Катрин Гюннек

Модистка королевы

Воспоминания Розы Бертен

Посвящается Жан-Жаку Делаттру

У каждого есть своя тайна. Одни скрывают горе, другие — радость. Однако это не имеет значения, поскольку однажды заботливая рука, протянутая с небес, подхватит и унесет их.

Агнес Дезарт

Эпиней-ле-Сен-Дениз

Улица дю Бор де Ло

Сентябрь 1813

Мое настоящее имя Мария-Жанна, но меня так уже давно никто не называл. Я родилась в Аббевиле[1] в июле 1747 года в крошечном убогом номере гостиницы Марешоссе[2]. Признаюсь, не слишком завидное место для появления на свет. Сейчас я живу в Эпинее. У меня огромный дом на берегу реки в районе Беату.

Лето заканчивается, а сад еще цветет. Я люблю эти большие деревья, эту реку внизу. Ветви роз ласково тянутся к окнам моей комнаты. Цветы источают дивный аромат. Мне подарил их Антуан Ришар, садовник королевы. Он славный малый, добрый гений Трианона[3] и мастер своего дела.

Смеркается. Все, чего я хочу, — это закрыть глаза, жадно вдохнуть вечерний воздух, здесь, сейчас. Вечер пахнет розами, землей… Это Версаль наполняет меня своими ароматами, душит в объятиях. Версаль похож на свой запах, в котором смешалось божественное и дьявольское. Благоухание роз и затхлый запах увядания, гнилой, тошнотворный, как веяние смерти. Да, таким был Версаль, и он был великолепен. Я никогда не жила в самом дворце, но часто бывала там. Сейчас уже сложно сказать, сколько всего времени я провела в Версале. Но, чувствую, что там остались лучшие годы моей жизни. В самом сердце «ужасного чудовища»… Так называет его корсиканец[4]. Конечно, император сожалеет о том, что отвратительные войны, разрушавшие все вокруг, не завершили своего грязного дела. Он мечтал стереть Версаль с лица земли, его статуи, его рощи. Ужасное чудовище — это он сам, корсиканец. Он, стремящийся уничтожить все до последнего камня, до последнего цветка. Он, только что взявший в жены австрийку. Наша эпоха изобилует чудовищами. Но чем больше они преследуют мадам Антуанетту[5], чем больше стремятся уничтожить память о ней, тем сильнее ощущается ее присутствие. Иногда по вечерам мне кажется, будто я слышу голос своей королевы.

Я не чувствую страха. Я не боюсь воспоминаний и призраков, воскрешенных в памяти ароматом роз. Пусть поджидают меня под моими окнами, пусть ищут меня — я к этому готова. Нет, я не боюсь, я никогда не боялась. Внешность обманчива. Я вовсе не маленькая тщедушная старушка, безмятежно вдыхающая с балкона аромат цветов. Я осталась прежней. «Торнадо, извержение вулкана», — моя бедная матушка сравнивала меня с силами природы или катастрофами. Во мне, должно быть, было и то, и другое. Но шестьдесят шесть лет не прошли бесследно для моего тела.

Я — старая маленькая девочка, дерзкая и полная воспоминаний.

Те, кто еще помнит меня, не могли поверить, что я найду в себе силы взяться за перо, чтобы рассказать мою историю. Глупцы… Последнее время они часто приглашают меня на свои ужины. Они хотят украсть у меня память, в которой живет моя королева. Сейчас самое время! Люди жаждут красивых историй, ярких воспоминаний. Я рассказываю им все, что приходит в голову, не забывая сделать себя центральной фигурой событий. Ведь я в свое время была ни больше, ни меньше как «министром». Я пичкаю своих слушателей небылицами, незаметно увожу от самого главного, придумываю все новые пикантные подробности. Это сбивает людей с мысли, они уже не помнят, о чем хотели спросить… Преувеличивать и приукрашивать — моя старая привычка, я не изменяю ей и сейчас. Пусть слушают меня, сколько душе угодно, пытаясь уловить волшебный дух того времени. Его уже не вернуть. В некоторой степени — по их вине. Где они были, когда Мадам находилась в Тюильри[6], в Тампле, в Консьержери[7]? Пустота, мрачная тишина окружали властительницу, в то время как ее веселые подданные щеголяли в Кобленце, Лондоне, Маннгейме. И теперь эти господа еще требуют излить им душу.

— Расскажите-ка нам о тех временах, мадам Роза, — просят они меня по вечерам, жадно ловя каждое мое слово. Да, я могла бы рассказать кое-что, да только эти люди мне не поверят. Времена, которые они считают волшебными, и правда были такими, даже в большей степени, чем они могут себе представить.

…Синева ночи сгущается над садом, сладкий аромат цветов становится все более пронзительным. Мои воспоминания похожи на эти цветы. Они нежные и одновременно колючие, как подарок садовника.

Глава 1

Не знаю, с чего начать мою историю. Нужно попытаться ухватить ускользающие от меня годы и воспоминания. Я постараюсь, я должна рассказать правду. Ведь наши портреты обычно выходят такими лживыми.

Я буду описывать события в той последовательности, в которой они происходили. Начну с самого начала, чтобы объяснить все наилучшим образом.

Я родилась второго или седьмого июля 1747 года в отеле города Аббевиль в Пикардии[8]. Эта гостиница предназначалась для коннополицейских стражников. При жизни моего отца Николя, конного лучника, нам полагалась там бесплатная квартира. На самом деле это были прескверные, темные, сырые комнаты, соседствующие с тюрьмой. Подходящее место разве что для ожидания смерти.

Стражники давно покинули это мрачное место, но здание по-прежнему стоит. Отель принадлежит теперь таможне и заведует им месье Буше де Кревекер де Перт.

Я — младший ребенок в большой семье. Моя мать Мария-Маргарита состояла в первом браке с Жаком Дарра, у них было двое детей: девочка, которая умерла совсем маленькой, и Жак-Антуан. От Николя, моего отца, у матери родились еще три сына и четыре дочери. Двое детей умерли, остались два мальчика и три девочки. Среди них была я. Я росла здоровой и подвижной, с аппетитом уплетала картошку с капустой и салом. Лекарство для долгой жизни, считала моя бабушка Пинге. Во всяком случае это была серьезная пища, возможно, благодаря которой у меня — крепкий организм и характер, способный выдержать любые жизненные бури.

Мои родители, набожные католики, крестили меня в церкви Святого Жиля. Обряд совершил приходской священник Лерминье или Фалкомикье… я никогда точно не знала его имени. Все звали его «отец мой». Только Жан-Франсуа де Муши, старший капрал Марешоссе, называл священника «месье Фалкоминье», а наши соседи обращались к нему «месье кюре Лерминье». Зато я отчетливо помню, что приходской священник был высоким и очень худым. Круглые, близко посаженные глаза придавали ему злобный вид. Кривой нос и черное одеяние делали кюре похожим на сварливую ворону. Он на всех нагонял страх. Это качество священника приносило свои плоды. В воскресенье никому и в голову не могло придти пропустить обедню.

Моя мать была очень религиозной и с детства привила мне любовь к Богу. Я не испытывала страха перед Фалкоминье-Лерминье. Интуиция подсказывала мне, что у этого высокого человека-вороны золотое сердце, и я не боялась ни его, ни Господа, которому он служил.

Крестными отцами всех детей были друзья моего отца, солдаты коннополицейской стражи Аббевиля. Только моим крестным был не приятель папы, а мой старший брат Жак-Антуан. А моей крестной матерью была наша соседка, Мария-Жанна Готеро. Ей я обязана своим именем.

Да, я родилась именно там. В скромной семье, в которой не имели образования и не были особенно удачливы. Но в доме царили нежность и любовь.

Один брат — столяр, другой — конный лучник, сестры, кузины, тетки работали на фабрике. Кроме двух моих братьев вся семья имела то или иное отношение к тканям. Такова особенность Пикардии. Мой собственный путь был уже очерчен. Я пошла по следам моих предков.

…Я снова вижу маму. Так бывает каждый раз, когда заново переживаю те годы. Я твердо верю, что и она меня видит и слышит. Я говорю с ней. Должно быть, дети решат, что мне пора в сумасшедший дом.

Как-то раз маленькая Туанетта посмотрела на меня очень внимательно. Думаю, она иногда слышит, как ее бабушка разговаривает сама с собой в своей комнате. Милая Туанетта… Ей очень нравится приезжать ко мне в Эпиней, а мне — принимать ее у себя.

В молодости моя мать слыла красавицей: невысокого роста, брюнетка, свежее лицо, гибкое тело, живые, игривые глаза. Все говорили, что я на нее очень похожа. Мои сестры, Катрин и Марта, напротив, пошли в отца. Они высокого роста, у них удлиненные серьезные лица и белокурые вьющиеся волосы.

Насколько я помню, отец был ко мне очень добр. К сожалению, я не успела узнать его хорошо: папа умер, когда мне исполнилось семь лет.

Земляки говорили, что моя история предначертана, что мне суждено последовать за женщинами моей семьи на фабрику или прислуживать Лерминье или устроиться сиделкой, как мама.

Однако я придумывала совсем другие истории, куда более интересные. Например, что отец не умер, а исчез. Уехал в дальнее странствие! Я мечтала о хорошей работе и красавце-муже. Я прекрасно умела выдумывать. Я твердила, что все будет именно так, и начинала в это верить. Но я была всего лишь сиротой и не могла похвастать благородным происхождением. Даже в самых сумасшедших фантазиях будущее не представлялось мне в розовых тонах. В лучшем случае я могла стать женой славного купца или служащей небольшого магазина. Но разве мог кто-то запретить мне мечтать о великом и прекрасном? И я мечтала дни напролет, что есть силы. Я больше не была букашкой, я представляла себя спящей великаншей, ждущей своего часа…

«Гордыня — это грех, моя Жанетта», — говорила мама, когда ей удавалось проникнуть в мои мысли. Матерям иногда дано улавливать то, что от них всеми силами пытаются скрыть.

Мой земляк, верзила Адриен с красным худым лицом, который заглядывался на каждую юбку, начиная с моей, говорил, что я веду себя как святоша и что такой прекрасный цветок, как я, заслуживает гораздо большего, чем работа на мануфактуре или в доме священника. Этот парень производил впечатление человека низкого и заурядного, в его мыслях и речах царил хаос. Однажды он слишком недвусмысленно приблизился ко мне, заявив, что у него на меня виды. Виды… я ничего не поняла, но догадалась. И хотя знала, что мой городок и мое происхождение не сулят мне молочных рек и кисельных берегов, все же не могла представить себя женой этого сумасброда. На этот раз это он окунулся в сумасшедшие мечты. Адриен ходил за мной долго, несмотря на мои резкие отказы.

Думаю, именно с того времени я стала замечать на себе взгляды мужчин. Не преувеличивая, могу сказать, что многим я приходилась по вкусу. Но их знаки внимания не производили на меня большого впечатления. Я чувствовала скорее изумление, затем стеснение и стыд. В семье Бертен не принято было подшучивать над женским целомудрием.

В то время дела наши оставляли желать лучшего. Со смертью отца нам пришлось покинуть мрачные комнаты в отеле Марешоссе. Мы переехали на улицу Басс, в квартиру еще менее привлекательную и еще более сырую. Стоило пройти даже небольшому дождику, как сквозь потолок и стены начинала сочиться вода. А в Пикардии дожди идут довольно часто.

Трудно сказать, что было более неприятным: непрекращающиеся потоки воды или стойкий запах грязи и гнили.

Два или три года я прожила с матерью, двумя сестрами и младшим братом в квартале, названия которого даже не помню. Спертый воздух там всегда был пронизан резкими запахами. Я вспоминаю лавки ремесленников, теснящиеся в маленьких улочках, откуда не видно даже неба. Поистине беспросветное существование.

Жан-Лоран и я любили играть в этом лабиринте улиц и переулков. Мы часто подворачивали лодыжки на отвратительных мостовых, наши ноги скользили по грязи. Но лечить нас все равно было некому. И мы привыкли обходиться без этого, поскольку были в том возрасте, когда ничего не страшно, пока есть мама и пока желудок более или менее полон.

Конечно, мать мечтала о том, чтобы ее детям повезло больше, чем ей самой и чем всем ее землякам, чьи жизни были отданы мануфактуре Ван Робе. И когда отец Лерминье пришел к маме просить отдать меня в приходскую школу, чтобы я получила по крайней мере начальное образование, она охотно согласилась. Это было вознаграждением за ее работу по хозяйству в доме священника, которую мать выполняла из чистого великодушия.

— Это пойдет тебе на пользу, моя Жанетта…

Мама поздравила меня с заслугой, которая принадлежала вовсе не мне.

— У тебя есть дар нравиться людям. Это хорошо, моя девочка.

Я с гордостью учила алфавит и правила орфографии. Но изумление не покидало меня. «Огромная ворона» была так добра, взяв меня под крыло. Но почему меня, а не моих сестер, не кого-то другого?

Моя мать и Лерминье спасли меня от мануфактуры. Начальное образование, которое я получила, вырвало меня из лап прядильной фабрики.

И вот пришло время, когда в моей голове накопилось достаточно знаний, чтобы помогать мадемуазель Барбье, модистке Аббевиля, в ее ателье. Это место досталось мне тоже не без помощи мамы.

Ни знаменитые сплетницы нашего района, ни наглец Адриен не проронили ни слова, когда я поступила на обучение к мадемуазель Барбье. Но я прекрасно знала, что они при этом думали. Повезло же Марии-Жанне! Конечно, это ведь куда лучше, чем чистить горшки или ухаживать за ворчливыми стариками, распространяющими запах пота, кислого молока, грязной одежды, если не хуже. И это легче, чем вкалывать на фабрике под грозные выкрики младшего начальника.

Когда я впервые переступила порог маленькой лавочки Виктории Барбье, то была не на шутку взволнованна. Я увидела сокровища, ни имени которых не знала, ни даже о существовании которых не догадывалась. Их красота ослепила меня.

У Барбье каждый день создавалось что-то новое. Придумывались платья и чепцы, украшались перьями, цветами, лентами, продавались шейные платки, перчатки, косынки, муфты, даже веера. Ах! Мода, ее формы, ее обычаи! Казалось, мадемуазель Барбье знала все, и она стремилась передать свои знания мне. Для меня это была большая удача. Хозяйка умела объяснять, правда, иногда понять ее было непросто. Мадемуазель Барбье часто упоминала слово «ухищрения», и оно казалось мне самым красивым на свете. Ухищрения… А «безделушка»? Тоже звучит прелестно. Я не уставала повторять эти слова, наслаждаясь ими, как музыкой.

Все, касающееся швейного мастерства, оказалось весьма занимательным. Я хорошо ладила с хозяйкой и девочками-коллегами, осваивая настоящую профессию. Я узнала, что скрывалось под знаменитым словом «ухищрения». Это выбор и ткани, и выкройки, и расцветок! Когда мадемуазель и ее клиентки, которые приятно пахли пудрой и фиалкой, начинали обсуждать наряды, из их уст рекой лились названия диковинных цветов. Немного смешные, конечно, но чудесные. «Бледная потревоженная птичка», «хвост канарейки»[9], «брюхо самки оленя»[10], «испанский усопший», «бедро взволнованной нимфы»[11], «смех мартышки», «паук, замышляющий преступление»… Вот так карнавал! Вначале другие девочки-швеи потешались надо мной. Я сердилась, будучи не в силах разгадать их веселую трескотню, из которой не понимала ни слова. Моему изумлению не было предела, но такова уж мода! Она играет со словом, как с пером или ленточкой.

По воскресеньям и в праздники я помогала маме. Мы навещали больных и ухаживали за ними. Это была работа не из приятных, но она мне нравилась, потому что я проводила время вместе с мамой. Я любила возвращаться с ней домой рука об руку, напевая песни, тихо разговаривая. Я обожала маму, и она платила мне тем же.

А затем меня постигло второе горе: Жан-Лоран подхватил лихорадку, от которой так и не оправился.

Жан-Лоран, мой маленький, самый младший братишка, я так хотела уйти вместе с ним! Что там, на небе делать маленькому мальчику, одному в его десять лет… Отец Лерминье рассказал мне, что делают малыши на небесах. Но кому нужны слова, даже самые красивые, если не стало маленького мальчика? Тут нечего говорить, нечего объяснять.

Из-за постигшего меня несчастья я отгородилась от мира. Мне было необходимо уединение, и я пряталась в моем горе, отдаваясь ему без остатка. Месье Лерминье сказал, что страдание очищает душу, что человек, испытав его, становится добрее. Это все пустые слова. Я, напротив, стала озлобленной и начала чувствовать ненависть ко всем детишкам десяти лет, живым и полным сил.

После смерти Жана-Лорана младшим ребенком в семье стала я. Дом постепенно пустел. Сестры ушли в Амьен[12] искать лучшей доли, пытаясь устроиться в парикмахерском деле. На улице Басс не осталось никого, кроме меня и матери. Узы, связывающие нас, стали еще крепче. Кроме того, мы были очень похожи — как внешне, так и по духу. Я превратилась в зеркало молодости, в котором мама снова видела себя ребенком. В семье Бертен было две Марии-Маргариты: большая и маленькая.

С понедельника по субботу все мое время принадлежало мадемуазель Барбье. Магазинчик открывался в десять утра, но уже задолго до этого я вовсю хлопотала в ателье. Девушки украшали салон. Лишь один перерыв в час дня — и мы снова подбирали бархатные цветы, гофрировали кружева, погружались в океаны тканей кремового цвета, гроденапля[13], в прозрачность газа и барежа[14]. Я восхищалась красотой материй, но еще больше ловкостью хозяйки, превращавшей их в прекрасные туалеты. Я была без ума от безделушек и украшений на тканях, от браслетов и колье, похожих на цветы. Ателье служило садом, где меньше, чем за час, расцветали маки, маргаритки, пионы, розы…

Мадемуазель Барбье была не просто модисткой. Она являлась созидательницей и в свое дело вкладывала душу.

Мало-помалу я стала замечать, что снова мечтаю. Мне хотелось стать королевой, чтобы царствовать над тканями и цветами, как моя хозяйка.

Шли годы. Придя как-то утром в магазин, я увидела, что мадемуазель Барбье печальна как никогда, а девушки плачут. Дела шли не слишком хорошо, хозяйка не могла больше позволить себе держать трех помощниц. Поскольку я пришла последней, то должна была уйти первой, хотя и проработала у Барбье семь лет. Я уже почти освоила профессию, и мои навыки обязательно пригодились бы в каком-нибудь другом ателье. Оставалось только найти его! Однако модистки не росли как грибы на дороге. И в мануфактуру устроиться стало непросто. Можно было последовать примеру сестер и отправиться искать работу в другом месте. Но уйти означало остаться одной вдалеке от дома, вдали от своих…

А верзила Адриен только ухмылялся. Он все повторял, что не стоит беспокоиться, что у него на меня всегда были виды.

Наконец, я решилась. Моя крестная мать Готеро убедила меня, что в Париже довольно работы и жалованье намного выше. Итак, вперед — в Париж!

Мама положила в мой чемодан кружевной платок, карманный кошелек, вышитый в клетку голубым шелком, и гребень, который достался ей от моей бабки, Мекиньон. Не забыла она и про молитвенник, подарок месье Лерминье. Напоследок мать заверила меня, что Божественное Провидение не оставит без внимания такую девушку, как я, и обязательно одарит своей милостью. Нужно верить в это и не бояться грядущего. Я ушла, и на улице Басс в доме семьи Бертен не осталось никого, кроме одной Марии-Маргариты.

Глава 2

Это произошло весной 1762 или 1763 года. Я открыла для себя Париж. Он совсем не был похож на тот город, который я надеялась увидеть.

Мне исполнилось всего пятнадцать лет, я впервые оказалась вдали от дома, совсем одна. Нужно было всему учиться, многое увидеть. Мадемуазель Барбье говорила, что у меня есть способности! Она не сомневалась в том, что я, обладая привлекательной внешностью и вкусом, не пропаду. Но это было только началом, которое оказалось трудным.

В Аббевиле я была помощницей модистки, в Париже — абсолютно никем. Я чувствовала себя крошечной, почти невидимой. В огромном многолюдном городе я была одинока как никогда.

Свою первую ночь в Париже я провела на улице Жювери в доме подруги Виктории Барбье, рыжеволосой красавицы с белоснежной кожей, усыпанной мелкими веснушками.

Но там я оставалась недолго. У рыжеволосой подруги мадемуазель Барбье была большая семья и долги, и я ушла, чтобы не стеснять ее. Мне повезло: я быстро нашла работу и при ней новое жилье.

Сначала меня приняли в магазинчик на набережной Жесевр, потом на службу к Марии-Катерине Пекелер, в дом мод «Модный штрих» на бесконечной улице Сен-Оноре, в центре изящества и красоты. Эта улица изобиловала всевозможными магазинами. Пятнадцать трикотажных лавок, три вышивальных, полдюжины шляпных, три портняжных, пятнадцать суконных, четыре бельевых, около тридцати галантерейных (тех, что «все продают и ничего не делают»), перчаточник, дюжина скорняков, столько же портных, два десятка модисток. И все это только на одной улице!

Я подолгу рассматривала вывески. Они были шикарными, позолоченными: «Золотая лента», «Золотой посох», «Коронованный лебедь», «Стиль века», «Три султана», «Французские женщины», «Два ангела», «Модная шуба», «Великолепный»… Пойди узнай, почему мне больше всех магазинчиков нравился бутик Марии-Катерины Пекелер! Я собиралась остаться в нем на несколько лет. «Не рассчитывайте обрести здесь надежную работу», — предупредила меня Пагелла[15]. Ее все так называли. Но работа никогда не пугала меня, да и жалованье вполне устраивало. Хозяйка дала ясно понять, что в ее доме трудятся только порядочные девушки.

— Отбой в десять вечера и не вздумай приводить мужчин!

Я кивнула в знак согласия. После этого Пагелла внимательно осмотрела меня с ног до головы, будто разглядывая животное на рынке. Красивое животное, в этом я отдавала себе отчет.

Магазин «Модный штрих» пользовался хорошей репутацией, и Пекелер стремилась сохранить ее. Злые языки говорили, будто дома мод — это приюты для веселых размалеванных шлюх с напудренными волосами, но девушки, служащие у моей хозяйки, не злоупотребляли ни белилами, ни румянами. Почти все они были строгих правил и одевались очень скромно.

— Мы ведь не Лабилли[16], — любила повторять Пагелла.

В двух шагах от нашего магазина, на улице Неф-де-Пти-Шам, находился бутик знаменитого Лабилля «Модные наряды с доставкой на дом». Моя хозяйка скептически относилась к этому господину и его торговле из-за истории с одной девицей. Это была девушка необыкновенной красоты, при взгляде на нее захватывало дух. Белокурые от природы волосы, голубые глаза, точеная фигурка. Жанна Бекю была очаровательна и талантлива не только в швейном деле. Мужчины называли ее «ангелом».

— Ангел с дьявольским огоньком, — ухмылялась Мария-Катерина Пекелер.

Спустя какое-то время красавица Жанна стала любовницей Людовика XV[17]! Она ушла из швейного дела тогда, когда я делала на этом поприще свои первые шаги. Вскоре она сменила имя Бекю на куда более изящное и громкое Барри.

Итак, я по воле случая оказалась в «Модном штрихе», процветающем доме мод, известном царящей в нем нравственностью, что так редко встречается в этой области.

В Париж я влюбилась не сразу. Сколько раз я терялась в этом городе, делая свои первые доставки! Из-под горы коробок меня было едва видно, я с трудом протискивалась по улочкам и переулкам. Путала адреса, возвращалась обратно, приходила наконец со стертыми ногами к разгневанной клиентке, которую заставила долго ждать. Но я была молода и расторопна, поэтому быстро свыклась с огромным лабиринтом Парижа. С песней на устах и открытым сердцем я летала по городу, уже не путая адреса и не задерживаясь в пути. Как я могла доставлять коробки этим дамам?! Эта работа нравилась мне куда больше, чем служба в ателье — ведь я весь день была на свежем воздухе!

Париж был изнуряюще многолюден. В любое время, в любом месте спешили, толкались толпы людей. Даже во время обедни! И бесконечное число улочек, тесных, без тротуаров, вечно покрытых грязью, даже в богатых кварталах. Приходилось с боем отстаивать перед всадниками свое право пройти по улице. Почему-то эти люди, восседая на огромных лошадях, чувствовали свое явное превосходство. Небольшие экипажи тоже были настоящим кошмаром. Молодые безмозглые наездники, управляя грязными каретами, гнали коней во всю прыть. У меня был выбор: скончаться, будучи раздавленной на месте, или умереть от стыда, представ перед клиенткой грязной с головы до ног.

Этот город просто плевал на вас. Он кишмя кишел мрачными личностями: обыкновенным прохожим приходилось выбирать одежду и чулки такого цвета, на котором меньше всего заметна грязь, проще говоря, черного, что придавало всем унылый вид.

Но главная опасность таилась не в этом. Париж был беспощаден к слабости и нищете; он неумолимо уничтожал маленьких простофиль, только что приехавших из деревни, таких, как я.

Тем не менее я привыкла к новой жизни и мало-помалу стала наслаждаться большим городом, который каждый день преподносил мне сюрпризы. Париж был спектаклем, таким же прекрасным, как «Ифигения в Тавриде»[18] или «Деревенский колдун»[19]. В один день я заметила мужчину, идущего по воде, в другой — мальчишку, который рыл землю, как крот! На третий я увидела умную собаку, которая играла в карты, и даже змею с двенадцатью лапами и растроенным языком! Разве можно тут умереть от скуки?!

У меня было любимое местечко рядом с Мостом Шанж, которое я обнаружила во время одного из походов к клиентке «Модного штриха». Оно напоминало мне бухту реки Соммы и ее красивые извилистые берега. Я часто ходила туда прогуляться по воскресеньям с моей новой подругой.

Я делила комнату с Аделаидой Ланглад, очаровательной блондинкой с ясными глазами и бледным личиком, которое напоминало мне моих сестер Марту и Катерину. Она тоже недавно поступила на работу в «Модный штрих», с легким сердцем покинув пансион, где добросердечные монахини пытались обучить ее пению, танцам, истории и географии, то есть всем тем прекрасным вещам, которых я не знала и которые с радостью бы изучила. Аделаида же с ненавистью вспоминала годы, проведенные в пансионе. Она говорила, что там запрещали все. Девушкам приходилось вставать ни свет ни заря, рано ложиться, носить мрачную одежду. Их держали на коротком поводке и в ежовых рукавицах.

— Нам запрещали смеяться, петь, бегать и даже смотреть в глаза взрослым, представляешь, какой ужас? — рассказывала мне Аделаида. — Пансион — это тюрьма. Ты даже представить себе этого не можешь!

Я не просто могла себе представить тюрьму, я знала ее, поскольку родилась по соседству с этим мрачным пристанищем узников!

Я познавала Париж и парижан. Я познавала моду, настоящую, столичную. Это было так сложно! Для меня, не имевшей достаточного опыта, даже запомнить названия туалетов стало настоящим подвигом. Утренний наряд, вечерний наряд, наряд для церкви, наряд для приема гостей на обед, наряд для исключительных визитов, для визитов повседневных, наряд для двора, для театра, для бала, для охоты, для верховой езды, обеденный наряд, для приема религиозных гостей, для венчания, крестин, похорон… этот список не имел конца. Да и мог ли быть у него конец? Для элегантных людей предусмотрены туалеты на все случаи жизни. Кроме того, необходимо подстраиваться под модные в каждом сезоне ткани и цвета.

Уже тогда я была уверена в двух или трех вещах. Чтобы стать мастером в области моды, надо обладать зоркими глазами, ловкими пальцами и проворными ногами: чтобы бегать по городу, разнося клиенткам готовые туалеты. Необходима и очень хорошая память, чтобы держать в голове все эти немыслимые названия…

Нужно было многому научиться — и я училась. Моде, швейному мастерству, жизни — всему тому, о чем не пишут в книгах, но о чем перешептываются днем в ателье и вечером, перед тем как заснуть. Я не знала ничего из того, с чем пришлось столкнуться в новой жизни: ни манер, ни нарядов, ни разных историй и скандалов. Я продевала иглу, перепрыгивала потоки грязи на улицах, как ослик, нагруженная многочисленными коробками, не забывая прислушиваться и смотреть во все глаза. Я жаждала всему научиться, все узнать.

Глава 3

Проходили месяцы и годы, которые не были для меня особенно счастливыми. Но, говоря по правде, неудачными их тоже назвать нельзя.

Так кем же я была? О чем мечтала? По-моему, в то время я не думала ни о чем, кроме работы. Будни в ателье были изнуряющими, но я обладала завидным здоровьем, и тяжелый труд не пугал меня. Я работала допоздна, охотно помогала старшей портнихе и Пагелле, тем более, что ночные забавы втайне от хозяйки не приходились мне по вкусу. Некоторые девушки, которых называют беглянками, сердились на меня за это. Они безуспешно звали меня поучаствовать в их проказах.

Я не осуждала подружек, но чувствовала, насколько сильно от них отличаюсь. Гулять с кем попало (главное, чтобы прическа была модной), играть в «Венеру» или в «Софи-красивое тело» со стариками, развратными и больными, — спасибо, нет. Некоторые испытывают, вероятно, слабость к подобным извращениям, но я не из их числа.

Моя новая жизнь почти ничем не походила на прежнюю, но все казалось мне скорее естественным, если не считать насмешек некоторых девушек. В то время я была убеждена, что таковы все парижанки. Говоря начистоту, я считала их злыми. Вначале мои манеры, неопытность, акцент и даже имя вызывали у горожанок лишь презрение.

Их презрение я переживала молча. Я знала, что нельзя демонстрировать свое душевное состояние, что нужно прятать обиду. Я знала также, что должна приспособиться к новому положению. В первую очередь я изменила имя, данное мне при крещении. Пагелла находила его слишком заурядным.

— Это вульгарно, — говорила она с плохо скрываемым отвращением.

Часто в ателье девушки, смеясь, перекидывались шуточками, имитируя мой акцент, который был довольно сильным и резал им ухо. Провинциальная интонация и устаревшее имя смешили их до слез. В доме, который кичился привилегией обслуживать французский и испанский двор, старинные имена вышли из моды. А ведь они должны были ласкать слух как самая нежная колыбельная Беркана. У большинства девушек имена были иностранные, модные, очень изящные.

— Как вы находите имя Оливия? А Шарлотта? — неутомимо помогала мне в моих поисках Пагелла.

И хотя я не приходила от них в восторг, тем не менее старательно держалась принятых в ателье правил, потому что так было нужно. В результате Марии-Жанне пришлось исчезнуть.

В то же время я всеми силами старалась избавиться от акцента, понимая, что с ним далеко не уйти. Хорошие манеры и красивое имя имели огромное значение. То, как меня станут называть, должно нравиться не только Пагелле. Я хотела, чтобы мое новое имя было простым и нежным, как бархат, и я нашла его — Роза!

— Вот это уже лучше, — одобрила хозяйка.

Имя «Роза» понравилось Аделаиде, даже остальные девушки согласились, что оно изящнее моего старого и не такое простоватое. «Мадемуазель Роза» — так стали называть меня клиентки. Им понравилось это красивое имя. Как мало было нужно, чтобы изменить отношение ко мне парижанок, подумала я. Ведь бывают намного более серьезные самоотречения. Новое слащавое имя подняло меня в глазах окружающих, повысило мой престиж. Присвоив столь привлекательный ярлычок, я без труда стала своей в большой семье работниц дома мод.

Конечно, нужно было продолжать учиться. Узнать, что такое тракенар[20], научиться обращаться с шенилью[21], с компером[22], с «корзинами» для платья и маленькими бономами[23].

Эта профессия требовала напряженной работы всего организма: голова должна была все помнить, ноги без устали носить меня по городу, пальцы умело держать иглу, уши ловить все новости последнего времени, а язык распространять их дальше. Находясь в доме мод, я слышала столько новостей, сколько не узнала бы никогда, даже если бы досконально изучила все газеты. Ни одной свежей сплетне не удавалось укрыться от нас. Я, однако, предпочитала укрощать волны оборок, усмирять плиссировку, приноравливаться к воланам, гофрировать кружева.

Больше всего меня занимали головные уборы. Я украшала их газом, лентами, свежими цветами. Старшая портниха заметила, что я делаю это со вкусом, интуитивно выбирая правильные сочетания цветов: холодные тона — чтобы сгладить яркий румянец одних клиенток, маленькие перья или розы — чтобы оживить мрачные физиономии других. Я начинала изобретать. Пагелла оценила мои первые попытки творчества. Старшая портниха, мадам Сагедье, выглядела растерянной, видя, как увлеченно я мну муслин[24]. Она наверняка задавалась вопросом, что движет мною — желание выделиться или получить более высокое жалованье? Или же — и подумать страшно — любовь к этому проклятому ремеслу? Но старшая портниха знала точно, что хозяйка уважает меня. Все девушки, за исключением Аделаиды, занервничали. Тем более, что наши клиентки желали теперь, чтобы именно я занималась их туалетом. Особенно те, что не блистали красотой. Они говорили, что зеркала в «Модном штрихе» наименее жестокие во всем Париже.

— Пришлите ко мне Розу, непременно Розу!

— Эта девочка — настоящая волшебница.

Сказать, что я была довольна, слыша такие комплименты в свой адрес, значит не сказать ничего.

Каждый день я стремилась узнать что-то новое о любимом ремесле, овладеть ранее незнакомым приемом. Спустя некоторое время я уже могла работать в ритме опытных мастериц. Как и мадемуазель Виктория, мадам Сагедье пришла к выводу, что у меня есть природный дар. Но без работы талант — ничто или почти ничто. Итак, благодаря природной склонности и терпению я овладела искусством украшения, «поэзией моды», как говорила мадам Пагелла. Хозяйке нравилось, чтобы к ее имени прибавляли разные эпитеты, любимыми были: «великая начальница вкуса», «эксперт в вопросах красоты».

Моя жизнь протекала вдали от дома, но тосковать стало некогда: я была постоянно занята проблемами, связанными с работой, жалованьем, жильем, хозяйкой и подругами-ровесницами. Я, конечно, скучала по Аббевилю, но и у Парижа обнаружились свои хорошие стороны. Солнечные воскресные дни я проводила с подругами, и такие встречи быстро вошли у нас в привычку. Было бы преувеличением сказать, что все мы прекрасно ладили, но сидеть вместе на берегу Сены, смакуя припасенную провизию, доставляло нам немалое удовольствие. Пагелла относилась к нашим вылазкам с одобрением. Но она не знала всей правды.

— Нет ничего лучше, чтобы как следует сдружиться, — говорила она.

Воскресенье — это была свобода. Взявшись за руки, мы с Аде поднимались по улице Гурд[25], не торопясь прогуливались по пустынным в это время Елисейским Полям. Мы болтали, болтали без умолку… Слова Аделаиды больше не возмущали меня. Говоря по правде, они восхищали своей дерзостью. Жизнь, мужчины и все такое прочее, говорила подруга, — все это старая песня, тут ей нечего рассказывать. Однако за маской познавшего жизнь человека скрывалась маленькая девочка, которая была такой же страстной мечтательницей, как и я. И голова ее была забита исключительно любовью.

Часто мы доходили до заставы Шелот. Я очень любила это место.

— Тебе еще не наскучил наш «Модный штрих»? — спросила Аде однажды.

Она была готова продолжать работать, но еще не отказалась от мысли когда-нибудь выйти замуж. Я считала, что мы, во-первых, и так неплохо проводим время, а во-вторых, авторитет хозяйки стоит большего, чем власть мужа. Кроме того, мне действительно нравилась моя работа!

Отказаться от замужества не означало, однако, отречься от любви, от ее удовольствий и волнений. Аделаида в этом вопросе неплохо разбиралась. У нее ведь были поклонники… Учтивые юноши в красивых напудренных париках часто заходили в наш магазин. Они ведь являлись главным образом поглазеть на девиц, а не для того, чтобы подобрать себе темляк[26] или ножны. Аде была добрейшей девушкой и очень влюбчивой. Она загоралась от одних только пронзительных взглядов и смелых улыбок, от горячих, проворных рук дворянчиков, бывших в Париже проездом. Моя подруга коллекционировала ухажеров тайком от Пагеллы, которая вовсе не была слепой.

— Эта вертихвостка нагуляет себе сокровище, — жаловалась она время от времени Сагедье.

Но проходили недели и месяцы, а Аделаида оставалась такой же подвижной и стройной. Проворные ножки без устали носили ее то на прогулки с кавалерами, то к мосту Неф, к «фабрикантше ангелов»[27]. Несколько раз я сопровождала Аде. Чтобы уйти и вернуться незамеченными, приходилось дожидаться наступления темноты. Вообще, все надо было делать тайком: продать душу, да еще и заплатить за это десять луидоров[28]. Однажды я решила, что теряю подругу. Она буквально тонула в луже черной крови. После этого чрево Аделаиды осталось пустым навсегда.

Эти повторяющиеся аборты наградили Аде рядом серьезных инфекций, разрушавших ее изнутри, но она была жива, и уже это являлось чудом.

Выйти замуж или продолжить работу — с этим вопросом в конце концов пришлось столкнуться и мне. Я свой выбор тогда еще не сделала. Единственное, в чем я была уверена, — так это в том, что никогда не оставлю Аделаиду, такую хрупкую, хотя она держалась бодро, и такую одинокую, несмотря на стаю ухажеров.

Вскоре Аде, глядя на дю Барри, решила сыграть в благородную графиню.

— Ты думаешь, король найдет меня привлекательной? — спрашивала она жеманно. — Разве я не так же хороша, как эта дю Барри?

Говорили, будто сладострастный Луи XV не мог устоять перед дерзкой округлостью декольте и молодой бархатистой кожей. Впрочем, почему бы и не Аде? Ведь ей легко удавалось вскружить голову любому. Себя, нагруженную принципами, я считала безнадежной. Аделаида смеялась, утверждая, что я, может быть, и имею талант к шитью, но в амурных делах уж точно ничего не смыслю.

В то время девушки из моей мастерской обходились без кюре и замужества, но не без кавалеров. Нравы, которые я строго осуждала, царили, впрочем, повсюду. Я видела в этом грех и разврат, но, как и все, привыкла. Ведь я тоже дышала легкомысленным воздухом нашего века и моды.

Из скромности я всегда прятала личную жизнь от посторонних глаз. Поэтому современники, недолго думая, обозвали меня старой девой и лесбиянкой, а я не была ни той, ни другой.

Какая пора может быть чудеснее времени первой любви?! Мне нужно вернуться в те годы, чтобы рассказать об этом. Они ушли безвозвратно, и я этим вполне довольна. В молодости мы не способны видеть реальность, принимаем демонов за ангелов и удивляемся, почему мы так несчастны. Нелепо верить, будто существует волшебный башмачок, который с первой же попытки подойдет к ножке. Я считаю, что все это чудеса.

На самом деле с моим «первым башмачком» я встретилась очень скоро.

Почти сразу после приезда в Париж.

Этот мужчина сразил меня своим шармом. За ним закрепилась репутация человека ненадежного, но он был красив, как ясный день… Разве можно устоять перед молодым высоким мужчиной с каштановыми волосами и горделивой осанкой?

Белльман-Ноель… Все-таки не бывает красивого имени и внешности одновременно. Красавец снаружи, урод внутри. Полная противоположность моей славной вороне из Аббевиля.

Вначале возлюбленный называл меня «мое сердце», «моя королева». Я хранила все его письма. Для чего, хотела бы я знать?.. Эти послания были такими же лживыми, как и его губы, слишком уж большими, как его ноги, его руки, как он весь.

Но Белльман-Ноель был безумно красив, когда, смеясь, закрывал глаза и запрокидывал назад голову. Он волновал меня, когда склонялся к моему лицу, чтобы выдохнуть поток пошлости. Дыхание этого мужчины пахло укропом, который он без конца жевал.

На самом деле Белльман-Ноель оказался картежником и грубияном. Но ведь это не было написано у него на лбу! Возлюбленный умел так проникновенно смотреть в глаза, так нежно брать мою руку в свою, что его ласки околдовали меня. Если этот мужчина в чем-то и не дотягивал до идеала, то все с лихвой компенсировала его красно-золотая форма мушкетера.

У нас были периоды безмятежного счастья и невероятно гнусные моменты, но все прошло — и то, и другое. Это была другая жизнь, другая Роза, и даже другая Мария-Жанна, которую сегодня я не всегда могу понять.

Анри Белльман-Ноель… Я его все-таки любила. Как любят в пятнадцать лет — любовью безмерной и несчастливой. Да, я обожала его, даже если со стороны и казалось, что я всячески противлюсь этому чувству. Это было время бестолковых любовных связей. Парадные мундиры стали неотъемлемой частью моей жизни, — вот только умела бы я их выбирать! На самом-то деле я еще ничего не знала.

У меня была связь с Белльманом, но я чувствовала себя одинокой. С ним я всегда чувствовала себя одинокой. Меня все чаще мучили воспоминания о маме и родных. Даже по воскресеньям. Я хотела очутиться в тряском экипаже, который вернул бы меня на родину, но один выходной день в неделю не позволял претворить эту мечту в жизнь. Перед сном, свернувшись калачиком, я думала о маме и ее мудрейшей философии, полной доверия к завтрашнему дню. Она любила повторять, что секрет счастливой жизни в том, чтобы доверять.

Я же не требовала больше того, что имела. Когда наступила суровая зима 1768 года и наши пальцы за работой коченели от холода, я не сомневалась, что маленькие уроки надежды и терпения начинают приносить свои плоды.

Помню, как я добавляла последние штрихи к свадебным туалетам, предназначенным для девиц Бурбон. Точно знаю, что именно в тот момент моя жизнь начала круто меняться. Это было похоже на то, как если бы ласковые руки, опустившиеся с неба, приподняли меня и вынесли из тьмы на свет.

Я доставила эти туалеты в предместье Сен-Жермен, и принцесса Конти приметила меня. Думаю, ей понравилась моя естественная манера держаться. А также то, как ловко я сворачивала туалеты.

— Отныне, малышка, ты всегда можешь рассчитывать на мое расположение, — сказала эта знатная особа в заключение нашей первой встречи.

Такие слова, подумала я, безусловно, приятны, но они растворятся без остатка в вечернем воздухе, как и память об этой одной-единственной встрече с принцессой. Говорили, что она — человек непростой. Как же называли Конти в Версале? «Живой катафалк», «самая серьезная принцесса на свете» или что-то вроде того. Но это было правдой. Принцесса, самая могущественная из дворян, была серьезной и умела держать слово, что и подтвердилось некоторое время спустя. Однажды она пришла и предложила мне свою протекцию. Это был настоящий подарок судьбы.

Мне исполнилось двадцать два года, и моя жизнь стала неотделима от жизни Версаля. Начался самый прекрасный ее период.

Глава 4

Париж и Версаль разделяют всего несколько лье. От улицы Сен-Оноре до него два часа езды в карете. Но мне потребовались семь лет терпения, чтобы, наконец, достичь Версаля.

В апреле 1769 года я впервые переступила порог дворца. Мне кажется, это было вчера, поскольку я могла бы с предельной точностью описать цвета, звуки, запахи того дня.

Версальский дворец являлся не просто дворцом, это был целый город. Лабиринты залов, коридоров, миниатюрных лестниц, комнат и, конечно же, садов. Чтобы не заплутать, требовалась длительная практика. Однако я уже в свой первый визит во дворец чувствовала себя там легко и непринужденно.

Особенно мне нравился парк. Мне посчастливилось очень скоро увидеть игру фонтанов. Каскады, всплески и другие гидравлические изыски были настоящим чудом. Как им только удавалось поднять на такую высоту немалое количество воды?.. Версаль был волшебным царством. Он походил на мечту, на иллюзию. Я его еще совсем не знала. Наконец судьба улыбнулась мне, подарив счастливую возможность проявить себя во время самого знаменательного события 1769 года. Это была свадьба. Герцог Шартрский взял в жены самую красивую женщину королевства, из семьи Бурбон, мадемуазель Луизу Марию-Аделаиду де Пентьевр. Верная своему слову, принцесса де Конти оказала мне большую милость, поручив изготовление туалета для молодой особы.

Будущей герцогине Шартрской едва исполнилось шестнадцать. Ее лицо выражало такую скорбь, что я была тронута до глубины души. Мадемуазель Луиза плакала по каждому поводу. Это был настоящий фонтан слез. Мадам Пагелла утверждала, что эмоциональность этой девушки напоминает ей характер другой, которая раньше жила при дворе. Моя обаятельная клиентка не была ослепительной красавицей, но считалось, что ее нежные черты напоминают прекрасное лицо прабабушки, мадам де Монтеспан. Приглядевшись внимательно, все замечали, что юное лицо дышит добротой и порядочностью. Развратный жених был полной противоположностью своей избранницы. Мне не нравились ни его гнусавый голос, ни высокомерие, но нельзя не признать, что герцог был довольно хорош собой. По общему мнению, он являлся циником и грубияном, так что я без труда могла себе представить, какие мучения ожидают добродетельную мадемуазель де Пентьевр.

Пятого апреля весь двор, собравшись в Зеркальной галерее, смотрел на короля, на принца, принцессу и их свиту, медленно шествовавших к часовне. Я тоже была там, взятая в тиски огромной толпой, отражавшейся в многочисленных зеркалах. Я не видела ничего, кроме платья мадемуазель де Пентьевр, ее лент, чепца, флердоранжа. Мое платье! Я выкроила его из тяжелого материала цвета матового серебра. С приходом весны все ткани и расцветки, модные зимой, оказались забыты. Даже пора золота подошла к концу, и блестящим туалетам суждено было затеряться в глубине платяных шкафов до следующего сезона. В прекрасные весенние дни серебро стало вне конкуренции. Этот цвет как нельзя лучше подошел принцессе. Она излучала мягкий, боязливый свет. Я добавила к туалету невесты несколько свежих штрихов. Разные оттенки нежного голубого цвета, который прекрасно гармонировал с благородным серебром.

Меня и без того уже успели оценить при дворе, но после этой апрельской свадьбы клиенты стали буквально драться за меня.

— Крошка! Отныне вы — моя компаньонка, — объявила Пагелла. Она ужасно боялась меня потерять.

Девушки в ателье стали называть меня не иначе, как «Роза Компания»! На вывеске «Модного штриха» теперь красовалась надпись «Пагелла и Компания», и Компания — это была я! Благодаря свадьбе мне удалось подняться настолько, что я оказалась на одном уровне с хозяйкой. У меня были два исключительных ангела-хранителя: принцесса де Конти и герцогиня де Шартр. Вскоре объявилась еще одна крестная мать, не менее влиятельная: золовка «моего свадебного платья», мадам де Ламбаль[29]. Третий нежданный поворот судьбы.

С этого момента все стали считать, что меня благословили небеса. И правда, меня заметили влиятельные принцессы и вознаградила Пагелла, с которой я теперь была на равных. Действительно, я проделала нелегкий путь и многого добилась. Могла ли я представить себе такое счастье семь лет назад, когда только прибыла в незнакомый и враждебный Париж?

Мне было двадцать два года, я была счастлива и очень гордилась собой. Аде разделяла мою радость. Но другие девушки поговаривали, будто мне уж чересчур повезло и следовало бы стирать в кровь колени, молясь, чтобы мое счастье продлилось еще хотя бы недолго. Люди не понимали, почему ко мне благосклонна фортуна, почему именно меня благословили небеса… Все эти девушки вряд ли добились успеха, раз уж им не дано было увидеть в моем везении лишь малую долю случая и очень много труда. Ничто не заменит работу, ничто.

Я же с самого детства была с головой погружена в работу. Я мастерила украшения и чепцы, да с таким же успехом могла бы изготовлять туалетную воду или папильотки. Главное, я не представляла себе жизни без труда.

В этом был, несомненно, секрет моего успеха. Мне возражали, что я ведь была не первая, кто лез из кожи вон. Конечно, это так. Тогда я вновь задавалась вопросом — почему я, почему не другие? Но не находила ответа. Это была тайна.

Итак, я стала компаньонкой хозяйки, и мне платили весьма приличное жалованье. С этого момента судьба еще не раз проявляла ко мне благосклонность. Я была избранницей неба. Вначале, только осознав это, я почувствовала головокружение, но затем, с течением времени, стала воспринимать это как нечто почти само собой разумеющееся.

Тогда я еще жила в комнатушке при магазине. Аделаида часто навещала меня. Я очень любила ее общество. Моя подруга была незаменимым знатоком парфюма. Наши клиентки настойчиво добивались ее услуг, особенно герцогиня де Шартр, для которой Аде раздобыла цветочную воду на основе розового масла, гвоздики и розмарина.

Каждый день нас обеих увозили в Пале-Рояль, к Шартрам.

— Мы установим в мире свои порядки, — звонко возвещала подруга каждое утро.

Только наиболее симпатичные и опытные девушки имели право обслуживать важных клиенток. Аделаида знала, что входит в их число, и всячески это подчеркивала.

— Скажи ей, что так не делают, — шептала мне Пагелла, немного смущенная.

Аде была очень злопамятна и любила провоцировать главных воображал ателье, с которыми она оказалась на ножах с самого своего приезда. Я поддерживала ее, поскольку знала, какими жестокими могли быть некоторые наши девушки.

Нужно было уметь постоять за себя везде, даже у Шартров. Если встреча с принцессой стала настоящим счастьем, то столкновение с ее мужем — откровенной пыткой. Это был насквозь порочный человек, не отказывающий себе ни в каких удовольствиях и не знающий пощады. Скандальная репутация швей пробуждала его интерес, щекотала воображение. Во мне герцог видел лишь лакомый кусок, которым собирался воспользоваться по своему обыкновению. Как животное он подстерегал меня каждый раз, когда я приезжала, наталкивался на меня в коридорах, хватал за руку, душил в объятиях. Этот мужчина не знал границ, а я защищалась, как могла. Я не сдавалась, и он решил взять меня силой. Мне стало известно, что герцог Шартр снял небольшой дом в Нейли, чтобы спрятать меня там. На этот раз я встревожилась не на шутку, уж слишком хорошо была осведомлена о нравах богатых вельмож. Однако я сумела выпутаться из этой истории. Мадам Дуссон, «сама простота», как называл ее герцог, еще помнит об этом! Ведь именно у нее, во время доставки заказа, я поставила распутника на место.

— А вы — маленькая змея! — сказал он мне в тот день. И грозно добавил:

— Я этого так не оставлю, дорогуша.

Этот мужчина был пижоном и болтуном, который любил овладевать женщинами, но еще больше трепать языком. Ему бы блистать своим талантом на сцене — наверняка сделал бы карьеру в Театре Варьете[30].

Одно время я опасалась, как бы выходки герцога не начали раздражать герцогиню де Шартр и других моих покровительниц, но она как никогда была преисполнена ко мне уважения, и благодаря ее милости я недолго еще оставалась компаньонкой хозяйки.

— Время пришло, мадемуазель Роза, — заверила меня высокопоставленная особа и предложила свою помощь. С того момента я стала самостоятельной. Я очень гордилась собой, а мама — еще больше.

Второе головокружение, настоящее счастье, я испытала, когда открыла магазин на все той же Сен-Оноре, между улицами Шамфлери и де Шантр, недалеко от улиц Круа-де-Птит-Шам и Бонанфан.

Разумеется, Аделаиду я взяла с собой, и мы недолго ломали головы над вывеской нашего магазинчика. В моде было все в восточном стиле, и в конце улицы Бюффо продавец тканей назвал свою лавку «У большого турка». А мы решили величать себя «Великий Могол»[31]. Название нравилось нам и устраивало моих покровительниц.

Мне хотелось, чтобы мой бутик стал самым блистательным на улице Сен-Оноре. Я уверена, что могу, не покривив душой, сказать, что он таковым и был: самым красивым, великолепно оформленным как внутри, так и снаружи. Мой магазин приковывал к себе взгляды и завлекал новых клиентов.

Под потолком с позолоченной лепниной сверкали зеркала и светильники. Я тщательно подготовила витрину. По бежево-розовым стенам большого салона развесила десятки полотен с изображением моих знаменитых клиенток. Я также повесила картину Тринкесс. Это единственный мой портрет, который меня устраивает. И не надо говорить ни о Дюплесси, ни о мадам Лебрен[32]. Их кисти никогда не удавалось передать ни мои черты, ни мою душу.

Итак, в моем маленьком храме моды я развесила картины августейших клиенток. Не из тщеславия, а только во благо дела. Эти полотна производили на клиентов колоссальный эффект…

Я ничего не оставляла на волю случая, обдумывая все до последней мелочи, все, вплоть до цвета коробок и обложек бухгалтерских книг. Мне нравился ярко-зеленый цвет, такой неистово свежий. Аде называла его «молодой зеленый крокодил». Ливрею такого же цвета носил мой портье.

Я была уже довольно известной, и благодаря рекомендациям покровительниц мой магазин процветал. Несметные богатства герцогини де Шартр позволяли ей проявлять толику экстравагантности, а мне ее щедрость шла на пользу. Она с удовольствием помогала подающим надежды молодым людям и талантам без гроша за душой.

Именно в то время герцогиня увлеклась другой брюнеткой.

— Очень многообещающая девушка, прямо как вы, — говорила она мне. — У нее ловкие руки, она чувствует цвет и просто обворожительна.

Внешне эта молодая особа действительно была очаровательна. Свежая, задорная, с прекрасными манерами, все, как полагается. Я несколько раз видела ее в Пале-Ройаль. Мы приветствовали друг друга кивком головы и нерешительным «здравствуйте». У этой девушки, как и у меня, рано умер отец. Он был известным портретистом и передал дочери по наследству чувство формы и цвета.

Я еще не знала тогда, что вскоре буду мастерить для мадемуазели Виже красивое платье, а она в обмен на него и в доказательство своего таланта, в котором я не сомневалась, нарисует мой портрет!

Нас, пользующихся покровительством герцогини де Шартр, оказалось великое множество. Как и у других моих покровительниц, у нее было золотое сердце, богатство и связи в самых высших кругах. Герцогиня была, как и ее отец, набожной и щедрой. И, если уж говорить начистоту, грустной и немного скучной.

Герцог такой-то, принц такой-то, пэр, адмирал, обер-егермейстер, рыцарь ордена, наместник Бретани… Пентьевр объединял наиболее почетные титулы королевства, но именно ставшее легендой сострадание давало ему право на самые прекрасные звания. Его величали «принцем бедных». Благородный герцог передал любовь к добру своим дочерям Марии-Аделаиде, Марии-Терезе и невестке, недавно оставшейся вдовой. В этом вдовстве, с моей точки зрения, оказалось больше освобождения, нежели скорби. Покойный супруг, сын старика Пентьевр, был статным мужчиной. Рассудительный, образованный, остроумный, правда, с несколько наивным чувством юмора и рыжий. Под его взглядом вы переставали чувствовать себя непринужденно. Разве можно доверять мужчине, у которого глаза разного цвета! Это был развратник, которого уничтожило его же распутство. От любовных приключений не исцеляли ни пилюли корсара Барбароссы, ни ликеры Агриколы, ни воды Форжа — все это дорогостоящее шарлатанство. Я всегда задавалась вопросом, сумел ли этот мужчина, до того как сгореть в аду, проявить страсть к жене? Она всегда была слаба здоровьем, мадам Тереза. Особенно госпожу мучили головные боли.

Я вижу ее молодую… Уже тогда слишком бледная, померкшая. Женщины завидовали ее белокурым волосам, унаследованным от матери-немки. Но все-таки первое, что бросалось в глаза при виде мадам Терезы — тонкие черты. Прекрасное лицо, ярко-синие глаза необычного разреза. У госпожи были красивые руки, грациозные движения. Невысокого роста, худощавая, она всегда была превосходно одета.

Простодушие, заметное во взгляде, овладевало вами, и глаза мадам Терезы, увы, не лгали. Она была слишком чувствительной. Это было самым прекрасным из достоинств госпожи и самым большим ее недостатком.

Мадам Тереза вела бедный, невеселый образ жизни, в котором не нашлось места любви. Я думаю, она испытывала страх перед мужчинами. Госпожа походила на белых кроликов Трианона, кротких и боязливых. Появлялось желание защитить ее или же встряхнуть, чтобы она очнулась от сна, заполнявшего ее существование.

Я очень любила мадам Терезу, начиная с нашей первой встречи той весной.

В то время я не знала, что ждет меня впереди. Мечты о любви и детях постепенно блекли, я посвящала себя целиком бутику. Работа была моей страстью. Мне предстояла встреча с тремя известными профессионалами, и я чувствовала себя по-настоящему признанной.

Весной 1770 года только и разговоров было, что о грандиозной свадьбе и приготовлениях к ней. Все, что страна могла произвести самого лучшего, изящного, достойного столь значительного события, должно было быть собрано и задействовано.

Пришло время для моего важнейшего заказа. Принцессы — покровительницы собирались продемонстрировать свое расположение ко мне. Герцогиня де Шартр, имевшая доступ ко двору, была знакома с мадам де Ноай[33], будущей придворной дамой, и мадам де Мизери, в скором времени ставшей первой горничной. Не без помощи Марии-Терезы де Ламбаль и принцессы де Конти моя покровительница изо всех сил расхваливала меня перед этими дамами. Ее усердие принесло свои плоды: мне доверили шить туалеты для наследницы престола. Ей предстояло открыть для себя Версаль, одетой по-французски, более того, «от Бертен». Мария-Антуанетта уже покинула Австрию и направлялась к нам, чтобы выйти замуж за наследника самого могущественного короля Европы.

Подобно ей я однажды, бросив все, отправилась своей дорогой. Даже в том же возрасте, что и наследница престола.

Уехать — все равно как прыгнуть в пустоту, мне было известно это ощущение. Будто за спиной вырастают крылья, будто начинаешь расти. Интересно, принцессы чувствуют это так же? О чем думала Мария-Антуанетта, глядя в окно своей кареты?

…Все эти годы пролетели так незаметно. Я помню, с каким нетерпением ждала приезда молодой австрийки. С той весны вся моя жизнь свелась к этому ожиданию.

Глава 5

Наконец, наследница престола приехала. Та, которой суждено было совершить переворот в моей судьбе, прибыла.

Сказать по правде, это была она и не она. Мысленно возвращаясь в ту весну, я вижу лишь ребенка. Набросок королевы, эскиз наследницы престола. Маленькое растение, почти дикое, еще растущее. Неразвитая грудь, осиная талия, порывистая походка.

Придворные дамы делали у меня заказы, я работала для Марии-Антуанетты, но меня ей не представляли. Только на свадьбе я увидела ее впервые в жизни. О! Это было явление лишь на краткий миг, нечеткое, светлое пятно, затерявшееся в толпе.

Так получилось, что свадебный наряд изготовила для Марии-Антуанетты не я, хоть и могла это сделать. Конечно, все сочли его великолепным, он таким и являлся. Наследница тоже была прекрасна, даже несмотря на то, что ее волосы слишком уж блестели. Должно быть, прежде чем надеть диадему, их закрепили сахарной водой. Невеста вся была покрыта золотом и бриллиантами. На ней было платье из белой парчи с длинным шлейфом и такими широкими юбками, что она казалась еще более молодой и миниатюрной. Рядом с Марией-Антуанеттой находился молодой человек, весь в золотом, по прекрасному обычаю ордена Сен-Эспри.

Что рассказать об этих днях…

Нам предстояли две недели празднеств и веселья. Мне особенно запомнились два вечера. Один из них проходил во дворце, другой — в Париже. Версаль сам по себе был зрелищем, достойным внимания. Вы только представьте себе, что творилось на этой свадьбе века! Это было настоящее шоу, куда пригласили всю страну. Чтобы получить приглашение, оказалось достаточным правильно одеваться. Накрыли великолепный стол, придумали множество развлечений. Всем не терпелось отпраздновать, а особенно — посмотреть на наследницу. Ее еще никто никогда не видел. На кого похожа эта австрийка? Большая она или маленькая? Худая или полная? В общении мягкая или любезная? Только бы была красива, думали самые высокопоставленные. Тогда бы она подарила Франции прекрасных наследников.

Я поехала в Версаль с Белльманом-Ноелем и Аделаидой, которую сопровождал ее очередной любовник. Зеркальная Галерея, сады… зал Геркулеса, приятная суматоха! Мы, как лососи, плыли против течения, не испытывая страха перед потоком гостей, и дошли, наконец, не без труда, до Зеркальной Галереи. Наши ноги почти не касались земли, нас несла толпа, продвигая вперед. Едва не задохнувшись, мы, помятые, прибыли на место.

Как же прекрасен был Версаль! Зеркала отражали мерцание огней и разношерстную толпу. Какое несметное количество свечей озаряло в тот вечер своим светом дворец!..

Аристократы пользовались привилегированными сидячими местами. Падали в плетеные или обшитые бархатом кресла, бесцеремонно разваливались на диванчиках. Мы же, простой народ, бесконечной очередью тянулись перед их не замечающим нас взором. Мы вытягивались вдоль стен, шли гуськом, наступали друг другу на ноги, бранились. Затем очутились в тесном проходе, образованном балюстрадой. У нас не было возможности ни остановиться, ни вернуться назад, мы продвигались со скоростью толпы. Но зато нам довелось пройти буквально в двух шагах от Людовика XV и как следует разглядеть его самого и его детей. На самом деле мы увидели их не сразу. Королевская семья сидела за огромным круглым столом и, как мне показалось, играла в лото. Их окружали сверкающие украшениями дамы, придворные, все разодетые в пух и прах. Но наши взгляды оказались прикованы только к одной мадемуазель — к юной наследнице.

Это была всего лишь маленькая девочка, живая и изящная. Что касается наследника, то, насколько мы могли судить, он был довольно красив: высокий, с правильными чертами лица, густыми светлыми волосами и спокойными голубыми глазами. Крепкая, сильная натура, наделенная способностями, без сомнения, выше средних.

— Такой и медведя голыми руками возьмет! — сказал Белльман-Ноель.

Мы все рассмеялись, так точно это оказалось подмечено.

Если наследница была само изящество, то Луи-Август излучал силу. Королевству повезло, его ждали великие дни! Вот о чем думал каждый, кто проходил, разинув рот, мимо круглого стола. Сосредоточенные, исполненные почтения, как верующие перед лицом священных реликвий.

После этого наша компания выбралась наружу, туда, где продолжался праздник. В тот момент мы отдали бы все за глоток свежего воздуха. Опустившаяся на землю ночь приняла нас в свои душные объятия. Версаль славился свежестью воздуха и терпкостью запахов, но в моменты наплыва гостей он напоминал преисподнюю. Замечали ли это они, эти храбрецы, собравшиеся на скорую руку, чтобы полюбоваться троицей этого дня — королем, наследницей и наследником? Даю руку на отсечение, что носы простолюдинов не чувствовали ничего, ведь они сами воняли хоть куда. Надо признать, что и люди благородного происхождения не источали дивных ароматов. Духи, вылитые в большом количестве на грязную кожу, пахли как навоз. Зловоние, равенство, братство…

Помню, как я, счастливая и будто пьяная от усталости, медленно брела по длинным запруженным гостями аллеям парка, шла вдоль большого канала, жадно глотала вечерний воздух. В голове раздавались еще отголоски праздника, звуки музыки, взрывы смеха и крики детей.

Люди гуляли. Рассаживались на лежачих ветках деревьев, уста изливали сладкую ложь, поглощая лакомства и белое вино. Аделаида с любовником скоро отстали от нас, а Белльман в этот вечер был особенно настойчив.

— Я хочу тебя, Мария-Жанна…

Это была не мольба, а скорее приказ. Я знала этот взгляд, эту нетерпеливость. Его сводили с ума мои чары, а я всегда приспосабливалась к желаниям Белльман Ноеля, и в этом деле он был настоящим «лесорубом». То, чего он хотел на самом деле, так это обладать мной. Белльман собирался повести меня к алтарю. Этой ночью он снова предложил мне руку и сердце, а я опять мягко отказала ему. Отказ был мотивирован целым рядом причин, казавшихся мне важными, но прекрасный вечер был испорчен.

Я никогда не забуду выражение изумления и ярости на лице этого мужчины. Я знала, что на следующий день мне придется налечь на белила. Под покровом ночи рука Белльмана оказалась очень тяжелой. Это, впрочем, хоть и было в порядке вещей, но надолго отбило у меня желание выходить замуж. А может быть, и желание любить.

Когда Аделаида присоединилась к нам со своим ухажером, я, как всегда, была любезна, и мы продолжили нашу прогулку. К моему великому счастью, ночь оказалась достаточно темной, даже несмотря на то, что вереница свечей все еще освещала дворец и парки, выхватывая из темноты ступени террас, очертания бассейнов, края каменных колодцев. Мое сердце обливалось слезами, но Версаль вновь затянул нас в пучину праздника. Освещенный канал являл собой восхитительное зрелище. По нему скользили туда и обратно лодки, увенчанные фонарями и китайскими балдахинами.

Языки огня плясали в стеклянных кубках, за крышами, в чащах и рощах. Отблески факелов рождали колеблющиеся тени на статуях. Из-за этого они казались живыми. Повсюду звучала музыка.

Объявили начало сказочного огненного представления. Такого я еще никогда не видела. Вертящиеся солнца, огненные буквы… На небе появились переплетенные инициалы молодоженов! Но мало-помалу свечи стали затухать. Ветер крепчал, небо затянулось дождевыми тучами. Неистовая буря обрушилась на нас и прогнала прочь. Празднества прекратились, гости разбежались под проливным дождем.

Это было как запах грусти, вкус неудачи.

Неделю спустя в Париже организовали еще один праздник, в честь наследницы. Весь город благоухал бергамотом. По утрам им окропляли берега Сены. Улицы наводнились ярмарочными палатками, циркачами-акробатами, фокусниками, гимнастами-канатоходцами, оркестрами. Бесплатные закуски, реки вина, танцплощадки то тут, то там. Все улицы заполонили бесчисленные толпы людей, а Сену едва можно было разглядеть под сотнями лодок и кораблей. Огненное представление должно было проводиться на площади Людовика XV[34]. И народ стекался, теснился.

В этот вечер Аделаида и я закрыли наш «Великий Могол» раньше обычного, чтобы присоединиться к празднику. Первые снопы огня, сопровождаемые одобрительным гулом толпы, рвали небо на части. Оно оставалось сухим, но имело необычный красный цвет. Мы быстро поняли, в чем дело, и, прежде чем оказаться в ловушке, сумели растолкать толпу. Одна из ракет взорвалась, пламя объяло всю площадь, декорации, башню для запуска ракеты, ступени. Огонь одержал победу. Возникла давка и паника, праздник обернулся настоящим кошмаром.

Я помню этих несчастных людей, которые кричали дикими голосами. Многие устремились на улицу Ройаль, чтобы умереть там, будучи затоптанными, задушенными, раздавленными. Обе покровительницы, Ламбаль и Шартр, сумели вырваться из своей ложи.

Уже гораздо позднее я узнала, что мадам Антуанетта пришла на праздник инкогнито, с супругом и его тетушками[35]. Слава Богу, они вовремя бросились обратно.

Проклятая площадь… Говорили, будто она считалась самой красивой в мире. Существуют такие скверные места, которые словно притягивают несчастья. Улицы, дома, площади… Площадь Людовика XV — одно из таких мест. Она привлекает смерть.

Глава 6

После великой свадьбы наш магазинчик буквально наводнили клиенты. Люди приезжали даже из Аббевиля, чтобы сделать в Париже необходимые покупки. Среди них были мадемуазель Делатр, мадемуазель Дайе, месье де Фремикур, месье Преконт, семья Дюплу и Андрл.

Мне удалось избежать предначертанной судьбы. Во мне видели огромный талант, способность превратить дурнушку в богиню. Такого рода комплименты ласкали слух, и мне было от чего задрать нос. Многие считали меня высокомерной. Были ли они неправы? Я знала за собой этот грех, я стала надменна, числились за мной и другие грехи. Но такова жизнь, а я — всего лишь живой человек. Вы надеялись услышать что-то другое?

Я никогда не играла в ложную скромность, и, когда говорили, или сейчас говорят о моем «таланте», у меня нет ни малейшего желания отрицать это. Многие, намного более жестокие, чем я, считали меня спесивой, и у них, наверное, были на то основания. Как у скульптора или художника, у меня было чувство формы и цвета. С помощью одного только цвета можно творить чудеса, и мне это удавалось. Вдохновение и техника были неотъемлемой частью моего творчества.

Мне приятно вспоминать о лестных именах, которыми наградил меня Париж. Божественная, несравненная, единственная и неповторимая… Это были всего лишь слова, но какой восторг они у меня вызывали! Я шла по коридорам Версаля, и вслед за мной неслась сладкая мелодия чудесных эпитетов. Господа Глюк[36] и Пиччинни[37] вполне могли бы почувствовать волнение, ведь более прекрасной музыки не существовало.

Я одевала самых высокопоставленных лиц королевства и будущую королеву Франции! Я была бы абсолютно счастлива, если бы не болезнь матери и не нескладные любовные дела. Я чувствовала на себе груз забот и работы, но в то же время необыкновенную легкость, эйфорию. Моя жизнь была наполнена знатными принцессами и яркими переменами.

Мне уже исполнилось двадцать пять лет, а маленькой наследнице скоро должно было исполниться семнадцать. В это время мы встретились и по-настоящему познакомились. Именно с этого момента начинается моя история.

Существует один портрет[38] Марии-Антуанетты, который полностью характеризует ту эпоху. На этом полотне она изображена в охотничьем костюме малинового цвета с кружевными воротником и манжетами. Детские округлые щечки, полные губы, еще не до конца оформившийся нос, большие голубые глаза, немного надменный взгляд. Это была Мария-Антуанетта, но в парадной форме. Не следует верить всему, что рассказывают о ней, и думать, будто наследница родилась с книгой туалетов в руках[39]. На следующий день после свадьбы, нужно признать, она продемонстрировала досадную небрежность в манере одеваться. Мария-Антуанетта часто выходила растрепанной и без корсета. Этот предмет туалета был настоящим мучением, к которому она еще не привыкла. Корсеты, как тиски, сжимали тело от бедер до лопаток, ужасно стесняя грудь, заставляя невыносимо страдать. Они делали женскую талию осиной, но сковывали походку и движения. Принцессам голубых кровей, однако, не прощали ни невнимания к одежде, ни ненадлежащей манеры держаться, и градом посыпались команды:

— Держитесь прямо!

— Поднимите подбородок.

— Опустите глаза. Немного. Не так сильно…

— Никакой фамильярности. Держите дистанцию, всегда помните об этом.

Такова профессия королевы. Эти наставления влекли за собой другие, не менее назойливые. Их давали наследнице мои покровительницы. Маленькой девочке предстояло стать принцессой. И ее гардероб должен был способствовать этому. Быстрее! К хорошему портному! И дело в шляпе. Мои таланты расхваливали, и вскоре меня попросили поработать над утренним туалетом наследницы.

Это были два долгих года после ее свадьбы.

Поначалу меня принимали в апартаментах графини де Мизери.

Я следила за собой и выглядела красиво, в ту эпоху это было несложно. Я стала немного жеманной, но только слегка. Следовало всегда помнить о своем положении и никогда не выходить за рамки. А в моей ситуации предъявлялись особые требования. Ремесло обязывало меня выглядеть всегда хоть и скромно, но элегантно. Правило номер один гласило: нельзя затмить клиентку. И это я должна была соблюдать в те дни особенно четко.

Мне никогда не забыть нашу первую встречу. Говорили, что принцесса очень хороша собой, и это было действительно так. В первую очередь привлекали внимание свежий цвет лица и прозрачная кожа. У Марии-Антуанетты были большие глаза, и она смотрела на мир удивленно и немного высокомерно. Ее волосы называли золотистыми, мне же принцесса показалась рыжеватой блондинкой. Наследница наверняка пользовалась рисовой пудрой, стараясь скрыть красноватый оттенок волос, упрямо выступавший наружу. Уверяю вас, Версаль, как и вся Франция, ненавидел рыжих, даже брюнеток. Не быть блондинкой означало обладать серьезным физическим недостатком.

Не помню, что Мария-Антуанетта сказала мне в начале нашей первой встречи. Но я до сих пор слышу ее звонкий смех. Я вижу удлиненный овал лица, высокий лоб, пухлые губы, безупречную шею.

Это была маленькая девочка, которая словно светилась изнутри, она еще не усвоила всех правил этикета и, прикрываясь веером, зевала со скуки. Мадам де Ноай, «мадам Этикет», как называла ее наследница, считала, что Австрия посмеялась над нами, доставив дикарку, выкроенную из довольно грубой материи. Эта придворная дама утверждала, что Мадам склонна к безумным выходкам, и она пожалуется королю. Ах! Старая шлюха, мелочная, злобная, она пообещала сделать это и наверняка сделала! Но старый король твердо решил любить наследницу и был слишком слаб перед лицом молодости и дерзости.

Мадам Антуанетта обладала закаленным характером и пылкой душой, спрятанной в теле ребенка. Я не устояла перед ее юным очарованием и поклялась любить принцессу, служить ей верой и правдой. Я знала, что очень скоро она отплатит мне за мою любовь. Уже во время первой нашей встречи мне выпала честь получить большой заказ. Стоил он огромных денег.

Постараюсь описать мое отношение к деньгам, поскольку определенно они все путают. Как и все люди, особенно бедные, вначале я очень хотела денег. Затем мною стала двигать в большей степени любовь к ремеслу. Еще позднее на первом месте оказалась любовь к королеве. Деньги делали меня независимой, дарили мне уважение и комфорт. Деньги удовлетворяли мое тщеславие, а я, признаюсь, была тщеславна. Никого не обкрадывая, не делая сбережений, я зарабатывала достаточно, и мне это очень нравилось. Но первое опьянение успехом было уже позади.

Именно от Марии-Антуанетты я услышала первую похвалу, первую просьбу. Я придумала для мадам де Ламбаль, ее ненаглядной Терезы, с которой она так часто виделась, туалет нежно-голубого цвета, который, по всеобщему мнению, был этой даме очень к лицу. Наследница разделяла эту точку зрения, о чем и сообщила мне при встрече.

— Вы — гений кружева, — сказала она. — Вы бы согласились работать на меня?

В то время, однако, проблемы внешнего вида занимали ее очень мало. Куда больше, чем красивых нарядов, Марии-Антуанетте хотелось того, чего нельзя купить даже на всю королевскую казну: близкого друга, немного тепла. Во дворцах этого не слишком-то много, особенно в Версале. Мне, по крайней мере, наследница казалась очень одинокой.

Одиночество… Это чувство было мне знакомо. И я угадывала его в глазах молодой австрийки.

Мне всегда было жаль принцев и принцесс. Они всего лишь несчастные птицы, заточенные в золотые клетки. Жалкие растения, поддерживаемые подпорками в тени огромных дворцов.

День за днем я наблюдала за тем, как подрастает маленькая наследница. Под корсажем расцвела грудь, походка стала ровнее. Мария-Антуанетта почувствовала интерес к нарядам и потребовала корсет. Он делал ей больно, но зато какой тонкой становилась талия! Наследница превратилась в настоящую красавицу и полюбила подолгу рассматривать себя в зеркале. Не без моей помощи она покидала страну детства.

— Принцесса очаровательна, будто сошла с картины Буше[40]!

— Она так мила! Как девушки Фрагонара[41], — нежно ворковали придворные дамы во главе с Ноай.

Я же видела в Марии-Антуанетте лишь тихую грусть и задумчивость Греза[42].

Этот год подарил мне двух малышей. Маленькую девочку благородного происхождения, которой я собиралась помочь посредством пышного волана, и мальчика, которого я тоже должна была поддержать, но другим образом и позже. Его появление я приняла с огромной радостью.

Я всегда любила детей и даже мечтала о маленькой девочке. Только я молила небеса послать мне ребеночка нежного и ласкового, а не такого жестокого, как его отец.

Этой мечте не суждено было сбыться. Моя жизнь была бешеной гонкой, так что времени на материнство почти не оставалось. Да и действительно ли я хотела родить ребенка? Я только начала выкарабкиваться из бедственного положения, а до самого невероятного осталось рукой подать. Ведь я готовилась стать модисткой будущей королевы Франции!

Мне двадцать пять лет — это немало, говорила я себе, но и не так уж и много. Не нужно торопить события, пусть маленький появится, когда придет время. Моя мама, например, ждала моего появления на свет более сорока лет.

Тем временем у моего брата Луи-Николя родился второй ребенок, и я стала крестной матерью. Мальчик оказался обладателем самого красивого костюмчика для грудничка и двойным именем. К этому выбору я отнеслась чрезвычайно серьезно. Впрочем, я всегда ко всему подходила основательно. В результате мой племянник стал Клодом-Шарлеманем! Достаточно помпезно, но и двойные имена тогда были в моде.

Это случилось сразу после того, как нас покинул Жан-Франсуа.

Удар шпаги и несчастный поединок на земляном валу Аббевиля. Бог подарил мне племянника, но отнял еще одного брата. К моим бедам добавилось новое несчастье.

Узы, связывающие меня с Белльманом-Ноелем, становились все слабее. Наши с ним отношения порядком поистрепались. Но после всего, что было, это, наверное, самое лучшее, что могло с ними произойти.

Я была недовольна жизнью. Меня постигло горе, но я скрывала это, и, не видя моих слез, люди сочли меня скверной. Глупцам неведомо невидимое несчастье. Возможно, чужая беда придала им силы, а я и без того не давала людям покоя, поскольку казалась непоколебимой. «Торнадо, скала, вулкан…» Я была и остаюсь этим триединством, этой тайной формулой, что закалила мой характер и выковала мою судьбу. Я была вовсе не бессердечной, а лишь надменной и сдержанной.

У тех, кому суждено стать легендой, очень трудная жизнь. Мое собственное существование рано омрачилось несчастьями, потерями. Те, кому удается уйти от судьбы, обречены помнить все. Они всегда на виду, их легко очернить и уничтожить. Видит Бог, мне, равно как и мадам Антуанетте, выпало испытать это на себе.

Время, о котором я говорю, — это пора наших первых встреч, которую я всегда вспоминаю с удовольствием.

Сегодня я могу откровенно признаться, что та маленькая девочка (а тогда она и была всего лишь маленькой девочкой) оказалась для меня подарком, который сделали мне Австрия и жизнь. Между нами мгновенно возникла гармония. Да-да, именно гармония. Другого слова я не нахожу.

Уже в тот день, когда я увидела принцессу, поняла, что буду предана ей навеки. Я знала также, что наши пути теперь крепко сплетены. Не спрашивайте меня, откуда мне это было известно, — я это чувствовала, и все.

У меня было ощущение, будто я знаю Марию-Антуанетту всю жизнь. Если бы я верила в существование предыдущих жизней, как лжепророк Калиостро, то решила бы, что в прошлом мы были сестрами. Если бы я имела счастье верить во все эти вещи, то сказала бы еще, что наша встреча была неизбежна.

Я стала все чаще появляться в Версале. Наследница ценила и уважала меня, а злые языки с удовольствием обсуждали:

— Эта Бертен умеет считать!

— Денег у нее куры не клюют.

Поговаривали, будто наследница исполняет все мои просьбы, даже угадывает их наперед, что я стала ее пикардийской тенью. Теперь я была важной особой, вокруг меня начали увиваться разного рода просители, которые пели на все голоса: «Малышка Бертен!». Они спешили тихонько сунуть мне прошение, рекомендацию. Такие незначительные одолжения повышали мой престиж, и я выполняла их вполне охотно. Сильные мира сего внезапно почувствовали ко мне живейший интерес и оказывали массу любезностей. Быть близкой к наследнице было огромной привилегией. Через меня они пытались снискать ее благосклонность.

«Двор, двор, двор» — часто повторяла мадам де Ламбаль, и в ее голосе чувствовались и игривость, и усталость. На самом деле мир этот был отвратительный и закрытый, я быстро поняла, чего в нем следует опасаться. Лицемерие процветало под маской слащавой учтивости. Самые мерзкие интриги как ядовитая паутина опутывали дворец. Коварство я испытала на себе почти сразу же. Версаль был гнездом претензий и гнусного низкопоклонства.

Больше всего меня поразило наигранное благородство придворных льстецов.

Однако большинство из них были всего лишь большими птицами в клетках. Их жизнь оказалась подчинена правилам приличия и до краев наполнена скандалами и сплетнями — отвратительными, пустыми. Придворные скучали, пытались снискать чью-то благосклонность, наговаривали друг на друга. Но самым любимым их занятием было обращать на себя внимание и нравиться. Еще эти люди стремились одеваться хорошо и по моде, дабы сохранить положение в обществе, подчеркнуть свое происхождение. Пожалуй, для модистки вроде меня это было единственным их достоинством.

«Двор, двор, двор…» Мадам Пагелла предупреждала меня, как и мадам де Ламбаль и мадам де Шартр, что, находясь в самом сердце этого монстра, необходимо быть вооруженной до зубов. Мы, наследница и я, одновременно созрели для того, чтобы отражать атаки.

Это было нашим общим началом. А для меня стало главным шагом к грандиозной популярности в области моды.

Я вспоминаю самый красивый чепец того времени, тот, что я изготовила для мадам де Шартр. В знак уважения к покровительнице я предложила ей оригинальное решение с помощью перьев и цветов от семи до четырнадцати ливров за штуку, и женщины буквально вырывали его друг у друга.

Вдохновение для своих моделей я черпала в Версале и Париже. Шляпки рождались в моем воображении, в них проявлялись мои склонности и настроение. Я думаю, что мода именно такова, она выражает дух эпохи, поскольку витает в воздухе времени. Моду подсказывают нам ветер и жизнь.

Моя слава набирала обороты. Моя родная улица Сен-Оноре возбудила интерес даже у изысканной Европы. Все стремились одеваться там же, где будущая королева Франции. Ее стали считать красавицей, а меня — владелицей несметных богатств. Количество заказов неуклонно росло, мне пришлось увеличить количество персонала. Но настоящие события начались весной следующего, 1774 года. Эта дата навсегда останется в памяти благодаря великим переменам, которые ей предшествовали.

Глава 7

Приятные результаты медленного восхождения, которое я начала, не отдавая себе в том отчета по-настоящему, становились все более очевидными.

Мне было двадцать семь лет. Жизнь шла своим чередом, ее ритм все нарастал. Мой разум с присущей ему горячностью решал возникающие проблемы, а сердце, грустное и смирное, склонялось к Белльману. Мою жизнь по-прежнему направляли два ярких огонька — ремесло и торговля. Я стала задаваться вопросом: каково же на самом деле мое душевное состояние, не теряю ли я время зря?

Помню, как однажды я, направляясь из магазина домой, вошла туда через заднюю дверь, тайком, чтобы удивить Белльмана-Ноеля. Я не хотела, чтобы мои сердечные тайны были известны обществу и чтобы над нами смеялись. Девушки обращались ко мне очень уважительно. Но я догадывалась, что они говорят обо мне за моей спиной. Стая маленьких самок, — будь они ваши подчиненные или должницы, — всегда отличается жестокостью и беспощадностью. И страшны они не столько своей озлобленностью, сколько своей многочисленностью. Так было и в Париже, и в Версале, и моя небольшая свита оказалась не менее безжалостна, чем свита наследницы.

Мои любовные дела были похожи на мутную воду. Судьба вернула мне моего мушкетера, и я все еще верила, что люблю его. Я долгое время путала любовь с привязанностью и привычкой.

Я, однако, верила, что Белльман-Ноель любит меня, пусть на свой манер, и что я его тоже люблю, как решивший утопиться любит море. Я была слишком прозорлива, чтобы обманывать саму себя, и слишком занята, чтобы быть несчастной. «Великий Могол» стал моим лекарством, он опьянял меня лучше самого дорогого вина. Моей единственной радостью оставалась работа, и все больше места в моей жизни стал занимать Версаль.

Но я смутно надеялась, я ждала. Чего или кого, я не знала.

Начало нового года ознаменовалось беспокойством в душах, толками и пересудами. На улице, в магазинах — повсюду говорили о предзнаменованиях, о «знаках», которые, оказывается, были очевидны всем, кроме меня. Наша эпоха порой становилась очень суеверной…

Большинство моих девушек, не таясь, каждую неделю посещали двух пророков. Парижане любили ходить к Анне-Марии Ленорман[43], модистке, которая читала будущее по картам таро.

— Пойдем со мной, посмотришь на нее, — настаивала Аделаида.

Все это колдовство немного раздражало меня, и я не скрывала этого.

— Роза! Ты скучна, как капуцин, — вздохнула Аде. — Пойду тогда с Сагедье.

В Париже и Версале все еще продолжали наблюдать удивительные знаки. Даже стареющий король насчитал их сотни. Жанна дю Барри тайком докладывала мне об этом. Она утверждала, будто Людовик XV почуял смерть и трепещет от страха.

«Он ощутил на своем лице жгучее дыхание дьявола», — с серьезной миной рассказывала старая маркиза, одна из моих клиенток. На обеднях она, раскрыв рот, жадно внимала своему проповеднику, который уже не стыдился открыто утверждать, что врата ада скоро раскроются и поглотят старого распутного короля.

Говорили, будто картины с изображением Людовика XV стали вести себя крайне неспокойно: вися на стенах, они буквально пускались в пляс. За исключением меня (я этому никогда не верила и сейчас не верю), все считали, что и наследница получит «знак». Между прочим, в одном из залов дворца изображение ее дедушки слетело с крюка, чтобы разбиться вдребезги у ее ног. Итак, предчувствия подтвердились фактами. Великое событие должно было произойти весной.

Париж и Версаль тонули под мелким настойчивым дождем. Небо, казалось, было сердито на нас, и я не помню ни одного дня того сезона, чтобы не шел дождь. Несмотря на всю аккуратность, подолы наших юбок можно было выжимать, и за нами тянулся отвратительный мокрый след. Мостовые стали сплошь покрыты жидкой грязью.

После дождя мне на память неизменно приходят Жанна и ее дом в местечке Лувесьен.

Этот год оказался важным для нас всех, а для нее особенно. Должны были начаться преследования придворных шлюх. Кончина короля перекрывала Жанне доступ ко двору. Даже при старике Луи она уже чувствовала себя как загнанный зверь. Один день любовники были в Версале, другой — в ля Мюет. Из Бельвю они ехали в Шуази, из Шуази в Сен-Юбер. Вскоре король оказался в Трианоне, но в дурной компании, страшно разбитый и мучимый головными болями, которые не способен был притупить даже опиум. Его поразила оспа, и в мае он скончался.

Толпа была ужасна. Чего только ни выкрикивали люди, провожая прах короля! Я до сих пор слышу их брань, их отвратительные песни и этот грязный припев о жуликах и шлюхах:

…Карьера Луи сложилась удачно,

И скучной жизни пришел конец.

Бойтесь, воры, бегите, шлюхи,

Покинул вас ваш отец…

Король умер, да здравствует король! Позор шлюхам! Жанна приготовилась к изгнанию.

Я вижу ее прекрасное лицо, будто предназначенное для кисти мастера. Чудесные большие голубые глаза, окаймленные густыми длинными ресницами. Свежая кожа, восхитительные зубы, губы, всегда сложенные в очаровательнейшую улыбку. Я часто приносила свои коробки в красивый дом дю Барри. Тайком. Мадам Антуанетта, «рыжуля», как называла ее Жанна, не должна была из-за этого страдать.

Я помню и ее Лувесьен. Квадратный домик, в двух лье от Версаля, в лесной деревушке на Сене. Мысленно я иногда захожу в этот дом. Проскальзываю в вестибюль, пол которого был выложен белым и черным камнем и напоминал шахматную доску, проникаю в большую столовую, туда, где висел портрет ее любовника. Наконец, захожу в зал овальной формы, весь в зеркалах, в которых отражались травы и цветы, изображенные на потолке. Именно в этом зале мы часто встречались.

По стенам были развешаны картины знаменитых мастеров, которые я полюбила и научилась различать за время своих посещений.

— Какой из этих рисунков вам больше нравится? — спрашивала Жанна.

Я никогда не решалась ответить ей. Если мне не удавалось сдержать восторженный возглас перед одной из картин, Жанна тотчас ее мне дарила. Она не колеблясь снимала со стены и рамку, если та мне нравилась. Сказать по правде, у меня был любимый холст. Он назывался, кажется, «Ребенок и собака»[44].

Я ведь всегда любила детей и собак.

Эта картина, несомненно, представляла собой огромную ценность. Она принадлежит кисти господина Греза, которому в изображении детства нет равных. На холсте запечатлена старая собака слегка грозного вида и малышка с глубоким взглядом. Глаза женщины, великолепные в глазах маленькой девочки — взгляд и глаза Жанны, только не такие синие.

Что ни говори, а дю Барри, родом из бедной семьи, обладала врожденным чувством прекрасного. Именно прекрасного, а не красивого. Прекрасное истинно, а красота искусственна; Жанна интуитивно чувствовала разницу. Достаточно было взглянуть на ее украшения, столовое серебро, на сервиз из севрского фарфора[45] небесно-голубого цвета… Говорили, что, повалявшись в королевских шелках, дю Барри приобрела вкус. Да будет известно этим болтунам, что некоторым вещам невозможно научиться.

У Жанны все было изящно. Изящно и немного пошло. Все-таки этого нельзя было не заметить.

Пышные ягодицы, бедра, грудь, дешевые кричащие торшеры, целая армия сатиров, вакханок. Воздух был словно сжат. Все в дю Барри выдавало искусную куртизанку, говорили ее враги. Они не говорили только того, что ей не нужны были все эти уловки, чтобы свести с ума самого хладнокровного Кавалера. Для Жанны нравиться было — как дышать.

Иногда в памяти всплывают весьма забавные эпизоды… Странно, в голове вертятся два коротких слова. Те самые, что были написаны на потолке ее салона красивыми буквами с наклоном: «ruris amor». На латыни! Для меня этот язык не более понятен, чем китайский. Потолок обращал на себя мое внимание во время каждого моего визита, особенно в тот день, когда Жанна объявила мне, что там написано: «любовь к деревне». Ведь весь ее павильон был посвящен любви, подчеркнула дю Барри. Мы над этим долго смеялись. Она не могла похвастаться своим происхождением, равно как и целомудрием, я тоже была без рода без племени, что в их стране[46] считалось преступлением. Это обстоятельство еще больше сближало нас. Хоть мы и без того были очень близки.

Я ценила эту женщину прежде всего за ее доброту и искренность, за легкомыслие и веселый нрав. С ней можно было говорить обо всем и смеяться от души. Жанна утверждала, что мой талант — это мода, а ее — любовь. Еще она говорила, что двору неведомы такие достоинства, и поэтому мы — особенные.

Я любила безупречный вкус дю Барри к материалам. Все было в цветах, ее диваны и портьеры напоминали настоящий сад. Я помню этот дамаст[47], гургуран[48]… И розы! Они были повсюду.

Многие ткани появились здесь благодаря «Барбье Тетар», магазинчику, который был мне дорог и которому я с удовольствием составила протекцию. Барбье… эта ведь была моя добрая Виктория! Моя первая хозяйка, модистка из Аббевиля! Она переехала в Париж и вышла замуж за Исаака Тетара, торговца тканями.

Я приблизилась к самым выдающимся людям того века, одевала их, и, угадывая их предпочтения, выбирала либо яркие, либо пастельные тона, мягкие или грубые ткани. Я знаю, что, рассказывая весь этот вздор, выставляю себя в смешном свете, но ведь прошло уже столько времени с тех пор, как всего этого больше не делают… Добавлю только, что Жанна любила исключительно нежные тона. Как королева. Особенно ей нравились цвета белый и жемчужно-серый, а из материалов она предпочитала замшу и самые мягкие ткани.

Дю Барри была легкой, как кружева Бюффо, нежной, как цветы Валайе Костэр[49]. Свободная и распутная, как десятки ее высеченных из белого мрамора пышных Венер и обнаженных нимф. Этой весной Жанна как никогда была похожа на свой Лувесьен. Красивая и одинокая.

Я уже много говорила о ней, еще много буду вспоминать. Дю Барри — один из призраков, что приходят ко мне каждую ночь. Их много, их очень много…

Во времена невзгод страна стала предаваться мечтам. Говорили, что завтра все будет прекраснее, справедливее, что новому королю можно верить, что он окружит себя великими министрами, такими, как Тюрго[50].

Все истории хороши вначале. Двадцать пять миллионов простаков поверили в чудо. В будущем нас ждет процветание и благоденствие! Головные уборы я украшала колосьями зерновых — символом изобилия.

Наши наряды принимали зловещий вид, как в периоды траура, так и полутраура.

Я придумала прическу Ифигении[51]. Украсила ее черными цветами, сплетенными в венок, накрыла вуалью. Мрачно и строго, но очень изящно и успешно, как ничто другое. Даже «Пуф по обстоятельствам» был не так удачен. Это называли не иначе как подхалимством потаскушки перед новым государем. Языки начали злословить с новой силой. Они обвиняли меня в самом главном грехе с их точки зрения, но я-то не считаю себя льстецом. Все не так просто!

Ах! Как можно забыть тот пуф? Вначале его принимали за большой кипарис, украшенный черными ноготками. У его подножия черные ленты изображали многочисленные корни. Большой пучок колосьев находился на роге изобилия, откуда спускались вереницы искусственных фруктов, прекрасно выполненных. Виноград, дыня, инжир — все покрыто белыми перьями. Это была всего лишь аллегория, и каждый без труда мог расшифровать ее: плачущий король (недалеко от кипариса — хозяина кладбищ, символа вечности); в то время как скорбь пронзила глубокие корни из черного крепа (его подданные; черные цветы по траурному обычаю), уже ощущались великие обещания нового государя (колосья, фрукты, рог изобилия). Как вариант существовал пуф такой же, но менее пышный и не столь дорогой. Встающее солнце (новый король, правнук Короля-Солнца) освещало поле колосьев (грядущее изобилие).

— Поле, где пожинают надежду! — объясняла клиенткам мадемуазель Вешар, моя главная портниха.

Вскоре я изготовила новый пуф, пуф прививки. У меня появилось медицинское вдохновение, кто бы знал, откуда оно взялось?! Воздух времени, всегда воздух времени! Короля только что привили от оспы, и в его теле уже действовала вакцина.

В этот пуф я вставила змею (медицинскую), которая поддерживала разукрашенную дубину (добрая сила, способная победить оспяного монстра). Змея обернулась вокруг оливкового дерева, согнутого под грузом плодов (символ мира и радости в душе, исчезнувшая опасность заболевания). Поскольку у меня было чувство детали, я не скупилась на ленты, которые мне удалось раздобыть. Они были пестрыми каждая на свой лад, все в темную крапинку и символизировали оспяные пятна! Моя первая клиентка помешалась на этом пуфе. Ею была мадам Антуанетта. Ее Милость была вне себя от радости. Мадам де Ноай не нашла в головном уборе ни изящества, ни умеренности, но ее вздохи при взгляде на пуф рассмешили нас всех до слез.

Не в тот ли момент мы придумали оттенок «приглушенные вздохи»? Вне сомнения.

— Вы в этом ничего не понимаете, — заявила королева, смеясь, «мадам Этикет».

Мода витала в воздухе, мечтая быть пойманной. Когда залитые солнцем улицы наполнились провансальскими мотивами, я извлекла из этого пользу, и мои головные уборы тоже. «Ques асо» тут, «Ques асо» там, припев, вдохновленный гением Бомарше, распевали на все голоса. Я была удивлена, услышав его даже из уст королевы. Итак, пробежав по всем устам, «Ques асо»[52] засел во всех головах. Я прикрепила три плюмажа[53] позади шиньонов и придала волосам замысловатую форму. Убранные со лба, они вились на кончиках, а сзади создавали несколько рядов толстых локонов. Мы назвали эту прическу «еж», поскольку в нее я добавила для пикантности семи- и восьмидюймовых шпилек. Мой добрый Леонар[54], «парикмахер-физиономист», очень гордился успехом этого чуда.

