Ольгерта Харитонова, Лолита Агамалова

Женщины. Разговор не о мужчинах

Правда освободит вас, но сначала она приведет вас в бешенство.

Катерина Холод:

Девочка, девушка, женщина… Ты часто слышишь эти слова. Но задумывалась ли ты, что они значат на самом деле? Кто такая «женщина»? Пол или что‑то еще, не связанное с биологией? Почему некоторые черты характера и особенности поведения мы относим к «женским» или «мужским»? Почему такие качества, как нежность, покорность, слабость традиционно считаются «женскими»? Но грубость, непокорство, сила — «мужские» качества? Откуда взялось это распределение?

«Природные роли, так заведено с давних времен. Мужчины и женщины изначально разные, как собака и кошка, как жители Марса и жители Венеры», — скажешь ты. На твоей стороне будет мнение большинства, но оно ближе к декларируемым стереотипам, а не к реальному положению вещей.

Задумайся, часто ли тебе встречались мужчины, наделенные строго «мужскими» качествами, и женщины, наделенные строго «женскими» качествами? Если мужчина мягкий и доброжелательный, можно ли сказать, что он НЕ мужчина, «ведет себя как баба». Или — женщина, которая умеет достигать намеченных целей, хладнокровная и сообразительная особа. Ее могут назвать «мужиком в юбке», но, конечно, из‑за этого прозвища женщина не лишится своего пола. Так в чем тогда подвох?

Простое наблюдение за собой и окружающими покажет, что все не так однозначно, как нам кажется. Быть женщиной и мужчиной — не только принадлежать к какому‑либо полу, но и мыслить соответствующим образом. Обществу удобно, чтобы и женщина, и мужчина вписывались в поведенческие рамки исключительно по своей половой принадлежности. Как две песочницы: в одной ведерко розового цвета, в другой цвета голубого. Все просто: девочка играет в «розовой» песочнице, мальчик — в «голубой». Песочницы — символ общественных ожиданий, которые иногда доходят до жестких требований и даже приводят к трагическим ситуациям.

Любая женщина с детства чувствует силу этих общественных ожиданий, их настойчивость и повторяемость. Атмосфера, в которой выросли многие из нас:

«Будь аккуратной, ты же девочка».

«Нужно быть слабой, в этом твоя сила. Мужчины любят слабых женщин».

«Толстая девушка с трудом выйдет замуж, если выйдет. Держи себя в форме».

«Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Учись готовить».

«Курица не птица».

«Женщине не обязательно делать карьеру. Главное — удачно выйти замуж».

«Красота требует жертв, а мужчина любит глазами».

«Бездетная женщина неполноценна».

«Мужчина — голова, а женщина — шея».

Это лишь некоторые высказывания из «сокровищницы» народной мудрости. Их мы слышали дома, в школе, в институте, на работе. Обрывки фраз, монологи, советы добродушные и не очень. Из таких фрагментов постепенно складывается мозаика, представление о том, кто мы есть. Мы, женщины.

Лолита Агамалова:

В очередной раз мои маленькие подруги получили выговор за то, что не убрали дом (частный дом, к слову, был очень велик). Любящая их мать, измотанная тяжелой вдовьей жизнью чеченской женщины, в сердцах выговаривает им: Если бы не он (показывает рукой на сына, младшего ребенка в семье), вас бы вообще не было». Три дочери родились только потому, что наследник «не получился» сразу. Три не особо нужные девочки, которых рожали и рожали до того, как был рожден долгожданный сын. Ближайшие родственники надеются поскорее погулять на их свадьбах. Пусть свой опыт замужних женщин был неудачным, но как тут быть — на что их содержать? Не всех в современном Грозном отпускают работать официантками. Уж лучше замуж поскорее выдать. А еще лучше, если бы их просто не было. Девочек в чеченских семьях не ждут. Родителям нужны только сыновья. Стоит ли говорить, что подросший наследник не преследуется за ничегонеделание, а бегает с пистолетиками по частично восстановленным после Чеченских кампаний улицам.

Мой отец — наполовину армянин, наполовину русский — говорил: «Дочери уходят в другую семью». А я, двенадцатилетняя, думала: отчего так жжет? — и молчала.

Я родилась в 1997 году в Грозном, в Чеченской республике, в семье «разночинцев». По стечению обстоятельств была воспитана армянской бабушкой в Тверской области, в городе Удомля, известном как городок атомной электростанции. Бабушка была волевой женщиной со своим уставом: работала всю жизнь как вол, детей самостоятельно воспитывала. И меня она лишней не считала.

Лет в двенадцать я вернулась в Грозный — на первый взгляд в совершенно иной мир. Но я бы не назвала свой опыт особенным, радикально отличным от того, который получают девочки‑москвички. Нет разницы, окружают ли тебя женщины в хиджабах, в обязательных мусульманских платках, или в православных платках, либо женщины на каблуках и ярко накрашенные — модели разные, смысл один: быть «годной», вписаться в уготованные тебе жизненные стандарты.

Хиджаб — это не просто платок, а вся одежда (от головы до ног), соответствующая нормам шариата. Считается, что необходимо покрывать одеждой все тело, кроме лица и кистей рук.

Ольгерта Харитонова:

В действительности это нам только кажется, что все ужасы восприятия женщины как личности несамостоятельной, зависимой от оценок окружающих, как человека второго сорта, укоренены на Востоке, а в странах Запада и в России к женщине относятся как к полноценному «члену» общества, не просто как к равноправной, но кое в чем поставленной даже в более выгодные условия.

Во многих странах Востока, не только в мусульманских, рождение девочки — совсем не радостное событие для большинства семей. Например, в Индии считается, что если родилась девочка, то это значит, что в прежней жизни она много грешила и теперь ей придется отрабатывать свою карму. Несмотря на запрет узнавать пол ребенка до рождения, женщины прибегают к услугам платных клиник, чтобы иметь возможность вовремя избавиться от ребенка «не того пола». Родив мальчика, женщина обретает почет и уважение. Ведь мальчик — это опора и поддержка семьи, а девочка отдается в чужую семью, с ней связаны только расходы на приданое. Родив девочку, индийская женщина может быть избита и выгнана из дома. Женщины проходят через череду абортов, пока не уверятся, что точно родится сын. За последние десятилетия численность женского населения Индии сократилась настолько, что в стране началась нехватка невест. В их поисках женихи едут в другие регионы или в соседние страны.

В китайской деревне также предпочитают сыновей. В традиционной культуре Китая главное для семьи — вырастить сына, а не дочь. Трудные экономические условия в сельских регионах Китая требуют именно мужских рук для помощи по хозяйству. Отсутствие мальчика считают большой жизненной неудачей. Поэтому в Китае, как и в Индии, нередки аборты из‑за «неудачного» пола ребенка, несмотря на то, что в стране действуют законы, жестко пресекающие селективные аборты. Но даже если девочке удается появиться на свет, в некоторых семьях ее ждет тяжелая судьба. В Китае детская смертность среди девочек выше, чем среди мальчиков. Одной из причин этого является пренебрежительное отношение к здоровью дочерей. Чтобы побороть такую тенденцию, в стране уже несколько лет ведется интенсивная пропагандистская кампания, подчеркивающая «полезность» и «необходимость» девочек.

Это примеры только из двух стран Востока. Пожалуй, самых населенных стран: в Китае проживает 1,35 миллиарда, в Индии — 1,25 человек. Две этих страны — треть населения земного шара. Плюс исламский мир, где девочки также нежеланны. При этом законодательно селективные аборты запрещены везде, но изменение правовых норм не влечет немедленного изменения общественного сознания. За право на жизнь девочкам приходится бороться еще до своего рождения. А ведь право на жизнь — это естественное, не отчуждаемое право каждого человека.

Как обстоят дела в России? Желанно ли здесь рождение дочери?

Я родилась в 1959 году на Урале в семье инженеров. У них уже был сын — первенец. И они решили, что ему нужна сестра: чтобы эгоистом не вырос, чтобы было с кем играть и о ком заботиться. Видимо, и самим родителям хотелось еще девочку. УЗИ беременным тогда не делали — не было такого оборудования в деревянном двухэтажном роддоме на улице Сталина. Но родители ждали девочку и были уверены, что так оно и будет. Так оно и случилось. И только потом мама задавалась вопросом: а что было бы, если бы родился мальчик? Но родилась девочка — ожидаемая и уже любимая. Мне повезло.

При этом я знаю женщин старше меня, которые родились только потому, что аборты в СССР были запрещены. Запрет на аборт действовал с 1936 по 1955 год.

27 июня 1936 года было принято постановление ЦИК и СНК СССР, запрещавшее аборт. 1 ноября 1955 года в СССР были отменены запрет на аборт и уголовное преследование за него.

Я знаю женщин младше меня, которые родились только потому, что аборты в их странах были запрещены. Они не были любимыми и желанными. И это очень осложнило им жизнь. Да и так ли уж часто бывает желанной девочка, даже если ребенка ждут, ребенку рады, к его рождению готовятся? Само слово «ребенок» мужского рода. И когда говорят: «Я жду ребенка», — то обычно слышащий это представляет мальчика. Подавляющее большинство отцов ждут сына, если не первенца, то пусть будет второй или третий ребенок, но чтобы сын родился обязательно! Знаете, как в том анекдоте: «— Папаша, поздравляем с рождением ребенка! — Мальчик? — Нет. — А кто?» Даже сейчас, даже в современной Европе девочку ждут редко.

Мальчик — это наследник фамилии и дела. А девочка — это невеста, невесть откуда взявшаяся, пришедшая в чужую семью, ей еще приданое нужно, чтобы в эту чужую семью взяли. По Римскому праву отцовская власть была «законной связью» и наследование происходило по отцовской линии. Такую систему наследования характеризовала норма, согласно которой имущество, принадлежащее мужчине, переходило его наследникам благодаря принципу непрерывности власти. То есть дело даже не в имуществе, а именно в исполнении функции «главы семьи», «продолжателя рода» и т. п. Лицо, именовавшееся «отцом семейства» (paterfamilias), находилось на вершине власти по линии родства. Его отец мог умереть, и тогда отцовская власть переходила ему, и это была власть над всеми родственниками по нисходящей, над всем потомством. Женщины строго исключались из этого порядка преемственности. «Женщина — начало и конец ее собственной семьи», — писал Ульпиан. Лишенная власти над другими, она ничего не имела для передачи.

Домиций Ульпиан (лат. Domitius Ulpianus, 170–228) — римский юрист, сторонник естественного права. В 426 г. сочинениям Ульпиана была придана обязательная юридическая сила.

Римское право продолжало традиции афинского. Но еще до них в древних законах Индии устанавливались имущественные привилегии старшего сына в семье. Те, кто смотрел популярный сериал «Аббатство Даунтон» и читал романы Джейн Остин, помнят какие страсти кипят вокруг обязательного майората. Майорат — это наследование недвижимости (прежде всего земли, а к недвижимости у знати прибавлялся еще и титул) по принципу первородства в семье или роде, это наследование по мужской линии. Женщины при майорате из наследования или вовсе исключаются, или уступают место мужчинам в одном и том же колене, линии или степени. В феодальном праве Англии, Франции, Германии и других стран Европы майорат был установлен в XI–XIII веках с тем, чтобы избежать дробления земельной собственности. Наследником феода стал признаваться старший сын, остальные дети исключались из числа наследников. В XIX веке майорат постепенно исчезает с континента Европы вместе с уничтожением феодальных порядков обладания землей. В дореволюционной России пережитки майората сохранялись в отношении заповедных и родовых имений до 1917 года. Наиболее долго закон о майорате действовал в Великобритании — вплоть до 1925 года. В гитлеровской Германии принцип майората был законодательно восстановлен для имущества крестьянского двора: оно переходило одному наследнику и только по закону. Одним из последних майорат был ликвидирован в Японии после Второй мировой войны. Майорат ушел в прошлое, как только уменьшилась важность наличия земли для экономического благополучия семьи, сократилось количество детей и женщины добились бо́льших прав.

Бо́льших, но не всех. Да и общественное сознание меняется медленнее, чем право. До сих пор в России, как и во многих странах Запада, жена после свадьбы берет фамилию мужа, то есть символически уходит в другой род. Моя бабушка из Дорониной стала Харитоновой, затем родила сына. И даже после того как, обнаружив измену мужа, ушла от него и забрала ребенка, она сохранила сыну фамилию отца. Мой отец продолжил род Харитоновых. А вот его сын, мой брат, женился и взял фамилию жены — большая редкость. Как же огорчился отец — сын не стал продолжателем рода! И ладно бы наш род был дворянским, так нет — самые обыкновенные разночинцы. Однако положено фамилию передавать сыну — не нами это заведено, не нам и отменять. Примерно так и рассуждают главы семейств до сих пор. И ждут обязательного наследника. Даже в советской России, хотя там по наследству передавать совсем нечего было. И память семей разрушалась целенаправленно. И фамилии меняли по идеологическим соображениям, например с Богоявленского на Краснознаменного. Но ждали сына — сына‑защитника, сына — поддержку семьи, сына‑наследника идеологических догм.

Скажу больше: почему‑то даже в лесбийских парах, которые по сути своей должны быть настроены на женщин, чаще ждут и мечтают о мальчике, о сыне, а не о дочери. Сын — это значит, ты состоялась как женщина. «Родить сына, посадить дерево, построить дом» — это в России не столько задачи мужчин, сколько женщин. Во всяком случае, первое без женщины точно невозможно. Вот и взваливают на себя женщины рождение сына, а заодно и все остальное. Сын — как отличительный знак. Страна нуждается в строителях, защитниках и героях. Девочка — тоже хорошо, но мальчик, безусловно, лучше!

Думаю, никто не скажет точно, опираясь на социологическое исследование, ребенок какого пола желаннее в современной России. Такое желание невозможно вычислить в процентном соотношении. Однако опыт подсказывает, что до сих пор многие считают, сына надо родить обязательно, ну а девочка… приходит в мир сама, чаще когда ее не очень ждут.

Если же все‑таки ждут, то с удовольствием предвкушают, как будут заплетать девочке косички, повязывать большие банты, шить платьишки и вязать кофточки. Девочка еще не появившись на свет, уже должна быть нежной, мягкой, опрятной и уютной, как плюшевая зайка. И очень немногие готовы воспринимать ребенка как индивидуальность, со своими желаниями, интересами и потребностями, иногда не согласующимися с общепринятыми. Надо сказать честно, что такое предвзятое отношение распространяется и на мальчиков. Просто от мальчиков и от девочек ждут в жизни разное. Заданность различных сценариев начинается с первого мгновения жизни.

Как только человек появляется на свет, сразу вопрос: кто? «Мужичок родился!» — радостно сообщает акушерка. О рождении девочки говорят менее радостно хотя бы потому, что в некоторых роддомах России при выписке выносящей ребенка медсестре дают денежку. При этом за мальчиков и девочек благодарят по‑разному: мальчик сто́ит дороже примерно в два раза. Еще недавно было: 1000 рублей за мальчика и 500 — за девочку. И это не какая‑то дремучая традиция, которая давно умерла. Здравствует до сих пор, правда, не во всех родильных учреждениях.

Зато традиция цветом отделять один пол от другого только укрепляется и распространяется. Девочки — это исключительно розовая гамма, а мальчики — голубая. И, не дай богиня, перепутать! В розовом вынести мальчика из роддома — значит, оскорбить его при рождении.

— Ой, какой чудесный мальчик! Богатырь! — говорят, видя ребенка в голубом.

— Какая красивая девочка! Принцесса! — скажут, увидев малышку в розовом.

— Кто у вас: девочка или мальчик? — недоумевают, заметив дитя в зеленом или желтом.

В Европе и Америке распространение привязки пола ребенка к определенному цвету началось после Второй мировой войны и окончательно устоялось в 1980‑х годах. Прежде также были попытки закрепить за девочками определенный цвет, но хотели, чтобы это был голубой. Детские книги, детская реклама и открытки, подарочные списки и газетные статьи начала 1890‑х годов показывают, что розовый чаще ассоциировался с маленькими мальчиками. Для примера, в июньском выпуске «Infant's Department» 1918 года, отраслевого журнала фабрик, шьющих детскую одежду, говорится: «Существует множество мнений по этому вопросу, но общепринятые нормы говорят, что розовое — для мальчиков, а голубое — для девочек. Причина в том, что розовый, будучи более решительным и резким цветом, больше подходит мальчикам, в то время как голубой, более утонченный и сдержанный, лучше смотрится на девочках».

Социологи полагают, что установившиеся в 1980‑х годах строгие нормы цветов для разных полов явились результатом хитрого маркетингового хода. «Это произошло в то время, когда массовый маркетинг начал свое существование», — сказал Филип Коэн, социолог из Университета Мэриленда, сайту Life's Little Mysteries. Для любого человека важно быть «нормальным». Это очень важно и для маркетинга: продавцы утверждают, что быть «нормальным в половом отношении» — значит, приобретать определенный продукт. Косметика, пластическая хирургия, голубые или розовые вещи и т. д. — это имеет смысл лишь для производства или перспектив массового сбыта.

Сегодня мы проводим различие между детьми по половому признаку намного чаще, чем сто лет назад, когда дети обоих полов были одеты обычно в белое. Современная привязка цветов к определенному полу явно навязана культурными штампами, не оставляя места для мнения, что каждый пол развил свои собственные цветовые предпочтения. Сегодня голубой и розовый — полотипизированные цвета, розовый — для девочек, голубой — для мальчиков.

Доходит до «розовых кошмаров»: все книжки для девочек раскрашены в розовую гамму, одежда для девочек включает в себя обязательный розовый цвет, игрушки для девочек — это розовые пони, розовые барби, розовые принцессы, розовые пупсы, розовые слоны и розовые велосипеды.

В лего для девочек входят наборы про дом и семью, подружек и школу. Лего для мальчиков — это спорт, космос, наука, машины, различные профессии: пожарный, патрульный, строитель, химик, ветеринар, машинист… — и многое‑многое другое. Перед мальчиками в игрушках и играх открывается весь мир, перед девочками — всего лишь мир дома и семьи.

Если, конечно, родители не махнут рукой на навязываемые стереотипы и не начнут покупать дочери игрушки из секции магазина «Для мальчиков». Но и в этом случае остаются ограничения в книжках: ведь в большинстве книжных историй действующие главные герои — мальчики. Конечно, есть прекрасные книги про девочек: «Пеппи Длинныйчулок», «Полианна», повести Лидии Чарской, рассказы о Манюне. И все же… В основном книги пишутся мужчинами и о мужчинах… или о мальчиках. А девочкам остается роль спутниц и помощниц.

Нам со старшим братом родители выделили одну комнату в своей двухкомнатной хрущевке. Когда нас отправляли спать, мы еще долго лежали в темноте и разговаривали. Вернее говорил брат — он мечтал вслух: представлял себя то ковбоем, то индейцем, рыцарем или трубадуром, художником или пиратом и рассказывал о «своих» приключениях. А я слушала с безусловным интересом, и только одно беспокойство подтачивало мою заинтересованность: в фантазиях брата мне, девочке, места не было. Моя роль сводилась к восхищенной зрительнице, наблюдающей за героем‑мужчиной и всякий раз падающей в обморок от восторга перед его ловкостью, смелостью, отвагой, остроумием.

При всей любви к своим детям и старательном избегании вмешательства в воспитательный процесс родители тоже были проникнуты общественными стереотипами: какими должны расти девочки, а какими мальчики. И конечно, они не обошлись без «тыждевочка!». Я с детства усвоила императив: «Посмотри на брата и никогда так не делай!» Брат был старшим, и он был мальчиком. Он успевал попробовать себя во всех мальчишечьих хулиганствах, а я должна была оставаться девочкой: послушной, смирной, приветливой и тихой. За упреком «тыждевочка!» всегда следовало какое‑нибудь осуждение, ограничение, объяснение, почему мне нельзя делать то, что хочется, или надо делать то, чего не хочется. «Не бегай!», «не кричи!», «сиди смирно!», «по деревьям не лазай», «что ты вымазалась?!», «не дерись!», «с мальчишками в эти игры не играй!», «руками не маши!», «приведи себя в порядок!», «помогай маме!», «не груби старшим!», «будь скромной!»… Список можно продолжать и продолжать. И в конце каждого выражения — это самое «тыждевочка!».

При этом родители думают, что они воспитывают женщину, что будущая женщина должна быть такой, что это поможет ей в дальнейшей социализации. Но на самом деле этот окрик «тыждевочка!» удобен здесь и сейчас — он помогает удерживать юную леди в рамках и не причинять беспокойство окружающим. И ничего не надо объяснять. Как будто в магическом слове «девочка» уже заложены все смыслы. Впрочем, так оно и есть.

Социализация — процесс становления личности, усвоения образцов поведения, психологических установок, социальных норм и ценностей, знаний и навыков, позволяющих успешно вписаться в общество. Человеку это необходимо, так как он существо социальное, а не только биологическое. Первоначально социализация происходит в семье, в детском садике, в других детских учреждениях. В дальнейшем основой социализации становится школа. Именно в процессе социализации мы становимся женщинами или мужчинами.

Сценарий «Девочка» (его квинтэссенция — «Принцесса») предполагает обязательную роль послушной, милой, скромной, нежной, любящей, с внешностью принцессы из сказки, с манерами маленькой леди, с послушанием и ответственностью Аленушки, с сообразительностью и почтительностью Машеньки. И роль «Принца» в данном сценарии тоже предусмотрена, просто пока эти маленькие грязные и шумные мальчишки девочку дергают за косы, но потом они вырастут и преобразуются из разбойников в чинных принцев на «Лексусах». Девочка же сразу должна быть «Девочкой», у нее не предусмотрено время на похулиганить, побеситься, поиграть в разбойников. Девочка обязана играть в свое взрослое будущее: дети, кухня, дом.

Даже в школе, где девочки и мальчики сидят на одних и тех же уроках, слушают одних и тех же учителей, вместе занимаются внеклассной работой, отношение к ним различно. В мальчиках видят будущих деятелей, а в девочках матерей и «хранительниц домашнего очага». Помню, у нас в школе на уроках труда мальчишки занимались токарным делом, а мы шили фартуки‑юбки. Затем мы учились накрывать на стол, вести домашнее хозяйство, а мальчики разбирали автомат Калашникова. Знаю, что и сейчас продолжается это разделение в школе: на активных, выходящих в общественную жизнь мальчиков и на пассивных, домашних девочек.

Снежана Грибацкая:

(cosmo.ru/lifestyle/ society/pochemu‑zhenshchiny‑nenavidyatzhenshchin)

Мы до сих пор продолжаем калечить наших дочерей, загоняя их в рамки общепринятого «женского». «Ты же девочка!» — рефрен, который сопровождает ребенка женского пола всегда. Зачем тебе машинка? Куда ты полезла в юбке, вся попа наружу! Ты что — подралась с мальчиком?! Девочки таких слов не говорят! Вот девочки сидят, поиграй с ними. Все это произносится постоянно, но какой посыл на самом деле улавливает девочка? Откажись от своих желаний, стыдись своего тела, не смей защищать себя, не вздумай выражать негативные эмоции, забудь, что у тебя может быть свое видение мира и ситуации. Мы морально насилуем маленькую девочку и сами того не замечаем.

Почему это так? Потому что мы знаем, что она вырастет и станет женщиной. И ее жизнь ничем не будет отличаться от нашей, она окажется в том же самом патриархальном мире. Ей не нужно быть свободным человеком. Ей нужно быть женщиной, которая удобна мужчине, и тогда, возможно, ей перепадут всякие жизненные блага, а наше материнское сердце будет за нее спокойно. Сотни лет женщины в Китае ломали стопы своим дочерям, превращали их в инвалидов — и делали это из благих побуждений. Потому что только девушка с лотосовой ножкой могла рассчитывать на удачное замужество. Мы ломаем психику детей. Это так же больно, но мы этого старательно не замечаем. Потому что нам страшно.

Ольгерта:

А как же естественные мужские и женские роли/природа/предназначения? Мы и так равны, просто одни созданы для одного, другие — для другого.

Многие выросшие девочки так и остаются в этой ловушке стереотипов «тыждевочка!». Тихие, скромные, аккуратные, не позволяющие себе размашистых движений и ярких проявлений. Не потому, что им не хочется или не хотелось заявить о себе (есть же и такие женщины — от рождения расслабленные и пассивные, кстати, и мальчики такие есть), а потому, что выработали в себе привычку все сильные проявления сдерживать, а еще лучше — не чувствовать… Этакие «спящие царевны», скучающие о другой жизни, но неспособные ее достичь… Неспособные не от рождения, а в силу воспитания.

Люди — существа биологические: мы обладаем телом, и жизнь тела протекает в согласии с природными закономерностями. Но при этом, в отличие от животных, мы существуем в обществе, и наша социальность также накладывает отпечаток на нашу телесную жизнь. Толстые, худые, астеничные, с бульдожьей хваткой, блондинки, рыжие, чернокожие, голубоглазые, лысые и густошерстные — все это характеристики нашей телесности, но при этом все они нагружены оценкой, а оценочные суждения выносит уже социум. «У природы нет плохой погоды…», природа не оценивает. Что‑то к жизни более приспособлено, что‑то менее, но это никак не соотносится с морально‑нравственной оценкой. «Блонд» — это просто цвет волос. Палевый ретривер в глазах других лабрадоров смотрится ничуть не более сексуально, чем черный. Думаю, анекдоты о блондинках приводить не сто́ит — их все знают, а мы не ставим своей задачей воспроизводить псевдошуточки, высмеивающие женщин. Блондинка — это женщина со светлыми волосами… и только. Она может быть умной, глупой, сильной, как валькирия и слабой, как Офелия, высоконравственной, как святая Люсия и безнравственной, как Вавилонская блудница — все это характеризует ее как личность, но эти черты не заданы ее биологическим телом со светлыми волосами. И ее полом они тоже не заданы.

Катерина:

Дефект обычного взгляда в том, что и женщины, и мужчины автоматически переносят свое представление о биологическом поле на социальный пол (гендер).

Мы привыкли считать, что гендер — следствие пола. Но даже поверхностный анализ жизни показывает, насколько ошибочна такая точка зрения. Женщина не превратится в мифического «мужика в юбке» оттого, что занимается бизнесом, а мужчина не станет «бабой» из‑за своей дружелюбности и уступчивости. Это всего лишь черты характера, не связанные с биологическим полом.

Наши представления о людях разных полов — только хрупкая социальная надстройка, гендер. С одной стороны, эта надстройка упорядочивает нашу жизнь. С другой — сильно усложняет жизнь, загоняя женщин в рамки, которые ограничивают ее, порой даже деформируют ее личность в угоду чужим представлениям о «женском».

Ольгерта:

Уже в ХХ веке стали различать пол и гендер. Пол — это биологическая данность, то, что принадлежит «природе» человека. Правда, и здесь возникают разные нюансы. Но в большинстве случаев достаточно относить личность к женскому полу, если у нее есть женские репродуктивные органы (неважно, в каком состоянии), и к мужскому, если у человека есть мужские репродуктивные органы (опять же неважно, насколько они работают). Графа «Пол» заполняется в очень многих официальных бумагах, исходя именно из этих соображений, то есть отталкиваются обычно от гениталий.

Ге́ндер (англ. gender) — это социальный пол, то есть социально определяемые роли, идентичности и сферы деятельности женщин и мужчин, зависящие не от биологических половых различий, а от социальной организации общества.

Человек не рождается женщиной или мужчиной, он рождается с женскими или мужскими половыми признаками. Женщиной или мужчиной становятся в процессе социализации, где важную роль играют социальные и культурные факторы. Тем более не сводятся к биологии различия в социальном поведении женщин и мужчин. С вовлечением женщин в общественно‑производственную деятельность и образование привычное «половое разделение труда» перестало выглядеть универсальным. Оказалось, что мужчины и женщины могут одинаково успешно выполнять самую разную работу, а изменение характера деятельности неизбежно влияет на их психику и самосознание.

Понятие «гендер» ввели, чтобы отличать поведение человека от его функционирования как биологического существа. Человек живет в обществе, и именно общество приписывает людям «типично мужские» или «типично женские» характеристики, задает им то или иное поведение. При этом в разных обществах «типично мужское» или «типично женское» поведение может различаться: что в одном обществе считается мужским занятием (поведением, чертой характера), в другом может определяться как женское, или же то, что раньше считалось чисто женским, теперь делают мужчины. Например, готовка пищи во многих обществах и на долгие времена была женским занятием, но теперь лучшие шеф‑повара в Европе — мужчины.

Если объяснять все только природой, то есть с точки зрения биологии, то невозможно понять, почему подавляющую часть врачей, судей или банковских служащих в СССР составляли женщины, а в Европе и США это были в подавляющей массе мужчины. Ситуация проясняется только тогда, когда с позиций гендерной теории исследователь анализирует, каковы престижность той или иной профессии в обществе и размер оплаты труда. Очевидно, что женщин среди врачей в СССР больше было не потому, что они «от природы более милосердны и склонны к самоотверженности», и не потому, что такова социальная роль представительниц этого пола, а потому, что эта работа была низкооплачиваемой (по сравнению, например, с работой в военно‑промышленном комплексе) и в целом малопрестижной (например, рабочие имели гораздо больше социальных льгот, чем врачи).

Таким образом, вопрос о том, какой пол какую деятельность выполняет, определяется не биологией и не природой, а социальными условиями труда. В зависимости от биологического пола, но не руководствуясь им, именно общество предписывает людям выполнять определенную деятельность, следовать тем или иным социальным и культурным нормам. Не биологический пол, а социокультурные нормы определяют в конечном счете психологические качества, модели поведения, виды деятельности, профессии женщин и мужчин. Быть в обществе мужчиной или женщиной означает не просто обладать теми или иными анатомическими особенностями — это означает выполнять те или иные предписанные нам гендерные роли.

Белла Рапопорт:

Поборникам гендерного воспитания всегда хочется задать вопрос: если гендерные роли заданы природой, то зачем навязчиво прививать детям привычку им следовать? Разве они и без этого не станут теми, кем должны быть? А если такие роли природой не предусмотрены, то, значит, это просто удобно и выгодно — когда женщины с детства тренируются обслуживать и быть безропотными, а мужчины — агрессивными и безапелляционными?

Ольгерта:

«Естественной роли» не существует. Роль — это игра, а в природе места для игр нет. Животные следуют своим инстинктам и выполняют заданные природой функции. Самец или самка — это не роли, это строго заданные формы живых организмов, выполняющих репродуктивную функцию. В этом состоит их природа. Думаю, о предназначении в живой природе говорить не имеет смысла: сам термин «предназначение» — он из человеческой истории.

Сын короля, родившись, воспитывался как будущий король, в нем развивали способности, умения и манеры, необходимые для королевского правления. Считалось, что его очевидное предназначение — быть королем. Сын купца, родившись в то же самое (средневековое) время, имел с детства другое предназначение: быть сыном своего отца, становиться купцом. Сыну воина было предназначено расти как воину, девочке было предназначено выйти замуж за того, кого ей выберут родители. Это все можно назвать социальным предназначением. А можно назвать социальной ролью.

Социальная роль — это совокупность действий, которые должен выполнять человек, занимающий конкретный статус, определенное место в социальной системе. Это модель поведения, ориентированная на определенную позицию человека внутри группы, общества.

Гендерная роль понимается как выполнение определенных социальных предписаний, то есть гендерная роль — это соответствующее полу поведение в виде речи, манер, одежды, жестов и прочего. Вот тут‑то и выскакивает «тыждевочка!». Это именно предписание, нагруженное всяческими запретами и ограничениями. Не биологическое строение организма девочки не позволяет ей лазить по деревьям, играть в футбол и громко заявлять о себе. Это только и исключительно предписания общества, удобные для общества, но не для девочки. Платье, а не штаны — это тоже предписание общества. Все знают, что шотландцы ходят в юбках, говорят, по горам в них лазить удобнее. Впрочем, сейчас женщина в брюках не редкость. Зато я помню, как 1987 году в маленьком городке, куда меня отправили на работу, на кафедре марксистско‑ленинской философии в педагогическом институте мне было сказано, чтобы на занятия в брюках я не являлась — это не соответствовало их представлениям о приличиях, их дресс‑коду преподавательницы. Все культурные коды определяются обществом, а не природой.

И все эти культурные коды — порождение нашего сознания. Общественное сознание играет важную роль в развитии и поддержании гендерной системы. Конструирование гендерного сознания происходит посредством распространения и поддержания социальных и культурных стереотипов, норм и предписаний, за нарушение которых общество наказывает людей (например, ярлыки «мужеподобная женщина, мужичка» или замечание «мужик, а разнюнился, как баба» — переживаются драматично). С момента своего рождения человек становится объектом воздействия гендерной системы — в традиционных обществах совершаются символические родильные обряды, различающиеся в зависимости от того, какого пола родился ребенок. Засилие розового или голубого при выборе одежды, колясок, набора игрушек новорожденного во многих странах навязано модой и маркетингом. Проведенные исследования показывают, что новорожденных мальчиков больше кормят, зато с девочками больше разговаривают. В процессе воспитания семья (в лице родителей и родственников), система образования (в лице воспитательниц детских учреждений и учительниц), культура в целом (через книги и средства массовой информации) внедряют в сознание детей гендерные нормы, формируют определенные правила поведения и создают представления о том, какой должна быть «настоящая женщина» и кто является «настоящим мужчиной». Правило «тыждевочка!» работает с ранних лет жизни малышки. Над мальчиками довлеет похожее: «Не будь девчонкой! Расти мужиком!» Впоследствии эти гендерные нормы поддерживаются с помощью различных социальных и культурных механизмов, например в СМИ. Воплощая в своих действиях ожидания, связанные с их гендерным статусом, люди в своей частной жизни поддерживают (конструируют) гендерные различия и, одновременно, построенные на их основе системы господства и властвования.

Но ведь женщины/мужчины/все люди просто следуют инстинктам! В природе не встречается равноправия между самцами и самками, вы идете против самой природы. Это противоестественно.

Гендер создается (конструируется) обществом как социальная модель женщин и мужчин, определяющая их положение и роль в обществе и его институтах (семье, политической структуре, экономике, культуре, образовании и др.). В основе конструирования гендера лежит не биологический пол, не различные половые инстинкты, а чисто социальные правила — разделение и властвование. Половое разделение в репродукции млекопитающих заложено природой: в нем участвуют двое. Но это не два полярных существа, где различно все! Системы пищеварения, кровообращения, нервная и т. п. у одного вида животных работают одинаково, вне зависимости от пола. Самка и самец — это разные формы одного вида, где наблюдается половой диморфизм. Они выполняют различные функции в задаче размножения, но говорить при этом, у кого главная роль, а у кого второстепенная — это не понимать законов размножения. Тем более неразумно говорить об отсутствии равноправия у животных. Институт права — это социальный институт, он не встречается в животном мире. Зато на праве многое замешено в социальном мире, вернее на неравноправии. На социальном уровне человек проводит качественные различия в жизни двух гендеров: на одном полюсе помещается Мужчина, на другом — Женщина. И все положительное и первичное, значимое сосредоточено на одном полюсе, а все отрицательное, вторичное, — на другом. Можно не объяснять, кто где.

Гендерная система как таковая отражает асимметричные культурные оценки и ожидания, адресуемые людям в зависимости от их пола. С определенного момента времени почти в каждом обществе, где социально предписанные характеристики имеют два гендерных типа (ярлыка), одному биологическому полу предписываются социальные роли, которые считаются культурно вторичными. Не имеет значения, какие это социальные роли: они могут быть различными в разных обществах, но то, что приписывается и предписывается женщинам, оценивается как вторичное (второсортное). Социальные нормы меняются со временем, однако гендерная асимметрия остается. Таким образом, можно сказать, что гендерная система — это социально сконструированная система неравенства по полу. Гендер, таким образом, является одним из способов социальной стратификации общества, который в сочетании с такими социально‑демографическими факторами, как раса, национальность, класс, возраст организует систему социальной иерархии.

Есть прекрасная книга Симоны де Бовуар, опубликованная еще в 1949 году, «Второй пол». Речь в ней идет, естественно, о женском поле. Некоторые примеры из нее уже устарели, все‑таки прошло больше шести десятков лет, сменилось три поколения женщин. За это время жизнь женщин во многих странах Европы заметно изменилась. Но не радикально. Появилось множество бытовых приборов, которые очень облегчили домашнюю работу, но эта работа по‑прежнему лежит на плечах женщин. Распространились средства контрацепции, но за нежеланную беременность по‑прежнему расплачивается женщина. В сфере общественного труда женщины завоевали прочные позиции, но карьерный рост по‑прежнему затруднен у женщин. По многим позициям жизнь женщин улучшилась, но мы по‑прежнему остаемся «вторым полом», так как все первые позиции в обществе занимают мужчины.

Симона де Бовуар (1908–1986) — французская писательница, представительница экзистенциальной философии, идеологиня феминистского движения. Одна из самых известных ее работ — книга‑эссе «Второй пол», повествующая о том, как обращались с женщинами на протяжении человеческой истории. Нэнси Бауэр, философиня из Университета Тафтса, написала в 2004 году, что это книга о «распространенности, интенсивности и таинственности истории угнетения женщин». Главную мысль книги можно свести к афоризму: «Женщиной не рождаются, ею становятся». А вот как происходит становление женщины, как раз и описывается в книге «Второй пол». https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B9_%D0%BF%D0%BE%D0%BB‑cite_note‑3

Я уже говорила, что у природы главного в процессе размножения нет. Да и вообще, «главный» — это термин из социальной иерархии, то есть он относится к структуре общества, а не к миру природы. Что касается «за точки» ума… Ум, сила, стойкость и прочие достоинства приписываются мужчинам от рождения. Поэтому и в социальной иерархии они занимают высшие места. Но следует понимать, что социальные характеристики не определяются биологией. Если ребенку с детства говорить, что он дурак, то вряд ли он станет профессором. Ум человека и его характер в большой степени зависят от воспитания.

Но ведь женщины, правда, глупее, у них мозг заточен только под рождение детей! Природа сама распределила, кто главный.

Мария

(http://nordseeinsel‑maria.blogspot.ru/2014/03/blog‑post.html):

В рамках проведенного среди студентов социологического исследования около половины девушек выразили согласие с распространенным стереотипным представлением о том, что женщина от природы глупее мужчины. Впрочем, в этом обстоятельстве нет ничего странного: с детства слыша о таком положении вещей из самых авторитетных источников, девочка с легкостью усваивает эту идею и со временем просто смиряется с ней — разумеется, не делая ничего для того, чтобы ее проверить.

«Зачем вы хотите, чтобы я была человеком? Я не хочу быть никаким человеком, я хочу быть просто женщиной и выполнять свое женское предназначение. Если бы родители разрешили, я бы не пошла в вуз, а родила бы скорее детей» (из ответа студентки на семинаре).

Как всякое живое существо, в условиях отсутствия внешнего давления девочка выбирает путь наименьшего сопротивления и радостно погружается в не требующий усилий мир нарядов, быта, фантазий о принцах и прочих идеологических конструктов. Тем временем мальчик — под воздействием общества — учится мыслить, принимать решения, коммуницировать, убеждать, справляться с трудностями, громко говорить и быть победителем. Уже в юности разница между ними может стать несомненной — настолько же, насколько несомненной она могла бы быть между двумя маленькими детьми из образованной семьи, один из которых однажды потерялся, но был подобран случайным прохожим и воспитан, скажем, в крестьянской семье сообразно ее обычаям и укладу.

Для этого, однако, не обязательно, чтобы девочка воспитывалась непременно как будущая домохозяйка — на сегодняшний день, когда никаких гарантий ее будущего счастливого брака быть не может, это было бы слишком опасно, и это понимают как учителя, так и родители. Для столь колоссальной — хоть и не всегда сразу очевидной — разницы достаточно просто воспитать девочку как того, кто должен нравиться, обслуживать, угождать, терпеть и по возможности — молчать. При этом она может хорошо справляться с учебой и впоследствии даже с работой (возможно, даже лучше, чем окружающие ее мужчины).

В свете этого не удивительно, что женщина сама мыслит себя как существо, чья судьба исторически и биологически предопределена. Подобный детерминизм не только отстаивается женщинами, но и воспроизводится, и даже защищается ими. Так, в вопросе о жизненных приоритетах лишь 2 % респонденток упомянутого выше исследования выбрали вариант «творчество и саморазвитие», 97 % предпочли семью и материнство (в то время как среди юношей семья оказалась самым главным приоритетом лишь для 30 %), 1 % затруднились ответить. Примечательно также, что 85 % студенток в качестве двух наиболее важных для женщины качеств выбрали сексуальную привлекательность и ориентацию на материнство. Умение молчать и подчиняться мужчине выбрали 10 % респонденток. Личностные качества и интеллект оказались в числе приоритетов только для 30 % опрошенных девушек.

Ольгерта:

Самым умным человеком в мире сейчас считается женщина — Мэрилин вос Савант (Marilyn vos Savant). По итогам разных тестов коэффициент интеллекта у нее равен 167+, 186, 218, 228 и 230. Мэрилин занесена в Книгу рекордов Гиннесса. Родилась в 1946 году в США, взяла фамилию матери, поскольку считает, что сыновья должны жить под фамилией отца, а дочери — под фамилией матери. Ее предки со стороны матери и отца славились умом, при этом ее родители не получили высшего образования, да и сама Мэрилин бросила Университет Вашингтона в Сент‑Луисе, поскольку стала помогать семье в инвестиционном бизнесе. По словам ее отца, университет — «место, где можно изучать профессию, но нельзя развить интеллект». Мэрилин убеждена, что ум человека не зависит от количества знаний, которые зачастую хаотично уложены в голове, и многие люди с энциклопедическими знаниями не умеют пользоваться ими. Сейчас Мэрилин живет в Нью‑Йорке, ее колонка «Спроси Мэрилин» в журнале «Парад» (Parade) пользуется популярностью. Мэрилин замужем за Робертом Джарвиком (ученый, который прославился благодаря созданию искусственного сердца). Когда Мэрилин спросили, что такое ум, она ответила: «Сущность ума — в способности искать истину, не поддаваясь религиозным, семейным, социальным и иным предрассудкам. Для этого нужны смелость и эмоциональная стабильность. Меня считают гением, интеллектуалом, потому что я оцениваю события объективным, ледяным взглядом…»

Если женщины не глупы, почему среди них так мало известных изобретательниц и ученых?

«Женщины интеллектуально слабее мужчин, это подтверждено историей. Большинство деятелей искусства и нобелевских лауреатов — мужчины». Представляя этот факт как аргумент, мужчины полагают, что на протяжении истории у них и у женщин были абсолютно равные возможности и права для того, чтобы заниматься наукой или искусством. Между тем в реальности у женщин со времен Античности и до Нового времени практически не было возможностей не только творить, но и просто получать образование, достаточное для того, чтобы начать научную деятельность. Гипатия Александрийская, жившая в IV веке нашей эры, на протяжении пятнадцати веков рассматривалась как единственная женщина‑ученая. В XIX веке, когда девочки/девушки начали получать образование, появились и другие женщины‑ученые. Но женщины в науке до сих пор традиционно дискриминируются. Из‑за прежних стереотипов многие абитуриентки и сейчас выбирают гуманитарные и экономические специальности, так как подсознательно считают их «более подходящими» для женского пола.

С точки зрения общества, женщина должна быть — умной, но лишь по‑женски, — рассудительной, но только в вопросах хозяйствования дома, в семье, при выстраивании семейного бюджета, сильной, но исключительно для того, чтобы принести мужа‑алкоголика домой с его очередного загула. В остальном женщина должна быть глупой, эмоционально неустойчивой и слабой. Именно так — должна!

С раннего детства, когда дитя только осознает свой пол, раздается заветное «тыждевочка!». Если дарят подарок, то, вероятно, это будет кукла для игры в «дочки‑матери» или набор детской посудки, а может быть, мебель для кукольного домика, в любом случае непременно что‑то специфически «женское». Безобразничать и шалить, быть упрямой или нетерпеливой, инициативной и неаккуратной — для девочки это неприемлемо. Ладно мальчишки, какой с них спрос? Пусть шалят, они будущие мужчины, активные и дерзкие. Но «тыждевочка!», то есть будущая мать, в перспективе то, на чем держится весь дом. Ты должна нести в мир положительный пример.

На этом «положительном примере» и выстраивается модель девичьего будущего. Гиперответственная женщина, на которой держатся отношения в семье, — удобный вариант для мужчины, который считает себя главой корпорации под названием «семья», но готов регулярно себе позволять «маленькие слабости». Женщина стерпит любые «слабости» и «шалости». Ее этому учили много лет, уверяя, что такое поведение — свойство женской природы.

Выстраивать отношения учат в школе, которая обычно следует за домашним воспитанием. И там начинается иной уровень испытаний. Чтобы выжить в коллективе, нужно с теми, кто в нем есть и как‑либо может девочке помешать или помочь, установить отношения. Причем выстраивать приходится на трех разных уровнях:

— с другими девочками,

— со взрослыми (учителя, воспитатели),

— с мальчиками.

Первое открытие, которое делает девочка, заключается в понимании того, что в детском коллективе ценности не такие, какими были в семье! Особенно в отношениях со сверстниками. Еще открытие — это возмутительное неравенство положения! Мальчик самоценен, девочка же интересна, если она соответствует чьим‑то требованиям: если она кому‑то полезна, необходима, помогает другим, терпелива и жертвенна как подруга, или же она красива и нравится окружающим.

Девочка всеобщее признание завоевывает в первую очередь внешностью. Если девочка очень красива, то ей легко избежать травли, которая так распространена в детских коллективах. Взрослые и мальчики изначально снисходительнее, девочки могут и не любить, но все равно завидуют и чувствуют себя уязвимыми рядом с красавицей. А если при этом и характер не стервозный, то при минимуме усилий со стороны девочки она становится всеобщей любимицей и получает все, о чем можно мечтать (как считается в обществе).

Если ослепительной красоты не наблюдается, положение может спасти природное обаяние, любовь к общению, остроумие, непосредственность, артистизм. И тогда девочка становится или девочкой‑приятной‑во‑всех‑отношениях или же своим‑парнем. Для достижения приемлемого положения придется приложить больше усилий, чем требовалось Красавице, но тем не менее отношение к таким девочкам также будет хорошим и доброжелательным. Правда, на позиции свой‑парень приходится, соревнуясь в остроумии с мальчиками, обсуждать других девочек, чтобы показать, как выгодно ты отличаешься от неостроумных, скромных и тихих клуш. Со своим‑парнем должно быть весело и интересно, почти как с мальчиком. Но сколько бы такая девочка ни подделывалась под своего‑парня, она все равно остается девочкой, и ожидания от нее остаются теми же: свой‑парень — это камуфляж, надетый на женское тело.

Если девочка не умеет или не хочет тратить силы на то, чтоб всем нравиться, не любит много улыбаться, если ей противно проявлять слабость перед мальчиками или шутить над другими девочками, если у нее нет желания быть все время скромной со взрослыми — хорошего положения в школьном сообществе не достичь… Остается только бороться за то, чтобы не быть «крайней».

Из таких «общественных ценностей», в ходе борьбы за психологическое выживание, у девочки постепенно складывается знание: для жизни в обществе имеет значение только внешность, обаяние, приветливость, общительность, умение показать себя с мальчиками слабой, со взрослыми скромной. Все остальное не имеет значения. Ум, сила, выносливость, душевная тонкость, чувствительность, понятливость, доброта, проницательность, внимательность и многие другие черты характера, достоинства и потенциал неважны. Если ты девочка.

У мальчиков — иначе. Можно «брать» красотой и обаянием, можно силой и умом, внимательностью и хитростью. А можно еще какими‑то талантами. Им — можно… А девочке — нельзя. Потому что — «тыждевочка!».

Лолита:

— Что же ты по деревьям лазаешь, смотри, как измазалась! Ты же девочка! — с укоризной восклицают чужие мамы тверских детских площадок.

— У девочки должны быть длинные волосы. Нет, я не разрешаю тебе стричься, — говорит моя бабушка.

— Таких неопрятных дневников у последних мальчишек нет! — возмущается моя учительница.

Мне вовек не удавалось забыть, кто я: я — девочка и, как следствие, имею определенный набор обязанностей. Надеть неудобную для дворовых тарзанок юбочку, выбросить найденную рогатку, ежеутренне морщиться от боли во время плетения тугих косичек; занять необходимое, заранее отведенное мне местечко в оппозиции «девочка‑отличница» и «мальчишка‑хулиган» (и чуть позднее это сугубо женское «отличничество» будет выброшено, ибо все‑таки цель жизни — не учеба отнюдь; и давление на девочек в данном случае призвано приучить нас к подчинению и прилежанию, что является неотъемлемыми компонентами гендерной социализации женщин).

«Тебе, — говорила бабушка, — мальчишкой бы родиться. Маленьких разбойниц здесь не жалуют». «В казаки‑разбойники девчонок не берем», — слышала я во дворе.

Ольгерта:

Детство однажды или поэтапно заканчивается, начинается гормональная перестройка девичьего организма, наращиваются формы в соответствующих местах, возникают непонятные приступы томлений то ли души, то ли тела, то ли всего вместе… Чувств много, понимания мало. Девочка постепенно превращается в девушку, и в ней, с одной стороны, проявляются женские признаки, заложенные природой: формы тела округляются, кожа становится тоньше и нежнее, начинается рост молочных желез, — а с другой стороны, социальные требования женственности усиливаются и интернализируются.

Интернализация — процесс освоения внешних структур, в результате которого они становятся внутренними регуляторами. Если говорить об усвоении человеком каких‑то норм, то под интернализацией понимается превращение внешних социальных форм общения, правил общежития, моральных установок, ценностей, верований и представлений в устойчивые внутренние воззрения личности, в нормы ее собственной жизни, которыми она руководствуется, выстраивая сценарий своей жизни.

Есть женственность, женскость, как часть природы, — нечто естественное, внутреннее, трудно отделимое от организма, часть ощущения себя человеком, способным к рождению, к тому, чтобы дать другую жизнь. Первая менструация воспринимается по‑разному: кто‑то видит в ней препятствие, что‑то болезненное и неудобное, другие, наоборот, радуются переходу из детства в юность. Взросление организма невозможно отменить, можно только научиться жить с этим, принять себя и не потерять. Свою биологию, свою природную составляющую нельзя не учитывать, потребности тела невозможно просто проигнорировать. А вот те представления о женственности, которые транслирует общественное сознание, можно и нужно воспринимать критически. Тело — порождение природы, и человек тут не властен, можно лишь немного подкорректировать свой организм, если в нем нарушены функции, жизненно необходимые или облегчающие жизнь в социуме. Социальные нормы придуманы людьми, а следовательно, они могут меняться и меняются с историческим развитием общества.

Под «Женственностью» обычно понимают не отличия женского организма от мужского, а набор представлений о том, как должна выглядеть, и особенно как должна вести себя «правильная», «привлекательная» женщина. По большей части эти требования возникли в сознании мужчин, и предъявляются они женщинам для того, чтобы именно мужчинам было легче их эксплуатировать, использовать. Знаете, как пишут про стиральную машинку — удобна в эксплуатации. Так вот и женщина удобна в эксплуатации, если она соответствует определенным требованиям.

Надо быть «привлекательной» для мужчины. Не просто привлекательной, а сексуально привлекательной. Для этого девушки, молодые женщины непременно должны демонстрировать перед парнем/мужчиной свою слабость и свою нужду в защите. Даже девочки‑подростки, которые могут быть выше своих сверстников и сильнее их, уже должны учиться с ними кокетничать и разыгрывать слабость. Часто в старшей школе девочки позволяют мальчикам выворачивать себе руки, больно дергать за волосы, отнимать вещи, хватать, держать и не пускать куда‑нибудь… Девочкам может быть больно и неприятно, они могут кричать и даже плакать, но не пытаются дать отпор и не пробуют сопротивляться во всю свою силу. За такими девочками мальчики обычно бегают, их окружают «мужским» вниманием, считают «привлекательными», популярными, менее «сообразительные» девочки им завидуют и хотят с ними дружить. Если же девочки не готовы терпеть унижение и насилие, подчиняться физической силе, если им противно такое поведение, они получают ярлык «дуры», «синие чулки», с ними почти не общаются ни мальчики класса, ни «привлекательные» девочки. При этом среди девочек, отказывающихся «быть слабыми», встречаются внешне красивые, приветливые и доброжелательные в общении. Понятие «привлекательность», прививаемое еще в школьные годы, в дальнейшем дает основу для таких отношений, когда женщине плохо, но она же при этом их всячески поддерживает. Потому что быть слабой и терпеть чужое насилие входит во внушенное ей еще на школьной скамье понятие «привлекательность». А привлекательной быть важно, иначе кому ты в этой жизни нужна?!! Итак, сначала девочке расскажут, как неженственно быть сильной, развивать мышцы, неженственно быть умной и чрезмерно увлекаться интеллектуальными профессиями, неженственно иметь твердый характер, принимать решения — специально закупорят все конструктивные ресурсы, а потом станут утверждать, что «женщины от природы слабее, глупее, мягче, их место на кухне, так как больше они ничего не могут».

Надо заботиться о своей внешности для того, чтобы заинтересовать собой мужчину. И, соответственно, одеваться в «женственную, привлекательную» одежду, носить гламурную обувь. Эти мини‑юбки, в которых неудобно двигаться: либо узкая и толком не шагнуть, либо широкая и все время норовит задраться — это неприлично. Зимой в них еще и холодно, а носить теплые рейтузы «не модно», только тонкие колготки. Эти неудобные блузки — с глубоким декольте, которое пугает, смущает и способствует простуде, блузки из неприятных коже, но красивых синтетических материалов, с зауженной талией и рукавами, что мешает движению. Эта обувь, от которой ноги быстро устают, которая их деформирует — узкая, на каблуках, с неудобной, но «модной» колодкой. Стоит ли говорить, что все это обязательно оценивается и часто высмеивается, как несоответствующее «высоким стандартам последней подростковой моды». Если выбирать удобство, а не «привлекательность», то можно позволить своему телу развиваться так, как для него органично. Тогда есть шанс сохранить свое чувство телесного комфорта, сохранить подвижность и гибкость, присущие девочке от природы. Ведь когда в одежде и в обуви все время неудобно, то волей‑неволей приучаешься ничего не чувствовать — иначе не выжить. Отстаивание своих потребностей и желаний требует определенной доли мужества. От девочки, не соблюдающей правила подростковых сообществ, могут отвернуться, ей могут объявить бойкот. Одежду для мужчин и мальчиков шьют удобную, свободную, из хороших материалов. Потому что ни один мужчина не согласится много часов ходить в том, в чем ему неудобно! Зачем? Ради чего?! На это способны только женщины, которые хотят быть «привлекательными» в духе моды, то есть в рамках норм, диктуемых обществом.

При этом девочки постоянно испытывают фоновый страх: надо привлекать и бояться одновременно. «Ты девушка, тебя могут изнасиловать, это ужасно, и с этим ничего нельзя поделать». Страх этот внушают девочкам еще в раннем детстве, когда о сути изнасилования у них нет никакого представления и возможности защитить себя тоже нет.

«Не ходи одна поздно», «Не общайся с незнакомыми дядями», «Не оставайся наедине с парнем или мужчиной — это очень опасно!». С одной стороны, за этими сентенциями стоит здравый смысл. Сексуальное насилие, в отличие от простого физического (побои, например), травмирует в первую очередь душу, причем часто непоправимо. С другой стороны — в том, как воспитывали нас и как это делаем дальше мы, присутствует ореол излишней таинственности (возможно, от непонимания и неосознанности), что только увеличивает ужас и стыд. Ужас без понимания, идущий из детства, приводит к тому, что многие из девушек, переживших насилие, не могут обратиться ни за защитой, ни за помощью. Девушка чувствует себя настолько непоправимо запятнанной, испорченной, опозоренной, что публично признаться в этом невозможно. Лучше чтоб никто ничего не знал — стыда не оберешься! Освобождение от детских представлений об ужасах, связанных с половыми отношениями, и в частности с опасностью насилия, помогает снизить страх до «здорового» уровня заботы о собственной безопасности. Но еще лучше помогает с этим справляться практика самозащиты. Однако на девушек, которые знакомы с боевыми приемами и не боятся мужчин, смотрят с завистью и некоторым трепетом. Уметь драться — это так «неженственно»!

Татьяна Сухарева:

Выражение «масло масляное» стало поговоркой, примером тавтологии — бессодержательного, бессмысленного, пустого заключения, так как масло уже масляное по определению. Не масляным масло быть не может, потому что оно масло, а значит, оно масляное.

Так почему же тогда ни у кого не вызывает удивления словосочетание «женственная женщина»?

Ведь любая мало‑мальски здравомыслящая личность понимает, что биологический пол дается человеку от рождения (за исключением редких случаев, когда пол определить невозможно) и никаких дополнительных доказательств половой принадлежности не требуется. Это как в математике — дано и не доказывается.

Что же такое та самая женственность, которой женщина, по мнению мужчин, обязана обладать и которую, по их же мнению, обязана доводить до совершенства? Обратимся к Википедии.

«Женственность — совокупность качеств, ожидаемых от женщины, таких как эмоциональность, нежность, хрупкость, искренность, верность, что вызывает в мужчине желание оберегать и защищать женщину… Также понятие женственности относится к эстетике и связано с гармоничной выраженностью черт, отличающих женское тело от мужского. Несмотря на то, что в разные времена и в различных культурах понятие женственности могло трактоваться по‑разному, можно выделить некие универсальные представления, встречающиеся почти у всех народов и во все времена. Такие качества, как чувствительность, сострадание, терпимость, заботливость, скромность, нежность и т. д. традиционно рассматриваются как специфически «женские», свойственные женской природе. В патриархальных культурах, где гендерные роли для обоих полов были четко обозначены, в женщинах особо ценились скромность и послушание, главным предназначением женщины была роль жены и матери. Примером крайнего проявления стереотипных представлений о чувствительной, нежной и покорной женщине может послужить художественный архетип «девы в беде», активно эксплуатирующийся в кино и литературе. Противоположностью слабой и беззащитной «девы в беде» является мужественная, почти мужеподобная «дева‑воительница»».

Итак, женственность подразумевает под собой слабость, хрупкость, глупость и зависимость.

При этом, культивируя женственность, в этой же самой женственности женщину начнут и укорять, когда это будет удобно «хозяевам жизни». «Да что говорить, баба есть баба, не способна ничего самостоятельно решить», «Баба — дура, что с нее возьмешь?!», «Глупая ты баба, и не потому что глупая, а потому что баба» и так далее. То есть, когда надо, женщину понуждают вырабатывать у себя женственность, а при случае с помощью этой же женственности и попрекнут.

Почему общество (патриархальное) требует от женщины еще и какой‑то дополнительной «женственности»? Ответ очевиден — общество хочет видеть женщину удобной. Удобной для кого? Для мужчин, для общества, для государства, но никак не для нее самой. Женственность — это для других, не для тебя.

Давайте зададим себе простой вопрос: а что дает женственность самой женщине?

Ничего! Вернее, только вред. Женщина теряет навыки самозащиты (это не женственно), принятия решений (решения должен принимать мужчина), утрачивает естественные задатки быть первой, побеждать (тыждевочка!). Больные ноги от каблуков, изведенное диетами тело, страх сказать слово «Я».

Елена Георгиевская:

Я выросла в глубокой провинции. Взрослые учили нас: мальчик должен быть мальчиком, а девочка — девочкой. Мальчики — будущие мужчины, им нельзя плакать. Девочкам — можно: они трусихи и мокрые курицы. Девочка должна быть смирной, хозяйственной, послушной, иначе не возьмут замуж. Я смотрела вокруг и не понимала: зачем надо превращаться в замученную бытом тетку, которая тащит на себе детей и хозяйство, пока муж отдыхает у телевизора? А годами сидеть в четырех стенах, ничего не уметь, во всем зависеть от мужа и бесконечно лгать ему — это действительно предел мечтаний среднестатистической барышни? Почему, если женщину изнасиловали, о ней говорят, что она сама этого хотела, — ведь ни одной женщине не хочется, чтобы над ней издевались? Почему женщину, сделавшую аборт, называют убийцей, но отец ребенка оказывается ни при чем? Почему трудовое законодательство запрещает женщинам более четырехсот профессий, якобы слишком тяжелых и опасных, — ведь олимпийские чемпионки, да что там — простые разрядницы вроде меня могут поднять гораздо больше десяти килограммов без малейшего ущерба для здоровья? Какое отношение ко мне имеют все эти стереотипы о женщинах, «от природы» продажных, боящихся мышей и склонных к монотонной, кропотливой работе?

Классическая русская литература маркировала все связанное с женщинами как низкое и постыдное либо рисовала фантастические образы тургеневских девушек и «святых» проституток. Исключение — героиня романа Писемского «В водовороте», которая хотела заниматься политикой и не была при этом непривлекательной старой девой, но в финале она осталась с незаконнорожденным ребенком на руках и умерла от голода. Я думала: неужели в этом мире женщина не может позволить себе быть сильной? Если она не хочет беспрекословно подчиняться мужчине, значит, ее ждет трагическая судьба? Но мне не хотелось страдать и поэтому не хотелось быть женщиной. В ту пору мне казалось, что женщины, которых полностью устраивает подчинение, реально существуют, иначе бы о них столько не говорили. Вот они — настоящие, а такие, как я, — неправильное меньшинство, и лучше бы мы родились мужчинами. Я не была стриженной под ноль неопрятной девушкой ростом под два метра, но все равно постоянно слышала о себе: «парень в юбке» и «ошибка природы».

Ольгерта:

«Дева в беде» — это крайность, к которой, может быть, и не следует стремиться, но надо всегда иметь в виду, что «истинная женщина» — та, которая нуждается в помощи мужчины. Для женщины «быть в беде» лучше, чем уметь отстаивать свои интересы. Кстати, желания, потребности, интересы лучше вообще не иметь, потому что «женственная женщина» — это зависимая женщина, слабая, хрупкая, не приспособленная к жизни и глупая. Такая «женственность» отводит в социальной иерархии самой женщине только второе место — после мужчин. Удобная для мужчин женская «женственность» — это тот гнет, под которым женщина ломается как личность.

Следует неустанно повторять девушкам, что только они сами — точки отсчета, только их собственные интересы и потребности. Нельзя жить единственно для других людей, для мужчин, нельзя отказываться от того, что нравится, что является благом для девушек, даже если это не нравится другим. Если кто‑то, не важно кто, начинает кроить девушку под свои желания, следует убегать без оглядки. Бесконечно жаль тех женщин, которые отказывают себе в чем‑то потому, что «неженственно». Лучше отказаться от такой «женственности», которая калечит и вредит самой женщине.

Леда Гарина

(snob.ru/profile/28647/blog/80129):

Быть женщиной очень клево. Родился, понимаешь, и от природы женственный такой!

Между ног у тебя ничего не болтается, при желании ты можешь родить и очень долго живешь. В среднем дольше чем не‑женщины на пятнадцать лет. С детства, вне зависимости от твоей внешности, ты слышишь, что ты такая красавица! И думаешь, что это не вежливость, а комплимент… Но есть буквально несколько «но», которые омрачают твою жизнь.

Быть женщиной — это значит с детства носить корсет. Ура, корсеты под платья отменили! Но корсеты поведения тут как тут. Не бегай! Не лазай по деревьям! Не дерись! Видели много женщин, которые лазают по деревьям?

Конечно, нет! Ведь они должны быть женственными, а лазать по деревьям — фу! И, если уж им так хочется на дерево залезть, — пусть они смотрят, как это делают мужики. Ведь они такие сильные и ловкие — мужики. Вон они — уже на дереве. Вау‑вау.

Быть женщиной — это значит иметь в качестве первой игрушки куклу и набор посуды. Тупую куклу, которую надо раздевать и одевать! И посуду, потому что ты должна поиграть в то, как ты накормила всех!

В то время как у мальчиков есть конструктор, радиоуправляемая машина, футбольный мяч! Не умеешь завинтить винт? А зачем? Вот кукла тебе, играй! А не нравится — вот тебе две. А наборов посуды не три, а пять! И коляску! Вот тебе кукольную коляску!

Быть женщиной — это значит слушать сказки, в которых все представительницы твоего пола сначала были красивыми и послушными, а потом вышли замуж, б***ь! Вот и сказочке конец!

Это значит — получать от родителей люлей за то, что сидишь в «неприличной» позе, потому что «девочки так не сидят»!

Поэтому ты сидишь с другими девочками и играешь в суп, пока пацаны строят космический корабль.

Быть женщиной — это значит с детства огребать. Потому что драться нехорошо! Нельзя давать сдачи! Девочки себя так не ведут! И если какой‑нибудь урод тебя нещадно лупит — радуйся, ведь это значит, что ты нравишься ему!

Быть женщиной — это слышать от мальчиков непристойные шутки в твой адрес на весь класс. Ведь девочки не шутят так.

Это значит, что тебе будут говорить, что у тебя должен быть красивый почерк и чистый портфель. Потому что ты девочка! Как же еще?!

Быть девочкой — это слышать от учителей, что девочкам нужна школа, чтобы они могли воспитывать детей!

Быть женщиной — это знать, что любой мужчина, который предлагает тебе помощь, через пять минут будет предлагать тебе секс. Но ты не можешь его с этой помощью отшить — ты же женственная, е‑мое! И он же может прикрутить тебе винт! Потому что самой это делать — неженственно и фу. А то, что мальчиков шесть лет это учили делать на труде, а тебя учили никому не нужные передники шить, — неважно. Просто тебе отвертка не идет! Терпи!

Быть женственной — это одеваться, чтобы нравиться мужчинам. Но не ходить там, где незнакомых мужчин много. Потому что убийство — преступление. Кража — преступление. А изнасилование — это то, в чем женщина виновата сама. Ведь если она женственная — значит, она хочет мужика. Иначе бы она губы не красила! Шлюха!

А вот быть мужественным — это значит быть с отверткой. И никто не изнасилует за это тебя.

Быть женщиной — это общаться с другими женщинами, все разговоры которых сводятся к тому, женится на них такой‑то или нет. И такой‑то это или такой‑то — неважно. Важно, что без штампа в паспорте ты — недосущество. И с детства тебя воспитывали именно так.

Быть женщиной — это значит, что, когда твой партнер будет вести себя как м***к, твои подруги, родители и прочие десять раз тебе скажут, что ты должна терпеть. Потому что иначе ты окажешься одна. И твой социальный статус — уа‑уа‑уа — упадет вниз. А никто не желает тебе такой судьбы!

Быть женщиной — это с детства видеть, что все, кто принимает законы, — мужчины. И все, у кого есть деньги, — мужчины тоже. А женщины — это те, кого можно покупать.

В 1990‑х мужчины были новыми русскими. А женщина могла стать их женой! Если повезет! А то, что эти рассказы сопровождались историями о том, что, когда муж общается с друзьями, жена молчит и за креслом стоит — неважно! Ведь мужчина — источник счастья, не правда ли?

Быть женщиной — это выходить замуж «потому что так надо». Рожать детей «потому что так надо». Потому что только ленивая пьяная свинья не сказала тебе, что ты должна родить до 27. Ой, вру! И ленивая пьяная свинья сказала тоже!

Быть женщиной — это знать, что любая твоя работа — второй сорт. Потому что вот мужчина‑врач — это да. Мужчина‑учитель… Мужчина‑бизнесмен… А если бизнес у женщины — то это, понятное дело, только от неудовлетворенности в личной жизни, а не от чего‑то еще! Не женское это дело — зарабатывать бабло! И даже учительская премия называется «Учитель года». 90 % учителей — женщины. А премию дают не учительнице, а учителю. И вообще, мужчина в школе — такая редкость, что мы все должны его боготворить.

Кстати, о боготворении, ты росла в религиозной семье, ты знаешь, что спаситель мира — мужчина. А женщина хороша тогда, когда она рожает или никому не дает.

Быть женщиной — это значит задалбывать ребенка гиперопекой, потому что это единственная сфера, в которой ты можешь быть лучше! Да‑да, быть женщиной — значит делать именно так! Быть женщиной — значит на протяжении многих лет не испытывать оргазма во время секса, но тщательно его имитировать. Потому что если у тебя нет оргазма — значит, с тобой что‑нибудь не то! В конце концов, можно и от мужских оргазмов удовольствие научиться получать! Быть женщиной — это знать, что после 35 ты будешь никому не нужна. А после 40 у тебя и секса не будет! И помнить, что в 40 лет наступает общественная смерть. Если ты никого не нашла до этого времени — не найдешь уже никогда! Потому что кто, кроме мужа, будет трахать женщину после 40? После 40 ты банкрот.

Поэтому ты должна все время выглядеть на 20, а фигуру иметь как в 15!

Женственность в цене! А женщина — это юное, наивное существо, а не опытная скептичная тварь, как ты! Давай, делай вид, что ты дура и не можешь ничего, потому что иначе кому ты нужна?

Быть женщиной — это в 40 лет быть оставленной мужем (потому что твои дети выросли, а он ушел к юной и наивной, ведь ему хотелось «продолжать жизнь») и после этого — чувствовать себя лузером всегда. В 50, 60, 70 лет помнить, что жизнь твоя не удалась, потому что тебе кого‑то предпочли. И ты плоха уже тем, что год твоего рождения — 1976‑й, а не 1992‑й.

Это остаться без рабочего места, если тебе 50. Потому что вокруг мужчины, которым надо кормить семью. Подумай сама, причем здесь ты?

Быть женщиной — значит быть неинтересной своим детям и внукам. Потому что это у дедушки жизнь продолжается! Это он ходит под парусом, интересуется политикой, может собрать ракетный двигатель, или в крайнем случае умер. А ты — бабушка. Ты не лазаешь по деревьям. Все, что ты можешь, — это готовить жрать.

И, умирая в нищете помнить, что ты почему‑то не оправдала своей жизнью сценарий принцесс. Ты была недостаточно хорошей Золушкой и бездарной Белоснежкой. Надо было быть женственнее… слабее… Надо было не так…

Быть женщиной прекрасно… Где‑то не в этом мире. В этом мире быть женщиной — полное говно!

Майорова (Mayorova):

О загадочная, чарующая, пленительная женственность! Как прекрасно быть слабой, хрупкой, тонкой! Как радостно прилагать все усилия для того, чтобы быть любящей заботливой женой, рачительной хозяйкой, трепетной матерью троих и более детей! Насколько важны и драгоценны древние традиции Домостроя, повелевающие женщине посвятить себя исключительно дому: воспитанию сыновей и дочерей, кухне, уборке, заботе о престарелых родителях, свекре и свекрови! Да, много поколений под одной крышей — это же мечта! А профессиональная деятельность… к чему она? Нет, в свободное время можно и потрудиться, не все ж пребывать в незамутненном блаженстве семейного счастья, но не забывайте: единственное оправдание женского существования — семья и дети.

Вы прослушали краткое содержание Концепции государственной семейной политики РФ на период до 2025 года. В числе приоритетов значатся также снижение числа абортов и одновременно(!) уменьшение количества матерей‑одиночек, пропаганда многодетности, внедрение идей о неполноценной социализации единственных детей, детей одиноких и разведенных мам, и наконец, важное — сокращение числа «брошенных» престарелых родителей. Это как?…Я не особо впечатлительная, но над этим документом поседела. И конечно, во главе угла традиционные ценности: власть и авторитет родителей, стремление сохранять брак, пресловутые «трое и более», в середине документа реалистично обратившиеся в «двоих и более». Итак, российским женщинам вменено в обязанность затыкать своим здоровьем и временем дыры в демографической политике РФ. Какая самореализация, какая индивидуальность, карьера, когда отечеству необходимо пушечное мясо?! Детсадов не хватает, школы ни к черту, безопасности никакой — но рупоры и матюгальники у нас на высоте! Воспоем прекрасную женственность, благодаря которой половина населения будет работать тяжелую неблагодарную работу, да еще бесплатно, без выходных и без отпусков!

Не оставляла мысль, что где‑то когда‑то эти гимны уже пелись. Точно, Бетти Фридан! Она описывает послевоенные США, когда женщины уступили вернувшимся с фронтов Второй мировой войны мужьям свои рабочие места. Стране нужны были дети, но отсутствовали массовая медицина, детские учреждения, централизованное питание и многое другое. Именно тогда была развернута беспрецедентная кампания «Вернем женщину в родные четыре стены».

Здесь мне возразят, что женщины сидели дома во все обозримое прошлое человечества, пока мужчины бороздили просторы, совершали географические открытия и проч., и проч. Но нет, домоседство было привилегией дворянской прослойки, тогда как крестьянки трудились наравне с мужьями и отцами, неся еще и женскую повинность: продолжение рода. Что ни год и в антисанитарных условиях. В США же планировалось сделать «дворянками» весь средний класс. А как? Промывкой мозгов. Восхваление брачных уз, деторождения и домашнего труда не звучало разве что из утюга. Стандарты ведения хозяйства неуклонно повышались: научилась готовить — пеки сама и хлеб, купила стиральную машину — меняй постельное белье ежедневно. В колледжах вводились курсы «Создание семьи», «Домашняя экономика», «Наука для девушек» — понимай: для тупых. А как прижимали к ногтю, высмеивали и воспитывали тех девочек, которые хотели учиться! Один психолог, рассказывает Фридан, ежегодно исследовал интеллект в школах и обнаружил странную закономерность: лет в пятнадцать ученицы неимоверно глупели. Он переговорил с ними: девочки знали, как решаются тесты. Просто не хотели ими заморачиваться. Лучше будет жить не та, которая окажется самой толковой, а та, которая отхватит самого денежного мужа.

Любовь — это главное! Храни семейный очаг! Проводи каждую минуту с семьей! Эти лозунги весьма красивы, но прикрывают неприглядную истину. В некий момент понятие «домохозяйка» стало синонимом понятия «нервнобольная». Фридан приводит шокирующие показания психиатров, которые боролись с депрессиями у благополучнейших жен и матерей, мучившихся своим недостаточным совершенством и нереализованным потенциалом. Женственность уподобилась асимптоте: можно лишь приблизиться, достичь — никогда. Фридан вскрывает механику прибыли, которую делали на товарах для домашнего труда хитрые капиталисты. Фридан, наконец, цитирует самих счастливых хозяюшек, от монотонности и бесцельности превращающихся буквально в зомби. И все это — изящным, слегка манерным языком, навевающим ассоциации то ли со светской хроникой, то ли с язвительным фельетоном.

Бетти Фридан (Бетти Наоми Гольдштейн, 1921–2006) — американская феминистка. Выступала за полное равноправие женщин, от равной с мужчинами заработной платы до более активного женского участия в политической жизни страны. Защищала репродуктивные права женщин. В 1966 г. Фридан создала Национальную организацию женщин США и стала ее президентшей. Написанная ею книга‑исследование «Загадка женственности» (1963 г.) стала феминистской классикой.

Ольгерта:

Женщине в то время, после Второй мировой войны, и в той стране, где многие девушки пошли на производство заменить ушедших на фронт мужчин, внушалось, что для нее настал золотой век, когда она может не работать и полностью посвятить себя детям, мужу, дому. В анкетах переписи населения женщины, не имевшие работы вне дома, писали: «Род занятий — домохозяйка». И эти слова стали лейтмотивом книги Фридан. Символом и центральной точкой усилий американских женщин был дом. Они стремились не только к статусу идеальных мам, но и совершенных домохозяек. Их дом должен был быть безупречным. Ужины должны быть роскошными и проходить в точно назначенное время. Постели должны быть аккуратно застелены, полы начищены до зеркального блеска. Естественно, что полная сосредоточенность на подобных занятиях вызывала у женщин ощущения пустоты и отсутствия самореализации.

Фридан описывает растерянность сорокалетних американок, помнивших, что всего десять лет назад дело обстояло совсем не так: во время войны женщины были востребованы на производстве, они могли строить карьеру, а не только сидеть дома. В 1950‑х же годах женщины, стремившиеся к карьере, государственной пропагандой представлялись несчастными, не получившими подлинного женского счастья невротичками. Словосочетание career woman стало фактически ругательством.

Тогдашняя риторика в этом смысле очень напоминает традиционалистский реваншизм, который охватил общественное сознание сегодня в России. Многие современные российские женщины мечтают следовать своему «истинному предназначению» — посвятить себя семье. А муж пусть зарабатывает деньги и содержит эту самую семью. Фридан в книге приводит содержание женских журналов образца 1960 года, и они пугающим образом напоминают содержания российских журналов наших дней, в которых рассказывается о «женской природе», «женском предназначении» и «женском счастье».

Реваншизм — стремление государств, партий или общественных групп к реваншу путем пересмотра результатов нанесенных им военных и политических поражений. Реваншизм начинается с преуменьшения и замалчивания вплоть до полного отрицания вины за собственные агрессивные действия. Далее могут следовать призывы к подготовке нового курса под предлогом реванша за понесенное поражение для восстановления утраченных позиций. Эти требования могут включать возвращение политического положения и влияния. При отсутствии сдерживающих факторов простое стремление к реваншу из слов, лозунгов и призывов зачастую превращается уже в идеологию и становится одним из столпов политики государства.

В книге ясно показано, к чему это привело женщин, казалось бы, живущих идеальной жизнью, предназначенной для них природой. В конце 1950‑х — начале 1960‑х в Америке разразилась эпидемия не имеющих имени душевных расстройств со сходной симптоматикой: женщины среднего класса жаловались на отсутствие смысла существования, отсутствие цели и удовольствия от жизни и на ощущение полной опустошенности. В основном жалобы исходили от женщин, счастливых в браке. Многие из них обратились к психоаналитикам и транквилизаторам.

Фридан показывает, как невротизация прямо вытекает из того состояния выученной беспомощности, в которое была ввергнута американская женщина после войны, и показывает это с примерами на руках. Женщин лишили выбора, им навязали традиционную роль «Женщины». В своей книге Бетти Фридан убедительно опровергает распространенный аргумент, мол, если «обычной женщине» не говорить, что она несчастлива в своей «традиционной» роли, то женщина будет счастлива. Как можно убедиться, подобная вытесненная безальтернативность существования в итоге порождает неврозы, которые невозможно свести к подавленной сексуальности. Это не подавленная сексуальность, это подавленная личность ввергала женщин в невротическое состояние и депрессию.

Выученная беспомощность (приобретенная или заученная беспомощность) — состояние личности, когда та не предпринимает попыток к улучшению своего положения (не пытается избежать негативных стимулов или получить позитивные), хотя имеет такую возможность. Подобное состояние появляется, как правило после нескольких неудачных попыток воздействовать на негативные обстоятельства среды (или избежать их) и характеризуется пассивностью, отказом от действия, нежеланием менять враждебную среду или избегать ее. Сопровождается потерей чувства свободы и контроля, неверием в возможность изменений и в собственные силы, подавленностью и депрессией.

Если женщина может выбирать, быть ей матерью и хранительницей очага или нет, — это один случай; если же ей с детства долбят, что ее удел — быть матерью и хранительницей очага, и это, мол, здорово и почетно! — то это совершенно другое дело, и оно не называется выбором, сколько бы его ни пытались таковым представить. Личность определяется выборами, которые она делает сама. Лишить человека свободы выбора — значит лишить его того, что делает человека человеком. Не только американских женщин середины прошлого века лишили выбора, но и многих современных российских женщин лишают представления об ответственности за выбор. Принуждение женщины к «женственности» — то есть к обладанию набором качеств, являющихся подчеркнуто непрактичными, — в целом ничем не отличается от принуждения к материнству, и последствия имеет ровно те же: вывести женщину из общественной сферы, запереть ее дома и навязать ей состояние выученной беспомощности.

В детстве мальчиков подталкивают к активности, их вовлекают в подвижные игры, предлагают участвовать в соревнованиях, пытаются увлечь занятиями спортом. Когда мальчик идет в школу, то на дополнительные занятия его скорее поведут в спортивную секцию. А девочку? На занятия музыкой, в танцкласс или в изокружок. У мальчиков развивают стремление к успеху, тренируют их тело и прививают навыки борьбы. А девочки должны заниматься тихими (имеется в виду не громкость звуков, а отсутствие ажитации), неконкурентными делами, которые сначала помогут им выйти замуж, и затем пригодятся в «домашнем хозяйстве», в частности при воспитании детей в собственных будущих семьях. То есть у девочек заранее ограничивают выбор жизненного сценария замужеством, сужают их сферу интересов до одной перспективы — построение семьи, это во‑первых. Во‑вторых, не прививают им навыки соревновательности и борьбы, не учат их постоять за себя, за свои интересы (потому что и интересы‑то все — «ну, этим ты можешь заниматься, пока замуж не выйдешь, выйдешь, образумишься, не до этого будет»). И в‑третьих, если девочка берется за какой‑нибудь инструмент, кроме музыкального, ей говорят, что это не для нее, что с паяльником у нее ничего не получится, что молотком она себе только все пальцы расшибет, и вообще, пусть все оставит — не женское это дело. Ее дело — научиться борщ варить, но даже ножи на кухне пусть точит муж. То есть с самого начала ей прививают чувство беспомощности затем, чтобы она в помощи извне (со стороны «крепкого плеча» и «каменной стены») нуждалась, чтобы она жизни не могла прожить самостоятельно, без мужской опеки и внимания.

Каждая женщина хоть раз в жизни испытывала состояние, при котором не могла выйти из гнетущего переживания («я никогда не смогу справиться», «это бесполезно, все равно ничего хорошего не выйдет»), или когда не удавалось прекратить действия, которые не являлись эффективными или, напротив, инициировать то, что является жизненно важным («знаю, что глупо так себя вести, но ничего не могу с собой поделать», «мне лень, не могу себя заставить», «я слишком молода/плохо себя чувствую/слабосильна для этого» и т. д). Во всех таких ситуациях действует один и тот же механизм выученной беспомощности.

Наличие выученной беспомощности можно достаточно легко определить на основе слов‑маркеров, употребляемых в речи. К таким словам относятся:

— «Не могу» (просить о помощи, отказывать, найти друзей, строить нормальные отношения, изменить свое поведение и т. д.), «не знаю» (что выбрать, потом, не сейчас), «я передумала», «стало неинтересно».

— «Не хочу» (учить трудный предмет, менять образ жизни, решать существующий конфликт и т. д.). Осознание, что «Я не могу что‑то сделать», тесно связано с переживанием того, что «Я — плохая, слабая, неудачница», то есть с очень дискомфортным состоянием. Поэтому происходит трансформация «Я не могу» в «Я не хочу» или «Это не мое».

— «Всегда» (плачу по пустякам, опаздываю на встречи или работу, трудно начать, вечно все теряю и т. д., то есть «я всегда такой была, есть и буду»). «Никогда» (не могу вовремя подготовиться к встрече, не прошу о помощи, у меня никогда не получится справиться с этой проблемой и т. д.).

— «Все бесполезно» (нечего и пытаться, я не предполагала, что будет так трудно, никогда ни у кого ничего в этой ситуации не получалось, и не такие, как я, пробовали, хотелось бы, но…).

— «В нашей семье все такие» (семейные послания о способностях к определенным наукам, о неудачной судьбе или замужестве).

В раннем детстве в силу культурных стереотипов родители подавляют активность ребенка в удовлетворении базовых потребностей в еде и движении: его кормят вначале по часам, потом в соответствии с правилами питания, пеленают, ограничивают его территорию кроваткой или манежем. В наше время ситуация меняется в лучшую сторону, но многие аспекты подавления остаются. В результате у ребенка нарушается способность понимать потребности своего тела в еде и движении. В качестве примера: когда дома мама заботливо кладет еду в тарелку, человек съедает столько, сколько положили, независимо от существующей потребности, «чтобы мама не обиделась», «продукты не пропадали», «тарелки должны остаться чистыми»…

А так как бо́льшего послушания требуют именно от девочек, то и результаты подавления в их жизненных стратегиях играют бо́льшую роль.

Позже, в 3–5 лет, в период освоения физического мира у девочки возникает потребность все делать самой, что, естественно, она делает не так, как «правильно», а экспериментируя и совершая ошибки. Взрослые или запрещают самостоятельные действия, или прерывают их прежде, чем девочка достигнет успеха, либо дают сделать только то, в чем удача абсолютно гарантирована. Последствие этого — закрепление двигательной беспомощности, которое проявляется в состоянии под названием «лень». Лень — результат обучения через негативное подкрепление («нельзя», «не трогай», «не подходи»). Маленькой девочке не бывает лень играть, гулять или сделать себе бутерброд, когда она хочет есть, в отличие от детей более старшего возраста, когда двигательная беспомощность уже сформирована.

С этим возрастом связан еще один интересный феномен. Если какие‑либо активные действия девочки прерываются криком мамы, то нравоучение, следующее за этим криком, воспринимается некритично, как внушение гипнотизера, которое преобразуется в «формулу беспомощности». Например: «Ты никогда не научишься делать это!», «Вечно ты все портишь!». Эти формулы работают многие годы, как самореализующееся пророчество, пребывая вне критики и осмысления. В семейной психологии их принято называть «родительскими посланиями». И, вырастая, женщина продолжает искренне считать, что «я вечно все забываю», «торопыга», «всегда все теряю», «мне нельзя доверять технику», «женщина не справится с автомобилем», «тебя не возьмут на мужскую специальность» и т. п., и вести себя соответствующим образом.

Наконец, в подростковом возрасте культурные ограничения затрагивают активность в социальной жизни, сферу построения отношений, поиска пределов допустимого поведения. Понятно, что здесь ограничений у девушек гораздо больше, чем у парней. Возникающая при подавлении этой активности беспомощность уже переживается в состояниях более тяжелых, чем лень. Это состояния апатии и депрессии.

Личность становится беспомощной, если привыкает к тому, что от ее активных действий ничего не зависит. Девушка не может изменить ситуацию, когда «все парни хотят одного», когда все время надо быть настороже, но при этом неприятности все равно случатся, на их невозникновение повлиять никак нельзя. Она не может проявлять активность при знакомстве с юношей — это не по‑женски, девушки себя так не ведут. И при этом ее уже запрограммировали на то, что все юноши хотят только секса, что она не может быть им интересна как личность и что приличные девушки в дом к парням не ходят. А если девушка следует всем этим правилам и оказывается без друзей мужского пола, то она сама виновата, что с ней никто не хочет дружить. И тогда девушка приучается думать, что ее неудачи определяются собственными неисправимыми недостатками (например, дефектами воли или интеллекта), а успехи, если они и случаются, зависят от удачного стечения обстоятельств или от действия других людей. Формируется установка: «это в принципе возможно, даже для любого другого возможно — но не для меня». И еще одна: «Мои успехи из‑за вас, мои неудачи — из‑за меня». Женщина относит свои неудачи не только к данным конкретным обстоятельствам, но считает их характерными для любых других жизненных ситуаций, причем как в настоящем, так и в будущем. Выработанная в одной конкретной ситуации, выученная беспомощность распространяется на многие другие, так что личность перестает предпринимать попытки справиться даже с теми задачами, которые поддаются решению: «Я вообще ничего не могу, ко мне никаких претензий!»

Почему‑то принято считать пьесу У. Шекспира «Укрощение строптивой» веселой комедией. Перечитайте — ничего веселого. Он морит ее голодом, говорит нелепости, заставляет поступать по‑дурацки, в итоге строптивая Катарина превращается в покорную жену. С этим мы сталкиваемся не только в литературе. Например, муж полностью обеспечивает жену, не пускает ее на работу, дает ей деньги, но требует предъявления всех чеков. Формально поводов жаловаться нет, да и муж вроде бы прав, он же зарабатывает. Но необходимость постоянно давать отчет приводит женщину к психическим расстройствам.

Выученная беспомощность чаще возникает у людей, склонных к позиции «жертвы» (эта склонность появляется в процессе воспитания и, конечно, у девочек чаще, чем у мальчиков, не потому что девочки, а потому что воспитывают так). Особенно явно это проявляется в ситуации насилия, в том числе семейного насилия. Физическое воздействие, избиение, действует на психику человека, и нужна очень большая уверенность в себе, убежденность в том, что «все зависит от меня», чтобы с этим справиться, воспользовавшись очевидной внешнему наблюдателю возможностью «выпрыгнуть» из ситуации. Увы, для жертв семейного насилия нередко эта очевидная возможность кажется буквально невидимой.

Часто для выработки выученной беспомощности используют другую технологию — искусственно создают ситуацию непредсказуемости. Как этого добиться? Очень просто. В любой религии существует понятие греха, неправильных действий, за которые человек будет наказан. В любой идеологии существует понятие «предательство». В любом воспитательном процессе существует понятие «правила и нормы», в частности понятие «правильная девочка». Грехом объявляется все, что приносит удовольствие, в первую очередь, конечно, секс, но даже и смех, шутки, сладости, все вкусненькое, веселое и запретное. А у людей есть потребность в развлечении и в сладком. И вот так каждый человек оказывается в ситуации, которой невозможно избежать: есть потребность в сексе, в смехе, но все это наказуемо. Осознание собственной греховности давит на психику.

Вспомним высказывание Ницше, его очень любят цитировать: все, что нас не убивает, делает сильнее. И Ницше тут абсолютно не прав. То же состояние выученной беспомощности, конечно, не убивает, но сильнее не делает, оно приводит к развитию соматических и психических расстройств.

Для маленького ребенка успешная стратегия поведения — полное послушание. Ребенок не может сформулировать и понять, почему на стул забираться можно, а на подоконник нет. Поэтому естественно сначала спросить у мамы, можно ли, а потом действовать. Но если при этом не объяснить, почему так можно, а так нельзя, свести все к приказу, к жесткому необъяснимому ограничению, то вот уже почва для выученной беспомощности. Это хорошо видно на примере левшей. Как объяснить ребенку, что надо держать ручку или вилку в той руке, в которой держать их неудобно? Никак, только путем подавления воли. Среди переученных левшей очень много людей безынициативных. Это результат такого подавления.

Как объяснить девочке, что она не должна бегать, прыгать, кричать, лазать и т. п., когда мальчики все это успешно совершают? Только прибегнув к мифическому идеалу «женственности», к аргументу «тыждевочка!».

Еще удобный аргумент — «ты же будущая мать!». Но при этом мальчику никто не говорит, что он будущий отец и поэтому должен немедленно слезть с дерева.

Сандра Липсиц Бем в своей книге «Линзы гендера. Трансформация взглядов на проблему неравенства полов» рассуждает об источниках половых различий. С ее точки зрения разделение труда по половому признаку послужило причиной «появления этих повсеместных половых различий в агрессии через механизм присвоения мужчинами роли воинов, а женщинами — роли заботливых нянек».

Сандра Липсиц Бем (Sandra Ruth Lipsitz Bem) (родилась в 1944 г. в США) — американская психологиня. Получила образование в Университете Карнеги‑Меллона (бакалавр, 1965); доктор философии (Мичиганский университет, 1968). С 1970‑х занималась исследованием проблем эмансипации женщин и анализом половой идентификации и андрогинии (соединения мужских и женских половых признаков). На основе этих исследований Бем создала так называемую теорию пола, в которой утверждается, что становление пола у детей происходит на основе существующих в культуре социальных стереотипов, а развитие человеческой культуры выдвигает пол (различие полов) в качестве наиболее важной категории социальной жизни.

Мужчины, и только мужчины, проводят время — в зрелости, в детстве и в юности — в занятиях, напрямую связанных с боем или убийством; они проверяют свою физическую силу и храбрость. Женщины, и только они, проводят свое время, занимаясь одним из дел, которое, как уже доказано, снижает уровень агрессии, — они заботятся о младенцах и маленьких детях. Эта система, будучи когда‑то созданной в результате взаимодействия биологии и истории, впоследствии создавала настолько различный жизненный опыт у мужчин и женщин, что тем самым мужское и женское трансформировалось, соответственно, в «маскулинное» и «феминное».

Сандра Бем:

Женщины повсеместно в большей степени, чем мужчины, психологически предрасположены к уходу и заботе о детях. Однако это происходит не по причине наличия у них женских генов или женских гормонов и даже не потому, что они вынашивают детей в своем теле, но потому, что при разделении труда по половому признаку женщинам, и только им, повсюду отводится роль няни. И эта роль дает женщинам и девочкам, но не мужчинам и мальчикам, определенный социальный опыт общения с детьми, который благоприятствует развитию того, что обычно называют материнской мотивацией, но я предпочитаю называть родительской мотивацией.

Сам по себе контакт с младенцами способствует появлению родительского поведения у взрослых вне зависимости от пола. В целом проведенные исследования поддерживают гипотезу о том, что женщины и девочки повсеместно более мотивированы заботиться о детях, чем мужчины и мальчики. Однако происходит это не из‑за какого‑то «материнского инстинкта», а по причине того, что разделение труда по половому признаку всегда помещает женщин и девочек в условия контакта, а мужчин и мальчиков — в условия отсутствия контакта с ребенком.

Ольгерта:

Таким образом, поведение человека того или иного пола зависит не от биологического пола, а от научения, от культурных рамок, социальных заданностей, от стандартов общепринятого, от тех условий, в которых ребенок растет. То есть Бем утверждает, что мужские и женские черты в нас не от природы, а от воспитания. Нет материнского инстинкта. Мужчина точно так же может заботиться о ребенке, если его с раннего детства настроить на функцию заботы.

Но, увы, в современном российском обществе до сих пор функции родителей строго ограничены: на матери — все домашние дела, и воспитание детей в том числе, а на отце лежат общественные функции и материальная поддержка семьи. Для мужчины главное — состояться как личность, стать профессионалом, сделать карьеру, а для девушки — выйти замуж. И для этого ей надо быть «женственной».

Типично «женские» черты — мягкость, покорность, инфантильность — являются не продуктами интеллектуального и эмоционального мира личности, а внеличностными, родовыми триггерами мужского желания.

В психологии термин «триггер» употребляется для описания поведенческих реакций человека и означает, что какое‑то событие или чье‑либо действие автоматически вызывает определенную реакцию. Иными словами, некая ситуация или поступок каждый раз заставляет человека машинально реагировать на него определенным, всегда одинаковым образом. Это событие и есть триггер — механизм приведения в действие, или механизм запуска. Например считается, что мужчина испытывает желание, когда видит женщину слабую, покорную, инфантильную, то есть такая женщина запускает мужское вожделение.

Сведе́ние девушки к стандартам «женственности», которые помогут ей выйти замуж, так как запустят механизм мужского желания, — это обесценивание ее как личности.

Обесценивание — защитный механизм человека, основанный на снижении ценности достижений других людей и собственных неудач во избежание неприятных переживаний. Это принижение, умаление или игнорирование чьих‑либо достоинств, преувеличение недостатков.

Обесценивающие люди, как правило, не понимают язык любви, они понимают лишь язык силы и уважения. Сила и власть — это то, что ценится в «мужском мире». Чувствительность, чувства, эмоции (любовь как одна из самых сильных эмоций) — это то, что должно оставаться в «мире женщин». Таковы стандарты нашего общего мира. Мужчина — сильный, женщина — красивая, чтобы вызывать у мужчины желание, желание — а не чувства. Обесценивание — это защита от чувств. «Все бабы — дуры». Обесценивают обычно тех, в ком сильно нуждаются и кому сильно не доверяют. Обесценивают, чтобы не сближаться, не привязываться и не открываться. И чтобы потом, когда ударят (а ударят непременно — весь прошлый опыт об этом говорит), не было больно.

Разделение на женщин и мужчин ребенок научается воспринимать как норму с самого раннего детства. У него вырабатывается разное отношение к тем и другим. А так как в российском обществе это разделение на две разные части достаточно четкое и жесткое, то постепенно у ребенка формируется представление о двух разных «мирах» и о своей принадлежности к одному из них.

Приписывание одной половине человечества черт, которые не ценятся на другой половине — это и есть обесценивание, в данном случае всех женщин, женщин как таковых, всего женского и той самой пресловутой «женственности» в том числе. Ведь «женственность» сама по себе ценности не имеет и не несет, она необходима только как возбудитель желания мужчин. На мужской половине ценятся сила, власть, порядок. Называя женщину «сильной», ей дают высокую оценку. Называя мужчину «чувствительным», его «опускают». Обесценивание — это форма психологического насилия.

И это неизбежная оборотная сторона идеализации. Как говорила психоаналитик Нэнси Мак‑Вильямс: «Все мы склонны к идеализации. Мы несем в себе остатки потребности приписывать особые достоинства и власть людям, от которых эмоционально зависим». Как в детстве, когда мы считали своих родителей небожителями, способными на любые чудеса. Так многим юношам красивые девушки представляются небожительницами, принцессами, феями, которые какают фиалками. Следовательно, и сам ты, когда женишься на такой фее, станешь принцем, а вернее королем, и все будут любить тебя вечно. Столкновение с реальными женщинами оборачивается разочарованием. «Чем сильнее идеализируется объект, тем более радикальное обесценивание его ожидает; чем больше иллюзий, тем тяжелее переживание их крушения». И вот уже жена виновата во всех несчастьях. И получается: обожал, обожал, а как только стали жить вместе (поженились, родился ребенок) — муж вдруг превратился в деспота, взирающего на жену как на не оправдавшую его ожиданий.

Все проистекает из того, что мужская половина женскую не знает и знать не желает, сама приписывает женщинам стандарты, которым те должны следовать, обожествляет свой идеал, а потом, когда сталкивается с реальностью, то быстро прибегает к практике обесценивания, однако с пьедестала летит не идеал «женственности», а реальные женщины, которые этому идеалу пытались следовать.

Достижения и личностные составляющие эмоционального или интеллектуального поведения женщины игнорируются в силу представления о том, что в женщине «главное не это», главное — все та же пресловутая «женственность». Женщина, таким образом, становится незаметной и несущественной участницей социальной жизни во всех ее проявлениях. Это приводит к еще одной характеристике женщины в обществе — к отсутствию у нее визибилити. Слово английское — visibility — пока не очень прижилось в русской профессиональной литературе. Но явление, им обозначаемое, есть, и об этом следует говорить.

В самом общем смысле визибилити — это социальная заметность личности.

Говоря проще: надо в толпе подпрыгивать повыше. Во‑первых, чтобы самой видеть лучше. А во‑вторых, чтобы тебя все видели. Тихо делать свое дело — это очень хорошее качество многих профессионалов, но в результате оказывается, что при очередном повышении такого человека забывают, а при очередном сокращении кадров про него вспоминают. Например, про женщину могут сказать: «Она хороший инженер и хорошо работает, но уж очень тихая» — и не назначить ее начальником отдела. Визибилити — один из основных факторов должностного роста. И не только должностного. В социуме заметны, привлекают внимание и, соответственно, пользуются влиянием личности громкие, шумные, артистичные, играющие на публику, не ограничивающие себя в жестах, умеющие говорить и не стесняющиеся ради «красного словца»… Все это явно не о женщинах.

Женщины — это невидимые люди, то есть те, кого не замечают, к кому не прислушиваются, кто не может повлиять на события. Мужчины всех видов и форм правят миром, зрелость и старость только добавляют им уважения. Женщины же, не успев достичь интеллектуальной зрелости, изгоняются из видимого пространства в безвластное ничто.

Мария:

В студенческих группах с преобладанием юношей девушки зачастую стараются избегать высказываний. У этого обстоятельства две причины: первая состоит в том, что многие девушки убеждены, что не могут разобраться в предмете и ничего никогда в нем не поймут (эту проблему подробно рассматривала Симона де Бовуар в книге «Второй пол», где отмечала, что, столкнувшись с минимальными трудностями в области, требующей интеллектуальных усилий, девушка опускает руки и отчаивается, так как с детства к подобным усилиям ее просто не приучали); вторая причина — в том, что зачастую, как только девушка пересиливает себя и начинает что‑то говорить, вся мужская аудитория с нескрываемым энтузиазмом прислушивается к ней в ожидании какой‑нибудь глупости, чтобы поскорее засмеяться. Либо, напротив, перебивают ее, будучи уверенными, что она говорит совершенно незначительные вещи, слушать которые просто не стоит.

Эта крайне распространенная психологическая ситуация становится причиной, по которой девушки действительно начинают разбираться в предмете хуже — вероятно, надеясь найти себя в итоге в чем‑то другом, не требующем качеств, которые им никогда не были представлены как приоритетные, — например, в семье, в привлекательности, в кулинарии и так далее.

Ольгерта:

Для женщины лишь «красота» является условием получения хоть какого‑то признания, какого‑то влияния. Но в обществе считается, что красивая женщина на может быть умной. Следовательно, слова любой женщины не имеют значения — она либо красива и, значит, глупа и говорит бессмыслицу, либо некрасива, а значит, неуспешна как женщина, обозлена и к ее словам не следует прислушиваться. Этому учат с детства. «Тыждевочка!» и поэтому должна быть скромной, тихой, нежной, опрятной, аккуратной, не высовываться и не выпендриваться, тем более если ты некрасива. Мальчикам можно быть шумными и стремиться к лидерству. Еще и поэтому в обществе они более заметны и занимают более высокие должности. Визибилити — это не про женщин.

Зато даблбайнд — это относится в основном к женщинам. Самые распространенные примеры следующие. Отвечаешь на ухаживания — шлюха, не отвечаешь — «синий чулок». Не работаешь, сидишь дома — курица, пошла на работу — карьеристка. Не накрашена, модно не одета — неряха, накрасилась, влезла на каблуки — искательница приключений. Не рожаешь — не выполнила своего природного предназначения, рожаешь много — зачем нищету плодить?! «Ты надела слишком облегающую кофточку», «ты недостаточно следишь за собой». В числе наиболее раздражающих черт в женщине мужчины называют одновременно несоответствие канонам сексуальной привлекательности и зацикленность на собственной внешности, стремление быть независимой от мужчины и интеллектуальную поверхностность. Однако сложно представить себе интеллектуально развитую женщину, с готовностью и всецело зависящую от своего мужчины, а также сексуально привлекательную женщину, не следящую за своей сексуальной привлекательностью.

Думаю, принцип ясен, и он действует повсеместно. Поэтому, что бы девушка ни предпринимала, она виновата во всем и всегда, она — плохая. И даже ее «женская природа» описывается не согласующимися друг с другом утверждениями. Например, «женщины склонны к украшательству» — «женщины не способны к творчеству»; «женщины не приспособлены к конкуренции в жестоком мире» — «они приземленные, практичные, меркантильные», и т. д.

Даблбайнд (англ. double bind), двойной посыл, двойная связь — ситуация, в которой человек получает взаимно противоречащие указания.

Схема даблбайнда используется всегда, когда имеет место какое‑либо угнетение (личности или группы). Неважно, по какому признаку. В угнетении женщин мужчинами к тому же эта схема отработана тысячелетней практикой. Работает это так. Человеку выдвигаются одновременно два противоречащих друг другу требования, и его наказывают за нарушение любого из них. Таким образом человек всегда оказывается наказан — что бы он ни делал, он нарушит одно из требований.

Наталья:

Требования к женщине и стереотипы о ее предназначении не только ассиметричны требованиям к мужчине, но и противоречат сами себе. Несмотря на это, они отчасти становятся «самосбывающимся пророчеством».

Что бы женщина ни сделала — все плохо.

Куда ни кинь — везде клин.

Не рожаешь — эгоистка, рожаешь — клуша.

Не работаешь — паразитка на мужской шее, работаешь — мать‑ехидна, не думающая о семье.

Не даешь — фригидная сука, даешь — проститутка и шалава.

Полина Лангольф:

как ты не выбрила подмышки

и не накрасила лицо

где каблуки и мини‑юбка?

ну вот отлично и теперь

ты размалеванная шлюха

совсем забывшая о том

что украшают женщин скромность

естественность и юбка в пол

Ольгерта:

Личности свойственно избегать чувства вины и ситуаций, где она окажется виноватой, но при даблбайнде шансов нет. Это психологически очень тяжелая ситуация, которую невозможно выдерживать без подготовки. А ее практикуют в отношении ко всем угнетенным группам населения. Начиная с детей. «Будь хорошей девочкой» — это одновременно значит и «будь доброй, милой и послушной» — и «не заставляй родителей решать твои проблемы, решай их сама». Таких схем сотни.

При этом обсуждение ситуации даблбайнда невозможно — человек, создающий двойной капкан, в этом обсуждении не заинтересован, поэтому любая попытка поговорить («так все же, что мне делать? всегда соглашаться или учиться принимать свои решения?») будет возвращать личность к чувству вины. Для того чтобы диалог мог состояться на равных, обе стороны должны быть прежде всего свободны от уз, которые позволяют одной стороне держать другую в подчинении. Без этого все сведется к объяснениям женщине, что она истеричка, дура, у нее проблемы с личной жизнью, и к любым другим провокациям чувства вины.

Особенно хорошо работают даблбайнды в ситуации семейного насилия. Когда партнер или родитель хочет поддерживать с женщиной связь, но не испытывает к ней чувства любви, то он вынужден имитировать любовь и позитивное отношение к ней. Тогда и получает женщина/девочка от такого партнера или родителя двойные послания. Она инстинктивно тянется к человеку, которого любит, сближается с ним, максимально открывая границы своей личности. Но нелюбящий человек (а насильники в принципе не способны любить) не выносит сближения, начинает действовать механизм отталкивания, который не может проявиться в прямой и недвусмысленной форме и маскируется каким‑нибудь косвенным способом: в придирках по любому случайному поводу; находится какой‑нибудь недостаток, женщина всегда оказывается в чем‑нибудь виновата; или любовь ее объявляется неискренней, потому что она не сделала того или другого. Так женщиной воспринимаются противоположные сообщения, выражающие притяжение и отталкивание, и обычно на разных логических уровнях: притяжение выражается в более простой и прямой форме, а отталкивание — в более сложном, замаскированном виде, с помощью несловесной коммуникации или рассуждений, ставящих под сомнение любовь к партнеру. Маркером даблбайндов, являющихся непременным атрибутом семейного насилия, является запрет комментировать поведение партнера или родителя (про родителей даже речи нет — они всегда правы!). Запрет может быть прямым или выражаться в угрозах покинуть вас, совершить суицид, заболеть, сойти с ума и т. п.

Здоровая реакция на постоянную ситуацию даблбайнда — сопротивление. Для того чтобы «выцепить» из потока взаимодействия с другим человеком двойные послания с противоречивыми требованиями, необходимо иметь развитое критическое мышление, интуицию и отсутствие паралича в сфере чувств. А самое главное, и невыполнимое в обычных отношениях: у женщины/девочки не должно быть зависимости от партнера или родителя: ни эмоциональной, ни экономической. Обычно женщина зависима от мужчины материально и связана с ним чувствами.

Женщина, попавшая в ситуацию семейного насилия, сама не может ответить на вопрос: «Почему не ушла сразу?» Самый быстрый ответ: потому что попала в фабулу безумия личности с патологией психики. Погружалась туда медленно, а чтобы не всплыла, была опутана даблбайндами. Но этот ответ женщина дать не в состоянии, поэтому сразу получает ответ со стороны: «Сама дура виновата!»

Сама надела на себя красивое платье, сама хотела понравиться, сама пришла к мужчине в гости. А ведь ситуация даблбайнда: «Ты что, до сих пор девушка?!» (восклицание с презрением) и «Что же ты девственность до брака не сохранила?!» — нам тоже всем знакома.

С одной стороны, девушка должна стремиться быть красивой и нравиться мужчинам. А с другой — за следование стандартам красоты ее непременно назовут шлюхой, если не мужчины, то доброжелательницы женского пола.

Считается, что красота — главное достояние женщины. Причем красивыми не рождаются, ими становятся. Нет от природы идеальных женщин — у любой можно найти какое‑то несоответствие стандарту. А значит, работать над собой необходимо всем в той или иной степени.

Но почему женщина должна быть красивой? Насколько это ее внутренняя потребность, а насколько норма, навязанная обществом? И зачем общество задает такие стандарты? На эти вопросы ответила Наоми Вульф в своей книге «Миф о красоте: как образы красоты используются против женщин», вышедшей в США в 1991 г.

Наоми Р. Вульф (родилась в 1962 г.) — американская писательница и политический консультант. С публикацией книги «Миф о красоте» обретает статус ярчайшей представительницы современного феминизма.

Наоми Вульф

(вольный пересказ основных положений ее книги):

В своей книге американская исследовательница доказывает, что «красота» не универсальна, что в разное время, в разных странах красивыми считались разные женщины, обладающие различными чертами и физическими характеристиками. При этом «красота» не является механизмом эволюции, она не является результатом «сексуального отбора». У высших приматов внешние характеристики никак не связаны с желанностью самки для самцов, и сексуальные отношения обычно инициируют самки, они же, как правило, выглядят не так ярко, как самцы. Во многих племенах и культурах, древних и современных, зрелые женщины выбирали молодых мужчин и имели множество любовников, и в красоте перед ними соревновались юноши: они наряжались, украшали себя, принимали соблазнительные позы, чтобы их выбрали.

Однако в современном нам обществе утверждается, что то качество, которое называют красотой, существует объективно и оно универсально. Женщины должны стремиться быть красивыми, а мужчины должны стремиться к обладанию красивыми женщинами. Когда сильные мужчины сражаются за красивых женщин, то это естественно, потому что красивые женщины более успешны с репродуктивной точки зрения. Красота женщины соответствует ее плодородию, а поскольку система основана на сексуальном отборе, это неизбежно и неизменно.

Так вот, Наоми Вульф утверждает, что это миф, и называет его «Мифом о красоте». В годы после Второй мировой войны, когда женщины почувствовали свои возможности — участвовать в политической жизни, голосовать, строить профессиональную карьеру, — идеалы и стереотипы изменились, превратившись в описанную Бетти Фридан «Загадку женственности». Женщинам через все средства массовой информации старались внушить, что в них заложена природная любовь к домашнему хозяйству и уходу за семьей. Новая «истинная женщина» получала список занимающих много времени, нескончаемых, самовозобновляющихся задач по уборке, готовке и воспитанию детей.

Как только стало невозможно определять основную социальную ценность женщины как достижение идеального домашнего уюта, после того как домохозяйки взбунтовались, миф о красоте назначил женщинам другую ценность — достижение идеальной красоты. При всей своей домашней работе женщина должна оставаться красивой. И не думать о чем‑либо другом, кроме как понравиться мужу. Выйти замуж — цель каждой девушки, сохранить мужа и семью — цель каждой женщины. Для этого она должна нравиться‑нравиться‑нравиться. Быть женственной и красивой! — жизненное кредо всех американок ХХ века. Но разве только американок?! В России сейчас действуют те же стандарты.

В книге Вульф рассматривает стереотипные, нормативные представления о женской красоте как инструмент ограничения и угнетения женщин ради поддержания мужских властных институтов. Миф о красоте утверждает, что описывает близость, секс и любовь, что выражает восхищение женщинами. На самом деле он состоит из эмоциональной дистанции, финансов и подавления сексуальности. Миф о красоте — совсем не о женщинах. Он — о мужских институтах и институциональной силе. Миф исключает реальных женщин, их тела и их голоса, заменяя их образами искусственной и недостижимой «красоты». Миф о красоте в его нынешнем агрессивном виде связан с техническими достижениями — фотографией, печатью и т. д., которые позволили широко распространять изображения человеческого тела, чтобы показать женщинам, как они несовершенны. Чтобы утвердить в них неуверенность в себе. Чтобы они шли искать поддержку у мужчин. Чтобы женщины впадали в зависимость и от мужчин, и от индустрии красоты. А это — целая отрасль экономики, которая приносит баснословные прибыли от торговли мифом — мифом о красоте.

В рамках мифа о красоте женщине предписывается набор поведенческих характеристик и действий, внутренне противоречивый, но обязательный для того, чтобы быть «хорошей», «настоящей», чтобы заслуживать любовь, счастье, профессиональный успех. Красота испокон веков была характеристикой женщины как товара на брачном рынке. А когда женщина вышла на рынок труда в качестве полноправной участницы, миф о красоте сделал красоту ее характеристикой как профессионала — характеристикой настолько произвольной и хрупкой, что она постоянно подрывает возможности женщины на рынке труда. Мужчина‑профессионал не обязан быть красивым, а вот женщине следование стандартам красоты прибавляет очки к должностному росту. Или же перекрывает карьеру, если женщина откровенно не придерживается этих стандартов.

Вульф приводит статистику и результаты многочисленных исследований, по которым видно, что женщины работают больше, лучше, эффективнее мужчин. Современные женщины добиваются успехов в профессиональной сфере, несмотря на то, что дома их ждет «вторая смена» — домашнее хозяйство, включающее уборку, готовку, уход за детьми, стариками и больными. Домом по‑прежнему занимаются в основном женщины, даже в семьях, где работают оба партнера. И делают они это бесплатно, так как домашние дела за работу не считаются.

Теперь у женщин появилась «третья смена» — ею стала красота. Сколько денег и времени тратит женщина на то, чтобы хорошо выглядеть? Думаю, каждая может ответить на этот вопрос.

Раньше красота была значимой характеристикой только для определенного узкого набора профессий, построенных вокруг демонстрации красивой внешности: манекенщицы, актрисы, танцовщицы. Профессиональные красавицы не имели высокого статуса в обществе и не пользовались уважением. Однако чем больше влияния получают в обществе женщины, тем больше красота становится обязательной профессиональной характеристикой любой женщины, независимо от профессии. Пресловутая «презентабельная внешность» распространяется в сферы, где внешний вид не должен иметь значения. И правило это относится только к женщинам. Работодатель получает возможность постоянно «осаживать» идущую вверх по карьерной лестнице профессионалку из‑за ее несоответствия идеалу. В то же время «красота» постоянно разрушает самооценку женщины и ее уверенность в себе как в мастерице своего дела. Современная работающая женщина сталкивается с тем, что для получения признания ей нужно совмещать функции работницы в профессиональной сфере, профессиональной домохозяйки, жены и матери, и профессиональной красавицы, и во все три эти рабочие смены быть на высоте — иначе ее успех объявляется фальшивым.

Для внедрения «красоты как профессиональной характеристики» сформировалась идеология женских журналов, в которых язык упорства и целеустремленности, необходимых в работе, применяется к бесконечной переделке собственного тела — «если будешь больше трудиться, сможешь стать как Виктория Боня или Оксана Федорова». Идеология «профессиональной красоты» использует женские страхи и укоренившееся, навязанное чувство вины для того, чтобы подавить сопротивление «третьей смене». В конце концов, «профессиональная красота» становится обязательной характеристикой женского статуса в рабочей среде.

Я уважаю женщин, и мне нравится когда женщина умна и хорошо работает, но если при этом она сексуально выглядит, носит каблуки, юбки, то мне это приятно. Я считаю, что женщина так и должна выглядеть, оставаться женщиной. А разве не должна?

Но требование красоты, как и любой даблбайнд, загоняет женщину в тупик: если она выглядит недостаточно женственно, красиво, привлекательно, прикладывает недостаточно много усилий для создания «профессионально красивой» внешности — ее увольняют или не повышают; если она выглядит женственно и привлекательно, прикладывает усилия для «наведения марафета», то недооценивается как работник и подвергается сексуальным домогательствам, которые оправдываются тем, что она провоцирует их своей внешностью. Дресс‑код для мужчин‑профессионалов — это униформа, относительно четкая и понятная всем. Дресс‑код для женщин‑профессионалов — это лабиринт, где нужно лавировать между привлекательностью и легкомыслием, женственностью и солидностью. При этом вина за неудачу всегда ложится на женщину, хотя условия для неудачи созданы были не ею.

Еще одна опасность «профессиональной красоты» — то, как тесно она связана с возрастом. Приравнивание «красоты» к молодости лишает зрелых, опытных женщин права на свою зрелость, опыт и индивидуальность — в том числе в рабочей среде. В то же время чем старше становится женщина (и чем больше профессиональных успехов она добивается с возрастом), тем сильнее она отступает от норм «красоты» — и тем больше усилий ей приходится прикладывать, чтобы соответствовать; тем больше ее успешность как профессионала подвергается давлению из‑за ее «неуспешности» как профессиональной красавицы. Мужчина с возрастом только наращивает свой профессиональный статус. Женщина имеет больше профессиональных возможностей в молодости и больше рискует остаться без работы или без возможностей карьерного роста с возрастом.

Не только в профессиональной, но и в общественной сфере, в культуре женщина должна быть красавицей — это единственная роль, в которой она заметна. Культура не оставляет женщинам места героинь в своих сюжетах, по крайней мере, не на тех же правах, что и мужчинам. «Красивая героиня — это оксюморон, потому что героизм — это индивидуальность, интересная и постоянно меняющаяся, а «красота» одинаковая для всех, скучная и неизменная». Герои‑мужчины своим умом и душой, своей дерзостью и смелостью двигают события; они становятся героями, потому что они выделяются среди других мужчин. Женщины существуют в сюжетах благодаря своей красоте; события с ними случаются из‑за их красоты, а их активные действия порицаются и наказываются действующими в сюжете силами.

Лолита:

Когда разговор о правах заводит женщина в юбке — это совсем не то же самое, чем когда разговор о правах ведет женщина в условных брюках. В первом случае женщину облепят ласковыми увещеваниями о необходимости забросить это неблагодарное занятие — защиту женских прав (негоже, когда сама Вечная Женственность становится поборницей эмансипации), но попробуют все‑таки выслушать — в каких бы то ни было целях — красивую женщину. Во втором — припечатают стигмой, величая «уродливой феминисткой». Что очень характерно. Ведь женщине, утратившей капитал красоты, недоступно самостоятельное высказывание — ее попросту не будут слушать. Женщину слушают, если она красива: только красота позволяет женщине говорить. Красивой женщине верят, что она высказывается по какому‑либо вопросу не из‑за охватившего ее отчаяния (по поводу неудач в личной жизни, конечно!), но потому, что амбициозна, например. При этом всегда можно отнять капитал у говорящей, окрестив ее «некрасивой» (каковой можно назвать любую). Тут же запускается механизм — и вот уже нет ее слов, и нет ее речи. Однако что бы женщина ни говорила, собеседник всегда смотрит на ее внешность, оценивает ее внешность и, уже в соответствие с ней, ее высказывания.

Недавно, зайдя в вагон метро на «Кузнецком Мосту» и оказавшись плечом к плечу с бритоголовым мускулистым парнем, я думала, разворачивая «Политическую историю феминизма» Валери Брайсон: ведь он сейчас смотрит с презрением на мои короткие волосы, намокшие под дождем, на синеватые круги под глазами, не замазанные тональным кремом, на мои ногти, которые я грызу, работая, на ужасную осанку под черной футболкой, надетой на голую грудь, на свободные брюки, которые буквально висят на тазовых костях после того, как я резко сбросила вес в депрессии, на массивные неженские ботинки, и на обложку книжки он презрительно смотрит, вчитываясь в название, думая наверняка, что и авторка книги, конечно, такая же непривлекательная особа… И я думала в свою очередь, не умея иначе: как бы хотелось сейчас оказаться в красивом платье, с линзами вместо очков, с яркими губами, свежей и не замученной — и с зонтиком… Тогда все выглядело бы по‑другому и его восприятие меня было бы другим! Красота позволила бы мне СКАЗАТЬ, пусть безмолвно, но высказаться, хотя бы дала мне шанс реабилитироваться — и реабилитировать — быть может(?)… разве что «быть может». «Конечно, раз она женщина, и женщина красивая, женщина во цвете лет, она скоро наскучит этим дурацким писанием и примется думать, положим, о леснике (а когда женщина думает о леснике, никого уже не возмущает думающая женщина). И она напишет записочку (а когда женщина пишет записочку, пишущая женщина никого не возмущает)…» (из «Орландо» Вирджинии Вулф). Ведь красивой женщине, в свою очередь, это не нужно, и «она скоро наскучит этим», преобразует свой капитал в капитал денежный посредством мужчины, «по‑женски» хорошо устроившись в жизни. Красота для женщин заменяет деньги: отсутствие морщин на лице как присутствие монет в кошельке.

Наоми Вульф

(продолжающийся вольный пересказ основных положений ее книги):

Женские журналы вроде бы говорят о женщинах, то есть их героинями становятся разные женщины — красивые и не очень. Однако, работая на рекламодателей, журналы активно создают у женщин ощущение неидеальности, собственной недостаточной компетентности: сначала как домохозяйки, затем как красавицы. Если высшей задачей женщины в середине ХХ века было содержать дом в порядке и в этом ей могли помочь продукты бытовой химии, электроника, посуда, мебель, то в конце ХХ века женщина должны иметь совершенную внешность, и для этого ей следует покупать товары индустрии красоты. Журналы представляют собой посредника между производителями товаров и женщинами, которые их покупают, и финансируются за счет производителей‑рекламодателей. Именно они контролируют содержимое женских журналов, наполняя его статьями, которые нужны по большей части для того, чтобы создать видимость нужности товаров.

Рекламодатели определяют не только то, что должно публиковаться в женских журналах, но и то, чего там не должно быть. Журналы лишались рекламодателей и их финансирования за то, что публиковали недостаточно накрашенных женщин, или хвалили красоту естественных седых волос, или демонстрировали на обложке вместо моделей женщин, отличавшихся достижениями, но не «красотой». Рекламодателям нужно, чтобы читатели считали плохими видимый возраст, или «лишний» вес, или лицо без косметики, потому что на ненависти женщин к своему телу держится многомиллионная индустрия.

Вульф описывает идеальный журнал, который представляет в позитивном свете моделей полных, невысокого роста, пожилых, или вообще обходится без моделей, изображая настоящих, обычных женщин. Он не пишет об экспресс‑диетах, не предлагает мантры ненависти к своему телу. В нем публикуют статьи, которые хвалят достоинства видимого возраста, полные любви фотоэссе о телах женщин всех форм и пропорций, с ласковым интересом изучаются изменения тела после беременности, родов и грудного вскармливания, предлагаются рецепты без приправы наказания и вины и печатаются соблазнительные изображения мужчин. Такой журнал разорится, потому что потеряет рекламодателей — и читателей. Женщины сами настолько погружены в «миф о красоте», что часто интернализируют его, не веря, что женские темы и вопросы могут быть интересны без приправы «красоты».

В обществе, где «красота» возведена в культ, тело женщины всегда несовершенно, оно стремительно портится — стареет, полнеет, меняется. В мужчине же внешние изменения — это следы опыта и индивидуальности, вызывающие уважение. Несовершенное, женское тело нуждается в рукотворных изменениях, от косметики до пластической хирургии, и многие из них болезненны, потому что боль «очищает» плоть.

Большинство женщин испытывает постоянное недовольство своим телом и стремится что‑то предпринимать по этому поводу, в то время как большинство мужчин спокойно принимает свои тела такими, какие они есть.

Общество стандартами красоты контролирует не только тело женщины, но и ее сексуальные проявления. Вульф прослеживает историю образов сексуальности и сопоставляет ее с историей женского сексуального освобождения. Контрацептивные таблетки получили распространение в шестидесятых. Это было настоящим освобождением от вечного страха забеременеть. Секс стал выражением любви, чувственным и игривым, не отягощенным стыдом и насилием, а порнография ограничивалась специальными изданиями. Но чем больше репродуктивных свобод получали женщины, тем больше распространялась публичная, допустимая порнография, полуобнаженные женщины на обложках, разворотах, объявлениях. В семидесятых женщины стали занимать властные позиции в обществе — и представление о сексе в популярной культуре изменилось: нежный любовный секс был объявлен скучным, в моду вошла анонимность, разовые встречи («мужской», животный секс). Одновременно в модных образах появилось «запретное»: кожаная атрибутика БДСМ, эстетика подросткового эротизма, и главное — практически обнаженное, подставленное всем взглядам «идеальное» женское тело, видимый образец того, как должна выглядеть женщина. В восьмидесятых для продажи продукции женщинам стали использоваться образы, до этого появлявшиеся только в высококачественной порнографии типа «Плейбоя» — они совмещали образ «совершенства» с символическим сексуальным удовольствием.

Гламурные образы полуодетых или обнаженных женщин распространены в современных СМИ. Но надо учитывать, что человек, раздевающийся среди одетых людей, чувствует себя неловко, уязвимо. Мы окружены образами раздетых женщин, в то время как аналогичные мужские образы крайне редки и никогда не публичны; это отчетливо демонстрирует властную динамику, и зрители постепенно ее усваивают. Кто одет, тот сверху, а раздетый — всегда ниже по положению: рабы ходили раздетыми перед одетыми господами.

До распространения образов медийных «красоток» и порнографии сексуальная фантазия людей основывалась на том немногом, что они могли увидеть в реальной жизни, и на их ощущениях от собственного тела. Эротические образы, питавшие их сексуальность, были построены на желании и на чувствах, но не на навязанном извне насилии, выдаваемом за сексуальность и эстетику. Женская сексуальность в современных СМИ представлена мифической «красотой» и презентуется в массовой культуре с помощью гламурной порнографии, которая не только задает жесткие, подавляющие рамки для женской сексуальности и телесности, но и эротизирует насилие над женщинами.

Вульф приводит статистику, иллюстрирующую то, как миф о красоте подрывает сексуальное желание и способности женщин к сексуальному удовлетворению: от трети до половины женщин не получают оргазма от полового акта, меньше половины женщин мастурбирует. Женщины не получают удовольствия от своих тел и от тел мужчин, с которыми ложатся в постель. Гламурная порнография заставляет женщин чувствовать себя некрасивыми, не заслуживающими удовольствия от секса, не заслуживающими любви. Миф о красоте утверждает: что для того чтобы заниматься сексом и получать удовлетворение, нужно быть «красивой» по стандартам мифа. Женское тело, не соответствующее стандарту, прямо или косвенно объявляется неприемлемым и даже отвратительным. Женщины стесняются обнажаться перед партнером и даже перед самой собой. Они отвергают свое тело, находя в нем все новые и новые недостатки — несоответствия глянцевому образу «красоты», которые делают сексуальное удовольствие для них запретным.

Миф о красоте позволяет демонстрировать и критиковать женские тела, но не мужские. И это, безусловно, защищает мужчин от внушающих им ужас насмешек. Этому же служат и рекомендации журналов, в которых женщинам советуют никогда не критиковать внешность мужчин, и особенно их гениталии, и даже преувеличивать их размеры. Одним из инструментов и оправданий этому служит распространенное ложное утверждение, будто визуальные образы «красоты» ориентированы на мужчин, потому что мужчины «любят глазами» и при этом склонны к полигамии, в то время как женщины не оценивают потенциального партнера визуально и склонны к моногамии.

Мужчины и женщины от природы в равной мере расположены к восприятию партнера как визуально, так и другими органами чувств. Мужчины и женщины равно разнообразны в своих склонностях к моногамии или полигамии. Однако мужчин с ранних лет приучают оценивать женщин визуально, в том числе с помощью гламурной порнографии, и стремиться пополнять свою «коллекцию» женщин. В то время как женщины остаются без визуального материала, и разными способами в них культивируется стремление ограничивать свой выбор партнеров.

Миф о красоте учит женщин отказываться от своих желаний и в то же время видеть в мужчинах в первую очередь человека и лишь потом — тело. Мужчин же он учит стремиться реализовать свои желания всеми силами, но в женщинах видеть сначала «красивое» тело и лишь потом, возможно, личность.

Миф о красоте возводит стену между мужчинами и женщинами. Требуя от женщин прикладывать много усилий для поддержания «красоты», он в то же время подает ее как «женскую тайну». Раньше такой «тайной» было все, связанное с рождением детей и ведением хозяйства. «Тайна» — это что «неинтересно мужчинам» и что нужно от них скрывать, как будто это постыдно. А пока женщины поддерживают «тайну красоты», мужчины испытывают раздражение по поводу чрезмерного интереса женщин к уходу за своей внешностью и в то же время не ценят усилия, которые приходится прикладывать для поддержания того уровня «ухоженности» (искусственности), который они от женщин привыкли ждать.

Если в прежние времена для женщин под запретом был секс, то теперь культ «красоты» запрещает еду. С едой связано презрение женщины к себе: страх, вина и стыд, которые следуют за удовольствием, потому что каждый лишний килограмм будет немедленно заметен окружающим, и за этим последует порицание. Мужчины могут есть что хотят, в то время как женщины испытывают стыд за каждый кусок. Женщины живут в атмосфере постоянного невидимого наблюдения и оценки. Журналы, эксперты и даже подруги убеждают, что нужно постоянно выглядеть безупречно на случай, если встретишь свою «судьбу» (мужчину) по дороге в магазин за хлебом или когда выносишь мусор.

Ужасно то, что и фитнес‑индустрия, и косметологические компании постоянно обманывают женщин на протяжении десятилетий, этот обман известен и участникам, и тем, кому положено их контролировать, но с ним никто ничего не делает, позволяя культивировать миф о красоте и использовать его для своей выгоды, а женщинам — терять огромные суммы, подрывая их и без того часто уязвимое финансовое положение.

Бороться с «лишним весом» предлагается диетами, или голодом. Сам по себе голод, который испытывают сидящие на диете, — это один из давно известных инструментов воздействия на психику. Вместе со страхом непредсказуемого будущего, усиливаемым культом страха возраста, и ощущением долга быть «красивой и женственной», эти методы использовались и используются по всему миру для того, чтобы удерживать людей в подчинении и не давать им задуматься о своей ситуации и о том, как ее изменять. Вульф анализирует физические и психологические последствия голода как жесточайшего ограничения женской телесности: от анорексии до психологической подавленности, послушности и восприимчивости, свойственной голодным людям.

Вульф рисует виртуальную картину, когда юноши из лучших семей Америки, ее надежда и опора, «отворачиваются от еды. Их кости проступают из‑под усохшей плоти. Они ходят медленно, через силу, как старики. На губах проступает белая корка. Они могут проглотить лишь ломтик хлеба, лишь нежирное молоко. Сначала десятки, потом сотни, потом тысячи… Многие оказываются в больницах и умирают». Можно было бы ожидать немедленной реакции общества: кризисные совещания и слушания… лучшие эксперты, которых можно нанять, статьи на первых страницах… Сыновья страны — ее будущее — убивают себя!

В реальности происходит именно это, но не с юношами, а с девушками — и поэтому реакция общества оказывается минимальной. Только родители девушек и оплачиваемые ими врачи борются с массовым распространением анорексии и булимии. Вульф пишет, что одна из десяти молодых американок, одна из пяти студенток колледжа голодает, порой до болезни или до смерти. Она просто делает слишком хорошо то, что от нее ожидают, — следует нормам красоты. И общество не бьет тревогу.

Стандарт красоты устанавливает вес ощутимо ниже средней женской нормы, и для того, чтобы чувствовать себя «красивой», женщина начинает худеть. Однако тело быстро восстанавливает свой вес, и тогда женщина запускает цикл потери и набора килограммов. Этот процесс отнимает значительную часть ее внимания, сил, снижает самооценку вплоть до депрессии, ухудшает здоровье вплоть до болезни и смерти и порождает у нее постоянное ощущение вины.

Женская полнота подается как моральный вопрос: женщина, которая добивается успеха в похудении, которая выглядит «как надо» — хорошая, а женщина, которая отказывается худеть, не достигает успеха в похудении или теряет обретенную худобу — плохая (ленивая, безвольная, не следит за собой, не старается быть хорошей). Продолжительный голод и нехватка калорий, согласно многочисленным исследованиям, меняют личность, делая ее «пассивной, тревожной и чрезмерно эмоциональной». Такой личностью значительно легче управлять, чем уверенной в себе, активной и ясно мыслящей свободной женщиной.

Голодание создает черты поведения, которые принято считать «типично женскими»: пассивность, иррациональность, эмоциональные скачки, подавленность и истерию, повышенное внимание к мелочам и в то же время дезорганизованность. Именно эти изменения личности проявила группа испытуемых, которым на шесть месяцев вдвое снизили количество употребляемой еды, доведя ее до объема, обычного для женских диет. Вся группа состояла из здоровых молодых мужчин.

Пища — это первостепенный признак социальной значимости. Общество лучше всего кормит тех, кого больше ценит: предоставляет им оптимальные ресурсы. Совместное употребление пищи, «преломление хлеба», — это ритуал установления союзнических, дружеских связей. Исторически женщинам часто отказывали в пище: лучшие куски, первый подход к общему котлу доставались мужчинам и мальчикам, женщин не сажали за общий стол. Навязанный современным женщинам и интернализированный ими отказ в еде снова объявляет их вторичными, не заслуживающими куска хлеба и отделяет их от тех, с кем этот хлеб можно преломить. Даже в изобилии западного мира они питаются как нищие и чувствуют себя так же.

Маша Ворслав

(http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/215059‑food‑and‑gender):

С раннего возраста под давлением общества многие девушки озабочены своим внешним видом, испытывают чувство вины за съеденное, не удовлетворены состоянием фигуры. В итоге у женщин формируются более эмоциональные отношения с едой. Их расстраивают шутки о диетах, чувстве голода и переборе с калориями, в то время как здоровый аппетит у мужчин воспринимается одобрительно. Женщинам внушили, что переедать не следует, а тем, кому сложно совладать с желанием поесть после 18.00, предлагают пойти в «безопасный» ресторан.

Стереотип о гендерном питании поддерживают как зарубежные средства массовой информации, так и отечественные (вкратце: чтобы предстать «настоящей девочкой», придется отказаться от всего, что может застрять в зубах, окрасить рот или плохо разделывается). «Есть обильно — мужская прерогатива, девушкам достаточно трех листочков и кусочка сыра», — считает шеф‑редактор российского Allure. По его мнению, женщина, за новогодним столом жующая пирожок с мясом, не будоражит мужскую фантазию. Зеленый салат — женственно, все остальное — моветон. Вывод напрашивается такой: хотите заняться сексом — не ешьте при мужчине.

Получается, гендерные стереотипы оказывают сильнейшее влияние на культуру питания современного человека. Мужчина — охотник, добытчик, завоеватель, поэтому он создан для жирной калорийной пищи и всегда ответственен за шашлыки. Женщина озабочена своим внешним видом и цифрой на весах, поэтому ее кормят овощами и обезжиренными кефирами. Реклама использует стереотипы и сама же способствуют их закреплению.

Наоми Вульф

(продолжающийся вольный пересказ основных положений ее книги):

Быть женщиной всегда связано с болью и риском для здоровья. Муки и смертельная опасность деторождения — то, что снизилось благодаря медицине, все равно остаются как естественные последствия сексуального акта. Что для мужчин могло быть актом беззаботной любви, для женщин было самопожертвованием. Быть женщиной было больно. Только с открытием антисептической медицины, изобретением контрацепции, легализацией абортов женщины постепенно получили возможность рассматривать свою сексуальность и свой биологический пол как нечто приносящее удовольствие без обязательной дорогой платы болью и возможной смертью при родах. Эти страдания теперь заменила «красота», которая снова делает женственность болезненной.

Медицина долгое время признавала все свойственное здоровой женщине — менструацию, сексуальное желание, способность к деторождению — патологическим, одновременно культивируя истерические неврозы и ипохондрию, и доказывая, что женщина не способна мыслить, потому что у нее есть матка, которая оттягивает соки от мозга. Женщины жили инвалидами рядом со «здоровыми людьми» — мужчинами, и это давало обоснование для лишения их прав и свобод.

Современная медицина определяет те или иные черты женской внешности, процессы женского организма «болезнью». Широкие бедра, подкожный жир, следы родов и кормления грудью на теле, мимические морщины — все это объявляется «нездоровым», несмотря на то, что это естественные характеристики женщины и ее телесности. Убедиться в фальши диагнозов «красоты» можно, если вспомнить о том, что эти черты не нарушают функционирования женского организма, напротив — являются условиями и/или результатами его нормального функционирования, и что они не были проблемой, пока не были таковой определены.

Женщина ценится только красивой и молодой. Поэтому истинный смысл пропагандируемого здоровья в формулировке мифа о красоте: «Женщина должна жить голодной, умереть молодой и оставить после себя красивый труп».

Одно из основных направлений пластической хирургии, маскирующейся под медицину женского тела, ориентировано на женскую сексуальность. Поскольку миф о красоте подменяет сексуальные ощущения женщины сексуальной внешностью, то медицина красоты делает женщин «сексуальными» с помощью операций и процедур — увеличение груди, высветление вульвы, — которые снижают чувствительность тела или полностью ее ликвидируют. Пластическая хирургия очень часто просто калечит женщин — и все во имя мифической красоты.

Медицина красоты тесно связана с общественной моралью. Викторианская медицина называла «нездоровым» поведение женщин, которое не соответствовало их роли жены, матери и прислуги: ум и образование, стремление реализовывать себя вне дома и политическая активность объявлялись признаками физической или душевной болезни. Контроль над женской сексуальностью с помощью жестоких методов — обрезание клитора, бинтование ног, прижигание матки — всегда облекался в мораль: женские тела калечились ради «чистоты», «женственности», «сексуальности», и в конечном итоге последствия этих жестоких травм объявлялись «красотой». Современная пластическая хирургия выполняет ту же функцию, что и кажущиеся варварскими «просвещенному Западу» методы других эпох и других культур.

Миф о красоте преодолевает естественные рефлексы тела — не испытывать боли. «Красота» требует от женщины постоянного дискомфорта. Корсеты ушли в прошлое, но каблуки, от которых болят ноги, макияж, не позволяющий прикоснуться к лицу, одежда, слишком облегающая или слишком открытая, не по погоде, — десятки мелочей, из которых составляется искусственная «красота», требуют от женщины постоянного, привычного дискомфорта. Голодание и пластическая хирургия — это следующие логические шаги. «Красота требует жертв».

Над женщинами принято насмехаться из‑за их жажды сохранить «красоту», но они цепляются за нее потому, что общество ставит их ценность, их статус в прямую зависимость от «красоты». У мужчин такой зависимости нет — физические несовершенства и возраст не лишают их общественного статуса.

Хочу быть красивой «для себя», а вы запрещаете?

Суть мифа о красоте, его задача — создание идеологии, в которой женщины постоянно ощущают свою неполноценность и стремятся ее исправить, компенсировать, загладить, направляя все свое внимание и силы на это бессмысленное занятие. Людей с низкой самооценкой, постоянно занятых анализом своих мнимых недостатков и сравнением себя с недостижимым идеалом, легче контролировать, и они не считают себя вправе требовать больше того, что уже имеют. Для мифа о красоте на самом деле не важно, как женщина выглядит, если она чувствует себя уродливой — задача достигнута. Вульф считает, что задача женщин — сделать так, чтобы не имело значения, как они выглядят, главное, чтобы они чувствовали себя красивыми.

Но миф о красоте не оставляет женщинам выбора: он создает ситуацию, в которой женщина, решающая не соответствовать его стандартам, рискует значительными материальными и социальными потерями. Значит, ее выбор следовать требованиям мифа не является добровольным. Косметика и наряды, желание привлечь партнера или продемонстрировать свое тело сами по себе не являются проблемой. Но то, что без косметики появляться неприлично, что одежда должна соответствовать произвольным требованиям гендерных стереотипов и модных стандартов, что демонстрация тела нужна для того, чтобы доказать свою ценность на сексуальном рынке, что партнер нужен не для радости секса или общения, а для социального статуса или материальной защиты — это настоящие проблемы, которые миф поддерживает. Сделав «красоту» условием социального принятия, миф создает ситуацию, в которой поставить под сомнение «красоту» женщины — это серьезная угроза ее статусу и качеству жизни.

Марина Гречкина:

Когда я была подростком, как и многие другие девочки моего возраста, я читала женские журналы. Моим любимым был яркий и красочный ELLE girl. За годы у меня дома скопилась внушительная стопка этого руководства к идеальной жизни. Зачитывая до корки глянцевый путеводитель по девчачьему миру, я и не представляла, какое воздействие на мой мозг, мои представления о мире и людях, о самой себе оказывал этот журнал. Спустя время, я наткнулась на свою коллекцию и решила перелистать статьи, которые раньше с трепетом принимала на веру. Буквально через минуту мои глаза расширились от ужаса и осознания того, в какие противоречия, комплексы и тиски я загоняла сама себя!

Практически (да нет, в каждом) выпуске мне предлагали срочно похудеть к лету, к новому году, к началу учебы и т. д., а перелистнув страницу, я узнавала, что нужно отбросить долой изнуряющие диеты и окунуться в сладкую жизнь с головой. Мои заветные мечты должны были концентрироваться на идеальной фигуре, идеальном парне, идеальной коже и идеальном наряде. Модный редактор помогала понять, какой длины может достигать юбка и какой ширины должны быть мои плечи. Бьюти эксперт поясняла, что антивозрастной косметикой теперь следует начинать пользоваться в 20 лет, а не в 30, как это было принято (непонятно где и кем) раньше. В статьях про любовь и отношения меня спешили предостеречь, какие ошибки умная девушка никогда не совершит в отношениях с парнем. Первые три ошибки в этой статье вогнали меня в ступор больше, чем ЕГЭ. Пункт первый гласил: не будь чересчур активной, второй — не умничай, и третий — не строй из себя дурочку. Февральский выпуск пестрил заголовками: правила хорошего Валентина, как не испортить свидание, а ниже подзаголовок: «Приближается День святого Валентина. Ты ведь не хочешь провести этот день одна?» По всему было ясно, что без парня моя жизнь должна быть жалкой, скучной и совершенно невыносимой.

Огромный пласт всего материала посвящался темам: как его понять? Как разгадать его язык? Как научиться с ним говорить? Звездные гуру — Дима Билан, Влад Топалов — помогали разгадать «сложную мужскую психологию», попадались даже совершенно невероятные статьи с конкретными мужскими фразами и их переводом. Заботливые авторки предостерегали: на свидании нужно быть абсолютно безупречной, важно все: наряд, прическа, маникюр, манера разговаривать, жесты и т. д. Затем следовало руководство под названием: «Как правильно флиртовать?» Тема секса со всех сторон была плотно окружена облаком мифов и стереотипов, которые обещали немного развеять создатели статей: жизнь после секса, секс‑пэкс‑фэкс. В них предлагаются «правила безупречного сексуального поведения» и (опять же) правила сексуального этикета. Но самым возмутительным для меня стал материал об абортах, в котором решившаяся на аборт девушка всегда несчастна и раздавлена, ее история неизменно трагична, и к тому же она не дала шанс на жизнь другому человеку. К примеру, цитата: «Для кого‑то жизнь заканчивается, еще не успев начаться. Как это происходит? Просто от некоторых избавляются, не дав им даже возможности родиться…» Это я читаю в журнале, рассчитанном на девочек‑подростков 12–17 лет.

В целом впечатление от всего прочитанного — это растерянность, и да… стресс. Ведь девочке пубертатного периода так не хватает стресса в повседневной жизни, в семье и школе! (сарказм) Женский журнал дает ей возможность быть, ко всему прочему, одержимой собственным весом, внешностью, ожиданием такого непонятного и страшного «первого раза». Множество и множество комплексов постепенно залезают в голову и остаются там надолго после того, как будет захлопнут яркий и красочный женский журнал.

Снежана Грибацкая:

(cosmo.ru/lifestyle/society/pochemu‑zhenshchiny‑nenavidyatzhenshchin)

Cosmo.ru часто публикует фотографии «неидеальных» женщин — и всякий раз мы получаем шквал оскорбительных комментариев. Женщина просто не может быть толстой — ее затопчут, обольют бензином и подожгут. Метафорически, конечно, но от этого не легче. То же самое касается женщин, которые недостаточно ухоженны, «странно» одеваются или попросту некрасивы. Все это, в общем, их личное дело. За что их ненавидеть, зачем оскорблять?

Почему это так: в патриархальном мире женщина — это товар. Нам противно это осознавать, поэтому мы утешаем себя сентенцией: «Женщина должна быть красивой прежде всего для себя!» Не может, не хочет, а именно должна. Обязана! Это ловкий самообман. На деле нам просто страшно подорвать мужское доверие. Мужчины могут подумать, что все женщины только и ждут того момента, когда можно будет расслабиться, растолстеть и перестать брить ноги. Поэтому нужно озвучить позицию «А я не такая, я всегда буду куколкой для тебя!». И мужчины это прекрасно считывают. Они приходят и ставят лайки под комментариями о том, что именно женщина должна. А толстухи — да кому вообще интересно думать об их чувствах? Они — негодный товар. Выбраковка.

Лолита:

Сама по себе красота требует недюжинных вкладов, и эти вклады трактуются как «инвестиции в будущее», поэтому говорить об индустрии красоты, не обсуждая капиталистическую модель общества, сложно. Грубо сформулированная идея о том, что женщины должны быть «годны для потребления», обнаруживает свой апофеоз в расширяющихся реалиях общества потребления. Отказ женщины от следования правилам мифа‑о‑красоте чреват серьезными последствиями, так как условия современного рынка диктуют особые правила: чем лучше женщина впишется в установленный «госстандарт», тем больше у нее шансов на успешную социализацию, на успех в принципе — начиная, безусловно, с личной жизни и заканчивая карьерой. С этой мясорубкой индустрии красоты женщины сталкиваются напрямую уже в средней школе, записывая свою кандидатуру на «Конкурс красоты». Такие конкурсы обычно приурочивают к 8 Марта — международному дню борьбы трудящихся женщин за равноправие. И вот стоят эти девочки в ряд — все как на подбор, — маркированные отблесками рыночной экономики, стандартизированные и стремящиеся к «идеалу» — и слышат от мальчиков: «Какие вы сегодня красивые, дорогие девочки!» Все получают цветы, победительницы (обычно в зависимости от ресурсов родительниц) сверкают, проигравшие держат лицо… или же оно у них плывет (в зависимости от силы характера).

«Трудящиеся женщины, помните, что фашизм отнимает у вас права, завоеванные в ожесточенной борьбе, отказывая вам в самостоятельности и работе» — так говорила Клара Цеткин, родоначальница «женского дня». Нынешняя агрессивная форма мифа‑о‑красоте преобразует его в учение о какой‑нибудь «позитивной евгенике», грубо говоря — селекции, которой подвергаются женщины. Если называть вещи своими именами, то современный миф‑о‑красоте сродни фашистской идеологии. «Феминицид» — неологизм, получивший распространение в испанской прессе в 1993 году в связи с массовыми убийствами женщин на севере Мексики, предположительно произошедших на фоне невнятной патриархальной мести безработных мужчин за то, что женщины якобы отняли у них рабочие места.

Феминицид, или фемицид, означает физическое, психологическое, институциональное насилие против женщин просто потому, что они женщины: речь идет о преступлении против человечности. Фемицид — это все виды дискриминации и насилия, имеющие своей целью унизить женщину.

Феминицид как явление современной цивилизации официально зафиксирован 29 марта 2014 года в резолюции Парламентской Евро‑Латиноамериканской Ассамблеи (EuroLat) на заседании в Афинах — «О феминициде в Европейском сообществе и в Латинской Америке». Резолюция призывает обратить внимание на гендерное насилие и, как нельзя лучше, иллюстрирует происходящее, транслирует скрытый смысл, обнаружившийся в цитате Цеткин: миф о красоте, как и фашизм, отнимает у женщин права, завоеванные в ожесточенной борьбе. Возвращаясь к Вульф: «Небывалый натиск мифа о красоте объясняется тем, что это последняя из прежних идеологий, которая еще может удерживать женщин в повиновении». Эти оковы — одни из последних, и рухнут они вместе с капиталистической этикой красоты, которая призвана закабалять женщин, принуждать их к «третьей смене», культивируя ресурсы, якобы необходимые для воспроизведения «красоты».

Ольгерта:

С помощью мифа о красоте общество осуществляет телесный контроль над женщинами. Мы не вправе иметь тело, данное нам природой от рождения, — тело со всеми его проявлениями. Женщина не должна им свободно распоряжаться, потому что даже в этой части ее жизни свободу ей давать нельзя, считает «мужской мир». И для того чтобы наиболее интимную часть жизни женщины подчинить своему контролю, общество придумало миф о красоте. С помощью заданных стандартов социум контролирует женское тело. Всем известно «бинтование ног» у китаянок — оно осталось в прошлом. А вот клиторотомия продолжается… и не только в далеком Египте. В некоторых горных поселениях Северного Кавказа практикуется обрезание девочек, или частичная клиторотомия. Это происходит в России в XXI веке! Так общество контролирует женскую сексуальность.

С помощью фитнеса, диет, косметики и пластической хирургии общество контролирует женскую телесность. Это не забота о нашем здоровье. Это контроль за нашими телами, чтобы мы не могли распоряжаться собой по собственному усмотрению. Несвобода тела есть несвобода мыслей.

Женщину призывают следовать стандартам. Массмедиа демонстрирует девушек стройных, подтянутых, ослепительных. Стандарт модели 90х60х90 и рост от 175 см. Стандарт практически недостижим, если в жизни такие женщины встречаются, то чрезвычайно редко. И это очень хорошо, так как разнообразие всегда лучше одномерности — оно жизнеспособнее. Оно предоставляет нам свободу выбора. Оно выводит нас из гетто телесного униформизма, когда все должны быть одних размеров, единой формы, выточенными по одному лекалу.

Понимая пагубные последствия выставленных мифом о красоте норм, общество начинает сопротивляться. Сторонники бодипозитива призывают полюбить свое тело, а не отвергать его и не калечить.

Бодипозитив (англ. body positive) — это движение, направленное на принятие собственного тела и разрушение негативных стереотипов общества по отношению к людям, чья внешность отличается от общепринятого стандарта.

Пожалуй, самое многочисленное русскоязычное интернет‑сообщество людей, придерживающихся принципов бодипозитива, это — vk.com/positivebody. Там очень приятная атмосфера и духоподнимающие посты. Тезисы, которые выдвигает бодипозитив и которых придерживается это сообщество, следующие:

1. Мое тело — мое дело. Каждый взрослый человек имеет право самостоятельно распоряжаться своим телом, не объяснять свои решения и ни перед кем не отчитываться. Это относится и к сексуальному поведению, и к питанию, и к уходу за собой, и к вопросам здоровья. Каждая женщина имеет право на аборт, которому не должны мешать (или, наоборот, принуждать) ни государство, ни половой партнер.

2. Внешность ничего не говорит о здоровье. Миф о том, что полный — значит больной, активно насаждается теми, кто зарабатывает на индустрии похудения. На самом деле болеют люди любого веса и телосложения. В любом случае здоровье других людей — это только их дело, которое никого больше не касается.

3. Да, на человеческом теле растут волосы. У половозрелых женщин растут волосы под мышками, на ногах, на лобке. Нет никакой необходимости их удалять и терпеть боль, зуд, раздражение кожи. Эпиляция не имеет отношения к гигиене, только к установленным стандартам красоты. Если не брить тело, ничего плохого не произойдет.

4. Несовершенства — это нормально. Все люди разные, не существует никакой правильной формы тела, груди, носа, глаз, губ, ног или ушей. Кожа людей в реальной жизни не может и не должна быть похожа на отретушированные фотографии: можно не скрывать растяжки, морщины, шрамы, прыщи — в них нет ничего плохого или оскорбительного.

5. Одежда для нас, а не мы для одежды. Одежда и обувь нужны, чтобы защищать нас от воздействий окружающей среды, а не «скрывать недостатки и подчеркивать достоинства». Можно одеваться так, как нравится, независимо от возраста, размера и формы тела. Нет никакой необходимости носить каблуки, неудобную одежду или влезать в «правильный» размер.

6. Женщина не обязана «радовать глаз». Современная культура формирует отношение к женщине как к объекту, инструменту для визуального услаждения и сексуального обслуживания мужчин. В результате мужчины считают себя вправе оценивать и комментировать внешность женщин, приставать к ним на улицах, домогаться, свистеть вслед, требовать улыбок и эмоционального контакта — как плату за мужское внимание.

7. Менструация — это всего лишь менструация. В ней нет ничего грязного или постыдного. О ней не нужно говорить шепотом или подбирать причудливые эвфемизмы. Можно не прятать прокладки и тампоны в самый дальний шкафчик: если кто‑то будет шокирован, узнав о том, что у женщины раз в месяц идет кровь, то это его проблемы.

8. Женская грудь — это просто грудь. Она существует не для мужчин и не из‑за мужчин. Если у женщины большая, маленькая, упругая, мягкая, какая угодно грудь — это не для того, чтобы мужчина мог проставить ей оценку по шкале «вдувабельности». Если женщина не носит бюстгальтер — это для ее удобства, а не для того, чтобы на ее соски смотрели незнакомцы. Если женщина в общественном месте кормит ребенка специально предназначенным для этого органом — это потому, что ее ребенок голоден.

9. У женщин есть сексуальные желания. И они не сводятся к тому, чтобы доставить удовольствие мужчине. Порнография формирует нереалистичные представления о том, как выглядят обнаженные женщины, как быстро и какими способами они достигают оргазма. Из‑за отсутствия адекватной информации женщины мало что знают о своей физиологии и о том, что им по‑настоящему приятно.

10. В изнасиловании всегда виноват только насильник. Ни внешний вид, ни одежда, ни поведение женщины не могут быть поводом для сексуальных домогательств или изнасилования. Секс может быть только по взаимному и явно выраженному согласию. Если женщина говорит «нет», «не знаю» или не может ответить, это не добровольный секс, а изнасилование.

Как нетрудно заметить, тезисы касаются не только отношения к своей внешности. Прежде всего они относятся к личности, к восприятию личностью себя и своего тела, его проявлений. Надо очень хорошо понимать, что другого тела природа нам не отпустит, второго шанса не будет (если только не верить в реинкарнацию, но это уже другая история). Поэтому надо учиться жить в своем теле, принимать его, жить с ним в мире и согласии… и умереть в один день. Но до этого дня можно прожить очень и очень много приятных мгновений, которые дарит нам именно тело — его реакции удовольствия, радости и комфорта.

А для этого надо всегда помнить, что женское тело, если оно не болеет, совершенно — вне зависимости от объема талии, веса и количества растяжек. Что посторонние люди не имеют права высказывать свое мнение о внешности человека, когда их об этом не просят. А если спросили, то следует быть предельно осторожными в формулировках — ведь людей так легко ранить. Что индустрия моды и красоты развивает в женщинах комплексы, а не помогает решать проблемы со здоровьем. Что не имеет смысла сравнивать себя с окружающими или с собой прежней: время, родительство и болезни меняют тело, но это естественно. Что стереотипы о внешности не должны мешать людям быть счастливыми. Что миф о красоте порождает множество неврозов, связанных с внешностью. Известно такое явление, как дисморфофобия — психическое нарушение, связанное с концентрацией внимания на реальном или мнимом физическом недостатке либо особенности. Очень часто от дисморфофобии страдают люди, считающие, что у них лишний вес. Однако речь идет не только о полноте, но и просто о физических особенностях: крупное родимое пятно, косоглазие, необычная форма груди, широкий таз, длинный нос и т. д. Все «под нож» не отправишь, да и не надо. Бодипозитив учит жить с такой особенностью, не обращая на нее внимания, если она действительно не вредит здоровью. И учит он в первую очередь женщин, потому что мужчинам установку «быть красивым» не навязывают.

Белла:

Я раньше часто думала, как это они могут так спокойно смотреть на себя в зеркало? Если я смотрюсь в зеркало и вижу, что попа выросла на пару сантиметров, мне уже дурно, хочется спрятаться. А им хорошо: ходят на пляж, фоткаются, надевают шорты. Они отлично себя чувствуют, что бы с их внешностью ни происходило. Потом я поняла: когда ты смотришь на себя в зеркало, ты видишь себя так, будто некий мужик смотрит на тебя как на телочку. Твоя главная репрезентация — это внешность, а главная репрезентация мужчины — его личность. Моя подруга как‑то раз была на свидании с не очень спортивным мужчиной. Когда он потянулся за вторым эклером, она подумала: ну как это вообще возможно, но промолчала. Однако, когда она закурила, наш любитель эклеров тотчас сообщил ей, что она будущая мать. Попробуй подойди к мужику и спроси: «Чего ты такой жирный?!» Сразу станешь ведьмой. Покусилась на святое.

Ольгерта:

Мужчинам можно выглядеть солидно — это только прибавляет им вес в обществе. А женщина должна быть худенькой, тогда ее можно и не замечать. На почве навязываемого им долженствования у женщин развивается фэтфобия.

Фэтфобия — это страх, неприятие, презрение в отношении полных людей. Это такое психическое отклонение, которое заставляет людей впадать в ужас при виде человеческого тела с жиром.

Женщина не‑худая:

Я ненавижу фэтфобию!

Я ненавижу ее всей душой. Потому что, когда я, приезжая из интересной, вдохновляющей поездки, вся такая погруженная в прекрасные воспоминания, схожу с поезда, надоедливый таксист обращается ко мне «дамочка», а к женщине, явно меня не моложе, но худой — «девушка»…

Я ненавижу фэтфобию.

Потому что я, радостно предвкушая встречу с близкой подругой, с которой два года не виделась, лечу в кафе в новом платье и даже по дороге улыбаюсь прохожим. А в итоге мы полтора часа разговариваем о том, что мне надо бы похудеть… Не потому, что «замуж не возьмут»… Это очень продвинутая, современная женщина… Она рассказывает мне о том, что в Европе тебя могут не взять на работу, если вся твоя внешность не излучает приверженность здоровому образу жизни. Спортзал и диета — это как дресс‑код, без которого в приличной фирме делать нечего… И в нашей стране скоро так будет — вопрос времени!

Она не говорит со мной о красоте, о сексе, о том, что котируется на «брачном рынке»… Она говорит, что мне нужно худеть, чтобы делать карьеру… Ведь я «такая умница»… У меня все «так хорошо получается»… Вот только жопа все портит!

А я‑то думала, в чем дело?

И это женщина, которая искренне любит меня и желает добра! (Я в этом даже не сомневаюсь…)

Катерина:

«Мужчина должен быть чуть красивей обезьяны». Что это? Очередная народная мудрость, которая витает в общественном сознании? И да, и нет. Народное? Да. Мудрость? Смотря как на это взглянуть… С точки зрения женщины, которая готова и дальше оставаться в заданной обществом системе, мужская красота — это порой приятный бонус к основным «мужским» качествам, то есть иногда плюс, а чаще — большой минус.

Женщины боятся мужской красоты. Женщины избегают этой самой красоты как соблазна и риска конкуренции. Да уж, на красивого мужчину много охотниц найдется. Лучше быть с обычным или даже некрасивым мужчиной. Чем страшнее, тем лучше. Невзрачная надежная «почти обезьяна» — тот идеал, который будто бы заложен в подсознании многих девушек. Равно как и демонизация красавчиков. Несомненно, красивый мужчина рано или поздно подведет — такая мысль популярна в женских кругах.

Но тем не менее дамы не мыслят своей жизни без красоты (с поправкой — женской красоты, не мужской). Они культивируют ее, прибегая к разным ухищрениям. Они уверены, что любому мужчине, независимо от его внешнего вида, нужна красивая девушка. Поэтому надо из кожи вон лезть, чтобы порадовать его глаз, при этом упрямо игнорировать свою потребность в мужской красоте. Так безопасней: ухаживать за собой, любоваться своим отражением в зеркале, представляя, какой ошеломительный эффект произведешь на «почти обезьяну», и сторониться подозрительно красивых мужчин.

Или все же лучше признать, что мужская красота — это не приговор «он ненадежен», а просто свойство определенного человека. В конце концов, кто сказал, что быть красивой — это сугубо женская обязанность? Распространенные СМИ, якобы мудрые психологи, родственники и подруги? Да и обязанность ли? Думаю, что нет.

Ольгерта:

По сути, бодипозитив пытается вернуть женщине ее собственное тело, которое у нее крадут индустрия красоты и инквизиторские стандарты, навязанные обществом. Общество считает, что женщины должны всем свои тела: должны родить государству солдата, должны выглядеть хорошо, чтобы мужчинам было приятно на них смотреть, должны взять на себя бесплатную заботу о стариках, детях, инвалидах. Женские тела им не принадлежат. И в этом самая страшная установка мифа о красоте.

Лолита:

Бодипозитивное отношение к собственному телу невыгодно капитализму: императив красоты заставляет женщину включаться в своеобразную гонку вооружений, устанавливая прямое соперничество между женщинами, которое ведет, в свою очередь, к соперничеству между мужчинами за «победившую» женщину, так как обладание красивой женщиной престижно, а быть успешно обладаемой — это апофеоз женской судьбы. Кто более красива, та более «богата» — в своем женском эквиваленте деньгам. У той, следовательно, больше возможностей через мужчину пробраться к главенствующему Капиталу. Если красота перестанет работать таким образом, то отказ от гонки вооружений станет одной из причин женской солидарности. И можно будет забыть известную байку о том, что женской дружбы нет, ведь всякая женщина — враждебна другой, ведь она — соперница, способная на любое предательство ради мужчины.

— Это платье ужасно на тебе сидит, — говорит бабушка.

— А мне нравится. Мы с девчонками выбирали, они тоже довольны, — отвечаю.

— Твои девчонки специально тебе так говорят!

Если каждая осознает, что она красива по‑своему, что она красива без хирургических модификаций, зовущихся «эстетической помощью», что ей не нужно красить губы так, чтобы те казались более полными, не нужно отказываться от коротких юбок, потому что ее ноги считаются кривыми благодаря распространению «идеальных» образов в СМИ, к подобию которых нужно стремиться, что она вот так, так, как есть, так, как и мужчина, хороша и без всего этого, без шуток, без лести хороша — индустрия будет разрушена. Миллиарды, производимые на неуверенности в себе, на бесконечных комплексах превратятся в тыкву, на которой счастливые и, без сомнения, уродливые феминистки, возлюбившие себя настоящими и солидаризировавшиеся между собой, въедут в дивный новый мир, говоря: «Мое тело — мое дело» и «Выбери женщину».

Ольгерта:

Женщине не принадлежит не только ее тело, но и она сама как личность. Потому что личности у нее быть не должно. Мир, в котором мы живем — это «мужской мир»: им управляют мужчины, его строят мужчины и он поддерживает мужчин. Этот мир создали мужчины по образу и подобию своему. Женщине в нем отводится место Любимой прислуги. Она должна поддерживать дом, который построил мужчина, воспитывать его детей, ждать его с охоты в социальных джунглях, помогать старикам и нуждающимся. Женщина должна быть полностью подконтрольна мужчине и зависеть от его благорасположения. За это он обещает ее любить. Вот только под «любовью» все понимают разное.

Романтическая любовь превозносится повсеместно как вершина любовных отношений. Те, кто не испытал ее ни разу в жизни, считают себя обделенными судьбой. Эти представления пронизывают всю нашу жизнь и не ограничиваются одним Днем святого Валентина. Самым кассовым жанром в кинематографе является романтическая комедия. Нас ослепляет не любовь, льющаяся с экрана, а собственное преувеличенное представление о романтической любви — любви, ведущей к алтарю.

Романтическая любовь это культурное изобретение, а не естественное явление, это выученное чувство, это отношения, культивирующиеся с XIX века в высшем обществе и постепенно распространившиеся на другие слои населения.

Раньше мужчине для того, чтобы жениться и завести семью, любить женщину было необязательно, вполне достаточно, чтобы она подходила ему по статусу и по состоянию ее отца. А уж женщины до эпохи романтизма о любви и не мечтали: не до жиру, быть бы живу — без мужчины (отца, брата, дяди, мужа) женщина просто не смогла бы выжить. В русском языке слово «любовь» долгое время не относилось к супружеским отношениям, мужья жен в лучшем случае «жалели». Постепенно женщины стали обретать экономическую самостоятельность. И тогда, чтобы загнать их в ловушку семьи, были придуманы «романтические отношения». Девушек не учат, как заработать свой первый миллион, их учат, как увлечь «принца с миллионом». И убеждают в том, что без «романтической любви» их жизнь будет бледной и несостоятельной. Однако принцип «купли‑продажи», который действовал веками при заключении семейных союзов: «У вас товар, у нас купец» — остался прежним.

«Романтическая влюбленность» в современном понимании означает захватывающее чувство обладания другим человеком. Страсть — это желание обладать. Истинный смысл любви — желание отдавать. Так учит романтика отношений. И роли в этом романтическом дуэте распределены достаточно четко: обладает девушкой мужчина, а отдает себя женщина. В семью женщина вкладывает все свои ресурсы: время, силы (душевные и физические), образование. Женщина бесплатно выполняет весь труд по воспроизводству семьи. А мужчина свои вложения в проект «семья» чаще всего ограничивает деньгами, получая за это уход, психологическую поддержку и детей, которые обеспечат его будущее. Женатые мужчины живут дольше холостяков, замужние женщины живут меньше рано овдовевших сверстниц или тех, кто вообще не выходил замуж. Это известный факт.

«Романтическая любовь» — это такой же миф, как и «красота». И в нем так же повинна массовая культура, в рамках которой жажда страсти, возвышенных чувств часто существует сама по себе. Романтический миф заставляет влюбляться в саму идею любви, а не в реального человека. Он нашептывает женщине, что не так уж важно, в кого она влюблена, главное — быть влюбленной.

Миф о возвышенной, романтической любви уводит в него поверившую личность от ее подлинных, ее собственных потребностей и желаний. Он основан на убеждении, что где‑то существует кто‑то, с кем жизнь женщины обретет нужную полноту. И поэтому главной задачей жизни становится поиск такой второй половины. Вместо того чтобы строить свою жизнь — жизнь целостной и самодостаточной личности, — «романтические влюбленные» подменяют задачу самореализации поиском недостающих частей.

Опасность такой влюбленности еще и в том, что слишком часто она используется в качестве мерила любовных отношений, рассчитанных на десятилетия совместного существования. Будучи влюбленными, люди обожествляют предмет своей любви и… неизменно разочаровываются в нем со временем. Недаром Оскар Уайльд писал, что люди склонны убивать то, что любят.

Стоит задуматься, почему романтическая любовь столь часто ассоциируется со смертью. Любовь двух молодых людей, например в трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», если бы не закончилась смертью обоих до свадьбы, то закончилась бы после свадьбы. Романтизация не приводит к укреплению любовных отношений и браков, а ставит их под еще больший удар. Это подтверждается статистикой разводов и повторных браков. Успех второго брака, как правило, зависит от сочетания трех факторов — согласия между супругами, общественной поддержки и финансовой стабильности, — а отнюдь не от силы любви.

Белла:

Дом‑2: молодой человек решил устроить своей девушке так называемый «романтик». Девушка вошла в комнату раньше времени, пока процесс подготовки был в разгаре. Итог: скандал, обвинения, что она все делает не так, молодой человек ночует в другом месте. В другой паре жена собирается разводиться и поставила мужу условия, которые он должен выполнить, чтобы получить второй шанс: пройти детектор лжи (его обоснованно обвиняют в измене), извиниться перед ее мамой за мерзкие оскорбления, бросить пить и не брать кредит, который подвергнет финансовому риску и ее тоже. Муж сказал, что женщины ненасытные, им палец дай — они руку откусят, а завтра она потребует, чтобы он спрыгнул с крыши, поэтому добиваться ее расположения он будет своими методами. Вечером он подарил ей кольцо, присовокупив к нему красивые слова. Очень наглядная иллюстрация того, что романтика нужна прежде всего мужчинам, чтобы они чувствовали себя героями и могли, в случае чего, сказать, что многое делают для отношений (без необходимости интересоваться потребностями и мнением женщины). Более очевидный, но и более важный момент: женщинам внушается, что это именно они нуждаются в романтике, но, чтобы получить ее, они должны своим поведением «заслужить это сладкое». То есть женщины должны соответствовать некоему удобному и приятному мужчинам образцу для того, чтобы мужчины взаимодействовали с ними опять же наиболее удобным и приятным для себя способом. Не продавайся за цветы — завтра встанешь у плиты, короче.

Ольгерта:

Это не значит, что любви нет — есть, конечно. Просто ее не следует романтизировать. Идеализация любви основана на убеждении в том, что любовь можно найти, что она существует где‑то во внешнем мире, а не создается повседневным трудом, в буднях и праздниках, рядом с человеком, который так же несовершенен, как и его партнер. Истинная любовь основана не на обладании, а на способности сопереживания и свободного сосуществования с другим человеком.

Именно свободного, а не вынужденного. В современном мире девушку загоняет в брак не только мнение старших, подруг и друзей («Уже…дцать лет, а ты еще не замужем?!!!»), но и интернализированное представление о том, что только вдвоем, вместе с любимым, можно «противостоять жестокому миру вокруг», что любящий супруг защитит слабую и хрупкую женщину от всех напастей, которые подстерегают ее на жизненном пути. Однако следует учитывать то обстоятельство, что мир представляется (и действительно является) опасным и враждебным только женщине. Для мужчины мир — естественная среда его социализации. Мальчика с детства готовили жить в этом большом мире, где он будет профессионально расти, чем он будет управлять и где займет достойное его место. Девочку готовили к роли хозяйки дома, а не хозяйки мира. Мужчина же к внешнему миру оптимально адаптирован и фактически становится посредником между миром и женщиной, что поддерживается мифом о мужчине‑добытчике, мужчине‑защитнике. Если социально активная девушка попробует примерить на себя роль добытчицы, то общество ее тут же осудит — во‑первых, она отбирает хлеб у мужчин, во‑вторых, разрушает «традиционную семью». Роль «добытчицы‑защитницы» не является социально‑одобряемой нормой.

Поэтому девушка в мечтах о «романтических отношениях» верит, что мужчина, которого она любит, теперь заодно с ней, а не с «враждебным миром». Брак предлагает женщине такое положение, при котором она будет взаимодействовать с миром ЧЕРЕЗ мужчину, она будет осуществлять самореализацию ЧЕРЕЗ него: именно в мужчину она будет вкладывать свои способности, свои чувства, силы, труд и время, а он будет ее «защищать». Женщина будет подпитывать мужа своими ресурсами, в лучшем случае играя для него романтическую роль Женщины‑Музы, в худшем — она окажется однажды брошенной женой, исчерпавшей свой ресурс.

Выученная беспомощность женщины либо слепое обожание заставляют ее держаться иллюзии о «равенстве» в семейных отношениях, когда один участник пары занимается самореализацией, а вторая поддерживает его во всем, веря, что именно безвозмездная отдача своих сил — это «вместе против жестокого мира». Однако это «вместе» быстро распадается, когда мужчина находит другой ресурс — молодую, красивую, с хорошими связями женщину — и оставляет ту, которая уже не удовлетворяет его амбициям. Известно, что женщины практически никогда не бросают больных, старых и немощных мужчин, отдавая им все силы; мужчины же, напротив, практически всегда оставляют жен, у которых вдруг случаются серьезные проблемы со здоровьем.

Потому что для очень многих мужчин ни семья, ни жена не являются целью их жизни — только средством для лучшей реализации собственного Я.

Иммануил Кант: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству».

Когда человек использует другого человека, манипулирует им, потребляет его силы и чувства — он относится к нему не как к личности, любимой и уникальной, а как к средству. Это печальная суть объективации — видеть в живой личности объект удовлетворения своих потребностей.

Объективация — восприятие человека как товара или объекта для какого‑либо использования.

Вступая в отношения, любые: дружеские, профессиональные, с соседками во дворе, с покупателями в магазине, с попутчиками в электричке, в любовные, — мы или воспринимаем нашего визави как интересного человека с близкими нам взглядами, с необычной судьбой, с неординарными суждениями, то есть нас привлекает его личность, или же мы думаем, как можно использовать этого человека в наших планах, что с него можно взять, как поживиться, чем он может быть нам полезен. Даже если в наши планы входит всего лишь «поюзать уши» собеседника, это все равно объективация: мы используем личность как мусорный бачок, куда мы решили слить весь свой негатив. Мы превратили личность в объект.

Катерина:

«Посмотри, какая грудь», «Я бы пригласил ее на вечерок. Фигура — шик!». Девушки так привыкли к объективации со стороны мужчин, что даже в общении друг с другом практикуют ее. Оценка внешности, «красивости» для партнера, оценка отдельных частей тела. Упор на сексуальность и привлекательность. Стремление порадовать мужчину, быть красивым объектом. «Женщины — декоративный пол».

Об этом говорят в СМИ. Но даже если вдруг исчезнет Интернет, газеты и журналы, общество и дальше будет культивировать образ «женщины‑объекта», ценность которого в красоте и молодости. Характер, настроение, достижения, свойства личности — весь этот спектр игнорируется. Женщина воспринимается как предмет, созданный для удовольствия.

Говорят, что это облегчает жизнь: «надо пользоваться своей красотой». Но многие девушки, даже те, которых устраивает объективирование, рано или поздно сталкиваются с негативной стороной такого явления. Превращение женщины в предмет не проходит бесследно. Это мешает как в работе, так и в личной жизни, низводя женщину до статуса вещи.

Большинство мужчин склонны к объективации. «Самый заурядный мужчина чувствует себя полубогом в сравнении с женщиной». Немудрено, что патриархальному мужчине приятно чувствовать себя великим рядом с объектом‑игрушкой. Такая женщина легко поддается на манипуляции: культурная традиция предписывает ей быть покорной и лишенной силы воли.

Ольгерта:

На мой взгляд, объективация — это самый страшный принцип, на котором, к сожалению, выстраивается все общественное здание. Но в своей частной жизни мы можем его избегать, и тогда наша жизнь обретает новое измерение: в ней появляется не только Я, но и много других личностей, которые могут образовать «мы» и обогатить друг друга своими неповторимыми душевными мирами.

Женщине избегать и не пользоваться своим объективирующим взглядом легко. Нас так воспитывают, что мы смотрим на других людей как на тех, с кем хочется или не хочется общаться. Общение, чувство общности, сострадание, эмпатия — это то, что подвигает женщин к отношениям с другими. Редкая мать смотрит на своих детей как на объекты своего воспитания, как на капитализацию в будущее. Обычно она любит их, ее волнует, кто из них вырастет, они уже сейчас интересны ей как растущие личности. Она не использует их для прорабатывания собственных комплексов (конечно, бывает и такое, но это не является обязательной практикой материнства). У девочек с детства развивают эмпатию.

Эмпатия — осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого. Диапазон проявления эмпатии варьируется достаточно широко: от легкого эмоционального отклика до полного погружения в мир чувств партнера по общению. Способность понимать, что собственные чувства отражают состояние другого человека, позволяет переживающему использовать эмпатию для более глубокого понимания партнера, и отличать свои индивидуальные эмоции от тех, что возникли в ответ на эмоции партнера.

У мальчиков развивают силу, ловкость и интеллект — прекрасные качества, но они нацелены не на эмпатичное отношение к другому человеку, а на конкуренцию и рассудочное объективирование. А так как современное общество построено мужчинами и соответствует в основе своей их потребностям, то и объективация женщин приобретает статус «системной ошибки». Это не отдельный Саша‑Петя‑Ваня объективирует конкретную Настю‑Машу‑Юлю. Это все общество относится к женщинам как к объектам и использует их ресурсы, их тела, их жизни. Особенно это заметно в сексуализированных образах красоток, которые можно увидеть везде: от образа Снегурочки на детском утреннике до зайчиков Плейбоя.

Мария:

В рамках проведенного социологического опроса 100 % юношей в качестве одной из двух главных черт, которые должны быть присущи женщине, выбрали сексуальную привлекательность. В качестве второй черты более половины юношей назвали ориентацию на материнство и хозяйство. Лишь 30 % выбрали в качестве одной из приоритетных черт душевные и личностные качества женщины. А потому нет ничего странного в том, что после того, как субъект, представленный фигурой мужчины, определил требуемые параметры, женщина рьяно стремится этим требованиям удовлетворять.

Ольгерта:

Сексуальная объективация женщин определяется как игнорирование личных и интеллектуальных возможностей и способностей женщины и сведение ценности и роли женщины в обществе к инструменту для сексуального удовлетворения, которое она может вызывать у других… у мужчин, конечно. Известные примеры объективации: сексуализированные изображения женщин в рекламе и СМИ, в изобразительном искусстве, образы слабых и покорных женщин в порнографии, стриптиз как таковой, проституция, да и все ситуации, когда мужчины открыто оценивают или судят женщин с сексуальной или эстетической точки зрения в публичном пространстве, даже просто утверждения о необходимости для женщин пластической хирургии, особенно лабиопластики и увеличения груди.

В современном цивилизованном мире женщин оценивают в основном по их внешности. Такая объективация очень часто приводит к негативным психологическим последствиям, снижает самооценку женщин в результате убеждения, что их знания и умения не признаются и никогда не будут признаваться в обществе. Понимание девочками важной роли внешности в обществе может способствовать появлению у них страха, стыда, отвращения, которые многие испытывают в период полового созревания, так как они ощущают, что становятся более видимыми в обществе как сексуальные объекты. Особенно сильное давление испытывают молодые женщины, когда им внушается мысль, что добиться достойного места в обществе, стать уважаемой и богатой можно, только опираясь на красивую внешность. Никакой ум и способности не позволят девушке пробиться наверх, если она не готова быть сексуальным объектом.

Безусловно, в объективации женщин для продвижения товаров и услуг повинны массмедиа и рекламный бизнес. Но беда в том, что эротизированные изображения женщины как объекта окружают нас со всех сторон. И женщины находятся в ситуации постоянного сравнения себя с «идеальной». Когда на рабочем месте есть сексуализированные изображения женщин, женщины постоянно ощущают себя в ситуации сравнения, у них ухудшается самооценка и возникает ситуация, равнозначная прямому сексуальному домогательству. У нас в редакции, выпускающей журналы по строительной технике, висел календарь, где модельные девушки красовались на погрузчиках, бульдозерах, грейдерах. Молодые женщины редакции с пониманием улыбались, глядя на него, но…

Культура потребления использует для продаж не секс, а сексуальную неудовлетворенность. Поэтому образы красоты превращают женщин в неудовлетворенные собой, не заслуживающие удовлетворения в своих глазах объекты желания, а мужчин заставляют гнаться за новыми и новыми объектами. Объективация женщин отъединяет мужчин от женщин, не позволяет им испытывать чувства близости. Ценится только сексуальное удовлетворение. Мужчины предпочитают формировать эмоциональные связи друг с другом и относиться свысока к своим эмоциональным связям с женщинами и семьями, и потому «мужские» структуры (армия, весь рынок труда и т. п.) вырывают мужчин из семей, называя работу, службу, деньги куда большими ценностями, чем любовь.

Высокая самооценка женщины как личности, уход из‑под гнета объективации опасны для современного общества, потому что женщина, которая любит себя, уверяется в своей социальной значимости. Она знает, чего хочет, и жадно стремится это получить, будь то сексуальное удовлетворение или социальный статус, и она не позволяет сковать себя условностями «скромности», «заботы о других», необходимости вести себя «женственно» ради внимания мужчин. Она ощущает себя вправе выбирать партнера, а не только быть выбранной.

Ощущение своей сексуальности — это ощущение своих желаний, потребностей, это собственное активное стремление. Однако миф о красоте подменяет женскую сексуальность, идущую изнутри, ее имитацией — сексуальной внешностью. Женщина превращается в секс‑куклу.

Миф о красоте требует любить и желать женщину «красивую», практически не оставляя места для ее познания, для любви личности к личности. Но он также не оставляет места мужчине для того, чтобы найти и принять свои сексуальные желания и потребности; он диктует, какие женщины желанны и как нужно себя с ними вести, и многие мужчины подчиняются его диктату, а другие испытывают вечную неловкость из‑за того, что их предпочтения недостаточно мужественны, а их избранницы недостаточно престижны. Когда мужчина выбирает женщину ради ее «красоты», он занимается сексом не с ней, а с тем удовлетворением, которое получает от приобретения качественного престижного предмета, и в спальне с ними оказывается множество наблюдателей, перед которыми он хвалится своим успехом. Превращая женщину в объект, миф превращает мужчин в фетишистов, лишая их удовольствия от секса и отношений с человеком, а не с куклой.

Симона де Бовуар:

От мужчины и исходит этот импульс, побуждающий ее притворяться: мужчина хочет, чтобы она была другой, однако каждый человек, каждое существо, как бы безгранично оно от себя ни отрекалось, остается субъектом; он же хочет видеть ее только объектом — она и превращает себя в объект; тогда же, когда она ощущает себя человеком, она действует свободно; в этом ее первородный грех; самая послушная, самая пассивная, она остается существом мыслящим; и иногда достаточно, чтобы мужчина заметил, что, отдаваясь ему, она рассматривает и оценивает его, как он тут же чувствует себя одураченным; ведь с позиции мужчины женщина должна быть лишь приданной ему вещью, его добычей. При этом от нее, от этой вещи, требуется, чтобы она отдавалась мужчине свободно, охотно; в постели она должна испытывать удовольствие; в семейной жизни — искренне признавать его превосходство и его заслуги; в момент послушания она должна притворяться, что независима, в других же случаях, напротив, откровенно разыгрывать комедию пассивности. Женщина лжет, чтобы удержать мужчину, который обеспечивает ей хлеб насущный: она устраивает бурные сцены с потоками слез, проявляет неописуемую любовь, одаривая мужчину своими восторгами и радостями, впадает в состояние крайнего нервного возбуждения, демонстрируя нервный криз; она лжет также, дабы ускользнуть от тирании, на которую согласилась по необходимости. Он поощряет в ней притворство, которое питает его властные наклонности и тщеславие, а она в ответ использует против него свое умение быть скрытной; таким образом, она берет реванш, доставляющий ей двойное удовольствие: изменяя ему, она радуется, наслаждается, удовлетворяя свое собственное желание и одновременно смеясь над ним. И супруга, и куртизанка равно лгут, изображая восторги любви, которой не испытывают, а потом развлекаются с любовником, с подружками, посмеиваясь над наивным тщеславием обманутого дурака. «Мало того, что они не способны, они еще хотят, чтобы мы до исступления кричали от удовольствия», — зло говорят женщины. Эти разговоры напоминают пересуды слуг между собой, злословящих в адрес своих «макак» — хозяев. У женщины те же слабости, ибо она жертва того же патерналистского гнета, она также цинична, поскольку видит мужчину насквозь, как слуга своего хозяина.

И все‑таки совершенно очевидно: ни одна из этих черт не выражает ни сути женской природы, ни изначально заложенных в ней стремлений, они отражают лишь ее «ситуацию».

Белла:

Мы должны быть красивыми, чтобы мужчинам было приятно на нас смотреть. Они нас так воспитывают. Это также точка давления на женщин. Скажем, женщина говорит что‑то важное, и единственная мысль, которая крутится в мозгу у собеседников мужчин: да она страшная ведь, что с нее взять! Мужчины уверены, что женщины отдельно от мужчин не существуют. Женщина — это некий бесполезный приятный придаток.

Красивые девушки, живущие в России, — это не субъекты. Субъекты — это те, кто потребляет красивых девушек, живущих в России. Мы существуем для того, чтобы мужчинам было хорошо. Как только ты пытаешься продемонстрировать собственную субъектность, мужчины возмущаются.

Журналистка Ника Соловьева modny.spb.ru/articles/rapoport‑interview: В последнее время сталкиваюсь в СМИ с публикациями, посвященными проблеме мужской объективации. Суть: мы объективируем мужчин так же, как и они нас. В пример приводится, как правило, условный Джейми Дорнан. Прокомментируй, пожалуйста, ситуацию с мужской объективацией.

Б.Р.: Здесь есть ряд отличий. Когда мы объективируем Джейми Дорнана, мы знаем, кто это, знаем имя и фамилию, знаем, как он выглядит, хорошо помним его лицо. Знаем, что он снимается в кино. К примеру, Райана Гослинга мы точно так же любим за его роли, как и за его пресс. Есть, конечно, стриптизеры… Но я не люблю стриптиз, честно говоря, ни мужской, ни женский.

Женская объективация иная: везде безымянные женские тела, рекламирующие тачки, бензопилы, мобильных операторов. На всех выставках, показах, презентациях — везде куча безымянных полуголых женщин в обтягивающих платьях. Женщины работают рамками для фотографий, вазочками, подставками, постаментами. Женщины — фон.

Журналистка Ника Соловьева: Ок, отвлечемся от Джейми Дорнана. Вот, скажем, ты идешь по улице и автоматически оцениваешь наиболее привлекательных мужчин по их визуальным качествам. Это будет считаться объективацией?

Б.Р.: А ты будешь хватать их за задницы?

Журналистка Ника Соловьева: Я хорошо воспитана. Но мысленно могу схватить.

Многие девушки сами относятся к мужчинам как к объектам, оценивают их по толщине кошелька, машине, квартире и плевать хотели на саму личность и ее качества. Значит всё равноценно. Каждый оценивает другого с точки зрения выгоды, и это нормально.

Б.Р.: Основной вопрос в том, как это отражается на жизни этих людей. Объективация женщин очень плохо отражается на жизни женщин. Женщин воспринимают как объекты, которых можно брать, можно хватать, можно за человека не считать. Все можно. Не нужно знать ее имя, не нужно помнить ее лицо. Можно поделить ее на кусочки. Грудь или задница, что предпочитаете? Женщины сами считают себя объектами. Ключевое отличие в том, что объективация женщин превратила их в объекты, а объективация мужчин их в объекты не превратила.

Ольгерта:

Эксплуатация женщинами собственной сексуальности, например ношение откровенной одежды и привлекающее внимание поведение, является формой женской самообъективации. Хотя некоторые женщины считают, что такое поведение помогает им становиться сильнее и добиваться своего, но это не меняет отношения общества к ним как к объектам. Если женщина едет на дорогом автомобиле, то все считают, что не она лично на него заработала, а… сейчас скажу грубость, но ее в России услышишь повсеместно, так что… «насосала». Если женщину продвигают по службе, значит, у нее есть сильные покровители. В силу и интеллект женщин никто не верит, даже мы сами. Публично выражая свою сексуальность, женщина остается товаром, а не смелой и раскрепощенной женщиной.

Елена А. Аксенова:

Я тут задумалась, почему шведские девушки носят длинные летние пальто, а московские — нет, хотя модный ритейл предлагает десятки моделей. Муж просветил: лето — время, когда русская девушка показывает фигуру, пальто же прикрывает части тела, которые, согласно мнению модных экспертов, прятать преступно. Эта версия не беспочвенна: в вопросах стиля россиянки активно эксплуатируют тему сексуальности и особой, женской, красоты. Российская женщина не просто одевается, она украшает себя. У нас есть понятие «женственность», «женственный стиль» — консервативная, нерадикальная форма демонстрации принадлежности к гендеру. Прекрасная соблазнительница — самый заигранный образ как в столицах, так и в глубинке (это хорошо видно по русскоязычному сегменту инстаграмма). В Стокгольме женщины тоже ходят в скинни‑джинсах и пользуются красной помадой, но их стиль необязательно про сексуальность и никогда про сексуальность куска мяса. Почему так? Шведки не объективируют женское тело, не воспринимают его (и себя) как предмет вожделения (мужчин), другая гендерная культура. В то время как для многих российских женщин самообъективация — часть ментальной прошивки, она сказывается на оформлении внешности. Выглядеть это может неплохо, даже интересно, иронично. Но чаще совсем невесело — сразу понятно, какой статус у женщины в российском обществе. И какой визуальный кругозор, если эталоном является обложка глянцевого журнала. Да, в разных сегментах ориентиры (обложки) разные, но им одинаково недостает объема, какого‑то отклонения, волшебного уродства. У нас уродство слишком реалистичное.

Ольгерта:

Почему женщины должны всячески поддерживать «товарный вид», ведь они — личности, а не просто сексуальные объекты?! Да потому, что иначе трудно продать себя на рынке труда, трудно найти мужа, а без мужчины женщине по‑прежнему трудно прожить в столь современном и до сих пор не благорасположенном к женщине мире.

Многие возражают, что самой женщине приятно быть красивой, что это ее желание, а не навязанная обществом норма. И при этом упускается тот факт, что «красота» — это не свойство объекта. Объект может иметь длину, вес, отражать определенные световые волны, издавать определенные звуковые волны и т. п. Но красота — это то, что видит человеческий глаз, это то, как он смотрит, это властный способ смотреть на других, это реакция на степень соответствия объекта некоторым установленным обществом ожиданиям. Человек ожидает увидеть женщину красивую или не очень. Это первейшая оценка, которую дают женщине И дают, естественно, мужчины. То, как женщина должна выглядеть, она узнает из мужских журналов и других ресурсов, одобряемых мужчинами. Так, например, крайне популярный мужской сетевой ресурс FurFur ведет рубрику «5 красивых девушек», где разным девушкам, оцениваемым как красивые, предлагается ответить на разные мужские вопросы: пять красивых продавщиц выбирают одежду для идеального парня, пять красивых девушек на Пикнике «Афиши», и так далее.

Привычка комментирования женских тел характерна и для повседневной жизни: на работе, на отдыхе, дома, в гостях мужчина оценивает женщину, комментирует наблюдаемое и видит в этом некую природную предзаданность — как если бы половина общества только и должна была быть создана исключительно для того, чтобы его глазу было отрадно, а душе — спокойно за то, что все эти существа — другого порядка.

Женщина и сама приучается смотреть мужским взглядом не только на свое тело, но и на тела других женщин — как если бы она в этот момент становилась выбирающим мужчиной, перед которым представлен некоторый ассортимент женских тел. Женщина быстро осваивает подобный взгляд и ревностно следит за тем, чтобы удовлетворять максимальному количеству критериев, выдвигаемых ей мужским миром. В других женщинах, как и в себе, она не различает субъекта, не чувствует человека, но видит лишь сопоставимые с ней объекты, находящиеся в условиях принудительной конкуренции за мужской взгляд.

Джон Бергер: «Мужчины смотрят на женщин. Женщины наблюдают за тем, как на них самих смотрят. Это определяет не только отношение мужчин к женщинам, но и отношение женщин к ним самим».

Из‑под этого объективирующего мужского взгляда частично удается убежать лесбиянкам. Хотя они тоже растут в мужском обществе, где действуют одни стандарты для всех женщин, но…

Ирина:

…рамки шире. Для гетероженщин, особенно в России, эти рамки очень, очень узки. И по внешности, и по возрасту. Есть еще тип внешности, который лучше выглядит с годами. И тут часто играет на руку отказ «выглядеть женственно». Например, женщины, как их называет общество, «мужеподобные» — то есть отказывающиеся ежедневно конструировать то, что принято в обществе считать «красотой»: макияж, бритье, импланты и прочее. Они часто, я замечала, гораздо достойнее смотрятся в старости. Потому что их откровенные морщины выглядят лучше, чем тот идеал пластиковый куклы, который страшно смотрится на немолодых женщинах после пластических операций. Когда женщины буквально теряют себя, свое лицо и начинают выглядеть как одна единая кукла — разрез глаз, форма губ, форма носа, форма груди — у всех одна, что в двадцать, что в шестьдесят. Это выглядит пугающе. И сейчас общество вынуждает, буквально вынуждает гетероженщин делать все эти пластические операции и с годами превращать себя в обесчеловеченную куклу. На лесбиянок же общество машет рукой еще в юности, нам в этом плане легче. Нет нужды все время стремиться к недостижимому, нереальному идеалу нечеловеческой «красоты». Геям в этом плане так же нелегко, как гетероженщинам. Те же узкие возрастные рамки, после которых ты «неликвид», те же узкие рамки допустимой физической внешности. Получается, это все из‑за жестокости «мужского взгляда», который требует а) объективации и б) соответствия узкозаданным стандартам. Женщины в этом плане прощают многое.

Ольгерта:

Если женщина думает, что мужчина разглядывает ее тело, то она начинает сокращать свое присутствие, старается не проявлять активности: меньше разговаривает, не жестикулирует, не поднимает глаз и не разглядывает окружающих, чтобы не привлекать к себе внимания. Если мужчина думает, что женщина оценивает его тело, то он, скорее «распушит хвост», чем сократится. Общество в такой степени приучило женщин к мысли о том, что их оценивают в первую очередь по внешности, что они сами начинают оценивать себя подобным образом. Женщины в буквальном смысле превращаются в объект — они прекращают говорить и выражать себя. Причем именно мужской взгляд, а не просто любой взгляд, влияет на презентацию женщин. Девочка, выросшая в культуре объективации женского тела, боится заявить о себе как о личности. Под мужским взглядом она прекращает выражать свой интеллект, свои способности, она выглядит застенчивой и неуверенной в себе. Когда женщин разглядывают или пялятся на их грудь — это не комплимент. Любая личность хочет высказаться и донести свои мысли до аудитории без опасения, что окружающие будут заглядывать в это время в вырез ее кофточки. Объективация влияет на личную и профессиональную жизнь женщин. Мужчина не начинает таким же образом ограничивать свою личность, когда женщина уделяет внимание его телу, потому что у него нет такого опыта объективации, как у нее. Общество не учит мужчин, что все будут судить о них по тому, как выглядят их тела — определенно в мужской социализации внешность подчеркивается гораздо меньше. Просто удивительно, как седые интеллектуалки смущенно прячутся за полотенцами на пляже, в то время как мужчины всех возрастов и размеров тела спокойно разгуливают по песочку, улыбаясь и чувствуя себя совершенно комфортно.

Лолита:

…и получается, что удел женщины — быть овеществленным, опредмеченным существом без автономного сознания, без своего, не мужского, взгляда. И даже так, исключая оппозицию от противного — без своего ЖЕНСКОГО взгляда. Ибо в «мужском» мире женщина, отмеченная наблюдениями «мужского», выдаваемого за общечеловеческий, взгляда, низводится до роли объекта, и ее первейшая функция сводится к тому, чтобы радовать мужской глаз; быть частной собственностью, быть «приложением к мужчине» (Бальзак), а приложение не может быть наделено сознанием; и чем более она «годна», тем престижнее обладание ею. Кукла, марионетка — ею руководят, она — объект.

Порабощенные многовековым угнетением, которое отняло не только возможность, но и всякую потенцию к обучению, но обязало тяжелой работой в случае трудящихся низов и замутненными «тайной женственности» сознаниями в случае праздных верхов, женщины не могли говорить, и тем более — говорить от своего имени, ибо имен у них не было. И, как водится, они не солидаризировались между собой как женщины; скорее — классово, в привязке к своим мужчинам, к своим руководящим субъектам; в то время как мужская солидарность «общечеловеческого» опыта творимой мужчинами истории всегда была и бытийствует поныне, в отличие от женской, которая по сей день в процессе социализации маркируется враждебной. (Расхожий стереотип напоминается постоянно: первой твоей предательницей окажется либо сестра, либо ближайшая подруга.)

Потому единственный голос, слышимый в мире и порождающий законы его существования, был мужским. Мужчины говорили от лица человека вообще, но, будучи мужчинами, говорили, конечно, о себе, представляя женщину как объект, пустышку, область притязаний и вожделений.

Женщина молчала, ибо ей нечего было сказать, некогда было сказать, незачем. Она всецело подчинялась общечеловеческому, а значит — мужскому опыту. Ведь она не субъектна, и путь к субъектности женщине был заказан. На этом фоне интересно начало модернистских практик ХХ века: таких как, например, «поток сознания», где самими канонами письма обязывалось выведение субъектов.

Только в середине ХХ века женщины стали по‑настоящему говорить, солидаризироваться, и, как следствие, становились субъектами истории, отбрасывая навязанную безымянность получеловека. Но «мужской взгляд» неотступен и продолжает властвовать над умами, и вместе с постиндустриальным развитием получает распространение сексуальная объективация — вместе с сексуальным раскрепощением или, по‑другому, сексуальной революцией, но на деле — вместо нее.

Пока восторженные девушки и юноши встречали, как им казалось, сексуальный рассвет истории, новую эпоху свободной во многих смыслах любви, пытаясь противодействовать мифам, вернуть свою отчужденную ханжеской моралью сексуальность, новая эра капитализма брала на вооружение методы их борьбы. И в итоге все освободительные инициативы — нет, не были подавлены, — они были извращены, и сексуальность, вывернув наизнанку, сделали отчужденной по‑новому.

С того времени все идет по заданному руслу. Весь маркетинг строится на сексуальной объективации женщин: с помощью их обнаженных тел продается все — от бензина до шоколадных конфет; сексуализированные образы распространяются повсюду; реклама кишит двусмысленными слоганами, не позволяя закрепиться женщине обновленной, женщине, становящейся субъектом истории наравне с мужчиной, беспрестанно напоминая миру: она — объект, бери ее, если захочешь; вся ее красота, говорит нам СМИ, — для тебя; вся твоя красота, говорит нам СМИ, — для него. И женщина, оставаясь «вещью в себе», становится «вещью для». И сложно, прогуливаясь ночью по улице, объяснить проходящему мужчине, решившему вдруг, что ты здесь не просто так: мои губы красны в этой ночи исключительно потому, что мои губы красны в этой ночи. И ничего более.

Ольгерта:

«Мужской взгляд» и миф о красоте разъединяют женщин. Они ввергают их в ситуацию ложной конкуренции за самца, за место под солнцем. Миф «разделяет и властвует», обращая женщин друг против друга, против самих себя. Он заставляет соперничать и обвинять, видеть в каждой женщине конкурентку или критикессу. Миф противопоставляет красоту одной женщины красоте другой, создавая атмосферу постоянного сравнения и оценки. Миф разводит разные поколения женщин по противоположные стороны баррикад, пропагандируя вечную молодость как обязательное условие красоты и заставляя старших женщин завидовать более молодым. Миф порождает внутреннюю мизогинию.

Мизогиния — ненависть по отношению к женщинам, женоненавистничество. Может проявляться в форме дискриминации по признаку пола, принижения женщин, насилия над женщинами или сексуальной объективации женщин.

Мизогиния повсеместно распространена в современной российской действительности: и в повседневной коммуникации, и в визуальном пространстве, в массмедиа или в законопроектах. Тут также работает уже известный нам даблбайнд: утверждается, что в стране достигнуто гендерное равноправие, что мужчины и женщины у нас равны с 1917 года, это закреплено в конституции государства, и тут же говорится, что раз женщины за эти годы не достигли равного положения с мужчинами, то, следовательно, они по природе своей менее состоятельны, хуже, примитивнее, сил у них меньше, ум не развит, достижения не сопоставимы с мужскими.

Таким образом, мизогинию отрицают и одновременно обосновывают. «Вас никто не угнетает, — говорят женщинам мужчины, — но того, что вам дали равные права, вы все равно не оправдываете: посмотрите на себя и на нас, вы нам не конкуренты, что и требовалось доказать, вы не оправдали наших ожиданий». В этом посыле отчетливо звучит не просто самое тривиальное патриархальное презрение (которое на самом деле никуда и не исчезало), но и высокомерная идея о том, что равные права были даны женщинам именно мужчинами — как взрослый делает одолжение и дает ребенку заведомо невыполнимую для него задачу, чтобы показать ему, что он еще маленький. И это является очередным проявлением мизогинии.

Мизогиния вообще свойственна человеческому обществу, где женщина считается существом второго сорта. Убеждение, что женский пол «недотягивает» до мужского, отношение к женщинам как к созданиям преимущественно глупым, слабым или опасным — все это традиционное наполнение российского общественного сознания. Такое отношение к женщинам закреплено в народной мудрости («курица не птица, баба не человек»), в общественных установках (женщина не может быть президентом, генералом, руководителем, академиком и т. п.), во многих книгах, фильмах, в религиозных сочинениях — да в общем‑то во всей культуре. Мизогинные взгляды выражали многие западные философы. Отто Вайнингер в своей книге «Пол и характер» называет «женское» начало человека «ничтожным», лишенным реального существования, сознания и рациональности. Фридрих Ницше связывал высшие формы цивилизации с более жестким контролем над женщинами. Мизогинным является эссе Артура Шопенгауэра «О женщинах», где он заявляет, что «женщина по своей натуре обречена на повиновение», а также что «между мужчинами существует от природы простое равнодушие; между женщинами уже природная враждебность».

Вот эта враждебность, ненависть женщин к женщинам и называется внутренней мизогинией. Подчеркнутое презрение, а то и ненависть к своему полу — это не просто социально‑одобряемая практика, она приносит еще и ощутимые дивиденды. Когда девушка в компании парней слышит шутки о блондинках, то, смеясь над ними, она как бы принимается в компанию парней, становится одного с ними уровня — безусловно, выше осмеянной блондинки. Соглашаясь, что все бабы стервы, женщина как бы исключается из этого круга стерв, типа — она‑не‑такая. Это дает чувство принадлежности к избранному кругу, который стоит практически на одном уровне с мужским, привилегированным, это повышает собственный статус в сравнении с другими женщинами. Негласные установки, что вести себя «как баба» плохо, а «как мужик», наоборот, хорошо, приводят к тому, что у женщин возникает желание дистанцироваться от «тупых телочек» и в целом от своего пола, осуждая «женские» черты.

Женщины регулярно обесценивают переживания других женщин, их увлечения, ценности, мировоззрение. Потому что хотят показать, что они выше этого, что они умнее «телочек». Для этого они транслируют гадкие шуточки про блондинок, женскую логику и обезьяну с гранатой. Такова тактика выживания в «мужском» мире.

Белла:

Журналистика, кино, литература — это очень сексистские и маскулинные страты. Для того чтобы там преуспеть, абстрактной женщине придется сожрать много говна. Гораздо больше, чем абстрактному мужчине. Чтобы ее уважали подчиненные мужского пола, женщина должна держаться с ними во много раз более жестко, нежели начальник мужчина. Только для того, чтобы ее воспринимали всерьез. От женщины все время ждут, что она оступится. Ей всегда приходится демонстрировать супербойцовские качества и жрать говно. А когда ты жрешь говно, тебе не очень нравится его вкус, поэтому ты выстраиваешь себе психологические защиты, которые позволяют убедить себя, что ты вовсе и не жрешь говно. К тому же ты‑то ведь всего добилась, а вокруг ходят какие‑то жалкие беспомощные женщины. И ты относишься к ним снисходительно или даже презрительно. Ты их не уважаешь. В твоей среде принято их не уважать. Если ты начнешь уважать этих женщин, все увидят, что ты не «баба с яйцами», которую они боятся и уважают, а просто типичная баба. Я не в первый раз замечаю, что взрослые известные женщины, которые чего‑то добились в своей области, не любят феминисток. Их много. Коллективная Татьяна Толстая.

Почему это происходит? Они сожрали все это говно, пока карабкались к вершине, а феминистка приходит и говорит — я это жрать вообще не собираюсь. И им кажется, что это читерство. Так феминистки ставят под сомнение всю систему ценностей, в рамках которой существуют эти женщины. Обидно. Зря жрали, что ли?

Читерство — мошенничество в компьютерных играх и не только.

Ольгерта:

Повинуясь такой логике, самыми рьяными сторонницами женского обрезания становятся женщины.

Женское обрезание — операция, состоящая в удалении или травмировании частей женских гениталий. Удаляют головку, захватывая тело, клитера, а также малые половые губы. Операция проводится без медицинских показаний.

Женщина, воспитанная в мизогинном обществе (а другого‑то и нет), впитывает его установки, интернализирует их и транслирует их на девочек не только потому, что ей трудно самостоятельно выработать иные установки, немизогинные, но еще и потому, что, признавшись себе, что жизнь могла бы быть другой, она перечеркивает ценность собственной жизни. Она уже прожила с этими установками, в презрении к собственному полу — неужели кто‑то может и будет жить по‑другому?! Психологически это трудно допустить. Женщины жестоки по отношению к другим женщинам, как они никогда не бывают жестоки в отношении мужчин. Общество практически не оставляет нам шансов поступать иначе.

Подобно иерархии общества строится и иерархия в женской среде. Просто тут идеалы другие. Выше та, которая максимально приближена к идеалу «Женственности», кто самая красивая, обаятельная и привлекательная. Или же «баба с яйцами». При этом «железные леди» обязательно соблюдают дресс‑код женщин, привлекающих мужчин. А красотки имеют стальной характер, чтобы удерживаться на высоте положения. Женщина должна соответствовать определенным репродуктивным, возрастным, физиологическим и другим требованиям. Все разнообразие характеров, личностей, желаний, возможностей сводится к некой шаблонной «нормальной женщине» с жестко прописанными требованиями к ней. В свою очередь женщинам остается соревноваться друг с другом за право быть лучшей в рамках этого одного‑единственного шаблона. Иерархия порождает конкуренцию — надо занять место повыше. Это в свою очередь подпитывает недоверие к другим женщинам, ставит под сомнение возможность полноценной женской дружбы и взаимной поддержки.

Женщины ненавидят себя и ненавидят друг друга. Возможно ли, чтобы мужской журнал опубликовал статью на тему «Как себя полюбить»? Такое предположение вызывает улыбку. Только девочек с детства учат стесняться себя и своего тела. Стыдно говорить о месячных, стыдно смотреть по телевизору рекламу прокладок с крылышками, стыдно обсуждать удобства бюстгальтера, стыдно не брить ноги и подмышки. Круто быть мужчиной. У них нет гормональных бурь, у них не рвутся колготки и не вываливается из лифчика грудь.

Мария:

Так мы повсеместно видим изображения обнаженных и полуобнаженных женщин, добровольно демонстрирующих себя не иначе как предметы достойного качества; женщин, которые не справляются с минимальными бытовыми задачами (например, с вождением автомобиля); женщин, которые пишут дешевые романы; студенток, которые по‑настоящему плохо разбираются в изучаемых предметах; женщин, зацикленных на внешности и быте (а отнюдь не на ставшей доступной для них науке); женщин, глупо позирующих перед камерой; женщин, помешанных на мечтах о пышной свадьбе; женщин, ненавидящих друг друга; капризных женщин, требующих от мужчин денег, нарядов и драгоценностей; наконец, женщин, торгующих своим телом, и женщин, считающих нормальным мужское насилие.

Особенно показательны в этом отношении разнообразные развлекательные передачи, шоу и сериалы. Так, например, в популярной передаче «Comedy club» ведущий на протяжении десяти минут высказывает в высшей степени оскорбительные пассажи в адрес женщин за рулем. Не скупясь на ненормативную лексику, он долго и подробно объясняет, почему место женщины — у стиральной или швейной машины, или в крайнем случае на заднем сиденье автомобиля. Само по себе такое поведение для современного российского общества с некоторых пор в порядке вещей. Практически ничего удивительного в подобной передаче, пожалуй, и нет — разве что факт окончательной легитимации подобной мизогинии, которая раньше все же не транслировалась центральными каналами. Однако нас интересует здесь другое: множество женщин, присутствующих в зале и показываемых время от времени крупными планами, смеются и — в ответ на сравнения себя с животными — радостно хлопают в ладоши.

Нечто похожее можно наблюдать в студенческой среде: в ответ на вызывающие шовинистские выпады однокурсников девушки также приучаются смеяться. В самом деле, этот навык оказывается весьма полезным — в противном случае юноши будут смеяться не только над приписываемой девушкам глупостью, но еще и над тем, что у них нет чувства юмора (ведь это — «всего лишь шутки»). Поэтому лучше по‑хорошему усвоить свою роль и добросовестно играть ее, обучаясь не реагировать на гендерную агрессию.

Ольгерта:

Все общество пропитано мизогинией: женщин насилуют, убивают, дискриминируют на работе, в семье. И нет смысла выстраивать иерархию проявлений мизогинии: женщину убили только потому, что она не понравилась как женщина — это сильное проявление мизогинии, с ним необходимо бороться, а назвали девушку телочкой — это ерунда, можно даже за комплимент счесть. Нет, мизогиния — это качественное состояние общества, где не работают количественные показатели: больше — меньше. Всякое проявление мизогинии убивает женщину… даже если она этого не замечает. Любая шутка, направленная против женщин, выстреливает в каждую из нас. Но не всякая это понимает. Большинство думает, что это выстрел не против нее, и что ей удастся отсидеться в засаде, если стрелок примет ее за свою. В такой ситуации женская дружба становится проблематичной. Конкуренция за внимание мужчины, за его благорасположение, осознание опасности стигмы «неправильной женщины», если заступиться за высмеиваемых, — все это способствует разобщенности женщин, порождает зацикленность на внешности и зависть к соперницам.

Если же какая‑нибудь женщина не соглашается играть по предложенным правилам: не хочет ублажать своим внешним видом мужской взгляд, не смеется над шутками о блондинках и сама чинит проводку — то реакция на нее других женщин (играющих по правилам и проживших всю свою жизнь по этим правилам) будет резко негативной. Сам факт наличия сценария, альтернативного общепринятому, не может не пугать большинство, лучше его сразу дискредитировать и жестоко высмеять, иначе придется, во‑первых, покидать зону комфорта, а во‑вторых, предпринимать непривычные усилия, и все это — без однозначных гарантий. На такое мало кто захочет пойти. Именно поэтому женщины выказывают подозрение, а затем и неприятие любых женских ролей, отличных от тех, которым выучили с детства. Это неприятие фиксируется в риторике осуждения «отступниц» — им пророчат дальнейшее запоздалое мучительное раскаяние, страдания и гибель в невыносимых условиях.

Женская дружба редкость, чаще женщины объединяются лишь для осуждения других женщин — тех, кто решился отступить от правил, и при этом богиня «Красоты» их пока не разорвала на клочки. Женскому осуждению подвергаются феминистки, женщины, занятые в науке, искусстве, женщины, избегающие салонов красоты, не разбирающиеся в моде, не стремящиеся замуж, не искушенные в кулинарном искусстве, не читающие женских журналов, не бреющие подмышки, не… проделывающие то, что вынуждены делать женщины, живущие по правилам мизогинного общества.

Внутреннюю мизогинию можно назвать эффективным инструментом для конструирования разобщенности женщин. Иерархичное общество иерархизирует женщин, вменяет нам в обязанность следовать унифицированному варианту «нормы». При этом внутренняя мизогиния объективирует и разделяет нас, а также заставляет смотреть друг на друга через призму вечной конкуренции.

Видеть мизогинию вокруг себя — значит понимать, что презрение к конкретной женщине связано не столько с этой женщиной, сколько с отношением ко всей группе людей, объединенных названием «женщины», как к существам второго сорта. «Ты дура, не потому что дура, а потому что баба». Агрессию и презрение, адресованные группе, можно и нужно опознавать. Может статься, каждая из нас использует мизогинические формулы в своей жизни — эти коды не так легко распознать, когда они направлены вовне. Знание это также помогает осознавать свои собственные предубеждения и предрассудки, выводить их на поверхность, делать видимыми.

Самое мощное орудие борьбы с мизогинией — это женская солидарность. В одиночку женщине трудно противостоять целому миру, ей нужна поддержка других женщин, объединение сил. Женщинам следует обратить свое внимание подруга на подругу, следить за тем, как мы ведем себя с другими женщинами, как их оцениваем, и стараться вычистить яд мизогинии из взаимодействия женщин между собой. Вместе с мизогинией уйдет чувство вины, собственной неправильности, унизительного несоответствия недоступному идеалу красоты, незаслуженности удовольствий и наград, ощущение вынужденности в том, что должно быть добровольным и приносить удовольствие.

* * *

Все, о чем мы говорили выше — обесценивание, даблбайнд, выученная беспомощность, миф о красоте (идеальная «Женственность»), объективация и самообъективация, мизогиния и внутренняя мизогиния, «мужской взгляд», жесткие гендерные роли, где у женщины роль второго плана, — все это проявления сексизма.

Сексизм — идеология и практика дискриминации людей по признаку пола, что связано с убеждением в превосходстве мужского пола над женским. Сексизм как идеология основан на стереотипных моделях гендерных ролей, жестко привязанных к тому или другому полу. Он ставит способности, интересы и модели поведения людей в зависимость от их пола.

О гендерных ролях мы уже говорили. Поговорим о дискриминации.

Дискриминация, как известно, — это различение в правах и ограничение возможностей людей, объединяемых по какому‑либо значимому признаку. Ограничение прав может быть подкреплено законодательством (правовая дискриминация) или может основываться исключительно на сложившихся моральных общественных нормах (неофициальная). В качестве признака может выступать любое значимое отличие человека, например национальность, гражданство, пол, религиозные убеждения, сексуальная ориентация, возраст, инвалидность, род занятий и т. п.

Нас интересует дискриминация по признаку пола. В первую очередь, конечно, дискриминация женщин. Именно о ней мы и говорили выше — о неофициальной дискриминации, проявляющейся в общественном сознании, закрепленной в общественной морали, в предубеждениях против женщин, в гендерных стереотипах. Подобно расизму, сексизм предполагает превосходство в физических и интеллектуальных проявлениях, хотя не приводится убедительных аргументов в пользу того, что мужчины лучше, чем женщины. Традиционные доводы, такие как: указание на ограниченность женщин в плане обучения, творчества, или ссылки на пресловутую женскую логику или же психологическую неустойчивость, — продолжают поддерживаться в общественном сознании многими российскими СМИ, но они не имеют под собой доказательной базы. Мужское доминирование всегда рассматривалось как естественное, очевидное, привычное и вечное — а следовательно, справедливое. Однако сексизм обусловлен культурными традициями, определенным историческим развитием общества, психологией людей, но не природными закономерностями, которые мы не можем изменить. Сексистские установки — это порождение людей, а значит, людьми же они могут быть изменены. И такие изменения в общественном сознании и межличностных отношениях, безусловно, назрели.

А что плохого в сексизме/расизме/гомофобии/гендерных стереотипах?

Для оправдания идеологии сексизма, как правило, используются утверждения, объясняющие социальное неравенство женщин и мужчин их природными различиями. Наши тела действительно различны, мы по‑разному участвуем в процессе репродукции, но научных исследований, которые бы выявили радикальные различия в строении и функционировании «женского» и «мужского» мозга, нет и быть не может, так как мы относимся к одному биологическому виду. Девочки, мальчики различаются и телесно, физически, и… по тому, какой опыт они обретают, какой жизненный путь проходят. Только процесс воспитания, социализации порождает различия в жизненных установках девушек и юношей. Только социальные предрассудки, нормы, стереотипы обуславливают различие жизненных статусов у женщин и мужчин.

Мы уже говорили о том, что в повседневности женщины сталкиваются с установленными для них двойными стандартами поведения, когда поведение женщин оценивается строже, чем поведение мужчин. Мужчину могут называть «блядун», «кобель», но подспудно в этих словах заложена гордость за потенцию такого мужчины. Когда женщину называют «шлюха» или «сучка», то даже при самом благожелательном отношении никакой гордости в них заметить невозможно.

Лично я никого не угнетаю, так что вы не правы!

В отношении женщин вообще общество допускает язык вражды, высказывания в наш адрес иногда наполнены риторикой ненависти, во многих своих бедах мужчины склонны считать виновницами женщин и не стесняются в сексистских выражениях, выговаривая нам это. Общеизвестные фразы уже приводились: «Курица — не птица, баба — не человек», «Все бабы стервы», «Баба — дура, и не потому что дура, а потому что баба» и т. п. Недаром регулярно всплывает тема войны полов, в которой, правда, обвиняют феминисток, но истоки ее явно в презрительном отношении мужчин к женщинам, скрытом, завуалированном, часто неосознаваемом, но коренящимся в мужском взгляде с высоты их статуса. При этом к высказываниям женщин в обществе не только относятся пренебрежительно, их зачастую просто не слышат, потому что не видят в женщине человека, равного и имеющего право голоса. Женщина — это молчаливое украшение мужского общества. Если же она отказывается это общество молча украшать собой, женщина в свой адрес обречена слышать то, что на Западе называется хейт‑спич — речи ненависти на языке вражды.

Унизительные высказывания чаще можно услышать в адрес женщин, а не мужчин просто потому, что унижают с позиции силы, сила же и власть в обществе принадлежат мужчинам. Унижение — это инструмент подавления голосов женщин. Маленьких девочек с самого рождения информируют о том, что они неполноценны, что они завидуют пенису у мальчиков, и что они не способны подняться до освоения моральных законов. Ученые мужи уверяют нас, что женские половые органы обусловливают слабоумие, безумную похоть и развратность, а посему все проблемы, беды и несчастья человечества происходят по вине женщин. Даже просветители утверждали, что «по своей природе» женщина враждебна «человеку», поэтому заключила «союз с дьяволом» с целью уничтожить «добрых людей (мужчин)». Разве мы не слышим каждый день — здесь и сейчас — о необходимости держать женщин на коротком поводке, наказывать, заставлять, надзирать над ними, и «учить уму‑разуму»? Этому сексистскому дискурсу не одна тысяча лет, он постоянно дорабатывается, совершенствуется, но не теряет своего вектора враждебности в отношении женщин.

Феминистки хотят лишить нас защитников?

Конечно, в современном мире не считать женщину за человека как‑то уже и неприлично. Это в Средние века спорили о том, есть ли у женщины бессмертная душа, как у людей. А теперь всеми признано, что женщина тоже человек… но не совсем полноценный — ближе к ребенку, за которым нужен глаз да глаз.

Белла

(http://www.colta.ru/articles/media/6755):

Или вот обсуждение паблика «Оцени «телку». Сам‑то паблик с фотографиями женщин, которых предложено оценивать, не стоил бы внимания, если бы не развернувшаяся дискуссия в Фейсбуке у Анны Айвазян, бывшего редактора «Большого города». Анну возмутил факт публикации такого рода фотографий, а многочисленные сотрудники либеральных изданий с пеной у рта — и не пренебрегая хамскими аргументами — доказывали в комментариях, что если и стоит обижаться на явления вроде этих пабликов, то молча. Потому что кому не нравится, что «телок» оценивают, — тот фашист и ненавидит свободу. Свобода мужчин вторгаться в личное пространство женщин — видимо, единственный вид свободы, за который стоит бороться.

Право женщин на неприкосновенность — якобы посягательство на эту свободу. Никому в голову не приходит, что публикация личных фотографий женщин с предложением оценить их в денежном эквиваленте — это вторжение, почти такое же, как назойливые уличные приставания или непрошеный комментарий по поводу внешности. Когда ты видишь свое фото, опубликованное таким образом, да еще и с мерзкими комментариями под ним, у тебя возникает ощущение, что личное пространство взломано — как будто кто‑то прочитал твой дневник или залез в ящик с нижним бельем. Хорошо бы, чтобы борцы за свободу немного об этом подумали.

Ольгерта:

Сексизм не кажется серьезной проблемой еще и потому, что им настолько пронизаны все общественные сферы, все информационное пространство, что он всеми, включая тех, кто от него страдает, считается чем‑то нормативным. Он разлит в обществе, и мы впитываем его с раннего детства, с утверждения «тыждевочка!», а значит, другая — не такая, как мальчик, а поэтому должна. И в первую очередь должна мальчику: должна ему служить, должна для него выглядеть, должна ему рожать. Это настолько вошло в общественное сознание, что практически никем не замечается и транслируется СМИ автоматически, машинально. Образ женщины как прислуги, красивой вещи, существа второго сорта — это одновременно и следствие, и причина дегуманизации женщин в культуре. Проблему дегуманизации трудно признать, потому что тогда придется подвинуться на пьедестале с надписью «Человек», чтобы на нем могли разместиться и женщины. Придется поделиться властью, влиянием, силой, произвести переоценку ценностей и выйти из зоны комфорта. А на это решиться трудно.

Придется поделиться и медийным пространством, большая часть которого пока отдана мужчинам. Женщины, сумевшие что‑либо сказать в СМИ, обычно представляют собой две крайности: с одной стороны, это те, которые играют на своей «природной» женской роли (неважно, матери или «красотки»), с другой — те, которые боятся всего женского и отрицают свою гендерную принадлежность. Но ведь помимо них есть другие женщины, которые готовы разоблачать «миф женственности» и говорить о реальных проблемах реальных женщин. Они практически лишены права представить свое мнение в СМИ. Даже женщины‑журналистки чаще всего говорят и пишут «не своим голосом» и воспроизводят стереотипный образ «слабого пола», озабоченного удачным замужеством и шопингом. Разумеется, статьи или репортажи о дискриминации женщин в России не востребованы — их просто не пропускают. Можно говорить о гендерной цензуре в российских СМИ, о нарушении свободы слова женщин как гендерной группы для представления своих социальных интересов. Доступ женщин для выражения своих мнений и социальных интересов в СМИ чрезвычайно затруднен. По проблемам прав женщин и гендерного равенства дискуссия практически закрыта. Продолжается формирование негативного имиджа, унижающего достоинство женщины. Даже на заседаниях ООН об этом говорится: «Печатные и электронные средства массовой информации в большинстве стран не создают сбалансированный образ женщин, ведущих активную и разнообразную жизнь, не отражают их социальный вклад в меняющийся мир. Кроме того, картины насилия и унижающая достоинство или порнографическая продукция средств массовой информации отрицательно воздействуют на положение женщин и их участие в жизни общества. Столь же ограничивающими могут быть и программы, закрепляющие традиционную роль женщин. Глобальная тенденция к потребительству создала обстановку, в которой реклама и коммерческие передачи изображают женщин главным образом в качестве потребительниц и эксплуатируют сексуальность женщин, изображая их сексуальными объектами». Об отсутствии внимания к гендерной проблематике в средствах массовой информации свидетельствует неспособность искоренить стереотипизацию по признаку пола, которую можно обнаружить в государственных и частных, местных, национальных и международных средствах массовой информации.

В произведениях культуры образы женщин представлены тоже крайне однобоко. Очень немного книг, написанных женщинами о женщинах, в то время как «мужской мир» описан во всем его разнообразии. Да и кино чаще всего рассказывает истории про мужчин, словно только мужские истории имеют значение. Когда там есть женщины, то это вспомогательные персонажи, романтический интерес или образы, вставленные для вида. Женщины редко оказываются в центре внимания, как будто наши истории не имеют значения.

В конце ХХ века для определения художественного произведения на гендерную предвзятость стали пользоваться тестом Бехдель. Элисон Бехдель (Alison Bechdel), американская художница, нарисовала в 1985 году комикс под названием «Дайки, которых не следует упускать из виду» (Dykes to Watch Out For). Идею теста, или правила, картунистка позаимствовала у подруги по имени Лиз Уоллес, а подругу вдохновило эссе Вирджинии Вулф «Своя комната», написанное еще в 1929 году. В комиксе Бехдель одна женщина эмансипированного вида сообщает другой, что ходит в кино, только если фильм отвечает трем требованиям:

1. В нем не менее двух женщин.

2. Женщины говорят друг с другом.

3. Женщины хотя бы раз говорят НЕ о мужчине.

Эту формулировку можно назвать канонической. Сегодня больше в ходу версия, требующая, чтобы у женщин, говорящих друг с другом, были имена.

В Швеции некоторые кинотеатры уже официально объявили, что впредь будут публично ставить штамп одобрения на фильмы, которые проходят «тест Бехдель». И таким образом, у шведских зрителей появляется возможность выбора: о ком они хотят смотреть. И возможно, когда‑нибудь продюсеры прислушаются к зрительницам, учтут их предпочтения. Пока же процент женщин среди говорящих актеров — 28,4. Процент фильмов, где мужских персонажей больше женских, — 94. Мужчины на экране работают, пьют, путешествуют, пишут книги, воруют, ловят воров, волочатся за женщинами, спасают мир, разрушают мир и при этом говорят, говорят, говорят о спорте, бабле и смысле жизни. А женщины смотрят на это и пытаются найти свое место в «мужском» мире. Это реальные проценты по сотне самых кассовых американских картин 2012 года.

Вирджиния Вулф (1882–1941) — британская писательница.

В эссе 1929 года «Своя комната» (A Room of One's Own) она заметила о литературе своего времени то, что позже тест Бехдель будет определять в современных произведениях:

«Все эти отношения между женщинами, думала я, быстро перебирая в памяти блистательные образы вымышленных женщин, слишком просты. […] И я попыталась вспомнить хоть один случай за все время моего чтения, когда две женщины изображены подругами. […] Время от времени они — матери и дочери. Но почти без исключений они показаны в их отношении к мужчинам. Было странно думать, что все великие женские литературные персонажи до Джейн Остин не только были объектом рассмотрения другого пола, но рассматривались только в отношении к другому полу. И как мала эта часть жизни женщины […]».

В этом же эссе Вирджиния Вулф описывает одного священнослужителя:

«Даме, обратившейся за разъяснениями, он сказал, что кошек на небо не берут, хотя, добавил, у них есть что‑то вроде души. Как привыкли думать за женщин старые бесы! Как безграничен человеческий мрак! Кошек на небо не берут. Женщинам не написать шекспировских пьес».

У кошек «есть что‑то вроде души»… В Средние века спорили, есть ли у женщин душа. До сих пор спорят о том, насколько отличается «женский» ум от «мужского». И подавляющее большинство мужчин (да и многие женщины) убеждены в том, что женщины никогда не смогут встать с ними на одну ступеньку: ни по уровню интеллекта, ни по силе духа, ни по талантам и способностям, ни в науке, ни в искусстве, ни на общественном поприще — везде женщины уступают мужчинам. Так было, есть, и так будет всегда. Это мнение — сексистское.

Сексизм не всегда принимает открыто враждебные формы. Зачастую для оправдания дискриминации женщин используется риторика заботы.

Это такой — «доброжелательный сексизм». Он описывает женщин как нежные, хрупкие создания, которых нужно оберегать, защищать, восхищаться ими, и чья любовь необходима любому мужчине, чтобы оставаться мужчиной. Такая идеализация женщин автоматически подразумевает: женщины слабые, и они обязаны исполнять традиционные женские роли.

Вы требуете равенства и одновременно хотите галантного отношения?

Важную роль в риторике доброжелательного сексизма играют отсылки к материнству. Например, представление о том, что женщина как мать или будущая мать нуждается в особой заботе, использовалось для мотивировки списка запрещенных для женщин профессий, принятого в СССР и сохраненного в современной России.

А как же ношение тяжестей? Подавание одежды в гардеробе, целование рук, придерживание дверей?

На бытовом уровне доброжелательный сексизм проявляется в том, что принято называть галантностью или рыцарским поведением. Мужчины часто уступают место в общественном транспорте красивой девушке, в то время как женщина в возрасте у них такого желания не вызывает. Придерживать дверь, чтобы она не ударила идущего за вами, — это норма, касающаяся всех людей, а не только мужчин. Никто не выступает против этикета, принятого в обществе, где все люди взаимодействуют друг с другом, а следовательно, должны выполнять нормы общежития, должны быть доброжелательными и помогать слабым — всем, вне зависимости от пола. А вот знаки внимания красивым женщинам никак существенно не улучшают положения женщин, не дают им больше власти или ресурсов, но при этом сокращают для женщин возможности к сопротивлению. Когда женщине подают пальто и платят за нее в ресторане, считается, что и женщина должна отплатить мужчине — правда, не деньгами, а обычно сексом. Ухаживания никогда не бывают бескорыстными, и это счастье, когда стремления пары совпадают. «Доброжелательный сексизм» не просто доброжелательно описывает женщин, он обещает им, что мужская власть будет применяться только им на благо, если они будут поддерживать высокое положение мужчин в обществе, оставаясь при этом на ступеньку ниже.

Катерина:

Некоторые девушки говорят, что никакой дискриминации они не видят, живут как им нравится, а «сексизм» — громкое и провокационное слово. И даже если согласиться, что различия есть, то они только дают женщинам преимущества перед мужчинами. Женщинам уступают место, пропускают вперед, помогают донести тяжелые сумки, заботятся. Мужчине обязательно нужно работать, а у женщины есть выбор — работать или быть домохозяйкой. В конце концов, женщиной быть лучше, чем мужчиной. Гораздо меньше ответственности.

Такое впечатление обманчиво. Любая девушка, которая пытается найти в сексизме плюсы, в итоге сталкивается с тем, что его «преимущества» ложны, а минусы очевидны. Сексизм, восприятие женщины как «слабого пола», способствует тому, что женщина взваливает на себя ответственность не только за себя, но и за мужа, и за детей, и за престарелых родителей мужа. При этом остается ущемляемым полом, уверенным в том, что мужчина — «голова».

Ольгерта:

Возможен ли сексизм в отношении мужчин, так называемый «обратный сексизм»? На этот вопрос может ответить социология, которая изучает закономерности, структуры, социальные институты. В нашем случае интересны властные институты, проводящие сексистскую политику, осуществляющие и поддерживающие угнетение определенной группы людей. Нет таких общественных институтов, которые бы от лица женщин осуществляли дискриминацию мужчин. Армия — это изобретение мужчин, и если там происходит дискриминация, то уж женщины к ней точно никакого отношения не имеют. На уровне общественного сознания формула «Все мужики козлы» тоже не работает, так как ни одно средство массой информации не будет транслировать эту мысль, боясь потерять аудиторию. Так как этот тезис не поддержат и сами женщины. Частные разборки, перебранки, разговоры за чашкой чая — это не политика государства и не определяют общественное место группы людей, объединенных по признаку гендера. Даже на бытовом уровне «обратный сексизм» не работает, потому что женщин приучили к мысли, что без мужчины прожить трудно, а поэтому мужчина — главное достояние, за которое надо бороться, а не свергать его с пьедестала.

Кэролайн Берд (Caroline Bird: On being born female, 1968): «И сексизм, и расизм используются для того, чтобы удержать у власти тех, у кого есть власть».

Сексизм создан теми, кто находится в позиции власти, он встроен в общественные структуры, и поэтому есть смысл говорить о системной дискриминации женщин. С учетом сложившейся ситуации неравного распределения власти, при котором мужчины как социальная группа находятся в привилегированном положении относительно женщин, сексизм подразумевает сочетание предубеждений и власти. Таким образом, теряет смысл представление о том, что женщины могут проявлять сексизм по отношению к мужчинам, потому что у женщин отсутствует институциональная власть. Предубеждения могут быть направлены и против мужчин, но власть принадлежит только им, и следовательно, у женщин нет возможностей, чтобы убедить значительную часть общества в том, что их предрассудки правдивы, и нанести этим серьезный ущерб кому‑либо.

Сексизм — это институциональная дискриминация. Имеется в виду дискриминация как систематическое угнетение. Для того чтобы (подчеркиваю) систематически угнетать, нужна институциональная власть. У женщин ее никогда не было и нет. Если мужчины в чем‑то и притеснены, то это не обратный сексизм. Мужчин притесняют явно не женщины.

Ну и кто/как вас сейчас дискриминирует? Где и в чем сексизм?

Сексизм проявляется на разных социальных уровнях и в разных социальных сферах. Думаю, многие помнят о суфражистках начала ХХ века — участницах движения за предоставление женщинам избирательных прав. Осенью должен выйти на экраны кинотеатров британский фильм «Суфражистка» с Мэрил Стрип в одной из главных ролей — в нем рассказывается о выступлениях женщин в Англии за предоставление им права голоса. Практически до ХХ века женщины не могли участвовать в политической жизни общества. Их считали недееспособными, как детей. Исторически женщины всегда были ущемлены в гражданских правах по сравнению с мужчинами. Женщины добились права голоса, и теперь почти во всех странах им предоставили избирательное право. Но это случилось тогда, когда «стала очевидной иллюзорность надежд на решение политических и гуманитарных проблем правовыми способами».

И даже в этом случае, в случае уравнения в правах женщин и мужчин, встает вопрос о гендерном равенстве и о решении этого вопроса на законодательном уровне. Во многих странах, бывших республиках СССР, принят закон о гендерном равенстве, по которому общество добивается равного уровня прав, возможностей, участия и присутствия обоих гендеров в различных сферах общественной и частной жизни. В Российской конституции есть статья 19, ч.3, и в ней написано: «Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации» — но этой формулировки явно недостаточно. Здесь провозглашается формально‑юридическое равенство. А закон о гендерном равенстве призван ориентировать на решение данной проблемы в направлении фактического гарантирования условий для равной с мужчинами, полноправной реализации женщинами прав и свобод. Следует прописать всевозможные уточнения, толкования, комментарии в отдельном законе для того, чтобы избежать вольных интерпретаций данной статьи и чтобы разработать конкретные механизмы применения и соблюдения ее в жизни.

У нас давно равноправие, непонятно, о какой борьбе может идти речь?

И, безусловно, в Законе о гендерном равенстве должно быть положение о запрете гендерной дискриминации, то есть любого различия, исключения, ограничения или ущемления прав и свобод граждан по признаку пола, которое направлено на ослабление или сводит на нет признание, пользование или осуществление женщинами основных свобод в политической, экономической, социальной, культурной, гражданской или любой другой области. Дискриминация женщин сегодня не проявляется в законодательных актах, как это было еще сто лет назад, когда женщины не имели права голоса. Сейчас эта дискриминация сохраняется в приватной сфере и в общественной жизни. Проблема не исчезла, ведь мы живем не в мире законодательных актов, а в мире повседневности, где неуважение, выказываемое человеку исключительно по причине его пола, остается нормой, где дискриминация практикуется в всех сферах.

Российское государство должно соблюдать ратифицированную им Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, принятую ООН в 1979 г. Эта Конвенция обязывает государство принимать меры, чтобы изменить не только действующие законы, но также обычаи и практики, которые представляются дискриминационными в отношении женщин. Международные ориентиры в указанной Конвенции определяют особую опасность ограничения доступа женщин к здравоохранению, образованию, профессиональной подготовке и росту, возможностям для трудоустройства, стандартам питания и др. В утвержденной 8 января 1996 г. Правительством РФ Концепции улучшения положения женщин в Российской Федерации признается, что в настоящее время налицо нарушение ряда прав женщин, факты их дискриминации в России. Поэтому сформулированы задачи преодоления нарушений на рынке труда, где налицо снижение профессионального статуса женщин. Признано ухудшение показателей в сфере питания, здоровья. Отдельно выделена проблема борьбы с различными формами насилия в отношении женщин и их сексуальной эксплуатации. Хорошо бы обратить внимание на обеспечение гендерного равенства в сфере педагогики (воспитания и образования). Пока в российских школах сильны сексистские стереотипы, мы не добьемся равноправия и не уйдем от дискриминации по признаку пола.

Женщины должны принимать равное с мужчинами участие и в общественной, и в политической деятельности. Сейчас наблюдается явный дисбаланс в законодательных и исполнительных органах власти. На всех руководящих постах, во всех законодательных собраниях мужчины находятся в большинстве. В Российской Государственной Думе процент женщин‑депутатов меньше даже, чем в некоторых исламских странах. Согласно статистике, в общем числе работников, занимающих должности в органах государственной власти всех уровней, женщины составляют 69 процентов, мужчины — 31 процент. Казалось бы, высокие показатели, но в высших эшелонах исполнительной власти женщин ничтожное количество. Число женщин‑депутатов в Государственной Думе составляет около 14 процентов. Среди депутатов законодательных собраний субъектов РФ в среднем 9–10 процентов женщин, но в некоторых они вообще отсутствуют.

То есть туда, где надо работать как исполнитель, женщин берут с большим удовольствием и даже обеспечивают их небольшой зарплатой. А туда, где принимаются решения о судьбе тех же женщин, нас не берут — во‑первых, там привилегий больше, во‑вторых, это такой «мужской клуб», куда женщины не вхожи — только «прекрасные» исключения, типа Мизулиной, которые работают по мужским правилам.

А что, разве кто‑то против равенства? Всё, что вы декларируете как требования, очевидно любому нормальному человеку.

Гендерное равенство предполагает равный доступ женщин и мужчин к общественным благам и экономическим ресурсам общества, включающим землю, движимое и недвижимое имущество, бюджетные средства, финансовые активы, кредиты, социальные фонды и иные ресурсы.

Важное место среди проявлений сексизма занимает трудовая дискриминация женщин. По данным UN Women, женщины составляют примерно половину населения Земли, они отрабатывают две трети рабочего времени всего человечества, производят 50 % продовольствия, получают 10 % мирового дохода и владеют менее чем 1 % мировой собственности. Возможно, цифры не очень точны, но закономерность прослеживается верно. Женщины по сравнению с мужчинами выполняют бо́льший объем работы за гораздо меньшие деньги. И это повсеместно.

Гендерную дискриминацию в сфере труда определяют как всякое различие, недопущение или предпочтение, проводимое по признаку пола и основанное на принятых в обществе гендерных ценностях, нормах и стереотипах, приводящее к отрицанию или нарушению равенства возможностей или обращения в области труда и занятий. Дискриминация по признаку пола — разное отношение к работникам, обладающим одинаковыми профессионально‑квалификационными характеристиками, возникающее из‑за того, что эти работники мужчины или женщины. Она может выражаться в вертикальной сегрегации (так называемый «стеклянный потолок», когда женщинам создают препятствия для карьерного роста), горизонтальной сегрегации (формальное или неформальное лишение доступа к определенным высокооплачиваемым профессиям и профессиональным сферам), а также более низкой оплате труда женщин по сравнению с мужчинами.

«Стеклянный потолок» — термин, введенный для описания невидимого барьера, ограничивающего продвижение женщины по служебной лестнице. Эта форма дискриминации описывается как «барьер настолько незаметный, что он прозрачен, но в то же время настолько основательный, что препятствует женщинам продвигаться в управленческой иерархии». Много ли вы видели в России женщин‑адмиралов, женщин‑академиков, женщин — президентов крупных компаний?

Исторически сложившиеся стереотипы, связанные с полом, отводят женщине подчиненную, обслуживающую роль, а мужское напористое поведение в работе ценится выше. Мужчины‑руководители нередко считают, что они действуют более успешно, чем женщины, в силу своих больших способностей и интеллектуального превосходства. Мужчины‑руководители оценивают свою работу как более трудную по сравнению с женщинами, занимающими аналогичные посты. Считается, что женщины не выдерживают конкуренции в управляемом мужчинами деловом мире.

Феномен «стеклянного потолка» проявляется по‑разному. Даже если женщине удается продвинуться к руководству компанией, мужчины смотрят на нее как на «выскочку» и воспринимают ее появление как вызов «мужскому самолюбию». Женщине трудно, если не невозможно, стать частью «компании старых приятелей» и решать с ними дела в бане, как это принято в России. Мужчины чувствуют себя проще с другими мужчинами и поэтому воспринимают появление женщины как нежелательное.

Женщины находятся в невыгодном положении еще и потому, что обычно не находят женщины‑наставницы — все высшие должности бывают заняты мужчинами. И даже если есть женщина‑руководительница старше чином, то она, в силу внутренней мизогинии, скорее будет продвигать вверх мужчин, чем поможет подняться женщине. Большинство же руководителей‑мужчин считает для себя неоправданным риском помогать и учить продвигающуюся по служебной лестнице женщину, поскольку это может подорвать его собственную профессиональную репутацию и замедлить должностной рост.

«Стеклянный потолок» в женской карьере сегодня проявляет себя как в занимаемых должностях, так и в уровне оплаты труда. Хотя в настоящее время его природа изменилась, он все еще существует. На многих должностях женщина, выполняющая тот же объем работы, что и мужчина, получает на 35 % меньше, несмотря на то что женщины чаще, чем мужчины, имеют высшее образование. Должность одна, а отношение работодателей к профессионалам разное. Почему‑то руководители считают, что мужчина содержит семью и поэтому ему следует платить больше, а женщина потратит деньги только на себя. Это очень распространенная в России точка зрения. Хотя перестройка показала, что именно женщины способны обеспечить жизненный уровень семье. Но когда доходит до зарплат в конвертах, то у мужчины денежных знаков в конверте оказывается больше. Считается, что женщине труднее уйти с рабочего места, не только получить его. А мужчине рады в любом коллективе, поэтому ему надо приплачивать, чтобы удержать.

Белла:

Женщин часто задвигают на работе. Есть много историй, подтверждающих это… Часто вижу такие объявления: требуется ассистент руководителя, который будет в основном варить кофе. Зарплата 50 000 рублей (московское объявление), презентабельная внешность, женщина. Если я вижу объявление, где на зарплату 150 000 рублей требуется ассистент руководителя (английский язык, стрессоустойчивость и так далее, никаких особенных качеств, которых у женщин может не быть), то непременно с припиской: «желательно мужской пол». В комментариях спрашивают почему. Оказывается, начальник не сможет нормально работать с ассистентом‑женщиной и не отвлекаться на нее! Получается, если мужчина не в состоянии относиться профессионально к своей сотруднице, мы просто не возьмем женщину на большую зарплату. Или вот история моей подруги. Ее не взяли переводчицей в полугодовое путешествие, объяснив это тем, что переводчик‑то вы, конечно, хороший, но наши мужчины не смогут с вами расслабиться и вести себя так, как привыкли, — ругаться матом и развлекаться. Поэтому мы вас возьмем на месяц, и вы получите мало денег, а на полгода возьмем мужчину, и он получит много денег. На самом деле это банальный поиск причины, чтобы не взять женщину на высокооплачиваемую работу. Соискателю женщине нужно быть в два раза лучше конкурента мужчины, чтобы ее взяли на работу в ситуации выбора. Есть еще так называемые чисто женские профессии, которые низко оплачиваются, — нянечки, сиделки, уборщицы. А вот в шахты женщинам нельзя. Потому что это высокооплачиваемая профессия. После войны, кстати, женщины в шахтах работали, но пришли мужчины и вытеснили их оттуда.

Ольгерта:

Мечтать о равных возможностях при приеме на работу женщинам пока не приходится. Даже в официальных документах есть свидетельства о широком распространении практики дискриминации женщин при приеме на работу: «…около трети руководителей организаций различных организационно‑правовых форм и форм собственности указывают, что при приеме на работу отдают предпочтение мужчинам» (Концепция улучшения положения женщин в Российской Федерации утверждена Постановлением Правительства РФ от 8 января 1996 г. № 6). Уверена, за прошедшие двадцать лет положение женщин не улучшилось, скорее наоборот: с ухудшением общего экономического положения в стране трудовая дискриминация женщин только усилилась. Общеизвестно, что женская бедность — спутница любых кризисов. Именно женщин скидывают как балласт, когда корабль тонет.

Работодатели открыто заявляют, что если у них открывается вакансия и на нее претендуют женщина и мужчина, то они предпочтут взять на работу мужчину, а из нескольких компетентных женщин, они отдадут предпочтение замужним женщинам 30–35 лет, имеющих детей старше 5 лет. В частном бизнесе распространена практика указывать в объявлениях о вакансиях пол, и там сразу видно, что на высокооплачиваемую работу требуются мужчины, а на неинтересную, офисную, кропотливую и на которой денег не заработаешь, приглашают женщин.

Молодые женщины до 30, да еще и имеющие маленьких детей, составляют наиболее многочисленную группу женщин, сталкивающихся с дискриминацией. Российское законодательство предусматривает ряд социальных льгот и пособий для женщин, имеющих малолетних детей, при этом реализация части из них ложится на работодателей. Стремясь в условиях экономической нестабильности избежать дополнительных затрат, руководители и менеджеры частных предприятий отказывают в приеме на работу женщинам, у которых есть или могут появиться маленькие дети.

Laura Bates

пишет в Guardian о мифах сексизма (http://www.theguardian.com/lifeandstyle/womens‑blog/2014/aug/07/10‑myths‑thatblame‑women‑for‑sexism?CMP=twt_gu):

«Да, но женщинам свойственно заводить детей и уходить с работы — почему компании должны платить за это?»

Это невероятно, что в 2014 г. все еще приходится отвечать на этот вопрос, но и сейчас некоторые люди рассматривают беременность как маленький каприз за счет работодателя. Логика такого утверждения говорит о том, что малый бизнес не должен испытывать дополнительную финансовую нагрузку из‑за того, что женщины добровольно выбирают беременность, ставя компании в неудобное положение. Но в этом «безупречном утверждении» есть и кое‑какая ошибка — вопреки всеобщему мнению, мужчины также вовлечены в этот процесс. А женщины не просто уходят на девятимесячные «каникулы» — они действительно продолжают род человеческий. И разве это не логично — ожидать, что общество, и в том числе бизнес, разделят финансовые издержки этого предприятия?

«Да, но женщины попросту не могут быть хорошими руководителями».

Вот это всегда заставляет меня смеяться. Этот вывод неизменно основан на личном опыте общения с 3–4 коллегами, из личных неудач которых делается вывод о способностях более чем 3,5 миллиарда женщин на нашей планете. У всех у нас были плохие боссы (как правило — мужчины), но мы из этого не делаем выводов о том, что у всех мужчин на земле те же управленческие способности. Почему же это происходит с женщинами?

Ольгерта:

Хороший вопрос! Действительно, почему мужчины убеждены, что они лучше женщин справятся с той работой, за которую больше платят? И почему женщина должна нести всю ответственность за продолжение человеческого рода, а мужчина в это время может отсидеться в кресле руководителя? Вопросы риторические. Никакой мужчина их себе не задает.

По мнению экспертов, сегодня в России остро стоит вопрос женской бедности и проблемы соблюдения трудовых прав женщин. Почти каждая женщина хотя бы раз сталкивалась с притеснением со стороны работодателя. Незаконное увольнение во время беременности, невыплата пособий по беременности и родам или по уходу за ребенком — самые распространенные проблемы, которые возникают у работающих женщин.

Росту женской бедности способствуют стереотипы об исключительно материнской роли женщины и «неразвитость» законодательства. Так, в некоторых случаях Трудовой кодекс РФ не защищает права женщин, а, напротив, создает препятствия. Это в первую очередь касается списка запрещенных для женщин профессий: сейчас в нем 456 профессий. Считается, что женщина не может быть водителем электропоездов, автобусов междугородних маршрутов, дальнобойщиком, боцманом и т. п. Хотя женщины исхитряются и устраиваются на такие работы, но часто подвергаются психологической травле со стороны тех, кто считает ее занявшей не свое место. Запрет же работы на вредном производстве создает трудности для женщин, которые живут в тех регионах, где другой работы нет. В итоге работодатель берет их на работу, но скрывает занимаемые ими должности. Поэтому женщины не могут воспользоваться положенными льготами, например, досрочным выходом на пенсию. Если на предприятии проводится сокращение работников, то первыми под это сокращение подпадают женщины.

Существует также запрет или ограничение при приеме женщин в высшие учебные заведения. Например, в военные училища, в полицейские школы, да даже в МГИМО девушек принимают по квотам. Когда я в 1990‑е годы служила в Юридическом институте МВД, то туда принимали 10 процентов девушек от общего числа поступающих. Правда, начальник нашего института обычно брал больше, справедливо полагая, что женщины будут учиться лучше и подтягивать юношей. Однако после окончания таких учебных заведений женщины все равно попадают в путы обычной трудовой дискриминации в отношении всех женщин: «стеклянный потолок», меньшая зарплата и сложности при приеме на работу.

Принимая на работу женщину с ребенком, работодатель понимает, что она может уходить на больничный чаще, чем мужчина. А крупным предприятиям приходится думать еще и о социальной сфере: заботиться об организации детского отдыха, о детских садиках и школах. Этого не хочет никто. Такое ощущение, что дети в России становятся исключительно женским проектом — больше они никому не нужны. В то время как в западных странах все больше мужчин берут оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком. В российском законодательстве такой отпуск также предусмотрен и для мужчин, но последние берут его крайне редко. К тому, что мужчина будет сидеть с ребенком, не готово ни общественное сознание, ни трудовая практика.

В России до сих пор весь труд по воспроизводству семьи ложится на женщин. В 1917 году женщины получили право голоса, получили возможность участвовать в политической жизни страны. До этого равноправки добивались для женщин возможности получения образования: открывались женские гимназии (например, Мариинские) и прогимназии, высшие женские курсы (например, Бестужевские в Санкт‑Петербурге). Одним из первых дел советской власти было уравнение в правах женщин и мужчин. Женщинам не только позволили получать образование и работать наравне с мужчинами, их всячески поощряли, призывали, агитировали идти на производство и восстанавливать народное хозяйство страны, разрушенное во время Первой мировой войны и Гражданской. Крестьянки трудились всегда, но жены рабочих и разночинцев, купцов обычно сидели дома и вели домашнее хозяйство, что тоже было делом непростым. Советская власть призывала на производство всех, так как ей катастрофически не хватало рабочих рук. С одной стороны, женщины получили свободу: даже незамужние могли уйти из родительского дома, поступить на службу и содержать себя. С другой стороны, общее обнищание выгоняло на работу замужних и прибавляло им обязанностей.

Штампом стало понятие «второй смены» у женщин. То есть женщина работала в сфере общественного производства (получала зарплату ниже, чем у мужчин), приходила домой и впрягалась в неоплачиваемый домашний труд. Очень редкие женщины могли себе позволить не работать. Основная масса трудилась не покладая рук.

Уборка, стирка и глажка белья, приготовление еды, уход за детьми, больными или пожилыми членами семьи — вся эта домашняя работа входит в обязанности женщины. В настоящее время насчитывается примерно восемьдесят различных видов домашней работы. Конечно, что‑то из этого делают мужья. Однако по данным Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (1994–1998), в России женщины тратят на домашнюю работу примерно 30,3 часа в неделю, а мужчины — 14 часов. То есть женщины заняты в домашнем хозяйстве в два раза больше, чем мужчины. И эта «вторая смена» не только не оплачивается, но за обслуживание членов семьи им не полагаются больничные, отпуска, пенсионные выплаты.

Социологи определяют домашний труд как деятельность членов домохозяйства в рамках домашней экономики, нацеленную на производство товаров и услуг исключительно для потребления внутри домохозяйства. То есть если бабушка вяжет коврики и несет их на рынок, то это не домашний труд, а если кладет коврик у входа в квартиру, то — домашний. Домашний труд включает в себя физическую, интеллектуальную и эмоциональную работу, которую зачастую невозможно измерить в денежном эквиваленте, но при этом важно отметить, что к домашнему труду относят только ту деятельность, которая может быть замещена рыночной занятостью. То есть это тот труд, который могут выполнять наемные работники: няня, сиделка, гувернантка, домработница, кухарка, «муж‑на‑час» и т. п.

Если переводить домашнюю работу в денежный эквивалент, то, в Москве например, услуги домработницы, которая гладит, стирает, убирает квартиру, готовит на всю семью и выгуливает домашних животных, стоят примерно 45 тысяч рублей в месяц (с проживанием). Няня для ребенка обходится примерно от 30 тысяч в месяц (с проживанием и питанием). Если нужна гувернантка для старших детей и сиделка для пожилых или больных, то это еще 50+35. Итого около 75–110 тысяч рублей ежемесячно: такую зарплату могла бы получать среднестатистическая москвичка, выполняющая все эти работы по собственному дому. В российской провинции цены ниже, но суть остается той же — женщина за домашний труд не получает ничего.

При этом подавляющее большинство женщин работает. Если женщина не работает (сейчас в России растет именно женская безработица) и сидит дома, то она занимается домашним хозяйством (исследовательские данные говорят о том, что им занимаются 96 % неработающих женщин). А если мужчина не работает (безработные есть и среди мужчин), то домашние обязанности он на себя взваливать не спешит (лишь 3,4 % неработающих мужчин заняты домашним хозяйством). При этом мужья всегда подчеркивают свои заслуги, если они содержат неработающих женщин. А жены, у которых мужья потеряли работу, стараются не говорить об этом окружающим и поддерживать в их глазах статус мужа как главы дома и семьи.

Общественное сознание по‑прежнему приписывает женщине выполнять функции присмотра за детьми или престарелыми родителями. И если в семье встает вопрос о том, кто будет этим заниматься, кто вынужден уйти с работы и сидеть дома, то ответ однозначен — женщина. Под давлением стереотипов женщины отказываются от карьеры и выполняют указанную работу сами, чтобы не выглядеть «плохой матерью» или «плохой дочерью/невесткой».

Неравенство в осуществлении домашней работы обусловлено существующими стереотипами, традиционными гендерными ролями, культурными и статусными нормами. Мужской труд на рынке труда оценивается выше, из‑за более высокого заработка мужчине присваивается статус кормильца семьи, и это дает ему право исключать себя из сферы домашнего труда. Но даже если основным или равным кормильцем становится женщина, то, как показывают многочисленные исследования, партнеры по‑прежнему стремятся сохранить традиционное разделение труда в доме — чтобы поддержать статус мужчины в собственных глазах, в его глазах и у окружающих. То есть дело не в высоком заработке (иногда это не так), а в устоявшихся нормах, стереотипах. Между тем в странах, где гендерный порядок характеризуется бо́льшим равенством, разрыв как в оплате труда, так и в количестве времени, затрачиваемом на домашний труд, становится меньше.

В старые добрые времена женщины жили лучше! Зачем феминистки всё испортили? Феминизм вреден, потому что он заставил меня идти и впахивать наравне с мужчиной, а я хочу сидеть дома с детьми и на работу не ходить. А из‑за этого равноправия меня все упрекают, что я домашняя клуша. Во всем виноват феминизм.

Но это на Западе, а в России загруженность женщин домашними делами еще более подрывает их шансы получить доступ к хорошим рабочим местам, поскольку последние требуют качественного образования и высокой квалификации. В итоге образуется порочный круг, усиливающий экономическую зависимость женщин от мужчин, с одной стороны, и масштабы их домашней эксплуатации — с другой. Утопические проекты Инессы Арманд и Александры Коллонтай, которые стремились к освобождению советской женщины через создание системы государственных учреждений, выполняющих обслуживающие функции, — таких, как общественные столовые, прачечные, детские сады и прочее — потерпели фиаско. Мечты о светлом будущем, где домашний труд будет полностью механизирован и потому гендерно нейтральным, неосуществимы, так как полностью механизировать практики заботы и ухода невозможно.

В итоге женщины продолжают после работы выстаивать «вторую смену», занимаясь домашним хозяйством. Полное гендерное выравнивание в домашней сфере не состоялось и не состоится до тех пор, пока общество не откажется от жестких гендерных ролей. Действительно, в странах Западной Европы все чаще мужчины берут отпуск по уходу за детьми, а женщины занимаются планированием стратегии развития семьи. И это первые шаги по дороге прочь от гендерных стереотипов. В России же по‑прежнему некоторые женщины обвиняют феминисток в том, что они «заставляют» их работать и на производстве, и дома, а они хотели бы заниматься только делами семьи и не вкалывать по две смены. Во‑первых, феминистки к российской нищете не имеют отношения, во‑вторых, феминистки хотят дать женщине свободу выбора, а не нагружать ее дополнительными обязанностями. Кто и виноват в женских непосильных нагрузках, так это точно не феминистки. Причины следует искать в пресловутой «традиционной семье» и в отсталой экономике страны. И то, и другое ведет к трудовой дискриминации женщин.

Помимо нее следует говорить еще и о дискриминации женщин в сфере репродуктивных прав.

Репродуктивные права — это неотчуждаемые права и свободы человека, связанные с сексуальным здоровьем и воспроизводством людей. Согласно определению Всемирной организации здравоохранения, репродуктивные права — это «право мужчин и женщин на получение информации и на доступ к безопасным, эффективным, недорогим и доступным способам регулирования рождаемости, в соответствии с их выбором, это право на доступ к надлежащим службам здравоохранения, которые могут обеспечить безопасные беременность и роды, а также создать для супружеских пар наилучшие возможности для того, чтобы иметь здорового ребенка».

К ним относятся: основное право всех супружеских пар и отдельных лиц свободно принимать ответственное решение относительно количества своих детей и интервалов между их рождением и располагать для этого необходимой информацией, образовательной подготовкой и средствами; право на достижение максимально высокого уровня сексуального и репродуктивного здоровья; право принимать решения в отношении воспроизводства потомства без какой бы то ни было дискриминации, принуждения и насилия.

Под дискриминацией понимаются культурные, социальные и правовые принуждения и ограничения при реализации права на интимную жизнь и на родительство. В Федеральном законе «Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан» (22 июля 1993 г.) закреплено фундаментальное право на свободное и самостоятельное решение о материнстве: «Каждая женщина имеет право самостоятельно решать вопрос о материнстве» (Ст.36).

Равноправие — это значит вы не хотите рожать.

Однако те, кто следит за общественной жизнью в стране, уже заметили, что в России лет пять ведется планомерное наступление на репродуктивные права женщин, в первую очередь это касается права на аборт и более широко — права выбора: иметь или не иметь детей. Все средства массовой информации пропагандируют «традиционные семейные ценности», по которым женщин обязывают вступать в брак, обязывают рожать детей — чем больше, тем лучше — и обязывают играть роль хранительницы домашнего очага. Женщину выживают с рынка труда, женская безработица растет. Неравенство в оплате труда сохраняется. И все это ставит женщину в зависимость от мужчины. Ей остается один жизненный сценарий — стать женой, матерью, отдать себя семье.

Государство настолько вмешивается в частную жизнь своих граждан, что не дает им самим даже своим телом распоряжаться. Беременное тело или небеременное, оно принадлежит женщине, и только она может решать, как ей поступить с тем, что происходит в ее теле. В 2014 году, когда антиабортные настроения усилились в Испании, женщины провели интересную акцию: сотни из них подали в официальные органы заявления на регистрацию права собственности на свое тело в качестве борьбы с новым законом об абортах.

Аборт — это не грех, это — законное право женщины решать, может она родить здесь и сейчас, есть ли у нее желание иметь ребенка, есть ли у нее возможность вырастить его. Если ответы на эти вопросы отрицательные, то никто не вправе отнимать у женщины возможность не рожать. Антиабортная кампания выступает не за нравственность, не за жизнь для нежеланных детей, а за контроль над женским телом. Это просто очередная властная технология, позволяющая властным структурам забираться в постель своих граждан.

Традиционные ценности проверены веками, жили люди при патриархате/рабстве/плохой медицине, и ничего, были вполне довольны!

Чего добиваетесь вы?

Когда в России идет наступление на репродуктивные права женщин, когда женщин принуждают к выполнению материнского долга, не создавая никаких условий для этого, лозунги феминисток: «Только я имею право на мое тело» и «Мое тело — не ваше дело!» — становятся наиболее актуальны.

Согласно закрепленным репродуктивным правам, каждый человек/пара имеет право на автономное решение о родительстве и на обеспечение этого решения законодательно допустимыми способами. Никто не вправе принуждать индивида не только к рождению детей или отказу от рождения, но и к тем способам, которыми может быть преодолена бездетность, или прервана беременность.

Нарушением репродуктивных прав являются любые препятствия при использовании парой контрацептивных средств (нераспространение информации о контрацепции, необеспеченность населения доступными контрацептивами и любые препятствия к осуществлению женщиной законного и безопасного аборта при нежеланной беременности). Репродуктивные права включают в себя право на образование и доступ к информации, позволяющей сделать осознанный и свободный репродуктивный выбор; право на получение информации о контрацепции и венерических заболеваниях; свободу от принудительной стерилизации и снятие запрета на добровольную стерилизацию при выполнении определенных условий; право на аборт и контрацепцию, но также и право на использование вспомогательных репродуктивных технологий при желании иметь детей, право на доступ к качественной медицине в репродуктивной сфере; а также защиту от таких гендерных практик, как нанесение увечий женским гениталиям и мужским половым органам.

Сексуальная свобода женщин не должна ограничиваться извне. А для того, чтобы женщина обладала знаниями, как вести здоровую сексуальную жизнь, необходимо развитие гендерного и сексуального просвещения, введение гендерных учебных курсов в школах и высших учебных заведениях.

Если все станут феминистками, Россия вымрет.

В современной России материнство/родительство является не только индивидуальным выбором женщины/пары, но и постоянным объектом социального принуждения как со стороны ближайшего окружения, так и со стороны государства. Сейчас в стране наблюдаются схожие с западноевропейским обществом демографические процессы: увеличение возраста вступления в брак и рождения первого ребенка, сокращение количества детей, партнерство без официальной регистрации брака и т. д. Происходит значительное расширение строгих рамок как советской, так и «традиционной» морали. Все эти трансформации, казалось бы, ведут к большей свободе людей по организации и планированию собственной матримониальной и репродуктивной жизни и принятия решений относительно нее. Однако зоны несвободы, практики вмешательства в приватную жизнь другого человека до сих пор остаются нормой.

Вопрос деторождения в современной России не является пространством исключительно приватных персональных решений, при этом он не столько является сферой государственных интересов и вмешательства, сколько сферой повседневного рутинизированного регулирования и контроля. Через одобрение и осуждение осуществляется воспроизводство морально одобряемой нормы. В соответствии с этой нормой предписывается возраст вступления в брак, возраст и брачный стаж, необходимый для рождения ребенка и т. д. Неочевидные, не всегда заметные, но глубоко усвоенные правила становятся явными при их нарушении. Добровольная бездетность, чайлд‑фри, делает очевидной норму обязательного материнства в российском обществе.

Обсуждение вопросов о наличии детей, о планах на детей не только не считается вмешательством в частную жизнь, но широко распространено и легитимно в российской культуре — эти вопросы могут задавать родственники и коллеги, знакомые и попутчики, работодатели и друзья.

Бездетность, бесплодие поднимают вопрос социальной и субъектной «пригодности». Материнство считается критерием и показателем «правильной» женственности, осуществления правильной женской роли. Ценность женщины может сводиться к здоровому телу, выносившему ребенка, а затем к роли домохозяйки и няни, воспитывающей ребенка. Ценность личности и ее достоинство, ее успехи или страдания в расчет не принимаются. Невозможность или нежелание материнства демонстрирует несостоятельность женщины в целом, воспринимается как социальный дефект, ставящий под вопрос общую социальную компетентность и субъектную компетентность женщины. Культурные коды современного российского общества задают рамку обязательного материнства. Публичный контроль над репродуктивными решениями и планами оказывает «демографическое» давление, принуждает женщин объяснять и оправдывать бездетность.

Дискриминация женщин в сфере трудовых и репродуктивных прав, несоблюдение гендерного равенства и даже отклонение законопроекта о нем — это проявления сексизма на уровне государства. Сексизм живет в общественном сознании, он закреплен в общепринятых нормах, в общественной морали, он институционализирован в общественных, властных структурах, он проявляется в культуре. И самое страшное его проявление — это культура насилия.

Культура насилия — это решение любых проблем, вопросов, сложных задач взаимодействия и развития с помощью силы, причем часто отчужденной, институализированной силы, и поэтому представляемой как «высшая» и «неизбежная»; с помощью избыточной силы, направленной на подавление и унижение другого.

Все мы рабы силовых методов решения конфликта. Конфликты возникают на любом уровне и по любым вопросам — это нормальный процесс развития. Находить разрешение конфликтов можно различными способами, однако человечество в большинстве случаев прибегает к насилию, так как в обществе преобладают отношения, когда субъект подавляет, овладевает и властвует над объектом, и неважно, что этим объектом может быть другой человек или группа людей со своим субъективными целями, ценностями и устремлениями. Если смотреть на общество с точки зрения гендерного вопроса, то субъектом, который овладевает и властвует, являются мужчины, а в роли объекта выступают женщины.

Насилие — элемент естественного отбора!

Как и властные отношения, насилие невидимой сетью покрывает все общество. Мы живем в культуре насилия. Это вызвано тем, что в головах прочно сидят иерархические конструкции общество — природа, мужчина — женщина — ребенок. В культуре насилия общество выше природы и эксплуатирует ее нещадно. Структуры власти, бюрократические структуры выше гражданина и дискриминируют его повсеместно. У мужчин социальный статус выше чем у женщин, поэтому от культуры насилия женщины страдают больше, хотя во многих государствах женщины имеют равные с мужчинами права, а следовательно, должны бы обладать и равным статусом. Но мы уже говорили, что статус на бумаге, и статус в жизни — очень разнятся и обычно не соответствуют друг другу.

Можно сказать, что культура насилия — это система мужского доминирования, во всех сферах: от экономической до сексуальной — это система политических, социальных, сексуальных отношений, организуемых мужчинами по принципу господства‑подчинения. В основе любых форм насилия, угнетения, закабаления, эксплуатации, дискриминации лежит насилие над женщиной. Эта форма господства первична и глубинна. Именно на основе подчинения женщины стала выстраиваться социальная иерархия. Сексуальное доминирование легло в основу властных отношений, пронизывающих все общество. На их основе выросла социальная иерархия и современные общественные институты.

Белла:

Каждая третья женщина в мире подвергалась физическому или сексуальному насилию. Многие из этих женщин годами живут в атмосфере насилия, порой, даже не подозревая об этом. Делается все для отрицания проблемы. Если ты замечаешь проблему, то с ней приходится что‑то делать. Ты не сможешь свободно разговаривать с женщиной, вдруг ее изнасиловали? Нельзя больше шутить и рассказывать анекдоты про изнасилования. Потому что это больше не смешно. Ты будешь знать, что это касается каждой третьей женщины, а тебе же так весело! Меня часто называют гламурной феминисткой. Якобы я не знаю, что значит щи варить и быть битой мужем. Но факт в том, что эти люди ничего не знают про меня. Любая женщина могла подвергаться насилию, в том числе и физическому.

Ольгерта:

В русскоязычном пространстве стали использовать слова «абьюз» и «абьюзер», так как абьюз в европейских странах это больше чем то, что в России относят к насилию.

Абьюз — это и брань, и плохое обращение, угрозы, запугивание, это насилие в отношениях в самом широком смысле слова (эмоциональное, вербальное, физическое, экономическое и т. п.), это агрессия, злоупотребление доверием, пренебрежение. То есть многое из того, что в российском обществе к насилию и относить‑то было не принято.

Больше всего, хотя это и не очевидно, женщины страдают от домашнего насилия. По официальной статистике МВД РФ, в России 40 % всех тяжких насильственных преступлений совершается в семье. Общее количество «домашних» преступлений растет год от года. Ежегодно более 10 тысяч женщин погибает от рук мужей, партнеров, сожителей, отцов, братьев и других близких мужчин.

Домашнее насилие — это повторяющийся с увеличением частоты цикл насилия одного партнера по отношению к другому в близких отношениях, в первую очередь в браке. Может выражаться в форме физического, сексуального, психологического (эмоционального, словесного) и экономического насилия, оскорбления и давления по отношению к своим близким с целью обретения над ними власти и контроля. Домашнее насилие имеет явные гендерные признаки: его жертвами чаще всего становятся женщины.

Физическое насилие включает прямое или косвенное воздействие на жертву с целью причинения физического вреда, выражается в нанесении увечий, тяжких телесных повреждений, побоях, пинках, шлепках, толчках, пощечинах, бросании предметов и т. п. Телесные наказания в семье являются одной из форм домашнего насилия. К физическому насилию причисляется уклонение от оказания первой медицинской помощи, депривация сна, лишение возможности отправления жизненно‑важных функций (например, отказ в душе и туалете), навязывание алкоголя и наркотиков против желания жертвы. Нанесение физического вреда другим членам семьи или животным с целью психологического воздействия на жертву квалифицируется как косвенная форма физического насилия.

Депривация сна — недостаток или полное отсутствие удовлетворения потребности в сне.

Сексуальное насилие — любое принудительное сексуальное действие или использование сексуальности другого человека. Секс с использованием принуждения может приносить насильнику сексуальное удовлетворение, хотя его основная цель, как правило, состоит в утверждении власти и контроля над жертвой. Часто люди, принуждающие к сексу партнеров, с которыми они состоят в браке, считают свои действия допустимыми на том основании, что это — их законная супруга.

Эмоциональное (психологическое) насилие выражается в унижении, оскорблении, контролировании поведения, изоляции, ограничении круга общения жертвы, контроле сознания, допросе, шантаже, угрозах причинения насилия, высмеивании, отказе в помощи, публичном порицании и т. п.

К экономическому насилию относится контроль над финансовыми и прочими ресурсами семьи, выделение жертве денег на «содержание», вымогательство, принуждение к вымогательству. Сюда также относятся запрет на получение образования и/или трудоустройство, и намеренная личная растрата финансовых средств всей семьи с целью создания напряженной обстановки, а также зависимости жертвы.

Таким образом, домашнее насилие принимает различные формы, проявляется разными способами, но суть его остается одной — это властные отношения в форме превышения силы, необходимой для безопасности, с целью унижения достоинства партнера.

Женщины просто любят «плохих»!

Ссоры и конфликты присутствуют в семейных отношениях всегда. Разница между конфликтом и насилием в наличии реальной причины в конфликте и отсутствием ее в акте насилия. Насильник зачастую объясняет свое жестокое поведение надуманными им причинами, хотя на самом деле все упирается в установление власти над другим человеком. Отличительной чертой насилия является цикличность и интенсивность происходящего и серьезность его последствий. Насилие — это тщательно выстроенная система установления власти и контроля, направленная на подавление личности другого человека. Женщины, подвергающиеся домашнему насилию, живут в постоянном страхе и стрессе, что приводит к потере уверенности, формированию низкой самооценки, различным недомоганиям.

Леда:

В нашей стране чудовищный уровень домашнего насилия. Больше 10 тысяч российских женщин гибнут от рук партнеров ежегодно, каждая четвертая подвергается побоям, количество насильственных преступлений выросло на 20 %, заявления в полицию не принимаются, центры поддержки отсутствуют — так давайте лишний раз скажем женщинам, что они должны это терпеть! У нас и так один из самых высоких в мире показателей самоубийств матерей с детьми! Что касается социологии, у нас в стране 10 миллионов матерей‑одиночек, большая часть браков заканчивается разводами, большая часть отцов не помогает детям, не только не уделяя им внимания, но и отказываясь их содержать. И этот показатель только растет.

Ольгерта:

В США, где система борьбы и профилактики домашнего насилия развита хорошо, в год погибает примерно две тысячи женщин. В России эта цифра больше в шесть‑семь раз. Вероятность быть убитыми своими партнерами у женщин в России в 2,5 раза выше, чем у женщин США, которые в свою очередь имеют в два раза более высокую вероятность погибнуть от рук своих партнеров, чем женщины в странах Западной Европы (2000 г.). Статистические данные из США и Канады, составленные на основе судебных баз данных и полицейских отчетов, показывают, что в 90–95 % случаев домашнего насилия страдает женщина. Почти во всех западных странах и во многих странах бывшего СССР домашнее насилие является отдельным преступлением. В России в настоящее время нет закона о домашнем насилии, хотя соответствующий законопроект обсуждается в Госдуме и Общественной палате.

Белла

(http://www.novayagazeta.ru/comments/69825.html):

Чиновники вознамерились вывести из УК статьи «Побои» и «Причинение легкого вреда здоровью». Статья «Побои» проходит по категории «Частное обвинение». Это значит, что подача заявления, сбор доказательств, поиск свидетелей и доведение дела до суда лежат полностью на плечах истца или истицы, которые потом, в случае передачи дела в суд, обязаны являться на каждое заседание (процесс может длиться, например, год), а то дело развалится. В отсутствие закона о домашнем насилии, 115‑я и 116‑я статьи — это статьи, по которым подвергающиеся насилию женщины пытаются засудить тех, кто их избивает и подвергает опасности их жизнь и жизнь детей. Моя знакомая адвокатесса, одна из авторов законопроекта по противодействию домашнему насилию, полагает, что суть этой инициативы в том, что таких дел в судах ничтожно мало, и поэтому смысла оставлять «Ппобои» в УК чиновники не видят. Даже сейчас по этой статье не то чтобы почти невозможно никого посадить, а и вовсе из ста дел одно доходит до суда. С избитыми женщинами никто не хочет возиться. При этом результаты даже завершенного судебного процесса обычно номинальные: небольшой денежный штраф или исправительные работы сроком в несколько месяцев.

Получается замкнутый круг: до суда дело не довести, а из‑за того, что таких процессов мало, их и вовсе хотят устранить, но ведь причина в том, что дело до суда не довести. Авторы законопроекта о домашнем насилии требуют перевести «побои» из категории «частное обвинение» в публичное (чтобы обвинением занимались прокуроры и полиция), но у чиновников свои планы.

В нашем обществе не принято ни говорить о насилии, ни называть его насилием, ни противодействовать ему ни на каком уровне: возможно, поэтому агрессия буквально разлита в воздухе, и никогда не понятно, откуда тебе в лицо может прилететь кулак. И вот у нас есть статьи, по которым никого не сажают. Кроме того, что это хоть какая‑то возможность для подвергающихся насилию получить компенсацию, сейчас эти статьи являются не чем иным, как неким морально‑этическим буйком, за который заплывать нельзя ну хотя бы формально.

Эти статьи хотят перевести в кодекс об административных правонарушениях, как бы делая окончательное заявление, что насилие — это норма. А если учесть, что вместе с ними из УК также хотят вывести и угрозу убийством и уклонение от уплаты алиментов, то это заявление и вовсе начинает звучать как «Бабоньки, крутитесь сами».

Ольгерта:

Женщины и крутятся как могут. Но очень часто не могут и убивают своих насильников. Тогда их сажают за превышение необходимой самообороны. Или их трупы находят в багажнике автомобиля (как, например, в деле о пропаже Ирины Черска). Убийство — это предельный случай насилия. Обычно ему предшествует череда насильственных действий, которые можно остановить с самого начала. Однако для этого необходимо принять закон против домашнего насилия. Дела о домашнем насилии должны стать делами не частного, а публичного обвинения. Необходимо ввести систему охранных ордеров («насильник должен уходить») и гарантии работы этой системы. Пока же жертвам семейного насилия предлагают уходить от мужа, который бьет, но идти им обычно некуда, тем более в России, где ничего не делается для решения жилищного кризиса. Жертвам домашнего насилия должны предоставляться убежища и эти убежища, должны обеспечивать защиту всем нуждающимся. Следует развивать сеть кризисных центров и телефонов доверия. Необходимо продумать и претворить в жизнь комплекс мер по реабилитации жертв домашнего насилия. И при этом следует проводить работу с признанными виновными в этих делах, а не только применять к ним прямое наказание, то есть должна работать программа коррекции насильственного поведения.

Леда:

Я смотрю на бесконечные билборды рекламы с фитнесами и думаю: а если бы было наоборот? Если бы на изображениях были бы грациальные, мило улыбающиеся юноши с гантельками и брутальные суровые женщины, с раскачанными плечами? Покупали бы тогда пользователи абонементы, если бы спорт не обещал им стандартную гендерную роль?

А потом я смотрю в мужские блоги, и мне кажется, что что‑то не так. Вот что! Там полностью отсутствует эмоциональный элемент. Как будто это пишут машины. В чем же дело? Купируются ли эмоции в раннем детстве или на их проявлении стоит жесткий запрет? Где эта грань? Иногда, читая их записи, мне кажется, что у мужчин нет души. Они запиханы в непонятные, уродливые рамки брутальности так же, как женщины насильно запиханы в слабые, неспособные отвечать на ментальную и физическую агрессию, тела.

Но если женщине пытаются доказать, что она сможет ликвидировать физический разрыв и отжаться 150 раз, то с доказательствами в обратную сторону никто не спешит. Потому что люди в консервных банках находятся в привилегированном положении, так зачем искать открывашку? Вместо этого женщину можно загнать в броню мускулатуры и сказать, что равенство именно здесь.

Но если учесть, что почти все тяжелое физическое насилие, почти все убийства совершаются мужчинами, а почти все центры помощи бездомным животным, приюты и благотворительные миссии полны женщинами — мне кажется, что путь в банку — это несколько не туда.

Ольгерта:

Домашнее насилие не имеет социальных границ. Оно случается во всех социальных группах независимо от уровня образования и доходов. Опыт работы «телефонов доверия» показывает, что насильниками могут быть и ученые, и бизнесмены, и рабочие, и служащие, и бедные, и богатые. Отмечено, что чем выше образовательный уровень насильника, тем более изощренным может быть насилие. Как правило, обидчики ведут «нормальный» образ жизни за исключением тех моментов, когда они не контролируют вспышки агрессивного поведения. Их социальный статус может быть высоким, они могут занимать руководящие посты, вести активную социальную жизнь, быть успешными в бизнесе. Они способны контролировать свое поведение и понимают, где и по отношению к кому можно проявлять агрессивные эмоции. В отличие от психопата они могут испытывать чувство вины, стыда и раскаяния.

Абьюзеры используют любовь для того, чтобы удержать женщину в рамках насильственных отношений. Они могут быть и любящими, и внимательными, и добрыми, и услужливыми. И могут делать все это искренне, и сами будут верить, что больше никаких актов насилия они совершать не станут. Но все люди слово «любовь» понимают по‑разному. Насильник в это понятие вкладывает власть и контроль над другим человеком, оправдывая это заботой о нем. Они могут любить партнершу как вещь, как свою собственность.

В психологии появился новый термин — «интимный терроризм». Это не «банальные» побои при домашнем насилии, которые не хочет признавать полиция, но которые все же на бытовом уровне воспринимаются как насилие. Это более утонченный абьюз психологического плана. Например, один человек женился на женщине, чтобы спасти ее от депрессии, но теперь сам винит ее депрессию во всех бедах, которые случаются в их жизни. В результате депрессия жены становится еще глубже. Другой пример: человек все годы семейной жизни проводит вечера в компании друзей, распивая с ними пиво, но, когда его жена выпивает хотя бы один бокал вина, начинает обвинять ее в алкоголизме, и она волей‑неволей чувствует себя виноватой. Другой человек сдержан и холоден, воздерживается от секса, а его подруга начинает чувствовать себя нечистой из‑за своих сексуальных потребностей.

Порицание и манипуляции в отношениях с любимым человеком могут свести с ума. В последнее время становится популярным еще один термин — «газлайтинг».

Слово «газлайтинг» образовано от названия фильма Gaslight, по сюжету которого, глава семьи пытается свести с ума свою молодую супругу, усиливая гнетущую обстановку в доме, в частности таким приемом — через равные паузы после уходов супруга по вечерам свет в газовых рожках начинает медленно слабеть. Газлайтинг — это тип психологического насилия, состоящий в манипуляциях с целью посеять у человека сомнения в действительности происходящего и в обоснованности собственного восприятия реальности. Под влиянием газлайтинга личность начинает видеть в себе сумасшедшую. Это доведение до помешательства — систематическое внушение партнерше сомнений в ее здравом рассудке.

Абьюзер убеждает жертву в том, что она заблуждается в мыслях и чувствах о себе самой или своей жизни. Что они неестественны и вызваны усталостью, магнитными бурями, непониманием, недостатком компетентности, скрытым психическим расстройством и т. п. То есть, все что вызывает у жертвы недовольство, сразу объясняется абьюзером. Постепенно жертва начинает мириться с тем, что с ней что‑то не в порядке, что не дает ей реально смотреть на вещи. Она признает власть абьюзера, потому как только он правильно понимает происходящее. Ключевые слова и фразы: «ты все усложняешь»; «ты так думаешь, потому что у тебя депрессия»; «ты слишком остро реагируешь на обычные замечания». Вряд ли газлайтингом можно действительно довести до больницы, но невроз гарантирован.

Интимный терроризм также подразумевает:

— унижение, публичное или частное, приводящее к позору;

— контроль над тем, что может и чего не может жертва, что приводит к беспомощности;

— изоляцию от друзей и семьи;

— нанесение вреда или угрозы навредить другим, если жертва демонстрирует независимость;

— угрозы физической расправы, вызывающие страх;

— провокации публичных скандалов и постоянный подрыв чувства собственного достоинства жертвы.

В случае домашнего насилия, в каком бы виде оно ни происходило, всегда возникает вопрос: «Почему она не уходит? Почему не ушла сразу?» В самом вопросе уже содержится обвинение жертвы — виктимблейминг.

Виктимблейминг (лат. victima — жертва, англ. blaming — обвинять; англ. victim blaming — обвинение жертвы) — это перенесение ответственности за злодеяние на жертву, обвинение ее в том, что именно ее необдуманные действия привели к преступлению против ее жизни, здоровья или имущества.

У вас украли кошелек? Разумеется, вы сами виноваты, раз положили его в доступное карманнику место. Вас обсчитали в магазине? Но никто, кроме вас, не виноват в том, что вы не умеете считать. Незнакомые парни на улице крикнули вам в спину оскорбление? Наверняка, вы сами их чем‑то спровоцировали.

Все перечисленное выше — это примеры виктимблейминга, которые, как видно, встречаются на каждом шагу. Однако наиболее часто виктимблейминг проявляется при домашнем насилии по отношению к молодым женщинам в очень емком выражении — «самадуравиновата».

«С нормальными женщинами такого не происходит». «Нечего было в мини‑юбке бегать». «Сама, наверное, хотела». «Сучка не захочет, кобель не вскочит». «Ночью спать надо, а не по клубам шастать». Это лишь краткий перечень фраз, осуждающих женщину, с которыми ей приходится сталкиваться после того, как она обратится за поддержкой к окружающим ее людям.

Я не обвиняю жертву, я просто говорю, что если бы она не делала то‑то и то‑то, то с ней бы могло ничего и не случиться!

Аналогичную реакцию можно встретить и в случае домашнего насилия. «Нечего было мужику перечить». «Охамела, наверное, вот и прилетело по морде». «Могла бы и помолчать, если видела, что он пьяный». «Бабы думают, что им все можно стало, вот и удивляются, когда встречают настоящего мужика». «Видела за кого замуж шла». «Бабу воспитывать надо».

Обвиняя жертву, виктимблеймеры словно пытаются отгородиться от случившегося, уверяя себя и окружающих в том, что изнасилование и избиение происходят исключительно с какими‑то «другими» женщинами, а не с ними самими или с их сестрами, матерями и другими родственницами. Они пытаются убедить себя в том, что выполнение определенных правил гарантирует им безопасность и защищенность, а также то, что в их жизни никогда не будет насилия и принуждения.

Виктимблеймингу способствует и внутренняя мизогиния, когда ищутся и находятся причины для избиения или изнасилования женщин в самих женщинах. Когда такие же женщины озвучивают «нормы», при которых насилие в отношении женщины «невозможно». Например, при комментировании трагедии Татьяны Андреевой, которую осудили за убийство насильника, женщины писали о том, что самооборона — это не по‑женски, что активная позиция достойна уголовного наказания, что «нормальная женщина» не окажется в мотеле, не окажется в ситуации склонения к тому, чего ей не хочется (секс по принуждению), поймет опасность ситуации заранее и не попадет в такую ситуацию в принципе. Если женщина в ситуацию попала, значит, с ней что‑то не так. Ну а те, кто так пишет, в подобную ситуацию не попадут, потому что они «правильные женщины». Ключевое слово — «нормальная» или «правильная». Подразумевается, что жертва — ненормальная, а значит — не заслуживает сочувствия. Любая статья о преступлении против женщины собирает массу комментариев. С посылом «Туда ей и дорога, раз головой не думала». И это пишут женщины!

Когда знаешь, что такое виктимблейминг и внутренняя мизогиния, тогда стереотипную фраза «если женщину избили, это она сама напросилась» уже не считаешь констатацией «природной» способности женщины «довести» мужчину до физического насилия. Тогда начинаешь задумываться о том, чтобы вывести серую зону домашнего насилия из тени и указать на нее нашим законодателям.

Ни одна женщина в нашей стране не чувствует себя в безопасности. В любой момент мужчина может избить ее, изнасиловать, убить — и ее никто не защитит. Более того, ее же и обвинят в его преступлении: сама виновата, да. Это невозможно принять и не повредиться рассудком, поэтому наша психика выстраивает защитный механизм: «Это была плохая, негодная женщина, а я не такая, я хорошая. А значит, со мной такого не случится никогда». Второй рычаг этого механизма — желание уничтожить жертву, потому что она разбудила зло и подставила всех. Она была плохой, она спровоцировала преступника, и теперь он, возможно, войдет во вкус и сделает это с кем‑то еще. Мы до такой степени беззащитны, что реагируем на жертву, как первобытные люди: это она, она залила все своей кровью и приманила хищников! Бросьте ее на съедение им!

В результате виктимблейминга жертвы не только не получают должной поддержки, но, напротив, начинают обвинять себя и искать причины случившегося в своих поступках. А доверие к обвиняющим друзьям и близким оказывается совершенно подорванным. Как следствие, женщина может полностью замкнуться в себе, прекратить все контакты и свести общение с людьми к минимуму.

Некоторые считают, что женщины, подвергающиеся насилию в семье, — мазохистки, они «хотят и заслуживают быть избитыми», поэтому они не уходят и терпят такое отношение. Этот миф подразумевает, что женщина получает удовольствие оттого, что избиваема мужчиной, которого любит. И если бы она хотела, то могла бы уйти от мужа‑насильника. Общество задается вопросом: «Почему она не уходит?», и совсем не обращает внимания на обидчика, не спрашивая его о том, почему он бьет? Есть много причин, мешающих женщинам уйти от абьюзера: стыдно рассказать посторонним о случившемся, страшно, что насильник еще больше рассвирепеет и станет бить чаще, жилищные проблемы, экономическая зависимость, недостаток поддержки от друзей и финансовой помощи, эмоциональная привязанность к партнеру, ответственность за детей. Чаще всего действует совокупность причин, но мазохизм в их число не входит. Самый опасный для жизни женщины период наступает после того, как она принимает решение оставить своего мучителя. В этой ситуации партнер может стать очень агрессивным в связи с возможностью потерять свою «собственность». Никто не может гарантировать женщине безопасность.

Миф же о том, что некоторые женщины провоцируют насилие и заслуживают его, свидетельствует о том, что проблема избиения женщин — социальная: она коренится в гендерных стереотипах, которые с детства прививаются людям. Провокация насилия означает, что если бы женщина вела себя по‑другому, то есть полностью подстраивалась под своего партнера и удовлетворяла бы все его желания, то ее не за что было бы наказывать. Достаточно ей изменить свое поведение, и проблема домашнего насилия решена. Опять получается, что ответственность за насилие перекладывается на пострадавшую сторону. На самом деле насильник всегда найдет причину, чтобы придраться и сбросить скопившееся напряжение. Никто не застрахован от ошибок, и ответственность полностью лежит на том, кто выбирает насильственную форму реакции. Этот миф очень распространен и имеет глубокие корни. Он основан на убеждении, что мужчина глава семьи, и закон на его стороне, поэтому он может «наказывать» женщину. Если принимать этот миф, то мы принимаем тот факт, что в определенных обстоятельствах мужчина имеет право прибегать к насилию, особенно если женщина его «провоцирует».

Если выйти из матрицы виктимблейминга и мизогинии, поставить себя на место жертвы, то в трезвом уме и твердой памяти мы все прекрасно понимаем, что никакая пострадавшая никогда не должна нести ответственность за то, что сделал с ней преступник. Преступление совершил он. Если преступление совершила женщина, то судить ее может только суд — не насильник. Насильник — это всегда насильник, а не возмездие за «плохое поведение». И попасть в беду может каждая.

В ситуации, в которой мы чувствуем угрозу нашей безопасности, в которой мы потеряли надежду на то, что мир придет нам на помощь и защитит нас, и из которой мы не можем убежать, происходит «идентификация с агрессором». Когда мы теряем надежду на защиту, мы стараемся «исчезнуть»: как хамелеоны, мы сливаемся с ситуацией, мы становимся именно тем, что внушает нам страх, чтобы защитить себя. Мы перестаем быть самими собой и превращаемся в то, как представляет себе нас агрессор. Это происходит автоматически. Хроническая идентификация с агрессором становится фундаментом для развития стокгольмского синдрома.

Мария:

Концепция идентификации с агрессором предложена Ференци (1933). Он описывает три процесса, которые происходят одновременно и составляют феномен идентификации с агрессором:

Процесс первый: мы мысленно подчиняемся нападающему на нас.

Процесс второй: это подчинение позволяет нам отгадывать желания агрессора, проникать в его мысли и узнавать, о чем он думает и что чувствует, с точностью предугадывать его будущие действия и таким образом обеспечивать наше собственное выживание.

Процесс третий: мы делаем то, что, согласно нашим предчувствиям, может нас спасти; как правило, мы заставляем самих себя исчезнуть, раствориться в процессе подчинения и точно выверенной гратификации агрессора, все время находясь с ним «на одной волне».

Не этому ли искусству обучают женщину все женские журналы, телепередачи, интернет‑ресурсы, сетевые сообщества и социальные институты?

Гратификация (лат., от gratia милость, благодарность, и facere делать) — подарок, награда, удовлетворение, денежная премия, поощрение, стимулирование работников за качественное выполнение ими своих обязанностей.

Стокгольмский синдром (англ. Stockholm Syndrome) — термин популярной психологии, описывающий защитно‑подсознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения (или угрозы применения) насилия. Под воздействием сильного шока заложники начинают сочувствовать своим захватчикам, оправдывать их действия и в конечном счете отождествлять себя с ними, перенимая их идеи и считая свою жертву необходимой для достижения «общей» цели.

Ольгерта:

Обычно семейные отношения начинаются с любви. Для большинства женщин первая пощечина — это неожиданность. Насилие возникает не в самом начале связи, когда легко уйти, а через какое‑то время, когда отношения стали стабильными и мужчина приобрел определенное влияние на женщину. Существует тесная связь между контролем над женщиной и физическим насилием. Мужчина, установивший контроль над женщиной, зачастую пытается ограничить ее контакты с семьей и подругами. Он также требует от нее отчетов о том, где она была и с кем. Он критикует то, что она делает, ее внешность, и т. д. Переживать насилие со стороны мужчины, которого любишь, и зависеть от него — это очень травмирующий опыт. Этот мужчина — не только тот, который бьет: с ним женщина занимается любовью, этот мужчина утешает, когда ей плохо. Контраст между его заботой и насилием крайне затрудняет процесс ухода. Бессознательно женщина начинает солидаризироваться с агрессором, лелея тайную надежду, что тогда насильник перестанет причинять ей вред, перестанет бить ее, ведь она ему друг, она такая же, как он. Ради оправдания этой иррациональной позиции перестраивается восприятие — насильник начинает восприниматься не как негодяй, недостойный сочувствия, а, напротив, как симпатичный человек, близкий и единственный, кто может защитить ее от ужасов мира за пределами семьи, или же как несчастный человек, которого только она может сделать хорошим и счастливым. Иначе идентифицироваться с ним было бы затруднительно.

Ситуацию домашнего насилия трудно распознать как насилие именно потому, что исходит оно от близкого человека в семье, когда дом, частную жизнь, многие рассматривают как убежище от несправедливости большого мира. Жертва насилия может иногда до последнего защищать своего абьюзера, буквально — до последнего часа жизни, не признавая в его действиях насилия.

Удивительно то, что и в действиях посторонних людей женщины не всегда усматривают насильственную сторону. Впрочем, это, видимо, закономерно, когда женщин с детства приучают к тому, что мужчина сильный, что надо бороться за его внимание, что дергает за косички — значит, ищет твоего расположения и т. п. И тогда в ситуации харрасмента женщина действительно усматривает только знаки внимания, а не насилие.

Харрасмент — это должностные преступления на сексуальной почве, или же половая дискриминация. Это поведение вышестоящего должностного лица, причиняющее неудобство или вред и нарушающее неприкосновенность частной жизни зависящего, подчиненного ему по службе лица. Такое поведение может заключаться в прямых или косвенных словесных оскорблениях или угрозах, недоброжелательных замечаниях, грубых шутках или инсинуациях, нежелательных письмах или звонках, показе оскорбительных или унизительных фотографий, запугивании, похотливых жестах, ненужных прикосновениях, похлопываниях, поцелуях, щипках, ударах, физическом нападении или в других подобных действиях. Надо заметить, что под харрасментом понимается не только сексуальное домогательство, но и любое другое, как перечислено выше.

Немало девушек и женщин в России при поступлении в вузы, трудоустройстве и продвижении по карьерной лестнице подвергаются домогательствам. Однако из‑за морально‑этических норм, действующих в обществе, о подобных проявлениях к ним внимания женщины, как правило, умалчивают, открыто не высказываются и тем более не требуют по ним разбирательств, чтобы защитить свои права. Как правило, обвиняют в недостойном поведении именно пострадавшую от домогательств мужчины женщину.

По мнению экспертов, чаще всего мужчины требуют секса от официанток, секретарш, помощниц высокопоставленных руководителей, сотрудниц швейных цехов, студенток, стюардесс и представительниц ряда других профессий. Проявления сексуального домогательства доказать сложно, поэтому оно превращается в своеобразную, невидимую отрасль коррупции. Мужчина якобы делает комплимент женщине, подчеркивая ее сексуальную привлекательность, но если за этим следуют более решительные действия, то они должны подпадать под юридическую ответственность. Во многих странах уже приняты законы, защищающие женщин от харрасмента.

По данным опроса специалистов, каждая четвертая женщина в российской провинции и каждая третья в Москве и Петербурге подвергались сексуальным домогательствам на службе. Эти цифры, как водится в нашей стране, могут быть занижены. По данным МОТ (Международной организации труда), от 15 до 20 % работающих женщин в индустриальных странах являются жертвами сексуального домогательства, но только треть таких жалоб попадает в суд. МОТ сообщает, что каждая вторая датчанка, каждая третья австрийка и каждая четвертая француженка становились жертвами серьезных случаев сексуального домогательства.

Под понятие харрасмента подпадает не только стремление насильника к половому акту. Не только угроза, при которой жертве предлагается либо подчиниться сексуальным требованиям, либо пострадать от последствий отказа, но также и скабрезные шутки, анекдоты, намеки, нежелательные прикосновения — то есть любые действия, неприемлемые для женщины и нарушающие неприкосновенность ее частной жизни. Женщина имеет право рассчитывать на определенные стандарты поведения мужчин как на работе, так и вне ее, когда сексуально направленное поведение исключено.

С ростом числа работающих женщин сексуальное домогательство стало настолько распространенным, что было признано нарушением прав человека, и стена молчания, окружавшая это явление, стала разрушаться. Сексуальные домогательства затрагивают достоинство женщины, они носят агрессивный и оскорбительный для нее характер. Вся культура сексуальности в обществе и выводимое из нее стремление к достижению сексуальной привлекательности полагает любое существо женского пола сексуальным объектом, при этом субъектом отношений остается мужчина. Более того, если женщина стремится быть сексуально привлекательной, то она же и осуждаема по типу «самадуравиновата», и харрасмент происходит якобы исключительно по ее желанию. Женщина же еще и должна быть благодарна за то, что ее заметили, выделили и готовы не только оказать внимание, но и осыпать благами по службе.

В российском обществе существует несколько распространенных мифов о сексуальных домогательствах на рабочем месте, оправдывающих это явление. Например, есть миф о том, что оказывать внимание женщине и стремиться к сексуальным контактам с ней — это нормальное поведение для мужчины, или о том, что женщины используют сексуальные услуги как способ продвижения по служебной лестнице. Более того, в случае возникновения проблемы общественное мнение часто бывает отнюдь не на стороне женщины, поскольку считается, что многим женщинам нравится такое поведение со стороны мужчин.

Широкому распространению проблемы способствует и безнаказанность нарушителя. С одной стороны, сами жертвы крайне редко обращаются за помощью в полицию или в общественные организации. С другой стороны, поскольку доказать злоупотребление очень сложно, полиция всячески препятствует заведению по таким заявлениям каких‑либо дел. В России необходимо принять детально прописанный закон, защищающий женщин от харрасмента, обучать сотрудников правоохранительных органов, чтобы закон работал эффективно. Но в первую очередь надо изменить общественное мнение.

Пока же общественное мнение в России преимущественно занимает сторону сильного, потому что российское общество само находится в состоянии абьюза. Насильственные методы разрешения конфликтов для современного состоянии социума — норма. От культуры насилия страдают все. Поэтому когда женщины говорят, что они боятся поздно вечером идти по улице, то мужчины тут же подключаются: «Мы сами боимся». Многие не хотят замечать сексуальной дискриминации — от сексуальных домогательств могут страдать и мужчины, мужчину тоже могут изнасиловать. Все так, но это как в случае с «обратным сексизмом»: насилие осуществляет тот, у кого власть (сила), а власть в современном обществе принадлежит мужчинам и именно они осуществляют контроль за телом женщины.

Белла:

Журналистка: Но вот, разговаривая о феминизме с успешными белыми мужчинами до сорока, я столкнулась с нюансом: они не подозревают, что у женщин в принципе могут быть какие‑то проблемы. Проблемы? У женщин? Да лааадно! Женщины — это «привилегированное сословие». Не совру, именно такая формулировка. Расскажи сейчас всем мужчинам, какие у женщин проблемы и есть ли они. Вдруг мы тут всем врем.

Белла: Я не очень люблю это объяснять, но статья на «Кольте. ру» показала, что объяснять иногда полезно. Обычно не вступаю в такие споры, но сейчас расскажу. Начнем с бытового телесного уровня. Каждый раз, когда я выхожу из дома, я обдумываю, что я надену, как я буду идти, в какое время я буду возвращаться, какое выражение лица мне нужно сделать, чтобы никто не докопался. Когда я еду в метро, я думаю, смотреть мне вверх или нет, вдруг я столкнусь с кем‑нибудь взглядом, и как это будет истолковано. В какой позе мне сидеть, чтобы это не было воспринято как провокация, чтобы за мной никто не увязался. Постоянный контроль за своими перемещениями. За своим выражением лица, за своим телом. За своей одеждой. И полное понимание того факта, что весь этот самоконтроль не поможет, если кто‑то действительно захочет со мной что‑нибудь сделать. Это самое примитивное, близкое и бытовое.

Журналистка: Страшно ходить ночью по улицам? Возвращаться домой? Ездить поздно вечером в метро? Ты чувствуешь перманентную угрозу насилия?

Белла: Безусловно, я испытываю страх. Когда едешь в новогодние каникулы в метро, то боишься поднять глаза и столкнуться с кем‑то взглядом, ведь последствия могут быть самые плачевные. После того как меня прошлым летом среди бела дня схватили на улице между ног, меня до сих пор трясет. Одной из первых мыслей в тот момент была такая: я же в коротких шортах, теперь никому не смогу рассказать об этом, ведь все скажут, что виновата я! Второй мыслью была злоба и беспомощность. Это было днем, и никто не отреагировал. Вот и первая проблема.

Ольгерта:

СМИ старательно формируют мнение, что сексуальное насилие красиво и стильно и что женщинам оно нравится. Эротизация и эстетизация насилия над женщинами началась одновременно с ростом влияния женщин в общественной сфере. Фильмы, книги, музыка, вся массовая культура стали полниться все более графичными образами убийств и изнасилований женщин, поданных максимально стильным и эротичным образом. Пропагандисты масскультового образа секса как изнасилования говорят, что это безобидная фантазия, потакание интересу масс; однако именно у поп‑культуры массы учатся интересоваться изнасилованием и находить его эротически привлекательным.

Особенно сильно давление поп‑культуры воздействует на молодых людей. Американские психологи из Университета Северной Дакоты провели исследование, и оказалось, что 31,7 % опрошенных молодых людей, достигших 18 лет и обучающихся в колледже, дали утвердительный ответ на вопрос о том, подвергли бы они женщину сексуальному насилию, если бы точно знали, что совершенное останется в тайне и не повлечет за собой никаких последствий. Когда из вопросов убрали слово «изнасиловать», заменив его на «заставить заниматься сексом», в готовности на это признались 58 %. Согласно данным Национального центра по профилактике травматизма и контролю, одна из четырех женщин в тех же колледжах подвергалась изнасилованию или попытке изнасилования. 84 % изнасилованных женщин знали нападающего; 57 % были изнасилованы на свидании. Среди подростков ситуация оказалась еще хуже: больше 50 % мальчиков и девочек считали, что, если мужчина возбудился при виде женщины, будет совершенно нормальным, если он ее изнасилует. При этом юноши находят выражения лиц женщин, которые отражают ощущение боли или страха, более сексуально привлекательными, чем выражение удовольствия.

Юноши и девушки, выросшие в условиях, когда массмедиа транслируют гламурную порнографию и гламурный садомазохизм, часто искренне верят, что секс и насилие — это одно и то же, пока насилие направлено мужчиной на женщину. Они не видели других образцов; массовая культура показывает им сексуальное насилие как норму сексуальных отношений. Мужчины считают секс естественным завершением свидания, даже если женщина против — или «ломается», как они считают — и ее приходится принуждать силой. В результате культурного влияния молодые люди и подростки считают, что ситуация, в которой мальчики насилуют, а девочки оказываются изнасилованными, — это нормальное течение событий.

Не ходить в темное время суток одной. Не носить откровенную одежду. Не разговаривать с незнакомцами. Не употреблять алкогольные напитки в компании мужчин. Не посещать бары и клубы в одиночестве. Если девушка не выполнила хотя бы одно из этих правил, на нее сразу вешается ярлык распутной девицы, которая всегда будет виновата в том, что бы с ней ни сделали.

Слатшейминг — это унижение женщины, навешивание на нее ярлыка гулящей распутницы на основе ее внешнего вида или поведения. Слатшейминг не имеет никакого отношения к числу половых партнеров женщины, а также к ее «доступности». Клеймение и оскорбление могут быть начаты вследствие красивой и сексуальной внешности женщины, ее коммуникабельности и простоты в общении с представителями мужского пола, любви к посещению ночных клубов или дискотек. Это страшное явление, приводящее к тому, что общество намного менее негативно, а то и вполне лояльно относится к насилию над женщиной, если она не соответствует определенным образцам поведения.

Однако люди закрывают глаза на то, что даже строгое выполнение всех перечисленных правил не гарантирует защищенности. Обычно потерпевшие знали насильника, доверяли ему. Однако и в этом случае виктимблеймеры яростно нападают на жертву: «Значит, сама хотела! Юбку задирала возле его носа. А мужчины тоже не железные!»

Другой миф связан с утверждением, что сексуального насилия не бывает в браке. Это убеждение подкрепляется понятием супружеского долга, то есть определенными сексуальными обязательствами по отношению к супругу: «Ведь знала, зачем замуж шла». Зачастую насильник воспринимает отказ от сексуальной близости как вызов его власти и контролю, после чего следует наказание: принуждение к сексуальному акту с использованием силы, угроз или шантажа (изнасилование), принуждение к сексуальному акту в неприемлемой для женщины форме, оскорбления на сексуальной почве и др. Причем насильник может оправдывать это тем, что «женщине нравится быть покоренной, завоеванной», что это разновидность сексуальной игры.

«Женщине нравится быть слабой» — в этом аргументе следует считывать его истинный смысл: «Мужчине нравится быть сильным». Его учат быть сильным с детства, его готовят к позиции силы и власти. В культуре насилия он должен занимать место сверху. И уж тем более это место принадлежит ему по праву в культуре изнасилования.

«Культура изнасилования» по‑русски звучит непривычно и вызывает сопротивление. Однако современная реальность подталкивает нас к пониманию того, что в России уже пора говорить об изнасилованиях не как о частных случаях, а как о системной «ошибке» — принципе, заложенном в общественной системе.

О тех изнасилованиях, которые происходят каждый день, широкая публика обычно не слышит и не читает. Только матери смотрят на дочерей и думают, как уберечь их от этого. Смотрят каждый день и каждую минуту думают. Женщины в этой культуре выросли и знают, чем она грозит дочерям. Матери не отрефлексировали «культуру изнасилования» и не используют этого термина в своих речах, обращенных к дочерям (всегда к дочерям — не к сыновьям!). Однако реалии жизни в обществе им хорошо знакомы, поэтому они понимают, что говорить надо. Общество же обычно эту проблему замалчивает. Бывают резонансные изнасилования, например, когда насильник известная персона, или когда изнасилование приводит к летальному исходу. «Серые» изнасилования остаются вне зоны видимости общества, СМИ, правовой сферы. Они продолжают совершаться вновь и вновь в мире женщин, переживающих насилие.

Факты изнасилования должным образом не фиксируются в полиции, они не выстраиваются в систему, значит, и культура изнасилования остается невидимой. Ее не видят, чтобы не признавать необходимости борьбы с ней. Более того — изнасилование на уровне общих представлений о сексуальности считается «естественным». Обычный патриархатный мужчина считает, что вкладывать пенис в вагину — это естественно, это нормально и делать так до́лжно! То есть это не только его право, но и святой долг перед человечеством, чтобы оно не вымерло. Обычный патриархатный мужчина не может признать факт изнасилования, так как считает, что сексуальный акт — это естественно и он происходит так, как предписано природой. То есть если женщине подбить глаз, то большинство, конечно, скажет, что сама нарвалась, но тем не менее факт насилия будет на лице и не признать его окажется затруднительно. А вот если женщина в результате изнасилования не умерла, то какое же это насилие?! — никакого изнасилования и не было.

В таком духе рассуждает подавляющее большинство обычных патриархатных мужчин. Считается, что «мужская сексуальность агрессивнее женской», и ничего тут не поделаешь — так природа повелела. Эти аргументы — природное предназначение, естественность, женское естество, мужской напор, мужская сила — воспринимаются как не требующие доказательств: так есть, так естественно, так идет от природы. Женщина дает, мужчина берет. А если женщина не дает, то это она себе цену набивает.

И если мужчина все же возмущается изнасилованием, то чаще всего потому, что кто‑то взял чужое, ему не принадлежащее: либо чужую жену, либо дочь, сестру, служанку и т. п. Женскую честь надо было соблюдать, чтобы не попортить товар. И даже когда между мужчиной и женщиной любовные отношения скреплены эмпатией, а кто‑то женщину насилует, то мужчина скорее будет переживать о том, что он не смог отстоять честь своей жены, не сумел защитить ее, а не о том, что пережила женщина, каково было ей перенести насилие, какие муки она претерпела. Не все мужчины не чувствуют женскую боль. Но не чувствующих подавляющее большинство. Подавляющее большинство хорошо ощущает страх жертвы насилия, если жертва одного с ними пола.

Помню, мама прочитала в советской еще газете об изнасиловании девушки на глазах ее матери, прочитала и сказала: «Если бы такая ситуация была в нашей жизни, я бы сделала все, чтобы они надругались надо мной, но тебя бы постаралась спасти». Я уверена, что мама именно так бы и поступила. Уверена, что у большинства мужчин один из самых страшных страхов — стать как женщина, занять позицию женщины, занять ее место в сексуальном акте. То есть им легче умереть, чем подумать: возьмите меня.

И все потому, что место внизу считается «естественным» для женщины, а для мужчин такая позиция противоестественна. По этой же причине они и в изнасиловании не видят того ужаса, который испытывает женщина‑жертва. «Двойные стандарты» очень распространены в культуре российского общества: что позволено мужчине, то не позволено женщине, или что «естественно» для женщины, то не должно случаться в жизни мужчины. А для женщины «естественно» быть в положении униженной, стоять на нижней ступеньке, принадлежать ко второму сорту и принимать насилие как должное. В России даже закон против домашнего насилия не могут принять, потому что мужчины, и находящиеся у власти, и не обремененные никакой ответственностью, не видят здесь проблемы. Во‑первых, считается, что дом — это частная территория и живущие там могут делать что хотят, если это не нарушает общественный порядок. Во‑вторых, «бьет, значит, любит», причем бьет именно муж. В‑третьих, мужчина — традиционно глава семьи, и он может «учить» жену, прибегая и к рукоприкладству в том числе.

Подобные установки действуют и при изнасиловании. Считается, что мужчина должен быть сильным — этот стереотип довлеет над всеми нами с детства. И лучше если мужчина будет сильным с избытком, чем он будет слабее женщины. Считается, что сила сексуальна. Ее избыток, выливающийся в насилие, в жестокость, должен привлекать женщин. Женщина как бы считает, что такой сильный мужчина может защитить ее и ее потомство от других сильных мужчин. Это связано с вечными военными конфликтами. Но именно культура войны порождает отношение к изнасилованию как к «естественному продукту всех войн, во всем мире, во все времена и во всех формах». Мужчина‑защитник насилует чужих женщин, используя изнасилование в качестве оружия, инструмента войны, геноцида и притеснения.

Сексуальность жестока, а жестокость сексуальна. Считается, что любой сексуальный акт — это дар женщине. Она должна воспринимать его как подарок, даже если он совершен с особой жестокостью. Это женщина привлекла мужчину, это он не смог устоять перед ее сексуальной притягательностью. Она пробудила в нем желание схватить ее с такой страстью, чтобы кости хрустнули, распластать на кухонном столе, сорвать с нее одежду и воплотить в жизнь те киношные образы сексуальных актов, которые во множестве порождает культура потребления.

Жестокость изображается как неотъемлемая часть сексуальности. Считается, что сексуальное насилие привлекательно: сцены с изнасилованием как в фильмах, так и в книгах, помогут привлечь публику или читателей, улучшат прокат фильмов и поднимут тираж книг. При этом жестокость красочно описывается или изображается, а серьезность последствий любого сексуального нападения игнорируется или преуменьшается.

Считается, что если у женщины уже был сексуальный опыт, то она готова и хочет заниматься сексом в любое время и с любым мужчиной. Реальные желания реальных женщин не учитываются. Сексуальные желания мужчин мифологизируются. Вообще, сексуальность обрастает мифами и, перетекая за края частной сферы, проникает во все общественные отношения. В России с помощью риторики сексуального насилия можно описать и описывают любой процесс, начиная с закручивания гаек и заканчивая принятием политических решений. Сексуализируется вся общественная и частная жизнь. При этом представления о сексуальности, кроме как о насильственной, в обществе нет. Однако насильственной она не признается, она считается «естественной». Считается «естественным», если мальчики проявляют интерес к девочкам (а не наоборот!), считается «естественным», что они пока не умеют этот интерес проявлять по‑взрослому и делают это по‑детски: дергают за косы, бьют портфелем по голове, задирают юбки, проводят пальцем по спине, пытаясь обнаружить застежку бюстгальтера, и ржут, когда обнаруживают. Мало кто задумывается, что именно из такого «невинного» интереса и вырастает домашнее насилие. Считается, что нефизическое сексуальное насилие, такое как подсматривание, или называние девочек «телочками», «шлюшками», не связано с жестокими физическими сексуальными нападениями.

Сексуальные домогательства в России не рассматриваются как преступления, да и доказать их крайне сложно. В больших консервативных религиозных семьях сексуальные домогательства братьев к сестрам очень распространены. В советских пионерских лагерях девочкам страшно было ходить в туалет и в душ. В любом детском коллективе девочки не защищены от «внимания» мальчиков. Сексуального просвещения нет, а сексуальность есть. И она принимает те формы, которые уже выработаны обществом. В современном обществе эти формы — насильственные. Чем больше запретов, тем больше насилия. Половое созревание девочек опережает созревание мальчиков, но при этом сексуальные домогательства, скабрезные шуточки, похабные рисунки, подглядывание и задирание юбок — всем этим грешат мальчики, а не девочки. Почему? Кто сказал, что мужчина должен брать женщину силой, а не вагина должна проглатывать и прожевывать мужскую плоть?!

Как формируется и что представляет собой культура изнасилования? Сначала определимся с понятиям «культура». Определений культуры много, но мы будем рассматривать ее как результат интенций человека, интенциональности его сознания.

Культура — это ВСЕ проявления деятельности человека, как материальной, так и духовной; это — ВСЕ человеческое.

Современное человечество живет во множестве национальных, религиозных, разделенных по возрасту, по сферам деятельности культур. В основе всех их лежит культура насилия как единственная фундирующая патриархат.

Патриархат — этот тот общественный строй, который прошел стадию становления от начала приготовления пищи на огне и до упадка минойской культуры (то есть становление этого общественного строя, как и вообще общества, началось примерно полтора миллиона лет назад и закончилось три с половиной тысячи лет назад — в тот момент, когда никакие другие варианты развития уже не рассматривались: принципы патриархата утвердились в общественном развитии).

К патриархатному строю относятся все современные общества. Характеристики патриархата составляют особенности культуры насилия, а именно: иерархичность, атомарность, субъектно‑объектные отношения, повсеместность властных отношений, овладение‑завоевание как принцип взаимодействия с Другим, отчуждение под знаком Танатоса, рациональность‑рассудочность и подавление эмоций, упорядоченность, убивающая животворящий Хаос, и т. п.

Насилие — это превышение допустимой общественной силы, нарушение меры применения силы определенным социальным субъектом, приводящее к страданию и к разрушению духовной структуры как основы свободы и ответственности личности того, к кому эта сила применяется.

Таким образом, культура насилия — это культура патриархата со всеми вышеперечисленными свойствами, направленная на унижение, принуждение, подавление Другого. Другим в культуре патриархата традиционно выступает женщина. Отношение к женщине показывает отношение к Другому. Но при этом Другим может оказаться и мужчина, и оказывается им повсеместно, так как патриархат везде. Однако верхнее плечо коромысла отношений насилия сохраняется неизменным: насилие направлено сверху вниз, а наверху всегда мужчина, Мужчина как таковой.

Можно сколь угодно долго приводить случаи, когда мужчина был унижен женщиной, но эти случаи не переворачивают принцип: мужчина сверху, женщина снизу — таков их статус, и изменить его в рамках патриархата не представляется возможным. Насильник всегда мужчина, так как у него больше ресурсов и выше статус. Даже если на троне сидит королева, то сидит она на этом троне не как Женщина, а как патриарх в юбке, и воздействует она на нижестоящих по тем же патриархатным принципам. Принципы остаются неизменны.

Насилие — это система человеческих взаимоотношений, в которых одна из сторон стремится занять доминирующую позицию с целью контролировать поведение, образ мыслей и жизнь другого. Это воздействие на личность без ее добровольного согласия с целью добиться определенного поведения. Насилие нарушает личную неприкосновенность человека. Все виды насилия имеют одну цель — показать человеку его «место», унизить его и возвыситься в своих глазах.

Вот что говорит Майкл Уайт (австралийский психолог, основатель нарративного подхода в психотерапии) о практиках насилия:

— Культура насилия постоянно вербует людей, которые будут ее воспроизводить. Каждый из нас в той или иной степени завербован этой культурой и иногда страдает от насилия, а иногда — воспроизводит его. Культура насилия создает контекст, в котором всегда есть возможность обучиться практикам насилия.

— Прекратить осуществлять насилие может лишь тот, кто его совершает. Тот, кто подвергался насилию, может только вырваться из‑под власти насилия, но не прекратить его; это вообще не их ответственность. Пострадавшие от насилия могут перестать замалчивать свои страдания и заговорить о последствиях насилия.

— Отдельный человек, осуществляющий насилие, не может его прекратить; однако, будучи частью сообщества, люди могут изменить существующие культурные практики, способствующие насилию. Например, если мы говорим о насилии мужчин над женщинами, изменить эту ситуацию может сообщество мужчин, включающее в себя как тех, кто совершал насилие, так и тех, кто не совершал. Ответственность за изменение практик притеснения должны брать на себя все те, кто относится к привилегированной/притесняющей группе.

Насилие — это путь от эмпатии к разрушению того, что слабее. Именно «что», так как на все окружающее субъект Мужчина взирает как на объект применения силы. Субъект — это тот, кто осуществляет действие, тот, кто думает, делает, решает, воздействует на других. Другой может восприниматься как субъект, только если он оказывается сильнее. Соревновательность между силами тоже ведет к насилию. Другой — это нечто, противостоящее Субъекту, это то, на что могут быть направлены его внимание, эмоции, чувства, мысли, действия и сила. Другой находится по ту сторону Субъекта, его ценностей, его мировоззрения. И вместе с тем Другой — такой же, как Субъект: он тоже может действовать, мыслить, чувствовать и т. д. Признание Другого субъектом — это установление с ним субъектно‑субъектных отношений. Признание Другого объектом — это установление с ним субъектно‑объектных отношений.

Насилие возможно в отношении Другого потому, что он воспринимается или как объект, или как противостоящий субъект, которого надо подавить и сделать объектом давления. Отношения, которые определяются силой, могут быть только субъектно‑объектными. А значит, они расширяют объективацию других и поощряют насилие в отношении других. Таким образом, культура насилия занимается воспроизводством себя в социальных отношениях и расширением своего поля действия.

Небольшое, но необходимое замечание: воспитание — не насилие, так как нет цели унизить и сломать. Воспитание оказывается действенным только в том случае, если процесс происходит «глаза‑в‑глаза». И вообще, субъектно‑субъектные отношения возможны. Они возможны не только между женщинами, женщинами и детьми, но и между женщинами и мужчинами. Все возможно. Однако в российской реальности преобладают субъектно‑объектные насильственные отношения.

В культуре насилия мальчиков с детства приучают смотреть на девочек как на объект защиты, преклонения, как на тех, кто слабее и уязвимее. Почему мальчики должны защищать девочек, которые в детстве развиваются быстрее их и могут быть сильнее их, мальчикам не очень понятно. А вот то, что девочки Другие, усваивается быстро и крепко. И когда наступает половое созревание, то в Других увидеть объект применения силы оказывается слишком просто. Они — Другие, они не такие как Я, они мне должны, потому что все женщины «делают это», потому что я мужчина, потому что в кино и в книгах — везде описывается, как женщин берут, потому что я хочу ЭТО.

Так было всегда, и поэтому насилие в отношении женщин воспринимается как не требующее объяснений. Общество построено на насилии — это его системообразующий принцип. Насилие как порядок и как контроль. В патриархате осуществляют порядок Мужчины, а в качестве Другого — того, кого необходимо контролировать — в большинстве случаев выступают женщины — женщины как «официально санкционированные жертвы».

Для того чтобы женщина лучше подходила на роль жертвы, ее объективируют. Объективация женщин — часть процесса дегуманизации. Женщин воспринимают не как личности, а как тела. И эти женские тела рассматриваются как общественная или частная (мужнина) собственность. Можно утверждать, что современное общество само формирует из женщин «официально санкционированные жертвы» (насаждается культ женской слабости, «выученная беспомощность», материальная и психологическая зависимость от мужчин), а мужчин воспитывают как потенциальных насильников (культ мужской силы и агрессивности). Ставка на силу, воспевание альфа‑самца — прекрасная почва для всякого насилия, в том числе и сексуального.

Сексуальное восприятие у мужчин и женщин различно. Мужчины и женщины зачастую по‑разному интерпретируют одну и ту же ситуацию. Мужчина, воспринимающий женщину только как сексуальный объект, уверен, что она возражает и сопротивляется лишь для виду, «набивает себе цену», а на самом деле хочет «того же»… Насилие в его глазах выглядит продолжением ухаживания. Он считает себя не насильником, а соблазнителем.

Фантазии о сексуальном насилии широко представлены в мужском эротическом воображении. Мужская сексуальность часто содержит в себе элементы агрессивности, что отражается и в соответствующих стереотипах: мужчина стремится «взять» женщину, подчинить своей воле, сопротивление лишь возбуждает его. В мужчинах сексуальный импульс (как возбуждение, так и удовлетворение) связан и — даже больше — фиксирован на насилии. Некоторые сексологи утверждают, что в основе мужского влечения лежит враждебность к объекту влечения.

Западная цивилизация строится на идее «вины» женщины (Ева соблазнила Адама, за что они оба были изгнаны из рая), которая, по сути, представляет собой рационализацию эмоциональной враждебности. Мужчины получают объяснение собственным сексуальным насильственным импульсам. Патриархат на протяжении всего своего существования только и делает, что пытается «изгнать» женщину из общественных структур, поставить ее вне «закона», вне общественных связей, наказать за инаковость, так как она Другая.

Женщина — Другая всегда, если только она не надевает деловой костюм и не отращивает «стальные яйца», то есть не начинает играть мужскую роль в политических сюжетах патриархата. Но даже когда она забирается на самую высокую ступеньку социальной лестнице, ей никогда не забывают ее происхождение, ее инаковость. Ей позволяют проводить патриархатную политику, но всегда помнят о ее слабых сторонах: она — женщина. И она — жертва.

В культуре насилия жертвой насилия может стать любой человек, и мужчина в том числе. Сами общественные структуры насильственны: они делают из человека винтик, вмонтированный в большой механизм общественного устройства. Но последним звеном в цепочке насилия всегда является женщина, она стоит на нижней ступеньке. Еще ниже могут располагаться дети и домашние животные. Однако женщина часто останавливает эту цепную передачу насилия, не пускает ее дальше. Обычно женщины устанавливают со своими детьми субъектно‑субъектные отношения, где нет места насилию. В подавляющем большинстве случаев материнство стремится к иной культуре, выламывающейся из культуры насилия.

Хотя, еще раз повторяю, жертвами культуры насилия являются все, вне зависимости от пола и гендера. Жертвами же изнасилования являются только женщины. Можно возразить, что мужчину тоже могут изнасиловать, и такая практика, например, повсеместно применяется в тюрьмах. Но это «другое изнасилование»… — не страшнее и не легче, не тяжелее и не проще… оно просто другое. Ниже я объясню, в чем тут разница. А сейчас наконец пришла пора прояснить такое понятие как «культура изнасилования» — наиболее показательную и наиболее «женскую» составляющую культуры насилия.

Изнасилование — это сексуальное или сексуализированное насилие в отношении женщин.

Культура изнасилования — это комплекс явлений, мировоззренческих установок, идеологических стереотипов, убеждений, штампов восприятия, которые поощряют сексуальную агрессию у мужчин и социально одобряют насилие против женщин. Эти установки попустительствуют сексуальному, физическому и психологическому насилию, направленному против женщин, принимают его как норму. То есть в этой культуре преобладают взгляды, практики и подача материалов в СМИ, которые нормализуют, оправдывают или поощряют сексуальное насилие. В культуре изнасилования женщины ощущают постоянную угрозу насилия, от сексуальных замечаний, прикосновений и вплоть до непосредственного изнасилования. Проявления сексизма часто используются для того, чтобы оправдать и рационализировать нормативные мизогинные практики, сделать изнасилование и жестокость в отношении женщин «допустимыми».

Культура изнасилования — это та, где существует общественная практика изнасилований как метод контроля и управления поведением определенной социальной группы — женщин. Считается, что сексуальное желание и сексуальная активность женщины должны быть полностью подконтрольны мужчине. При этом на женщину возлагается ответственность за действия мужчины, совершенные в состоянии возбуждения, потому что его провоцирует женская сексуальность. Однако мужская сексуальность тоже регламентируется: она должна быть агрессивна и всегда в состоянии «боевой» готовности.

Культура изнасилования — это множество способов, которыми изнасилование открыто, или имплицитно, поддерживается и поощряется, проникая во все уголки культуры, настолько глубоко, что культуру изнасилования трудно определить, вычленить из культуры как таковой. Она невидима, потому что пронизывает всю структуру общества. В культуре изнасилования мужчины и женщины принимают сексуальное насилие в качестве обыденного факта, естественного и неизбежного, как жизнь и смерть. Подобные взгляды влияют на всех мужчин — даже на тех, кто никогда не совершал и не совершит насилия.

Мужская агрессия, якобы идущая от природы, такой же социальный конструкт, как и гендер. Изнасилования в такой культуре распространены и поддерживаются с помощью фундаментальных взглядов на гендер, сексуальность и насилие. К этим фундаментальным взглядам относятся: миф о мужественности, мизогиния и концепция сексуальности, утверждающая активность мужчины и пассивность женщины, которая может только вызывать желание, но не обладать им.

Актором насилия выступает не какой‑нибудь из ряда вот выходящий отрицательный субъект, а обычный мужчина — знакомый или родственник жертвы. И если раньше психологи пытались создать «тип личности насильника», то теперь они от этих попыток отказались: сексуальное насилие может иметь различную мотивацию и совершенно разные лица. Хотя ряд общих черт у насильников есть: повышенная общая агрессивность, склонность к насилию вообще, что нередко проявляется уже в начальных и средних классах школы. Такие мальчики любят унижать своих более слабых сверстников, всячески издеваться над ними, не способны к чувству жалости и состраданию.

Подростки часто прибегают к насилию, сопровождая его физическим надругательством и оскорблением жертвы. Им важно не столько разрядить половое возбуждение, сколько утвердить свою власть над другим человеком, унизить его, сломать его человеческое достоинство. Чаще всего за этим стоит собственный комплекс неполноценности, сомнение в своих мужских качествах, вымещение обид.

Стремление к власти над жертвой — это основная причина насилия. Не сексуальное удовлетворение, а упоение собственной властью. Чем ниже в социальной иерархии стоит насильник, тем важнее для него этот фактор. Изнасилование — это властный инструмент патриархатного общества. То есть оно не предопределено ни биологией, ни богом, это — социальный инструмент удержания женщины на второй позиции и сохранения устоявшегося патриархатного порядка. Это следствие ценностей и мировоззрения, которые можно и до́лжно изменить.

В культуре изнасилования редко говорят о том, что каждая третья женщина в мире хотя бы раз подвергалась сексуальному нападению. При этом многие женщины за свою жизнь подвергаются сексуальному насилию неоднократно. Об этом не говорится — наоборот, тратится много времени и сил на замалчивание проблемы. Если же замолчать какие‑то вопиющие преступления не удается, то тогда бросают все силы на обвинение жертвы и оправдание насильника.

В некоторых христианских методичках подробно рассказывается, почему, согласно Библии, жертва изнасилования виновна так же, как насильник, если она не звала на помощь. Таким образом, авторы продвигают идею о том, что жертвы, по крайней мере частично, сами виноваты в случившемся. А значит, они не совсем жертвы. А если «жертва» получила сексуальное удовольствие, так это значит, что она же еще и соблазнила невинного насильника!

В культуре изнасилования на жертву возлагают ответственность и за случившееся, и за предотвращение насилия. Женщинам рекомендуют заниматься самообороной, чтобы отразить нападение. Советуют «проявлять здравомыслие», или «быть ответственными», или «осознавать риск», или «избегать таких мест», или «так не одеваться» — обо всем этом должна побеспокоиться женщина. Но не существует общественной практики, которая бы предостерегала мужчин от насилия. Женщин убеждают в том, что это они не так себя вели, что это они провоцировали насильника: «надела короткую юбку», «шла с пляжа полураздетая», «напилась на вечеринке», «пришла в гости к парню» и т. п. Но забывают посоветовать мужчинам не насиловать. В нашем обществе девушек безуспешно учат тому, как избежать изнасилования, вместо того чтобы учить мужчин не насиловать. И женщины сами начинают полагать, что мужчинам в сексуальном плане больше надо и что женщины зачастую их провоцируют, а потому сами виноваты в насилии. И это чуть ли не бо́льшая травма, чем сам акт изнасилования, это — насаждаемое в пострадавшей чувство вины.

Чувство вины лишает женщину возможности защищаться. А если она все же решается на это, то тут же в ход идут аргументы против нее:

— говорится, что жертва получает удовольствие от своего положения жертвы, привлекает внимание, чувствует свою значимость, «купается» в сочувствии и «греется» в лучах известности;

— на самом деле она никакая не жертва, она получила свою порцию сексуального удовольствия;

— она сама спровоцировала насильника, сама пришла в гости к мужчине;

— она преувеличивает значимость случившегося и все выставляет в неверном свете, изнасилования не было, так как псевдожертва не может предъявить тяжких физических повреждений, а значит, женщина «была согласна» и потом просто решила «отомстить» за то, что мужчина не захотел больше иметь с ней дела; все ее заявления ложны;

— жертве напрямую предлагается отказаться от попыток защитить себя, женщинам рекомендуется «расслабиться и получать удовольствие» во время изнасилования;

— в культуре изнасилования люди, которые обязаны защищать, насилуют: родители, учителя, врачи, священники, полицейские, солдаты, преподаватели самообороны, — и это вынуждает молчать жертву, так как заявлять на близкого человека трудно, на уважаемого человека — никто не поверит.

Такие перевертыши‑оборачивания в патриархате сплошь и рядом. Все потому, что в обществе действуют «двойные стандарты»: что доверяют мужчине, то не доверят женщине. Если женщина говорит, что ее изнасиловали, значит, сама нарвалась. Если мужчина изнасиловал, то он сделал это по просьбе женщины. Если женщина сорока лет вступает в связь с девятнадцатилетним, то — она его соблазнила и развратила. Если ситуацию перевернуть, то «девке» повезло — взор «почтенного человека» на себя обратила. Если женщина успешный политик, то она все равно баба со «стальными яйцами» (такое — чудо социальной природы), если мужчина успешный политик, то он просто крут. Ну и так далее.

Если мужчина изнасиловал женщину, то он — мужик! Если женщина, обороняясь от насильника, применила оружие и нанесла при самообороне смертельный удар, она — убийца, не заслуживающая снисхождения. Женщина виновата по определению — она другая. А значит, она мыслит по‑другому, чувствует по‑другому, действует по‑другому и воспринимать ее надо по‑другому. «Что положено мужчине, то не положено женщине». Перед законом вроде бы все равны, но прекрасно известно, что в практике правоприменения аргументы одних оказываются весомее доказательств других. Женщины — всегда Другие.

В настоящее время по Российскому УК потерпевшей от изнасилования может считаться только женщина, то есть та, которой «по ее природе» положено молча «отдаваться». Наказания за изнасилования, особенно групповые, или с отягчающими обстоятельствами, немалые: от трех лет и выше. Но при этом потерпевшая сама должна подать заявление, так как изнасилование относится к категории дел частно‑публичного обвинения. Таким образом, считается, что большой угрозы для общества они не представляют: если потерпевшая не найдет в себе сил подать заявление, то преступление таковым считаться не будет. О нем могут узнать близкие люди. Но подать заявление от себя они не могут, и никакие свидетели не могут возбудить уголовное дело, если женщина по каким‑либо причинам отказывается писать заявление. А причины для такого отказа, безусловно, есть. Они обнаруживаются сразу, как только женщина заходит в полицейский участок: полицейские стремятся убедить женщину не писать заявление, принимать написанное заявление не хотят, отправляют на унизительную процедуру медицинского освидетельствования и т. п.

В культуре изнасилования распространено убеждение, будто жертве изнасилования, которая о нем заявляет, сразу верят и оказывают необходимую поддержку. Не признается тот факт, что заявление об изнасиловании требует огромных душевных усилий, что это трудный процесс, который может вызывать неловкость, стыд, боль, раздражение и часто не приносит удовлетворительного результата. Мотивация для подачи заявления сомнительна: опыт ужасен, а вероятность добиться справедливости ничтожно мала.

Вот что говорит Мария Мохова, директор независимого благотворительного центра «Сестры», поддерживающего женщин, переживших сексуальное насилие: «Самая главная проблема, с которой сталкивается жертва: чтобы у нее приняли заявление и возбудили уголовное дело. Огромное количество женщин, осмеянные, униженные, оскорбленные нашими полицейскими, забирают из полиции заявления и прекращают борьбу. Представьте: женщина дала все объяснения, и следователь начинает задавать ей вопросы, которые свидетельствуют о том, что он ей не верит. Ей говорят: «А может, вы сами хотели?», «А что же вы его сами позвали?», «А что же вы с ним кофе пили?», «А на что вы рассчитывали, когда пригласили его/пошли с ним туда‑то и туда‑то?» Женщина теряет веру в себя. В этот момент ей иногда проще уйти, потому что это очень тяжело. Никто в полиции не помогает пострадавшим, никто не думает о том, как женщина себя чувствует. Мы в центре всегда рассказываем женщинам, что их ждет, если они идут защищать свои права. Это долгая и тяжелая процедура. Надо набраться мужества и терпения. От момента, когда она напишет заявление, до момента, когда насильнику вынесут наказание, в среднем проходит год. И весь этот год женщина будет возвращаться к воспоминаниям о насилии. Мы никогда не настаиваем на том, чтобы женщина шла в полицию, если она этого не хочет. Наша задача — реабилитация и моральная поддержка».

Многие юристы убеждены, что «нередко потерпевшие от изнасилования сами создают ситуацию, провоцирующую виновного на совершение действий сексуального характера». И так считают юристы(!), призванные защищать личность от каких‑либо посягательств на ее свободу и неприкосновенность. Что уж говорить о гражданах постсоветского общества, до сих пор руководствующихся общественной моралью, когда общественные интересы превалируют над личными?!

Личность, ее права и свободы приносятся в жертву мифическому «общественному благу» — это главный принцип любой диктатуры. Но даже если общество защищает интересы личности, то наделяется личностью только мужчина. Женщина — не личность, не субъект действия, а объект сексуального желания, предмет приложения сил. Сексуальная объективация возможна только в отношении женщин, это их сводят к некоему образу, наделенному рядом свойств, которые отвечали бы потребностям и интересам сексуально озабоченных мужчин. Это к женщинам относятся как к средству для достижения собственного удовлетворения, никогда как к цели. Это женщин можно подчинять, использовать и отказываться от их услуг после употребления. Это в отношении женщин мужчина всегда занимает позицию сверху, даже когда он лежит снизу (попробуйте только отказать ему в его желании!).

Женщина как сексуальный объект может и должна быть используема. А значит, изнасилование в условиях патриархата никакой патриархатный мужчина признавать не хочет — не будет же он добровольно отказываться от того, что ему положено по его социальному положению, во‑первых, и по законам природы, во вторых. По законам природы фаллос влагается во влагалище, а по законам социума женщина — не личность, она Другая, она объект‑созданный‑для.

Культура насилия в основе своей имеет иерархический порядок социума: у того, кто сверху, силы всегда больше и он приучен действовать принуждением, с применением насилия в отношении нижестоящих. Действовать без насилия из положения «сверху» невозможно. Субъектно‑субъектные отношения предполагают позицию «глаза‑в‑глаза», то есть на уровне горизонтали. Но добровольный отказ от силы, от вертикали, от привилегий патриархатом не предусмотрен. А выйти из патриархата — это выйти из себя, потому что все мы усваиваем в процессе социализации патриархатные установки. Это не оправдывает насильников, просто объясняет механизмы действия закона, пра́ва и других социальных институтов в патриархатном обществе.

Таким образом, культура изнасилования входит в культуру насилия как ее составная часть. К культуре изнасилования относятся все насильственные действия сексуального характера в отношении женщин и девочек. Она включает в себя все образы, понятия, описания, убеждения, стереотипы, установки, дискурсивные практики, относящиеся к насильственным действиям сексуального характера, но только в отношении женщин.

Безусловно, в отношении мужчин и мальчиков также совершается насилие, и сексуального характера в том числе. Но здесь есть два принципиальных отличия, не позволяющих включать их опыт в культуру изнасилования. Во‑первых, сексуальный акт, в котором участвуют мужчина и женщина, считается «естественным», даже с применением насилия и не только в позе миссионера. Во‑вторых, в условиях патриархата женщина — это всегда Другой, поэтому насилие в отношении ее санкционировано самим обществом.

Сексуальное насилие в отношении мужчин — вещь ужасная, и вокруг нее складывается своя мифология, которую тоже необходимо раскрывать и расчищать дорогу правовым действиям. Однако по сути своей сексуальное насилие в отношении мужчин и мальчиков не выбивается в отдельную составляющую культуры насилия. Это все тот же бесконечный и бесчеловечный ряд насилия, которым живет патриархатное общество.

А вот насилие в отношении женщин представляет собой квинтэссенцию культуры насилия, или патриархата. В культуре изнасилования как в зеркале отражены все основополагающие принципы патриархата: обязательное наличие Другого, восприятие Другого как объекта, «естественность» и обязательность насилия, так как между субъектом (мужчиной) и объектом (женщиной) могут быть только субъектно‑объектные отношения, а это — всегда насилие. Можно сказать, что культура изнасилования — это «гинекологическое зеркало» патриархата.

Думаю, многие заметили, как в российском обществе описываются насильственные отношения: семейные, воспитательные, образовательные, производственные, политические, внутри правительства, власти с народом и т. п. В этих отношениях практически всегда кто‑нибудь кого‑нибудь е*ет. К сексуальному акту отношение традиционно как к насильственному действию. И даже если он совершается по обоюдному согласию, то женщине приписываются наклонности мазохистки, ну а мужчине… соответственно.

Мужчины, которые вроде бы призваны защищать своих жен от насильников, получают от культуры изнасилования свои бонусы. Ну, во‑первых, они сами могут беспроблемно пополнить ряды насильников, во‑вторых, их жены‑девушки‑сожительницы меньше шляются где ни попадя из‑за страха быть изнасилованной («моя баба меньше по клубам шастать будет»), сидят дома и обслуживают своих благоверных. «Порядок превыше всего!» Порядок патриархата, сложившийся и не подвергаемый сомнению, основан на культуре насилия и поддерживается культурой изнасилования.

Культура изнасилования патриархатным мужчинам выгодна. Любой, самый угнетаемый мужчина может изнасиловать женщину и почувствовать над ней свою власть, свое превосходство. Поэтому патриархатный мужчина не может отказаться от культуры изнасилования. Отказаться от нее — это занять позицию женщины, опуститься на ее уровень — стать опущенным, потерять последнее достоинство. Невозможность отказа от культуры изнасилования влечет за собой поддержку культуры насилия, даже если от этой культуры страдают сами мужчины. На словах они могут провозглашать чистые помыслы и добрые намерения, а на деле пока мужчина не откажется от представления о сексе как о насилии, ничего не изменится.

Плюс к этому культура изнасилования биологически «естественна», считают патриархатные мужчины: брал, беру и буду брать! И мало кто задумывается о том, что изнасиловать суку (собаку) невозможно так же, как и никакую другую самку животного. Культура насилия, культура изнасилования — это человеческое изобретение, культурное достижение. И естественного в человеческом сексуальном акте не больше, чем в письменности. Все, абсолютно все — это культурные наработки. Даже наше тело — явление культуры, а не только природы. Сексуальный же акт — это не просто действие, это отношения. Любое появление человека перед лицом Другого — это заявление, хотите вы этого или нет. И любое действие — это заявление, и то, на каком языке вы это заявление декларируете, говорит о том, к какой культуре вы принадлежите. Патриархатный мужчина говорит на языке насилия, он развивает культуру изнасилования.

Женщины тоже несносные бывают, а вы говорите, будто ВСЕ мужчины.

Культура изнасилования опирается на биологическое объяснение собственного существования и считает гетеросексуальность нормой. Проявление мужчинами черт, стереотипно считающихся женскими, вызывает отрицательную и агрессивную реакцию, потому что подрывает схему доминирования, которая культивируется в патриархате. Но при этом мужчины специально используют язык изнасилования для того, чтобы устанавливать власть друг над другом («ты будешь моей сучкой»). В культуре изнасилования 1 из 33 мужчин подвергается сексуальному нападению.

Женщина, идя одна по темной улице и видя идущего навстречу мужчину, априори подразумевает возможность того, что она будет ограблена, изнасилована или убита. Одинокий мужчина в обратной ситуации не боится идущей навстречу женщины. Некорректно считать эту ситуацию нормальной только по причине того, что женщина чаще всего физически слабее мужчины. В этом случае подразумевается, что ожидать насилия от человека, который просто сильнее, — нормально. Нет, насилие в принципе не нормально. Конечно, не все мужчины насильники, но все насильники — мужчины.

Таким образом, в самом центре, глубоко внутри, как земное ядро, лежит культура изнасилования. На ее основе взращивается культура насилия. И на ее фундаменте выстраивается здание патриархата. Оно все прошито сексуальными отношениями в насильственной форме, потому что секс — это власть, а власть — это секс. И еда дается за секс — не для того, чтобы получить сексуальное удовлетворение, а чтобы показать, кто здесь главный. Про изнасилования в зоне военных действий говорить страшно. Ясно одно, что и там изнасилования — это инструмент установления властных отношений.

В России женщинам в ситуации после изнасилования помогают кризисные центры. На 50 миллионов женщин, которые могут быть изнасилованы (такая возможная опасность возникает каждый день), у нас в стране есть один кризисный центр, специализирующийся на помощи тем, кто пережил именно сексуальное насилие, — это центр «Сестры» в Москве. Говорят, в 1990‑х кризисных центров было больше сорока — тоже немного для огромной страны. На сегодняшний момент большинство из них прекратили свое существование, какие‑то центры просто помогают женщинам в кризисных ситуациях. Есть центры, которые специализируются на домашнем насилии (сюда входит и сексуальное), например ИНГО в Санкт‑Петербурге. Но в любом случае количество центров ничтожно мало, и оно демонстрирует отношение общества к проблеме. «В обществе, построенном на подавлении как формуле выживания, при попрании прав или насилии над одним или несколькими членами, большинство солидаризируется с обидчиком», это дает им ощущение, что они, таким образом, исключают сценарий жертвы в отношении самих себя — первый постулат виктимологии.

Виктимология — междисциплинарная область, исследующая виктимизацию, то есть процесс становления жертвой преступления.

В России даже женщины не признают насилия над собой. В нашем обществе, построенном на диктате и подавлении, на праве сильного и богатого, по понятиям бандитов, подавляемое и подавляющее большинство принимает правила «жизни по понятиям» — большинство солидаризируется с бандитами, захватившими власть, оно принимает насилие и называет его «порядком», «сильной рукой отца», устоями государственности, «семейными традициями». Именно поэтому и законы, призванные снизить градус насилия в обществе, не принимаются. И вопрос с проституцией не решается. Даже не легализованная проституция — это социально одобряемое проявление культуры изнасилования.

Проституция — оказание сексуальных услуг за плату. В настоящее время в различных странах и культурах отношение к самой проституции неодинаково: в одних она считается нормальным явлением и законным видом коммерческой деятельности, в других — правонарушением, в третьих — преступлением.

В России занятие проституцией подпадает под административное правонарушение, то есть в России наказывают женщин, вовлеченных в проституцию. В Швеции, Норвегии и Исландии с точки зрения закона правонарушение совершает клиент. И именно к такому решению вопроса о проституции движется цивилизованный мир. В России же только еще поднимают вопрос о легализации проституции — вчерашний день правового решения данной проблемы.

Белла:

Проституция — важнейшая проблема. Я против легализации проституции, я выступаю за криминализацию клиента и помощь в реабилитации вовлеченным в проституцию (шведская модель). Проституция — одна из самых маргинальных форм объективации женщин. Я не понимаю, почему чьи‑то сексуальные потребности настолько важны, что им можно заниматься сексом с невозбужденными людьми. И я не понимаю, как нормальный человек может получать от этого удовольствие и считать это сексом. Этот же дискурс порождает и сексуальное насилие. Пока в обществе согласны с этой моделью: мужчина хочет и женщина должна либо за деньги, либо из чувства вины предоставлять ему для удовлетворения потребностей свое тело — я радикально против такого общества. Это все критически не устраивает меня в жизни при патриархате. Не могу понять, почему мужчинам нормально за деньги засовывать свой член в тело женщины, которая не хочет секса в этот момент? Лично я не могу заниматься сексом с партнером, который меня не хочет. Это садизм.

Лолита:

Молодой весной брожу по Невскому проспекту. Не в первый раз, поэтому не удивляюсь обилию в центре Петербурга листовок о секс‑услугах. И, будучи живой молодой женщиной, находящейся в феминистском дискурсе, а значит — с распахнутыми глазами, не могу пройти мимо — тщательно срываю их, озлобляясь: ведь я не имею возможности забыться, пройтись по городу без напоминаний, что, я как женщина, — объект и ничего не сто́ю, либо, того хуже — сто́ю (при капитализме все обретает собственную цену). Некоторые листовки наклеены очень высоко, я карикатурно прыгаю, пытаясь ухватиться за край листочка, чтобы сорвать. Все смотрят на меня с удивлением, и мне хочется стушеваться. Мне стыдно, МНЕ СТЫДНО, потому что я не могу объяснить смотрящим, зачем делаю это, потому что меня наверняка причисляют к движениям, мне глубоко отвратительным. Ведь нет видимых в правовом поле женщин — не пуританок, не мизогинок, — которые выступали бы против индустрии сексуальной эксплуатации, против проституирования женщин. Ко мне подбирается мужчина, говорит: «Вам помочь?» — «Ну да, — отвечаю, — сдерните вот эту листовку, я не достану». Он исполняет просьбу, я понуро стою. Интересуется, зачем я это делаю. Вступив со мной в ожидаемый спор о «древнейшей профессии», говорит: «Ну вы, конечно, молодец, что город чистите от этой гадости, от наклеек этих дурацких, только вот работа такая всегда была и всегда будет — и это нормально». Я иду дальше. Своей дорогой. «Чистить город». Дать «Любе» шанс.

Инициативная группа «Дай Любе шанс» появилась в январе 2013 года. Ее участницы считают, что проституция — это одна из форм дискриминации женщин, что это насилие. Работа, которую они проводят, может быть разной. В частности, они закрашивают рекламу и срывают объявления на улицах. Есть в группе художницы, которые делают трафареты на тему. Основная цель и идея группы «Дай Любе шанс» — предоставлять информацию.

Возвращаясь в Москву, в свой район, я обнаруживаю под дворниками автомобилей так называемый развлекательный журнал «Флирт». Трачу полчаса своего времени на то, чтобы собрать все экземпляры и выбросить эту внушительную стопку так, чтобы никто ее не увидел. А на следующий день, гуляя по Большой Садовой, в самом сердце столицы, вижу: красивая девушка протягивает каждому проходящему мимо мужчине «Флирт». Поблизости прогуливаются полицейские. И я не понимаю, каким образом такое распространяется средь бела дня. Я прошу у нее журнал, но не получаю его: он только для мужчин. «А если я лесбиянка?» — интересуюсь. Она улыбается. Улыбаюсь и я, но скорбно. И иду дальше — по своему делу.

Проституция, говорят они, необходима. Мужчинам, говорят они, необходимо разряжаться: вдруг кто‑то не может найти себе подругу, а другой разбит обстоятельствами и не способен на удовлетворение женщины по каким‑нибудь медицинским показаниям, а третий не обладает временем для построения настоящей близости, ведущей к сексу, — мало ли причин? Женщина, говорят они, всегда может найти секс, если того захочет. Только пусть свистнет — и слетятся соколы. Но не так у мужчины. Мужчина ВЫНУЖДЕН прибегать к услугам проституток, чтобы найти сексуальное удовлетворение без обязательств», — говорят ярые защитники традиционных ценностей. Но, говоря это, они забывают, что женщины испокон веков бьются в тисках даблбайнда «шлюха — святая» и не могут позволить себе воспользоваться своими сексуальными «прерогативами», не обнаружив себя в омуте всеобщего порицания и общественного давления.

Я вспоминаю первое сентября в своей московской школе. После грозненской школы, где я проучилась все средние классы, мне показалось, что я попала в фильм Валерии Гай Германики. Первый урок, представление новоприбывших, шутки‑прибаутки; оглядываю класс, распознаю типажи и замечаю девочку — «узнаю» ее сразу. Наверняка зовут «шлюхой», подтрунивают над ней и особо не общаются. Зависнув в думах, слышу: «Эй, садись ко мне», — говорит она. И я сажусь. Так началась наша дружба. N была очень милой и доброй девочкой, с которой мы в дальнейшем бегали курить в школьные туалеты и за гаражи, выпивали на школьной дискотеке, смеялись, называли администратора, выпускавшего нас из школы, «главным мужчиной в наших жизнях»… В классе ее и вправду не очень любили. Не то чтобы она была изгоем, но девочки ее чурались, обзывая в глаза и за глаза тем‑самым‑словом, а мальчики отпускали похабные шуточки. «Я только тебе все и рассказываю. Ты меня не осуждаешь», — добавляла N, повествуя о своем новом ухажере. Серьезных отношений у нее ни с кем не было. Она любила секс, развлечения и «Макдоналдс». А я, приобретя какой‑никакой, но авторитет в классе, спокойно пыталась донести до соучеников мысль: за что вы ее осуждаете? если бы у нее хотя бы постоянный парень был… а так — за то, что она распоряжается своим собственным телом, как ей заблагорассудится, и любит секс? Увы, это ничего не давало: разве что удалось убедить пару девочек из школы в том, что, называя кого‑то шлюхой, они поддерживают язык насилия, а это приводит к тому, что однажды и их назовут шлюхами. Ибо любая женщина, любая женщина когда‑нибудь, хотя бы раз, слышала это в свой адрес. И я слышала. Это все тот же слатшейминг.

Недавно британские ученые (из Университета Суррея совместно с исследователями из Мидлсекского университета) провели большое исследование, опубликованное в британском журнале психологии, согласно которому люди не могут отличить цитаты из журналов для мужчин и цитаты из интервью с осужденными насильниками. Более того, цитаты из мужских журналов оказались более унизительными, чем цитаты мужчин, которые отбывают сроки за изнасилование женщины. На основе другого исследования, проведенного психологами из Калифорнийского университета, было сделано заключение, что мужчины, пользующиеся услугами секс‑работниц, более склонны к насилию и сексуальной агрессии, чем те, которые к данным услугам никогда не прибегали. Также последние более сочувственно относятся к женщинам, вовлеченным в проституцию, — в отличие от первых, воспринимающих таковых как товар.

Но мужская проституция, говорят они, тоже существует. Однако здесь стоит заметить, что «мальчики по вызову» также в большинстве своем рассчитаны на мужское потребление — на гомосексуальных мужчин, транслирующих те же постулаты сексуальной власти, как и гетеросексуальные. Все это похоже на контраргументы вроде: «Хотите равноправия — идите в армию». Вместо того чтобы солидаризироваться с женщинами и вместе встать против беспредельной дедовщины, они предпочитают разделить существующую ситуацию и заставить женщин претерпевать то же, что и призывники.

Андреа Дворкин, писательница и феминистка, посвятившая большую часть сознательной жизни борьбе с проституцией, которая, как она считала, тесно связана с изнасилованиями и другими формами насилия над женщинами, говорила на одной из многочисленных конференций, обращаясь к мужчинам: «Я хочу поговорить с вами о равенстве — о том, что такое равенство и что оно значит. Оно не имеет никакого отношения к заявлением вроде: «О, такое случается и с мужчинами тоже». Я говорю о любом виде насилия, и я обязательно слышу: «О, это случается и с мужчинами тоже». Это не то равенство, за которое мы боремся. Мы можем изменить нашу стратегию и сказать: что же, хорошо, мы хотим равенства; давайте пихать что‑нибудь в задницу мужчины каждые три минуты».

Андреа Дворкин (1946–2005) — американская радикальная феминистка и писательница, получившая широкую известность из‑за своего отношения к порнографии, которая, согласно ее мнению, тесно связана с изнасилованием и другими формами насилия над женщинами.

Да, мы хотим другого равенства и тут же слышим: проституция — это выбор. Но большинство женщин, вовлеченных в проституцию, — кто они? Часто — те, кому срочно необходимы деньги, а работы — да, работы, — попросту нет. Это те женщины, которые не знали иного обращения — избитые, изнасилованные отцами и отчимами, травмированные девочки из неблагополучных семей, мигрантки. Образ элитной проститутки, которая довольна своей работой, которая добровольно и не от безысходности так живет, — страшная ложь, тиражируемая СМИ, где публикуются в том числе избирательные интервью, в которых секс‑работницы рассказывают о «выборе» и «довольстве» этой жизнью. Делают они это, чтобы секс‑бизнес не был прикрыт, чтобы они не потеряли хоть какую‑то работу. Романтизированные секс‑работницы из литературы и кино — не более чем грустный фейк. Сколько девочек после фильма «Красотка» хотели стать проститутками, надеясь на своего ни перед чем не отступившего героя Ричарда Гира?

Вот отзыв с одного сайта, который мы не будем рекламировать, о женщине, вынужденной пойти в проституцию, чтобы вывезти родственниц с Донбасса (особенно мерзкие подробности опущены):

«поможем славянке!

думал, писать больше не буду, но после похода к этой фее решил отписаться. не для форумчан, скорее для нее. заприметил новое лицо, отложил анкету. созвонился, договорился, отвечает мило. <…> подъезд, консьерж, никаких проблем на входе. <…> фото соответствует. ноги реально от ушей, задница орех <…> лицо в жизни милее, губы как подушки, никакого ботекса. душ, предложение чай‑кофе. от чая отказываюсь, сразу к процессу <…> отстрелялся быстро, сложно сдерживаться, очень плотный обхват. идем пить чай, пустая болтовня. — откуда? — Украина. — что в Россию привело? — нужда. с сарказмом говорю, что нужда нужде рознь, начинаю легкий стеб. и получаю в ответ название города, в котором сейчас идет война. говорит, что там остались мать и ребенок. говорит, как только дадут возможность выехать из города, сразу заберет своих. поэтому денег надо много и быстро».

Выступающие за легализацию проституции, в том числе женщины, рассчитывают на то, что, как только проституция станет легитимной, устранятся проблемы криминализации этого бизнеса. Однако, как показывают исследования, это не так: просто сутенеры становятся предпринимателями, а изнасилования становятся законными. Но ни криминал, ни коррупция, ни насилие никуда не исчезают.

Однажды у нас с приятелем завязался разговор. Он оправдывал женщину, проводящую смешной и отвратительный «курс счастливой жизни»: как завладеть мужчиной, владеющим немереными денежными ресурсами. В нем объяснялось, когда нужно давать, когда нет, что и в каких обстоятельствах у него просить и тому подобное. «Я оправдываю ее, — сказал мой друг. — Хочешь жить — умей вертеться. Ведь отношения всегда строятся на взаимных одолжениях, каждый должен делать приятное по мере своих возможностей», — заключил он.

«Но, — не соглашаюсь я, — если мужчина со своей стороны делает ПРИЯТНОЕ, опустошая свой кошель, то он считает, что может взять женщину силой, даже когда она не хочет: он вкладывает, а значит, может брать ее как хочет и в то время, когда хочет». Для меня немыслимо понять мужчину, который действительно верит в то, что у него есть право купить тело женщины для того, чтобы заняться сексом. Все мужчины считают, что это их право! Именно так власть мужчин проявляет себя в повседневной жизни. Именно это означает теория мужского доминирования. Это означает изнасилование. Можно ударить. Можно причинить боль. Можно покупать и продавать женщин. «Это значит, что есть целый класс людей, которые существуют для того, чтобы удовлетворять чужие потребности. Мужчине важно оставаться богаче, чем они, чтобы им приходилось продавать ему секс. И не только на углах улиц, но и на рабочем месте», — жарко говорила Андреа Дворкин на очередной конференции.

Работая над своей книгой «Порнография: мужчины обладают женщинами», Дворкин общалась с изнасилованными, принуждаемыми к работе в порнографии и к употреблению наркотиков, а зачастую — и к проституции, маргинализированными женщинами. Изучала порнографические фильмы и литературу. Вынеся из этого исследования боль за женщин, вовлекаемых в дискриминационные практики, она организовала кампанию против порнографии и вела ее до конца своих дней. В документальном фильме «Pornography Andrea Dworkin» (который можно найти с любительскими субтитрами в социальной сети vk.com) воспроизводится прямая речь: женщины, попавшие в порнобизнес, рассказывают о себе, не скрывая лиц, не требуя изменения голосов, ничего уже не боясь, так как бояться уже нечего. И это позволяет ощутить, насколько все эти женщины — настоящие: вот они, здесь, они говорят, а не только имитируют оргазмы. Они говорят обо всем: о детском порно, о порно с животными, о хардкор‑порно. Лучше один раз услышать эту прямую речь и увидеть искаженные болью лица, чем миллионы раз прочитать о порнографии. Ведь, как и в проституцию, они попали в порнобизнес не от хорошей жизни.

Мы, конечно, можем взять медийных персон вроде Саши Грей, заявляющей, что она ничуть не жалеет о своей былой карьере, но это будет лишь капля в море — на одну «успешную» порноактрису приходятся тысячи несчастных, искалеченных женщин, которые, плюс ко всему, подвергаются стигматизации и виктимблеймингу.

Однако проституцию ни в коем случае нельзя делать легальным бизнесом. Обещают, что секс‑работницы смогут получать пенсию и создавать профсоюзы и не будут брошены на произвол судьбы после того, как «потеряют рабочую форму». Но, легализуя проституцию, общество культуре изнасилования придает законный статус. Да и сами женщины, вовлеченные в проституцию и порнографию, не желают регистрироваться по месту работы и раскрывать именную идентичность. До сих пор их работа стигматизирована, вовлеченных в нее не считают за людей, их жизнь не имеет ценности.

В детстве я очень любила почитывать «женские» журналы. Годы были нулевые — многое еще было возможно. В одном из журналов мне попалась статья из рубрики о «необычной» жизни, где порноактриса, лесбиянка, инвалидка и чабби‑девушка говорили о себе. Сейчас, в десятые, сложно представить первую и вторую в одной рубрике с третьей и четвертой. Вне зависимости от их речи — эта речь была, и она была от имени четырех женщин, которых по‑разному стигматизируют. Они говорили параллельно, но вместе. Порно‑актриса могла говорить, что лесбиянка извращенка, что содомия — смертный грех, а у нее работа. Лесбиянка говорила, что порноактриса шлюха, можно уборщицей устроиться, а у нее любовь. И тем не менее их голоса звучали, и они мне запомнились.

В 1968 году по всему миру — во Франции, США, ФРГ, Мексике — шли красные протесты новых левых, бастующих против безработицы и государственного произвола. Новые левые выступали за феминизм, интернационализм, за право на самоопределение, сексуальную свободу, против ханжеской морали. Они мечтали об изменениях в самой порнографии и в отношении к ней. Они мечтали о том, чтобы то восприятие женской сексуальности, которое описано мною в рассказе о бывшей однокласснице, было отринуто, и на смену ему пришло бы свободное принятие своих сексуальных потребностей и любых сексуальных практик. Взяв на вооружение фрейдистские постулаты о том, что все, что устраивает двоих в постели, — нормально, они ринулись в борьбу за свободную любовь, забыв, что все еще живут в капиталистическом обществе. Не разрушая основные институты общества, лишь преобразуя некоторые из них, они пытались вписаться в ту же систему насилия. Секс‑позитивизм левых оказался еще одним проявлением культуры насилия. Призванная раскрепостить застоявшееся либидо общества, застывшего в ханжеской морали, порнография превратилась в огромную политизированную машину по производству денег. Сперва рассчитанная на мужское потребление, но ныне интересная и женщинам (считающим, что именно это — продукт борьбы, за наши права в том числе), она учит первых подчинять, а вторых — подчиняться. Порнография не только транслирует подчиненное положение женщины в сексуальных отношениях, но и является средством наживы в обществе потребления. Молодые люди, потребляющие порнографию, получают сборник фантазий, приправленных отчуждением от собственного тела и собственной сексуальности, а порой зарабатывают и меланхолическую зависимость от порно: это проще, чем достичь близости с реальной женщиной из плоти и крови.

Ольгерта:

Секс‑позитив, предлагаемый сегодня, — это не что иное, как возведенные в стандарт мужские потребности, подогреваемые порнокультурой. Женщине в этом «позитиве» просто нет места, ее желания (и нежелания) не влияют на сексуальные ритуалы в большинстве пар. И сексуальное обслуживание, в какие бы обертки его ни рядили, как бы ни доказывали, что «женщина сама всего этого хочет», остается не более чем сексуальным обслуживанием.

Большинство потребителей порнографии — это мужчины. Порнография подвергает насилию женщин и девочек под прикрытием эротики и сексуальности. Опыт женских убежищ показывает, что порнография используется как «источник вдохновения» для абьюзеров. Порнография приносит женщинам как прямой вред (женщины используются для производства порнографической продукции), так и косвенный (последствия потребления порнографии).

Обычно дискуссии о порнографии сосредотачиваются на мужчинах и на том, как порнография меняет их сексуальное поведение — лишает их чувствительности, приучает находить насилие и жестокость по отношению к женщине эротичными, унижение женщины — сексуальным. Куда меньше говорят о том, что эти образы производят такой же эффект на женщин. Исследования показывают, что чем больше женщины видят насилие, тем менее остро реагируют, видя его со стороны. У женщин, которые видят много образов эротизированного изнасилования, развиваются эротические фантазии об изнасиловании; у женщин, которые окружены образами эротизированного подчинения, развиваются фантазии о подчинении. Это не значит, что они желают в реальности быть подчиненными мужчине или быть изнасилованными, но их фантазии используются против них в делах об изнасилованиях. Эротизация насилия доходит до того, что следы побоев на телах жертв выдаются за результат «любовной игры». Гламурная порнография заставляет мужчин жестоко относиться к женщинам, а женщин — жестоко относиться к самим себе.

Наоми Вульф называет два направления, с помощью которых миф о красоте формирует сексуальность, в первую очередь женскую: гламурная порнография (beauty pornography) и гламурный садомазохизм (beauty sadomasochism). Эти два направления происходят из двух направлений порнографии: «мягкая» порнография просто объективирует женское тело, а «жесткая» совершает над ним насилие.

Многие женщины сами выставляют себя на продажу. Они слишком ленивы или глупы чтобы зарабатывать деньги умом или руками.

Вульф подчеркивает, что стремительное распространение гламурной порнографии — это не ответ рынка на уже существовавшие желания людей, а механизм для создания этих желаний. У женщин порнография призвана выработать желание быть объективированной сильным альфа‑самцом. Так порнография отреагировала на растущую независимость и сексуальную свободу женщин. Равноправные, основанные на любви и взаимном уважении отношения между людьми способны подорвать статус‑кво, разрушить существующие властные структуры, основанные на неравенстве и насилии. Для власти свободные, независимые женщины опасны. Жестокие насильственные сценарии, усвоенные из гламурной порнографии, перечеркивают робкие ростки равноправия в сексе и любви.

И не следует, на мой взгляд, ратовать за порнографию только потому, что она якобы создает для женщин рабочие места. Порноактрисы за свой труд получают деньги — это правда. Но это не тот труд, который поддерживает жизнь человека, и уж тем более не тот, который помогает реализовать себя. В порнографии личность убивается. То же самое можно сказать о проституции.

Меня недавно спросили, чем отличается работа шахтера от работы проститутки? Многие считают, что проституция — это работа, проститутка — это профессия, а профсоюз проституток может защитить их трудовые права.

В любой профессиональной деятельности работник продает свой труд, свои умения, навыки, свой профессионализм, получая за это материальное вознаграждение. Отчужденный труд отнимает у человека многое, но не разрушает его личность (хотя профдеформации возможны).

Женщина, вовлеченная в проституцию, продает не свою деятельность, навыки и умения, а свое тело. И в этом существенная разница даже по сравнению с отчужденным трудом пролетария. Женщина предоставляет свое тело другому человеку для… для чего — это уже другой вопрос.

У человека есть разные зоны личного пространства: общественная (более 3,6 м), социальная (от 1,2 до 3,6 метров), личная (от 46 см до 1,2 метра) и интимная (менее 46 см, в этой зоне имеется еще подзона радиусом примерно 15 см, в которую можно проникнуть только посредством физического контакта, — это сверхинтимная зона). Доступ в интимную зону называется близостью, и степень ее зависит от степени доверия к человеку. В разные зоны разные люди получают разный доступ или не получают его вообще. В час пик в общественном транспорте человек испытывает стресс из‑за массовых вторжений незнакомых людей в свое личное пространство. Этот стресс проявляется еще сильнее, когда посторонний человек, к которому женщина не испытывает доверия и не состоит с ним ни в каких отношениях, кроме денежных, вторгается в ее интимную зону.

Шахтер или любой другой работник в своей профессиональной деятельности такие эмоциональные нагрузки не испытывает. Психологические нагрузки возникают у женщин, вовлеченных в проституцию, потому что интимная зона — это не только зона сексуальных удовольствий, о которых в данном случае речь не идет, но зона деторождения и наибольшей уязвимости. Мы допускаем в интимную зону обычно человека, которому доверяем, который не воспользуется нашей уязвимостью, а наоборот, подарит чувство защищенности. Это чувство защищенности наряду с сексуальным удовлетворением объединяет партнеров, сплачивает их, гармонизирует отношения, создает общее личное пространство, которое больше чем 1+1. А насильственное вторжение в зону наибольшей уязвимости многократно, систематически, в форме неподвластной женщине, вовлеченной в проституцию, — это серьезные психоэмоциональные нагрузки, которые травмируют и бесследно не проходят.

Женщина продает возможность вторгаться в ее личное пространство, отдает контроль над ее телом, а мужчина получает власть пользоваться ее телом. Так как клиентов за день обычно несколько, то у нее нет возможности восстановиться после такого вторжения. В итоге тело женщины и ее личность разрушаются. Это сравнимо с отрезанием от тела по кусочку — не восстановимо, в отличие, например, от хвоста ящерицы.

Нас пытаются убедить, что женщины занимаются проституцией по собственному желанию. У меня есть знакомая девушка, которая совершенно добровольно, по собственному желанию, хочет продать почку, чтобы купить семье, оказавшейся в безвыходной ситуации, дом. Когда встает вопрос о продаже части своего тела, все понимают, что мотивы лежат не в сфере желания, а в сфере необходимости и крайней нужды, сопряженной с разрушением человека.

Скорее всего, это понимание происходит также потому, что почку может продать и мужчина, а значит, существует опасность, что и у других мужчин вдруг возникнет необходимость оторвать от себя кусочек. Уж этого‑то допустить никак нельзя! — считает мужское большинство. Женщина же, вовлекаемая в проституцию, идет туда якобы добровольно, чтобы получать якобы удовольствие. Это сугубо патриархатная, андроцентричная и далекая от реальности точка зрения. Удовольствия от секса с клиентом женщина не получает, да и не ставит себе такой цели. Она продает свое тело, обслуживая сексуальные желания мужчины, и материальное вознаграждение — единственная цель такой практики. Поэтому добровольность проституции весьма условна. Свобода выбора в этих условиях сравнима с выбором между голодом и дыбой.

Теперь о насилии. Так за чем же идет клиент в бордель? За сексуальным удовлетворением, говорят нам. И за этим тоже. Но в первую очередь клиент ищет возможность безнаказанно (не считая денежной компенсации) по своему усмотрению распоряжаться чужим телом и, совершая насилие, получать от этого сексуальное удовлетворение. То есть попросту — получить удовлетворение от своей власти над телом женщины. Поэтому всякий сексуальный акт с женщиной, вовлеченной в проституцию, это — насильственный акт, даже если женщина ему очевидно не сопротивляется. В этом акте мужчина выступает как субъект, наделенный волей и желаниями, активно осуществляющий свои интересы. А женщина, вовлеченная в проституцию, представляет собой только тело, которое берут силой, которым пользуются и затем оставляют, эмоционально в это никак не вложившись. Самим сексуальным актом женщину объективируют, отказывая ей в статусе личности, хозяйки своих действий и своей жизни, перечеркивая ее интересы и желания. Женщины как человека в проституции нет, там участвует только ее тело. И если клиент предпринимает какие‑то попытки вовлечь в сексуальный акт женщину как субъекта, как актора, то лишь для того, чтобы ощутить власть не только над ее телом, но и над ее волей, чтобы очевиднее унизить ее, эмоционально опустошить. Сексуальная объективация женщин в проституции достигает своей вершины, она совершенна.

Сексуальный акт, в котором участвуют двое, предполагает эмоциональную вовлеченность обоих, он основывается на доверии и взаимном согласии (даже если речь идет о практиках садомазо). Тогда при вхождении в интимные зоны друг друга происходит взаимообогащение, а не разрушение. В противном случае физическая близость является со стороны мужчины вторжением, и он действует как завоеватель — насильник, а женщиной такое вторжение воспринимается как разрушительное. Насилие — это пренебрежение волей и согласием другого, унижение, уничтожение другого как личности, это иерархические отношения. Даже если формально женщина дает согласие на сексуальный акт с клиентом, во‑первых, как мы выше выяснили, «добровольность» согласия условна, и во‑вторых, такой акт все равно разрушителен для женщины, так как он разрушает ее как личность, объективирует ее, представляет товаром. И если общество не позволяет людям продавать свои органы, несмотря на их «желание», оно точно так же не должно позволять женщинам продавать их тела.

Проституция разрушает не только женщин, она укрепляет и расширяет сферу насилия во всем обществе, распространяя насильственные отношения в различные общественные институты, развивая в социуме культуру насилия.

Клиент (в подавляющем большинстве случаев это мужчина), покупая тело женщины, тоже разрушает свою личность: он эмоционально себя обедняет и, как правило, становится неспособным к доверительным отношениям с женщинами, ему нужна власть и превосходство (в качестве компенсации личных или личностных дефицитов). Впрочем, он, в отличие от женщины, делает это как раз добровольно и получает от самого акта сексуальное удовлетворение. То есть его положение качественно отличается от положения женщины. Женщину, продающую свое тело, вынуждают к тому внешние обстоятельства, и разрушительные последствия от самого акта (физические и психические) для нее намного серьезнее, чем для мужчины. Денежная компенсация их не компенсирует, если не купить на нее наркотики или алкоголь.

Разрушение личности, а практика проституирования как раз этим и занимается, не проходит безболезненно. Тело и психика человека сопротивляются. Сутенерам хорошо известен этот факт сопротивления, они знают, что женщины не стремятся в проституцию, что они противятся такому образу жизни, поэтому сутенеры, как правило, ломают психику женщин наркотиками, голодом, алкоголем, побоями, страхом. Да и сама женщина, чтобы заглушить сопротивление здорового организма, прибегает к веществам, помогающим проводить процесс разрушения менее болезненно. Поэтому проституция практически всегда сопровождается наркоманией и алкоголизмом.

Вся сфера деятельности женщин, вовлеченных в проституцию, отягчена морально‑религиозными заветами, общественным осуждением и уголовно‑процессуальным законодательством. За свою деятельность никакой профессионал, даже полицейский в РФ, обществом так не осуждается, его работа не подпадает под УК, и его не приобщают к наркотикам для ломки личностной защиты, которая включается, когда женщину вовлекают в проституцию.

У любого профессионала есть время вне своих профессиональных обязанностей, есть личная жизнь. Никакая женщина, вовлеченная в проституцию, не может после, скажем, шести вечера или шести утра, выйти из проституции и заняться выпиливанием лобзиком. То есть она может увлечься любым хобби, но из проституции она не выходит. Она все равно остается в ситуации осуждения и разрушения личности. Даже если у нее есть семья и она вынуждена выполнять всю домашнюю работу по уходу за престарелыми и малолетними и по воспитанию детей, все равно женщина, выполняя свои домашние обязанности, остается проституткой, безустанно обвиняемой жертвой патриархатного общества. Она не может выйти за эти границы, не может восстановиться после систематического насилия со стороны клиентов. И с нахождением и выстраиванием своей личной жизни у нее всегда возникают серьезные проблемы. Очень трудно установить необходимое доверие с партнером для полноценной сексуальной близости. «Проститутка» — это стигма, которая всегда с тобой.

Таким образом, проституция — это не труд, не работа, и «проститутка» — это не профессия. Такая деятельность не регулируется Трудовым законодательством. Проституция — это узаконенное насилие одной социальной группы над другой. Отношения с женщинами, вовлеченными в проституцию, всегда насильственные. Проституция легализует насилие — физическое, сексуальное, психологическое, эмоциональное, экономическое. И проституция всегда сопряжена с наркоманией, алкоголизмом и другим разрушительным для личности поведением.

Белла:

Для меня весь феминизм рассыпается как карточный домик, если мы начинаем аккуратненько обходить или соглашаемся с концепцией особых мужских сексуальных потребностей и права реализовывать эти потребности за счет нежелающих секса/невозбужденных людей. «Они соглашаются»: конечно, они соглашаются, ведь это право декларируется и реализуется на всех уровнях на протяжении тысячелетий! Мало кому может прийти в голову, что что‑то не в порядке, ведь такая практика существует дольше антисемитизма, темнокожего рабства, арабо‑израильского конфликта, гомофобии и проч. (жертвам которых тоже часто не приходит или не приходило в голову возмущаться, а то и получается извлекать из своего положения какую‑то сиюминутную выгоду). Соглашаются проституированные женщины, соглашаются жены, соглашаются подруги, соглашаются собутыльницы, соглашаются девушки на втором/пятом свидании после похода в дорогой ресторан. Можно оставить в покое мужчин, которым все равно, что их не хотят, а просто соглашаются. Только зачем тогда нужен этот ваш феминизм? Чтобы женщина стала президентом Соединенных Штатов? Да, и за этим тоже. Но без критического отношения к тому, что составляет ядро эксплуатации, женщина‑президент или женщина‑топменеджер будет как Екатерина Вторая или Валентина Матвиенко, которых сексисты приводят в качестве примера «русского матриархата». Ничего нового, только лицо другое. И никакие тренды не заставят меня изменить к этому отношение.

Ольгерта:

Разорвать порочный круг насилия можно только сменой парадигмы: вместо патриархата следует построить общество, основанное на феминистских ценностях, — в этом случае насилие как фундамент патриархата уйдет и человечество будут связывать человеческие личностные связи и отношения. Самая большая трудность в этой смене парадигмы — ненасильственное разрушение культуры насилия. Убивать патриархат патриархатным насилием — приумножать его, а не уничтожать. Методы перехода на другую ступень, к другому ненасильственному устройству общества следует разрабатывать с особым тщанием, потому что эти методы уже и есть цель. Только в этом случае можно надеяться на коренное изменение строя.

Парадигма — означает совокупность идей, основополагающих для общественного устройства, явных и неявных (и часто не осознаваемых) предпосылок, определяющих иную эволюционную ступень в развитии общества, модель‑идеал данного этапа развития.

Чтобы понять, куда двигаться, надо понять, что следует изменить. Именно об этом мы и говорили. Мы говорили о сексизме и о культуре насилия — это то, что существует во всех современных обществах: от самых цивилизованных до многочисленных племен, живущих без технического прогресса. Везде женщины считаются не совсем такими же людьми, как мужчины, везде вопрос о равенстве так или иначе поднимается. Конечно, женщина ТОЖЕ человек — это признали во многих культурах, — но… женщины — слабый пол, прекрасная половина человечества, предназначение женщины — стать матерью и родить человека. Она может родить человека, потому что она сама человек, но… это, пожалуй, и все, что она может сделать для человечества.

Эти многочисленные «но…» оформляются со стороны женщин в другое высказывание: «Я не‑феминистка, но…» Все женщины сталкиваются с проявлениями сексизма, многие их замечают, но… почти никто не хочет становиться феминисткой. Это при том что Феминистской партии в России нет, членские взносы платить не надо, да и на лбу никто не пишет о своей приверженности феминистскому мировоззрению, но… В России сложилось устойчивое восприятие феминизма как чего‑то пугающего или смешного, отталкивающего или развращающего, чего‑то просто неприличного. Хотя именно Россию называли страной победившего феминизма: здесь женщины еще в 1917 году были уравнены в правах с мужчинами. Женщинам разрешили голосовать и быть избранными в законодательные органы советской власти. Женщинам не просто позволили получать образование, их специально усаживали за парту в борьбе за ликвидацию безграмотности. Женщинам не просто позволили работать, их настоятельно приглашали на производство, потому что советская власть отчаянно нуждалась в рабочих руках. В первые годы советская власть защищала и репродуктивные права женщин: разрешила аборты, строила детские сады и ясли, пыталась облегчить быт, поддержание которого лежало на плечах женщин. И если в Европе и Америке СМИ изображали женщин практически весь ХХ век как примерных домохозяек или гламурных красоток, то все годы советской власти женщина была труженицей и матерью. Но… не такого «феминизма» хотела советская женщина. И как только советская власть пала, так девочки в 1990‑х в анкетах стали писать, что они хотят стать проститутками или просто и сразу выйти замуж за иностранца. Конечно, не все, но образ «Интердевочки» стал знаковым для того времени.

Как бы ни изменила советская власть отношение к женщине, ее положение все равно осталось вторым — после мужчины. В правительственных органах в основном сидели мужчины, общественным производством руководили мужчины, 456 профессий остаются запрещенными для женщин до сих пор, домашняя работа — по‑прежнему обязанность женщин, и в эту же обязанность вписывается еще репродуктивный долг. Женщина не стала равноправной участницей общественной жизни, да и в общественном сознании сохранились стереотипы о вторичности, о меньшей значимости женщин по сравнению с мужчинами. Гордое звание «Человек», как всегда, носит мужчина. А женщина остается… в зависимости от него. Поэтому и стремятся женщины замуж — прожить в этом «мужском» мире без мужа трудно.

Можно говорить о том, что «быть женой и матерью» — это свободный выбор самих женщин. Хочется прожить жизнь, варя борщи и напекая пирожки для любимых людей, — пожалуйста! Никто не запрещает. Но такой же выбор есть и у мужчин — стать домохозяином и примерным отцом, берущим декретный отпуск по уходу за новорожденным и т. п. Однако в российской жизни мы таких примеров практически не наблюдаем. И в теории такой идеал самореализации для мужчин не проповедуется ни психологами, ни идеологами, ни СМИ. Никто не предлагает мужчинам бесплатно обслуживать других. Быть инструментом, который облегчает жизнь отдельному мужчине и всему обществу, предлагается женщинам. Роль жены и матери подходит для этого как нельзя лучше. Вдохновляя мужчин на карьерные высоты, написание полотен или гениальных произведений, вкладывая в других свои идеи, силы, мечты, вдохновение, женщины сами ничего не реализуют, ничего не создают, и успех, деньги, статус автоматически женщинам не переходят. Это все легко потерять при разводе, уходе или смерти партнера.

Есть замечательный совет от психологов и коучей: самое ценное вложение — это вложение в себя: в свое здоровье, образование, знания, умения и навыки. Активы можно потерять, собственность может сгореть, имущество можно отнять, но вложенное в себя остается с человеком, что бы ни случилось. И мужчины это понимают, они инвестируют время, деньги и силы в себя. Поэтому выигрывают. Мужчина к сорока годам обладает чаще всего статусом, деньгами, уважением и возможностями, вне зависимости от того, женат он или нет, есть у него дети или нет. Женщина в сорок становится практически невидимой — ее нет в общественном пространстве. В лучшем случае, они выступают в роли жены большого человека либо матери подающей надежды восходящей звезды. Ну а если женщина разведена и ее сыновья о ней не вспоминают, то…

В желании посвятить себя семье кроются большие риски для женщин. Стратегия «я буду женой и матерью» женщинам невыгодна. Вложение своих сил, смысла своей жизни в других людей — это обкрадывание себя. Дети вырастают. Мужья с женами разводятся, уходят к более молодым или умирают. И успехи, деньги, возможности тех, кто еще вчера был одной семьей, становятся недоступными для оставленных, брошенных женщин.

Вредно не говорить об этом, прикрывая умолчание красивыми словами о поддержке любого выбора. Не всякий выбор выгоден женщине в долгосрочной перспективе. И, делая приоритет в пользу семьи, женщина должна понимать, что может столкнуться с трудностями и проблемами через 5, 10, 15, 25 лет, которые могут иметь катастрофические последствия для ее жизни.

За то, чтобы мужчина реализовал себя, ответственность несет женщина. Только она может сделать из него и миллиардера, и нищего алкоголика. А нынешние женщины забыли свое предназначение, отсюда все проблемы.

Нет ничего зазорного в том, чтобы создавать свою подушку безопасности в виде финансов, знаний, навыков. Нет ничего плохого в том, чтобы стремиться быть как можно более независимой от других, чтобы внезапный уход мужа или сепарация взрослых детей не стали для женщины причиной пустоты, депрессии, отсутствия смысла жизни или нищеты. Продвигая на вакантные высокие места своих мужей, женщины отнимают эти места у себя. Других мест нет. Женщины вкладывают в карьеры мужей свои силы, свое время, отнимая эти силы и время у себя, у своей карьеры. В итоге муж уходит, забрав все силы у жены и заняв тот пост, который она ему «уступила».

Можно мечтать о том, что семья — это навсегда, но рассчитывать на это не стоит. Не только муж способен уйти, но и жена имеет шанс разлюбить. И что тогда делать? Ведь семья — это труд двадцать четыре часа в сутки, без выходных, отпусков и оплачиваемых больничных. Труд, в результате которого женщина приобретает отличные навыки обслуживания, но на рынке эти навыки продаются плохо, да и ценятся низко. И когда проект «Семья» внезапно заканчивается (муж ушел, умер, стал инвалидом, неспособным обеспечивать семью), наступает момент переоценки ценностей, избавления от зависимостей и обретения новых смыслов. Но силы и время уже ушли — они были вложены в предыдущий проект, успешность которого никто не гарантировал. Даже если муж «золотой и благородный», он все равно может внезапно умереть, оставив жену и детей без средств к существованию. И, вкладываясь в мужа, остается только верить в то, что «он не такой» и «так со мной не поступит» — гарантий тому никто не даст. Выстраивая свою жизнь вокруг «я жена такого‑то, я мама такого‑то», женщина рискует потерять себя, когда такой‑то перестанет быть мужем, а дети повзрослеют и начнут жить своей жизнью.

Самостоятельность и независимость пугают, особенно если девочек с детства приучают быть зависимыми, тихими, скромными, осуществляющими заботу о близких, не думающими о себе, не проявляющими активность в надежде, что появится «принц на белом коне» и возьмет всю инициативу по жизнеустройству на себя. И никто не объясняет при этом, что условный принц будет устраивать свою жизнь. А женщине надо думать не только о других, но и о себе, о своем жизненном сценарии. И что сценарий «Семья» в тех прописных истинах, в которых он уже существует, не ПРО женщин, а против.

Все феминистки — лесбиянки.

Это не значит, что не может быть никакой другой семьи, кроме «традиционной». Отношение к женщине не как к объекту, инструменту, вещи вполне возможно. Да и любовь существует. Просто она не сводится к романтическому плену влюбленности. Так же, как семья не сводится к домострою. Любовь возможна в отношениях двух равноценных личностей, когда ни одна из них не становится средством для достижения другим каких‑либо его личных целей. Когда каждая личность в паре есть цель для себя, для другого и для их совместного союза. Все это возможно, но не в тех условиях социализации людей, когда с пеленок женскому полу назначают обслуживать мужской. Отношения равновеликих возможны в условиях, к которым стремятся феминистки.

Елена Георгиевская:

В 1999 году, переехав в Петербург, я случайно обнаружила на книжном развале роман Марии Арбатовой «Мне сорок лет». Другой феминистской литературы до этого не попадалось. В Ярославле, где я жила несколько лет, ее попросту не было. Конечно, я читала фрагменты произведений Олимпии де Гуж и Мэри Уоллстонкрафт Годвин в предисловиях к переводным романам. Я была знакома с книгами Жорж Санд, но ее идеи, передовые для девятнадцатого века, выглядели устаревшими. Читала сестер Бронте, но их героини, на первый взгляд не вписывающиеся в викторианский стандарт, рано умирали или в итоге губили свои таланты, погрузившись в «семейное счастье» (мало кто помнит, что Джейн Эйр — не просто девочка‑сирота в поисках любви, а еще и талантливая художница). Книга Арбатовой произвела на меня сильное впечатление. Выяснилось, что современный феминизм — не матриархальные бредни безумных американок, как мне рассказывали юноши с филфака и напуганные пенсионерки. Феминизм — это свобода и самоуважение, вовсе не обязательно связанные с ненавистью к мужчинам.

Ну и, конечно, в Москве и Петербурге, а позже — за границей мне встретилось немало таких же «ошибок природы», как я. Это были обычные женщины, очень разные — замужние и лесбиянки, многодетные и чайлд‑фри, военнообязанные и домохозяйки, соответствующие канонам красоты и игнорирующие канон. Их объединяло одно: они не считали себя людьми второго сорта по сравнению с мужчинами, и у них были жесткие личные границы. За патриархальную женщину решает общество, феминистка принимает решения сама.

Чайлд‑фри (англ. childfree — свободный от детей) — субкультура и идеология, характеризующиеся сознательным нежеланием иметь детей. Основная идея чайлд‑фри — отказ от детей во имя личной свободы.

Ольгерта:

Феминизм, как и его последовательницы, оброс мифологией. Каких ужасов только нам не приписывают. Разве что христианских младенцев мы не едим. А вот всех мужчин наверняка готовы съесть… или просто убить… ну, уж точно феминистки их ненавидят! Так же, как и лесбиянки, — все они против мужчин! Посторонним как‑то невдомек, что лесбиянки — это женщины, любящие женщин. И им дела нет до мужчин. Весь их эмоциональный мир направлен на женщин, мужчинам там места нет, а следовательно, там нет места и ненависти в отношении мужчин. Разве что в каких‑нибудь конкретных жизненных ситуациях, но не программно.

Вы серьезно считаете, что мужчины — зло?

А феминистки — это женщины, которые защищают права женщин, которым дорог «женский мир» с женскими ценностями, и поэтому эмоционально они тоже связаны с женщинами, с защитой их прав и свобод. Но это не подразумевает автоматически, что феминистки борются против мужчин и ненавидят их. Нет. Феминистки хотят изменить сами принципы существования общественного устройства. И если мужчины нам помогут, то от этого только всем будет хорошо.

Воззрения феминизма возникли не вчера. Уже несколько столетий феминистские идеи прорываются в учениях тех или иных мыслителей. Эти взгляды развивают как философы, так и общественные деятели, как женщины, так и мужчины, как в Европе, так и в Азии. Феминизм пока не стал идеей, захватившей умы человечества. Но этот день не за горами, так как альтернативы феминизму нет. Феминизм пока не стал единым учением со стройно изложенной системой взглядов. Но это и не является целью, так как феминизм — живая система взглядов, воззрений, точек зрения, и она развивается с каждой новой участницей, с каждым новым витком общественного движения. Пора уже и России включиться в развитие идей феминизма. Российским феминисткам есть, что сказать обществу. Однако на постсоветском пространстве к феминизму по‑прежнему относятся настороженно. Он считается учением, пришедшим с Запада, чуждой россиянам идеологией. Феминизм отвергается и высмеивается, многие считают его чем‑то неприличным и порочным, о чем следует молчать. За феминизм еще не сажают, но его уже публично осуждают. В официальных СМИ феминистские воззрения никто не высказывает, потому что в официальных кругах их никто и не придерживается. Феминистки — это фигуры умолчания, для россиян нас нет, так как нас не показывают по телевидению, наш голос не слышен, идеи остаются не высказанными. В России считается, что революция 1917 года решила женский вопрос: женщинам дали право голоса, им предоставили право на образование, на труд и закрепили равенство прав в Конституции. Казалось бы, чего еще требовать? Однако на деле равенство прав не соблюдается, остается простой формальностью, а общество продолжает жить в рамках двойных стандартов, «стеклянного потолка» для карьерного роста и тройного рабочего дня для женщин.

По моему, вы преувеличиваете/раздуваете проблему: всех так или иначе дискриминируют!

Женщина вынуждена строить свою жизнь на принципах патриархата, говорить с миром на его языке. Но при этом оставаться женщиной, со своим жизненным опытом, своими интересами и потребностями. Чтобы сохранить себя, женщине приходится жить в «параллельном» мире, не включаясь в патриархальные традиции общества. Однако в социальном мире мы необходимо играем по правилам патриархата: строим карьеру, открываем свой бизнес, отвоевываем себе место под солнцем. И получается так, что современные, сильные, самодостаточные, успешные женщины, развивая в себе лидерские качества, играют не против патриархата, а за него, пробиваясь в команду его лидеров. Но и безвольные, слабые, прячущиеся за мужнино плечо женщины также играют в команде патриархата в качестве защитников.

Ведь правда, все феминистки просто страшные, унылые, злобные, озверевшие от мужского невнимания и неуспешности, а кричат от проблем с психикой и личной жизнью?

И лишь осознанное восприятие идей феминизма поможет женщинам изменить этот мир. Пока же кто‑то свои феминистские взгляды скрывает, предпочитает не афишировать, а кто‑то их попросту не осознает. Мало кто из окружающих знает, какие социальные и политические задачи ставят перед собой феминистки, но многие чувствуют в них угрозу и начинают в официальной культуре, а также в соцсетях вести против них кампанию. Именно поэтому так часто можно услышать фразу: «Я не феминистка, но…» Женщины, имеющие и высказывающие феминистские взгляды, не хотят быть причисленными к этому движению за изменение существующего положения вещей. Они стараются делать вид, что их устраивают неизменные гендерные нормы и что их взгляды ничем не угрожают мужчинам. Они хотели бы изменить только отношение к ним мужчин, политику государства в отношении женщин (а заодно и всех граждан), и чтобы общество отказалось от культуры насилия.

Таким образом, многие женщины уже высказывают феминистские взгляды, даже не называя себя феминистками. И это гораздо лучше, чем когда женщина говорит, что она никакой дискриминации не испытывает, удачно строит свою карьеру, не ощущает никакой угрозы насилия и вообще все это выдумки неудовлетворенных женщин. Когда так говорит женщина в частной беседе, то это — полбеды.

Что это вы говорите от лица всех женщин? Самоутверждаетесь за счет нормальных?

Хуже, когда так думает и говорит депутатка какого‑нибудь законодательного собрания.

Как‑то на записи беседы, посвященной 8 Марта, я услышала слова женщины, выбранной в законодательные органы одного подмосковного района. Она как раз говорила о том, что в ее карьере мужчины ей только помогали, что у нее любящий муж и прекрасные сыновья. За нее можно было только порадоваться. Но вставал вопрос: услышит ли она голоса тех женщин, у которых в жизни все складывалось не так розово, как у нее, тех, кто испытывает домашнее насилие и не знает, куда уйти с ребенком от мужа‑алкоголика, тех, кто уперся в «стеклянный потолок» и не знает, как строить свою карьеру дальше, тех, кто испытывает сексуальные домогательства от начальника, а уйти с работы не может, так как другой работы в маленьком городке нет, и т. п. Сможет ли она помочь девочке, которую изнасиловали в школе одноклассники — сыновья тех, кто сидит в том же заксобрании? Когда женщины во власти не видят никакой дискриминации женщин, никаких гендерных вопросов у них не возникает — вот это действительно страшно.

Феминизм — это желание женщин получить привилегии и ничего не делать. Женщины не могут конкурировать с мужчинами, поэтому хотят добиться своего через введение различного вида квот и послаблений.

Именно поэтому некоторые феминистки ставят себе цель пройти во властные органы, чтобы менять структуры изнутри. Чтобы способствовать принятию закона против домашнего насилия. Чтобы уже наконец приняли закон о гендерном равенстве, чтобы защищать репродуктивные права женщин и т. п. Этим не изменить общественное устройство, но можно постепенно менять общественное сознание.

Как женщины от стадии «Я не феминистка, но…» переходят к осознанию ценности феминизма? По‑разному. По сети давно гуляет вот, например, такой текст (http://alivewomen.livejournal.com/9668.html).

Десять способов стать феминисткой:

1. Вырасти в патриархальной семье, где отец занимает место кумира. Интересы всех членов семьи ущемляются ради интересов отца, допускается эмоциональное или физическое насилие. Родители имеют неравные права в принятии решений. Девочка, как и ее мать, не имеет права голоса. Вырасти, переосмыслить семейные ценности и сделать выбор в пользу феминизма.

2. Вырасти в семье, где отец и мать считаются равными партнерами, уважают друг друга, принимают совместные решения и учитывают интересы детей. Вырасти, посмотреть, как живут другие, ужаснуться и сделать выбор в пользу феминизма.

3. Выйти замуж за деспота, угнетателя, мужскую шовинистическую свинью. Считать его прекрасным принцем. Прожить с ним столько, на сколько хватит сил, не замечая очевидного. В один прекрасный день очнуться. Посмотреть на ситуацию реально. Развестись. Переосмыслить этот опыт. Сделать выбор в пользу феминизма.

4. Выйти замуж за мужчину, ценящего партнерские отношения. Жить с ним счастливо и получать от этого удовольствие. Видеть, как живут другие семьи, сочувствовать им и делать выбор в пользу феминизма.

5. Не выходить замуж и жить одной, либо иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию. Подвергаться общественному давлению и остракизму, замаскированному под сочувствие и заботу. Верить этому, потом понять, что что‑то не так, переосмыслить собственные цели и ценности. Осознать чужие цели и ценности. И сделать выбор в пользу феминизма.

6. Жить, не имея семейных отношений, и не подвергаться из‑за этого общественному давлению. Получать от такой жизни удовольствие и делать выбор в пользу феминизма.

7. Подвергнуться на работе сексуальному домогательству, урезанию заработной платы или не получить продвижения по службе на основании пола. Осмыслить этот опыт и сделать выбор в пользу феминизма.

8. Работать в дружном коллективе, пользуясь уважением коллег, иметь равные возможности в карьерном росте с мужчинами. Искренне радоваться, осознанно ценить это и делать выбор в пользу феминизма.

9. Жить в обществе, где в культуре общения считается нормальным уничижительные и пренебрежительные высказывания и действия в адрес женщин. Сталкиваться с хамством, скользкими шутками, навязанными ограничениями и обязанностями. Не иметь возможности обратиться за защитой. Сделать выбор в пользу феминизма.

10. Жить в равноправном обществе, в котором принято уважать женщин, соблюдать их права. Где существуют институты защиты этих прав. Чувствовать себя в безопасности, свободно развиваться. Наслаждаться всем этим и делать выбор в пользу феминизма.

Ольгерта:

Стать феминисткой — это не значит думать однолинейно. Феминизм — это не однородное течение, куда невозможно войти дважды. Можно. Можно прочитать феминистский текст, подумать, что все что там сказано, — это сказано про тебя. Ощутить свою сопричастность. Потом решить, что осмысление этих проблем выводит тебя из зоны комфорта. Забыть о тексте, проблемах и мыслях, ими порожденных. Жить как все. Опять столкнуться с проблемой. Понять, что она возникла у тебя только потому, что ты женщина. Снова почитать феминистский текст. Увидеть, что он отвечает на твой вопрос. По‑феминистски взглянуть на возникшую проблему и обрести неожиданное решение.

Что за солидарность по признаку пола? Почему вы не думаете, что мужчинам тоже несладко, иногда и поболе?

Феминизм несовершенен, разные его варианты предлагают разные пути для продвижения по жизни. Но в чем феминизм точно помогает, так это обрести свой взгляд и свой голос. Феминизм помогает поверить, что твой голос имеет значение, даже в этом мире, где так много голосов требуют, чтобы их услышали.

Феминизм несовершенен, потому что это движение состоит из людей, а люди по природе своей несовершенны. Противники феминизма устанавливают для него слишком высокий стандарт — он должен удовлетворять всем их требованиям: быть последовательным, логичным, непротиворечивым, обязательно отражать потребности не только женщин, но и мужчин, пожалуй, даже и в первую очередь мужчин, если он обещает светлое будущее для всего человечества. И когда феминизм не дотягивает до этих ожиданий, то все быстренько решают, что он плох сам по себе.

Феминизм несовершенен, потому что он не отвечает чьим‑то идеалам. И потому что он действительно неидеален. Это живое развивающееся учение, иногда принимающее форму общественного движения. А как известно, движение состоит из людей. Разных людей, которые могут спорить друг с другом, не соглашаться с общепринятой точкой зрения. И которые все же объединяются по основополагающим вопросам — в нашем случае: по вопросу отношения к женщинам.

Ребекка Вест (Rebecca West): «Я не знаю, что такое феминизм, но каждый раз, когда я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги, меня называют феминисткой».

Можно не желать дотягивать до идеала и называть себя «плохой феминисткой». Не надо быть совершенством, не надо становиться примером. Не надо делать вид, что у феминизма есть ответы на все вопросы и что он всегда прав. Можно западать на розовый цвет, носить каблуки, любить мужа, воспитывать сына, танцевать слоу, не разбираться в технике и не отличать по цвету проводов фазу от ноля. Все это не мешает видеть несправедливость общественного устройства, когда все высокие места достаются мужчинам, а вся работа по обслуживанию — женщинам. Сначала надо просто увидеть этот гендерный перекос и задаться вопросом о его причинах. А потом искать ответ на него или вместе с теми, кто уже прочитал какие‑то книги по феминизму или в одиночку изобретать «велосипед» — что тоже правильно, потому что не бывает раз и навсегда данных ответов, подходящих всем.

Дейл Спендер (Dale Spender): «Феминизм не участвовал ни в каких войнах. Он не убивал своих оппонентов. Он не создавал концентрационных лагерей, не морил врагов голодом, не совершал никаких жестокостей. Феминизм боролся за образование, за право голоса, за улучшение условий труда, за безопасность на улицах, за службы ухода за детьми, за социальные пособия, за кризисные центры для переживших изнасилование, за убежища для женщин, за реформы законодательства. Если кто‑то говорит: «О нет, я не феминистка», спросите: «Почему? В чем ваша проблема?»

Лично мне не нравится, когда женщины отказываются от феминизма, не хотят, чтобы их называли феминистками. Хотя при этом они уже получили образование (что без движения равноправок в России было бы невозможно), у них есть работа (именно феминистки добивались, чтобы женщинам разрешили работать), и они могут избираться в органы самоуправления (уже понятно, благодаря кому они получили это право). Я вижу тут противоречие: пользоваться трудами феминисток, но не следовать за ними. Мне это не нравится, но я понимаю таких женщин и надеюсь, что когда‑нибудь мы будем жить в обществе, где не надо будет открещиваться от ярлыка «феминистка», когда мы не будем бояться, что из‑за него мы останемся одинокими, что мы будем слишком отличаться от «нормальных» женщин и нас за наши взгляды будут преследовать как мужчины, так и другие женщины.

Феминистки — это те женщины, которые претендуют стать мужчинами.

Феминизм сложен, он эволюционирует и он несовершенен. Часть феминисток хочет добиться реального равенства в правах для женщин и мужчин. Они хотят добиться того, что записано в Конституции РФ. Они не хотят никаких привилегий для себя, для женщин. Просто хотят сами распоряжаться своими телами, обрести репродуктивную свободу для женщин, а также неограниченный доступ к необходимым им медицинским услугам. Хотят получать равную оплату за равный труд. Хотят принимать участие в решении вопросов общественного устройства. Они не хотят становиться мужчинами. Они хотят, чтобы в них видели таких же людей. И хотят наравне с мужчинами разделять ответственность за общество.

Стефен Хиз: «Что на самом деле сложно для мужчин, осведомленных о феминизме, — это не представить равенство женщин, а понять исключительность, «не‑равенство» своего собственного положения. Первое — абстрактно и не лишает меня моей позиции (естественно, женщины должны быть равными с мужчинами), второе — конкретно и с неизбежностью приводит к выводу, что мое равенство — это просто другое название для их угнетения».

Может ли мужчина быть феминистом?

Конечно, мужчина может быть феминистом. И феминистские сообщества — это не закрытые институты для благородных девиц. Просто женщине осознать несправедливость общественного устройства легче. Для этого надо или упереться в «стеклянный потолок» карьерного роста, или ощутить в общественном транспорте чужую руку у себя на груди, или заглянуть за окончание романтического периода ухаживаний и увидеть привычное домашнее насилие, беспросветный женский труд по обслуживанию семьи, похороненные мечты и идеалы. Все это рядом, и если происходит не с каждой женщиной, то, значит, с каждой второй подругой.

Мужчине сложнее. Мужчине, чтобы стать феминистом, надо увидеть, как он сам находится в привилегированном положении: как начальник продвигает по службе его, а не его коллегу‑женщину, как ему платят на 30 % больше, чем сидящей рядом в этом же офисе женщине, как в мужской компании обязательно рассказывают анекдоты о глупых бабах или обсуждают сексапильность сотрудниц, как унитаз после него моет женщина, как его старенькую маму моет женщина, и отца тоже моет она же, и т. д. Понимая, как сложен путь мужчины к феминизму, не веришь, что какой‑нибудь мужчина способен его пройти. Но чудеса случаются, непременно.

Женщине стать феминисткой тоже непросто. Приходится многое переосмыслять. Причем феминистские суждения напрямую затрагивают чувства и заставляют пересматривать всю свою жизнь, отношения с близкими и образ себя — а это может быть реально травматично (во всяком случае, очень затратно, надо этим «переболеть», когда приходишь в феминизм). Поэтому многие и отворачиваются от очевидного.

Чтобы осознать положение женщины в обществе, самой женщине приходится принять на себя роль жертвы — ведь это ее угнетают: и сама система патриархата, и конкретные близкие люди. Такая роль не нравится никому. Но приходится идти дальше — признать наличие угнетения и найти силы, чтобы изменить положение жертвы, хотя бы на уровне отношений с близкими людьми. То есть сперва принять роль жертвы, затем — переработать ее и вернуть себе возможность действия, а эта, вторая часть задачи, дается очень нелегко. Поэтому женщины либо застревают в роли жертвы, либо (что гораздо проще) изо всех сил пытаются ее отрицать.

Хотят ли феминистки, чтобы женщины служили в армии?

Если феминистки хотят равноправия, пусть идут класть шпалы или на лесоповал.

Феминизм — это выбор, и это очень непростой выбор. Если женщина не хочет быть феминисткой, это ее право. Но сражаться за ее права — это та ответственность, которую берут на себя феминистки. Тем, кто хочет бороться за права, нужно начинать не с прав еще более угнетенных, а со своих собственных прав. То есть с того, чего не хватает всем женщинам: права на свое тело (без хиджаба, но и без бикини, со всей информацией о репродукции и со всеми возможностями в этой сфере), права на свое мнение и свой голос, права гулять по ночам и не бояться, что тебя изнасилуют, и т. п. Поддерживать движения других угнетенных, но бороться за себя — по‑моему, это правильно.

Нет никакой дискриминации женщин. Самый дискриминируемых пол — мужчины. Они гибнут в войнах, они меньше живут, им приходится много работать (пока ленивые жены сидят дома), общество очень требовательно к мужчине — он должен зарабатывать, иметь квартиру и машину, мужчинам дают большие сроки за те же преступления, им нельзя показывать своих чувств. Из‑за такой несправедливости многие мужчины не выдерживают и спиваются, употребляют наркотики. Мужчины вымирают, их надо защищать и спасать.

Любимые вопросы всех противников феминизма — это про армию и шпалы. Занятия тяжелым физическим трудом у женщин в СССР, особенно в первые годы советской власти, всячески поощрялись. Да и сейчас многие женщины в городах с одним градообразующим предприятием были бы рады работать там, куда их запрещено брать. Только вектор развития общества направлен не в сторону тяжелого труда, а в сторону технического прогресса. И среди первых программистов было много женщин. Но когда эта профессия стала высокооплачиваемой, то женщин из области высоких технологий вытеснили мужчины.

Армия же — мужское изобретение и мужская «игрушка». Разве феминистки изобрели войны и атомные бомбы, разве они насаждают в армии дедовщину?! Женщины имеют право служить в Российской армии, но среди них практически нет высших чинов. Мужчины, которые стремятся «уравнять» права и ратуют за воинскую обязанность для обоих полов, обычно не так горячо поддерживают идею того, чтобы женщины‑военные могли командовать наравне с мужчинами. И если уж воинская обязанность так сильно угнетает мужчин, логичней было бы бороться за контрактную армию, а не кивать на женщин, которые, к примеру, спокойно подстроились под равноправную систему армейской службы в Израиле.

Спасать надо не мужчин. Спасать надо тот мир, который они построили. Общественная система, созданная по мужским принципам, их же в первую очередь и убивает, они действительно не выдерживают тот порядок, который сами насаждают. А феминистки хотят этот порядок изменить. Но совсем не так, как боятся мужчины. Феминистки не «хотят править миром». Они не хотят «порабощать мужчин». Страх «порабощения» сочинен теми мужчинами, которые ставят свою идентичность в прямую зависимость от дискриминации женщин. Такие мужчины опасаются, что женщины, став свободными, будут относиться к ним так же, как относятся к женщинам мужские шовинисты, — унижать, обесценивать, отбирать права. Когда противники феминизма говорят о порабощении, они думают о том, что женщины станут ведущими политиками и учеными, займут большинство управленческих постов в крупных компаниях, а мужчин будут унижать, пропагандируя идею о том, что мужики пригодны только для примитивного труда и от природы обладают ограниченным интеллектом, а потому их главная задача — помогать женщинам и доставлять им удовольствие. Иными словами, «женщины‑поработители» будут заниматься тем же, чем уже успешно занимаются мужчины последние несколько тысячелетий. Какой кошмар!

Мужчина уже порабощен, но не женщиной, а теми стереотипами, которые он сам себе выдумал. Мужчины заточены в рамки, обязывающие их быть сильными, брутальными, суровыми, серьезными и т. д. Чтобы женщины воспринимали себя слабыми и иррациональными, они должны верить в то, что мужчины сильнее, умнее и испытывают меньше эмоций. Мужчина, демонстрирующий слабость, эмоции и способность к традиционно женскому труду, наказывается мужским сообществом за то, что вредит репутации своей группы. Мальчики в детстве часто жестоки, так как вынуждены выливать эмоции через насилие, примеры которого видят не только в кино, но и часто в собственной семье («бьет — значит любит»), потому что «настоящие мужчины не плачут». Так же, как женщине отказывается в возможности полностью самореализоваться профессионально и интеллектуально, мужчине запрещено эмоциональное развитие.

Феминизм, борясь с патриархатом, освобождает от рамок не только женщин, но и мужчин.

* * *

Эта книга, этот разговор, который мы вели, не был призван сагитировать кого‑то стать феминисткой. Мы просто хотели поделиться своими размышлениями, своими эмоциями, своими взглядами. И если у кого‑то при этом открылись глаза, то мы можем только порадоваться вместе с вами.

Помню, в сентябре 2011 года я стояла на митинге за репродуктивные права женщин. Я не выступала на нем, даже не зашла за ограждение. Я раздавала листовки, стоя прямо на бульваре. Люди шли мимо, практически никто не заходил послушать выступающих. Листовки тоже не брали. Если шла пара: девушка и молодой человек, — то листовку мог взять молодой человек, но не девушка. Она такого себя при парне не могла позволить. Мне хотелось каждую схватить за руку и кричать ей в лицо, что это ее, лично ее права стремятся ограничить, что это ей, не дай богиня, придется делать криминальный аборт, что ее жизнь искалечат эти законотворцы. Но я, конечно, не хватала и не кричала.

Потом были еще акции, где мы также раздавали листовки, вернее, пытались раздавать. Листовки за принятие закона против домашнего насилия брали лучше. И уже тогда я подумала, что хорошо бы написать небольшую брошюру с разъяснением основных проблем, основных прав, за которые борются феминистки. Такую небольшую брошюру для неофиток. Но наваливались более неотложные дела, и брошюру писать было некогда.

В прошлом году с такой же мыслью пришла в интернет‑пространство Юля. Правда, Юля хотела книгу, чтобы объяснить подробно своим сокурсницам, почему она стала феминисткой, на что им в своей жизни надо обратить внимание, на что взглянуть по‑другому и, возможно, изменить себя. Ей было трудно все это объяснять каждый раз самой, да и слишком много проблем за один раз не изложишь — хотелось спокойного, взвешенного, последовательного изложения. Тогда мы собрались втроем: Юля, Катерина и я — и разработали план изложения. Начала Катерина. Потом к нам подключилась Лолита, а затем я стала собирать книгу из разных высказываний феминисток, включая их в наш общий разговор.

На русском языке не так много книг по феминизму. Не вся феминистская классика переведена. У женщин, которые не стремятся сознательно стать феминистками, обычно нет ни времени, ни потребности читать феминистские тексты. И нам хотелось изложить принципы феминистского взгляда простым и доступным языком, чтобы это не отнимало много времени у задумывающихся и в то же время они получили ответы на уже возникшие вопросы. Поэтому начали мы разговор с самого простого, с чем сталкивается каждая девочка, входящая в мир, — с возгласа «тыждевочка!». И дальше разговор шел по нарастанию эмоциональной вовлеченности. Скорее всего, мы затронули не все проблемы. Но все охватить невозможно. Мы просто хотели попробовать выработать у читательниц феминистский взгляд на мир, чтобы они увидели внутренний, глубинный принцип устройства этого мира. А он прост: «Мужчины сверху». Мы хотели, чтобы женщины это увидели и возмутились. Дальнейшие шаги читательницы сделают сами.

Если разговор произвел впечатление и захотелось его продолжить, то есть возможность сделать это в соцсетях. Самая популярная среди молодежи в России соцсеть — vk.com. В ней есть разные феминистские сообщества:

vk.com/positivebody — бодипозитив

vk.com/womantory — Женская история (фото, видео, документы)

vk.com/faktionas — факты антисексизма и антишовинизма

vk.com/fem_school — Школа феминизма

vk.com/g_equality — Гендерное равноправие

vk.com/check.your.privilege — за интерсекциональность

vk.com/take_my_hand_girl — сестра сестре! взаимопомощь

vk.com/femics — переводы профеминистских комиксов

vk.com/fempie — феми‑пирожки

vk.com/crisiscenter — Кризисный центр для женщин

vk.com/leftfem — левый феминизм

vk.com/socfem — Социалистический феминизм

vk.com/fem_power — Женская сила

vk.com/club50821500 — против гендерных установок и сексизма и много‑много других.

Старейшее сообщество феминисток — в ЖЖ feministki.livejournal.com

Есть и группы на facebook.com

facebook.com/groups/572485012853325 — Femunity Club

facebook.com/groups/299995466780500 — Феминистская партия России

Но в этой соцсети мне больше нравится читать страницы отдельных феминисток, например Беллы Рапопорт и Леды Гариной.

Белла Рапопорт:

— Распространенное возражение в адрес феминизма: феминистки много болтают в Фейсбуке, но реально ничего не делают. Белла, расскажи нам всем, что реально делают феминистки.

Есть много феминистских инициатив. В 2014 году мы ставили спектакль «Монологи вагины», в этом году тоже ставим его. Собирали деньги на телефон доверия для кризисного центра. Люди, которые говорят, что все это просто п**деж в Фейсбуке и громкие статьи, занимаются манипуляцией, хотят замолчать проблему. Моя подруга десять лет работает в кризисном центре для женщин, но все равно замечает, что каждая статья важна. Нужно выносить проблему в информационное поле. Об этом не говорят. А люди, которые вообще ничего не знают о феминизме, позволяют себе заявлять, что здесь никто не занимается делом. Не вопрос, вот вы и займитесь. Я не очень люблю отчитываться о «делах» феминисток, считаю, что моя просветительская работа — это тоже работа в поле, которая очень важна. Те, кто действительно ратует за гендерное равенство, рады, что проблема стала достоянием общественности. Возможно, в будущем это поможет принять закон о противостоянии домашнему насилию, который так нужен нам всем. Есть паблики, посвященные проблеме проституции, есть кризисный центр для женщин, есть кампания «Право на аборт». Есть кампания Vday, она проводится в определенные месяцы, в апреле, например. Во всех странах женщины ставят благотворительные спектакли. Кроме того, что это сбор денег на важные инициативы, это еще поддержка и просвещение. Это очень важно, поскольку патриархат угнетает нас не только физически. Важно чувствовать поддержку. Многие женщины пишут мне, что чувствуют поддержку, когда читают мои статьи.

— Кстати, о поддержке. Допустим, ты столкнулась с насилием, к кому обратиться, кто поможет?

Есть телефон доверия кризисного центра для женщин, того, где работает моя подруга.

8‑812‑327‑30‑00 (с 11 до 18 часов в будни)

Есть также сайт и паблик. Мне пишут очень много женщин, но я не всегда готова реагировать, я не кризисный центр. Я не психолог. Мне часто пишут слова благодарности, из чего я заключаю, что делаю важное дело.

На этом этапе моя личная цель — заразить всех феминизмом. Я все думаю, когда уже все женщины поймут? Когда женщины поднимут голову от борща, мужской мир треснет пополам. Хорошо уже то, что все больше женщин проникается идеями феминизма.

Ольгерта:

За последние годы женщин, осознающих себя феминистками, значительно прибавилось, и не только в виртуальном пространстве. Проводятся реальные встречи феминисток в Москве, в Санкт‑Петербурге, в Сибири, на Урале. И эти встречи отнюдь не всегда носят политический или активистский характер. Иногда проводят феминистские фримаркеты, кинопоказы и даже занятия английским языком.

Мы о многом не успели поговорить — формат книги‑пособия для начинающих не дал нам возможности обсудить разные направления феминизма, его историю и все современные проблемы. Мы совсем не коснулись темы феминитивов. Мы не рассказали о теоретических, философских поисках феминисток ХХ и XXI веков, о разных «волнах» феминизма, о его соотнесенности с квир‑теорией. Но обо всем этом можно будет прочитать в специальной литературе. В этой книге нам хотелось ввести заинтересовавшихся женщин в тему — в тему, касающуюся каждой из нас. Потому что феминизм — это о женщинах, ни о ком другом, и ничто другое так полно о нас не говорит.

Главное для феминисток в России сейчас — не победа на общегражданских выборах, а рост личностного самосознания. Нам важна каждая женщина. Нам интересны взгляды каждой женщины. И мы готовы бороться за права всех женщин, выступая против сексизма и культуры насилия.

Content

Ольгерта Харитонова, Лолита Агамалова
Женщины. Разговор не о мужчинах

Катерина Холод:

Лолита Агамалова:

Ольгерта Харитонова:

Снежана Грибацкая:

Ольгерта:

Катерина:

Ольгерта:

Белла Рапопорт:

Ольгерта:

Мария

Ольгерта:

Лолита:

Ольгерта:

Татьяна Сухарева:

Елена Георгиевская:

Ольгерта:

Леда Гарина

Майорова (Mayorova):

Ольгерта:

Сандра Бем:

Ольгерта:

Мария:

Ольгерта:

Наталья:

Полина Лангольф:

Ольгерта:

Наоми Вульф

Лолита:

Наоми Вульф

Маша Ворслав

Наоми Вульф

Марина Гречкина:

Снежана Грибацкая:

Лолита:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Катерина:

Ольгерта:

Лолита:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Катерина:

Ольгерта:

Мария:

Ольгерта:

Симона де Бовуар:

Белла:

Ольгерта:

Елена А. Аксенова:

Ольгерта:

Ирина:

Ольгерта:

Лолита:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Мария:

Ольгерта:

Белла

Ольгерта:

Катерина:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Laura Bates

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Леда:

Ольгерта:

Белла

Ольгерта:

Леда:

Ольгерта:

Мария:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Белла:

Лолита:

Ольгерта:

Белла:

Ольгерта:

Елена Георгиевская:

Ольгерта:

Десять способов стать феминисткой:

Ольгерта:

Белла Рапопорт:

Ольгерта: