чемоданчике многие месяцы. И это письмо добавилось к остальным.

2

Пробуждение ото сна походило на выныривание из воды после долгой задержки дыхания. Энн Доусон выплыла из своих сновидений, обретая дыхание: никаких чувств и ориентиров. Она увидела стены, а потолок встал на место.

Она находилась в… в…

В своей комнате, в санчасти.

Она уснула в кровати, съев суп, с романом в руке. Горел свет… Нет, не на столике у изголовья. Она не помнила, когда его погасила. Лампочка в коридоре освещала вход в комнату. Здесь кто-то есть, голос вытаскивал ее из ночи.

Рука, еще лежавшая у нее на плече, скользнула на спину.

Лицо, шепот.

— Энн… Энн, проснись.

Толстые щеки, широкие брови, жесткие длинные волосы. Короткая тень из китайского театра. Кларисса. На ней была белая форма с красным крестом. Энн силилась собраться с мыслями. Сколько все-таки времени? Ей казалось, что она поспала не больше двух часов.

— Там внизу какая-то суета, — сообщила Кларисса. — Что-то произошло.

— Что же? — произнесла Энн сонным голосом.

— Не знаю, поднялась Военная полиция, лагерь еще спит.

Энн размяла затекшую от усталости шею и всмотрелась в стрелки будильника. Половина второго ночи.

— Только что пришли предупредить нас, им не нужен врач, а только носильщик-санитар, это не к добру.

Энн откинула одеяло, обнажив изящные бедра, дрожащие от холода.

— Извини, что бужу так рано, — проговорила Кларисса. — Но ты просила предупредить, если Военная полиция отправится на свое жуткое дело. Я думаю, что это тот самый случай.

Энн кивнула:

— Я знаю. Спасибо…

Она встала и прошла в угол, желая освежить лицо над фаянсовым тазиком. Вдоль нижнего края зеркала была приклеена строка, вырезанная из книги: «Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек сам себе хозяин». Энн перечитала эти слова в тысячный раз и подула на руки, чтобы блестящие брызги попали на зеркало.

Она на мгновение взглянула на себя, массируя свое тонкое, а сейчас опухшее от усталости и недосыпания лицо. Ее светлые волосы вились возле висков, опускаясь ниже плеч.

— Где это происходит? — поинтересовалась она.

— На крейсере «Чайка», — ответила Кларисса.

— А кто приходил сюда, ты его знаешь?

— Нет, но, кажется, это серьезно. Солдат, который приходил сюда, был бледен, как полотно. И он просил, чтобы все осталось в тайне.

Энн облизнула губы. Серьезно, подумала она. Нельзя терять время. Она схватила свою белую блузу, форменную юбку и быстро оделась.

— Спасибо, Кларисса, можешь идти вниз. Дай мне четверть часа на сборы санитаров. И, пожалуйста, никому ни слова обо всем этом.

Энн вышла из здания и двинулась через палаточный лагерь, ориентируясь по фонарям. В плотном тумане, опустившемся на базу, огни окружал размытый ореол. Медсестра дошла до набережной, на которой громоздились тюки со снаряжением, продовольствие и боеприпасы в ящиках. Бараки выстроились наподобие ларьков с картошкой фри, которые стоят летом на пляже, с той лишь разницей, что вместо запаха горелого масла здесь царил запах страха. Гнетущего страха, который стискивал внутренности солдат, вызывая у них рвоту, из-за чего над портом висело омерзительное зловоние.

Туман постепенно рассеивался над подернутой рябью водной поверхностью в нескольких метрах внизу.

Стали видны массивные трубы, тросы, вымпелы, орудийные башни, стволы пушек, внушительные конструкции морских гигантов, уходящие ввысь над корпусами кораблей.

Энн различила трап, ведущий на «Чайку», благодаря группе людей, которые держали в руках масляные лампы и электрические фонарики. Приблизившись, она разглядела силуэт офицера ВП на первых ступеньках трапа: короткие взъерошенные волосы, квадратный подбородок, мощные плечи, фигура богатыря. Он увлеченно беседовал с двумя вооруженными часовыми и морским офицером. Рыжий солдат с повязкой ВП на руке держался поодаль вместе с очень молодым сержантом, также надевающим полицейскую повязку.

Энн отдышалась, выпрямилась и уверенным шагом вышла из тени.

— Добрый вечер, — тихо сказала она.

Сержант вздрогнул и тотчас же пристально посмотрел на нее.

— Мне сказали, что я нужна вам, — прибавила медсестра.

Офицер Военной полиции прервал разговор и повернулся к ней.

— Что вы здесь делаете?

Энн подняла брови, и лицо ее приняло удивленный вид.

— Я все время работала в санчасти, и мне приказали срочно прийти сюда.

Офицер внезапно показался ей уставшим. Кивая, он быстро сказал:

— Мне нужны носилки и двое мужчин, чтобы их нести! Но не медсестра!

Между тем Энн прочитала имя на его куртке цвета хаки. «К. Фревен». Она захлопала глазами. Лейтенант Фревен. Тот самый, который арестовал более тридцати убийц. Никто по-настоящему не интересовался его подвигами. Кроме Энн. Как случилось, что она его не узнала? Она много слышала о нем, о том, какие методы расследования он использовал. Его называли тщеславным, своенравным, замкнутым и отважным. Теперь представилась прекрасная возможность самой убедиться, так ли это на самом деле. И она не могла ее упустить.

— Что-то я не так поняла, — проговорила она, стоя на месте.

Но она чувствовала, что лейтенант не намерен пускать ее на корабль. Кларисса не преувеличила: кажется, дело действительно серьезное. И, оказавшись в затруднении, Энн решила разыграть новую карту.

— Мужчинам, которые вам нужны, я велела принести одеяла, чтобы прикрыть тело, или этого не надо?

На этот раз Фревен спустился на одну ступеньку вниз.

— Кто вам сказал про тело? — забеспокоился он.

Энн не мигая смотрела на него, мысленно оценивая, хорошо ли она держится и уверена ли в себе.

Он любит логические умозаключения и аргументацию. И что особенно важно — он любит окружать себя медиками! В своих расследованиях он пользуется разнообразными знаниями!

— Военная полиция в два часа ночи приказала мне привести санитаров с носилками, и именно вы, лейтенант, сейчас находитесь здесь. Сомневаюсь, что человека будят в такой час, если речь идет о пьяном солдате или о часовом, сломавшем лодыжку при патрулировании. Я ошибаюсь?

Молчаливое замешательство, последовавшее за этим, подтвердило, что она попала в точку.

— Маттерс, — обратился к сержанту Фревен, — идите и найдите мне эти проклятые носилки. — Потом он снова повернулся лицом к медсестре. — Пойдемте, может быть, вы сможете прояснить что-нибудь насчет того, что ждет нас внизу.

Энн с трудом сдержала радость. Ей удалось. Маттерс вздохнул у нее за спиной.

— Начиная с этого мгновения, то, что вы увидите или услышите, должно остаться в тайне, — предупредил Фревен. — Вам ясно?

— Конечно, ясно.

Движением головы он пригласил ее следовать за ним, и они стали подниматься, миновав несколько уровней, пока не ступили на верхнюю палубу крейсера.

— Как вас зовут? — осведомился лейтенант.

— Энн Доусон.

В тумане порта ударил колокол.

Энн никак не могла прийти в себя.

Теперь надо сконцентрироваться, быть точной, четкой. А главное — внимательно относиться к тому, что она сама собирается сказать. Не идти слишком быстро. Быть сдержанной. Но крайне деловой! Что может быть такого серьезного на этом корабле?

И только на борту «Чайки» она заметила, насколько бледен сопровождающий их морской офицер.

А когда внимательно пригляделась, поняла: он дрожал.

Далекий колокол ударил еще раз. И люк за ними закрылся.

3

Лестница, которая вела в чрево крейсера, оказалась крутой, металлические ступени усиливали эхо шагов, ступенька за ступенькой, все ниже и ниже.

Крэг Фревен прошел через металлическую дверь, повернул в лабиринт узких ходов, освещенных бледными фонарями, ни на метр не отставая от офицера, который быстро шел впереди.

На судне было тихо, ни шепота, ни гудения двигателя, ничего не отдавалось в коридорах с тянущимися над головой трубами.

Фревен почти двадцать лет служил в армии, в ВП. Его логический ум и честолюбие позволили ему быстро подняться по служебной лестнице и возглавить собственную команду. Он занимался в основном неприятными, скверными делами: драками между солдатами. Иногда нападениями. И время от времени убийствами. Он знал свою работу. Знал армию и ее особенности, ее суровость. Все было функционально, организованно. В своих расследованиях он использовал очень много средств. Большинство раскрытых им преступлений объяснялось одним и тем же — намерением применить силу, переросшим в насилие. Реже случались изнасилования, повлекшие за собой убийства. Что до гомосексуальности, она вызывала искры в армии. Преобладание мужчин и культ мужественности были здесь единственной религией, допустимой и поощряемой.

На этот раз свидетель — дежурный офицер, который обнаружил тело, — был насмерть перепуган. Он потерял самообладание и убежал, охваченный безумием, описывая получеловека, полузверя, вопя, что на борту дьявол. Старший офицер сразу же отправил его в судовой медпункт, не думая о соблюдении тайны. Но среди охраны поползли слухи. И тогда офицер решил сам доложить о случившемся. Он так и не обрел равновесия.

Он предупредил Фревена: «Приготовьтесь: то, что вы увидите внизу, — это… невероятно. Это… дьявольщина! Надо найти виновных, и побыстрее!»

Фревен вспоминал эти слова, пока они все ниже опускались в глубины крейсера. Офицер упорно повторял слово дьявольщина, у него было время, чтобы выбрать именно его. Он говорил о виновных во множественном числе… Что же все-таки может ждать их внизу?

Офицер Кулидж замедлил шаг посреди длинного коридора и остановился перед закрытой дверью. Ее очертания едва угадывались в темном пятне между двумя удаленными одна от другой лампочками.

Кулидж повернулся и, положив руку на холодную ручку двери, ждал, пока подойдут Фревен, Энн Доусон и Клаувиц.

— Мадемуазель, вам бы следовало подождать…

— У меня крепкие нервы, — твердо сказала Энн, заметив капли пота на лбу офицера.

Кулидж не стал настаивать и только поджал губы. Он повернул ручку и толкнул дверь.

Взглянув на своего солдата, Фревен ему приказал:

— Вы останетесь здесь, чтобы никто не вошел, кроме Маттерса.

К большому удивлению Фревена, внутри было темно. Ни малейшего источника света.

— Это вы погасили свет? — сразу спросил он.

— Нет, все было точно так же, когда его нашли. — Дрожащий голос морского офицера отдавался эхом в большом помещении. — Я нажал выключатель и, уходя, выключил свет.

Фревен переступил порог и сделал несколько шагов, прежде чем остановиться.

Тут зажглись тусклые лампочки.

Появились скамьи и столы, этажерка со столовыми приборами и длинная стойка. Столовая, понял Фревен. В которой одновременно могут обедать человек сто.

Посредине зала покачивались четыре конечности. Человеческое тело в мундире цвета хаки, на котором выделялись зловещие пятна. С головой чудовища. Два больших черных глаза, изогнутые рога, влажная морда. С оторванными губами, чтобы была видна устрашающая челюсть. Казалось, что этот минотавр плавает в воздухе.

Энн подавила крик, закрыв рот руками.

Труп удерживался на двух подвешенных на металлических балках крюках для мясных туш, вонзенных в его плечи.

Фревен медленно приблизился, не веря своим глазам.

— Осторожно, смотрите под ноги! — вскрикнул Кулидж.

Лейтенант опустил глаза и вовремя увидел лужу крови. Он задержал шаг, проклиная себя. Это было непохоже на него, обычно очень педантичного. Его внимание вернулось к человеку-зверю. Никогда Фревен не видел ничего подобного. Жертву обезглавили; голова какого-то животного была плотно и точно пригнана к шее. В этом месте кровь залила всю кожу. Весь верх мундира был ею пропитан.

— Я предупреждал вас, — сказал Кулидж с чуть большей уверенностью, как будто тревога других прибавила ему бодрости. — Надо скорее арестовать этих свиней.

Фревен нахмурился.

— Почему вы решили, что это дело рук нескольких человек? — спросил он.

— Ну… Кража тела требует организации, я не представляю, чтобы один человек был способен…

— Украсть тело? — повторил Фревен. — Я вас не понял.

— Да это же очевидно! — Кулидж указал на труп. — Эта кража совершена в морге, весьма сомнительная шутка.

Энн наблюдала за реакцией следователя, удивившись такой теории. Фревен посмотрел на морского офицера.

— Хотел бы я согласиться с вашими оптимистическими рассуждениями, — медленно проговорил он, — но речь придется вести не о краже трупа. Боюсь, что это убийство.

На лице Кулиджа появилась судорожная улыбка.

— Нет, конечно, нет, наконец, это… нет. Кто смог бы совершить… подобное? Мы здесь на военном судне, а не в психушке! Смотрите! Это голова… козла! Это творение группы весельчаков с сомнительным чувством юмора, и знаете почему? Потому что убийца не сделал бы этого! Ну это же очевидно! Голова козла, это смешно!

— Барана, я думаю, — тихо сказала Энн. — Это голова барана.

Не глядя на нее, Фревен обошел вокруг трупа, не обращая внимания на Кулиджа. В стороне, между двумя столами, застыла большая лужа крови. Многочисленные ярко-красные потеки и капли на полу давали понять, как жизнь покидала это тело вместе с кровью, выходящей под напором из вскрытых вен и артерий. Обходя труп, лейтенант рассматривал и запоминал детали. На его лице не дрогнул ни один мускул, однако его левая рука нервно сжималась в кулак и разжималась.

После кругового осмотра Фревен сел за стол, чтобы рассмотреть кровавую картину целиком.

Крюки были вставлены под лопатки.

— Ночью дверь закрывается на ключ? — спросил он, не отворачиваясь от трупа.

— Нет, здесь нечего бояться, ведь все спят, — ответил Кулидж. — У меня четверо часовых, несущих караул на палубе, это правило введено нашим капитаном во время войны, но внутри только двое, больше нет необходимости. В данное время на борту находятся три роты, это почти на шестьсот человек больше обычной численности экипажа, конечно, дьявольское количество, но с ними их офицеры. И если бы была потасовка, они бы услышали.

Фревен указал на руки жертвы, вымазанные кровью:

— Вы хотите сказать, что они не смогли бы драться, не обнаружив себя?

— Ну… поблизости нет кают, по крайней мере, это не могло бы продолжаться долго. Часовой проходит по этому коридору примерно каждые пятнадцать или двадцать минут. — Кулидж заколебался, а затем с сожалением добавил: — Вы убеждены, что это убийство, не так ли? Что же это, по-вашему, за такая извращенная ссора?

Фревен быстро взглянул на офицера. Тот был все-таки не в своей тарелке, разрываемый между строгими военными принципами и безумной гипотезой, которую ему хотят навязать. Любой ценой он хотел рационально объяснить этот ужасный спектакль. Фревен решил больше его не щадить.

— Вам приходилось когда-нибудь видеть двух дерущихся мужчин, один из которых водружает баранью голову на тело другого, побежденного?

Кулидж не ответил. Энн отошла назад, чтобы лучше рассмотреть общий вид. Она засунула руки в карманы своей блузы, прижав их к телу, как будто ей было холодно.

Кулидж нахмурился, все еще сомневаясь.

— Так вы… действительно думаете, что это убийство? — проговорил он, не успокаиваясь.

Немного подумав, Фревен ответил:

— На полу очень много крови. И брызги. Это говорит о том, что сердце еще билось, когда были вскрыты артерии и вены. И это, простите, не труп, похищенный из морга.

Кулидж замолчал, перебирая факты и никак не желая согласиться с ними.

— Хуже того, это преднамеренное убийство, — прибавил Фревен.

— Как?.. — пробормотал морской офицер.

— У вас на борту есть бараны? Поскольку голова свежая, это очевидно. Подойдите.

Стоявший у входа в столовую Кулидж выпрямился и, не двигаясь, положил руки на пояс. Не став настаивать, Фревен продолжил развивать свою мысль:

— Ночной дежурный при каждом проходе заглядывает в этот зал?

— Нет… Они всегда патрулируют только коридоры, разные уровни, помещения, но столовую проверяют только в начале, в середине и в конце дежурства. Я расспросил двух матросов, которые патрулировали судно сегодня ночью. Один из них проверял столовую в двадцать два часа, а потом только в час ночи.

— Это дает нам три часа. Тип, который совершил это, хорошо знал распорядок, действующий на вашем судне.

Лейтенант скрестил руки на груди, размышляя над тем, что видел.

— Вы действительно уверены, что он был жив? — с сомнением сказал Кулидж.

— Посмотрите на удаленность от трупа брызг на полу. Добрых полтора метра, а то и два. Сердце билось, оно проталкивало кровь в тело, которому были нанесены глубокие раны. Сердце продолжало биться, качая всю эту кровь и выбрасывая ее…

Фревен встал из-за стола и, отступив на три шага назад, указал на большую красную лужу недалеко от входа.

— Жертва была застигнута здесь, между столами.

Энн внезапно приблизилась и присела на корточки, желая рассмотреть то, что она только что заметила.

— Здесь какие-то буквы, — проговорила она.

Фревен наклонился, чтобы их разглядеть. За большой лужей следовал ряд маленьких лужиц и полосы, тянувшиеся до места, где висело мертвое тело. Его волокли или неумело несли. Энн показала пальцем на два кровавых развода:

— ОТ… — громко произнесла она. — Это начало слова?

— Или инициалы, — заметил Фревен.

Энн втянула носом воздух, это помогало ей сохранять спокойствие. В начале своей деятельности в качестве медсестры она думала, что привыкнет к виду крови. Она ошибалась. Она научилась стойкости, развившейся при работе с открытыми ранами, но поняла, что на самом деле так и не привыкла к виду крови. И приняла это как должное. Некоторые из ее коллег не испытывали никаких чувств при виде крови, Энн их жалела. Они определенным образом дистанцировались от того, что видели или делали, забывая о самом главном — о жизни. Когда из тела вытекает кровь, это уходит жизнь, в чистом виде кровь — это основа души, и каждая капля сверкает, как знамя жизни. Энн развила в себе особое отношение к крови. Каждое столкновение с ней было работой над другими и работой над собой. А так как такая борьба происходила постоянно, ее восприятие крови не менялось, Энн считала: что касается профессии, она на своем месте.

— Он хотел оставить сообщение, чтобы обнаружили его убийцу? — спросила она.

Фревен молчал.

— Вы не верите? — удивилась она. — У него руки в крови и кончики пальцев тоже.

Лейтенант покачал головой.

— Мисс Доусон, — мрачным тоном заговорил он, — в таких случаях человек паникует, ужас раздирает его так же, как нож, вонзаемый в тело, разрывает кожу, мускулы, вены, артерии, голосовые связки. Кровь начинает стекать внутрь, в трахею, и вытекает наружу. Человек ощущает как боль, так и ужас, открывая дорогу смерти, которая рассекает его пополам. В подобном случае никто бы даже не подумал оставить указание на своего убийцу. Поверьте мне, никто. Так случается только в романах. А на самом деле есть только бульканье, страдание и неимоверный страх.

— Тогда что это такое? Вы же видите, что это не случайные метки!

Он открыл перед ней ладони, как бы констатируя очевидное.

— Это написал сам убийца.

Энн нахмурилась.

— Почему же он сделал это? — Она повернулась и указала на пол. — Надпись почти скрыта под скамьей.

— Я не знаю. Это случайность, вот и все.

Последнюю фразу лейтенант произнес рассеянно, его внимание уже переключилось на что-то другое. Он направился к стене и показал на ночник. Лампочка была разбита, и на полу блестели осколки стекла.

— Это здесь они, должно быть, дрались? — подал голос Кулидж.

— Нет, здесь нет крови, — возразил Фревен. — И я не думаю, что они дрались. Мне кажется, что жертва пришла сюда ночью с определенной целью. Было совершенно темно, так как ночник оказался разбит. Почему он не зажег большие лампы? Чтобы его не обнаружил патруль?

Кулидж сделал знак, что он не согласен.

— Нет, дверь запирается плотно, и свет через нее не проходит, он мог спокойно включить освещение, не опасаясь, что его заметят.

Фревен принялся размышлять вслух:

— Тем не менее жертва вошла в полной темноте и осталась здесь. Она даже прошла несколько метров вперед, вот сюда. — Он указал пальцем на лужицу и капли крови. — Либо этот парень хотел остаться в темноте, либо он не знал, где находится выключатель.

— Чужой человек на корабле?

Фревен медленно кивнул и продолжил:

— Убийца появился у него за спиной внезапно. Все капли примерно в одном месте, это произошло довольно быстро, жертва не сопротивлялась, она была застигнута врасплох.

— Ему подстроили ловушку… — вставила Энн.

— Может быть. Он пришел сюда, потому что его позвали. Убийца подготовил свое нападение, разбив лампочку.

Вмешался Кулидж, уверенно сказав:

— Убийца погасил свет, когда уходил отсюда!

Фревен обвел глазами столовую.

— В помещении нет ни одного укромного уголка, даже под столами все хорошо просматривается, так что здесь никто не мог спрятаться, его было бы видно даже от входа.

— В конце концов, я не понимаю вашего упорства, лейтенант! Свет все-таки мог здесь гореть! — гнул свое Кулидж. — Если это действительно убийство, то, наверное, двое мужчин, которые, конечно, знали друг друга, что-то не поделили между собой, и когда один из них повернулся на мгновение к другому спиной, все и произошло!

Фревен указал подбородком на осколки ночника:

— Почему же тогда разбита лампочка? Это сделали для того, чтобы в столовой была полная темнота. Чтобы его не смогли увидеть, надеясь броситься на беднягу, который осмелился прийти сюда, и вонзить нож ему в шею. И тот, кто разбил лампочку, знал, что жертва войдет и не зажжет свет. Не знаю почему, но он это знал!

Открылась дверь, и на пороге появился Маттерс.

— Лейтенант, носилки уже здесь…

Он осекся, увидев труп с головой зверя.

— Входите, Маттерс! — приказал Фревен.

Молодой сержант подчинился, стараясь не смотреть на висящее на крюках «существо».

— Маттерс, помогите мне осмотреть помещение, я хочу убедиться, что здесь ничего не осталось незамеченным. Энн! — Медсестра резко поднялась и повернула к нему голову. — Присоединяйтесь к нам, посмотрите под столами.

Они приступили к осмотру. Удивившись, что ее выбрали, Энн испытала определенное облегчение. Это позволило ей перевести дух и направить мысли с трупа на что-то другое.

Везде было чисто, все тщательно привели в порядок. Дверь вела в соседнее помещение — огромную кухню и подсобки. Они не нашли там ничего примечательного. Фревен не скрывал разочарования.

— Маттерс, скажите Клаувицу, чтобы он разбудил в лагере Форрела, и вместе как следует обследуйте кухню. Переверните все, проверьте стенные шкафы, мебель, не забудьте мусорные баки. Этот тип, конечно, не мог обезглавить человека, не имея инструментов, а затем он от них избавился.

Маттерс кивнул и вышел в коридор.

— Если он заранее замыслил нападение, может быть, он принес с собой оружие, — предположила Энн.

В осмотре трупа для нее не было ничего отталкивающего, напротив, это могло освободить ее от тревоги. От страдания, связанного с убийством. Ничего общего с ранами войны. В данном случае каждая капля крови напоминала о своевольном действии, доставлявшем определенное удовольствие. Вплоть до замены человеческой головы бараньей.

— Если он готовил свое действие именно в этом месте, мисс Доусон, это вызвало бы массу хлопот. Пойдемте со мной, я хотел бы, чтобы вы осмотрели труп поближе и поделились со мной вашим профессиональным мнением.

Она сделала глубокий вдох и пошла за ним уверенной, как ей казалось, походкой.

Фревен поднялся на скамью, стоявшую рядом с ногами висящего человека, и предложил медсестре встать на скамью напротив. Сантиметрах в десяти от мертвого тела.

— Посмотрите на шею, — попросил Фревен, — кожа разрезана в нескольких местах. Создается впечатление, что рука дрогнула и отклонилась в сторону.

Энн обратила внимание на жировую складку кожи. Кровавые комки свисали по краям. Кожа была искромсана ударами, свидетельствующими о жестокости нападения. Ни одного аккуратного и точного движения, но лишь последовательность плохо исполненных надрезов для медленного убийства с причинением диких страданий. Энн привыкла к виду жутких ран, это ее профессия. Однако ей не удавалось отделаться от мысли об обстоятельствах этой смерти, от мысли о мучениях.

И она хорошо знала почему.

Она пришла сюда не случайно. Она долго ждала этого момента. Столкновения с… убийцей.

— Голова барана не должна держаться сама по себе, — сказала она, наклоняясь, чтобы осмотреть затылок. — Я вижу металлический предмет, может быть, нож или вилку, помещенную сюда, чтобы скрепить две части. Я…

Она прикрыла веки, чтобы сосредоточиться. Ее сердце билось быстрее, чем обычно.

Чья-то рука коснулась ее локтя. Она тотчас же открыла глаза. Это был Фревен.

— Хватит, спускайтесь.

— Нет, я хочу…

— Не упорствуйте, Энн, спускайтесь.

Он дал знак вернувшемуся Маттерсу подойти и помочь медсестре. Затем лейтенант снова поднялся на скамью и осмотрел мертвеца. Он заметил под мундиром цепочку.

— На них обычно носят жетоны, — пояснил он, осторожно вытаскивая ее, чтобы прочитать идентификационные данные. — Его зовут… Фергюс Росдейл… двадцать пять лет.

Фревен спустился и встретил разочарованный взгляд медсестры. Она хотела быть еще полезной, доказать свою значимость.

— Пусть внесут носилки, — обратился он к своему сержанту. — И проводите мисс Доусон в санчасть. Она достаточно насмотрелась. Телом займемся позже.

Энн разомкнула губы, намереваясь протестовать, но прочитала решимость на лице Фревена. Приказ лейтенанта не допускал никаких возражений.

Щелкнув языком в знак того, что он все принял к сведению, Маттерс помедлил, прежде чем удалиться.

Фревен все еще смотрел на качающийся труп.

— Все… нормально, лейтенант? — осмелился спросить сержант.

— Да, — ответил Фревен, едва двинув уголками губ.

Маттерс засомневался, не поверив ему на слово. Он хорошо видел: у лейтенанта что-то не складывалось. Он и сам был не в своей тарелке. Сержант поднял глаза к человеку с головой барана.

Красные десны блестели при резком свете. Маттерс почувствовал, как сердце сжимается в его груди. Появилась мысль, вызвавшая дурноту: если у жертвы вид монстра, на кого же тогда похож убийца?

4

Улей — так они называли свой штаб. Везде, где они появлялись, первостепенной задачей для Фревена и его людей было найти идеальное место для собраний Улья. Как только начиналось расследование, в этом месте слышался постоянный гул голосов: там оценивалась и сортировалась информация, разрабатывались направления поиска, на стендах из пробкового дерева и на досках представлялись данные — и все это в теплой атмосфере с ароматом кофе.

Улей составляли большая, главная, палатка площадью примерно пятьдесят квадратных метров и четыре палатки меньшего размера, соединенные с нею брезентовыми переходами и служившие то ли офисами, то ли дополнительными спальнями. Допросы, по требованию Фревена, проводились снаружи. В самый первый раз он объяснил Маттерсу, что порой бывает полезно вывести солдата из равновесия, особенно ребят не робкого десятка, — увести их в лес, подальше от взглядов товарищей. И там, изолированный от всех, в ожидании самого худшего, человек теряет самообладание.

Продолжалась ночь, горели фонари, подвешенные на металлическом каркасе Улья, и впечатляющая тень Фревена ложилась на пол сумрачным зеленоватым ковром.

На складных табуретах сидели семь сотрудников Военной полиции, и среди них Клаувиц и Форрел, рыжие парни крепкого сложения. Маттерс стоял, готовый в любой момент ассистировать командиру.

Лейтенант Фревен взял мел и на одной из досок написал имя жертвы.

— Фергюс Росдейл, — заговорил он. — Он числился в роте Голда, во втором взводе. Обычный солдат. Найден мертвым в час ночи. Ему перерезали горло и отсекли голову. Уточняю: голова не найдена.

Без лишних подробностей он описал баранью голову, затем остановился на уликах, найденных на месте преступления.

— Теперь, когда известно, кто он, мы знаем, что Фергюсу Росдейлу нечего было делать на «Чайке», он и не должен был подниматься на борт этого судна. Либо он воспользовался помощью патруля, либо он знал часового, а может быть, подкупил его. Вы можете ответить на вопрос, — Фревен написал на доске: «Каким образом Росдейл оказался на борту „Чайки“»? — Я думаю, что убийца ждал его в темноте. Он перерезал ему горло сразу же, как только солдат вошел в столовую. Он не поленился разбить лампочку, чтобы Росдейл оказался в полной темноте, значит, убийца знал, что солдат, войдя, не станет зажигать свет. Почему?

Фил Конрад, самый старший член команды — ему было под пятьдесят — подался вперед на своем табурете.

— Может быть, у них была встреча.

— Почему в темноте? — прибавил Бейкер, мускулистый брюнет.

— Это было любовное свидание, — заметил Донован, новичок ВП.

— На корабле? — удивился Конрад, почесывая седой висок.

— Кто знает? Росдейл прятался, может быть, он ждал… мужчину?

— Может быть, его привели неблаговидные намерения, — предположил Ларссон, еще один гигант в команде. — Встреча для получения наркотиков или чего-то еще. Он мог быть на корабле не первый раз!

Фревен свистнул, чтобы умерить энтузиазм своих людей. Он подождал несколько секунд, чтобы добиться их внимания, а затем написал: «Как убийце удалось заманить Росдейла туда, где он его поджидал? Каким образом он смог убить его в темноте?»

Постукивая мелом по доске, Фревен продолжал:

— Поразмышляем немного. Убийца не волшебник, он не может видеть в темноте. Более того, он очень организованный человек: мы не нашли ни ножа, ни оружия, ничего. Маттерс обнаружил следы крови в раковине, в соседней со столовой кухне. Это значит, что у убийцы было время перед уходом вымыть руки. Он принес с собой инструменты, во всяком случае, голову барана и крюки, чтобы подвесить жертву. Все это было подготовлено заранее, наш убийца не волновался. Он знал, что патруль не появится в столовой примерно до часа ночи. Следовательно, это член экипажа судна. Вы начнете опрашивать часовых, дежуривших в ночь убийства и три предыдущие ночи.

Фревен говорил быстро, подходя к основному. Маттерс, помогавший ему во многих расследованиях, среди которых было полдюжины убийств, никогда не замечал в нем такого напряжения. Сам он тоже был не в себе, охваченный непонятным страхом.

На этот раз убийца… забавлялся.

Маттерс неуверенно поднял указательный палец, прося слово.

— Я… Я думаю, мой лейтенант, следовало бы уточнить, что мы разыскиваем очень крепкого малого. Какую силу надо иметь, чтобы подвесить тело на крюках.

— Прекрасно, Маттерс! — воскликнул Фревен. — Я как раз хотел сказать то же самое. — Он повернулся к остальным. — Обыскивая кухню, Маттерс нашел также половую тряпку, которой вытирали кровь.

Теперь руку поднял Форрел:

— Вы разве не говорили, что везде была кровь? И он… убийца все-таки смывал ее половой тряпкой?

— У меня есть кое-какие соображения на этот счет, — ответил Фревен. — Мы должны были найти там отпечатки обуви, поскольку на полу было много крови. Тем более что труп волокли. Но их нет. Совсем. Убийца догадался стереть их перед тем, как уйти.

— Вы думаете, что он такой… предусмотрительный? — удивился Донован.

— Он подстроил ловушку этому солдату. Он принес в столовую все, чтобы отсечь ему голову и заменить ее головой животного, он подвесил его на крюках. Да, я думаю, что он очень предусмотрительный. Нет, это не разборка, перешедшая в драку, как это обычно бывает, и я на этом настаиваю. Это преднамеренное убийство.

К обсуждению подключился другой рыжий веснушчатый парень.

— Если он додумался стереть отпечатки своих ботинок, почему же он не помыл все? Он и тело мог бы спрятать! — воскликнул Клаувиц.

Опережая командира, Маттерс сказал:

— Потому что он решил выставить напоказ труп своей жертвы! Он смыл то, что могло его выдать, но хотел продемонстрировать всем дело своих рук.

— Правильно, — одобрительно сказал Фревен. — И это самая плохая новость. Очень серьезный клиент. Настоящий безумец. И повторяю: мы должны срочно его разыскать. Этот тип не остановится.

Он оценивающе оглядел своих людей, потом добавил:

— Даю вам на сон два часа. А потом вы отправитесь на эту проклятую посудину, чтобы допросить команду. Маттерс будет собирать ваши данные и обобщать их. Идите и не пропустите ни малейшей улики. Среди нас убийца, и надо найти его как можно быстрее. Напоминаю, что очень скоро начнется отплытие на юг, и мы не можем позволить, чтобы убийца вышел в море вместе с нами.

Когда военные полицейские вышли из Улья, Донован пошел рядом с Маттерсом.

— Послушай! Скажи, ты хорошо знаешь лейтенанта? — спросил новичок, опустив очки на кончик носа.

— Скоро два года как служу под его началом.

— Тогда ты должен знать. Прежде он, наверное, был инспектором полиции, да?

Направляясь к своей палатке, Маттерс взглянул на Донована:

— Нет, он служит в армии уже почти двадцать лет.

— Вот как? Однако… У него такой суровый вид, будто он знает, как взяться за убийцу, но в армии… нельзя сказать, что так уж часто ведутся подобные расследования, чтобы можно было в них поднатореть…

— Понимаешь, среди этих людей, которых учили убивать и которые живут вместе круглые сутки, всегда найдется один как бы переродившийся в такой среде.

Донован в задумчивости почесал ухо.

— Ты прав, — согласился он. — Но я бы сказал, что это не самое лучшее место, чтобы учиться. Но чтобы… без обид, ладно? Я думал, что инспекторы ВП, ну, не самые лучшие спецы, что ли… Говорю так потому, что после войны я хотел поступить в полицию, ну, в гражданскую полицию, и я думаю, действительно ли ВП так эффективна? Я доброволец, ты понимаешь…

— Очень деятельный доброволец…

— Ну так что?

— Плюнь, — со вздохом ответил Маттерс, ускоряя шаг.

Донован старался не отставать от него.

— Послушай, это правда, что о нем говорят?

Сержант сдвинул брови.

— Что говорят?

— Ну, ты же знаешь… слухи…

Маттерс внезапно остановился, лицо его приняло жесткое выражение.

— Прекрати сейчас же! — приказал он. — И перестань слушать сплетни! Ему никто в подметки не годится. Теперь я тебе советую закрыть тему и идти спать! А завтра посмотрим, чего ты стоишь!

Предрассветное солнце почти не грело закоченевшие тела, толпившиеся у наскоро собранных кабинок душа. Чуть подальше солдаты с кружками утреннего дымящегося кофе рассаживались группками на скамейках, вынесенных на улицу.

Энн двигалась через тяжелый запах пота и дешевого мыла, не обращая внимания на похотливые шуточки и восхищенный свист. Она научилась разбираться в поведении мужчин накануне битвы: готовясь убивать, они напрочь забывали приличные манеры, отдаваясь своим инстинктам, порой самым диким.

Она свернула в проход, размеченный натянутыми на колышках веревками, на которых висели десятки мундиров, и зашла на территорию ВП с дюжиной палаток, теснившихся вокруг Улья. Палатка Фревена была в середине. Энн постучала по стальной раме дверного проема.

— Входите, — раздался хриплый голос.

Энн прошла внутрь. Под потолком покачивались две масляные лампы. Фревен лежал на своей кровати с книгой в руке. Он не скрыл удивления, увидев ангельское лицо медсестры. Она же, не сдержав любопытства, наклонила голову, желая увидеть название книги. «Архив Шерлока Холмса» Конан Дойля.

— Неужели вы читаете это?

Задетый за живое, Фревен встал и аккуратно положил книгу на ящик, служивший ему прикроватным столиком.

— На самом деле в подобной литературе можно найти много поучительного.

Энн уже упрекала себя за то, что начала встречу с насмешки. Это так свойственно ей…

— Простите, я не хотела обидеть вас.

Фревен посмотрел ей в глаза. Он был выше нее на две головы и весил раза в два больше.

— Чем могу быть полезен?

— По правде говоря, это я хочу помочь вам. Я ходила в морг медпункта осматривать труп.

Явно смущенный, Фревен тряхнул головой:

— Не делайте этого больше, мисс Доусон, я не просил вас об этом. Дальнейшим займусь я… и врач, который будет осматривать тело.

Энн закусила губу. Затем быстро заговорила:

— Послушайте, я… не хочу критиковать работу врачей… но их больше интересуют раненые, чем мертвые. Я их хорошо знаю, вы понимаете, и война, будучи тем, что она есть, невозможна без их участия. Их энергия направлена на живых… и это нормально!

Губы Фревена тронула усмешка.

— Вы очень хорошо их описали, — заметил он. — Для такой юной медсестры вы очень проницательны, это хорошо. Это помогает избежать иллюзий.

Не обращая внимания на раздражавший ее снисходительный тон, Энн продолжала:

— Но ведь я каждый день наблюдаю за ними…

Фревен понимающе кивнул, движением руки предложил ей сесть и сам опустился на табурет.

— Я не поленилась еще раз сходить в морг. Я осмотрела порезы на шее. Этот человек не знаком с медициной, это было трудное для него дело. И… я думаю, что он правша.

Теперь усмешка Фревена исчезла.

— Почему вы так решили?

— Раны нанесены ножом. Заметна их удлиненная форма с тупой стороны ножа, а со стороны режущей части надрезы более аккуратные. Они напоминают вытянутый овал, заостренный на одном конце. И все они следуют в одном направлении, то есть тупая сторона ножа — широкий край — все время находилась в одном положении. Что до порезов, которые ушли в сторону, можно заметить, что борозды тонкие, показывающие направление удара. Еще я обнаружила на лопатках две большие гематомы, и это подтверждает вашу гипотезу: когда нападающий вонзил лезвие в горло жертвы, он стоял сзади. Росдейл должен был упасть, и убийца продолжал свое дело на полу, возможно, уперев колени в лопатки бедного парня. Все отметины говорят о том, что нож двигался слева направо… А если убийца находился сзади, логично предположить, что он правша.

— Для медсестры вы чертовски компетентны в этом деле.

— Это потому, что я очень внимательна, это мне интересно.

— До такой степени, чтобы в одиночку пойти осматривать труп?

Опасаясь, что она может показаться чересчур деятельной, Энн в знак извинения подняла ладони:

— Если это возвысит меня в ваших глазах…

— Прекрасно, мисс Доусон, — прервал ее Фревен.

Девушка выпрямилась, в ее взгляде лучилась улыбка.

— Энн, зовите меня Энн.

— Спасибо за уточнение.

Возникла пауза. Энн первой прервала молчание:

— Также я хотела сказать вам, что меня… немного трясло этой ночью, рядом с телом. Но это больше не повторится, обещаю.

— Что значит это больше не повторится?

Она поспешно ответила:

— Ну, в дальнейшем. Мы с вами очень хорошо знаем, что врачи не станут принимать участие в расследованиях ВП, а медики могут быть вам полезны. У меня достаточно знаний, чтобы ответить на неотложные вопросы. Мои коллеги часто говорят о вас. Если вы вызовете кого-то на место преступления, я хотела бы, чтобы это была я. Я всегда к вашим услугам. В любое время дня и ночи.

Фревен невозмутимо посмотрел на нее. Он восхищался решимостью, озарившей это нежное и страстное лицо.

— Мне неприятно разочаровывать вас, — сказал он как можно вежливее, — но я не нуждаюсь в постоянных услугах медсестры…

— Я думаю, что для этого дела нуждаетесь. Будет еще одна точка зрения.

— Вы ее уже высказали. Теперь прошу вас извинить меня…

— Дело далеко не завершено, лейтенант! Скоро произойдет другое убийство, я уверена!

Фревен напрягся.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался он.

Энн судорожно сглотнула, а затем громким голосом принялась формулировать свои выводы:

— Росдейл не был убит — его жестоко уничтожили — и выставили напоказ. Обычный человек не смог бы это сделать. Убийство — это постыдное действие для каждого. Даже во время войны. Но убить таким способом… Изуродовать и устроить маскарад с трупом — все это доказательства того, что у него не все в порядке с головой.

Слушая, Фревен медленно кивал. Когда медсестра закончила, он сказал:

— Здесь можно говорить о мести — да, ужасной! — но именно о мести, и это не дает основания опасаться другого убийства…

По его тону Энн поняла, что ей не верят, лейтенант ее проверяет.

— Слишком много приготовлений. И еще: он обладает недюжинным хладнокровием. Должно быть, он настолько продумал свое преступление, что совсем не волновался в момент его совершения. Он даже не забыл стереть свои следы.

— Откуда вы знаете об этом, ведь вас не было там, когда мы…

— Я спросила у Форрела, — перебивая Фревена, ответила она. — Не сердитесь на него, к женщине на военной базе относятся доверительно, общаются с ней без подозрения. Как бы там ни было, убийце присуще невероятное хладнокровие, а у нас не слишком много времени, чтобы поймать его, а значит, он чувствует себя совершенно спокойным после убийства. Я не думаю, что мстительный человек смог бы совершить такое варварство.

Фревен скрестил руки на груди. Они молча смотрели друг на друга.

Внезапно Энн опустила глаза. Она снова заволновалась, представив, как может быть истолкована ее настойчивость.

— Ладно, — уступил Фревен. — Если мне понадобится кто-то, я вызову именно вас. Но договоримся: я ничего не обещаю.

Лицо медсестры еще больше похорошело, когда его осветила широкая улыбка.

— Вы не пожалеете!

Она окинула быстрым взглядом палатку, строгую и великолепно натянутую, и сделала полуоборот на каблуках. Но прежде чем она вышла, Фревен окликнул ее:

— Энн!

Мгновение он подбирал слова.

— Как… Каким образом вы, женщина, можете представить себе поведение… убийцы?

Продолжая улыбаться, она сказала:

— Это мой маленький секрет.

— Ну что ж, будьте готовы. Боюсь, что вы правы: если мы в ближайшее время не арестуем его, он продолжит свое дело.

5

— Потенциальный рецидивист? — грохотал начальник штаба Тоддворс. — Не упустит еще одного случая! В конце концов, здесь армия!

Он отвернулся от Фревена и подошел к окну, чтобы оглядеть здания и палатки. Вдалеке над сероватой поверхностью моря покачивались трубы и командные мостики военных кораблей.

— Посмотри! — продолжил Тоддворс. — Эти люди горят от нетерпения при мысли о предстоящем отплытии. И ты хочешь сказать, что убийца готов снова начать? С чего ты взял? Вспомнил легенду о Джеке Потрошителе?

— Я должен работать на «Чайке», — настаивал Фревен. — Если приказ об отплытии будет отдан до того, как найду виновного, я хочу остаться на борту этого судна. Он там. Я в этом уверен.

— Если ты в этом уверен, арестуй его!

— Я основываюсь на методах дедукции. И это заставляет меня думать, что убийца — член экипажа. Он знает график прохождения патруля, именно поэтому у него было время осуществить свою постановку, не торопясь и не совершив ни малейшей оплошности. Это член команды, я в этом уверен, или солдат, уже находящийся на судне.

Начальник штаба разгладил усы и снова посмотрел на Фревена.

— Я подумаю, что можно сделать. Но, черт возьми, перестань говорить о несовершенном преступлении! Ты — сотрудник ВП, а не ясновидящая!

— Речь идет не о догадках, Колин, а о методах логических рассуждений! Человек, который убивает другого, оставляет на месте преступления следы, свойственные его характеру, это настолько же индивидуально, как отпечатки пальцев. Достаточно суметь прочитать улики на этом месте. И то, что я увидел в прошедшую ночь, свидетельствует: этот человек гордится тем, что он совершил. И думает о том, чтобы это повторить!

— Откуда ты это взял, это абстрактные рассуждения! Ты должен раскрыть преступление, так что иди и найди, черт возьми, конкретные, а не мнимые доказательства!

Поздним утром Крэг Фревен вошел в свой жужжащий Улей. Маттерс, собрав различные доклады, уже исписал одну доску и перешел ко второй.

Все часовые были опрошены, и все как один утверждают, что ничего не заметили. Между тем они подтвердили, что существовала возможность незаметно подняться на корабль. Патрули следили за солдатами, покидавшими судно без разрешения, за гуляками, но это не препятствовало проникновению на борт.

Клаувиц порылся в вещах жертвы (рота погибшего считалась одним из привилегированных подразделений и размещалась в зданиях на набережной). Росдейл не прятал ничего особенного, кроме нескольких пачек сигарет, которые, как сказали его товарищи, он выиграл, играя в покер. Говорили, что у него не было врагов, по крайней мере, никто не видел, чтобы он с кем-нибудь ссорился. В ночь своего исчезновения он рано отправился спать, после этого его никто не видел. Но его койка оказалась нетронутой, он на ней не спал. По словам солдат, покинуть казарму незамеченным ничего не стоило — на окнах не было решеток. Все единодушно описывали Росдейла как приятного парня, веселого балагура. Он был очень общительный, знал многих людей на базе, выигрывал у многих в карты, так как прекрасно играл в покер. Двое сослуживцев добавили, что во время увольнений он охотно увивался за юбками. А солдат, который спал в казарме над ним, подозревал, что у Росдейла были отношения с секретаршей из генерального штаба, некой Лизой Хибург, что подтвердилось при допросе. Клаувиц нанес визит молодой женщине. Она не знала об убийстве и упала в обморок при сообщении об этом. Она действительно была любовницей Росдейла. Когда с ней случилась истерика, Клаувиц, желая предотвратить нервный срыв, вызвал медсестер, и Лизу увели.

Просмотрев доклады, Маттерс написал заглавными буквами на черной доске: РОСДЕЙЛ = ОБЩИТЕЛЬНЫЙ, ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ, ВРАГОВ НЕТ. Затем добавил: НЕ СТАЛА ЛИ ЛИЗА ХИБУРГ ЛОВУШКОЙ ДЛЯ РОСДЕЙЛА?

Прочитав вопрос, Фревен одобрил его еле заметным кивком. Маттерс не переставал удивлять лейтенанта, он очень быстро учился.

С угрюмым видом вошел еще один член команды ВП, Элиот Монро, держа в руке блокнот с записями.

— Я допросил начальника продовольственной базы, — сказал он, протягивая записи Маттерсу. — У них в загонах есть животные, там, на западе, за пакгаузами. Куры, свиньи… никогда бы не подумал! Но баранов нет. Голова не оттуда. И он не мог раздобыть ее нигде на военных складах.

Теперь мел взял Фревен и написал на чистой доске: «Убийце был разрешен выход с судна днем/накануне преступления».

— Я думаю, что никакого разрешения и не требовалось, — сказал Маттерс.

Лицо Фревена исказила гримаса:

— Во избежание связанных с ожиданием стрессов, травмирующих людей, между ними распределили разрешения на выход: например, пойти в город за провизией, в качестве курьера или еще под каким-нибудь предлогом. Таким образом, каждый день вне территории базы находится примерно две сотни людей, которые обязаны возвращаться в лагерь до шестнадцати часов. Отплытие, которого все ожидают, всегда назначается на ночные часы.

— Может быть, он выходил раньше? — предположил Монро.

Фревен покачал головой:

— Нет, голова барана была свежей. Поверьте мне, я видел ее достаточно близко. — И, поворачиваясь к Маттерсу, прибавил: — По словам офицера судна, на «Чайке» находятся три роты плюс экипаж. Приблизительно полторы тысячи душ. Мне нужен список тех, кому было разрешено покидать базу в течение сорока восьми часов, предшествовавших убийству, и среди них мне нужны все правши.

— Я займусь этим, — мгновенно сказал Монро.

Фревен скрестил руки на своей мощной груди. Дело продвигалось быстро. Однако этого недостаточно. Он чувствовал приближение отплытия. У него не было возможности как следует опросить экипаж. Сколько дней и часов осталось в его распоряжении? И еще его волновала одна мысль. Надо послать Клаувица или Форрела допросить эту медсестру. Почему она так интересуется убийством? Как ей удалось так четко описать личность убийцы? Но он колебался, ему не хватало времени… Он должен был действовать каждую минуту. А она действительно весьма проницательна и еще сможет быть ему полезной…

Маттерс прервал ход его мыслей:

— А по поводу инициалов ОТ я тоже кое-что предпринял. Попросил предоставить список всех, кто находится на борту корабля.

Фревен согласился с полезностью инициативы сержанта, однако он не слишком оптимистично смотрел на это ввиду малости времени, которым они располагали.

— Начнем с этого… И держите меня в курсе, если возникнет срочное дело, я буду в здании медсанчасти.

Туда он буквально помчался. Он прошел через ряды палаток до эспланады, на которой развевались флаги. В вестибюле госпиталя чувствовался запах моющих средств. Фревен быстро дошел до лестницы и оказался перед стойкой, покрытой лаком. Женщина с седоватыми волосами подняла глаза:

— Слушаю вас.

— У вас медицинские карты заведены абсолютно на всех солдат, да?

Это прозвучало скорее как утверждение, нежели вопросительно.

— На всех солдат этой базы. А кроме того, каждая рота связана с подразделением, которое направило сюда людей.

Фревен сморщил нос. Его пальцы нервно застучали по деревянной стойке.

— Если назову номер роты, я смогу получить документы?

Прежде чем ответить, секретарь взглянула на его повязку ВП.

— Сожалею, но личное дело или медицинскую карту военнослужащего — только с разрешения врача.

— Мне нужны записи о поведении человека, например, психиатрическое заключение. Где оно может находиться — в личном деле или в медицинской карте?

Большие карие глаза женщины расширились:

— Думаю, что это зависит от конкретного вопроса…

Некоторое время он массировал лоб, потом кивнул. Он потерял время. Поблагодарив секретаршу, Фревен, ворча, пошел к выходу. Лейтенант утвердился в мысли, что человек, которого он разыскивает, не обычный солдат. Чтобы подстроить ловушку, убить, хладнокровно лишить головы крепкого парня, совершить извращенное действие, поместив на плечи жертве голову животного, надо обладать особым складом ума. Это сфера болезненного сознания, коварная жестокость при поддержке конструктивного, мыслящего интеллекта. Подобный солдат не может остаться незамеченным в подразделении. Может быть, он уже вызывал недоверие у старших по званию. Медицинский след никуда не привел бы, затерявшись в бюрократических коридорах. Теперь надо бы взять в тиски офицеров. Каждого в отдельности.

Фревен ел из котелка горошек с ветчиной, сидя на скамье в летней столовой. Там к нему и подошел Форрел, искавший его в течение четверти часа.

— После полудня с борта «Чайки» три роты сойдут на берег, — сообщил он. — Офицеры собираются объявить всеобщий сбор, они уточнят, кто недавно был в увольнении, затем выяснят, кто из них правши, как вы и просили. Полковник надеется, что это мероприятие благотворно подействует на людей, которые уже закисли, сидя на судне. Что до членов экипажа, им предстоит то же самое на палубе корабля, их будут вызывать небольшими группами. А пока что составили списки личного состава, все будут с фамилиями и именами.

— Прекрасно, идем туда, — сказал Фревен, не доев свой обед, но прихватив с собой в качестве десерта горбушку.

По лагерю поползли слухи. Говорили о смерти. Об убийстве на борту «Чайки». Фревен ловил на себе настойчивые взгляды. Было заметно оживление сотрудников ВП, и это не нравилось солдатам. Смерть должна приходить из вражеского лагеря, но не от своих.

После полудня Фревен присутствовал на построении всех трех рот, по очереди, каждый раз по две сотни солдат. Капитан долго делал перекличку. Затем выявили всех, кто получил разрешение на выход в течение последних 48 часов. Фревену объяснили, что увольнения люди получают по сменам, рота за ротой, взвод за взводом. В результате осталось два взвода, третий и четвертый, из той самой роты Рейвен, примерно семьдесят человек. Сначала приказали левшам сделать шаг вперед, и в общей сложности вышли из строя меньше двадцати человек.

Маттерс, наблюдавший за этим «парадом» с внутренним ликованием, спросил у своего лейтенанта, не боится ли тот обмана: виновный сможет испугаться и выдать себя за левшу… Указав на причал, Фревен ответил с загадочной улыбкой:

— Именно поэтому сначала вызвали левшей, чтобы заставить подумать, что интересуются ими. А кроме того, Маттерс, вы недооцениваете жизнь в коллективе. Люди хорошо знают друг друга. Если они увидят одного правшу, выдающего себя за левшу, мы рано или поздно об этом узнаем. Будьте уверены. И они это знают. Я не думаю, что… убийца, если он там, рискнет засветиться подобным образом. Он слишком много сделал для успеха своего преступления.

К всеобщему удивлению, капитан приказал левшам подняться на борт судна, и перед ним осталась группа в пятьдесят человек. Он повернулся к Фревену:

— Сделано! Вот правши из трех рот, которые ходили в увольнение за последние 48 часов. Сейчас мы запишем их фамилии, и вы сможете допросить их.

Так же была проверена команда судна, хотя это оказалось менее интересно: никто из членов экипажа «Чайки» не покидал базу в течение последних 48 часов. Расследование привело к единственной роте Рейвен, к ее пятидесяти солдатам-правшам, которым было разрешено выйти с территории базы. Фревену предстояло разобраться с каждым из них. Время пошло.

В 18 часов, когда он за своим столом в Улее просматривал разнообразные списки, внезапно вошел начальник штаба Тоддворс. Он направился прямо к Фревену и низким голосом произнес:

— Сегодня ночью, Крэг. Мы отплываем сегодня ночью.

Гробовая тишина повисла в палатке, в которой мгновением ранее кипела работа.

— И еще, то, что ты хотел, — добавил он. — Ты отправляешься на «Чайке».

Через два часа Кевин Маттерс затягивал ремни на своем рюкзаке. Все его вещи были упакованы. Он только что получил приказ об отплытии. В 22 часа — встреча у трапа «Чайки». Лейтенант Фревен добился своего. Они остаются.

Расследование принимало серьезный оборот. Они отбывали. Наконец-то час пробил. Он испытывал необычное ощущение. Страх? Возбуждение? Он знал, что не высадится в первых рядах. Ему предстояло не нюхать порох, а наблюдать за людьми. В некотором смысле все солдаты скоро станут убийцами… он же превратится в пастуха убийц.

От этой мысли Маттерс вздрогнул. Он почувствовал, как у него начинается эрекция. Это ощущение не поддавалось объяснению! Его возбуждение было не нервным, но сексуальным.

Он вонзил ногти в ладони. Не думать об этом. Бежать от переполняющих сознание нездоровых мыслей-вспышек… Сталкивающиеся тела, обнаженная кожа, крики… Нет!

Маттерс вскочил, схватил кувшин и стал плескать прохладной водой в лицо.

Освободиться от образов, очистить разум, смыть все мысли, до самой последней, утопить ее, растворить в воде до забвения.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. По щекам стекали капли. Сильно билось сердце.

Его член продолжал властно дыбиться.

Маттерс стиснул зубы. Ему не удалось остудить свой пыл. Гул возбуждения поднимался до самых висков. Он знал, что это значит. Разум постепенно уступал место страсти.

С течением месяцев желания трансформировались во вспышки. С того времени, как он стал жить на базе, это только усиливалось. То, что сначала принял за похоть, он утолил, надеясь, что подобное больше не повторится. Однако это стало усиливаться день ото дня.

И это поглощало его.

Но сегодня совсем другое дело. Слишком много людей. Он должен противостоять этому, всеми средствами.

Маттерс снова стиснул зубы. Требовалось действовать быстро. Пока не поздно.

Маттерс подошел к входу в палатку и затянул веревкой служивший дверью полог, чтобы никто не смог войти. И, не в силах удержаться, начал снова.

Он расстегнул пояс.

Когда он обнажил свой член, Маттерса охватило чувство освобождения. Его член белел в темноте. Он схватил его и сжал. Очень сильно, так, что побелели пальцы. И принялся мастурбировать, не ослабляя сильнейшей хватки.

Несмотря на прочные тиски пальцев, наслаждение пришло вместе с извержением семени, длинной дорожкой пролившейся на складной столик. Задыхаясь, с пеной на губах, он приоткрыл глаза.

Его зрение как будто стало еще лучше. Он с особой отчетливостью различал многие предметы, несмотря на темноту в палатке.

Он глубоко дышал. Ощущение мощи раздувало его легкие. Но член требовал еще. Возбуждение не прошло. Спустя несколько минут сознание Маттерса снова заполнили навязчивые вспышки, и он не мог больше думать ни о чем другом.

Опустив голову и тяжело дыша, он возобновил свои движения. Он снова мастурбировал. С яростью.

Да, теперь он стал другим. И он хорошо знал это.

Но сколько времени ему удастся скрывать это?

6

Крэг Фревен толкнул двух унтер-офицеров, торопившихся к своему взводу. Он шел против движения человеческого потока, стремившегося к причалу на посадку. Он подбежал к южному входу в госпиталь и чуть не сбил двух выходивших медсестер с белыми свертками на плечах.

С момента объявления об отплытии все происходило в лихорадочном темпе. В вестибюле раздавалось эхо торопливых шагов. Фревен обратился к дежурной медсестре:

— Вы можете взять письмо для Энн Доусон?

— Она должна быть на этаже, вы можете…

— Нет времени. — Он протянул дежурной маленький конверт с фамилией медсестры. — Это очень важно.

И повернулся к выходу.

В письме он просил Энн быть наготове. Как только он получит список с вероятными подозреваемыми, он ей передаст фамилии в расчете на то, что она срочно раздобудет личные дела этих военнослужащих и, по возможности, их медицинские карты.

Закончил он плохо сформулированным выражением благодарности, которое можно было принять за сожаление, что им не придется в дальнейшем работать вместе. На самом деле Фревен был раздосадован, что у него больше нет времени, чтобы разобраться в Энн Доусон и установить ее истинную мотивацию.

Он добрался до порта и до толпы в серой униформе. Несколько тысяч человек, разделенные на взводы и роты, топтались перед кораблями, которые должны были перевозить их. Запахи пота, бензина и мазута смешались с запахом моря, размеренно бившего в корпуса судов. На причале возле «Чайки» было многолюдно, хотя уже несколько дней на борту находились три роты солдат. В последний момент в штабе решили добавить еще две роты.

Фревена поразило то, что все новички молчат.

Большинство даже не смотрели друг на друга, их отсутствующие взгляды упирались в рюкзаки сослуживцев. Их одолевала такая тревога, что они вряд ли могли бы найти подходящие слова. Они сосредоточились на этом мгновении, с комком в горле и бьющимся сердцем, следуя единому ритму погрузки на корабль. Они наслаждались этой ночью, зная, что утром окажутся на открытом пространстве, которое, возможно, будет полниться пороховым дымом и треском автоматов, а души будут покидать тела в таком огромном количестве, что переплетутся на горизонте в колеблющуюся вереницу, навсегда уродуя небо и их память… если они выживут.

Фревен поднялся на палубу «Чайки», и его провели в крохотное помещение, которое на время перехода будет служить каютой ему с Маттерсом. Кевина еще не было на борту, хотя все документы громоздились под подвесной койкой.

Напряжение было физически ощутимым, тысячи людей суетились, и общее волнение так насыщало воздух, уплотняя его, что при каждом вдохе усиливалась тяжесть в желудке. У Фревена создавалось впечатление, что малейшая искра, будь она высечена из этих железных стен, вызвала бы всеобщий пожар. Он поднялся на мостик, прошел по коридорам и переходам и дошел до сходней, по которым вносили последние ящики. Две трети палубы были заняты группами солдат. Он расположился напротив открытого борта, откуда был виден причал, еще кишевший солдатскими мундирами. При свете ламп были плохо различимы лица входящих на палубу. Более того, он мог рассматривать только людей, поднимающихся по носовому трапу, кормовой же трап был почти не виден из-за недостаточного освещения и множества бликов на металлических поверхностях.

К нему подошел бортовой унтер-офицер и поприветствовал его.

— Лейтенант, вам придется покинуть палубу. При переходе все должны находиться в судовых помещениях.

— Как мне и говорили, — прошептал Фревен. Он почесал шею и поднялся. — Но я из Военной полиции и провожу расследование. Я должен в данный момент находиться здесь.

Унтер-офицер увидел повязку ВП и, не зная, что предпринять, предпочел не препятствовать.

— Очень хорошо…

Быстро взглянув на Фревена, он отошел, желая убедиться, что все вновь прибывшие направлялись прямиком на нижние уровни судна.

Фревен напрасно высматривал Маттерса среди десятков незнакомых лиц. Вот к нижней ступеньке трапа подошла группа сопровождаемых медсестрами людей, которые несли белые свертки с красным крестом. Главный врач протянул бумагу ответственному за размещение офицеру, и вся группа начала подниматься на борт. Фревен сразу узнал Энн Доусон, которая широко раскрытыми глазами разглядывала все вокруг. Когда она ступила на палубу, он, сделав несколько шагов, подошел к медсестре. Унтер-офицер просмотрел бумаги главного врача и сверил фамилии со списком.

— Что вы здесь делаете? — спросил Фревен.

Посмотрев на него, Энн улыбнулась.

— Меня послали на «Чайку», — сказала она почти радостно, — я прикреплена к одной из трех рот на борту, еще не знаю к какой.

Фревен напряженно смотрел на нее.

— Я не знал, что вы должны отправиться вместе с солдатами, — сказал он после короткой паузы.

Взгляд молодой женщины стал более острым. Ее светлые кудри развевались на ветру, несмотря на заколки и белую шапочку.

— Осмелюсь заметить, лейтенант, что вы многого не знаете обо мне. Я же сказала: я хочу помочь вам в этом расследовании.

— А что…

Его прервал унтер-офицер:

— Мисс, вы не можете оставаться здесь, надо спуститься, давайте поскорее! Идите за вашими коллегами. — И он бесцеремонно подтолкнул ее к двери, за которой скрылись другие сотрудники медсанчасти.

Энн взглянула на Фревена, и ее губы изогнулись в загадочной улыбке.

Меньше чем через час все люди оказались на борту. Были погружены последние ящики, и «Чайка» приготовилась к отплытию.

Фревен не увидел Маттерса, однако он не волновался, думая, что его помощник, должно быть, уже в каюте.

Когда «Чайка» подняла якорь, небо внезапно посветлело. Вода вокруг корабля забурлила, корпус судна задрожал. Дым вылетел из труб, как чернила, выпущенные диковинным стальным спрутом. И набережная стала медленно удаляться. Воздух завибрировал от оглушительной сирены, похожей на протяжный крик морского чудовища. Следом по очереди подали сигнал другие корабли.

Какой-то солдат поднялся на командный мостик и стал дуть в волынку. Люки оставались открытыми, чтобы вниз поступал свежий воздух, и печальная мелодия достигала чутких солдатских ушей.

Фревен наблюдал за происходившим в ночи военного порта перестроением минных тральщиков, эсминцев, крейсеров и фрегатов, осевших по ватерлинию под весом людей, запасов продовольствия и боеприпасов.

Всей армаде понадобилось полчаса, чтобы выйти на рейд, затем двигатели заработали на полную мощность, и порывы ветра стали завывать в переходах судна. Музыка смолкла, люки задраили, и началось настоящее путешествие.

Рассвет будет белым, как эпицентр взрыва, а затем станет пунцовым.

Фревен ушел со своего места, когда огни берега превратились в мерцающие вдалеке точки.

Он думал, что среди этих мужчин, которым придется убивать, чтобы выжить, спрятался настоящий убийца, который терзал жертву из удовольствия. С чего начать, чтобы разоблачить его? Через несколько часов корабль опустеет, выпустит всех этих солдат отдельными взводами навстречу ужасу и кошмару. Люди рассеются по многим тропам под вражескими пулями. Что же делать?

В конце концов, если он хочет найти свою тропинку среди этой сутолоки, он должен ждать, пока убийца сам попадется в капкан.

Ждать следующего убийства.

Фревен в бессилии сжал кулаки.

7

Навязчивое покачивание. Успокаивающий мрак. Бодрящая влажность.

Фревен уснул. Благословенные часы.

Дыхание медленное, глубокое.

Сердце отдыхает.

Никаких чувств, ничего, кроме благотворного забытья сна. Спасительный колодец.

Зловещий вопль вырвал его из небытия.

Сердце Фревена внезапно встрепенулось, так резко, что боль пронзила грудь.

Над ним дрожало красное солнце.

Постепенно возвращалось сознание.

Стальные перегородки… Корабль. «Чайка».

Сирена взревела снова, пронзая барабанные перепонки. Горели красные лампочки.

Вражеская торпеда? Неожиданная бомбардировка?

Вскочив со своей койки, лейтенант увидел, что Маттерс лежит на своей койке с лицом, искаженным от страха. Хорошо, по крайней мере, что его молодой помощник все-таки появился.

Фревен надел ботинки, завязав шнурки до половины, и жестом приказал сержанту оставаться на своем месте.

Сирена пронзительно завывала с правильными интервалами.

В коридорах никого не было.

Фревен стоял не двигаясь… Надо подождать. Остаться на месте, чтобы не нервировать экипаж. Он сосредоточился, пытаясь определить, не изменил ли корабль курс. Он почувствовал только еле заметную килевую качку. Фревен плотно закрыл ладонями уши. Почему они не отключат эту проклятую сирену?

В коридор вбежал матрос, Фревен жестом остановил его.

— Что случилось? — прохрипел лейтенант.

Матрос быстро замотал головой и побежал дальше.

Сирена наконец умолкла, пощадив барабанные перепонки. Красный свет продолжал гореть.

Какое-то время Фревен слышал только мягкий гул двигателей. Затем постепенно отовсюду стали доноситься тихие голоса. Беспокойство распространялось по кораблю, как поток горячего воздуха. Фревен сделал несколько осторожных шагов по коридору и почувствовал ритмичную вибрацию. По лестнице бежали вниз. Несколько человек. Недалеко от него появились четыре унтер-офицера; разделившись на две пары, они отправились в кубрики для инструктажа матросов.

Внезапно пробудился громкоговоритель:

«Говорит капитан судна. Всем находящимся на борту: оставайтесь на своих местах и не покидайте их ни под каким предлогом. Членам команды: оставайтесь в своих каютах. Объявлена тревога».

Унтер-офицеры бросились проверять, как выполняется приказ, им требовалось убедиться, что все двери закрыты.

Перед Фревеном остановился сержант и, взглянув на его знаки отличия, уважительно, но настойчиво сказал:

— Лейтенант, вы должны зайти в свою каюту, это приказ.

Фревен отступил на шаг, обозначив подчинение, но, воспользовавшись шириной своих плеч, перегородил проход.

— Вы знаете, что происходит? — поинтересовался он. — Мы атакованы?

— Нет, вам нечего беспокоиться… Я полагаю.

— Что вы полагаете? — требовательно переспросил Фревен.

Сержант протянул руку, намереваясь отодвинуть внушительного лейтенанта.

— Идите в каюту. — Он уклонился от ответа, избегая его взгляда. — И закройте за собой дверь… Никто не должен находиться в коридоре! — строго сказал сержант, удаляясь.

— У вас есть идея по поводу того, что происходит? — спросил Маттерс у вошедшего в каюту лейтенанта, так и не избавившись от страха.

— Ни малейшей, — ответил Фревен.

Высунувшись из двери, он пытался разобраться, что все-таки происходит.

— Они сказали, что дверь надо закрыть, — заметил Маттерс.

Фревен пожал плечами. Когда коридор опустел, он снова вышел.

— Лейтенант! Что…

— Это не похоже на нападение. Я только взгляну, оставайтесь здесь.

Фревен дошел до лестницы. Коридоры были пусты, окрашенные в гнетущий красный свет. Унтер-офицеры не оставались наверху, где находился командный пункт, а бежали вниз. Фревен тоже решил спуститься. Он крепко хватался за поручни на случай, если вдруг судно с чем-то столкнется, и спустился на нижний уровень. Инстинкт подсказывал ему, что не было ни взрыва, ни выстрела из пушки; реакция сержанта, которого он встретил, оказалась не такой, какой должна быть в подобной ситуации, тот казался… испуганным. Фревен покачал головой: да, сержант чего-то боялся. Он не владел ситуацией. А в своем сообщении капитан должен был приказать всем занять боевые посты. Но вместо этого давал своим подчиненным инструкции. Есть какая-то проблема.

Он дошел до Т-образного перехода, идущего от носа до кормы судна. Последовательность открытых шлюзовых камер в пурпурном свете открывала потрясающую перспективу. Никого. Крэг Фревен вздохнул. Что делает он здесь, вот так прогуливаясь, если, может быть, дело касается его жизни? Он гнался за призрачностью собственных тревог, вот что он делал!

Он уже возвращался обратно, когда начиная от дальней лестницы потолок прочертила серия световых вспышек. Люди с фонариками бежали на нижнюю палубу. Фревен поспешил к лестнице и присел под ней.

Проход заполнился белыми пятнами, которые хаотично метались по стенам. Фревен различил три, потом четыре мужские фигуры с оружием, быстро бегущие друг за другом. Когда они удалились от него на достаточное расстояние, Фревен побежал вслед за ними. Двадцать метров металла, лампочки в кровавом ореоле, быстрым шагом вдоль труб, подвешенных к потолку. Затем под прямым углом туда, откуда доносились голоса и лился белый свет.

Не пытаясь прятаться, Фревен углубился в перпендикулярный проход. Несколько офицеров из экипажа с расстроенными лицами стояли перед дверью. Едва Фревен заметил солдат, вооруженных автоматами, намеревающихся войти в помещение, как его самого заметил офицер.

— Вам нечего здесь делать! — закричал он.

Фревен предупредил его дальнейшие действия, указав на свою повязку ВП:

— Военная полиция, что происходит?

Предусмотрительный офицер понизил голос и спросил;

— Вас прислал капитан?

— Нет, начальник штаба Тоддворс.

При упоминании такого чина глаза офицера расширились, хотя Тоддворс возглавлял штаб сухопутной армии. Фревен увидел в них замешательство. В обычное время этот вопрос не был бы задан, но они находились на военном корабле. Присутствие спецподразделения могло бы изменить ход событий. Офицер еще раз посмотрел на повязку ВП и решил, что ситуация требует быстрых решений.

— Надо обезопасить зону, — объяснил он.

Фревен приблизился, два других офицера отступили, один из них держал какое-то устройство, соединенное кабелем со стеной.

— Что происходит? — осведомился следователь.

— Там, внутри, человек. Он… Он мертв. И, ох… — От волнения офицер стал запинаться. — Это невероятно, я хочу сказать, — то, что он с ним сделал.

Кровь бросилась в лицо Фревену, и теперь в этом красном освещении он выглядел призраком.

— Надо побыстрее схватить мразь, которая сделала это, — тем же дрожащим от волнения голосом добавил офицер. — Весьма вероятно, что убийца где-то здесь, за этой дверью.

8

Трое других хорошо вооруженных солдат появились в коридоре и вошли в помещение.

Фревен продолжал:

— Кто обнаружил тело? И когда?

— Это… пехотинец. Он сказал, что проходил мимо в поисках своего взвода, он возвращался из туалета. Он был в панике и вызвал тревогу. Это было двадцать минут назад.

Фревен смотрел на полуоткрытую дверь. Постоянно вспыхивали лучи фонариков.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что убийца может еще находиться там?

Успокоенный присутствием профессионального следователя, которого, как он думал, специально прислали на место происшествия, офицер пояснил:

— Это помещение для отдыха, кают-компания, из которой есть всего один выход. Если бы он вышел, то мог бы пойти в двух направлениях: сюда, — он указал на коридор, по которому пришел Фревен, — и тогда бы наткнулся на людей из экипажа, но, как они сказали, мимо них никто не проходил. И в другую сторону, дальше по проходу, который ведет к ряду кают, служащих спальнями. И ему было бы трудно зайти или выйти незамеченным. В конце этого перехода находится усиленно охраняемая зона — оружейный склад. Невозможно было пройти мимо часовых.

Фревен молчал. Сможет ли он собрать за четверть часа надежные сведения?

— Фамилия жертвы известна?

Офицер отрицательно покачал головой. Фревен подошел к двери.

— Вам следовало бы подождать… — проговорил офицер.

— Я рискну.

Фревен проскользнул боком, но его немедленно остановил солдат, который направил на него фонарик.

— Лейтенант Фревен из Военной полиции, — представился он, щурясь от резкого света.

Ослепляющий луч тотчас же опустился, сопровождаемый громким шепотом:

— Здесь еще небезопасно, сэр.

— Я постою у двери, — сказал Фревен, убедившись, что помещение погружено в темноту. — Это вы погасили свет?

— Нет, так и было.

Солдат осветил пол, и заблестели осколки стекла. Разбитая лампочка.

Фревен почувствовал дрожь.

Спокойно, спокойно.

— А тело? — спросил он между двумя вдохами.

Луч поднялся, и во тьме стали видны бледные веки.

Между деревянными лакированными столами стояли скамейки с мягким сиденьем. К основному залу примыкали открытые небольшие помещения, в которые с осторожностью прошли несколько вооруженных людей с фонариками.

В направленном луче света Фревен увидел самый дальний стол. На нем лежало нечто бесформенное. Лишь торчащая из темной груды рука свидетельствовала: там человек. Предплечье было направлено к потолку, а кисть безвольно повисла. Скрюченные пальцы напоминали умирающего паука, собравшего свои лапки под туловищем. Фревен продвинулся дальше. С каждым шагом он обнаруживал все больше следов зверства.

Из этой массы выглядывал ботинок. Жертва лежала на столе на спине. Вся замотанная клейкой лентой. Широкой и черной. Убийце понадобилось несколько десятков метров ленты, чтобы примотать тело к столу, растянуть и придавить его. Это был жуткий кокон, в котором даже не угадывалось тело человека. На полу валялись шесть пустых катушек из-под ленты.

Край ботинка, рука и рот — и это все, что виднелось из-под этого клейкого панциря.

Рот изуродован. Губы пробиты и стянуты искривленными гвоздями и вдобавок чем-то склеены так, что ротовая полость оказалась запечатана.

Фревен наклонился. Его нос был всего в двадцати сантиметрах от изуродованной плоти. Солдат светил ему от порога. Фревену пришлось чиркнуть зажигалкой, чтобы было лучше видно. Маленькое пламя отогнало мрак.

Кровь вытекала из отверстий, пробитых гвоздями, десятки темных бороздок. Колючий рот напоминал варварскую маску. Фревен знал, что означало обилие крови вокруг раны: в момент расправы жертва была еще жива. После смерти кровь не течет. Человек истек кровью, и это стало причиной его смерти.

Внезапно ужас пронзил его от головы до кончиков пальцев. Он просунул пальцы под ленту, нащупывая шею. Ему пришло в голову проверить, может, жертва еще жива. Кожа оказалась теплой. Человек еще живой или недавно умер? Пульса не было. Фревен вытащил пальцы из-под хрустящего панциря, чтобы проверить пульс на запястье жертвы. Отсутствует.

Он внимательно осмотрел каждую, еще сочащуюся ранку.

Зажигалка обжигала пальцы.

Но тут он заметил маленькие разрывы на левой щеке. Фревен приподнял клейкую ленту, чтобы лучше видеть. Он насчитал шесть разрывов по полсантиметра. Кожа была проколота… Фревен нахмурился и отшатнулся. Раны были нанесены изнутри рта! Другими гвоздями? А может быть, убийца заставил жертву жевать острый предмет?

Так что же на самом деле произошло здесь?

Зажигалка стала чересчур горячей, и он ее погасил.

Красный свет вливался через полуоткрытую дверь, а фонарики солдат разрезали мрачный саркофаг лучами цвета слоновой кости.

Вооруженные солдаты вернулись к входу.

— Пусто, никого нет, — доложил начальник патруля старшему по званию. Фревен тоже вышел. Один офицер сматывал выходящий из стены и подсоединенный к телефонному аппарату кабель и, прижимая плечом трубку, разговаривал, вероятно, с капитаном корабля. Другой жестом дал понять солдатам, что они могут идти, и сказал начальнику патруля:

— Оставьте одного человека у входа.

Фревен поднял руку:

— Если вы не возражаете, они могли бы помочь мне обследовать зал в поисках улик. У них есть фонарики, и они вполне аккуратны.

Офицер кивнул:

— Они в вашем распоряжении.

Фревен повернулся к солдатам:

— Я выделю каждому из вас зону поиска. Вы внимательно осмотрите все, от пола до потолка. Если заметите что-нибудь, все что угодно: каплю, кусок ткани, осколки, зовите меня, не пренебрегайте ничем.

— Есть какие-то особые методы поиска? — поинтересовался самый высокий.

— Начинайте с общего осмотра участка. Затем продвигайтесь, ведя осмотр по квадратам и все уменьшая их. И не забывайте, если обнаружится малейшая деталь, сразу зовите меня. Я лейтенант Фревен.

Солдаты, покивав, прошли в темное помещение. Фревен выделил каждому участок для осмотра.

— Вы говорили мне, что в конце этого прохода находятся спальные помещения, — обратился после этого Фревен к офицеру.

— Да, это так, — подтвердил тот.

— Кто там располагается?

— Люди, отправляющиеся на штурм, пехота.

— А какие роты, вы знаете?

Другой офицер, который держал телефонный аппарат, быстро сказал:

— Рота Альто и рота Рейвен.

Фревен чуть не подпрыгнул. Рота Рейвен. Та, в которой пятьдесят правшей имели право выхода за расположение базы в течение 48 часов, предшествовавших первому преступлению.

— Все взводы роты Рейвен располагаются в конце этого коридора? — допытывался Фревен.

— Нет, только третий, у входа в коридор. Остальные на нижнем уровне, надо там везде закрыть люки, чтобы никто не смог выйти.

На этот раз все складывалось. Только третий и четвертый взводы роты Рейвен использовали увольнительные. Список подозреваемых сокращался. Убийца не мог прийти из другого места, его бы обязательно заметили и остановили, если бы он ночью прогуливался по кораблю. Конечно, он не стал бы так рисковать. Он должен быть в третьем взводе. В том, который располагается в конце этого коридора.

Фревен разомкнул губы, намереваясь продолжить расспросы, когда в сопровождении офицера появился невысокий лысый человек в безукоризненно сидящей на нем морской форме: это был капитан. Члены экипажа вытянулись по стойке «смирно», а затем все стали тихо разговаривать. Наконец, капитан повернул голову к Крэгу Фревену и принял суровый вид.

Он подошел к следователю, который поприветствовал его.

— Лейтенант, — сказал командир корабля, жестом предлагая ему отойти в сторону.

— Капитан, я на вашем судне по приказу начальника…

Маленького роста морской офицер прервал его:

— Я все знаю, оставьте. Вы входили туда?

— Да, капитан. Это дело рук того же самого убийцы. Оба преступления связаны.

Фревен немного успокоился, стоя перед этим умным человеком, который понимает главное.

— Послушайте меня, лейтенант. Я далек от мысли ставить вам палки в колеса, вы из ВП, вы можете проводить расследование на моем судне. А я несу ответственность за почти две тысячи душ, которые через три часа я должен буду высадить под выстрелы вражеских пушек. И мне не хотелось бы усугублять их волнение. Вы понимаете, к чему я клоню?

— К соблюдению секретности?

— И кроме офицеров, никому никаких вопросов. Прошу прощения, у нас нет времени. Когда все высадятся на сушу, делайте все, что считаете нужным. А пока поле вашей деятельности должно ограничиться помещением, где все произошло, и вашей каютой.

— Но, капитан, убийца может продолжать действовать снова… И очень скоро. Два преступления за две ночи…

Невысокий человек приблизился и сказал доверительным тоном:

— Если его поймали с поличным, он уже должен быть в наручниках, разве не так? На рассвете все эти парни встретятся лицом к лицу с врагом. Не стоит добавлять им волнений и заставлять сомневаться в товарище, который будет прикрывать их в бою.

В этих словах Фревен почувствовал волю штаба. Командование не хотело паники. Оно боялось психической неуравновешенности в рядах солдат.

— Это уже решено, — прибавил капитан.

Фревен молча согласился и спросил:

— Могу ли я, по крайней мере, поговорить с бортовым врачом?

— Я обязан обеспечить вам его помощь, — ответил капитан. — Поставьте меня в известность, если ваше расследование закончится, и постарайтесь все распутать до пяти часов утра. В момент высадки контингента на «Чайке» будет объявлена тревога, и вам придется ожидать своей очереди в каюте.

Затем он обратился к своему помощнику и вместе с ним удалился.

Фревен заметил, что какой-то солдат ждет его на пороге помещения, где было совершено преступление. Он попросил его срочно позвать сержанта Маттерса, затем повернулся к человеку в полевой форме.

— Мы закончили. Ничего, кроме какой-то странной лампы…

— Странной? — повторил Фревен, входя во все еще темное помещение, хотя и пронизанное белыми движущимися полосами.

Один из патрульных стоял перед телом жертвы, как парализованный, направив луч фонарика на жуткую массу. Вытянутая рука с судорожно изогнутыми пальцами отбрасывала на стену пугающую тень.

Фревен сделал знак ждущей его группе и подошел к солдату.

— Все в порядке? — спросил он.

Солдат покачал головой, не отводя взгляда от чудовищной руки.

— Мне интересно, — проговорил он наконец, — кто там внутри? Уверен, мы его знаем.

— Почему вы это говорите?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Интересуюсь, вот и все. Это… Это первая смерть, которую я вижу. Потом… я думаю, будет еще.

Фревена удивила такая откровенность. Солдат не выглядел слишком юным, а война, по-видимому, будет длиться достаточно долго для того, чтобы многие бойцы насытились жуткими зрелищами. Он ободрил его дружеским похлопыванием по плечу и вернулся к солдатам, которые выходили в коридор.

Наклонившись к Фревену, солдат с усами тихо сказал ему:

— Он высадится, вы с этим ничего не поделаете, лейтенант.

В коридоре молодой белобрысый солдат о чем-то горячо спорил с матросом.

— Нет, я тебя не пущу, иди в кубрик.

— Мне надо в туалет в эту сторону, наши писсуары все заблеваны…

— Черт, это действительно серьезно? — Белобрысый солдат перебил матроса, увидев рядом с собой офицера с повязкой ВП на руке.

Фревен отвернулся от него. Один из патрульных, искавших улики в помещении кают-компании, протянул ему находку: военный фонарь с длинным проводом.

— Это все, что мы обнаружили, — сказал он. — Здесь целых шесть метров провода. А вот что на конце.

Фревен взял в руки нечто напоминавшее маленькую пластиковую грушу с кнопкой-выключателем наверху. Это было самодельное устройство, предназначенное для включения фонаря на расстоянии. Фревен нажал кнопку, и лампа зажглась в руках солдата.

Внимание лейтенанта тут же привлек свет фонаря. Перед лампой была выдвинута голубая пластинка. Каждый военный фонарь был снабжен набором прозрачных цветных пластин для различных целей: чтобы передавать те или иные визуальные сигналы. Эти пластины помещались в отвинчивающейся рукоятке. Убийца ничего не придумал: он воспользовался тем, что было под рукой.

Затем Фревен проверил свою догадку. И он понял.

Он понял, для чего требовался фонарь. Одна из тайн раскрылась.

— Лейтенант!

Это был голос Маттерса, донесшийся из коридора. Фревен вышел навстречу сержанту.

— Думаю, что я… — начал Маттерс.

— Мне нужны фамилии солдат, выявленных сегодня, — прервал его Фревен. — Вам их передали?

— Да, перед самым отходом. — Маттерс потряс стопкой листов. — Все военнослужащие роты Рейвен, правши, получившие увольнительные за последние два дня, подчеркнуты красным.

— Маттерс, вы прочитали мои мысли.

Сержант хотел было ответить, но командир опередил его, продолжив:

— Мне нужны фамилии солдат из третьего взвода.

— Третий взвод? — удивился Маттерс, и его глаза внезапно засверкали.

Предчувствуя неожиданное, Фревен спросил:

— Какие-то трудности?

— Наоборот, — прошептал Маттерс. — Я… я думаю, что знаю, кто это. Убийца… Я установил его имя.

9

Маттерс перелистал бумаги и вытащил из стопки список военнослужащих третьего взвода.

— Когда вы ушли, я стал размышлять, чтобы было не так тревожно… и взял список, желая еще раз проверить, нет ли в нем подчеркнутых красным фамилий людей с инициалами ОТ. Никого. И я сказал себе: не мог ли Росдейл, страдая от своих ран, но будучи еще в здравом рассудке, попытаться разоблачить напавшего на него человека? После всего, что пережил, он эти инициалы кое-как начертил и подвинул скамью, чтобы скрыть надпись от своего убий…

Желая подвести подчиненного ближе к фактам, Фревен, принимая его гипотезу, сухо сказал:

— Согласен. И что?

— Ну… Что, если Росдейл не успел закончить? Если он хотел написать не «Оу-Ти», а «Кью-Ти»? А в роте Рейвен действительно есть некий Квентин Трентон, правша, ходивший в увольнение накануне первого убийства. И знаете что? Он числится в третьем взводе.

Фревен размышлял секунд пять, а потом положил свою огромную руку на плечо сержанта и отвел его в сторону. Он понял, что их могли слышать несколько человек.

— Вы весьма проницательны, Маттерс. Это прекрасная мысль.

На лице молодого сержанта расплылась широкая горделивая улыбка.

— У меня тоже есть хорошая новость, — продолжил Фревен, заметив силуэт человека, который должен был быть судовым врачом и которому указывали на темное помещение. — Я знаю, как убийце удалось побудить свои жертвы оставаться в темноте. Он заставлял их прийти к нему — каким образом, еще предстоит выяснить — в темное помещение, убежденный, что они там останутся. Жертва входила, может быть, закрывая за собой дверь, или это делал убийца, готовясь к нападению. И после двух-трех секунд полной темноты в углу зажигался фонарь. Что делала жертва?

Сержант поскреб щеку, покрытую шрамами, и вскинул брови. Он не знал.

— Вы находитесь в полной темноте, и внезапно зажигается свет! Вы поворачиваетесь посмотреть на него! Это свойственно человеку. И теперь убийца не только видит жертву, но и может сзади броситься на нее.

— Если он зажигает фонарь, он не может быть сзади жертвы…

Фревен отошел, чтобы взять в руки фонарь с самодельным включателем, поставленный на пол в нескольких шагах от него.

— Может, если есть удлинитель, позволяющий включить фонарь на расстоянии! — сказал он, поднимая перед собой длинный провод.

— Это… настоящее коварство.

Фревен живо согласился с сержантом.

— Это и есть наш убийца — человек с острым, изощренным умом Поднимитесь на командный пункт, попросите капитана или его помощника помочь вам получить информацию об этом самом Трентоне, чтобы можно было быстро его найти.

Маттерс козырнул своему командиру и ушел быстрым шагом в сопровождении унтер-офицера, который повел его в капитанскую рубку.

Между матросом, охранявшим вход в коридор, и белобрысым солдатом шел разговор на повышенных тонах.

— Я все равно пройду! — заявил солдат.

«Упорный», — подумал Фревен, поворачиваясь, чтобы встретить врача.

— Лейтенант Фревен, из Военной полиции, — представился он, протягивая руку, чтобы избежать военного приветствия.

— Доктор Каррус, — ответил мужчина лет сорока с седоватыми висками и одутловатым лицом, на котором выделялись очки в толстой оправе. — Мне обрисовали ситуацию, что вы ждете от меня?

Фревен, держа в руке фонарь, взял доктора за локоть, чтобы отвести его в помещение кают-компании.

— У меня мало времени на расследование, я не могу допрашивать людей. Значит, мне надо действовать по-другому.

Белый световой круг привел их к телу, которое осветил Фревен. Доктор сдвинул брови.

— Когда ни место преступления, ни люди ничего не говорят, остается только одно решение, — прибавил Фревен.

Врач быстро посмотрел на него:

— Что? Вскрытие? Сейчас? Да ни за что!

— Это все, что мне остается.

— Нет, нет и нет! Я не могу вскрыть еще теплое тело! И это не моя компетенция, я врач, а не судмедэксперт!

— Вы — корабельный хирург, и этого мне достаточно.

Фревен, квадратная тень которого была в два раза больше тени врача, положил руку ему на плечо.

— Безумец, который сделал это, может повторить злодеяние, причем совсем скоро, и я должен остановить его. Любая информация драгоценна. Вы будете делать вскрытие, и немедленно. Теперь идите, мы не должны терять ни минуты.

И он устремился к выходу, увлекая врача за собой.

— Куда вы? — с досадой произнес Каррус.

— К капитану. Если я не имею права приказать вам, то он может.

Только мерный шум двигателя напомнил Фревену, что они находятся на военном корабле.

Операционная «Чайки» оказалась довольно тесным помещением серо-голубого цвета, который его зрительно уменьшал. Железные шкафы были намертво прикреплены к стенам, яркий свет излучал только рефлектор над операционным столом. Занавесь, отделяющая вторую часть комнаты, тихо покачивалась напротив входной двери. Фревен держал в одной руке блокнот с записями, а другой оперся на выступающий бортик стола. Доктор Каррус положил рядом с собой набор скальпелей и скрестил руки, намереваясь осмотреть то, что напоминало большого черного таракана. Изуродованный солдат был положен на стол в своей оболочке, после чего его стали освобождать от клейкой ленты, заботясь о том, чтобы не повредить тело. Черное покрытие блестело под ярким светом, пальцы жертвы были скрючены в последнем призыве о помощи, в последней попытке человека освободиться от толстого хитина, поглотившего его.

— Почему мы хотим… сохранить… всю эту массу, скрывающую труп? — спросил доктор.

— На ленту нанесено клеящее вещество, к которому приклеивается все, с чем она соприкасается. Потребовалось достаточно усилий, чтобы превратить бедного парня в мумию. В такой ситуации убийца мог потерять несколько волосков, и есть шанс найти их на внутренней поверхности кокона, и тогда мы узнаем цвет его волос.

Каррус поднял глаза, красные от усталости и желтоватые, как подумал Фревен, от злоупотребления алкоголем.

— Вы хитрый человек, — заметил доктор. — Вас учили всему этому в школе Военной полиции?

Не отводя взгляда от жертвы, Фревен спокойно ответил:

— Отсутствие опыта восполняется наличием идей.

Каррус взял пинцет, придвинул к себе большую лупу на шарнирной стойке и склонился к трупу.

— У вас такой вид, — заговорил он тихим и медленным голосом человека, который сосредотачивается на чем-то очень важном, — что сразу представляешь себе, как уверенно вы ведете допросы. У вас тело и рост борца.

— Вы очень учтивы, — невозмутимо парировал Фревен.

— Вы занимаетесь борьбой? — оживился Каррус, взглянув на лейтенанта. — Я тоже занимался борьбой в университете!

Он раздвигал пинцетом слои ленты, но это было нелегко, так как все склеилось очень прочно. Доктор взял скальпель, собираясь разрезать наложенные одна на другую полоски, для того чтобы рассмотреть их внутреннюю, клеящую поверхность.

Фревен, следивший за каждым движением врача, ничего не ответил. Он вспоминал годы своей работы в армии и размышлял над тем, кем он был, какая личность скрывалась под униформой с повязкой Военной полиции. Это позволило ему оставаться хладнокровным с подозреваемыми, ему, который так ненавидел крики и выстрелы. Он, Крэг Фревен, молодой человек, поступил в офицерскую школу потому, что блестяще учился в обычной школе и имел прекрасные физические данные. Он связал себя с армией потому, что карьера офицера казалась ему благородной и респектабельной. Несколькими месяцами ранее он встретил Патти, ему очень хотелось произвести на нее впечатление. Их первый поцелуй взял верх над его робкими попытками стать художником, над его мечтами создавать анимационные фильмы. После одного пылкого поцелуя он превратился в ответственного человека, взявшего на себя заботу о судьбе той, кого он полюбил, и их будущей семье. И он сменил бумагу и карандаши на офицерскую школу. При таком жизненном повороте он и вспомнил о Военной полиции, его любознательную натуру захватила эта идея. С тех пор он знал, чем будет заниматься в армии.

Первые месяцы напоминали ад. Он должен был избавиться от присущей ему иронии, надев на себя бесстрастную маску, пытаясь забыть на время часов службы о вежливости и доброжелательности. Главное в его работе заключалось тогда в том, чтобы направлять на путь истинный горячие головы. Чтобы придать весомости своим действиям и заставить уважать себя, он начал заниматься боксом. Он ходил в спортивный зал и наращивал мускулы, занимаясь на ринге больше, чем следовало, и вместо детской румяности на его щеках появились морщины усталости, на юном лице застыла маска страдания. К большому сожалению его жены, наблюдавшей, как черствеет ее молодой муж, как он физически и умственно изменяется. Армия заставила выйти из темноты его души такие свойства, как тревожность и сомнения, обязав его разобраться в них и использовать при необходимости.

В течение первых лет службы Крэг превратил себя в бастион мускулов и средоточие решительности, чтобы отгородиться от мира. Тот Крэг Фревен, которым он был до двадцати лет, замкнулся в себе, чтобы прорасти из земли в глубине тайного сада, ключ от которого был только у Патти.

Еще более удивительно, что с годами он обнаружил, что его жена сама была ключом от этого тайника, от его чувствительной души. Она стала единственной, кто знал, как говорить с ним, как прикасаться к нему. Достаточно было лишь ребяческого подмигивания или очаровательной улыбки, чтобы к Крэгу возвращалась его истинная натура. Бункер приоткрывался, и из него появлялся простодушный молодой человек.

Патти…

— …мне всегда очень нравилась, она возникла в Древней Греции, эта борьба! А вы занимались борьбой?

Фревен вынырнул из своих воспоминаний. Его лицо ничего не говорило о том, что с некоторых пор стало для него необходимым упражнением. Только глаза его сильно блестели.

— Боксом, — проговорил он, сглотнув. — Я занимался боксом.

Врач замер, он смотрел на черную точку под клеящей лентой.

— Думаю, я кое-что нашел… Кажется, волосы или скорее шерсть. Подождите…

Он захватил пинцетом крохотный комок спутанных волокон и поднес его под лупу.

— Нет, скорее маленький узелок шерсти, но не могу утверждать, синтетической или натуральной.

Находка окончательно вернула Фревена к реальности.

— От чего он? — спросил он.

Каррус смотрел на катышек поверх своих толстых очков.

— Ни малейшего представления. Возможно, будет видно под микроскопом… Я скажу вам позже.

Фревен одобрительно кивнул. Однако предстояло еще немало работы, требовавшей времени.

Каррус положил ценную улику в железную коробочку и продолжил исследование панциря. Но он не обнаружил ничего другого. К большому разочарованию лейтенанта.

— Это все, — заключил врач. — Надо же, так запаковать бедного малого и не потерять ни единого волоска!

— Не может быть, — нахмурился Фревен, — нельзя было потратить столько усилий, не оставив никаких следов.

— Вы сами все видели, ничего нет. Или этот тип лысый, или на нем был шерстяной шлем. Это все, что я могу сказать вам. Но еще не все потеряно…

Каррус положил инструменты и взял ножницы, которыми несколько раз щелкнул.

Постепенно удавалось удалять ленту. Понемногу появлялось тело.

Сначала голова. Влажные волосы, прилипшие к ленте. Лоб, щеки, исчерченные красными отметинами пут. Нос распух и был расплющен, вероятно, сломан в процессе такой невероятной мумификации. Мертвый был молод, едва ли ему было больше двадцати лет.

Фревен внимательно смотрел на жертву.

Выдавшиеся глазные яблоки. Абсолютно черные. К ним обильно приливала кровь, может быть, разорвались сосуды. Радужку было невозможно различить. Мертвый был уже похож не на мужчину, покрытого оболочкой, а на чудовище. С сумрачными глазами и пастью с отверстиями, из которых все еще выступала кровавая пена.

Каррус не трогал гвозди, пронзившие губы. Он принялся разворачивать ленту на шее и на плечах.

На фиолетового цвета шее, ниже кадыка, выделялась широкая темная борозда.

— Я думаю, что мы нашли причину смерти, — вздохнул врач. — Странгуляция… удавление тонким, неправильной формы предметом шириной… местами два-три сантиметра.

— Удавление может вызвать такое состояние глаз?

— Конечно. И еще… они чересчур черные. Может быть, убийца сел ему на грудь. Такой тип повреждения вызывает сдавливание грудной клетки. Пока еще трудно установить картину. Подождем дальнейшего, так ведь?

Фревен выпрямился и взял в руки свой блокнот. Он начал фиксировать первые результаты.

Каррус закончил освобождать тело от кокона. Жертва была в форме цвета хаки, и врач наклонился, чтобы достать цепочку, висевшую на шее. Он вытащил армейский жетон.

— «Гевин Томерс», — прочел Каррус, — и его данные, это должно помочь вам, лейтенант.

Он отклонился, чтобы Фревен смог переписать информацию, и сделал шаг назад, желая осмотреть тело целиком.

Плечо правой руки жертвы лежало на столе, а предплечье под прямым углом было направлена к потолку, будто указывая на что-то на стальной поверхности. Каррус взялся за кисть, чтобы проверить ее на сопротивление.

— Мне кажется, уже началось трупное окоченение.

— Это вас удивляет?

— Из того, что мне рассказали, я заключил, что убийство произошло менее трех часов назад. Этого времени не достаточно для такого окоченения руки. Окоченение обычно начинается в зоне от затылка до челюстей, затем распространяется на руки, туловище, брюшную полость и так далее. Но, насколько мне известно, оно начинается только к третьему или четвертому часу и завершается через восемь — двенадцать часов после смерти.

— А вы еще отказывались делать вскрытие! Перед таким не судмедэкспертом я снимаю шляпу!

— Я действительно не судмедэксперт, но мне, знаете ли, пришлось повидать многие десятки трупов. Но как бы то ни было, меня кое-что удивляет… Разве что…

Он положил руку на подбородок мертвеца и пощупал его щеки.

— Нет, так и должно быть… Здесь тоже окоченение. Так. Наверное, есть другое объяснение.

— Какое же?

— Я имел возможность убедиться, что если людей убивали в то время, когда их мышцы были напряжены, например во время бега, то окоченение развивалось очень быстро. Создается впечатление, что интенсивное мускульное усилие ускоряет этот процесс.

— Он не мог в этот момент заниматься спортом, если только не дрался, когда его убивали. Он мог сопротивляться, бороться.

— Конечно! Простите, но это все, что я могу сейчас сказать.

— Интересно, — задумчиво пробормотал Фревен.

Он думал об этом со времени первого убийства. Они имели дело с очень сильным убийцей. Способным поднять труп и подвесить его на крюках, как в случае с Росдейлом, и удержать молодого мужчину, сражающегося за свою жизнь, как это было с Томерсом. Не обладал ли он, кроме мускульной силы, специальной техникой? Может быть, стоит поискать его среди коммандос, десантников, обученных умертвлять врага одним ударом?

— Я сейчас открою ему рот, — сказал Каррус.

Он придержал пинцетом губы мертвого солдата и вытащил один из гвоздей. Из отверстия, освобожденного от железа, на подбородок вытекла темно-бордовая жидкость. То же самое Каррус проделал с остальными гвоздями. Губы оказались склеенными высыхающей жидкостью. Вся ротовая полость была покрыта рваными ранками. Каррус раздвинул губы, которые разлепились со звуком рвущейся ткани.

Одновременно он надавил на челюсти, чтобы преодолеть окоченение и разжать костные дуги. Показался язык. Или то, что от него осталось.

— Боже мой, — прошептал врач. — Посмотрите в рот!

Нёбо было испещрено множеством ранок, десны местами разорваны. Щеки проколоты и распухли.

— Что с ним сделали? — выдохнул Фревен. — Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Каррус молча покачал головой. Он взял фонарик, чтобы осмотреть горло. Кровь скопилась там и вытекала крупными каплями при малейшем движении. Во время мучений жертва сильно истекала кровью.

— Можно подумать, что он ел — нет, жевал иголки или бритвенные лезвия.

— Вы можете узнать об этом больше?

— Может быть, когда займусь его желудком, — ответил Каррус, снова беря скальпель.

За две минуты он разрезал военную форму и после быстрого внешнего осмотра поднес острие своего инструмента к подбородку трупа.

— Начнем? — спросил он.

Фревен посмотрел ему прямо в глаза, и врач вонзил скальпель в кожу, которая лопнула с сухим треском. Короткими прерывистыми движениями он провел лезвие до грудины, затем продолжил до пупка, который обошел, чтобы остановиться у края волос на лобке. Не очень уверенно Каррус сделал глубокий надрез, и кожа раскрылась, как тесто, хрупкая сверху, но эластичная и мягкая на ощупь.

Торс был красный и твердый, в то время как брюшная полость представляла собой сплетение клейких и перевитых между собой органов.

Указывая на темные пятна на уровне грудной клетки, врач сказал:

— Внутренний кровоподтек. Это подтверждает то, что мы и предполагали: очень сильное давление на грудь. Убийца, должно быть, сидел на нем, так что это не удивительно.

Фревен уже присутствовал при вскрытии, он видел несколько трупов с ужасными ранами, полученными во время сражений, однако сейчас ему было не по себе: его взгляд все время привлекала торчащая рука, которую врач еще не пытался опустить. И казалось, что Гевин Томерс еще живой.

И как будто подтверждая это, Каррус заметил:

— Он еще теплый, лейтенант! Я благодарен вам за незабываемый подарок, который вы сделали мне на старости лет.

Он разрезал мускулы, рассматривая их один за другим. Потом вскрыл грудную клетку.

Каррус, согнув свой большой палец, как крючком потянул за подбородок голову Гевина Томерса, чтобы открылся доступ к горлу. Скальпель рассек трахею, и через несколько секунд доктор увидел глубокий канал, проделанный в мякоти, и изуродованное основание языка.

Рукой в окровавленной перчатке он взял орган, и за ним открылась гортань.

И тут горло мягко поднялось.

И начало двигаться само по себе, как при глотании.

А потом эти движения стали быстро повторяться.

10

Крэг Фревен напрягся.

— Что происходит?

Врач медленно покачал головой, отступил на шаг назад, не выпуская из руки зловещий канал из мускульной ткани, заканчивающийся изуродованным и вывалившимся языком. Оно двигалось. Внутри что-то перемещалось.

Каррус, остолбенев, следил за движениями под мышцами. Затем, поднимаясь по пищеводу, появилось прятавшееся там существо, выбравшееся из отверстия возле языка.

Мощные клешни. Плоское тело. Суставчатые тонкие и подвижные конечности. Длинный, изогнутый над телом хвост с острым угрожающим жалом.

Темно-коричневый скорпион.

Каррус все бросил и отпрыгнул назад. Скорпион снова упал в грудную полость и исчез, проскользнув между органами.

— Святая Мария, Матерь Божья! — воскликнул врач. — Вы видели? Вы видели, что он внутри?

Фревен кивнул. Удивление прошло, сердце почти успокоилось, и он попытался упорядочить свои мысли.

— Это скорпион так изуродовал рот Гевина Томерса, правильно?

Врач с трудом переводил дыхание, застыв на месте. Он смотрел на труп.

— Я думаю… — выдохнул Каррус. — Я думаю, что это так. Это животное напугало меня больше, чем сотня дьяволов!

Он глубоко вздохнул, чтобы справиться с волнением, и наконец снова подошел к операционному столу. Фревен наблюдал за ним.

— Губы, стянутые гвоздями и склеенные… повреждения внутри, припухлость там, куда било его жало. Да, скорпион оказался заперт в запечатанной ротовой полости и с яростью пытался освободиться. И в конце концов он нашел единственный подходящий выход — пищевод.

— Вся кровь под языком и повсюду в ротовой полости означает, что Гевин был еще жив? — спросил Фревен.

Каррус утвердительно закивал, не отводя взгляда от ужасного лица молодого солдата.

— Я очень испугался.

Фревен быстро сжимал и разжимал кулаки. Это было непроизвольное движение, сопровождавшее его размышления и появление первых выводов. Убийца использовал ручной фонарь, чтобы удивить жертву и не показать ему своего лица.

Гипотезе о схватке не хватало логики. Быстрое окоченение трупа произошло из-за невероятных мышечных усилий жертвы перед смертью: Гевина Томерса, подвергшегося мумифицированию, начал уродовать скорпион, и тут бы любой человек сошел с ума. На протяжении нескольких долгих секунд Гевин пытался выбраться из своей смирительной рубашки, изо всех сил напрягая мускулы. До самой своей гибели. Не было непосредственного столкновения, нападавший все устроил так, чтобы избежать схватки.

— Надо восстановиться после этого ужаса, — сказал врач, беря ведро, стоявшее у его ног. — Если хотите, можете взять длинный пинцет за вами на столе и подержать его вертикально, чтобы я мог отодвинуть этот отдел кишечника…

Фревен сделал, как он сказал, стараясь ни о чем не думать. Только делать. Без эмоций. Сосредоточиться на движении, а не на чувствах. Пинцет вошел в одну часть кишечника, затем в другую. Тихий влажный звук, похожий на тот, с каким язык отлипает от нёба.

Скорпион был внутри, пинцет разрушал ткани, прокладывая себе дорогу.

Только на третий раз Каррусу удалось схватить пинцетом хвост скорпиона. Врач поднял насекомое перед собой и внимательно осмотрел его. Шесть сантиметров в длину, он извивался, пытаясь освободиться из тисков. Затем врач бросил его в ведро.

Каррус поднял глаза на Фревена и посмотрел на него поверх очков в толстой оправе.

— Теперь, когда мы занялись этой задачкой, — начал он, — я попытаюсь проанализировать, что же действительно произошло в кают-компании три часа назад.

Он посмотрел на вскрытое тело, похожее на разрезанный огромный инжир, и добавил:

— У меня уже есть одна маленькая идея, но она вам не понравится, лейтенант.

Кевин Маттерс качался в своей подвесной койке, выставив одну ногу в сторону. Он постукивал карандашом по блокноту, ожидая своего командира. Два часа назад, когда лейтенант Фревен послал его узнать о Квентине Трентоне, ему удалось попасть на командный мостик, переговорить с капитаном, перед тем как офицер сопроводил его в служебное помещение на три уровня ниже. Там он смог побеседовать с командиром взвода, который знал Трентона. Он нарисовал малоприятный портрет. Маттерс все записал, ничего не пропустив.

Затем он вернулся в каюту и стал ждать возвращения своего шефа. Прошло много времени. Некоторое волнение и легкая бортовая качка мешали ему заснуть. Погода снаружи не предвещала ничего хорошего.

Фревен все не появлялся. Вскрытие затягивалось.

Маттерс всесторонне обдумал дело, проанализировал все подробности, которыми они располагали, для того чтобы установить связь между ними. Но он ничего не находил. Только инициалы QT вместо ОТ. Уже хорошо. А что еще?

Маттерс откинул голову назад. У него от усталости было раздражение глаз. Он видел свои вещи, лежащие в углу каюты, железный чемоданчик лейтенанта с драгоценным содержимым, его сумки. Еще вещи Фревена. Его чемоданчик.

При виде этого чемоданчика ему в голову пришла неожиданная мысль.

Он лишь быстро взглянет на содержимое. Просто чтобы лучше понять личность лейтенанта. Только быстрый взгляд. После всех лет, что они провели вместе, он никогда не имел такой возможности.

Нет, конечно же, нет!

Тем не менее Маттерс присмотрелся, как открывается чемоданчик. Нет никакого замка, только ручка.

Это займет одно мгновение.

Нет, нельзя!

Сержант посмотрел на закрытую дверь, потом на чемоданчик.

Только посмотреть… Только одну секунду. Не рыться, только посмотреть и закрыть.

Маттерс спрыгнул со своей койки, встал на колени перед железным кофром и придвинул его к себе.

Он взялся за ручку и потянул ее к себе. Крышка поднялась. Внутри лежало толстое покрывало, на нем фляжка и несколько пакетиков с сухим пайком.

Маттерс нахмурился. Он был разочарован. Неужели это все? И ничего более интересного?

Он обернулся на входную дверь и поднял покрывало.

Сержант увидел несколько десятков конвертов. Все запечатаны и адресованы одному и тому же лицу. Патти Фревен. Кевин Маттерс узнал почерк лейтенанта. Он судорожно сглотнул. Почему все эти письма? Однако жена лейтенанта была…

Маттерс попытался вскрыть один из конвертов.

Нет! Только не это!

Маттерс отдавал себе отчет в своих действиях, ведь это была всего лишь игра в расследование. А что произойдет, если он узнает, что я нарушил его тайну? Маттерс вдруг вспомнил, что лейтенант склонен к внезапному гневу. Этакая масса мускулов при таких габаритах. Он бы угробил его одним щелчком. Лейтенант Фревен производил впечатление исключительного человека, и никто не смел даже пикнуть, когда он входил в помещение и требовал исполнения приказа. Маттерс однажды видел, только один раз, как он схватил за грудки пьяного солдата, проявившего к нему неуважение. Солдат на секунду так резко оторвался от земли, что протрезвел еще до того, как его нос поравнялся с носом лейтенантом.

Прочитать только одно письмо. Только одно. Маттерса охватило волнение, обдавшее жаром его грудь. Кроме любопытства он испытывал… желание. О чем пишет лейтенант своей жене? Член молодого сержанта начал потихоньку подрагивать.

За его спиной отворилась дверь.

Маттерс набросил на письма покрывало, опустил крышку чемодана и встал с бешено бьющимся сердцем, ожидая встретить бурю.

К внезапному страху добавилось удивление: это оказался не лейтенант, в каюту вошла медсестра.

— Извините, что я не постучала, — тихим голосом сказала она, — я открываю уже третью дверь, и каждый раз приходится будить уснувших людей. Нелегко было вас найти.

Она была в ослепительно белой одежде, светлые волосы были убраны назад и заплетены в длинную косу.

— Что такое?.. Чем я могу помочь вам? — спросил Маттерс, отходя от чемодана.

— Я хотела поговорить с лейтенантом.

— Его нет, ему что-нибудь передать?

Энн колебалась. Она нервно разглаживала свою белую юбку.

— Он скоро придет?

— Не могу вам сказать.

Она подозрительно посмотрела на него.

— Почему? Что-то произошло?

— Не знаю, мисс, я могу передать ему сообщение.

— Мне хотелось бы знать, — забормотала она, — где вы будете задействованы. Я могу сама выбрать сектор своей работы, но, чтобы помочь вам, я должна знать, в какой роте вы будете работать.

Маттерс не знал, что ответить. Кажется, лейтенант хотел задействовать ее в расследовании.

— В роте Рейвен, — признался он. — Есть подозреваемый, Квентин Трентон.

В конце концов, она нравилась лейтенанту, он делился с ней информацией, и Энн наверное сможет быть им полезной.

— Рейвен, Трентон… Очень хорошо. Я сейчас же займусь этим. Спасибо.

Она быстро попрощалась и вышла, закрыв дверь так торопливо, как будто он слишком много ей сказал. Маттерс понял, что ее присутствие смущает его. Ему не нравилось, как она его рассматривала. От этого он приходил в замешательство, поэтому он так быстро назвал ей имя Трентона. Впредь он должен быть осторожней. Да, следует пореже встречаться с ней. Она ему не нравилась. Ее взгляд, манера вести себя. Эта женщина мешала ему.

Вскоре в каюту вошел Фревен. С непроницаемым лицом, верный своей привычке. Маттерс сразу же взял свой блокнот.

— Ну, как вскрытие? Вы нашли что-нибудь?

Фревен прошел прямиком к своим вещам, обдав Маттерса холодом. А вдруг он заметил, что в его вещах рылись? Лейтенант вытащил из чемоданчика фляжку, сбрызнул лицо водой и помассировал веки.

— Жертву зовут Гевин Томерс, — тихо сказал он. — Я только что проверил: это солдат из роты Альто. Эта рота размещается вместе со взводом другой роты, догадайтесь какой?

— Рейвен?

— Точно. И там был только третий взвод, тот, до которого сократилась область нашего расследования. Убийце было легко завлечь свою жертву в ловушку, так как рота Альто и третий взвод Рейвен размещены на судне в одном месте. Он придушил его сзади, достаточно зверски, для того, чтобы лишить сознания, но не убить. Убийца положил его на стол, чтобы с помощью клейкой ленты сделать из него мумию. Потом он сел на него и поместил ему в рот живого скорпиона, которого запер там, гвоздями пронзив и стянув губы, соединил их насмерть. Томерс бился до смерти, чтобы освободиться от своих пут, а в это время перепуганный скорпион терзал его, прокладывая себе путь к освобождению. У солдата так изранены все десны, щеки и нёбо, что невозможно представить! Вот все, что удалось выяснить при вскрытии трупа.

Маттерс, умевший быстро и четко формулировать мысли, заметил:

— Живой скорпион? Это значит, что… убийца мог и не дожидаться смерти солдата, он мог выйти до того, как она наступила.

Фревен покачал головой:

— Нет, я думаю, что он остался. Врач показал, насколько он был жесток с Гевином, но не для того, чтобы самому убить его. Ни удушение, ни давление на грудную клетку не были смертельными. Он мучил его разными способами, чтобы лишить сознания, а затем выпустить на сцену скорпиона.

— Выпустить на сцену?

Фревен кивнул:

— Именно. Это даже не месть, так не убивают. Он использовал хладнокровно обдуманный способ, чтобы достигнуть конечной цели: скорпион во рту станет орудием смерти. Помните, я учил вас: есть язык смерти.

Маттерс тут же вспомнил. Фревен был убежден, что преступная жестокость является свидетельством извращенного ума, от природы злого или ненормально развитого. Жестокость была языком. Она выражалась на месте преступления кровавыми буквами, кровоподтеками, пунктуацией сломанных, разрушенных предметов и иногда даже стилистическими фигурами — когда преступник перемещает тело или передвигает предметы. Каждое преступление должно быть прочитано и проанализировано для того, чтобы понять, что злоумышленник хотел сказать, чтобы проследить за ходом его мыслей, а главное в этом почерке — неосознанное, бессознательное преступника. Расшифровать место преступления — значит расшифровать автора, то есть установить его личность.

Фревен обобщил все свои записи и факты для того, чтобы посмотреть на них с другой стороны:

— Если довести мое рассуждение до конца, то можно предположить, что убийца — это человек, который развивался не так, как вы или я, он был более ограничен в выражении своих чувств. Кроме тех случаев, когда выражал их посредством убийства. При этом ограничения разрушаются, он может сказать этим все, что хочет, при полной, безудержной и опьяняющей свободе. И сейчас мы можем сказать, что он — порочный человек с патологической жестокостью. Он может идти по лезвию бритвы, чтобы совершить убийство, потом отойти и снова вернуться. Почему? Есть альтернатива: первое — полная власть. Он хочет доказать себе, что может убить, а может оставить жизнь. Он пытается убедить самого себя, он не уверен в себе, каждый раз он хочет знать, до какой границы он способен дойти. Жертва не имеет для него никакого значения, она есть только средство удовлетворения его побуждения, она не существует для него как личность, убийце достаточно его отношений с тем, что он ищет, а именно успокоения, созерцания масштаба своих возможностей. Второе — внушить уважение своей жертве, которой отводилась определенная роль в игре. Он хочет показать ей, что может сделать многое, что он — всемогущ. У него есть право на жизнь и на смерть. Это могло бы поддержать первую гипотезу, а именно доказать свою власть, но с другой стороны — он должен терроризировать, чтобы удовлетвориться. Отношение к жертве может варьироваться, иногда он не пренебрегает ею, она служит ему как бы зеркалом. Даже если для него больше не существует понятия гуманности, жертва все же остается важным средством его работы над собой.

Маттерс не верил своим ушам:

— Как… Как вы можете утверждать это с уверенностью только лишь после вскрытия?

Фревен медленно упер свои огромные руки в бока.

— Простое логическое умозаключение, если завершить мое рассуждение о языке крови. Поступки говорят, надо только суметь их прочитать. Для этого существуют книги по психологии. Понять человеческое поведение, отклонения от нормы, последствия поступков для того, чтобы определить тип личности. Тем не менее я задаюсь вопросом о восприятии убийцей самого себя: сконцентрирован ли он только на самом себе, или жертва и ее реакции влияют на то, что он ищет, а значит, на то, что он делает?

— А для нас какая разница?

— Огромная. Если он полностью сосредоточен на себе, то мы преследуем скромного человека, интроверта, немногословного, необщительного. Если, наоборот, ему необходима реакция жертвы, ее уважение, то ему нужно следить за ее действиями, унижать ее — и значит, мы имеем дело с экстравертом, может быть, чересчур деятельным, горлопаном…

Фревен вытер лицо нижним краем своей футболки цвета хаки.

— У вас есть информация о Квентине Трентоне? — спросил он.

Маттерс помахал своим блокнотом.

— Он энергичен и напорист. По словам командира взвода, Трентон — черствый человек, не поддающийся никакому воздействию, драчун, легко раздражается. Как-то раз он едва избежал тюрьмы, после того как серьезно ранил трех человек в ходе закончившегося дракой спора.

Пристально посмотрев на сержанта, Фревен сказал:

— Я должен принести вам свои извинения. Я думал, что инициалы, найденные на месте преступления, являются зловещей подписью убийцы. Теперь думаю, что правы вы: это Росдейлу удалось из последних сил написать имя убийцы. И Трентон полностью соответствует тому типу личности, который мы ищем.

— Он достаточно одинок, — продолжил Маттерс, — очень жестокий тип, единственный, чьи инициалы соответствуют, правша, который получил увольнительную накануне первого преступления. А значит, он мог раздобыть голову барана и… живого скорпиона. Он из роты Рейвен, находился на борту «Чайки» в ночь первого убийства, и он из третьего взвода, который располагается совсем рядом с местом второго преступления. Все полностью сошлось.

— Где он должен быть во время штурма?

— Он высадится во второй линии, когда будет обеспечена относительная безопасность. Командир взвода считает нужным использовать его для зачистки береговой линии. А я думаю, что он хочет держать в поле зрения Трентона все время, что было бы затруднительно при первой атаке.

— Очень хорошо, теперь отправляйтесь к командованию и сделайте так, чтобы мы оказались в той же барже, что и он. А я должен привести в порядок свои записи.

Маттерс невольно отступил назад.

— Мы? В той же… Почему не арестовать его сейчас же?

— На каком основании? Вы полагаете, что, порывшись в его вещах, мы найдем неопровержимые доказательства? Я так не думаю. У него есть только солдатское снаряжение. И не окажется ничего, что могло бы выдать его, — это бы удивило меня! Нам надо отступить и немного понаблюдать. Рано или поздно он совершит ошибку, а мы будем тут как тут.

Внезапно весь корабль задрожал, и коридоры заполнил громкий вой сирены. «Чайка» начала обстрел. Раздались первые залпы пушек. Блестящие глаза Фревена встретились со взглядом его помощника. Они поняли друг друга.

Маттерс выбежал в коридор и заторопился по лестнице наверх. Только что начался штурм.

11

В это утро рассвет походил на саван. Длинное покрывало, окаймляющее горизонт неровными складками. Едва видный берег казался коричневой бахромой, колеблемой прибоем волнующегося моря. Пушки грохотали почти сорок минут без перерыва. Корпус корабля все время дрожал, залпы морской артиллерии следовали один за одним с изнуряющим ритмом. Когда солдатам приказали подняться на главную палубу для погрузки на баржи, они не понимали, отчего у них такая слабость в ногах — от страха или от беспрестанной вибрации палубы. Свежий воздух придал силы тем, кто прежде уже участвовал в высадке в первых рядах и занимал с боем береговую линию. Моросящий дождь придавал их суровым лицам некоторую мягкость. Военный корабль почти остановился. Ветер трепал солдатскую форму и хрупкую тишину. Лишь горстка ничего не понимающих новичков испытывала возбуждение, радуясь тому, что они наконец вступают в сражение.

«Чайка» выпустила столько снарядов, что мостик потеплел, а стволы орудий стали горячими. И если ветер не относил в сторону дым, от пороховых газов щекотало в носу и щипало глаза.

Лейтенант Крэг Фревен и сержант Кевин Маттерс находились в укрытии вместе с толпой солдат. Маттерсу удалось настоять на том, чтобы им разрешили погрузиться на ту же баржу, в которой будет и Квентин Трентон. На них, как и на всех, была боевая экипировка: они сменили фуражки на каски, пристегнули сумки с патронами и дополнительными гранатами, захватили саперные лопатки и продовольственный паек…

Трентон стоял в пяти метрах от них, прислонившись к металлической перегородке. Это оказался широкоплечий брюнет среднего роста. Верхняя губа выдается вперед, кожа матовая, густые брови, высокий лоб, защищенный каской. Тонкий шрам пересекает подбородок.

Посредственная внешность, не отличающаяся ни высокомерием, ни порочностью. Глаза Трентона были почти не видны из-под края каски. Он небрежно держал свое ружье, его униформу нельзя было назвать аккуратной.

«Все сошлось», — не переставал мысленно повторять Фревен. Тип человека, вид забияки, его манеры и даже небрежность в отношении формы. Трентон не был образцом общительности, хотя и впечатления убийцы вовсе не производил.

Сквозь сильный шум ветра слышались залпы пушек окружавших «Чайку» кораблей. Ощетинившихся антеннами и окруженных белым дымом; если дым отгоняло дыхание моря, то становились видны стальные стволы их орудий.

Ощущалась легкая качка, «Чайка» больше не продвигалась, ее пушки умолкли. Офицеры смотрели друг на друга, все восстанавливали дыхание.

На какое-то мгновение даже показалось, что происходящее — всего лишь чья-то грандиозная шутка, и что вот-вот последует приказ всем вернуться в укрытие, на нижние палубы.

Вместо этого прозвучал свисток.

Резкий звук, заставивший сердце биться в три раза быстрее. Офицеры закричали, по очереди называя свои взводы. Целыми гроздьями люди, стоявшие у борта, исчезали в пустоте. Фревен продвигался вперед мелкими шажками, Маттерс следовал за ним по пятам. Металлические каски колыхались у самого борта, а потом исчезали. Затем подошла их очередь.

Выкрикнули номер их взвода. Солдаты поспешили к пустоте, Трентон в середине, Фревен и Маттерс сзади. Лейтенант подошел к офицеру, который выкрикивал команды, и увидел закрепленную на корпусе лестницу, свободный край которой колыхался над баржей, вздымавшейся на волнах. Придержав ногу, которая чуть было не скользнула во что-то, напоминавшее рвотную массу, он стал спускаться вслед за вереницей фигур цвета хаки. Затем он оказался почти на уровне моря, движения баржи были широкими и опасными. Она поднималась и опускалась, ее мотор тарахтел, подчиняясь воле моториста, который пытался держать баржу на одном расстоянии у борта «Чайки». Избежать столкновений было невозможно, но их смягчали покрышки, подвешенные по бортам. Свободный конец лестницы болтался над баржей, и людям приходилось прыгать.

Фревен отпустил перекладину лестницы и очутился в руках солдат, подстраховавших его, так помогали каждому. Маттерс прыгнул вслед за командиром. Тяжело нагруженные люди прыгали неловко и с трудом удерживались на ногах.

Еще трое солдат спрыгнули в баржу, и офицер отдал приказ отплывать. Шум двигателя усилился, и баржа поднялась на волне, уступив место следующему десантному судну.

Фревен убедился, что Маттерс стоит поблизости, и стал искать глазами Трентона в плотной толпе. Почти тридцать мужчин с ружьями на плече пытались успокоиться, повторяя себе, что им предстоит высадиться в уже освобожденном секторе и не придется вести тяжелый бой. Однако при мысли о том, что они окажутся на берегу, усеянном телами и забитом минами, их лица приобретали свинцовый оттенок.

Кое-кто рассматривал двух мужчин без винтовок, только с пистолетом в кобуре и повязкой ВП на руке. Поначалу Фревену хотелось оказаться в группе, не имея отличительных примет, чтобы не привлекать к себе ничьего внимания, особенно Трентона, но он быстро отказался от этой мысли. Возможно, однажды, на берегу, потребуется использовать свой авторитет, чтобы не подчиняться общим приказам, ведя наблюдение за Трентоном. Тот и не догадывался, что эти двое находятся здесь из-за него, ведь подразделения Военной полиции почти всегда сопровождали десант для того, чтобы сдерживать попытки дезертирства и следить за захваченными в плен военнослужащими противника. Фревен предпочитал быть заметным, но свободным, чем стесненным и сдержанным.

— Маттерс, помните то, что я сказал, — приказным тоном произнес он, — не отходите от Трентона ни на шаг. Не спускайте с него глаз. Но особенно не геройствуйте. Не теперь. Ни под каким видом, если только не покажется, что он опасен. В этом случае не рискуйте, либо он бросит свое оружие после предупреждения, либо, если нет, стреляйте. Это животное, охотник, из-за которого я не стану подвергать опасности ни свою жизнь, ни жизнь моих людей.

Трентон оставался в своем уголке, задумчиво опершись плечом на перегородку. Следователь изучал его. Плохо выбритое лицо, руки, исчерченные тонкими белыми шрамами и испещренные темно-красными заживающими ранками. Следствие недавних физических упражнений или раны, нанесенные жертвой, которую он истязал?

Фревен заметил, что губы Трентона сжались и что тот судорожно сглотнул. Он боялся? Вполне вероятно. Как и большинство людей на барже.

Фревен оглядел солдат, которые его окружали.

Рыжий веснушчатый парень вдыхал и выдыхал через рот, пытаясь расслабиться; другой пехотинец, мужчина лет тридцати, безостановочно жевал жвачку. Фревен видел, как он достал фотографию с загнутыми уголками, на которой было двое детей. Он поцеловал снимок, как целуют талисман. За ним стоял низкорослый солдат с розовыми щеками и закрытыми глазами, который, казалось, спал.

Многие ждали с закрытыми глазами. Они знали, что им только сейчас доведется увидеть войну своими глазами. Им предстояло усилить войска, которые уже были на берегу, конвоировать пленных и расчистить песок для высадки тяжелой техники. Война наступит для них потом, позднее и дальше, в дальних землях, куда надо будет послать свежие подразделения для завоевания новых позиций. Когда? Сегодня ночью? Завтра? Через неделю? Когда пули засвистят вокруг них?

Фревен осознал, что гул волнующихся голосов накладывается на тарахтенье двигателя и шум волн.

Вдали раздавались глухие удары. Сотни щелкающих звуков не были похожи на уханье корабельных пушек. Затем стал доноситься сухой треск автоматных очередей.

Они приближались.

Никто не видел, что делается впереди баржи, кроме рулевого и бортового офицера. Где они находились? На каком расстоянии от берега?

Фревен повернулся, чтобы разглядеть, как ведут себя рулевой и офицер. Они смотрели прямо перед собой, что-то высматривая, и нервно переговаривались тихими голосами.

Они удивлены, они боятся, понял Фревен.

Взрывы раздались совсем близко.

Солдаты смотрели друг на друга, волнение охватывало все больше людей по мере того, как усиливались звуки хаоса. Внезапно раздался пронзительный свист, и какая-то масса задела баржу, которая начала дрожать.

— Снаряд! — вскричал один из солдат.

Удар был неминуем.

Фревен, оглядев высокие борта, поднял глаза к белому небу. Они были заперты внутри большого стального прямоугольника, в трех метрах от уровня воды, как заключенные внутри тюремного дворика.

В пятидесяти метрах над ними появился черный цветок взрыва. А затем раздалось громкое щелканье. Артиллерия.

Фревен почувствовал, как часто вздымается его грудь, в том же ритме, в каком стучало сердце. Он не мог видеть, что происходит снаружи, и поэтому испытывал гнетущее ощущение. Как далеко они от берега? Есть ли вокруг них другие корабли?

Почему до них доносится шум битвы, если они должны были высадиться на безопасном берегу?

Молчание прервал Маттерс:

— Это… это нормально?

Фревен пристально посмотрел на сержанта. Маттерс был почти мальчишкой. Все в нем кричало, что ему здесь не место. Он дрожал.

Гул двигателя стал затихать, и транспортное судно постепенно замедлило ход.

— Я не знаю, — только и ответил Фревен, перенеся внимание на рулевого.

— Вы слабо зашнуровали ботинки, — заметил Маттерс дрожащим голосом.

Фревен вспомнил, что обувался в спешке, глубокой ночью, когда его разбудила сирена. Он присел, чтобы затянуть шнурки.

Внезапно рядом с ними разорвался воздух, раздался короткий и мощный звук, и вода нахлынула на левый борт баржи так же свирепо, как прозвучал артиллерийский залп. Солдаты повалились друг на друга, хватаясь за что попало, пытаясь удержаться за правую стену. Море обрушилось на них с неба, затопив все. Фревен, завязывающий шнурки, рухнул на сумки. Он кое-как поднялся и схватил каску, полную воды. Гул двигателя вернул ему ощущение реальности. Он придирчиво осмотрел себя, не произнеся ни слова.

Снаряд взорвался очень близко от них.

Они еще не подошли к зоне, удерживаемой своими.

По-прежнему не говоря ни слова, офицер показал пальцем в сторону правого борта, и рулевой изменил курс. Они поняли, куда надо идти.

Мотор баржи снова заработал в полную мощь, теперь ветер стал дуть против курса. Они больше не шли к берегу, но двигались параллельно нему.

Люди раскачивались по воле волн, и нос судна с плоским дном уходил вниз при каждом спаде волны. Адреналин победил морскую болезнь и страх, который гнездился в животе, вызывая тошноту.

Между тем несколько пуль продырявили тонкую обшивку баржи. Автоматный треск бил в барабанные перепонки, отдаваясь внутри черепной коробки, вода перехлестывала через борт.

Теперь вдоль всего борта судна зияли пятнадцать дыр размером с мячик для гольфа. Била тяжелая артиллерия. Маттерс открыл рот, чтобы не задохнуться. Удар был молниеносным. Однако они не видели, что происходит, и не знали, что делать. Смерть появилась рядом с ужасающей жестокостью.

Не теряя скорости, они минут через пять снова изменили курс. Фревен обладал хорошим чувством ориентации, и хотя ему не было видно ничего, кроме неба, он догадался, что они снова оказались рядом с берегом. С такой скоростью они неизбежно выскочат на песок.

Все больше выстрелов, все больше взрывов. Война окружала их, но была пока вдалеке, справа и слева, предположил Фревен. Для них это было бы защищенным прорывом. Отныне сильные эмоции остались позади, по крайней мере на несколько часов.

Несмотря на ветер, рокот моря и эхо штурма, был слышен сильный треск. Совсем рядом.

Чувства Фревена разбудили его слуховую память.

Пули били рикошетом по стальному корпусу! В корму!

Он развернулся и в то же самое время увидел, что офицера больше нет на месте, а рулевой опрокинулся назад и на его мундире расплываются темные пятна.

В долю секунды рубка управления опустела. Фревен обдумывал ситуацию.

Они на полной скоростью вонзились в берег. За штурвалом — никого.

В этот момент вся передняя часть судна попала под автоматную очередь. Несколько десятков пуль пробили броню откидывающегося трапа, по которому солдаты должны были высадиться на берег.

Фревен схватился за поперечину. Ничего похожего не было предусмотрено планом. Все провалилось. Береговая линия в руках врага.

Они попали в пасть к волку.

12

Море плескалось рядом с баржей.

Вода била в нее и затопляла. У ног солдат плавали куски рыбы, разорванной ударной волной.

Фревен уцепился за поручни и подтянулся на руках. Слева два солдата карабкались по перекладинам лестницы, взбираясь на ют. Фревен перепрыгнул через парапет и последовал за ними. Тело рулевого еще лежало возле штурвала. Стекавшая кровь покрыла пол скользкой пленкой.

Теперь Фревен видел, что происходит вокруг.

Серо-голубое море внезапно успокоилось под носом баржи.

Впереди желтела стена песка.

Фревен понял, что настало время действовать, иначе они сейчас разобьются. Он инстинктивно оттолкнул труп рулевого, сел на его место, изо всех сил ухватился за штурвал и опустил голову.

Судно стукнулось о землю и подскочило, сбрасывая своих пассажиров. Едва коснувшись палубы, они катапультировали, отскакивая, как камни, от трапа для высадки. Сломанные руки и ноги, вдавленные бока, расплющенные лица…

Корабль вылетел на берег на полной скорости.

Недалеко от места, где находился Фревен, какой-то солдат исчез за бортом, а другого подбросило, и, падая, он ударился головой о кромку борта.

Между тем баржа скрежетала, грозя развалиться, проделывая огромную борозду в песке. Белый ураган закружился вихрем, и перед ними возник противотанковый еж. Передняя часть баржи продвинулась вперед, балки ежа врезались в носовую часть с ужасным грохотом, хрустом и скрежетом металла.

Затем все остановилось. Песок еще мгновение продолжал закручиваться в спираль, скрывая баржу за своим движущимся тюрбаном, а затем рассеялся.

На судне стало тихо. Затем послышались стоны, сопровождаемые ругательствами и проклятиями.

Фревен ударился о штурвал. Ручки вдавились в живот, но ему удалось удержаться на месте. Кривясь от боли, он огляделся по сторонам.

Солдаты вперемешку валялись на полу, расплющенные ударом. Концы противотанкового ежа протаранили броню. Один солдат напоролся на балку и бился, не понимая, что произошло. Небольшая группа уцелевших людей старалась помочь другим.

В воздухе раздалось нечто похожее на страшное икание. Поврежденная баржа начала грохотать всеми своими частями под пулями тяжелого пулемета.

Фревен упал на колени за перегородкой и наклонился, пытаясь понять, что происходит. Одна пуля из каждых десяти пробивала корпус и попадала внутрь баржи. Это происходило мгновенно. Дыра в стальной обшивке — и разорванная нога. Крик каждый раз запаздывал… за свистом пули следовал мягкий и сухой удар… Крики раздавались потом, эхом отдаленного выстрела орудия, работающего в смертельном ритме.

Фревен искал Маттерса среди насмерть перепуганных солдат. Есть небольшой шанс, что молодому сержанту удалось спрятаться на полу или за сумками. Но он его нигде не находил.

Маттерса нет… Все не так.

Снаряды плясали в безумном танце. Грохот взрывов лишал солдат слуха, шел дождь из песка.

Фревен был на юте один. Он мог спрыгнуть на пляж, чтобы защититься от пуль, но как заставить выйти людей? Противотанковый еж заблокировал откидывающийся трап для высадки.

Повсюду стали летать белые перья, ужас принимал сюрреалистический вид. Появились красные перья, они летели с плавностью безумной галлюцинации невероятного спектакля. Фревен понял, что это такое. Подкладка солдатских курток была набита пухом, и попадание каждой пули в тело между шеей и талией сопровождалось красными и белыми брызгами.

Вскоре на ветру заплясали сотни перьев.

Ища путь к отступлению, Фревен заметил Маттерса между двумя ранеными. По-видимому, невредимого. Их взгляды встретились.

Скрючившись и дрожа, Маттерс пытался понять, что произошло. Он увидел, что лейтенант Фревен находится среди десантников-коммандос, а его просто сдуло. Все последующее было лишь серией ударов. Он несколько раз оторвался от пола, прежде чем его накрыло тело солдата, камнем упавшее с неба.

Все, что его окружало, было разорвано, и он слышал только стоны раненых и ужасный звук пуль, ударяющих по барже. Он с трудом дышал.

Сверху на него смотрел лейтенант. Он сделал ему знак бежать, вскарабкаться на верх этой смертоносной стены.

Снаряды падали все чаще вокруг них, не ослабевая, буйствовал песчаный смерч. Через секунду-другую один из них погибнет. Маттерс стал думать, как выбраться из этого ада. Выбраться. Надо обязательно выбраться.

Живые помогали друг другу, бинтовали раны, останавливали кровотечения, поднимали живых.

Врач взвода бегал и все время хлопотал. В гущу людей что-то упало. Граната, мелькнуло в голове у Маттерса. Он увидел, как невысокий розовощекий пехотинец заторопился к ней, намереваясь выкинуть ее за борт.

И тут же образовалось красное облако из комков разорванной человеческой плоти. От мгновение назад живого солдата на палубе остался только развороченный таз.

Маттерс задыхался.

Он смотрел на движущееся на него существо в лохмотьях, с разорванными ушами и похожей на отклеенные обои кожей на лице. Сержант узнал врача их взвода. По фамилии Хагард. Пустой взгляд.

Людей мгновенно охватила паника. Все бросились к бортам, желая взобраться как можно выше, подпрыгивали, пытались сделать «живую лестницу», некоторым удалось выбраться на пляж, и они убегали, не оглядываясь на тех, кто им помог, оставляя раненых лежать на песке, истекая кровью.

И только встретившись взглядом с Квентином Трентоном, Маттерс вышел из шокового состояния.

На Трентоне виднелись ошметки человеческой плоти. Его лицо имело кирпичный цвет, делавший его похожим на американского индейца. Сжимая в руках ружье, он смотрел на все происходящее с беспокойным блеском глаз. Затем он закинул ружье за спину, схватил солдата, лежавшего в луже крови, и подтащил его к переборке. То же самое он проделал с другим трупом, который положил на первого. Он делал это для того, чтобы взобраться на верх стены. Ужасный звук, похожий на сосание, послышался, когда он наступил на трупы, перед тем как подтянуться.

Маттерса стошнило.

В металл ударили две пули, образовав мириады дымящихся искр. Маттерс вскочил и, не раздумывая, бросился к борту. Он должен сейчас же выбраться отсюда.

Он с разбегу подпрыгнул, но ему не удалось ухватиться за верхнюю часть железной стены. Он повторил попытку так же безуспешно, задохнувшись от страха. Он безумно испугался, не сумев сделать все, как хотел. Его экипировка оказалась слишком тяжелой.

Внезапно он увидел над собой грубые черты лица Трентона, который закусил нижнюю губу, обнажив ряд желтых зубов.

— Давай твою пятерню! — крикнул он, протягивая Маттерсу руку.

Сержант подпрыгнул и схватился за это воплощение спасительной силы, которая помогла ему настолько, что они с Трентоном наконец упали на песок. Они выбрались.

Весь корпус баржи начал вибрировать, так как снаряд разорвал противоположный борт.

У Маттерса была только одна мысль: как можно дальше убежать от этой проклятой посудины. Пот застилал ему глаза, он бежал к пляжу, преследуемый криками ужаса и страдания его товарищей, узников баржи. Через несколько секунд он столкнулся с Трентоном, и они упали.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо.

Трентон быстро взглянул на Маттерса, и на его лице отразилась глубокая брезгливость к этому пугливому ребенку. Он тотчас же встал и побежал к воронке от взорвавшегося снаряда, в которую бросился, чтобы укрыться от пуль вражеских пулеметов, поднимавших множество песчаных брызг. Сотни людей заняли временные позиции вдоль береговой линии. Множество трупов лежало в нелепых позах.

Вдалеке транспортные катера выстроились друг за другом, оставив позади три разбитых и дымящихся обломка.

Воздух был тяжелым, наполненным пороховыми газами, дышать было трудно.

Маттерс подумал, что они находятся не там, где планировалось, а может быть, они переоценили свою оборону. И он не должен быть здесь. Ему нечего делать тут, посреди этого смертоубийства. Его не для этого учили…

Сквозь оглушительную пальбу Маттерс расслышал свое имя. Отдаленный голос. Он провел рукой по лицу, стирая пот. Голос звучал у него в ушах, он не мог ошибиться. И он делался громче.

Голос… лейтенанта Фревена!

Маттерс огляделся вокруг и наконец увидел своего командира на высоте, на кормовой надстройке баржи. Он еще не спустился.

Фревен указал на Трентона, находившегося в укрытии, и жестом дал понять, что его надо схватить.

Маттерс перевел дыхание и качнул головой.

Затем он заглянул в узкую воронку, чтобы убедиться, что Трентон их увидел. Он следил за всем происходящим. Одним движением он выпрямился, огляделся вокруг, а потом стал наблюдать за Маттерсом и Фревеном, не скрывая своего неистового гнева. Он выскочил из своего укрытия и помчался по пляжу, изрешеченному пулями.

Фревен прыгнул на землю, перекатился несколько раз и укрылся за грудой металлических обломков, прислонившись спиной к куску обшивки баржи, вырванному из корпуса разорвавшейся миной. Он был всего в десяти метрах от своего сержанта.

Взрыв поднял столб воды, который обрушился на людей в виде дождя.

— Живым! — орал лейтенант.

— Что? — кричал Маттерс сорванным от волнения голосом.

— Взять его живым! — повторил Фревен.

— Но почему?

Фревен сморщился, раздосадованный тем, что никак не может объяснить свой приказ подчиненному.

Он повторил последний раз, и Маттерс четко услышал: «…схватить Трентона живым!» Лейтенант поменял свой план. Он что-то знал, о чем Маттерс не подозревал. Значит, на барже что-то произошло до того, как он бежал.

Маттерс прогнал эту мысль и сосредоточился на том, что надо делать. Он сам попал в ловушку.

И он должен схватить Квентина Трентона. Живым.

13

Залпы пушек «Чайки» ощущались как электрический ток, передающийся от стены к стене корпуса судна, прежде чем опуститься в глубины трюмов. Энн Доусон чувствовала вибрацию в каблуках, которая затем устремлялась по ногам вверх, заставляя топорщиться светлый пушок на ее руках. Они обстреливали берег уже несколько часов.

Помещение медсанчасти, где она пережидала обстрел вместе с несколькими медсестрами и тремя врачами, служило складом для перевязочного материала, медикаментов и хирургических инструментов, которые вскоре предстоит доставить на берег. Четверо солдат, лежащих в кроватях, смотрели в потолок. Двое из них ночью покалечились собственными штыками. У третьего началось кататоническое расстройство. Последний нализался так, что сделался тяжелобольным. Все четверо должны будут предстать перед военно-полевым судом. Все боялись смертного приговора. Однако по их глазам Энн догадывалась, что в этот момент они думают не о себе, а о своих товарищах. О тех, кто отважно, с бараньей покорностью, безумно и беззаботно оказались на этих пляжах, раскрытых, как книга Судьбы, где пули, выданные парками, должны были перебить нити их жизни.

Она разжала зубы, перестав стискивать челюсти, что помогало ей бороться с тревогой. Передал ли сержант ее сообщение лейтенанту? Удалось ли тому благополучно высадиться? Или его достала вражеская пуля? До нее не доходила никакая информация, медицинское подразделение получило приказ ждать, пока роты не окажутся на месте и не займут приготовленные для них базы. Это могло занять несколько часов, или, что гораздо хуже, их высадка могла быть отменена, если штурм не удастся. Тогда тысячи людей останутся в агонии на песке вместе с горсткой выживших медиков.

Ночью Энн не сомкнула глаз. Напряжение достигло такой степени, что было невозможно уснуть.

После полудня, перед самым отплытием, ей все-таки удалось переубедить ответственного за распределение медиков офицера и попасть на «Чайку». К счастью, все устроилось, как Энн хотела.

Морской переход проходил спокойно. Корабль мирно гудел, как перед бурей. Тревогу объявили ночью, но это оказалась ложная тревога. Энн так считала до того момента, как она рано утром нашла Фревена и его помощника. У них появился подозреваемый, Квентин Трентон, из третьего взвода роты Рейвен.

Перед самым огневым рассветом Энн узнала о Гевине Томерсе, солдате из роты Альто. Среди людей распространилась новость: поздно ночью он покончил с собой. Энн вспомнила о тревоге. Об отсутствии в каюте Фревена, об испуге Кевина Маттерса. Он продолжал действовать. Гевин Томерс не покончил собой. Он был убит.

Она обдумала все это за десять минут до того, как, схватив один вещмешок с перевязочным материалом, дозами морфия, сказала своему начальнику:

— Я хочу последний раз убедиться, что у медиков, которые должны высадиться вместе с войсками, достаточно медикаментов.

Не давая ему возможности протестовать, она хлопнула дверью и направилась в большую столовую, где помещался третий взвод роты Рейвен. Для начала сделала глубокий вздох, чтобы придать себе уверенности.

…Сотни людей покачивались в своих подвесных койках или тихо беседовали, сидя на поставленных в углу походных кроватях. В течение минуты после ее появления к женщине обратились взгляды всех мужчин. Многие засвистели, и два офицера прикрикнули на солдат, как на собак. Ропот понемногу стих. Энн искала в толпе тех, у кого на каске или на рукаве был красный крест. Касок еще никто не надел, но в углу она заметила две белые повязки с красным крестом. Приближаясь к медбратьям, она поздоровалась.

— Я хочу убедиться, что у вас есть все, что нужно. Компрессы, морфий, бинты?

Два медбрата дружно закивали.

— Есть все, кроме поцелуя на удачу, — проговорил старший.

— Я уверена, твой товарищ поцелует тебя, — парировала Энн, не смутившись. — Вы из какого взвода?

— Вы назначаете свидание?

— Если не успокоишься, напишу на тебя рапорт! — заявила она, смягчив свою угрозу очаровательной улыбкой.

— Второй и третий взводы, рота Альто.

— Спасибо, мужества вам, ребята.

Она отошла, игнорируя сальную шуточку медбрата, и заметила другого мужчину с повязкой. Энн его окликнула и указала на свой вещмешок:

— Нужен дополнительный материал?

— Всего полно, спасибо.

— О’кей, принято. Какой взвод?

— Третий.

— Из роты Рейвен?

Медбрат кивнул. Он был очень симпатичный, с зелеными пронзительными глазами.

Энн убедилась, что поблизости никого нет, и наклонилась к нему:

— Медики обеспокоены, как бы самоубийство Гевина Томерса не деморализовало солдат.

Медбрат сморщился.

— Нельзя сказать, что это их очень испугало. Создало, конечно, определенное напряжение. Но это вам надо пойти в роту Альто, он оттуда.

— Моя коллега попросила заняться этим взводом, — солгала она. — Вы знаете, отчего он умер?

— Немного.

— Как вы думаете, этого можно было ожидать?

— Такое никогда нельзя предвидеть, а еще меньше в нашем положении. Всем плохо, так ведь?

Энн почувствовала, что ее вопросы начинают его раздражать. Тогда она сменила тему:

— Вы знаете Квентина Трентона?

— Трентон? А, ну да, вон он…

Она схватила его за руку, чтобы медбрат не смог указать на Трентона.

— Хорошо, я… мы хотим убедиться, что с ним все в порядке, нам доложили, что он был очень беспокоен в последние дни.

— Вы хотите сказать, в последние минуты!

Энн наклонила голову, озадаченная совпадением.

— То есть?

— Весь последний час Трентон — это комок нервов, он всех нас посылает и сидит в своем уголке. Он и так-то не особенно общительный, а сейчас можно подумать, что он просто взорвется!

— Даже так?

— Примерно час назад он играл в карты с парнями, и ему передали клочок бумаги, он встал и убежал, никому ничего не сказав.

— Вы знаете, кто передал ему записку?

— Нет, я следил за игрой, ну, да, я видел, это был парень из другой роты.

— А долго Трентон играл в карты?

Медбрату это показалось забавным, и он усмехнулся:

— Всю ночь. Это не разрешено, был приказ всем отдыхать, но никто не мог сомкнуть глаз, и стали создаваться маленькие группы. А Трентон играл всю ночь.

— Вы в этом уверены? Он никуда не отходил?

Медбрат на мгновение задумался и уверенно сказал:

— Да, никуда не уходил, пока не прочел записку.

Следовательно, Квентин Трентон не мог быть убийцей Гевина Томерса. Энн охватило сомнение. А что, если она идет по ложному следу? А если Гевин Томерс действительно покончил жизнь самоубийством?

— В любом случае, — продолжала она, — вы хорошо его знаете? Я хочу сказать, вы рядом с ним уже несколько дней?

— Да, это так.

— Какой он, этот Трентон? Вспыльчивый, грубый или обычный?

— Ну да, нельзя сказать, что он мягкий! Он вспыльчивый, агрессивный, параноик, но никак не мягкий! Трентон — совершенно неуправляемый на базе, но когда надо — на войне он один стоит десятерых!

Личность, которая могла бы быть убийцей. Вспыльчивый человек, плохо управляющий своими эмоциями, который превращает свою необщительность в жестокость.

— В ночь перед нашим отплытием вы были вместе? Вы видели его?

На этот раз медбрат напрягся.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы?

— Врачей беспокоит состояние Трентона. Им не хочется, чтобы с ним что-то произошло во время штурма, вот что я имею в виду.

Медбрат поднял брови, покусывая губу.

— Именно по этому поводу?

— Только из предосторожности. Итак. Вы знаете, что он делал прошлой ночью? Он отсутствовал? Искал возможность побыть одному? Было ли что-то, что могло бы нас встревожить?

Медбрат озадаченно вздохнул:

— Нет, наоборот. Это… щекотливый вопрос. Обещайте, что все останется между нами.

Она кивком это подтвердила. Он наклонился к ней и прошептал:

— Наш дежурный офицер покрывает нас, когда мы уходим по увольнительной, чтобы мы могли продлить свободное время. Потому что… мы же собираемся на войну, ну, и надо немного расслабиться, что ли…

— Вы мне только что сказали, что Трентона вчера не было на базе.

— Он возвратился рано утром с тремя парнями из другого взвода, они были в городе. Вы же понимаете, в этом нет ничего страшного, это не дезертирство, все улаживается, ведь есть же увольнительная, но можно остаться на добрую часть ночи в городе вместо того, чтобы вернуться ровно в шестнадцать часов. Это же очень важно, перед тем как пойти в бой.

Значит, Трентон вообще не мог убить Росдейла. Фревен с помощником ошиблись, назначив его подозреваемым. Трентон невиновен. Этот невиновный — мрачный и раздражительный тип, способный на непредсказуемые поступки, если почувствует, что его преследуют. Она должна предупредить Фревена.

— И…

Энн не закончила фразу. Первые пушечные выстрелы прозвучали как сигнал, которого они все боялись. Все разговоры смолкли. С верхней палубы продолжал доноситься орудийный грохот. На этот раз ни у кого не осталось никаких сомнений.

Затем свистки офицеров объявили побудку, и люди бросились натягивать форму и экипироваться.

Медбрат наклонился к своей койке, в спешке собирая свои вещи. Энн обратилась к нему:

— Могу я попросить вас об одной услуге? Если вы встретите офицера из Военной полиции, повторите ему, пожалуйста, все, что вы мне только что рассказали. Скажите ему, что вас об этом попросила Энн Доусон. Я обещаю, что вам ничего не будет за это, наоборот, вы можете спасти много жизней. Я знаю, это звучит странно, но сделайте это.

Не глядя на нее, он ответил:

— Договорились, дамочка, но надо бы, чтобы вы сейчас ушли отсюда.

Энн не могла найти Фревена в наступившей суете. В течение десяти минут шестьсот человек собрались на палубе и в коридорах, готовые пересесть на транспортные суда, которые должны доставить их на берег.

Она добралась до своего помещения и получила взбучку от майора Каллона, командовавшего небольшим мобильным госпиталем. Энн невозмутимо положила в угол свой вещмешок.

— Аптечки первой помощи уже погружены, вас не стали ждать! — ругался он. — Что вы себе позволяете? Тем более в момент высадки! Еще раз повторится что-либо подобное, и вы отправитесь в дисциплинарное подразделение!

Энн опустила голову и села на свою кровать рядом с другими медсестрами. Майор продолжал ругаться, срываясь на оскорбления. Будучи педантом, он становился невменяемым, если что-то нарушало распорядок. Энн к этому привыкла. Она выросла с отцом, похожим на майора. Ей были знакомы и неожиданный гнев, и затрещины без всякой причины. Она знала: когда старший орет, не надо реагировать. Как-никак, восемнадцать лет подобной практики. Восемнадцать лет приступов ярости и пощечин. В один прекрасный день она заставила отца замолчать. Случай с майором — более затруднительный. Она решила поступить, как девчушка с веснушками, какой она когда-то была: ждать, пока закончится гроза. Она перекинула вперед свою длинную косу и стала теребить ее конец, пока он не стал похож на кукурузную метелку. Майор должен был бы успокоиться. Он устал и был в напряжении, как и все.

Но он не перестал. Он закричал еще громче и ожесточённее.

Первую минуту Энн не реагировала. А потом она совершила ошибку — подняла голову и увидела, как майор бросился к ней. Энн подумала, что он сейчас ударить ее. Детский рефлекс заставил ее отпрянуть и, втянув голову в плечи, закрыться руками. Майор сразу же остановился. Он осознал, что едва не произошло. Возник момент неуверенности, неловкости. Все опустили глаза в пол. Майор отошел, не извинившись, чтобы не потерять лицо.

Энн достала из кармана платок, чтобы вытереть непроизвольные слезы. Это были слезы, вызвавшие другие, ненавистные воспоминания, которые она не смогла подавить. Энн тихо плакала. У нее не было ожесточения на отца, только ненависть к самой себе, к своей слабости, из-за которой она так и не смогла закалиться за все эти годы. Она вытащила из кармана смятый листок бумаги, который был с ней с момента посадки на «Чайку». Ей не надо было перечитывать то, что там написано, каждая буква отпечаталась в ее голове, это были слова, которые светили ей, как фары, когда ночь становилась слишком темной.

«Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек — сам себе хозяин».

Прошло два часа. Все еще сидя на своей кровати и вздрагивая при каждом орудийном залпе, отдававшемся в корпусе судна, Энн обхватила ноги, прижав их к груди. Где лейтенант Фревен? Понял ли он, что преследует не того человека? Если Трентон почувствует, что его загоняют в угол, станет ли он таким же опасным, как и сам убийца? Война спасла его от тюрьмы, но только на время. А если он подумает, что опасность грозит с обеих сторон фронта, как он поведет себя в условиях войны? Как дикое животное, загнанное в угол? Трентон был именно таким.

А сейчас, размышляла Энн, убийца на свободе. Где-то на песчаном берегу. Может быть, он смотрит на все поиски ухмыляясь. Обдумывая дальнейшие свои поступки. И у него есть идеальная возможность избавиться от тех, кто ведет расследование этих преступлений…

Энн обхватила пальцами подбородок, и красными глазами смотрела в одну точку.

14

Все новые песчаные гейзеры каждую секунду поднимались фонтанчиками, пока пулеметы перепахивали пляж и уродовали тела. Адская радуга зажглась над пенным пляжем: все оттенки серого, хаки и отвратительного красного взмывали вверх при каждом взрыве.

Крэг Фревен пытался найти укрытие для своего крупного тела в углублении от взрыва. Он только что вырвал автомат из рук мертвого пехотинца и теперь рылся в его сумке в поисках полной обоймы. Ему удалось укрыться в воронке, в которой, скрючившись, прятался солдат. Фревен сразу узнал его: он был с ними на барже. Небольшого роста, щуплый, с круглым лицом и розовыми щеками, он подвинулся, освобождая Фревену место рядом с собой.

Совсем близко разорвался снаряд.

— Все в порядке, солдат? — спросил Фревен.

Хмуро глядя на повязку ВП, тот неуверенно кивнул. Фревен знал, что Военная полиция вызывает страх, во время боя солдаты ее боятся почти так же, как и врага, так как военные полицейские, оставаясь в укрытии, могли обвинить его, например, в бегстве с поля боя.

— Все могло бы быть получше, — произнес солдат тонким от страха голосом.

У него были большие голубые глаза и виднелись из-под каски рыжеватые брови. Фревен приподнялся и взглянул поверх низкой земляной насыпи. Он больше не видел Трентона, который должен был находиться где-то впереди, ближе к врагу. Надо было пробежать сотню метров перед высокой дюной, покрытой кустиками, на верху которой находился бункер с двумя пулеметными гнездами.

Засвистели пули, и он снова пригнул голову.

— Лейтенант Фревен, — представился он, наблюдая, как солдаты позади него рассеиваются на первых метрах пляжа.

— Рядовой Рисби, лейтенант.

Фревен протянул ему руку; он знал, что этот жест, неуместный в подобных обстоятельствах, мог ободрить человека, охваченного сомнением. Это было не бог весть что, но могло послужить доброму делу. Рисби пожал руку лейтенанта влажной ладонью.

— Мне нужна ваша помощь, Рисби. Я должен расспросить вас о Квентине Трентоне.

— Трен… Трентон? А… что он сделал?

— Не волнуйтесь, просто мне надо помочь подойти к нему.

Двое мужчин, находясь рядом, почти кричали из-за грохота стрельбы.

— Я не слишком хорошо знаю его. Трентон сам себе на уме.

На этот раз Фревен не стал внушать к себе доверие, его лицо приняло строгое выражение.

— Я вас не прошу, я вам приказываю. Вы сейчас выскочите и примете вправо, он должен быть где-то перед нами. Я буду прикрывать вас автоматным огнем, пока вы добежите до следующего укрытия.

Фревен заметил немного позади Маттерса, укрывшегося за двумя мертвыми телами. С ним рядом был медбрат Коллинс. Фревен помахал рукой, чтобы Маттерс увидел его, и дал ему понять, что требуется прикрытие огнем.

— Вы готовы? — спросил он после этого у Рисби, который ошарашенно смотрел на лейтенанта, желая сказать, что он не может, не готов сделать то, что от него требуют. — ДАВАЙТЕ!

Фревен выпрямился и принялся поливать очередью мешки с песком, уложенные на верху дюны. Оттуда регулярно велся обстрел пляжа. Из патронника его автомата стали вылетать гильзы, оружие дрожало в его руках, и, когда магазин опустел, он плашмя бросился на землю. Рисби устремился вперед и остановился в пяти метрах впереди. Фревен понял, что на него нельзя рассчитывать. Слишком молод, слишком напуган.

Фревен подал знак Маттерсу, но тот не ответил.

— Маттерс! — изо всех сил закричал лейтенант. — ПРИКРЫВАЙ ОГНЕМ!

Никакого ответа. Маттерс исчез.

Маттерс не прошел и десяти метров, как услышал за спиной свисток. Его окликнул медбрат, о чем говорили красные кресты на повязке на руке и на каске. Он вышел из-за баржи, откуда только что спустился. Маттерс нашел укрытие и ждал его. Медбрат, крупный брюнет с зелеными глазами, примерно тридцати лет, бросился на песок рядом с ним.

— Вы сержант Маттерс? — спросил он задыхаясь.

— Да.

— Меня послал ваш лейтенант. Я встретился с ним там, наверху, на корме нашей баржи. Я сообщил ему кое-что от некоей Энн Доусон. Он просил меня все повторить вам.

За одну минуту Маттерс узнал о последних сведениях, переданных медсестрой, и понял, почему его командир хотел захватить Трентона живым. Тот больше не был подозреваемым, а лишь потенциальным свидетелем. Но, судя по его поведению, он кого-то боялся, был настороже, кто-то ему угрожал. И этот кто-то мог быть убийцей. Они должны расспросить Трентона и узнать, кто заставил его так себя вести.

Маттерс увидел впереди лейтенанта, прислонившегося к куску металлической обшивки. Он бросился к нему, но тотчас же задрожала земля, и вокруг него взметнулось множество песчаных фонтанчиков. Он прыгнул, спрятавшись за попадавшие друг на друга тела, как за бруствер из плоти. Две пули с мягким звуком вонзились в живот мертвого солдата, в тридцати сантиметрах от головы Маттерса.

Медбрат прижался к нему. Маттерс отдышался и поискал глазами лейтенанта. Две группы солдат стреляли во все, что двигалось; чуть дальше, сгрудившись около толстого радиста, люди орали, чтобы их было слышно на расстоянии.

Внезапно лейтенант Фревен помахал рукой из воронки. Он жестом просил прикрыть его огнем. Маттерс показал, что у него есть только пистолет. Он осмотрелся вокруг в поисках оружия. Брошенное ружье лежало в метре от него. Недолго думая, Маттерс протянул руку, схватился за ремень и подтянул ружье к себе. Оно оказалось заряжено. В сумках у мертвых солдат, служивших ему защитой, он нашел пять полных магазинов. Он часто дышал, в ушах у него шумело. Но все происходящее не имело никакого смысла. Эта ярость, это желание разрушать, уничтожать другого только потому, что он носит форму другого цвета. Песчинки скрипели у него на зубах, вызывая озноб. Какая все это дикость…

Два мертвеца снова получили вражеские пули, отчетливо блеснула кость, и пуля срикошетила в каску.

Маттерс больше не мог переносить все это. Он находился здесь всего лишь несколько минут, но был уже на грани срыва. Он заметил, что лейтенант встал, оставив свое укрытие. Маттерс заплакал. Рядом с ним медбрат в полной растерянности осматривался, выбирая, куда бежать, оглядывая солдат на пляже: тех, кто уже не нуждались в его помощи, тех, кто могли без него обойтись, и тех, о ком он еще мог позаботиться.

Унтер-офицер вопил, прижимая руки к животу. Несмотря на все усилия, ему не удавалось удержать свои внутренности, которые выскальзывали из него наружу.

Другой человек выдернул чеку гранаты и изо всех сил бросил гранату в сторону пулеметного гнезда; одновременно неподалеку разорвался тяжелый снаряд, и воздух гильотинным ножом разрезали десятки осколков. Голова солдата откинулась назад, удерживаясь только на мышцах шеи. Он прошел метров пять нетвердой походкой, как обезглавленная курица, а затем кровь хлынула ему на плечи. Его лицо не выражало никакого страдания, только животный страх. И все. Пустой взгляд. А смерть отправилась дальше, взявшись уже за другого солдата, в десяти метрах от убитого.

Маттерс привык к виду крови, он уже бывал в переделках. Однако здесь что-то не заладилось. Он мог понять смертельное безумие сломленной души, жестокость мстительного эго, глубокую связь между жертвой и его убийцей. Но как тысячи людей могли преследовать и без тени злобы предавать мучениям себе подобных, даже не зная друг друга?!

Маттерс расслышал свое имя в какофонии стрельбы, криков и взрывов.

— МАТТЕРС! СТРЕЛЯЙТЕ, РАДИ БОГА! ПРИКРЫВАЙТЕ МЕНЯ! — кричал лейтенант Фревен.

Кевин Маттерс посмотрел на свое ружье, на пальцы, вымазанные кровью, и у него слезы потекли из глаз.

— МАТТЕРС!

Сержант стиснул зубы, на которых заскрипел песок. Его указательный палец медленно скользнул к спусковому крючку. Не в силах сглотнуть, Маттерс сплюнул. Он выплюнул то, что было во рту, в душе и в глубине его сознания. Потом встал на одно колено и увидел черный ствол станкового пулемета на самом верху дюны.

Первый выстрел, ствол ружья дернулся вверх. Он крепче сжал ружье, сильнее вдавив приклад в плечо, и снова выстрелил, не слишком стараясь целиться. Третий выстрел. Слезы слепили его, ему не удавалось четко увидеть цель. Четвертый выстрел. Краем глаза он увидел, как лейтенант Фревен открыто бежал по пляжу. Пятый выстрел. В ушах больше не шумело, в них жужжало, он терял слух. Маттерс вытер глаза и постарался совместить каску вражеского стрелка с линией прицела. Это было трудно. Казалось, что все вокруг дрожит. Он увидел, как дуло тяжелого пулемета поворачивается в его сторону.

Маттерс вздохнул и задержал дыхание.

Из ствола вражеского орудия вылетело пламя за полсекунды до того, как Маттерс различил звук.

Сержант еще раз нажал на спусковой крючок.

Он увидел, как черная каска откинулась назад, но и в него самого попала пуля. Удар свалил его на землю. Жжение от пробившего его тело металла достигло мозга Маттерса.

Он прищурил глаза. Пулеметная очередь задела его.

Тепло волной разлилось в его правом плече.

Его сердце выталкивало из тела кровь, которая образовывала пурпурную лужицу на влажном песке.

Фревен бежал зигзагами между кучами сухих водорослей, осколками снарядов, грудами тел и их разорванными частями. Он бежал, прижимая к себе автомат, его каска плотно сидела на голове, дыхание прерывалось от стресса. Перед ним, как дымовой занавес, поднимался песок, в него целились.

Еще пять метров.

Пуля прошла между его ног, в нескольких сантиметрах от колена.

Поначалу, удивленные этой вспышкой безумия, солдаты третьего взвода ничего не могли понять. Потом они нацелили свои ружья, прижав щеки к прикладам, и открыли огонь, желая защитить этого неразумного человека. А все потому, что на нем была униформа такого же цвета, как и у них.

Фревен мчался.

Еще немного.

Он не видел Трентона среди солдат.

Еще немного, несколько метров.

Он должен лечь, немедленно.

А вон и Трентон, он укрылся в широкой яме. Фревен свернул в его сторону. Трентон видел, как приближается лейтенант. Он посмотрел на него ненавидящим взглядом, но с места не сдвинулся. Он находился на передовой и знал: еще десять шагов — и верная смерть. Фревен, почти добежав до него, широко открывая рот, громко закричал:

— Не двигайтесь! Я должен сказать…

Огромный спрут вырвался из песка под Трентоном так внезапно, что ослепил Фревена своими чернилами. Горящий дым. И в ту же секунду страшный удар отбросил лейтенанта, превращая его дыхание в рычание, в глухой хрип.

Через мгновение Фревен лежал спиной на земле, оглохший, покрытый песком и зловещими клочьями. Трентона разорвало на части, и все, что он знал, исчезло вместе с ним.

15

Энн считала, что времени присущи оттенки запахов. Когда тянется, и ты теряешь терпение, оно пахнет лимоном и горчицей. В моменты возбуждения приобретает пряный запах, в присутствии приятного человека время отдает сахаром, а когда рядом несимпатичный человек, постепенно появляется кислый запах. При встрече с женщинами время пахнет или цветами, или плесенью. А сейчас, когда минуты тянулись бесконечно, она, вдыхая, ощущала горькую пленку на нёбе. Невежество, скука, боязливость безвременно отдавали горечью.

В разгар утра майор Каллон приказал своим подчиненным сидеть и никуда не выходить, а сам ушел узнать, что им предстоит. Через пять минут после его ухода Энн встала.

— Не начинай! — предостерегающе сказала Кларисса, посмотрев на нее из-под черных густых бровей. — Я тебя знаю и знаю, что ты не усидишь на месте, но, если ты выйдешь, Каллон тебе такое устроит… Ты же видишь, ты у него на прицеле!

Энн посмотрела на нее внимательно и неохотно согласилась. Может быть, именно побои тирана-отца сделали ее такой решительной? Энн знала, что в это мгновение у нее зрела мысль, которую она должна будет реализовать. Невзирая на Каллона. Она открыла дверь.

— Не делай этого! — предупредил ее молодой врач, с которым она иногда беседовала. — Это плохо кончится.

Подмигнув ему, она сказала:

— Скажите Каллону, что в машинном отделении кто-то обжегся и пострадавшему потребовалась медицинская помощь.

Захлопнув дверь, Энн оказалась в пустынном проходе. Она легко нашла дорогу к кубрику третьего взвода, он располагался неподалеку. Большое помещение оказалось пустым. Ничего, кроме подвесных коек и сложенных одна на другую походных кроватей со смятыми простынями. Она прошлась среди белья и разорванных газет и нашла место медбрата, который знал Квентина Трентона. Она вспомнила, как тот стал поднимать руку, глядя налево, чтобы указать на Трентона, а она его остановила. Энн повернулась и пошла в этом направлении. Койку у стены, кажется, окружали около десятка других кроватей, но это все же лучше, чем ничего.

Идея Энн была очень простой: чем больше она об этом думала, тем сильнее уверялась, что тот, кто написал записку Трентону, и есть убийца. Почему так внезапно изменилось поведение Трентона после того, как он прочитал эту записку? Потому, что обвинили его. На него пало подозрение в убийстве Гевина Томерса. А настоящий убийца, если он тоже из третьего взвода, хорошо знал Трентона. Убийца знал, что может превратить его в скороварку, готовую взорваться. Достаточно было увеличить давление. Убийце с его паранойей Трентон был удобен. Так или иначе, ему стало известно, что Трентон стал подозреваемым, и, зная его характер, он решил превратить его в затравленного, а значит, опасного зверя. Чтобы заставить его сомневаться. А кто другой смог бы заставить Трентона так бояться? Кто смог бы воспользоваться его агрессивностью и даже жестокостью?.. Только настоящий убийца. Кто-то весьма наблюдательный и внимательный узнал, что распространяется слух о самоубийстве Гевина Томерса.

Тот, кто знал, что подозревается Трентон!

Кто об этом знал? Маттерс. Именно его она видела и передала ему информацию. Конечно, Фревен. Кто же еще? Она должна спросить у Фревена. Она уверена, лейтенант ВП не стал бы распространяться о фамилии главного подозреваемого. Скорее всего, оплошность допустил Маттерс. Он уже один раз опростоволосился, это очевидно. Он терялся в ее присутствии. Знал ли он что-нибудь о ней? Может быть, навел справки? Нет, не может быть… Энн судорожно сглотнула.

Человек, написавший записку Трентону, — настоящий убийца. И она очень надеялась найти этот обрывок бумаги. Что Трентон с ним мог сделать? Взял записку с собой? Маловероятно. По опыту она знала, что у солдат, идущих в бой, карманы набиты боеприпасами, что они предпочитают не брать с собой ничего лишнего. Он выбросил записку? Но куда? Энн огляделась по сторонам в поисках урны или мусорной корзины. Ничего.

На рамах кровати были налеплены комочки жевательной резинки. Передача нервного напряжения от разума к челюстям, а затем к жевательной резинке освобождает и готовит к состоянию дзен. Энн обожала создавать маленькие фантазийные теории наподобие этой. Сосредоточение.

Она упала на кровать с голым матрасом, которая под ней заскрипела. Прелестно… Она рассматривала задачу со всех сторон. Куда Трентон мог бросить записку? Он провел целую ночь за игрой в карты. Это произошло в самом конце его долгого бодрствования, он был нервный, уставший…

Энн вскочила.

Туалеты! Он играл, не отлучаясь, всю ночь. Но утром у него наверняка было желание помочиться… Если ее теория верна, что следует делать? Исследовать писсуары, надеясь обнаружить смятый клочок бумаги со стертыми чернилами? Никаких шансов. Тогда, может быть… Крутой поворот. Кровати. Они служили продолжением личной территории каждого солдата в последнюю ночь перед сражением. А также их кладовкой и свалкой! — мысленно воскликнула она, глядя на приклеенные комочки жвачки.

Энн подняла матрасы, встряхнула простыни… Ничего. Лишь колода карт, забытая на одеяле. Ее мысль вовсе не была идиотской, просто Энн не могла ее проверить. Она теряла время. Она была недовольна тем, что, оказавшись в месте расположения солдат, не смогла этим воспользоваться. А что, если они оставили на судне свои личные вещи…

Большим и указательным пальцами Энн машинально потерла воротник своей блузы… Их вещи… Люди пошли в бой в боевой экипировке, а оставшиеся вещи сложили в металлические ящики. Эти ящики они заберут, когда будет разбит долговременный лагерь. Энн прошла в глубину кубрика, который заканчивался переходным отсеком. Два перехода привели ее в тупик; она развернулась и дошла до угловой лестницы. Там притаился какой-то матрос, наклонившись так, как будто он прислушивался к ее шагам. Как только ее увидел, он удивленно выпрямился и занес ногу над ступенькой, намереваясь подняться по лестнице, но вдруг передумал. На секунду Энн подумала, что он шпионит за ней. Но быстро отогнала эту мысль, сообразив, что ни у кого нет причин следить за медработницей. Матрос наблюдал, сделав строгое лицо, как будто ему не хотелось встречаться с ней. Энн поздоровалась с ним, ее медицинская форма позволяла ей перемещаться по кораблю намного свободнее, чем солдатам, но не гарантировала ей вежливое обращение.

— Я ищу трюм, где сложены вещи солдат, отправившихся на фронт, — сказала она, не растерявшись.

— Они, должно быть, со снаряжением для высадки, двумя уровнями ниже, но вы туда не попадете, там закрыто, — сухо сказал он.

— У вас есть ключ?

Он повернулся к ней лицом, желая рассмотреть эту прелестную молодую женщину.

— Да, есть, но я не имею права дать его вам.

Матрос спустился вниз на одну ступеньку, чтобы быть с Энн на одном уровне, и внезапно изменил манеру поведения: на его губах появилась поддразнивающая улыбка. Энн не смутилась, напротив, ведь она к подобному давно привыкла.

— У меня приказ пойти и взять лекарство для одного солдата. Это очень срочно.

Матрос явно удивился:

— Это странно, так как…

Прикинувшись очень взволнованной, Энн прервала его:

— Если я сейчас же не возьму лекарство, мой майор устроит мне взбучку, это очень срочно, пожалуйста, помогите мне.

— Хорошо, не надо подробностей, и не расстраивайтесь так. Я вам сейчас открою. Вы, по крайней мере, знаете, что вам надо найти?

— Да, — солгала она, когда матрос уже начал спускаться впереди нее.

Энн удивилась, что, спускаясь в глубины «Чайки», они не встретили ни одного члена команды, и сказала об этом своему провожатому.

— Была объявлена тревога, — объяснил он, — и хождение ограничено.

— А вы?

Он повернул голову и, не замедляя шага, посмотрел на нее лукавым взглядом:

— А я занимаюсь прелестными взволнованными медсестрами.

Энн подняла брови: ей попался судовой донжуан. Но она не могла жаловаться, по крайней мере, он провожал ее туда, куда ей было необходимо попасть.

Чем ниже они спускались по лестнице и шли по переходам, тем глуше становилась канонада, и теперь она напоминала отдаленный рокот грозы.

Они подошли к двери с висячим замком. Матрос перебрал ключи на связке и, найдя нужный, открыл замок и отворил дверь, а затем повернул выключатель.

— Быстро делайте свое дело, я вас подожду. Я не нужен вам?

Она одарила его обворожительным взглядом и чуть было не рассмеялась. Она улыбнулась еще раз, чтобы не обидеть его, и прошла вперед.

Трюм показался ей огромным, его потолок оказался выше, чем в других помещениях судна. Защищенные решетками лампочки зажигались последовательно. На полках, за сетками и веревочными перегородками, стояли деревянные ящики с табличками, на которых значилось название роты и описание содержимого.

— Личные вещи находятся дальше! — крикнул моряк. — Кажется, направо. В зеленых железных ящиках.

Энн прошла дальше и увидела девять стеллажей, уставленные зелеными ящиками с фамилиями и регистрационными номерами солдат, написанными желтой краской. Теперь матрос ее не видел. Таблички уточняли роту и взвод. Внезапно Энн остановилась: «Рота Рейв. Взв. № 3».

Она прошла под веревкой и скользнула между прямоугольными стеллажами, поднимавшимися на три метра в высоту. Ящики удерживали ремни, закрепленные в полу. Фамилии перемежались рядами цифр. Энн пошла медленнее. Осматривая ящики в поисках фамилии Трентон. Она увидела ее на самом верху. Черт побери…

Еще хуже было то, что на ящике Трентона висел замок, как и на большинстве других. Она на секунду зажмурилась.

Это скверно. Сама она не смогла бы открыть замок, но ни в коем случае не хотела просить помощи у матроса.

Тяжелый корпус «Чайки» скрипел, таблички покачивались. Энн отошла назад, желая убедиться, прочно ли закреплены ящики, опасаясь, что закончит свое расследование под градом из железных коробок. Она повернула в узкий проход и вернулась в центральный проход, откуда был виден выход. Если бы возникли сложности, матрос бы ее предупредил.

— Что это за шум? — спросила она.

Но перед входом никого не было. Она немного постояла молча. Энн была уверена: если бы ей удалось сделать то, что она хотела, это была бы удача. Он наверняка пошел выкурить сигарету, ожидая тебя, воспользуйся этим!

Она вернулась обратно к стеллажу с вещами третьего взвода. Если бы найти лестницу, какой-нибудь гвоздодер или, по крайней мере, рычаг, ей удалось бы открыть ящик. И тем не менее…

Она стала искать способ достать ящик Трентона, но ее не покидала тревога.

Убийца два раза совершил на корабле злодеяние. Лейтенант Фревен сделал вывод, что это солдат из третьего взвода. А если он ошибся? Если это член экипажа? Убийца может быть где-то там, в металлических переходах, а я играю роль жены Синей Бороды…

Сейчас было не время размышлять об этом. Фревен был прав, вне всякого сомнения. И в этот самый момент она увидела, что на ее юбке на уровне бедра появилось красное пятно. Она приподняла ткань, чтобы его рассмотреть. Пятно походило на кровь. Энн пощупала ткань и убедилась, что пятно влажное. Она сразу же осмотрела свои руки и предплечья в поисках пореза. Ничего не нашла. Это не ее кровь. Она застыла на месте. Потом осторожно повернулась, и ее сердце забилось так, что она ощутила колющую боль.

Угол ящика на верхней полке блестел, отлакированный темной жидкостью. Энн присмотрелась. Это была кровь.

Откуда она?

Энн обнаружила кровь и на боку ящика. На нем было написано желтой краской: «Кол Харрисон». Почему на твоем ящике кровь, Кол Харрисон? К счастью, на ящике не было замка. Энн попыталась влезть на полку, используя натянутый ремень. Когда ей это почти удалось, она соскользнула вниз.

«Чайка» снова заскрежетала, заскрипела, издав протяжный и зловещий жалобный стон. Пушки замолчали. Так что же там теперь происходит! Через минуту атака возобновилась с новой силой, и Энн снова попыталась добраться до ящика Харрисона. Ей удалось удержать равновесие на высоте. Она ухватила крышку, и ей удалось открыть ее.

Смятая одежда, книжка и порнографический журнал. В голубую рубашку с воротником, измазанным кровью, завернут какой-то массивный предмет. Энн отбросила край ткани. Появилась какая-то шерсть. Нет, немного вьющиеся волосы.

Ухо, а потом весь профиль головы. Человеческой.

Энн подавила крик, закрыв рот ладонью. Она отстранилась и чуть не потеряла равновесие, замахала рукой и все-таки ухватилась за ящик Харрисона.

Она только что нашла то, чего недоставало телу Фергюса Росдейла. Она была уверена в этом. Кровь запачкала футболку и свернутые спортивные брюки Харрисона. Полуоткрытые веки. Росдейл смотрел в никуда сухими глазницами. Его приоткрытые губы обнажали блестящие зубы. Кожа была необычно бледной, ведь голова была полностью обескровлена.

Энн понадобилось время, чтобы прийти в себя, и она стала размышлять, что ей теперь делать. У нее не было никакой причины находиться здесь, никто бы ее не поддержал. Солдат спрятал человеческую голову в ящике, где хранил собственные вещи, а она должна найти лучшее средство воспользоваться этим. Бить тревогу — не очень хорошая идея.

Фревен. Он знал бы, что делать и как поступить с этой жуткой находкой. Значит, она должна ждать. Ничего не говорить. С риском увидеть, как ящик уносят на берег? Энн кусала губы. Что она должна делать?

Ждать Фревена. Это и есть лучшее решение.

Она закрыла ящик и, прежде чем спуститься, проверила, не сдвинула ли его. Она вспотела, у нее на юбке пятно, матрос, наверное, отнесется к ней с подозрением.

Вероятно, я все перерыла, чтобы найти лекарство…

Но ведь у нее ничего нет. Если матрос захочет увидеть, что она уносит, она не сможет ему ничего показать. Энн ощупала глубокие карманы своей блузы. Нашлась упаковка аспирина, с которой она сорвала этикетку. Это уже что-то.

Энн вышла в центральный проход и остановилась, увидев, что дверь трюма закрыта.

Что случилось с матросом, который ее сопровождал?

Энн вспомнила огромный висячий замок, на который закрывалась эта дверь. А что, если дверь снова заперта на этот замок?

В углах стало темно, потом свет стал постепенно гаснуть.

Только что… выключили… свет, — мысленно произнесла Энн, чтобы убедиться, что это действительно так. Она больше ничего не видела.

Потом ее охватил страх, когда она увидела руку матроса, тянущуюся к выключателю.

Он был здесь, внутри помещения, рядом с ней.

Значит, она не одна. А потом Энн услышала скрип подошв, которые медленно приближались к ней.

Сзади.

16

Когда вокруг Фревена начали взлетать комья песка, ему не оставалось ничего другого, кроме как скатиться в воронку, где только что погиб Трентон. Лейтенант ощущал кровь солдата на языке, не переставая отплевываться, но ему казалось, что частичка плоти Трентона все еще оставалась в глубине его горла, попав туда при вдохе. Фревена скрутил жестокий приступ тошноты, заставив его сложиться пополам. Он отбросил оружие и стал ощупывать себя в поисках фляги; найдя, он ее отцепил от пояса и влил себе в рот воду, желая поскорее избавиться от отвратительного привкуса.

Фревен наконец осознал, что происходит вокруг. Он лежал на останках Трентона, поверх его внутренностей, смешанных с песком, в окружении кусков плоти, среди которых он различил полураскрытую кисть. Он бросил флягу и торопливо выбрался из ямы, забыв свой автомат, под вражеские пули. Они преобразили весь пейзаж. Снаряды падали беспрерывно. Но Фревен ничего не слышал, ему заложило уши, и он полз вслепую, чтобы оказаться как можно дальше от кровавой могилы. Чья-то рука схватила его и подтянула за одно из немногочисленных естественных укрытий в виде скального выступа.

— Ты чокнутый, что ли? — сказали ему.

Фревен, который ничего не слышал, прислонился спиной к камню, чтобы перевести дыхание. Он видел, как поднимается солдат, чтобы выстрелить и снова спрятаться за укрытием. Другой солдат бросил ружье, чтобы зажать открытую рану на ноге сослуживца, уцепившегося за его куртку перед тем, как потерять сознание.

— Капрал Режи, — назвался стрелок, перезаряжая автомат.

Фревен прочитал это по его губам.

— Лейтенант Фревен.

— Дерьмовые дела, лейтенант, мы не удержим эту позицию, так как…

Фревен прервал его, указав на свою повязку Военной полиции:

— Я не твой командир, и я не должен разбираться, что делать.

— У нас нет больше командира, в этом бардаке больше никого не найдешь! — воскликнул капрал, стараясь перекричать взрыв гранаты. — Вы лейтенант, а для меня все равно! А что мне делать с моими людьми? Мудро ждать, когда это все кончится?

Прибежал и рухнул плашмя на песок у их ног еще один солдат. Потом тоже прислонился к скале. Его лицо было знакомо Фревену. Светлые кудри, голубые глаза, немного скошенный подбородок и выдающиеся скулы.

— Харрисон, — заорал капрал, — какого черта ты приперся сюда? Здесь и так полно народу!

— Вы видели, что случилось с Трентоном? Вы видели?

— Этот болван сделал глупость, он ушел вперед самостоятельно!

— Это он виноват! — крикнул Харрисон, указывая на Фревена. — На него ВП оказывала давление!

— Не трепись, сейчас не время! — отрезал капрал Режи, желая закрыть тему.

Фревен наклонился к Харрисону. Он вспомнил, где уже видел его: прошедшей ночью, в коридорах «Чайки», именно он пришел посмотреть, что произошло. Он был одним из тех людей, которые слышали его беседу с Маттерсом. Фревен упрекнул себя, что не соблюдал осторожность.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он очень громко, поскольку ему еще казалось, что его уши заткнуты ватой.

— Трентон помчался вперед потому, что вы его преследовали, вот что! Вы уже достаточно сделали! Хотите еще что-то добавить?

— Трентон знал, что мы его подозреваем, а вас я видел этой ночью, вы все слышали, и это вы его предупредили, не так ли? Это вы написали записку!

Харрисон застыл, удивленный, что полицейские знают о записке. Потом он вытянулся и проговорил в ухо лейтенанту:

— Я сказал ему, чтобы он поберег свою задницу. Что он в опасности. Точка. Это называется солидарность, мы поддерживаем друг друга, мы не такие, как подонки из Военной полиции, которые только и хотят всех обмазать дерьмом…

Харрисон не успел закончить фразу, когда Фревен схватил его железной рукой за шиворот.

— Посмотри хорошенько на меня! — приказал он. — Хорошо посмотри, потому что если я обнаружу, что ты в чем-то виноват, то ты навсегда перестанешь так похабно ухмыляться.

Фревен почувствовал, как что-то твердое уперлось ему в бок. Это оказалось дуло ружья Харрисона.

— Пошел ты, — ухмыльнулся он, — мне доставит большое удовольствие продырявить вас, лейтенант, шальная пуля, это часто бывает на войне…

Фревен хотел отскочить, но тут появился медбрат Коллинс, подтаскивая солдата, раненного в ногу.

— Вас здесь слишком много! — закричал он. — Если вас заметят, это место накроют миной. Валите отсюда!

— Он прав! Харрисон и Тродел, со мной, уходим! — вскричал Режи, бросив недовольный взгляд на лейтенанта, который препятствовал Харрисону выполнить приказ.

Снова обретя спокойствие, Фревен грубо оттолкнул Харрисона, не сводя с него глаз. В этот момент медбрат сказал:

— Ваш сержант вне игры, в него попала пуля.

— Кто? Маттерс?

Харрисон уползал во всю прыть вместе с двумя другими солдатами. Коллинс зубами разорвал обертку упаковки с бинтом и ватой и принялся накладывать повязку на ногу солдата.

— Не очень серьезно, но он не совсем в себе. Я его оставил сзади, недалеко от баржи. Он быстро поправится, по крайней мере физически.

Фревен оглядел пляж, но увидел только дым, взрывы и пригибающиеся фигуры людей.

— Док, — сказал он, — вы знаете Харрисона?

— Кол Харрисон? Из третьего взвода? Ну, да. Это же кореш Трентона! Такой же мрачный тип.

Фревену никак не удавалось привести в порядок свои мысли. Однако он чувствовал, что Кол Харрисон тоже замешан в эту историю. Тот слышал в коридоре слова Маттерса о подозрении в отношении Трентона, он и Трентон приятельствовали, и Харрисон тоже имел склонность к агрессии. А может быть, он и есть убийца, и он пришел в коридор, желая увидеть, что происходит, а когда понял, что полицейские идут по ложному следу, решил предупредить своего товарища, что того подозревают.

Фревен наклонился, ища глазами Харрисона. Тот полз вместе с капралом и другим солдатом к проволочному заграждению, чтобы, видимо, перерезать колючую проволоку.

Вражеские пулеметы начали обстреливать новую группу высадившихся на берег солдат. Пули вылетали из дымящихся стволов раскаленными, прочерчивая в воздухе светящиеся тонкие линии. Воспользовавшись тем, что огонь пулеметов переместился, двигаясь от укрытия к укрытию, к Фревену подполз радист.

— Лейтенант Фревен, так? — спросил он.

Фревен кивнул.

— Второй взвод только что захватил левое пулеметное гнездо, теперь они намереваются пробраться внутрь бункера и обезвредить второе гнездо с огнеметом. После этого там, наверху, могут появиться пленные. Так что нужны люди из ВП.

— Во втором взводе есть двое наших.

Радист поджал губы. Потом сказал:

— Больше нет, лейтенант. Они убиты.

— Как? — Фревен побагровел. — Они должны были идти сзади! Как это произошло?

— Это… когда прибыл третий взвод. Я думаю… я думаю даже, что это сделали свои.

— Свои… — недоверчиво повторил Фревен.

Промах. В боях такого масштаба один процент потерь приходится на случайные выстрелы своих же солдат.

— Я думаю… что это тот самый случай.

— Свидетели есть?

Совсем рядом с ними разорвался снаряд. Они вжались в камень укрытия.

— Надо освободить ему место! — заорал медбрат, все еще держа раненого на плече.

Фревен пристально посмотрел на радиста.

— Свидетели есть? — повторил он.

Его мощная фигура и сверкающие от гнева зрачки остановили радиста, который хотел последовать за оставившим раненого солдата и убежавшим медбратом.

— Я не знаю этого. Но им стреляли в спину.

Второй взрыв швырнул в них длинную струю песка.

Теперь сомнений не было. Убийца находится в третьем взводе. И он настроен враждебно по отношению к людям из Военной полиции. Фревен уже не верил в случайную пулю. Не в этом взводе и не с людьми, находящимися под подозрением. Это было сделано преднамеренно, и цели были выбраны точно. Убийца хотел показать, что он все знает. И что он не смирится.

Разорвался третий снаряд; в этот раз осколок ударил в скалу, и Фревена и радиста обдало тысячами мелких обломков.

17

Люди принесли на Землю ад. Эхо канонады все еще напоминало отдаленный рокот грозы. Шесть часов варварства превратили пляж в картину Дантова ада с преобладанием алого цвета смерти. Тысячи воронок от снарядов сделали пляж похожим на лунный пейзаж. Разбитые корабли лежали на боку, наполовину затопленные в начинающемся приливе. Как единственные выжившие растения, щетинились противотанковые ежи, металлические балки которых вырезали в небе цветы смерти. И трупы повсюду. Кровь ручейками стекала в море, образуя длинную полосу, окрашивающую первые метры прибрежной воды, которую волны беспрестанно отталкивали, как будто само море отказывалось принять груз этой ненависти.

Две сотни санитаров ходили по усеянному оторванными руками и ногами вспаханному песку, укладывая на носилки тела и загружая в мешки крупные человеческие останки для дальнейшей транспортировки. Требовалось освободить территорию для тяжелой техники, которая ожидала выгрузки.

Помимо блуждающих кающихся грешников на пляже находился один офицер с недавно наложенным швом на опухшей щеке и несколькими мелкими ранами на лице и шее. Он сидел на краю ямы глубиной полтора метра, в которой лежали два солдата с повязками ВП на руках.

Крэг Фревен, рассматривая положение тел, ни секунды не сомневался, что смерть настигла их сзади, со стороны своих. В их спины было выпущено пять пуль. Крэг огляделся вокруг. Разбитая баржа, доставившая его сюда, находилась совсем рядом. Они прибыли на ней, он и третий взвод. Он и убийца. Было видно, как в противоположной стороне из бункера поднимался густой черный дым, от которого шел запах бензина и горелой человеческой плоти.

— Можно их унести? — спросил медбрат, который стоял в ожидании рядом с Фревеном.

Лейтенанту удалось сдержать боль. Клаувиц и Форрел, те, кого называли близнецами, настолько они походили друг на друга. Голова первого уткнулась в песок, пальцы были судорожно сжаты; второй лежал с закрытыми глазами и открытым ртом, казалось, что он спит. И только лодыжка, вывернутая под весом тела, свидетельствовала, что он не мог быть спящим.

Фревен медленно качал головой.

— Уносите, — прошептал он, вставая.

К берегу приближались военные суда. Началась разгрузка тягачей, затем выгрузились джипы и грузовики. Десятки маленьких дирижаблей плавали в небе на высоте тридцати метров, удерживаемые на месте закрепленными на земле тросами. Они должны были препятствовать атакам вражеской авиации.

Фревен поднялся на вершину дюны и увидел суетящийся огромный лагерь, в котором уже ставили сотни палаток и под натянутыми маскировочными сетками сгружали деревянные ящики, канистры с бензином и боеприпасы. Скоро должна прийти бронированная техника и стать стальной стеной на южном фланге.

Фревен пытался восстановить силы среди мужчин. Некоторые из них радовались победе и тому, что остались живы, другие — и таких было большинство — молча несли на себе печать ужаса. Он встретил группу военных полицейских, сопровождающую примерно сорок пленников, которые направлялись, держа руки на затылке, к блиндажу, который должен был служить временной тюрьмой. Победители обгоняли их, чтобы плюнуть им в лицо со смехом, который должен был скрыть страх после двух военных операций.

Чуть в стороне от общей суматохи, под камуфляжной сеткой, в окружении ящиков с продовольствием, Фревен отыскал место, где возводили Улей несколько его людей: Ангус Донован с его греческим профилем и прямоугольными очками, Элиот Монро, сорвиголова Военной полиции, Фил Конрад, Джон Ларссон и Адам Бейкер, два здоровяка — и за всеми ними внимательно наблюдал сержант Маттерс, у которого была рука на перевязи. Фревен подошел к нему.

— Как вы? — спросил он.

Посмотрев на свою руку, Маттерс ответил:

— Все пройдет. Врач сказал, что я смогу снять шину на следующей неделе, а пока движения не должны мешать заживлению.

Они неуверенно посмотрели друг на друга.

— Клаувиц и Форрел убиты, — проговорил лейтенант.

— Я знаю. Мы знаем. В нашем подразделении вы, я и Ларссон — ранены. Ларссон получил осколок шрапнели в живот, но, кажется, обошлось, осколок попал в жировую прослойку. — Он указал на солдата, натягивающего угол палатки и закрепляющего растяжку с помощью колышка. — Он жив и здоров.

— Присматривайте за ним. Никогда не знаешь… Самое главное — соорудить Улей, затем мы подведем итоги всему, что имеем. Надо тщательно проанализировать две последние смерти, обстоятельства, особенности и все, что еще не сделано. Есть один тип, за которым я хочу наблюдать, некий Кол Харрисон.

Через четверть часа мужчины оставили колышки, брезент и веревки, чтобы позавтракать сухим пайком, — на приготовление горячей пищи времени не было. Фревен ел вместе со своими людьми. Джон Ларссон прочитал молитву, желая помянуть двух погибших товарищей. Ларссон и Бейкер перекрестились, их примеру последовал и Маттерс, хотя и с опозданием. Потом все вернулись к своим делам.

Фревен отошел по малой нужде в высокую траву. Он подумал о Патти, надеясь, что найдет время написать ей письмо сегодня вечером, рассказать все, что он прочувствовал, конечно, как всегда, опуская, жестокие подробности. Новое письмо. Которое ляжет в ящик ко всем предыдущим посланиям Патти.

Фревен вернулся в лагерь через пять минут и отправился в главный штаб операции. Начальник штаба Тоддворс еще не высадился, а Фревену было необходимо получить то, что ему срочно требовалось, а именно полный список личного состава третьего взвода.

Часом позже офицер протянул ему список, уточнив при этом:

— Это последнее обновление.

— То есть?

— Ну, в этом списке только дееспособные люди. Здесь нет убитых и раненых. Двадцать две фамилии из тридцати штатных. Сейчас у меня нет времени искать фамилии всех остальных, кто входил в первоначальный состав взвода.

— Все отлично, спасибо.

Крэг Фревен просмотрел подряд все фамилии:

— капитан Ллойд Моррис

— лейтенант Эшли Даррингтон

— лейтенант Филипп Пайпер

— унтер-офицер Клайв Бредли-Доддерс

— унтер-офицер Генри Кларк

— сержант Петр Кижлар

— сержант Габриэль Робин

— сержант (медбрат) Паркер Коллинс

— капрал Дуглас Режи

— капрал Адам Хоуден

— рядовой Фрэнк Джазинни

— рядовой Владимир Хришек

— рядовой Мартин Клампс

— рядовой Джереми Бродус

— рядовой Кол Харрисон

— рядовой Питер Бролин

— рядовой Джеймс Костелло

— рядовой Фелипе Гонзалес

— рядовой Джон Тродел

— рядовой Родни Барроу

— рядовой Стив Рисби

— рядовой Джон Уилкер

Этот список станет отправной точкой их расследования. Напротив каждой фамилии он напишет то, что ВП узнает об этом человеке, и сделает вывод. Он сделает из этого списка путеводитель, постепенно сужая число подозреваемых. Пока не останется только убийца.

Фревен вернулся в Улей, где заканчивалась сборка дополнительных помещений, и перенес личные вещи в свою палатку. Он раскладывал походную кровать, когда услышал свое имя. Кто-то спрашивал о нем у его команды. Выйдя, он увидел медсестру, маленького роста плотненькую девушку с густыми бровями и длинными жесткими волосами, которая нервно ломала пальцы.

— Вы… Вы лейтенант Фревен из Военной полиции? — пробормотала она.

Фревен чувствовал: что-то произошло. Он кивнул.

— Меня зовут Кларисса, я подруга Энн Доусон.

Она убедилась, что за ними не следят, и приблизилась к лейтенанту.

— Я должна поговорить о ней… Сейчас же, — добавила Кларисса с неожиданной твердостью.

Ощутив тревогу, Фревен приподнял полог, служивший дверью, и пригласил ее войти.

18

Энн Доусон уже представила, как с ней расправятся.

Никаких сомнений, когда майор Каллон увидит ее после нескольких часов отсутствия, он выпустит из нее кишки. И ей не помогут никакие объяснения, которые она придумает. Он обвинит ее в пренебрежении служебными обязанностям и долгом медсестры по отношению к постоянно прибывающим раненым. Каллон может потребовать ее увольнения из армии.

Невозможно. Только не сейчас, им очень нужны медики…

Разумеется, в ее личном деле запишут: несоблюдение субординации, бурный темперамент, небрежность в работе. Но чем это, в конце концов, может ей грозить? Помешает найти работу в госпитале после войны? Если бы она однажды решила оставить свою работу… Ее отношения с Каллоном — вот источник настоящих проблем, ей больше не удастся наладить их. Ее ждут взгляд, постоянно прикованный к ней, и тяжелая принудительная работа, чтобы ей некогда было и глазом моргнуть.

Сейчас она держалась около подготовленных к выгрузке личных ящиков солдат, она намеревалась следить за ними до самого лагеря, до места, где будут сгружать снаряжение. Для каждого взвода определили отдельное место выгрузки, и ящики поочередно выдавали их обладателям. Скоро наступит очередь роты Рейвен.

И Кол Харрисон получит свой ящик с мерзким содержимым. И потом, наверное, он станет искать возможность от него избавиться. Входит ли это в его планы? Если он его сохранил, это, вероятно, входило в его намерения… Энн больше не знала, что можно придумать еще. Теперь она хотела поскорее увидеть Фревена, чтобы переложить проблему на его плечи. Ее открытие принесло ей много разных хлопот. Пятью часами ранее в темном трюме шустрый матрос попытался зажать ее в углу. Но едва он коснулся ее плеч, желая обнять ее, как она врезала коленом ему между ног. Все то время, пока она бежала к двери, чтобы зажечь свет, он рассыпался в извинениях, согнувшись пополам от боли, объясняя свой порыв тем, что посчитал приглашением то, что она попросила проводить ее в трюм. Самец во всей своей красе…

Когда Кларисса и лейтенант Фревен появились среди бочек с питьевой водой, она поспешила им навстречу.

— Я следила, чтобы никто не приближался к нему! — выпалила она.

Фревен приветствовал ее кивком головы и не стал скрывать своего неведения.

— О ком вы говорите?

Энн в замешательстве оглядела рану на щеке Фревена.

— Я… Я должна все объяснить вам. — Она повернулась к подруге, которая с удивлением смотрела на них. — Спасибо, Кларисса, возвращайся поскорее в медсанчасть, иначе тебе достанется от Каллона. Скажи ему, что ты искала меня, но не нашла.

— Каллон убьет тебя, Энн, он тебя уничтожит…

Фревен жестом остановил брюнетку:

— Скажите вашему майору Каллону, что Энн Доусон останется со мной, я взял ее к себе.

Кларисса радостно восприняла заявление Фревена и, прежде чем уйти, заговорщицки подмигнула подруге.

— Ну, я вас слушаю, — сказал лейтенант, обращаясь к Энн.

— На «Чайке» за время вашего отсутствия я продолжала думать над тем, что произошло.

Она рассказала ему, почему решила пойти порыться в личных ящиках солдат третьего взвода и как ее внимание привлекли следы крови. Она обошла молчанием эпизод с матросом, чтобы сосредоточиться на своей находке — отрезанной голове Фергюса Росдейла.

— Кто хозяин этого ящика? — спросил Фревен.

— Некий Кол Харрисон.

Фревен часто заморгал. Энн поняла, что эта фамилия ему что-то сказала.

— Вы его знаете?

Он взял ее за руку и повел к стеллажу с ящиками солдат третьего взвода роты Рейвен.

— Да, я столкнулся с ним на пляже, сегодня утром. Он приятель Трентона. Не слишком дружелюбный.

Фревен стал искать. Найдя ящик Харрисона, он ловко добрался до него.

Снизу Энн видела, как лейтенант открыл ящик и несколько секунд рассматривал содержимое. Затем закрыл и спустился с ним вниз.

— И что же? — поинтересовалась Энн. — Что теперь делать?

С непроницаемым лицом Фревен взглянул на нее, но она не поняла значения его взгляда. Удовлетворение или беспокойство?

— Немедленно арестовать Кола Харрисона. Вот что делать.

Фревен прибыл в расположение третьего взвода в сопровождении двух подчиненных — Адама Бейкера (для представительности) и Элиота Монро (как обладателя огненного темперамента). Гиганта ВП Джона Ларссона он решил оставить в Улее из-за его ранения в живот. Харрисон был грубияном и агрессивным малым, и его арест мог быть сопряжен с применением силы, тем более на территории его взвода после такого утра, когда им едва удалось выжить.

Когда они увидели, как к ним подходят два шкафа и один маленький нервный человечек с повязками ВП, солдаты поняли: что-то должно произойти — и проводили взглядами полицейских до палатки в центре занимаемой взводом территории. Там несколько мужчин сидели на ящиках и чистили оружие. На них были неуставные зеленые футболки, а их лица выглядели очень уставшими.

— Капитан Моррис? — осведомился Фревен, окинув взглядом невысокого человека лет тридцати со шрамом на лице, делавшим его обладателем заячьей губы. — Вы командуете третьим взводом?

— Он самый. Да, командую именно я.

— Могу я с вами поговорить? Наедине.

— Мне нечего скрывать от моих людей.

— Но некоторые из них, возможно, предпочитают, чтобы товарищи не знали об их проблемах, — в тон ему произнес Фревен.

Капитан вздохнул и, передав свое ружье сержанту, встал и пошел за Фревеном за палатку. Неожиданно для лейтенанта он оказался намного ниже него. Он должен был иметь железную волю, чтобы заставить уважать себя такие горячие головы. В противном случае ему пришлось бы уволиться из армии.

— Я должен сообщить, что собираюсь арестовать Кола Харрисона.

— Кола? Но почему?

— По подозрению в убийстве.

— В убийстве?! — вскричал капитан. — Вы смеетесь надо мной? Кого он убил? Тех негодяев в бункере? Ну-ну, идите, арестуйте его и не забудьте еще триста тысяч человек на этом пляже!

— Мы нашли в его вещах отрезанную голову Фергюса Росдейла. И еще: сегодня ночью он слышал частный разговор между мной и моим сержантом, а после этого заставил нервничать рядового Трентона, который из-за этого при нашем приближении побежал вперед и погиб от взрыва мины.

— Послушайте, я офицер и знаю, что произошло сегодня ночью. Томерс не покончил с собой, его убили, как и накануне другого парня, это правда. Есть психопат, совершающий убийства, но это не Кол, произошла ошибка, и незачем его арестовывать…

— Капитан, я пришел сюда не спрашивать вашего мнения, я предупредил вас из вежливости, чтобы вы смогли удержать ваш взвод от каких-либо действий, вот и все. Что до меня, я, как офицер ВП, не нуждаюсь в вашем ходатайстве, чтобы арестовать подозреваемого.

— Какая это все глупость…

Без дальнейших объяснений Фревен присоединился к своим подчиненным, которые указали ему на Кола Харрисона, сидевшего в углу палатки. Все трое подошли к светловолосому солдату и окружили его.

— Ага, вот и они! — присвистнул Харрисон. — Почему ВП не следит за пленными, которых им поручили, а вместо этого прогуливается? После этого не надо удивляться, если кто-то из них сбежит.

— Кол Харрисон, встаньте! — приказал Фревен. — Вы арестованы.

Тот загоготал:

— Я? Правда, что ли? Так я и знал.

— Не вынуждайте нас применять силу.

Насмешливое выражение лица Харрисона тотчас же изменилось: ямочки на щеках исчезли, взгляд стал холодным, уголки рта опустились.

— Чтобы схватить меня, тебе понадобились твои дружки, да? Ты не смог прийти один, как мужчина, разве не так?

Он вскочил одним прыжком и, опустив голову, бросился на Фревена, с силой боднув того в живот. Лейтенант попятился и спиной ударился о стопку ящиков, которые закачались. Он правой рукой схватил напавшего за волосы, а левой, сжав ее в кулак, нанес сильнейший удар в челюсть.

В кулаке лейтенанта отдался хруст.

Харрисона развернуло вокруг собственной оси, а Фревен крепко встал на ноги, не сводя с него глаз. Кол выпрямился и, держась за щеку, уставился на Фревена. Он хотел что-то сказать, но ему мешала боль. Тогда Харрисон выбросил вперед свой кулак, метя в печень офицера ВП, но тому удалось, уклоняясь, перехватить его руку и заломить ее, заставив нападавшего подчиниться движению этого захвата. Харрисона бросило на ящики, которые снова зашатались. Солдат закричал.

Несколько человек тут же бросились на помощь своему товарищу. Один из них схватил саперную лопатку, намереваясь пойти в рукопашную. Демонстрируя, что они не дадут в обиду своего сослуживца.

Элиот Монро с пистолетом в руке выступил вперед, преграждая ему дорогу.

— Сейчас же успокоиться, парни! — скомандовал он.

Но солдаты продолжали надвигаться, и он добавил:

— Я буду стрелять, я имею на это право, одумайтесь.

И, словно оправдывая свою репутацию страшного в гневе человека, он оскалил зубы и выстрелил два раза под ноги солдатам, слегка задев одного из них. Свора остановилась.

Фревен повалил Харрисона на землю и, став коленом ему на лопатки, заломил ему руки за спину, чтобы надеть наручники.

Капитан Моррис вскочил на ящик и заорал:

— Прекратите сейчас же! Пусть Кол пойдет с ВП, они начнут расследование, и скоро все выяснится! Я уверен, что Кол скоро вернется, это ошибка. А сейчас все возвращаются к своим делам. Это приказ!

Послышались вялые протесты. Но все отошли, цедя сквозь зубы ругательства. Бейкер взял за руку Харрисона и заставил его идти впереди себя, Фревен, захватив снаряжение арестованного, пошел следом, а замыкал группу Монро с пистолетом в руке, оглядывавшийся по сторонам.

Команда ВП пришла в свой лагерь. Арестованного отвели в палатку, в центре которой находился бетонный блок с вделанным в него металлическим кольцом, служившим для крепления маскировочного тента. В кольцо продели в цепь, замкнув ее на наручниках Харрисона.

Фревен поручил Филу Конраду, старожилу их группы, провести первый допрос. Харрисон был слишком сильно настроен против лейтенанта, чтобы тот смог вытянуть из него хоть одно слово. Длившиеся три часа попытки разговорить его не дали никаких результатов. Харрисон просто обезумел от гнева. У него сильно опухла челюсть, может быть, была сломана кость, но он не жаловался. Никто не предложил позвать врача, все были слишком озабочены страшным содержимом его ящика и рассказом лейтенанта о зверской расправе, учиненной над Фергюсом Росдейлом. Если Харрисон был виновен, он заслуживал того, чтобы немного помучиться. Если же этот мерзкий тип не виноват, тогда это послужит ему хорошим уроком.

За это время Фревен осмотрел личные вещи Кола, но ничего не обнаружил, кроме военного фонарика стандартной модели, такого же, какой убийца оставил на месте второго преступления.

Харрисон молчал. Иногда, правда, выплевывал оскорбления. Когда ему сообщили, в чем его обвиняют, показалось даже, что он удивился; Харрисон несколько раз повторил, что он с большим удовольствием «укокошил бы какого-нибудь подонка, но, конечно, не своего товарища. Для этого есть негодяи из ВП, которые готовы всех подряд в нашем лагере пачкать дерьмом».

Ранним вечером в главную палатку Улья влетел унтер-офицер связи. Начальник штаба Тоддворс срочно хочет видеть Фревена. Лейтенант пошел вслед за связистом на командный пункт, устроенный за мешками с песком под камуфляжным тентом, и нашел Тоддворса в укромном уголке, служившем ему временным кабинетом.

Первые слова начальника штаба прозвучали вполне однозначно:

— Крэг, ты должен немедленно освободить Кола Харрисона.

19

Фревен был ошеломлен.

Тоддворс держал в пальцах потухший окурок сигариллы и поглаживал свой седоватый ус. Он порылся в своем письменном столе, достал зажигалку и снова зажег сигариллу.

— Этой ночью Харрисон будет спать во взводной палатке вместе с сослуживцами, и тогда весь взвод успокоится, — сказал он, выдыхая облако плотного дыма. — Рота Рейвен в тревоге, через сорок восемь часов она пойдет в бой, мы еще не заняли все намеченные позиции и продвигаемся не так быстро, как следовало бы. Нам нужны все люди, и необходимо их доверие к нам.

— Но вполне вероятно, что Харрисон убийца.

— Нет, все не так, как ты говоришь. Капитан Моррис только что принес мне рапорт, который он написал сегодня после обеда. Он собрал свидетельства трех человек, которые могут доказать, что Харрисон был с ними последнюю ночь, а двое других утверждают, что они были с ним в предыдущую ночь. У Харрисона есть алиби на время обоих убийств.

— Это вздор! Они поддерживают друг друга, и ничего другого, солдаты выдумали алиби, чтобы выгородить его, это ничего не доказывает. Вы прочитали мои выводы? Вы знаете, что нашли в его вещах?

— Конечно, это ужасно, но эту голову мог подложить настоящий убийца, чтобы обвинили Харрисона.

— Возможно. Но пока это не доказано, подозреваемый — он. Я должен допросить его. Это связано с большим риском…

— Лейтенант! Ты освободишь Харрисона сегодня вечером, и точка. И так как это дело надо продолжать, я дам тебе нужное направление расследования! Ты задумывался, кому нужны эти отвратительные убийства? Конечно же, врагу! Вот в этом направлении и надо искать! Среди наших солдат есть предатель! Это фанатичный шпион, именно его ты и должен искать, а не одного из наших людей, который неожиданно потерял рассудок. Один предатель может посеять панику и подорвать моральный дух. Проверь, у кого есть родственники за границей или кто в последнее время совершил поездку в одну из стран, с которыми мы воюем. Вот то, что тебе надо делать.

Фревен опустил голову. Он не верил своим ушам.

— Вот самое важное, что я хотел тебе посоветовать в отношении твоего расследования! — заключил Тоддворс.

— Колин, все это ужасное лицемерие. Кто оказывает на тебя давление? Главный штаб? Они не хотят бунта во время наступления? Они боятся дезертирства, мятежа?

— Ты освободишь Харрисона сегодня вечером, и это все.

Глаза начальника штаба сузились, точно он давал понять Фревену о неизбежных последствиях в случае его неподчинения.

— Убеди самого себя, что убийца, возможно, погиб во время штурма… — прибавил он.

— И чтобы никто никогда не узнал, кто это был? И чтобы мы чтили его память с таким же уважением, как и память других солдат, павших с честью на поле боя? А если он жив?

— Такое жестокое сражение, скорее всего, его измотало, и у него больше никогда не будет такого умопомешательства.

— Это не умопомешательство, — проворчал Фревен, — все было проделано хладнокровно, слишком хорошо подготовлено и…

— В таком случае верна моя теория шпионажа! Делай то, что я тебе сказал, вот и все. Найди мне этого шпиона, а если я не прав, то этот больной человек, скорее всего, выдохся, надо надеяться, что он больше не будет убивать.

Фревен, совершенно раздавленный, качал головой.

— Два преступления за две ночи. Если убийца следует этому ритму, следующее убийство произойдет сегодня ночью, Колин.

Фревен сам освободил арестованного. Харрисон вышел очень медленно, наслаждаясь неудовлетворенностью, которую он прочитал на лице офицера ВП.

— Война за все отплатит, особенно за предательства, — грубо сказал он. — Еще увидимся, лейтенант.

Элиот Монро сопроводил его, сжимая кулаки. Когда Харрисон вышел за территорию Улья, Монро подошел к Фревену:

— Лейтенант, я знаю, что так не делается, но я уверен, что Бейкер и Ларссон будут согласны пойти со мной и исправить эту глупость. Если вы не считаете это неуместным. Жизнь научит его хотя бы немного уважать нас.

— Не надо этого. Особенно этого.

Когда наступила ночь, они вошли в главную палатку Улья, где их ждали остальные члены команды.

В центре стояли раскладные столы и стулья, чуть в стороне пристроился маленький столик, на котором обычно готовили кофе, напротив чернели две доски, а вход в главную палатку закрывал щит из пробкового дерева. Помещение освещали шесть керосиновых ламп, подвешенных к стальному каркасу. Верх комфорта, с учетом обстоятельств, представляли собой три больших ковра на полу, добытые Филом Конрадом у друзей из интендантской части. Брезентовые пологи, служащие дверьми, отделяли от палаток-сот, где были сложены походные кровати, дополнительные столы и несколько ящиков с провизией. Рядом располагался уголок, приспособленный под тюремную камеру.

Ларссон и Бейкер беседовали у входа, похожие на двух огромных стражей-гвардейцев, Ангус Донован, сидя на центральном столе лицом к Конраду, протирал стекла своих очков. Подошел Маттерс с рукой на перевязи.

— Пойдите в медчасть и скажите, что я снова забираю к себе Энн Доусон, — приказал ему Фревен. — Если майор Каллон усомнится, отправьте его к Тоддворсу.

— Тоддворс в курсе?

— Нет, но он меня прикроет, ему хочется знать, как у нас идут дела. И я решил больше не делать ему подарков.

На Донована все формы военной иерархии наводили скуку, и он, чуть взволнованный, наклонился к Фревену:

— Какие-то сложности с высоким начальством?

— Главный штаб хочет, чтобы мы все сосредоточились на войне, и чтобы ВП вела себя сдержанно. Они не хотят шума.

— Значит, нельзя никого допрашивать? — заволновался Конрад.

— Очень аккуратно и тактично, — пояснил Фревен, — но аресты возможны только при полнейшей уверенности.

— Ну, это же просто!

— А завтра нас на три дня отправят во все концы страны! — возмутился Монро. — Они хотят рассредоточить группы, которые причиняют им головную боль.

Фревен покачал головой. Потом сказал:

— Очень может быть, и потому нам надо действовать очень быстро. Тоддворс, или, скорее, главный штаб, хочет вывести нас на тропу, ведущую к вражескому шпиону, затесавшемуся среди наших людей, что позволило бы утихомирить нервозность среди солдат и сплотить их ряды.

— Наоборот! Мысли о шпионе вызовут различные слухи среди парней, и они еще больше занервничают! — возразил Донован, водружая очки на нос.

— Не уверен. Они скорее предпочтут убеждать себя, что убийства совершает внедренный в их ряды враг, чем думать, что свихнулся один из их друзей.

Фревен приподнял брезентовый полог и вошел в маленькую палатку, где хранились запасы продовольствия. Он открыл банку горошка с сосисками, вывалил в котелок и стал есть, присев рядом с подчиненными, которые к этому времени уже поужинали. Конрад взялся приготовить кофе, и приятный аромат вскоре заполнил главную палатку.

Пришел Маттерс вместе с Энн. При виде ее гладкой кожи, розовых губ, светлых вьющихся волос и обтянутой блузой груди все мужчины в палатке притихли.

— Для тех, кто еще с ней не знаком, объявляю: это Энн Доусон, медсестра, — сказал Фревен. — Она будет помогать нам в расследовании по части того, что касается медицины. Кроме того, у нее аналитический ум, который позволяет ей скрупулезно разбирать детали преступных действий. Это так, Энн?

— Я… провела четыре последних года на фронте, видела людей в самых драматических ситуациях, когда начинают действовать самые примитивные инстинкты. Я наблюдала, как люди ведут себя, испытывая страдания, перед лицом смерти, получив приказ убивать или движимые инстинктом убивать. Не участвуя непосредственно в военных действиях, я с некоторого расстояния смотрела на человека, на его отношение к жестокости. В госпиталях я выслушиваю их сокровенные исповеди, знаю их мысли, которые они обычно никому не доверяют. Это все я держу при себе, имея определенную страсть к изучению психологии. Я думаю, что это поможет… по-другому взглянуть на ваше расследование. И это будет взгляд женщины.

Фревен кивнул. Она хорошо представила себя. Энн действительно заслужила свое место в группе, во всяком случае в данный момент. За последнее время он лучше ее узнал и теперь понимает, почему она проявляет такой интерес к делу.

Он отодвинул свой почти пустой котелок и направился к черным доскам. Можно было начинать мозговой штурм. Все расселись за столами, кроме Монро, который остался стоять в стороне, у входа.

— Я не буду возвращаться к нашим первым выводам, думаю, они известны.

Фревен взглянул на Маттерса, и тот кивком подтвердил, что теория, с которой лейтенант его ознакомил предыдущей ночью, доведена до сведения группы.

— Либо это застенчивый, замкнутый человек, либо, наоборот, горлопан, желающий всегда быть на виду. Известно также, как ему удавалось заманивать жертвы. Для тех, кто не был там, когда я рассказывал, вот суть дела.

Фревен взял ручной фонарь, найденный накануне в кают-компании «Чайки», с проводом, намотанным вокруг ручки.

— Это простая, но эффективная поделка. Достаточно оставить этот фонарь в темном помещении напротив входной двери, дождаться прихода потенциальной жертвы и нажать выключатель на проводе. Лампа зажигается, жертва поворачивает голову в направлении света, и следует нападение сзади.

Донован поднял руку:

— Вопрос! А вы проверили, есть ли фонарь среди снаряжения Харрисона?

— Да, есть. Но это ни о чем не говорит, он мог без труда раздобыть его. Например, украсть у кого-нибудь на базе еще до отплытия.

— Можно было бы опросить всю роту Рейвен, не пропал ли у кого-нибудь фонарь, — предложил внушительный Бейкер.

— Это не даст толчок нашему расследованию. Сейчас меня особенно интересуют отличительные черты преступлений. Что можно сказать об этом, Маттерс?

Сержант встал.

— Ну… в случае с Росдейлом можно говорить об отрезанной голове. Почему такая жестокость? Почему он подвесил труп на мясницкие крючья?

— А почему прикрепил баранью голову? — быстро добавил Донован. — Почему не голова собаки? Ее было бы раздобыть намного легче!

— Точно подмечено! — заметил Фревен. — А с Гевином Томерсом тоже было создано… нечто вроде представления. Полностью завернут в клейкую ленту, гвоздями проткнуты губы и скорпион, запертый во рту.

— Общие черты в обоих случаях, — проговорил Конрад.

— Точно, — кивнул лейтенант.

И он написал на доске: ОБЩИЕ ЧЕРТЫ.

— Какие они? В обоих случаях связь с животным миром. Для чего?

— Что-то символическое? — предположила Энн.

Фревен посмотрел на нее:

— Давайте развивайте мысль.

— Я думаю, ведь он не убил где-то в уголке, скрытно, наоборот. Я видела тело Росдейла и могу утверждать: убийца хотел, чтобы дело его рук увидели. И это желание уже не покидало его, нет. Он выставлял преступление напоказ!

Фревен живо одобрил ее слова. Энн продолжала:

— А значит, он хочет… демонстрировать свои преступления, можно считать, что он ищет возможность что-то высказать, это… форма выражения.

— Скорее, способ выражения, — усмехнулся Ларссон.

— И это выражение воплощается в том, что он делает с телами. Через преобразование, которому он их подвергает.

— Или в том, что он вводит в свои мизансцены животное, — предположил Фревен. — В первом случае, что такое человек с головой барана? Что-то похожее на Минотавра?

— А скорпион во рту? — произнес Конрад хриплым голосом. — Это что значит?

Пожав плечами, Фревен сказал:

— По крайней мере, эту гипотезу надо развивать. Связь с животным. Кто еще что думает?

— Жестокость преступлений, — сказал Маттерс. — Не известно, как умер Росдейл, по-видимому, ему перерезали горло, а Томерс был удавлен.

— Не до смерти, — подхватил лейтенант. — Он, вероятно, полностью или частично потерял сознание. Он был еще жив, когда убийца засунул ему в рот скорпиона. Откуда такая жестокость?

— Он ненавидит этих парней, — подал голос Монро из глубины палатки. — Они знали друг друга, ребята из рот Рейвен, Альто и Голда, и может быть, соперничали.

— И дело дошло до убийства? — удивился Маттерс. — Ну, это слишком!

— Я придерживаюсь мнения насчет символического значения, — вмешалась Энн, — это мне кажется важным. Я думаю, что убийца — умный и ловкий человек, ведь его никто не видел, он не оставляет следов, а это свидетельство интеллекта. И хитрый, он может выразить что-то по-своему, не посредством обычного языка, а с помощью смерти и жестоких мизансцен.

— Для чего он делает это? — спросил Бейкер.

— Я не знаю, но обычный язык его не удовлетворяет, он беден для того, что преступник хочет выразить… Если этот человек получил моральные травмы в ходе своего развития, в детстве и юношестве, может быть так, что ему не удавалось выразиться правильно…

— Как это? Он не может связать подряд три слова? — удивился Бейкер, от которого иногда ускользали тонкости рассуждений.

— Нет, это метафора, я хочу сказать, что он воспитывался не так, как вы или я, и что источником некоторых очевидных эмоций для него послужили другие вещи, в отличие от нас с вами. Иногда они даже не трогали его, иногда ему не удавалось их выразить. И это все накапливалось годами. Фрустрация мешала его нормальному эмоциональному развитию. Эмоции не находили воплощения, они накапливались в тайниках его личности и стали, наконец, навязчивыми идеями. До болезненности. Его разочарование стало таким сильным, что оно провоцировало новые формы его поведения. И среди них убийство могло стать единственным найденным им средством для выживания. Убьешь — и открывается предохранительный клапан, спасающий от взрыва.

После этих слов наступила давящая тишина. Издалека еще доносился грохот пушек, напоминая, что, несмотря на ночь, штурм продолжается, линия фронта находится в нескольких километрах.

Фревен молчал. Энн в присущей ей манере высказывала оценки, которые он разделял, и сходное мнение о преступной склонности убийцы, которое формировалось у него на протяжении многих лет. Как будто она смогла увидеть, что происходит у него в мозгу, все прозондировать и сделать выводы. Он говорил о языке крови, она рассматривала убийства как форму самовыражения! Даже выводы… Как ей удалось об этом узнать? Каким образом медсестра, пусть и наблюдательная, могла исследовать с такой точностью мышление самых ужасных, редко встречающихся преступников?

— Убивать людей таким образом — это уже что-то чрезмерное, звериное, — сказал Монро строгим голосом. — В момент убийства себе подобного существа человеком движет самый древний инстинкт. Человек перестает быть человеком, он становится животным, хищником. Все это очень, очень сурово. Как человек может прийти к тому, чтобы убивать другого с таким удовольствием просто потому, что он пребывает во фрустрации?

Чувствовалось, что слова Энн каким-то образом соотнеслись с личным опытом самого Монро.

— Личность формируется, как быстрая речка, с первых дней своей жизни, — продолжила Энн. — Вначале это только тонкая струйка, сбегающая с гор. И, в зависимости от количества притоков, впадающих в нее, она или станет широкой, бурной рекой, или останется ручейком. Но бывает, что моральные травмы изменяют ход развития личности, направление течения. Появляется трещина, которая, углубляясь, меняет течение, или падающая в русло этой реки преграда вынуждает ее разделиться, чтобы выжить, или уйти вниз и превратиться в подземный поток. Так как, что бы ни происходило, личность подобна водному потоку, она должна развиваться с самого начала, от истока, длиться и вписываться во время в течение жизни. Сегодня специалисты только начинают разбираться, как формируется наше поведение, начинают изучать наши неблаговидные поступки, — большинство из нас подвержены неврозам, но «в пределах нормы», — однако что происходит с людьми, которые развиваются по-другому, встречая на своем пути слишком много препятствий, которые они должны преодолевать, будучи еще слабыми ручейками? В каком виде они достигнут моря? Какими дорогами они должны идти, чтобы выжить? И есть ли специалисты, которые могут гордиться тем, что умеют объяснить течение подземных вод и их состав?

Энн перевела дыхание и заключила:

— Для нас, выросших при свете дня, убийство — это мерзкое действие, от которого нас удерживают наши страхи, табу и запреты. Для того, чью личность формировали подземные извивы, убийство — это высший акт самовыражения, средство обнаружить лучик света в своих потемках. Для такого человека убийство становится единственным средством выражения собственной страсти, а значит, убивая, он испытывает эмоции, удовольствие.

Фревен понял, что она зашла очень далеко в своих разъяснениях. Это результат долгих размышлений. А кроме того, тайна соткала свой покров и вокруг самой Энн Доусон. Кто же она на самом деле? — то и дело спрашивал себя Фревен.

— Очень хорошо, — сказал он. — Если подвести итог, то можно сказать, что мы имеем дело с человеком, у которого, в отличие от нас, другие ценности, который выражает их не так, как мы, а по-другому.

— Да, для него убийство — почти жизненная необходимость, особенно с тех пор, как он начал убивать. Если он сделал это два раза, точнее, очень быстро повторил свое преступное деяние, то, я думаю, он вошел во вкус. Он торопился совершить второе убийство, потому что ему понравилось и он хотел убедиться, что это действительно… хорошо, потому что каждое убийство становится сенсацией.

— Эта теория предвещает худшее развитие событий, — в сердцах произнес Донован.

— Если он во второй раз получил такое же удовольствие, как в первый, тогда да, мы движемся к катастрофе. Если, наоборот, он разочарован, я боюсь, что он будет убивать снова, но после некоторой передышки, чтобы продумать, выявить то, что им было сделано не так.

— А если и в третий раз он не будет удовлетворен? — проговорил Маттерс с живым любопытством.

— Я не знаю, — призналась Энн. — Он остановится, чтобы поискать другой способ самовыражения. Или даже… Он будет убивать еще и еще, все с большей жестокостью, высвобождая свою ярость, поскольку не нашел удовольствия в других преступлениях.

— Но почему он, убивая, получает удовольствие? — сказал Монро, которому никак не удавалось вникнуть в эту идею.

— Потому что он наконец нашел подходящий для него способ самовыражения. Потому что после этого момента долгое время его обуревают фантастические видения, фантазмы. Это сравнимо с тем, что переживает юноша после первого сексуального опыта. Он совершенно не владеет собой, настолько его переполняют эмоции, он подчинен удовольствию, о котором так долго мечтал, но которое слишком быстро закончилось. Поэтому он хочет повторения, еще и еще, хочет вновь испытать это удовольствие.

— Но почему его мечтой было убивать?

Энн пожала плечами:

— Я не знаю точно, это зависит от характера человека, форм его воспитания, перенесенных им психологических травм. Личность, подавленная родителями, сексуальное насилие в раннем детстве… есть много объяснений на этот счет. Как бы то ни было, он рос и развивался в неблагоприятной среде, он испытывал много страданий, он сам создал тайники своей души, что привело его к особому удовлетворению своих потребностей, так как он получал мало радости от других. Кто знает? А может быть, он был козлом отпущения у своих товарищей… Не имеет значения. Важно то, что в настоящее время он раскрепощается посредством уничтожении других, получая от этого удовольствие. Ненависть — основной движитель его поступков, в то время как у большинства людей это любовь или та или иная форма сопереживания, что совершенно недоступно ему. Все замкнулось на нем самом.

Фревен заметил, с каким вниманием все слушали ее удивительное сообщение.

— Могу я спросить, откуда вы это знаете? — спросил он.

Энн немного смутилась:

— Я… я очень много читаю на эту тему.

— Вы… читаете? Вы странная медсестра, мисс Доусон.

Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Он пытался понять, что она скрывала и что знала.

— А как этот тип ведет себя в обычной жизни? — поинтересовался Маттерс.

Фревен опустил глаза, чтобы Энн смогла ответить.

— Ну… Он, я боюсь, не должен сильно отличаться от других солдат. Он хитрый, он знает, что не следует демонстрировать свое отличие от других. И воинская жизнь ему очень подходит. Надо уважать дисциплину, соблюдать иерархию, думаю, что он к этому приспособился лучше многих других. Он несет службу, создав вокруг себя некий панцирь, который служит ему маской. И военная дисциплина должна помогать ему скрывать свое истинное лицо. Жизнь в коллективе не представляет для него непреодолимых преград, ему достаточно приноровиться к критериям доброго товарищества и того, чтобы ему не докучали. Тем не менее я думаю, что он может чувствовать себя полностью раскованно. Но этот человек держится все-таки чуть в стороне от коллектива, он один из самых нелюдимых. Его характер слишком отличается от других, чтобы он смог все время жить вместе с другими.

— Одиночка или очень общительный человек, он может скрывать свое отличие за чрезмерностями в поведении, — заключил Фревен.

Потом повернулся к доске и завершил то, что начал писать:

ОБЩИЕ ЧЕРТЫ:

Связь с животным миром.

Жестокость преступлений.

Театральность.

Преступник: одиночка или экстраверт?

— Это извращенец, — добавил Фревен. — Если он выставляет напоказ свои преступления, если он убивает с такой жестокостью, ища возможности поговорить с нами с помощью образов животных, то это не только для того, чтобы выразить себя, но и чтобы поиграть. Он оставляет ложные следы, уродует трупы. Он играет с нами.

— С нами? То есть с ВП? — удивился Ларссон.

— С другими, — уточнил Фревен, — с людьми, отличающимися от него. Это игрок с извращенным и вызывающим поведением. Он знает, как и все в роте Рейвен, что мы ведем расследование его преступлений, и с тех пор, как только появляется возможность, он бьет. В это утро Клаувиц и Форрел стали третьей и четвертой жертвами. Он говорит с нами. И в том, что он говорит, нет ничего дружественного.

— Вы думаете, что это он убил ваших людей? — спросила Энн.

— Без всяких сомнений.

— Когда говорите, что он играет, — развил мысль командира Конрад, — вы намекаете на те улики, которые он оставлял, чтобы направить нас по ложному следу? Как инициалы ОТ, обнаруженные на месте первого преступления?

— Например.

— Невозможно сказать, кто это написал — он или жертва! — вмешалась Энн.

Фревен пожал плечами:

— Если жертва, то это оказалось бессмысленным. Мы проверили весь третий взвод и даже всю роту Рейвен, ни у кого нет таких инициалов. Кажется наиболее вероятным, по мнению Маттерса, что это не «Оу-Ти», а «Кью-Ти», то есть Квентин Трентон. Но у него алиби на время обоих преступлений. И он… теперь мертв. И это оказался очень изобретательный способ обмануть нас.

— Может быть, нового преступления не будет… — предположил Донован с надеждой в глазах. — Если убийцей был Трентон.

Никто не возразил, и Маттерс продолжил:

— В итоге, надо найти крепкого правшу из третьего взвода, одиночку, умеющего приспособиться, или общительного экстраверта. Это сузит круг подозреваемых.

— С учетом того, что будет трудно расспрашивать людей, — заметил Фревен. — Они сплотились, к тому же теперь мы должны искать предателей, но солдаты хотят продемонстрировать свою солидарность, они даже могут выдумать что-то вместо того, чтобы помочь нам задержать одного из них. Помните, как они распределяли между собой испытание огнем при каждой вылазке, эти парни не раз спасали друг друга, и они снова начнут делать это. Солидарность — это самое сильное, что у них осталось.

— А этот Харрисон, что с ним делать теперь? — снова подал голос Монро. — Это наш человек или нет?

Фревен скептически усмехнулся:

— Трудно сказать. В определенный момент я хотел так думать, все было против него… Однако он не похож на того, кто нам нужен. Убийца осторожен, методичен. Он бы не хранил голову своей первой жертвы, это глупо.

— Этот убийца немного похож на охотника, не так ли? — сказал Маттерс. — А охотники любят хранить трофеи. Меня бы это не удивило. Харрисон идеально подходит!

Настала очередь Энн высказать свою точку зрения.

— А я присоединяюсь к мнению лейтенанта Фревена. Все указывает на то, что убийца осторожен и методичен, он думает о том, чтобы ликвидировать свои следы, тогда почему бы он оставил кровь на своем собственном ящике? Эти красные пятна, на которые я обратила внимание, когда осматривала ящики. Убийца знал, что грузчики будут двигать их, выгружая на берег, он понимал, что они забеспокоятся, увидев кровь на одном из ящиков. Почему здесь столько небрежности, в то время как на месте преступления он был предельно осторожен? В это верится с трудом. И наоборот, это хороший ложный след, дополнительное средство игры с нами.

— Поместим Харрисона на самый верх списка потенциальных подозреваемых, — подытожил Фревен. — За неимением достаточных улик Тоддворс не позволит нам никого арестовать. Надо продолжать наблюдать за ним, вызвать доверие у кого-нибудь из третьего взвода.

— Невозможно, — заверил лейтенанта Конрад. — Они все стоят горой друг за друга, никто не станет сотрудничать с нами.

— Я помогу вам найти такого человека, — вмешалась Энн. — Я смогу расположить их к вам. Они доверятся мне.

Фревен стиснул зубы. Это было то, чего он стал бояться с определенного момента.

— Это для вас единственное средство больше узнать о Харрисоне, — напомнила она.

Фревен сломал мел, который он держал в руках, и спокойно положил его в коробку, потом он отошел от доски и сел на край стола.

Монро нанес последний удар:

— Особенно теперь, когда у нас нет не только убийцы-врага, но и Харрисона. Виновен он или нет, но я уверяю вас, что если ему представится случай подстрелить нас, то он с удовольствием сделает это!

Маттерс поднял брови.

— Ну и что теперь? — спросила Энн, глядя на Фревена. — Время поджимает. Два преступления за две ночи. А сейчас вырисовывается третье.

— Четыре убийства, — холодно напомнил Конрад.

Фревен вздохнул. Энн отвела глаза. Она поняла, что он боится за нее. Он не хотел настолько вовлекать ее в это дело.

И он относился к ней с недоверием.

А она смогла бы.

В ней было что-то, что все время ускользало от него.

Тайна, которая делала из нее необыкновенную женщину.

Совсем как у убийцы, которого она собиралась преследовать.

20

Белый и холодный рассвет вырвался из-за края земли, чтобы прогнать последние сновидения.

Похожие на призраков человеческие фигуры, пошатываясь, возвращались на базу, а в это время смена — ее позаботились повести обходным путем — отправлялась на линию фронта, с глазами, еще опухшими от сна.

Роса усугубляла всепроникающую свежесть раннего утра, заставляя ежиться. Дымились кружки с чаем и кофе, и уже бомбардировщики и истребители начали свой полет над головами солдат в касках.

Фревен сидел на штабеле железных ящиков с боеприпасами, сжимая в руках горячую кружку и ожидая возвращения Маттерса, Донована и Конрада. Он побрился, заботливо обойдя еще стягивающий кожу шов, пересекший щеку от уха до подбородка.

Донован докладывал первым. Ничего, о чем можно сообщить в Главный штаб. Вслед за ним пришел Маттерс. Тоже ничего, офицеры роты Рейвен сообщили, что ночь на базе прошла спокойно. Когда появился Конрад, все посмотрели на него с заметной тревогой. Он жестом показал: все в порядке, в медчасти только раненые, трупы только с поля боя.

Фревен глубоко вздохнул. Как и все его подчиненные, он плохо спал, просыпаясь от малейшего шума, думая о том, с кем связана их миссия, и о беде, которую этот человек мог принести. Об убийстве, которое он, вероятно, собирался совершить, пока они бессильно ждали, пытаясь узнать, где и кто окажется следующей жертвой.

Сообщение о третьей «мирной» ночи вызвало у Фревена некоторое беспокойство. Конечно, вообще он чувствовал облегчение, но также тревогу и даже… грусть. А если убийца решил на время прекратить поиски самого себя и истребление других? Он мог скрыться, сменить взвод, роту, дезертировать? А если он получил ранение во время вчерашнего наступления? Может быть, он собирается вернуться домой и снова убивать, но уже вдалеке от Фревена и его команды? Это все приводило лейтенанта к неприятному выводу: случай ему не помощник. Ничто случайное не поможет ему избежать последствий этих гнусных преступлений. Не поспособствует торжеству правосудия, чтобы убийца Форрела, Клаувица и двух других жертв был наказан.

Фревен сделал глоток обжигающего кофе и вошел в Улей вместе со своими людьми. Там он начал ежедневное совещание.

— Поскольку верхушка штаба требует не вызывать брожения в рядах, — заговорил лейтенант, — Тоддворс будет проверять, не мешает ли нам это расследование выполнять наши другие обязанности. Если заметит, что мы делаем упор на это дело, он сделает так, что нам будут вставлять палки в колеса. Я хорошо знаю начальника штаба, он будет делать так не для того, чтобы унизить нас, просто Тоддворс будет руководствоваться своими интересами.

— Это означает, что мы должны действовать незаметно? — спросил Бейкер.

— Конечно, нет, будьте на территории базы, на виду, проверяйте работу взводов, к которым вы прикреплены: Конрад и Ларссон — взвод № 1, Донован и Бейкер — взвод № 2, Маттерс и Монро — № 3. Требуйте от офицеров отчеты, совершайте обход лагеря пленников, причем так, чтобы вас все видели, но не забывайте, что вы распределены по взводам до нового приказа. По крайней мере, это согласовано с Тоддворсом. Совершайте обязательные обходы территории по периметру обороны. Никто не пропускает своих дежурств, меняйтесь с коллегами из других рот. Вы следите за тем, чтобы соблюдались приказы, дисциплина и безопасность. При этом вам ничего не помешает задать несколько вопросов, солдаты знают друг друга, говорят между собой, ищите нелюдимов, грубиянов, людей, отличающихся пограничным поведением. Следите за группировками, оценивайте их состав. Хорошо бы собрать информацию также о Фергюсе Росдейле и Гевине Томерсе — были ли у них с кем-нибудь споры, разногласия? Кто с ними дружил? Мы должны выяснить, почему убийца выбрал именно их из всех остальных? Если выясните что-то интересное, приходите ко мне, я буду здесь заниматься писаниной — надо постараться, чтобы мы остались вместе как можно дольше. За работу, парни!

Все встали, а Ларссон, выпрямившись на все свои метр девяносто пять, показывал одновременно и каску, и пилотку:

— Зачем это сегодня, лейтенант?

— Мы же на вражеской территории, Ларссон. Надень каску.

Монро и Бейкер улыбались, подшучивая над усердием своего товарища, и вышли из палатки. Фревен подозвал Маттерса в тот момент, когда тот собирался последовать за своими товарищами:

— Сержант, я хотел бы задержать вас на минуту.

Маттерс с удивлением подошел к командиру.

— Когда станете патрулировать территорию третьего взвода, убедитесь, что оттуда ушла Энн Доусон, вы поняли? Я не хочу, чтобы она оставалась среди этих волков.

— Хорошо, непременно посмотрю. Однако, если хотите услышать мое мнение, она знает, что делать, и, если надо, прекрасно защитит себя.

— Вероятно, но излишняя предосторожность не помешает. В этом проклятом взводе есть по крайней мере один человек, которого следует опасаться. Попытаемся не рисковать и смотреть во все глаза.

После полудня Фревен печатал отчет для начальства на портативной машинке, установленной под навесом рядом с Ульем. Когда поднял голову от листа бумаги, он заметил черный столб дыма на горизонте, у лесистых холмов, на которых в разных местах вспыхивали искры; после каждой вспышки слышался отдаленный гром. На побережье продолжало прибывать подкрепление, снаряжение, транспортные средства; не задерживаясь на базе, люди и техника направлялись в их опасные места назначения.

Фревен продолжал сидеть за машинкой, когда услышал громкий возглас:

— У меня телеграмма для лейтенанта Фревена!

Разглядев нашивки на мундире Фревена, связной прибавил:

— Это вы?

Лейтенант жестом подозвал его и взял протянутый листок. Это с «Чайки».

беглый анализ найденных фрагментов тчк думаю зпт что это нейлон тчк в данный момент это все зпт что могу тчк при первой возможности буду у вас тчк доктор Каррус тчк

Фревен поблагодарил связного и отпустил его, но едва тот сделал несколько шагов, лейтенант крикнул:

— Подождите!

Он прошел в Улей и вышел оттуда с зеленым металлическим ящиком, в котором находилась голова Фергюса Росдейла. Он забрал его накануне, не зная толком, что делать с головой, и в конце концов решив передать ее медикам; но сейчас Фревен передумал.

— Возьмите это и отнесите доктору Каррусу на «Чайку», это очень срочно.

Он быстро написал записку доктору, прося того исследовать содержимое ящика, и протянул листок терпеливо ждущему солдату.

— Ящик никто не должен открывать! — строго предупредил Фревен.

Оставшись один, он снова сел и, сдвинув машинку, поставил локти на стол.

Нейлон.

21

При упоминании имени лейтенанта Фревена из Военной полиции майор Каллон глубоко задумался. Энн сомневалась, что он заинтересуется причинами, побудившими ВП потребовать услуги медсестры. Фигурой Фревен напоминал гориллу, он никогда не разговаривал с незнакомыми людьми и вообще имел репутацию грубого животного. Но с тех пор, как она стала с ним общаться, Энн не переставала удивляться, насколько образ лейтенанта, сложившийся в умах людей, не соответствует действительности. Да, внешность Фревена производила однозначное впечатление, однако в том, как он себя вел, не было даже намека на жестокость. Конечно, слухи рождались из-за его внешности… она же уже кое-что знала о нем!

Ну и что может вообразить себе майор Каллон? Что Фревен пытает подозреваемых и доводит их до такого состояния, что им требуется помощь медсестры? Утром, после подъема, он поинтересовался, все ли в порядке в Военной полиции? Энн уклонилась от обсуждения этой темы, что Каллону явно не понравилось. Бумага, присланная вечером Фревеном, ему тоже не понравилось. Лейтенант требовал, чтобы Энн в срочном порядке была переведена в подчинение ВП. И сообщал, что этого требует поручение большой важности. С этого времени Энн наслаждалась свободой передвижения, с чем Каллон не мог ничего поделать, как и воздействовать на нее, пользуясь положением старшего по чину, — для этого он был слишком труслив.

Энн не хотела полностью устраняться от обязанностей медсестры и отдаляться от своих коллег. Все утро она провела в медсанчасти, желая быть в курсе ситуации и помочь персоналу, высаживающемуся на берег. Постоянно поступали раненые, операционный блок работал без перерывов, хирурги не отходили от столов. Кровь с полов перестали вытирать, и она образовала клейкие лужи под ногами, а ее запах становился удушающим.

В полдень Энн вошла в палатку, которую она делила с Клариссой. Она ополоснула лицо водой и, как умывающаяся кошка, провела по нему запястьем, пытаясь стереть тяжесть страданий, которые, как ей казалось, она чувствовала кожей. Ей ужасно хотелось есть, и она мимоходом отломила кусок хлеба, который стала жевать, идя по главной аллее базы. Она шла в пыли от вездеходов, среди солдат, направляющихся на свои позиции. Рота Рейвен располагалась в южной части базы, а палатки третьего взвода выходили на опушку леса. Капитана Морриса она нашла дремавшим в палатке.

— Капитан, извините меня, я хотела предупредить вас, что хочу создать для ваших людей пункт здоровья.

Моррис встал с растерянным видом.

— Пункт здоровья? — повторил он. — Что это за ерунда такая?

Энн заметила, что у него сильно изуродована верхняя губа. Она указала на свою сумку с красным крестом в белом круге, в которую положила несколько упаковок плацебо. Эти бесполезные таблетки, имитирующие лекарство, они давали умирающим солдатам, которым было приятно думать, что о них заботятся, а на самом деле на них предпочитали не тратить ценные медикаменты — такова экономия войны.

— Я пришла расспросить ваших людей, как они спят, не требуется ли им успокоительное или, наоборот, витамины, аспирин…

— Успокоительное боевому подразделению? Вы смеетесь?

— Ничего подобного, успокойтесь, я говорю не о снотворном, а о средстве, которое поможет им отдохнуть. Я понимаю, что рота Рейвен после вчерашнего не расположена к общению. Тогда отложим до завтра.

— Или до послезавтра, никто ничего не знает об этом, это война, дамочка, и солдатам не надо успокоительного!

— Хороший отдых прибавит им энергии, капитан. Ну, хорошо, не буду настаивать. По крайней мере, могу предложить им витамины, не возражаете?

Моррис тряхнул головой. Потом проговорил:

— Нет, я хочу спать…

Энн подбоченилась, показывая, что она раздражена.

— Послушайте, мне совсем не хочется быть нянькой, чтобы поднимать моральный дух в войсках. Если хотите знать, наша настоящая цель — не всучить таблетки вашим солдатам, а дать им понять, что о них заботятся. А присутствие женщины прогонит черные мысли у них из головы. Впрочем теперь, если у вас возникнут проблемы, обращайтесь не ко мне, а в штаб.

После театральной паузы она добавила:

— Итак, я могу идти?

Моррис, которого привели в замешательство тон медсестры и мысли о том, что штаб затевает какой-то маневр, кивнул. И Энн вышла под полуденное солнце.

Теперь она решила заняться сбором информации посредством общения с тем, кто либо окажется ее союзником, либо станет худшим врагом: Энн шла к медбрату третьего взвода Паркеру Коллинсу. Высокому брюнету с красивыми зелеными глазами. Он аккуратно укладывал медикаменты в свою сумку. Вероятно, в третий или четвертый раз после побудки, подумала Энн. Он пересчитывал компрессы, дозы морфия, перевязочный материал… Чтобы отвлечься и успокоиться.

— Вам всего хватает? — осведомилась она.

— Что? — Коллинс вздрогнул.

— В вашей медицинской сумке всего достаточно? Если нет, я могу принести вам дополнительный запас.

Коллинс посмотрел на медсестру с интересом.

— Э, да все нормально, у меня всего в избытке. — Он нахмурился, приглядываясь к ней. — Мы ведь уже виделись, да?

Кивнув, она ответила:

— На ходу.

— Очень забавно, — заметил он с легким раздражением.

Вероятно, не союзник.

— Меня зовут Энн Доусон, — сказала она с улыбкой. — Мы встречались на «Чайке», перед началом штурма. Я пришла к вам во взвод, чтобы передать вам кое-какие таблетки, практически бесполезные, но которые убеждают солдат, что о них заботятся. Вы можете указать мне тех, кто больше всего нуждается в этом…

Коллинс, раздумывая, почесал бровь.

— Вот уже не ожидал, что медсанчасть ведет такую коварную стратегию! — дерзко ответил он. — Вам стоит повидать Клампса, Рисби и Уилкера, вид у них не слишком уверенный.

— После вчерашней атаки?

— С тех пор, как началась эта проклятая война.

— Я… Мы стараемся предотвратить у солдат приступы тоски, депрессии. Некоторые симптомы — это уход в себя, желание уединиться или, наоборот, чрезмерная общительность, грубость, постоянные стычки с товарищами. Вы замечали что-то подобное?

Он поднял брови.

— Ну, Траудел… его вчера утром прямо-таки трясло, но он снова пришел в себя, я его знаю, внутри он стойкий. Кроме него… я даже не знаю.

— А есть во взводе нелюдимы?

— Нелюдимы? Я бы сказал, что это капрал Режи, он мало разговаривает, Влад, пардон, Хришек, но этот по большей части молчит потому, что он… немного сдвинутый.

— Сдвинутый?

— Очень грубый тип, правда! Он рассказывал нам, что, когда был маленьким, ему нравилось убивать кур, отрубая им головы! Вот так мальчишеские игры! Да, вы не должны обойти его вниманием, это высокий блондин, помятый такой. А на позиции он поднимается далеко не последний!

— Кто еще?

— Одиночки? Это все. Нет, из офицеров, например, капитан Моррис или лейтенант Даррингтон, они тоже мало разговаривают. Хотя им это и не требуется. Достаточно рявкнуть в нужный момент. Они знают, как заставить себя уважать.

— А есть горячие головы?

— О, даже трудно выбрать! Весь третий взвод — это сборище сорвиголов. Многие прошли не одну войну, все знают друг друга, вместе и сражались, и выживали, у них друг с другом очень прочная связь! Среди них, надо заметить, есть двое или трое горлопанов. Тот же Джазинни. Самый языкатый во взводе.

— Жестокий?

— Он? Нет! Но я не хотел бы быть по другую сторону фронта, когда он идет в наступление. Но это уже другое… Нет, у Джазинни прозвище Две Тысячи Шуток. Они всегда у него на кончике языка. Есть еще Костелло, этот любит прихвастнуть, что он мастер на все руки.

— А Харрисон? Я слышала, что он был арестован ВП?

— Кол очень резкий, это правда. А ВП хотела заставить его обоср… Извините. Вот и все. Но он не злой. Но ему, как и Костелло, бесполезно предлагать таблетки, только время потеряете. Они не станут ничего глотать, не станут прятаться за таблетками.

Энн приняла это к сведению и проверила, хорошо ли сидит на ее золотых волосах ее медсестринская шапочка.

— Кажется, вы хорошо осведомлены обо всех. С кем мне еще поговорить, чтобы все-таки раздать медикаменты?

— Можете попытаться разговорить «писателя», Стива Рисби.

— Писателя?

— Да, его так называют потому, что он хорошо пишет. Некоторые просят его писать за них письма семьям, особенно женщинам. Рисби и стихи сочиняет! Он знает все обо всех.

— А где я его могу найти?

— Я вам покажу палатку. Вы его сразу узнаете. Он, конечно, не гора мускулов! Но со снайперской винтовкой один положит батальон врагов!

Энн двинулась в направлении, указанном Коллинсом, и нашла Рисби сидящим за деревянным столом перед палаткой: он что-то писал. Это оказался парень среднего роста, едва ли старше двадцати, темно-рыжий, круглолицый, с длинными и худыми руками и ногами, его вены выделялись больше, чем мышцы. Краснота глаз свидетельствовала о постоянном недосыпе.

— Стив Рисби? Я Энн Доусон. Мне сказали, что вы именно тот человек, который мне нужен.

Он захлопал ресницами, глядя на нее, и отодвинул блокнот, на верхнем листе которого он успел написать несколько строчек буквами с завитками. Затем отложил ручку. Левша, отметила Энн.

— Что вы хотите? — спросил он тонким голосом, полностью соответствующим его сложению.

Энн села на скамейку напротив него.

— Я должна убедиться, что в вашем взводе все чувствуют себя хорошо после… вчерашней битвы. Я ищу кого-то, кто хорошо знает своих товарищей.

— Вчера мы потеряли немало друзей, и сегодня многие, конечно, не в форме. Вот это и надо иметь в виду, мэм.

Он смотрел ей в глаза, не отводя взгляда, и эта искренность понравилась Энн. Кроме того, он не был правшой и… здоровяком. Этот молодой человек должен был найти во взводе поддержку, чтобы все пропустить через себя и многое понять о каждом человеке во взводе.

— Мне сказали, что вы «писатель»! — с улыбкой сказала она.

Рисби присвистнул, находя это забавным.

— Вы видите перед собой человека, который может связать три слова и один из всей компании грубых мужиков любит читать, поэтому они считают его писателем!

— Грубые мужики? Лестное для них определение, наверно, и вы не один из них?

— Я? Посмотрите на меня. У каждого своя роль, мэм. Я играю на расстоянии, оставляя другим право драться врукопашную.

Свои слова он сопроводил жестом, имитирующим стрельбу из ружья.

— Перо и оптический прицел, а время шпаги уже прошло, — добавил он, хохотнув.

Энн заметила край повязки под коротким рукавом его футболки, ей даже показалось, что под тканью темнеет пятно.

— Вы ранены?

— Ерунда. Слегка задела пуля.

— Этого достаточно для проникновения инфекции. Позвольте мне посмотреть.

Рисби поднял руку, давая понять Энн, чтобы она не приближалась.

— Не стоит, все в порядке.

Энн не стала настаивать. Она сразу приступила к основной теме.

— Вы можете рассказать мне о ваших товарищах? Не вел ли себя кто-либо из них в последние дни неадекватно?

Он скрестил руки на груди.

— А что, собственно, вам надо? По мне, например, Уилкер не совсем в себе, значит, надо пойти и напичкать его всякой гадостью?

Энн почувствовала, что тает последний шанс установить с «писателем» доверительные отношения. И она немедленно пошла в контратаку:

— Совсем наоборот! Именно поэтому я пришла к вам за помощью! Я совсем не хочу задевать ничьих чувств, просто хочу узнать, чего стоит избегать и как подступиться к другим. Мне сказали, что вы тонкий человек и хорошо знаете всех.

Он мгновение смотрел на медсестру, затем, привстав, подался вперед и доверительно сказал:

— Вы знаете, почему третий взвод такой особенный?

Энн покачала головой.

— Потому что мы не только воинское подразделение в составе роты. Нет. Мы образуем братское единство. — Рисби угрожающе поднял указательный палец. — Мы — секта, мэм. Третий взвод — это секта. И, если не являетесь ее членом, вы ничего не узнаете. — На его лице появилась гримаса, означающая отказ. — Абсолютно ничего.

22

Крэг Фревен был виден на пляже издалека. Он стоял, прислонившись спиной к огромному пустому бункеру.

Сумерки ложились на отлогий берег со следами недавней бойни красным покрывалом, продолжающимся до корпусов кораблей на рейде, окрашивая в фиолетовый цвет волны начинающегося прилива, которые слизывали все то, что осталось от битвы.

Колючая проволока опоясывала широкое пространство, воплощая агрессивность цивилизации, зону, зачищенную страхом. Ветер мягко колыхал высокие травы, прибивая к земле запах разлагающихся трупов.

Когда он увидел Энн, идущую по тропинке через поле, Фревен пошел ей навстречу, желая отойти от бетонного короба, в котором еще гнили обгоревшие тела врагов.

День выдался тяжелым для него, наполненным тем, чего он терпеть не мог — административными хлопотами, бланками, дипломатичными рапортами, чтобы не обидеть ни одних, ни других. Вчерашнее нервное напряжение постепенно спадало, Фревен чувствовал себя спокойнее. И в то время, когда садилось солнце и Энн была рядом, он в полной мере осознал, что она — женщина. Грациозная, хрупкая, обаятельная. Очень красивая женщина. Ее присутствие, улыбка, адресованная ему в знак приветствия, грели ему душу. Белые зубы, влажные нежные губы. Крэг обратил внимание, что она распустила свои волосы, стянув в хвостик на затылке лишь часть верхних боковых прядей, и ее светлые кудри плясали по плечам. Она была без своей обычной медицинской шапочки, а ее блузу частично скрывала зеленая пелерина. Энн была очаровательна.

— Это любопытная мысль — назначить здесь свидание! — сказала она, подойдя к лейтенанту.

Беспокойство Фревена рассеялось. Он пригласил ее, чтобы спокойно поговорить. В этот вечер Улей был занят несколькими офицерами ВП, которые собрались по поводу организации лагеря для пленных… Но почему понадобилось уйти так далеко? Разве нельзя было укрыться от посторонних глаз за грузовиком или отдельно наваленной грудой мешков с песком? И Фревену пришлось признаться себе в очевидном. Какая-то его часть чувствовала происшедшее в нем изменение в восприятии этой молодой женщины. И ему нравилось это изменение.

Он хотел, провести это время вместе с ней, вдали от всех.

Сколько времени ты не чувствовал женского тепла? Фревен понял, что его разум и тело хотели вернуться к нормальной жизни после долгих часов варварства.

— Чтобы нас никто не беспокоил, — заявил он как заправский профессионал. — У меня новость. Убийца задушил Томерса нейлоновым шнурком.

— Это полезная подсказка?

— Как дополнительная информация — да. Где можно найти нейлон в армии?

Энн смотрела на колышущиеся травы.

— Не знаю, — призналась она.

— Парашюты. Они из нейлона. Я расспросил офицеров из разных частей, никто не видел нейлон в других местах.

— Убийца был парашютистом? Это расходится с нашими предыдущими выводами, в третьем взводе нет десантников.

— Нет, но он мог иметь доступ к частям парашюта. Иногда бывает, что испорченную ткань разрезают для различных целей. Убийца мог раздобыть кусок шнура, которым он и задушил Томерса.

— И я догадываюсь, что вы уже провели расследование по этому поводу.

— Точно. Я запросил список парашютных подразделений, имевших контакты с ротой Рейвен. И расспросил всех ответственных за утилизацию парашютов. Пока ничего конкретного. С другой стороны, мои люди искали следы, относящиеся к жертвам. Безрезультатно. Росдейл и Томерс не были замечены ни в каких ссорах, ничего особенного мои подчиненные не узнали.

На востоке небо становилось темно-синим, и на нем уже загорались блестящие точки, и в это же время последние лучи заходящего солнца ласкали лицо Энн.

— Я провела сегодня некоторое время в третьем взводе. Это было нелегко. Они сплочены… Вы знаете, как они сами называют себя? Секта! Братство огня, в котором все оказывают друг другу поддержку. Закон территории, так сказал Рисби.

— Вы все-таки смогли наладить контакт?

— Относительный. Я думаю, что с медбратом все будет не так очевидно, как я думала. Он — мой коллега, и я считала, что этого достаточно, чтобы наладить связь, была уверена. Капитана Морриса оказалось трудно провести. Не знаю, он дистанцирован от своих людей, потому что боится их, или держится холодно, чтобы было легче командовать ими. Я к нему больше не пойду. Потому что есть Рисби. Достаточно проницательный человек. — Энн улыбнулась. — У него тонкий ум, хотя тело целиком поместится в одной вашей руке!

Она весело засмеялась, и это понравилось Фревену. Он увидел, что у нее чуть неровно вырос один клык в безупречном ряду зубов. Прелестная особенность. Лейтенант тоже улыбнулся.

«Редкий случай», — подумала Энн.

— Рисби чуть более открыт, чем большинство парней третьего взвода. И у него есть точное мнение о каждом.

— Он будет с вами говорить?

— Возможно, со временем.

Фревен разочарованно поджал губы.

— У нас нет времени, Энн. В ближайшие дни или даже часы они направятся на фронт.

— А вы? — быстро спросила она. — Вы отправитесь с ними?

— Если мне не помешает Тоддворс, то да.

— Тогда я с вами.

— Нет. В какой-то момент вы должны остановиться. Нельзя долго заниматься этим делом.

— Можно. Я начинала с вами и пойду до конца.

— До конца чего, Энн?

— До конца этой истории. Я хочу увидеть этого хищника, того, кто убивает ради удовольствия.

Фревен вздохнул, намереваясь вразумить ее, но, разомкнув губы, не смог произнести ни одного слова. Энн смотрела в его глаза, которые нарождающаяся ночь сделала серо-голубыми.

— Не оставляйте меня, лейтенант, — тихо сказала она. — Я хочу пойти с вами до конца.

Он колебался, а она добавила, опустив взгляд:

— Мне это нужно. Пожалуйста.

Фревен растерялся, внезапно ощутив ее слабость. Его смутило отсутствие у нее обычной самоуверенности. Он положил руку ей на плечо. Она выглядела такой хрупкой рядом с его мощной фигурой. Фревен чувствовал запах ее духов, аромат ванили, окрашенный более сильным оттенком компонента животного происхождения, который он не смог распознать.

— Что вынуждает вас поступать таким образом, Энн? Почему каждый раз, когда мы сталкиваемся с извращенным разумом этого человека, вы говорите так, как будто близко знаете его?

И он увидел, что ее лицо приняло другое выражение, а глаза увлажнились.

— Я должна идти, меня ждут в госпитале. Извините.

Энн выскользнула из-под его руки и пошла по песчаной тропинке, вынудив озадаченного лейтенанта смотреть ей вслед. Затем она обернулась:

— У меня скоро будут точные сведения о каждом человеке из третьего взвода, верьте мне.

После этого она торопливо пошла дальше.

— Энн! — позвал наконец Фревен. — Энн!

Но она больше не обернулась и, миновав вершину дюны, скрылась из виду.

Фревен постоял еще некоторое время, задумавшись. Достаточно было лишь сказать об отстранении ее от расследования, чтобы с нее слетела вся показная дерзость. Почему она так интересуется этим расследованием? Даже с риском испортить себе карьеру медсестры, с риском попасть в опасную ситуацию в игре с третьим взводом и с убийцей… Что скрывается за чарующим обаянием Энн Доусон?

Фревен смотрел на луну, начавшую ярко сверкать, единственную царицу на небесах. Внизу бункер походил на каску великана, нависающего над морем и всматривающегося в горизонт, затерянный в ночи.

Фревена охватило сомнение.

Патти.

С ней все было просто.

Он сглотнул.

Он лгал себе. Нет, с ней все не было просто. Наоборот. Все было сложно. Разногласия, ссоры.

Патти.

Ему недоставало жены. Он сжал кулаки.

Этот жест напомнил ему отношения с ней. Особые, исключительные.

С другими ему всегда было сложно. С самого детства он предпочитал одиночество. Чтобы скрыться от проблем. Для него другие означали проблемы.

Фревен смотрел на светило цвета слоновой кости.

Он чувствовал, что, как и Луна, он далек от людей, он одинок, как и она, много раз израненная, изъеденная кратерами.

Творение ночи.

23

Рассвет еще не наступил. Вся база была погружена в оцепенение, которое больше не нарушали дальние отзвуки взрывов.

Фревен постепенно возвращался к реальности. Сначала пробудились чувства, ощущение холода под одеялом, восприятие множества звуков — слишком рано, чтобы их различить, — и спартанского комфорта походной кровати. Его разум вернулся к реальности. Но почему сон отступил именно сейчас? Еще не было утренней побудки, не прозвенел будильник. И он к тому же очень устал. Так почему он открыл глаза?

Внезапно возникло слуховое воспоминание. Особый звук. Жужжание. Он ощутил тревогу, сосредоточившись на услышанном. Звук… длился, похожий на… Застежка-молния! На палатке! Он услышал, как открылся вход в одну из палаток. Кто спал рядом с ним? Маттерс. И чуть подальше Конрад. Напряженно вслушиваясь, он поправил одеяло на плечах, чтобы сохранить тепло. Больше он не смог заснуть. Он расстроился, когда вскоре обнаружил, что его люди брились над тазом с холодной водой.

— Маттерс, Донован и Конрад, вы будете патрулировать сегодня ночью, как и вчера, — бросил он.

Он приготовил себе кофе. Маттерс и Конрад, вернувшись, сказали, что все было спокойно. Донован пришел через полчаса, и оказалось, что есть некоторая информация для передачи в штаб.

— На перекличке отсутствовал солдат из роты Дога, — сообщил он. — Его нет и в палатке. Осталась его одежда, в которой он был вчера.

— Дезертир?

— Возможно. Я встретил начальника штаба, он приказал провести расследование капитану Стэнли.

— Стэнли? — повторил Фревен.

Он его знал. Это был офицер ВП, который заботился о карьере и предпочитал не рисковать. Стэнли хорошо делал работу на месте, достаточно сказать, что ему нравилось составлять протоколы.

— Хорошо, я попрошу его держать меня в курсе. Еще что-нибудь?

Донован покачал головой.

— Подготовьтесь получше перед выходом на патрулирование, проверьте свое снаряжение. Рота Рейвен, по-видимому, сегодня отправляется. В случае отъезда я вас немедленно вызову.

Ранним утром Фревен вернулся в палатку, чтобы забрать свою пилотку, лежащую рядом с каской. Он сложил ее и просунул под погон своей рубашки. Он не любил носить пилотку.

Его внимание привлекло странное гудение.

Мухи. Несколько десятков.

Озадаченный Фревен склонился к палатки, где насекомые кружились над узким и длинным следом. Приглядевшись получше, он увидел, что след образует кривую линию… пунктиры… крест.

Фревен вытащил из кармана зажигалку, которую использовал для разжигания керосиновой лампы, щелкнул и поднял перед собой пламя.

Коричневые линии и черточки образовывали рисунок.

Кровью! План…

Кто-то нарисовал кровью подобие карты внутри его палатки.

Теперь в голове Фревена все сложилось. Звук открываемой молнии сегодня утром. Убийца. Это он, лейтенант был убежден в этом. Он заходил сюда. Чтобы нарисовать эту карту. Он был здесь! Совсем рядом! Чтобы поиграть с Фревеном Он насмехался над ним, над его частной жизнью, во время его сна.

И теперь с помощью красного креста-стрелки он звал его в лес. А кишащие насекомые указывали путь.

24

Солнце пронзало лес своими золотыми клинками, между ветками, и в подсвеченном воздухе кружились тысячи кристалликов — пыль, поднятая с земли войной.

Фревен не без труда различал узкую тропинку, петляющую между стволами. Он перерисовал план в свою записную книжку, тщательно скопировав каждую черточку, в том числе почерк. Автор плана нарисовал полуовал, внутри которого было написано «лагерь», под заштрихованной частью значилось «3 взв.», и оттуда шли несколько пунктирных линий до черты, обозначенной как «лес». Один из пунктиров углублялся внутрь зоны, указывая на крест. По почерку было похоже, что писал ребенок. Фревен сразу же догадался: правша писал левой рукой, чтобы замести следы, скрыть свой истинный почерк. Чтобы они даже не пытались проводить сравнение.

Не особенно изобретательно, но хитро.

Фревена смущала бесстрашная дерзость преступника. Тот осмелился проникнуть в его палатку на исходе ночи. И этот человек, обычно очень осторожный и аккуратный, пошел на такой риск. Что бы он сделал, если бы Фревен проснулся? Держал ли он в руках оружие, рисуя и все время наблюдая, не просыпается ли лейтенант, желающий свести с ним счеты? Какое-то безумие! Крэг Фревен не знал, радоваться ему или волноваться. Был ли это признак чрезмерной самоуверенности, которая рано или поздно приведет убийцу к проигрышу, или тот полностью контролировали ситуацию, посрамляя ВП? Полагая, что преступления стали опьянять убийцу, заставляя его понемногу терять рассудок, Фревен отправился в путь с несколькими вооруженными соратниками. Они вышли из места расположения третьего взвода, направляясь по лесу строго на юг по тропинке, которая точно соответствовала направлению пунктирных линий на плане. Для чего предназначалась эта карта? Служила сообщением или завлекала в ловушку? Маттерс шел вместе со всеми, несмотря на то, что его рука была все еще на перевязи. Он двигался рядом с Монро, который держал наготове автомат, а великаны Бейкер и Ларссон замыкали шествие.

Они надели каски и полностью экипировались.

Фревен держал в одной руке пилотку, в другой пистолет, рукоятка которого стала влажной. Приближалось лето, обильная зелень представляла собой спасительное укрытие для врага, а хруст веток под ногами и шелест листвы на ветру казались лейтенанту подозрительными и тревожными шумами. Фревена удивляло обилие паутины, которую они разрывали на своем пути. Идя впереди, он смотрел на землю, пытаясь обнаружить отпечатки подошв, окурки сигарет, любую улику, которая помогла бы ему обнаружить того или тех, кто побывал здесь раньше них.

Внезапно густота листвы уменьшилась, заросли папоротников поредели, тропинка расширилась. Перед ними открылась поляна размером с футбольное поле. Опустошенная.

Деревья были повалены и поломаны, десятки двух- и трехметровых верхушек словно ножом срезали. Множество широких воронок, глубиной два, три и даже пять метров. И перепаханная черная земля. Изумрудная зелень леса полностью исчезла, остались только участки застывшей в последнем движении земли. Земляные волны высотой в рост человека местами топорщились пенистой грязью, образованной, как можно было догадаться, сильным взрывом. В другом месте сильный огонь опалил вспучившуюся землю, и она покрылась пузырями, похожими на полый гриб. Глядя на все это, можно было подумать, что какой-то гигант по своей прихоти изменял форму земной поверхности, как это делает стеклодув с горячим стеклом, дуя в трубку.

Пятеро мужчин в удивлении застыли перед картиной полного разрушения. Вокруг не было слышно ни одной птицы, и только едкий запах еще витал над изуродованным пространством.

— Это сюда мы должны были прийти? — сказал наконец Монро. — Это место соответствует кресту на плане?

— Думаю, да, — прошептал Фревен и двинулся вперед.

Под его ногами растрескивалась земля. Подчиненные пошли вслед за ним, осматривая все расщелины, углубления, изуродованные стволы, которые напоминали огромные сваи. Маттерс наступил на один из земляных грибов, и через мгновение из-под его ноги с глухим треском взметнулась вверх струя пыли, превращаясь в желтое облако.

— Что это за место такое? — пробормотал Бейкер.

Фревен обошел глубокую воронку с крутыми краями и кусками металла по окружности, которая могла быть превращена в опасную ловушку. Некоторые обломки свидетельствовали о том, что здесь недавно находился лагерь.

— Это был склад оружия, — заключил Фревен. — Он подвергся бомбардировке, и все взлетело на воздух.

Монро опустил автомат и сказал:

— Все это напоминает морские волны.

Фревен, постепенно продвигавшийся вперед, жестом показал подчиненным, что будет ждать их на вершине невысокого холма. Поднявшись туда, они увидели огромную впадину диаметром примерно тридцать и глубиной пятнадцать метров. Ни корней, ни кустиков, ни каких бы то ни было следов жизни.

— Я думаю, здесь ничего нет, — сказал Маттерс, — я хочу сказать, что если это место отмечено крестом на карте, то непонятно, что мы здесь должны обнаружить. Поле разрушений?

— А может быть, это, как говорит медсестра, что-то символическое? — предположил Ларссон.

Фревен вздохнул.

— Я не знаю, — произнес он совсем тихо, поворачиваясь, чтобы полностью осмотреть картину опустошения. — Может быть.

Бейкер спрятал пистолет в кобуру со словами:

— В любом случае, надо отлить.

И он отошел в сторону, подтверждая делом свое намерение.

Монро вытащил сигареты из кармана рубашки, повесив автомат на плечо. Он протянул пачку Маттерсу, но тот отказался, и Монро закурил, с наслаждением затягиваясь и выпуская дым струей.

— Ни звука, — заметил он. — Это жесть все же.

Фревен двинулся дальше, убедившись, что ничего особенного не видно.

— Мы не должны идти за ним? — удивился Ларссон.

— Нет, он дает нам передышку, — заверил его Монро. — Я думаю, ты прав насчет символического. Но я предпочитаю, чтобы лейтенант озвучил свой вывод.

Ларссон кивнул на сигарету в руке Монро и жестом попросил закурить; товарищ протянул ему сигарету вместе с зажигалкой.

— Спасибо, друг. Скажите, парни, то, что рассказывают про жену лейтенанта, это правда?

Монро поднял брови:

— Поди разберись.

— Перестаньте говорить об этом, — вмешался Маттерс.

— И все-таки, это кое-что значит, черт возьми, может быть, это как-то связано с убийцей…

— Эй, солдаты, прекратите сейчас же! — приказал Маттерс, повышая голос.

Молодой сержант пользовался авторитетом у сослуживцев старше него, имеющих за плечами опыт тяжелых боев, что не так-то просто заслужить. Сам Маттерс не питал никаких иллюзий: он считал, что если люди подчиняются ему, то только из уважения к лейтенанту Фревену и страха перед ним. Но вовсе не благодаря его собственным заслугам.

Ларссон потер верхнюю губу, глядя на сержанта.

— О’кей, о’кей… ну, ходят слухи, ладно, все-все.

Маттерс не отводил от него взгляда, готовый снова вступиться за их командира. Но в этот момент из-за насыпи донесся почти нечеловеческий вопль. Крик боли. Страха… — почувствовал Маттерс.

Бейкер, гигант с каменными кулаками, что-то нашел. То, что заставило его вскричать от дикого ужаса.

25

Маттерс, Монро и Ларссон побежали к нему.

Бейкер шел медленно, словно в трансе, на его красном лице отражались отвращение и непонимание одновременно. Когда его сознание различило топот ботинок его товарищей, он повернулся к ним. Маттерс замедлил шаг, встретив его взгляд, который, казалось, говорил ему: «Нет, не беги дальше…»

С пистолетом в руке подбежал Фревен. Молодой сержант тоже вынул из кобуры пистолет здоровой рукой, и они все вместе поднялись на небольшой холм, с вершины которого открылся вид на всю долину. Вокруг валялись посеченные осколками стволы деревьев, а в середине находился небольшой бункер, больше похожий на наблюдательный пункт, чем на оборонительное сооружение.

Вслед за Крэгом Фревеном через широкий проем они прошли внутрь помещения площадью около сотни квадратных метров, над которым, как флаг убийцы, развевалось разорванное полотнище.

В центре стоял молодой человек с разведенными в стороны руками и ногами.

И если «Витрувианский человек» символизировал пропорции человеческого тела, то этот воплощал страдания.

Он был пленником странной, похожей на паутину сетки из полупрозрачных нитей, словно сплетенной огромным пауком. Каждая нить шла от пола, потолка или стен и входила в его тело, образуя маленькую красную рану. Натянутые нити пронизывали ступни, икры и бедра обеих ног. Одна нить входила в анальное отверстие, другая проходила через его пенис, оттягивая податливую розовую плоть к земле. Четыре нити, как основные оси, проходили через туловище. Одна проходила по спине вдоль позвоночника, другая шла по каждому бедру. Нити вонзались в оба соска. Что касается рук, разведенных по диагонали, нитями были зацеплены двуглавые мышцы, другие шли к локтевым впадинам, кистям, кончик каждого пальца был оттянут нитью к потолку. И наконец, голова распятого была откинута назад, в открытый рот входила нить, две других тянулись к глазам. И только сейчас Фревен понял.

Веки пронзали два маленьких рыболовных крючка.

Рыболовные лески удерживались крючками в теле человека и другим концом крепились на полу, на стенах и потолке. Если человек сдвигался хотя бы на миллиметр, крючки все сильнее рвали его плоть.

Человек, которому едва ли исполнилось двадцать лет, был превращен в марионетку, управляемую болью. Если он подавался вперед, его икры, анус и спина начинали кровоточить, не говоря уже о верхней части тела. Если он откидывался назад, то его ступни, пенис и пупок становились похожи на раскрывшиеся красные бутоны. Его бедра кровоточили при движении в обоих направлениях. Руки подвергались тем же пыткам: вены были зацеплены крючками в локтевых впадинах, запястья тоже держались на крючках. При любом перемещении леска, входящая в рот, натягивалась сильнее, и крючки впивались в горло и пищевод. И никакого шанса избежать боли.

Красные капельки стекали по коже, и на земле расплывались пурпурные лужицы. Судя по количеству вытекшей крови, человек должен был так продержаться несколько часов. И быть на исходе сил. Как ему удалось остаться в сознании? Вероятно, каждая частица его мышц была напряжена до предела.

Фревен поднял руку, хотя человек не мог его видеть.

— Не двигайтесь, главное, не двигайтесь, — тихо сказал он. — Мы из Военной полиции, сейчас мы освободим вас.

Человек, который до этого был неподвижен, начал дрожать мелкой дрожью, его тело покрылось пупырышками. На пол стали падать темно-красные капли.

— Не двигайтесь! — приказал Фревен. — Мы здесь, чтобы помочь вам, но надо, чтобы и вы…

Он не успел закончить фразу.

Страдающий человек задрожал сильнее, и его ноги подогнулись.

И тогда пальцы оторвались от нитей, локти освободились и вырвалась кожа вокруг пупка. Разорвались соски. Из заднего прохода кровь потекла струей, и Фревен увидел, как натянулась нить, идущая сквозь пенис, когда человек сделал шаг назад. Из мочеиспускательного канала кровь выходила сгустками.

Из открытого рта человека донеслось отвратительное бульканье. Он, неожиданно сделав шаг в сторону, вырвал из себя все нити. Зашатавшись, он попытался опустить голову, чтобы увидеть Фревена и его солдат. И тогда из-под его разорванных век, как из-за театрального занавеса, показались глаза. Изо рта потекла красная струйка.

Теперь все нити висели, как будто удерживаемая ими марионетка сбежала.

И человек превратился в фонтан крови.

Они бежали, листья папоротника хлестали их по щекам. Бейкер нес человека на спине. Они обернули его собственной одеждой, плотно прижав ее к телу в надежде остановить кровотечение. К телу, которое разорвали тридцать рыболовных крючков. Пока они освобождали его, кожу страдальца покрыла красная пленка. Сначала он вопил, потом стонал, как ребенок, и, дрожа, стал постепенно терять сознание. Фревен знал, что это означает: чем больше крови терял человек, тем ниже становилась температура его тела, и тем сильнее он дрожал. Жертвы кровопотери обычно засыпали, когда их тело охватывал холод, и постепенно умирали. Сейчас дело решали минуты.

Он стал жертвой синдрома помощи. Фревену был знаком этот феномен. Некоторые тяжело раненные солдаты были в состоянии держаться, выживать только благодаря силе духа, несмотря на холод, голод или истощение, превышающие возможности организма. Но когда наконец приходила помощь, сулящая прекращение страданий, силы духа ослабевали, раненый, успокоившись, расслаблялся, и его организм, державшийся только на жажде выживания, прекращал сопротивляться прежде, чем оказывалась необходимая медицинская помощь.

Бейкер, задохнувшись, остановился. Ларссон, несмотря на ранение в живот, сразу же переложил раненого себе на спину. Кровь полностью пропитала всю одежду. Спина Бейкера стала от этого черной. Они снова двинулись вперед, а Маттерс и Монро побежали в медсанчасть, чтобы предупредить врачей.

Они вышли из леса, поднялись на холмик и вскоре приблизились к первым палаткам. Их провожали взглядами, полными ужаса.

Им навстречу вместе с Монро торопились два носильщика. Они быстро подхватили бесчувственное тело, и Фревен понял, что они ничего не знают. Все происходило очень быстро. Освобожденный от своей ноши, Ларссон рухнул на скамейку рядом с Бейкером. Монро ушел вместе с носильщиками вслед за Маттерсом, лелея хрупкую надежду, что несчастный молодой человек выкарабкается.

Фревен сел на скамью рядом с подчиненными. Только сейчас он понял, что они находятся в расположении третьего взвода, расположенного на краю леса. Все смотрели на них с молчаливой враждебностью. Двадцать бесстрастных солдат. И среди них убийца. В душе Фревена нарастал гнев. Лейтенант всматривался в их лица, в одно за другим.

Паркер Коллинс, медбрат с зелеными глазами. Капрал Дуглас Режи, с которым он встретился на пляже. Рядовые Тродел и Рисби, первый настолько же могуч, насколько второй тщедушен. Капитан Моррис со своей заячьей губой. Его взгляд встретился с напряженным взглядом Кола Харрисона. Еще один крепкий мускулистый парень стоял рядом со своими сослуживцами. Лицо этого блондина было покрыто шрамами, на нашивке на его куртке Фревен прочитал: «Хришек». Тот что-то прошептал на ухо Харрисону, который криво ухмыльнулся. Его взгляд стал угрожающим. Казалось, что все эти мужчины абсолютно не были огорчены новым преступлением. А может быть, третий взвод видел слишком много крови, чтобы волноваться из-за этого?

Жертва не из их взвода. Раненый парень не такой, как они, вспомнил Фревен слова Энн по поводу «секты». Эти типы живут, как в коконе, их не касается ничего, что не относится к ним. Это их механизм выживания. Не считая одного человека — убийцы.

Убийца видел, как пронесли его агонизирующую жертву. Он должен ликовать при виде бедного малого…

Глаза Фревена расширились. Он обвел взглядом всех подозреваемых. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы привести в порядок мысли. Да!.. Он не остался… Он не видел его страданий…

Важный элемент вписался в пазл под названием «убийца», прояснился новый аспект его личности. Теперь он будет играть еще ожесточенней, но шансов у него все меньше. А у них появится преимущество.

26

Весь третий взвод чувствовал себя преданным и гонимым.

Агрессивные действия со стороны Военной полиции еще больше сплотили людей, вместе с напряжением нарастали гнев и ненависть. Арест и освобождение Кола Харрисона подлили масла в огонь, и теперь весь взвод смотрел на предателей из ВП, сидящих на их скамейках, восстанавливая дыхание.

Фревен решил их успокоить.

— Парни, вы возвращаетесь в лагерь, — сказал он членам своей команды. — Маттерс и Монро будут держать нас в курсе того, в каком состоянии находится этот бедняга. А я снова иду туда.

Ларссон выпрямился во все свои метр девяносто пять.

— Я с вами, лейтенант.

— Отставить! Вы возвращаетесь в лагерь, сейчас же. Мне надо побыть там одному.

Ларссон и Бейкер недоверчиво переглянулись, но им пришлось подчиниться приказу командира. Оставшись один, Фревен быстро оглядел всех солдат третьего взвода, которые молча смотрели на него. Затем он направился к капитану Моррису, отвел его в сторону и быстро переговорил с ним, после чего покинул лагерь, чувствуя спиной враждебные взгляды. Он направился в заросли по тропинке, тянущейся через лес.

Узкая дорожка петляла между зарослями ежевики и крапивы, окаймляющими камни, выступающие из земли и напоминающие огромных крокодилов. Тропинка пошла вверх. Сосны и ели, искривленные ветрами, дующими многие десятилетия, клонились к песчаной земле.

Фревен подошел к опустошенной долине. Склад вражеских боеприпасов, разбомбленный перед наступлением пехоты. Как убийца нашел это место? Есть два объяснения. Самое простое: солдат прогуливался в лесу и увидел эту долину. Другое объяснений может быть связано с уликой, обнаруженной при осмотре тела второй жертвы. С кусочком нейлона. Частичкой парашюта? Какая может быть связь между убийцей и летными подразделениями? Один из летчиков рассказал убийце об этой бомбардировке… Но Фревен отмел эту гипотезу — притянуто за уши — и не стал ее рассматривать. Очевидно, что люди пришли сюда расслабиться или найти укромный уголок. Убийца был среди них или слышал, как солдаты рассказывали про это место.

Проходя между воронками и сломанными деревьями, Фревен размышлял, каким образом убийце удалось привести сюда свою жертву? И как он вел ее сюда? Здесь было нелегко идти с телом на спине даже таким крепким парням, как Бейкер и Ларссон.

Убийца очень силен.

Нести жертву от базы до этого места было возможно, но очень затруднительно. Может быть, их было двое? Он еще не рассматривал этой версии. Двое убийц? Вероятность того, что два человека обладали одними и теми же извращенными фантазиями, слишком ничтожна.

Тем не менее она существует. Даже если в это не хочется верить. Но поскольку эту версию не подтверждала ни одна реальная улика, он остановился на более простом и, по его мнению, самом очевидном предположении: убийца — одиночка.

Каким образом он пришел сюда со своей жертвой? Она шла рядом? Под угрозой или по своей воле? Надо будет осмотреть запястья и лодыжки бедняги, проверить, нет ли на них следов веревок.

Бункер-наблюдательный пост господствовал над всей окрестной территорией. Внезапно Фревену показалось удивительным, что ни ему, ни его людям не пришло в голову осмотреть это помещение. Усталость. Мы не знали, что нас ждет здесь. И, самое главное, все боялись западни, сосредотачивая внимание на том, что было поблизости, но не на всем комплексе.

С неба донесся крик, пронзительное мяуканье. Над укрытием пролетал сарыч. Фревен поднялся к бункеру и остановился у входа. Место было мрачное, уединенное. Не слишком приветливое. А темной ночью просто страшное. Так все же, как он заманил жертву внутрь?

Фревен вошел в большое помещение. Блестящая лужа, черная в потемках, достигала в диаметре почти полутора метров. Над ней кружили большие мухи, которые кормились кровью. Вокруг виднелось много красных отпечатков подошв: это он и его люди наследили, спасая раненого.

Дневной свет проникал в бункер через длинную смотровую щель, проходящую горизонтально вдоль всей стены напротив входа. Фревен осмотрел использовавшиеся преступником для закрепления концов лески крючья и гвозди в стенах, полу и на потолке. Они выглядели как новые. Здесь не было металлических балок, но имелись деревянные брусья, служившие для прикручивания вешалок, полок и даже ламп. Их и использовал убийца для создания декораций палача. Он должен был все это приготовить заранее, может быть, сделать замеры. Где он взял то, что использовал? Были ли при нем рыболовные приспособления с самого отплытия? Безусловно, он не мог обзавестись всем этим здесь. Фревен сморщился. Убийца давно задумал реализовать эту пытку… как только представится возможность и место? Если это так, то у него было что-то вроде тайника, где он хранил свое варварское «снаряжение». Фревен обдумывал эту версию. Солдат действующей армии никогда не бывает один, он всегда находится среди людей, зато в военном лагере можно спрятать все, что угодно. Например, в сумке товарища или в ящиках с боеприпасами или продовольствием…

Фревен насчитал тридцать крючков, находившихся в различных частях тела жертвы, на некоторых оставались кусочки ткани, вен или сухожилий, напоминая наживку для рыб.

Непрерывный гул мушиной оргии был слышен во всем помещении.

Воспоминание об обнаженном молодом человеке, почти мальчишке, снова бросило в жар Фревена. Тот испытывал нечеловеческий ужас. Он даже не мог сглотнуть слюну, которая текла у него изо рта. Фревен попытался представить кошмарное ощущение, сопровождающее каждое движение, при котором крючок все глубже вонзается в пищевод, натянутую леску, выходящую изо рта.

Как ты только смог додуматься до такого варварства? Кто же ты? Ничего, кроме бесстрастной безымянной работы. Каким образом ему удалось ввести крючки глубоко в пенис и в анальное отверстие жертвы? Вероятно… Газовые лампы стояли на полках с полными запасными баллонами. В бункер не попала бомба, но враг бежал, оставив все свое имущество.

В это время Фревен подумал, что он не видел ни одного трупа, никаких останков. К этому моменту враг уже освободил это место? Это казалось нелогичным. У них было время после взрывов похоронить убитых…

На полу он заметил комок ткани. Фревен взял его кончиками пальцев. Два связанных в узел конца. Платок, которым были завязаны глаза. В трех метрах поблескивала лужа крови. Слишком далеко. Жертва не могла сама отступить на три метра… Повязку снял убийца.

Фревен наклонился, заметив у своих ног небольшой предмет. Пинцет длиной двадцать сантиметров, покрытый полупрозрачным веществом.

Хирургический инструмент и… что-то похожее на смазку. И это был ответ на один из вопросов — как крючки оказались глубоко в теле жертвы.

Он похитил пинцет в медсанчасти в лагере или вез его с собой с самого начала? Фревен что-то бормотал. Это вряд ли поможет продвинуться дальше в расследовании. Теперь главное понять, кем является этот палач, что он за человек, чтобы вычислить его среди двадцати солдат третьего взвода. И чем дольше он размышлял над этим, тем больше Фревен убеждался: то, что внезапно пришло ему в голову в лагере полчаса назад, имело большое значение. Определяющее.

Что сделал преступник, когда распял свою жертву? До последнего момента они думали, что для убийцы источником удовлетворения служило само убийство, оно было средством испытать сильные эмоции. Теперь Фревен мог утверждать: его мотивацией было страдание жертвы.

Однако он не остался, чтобы им насладиться. Он вернулся на базу, чтобы это увидел я. Убийца не остался на месте преступления до конца. Он не наслаждался видом страдания, как и самой казнью.

Тогда что же ему было надо? Почему он заставил его, лейтенанта Фревена, прийти сюда?

Странно, но у Фревена возник образ кота, который приносит домой агонизирующую мышь, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Почему ты сделал это?

Фревен осматривал помещение. Он представил темноту, освещенную газовой лампой. Убийца и его жертва, у которой завязаны глаза, входят в бункер, когда все уже подготовлено. Он ставит жертву на намеченное место и вонзает в нее крючки на леске, прикрепленной к полу и к потолку. Теперь жертва оказывается в тисках между ужасом и желанием выжить, если подчинится своему палачу. Это синдром изнасилования, подумал Фревен. Жертва обездвижена, она надеется только на обещание палача оставить ей жизнь, если она ему подчинится.

Эта адская установка была частью плана убийцы. И начал он, конечно, со рта, чтобы человек не смог сдвинуться с места, чтобы потом можно было заняться другими нитями, необходимым для его удержания.

Значит, он начал с крючка, который ввел в рот одной рукой, другой держа жертву за затылок. Леска натягивается, и отпущенный крючок вонзается в пищевод.

Теперь обнаженный человек стоит посреди бункера, запрокинув голову. Больше он не может двигаться без того, чтобы не ощутить разрывающую боль в горле. Затем он чувствует обжигающий укол в локтевой впадине. Что делать? Очень скоро он начинает понимать: малейшее движение, и острая сталь рвет его плоть. Его охватывают боль и ужас. Ему остается одно: только неподвижно стоять.

Теперь убийца принимается за его пенис: он вводит тонкий и холодный предмет в мочеиспускательный канал. От боли жертва пытается кричать. Предмет останавливается, острие погружается в плоть. Отныне, управляемый ужасной болью, он должен стоять неподвижно. Если он начинает дрожать, его пенис стискивает стальная челюсть.

Теперь все повторяется с заднепроходным отверстием.

Вскоре несчастный молодой человек не в состоянии сделать ни малейшего движения. Даже вслед за обычной дрожью что-то разрывается в нем. Теперь он только марионетка, ему приходится подчиняться воле своего мучителя. Чтобы не умереть.

Вся операция требует времени. Ночь длинная. Сначала преступник пришел сюда, чтобы определить место, наиболее удобное для казни, и все подготовить. После чего он вернулся на базу в поисках жертвы — как он ее находит? Как выбирает? Затем привел ее сюда. Да, уже поздно. А убийце надо еще многое сделать. Он хочет, чтобы его творение обнаружил именно лейтенант Фревен, и никто другой. Значит, надо указать ему дорогу.

Почему он? Знали ли они друг друга?

Следовательно, убийца после всех его усилий должен оставить свою марионетку. Почему он причинил столько зла и не насладился его результатами. Куда переместилось его удовольствие? Какова его мотивация?

Власть? Но в этом случае он должен был бы остаться до конца. Сделать столько зла, чтобы предоставить другому «удовольствие» созерцания смерти — это бессмысленно. Тогда почему?

Кишение мух на их омерзительном пиру становилось невыносимым.

Творение убийцы осталось непонятным Фревеном. Убийца хотел устроить для него спектакль. Этот тип зациклен на самом себе, как и все убийцы, с которыми лейтенанту приходилось сталкиваться. Он знал это. А значит, им двигала жажда наслаждений.

Фревен не видел другого объяснения.

Внезапно в бункере изменилось освещение. Удивившись, лейтенант обернулся.

Он больше не один здесь. На пороге возникла фигура.

Лицо скрывает черный капюшон с отверстиями для глаз. В руке охотничий нож.

Когда рука с ножом поднялась вверх, Фревен понял, кто перед ним.

27

С силой разжавшейся пружины Фревен отскочил назад. Его ноги оказались в луже крови, он поскользнулся и упал на одно колено, упершись рукой в пол, покрытый липкой жидкостью. Когда поднял голову, он увидел над собой убийцу. Тот схватил лейтенанта за волосы, и лезвие ножа оказалось на его шее.

— Заканчивай! — прошептал он, обходя Фревена.

Проще всего перерезать горло сзади, подумал Фревен. Он должен действовать очень быстро.

— Вам не уйти, — услышал лейтенант. — Строите из себя героя, а я перережу вам горло, как обыкновенной свинье. Слушайте внимательно. Я пришел не для того, чтобы убить вас. Пока.

Вот почему он хотел завлечь меня сюда, чтобы поговорить со мной…

— Вы чертова ищейка, — прошептал человек позади него. — Сучий зануда. Я хочу сказать тебе: остановись! Угомонитесь все и оставьте все как есть. Это война, здесь каждый день одни люди убивают других, забудьте эту историю. В нашей армии мы все способны защитить себя, если какой-нибудь кретин вздумает напасть на нас.

Фревен не узнавал голоса, человек говорил шепотом специально, чтобы изменить голос и интонации.

Значит, это тот, кого я знаю, он понимает, что я могу узнать его…

— У вас ничего не получится с этим делом. Вы только разрушите братские связи, объединяющие солдат, идущих в битву. Можно жить, зная, что один из наших не такой уж чистенький, но если вы хотите оторвать одних от других, это не пройдет… Говорю в последний раз: оставьте ваше жалкое расследование и получше охраняйте своих пленных.

— Это мой долг… — возразил Фревен, несмотря на холод стали, прижатой к его шее. — Найти этого убийцу, чтобы защитить вас…

— Мы не нуждаемся в вашей защите. Мы — взрослые люди и сами можем решать наши проблемы. Смиритесь. Мы найдем того, кто это сделал, и займемся им. Третий взвод получил приказ подготовиться, он скоро отправляется на фронт. Там вы совсем не нужны нам, особенно вы. Третий взвод — это стая волков, а волки не любят, когда идут по их следу. Я не буду больше повторять, и если вы продолжите свои дела, угроз больше не будет, вы меня поняли? Если нам потребуется защита, мы с этим сами разберемся. Без вас.

Фревен почувствовал, что человек у него за спиной внезапно изменил положение, и тут же получил сильный удар в скулу; перед глазами лейтенанта все поплыло. Второй удар кулака пришелся ему в подбородок и свалил лейтенанта с ног.

У него закружилась голова. Отказались слушаться руки и ноги. Одежда стала холодной и влажной. В белом проеме выхода он разглядел убегающего человека. Потом Фревен поморгал глазами, чтобы прийти в себя, и понял, что весь в крови и в личинках мух.

28

Фревен чувствовал глухую тоску, ускользавшую и снова проявляющуюся трепетом в животе, как будто внутри него порхают десятки бабочек. Третий взвод получил приказ: они уходили на рассвете.

Между тем лейтенант вернулся на базу, охваченный глухой яростью, которую он пытался подавить в себе прежде, чем встретится со своими людьми. Рана на шее оказалась легким порезом, зато щека болела, и он знал, что не сможет скрыть кровоподтек, тем более что слегка разошелся шов и нитки окрасились кровью. Он зашел в медсанчасть, чтобы ему затянули шов, и узнал о смерти подвергшегося «распятию» солдата. Врачи ничего не смогли сделать. Стало известно, что это Клиффорд Харрис, двадцати двух лет. Тот самый солдат, который отсутствовал на утренней перекличке в роте Дога.

Энн пришла в Улей вместе с последовавшим за ней Маттерсом, и Фревен начал совещание, не ожидая пока они сядут.

— Я думаю, что обнаружил интересную черту личности убийцы, — холодно сообщил он.

Энн заметила его распухшую скулу.

— Что случилось? — с беспокойством поинтересовалась она.

— Мне нанесли визит.

Глаза медсестры округлились от изумления.

— Это… убийца? — пробормотала она.

— Нет. И не Кол Харрисон, но парень из третьего взвода, и говорил он от их имени. Произносил не «я», а «мы».

— Конечно, это убийца! — возразил Монро. — Только он знал, куда вы пошли!

— Нет, я говорил Бейкеру и Ларссону о том, что возвращаюсь туда, и это слышали все люди третьего взвода, они знали, что я пошел один. Достаточно было пойти вслед за мной по тропинке на некотором расстоянии, чтобы остаться незамеченным. Неважно, кто из взвода нанес мне удар. Я был неосторожен, и они мне об этом напомнили.

— Что вы хотели нам сказать? — осведомился Донован. — Зачем так срочно собрали нас?

— Третий взвод получил боевое задание. Они отправляются завтра на рассвете, — ответил Фревен.

— Мы отправимся следом за ними? — спросил Монро.

— Я сейчас пойду туда. Перед этим я хочу сказать вам несколько слов об убийце. Я думаю, что новое преступление отличается от предыдущих. Оно совсем другое.

— В чем? — спросил Ларссон. — Разве его совершил не тот же самый тип? Только не говорите, что есть и второй убийца!

— Нет, преступление совершил тот же самый человек. Тот, который пришел, чтобы посмеяться над нами, и нарисовал план в моей палатке, который привел нас туда, где он… поставил свой жуткий спектакль. Он был хорош в этой игре. Это извращенец, который играет с нами и с жертвами, чтобы доказать свою власть. Никаких сомнений на этот счет.

— И все-таки, в чем отличие последнего преступления от предыдущих?

Фревен помассировал затылок.

— Потому что сегодня утром он не убил. Он не совершил умерщвления.

— Если только это не один из нас, — попытался пошутить Монро, не вызвав ни у кого ни намека на улыбку.

— Обычно он нападает и убивает собственными руками, — продолжал Фревен. — И мы логично предположили, что он получает удовольствие от ощущения всевластия, власти над жизнью и над смертью. Но последний случай — это совсем другое. В этот раз его спектакль имел большее значение, чем просто предание смерти человека. Я не могу поверить, что извращенец заворожен побуждением контролировать, ведь предание смерти сопряжено с риском, он уводит кого-то, мучает его, а в результате уходит, не закончив свое творение, не присутствует тогда, когда еще живая жертва в конце концов умирает, что, как я думал, вызывает у него радость. Если только умерщвление не является основным финалом его спектакля.

— Убийство — не основное в его затее? — в недоумении сказал Маттерс.

— Нет, убийство — это часть его плана. Но не источник удовольствия. А любит он контроль, надзор. Но главное — это представление. Он убивает не для себя.

Все застыли на своих стульях, догадываясь, но не зная, что последует за этим.

— Он убивает для нас.

— Это бессмысленно! — возмутилась Энн. — У него не было бы никакой…

Крэг Фревен перебил ее:

— Каждое из преступлений совершено различными способами: обезглавливание, удушение, вылившееся в мучение с помощью насекомого, и наконец… кровопотеря. Как будто преступник проводит тестирование своих методов, проверяет, какой из них лучше, — но он даже не захотел присутствовать при завершающей стадии последнего.

— Он мог спрятаться в лесу, чтобы все видеть, — предположил Монро.

— Я думал об этом. Однако умерщвление не происходило в бункере. Он мог бы подождать в помещении, чтобы наблюдать. Нет, там были только мы. Сегодня днем я разговаривал с капитаном Моррисом. Хотел узнать, кто из его людей выходил из лагеря сегодня утром. Никто. И он это гарантировал. К ним приходил их полковник, производивший осмотр подразделения перед отправкой на задание. У них состоялась перекличка, на которой присутствовали все боеспособные мужчины. Подготовка и визит полковника пришлись как раз на то время, когда мы были в лесу. И все это закончилось незадолго до того, как мы вернулись оттуда с жертвой.

Монро согласился. Сказанное лейтенантом было трудно опровергнуть.

— Но если ему не нравилось предание смерти, почему же он убивал? — продолжал Фревен. — У всех трех преступлений есть нечто общее. Театральность. И желание нападать, пока его не остановили.

— Культ зловещих спектаклей. Своего рода художник? Вы об этом говорите?

— Скорее, это человек, которым движет холодная ненависть к обществу. К людям. Он убивает потому, что жизнь в его глазах ничего не стоит, но он знает, как ее ценят другие. Он знает, что для других убийство — это очень серьезно. Он умен. Он выставляет напоказ страдание, которое сам вызывает — знак его неистовой злобы, — и хочет, чтобы это видели. Он хочет шокировать нас. Совершать зло для нас как для общества. А также для ВП, убийство Клаувица и Форрела является знаковым, это доказывает, что он выпал из системы, которую мы представляем. ВП — это продолжение общества, его вооруженная рука.

Фревен прислонился к доске, на которую он переписал список фамилий военнослужащих третьего взвода.

— Следовательно, можно предположить, что речь идет о человеке, который вырос в маргинальной среде, безусловно, его травили, отвергали мальчики, его товарищи. Над ним смеялись девочки. У него так и не развилось чувство причастности к обществу.

— Подождите, я подведу итог: он стал тем, кем стал, потому что не рос таким, как все? — допытывался Донован. — Он был выброшен из среды и после этого развивался в тени?

— Можно сказать, что так.

— Я никак не могу понять — он стал источником зла! Мальчик, отвергаемый всеми, становится асоциальным и даже психопатом, — это курица или яйцо? Его травят потому, что другие ребята чувствуют, что он станет «плохим», или это происходит потому, что он был отвергнут, и поэтому стал таким? Вы понимаете, что я хочу сказать?

Все взглянули на все еще молчащую Энн.

— Думаю, — опередил ее Фревен, — что здесь нет никакой тайны: этот ребенок сам сделал так, что его не принимали другие, сделал своим поведением, своими желаниями и своей реакцией. Он уже был испорчен жизнью. Вся мерзость мира, так или иначе, уже испортила его больше, чем других, и теперь слишком поздно. Он развивался по своей траектории, ошибочной по отношению к критериям нашей цивилизации. Мерзости мира вынудили его предпочесть машинкам игру с мертвой мышкой, это его отличало от других мальчиков. Они спутали ребенку все ориентиры, подсунув ему другие.

— Что вы называете «мерзостью мира»? — наконец вступила в разговор Энн.

— Она может принимать разные формы. Ребенок мог противостоять тирану отцу или жестокой матери, может быть, здесь имел место инцест. Это или что-то подобное может полностью изменить психику ребенка. В какой-то момент своего развития он обнаруживает, что отношение к другому или собственному телу связано с болью, с фрустрацией, с унижением. И он мимикрирует, в нем развивается рефлекс выживания. Личность полностью изменяется. Большинство детей со временем находят выход из подобной ситуации. Но некоторым это не удается. И они замыкаются в спираль саморазрушения. Например, страдание товарища их воодушевляет и даже возбуждает. Эта униженная личность переносит свое унижение на других, чтобы ослабить собственное напряжение. Очень скоро ребенок становится изгоем. И тогда он вырастает в обособленном мире, хранит зло внутри себя, постоянно культивируя и наращивая его. С течением времени он понимает, что он другой, не такой, как все, его ненависть к чужим постоянно нарастает. И все заканчивается уничтожением последних ростков сочувствия к другим.

— Большинство людей выходят из ситуации, некоторые — нет. От чего это зависит? — спросила Энн.

— Я не знаю. Этого никто не знает.

— Тогда убийца, которого мы ищем, — подал голос Бейкер, — человек с нарушенной психикой, и прежде всего он бедный мальчик, который не смог выйти из всего этого, так?

— Да, Бейкер, это так. Он стал холодным по отношению к другим. Все его поиски удовольствия замыкались на нем самом. Он создал себе удовольствия, отличающиеся от наших.

— Значит, мы ищем очень эгоцентричного человека, — заключила Энн. — Солдата, который думает только о себе.

— Да. Но не только. Это может быть тип, который хочет, чтобы его заметили.

Маттерс скрестил руки на груди.

— А я думаю, что, наоборот, надо искать замкнутого, одинокого человека! — заявил он. — И потом, если он настроен против общества и так ненавидит других, зачем же ему нужна какая-то форма признания?

— Театральность, Маттерс, — пояснил Фревен. — Он устраивает постановки, используя свои жертвы, и хочет, чтобы их увидели. Он выражает свою ярость, однако он мог бы действовать тайно, избавиться от трупов, что было бы безопаснее для него! Но вместо этого он предпочитает выставлять их на обозрение! Это сложная личность. Не испытывающая никаких чувств к другим, но исполненная эмоций по отношению к самому себе. Он не просит внимания, все что он хочет — это созерцать собственное отражение в глазах, смотрящих на него. Понимаете?

Маттерс тихим голосом, почти грустно поддержал командира:

— Я думаю, да. Ему не нужно внимание людей, он хочет понимать самого себя среди других. Во внимании, которое ему оказывают, он хочет видеть самого себя. Все сосредоточено вокруг него.

— Правильно. Мальчик, который делает все, чтобы его заметили, но который сам в то же время питается дикой ненавистью к обществу. И нам надо понять, как использовать эти сведения. Что вы скажете насчет того, чтобы лишить его всего этого?

— Как это? — встревожился Маттерс.

— Лишим его всякого внимания, будем пренебрегать всем, что он хочет сказать. И заставим послать сообщение. Он придет в ярость, будет делать все, чтобы его заметили, чтобы потратили свое время на него. И совершит ошибку.

— Но тогда надо опасаться худшего! — протестующе произнесла Энн. — Он сможет быстро перейти к действию. Если следовать по такой схеме, мы не только толкнем его на новое убийство, но и ударит он намного сильнее.

— Это более чем вероятно, — признал Фревен. — И желая ударить намного сильнее и быстрее, чем предусматривал, он выйдет за рамки своего плана и совершит ошибку.

Монро недоверчиво улыбнулся:

— Вы только что сказали, что надо сделать так, чтобы он снова убивал?

— Если у вас есть лучшее средство поставить его в тупик, я готов вас выслушать. Не думайте, что мне доставило удовольствие выбрать подобную стратегию! Но нам нечего ему противопоставить. У нас нет ничего. Абсолютно! Поэтому я хочу вам сказать: этот тип будет убивать снова, что бы мы ни делали. Вопрос состоит в том, чтобы знать, что мы хотим! Новое убийство, которое нам не удастся предупредить, за которым последует другое, затем еще одно и так далее.

— Это стратегия жертвоприношения! — заметила Энн.

Фревен одобрительно кивнул:

— Поверьте, я бы обошелся без этого. Все так, но нам остается или ждать, что убийства последуют одно за другим, или появится большой шанс арестовать его.

— Если шанс появится, — прошептал Бейкер.

Ларссон покачал головой, а затем посмотрел на Фревена:

— Может быть, это жестоко и… цинично, но я за решение лейтенанта. Преступник не прекратит убивать, и когда он снова возьмется за свое, мы сделаем так, чтобы очередное убийство оказалось последним.

— Даже если бы мы все поддержали эту спорную стратегию, как вы рассчитываете осуществить ее? — спросила Энн.

Фревен взглянул на нее, потом сглотнул и тихо произнес:

— Для начала мне нужна ваша помощь.

29

У Энн от удивления выгнулись дугой брови.

— Вам нужна моя помощь?

— Точно. Чтобы распространить в третьем взводе слух о том, что дело прекращено, что ВП и штаб решили не продолжать расследование этих убийств, поскольку они представляют собой единичные случаи, незначительные по сравнению с наступлением, которое ведет наша армия. ВП должна сосредоточиться на приоритетных задачах — проверке лагерей, наведении порядка и наблюдении за военнопленными.

— Вам никто не поверит! — заявила медсестра.

— На войне все возможно. Впрочем, штаб не слишком далек от этой идеи. Важно, чтобы убийца поверил. Может быть, он и умный, но его рассуждения и все поступки диктуются его собственными желаниями и привычкой убивать для того, чтобы шокировать общество, демонстрируя результаты своих деяний. Я уверен, что он поверит, он будет слишком разъярен, чтобы это отрицать. Надо обязательно сделать акцент на том…

— На чем?

— Что это решение — следствие моего анализа. Что я решил прекратить расследование. Я только что написал фиктивный рапорт, в котором привожу мои соображения: человек, совершивший два первых убийства — психически болен, он вскоре покончит с собой во время наступления по причине слишком неустойчивой психики и склонности к суициду.

— Два первых убийства? Вы хотите скрыть третье, сегодняшнее убийство Харриса? — удивился Маттерс.

— Нет, я хочу лишить убийцу громкой славы, я собираюсь, исходя из различных оснований, используемых методов, выбора места и так далее, объяснить, что действовал не один и тот же человек и что последнее преступление, скорее всего, связано с местью. Это заставит его вытащить свою колоду карт, чтобы его все-таки заметили. Он не сможет удержаться от этого.

Конрад, «мудрец команды», заметил:

— Если позволите, лейтенант… эта идея приведет его прямиком к вам. Если решит, что лишился внимания из-за вас, он может захотеть рассчитаться с вами.

Фревен помолчал, глаза его блестели.

— На это я и рассчитываю, — наконец признался он.

В палатке лейтенанта Фревена чувствовался запах масла, которым была наполнена горящая лампа с фитильной горелкой. Когда вошла Энн, предварительно спросив разрешения, он отложил роман Конан Дойля.

— Спасибо, что пришли, — приветствовал он ее, вставая из-за стола, за которым читал и писал, и садясь на кровать.

— Вы просили меня…

Он жестом предложил ей сесть на освободившийся стул около стола. Она села, оказавшись напротив него.

— Как дела в медсанчасти?

Энн вздохнула.

— Вы и так знаете. Раненые поступают непрерывно. Недавно погрузили на судно тех, кого надо отправить на родину, но уже и наши кровати заняты. А мои отношения с майором Каллоном, как вы знаете, далеко не самые лучшие… Они стали еще хуже с тех пор, как ему приходится мириться с тем, что я помогаю вам в расследовании.

— Как только мы запустим нужную информацию в третий взвод, я оставлю вас в покое…

— Нет, только не это! — воскликнула она, привстав со стула. И холодно добавила: — Я уже просила вас не отпускать меня, не заставляйте меня все начинать сначала.

Он поднял руку, чтобы устранить недоразумение.

— У меня нет таких намерений, Энн, успокойтесь. Я сказал это для того, чтобы вы, если захотите, могли отступить, вот и все.

Она пристально посмотрела на него, желая убедиться в его честности. Недоверие и сомнение сделали ее еще более привлекательной. Искренние, несдерживаемые чувства, отражавшиеся в чертах ее лица, в глазах, заставлявшие дрожать губы, — все это тронуло лейтенанта. На ней не было обычной белой шапочки, ее золотистые волосы были стянуты сзади, а две волнистые пряди спускались за ушами.

— Простите меня, — прошептала она, пытаясь справиться с волнением.

— Энн, могу я задать вам один вопрос?

Она вздернула носик.

— Если я не обязана отвечать на него, давайте.

Игнорируя ее ответ, он спросил:

— Почему это расследование так захватывает вас?

Она заморгала, потом отвернула голову в сторону, как будто рассматривая другую часть палатки.

— У меня есть причины, лейтенант. Я прошу вас доверять мне. Я вам не наврежу, обещаю, и верьте: это нужно мне.

— Энн… Что это значит? Почему вы впутываетесь в эту историю? Когда мы говорим об этом человеке, убийце, вы даете очень обоснованный, тонкий анализ, что более чем странно для новичка. У меня складывается впечатление, что я веду дискуссию с весьма проницательным коллегой. Это бывает нечасто. Итак, скажите мне.

— Пожалуйста…

— Почему вы так интересуетесь этим делом и откуда у вас такие способности к психологическому анализу? Осмелюсь предположить, что вы сами подвергались какой-то агрессии, и эта ваша драма заставила вас погрузиться в глубины психики человека, плохого человека. И поэтому у вас такой интерес и понимание неприятных вещей. Что с вами произошло?

Она замотала головой:

— Все совсем не так, как вы думаете, и я прошу вас, перестаньте говорить об этом, пожалуйста.

— Энн, я желаю вам только добра, но мне необходимо знать, чтобы быть уверенным, что я могу рассчитывать на вас. Я просто хочу понять, почему медсестра постоянно делает все, чтобы принять участие в моем расследовании, и почему она оказывается такой… способной?

Она подалась вперед и положила руку на колено Фревена. Это его смутило. Ему в ноздри проник ванильный аромат духов молодой женщины. Смешанный с каким-то другим, более сложным запахом, который Фревену никак не удавалось определить. От ее кожи исходило благоухание, которое ему хотелось удержать еще несколько мгновений.

— Я… Я прошу вас доверять мне, — медленно проговорила она. — Пожалуйста.

У него открылся рот, и Энн сжала его руку, чтобы этим горячим прикосновением закрепить свое присутствие и свои слова.

— Вы нужны мне, я нуждаюсь в вашем доверии, чтобы остаться в команде. Ну что я должна сделать? Еще раз умолять вас?

Крэг покачал головой. Энн выпрямилась и убрала руку. Она увидела, как его взгляд скользнул по ее груди, обтянутой тонкой тканью блузы.

— Нет, конечно нет, — проговорил Фревен.

Он встал, чтобы разорвать близость, внесшую смятение в его душу, и, отойдя, принялся пить воду из фляжку. Затем предложил налить воды Энн, указав на алюминиевую кружку. Та отказалась, покачав головой.

— Я доверяют вам, Энн, — сказал он, утолив жажду, — поскольку нет никаких причин не доверять вам. И я признаюсь: вы чертовски сообразительны. Тем не менее, согласитесь, что ситуация достаточно сложная для меня. Я хотел бы знать, чтобы все прояснить для себя. Я не принуждаю вас говорить, но вы знаете, где меня найти, чтобы мы смогли побеседовать, если у вас возникнет желание сделать это.

Чувствуя, что в течение нескольких секунд он замкнется в себе, Энн неожиданно огорчилась. Поразмыслив над этим, она поняла, что относится к этому человеку лучше, чем признавалась сама себе.

И у нее возникла другая, более четкая и точная мысль. Мысль, которой она боялась с самого начала, не желая ни противиться ей, ни прогнать ее из своих замыслов.

Нет, только не он, заметила она себе. Это невозможно. Изнутри поднимался страх. Не он… Это было бы катастрофой. Только не он. Она должна немедленно изгнать из головы эти бредни. Крэг Фревен не мог быть следующим в ее списке. Это заблуждение. Сделать это означало выйти за границы безопасности, установленные ею самой.

Фревен прищурил глаза, разглядывая ее. Удивительно слабой она казалась в это мгновение.

Энн чувствовала, что надо уходить. Адреналин, распространявшийся по клеткам мозга, требовал от нее немедленного действия. Откуда-то изнутри поднимался жар, а биение сердца отдавалось в кончиках пальцев.

Она вонзила ногти в ладонь, боль пронзила все ее существо.

Не он! — с яростью приказала она себе.

— Все нормально, Энн? Вы хорошо себя чувствуете?

Она с трудом вздохнула, затем ответила:

— Да, все хорошо.

Сменить тему, увести беседу в другое русло, изменить намерения.

— Я спрашиваю себя… — начала она, — разбирается ли он хоть немного в медицине?

— Убийца? Почему вы так думаете?

— После того как вы мне описали утреннюю сцену, я поняла, что нужна большая точность, чтобы совершить подобную патологическую постановку. И это навело меня на мысль сузить круг подозреваемых, остановиться, например, на Паркере Коллинсе, их медбрате.

Крэг скрестил руки на своей мощной груди.

— Не требовалось особых медицинских познаний. Он обзавелся длинным пинцетом и смазкой, вот и все. Не надо специально искать подозреваемого, просто наблюдайте и докладывайте нам обо всем, что увидите или услышите. И особенно обратите внимание на… — Он подошел к своему рабочему столу и взял список третьего взвода. — Обратите внимание на фамилии, которые я подчеркнул, «П» означает, что все они правши:

— капитан Ллойд Моррис — П

— лейтенант Эшли Даррингтон — П

— лейтенант Филипп Пайпер

— унтер-офицер Клайв Бредли-Доддерс — П

— унтер-офицер Генри Кларк — П

— сержант Петр Кижлар — П

— сержант Габриэль Рабин

— сержант (медбрат) Паркер Коллинс — П

— капрал Дуглас Режи — П

— капрал Адам Хоуден

— рядовой Фрэнк Джазинни — П

— рядовой Владимир Хришек — П

— рядовой Мартин Клампс — П

— рядовой Джереми Бродус — П

— рядовой Кол Харрисон — П

— рядовой Питер Бролин

— рядовой Джеймс Костелло

— рядовой Фелипе Гонзалес

— рядовой Джон Тродел — П

— рядовой Родни Барроу — П

— рядовой Стив Рисби

— рядовой Джон Уилкер — П

— Все они правши и крепкие ребята, очень сильные, как наш убийца.

— А другие? Мне надо интересоваться ими?

— Да, я не всех, чьи фамилии в списке, знаю в лицо. Держите, вот рапорт, который я должен представить начальнику штаба Тоддворсу. В нем я делаю вывод, что преступление, совершенное сегодня утром, не имеет ничего общего с предыдущими, и что убийца Росдейла и Томерса — это человек с неустойчивой психикой, склонный к суициду. Все это не заслуживает того, чтобы терять время. Он совсем не психопат, как об этом думали прежде. В конце доклада я пишу, что, по моему мнению, он скоро покончит с собой, так как это свойственно его натуре.

— Тогда вы порицаете его за то, что он любит быть в центре внимания, а это его сильно настроит против вас.

— Я очень надеюсь на это. Постарайтесь распространить эти слухи в их лагере, но вы должны тонко играть.

— Если я правильно понимаю, завтра утром, когда они выдвинутся на фронт, мы больше не сможем узнавать, что там происходит. Значит, убийца останется с ними, а мы будем ждать их возможного возвращения?

— Согласно приказу Тоддворса, это будет тяжелая операция: они присоединятся к нескольким ротам на линии огня. А мы расположимся лагерем в их тылу. Там есть место и для вас.

Энн просияла, несмотря на опасности, которые их ожидают. Вражеская бомбардировка, мины и близость убийцы.

— Я… Спасибо.

Она встала, намереваясь выйти. Ей нельзя больше оставаться в этой палатке, надо ускользнуть, чтобы не совершить непоправимое, не добавить Фревена в свой список. Чтобы все прекратить. Ее щеки пылали.

— Я собираюсь сделать все необходимое сейчас же, — сказала она, взяв рапорт из его рук.

Она была уже у выхода, когда Фревен окликнул ее и сказал:

— Я должен быть честным: я доверяю вам, поскольку ваши выводы очень интересны и точны. Впрочем…

Она на секунду задержала на нем свой взгляд, затем опустила глаза, подняла брезентовую дверь палатки и исчезла за ней. Энн вся горела.

30

Она не должна терять ни секунды.

Энн пробиралась между палатками, вещмешками военных, ящиками и мешками с песком, наваленными вокруг орудий и боеприпасов. Ночью лагерь казался более угрожающим с его импровизированными улицами с брезентовыми стенами. Растяжки палаток, тянущиеся до земли, становились невидимыми препятствиями. Она чувствовала себя Тесеем, блуждающим в огромном лабиринте, зная, что где-то неподалеку Минотавр поджидает свою будущую жертву.

Тесей использовал нить, чтобы не заблудиться, так ведь? А что есть у тебя? — усмехнулась она. Фиктивный рапорт, на который она могла обратить свой гнев. Если однажды его прочитает убийца, то лейтенанту Фревену потребуется для охраны целый батальон. Чем больше она думала над этим, тем меньше ее убеждала эта идея. Неужели это единственная возможность? Вероятно…

Но она сама, что с ней происходит? Она не могла пойти на поводу своих низких инстинктов, не с Фревеном. Ночная свежесть привела в порядок ее мысли, и Энн почувствовала стыд.

Убедившись, что солдаты в основном находятся в своих палатках, она ускорила шаг. Сначала она хотела пойти в медсанчасть, чтобы повидаться с Клариссой, пока та не спит, и попрощаться с ней, сказать, что отбывает на фронт, но сейчас для нее важнее было отнести рапорт в третий взвод. У нее еще будет время разбудить свою подругу рано утром.

Энн остановилась перед санитарной палаткой. У входа на раскладном столе стояли несколько ящиков для писем с различными медицинскими бланками. Энн взяла стоику заполненных бланков и нашла вчерашние. Она пролистала их, взяла три бланка, не имеющие особой срочности, и приложила к ложному докладу Фревена. Надо придать мизансцене немного конкретики… Убийца это любит, пусть получит.

Потом Энн вошла в палатку, взяла бутылку спирта и чистые бинты, сложила все в свою сумку и быстро вышла.

С кем бы она меньше всего хотела сейчас встретиться, так это с Каллоном. Майор должен был получить служебную записку Фревена с сообщением о том, что Энн Доусон рано утром должна покинуть свое подразделение и отбыть на фронт вместе с ВП. И конечно, он это явно не одобрил.

Она пробиралась между натянутыми на площадке величиной с футбольное поле веревками, на которых сушились полотенца, простыни, тряпки и даже носилки. Петляя между трепещущими тенями, Энн чувствовала запах крови. Это была терпкая смесь запахов свежей земли, железа и сырого мяса. Брезентовые прямоугольники, черные и серые в ночной мгле, бились на ветру и походили на саваны. Энн ускорила шаг, торопясь покинуть это мрачное поле.

Подходя к лагерю, она расстегнула верхнюю пуговицу своей блузы, едва обозначив тень ложбинки между грудей. Этот козырь может пригодиться в сегодняшней игре. И все-таки она боялась, как бы эта затея не обернулась против нее!

В лагере третьего взвода было так же тихо, как и везде. Два подвешенных на шестах фонаря освещали площадку посреди палаток, на которой находились столы и скамейки, а также боевое снаряжение взвода. Снаружи никого не было. Зато внутри «спальных» палаток виднелся свет фонариков.

Накануне Энн предусмотрительно отметила для себя, в каких палатках располагаются интересующие ее военнослужащие. Медбрат Паркер Коллинс, как и все унтер-офицеры и офицеры, имел отдельную палатку. Рядовые жили вместе в большой палатке, где они с помощью натянутых полотнищ брезента создали для каждого подобие личного пространства.

Как поступить? Ей хотелось увидеть рядового Рисби. Если ему станет известно содержание фиктивного рапорта, эта информация распространится среди солдат намного быстрее, так как все товарищи обращались к Рисби с просьбой о написании писем их родным; она считала его рупором третьего взвода. Им это очень понравится. А кроме того, он хороший стрелок… Может быть, сразу войти в палатку и разыскать Рисби? Нет…

Энн обошла вокруг солдатской палатки, где находился «писатель». В одной ее части смеялись, шутили, и Энн поняла, что солдаты играют в карты. В другой части было тише: там разговаривали слишком тихо, чтобы можно было что-то разобрать, еще две зоны, в которых было тихо, освещали подвешенные под крышей лампы. Подойдя ближе и чуть не задев ногой край палатки, она услышала шуршание переворачиваемой страницы. Большой страницы. Журнал? Мужчина тихо засмеялся. Комиксы или иллюстрированный роман, что-то смешное! Смех был легкий, даже тонкий. Этот мелодичный голос мог принадлежать Рисби.

Энн решила рискнуть. Она несколько раз поскребла ногтями по натянутому брезенту. Внутри палатки сначала закрыли журнал, затем появилась тень.

— Это Энн Доусон, — прошептала она. — Мне надо поговорить с вами.

Тень на мгновение отступила назад, затем наклонилась, чтобы поднять низ палатки. К большому удивлению Энн, появилось небольшое отверстие. Следовательно, любой солдат мог с легкостью выйти из палатки незаметно для остальных. В отверстии появилась круглая голова Рисби, который испытующе уставился на медсестру.

— Что вы тут шатаетесь? — прошептал он.

Энн убедилась, что их никто не видит, и жестом дала понять, что хочет войти. Рисби вздохнул, стиснув зубы, и раздраженно кивнул.

— Как вы неосторожны! — прошептал он, когда она оказалась рядом с ним. — Нарываетесь на неприятности?

— Я закончила работу и вот несу копии рапортов, составленных офицерами… — ответила она, помахав листами, которые держала в руке. — Я проходила мимо и решила сделать вам перевязку.

— Вот еще! — забеспокоился он, бросив быстрый взгляд на вход в палатку. — Мне этого не надо. С чего это вы решили?

Приняв решительный вид, Энн села на походную кровать, положив на нее бумаги, чтобы открыть небольшую сумку, которую она носила на поясе.

— Я знаю людей вашего типа, вы не хотите обращать внимание на царапины, когда у ваших товарищей пулевые или осколочные ранения. Но бывают случаи, когда из-за мелких ранок приходится ампутировать конечности. Снимите фуфайку и покажите мне вашу руку.

— Этим займется Коллинс! Уходите отсюда!

— Я знаю, почему вы не хотите. Но успокойтесь, я не буду докладывать вашему капитану, вас не отчислят из взвода, если вы этого боитесь. Вчера я заметила, что ваша ранка начала гноиться.

Рисби больше не возражал, и Энн повысила голос:

— Покажите мне вашу рану, солдат!

— Не так громко! У меня будут неприятности, если офицер увидит вас здесь!

— Тогда снимайте одежду и не мешайте мне.

Скрепя сердце Стив Рисби подставил ей руку с повязкой, на которой выделялось темное пятно.

— Теперь вы домашняя медсестра? — пошутил он, пока она разматывала бинт.

— Это моя профессия. О… Скверная рана.

— Она ведь неглубокая.

— Начинается нагноение. Если так пойдет дальше, вы целую неделю не сможете отправиться на фронт!

Она достала ножницы, спирт и все, что принесла с собой, и занялась худенькой рукой молодого человека. У него была молочно-белая кожа, усеянная рыжими пятнышками веснушек.

— Надо будет понаблюдать течение процесса. Я вхожу в подразделение, отбывающее на фронт вместе с вами. Когда будете возвращаться после боевой операции, зайдите ко мне.

— Посмотрим.

— Нет, не посмотрим. Я не шучу. За раной надо постоянно следить и очищать. Придете ко мне, как только сможете, понятно?

Рисби облизнул губы.

— Как же, как же! — сказал он, завершая разговор.

— Вам не страшно думать о завтрашнем деле? — внезапно спросила она.

— Страшно?

К большому удивлению Энн, прежде чем ответить, Рисби задумался.

— Да, появляется резь в животе. Ведь когда отправляешься на задание, никогда не знаешь, чем все закончится. Я… становится страшно, когда не знаешь, чем все закончится.

Он хотел еще что-то добавить, но сдержался. Энн перевела взгляд с очищенной раны на лицо молодого человека. В нем не было ничего привлекательного — бледный, хилый, невзрачный, и тем не менее внезапно он показался ей очень трогательным, таким она его прежде не видела.

Он обреченно пожал плечами:

— Ведь это война, сутки и сутки неопределенности, разве не так?

— Я… Вы правы. Но мы с вами смотрим на нее по-разному. — Энн мгновение подумала и добавила: — Прямо как на Луне, да?

— На Луне?

— Да, воевать — это значит, оставив комфортную жизнь на Земле, отправиться далеко от всех. Я, так сказать, наблюдаю только видимую часть этого небесного тела. А вы опускаетесь на обратную сторону, о которой я ничего не узнаю, что бы ни делала.

Рисби усмехнулся.

— Мне нравится ваша мысль. — Повеселев, он немного открылся.

Энн почти закончила перевязку. Она уже собиралась уходить, думая, как лучше это сделать. Отвлечь внимание Рисби, чтобы он не заметил документов, оставленных на его кровати: она успеет уйти далеко, и он уже не сможет их ей вернуть. По крайне мере, так, как возвращают пачку сигарет…

Энн выросла с отцом, имевшим склонность скорее к хитрым махинациям, вымогательствам и жестокости, чем к проявлениям доброты и нежности. Она и из этого извлекла несколько уроков. В частности, усвоила тест «пачка сигарет». Ее отец повторял: когда он хочет проверить, насколько человек честен — а честных людей он причислял к сообществу нечестивцев, — ему было достаточно оставить на столе полную пачку сигарет, сделав вид, что, уходя, он просто ее забыл. Если человек останавливал его, чтобы вернуть сигареты, это означало, что с ним не стоит иметь дел — слишком честен. Если он ничего не говорил, значит, появлялась возможность. Это правило можно было применять не только к курильщикам — как говаривал ее отец: «Сигарета неразрывно связана с мошенником, так же как гангстер со своим пистолетом!» Он сопровождал эти слова таким громким хохотом, что Энн стала его ненавидеть. И тем не менее сегодня ей пришлось вспомнить его уроки. Впервые плоды «отцовского воспитания» становились полезными.

Внезапно край брезента поднялся, и в палатку заглянул человек лет тридцати, с густыми непослушными волосами и внушительным сплющенным носом под сросшимися бровями.

— Ох ты, черт возьми, Стив… — присвистнул он, разглядывая медсестру, стоявшую рядом с полуодетым «писателем».

Рисби наклонился, схватил его за воротник и втащил в палатку.

— Заткнись, Барроу!

Тот пожирал глазами Энн.

— Я тоже нуждаюсь в особом лечении, красотка!

Даже не взглянув на него, Энн закрепила повязку на руке Рисби, завязав концы бинта, и пренебрежительно сказала:

— Вот и займитесь сами… собой.

Она терпеть не могла вульгарные выражения, они напоминали ей детство, но с людьми такого типа, как Барроу, следовало говорить на их языке.

Тем не менее Барроу продолжал:

— Какая строптивая курочка!

Он схватил ее за ягодицу, и Энн ударила его по руке.

Потом она повернулась и попыталась влепить ему пощечину, но Барроу перехватил ее руку.

— Не надо так нервничать, — проговорил он противным, слащавым голосом. — Завтра мы идем в наступление, и я заслуживаю немного любви, разве не так?

— Оставь ее, — потребовал Рисби.

Вдалеке, перед большой палаткой, от души хохотали мужчины, не подозревая, что происходит здесь.

— Не будь идиотом, Стив, ты видишь, что она только и ждет этого… Два таких красавца, как мы с тобой, — для нее это то, что надо.

— Оставь ее, говорю тебе.

— Ты дурак или кто?

Энн резко изменила тон. Угроза стала ощутимой.

— Прекратите сейчас же!

— Или что? — с усмешкой сказал Барроу.

На этот раз она оказалась такой быстрой, что он не успел среагировать: Энн схватила ножницы свободной рукой и замахнулась со словами:

— Или я перережу тебе голосовые связки, чтобы ты больше не болтал глупостей.

Барроу тут же ослабил хватку.

— Что ты так рассердилась, я же просто пошутил…

Энн согласно кивнула головой и резким движением ударила своего обидчика коленом между ног.

Тот со стоном согнулся пополам, отпустив ее руку.

— О, простите, — саркастично произнесла она, — вы, кажется, рассердились, я же просто пошутила.

Сейчас или никогда. Теперь самый подходящий момент, чтобы уйти. Рисби в таком же замешательстве, как и она, и он не обратит внимания на документы ВП, которые она забыла. Не раньше, чем соберется лечь в кровать.

Энн торопливо засунула перевязочный материал в свою сумку и присела, намереваясь пролезть под брезентовым краем палатки.

— Оставляю вас наедине друг с другом, — сказала она с сильно бьющимся сердцем.

Рисби выглядел очень смущенным.

— Мне очень неприятно, — начал он, — я…

— Вы здесь ни при чем, покажете мне потом свою руку.

И она покинула палатку, перенасыщенную гормонами. Удачно она выпуталась. Все очень хорошо.

Но надо поспешить, чтобы Рисби не успел позвать ее, если обнаружит оставленные документы.

Была еще глубокая ночь. После того, что она только что пережила, Энн почувствовала, что ей хочется выплеснуть переполнявшие ее эмоции.

Только не сегодня… Не надо этого.

Однако в глубине души она чувствовала, что решение принято. Ее чувства обострились до предела еще вечером, у Фревена. Больше она не могла отступать.

Ты должна бороться!

Она шла по направлению к медсанчасти.

Если не можешь удержаться, постарайся, по крайней мере, чтобы тебя никто не видел. И не оставляй никаких следов. Никаких. Как следует выбери жертву, одинокую, легкую добычу.

Среди черных облаков появилась луна.

А ведь ты, Рисби, не знаешь, какая она, ее обратная сторона, не так ли?

Энн знала, она знала, что скрывается за видимым глазу. Потому что с самого раннего детства она была зачарована обратной стороной всего сущего. Она погружалась в самые бездны, исследовала самые темные души, начиная с собственной. Самой ужасной из всех. И она занялась собой.

У входа в этот огромный дикий лес, представляющий начальную ступень эволюции, находится детство человека. И Энн его хорошо изучила, она всегда ощущала себя в стороне от остального человечества. Как убийца, которого преследовал Фревен.

И теперь из самых глубин ее памяти всплыл тихий, неуверенный и дрожащий голосок:

«Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек сам себе хозяин».

Но он звучал как далекое эхо, исчезая во мгле ночи.

31

Его преследовали слова лейтенанта Фревена:

«…этот ребенок сам сделал так, что его не принимали другие, сделал своим поведением, своими желаниями и своей реакцией. Он уже был испорчен жизнью. Вся мерзость мира, так или иначе, уже испортила его больше, чем других, и теперь слишком поздно».

Кевину Маттерсу никак не удавалось разобраться в этих мыслях. «Слишком поздно». Что он этим хотел сказать?

Ты прекрасно знаешь это, ты очень хорошо это знаешь!

Он лежал на походной койке в своей палатке, сцепив пальцы рук на затылке; выпрямив руки, Маттерс потянулся всем телом. В конце концов, что он об этом знает? Это что-то типа предопределенного анализа, которому учит психология? В последнее слово он вложил особое презрение. Что они будут делать в том или ином случае? Каждый человек — особенный, разве нет? И нельзя обобщать… Однако в глубине души Маттерс знал, что вполне возможно существование определенных поведенческих схем. А психология вовсе не ненадежная «паранаука».

Но ведь у всех есть свои тайны! У всех! Даже у лейтенанта! Взять хотя бы все эти письма, которые я нашел в его чемодане, а? Это что, не его тайна?

Но очень скоро Маттерс вернулся к реальности. Если у каждого человека есть свои тайны, то большинству людей ни стыдиться их незачем, ни считать слишком серьезными. Они никому не наносят вреда, не так, как в его случае…

Я никому не делаю зла!

Он закрыл глаза и, желая успокоиться, стал размеренно вдыхать носом, а выдыхать ртом. Чтобы создать пустоту внутри себя. Если так пойдет и дальше, это вызовет подозрения. На него начнут смотреть с недоверием, а потом станут рыться в его палатке, да и в его жизни. И могут докопаться.

Его сердце стало биться сильней. Дышать, я должен сосредоточиться на дыхании и больше не думать обо всем этом.

Он стал думать о ране на плече. Когда они бежали по лесу, рана открылась, и ему пришлось сменить повязку в медпункте, куда он сопроводил умирающего. Клиффорд Харрис умер почти у него на глазах. В то время, пока Энн Доусон меняла бинты и мучила его вопросами о том, что же они обнаружили. Она ему не нравилась. В ней было что-то вызывающее. Маттерс безуспешно попытался определить то, что ему в ней претило. Маттерс на мгновение сдержал раздражение.

И тем не менее оно постоянно рыскало где-то рядом с его спокойствием, как акула в ожидании своей жертвы.

Он встал и склонился над своим личным ящиком, запертым на замок. Ему не хотелось погружаться в свои влечения, он должен был действовать сейчас, пока еще был на это способен. В противном случае он вышел бы сегодня ночью из своей палатки, еще раз наплевав на все запреты. Он еще раз унизил бы себя ради нескольких минут удовольствия. И его схватили бы, если бы он не удвоил меры предосторожности. Он должен был держать себя в руках. Скоро все изменится к лучшему.

«Он уже был испорчен жизнью. Вся мерзость мира, так или иначе, уже испортила его больше, чем других, и теперь слишком поздно».

Нет, еще не поздно!

Почему эти слова лейтенанта соответствовали ему с той же точностью, что и убийце?

Его глаза наполнились влагой.

Нет, никого нельзя считать неисправимым! Это фашистский лозунг! Даже самый мерзкий из преступников может выпутаться, — повторял молодой сержант. — Все могут выбраться из своей ситуации. И здесь нет никакой фатальности! Даже я…

Маттерс стал рыться в своем ящике. Слезы слепили его, стекая струйками по щекам.

Даже я!

32

Дождь начался с раннего утра. Тяжелые и холодные капли коварно стекали по шее под одежду, вызывая дрожь. Пейзаж размылся и погрузился в серый туман, окрасивший яркое небо в свинцовый цвет.

Энн добралась до лагеря ВП в половине девятого, с сумкой на плече, вымокшая и продрогшая. Везде было пусто, виднелись только прямоугольники утоптанной и высохшей травы там, где стояли палатки. Она нашла Фила Конрада и Ангуса Донована, загружавших остатки снаряжения в джип.

— Лейтенанта Фревена нет здесь? — удивилась она.

— Уже убыл, с последней группой, — ответил Донован, перекрикивая шум дождя.

— Он мне сказал…

— Нет никаких проблем, для вас осталось местечко! — успокоил ее Конрад.

Через четверть часа они уже сидели в полностью загруженном автомобиле — Конрад за рулем, Донован рядом с ним, Энн сзади. Капли дождя стучали по крыше. Чтобы согреться, Энн завернулась в одеяло, втиснулась между свернутыми палатками и деревянными щитами с надписью: ВОЕННАЯ ПОЛИЦИЯ. Донован снял очки, чтобы протереть их, и Энн обратила внимание, что у него мягкие черты лица, маленький нос и тонкие, как бы нарисованные губы. Ему было едва ли двадцать пять лет, и медсестра вспомнила, что он новичок в ВП. Конрад же с множеством его морщин, хриплым голосом и спокойствием, свидетельствовавшим о силе, был его полной противоположностью, мощь Конрада против хрупкости Донована.

С волос обоих мужчин капли стекали на их куртки цвета хаки.

— В таких условиях будем ехать не меньше двух часов, можете поспать, — сказал Конрад, заводя двигатель.

— Будет опасно? — решилась спросить Энн.

— По моему опыту, нет, путь разминирован, может начаться бомбежка, но при таком тумане это маловероятно.

Энн хотелось воспользоваться поездкой, чтобы побольше разузнать. Однако ночь была короткой, очень короткой, и усталость могла взять свое. Стоит только успокоиться, как сразу заснешь!

Она сначала завела разговор с Ангусом, но тот не стал особенно распространяться о своей личной жизни. В армии он находился всего год, его мобилизовали. До этого он работал вместе с отцом на семейной строительной фирме. Он оказался в ВП, пройдя обучение: Донован очень постарался, чтобы попасть в Военную полицию, ощущая себя тонким психологом. Он утверждал, что с самого начала именно его идеей было встретиться с вражескими пленными, привлекшими его внимание. Он воображал, что, проводя допрос людей, выявляя тип их личности, можно обнаружить шпионов. Действительность оказалось совсем другой: ночные дежурства в крохотном помещении, ежедневная рутина и такие же однообразные приказы, а его контакты с врагом ограничившись патрулированием в коридорах тюрьмы. Так бы продолжалось и дальше, но лейтенант Фревен взял его к себе, просмотрев досье и побеседовав с ним две недели назад.

— Он сказал вам, почему ему нужны новые люди? — поинтересовалась медсестра.

— Потому что он знал, что предстоит убывать, и ему понадобились люди.

Конрад склонился над рулем, всматриваясь в дорогу сквозь лобовое стекло, по которому ритмично двигались «дворники».

— Месяц назад мы потеряли одного парня, при бомбежке, — бесстрастно сказал он. — Ангус его заменил.

— О… Простите, я не знала, — проговорила Энн.

У нее мелькнула мысль, что она еще успеет рассмотреть обоих солдат, их плохо выбритые, исцарапанные тупыми лезвиями щеки, круги под глазами, шрамики на шее Донована.

— Вы были ранены в шею?

— Что?.. А, это… да, когда еще был подростком. Старое воспоминание.

Конрад расхохотался:

— Старое? У тебя? Подожди немного, понюхай войну, и ты узнаешь, что такое старое воспоминание!

Энн оживилась:

— Вы говорите так, потому что уже очень долго в армии?

— В сентябре будет пять лет. Я здесь с самого начала.

Энн удивил его армейский стаж. И тем не менее Конрад был простым солдатом, рядовым. Скорее всего, это объяснялось двумя вещами: или он отказывался расти в звании, или дело в его плохом поведении.

— Вы доброволец или призваны? — поинтересовалась она.

— Доброволец… Я был полицейским, — тихо добавил он.

— Полицейским? Почему же вы оставили свою работу и поступили в ВП? Хотелось побольше риска?

— Чтобы избавиться от врагов, — ответил он и обернулся на нее. — А вы, мисс Доусон? Почему вы стали медсестрой?

— По призванию, — солгала она.

Чтобы быть как можно ближе к страданиям. Чтобы видеть и бередить раненые души, чтобы изучать то состояние, в каком люди наиболее искренни: при неотвратимости смерти.

— У вас у обоих есть жены? — продолжала она, вернув себе право задавать вопросы.

Оба солдата отрицательно покачали головой. Ангус Донован был помолвлен, а Конрад признался, что у него есть нескольких подружек в разных местах. Энн поняла, что ВП привлекает нестандартных людей. Большинство солдат, с которыми она сталкивалась прежде, женились, несмотря на молодость, и эту поспешность она приписывала войне.

— А вы хорошо знаете лейтенанта Фревена?

— Да уже почти четыре года, — ответил Конрад. — Это… особенный человек.

— Я так и думала: он не такой, как все, правда ведь? А откуда у него… ну, эта способность выявлять преступников? Он с такой точностью умеет поставить себя на их место, когда анализирует ситуацию преступления!

— Это как раз то, что он называет «языком крови», — объяснил Донован, недавно познакомившийся с методикой лейтенанта.

Энн заметила усмешку Конрада.

— Почему вы улыбаетесь?

Он повернулся к ней:

— Я не улыбаюсь.

— Улыбались, уголками губ, я наблюдательная!

Конрад медленно покачал головой, иронично и в то же время задумчиво.

— Ну, это по поводу того, что… лейтенант не такой, как все, вот и все.

Энн ухмыльнулась.

— Надо бы развить эту тему, вы об этом говорите или чересчур много, или почти ничего!

После этих слов на лице Конрада не осталось и следа иронии.

— А вы действительно не в курсе? — серьезно спросил он.

— Не в курсе чего?

— Ну, того, что… с ним произошло.

Энн посмотрела на Донована, который не казался заинтригованным, тот знал, что имеет в виду Конрад. Он даже заметил:

— Несчастный случай.

— Но некоторые, когда говорят об этом, употребляют другое словосочетание, — сказал Конрад, не сводя глаз с дороги.

Энн замерла, поняв наконец, что сейчас, кажется, узнает самое главное из жизни лейтенанта.

— С ним произошел несчастный случай? Что это за история?

— Не с ним, с его женой. Два года назад, как-то вечером, она упала с лестницы, когда он был в увольнении. Они оба немного выпили. Он поднялся на второй этаж первым, а она, когда стала подниматься вслед за ним, споткнулась и скатилась вниз по ступенькам. Она умерла у него на руках.

Энн машинально поднесла руку ко рту.

— Скверная история, — продолжал Конрад. — К этому времени лейтенант уже расследовал несколько преступлений, еще не очень много, но уже был виден его талант следователя. После смерти Патти он представил официальное требование о проведении расследования, чтобы с него сняли подозрения в причастности к ее смерти. И я думаю, что с самого начала… в этом было что-то эмпатическое, он часто использует этот термин. Внутренний отзыв даже на самые худшие человеческие чувства. Но после смерти его жены… это усилилось. Это сродни тому, как если бы печаль открыла другую дверцу в его сознании и умении действовать.

Донован уже слышал этот рассказ, но и сейчас слушал как зачарованный, словно боялся пропустить хотя бы одно слово.

— Я думаю, что лейтенант может понять природу грусти и отчаяния, которые есть в душе каждого преступника, поскольку это есть и в его душе. И это добавляется к его знаниям о том, как действовать.

Дождь неистово бил в лобовое стекло, рисуя на нем прозрачные кривые, искажающие серо-черный пейзаж.

Энн слово за словом обдумывала сказанное Конрадом. Она чувствовала, что задыхается, и усилием воли восстановила правильное дыхание.

— Сейчас вы намекнули, что некоторые не считают, что это был несчастный случай, так ведь? — быстро спросила она.

— Всегда есть злые языки, твердящие о худшем и пытающиеся испортить другому репутацию. Знаете, чем дольше длится война, тем чаще я думаю, что человек — это дикий пес. Когда один из нас падает, рядом всегда оказываются группы, своры, спешащие придавить упавшего. Раненый — это легкая добыча. И его рвут все, кто могут, если не клыками, то сарказмом, слухами.

— Вы хотите сказать, что некоторые утверждают, что лейтенант мог… убить свою жену?

— Так иногда говорят.

Энн почувствовала, как внутри у нее поднимается гнев.

— Как…

Конрад опередил ее:

— Ревность или, точнее, тот животный инстинкт, о котором я вам говорю, проявляющийся, когда человек спотыкается. Они думают, что лейтенант нигде не мог получить свои «странные знания». И эта способность к эмпатии — результат опыта и многих часов занятий психологией, но они утверждают, что это потому, что он не святой, что в нем кроются гнилые корни, которые привели его к преступлению. Это человек, впечатляющий своей внешностью, всегда спокойный, и они боятся, что в нем кроется подавленная жестокость, которая однажды ночью обрушилась на его жену.

— Глупо и подло так обвинять человека без всякой причины!

Конрад в знак согласия покивал, как бы подчеркивая возмущение медсестры.

— Не всегда все было просто с Патти, можно даже сказать, что они часто спорили, иногда на повышенных тонах, но… какая молодая, страстная семейная пара живет по-другому, а? И семейные ссоры не приводят к убийству. Это лишь говорит о том, что люди всегда будут болтать за вашей спиной.

Чтобы согреться, Энн поджала под себя ноги.

— А что вы сами думаете об этом?

— Я? — удивился Конрад. — Что я могу ответить вам? Я работаю с ним! Я вижу, как он действует, я ценю его и как человека, и как лейтенанта. Что вы хотите, чтобы я думал о нем?

— Однако особенность слухов состоит в том, что они порождают сомнения, — а вам никогда не приходилось сомневаться?

Конрад пристально смотрел на дорогу сквозь пелену дождя, Донован следил за ним, ожидая ответа.

— Он понимает психологию убийц, которая выше моего понимания, это все, что я могу ответить вам, мисс. Он, как никто, умеет ставить себя на их место. Что до остального, я не задаюсь никакими вопросами.

33

Аванпост находился в городке, уцелевшем от снарядов и бомб. Ратуша служила главным штабом, зал торжеств приспособили под полевой госпиталь, а ВП не оставалось ничего другого, как разместиться в церкви, в последнем большом здании, которое могло служить тюрьмой. Улицы были заполнены людьми в форме, военными транспортными средствами и бронемашинами, заставлявшими местных жителей прятаться, наблюдая весь этот воинственный парад, проходящий перед их окнами. Кое-кто из горожан размахивал флажками в знак победы, но ожесточенность и частота столкновений на протяжении почти десяти километров южнее внушали определенную сдержанность. Но даже самые смелые, увидев окровавленные носилки и вопящих от боли людей, которых везли с фронта, вскоре отправились по домам. Все это было совсем не похоже на обещанное ликование.

Дождь почти прекратился, едва накрапывая. Джип, управляемый Конрадом, остановился перед небольшой площадкой перед входом в церковь. В проеме открытых дверей во мраке помещения виднелось дрожащие огоньки свечей.

— Ваше новое жилище, мисс, — выходя из машины, сказал Конрад.

Энн взяла свои вещи и поднялась по ступенькам до порога церкви, оставив мужчин разгружать джип. Внутри было довольно темно. Энн стерла с лица капли дождя и вошла. Она сразу же увидела, что все витражи остались неповрежденными. Разноцветное стекло смягчало бледный свет дня, создавая сумеречную атмосферу. Зажженные свечи слегка освещали холодные стены. Полдюжины скамеек, стоявших в главном нефе, были сдвинуты в угол. А их место заняли емкости с бензином, похожие на винные бочки. Примерно пятьдесят штук.

— Налицо здравый смысл и творческие способности генштаба, — произнес рядом с ней возмущенный голос.

Это был Фревен.

— Они думают, что враг не будет бомбить церковь!.. И вокруг свечи! К счастью, бочки плотно закупорены, это избавит нас от запаха, но не от риска сгореть заживо.

— А пленники? Вдруг среди них найдется самоубийца, тогда…

— Нет, они заперты в подземной часовне, туда можно попасть только снаружи, не беспокойтесь.

— Успокоили! — с иронией произнесла она сквозь зубы. — Местные прихожане, должно быть, очень довольны.

Фревен взял ее сумку и кивком предложил следовать за ним. У него были красные глаза, вероятно, следствие вчерашнего боя.

— Конечно, здесь не шикарные апартаменты, но для вас приготовили отдельный уголок, чтобы вам было удобно. Мужчины размещаются в ризнице, которая теперь превращена в общую спальню. Недалеко будет Маттерс, а моя кровать — почти у входа.

— У входа? Почему так далеко от всех?

Он не ответил, указав ей на нишу:

— Ну, вот мы и пришли.

На хоры выходило четыре придела, по два с каждой стороны. Перед двумя альковами, закрывая вход, повесили занавеску. Мебелью служила походная кровать и фонарь, а в каждой нише находились картины, церковные дары и огромные кресты. Фревен поставил сумку молодой женщины в ногах кровати, над которой мерцало изображение Девы с Младенцем. С двух сторон малого алтаря горели две свечи.

— Маттерс будет напротив вас. Вы убедитесь, что все нормально. По-крайней мере, здесь сухо.

Энн одобрительно кивнула, затем оглядела культовое помещение, реквизированное военными. Она увидела, что с алтаря убрали потир и кадила. Две свечи освещали пистолет и блокнот для записей.

— Это выглядит кощунственно… — усмехнулась она без намека на возмущение.

Фревен напрягся, но затем обернулся и понял, о чем она говорила.

— Да… я… прошу прощения, если это вас задевает, приспособил, что нашлось… И я не верю во все это, — сказал он, обводя руками сводчатый потолок.

— Я не себя имела в виду.

Энн решила не настаивать. Она заметила, что несколько человек, видимо глубоко верующие, с неприязнью реагировали на все, что видели здесь. Они входили в церковь, а потом быстро выбегали, не заботясь о производимом впечатлении.

Не в этом ли особенность религии? Поддержать неустойчивые души? Дать смысл жизни самым неимущим, чтобы они могли жить с уважением к другим? Для того, чтобы они остались в системе… Все это устраивает владык, отцов религии.

— Энн, вы дрожите, обсушитесь, смените одежду и приходите к нам.

После этих слов Фревен резко задернул занавеску, и молодая женщина осталась перед взором Девы Марии.

Энн нашла Фревена сидящим на складном табурете, лицом к алтарю. Он положил ручку и встал. Позади него Маттерс и Ларссон раскладывали карточки пленных в железные ящики. Энн кивнула им и села перед лейтенантом. Они только что установили черные доски, на которых были записаны все замечания ВП, связанные с убитыми. Энн заметила, что балюстрада, отделяющая хоры от остального пространства церкви, как бы очерчивала отдельную зону, где тщательно анализировали данные об убийствах, «язык смерти», по выражению Фревена. Цилиндрические свечи, похожие на длинные пальцы, обрамляли своим светом возвышение, покрытое тяжелым красным ковром. Энн осваивалась в этой защищенной зоне.

— Новостей нет, надеюсь? — спросила она, кивнув на одну из досок с перечнем личного состава третьего взвода.

— Они сразу же вступили в сражение, о чем я вам и говорил. Возможно, убийца останется там. Вам удалось оставить фиктивный рапорт в роте?

— Я оставила его в палатке солдата, который знает всех сослуживцев. Думаю, что он не замедлит сообщить всем о его содержании. Каковы дальнейшие действия?

— Ждем, когда они вернутся. А потом посмотрим, что будет.

— Поэтому вы расположились подальше от всех, у самого входа? Чтобы завлечь этого чокнутого, охраняя всех нас?

Фревен посмотрел на нее мерцающими глазами.

— Таков мой план, я беру на себя ответственность за него.

Энн с сомнением вскинула брови. Потом спросила:

— Могу ли я быть полезной?

— Я хотел бы, чтобы вы перечитали мои заметки, может быть, обнаружите что-то, говорящее о чертах характера и ускользнувшее от меня.

Энн согласно кивнула, вдохновленная внезапным доверием.

— Я хочу посмотреть, что мне надо сделать.

Фревен сел на складной табурет посреди церкви, под колокольней. Свечи освещали доски, на которых были отражены основные данные о деле. Энн принесли чашку горячего молока.

— Простите, это все, что удалось найти, — развел руками лейтенант, — нет ни чая, ни кофе.

— Все очень хорошо, спасибо. Что вы собираетесь делать?

— Руководить моими людьми и встречать пленных, а если останется время, попытаюсь найти Карруса, врача с «Чайки», который проводил вскрытие Гевина Томерса. Мне сказали, что он искал меня, когда мы сошли на берег.

Вскоре Энн осталась одна, в центре открытой галереи, ее успокаивало мерцание множества свечей и вид витражей. На этот раз, оценив свои ощущения, как делала всегда, она почувствовала, что у времени пряный запах. Например, имбиря. Возбуждающий и в то же время мягкий. Ей не терпелось погрузиться в изучение документов Фревена. Она принялась читать официальные рапорты лейтенанта, а потом его заметки. С особенным вниманием она вникала в секреты его методики. На первых этапах расследования он удовлетворялся списыванием каждой детали картины и места преступления, тела, оставленных преступником следов, подкрепляя все это схемами и рисунками. Затем он объединял данные и пытался придать им хронологию и направление. В случае первого преступления, убийства Фергюса Росдейла, его заинтересовало обезглавливание. Зачем понадобилось лишать человека головы? И особенно то, почему его голова была заменена бараньей? Тут учитывалось все: наличие рогов, возможность сатанинского ритуала, человеческое скотство и, конечно, намек на Библию: баран, принесенный в жертву вместо Исаака, после того как Авраам изъявил готовность принести в жертву собственного сына. Крэг Фревен со всех возможных сторон рассматривал символику и убеждался в безуспешности этого направления. Он делает заключение, исходя из мрачности самой мизансцены: лишая жертву головы, заменяя ее головой животного и выставляя это напоказ, убийца хотел произвести жуткое впечатление.

Энн продолжала читать записи, относящиеся к убийству Гевина Томерса. Тут Фревен остановился на интерпретации мизансцены.

Тело обернуто толстым слоем клеящей ленты, оставлена только нога и рука до локтя. Это защитный кокон? Если это так, почему надо было выставлять его на всеобщее обозрение? Убийца хотел показать это, но он хотел также сохранить свою жертву? Важно только то, что она представляет собой.

Нет и нет! Жертва очень страдала. Сначала ее душили, потом раздавили (убийца стоял коленями на его груди, прыгал, чтобы поглубже вонзилась грудная кость?), и, наконец, скорпион, помещенный в рот, а затем в нем «зашитый». Смерти предшествовало глубокое страдание. Садизм. Экстериоризация, выставление напоказ гнева убийцы. Жестокость: желание управлять другими, власть над жизнью и смертью, материализация фрустрации. Существо, созданное собственной болью.

Принимая во внимание все это и его интеллект, делаю вывод: он осознает свое отличие и страдает от этого; две версии: он страдает, так как близок к саморазрушению, он уродует себя, это человек с множеством шрамов, которые он нанес сам себе, это молодой парень, ему не больше тридцати лет! Кроме того, этот человек и так совершил бы преступление, и он был больше не способен находиться в таком замкнутом сообществе, как армия, оставаясь незамеченным. Либо он живет страданиями, отличаясь от других сверхсилой, которая укрепляет его на этом пути. Тогда это существо холодное, в высшей степени нарциссическое и убежденное в том, что система не приспособлена к нему, так как он один прав и поступает как надо.

А значит, мы не заслуживаем никакого уважения, и он убивает нас без всяких эмоций.

Скорее всего, вторая гипотеза больше подходит к первому преступлению. Но он способен скрывать свою холодность за маской может быть даже экстраверта.

Но это только иллюзия. Он насмехается над нами, он с нами играет.

Чего он хочет, убивая?

Испытать эмоции. Может, это воздействует на его сексуальность. По крайней мере, его связь с сексуальностью, его плотская чувственность (кожа жертвы, его жизнь, прикосновения, его нервные токи, кровь). Даже если не было полового акта как такового. Его замена — мучения жертвы.

Аналитические заметки Фревена растянулись на тридцать страниц, свидетельствуя о сложном интеллектуальном продвижении, опирающемся на логическую обоснованность. Объяснения, связанные с личностью убийцы, которые он озвучивал во время совещаний, были обобщены, но в его объемных аналитических записях все излагалось подробно.

Энн дочитала заметки о последнем убийстве: Клиффорд Харрис, ему было всего лишь 22 года. Приближалось время завтрака, когда она закрыла блокноты в кожаных переплетах и потянулась. Ее взгляд скользнул по черным доскам и записям Фревена, остановившись на заключении:

ОБЩИЕ ЧЕРТЫ:

Связь с животным миром.

Жестокость преступлений.

Театральность.

Преступник: одиночка или экстраверт?

Заскрипела входная дверь, и в церковь вошел солдат. Он шел, разглядывая своды и колонны. Потом он увидел Энн и поздоровался с ней.

— Ах, я не знал, что здесь кто-то есть, — проговорил он. — Мне сказали про церковный орган. И… ну, я играл дома, по воскресеньям. Я подумал, может быть, смогу немного размять пальцы, у меня есть разрешение, это…

— Идите, — прервала его Энн. — Я не знаю, где он находится, но ищите и доставьте себе удовольствие.

Довольная, что избавилась от постороннего, она вновь погрузилась в размышления, просматривая список, сопоставляя имена и лица, по крайней мере, некоторых из них.

Самые брутальные: Хришек, Харрисон, Тродел. И Барроу, добавила она, вспоминая его вчерашнее поведение. Пошел бы он до конца? Стал бы он ее насиловать? Нет, скорее всего, нет… Эти четверо не относились к тем, кого испугала война. С опытом Энн научилась делить солдат на три категории: милитаристы, которые видели в войне средство для выражения своих примитивных побуждений; хамелеоны, способные легко приспосабливаться к обстоятельствам, и поэты, страдавшие от того, что их силой втянули в конфликт, сама реальность которого заставляла их страдать. Хришек, Харрисон, Тродел и Барроу, без сомнения, были милитаристами, которым война давала возможность выразить важную часть их натуры.

Эту особенность их личности Энн должна была принять во внимание, так как она прямо говорила о том, кто они есть. Звери!

Кто там есть еще?

Записные болтуны: Джазинни, Костелло. Хамелеоны!

Наиболее хитрые: капитан Моррис, Паркер Коллинс. Тоже хамелеоны, за исключением, может быть, Рисби. Поэт?

И четверо других, которых она видела мельком: унтер-офицер Кларк, спокойный и наблюдательный; рядовой Кламис, горячий и недоверчивый; рядовой Бродус со взглядом гуляки, так и не решившийся поддержать беседу, и, наконец, рядовой Уилкер, который сразу удалился, как только она к нему приблизилась. Из-за его внушительных габаритов она, вероятно, могла бы отнести последнего к брутальным типам, после разбора его личности.

Оставалось еще девять человек, чьи черты характера ей еще предстоит установить. Много работы…

Внезапно неф заполнили трубные звуки органа, строгая мелодия, опрокинувшая небеса на Энн, пораженную такой мощью. Синкопированный плотный звуковой поток заполнил все пространство церкви, поглотив все другие звуки. Энн казалось, что ее окутала туманная оболочка, отделившая ее от остального мира. Но очень скоро она снова окунулась в размышления.

Тот, кого они разыскивали, был одним из 22 военнослужащих взвода. За какой маской он может скрываться? Он не может быть слишком вежливым, слишком предупредительным. Такие, в сущности, ужасные люди, тем не менее способные прятаться под маской вызывающей доверие доброты, встречались только в романах. Реальность была иной. Убийца не может все время всем врать. Человек, жестокий по своей природе, строящий со всеми отношения с позиции силы. Хришек, Харрисон, Тродел и Барроу полностью соответствовали этому образу. Кроме того, они все правши.

Из сочетания мощных созвучий, производимых органом и взлетающих под купол церкви, начала вырисовываться мелодия, пронзительная основная тема.

Энн рассматривала черные доски, перечитывая заметки. Первыми стояли имена двух солдат ВП, убитых при высадке на берег, рядом с которыми значилось: «4 и 5 жертвы. Покойтесь с миром». Молитвенная фраза была написана не рукой Фревена, ее добавили позже. Кто? Маттерс, Донован? Определенно, один из них, людей верующих и почтительных.

Далее следовал анализ методов совершения убийств. Мест преступлений. Их особенности, время обнаружения…

Энн вернулась назад. Слова баран и скорпион входили в подчеркнутые короткие фразы. Она перечитала информацию о третьем убийстве. И внезапно ее сердце забилось быстрее.

Как они этого не заметили?

А она ухватила ее, связь между тремя преступлениями.

И это так очевидно.

34

Лейтенант Фревен все утро занимался осмотром мест расположения подразделений ВП и их устройством в городке. Пленных офицерского звания перевели в ратушу, в чердачное помещение, где их допрашивали под наблюдением офицеров генштаба. Другие были разделены на две группы: наиболее непримиримых отвели в здание, которое до войны служило полицейским участком — в нем было четыре сырых камеры, а остальных повели к церкви и поместили в крипт, подземную часовню, куда вела наружная лестница, возле которой выставили караул.

И все это время безостановочно слышался далекий грохот сражения.

Фревен позавтракал с Ларссоном и Бейкером, которые выявляли отличительные особенности пленников и фиксировали эту информацию на карточках. Им помогал специально присланный переводчик, невысокий человек с большими черными усами.

Сразу после полудня, убедившись, что все службы работают исправно, Фревен смог заняться расследованием. Он зашел в штаб, желая справиться о позиции роты Дог. Вместе с ротами Рейвен и Альто Дог составляла часть наступательного треугольника. Майор сообщил ему, что Дог этой ночью в городке размещал своих людей на ночлег, но взводы, потерявшие много людей при высадке, сейчас находятся в резерве. Роты Альто и Рейвен отправлены на передовую.

Из ста восьмидесяти военнослужащих в роте Дог осталось не более девяноста трех, и в течение нескольких недель подкрепления не ожидалось.

Они расположились в восточной части городка, во дворах и в крытых загонах для скота на территории трех объединенных ферм. Командовал ротой Дог капитан Амброз. Фревен нашел его в главном здании фермерского хозяйства, в котором разожгли камин, чтобы подсушить намокший брезент.

— Когда мы прибыли сюда, здесь уже никого не было, — объяснил капитан, желая оправдать то, что его люди заняли эти помещения. — У нас есть кофе, хотите?

Фревен принял предложение и сразу перешел к цели своего визита:

— Я пришел к вам по поводу гибели рядового Клиффорда Харриса. Вы знали его?

— Напрасный труд, у меня не было ни повода, ни времени выделить его среди других, уверяю вас.

— Вы знаете, что его убили вчера утром, в южной части нашего предыдущего лагеря?

— Да, мне говорили, что он был изуродован, это правда?

Фревен кивнул. Ему не хотелось вдаваться в детали мучений солдата. Чем меньше информации выплывет, тем лучше для расследования.

— Вы не знаете, был ли он в палатке в ночь своего исчезновения?

Амброз сделал гримасу.

— Я могу вызвать командиров взвода и отделения. Они хорошо знали Харриса и смогут вам ответить.

Капитан послал за обоими и налил Фревену горячего кофе.

— Что ВП будет делать с пленными, которых привозят сюда?

— Мы их будем отправлять дальше. Мои люди и я обеспечим только транзит. Нас не так много, чтобы мы могли справиться с таким потоком. На днях должна прибыть полностью подготовленная команда.

Вошли два человека, вытирая с лиц капли дождя.

— Проклятая погода! — в сердцах произнес один с отчетливым деревенским выговором.

— Господа, это лейтенант Фревен, — представил лейтенанта Амброз. — У него к вам вопросы насчет рядового Харриса.

Фревен пожелал переговорить по очереди с каждым и наедине, что удивило и встревожило капитана, хотя он и не возражал.

Командиры взвода и отделения не противоречили друг другу, наоборот, все их ответы совпадали. Оба считали, что Харрис был практически незаметным, покорным, малоразговорчивым, но симпатичным молодым человеком, и у него не было причин опасаться кого-либо в роте. Он был холост, и насколько они знали, не имел даже подружки, а письма он писал только семье и друзьям. Накануне того вечера, когда он отсутствовал на перекличке, он ел со всеми вместе и, по свидетельству его сослуживцев, отправился в спальную палатку своего отделения. И больше ничего. Утром он отсутствовал, его кровать была пуста, и все говорило о том, что он на ней не спал. Фревен услышал подтверждение того, что он и так знал: солдат легко мог незамеченным выйти из палатки, даже покинуть лагерь, в котором каждая рота оставалась без какой-либо надежной охраны. Несколько часовых вокруг лагеря бродили скорее для видимости, чем из опасения нападения, поскольку линия фронта проходила намного дальше на юг. Фревен хотел знать, имели ли военнослужащие роты Дог контакты с людьми из роты Рейвен, особенно из третьего взвода, но младшие командиры не смогли ему ответить, а ведь не может быть, чтобы солдаты двух рот не знали друг друга, ведь они несколько дней находились бок о бок в порту в ожидании посадки на корабли.

Фревен сделал несколько записей в блокноте, поблагодарил капитана Амброза и его помощников и вернулся в центр городка. Все три жертвы ночью ушли по собственному желанию, на месте преступления не было ни малейших следов борьбы. Они не ложились в постель, ожидая наступления тишины, чтобы уйти из расположения своей роты.

Убийца их заманивал, это, наряду с остальным, доставляло ему удовольствие — заставить жертву самой прийти к нему. Но он не пассивен, он не ждет, когда добыча попадет ему в руки, он сам создает ситуацию. Он очень хорошо готовится, репертуар его театра таков, что ему надо все предвидеть… Именно он идет за ними.

Фревен шел, прижимаясь к стенам, чтобы на него попадало меньше капель дождя, который усилился после завтрака. Солдаты бегали туда-сюда в поисках своих товарищей. На улицах в основном были видны медицинские машины, направляющиеся в южную часть города, к ратуше, где теперь располагался полевой госпиталь.

В городском кафе-ресторане отныне действовал пункт связи, там находилось множество радиоприемников, перед которыми, сменяя друг друга, днем и ночью сидели операторы. Проходя вдоль длинных окон, Фревен заметил на другой стороне улицы фигуру в белой одежде на велосипеде; это была Энн, которая, крутя педали, вглядывалась в лица солдат. Вся вымокшая, в одежде, слишком вызывающе облепившей ее тело, Энн сделала ему знак рукой и остановилась. Потом направилась прямо к нему.

— Я всюду ищу вас! — громко крикнула она на ходу.

Несколько прядей у нее выбились из-под шапочки и прилипли к щекам.

Фревен отметил ее решимость, но медсестра показалась ему чересчур возбужденной. Не успел он задать ей вопрос, как она сама воскликнула:

— Я нашла! Связь между тремя убийствами!

Фревен поспешил ей навстречу.

— Не кричите так, — проговорил он сквозь шум дождя, помогая Энн слезть с велосипеда. — Пойдемте, вы расскажете мне о своей находке, но в помещении, не возражаете?

С нее ручьями стекала вода, капли блестели на ресницах. Ее золотистые кудри от воды стали почти рыжими, но все это только подчеркивало ее красоту.

И в первый раз за два года Фревен позволил себе насладиться удовольствием видеть женщину, почувствовать тепло, распространившееся от мозга по груди в низ живота. Он сглотнул слюну. Энн тоже смотрела на него не отводя глаз. Что же она видела? Мужчину с дурными наклонностями? Бедного парня с возбужденным взглядом? Она захлопала ресницами, как будто это смутило ее, и снова оседлала велосипед.

— Я… я поеду вперед, чтобы немного обсушиться, — сказала она, нажимая на педали.

Фревен кивнул соглашаясь, но она этого уже не видела.

И вновь перед ним возникло лицо Патти. Но он не испытывал ни смущения, ни разочарования, все было очевидно. Она оставалась его женой. Даже теперь. Его и Энн связывают только профессиональные отношения, даже если медсестра и заставила его испытать чувства, связанные с ее привлекательностью, и вызвать определенные фантазии. Патти была его женой.

Даже мертвая.

Частый стук капель дождя по витражам создавал внутри успокоительную атмосферу. Свечи образовывали оранжевый ореол над хорами, куда только что прошла Энн. Фревен ходил между бочками с бензином, проверяя, нет ли где-нибудь утечки. Большое количество свечей повсюду побуждало всех к соблюдению крайней осторожности.

Энн застегнула верхнюю пуговицу своей чистой блузы, готовясь к встрече с лейтенантом на его территории. Еще влажные волосы она зачесала назад.

— Связь прямо видна, вот она, — начала она, подходя к доске. — Посмотрите, Клиффорд Харрис. Каким вы его обнаружили?

— На исходе последних сил! Со всех сторон удерживаемым крючками. Но я не вижу связи с другими. Три преступления, три способа, три разных мизансцены.

— Крючки его не просто удерживали, он должен был сохранять тонкое равновесие, чтобы не вскрылись все сосуды его тела. А что удерживает равновесие?

— Говорите прямо, Энн.

— Это значит — быть в равновесии! Молодой Клиффорд Харрис должен был удерживать равновесие жизни, страдания. Равновесие, весы… это ни о чем вам не говорит?

Задумавшись, Фревен упер руки в бедра, переводя взгляд с медсестры на доску. Он прочитал подчеркнутые слова. И его озарило.

— Овен, Скорпион, Весы… Конечно! — воскликнул он. — Знаки Зодиака!

— Я проверила: каждый знак соответствует дате рождения жертвы. Фергюс Росдейл — это Овен, Гевин Томерс — Скорпион, а Клиффорд Харрис — Весы.

Фревен бросился к другой доске и написал имена погибших и соответствующие им знаки Зодиака.

— И куда это нас ведет? — взволнованно проговорил он. — Открылась еще одна сторона его личности, но почему он так делает? — Лейтенант покатал кусок мела в ладони. — Молодец, Энн.

Пропустив комплимент мимо ушей, она стала рассуждать:

— Может быть, он хочет воссоздать все остальные знаки? В таком случае надо отделить всех солдат, соответствующих этим знакам. Они в опасности.

Фревен снисходительно улыбнулся.

— Это практически невозможно, — сказал он. — Штаб не позволит нам изолировать целый взвод, а тем более требовать от сотен людей не общаться с ротой под тем предлогом, что их даты рождения смертельно опасны в глазах психопата. — Кусочек мела был направлен на Энн. — Убийства происходили не каждую ночь. Я полагаю это случайным, но, может быть, так и было задумано. Что до знаков Зодиака?.. Вы сильны в астрологии?

— Нет.

— Нам нужно заняться этим следом. Надо найти кого-то, кто сможет побольше рассказать об этом.

Энн кивнула, соглашаясь.

— Если хотите, я могу заняться этим, а вы, кажется, хотели увидеться с доктором Каррусом.

— Пока не время, надо побыть в лагере, понаблюдать. Это подождет.

Фревен перечитал записи на досках, так ничего и не придумав.

— Астрологические знаки! Это же было очевидно.

— Маттерса и других нет на месте? Надо бы поставить их в известность…

— Они должны обеспечить регистрацию и охрану пленных, сегодня должна прибыть на помощь новая команда ВП. Официально на подкрепление, но на самом деле, расследование — это наше дело.

Он положил мел на место и взял свою форменную куртку.

— Сегодня утром я встречался с непосредственными командирами Клиффорда Харриса. Он исчез так же, как и двое других. По своей собственной воле. Он знал, что должен уйти той ночью, рано оставил товарищей, но спать не ложился. Этим тоже надо заняться. Выяснить, каким образом убийца заманивает жертв.

— У меня есть предположение, но оно вам не понравится.

— Говорите сейчас же.

— Убийца — женщина.

Энн живо и внимательно посмотрела на лейтенанта.

— Это лучший способ завлечь солдата, поэтому никто из погибших не распространялся об этом, а если солдата приглашает женщина, можете быть уверены, он придет в указанное место. Даже ночью.

— Если бы не было доказательств того, что убийца очень силен, я бы почти поверил вам, Энн. Вы были слишком взволнованны, когда сделали такой вывод.

— Но ни на одном месте преступления не было обнаружено… семени, тем не менее вы говорите, что убийство — для него форма полового акта. Тогда там должны были остаться… следы.

— Ярость может возникать из-за неспособности испытать наслаждение, извините за прямоту. И даже если он достигает оргазма, убийца не обязательно обнажает половые органы. И еще: убийство для него — замена акта, смерть — это удовольствие, ему этого достаточно. В любом случае, среди нас почти нет женщин.

— Есть несколько в числе радистов и в секретариате генштаба.

Фревен покачал головой:

— Вы на ложном пути, Энн, он только заведет в тупик.

— Вы не представляете, что может сделать женщина под влиянием эмоций!

На этот раз Крэга смутил странный блеск в ее глазах. Красота медсестры была чем-то искажена, пожалуй, силой, исходившей изнутри. Тревожной тенью, оживившейся в ней. Как будто внутри ее зрачков трепетала черная вуаль.

Вуаль или маска.

Он отвернулся, чтобы надеть куртку.

— Забудьте об этом, Энн. Нам предстоит еще очень много сделать.

35

Энн и лейтенант Фревен вторую половину дня ходили по городку, заходили в палатки, в дома в поисках человека, хоть что-нибудь понимающего в астрологии. Один солдат сказал, что имеет некоторое представление, но оказалось, что он просто искал возможность увильнуть от своих обязанностей.

Перед самым ужином молодой оператор радиосвязи, услышавший, о чем они всех расспрашивали, сказал им об одной женщине, Катарине Вайсс, секретарше генштаба. Через десять минут Фревен в ратуше сказал дежурному, что ему требуется мисс Вайсс, и вскоре их с Энн провели в комнату, обшитую деревянными рейками. Катарина Вайсс оказалась полноватой высокой женщиной с черными волосами, стянутыми на затылке причудливым узлом. В занимаемом ею помещении чувствовался стойкий запах табачного дыма.

— Мисс Вайсс? — спросил Фревен.

— Миссис.

— Извините, я лейтенант Фревен из Военной полиции. Вы мне очень нужны. Вы, кажется, сильны в астрологии.

— Кто вам сказал?

— Молодой человек из подразделения связи… Это так?

— Это, должно быть, Винсент, он всегда много болтает.

— Извините мою настойчивость, но это важно: вы сведущи в астрологии, да или нет?

— Ну… прежде я работала в журнале. Составляла гороскопы.

— Вы — спасение для меня. Можете выделить для меня один вечер?

— Это надо урегулировать с моим начальством.

Благодаря начальнику штаба Тоддворсу Фревен в течение десяти минут добился того, что миссис Вайсс оказалась в его распоряжении. За это время, ничего не говоря Фревену, Энн прошлась по узким коридорам и кабинетам, заполненным офицерами, и появилась только к моменту их выхода из ратуши.

Катарина Вайсс, оказавшись в церкви, с интересом осматривалась, принюхиваясь и разглядывая емкости с бензином. Крэг Фревен предложил ей сесть на принесенный из ризницы стул на хорах, среди черных досок, возле алтаря, заваленного блокнотами с записями.

— Мы ведем расследование череды убийств, — начал Фревен.

— Я знаю, представьте себе, все это знают! Первое убийство произошло в порту, затем случилось второе, которое поначалу все приняли за самоубийство, и говорят, что на днях произошло третье! Подобные новости не проходят незамеченными.

— В таком случае перехожу прямо к сути: нам нужны сведения об астрологических знаках, а также кое-какие уточнения в этом же плане, касающиеся прошлых ночей.

— Не совсем понимаю. Вы хотите, чтобы я рассказала вам о каждом знаке?

— Нет, скажем так, у меня есть даты рождения трех человек, и я хочу, чтобы вы рассказали, есть ли между ними что-то общее с астрологической точки зрения. И есть ли связь между этими знаками и ночами прошедшей недели.

Катарина нахмурилась.

— Эти три человека и есть трое погибших, так?

— Да.

Она не шевельнулась. Губы крепко сжаты, и Фревен даже подумал, что женщина неприятно поражена. Он уже собирался успокаивать ее, когда она сказала:

— Послушайте, чтобы… немного подзаработать, мне приходилось делать прогнозы для моих коллег, у меня еще остались материалы, но этого недостаточно. Мне понадобятся, в частности, астрономические данные, эфемериды. Вы сможете их предоставить?

Энн прервала раздумья Фревена:

— У моряков должны быть или, возможно, у летчиков, да?

— Не иначе как неподалеку наш флот, и нам незамедлительно ответят, — скептически сказал лейтенант.

— Это еще не все, — прибавила Катарина. — Чтобы создавать тематические гороскопы, мне нужны также линейка, транспортир, а самое главное…

— Дайте полный список, мы посмотрим, что можно сделать. Вы действительно можете составить гороскопы для каждого убитого?

— Да. Полагаю, вам известны их даты и места рождения?

Лейтенант утвердительно кивнул.

— Тогда это возможно. Потребуется немного времени, вот и все.

— Дайте мне список всего, что вам требуется, — и надо быстрее приступать.

Пока секретарша писала, стараясь ничего не забыть, Энн отвела Фревена в сторону и сообщила:

— Пока вы договаривались в штабе насчет миссис Вайсс, я задала несколько вопросов ее коллегам, чтобы мы знали, с кем имеем дело.

— И что выяснили?

— Она много говорит. И даже слишком. Те, кто с ней работает, считают, что она все преувеличивает, даже слишком.

— Фантазерка?

— Так говорят.

— Да уж. Надеюсь, она действительно что-то понимает в астрологии. Фантазеры часто много чего знают. Если это так, она нам сможет пригодиться.

Энн бросила быстрый взгляд на крупную фигуру женщину. Та при свете свечи сосредоточилась на списке.

— Я постараюсь провести с ней некоторое время, пока вы будете разыскивать то, что ей надо. Может быть, получше разберусь.

Фревен не успел ответить. Дверь ризницы с шумом распахнулась. Появился Маттерс и бегом направился к ним.

— Сегодня вечером возвращается рота Рейвен, — произнес он, задыхаясь. — Они захватили вражеские позиции, но у них очень большие потери. Генштаб оставил роту Альто на месте, а Дог отправляется в качестве подкрепления.

Энн взглянула на Фревена.

— Вот и объявление о возвращение убийцы, — заключила она. И, посмотрев на секретаршу, добавила: — Надо побольше узнать об астрологической связи между жертвами. Как знать, может быть, сегодня ночью он продолжит.

Энн перевела взгляд на незакрытую входную дверь. Недалеко от входа находилась кровать лейтенанта Фревена.

Убийца собирался атаковать.

Пошел обратный отсчет.

36

Катарина Вайсс ранним вечером вернулась к себе, убежденная, что лейтенант Фревен пришлет за ней, когда найдет все необходимое.

Фревен и Энн ужинали вместе, в глубине церкви, подальше от бочек с бензином, где можно было без риска разогреть еду на газовой горелке. Они были одни, рядовые ВП посменно совершали дежурные обходы территории. Вошел Маттерс с рукой на перевязи, чтобы подтвердить сообщение о возвращении роты Рейвен и о том, что они ставят палатки на выезде из городка. Потом он пообещал раздобыть список их потерь и ушел.

Фревен протянул Энн тарелку с картофельным пюре с кусочками бекона и внезапно вытащил из своих вещей бутылку вина.

— В честь… освобождения городка.

— Вы сторговали эту бутылку за свой скудный паек?

— Нет, это подарок.

Крэг откупорил вино и разлил по кружкам. Они чокнулись, а дождь между тем сильнее забарабанил по витражам. Наступила ночь, эхо боя затихло, сменившись раскатами грома. Внутреннее убранство церкви сверкало от света сотен свечей. Когда вспыхнули молнии, осветив разноцветные стекла в высоких окнах, Энн осознала, что они находятся в обстановке романской готики. Было ли это всего лишь сном или кошмаром, она не знала.

Они покончили с ужином, выпив две трети хмельного вина. Движения Энн стали слегка замедленными. Фревен только что закончил расспрашивать о ее работе в военном госпитале и перешел на личные темы. Она не была жертвой, и ему хотелось знать о ней все.

— Ну? Как вы стали медсестрой?

— По необходимости.

— По своей или чужой?

— Я эгоистка, как и многие честолюбивые люди, любящие себя. По своей, но собственной необходимости.

— И каковы же ваши амбиции?

— Добиться в жизни успеха, раскрыть свои способности, создать наконец семью.

— Я уверен, если бы не война, все бы получилось.

Энн посмотрела на кружку, которую держала в руках.

— Война? Это оправдание, чтобы не заниматься делом. Всегда ведешь с чем-нибудь войну, даже в мирное время. Войну с сомнениями, с чрезмерными профессиональными амбициями, войну с душевными ранами, которые мешают развиваться.

Крэг одобрительно посмотрел на нее.

— Очень трудно жить в мире с самим собой, — тихо и доверительно сказала она. — Может быть, поэтому сильные мира сего ведут войны.

— Чтобы создать семью, надо согласиться принять неопределенность будущего, — заметил Фревен. — Вам мешают именно старые раны, так ведь?

Энн чувствовала, что они движутся по опасному склону. Они могли соскользнуть к гневу или лжи, стоящим стеной между людьми. Или к правде… Однако она чувствовала, что пока не может довериться ему, а еще менее разделить с ним все, что было у нее внутри, и то, что она делала. Я есть то, за чем он гонится. Одна из этих теней, которые увлекают мир во мрак. Моя развращенность не убивает, однако это более чем порок, и однажды, если не управлять ими, все пороки таких людей, как я, низвергнут землю в хаос.

Внезапно он наклонился к ней.

— Энн, я не хочу, чтобы вам было плохо, но я хочу сказать, что вижу, как вы страдаете, это заметно. Я не знаю, в чем причина, и не хочу заставлять вас говорить, это ваша тайна. Но когда мы вместе, доверяйте мне, не обороняйтесь постоянно, вот и все, о чем я хотел попросить вас.

— Я думала, что у вас насчет меня нет определенного мнения, — медленно проговорила она.

— Это так. Я об этом и говорю: я доверяю вам, потому что ваши выводы хорошо обоснованы. Даже если чувствую, что вы многое скрываете от меня. И, признаюсь, я задаюсь вопросами на ваш счет. И продолжу. Но это не помешает нам доверять друг другу. Это доверие примиряет с невысказанным.

Энн более уверенным тоном произнесла:

— А если вы узнаете то, что не дает мне покоя, отношения между нами изменятся?

Крэг Фревен молча посмотрел на нее.

Конечно, это изменило бы все! — размышляла Энн. — Ты не можешь сказать мне об этом, потому что тогда мы вышли бы за границы профессиональных отношений, потому что твоя натура хочет преодолевать барьеры, воздвигнутые другими, и потому что тебе нужно видеть людей насквозь, и потому что тень, отбрасываемая другими, привлекает тебя больше, чем свет, не так ли, Крэг? Почему? Что такого есть в тебе? И разве ты не похож на тех мотыльков, которых привлекает свет огня, и они летят к нему и сжигают свои крылышки? Ты стремишься в потемки и понемногу вязнешь в них, так ведь? Но почему? Чтобы в них найти ту, которую ты потерял?

— Я готова все рассказать вам, во всем исповедаться, все признать, — вдруг быстро проговорила она. — При одном условии.

Он поднял голову, пристально всматриваясь в нее.

— Сначала вы ответите на мои вопросы. Все как есть, без обмана. О вас и, самое главное…

На его лице не дрогнул ни один мускул, и Энн закончила:

— О вашей жене.

Фревен сразу же отреагировал:

— Кто вам сказал?

— Вот видите, не так-то просто довериться и рассказать о самом сокровенном.

Фревен выпрямил свое внушительное тело и встал.

— Думаю, что сегодня мы выпили чуть больше, чем следовало. Завтра предстоит долгий день, лучше пойти и выспаться.

Они многозначительно посмотрели друг на друга, все понимая о своем бесплодном бегстве. Энн заметила неожиданный блеск в глазах лейтенанта, сильную эмоцию, которую она на мгновение приняла за желание. Пылкое, грубое желание. Желание раствориться в другом, чтобы окончательно потерять себя в себе, в собственном удовольствии.

Он повернулся, спустился с возвышения и пошел по проходу, гася свечи.

Среди ночи гроза колотила по зданию церкви с неистовством разъяренного Тора. Раскаты грома отдавались в колокольне, как удары гигантского молота. Фревен не спал, он думал об Энн. Рассердилась ли она на него? Скорее всего, нет. Она внесла сумятицу в его мысли, а это редко бывает с ним. И теперь он пытался думать о ней, о том, что спрашивал у нее.

Что она знала об его отношениях с Патти? Что ей рассказали? Ему было известно, что слухи о них с женой упорно распространялись в армии. И он уже давно понимал это. Крэг Фревен, здоровенный лейтенант из Военной полиции, убил свою жену. А верила ли этому Энн? Сомневается ли она? Он сознавал, что это его тревожит.

Она очень нравилась ему, и было нелегко представить, что женщина, которую он ценит, может иметь о нем очень плохое представление.

Будь честен! Дело не в том, что она тебе «очень» нравится. Ты ее хочешь!

И сегодня вечером она это почувствовала, без всякого сомнения. Алкоголь высвободил его желание. И ему не удалось скрыть его за каменной маской. Что-то вышло на поверхность, а Энн как раз из тех, кто переносит свои недостатки на других.

Так кто же она на самом деле? Что скрывает?

Несколько молний подряд осветили центральный неф, прогнав тени из всех углов, на секунду сделав видными печальные лица на многочисленных барельефах.

Надо поспать…

Крэг собирался повернуться на бок, чтобы заставить себя уснуть, но в этот момент увидел ее.

Новая молния рассекла темноту, осветив ее лицо.

Энн стояла на коленях возле его походной кровати, закутанная в одеяло. Он хотел подняться, чтобы заговорить с ней, но она развела руки в стороны, и Фревен увидел, что под одеялом на ней нет одежды. Высокая грудь, упругая кожа, волосы в неярком свете напоминают светло-розовую корону. Ее пупок двигался в ритме ее дыхания. Она тяжело дышала. Между изящными бедрами темнел маленький треугольник.

Крэг судорожно сглотнул, не в состоянии произнести ни слова.

Она наклонилась к нему и поцеловала, сначала в нижнюю губу. От Энн исходил запах ванили с примесью чего-то животного. Язык молодой женщины ласкал его губы, затем проник в рот. Они слились в поцелуе, вкушая друг друга. Энн положила руку на кровать и осторожно коснулась Фревена. Теперь Крэг уже не смог бы отличить добро от зла, ослепнув от желания. Энн скользнула к нему под одеяло, и первое касание их тел стало наслаждением для обоих. Прикосновение ее груди к его торсу заставило Фревена задрожать всем телом, он стиснул руками ягодицы молодой женщины и принялся целовать ее нежную шею, плечи, ладони, грудь. Фревена поглощал огонь, сжигая все остальные мысли.

Он приподнялся и подвинул бедро молодой женщины, чтобы лечь на нее. Энн обхватила его ногами и прижала так, чтобы он оказался в ней. Тело Фревена горело, восхитительная волна поднималась к самому мозгу. Он чувствовал себя полностью подчиненным своему члену, его требованию обладать ею. Возбуждение опьянило его, и он обхватил затылок своей женщины. Их движения превратились в неистовые судороги, которые заставили Энн вонзить ногти в спину Фревена. Она была накрыта мощной накатывающейся волной мускулов. Дыхание обоих слилось в сверкающем ритме бури. Под внимательными взглядами святых.

Энн так подалась вперед, что ее плечи прижались к торсу Фревена. Ее пальцы, ноги напряглись, и все ее существо несколько раз содрогнулось. Из горла вырывался короткий хрип, похожий на икание. Крэг тоже достиг пика наслаждения, которое разлилось по всему его телу. Его голова откинулась назад, и вся его сдержанность испарилась в блаженных содроганиях.

А потом он упал на нее, они прижимались друг к другу, не помещаясь на узкой кровати. Он тяжело дышал, не видя ничего.

Гром ударял по крыше церкви, заставляя гудеть колокол. А потом долгую минуту эхо резонировало под сводами церкви.

Энн улыбалась ангелам. И внезапно, освободившись от наваждения, от гипнотического порока, приведшего ее сюда, она осознала все, что только что совершила. Она закрыла глаза, ее пожирал стыд и угрызения совести.

А затем охватила тоска.

Легкое облегчение пришло, когда она услышала шепот Фревена:

— Простите меня, Энн, я думаю, вам стоит вернуться в свою постель.

Это самое лучшее, что можно было придумать. Она не могла забрать Крэга Фревена с собой, в потемки своего алтаря.

Энн взяла свое одеяло, завернулась в него и, не произнеся ни слова, опустив глаза, пошла обратно через темный неф.

37

Городок просыпался в тумане, влажность забиралась под одеяла.

Фревен поднялся очень рано, Энн еще спала, по крайней мере, отделяющая ее закуток занавеска была задернута, и он не стал ее беспокоить. Он подогрел немного молока и быстро привел себя в порядок в ризнице. Конрад и Бейкер после ночного дежурства храпели на хорах.

В восемь часов Фревен сам совершил обход нескольких рот, дабы убедиться, что все в порядке и что в ходе недавно закончившейся переклички не выявили отсутствующих. Он опасался нового преступления после возвращения вчерашним вечером третьего взвода. И ему повсюду отвечали одно и то же: никаких тревожных сигналов не поступало.

Часом позже из радиосообщения он узнал, что доктор Каррус находится в базовом лагере, на побережье. Фревен вернулся в церковь, сообщил Маттерсу, что будет отсутствовать целый день и что до вечера передает сержанту командование ВП в городке.

Перед самым его уходом на полной скорости к паперти подъехал военный мотоциклист. Он искал лейтенанта Военной полиции Фревена, чтобы передать ему срочный пакет.

Фревен вскрыл конверт и развернул письмо от Тоддворса. Тот писал:

Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ведь ты об этом меня просил. Не забывай о секретности. Самое главное — моральный дух солдат. Если поднимется паника, твое расследование прекратится. Найди мне преступника и обезвредь его.

На языке штабного офицера «обезвредить» означало, что он дает лейтенанту полную свободу в поиске решения, которое вызвало бы как можно меньше шума. В конверте был также перечень всего того, что требовалось Катарине Вайсс для ее астрологической работы. Фревен протянул его Маттерсу и покинул городок.

Два часа езды на джине позволили ему предаться размышлениям, для которых не было времени накануне. Сжимая руль, слушая рокот мотора, заменяющего музыку, Фревен больше не мог игнорировать возникающие в мозгу вопросы.

Что он сделал?

Но она сама пришла ко мне!

Жалкое оправдание… На самом деле это он не смог сдержаться. Она пришла к нему, а он сгорал от желания. Он взял ее со страстью мужчины, который только и ждал этого. Без всякого сомнения, без колебаний, вот что он сделал.

При мыслях об обнаженном теле Энн, внезапно открывшемся его взгляду и потом приникшем к его телу, у него заныло внизу живота.

Он пошел навстречу своим желаниям, вот и все, что он сделал, не причинив никому вреда.

Патти — моя жена. Она мертва уже два года.

Но она остается моей женой, несмотря ни на что. Несмотря на время и на поедающих ее червей.

Такая двойственность могла длиться еще долго, но Фревен разрубил ее одним ударом. Он переспал с Энн. И только теперь возник настоящий прямой вопрос: имел ли он право спать с другой, не с Патти? Несмотря на все, что произошло между ними? Все это уже не имеет значения? Патти была полна жизни, энергии? Что бы она стала делать на его месте? Она бы прожила свою жизнь. Без него.

Но она никогда бы не была на моем месте.

Сколько времени надо ждать, прежде чем сблизиться с другой женщиной?

Фревен отмел все свои вопросы, он запрятал их глубоко, в самые сокровенные глубины своего сознания, поскольку они не имели простых ответов. Не следует больше ими задаваться, он должен жить. Идти по жизни твердо и решительно.

Прежде всего, он больше не должен спать с Энн. Надо остаться в профессиональных отношениях с ней, как было до прошедшей ночи. Она поймет. А может быть, нет… Чего она хотела, придя ко мне? Как бы там ни было, это была ошибка. Нет, не ошибка, я уверен. Это был факт, они получили взаимное удовольствие. И теперь они снова будут настойчиво стремиться к этому.

Надо будет поговорить с ней, тщательно подбирая слова, чтобы не оттолкнуть ее… Я слишком наивен, Энн намного сильнее меня! Верил ли он в это сам или усмирял зарождающуюся вину? Они с Энн нравились друг другу, потому что жизнь нанесла и ему, и ей глубокие раны, вследствие чего они оба изменились внутренне — стали почти дикими существами, сохраняя внешнюю культурность. Они чувствовали друг друга и поэтому желали друг друга.

Лучше, чтобы все так и оставалось.

Он приехал в лагерь поздним утром, испытывая смятение, и увидел, что корабли продолжают доставлять пополнение; значит, несмотря на прибытие мощных подкреплений на разные участки фронта, сопротивление противника сломить не получалось. Выходит, только танковым соединениям удавалось продвигаться, в основном на юг и на восток. Часть палаток теперь была отведена под полевые госпитали, которые принимали раненых перед их отправкой на родину, так что по лагерю ковыляли лишившиеся руки или ноги солдаты. Проходя по рядам, Фревен постоянно слышал стоны за брезентовыми стенками.

Он нашел Карруса, но не смог увидеть его: тот был по горло занят хирургической работой. Фревен прождал его до середины дня и наконец встретился с врачом в больших очках и с седоватыми висками. Он обратился к нему сразу же, как только тот вышел на свежий воздух.

— Доктор! Мне еще раз понадобились ваши знания.

Каррус скорчил недовольную гримасу. Он выглядел крайне утомленным.

— О, Фревен, я вас не узнал.

— Трудная была операция?

— Бедняга умер после четырехчасовых усилий спасти его, — с грустью сказал Каррус усталым голосом. — Это то место, где смерть почти гарантирована. Одни подвергались риску, пока другие в отчаянии ждали, когда займутся ими. И мы их теряем.

— Я отниму у вас совсем немного времени.

— Давайте, все равно мне нужен небольшой отдых, иначе я зарежу даже здорового пациента. Пойду выпью кофе, вы со мной?

Они шли по песку по направлению к большой палатке с несколькими десятками скамеек и деревянных столов.

— Мне сообщили, что вы искали меня, — пояснил Фревен.

— Да, это так. Я хотел передать вам… мои заключения лично, скажем, менее официально. Кое-что выяснилось несколько дней назад. Сначала по поводу той головы, которую мне принесли. Спасибо за подарок! Представьте мою реакцию, когда я открыл ящик! Я не обнаружил ничего полезного для вас, кроме того, что тот, кто это сделал, не врач. Он испытывал… затруднения, когда отделял голову, делал это довольно неуклюже. Конечно, он правша, и инструмент, который он использовал для обезглавливания, это нож с длинным лезвием. Вот и все.

Фревен кивнул, по крайней мере, доктор подтвердил, что убийца правша.

— На самом деле я исследовал волокна материала, которые мы обнаружили на шее трупа, — снова заговорил Каррус. — Я вам послал телеграмму, как только убедился, что это. То была научная часть исследования.

— А что, была еще практическая часть?

— Конечно.

Каррус вошел в палатку и прошел в офицерскую часть столовой, отделенную натянутой веревкой. Там им подали кофе, который мужчины стали медленно пить, отойдя в сторону.

— Вы знаете, что чаще всего делают из нейлона? — спросил врач.

— Парашютную ткань.

— Это если говорить об армии. Но в телеграмме я опустил мелкую подробность: под микроскопом удалось рассмотреть, что фрагменты ткани — бежевого цвета. Телесного, если уж быть совсем точным.

— Чулки!

— Так точно, лейтенант, я думаю, не надо никакой науки, чтобы утверждать, что для удушения Гевина Томерса использовался чулок. Вот уж ирония в сугубо мужской среде!

Фревен был взволнован, он держал свою чашку одной рукой, не обращая внимания на пар, поднимающийся к лицу.

— Он его задушил с помощью чулка… — тихо повторил он.

— Ваш преступник — коллекционер! Или фетишист. Хранил вещи как память о своих амурных победах, одной из которых и убил.

Фревен больше не слушал врача, он рассуждал вслух:

— Что за человек носит с собой чулки? Разве это не опасно? Ведь есть риск, что его схватят и проведут обыск в его вещах… Если только… У кого наличие чулок считается обычным делом? У женщины.

Гипотеза, выдвинутая Энн, уже не выглядела фантастичной. Однако в третьем взводе нет ни одной женщины. А незадолго до первого убийства у солдат третьего взвода было увольнение, что позволило бы раздобыть свежую голову барана… А крючки, прочная рыболовная леска и скорпион… Во время первых двух преступлений третий взвод находился на судне, преступник был где-то рядом, ему было легко убивать и оставаться незамеченным. Но Фергюс Росдейл, первая жертва, не размещался на «Чайке», он должен был незаметно подняться на борт, и ему это удалось! Все жертвы — военнослужащие рот, располагавшихся по соседству с третьим взводом, у убийцы было время наладить с ними связь, чтобы заманить их ночью в определенное место для совершения убийства. Тем не менее Энн подчеркивала, что женщина может завлечь мужчину очень легко… И если преступник не является военнослужащим роты Рейвен, тогда каким образом ему удалось положить отрезанную голову в ящик Харрисона? Это был ложный след, провокационная приманка, но ее надо было проверить. И дать понять, что мы подозреваем третий взвод! Кто-нибудь из ВП? Нет, конечно, нет! Фревен полностью доверял всем своим людям. Ты так в них уверен? Конечно…

Но уверенность уже поколебалась.

Во всяком случае, есть проблема силы. Женщина испытывала бы огромные трудности, убивая этих мужчин. Они стали бы защищаться, завязалась бы борьба, по крайней мере, соотношение сил было бы неравным, даже если бы убийца нападал сзади, чтобы задушить жертву. Женщина не смогла бы долго бороться. И потом, как бы она подвесила Росдейла на мясницкие крючья? Не таскала же она с собой грузоподъемный блок! Нет, это не тот путь. А Клаувиц с Форрелом, им же стреляли в спину там, где высаживался третий взвод, в суматохе атаки. И в это время ни одной женщины на пляже не было.

Тем не менее у Фревена щемило под ложечкой, это было предчувствие, призывавшее не пренебрегать этой версией.

Теперь следует рассмотреть версию, что убийца — женщина.

Фревен мог ошибаться с самого начала.

Женщина. И их было не так уж много, тех, кто проделал путь от самого порта до городка.

На самом деле их было совсем мало.

38

Энн провела целый день вместе с Катариной Вайсс, сидя перед алтарем: секретарша составляла тематические гороскопы трех погибших, чтобы потом соотнести их с предшествующими смерти ночами. Вайсс пока еще не закончила работу и предпочитала ничего не рассказывать до ее окончания и сопоставления. Обе женщины много говорили, особенно секретарша, которая призналась, что она пошла в армию во время массового набора, потому что в это время ее журнал обанкротился и закрылся. Она дважды состояла в браке и два раза пережила развод. Но осталась бездетной. Катарина уточнила, что это все из-за ее мужей, у которых были «пустые яйца», но Энн ощутила ее раздражение против самой себя и то, что ненависть к мужьям — своего рода защита. Она сказала, что сделала все, прожив только тридцать семь лет. Ее родители были на пенсии, и из ее нескромных откровений Энн смогла понять, что у Катарины есть брат, родившийся в результате кровосмешения. Но это признание было сделано между прочим, прозвучало в общем потоке слов.

Энн же молчала все утро. Ее сознание полностью занимало то, что произошло ночью. В конце концов, почему она на это пошла? Из-за пламени, вспыхнувшего в глазах Фревена в момент их расставания? Энн поняла, что он ее хотел. Она безуспешно пыталась уснуть: ночные воспоминания вертелись у нее в голове. Она погрузилась во влажную, обжигающую дремоту, чтобы через четыре часа вновь открыть глаза и снова и снова возвращаться мыслями к произошедшему.

Она еще раз подчинилась своей извращенной природе. Тем не менее она запретила себе вписывать Фревена в самый низ своего длинного списка. Но ты еще раз потерпела неудачу. Ты слаба, бедная моя девочка…

Два взрослых человека хотят и находят друг друга, место и время, что в этом ненормального? Что-то противоположное было бы глупостью.

Остановись! Что ты делаешь? Ты хорошо знаешь, что это не то самое. Ты освободилась от устаревшего чувства вины. Твое тело уже долгое время, когда ты хочешь, — это твой инструмент! И если это социальное табу, то не стоит стыдиться того, что ты имеешь. Но ведь ты лжешь, не так ли? Признайся… Ведь это выше удовольствия. И в этом смысле, это не только удовольствие… Этот мрак, который следует за удовольствием, он и есть настоящая угроза и тебе, и всем остальным. И это то самое, чего ты не простишь себе! Взять на себя риск увлечь Фревена в свои потемки. В свой извращенный мир. Потому что речь идет именно об этом. Ты не просто ищешь удовольствия. Твои поиски отвратительны. Мужнины для тебя лишь инструмент. Потому что ты ненормальная.

Энн стиснула зубы.

А что она сделала? Благодаря своему желанию стала диким зверем, чтобы больше не иметь способности собой управлять? Поздним утром, понемногу, она поняла очевидное. Ее темная сторона пока еще не смогла завладеть ею. Это было хорошо для нее, желающей увлечь Фревена в свою бездну. Чтобы больше не быть одной. Потому что мучившая ее струнка вызвала в нем отклик. И он понял эту возможность. Пусть он разделит с ней ее бремя. Пусть поможет ей. В самой глубине своего существа Энн увидела во Фревене человека, способного не осудить ее и даже протянуть ей руку.

Спать с ним — это лучшее средство довериться ему? Чтобы он понял тебя и смог помочь? Какую глупость ты совершаешь…

Сначала они познали физическую близость, прежде чем подойти к более хрупкой, психологической. Обычно все происходит в обратном направлении. Сначала двое учатся понимать друг друга, разбираются в характерах, а потом происходит сближение тел. Энн же, наоборот, считала более важным сохранить свое сознание и все, что оно скрывает. Тело может со многим примириться, душа — нет. Тело может участвовать в эксперименте с тем, чтобы прощупать другого и решить, заслуживает ли он того, чтобы сломать барьеры, снять маску. К своим двадцати пяти годам Энн отдавала себе отчет в том, что она предлагала другим только игру в дурачка. Она обольщала, открывая лишь часть себя, самую привлекательную. И мужчине требовалось время для того, чтобы пробить пласты иллюзий, прежде чем понять, кто же на самом деле оказался в его постели. Потому что ее маска никогда не падала до полового акта. Таким образом, Энн изменила общепринятую тенденцию. «Скажи мне, как ты ведешь себя в постели, и я скажу тебе, нужен ли ты мне в моей жизни».

Теперь ей предстояло решиться. Как поступить? Должна ли она продолжать, или следует остановиться и вести себя так, как будто ничего не произошло?

Ты прекрасно знаешь… твое время пошло. Если ничего не предпримешь, рано или поздно ты придешь к саморазрушению. И может быть, именно он и есть тот мост, который нужен тебе, чтобы перейти через пропасть.

Поговорить с ним… Нет, не сейчас. Сначала приблизиться к нему. Понять чувствами. Это опасно. Присмотреться, чтобы довериться. Это значит — играть с огнем, ты знаешь, чем это кончается и что станет с тобой! У Фревена были ответы на ее вопросы. Он бы ей смог помочь.

— Я закончила.

Энн пробудилась от своих размышлений, как от тяжелого сна.

— Простите…

— Я сказала, что закончила. Составила темы, я изучила их и сравнила со звездами прошлых ночей.

— И что, есть какие-то связи, что-то такое, что помогло бы нам?

Катарина похлопала по стопке листов.

— На самом деле сейчас я, конечно, скажу вам глупость, но я думаю, что убийца, которого вы ищете, убивает не человека, а нечто другое.

Энн скрестила руки на груди.

— Как это?

— Я думаю, что он хочет убить удачу, которая их ждет.

39

Косые золотистые лучи заката, проходя через витражи, раскрашивали в разные цвета всю внутреннюю часть церкви, из-за чего библейские персонажи казались духами, выступающими из камня.

Энн подошла к Катарине, массируя затылок.

— Что означает «убить удачу»?

Катарина указала на десяток листов, которые она заполнила вычислениями и выводами.

— Я вам объясню в деталях, если вы расскажете мне подробнее о делах.

Энн просмотрела схемы, прочитала названия планет, рассмотрела красные, черные или голубые линии, встретила термины «асцендент», «декан» и покачала головой:

— Только в общих чертах.

— Говоря вкратце, для каждого из этих троих мужчин, судя по положению звезд в момент рождения каждого, через день наступил бы самый благоприятный момент удачи, если бы они прожили еще несколько часов. В каждом случае данные совпали: это были бы самые благоприятные дни для достижения успеха. Дни огромных возможностей, если хотите.

— Это не могло быть случайностью?

— А что такое случайность? Здесь все очевидно! Если бы эти ребята пришли ко мне за консультацией и спросили, в какой день им надо предпринимать важное дело, я бы указала именно на число, соответствующее следующему дню после убийства каждого! Во всех сферах им сопутствовали бы самые благоприятные знаки. Это был бы день везения для каждого.

Энн стала рассуждать, ходя по кругу:

— Как можно убить удачу. Почему он это делал?

— О, это уже не моя задача…

Энн внезапно остановилась:

— Кто-то другой, понимающий в этом деле, сделал бы такой же анализ?

Катарина ответила с некоторым раздражением:

— Если бы это был добросовестный, внимательный к деталям человек, то да. Моя собственная интерпретация ограничена, поскольку я рассматривала положения…

— Я вам верю, — сказала Энн, не дослушав.

В главную дверь вошел лейтенант Фревен, впустив поток света, ослепивший обеих женщин. Закрыв дверь, лейтенант направился на хоры.

— Есть новости? — спросил он, не глядя на Энн.

Та повернула голову к Катарине и ответила:

— Вы будете удивлены.

Секретарша кратко представила ему факты. Убийца, преследующий удачу. Фревен с недоверием посмотрел на Катарину.

— Что? — вспылила та. — То, что я сказала, вам не нравится? Зачем тогда потребовалось разыскивать меня, если вы считаете астрологию бабьим вздором!

Он жестом дал понять, что дело не в этом.

— Я удивлен, что между тремя преступлениями есть настоящая астрологическая связь. Я в это не верил… Значит, мы ищем человека, способного делать то, что вы сделали только что. Много вы знаете таких людей в армии?

Катарина сделала гримасу.

— Такие люди на улице не валяются.

— А кого-то, у кого были бы такие же инструменты, которые мы вы предоставили.

Катарина взяла в руки стопку листов с эфемеридами.

— Нет, если только он не сделал все расчеты до приезда на фронт. Если принял решение… убивать, он мог бы заранее все приготовить и прибыть налегке. — Она вскинула брови. — Я и представить не могла, что буду говорить с вами о таких отвратительных вещах!

Фревен машинально повернулся к Энн, а затем развернулся к доске, чтобы записать выводы.

— Убийца бьет не случайно, хуже того: он знает с самого начала, кто будет его жертвой? — Его лицо исказила гримаса гнева. — Нам надо еще и еще раз изучить это, понять, почему он это делает, что он хочет на самом деле и что еще задумал.

Энн попала в поле его зрения, встав прямо перед доской, на которой была записана хронология трех убийств и расписание действий третьего взвода.

— А если… — пробормотала она, — если он убивал, чтобы выжить?

Энн кивнула на записи на доске:

— Смотрите! Первое убийство было совершено в то время, когда все ждали приказа грузиться на судно, после чего для всех битва была неизбежна. Второе — во время перехода, за несколько часов до штурма. Затем ничего, вплоть до ночи, предшествующей убытию третьего взвода на передовую. Каждый раз преступник убивает самых везучих парней своего взвода за день до боя. А что нужно, чтобы выжить во время сражения, среди пыльных пуль и снарядов, как не толика везения?

С искаженным лицом Фревен сказал:

— Так что же, у этого типа имелись гороскопы всех его товарищей на каждый день недели? И он решил устранять тех, кому звезды сулили наибольшее везение и удачу в бою? Чтобы самому иметь шанс выжить? Тогда мы ищем не психопата, а просто сумасшедшего!

— Ну почему же? — возразила Катарина. — Даже если это вам кажется бессмысленным, я нахожу логику в его рассуждениях! Конечно, он коварный и вероломный, но вполне адекватный! Он устраняет соперников, чтобы получить больше везения. Ведь шанс — это не то, лейтенант, что дается нам по воле случая! Это совпадение большого числа астрологических параметров, и если знать, что к другим в эти дни звезды намного более благосклонны, чем к тебе, то ты делаешь так, чтобы устранить других.

— Тогда этот парень придал новый смысл выражению «призвать свой шанс», — заключил Фревен.

Подгоняемый своим открытием, он поспешил к списку третьего взвода. И обнаружил, что несколько фамилий зачеркнуты.

— Это сведения о потерях, которые принес после обеда сержант Маттерс, — объяснила Энн. — Перечеркнуты фамилии тех, кто не вернулся вчера или был отправлен в госпиталь. Трое мертвых и трое тяжело раненных.

Лейтенант просмотрел всю колонку.

капитан Ллойд Моррис — П

лейтенант Эшли Даррингтон — П

лейтенант Филипп Пайпер

унтер-офицер Клайв Бредли-Доддерс — П

унтер-офицер Генри Кларк — П

сержант Петр Кижлар — П

сержант Габриэль Рабин

сержант (медбрат) Паркер Коллинс — П

капрал Дуглас Режи — П

капрал Адам Хоуден

рядовой Франк Джазинни — П

рядовой Владимир Хришек — П

рядовой Мартин Клампс — П

рядовой Джереми Бродус — П

рядовой Кол Харрисон — П

рядовой Питер Бролин

рядовой Джеймс Костелло

рядовой Фелипе Гонзалес — П

рядовой Джон Тродел — П

рядовой Родни Барроу — П

рядовой Стив Рисби

рядовой Джон Уилкер — П

— Итак, у нас осталось одиннадцать подозреваемых. Может быть, тот, кого мы ищем, теперь оказался среди отсутствующих. — Он пристально посмотрел на Катарину. — Вы должны составить гороскопы всех этих людей, мы сообщим вам их даты и места рождения. И вы нам составите список по убывающей — от самых везучих до наименее удачливых в день боя. Если эта гипотеза верна, тогда преступник будет одним из тех, кто окажется вверху.

— Но это совсем не так! — запротестовала Катарина. — Это так не работает, ведь речь идет не о статистике, а о сопоставлении, анализе и более или менее благоприятных элементах в различных сферах жизни! Невозможно составить такой список, какой вы требуете!

— Тогда мне надо знать тех, у кого наименее благоприятные элементы.

— Но это не…

Катарина вздохнула от отчаяния. Энн пришла ей на помощь.

— Для этого требуется несколько дней работы.

Энн чувствовала, что Фревен нервничает. Из-за нее? Взгляд лейтенанта быстро перебегал с одной записи на другую, он просматривал каждое слово. Он больше не знает, в каком направлении двигаться, поняла она. Он больше ни в чем не уверен, ни в своих выводах, ни в том, что теперь делать.

— Я улажу формальности с вашим начальством по этому поводу, — сказал Фревен после паузы. — Энн, я должен подготовиться к приезду команды ВП, которая сменит нас. Вы можете мне раздобыть полный список дат и мест рождения военнослужащих третьего взвода?

Он отдалял ее. Он отсылал ее подальше от себя, чтобы они не сталкивались и не разговаривали. Энн чувствовала нарастающий гнев. Она была готова довериться ему, она собиралась протянуть ему руку, а он от нее отвернулся. Нет, так не пойдет, тебе не удается так легко от меня избавиться.

Она была в ярости, ее гнев перерастал в бешенство. Бешенство, которого она научилась опасаться, потому что оно уничтожит все ее попытки сближения. Она решила постепенно измениться и стать очень холодной. Фревен для нее перестанет существовать. Вплоть до того, что в его присутствии она не будет испытывать ничего, кроме холодного безразличия.

А в это время, пока на их лица падали последние разноцветные лучи, готовилось новое преступление.

Самое страшное.

40

Энн сидела на скамейке на краю площади городка и ела сэндвич, принесенный из офицерской столовой. Солнце скрылось за лесом, на западе, уступив место синеве, в которую погружался темнеющий мир, и звезды проступали из небесных глубин.

Она силилась не думать о Фревене.

На главной улице стояла колонна военных грузовиков, на нескольких машинах выделялся белый круг с красным крестом. Энн видела выходящих из грузовиков людей, которые направлялись к зданию, в котором до войны работал отель с баром-рестораном. У входа стояла группа беседующих и курящих солдат. Среди них Энн различила двух женщин. Фигура одной из них особенно привлекла ее внимание. Движения головы во время смеха, манера держать сигарету в отведенной назад руке, так могло быть, если только это…

Энн встала и медленно направилась к ним.

Блуза медсестры. Коренастая фигура. Жесткие прямые волосы.

— Кларисса? — сказала она с сомнением, подходя ближе.

Невысокая женщина подалась вперед, желая разглядеть того, кто к ней приближается.

— Энн? Это ты?

— Кларисса! Что ты здесь делаешь?

— Ну надо же! Меня послали с передовым отрядом, мы должны оставить здесь наше имущество, теперь готовимся к ночевке.

Кларисса отошла от группы, чтобы поболтать с подругой.

— Ну, говори, что у тебя?

— Сложно… сказать.

— Как тебе лейтенант Фревен? Кто он — тупая скотина или полицейский гений с телом Геркулеса?

Энн пожала плечами.

— Он очень способный во всем, что касается дела, однако… я согласна с тем, что о нем говорят: он немного своеобразный. А ты, как у тебя с майором Каллоном?

— Он перешел уже все разумные границы, чтобы можно было что-то изменить, — с иронией проговорила Кларисса. — Я очень рада тебя видеть. У тебя усталый вид. Тебе тяжело, так ведь?

Энн молча кивнула.

— Нового преступления не было?

— Нет, слава богу.

— А ведь лейтенант достаточно привлекательный, как кажется…

Она разбередила рану в груди Энн.

— К тому же он холостяк! — жеманно прибавила Кларисса.

— Вдовец, — поправила Энн.

— Ну да, но с течением времени разница стирается, разве нет? Если он действительно умный и хорош собой, то не должен долго оставаться один! Наверное, он поддерживает с кем-то тайные отношения!

Кларисса говорила быстро, словно диктор на радио:

— Ты обнаружила женщину за его спиной? Ту, которая прячется в тени таинственного лейтенанта Фревена?

Энн хотела было остудить притворный пыл своей подруги, но что-то помешало ей промолвить даже слово. Подсознание работало так усиленно, что подавляло сознание эмоциями. Энн усваивала информацию, не в состоянии ее осмыслить.

— …Нельзя больше не иметь ни с кем отношений! И потом, ведь это война, мораль легко приспосабливается! — продолжала Кларисса.

— Что ты сказала? — неожиданно резко сказала Энн. — До этого, о Фревене.

Кларисса нахмурила брови.

— А-а, наверное, что у него с кем-то тайные отношения? Что надо искать…

— Женщину за спиной мужчины? — прошептала Энн.

Мысли выстраивались в ее голове в четком порядке. Женщина за спиной мужчины, — быстро повторила она мысленно. — Женщина во мраке. Женщина. Символы. С самого начала все в символах…

Внезапно Энн поднесла руку к шее.

— ОТ, — громко сказала она. — Это не инициалы!

41

Фревен уже заканчивал обедать со своими подчиненными на паперти, когда увидел быстро идущую к ним Энн.

— Я должна вам кое-что показать, — проговорила она, поднимаясь по ступенькам. — Пойдемте внутрь.

Все одновременно встали и пошли за ней на хоры. Маттерс и Конрад взяли зажигалки, чтобы зажечь свечи в центре возвышения. Тем временем Энн взяла мел и стерла краем рукава заметки, которые она посчитала менее важными.

— Эй! — протестующе произнес Фревен.

Не давая ему времени на то, чтобы рассердиться, она сказала:

— Вы помните буквы, обнаруженные на месте убийства Фергюса Росдейла? «О» и «Т», начертанные вот так.

И попыталась воспроизвести знаки:

— Это был грубый рисунок, сделанный кровью. Мы сразу же подумали о буквах, потому что версия соответствовала этому направлению.

Слушатели не отрывали глаз от ее губ, пытаясь угадать, что она хочет сказать.

— Но если мы действительно пошли по неверному пути? Теперь мы не понимаем, что имел в виду Фергюс Росдейл, когда начертил эти буквы.

— Если это был он! — возразил Конрад, который служил рупором идей своего лейтенанта. — Вполне возможно, что это сделал убийца, что-то типа подписи или ложный след, как насмешка над нами, ведь это уже не впервые.

Энн стерла второй знак и изобразила его под первым.

— А так? Это что-то напоминает? На самом деле, чтобы было совсем точно, надо было бы завершить рисунок, думаю, что Росдейл чертил его в спешке за спиной убийцы. С перерезанным горлом у него были считаные секунды. Не хватает черты, чтобы соединить обе части. Вот так:

— Женский символ? — удивился Донован. — Зачем он…

— Хорошо, Энн, — объявил Фревен. — Господа, следует поговорить о подружке Росдейла. В последние секунды жизни, еще находясь в здравом уме, он начертил это собственной кровью, чуть в стороне, под скамейкой, чтобы не заметил убийца.

— Вы меняете свое мнение? — снова удивился Донован. — Вы говорили, что человек с перерезанным горлом не смог бы…

— Я знаю, что говорил, солдат, теперь смотрю на это иначе. Я был неправ.

Под пронизывающим взглядом своего командира Донован сконфуженно опустил глаза на свои ботинки.

— Есть две возможные версии, — вмешался Маттерс. — Либо Росдейл хотел нам сказать, что его убийцей была женщина, либо то, что он пришел туда из-за женщины.

— Три версии, — заметил Бейкер. — Он хотел сказать, что в этот момент думал о своей подружке.

Фревен бросил снисходительный взгляд на подчиненного. Бейкер был наименее сообразительным из его людей.

— В таком случае он бы написал ее имя, по крайней мере начальные буквы, — усмехнулся Монро. — Или, не знаю, начертил сердце, но только не это.

— Маттерс прав, — заключил Фревен, — в любом случае речь идет о женщине. Я хочу видеть его подружку, как ее зовут?

Маттерс заглянул в свою записную книжку:

— Лиза Хибург! У нее был нервный срыв, когда она узнала о смерти Росдейла.

— Найдите ее! — приказал лейтенант, взглянув на Маттерса и Донована.

Голос командира прозвучал так властно, что Маттерс сразу быстрым шагом направился к выходу, а за ним тут же последовал Донован.

Новая команда ВП прибыла в городок вечером, на смену Фревену и его людям. В то время, когда Бейкер, Ларссон, Монро и Конрад отдыхали, играя в карты в ризнице, Донован и Маттерс в ратуше вызывали по радио Лизу Хибург.

Фревен был один возле алтаря, склонившись над своими записями, а Энн делала вид, что читает исторический роман на своей кровати, в десяти метрах от лейтенанта.

Он повернул голову и увидел, что молодая женщина смотрит на него.

— Я могу поговорить с вами? — тихо спросил он.

— С каких пор вы спрашиваете моего разрешения?

Несмотря на саркастический тон, она спустила ноги с кровати, чтобы освободить ему место рядом. Фревен подошел и сел.

— Я… огорчен, если кажусь вам сегодня несколько холодным.

— Да в вас больше льда, чем холода.

Фревен кивнул с виноватым видом, опустил голову и сложил руки на коленях.

— Примите мои извинения, Энн. Я должен был поговорить с вами сегодня утром, но…

— …это не так-то просто, — закончила она за него. — Я знаю. И у вас было время поразмыслить. Так что вы хотите мне сказать?

Он смотрел на ее бледную кожу, горящие глаза, устремленные на него. Что это, гнев? Желание? Что же она чувствовала в это мгновение?

— Я знаю, что должен был поговорить с вами сегодня ночью, прежде чем это произошло между нами. Я не могу, Энн. Наши отношения не могут продолжаться, извините…

— Вы не можете или вы не готовы?

Фревен приоткрыл рот, но не нашелся, что ответить.

— Неважно, что произошло этой ночью, я не из тех женщин, которые могли бы упрекнуть вас, я уже, знаете ли, большая девочка и отвечаю за свои поступки. Мы оба получили удовольствие, вот и все. Если продолжения не должно быть, что ж, никого не заставишь желать тебя. Тем не менее я хочу сказать: если это из-за меня, тут я ничего не смогу поделать, — или же это потому, что вы не готовы жить другой жизнью из-за вашей жены?

Фревену показалось, что ему нанесли удар по печени. А потом тело не смогло больше противостоять, и разум взял верх. Патти… Стена пала, и эмоции хлынули потоком, все вместе, всё смешалось, и ярость, казалось, захлестнет остальные чувства. Фревен стиснул кулаки и на мгновение опустил веки.

Его челюсти сжались.

— Простите меня, — прошептал он, вставая. — Я не могу.

Фревен все еще не спал, несмотря на поздний час. Энн не выходила у него из головы. Что же он сделал? Его не покидало неприятное ощущение, что он совершил ошибку, которой мог бы избежать. Но в чем заключалась ошибка? В том, что он переспал с Энн, или в том, что не позволил себе продолжать отношения? Одна его часть желала ее, хотела обладать ею снова. Не только ради минут сладострастия, но также из-за прикосновения ее теплой кожи, ее поддержки, чтобы больше не чувствовать себя одиноким. Ты никогда не будешь вместе с ней, твоей парой была Патти.

Он все время возвращался к одним и тем же мыслям, но не мог размышлять спокойно. Все смешалось: сексуальность, страх, вина, желание снова быть с Энн, моральный аспект. Ему не удавалось разрубить этот узел. Отодвинуть Энн в дальний уголок сознания, поместив ее среди воспоминаний. И твердо решить, что отныне будет поддерживать с ней чисто профессиональные отношения. Именно это он решил выбрать ранее, днем, но он обманывал себя. Все его существо протестовало против такой потери.

Бесконечный спор с самим собой. Надо ли было ждать, чтобы время сделало свое дело, чтобы она отдалилась под давлением злой памяти, благодаря чему двусмысленность исчезла бы сама собой? Легкое решение, принимаемое из трусости, которая вовсе не была присуща ему. Рано или поздно он заплатит за это, и не надо лгать себе. Он не мог разрешить дилемму или избавиться от нерешенных проблем, он постоянно возвращался к ним до того дня, когда гангрена от сгнивших корней вылезла наружу, еще более разрушительная, чем когда-либо.

Он не знал больше, о чем думать и что делать. Только усталость и тупик в расследовании. Даже в этом деле он не понимал, куда идти. Версию о женщине стало трудно отвергать, даже если она и не соотносилась с тем, что убийца был военнослужащим третьего взвода. И женщин было совсем немного, а еще меньше тех, кто был поблизости в момент совершения трех преступлений. Лишь горстка секретарш и несколько медсестер. И это при том, что Клаувиц и Форрел были убиты «случайным выстрелом», в отсутствие убийцы из третьего взвода. Трудно поверить.

И тем не менее…

Тихо заскрипела входная дверь.

Фревен почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы. Он медленно повернул голову, чтобы увидеть входящего.

Какой-то человек, закутавшийся в широкую одежду, вошел в церковь и прикрыл за собой створку двери.

Затем он направился к Фревену.

42

Фревен узнал эту фигуру и все ее движения. На ее плечах была накинута шаль.

— Энн?

Она вздрогнула.

— Я пришла разбудить вас, — сказала она во мраке. — Что-то произошло.

— Что? Где, на улице?

— Мне не спалось, и я вышла на площадь подышать свежим воздухом. Через две минуты на велосипеде примчался какой-то юноша, смертельно бледный и очень встревоженный. Увидев меня, он бросился ко мне и обрушил на меня поток слов, из которого я ничего не поняла. Нужен переводчик. Я думаю, что это очень серьезно.

Ее глаза были едва различимы в темноте.

— У него руки и одежда в крови, — добавила Энн.

Парню не было и двадцати лет. Это был шатен с курчавыми волосами и размазанной по щеке кровью, видимо, он пытался ее стереть. Фревен разбудил своих людей, а Конрад отправился в ресторан, где находились связисты и переводчик, невысокий человек около тридцати лет, с круглыми очками на носу. Юноша стоял, не выпуская из рук велосипед. Как только к нему обратились на родном языке, в его глазах отразился невероятный испуг, и он быстро-быстро заговорил. Переводчик поднял руки, пытаясь успокоить парня, и принялся излагать то, что понял:

— Все мертвы, повсюду кровь. По-видимому, он говорил о ферме на выезде из деревни.

— Вражеский десант? — спросил Фревен.

Переводчик задал вопрос и, получив ответ, сказал:

— Он ничего не знает и все время повторяет, что это очень страшно.

Фревен жестом приказал своим подчиненным собраться.

— Надо пойти посмотреть, на всякий случай нам необходимо вооруженное подразделение.

— Я видел, где эта ферма, — заметил переводчик. — Одна рота стоит поблизости лагерем, а какой-то взвод буквально в пятистах метрах от нее.

Фревен сжал кулаки:

— Только не говорите, что это рота Рейвен.

— Да, создается впечатление, что эти ребята — боевые львы и с ними не страшен никакой риск.

Не слушая продолжения, Фревен приказал:

— Донован, найдите другого переводчика и займитесь этим юношей. Узнайте, кто он, подробно расспросите его обо всем, что он видел, и составьте полный отчет. И еще разбудите Маттерса, надеюсь, даже если у него болит плечо, он придет нам помочь. Монро, на всякий случай возьмите автоматическое оружие. — Он снова повернулся к переводчику. — Спросите у него, сколько человек жило на ферме.

Тот перевел вопрос, ответ был быстрым и коротким:

— Вся семья: родители и четверо детей.

— Какого возраста дети?

Вопрос и немедленный ответ:

— Самому маленькому было десять лет, старшей дочери — семнадцать лет. Я думаю, именно к ней он и приехал.

— В такое-то время?

Переводчик пожал плечами и перевел вопрос лейтенанта. На этот раз ждать ответ пришлось дольше.

— Он говорит, что отец не одобрял их отношений, и он приехал за ней так рано потому, что они решили бежать до рассвета, воспользовавшись освобождением городка.

Фревен вздохнул.

— Хорошо, отправляемся, идут все, и вы тоже, Энн.

Медсестра с готовностью кивнула, а переводчик сказал:

— Э-э, я больше не нужен вам, ведь вы послали за другим…

— Как вас зовут? — спросил лейтенант.

— Филип Дугман.

— Вы тоже пойдете, Филип, — заключил Фревен. — Может быть, вы там понадобитесь. По крайней мере, будем надеяться.

43

Ночь была очень темной, плотные облака огромной мантией нависали над горизонтом. Фревен шел впереди по проселочной дороге с мощным фонарем в руке. Монро, Ларссон и Бейкер с автоматами за спиной следовали за ним, а Конрад и Энн своими фонарями ощупывали бархатный полог леса.

Под их ногами трещали сухие ветки, а земля еще была влажной после недавнего дождя. Раздавались крики ночных животных, сверчки стрекотали в папоротниках на обочине. Но не было слышно ни шума боя, ни даже грохота минометов или тяжелой артиллерии. Все свидетельствовало о том, что они находятся среди мирных сельских окрестностей городка накануне лета. Чувствовалось только напряжение. Вероятность того, что юноша поднял тревогу из-за ничего, была практически ничтожна, потому что на нем была чужая кровь. А близость третьего взвода настраивала на худшее.

Через десять минут ходьбы они вышли на поляну перед старой стеной. Она окружала два строения, крытое гумно и более низкий дом. Одна из двух створок высоких ворот была открыта внутрь двора. Фревен остановил группу и подошел ближе. Он замедлил шаги, заглянул во двор. Затем он осмотрел землю и знаком велел подойти к нему.

— Я сейчас войду вместе с Монро, — прошептал он, — остальные будут ждать моего сигнала. Дальше, хорошенько смотрите, куда ступаете, вокруг много следов, хотелось бы, чтобы они сохранились.

Потом подобрал палку и пошел вперед, прощупывая землю лучом своего фонаря, чтобы ни на что не наступить. Концом палки он чертил позади себя борозду.

Фревен обошел колодец и встал у входа в главное здание, в котором горел фонарь.

Лейтенант жестом призвал остальных следовать по прочерченной по земле линии.

Энн ступала следом за гигантом Ларссоном. Она заметила рядом с колодцем множество следов. Посветив туда, она увидела дорожку следов в грязи, ведущую от колодца к дому. Повсюду отпечатки подошв. Огромное темное пятно блестело на наружной стенке колодца.

— Смотрите! — выдохнула Энн.

Все одновременно повернули головы и увидели на камне свежую кровь. Фревен снова взял на себя командование:

— Бейкер и Конрад, вы осматриваете гумно, мы с Монро займемся домом. Остальные оставайтесь снаружи. Взгляните на этот колодец, но ничего не сотрите!

Фревен вошел в дом в сопровождении Монро, которого в ВП называли Горячая Голова. Лейтенант отметил, что ни замок, ни дверная коробка не повреждены. Следы взлома отсутствовали, и первое подозрение пало на юношу. Он знал место, возможно, у него были ключи. Но он действительно выглядел ужасно взволнованным, им овладел ужас, граничащий с безумием.

Выложенный плиткой пол в коридоре был покрыт свежей грязью. Один юноша не смог бы так наследить. Крэг Фревен взял фонарь в левую руку и вынул из кобуры пистолет. Они подошли к основной комнате, большой кухне, служащей одновременно столовой. В глубине две двери и лестница наверх. Фонарь рассеивал бледный свет.

На серых плитках пола блестела кровь, жуткой тропинкой тянувшаяся к лестнице.

Фревен чувствовал, как стук его сердца отдается в висках. В этих стенах совсем недавно произошла ужасная трагедия, теперь он это знал. Больше всего его беспокоил масштаб резни. На первый взгляд между домом и колодцем было слишком много следов, чтобы предположить, что убийца действовал один. Особенно если убита была вся семья.

Ребятишки будут на втором этаже, невредимые.

Фревен шел первым, прислушиваясь, замечая каждую деталь, расположение стоящих стульев и одного опрокинутого стула на пути между коридором и лестницей. Все и произошло наверху. Глубокой ночью, когда все они спали. Фревен вновь отметил, что двери не взломаны. Они были доверчивыми людьми и не закрывали на ключ свои двери. Все было открыто. У них не было привычки баррикадироваться с наступлением ночи.

Он направил луч фонаря на лестничную площадку второго этажа. Все было погружено во мрак. В верхней части стены блестела пурпурная звезда. От нее вниз стекли две капли, прежде чем кровь свернулась, образовав две параллельные линии длиной около тридцати сантиметров. Даже оттуда, где он стоял, Фревен определил, что кровь еще свежая. Нападение произошло совсем недавно. Около часа назад.

Монро поочередно приоткрыл две двери у лестницы, заглянул внутрь каждого помещения и после этого без слов дал понять лейтенанту, что там ничего нет. Фревен стал медленно подниматься по ступеням. Они скрипели. Поднявшись, он осветил пространство, увидев с десяток лужиц крови, предвещавших самое ужасное. Наполовину открыты четыре двери. Фревен жестом показал Монро, чтобы тот осмотрел две комнаты справа и что сам он осмотрит комнаты слева.

В первой комнате была строгая обстановка: в углу коробка с деревянными игрушками, измятая кровать и скрученные простыни на полу. Только на одной подушке виднелась вмятина от детской головы. Подушка была плотно набита перьями, поэтому были отчетливо видны контуры детского черепа. По грязному отпечатку на полу Фревен узнал характерную подошву. Солдатские ботинки «рейнджеры». Большой размер. Фонарь осветил комнату.

Детей нет. Нигде.

Крови тоже нет.

Самый младший из детей спал. Легкая добыча. С этого момента мозг лейтенанта работал, анализируя все в соответствии с криминальными сводками, в поисках самого пессимистического объяснения того, что он видел. Скрученные простыни вызвали у лейтенанта жуткие образы. Эти покрывала накинули ребенку на голову и скручивали края, усиливая давление вокруг шеи. Плотность ткани помогала задушить его. Фревен представил себе мальчика десяти лет, придавленного весом сильного взрослого человека, который закручивал простыни на голове ребенка, сжимая ее.

Фревен окинул взглядом пустую комнату. Потом вышел в коридор и прошел к следующей комнате.

— Мои комнаты пусты. Только постели смяты, — прошептал присоединившийся к нему Монро.

Фревен толкнул ногой створку двери и вошел в последнюю комнату фермерского дома. Он повел луч своего фонаря от двери слева направо, и появился большой шкаф, затем грубо сколоченный комод. В круге света из темноты продолжали выступать предметы, луч скользнул по кресту на стене, потом опять пронизал потемки. В луче появилась большая кровать.

Человеческая ступня, вторая, лодыжка, вся нога, обе ноги, наконец, вся кровать.

— О, черт… — шумно выдохнул Монро и отпрянул.

Женщина лежала на спине, ее ночная рубашка была задрана до пупка. Между ее бедер простыни пропитались кровью. В ее влагалище была втиснута стеклянная бутылка, так глубоко, что самая широкая часть бутылки разорвала промежность до заднего прохода. На животе женщины лежал молоток.

Ее голова представляла собой кровавое месиво, волосы смешались с частичками мозга розового цвета. Сотни капелек крови, в которых виднелись осколки костей, испещрили стену и потолок.

Луч скользнул по чьей-то обнаженной коже за кроватью. Фревен прошел дальше внутрь комнаты, чтобы обойти ложе.

Еще одно тело. Молодая девушка.

Ночная рубашка тоже высоко задрана.

Голова упирается в пол, колени подогнуты под тело так, что зад поднят, вокруг ее шеи затянут ремень. На ягодицах десятки колотых ран от ножа, в задний проход воткнута свеча.

Фревен наклонился, чтобы отодвинуть ткань, покрывавшую лицо убитой. Почти подросток. Ее веки были прикрыты только наполовину, взгляд пустой, мягкая верхняя губа, смерть не смогла сделать ее менее трогательной. Потом лейтенант выпрямился, чтобы оглядеть место преступления полностью.

Световое пятно выхватывало блестящие капли крови.

Не было никакого сомнения, кем являлась женщина на кровати. Дряблая кожа живота и варикозные вены. Это, конечно, мать.

— Остальные комнаты проверили? — тихо спросил Фревен, забывший о докладе Монро.

— Да, там никого, — прошептал Монро.

Фревен бросил взгляд на изрезанные гениталии девушки. Из ран на ее бедрах еще сочилась кровь. Лейтенант сглотнул слюну. Слишком много крови для ран, нанесенных после смерти. Она еще была жива, когда ее кромсали ножом.

Надтреснутым голосом он произнес:

— Нет ни одного мужчины. И ни одного тела мальчиков.

44

Когда Фревен скрылся в доме, Энн направила свет фонаря на многочисленные отпечатки ног между домом и колодцем.

— Не затаптывайте следы! — напомнил Ларссон.

Ничего ему не ответив, она опустилась на корточки возле отчетливого отпечатка.

— Послушайте, солдат, поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказала она, — ведь это следы «рейнджеров», да?

Огромный блондин присел рядом, оставив переводчика в стороне. Он переместил автомат на бедро, чтобы было легче наклониться.

— Так точно.

Энн повела лучом фонаря и покачала головой.

— Что-то заметили? — поинтересовался Ларссон.

— Мне кажется, что это не следы нескольких человек, это один и тот же человек много раз ходил туда-сюда, смотрите!

Она показала пальцем на три пары отпечатков подошв в грязи, все были направлены туда и обратно.

— Кажется, все одного размера. А вон там борозда, которую проделали колеса велосипеда нашего паренька. Вот и, его следы, поменьше, отпечатки плоские, рисунок на подошвах уже стерся.

— Действительно. Вы думаете, что это наш убийца?..

Энн пожала плечами:

— Все зависит от того, что они найдут там, в доме. Тем не менее «рейнджеры», мужчина, один, кровь, а в полукилометре третий взвод.

Она вытянула руку, освещая покрытый кровью край колодца. Очень много крови, как будто об него разбивали череп. Энн осмотрела соседнюю тропинку, на которой не было заметно следов, и наклонилась над колодцем.

Она направила луч в вертикальный туннель. Вода виднелась внизу метрах в шести.

— И что? — спросил Ларссон, не повышая голоса.

Энн жестом показала, что не видит ничего особенного.

Пузырь воздуха разорвал гладкую поверхность воды. Энн вытянула руку, опуская фонарь как можно ниже. Вода была неподвижна.

Из глубины поднялся и лопнул большой пузырь, потом еще два.

— Я ошиблась, там что-то есть, — заметила Энн.

Она поискала глазами что-нибудь, что позволило бы проверить глубину, но ничего не нашла. Фонарь хорошо освещал узел веревки, завязанной на ручке ведра, висящего внутри колодца. Плетеная веревка казалась прочной. Если хочешь все выяснить, не может быть двух решений. Ты должна спуститься.

— Вы — сильный человек, вы сможете удерживать ручку, чтобы я могла медленно спуститься, — сказала она Ларссону.

Могучий солдат посмотрел на нее:

— Вы собираетесь спуститься вниз? Вы же можете сорваться и покалечиться!

— Я увидела кое-что, помогите мне спуститься.

— Нет, в таком случае это сделаю я…

— Вы слишком тяжелый! Как и все остальные здесь. А я легкая, давайте, помогите мне перелезть через край.

Она протянула ему руку. Ларссон скрепя сердце положил на землю свой автомат, чтобы поддержать медсестру и помочь ей, когда она поставит ноги в деревянное ведро. Стальной обруч, кажется, вполне надежен, — отметила она со знанием дела.

— Ну, давайте, потихоньку, — сказала Энн.

Ларссон начал крутить ручку ворота, ему пришлось удерживать ее двумя руками, как только Энн перестала держаться за край колодца и перенесла весь свой вес на веревку, начавшую скрипеть. Филип, переводчик, подошел к колодцу, чтобы руководить действиями Ларссона, который сосредоточился на том, чтобы соразмерять свою силу и повороты ручки.

— Давайте. Еще. Пошло.

Энн увидела, что мир стал удаляться еще до того, как ее полностью окружила сплошная каменная стена. Теперь она почувствовала, что снижается. Диаметр цилиндра, пленницей которого она стала, не превышал одного метра. Она поняла, что при полном повороте барабана она опускается на меньшее расстояние, чем рассчитывала. Ей было трудно повернуться. Но лучше не думать о худшем.

Воздух внезапно посвежел. Энн вспомнила запах старого погреба. Над собой она видела светлый круг и голову Филипа. До нее доносился его голос:

— Еще… Давайте… Еще.

А Энн чувствовала, что удаляется от него. От всего мира.

Затем она стала углубляться в сужающуюся часть колодца, потом звуки стали совсем приглушенными. Она вытянула шею и посветила фонарем под собой.

Вода приближалась. Стены покрывал мох, Энн заметила несколько насекомых, копошащихся в трещинах между камнями.

— Все нормально, мисс?

Это был Филип. Ей казалось, что он находится очень далеко, в другом конце очень длинного узкого тоннеля.

— Да, — отозвалась Энн.

Ее голос, отразившись от стенок колодца, прозвучал так громко, что ей стало не по себе. Однако Филип не двигался, как будто не слышал ее.

Она находилась в другом пространстве. Колодец открывал дверь в чрево мира, в котором тени приобретали ощутимую плотность, умирали звуки, посланные с поверхности, и который поглощал свет. Энн посмотрела на свой слабый фонарик, изогнутую трубку цвета хаки.

Она продолжала спускаться.

Дно ведра с глухим всплеском коснулось поверхности воды.

— Стоп! — крикнула Энн.

И через мгновение остановилась. Ведро касалось черной воды.

— Поднимите меня немного вверх! — потребовала она.

Ее приподняли, и Энн оказалась в тридцати сантиметрах над колеблющейся темной поверхностью. Она отпустила веревку, чтобы переложить фонарь в левую руку, а правую руку прислонила к холодному камню, покрытому мхом.

Она попробовала наклониться.

Ведро сразу же отклонилось в сторону, и равновесие нарушилось. Энн вонзила ногти в щели между камнями и прижалась предплечьем к стенке, чтобы удержать равновесие. Она изо всех сил сжала фонарь, а край ведра уперся в противоположную сторону стены колодца.

Застыв в этом странном, но устойчивом положении, Энн очень осторожно постаралась стабилизировать свой центр тяжести, и наконец это ей удалось. Сверху до нее не доносилось ни звука. Она действительно находилась очень далеко от остального мира.

Энн медленно направила фонарь на воду.

Она была черной и непрозрачной.

Нет, не черной… а цвета меди. Энн пыталась рассмотреть хоть что-то. У нее заболели колени, край ведра вонзался в икры. Она не видела всего, что хотела.

Крепко держась за веревку, она попробовала нагнуться, не нарушая равновесия, чтобы протянуть руку и потрогать воду. Ледяная.

Энн зачерпнула ладонью немного воды и поднесла руку к лицу, чтобы ее рассмотреть.

Вода была красной.

Кровь! Энн уставилась на колышущуюся воду.

В глубине что-то двигалось.

Все произошло очень быстро.

С бульканьем лопнул большой пузырь воздуха. Внезапно на поверхность поднялось что-то ужасное. Появилась белая рука, обрызгав Энн жижей, которую захватили из глубины колодца бледные растопыренные пальцы.

Энн закричала, почувствовав, что теряет равновесие.

Все начало крутиться, и она стала падать на холодную, отливающую маслянистым блеском массу.

45

Но сработал молниеносный рефлекс, и ей удалось схватиться за веревку, уцепившись ногтями за камни. Ногти вывернулись, и пальцы пронзила острая боль. Она увидела, как выскользнул из руки фонарь, но сосредоточилась на удержании равновесия. И ей это удалось. Поднявшаяся из воды рука белела всего в нескольких сантиметрах от нее.

Фонарь погрузился в красноватую бездну. Напоследок его узкий луч высветил непонятные движения у поверхности.

И Энн увидела другие части человеческих тел. Ноги, перекрученные с туловищем, и наконец лица и устремленные на нее безжизненные глаза.

Все было изуродовано.

Не успел Фревен выйти из дома, как до него издалека, очень издалека донесся крик Энн. Услышав крик, Бейкер и Конрад выскочили из гумна напротив. Они насторожились и поспешили к колодцу.

Увидев, как Ларссон и Филип склонились над колодцем, Фревен бросился к ним.

— Энн! — завопил он. — Энн!

Свет, сочившийся из глубины колодца, внезапно потух.

— Энн!

Казалось, что ее голос доносился с тридцатиметровой глубины. Из совершенно темной дыры.

— Надо поднимать меня, — произнесла она все тем же взволнованным голосом. — Я обнаружила то, что находится в воде. Поднимайте меня.

Фревен не почувствовал в ее голосе никакой паники, только детский парализующий страх. Он ухватился за ручку ворота, и они с Ларссоном вместе стали крутить ее. Веревка начала накручиваться на барабан, издавая тревожный скрип.

Потом появилась Энн, с плотно сжатыми губами.

Фревен схватил ее и поднял одним движением, вытаскивая из ужасной бездны. Он увидел кровь на ее пальцах. Энн вырвала несколько ногтей.

— Все хорошо, — очень тихо произнесла она.

Но глаза были полны слез.

— Все хорошо, — повторила Энн. — Там трупы. Много трупов. Надо их вытащить.

Фермера и трех его сыновей в возрасте от десяти до пятнадцати лет подняли из колодца и уложили на носилки. Тела убитых были мертвенно-бледны, с блестящей, как бы резиновой кожей. На шее каждого была большая рана. Прежде чем сбросить вниз, их зарезали, как свиней, на краю колодца, о чем свидетельствовали потеки крови.

Тела двух женщин, накрыв простынями, тоже вынесли из дома на носилках. Фревен приказал, чтобы из их тел ничего не было извлечено.

Грузовик с красным крестом на борту по приказу лейтенанта приехал к ферме, привезя четырех санитаров. Они погрузили шесть трупов в кузов.

Энн с перевязанной рукой сидела между Фревеном и Маттерсом в машине военной «скорой помощи».

— Я подтверждаю предположение мисс Доусон, — доложил Маттерс, — это одни и те же отпечатки «рейнджеров», один человек ходил между домом и колодцем. Я проверил несколько раз.

Фревен с мрачным видом кивнул.

— Он проник на ферму поздно ночью, когда они спали. Дверь была открыта, и это облегчило ему задачу. Сначала он зашел на гумно, Конрад сказал мне, что несколько инструментов валялись там в беспорядке, и ему показалось, что чего-то недостает. Убийца взял молоток, который он потом оставил в комнате наверху. Наверняка он начал с самого маленького, задушил ребенка, стянув его голову простынями. Затем проделал то же самое с другими мальчиками, а потом занялся девушкой. И в завершение расправился с родителями. Он воспользовался молотком, чтобы проломить череп отцу. Очень сильный удар, раздробивший кость, — молоток вошел в мозг.

По лицу Энн пробежала гримаса, и Фревен стал опускать ненужные детали… Внезапно она поняла, что лейтенант вслух произносит первые результаты расследования. Его неподвижный взгляд говорил о том, что он все еще находится в той комнате. Как внимательный наблюдатель он уточнял хронологию событий на основании увиденного и мест обнаружения тел. Он анализировал обстоятельства бойни. Язык крови.

— А чтобы закончить, еще один удар молотка, — продолжил Фревен. — На этот раз прямо в лицо проснувшейся женщины, которую он стал мучить. У него было время расправиться с отцом тем же молотком, очень практичным, разрушительным инструментом. Много капель на стенах и потолке, положения тел одинаковы. Мать изуродована тем же способом, кроме того, он завершил свое дело бутылкой. Она, должно быть, находилась в комнате, на прикроватной тумбочке. Он воткнул ее во влагалище матери и, ударяя по днищу молотком, вбил глубоко, разорвав ей промежность, об этом говорят большие трещины на стекле.

Энн глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы отогнать отвращение. Маттерс оставался бесстрастным.

— Она была еще жива, когда он делал это, — добавил Фревен, — на простынях слишком много крови, сердце еще билось. Потом убийца вернулся в комнату девушки, которую стал душить ремнем, в этот момент она была еще жива, «просто» потеряла сознание. Он притащил ее в комнату родителей и там исколол ножом, затягивая пояс. До смерти.

— Боже мой… — прошептала Энн, — откуда такая жестокость?

— Действительно, это не вяжется с нашим персонажем, которого мы рисовали до сегодняшнего дня! — заметил Маттерс. — В этот раз он практически не устраивал мизансцен, это он предоставил самой смерти, можно даже сказать, что он продлевал удовольствие.

— Действительно, он многое изменил.

Фревен посмотрел красными от усталости и напряжения глазами в глаза Маттерса.

— Каким образом он смог в одиночку убить всю семью? — продолжил сержант. — Я поднимался наверх с носильщиками, ступени лестницы с самого начала очень сильно скрипят! Одно это могло бы их разбудить…

— Наверху в комнатах нет ни ночных горшков, ни туалетов, — пояснил Фревен. — И если ночью хотелось облегчиться, они спускались вниз. И скрип ступеней никого не беспокоил, они к этому привыкли. Убийца очень осторожно, по очереди, задушил детей, а затем проломил череп родителям.

Маттерс с обожанием, хоть и не вполне уместным, посмотрел на своего командира. Именно эта точность делала лейтенанта Фревена таким блестящим следователем, он сразу же замечал многие мелочи и строил на их основании заключения. В доли секунды он отметил отсутствие туалетов и ночных горшков и выявил деталь повседневной жизни — скрип ступеней ночью, который обитатели фермы привыкли слышать… У Фревена это было в крови, такая способность ухватывать все мелочи жизни и вставлять их в контекст преступления. Именно это бесило его недругов. Его способность думать о зле и анализировать его. Но можно ли правильно рассуждать, не будучи в душевном равновесии? Можно ли было обмануть кого-либо, тщательно разобраться в деле и воспринимать язык крови, если сам ты не испорчен?

— Он запихал предметы в обеих женщин, — продолжал он, — но сам не насиловал их. Вероятнее всего. Все покажет вскрытие, но я склоняюсь к этому. Прежде чем остановиться на этом, необходимо, чтобы мы поняли всё, что произошло здесь. Он убивал не для себя, он отошел от своих методов и своих обычных жертв. Здесь он спрятал всех мужчин и оставил только женщин, потому что ненавидел их, совсем не уважал, поэтому оставил их в таком унизительном положении, не стал их нести вниз к колодцу. Он не хотел создавать зловещие мизансцены, отвечающие его фантазиям, нет, только убийства для расслабления нервов, и особенно, чтобы досадить нам. Точнее, чтобы наказать нас.

— Наказать нас? — повторил Маттерс. — Чтобы вызвать его на преступления, да?

— Боюсь, что так.

Энн поняла, что Фревен охвачен безмерным страданием. Он разработал план, желая побудить убийцу идти до конца, вынудить его совершить ошибку. И самое ужасное то, что они не предусмотрели, что убийца использует их план против них самих. Он не ополчился против автора рапорта, но этот документ нанес ему ущерб, ранив его тщеславие. И он умертвил невинных. Это характерно для умной личности. Очень умной! — мысленно уточнила Энн. — Об этом говорит все, начиная с анализа обстоятельств и даже его действий! Личности, способной не только не позволить эмоциям увлечь себя, но так продумать удар, чтобы еще сильнее поразить противника на его же территории: психология и честолюбие.

— Мы недооценили его, думая, что он всего лишь ловкий и хитроумный человек, — заключила Энн. — Это мясник с развитым интеллектом.

Фревен покачал головой. Он потерпел поражение в собственной игре.

— По крайней мере, мы знаем, что он читал рапорт, — вставил Маттерс, — и следовательно, этот тип из третьего взвода.

Фревен не ответил. Он больше ничего не знал. Полный упадок сил мешал ему рассуждать трезво и последовательно. Да, с самого начала все указывало на третий взвод. Однако имелось несколько противоречивших этому деталей. Чулок, фактическое орудие женщины. Женский символ на месте убийства Фергюса Росдейла. Средство, которое использовал убийца, чтобы завлекать жертв, не вызывая недоверия и не привлекая ничьего внимания, — все это легко могла сделать женщина в среде военных мужчин. И вот теперь изуродованные мать и дочь. Почему он оставил женщин в таком оскорбительном положении? После такого жестокого обращения с ними. Ненависть? Разумеется. А почему не ревность? Он специально изуродовал половые органы. А если это сделала женщина, что она хотела этим выразить? Язык крови…

Ярость, вызванная отсутствием сексуальных отношений? Тем, что не имеешь детей? Нет… изуродованы половые органы, но не живот или груди… Только половые органы.

Фревен чувствовал, что именно в этом таится ответ, разъедающий мозг убийцы. Несмотря на все его усилия, ему не удалось понять, что означает такое действие. Ярость — да, но в чем ее причина?

Было столько подозреваемых. Тем не менее версия насчет женщины, даже если не все улики говорят в ее пользу, казалась ему все более и более достойной рассмотрения. Так кто же убийца? Тот, кто прочитал фиктивный рапорт или узнал о нем. Мужчины из ВП тоже входят в это число. Нет, не они… Однако Фревену никак не удавалось стереть из памяти замечание Монро: «Если только это не один из нас».

Я устал…

Подошел Конрад.

— Мы изучили достаточно отпечатков подошв, и можно точно сказать, что все они сорок четвертого размера.

— Вы уверены?

— Абсолютно, я сравнил с ботинками Монро, они точно такие же, сорок четвертый размер. И… я думаю, что и походка имеет особенность.

— Какую?

— Каблук сильнее вдавлен в землю, чем передняя часть подошвы.

— Это потому, что он переносил тела, — сказал Фревен.

— Нет, не думаю, следы, которые ведут к дому, когда он шел налегке, точно такие же.

— Очень хорошо, мне нужен список тех, кто в третьем взводе имеет этот размер ноги, — приказал Фревен.

— Вы не хотите снять отпечатки пальцев? — спросила Энн. — Их должно быть там очень много.

— А с помощью чего мы их снимем? В любом случае, мы не сможем их сравнить с отпечатками всех военнослужащих третьего взвода, это заняло бы кучу времени, и потребовался бы материал, которого у нас нет.

— А что теперь? — поинтересовалась Энн.

— Необходимо время, чтобы обдумать все, что мы только что видели и изучили. Убийство — это действие, требующее открытия настоящей бреши в самой личности, чтобы из нее черпать энергию, чтобы идти до конца. Я не думаю, что, убив шестерых людей в этих стенах, он не оставил здесь частицу самого себя. Нам надо вычислить ее, найти и прочитать. И неважно, в каком она окажется виде.

Фревен смотрел вслед грузовику с красным крестом на борту, который повез в сторону городка жуткий груз.

— Мне осточертело нянчиться с третьим взводом, — резко сказал лейтенант. — Сегодня утром хочу себе доставить удовольствие — пойти и перетрясти все. И наплевать, если это не понравится Тоддворсу и штабу. Я перерою все их дела и все узнаю о каждом из них.

Он повернулся к Маттерсу:

— И найдите наконец Лизу Хибург, подружку Росдейла!

46

Энн должна была выиграть время.

Не позволить Фревену сразу устроить осаду третьего взвода, поскольку, связанные узами братства, они еще больше сплотились бы под угрозой преследования и каждого чужака стали бы считать потенциальным врагом. Энн все еще надеялась раздобыть полезную информацию, отправившись к ним. Она должна была объясниться с Рисби, сказать, что забыла документы в палатке, и потребовать вернуть их.

Едва солнце появилось на белесом горизонте, она направилась в полевой госпиталь, располагавшийся в зале торжеств ратуши, откуда ее отправили в общежитие принять душ, о котором она мечтала. Она надела белую блузу и чулки, без которых нельзя было обойтись прохладным утром, и обула свои маленькие белые мокасины. Она одолжила у офицеров-связистов один из реквизированных ими для собственных нужд велосипедов и проехала на нем до края леса. Там дорога раздваивалась, и она свернула на проселочную дорогу, проехав по глубокой колее около трехсот метров. Рота Рейвен расположилась на незасеянном поле, третий взвод, по своему обыкновению, следуя сложившейся традиции и в соответствии с привилегией элитного подразделения, поставил свои палатки в стороне от всех. Над котелками поднимался аппетитно пахнущий дымок, по лагерю бродили несколько человек с обнаженными торсами, несмотря на прохладу раннего утра. Энн узнала Кола Харрисона, выставившего напоказ морскую татуировку на руках и спине. Он смерил ее взглядом, когда она остановила велосипед и, спрыгнув на землю, прислонила его к складному столу. Ничуть не смутившись, она заговорила с ним:

— Здравствуйте, я ищу рядового Рисби, в какой он палатке?

Харрисон даже без тени улыбки указал на ближайшую брезентовую крышу:

— Вон там. А что вы от него хотите?

— Ничего, только забрать документы, которые он нашел.

В безжизненных голубых, цвета ледяной глыбы, глазах Харрисона мелькнуло беспокойство. Энн сквозь зубы поблагодарила его и удалилась. У всех солдат третьего взвода был мрачный вид, они недавно вернулись из жестокого боя, потеряв своих товарищей, и теперь на их лицах лежала печать усталости, а головы полнились кошмарами. Она заметила Барроу, который пытался опередить ее, чтобы встретить перед входом в палатку. Обильная растительность на его теле вызвала у нее чувство гадливости. Он усмехнулся, поняв это, но ничего не сказал.

Энн чуть сдвинула рукой брезентовый полог, служивший дверью, и, прежде чем войти, громко сказала:

— Господа, медицинская сестра, я вхожу.

Она вошла в прямоугольную палатку, нагретую дыханием нескольких спящих мужчин, и направилась вглубь, увидев Рисби, завязывающего шнурки своих ботинок; занимаемая им часть палатки была открыта, но огорожена веревкой.

Увидев ее, он встал, на лице его отразилось замешательство.

— Здравствуйте, солдат, — сказала Энн, — я пришла забрать мои…

— Я уже отдал их вашей коллеге, — прервал он ее. — Как только появилось время, я пошел в госпиталь в центре городка, чтобы вернуть бумаги. Вас я не увидел и поэтому все отдал другой медсестре.

Притворившись, что это для нее неожиданность, Энн пробормотала:

— Да? Я… Меня не предупредили.

Рисби с тоскливым видом провел ладонью по своим коротким волосам.

— Э-э, в тот вечер, когда вы пришли, я сожалею… по поводу поведения Барроу.

— Забудьте об этом. Этот тип всего лишь глупый кретин.

Рисби прикусил изнутри щеку и поморгал глазами.

— Это… он просмотрел ваши бумаги, мне очень жаль, — прибавил он. — Я ему сказал, чтобы он не смотрел, но Барроу малость невменяемый, когда ему что-то надо.

— И что же он сказал, когда все прочел?

— Я думаю, что это был доклад Военной полиции, а… все, что произошло между ВП и Колом, я хочу сказать, что рядовой Харрисон, он все время напряжен из-за этого. Но это все вызвало смех у Барроу. Вот… мне жаль, если у вас возникли неприятности.

Энн покачала головой:

— Это неважно. Мне не стоило задерживаться у вас в тот вечер или следовало быть более собранной. Вы говорите, что все вернули моим коллегам?

Рисби кивнул.

— Очень хорошо. А как ваша рана? Лучше?

— Да, зарубцевалась. Спасибо.

У него были красные глаза с темными кругами вокруг, как и у большинства солдат взвода. Энн рассматривала этого невысокого тщедушного молодого человека. И внезапную она ощутила симпатию к нему. То, что солдаты вынесли, требовало предельного напряжения человеческих сил. Перемещаться из лагеря в лагерь с тем, чтобы вступать в бой и убивать других людей среди грохота и страха. Когда живут так, как сейчас, они не могут спать, у них в ушах стоит свист пуль, в кожу въелся запах пороха, а во рту вкус земли и крови.

— Мне очень жаль ваших друзей, — тихо сказала Энн.

Она заметила, как изменился взгляд молодого человека. Он смотрел на нее с удивлением и явной благодарностью.

— Все время в напряжении, постоянное присутствие смерти — все это отражается на нервной системе бойцов. Когда могут расслабиться, они забывают обо всех границах. Я говорю вам это, чтобы вы знали, что я не осуждаю вас. Я не хочу чересчур сердиться даже на Барроу, который никогда не сможет быть мне другом. — Она пожала плечами и добавила ради шутки: — Меня от него тошнит, вот и все.

Рисби подавился нервным смехом.

— Если бы вы его хорошо знали, то понимали, чего от него можно ожидать! Он просто сексуально одержим! И… даже опасен, когда ему западет в голову.

— Зачем вы все это говорите? — спросила Энн с деланным простодушием.

— Род совершает странные поступки. Род — это его имя, Родни Барроу, его называют Садистом. А сам он смеется над этим прозвищем.

— Но почему вы говорите, что он опасен?

— Из-за его занятий. Он говорит только о голых женщинах, о том, что бы он с ними сделал. У него все связано с сексом. И…

Слова застряли у Рисби в горле.

— И? — произнесла Энн, ожидая продолжения.

— И он… с душевным изъяном. Когда выдается время, как, например, сейчас, он делает ловушки для белок, ловит их и рубит на части. Это его забавляет. Говорит, что тренируется и что сделает то же самое с врагом, когда столкнется с ним лицом к лицу. Сначала мы думали, что, говоря подобное, он просто хочет представить себя брутальным мачо, чтобы произвести впечатление и занять определенное место. Но мне кажется, что все это — правда и что он верит в то, что говорит.

— Он по-настоящему жестокий, как Харрисон и Хришек, ведь так? Они дружат друг с другом?

— Что-то есть в этом роде, но это скорее отношения соперничающих мужчин, а не дружба. Харрисон, тот по преимуществу большой грубиян, как говорится, «бунтовщик». Хришек более беспокойная личность, он мало говорит, но когда хочет высказаться — это взрыв… У него натура ярмарочного чудака, — прибавил Рисби с насмешкой.

Помолчав, Энн сказала:

— Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Несколько необычной.

Рисби скрестил руки на груди и нахмурил брови.

— Эй, это не потому, что вы когда-то залатали меня?..

— Вы мне ничем не обязаны, просто мне нужна помощь, и я не знаю никого, к кому бы могла обратиться.

Рисби сделал гримасу, которую Энн приняла за знак согласия, что-то типа «я не хотел бы в это вмешиваться», но он сказал:

— Давайте выкладывайте, о чем вы хотите попросить?

47

Энн вошла в церковь поздним утром. Фревен стоял на возвышении перед алтарем, в окружении досок с записями, и что-то говорил своим людям, сидевшим на скамейках этого своеобразного офиса. Энн догадалась, что ВП готовит вторжение в лагерь третьего взвода с тем, чтобы обыскать каждую палатку, обшарить личные вещи каждого бойца. Фревен готовился объявить войну роте Рейвен.

Энн незаметно встала поодаль, чтобы слышать слова лейтенанта, и оказалось, что Фревен не излагал план штурма, а проводил анализ вчерашнего преступления. Слова Фревена отдавались эхом в сводах центрального нефа, и она заметила, что отсутствуют Донован и Маттерс.

— …чем больше времени проходит, тем больше он запутывает следы. Но зато есть поступки, которые он не способен контролировать, и некоторые его действия показывают, что это действительно так.

— Приведите конкретный пример, — попросил Бейкер.

— Личность человека не есть нечто конкретное, Бейкер, поэтому не ждите, что наши анализы выявят ее определенность. Я понимаю вашу неудовлетворенность, и, поверьте, я ее разделяю, но надо набраться терпения. Чем глубже становится наш анализ, тем отчетливее становится для нас личность преступника, и скоро мы узнаем, кто он. В частности, то, что он сделал прошлой ночью с обеими женщинами. Он даже не потрудился сбросить их тела в колодец, как поступил с мужчинами, потому что они не стоили его усилий.

— Или он хотел показать их нам! Все то же желание устроить спектакль! — предположил Конрад.

Фревен покачал головой:

— Не думаю, не в этот раз. У него не было установки ни на какой-то стиль, ни на то, чтобы произвести визуальный эффект или оригинально показать тела, как было, например, когда он опутал жертву тремя килограммами липкой ленты. Нет, на сей раз была только жестокость, членовредительство, повреждение гениталий двух женщин. Лицо было либо разбито, как у матери, либо закрыто тканью, как у дочери. Он не показывает нам их, он только демонстрирует результат своей ярости. При этом акцент сделан на их интимные места, задраны ночные рубашки. Половые органы изуродованы, изувечены. Если же подразумевалась мизансцена, то главное в ней — только предметы в телах, бутылка и свеча, в которых нет ничего особенного, кроме их формы, напоминающей пенис. Но это еще не все. Важно то, что убийца потрудился притащить девушку в комнату родителей.

— Почему? — спросил Бейкер, не понявший, что за этим последует.

— Потому что поясной ремень, который он использовал для удушения девушки, взят в ее комнате, там на комоде мы нашли две открытые картонные коробки, одна была пуста, в другой лежал поношенный ремень. Я думаю, что убийца вошел в комнату, когда девушка спала, перерыл ее вещи, то, что он смог сделать без риска разбудить ее. Он нашел ремни и взял более нарядный, для воскресной одежды. Именно из-за него он не стал убивать ее, как других детей, которых задушил простынями. При виде ремня, должно быть, что-то пробудилось в нем.

— Его били ремнем, когда он был ребенком, — предположил Монро.

Фревен направил на него указательный палец:

— Именно так. Мы знаем, что существует зависимость между жестокостью, сексуальностью и преступлением. Находясь в высшей степени возбуждения после убийства мальчиков, он вошел в комнату девушки. Там ему захотелось провести немного больше времени. В соседней комнате лежали еще теплые тела жертв, и ему понадобилось время, чтобы собраться с духом, включить воображение, выждать момент. Он смотрел на спящую девушку, не испытывая никакого сочувствия. Она для него была лишь объектом, на который обрушится его гнев. Затем он осмотрел мебель, проверил ящики. Вид поясов пробудил в нем болезненные воспоминания, связанные с моральными травмами, полученными в то время, когда формировалась его личность. Его охватила ярость. Подогревая самого себя, он выбрал нарядный воскресный ремень. Символика была слишком заманчивой. Он душил девушку до тех пор, пока она не перестала бить по постели руками и ногами. Она еще не умерла, но была без сознания. Тогда он прошел в комнату родителей, разбил им головы ударами молотка, того самого, который он взял на гумне. Все его действия в ходе этой бойни вполне соответствовали намеченной цели. Молоток, ремень, простыни, бутылка, свеча — всего лишь предметы, находившиеся на ферме, и все они контрастируют с теми замысловатыми и тщательно подготовленными мизансценами предыдущих преступлений.

— А когда он убил отца и изуродовал мать, то пошел за девушкой… — тихо заключил Конрад.

— Да, я так думаю; вероятно, несмотря на ее состояние, она застонала, и тогда он схватил нож и исколол ее, как, впрочем, и ее мать. Это могло бы разбудить всех в доме, а значит, надо было, чтобы все они были уже мертвы. И теперь надо задаться вопросом о причине этого действия. Почему надо было идти за девушкой, мучить ее и все завершить в комнате родителей, вместо того чтобы покончить с ней в ее же кровати?

— Комната родителей имела символическое значение, — догадался Конрад.

— Действительно, это наиболее правдоподобное объяснение: ремень, комната родителей… На данном этапе выводы кажутся очевидными. Убийца убрал всех мужчин из дома, оставив все-таки след — сексуальный — в обеих женщинах, как бы говоря: даже когда мужчины нет в доме, он там присутствует своей частью, и эта часть — фаллос. Мужское присутствие не обязательно должно быть конкретным, физическим, его повсеместность воплощается с помощью предметов, воткнутых в женщин. И вот это явно говорит о наличии душевной травмы. Этого человека бил и мучил его отец. У меня это не вызывает никаких сомнений.

— А к чему это приведет нас в деле? — спросил Ларссон.

— К конкретизации личности преступника, к тому, что мы точно узнаем, кто он такой. Это все заставляет нас обратить внимание на поведение убийцы с другими людьми, на его отношения со старшими по рангу. Так как на отношения убийцы с офицерами должны проецироваться его отношения с отцом, и, хочет он того или нет, это очевидно. У него явно были проблемы, связанные с подчинением и выполнением приказаний. Запомним это как следует.

— Он странный, этот парень, — сказал Монро, качая головой. — Мы знаем теперь, что он стремится убивать тех парней, кому в день боя звезды сулят удачу, поэтому можно сказать, что это тоже средство отмщения за то, что в детстве ему удача не улыбалась, да?

Фревен поднял брови. Опасность анализа с использованием языка крови состоит в том, что все, посвященные в эту методику, стремятся сделать свой собственный вывод, рискуя усложнить или упростить самое главное, как это делал Монро. Лейтенант предпочел проигнорировать его замечание, но тут вмешался Бейкер:

— Все это хорошо, но до сегодняшнего дня все эти выводы не помогают нам вычислить этого парня. Каждый раз проясняется та или иная черта его характера, но перед нами все тот же список подозреваемых, и мы никак не можем указать пальцем ни на одного из них.

— Теперь можем! — воскликнула Энн с оттенком театральности. — Учитывая все, что только что рассказал лейтенант Фревен, я думаю, что мы можем сократить список до четырех имен.

Все повернулись к медсестре. Она вышла из тени у каменной колонны, где стояла все это время, прислонясь к ней, поднялась на возвышение и прошла к доске со списком действующих военнослужащих третьего взвода. Она добавила цифру «44» напротив семи имен и повернула доску так, чтобы ее было видно всем.

капитан Ллойд Моррис — П, 44

лейтенант Филип Пайпер

унтер-офицер Генри Кларк — П

сержант (медбрат) Паркер Коллинс — П, 44

капрал Дуглас Режи — П

капрал Адам Хоуден

рядовой Владимир Хришек — П, 44

рядовой Мартин Клампс — П

рядовой Джереми Бродус — П

рядовой Кол Харрисон — П, 44

рядовой Питер Бролин

рядовой Джеймс Костелло — 44

рядовой Джон Тродел — П

рядовой Родни Барроу — П, 44

рядовой Стив Рисби

рядовой Джон Уилкер — П, 44

— У всех этих людей сорок четвертый размер ноги, как и у преступника, — сказала Энн. — И среди них Хришек, Харрисон, Барроу и Уилкер — либо одиночки, либо упрямые горячие головы, и у всех них проблемы взаимоотношений со старшими по званию. Сюда можно было бы еще добавить Тродела из-за его внушительных габаритов, но, кажется, он без проблем подчиняется приказам и легко ладит со всеми.

— Снова этот Харрисон, — проворчал Монро. — Его уже слишком много! Надо бы его арестовать под каким-нибудь предлогом!

Фревен поднял руку, потребовав тишины, и обратился к Энн:

— Я начинаю кое-что понимать, у вас есть какая-то идея, не так ли?

Энн не заставила себя долго ждать.

— Не надо идти на них войной, — быстро заговорила она, — это окончательно сплотит взвод против всех остальных, и мы ничего не добьемся, даже я. Кроме того, я считаю, что это рискованно, ведь мы не знаем ни того, кто он, ни того, где его искать. Подождем, надо еще собрать данные, чтобы больше узнать. Катарина Вайсс еще не закончила свои гороскопы, я только что ее видела, она обещала доделать сегодня, если ничего не произойдет. И вы, помнится, хотели расспросить подружку Росдейла. Это будет полезно, так как мы еще не раскрыли тайну женского знака, нарисованного Росдейлом в спешке перед смертью. Это было рискованно для него, так что давайте разберемся. Вы видите, есть еще много факторов, незачем торопиться арестовывать Харрисона и ему подобных.

Фревен холодно кивнул.

— А ваша гипотеза, что убийца… женщина? — сказал он, глядя на своих людей.

Энн пришла в замешательство, она не ожидала, что лейтенант воспримет серьезно ее достаточно необычную теорию.

— Это всего лишь вероятность, которую надо иметь в виду.

— Женщина? — возмутился Бейкер. — Это невозможно…

— Напротив! — строго возразил Фревен. — Будь убийцей женщина, это многое бы объяснило.

— Вы в это верите, лейтенант? — удивился Ларссон.

— Я храню эту мысль в одном из уголков моего мозга, как и вы должны это делать отныне. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

— Но женщин в войсках нет или почти нет! — заметил могучий блондин.

Фревен указал рукой на Энн:

— Есть. И Катарина Вайсс, и другие секретари, а также медсестры. Конечно, все с самого начала указывает на третий взвод, и по крайней мере одна очень хорошо информированная женщина — это невероятная гипотеза, тем не менее я прошу вас взять на заметку эту идею, какой бы безумной она вам ни казалась.

— А почему бы убийце не быть одному из нас? — нервно сказал Монро.

Фревен одобрительно кивнул:

— И это второе, что я прошу вас иметь в виду, Элиот. Впрочем, вы носите ботинки сорок четвертого размера, как и Конрад, Маттерс, Донован и я сам. Я проверил.

— Это самый распространенный размер в армии, — заметил Конрад.

Фревен обвел взглядом своих людей, встревоженных таким предположением, и успокоил их, улыбнувшись одной из своих весьма редких теплых улыбок. Которая сразу же исчезла, когда он продолжил:

— Как бы то ни было, Энн может оказаться права, отложим по крайней мере до вечера обыск в расположении третьего взвода.

— Еще ждать! — в сердцах произнес Монро.

Фревен повысил голос:

— Мне тоже хочется поскорее разобраться с этими парнями, но умеренность, о которой сказала мисс Доусон, вполне разумна! Теперь действуйте. Соберите свидетельства всех, кто мог видеть или слышать хоть что-то сегодня ночью в окрестностях фермы.

Фревен резко свистнул и указал на дверь церкви. Энн впервые видела лейтенанта таким властным с его подчиненными. Он умел их сдерживать и вновь взял бразды правления после того, как пошатнулся его авторитет. Они подчинились и быстро вышли из нефа, пройдя через ризницу.

Фревен повернулся к медсестре.

— Как вам удалось получить информацию насчет размеров обуви? — поинтересовался он.

— Я вежливо попросила. Вы знаете, иногда это срабатывает!

— Это тот солдат, о котором вы мне говорили? Он сможет нам помогать? Сообщать другие сведения?

Жестом дав понять, что об этом следует забыть, Энн сказала:

— Он сделал это потому, что мы симпатизируем друг другу, а один из его сослуживцев… приставал ко мне, но отстал, потому что я попросила его «оставить меня в покое». И все же, нет, нечего и думать об этом.

Она смотрела на лейтенанта с озадачивающей его смелостью. Фревен чувствовал, что она недовольна этой переменой. Отношениями, которые сложились у нас теперь. Молчанием, связанным с тем, что произошло между нами прошлой ночью. Моим поведением…

— Послушайте, Энн, я… — начал он.

Дверь широко открылась, и в церковь ворвался дневной свет. Вбежал Маттерс.

— Я только что вызвал по радио Донована, он сейчас едет из базового лагеря на берегу.

Молодой сержант отдышался и закончил:

— Он едет с Лизой Хибург.

48

Лиза Хибург оказалась молодой двадцатилетней женщиной с рыжими вьющимися волосами. Изящной, элегантной и грациозной женщиной, на которую оборачивались мужчины. Затем Фревен заметил, что у нее живые зеленые глаза, придававшие ей особый шарм. Секретарша с интересом рассматривала внутреннее убранство церкви, впечатленная готической архитектурой. Маттерс, Донован и Энн сели чуть в стороне, не мешая лейтенанту вести беседу, которая продлилась не менее получаса. Фревен предпочел сразу не говорить о Фергюсе Росдейле и всем остальном, связанным с расследованием. Он расспрашивал Лизу только о ее жизни, месте рождения, причинах вступления в армию, о ее семье… Маттерс запоминал все, что они говорили, но увы! ничего интересного. Когда Фревен посчитал ее готовой, то есть освоившейся в обстановке и разговорившейся, он приступил к сути дела:

— В любом случае я благодарю вас, что вы согласились приехать к нам.

— Пустяки, не стоит об этом говорить, тем более что это не нарушит работу штаба, нас там целая орава. У каждого старшего офицера есть свои секретарши и другие помощники. В общем, можно отсутствовать какое-то время, и это никого не смутит. К тому же… я знаю, что вы расследуете смерть Фергюса.

Фревен медленно кивнул, присматриваясь к Лизе.

— Представляете, мне даже не предложили съездить домой! — прибавила она с холодным гневом, который даже не пыталась скрывать. — И мне не позволили увидеть его тело.

— Вы хотели этого?

Она подняла на Фревена свои изумрудные глаза.

— Хотела ли я этого? Конечно! А вы бы не захотели проститься с той, кого вы любили, если бы ей предстояло исчезнуть навсегда?

Этот вопрос Фревен обошел молчанием.

— Сколько времени вы встречались?

Лиза задумалась.

— Десять дней, мы встречались в полдень, в столовой. Я знаю, вы скажете, десять дней — это совсем мало. Но для меня это много, а Фергюс был необыкновенным парнем.

Фревен одобрительно кивнул и стал подбирать ключи к ее доверию.

— Неважно, сколько вы знали друг друга, важно то, что вы чувствовали. Я точно знаю. Скажите, в последнее время он не казался вам немного… странным, может, он в чем-то изменился?

Прежде чем ответить, она сглотнула слюну.

— Нет. Не более странным, чем все мужчины, ожидающие отправки на фронт. Трудно сказать, в таких обстоятельствах… А почему вы спрашиваете?

Фревен пожал плечами:

— Я пытаюсь понять, почему он пошел на «Чайку» посреди ночи.

Лиза Хибург быстро захлопала ресницами.

— Что вы думаете об этом? — прямо спросил Фревен.

— Ничего. Ваши люди уже спрашивали меня об этом.

— Да, в тот день, когда они пришли сообщить о смерти Фергюса, вы оказались не в состоянии отвечать на их вопросы, и я могу это понять. Поэтому я снова встретился с вами. Итак, вы ничего не знаете, он вам ни о чем не говорил?

— Абсолютно ни о чем.

— А может быть, вы знаете, с кем он общался, главное, с кем решил встретиться в ту ночь?

— Нет, ничего не знаю.

— У него были друзья на базе?

— Думаю, что это сослуживцы из его роты.

Молодая женщина стала меньше говорить, фразы сделались короче, как будто она пыталась уйти от этой темы, — подумал Фревен.

Но продолжал настойчиво расспрашивать:

— Фергюс был грустным или унылым? Он был в депрессии?

— Нет, совсем нет… Может быть, немного взволнованным, думая о неизбежности сражения, но, конечно, он не был в депрессии! Не думаете же вы, что он мог… покончить с собой?

— Я должен рассмотреть все версии, — солгал Фревен, который хотел расшатать барьеры в сознании молодой женщины.

— Он не смог бы! Фергюс не сделал бы этого никогда.

— Я не говорю, что вы его плохо знаете, однако если десяти дней достаточно, чтобы испытать к человеку привязанность, то это слишком короткий срок, чтобы как следует узнать его, вам не кажется?

— Может быть, но у меня… хорошее чутье в отношении людей, и я бы почувствовала, что Фергюс внутренне изменился. Он не был в депрессии. Он бы никогда не покончил с собой.

Фревен намеревался продолжать приводить в смятение молодую женщину, но он решил поменять подход, чтобы затронуть более глубокие струны в ее душе.

— Я очень сожалею, но мне придется спросить, Лиза, может быть, вы знали, что Фергюс виделся еще с кем-то?

— Вы хотите сказать, с другой женщиной?

— Или даже с мужчиной, все возможно.

Она тряхнула головой:

— Конечно, нет! Я сказала вам, что знала его недолго, но я хорошо чувствовала его. И он не был таким.

— Однако он по своей воле поздно ночью поднялся на борт «Чайки», а вы об этом не знали.

— Нет, нет, нет, это не то, что вы думаете, у него не было любовницы!

— Не то, что я думаю? Почему? Вы об этом знаете больше, чем я?

Ее глаза горели гневом и злобой, это был взгляд женщины, загнанной в тупик или попавшей в ловушку.

— Ну, — сказал Фревен спокойным, добрым голосом, — если вы решили больше не скрывать ничего от меня, то… что вы знаете?

Приоткрыв рот, она устремила свои изумрудные глаза во мрак церкви. Лиза молчала, и Фревен продолжил добиваться ее доверия:

— Именно благодаря вам мы, вероятно, сможем подобраться к истине, узнать, что же на самом деле произошло той ночью в столовой. Вы одна сможете нам помочь.

— Фергюс был очень хорошим человеком, — внезапно сказала Лиза с вызовом. — Вы слишком быстро стали осуждать его, потому что не знаете его так хорошо, как я!

— Если вы мне ничего не скажете, я буду вынужден предполагать только самое худшее, Лиза. Я не хочу бросать тень на память Фергюса, если вас волнует именно это.

Она снова сглотнула и посмотрела на лейтенанта, уже не так жестко, скорее вопросительно.

— В день его исчезновения ко мне пришел один человек. Друг Фергюса. Он был взволнован, рассказал мне кое-что и попросил помочь ему. Война давила на Фергюса, ему было тяжело, это правда. Но у него не было склонности к самоубийству, лейтенант, поверьте мне! Это был ягненок с доброй душой, а предстоящая битва делала его больным. Именно из-за этого он начал употреблять это, чтобы забыться и успокоиться.

— Наркотики?

Она со слезами на глазах опустила голову.

— Я не хотела сразу поверить в это, но тот человек, по-видимому, хорошо знал Фергюса. Он сказал мне, что сможет помочь ему. Он хотел увидеть его, поговорить с ним, но Фергюс его избегал. Тогда и задумали эту ночную встречу на «Чайке».

— Вы или этот человек?

— Это была… его идея.

— А почему на «Чайке»?

— Он сказал, что это было бы легче для него, и если я назначу там Фергюсу встречу, это не покажется ему подозрительным, потому что я сама должна была отплывать на «Чайке».

Фревен с подозрительным видом наблюдал за ее реакциями.

— Лиза, а почему вы не рассказали нам об этом?

— Потому что вы бы смотрели на Фергюса как на наркомана, а не как на человека! Вы бы запятнали его образ!

Фревен наклонился к молодой женщине:

— Лиза, вы знаете имя человека, который пришел к вам в тот день?

Она казалась немного оскорбленной.

— Конечно, я его знаю. Это солдат из роты Рейвен. Его фамилия Хришек. Владимир Хришек. Он взял с меня клятву никому ничего не говорить. И вот, надеюсь, вы довольны, а я предала свою клятву. Только Бог знает, что я заслуживаю теперь.

49

Энн слушала, как рыженькая секретарша рассказала, что она знает Владимира Хришека. Фревен велел ей описать этого человека: высокий, блондин, грубое лицо и впереди несколько искусственных зубов. Без всякого сомнения, это он. Хришек попросил ее назначить свидание Фергюсу следующей ночью на «Чайке», в столовой на уровне «С». Вот почему Росдейл не зажигал свет. Он верил, что встречается со своей подружкой.

Лиза не должна была идти туда, Хришек собирался сам поговорить с Фергюсом, чтобы помочь ему отказаться от наркотиков. Потому что они дружили. Лиза Хибург поверила в эту ложь, она облегчила задачу убийце.

Ближе к вечеру Хришек пришел к Лизе сказать, чтобы она отменила свидание, он не мог встретиться с другом этой ночью, но было уже поздно, Лиза не смогла связаться с Фергюсом. Хришек успокоил ее, объяснив, что они перенесут встречу на следующий день. На самом деле он обманул ее, он знал, что произойдет. С Фергюсом нельзя было связаться, он был в расположении своей роты, и ему предстояло незаметно исчезнуть. Придя к Лизе с намерением отменить встречу, Хришек сделал так, чтобы не быть заподозренным секретаршей, когда станет известно об убийстве. Она бы подумала, что к смерти Фергюса привели какие-то непонятные обстоятельства, нелепая случайность или драка, окончившаяся трагически. Но не манипуляции Хришека. Это был вероломный, но в высшей степени рискованный план. Сначала приходилось рассчитывать на наивность Лизы, затем на ее любовь к Фергюсу и ее страх, что он пристрастится к наркотикам, и поэтому она будет молчать о том, что узнала. Этот план в значительной степени опирался на везение.

Но Хришек не похож на нашего убийцу. Тот гораздо хитроумнее этого. Он лучше готовится к своим преступлениям, чем Хришек, что-то не склеивается…

Энн встала и, сопровождаемая удивленным взглядом Фревена, подошла к секретарше и спросила ее:

— Хришек был один, когда вы разрабатывали свой план?

Лиза посмотрела на нее так, как будто Энн только что вошла в комнату.

— Да, — ответила она.

— А вы его видели когда-нибудь прежде?

— Нет, не думаю.

— Тогда откуда вы узнали, что Фергюс и Хришек были хорошими друзьями?

— Потому что он мне сказал об этом, — устало ответила Лиза. — Он спросил меня, заметила ли я, что Фергюс находится в стрессовом состоянии, это так и было. И объяснил мне, что виной всему наркотики.

— Однако вы сами только что сказали, что все мужчины нервничали накануне боя. Фергюс, может быть, просто очень нервничал, как и все остальные…

— Что вы хотите этим сказать? — Лиза внезапно заволновалась.

Энн подняла руки, желая ее успокоить.

— Ничего, я просто пытаюсь понять, что произошло, и…

— А кто вы такая? На вас блуза медсестры, ведь так? Вы не из Военной полиции.

Казалось, что Фревен не заметил вмешательства Энн, но он посчитал, что лучше ей не препятствовать, чем реагировать на стычку, а значит, поставить Лизу в более выгодное положение. Когда увидел, что поведение секретарши может повлиять на кого-нибудь из его группы, он вмешался:

— Мисс Доусон работает с нами. И я был бы признателен вам, если бы вы не повышали голос, хочу напомнить, что мы находимся в церкви.

Энн чуть было не прыснула от такого замечания человека, который не испытывал ни капли благоговения перед этим местом.

— Сожалею, если я был немного резок с вами, — прибавил Фревен сочувственным тоном. — У меня последний вопрос, и я больше не буду докучать вам.

Он скрестил руки на груди, чувствуя неловкость в присутствии медсестры при ведении допроса. Он напрягся, когда увидел, что Энн опустилась на колени, положила свои ладони на руки секретарши, заглянула ей в глаза и очень тихо спросила:

— У вас были отношения с другими бойцами до встречи с Фергюсом? Все останется между нами, но поверьте, очень важно, чтобы вы ответили мне откровенно.

Лиза казалась расстроенной, она быстро взглянула на лейтенанта. Но Энн продолжала мягко настаивать:

— Я знаю, что значит отсутствие тепла ближнего, Лиза. Нам всем так нужно немного нежности. Скажите мне, как его зовут? Может быть, их было несколько, это не стыдно, иногда…

— Нет, не было нескольких. Прежде был один парень, я думала, что он будет заботиться обо мне, что будет нежным, но, увы, он оказался обворожительным обольстителем, только и всего. Его звали Джеймс Костелло.

Губы Энн тронула легкая улыбка, что можно было принять за сочувствие, но на самом деле это была радость победы. Все объяснялось. Костелло — военнослужащий третьего взвода роты Рейвен. Друг Харрисона и Хришека, любитель немного прихвастнуть, которого прозвали Большой Рот. Он рассказал о Лизе Хибург своим товарищам — о ее наивности, очевидной легкости, с какой она давала и не выполняла обещания. Хришек вспомнил об этом в тот момент, когда задумал убийство. Как же он действовал? Составив список всех солдат, чьи гороскопы максимально им благоприятствовали? Однако Росдейл был из другой роты. В первый раз Хришек не мог убить одного из своих. На «Чайке» они жили одной группой. И невозможно было завлечь одного из них в ловушку, не обнаружив себя. Тогда он убил солдата из другой роты, с которой они должны были находиться на борту по соседству. И он выбирал астрологически самых везучих солдат, среди них был и Росдейл. И тогда он вспомнил о насмешках в отношении этой девушки, которая была подружкой его жертвы. И игра началась. Сколько времени он готовил свое преступление? Сколько потенциальных жертв он проверил, прежде чем увидеть, что многие детали сходятся на Фергюсе, что облегчило ему задачу?

Однако в глубине души Энн не удалось убедить себя в виновности Хришека. Во время первого убийства он сильно рисковал. Все зависело от Лизы Хибург: если она проболтается Военной полиции, его легко вычислят. Однако убийца был умен, и это преступление не было связано только с силой.

Ее предплечье сжала чья-то рука.

— Я могу с вами поговорить? — сказал Фревен, увлекая ее в сторону. — Что вы делаете?

— Я узнаю то, что она никогда бы не доверила мужчине. Послушайте, след, ведущий к Хришеку, не кажется мне достаточно убедительным…

— Энн, она только что назвала его, все совпадает. Он правша, очень сильный, носит сорок четвертый размер, жестокий человек, имеющий проблемы в отношениях со старшими по званию, он близок к Харрисону, и даже если он и дружит с ним, это только символические отношения — для эгоиста психопатического типа, каким он является. Все сходится!

Энн постаралась не повышать голос, когда возразила:

— Убийство Росдейла строится на невинном соучастии этой женщины и на ее обещании ничего не сообщать об этом. Если бы Хришек действительно был убийцей, он бы поставил себя в очень опасное положение, поступая таким образом. Это совсем не похоже на другие убийства, так хорошо подготовленные человеком с очень высоким интеллектом.

Краем глаза Фревен убедился, что Лиза Хибург их не слышит. Он увидел, как к ней подошел Маттерс, чтобы отвлечь ее внимание.

— Это было его первое убийство, — напомнил Фревен. — Убийца, каким бы хитрым он ни был, никогда не совершает преступление сразу же. Надо, чтобы он подготовился, он сам и его фантазии о смерти, и когда он увидит, что наступил подходящий момент, тогда он начинает действовать, и у него все получается! Энн, люди этого типа сдерживают себя годами вплоть до того дня, когда напряжение, воодушевляющее их, становится слишком сильным. И достаточно внешних стрессовых обстоятельств, чтобы вызвать этот взрыв и переход к действию. Это как раз то, что он и делал. С большим или меньшим успехом. Сначала он анализирует то, что недавно совершил, и только потом думает о следующих преступлениях, которые совершит. Именно эта способность хорошо готовить преступления доказывает его высокий интеллект.

Энн молчала. Фревен был прав. Она хотела бы, чтобы Хришек походил на настоящего убийцу. Она хорошо осознавала свою навязчивую идею, манию, которая в течение долгих месяцев влекла ее к исследованию тайных сторон человеческой личности. Хришек был всего лишь человеком с присущими ему недостатками и собственным развитием. Хришек убил Росдейла. И других. Потому что астрологически у них было намного больше шансов выжить в дни боев, чем у него. Потому что Владимир Хришек строил отношения с жизнью на жестокости, считая, что убийство — это наиболее завершенная форма в этой динамике. Потому что убийство — это самое сильное и пламенное чувство, которое он мог переживать, он, который с самого детства ничего не чувствовал, кроме приступов гнева, ненависти и унижений.

И вдруг в голове Энн мысли выстроились в определенном порядке. Астрология… убийства… детство… родители… Его родители были ярмарочными артистами. Эта информация быстро укладывалась в ее мозгу. Они были бродячими артистами, может быть, умели гадать или знали астрологию!

Поняв, что не дождется от нее ответа, Фревен оставил ее в задумчивости и вернулся к Лизе Хибург.

Надо убедиться. Я должна быть уверена в этих сведениях.

Энн отошла назад, чтобы на нее не падал свет свечей, и спустилась с возвышения, сопровождаемая недоуменным взглядом Донована.

Теперь Хришек действительно может стать их человеком.

Она быстро вышла через дверь ризницы, и ее тут же ослепил серый послеполуденный свет. Огромный сверкающий ореол вокруг солнца заставил ее заслонить рукой лицо.

И собственная рука помешала ей увидеть внушительную фигуру, приблизившуюся к ней. И эта фигура с ходу на нее налетела.

50

Энн отбросило назад, и она спиной ударилась о камни стены, изрядно облупившейся в течение нескольких веков. От удара у нее перехватило дыхание, и она широко открывала рот, шатаясь вдохнуть.

Рядом с ней кто-то проворчал, тяжело поднимаясь с земли:

— Я вас не увидела! Вся погрузилась в свои записи.

Энн поморгала и, когда глаза привыкли к свету, увидела широкую фигуру женщины, которая вставала с земли, отряхивая рукава от пыли. Ее голос был слишком хриплым даже для заядлого курильщика. Катарина Вайсс.

— Надо бы, чтобы, когда мы вернемся домой, ваш лейтенант отблагодарил меня хорошим обедом! — сказала она. — За всю эту работу, которую по его требованию мне пришлось проделать за столь короткое время. Замечу, однако, что это тем не менее более приятное занятие по сравнению с тем, что я каждый день делаю в штабе!

Энн растирала болевшее правое плечо.

— Вы уже составили гороскопы военнослужащих третьего взвода?

— Да, уже сделала, в общих чертах.

— А… список от самых везучих до наименее удачливых бойцов третьего взвода в соответствии с днями, когда намечено участие в боях?

Катарина закивала головой:

— Да, и, как я сказала, это не работает в процентах везения. Скорее это сумма стечений положительных обстоятельств, способствующих успеху при тех или иных действиях. И когда этих благоприятных стечений много, можно говорить о «счастливом дне».

Произнося последние два слова, она указательным и средним пальцами обеих руками изобразила воображаемые кавычки.

— Дайте посмотреть, — попросила Энн, становясь рядом с секретаршей.

Катарина листала страницы своих записей и расчетов с указанием фамилий, дат, мест рождений и результатов для каждого человека. Энн протянула руку и вытащила страницу с фамилией Хришека. Объяснения были чисто техническими, подкрепленные названиями планет.

— О чем все это говорит? Что вы скажете по поводу Владимира Хришека?

Катарина сдвинула брови и взяла лист из рук медсестры.

— А-а, этот, да. Ну что ж, если вас интересует расположение в списке, он находится в его верхней части. Каждый раз, в каждый данный момент. Не на самом верху, но рядом.

Все соответствует, — размышляла Энн. — Он не был самым везучим из группы в дни сражений, но, чтобы обеспечить себе место в самом верху, он каждый раз устранял более везучих. Чтобы его пощадили шальные пули, снаряды, мины и гранаты. Хришек убивал, чтобы выжить.

— Спасибо, — сказала она отходя, — отнесите все это внутрь, лейтенанту Фревену.

Катарина вытаращила глаза, увидев, как медсестра оседлала велосипед и, с силой надавливая на педали, скрылась среди баков для стирки.

Чтобы энергично крутить педали, она подняла свою белую юбку выше колен, и, когда Энн слезла с велосипеда в лесу, рядом с лагерем третьего взвода, на ее чулках виднелось множество пятнышек грязи. Она шла среди папоротников и бурых стволов, желая добраться до самых дальних палаток на юге и никем не замеченной подойти к палатке, в которой располагался Стив Рисби. Рыжий паренек с маленькими руками с голубыми прожилками вен, сидя на пне, чистил свою снайперскую винтовку. Энн подошла к нему.

— Опять вы! — воскликнул он скорее для того, чтобы что-то сказать, от скуки. — Сейчас начнете задавать вопросы.

— Прошу простить меня, Стив, но вы единственный, к кому я осмеливаюсь обратиться. Мне нужны еще кое-какие сведения, в последний раз.

Он быстро покачал головой:

— Нет, хватит, мне надоело играть в осведомителя, и я говорю вам: мне надоело, что вы крутитесь вокруг меня. Не считайте меня дураком, я прекрасно знаю, что вы якшаетесь с ВП. А если полицейские хотят что-то разузнать, пусть придут и сами спросят меня.

Энн вздохнула, сжав губы.

— Все не так просто, — сказала она наконец. — Здесь все настроены против ВП.

— Еще бы! Даже если они что-то имели против Харрисона, зачем понадобилось арестовывать его?! Он не святой, это правда, но есть другие способы, даже в армии, даже во время войны! Мы все из одного лагеря и все думаем так же.

Энн присела, чтобы посмотреть Рисби в глаза и доверительно поговорить с ним.

— Это не ВП настраивает одних против других, а кто-то, кто убил нескольких людей среди нас. Не забывайте это. И все наводит на мысль, что этот кто-то из вашего взвода. И теперь я прошу вас в последний раз: помогите мне.

— Я нахожу вас симпатичной, поэтому я не послал вас… до настоящего времени, но не приходите больше ко мне. Парни сказали мне, что видели вас с лейтенантом из ВП.

— Это правда, но не верьте тому, что вам рассказывают. Среди вас есть убийца худшего разбора. Сегодня вы видите меня в последний раз, обещаю вам, если вы так этого хотите, но помогите мне. Я хочу знать, правда ли, что родители Хришека были ярмарочными артистами?

Рисби отложил свою винтовку и вздохнул, глядя на кромку леса.

— Вы когда-нибудь замолчите? — насмешливо произнес он. — По поводу того, кто такой Хришек, надо обращаться не ко мне. Идите лучше к Костелло, Харрисону или Коллинсу, они знают его гораздо лучше, чем я.

— Так с кем мне говорить?

Рисби поднял брови.

— Может быть, с Коллинсом, медбратом, он самый хитрый из троих.

Энн встала.

— Так это Хришек ваш подозреваемый?

— Посмотрим.

— Если это он, пожелаю вам мужества. Рядом с Хришеком Харрисон — всего лишь малокровная старушка.

Он снова взял свою винтовку и проверил оптический прицел. Энн смотрела на этого худышку без мускулов, но полного спокойствия, способного убить человека одним выстрелом с расстояния в пару сотен метров. Здесь, на этой войне, у него был несчастный вид. Другой же среди этих мужчин, с которыми она так часто сталкивалась, ничего не имел за душой. Ничего, кроме грубой и воинственной силы.

— Спасибо, Стив, вы — добрый человек.

Он ухмыльнулся и сказал с иронией:

— Именно так и пишет мне моя подружка каждую неделю! Если бы вы знали, как мне недоело быть здесь добрым человеком!

Сержант Паркер Коллинс, облокотясь на ствол бука, с явным наслаждением курил сигарету. Когда Энн подошла, его лицо скрыло облако табачного дыма.

— Разве курящий медбрат подает хороший пример? — проговорила она, поравнявшись с ним.

— А разве политики, объявляющие войну, подают хороший пример?

— Один один.

— Что я могу сделать для вас?

— По правде говоря, многое. Кажется, вы знаете Владимира Хришека?

— В силу того, что я лечил его раны, да. Это одержимый боец. Он ничего не боится, даже самому себе может продырявить кожу. Но он просто заговоренный! Ничего, кроме легких царапин!

Энн скрыла улыбку, чувствуя, что забрезжила надежда.

— Кажется, его родители были ярмарочными артистами, это так?

— Почему вы так думаете? Вы что, влюбились в него?

— Мне хочется знать все о людях, с которыми я общаюсь, — вспыхнула она.

— Да, мне кажется, они были ярмарочными артистами, но они погибли в начале войны. Кажется, во время бомбежки.

— Это тяжелый удар для него. А вы не знаете, он сам интересуется… астрологией или подобными вещами?

Паркер Коллинс расплылся в широкой улыбке.

— Вы хотите, чтобы он прочитал вам судьбу по линиям руки?

— Он делает это?

— В роте есть парни, которые хотят знать его мнение по поводу линии их жизни! В этом он понимает! Говорили, что он заткнул рот Джазинни, сказав, что линия его жизни прерывается посередине! И бедняга погиб через три дня.

На этот раз сомнений не было. Огромная сила, необходимая для совершения убийств, правша, носит обувь сорок четвертого размера, асоциальная личность и знание хиромантии, что говорит об интересе к эзотерическим наукам. Он был «другом» Костелло, слышал о его бывшей подружке Лизе Хибург и о ее наивности. Он знал, что Кол Харрисон считался идеальным подозреваемым, и запутал следы, подложив в его ящик отрезанную голову Росдейла. У него репутация настоящего сорвиголовы, его знают все, даже в других ротах. Он мог завлечь Гевина Томерса и Клиффорда Харриса одним простым словом. Хришек обладает таким магнетизмом, что, если он позовет, все идут к нему. Хришек — их человек.

— Он сейчас в палатке? — спросила она.

— Я думаю, Хришек и несколько других умных голов сейчас совещаются с капитаном Моррисом. Нужно немного подождать, дамочка.

Последнюю фразу он произнес фривольным тоном.

Энн подмигнула ему и ушла.

Ей казалось более важным сделать так, чтобы ее научились уважать.

Ее манила к себе палатка, в которой обитал убийца.

51

Энн шла между тюками снаряжения и мешками с песком, лежавшими возле грузовиков. Она прошла мимо первой палатки, потом поравнялась со второй. Быстро оглядевшись, она убедилась, что за ней никто не наблюдает, и вошла.

Внутри было тепло. Брезентовые полотнища разделяли спальные места солдат. Энн не знала, где находится кровать Владимира Хришека. Где-то гудела большая черная муха, попавшая в ловушку этих колышущихся стен. Энн отодвинула первый полог и окинула взглядом походную кровать, положенный на нее бронежилет, четвертушку вина и флягу, стоящие на ящике. Она шагнула к кровати, подняла куртку цвета хаки, используемую в качестве подушки, и увидела фамилию, написанную желтыми буквами на ящике: «Мартин Клампс» и регистрационный номер.

Энн прошла к следующей кровати и увидела на металлическом ящике надпись, удостоверяющую личность ее владельца. Она проверила все ящики вплоть до последнего. «Владимир Хришек» — свидетельствовала желтая надпись. Энн опустилась на колено, чтобы открыть крышку, переворошила белье и скомканные письма. Ничего особенного.

За стеной палатки снаружи раздался скрип подошв. Энн почувствовала, что у нее стынет кровь. Если Хришек сейчас застанет ее здесь… Она решила не думать об этом, прогнав все подобные мысли, чтобы сосредоточиться. Куда бы спрятаться?

Ничего… «Комнатка» была обставлена аскетически… Под кровать! Энн наклонилась и поводила руками в темном пространстве под ней. Ее забинтованные пальцы наткнулись на маленькую металлическую коробку. Она вытащила ее и так торопливо открыла крышку, как будто в коробке была еда, а она сама долго голодала.

Сверху лежала небольшая толстая книга.

Все, что надо знать об астрономии последних 50 лет. Альманах, — прочитала она. Затем шла серия картонных буклетов. Астрономические эфемериды. И, наконец, сложенный вчетверо список, в котором Энн обнаружила последовательность имен, дат и мест рождения. Там была вся рота Рейвен, три взвода.

На самом дне Энн нашла леску и несколько рыболовных крючков.

Теперь все было понятно. Обычный обыск ничего бы не дал. Что можно было бы подумать об этих вещицах? Но обстоятельства изменились. Теперь эти обычные на первый взгляд вещи могли стать уликами против Хришека.

Энн растерялась. Вернуть коробку на место и предупредить Фревена, чтобы он пришел сюда со своим людьми? А если Хришек за это время решит избавиться от всего этого? Если бы хотел, он бы это давно сделал. Только он не знает, что мы разгадали все его трюки, этого убийцы «везения».

Она выпрямилась, услышав неподалеку шаги нескольких людей. Она должна бежать, сейчас придет Хришек.

Через секунду Энн, уже идя по центральному «коридору» палатки, услышала голоса, приближающиеся ко входу. Все пропало! — мысленно воскликнула она, увидев силуэты людей на стене палатки, другого выхода нет. Она быстро осмотрела внутренность палатки и вспомнила, что Рисби когда-то пригласил ее войти, подняв низ палатки. Она быстро вернулась в закуток Хришека и встала на колени, чтобы поднять перегородку.

Мужчины вошли в палатку. Если Хришек окажется среди первых вошедших и сразу направится в свой угол, то он ее увидит.

Энн просунула сначала голову. Затем плечи. Голоса уже стали слышнее, и ей казалось, что солдаты направляются прямо к ней.

Теперь надо было вытянуть бедра.

Энн оперлась руками на землю и протащила ноги.

Она уже почти выбралась, но тут ее нога за что-то зацепилась.

Металлический скрежет.

Ящик! Она толкнула его внутрь. Голос внутри замер на полуслове.

Энн встала на ноги и отпрыгнула в сторону в ту секунду, когда кто-то вошел в «комнатушку».

Она бросилась в лес, чтобы как можно быстрее скрыться из виду и поскорее найти велосипед. Она не могла пройти через лагерь и выйти прямо на дорогу. Скрыться. Чтобы не увидели. Чтобы не столкнуться с людьми.

Она раздвигала первые заросли папоротников, успевая тем не менее оглядываться назад.

То, что она увидела, заставило ее похолодеть. Хришек шел следом за ней, он видел ее, когда она убегала. Он услышал ее, увидел из-под края палатки. И устремился за ней.

Вернись обратно, беги прямиком в палатку, попроси помощи у других солдат! Но она тотчас же сделала все наоборот. Что бы они подумали о ней? Истеричная медсестра, о которой Барроу, наверное, трепался, что поимел ее. Другие тоже были бы не прочь уединиться с ней на несколько минут.

Энн побежала со всех ног вперед, как можно быстрее. Между стволов. В лес.

И когда лес стал гуще, она представила мрачную картину. Жертва, преследуемая хищником.

Началась охота.

52

Энн бежала сквозь спутанные заросли ежевики. Метров через тридцать, задыхаясь, она ухватилась за ствол дуба и спряталась за ним. Бежит ли Хришек за ней по лесу?

Шумное дыхание мешало ей слышать шаги. Она на мгновение перестала дышать, напрягая слух.

Легкий шорох ветра в ветвях. Вдалеке скрипнули два дерева. Внезапно хрустнула ветка.

Он там! Энн рискнула взглянуть в ту сторону, откуда донесся звук.

Хришек трусцой продвигался вперед, искал ее, вертя в разные стороны головой. Она видела его холодное лицо, исполосованное шрамами. Еще несколько секунд, и он окажется возле нее.

Она повернулась на 180 градусов и снова побежала. И сразу же услышала, что Хришек продолжил охоту. Она ускорила шаг. Отталкивая от лица низкие ветки, она скоро содрала кожу с рук. Она слышала за спиной тяжелые шаги. Он был совсем рядом.

Под ногами появились канавы. Лес становился все гуще, заросли, кусты, щупальцы стеблей, целое море папоротников, сплетающиеся оковы плотной листвы. Она была слишком близко от него, чтобы скрыться в естественном убежище, он бы ее увидел.

Она чувствовала за спиной дыхание своего преследователя. Совсем близко.

Ноги уже отказывали ей. Мускулы начинало сводить, юбка стесняла бег, но не было времени остановиться и разорвать ее. Энн почти задыхалась.

Прямо за ней скрипел ковер из листьев. Совсем рядом.

Преследователь находился на расстоянии руки.

Она увернулась от ветки, едва не сбившей ее с ног.

Несмотря на недостаточный приток кислорода к мозгу, вдруг Энн осенило.

Воздух входил в легкие, но выдоха не получалось. Начала кружиться голова. Ее ноги уже не сгибались, она замедлила бег, мышцы горели.

Она заметила толстую ветку на подходящей высоте. Изменив направление бега, устремилась к ней.

Что-то коснулось ее волос. Это он! Он пытается схватить меня за волосы!

Энн заспешила к ветке и схватилась за нее обеими руками. Она подпрыгнула и оттянула ее, согнув на манер лука.

Ветка со свистом рассекла воздух и угодила Хришеку прямо в солнечное сплетение.

Его ноги оторвались от земли, и он опрокинулся навзничь. Энн хватала воздух широко открытым ртом. Она поскользнулась в густой траве, ее ноги почти парализовало от усилий и страха. Она больше не могла двигаться.

Хришек зарычал, вставая на ноги.

Энн, пошатываясь, шла от дерева к дереву, больше не в состоянии бежать. От каждого движения ноги начинали гореть — от икр до бедер, затем жар обдавал легкие. Перед глазами появилась кровавая пелена.

Ей не удалось остановить Хришека. Надо срочно придумать другое средство. Быстро.

Но ей не пришлось больше размышлять.

Сильнейший удар в спину бросил ее вперед. Через мгновение она уже лежала на сосновых иголках. Еще остававшийся в легких воздух вылетел при ударе. Она открыла рот, не сознавая, что делать, кричать или дышать.

На нее навалилась мощная масса здорового мужского тела. Руки Хришека сжали ее, как удавы, вес его туши припечатал ее к земле, носом в зеленый мох. Он сел на нее. Едва ей удалось прийти в себя и вдохнуть, как ей заломили руки назад, прижав кулаки к почкам. Она была в ловушке.

— Маленькая… шлюха, — проговорил, задыхаясь, Хришек. — Что… ты делала… в моей палатке?

Он потянул ее руки вверх, и Энн пронзила нестерпимая боль. Она закричала.

— Отпустите меня, — едва выговорила она со стоном между двумя вздохами.

— Я тебя отучу совать твой нос… куда не следует! Что ты искала там? Может быть это, а?

С этими словами он сунул руку ей под юбку, задрав ее до бедер.

— Она еще и чулки надела! Ты знаешь, это меня возбуждает! Это борьба, это возбуждает мужчин, тебе об этом никогда не говорили?

Энн чувствовала, как его толстые пальцы скользнули под ее трусики, чтобы пощупать ее ягодицы. Теперь Хришек превратился в животное. Она поняла, что последует далее.

Он потянул за трусы, желая их сорвать. Энн стиснула бедра.

Хришек тянул все сильнее, трусики разорвались, и его другая рука, сдавливающая ее запястья, немного разжалась. Молодая женщина воспользовалась моментом и резким движением высвободила руку, на которую сразу же оперлась, намереваясь с яростным воплем вывернуться из-под озверевшего мужчины.

Хришек с удивлением выпустил вторую руку Энн и на секунду замер. А затем на его лице с полосами розовых шрамов появилась ухмылка. К ощущению власти добавилась жестокость и сексуальное влечение. Взрывной коктейль.

— Давай поиграем, — проговорил он.

Энн выбросила руки вперед, схватилась за корень и подтянулась, желая выскользнуть из-под Хришека. Все произошло очень быстро. Уверенный в своем физическом превосходстве, он воспринимал это как шутку, зная, что может остановить ее в любой момент. Однако он не предполагал, что медсестра окажется такой ловкой. Когда он поднимался, она изо всех сил ударила ему коленом в пах.

Хришек, сложившись пополам, упал, как подкошенный, с раскрытым ртом.

Энн обрела силы, чтобы встать на дрожащие ноги; она сбросила с ноги разодранные трусики и повернулась, намереваясь бежать.

Выбросив вперед правую ногу, она не смогла оторвать от земли левую ногу. Хришек схватил ее за лодыжку и резко потянул к себе.

Энн плашмя упала на землю, даже не успев руками смягчить удар.

Белый свет вспыхнул в ее голове, сопровождаемый оглушившим ее электрическим разрядом: она сильно ударилась о землю подбородком.

Энн зажмурилась. Могучий блондин с мертвыми глазами стоял над нею, от ярости у него на лбу вздулись вены. Он поднял ее за воротник и ударил ладонью по щеке; от тяжелой пощечины в голове молодой женщины снова взорвался сноп искр. Она рухнула на землю, чувствуя вкус крови во рту. Но когда в руке Хришека блеснула сталь, она не ощутила страх за собственную жизнь и здоровье — сначала возникла мысль: вот этим ножом он и бил. Этот идиот ударит и меня.

Когда она увидела, как он опускает нож между ее ногами и разрезает юбку, мозг пронзила мысль о том, как Хришек мучил женщин на ферме. К горлу подкатила тошнота и закружилась голова. Она стиснула зубы, через нос втянула в себя воздух и закричала во всю силу легких. Это был воинственный крик, на который она затратила всю оставшуюся энергию, надрывая голосовые связки. Лежа на спине, Энн стала махать перед собой руками и ногами.

Огромная рука наносила удары, метя ей в лицо. Первый попал в кровоточившую щеку, второй пришелся вскользь по виску. Энн вскочила и тут же упала. Обездвиженная.

А дальше ряд картинок и мыслей сменила боль. Обмякшая, лишившаяся способности двигаться, Энн чувствовала, как Хришек раздвигает ее ноги, расстегивая свой ремень.

Он схватил ее за колено и укусил икру, а потом громко расхохотался.

Потом рядом что-то возникло. Выросла огромная тень.

Энн увидела, как победное выражение сошло с лица Хришека и в его глазах отразилась озабоченность.

Тень на секунду накрыла его. Потом, прежде чем Энн поняла, что произошло, чья-то сжатая в кулак рука устремилась к лицу Хришека. И одним ударом обездвижила обидчика Энн.

Это был удар такой силы, нанесенный с таким неистовством, что голова Хришека свесилась набок. Энн даже подумала, что у него сломалась шея.

Звук этого удара помутившееся сознание медсестры восприняло как стук топора. Изо рта солдата вылетели мелкие осколки зубов. Энн услышала стон, и Хришек мешком повалился на спину.

Кто-то встал над поверженным солдатом, сжимая кулаки, готовый его прикончить. Но вместо этого он повернулся к Энн.

Крэг Фревен протягивал ей руки.

53

Врач спустился по ступеням церковной колокольни, где Хришека заперли в комнатушке на первом этаже, под присмотром Адама Бейкера.

— Его надо поскорее перевезти в госпиталь, — сказал он, обращаясь к Фревену, которому только что перевязали правую руку. — Я думаю, что у него, по крайней мере, в двух местах сломана челюсть, сломана также скуловая кость, и я насчитал пять выбитых зубов и более трех сломанных. Он в неважном состоянии.

— Его жизни что-то угрожает? — поинтересовался Фревен.

— Нет, но он нуждается в лечении.

Фревен кивнул:

— Спасибо, доктор, я сделаю все, что нужно.

— Честно говоря, вы должны были очень постараться, чтобы привести его в такое состояние!

Энн молчала. Она видела, как был нанесен этот удар. Один-единственный удар. С ненавистью, которая убивает.

Маттерс проводил доктора до двери.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы вас осмотрели? — спросил Фревен у Энн.

— Нет, не стоит. У меня только несколько кровоподтеков.

Ее щеки все еще были опухшими, пурпурного цвета. Она сама продезинфицировала рану от укуса на икре и наложила на нее повязку.

Лейтенанту было не по себе. Успел ли Хришек изнасиловать Энн? Фревен не осмеливался задать ей этот вопрос, но он знал: то, что пришлось перенести ее телу, не идет ни в какое сравнение с ее душевными ранами.

— Вам повезло, что Донован услышал ваш крик, — заметил он. — Мы шли арестовывать Хришека после того, как Катарина Вайсс сообщила нам о своих выводах. И один из солдат взвода, кажется, его зовут Рисби, сказал нам, что заметил, как Хришек побежал к лесу.

Энн кивнула и быстро сменила тему:

— Вы будете следить за ним в госпитале?

— Будьте спокойны, он и шагу не сделает, чтобы нашего человека не было у него за спиной. Но сейчас, когда доктор сказал, что его жизнь вне опасности, мы будем его держать здесь, с его изуродованной челюстью. Думаю, он вполне дозреет за ночь, чтобы завтра утром отвечать на наши вопросы.

Энн покачала головой. После всего, что произошло, Хришек вполне заслужил пострадать несколько часов взаперти. В это мгновение она не испытывала ни капли сострадания к этому типу.

Наступил момент неопределенности.

Фревен посмотрел на нее. Пристально.

Он заговорил первым:

— Вот мы его и поймали. Все закончено.

Болезненная улыбка искривила лицо Энн. Вся его левая сторона сильно распухла, а на правом виске краснело пятно.

— Я думаю, было бы неплохо переменить тему, — предложил лейтенант. — Что вы скажете на то, чтобы пойти и разделить с нами хороший обед?

— С нами?

Фревен обернулся к подчиненным — Маттерсу, Конраду и Монро.

— Да, со всеми нами. За исключением Бейкера, который сегодня вечером работает нянькой.

Энн подумала было отказаться. Она не хотела обедать «с ними», она не хотела ничего, кроме спокойного ужина вместе с Фревеном, и ни с кем другим. Однако передумала. Слишком много эмоций за целый день, чтобы остаться одной в этой мрачной церкви.

— Его хорошо охраняют? — спросила она с беспокойством.

— Он связан, находится в тесном помещении первого этажа колокольни, единственный выход из которого — дубовая дверь, запертая снаружи на увесистый замок. Рядом сидит Бейкер, вооруженный до зубов, перед главным входом стоит караульный из ВП, а другой охраняет дверь в ризницу, есть глазок на двери в крипт, подземную часовню, где, как дети в канун Рождества, сладко спят пятнадцать пленных. Весь городок наводнен вооруженными солдатами. Не говоря уже о ходячих раненых. Вывод: да, он находится под надежной охраной.

Энн состроила гримаску.

— Хорошо, я иду с вами.

Они обедали в большом зале городского ресторана, часть которого занимали службы связи. Все собрались в прокуренном зале, где ощущался запах жареной говядины и картошки, где люди разговаривали и смеялись. Во главе стола восседал могучий Ларссон, они отмечали свою победу. Фревен сидел рядом с Энн. По этому случаю открывали одну бутылку вина за другой. Монро, Донован и Конрад слегка опьянели, а Маттерс силился сохранять достоинство, как всегда, почти не принимая участия в беседах.

Фревен сидел в конце стола рядом с молодой женщиной. Вино разогрело их и сняло последние барьеры напряженности, которые сдерживали их последние две недели. Теперь послеполуденное нападение казалось Энн призрачным. Но интересно, что ее травмы не соответствовали тому, что она пережила. Прошлая жизнь сталкивала ее с худшим, и все это подтверждалось ее теорией. Человек может привыкнуть ко всему. Самое худшее со временем не только запечатлелось и в теле, и в душе как воспоминание, но и фактически изменило личность. Ее чуть не изнасиловали, избили, но на Энн это не особо подействовало.

Также потому, что эта мразь обезврежена. Потому что его остановили в броске, и теперь он уже не сможет причинять вред!

Но Энн знала, что его сформировали таким прежде всего личный опыт и вся жизнь. Его отец — эта мразь — воспитал его. Внушив, может быть невольно, ненормальное стремление унижать.

Она прислушалась к разговорам. Удивительно, но никто не говорил о Хришеке. Они отгоняли мысли о преступнике, не вспоминая об его аресте. Энн отпила глоток вина. Фревен смотрел на своих подчиненных так, как отец оглядывает собственных детей.

— Вы все проделали хорошую работу, — сказала она.

Фревен посмотрел на нее с удивлением:

— Мы все проделали хорошую работу.

— Я хотела сказать вам про металлическую коробку под его кроватью с…

— Я знаю, Маттерс ее нашел. Хришек теперь пропащий человек, думаю, что после всего, что он сделал, от него отрекутся даже его товарищи из третьего взвода. Теперь его ждут военно-полевой суд и расстрельная команда.

Энн вздохнула.

— Око за око, да?..

Фревен прервал ее, подняв вверх ладонь.

— То, что будет потом — уже не наше дело.

— Слишком просто. Он будет расстрелян, и на нас ляжет часть ответственности за это, признаём мы это или нет. Это значит быть частью системы — до крайности уменьшить ответственность. До такой степени, чтобы вообще не было виноватых. И в конечном счете единственными настоящими виновниками в чем бы то ни было окажутся те самые преступники, те, кто преступили закон. Обычное дело.

— Обычное в чем?

— В том, чтобы замалчивать возмущение, чтобы ослабить гнев, чтобы нельзя было указать пальцем на того человека, который способствовал накоплению неудовлетворенностей. Мы уменьшаем ответственность, чтобы ликвидировать протест, а наша собственная ярость будет только общей горечью, но не восстанием. Со времен революций власть далеко ушла вперед.

Фревена позабавила эта бунтарская тирада.

— За этим фарфоровым личиком кроется дух инакомыслия.

— Я выросла среди протестующих против всего, поэтому, скорее всего, это так. Есть вещи, которые мы наследуем от своей семьи.

— Отец с утопическими мечтами, повлиявший на свою дочь?

Энн задумчиво смотрела на свой стакан с вином. Отец — политический идеалист. Мешок с дерьмом! Жаждущий свободы. Тот, который больше никому не причинит зла!

Фревен заметил ее тревогу и решил промолчать.

Увлекшийся более легкой беседой, Конрад рассмеялся в голос, глядя на то, как его пародируют Ларссон и Монро. Донован и Маттерс обернулись и рассмеялись вместе с товарищами.

— Полагаю, что теперь вы вернетесь под командование майора Каллона? — начал Фревен, наблюдая за Энн.

Внезапно она отвлеклась от своих мыслей. Что-то, находящееся поблизости, вызвало у нее безотчетную тревогу, хотя она не понимала, что именно.

— Хм… честно говоря… я хотела бы, — забормотала она, пытаясь определить, что было не так. — Я хотела бы еще остаться на некоторое время.

— Энн, я не могу сделать так, чтобы ваше назначение длилось вечно. Теперь, когда виновный разоблачен, я…

На этот раз тревога отступила, и Энн полностью сосредоточилась на том, о чем со всей серьезностью говорил ей Фревен.

Она мягко положила свою ладонь на его руку.

— Пожалуйста, я участвовала в этом деле не просто так.

— Не просто так? Мы арестовали этого типа! И вы не были посторонней в этом деле, ваши…

— Я хочу вам сказать, что буду присутствовать на допросах. Я хочу иметь возможность в этом участвовать. И… задавать вопросы.

Фревен убрал свою руку и отклонился назад.

— Почему? Скажете вы мне, наконец, зачем вы делаете все это?

Взгляд Энн перебегал с одного лица в этом зале на другое, ее глаза, как нежная, невесомая бабочка, не знали, на чем остановиться, куда опуститься. Она коснулась своими крылышками ореховых глаз Фревена. И черной точки на их радужной оболочке. Губы молодой женщины дрожали, и она наклонилась, прошептав в его щеку:

— Я хочу любить вас сегодня ночью, тогда я вам все расскажу.

Хорошо ли это, ведь совсем недавно она была на пороге смерти? Это мой ответ, моя сила. Черпать из интимной близости энергию, необходимую для того, чтобы восстановиться, как я всегда умела это делать… Лгунья! Ты знаешь, что это еще большая извращенность. Энн отбросила сомнения и решила убедить себя, что задумала это для того, чтобы не быть сегодня ночью одной. Почувствовать рядом с собой другую жизнь. Присутствие близкого человека положило бы конец ее метаниям.

Когда она встала, он остался сидеть, с бесстрастным видом, убежденный в собственной силе. Все это только чисто внешнее, Крэг. Я уже знаю твою обратную сторону. Я знаю, что ты вовсе не непреодолимая стена, каким все тебя считают. А так как он никак не отреагировал на нее слова, Энн поняла, что вывела его из равновесия.

— Сегодня ночью или никогда, — очень тихо добавила она.

И тут же к ней вернулось тревожное ощущение: что-то происходит.

На этот раз она поняла, в чем дело.

Постоянно повторяющийся звук. Сквозь смех и возгласы в зале ресторана, сквозь голоса связистов слышался постоянный гул.

Он доносился с улицы. Напоминал биение железного сердца высоко в небесах.

Звонил колокол. Не прерываясь ни на минуту. Он призывал на помощь.

54

Тяжелый колокол церкви стонал оттого, что огонь обжигал его нутро. Огромные столбы пламени освещали витражи изнутри, придавая библейским сценам неестественную яркость и оживляя агонизирующих мучеников.

Энн прибежала, несмотря на боль в ноге, вслед за Фревеном и его людьми. Все они, замерев, остановились на паперти.

С того места, где они стояли, им казалось, что огонь заполнил часть нефа, поднимаясь до свода и щелкая, как гигантские челюсти. Вспомнив о Хришеке, который оставался в колокольне, Энн подумала: ад пришел за своим служителем. Ад не хотел, чтобы он говорил. Они могли все потерять. Хришек был тем везением, которое преследовала Энн, надеясь исследовать гнусность для того, чтобы понять свои собственные темные стороны. И теперь все потеряно.

Она бросилась к двери.

Фревен закричал:

— Энн, не надо!

Но она уже вбежала в трещавшее здание, и он кинулся вслед за ней.

Через открытую наполовину створку его обдал адский жар. Фревен поскользнулся на темной жидкости. Кровь. Лужа. Он обернулся к своим людям и закричал:

— Найдите медиков, пусть они эвакуируют всех, кто живет рядом, на случай, если пожар распространится. Быстро!

И, не дождавшись ответа, бросился в огонь.

Бочки с бензином были опрокинуты в проходах, — среди опасного голубого, колышущегося моря взметались огромные красные гребни. Фревен увидел Энн. Покрыв голову мокрой тканью, она пробиралась под пылающими перекрытиями. Он торопливо выплеснул на себя воду из кропильницы и побежал вслед за медсестрой. Он пробежал под горящим перекрытием, а в это время церковь трещала над ним. Фревен поднял голову и увидел, что горит вся деревянная балюстрада. Она шла полукругом по средней части нефа, возвышающейся над главным входом, вдоль панелей, скрывающих орган. Фантастическое пламя, полыхавшее в верхней части церкви, пламя, охватившее балконы, карабкалось так высоко вверх, что в самом верху, под куполом, образовалась пылающая бездна.

Огонь с шумом пожирал здание. Дерево трещало, исчезая, камень со свистом плавился, стекло взрывалось. Бушующее пламя уничтожало все, ничего не жалея.

Сорвалось перекрытие и рухнуло прямо перед Фревеном, рассыпавшись мириадами искр. Он машинально сжался. Несмотря на смоченную водой одежду, жар становился нестерпимым. Лейтенант искал глазами Энн в пылающем хаосе, защищая лицо рукой. Но она исчезла.

— Энн! — напрасно кричал он.

Пиршество пламени было слишком всеобъемлющим, чтобы он смог перекричать его. Фревен шел вперед, когда заметил на полу чьи-то ноги.

Подбежав, он увидел, что это солдат, стоявший на посту у входа. У него было перерезано горло, глубокая рана шла по всей шее. Фревен заметил, что крови было немного. Он убил его снаружи, а затем притащил сюда.

Не задерживаясь, он поспешил на хоры, где исчезла Энн. Здесь пламя было менее яростным. Фревен озирался, ища медсестру. Возвышение было пока целым, пожар распространялся по сторонам. Но тут скрипнула дверь, и Фревен повернулся. Оба входа, ведущие на колокольню, по обеим сторонам абсиды были открыты. Может быть, Бейкеру повезло, и он остался жив. Фревен направлялся к ближайшей лестнице, когда в церкви неожиданно зазвучала жуткая симфония.

Зловещее монотонное пение стало апофеозом опустошения. Орган заиграл сам по себе. Огонь мощно задувал воздух в оловянные трубы, и раздавались звуки различной интенсивности.

Фревен подошел к башенке, намереваясь пройти к ступеням. Раздался глухой треск, а вслед за этим от камня рядом с его лицом брызнули осколки.

Выстрел! — сразу же догадался он и бросился на пол.

Щелкнул второй выстрел, пуля врезалась в стену в метре от него. Фревен перекатился по полу, чтобы спрятаться за кафедрой, противоположная сторона которой уже начинала гореть. Он вытащил из кобуры пистолет и снял его с предохранителя. Ему показалось, что стреляли из помещения напротив, рядом с ризницей. Справа что-то сильно дымилось, и он быстро взглянул туда. Языки пламени лизали статую Девы, краска расплавилась и черными слезами стекала с ее лица.

Выстрелы возобновились.

55

Фревен приник к деревянному боку кафедры, которая дрожала от ударов пуль. Он не осмеливался стрелять в ответ, боясь попасть в Энн, которую не видел. Кто же стрелял в него сверху? Поджигатель, ответственный за все это? Неужели Хришеку удалось сбежать? Фревен сквозь зубы выругался. Он слегка вытянулся, чтобы рассмотреть хоры и дверь, ведущую в ризницу. Но обзор закрывал раскаленный занавес огня.

За долю секунды до очередного выстрела рядом с алтарем вспыхнула яркая точка. Просвистела пуля, срикошетив от статуи, лишившейся части губы.

Фревен открыл огонь, четыре раза нажав на спусковой крючок, целясь под углом в сторону алтаря. Из укрытия выскочила фигура и бросилась к двери ризницы. Лейтенант опустошил обойму, сознавая трудность попадания в движущийся объект. Уверенным движением он вынул и отбросил в сторону пустую обойму и быстро вставил в пистолет полную. Он посмотрел вперед, но ничего не увидел.

Из ризницы прогремело два выстрела. Фревен втянул голову в плечи. Заградительная стрельба, без сомнения, это военный. Стреляет не целясь, чтобы его не выследили.

Огонь охватил почти всю кафедру, следовало уходить. Дым проник ему в легкие, и Фревен начал кашлять. Он в последний раз осмотрел алтарь, побежал к возвышению на хорах и прижался там спиной к балюстраде.

Орган продолжал изрыгать адскую музыку. Фревену показалось, что к ней добавился такой же зловещий хорал. Реквием завершали нечеловеческие вопли, жуткие крики страдания. Лейтенант на секунду закрыл глаза.

Пленные.

В этом пекле он искал место проникновения бензина в крипт и нашел его под пылающими емкостями. Бензин вытекал из отверстий, постепенно заполняя подземную часовню, выливаясь на бедных людей, попавших в адскую западню. Тот, кто убил часового у главного входа, устранил и того, кто нес караул со стороны ризницы, и теперь уже никто не мог эвакуировать пленных. Фревену необходимо было выйти и спасти тех, кто еще могли быть в живых. А Энн? Он не мог оставить ее внутри. Раздираемый противоречиями, Фревен два раза выстрелил перед собой и бросился к ризнице. Прижавшись к стене, он пробрался вдоль нее до двери. Резко наклонившись, с пистолетом наготове, он оглядел помещение.

В середине, между походными кроватями, на полу лежало тело. Фревен по крупной фигуре узнал: Хришек. Направляя оружие во все стороны, он убедился, что в ризнице нет никого живого. Труп второго солдата, охранявшего внешнюю выходную дверь крипта, находился в углу, тоже с перерезанным горлом. Фревен обошел вокруг мощного блондина и отбросил ударом ноги его пистолет. Руки и ноги солдата задергались в конвульсиях. Фревен опустился на колено.

Две пули попали Хришеку в спину. В область сердца. Это сделал он. Он не промахнулся.

Фревен взял в руки голову Хришека, лицо которого сплошь было покрыто розовыми шрамами, и посмотрел ему прямо в глаза. Он не заметил в них ни тени страха, только растерянность. Жизнь покидала это тело, солдат не понимал, что произошло, его огромный кулак был прижат к сердцу и давил на него, пока оно еще билось.

— Ты сейчас сдохнешь, — сказал ему Фревен.

Он не испытывал никакой жалости к этому зверю. После того, что Хришек сделал с его людьми и с Энн. Эта боль в нем была слишком сильна.

Хришек медленно моргал. Его дыхание участилось. Струйка слюны стекла на руку лейтенанта, не обратившего на это внимания. Мощное тело стало дрожать сильнее. Хришек молчал. Он уже был без сознания. Веки двигались все медленнее, дыхание стало более коротким. Он умер.

Фревен отпустил его голову, стукнувшуюся об пол.

И тут страшный треск раздался в центральном нефе, следом — чудовищный грохот. Фревен бросился на хоры. Теперь его волновало только одно — Энн.

Рухнула вся балюстрада, повсюду разлетелись горящие обломки, постепенно зажигавшие все вокруг. Но намного серьезнее было другое: металл полных бочек с бензином начал плавиться, и сотни литров топлива стали выливаться на пол. Пожар охватил большую часть хоров, и Фревен понял, что Энн вскоре не сможет выйти. Он увидел, как волна огня метнулась к возвышению, к малым алтарям, адский прилив набросился на распятие, висящее на самом видном месте церкви.

Жар все усиливался.

Больше не доносились вопли из подземной часовни, а орган снова начал стонать. Плавились его оловянные трубы.

Фревен изо всех сил закричал:

— Энн! Энн! Оставайтесь наверху, мы поможем вам выбраться через крышу! Не спускайтесь!

Накатила огненная волна, поглотив свечи, аналой и приношения верующих. Поток пламени захватывал все на своем пути, направляясь прямо к лейтенанту. Тот бросился к проему и к двери, ведущей из ризницы.

Он оказался на улице, а свежий воздух подействовал на него как ледяной душ после сна. Сначала появилась боль в легких, его сотрясал приступ кашля.

Вокруг — ни одного человека. Он был один. Какие-то тени метались вдалеке, на паперти. Пошатываясь, Фревен прошел несколько метров, постепенно приходя в себя. Надо вытащить Энн из этого пекла.

Внутри раздался еще один мощный взрыв. Огненный шар выкатился из открытой двери, поднялся в небо и там превратился в черное облако.

Фревен поспешил к двери крипта, чтобы сбить висячий замок и распахнуть ее. Оттуда клубами повалил серый дым, а потом вырвался тошнотворный запах горелого мяса. Внутри светился голубоватый огонь.

Энн, надо спасти Энн, для пленных он больше ничего не мог сделать.

Отходя, он услышал донесшийся из ризницы глухой удар. Он обернулся, и эта секунда показалась ему вечностью.

Оттуда выбежала, размахивая руками, человеческая фигура. На ней была желтая колышущаяся одежда с длинными полыхающими кусками ткани, трепещущими на ветру. Этот огненный наряд буквально пожирал ее тело. Никакого крика. Фигура бежала, спасаясь от боли.

Узнав ее, Крэг упал на колени. Он увидел, что пропитавшаяся бензином юбка горит вместе с кожей. От жара вспыхнули ее волосы.

И Энн с ходу рухнула на землю. При этом она издала короткий вопль.

Потому что огонь ворвался в ее горло и проник глубоко внутрь, поглощая все, что в ней еще осталось живого.

56

Чтобы загасить пламя, Фревен набросил свою военную куртку на тело Энн. Он обжег себе руки, его футболка почернела, но он продолжал тушить то, что осталось от медсестры. Она была вся обрызгана бензином.

За его спиной лопались витражи, гул пожара сопровождался шипением и треском.

Прибежал Маттерс с солдатами. Молодой сержант закрыл рот руками, увидев дымящийся труп.

Двое мужчин зажгли лампы, чтобы осветить внутреннее помещение крипта, и спустились проверить его. Когда они поднялись обратно, один из них упал на колени, его рвало, другой качал головой, глядя на Маттерса.

— А что… Адам? — спросил сержант своего командира.

— Я не видел его, не смог подняться наверх, — ответил Фревен, устремив в пустоту потерянный взгляд. — Хришеку удалось выбраться. Он устроил нам западню. Перерезал горло обоим часовым, но ему не удалось убежать. Он надеялся сверху застрелить меня. Я уложил его. Энн исчезла наверху. Боюсь, что Бейкер тоже остался там.

Маттерс вздохнул, подняв голову к небу. Фревен смотрел на скорчившуюся фигуру медсестры, ее треснувшую черно-красную кожу. Ее уничтоженное лицо, расплавившиеся губы, лопнувшие веки, распухший нос, похожий на перезревший фрукт, упавший с дерева.

— Надо отнести ее в госпиталь, чтобы тело отправили на родину, — сказал он.

— Лейтенант…

Фревен повернулся к своему сержанту и увидел, что Маттерс с ужасом смотрит на небо. Молодой человек указывал пальцем на крышу церкви. Фревен скользнул взглядом по темной дымящейся массе церкви и различил силуэт, взгромоздившийся на стропила колокола. Белая одежда. Светлые волосы.

Фревен не мог вымолвить ни слова. Он узнал ее.

Этого не может быть.

Она махала руками, чтобы ее увидели, из-за грохота пожара ее совсем не было слышно.

— Это мисс Доусон! — воскликнул Маттерс.

Энн. Она жива. В плену у поднимающегося вверх пламени, но живая.

И вдруг, обретя всю свою энергию, он приказал:

— Маттерс, быстро идите в инженерное подразделение, нам нужны лестницы, много лестниц!

Шли минуты, и Фревен видел, что Энн теряет силы. Он делал ей знаки, чтобы она его заметила. Теперь она понимала, что ее спасут. Из колокольни валил густой дым, и Фревен видел, что молодая женщина непрерывно кашляет. У них было мало времени. Когда она, обессилев, села, Фревен бросился к теплому контрфорсу. Не без трудностей ему удалось взобраться, сорвав два ногтя, до первой маленькой крыши, у начала опорной стены наружной полуарки, по которой он начал карабкаться вверх. Теперь задача стала более рискованной: если бы он соскользнул, падать бы пришлось с пятиметровой высоты. Нескольких витражей уже разрушилось, от них остались острые треугольники красного, зеленого, синего и желтого стекла. Пламя устремлялось наверх, подобно голодным суккубам, жаждущим сожрать все и вся, в том числе Фревена. Чувствуя сильное жжение в горле, он, напрягая силы, добрался до уровня первых водосточных желобов. Потом поднялся на каменный водосток и пошел по краю крыши по направлению к колокольне. Подошвы его ботинок липли к горячей черепице, он не мог прикоснуться к ней руками. Ему стало трудно дышать. Недоставало кислорода. Затем Фревен остановился.

Он не мог двигаться выше без лестницы. Энн была метрах в шести от него.

— Энн, вы меня слышите? — закричал он. — Я уже рядом, я иду, держитесь.

Он увидел безвольную руку молодой женщины.

Маттерсу удалось вырвать у военных большой грузовик, и вот уже шестеро солдат, выпрыгнув из кузова, сразу подняли головы к дымящемуся куполу. Через мгновение они вытащили из кузова и собрали лестницы, что позволило двум из них начать подъем к лейтенанту. Две другие собранные лестницы подняли и приставили к отверстиям в колокольне, и Фревен первый полез вверх, несмотря на то, что ему было трудно дышать. Он нашел Энн в полубессознательном состоянии. Когда он взял ее на руки, чтобы положить на плечо, она начала стонать, при этом солдат, стоявший ниже, поддерживал его за пояс. Они вместе начали спускаться. У Фревена кружилась голова, дым слепил его, кололо в глазах, полных слез. Одной рукой он хватался за лестницу, другой держал Энн. Метры, отделявшие его от земли, казались километрами.

Земля начала крениться и дрожать.

Крэг прижался к лестнице, боясь упасть в пустоту.

Ноги больше не держали его, мышцы болели от невероятного напряжения.

Внезапно на него напал жестокий приступ кашля, и Фревен чуть было не потерял равновесие. Он вцепился в перекладину лестницы, усилием воли превозмогая кашель. Дыхание стало свистящим. Он заставил себя продолжить спуск.

Затем он ощутил под своими ногами крышу. Солдат помог ему дойти до другой лестницы, и он снова стал спускаться вниз.

Вокруг все было черно от дыма, звуки воспринимались так, словно они доходили до него сквозь вату.

Даже близкое пламя казалось ему уже не таким горячим и менее впечатляющим.

Он почти не чувствовал на своем плече тела Энн и не сразу осознал, что его нога ступила на землю. Маттерс и какой-то солдат подбежали, чтобы подхватить медсестру и поддержать лейтенанта. Но он рухнул на землю, оказавшись слишком тяжелым для них.

Его поле сознания сузилось. Он подумал об Энн, которая оказалась живой. И о Хришеке. Вот теперь все закончено. Пришел конец резне. Но война будет продолжаться, противники продолжат убивать друг друга открыто, и внутри людей будет многое умирать. Эта война имеет какой-то смысл… по крайней мере, им это говорили, и Крэгу этого было достаточно. Завтра они вытащат из пепла обожженные трупы, один из которых будет огромным, без пары зубов и с несколькими сломанными костями. Хришек унес с собой свою тайну, по крайней мере, он ушел, и это было то, что имело значение для Фревена. Завтра они… Но наступит ли для него завтра? По мере того, как убывали его силы, Фревен чувствовал, что больше не владеет своим телом. Теперь он был пассивным зрителем, забившимся в уголок своего тела, и все его чувства стали ослабевать. Он больше не чувствовал боли и почти ничего не видел.

Лейтенант не понимал, дышал ли он еще, его веки отяжелели и весили теперь, наверное, целую тонну. Его сознание заполнил треск огня, и Фревен понял, что означает этот странный шум.

Языки пламени смеялись. Смеялся огонь, пожиравший церковь.

Затем полная звезд ночь накрыла все, проникла в его череп, и Фревен потерял сознание.

57

В обществе людей каждый из нас старается поддержать внешнее достоинство. Но вот оставшись наедине с самим собой, мы все охотно признаемся в самых сокровенных своих влечениях…

Пиранделло, «Шесть персонажей в поисках автора»

Шесть месяцев спустя

Грязная холодная землянка. Они три недели прожили в землянках. Те же самые люди. В разделенных земляными перегородками и корнями сырых ямах, внутри которых сиденьями служили металлические ящики, а пол заменяли куски древесной коры, кое-как покрывающие землю. Спали почти сидя, прислоняясь спиной к склону.

Тремя метрами выше, на поверхности, простирался лес. Каждый ствол был укутан белым бархатным покрывалом. На ветвях радужным жемчугом лежала изморозь, а землю покрывал снежный ковер, поглощающий звуки.

Лейтенант Фревен сидел над небольшой штормовой лампой, согревая руки. Напротив Маттерс скорчился на наклонной лежанке, подтянув ноги к телу и обхватив руками колени. Он только что вернулся из наряда — занимался пополнением запасов продовольствия, это была его прерогатива, поскольку он раздобывал больше того, что им полагалось. Сержант дрожал от холода. Другие члены команды ВП недавно собрали списки всех взводов. Три недели ожидания в холоде, в чаще гигантского леса, с отметинами все более и более кровавых боев, со слабеющей способностью к сопротивлению и растущим день ото дня числом дезертиров. Фревен и его люди патрулировали окрестности тыловых позиций, особенно заброшенные или действующие фермы, в поисках беглых солдат, которые не уходили слишком далеко. Часто им было достаточно сухого убежища и отсутствия стрельбы. Фревен их арестовывал и отправлял в тыл, где решалась их судьба.

Двумя днями ранее он получил приказ отправиться со своими людьми в глубь завоеванных территорий, ближе к линии фронта, до встречи со старыми знакомыми, ротами Альто и Рейвен. Там участились случаи дезертирства, особенно среди новобранцев, которые прибывали на смену убитым и раненым. Многие из них бравировали отвагой и лихо подставлялись под вражеские пули. Но новички не выдерживали будничных трудностей. Холод, сырость, ожидание атак, внезапные взрывы, силуэты врагов, нечеткие в рассветном тумане раннего утра, но несущие смерть. И повсюду крики страдания людей, чьи тела разрывает металл, вопли, издаваемые, казалось, самими ранами, зияющими, как разверстые рты. Кровь на снегу. Невыносимая рулетка, зависимость жизни от случая. Всего несколько часов. А потом — тишина, нарушаемая звоном в ушах. Каша из смеси розового с коричневым на тающем снегу и внутренности на нем. Однополчане с дымящейся кожей, жизнь которых, как бы испаряется. Новички не могли долго выносить такого существования. Особенно те, которые попадали в две эти самые закаленные роты, где ветеранов объединяло что-то типа братства огня и где чужаки не удостаивались симпатии.

— Сейчас я бы смог убить ради горячей чашки кофе, — сказал Маттерс, кутаясь в зимнюю военную куртку.

Фревен молча согласился. Маттерс тоже помолчал, а потом решился спросить:

— Лейтенант, вы не находите, что в штабе малость обнаглели, посылая нас на контакт с ротой Рейвен после того, что произошло прошедшим летом?

— Они делают это умышленно, Маттерс. Рота особая, команда ВП тоже особая. Мы уже имело дело с ними, и штабные шишки думают, что мы знаем, как обращаться с этими битыми парнями.

— И тем не менее… Есть еще кое-кто в третьей роте, кто думает, что мы специально укокошили Хришека. Они признали, что он, конечно, был убийцей, но все-таки не смогли осознать, что риск столкновения с ними может дорого обойтись нам.

Фревен снова подумал о дымящемся трупе, который они вытащили из ризницы. Ноги его почти полностью сгорели, туловище раздулось, кожа полопалась от жара, однако можно было узнать грубые черты Хришека со шрамами. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что они обнаружили в подземной часовне. Горящий бензин, протекавший сверху, выжег подземелье. Даже во время боя не пожелаешь подобной участи своим пленникам. И наконец, женщина, которую Фревен сначала принял за Энн. Это оказалась Лиза Хибург, секретарша, которую они допрашивали днем. Донован предложил ей остаться переночевать в церкви, чтобы утром следующего дня с попутной машиной без проблем вернуться на свою базу.

Факты все объясняли сами. Хришеку удалось выбраться из своего «карцера». Он убил Бейкера, потом оглушил Лизу Хибург — ей единственной он не перерезал горло, — а затем расправился с двумя часовыми, охранявшими внешние входы. И перед тем, как сбежать, он устроил западню Фревену и его людям. Обезумев от мести, Хришек поджег церковь, чтобы привлечь к себе внимание. Но огонь достиг такой силы, какой он и сам не ожидал, и, если бы не вошла Энн, план Хришека не осуществился бы вообще. Ему пришлось бежать из заднего выхода и перенести свою дуэль с Фревеном на более позднее время. Дальнейшее известно всем. До того, как Лиза пришла в себя. Фревен предположил, что она вымокла в бензине и загорелась, а боль вывела ее из бессознательного состояния. А в это время Энн поднялась наверх, так и не найдя следов Хришека, и попала в огненную ловушку.

Фревен решил больше не думать о пожаре в церкви, но Маттерс снова вернулся к этой теме.

— А вы пахли, как дым из трубы, когда вас везли в госпиталь! — сказал он со смешком. — Какая была ночь! Мисс Доусон тоже повезло, она очень легко отделалась!

Маттерс взглянул на своего командира, не моргнувшего глазом при упоминании имени медсестры.

— Мы не видели ее со времени той самой истории, вы не знаете, как она поживает?

Фревен чувствовал: это не просто вежливое любопытство, сержанту хотелось знать то, что связывало лейтенанта с медсестрой. Маттерс заметил, что Энн и Фревен после пожара в церкви долго разговаривали, и их жесты, заботливое участие друг в друге не могли обмануть его. Фревен колебался.

Что он мог ответить? Что после того, как они выжили, он просил Энн больше не приходить к нему? Что он на мгновение поддался нежности посреди всего этого варварства, но быстро одумался и решил, что их отношения невозможны? Все это было правдой, но тогда почему бы не рассказать об этом своему сержанту? Он успокаивал Энн после пожара, он ухаживал за ней, пока она быстро выздоравливала, а потом воздвиг стену между ней и собой после того, как она заговорила об их отношениях. Он был холоден, даже жесток. Потому что чувствовал, что она бы не отступила. У Энн очень сильный характер. Она не согласилась бы, если бы он просто отказался. И она бросила ему в лицо: он бежит от собственной жизни, боясь воспоминаний о своей жене. Она ошибалась? Он сказал ей, что это никак не связано. Что он переспал с ней, чтобы убедиться в ее поддержке, без всяких других чувств. Ее глаза вспыхнули. Она ему не верила, Фревен это понимал, но надо было видеть, до чего он сможет дойти, если привести его в ярость. Не сказав ни единого слова, она отвернулась и вышла из палатки. И он не видел Энн шесть месяцев.

И этого Маттерс не узнает.

— Нет, — сухо ответил Фревен.

Ледяной воздух забрался ему под воротник и опустился вдоль позвоночника, вызвав дрожь во всем теле.

Фревен приложил ладони к теплому стеклу, под которым трепетало красно-желтое пламя, действовавшее успокаивающе в глубине этой зловещей дыры. Через минуту Маттерс снова заговорил:

— Могу я задать вам один нескромный вопрос, лейтенант?

— Пожалуйста, — тихо ответил он.

— Вам… недостает… того напряжения, ну… адреналина расследования? Я хочу сказать, тех всплесков эмоций, какие ощущаешь во время допросов, остроты опасности, всего этого!

Фревен поднял глаза от фонаря и посмотрел на своего сержанта.

— Нет.

Маттерс казался разочарованным.

— Да? А я думал, что… вам нравится все это. Вы очень хорошо разбираетесь в этих делах, это же не случайно.

— Что вы хотите этим сказать, сержант?

— Ну что ж… я…

— Давайте, говорите смело, скажите, о чем вы думаете, мы же здесь одни.

Маттерс кивнул, вздохнув:

— Вы очень хорошо проявляете себя в нашей работе, особенно при расследовании преступлений. И не я один убежден, что вы заслужили свою репутацию! И вот… я спрашивал себя, если… Вас не волнует, что вы настолько хорошо расследуете преступления?

Фревен на мгновение опустил веки. И сержант туда же. Наконец и Маттерс затронул эту тему. Он, должно быть, слышал все эти слухи по поводу своего лейтенанта! «Смущающего всех лейтенанта Фревена». Который мало говорит. Который редко улыбается. Тот самый офицер, чья жена умерла ночью, упав с лестницы. Все знали эту историю: Патти Фревен и ее муж отмечали его увольнение, они выпили, и, когда понимались наверх, Патти споткнулась, упала, скатилась по ступенькам и оказалась внизу с раскроенным черепом. Она умерла через несколько минут на руках своего супруга. Но существовала и другая версия, ходившая на базах, где Фревен пользовался особой репутацией. Он слишком здорово разбирается в преступлениях, чтобы самому не быть замешанным в чем-то подобном, говорили о нем. Один и тот же заезженный мотив: «Это потому, что он сам нечестный, поэтому Фревен способен преследовать с такой точностью, он сам думает, как преступники». Некоторые дошли до того, что подозревали его в убийстве жены.

Фревен сжал кулаки.

— Маттерс, может быть, вы думаете, что психиатр сам должен быть сумасшедшим, чтобы лечить своих больных? Или врачи должны заболеть, чтобы суметь диагностировать болезнь?

— Нет, но их учат диагностировать…

— Да, они учатся! То же самое делаю и я. Я изучаю людей, каждый день, который живу на этой земле, я учусь, наблюдая за ними. У меня есть способности, я умею поставить себя на место другого человека, умею анализировать чувства и поведение людей. Я много, очень много читал об этом. Вы знаете, чем отличается хороший врач от плохого? Страстью, которую он вкладывает в свое ремесло. Я тоже страстно увлечен своим делом, Маттерс.

Сержант одобрительно кивал, слегка опуская подбородок. Он начал беспокоиться, не слишком ли далеко они зашли?

— И именно эта страсть и заставляет всяких тупиц распускать слухи на мой счет. Но вы скажете: это тот самый змей, который кусает собственный хвост. И что я заворожен криминальным аспектом человеческой личности, потому что я сам — темная личность, а может быть, это личность развивается под влиянием криминальных дел?

Возникшая тишина нарушалась лишь свистом ветра в деревьях леса. Утренний свет был серым, почти сумеречным.

— Вначале я не был таким, — снова заговорил Фревен. — Армия… я изменился. Чтобы выжить, чтобы занять свое место. В молодости я был слабым, но в какой-то момент выбрал свой путь и эта… мужественная среда сделала меня тем, кто я есть сегодня. Все это и вас постепенно меняет.

Маттерс выпрямился, не проронив ни слова, не в состоянии сформулировать мысли, которые его одолевали.

Так они просидели еще около часа, борясь с холодом, время от времени вслушиваясь в голоса своих товарищей, доносившиеся из соседних землянок. Наконец в сопровождении Монро и Донована появился Конрад.

— Лейтенант, у нас проблема, — сказал он взволнованно. — Мы потеряли Ларссона.

Фревен встал.

— Что значит потеряли?

— Ну, он пошел в роту Рейвен, чтобы взять у офицеров рапорты о об их подразделениях, и не вернулся.

Рассказывая, Конрад снял каску и стал массировать виски.

— Вы ходили туда?

— Да, но я сразу же вернулся. Капитан Монро передал рапорт Ларссону, затем он видел, как тот пошел через лес, к тыловой базе, где мы все встретились час назад. Но я решил прийти сюда и предупредить вас.

— Правильно сделали.

Видя волнение людей, Маттерс высказал предположение:

— Возможно, он остановился где-нибудь, чтобы согреться, а может быть, решил навестить ребят в окопах?

— Это не в его привычках, — тут же возразил Фревен. — Он знает, что мы на фронте. Опоздание человека может означать, что враг пробрался через нашу линию обороны. Возьмите оружие, мы идем на его поиски.

Маттерс вздохнул и взял автомат. Ему не нравилась идея вести поиски вблизи линии фронта. В любой момент на них может внезапно обрушиться град снарядов. Нет, он совсем не одобрял эту идею.

У него было плохое предчувствие, и в раненном полгода назад плече началось жжение, напомнившее ему болезненное ощущение, с каким металл вонзается в тело.

58

Тяжелые «рейнджеры» со скрипом ступали по снежному покрову в лесу. Гуськом, с Фревеном во главе, маленькая группа двигалась между низкими ветвями, с автоматами на плечах. Они шли в белом облаке, в ритме своего дыхания, которое тянулось за ними, как пар за паровозом, затерявшимся в густом лесу.

Несколько раз под их ногами трещали сухие ветки, они резко останавливались, вглядываясь напряженно в окружающую чащу, а потом продолжали движение. Вот уже час они шли по лесной полосе шириной три километра и длиной десять, которая отделяла тыловую базу от роты Рейвен, откуда ушел Ларссон. Великан не мог потеряться, он гордился своим умением безошибочно ориентироваться и несколько раз это доказывал. Фревен начал волноваться. Лес был густой и темный, но лейтенант не сомневался в своем солдате. Могли ли на него напасть? Всего один выстрел — и во всех расположенных поблизости ротах сразу бы прозвучал сигнал боевой тревоги. А схватиться врукопашную с Ларссоном — метр девяносто пять сплошных мускулов — мало кто решился бы. Так что же произошло?

Пятеро мужчин продвигались вперед, втягивая голову в плечи, опасаясь стать движущейся мишенью. Две тропы связывали боевые роты с тыловой базой. Одна, шедшая на юг, была длиннее второй почти на восемь километров. Ларссон не мог пойти по ней. Следуя простой логике, команда Фревена пошла по первой тропе, однако ничего не обнаружила. Патруль подтвердил, что с самого утра не встречал никакого «великана из ВП».

Теперь они пошли по длинной тропе, двигаясь в направлении линии фронта. Но все было спокойно. Ни взрывов, ни стрельбы. Время от времени слышалось лишь мрачное карканье ворона.

Черно-белая растительность, сонное зимнее убранство. Отсутствие цвета и анемичный свет завершали грустный пейзаж. Они осторожно спускались в низину, где снег более плотный и отпечатки следов не так заметны. На повороте, скрытом большой елью, они остановились. На середине тропы появился олень. Крупный самец с роскошными рогами и рыже-коричневой шерстью.

Он повернул голову в их сторону, из его ноздрей вырывался пар, а темные глаза уставились на группу вооруженных людей. В нерешительности животное и люди стояли несколько долгих секунд друг напротив друга. В полной неподвижности. Затем олень, подогнув передние ноги, прыгнул в сторону двух колючих кустов. Он помчался, петляя между деревьями, и вскоре исчез.

Солдаты молча продолжили свой путь, сохраняя в памяти эту картину, боясь словами разрушить ощущение красоты.

Еще через десять минут ходьбы по белому плотному покрову между ними и ротой Рейвен должно было остаться менее километра.

Фревен, идущий впереди группы, первым заметил след. От тропы в лес тянулась дорожка шириной пятьдесят и глубиной двадцать сантиметров.

— Что это? — спросил Конрад, опускаясь на колено и осматривая след.

— Кажется, здесь прошел гусеничный тягач, — проговорил Маттерс.

— Не слишком тяжелый. Тебе известна военная машина всего с одной гусеницей и такая легкая? — усмехнулся Монро.

Фревен встал на колени рядом с Конрадом.

— Это не машина, — заключил он.

Конрад кивнул, вставая и оглядываясь по сторонам.

— Нет… — Он шагнул в сторону и подобрал большой кусок дерева. — Я даже думаю, что именно с помощью этой штуковины проложили дорожку.

— Для чего? — выдохнул Донован, почувствовавший, как всех охватывает беспокойство.

— Скрыть следы шагов, — пояснил Фревен.

Он снял с плеча автомат и двинулся в лес вдоль дорожки.

Все его чувства были напряжены, он держал палец на спусковом крючке. Фревен не понимал, был ли это всплеск его воображения или пейзаж действительно внезапно изменился. Очень похоже на страшную сказку.

Большие толстые корни переплетались в воздухе, потом изгибались и вонзались в землю, похожие на жирных червей, с толстой кожей цвета почвы.

Голые крючковатые ветви пытались уцепиться за одежду. Из снега торчали сухие желтые травинки. Черные заросли ежевики. И ни звука. Вдалеке не слышно даже птиц.

Растительность, убившая сама себя.

Твоя тревога передается твоим людям… это пустяки, — рассудил Фревен. Но живая изгородь из покрытых колючками кустов закрывала сейчас весь обзор слева. Все нормально, ты уходишь с тропинки, ты углубляешься в непроходимые дебри.

Дорожка тянулась, петляя между деревьями.

Внезапно Фревен остановился. На тропе лежала перевернутая каска. А вокруг нее краснели капли крови. Чуть дальше застывала лужица крови. Фревен почувствовал, как позади него возрастает напряжение. Подчиненные шептали проклятия, Маттерс молился. Все узнали каску Ларссона, на которой тот каллиграфическим почерком написал простую фразу: КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО?

Полоса крови шла в виде прямой линии по снегу. Очевидно, что это не следствие раны, линия была проведена намеренно. Чтобы побудить нас идти в этом направлении? — подумал Фревен. Все это нехорошо. Совсем нехорошо. Что-то произошло с Ларссоном. И лейтенант опасался худшего.

Указав на большую ель, Фревен приказал:

— Монро, влезь на нее и прикрой нас, мы пойдем по этому следу.

Монро кивнул, но сразу же возразил:

— Лучше я залезу вон туда, оттуда открывается более широкий обзор и там не надо заботиться о сохранении равновесия. — И он рысцой побежал к большому серому камню на краю небольшой поляны, к которой вела кровавая линия.

В это время Фревен продолжал идти по утрамбованному снегу вдоль багровой полосы, указывающей направление движения. Растительность все более редела, и наконец открылось пространство диаметром около двадцати метров. Жестом одной руки Фревен велел Конраду обследовать левую часть поляны, другой рукой отправил Донована направо. Монро тем временем занял позицию на верху камня, разделяющего обзор на две части.

Кровь вела прямо к середине поляны, под прямым углом пересекая другую красную линию. Куда дальше ведет красный след, Фревен не видел, к тому же его взгляд сразу же сконцентрировав на фигуре, находящейся на пне напротив него.

Ларссон…

Он сидел на оставшейся на корню части ствола спиленного дерева, как король на своем троне, спиной прислонившись к тонкому срезу. Король ужасающего вида.

Его глазные яблоки были вырваны из орбит и свисали, едва держась на глазном нерве. У него были разорваны веки и кожа вокруг глаз. Щеки и губы тоже почти отсутствовали, обнажив челюсти. У него было разорвано все лицо. На морозе блестела эмаль зубов.

Фревен заметил клочья кожи, трепетавшие на подбородке, как рыжий лист на ветру.

Шея была покрыта кровью, вытекшей из глубокой раны и застывшей на морозе. Вся верхняя часть его мундира пропиталась кровью.

Ларссон… с перерезанным горлом.

— О, черт, — прошептал Маттерс ему в спину. — Черт.

Следы обуви на снегу были скрыты тем же способом, с помощью куска дерева. Часть белого ковра не была утрамбована, и на нем можно было обнаружить ярко-красные линии и круги. Борьбы не было, это доказывали следы крови. На снегу выделялся один выплеск, в одном месте, выплеск из раны, когда лезвие ножа вонзилось в шею и рассекло вены. Чуть подальше, почти у ног Ларссона, виднелась небольшая лужица крови. Когда он упал на колени, догадался Фревен. Руки были на горле, он пытался остановить кровотечение. Кровь лилась между пальцами на него, на снег.

Кто же смог так расправиться с Ларссоном? Как кому-то удалось справиться с таким колоссом безболезненно? Ведь вокруг не было других следов крови, кажется, преступник не был даже ранен. Хуже того, он собрал кровь умирающего солдата в его же каску, чтобы нарисовать кровавую линию от самой тропы.

— Лейтенант! — крикнул Монро с верхушки камня.

Фревен повернулся к нему. Монро указывал пальцем на землю, рисуя воображаемый круг вокруг Фревена.

— Что он показывает? — холодно спросил лейтенант.

Маттерс покачал головой.

Потом они поняли. Монро указывал на кровавую линию, которая привела их сюда. Фревен прошел по ней.

Линия окружала их. Они находились в середине круга, нарисованного кровью Ларссона. От края круга отходила прямая линия, перпендикулярно перечеркнутая другой.

И вдруг Фревен понял то, что Монро видел сверху.

Символ.

Преступник использовал кровь жертвы, чтобы изобразить женский символ. Такой же, какой они обнаружили на месте первого преступления, на месте убийства Фергюса Росдейла.

И именно в этот момент раздались выстрелы, а верхушка камня, где находился Монро, разлетелась на множество осколков.

В лесу загрохотало. И смерть окружила их со всех сторон.

59

Уткнувшись подбородком в снег, в нескольких сантиметрах от лужи крови, Фревен различил звук по меньшей мере трех различных видов оружия. Три стрелка. Они стреляли с севера.

Фревен повернулся и убедился, что Маттерс, невредимый, лежит рядом с ним, потом стал искать глазами остальных своих людей. Донован подползал ближе к ним. Монро при первых же выстрелах исчез с верхушки своего камня. Фревен опасался, не задет ли он. Конрада нигде не было видно.

— Они прямо напротив нас, — доложил Маттерс, — вон там, в кустах. Я думаю, всего четыре стрелка. Два автомата и две винтовки.

Хуже, чем предполагал Фревен.

— Что же это такое? — прибавил сержант, которому не удавалось избавиться от страха.

Фревен попробовал мысленно отдавать приказы. Пули свистели в воздухе и взрывали снег. Он должен принять правильное решение. Конрада не видно, он должен был находиться совсем рядом с нападавшими. Они уложили их с Монро первыми, слишком легкие цели. Если бы он приказал отходить на юг, они могли бы подползти ближе к камню и попытаться забрать с собой Монро, но тогда пришлось бы оставить Конрада.

— Лейтенант, — произнес Маттерс.

Две пули пролетели над их головами, вонзившись в тело Ларссона со звуком, напоминающим шлепок о стол куска сырого мяса. Надо было действовать быстро.

Фревен приготовился.

— Заградительный огонь! — крикнул он Маттерсу, перекрикивая шум.

И, резко встав на колени, нажал на спусковой крючок. Ствол его автомата начал выплевывать раскаленный металл в сторону леса. Маттерс сделал то же самое. Фревен не целился, он искал взглядом Конрада на краю поляны. Никого. Старейшина ВП исчез, не было видно даже его тела. Фревен упал на живот в снежную колею.

Ответный огонь не замедлил себя ждать. Град пуль обрушился на ствол дерева, разрывая кору на мелкие кусочки. Ларссон принимал удары пуль на себя, с него сорвало скальп, потом оторвавшийся кусок черепной коробки опустился прямо ему на глаза. Под ударами пуль тело сержанта начало сползать, наклонившись вперед. Маттерс едва успел откатиться в сторону. Тело Ларссона упало на спину лейтенанта.

В одно мгновение Маттерс понял, что больше не защищен. Первая пуля чуть не задела его. Вторая вошла в землю в десяти сантиметрах от его головы, запорошив глаза снегом. Молодой сержант, ничего не видя, перекатился обратно. Рядом с его ухом просвистели две пули подряд.

Но тут его каска зазвенела, как колокол, и он ощутил щелчок по макушке. И все понял. В него попала пуля. Прямо в голову. Он ее пока не чувствовал. Было странно, но ощущал он только страх. Глухой, тяжелый первобытный ужас, так как Маттерс знал, что умирает. Он видел перед собой лейтенанта, отталкивающего труп Ларссона, чтобы вытащить из-под него свой автомат и начать стрелять. Видел, как дымящиеся гильзы вылетают из патронника. Как пламя вырывается из ствола оружия. Свист пуль казался очень далеким. Он умирал, и это происходило так: исчезали тактильные ощущения, звуки, другие чувства. Ему больше не было холодно. Его веки начали закрываться. Это все длилось не больше десяти секунд.

В этот промежуток времени его жизнь исчезла.

Больше он ничего не понимал.

Фревен опустошил магазин и откатился в сторону, чтобы перезарядить автомат. Никто не заменит его, чтобы продолжать бой. Ни Маттерс, ни Донован. Он вставил новый рожок в приемник магазина и, не целясь, сделал несколько выстрелов. Затем с левой стороны возник Донован.

— Нельзя здесь оставаться, лейтенант! Они нас всех перебьют!

— Отступаем к камню, надо забрать Монро! — крикнул Фревен, посылая новую очередь. — Стреляйте, черт возьми!

Донован направил ствол своего пистолета-пулемета в ту же сторону, куда метил и его командир, и выпустил две пули с той же убежденностью, как если бы он выстрелил в муравья с расстояния трехсот метров.

Три белых гейзера вырвались из снега рядом с Донованом, который, выронив свое оружие, тут же обхватил руками голову. Фревен послал новую оглушительную автоматную очередь и взглядом поискал Маттерса. Он обнаружил сержанта позади себя, тот упал лицом в снег. Только не Маттерс, нет, хватит уже!

Он подумал, что им всем надо отойти к камню. Осторожно, потому что требовалось отстреливаться. Или Донован, или он сам должен подобраться к камню. Другой пополз бы следом, чтобы найти Монро. Вот и все.

В лесу раздался взрыв.

Одна за другой две гранаты взорвались в кустах, мгновенной вспышкой осветив то место, где в тени находился Фревен. Внезапно неподалеку слева раздалась автоматная очередь. В ответ прозвучал одиночный ружейный выстрел, вслед за ним разорвалась третья граната. И все стихло.

Между ветвями вился дымок. Тишина продлилась почти целую минуту, а потом раздался сухой выстрел. Фревен узнал более глухой и сухой выстрел пистолета. И снова тишина.

Зашевелились ветви двух елей, и послышался характерный хриплый голос:

— Это я, Конрад, не стреляйте!

И военный полицейский вышел на опушку, с автоматом на плече.

— Я сделал их, этих уродов! — заорал он, не сознавая, что его оглушили разрывы гранат. — Всех, даже того, кто еще ворочался! Я всадил ему пулю между глаз!

И если его голос звучал радостно, то выражение глаз испугало Фревена.

60

Страх — самый мощный стимул. Страх изменяет людей. Он может либо разрушить их, либо сделать неуязвимыми. Страх либо взбадривает разум, либо его подавляет, когда он чрезмерен. Он — инструмент закабаления, у страха нет границ. Кто управляет страхом, тот управляет людьми и даже народами.

Маттерс получил жестокий урок, преподанный ему страхом. Страх охватил весь его организм, вплоть до сознания, из-за чего он оказался в обморочном состоянии. Он подумал, что пуля попала ему в мозг, хотя она всего лишь рикошетом ударила в каску, сорвав слой краски. Он выжил. Не получив ни единой царапины. Так же, как Монро, который в самом начале боя был оглушен и контужен. Он полностью пришел в себя, когда все уже кончилось. Конрад же узнал о присутствии вражеского патруля всего за несколько мгновений до того, как тот открыл огонь по его товарищам. Он тут же спрятался, чтобы его не обнаружили. Патруль мог бы пройти, даже не заметив их, если бы Монро не окликнул лейтенанта, разглядев символ, начертанный на снегу кровью Ларссона. Конрад увидел, как вражеские солдаты вздрогнули и, бросившись в кусты, открыли огонь по его товарищам.

Две гранаты охладили их воинственный пыл, послышались стоны, после чего он стал поливать их из своего автомата. Противник сделал несколько ответных выстрелов, но Конрад бросил третью гранату, и враг был окончательно уничтожен. Проходя между трупов, он обнаружил одного выжившего. И прикончил его выстрелом в лоб из пистолета.

И если в первые минуты он был взбудоражен своим успехом, то вскоре погрузился в мрачное состояние, не предвещавшее ничего хорошего.

Фревен отвел всех своих людей в полевой госпиталь, представлявший собой ряд длинных палаток, в которых было лишь немногим теплее, чем в землянках. Монро и Маттерса там осмотрели, несмотря на их протесты, а Фревен отправился на поляну вместе с людьми из роты Дрейка. Они вернулись к вечеру, неся с собой носилки, обернутые простынями цвета хаки. Часом позже вся команда Фревена собралась в месте, которое стало их полевым штабом, — в глубокой землянке между соснами.

Приближалась зима, наступала ночь, и в лесу уже стали видны оранжевые точки, дрожащие на поверхности белоснежного покрова земли. Группки солдат, вынужденных выживать в этом холоде, собирались вокруг крохотных источников тепла. Они прижимались друг к другу, жадно глядя на огоньки пламени, молясь, чтобы они не погасли, как и их надежда.

Фревен пробирался между землянками; поприветствовав по пути двух часовых, он добрался до убежища ВП, в глубине которого два штормовых фонаря излучали слабое сияние. Спустившись вниз, Фревен увидел бледные лица Маттерса, Донована, Монро и Конрада. Четверо мужчин — это все, кто у него остались. Четверо других погибли, начиная с самого первого дня этих долгих боевых действий. Клаувиц, Форрел, Бейкер и Ларссон. Уже два месяца им обещали подкрепление, но пока это были лишь слова. К счастью, команда капитана Стэнли, другое подразделение ВП, прикрепленное к этому полку, выполняла большую часть работы.

Фревен опустился на пустой ящик из-под боеприпасов, служащий и столом, и табуретом. Его люди сидели, закутавшись в одеяла.

— Я не собираюсь распыляться, — начал он, — у нас очень серьезное дело.

Фревен увидел, как его подчиненные переглянулись, они уже говорили о чем-то между собой.

— Ларссона убили вовсе не враги, — прибавил он. — Символ, нарисованный кровью, не случайно оказался там. И Ларссона выбрали тоже не случайно.

— Символ такой же, как на «Чайке», при убийстве Росдейла, — мрачно произнес Маттерс.

— Да, и почти никто из вас не знал об этом рисунке.

— Там были мы с вами и мисс Доусон, — заметил Маттерс.

— Точно, — озабоченно сказал Фревен.

— Еще присутствовал Кулидж, — напомнил сержант.

Фревен покачал головой, вспоминая тридцатилетнего, почти лысого офицера. Маттерс уже все хорошо обдумал.

— И все же следует исключить Кулиджа из числа подозреваемых, — возразил лейтенант.

— Почему? — поинтересовался Монро, держа сигарету между губ.

— Потому что вероятней всего он не покидал свое судно, и еще потому, что сейчас, пока мы мерзнем здесь, он находится в нескольких сотнях километрах отсюда.

— А мисс Доусон? — проговорил Маттерс.

Его обвинительный тон не понравился Фревену, который слишком поспешно стал защищать ее:

— Вы действительно полагаете, что она могла совершить подобное? Да еще настолько уступая в физической силе Ларссону? По-моему, мы столкнулись с гораздо более серьезной проблемой.

Он поднял глаза и посмотрел на каждого из своих людей. Все выдержали его взгляд. Все знали, что он хотел сказать. Ларссона не просто убили. Его изувечили.

— Его схватили и заставили очень дорого заплатить за все! — воскликнул Монро. — Теперь никаких церемоний, только убийца и мы!

— Монро! Отставить! Оставьте даже мысли о мести, — осадил его лейтенант.

Тот что-то пробормотал сквозь зубы и еще плотнее завернулся в одеяло. Фревен понимал, что сейчас его подчиненные не могут рассуждать трезво. Конрад был мрачнее тучи после того, что он сегодня сделал, Монро едва сдерживал ярость, двумя другими овладела апатия. Все это вызывало озабоченность Фревена. Тем не менее они не могли остановиться, шла война, и даже если Ларссон погиб не так, как другие, его могли убить на фронте. В каждом бою все подразделения теряли одного или нескольких людей.

— Ларссона… выставили напоказ, — наконец с чувством сказал Маттерс.

Фревен посмотрел на него. Может быть, на сержанта больше всего подействовало именно то, в каком состоянии они обнаружили труп.

— И это нам кое-что напоминает.

— Но Хришек мертв, его уже съели черви! — тотчас же возразил Донован.

— Никаких сомнений, — кивнул лейтенант, — мы все видели, что от него осталось: раздутое лицо, сгоревшие руки и ноги. О нем больше незачем говорить.

Маттерс пожал плечами под своим одеялом:

— Точно, больше незачем говорить! Но кто это сделал с Ларссоном?

— Тот, кто знает о женском символе, — заключил Фревен. — Тот, кто знал, что Хришек выставлял напоказ тела своих жертв.

Его тон понемногу повышался.

— Но в таком случае остаемся только мы! — воскликнул Маттерс.

— Тогда нам следует пересмотреть результаты проведенного расследования. Есть только две версии: либо убийства совершал не Хришек…

— Невероятно!

Не обращая внимания на возглас сержанта, Фревен закончил:

—..либо он имел сообщника.

На лица людей, освещенные снизу, ложились вытянутые тени, которые в неверном свете фонаря придавали им зловещий вид.

Теперь подал голос Донован:

— Вы же сами говорили: практически невозможно, чтобы объединились два извращенца, чтобы они распознали друг друга и смогли воплотить такие причудливые фантазии, — так вы сами сказали.

— Я помню, тем не менее нам нужно рассмотреть и эту версию, я мог ошибаться, даже если… это мне всегда казалось невероятным. Все преступления были весьма специфическими, они имели общую направленность, в которой отразились неудовлетворенность, ненависть к системе, к женщине, для них была характерна такая изощренность, которая, по моему мнению, не может соотноситься с замыслом двух человек. Если бы два негодяя, встретившись, вместе придумывали бы, как осуществить свои преступные фантазии, при том, что один из них находился бы под влиянием другого, все равно можно было бы обнаружить разнородные детали — немного от одного, немного от другого… Язык крови! И я еще раз говорю вам, господа: один человек не может спокойно убить другого человека без того, чтобы в этом преступлении не отразились какие-то черты его личности и причины его поступка.

— И что тогда? — вступил в разговор молчавший долгое время Конрад. — А если у Хришека не было сообщника? И поскольку он мертв, кто же это сделал?

— Надо бы рассмотреть то, — пробормотал Донован, — что Хришек не был убийцей. Что, так или иначе, нас обманули.

— И настоящий преступник не убивал на протяжении целых шести месяцев? — с сарказмом сказал Монро, которого не убедил такой довод.

— Если мы были близки к его разоблачению, тогда да, — уверенно сказал Маттерс. — Он мог бы применить коварную стратегию, чтобы бросить подозрение на Хришека и сразу отделаться от нас, потом подождал, пока все успокоилось, и снова взялся за старое.

Сержант ждал поддержки, наблюдая за Фревеном. А тот размышлял, мысленно рассматривая различные версии.

— Как бы то ни было, я хочу призвать вас быть очень осторожными, — наконец сказал он. — Нас слишком мало, чтобы мы могли ходить группой, а чтобы продолжить наше дело, мне нужны все вы. Поэтому, когда остаетесь одни, остерегайтесь всего. Я сейчас же потребую от Тоддворса немедленно прислать подкрепление, надеюсь, на этот раз он не станет мурыжить нас больше шести месяцев. Итак, будьте осторожны.

— И это… все? — удивился Донован. — Мы не будем расследовать смерть Ларссона?

— Я уже доложил о его гибели и нашем вкладе в расследование, — ответил лейтенант.

— Рота Рейвен стоит близко от того места, где мы его нашли, — сказал Маттерс, как показалось Фревену, с гневными нотами в голосе. — И Ларссон возвращался от них. Совсем рядом находился третий взвод. Все начинается снова.

Воцарившаяся в землянке тишина слилась со странной тишиной леса. Вся лесная живность бежала от боевых действий.

— Есть еще одна версия, — строго проговорил Монро. — Что убийца — один из нас.

И еще большая странность, чем тишина в лесу, состояла в том, что никто из них даже не возмутился. Все смотрели друг на друга. Их лица были искажены тенями.

Это были лица чудовищ.

61

Ранним утром бои возобновились в нескольких километрах к востоку. Слышались прерывистый треск автоматов и разрывы гранат.

Его людям предстояло отправиться к месту назначения, и Фревен давал им указания, касающиеся безопасности:

— Не забывайте, что вы будете одни с момента вашей передислокации в лес для сотрудничества с каждой ротой и взаимодействия с офицерами по поводу дезертирства. Далее, любая проверка и патрулирование в районе осуществляется вместе с отрядом роты Дрейка, начиная от тыловой базы. Никакого рвения и никуда без сопровождения.

— Пока они там, могли бы передать нам по радио сведения о состоянии подразделений, разве не так? — предположил Монро.

— Нет и нет. Штаб официально запретил это делать. Состояние каждой роты считается важной информацией. Погибшие, раненые, дезертиры — эти сведения не должны попасть к врагу, а радио прослушивается. Это ваша задача, господа.

Он смотрел на четырех мужчин, поднимающихся по скользкому склону, чтобы отправиться в места назначения. Они молчали, но все испытывали нервное возбуждение. Все имели при себе несколько видов оружия, Маттерс два раза проверил, заряжена ли его винтовка, а затем исчез в ельнике.

Фревен рылся в своем ящике с личными вещами. Он поднял пару белья и из-под записной книжки вытащил список личного состава третьего взвода роты Рейвен, который лежали на стопке писем к Патти. Тот самый. Он сохранил его, сам не зная почему. Возможно, в качестве трофея. Мятый листок был сложен вчетверо.

Если Хришек не был «нашим» человеком, значит, значит, нас чертовски ловко провели!

Ему надо было проанализировать все выводы, которые привели их к Хришеку. Однако он положил список в карман куртки и выбрался из своего подземелья.

Прежде всего, требовалось прогуляться. Нанести визит капитану Моррису.

В лагере третьего взвода, стоявшем в шестистах метрах от фронта, капитана Морриса не оказалось, с частью своих солдат он оказывал боевую поддержку второму взводу. Кроме караульных, Фревен застал только сержанта Паркера Коллинса, бегавшего между палатками.

— Эй! — окликнул он медбрата.

— Я должен бежать, лейтенант, вот только загружу сумки, — сказал тот, демонстрируя две санитарные сумки с красными крестами, в которые он стал укладывать бинты.

— Они все в бою?

— Да, — ответил Коллинс, с трудом переводя дыхание, — там все время стреляют.

— А вчера третий взвод находился здесь?

Медбрат кивнул.

— Кроме Режи, Клампса и Тродела, которые утром заступили в караул, Кларк, Бродус и Костелло сменили их после обеда, все остальные оставались здесь.

— И их никуда не посылали?

Коллинс нахмурился и замер, всматриваясь в лейтенанта.

— А что вам надо? Вы подозреваете нас еще в чем-то?

— Отвечайте, сержант.

— Нет, никуда не посылали, — с раздражением произнес Коллинс. — Видите ли, на роту Рейвен всегда взваливают самую грязную работу, а когда мы немного вылезаем из дерьма, нам дают малость отдышаться, имейте это в виду.

Ларссона убили утром. Режи, Клампса и Тродела можно вычеркнуть из списка подозреваемых. По крайней мере, они не могли действовать втроем, этого лейтенант не мог себе представить. Все совершенные преступления — дело рук одиночки. Он это чувствовал.

— Извините, но мне действительно надо идти, — сказал медбрат, закрывая сумки и быстрым шагом удаляясь от лейтенанта.

Фревен некоторое время смотрел ему вслед, а потом пошел в другую сторону. Он искал тропу, ведущую на северный фланг, ту, по которой вчера возвращался Ларссон, когда его застигли в колючих кустарниках. Фревен пошел по этой тропе. Он предупредил своих ребят о соблюдении осторожности, но сейчас получилось так, что у него с собой был только пистолет. Ни автомата, ни гранаты.

На фоне шума сражения Фревен слышал только скрип по снегу подошв собственных ботинок и слабый ветер, шелестевший в ветвях. Он дошел до сделанной убийцей дорожки, которая вела к поляне. На снегу все еще виднелась кровь. Никто не стер этот провокационный рисунок. Фревен немного отошел в сторону, чтобы рассмотреть общий вид места преступления.

Убийца спокойно сошел с тропы вместе со своей жертвой. Не было видно никаких следов борьбы с Ларссоном. Узость дорожки, скрывшей их следы, наводила на мысль, что они шли след в след. Фревен знал Ларссона. Он был не из тех, кто послушно пошел бы за кем-нибудь. Он бы начал драться, если бы почувствовал малейшую опасность или принуждение. Тогда почему же он шел вместе с убийцей до этого места? У Фревена было только одно предположение: он ему доверял.

Вместе они шли вот до этого дерева. И тут убийце без всякого сопротивления удалось перерезать горло колоссу — двухметровому бойцу с мощными мышцами.

Совершенно непонятно.

Если только не признать, что он полностью доверял своему убийце. Один из наших…

Он тряхнул головой, желая избавиться от этой подлой мысли. Тем не менее, следует признать очевидное. Должно быть другое объяснение! Он рассматривал следы крови. Провокационный символ. Если его автор — не один из людей Фревена, тогда он должен был действовать как убийца Росдейла. Ведь про этот рисунок никто больше не знал. И если он его повторил здесь, то это прямой вызов. Если убийца знал о женском символе на месте преступления Росдейла, почему он его не стер? Потому что он был нужен ему. Потому что он сам его начертал. Чтобы подвести нас к допросу Лизы Хибург, чтобы привести к Хришеку. Инсценировка. Более того, манипулирование. Как у Макиавелли.

Фревен достал из кармана список военнослужащих третьего взвода. Если Хришек ни при чем, тогда настоящему убийце удалось устроить жуткое представление, чтобы обмануть ВП. Он бездействовал целых шесть месяцев.

Мы шли по твоим следам, ведь так? Мы тебя почти прижали, и ты задумал все это, чтобы мы переключились на Хришека? Хуже того, он пользуется своим коварством с самого первого преступления. С самого начала убийца обеспечивал себе возможность спокойного отступления. Но он не убивал на протяжении шести месяцев! Мы были совсем рядом. Так близко, что он затаился на долгое время. Что же они сделали такого, что он с какого-то момента испугался? Они действительно были близки к его разоблачению до того, как попались на уловку с Хришеком?

Они преследовали человека из третьего взвода. Здоровяка, правшу, с сорок четвертым размером ноги. Фревен взглянул в список.

Этим параметрам могли соответствовать четверо подозреваемых.

Медбрат Паркер Коллинс, все тот же Кол Харрисон, Родни Барроу и Джон Уилкер. Энн настояла, что его следует внести в число солдат, имеющих «внушительные габариты». Каким образом один из этих парней смог войти в доверие к Ларссону? Как старший по званию? Коллинс сержант. Медбрат мог легко расположить его к себе. Настолько, чтобы увлечь Ларссона в сторону от тропы и без труда перерезать ему горло? Маловероятно…

Ищи бесспорные доказательства! Я осматривал труп Ларссона вчера после обеда, на запястьях нет следов веревки или наручников. Он шел добровольно! Тогда почему не противодействовал напавшему на него?

Мгновенное нападение? А если Ларссон сам пошел в сторону от основной тропы, чтобы прийти на эту поляну?

Фревен старался найти решение. Горло ему перерезали на середине поляны, убийца не мог спрятаться. Нет, Ларссон видел убийцу. И доверял ему.

Лейтенант покачал головой, он не понимал, что же могло произойти. Хришек казался идеальным виновником жутких преступлений, все сходилось на нем. А ведь мы так и не узнали, как ему удалось выбраться из своей темницы и расправиться с Бейкером. Но если Хришек не был тем убийцей, которого они преследовали, тогда настоящий преступник мог прийти той ночью, освободить его, а затем убежать. Фревен вздохнул.

Он снова сложил список, который держал в руке и повернул назад, к тыловой базе, до которой было минут сорок ходьбы.

Там ему удалось связаться по телефону с майором Тоддворсом. Фревен уже не просил его. Он требовал. Пополнения для своего подразделения и полную свободу действий в расследовании убийства Ларссона.

— Я думаю, что прошлым летом убийства, скорее всего, совершал не Хришек.

— Нет, хватит, я не хочу больше слышать об этой истории! Ларссон, вероятно, наткнулся на вражеский патруль, который потом атаковал и вас, перестань повсюду видеть убийц!

— Да это же действия извращенца, а не отряда солдат, хотя бы и самых злобных.

— Крэг, я не хочу больше об этом слышать. Я сделаю все, чтобы послать тебе подкрепление, а взамен хочу, чтобы ты избавился от навязчивой идеи о преступнике. Это приказ.

Фревен без всякой неприязни представил, как его непосредственный начальник нервно разглаживает свои тонкие усики, точно так же, как он делал это всегда, если что-то шло не так, как он задумал. Тоддворс был упрямым человеком и редко менял свои решения. Настаивать было бесполезно, Фревен это знал.

— Очень хорошо, — согласился он, — но если произойдет еще одно подобное убийство, вы не сможете больше помешать мне возобновить расследование и вести его с использованием всех необходимых средств. И убийство будет на вашей совести.

Когда к вечеру он вернулся в жалкое убежище своей команды, то нашел там Донована, доедавшего сухой паек.

— Остальные еще не вернулись? — спросил Фревен.

— Монро патрулирует территорию с парнями из роты Дрейк, — хмуро ответил Донован. — Они ищут дезертиров, которых заметили в амбаре на юге, Маттерс еще на тыловой базе, им понадобился унтер-офицер из ВП, чтобы решить какую-то административную проблему с пленными, я не очень понял, а Конрад пошел на вызов.

— Какой вызов?

— Я не знаю, по радио запросили кого-нибудь из ВП.

Фревен задумался, прежде чем сесть и согреться. Он решил проверить, не нужна ли Конраду поддержка старшего по званию полицейского.

— Где находится радиопередатчик?

— Ближайший в пятидесяти метрах отсюда, в траншее, — ответил Донован.

Фревен спустился в глубокий, двухметровый ров, где в надежно защищенном мешками с песком укрытии находился радиопередатчик, и обратился к дежурному унтер-офицеру:

— Вы получали сообщение для ВП?

Молодой человек стал вспоминать, подняв глаза вверх, как бы вглядываясь в свою память.

— Ах, да, пришло одно рано утром. Вызов в роту Рейвен, они вернулись с передовой.

Капитан роты подготовил сведения о последнем состоянии своего подразделения и намеревался передать их на тыловую базу, а для этого привлекали людей из ВП. Фревену особенно не нравилось, что Конрад был один в лесу в расположении роты Рейвен. Конрад — большой мальчик, он будет осторожным. Но ему тут же язвительно возразил внутренний голос: «Это же ты говорил и Ларссону, разве нет?»

Фревен решил противостоять собственной паранойе.

— Хорошо, — сказал он унтер-офицеру, — предупредите меня, если произойдет что-то необычное.

После этого он вернулся к себе, намереваясь поужинать; солнце клонилось к закату, и он быстро накинул одеяло себе на плечи.

Когда небо еще было серым, вернулся Монро, а Маттерс пришел, когда уже стемнело. Горели лампы, окруженные мерцающим ореолом.

После восьми вечера Фревен встал и приказал Монро следовать за ним. Они отправлялись на поиски Конрада.

— Прошло четыре часа, как он ушел, намного больше того, чем требовалось бы, чтобы все сделать и вернуться обратно.

— Может быть, ему за это время дали другое поручение, — успокаивал его Маттерс.

— Может быть. Но надо пойти и проверить.

Все чувствовали, что лейтенант очень беспокоится.

Монро взял автомат, а Фревен захватил мощный фонарь, чтобы освещать дорогу в темном лесу. Как только они вышли из землянки, мороз обдал своим злым дыханием их щеки и уши и пробрался за воротники.

Луч фонаря едва освещал им путь, деревья и кусты сильно уменьшали поле обзора. С наступлением сумерек шум сражения утих, было слышно только потрескивание веток и шорох еловой хвои.

В этот ночной час казалось, что белая равнина, окруженная лесом, напоминающим меховую оторочку, — это и есть весь мир. Исчезли города и горы, испарились моря. Война пощадила только бесконечный угрюмый лес.

Минут через десять начали падать первые мелкие снежинки. Они плавно кружили, опускаясь, и покрывали землю и деревья, как небесная пыльца.

Фревен вывел Монро на опушку неподалеку от лагеря роты Рейвен. Пока они шли, пыльца превратилась в плотные лепестки, постепенно скрывающие их следы. Вскоре начался настоящий снегопад, и перед ними образовался плотный занавес. Теперь фонарь лейтенанта освещал только его ботинки.

Монро приблизился к Фревену и встал рядом с ним плечом к плечу.

— Боюсь, что мы не сможем сейчас вернуться обратно, велик риск заблудиться! — воскликнул он.

— Я знаю, но мы не можем оставить Конрада.

Монро согласился, да, Конрада надо было разыскать во что бы то ни стало.

Наклонившись вперед, они теперь шли медленно, все с большим трудом нащупывая тропу.

Они все-таки дошли до лагеря роты Рейвен, и Фревен пошел в расположение третьего взвода. Там, в сухой палатке, он нашел капитана Морриса, беседующего с двумя лейтенантами, Пайпером и Кларком, а также с медбратом Паркером Коллинсом.

Моррис подтвердил, что в конце дня, около пяти часов, приходил Конрад, который ушел на тыловую базу с рапортом о состоянии подразделения.

— Вы с тех пор его больше не видели? — спросил Фревен.

— Нет, я, во всяком случае, не видел.

Другие ответили так же. Конрада больше никто не видел.

— А чем ваши люди занимались ближе к вечеру?

Моррис нахмурился.

— Они отдыхали, а что, собственно?

Игнорируя вопрос, Фревен продолжал:

— Вы не заметили ничего особенного?

— Что именно? Ваш подчиненный пренебрег своими обязанностями, и вы заявились в третью роту? Вы обнаглели, лейтенант!

В разговор вмешался Паркер Коллинс:

— Позволю себе сказать, что я слышал кое-что вскоре после ухода вашего человека.

— Что? Что вы слышали? — забеспокоился Фревен.

— Я думаю, это было через полчаса после того, как он ушел. Глухой звук. Похоже на взрыв гранаты. Это меня удивило, потому что звук донесся не с востока, где шли бои, а раздался позади нас. А поскольку не последовало ни выстрелов, ничего другого, я вскоре забыл об этом.

— Звук донесся со стороны тропы, по которой ушел Конрад?

— Да, скорее всего, это было в той стороне.

Фревен поблагодарил его легким кивком и поспешил наружу, в холод и начинающуюся вьюгу.

Тронув его за руку, Монро обратился к Фревену:

— Я не думаю, что разумно идти туда сейчас!

— Вас не беспокоит сообщение о взрыве гранаты и отсутствие Конрада?

— Беспокоит, лейтенант, и если вы мне скажете, что надо идти, я пойду за вами, но я не думаю, что это разумно.

— Идемте, Монро, не важно, разумно это или неразумно.

И они двинулись в обратном направлении по собственным следам, почти занесенным снегом. Фревена одолевали мрачные предчувствия. Он никак не мог освободиться от мыслей, вызванных в палатке словами Коллинса.

Апофеоз реванша. Триумф провокации.

Убийца сообщал о своем всемогуществе, высокомерно насмехаясь над ВП, постоянно совершая преступления.

Они шли в сторону поляны. Ветер задувал, поднимая снежные вихри, забрасывая идущих мужчин белыми хлопьями. Снег забился в складки их одежды. Несмотря на перчатки, у них деревенели пальцы, Фревен и Маттерс двигались, как заведенные, все больше тревожась, теряя силы в борьбе с морозом.

Фревен узнал место, где от тропы ответвлялась ведущая к поляне дорожка, благодаря покореженному дереву, которое он заметил накануне. Каждый шаг давался им с усилием. Они продвигались, утопая почти по колено в холодном пушистом ковре.

Позади остался большой черный камень. Внезапно наступило затишье, ветер утих, хлопья снега перестали кружиться.

Луч фонаря рассек темноту. Он осветил кусты, стволы деревьев. А затем наткнулся на темную массу. Человек. Лежащий на снегу.

Фревен поспешил вперед и поскользнулся на льду, не заметном под слоем свежего снега. Луч высветил воротник, а затем в круге света появилось лицо.

Конрад лежал с открытым ртом и наполовину открытыми остекленевшими глазами.

Фревен увидел, что руки Конрада скованы у него за спиной его же собственными наручниками. Лейтенант присел, чтобы повернуть на спину мертвое тело своего солдата, и тут его охватил ужас. Тело подалось, хрустнув в руках лейтенанта. У Конрада отсутствовал вся передняя часть с внутренностями.

Конраду вырвали весь живот. Его кишки валялись на снегу. Многочисленные комковатые фрагменты. Они были повсюду. Разбросанные на несколько метров вокруг.

Это уже не бойня, — подумал лейтенант. — Зверство. Гнусное зверство.

Фревен понял, на чем он поскользнулся. Он ступил на замерзшую кровь бедняги Конрада. Смерть настигла его там же, где был убит Ларссон.

Смысл такого послания более чем ясен: Фревен и его люди подлежат уничтожению.

Больше ничего не могло остановить этого хищника.

Ничего.

62

Утренний свет был бледен, лишенный обычных солнечных красок, он не хотел освещать этот мир варваров, истребляющих друг друга.

Фревен вел джип, направляясь на базу в тылу. Он ехал не останавливаясь, но дорога казалась бесконечной. Иногда ему встречались два или три грузовика с продовольствием и боеприпасами, двигающиеся в противоположном направлении. Один и тот же пейзаж: леса без конца и края, до самого горизонта. Через три часа езды он добрался до лагеря, в котором все дороги и тропы представляли собой месиво из грязи и снега. Сюда свозили раненых со всех участков фронта, здесь же пополняли запасы топлива различные моторизованные части. Запах крови смешивался с запахом бензина, и вскоре Фревен почувствовал сильный рвотный позыв. Так его организм отреагировал на густой запах бензина, и лейтенанту пришлось забежать за палатки, где его стошнило несколько раз, до боли в опустошенном желудке. В памяти лейтенанта было еще живо воспоминание о церкви, оно прямо-таки въелось в его плоть. Он снова увидел пожар, буйство огня, словно вырвавшегося из преисподней через пролом в земле.

Фревен дошел до госпиталя, который представлял собой около пятидесяти длинных, высоких и широких, как ангар, палаток. В нем находилась почти тысяча изуродованных людей, ожидающих, в зависимости от их состояния, отправки либо домой, либо обратно в траншеи. Лейтенант потратил около получаса на поиски той, ради которой он проделал долгий путь. Он обратился к офицеру из медицинского персонала, которого заметил секундой раньше.

— Я ищу медсестру Энн Доусон, вы не знаете, где я ее могу найти? Она входила в полевой медицинский отряд майора Каллона.

Офицер окинул его взглядом и задумался.

— Я что-то слышал… Ах, да, майор Каллон прибыл сегодня утром со своей командой. Вы сможете их найти недалеко от операционных блоков, в глубине прохода «В».

— Спасибо. — Фревен уже собирался уходить, как вдруг остановился и спросил: — Вы не знаете, откуда они прибыли?

— Ни малейшего представления, они едут туда, где нужны, в особенности поближе к фронту. Извините, я тороплюсь.

Фревен еще раз поблагодарил офицера и пошел в указанном направлении. Через пять минут он заметил Энн. Она вошла в палатку с открытым входом. Все такая же красивая. Ее светлые локоны были уложены на затылке, в ее лице сквозь решительность проглядывала нежность. Точные, грациозные движения. Фревен подошел к ней сзади. Она выставляла пузырьки с лекарствами на стеллажи для резервных медикаментов.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, почти смущенно.

Энн замерла с поднятыми руками, но не обернулась. Затем поставила пузырьки и повернулась к нему. Не разжимая губ, она оглядела его с головы до ног. Ее глаза ничего не выражали. Фревен не увидел в них ни удивления, ни гнева и посчитал это недобрым знаком, помня, какой у нее темперамент. Было бы лучше, если бы она рассердилась, чтобы можно было наладить контакт с помощью слов, чем такое полное безразличие.

— Конрад и Ларссон погибли, — проговорил он.

Услышав это, Энн слегка прищурилась, а потом скрестила руки на груди — еще один недобрый знак.

— Вы проделали такой путь, чтобы это мне сообщить? — холодно сказала она.

— Их убили. Убил тот, кто хорошо знал о преступлениях, совершенных прошлым летом. Вы обсуждали это с…

— Сразу прерву вас, лейтенант: я об этом ни с кем не говорила. Здесь все считают меня тихо помешанной и поэтому избегают. У меня есть подруга, но она не желает слушать подобные вещи. Ей достаточно ужаса, с которым мы сталкиваемся каждый день. Так что нет, это исходит не от меня.

Фревен медленно кивнул.

— Это именно то, что я и предполагал. Все снова начинается, Энн. Та же бойня, тот же язык крови. Я практически уверен, что этот тот самый человек.

— А что вы хотите? Моего присутствия, чтобы «привнести женскую точку зрения, которой вам не хватает»? А затем выкинуть меня? После еще одного поцелуя?

— На этот раз он взялся непосредственно за нас. Он больше не ищет жертву среди своих, он убивает тех, кто его преследовал.

— И что? Что вы хотите, чтобы я вам сказала? Что мне жаль? Что я огорчена гибелью ваших ребят? Да, это так. Примите мои соболезнования. Проклятая война.

— Энн, он знает много такого, что это беспокоит всех нас. А вы были с ними во время расследования.

— Хорошо, я большая девочка и смогу защитить себя.

— У того, кто это делает, много возможностей, он способен на все, я думаю, что вы будете в большей безопасности, находясь среди нас, Энн.

— Сейчас я нахожусь в двухстах километрах от вас, а вы хотите отвезти меня в лес, поближе к нему? Хотите бросить в пасть волку?

— Он коварен и очень организован, он доберется и до вас, даже сюда. Думаю, что нам всем надо держаться вместе.

Фревен подошел ближе.

— Вы знаете, где мы находимся? — прибавил он, удивленный, что Энн многое о них известно.

И вдруг стена гордыни рухнула. И это сделала Энн. Она, которую он считал разумной и бескомпромиссной.

— А как вы думаете? Что я смогу разом все зачеркнуть? Конечно, я все знаю. У меня есть информация, я пытаюсь следить за вами издали. Целых два года я ждала момента, чтобы участвовать в подобном расследовании.

— Но почему?

Она рассмеялась:

— И вы спрашиваете меня об этом? Вы чертовски наглый тип! Вы, «таинственный лейтенант Фревен», который никогда ничего не рассказывает о себе, вы приходите сюда после того, что произошло между нами, и требуете откровенности!

Она с недоверием покачала головой. Фревен глубоко вздохнул.

— Простите меня, — сказал он, признавая свое поражение. — Я не должен был…

Она продолжала, выкладывая все как есть, рухнула фальшивая стена безразличия.

— Вы знаете, что самое худшее? Я готова все вам рассказать. Но вы включите меня в ваше расследование. До самого конца. Вне зависимости от обстоятельств. Я буду участвовать в допросах преступника. Без всяких ограничений.

Фревен колебался. Он знал, что Энн способна полностью вникнуть в дело и находить разумное зерно в его рассуждениях. Им бы очень нужна сила ее интеллекта. И как можно быстрей. Итак, она будет вместе с ними, даже если она права насчет своего отстранения. Он предчувствовал, что убийца способен добраться сюда и уничтожить ее, если Энн не обеспечить должной защиты. Не лги себе. Ты знал, что она будет торговаться с тобой по этому поводу, из-за этого ты и приехал. Чтобы забрать ее с собой. Этого тебе не хватает. Тебе не хватает ее.

Обращаясь к Энн, он прятал глаза:

— Берите свои вещи, я договорюсь с вашим начальством. Мы придумаем, как оправдать перевод медсестры в подчинение ВП. Вы этого не делайте. Я буду ждать вас у въезда на базу. Дорога предстоит длинная.

— Я буду поддерживать разговор.

И в избытке гордыни она посчитала необходимым добавить, с некоторым оттенком недоверия:

— Не беспокойтесь, на этот раз вам не придется заниматься со мной любовью, чтобы удерживать меня при себе.

63

Внедорожник трясся по дороге, состоящей из грязи и снега. Уже больше часа по обеим сторонам дороги тянулись нескончаемые ряды деревьев.

— Как там ваши люди? — поинтересовалась Энн.

— Очень устали. Им осточертело питаться сухим пайком, ходить грязными, спать в холоде и сырости, быть постоянно в напряжении. Хотя я предполагаю, что все это не идет ни в какое сравнение с положением тех, кто каждый день находится на передовой. Они понимают это и не жалуются.

На самом деле Фревен знал, что подчиненные страдали, но не признавались. Смерть Ларссона и Конрада, после гибели Клаувица, Форрела и Бейкера, усугубила страх в их душах и подорвала моральный дух.

У всех были потерянные лица. Самый молодой из них, Маттерс, наиболее уязвимый из всех, старался не показывать своего уныния. Донован, который находился в команде всего семь месяцев, начал постепенно втягиваться, он обладал собственными методами, показал себя довольно эффективным, способным все делать хорошо. И наконец Монро, которого Фревен давно раскусил: тот, опустив голову, бросался вперед, чтобы справиться со своей солдатской тоской. Все они собрались вместе, хорошо дополняя друг друга, мучились сомнениями, каждый с убежденностью исправлял оплошности другого. Поэтому они образовали спаянную группу. Раненые люди, отделенные от других войной, под его началом создали здесь свою семью. Семью, которую теперь разрушал один человек.

Энн молчала. Хотя с момента отъезда большую часть пути они разговаривали.

— Вы никогда не спрашивали обо мне, — наконец проговорила она.

— Я уверен, что вам уже известны связанные со мной слухи, — сказал он. — Если только для того, чтобы услышать в ответ глупости, что в этом толку? У меня мог быть доступ к вашему военному досье, и еще я предпочитаю, чтобы люди сами говорили непосредственно со мной.

— У вас все происходит по наитию, так ведь? Это как-то неразумно.

— Не совсем так… Я больше верю взглядам, жестам, интонациям, чем россказням и написанным рапортам, вот и все.

Они опять замолчали, слушая рокот мотора. И снова первой молчание нарушила Энн.

— Вот уже почти два года, когда это возможно, я слежу за всеми расследованиями, проводимыми ВП, — призналась она, не отводя глаз от дороги. — Будучи медсестрой, это не так трудно, всегда можно улучить момент, достаточно быть внимательной. И… я просила некоторых моих коллег предупредить меня, как только высадится ВП. Вы представляете себе, какую репутацию я заработала себе этим…

Фревен оставался бесстрастным, сосредоточившись на ведении машины.

— Короче, — прибавила она, — так в ту ночь я оказалась с вами и отправилась осматривать тело на «Чайке».

Энн вытащила из своего вещмешка пальто, завернулась в него, а затем продолжила:

— Это как раз то, что вас интригует, вы хотите узнать, почему, не так ли? Почему медсестра до такой степени интересуется убийством, почему она с такой легкостью вникает в расследование, почему она так хорошо знает душу преступника?

У нее вырвался сухой нервный смех.

— А если я скажу вам, что это во мне с самого детства, вы мне поверите? Конечно, я это поняла в течение последних двух лет, однако это уже было во мне, когда потребовалось это использовать.

— Почему в течение последних двух лет? Что же произошло?

Энн не ответила. Она подняла плечи, сделала глубокий вдох и сказала:

— В моей семье отец был всемогущим богом. Мы без рассуждений делали все, что он хотел. Он общался с нами только посредством приказов и наказывал того, кто ему не подчинялся. Не буду вдаваться в детали, но я уверена, что вы представили себе эту картину. Эмоциональную атмосферу, в которой я росла, определяли страх и жестокость. Чтобы выбраться из всего этого, чтобы компенсировать унижение, у вас должен быть сильный характер, это я могу утверждать с уверенностью. Либо вы выплывете в этой жизни, либо утонете. И в некотором смысле… у меня создалось впечатление, что я знаю, о чем вы говорите, когда создаете портреты убийц. Эти люди выросли в обстановке, которая их постоянно травмировала. Иногда возникает чувство, что я многое пережила вместе с ними, только мне удалось выкарабкаться из такой жизни, вот и все.

Она сглотнула, а Фревен быстро на нее взглянул. Она не выглядела настолько уверенной в себе, насколько уверенным был ее тон.

— Вы знаете, некоторое время назад в ходу было слово «психопат». Его использовали так, будто речь шла о новом Граале. Ища возможность избавить нас от страхов, психология, психоанализ, все эти научные дисциплины ссылались на детские и религиозные страхи. Но ведь мы созданы страхом, страх — это один из основных факторов развития нашего вида. Начиная с первобытных времен мы жили в страхе перед хищниками, и если теперь больше не спим ночью в лесу, тем не менее мы по-прежнему привязаны к своим страхам, как люди держатся за перила, спускаясь с лестницы, — а нас хотят избавить от этих перил? Но не так-то легко стереть коллективную память!

— Вы думаете, что психопаты воплощают собой новую форму страха?

— Я думаю так, поскольку нам объяснили, что не существует чудовищ под кроватью или на чердаке, что наше бессознательное — есть источник наших переживаний, а место иррационального, безрассудного страха — затемнено, без учета потребностей нашего вида.

— Страх как человеческая потребность? — удивился Фревен.

— Да, перила, защищающие наш вид. Без страха человек стал бы неуправляемым, весь человеческий род впал бы в безумие, постепенно было бы утрачено умение владеть собой, в привычку вошли бы самые мерзкие первобытные инстинкты, потому что страх управляет нашими побуждениями и нашими способностями их контролировать. Именно страх позволяет также нашему доминирующему и самому сильному виду существовать в виде сообществ. Страх перед внешними хищниками на заре цивилизации заставлял нас помогать друг другу. А если он исчезнет, человек вернется к своему основному инстинкту — удовлетворять свои желания. Еда, секс, завоевание территории и тому подобное — ничего, кроме эгоистических интересов, когда другой в лучшем случае партнер — согласитесь вы или нет, — а в худшем — соперник в борьбе за обладание имеющимися запасами. Если нет страха — наступает длительный хаос.

— И вы думаете, что теперешний горячий интерес к наукам о поведении происходит именно из этого?

— Убеждена. Мы заменили чудовище с чердака психопатом. Это человеческая необходимость, и точка. Мы больше не боимся засыпать ночью, не заглянув под кровать. Но теперь надо найти другую причину для страха. И тут появляется психопат. Потому что он — это одновременно и вы, и я, человеческое существо с обычной внешностью, но которое способно на невероятные злодеяния. Хуже того, оно совершает их абсолютно сознательно, ради удовольствия, по необходимости. И тогда в некотором смысле психопат — это тоже чудовище. Существо, живущее между двух миров, нашим и его собственным, который неведом нам, — миром крови.

Фревен понимал, куда она клонит, и он вошел в игру, выступив адвокатом дьявола:

— А не будет ли опасным для общества тот механизм, который не заставляет нас бояться опасности, исходящий изнутри? Нет ли риска в том, что мы сделаемся слишком недоверчивыми по отношению друг к другу, и это ослабит социальные связи, создающие нашу цивилизацию?

— Ну, это слишком извращенная форма такого страха. А если вместо того, чтобы сплачивать нас, он начнет нас разделять?

— Вы не слишком оптимистично смотрите на состояние общества.

Быстрым жестом она указала на лес:

— Эта война делает вас оптимистом? Мы — другие, мы — существа развитые, цивилизованные! Столько лет эволюции, открытий, научных исследований того, кто мы есть, но тем не менее мы решаем наши проблемы посредством таких варварских войн? Даже в наши дни? И сколько же лет будет продолжаться такое дикарское поведение? Через пятьдесят лет мы все еще будем вести войны? А через триста лет? А через тысячу? Мы будем существовать в этом же ритме? Я думаю, что очень поучительно, Крэг, то, что мы видим сами: первая игра, в которую начинают играть дети, это игра в войну. Они учатся убивать друг друга. Это все в нас, хотите вы этого или нет, человек — это хищник. Самый ужасный из всех.

Она перевела дыхание и тихо добавила зловещим голосом:

— Все это деструктивное поведение не могло бы сохраниться при таком духовном и моральном порабощении в течение стольких лет эволюции. Но, если оно живет по мере того, как у человека предков намного больше, чем у всех видов животных на земле, несмотря на ограничения, способствующие развитию цивилизации, тогда надо реально смотреть на вещи. Все сводится к очевидному. Эти психопаты, такие люди, как убийца, которого мы ищем, находятся среди нас не случайно. И не надо этого отрицать. Они несут сообщение.

Энн с грустью смотрела на белый горизонт.

— Это сообщение о том, что в мире господствует вид, который может сохраниться только благодаря способности удерживать свое звериное превосходство. А чтобы и дальше царствовать на земле, нам надо оставаться чудовищами.

— Если я правильно понял, вы утверждаете, что страх благоприятен для человека, что мы должны отдавать себе отчет в своей звериной сущности и что осознание этого приводит нас к… неприятию самих себя как личностей. Надежды, так необходимые для нашего развития, станут очень мрачными; как не перестать любить себя и бороться за выживание вида, когда выясняется, что он представляет собой нечто чудовищное? Боюсь, что при такой динамике произойдет возврат к первичному — к доведенному до крайности индивидуализму и к получению личных удовольствий при снижении способности к сопереживанию… Это же характерно для действий убийц, которые нас преследуют? — мрачно заключил Фревен.

— Почему бы и нет? Они показывают то, что нас ждет. С самого начала этой войны я оглядываюсь вокруг себя и делаю странные выводы. На самом деле прежде я бы сказала: здравые. Все люди в той или иной степени подвержены неврозам, это очевидно. Все мы несовершенны для того, чтобы выжить в несовершенном мире. С помощью войн люди справляются с такими сильными эмоциональными напряжениями, при которых их неврозы постепенно берут верх над их воспитанностью и цивилизованностью. Войны — это ускорители эволюции инстинктивного поведения. И все, что я вижу каждый день, вполне согласуется с моими убеждениями.

Фревен молчал. В том, что она говорила, он узнавал свои собственные рассуждения. Она открыла глаза, вот и все. Это страстная увлеченность, которая ждет только впечатлений от текущей жизни, Энн тщательно анализирует и так сильно раскачивает ее, что она меняет свое направление. Его пальцы сильно сжали руль автомобиля. Но это не все. Она сказала: мы все подвержены неврозам, а ее сила состоит в умении использовать свои. Она не случайно затеяла этот разговор по поводу своего жестокого отца, это было как бы резание по живому.

— А если человечество придет к тому, чтобы делать, как вы? — спросил он. — Найти в себе силы противостоять собственным травмам детства, чтобы из них черпать энергию?

Энн повернулась, чтобы посмотреть в лицо Фревену.

— Этого недостаточно, — холодно возразила она. — Использовать свои темные стороны, чтобы они стали светлыми, говорить на тайном языке чудовищ — все это еще не значит, что ты освобождаешься из потемок своей души.

— Тогда что? Значит, мы обречены, такова мораль вашего анализа?

Энн провела рукой по лбу.

— Найдем того, кто убил Ларссона и Конрада, — устало проговорила она. — Может быть, тогда и найдем ответ.

Фревен отвел взгляд от дороги, чтобы посмотреть на молодую женщину. Она завлекла его в эту беседу, чтобы не говорить о себе самой, о своем трагическом детстве, догадался он. Она совсем не сказала о том, что же произошло два года назад такого, что побудило ее осознать свое влечение к расследованию преступлений. Фревен понял, что она никогда не расскажет об этом. Это ее тайна.

В ее волнении он увидел то, что предчувствовал с самого начала: она окуналась в расследование не для того, чтобы больше узнать об убийцах или даже о человеке вообще. Она это делала для себя. Чтобы знать, кто она.

Она надеялась, что, изучая бездны души убийцы, сможет осветить глубины собственной души. Какими бы глубокими они ни были. Какими бы ни были первопричины.

И тогда Фревен понял, почему они так близки. Он это чувствовал, но никогда не выражал словами.

Они преследовали одно и то же создание.

Их человеческую природу.

64

Быстро наступали зимние сумерки, солнце спешило озарить лес, быстро скатываясь в другую часть света, чтобы уступить место ночному холоду.

Фревен вернулся ночью. Маттерс ждал его в тепле палатки с чашкой горячего кофе. Он коротко поздоровался с медсестрой и без предисловий доложил:

— В соответствии с вашими указаниями мы вернулись утром на поляну, чтобы осмотреть место преступления. В выпавшем снегу было практически невозможно обнаружить пригодные для исследования следы. Кроме… следов ботинок самого Конрада, и Донован нашел прикрытое, но не утрамбованное углубление. Оно прикрыто свежим снегом. Кто-то положил на землю предмет или прямоугольную подставку, размером двадцать на пятнадцать сантиметров, глубиной примерно десять сантиметров.

— Есть предположения, что это могло быть?

— Монро считает, что это ящик для боеприпасов, а Донован думает, что это большая книга.

— А вы? Что вы об этом думаете?

Фревен знал, что у его сержанта хорошая интуиция.

— Я… Само место заставляет меня думать, что это снаряжение убийцы. Мне кажется, что он принес туда то, что ему требовалось для каждого из его убийств, и это находится в небольшой коробке или стальном ящике, как называл этот предмет Монро. Именно в нем преступник хранит… свои инструменты.

Маттерс сглотнул и, переведя дыхание, сообщил:

— Мы знаем, как погиб Конрад. Врач захотел осмотреть его. Он думает, что ему вспороли живот ножом. Разрез был довольно глубоким. И вложили внутрь гранату с выдернутой чекой. Руки Конрада были скованы у него за спиной, и он ничего не мог сделать. Врач обнаружил мелкие осколки в его теле.

Перед взором Фревена снова предстала картина того, что они увидели прошлой ночью, в пургу. Разбросанные повсюду части внутренностей. И туловище его солдата, зияющее пустотой, освещенной голубоватым светом его фонаря.

— Он не мог убежать? — поинтересовалась Энн. — Или как-то защитить себя?

Маттерс покачал головой:

— Вероятно, он даже не отдавал себе отчета, что ему засунули в живот гранату, ведь была такая боль… как же Конрад мог спрятаться? Это не в его правилах, скорее, он был недоверчивым.

Фревен заметил, что, кроме них, в землянке нет никого из команды ВП, и забеспокоился.

— А где Монро и Донован?

— Они упаковывают наши вещи, мы должны уезжать, лейтенант. Почти два часа назад пришла новость. Враг отступает, он уже в пятнадцати — двадцати километрах отсюда на восток. Все наши позиции передвинуты вперед, и мы едем в замок, находящийся в лесу. Его освободили сегодня после обеда. Там сейчас рота Рейвен обследует местность, чтобы убедиться, что нет никакой опасности, вечером будем спать в тепле и сухости.

Джип вез четверых уцелевших членов команды ВП и медсестру с их снаряжением по разбитой дороге, в середине длинной колонны грузовиков, следующих один за другим. Через час они доехали до потрескавшейся крепостной стены небольшого замка треугольной формы, с башней в каждом углу. На протяжении сотни лет здесь располагалась религиозная община. Во внутреннем дворе ютилась церковь, там же находились два сарая и длинный хлев, в котором покрывалась льдом целая река крови.

Унтер-офицер, уже находившийся в замке некоторое время, глядя на озадаченные лица военных полицейских, объяснил:

— Когда враг готовился к отступлению, он даже не пытался защитить это место, они удрали, перерезав горло всем лошадям и перестреляв всех членов общины, которые здесь жили.

— Они перебили всех? — проговорил Монро.

— Трое или четверо еще оставались в живых, когда подошла рота Рейвен, я не знаю, живы ли они теперь.

Фревен отошел, заметив капитана Морриса, который занимался размещением других солдат. Два десятка грузовиков стояли под разгрузкой.

— А-а, лейтенант, — сказал тот, узнавая его.

Фревен взглянул на блокнот, который капитан держал в руках.

— ВП, команда лейтенанта Фревена, вас разместили вот в этой башне, с офицерами и связистами.

— А что, размещением и разгрузкой теперь занимается третий взвод?

— Мы прибыли сюда первыми, еще до ночи, и смогли подготовить местность. Я вам предложил это место напротив нас, чтобы вы не смогли обвинить нас, если потеряете еще кого-то из ваших парней.

Фревен не отреагировал.

— В вашем взводе есть убитые или раненые?

— Мы не вступали в соприкосновение с врагом. Они все уже ушли. Они уже передислоцировались на равнине, в десяти километрах отсюда, где могут маневрировать бронетанковые подразделения. Теперь они закрепились там.

Не попрощавшись с ним, Фревен вернулся к своим людям, чтобы перенести вещи в место их размещения. Они вошли в южную башню, высившуюся рядом с залитым кровью хлевом, и Фревен подумал, не умышленно ли Моррис поселил их там, где на первом этаже располагалась столовая. Они поднялись по единственной лестнице, ведущей наверх. На втором этаже расположилась медсанчасть, там они увидели Паркера Коллинса, сидящего возле человека, находящегося в агонии. Вошла Энн, и Фревен последовал за ней. Она предложила свою помощь Коллинсу, но тот жестом дал понять, что это бесполезно. Он встал и шепотом сообщил ей и Фревену:

— Все остальные мертвы, и этому недолго осталось, ничего нельзя сделать. Чтобы облегчить страдания, я сделал ему укол морфия, вот и все.

— Они что-нибудь говорили? — поинтересовался Фревен.

— На своем языке, я ничего не понял, один из них хорошо говорил по-английски, но он быстро потерял сознание. Сначала я смог разобрать несколько слов, он рассказал, что их собрали во дворе, сразу после обеда, и неожиданно в них стали стрелять, это я понял. Наши ребята проверили, нет ли здесь подарков для нас в виде заложенной где-нибудь взрывчатки, но ничего не обнаружили.

— Если вам понадобится моя помощь, обращайтесь, — сказала Энн, несмотря на недовольный взгляд Фревена.

Они стали подниматься выше. Третий этаж заняли связисты, а на четвертом, самом спокойном, находились комнаты офицеров. На гвоздях, вбитых в стены, висели масляные лампы, освещавшие ступени и каменные холодные коридоры. И наконец, пятый этаж был свободен. Коридор закруглялся вдоль внешней стены башни, из него несколько дверей вели в помещения, служившие несколько десятилетий кельями для членов религиозной общины. Во всем замке можно было дать приют нескольким сотням людей, пожелай они его получить. Но для каких нужд замок предназначался изначально? Оказывать гостеприимство паломникам? Принять большое духовное сообщество?

Внеся в келью свой металлический ящик и вещмешок с военными принадлежностями, Фревен снял со стены деревянное распятие, висевшее над кроватью, и убрал его в ящик прикроватного столика. Все комнаты были без окон, так как располагались во внутренней части башни. Одна свеча находилась в подсвечнике, стоявшем на подставке, служившей бюро, другая — на столике у изголовья кровати. У стены стоял большой шкаф из неотесанных дубовых досок. Фревен заметил, что потолок деревянный. Они находились на последнем этаже, над ними была только крыша.

Фревен вышел в прохладный коридор, в котором гулял ветер, завывая в бойницах. Он увидел, что Энн разместилась в келье, смежной с его комнатой. Далее разместились Маттерс, Донован и Монро. Десяток других комнат были свободны, и никто не посчитал нужным поставить в них лампы.

— Они избавились от нас, что ли? — спросил Монро, стоя перед дверью своей кельи.

Не глядя на него, а уставясь в темноту, Фревен ответил:

— Они знают, что кто-то снова примется за нас. И никто не хочет впутываться в гнусную историю. Капитан Моррис не случайно поселил нас сюда. — Теперь он повернулся к подчиненному. — Мы — прокаженные, Монро. Свыкнитесь с этой мыслью.

— Вы верите, что мы его арестуем, того, кто расправился с Конрадом и Ларссоном?

— Мы для этого сделаем все возможное.

— Может… для нашей безопасности следовало бы выставить караул?

— Нас очень мало. Днем нам требуется много сил, а ночные дежурства нас истощили бы в течение нескольких дней. И мы стали бы легко уязвимыми жертвами. Входную дверь на наш этаж, отделяющую коридор от лестницы, мы запрем на висячий замок, ключ будет у меня. Если кто-то захочет войти, замок загремит и разбудит нас.

Монро недоверчиво кивнул. Фревен почувствовал, что солдата скорее одолевает беспокойство, чем желание поскорее расправиться с убийцей. Монро любил подраться. Схватка с более сильным противником его не пугала. Никогда, и он смело шел навстречу опасности.

— Пойдемте, надо найти что-нибудь поесть, и этой ночью мы все будем спать с оружием под подушкой, — подытожил Фревен. — Завтра начнем расследование с чистого листа. Я уверен: если он не убивал так долго, значит, он хотел, чтобы про него забыли. Мы были совсем близко от него. Совсем рядом.

Монро молча согласился.

Так близко, думал Фревен, что если бы он не знал каждого из своих людей, то подумал бы, что убийца — один из них.

65

Фревен пробудился еще до рассвета, часов в шесть. Чтобы прогнать сон, он ополоснул лицо водой из таза, который поднял наверх еще до того, как лег спать. Он вышел в холодный коридор, чтобы зажечь там фонари. Ровный поток воздуха обдувал стены, заставляя трепетать пламя.

Он уже хотел вернуться в свою келью, когда что-то, в нескольких метрах поодаль, привлекло его внимание. Темное пятно перед дверью Донована. Он заметил его потому, что в нем, дрожа, отражался желтоватый свет фонаря. Фревен подошел и опустился на колено, охваченный внезапной тревогой. Он коснулся пятна кончиками пальцев и поднес к свету указательный палец.

Кровь.

Он быстро встал и открыл дверь.

Было темно, но Фревен уже знал, с чем столкнется сейчас.

Запах рассеченной плоти и внутренностей. Запах крови.

Фревен снял лампу с гвоздя и вошел, держа ее перед собой.

Донован лежал на своей кровати. Он удивленно смотрел на лейтенанта. Фревен приблизился, а взгляд солдата остался неподвижным, теперь он был направлен мимо Фревена.

Горло бедняги было искромсано чем-то острым. Казалось, что простыни окрашены в ярко-красный цвет, поскольку они пропитались кровью, вытекшей из страшной раны.

В голове лейтенанта очень быстро завертелись мысли.

Дверь, ведущая на их этаж, до сих пор заперта, он это видел. Ключ был только у него.

Преступник мог находиться только здесь. В одной из этих келий. Он остался здесь со вчерашнего вечера.

Фревен потянулся за пистолетом, но его рука наткнулась на пустое место на поясе. Он вышел, не пристегнув кобуру. Его сердце билось все быстрее. Он даже не осмотрел комнату. Он не знал, кто находится у него за спиной, в углу или за дверью. Фревен повернулся и поднял фонарь, чтобы осветить темноту.

Она мгновенно отступила, затаившись в углах и под кроватью. Никого.

Фревен быстро вышел в коридор и стал барабанить в двери солдат, постучал он и в келью Энн. Молча. Он взял свой пистолет и быстрым шагом вернулся, ожидая всех в коридоре. Из-за дверей высунулись помятые со сна лица.

— Быстро одевайтесь и берите оружие! — приказал он, ничего не объяснив.

Все вышли в коридор менее чем через десять минут, даже Энн, которую он попросил взять еще одну лампу. Лейтенант им сообщил:

— Донован убит. Дверь на лестницу все так же заперта, это значит, что преступник находится на этом этаже, вместе с нами. Надо проверить все комнаты, одну за другой. Монро, возьмите автомат. И постоянно держите его наготове. Энн, вы останетесь здесь.

Он увидел, что она засомневалась, но быстро согласилась.

Фревен и Монро шли впереди, они открывали двери, готовые стрелять в случае опасности. И так проверили все до единого помещения.

Никого. Они не нашли ничего и никого. Они все осмотрели, даже под кровати заглянули, пока Маттерс и Энн следили за тем, чтобы на этаж никто не проник извне. Невозможно представить, чтобы убийца мог исчезнуть отсюда. Когда они с лейтенантом вышли из последней кельи, Монро странным взглядом окинул своих товарищей.

— По-моему, я становлюсь параноиком, — проговорил он.

Все посмотрели на него.

— Ну, не привидение же он, этот тип, который прикончил Донована, — прибавил он. — И если его нигде нет, значит, убийца — один из нас.

И медленно поднял ствол своего автомата, направив его на Энн.

— Монро! Опустите оружие! — приказал Фревен.

— Лейтенант, по-другому не может быть, неизбежно…

— МОНРО! — закричал Фревен так громко, что все задрожало.

И шагнул к своему солдату. Энн увидела, как под фуфайкой лейтенанта напряглись его мускулы. Она опасалась худшего. Фревен одним ударом мог бы покалечить Монро, но был риск, что все могло кончиться совсем плохо.

— Надо ли напоминать, что я не ношу обувь сорок четвертого размера, — сказала Энн, — и что не обладаю такой физической силой, чтобы совершить то, что сделали с вашими товарищами.

— Она права, — согласился Фревен. — Если убийцы здесь больше нет, значит, есть другой вход.

— Потайной ход? — усмехнулся Монро.

— А почему бы нет? — заметил Маттерс, пытаясь разрядить обстановку. — В замках это обычное дело, разве нет?

— А как, ты думаешь, убийца узнал о его существовании? — в сердцах сказал Монро. — Он прибыл вчера вместе с нашими войсками! И почему он нашел его, а мы — нет?

— Потому что он искал его весь вечер, — предположил Фревен. — А сейчас неважно, что он от нас ускользнул. Надо заняться Донованом. И предпринять особые меры предосторожности на следующую ночь, чтобы никто не спал один.

Монро вздохнул, явно показывая, что не согласен с идеей о наличии потайного хода.

Они вошли в комнату Донована, и Фревен приказал все обыскать. Не найдя ничего, они стали спускать труп на носилках, которые принесли со второго этажа, из медсанчасти. Снаружи бледное солнце пыталось преодолеть толстый слой облаков, а в это время двор заполнял тошнотворный запах. Там сжигали останки полудюжины лошадей.

Полковник Шлёбель, крупный, но подтянутый сорокалетний мужчина с седоватой бородой остановил Фревена и Энн на лестнице.

— Лейтенант, Тоддворс остался в тылу, здесь я буду вашим командиром. Команда капитана Стэнли, по мере необходимости, обеспечивает безопасность и охрану пленных. А вас я попросил бы ежедневно предоставлять рапорты о состоянии подразделений и заниматься дезертирами.

— Этой ночью убит еще один из моих людей, — сказал Фревен, выслушав полковника.

— В замке?

— Да.

Шлёбель замер, пораженный известием.

— Мы… найдем возможность обеспечить вашу безопасность, я сейчас встречусь с майором Женко, он сможет…

— Не сейчас, полковник. У меня есть кое-какие соображения, все, что нам потребуется, это немного времени, свобода действий и строгая секретность.

Несколько секунд спустя Шлёбель согласился удовлетворить просьбу Фревена, не разглашая их договоренность.

Поднимаясь по лестнице, Энн спросила:

— Почему вы отказались от того, чтобы нас защищали.

— Потому что я не хочу, чтобы преступник изменил свою тактику. Мы все делаем, чтобы распознать его методы и схватить его, а если его вынудят изменить их, мы потеряем время. Я хочу как можно быстрее загнать в угол этого подонка.

— А разве надо продолжать действовать, полагаясь на то, что мы узнали?

— Подробности, ничего кроме деталей, но, собранные вместе, они в конце концов выдадут его.

— Может быть, также все-таки надо разобраться, что мы с самого начала делали неправильно, и пересмотреть то, что мы о нем знаем.

— Он сотворил очень много зла, чтобы мы посчитали виновным Хришека, и мы в это поверили, после чего он затаился на полгода, Энн. Шесть месяцев он прятался, находясь в полной эйфории! Но это не случайно, мы были в двух шагах от того, чтобы его обнаружить, я в этом уверен, наши выводы приблизили нас к нему, и он чувствовал такую угрозу, что предпочел на некоторое время затаиться.

Фревен был очень серьезен, его лоб прорезали складки, говорившие об усталости. Поднимаясь по винтовой лестнице, Энн взяла его за руку.

— Я прекрасно вижу, что вы о чем-то думаете, что-то мучит вас, расскажите мне об этом. Я пришла к вам не для того, чтобы следовать за вами, как послушная собачка. Поговорите со мной!

Он облизнул губы и очень тихо сказал:

— Почему сегодня ночью был убит именно Донован? Не Монро или я? Ведь наши комнаты крайние. До сих пор убийца устранял самых крепких ребят нашей команды, я думал, что он хочет постепенно нас ослабить. Почему он не продолжил в том же духе?

Размышляя вслух, Энн сказала:

— Если он действительно проник на этаж через потайной ход в одной не занятых келий, тогда самой первой на его пути была комната Монро, и в этом случае нелогично, что он напал на Донована.

— Если не предположить, что потайной ход вел в комнату Донована. Сегодня утром мы искали заметные улики, но не потайной механизм. Если надо, мы обыщем все снова, чтобы найти эту тайную дверь.

Энн одобрительно кивнула, и пока Фревен поднимался по лестнице, ей в голову пришла новая версия.

— Надо обдумать еще одну гипотезу, — произнесла она. — Что Монро сам…

Фревен резко обернулся и посмотрел прямо в глаза медсестры. Он не хотел создавать в команде атмосферу постоянного подозрения.

Энн опустила голову и продолжила подниматься молча.

Тем не менее, размышляла она, если анализировать то, что произошло прошедшей ночью, надо признать очевидное: было странно, что убийца пришел к Доновану, минуя комнату Монро. А ведь Монро правша. Она на мгновение прикрыла веки, вспоминая размер его обуви. Сорок четвертый!

По словам Фревена, и Ларссон, и Конрад доверяли своему убийце, он их изувечил, а они даже не сопротивлялись. Никаких следов реальной борьбы. А если убийцу они принимали за своего человека?

Как бы это ни воспринимал Фревен, она теперь будет наблюдать за Монро.

Потому что, если смерть приходит изнутри, они все долго не протянут.

И теперь ни в ком нельзя быть уверенным.

Под подозрением — все.

66

Фревен вернулся в комнату Донована.

Окровавленные простыни были брошены в угол. Лейтенант отодвинул шкаф, а Энн прощупывала каждую неровность на стенах. Фревен поднял подставку, прикроватный столик, отодвинул кровать. Под свернутым ковром тоже не обнаружилось никакого тайника. Если на этаже и существовал потайной ход, он был не здесь. И тут опять возникал вопрос, который мучил Фревена: почему убийца выбрал именно эту, а не другую комнату? Почему бы с легкостью не убить мощного физически противника, который крепко спит? Донован был, можно сказать, хрупким, близоруким, даже проснувшись, без очков он не различил бы настоящей угрозы. Если убийца пришел со стороны лестницы, тогда самой первой комнатой на его пути была та, где спал сам Фревен. А если потайной ход находилась в одной из пустых келий, в этом случае по ходу его движения первой занятой была бы комната Монро.

Пришли Маттерс и Монро, выполнив утренние задания — организовав погребение своего товарища, предупредив штаб, перепоручив работу с пленными команде капитана Стэнли, разместившейся в восточной башне вместе с ротой Альто. Только там можно было оборудовать тюремные камеры для прибывающих пленных.

Фревен увидел по их лицам, насколько расстроены его подчиненные. Они почти не жаловались, но ведь они всего в течение нескольких дней потеряли трех своих товарищей. Им надо передохнуть, подумал он. Но сейчас не время, заявил настойчивый внутренний голос.

— Доктор Лашам согласился осмотреть тело Донована, — сообщил Маттерс. — Он ждет вас после обеда, но сказал, что не будет делать вскрытия. У него нет ни времени, ни необходимых навыков. Я передаю вам то, что он сказал.

— Сделаем это вместе с ним. Пойдите в северную башню, — приказал Фревен. — И расспросите каждого человека из третьего взвода, не слышали ли они что-нибудь, как они спали, все ли были в помещениях, кто рядом с кем, я хочу все знать.

— Они не скажут ничего особенного, — возразил Маттерс.

— Заставьте их. Мы им не по душе? Дайте им понять, почему нас нельзя недооценивать. Найдите средства давления на них: конфискация почты, запрет увольнения за тыловую линию — все, что сочтете нужным.

— Это же объявление войны! — заметил Маттерс.

— Один из них воюет с нами, хотел бы вам напомнить! Действуйте, я все улажу с полковником Шлёбелем.

Оставшись наедине с медсестрой, Фревен опустился на деревянный стул, напротив подставки для свечи. Энн в это время зажигала новую свечу.

— Я уверен, что, среди всего, что мы знаем, есть какая-то важнейшая улика, — поделился он с ней своей мыслью.

— У вас сохранились ваши записи?

— Только моя записная книжка, все остальное сгорело в церкви.

Фревен провел рукой по своим взъерошенным волосам.

— Что мы знали о нем шесть месяцев назад? — вздохнул он. — Надо восстановить в памяти все преступления, одно за другим.

— Это порочный, расчетливый и коварный тип!

— Верно. Он поймал нас в ловушку, положив голову Росдейла в ящик Харрисона. Он обманул нас, наведя расследование на Хришека. Он знал, что рано или поздно мы узнаем, что Хришек вырос в семье бродячих артистов, и преступнику достаточно было положить в его ящик астрологический альманах и другие вещи. До этого убийце удалось повлиять на Хришека, чтобы он поговорил с Лизой Хибург, и они оба отправили Фергюса Росдейла прямо в его когти. Энн, этот тип мог бы быть вашим лучшим другом, и вы бы даже не заподозрили его, настолько он одарен! Все его существо, каждая молекула его тела преследует одну единственную цель: убивать так, чтобы его не схватили, для того, чтобы убивать еще и еще.

— Вы хотите напугать меня, да?

Энн посмотрела на лейтенанта и продолжила его рассуждения:

— В конце концов, мы знаем, что он из третьего взвода, все свои преступления он совершал поблизости от расположения взвода. Или… я знаю, что вам не нравится эта версия, но надо рассмотреть и ее: это может быть один из нас. ВП пользуется полной свободой передвижения, она всегда может оказаться в местах совершения преступлений.

Фревен пропустил это замечание мимо ушей.

— Я не знаю, был ли подлинным этот астрологический спектакль, или он был призван запутать следы. Первые преступления совершались в погоне за везением, затем им руководила его злоба, ну, а та семья на ферме… тогда мы его спровоцировали. А теперь он убивает солдат ВП из мести.

— Или… ВП представляет собой единственного… хищника, он должен устранить его, чтобы продолжать свободно делать то, что он делает.

— Если он нас боится, значит, мы подошли настолько близко, что можем вот-вот его разоблачить. А что мы знаем? Что мы выявили такого, что его испугало? — нервно проговорил лейтенант.

— То, что он правша и носит обувь сорок четвертого размера, — заключила Энн.

— Все подводит к четырем именам: медбрат Паркер Коллинс, Кол Харрисон, Родни Барроу и Джон Уилкер.

Вспоминая известную ей информацию, Энн уточнила:

— Харрисон, Барроу и Уилкер имеют проблемы с начальством, и их можно назвать одиночками, особенно последнего.

Фревен оперся локтями на колени и, задумавшись, наклонил голову.

Внезапно он выпрямился:

— Он смеется над нами!

— Простите? — пробормотала медсестра.

— Все улики, которые он оставил после себя, это блеф. Женский символ — это уловка, он его оставил, чтобы привести нас к Лизе Хибург, которая потом укажет на Хришека. Я думаю, что следы от обуви на ферме тоже были ложными!

Фревен встал и долго ходил по периметру маленькой комнаты.

— При убийстве Ларссона он позаботился о том, чтобы скрыть отпечатки своей обуви! — наконец заговорил он. — Преступник не забыл это сделать, потому что эти следы выдали бы его. А на ферме он ничего не скрывал, потому что следы были обманом!

— Он учится на своих преступлениях, — возразила Энн. — На ферме было слишком много крови, он не мог все скрыть. А затем он решил извлечь урок из своих ошибок.

Фревен был не согласен с ней, он отрицательно покачал головой.

— Вспомните, что говорил Конрад, рассматривая отпечатки подошв: пятка была вдавлена больше, он думал, что у убийцы не совсем обычная походка, что он переносит вес на каблуки.

— Да, и кстати, мы никогда не рассматривали эту улику.

— Потому что она могла быть случайной. И, как я теперь думаю, это была еще одна уловка. Если эти отпечатки имели какой-то особый вид, то только потому, что убийца был в обуви не своего размера. Он что-то затолкал в носок ботинка, чтобы мы подумали, что у него сорок четвертый размер ноги. Он просто мог взять ботинки своего товарища, пока тот спал.

Энн скрестила руки на груди.

— Или наоборот, поскольку он очень расчетливый, он сделал это для того, чтобы вы так подумали, — заметила она.

— Нет, он мог продолжать оставлять следы ботинок сорок четвертого размера, но я думаю, что он скрыл свои следы после того, как убил Ларссона, потому, что у него просто не было выбора. Той ночью он не смог «наследить» в чужих ботинках. Это солдат из третьего взвода, который хорошо знает привычки своих товарищей, настолько хорошо, чтобы услышать, как Костелло говорил о наивности Лизы Хибург. Он хорошо знал Хришека, чтобы создать улики, которые работали бы против него, как и то, что он засомневался, что Харрисон стал бы идеальным виновным в наших глазах. Он был среди них.

Энн одобрительно кивнула.

— Паркер. Паркер Коллинс, медбрат. Он знает их всех, он их лечит. По своему опыту, могу уверить вас, что солдаты много болтают, пока им накладывают повязки. Именно он много знал о Хришеке! Он даже направил меня на него, сообщив, что Хришеку, когда тот был маленьким, нравилось рубить головы курицам, но я не придала этому значения.

— Возможно. Давайте не спускать с него глаз.

— О, черт возьми…

Энн закрыла рот рукой.

— Голова Росдейла! Мы думали, что это обманный ход, сделанный, чтобы подозрение пало на Харрисона! — воскликнула она. — А что, если он и есть настоящий убийца, решивший оставить себе сувенир, связанный с его первым преступлением?

Чувствуя, что Энн совсем теряется в различных версиях, Фревен ей напомнил:

— Его товарищи обеспечили ему алиби.

— Мы знаем, что они постоянно покрывают друг друга! Весьма вероятно, что эти алиби были чистой выдумкой! Харрисон знает всех, он правша, крепкий физически, и у него сорок четвертый размер ноги.

— Все правильно, но это противоречит нашим выводам. При чем же тогда спектакль с отпечатками чужих ботинок? Это подходит для Паркера Коллинса.

— Так как же вы будете действовать в этой ситуации?

Фревен глубоко вздохнул и сморщил лицо.

— Нет, это рассуждение притянуто за уши. В этом плане он не слишком хитрый, он…

— А у предположения о действиях, направленных на то, чтобы обвинить Хришека, разве имеются достаточные основания? Если Хришек не виновен, это означает, что убийца пришел к церкви той ночью, убил двух часовых и Бейкера, затем освободил Хришека, и, как знать, может быть, он сам с ним и расправился!

Фревен снова вспомнил события той ночи. Выстрелы во время страшного пожара. Неизвестно, попал ли он в Хришека, стреляя практически наугад. Хришек скрылся в ризнице! В то время раздались два выстрела, и Фревен подумал, что началась заградительная стрельба, чтобы помешать ему продвигаться вперед, он точно помнит, как подумал тогда, что напавший на него — военный, человек, прошедший курс боевой подготовки. А если стрелял убийца, затаившийся в ризнице и ожидавший там Хришека? Две смертельные пули, а потом бегство, и это заставило меня подумать, что в ходе ожесточенной перестрелки я смог попасть в Хришека? Идеально поставленная мизансцена. Обеспечившая безопасность настоящему убийце. Поистине иезуитский план.

Фревен стоял, подбоченившись, занимая своей мощной фигурой все крохотное пространство кельи.

— Паркер Коллинс сидел у постели умирающих членов общины, — заметил он. — И они могли рассказать ему о потайном ходе.

Внезапно Фревен перешел от размышления к действию. Он пристально посмотрел на Энн.

— Я пойду к Маттерсу и Монро, надо изменить ход расследования прежде, чем идти на осмотр тела Донована. А вы тем временем спуститесь в медсанчасть, расспросите о Коллинсе, может быть, кто-то слышал, о чем он говорил с членами общины. После обеда я приду за вами. Я хочу, чтобы никто не оставался на этаже один, это слишком опасно.

Энн кивнула, делая вид, что соглашается.

Потому что по этому поводу у нее были совсем другие планы.

67

Энн спустилась вместе с Фревеном, однако на втором этаже она оставалась не более пяти минут — именно столько ей потребовалось, чтобы убедиться, что он скрылся в другой стороне двора.

Затем она развернулась и направилась обратно.

Преодолевая ступени, Энн понимала, что, чем выше она поднималась, тем меньше у нее оставалась шансов выжить. Медсанчасть полнилась звуками: гул разговоров, приказы офицеров, стоны раненых, доставленных с фронта. На третьем этаже слышались только одиночные голоса радистов, склонившихся над микрофонами, пиканье приемников-передатчиков, на четвертом этаже царило спокойствие тихой беседы небольшой группы офицеров. Достигнув самого верха, Энн толкнула дверь их пустующей обители, где звучала только тягучая и призрачная музыка ветра. В коридоре горела всего одна масляная лампа, ее слабый, но теплый свет резко контрастировал с серым светом дня, вливающимся через бойницы. Двери комнат не закрывались на ключ. Энн дошла до пятой двери и толкнула ее. Внутри было темно, лишь тусклый расплывчатый свет из проема открытой двери помог Энн найти спички рядом со свечой и поджечь фитиль. Комната Монро имела такой же аскетический вид, как и все остальные помещения на этаже. Его кровать была очень аккуратно застелена, и только металлический ящик свидетельствовал о том, что здесь кто-то обитает.

Вопреки желанию Фревена Энн не удалось отделаться от собственной тревоги. А что, если зло исходит изнутри? Она говорила с людьми из ВП о подробностях убийства Ларссона и Конрада. И каждый раз именно в это время у Монро были какие-то дела на стороне… А проверили ли, где он находился? Он был немного мужиковатым и самым жестоким их всех. Самым нелюдимым? Нет… они все составляют одну группу! В ней пробудилась ирония: имея перед собой такую личность как Фревен, трудно не следовать за ним!

Она опустилась на колени перед ящиком и открыла его. Тщательно сложенная одежда. Чистюля или просто хорошо встроился в военную жизнь? Она подняла белье и осторожно, чтобы не помять, положила его на кровать. Снизу она нашла плитку шоколада и три пачки сигарет. Потом порнографический журнал. Она перелистала его, чтобы убедиться, что ничего не вложено между страницами. Отложила журнал в сторону, и внезапно ее охватило чувство вины. Она рылась в личной жизни Монро. Невзирая ни на что, она позволила себе вторгнуться в то, что было для него самым сокровенным. Это нужно для расследования. Я вовсе не извращенка!

С этой мыслью она добралась до самого дна ящика. Действовать, чтобы не задумываться. Письма от родителей к Монро, от сестры и двух друзей. Но не от женщин.

Энн вздохнула. Стоит ли читать письма? Она испытывала угрызения совести, что подозревала Монро. А чего она ожидала? Найти еще одну отрезанную голову? Признание вины, исповедь? Закончи то, что ты начала.

Она пробежала глазами письма, написанные неразборчивым почерком, полные орфографических ошибок. Ничего особенного. Обычная переписка между воюющим солдатом и его близкими. У нее уже начинали болеть колени. Энн села на корточки.

Позади нее, в коридоре, продолжал тихо свистеть ветер.

Теперь у нее не осталось никаких подозрений против Монро.

Она встала и взяла с кровати одежду. Внимательно осмотрела ее, ища какие-нибудь следы, капли крови. Но не обнаружила ничего подозрительного. Немного засохшей земли — только и всего. Сделав гримасу, она заглянула под кровать — тоже ничего. Шкаф и прикроватный столик тоже были пусты.

Пока ты здесь, почему бы тебе не проделать то же самое в других комнатах? Она вышла, держа в руках маленький подсвечник, и остановилась в сомнении. Надо ли рыться в вещах Фревена? А для чего? Подозревать его казалось немыслимым. Однако у нее оставшись сомнения. Продолжалась борьба между сознанием, говорившем, что это аморально, лишь пустая потеря времени, и болезненным любопытством — желанием не упустить такую возможность. У нее имелось для этого оправдание. Предлог! Еще одна возможность приблизиться к лейтенанту. Я не могу этого сделать! Не имею права! Он плохо обошелся со мной, он плохо себя вел. Она открылась ему, а он воздвиг перед ней стену. А теперь представился случай пробить эту стену, чтобы узнать о нем чуть больше, это же совершенно нормально.

Потому что я рассказала ему о себе, правда ведь? О том, что я делаю?

Энн покачала головой, она была противна самой себе.

Что бы он сказал, если бы узнал, что еще в подростковом возрасте я уже была порочной, да, и я тоже? Что все эти годы я позволяла моим желаниям порабощать меня? Мои желания? Животные влечения, да! Спать с незнакомыми мужчинами, чтобы чувствовать, что я еще существую, чтобы создавать иллюзию, что меня любят, хотя бы на протяжении одного часа. Что сказал бы он, если бы я ему призналась, что преследую этих убийц, потому что в них столько мерзости, что она меня завораживает? Что я пытаюсь понять самое себя, ища способы понять их? Почему же я не способна справиться с собственными влечениями? Почему впадаю в глубокую депрессию, если не сплю с мужчиной? Я до такой степени развращена? Да. И надо ли ему говорить об этом?

Она обнаружила, что стоит перед дверью комнаты лейтенанта.

Чего же я жду? Я уже знаю, что сейчас войду, нет смысла взвешивать доводы за и против, решение принято.

У нее от страха свело живот, и она вошла, ненавидя себя. Она несла в себе порок, неистовость оргазма, нежность — все это служило ей защитой от бед и тоски. Тем не менее после каждой ночи с другим мужчиной она ненавидела себя все больше и больше. И этот адский круг никогда не разрывался. В такие моменты она была готова на все, чаще всего поздними вечерами. Ужасное чувство одиночества, затем сильный жар между бедрами, который через все тело доходил до мозга, и после этого она оказывалась во власти непреодолимой страсти. В эти мгновения ей во что бы то ни стало было необходимо найти партнера. Завлечь его в свое безумие, лгать ему, очаровывать его до тех пор, пока он не даст ей то, что она желала — несколько часов забвения. Это Зло было в ней. Проклятие, вынуждающее ее жить в стороне от всех, она была не в состоянии привести себя в равновесие с первыми лучами рассвета, ее охватывал стыд, и она бежала, испытывая больше жалости, чем любви, к тем мужчинам, которые были с ней близки. Иногда такой опыт длился несколько дней, но всегда заканчивался одинаково: мужчина становился ей отвратителен.

По прошествии многих лет Энн поняла, что это была ее реакция на свое детство. Реакция на отца. Это было невозможно выразить словами. Отец таскал свою малышку по всем закоулкам Зла, он втащил ее туда, но она вышла из него изменившейся.

Ее тело еще с подросткового возраста было охвачено пламенем страсти.

Для Энн было очевидно, что детские душевные травмы открывают дверь в царство Зла, которое затем проникает в разум. Это космическое Зло, эта сущность, которая сохраняет еле ощутимую искорку жизни. И если эволюция отвечает за становление характера, то Зло создает энтропию. И детские травмы способствуют хаотическому разрушению живого существа. И таким образом ощутимо сказываются на становлении личности.

Потом Энн старалась справиться со своими темными сторонами. Она повсюду, где бы ни бывала, вешала на стену листок с фразой, вырезанной из книги: «Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек является хозяином самому себе». Ей хотелось в это верить. И постараться использовать в жизни.

Она исследовала содержимое голов своих любовников, ища решение и надежду, продолжая отдавать свое тело на прокорм собственным моральным отклонениям. Давая себе передышку после долгих ночей. Это продолжалось до тех пор, пока два года назад она не встретила Яна Даршана. Этому нежному и загадочному солдату удалось усмирить ее. С первой же встречи у них начались отношения. На какое-то время ее неудержимое возбуждение улеглось. Но все было сложно, поскольку шла война, и они находились в действующей армии, далеко от дома, тем не менее их связь продолжалась несколько недель. Ян иногда бывал странным, рассеянным, даже беспокойным, но это быстро проходило. А однажды утром к ней пришли и стали спрашивать, знала ли она его. Ее допрашивал офицер разведки, затем следователи из ВП. Ян Даршан только что погиб. Он открыл стрельбу, когда его пришли арестовать за то, что в течение последних трех месяцев он убил пять человек. Ян был убийцей-рецидивистом. Который убивал для удовольствия. Она такого не ожидала. Она даже не подозревала, что такое возможно. И тогда она поняла, почему он никогда не смотрел ей в глаза. После этого и возникла ее навязчивая идея. Искать преступников. Приблизиться к ним как можно ближе. Энн понимала, что это путь к искуплению ее грехов. И чем отвратительнее были преступники, тем глубже находились истоки их темного сознания. Исследуя их поступки, она откроет окно в их бездны, и тогда, может быть, узнает, смогла бы она стать такой же, как они. И кто она, маленькая девочка с изувеченной душой или порочная женщина, тащившая на жизненное дно хороших людей?

Целых два года она просила других медсестер сказать ей, если подразделению ВП потребуется медицинская поддержка. Она хотела быть рядом с преступлением, с его жестокостью. Ей это более или менее удавалась, вплоть до этого омерзительного дела.

Два последних года она продолжала работать дни и ночи, время от времени подчиняясь неуправляемому возбуждению. До той поры, пока не встретила Крэга Фревена. С того момента, когда она пришла к нему ночью, ее влечения стали более приглушенными. Получили точную направленность. Именно на нем сосредоточилось ее навязчивое желание. Она хотела только его. И никого другого. Даже утолив свою чувственную жажду, она желала снова вернуться к нему. Она нашла свое успокоение, нашла того самого, другого, ощутила удовольствие именно с ним делиться тем, что прежде получала только для себя.

Энн уже была готова открыть ящик лейтенанта Фревена. Ее движения были автоматическими, почти лихорадочными. Чего она боялась? Обнаружить, что ее влекло к убийце? А может быть, Фревен и есть тот убийца, которого все преследовали? Еще более коварный, чем все предшествующие. Любящий играть. А вдруг есть что-то потрясающее и жаждущее удовольствий в личности подобного типа, личности, которая находится в центре расследования и сама дирижирует собственным преследованием?

Надо остановиться. Это невозможно, только не он.

Это успокоит ее? Яну, однако, удалось поиздеваться над ней…

Тогда я не была такой, как сейчас. Я ничего не понимала!

Такая уж большая разница?

Фревен привез с собой несколько книг и блокнотов для записей. Книги по психологии и два романа Конан Дойля.

Пальцы Энн пробежались по письмам, которые лежали на самом дне ящика. Их было несколько десятков. Около сотни. Все адресованы одному и тому же человеку — Патти Фревен, его жене.

Энн закрыла металлическую крышку.

Как же ее угораздило влюбиться в человека, который любит призрака?

Влюбиться… Она наконец призналась себе.

Энн вздохнула и вышла из комнаты. И чего она добилась, в конце концов?

Рассерженная, она прошла дальше, сама не зная, на кого рассердилась. На себя или на Фревена? Рядом находилась дверь комнаты Маттерса.

Молодой сержант постоянно избегал ее взгляда.

К нему она тоже должна зайти. Он — худой, не способный убить таких колоссов, как Ларссон или Бейкер, и конечно, Маттерс не смог бы перенести тело Росдейла, чтобы подвесить его на крючья в столовой!

Но пропустить нельзя никого.

Держа в руке свечу, она вошла в комнату сержанта. Кровать была едва застелена. А может быть, почти не застелена? Энн обратила внимание, что молодой человек один из всех спрятал свой ящик под кровать. Она поставила подсвечник на прикроватный столик и, взявшись за металлические ручки, потянула к себе ящик. На нем висел замочек. К счастью, он был открыт. Маттерс запирал его только во время переездов. Она открыла ящик. Одежда, Библия… На первый взгляд, ничего особенного.

В ящике было деревянное дно. Под ним оказался тайник, который она без труда обнаружила. В нем находился довольно любопытный предмет и блокнот из коричневой кожи. Она догадалась, что им недавно пользовались, на пыльной обложке остались следы пальцев.

Маттерс прятал свой личный дневник и плетку-многохвостку из узких ремешков, со следами засохшей крови.

68

Врач, осматривавший тело Донована, был пятидесятилетним мужчиной с удлиненным лицом, изрезанным глубокими морщинами, с седоватыми густыми бровями и такими же, с проседью, волнистыми полосами.

— Это все, что я могу сказать. Смерть наступила в результате того, что ему перерезали горло. Лезвие вонзили в шею, почти до самых позвонков, и рассекли все ткани.

— Он не смог закричать? — спросил Фревен.

— О нет, конечно, нет.

— Из-за этого большая потеря крови, так ведь?

Врач утвердительно кивнул. Фревена заинтересовал один факт. У него не было времени задуматься над этим, настолько он был потрясен гибелью своих людей. Между тем, если убийца стоял над Донованом, перерезая ему горло, то его самого должно было залить кровью, это очевидно. Однако кровь была только перед дверью в комнату, одна лужица. Для того, кто был покрыт ею, это слишком мало. Что же он сделал? Вытер за собой? Конечно, нет, они бы заметили следы на полу. Он ничего не делал, они это видели. Тогда каким образом убийца смог убежать, не оставив после себя капель крови?

Он подождал. Кровь высохла на нем. А небольшое пятно перед дверью? Кровь стекла с обуви или с оружия, пока он его не убрал…

Это означало, что убийца вернулся в расположение подразделения в испачканной одежде. И никто этого не заметил?

— Оружием, конечно, служил длинный нож с широким лезвием, — прибавил врач.

— Солдатский нож?

— Совершенно верно.

Поверх плеча доктора Фревен увидел фигуру Энн, отодвигавшую занавес перед тем, как войти в эту импровизированную операционную. Он заметил, что она взволнована.

— Мне надо поговорить с вами, срочно, — сказала она.

Фревен поблагодарил врача и подошел к ней.

— Что случилось?

— Надо, чтобы вы сами на это посмотрели, — неопределенно ответила она.

Он пошел за ней на пятый этаж, где она взяла свечу и пригласила его пройти к дальней, никем не занятой кельи. Она пропустила его вперед, вошла сама и закрыла за собой дверь.

— Смотрите, — сказала Энн, ставя свечу на пол.

Через несколько секунд он увидел, что пламя дрожит, явно наклоняясь внутрь комнаты. Колебания усилились настолько, что свеча чуть не погасла.

— Идет поток воздуха, — понял Фревен, — ход где-то здесь.

Энн больше не стала его томить. Она быстро подошла к шкафу, открыла его и потянула за верх доски в правом углу. Доска повернулась, и открылось темное отверстие.

— У вас потрясающая голова.

— Я была в своей келье со свечой в руке и решила проверить все комнаты, пламя указало мне на это. И вот!

— Вы уже спускались… — догадался Фревен.

Она ответила с легким смешком:

— Приготовьтесь, поскольку эти монахи были… удивительными существами.

Узкая лестница спиралью уходила в глубины замка, Фревен сходил за своим электрическим фонарем, и они начали спускаться. Ступени долго не кончались, и у Фревена устали ноги к тому времени, когда они с Энн двинулись по сырому и пыльному проходу в нескольких метрах под поверхностью земли. Стены и сводчатый потолок были покрыты паутиной, колышущейся в потоке воздуха. Они шли по утрамбованному земляному полу.

Фревен поднял фонарь над головой, чтобы было видно как можно дальше. Длинный узкий тоннель тянулся более чем на двадцать метров. От него отходило множество ответвлений.

— Он огромный! — прошептал Фревен.

— Подождите, вы еще не видели самого интересного.

Они дошли до первого перекрестка, где проход расширялся. По всей длине прохода на стенах располагались полки, на которых хранились бутылки вина. Фревен отошел чуть в сторону и вошел в зал шириной метров двенадцать, также заполненный бутылками. Иногда перспективу закрывали одна или несколько бочек, поставленных одна на другую, но повсюду, куда бы он ни посмотрел, Фревен видел огромную коллекцию вин.

— Что они делали здесь? — удивился он.

— Я проверила несколько бутылок, кажется, они собраны из всех регионов, из всех стран и на них разные годы изготовления.

И все-таки! Здесь спрятаны сотни, тысячи бутылок! Фревен вспомнил о подарке, который ему преподнесли, когда враг еще занимал это место. Им было достаточно немного везения и скрытности, чтобы сохранить эти запасы.

— Дальше я не ходила, — призналась Энн. — Там столько коридоров и залов, мне кажется, нам надо найти вход в каждую башню замка.

Фревен одобрительно кивнул.

— Паркеру Коллинсу об этом тайном хранилище рассказал перед смертью один из членов общины. А Паркер Коллинс — тот самый человек, которого мы ищем, или же он рассказал об этом солдатам третьего взвода, который первым прибыл в замок. Теперь они считают эти запасы своими, и убийца это знает.

Их голоса гулко отдавались в подземном лабиринте.

— Давайте поднимемся, надо подготовиться к более тщательной проверке вместе с Монро и Маттерсом.

При упоминании сержанта Маттерса Энн задумалась. Она знала, что Фревен отвергал подозрения, падающие на его людей. Но Маттерса еще никто не обвинял, и Энн, желая побольше узнать о нем, хотела просмотреть дневник сержанта. Время торопило. И если Маттерс не был агнцем, каким он всем казался, тогда она должна попытаться разоблачить его прежде, чем у него появится время снова убивать.

— Нам надо помалкивать о нашем открытии, чтобы никто не знал, что мы были здесь, — добавил лейтенант.

Энн рассматривала его в неверном свете фонаря. Этого странного человека со всеми его письмами, которые он продолжал писать своей умершей жене. Энн была довольна, что ей удалось скрыть свои чувства. Какие чувства? На самом деле она больше не знала. Было ли это наказанием? Гневом? Почему гневом? Он мне ничего не должен, он не обязан отчитываться передо мной! Однако эти письма глубоко задели ее, она понимала это. Но внезапно, глядя на его губы, его нос, глаза и руки, Энн поняла, какое чувство в ней преобладало: ревность. Она хотела Фревена. И только его.

Она заморгала, чтобы овладеть собой.

Слишком увлеченный своим планом, Фревен, не заметив волнения молодой женщины, заключил:

— Мы устроим ему западню.

69

Двое часовых патрулировали вход в южную башню, двое других охраняли лестницу. Этим военные полицейские как бы заявляли: сегодня ночью никто не погибнет, мы будем спать спокойно. Вход в башню находится в безопасности. Надо было потешить тщеславие убийцы. Для того, чтобы тот наверняка решил совершить свое гнусное дело, пройдя через подземелье, думая, что находится в полной безопасности. Фревен был в этом уверен: преступник должен нанести еще один удар, желая, как он и задумал, перебить всю команду ВП. А поскольку он считает, что все военные полицейские находятся в его власти благодаря потайному ходу, он будет атаковать. Это было слишком заманчиво для него.

«Он любит выставлять свои преступления напоказ, — вспомнил лейтенант. И подумал: — Он не будет сопротивляться своему желанию, и поэтому надо распространить слух, что убийства больше невозможны, так как безопасность обеспечена. Уверенный в своем всемогуществе, он не преминет этим воспользоваться».

Фревен ходил по лабиринту, желая обнаружить два других хода — в восточную башню и в северную, где размещается третий взвод. Он решил не звать с собой своих людей, опасаясь, что это будет заметно или что подчиненные проговорятся, и это разрушит его план. Его стратегия основывалась на секретности. К тому же их осталось всего трое.

Маттерс должен будет стоять на посту у входа в восточную башню, на всякий случай, если убийца из любопытства решит идти этим путем. Монро будет наблюдать за входом из северной башни, наиболее вероятным путем убийцы, а сам Фревен будет находиться в середине подземелья. Они обнаружили, что лабиринт из коридоров и зала располагался вокруг большого центрального пространства, которое непременно придется пересечь, чтобы пройти от одного выхода другому. Как только Монро и Маттерс увидят, что преступник выходит из башни, они должны будут идти за ним на расстоянии, чтобы отрезать ему путь к отступлению, вплоть до того момента, когда Фревен возьмет его на мушку.

К большому удивлению Фревена, Энн безропотно согласилась остаться в своей комнате, удовлетворившись обещанием, что она будет присутствовать при допросах убийцы. Лейтенант не предполагал, что у нее другие планы. Возможность остаться одной позволила бы ей вернуться в комнату Маттерса, чтобы просмотреть его дневник. Если окажется, что сержант не тот, кем его все считают, она найдет способ тотчас предупредить Фревена. Мысль, что все трое будут заперты внизу, сильно тревожила ее.

Таким образом, каждый имел свой план. И надеялся, что все пройдет именно так, как задумано.

Энн была одна в течение целого часа.

С наступлением сумерек полицейские спустились в подземелье. Фревен не хотел рисковать. Если надо, они будут ждать до самого утра. Энн захватила с собой подсвечник и выглянула в холодный и продуваемый ветром коридор. Горели только две масляные лампы. В коридоре никого не было.

Энн тихо проскользнула в комнату, смежную с ее кельей, и на дне ящика Маттерса снова нашла его тайный дневник. Она выпрямилась и на мгновение задумалась.

В моей комнате или здесь? Где будет, безопаснее?

В конце концов Энн решила остаться. Она села на стул, лицом к подставке для свечи, и открыла блокнот в кожаном переплете. У Маттерса был круглый почерк с широкими завитушками и неуверенными линиями. Почерк ребенка… Первые страницы были написаны почти год назад. Энн начала быстро просматривать текст, желая обнаружить слово или фразу, которые бы отражали личность сержанта. Маттерс говорил о состоянии своей души, иногда о матери, по которой он тосковал. Он жаловался на бытовые неудобства, а на нескольких страницах повторил, как ему повезло, что он учится своему делу у такого человека, как лейтенант Фревен.

Проведя за чтением целый час, Энн заинтересовалась, чем Маттерса так привлек его командир. Иногда его отношение к Фревену граничило с восхищением. Потом его записи стали носить двусмысленный характер. Его привязанность к Фревену казалась нездоровой.

Энн понимала, что теперь она впитывала слова, не следя за временем. Она больше не перескакивала через строчки, внимательно читала все. Внезапно он заговорил о своей слабости. Был вечер, сержант чувствовал подавленность и в отчаянии доверился дневнику:

«Это возвращается. Я постоянно думаю об этом. Я гоню эту слабость из головы, из тела, но она возвращается. Это все равно что остановить прилив, построив голыми руками плотину из песка… Я не хочу разорваться. Но я думаю об этом, это навязчивая идея. Эти желания ослепляют меня, эти образы жестоко всплывают в моем мозгу. Даже ночью это мне снится. Что же мне делать, чтобы они оставили меня?»

Дальше Маттерс снова возвращался к этой теме:

«Сегодня я нашел средство успокоить себя. Я воспользовался своим увольнением, чтобы купить плетку. Я буду вечерами выбивать из себя слабость. Бить по бедрам, чтобы не были видны следы. Мне было стыдно, когда я входил в лавку, и, если бы не было еще более стыдно за мои дьявольские мысли, я бы тут же выскочил из нее. Надо же, наконец, чтобы я был в состоянии управлять собой. Господи, неужели я такое чудовище, грязный извращенец?»

Чем больше страниц она прочитывала, тем чаще Маттерс говорил об этой своей «слабости», или «пагубном отклонении», мучившем его. Временами он говорил о «Зле», как делали это Фревен и она сама. Зло — это опыт, оно внутри каждого человека, — размышляла она.

Потом она снова сосредоточилась на дневнике. Недавно Маттерс был встревожен, обнаружив, что все больше и больше увлекается этим. Ему пришлось выходить даже ночью. Подчиняясь своему влечению.

А затем появился «Врачеватель».

Существо, способное его утихомирить.

Сначала Маттерс делал все, чтобы избавиться от него, чтобы не уступать ему.

Но это оказалось гораздо сильнее его. Годом раньше несколько раз он отпускал на свободу свои темные инстинкты. Но, к счастью, он не позволил им взять верх над собой. С помощью большого упорства ему удалось справиться с чудовищем внутри него.

Однако тяга к извращению не оставляла его.

А Врачеватель появился для того, чтобы снова возродить в нем желание.

И тогда Маттерс снова предался ему. Оно создавало Зло. И он стал самым отвратительным существом.

Чтение дневника становилось лихорадочным, сжимая медсестру в тисках слов. Она проглатывала последние страницы. И ее охватило возбуждение.

Она бросила дневник на кровать и побежала к двери.

70

Запах земли усиливала сырость. Со свода падали капли, образуя небольшую лужицу у ног Кевина Маттерса. Он сидел на круглом камне, на пересечении двух коридоров, потеряв счет времени. Он уже не сознавал, как долго ждал в этом темном коридоре. Лейтенант приказал ему стоять здесь на посту и контролировать весь проход; погасив фонарь, чтобы его нельзя было заметить, он должен был, увидев подозреваемого, пойти вслед за ним на достаточном расстоянии. Но Маттерса угнетала необходимость находиться в темноте на протяжении многих часов. В конце концов, это стало просто невыносимо, и он зажег свой фонарь, направляя свет вниз, чтобы от скуки рассматривать стены.

Если кто-то будет спускаться по лестнице в восточной башне, он, безусловно, услышит шаги и у него будет время погасить свет. Просто надо быть внимательным.

Но должен ли он ждать, когда этот кто-то приблизится? Да и появится ли кто-нибудь в этом подземелье сегодня ночью? Маттерс в этом сомневался. Почему ты так считаешь? Потому что ты знаешь, кто убийца? Маттерс чувствовал подавленность. Ему не хотелось думать об этом, хотя подсознание уже некоторое время его к этому побуждало.

А знал ли он убийцу?

Прекрати. Не думай об этом, бесполезно. Нет никакого смысла, ты не можешь этого знать… Так ли ты в этом уверен? Тогда почему никак не удается избавиться от кома в животе? Что он чувствовал, будучи слишком уверенным? Что было у него в голове?

Это невозможно!

Уже лучше. Согласились с реальностью версии.

Нет, конечно, нет.

Его имя. Ну, давай. Назови его.

Это бессмысленно! Что я делаю? Я не должен об этом думать!

Его имя, только его имя, назови его.

Врачеватель. Нет. Нет, нет, я теряю голову, вот и все.

Ты знаешь его. Что-то здесь не ладится. Перестань закрывать на это глаза. Ты сомневаешься в нем с самого утра.

Маттерс протяжно вздохнул.

Я должен сосредоточиться, у меня здесь важное дело.

Ты знаешь, что уже накопилось достаточно доказательств. Сведения утекают из ВП, по-другому и быть не может. Убийца всегда все знает наперед, он знает все, что собирается делать Фревен. Настал момент, когда больше не следует закрывать глаза.

Он очень хитрый, да, это так.

И все же не до такой степени.

Это гений Зла.

ЗЛО? В действии? Чтобы подытожить все, что ты не хочешь видеть, то, что ты не способен взять на себя. А что, если Зло представляет собой только внутренних демонов, которым человек не готов смотреть в лицо?

Что со мной? Во что я играю?

Посмотреть себе в лицо. Игра с правдой. Твоя совесть против лжи, в которой ты себя создал. И сейчас ты должен знать, что из них одержит победу на все последующие годы.

Я не знаю убийцу!

Ты в этом уверен?

Я не знаю, чего ты хочешь!

Ты позволил, чтобы это вошло в тебя. В твоих друзей.

Остановись!

Чтобы удовлетворить твои гнусные страсти, ты открыл дверь чудовищу, которое уничтожает, когда они спят.

Нет!

Виновен ты сам. Подчинись.

Нет…

У тебя еще есть шанс искупить свой грех.

Маттерс дрожал.

Еще один ничтожный шанс, чтобы не позволить чудовищу торжествовать.

По лицу Маттерса текли теплые слезы.

Он все знал. Он знал его…

Двойственность душила его, и он встал с камня.

Он знал, что теперь должен делать.

И бросился в потемки.

71

Монро ласкал кончиками пальцев свою жертву. Он сорвал с нее кожу и очень осторожно, чтобы ничего не уронить, поднес ее внутренности к носу и глубоко вдохнул. Слишком долго находясь внизу, без света, он почти сходил с ума.

Уступив, наконец, своему наваждению, он взял сигарету и поднес ее к губам. Зажигать ее здесь было нельзя, запах дыма мог его выдать. Тогда он стал крутить между пальцами так, что она размягчилась. Затем он разорвал тонкую бумагу, осторожно высыпал на ладонь табак и глубоко вдохнул его запах.

Сначала его автомат висел на ремне у него на боку, готовый к применению. Затем он снял его, положил рядом, а потом прислонил к стене. Его фонарь был погашен и лежал в кармане, он ждал, надеясь услышать чьи-нибудь шаги. План лейтенанта казался ему вполне реальным, но все зависело от убийцы. А если тот не спустится сегодня ночью?

Он должен прийти. Лейтенант сказал: возможность полностью уничтожить всю команду ВП, миновав всю охрану, могла подарить ему истинное наслаждение, он не сможет удержаться от подобного приглашения.

Однако они безрезультатно ждали вот уже два часа, а может быть, три.

А если он пройдет через восточную башню? Это казалось нелогичным. В таком случае он должен будет выйти из башни, где располагается третий взвод, на глазах у всех перейти двор и войти в расположение роты Альто и другой команды ВП, возглавляемой капитаном Стэнли. Зачем ему делать такой круг у всех на виду? Нет, он пройдет отсюда.

Может быть, он уже прошел? После обеда. А если он уже внизу и где-нибудь прячется… тогда лейтенант и даже Маттерс могут погибнуть от его рук!

Они оба хитрее его, и они не позволят застигнуть себя врасплох. В любом случае, его здесь нет. Он не мог прийти раньше, не мог исчезнуть из роты надолго, это выглядело бы подозрительно.

Со стороны винтовой лестницы донесся глухой шум, похожий на трение камней друг о друга.

Монро выпрямился, ссыпал табак на землю и отряхнул руки. Чтобы лучше слышать, что происходит в коридоре, он наклонился вперед. Ничего. Только ветер.

Внезапно он услышал шарканье подошв по ступеням. Кто-то спускался. Он встал и вжался в угол, но тут обнаружил, что не взял свое оружие. В полной темноте он нащупал автомат и прижал его к себе.

Теперь он находился в стороне от идущего. Тот приближался, он уже спустился до самого низа лестницы. Монро, с сильно бьющимся сердцем, шумно дышал через нос. Он сосредотачивался, желая успокоиться.

Шаги стали менее звучными, теперь их почти не было слышно, он шел по проходу. Монро понял это по свету его фонаря.

Он приближался. Монро сжал автомат. Свет появился буквально в пяти метрах от него. И возник силуэт. Монро был готов выйти вперед, чтобы защитить себя, но он не видел идущего. И понял, что тот двигается быстро. Слишком темно, и ты чересчур возбужден, сказал он себе.

Когда человек отдалился метров на пятнадцать от него, Монро вышел из своего укрытия и, тихо ступая, пошел вслед за ним, стараясь не споткнуться о камень и не ступить в лужу. Правой рукой он касался стены, пытаясь сохранять дистанцию и оставаться незамеченным.

Его сердце билось очень сильно.

План вступил в действие.

Убийца, которого они преследовали несколько месяцев, шел теперь по туннелю.

72

Энн прошла через весь двор, обходя грузовики и бронетехнику, и стала подниматься по ступеням северной башни. Она поднялась на четвертый, последний занятый этаж и вышла в коридор с кельями. Голоса десятка людей звучали очень тихо. Первая дверь была открыта, и она увидела капитана Морриса, беседующего с лейтенантом Пайпером.

— Здравствуйте, капитан, я ищу вашего медбрата, Паркера Коллинса.

Моррис нахмурился и смерил ее взглядом.

— Он в третьей комнате, с капралом Режи.

Энн поблагодарила его и уже повернулась, чтобы уйти, когда он добавил:

— Постарайтесь не выводить из равновесия моих людей, медсестра!

Пайпер грубо хохотнул, и Энн пошла к третьей двери. Она постучалась и вошла, не дожидаясь приглашения. Удивленный такой наглостью, Дуглас Режи поднял голову и округлил глаза, увидев женщину. Энн подошла к нему, заметив, что вторая кровать застелена.

— Я ищу Паркера, — сказала она.

— Его здесь нет. Что вы хотите от него? Чтобы он с вами…

Игнорируя двусмысленность его слов, она спросила:

— Не знаете, где я могу найти его? Это важно. Очень важно.

Режи скривился.

— Нет, но я видел, что он болтался в коридоре, с кем-то разговаривал, не знаю с кем.

Энн спросила себя, что это — недоверие с его стороны, проявление сплоченности третьего взвода или Режи действительно ничего не знает о местонахождении Коллинса. Неудивительно, что допросы этих типов ничего не дают… Они все поддерживают друг друга, даже враньем! Они обеспечивают друг другу алиби.

— Должна вам сказать, что это вопрос жизни и смерти, — прибавила она взволнованно.

— Я же сказал вам: я не знаю, где он!

Она ушла.

Отсутствие Коллинса — это не случайность. С убийцы была сорвана маска. Скоро он будет разоблачен.

Иллюзии разрушались.

Она должна действовать. И быстро.

Вопрос жизни и смерти, — повторила она мысленно.

Смерти.

73

Фревен массировал затылок, желая ободриться. Только что в северном коридоре, где находился Монро, появился свет. Была видна тень человека, который шел довольно быстро.

Фревен вытащил из кобуры пистолет, снял его с предохранителя и приготовился целиться. Все должно произойти очень быстро. Человек сейчас появится, Фревен позволит ему пройти до середины зала, где у него не будет никакого укрытия, и прикажет ему остановиться.

При малейшем сомнении он будет стрелять. Сначала в землю, потом, если необходимо, в ноги. Он ничем не рискует. Убийце придется безропотно подчиниться.

Теперь был хорошо виден его силуэт. Высокая, мощная фигура.

Это он.

Держит фонарь в правой руке.

Потом он вошел в большой зал и замедлил шаг.

Фревен сразу же его узнал.

Паркер Коллинс.

Лучом своего фонаря он водил по многочисленным полкам, выхватывая донышки бутылок. Внезапно все пространство засверкало множеством маленьких звездочек.

Еще немного вперед…

Монро должен быть позади него, готовый отрезать ему путь к отступлению.

Дальше Коллинс пошел медленнее, восхищаясь открывшимся зрелищем, он даже отклонился от своего пути, постепенно приближаясь к Фревену.

Теперь лейтенант мог разглядеть его глаза. Коллинс оглядывал пространство вокруг. Он держал фонарь перед собой, направляя его из стороны в сторону.

Фревена охватило неприятное чувство тревоги. Он понимал: что-то идет не так.

Теперь Коллинс находился в середине зала, пора действовать.

Но Фревен был в нерешительности.

Коллинс казался спокойным. Он светил фонарем вокруг себя.

В нем нет никакой уверенности. Не чувствуется, что это убийца, способный кого-то захватить, обезвредить и расправиться со своими жертвами. Что-то не клеится.

Это было очевидно. Их еще раз провели.

Коллинс не убийца. Он наживка, настоящий убийца послал его сюда, чтобы проверить место и убедиться, что никто не ждет его внизу.

Предупредить Монро! Чтобы он не вмешивался и, главное, чтобы наблюдал за своими тылами, следом за Коллинсом может идти настоящий убийца!

Фревен зажег свой фонарь и направил на медбрата.

— Коллинс, — тихо сказал он.

Тот подпрыгнул, вскрикнув от испуга.

— Кто здесь?

— Лейтенант Фревен из ВП, — ответил он, приближаясь.

— Вы напугали меня!

— Кто послал вас сюда? Отвечайте!

На лице Коллинса не дрогнул ни один мускул.

И в этот момент тишину подземелья разорвала автоматная очередь.

74

Летящая со скоростью более семисот метров в секунду пуля ожгла правую щеку Фревена. Другие пули, со свистом пронзая воздух, вдребезги разбивали бутылки и вонзались в бочки.

Паркер Коллинс упал, как марионетка, у которой внезапно перерезали поддерживающие веревочки. Вокруг него постепенно образовывалась лужа крови.

Эхо выстрелов еще отдавалось в ушах Фревена. Он лежал на земле, едва успев откатиться в сторону. В его ноздри ударил пьянящий запах вина. Камни орошали с десяток красных струй, стены казались окровавленными.

Фревен пришел в себя. В их сторону только что была выпущена половина магазина автомата. Он уронил свой фонарь, который валялся в трех метрах от него, в центре зала.

Откуда велась стрельба? Из северного коридора, в этом он был почти уверен. У Монро был автомат. Возможно ли, чтобы он…

Фревен отполз, чтобы наконец прислониться к стене и оказаться в укрытии. Он еще сжимал пистолет в своей руке. Он повернул голову к медбрату.

Его кровь и текущее вино образовали два расширяющихся узора, которые соединялись и смешивались.

Паркер Коллинс был мертв.

Маттерс тяжело дышал. Как из-за быстрого бега, так и из-за волнения, охватившего его. Он уже почти добежал, когда раздались выстрелы. Он инстинктивно бросился к стене, но вскоре понял, что пули летели не в него.

Целую минуту он стоял неподвижно, повернув голову, чтобы определить направление стрельбы. Она велась с правой стороны.

Маттерс медленно поднял руку и направил пистолет в ту сторону, откуда велась стрельба. Длинный коридор, затем комната с низким потолком, заставленная бочками.

Маттерс направил узкий луч света в углы, чтобы рассеять потемки, а также свой страх. Он двинулся в следующий коридор.

Проходя через арку, он почувствовал, как его охватил жуткий холод. В этот момент чья-то рука обхватила его пистолет. Человек, стоявший рядом, отвел его руку в сторону.

— Бесполезно, — произнес он шепотом.

Маттерс понял смысл сказанного, когда почувствовал на своей шее нож, готовый вонзиться в нее. Он совсем не удивился.

— Ты понял, что это я, да?

— Да.

— Когда?

— Несколько минут назад. Убийца знал столько всего… Он мог быть только одним из нас.

— А я такой? Один из вас?

— Нет, нет, но ты хорошо посмеялся над нами.

Маттерс закрыл глаза. Он не знал, что делать.

Все произошло слишком быстро.

Изо рта вырвалось только бульканье, а стон захлебнулся, когда его горло превратилось в огромную рану.

Фревен снова сосредоточился. Надо ли ему подползти к своему фонарю или лучше пройти в коридор, откуда велась стрельба, в надежде перехватить стрелка?

Монро, это должен сделать Монро.

Как они там? Его план казался вполне обоснованным, однако… Убийца заранее знал о каждом из его решений, это казалось невероятным. Он слишком торопился? Фревен на мгновение закрыл глаза. Едва Энн обнаружила потайной ход, как он стал для них идеальной ловушкой. Он действовал слишком быстро, не успевая поставить себя на место убийцы. Он совершил непростительный проступок — недооценил преступника. После того как убийца погубил Донована в его келье на запертом этаже, он склонился к мысли, что они должны искать тайный проход. И они его найдут. Убийца на это и рассчитывал!

Фревен стиснул зубы. Каким образом ему удалось сбить нас с толку? Действуя слишком быстро. И это тоже. Убийца побил его. Ускоряя темп своих атак, он вынудил Фревена торопиться, не считаясь со временем.

Но была и другая версия, даже если он не хотел и слышать о ней.

Это кто-то из своих.

Его ладони стали влажными. Он глубоко вздохнул и пополз в туннель, из которого еще не выветрился запах пороха. Он прислонился к стене, держа пистолет возле сердца и стараясь дышать спокойно.

— Монро! — прошептал он. — Монро.

Еще был какой-то шанс, что его солдат где-то здесь. Фревен стал перебирать все варианты, среди которых было и допущение, что Монро стрелял в Коллинса, думая, что тот — убийца.

Никакого ответа. Ничего, кроме бульканья вина, вытекающего из разбитых бутылок и бочек, продырявленных пулями.

Он еще тешил себя надеждой, отгоняя самые зловещие мысли.

Фревен последний раз позвал своего солдата, не повышая голоса, чтобы не выдать себя:

— Монро! Монро!

И получил ответ из темноты, в метре от себя. Спокойный голос. Почти печальный.

— Монро мертв.

Фревен замер. Этот голос он узнал по первым же интонациям.

— Мне очень жаль, Крэг, что все так закончилось.

75

Фревен по-паучьи отполз назад.

Голос остановил его на пороге зала. Брошенные фонари испускали лучи на уровне земли, высвечивая неровности пола. Энн была едва различима в полумраке.

— Мне очень жаль, — повторила она.

— Энн? — воскликнул Фревен. — Что вы здесь делаете?

Не обращая внимания на вопрос, она сказала:

— Монро перерезали горло, по дороге сюда я видела его тело. И тело Маттерса.

Фревену не хотелось верить в это. Потом он заметил, что она держит руки за спиной. Что она прячет?

И тут перед горлом медсестры блеснул нож. Его держали правой рукой.

Фревен расслышал шепот, и Энн подняла ногу. И поставила сверху на какой-то прямоугольный предмет.

— Не слишком-то дергайтесь, — громко сказал кто-то.

Фревен уже знал эту интонацию. Мужской голос, довольно высокий.

Стив Рисби!

За медсестрой возникла маленькая круглая голова с рыжими волосами и большими прозрачными глазами.

— Сюрприз, лейтенант, — проговорил Рисби с довольной усмешкой. — Признайтесь, что я дорого вам обошелся.

Фревену стало трудно дышать.

— Ну же, бросьте оружие, которое вы держите в руке, сделайте это или я выпотрошу ее, как поросенка.

Лезвие ножа прижалось к шее Энн. Фревен похолодел.

— Никогда не заставляйте меня повторять, лейтенант, ведь вы уже знаете, каким решительным я могу быть!

Он поднял локоть, готовый перерезать горло своей жертвы.

Фревен выпустил из руки рукоятку и оттолкнул пистолет на метр от себя.

— Вот и хорошо. Теперь можно познакомиться. Надеюсь, вы действительно хотели здесь устроить мне западню. Если бы вы знали, как я обрадовался, когда вы пустили слух и поставили часовых у входа в вашу башню. Это был знак.

Лейтенант оглядел Энн, желая убедиться, что она не ранена и с ней все в порядке.

— А-а, я понял ваш взгляд, — проговорил Рисби, — вы интересуетесь, как она оказалась здесь? Действительно, признаюсь, и мне было бы любопытно это услышать.

Он повернул голову, посмотрел на нее и ослабил давление лезвия ножа на горло, чтобы Энн могла говорить.

— Из… личного дневника Маттерса, — выговорила она.

Рисби картинно вздохнул.

— Я знаю, что он ставил перед собой больше проблем, чем ему удавалось решить. Между нами, давайте разберемся, что же произошло.

Рисби произносил слова тихим тонким голосом. Но в нем проскальзывали беспокойные, резкие ноты, и это говорило о том, что он плохо владел собой.

Черты его лица светились извращенной радостью.

Энн стояла с запрокинутой головой, губы ее дрожали.

— Давайте, рассказывайте дальше, обожаю такие вещи! — приказал Рисби, поигрывая лезвием.

Энн стиснула зубы и начала прерывающимся голосом:

— Маттерс был гомосексуалистом. — Она судорожно сглотнула. — Он боролся со своими влечениями, поскольку считал их унизительными. Он… он был верующим. Но временами он сдавался и встречался с другими солдатами, такими же как он.

— И он говорил обо мне в своем дневнике? — удивился Рисби.

— Нет, он говорил о Врачевателе. Я подумала, что это Коллинс, медбрат.

На лице Рисби появилась широкая улыбка.

— Врачеватель… врачеватель душ, так он меня называл.

В этой невероятной ситуации он казался очень счастливым, лезвие его ножа могло в любую секунду перерезать вены и артерии на шее молодой женщины. Рисби наслаждался своей победой над Фревеном, сидевшим напротив него на земле.

— Это потому, что я пишу письма для солдат из моего взвода, — продолжил он весело. — Я нахожу хорошие слова, чтобы нравилось и одним, и другим, об этом я и рассказал Маттерсу. И он, этот кретин, называл меня врачевателем душ!

Внезапно осознав, что его могут не так понять, он изменил выражение лица и добавил:

— Но не думайте, что он и я… нет, нет, нет! Я сделал так, чтобы он думал, будто нравится мне, но это лишь для того, чтобы использовать его. Знаете, когда мне хочется делать то, что я делал, следует хорошенько слушать. Гомосексуальная среда в армии — это маленькое тайное сообщество, а меня интересует все, где есть тайна. Имена передаются быстро, из уст в уста. И когда узнал имя Маттерса, я тут же увидел свою выгоду! Это было десять дней назад, когда все мы находились в траншеях. Встреча была непростой, но очень многообещающей!

При воспоминании о своем сержанте Фревен бросил взгляд в сторону восточного коридора.

— Я вижу, вам интересно знать, что же произошло, — опередил его Рисби. — Признаюсь, что, спускаясь по лестнице, я не знал, как поступить. Этим вечером я увидел Паркера и сказал ему, что мы нашли запасы исключительных вин и что, если ему интересно, он может немедленно пойти туда и, пока погреб не опустошили, взять несколько бутылок. Он проглотил наживку и тотчас же пошел. Я шел следом за ним на достаточном расстоянии. Я увидел вашего человека, поставленного для слежки. Я легко предъявил ему свой счет. О! — Ему пришла в голову какая-то важная мысль, и он поднял указательный палец. — Вы знаете, как легко убить человека? Вот! — Он показал на горло Энн. — Одним движением резко вонзаем лезвие. Если делать это с силой, можно разрезать сразу все. А затем отступаете и, если он трепыхается, оставляете человека потихоньку подыхать или нападаете, чтобы прикончить, и на это уходят считаные секунды. А в основном нападение происходит настолько быстро, что люди хотят защитить шею, это рефлекс, и даже не пытаются обороняться, и это идиотизм!

Он глупо ухмыльнулся, довольный своим рассказом.

Как же случилось, что изощренным преступником, которого они так долго преследовали, оказался нескладный молодой человек? До такой степени, что никому в голову не пришло бы даже допустить предположение о виновности Рисби.

Это он. Все закончено. Он и есть настоящий убийца, смехотворный и какой-то непристойный. Но такова реальность.

— Почему вы мне все это рассказываете? — сказал Фревен, все еще сидя на земле.

Казалось, что Рисби удивил вопрос.

— Почему? Почему? — Он пожал плечами. — Потому что это интересует вас! Мы с вами братья — вы и я, противостоящие друг другу, тем не менее мы братья по охоте! Мы с самого начала наблюдаем друг за другом. Заметьте, что вы удивили меня прошлым летом. Я даже подумал, что это окажется труднее, чем можно было ожидать. Однако это не было ошибкой — опережать все ваши действия, быть внимательным ко всем мелочам! Я несказанно забавлялся, когда мне удавалось направить вас по ложным следам. Сначала Харрисон, затем Хришек, да, это было искусство. Но я сожалею, что вы не обратили внимания на Квентина Трентона, поскольку Маттерс мне сказал, что был сделан вывод, будто инициалы «Кью-Ти» вы приняли за женский символ, который я плохо нарисовал… Я должен был подумать об этом! Я понял с самого первого дня, еще на набережной, что вы ищете правшу. Вам не повезло, лейтенант, я был «двуруким» ребенком. Сейчас я пишу и все делаю левой рукой, но есть некоторые вещи, которые я инстинктивно делаю правой.

Он расплылся в широкой улыбке, ничего не выражающие глаза резко контрастировали с живостью черт лица.

— О! А в тот вечер я позаимствовал ботинки одного товарища, чтобы пойти на ферму, и вы купились на мой маленький спектакль! Я ношу сорок второй размер, а не сорок четвертый! Поэтому Маттерс не видел во мне ничего подозрительного… Левша, худой, сорок второй размер ноги. Он, бедный, и представить не мог, что вы сможете так сплоховать! За это время я настроил вас против всех здоровяков нашего взвода. Вы хотели рассорить нас и разорвать нашу связь. Но мы все были против ВП, лгали, чтобы защитить себя, лишь бы не отвечать на ваши вопросы! Потрясающе!

Рисби был в эйфории.

— Я могу только сожалеть, что так все кончилось, что Маттерс наскочил на меня в коридоре, когда я вытащил вас в туннель, как кроликов, вместе с Паркером. Я видел, как он пришел со своим большим фонарем, и нейтрализовать его было детской игрой. Присутствовать при поражении своего наставника — это был бы великий момент!

Он пошевелил лезвием своего ножа.

— Впрочем, она меня почти остановила. Я видел, как она подходила, она тоже шла с включенным фонарем, это же неразумно! Вас было видно за несколько километров!

Энн сморщилась от боли, когда кончик ножа уколол ее кожу.

Рисби переигрывал. Он слишком много делал и слишком много говорил. Он был настолько безлик, что, воображая себя свободной личностью, представлял собой всего лишь пародию.

— Так что же все-таки заставило вас спуститься? — спросил он таким тоном, как будто они вели обычную дружескую беседу.

Энн с трудом сглотнула и проговорила сквозь зубы:

— Я узнала, что исчез Коллинс, и подумала, что он спустился сюда, и все кончено. Я волновалась.

Рисби с раздражением вскинул брови.

— Ох уж эти женщины… Хорошо, теперь перейдем к серьезным вещам. Видите ли, лейтенант, я в вас стрелял сверху из автомата, ну, этого… как его звали?

— Монро, — прошептал Фревен.

— Да! Монро! Я позволил себе одолжить у него наручники вот для нее.

И он движением подбородка указал на Энн.

— Как вам удалось расправиться с моими людьми? Ларссоном и Конрадом? — спросил Фревен, желая выиграть время.

Рисби снова заговорщически улыбнулся.

— Об этом интересно поговорить! — воскликнул он. — О, если бы вы знали, как мне жаль, что этим не с кем поделиться! Вам кажется, что это было трудно? Без всяких приготовлений и соблюдения мер предосторожности, нет, все это было даже приятно. Труднее было молчать. И никому не рассказывать о своих успехах. Быть победителем, блестящим исполнителем и ни с кем не отпраздновать успех! Вот что угнетает меня больше всего.

Он медленно покачал головой и сжал губы, осматривая Фревена. Его взгляд стал грустным.

— Сейчас расскажу, как я это сделал. В общем-то, очень просто.

И, к большому удивлению Фревена и Энн, он убрал нож от горла медсестры и прошел в зал.

76

Фонари, лежащие на земле, светили рассеянным светом, в их скрещивающихся лучах серебрилась утоптанная земля там, где струйки вина не утекали в канавки. Углы и края зала были погружены во мрак, и там, прячась, расхаживал Рисби.

— Прежде всего, я хотел бы посоветовал вам не делать глупостей, лейтенант. Во-первых, потому что у меня в руках оружие и я превосходный стрелок. Во-вторых, если вы меня рассердите, я вырву ноги и руки вашей подружки. — Он повернулся к ней. — На самом деле, моя дорогая, предмет, который я вложил вам в руки, попросив вас не выбрасывать его, это — граната, а вот от нее чека.

И он бросил металлическое кольцо в сторону Фревена, которое упало рядом с лейтенантом.

— Если давление ваших ладоней ослабнет, будет бум! Вы лишитесь кистей рук и большей части ягодиц, осмелюсь сказать. А если у вас возникнет мысль бежать или броситься на меня, вы в одну секунду останетесь без ног. Некоторое время назад я заставил вас приподнять ногу и кое-что подложил под ступню. Это мина, действующая мина. Вы наступите на чувствительный элемент, который теперь активирован. Сделаете одно движение, и в ту же секунду будет бум!

Он объяснял все это с отстраненной радостью. Все происходящее непосредственно придавало ценность его власти, снова приводя его в равновесие.

Рисби вышел из тени, подойдя к Фревену. Они смотрели друг на друга.

— Вот, и это тоже очень просто. С вашими людьми все было похоже. В первом случае я был на поляне и увидел, как он уходил. У меня было время пройти в лес и опередить его настолько, чтобы увлечь в сторону. Он увидел меня, а я сделал вид, что страшно перепуган, и он мне поверил. Мне кажется, я неплохой актер. Я ему рассказал, и…

Рисби внезапно повернул голову, словно что-то привлекло его внимание. Фревен растерялся, у него была всего секунда на раздумывание, что делать дальше, на него все еще был направлен пистолет. Что случилось? Кто-то подошел к Рисби сзади?

Рисби снова повернулся к нему и в широкой улыбке обнажил желтые зубы.

— Вот и вас я поймал, не так ли? — забавляясь, сказал он. — То же самое я проделал и с ним. Ваш парень повернул голову, чтобы посмотреть, что произошло. И я вонзил нож ему в горло. Изо всех сил. По самую рукоятку. Я отпрыгнул назад, чтобы избежать ответного удара, но он сделал то, что делают все — обеими руками схватился за рану. Тогда я бросился на него, нанес еще один удар и еще один. — Рисби все время хихикал, жестикулировал, вены на его висках набухли. — Кровь была повсюду. Потом я немного почистился снегом, но поскольку мы находились в районе боевых действий, пятна на моем мундире никого не заинтересовали, а потом я его сменил. Второго вашего парня я подловил на фокусе с вражеской миной. Он хотел пойти искать минера, но я остановил его, сказав, что не смогу долго удерживать ногу в одном положении, зато смогу удалить взрыватель, если он согласится сменить меня. Он занял мое место, осторожно сдвинув мою ногу своей и встав на мину вместо меня. И тогда на него, обездвиженного, я надел его же наручники, к его огромному удивлению. Если бы вы видели его лицо!

Рисби начал смеяться сухим, неестественным смехом, вложив в него остаток своих эмоций. Фревен понял, что они были правы. Он убивал, потому что это было единственным удовольствием, которое он мог испытывать. Это было пустое существо, пустая раковина, которую могла заполнить только кровь.

У него были красные от постоянного недосыпания глаза. Из-за его страшной деятельности, догадался Фревен.

— Я сковал ему руки за спиной, он не мог двигаться, очень боясь подорваться на мине. Чтобы успокоить его, я принялся… забалтывать его, обожаю это. Через секунду он уже ничего не понимал: кто есть кто, кто что делает и почему? Вы знаете, лучший способ сковать волю человека — это посеять сомнения в его голове, чтобы он утратил четкое представление о том, что делать; одновременно возникают тысячи противоречивых мыслей, и он не может принять никакого решения. Я сказал ему, что среди нас всех есть один убийца и что я хотел бы убедиться, что это не он. Он растерялся, я только что заронил в голову жертвы мысль о смертельной опасности, исходящей от убийцы, и тут же, внезапно, предложил ему заступничество! Он начал протестовать, почти минуту что-то бормотал. Когда он понял, что я его обманул, было уже слишком поздно: я вынул нож из ножен и одним движением, которого он даже не заметил, вспорол ему живот.

Рисби отступил в тень и снова исчез.

— Так же просто, как и это!

Он спокойно прошел к бочке и вонзил в нее лезвие, выпуская красный фонтан вина. Потом наклонился, выпив немного, и снова принялся ходить.

Где же его слабое место, которым можно воспользоваться? Фревен пока не понимал. Снова все быстро пересмотреть, вспомнить все преступления, проанализировать их, найти лазейки! Необходимо выиграть время. Остались вопросы без ответов. И тогда он сказал:

— Как вам удалось расправиться с такими сильными людьми?

— Вы говорите так, потому что я выгляжу не слишком крепким, так ведь? — Его тон изменился. Рисби не понравился унижавший его намек. — Я намерен сказать вам, что ваши люди, несмотря на то что они были шкафами, визжали, как какие-нибудь болваны с перерезанным горлом. А что касается остальных… Вы удивитесь, когда узнаете, сколько можно сделать при большом поступлении адреналина в кровь. Я слышал, что матери с помощью адреналина поднимают автомобили, чтобы спасти своих детей. И вы не представляете, каким потоком выбрасываются гормоны, когда убиваешь. Это… невероятно! Появляется огромная сила, вы знаете… Но когда соединяются ярость и адреналин, ничего особенного не происходит!

Ему очень нравится момент откровения, — подумал Фревен. Он будет наслаждаться этим столько, сколько возможно, прежде чем убить нас. Тем не менее Фревен пока не видел, как выпутаться из этой ситуации. Время, мне нужно время!

— А что с символами? — спросил он.

— Символы? — с отвращением повторил Рисби. — О чем вы говорите?

— Сначала ваши убийства совершались в соответствии с астрологическими знаками, затем…

— Да ладно! — прервал он лейтенанта. — Вы же не клюнули на это? Если это и делалось для чего-то, то не сейчас. Это все было для того, чтобы рано или поздно привести вас к Хришеку, когда я чувствовал, что вы приближаетесь ко мне. И больше ни для чего!

Он воткнул свой нож в другую бочку и снова попробовал вино.

Он выставляет свои жертвы напоказ. Он также испытывает удовольствие, когда сама идея нас шокирует, чтобы показать то, что он может. Он высокомерный. Гордый… В этом заключении есть что-то важное. Фревен чувствовал это, не догадываясь пока, что именно.

— Вы что думаете? — вскричал Рисби. — Что я… убиваю, чтобы привлечь везение? Эта мысль пришла мне в голову несколько месяцев назад и показалась блестящей. Но чтобы я убивал в погоне за везением? Чтобы я думал об этом, когда убивал? Вы так понимаете? Нет, причина даже не в сексуальном удовлетворении или чем-то подобном, нет, все намного сложнее.

Он любит себя. Он любит собственную жизнь. Он не станет рисковать своей неприкосновенностью, я уверен. Он изворачивается, чтобы убивать свои жертвы неожиданно, сзади. Он никогда не рискует… Фревен стал думать о мине под ногой у Энн, вспомнил небольшое прямоугольное углубление на месте убийства Конрада. Он удалил взрыватель прежде, чем убить его? Так быстро? Он хорошо в этом разбирается? Что-то здесь не так. А здесь, в этом подземелье, пошевелись Энн, мина взорвалась бы так, что во все стороны разлетелись бы мелкие осколки. А Рисби стоит очень близко. И он очень долго оставался рядом, не предупредив нас, хотя мина могла взорваться! Опять что-то не клеится. Рисби вовсе не имел склонности к самоубийству, он любил себя… В мине нет запала. Граната, возможно, боевая, но не мина. Он никогда не пошел бы на такой риск.

— Убивать — значит преобразовывать свою испорченную оболочку, стремясь к обретению животной природы, это значит — преодолевать границы, установленные системой, которая пренебрегает тем, что по своей сути мы являемся охотниками! Именно этот инстинкт позволил человеку выживать на протяжении десятков тысяч лет, подняться на вершину пищевой цепи, несмотря на наличие других, более грозных хищников. А в течение нескольких несчастных веков мы умудрились подчиниться, заставили замолчать жгучую потребность самовыражения? Кровью можно выразить столько же, сколько словами. И даже больше — сущность нашей эволюции. Без нее мы ничто, лишь обглоданные кости. В крови есть намного больше, чем то, что вы видите, а именно «преступление». Убивать — это значит возвращаться к истокам, это значит полностью реализовать потенциал своих генов, это значит заставить лучше проявляться наши инстинкты, ведь мы не марионетки на ниточках! Именно поэтому убийство — это высшая радость! Когда совершаешь его в первый раз, чувствуешь, что ты вышел за границы дозволенного, это слишком внезапно, чувствуется страх, моральные оковы общества еще очень сильны. Но впоследствии все это преодолевается, и…

Театральным жестом он поднял руку вверх, размахивая ножом на манер знамени. Фревен разглядывал зал, от дурного предчувствия у него сводило внутренности. Его пистолет лежал поблизости. Все надо сделать очень быстро. Без малейших колебаний. Надо сосредоточиться. Двигаться точно и быстро. Набраться уверенности, которая покинула его, собраться с силами, чтобы действовать.

Рисби продолжал нести свой бред:

— Это апогей нашей жизни. Мы знаем, что для этого мы и живем на этой планете, подальше от воспитания, от лжи, которые отдаляют нас от нашей природы. Почему, вы думаете, придумали религию? Чтобы заставить нас бояться! Чтобы создать дистанцию между нами и этой животной природой! Все это только манипуляции, закабаление. В то время как убивать… сделайте это хотя бы один раз, и этот поступок точно вызовет отвращение. Но сделайте это еще раз, и это станет захватывающим. В третий раз вы почувствуете нечто совсем иное. Но будет уже слишком поздно, и вы уже не сможете отступить. Поверьте мне!

Фревен решил, что должен действовать сейчас. Если он правильно все оценил, Энн не угрожает смертельная опасность, если не отпускать гранату. Остается оружие в руках Рисби. Если я правильно все оценил, иначе…

Надо только найти возможность отвлечь его внимание на краткое мгновение. Всего на пару секунд, и он сможет броситься к своему пистолету.

И Энн отвлекла убийцу.

77

Постепенно Энн обретала спокойствие. Теперь она четко ощущала контуры гранаты в своей руке. И уверенно ее сжимала. Больше всего ее волновала мина. Страх усиливал напряжение мускулов, и Энн боялась, что ее ноги подкосятся, и она упадет.

Глаза наполнились слезами, она с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать, горло сжалось до боли. После того как Рисби отошел, она успокоилась, как будто он сеял вокруг себя страх и уныние. Этот худенький человек помогал ей. Он играл с ней, притворяясь невинным. Она никогда не заподозрила бы его. А ее навязчивая идея поставить себя на место преступника, чтобы исследовать бездны его сознания, рассеялась как дым под воздействием ужаса. Она видела его взгляд, холодный, печальный, при всем том невинный, как думала тогда. А теперь в нем не было никакого горения, ничего, кроме вздутых вен на пустой душе. Это было не то Зло, которое она собиралась исследовать. Это было…

То, если ты хочешь увидеть его. Это то Зло. Это безжизненность. Никакого соучастия, никаких чувств по отношению к другому. Зло — это эгоцентризм в высшей степени, и ничего больше. Зло — это отсутствие жизни в его глазах.

Слова, которыми она пользовалась, отражали только ее тревоги, ее вопросы. Она знала их уже давно. Но ей никогда не удавалось сталкиваться с ними, признаваться в своих слабостях и прощать их. Она никогда не прощала себя.

Но однажды она сказала «нет» своему отцу. Проломила ему череп поленом. Девочкой она никогда не чувствовала себя ребенком. Душевные травмы, нанесенные ей, сделали все, чтобы она выжила. В поисках наслаждений, все время отдавая свое тело, чтобы потерять себя, отказаться от прощения.

А этот убийца только что дал ей это прощение. Жестокая мгновенная терапия, проводящая сквозь страх. А теперь она, может быть, приготовилась умереть.

Она посмотрела на тень Рисби, который в темноте только что пробил ножом еще одну бочку. Она вспомнила множество портретов убийцы, которые составлял Фревен вместе с ней. Но преступник был таким ловким, таким изворотливым, что большинство их выводов оказались абсолютно неверными. Однако вся последовательность преступлений продемонстрировала, каким он был на самом деле, особенно убийства на ферме.

В них он показал себя настоящим варваром. Он перенес на жертв всю злость на собственную семью!

Стратегия Фревена заставить его идти до конца привела к тому, что ему пришлось изменить разработанный план. Несмотря на все свое внимание, в тот день он полностью выразил свою натуру. И она обратилась к нему еще дрожащим голосом:

— А каким ребенком вы были, Стив? Ваш отец жестоко обращался с вами?

Наступило долгое молчание. Затем Рисби быстро подошел к ней.

— Мерзавка, что ты позволяешь себе болтать!

— Я читала дневник Маттерса, и он говорит, что вы были не только друзьями… Он говорил о нежности…

— Он врал! — вскричал Рисби.

— Он мучился оттого, что позволил своим низменным наклонностям раскрыться с помощью Врачевателя.

— Глупости! Вранье педераста!

Энн приготовилась к тому, что он ее ударит. Он страшно рассердился, но не поднял на нее руку. Она еще не довела его до предела.

— Однако повторяющееся насилие со стороны отца и битье ремнем, когда он затаскивал вас в свою комнату, — все это привело к нарушению вашей сексуальность, не так ли?

Лицо Рисби исказилось.

Энн уже не могла остановиться, ей хотелось унижать его, даже если он обрушится на нее с ударами. Его ненависть возрастала по мере того, как Энн полностью осознавала разницу между ним и собой. Долгое время она считала себя вместилищем Зла. Она была убеждена, что относится к тем, кто приносит несчастья, не в состоянии управлять собственными извращенными желаниями, увлекая мужчин в бездну порока. А теперь, глядя на Рисби, истинное воплощение Зла, она испытывала ужасное отвращение к тому, что он собой представляет. Они были совсем разными. Она не имела ничего общего с ним. Зло, которое она совершала, относилось к ней. И она отказывала себе в прощении.

— Из-за этого вы ненавидите женщин! Вы — манипулятор. В тот день, когда рассказали мне о вашей подружке, вы солгали, вы ненавидите женщин! Почему? Потому что ваша мать, а может быть, также ваши сестры никогда не реагировали, когда отец издевался над вами? Они не тратили на вас свои нервы?

Увидев, что лицо молодого человека задрожало от ярости, Энн поняла, что попала в цель.

— Да, это так! Они и пальцем не шевелили, когда отец бил и насиловал вас, хуже того, они укладывались спать! Вы были легкой жертвой, домашним мальчиком для битья. Женщин вы ненавидите, а ваши сексуальные желания обращены к мужчинам. Вы и Маттерс — это не только слова.

— Замолчи! — заорал он.

Но было слишком поздно. В ярости он занес нож и направил руку к нежному горлу Энн. Чтобы все вырвать из него.

Чтобы увидеть, как кровь брызнет ему в лицо. Пить кровь той, которая посмела унизить его.

Удар был мгновенным.

Молодая женщина покрылась кровью.

78

Энн моргала, еще не понимая, появилась ли боль вместе со смертельной раной. Он же вонзил свой нож ей в ухо до самой барабанной перепонки. А может быть, до мозга.

Потом она поняла. На ней не ее кровь, а Рисби.

А в обоих ушах шумело. Эхо выстрела достигло ее сознания вместе с бульканьем вина, разливающегося по всему залу.

Фревен все еще сидел на земле, напротив нее. Он подкатился к своему пистолету и выстрелил, дуло еще дымилось.

Она повернула голову и увидела, что Рисби недоверчиво смотрит на нее. Он уронил свой нож и поднял руку к лицу, покрытому его собственной кровью.

Он что-то шептал. И тихо повторял:

— Нет. Нет.

И вдруг Энн полетела вперед, Рисби толкнул ее на Фревена. Ее нога оторвалась от мины. Энн пробежала, нагнув голову вперед, метра два, а затем рухнула на землю. С руками, скованными за спиной, она упала на грудь, от удара перехватило дыхание. Фревен, подняв руки, попытался смягчить удар. Падая, Энн выбила из его руки пистолет.

И выронила гранату, которая упала между ее бедрами.

Она широко открыла рот, чтобы вдохнуть воздух, но это ей не удалось.

Граната!

Фревен снова попытался взять свой пистолет. Но Рисби его опередил. Он ударил его ногой, и Фревену удалось лишь схватить убийцу за лодыжку. Он дернул ее на себя, напрягая все мышцы своего мощного тела.

Рисби взлетел и упал в непрерывно увеличивающуюся лужу вина.

Через секунду всем своим внушительным весом Фревен обрушился на него, его огромная тень накрыла молодого человека, выражение лица которого мгновенно изменилось. Оно исказилось страхом. Тем самым страхом, который он навязывал другим и любил наблюдать его во взглядах своих жертв.

Энн удалось повернуться на бок, но дыхание у нее все еще не восстановилось. Она била ногами по земле, пытаясь отодвинуться от гранаты, которую искала глазами в неверном свете на неровном иолу. Краем глаз она видела, как Рисби исчез под Фревеном и как поднялась рука убийцы, в которой был пистолет. Перед ее глазами все расплывалось, ей не удавалось вдохнуть в легкие воздух. Руки Фревена сомкнулись на горле противника и подняли его. Энн увидела, как он выпрямился и откинул голову назад, испустив крик ярости.

Голова Рисби резко повернулась. Раздался ужасный хруст.

Его глаза округлились от удивления и ужаса.

Она почувствовала, как воздух постепенно наполняет ее легкие, и тут же посмотрела на гранату, которую заметила недалеко от себя.

С руками, скованными сзади, она легла на спину и стала шарить по земле в поисках этого смертельного предмета.

В тот момент, когда она коснулась его, раздался тихий щелчок.

И Энн поняла, что через секунду прозвучит взрыв.

79

Энн накрыла гранату всем своим телом. Чтобы защитить Фревена.

У нее не было времени раздумывать. Она прикрыла веки.

Но ничего не произошло. Граната не взорвалась, не было слышно ничего, кроме дыхания, вырывающегося из губ Рисби. Она открыла глаза и увидела, что правая нога убийцы дергается в конвульсиях. Потом нога застыла.

Фревен встал, вся его одежда пропиталась красной жидкостью. Его руки тоже были красными.

Взрыв не прозвучал.

Энн поняла, что мина тоже не взорвалась. Возможно, что?..

Она села и посмотрела на маленький круглый предмет. Лужа вина, продолжавшая увеличиваться за счет струек, вытекавших из всех дыр в бочках, окружила и гранату.

Фревен помог Энн встать и снял с нее наручники.

Энн не плакала и больше не дрожала от страха.

Был ли это шок или хрупкое равновесие между ужасом, который она только что пережила, и счастьем, что осталась живой? Некоторое время она находилась в таком состоянии, ей требовалось прийти в себя. Она коснулась самого дна, и только теперь начнется работа по возвращению к жизни.

Она разминала запястья, и первое, что ей захотелось сделать, это прижаться к Фревену и обнять его. А он смотрел на нее и ждал, что она будет делать. Он только что убил Рисби, так же легко, как мог бы сломать спичку. И теперь этот великан со взъерошенными волосами ждал, чтобы Энн показала ему, как поступать дальше. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза.

Она поняла, что он не испытывает угрызений совести. Он в одну секунду сломал шею Рисби, и эта секунда была самой важной в его жизни.

Маленькая белокурая женщина была тем единственным, что волновало эту гору мышц. И Фревен напряженно ждал ее реакции. Потому что он только что спас ее? Нет, это другое, он думал о том, что сказал Рисби.

Он только что убил, и то, что высвободилось в нем, было первобытной, звериной аурой. Такой же древней, как сексуальность.

Нет, это глупо. Фревен не убийца… Она хотела обнять его, но внезапно отказалась от своего намерения.

Письма.

Она вспомнила о его письмах к жене.

Энн только погладила его по щеке и опустила голову. Потом она повернулась и, спотыкаясь, пошла к выходу.

80

Энн наслаждалась видом леса, сидя между зубцами на краю круглого бруствера башни, опустив ноги в пустоту.

Небо было серым, пустым, как ее душа. И если бы Энн захотела сейчас определить запах времени, это была бы лаванда, поначалу дурманящий, но очень скоро отталкивающий аромат.

Рисби мертв.

Эти слова могли бы звучать победно, однако в сердце молодой женщины оставался горестный осадок. Рисби позволил ей по-другому взглянуть на себя и прекратить поиск самой себя. Из детских душевных травм не открывалась никакая дверь ко Злу. Она вынесла из своих душевных потемок только растерянность маленькой девочки, неуверенно бредущей по дороге жизни. Эта нерешительность до сегодняшнего дня сбивала ее с толку. Отдаваясь мужчинам, маленькая девочка думала, что сможет заставить их любить ее, любить, чего никогда не делал ее отец. А став женщиной, она искала прощения за то, что однажды раскроила череп своему родителю. Жив ли он еще? Энн не знала, и ей было на это наплевать. Из-за него она большую часть жизни совершала ошибки. Теперь все должно измениться. Она не чудовище, Рисби дал ей это понять. По крайне мере, в этом смысле она не ошибалась: рассматривая душу убийцы, она высветила свою собственную натуру. У них не было ничего общего.

Странно, но Энн было грустно оттого, что теперь она больше не сможет понять этого щуплого человечка. Ей был интересен сам факт его посвящения в убийство. А разве его видение общества, поработившего человека, не напоминало ее собственные представления об этом? Есть что-то общее между всеми испорченными детьми?

Умирая, Рисби унес с собой свои тайны, никогда больше им не удастся понять его настоящую сущность. Почему он, так ненавидевший женщин, задушил Гевина Томерса женским чулком? Чтобы спровоцировать нас? Чтобы проверить самого себя, узнать, сможет, ли он это сделать? Как ему удалось завлечь к себе Томерса и Харриса? Энн предполагала, что более глубокое расследование показало бы, что они имели гомосексуальные наклонности, которые Рисби использовал, чтобы заманить их туда, куда он хотел. Вести расследование в этом направлении им бы, конечно, запретили, ведь в армии нетерпимо относятся к тому, что о солдатах, об этих мужественных воинах, говорят подобным образом. Нравы еще есть куда улучшать…

В ее голове возникали сотни вопросов.

Только что появился один из них, когда вдали раздались пушечные выстрелы.

Какую роль сыграла война во всем том, что они видели? Найдутся ли еще убийцы, подобные Рисби? Наверняка.

Но виновата ли война в нарушениях психики Рисби? Конечно, основы его личности сформировались раньше, но война и ее варварская бессмысленность их расшатали.

Многие люди поняли, как хрупко их существование на войне. На полях сражений пробуждается страх умереть, на войне люди борются с собственной нерешительностью убивать свое будущее, и в конце концов эта нерешительность исчезает. Убийство становится привычным делом. Война — это всеобщее приобретение привычки к смерти. Война разрушает привычное ощущение безопасности, которое цивилизации с трудом удается внедрить в умы. Теперь люди отдаются в лапы своих первобытных побуждений: только бы выжить. Убивать, чтобы выжить. Во время сражений солдаты учатся уничтожать то, что общество веками создавало в качестве основополагающих принципов, стоящих выше животных инстинктов человека. В общественной жизни человек должен подавлять собственные влечения и сдерживать свои безграничные желания. Гнев, страх, ярость — всеми этими чувствами необходимо управлять. Война же снимает все запреты, и становится можно убивать, не задавая вопросов. И снова безвозвратно пробуждаются первобытные инстинкты. Уже нельзя отделить смерть от жизни, страх от смелости, ярость от желания.

В Рисби все смешалось. Как это бывает со всеми слабыми существами. Энн подумала о Хришеке. Он мог спокойно убивать на поле битвы, но его другие жизненные качества тоже были необузданными. Когда он преследовал Энн в лесу, им двигали любопытство и гнев. А что сказать о бедном сержанте Маттерсе, религиозные чувства которого вошли в столкновение с его ненавистью к самому себе вследствие другой сексуальной ориентации? Не в этом ли основной недостаток системы, которая отвергает человека в его сложности?

Энн понимала, что ее рассуждения напоминают мысли Маттерса. Потому что она тоже поступала не так, как другие, потому что ее желания отличались от принятых в обществе, она сама считала себя чудовищем. Из-за этого она испытывала страх, она, как и Маттерс, ненавидела себя. А если бы это вызвало у нее гнев и ярость против других, могла бы она стать такой, как Рисби? В масштабе эволюции человек — это всего лишь ребенок. Дикое животное, которой считает себя развитым. Вследствие оболванивания каждый человек мнит себя высшим существом, в то время как он всего лишь хищник на вершине пищевой цепочки. Влияние цивилизации смягчает первобытные инстинкты, в то время как войны — в основе своей звериные действа — продолжают будоражить бездны каждого существа. Человечество спит на пороховой бочке. А что, если однажды первобытные инстинкты изменят наше бытие? А если моральные барьеры рухнут вследствие человеческих противоречий? Что тогда будет? Люди разорвут друг друга? Спящие в них хищники позволили хрупким двуногим возобладать над другими видами живых существ нашей планеты. Пробуждение хищников было бы безжалостным. На несколько десятилетий? На несколько веков? Мелочь в масштабе эволюции. Но результат был бы трагичным. Бойня в мировом масштабе. Конец света.

Потому что любая цивилизация зиждется на тщеславии, системе, управляемой небольшим числом людей для собственной выгоды, по закону пирамиды, установленному властями. На заре истории войны защищали цивилизации. Противоречия тупиковой цивилизации — уверенная воля вести человека к совершенствованию, используя для защиты своих ценностей самые низменные его инстинкты. Что-то прогнило в королевстве Людей, думала Энн. Вездесущая воля — властвовать. Преобладать над себе подобными. Это все присуще человеку. И любая другая цивилизация, какой бы она ни была, рано или поздно мутирует в своих эгоистических пороках.

Да, Рисби, возможно, испортила война. А может быть, он является предупреждением. Поведенческим посланием к личности, чтобы предупредить ее об ошибочном развитии общества.

Энн больше не могла ничего представить себе. Это было не убеждением, но предчувствием. Возникновение такого импульсивного поведения не кажется случайным. Она не видела подобных примеров, но догадывалась, что оно существует в отклонениях от собственного развития. А природа слишком совершенна, чтобы позволить подобным маргинальным и агрессивным моделям самоорганизовываться и воспроизводиться. Никакое слишком токсичное растение не выживает. На земле нет места никакому чересчур разрушительному живому организму. Каждое создание имеет основание и причины для своего развития.

Рисби и другие хищники подобного рода служат предупреждением.

Которое человечество предпочитает не замечать.

Энн заложила за ухо прядь волос, которую трепал ветер.

Фревен разделял с ней этот опыт. Вместе с ним она чувствовала себя менее одинокой на этой земле. Она нашла спутника.

Преследуемого призраком своей жены.

Энн вздохнула, сдерживая рыдание.

Каким теперь будет ее будущее? Будет ли она снова метаться между сомнениями и переживаниями? Будь они вдвоем, все бы наладилось.

Однако она не сможет любить Фревена. Того Фревена, который писал письма мертвой жене, того, который считал себя очень далеким от религии. Она не должна любить его, несмотря на все, что их связывает.

В ее груди трепетал маленький теплый шарик надежды. Крэг попросил ее прийти сегодня ночью в лес. Что он ей скажет?

Как он относится к ней?

Будущего Энн боялась больше всего. По ту сторону войны, по ту сторону человеческой природы и ее потенциальной опасности.

Будущее на двоих.

Чтобы не бояться тишины.

81

«Моя Патти, вот мои последние слова. Все письма, которые ты прочтешь, дойдут, до тебя неземным путем, через субстанцию наших душ, и я знаю, что сейчас ты будешь читать меня.

Сейчас у меня достаточно времени, чтобы отослать тебе эти письма. Чтобы обрести смелость говорить с тобой. Открыться после всего, что мы с тобой пережили. Умоляю, прочти меня до конца, пожалуйста, позволь мне представить тебе все мои выводы.

В моей жизни было много гнева и ошибок. Я думаю, что это вообще участь людей, и я не прошу прощения, его не существует для того, что я сделал.

Что такое Зло, моя Патти? Думаю, что сегодня я смогу ответить на этот вопрос, с тех пор, как моя жизнь остановилась два года назад, с тех самых пор я блуждал в человеческом чистилище. Зло передается импульсом. Зло — это не установившееся состояние, нет, я думаю, что человек нейтрален, он подвержен порывам доброты, но иногда его пронизывают пагубные импульсы. Зло приходит в виде вспышки, которая поражает разум и мгновенно велит ему слепо подчиняться этому импульсу. Зло сексуально в том смысле, что, когда импульсом возникает в душе, оно не перестает преследовать разум до тех пор, пока не наступит удовлетворение, затем оно исчезает, возвращаясь внутрь человека.

Видишь ли, моя Патти, люди, которые причиняют страдания другим или теряют сами себя настолько, что становятся бесплотными, перестают находиться в том мире, в котором живут другие. Тогда они живут в чистилище, которое действительно существует, так как оно есть и на земле. Моим чистилищем стала война. Та, которую я вел внутри, чтобы понять самого себя, чтобы опускаться все ниже и ниже, в глубины того, что есть я сам. В бездны.

Я думаю, что каждая личность — это гигантский колодец. Растущий ребенок складывает в него свое прожитое, опуская как можно глубже все самое неприглядное, оставляя сверху самое лучшее. Становясь взрослым, он закрывает этот колодец и прыгает сверху, чтобы до самой смерти все как следует утоптать. Став взрослым, он смотрит на того ребенка, которым он был и который все еще прыгает и прыгает, уминая прошедшее. И это вечное движение кажется ему весельем, энергией смеха, жизнерадостностью. А этот взрослый, который теряет из виду ребенка, все еще прыгающего на колодце собственной конструкции и ученичества, — этот взрослый становится печальным и опустошенным.

Увы, иногда дно этого колодца настолько топкое, что он трескается, и ребенок больше не может прыгать от радости. Иногда даже бывает, что дно колодца — это зловонная жижа, которая все всасывает, затягивает туда и ребенка, который тонет. И в этом случае такие существа ни на что не годятся, Патти. Я говорю об этом без всякой жестокости, так как я долго думал об одном из них, живущем во мне.

Мой колодец открылся, когда ты умерла.

Но ты умерла потому, что он растрескался. Ребенок, который во мне, уже долго не прыгал от радости. А взрослый был охвачен угрюмостью. А также сомнениями, тоской, столько всего открылось импульсам Зла. Так как Зло — это сущность, я в этом убежден. Чудовищная сущность, состоящая из той же неосязаемой субстанции, из какой состоят души. Сущность, которая выживает за счет того, что пожирает слабые души. Зло опустошило меня, потому что я позволил ему войти в меня. Я утолил мой импульс, мое влечение.

Я толкнул тебя на лестнице.

Нервная усталость и особенно накопившийся гнев от наших ссор, потому что нам больше не удавалось нормально общаться, накопившееся неудовлетворение. Все это трансформировалось в ярость, поскольку только ярость может материализовать неудовлетворенность и одним движением опустошить рассудок. И в этот день слова вырывались из нас, ярость взяла верх, и я совершил непоправимое.

Я убил тебя.

С тех пор я блуждал в этом чистилище, в бездне самого себя, взрослый человек спустился в клоаку своего колодца. Я спустился туда, чтобы утопиться в собственной грязи. Но все-таки я выжил. Я увидел весь ужас мира, моего существования. И очень медленно, черпая горстями, я выносил эту беду на поверхность. А сегодня я снова открыл мой колодец. Ребенок на нем пока еще не прыгает, он очень боится упасть туда, но, может быть, однажды начнет прыгать. Должно пройти время.

Я не прошу у тебя прощения, Патти. Его нет для того, что я сделал с тобой.

Я хотел рассказать о человеке, которым стал теперь. Я хотел, чтобы ты знала, почему я это сделал. Моему поступку нет рационального объяснения. Я убил тебя потому, что я заблудился тогда.

Почему мы заполняем наши колодцы мерзостями, переменчивостью? Потому что ребенок забирает все, он не может провести сортировку, он собирает все без разбора, хорошее, и плохое. И, наверное, я собрал слишком много плохих вещей и не пытался просить прощения. И я пишу это для того, чтобы напомнить о том, что дети на самом деле очень недолго остаются детьми. И мы не знаем, когда это происходит.

Наступит время, когда (если религия права) я буду наказан за это преступление. И я надеюсь, что ты будешь где-то рядом с тем местом, каким бы ни было это наказание, вечным или нет.

Теперь я больше, не боюсь умереть, я пойду в мире к тому, что меня ждет. Я больше не боюсь, что моя жизнь прекратится, потому что мир тревожит меня.

Эта война, которая сталкивает и сокрушает народы, похожа на чистилище, к которому человечество приговорило себя из-за того, что оно заблудилось. Обретем ли мы себя? Сколько времени понадобится для этого? Когда вижу ущербность плохо сформировавшейся личности, я задаюсь вопросом о человеческом роде.

И если эта личность формируется в жестокости, то когда же человечество потерялось окончательно?

Но если человечество не в каждой отдельной личности, но в своем коллективном представлении уже полностью вышло из своего равновесия? А если наши войны есть только отражение этого? К чему мы идем?

Какое будущее ждет наших, детей? Ведь они такие слабые.

Скоро я буду осужден, моя Патти. Но в ожидании этого я хочу жить. В этом странном мире, полном сомнений.

Я хочу жить.

Прости меня.»

Крэг Фревен аккуратно положил ручку и тщательно запечатал письмо. После этого он открыл свой ящик, достал из него большую пачку конвертов и положил их в полотняную сумку. Потом спустился вниз.

Снаружи, во дворе замка, стрекотали насекомые и ухали ночные птицы: каждое существо на свой манер сообщало о собственном куске территории. Крэг сел на упавший ствол дерева и высыпал на землю содержимое своей сумки. Он взял зажигалку и поднес дрожащее пламя к уголку последнего письма, которое он закончил писать минуту назад. Чернила еще не полностью просохли. Пламя поползло по бумаге, жадно пробуя новый для него вкус.

Уголок письма внезапно затвердел, и белая бумага начала желтеть. Небольшой дымок, похожий на длинный закрученный ус, отделился от края. Огонь охватил бумагу.

Через несколько секунд алхимические элементы превратили слова в невидимые частицы, отправив их смысл в эфирное пространство. К Патти.

И очень быстро стал создаваться красно-желтый букет. Фразы, несущие конкретный фрагмент мысли, рассеивались по отдельности. Еще в юном возрасте из уроков физики и химии Фревен знал, что во Вселенной ничто не исчезает. С тех пор он был убежден, что то же самое происходит и со смыслом, семантикой. В процессе письма химическая реакция превращала мысль в определенный знак. В процессе горения слова разлагались на бумаге и смысл фраз рассеивался в пространство.

Пока пламя пожирало бумагу, Фревен думал о том, что где-то там его жена, в каком-нибудь эфемерном виде, возможно, сможет восстановить смысл всего, посланного ей.

Так как в этом мире ничего не исчезает. Ни радость, ни любовь, ни раскаяние.

Между тенями деревьев появилась Энн. Им предстояло много сказать друг другу, ничего не скрывая. Может быть, после все этого у них появится шанс. Фревену хотелось верить в это.

Вдалеке послышалась канонада, и небо на горизонте стало вспыхивать красноватыми отсветами от выстрелов. Ничего не могло исчезнуть. И ненависть тоже.

Война встряхнула землю людей.

Человечество потеряло равновесие?

И казалось, что эхо этих взрывов вылилось в слова Фревена:

«Какое будущее ждет наших детей? Ведь дети такие слабые».

Content

Максим Шаттам
ХИЩНИКИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81