— Прическа — это искусство, — изрек он. — Мой гребень — это как смычок виртуоза, как кисть Жана-Батиста Греза…

Леонар так часто казался смешным, даже несмотря на то, что язык у него был хорошо подвешен. Не зря он хвалился тем, что получил неплохой куш от меня в обмен на представление меня наследнице!

В начале правления нового короля времена обещали быть очень хорошими. Жизнь свела меня с самыми великими людьми Франции: маркиза де Буйе, графиня де Дюра, герцогиня де ля Вогуйон, принцесса де Гемене… и королева. Ведь я теперь была модисткой не наследницы, а самой королевы! Я изменила вывеску. Ко мне все еще обращались «мадемуазель Роза», но, в соответствии с моим положением, меня нужно было называть не иначе как «мадемуазель Бертен». Приближаясь к «Великому Моголу», люди видели красивую надпись: «Бертен… и королева Франции».

Думаю, в это время я стала работать еще больше. Я научилась сокращать часы сна и смогла чаще ездить из «Великого Могола» ко двору и обратно.

Я часто чувствовала себя разбитой, но, сказать по правде, мне нигде не отдыхалось так хорошо, как на работе! И поэтому я никогда не жаловалась на усталость. Я любила работу, думаю даже, что любила, пожалуй, ее одну.

Меня переполняли гордость и удовлетворение. Единственное, что огорчало меня по-настоящему, — то, что все родные были так далеко. Я по ним страшно скучала. Ведь, если не считать дружбу Аде, работу, которая вечно заставляла меня идти вперед, и моего мушкетера, я была одинока и очень беспокоилась за маму.

Думаю, именно в то время я дала себе обещание, что, если фортуна продолжит мне улыбаться, я соберу всю семью вокруг себя. Эта мысль согревала мне сердце.

Когда я вспоминаю те времена, перед глазами встают цвета строгие и темные. Цвет голубиной грудки, солодкового корня, красный сланец. Глубокий траур, обыкновенный траур — настали мрачные времена, и именно эта черная ночь засела в моей памяти.

Я помню, как пробегала глазами дурацкую газетенку «траурных хроник». Она сообщала день траура, сколько он продлится, во что нужно будет одеваться.

Долгое время мы предавались мрачным мыслям, но я никогда об этом не жалела. Не жалели и модистки Версаля. Мы все выкраивали поплин[55] и мужественно работали иголками. Королевский Дом снабжал одеждой всех, кто имел к нему отношение. Поэтому без работы мы не сидели.

Я помню ту интересную весну, то необычное лето…

Версаль угасал. Это было началом долгой ночи, опустившей непроглядный покров на мебель, окна, зеркала, экипажи, женщин и мужчин. Единственным светом во дворце остался король в фиолетовом одеянии и королева во всем белом.

В первые три месяца я изготовила для нее чепец из черной кисеи и придворный туалет с черными кружевами и рукавами из белого крепа.

Странно, дворец прямо-таки тонул во мраке. Сильно напудренные лица выделялись на фоне черного туалета и черного интерьера, настойчиво пронизывая темноту. Молодая королева казалась почти нереальной. Привидение, маска из серебра… Ее лицо излучало мягкий свет, как лицо Мадонны, святой девы Марии. Пытаясь вспомнить, какой Мария-Антуанетта была тогда, я вижу только ее лицо. Пятно, слишком бледное, растворяющееся во мраке. Я вижу только ее голову, только голову.

Глава 8

В Версале была одна маленькая комнатка, которая мне особенно дорога. Она вовсе не самая красивая и обставлена не лучшим образом. Ее окна выходят на грязный мрачный двор, куда никогда не заглядывает солнце, но, тем не менее, во всем дворце нигде так не ощущается присутствие королевы, как здесь. Я поведу речь о нашей комнате.

У меня иногда бывает чувство, будто королева меня все еще ждет. Мы с ней там так подолгу разговаривали. Я приходила туда, чтобы получить заказ, представить выполненную работу, поразмышлять с ней над новыми туалетами.

Должно быть, в этой комнате осталась какая-то частица ее.

И какая-то частица меня.

Вначале все камерфрау и горничные, возмущенные моим присутствием, относились ко мне с прохладцей. Даже лакеи и гардеробные не испытывали радости по поводу моего появления. А со временем привыкли. Они примирились с волей королевы и присутствием меня, торговки и простолюдинки. Эти люди даже одаривали меня почтительными поклонами. Поле зерновых, сгибающееся под неистовым ветром.

Королева была со мной очень мила. Между нами никогда не существовало ни намека на фамильярность, но, осмелюсь сказать, я чувствовала себя ее другом. Больше всего меня трогала предупредительность мадам Антуанетты. Вскоре она взяла за обычай защищать меня от моих обидчиков. А их было немало.

Вроде этой старой язвы Жанны Квино. Посредственная актриса, очень видная, стала герцогиней благодаря неожиданной связи мужа. Она знала, как извести меня. Как довести меня до болезни, уложить на несколько месяцев в постель. Меня не так просто поразить, но нервы мои всегда были слабыми, а Квино была наделена талантом их трепать. Она нанесла мне особенно сильное оскорбление, которое стало в городе настоящим происшествием.

После вынужденного перерыва я, поправившись, возобновила встречи с королевой, которая остро ощутила мое отсутствие.

— Не лишайте нас больше вашего таланта, — попросила она в конце встречи, — и приходите к нам снова как можно скорее.

Мало-помалу Мария-Антуанетта полюбила наши встречи. И с этого времени меня стали называть наглой и бесстыдной.

Правда в том, что у всех, занятых в области моды, был вспыльчивый характер. Они постоянно ссорились. Редкие минуты перемирия уже казались нелепыми. На самом деле все в этом окружении подражали манерам великих. Великих, которым они подчинялись и для которых гнули спины. Все торговцы дрожали от страха при одной только мысли не угодить и погрязали в отвратительном подхалимстве. Но только не я. Вне сомнения, моя вспыльчивость выходила иногда за рамки приличия.

Есть во мне такие черты характера, как непокорность, строптивость, и с годами они стали только сильнее. Одному Богу известно, как я старалась их в себе побороть.

Странно, но я думаю, что именно эта сторона моего характера понравилась королеве больше всего. Ей нравилась моя любовь к свободе, которая проявлялась у меня во всем. Спонтанность, управлявшая мною, была редким гостем в ее дворце, полном тщеславия. Мадам Антуанетта говорила, что моя душа ее «освежает».

Несомненно, она видела во мне и нежелание подчиняться, в котором нас так упрекали. Думаю, моя самонадеянность окончательно успокоила королеву. Тогда я была уже достаточно опытна и обладала необходимыми манерами. Они были неизбежным пропуском ко двору, и от этого я никогда бы не смогла уклониться.

Но я все же преодолела непреодолимое и отодвинула границы, установленные для женщин моего положения. С неприятными мне людьми я была учтива, но тверда и непреклонна, — вот и все. Но ведь это была ежедневная война! Одного слова королевы, одной ее улыбки, малейшего проявления интереса было достаточно, чтобы начались пересуды. Можно представить себе, какой эффект производили наши с ней встречи в той комнате?!

В определенном смысле ее величество и я совершили в стенах дворца революцию. Мы забыли о правилах приличия, пренебрегли сложившимся мнением о гардеробе, пренебрегали этикетом. Разве это такое уж большое преступление?

Вскоре мы стали подвергаться нападкам всего окружения королевы. Меня это изматывало, а ее еще больше. Я видела, как придворные тихонько перешептываются, явно что-то затевая. Они мне не доверяли. Этих людей настораживало мое присутствие: простая торговка, а королева, кажется, привязалась к ней. Но это длилось недолго.

Даже придворные дамы из числа самых приближенных, те, что имели по долгу службы доступ в самые интимные комнаты, страстно критиковали королеву. Она была элегантной, но неимоверно расточительной и непостоянной. Да и брак ее казался странным… Придворные сплетничали о прогулках Марии-Антуанетты вдали от дворца, о ночных праздниках в компании этой сумасшедшей банды — Водре, Артуа… Они считали, что кроме цвета лент у королевы две заботы: ворковать под кустом и ходить встречать восход солнца.

— Что скажут злые языки, когда Ее Величество вырастет? — задалась я однажды вопросом.

А одна из тетушек, желчная Аделаида, снизошла до ответа:

— Скажут, что король — рогоносец, как и вся Франция!

В это время между мной и Марией-Антуанеттой установились по-настоящему близкие отношения. Ее страсть к туалетам росла. Вопреки обычаю не допускать так близко к себе женщин моего класса я была принята в Версале, что являлось двойным нарушением этикета. Простолюдинка приблизилась к принцам, а ведь у королевы уже были портнихи и портные полностью в ее распоряжении. Бессменные подчиненные, которые служили только ей. Чтобы королева делила меня с кем-то еще, было невероятно. Единственное, что я, однако, осмелилась оставить при себе, был мой магазинчик на улице Сен-Оноре.

Мадам Элоф, мадам Помпе… модистки Версаля были весьма почтенными ремесленниками, но как глубоко они погрязли в рутине! У них был только старый двор, разные там тетушки и les siecles[56], которые охотно пользовались их услугами. Для молодой женщины туалеты должны были изобретаться, чтобы ими восхищались. Говорили, что изящные туалеты придумывают только в Париже.

У королевы вошло в привычку принимать меня в одиннадцать часов утра, и стало признаком хорошего тона считать, что Версаль — уже не тот Версаль.

Из-за меня разразился скандал. Я была злостной преступницей, разрушившей старую картину мира, и самые ожесточенные стали дожидаться конца света. Но у меня были благосклонность, поддержка, внимание ее величества и невероятный престиж. Мне завидовали, меня ненавидели.

Отныне я проводила в Версале почти все свое время.

У меня едва оставалась минутка-другая для моего магазинчика. Я предупредила клиенток, установила дни своего пребывания в «Великом Моголе». Меня клеймили зазнайкой и еще хуже того.

— Признаться, мадемуазель Бертен, я и не предполагала, что вы настолько глупы! — прошипела Софи Арну, актриса, одна из моих клиенток, находящаяся, как и я, под покровительством принцессы де Конти.

Софи почувствовала, как я измучена сгущающимся вокруг меня мраком, и заговорила с новой силой:

— Следуйте моему примеру, осмеивайте все! Вам бы моего куража!

Эта женщина представляла собой изящную смесь ума, дерзости и красоты. Огненная душа и соответствующее тело, говорили мужчины. И женщины тоже. Любовная жизнь прекрасной Софи была чрезвычайно бурной. Она испытывала явную склонность к женщинам, и даже к благородным дамам, которые, не скупясь, оплачивали ее услуги, дабы приобщиться к сим удовольствиям.

Я приняла совет Арну и решила им воспользоваться. Тем более, что и моя природа бесцеремонно склоняла меня к тому же. Еще я решила отдалиться от Софи, которая, похоже, чрезмерно мною увлеклась. И хоть у нее были очаровательное лицо, соблазнительная талия, невинный вид и лукавый взгляд, все же я любила мужчин и только мужчин!

После «Ques асо», успех которого был недолговечен и длился лишь месяц, мы вместе с мадам Антуанеттой изобрели новый пуф.

Парикмахер-профессионал очень помог нам в этом начинании, хотя он и утверждал, будто именно мои туалеты поддерживают его и помогают ремеслу куафера. Пока я не углубилась во все это, пуф казался мне лишь композицией прически, но я стремилась выдумать нечто весьма забавное, «сентиментальный пуф».

Наши туалеты в то время были действительно экстравагантны. Воспоминание о них вызывает невольную улыбку. Эти пуфы, бог мой, эти пуфы… Их хотели все женщины! Даже та молодая вдова, имени которой мне не вспомнить. Она провела однажды в «Великом Моголе» весь день.

— Мадемуазель Бертен, — взмолилась эта женщина, — сделайте для меня пуф в лентах и кружевах! Я без ума от них!

Я украсила свое творение нежными купидонами, едва распустившимися красными розами, робким флердоранжем, а также изображением жениха, прядью волос, пуговицей жилета — и пуф для вдовы, мечтающей снова выйти замуж, был готов!

Всем хотелось заполучить мои пуфы, герцогиня де Шартр также сделала у меня заказ. То, что мы выдумали, было, пожалуй, самым удивительным. Представьте себе: в глубине пуфа — кресло. В кресле кормилица с младенцем на руках (маленький герцог де Валуа, сын принцессы). Слева — ее любимый попугай, клюющий вишню. Еще левее маленький негр, тоже ее любимец. Свободные места украшены прядями волос: мужа, герцога Шартрского, отца, герцога Пантьеврского и свекра, герцога Орлеанского. Целый мир на голове женщины! Тысячи безделушек, семейных сувениров водружались на голову. Вплоть до портретов друзей, мужей, возлюбленных, покойных. В свободные места на моих шляпах я вставляла даже портреты собак — любимцев хозяев!

Таким же необыкновенным пуфом обладала и герцогиня Лозен. Она могла часами говорить о нем:

— Какой чудесный пуф! Какие восхитительные детали!

С этим пуфом она появилась однажды у маркизы дю Деффан. Он представлял собой рельефный ландшафт: бурное море, плавающие у его берегов утки, охотник в засаде, прицеливающийся в них. Выше — мельница. Присмотревшись внимательно, можно было разглядеть красивую мельничиху, которая кокетничала с аббатом. Рядом с ухом, на полях шляпы, брел мельник, такой же тихий и мирный, как и его осел, которого он спокойно вел за собой.

То тут, то там я слышала раздраженные голоса. Кто-то завидовал, кто-то ворчал. Одной из противниц этого пуфа была баронесса д’Оберкирх. Она придерживалась мнения, что мои туалеты подходят разве что для карнавальных игр. Это, однако, не мешало ей носить пуф, причем купленный у меня. Но она утверждала, что это лишь дань моде. Все только и говорили что о пуфах Бертен, модистки королевы. Считалось хорошим тоном зайти ко мне, на улицу Сен-Оноре, чтобы послоняться по магазину, купить что-нибудь, показать себя или украсть мои идеи.

Чем больше такие зеваки наполняли мой магазин, тем сильнее я старалась избежать этого. Я все чаще встречалась с королевой.

Я вижу ее… немного напряженная из-за корсета, но все же грациозная, прямые плечи, горделивая посадка головы. Один из ее пажей, не очень ее любивший, утверждал, что она грустная и что чем грустнее становится она, тем выше ее прическа. Вскоре ей дали прозвище «поднимись на небо». Но что бы ни говорили о ее локонах и нарядах, она еще никогда так не блистала, как в то время. Шелка, вышитый атлас, итальянский газ. Сияние молодости. Кровь тогда легко приливала к ее щекам — особенность, которая необыкновенно красила ее и которую мужчины очень ценили. Как и красавец-швед[57].

Не понимаю, что они нашли в нем, в этом Ферзене. Все — от мадам Антуанетты до дочки Дидро — были от него без ума; почему — для меня до сих пор остается загадкой. Высокий худой шатен, изящный, учтивый, одетый всегда с иголочки. Но было в нем что-то, что меня отталкивало. Что-то женское. Думаю, он был слишком хорош собой. Слишком изящен, слишком элегантен, слишком надушен. Всего в нем было чересчур много. Мне же нравятся мужчины, а не модные картинки. Я была спокойна, поскольку знала, что такая прекрасная особь никогда не снизойдет до гризетки. Весь двор, тем не менее, души в нем не чаял.

Он очень любил голубой цвет, цвет шведских драгун. Цвет, который королева объявила своим фаворитом.

Я знаю, что ему нравилось, когда она наряжалась в мои туалеты. Она казалась ему волнующей и трогательной. Он говорил, что Франция — гений мод и что неимоверно большие шляпы придают телу очаровательную хрупкость. Он смеялся от души, глядя, как головы Версаля носят на себе груз птиц, перьев, фруктов и цветов. Это тяжесть, говорил он, благодаря которой жизнь кажется легче. Он утверждал, что нет на свете ничего, кроме Версаля, ведь только здесь жизнь умеют сделать красивой и занятной.

Мадам Антуанетта всему этому несказанно радовалась. Ей нравилось чувствовать себя любимой, а я была рада видеть ее довольной. Она расцветала с каждым днем.

Как-то раз, будучи в доверительном настроении, она дала мне понять, что больше всего во мне и в шведе ей нравится манера вести себя и служить ей. Мы делали это естественно, открыто, без тени неуместного подхалимства.

Она стремилась к искренности, правде. Я неоднократно наблюдала, как Ферзен приветствует ее. Он делал это очень искренне; склонялся перед ней почтительно, но без намека на позерство. Этим он сразу завоевал доверие нашей королевы, ведь вокруг нее было так много фальши.

Больше всего ее раздражала настойчивость, с какой женщины старались ей подражать. В каком бы наряде она ни появилась — он тут же становился предметом вожделения всего двора. Женщины копировали ее туалеты, а модистки — мои модели!

Я знала нескольких Марий-Антуанетт. Первая исчезла довольно быстро. Она словно растворилась в воздухе, маленькая охотница в малиновом костюме, уступив место высокой, изящной женщине, более элегантной, но и более капризной. Она в мгновение ока раздражалась и подолгу отмалчивалась. Ее лицо морщилось в отвратительную гримасу недовольства, и она забавно поджимала губы. В такие моменты она выглядела озлобленной и некрасивой.

Она умела вогнать вас в краску одним только взглядом, окатить вас презрением и поставить на место, не произнеся ни слова. Она была само презрение. Непредсказуемая и тревожная.

Мало-помалу время стирает или искажает наши воспоминания. Моя память хранит как самые важные моменты моей жизни, так и самые несущественные. Погружаясь в те годы, я вновь чувствую те запахи, вижу те цвета. Повсюду был голубой цвет, целый океан голубого! Голубой цвет шведских драгун, голубая прюнель[58] королевы, голубой севрский фарфор Лувесьена… То была голубая пора моей жизни.

Глава 9

Я задремала в глубоком кресле, обитом серым шелком, напротив окна. Около шести часов Мари-Анж принесла мне горячего чая, моего любимого. Я никогда ни в чем не знала умеренности — даже в том, что касается чая.

Аделаида скоро придет. И мы, как в добрые старые времена, будем маленькими глотками пить обжигающий чай. Мы всего лишь две старые болтуньи. Я люблю Аделаиду и люблю, когда она приходит ко мне.

Аде… Наверное, никогда еще она не была мне так необходима. Бывают дни, когда все кажется постылым, наводит страшную скуку, голоса вокруг раздражают… А ее беседа умиротворяет. Утешает даже ее молчание.

Как-то раз она предложила мне поставить маленькую кровать по соседству с моей, чтобы быть рядом, не оставлять меня ночью одну. Она знает, что я почти не сплю, что призраки прошлого терзают меня. Я никогда не рассказывала ей об этом, но она это знает. Аде всегда все знает. Уже так много лет мы идем одной дорогой.

Когда, в самом начале моей популярности, я переустраивала «Великий Могол», то предложила ей место первой швеи. Но она отказалась, объяснив это отсутствием как большого желания, так и необходимой компетенции. Нужно уметь быть строгой к себе, а Аде не умела. Однако она могла мягко надавить, где нужно, и очаровывала даже самых несговорчивых клиентов. Думаю, она просто не поддавалась влиянию авторитетных особ ателье.

В самом начале моего сотрудничества с королевой в «Великом Моголе» уже работали тридцать сотрудниц. Все были весьма старательны и исполнительны, но многие соображали туго, это точно. Тем не менее мы всегда были завалены работой — королевскими заказами и заказами других клиентов.

При дворе стали шептаться, будто я уже не справляюсь с работой. Вздор! Но окружение королевы встревожилось. Ведь мода обновлялась с бешеной скоростью, желания королевы должны были исполняться незамедлительно, так что пришло время разделить мои обязанности с каким-нибудь великим парижским кутюрье. Эти дамы во главе с Кампан на дух меня не переносили и решили действовать.

Я знала, что конкуренты только того и ждут, чтобы я сделала первый неверный шаг. Их были десятки: Валентин и месье Сен-Фе с улицы Сен-Оноре, мадам Александра с улицы Моннэ, месье Лаббе с улицы Сен-Дениз, мадемуазель Фредан с улицы Феронери, мадам Квентин с улицы Клери, Ришар с улицы дю Бак, мадам Превото и ее «Три девственницы» на улице Неф-де-Пти-Шам… А еще Монтье, Даникан Филидор. Кампан и ее дрянная компания имели широчайший выбор, но самая большая опасность подстерегала меня на улице Сен-Никез. И они выбрали именно его и никого другого. Его, Болара! Жана-Жозефа Болара.

Неожиданностью для меня это не стало. Я нутром чуяла приближающуюся опасность, только не знала, откуда она придет. Этот зверюга уже давно околачивался при дворе. Я мрачно наблюдала за ним. Он оказался талантливым и амбициозным.

Удастся ли ему уничтожить меня? Занять мое место рядом с Мадам? Неужели она уже устала от моих услуг? Оскорбленная до глубины души и смертельно огорченная, я приготовилась к худшему, и парочка грязных шлюх Версаля не преминула шепнуть мне последние новости.

Я только что провела целых два часа в нашей с королевой комнате, и ничто не предвещало грозы. Так ли уж она хочет заменить меня? Что я сделала, чтобы вызвать такое недовольство? Или, может быть, не сделала чего-то, что должна была сделать? Я отдавала этой женщине всю себя и все же боялась, что делаю недостаточно. Я любила так, как только можно любить… Еще немного — и я почувствовала бы, что меня предали. Вне сомнения, дружба питается подобного рода размолвками, такими обидами, но сердце мое бешено колотилось. А ведь нужно было обращаться любезно с этим Боларом!

Его популярность лишь немного уступала моей. Он прославился своими накидками, а его последний чепец «а-ля-мамочка» был просто фантастикой. Снабженный скрытым механизмом, он поднимался или опускался сколько душе угодно. Нужно было лишь нажать пальцем на кнопку. Женщины в нем души не чаяли. И вот этот дерзкий конкурент приехал в Версаль!

Я была вне себя от ярости, тем более, когда узнала, что появился он здесь не без помощи одной из моих покровительниц. Моя милая Ламбаль привела волка в мою овчарню. Наверняка она думала, что делает доброе дело и что работы хватит на нас двоих. Она никогда не умела предвидеть беду, никогда не осознавала последствий своих поступков. Но я-то все видела! Я знала, что Болар может уничтожить меня, именно это и было его целью, этим он хвастался в городе.

Признаюсь, сначала я была в бешенстве. Я сердилась на принцессу и отказалась впредь служить ей, в то время как Болар встретился с королевой и представил ее вниманию маленький шедевр: искусственную розу, выполненную в совершенстве, да еще и с запахом розы! Если нажать на крошечную кнопку, спрятанную в чаше, цветок распускался, и взору открывался миниатюрный портрет королевы.

Меня трясло. От волнения, от гнева. Еще от досады, к чему скрывать. Но мои страхи быстро рассеялись. Королева убедила меня в своей преданности и пожелала и впредь пользоваться моими услугами. Болар ушел с моего пути, а я и не стремилась его устранить. Зато пространство вокруг меня еще больше наполнилось змеиным шипением.

Вексэ, маленький господин, мстил за свой невысокий рост тем, что изливал на всех тонны желчи:

— Эта Бертен! Эта змея! Она строит из себя герцогиню, а сама — всего лишь простолюдинка!

Чутким ухом и острым языком обладала также и Оберкирх, которая иногда наведывалась в магазинчик Вексэ на улице Сен-Никез. Но королева продолжала хранить мне верность, и уважение ко мне удвоилось. Поклоны, ответные поклоны, поле зерновых вновь склонилось предо мной!

Леонар, самопровозглашенный «академик причесок и мод», немного переусердствовал в похвале, знаках почтения и любезностях. Но на самом деле он не считал Болара лучше меня.

Тогда все друг друга ненавидели. Особенно модистки и парикмахеры. К счастью, я бы даже сказала, благодаря чуду, я и Леонар нашли общий язык. Наверное еще и потому, что и он, и я придумывали безумные туалеты с использованием локонов, косичек, париков и газа.

Кроме конкурентов и тетушек Людовика XVI кто еще критиковал нас? Мадам Аделаида, самая паршивая из всех. Она клялась, что наша экстравагантность ей не по душе, что она никогда не последует примеру «маленькой королевы», покрытой кружевами и перьями.

— Украшать перьями можно разве что лошадь! — отрезала она.

Однако мадам де Беон, придворная дама, занимавшаяся ее гардеробом, делала покупки и заказы исключительно в «Великом Моголе», а что касается перьев, то они всегда украшали чепец старой девы!

У мадам Аделаиды все было слишком большим — руки, ноги, нос, злость. Лошадиная голова, язык, как у гадюки, — вот ее истинный портрет. Я уж не говорю об отсутствии зубов, которое, увы, не мешало ей злословить. «Украшения для лошади»… Но эти самые украшения выпрашивали у меня все подряд. Они пользовались спросом и за границей, и в Версале. Королева задавала тон, вся благородная знать следовала ее примеру. Я и мои девочки работали до полного изнеможения.

Говорили, будто королева не утруждает себя соблюдением этикета, подрывает королевский престиж. Но еще говорили, что Версаль никогда еще так не блистал.

Мы с Леонаром трудились, не жалея себя. Королева его тоже любила. Он был назначен праздничным парикмахером, а его брат отвечал за повседневные прически. Однако большая занятость не мешала моему Леонару почти каждый день проводить у королевы. Он понял самую суть придворной жизни: постоянно быть на виду и работать так, чтобы тебя заметили. Высокий, худой, с живым взглядом, он был красивым и очень веселым. Я ненавидела его капризы и его слишком деланные модели, но от всего сердца смеялась над его шутками.

— К черту отвратительные крючки и начесы! — утверждал он.

— Нет прическам, которые сползают с головы, перед тем как смяться окончательно!

В движениях его рук было что-то от Калиостро, магнетизм а-ля Месмер[59]! Он называл свои прически «небесный полет», «продолжение души».

Его тарабарщина вызывала улыбки на устах королевы и фрейлин, но Леонар был одаренным человеком, талантливым и опытным. Не зря он причесывал и пудрил всю Францию, ее самые красивые головки.

С помощью нас двоих воздух Парижа и новинки времени проникали в позолоченные кабинеты дворца, чтобы там рассеяться. Королева говорила, что мы были ее самыми любимыми сплетниками.

Иногда мы видели и короля.

Однажды утром я встретила его во время заседания, которое Леонар постарался вычеркнуть из своей памяти как можно скорее. Там было предложено отправить высокого и сильного малого во французскую гвардию, чтобы он вместо дамских шиньонов крепировал бы лучше шиньоны врага…

Я вижу Мадам, раздраженную, поднявшую глаза к небу. Она плотно сжала губы, ее лицо дышало злостью. Я угадала, какие мысли бродят в ее голове. Кроме охоты, битв и подбора старых замков — что еще он любит, этот король с грязными руками[60]? Его пониманию доступны только самые простые радости; что знает он о всех тонкостях поведения в свете?

Наш неуклюжий король и правда не отличался умением преподнести себя. Добрый и очень начитанный, он был как неограненный алмаз, который Мадам приняла за булыжник. Румяный, близорукий, с крупными чертами лица, но высокий и сильный, он был красив простой красотой, и его внутренний мир не портил этого впечатления. Это был эрудит, знавший математику, географию, говоривший на нескольких языках, а королеве одна только мысль о книгах причиняла головную боль. В ее ушах звучали исключительно мелодии с балов, трели, импровизации. Отзвуки прекрасных сочинений Моцарта, Куперена и Глюка, ее любимого Глюка.

Король не имел музыкальной одаренности и блеска своего изящного дедушки. Он не был ни ослепительным, ни поверхностным, ни развратным, но образованным, глубоким и верным. В любовных делах он, увы, был неловок и неопытен. Я всегда задавалась вопросом: как такой человек мог быть потомком Людовиков XIV и XV? Я знаю, есть вещи, которые лучше не обсуждать, но если уж в самом Версале напевали:

…Каждый тихонько спрашивает себя,

Может ли король? Или не может?

Один говорит, что король не может воспрянуть,

Другой говорит, что он не может забраться,

Третий говорит, что король любит мужчин…

Будущее династии оказалось под угрозой. Королева знала из книг, что мужчины могут обнимать, целовать, ласкать. А ее муж, казалось, вовсе не имел такой склонности[61].

У нее не было прекрасного принца, зато она обладала самыми обворожительными туалетами, которые к тому же постоянно обновлялись. Она посвящала все свое время заботам о нарядах, тонула в их роскоши, но лишь оттого, что на сердце у нее была печаль, а тело одиноко. Она погружалась во всевозможные удовольствия, какие только мог предложить ей Версаль. Ведь всем нам даны глаза, чтобы отвлекаться на яркое и блестящее и не видеть главного. Наряды и развлечения уводили ее от тяжелых мыслей, от мучений и слез. Прошло много времени, прежде чем я все поняла. Я чувствовала только, что мы становимся все больше похожи. У нас обеих любовные дела оставляли желать лучшего, а шкафы ломились под тяжестью туалетов.

В моменты грусти она окружала себя непробиваемой тишиной, ее взгляд устремлялся в пустоту, губы плотно сжимались. Наша с ней комната была до такой степени наполнена печалью, что печаль казалась осязаемой. Когда я видела ее такой, мое сердце разрывалось на части. Мне так хотелось вернуть ей легкость, радость. Не солгав, могу сказать, что я и мои вычурные туалеты часто поднимали ей настроение.

Но она была не той женщиной, которая подолгу будет пребывать в подавленном настроении. Да и как ей могло это удасться, когда я старалась изо всех сил, придумывая самые очаровательные причуды: оперную шляпу огненного цвета, чепец в египетском стиле, шляпу, как у колдуньи, искательницы привидений — все это самых безумных цветов: «вздох Венеры», «райская птичка», «роза-кармелитка», «смертный грех», «минутное колебание», «явное желание», «поцелуй-меня-моя-крошка», «легкий шоколад»…

Как же мне дорого то время…

Кто не был знаком со старым режимом, никогда его и не узнает. Тот мир, сегодня уже потерянный, являл собой радость бытия, которая слегка омрачалась властвовавшим безрассудством. Оно царило повсюду — в наших жизнях, в наших головах, на наших чепцах, повсюду.

Тридцать шесть дюймов, я не преувеличиваю, — такова была высота головных уборов. Надо было видеть все эти перья, газ и парики! Волосы забирали так высоко, что лицо оказывалось почти в центре фигуры!

Какое это было представление в салонах, на улицах… Женщины едва могли разместиться в каретах, их прически и головные уборы поднимались над экипажами, высовывались из окон; некоторым поэтому полюбилась поза на коленях — так было удобнее всего. Это означало путешествовать с пользой и экономить время, если, конечно, не забыть молитвенник! Все дышало излишеством, но и изяществом, утонченностью. Ничто не представляло такой важности, как мимолетность. Жизнь была легка и элегантна. Люди скучные жаловались на легкомысленность эпохи. Но разве легкомыслие не существует для того, чтобы разгонять печаль и скуку? Я, например, всегда преданно ему служила.

А на смену пуфу пришли плюмажи. На шляпах воздвигались горы, прерии, серебристые ручьи, леса, английские сады и перья, много перьев. Огромные плюмажи нужно было ежедневно обновлять, добавлять цветы, хохолки, ленты, украшения. Королева носила головной убор самый высокий за последние месяцы. Ее туалеты стали предметом нескончаемой критики, но мы ее не слушали, и, честно говоря, нам не было до нее дела.

Думаю, именно с этого момента они стали называть ее «австриячка».

Упрекам не было конца. Мода на плюмажи, дойдя до Вены, стала раздражать мать Императрицы, которая видела в ней лишь губительное бесстыдство. Наш король придерживался того же мнения, но высказывал его крайне мягко. Мадам, должно быть, тратила на туалеты бешеные деньги. Меньше, чем ей приписывали, но все же очень много. Фиалковая эссенция, гребешки, украшения, ленты и платья стоили так же дорого, как и модные прически. Я уж не говорю о расходах на игры. Шептались, будто король пасует перед Мадам. Я думаю, он подавлял свой гнев, но уверена, что он умел противиться ей, даже если и создавалась иллюзия обратного.

Кроме того, как может мужчина командовать женщиной, которая знает о его слабости?..

Следующей зимой перья вышли из моды.

Двери королевских покоев были открыты для меня в любое время. С королевой мы делали и переделывали туалеты. Ее указания были четкими, а идей у нее всегда было несметное количество. Она обладала чувством цвета и материала. Она могла бы быть одной из нас, одной из «общества мастеров и модисток, торговцев пухом, флористов города Парижа и его предместий». Мои резервы истощились, нам нужен был настоящий обмен. Я тоскую по тому времени.

Льстецы утверждали, что у моды две королевы. Первая находится в Версале, а вторая — на улице Сен-Оноре. Поскольку та эпоха не скупилась на прозвища, то скоро меня прозвали Мадам министр!

Божественная, несравненная, неповторимая, королева, да еще и министр — как тут не растаять от избытка комплиментов? Признаюсь, голова у меня немного пошла кругом.

Даже если они прозвали меня «министром», для того чтобы задеть, позлить меня, то я уже привыкла глотать обиду.

На самом деле эта проблема с министром началась с «Великого Могола». Была история с одной или двумя клиентками, недовольными затянувшимся сроком выполнения заказа. Я отвечала свысока, напоминала о своих встречах с королевой, повторяя на каждом шагу: «Я только что работала с Ее Величеством!» Я говорила одно и то же: «королева и я решили…», «мы остановились на том, что…», «во время моего последнего совещания с Ее Величеством…» Я могла говорить только о встречах с королевой. В конце концов, что уж скрывать, я сделалась важной персоной. Аде, которая постоянно наблюдала за мной, сказала, что я изменилась, но я ничего не слышала. Я была сама надменность. На самом деле я не изменилась. Сегодня я это очень хорошо понимаю.

В городе Оберкирх продолжала утверждать, что пора взять меня на короткий поводок, что я что-то стала слишком заносчивой. Баронесса была в чем-то права, но только именно мои слова звучали во всех салонах, именно я распоряжалась модой и именно я получила новое прозвище. Вот правда — то, что я стала министром!

Этот эпитет, похожий на злую шутку, не смущал меня. Намереваясь досадить мне, они одарили меня льстивым титулом, и я сказала себе, что мой квартал определенно страдает от избытка министров в юбках. Мадам Жоффрин, у которой был салон на моей улице, не называлась ли и она раньше министром с легкой руки парижских гадюк? Министр общества! Старый министр. Но кто из нас может похвастать ангельской добротой? Как этот ангел, который вращался в высших сферах вместе с художниками, философами, коронованными особами. Ее видели в Петербурге, при польском дворе, при австрийском дворе… но не при дворе Людовика XIV и Людовика XV. Ее было хорошо назвать министром, ведь она была всего лишь мещанкой и не имела такого доступа ко двору. Меня же, без преувеличений, принимали при дворе очень часто…

Королеву позабавил мой новый титул.

— Ну да! Мадемуазель Бертен — мой министр моды! — воскликнула она, смеясь над несносными гадюками. Смеяться в ответ на насмешки — ничего другого не оставалось. И я следовала советам мадемуазель Арну и была счастлива. «Министр» после «королевы» — какая честь, какая коронация! Самое забавное то, что моя номинация повлекла за собой другие, не менее пикантные, — настоящие министры тоже не были забыты! Их укоряли в недостаточной последовательности идей. Непостоянные, они меняли свои мнения как рубашки. С того момента и до времени, когда их стали бы называть «модистками», было рукой подать. Версаль уже кишмя кишел «модистками»…

Ну и пусть себе хихикают. В глазах королевы я все равно была важнее самого настоящего министра. Мое портфолио было самым ее любимым, и долгими утрами мы корпели над нашими «материалами». Ей все больше и больше нравились легкие ткани и неясные цвета, переливающиеся оттенки. Эти ткани дышали, шевелились, они были живыми. Я тоже испытывала к ним слабость. Они были такими красивыми! Торговцы каждый день подавали нам новые идеи, особенно богаты идеями были лионцы.

Я вижу, как Мадам в нетерпении топает ножкой, пока торговец не спеша раскладывает перед ней свой товар.

Нам приходилось принимать поставщиков. Я вижу, как она стоит, склонившись над голубой и фиолетовой тафтой. Разглядывая новую материю, она больше полагалась на глаза, чем на пальцы. Сначала она слегка касалась ее, только потом брала в руки, как будто, чтобы оценить ее прочность после того, как уже почувствовала ее мягкость. Наконец, она выбирала ткань фиолетового или черного цвета.

Ее улыбку тех минут я отношу и на свой счет. Ее «улыбку ткани». Она, едва касаясь, нежно поглаживала ткань, ласкала ее, и ее лицо светилось счастьем. Я никогда не видела ее такой удовлетворенной. Разве что позже, с детьми.

Наши встречи были как будто узкими полосками счастья, как путешествие в далекую страну. Это было украденное время, убежище, шар, зависший по другую сторону головокружительного Версаля.

Я ведь была прежним «министром моды»! Сладкая лесть и избыток чести. Избыток оскорблений тоже. Утверждали, будто я стою больше, чем секретарь государства, что из всех спекулянток женскими нарядами я самая прожорливая.

Королева была доброй феей в моей судьбе, это правда, и из всех ее поставщиков я имела слабость верить, что меня слушали и любили больше других, но я никогда не расточала королевскую казну, как говорили злые языки. У меня даже было чувство, что я осеребрила мою страну и озолотила герб ее моды…

Думаю, с этого момента мое имя по-настоящему зазвучало за границей. Европа открыла для себя «знаменитую фирму» благодаря моим Пандорам[62]. Путешествуя по горам и долам, мои куклы, разодетые в последние новинки, каждый месяц завоевывали для меня клиентов из далеких стран. Они были драгоценными посланницами, но самой лучшей посланницей, конечно, оставалась королева. Живая модель, носящая великолепные туалеты и привлекавшая в «Великий Могол» обильную клиентуру. Вскоре на модных гравюрах, которых становилось все больше, стали различать ее силуэт и ее лицо.

— А вот кукла Бертен! — сквозь зубы говорили конкуренты.

Она достигла своего расцвета, была очаровательна, не будучи по-настоящему красивой. Пленяли прежде всего ее живость, ее удивленный взгляд. Она была наделена шармом, который трудно передать на холсте. Многие пробовали, но безуспешно.

Все эти портреты вовсе на нее не похожи.

Чем больше льстивый художник стремится приукрасить портрет, тем более лживой становится его кисть. На портретах кисти мадам Лебрен и даже мадам Валайе у королевы чересчур слащавый вид. Королева была красива живой, подвижной красотой, которую художникам никак не удавалось передать. Как изобразить изящество жестов, искрящийся, живой взгляд?.. Красота — это, возможно, также и манера двигаться, щурить глаза, улыбаться. Это и тембр голоса, и аромат кожи; все эти незаметные, но волнующие детали не поддаются кисти.

На самом деле восхищались даже не столько лицом королевы, сколько ее фигурой, облаченной в наряды от… Бертен!

Она так похорошела со времени нашей первой встречи! Она была пленительна и обворожительна… если бы только это могло прибавить ей счастья в любви!..

Не знаю, как мадам Антуанетта, а я беспрестанно пребывала в смутном ожидании чего-то или кого-то. Я была молода, красива, счастлива в дружбе и удачлива в делах, была близка к сильным мира сего и к королеве, и я ждала.

Глава 10

В королевских апартаментах я каждый раз испытывала приятное чувство защищенности. Я была уверена, что там со мной не произойдет ничего дурного.

В самом конце целого ряда комнат королевы находился просторный кабинет, в котором она несколько раз принимала меня. Его называли позолоченным кабинетом, и он оправдывал это имя. Я всегда с удовольствием бывала там, с королевой или ожидая ее, в компании дамы, ухаживающей за цветами, или в окружении ее корзинок для рукоделия и шерстяных сумок для вышивания.

Она любила рукоделие и шитье, и у нее были способности к этому. Самой большой привилегией считалось вышивать вместе с ней, сидя рядом. Мадам де Ламбаль страстно любила эти сеансы. Она неустанно пыталась вручить королеве прелестные вещички, вышитые ею, и королеве уже некуда было их девать. В знак благодарности Мария-Антуанетта подарила ей вышитый платок, один из тех, что я изготовляла для нее десятками. Я приносила их в коробках, изнутри отделанных папиросной бумагой. Цвет платочка определялся предпочтениями дамы, для которой он предназначался. Любимым цветом мадам де Ламбаль был голубой. Это мог быть бледно-голубой с сиреневым оттенком, ледяной голубой или цвета вероники, но в основе всегда был голубой цвет и ничего больше. Кроме того, платочки для мадам де Ламбаль всегда были надушены фиалковой эссенцией.

Куда ушли те прекрасные времена?

Мадам Антуанетта имела неизбежную для королевы склонность к пышности и торжественности, но при этом очень любила простые вещи. Зимой она охотно играла в парке в снежки, а весной радовалась пробуждавшимся веткам роз. Даже новое волокно для вышивки вызывало у нее радостную улыбку. В ее коробках для рукоделия хранились лиловые, нежно-зеленые, ярко-красные сокровища…

В результате нашего общения на свет появились новые чепцы, вдохновленные сельской традицией: чепец а-ля крестьянка, а-ля молочница… Еще были шляпы в духе Анри IV — высокие головные уборы, украшенные перьями.

В ответ на эти изобретения незамедлительно появились песенки, которые немного нас задевали:

Теперь все наши дамы

Носят плюмажи — вот смех!

Плюмажи так похожи на женщин,

Что дамам их носить не грех.

………………..

Если женщина клянется вам в чем-то,

Гордитесь этим, но помните четко:

Женская клятва — это как перо:

Улетит — не найдешь все равно.

………………..

Супруг украшает свою половину,

Водружая на ее голову другого мужчину —

И жена ему навек благодарна.

У этой популярной песенки было множество вариантов, я привожу лишь самые безобидные!

Моя память сохранила мелодии, которые распевали мои девушки за работой. Мне нравились их песни.

Служащие мадам Антуанетты в Трианоне тоже любили петь. И она с удовольствием слушала их — прачек, гладильщиц, всех тех, кто работал на нее, с кем она никогда не пересекалась и никогда не разговаривала — и кто невинно напевал модные песенки. В том году особенно популярной была такая песенка:

Именно перьям

Мы обязаны своим счастьем…

Очаровательные перья

Спадают на лоб, разбивают сердца…

Королева часто просила меня записать слова, поскольку сама она не успевала уловить их и запомнить.

Версалю часто приходилось бывать свидетелем нашего импровизированного дуэта. Ох! Это были вовсе не искусные гармонии Гетри. Их она тоже исполняла, но вместе с мадам Лебрен во время сеансов позирования. Нет, у нас все было гораздо проще.

Мы пели, шел дождь… Повсюду были перья, много перьев! Прически состояли почти исключительно из перьев. Женщины подражали королеве и жадно раскупали мои чепцы. Носить их означало демонстрировать чудеса равновесия, ведь один чепец был выше другого. Перья были везде — в Опере, в церкви; вся столица представляла собой лес из перьев, и у некоторых уже стало появляться к ним отвращение. Даже в Версале, среди придворных дам. Как и весь старый двор, мадам Кампан[63] строго осуждала нагромождения перьев и цветов. «Такие смехотворные сооружения», — говорила она.

— Хороши разве что для того, чтобы разбить семью и складывать женщину пополам в экипажах.

Были и «поднимись на небо» и «маргаритка». Надо ли уточнять, к какому лагерю принадлежала первая фрейлина Марии-Антуанетты? Она всегда была среди тех, кто с особой неприязнью смотрел на мою близость к королеве. Мы ненавидели друг друга всеми фибрами души.

И в нашей комнате я не могла укрыться от змеиных языков и плохих новостей. Та весна доказала это. От мадам де Ламбаль я узнала печальную новость: только что скончалась принцесса де Конти. Самая главная из моих покровительниц покинула нас более двадцати четырех лет назад. Чтобы увеличить мою боль, двор и весь Париж с наслаждением принялись обсуждать, что она ненавидела меня, что, устав от меня, не допускала меня до своей клиентуры и дружба между нами уже давным-давно кончилась. Все это было гнусной ложью.

На ее похороны я велела доставить охапку роз. Молодых, едва распустившихся, ее любимых.

Но в том сезоне неудачи миновали нас. Мои туалеты имели успех, мы придумали чепец мятежа. Композиция, украшенная гирляндами роз и акаций по пятьдесят ливров за штуку. Я выдумала также утренний домашний чепец для королевы. Две прически, две удачи.

Наверное, с того момента страна стала всерьез волноваться. Впоследствии я часто себе это говорила.

Насколько я могу судить, первыми взбунтовались окрестности Парижа — Бомон, Понтуаз. Другие маленькие деревушки — Мери, Мериэл, Овер, Лиль-Адам — последовали их примеру. Я это хорошо помню, так как главная швея моего ателье была родом из Мери, небольшого местечка в окрестностях Оверса. Элизабет отзывалась о нем с нежностью, у нее там осталась вся семья. У них был большой дом неподалеку от моста, по дороге в Понтуаз. В Понтуазе тоже были волнения. Элизабет говорила, что мятежники грабят все, что идет по реке, а с особым удовольствием — большие корабли с мукой.

В стране что-то было не так. Догадывались ли об этом в Версале? Наш король, судя по всему, ничего не замечал. Близорукие глаза, близорукий мозг. А его министры, эти великие «ученые», в какие игры они играли? В триктрак или ландскнехт, эмигретку?

Но в какой-то момент волнения распространились настолько, что их уже нельзя было не заметить. Все тогда очень удивились. Вокруг Парижа и в нем самом рынки, обозы торговцев, булочные — все было разграблено. Набат звучал в деревнях, волна мятежей докатилась и до нас. Это была война, мучная война. Как генеральная репетиция перед следующей, настоящей войной.

Тем временем волнения утихли, и все вернулось на круги своя. По крайней мере, все в это верили.

Я приоткрываю окно моей комнаты.

Я чувствую дыхание ночи как ласковое прикосновение веера или кружева…

Туанетта утверждает, что ветер — это не всегда ветер, а часто дело рук призраков. Она говорит, что невидимые руки иногда по вечерам утешают нас.

Я не должна соглашаться с этой глупышкой, но всегда делаю такое лицо, будто верю ей. Ах! Что вы еще придумаете, маленькая девочка, чтобы успокоить вашу двоюродную бабушку из Эпинея, старую даму в зеленой шали, которая щедро осыпает вас конфетами и с жадностью проглатывает ваши истории о невидимках с ласковыми руками?

Если бы меня уже не было, приходили бы вы еще побродить по улице дю Бор де Ло? Подобно мне уселись бы вы, Туанетта, в это глубокое кресло напротив окна? Когда меня не станет, нежность ветра все равно не покинет вас. Вам, в ваши пять лет, все кажется таким простым!

Действие моей истории сейчас переметнется в Реймс, на церемонию коронования.

Несмотря на уговоры королевы, я осталась в Париже. Она любила, чтобы я сопровождала ее повсюду, окидывала напоследок беглым взглядом знатока ее туалет, но этой весной мои дела привязали меня к улице Сен-Оноре, как козу к колышку. И сопровождать королеву отправился Леонар. Уезжая, он поручил мне спроектировать прическу разумной высоты. Ну хотя бы один раз в жизни, в виде исключения.

На моем счету было уже огромное количество туалетов. Я помню одно платье с очень глубоким декольте, все из шелка, украшенное золотой и серебряной нитями, с оборкой и бахромой де Шантильи. Настоящее чудо!

После коронации в Реймсе женщины запомнили туалеты королевы и хотели все заказать себе такие же или по крайней мере похожие. Кошмар для мадам Антуанетты! Она, как и все женщины, ненавидела, когда ей подражали, и требовала, чтобы каждый ее туалет хранил хоть какой-нибудь секрет. Особенно пожилым приходилось держать все в тайне. В ателье или во дворце мы обычно накрывали свою работу тафтой, пряча ее от любопытных глаз. Я помню вечера, предшествующие большому балу или другому не менее значительному событию, нетерпение клиенток, усталость моих девушек, лихорадку в ателье, шуршание тканей. Габариты тогдашних платьев с трудом поддаются описанию… В них едва можно было протиснуться в узких коридорах. Даже в самых просторных домах перемещение в таких платьях требовало большой осмотрительности. Помню их передвижения по дворцу! Бог мой, какое представление! По комнатам и коридорам медленно проплывали покрытые вуалью загадочные силуэты, и все относились к ним с таким почтением!

Мадам очень не нравилось, когда копировали ее туалеты. Но стоило ей только появиться, как женщины впивались в нее глазами, пытаясь запомнить все до последней детали, чтобы суметь воспроизвести ее наряд.

Тогда она начала украшать прически павлиньими перьями — выдумка, от которой она быстро отказалась. Но еще долго потом можно было видеть такие же перья на головах других женщин. Я придумывала для ее туалета новые детали, в кратчайший срок они появлялись на туалетах других дам, но королева уже переходила на новое. Мода приобрела бешеный, адский ритм. Дела — и мои, и конкурентов — шли как нельзя лучше.

Моими моделями «заболели» и соседние страны. Говорили, что тон задают теперь королева и ее министр Бертен. Франция стала родиной хорошего вкуса. Кто-то сказал: «В моде мы диктуем законы всему миру».

Я не уверена, что сразу осознала масштаб произошедшего. Это было невероятно. В глубине души я все еще была маленькой Жанеттой из Аббевиля, которая испытывала страх перед этим головокружением, которая боялась, что прекрасные надежды рухнут в одночасье.

В конце лета королева была веселее обычного. Она заставила мадам де Ламбаль принять должность главного управляющего королевского дома — это было спорное назначение: Мария-Тереза де Ламбаль была принцессой, и пост главного управляющего был всего лишь следствием переизбытка чести и уважения к ней.

— Эта должность полагается мне, — утверждала графиня де ля Марш, дама самого преклонного возраста из всех дам голубых кровей. Дочка принца де Конде поддержала разговор, напомнив мимоходом, что мадемуазель де Клермонт, ее тетя, была последней старшей фрейлиной и что этот пост уж точно принадлежал ей по праву. Тем более что на этой должности платили великолепное жалованье.

Раздоры, заговоры… Версаль, как всегда, был наполнен отвратительными дрязгами. У всех были невероятные претензии, у всех — от самого последнего лакея до самых благородных господ. Все они за словом в карман не лезли, у них был в этом огромный опыт. Беспрестанные склоки держали их в тонусе. Палец им в рот не клади — они всегда были готовы укусить.

То была дерзкая эпоха, и я всегда была готова дать отпор.

Пост старшей фрейлины королевы получила, конечно, мадам де Ламбаль.

— Победа для австриячки, — сожалели благородные дамы.

Они клялись отомстить бедной де Ламбаль.

Следствием всего этого стала единственная приятная вещь: отъезд «мадам Этикет», этой педантки де Ноай, которая терпеть не могла играть вторые роли позади Марии-Терезы де Ламбаль. Став женой маршала де Муши, она покинула Версаль, сказав, что следует за мужем, назначенным на должность губернатора Гюены. Никто не пытался удержать ее.

Помню, как Мария-Тереза де Ламбаль, вне себя от радости, переселялась на первый этаж южного крыла, в огромные апартаменты: 12 комнат, 11 антресолей. Эти апартаменты были свидетелями самых веселых вечеров и самого занимательного общества, но к концу года мадам Тереза потеряла там свою улыбку. Зима обещала быть ледяной во всех отношениях. Новая работа оказалась непосильным грузом. Она была сложной, и мадам, по правде говоря, не была к ней готова. Ей пришлось командовать тысячами людей. Интендант, секретариат управления, метрдотель, горничные, сотни должностных лиц, да еще придворные дамы — эта колония горгоний в постоянных ссорах. Кучи счетов для сверки, домашние растения, подбор персонала, организация праздников — и она согнулась под бременем забот, которые отняли у нее самое ценное в глазах королевы — чувство юмора. Мария-Тереза много плакала, часто жаловалась, и мадам Антуанетта все больше поджимала губы и все чаще устало вздыхала. Она терпеть не могла слезы.

Однако той зимой они иногда еще прогуливались вместе. Пальто из горностая и лебяжьего пуха, славянская шапочка с хохолком цапли — и они во всю прыть мчались на санях вдоль Елисейских Полей. Принцы и придворные вельможи брали с них пример. Было слышно, как в парке звенят бубенцы; сверкали золотые молнии саней, мчавшихся по мягкому снегу, который должен был пролежать еще два месяца.

То была последняя прекрасная зима мадам де Ламбаль — никто в этом не сомневался. Пост главного управляющего королевского дома, такой желанный, если и был украшением, то украшением распада.

Королева все больше уставала от печальной Марии-Терезы и стала предпочитать ее обществу общество мадам де Полиньяк. Моя покровительница Ламбаль чувствовала приближающийся удар, но что она могла поделать? Конкуренция была ужасна. Ее соперница Жюли была плутовкой и развратницей. Двадцать семь лет — и двадцать семь нечистых делишек на ее совести. Настоящая кошка, ласковая, вкрадчивая, хитрая, очень хитрая и, кроме того, красивая. Я восхищалась ею, ее красота была достойна восхищения, то была пикантная красота брюнеток с голубыми глазами.

— Самое небесное создание, которое только можно увидеть! Взгляд, ангельские черты, — говорил герцог де Леви, с наслаждением разглядывая новую фаворитку.

Отдадим должное справедливости: ни один из портретов, даже портреты мадам Лебрен и Боварле, не передают ее свежести и изящества. У нее было приятное лицо, но походка изобличала ее. Беспокойная, суетливая и надменная. На самом деле эта женщина была на редкость бесстыдна, но обладала талантом нравиться королеве. Королева баловала ее. А из моей бедной Ламбаль она сделала тупицу и неудачницу.

Глава 11

Я переживала необыкновенные времена. Мое положение было скромным, но привилегированным. Я была близка к королеве, и многие знатные люди завидовали мне. Я стала своего рода «гигантом».

С годами я все больше ценила часы, проведенные с нею. Я потеряла им счет, но знаю, что таких часов было немало. Я была ее тенью, ее сообщницей уже столько лет!

Кто мог знать ее лучше меня?

Она не была холодной и презрительной, как ее часто описывают. В моем присутствии она смягчалась. Под маской королевы я чувствовала женщину. Цельная натура, влюбленная в жизнь, прекрасная птица в золотой клетке.

Мне судьбой было предназначено быть рядом с ней. Возможно, для того, чтобы однажды выступить свидетелем.

Полулежа в глубоком кресле, я закрываю глаза и возвращаюсь в то время.

Мне нравится вспоминать наши дни в Трианоне.

Я вижу нас рядом с ротондой и беседкой, окруженной белыми розами. Они как снежки… Сколько растений мы вырастили, она и я? Ее фрейлины говорили, что Трианон был уже не садом, а нашей «лабораторией идей», лабораторией мод.

Трианон… то были счастливые дни. Прозрачные, белые часы, часы нашего цвета. Я долго отдавала предпочтение ярким цветам. Глубокий красный, цвет вишни и рыжеватый — любимые цвета Жанны дю Барри. Потом мне стали нравиться цвета нежные, прозрачные. Голубая лаванда, сирень, зеленая липа… Цвета были прекрасны, и они были повсюду: в белизне цветка, в тени фиалки, в синем мраморе вечера.

— Вы заметили, — сказала мадам де Ламбаль, которая всегда удивляла своей наблюдательностью, — что говорят: «черная ночь», хотя даже самая беззвездная ночь никогда не бывает черной?

Именно Мария-Тереза де Ламбаль открыла для нас «цвет ночи». Было большой заслугой с ее стороны заметить, почувствовать этот цвет, ведь в Версале ночи как таковой никогда не было: иллюминация превращала ночь в день.

Память приводит меня в летнюю ночь оголенных плеч и грациозных шей, в ясный муслиновый вечер, где Мадам задала тон празднику, обозначив его цвет. Я помню и маленьких собачек, которых она тоже хотела одеть во все лиловое. Ее желания не обсуждались, и я исполняла их, даже не догадываясь о смехотворности ситуации. У этой женщины был дар легкости и легкомыслия, с ней все становилось веселее, все превращалось в игру. Из всех игр мне больше всего нравилась игра в цвета.

Она заключалась в следующем: каждая из нас должна была дать названия самым различным оттенкам. Мы придумывали названия возвышенные и прекрасные, смешные и ужасные. Например, «кислое молоко», «тристамия», «лицо сифилитика», «задница мухи», «умирающий цветок», «потерянное время», «веселая вдова», «розовая старческая задница»[64] и многие-многие другие. Самым известным название было «блоха», но придумали его не мы — это название однажды слетело с языка короля.

Как-то утром в апартаменты мадам Антуанетты, где мы примеряли платье из нежной коричневой тафты и советовались по этому поводу, зашел король. Несмотря на то, что он не был в восторге от моих чепцов, он вел себя со мной всегда очень мило.

— Это платье цвета блохи! — воскликнул он, остановившись перед темной тафтой.

Все рассмеялись. Этот цвет, как и следовало ожидать, произвел фурор, и весь двор стал одеваться в цвет блохи! Блошиное дефиле в Версале: старая блоха, молодая блоха, спина блохи, брюхо блохи, бедро блохи, внутренняя часть бедра блохи, голова блохи, живот блохи, белая блоха… Эпидемия распространялась по всему двору и продолжалась, пока не стала раздражать королеву. Насколько мы понимали, это не было капризом. Для ее раздражения имелись все основания — из уст в уста передавалась злая песенка, которую поспешили донести до ее сведения:

…большая коронованная семья

вспомнила прекрасное слово «блоха».

Каждый любит его на свой манер —

королева и блоха неразделимы.

У короля приросла крайняя плоть,

и это «pré» портит все дело[65].

Вот как Версаль охотился за блохой! Но тогда уже увлеклись новым названием «пепельный атлас», которое придумал не кто иной, как брат короля. Игра в цвета была настоящим соревнованием.

Серый цвет имел огромное количество оттенков. Он особенно шел королеве. Ей нравились голубой, фиолетовый, белый, но, пожалуй, больше всего красили ее серый и нежный бледно-зеленый. Этот бледно-зеленый, серовато-зеленый в ателье называли «зеленый Марии-Антуанетты»[66].

На этот раз название новому цвету дал граф Прованский[67]. Вместе с Артуа[68] он присутствовал на нашей встрече и видел, как я доставала из коробок серый туалет, который должен был задать новый тон, стряхнуть блох и полностью их затмить.

— Этот оттенок — цвет волос королевы, — заметил он своим медовым голосом.

Ах! Старый язык, ворчливый и злобный. Только один раз он застрекотал, не причинив вреда. Мадам Антуанетта ничего не видела, но я знала, что они нас ненавидят. Оба брата только и мечтают что о престоле. Прованский говорил, будто мы лесбиянки. Он и его ужасная жена распространяли эти отвратительные слухи. А что Прованский понимал в любви? Еще не известно, что происходило на его брачном ложе. По крайней мере, наследников Бог ему пока не дал.

Мы с Леонаром сопровождали на фабрику в Лион локоны Ее Величества. Пепельно-серый цвет стал безумно модным. Красильщикам требовались волосы мадам Антуанетты, чтобы по возможности точно воспроизвести их цвет на ткани.

Королеве нравились нежные цвета. Она обращала внимание на мельчайшие детали, даже на те, которые не были видны. Возможно, невидимые детали вызывали ее особенный интерес. Это — признак настоящего изящества, но сколько хлопот для модистки! После того как в продаже появились ткани цвета «волосы королевы», она решила, что ей необходимо иметь точно отсортированные по цвету чулки и туфли. Она предложила украсить драгоценными камнями задники туфель, и они засверкали изумрудами. Она любила зеленый цвет и считала, что он как нельзя лучше подходит к цвету ее волос. Серый и зеленый — гармоничная пара; зеленого цвета были почти все ее нижние юбки.

Это новое увлечение драгоценными камнями заставило меня кое-что поменять на улице Сен-Оноре. Я отвела отдельную комнату для вышивальщиц. Я знала, что некоторые из моих девушек испытывают слабость к жемчугу и дорогим камням. Случилось несколько пропаж, прежде чем я установила за девушками особое наблюдение. Лучше было не искушать дьявола. Хотя личный обыск в конце каждого рабочего дня не прибавил мастерицам любви к их хозяйке.

1775 год прошел. В области моды он был отмечен плюмажами и зеленым цветом.

— Тот, кто изучает твои чепцы, вполне может стать ботаником! — шутил Белльман-Ноель.

Да! Мои шляпки имели буколический характер — на это меня вдохновили оранжереи, сады, огороды, лавки гербаристов. Густые кусты пырея украшали головы женщин. Повсюду мелькали зеленые головы, будто деревня перекочевала в город. В складках моих чепцов зачастую можно было разглядеть голубя — прекрасная имитация! И еще перья, перья цвета волос Ее Величества.

Мои клиентки жаловались, что мужей все больше раздражает их расточительность. Согласно счетам плюмажи представляли опасность даже для самых толстых кошельков.

Но я это поняла не сразу.

Я была не единственной их мишенью. Жалобы были направлены и на королеву. В конце концов меня все же обвинили в разорении казны, страны и в том, что я втридорога продаю свои ленточки и услуги. Что знали они, все эти болтуны и сплетники?! Говорили, что Версаль знает все. Правда в том, что Версаль умел все выдумать и переиначить. Конечно, королева тратила немало средств на туалеты. Естественно, мои туалеты стоили недешево. Королева одевалась по-королевски, и знатные купцы продавали свои услуги, разве это было в новинку для страны? Я помню Помпадур и Жанну дю Барри, промотавших свои состояния так бездумно, что это вызывало отвращение, а ведь их при этом ни в чем не упрекали. Мои цены приравнивались к ценам конкурентов. Все это были пустые претензии. Знатные особы были вынуждены одеваться пышно, а пышность, как известно, имеет свою цену. Даже маленький корсиканец сказал: «Не всем дано одеваться просто».

Чтобы закончить наконец разговор о расходах, я должна совершенно откровенно заявить, что не только мода опустошала королевскую казну. У Мадам была и другая страсть — игра. Склонность, запрещенная этикетом, но поддерживаемая окружением из безумных голов и дырявых карманов. Все были одержимы этой манией и ходили в долгах как в шелках. За собой они увлекли и Мадам.

По правде говоря, если королева позволяла себе такие расходы, то лишь потому, что верила, что может себе это позволить. Она не сомневалась в своем богатстве. Ведь когда она требовала аванс из казны, ей выдавали его беспрекословно и в двойном размере!

После коронации моя корпорация сделала мне приятный сюрприз — меня назначили главой профессионального союза.

Мне предстояло целый год держать в своих руках судьбу профессии. Это назначение дало пищу новым пересудам и подняло меня в глазах общества еще на одну ступень. Оно означало также массу дополнительной работы, но я бы ни за что не согласилась уступить это место, особенно в пользу знати! Знать наводила на всех смертную скуку. На всех, начиная с мадам Антуанетты. Было заметно, что она пребывает в апатии. Мне не составляло никакого труда угадывать ее настроение — его выдавал цвет ее туалета.

Она делала заказы исключительно в мрачных тонах.

Будучи (и одновременно не будучи по-настоящему) замужем уже шесть лет, она была вынуждена терпеть оскорбления как в своей стране, так и за границей. Злые языки рады были посудачить на эту тему… Часто в золотом кабинете или под подушкой в нашей комнате мы находили омерзительные записки. Анонимные «доброжелатели» никак не могли оставить нас без своего внимания и глумились над нами изо всех сил. Однажды утром в праздник Богоявления[69] я обнаружила в нашей комнате аккуратно сложенное новое письмецо:

Луи XVI, нашей надежде,

Каждый говорил на этой неделе:

Сир, не могли бы вы этот вечер

Вместо других королей провести с королевой.

Жестоким нападкам подвергался и король.

Однажды утром я видела, как он подошел к Мадам. Он не заметил меня. Он шел позади нее, нежно обняв за плечи. Ужасный памфлет отравлял их существование. Королева склонила голову немного набок, изо всех сил стараясь не разрыдаться, а король выглядел таким потерянным!

В подобные моменты она любила его особенно, а она его любила, я это знаю. Она была счастлива, что может признаться мне в этом. Я помню ее улыбку… Я ее чувствую, и содрогаюсь, и покрываюсь мурашками.

Я спрашиваю себя: в какой момент умершие решают умереть по-настоящему? Ведь они иногда как будто остаются и продолжают жить в нас.

С годами я становлюсь более странной — и в этом я все больше уверяюсь. Как будто невидимая лента навеки связала меня с мамой и мадам Антуанеттой. Я остро ощущаю ее присутствие, и оно иногда безумно тягостно.

В Версале она всем улыбалась, но на самом деле была погружена в скорбь. Как мадам де Ламбаль. Полиньяк вытеснила мадам Терезу, заняв ее место рядом с королевой, и та этого не вынесла. Счастливые дни, когда она купалась в благосклонности мадам Антуанетты, канули в лету. Прекрасная дружба завяла. Может, и мне предстоит однажды вкусить горечь немилости?.. Я не могла не думать об этом, но поверить в такое я тоже не могла.

Королева много и без причины плакала, а потом подолгу молчала. Приступы меланхолии стали исчезать лишь с появлением Полиньяк, которая умела развлечь королеву, развеять ее тоску. Эта фаворитка была очень самоуверенна и красиво говорила. Она легко завоевала доверие королевы. Бедная мадам Тереза! И бедная мадам Антуанетта, она была просто ослеплена. Она попала под власть обаяния Жюли, а та и в самом деле была чародейкой. Она тоже заказывала у меня туалеты, и я горела желанием наклеить на ее чепцы красные или желтые языки пламени и маленькие рога дьяволицы. Но я боялась ее, как чумы.

Итак, у нее было одно положительное качество — она умела развлечь нашу королеву. Говоря по правде, Жюли и я были единственными, кто мог заставить королеву улыбнуться. Ей нравились наша веселость, самоуверенность, из них она черпала силы и, когда у меня на душе кошки скребли, я этого никогда не показывала из деликатности и здравого смысла. Королева, не задумываясь, вышвырнула бы меня вон, явись я перед ней с постной миной, как наша слишком чувствительная Ламбаль. Она хотела видеть нас всегда сильными и радостными, ей это было необходимо.

Что творилось в ее голове после стольких лет бездетного замужества? Думала ли она о том, чтобы расторгнуть брак? Иногда я боялась, как бы она не надумала вернуться в Вену. Хотя, думаю, мы с Аделаидой последовали бы за ней и туда.

Дни текли один за другим. Королева все еще пребывала в состоянии меланхолии и переживала порой такую депрессию, что становилось страшно. Она стала носить исключительно мрачные одежды, пестрый фиолетовый, черный бархат, черные кружева и черный жемчуг. Ничто больше не радовало ее: ни балы, ни игры.

Когда графиня д’Артуа родила десятого ребенка, я заметила, что королева стала сама не своя от горя, и в тот момент я испугалась, как бы ее отчаяние не переросло в безумие. Апатия — жестокая вещь. Как ее победить? Королевы не привыкли жаловаться, они обречены бороться с тоской в полном одиночестве.

А затем был вечер в Сен-Мишель.

Чтобы развеяться, она отправилась на прогулку в открытой коляске. Проехав деревушку неподалеку от Лувесьена, кучер, вскрикнув, резко остановил лошадей. Он едва успел затормозить, чтобы не задавить ребенка, который понуро брел по дороге. Мадам де Ламбаль доложила мне потом, что королева, не видя ничего вокруг, приподнялась в коляске и уставилась восхищенным взглядом на мальчугана лет пяти, который оказался волею святого Мишеля на ее пути.

— Провидение послало мне его, этот ребенок — мой! — прошептала она.

— Кто его мать? — спросила она затем.

Матери у него не оказалось. Бедная женщина скончалась прошлой зимой, оставив бабке пятерых детей.

— Я беру его себе и позабочусь об остальных, с вашего позволения, — сказала она старухе, которая согласилась отдать ребенка.

— Мальчика зовут Франсуа-Жак Гань. Вообще-то он большой проказник…

Ребенок ревел как осел и брыкался, направляясь в коляске во дворец, сидя между королевой и фрейлинами. «Марианна»… То и дело всхлипывая, он без конца звал какую-то Марианну. Наверное, старшую сестру.

Имя Франсуа королеве не нравилось, и она стала звать мальчика Арман.

На следующий день она вызвала меня, а через день я уже изучила первые повадки Армана. Этот ребенок вылез из лохмотьев, чтобы стать настоящим маленьким принцем. Покончено с шерстяным чепцом, от которого все чешется, и грязными деревянными башмаками. Прощай, пустой желудок! Он ел теперь столько, сколько мог съесть, королева неустанно покрывала его ласками. Он, однако, еще долго плакал и звал Марианну.

Аде и я обожали детей, но этот малыш с самых первых минут вызвал у нас странное чувство неловкости и даже тревоги. Были ли тому виной его дикие манеры или взгляд? Королева мечтала видеть его в белом атласе, в кружевах, с розовой ленточкой, обрамленной серебром, в маленькой шапочке с перьями. Конечно, он был еще маленький, и в будущем у него все должно сложиться наилучшим образом, но нам он никогда не казался милым. Тем не менее его появление поразительным образом сказалось на здоровье мадам Антуанетты. Любовь к мрачным тонам испарилась как по мановению волшебной палочки.

Все затаили дыхание, ожидая услышать уже забытый смех королевы, ее пение. За это можно было отдать что угодно, и мы должны были любить его, «маленького Греза». Мария-Тереза де Ламбаль окрестила мальчика на свой манер. Она очень любила полотно мэтра Турню, где на строгом фоне изображен мальчуган, который сидел, подперев голову ручонкой, да и задремал над книгой[70]. Поразительное сходство с Арманом, утверждала она. Арман — маленький Грез…

Так Мадам в первый раз стала матерью. Правда, которую не часто встретишь в мемуарах.

Не в тот ли момент я так остро почувствовала, как сильно мне не хватает маленького? Несомненно, тогда. Мне было почти тридцать — возраст, когда уже не так-то просто завести ребенка, но мадам Антуанетта и Арман показали мне другой путь. И я этот путь запомнила.

В мальчугане было что-то, что заставило его новую маму отказаться от черного и вообще от мрачных тонов одежды и украшений. Моя королева стала более веселой, более живой. Мы продолжали размышлять над новыми нарядами, продолжали выдумывать. Все стало как раньше.

Глава 12

Первое лето маленького Греза при дворе прошло как полет скворца. Быстро и красиво. В голубой утренней дымке, в жарком золоте солнца, которое столько раз поднималось и опускалось, в то время как меня слепило лишь золото муслина и вышитого атласа. Моим единственным горизонтом, линией всей моей жизни была работа, всегда работа.

Подведя итог своей жизни на тот момент, я была вполне удовлетворена результатом. Я знала королеву, она знала меня и даже любила. Сильные мира сего относились ко мне с почтением, а успех моего дела был поистине нереальным. Что касается дел сердечных, то мой мушкетер был далек от того, чтобы оправдать мои ожидания, но я по крайней мере убедилась, что все мужчины таковы. Аде разделяла эту точку зрения. Любовь, скрипка и розы… это встречается разве что в романах для мечтательных глупышек. Мне было тридцать, я была в меру счастлива и думала, что знаю жизнь.

Большую часть времени я проводила между Парижем и Версалем, но все чаще стала выезжать за пределы Франции. Каждое утро было наполнено многочисленными встречами. Самые известные имена королевств Франции и Европы, самые красивые женщины, самые великие актрисы… Люди утонченные и требовательные, привлекательные и отвратительные — все они доверяли только моим рукам.

Кто-то считал мои туалеты скромными, кто-то экстравагантными, кто-то эксцентричными. Пока их еще не называли разорительной роскошью, «язвой эпохи», «бесстыдством женского вкуса»…

В общем и целом я всего лишь ловила дух времени и отражала его в чепцах. Я была певицей духа времени — вот кем я была. Украшательница, поющая о моде повсюду и на французском. Кто понимал это? Кто это еще понимает? И кто еще помнит это? Я все время слышу одни и те же упреки. Ничтожество, расточительность… Какой недостаток воображения!

Мои огромные чепцы продолжали наводнять пространство и загромождать головы женщин. Они были высокими, большими, напыщенными, необъятными.

— Они балансируют между архитектурой и ботаникой! — заявила Софи Арну, которая никогда за словом в карман не лезла, как и мадемуазель Рокур, ее новая страсть. Создание, будто предназначенное для того, чтобы с нее писали портрет. Она обладала чудесным голосом и пела в опере. Люди буквально дрались за право послушать ее. Франсуаза и Софи были, конечно, моими клиентками. Им нравились мои дерзкие шляпки.

«Архитектура», «ботаника»… я не знаю, но, возможно, все дело было в дерзости. Дерзости сочетать, как Ришар или Леду, предметы и цвета. Мои шляпки я строила с помощью лесов, на шпалерах, я украшала их цветами, помня о садах Антуана Ришара, о роскошных садах Антуана, об изобилии его цветников, о каскадах зелени, о его анемонах, туберозах, левкоях, нарциссах, о косматых дубах и магнолиях. Я думала также о птицах, о белых кроликах Трианона, о маленьких фиолетовых собачках. Так я без труда выдумала новый чепец — еж а-ля сурок, шляпку «спящая собака» и многие другие. Чепец а-ля скромная женщина, шляпка капризули…

Вот зачем я появилась на свет: чтобы выдумывать шляпки и чепцы!

С годами мода стала более сдержанной, она стремилась к чистой форме, и мне это скорее нравилось. Я рискую удивить вас, но, признаюсь, мне больше всего нравится простота, и я предпочитаю ее оригинальности и величию. Для меня простота — высшая элегантность.

В те годы мои туалеты едва ли стремились к умеренности и были действительно дорогим удовольствием. И они нравились Жозефу, старшему брату мадам Антуанетты. Он оценил их во время своего визита в Версаль.

— Этот материал просто прелесть, но он, должно быть, стоит целое состояние, — не в силах сдержаться, заметил он, косясь на платье сестры.

Ну и дурак же он, такой же, как и все, он, будущий император. Одевать королеву в дешевые тряпки означало бы оказать ей плохую услугу, нанести ее особе непоправимый ущерб, обречь на банкротство ателье и по меньшей мере две сотни торговых домов — и это без преувеличения. Вот как сильно мы зависели от одежды! Портниха, портной, модистка, белошвейка, красильщик, скорняк, торговец пухом и пером, мастер по искусственным цветам, вышивальщик, специалист по муслину, по газу, кружевница, булавочник и игольница, чулочник, суконщик, галунщик, торговец лентами, а еще басонщик, торговец поясами, кошельками, шляпник, тюбетейщик, перчаточник, парфюмер, сапожник, обувщик, цирюльник, парикмахер. Не говоря уж о старьевщиках и перекупщиках!

Что еще нужно, чтобы убедить австрийца!

Беседа о туалетах, сопровождавшая его отъезд, была очень оживленной, несмотря на присутствие дьяволицы Полиньяк. Мне отныне было приятно называть ее так. Мадам выбрала великолепные материалы для одежды, предназначенной для маленького Греза. Розовые, светло-желтые. Она не отходила от него ни на шаг.

Было что-то беспокойное в этом мальчугане. Может, его мрачный взгляд, немного резкие движения или упорное молчание, которым он себя окружил. Это был маленький принц с душой дикаря. Думаю, где-то очень глубоко в нем скрывалась тоска. Будто апатия Мадам покинула ее, чтобы переселиться в маленького Греза.

Во время очередной встречи королева игриво сказала, что готовит мне сюрприз. Я знала ее шаловливую улыбку. Я была заинтригована, но она не собиралась заранее приоткрывать тайну. На следующей неделе все прояснилось.

У меня достаточно оснований считать, что существуют тысячи способов любить, тысячи причин больше не любить и что в жизни будет еще не один нежно любимый мужчина. Я уже говорила, что я не лесбиянка и не бессердечный человек, но я и не враг своих желаний.

В доказательство привожу событие, произошедшее со мной много лет назад. Чудное дело, когда недостаток душевной гармонии породил гармонию телесную. Прекрасный язык тела, клянусь честью, я открыла для себя в тридцать лет благодаря самому сложному и самому забавному мужчине из всех, кого я когда-либо знала. И благодаря королеве, ведь это она направила его в мой салон!

Это произошло августовским вечером. Я, усталая, вернулась из Версаля. Мой «сюрприз» уже долго ожидал меня, держа в руке письмо с королевской печатью. Не помню, что я ответила, прочтя письмо. Вне сомнения, я была озадачена и смущена странной миссией, которую на меня собирались возложить. В ответ раздался взрыв хохота. Я только что познакомилась с Шарлем!

Мое сердце сжалось сразу, как только я его увидела. Почему — я этого так и не поняла. Я помню его печальный взгляд из-под полуприкрытых век, которым он пронзил меня, как клинком, и его голос, его прекрасный голос, его смех. Помню, как он стоял в моем салоне.

— Наконец! — сказала я себе, — наконец я увидела его! Этого экстраординарного человека, живую легенду…

Мадам прислала ко мне Шарля Д’Эона де Бомона[71], знаменитую личность, заинтриговавшую все королевство. Люди спорили, как называть его — «мадемуазель» или «месье».

Тогда он только что вернулся из Англии.

Маркиз де Бомбель утверждал, что его речь утомительна, тяжела и дурного тона. Он говорил, что голова у него работает, но выглядит он смешно. Маркиз ошибался лишь наполовину, позволю себе заметить. На Эона было так же приятно смотреть, как и слушать, и в тот первый вечер я внимала ему со всем рвением, на какое была способна. Хвастун Бомарше придерживался мнения, что внешность Эона выдает в нем в большей степени кавалершу, нежели кавалера. Нежные взгляды, которые Бомарше кидал на него… Я до сих пор убеждена, что он был не на шутку влюблен в Шарля-Женевьеву!

Эон пришел ко мне, чтобы поменять капитанскую драгунскую униформу на маленькое красивое платье.

— Сделайте из меня одну из ваших кукол, — сказал он, лукаво глядя на меня, пока я вертелась вокруг него, снимая размеры.

От него исходил приятный запах ванили и лаванды, и он очень хорошо говорил. У него был красивый голос, от которого бросало в жар.

— Измените меня! — просил он. — Не считая неба и короля, вы единственная, кто сможет осуществить мое волшебное превращение.

Это ведь Шевалье, сказала я себе. Чистосердечно признаюсь, что, сняв с него мерку, я облегченно вздохнула. Обмануть портниху невозможно… Я послала одну их моих девушек в Версаль, чтобы выбрать там тайных поставщиков. Цирюльник-парикмахер с улицы Паруас, брюнет, который предлагал качественную работу по сходной цене, мадам Барман, чтобы приготовить корсеты… Первое платье Шевалье уже прибыло, оно было целиком черное. Шарль примерил его сам, без моей подсказки, говоря, что не может утешиться после потери своих лосин от Фантен.

— Замолчите, старый скряга, — резко оборвала я его.

Этот плут пришел ко мне пожаловаться, а сам уже вовсю одевается у моих конкурентов. Первая неверность, первые упреки.

— Бедная мадемуазель, — продолжила я, — самая жестокая потеря, которая вызывает слезы, находится, вероятно, не на уровне штанов, а на уровне жилетного кармана!

В своем порыве я спросила его о новостях от мадемуазель Мэйло, успешной мастерицы с улицы Сен-Пауль, у которой он заказал себе новые тряпки.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Или новости так скоро распространяются, или у вас слишком хорошие осведомители!

Я больше не была его постоянным поставщиком, и не стоило из-за этого волноваться, но мне было приятно сообщить ему об этом. Не слишком порядочный, но по-настоящему скупой, он предпочел мне другую модистку, Антуанетту Мейло. Она не была так популярна, как я, но услуги ее стоили дешевле.

Вот так мы и познакомились. Сначала он удивил меня, а потом стал раздражать. Наша история началась нетвердо, но все же она началась.

С Шарлем все казалось веселее, чем было на самом деле. Версаль подготовил его официальное представление.

На нем было платье цвета воронова крыла, как того требовал обычай, если только я не позволяла себе цветную фантазию. Этикет предписывал черный цвет для торжественных случаев, но я иногда перекидывалась на зеленый с оттенком синего или даже на фиолетовый с оттенком зеленого. Цвета удваивали цену туалета, которая и без того приближалась к четырем тысячам ливров. Высокая цена, которая должна была уничтожить Шарля, соответствовала тем не менее платью, которое я для него скроила, и настолько соответствовала, что сама королева оплатила его из своей казны.

Приталенное платье закрывало грудь вплоть до подбородка, чтобы не было заметно, что ее нет. Веер в его руке был усыпан бриллиантами, взятыми у королевы. В тот знаменательный день его губы и скулы были грубо накрашены, волосы напудрены и украшены розами. На пальцах сверкали массивные перстни. Он всегда носил множество перстней, когда появлялся в обличии кавалерши.

Он был так экстравагантен, что его нельзя было не заметить. Однако при подходе к часовне начались неприятности, вызванные трехэтажной прической, похожей на трясущийся замок. Парик начал сползать, головной убор последовал за ним. Шарль принялся невозмутимо приводить себя в порядок. Знаменитое хладнокровие секретного агента… Мы над этим долго смеялись.

С этого момента мы виделись часто.

Он любил приходить поужинать на улицу Сен-Оноре. В первый раз я предложила ему сесть за стол вместе с моим другом Леонаром. Вечер получился очаровательным, беседа — легкой и блистательной.

— Универсальная! — по признанию моего парикмахера. На следующий день он сказал мне, что мой офицер-драгун довольно неказист, но в остальном весьма достойный человек, и что из него выйдет прекрасный муж. Намного лучше, чем из моего Белльмана-Ноеля, с которым я все еще была в ссоре. Леонар представил, как драгун настойчиво просит моей руки, и я позволяю отвести себя к алтарю! На следующий день они оба снова пришли ко мне на ужин.

— Мать вашего жениха? — спросил мой парикмахер, глядя на импозантную женщину, очень похожую на офицера ночной вахты.

— Ну, для мужчины, который связан с двором, вы слишком плохо осведомлены о том, что там происходит! — внезапно ответила дама низким мужским голосом.

Мы все объяснили Леонару. Этот ужин был одним из самых веселых. Тем более что нас угощали тем шабли, которое Шевалье велел доставить из Бургундии — Монте де Тоннер, сухое и благоухающее.

Мы часто виделись с Шарлем. Мы проводили вместе чудесные вечера, пропитанные ароматом ванили, лаванды и белого вина. Думаю, ему нравилась моя внешность, но еще больше он любил во мне свободолюбивую натуру и веселый нрав.

Что меня очаровало в нем прежде всего — не могу сказать. Возможно, его загадочность, хорошее настроение, а потом он стал мне нравиться потому, что нравился всем остальным. При дворе он имел колоссальный успех, как среди мужчин, так и среди женщин. Многие по-настоящему влюбились в него, но именно ко мне он приходил по вечерам…

В этот период я много путешествовала. Дела направляли меня в Версаль, Шуази, Марли и даже дальше — в Стокгольм. Десланд, парикмахер и камердинер королевы Швеции, настойчиво добивался моего визита, желая увидеть меня и мои чепцы-ежи.

Никогда не узнать настоящую силу отсутствия и ожидания. После моего возвращения из Швеции мы быстро возобновили наши вечера. С первого мгновения я почувствовала к нему дружбу, дружбу, которая протянется до моей спальни и слегка окрасится в цвет любви, только слегка. Жар без огня. Но это было более чем приятно.

Эта связь перевернула мои чувства, мой дух. По правде говоря, мне очень нравился Шарль, но я его никогда не любила. После моих встреч с Белльманом, возможно, и я стала инвалидом чувств? Я не была создана для отношений, по крайней мере, для длительных. В этом я была убеждена.

С Шарлем мы развлекались вовсю как в горизонтальном положении, так и в вертикальном. Нас объединяла любовь к забавам и играм. Чтобы встречаться со мной, он увлекся модой. Моя прическа «Восстание» вызвала его шаловливые комментарии. Это была аллегория дивизий Англии и Америки. Англия была представлена в виде змеи. Даже более похоже на правду, чем сама правда! При малейшем взгляде на шляпу и на гнусную тварь на ней слабонервные женщины падали в обморок. Именно Шарль сообщил мне, что у мадам маркизы де Нарбон, камерфрау мадам Аделаиды, собрался комитет. Эти жеманницы решили отказаться от подобного украшения вследствие нервных срывов, которые он вызывал. Это было решено, Франция от него отказалась, но заграница? Они все были жадны до французских тряпок, и я решила послать им красивую змейку и шляпку, которая к ней прикладывалась. Как только прошел слух о моем намерении, мне это запретили. Тогда я, не колеблясь, выставила их в магазине. Шарль был удивлен, а потом похвалил меня. Он сказал, что я хитрая мушка и что конкуренты лопнут от злости и досады. Как бы то ни было, а мой бутик по-прежнему был полон клиентов. Все стремились взглянуть на шляпку со змейкой и по ходу дела что-нибудь купить. Пошли слухи, что животное на шляпе настоящее. Это удваивало любопытство. Шарль ликовал. Мои туалеты оказались намного более забавными, чем он мог себе представить. За последовавшие месяцы он еще больше оценил морское вдохновение моих творений. Он говорил, что благодаря мне Париж узнал море! Красиво сказано, правда? Я повторила это Мадам, не сообщая ей автора этих слов. Я старалась сохранить все в тайне, и Шарль — тоже. Было бы это возможно… Трудно сохранить секрет в Версале и трудно скрыть связь, когда мадам Антуанетта начинала задавать вопросы. Она всегда хотела все знать.

Однажды утром, после того как я продемонстрировала ей «прекрасную курицу», она вдруг ни с того ни с сего спросила меня, видела ли я когда-нибудь море.

— Вы ведь видели его, правда? — заключила она с сожалением в голосе.

В другой раз она попросила меня описать море. Не помню, что я тогда ответила. Несомненно, что-то вроде того, что море не поддается описанию. Что нужно непременно увидеть его, почувствовать, услышать и прикоснуться к нему, даже попробовать, чтобы ощутить в нем соленый вкус слез.

— Теперь мне кажется, будто я его немного знаю, — вздохнула она.

Она любила путешествовать. Я думаю, она мне завидовала. Мария-Антуанетта де Лоррен-Габсбург завидовала Марии-Жанне Бертен Пикардийской! Разве это не говорит о том, что мир начал выворачиваться наизнанку?..

Когда я возвращалась из своих «турне», она требовала, чтобы я рассказывала ей все, и я с удовольствием подчинялась. Я вела ее по большим дорогам и узким тропкам. Мы мысленно попадали в страны, в которых она мечтала побывать, но куда ей не суждено было попасть. Таким был ее способ путешествовать.

То время было отмечено морскими победами, которые мои шляпки праздновали в Бостоне, Филадельфии, Гренаде, у знаменитого Д’Эстаня. Самая экстравагантная шляпка стала самой знаменитой. Это была та, которая, по мнению Шарля, привнесла море в Париж, — «прекрасная курица». В районе острова Уессант королевская флотилия одержала победу над англичанами. Это актуальное событие вдохновило меня. На «борту» моей новой шляпки была установлена уменьшенная копия судна. Волосы были уложены мягкими волнами, имитируя волны океана. «Прекрасная курица» смело плыла, сидя высоко в воздушных просторах, на головах у женщин, которые могли похвалиться тем, что у них на голове — морской командир.

Это была великая «эпоха Бертен».

Я была влиятельной особой, и мною восхищались. Но время не стояло на месте, и мне все меньше и меньше нравились зеркала, поскольку меня распирала не только гордость, но и предательская полнота также не обошла меня стороной. То там, то здесь стали появляться неприятные комочки. Конечно, я все еще была привлекательной, стоит только вспомнить количество и качество моих воздыхателей. Что они во мне находили?.. Аде, всегда стройная как березка, дразнила меня. Она говорила, что привлекательность не измеряется килограммами.

— Большая, но красивая! — вот тебе и новый девиз. Вышивай, медитируй, — хихикала она, конечно, без всякой злобы.

А устами Аделаиды, похоже, глаголила истина! Самый младший шурин королевы[72] не устоял перед моими чарами и округлостями! Артуа был принцем крови и знал толк в красивых женщинах, надо вам сказать. Шарлю хватило мудрости не обратить на это внимания. Признаюсь, его ревность пришлась бы мне по душе. Может быть, он и ревновал, только молча? Ведь он был мужчиной, привыкшим скрывать свои чувства.

Еще он был хорошим другом, дядей, сыном. Столько причин, чтобы любить его сильнее, чем любила я. На самом деле мы сходились в самом основном. Может, он испугался, как бы эта схожесть-близость не превратила дружбу в любовь? Не знаю.

Мне нравилось, что он так любит своих племянников, троих юношей, служащих в Королевской флотилии, свою старую мать, которую он часто навещал в Тоннерре, мою Аделаиду и моих «мальчиков», Клода-Шарлеманя и Луи-Николя, королеву, мои шляпки… Мне нравились и его недостатки. Он был упрям, скрытен, непредсказуем, дерзок. В конце того года он вдруг решил сыграть в рыцаря-невидимку, и от него долго не было никаких вестей.

Самое грустное — то, что я из-за этого не сильно переживала.

Глава 13

Мне никогда не нравилось тратить время попусту. И вдруг я решаюсь вернуться в прошлое, которое уже нельзя изменить. Я пытаюсь ухватить его, воссоздать по кусочкам, но мне никак не удается сплести в единое целое обрывки вчерашних дней. Странная манера беседовать, я знаю.

Я не в силах выразить все, что происходит во мне, но и не могу сказать, что этот разговор мне не нравится, тем более что пока я говорю о светлом периоде моей жизни. Периоде, когда королева еще была со мной…

Моя жизнь постепенно сплеталась с ее жизнью. Когда я говорю о моей истории, то подразумеваю и ее историю. Она была в моей жизни, она была моей жизнью. Она руководила моей жизнью. Странно, но эта женщина была мне как сестра, ее душа была сродни моей, она была моим двойником. Она была лучшей мною, мною благородного происхождения.

Она тоже была «экзотической». На самом деле она, австрийка, и я, пикардийка, всегда были лишь чужаками среди версальцев, которые в нас нуждались и которые от нас отреклись. В пятнадцать лет жизнь кинула одну из нас в рыдван[73], другую — в карету. Первые шаги, первые ошибки, и наша жизнь промчалась быстро, как и любая другая жизнь.

Важнейшее событие в жизни королевы наконец произошло. Судьба преподнесла ей самый дорогой подарок — прямо к Рождеству! К Рождеству 1778 года, года, который не так легко забыть.

Я была одной из первых, кто догадался об этом. Разве можно скрыть появившуюся округлость талии от того, кто на вас шьет? Мадам ждала ребенка! Вот так новость! Этого события ждали семь долгих лет. Все были изумлены, и вновь поползли слухи. Нашлись добрые люди, которые объединили свои воспоминания, сверили даты и стали утверждать, что это сокровище не может быть от бедного Луи.

Время шло, и платья стали сдавливать королеве живот и грудь. Она раздражалась все больше, твердя, что это вредно для ее здоровья. Она стала стесняться и не осмеливалась взглянуть на себя в зеркало.

— Я так располнела. Вы бы только видели мои бедра и грудь, — вздыхала она.

Тогда я придумала новый вид левита[74] — свободное, удобное, но в то же время элегантное платье, и она была сильно удивлена:

— Левит? Не вижу в этом ничего нового.

— Идея нелепая и старомодная! — повторяла Полиньяк.

Ее я просто ненавидела. Она хотела руководить всеми и вся, вплоть до того, какое белье кому носить. За ее вечной улыбкой скрывались маленькие заостренные зубки, готовые вцепиться мертвой хваткой. Думала ли она, что сможет запугать меня?

— Мадам, позвольте напомнить, что часто новое — хорошо забытое старое, но мы, если то будет угодно Ее Величеству, перекроим платье.

Создавать новое — это, возможно, переиначивать старое, в том году мы перекроили левит для королевы. Получилась свободная одежда на восточный манер.

— …домашний халат! — настаивала Полиньяк.

— Говорите «аристотель», — мягко сказала графиня д’Адемар, хорошо разбиравшаяся в моде и бывшая высокого мнения о моем творчестве.

Одному Господу известно, почему это утреннее домашнее платье так называлось. Я, во всяком случае, удлинила юбку, присоединила к платью огромный воротник и неплотный шарф, выглядевший как пояс и завязывавшийся сбоку, намного выше талии. В таком элегантном наряде королева теперь могла спокойно ожидать появления малыша. В него незамедлительно влюбились и остальные женщины. Мы представили этот туалет как платье на выход, и Софи Арну[75] первая увлеклась им. Она любила легкость и свободу в движениях, этот левит был как будто придуман специально для нее! И королеве собственные размеры казались уже не такими страшными.

Деталь, которая ни от кого не ускользнула: линия этой модели — очень высокий, почти под самой грудью пояс — не могла не напомнить другую. Сегодняшние платья со складками в области груди не представляют собой ничего нового. По-своему они воздают нам должное. Ведь воспроизвести пытаются то, чем восхищаются.

Королева испытывала страх перед приближающимся событием. Чем ближе подходил срок, тем чаще она спрашивала, как могла ее мать столько раз выносить эти мучения. Пятнадцать или шестнадцать раз, если я не ошибаюсь, — впечатляющее число, которое не вызывало восхищения ни ее дочери, ни моего. Пятнадцать беременностей… Иметь меньше детей, но лучше о них заботиться… Месье Руссо, прежде чем уйти, успел передать нам эту идею, и я нахожу ее очень разумной.

Вспоминаю то лето… Стояла изнуряющая жара. Ход наших жизней будто замедлился. Время шло неторопливо. Я помню небо, белое как мел, чувствую сухой жар тех дней, обжигающий, словно адское пламя. Чтобы сохранить прохладу внутри дворца, ставни днем и ночью держали закрытыми.

К концу лета в «Великий Могол» поступил веселый заказ. Версаль требовал костюмы Венеры, Тритона, китайца, бедуина, друида, визиря, султана, дервиша. Король, стремясь выразить королеве свое уважение и благодарность, решил устроить праздник в ее честь.

— Карнавал — то, что нужно мне в этом году, — с грустью сказала она. Она хотела видеть маски, и она их увидит. Вплоть до Сатрин, который играл Нептуна, а Морепа — Купидона! Из всех маскарадных костюмов наибольший успех имел костюм Вержена. Представьте себе: глобус на голове, спереди — карта Америки, сзади — карта Англии. Внешняя политика королевства была прекрасна!

Королеве оставалось ждать совсем недолго, ее живот достиг внушительных размеров, но черты лица остались прежними, не исказились, как у большинства женщин, приближающихся к радостному событию. Во время наших встреч мы теперь говорили исключительно о предстоящем рождении ребенка. Ее волнение усилилось, но чем могла я унять ее страх? Через эту муку мне не довелось пройти еще ни разу.

Мне на память пришли Монфлье и его Мадонна. Со всей убежденностью я рассказала королеве о чудесах, приписываемых нашей Деве Пикардийской на протяжении многих веков. Я посоветовала Мадам попросить заступничества этой святой. Она согласилась и, как высшее проявление благосклонности, выбрала меня для совершения паломничества. Обычай требовал преподнести святой Деве в подарок платье, и я скроила платье из великолепной золотой парчи.

Помню, как я бежала к месье Гуету, на улицу Сен-Дениз, в бюро дилижансов, чтобы придержать место и купить билет. Каждую пятницу в половине двенадцатого вечера многоместный экипаж отправлялся в родную для меня сторону. У меня было еще время, чтобы передать дела Аделаиде и Элизабет Вешар, которые в мое отсутствие оставались за главных в «Великом Моголе». Я взяла билет на ближайший дилижанс.

Итак, я выехала из Парижа через Ворота Часовни, оставила позади себя Сен-Дениз, направилась к Люзарш и Шантили. Остановка на постоялом дворе — гостинице дю Солей Дор, и мы снова тронулись в путь. Кучер, не жалей лошадей! Клермонт, Бретой… я приближалась. В Бове дилижанс всегда останавливался на Гранд Рю, у Берни, чтобы распрячь лошадей. Я умирала от нетерпения, но нужно было переждать еще целую ночь в Амьене. Несколько долгих часов я делила ложе с мерзкими клопами и тщетно пыталась укрыться от пробирающего до костей сквозняка. Даже в теплую и солнечную погоду в гостиницах было холодно и сыро. Одна была хуже другой. На рассвете дилижанс продолжил путь и с грехом пополам одолел долину де ла Сом близ Пиквини и Фликсекур. Все было, как прежде. Поля, леса, домишки… Когда дилижанс выезжал из деревень, за ним с криками бежали ребятишки; собаки, окруженные клубами пыли, провожали нас громким лаем.

Проехав квартал Сен-Жиль, я, наконец, достигла цели.

Бюро дилижансов все еще находилось под управлением Матушки Тевенар. Ей всегда требовалось много времени, чтобы узнать меня. Это было забавно. Я учтиво поздоровалась с ней, а она ответила мне, едва пошевелив губами. Сколько же воды утекло под аббевильским мостом Неф с тех пор, как я уехала оттуда? Маленькая Жанетта уступила место Розе, настоящей даме.

Сколько раз я возвращалась в Аббевиль… Я часто пускалась в путь, для того чтобы вновь обрести семью, детей, соседей… маму. Ах! У меня не хватит слов, чтобы передать, как я была счастлива вновь увидеть ее.

В Монфелье мой приезд стал настоящим событием. Отец Фалкоминье ожидал меня во главе своей паствы. Младшая дочь Десгранж, новая модистка, робко протянула мне букет роз.

— От имени ателье… от имени…

— От имени всех нас, Мария-Жанна! — подхватила моя старая добрая ворона. — Могу я называть вас, как прежде, Марией-Жанной?

Когда я достала и разложила перед ними парчовое платье, их глаза и рты округлились от изумления.

— Платье из золота!

Я украсила платье целыми волнами кружев. Вот так подарок приходу Аббевиля! Мадонна смотрела на меня глазами, полными доброты. Смотрела так же, как тогда, когда я приходила к ней с мамой и сестрами. Я немного помолилась, поручила ее заботам королеву и ребенка в ее чреве и возложила белые цветы к подножию алтаря.

Каждый раз, отправляясь в обратный путь, я чувствовала себя разбитой на тысячи мелких осколков. И в тот раз тоже. Прижавшись к окну дилижанса, я смотрела, как силуэт матери Маргариты постепенно уменьшается, превращаясь в маленькую темную точку. Я говорила себе, что скоро он совершенно исчезнет, внезапно и безвозвратно. По дороге в Париж, сидя у окна в дилижансе, я горько плакала.

Поездка в родные края вдохновила меня на создание круглого пикардийского чепца. И маркизы головными уборами стали походить на наших крестьянок.

Головной убор из белого линона[76] очаровал графиню де ла Салль, которая торопилась раздобыть его по сходной цене в девять ливров!

Руссо и старик Вольтер не смогли пережить обжигающий зной того лета…

Королева заказала у меня куртку голубого лазурного цвета для маленького Греза спереди с забавными пуговками ярких цветов и портретом знаменитого Жан-Жака Руссо. Она хотела, чтобы малыш носил этот портрет у своего сердца.

Воспоминание о Мадонне Монфелье постепенно стерлось, и в декабре королева произвела на свет своего первого младенца. Рождение ребенка у королевы — настоящий спектакль. И тут все с нетерпением ждали какого-нибудь прокола королевы и дождались, поскольку королева произвела на свет не дофина, а девочку! Малышку Марию-Терезу Шарлотту, которую сразу же прозвали Муслин. Бледная и хрупкая, она походила на светлое хлопковое полотно, из которого я мастерила для нее платьица[77].

Кампан в те дни выглядела ужасно важной. Значительный вид, значительные фразы… У нее была мания преувеличивать все на свете.

— Королева почти коснулась ворот смерти, — объявила она, закатив большие карие глаза.

Роды были трудными, но королева хорошо себя чувствовала, она уже играла в фараона[78] в своей комнате!

Ребенок вносит перемены в жизнь любой женщины, даже в жизнь королевы. Почти сразу после рождения принцессы мода начала меняться, потому что изменилась сама королева.

У нее стали выпадать волосы, и я предложила ей прическу «под ребенка». Невысокого роста, располневшая, она стала носить лоб открытым, убирала слегка напудренные волосы в гладкий шиньон, который завершался накрученным локоном. Чепец стал значительно ниже. Он походил теперь на простую косынку из драпированного газа, украшенную двумя или тремя страусиными перьями.

Волосы Марии-Антуанетты были ломкими от природы, а сложные прически и беременность только ухудшили их. Без нового головного убора королеве было не обойтись. Остальные женщины, последовав ее примеру, стали причесываться так же, «по-детски». Они с радостью отказались от высоченных чепцов. Им всем уже порядком надоело ездить в экипажах, стоя на коленях, высунув голову в дверцу. Кроме того, тяжелые замысловатые прически влекли за собой многие неприятности. Кожа от них быстро начинала зудеть и покрывалась мелкими ранками.

Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что именно тогда появились первые вестники нашего несчастья. Страна больше не любила нас.

Но рождение принцессы все же отметили со всей пышностью. Париж ликовал. Улицы наводнили толпы людей, повсюду раздавались приветственные возгласы.

Я снова стала видеться с Жанной дю Барри. Пережив период изгнания, она вернулась и выбрала меня в качестве своей модистки.

— Только ей одной удается выдумывать такие великолепные наряды, — говорила она обо мне.

Милая Жанна… Она любила приходить в «Великий Могол», посмотреть на красивые вещи. Жанна питала слабость к кружевам, которые заказывала чаще всего на улице дю Руль, у Грюэля.

В моем бутике мы удобно усаживались за чашкой горячего шоколада. Это был обряд приятный, но не слишком разумный, поскольку мы были не в силах ограничиться только горячим шоколадом. Разве можно обойтись без сдобных булочек? После сладкой трапезы становилось трудно вздохнуть, и наши платья буквально трещали по швам!

Однако Жанна оставалась красавицей до самого конца, как на ее последнем портрете[79], где она растворяется в красках осени, в красновато-коричневом цвете с золотистым отливом, который ей так нравился. Я придумала для нее платье очень простое, без рукавов, с декольтированным корсажем из белого муслина, застегивавшееся на пятнадцать маленьких пуговок, сбегавших вдоль ее полных рук. Длинный белый шарф поддерживал волосы и спускался до самой талии.

Но в памяти я храню другой ее портрет. Для меня Жанна всегда останется молодой, как на самом лучшем портрете[80], там, где она в соломенной шляпе…

Наши встречи я старалась сохранить в тайне. Королева ненавидела ее и могла обращаться с ней весьма оскорбительно. И Жанна тоже… На самом деле, я думаю, они были созданы для того, чтобы ладить друг с другом. Впрочем, не примирились ли они много лет спустя? Муслин, должно быть, было тогда двенадцать или тринадцать лет… Когда Мария-Антуанетта родила ее, ей не было и двадцати пяти. Годы шли, судьба была по-прежнему более или менее благосклонна к ней, но она приняла великое решение.

— Нам необходимо переделать наши наряды. Их стало невозможно носить. Они подходят разве что для пятнадцатилетней девчонки! — заявила она.

Что касается меня, то я считала, что, став матерью, она пошла по неверному пути. Я была уверена, что ей рано отказываться от модных штучек — ведь она еще так молода! Но я покорилась, постепенно избавив ее наряды от перьев, гирлянд цветов, отказавшись от розового цвета. Она говорила, что хотела бы больше простоты. Женщина уступила место матери, утверждало ее окружение. Так завершилась эпоха эксцентричности, и я вовсе не была этим раздосадована. Повторюсь, что я всегда по-настоящему ценила только простоту.

Уже тогда все изменилось вокруг нас. Вплоть до того, что изменились наши сады, наши дома. Парки стремились к простоте и дикости. Порядок и геометрия сдали свои позиции. Идеи великого Людовика XV вышли из моды. Наша мебель забыла про изгибы, стала придерживаться прямых линий и рисунка в полоску. Дух времени — как всегда — провозглашал естественность, и я провозглашала ее вместе с ним! Пора экстравагантности отошла в прошлое, пришла пора простоты, и именно Муслин, переименованная вскоре в Мадам Серьезность, явилась тому причиной.

Прочитав страницу, ее переворачивают, а я вырывала их с корнем. Я любила избавляться от старых туалетов и придумывать новые.

Из моего ателье стали выходить свежие и легкие наряды. Волны перкаля и белой тафты, газовые платочки, соломенные шляпки порхали по аллеям Трианона. По всеобщему мнению, женщины еще никогда не были так прелестны.

— Миленькие крестьянки в шелках скользят по Ватто, — говорила мадам де Ламбаль.

Для нее я придумала самую красивую шляпку: из тонкой соломки, покрытую белым газом, украшенную бледными розами, незабудками и жасмином. Мадам очень любила эту шляпку и, чтобы не забыть ее, мечтала ее нарисовать[81].

Мне быстро удалось привить всеобщую любовь к белому цвету.

В моем ателье произошла настоящая реформа! Новые ткани были намного легче, с ними стало проще работать. Холст, линон, перкаль, ситец, белые либо в нежную полоску, вытеснили все остальные ткани, и мои девочки также нашли в этом выгоду для себя.

Материал Жои[82] стоил очень дорого. Окрашенные ткани вызвали такое волнение! Мягкий ситец был более послушным в обработке, более приятным на ощупь. Теперь мы стали думать и о комфорте! Девочки называли новые ткани историческими полотнами, поскольку на них были изображены пастухи и пастушки, маркизы, буколические и экзотические пейзажи… Многие клиенты пришли от них в такой восторг, что заказали у меня ткань такого же цвета, как их платья, чтобы покрыть ею кресла в гостиной.

Но во всей этой перестройке самой значительной переменой было исчезновение «корзин». Это стало настоящим событием: французское платье умерло естественной смертью. Своей куполообразной формой оно столько долгих лет придавало женщинам походку колокола[83]! Отныне его стали надевать только на официальные приемы при дворе.

Да, все менялось…

Головные уборы королевы ограничились шляпками. Я оживляла их легкими ненавязчивыми украшениями. От алмазов я отказалась вовсе. Бриллианты доставали теперь из шкатулок разве что на самые большие приемы при дворе, поскольку того требовал этикет. Даже мушки[84] заснули в глубине коробок. Смертоносные, кокетливые, игривые, бесстыдные, величественные любительницы приключений, воровки, кавалеры, страстные… — уверена, я что-то забыла, — но дух времени поймали они все.

Наши встречи и беседы продолжались. Я всегда была в милости у королевы и очень этим дорожила. Я следовала за мадам Антуанеттой в Версаль, в Тюильри, в Сен-Кло — повсюду, куда переезжал двор, но предпочитала находиться в Версале. Я стремительно пересекала дворец, не останавливаясь в маленьких салонах, где дамы более высокого положения ожидали своей очереди. Дворец открывал передо мной самые потаенные двери, даже не заставляя томиться ожиданием.

Я любила смотреть на себя в зеркала Большой галереи, бывать в кабинете подвижных зеркал в Трианоне[85]. Я была без ума от этой интимной комнатки, такой удивительной, с зеркалами, которые поднимались и опускались по желанию.

Даже когда я ушла, стены Версаля оставили меня в своей памяти, они до сих пор помнят меня. Думаете, я преувеличиваю? Тогда взгляните внимательнее на картины во дворце, особенно на портреты женщин и особенно на их наряды.

Глава 14

Испания, Португалия, Италия… их климат, их цвета, — я помню все. Каждый день, каждое новое воспоминание уводят меня все дальше в тайники моей памяти. Мимо меня галопом мчатся те дни, я слышу цокот копыт по мостовой и их мягкие удары по земле.

Дороги были плохими и опасными, почтовые станции отвратительными, грабители многочисленными, постели кишели паразитами, но ведь ко всему привыкаешь, и мне нравилось ездить, даже если я и рисковала попасть в неприятную переделку на каждом перевале, каждом повороте, в каждой деревне. Нередко я чувствовала себя совершенно разбитой, но мне никогда не надоедали эти пейзажи, города, люди, все эти встречи, наполнявшие мою кочевую жизнь новыми впечатлениями.

Когда я шла по берегу моря, у меня было восхитительное чувство, будто я бреду в картине Жозефа Верне или в одной из его панорамных композиций[86], которые так ценятся. Если бы не постоянная нехватка денег, я бы тоже подумала о том, не оклеить ли мне панорамой стены одной из моих комнат. Я бы выбрала сюжет о королевстве Де-Сесиль. Солнечные пейзажи такие красивые!

Я отдавала себе отчет в том, что я счастливее королевы, поскольку мне дано увидеть эти панорамы вживую.

Еще мне нравились Дания, Швеция, Голландия и, конечно, Россия. Я приехала и туда…

По службе я периодически отправлялась в путь с двумя или тремя моими девочками. «Нести дух Франции», — говорил Леонар. Я снабжала пышными туалетами все королевские дворы Европы, начиная с самых маленьких (например, итальянского) и кончая самыми значительными, которые я посещала один за другим по их просьбам, я бы даже сказала, по их настоянию. И мне это нравилось.

Транспортная контора доставляла мои наряды на заказ в другие страны. Сколько разных названий городов, улиц, переулков еще хранит моя память? Сиполина, улица Пизай в Лионе; Лавиль, улица Рона в Женеве. Марше, улица де Гренель Сен-Оноре и другие, имена которых ускользают от меня. Я принимала заказы, контора обеспечивала доставку. Это, однако, не освобождало меня полностью от моих поездок.

Когда я возвращалась из дальних странствий, королева требовала, чтобы я ей обо всем докладывала. С особенным нетерпением она ждала отчета о том, что говорят о ней. Ее считали красивой и отмечали ее безупречный вкус. Еще говорили, что она стройная. Этот комментарий я оставляла при себе.

Самые злые языки находились, конечно, в Версале, а самые большие уши — в Австрии. Двор Императрицы Марии-Терезы принимал несметное число гостей. У матери мадам Антуанетты были прекрасные осведомители, и от нее ничто не ускользало, ничто. Ни сплетни, ни памфлеты, ни даже высота перьев, придуманных мной, на голове ее дочери. Перья и чепцы она, впрочем, находила отвратительными.

Императрица испытывала смутную тревогу. Будто она предчувствовала, что ее дочери грозит опасность. Инстинкт? Или страх перед ужасным пророчеством Гасснер[87]? Она разговаривала во сне. Дело дошло до того, что она стала бормотать страшные вещи.

Слухи доносили, что ее дочь необыкновенная красавица, слухи докладывали и о ее фигуре, манере держать себя, ее одежде при дворе. Она помнила ее детский лепет, но не знала ее ни как женщину, ни как королеву, или знала очень плохо, лишь по дурным портретам, на которых можно было разобрать разве что перья. Ей хотелось иметь «хороший портрет» дочери, и эту задачу взяла на себя мадам Лебрен.

Каждый день я наблюдала, как кисть скользит по холсту, и слышала указания принять ту или иную позу. Наклон головы, осанка, горделивая мягкость взгляда, прозрачная кожа… королева была довольна. И действительно, на портрете вышла почти сама Мадам. Чудом эта картина демонстрирует и мой туалет. Лебрен была женщиной учтивой, но слишком упрямой. Нам пришлось изрядно побороться, прежде чем она соблаговолила изобразить мой наряд. Он был, по ее мнению, «слишком жеманный». Ей нравились складки, грациозное неглиже, волосы свободно распущенные и не напудренные.

Она окончила работу ровно в срок. В следующем ноябре мать мадам Антуанетты покинула эту землю. С того дня, я знаю, королева часто не смыкала глаз по ночам. От ее матери ей не осталось ничего или осталось совсем немного. Разве только письма, груды писем, которые она беспрестанно читала и перечитывала, даже знала наизусть некоторые отрывки. В Тюильри несколько лет спустя она зачитывала мне по памяти целые страницы.

В течение нескольких месяцев королева потеряла дорогого ей человека, но взамен приобрела другого. Она снова ждала ребенка — надежду всего двора.

Моя талия тоже увеличилась в обхвате. К сожалению, по совсем другим причинам. Самые заядлые мои враги говорили, что меня распирало от высокомерия. Должна признаться, моя талия действительно увеличилась весьма заметным образом. Али-Баба[88], сдобные булочки, драже, клубника в сахаре, вино Тонер — мысль о том, чтобы отказаться от этих прелестей, вызывала во мне больший ужас, нежели свист гадюки. Когда-то я голодала, так стоит ли мучить себя теперь, когда я богата? Ведь я была богатой и, конечно, немного располнела. Существует ли более жестокое наказание для модистки? Обиды я тщательно скрывала. Скрывать было необходимо все и всегда: вечные сплетни преследуют меня повсюду, даже в собственном доме. То, что у некоторых из моих работниц крепкие зубки… Аде это особенно раздражало, мне же до этого не было никакого дела. Главное, чтобы публично они относились ко мне уважительно и чтобы хорошо работали! Большего от моих стройняшек я и не требовала. Неужели эти мерзавки думали, что жировым складкам и морщинам подвержены только хозяйки?!

Наиболее язвительной из всех была Шарлотта Пико. Я не обращала на нее внимания, но она шла за мной по пятам и уводила большую часть моей клиентуры.

В «Великом Моголе» всем приходилось работать помногу, целыми днями, вечерами допоздна и иногда по воскресеньям. Работы всегда хватало, и в деньгах тоже не было недостатка. Меня уважали и, несомненно, боялись. Мои девочки в большинстве своем были не из робкого десятка, и бутик очень скоро превратился в вольеру с дикими животными. Некоторые покидали мой магазин, чтобы выйти замуж или начать собственный полет. Как и интриганка Шарлотта. Она вбила себе в голову, что должна стать еще одной мадемуазель Бертен. Она была смышленой, очень амбициозной и очень приветливой. Ну что ж, подумала я, попутного ветра. В конце концов, она всего лишь последовала примеру всех девушек, связанных с шитьем. Она задирала голову перед этой язвой виконтессой де Фарс.

— Эта маленькая Пико обладает и умом, и красотой, и знаниями, — твердила она по всему городу. — Ей бы уйти прямо сейчас от Бертен!

Что она и сделала. Только когда я узнала, что она клеветала на меня по всему городу, я думала, что умру от ярости, и от стыда. Она утверждала, что у меня на содержании седеющий мушкетер, уволенный из королевского дома, у которого есть привычка оставлять восемь или десять луидоров за один вечер в «Фараоне». Страсть, повлекшая за собой другую: колотить меня каждый раз, когда я отказывалась платить за его развлечения. Я не буду приводить здесь историю во всех подробностях, но поверьте, никакой истории не было бы, если бы не Пико. Однажды, столкнувшись с ней у апартаментов королевы, я заговорила первой, стремясь высказать все, что у меня накипело. Получился настоящий скандал, повлекший за собой длительный судебный процесс. Я взяла адвоката, Деснос, она взяла другого. Я не присутствовала на процессе, я умела постоять за себя, и королева уверила меня в своей поддержке. Этот процесс стал предостережением всем, кто намеревался объявить мне открытую войну.

С того времени распространились слухи о моей смерти.

Провидение решило сыграть со мной и Пико злую шутку. Великолепное наказание: бутик Шарлотты «Галантная корзина» и мой «Великий Могол» также стали жертвами пожара, уничтожившего Оперу. Казалось, будто в центре Парижа бушует вулкан, изрыгая яростное пламя. Я до сих пор слышу крики и стоны бедных людей, которые пытались спастись, помню нестерпимый жар, едкий запах и странный сноп огня высотой более трехсот футов, поднимавшегося поверх крыш. Я, Аде и Элизабет Вешар, прижавшись к окнам второго этажа, наблюдали за снопом, который переливался всеми цветами радуги. Этот эффект своим возникновением был обязан рисункам, написанным масляной краской, и позолоте лож. Должно быть, так выглядит конец света…

В Париже и Версале только и разговоров было, что о пожаре.

Слух о моем исчезновении докатился и до Марли, и на следующей нашей встрече королева была чрезвычайно взволнованна. Она успокоилась, увидев меня, а я была почти счастлива, видя, как сильно она переживала. Я знала, что она любит меня, но никогда не позволяла себе в этом признаться.

Вскоре после этого город потрясла очередная новость.

В последних числах октября наконец решился вопрос о наследовании короны. Говорили, что Муслин, должно быть, дочь герцога де Куани, а от кого второй ребенок, и вовсе непонятно: от Водроя, от Артуа…

Я вижу наследников в золоте, в бриллиантах. Я помню прическу Релевель королевы, прическу наследницы. Ушедшие в забвение чепцы а-ля Анри IV, а-ля Гертруд с вишнями, а-ля Фанфан, «тайные чувства», «сломанная цепочка», а-ля Колин Мэйлар…

Может быть, в то время появилась косынка, помогающая скрыть правду? Благодаря ей декольте королевы не казалось таким необъятным, каким было на самом деле. Муслин развевался, прикрывая женские прелести. Косынка лгала, но вводила в заблуждение даже самые опытные глаза.

А затем появилось платье-сорочка. Оно произвело такой скандал…

Я освободила ее от всех ненужных принадлежностей. Покончено с китовым усом, с железным каркасом, покончено с инструментами пыток, которые, как считалось, делали талию тоньше, приподнимали грудь и отводили назад плечи. Эти приспособления делали походку механической, а всю фигуру неестественно прямой. А я стремилась к естественности. Я придумала платье-рубаху, простую длинную тунику из шелка или белого муслина, конечно, без «корзины», с очень глубоким декольте и большими складками. Складчатые рукава оживлялись оборкой и лентами. Женщины сразу же приняли новые туалеты, первой была королева. Увы.

Несмотря на рождение наследника, ее популярность уменьшилась. Ее и раньше не сильно любили, а тогда мне показалось, что ее начинают ненавидеть, как и ее безумную расточительность, ее туалеты. Мои туалеты… Вплоть до этой новой рубахи, которую они ставили ей в упрек:

— …скроенная из фламандской ткани…

— …чтобы обогатить Австрию!

Мадам Лебрен завершила свой портрет «en gaulle»[89], на котором королева была в соломенной шляпе с серо-голубыми лентами и в белом платье в виде рубахи. Она выставила картину в салоне Лувра, но тотчас же забрала обратно. Нужно было спрятать ее и побыстрее. Говорили, что королева позволила изобразить себя в рубахе, как горничная! Некоторые проныры даже подделывали заглавие под рамкой:

«Франция под стрелами Австрии, доведенная до того, что ей нужно скрываться от беды». Они верили, что делают оригинальное произведение! Злые языки никогда не щадили королевскую семью. Старики вспоминали, что Париж часто задыхался под такими обидными плакатами.

Я в этом ничего не понимала, королева тоже. В чем ее, в конце концов, обвиняли? Прежде требовали простоты костюмов, твердили, что ее роскошные туалеты «разорят страну». Когда же она перешла к более простым нарядам, стали говорить, что она пытается «унизить аристократию». И помогает ей в этой затее мадемуазель Бертен. Что бы она ни делала, что бы она ни говорила, ее всегда подвергали критике, и меня вместе с ней.

Отныне Кампан, не таясь, смотрела на меня косо. У меня был повод проявлять осторожность. Ох! Она не осмеливалась открыто высказаться против нас с королевой. Хитрая, коварная… ее молчание, полное осуждения, было выразительнее ее жеманной физиономии. Однажды я услышала, как она шепталась с Полиньяк:

— Блеск трона неотделим от интересов нации… Бертен же лишает его блеска… Эта любовь к простоте, эти новые туалеты… выходящие за грани разумного… это же катастрофа…

Но чертовка Полиньяк блестяще заткнула ей рот. За это я была готова заключить ее в объятия, честное слово! Она смерила Кампан с головы до ног презрительным взглядом и залилась звонким смехом. Перед тем как уйти, она тихо ей что-то сказала. Я никогда не узнала, что именно она ей сказала, но я видела, как Кампан стала краской как рак. Последующие несколько дней ее мучила страшная мигрень.

Однако я настаивала на изменении общепринятых представлений. Оглядываясь на то время, я говорю себе, что прекрасная gaulle и тот год должны были что-то перевернуть во мне.

Так почему же этого не произошло?

Глава 15

Весной 1782 года я впервые в своей жизни пересекла границу России. То был хороший год, хотя Версаль еще никогда не был таким пустынным. Многие придворные воевали еще по ту сторону Атлантики. Мадам с детьми оставалась в Трианоне.

Наши бутики стали проявлять склонность к экзотическим названиям: «У русской Дамы», «У Императрицы России», «Галантная Россия»… Все были охвачены русской лихорадкой. Даже сам Версаль готовился принять таинственных графа и графиню с Севера, которые были не кем иными, как эрцгерцогом Павлом[90], сыном Екатерины Великой, и его женой, урожденной немкой, принцессой Вюртембергской[91]. Они приехали инкогнито и остановились у посла, принца Барантиански.

Я хорошо знала посла и его жену. Она была одной из моих клиенток. Они часто приезжали сюда, в Эпиней.

Готовился роскошный прием. Женщины во главе с королевой пришли в волнение и стали требовать великолепных туалетов. Одна только «северная графиня», по свидетельству ее большой подруги Генриетты д’Оберкирх, испытывала страх перед предстоящими празднествами. Ей сказали, что королева Франции ослепительна. Рядом с такой красавицей, таким солнцем, она будет выглядеть отвратительно, тускло! Она трепетала от ужаса, представляя, как появится при дворе со всеми этими французскими насмешниками, которые не прощают ни уродства, ни нелепости. Так как же ей одеться?

Она не считала себя красивой. Она была довольно тучной, но весьма миловидной. Она вечно пребывала в состоянии меланхолии — этим страдали многие принцессы. Наверняка у нее были веские причины для апатии. Ее свекровь слыла колдуньей, а муж был человеком с большими странностями, будто околдованным. Он клялся, что ночами ему являлся высокий худой мужчина, одетый в пальто испанского покроя. Мало того, что этот призрак являлся к нему, так он еще и беседовал с ним! Якобы это был его предок, Петр Великий…

Генриетта д’Оберкирх привела русскую принцессу в «Великий Могол». Она доверила мне изготовление туалета для своей подруги и внимательно за всем следила. Она находила непонятное удовольствие в том, чтобы часами обсуждать ткани, оттенки лент, высоту чепца, как будто разбиралась в этом. Ателье наполнилось дамастом[92], расшитыми тканями, парчой, кружевами. Придворные дамы, заинтригованные, приходили в бутик, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на туалеты моей принцессы. Все были до такой степени озабочены ее нарядом, что королева пришла в ярость.

Для великой герцогини Марии я сшила платье для торжественных случаев из парчи и жемчуга и предложила сделать под него огромную «корзину», по меньшей мере в шесть локтей. У меня была привычка расширять платья, чтобы талия казалась тоньше. Я придумала для нее и другие туалеты и множество причесок, подбирая покрой и цвета, которые были ей к лицу.

Ужины в тесном кругу, парадные обеды, костюмированные балы, спектакли, музыка… Версаль развлекал их, как мог.

Королева едва оправилась от рожистого воспаления. Кожа ее лица была красноватой, но сама болезнь уже отступила. Я передала ей первое платье, розовое с золотом.

— Розовое? — удивилась Оберкирх. — Я думала, с этим цветом уже покончено, ведь он — цвет молодости, — сказала она тихо.

Королеву причесали «под ребенка», волосы немного припудрили и украсили диадемой. На ее шее и запястьях сверкали жемчуга и алмазы. Она была очаровательна и рядом с импозантной великой герцогиней чувствовала себя еще более привлекательной. Эльзаска тоже на славу поработала над своим нарядом. Она положила начало свежей идее для шляпки.

— Вещичка полностью отвечает вкусу дня, но только не очень удобная, — сказала она.

Это творение наверняка принадлежало Болару. Шляпку украшали небольшие гладкие бутылки. Они были наполнены водой, в них стояли живые цветы. Мода больше не чуждалась ничего естественного, и Версаль пришел в восторг.

— Великолепно! Очаровательно!

— Несравненно!

Весна на голове в самом сердце снежной пустыни…

Букеты настоящих цветов в ее занятной прическе вскоре были заменены цветами Йозефа Венгеля. Этот торговец доставлял нам искусственные цветы превосходного качества.

Для бала, который должен был состояться в честь «северян», Мадам Антуанетта заказала у меня костюм Габриэли д’Эстре[93]. Черная шляпка с белыми перьями, огромными перьями цапли, украшенная четырьмя алмазами и алмазной петлицей. Платье спереди было также все украшено алмазами, как и пояс, который стягивал талию. Платье было из белого и золотистого газа, усеянного блестками, с золотыми воланами, опять же усыпанными алмазами. Этот наряд держал меня в страхе вплоть до того момента, когда я передала его в руки королевы. Это было уже не просто платье, а коллекция в стиле Бемер и Бассанж. Я очень боялась, что у меня украдут все эти драгоценные украшения.

Женщины соревновались в элегантности. Полиньяк утверждала, что дамы даже забывали танцевать в Зеркальной галерее, поскольку были полностью поглощены сравнением своих туалетов. По их милому мнению, самые красивые шляпки появились в Трианоне в вечер спектакля «Царь и Азор». Например, шляпка Бертен на голове Марии Вюртембергской, на которой рядом с золотой розой балансировала крошечная птичка из драгоценных камней, сидящая на самом верху этой пирамиды. Прикрепленный к пружине маленький певун колебался и хлопал крыльями при малейшем движении головы.

— Какой очаровательный головной убор, как мне нравится эта пташка…

Королева тоже не замедлила сделать комплимент по поводу шляпки. Принцесса Мария была так добра, что сообщила мне об этом. Меня тронула ее простота, ее счастье оттого, что она снова могла радоваться.

Новый небольшой поход в ателье месье Греза и Гудона, крепостная охота при свете факелов, поездка в Севр, Марли или Шантилли, и наши гости из России покинули страну тысячи и одного праздника. Перед отъездом великая герцогиня прошлась по всем бутикам французской столицы, хорошенько обобрав их. Она повезла на родину более двух сотен сундуков с платьями и безделушками! И это все были работы лучших мастеров! Из всех ее заказов мне, конечно, достался самый значительный, самый прекрасный. Ателье работало день и ночь, чтобы выполнить его достойно.

Французская мода набирала силы, распространялась далеко за пределы Франции и благодаря этой женщине завоевала Россию. Принцессы Чербибины, Барантиански, баронесса де Бекендорф… все теперь стремились последовать примеру великой герцогини Марии. Баронесса Бекендорф обнаружила в себе слабость к голубому и золотистому атласу из «Великого Могола» и преклонялась теперь исключительно перед знаменитой маркой. Эту страсть к туалетам из Франции разделяли далеко не все. Екатерина Великая критиковала свою невестку и упрекала ее в расточительности.

— Твоими платьями можно обновить гардеробы тридцати шести русских принцесс! — воскликнула она и поклялась, что не станет все это оплачивать.

Обратно в «Великий Могол»! Сундуки с платьями вернулись во Францию, и старая вредная императрица тотчас же условилась с модистками Петербурга, что они под страхом репрессий откажутся от роскоши туалетов. Поэтому то, что русские дамы не могли достать у себя на родине, они доставали через Бертен. И мои туалеты рекой хлынули в строгую, суровую страну. Женщины требовали блесток, оборок, цветов, кружев, и чтобы все было выполнено на улице Сен-Оноре! Вот как знаменитая марка восторжествовала над Екатериной Великой!

С того времени мой путь часто пересекался с Россией.

Я одевала высшее общество этой страны и встречалась с самыми знаменитыми людьми. Мне приписывали невероятные приключения, одно безумнее другого. Зачем скрывать, я, не хвалясь, могу признаться, что пришлась по душе будущему царевичу.

В первую нашу встречу баронесса де Бекендорф отпрянула, увидев меня, а затем лицо ее озарилось широкой улыбкой. Позже я узнала, что она была поражена моим сходством с Екатериной Нелидовой[94], возлюбленной великого герцога. Маленькая, игривая, острая на язык, я, по ее мнению, была копией этой Нелидовой. Возможно, на свой манер. Она была блондинкой, а я брюнеткой, она была худенькой, а я уже нет. Думаю, нас роднили лишь удивительная живость духа, проворные движения, слегка дерзкий взгляд, хорошо подвешенный язык. Поэтому мы и казались похожими друг на друга… На баронессу нашло временное затмение или она была на короткой ноге с водкой, но она добровольно поведала мне самые интимные истории. Петербург и Версаль начали шептаться о любовных делах Павла и Розы…

Неужели они вправду думали, что я задалась целью окрутить бедного недалекого Павла? Его голова была слаба, но он носил корону, и этого, по всеобщему мнению, было для меня достаточно. Тут они сильно ошибались. Чины и положение в обществе никогда не влияли на мои чувства. Они все плохо меня знали.

Великому графу приписывали любовные авантюры. Но неверно считать, будто он обладал неутолимым аппетитом Людовика XV. Если кто-то думал, что он неверен кроткой Марии, то это были всего лишь фантазии. Его внутренний мир населяли странные создания. Существовал не один Павел, а несколько. Все были разными и все были искренними. Один из них был очень влюблен в маленькую француженку, вот и все. Но в воздухе витала любовь, много любви… Это сплетники подметили точно. Они ошиблись только в человеке.

Сейчас я поведаю вам секрет, о котором известно немногим. О нем знают Аделаида, Мари-Анж и Колин, но они никому не расскажут.

Эта странная пустота, это смутное чувство ожидания, сопровождавшее меня столько лет, исчезло без следа в день, когда я этого совсем не ждала. Мне было тридцать пять лет, я продолжала посмеиваться над томными дурочками, вздыхающими о любви, а ведь именно с ней мне и предстояла встреча!

Иногда воспоминания будто растворяются в тумане и разрушают память о самых любимых. Я боюсь забыть его лицо. Тогда я спускаюсь на нижний этаж, и его портрет воскрешает в памяти дорогой образ. Такое чувство, будто он здесь, со мной в моем доме.

У него была особенная манера произносить мое имя, почти без акцента. Он превосходно говорил по-французски.

Он был русский, и он был женат. Между нами всегда были тысячи миль и другая женщина. Думаю, эти барьеры существовали лишь для того, чтобы разжигать нашу страсть.

Ему было чуть больше сорока, он был серьезный и кроткий, а мужская кротость никогда не оставляла меня равнодушной. В первый раз я увидела его в Зимнем дворце, в этом огромном лазурном дворце, с белыми колоннами, просторном и гармоничном. Красив был и мундир. Позвякивая шпорами, он направлялся в мою сторону.

Вторая наша встреча состоялась в саду у церкви Святого Николая. Эта небольшая церквушка скромной высоты знаменита своими пышными росписями. Волшебство белого, синего и золотого цвета.

Было воскресенье, звучала музыка, и она была так прекрасна, что хотелось плакать. Я вошла в церковь. Помню, как во мраке мерцали свечи, при входе бабушки подавали верующим чай. Там не было ни стульев, ни скамьи. Некоторые молились стоя, некоторые на коленях. Кто-то целовал пол с такой горячностью, что я была потрясена. Да, вне сомнения, я была потрясена…

Я чувствовала, будто все вокруг излучает любовь, светится любовью. У нас такие разные обычаи. Здесь священники более искренни. Верующие подавали им в руки маленькие записочки с именами близких, чтобы наверху о них помолились. У меня не было ни записки, ни опыта, так что я просто купила свечу и с молитвой обратилась к небу.

Таинственный случай или Господь не спешили, но все же они сделали так, что на моем пути возник Николай.

Мы увиделись и в третий раз. С этого дня я больше никогда в жизни не чувствовала себя одинокой, потому что больше не была одинока. Несмотря на все, что разделяло нас. Наши страны, наше положение, его брак, грядущие события…

Я любила и была любима. Мне повезло, я испытала это бесконечное счастье.

Сегодня меня пытаются уверить в том, что его больше нет. Тогда почему я все еще ощущаю его присутствие? Особенно по вечерам, когда в саду и в доме все затихает, когда мы с Туанеттой рассматриваем причудливые тени и ловим дыхание ветра…

«Какое безумие, что вы уехали. Кем я стану без вас?» — это были первые слова его первого письма. Они единственные звучат во мне, когда струи теплого воздуха ласкают мое лицо.

Мари-Анж и Колин говорят, что неправильно мучиться старыми историями. Они ошибаются. Во-первых, потому, что это вовсе не мучения, а во-вторых, потому, что воспоминания о любви — это все еще любовь.

Глава 16

Любовь и томление. Рай и ад… Любовь согревала мою жизнь после моего возвращения в Париж. Каждый день я проводила в ожидании писем. Я была счастлива, очень счастлива, несмотря на то, что его не было рядом и нас разделяли тысячи километров. Могу лишь повторить, что я не чувствовала себя одинокой и не была одинока. И я планировала совершить еще множество поездок в Петербург…

Мне говорили, что со времени нашей встречи Николай сильно изменился: стал меланхоличен и нетерпелив, словно он был либо болен, либо влюблен. Он не показывался на ужинах, на охоте и в театре и был счастлив любой возможности остаться наедине со своими мечтами. Счастлив, да — это единственное слово, которым можно было охарактеризовать состояние его — и мое тоже.

Королева считала, что мои глаза стали еще больше, что я выгляжу влюбленной. Внешний вид женщины, даже малознакомой, выдает многое.

Наверное, меня часто видели с сияющими глазами и томным видом на протяжении всего того года, года моей любви.

Я долго мечтала о большом доме, где можно поселить всех своих и отдыхать в конце недели, и вот я нашла его. Здесь, в Эпинее, в трех лье от Парижа. Я знала название этого местечка. Когда-то там жила моя мама, и у нас там еще остались дальние родственники.

Теперь я собралась переселить туда всех. В местечко между Сен-Денизом и Аргентолем.

Прежде у меня был дом на улице Сенли а Бовэ, в Сирэ-ле-Мелло. Он был очень милый, но слишком маленький и вдали от Парижа. Недолго думая, я его перепродала и купила дом номер шесть на улице дю Бор де Ло[95]. Тринадцать тысяч ливров, если быть точной. Я помню день, когда подписывали договор. Светило солнце, на мне было голубое платье в золотых крапинках, белые перчатки, подбитые пухом, — и это второго марта!

Каждому хотелось иметь свой уголок вдали от шумной столицы, свой Трианон. Такое желание было и у меня, хотя в первую очередь я сделала это ради своей семьи.

Все подражали королеве, а некоторые — ее модистке, поэтому многие вслед за мной потянулись в Эпиней. Домик в сельской местности стал главной темой любой светской беседы. Даже тетушки короля переехали в поместье в Бельвю. Мадам Виктория каждый раз приходила в восторг от восхода солнца, а мадам Аделаида в рукавицах, чтобы не испачкать руки, осматривала свои грядки.

Здесь, в Эпинее, я нашла свою тихую гавань.

Этот дом всегда дарил мне чудесное ощущение защищенности. Вряд ли будет преувеличением сказать, что он давал мне силы. Он давал мне силы, дает их и сейчас.

Первой из всех нас маленькая маркиза не устояла перед буколическими чарами Эпинея. Я имею в виду мадам д’Эпиней.

Мне не довелось как следует узнать ее. Она умерла спустя год после моего переезда. Ее последний дом находился недалеко от моего. Только он располагался немного ниже, за замком Итальянца[96], на берегу Сены. Говорили, что судьба была не особенно благосклонна к маркизе, что муж оставил ее без единого су. Она была вынуждена переехать из его пышного замка де ла Шеврет в Деуиле, затем из замка де ла Бриш. Наконец, она обосновалась в скромном домике на берегу Сены, в Эпинее.

В идеале мне бы хотелось, чтобы мой дом находился недалеко и на одном расстоянии и от Версаля, и от моего ателье. Мне бы хотелось, чтобы в нем не торговали, чтобы его комнаты не заполняли клиенты, а на лестницах не толпились поставщики. Чтобы это был настоящий дом! Я хотела, чтобы он был просторным, но не громоздким, и полным света. Я хотела иметь красивый сад. Не для того, конечно, чтобы сажать горох и морковку. Колин справится с этим и без моей помощи. Я хотела, чтобы в саду было море цветов и множество деревьев.

Временами я падала с ног от усталости. Но я чувствовала, что деревня восстанавливает мои силы. Мне необходимо было передохнуть, приблизиться к маме, чаще видеть детей.

Там, в этом доме, я сказала себе, что, наконец, могу делать то же, что и другие. Ставить цветы в вазу, выбирать цвет скатерти и занавесок, составлять меню на каждый день и руководить процессом варки варенья. Заниматься банальными и важными вещами, которых я долгое время была лишена. Иногда у меня появлялось острое желание побыть обыкновенной женщиной. Для этого нужна была особая среда, и Эпиней тут был вне конкуренции.

Итак, в Беату нас дожидался этот дом, он ждал именно нас, семью Бертен. Этот дом не походил на дом моей подруги дю Барри, он не был поместьем Бриш и еще менее он был похож на Трианон. Он был более простым, более уютным. Он был лучше.

Дом в Эпинее был невысоким — три этажа, включая чердак, — но длинным. Его оживляли несколько пристроек.

Мне нравилась красная плитка на кухне, бледные серые стены, деревянные лестницы, пол в прихожей, черно-белый, вроде шахматной доски, как у Жанны в Лувесьене. Пятнадцать комфортабельных комнат, камин, ванная, бильярдная, апартаменты на первом и на втором этажах, комнаты для Колин и Мари-Анж… в этом доме удачно разместился весь мой маленький мир.

Земля в саду всегда была влажной, в этом было его наибольшее очарование. Я велела построить широкую деревянную лестницу, чтобы спускаться по ней к Сене. Мне нравилось это место, его тишина и свежесть. Я и сейчас часто приезжаю сюда.

Меня заверили в том, что этот берег реки всегда пользовался большим спросом. Бывшими владельцами были адвокаты, маркизы, министры и театральные труппы. В этом было что-то успокаивающее. Все мне нравилось, все меня убеждало. Наконец я соберу возле себя самых близких: маму, сестер, братьев, золовок, детей. Вся большая семья Бертен будет вместе.

Я вижу маму на террасе, на берегу реки, в аллеях сада. Я слышу звук ее шагов по гравию, на лестнице. Она повсюду. Мне нравится идти по коридору до голубой комнаты, ее комнаты. Я вижу ее среди ее мебели, я угадываю ее в знакомых предметах. Круглый столик на одной ножке из мрамора цвета морской волны, бронзовая собачка, рамка в форме зайца мадам Валайе, белая вазочка, кресло…

Когда мы переехали, Луи-Николя было четырнадцать, Клоду-Шарлеману десять лет, а Катрин и Луиза были помладше. Им так нравился сад! По воскресеньям после обеда очаровательные шарики из кружев и лент, беззаботно смеясь, порхали по аллеям.

Аделаида тоже была здесь, со мной. Она жила в комнате на первом этаже — в той, что в индийском стиле.

В гостиной находился самый красивый камин. Над ним я велела повесить портрет Николая. Он улыбается мне из золоченой рамки.

Как принято, я развесила по всем стенам картины и гравюры, почти все из них были портреты. Мне хотелось иметь в зоне видимости всех важных особ старого двора, моих клиенток, моих друзей и Николая, который был самым сдержанным из всей многочисленной шумной толпы, населявшей мой дом.

В Эпинее у меня были свои обязанности, но я выполняла их с удовольствием, особенно если они заключались в том, чтобы принимать гостей. Я встречалась с моими друзьями Уэлем[97], Деферне[98], аббатом Пурэ, Шарлем, странствующим рыцарем… Я показывала им лес и английский сад, и мы ужинали при свете канделябров за огромным столом из орехового дерева.

Я обожала устраивать обеды. Колин с женой снабжали нас свежими овощами из сада, утками и курами. Мари-Анж не было равных в приготовлении утки в персиках и ее знаменитых сдобных булочек с малиновым желе.

У меня была красивая посуда. Севрский фарфор, расписанный цветами, кувшины из горного хрусталя, золотые столовые приборы… Из всего этого не осталось ничего. Я все продала, все. По крайней мере им не удалось отобрать их у меня.

Я помню выражение растерянности и испуга на лице моей бедной матушки, когда она увидела шкафы, до краев заполненные посудой и бельем.

— Этого хватило бы для десяти гостиниц в Аббевиле, моя дорогая Жанетта! — вздохнула она.

Я устраивала чудесные ужины…

Обеды у меня были не слишком церемонными, но я любила, чтобы на ужинах сверкали золото и хрусталь. К половине десятого вечера начинали собираться гости, все одетые с иголочки, особенно женщины. К приему у модистки они готовились заранее и с особой тщательностью. После ужина мы проходили в салон, пили обжигающий черный кофе, беседовали о том, о сем.

Многие известные люди приходили на праздник утенка, устраиваемый Мари-Анж. Сильные мира сего, адвокаты, актеры, консул Испании, королевский хирург… все те, кого Париж и соседние государства считали выдающимися личностями, а также множество принцев и принцесс из России. Они всегда с удовольствием делали крюк, чтобы заехать в Эпиней. Граф Разумовский и князь Куракин, посол, взяли за привычку приезжать на улицу дю Бор де Ло. Их жены прямо-таки обожали бывать здесь. Они стали называть мой дом «маленьким посольством большой России». Эти люди были такими очаровательными! Они обращались со мной как с королевой или императрицей, королевой моды, конечно. Ох! Я никогда не была наивной простофилей, ведь почти всю жизнь я вращалась в кругу сильных мира сего, но я думаю, что эти люди по-настоящему ценили мой дом и его хозяйку.

Россия была открыта для меня. Принимать у себя соотечественников Николая означало в определенной степени оказать честь ему и принять также и его.

Единственной тенью, омрачавшей нашу жизнь в деревне, была купоросная фабрика моего друга Бюффо. Ее огромные печи исторгали зловонные клубы дыма. К счастью, она просуществовала недолго.

— Как?! Покинуть город, чтобы обосноваться в деревне, в которой нечем дышать, где вас денно и нощно травит этот буржуа! — кричали, перебивая друг друга, Леонар и Шарль.

— Это абсурд, моя дорогая, ты сделала большую ошибку…

Шарль всегда был готов пошутить, опустошить бутылку шабли, поговорить, затеять ссору. Иногда он был таким забавным!

Однажды вода Эпинея превратилась в жавелевую воду[99], и Шарль перестал подшучивать надо мной из-за грязного деревенского воздуха. Парижане вложили около пяти тысяч ливров в строительство мануфактуры на берегу Сены, в долине Гренель, в местечке, называемом Жавель. У Шарля появился новый повод для негодования.

Спустя некоторое время я приобрела на улице Гранд-Рю другой дом. Менее красивый. Трехэтажное главное здание, конюшни, большой двор, двадцать три першей[100] сада. Я планировала провести в этом доме спокойную старость. Это может показаться нелепым, ведь у меня все так благополучно складывалось. Тем не менее я беспокоилась о завтрашнем дне.

Также я приобрела два отеля в Париже, на улице дю Мэй — большой и маленький. Мои сбережения позволяли мне сделать это, а мой инстинкт заставлял быть благоразумной. То, что я видела вокруг себя, не было достаточно убедительным для этого. Торговля начинала давать сбои.

Я все время придумывала новые прически: чепцы а-ля Мальборо, а-ля Девоншир, а-ля Жак, а-ля Шарлотта, а-ля Панург, а-ля Креолка. А еще а-ля Фигаро, «жрица», «ручная телега уксусника», а-ля Вдовушка дю Малабар[101]… Мои клиентки ими еще не пресытились. Пока еще нет.

Чего же не хватало мне для полного счастья? В моей жизни были дружба, любовь, признание, деньги, здоровье… Я даже сдержала обещание, данное самой себе, и собрала под одной крышей близких мне людей.

Я хранила все письма из России, читала и перечитывала их. Я с нетерпением ждала следующего дальнего путешествия и очередной встречи после долгой разлуки. Эти встречи были всегда такими нежными. Теперь королева всегда видела меня томной, с сияющими глазами, какой увидела меня однажды и сразу заметила перемену.

Да, я была счастлива, хотя все же одно место рядом со мной пустовало — место для малыша. Мне безумно хотелось иметь ребенка. Но мне было уже почти сорок лет, моя любовь находилась вдали от меня, и я была слишком здравомыслящей. Я знала, что только чудо сможет утолить мой материнский инстинкт, а чудес в моей жизни было уже предостаточно. Скорее всего, их запас я уже исчерпала.

Глава 17

«Это дитя! Может, это всего лишь пустяк, а может, в нем заключен огромный дух…»

Вскоре речи только и было что о глобусе, который месье Мурон, великий физик, сравнивал с ребенком. Об этом изобретении не судачил разве что ленивый. Мужчины, поднимающиеся на небо! Они ведь, наверное, все там видели, думал каждый, хотя вначале им не слишком-то верили.

В моей голове крутилась и созревала идея прически а-ля Бланшар, «глобус Пафо», а-ля Монтгольфьер, «глобус де Робер»… Небо было усыпано странными забавными приспособлениями, веерами, табакерками, корзинками, и это, конечно, воплощалось в моих чепцах.

Мы с королевой взяли за правило называть эти новые чепцы «волосами». В моду вошли «английские» хвосты у мужчин, кадоганы[102]. Плагиат, подвергшийся резкой критике.

Однажды король приехал без предупреждения и Мария-Антуанетта разразилась хохотом. Может быть, вы не поверите мне, но это чистейшая правда: его волосы были уложены на женский манер.

— Это что, карнавал? — спросила Мадам.

— Вы находите это отвратительным? — ответил король. — Такова мода, и я бы хотел, чтобы она прижилась здесь. Я не установил еще ни одной моды!

Женщины украли у мужчин их прически, а мужчинам ничего не оставалось, как перенять прически женщин. И в первую очередь — шиньоны!

Вскоре с кадоганом было покончено. Мы хорошо усвоили урок, и шиньоны вернулись на головы женщин. Но мы не отказывались от того, чтобы иногда порыться в мужском гардеробе и взять у них взаймы рединготы[103], баскские куртки[104], галстуки[105]…

Это знаменитое происшествие с шиньоном наделало много шума.

Версаль утверждал, что Его Величество готовит мою отставку. На самом деле король меня любил. Я больше не была в немилости ни у короля, ни у королевы. И слава Богу, потому что времена настали не из легких. Целая череда банкротств поразила даже самые известные семьи и, следовательно, их поставщиков, даже тех, кто твердо стоял на ногах. Принц Гемене выразил желание жить как простой гражданин. Но это только слова. Его банкротство оценили в более чем тридцать пять миллионов ливров! Я недаром запомнила эту цифру — настолько она была впечатляющей! Маркиз де ла Валет стал называть принца отвратительным именем — «светлейший пройдоха». Он перечислил и своих кредиторов, более трех тысяч, которые еще долго могли оплакивать свои долги. Долги были и у меня, и не маленькие. И все больше знатных людей становились банкротами…

До меня стали доходить плохие новости. Больше чем когда-либо меня обвиняли в том, что я не оглашаю счета Марии-Антуанетты и продолжаю разорять королевскую казну. Женевьева де Грамон, одна их первых камерфрау, стала для меня настоящим кошмаром.

Следует признать, что она была очень порядочной, но такой рассудительной, такой прижимистой, даже если это касалось чужих денег! Испытывая неприязнь к любым излишкам, она стремилась заставить нас сократить расходы. Она принялась и за наших поставщиков, требуя снизить цены. Эта маленькая женщина, неприметная и стыдливая, «врагиня», как называл ее Болар, обращалась с нами очень почтительно. Королева, долго не обращавшая на нее никакого внимания, стала ценить ее все больше и больше. Женевьева критиковала наши расходы, но всей душой была преданна королеве. Маркизы и герцогини, мои клиентки, с воодушевлением последовали ее примеру.

Простые люди подражали Мадам, раздражаясь моими ценами. Я с болью вспоминаю месье де Тулонжеона, который женился на девице д’Обине, очень кокетливой. Она часто одевалась у меня. Ее мямля-муж не придумал ничего лучше, чем прийти в волнение от моих цен. Дьявол! Если у вас недостаточно средств, так делайте покупки в другом месте! В Париже можно было найти магазин для любого кошелька! Тулонжеон настаивал, а я… вышла из себя.

— Разве Верне[106] платят только за полотно и краски? — спросила я его довольно бесцеремонно. — Что, я должна вручить вам лишь счет суконщика и басонщика?

Какой я была, такой вот и остаюсь. Я этим не горжусь, но и не стыжусь этого. Люди заурядные считали меня настоящим ядом. Их бесстыдство досаждало мне, и я отвечала им еще большим бесстыдством. Такова я! Но я могу быть совершенно другой, все зависит от настроения и от дня.

Сравнить великую картину и «тряпье» означало проявить тщеславие; это было в высшей степени непристойно. Искусство шитья, изобразительное искусство… если они где-то и объединяются, то только в искусстве самонадеянности, которое у некоторых удваивается талантом превращать его в деньги. Талант, который не покидал меня даже во сне. На самом деле, несмотря на всю мою славу, цены у меня были вполне разумные: не выше, не ниже, чем того требовала эпоха.

Я одна стояла во главе «Великого Могола», управляла тридцатью (если не больше) работницами, не считая многочисленных поставщиков. Я предпочитала шить, нежели встревать во все склоки, но куда уходили средства? Деньги часто были настоящей головоломкой, но я обладала ловкостью и хитростью и у меня были идеи. Я, например, говорила себе, что если клиент не пойдет в «Великий Могол», то «Великий Могол» пойдет к клиенту! Нужно было постепенно проникать в провинцию: в ней я видела неплохой источник дохода. Учитывая моих никчемных плательщиков, идея была очень соблазнительной. Следовало раздобыть модисток, которые перепродавали бы «знаменитую марку». Они имели бы с этого свою прибыль, я — свою, и все были бы довольны.

— Это никогда не сработает!

— Какая глупая затея! — заметили мои конкуренты.

Хороший друг Барделя, моего поставщика лент с улицы Лярбр Сек, стал моим первым депозитором. Тевенар… «земляк», его семья держала бюро дилижансов в Аббевиле. Он хотел перепродать мой товар — от Бертен к Дижону. Он помог мне найти и других посредников. Эта афера оказалась на редкость рентабельной! «Знаменитая марка» будет распространяться и дальше по Франции и за ее пределы!

«Всеобщая страсть овладела европейскими женщинами!» — говорили повсюду. — «Им не нужно ничего, кроме Бертен!»

Николай волновался за меня. Он писал мне, что влиятельные люди России рассержены засильем французских манер. И это было уже не в первый раз… И не только они косо смотрели на новинки с улицы Сен-Оноре. В России, в Швеции, в Германии — повсюду королевские указы предписывали придерживаться в одежде национальных традиций. Хорошая задумка, да только было слишком поздно! Мы с королевой задавали тон, мы были ведущими в танце, и все следовали за нами. Мои последние творения, обычные чепцы «жрица», шляпка «парижская грязь» и платья в религиозном стиле теснились в дорожных сундуках и полным ходом спешили в Петербург, Вену, Болонью, Венецию… — туда, где их с нетерпением ждали.

Суровая зима 1783–1784 года утихомирила на время мое стремление путешествовать. Вся земля была покрыта снегом, как там, на родине моего русского принца.

Было жаль смотреть на людскую нищету. Особенно огорчало положение детей. Очень многие из них умирали. Королева выделила из казны несколько сот луидоров и сократила расходы на туалеты. Женщины последовали ее примеру, посылая приходским священникам суммы, которые собирались потратить на туалеты и украшения.

А снег все шел…

В эту суровую зиму я с удивлением поймала себя на том, что мечтаю, сидя у окна бутика. Ее белое покрывало, ее холод… великая Русь добралась до меня. За окном, далеко, на покрытом льдом горизонте, мне нравилось представлять себе высокую красивую фигуру. Но мое ожидание было обмануто, и я видела лишь дородную физиономию с носом морковкой и жалкой прической! Это соседские дети построили снеговика, и я уже долго смотрела на него из окна.

Если я иногда и предпочитала Париж Версалю, то только из-за детей. Дворец был мертвой землей. Слишком много пожилых людей, слишком мало ребятишек, если не считать королевских отпрысков и пажей. Я не испытывала большой любви к пажам. Они были чересчур культурными, чересчур благоразумными и послушными, они не были настоящими детьми. Теми, что горланят во все горло, носятся, разоряют гнезда завирушек. Теми, что лепят забавных снеговиков…

Несмотря на непогоду наши с королевой встречи продолжались. Добраться до нее теперь было непросто. В карету приходилось впрягать вдвое больше лошадей. Мы проезжали по унылым, опустевшим, окутанным снегом деревням. Неистовые ветра без труда расправились с крышами, водосточными трубами, дорогами. Вырванные с корнем деревья преграждали путь. Все было разрушено. Чтобы устранить повреждения, должно было потребоваться больше одного сезона, по мнению Мадам. Мы пришли к выводу, что в это жестокое время мода должна стать скромнее. Я предложила чепец «седеющая сестра». Он устроил королеву и понравился клиенткам, которые разбирали его по двадцать семь ливров за штуку.

Затем вернулись погожие дни, а с ними — водоворот туалетов.

Той весной моя цыганская шляпка, поля которой были украшены птичьими хохолками и скромным позументом[107], имела сумасшедший успех. Клянусь честью, шляпка действительно была изумительная. Королеве она понравилась, но Мадам избегала надевать ее.

— Я слишком стара для этого! — вздыхала она.

Той же весной баронесса-чертовка внезапно перестала проклинать меня. Она даже явилась в мой магазин. Помню, как она суетливо бегала по салону и требования рекой лились из ее уст. До этого она целую вечность не приходила ко мне на улицу Сен-Оноре, со времени визита ее подруги великой герцогини Марии. Никто на это не жаловался: от нее у всех нас остались не самые лучшие воспоминания.

Я показала ей все, что было исключительного в моем бутике: по меньшей мере три десятка чепцов. Но прически, казалось, занимали ее меньше всего. Беспокоило ее лишь приближающееся представление ко двору. Оно поглотило все ее внимание. Ну, конечно же, это было важное событие. Подготовку туалета ради такого случая следовало поручить не только талантливому, но и проверенному мастеру.

Эта женщина презирала меня. Она насмехалась надо мной, над моим акцентом, который иногда проявлялся, над моей иронией, над моими манерами и бог знает над чем еще. Только моя профессия вызывала в ней расположение, и она считала себя обязанной быть доброй ко мне в память о ее подруге Марии. Но я была озлобленным животным с чутким слухом и долгой памятью. Что она там себе думала, эльзаска?! Что я брошусь ей на шею и покорюсь, уступлю? Она не переставала поносить меня — разве это не заслуживало небольшого урока? В конце концов я так измучила ее, что у нее не осталось другого выхода, как уйти от меня.

— Эта Бертен такая наглая! — визжала она. — Я перехожу к Болару.

Представление ко двору было тяжким испытанием. Я видела, как женщины с многозначительным видом упражнялись, готовясь к нему. Сжатые в своих скверно скроенных костюмах, с китовыми нитями, которые царапали им кожу рук, они, должно быть, вспоминали уроки танцев. Выход вперед, небольшой шаг в сторону, второй шаг в другую, шассе, отход назад в несколько заходов и реверанс. Затем — отойти назад под суровым взглядом королевы, пятиться задом, как краб, и следить, чтобы ноги не запутались в длинном шлейфе.

Мой Шарль в свое время блестяще выдержал этот экзамен, если не считать прокола с прической.

Болар умел обращаться с придворной одеждой. Он укоротил туалеты д’Оберкирх не менее чем на двадцать три локтя золотой парчи, которую усыпал натуральными цветами. Генриетта всегда испытывала слабость к свежим цветам. До сих пор помню ее шляпку-вазу. «Весна на голове в самом сердце снежной пустыни»…

Ах! Высшее общество… они и догадываться об этом не могли, а их дни были сочтены. Наш мир готовился к большим переменам, и уже ничто не было таким, как прежде, даже туалеты.

Самое последнее платье представления ко двору вышло из моего ателье. Конечно, я говорю о платье виконтессы де Прессак. Мои девочки потрудились на славу. Как с изнанки, так и с лицевой стороны швы были незаметны. Эту работу исполнили мастера своего дела, что и подтверждалось ее стоимостью в более чем тысячу ливров.

Мадам Антуанетта менялась. Казалось, она устала от роскоши двора. Думаю, она стремилась к более мирной жизни. Скоро ей должно было исполниться тридцать лет. Зеркала становились к ней все менее снисходительны. Ее талия немного увеличилась. Годы, материнство… Она терпеть не могла, когда я приходила на наши встречи в сопровождении юных мастериц. Особенно не нравилась ей маленькая Франсуаза, свежая как лилия. Королева поджимала губы и сухо обращалась ко мне, указывая, что следует изменить: перья, цветы, розовый цвет. Я, скучая, высказывала свое мнение. Похоже, эта реформа затянула всех женщин, даже самых молодых. Итак, мы подправляли туалеты и пытались — смотря по настроению королевы — избежать отказа.

Ее величество только и знала, что отказывалась от всего подряд: от рубах, от левита, от платьев на турецкий манер… Речь могла идти лишь о строгих платьях в складку, любая другая одежда запрещалась. Дамы, одетые иначе, не допускались ко двору без особого разрешения.

Королева изменилась, туалеты изменились, но расходы остались прежними. Говорили, что мадам Антуанетта тратит на наряды совершенно немыслимые, недопустимые суммы. Еще говорили, что из всех модисток я — самая дорогая. Хорошо, если им так угодно… Графиня д’Оссюн, Женевьева де Грамон, однако, тоже не скупясь, оплачивала услуги моих конкурентов: мадам Помпей, мадам Муйлар, мадам Ноель и Смит, которая шила одежду в английском стиле для верховой езды. Были у королевы и другие статьи расходов: украшения, карты… Туда уходила значительная часть королевской казны. Было чем возбудить памфлетистов. Расточительность, выходящая за рамки дозволенного, вызывающая роскошь… упреки были все те же, и мы их пропускали мимо ушей, как всегда.

Расточительность и роскошь распространялись, как зараза, не давая никому покоя.

— Вот картина этой эпохи…

— Вот всеобщая смерть, — ругались они.

Мои туалеты были всего лишь заразной болезнью. А мадам Антуанетта и я были ее гнусными источниками.

Глава 18

Дано ли нам осознать, когда именно в нашей жизни все начинает идти под откос? В какой момент небо вдруг оставляет нас?..

В памяти всплывает 1784 год. Думаю, именно тогда волшебство стало постепенно уходить как из жизни мадам Антуанетты, так и из моей собственной. Вначале это происходило очень медленно, едва уловимо.

В то время я твердо решила переехать. Аде и мадемуазель Ленорман утверждали, будто существуют улицы и дома, которые притягивают удачу и являются для хозяев благоприятными во всех отношениях. И наоборот — есть дома, приносящие только несчастья. Я не суевернее других и не верю знакам, появляющимся в моей жизни, но я готова принять этот вздор. Он, впрочем, доставляет огромное удовольствие моей Туанетте, если мне хватает ума все это ей рассказать.

Моя подруга графиня д’Удето, часто навещавшая меня в послеобеденное время, не стала поднимать меня на смех, когда я поведала ей об этом.

— Разве о домах не говорят так же, как о людях? — сказала она. — Дома ведь тоже бывают радушными и приветливыми, холодными и негостеприимными, беспокойными и успокаивающими…

Энтузиастка по натуре, она немедленно превратила эту идею в игру, решив описать все дома в ее жизни, которые она сможет вспомнить. И на свет появилась таблица с семью столбцами, куда попали дома волшебные, очаровательные, нейтральные, несчастные, дьявольские… Наши дома в Эпинее попали в графу самых лучших! Это правда, они были замечательными, красивыми… особенно мой. Дело не в том, что он был элегантнее или просторнее; просто в нем я чувствовала себя хорошо как нигде. Даже Элизабет д’Удето признала это. Она говорила, выражаясь очень элегантно, что «мой Эпиней» полон несравненного очарования, перед которым никто не мог остаться равнодушным. Итак, в конце 1784 года я, не колеблясь, перевезла «Великий Могол» на улицу Ришелье.

Мой бутик добрую дюжину лет находился на улице Сен-Оноре. Он остался бы там на многие годы, если бы не я. Я вдруг почуяла, что можно провернуть выгодное дельце, а такую возможность я никогда не упускала!

Ветер перемен повеял над кварталом Пале-Рояль, и, с моей точки зрения, выиграть от этого должна была прежде всего улица Ришелье. Все сначала удивились, подняли меня на смех, а затем торопливо последовали моему примеру. Театр Варьете[108] переехал на новое место — и оно стало самым любимым в городе. Там разместились театры, рестораны, кафе. Туда стали стекаться люди, готовые потратить свои деньги. И их было великое множество. Улица Ришелье стала самой посещаемой, а я — я уже была там.

Сначала я остановила свой выбор на большом доме № 13, уже побывавшем в руках у многих съемщиков. Это здание будто не располагало к длительному пребыванию. Мы в свою очередь тоже не остались в нем надолго: меньше, чем на четыре месяца. Я сообщила владельцу дома о том, что имею намерение съехать, и мы перевезли «Великого Могола» на несколько номеров дальше.

Поначалу наши дела в доме № 26 шли как нельзя лучше. Первые экипажи стали останавливаться у моего магазина. Из одного из них однажды вышел посол. Граф д’Аранда[109], собственной персоной, приехал заказать у меня свадебные подарки жениха для принцессы Португальской. Этот заказ стоил сто тысяч ливров.

Аранда… ну и забавным же он был! Он не мог примириться с тем, что его молодая супруга одевается у Бертен, этой соблазнительной плутовки. Но он поручил мне наряжать коронованных особ его страны.

— Вы слышите? Вы понимаете? — постоянно повторял он. Я его слышала; его речь была наполнена словами-паразитами: «вы слышите? вы понимаете?». Им забавлялись все в бутике, да и почти вся улица тоже. Мой портье и девочки давились смехом, и мне стоило большого труда сохранять серьезность. Какие чудесные часы… В течение лета инфанта донья Шарлотта Йоахим в свою очередь сочеталась браком, и опять последовал заказ на приданое жениха. Испания и Португалия всегда делали заказы у Бертен.

Тот год был годом испанских и китайских шляп. Тогда же Бомарше подарил миру новый шедевр — «Женитьбу Фигаро». Пьеса послужила источником вдохновения для наших туалетов: появились платья «а-ля графиня», прическа «а-ля херувим» и очаровательное домашнее платье «а-ля Сюзанна», своего рода кофта в английском стиле. Описать этот наряд очень просто: это были всего лишь белый жилет национального костюма басконок и белая юбка. Еще появилась миленькая прическа, которую мы прозвали шляпкой «а-ля Сюзанна». Эти туалеты вдохновили Ватто[110], и он осмелился подарить им бессмертие, изобразив на картине. Он добавил передник, шейный платок и отделался от шляпки «а-ля Сюзанна», заменив ее шляпой «а-ля Фигаро», украшенной целым морем цветов.

— Вольность артиста! — всегда говорила мадам де Ламбаль, когда художник делал то, что ему нравится. А они всегда делали то, что им нравится: лица на их полотнах были малоузнаваемы, а костюмы слишком уж фантастичны.

Наконец произошло то, что мы считали самым главным событием года. В Пале-Рояль, в Версале, в маленьких салонах, в бутиках только и речи было что о реформах королевы.

Мода стала более разумной, и велюровый пуф, от которого не отказалась мадам Антуанетта, превратился для женщин в повседневную прическу. Отголоски этого появились и в газетах, вплоть до самой новой газеты «Кабинет моды». Этот пуф любили все, кроме мадам Лебрен. Королева только что заказала у нее очередной свой портрет, а художница изъявила желание устранить велюровую деталь. Ей мечталось написать Мадам с естественными, не напудренными, распущенными волосами, так, как она изобразила графиню Граммон-Кадерус[111]. Она разделила волосы этой женщины цвета воронова крыла на беспорядочные естественные локоны и закрыла ими лоб. Получившееся так понравилось, что графиня создала новую моду! К большому несчастью Леонара.

— Почему бы не последовать примеру мадам Граммон-Кадерус? — осведомилась Лебрен.

— Я буду последней, кто последует ее примеру, — смеясь, ответила королева. — Я ведь не хочу, чтобы все говорили, будто я прячу свой слишком высокий лоб!

Лебрен пришлось сдаться. Я спокойно отправилась обратно, мимо улицы Вилледо. Раньше я арендовала в Версале апартаменты у господина Бонневи, чтобы находиться вблизи королевы и иметь возможность быстро появиться у нее по ее просьбе. Маркиз де ла Сюз, распределявший жилье во дворце, однажды предложил мне это. Но какими же мрачными были апартаменты! Я, «спекулянтка», «расхитительница казны», имела еще достаточно средств, чтобы обеспечить себя жильем более подходящим. Многие апартаменты были грязны и отвратительны. У постояльцев была мерзкая привычка разбрасывать повсюду еду, и прожорливые серые существа охотно лакомились оставленной для них провизией! Мыши, а еще клопы и двуногие паразиты шлялись по всему дворцу! Слишком уж большое скопление нечисти, на мой взгляд. С тех пор я предпочитала устраиваться самостоятельно. Во всяком случае у меня было не так много времени, чтобы шататься между домом, Версалем, Парижем или Эпинеем. Признаю, нередко я думала, что похожа на скитальца. Все время в пути… Но это было необходимо, и иногда я находила в таком стиле жизни даже что-то приятное. Как тогда, во время поездки в Бретань, которая обернулась маленьким забавным приключением.

Сейчас мне кажется, что эта поездка была знаком счастливого поворота судьбы.

Между двумя визитами в Версаль дела завели меня к Ренну[112]. На обратной дороге компанию мне составил молодой человек, который только что получил звание младшего лейтенанта и присоединился к своему полку. В Камбре, я думаю. Его путь проходил через Париж, и я охотно предоставила ему место в своем экипаже по просьбе одного из его родителей. Моя дорожная карета была пуста, так почему бы мне не подвезти этого восемнадцатилетнего бретонского юношу, подумала я. В полночь, когда лошади были готовы, мы бодрым аллюром тронулись в путь. Была ночь, мы были одни… Он забился в самый дальний угол кареты, боясь даже прикоснуться к моему платью! На это было жалко смотреть. Он что-то бормотал и этим только усугубил возникшую неловкость. Несомненно, я была первым хорошо одетым человеком в его жизни. Думаю, ночные тени приукрасили мое лицо и силуэт, доставляя еще больше мучений этому птенцу…

При выезде из Сен-Кира я видела, как он таращил детские глаза, пораженный шириной улиц и строгой симметрией зеленых насаждений. Когда мы достигли Версаля, он стал немного разговорчивее:

— Вот так красота! — дивился он красоте Оранжереи. — И мраморные лестницы… Лес Трианона! — воскликнул он.

На подъезде к Парижу он еще больше расхрабрился и признался, что его пугают лица, которые он мельком видит из окна кареты.

— Мне кажется, у них такой насмешливый вид, — пробормотал он, бросив несколько растерянных взглядов на прохожих. — Они, конечно, смеются надо мной?

Я успокоила его. Здесь, как и в любом другом месте, это было делом привычки. Нужно было избавиться от страха, стать черствым. Я, как и он, покинула провинцию, чтобы обосноваться вдали от родного дома. У меня это получилось! И у него получится так же, может, даже лучше, заверила я его, хотя сама в это не сильно верила.

Наше путешествие завершилось на улице дю Мэй. Прежде чем уйти, я тихонько условилась с портье отеля «Европа», что он позаботится о том, чтобы мой юный бретонец получил хорошую комнату.

Мы больше никогда не виделись. Мы могли бы… но случай распорядился иначе.

Я часто думаю о том, что эта несколько странная ночь изменила нашу жизнь без нашего ведома. Звезда удачи на небе переместилась… Она мягко покинула меня, чтобы озарить путь этого молодого человека, ставшего впоследствии министром государства, послом и пэром Франции.

Я не сказала ему и сотни слов, но он навсегда остался в моей памяти. И я знаю, он тоже запомнил меня. Разве можно забыть первую ночь с женщиной?!

Первая ночь Франсуа Рене де Шатобриана[113] с женщиной была прекрасна, ведь ему посчастливилось провести ее со мной.

Глава 19

Положение наше становилось все хуже и хуже.

Воспоминания о том времени наводят на меня ужас, говорить о нем неприятно, но я дала себе слово рассказать все.

Как будто покрывало грусти медленно опускалось на нас. Невидимое, но тяжелое, почти осязаемое. Помню одну ночь, на улице Ришелье, когда я внезапно проснулась. Дурной сон… Я чувствовала, как непроглядная мгла сгущается вокруг меня и мадам Антуанетты. Я увидела ее, одетую во все черное; огромное колье сдавило ее шею. Она смотрела на меня, и из глаз ее катились слезы.

Для меня все началось с неприятных новостей из Бельгии. Буллан, брюссельский торговец, затеял со мной ссору из-за фальшивого жемчуга, который я якобы у него заказывала. Когда судья потребовал предъявить мой заказ в письменном виде, бельгиец пошел на попятную. Как он мог предъявить то, чего не существовало вовсе? Я решила, что проблема решилась сама собой и дело может быть закрыто, но судьи-консулы приговорили меня к выплате Буллану нескольких сотен ливров, хотя он и признал, что никакого заказа с моей стороны ему не поступало. Я не имела привычки проигрывать процесс, особенно когда правда была на моей стороне. Конечно, я пренебрегла несколькими вызовами в суд и достаточно легкомысленно отнеслась к этой истории, но ведь я была уверена, что моей доброй славы и ауры моего знаменитого дома мод хватит, чтобы прекратить эту нелепую игру.

Вслед за этим началась целая череда неприятностей. Аделаида утешала меня, напоминая, что и до этого в моей жизни хватало черных полос и что не стоит так сильно беспокоиться. Не знаю почему, но я вдруг поняла, что на этот раз не могу согласиться с ней, что все уже не так, как прежде. Возможно, виноват в этом был мой дурной сон.

В первое время значительная часть клиенток покинула мой бутик, чтобы перейти в «Галантную корзинку» ля Пико, и этот переход скорее был очень досадным, нежели реально грозил мне разорением. У меня по-прежнему было много заказов и всем хватало работы.

Говорили, что мне не терпится потихоньку уйти. На самом деле ситуация была нестабильной исключительно из-за плохих плательщиков. Я была загружена заказами, а они только разоряли меня, не принося ни малейшей прибыли. Клиенты если и платили, то с большим опозданием. Они только и знали что подписывались под признанием долга — и этой прекрасной валютой я должна была расплачиваться с поставщиками и работницами?! Необходимо было обладать весьма солидным фондом, чтобы иметь возможность спокойно, месяцами и даже годами дожидаться, когда же клиент соблаговолит заплатить.

Люди были уверены, что я сказочно богата. Я и вправду была богата, только богатство мое заключалось в кипах бумаг, которые сулили мне платежи в далеком будущем.

Я думала, что это лишь временные проблемы. Привычка… да и деньги еще были, я умела их зарабатывать, я их по-прежнему зарабатывала. Не было причины сокращать домашние расходы. У меня был престиж, который я обязана была сохранять во что бы то ни стало перед лицом двора. Я не могла в один прекрасный день подкатить ко дворцу в простом экипаже и самостоятельно, без помощи моих девушек, начать выгружать из него огромные коробки! Но суммарные расходы продолжали расти из-за многочисленности персонала. Много расходов, много неплательщиков, много поставщиков…

Злой рок обрушился на нас, когда его никто не ждал. Париж злословил, как обычно, я ругалась с неплательщиками, король весь отдался географии и буквально влюбился в Лаперуза[114]… А шестьсот сорок семь алмазов, собранных воедино, готовились перевернуть наши жизни.

Я убеждена, что этот эпизод нашей истории имел роковой характер. В центре событий оказалось колье, которое Мадам никогда не заказывала и даже никогда не видела!

Я помню радостные крики у дворца, когда был объявлен приговор.

— Да здравствует парламент!

— Да здравствует невинный кардинал!

Сквозь эти слова можно было слышать:

— Долой тиранию!

— Долой Мадам дефицит!

Мадам Антуанетта была подавлена, но это было лишь началом конца. Это дело с колье… Оно сломило ее, оставив привкус измены и несправедливости. И стыда.

С того момента несчастья посыпались одно за другим…

Слухи были беспощадны ко всем, и в тот момент люди решили, что со мной покончено.

— Эта Бертен такая высокомерная, такая надменная, торговка, которая работала с Ее Величеством…

— Она уже почти банкрот!

— Банкрот знатной дамы, — подчеркнула Оберкирх. — У нее никак не меньше двух миллионов! Немалая сумма для торговки тряпьем…

Их насмешки глубоко задевали меня, но я продолжала держать марку и не подавала вида. Моя природа побуждала меня бороться. В жизни мне уже приходилось проигрывать, но я никогда не сдавалась без боя. И сейчас я не собиралась сдаваться.

Оберкирх утверждала, что я проявила неблагодарность по отношению к королеве, за что она и оставила меня в столь тяжелые времена. Многие уверяли, что именно моя надменность охладила чувства австриячки. На самом деле все было намного тривиальнее: мадам баронессе просто перестали нравиться выставляемые ей за туалеты счета. Сегодня я могу сказать, не боясь показаться бестактной, что Париж был прав, когда распевал на все голоса, что у нее, полунемки, не было и половины немецкой бережливости.

Плохое настроение королевы было всего лишь слабостью. Просто всем очень хотелось досадить мне. Хорошим привычкам редко изменяют. На этот раз они утверждали, что я обвинила в своем банкротстве королеву. Слухи распространялись со скоростью света.

О чем же думала Мадам? Что и я оставила ее, как все остальные? Эта мысль терзала меня. Слухи всколыхнулись с новой силой, когда однажды в воскресенье я появилась при дворе, не имея возможности получить аудиенцию. Эта новость в момент распространилась по всему городу. Ведь все думали, что я уже умерла.

Времена настали тяжелые. Торговля оставляла желать лучшего, даже самые известные имена покидали ринг. Несчастье коснулось и моей доброй Пагеллы и ее «Модного штриха», Болара, знаменитого Готьера, которого некогда так уважали. Банкроты объявлялись один за другим. Даже частным лицам приходилось несладко. Принц де Гвемене печально давал уроки. Бурбулон, казначей графа Д’Артуа, заявил о пятимиллионном убытке. Пять миллионов… А месье де Виллеранж, управляющий почтой и почтовыми станциями! Его благополучие разлетелось на куски, что жестоко сломило его.

Я, будучи в самом центре этой катастрофы, старалась держаться. Не проходило ни дня без банкротства, большого или маленького, и со дня на день пророчили и мой крах. Гарди, книготорговец с большим именем, был уверен, что я симулирую банкротство. Этот маленький господин утверждал, что я имела такую привычку: когда поставщики при дворе поднимали цену до определенного предела, я осмеливалась прибегнуть к наделавшему много шума поступку, чтобы добиться снижения цены. Я действительно иногда пользовалась таким способом. Постановление о королевской казне больно ударило по «Великому Моголу». Гарди был прав, но каждый вынужден был выкручиваться, как мог. Я постоянно охотилась за выгодой… Кроме денежных проблем еще только одна тень по-настоящему омрачала мое существование: мнимая немилость королевы ко мне.

Немилость пугала меня. Но вскоре, как следует поразмыслив, я стала относиться к ней иначе: я ее больше не боялась, я в нее не верила.

Злые языки Версаля поспешили открыть общественности, что долг королевы составляет два миллиона. Они стремились подчеркнуть огромные расходы на туалеты, которые считали пустыми, ненужными. На нее так много клеветали!

Ей придумали новое имя. Вначале его тихонько шептали, потом стали произносить открыто, громко. Вскоре его можно было услышать и в салонах, и на улице:

— Мадам дефицит! — вопили они.

Они бранили на чем свет стоит и ее «министра женского пола», великую жрицу безделушек, «костюмершу», которая гипнотизировала ее своими проклятыми кружевами, стремясь разорить королевство.

Все намеки на ее расходы и безмерную любовь к нарядам были некстати. Не надо было так далеко искать причину ее расточительности… Я была женщиной, я понимала ее, я стремилась стать ей ближе, и мне это удалось.

В то время я видела совершенно разбитую женщину. Она недавно произвела на свет девочку, которая прожила совсем недолго. Судороги… Думаю, если бы малышка выжила, то стала бы очень похожей на свою мать, у которой была нежная кожа и тонкие черты лица, красиво очерченный рот, брови вразлет, высокий лоб, внимательный взгляд огромных голубых глаз.

Королевское окружение впредь обходилось без чертовки. Полиньяк сердилась на Марию-Антуанетту, а та искала утешения у своей золовки мадам Элизабет[115] и у верной де Ламбаль.

В те дни я часто видела у королевы мадам Лебрен. Она завершала свой великий портрет[116]. На нем была изображена королева — в желтом платье, окаймленном красновато-бурым мехом, — и все ее дети, даже маленькая Софи. Я слышала, как королева умоляла художницу изобразить люльку пустой.

Приказ был приведен в исполнение, но — вот странно — казалось, будто девчушка не хочет исчезать. Она всегда оставалась там, где была. Аделаида однажды увидела этот холст, когда помогала мне нести коробки с туфлями. Она тоже это заметила.

В пустой люльке заштрихованные линии образовывали что-то вроде силуэта ребенка…

Аделаида дала этой тайне красивое имя — она назвала ее «отпечаток ангела». Из всех портретов королевы этот произвел на меня самое большое впечатление.

Мадам едва исполнилось тридцать лет. Картина не показывает нам всей правды. В то время глаза ее были такими уставшими, что казались красными; ее щеки, часто раскрасневшиеся, приобрели бордовый оттенок. Она сильно располнела и пыталась скрыть это, утягивая талию узким корсетом. Как было ей объяснить, не оскорбив, что этим она только подчеркивала пышность груди? Но была ли она слишком сухой или слишком полной, слишком или недостаточно затянутой в свои платья — если бы вы только знали, как мало ее это заботило! Никто в этом и не сомневался, но королева действительно была очень хорошей матерью; и ей как матери пришлось хлебнуть горя. Она только что потеряла малышку-дочь, и судьба становилась к ней все беспощаднее. Состояние старшего сына, Луи-Жозефа, ухудшалось с каждым днем. Мадам смотрела на него, не в силах помочь, а маленький огонек угасал. Было ли это по этикету или нет, я не знаю, но по вечерам она бежала в его комнату, чтобы почитать ему сказку или спеть детский романс Беркана, подыгрывая себе на арфе.

Все эти секреты поведала мне мадам де Ламбаль.

Мне всегда казалось, что арфа — немного печальный инструмент. Во время болезни Луи-Жозефа она была мрачной и скорбной.

Если чертовка появлялась редко, то мадам Тереза, напротив, была всегда там, в тени королевы. Тихая, преданная, полная нежности к королевским отпрыскам. Она любила их всей душой, как своих собственных детей. Сколько раз, не считаясь с гувернантками, она ходила проведать маленькую Муслин в ее комнату.

— От имени Мадам Мамочки, которая сожалеет, что не может зайти, — говорила она.

Королева находилась под сильным давлением этикета. Мадам де Ламбаль была особенно восхитительна с маленьким Луи-Жозефом. Впоследствии ее глаза наполнялись слезами всякий раз, как она говорила о нем. Она любила повторять, что это был ребенок редкого ума и такой тихий, такой ласковый…

Больше всех, конечно, переживала и страдала королева. Ее утешали только Муслин и Душка, ее второй сын. Маленький Грез и Зое[117] тоже радовали ее и заставляли улыбаться.

Жизнь ее сильно омрачали непристойные письма, которые ходили по городу и Версалю. Говорилось в них об одном и том же: королеву обвиняли в смерти ее дочери.

Вот при таких обстоятельствах она приготовилась принять меня. Когда я пришла, вид у нее был строгий и даже суровый. Ее губы были плотно сжаты… Я подошла к ней на расстояние нескольких шагов, почувствовала тонкий запах ее духов, жасмин. Я вдохнула полной грудью, вбирая в себя этот аромат, чтобы наполниться им как можно быстрее. Этот запах был частью королевы, интимной ее частью. Это был запах пудры для волос, которую она велела доставить ей от Фаржеона де Монпелле.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она задала мне вопрос. Мне удалось убедить ее, что я оказалась лишь жертвой интриги, направленной на то, чтобы поссорить нас. Я защищалась, и между нами все стало как прежде.

Змеиные языки продолжали утверждать, будто я в немилости. Чепуха! Будь это правдой, Мадам лишила бы меня своих заказов и все придворные бараны последовали бы ее примеру. Но вместо этого клиенты потоком торопились на улицу Ришелье. Не в обиду будь сказано тем, кто похоронил меня прежде времени: мадемуазель Бертен все еще жила и «Великий Могол» тоже.

Однако дурные сны продолжали мучить меня, превращая ночи в кошмары. О, это смутное чувство разочарования. Правда заключалась в том, что мы летели в пропасть, не в силах прервать роковой полет.

Глава 20

Прошли годы, и настали самые мрачные времена. Существование было поистине скверным — я не лгу. Но я была счастлива, вдвое счастливее прежнего, и это опять же чистейшая правда.

Возможно, жизнь похожа на огромную страну: когда всюду идет дождь и бушует шторм, вдалеке остаются два или три уголка, где тепло и солнечно, как в раю, где небо сияет чудесной голубизной. Жизнь вокруг погружалась во мрак, а моя собственная освещалась яркими лучами двух солнц — Николая и Филиппа.

Говорить о Филиппе просто.

Николай курсировал между Петербургом и Павловском по воле каприза эрцгерцога Павла. Вскоре Николай написал мне, что отправится в Гатчину. В Гатчине был массивный дворец с длинным мрачным фасадом. Честно говоря, он больше походил на казарму и не имел ничего общего с очаровательным Павловском. Это был закрытый мирок, служащий притоном для сумасбродств эрцгерцога и гнусных проделок его Алексея Аракчеева.

По понедельникам и субботам там устраивались балы, и Николай говорил, будто каждый раз на балу встречает меня. Эрцгерцогиня Мария и знатные дамы являлись на бал в нарядах от Бертен! Даже жена Николая носила мои туалеты.

Они много говорили по-французски. Николай старался больше других, и каждое новое письмо свидетельствовало об этом.

Его письма… «Пишу тебе это письмо отсюда, из этой страны… я отсылаю его той, которая по-прежнему притягивает меня, как магнит» — писал он. Наше влечение друг к другу было неистовым, безудержным, но связь наша была на редкость безмятежной…

С того времени мои любовные дела шли лучше, нежели работа. Торговля пришла в упадок, и все вокруг твердили, что финансовое положение государства хуже некуда. Страна страдала. Я видела, как с каждым днем множились толпы нищих на опушках леса. Нищие лежали в траве, бродили, жили своей первобытной коммуной. Колин предпочитал обходить их за версту, только бы не встречаться с ними. Даже крестьяне их побаивались.

Повсеместный упадок усугублялся отвратительной погодой. После суровой зимы 1787–1788 года наступила дождливая весна. Цены на зерновые подскочили, и хлеб стал стоить целое состояние. Самые слабые гибли, как мухи. Церковные приходы были перегружены. В Париже множество отчаявшихся матерей доверяли своих малышей «ангелам». Однажды во второй половине дня я возвращалась из Версаля и мне повстречалась одна из таких женщин. Она была явно не в себе: бросалась под колеса моего экипажа, пытаясь остановить меня, и выкрикивала слова, которые навсегда остались в моей памяти:

— Он крещеный! Теперь, когда он умирает от голода и холода, я схожу с ума!

Я помню большие глубокие глаза, длинные каштановые волосы, бледное лицо. Прежде чем отстать от экипажа, она успела передать мне теплый сверток, обернутый лохмотьями.

Так в моей жизни появился Филипп.

Небо распорядилось, что в моем экипаже появился маленький мальчик, которого я инстинктивно полюбила и стала защищать с той самой секунды, что взяла его на руки и прижала к груди.

И как после этого не верить в чудеса?!

В сорок лет я стала матерью… И, поверьте мне на слово, сердечные узы оказались крепче кровных. Я даже уверена, что они превосходят их.

К моему великому счастью, в мальчугане обнаружилось сходство с Николаем! Фигура, осанка, мягкая улыбка; он слегка вздыхал, стоило мне ненадолго отойти от него.

У мадам Антуанетты был ее маленький Грез, а у меня появился мой Филипп, с большими глубокими глазами, темными волнистыми волосами, маленьким розовым ротиком, красиво изогнутыми бровями, которые придавали ему удивленный вид. Теперь я хотела заниматься лишь этим ребенком; мне хотелось, чтобы он был рядом всегда, я сразу же отвезла его в Эпиней. И мы виделись каждый вечер.

Филипп и Николай, два моих солнца… Их лучи озаряют мою жизнь ярким светом.

Но тучи вокруг продолжали сгущаться. Все медленно, но неуклонно разрушалось…

Отчаявшиеся родители оставляли невинных младенцев, деревни вымирали, и в городах было не лучше — печальная картина! И толпы безработных…

Самым ужасным было то, что вину за все происходящее возлагали на одного единственного человека — на королеву. Все упрекали ее, как могли. Она была всего лишь чужеземкой, мотовкой, у которой столько нарядов, что она не знала, что с ними делать. После этого несчастного скандала с колье они были способны на все. Они осмеливались говорить, что она целовала «шведа» под носом у дурачка-мужа, подарила Франции незаконнорожденных наследников и устраивала всякие гнусности в Трианоне. Трианон! Проклятье для нации, говорили они, где каждый развлекается, как может, где стены покрыты бриллиантами…

Она была отвратительной Мадам дефицит, а я — ее проклятой душой, спекулянткой, воровкой. В их глазах мы были не кем иным, как бичом в обличии женщин; мы разоряли страну. Здравомыслие, мораль, религия, верховная власть — все исчезло без следа.

Да, жизнь была и прекрасна, и отвратительна. Одна ее сторона освещалась двумя солнцами, а на другую спускалась непроглядная ночь.

При дворе царили тоска и уныние.

Когда Калонна[118] отправили в отставку, пропасть под нашими ногами стала еще шире. Критическое финансовое положение в стране стало для королевы ошеломляющей неожиданностью. Она и подумать не могла, что подобное может произойти. Она принялась сокращать расходы, в первую очередь расходы на туалеты. «Великий Могол» потерял таким образом большую часть заказов. Ничто не могло нас спасти.

Несчастье коснулось всех — кого-то меньше, кого-то больше. Пострадала и я, и бедная Лебрен. Ее впечатлительной натуре было труднее, чем мне, пережить крах. Она часто приезжала в Трианон, чтобы закончить работу над портретом королевы, которую она изобразила в моем наряде. Красный велюровый пуф, отделанный мехом, шарф из белого газа с кружевными краями, белые перья. Мадам Антуанетта страстно любила темно-красный цвет.

Как и все мы Элизабет оказалась в опасном положении и стала бояться лишний раз показаться на улице. Толпа неистовствовала, видя хорошо одетых дам в экипажах. Я помню эту озлобленную чернь. Слышу вечное брюзжание торговцев:

— Продаж нет совсем!

— Мануфактуры отказываются давать кредит…

И они были правы, уж я-то это знала, пожалуй, лучше всех. Дворяне, богачи сокращали расходы и отпускали людей. Я делала то, что делали остальные — я боролась. Слава Богу, у меня была налажена торговля с соседними странами.

Однажды, вернувшись из Англии, где я арендовала временное жилище, я с изумлением обнаружила, что Париж наполнен удивительными слухами:

— Бертен арестована!

— Она в Бастилии…

Прознав о моей поездке в Лондон, стали говорить, будто я перевожу за границу сундуки, до краев набитые ужасными брошюрами, направленными против королевы. Будто я прежде распространила их по всей Англии, а уж затем — во Франции. Говорили, что я вместе с этой де Ламотт[119] замешана в скандале. Вот это выдумка!

Де Ламотт продолжала вершить свои зловредные дела и привезла оскорбительный манифест против королевы в сообщничестве с одной модисткой — мерзавкой, которая путешествовала под именем графини д’Ансельм. Генриетта Сандо проживала в Париже на улице Одриетт, где держала бутик «Придворный вкус». Ее проказы в английском стиле были вовсе не во вкусе двора, полиция то и дело арестовывала ее.

Я не знаю, беспокоило ли это Мадам. Может, до нее и вовсе не доходили свежие слухи. Со мной она никогда об этом не говорила. Ее голова была занята исключительно борьбой с мотовством, что, как я думаю, не слишком ее радовало. Она выглядела мрачнее тучи; вид у нее был отрешенный и печальный, как у монахини.

Летом, точнее, в июне или июле, только и разговоров было что об одном из ее визитов на улицу Инвалидов. Королева была одета необыкновенно скромно. Поскольку она появилась в сопровождении мадам Ройаль[120] и мадам Элизабет, одетых в пышные праздничные костюмы, контраст был ошеломляющим.

Перед лицом такой вопиющей простоты Версаль вновь заговорил о моей смерти! Будь они чуть менее порочны и глупы, они бы знали, что, даже несмотря на отсутствие королевских заказов, крах моему бутику еще не грозит. Я продавала туалеты для стольких коронованных особ! Шапочки, соломенные шляпки, кофты, казакины — я продавала их за пределы государства. Италия, Испания, Швеция, Сицилия, Россия и, кроме того, сам Версаль еще давал балы! Мое ателье производило множество туалетов, так что ситуация была вовсе не безнадежна. Мне было что отложить для маленького Филиппа и на свадьбы племянниц. Годы летели, дети подрастали…

Мальчики работали со мной и помогали вести документы, а девочки мечтали только о том, как поскорее выскочить замуж. Старшая, Катрин, решила выйти за Пьера Ибера, торговца суконными товарами, поставщика королевы, владельца влиятельного дома в Пале-Рояль. Вторая племянница, Луиза, остановила свой выбор на Жане Матурине Шассеро[121]. Его земли включали в себя и замок — скромный — между Бри и Шампань, недалеко от Сезанн. Красивое местечко, красивая усадьба, которую нужно было заслужить. Шассеро согласился на этот брак на определенных условиях — финансовых, конечно же. Тем более что он был уверен, что я сказочно богата. В конце концов, земля, титул, замок и улыбка моей Луизы стоили нескольких обещаний.

Как все это было давно…

Племянницы в отличие от племянников удачно вышли замуж. Я имею в виду, что свадебные церемонии были пышные и что они вошли в достойные семьи. А что касается остального, если и было временами неспокойно в Сезанн или на улице торговца сукном, то я никогда этого не видела и мне об этом ничего не было известно.

Множество гостей торопилось на улицу дю Бор де Ло поздравить молодоженов. Друзья, придворные, крупные купцы, Ленорманы, Леру, Делассаль, Лемуан, верховная буржуазия, даже мадам графиня д’Оссюн, мадам де Ламбаль… Еще там была моя первая хозяйка с Исааком, ее мужем. Мы пригласили также гостей из Аббевиля, из всей Пикардии. Барон и баронесса Дюплу, Делатр, Флемикур, Далье, Преконт…

Мама и сестры, которые уехали слишком рано, были очень горды. Я тоже была горда, даже несмотря на то, что грусть, как это часто со мной случается, грызла меня изнутри. Ее развеять было под силам одному Эону. Не знаю почему, но я нигде не чувствовала себя столь одиноко, как в самом центре приятного во всех отношениях общества. Шарль, видя на моем лице во время обедов или ужинов натянутую улыбку, говорил, что так проявляется моя склонность к нелюдимости. Он ненавидел ее.

Я вижу моих девочек в прекрасных свадебных туалетах…

Катрин выбрала светлую шляпку, украшенную белыми перьями и флердоранжем. Ее голубое шелковое платье с небольшим декольте было украшено газом и свежими цветами.

Прическа Луизы была убрана флердоранжем и лентами, она будто плыла в облаках кружев и шелкового муслина. Ее платье было белым, как платье королевы.

Я радостно улыбалась, я была счастлива видеть, как хорошо дети устраивают свою молодую жизнь. Эпиней наполняла музыка и радость. Филипп рос и мужал. Я смотрела, как увлеченно он играет с собаками на аллеях сада. Мысли уносили меня далеко, к моему Николаю, и я говорила себе, что все будет хорошо.

Глава 21

Восемнадцать градусов ниже нуля — 1789 год начался и завершился одинаково плохо. Жестокая стужа завладела страной, и Сена скрылась под толстым слоем льда. Однажды, проходя мимо рынка недалеко от набережной, мы с Колин услышали жуткий звук. Это была сломанная мельница. Зима беспощадно уничтожала лес, корабли, мельницы и несчастных людей. Отель-Дье и церковные приходы были до отказа заполнены бедняками. В «Ангелы» стекалось столько людей, как никогда до этого.

Я помню скользящие вечерами по улицам сани, в которых сидели завернутые в шубы люди, напоминающие меховые шары. Элегантные, укутанные до ушей. Театры продолжали работать, всем по-прежнему хотелось зрелищ. И их желания исполнялись…

И в «Великий Могол» все еще заходили клиенты. Я знала о препятствиях со стороны правительства, но думала, что все устроится. Ох уж эта моя безграничная вера в добро!

Герцогиня де Крой заказала у меня платье для торжественных случаев. Оно было все в кружевах; мои девочки днем и ночью работали иглой, а я бегала за поставщиками. Все, казалось, было как прежде. Однако война приближалась. Или она уже началась? События развивались стремительно, но нельзя было предвидеть, насколько все серьезно. Жизнь шла своим чередом: днем мы украшали головы знатных людей королевства, а по ночам спокойно спали.

Но мало-помалу все начало меняться.

В начале января письмо графини Разумовской немного приоткрыло мне глаза. «Ужасные вещи, которые творятся в Париже, заставили меня покинуть вашу страну», — писала она, и меня это поразило. «Но я надеюсь, что мне удастся немедленно вернуться». Она укрылась в Женеве и, видимо, не спешила возвращаться. Отголоски с улицы, письма из Швеции и из других стран, было много сигналов тревоги, это правда. Но как осмыслить немыслимое?

В перерывах между играми прекрасный цветок королевства развлекался, смеялся, наслаждался жизнью, будто ничто никогда не состарит его. Что касается нас, остальных, мы видели, что времена настали неспокойные, но это было не впервые. Итак, мы с головой погружались в работу и старались для наших клиенток, которые не прекращали давать балы. Они беспокоились исключительно о нарядах, туалеты представляли собой единственную проблему в их жизни, а мы по мере сил старались решить ее. Все только и думали, что о празднике маркизы де Мену.

— Мадам Бертен, — спросила графиня де Лааге, — не выгляжу ли я, вся в черном и без украшений, неприметной на фоне этих дам в алмазных колье и гирляндах из свежих цветов? Ведь у меня всего лишь жемчужная повязка, одно большое белое перо и колье из черного бархата?

В мае я предложила королеве фиолетовое платье, белую юбку, усыпанную золотистыми блестками, которую она носила с повязкой из алмазов, и украшенную пером цапли. Подкрашенная и нарядно одетая, она все еще была красива. И только памфлеты отравляли ей жизнь. В них ее называли монстром женского пола, обжорой Трианона, королевой-преступницей… Ее любовь к моде? — шипели они. Это «свидетельство ее порочности». Ее кокетство? «Наиболее явная форма ее извращенности». Безумные траты — свидетельство ее «сексуальных расстройств». Они проклинали ее за постоянные долги, за «ненасытную» тягу к нарядам, экстравагантность декольте и причесок.

И меня они ненавидели не меньше, чем королеву. Мы были «вампирами»; я слыла «пикардийкой», толкавшей королеву к зловредным склонностям. Положа руку на сердце, могу сказать, что я была рада быть по-прежнему близкой к королеве. Она была не одна в этом водовороте событий, нас по-прежнему связывали тесные узы.

Всех переполняла ненависть. Даже те, кто был обязан ей всем, покидали ее. Вплоть до священников, которые, возвышаясь на престолах, покрывали нас бранью, гордые, как задиристые вороны… Низкий голос, надменные жесты. Они осуждали обычаи двора и безудержную роскошь, а под их черной сутаной скрывались кружевные манжеты такой красоты, что самая закоренелая кокетка умерла бы от зависти. Стоило нанести немного румян, и они уже осуждали женщин за то, что те так изощренны в эффектах и манерах.

В самом центре гнусности и коварства я вижу белый мрамор месье Гудона, на время примирившего нас с действительностью. Он заканчивал работу над бюстом мадам Антуанетты, единственным, который он сделал.

Правдивость этого бюста произвела на меня огромное впечатление. Это была она, чистая, сильная. Простой корсет стягивал пышную грудь, из-под него немного виднелись кружева рубахи, снизу он завершался складками. Убранные наверх волосы, освободившие лоб, были связаны жемчужным шнурком, ленты и тяжелые локоны спадали с обеих сторон на стройную шею. Ее красивую греческую шейку, как говорила Полиньяк во времена большой любви.

Этот мраморный бюст обнажил ее суть. Все еще красивая, величавая, она будто бросала вызов всему свету. Многие видели в этом лишь надменность, поскольку были не в силах распознать величие.

Величие… никогда титул королевы не был более заслуженным. Она была исключительной моделью. Прекрасная в своей естественности, украшенная моими нарядами. У меня есть слабость полагать, что во многом своим внешним видом она была обязана мне… Эта женщина была моей королевой, моим шедевром.

Год начался со льда и снега. Затем пришла оттепель, превратившая город в болото, а за ней последовало изнуряюще знойное лето. В погожие дни мы с Аделаидой приезжали в Эпиней. Мы бежали из города, от его беспокойств и хлопот, от его насилия. Говорили, что стране приходится все хуже и хуже, что Неккер[122] только что отправлен в отставку. На берегу нашей реки мы успокаивались, нам ничего больше не было нужно. В конце каждой недели мы ехали по дороге де Руен.

Эпиней был островком мира и покоя. Там больше не устраивали торжественных ужинов с большим количеством приглашенных. Все это было в прошлом. Мы бродили по террасе, чистили овощи на кухне вместе с Мари-Анж, ходили на мессу в Сен-Медар, играли с детьми в саду…

Июнь прошел слишком быстро. Наступили ужасные дни.

Зачем снова вспоминать о четырнадцатом июля, о Бастилии? Я не хочу и не могу больше говорить об этом. Зачем? Наступили новые времена, и дела были плохи. Начались беспорядки, всеми овладел страх. Ах! Их новый мир был прекрасен. Так же прекрасен, как их шуты в трехцветных костюмах. Мужчины стали носить красные жилетки, белые брюки с голубыми стрелками; женская мода тоже не отставала. Это было дело не моды, а политики, но их бело-красно-голубая гамма перешла на одежду. Она была отвратительна втройне, но укрыться от нее не было никакой возможности. Чепцы с кокардой[123] стали похожи на Бастилию, появились чепцы «а-ля гражданин», «античная простота». Все из белого газа! Развевались красивые ткани, грубость торжествовала. Это была и война тканей, и на ней мы с Мадам были изначально побеждены. Мода заснула крепким сном. Отныне она насмехалась над королевскими и моими собственными склонностями.

Какая странная эпоха, думаю я. Дамы благородного происхождения заказывали у меня наряды бело-красно-голубой гаммы. Из одного только кокетства! В недавнем прошлом я сочетала белое, голубое и розовое, но новая тенденция мне не нравилась. Мне все не нравилось.

Паника и бегство за границу усилились. Все бежали, спасаясь, с тяжелым сердцем, пустым кошельком, оставляя здесь долги и счета. Как противостоять таким испытаниям? «Великий Могол» все больше и больше пустел. Дворяне исчезли, уехав за пределы города, а буржуа боялись переступить порог моего дома мод, известного высокими ценами. Кроме того, магазин ведь принадлежал приспешнице монархии, проклятой «рыжей пантере».

Одними из первых уехали Жюли и эта дорогуша Полиньяк. Одной июльской ночью она уехала в Германию. «Дорогому сердцу» нельзя было терять времени, и она его не теряла. За ней последовали принцесса де Конде, принцесса де Монако, маркиза д’Отишам, которые устремились в Кобленц. В сентябре графиня д’Артуа направилась в Турин. Лондон, Брюссель, Вормс, Маннгейм, Страсбург, Женева… дворяне разбежались кто куда.

Версаль казался вымершим, а Париж — оглушающим как никогда.

Мода заснула крепким сном. И их нелепое трехцветье не рискнуло ее разбудить. Тратить деньги на тряпки и побрякушки больше не считалось хорошим тоном. Быть богатым и демонстрировать это казалось жестоким преступлением. Невежды… Мы не отваживались показать им наши богатства. Люди, отчаявшись, соскребали последние средства и становились банкротами.

Некогда цветущие магазины, вконец разорившись, закрывались. Служащие, даже вышивальщики, скорняки, кружевницы, короче говоря, рабочая сила, в любое время востребованная больше, чем какая-либо другая, остались без работы. Они приходили ко мне, умоляя принять их на работу.

Конечно, мне говорили: «Как можно думать о деньгах при сложившихся обстоятельствах?» Деньги — это яд, это так, но, увы, даже во время войны они необходимы. Я думала вовсе не о том, как бы обогатиться самой; я думала о своей большой семье, о всех тех людях, которые работали на меня, которые зависели от меня, перед которыми я должна была выполнить обязательства. На самом деле я никогда не экономила на других, хотя меня и считали корыстной и бесчувственной. Я больше люблю давать, нежели получать, это доставляет мне радость, это отвечает моей натуре. Ну вот, я это сказала и больше не буду к этому возвращаться.

Чтобы держаться на плаву, оставалось положиться на иностранных клиенток. Маркиза де Кастел Фуерте — на Сицилии, русская принцесса Любомирская — в Женеве… и в провинции, в Аббевиле, баронесса Дюплу, маркиза де Креси, мадам д’Откур… Эти люди все еще были здесь. В Париже даже еще оставался президент д’Ормезон!

На самом деле заказов было не так уж и много.

— Вы приклеились к своей клетке, как рантье! — резко сказала мне модистка из Пале-Рояля. — Можно ведь заняться и другим.

Я решила проверить свои бухгалтерские книги; сколько неоплаченных счетов я обнаружила! Я чувствовала себя беспомощной перед целой кипой бумаг. Признаний долгов сколько душе угодно. Со временем они превратились в непогашенные задолженности. Я проверила счета, подвела итог, и он был ужасающим. Оставалось только найти в себе силы и взять себя в руки. Мадам Антуанетта и я были обречены на это в равной степени. Небеса становились к ней все более жестоки.

За месяц до взятия Бастилии большой колокол Собора Парижской Богоматери призвал к молитве парижан, которым, конечно, и без того было чем заняться. Умер маленький принц, но на них это, казалось, не произвело никакого впечатления. Луи-Жозеф умер, пришел конец его страданиям.

Думаю, с этого дня королева впервые познала заточение. Я видела, как она ушла в себя, будто закрылась в тюрьме горя и безмолвия. Я видела ее с маленьким Грезем.

Это было ее последнее лето в Версале.

Королеве было тридцать четыре года, и она с удовольствием правила модой. Что заставляло ее заниматься чепцами и платьями? Она только что потеряла старшего сына, страна бунтовала. Даже ее собственная талия предала ее. Она так сильно выпирала из-под платьев, что все решили, что королева снова беременна.

Злоба тоже разбухала с каждым днем.

Именно в тот момент во мне появился червь сомнения, он грыз меня, поедал изнутри и поедает до сих пор. Ведь это я придумывала для королевы самые невероятные, самые дорогие туалеты, именно я направила ее на этот порочный путь. Если это было ошибкой, то большая часть вины лежит на мне.

Но только я больше ничего не умела, кроме как изготавливать чепцы, а одевать королеву — задача крайне сложная.

На улицу Ришелье зачастили специальные курьеры, приносившие мне непристойные письма. В них с неслыханной любовью к деталям описывались моя «любовная связь» с австриячкой, наше «бешенство матки», наши «натуры похотливые, любящие интриги и роскошь».

Вначале эти письма заставляли меня дрожать от возмущения и содрогаться от ужаса, а потом я просто стала избавляться от такой литературы. Я с радостью переключала внимание на тарелку с супом или чашку с чаем. Распространялись слухи об отравлении королевы и всех, кто с ней связан. Бринвилье[124] жила в другом веке, но я уверена, что всегда найдется тот, кто ее заменит. Мадам утверждала, что клевета — самая лучшая убийца.

— Это она в конечном счете уничтожит нас, — повторяла она.

За письмами последовали серенады под моими окнами.

— Любовница австриячки! — выкрикивали собравшиеся. — Мы завяжем банты из твоих внутренностей!

— И сделаем ленты из твоей кожи…

Убить можно было только гильотиной или ножом. Думаю, именно тогда мы начали умирать. Медленной смертью. Медленной и жестокой.

Глава 22

— Гражданка! Твоя кокарда!..

Сколько раз я слышала этот припев! Он все еще звучит в моих ушах. В Тюильри, на Елисейских Полях, повсюду они заставляли нас носить трехцветные одежды. Вначале я размещала этот лоскут так, как мне того хотелось. Он был на моем чепце, просто я прятала его под клубками лент. Правила были скромными, но их уважали! Я была настоящей дурой.

Самое худшее — то, что эта кокарда была дорога женщинам моей страны. Мы, модистки, разоренные бегством большинства клиентов за границу, были рады возможности ее продавать. И она хорошо продавалась!

Самой невероятной кокардой из всех, что мне приходилось изготавливать, была кокарда для красавца Гаетано, знаменитого Вестриса[125]. «Бог танца», верный моему дому, отличился, как он умел, и заказал у меня большую, с капусту, кокарду, всю из атласа — фиолетового, розового и белого.

— Да, вот это кокарда! — смеялись мои девочки.

Эпоха была лишена как воображения, так и вкуса. Газеты писали об «очистке» моды. Правильнее было назвать это упадком или умиранием. Все было в опасности и все исчезало. Даже наши жизни словно приостановились, мы ждали чего-то. Хрупкость, недолговечность филиграни, говорила мадам Тереза.

Революционный наряд, национальный редингот, неглиже а-ля патриотка, платье а-ля конституция, а-ля французская Камилла ничего нового не представляли. В большинстве своем они копировали то, что уже существовало раньше.

От королевы поступали еще небольшие заказы — ленты, косынки, шарфы, чепцы, которые напоминали о барышнях Ноель и Мулляр, о дамах Помпей и Элофф из Версаля. Заказы более серьезные всегда были отложены для меня. Вопреки злым слухам Мадам не бросила меня. Только в то время уже не существовало моды, и больше не было нужды в туалетах. Зачем играть в элегантность? Чтобы справлять варварские праздники и отпевать их кровавые жертвы? Чтобы щеголять в призрачном дворе?

Страну захлестнула последняя волна эмиграции. Придворные встречались все реже. Двор, некогда блестящий, стал блеклым и неприметным. Кому еще не удалось бежать, тот осторожности ради избегал показываться вблизи монархов. Некоторые, однако, осмеливались, среди них были мадам де Ламбаль и Леонар. Я бы никогда в это не поверила. Под непринужденными хвастливыми манерами скрывался сильный человек. Бедный Леонар. Бедная мадам Тереза…

Мадам Лебрен быстро последовала примеру своих друзей по двору. Она так боялась за свою маленькую Жюли. Однажды в октябре, когда они возвращались из Лонгшампа, народ грязно освистал их на улице дю Грос-Шенет[126]. Соседи пригрозили поджечь их дом. Даже владельцы магазинов на ее улице подстерегали Элизабет, чтобы угрожать ей. Как и в моем случае, ее клиентками были члены королевской фамилии, лица, наиболее компрометирующие. Именно это ей и ставили в упрек; хотя, честно говоря, ее обвиняли во всем подряд. Она была очаровательна, а значит была потаскухой и ветреницей, как ее королева! Ей приписывали продажную любовь с бывшим Генеральным контролером финансов.

— Эта цыпочка живет от щедрот Калонна!

— Щедроты, взятые из фонда нации…

— Разве он не оплатил свой портрет большой коробкой конфет, каждая из которых была завернута в вексель Государственного казначейства?! Разве не он приобрел для нее этот дом на улице дю Грос-Шенет?!

Безумные фантастические слухи ходили по городу, но вскоре Элизабет с маленькой Жюли и гувернанткой бежала в Турин.

Париж был охвачен волнением, от королевства почти ничего не осталось. В деревнях возвели баррикады, ощетинились косами и серпами, приготовившись встретить разбойника в штыки. А разбойники были повсюду.

Народный бунт против австриячки и ее людей продолжался. Мятежи случались каждую неделю, каждый день.

Удрать — мадам Лебрен была права — это был единственный выход из создавшейся ситуации. Некоторое время спустя и я, доверив маленького Филиппа и всю семью деревне Эпиней, бежала в Германию. Тайно. Но злые языки не унимались.

— Бертен смылась!

Я в очередной раз приготовилась вдохнуть пыль дорог, но один вопрос будоражил умы: эмиграция или деловое путешествие?

Я помню, это было 18 нюня 1791 года.

Битком набитый дилижанс с красивыми девушками покидал Францию. В нем была и я вместе с четырьмя модистками и пятнадцатью огромными дорожными сундуками, которые заполнили все пространство. Два дня спустя по нашим следам летела огромная зеленая вагонетка, набитая до предела пассажирами и сундуками, многочисленными огромными сундуками… Я знаю, что на короле были серый редингот и коричневый жилет, а на Мадам — серое платье в форме туники, темная накидка и черная шляпа в китайском стиле, украшенная вуалью, достаточно плотной, чтобы скрыть лицо. На маленьком наследнике было индийское платье в цветочек. Что касается Муслин, мадам Элизабет и мадам де Турзель[127], то мне неизвестно, во что они были одеты.

Париж, Бонди, Мо, Шалон… Варенн. Дорога была хорошо знакома.

Как и было установлено королевской семьей, я вернулась во Францию в конце сентября. Я бы никогда не дерзнула отправиться в путь, если бы не приказ королевы предшествовать ей в ее бегстве. Леонара она также просила последовать за ней — ее платья и волосы не могли обойтись без нас. Ферзен, преданный ей не меньше нас, играл важную роль в организации побега. Увы, все окончилось плохо, и решетки Тюильри, Где они жили какое-то время, закрылись за ними.

Я много ездила по делам, но мыслей об эмиграции у меня не было. Мои поездки всегда сопровождались комментариями, порой злобными, порой забавными. Я еще не добралась до Варенн, а слухи уже приписывали мне таланты, достойные Шевалье д’Эона! Болтали, что я — секретный агент Ее Величества. Одни слухи были нелепее других. Я оказывала небольшие услуги, вот и все. Мадам были нужны преданные люди, и это не имело отношения к официальной или политической ситуации. Это было самым надежным средством связи с внешним миром. Я помогала ей всем, чем могла, что было вполне естественно.

Спасти свою семью и спастись самой стало ее единственной заботой. Я видела, что она бросила на это всю свою энергию, ушла в это с головой. Ее волосы, прежде пепельно-золотистые, стали серыми. Лицо потеряло свежесть, а очертания груди и бедер — былую пышность. С этого времени она начала увядать.

Над нашими головами сгустились тучи. Мне грозила опасность не больше и не меньше, чем всем остальным.

Финансовые затруднения вынудили меня проделать еще одно путешествие. Я колесила по дорогам в надежде получить неоплаченные долги или новые заказы. Был ли у меня выбор?

В июле моя дорожная карета взяла курс на Германию. Я, Аде и две мои мастерицы направлялись в Кобленц, город, в который нас часто приглашали и где мы уже не раз бывали. Там развлекался и веселился цвет французской нации, бывшие подданные Марии-Антуанетты. Какие они устраивали вечеринки и праздники! Я была потрясена. Там щеголял новый двор, и делал это с такой элегантностью, что даже на меня она произвела впечатление.

Я не могу ничего отрицать — это была моя работа. Мадам де Кайлю, мадам д’Отишам, герцогиня де Гиш, мадам де Поластрон, мадам де Пулпри, мадам де Валикур, принцесса де Монако… они все делали у меня заказы. Должно быть, именно тогда они вдруг воспылали любовью к ярко-красному атласу. Они обожали носить эти пылающие платья, как говорили, «а-ля Кобленц». Как будто нам и без того не хватало цвета крови…

По дороге в Бонн я видела, как они безмятежно прогуливались, будто на Елисейских Полях, какие устраивали приемы. В кафе дю Соваж, в кафе Трех Корон. Их жизнь протекала спокойно и размеренно между кофе со сливками и шампанским. Как же я ненавидела их за это! Может, таким образом они пытались забыться? Но как же легко им это удавалось!

Я же думала, что в один прекрасный день все это окупится. Не следует забывать, что аристократия должна не только обладать благородством и достоинством, но и нести долю ответственности. Многие из них удрали трусливо, как кролики, почуяв опасность. Я не упрекаю их в бегстве, позднее я ведь и сама удрала. Но неужели они действительно напрочь лишены сердца и разума? Неужели нельзя было придумать, находясь в Кобленце или где бы то ни было, как освободить наших монархов? Нужно было спасать их — кто старался это сделать? Конечно, я не знала всех секретов, но подозреваю, что многие имели возможности и способность организовать побег.

Я не великий политик, в этой области я скорее полная невежда. Я переживала события, не понимая их и не переставая спрашивать себя, о чем думали сильные мира сего? Если они сбежали, так для того, чтобы все сделать лучше, они готовят ответный удар! Вот в какое заблуждение ввела меня моя наивность! А австрийцы, что делали они, когда буря обрушилась на их принцессу? Я до сих пор задаюсь этим вопросом.

Я сбывала товар, зарабатывала какие-то деньги, и той зимой Париж снова принадлежал мне. После моих поездок, я знаю, языки начинали злословить с новой силой:

— Эта Бертен не меняется! — говорили они. — Ее тряпки опять на вес золота.

— Не считая того, что она сбыла с рук по хорошей цене кучу залежалого товара!

Почему они насмехались надо мной? Разве я хоть один раз принудила их покупать? Я не заставляла их силой даже платить долги, оплаты которых дожидаюсь до сих пор.

Вернувшись в Тюильри, я встретилась с мадам Антуанеттой. Она в ожидании смотрела сквозь грязные стекла старого дворца.

Мадам Лебрен убежала, но оставалась мадам Валлайе и ее большие мягкие бархатистые цветы…

— Цветы, которые, кажется, сходят с полотна, чем дальше от него отходишь, — говорила Мадам.

Анна Валлайе и я часто пересекались. Не только в Тюильри. Я высоко ценила эту женщину, думаю, она относилась ко мне так же. Она была тихой, спокойной. Придворные дамы говорили, что она холодна и равнодушна, а я видела в ее дистанции элегантность. Я знала, что она глубоко преданна нашей королеве.

Старый дворец обставили заново. Из Версаля перевезли часть мебели, ковры, посуду и зеркало. Отныне в нем отражался лик другой женщины.

Прекрасная королева осталась в прошлом, ее место заняла женщина средних лет с седеющими волосами, с горькой складкой у рта, с глазами, полными страха. Она вздрагивала от малейшего шума. В Варенне страх не покидал ее.

Нужно заметить, что тюремщики и сторожа звезд с неба не хватали. Однажды караульный из сада принял фрукты, которые свалились ему на голову, за булыжники, которыми его якобы стали забрасывать. Началась такая перестрелка! В другой раз, рассказала мне Мадам, один из мужчин во сне так страшно закричал, что поверг всех в ужас. Началась суматоха, драка и всеобщая паника! Таких примеров было много.

Мы никогда еще не были так близки.

Маска королевы соскользнула, все больше я чувствовала в ней женщину.

Я рассказывала ей новости из Германии. Последняя причуда Поластрон[128], красный цвет «а-ля Кобленц», все эти пустяки, которые освобождают голову и прогоняют хандру. Однажды утром ее глаза сияли ярче обычного.

— Верите ли вы в вещие сны, моя дорогая Роза?

— При условии, что они приятные, — ответила я.

— Мне приснились вы. Вы принесли мне ленты всех цветов. Те, что я держала в руках, стали черными. Я с ужасом бросила их обратно в вашу коробку. Я заплакала, и вы тоже.

Мадам Антуанетта обладала хорошей интуицией, но ее предчувствия не прибавили нам оптимизма. А затем она заявила, что это она приносит несчастья. Мы и сами были готовы в это поверить, когда Тюильри попал в осаду.

Какая резня! Повсюду трупы и море крови! Будто камни старого замка плакали красными слезами. Повсюду летали предметы туалета: чепцы, шляпки, юбки, все это было затоптано, порвано на куски. Некоторое время спустя я увидела рядом с их апартаментами белую куртку, расшитую королевскими шелковыми маргаритками. Она чудесным образом избежала бойни. Как и королевская семья.

Весной они продали королевскую мебель и одежды. В конце концов, это все, что у них осталось. Процесс длился шесть месяцев, и результат был самый ничтожный. Были только перепродавцы, мучимые любопытством, и толпы зевак, которые смотрели, но ничего не покупали. С этого момента то, что они называли своим правительством, взяло на себя расходы на одежду «семьи Капет».

Я часто вспоминаю те дни. Не понимаю, почему память выбирает самые пустяки. Ленты «народ», трехцветные пояса, кокарда де Вестрис, рокамбол[129]. Я помню все эти красные зонтики, гражданские веера, их гнусные гравюры, их песни, напечатанные на складчатой бумаге…

Зачем загромождать себя этими воспоминаниями, зачем еще об этом рассказывать?

Иногда я говорю себе, что это для чего-то нужно. Возможно, приятные воспоминания перекрывают все остальные, чтобы они нас не мучили? Но память, хорошая девочка, иногда засыпает ненадолго, забывая стереть все плохое — то, что стремится поглотить нас.

Глава 23

Как прошли те годы? «Жить — это всегда выживать», — часто говорила Мадам. Но как мы могли?

Мне вспоминаются вещи, не имеющие никакого значения… У нас появилась привычка держаться подальше от окон, сидеть по углам слабо освещенных комнат. Мы старались не выходить на улицу. Мы боялись черного цвета и маленьких детей. Я до сих пор помню тяжелые взгляды, полные страха и злобы. Я вижу все эти глаза. Я помню, как они были печальны и красны от слез.

Если бы меня попросили описать ту эпоху, я бы просто сказала, что она была красной.

И только лишь в Эпинее мы могли немного отдышаться. Париж угнетал, и целые лавины анонимных писем ежедневно повергали нас в ужас. Даже славные соседи стали проявлять враждебность. Они грубили мне, пророча тысячи бед. Мне не очень-то верилось, чтобы они меня когда-нибудь сильно любили…

С Аде и мальчиками мы часто уезжали с улицы Ришелье на улицу дю Бор де Ло. Если это представлялось возможным! Было много заграждений. Париж часто закрывался над нами, будто захлопывалась ловушка. Тогда мы возвращались в бутик, и, несчастные, продолжали жаться к стенам.

Последние из оставшихся дворян только что эмигрировали. Мадам Антуанетта утверждала, что все вернется на круги своя, но ее глаза говорили об обратном. На что ей оставалось надеяться? И что делали для нее дворы Европы? Что делала ее собственная семья?

Она осталась одна со своим Луи, лишенная всего, подавленная. Они находили утешение в географии или в кусочке жареного цыпленка. Думаю, они ели для того же, для чего другие пьют, — чтобы забыться.

Помню, королева тогда еще принимала визиты. Она часто виделась с Мирабо. И со многими другими, ни лиц, ни имен которых я не знаю. Я помню Антуана Барнава, а еще Мерси и Ферзена, всегда такого преданного. Я знала, когда он приходит: воздух наполнялся пряным ароматом его духов.

Моя жизнь проходила в поездках и в магазине, я была вынуждена играть роль бродячей торговки. Аде и мои племянники уже давно опустили руки. А я держалась.

— Подайте мне чернильницу и перо! — часто просила я.

Я продолжала напоминать о себе должникам. Племянница принца Потемкина, мадам де Скавронски, ответила мне одной из первых. Дорогая графиня. Она прислала мне более двух тысяч пятисот ливров и вложила в письмо гравюру. Это был не прекрасный вид Неаполя, где она тогда проживала, не серое изображение Везувия. Это был портрет русского принца в красивой униформе…

Я воспряла духом и с удвоенной силой принялась за письма должникам: «Мое нынешнее положение вынуждает меня обратиться к месье графу с просьбой оказать мне помощь…», «Я умоляю мадам Баронессу принять во внимание мое полнейшее разорение…». Я все еще помню большую часть этих писем и их адресатов: Жерничев, Разумовский… Было бы как нельзя кстати получить все прошлые задолженности, но это оказалось не так-то просто, если учесть царящий вокруг хаос. Стали напряженными отношения с соседними странами, контактировать с ними было опасно.

— Все впустую! — пришла в уныние Аде. — Никогда эти письма не перейдут через границу. А сейчас это еще и очень опасно.

Это правда. Переписка с эмигрантами компрометировала. Я видела только один способ получить обратно хотя бы часть денег: поехать туда, даже если это было в создавшейся ситуации немного безрассудно. Люди записываются в списки эмигрантов и по менее веским причинам, чем моя. Но что было еще делать? Спокойно ждать, пока они отрубят нам головы? Я решила бороться до последнего, и мне удалось выйти из затруднения. Разве было в моей жизни иначе с июля 1747 года? Я уехала из Аббевиля, чтобы приехать в Париж, потом я покинула Париж, чтобы поехать во Франкфурт, Кобленц или Брюссель. Какая разница? Мне никогда ничто не могло помешать. Итак, я собрала дорожные сундуки и бросилась в атаку. Как обычно.

В большинстве своем дворяне в бегах жаловались на мое плохое настроение. Старый обычай… Это правда: как и раньше, я обращалась с ними подчеркнуто холодно. Самодовольные, высокомерные, они не менялись, и я оставалась прежней. Даже находясь в изгнании, порой нуждаясь, они смотрели на всех свысока. Некоторые — их было мало — пользовались моим расположением, я знала, чем я им обязана. Я не сержусь на все племя аристократов, а только на презренных и ничтожных, на придворных гадюк. Тех, кто, однако, не помешал мне показать себя незаменимой и выгодно продавать услуги. На свой страх и риск, подвергая себя опасности, я писала письма и отправляла бандероли, и мне удалось раздобыть немного денег.

Я переезжала из страны в страну, регулярно возвращаясь во Францию, но я могла в течение нескольких недель не появляться в Париже. Однажды, когда я находилась в поездке, до меня дошла эта новость…

Говорили, что провинция последовала примеру столицы, и все дворяне уезжают. Каждому своя дорога, и это можно было предвидеть, и это было разумно. Месье де Селинкур уехал из Аббевиля, чтобы укрыться в Льеже. Мои друзья, барон и баронесса Дюплуи, переехали в Англию и обосновались в Кантербери. Уехали почти все.

В течение лета я ненадолго заезжала в Париж и Эпиней. Я купила почти даром конфискованные участки земли в Матурине и Монморенси и, воспользовавшись помощью подставного лица, перепродала свои отели на улице дю Мэй. Триста двадцать тысяч франков.

Покупка в Эпинее нужна была лишь для того, чтобы замести следы, и сторонники революции так ничего и не поняли. На их глазах «Мария-Жанна Бертен, купчиха», как они говорили, прекрасно вложила деньги. Я знала, что завтрашний день не сулит ничего хорошего, и укрепляла свои позиции.

Чего я не могла знать (и думаю, это было к лучшему) — так это того, что эти деньги, спрятанные впоследствии в Англии, составят скорее счастье тех, кто обманет меня, чем мое собственное.

По возвращении я нашла Париж таким, каким начинала его ненавидеть.

И город, и люди, — все изменилось. Думаю, тогда все ко всем относились с крайним подозрением. Помню, было много иностранцев. Особенно много англичан. Какая муха только укусила их, что они решили приехать к нам, чтобы затеряться в самой гуще беспорядков и мятежей? Мадам де Ламбаль говорила, что они приезжают, чтобы воспользоваться царящей у нас неразберихой. В любом случае они были здесь не для того, чтобы делать покупки. Торговля агонизировала. Улицы все были заполнены людьми, которые ходили туда-сюда, стоял жуткий шум. Возбужденные, безработные, «гулящие женщины», выслеживающие клиентов, но больше честных людей, детей. Даже звуки стали не те, что прежде. Не слышны были ни грохот экипажей, ни цоканье копыт, ни крики уличных торговцев. Лишь колокольни день и ночь били в набат…

Когда наступил сентябрь, я была уже далеко. Пятнадцать дней, может, немного меньше, может, немного больше, моя бедная Ламбаль томилась в Ла-Форс[130], когда они пришли за ней.

— Завтра вам всю душу вывернут наизнанку, — кричали они.

И «завтра» наступило. В течение недели кровавые расправы следовали одна за другой. Красный сентябрь, резня и бойня. Они уничтожали толпы несчастных людей. Строптивых священнослужителей, простых осужденных, порой совсем юных, дворян, многих дворян. Их все же еще немного осталось, среди них была и мадам де Ламбаль.

Об этой казни рассказывали ужасное. Я не собираюсь ни повторять этого, ни вспоминать об этом. Я только скажу, что они надели ее бедную голову на пику и пронесли вплоть до дворца, чтобы ее из своего окна смогла увидеть королева. И королева ее увидела.

Герцог Орлеанский[131] тоже видел ее из окна. Говорили, что этот негодяй был зачинщиком многих мятежей. Он так ненавидел королеву, что я готова признать правдивость этих слухов.

Новость быстро распространилась. Была ли я в Лондоне или Брюсселе, когда получила ее? Вне сомнения, в Брюсселе. Она ошеломила меня.

Ее преданность королеве стоила ей жизни, но я уверена, и я всегда была уверена в том, что она была счастлива пожертвовать собой ради Марии-Антуанетты. Так должно было случиться, она повиновалась чувству долга. Эта мысль немного успокоила меня. А потом я попыталась восстановить в памяти ее лицо. Я не смогла сразу увидеть ее всю, лишь по маленьким деталям. Губы, робкая улыбка, огромные голубые глаза, светлые волосы. На голове — самая красивая шляпка из тонкой соломы, украшенная белым газом, бледными розами и незабудками.

Когда я ее знала, она считалась самой элегантной женщиной при дворе. Элегантная — вот верное слово, хотя его недостаточно, чтобы описать ее.

Вначале я считала ее жизнь довольно-таки бесполезной. Короткая страница, исписанная бледными чернилами, которые уже почти полностью выцвели. Потом я подумала о маленьком Луи-Жозефе и сказала себе, что мадам Тереза не зря пришла в этот мир. Я представила их вместе на небесах, и с того дня я стала часто обращаться к ним обоим, прося о помощи. Особенно я молилась за Мадам. Эти твари были способны на все, и я стала готовиться к самому худшему.

Это было неразумно, но спустя некоторое время я вернулась во Францию.

Времена были красными, ужасно красными. Никто больше не осмеливался выходить на улицы больного Парижа, который с утра до вечера обливался кровью. Стоило ненадолго уйти из поля зрения, и вас уже подозревали в эмиграции. Уехать — значило эмигрировать, а я только и делала, что уезжала! Хотя в перерывах между поездками я всегда возвращалась. Власть стали беспокоить мои частые отлучки и возвращения. Стоило мне по делам отлучиться в Лондон, как муниципалитет Эпинея записал меня в «эмигранты».

Они пришли ко мне. Опечатали все мое имущество в Эпинее и в Париже. Возвращение стало невозможным, малейшая оплошность означала смерть.

— Останьтесь здесь, пока там не пройдет этот кошмар, — уговаривали меня в Лондоне. Но я чувствовала, будто предаю королеву и своих близких, я хотела вернуться. Я так боялась за маленького Филиппа.

Мои мальчики продолжали изредка доставлять Мадам заказы и хлопотали о моем возвращении. Они устроили все, в один прекрасный день получив сертификат, подтверждающий, что моя поездка «не является эмиграцией». «Гражданка Бертен покинула Францию из чисто деловых соображений». Они установили, что, согласно последним законам, печати с моих домов должны быть сняты. Я могла возвращаться.

Я вернулась к своим и на улицу Ришелье. Должно быть, это было в начале декабря. Я вернулась из Англии, а Жанна дю Барри туда уехала. Но перед этим я успела исполнить ее последний заказ — обычный чепец с двойной плиссировкой из тонкой тюли по краю, основание отделано атласом, газом и белым лентами.

До начала зимы я проводила дни в «Великом Моголе». Я снова принялась за письма с просьбами вернуть долги, писала одно письмо за другим, формулировала претензии, назначала встречи. Но все, казалось, ускользали от меня — получали ли они вообще мои письма? Аде пожимала плечами и бросала на меня мрачные взгляды.

— Не пора ли наконец всерьез задуматься над тем, что ты делаешь? — ворчала она.

Она сказала, что я шаг за шагом приближаюсь к участи мадам де Ламбаль и увлекаю за собой их всех.

Глава 24

1793, проклятый год… Он внезапно обрушился на нас. Я молила Бога, всех святых, архангелов и даже серафимов, чтобы они помогли нам выбраться из этого кошмара. Но небо не услышало моих молитв.

Уже с первых дней января оставаться в Париже стало невозможно. Мы все бежали в Эпиней. Ателье опустели, клиентки и мои девочки разбежались кто куда, соседи были озлоблены.

Париж выл, взывая о смерти, и я думаю, что смерть короля планировалась уже давно. Однако многие из тех, кто остался еще в стране, требовали его пощады и возмущались ослами, которые держали его в тюрьме. Может, этой войной мы были обязаны всего лишь горстке дикарей и карьеристов? Я часто об этом думала. Потому что повсюду, даже в Париже, многие по-прежнему любили наших монархов. Я достаточно поколесила по стране, чтобы с уверенностью это утверждать. Мадам Антуанетту и любили, и ненавидели. По мере того, как все больше было сказано на ее счет, люди начали сомневаться. Судя по слухам, у нее были рыжие волосы, орлиный нос, капризный рот, и в то же время говорили, что она очень красива. Так что же? Рыжие волосы и орлиный нос отныне определяют, красива ли женщина?

Только клевета губит и сеет сомнения.

Все были охвачены страхом.

Они решились на это двадцать первого января.

— Король мертв, он мертв… — повторяла Аделаида, ошалевшая от горя.

Мы все были в шоке.

Королева и после смерти мужа продолжала принимать визиты в тюрьме.

Она будто растаяла… С этого января она стала медленно умирать. Думаю, она лишилась сна и очень мало ела.

Тогда она взяла с меня обещание покинуть страну. Ведь я тоже имела некоторое отношение к монархии, дорогостоящей и легкомысленной. Что могло еще придти в голову революционеру, как не заставить меня платить дорогой ценой? Но оставить ее в тот момент… Я упорно продолжала навещать ее, она бранила меня за мое неблагоразумие. Мальчики и Аде в свою очередь тоже не спускали с меня глаз. Война приближалась к моему дому, крики ненависти звучали все громче и чаще. Если я осмеливалась пойти на улицу Ришелье, меня там уже поджидали, чтобы показать пальцем и освистать. Однажды я даже решила, что пробил мой последний час. Они так трясли мою карету…

— Смерть подружке австриячки!

— Мы прикончим тебя, Бертен! — вопили они.

Свои слова они приправили ударами булыжников. В любом случае двадцать первое января открыло мне глаза, произошедшее стало сигналом к отъезду. Пришло время бежать.

Последний раз я видела ее в тюрьме Тампль.

Это был черно-белый силуэт. Черными были платье, шейный платок, туфли. Белыми были чепчик, кожа, волосы. Волосы королевы… когда-то она была пепельной блондинкой. Теперь ее волосы приобрели цвет небытия, ничего. Что касается ее взгляда, то он был похож на взгляд маленькой принцессы Софии[132]. Размытого голубого цвета ее глаза сначала пристально смотрели на вас, а потом вдруг устремлялись вдаль. Она была волнующей, даже тогда, особенно тогда. Я содрогаюсь, говоря об этом.

Мы попрощались очень просто.

Я храню в памяти ее последнюю улыбку, последний взмах ее руки. Я думаю об этом снова и снова и говорю себе, что мы ни разу не обнялись как настоящие подруги. А ведь мы стали настоящими подругами.

Не проходит дня, чтобы я не вспоминала об этом.

— Приготовьте мне экипаж! — крикнула я однажды утром Колин, пока Мари-Анж помогала мне укладывать сундуки. Я так хотела поберечь своих близких. Я объясняла им, что в очередной раз торговля и дела зовут меня в дорогу, что я постараюсь раздобыть денег там, где они еще водятся. Мы так сильно нуждались, что этот аргумент, казалось, убедил их. По крайней мере, они сделали вид, что поверили. Даже когда они увидели, как маленький Филипп карабкается в карету. Со мной поехали еще Аде и две девушки из «Великого Могола».

Я бежала от гильотины. Я собиралась найти убежище в Лондоне, в городе, который хорошо знала. Я уже давно снимала там временное жилище, недалеко от площади Беркли[133]. Лондон был удобен. Я была недалеко от своей страны и могла продолжать дела.

Я простилась со всеми, дала некоторые указания, обняла родных… Бросив последний взгляд на Эпиней, я подобрала юбки, чтобы забраться в карету, за мной последовала Аде, мрачная, но успокоенная. Она бы и недели больше не выдержала в этой стране. Она видела столько голов, которые, нанизанные на пики, проплывали по улицам, столько людей в деревянных башмаках и с ножами, да еще и смерть короля, — все это повергло ее в жуткий страх. Как и всех нас. Было видно, что для них больше не существует преград, что они способны на все. Война породила монстров, которые готовились к тому, чтобы порезать нас. Эти чудовища, даже те, которые называли нас вампирами, не могли насытиться кровью.

— Нужно убить их всех, всех…

— Смерть синьорам!

— Смерть всем, кто имеет к ним отношение!

Я видела, как они отрубали головы трупам, расчленяли раненых неторопливым жестом крестьянина, разделывающего свинью. Я слышу их. Их крики преследуют меня. Говорили, что Париж охвачен зверским безумием. Я бы сказала, дьявольским. Животные охотятся для того, чтобы выжить, они хищные, но они не варвары. В ту эпоху человечности было больше среди собак и крыс.

Итак, мы ушли из ада, покинули красное королевство ради серых английских дождей. Мы вновь глотали пыль дорог, долгие лье и мили отделяли нас от Лондона. Экипаж тронулся ранним утром в дорогу на Понтуаз. Дорога была пустынной. Я помню, как на окраине страны свинья с фермы Кокенар пересекла дорогу, испугав лошадей и чуть не опрокинув упряжку. Хорошее начало. Мадемуазель Паулин развеселила нас метким замечанием:

— Вот грязная скотина! Наверняка ушла с улицы Ришелье, чтобы докучать нам и здесь.

Мы нашли в себе силы засмеяться, мы даже, казалось, были счастливы от того, что не перевернулись. Мне хотелось плакать, но я улыбалась, даже смеялась, крепко прижимая к себе моего маленького мальчика.

Чтобы попасть в Лондон, нужно было проехать через Аббевиль. Дорога была мне знакома… Тесно прижатые друг к другу в экипаже, мы быстро миновали город. Иногда я робко выглядывала в окно. Мне хотелось увидеть отель Марешоссе, где я выросла, но меня в любой момент могли заметить, я знала, что в моем старом доме и в отеле сидят грязные скоты.

— На обратном пути! — умоляла меня графиня де Тилли. — Ради всего святого, будьте благоразумны…

Они считали их такими же бесноватыми, как и этих д’Арра или де Камбрэ, которые терроризировали страну. Мы были охвачены страхом, тревогой, вздрагивали при каждом звуке, но нам удалось благополучно миновать Аббевиль. Наш путь продолжался. Дорога углублялась в черную ночь.

Мы приближались к Монтрою. Экипаж следовал вдоль торфяников. В темноте я не могла ничего разглядеть, но мой нос их почуял. Этот болотистый запах, я его почти забыла. Он вернул меня на многие годы назад и каким-то странным образом успокоил. Запах был отвратительный, зловонный, как внутренний дворик прекрасного Версаля во времена его блеска.

В Булони мы держались вдали от оживленных трасс и благополучно доехали до порта. Там нам пришлось долго ждать, но мы не выходили из экипажа. Наше судно подняло якорь только около девяти часов.

Филипп впервые оказался на корабле. Он был счастлив.

Нас одолевала морская болезнь, но, видя, как исчезает вдали берег Франции, мы содрогнулись при мысли о том, какая беда постигла нашу страну. Это горе заставляет меня сдерживать слезы. Ком в горле я ощущаю всегда, когда думаю об этой поездке. Как уже много раз до этого, я должна была решиться бросить все. Конечно, это ненадолго, говорила я себе. Но что я могла об этом знать! Я была всего лишь старой глупой оптимисткой, мне не хотелось беспокоить сына и видеть, как горюют мои девочки. Итак, я держалась молодцом. Нужно было стиснуть зубы, не плакать, скрыть все, что было на душе, спрятать в очередной раз, как при дворе, как всегда.

После нашего отъезда славные граждане поторопились выступить против меня. Шлюха австриячки куда-то смылась, ее больше не было, им не в кого больше было кидать булыжники, ведь она эмигрировала! Мое имя снова замелькало в известном списке, и все мое имущество вновь было опечатано. О том, чтобы вернуться во Францию, не могло быть и речи. По крайней мере, до той поры, пока не пройдет охватившее страну безумие.

В Париже редкие клиенты все еще наведывались в «Великий Могол», и мои мальчики время от времени открывали магазин. Продажи были до смешного незначительные, но Мартинкур, мой поверенный в делах, Клод-Шарлемань или Луи-Николя держали меня в курсе дел. Молодой англичанин, маленький Джон, или один из Барри служили нам посредниками, помогая передавать документы и информацию. Я была прекрасно осведомлена обо всем, что касалось бутика. Начиная от шляпки за три ливра для мадемуазель д’Эпременил до последних важных расчетов.

Племянники сообщили мне также, что Парижская коммуна оплатила расходы дворца, заказы королевской семьи. Чепец из шелкового кружева с розовыми лентами, шейные платки из английского газа, полукосынка из газа Шамберри или вышитой тюли, короткая женская накидка из черной тафты, юбка из индийского муслина, ленты, одна или две шелковых ленточки, оправы для чепца… Ничего значительного, если посмотреть. Начиная с осени 1792 года мы прекратили любые поставки.

Прежде чем уехать, я проявила себя очень осмотрительной и осторожной. Я знала, что ведется следствие, чтобы определить меру наказания для королевы. Мои конторские книги, мои счета свидетельствовали о значительных суммах, оплаченных Мадам. Эти скоты обрадовались бы до смерти, обнаружив их. Подделать или стереть записи не представлялось возможным. Даже их недалекие следователи наверняка почуяли бы подвох, а это еще больше компрометировало бы королеву. Итак, я сожгла все свои журналы. Накануне отъезда я стояла в своей комнате лицом к камину, смотрела на огонь, в котором сгорали двадцать два года моей жизни. Двадцать два года — это и мало, и много. В тот вечер прожитые годы превратились в маленькую кучку серого пепла.

Лондон с тех пор, должно быть, не изменился. Это печальный город, покрытый туманами зимой, дождливый летом.

На площади Беркли из моих окон было видно пасмурное небо и прямоугольную площадь, окаймленную красивыми зданиями, сдержанными, построенными по одной прямой. Я жила на четвертом, последнем этаже одного из этих кирпичных домов. Бутик находился внизу, почти в подвале. Окна если были закрыты, то открывались с большим трудом, а если были открыты, их было невозможно закрыть. Что касается дверей, то они, кажется, существовали в этой стране исключительно для того, чтобы «радовать» слух. Квартира была приличной, ни больше, ни меньше. Комнаты были плохо расположены, в старых настенных коврах водились полчища моли и пауков — кошмар для Филиппа, но меблировка меня вполне устраивала. В конце концов, что значила обстановка в квартире — главное, мы были живы.

Как только я приехала, на меня все набросились с расспросами:

— Что говорят в Париже?

— Королева еще вспоминает обо мне?

— Скоро ли мы вернемся в Версаль?

Вопросы лились потоком. Плохо то, что приходилось на них отвечать.

Вдали от страны была налажена новая жизнь. Площадь Беркли представляла собой кусочек Франции в сердце английской столицы. Все, казалось, знают друг друга. Они были гораздо менее изолированы, чем можно было подумать. Некоторые жили там уже давным-давно, два года, три года, и их финансы оставляли желать лучшего. Однако они продолжали жить на широкую ногу.

Я удивилась, встретив нескольких бывших клиенток, которые стали продавщицами или модистками. Таких же я встречала и в Германии. Маркиза де Виро, маркиза де Жюмиляк, мадам де ля Рошплат, мадемуазель де Сен-Марсель… они трудились до полного изнеможения, но все равно еле перебивались. На самом деле Лондон источал запах плесени и нищеты.

Я сразу же возненавидела это «высшее» общество. Я не могла выносить их причуды и капризы так же, как и прежде, а может быть, еще больше. Эти дамы влачили жалкое существование, но все равно твердо придерживались своих прошлых претензий. Наша страна истекала кровью, королева была в пасти у тигра, а они тут важничали! Я терпеть не могла их заносчивость, их высокомерие. Я определенно не любила их. В день, когда им удавалось поработать, они работали десять часов подряд, а вечером собирались, чтобы развлекаться. Похвально, конечно, если бы не их мелочность. Они были полны злобы, поносили качество своей работы, жаловались, что у одного сбыт больше, чем у другого. Ничто не могло примирить меня с этими «простыми людьми» из дворян, таких похожих по сути.

Только письма Николая радовали меня.

Как и письма от Луи-Николя и Клода-Шарлеманя. Благодаря им мы очень быстро узнали об одной из самых забавных смертей — о смерти улицы Ришелье, которая воскресла под новым именем — улица Закона. Они уничтожали все, даже имена. Даже названия из календаря — жерминаль[134], флореаль… Отказались даже от патронимов святых. Клод-Шарлемань рассказал мне, что одна из наших вышивальщиц, мадемуазель Рейн, бранилась по поводу этих новых обычаев. Быть королевой больше было невозможно, от нее требовали, чтобы она называла себя «Братство-Евангелие». Нужно было полностью очернить нас, облить грязью.

В Лондоне я продолжала писать письма с просьбами вернуть долги. Мне удалось получить деньги от нескольких старых должников. Маленькое чудо: приходили деньги и из Франции, и из Англии. «Охота за сокровищами» продолжалась. Некоторые давали прекрасные обещания, и я верила и мчалась к ним. Посол Португалии в Стокгольме заставил меня прогуляться вплоть до Гамбурга. Без этой поездки я могла бы легко обойтись. Я уехала из Лондона полная надежд: Корреа уверил меня, что месье де Красная Шапочка, его банкир, передаст мне по моему приезду десять тысяч ливров, общую сумму его долга. Вот так сумма! Она позволила бы нам безбедно прожить и на площади Беркли, и в Эпинее. Но в Германии я не получила ни ливра.

Я была так подавлена, что за три шиллинга обошла бы всю землю. Лондонская жизнь не повлияла ни на мою решимость, ни на мою энергию. Думаю, мои силы даже удвоились. Итак, я поручила Филиппа Аделаиде и отправилась в путь.

Иногда мне казалось, что я все время только и делаю, что езжу по дорогам.

В поездках мне случайно попадались знакомые лица. В Маннхейме я часто виделась с месье Дезантелем, управляющим развлечениями. Мы неделю или две жили в одной гостинице и встречались за завтраком. В Петербурге мы тоже часто встречались. Это был услужливый добрейший человечек с прекрасными, но немного слащавыми манерами.

Когда по делам мне пришлось поехать в Россию, я этому очень обрадовалась. Из-за Николая. Это как будто возвращаться обратно, нагонять то, что потеряно. Я вдруг почувствовала себя моложе и веселее.

Оба двора — «большой» в Петербурге и «малый» в Гатчине — сильно затронуло происходящее во Франции. Николай очень беспокоился за меня. Между нами появилась новая преграда — закрылась граница для французских торговцев и их товара.

Николай оставался привязанным к Гатчине, где царили насилие и низость. Эрцгерцог Павел, непредсказуемый, жестокий, был со своими войсками и со своим окружением. Я слышала, как он орал на подчиненных даже за мелкий проступок.

— С ними нужно обращаться как с собаками! — сказал он на прекрасном французском.

Все это не предвещало ничего хорошего, тем более что эрцгерцог, всегда неравнодушный к моим прелестям, рассердился на то, что я предпочла ему одного из его офицеров.

Сейчас Николай придавал мне сил, а они были необходимы, чтобы снова окунуться в туманы Лондона.

Там, объяснюсь, чтобы к этому больше не возвращаться, я общалась с французами из самого высшего общества, и теми, кто особенно нуждался. Со своего рода волшебниками, которые без доходов, без средств к существованию продолжали жить роскошно, ни в чем себе не отказывая. Эти люди, вовсе не имея денег, могли разыгрывать из себя богачей и умели выставлять себя напоказ. Даже в худшие моменты своей жизни. Средства на туалеты и на встречи то и дело брали в долг. Они продолжали давать приемы. Некоторые вечера были поистине роскошными, я не преувеличиваю. По окончании праздника они не шли пешком под моросящим дождем в тесную жалкую квартирку. У них не было средств, чтобы держать экипаж, но они приезжали и уезжали в каретах. Они с обезоруживающей непринужденностью нанимали экипажи.

Блистать! Это была их основная, первая необходимость. Они были разорены, но создавали иллюзию удачи и успеха. Внешний вид и иллюзия — вот слова, характеризующие их. Изгнанные, находящиеся в ссылке, они верили в свою счастливую звезду. Не могло быть и речи о том, чтобы думать о долгой экспатриации. И снимать квартиру более чем на три месяца считалось плохим тоном. Чаще всего квартиру снимали на неделю, так как все были убеждены, что очень скоро, не сегодня-завтра мы вернемся на родину! Слушать последние сплетни стало их любимым времяпрепровождением. Но и там был один человек, которого я всегда была рада видеть — это Жанна дю Барри.

Сколько раз ей, бедной Жанне, пришлось переезжать из Франции в Англию и обратно. Часть своих украшений она зарыла в саду в Лувесьене, другую часть у нее украли. Она преследовала воров вплоть до заграницы! Дело с украденными алмазами привело ее в 1793 году в Лондон. Она любила украшения, как мать любит детей. Она их неутомимо разыскивала. По ее велению напечатали плакаты и развесили их повсюду. Я видела этот список у английского ювелира. Она неосмотрительно перечислила все похищенные вещи и предложила две тысячи луидоров за их возврат. Жанна всегда была очень богата и очень легкомысленна.

Во время своего последнего пребывания в Лондоне она жила в очень красивом домике на Бруттон Стрит, неподалеку от площади Беркли.

Помню, она была очень подавлена. Она только что потеряла своего дорогого Бриссака. Он стал одним из тех, кому эти монстры отрубили голову, нанизали ее на пику и бросили ее через высокий забор сада Лувесьен. Жанна об этом никогда не узнала. Один из ее приближенных захоронил останки вдалеке от дома, в аллее де ла Машин.

Жанна оплакивала своего спутника и довольно весело проводила время в Лондоне. Все эмигранты встречали ее с радостью, даже те, кто раньше сильно критиковал ее. Они принимали ее как королеву! Ее стол был всегда накрыт, и она приглашала все нуждающееся дворянство. Моллевиль, бывший министр морского флота, семья Бретей, герцогиня д’Атилли Бранкас, маркиз де Буйе… Мадам де Калонн, которая многое повидала, устроила в ее честь фантастический обед! Жанна появилась там, вся светящаяся радостью, женщины этому очень удивились. Даже налет времени не испортил ее лучезарной красоты!

«Процесс с украшениями» затянулся. Жанна дорожила своими алмазами, но еще больше — своим дворцом в Лувесьене, и, узнав, что все ее имущество опечатали, поспешила вернуться во Францию. На имущество всех эмигрантов был наложен арест. Чтобы удержать его, необходимо было вернуться и объяснить свое отсутствие. Было сказано и перепробовано все, чтобы отговорить ее от этой поездки. В момент отъезда кто-то даже пытался распрячь лошадей…

Лондон без нее стал еще безобразнее.

Наступила осень, мягкая золотая пора, которую я всегда любила у нас, но в Англии она была дождливой и серой, влажной и грустной, как площадь Беркли.

Наступил октябрь и принес ужасную новость.

Для чего опять говорить об этом, не знаю, однако я думаю лишь об этом, и так будет до конца. Жуткое маленькое семечко пробуждается, я говорю себе, что есть и моя доля в этом несчастье, и это терзает меня, гложет изнутри.

Уже все сказано, все написано о смерти королевы. Все, кроме одной вещи, о которой, быть может, помним только я и Аде. Это не так уж и важно, но тем не менее.

В тот день, очевидно, вся площадь была полна народа. В толпе, рядом с эшафотом, вряд ли кто-то обратил внимание на мальчика с темными волосами, который громко кричал, как настоящий сторонник революции. Из страха перед неистовой яростной толпой, конечно. Это был Франсуа Жак Гань, несчастный мальчишка из Сен-Мишель, Арман Капет, наконец, маленький Грез.

Время прошло, и мой гнев к нему угас. Думаю, он тоже умер вскоре после этого, в битве Дюмурье. Должно быть, ему было около двадцати лет. Я часто думаю о том, чтобы отвести ему место в наших мыслях и наших молитвах. Все, что случилось, было не по его вине.

Понт-о-Шанж, набережная до Лувра, улица дю Руль, улица Сен-Оноре, улица Ройаль, площадь Революции… тысячи раз я мысленно проходила этот путь. Я представляла себе тележку, жуткую тряску, толпу, потоки брани, людей, сидящих на деревьях Большого Двора…

О чем думают люди перед смертью? Или о ком?

Я полна ненависти. Со временем она только увеличивается. Она как чудовище, которое я приютила и которое держит меня. Но как можно не ненавидеть? Ужасный конец мадам Антуанетты, мадам Терезы, Жанны, всех остальных… Я думаю об этом все время. Я уверена, что в телеге королева беспокоилась лишь о своих детях, которых она оставила в этом хаосе, а это невыносимее всего.

Они убили ее 16 октября.

Ее тело покоится на кладбище де ла Мадлен[135]. Там, где они опустили в землю и нашего короля, там, где они перед этим захоронили жертв с площади Людовика XV, во время свадебного торжества Луи и Антуанетты. Площадь Луи XV, площадь Революции… площадь смерти.

Вернувшись из Лондона, я пришла на кладбище, в маленький сад де Десклозо. Я часто приносила туда белые цветы, испытывая при этом странное чувство, будто украшаю цветами собственную могилу. Потому что в первый раз я умерла 16 октября 1793, вместе с ней.

Глава 25

Моя история могла бы на этом завершиться, и в определенной степени это так. Когда я вернулась из изгнания, повсюду была страшная разруха, все было порвано на части. И во мне, по правде говоря, чего-то не стало. Что-то ушло вместе с моей душой-близнецом, моей другой я. Я могла бы сказать, что со временем все вернулось на круги своя, все стало, как прежде. Но это была бы неправда.

Я была вычеркнута из списка эмигрантов в январе 1795 года и сразу же с Филиппом и девушками уехала в Булонь.

Я увидела, что деревня разрослась. Эпиней наполнили новые жители, а на улице дю Бор де Ло остался только один просторный заброшенный дом. В большой гостиной мне ответило эхо. Комната была пустынной и голой, вся мебель исчезла. Они все обчистили, все разграбили. Все было «слишком» — слишком пусто, слишком просторно, слишком сурово. Братья и Луиза были мертвы, золовка и дети где-то скрывались.

Мари-Анж и Колин, как и прежде, были здесь. Клод-Шарлемань с Мадлен и сыновьями жил в доме рядом с моим. Чтобы прийти к ним, нужно было всего лишь пересечь сад. Здоровье Клода пошатнулось после смерти его маленького Пьера. Ноги отказали ему. Он мог передвигаться только в инвалидной коляске. С Колин и Аде мы отправились в Париж в «Великий Могол». Он был таким же опустевшим и заброшенным, как и мой сад на улице дю Бор де Ло. Повсюду грязь, надписи. На стенах большими буквами было написано: «Смерть тебе». «Тебе» — означало мне.

Потребовалось бы много мужества и усердия, чтобы заново поднять торговлю. Нужно было верить, что это получится. Никто нас не ждал. Аде, Паулин, мадам Боше, мадемуазель Вешар, мои подруги из Лондона и племянник Луи-Николя были на вес золота. Место было занято новым мастером, но меня еще не забыли.

— Ты читала «Пти Пост де Пари»? — однажды спросила меня Аде.

Она стала громко читать стихи одного влюбленного рифмоплета, который поздравлял через газету свою Эулали, модистку Пале-Рояля.

Вы, красоты властительница,

Милая Бертен соперница,

Только в ваши зеркала смотрятся

Наши первые красавицы.

Всех нас делаете вы счастливее,

И цены у вас справедливее.

С вами мы не просто красивее,

Но и богаче духовно.

— Соперница Бертен, — повторила Аде.

Это стихотворение заставило меня улыбнуться. Женщиной, разменявшей шестой десяток, с толстой талией, двойным подбородком и тяжелым сердцем — вот кем я была. У меня было только одно желание — уединиться, закрыться в своей деревне. Чтобы не надо было думать о ненужных письмах, о просьбах вернуть долги, о клиентуре, которую нужно искать и завоевывать заново. Я высохла, внутри меня была пустота. Вот что я теперь могла им дать. Ничто, пустоту, струю воздуха. Я больше не хотела, я больше не могла. Но только я была разорена, а нужно было продолжать жить, чтобы жила моя семья и мои мастерицы. А еще был Филипп. Ради них я готова была попытаться запустить старый механизм.

Я окончательно обосновалась здесь. Я ходила на улицу Ришелье, то есть на улицу Закона, только для того, чтобы провести зиму и оживить дело. Нужно было это сделать, и мы это сделали.

Я любила устроиться на последнем этаже одна, с чашкой чая. Иногда приходила Мари-Анж, садилась рядом. Мы могли подолгу сидеть так, молча. Было хорошо, просто хорошо, мы были счастливы вновь почувствовать, как мы близки. Проходя мимо меня из кухни, она заносила мне, как ребенку, яблочный пирожок или миндальное пирожное.

Сначала казалось, что ты уже никогда не засмеешься, не начнешь заново жить, а потом в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что ешь яблочный пирог…

Пироги не могли быть больше такими вкусными, как раньше. Ничто не могло быть таким, как раньше. Моя мама умерла, моя королева умерла, многие близкие, многие друзья исчезли. Как жить без них? Однако жизнь продолжалась. Я как те маленькие котята, которых хотят утопить, а они выкарабкиваются. Я поправила свои дела, я зализала свои раны.

На улице Закона отныне торговала мадемуазель Бертран, моя бывшая служащая. Недалеко, у Пале-Рояля, мадам Лизфранк составляла мне жестокую конкуренцию. Ее бутик назывался «У Знаменитости». Это был бывший «Золотой Павильон». Она предлагала фантазийные платья, которые, как она уверяла, уменьшают талию и делают фигуру более гибкой.

После войны все женщины прониклись лютой ненавистью к простоте. Они одевались в муслин, обнажали грудь. Как говорил Шарль, по принципу «хочешь, так бери». Это были всего лишь котурны[136], короткие талии, платья с огромными декольте, прозрачными вуалями, греческие прически. Новая линия моды была тонкой, невероятной, не будучи в силах быть великолепной[137]. Думаю, по окончании войн всегда происходит одно и то же: люди пытаются забыться и с головой окунаются в развлечения.

Прошел слух, что возвращается знаменитая марка. Только вот вернулась одна марка, без клиентов. Я была вынуждена продавать мебель, безделушки и даже сдавать нижний этаж «Великого Могола», чтобы выжить. Удачная на первый взгляд идея обернулась множеством новых проблем[138]. Она на время вытащила меня из затруднений, но все кончилось плохо[139]. Столкновения происходили слишком часто.

Мне казалось, что я больше не принадлежу этому миру. Я была похожа на сомнамбулу, которая по инерции продолжала делать то, что делала всю жизнь: шила платья и торговала ими.

Да, к тому времени часть меня ушла, и когда до меня дошла весть о смерти Николая, я не знаю, как это сказать… Тогда ушла другая часть меня. Это было как еще одно изгнание. В то время, и это может показаться безумным, я еще никогда не чувствовала между нами такой близости. Подобные вещи трудно объяснить, просто так было, вот и все.

Николай… Мои глаза больше никогда тебя не увидят, но я продолжаю видеть тебя сердцем. «Я посылаю это письмо той, что по-прежнему притягивает меня, как магнит…»

Мои дурные предчувствия по поводу Гатчины были небезосновательны. Николай стал жертвой безумного эрцгерцога и его проклятого Алексея Аракчеева. Надо обращаться с людьми, как с собаками, говорил он. А он любил собак. Мертвых.

Вокруг своего горя я свила мягкий кокон, в котором были Николай, мама Маргарита, Мария-Антуанетта, мадам Тереза, Жанна, Луиза, маленький Пьер… они все ждали меня. Моя память — мое сокровище. Я была бы даже счастлива, если бы не «отвратительное маленькое семечко».

Я внимательно наблюдала за внешней жизнью.

Бешеное увлечение танцами, легкомыслие платьев и нравов поражали меня. Воздух наполнился ароматами ушедшей эпохи. Люди вновь полюбили то, от чего недавно добровольно отказались. На самом деле это всегда одинаково. Просто все всегда повторяется. Жизнь, должно быть, идет по кругу.

Я не буду говорить о Тальен, великолепной, уверенной в себе и льстивой. Она стала новой королевой, она вдохновляла фантазии Парижа, она задавала тон. Я буду говорить только о Жозефине.

По возвращении в течение недели или двух я верила, что удача еще улыбнется мне. Жозефина де Богарне[140] выбрала меня в модистки! Мы с Аде думали, что нам снится прекрасный сон. Но сказка продлилась недолго — Жозефина просто ушла. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Если уж волшебство рассеялось, так рассеялось окончательно. «Великий Могол» и его маленькие чудеса — со всем этим было покончено. Бутик потерял свое очарование, и я вместе с ним. Отчасти из-за этого Ипполита Леруа. Был только он один. Он отбил всех модных клиенток. Жозефина, как и все другие, удрала к нему.

Стало очевидно, что я больше не являюсь великой жрицей моды в своей стране. Но все еще существовала заграница… Она оставалась мне верна. Конечно, если не принимать во внимание корсиканца и его бесконечные войны. Все стало вдруг невозможным. Оставалось относить каждый день один или два алмаза, колье или браслет в Пале-Рояль. Все, что не успела отобрать у меня Революция, отобрала Империя, все до последней бусинки.

Скоро исполнится семь лет, как Луи-Николя ведет бутик.

Я одинаково люблю всех детей, не выделяя кого-то одного, но юность Филиппа и болезнь Клода-Шарлеманя отдалила их от магазина.

«Бертен: белье и платья» — возвещает сегодня вывеска «Великого Могола». У меня всегда там была квартира, но сейчас я больше не возвращаюсь на улицу Ришелье. Мне нравится называть ее Ришелье. Ей вернули прежнее имя. Жизнь идет по кругу…

Каждый новый день больше не несет в себе сюрпризов. Я не скучаю, я жду. Я нахожу удовольствие в тишине, нарушаемой лишь изредка криком детей: Мария-Анна, Мария-Марта, Мария-Евгения, Александр-Луи, Пьер-Эдуард, Луи-Август, моя дорогая Туанетта… Я счастлива, что одна из моих племянниц назвала дочь в честь королевы. У меня еще есть мои маленькие радости. Имя, визит, письмо от Дюплуа. Посылка из Мен-Валери с критмумом и уксусом, к которым я питаю слабость. Мой маленький грешок.

Годы промчались с быстротой молнии, и мое время подходит, я знаю.

Я попыталась рассказать самое основное. Всего сказать я не смогла бы никогда.

У меня были свои достоинства и недостатки, я была всего лишь женщиной, как все, у кого жизнь сложилась иначе, чем у других. Я одевала королев и принцесс, я придумывала новые туалеты, я была бедной, богатой, разоренной, я любила и была любима. Я познала успех, ненависть и забвение. По правде говоря, я никогда не успокаивалась, никогда не делала передышки, надеюсь, что не сделаю этого и там, куда скоро отправлюсь. Вечный покой — это же ад! Я всегда была торнадо, скалой, вулканом. Работа и вдохновение делали меня счастливой. Надеюсь, на небесах найдется пара ангелов, которым нужна будет моя помощь! Я одевала людей здесь, на земле, и буду одевать ангелов на небесах!

Я уйду почти без всякого сожаления.

Только одно терзает меня. Я увлекла королеву в бездну… вот уже двадцать лет эта мысль не дает мне покоя, но я не хотела ничего плохого, клянусь. Вскоре я, представ перед высшим судом, должна буду объяснить это, и я без страха полагаюсь на милость Божию, поскольку Он знает, что таится в глубине моего сердца.

Все считают, что я горжусь своей прежней славой и неплохо устроенной жизнью. Я слышу их милые разговоры, все еще иногда льстивые. Если бы они только знали… Я, «костюмерша», министр юбок, бич страны в обличии женщины, унесу свое горе с собой, и все скажут, что я прожила великую жизнь, что я была преданной и верной. И все это будет правдой, только они забудут самое основное, поскольку самые глубокие раны никому не показывают.

Думайте обо мне, когда будете проходить по улице дю Бор де Ло. Не приходите на кладбище Сен-Медар, я не останусь там надолго. Я была всегда слишком живой, чтобы упокоиться навеки, смерть не означает для меня конец, все продолжается, и я буду по-прежнему рядом. Я буду часто возвращаться.

Я буду возвращаться, пока здесь будет оставаться хотя бы один из тех, кого я люблю. И даже когда вы все присоединитесь ко мне, я не перестану возвращаться. Я слишком люблю этот дом и эту набережную.

Уже светает.

Я открываю глаза, чтобы взглянуть на свой последний рассвет. Мой сын… Пусть еще хотя бы раз его сильная и нежная рука коснется моей.

Я уйду прямо сейчас, но только из твоих глаз, Филипп. Ты подумаешь, что я умерла в этом глубоком сером кресле лицом к открытому окну, но я всего лишь улечу в туманный рассвет, растворюсь в мягком воздухе раннего утра. Наконец-то освобожденная, счастливая, я примкну к тем, кто зовет меня, с кем я страстно желаю соединиться.

Когда тебе будет грустно, приходи сюда. В эту комнату, к этому окну. Пусть ветер ласкает твое лицо.

Я остаюсь с вами. Туанетта тебе это объяснит.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Аббевиль (Abbeville) — город на севере Франции в департаменте Сомма.

2

Марешоссе — полицейская стража во Франции до 1789 года.

3

Трианон — один из дворцов в Версальском парке.

4

Наполеон I (1769–1821) — французский император в 1804–1814 гг. и в марте-июне 1815 года. Уроженец Корсики.

5

Мария-Антуанетта (1755–1793) — французская королева, жена Людовика XVI. Она была осуждена на смерть во время Великой французской революции через девять месяцев после казни короля.

6

Тюильри — дворец в Париже, служивший резиденцией французских королей. Был сооружен как часть комплекса Лувра по указанию Марии Медичи. В 1789 году Людовик XVI, вынужденный покинуть Версаль в связи с Революцией, перенес свою резиденцию в Тюильри. Заняв Тюильри 10 августа 1792 года, восставшие парижане низвергли монархию.

7

В период Великой французской революции (1789–1794) замок Консьержери (остров Сите, Париж) был превращен в государственную тюрьму. Здесь находилась в заточении королева Мария-Антуанетта. Карцер, в котором королева ожидала казни, был переделан позднее в часовню.

8

Пикардия — регион на севере Франции, основная промышленность — текстильная (хлопчатобумажные, льняные, бархатные и др. ткани).

9

«Queue de serin» — таким словосочетанием во французском языке обозначается желтоватый цвет.

10

Фр. «ventre de biche» — цвет, употребляемый при описании окраски лошади: светло-желтый (в основном такого цвета бывают живот, бока или морда лошадей определенной масти).

11

Фр. «cuisse de nymphe émue» — сорт розы, цвет темно-розовый посеребренный.

12

Амьен — главный город Пикардии.

13

Гроденапль — плотная гладкокрашеная шелковая ткань, названная в честь первоначального места производства — г. Неаполя в Италии.

14

Бареж — сорт шелковой ткани в газовой технике. В первой половине XIX века бареж был одной из самых дорогих тканей.

15

Пагелла — рыба семейства окуневых.

16

Лабилль: чета Лабилль занималась торговлей женскими нарядами. Мсье Лабилль был братом знаменитой Аделаиды Лабилль-Гиляр, члена Королевской академии художеств и скульптуры.

17

Людовик XV родился в Версале в 1710, умер в 1774 году. Сын герцога Бургундского (внук Людовика XIV) и Марии-Аделаиды Савойской.

18

«Ифигения в Тавриде» — трагедия, написанная в 411 году Еврипидом (древнегреч. поэт-драматург, 480–406 гг. до н. э.).

19

«Деревенский колдун» — опера Ж.-Ж. Руссо (1712–1778), 1753 год.

20

Тракенар — обруч на юбке. На юбке находилось от пяти до восьми обручей. Самый первый, верхний, назывался тракенаром.

21

Шениль — тесьма на мягком шелке.

22

Компер — фальш-жилет, сделанный из двух половинок, прикрепленных к корсажу платья на английский манер.

23

Бономы — манжеты в несколько рядов.

24

Муслин (фр. mousseline — от названия города Мосула в Малой Азии) — легкая, тонкая и мягкая ткань, бумажная, шелковая или шерстяная.

25

Улица де Гурд — в современном Париже улица Марбеф.

26

Темляк (польск. temblak) (воен.) — тесьма с кистью на эфесе сабли, шпаги. Вообще тесьма на оружии предназначена для надевания на руку.

27

Женщина, занимающаяся незаконными абортами.

28

Луидор — старинная французская золотая монета достоинством в 20 франков.

29

В июне 1768 года Мария-Тереза-Луиза де Ламбаль, 19-летняя вдова принца де Ламбаль, была представлена королевскому двору. Когда Людовик XVI, наследник престола, в 1770 году женился на 16-летней Марии-Антуанетте Австрийской, между молодыми женщинами быстро сложились дружеские отношения.

30

Театр Варьете — будущий театр Комеди-Франсез.

31

Великие Моголы — династия правителей в Индии (1526–1858).

32

Всего насчитывается семь портретов Розы. Известные (кисти Луи-Амаде ван Лоо, Тринкесс, Дюплесси) и анонимные. Существует также один портрет кисти мадам Виже Лебрен, он мало известен. Недавно мадам Марианна Ролан Мишель (знаток XVIII века) обратила внимание на этот портрет, где Роза изображена в светлом платье, обшитом белым мехом.

33

Мадам де Ноай («Мадам Этикет») — фрейлина Марии-Антуанетты.

34

Площадь Людовика XV — будущая площадь Революции, нынешняя площадь Согласия.

35

Аделаида, Виктория и София — тетки короля Людовика XVI.

36

Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787) — австрийский композитор.

37

Пиччинни Никола Винченцо (1728–1800) — итальянский композитор, представитель неаполитанской оперной школы.

38

Портрет, написанный Йозефом Крандигером; в настоящее время находится в Вене.

39

Книга туалетов — альбом, ежедневно предоставляемый королеве, содержащий образцы нарядов. Рядом с понравившимися образцами королева втыкала булавки — и три платья на предстоящий день тут же доставали из гардеробной.

40

Франсуа Буше (1703–1770) — французский живописец, яркий представитель художественной культуры рококо. Писал картины с мифологическими, пасторальными и жанровыми сценами, нарядно-кокетливые портреты, идеализированные пейзажи. В теплых и насыщенных по колориту картинах Буше 1720-30-х годов заметны отзвуки фламандского искусства. Позднее в его работах, с обилием оттенков розового и голубого, извилистых сплетающихся линий и сложных ракурсов, усиливались свойственные рококо декоративность, эротика, жеманная грация, фарфоровость фигур.

41

Жан-Оноре Фрагонар (1732–1806) — французский живописец и график. Продолжая и развивая традиции художественного стиля рококо, создавал галантные сцены и игривоэротические композиции.

42

Жан-Батист Грез (1725–1805) — французский художник. Его популярность основывалась на вкусах, распространенных во второй половине XVIII века. Морализаторство и сентиментальность Греза связаны с идеями Руссо и Дидро. Красота формы подчинена дидактической цели.

43

Мадемуазель Ленорман была дочерью суконщика из Аленсона. В пятнадцать лет она приехала в Париж и устроилась в дом моды. Девушка славилась даром ясновидения, о котором узнали ее коллеги по работе, а потом и клиенты. Они так хорошо разрекламировали ее дар, что мадемуазель Ленорман открыла салон консультаций на улице Турнон, куда приходили все, включая аристократов и будущих вождей революции.

44

Жан-Батист Грез. «Ребенок, играющий с собакой», 1769 год.

45

Истинным законодателем мод в производстве керамики со второй половины XVIII века стал французский севрский фарфор, который выпускался на мануфактуре в Севре с 1756 года. Покровительницами севрской мануфактуры являлись фаворитки короля Людовика XV мадам Дю Барри и мадам де Помпадур.

46

Имеется в виду двор.

47

Дамаст — шелковая узорчатая ткань.

48

Гургуран — шелковая ткань.

49

Анна Валайе Костэр (1744–1818) — прославленная художница, изображавшая цветы, известна благодаря своим натюрмортам. Одна из немногих женщин, которые были приняты в Королевскую академию живописи и скульптуры.

50

Тюрго Анн Робер Жак (1727–1781) — фр. экономист, социолог, политический деятель.

51

Отсылка к лирической трагедии Глюка «Ифигения в Авлиде».

52

«Ques асо» — произведение Бомарше, где высмеивается некий Марэн, которому приписывается знаменитая поговорка: «Ques асо Marin». Произведение имело огромный успех.

53

Плюмаж — украшение из перьев на головном уборе.

54

Леонар — знаменитый придворный парикмахер-изобретатель, прославившийся весьма затейливыми прическами для придворных дам и для самой королевы. С помощью помады, цветов и лент он сооружал на голове венценосной клиентки целые пейзажи с кораблями, деревьями, птицами. Леонар придумал механизм, чтобы складывать эти прически, которые, как правило, держались на каркасе. Аналогичный складной каркас на шарнирах он предложил и для юбок: двери, кресла, экипажи перестали быть препятствием для модниц.

55

Поплин (фр. popelyne) — ткань с мелким рубчиком, имеющая шелковую основу и шерстяной уток.

56

Les siecles (столетия) — так называли пожилых людей при Марии-Антуанетте.

57

Граф Аксель фон Ферзен (1755–1810) — шведский офицер на французской службе и советчик Марии-Антуанетты в 1790–1792 годы. Его принято считать любовником королевы.

58

Прюнель (фр. prunelle) — легкая и плотная шерстяная или шелковая ткань, идущая на изготовление верха обуви, на обивку мебели.

59

Месмер Франц Антон (1734–1815) — австрийский врач, создатель учения о животном магнетизме — месмеризма.

60

Руки Людовика XVI почернели от работы с железом.

61

Как и его отец, король был крайне медлителен и застенчив, но при этом он был сильным и очень одаренным. «Наследница лишила своего супруга девственности, но далеко в этом деле не продвинулась». И, «поскольку правила того времени не предусматривали насильного навязывания сексуальных отношений», у них был долгий путь в семь лет, сопровождаемый мучениями обеих сторон и грубыми отказами Марии-Антуанетты, испытывающей отвращение к супружескому долгу и спавшей часто отдельно от супруга. Как и Луи, она крепко вошла в историю этого поражения. Источники: Симона Бертье. Непокоренная Мария-Антуанетта. 2002.

62

Пандоры: роль посланниц моды принадлежала куклам (восковым, деревянным или фарфоровым) — маленькой и большой Пандорам. Первая была размером с детскую игрушку, а вторая — почти в рост человека. Были организованы для них настоящие турне — Венеция, Лондон, Болонь, Вена… Игрушки исчезли с появлением журналов мод — более экономичных, более мобильных.

63

Кампан Жанна Луиза (1752–1822) — французская писательница. Служила лектрисой дочерей Людовика XV, а затем первой камеристкой Марии-Антуанетты.

64

Кислое молоко, тристамия, брюхо монашки, брюхо самки оленя, цвет воды означают белый цвет; мальва-горлица, слива мсье, лицо сифилитика, задница мухи означают голубой цвет; колесо кареты, мигрень, умирающий цветок — красный; белокурый ангел, детская неожиданность, цвет мочи, бледная испуганная птичка, хвост канарейки — желтый; забота майского жука, трубочист — черный; блоха — коричневый.

65

Puce — блоха; prépuce — крайняя плоть.

66

«Зеленый Марии-Антуанетты» — это чистейшая выдумка.

67

Граф Прованский — брат Людовика XVI.

68

Граф д’Артуа (1757–1836) — брат Людовика XVI. Был женат на Марии-Терезе Савойской.

69

Богоявление (греч. Эпифания, Теофания) — 6 января.

70

Этот холст был представлен в салоне 1755 года и назван «Ребенок, задремавший над книгой» — работа, изображающая молодость в рембрандтовской манере. Эта картина выставлена сейчас в Музее Фабр де Монпелье под новым названием «Маленький лентяй».

71

Шарль Женевьев Луи Огюст Андре Тимоте д’Эон де Бомон (1728–1810) — легендарная личность, авантюрист, который большую часть своей сознательной жизни провел в женском обличье. Шевалье д’Эон был дипломатом и разведчиком. Он, несмотря на свое миниатюрное телосложение, прекрасно фехтовал даже в преклонные годы. Крутому повороту в своей судьбе он обязан России, куда приехал под видом девицы де Бомон и был представлен императрице Елизавете Петровне.

72

Граф д’Артуа.

73

Рыдван — большая дорожная карета. Неуклюжий, громоздкий, старомодный экипаж.

74

Левит — во Франции во второй половике XVIII века придворный туалет, широкое неприталенное платье, завязывающееся под подбородком.

75

Софи Арну (актриса, сопрано, клиентка мадемуазель Бертен) заказала свой портрет в левите Жану-Батисту Грезу. Холст хранится в Музее Искусства в Лос-Анджелесе. Представленный на холсте левит, возможно, выполнен Розой Бертен.

76

Линон — тонкий батист.

77

Роза в виде исключения одевала и детей королевы.

78

Карточная игра.

79

Портрет кисти Виже Лебрен «Графиня дю Барри», 1789.

80

Портрет кисти Виже Лебрен «Мадам дю Барри», 1781.

81

«Миниатюра мадам де Ламбаль» — полотно, написанное несколько лет спустя художником Риу.

82

Холст Жои: для окрашивания тканей появился наравне с тканьем и вышивкой новый способ — тиснение (набивка).

83

«Панье» (от фр. panier — корзина). Это сооружение из ивовых прутьев или китового уса значительно расширяло юбку. В сочетании с высокими каблуками широкая юбка заставляла женщин не плыть, а даже как бы подпрыгивать.

84

Мушки были изобретены в XVII веке. Их создание приписывалось герцогине Ньюкастл, у которой была нечистая кожа. Желание нравиться побудило ее заклеивать болезненные места кусочками тафты. Первые мушки были большими и получили название «пластыри любви» — некоторые закрывали даже полщеки. Благодаря мушкам выработался и особый язык кокетства. Ведь они не только подстегивали воображение предполагаемого кавалера, но и сообщали разнообразную информацию о даме, ее настроении и намерениях.

85

Эта комната содержала в себе механизм, благодаря которому зеркала можно было передвигать и закрывать ими окна.

86

Панорамные бумаги (1790–1865) — большие композиции, которыми обклеивали стены комнат. Чисто французское изобретение конца XVIII века. Они представляют собой непрерывную картину без повторения сцен.

87

Гасснер был чудотворцем. Императрица спросила его о судьбе своей дочери, показав ему портрет Дофини. Гасснер побледнел и молчал. Королева заставила его ответить, и он озвучил ужасное пророчество: «Крестов достаточно для всех плеч…» — изрек он, начиная рассказывать об ужасном конце Марии-Антуанетты.

88

Саварен, разновидность ромовой бабы.

89

«Marie-Antoinette en gaulle» — портрет королевы кисти Элизабет Виже Лебрен, 1783.

90

Павел I (1754–1801) — российский император с 1796 г., сын Петра III и Екатерины II.

91

Павел I в 1776 женился на принцессе Софии Доротее Вюртембергской, крещенной в православии под именем Марии Федоровны. В 1781–1782 гг. супруги совершили путешествие по ряду европейских стран.

92

Дамаст — шелковая узорчатая ткань.

93

Габриэль д’Эстре — легендарная фаворитка Генриха IV.

94

Екатерина Нелидова была назначена фрейлиной жены сына и наследника Екатерины II — Павла Петровича. По своему характеру, тактичности, находчивости и способности приноравливаться к людям она быстро стала необходимым лицом во дворце в Гатчине, где Павел жил почти безвыездно. Только ей удавалось успокоить Павла во время вспышек гнева, и вскоре она сделалась его фавориткой и важной фигурой при дворе, когда он стал императором.

95

Улица дю Бор де Ло — сегодня улица Гинемер. Дом Розы существует и сейчас.

96

Мсье Соммарива, миланец, бывший цирюльник, меценат, знаменитый обольститель, был своего рода авантюристом. Он поддерживал искусство, имел галерею в Париже и полотна известных художников в своем замке в Эпинее (сегодня — здание отеля).

97

Жан Пьер Луи Лоран Уэль, художник.

98

Жан Батист Деферне, скульптор.

99

Жавель, жавелевая вода (фр. eau de Javel — по имени изобретателя) — хлористый раствор, зеленовато-желтая едкая жидкость, употребляемая для беления тканей и при стирке белья.

100

Перш — старинная мера площади, равная 30–50 кв. м, сотая часть арпана.

101

Названия чепцов были навеяны театральными пьесами того времени.

102

Шиньон на затылке, подвязываемый лентой.

103

Редингот — длинное пальто с оборотной стороной для езды верхом и путешествий. Мужской редингот был адаптирован под женщин и представлял собой открытое платье, состоящее из юбки и жилета.

104

Баскская куртка: на французский манер (с двумя скрещенными складками на спине), на английский манер (с тонкими пластинками). Прежде чем превратиться в спенсер (короткую куртку), он стал называться жилетом, около 1785 года — пьерро, а около 1792 года — курором.

105

Небольшие повязки (женские) со складчатыми кружевами.

106

Верне, Клод-Жозеф (1714–1789) — французский живописец. Стал одним из самых выдающихся пейзажистов своего времени. В 1754–1762 гг. по заказу короля написал серию картин «Порты Франции» (Париж, Лувр). Его большие холсты приобретались для украшения дворцов по всей Европе.

107

Позумент (от фр. passement — оторочка) — шитая золотом или мишурой тесьма, служащая для оторочки одежды.

108

Театр Комеди-Франсез. Вначале театр находился в Латинском квартале, затем переехал на улицу Ришелье — улицу кафе и лавочников.

109

Граф Аранда (1718–1799) — посол Испании во Франции.

110

Ватто Жан-Антуан (1684–1721) — один из самых известных и оригинальных французских художников XVIII века, который на основе традиций фламандского и голландского искусства создал новый стиль — рококо.

111

Портрет «Графиня де Граммон-Кадерусс» кисти Виже Лебрен, 1784. На картине графиня изображена в простой одежде, ее волосы не напудрены и выглядят очень естественно. После первого сеанса позирования графиня сразу отправилась в оперу, и ее прическа совершила революцию в области женской моды.

112

Ренн — главный город Бретани, исторической провинции на северо-западе Франции.

113

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) — французский писатель и политик.

114

Лаперуз Жан Франсуа (1741–1788) — французский мореплаватель. В 1785–1788 годы руководил кругосветной экспедицией. Людовик XVI поручил ему выполнить кругосветное путешествие и составить карту мира.

115

Мадам Элизабет — сестра короля Людовика XVI, внучка Людовика XV.

116

«Мария-Антуанетта с детьми», 1787.

117

Зое тоже был ребенком из народа, как и маленький Грез. Он воспитывался вместе с Муслин. Такова была идея королевы, чтобы бороться с высокомерием дочери.

118

Шарль-Александр де Калонн (1734–1802). С 1783 по 1787 год — генеральный контролер (министр) финансов. Отправлен в отставку в апреле 1787 года.

119

Жанна де Ламотт-Валуа — графиня, известная авантюристка XVIII века. В результате хитроумной интриги, в которую оказались впутаны и королева Мария-Антуанетта, и кардинал господин де Роган, и даже знаменитый маг Калиостро, ей удалось похитить ожерелье стоимостью один миллион шестьсот тысяч ливров. Для Марии-Антуанетты этот скандал с ожерельем оказался роковым.

120

Мадам Ройаль (Мария-Тереза Шарлотта) — дочь Марии-Антуанетты и Людовика XVI (19 декабря 1772 — 19 октября 1851).

121

Шассеро: художник Теодор Шассеро принадлежал к этой же семье Шассеро, в которую вошла племянница мадемуазель Бертен Луиза, выйдя замуж за Жана Матурина Шассеро.

122

Швейцарский банкир Жак Неккер — генеральный контролер финансов. Людовик XVI объявил об его отставке 19 мая 1781 года.

123

Кокарда (фр.) — металлический значок установленного образца на форменной фуражке. Первоначально французская кокарда — кружок из стянутой в центре трехцветной ленты.

124

Маркиза де Бринвилье — знаменитая отравительница. Первые свои рецепты ядов она опробовала на несчастных пациентах парижских больниц, после чего отравила гражданского мэра Парижа, потом двух собственных братьев. Попытка отравить сестру не прошла безнаказанно: де Бринвилье разоблачили.

125

Вестрис (Vestris) Гаэтано Аполлино Бальтазаре (1729, Флоренция — 1808, Париж) — итальянский артист балета, педагог и балетмейстер. Учился в Париже у танцовщика Л. Дюпре. В 1748 году дебютировал в «Парижской опере». Внес много нового в современное ему искусство танца, придав движениям большую свободу. Современники называли его «богом танца». В 1770 году получил звание балетмейстера «Парижской оперы» (позднее — «Гранд-Опера»), где ставил балеты, стремясь драматизировать танцевальные сцены, придать танцу характер мимического действия. В 1770–1776 гг. был главным педагогом «Парижской оперы». В 1782 году оставил сцену.

126

Улица дю Грос-Шенет: сегодня улица дю Сентье.

127

Мадам де Турзель — гувернантка королевских детей.

128

Мадам де Поластрон — двоюродная сестра герцогини Полиньяк.

129

Рокамбол: революция придумала замысловатые украшения, которые называются украшения конституции или Рокамболь.

130

Тюрьма Ла Форс: мадам де Ламбаль вернулась из Германии, где она была в убежище, когда узнала, что королеве грозит смертельная опасность.

131

Герцог Орлеанский Луи-Филипп Жозеф (Филипп Эгалите) (1747–1793) — до смерти своего отца (1785) носил титул герцога Шартрского. Принадлежал к партии, враждебной Марии-Антуанетте, постоянно демонстрировал отвращение к придворному стилю жизни. Во время голода 1787–1788 гг. помогал нуждающимся съестными припасами, что способствовало росту его популярности. В 1789 г. был избран от дворянства в Генеральные штаты. Летом 1789 г. герцог являлся одним из самых любимых народом лиц. В сентябре 1792 г. потребовал у Парижской коммуны дать ему другую фамилию, так как не мог больше носить своей после декрета Учредительного собрания, запретившего дворянские титулы. Коммуна выбрала для него имя Филипп Эгалите (т. е. равенство).

132

Дочь Марии-Антуанетты и Людовика XVI Мария-София-Елена (29 июля 1786 — 19 июня 1787).

133

Площадь Беркли была кварталом французских эмигрантов.

134

Седьмой месяц республиканского календаря: 21–22 марта — 18–19 апреля.

135

Кладбище де ла Мадлен (48, улица д’Анжу). Среди прочих на этом кладбище захоронены сотни людей, погибших на площади Людовика XV во время праздничного фейерверка 1770 года, а также все те, кто был убит на гильотине на площади Революции вплоть до 25 марта 1799 года (Луи XVI, Мария-Антуанетта, Шарлотта Кордэ, Филипп Эгалите, мадам Ролан, мадам дю Барри). Оливье Десклозо, королевский магистрат, проживавший на улице д’Анжу, 48, купил этот сад (заброшенное кладбище) в марте 1794 года и нашел точное место, где были захоронены король и королева. Их тела эксгумировали, положили в гробы, перевезли на королевское кладбище де Сен-Дениз в январе 1815 года. На месте их первого погребения Людовик XVIII позже воздвигнул часовню (торжественно открытую в 1826 году).

136

Котурны (лат. cothurni, греч. kothornoi) — в античном театре род обуви, применявшейся актерами трагедии. Котурны имели очень высокую подошву, что увеличивало рост актера, делая заметнее его фигуру.

137

«Невероятные и Удивительные» — в ту эпоху их называли «Непостижимые и Невозможные».

138

Роза сдала часть своего дома неаполитанскому продавцу мороженого Гарши. Клиенты заспешили на улицу Ришелье. Его учреждение стало одним из самых уважаемых в Париже. «Кто ни разу не купил мороженого у Гарши, тот глупец!» Гарши был вдохновлен подражанием торговцу лимонадом Зоппи.

139

Январь 1798 года, десять часов вечера. Жестокая драка у Гарши. Много убитых, раненых, много испорченного имущества. Гарши часто принимал участие в политических разборках. Роза скоро отказала ему в съеме.

140

Жозефина Мария-Роза де Богарне (1763–1814) — французская императрица, первая жена Наполеона I (с 1796 по 1809 год).

Content

Катрин Гюннек
Модистка королевы
Воспоминания Розы Бертен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания