Геннадий Мельников

Цирк уехал, а клоуны остались

Фантастические рассказы

Гром и молния

«…природа не кончала университетов и не имеет докторского звания и дипломов, природа необразованна и безграмотна… Так простим же ей то, что она позволяет себе порой играть грубые и плоские шутки…»

Фридьеш Каринти

Меня похоронили в воскресенье, в начале июля, на новом кладбище, таком чистом, светлом, разграфленном на участки молодыми лесополосами и, в то же время, таком неуютном от обилия пространства, света, новых стандартных памятников и от отсутствия елей, берез, зарослей сирени.

Я старался не смотреть на свое лицо, на щеках которого уже проступили синие тени смерти и, когда заколотили крышку гроба, почувствовал — как всегда бывает на похоронах — облегчение от мысли, что наконец-то прошли эти долгих три дня, наполненных суетой, и долгих две ночи, когда где-то в сумерках сознания гнездится суеверный страх и что-то похожее на брезгливость.

Поминки в кафе «Встреча» на восемьдесят человек — это небольшая разрядка для всех тех, кто тащился по жаре с окаменелым лицом до катафалка, кто трясся в пыльном и душном автобусе до кладбища и обратно, и кто старался не думать о том, что и он когда-то, правда очень и очень не скоро, тоже сыграет главную роль вот в таком же незапланированном спектакле, и другие люди, а не он, будут думать: «Поскорее бы все это кончилось!»

Теперь можно было вести себя не так скованно, без обязательной маски скорби на лице, следя только за тем, чтобы разговор не уходил слишком, в сторону от воспоминаний о покойнике, или, в крайнем случае, от кладбищенской тематики. Я с интересом прислушивался к разговорам за соседними столами, где сидели директор моей организации и сослуживцы, в основном мужчины, помогавшие нести гроб.

Под конец поминок моя жена — теперь уже вдова — обошла все столы и тихо поблагодарила присутствующих, в том числе и меня, за участие и сочувствие.

Домой возвращались городским транспортом. Мы стояли на задней площадке троллейбуса: моя жена, дочь, мой двоюродный брат с женой, сестра жены, несколько дальних родственников, знакомые. Я говорил какие-то слова утешения, что меня уже все равно не вернешь, что нужно думать о будущем нашей дочери, на которую я поглядывал с тревогой: с начала похорон я не слышал от нее ни единого слова — она будто онемела.

Вот и наша остановка. Прощаемся с теми, кому ехать дальше, и выходим — в основном близкие родственники. Идем через двор по асфальту, стараясь не наступать на раздавленные цветы, которые три часа назад разбрасывали две женщины впереди процессии, когда несли меня к катафалку. Жена идет впереди, поддерживаемая дочерью и сестрой, я немного сзади со своим двоюродным братом.

Подходим к нашему подъезду. Жена кивает наперебой соболезнующим старушкам, сидящим на скамейке и по каким-то причинам не попавшим на мои поминки, сестра жены достает что-то из хозяйственной сумки и раздает им конфеты, печенье. Поднимаемся на третий этаж, останавливаемся. Моя жена, вернее, вдова (к этому надо привыкнуть) еще раз благодарит меня за большую, а это действительно было так, помощь в моих похоронах и, попрощавшись, мы расходимся: они в квартиру на третьем этаже, я выше — на пятый. Достаю из кармана ключи и открываю дверь чужой квартиры…

Ко мне с радостным лаем бросается белый клубок, но в двух шагах останавливается и, ощетинившись, рыча, пятится в угол. Я иду в ванную и долго мою с мылом кисти рук, такие непривычно удлиненные, с гибкими пальцами — как скоро я к ним привыкну? На кухне я сажусь за стол и распечатываю пачку сигарет. Теперь можно спокойно подумать, что же произошло в четверг, восьмого июля, и как мне быть дальше…

В тот день с утра установилось безветрие, и духота, нарастая, достигла к полудню того предела, когда казалось, что еще чуть-чуть и человеческий организм не выдержит. Но во второй половине дня почувствовалось какое-то неупорядоченное движение воздуха, и небо по краям стало темнеть.

К вечеру ветер усилился и, когда я после работы вышел дома на балкон, меня всего обдало сухим горячим воздухом, а небо уже сплошь было покрыто иссиня-черными с проседью тучами, за которыми что-то ворочалось, урчало и, казалось, никак не могло разродиться молнией. В опустевшем дворе миниатюрные смерчи подбрасывали пыль, сухие листья, обертки от конфет.

Я возвратился на кухню, закрыл балконную дверь и стал просматривать газеты. Жена и дочь в это время находились в спальной комнате и что-то кроили на письменном столе.

Светопреставление началось где-то около десяти часов вскоре после программы «Время», когда уже почти во всех окнах домов горел свет. Наконец-то прорвалось! Да так, что задребезжали стекла. Разряды следовали один за другим, а то и по несколько одновременно. Вспыхивало все небо из конца в конец белыми кустами молний, высвечивая низкие тучи, девятиэтажки, мечущиеся кроны деревьев. Мощные удары грома походили на взрывы. Вот-вот должен был захлестать дождь.

И в этот момент погас свет. Такое у нас часто бывает во время непогоды, но мне до сих пор непонятна взаимосвязь между этими двумя явлениями. Я выглянул во двор и понял, что это надолго: света не было во всех ближайших домах микрорайона. Кое-где в окнах появился колеблющийся свет горящих спичек. Жена хлопнула верхней дверцей серванта: там у нас лежали свечи.

Я отыскал на окне коробок спичек и только хотел было зажечь конфорку газовой плиты, как необычно ровное свечение, заметное даже при блеске молний, привлекло мое внимание. Я глянул в окно и остолбенел…. По перилам нашего балкона катилась шаровая молния величиною с футбольный мяч.

Она вращалась, как старинное ядро, начиненное порохом — это отчетливо было видно по движущимся полосам и пятнам на ее поверхности — но не сыпала искрами и не меняла яркости. Просто катилась, а под нею металлический поручень накалялся добела и сразу же краснел, остывая, как только молния перемещалась на новый участок. Все это длилось не более четырех секунд, затем она остановилась, не докатившись до края сантиметров сорок, чуть помедлила и… неожиданно прыгнула на стекло балконной двери.

Я невольно отшатнулся, ожидая звона разбитых стекол, даже закрыл глаза. Когда через секунду открыл их, то увидел, что молния висела на стекле, и с нею происходила какая-то метаморфоза. Я стоял возле плиты, то есть под углом к балконной двери, и поэтому мне хорошо было видно, как молния прошила стекло отростком толщиною с карандаш и по нему стала перетекать в помещение. Мне стало жутко, и я попятился, но было уже поздно: молния плыла прямо на меня. Я заставил себя остановиться, чтобы не создавать движение воздуха. Это, вероятно, устраивало молнию, и она села на металлическую хлебницу, стоявшую на подоконнике. Хлебница сразу же покраснела, затрещала и стала коробиться. Запахло горелой краской, расплавленным целлофаном.

— Что там у тебя горит? — спросила жена из спальной, и я услышал, что она идет на кухню.

Здесь я сорвался.

— Не ходи! — крикнул я и захлопнул дверь в коридор. В этот миг в голове у меня вспыхнуло солнце…

Я пришел в себя в темноте, на полу. В голове шумело, будто там лопались миллионы воздушных пузырьков. Оторвал щеку от чего-то мягкого, ворсистого, приподнялся, провел ладонью по полу — палас или ковровая дорожка… Но я же был на кухне… И молния… жена — вспомнил.

Значит меня перенесли в спальную. Но почему на полу? Не смогли поднять на диван? Но где же они сейчас? Я позвал жену — молчание, дочь… Вероятно, побежали звонить в «скорую помощь»… Вот так история! Ну что ж… Я с трудом встал, выпрямился, но меня повело в сторону, пол стал вертикально, и я упал, потеряв сознание.

Пролежал, вероятно, долго, потому что когда снова очнулся, шума в голове уже не было, я лежал на спине, раскинув руки, темнота стала жиже, синим четырехугольником выделялось окно. И тогда я понял, что произошло что-то непоправимое: жена и дочь не могли так долго вызывать неотложку. За окном уже начинало светать, и гроза прекратилась.

Преодолевая слабость, я стал подыматься. Нащупал в полутьме стул и, опираясь о него, приподнялся на колени. Немного передохнув, поднялся на ноги. Еще раз позвал жену, дочь — и снова молчание. А может быть молния поразила не только меня? Я похолодел… «Где вы?!» — крикнул я в темноту. В ответ раздалось рычание…

Это было так неожиданно и дико, что я даже не испугался: после всего того, что произошло, мой организм, очевидно, исчерпал способность эмоционально реагировать на проявление каких-то непонятных, чуждых моему восприятию сил и явлений и замкнулся от потока раздражений оболочкой, которая еще чуть-чуть и сомкнулась бы вокруг моего сознания непрозрачной скорлупой шока.

К счастью, я еще мог, хотя и смутно, воспринимать окружающую обстановку, мог еще как-то последовательно мыслить. Нужно включить свет — это первое и главное, остальное все надо оставить, так как я в таком состоянии не могу одновременно думать о нескольких вещах, главное — это свет!

Я пошел какой-то странной походкой, как марионетка, стуча пятками о пол, как будто бы ноги у меня стали в полтора раза длиннее, и я еще не научился ими передвигать. Пошел в ту сторону, где была дверь и выключатель, но уперся в какой-то… сервант. Значит, я не в спальной, а в зале, и выключатель не у двери, а между книжными полками. Повернул направо и сразу же рассмотрел серое пятно дверного проема. В нем кто-то стоял… «Кто ты?» — тихо спросил я. Протянул руку и… ударился о поверхность зеркала. И снова рычание…

И тут я понял, что нахожусь в чужой квартире: такого большого зеркала и того, кто рычит в темноте, у нас не было. Минуту я стоял на месте, привыкая к новой мысли. Припомнил я аналогичный случай, когда лет десять назад мы с женой встречали Новый год у знакомых и остались у них ночевать — я так же стоял в темноте, соображая, как пройти на кухню попить из крана воды.

Теперь выключатель найти посложнее. Сопровождаемый негромкими рычаниями, на которые я уже перестал обращать внимание, так как понял, что тот, который рычит, боится меня больше, чем я его, стал ощупывать стены. Натолкнулся на стул, кресло, телевизор, еще один стул, свалил на пол что-то со стены, скорее всего — фоторепродукцию, и когда перешел ко второй стене, догадался, что нахожусь в двухкомнатной квартире.

Остальное, как говорится, дело техники: вспомнил планировку и ориентацию комнат — такая квартира у наших соседей — но в комнате не стал искать то, что искал, а, дотрагиваясь до стены, вышел в коридор. Чтобы лишний раз убедиться, что я прав, протянул правую руку в сторону: так и есть — дверь в спальную. Вот и вешалка для одежды, вот и выключатель…

Щелчок — и я зажмурил глаза от света, а когда открыл их, то уставился на свою руку, которой я опирался о стену возле выключателя. Я смотрел на нее и чувствовал, как отвисает моя челюсть, а в голове что-то начало крениться вбок: рука была не моя…

Перевел взгляд с руки на рядом висевшее овальное зеркало и прислонился спиною к противоположной стене узкого коридора… На меня смотрело чужое лицо.

Наконец-то эти три кошмарных дня закончились. Теперь я знаю многое. Я знаю дату своей смерти и даже номер могилы на новом кладбище, а это, я вам скажу, не такой уж и ординарный факт. Я знаю, что у меня теперь другая фамилия, имя и отчество, что я стал на восемь лет моложе, выше ростом, что у меня двухкомнатная квартира на пятом этаже и штамп о разводе двухгодичной давности в паспорте, что я стал хозяином симпатичного щенка, которого необходимо утром и вечером выводить на прогулки, после которых он стоит в коридоре, оглядываясь на меня, пока не закрою дверь и не вымою ему над ванной лапы, но который все же чует, что с его хозяином что-то произошло.

Но многого я не знаю. Я не знаю, каким образом плазма шаровой молнии перенесла мои мысли, мое «я», из одной оболочки в другую. Я не знаю, что стало с мыслями, личностью моего соседа по подъезду, с которым я за десять лет не обменялся и парой фраз, но судя по развороченному телевизору, в котором очевидно взорвалась шаровая молния, мне повезло больше, чем ему. Я не знаю, где и кем он работал, и куда мне идти завтра. Я не знаю, как на все это прореагируют моя жена и дочь, когда узнают…

Но это будет только завтра утром, а до утра еще целая ночь, и мы обязательно за это время что-нибудь придумаем… Не правда ли, Рем?

Наутро у меня уже был разработан план действия, вернее, даже не план, а только первый его пункт — то, с чего я должен был начать, что казалось первоочередным, неотложным. Я не собирался сразу открываться жене и дочери — это было бы неразумно, да и не безопасно, особенно для психики жены. Я даже и близко не представлял себе, как все это произойдет и когда, но твердо был уверен, что на этот шаг я не осмелюсь один, что нужен будет чей-то совет, поддержка.

А на первый этап я наметил, казалось бы, совсем незначительное мероприятие, но если вдуматься, то не такое уж оно и незначительное — вопрос касался моей работы. Не той работы, на которой работал бывший хозяин моего теперешнего тела (для краткости будем называть его: Хозяин моего тела, или просто — Хозяин), а той, на которой работал я сам, в проектной конторе «Агропромтехпроект». Там у меня была (почему была, когда есть?) должность главного инженера проекта — не такая уж рядовая даже для такого большого города, как наш. Я, конечно, менее всего волновался, что лишусь места работы, более того, был уверен, что когда все прояснится с моей личностью, ни у кого даже не возникнет вопроса о моем праве. Мне просто не хотелось, чтобы тот товарищ, которого примут на мое место, имел после неприятности.

Около семи часов вывел щенка на прогулку. Ходил до половины восьмого, не выпуская из поля зрения свой подъезд, откуда должна была выйти на работу моя жена. Но она не вышла, и кухонная дверь на балкон на третьем этаже так и не открылась, как всегда по утрам…

На работу решил идти часам к одиннадцати, когда там закончится планерка, после которой главного инженера конторы можно было застать одного в кабинете.

Закончив прогулку и поднявшись в квартиру, я мелко нарезал кружок колбасы из холодильника, дал щенку, сменил ему воду в чашке и решил хотя бы слегка навести порядок, особенно в зале, где все оставалось на своих местах с того вечера и куда я за эти дни ни разу не заходил.

На журнальном столике, придвинутому к дивану, стояла бутылка водки, из которой успели налить только две стопки, вторая пустая бутылка лежала на полу в стороне: опрокинул, вероятно, ее я, блуждая в темноте. На двух тарелках вперемежку лежали заветренные куски колбасы, вяленая рыба, хлеб. Здесь же стояла пепельница с окурками. Не требовалось обладать особой интуицией, чтобы представить себе, как разворачивались события в этой комнате в прошедший четверг. Не совсем было ясно, почему тот второй, когда увидел, что молния поразила его приятеля, ушел и не вызвал «скорую помощь»? Может быть, он почему-то ушел раньше?..

Убрав мусор в ведро и вылив в раковину из стопок водку, я поставил начатую бутылку в холодильник, пропылесосил палас, и если бы не развороченный телевизор, то комната приобрела бы вполне приличный вид.

Осмотр квартиры ничего определенного не подсказал о личности Хозяина моего тела. Настораживало отсутствие каких-либо книг. В платяном шкафу я нашел стопку выглаженного постельного белья с нашитыми метками прачечной, сменил простыни и наволочку на кровати в спальной комнате (но как оказалось, напрасно: ночевать мне в этой квартире больше не пришлось). А когда застилал постель, испытал какое-то странное чувство: ведь я уже менял простыни три дня назад и вот сейчас — не часто ли? — и не испытываю ли я брезгливости к чужому телу? Но ведь теперь оно мое… Чтобы покончить с этим парадоксом, я принял душ, сменил нательное белье, носки, рубашку. Теперь замена постельного белья была логически обоснована.

Вот теперь пора и на работу. И в этот момент зазвонил телефон. Я машинально снял трубку, поздно спохватившись, что делать это мне совершенно было не нужно, но не нажимать же теперь на рычаг…

— Ты? — раздался в трубке тихий женский голос.

— Да, — подтвердил я, а сам мысленно перестраиваюсь и сосредоточиваюсь.

— Что все это значит? — повышая голос, спросила женщина.

— Что именно?

— Ты еще спрашиваешь, — чувствовалось, что она сдерживает слезы. — Ты еще спрашиваешь!

Я решил, что лучше помалкивать.

— Ты же обещал! Ты же говорил, что больше этого не будет! — женщина разрыдалась.

— Нельзя ли поспокойнее?

Женщина взорвалась:

— Поспокойнее?! Какой же ты подлец! Подлец! Подлец!.. Ненавижу!!.

И бросила трубку. Я стоял, как оплеванный. Да… с этим делом нужно кончать и как можно быстрее.

Около одиннадцати я был на установке. Обычно на работу я ездил троллейбусом кружным путем через центр города, более короткий путь на двадцать первом автобусе в утренние часы был труднодоступен, но сейчас основной наплыв пассажиров сошел, и я свободно поехал по этому основному маршруту Второй продольной магистрали.

Вот и кинотеатр «Родина», рядом наше новое светло-желтое восьмиэтажное здание, стеклянные двери вестибюля, мигающие огоньки лифтов.

Поднимаясь на седьмой этаж и снова сосредотачиваюсь, как при разговоре по телефону. Щелкают контакты, открываются двери кабины, выхожу.

Прямо на меня с доски объявлений глядит мой увеличенный портрет в траурной рамке. Фотокарточку, вероятно, откопали в сейфе местного комитета: на ней я еще совсем молод и очень серьезен (как и подобает покойнику).

Главного инженера нет, директора — тоже. Глянул на часы: скоро перерыв. Зашел в кабинет гипов и главных специалистов, поздоровался с теми, кто был в помещении, с которыми я столько лет сидел рядом. Меня, очевидно, приняли за заказчика, предложили стул — мой стул за моим столом. Я молчал, и меня никто не спрашивал, по какому я вопросу, каждый был занят своим делом. Меня это устраивало.

В обеденный перерыв все, кроме двух специалистов, разошлись кто куда. Те двое, развернув свертки с бутербродами, сели играть в шахматы.

Мой стол в дальнем углу кабинета у окна. Воспользовавшись тем, что в мою сторону не смотрят, я осторожно открыл ящик стола и вытащил блокнот в зеленой суперобложке. В нем были записи, которые не предназначались для посторонних и, кроме того, лежали шестьдесят рублей командировочных. В карманах Хозяина моего тела я обнаружил около двухсот рублей, но они почти все ушли на мои похороны, так что эти шестьдесят мне просто были необходимы на первый случай. Интересная ситуация, не правда ли? — ворую сам у себя.

После перерыва появился главный инженер. Дождавшись, когда он оказался в кабинете один, я открыл дверь и, спросив разрешения, вошел. Главный инженер сидел спиною к зашторенному окну и изнывал от жары.

— Здравствуйте, — приветствовал я его, едва не забыв добавить «те»; у нас в конторе так называемая «старая гвардия» обращались друг к другу на «ты».

— Здравствуйте, садитесь.

Я сел за приставной стол боком к главному инженеру.

— Откуда? — спросил он, и я понял, что он тоже принял меня за посланца из какого-либо хозяйства.

— Я не заказчик, — ответил я. — Я насчет работы…

Выражение лица его изменилось.

— На что претендуете? — уже суше спросил главный инженер, закуривая «Родопи».

— На главного инженера проекта.

Он выпустил в потолок широкую струю дыма.

— Мы не давали в бюро по трудоустройству заявку на вакантную должность гипа.

— Но ведь он вам только сейчас стал нужен.

— Сейчас?.. — главный инженер помедлил. — Вам известно?

Я понял, о чем он спрашивает.

— Да, — я еле сдержал улыбку, — покойный был мне знаком.

Пауза, означающая что-то вроде минуты молчания.

— Ну что ж, — первым заговорил главный инженер, — в таком случае я вас слушаю.

Я выложил ему свою легенду, которую отработал сегодня ночью:

— На проектной работе восемнадцать лет, последние пять был главным инженером проекта… В основном приходилось иметь дело с объектами сельского хозяйства: животноводческие фермы, мастерские, зерносклады, хранилища, котельные…

Я перечислил ему все то, чем в действительности занимался в проектной конторе.

— …в связи с семейными обстоятельствами пришлось переехать в ваш город.

Мой рассказ его заинтересовал. Еще бы! — я подходил по всем статьям.

— А как у вас там обстояло дело со сбором исходных данных? — задал он вопрос на так называемую вечную тему.

Я хотел было ответить так, как оно обстояло на самом деле, но передумал и процитировал близко инструкцию, то есть дал понять, что в этом плане у «нас» было значительно лучше. И главный инженер на это клюнул, хотя обычно его трудно было провести на мякине. Вероятно подействовало мое «заморское» происхождение.

— Когда вы сможете приступить к работе? — спросил он, и здесь я перестарался…

— Да хоть завтра! — возликовал я от такого поворота дела и уж совсем ни к чему добавил: — Ведь мне необходимо ехать в Старую Полтавку оформлять задание на проектирование по телятнику в колхозе «Красная заря», командировка вон там у вас на подписи под газетой…

И осекся. Командировочное удостоверение действительно лежало у него на столе, но я не должен был знать об этом! Тем более тем фамилия не та, что теперь у меня.

— Откуда? — только и смог спросить озадаченный моим ясновидением главный инженер.

Я растерялся и сразу не мог сообразить, что ответить. И надо же так опростоволоситься! Я начал бормотать что-то невразумительное, что, мол, был разговор об этом с покойным и что, мол, я в курсе дела, но мое замешательство не ускользнуло от внимания главного инженера, он почувствовал что-то неладное и, по-видимому, решил немного притормозить.

— Знаете, — сказал он, раздавливая окурок в пепельнице, стоящей на журнальном столике сбоку его (для этого ему пришлось наклониться, отчего рубашка, туго обтягивающая его упитанное тело, разошлась меж пуговиц на животе), — сейчас директора нет… Он будет к концу дня. Сами понимаете (улыбка в мою сторону) — приказы подписывает он, но я в принципе не против (энергичный жест рукой), так ему и доложу… Я запишу вам его телефон (вытаскивает из коробки письменного прибора листок бумаги, зачем-то откусывает уголок — старая его привычка — и пишет), а вы позвоните часов в пять…

Отлично зная своего главного инженера, я понял, что он действительно будет только «в принципе» не против при разговоре с директором, но повернет дело так, чтобы в дальнейшем, если окажется, что я не тот для них человек, инициатива моего приема исходила бы не от него. Но оказалось, что я еще плохо изучил своего главного инженера. Когда в пять часов я позвонил директору, у того, очевидно, уже была заготовлена фраза:

— Знаете что, товарищ, я советую вам обратиться в цирк: клоуны нам не нужны.

Итак, как любил говорить мой хороший знакомый: цирк уехал, а клоуны остались.

«Начнем с начала, начнем с нуля»… Нечего расстраиваться в связи с первым «проколом». Это даже хорошо, что нам так плохо. Кто это сказал? не помню, поэтому и не беру в кавычки.

Звонок в дверь. Кто там еще? Открываю — женщина.

— Вам телеграмма, распишитесь.

Расписываюсь ее шариковой ручкой, прислонив листок к дверной коробке, закрываю дверь, выхожу в светлую часть коридора, читаю: «Приезжаю 13 вагон 9 мама».

Так… Значит еще и мама. А там, может быть, еще и братья, шурины, свояки… внучатые племянники, папуасы Новой Гвинеи? Спокойно! Тринадцатое — это завтра, это еще далеко, и время еще есть, чтобы подумать. А сейчас?.. Судя по тому, как робко виляет хвостом, глядя на меня щенок, на ближайшие двадцать минут мне ясно, что делать.

Я вывел Рема во двор на пустырь, и он энергично стал метить свою территорию. Его, очевидно, приучили далеко не убегать от хозяина, и он, поминутно оглядываясь на меня, старался не превысить запретное расстояние. Я медленно шел вдоль квартального проезда, он тоже мельтешил лапами в ту же сторону, не выбегая из круга определенного радиуса, в центре которого был я.

Рядом со мною прошелестели зеленые «Жигули» и, будто ткнувшись в невидимую преграду, остановились, спружинив на амортизаторах. Когда я поравнялся с правой передней дверцей, она открылась.

— Садись, — услышал я. Голос показался мне знакомым, поэтому я и сел не раздумывая, но когда глянул на водителя, то понял, что вижу его впервые.

— Захлопни дверцу, вывалишься, — приказал водитель, включая скорость.

Пока петляли по узким проездам квартала, он молчал. Я, поняв, что это один из знакомых Хозяина моего тела, молчал тоже. Выскочив на Вторую продольную магистраль, водитель закурил сигарету, я искоса рассмотрел его: щуплый мужчина лет сорока, с красными воспаленными веками, с расплывшейся татуировкой на правой руке.

— Я уже третий заход к тебе делаю. Что там у тебя случилось?

Что-то нужно было отвечать.

— Да так, пустяки…

— Пустяки? — зло ощерился Мухомор (так будем его звать), аж машина вильнула в сторону. — А десять килограмм — тоже пустяки?!

Он кивнул на заднее сидение, я глянул туда: там стоял коричневый саквояж.

— По такой-то жаре… — добавил он, успокаиваясь. — У тебя что, три сотни лишних?

— Нет, три сотни у меня не лишние.

Проехали мимо автозаправки, Красных казарм. Не доезжая одного квартала до Невской, свернули в арку между двумя девятиэтажками, въехали во двор. Водитель сбавил скорость. Метрах в сорока от тыльной стороны ресторана «Белый аист» остановились.

— Мается уже, — кивнул Мухомор, и я увидел возле служебного входа ресторана человека в синем халате, — иди.

Я открыл дверцу и стал медленно выбираться из машины потому, что убей меня — хотя я и понял, что должен был идти к тому в синей спецовке, но зачем — не имел ни малейшего представления.

— Что ты как дохлый! — опять психанул Мухомор. — Бери да тащи, пока не засекли.

Тащить, кроме как саквояж с заднего сидения было нечего, и я, перегнувшись через спину, не без труда поднял его.

Когда я вышел из машины, тот у двери, увидев меня, вошел внутрь, и мне ничего не оставалось, как последовать его примеру. Тот стоял в темном тамбуре, ждал.

— Что так долго? — спросил он, протягивая руку к саквояжу. Я отдал его. Сказав «сейчас», тот в синем вошел в помещение и через три-четыре минуты появился вновь, протянул мне саквояж, ставший теперь намного легче.

— Следующий в пятницу…

И все. Я вышел наружу и чуть не попал под колеса торгового фургона, сдававшего задним ходом к дверям.

— Смотреть надо! — заорал водитель, который после будет проходить как свидетель.

Я направился было туда, где вышел из «Жигулей», но увидел, что машины там нет. Прошел влево, мимо детских площадок, вышел через арку, возвратился обратно, постоял немного… Нет. Мне ничего не оставалось, как идти на автобусную остановку.

Дома на коврике перед дверью меня ждал Рем. К своему стыду я о нем ни разу даже и не вспомнил, пока проводил операцию с саквояжем.

Так был сделан второй шаг, хотя и не запланированный мною, но и не бесполезный в том отношении, что привел меня к принятию решения: с этой неопределенностью нужно заканчивать и как можно быстрее. Не требовалось исключительной проницательности, чтобы определить, что за груз был в саквояже, взамен которого положили восемь полусотенных купюр. Запах черной икры ни с каким не спутаешь.

Третий шаг должен быть и последним — идти в милицию. Ничего, что сейчас уже восьмой час, там дежурят круглые сутки, а оставаться еще на одну ночь с неопределенностью и сомнительными дружками я не хотел.

Если бы я принял это решение минут пять раньше, или Мухомор не застал бы Дин Рида, когда заехал к нему после «Белого аиста», то наши пути не пересеклись бы, но этого не произошло…

Звонок в дверь. Рем с лаем бросается в коридор. Короткая нерешительность: открывать, или не открывать. Решил открыть (и правильно сделал, иначе Дин Рид открыл бы дверь с другой стороны). На площадке стояли Дин Рид и Мухомор. (Я предвижу возражение редактора: почему Дин Рид? Согласен, но ничего с собою не могу поделать: тот, за порогом, действительно был похож на Дин Рида).

Несмотря на жару, он был в кожаной куртке. Руки в карманах.

— Ты что темнишь? — сквозь зубы спросил Дин Рид, надвигаясь на меня. — Где чемодан?

Он так и спросил «чемодан», а не «саквояж».

— Там в комнате…

Дин Рид вошел в коридор. Мухомор за ним. Захлопнули дверь.

— Стой здесь! — приказал он Мухомору, а сам пошел в комнату.

— В чем дело? — спросил я Мухомора.

— А чего ты смылся…

Я понял, что по договоренности «Жигули» должны были ожидать меня в другом, определенном месте.

Появился Дин Рид. На лице недоумение, а в руках веером зеленые бумажки.

— Все правильно… Тогда чего же ты?

— Там какой-то тип околачивался, — нашелся я.

Мне показалось, что Дин Рид даже обрадовался.

— Я же говорил! — хлопнул он Мухомора по плечу. — А ты «удрал», «удрал».

— А что я по твоему должен был делать? — обиженно засопел Мухомор.

— А ничего, — засмеялся Дин Рид. — Вот тебе за службу, тебе за дружбу, а это мне и… Красной шапочке.

Он дал нам по сто рублей, остальные засунул во внутренний карман куртки.

— А что мы толчемся в этом коридоре, — наигранно возмутился Дин Рид, — выпить-то у тебя найдется?

Я вспомнил про начатую бутылку водки в холодильнике, достал ее, нарезал колбасу, Дин Рид взял с полки три кофейные чашки, но налил только две.

— Тебе еще сегодня мимо ГАИ ехать, — пояснил он Мухомору.

Выпили, Дин Рид сразу же разлил остаток водки.

— Когда следующую партию? — спросил он меня.

— В пятницу.

Дин Рид перестал жевать, задумался.

— Успеем, — сам себе ответил он.

«Поскорее бы вы уматывались», — с раздражением подумал я. Дин Рид будто угадал мои мысли.

— Ну а теперь поехали, — сказал он и добавил, — пока трамваи ходят.

Я не понял, обращался ли он только к Мухомору или к нам обоим.

— Прихвати на всякий случай веревку, — сказал Дин Рид мне, положив конец недосказанности.

— Да я и не знаю… где она у меня.

— Разве твоя бывшая баба не стирала белье? — спросил он и пошел в ванную.

— Годится, — услышали мы его голос и звук, какой издает бельевая веревка, когда ее срывают вместе с гвоздями.

Дин Рид вышел в коридор, сматывая веревку в клубок.

— Поехали!

— Куда? — спросил я и сразу же пожалел об этом.

— Как куда? — неподдельно удивился Дни Рид. — Ты что, уже забыл? Посмотри на него (это он Мухомору), натворил столько дел, что и двум прокурорам за год не разобраться, а еще спрашивает — куда! Да все туда же, дорогуша, на лоно природы. Не думаешь ли ты, что тюк так и будет лежать на даче до приезда хозяев? К нему и так уже, наверное, слетелись все мухи Спартановки.

Захлопываем дверь и, не дожидаясь лифта, спускаемся вниз. На площадке второго этажа екнуло сердце: навстречу с хозяйственной сумкой в руке подымалась моя дочь. Поздоровалась и пошла выше.

Едем снова по Второй продольной магистрали, но теперь уже в противоположную сторону. Мухомор за рулем, Дин Рид рядом. Тракторозаводской район, Спартановка, плотина. Сворачиваем к дачам, петляем по узким улочкам.

Меня что-то потянуло на сон и не столько от выпитой водки, сколько от всей этой колготы и недосыпаний. Я не заметил, во двор какого дачного домика мы заехали, и после, на следствии, не смог опознать его.

Сели под навес, когда-то выполнявший роль летней кухни, а сейчас захламленный трухлявыми кусками досок и деревянными ящиками. Мухомор ненадолго отлучился и возвратился с бутылкой водки.

— Хорошо работаешь! — одобрил Дин Рид и пошел по заросшим травой грядкам.

Пока он отыскал там с десяток мелких помидор, Мухомор принес из «Жигулей» пластмассовый складной стаканчик. В ящике кухонного стола обнаружилась окаменелая пачка соли. Я не привык потреблять алкоголь в таком темпе и в таких дозах, но я пил, чтобы, как мне казалось, не вызвать подозрения. Когда стало почти темно и когда угомонились пенсионеры на соседнем участке, Дин Рид сказал:

— Кончайте ночевать! Пора за работу.

Мы с трудом выволокли из неглубокой ямы парника тяжелый рулон ковровой дорожки, дотащили до «Жигулей» и затолкали на заднее сидение по диагонали (пришлось даже немного его согнуть, чтобы уместился). Снова сели на свои места. Мне пришлось даже поджать ноги почти до подбородка: мешал тюк.

— Давай к карьеру! — скомандовал Дин Рид.

Поехали. Уже стемнело, и я перестал ориентироваться, в какую сторону мы едем. Клонило ко сну. Минут через двадцать остановились на бровке старого карьера, используемого под свалку. Вытащили рулон.

— Обвязать нужно, — сказал Дин Рид и вытащил из кармана бельевую веревку, а я как бы в подтверждение того факта, что совершенно трезв, подумал о нем: какой он предусмотрительный, захватив веревку, ведь если сбросить вниз рулон, не обвязав его, то он размотается. А зачем его сбрасывать? — этот вопрос в то время не пришел мне в голову.

Когда Дин Рид обвязал тюк, мы столкнули его вниз на кучу бытового мусора.

— Пошли, — сказал Дин Рид и стал боком спускаться по осыпающемуся суглинку. Мы последовали за ним.

— Давай сюда, — указал наш председатель на шестиметровый кусок железобетонной трубы, какой обычно используют для ливнеспуска. Труба лежала на склоне под углом где-то градусов сорок, уткнувшись нижним торцом в темную лужу.

Мы подтащили тюк к трубе, и Дин Рид направил свой конец вовнутрь.

— Толкай! — скомандовал он, и мы толкнули.

Тюк соскользнул вниз. Сверху мы набросали в трубу несколько десятков пустых банок из-под краски и выбрались из карьера.

— Минералка есть? — спросил Дин Рид Мухомора, тот молча полез в кармашек за сидением и достал бутылку. Дин Рид открыл ее зубами и стал мыть руки, поливая сам себе.

— Поехали, — снова скомандовал, и мы тронулись с места, не включая фар.

Видимо я все-таки порядочно опьянел, иначе я не убедил бы себя, что в тюке, несмотря на его тяжесть, не мог быть завернут труп, хотя у меня и мелькнуло подозрение в самом начале. Я, как мне казалось тогда, нашел неопровержимое доказательство «от противного»: если бы в тюке был труп, то в такую жару к нему невозможно было бы подойти. Будь бы я трезв, то додумался бы до простой истины: целлофан не пропускает запах.

Средняя Ахтуба, Рыбачий, Бурковка — эти поселки промелькнули в течение каких-то двадцати пяти минут. Дальше Краснослободск, если они, конечно, не свернут перед мостом через Судомойку в пойму. Едем прямо, затем петляем по городу, не сбавляя скорости, меня бросает то к правой, то к левой дверце. Впереди сноп света выхватывает из темноты дощатые заборы, ворота гаражей, узорчатые ставни частных домов, стволы деревьев. Съезжаем с асфальта в заросший сорняками переулок. Останавливаемся против свежевыкрашенных зеленых ворот.

— Приехали, — сказал Дин Рид и вылез из машины. Я последовал за ним. Мухомор остался за баранкой. Значит, будет загонять машину во двор, подумал я.

Вошли через калитку, навстречу нам, гремя цепью, бросился волкодав.

— Тихо! — гаркнул на него Дин Рид, и пес успокоился.

Из дверей дома вышла молодая, загорелая, плотно сбитая женщина.

— Заходите, гостьми будете! — нарочито растягивая слова, пропела она.

Я отодвинул засов ворот, открыл их. Мухомор закатил «Жигули», я снова закрыл ворота, задвинул засов. Следом за Мухомором пошел к дому через целиком заасфальтированный двор, в котором не было ни одного деревца, только две теплицы метров по двадцать длиною да электрический фонарь на столбе посреди. Здоровенный пес на цепи вилял мне хвостом: значит, свой.

Мухомор вошел, я же слегка замешкался в дверях, потому что женщина, на секунду преградив мне путь, толкнула в бок упругой грудью. «Привет», — шепнула она.

Из застекленной веранды, освещенной со двора, следом за Мухомором вошел в небольшую комнату с одним окном, затянутым от комаров марлей. За столом, придвинутому к дивану, сидели Дин Рид и мужчина с крупными чертами лица и седоватыми волосами, стриженными бобриком. Дин Рид сидел на стуле, мужчина — видать, хозяин дома — на диване, спиною к раскрытому окну.

— Садитесь, — пригласил хозяин, и мы с Мухомором сели к столу, на котором уже стояла открытая бутылка водки, тарелка со свежими огурцами, зеленым луком, редиской. — Закусим слегка, пока Кукла не приготовит что-нибудь существенное.

Хозяин разрезал на куски полуметровую чехонь — на клеенку из-под ножа закапал прозрачный жир — и разлил поллитровку по стопкам. Я хотел было выпить, как всегда, половину, но понял, что здесь это не принято. А кроме того, я уже был достаточно пьян.

Пока отдирали с треском кожу с вяленой чехони и ели коричневатые просвечивающиеся куски, Кукла приготовила и принесла прямо в сковородке жареное мясо.

— Ешьте, гости дорогие, — нараспев проговорила она, а сама незаметно для других скосила глаза в мою сторону, и на щеках ее возле губ образовались ямочки от улыбки, предназначенной, как я понял, мне.

Я не помню, как мы распили вторую бутылку (об этом я узнал только на следствии), но помню, что состояние легкомыслия, эйфории, не покидавшее меня с дачи, продолжалось. Я уже не думал о том, что со мною произошло, что я делал утром, зачем ездил к «Белому аисту». Я жил только данным расплывчатым, состоящим из отдельных мало связанных фрагментов, мгновением и особенно не вникал, да и не в состоянии был, в суть разговоров за столом. Когда ко мне обращались, я подымал руку и качал ладонью, будто прощаясь с трапа лайнера с сопровождавшими меня членами посольства. «Все будет хорошо, ребята!» — отвечал я на все вопросы, а сам мысленно только касался тех отдельных фрагментов, поминутно ощущая волны тепла, образованные присутствием молодой женщины.

«Что это он так окосел?» — спросил Дин Рид. «Кто, я? Да я больше тебя выпью, если хочешь знать!» Как сквозь воду до меня доходили отрывки предложений, междометия, грязная ругань Мухомора. Речь шла о каких-то деталях, автоинспекторах, манжетах, рыбнадзоре, о том, сколько может войти в саквояж и надежно ли спрятаны концы.

Я два раза выходил во двор, пытался лезть с нежностями к волкодаву, но тот рыкнул и ушел в темную конуру. Когда второй раз входил в дом, меня обхватили за шею обнаженные руки. «Ты больше не пей, слышишь? — прошептала мне на ухо Кукла. — А то будешь, как тот раз…» Скрипнула дверь, Кукла выскользнула во двор, — Мухомор открыл створку, напуская свет на веранду из комнаты, и, держась за ручку, доканчивал что-то говорить тем, сидящим за столом. Я вошел.

— А ты тоже пойди проветрись, — посоветовал хозяин Дин Риду, — мне нужно вот с ним тет-а-тет.

Дин Рид, как по приказу, поднялся и направился к двери, шурша пачкой сигарет. Я сел напротив хозяина, подперев голову ладонями, а тот с какой-то непонятной не то ехидной, не то снисходительной улыбкой смотрел на меня. Молчание затянулось. С минуту мы смотрели друг на друга. Хозяин был крепким мужиком лет пятидесяти, весь из мускулов, сбитый, с несколько великоватой головой.

— Ну и что? — задал я ему, как мне казалось, оригинальный до чертиков вопрос.

— А ничего, дорогуша, — ответил хозяин, стряхивая приставшие к локтям крошки хлеба, — это я должен спросить…

— И что же ты должен спросить? — перебил я его, явно «выпендриваясь».

— Ремика сколько раз прогуливаешь?

— Какого Ремика? — спросил я и осекся, вспомнив, что мой, теперь уже мой, щенок остался и без прогулки, и без ужина.

— А телик жаль, — как бы сам с собою заговорил хозяин, — только из магазина и цветной… Но ты его сдай обратно, скажи, что взорвался. И еще… кооператив выплачен до конца, тебе только за свет и воду.

Это «за свет и воду» меня доконало. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как из миллиона пор у меня выступают капельки пота.

— Понял? — спросил меня хозяин.

Я кивнул потому, что действительно понял: сидящий передо мною человек — бывший Хозяин моего тела.

— Ну и хорошо, что понял, — сказал Хозяин и закурил, — теперь самый раз поговорить, пока те курят.

Я уже пришел в себя и, кажется, отрезвел.

— В тот самый вечер, — начал свой рассказ Хозяин, — ко мне пришел муж Куклы, чтобы дать кое-какие указания… но это тебе не интересно — узнаешь позже… Мы сели за столик (тот самый, что в зале) и только приступили ко второй бутылке, как началось то светопреставление. Я решил закрыть форточку, подошел к окну, и в этот момент огненный шар со двора выстрелил мне прямо в лицо… Очнулся я не на полу, не возле окна, а на диване у столика и увидел, что муж Куклы лежит, уткнувшись лицом в палас… Ну ты знаешь, на каком месте ты лежал… Перевернул его на спину и увидел себя… Вот такая история, в которую ты попал.

Хозяин моего тела раздавил окурок в тарелке и продолжил:

— Я терпеть не могу покойников (откуда мне было знать, что ты жив), поэтому выключил свет и вышел из квартиры. До рассвета я просидел в скверике на скамейке — достаточно времени, чтобы все обмозговать — а утром с первым троллейбусом доехал до переправы и с тех пор живу здесь.

Хозяин на несколько секунд задумался, а затем усмехнулся и погрозил мне пальцем:

— Имей в виду: она моя баба (я понял, что о Кукле), мы с нею давно… то есть не я, а ты… тьфу! Точнее — я в твоем обличье… Опять запутался!.. Ну в общем, короче (напряг он на скулах желваки) — она принимает тебя за меня, но ты на это не очень раскатывай губы. Понял?

Я промолчал. Вошла Кукла.

— Подожди во дворе! — махнул рукою хозяин.

— Да те там маются, — кивнула она на дверь.

— Вынеси им водки в парник и что-нибудь пожрать.

Кукла достала из холодильника бутылку «Столичной», отложила со сковороды в тарелку остывшее мясо, сверху положила хлеб, лук и вышла.

— Вот такие дела, дорогуша, — сказал в заключение Хозяин и налил в две стопки. — Выпьем за знакомство.

Преодолевая тошноту, я выпил. И вдруг (как вспышка от трамвайной дуги в сырую погоду) мысль: да это же хорошо! Это выход!

— Да это же хорошо! — воскликнул я. — Это выход!

— Что хорошо? — спросил хозяин, хрустя луковицей.

— Да то, что нам вдвоем легче будет доказать, кто мы есть на самом деле!

Хозяин моего тела перестал жевать и уставился на меня застывшим лицом.

— А зачем?

Вероятно, со стороны у меня был очень глупый вид, может быть, даже открыт рот.

— А зачем, я спрашиваю? — повторил он, вытирая руки о полотенце. — Ты чем недоволен? Может быть, моим телом? Так тебе радоваться нужно, что такое досталось почти даром: зубы все на месте, где почки, где печень — не знаю, не болели потому что, да и внешность — не та, что прежняя у тебя, звездочета. В этом отношении я даже немного прогадал, хотя и не жалею об этом. А ты, однако, не побежал сразу домой, к жене и дочери, — (я хотел было возразить), — не возникай, небось понравилась холостяцкая жизнь. — И сразу, без всякого перехода: — Сколько ты получаешь?

— Двести тридцать.

— Неплохо, в принципе… Слышал такой анекдот про принцип? Ну ладно… Так вот, сейчас ты будешь получать там, где я работаю, вернее, работал, в два раза меньше, но зато у тебя будет масса свободного времени, как у художника или писателя (Хозяин хохотнул), зато здесь (он сделал жест рукою, давая понять, что здесь — это значит в этой комнате) ты будешь получать в два раза больше, чем у себя в своей конторе. Считай, что это твоя индивидуальная трудовая деятельность.

— И что я должен буду делать? — и спросил я просто так, для интереса.

— А что скажу, — ответил Хозяин, снова закуривая. — И еще, чтобы полная ясность: пешки назад не пятятся, а идут в дамки — это мой принцип, — идут любой ценой, не сожалея о жертвах, подставляя под удар свои пешки, чтобы в конце концов на доске воцарился культ одной дамки. У тебя сейчас тоже только этот вариант игры.

Он разлил остатки водки, и я машинально выпил следом за ним.

— Хорошо, — сказал я, вытирая губы, — ты иди в дамки, а я к себе, жене и дочери.

Хозяин моего тела, сдерживая злость, хмыкнул.

— Не…ет, дорогуша! Так не получится.

— Это почему же?

— Да потому, что ты столько натворил, что никакой срок наказания подобрать для тебя не представляет возможности.

Я взорвался:

— Это ты! Ты натворил! А не я!

— Пойди докажи, — снова хмыкнул Хозяин.

— И пойду! Завтра же в милицию! Там поймут!

— Да хоть сейчас иди, — Хозяин моего тела потянулся и зевнул, — сразу же попадешь в психиатричку, где тебе отремонтируют мозги.

Остальное я помню смутно. Помню, что мне стало худо, и я едва успел выскочить во двор, помню, как звякал цепью волкодав, как светилась изнутри обтянутая пленкой теплица, в которой расплывчатыми силуэтами маячили фигуры Дин Рида и Мухомора, как хлопал меня по плечу Хозяин, подталкивая к крыльцу. Затем провал в памяти…

Очнулся на диване, рядом Мухомор и Дин Рид. Синеватый полумрак — смотрим телевизор. Хозяин закрывает окно: с Волги подул ветер, унося в пойму мириады комаров и остужая жилье.

И в тот же час будто смена слайда — яркий свет вспыхнувшей люстры и двое в милицейской форме у двери.

— Здравствуй, — сказал один из них, обращаясь к Хозяину, — как видишь, выжил… плохо бил.

Я видел, как у Хозяина моего тела отвисли челюсть и бледнели скулы, затем рывок… звон разбитой люстры, темнота, но сразу же комната дважды коротко вспыхнула от гулких выстрелов.

Я вскочил. И в этот момент мне будто бы воткнули в спину раскаленный прут арматуры…

Трое суток я пролежал в реанимации, одиннадцать в палате для тяжелобольных, почти месяц среди выздоравливающих.

Выписали меня солнечным утром, в кабинете главврача ветер шевелил оранжевые занавески в открытом окне. Во дворе меня ждала черная «Волга» и три товарища в штатском, один из которых уже наведывался ко мне последние две недели.

В результате следствия было установлено, что ранее судимый муж Куклы совместно с Хозяином моего тела, Мухомором и Дин Ридом организовали посредническое звено между браконьерами и дельцами из ресторанов города. Позже в их сферу деятельности вошли работники автосервиса.

Во время одной из операций, когда в багажнике «Жигулей» было около сорока килограммов осетровой икры, машиной заинтересовался участковый Средней Ахтубы. После бесполезных уговоров, попыток подкупа, муж Куклы ударил участкового ножом, а затем, озверев от крови, нанес еще восемь ударов. Тело отволокли с дороги в камыши сухого ерика и там бросили. И только по чистой случайности участкового обнаружили на следующее утро мальчишки, идущие на рыбалку. Он был еще жив…

Опьяненные безнаказанностью, бешеными деньгами, алкоголем, преступники уже не могли ни перед чем остановиться. И буквально через две недели ими был убит инспектор рыбнадзора. Ему проломил голову разводным ключом Хозяин моего тела.

Таковы выдержки из речи прокурора.

Суд приговорил: Мухомора и Дин Рида к двенадцати годам лишения свободы, нескольких браконьеров, работников ресторанов и автосервиса к различным срокам от года до пяти, меня же к высшей мере наказания. Хозяин моего тела был убит при оказании вооруженного сопротивления.

Еще на стадии следствия я рассказал своему защитнику про молнию… И на следующий день был направлен на экспертизу. Врачи признали меня вменяемым.

У меня произошел срыв (что-то вроде истерики, умопомрачения), я катался по бетонному полу камеры, бросался на решетку окна, меня привязывали к койке, вызывали врача, но затем на меня нашло такое безразличие ко всему, такое спокойствие, какое вероятно наступает у людей, достигших крайней черты, за которой уже наступает отупение и деградация личности. Подавать прошение о помиловании я отказался.

Я не знал, как быстро приговор приводится в исполнение, но когда в камеру впустили моего защитника, почувствовал, что это последний его визит. Он еще раз пытался уговорить меня подать прошение, но видно было, что он и сам понимал бесполезность этого мероприятия, а когда спросил: «Что я могу для вас лично сделать?», я, совсем некстати, вспомнил про щенка и попросил защитника куда-нибудь его пристроить, если он еще не сдох в запертой квартире. «С ним все в порядке, — слегка улыбнулся защитник, — его, когда был обыск в вашей квартире, взяла девочка с третьего этажа». Я понял, что это моя дочь… И напоминание о ней будто сбросило пелену с моих глаз.

Я попросил у защитника бумагу и ручку и, вероятно, поставил его в трудное положение: «Мне нужно уточнить», — сказал он и на десять минут вышел из камеры. Возвратившись, он выложил мне на стол из своей кожаной папки несколько листов плотной бумаги и шариковую ручку.

— Есть ли у меня время, хотя бы до утра? — спросил я его. Он кивнул. — Тогда зайдите, пожалуйста, завтра.

Утром я передал ему два, исписанных с обеих сторон листа.

— Кому передать? — спросил меня бывший мой защитник.

— Девочке, которая взяла собачку…

«Здравствуй, Лера! Ты не можешь себе представить, как трудно дается мне начало письма. Я передумал несколько вариантов, но так и не остановился ни на одном и начинаю писать без определенного плана, надеясь только на озарение.

Ты уже, вероятно, по почерку начинаешь догадываться, но ради бога, дорогая моя! — не пугайся. Ведь почерк можно подделать. Не правда ли? Ты уже успокоилась? Ну и хорошо. Будем считать, что это письмо я написал из четвертого измерения (помнишь, о нем у нас с тобою был долгий разговор еще в твоем пятом классе?). А еще, когда умерла тетя Галя, мы говорили о том, что мертвые не знают, что они умерли. Ты у меня умница и, конечно, сообразишь, что я не мог предвидеть свою смерть от шаровой молнии, значит, письмо написано после того, как все случилось. И снова прошу тебя, моя милая, не волнуйся! Здесь нет никакой чертовщины, мистики, здесь какая-то еще не изученная закономерность природы, в которой завертелся, как в водовороте, твой отец. Я еще в этом сам не разобрался, да и сомневаюсь, что когда-либо разберусь, а кроме того, у меня уже нет для этого времени…

Тебе вручит мое письмо защитник, и он разъяснит (я его об этом просил) о моей версии шаровой молнии — вернее, не разъяснит, а просто сообщит, а тебе уж делать выводы, Лера.

Мой защитник в эту версию ни капли не верит (я тоже не поверил бы на его месте), и мне ничего не остается, как обратиться к твоей памяти…

Когда тебя впервые привезли на море, тебе было около двух лет, в тот жаркий август на побережье ветром нанесло тучи божьих коровок. Миллионы их выбрасывало волною, и на песке, вдоль всего берега, образовался необычный пестрый валик. Божьи коровки носились вокруг, садились на тело и больно кусали…

«Бармалея» Чуковского ты знала наизусть, и, наверное, еще сейчас чувствуешь холодок в груди, когда случайно тебе на ум придут слова: «Таня с Ваней задрожали, Бармалея увидали»…

А помнишь, как ты плакала, когда осознала, что растешь? «Не хочу быть взрослой», — канючила ты, растирая слезы…

В детском саде ты нашла в песке пятнадцать копеек, принесла домой, а мама накричала на тебя, подумав, что ты взяла их у кого-то из детей, и тебе так стало обидно, что помнишь это ты до сих пор…

Твоими любимыми игрушками была кукла Катя, которой ты сама шила халатики, трусики, маечки, и пластмассовый медвежонок, у которого бегающие глаза-пуговицы после купания в море прилипали к прозрачной пленке, и он косоглазил…

Когда в восьмом классе твоя подружка, воспользовавшись, что никого не было, поставила тебе в тетради с сочинением две лишние запятые, за что ты, вместо ожидаемой пятерки, получила четверку, ты плакала не от того, что снизили тебе оценку, а что потеряла подругу…

Когда мы с тобою после трехчасового восхождения на прибрежный хребет оказались на одной из его вершин, то увидели шест, воткнутый в щель между камнями, и этот шест был увешан разноцветными лоскутами, веревочками, шнурками — своего рода «вымпелами», оставленными представителями неугомонного племени туристов. На обратном пути ты нарвала полевых цветов для мамы, которая ждала нас внизу, но ты забыла букет у дерева, возле которого мы фотографировались.

Когда ты закончила шесть классов, мы отдыхали недалеко от станицы Благовещенской в пластмассовом домике. У нас перегорела лампочка, запасных не оказалось, и мы жгли ароматизированные свечи и играли в «морской бой».

А как я тебе в четвертом классе нарисовал негритянку и подписал «О, ОбВоНА!» — это чтобы ты лучше запомнила предлоги.

Ты два раза перечитывала «Полную переделку» и, чтобы ты не предприняла третий заход, мне пришлось спрятать книгу в серванте за коробкой фотоаппарата, она и сейчас там лежит. Так же лежит во встроенном шкафу, где у меня инструменты, кусок дощечки с ввернутым в нее шурупом — это мы в свое время изучали по физике правило буравчика…

Лера, я не знаю, на что я надеюсь, зачем тебе пишу. Прошу тебя — не показывай это письмо маме: ты ведь знаешь, какая у нее ранимая психика».

На следующее утро меня вывели из камеры и повели по длинному коридору. В кабинете следователя сидел мой защитник и Лера. Она поднялась со стула и тихо сказала:

— Здравствуй, папа…

1983

Хвостоед

— Это черт знает что! — только и смог сказать оператор Аннушкин, отрываясь от экрана дисплея и вызывая по селектору Калугина. Если вначале у него не было никакого сомнения, что небольшое происшествие — столкновение двух киберов в западной части нижней галереи шахты — чистая случайность, и по этому поводу не стоило до конца дежурства беспокоить старшего диспетчера, то последовавшие за этим события не на шутку озадачили Аннушкина, и он засомневался в случайности происшедшего.

— Что у тебя? — спросил с экрана Калугин, подымая от стола голову. Аннушкин замешкался с ответом, потому что в этот миг его загипнотизировала борода старшего диспетчера, как будто бы он видел ее впервые… «Как у трефового короля», — мелькнула у Аннушкина нелепая до дикости в данной ситуации мысль.

— В нижней галерее, — Аннушкин тряхнул головою, выходя из оцепенения, — РКС модели 3000М вывел из строя два кибера.

— Каким образом? — слишком уж хладнокровно спросил Калугин.

— Отсек горелкой боковые манипуляторы.

Лицо Калугина на экране повернулось в профиль — это он включил терминал и изучает ситуацию в галерее. Аннушкин тоже повернулся к дисплею, на координатной сетке которого была нанесена схема шахты. Небольшие движущиеся пронумерованные квадратики — это киберы. Их в нижней галерее шахты около четырех десятков. И если у всех из них, за исключением двоих, четко прослеживалась цикличность в движениях, то те двое двигались зигзагами, беспорядочно, будто подчиняясь законам броуновского движения. Старшему диспетчеру потребовалось не более минуты, чтобы принять решение.

— Подготовь генератор. Я вызываю Наталью.

Чтобы не слушать, пусть даже и на производственную тему, разговор мужа с женой, Аннушкин отключил селектор, привел генератор в состояние готовности и стал ждать.

Он всегда испытывал замешательство, когда лицо Натальи Калугиной возникало на экране. Ему казалось, что она читает его мысли, находясь в операторской кабине за несколько километров, а мысли эти не относятся к делу… Наталья без труда видела, что было написано на его лице, и хотя считала — по праву старшей по возрасту — все это вроде детской болезни у Аннушкина, но ей было приятно его смущение и замешательство.

Прозвучал вызов. Аннушкин включил селектор.

— Что случилось? — спросила Наталья, выходя на связь. Аннушкин объяснил, стараясь говорить непринужденно и не избегая ее взгляда.

— Будем изолировать? — обратилась Наталья теперь уже к мужу.

— Да… командуй, — Калугин ухмыльнулся: хотя он и был старшим по должности, но операцию по изоляции никто лучше Натальи не проводил.

— Приготовились! — не теряя времени, сказала Наталья и включила разрядник генератора.

Экран дисплея пересекла тонкая, как нить, оранжевая полоса, а где-то там, на глубине десяти километров, нижнюю галерею рассек на две части непроницаемый силовой барьер. Аннушкин который уже раз восхищался мастерством Натальи. Ему еще далеко до этого — вот так, не отключая энергоблоки шахты, обозначить силовой барьер там, где нужно, не задев ни одного снующего кибера, которые в противном случае были бы превращены силами инерции в груду металла.

— Продублируй, Аннушкин! — приказала Наталья.

Продублировать проще. Аннушкин набрал на клавишах пульта терминала координаты концов оранжевой полосы и включил разрядник. Полоса на экране стала чуть-чуть шире.

— Хорошо! — одобрила Наталья, убрала свою полосу и сосредоточилась — это она выбирала момент для обозначения следующего барьера.

Вторая полоса прошла через экран по диагонали и теперь план нижней галереи был разделен двумя пересекающимися полосами на четыре неравных сектора.

— Продублируй, Калугин! — приказала она мужу, и Аннушкин почти с детским злорадством, — от которого сразу же съежился: не заметил ли кто, — увидел, что у Калугина получилось не так гладко, как у него, и Наталье пришлось делать корректировку, совмещая две полосы в одну.

Аннушкину стала ясна тактика Натальи: определив сектор, в котором находился 3000М, еще раз рассечь его так, чтобы кибер оказался в треугольнике, образованном тремя взаимно пересекающимися линиями.

Так и получилось. И Аннушкин, счастливый, что смог предугадать действия Натальи, почувствовал, что и ему по силам провести такую же операцию, но это чувство уверенности было недолгим — ровно до того момента, пока он не обратил внимание на других киберов. Наталья не только изолировала 3000М, но и отсекла от основной массы киберов те два, поврежденных, и отсекла не в произвольной части галереи, а вблизи вентиляционных штреков, куда теперь потихоньку и подталкивала их. Теперь Наталья управлялась одна, и Аннушкин перевел взгляд с экрана дисплея на боковые поменьше, на которых изображение было не схематическим, а натуральным и в цвете. Вот 3000М крупным планом. Он сопротивляется подталкиванию невидимой стены, по-крабьи упираясь о нее исполнительными механизмами, как о стеклянную стенку аквариума. Не верилось, что, повинуясь тонким и гибким пальцам Натальи, перемещающимся по клавиатуре пульта терминала, громада в несколько десятков тонн — РКС-3000М — чуть ли не переворачивается на спину, но, в то же время, ведет себя сравнительно спокойно, как дрессированный хищник на арене. Так же вела себя и основная масса киберов — упирались, но настолько, насколько позволяла гидравлика, не более. Те же травмированные метались в западне, освещая короткими вспышками плазменных горелок черные блестящие стены, пытаясь прорезать барьер. С ними Наталье пришлось повозиться, пока не рассовала их по вентиляционным штрекам.

— Перекрой шлюзы! — крикнула Наталья Аннушкину, и тот торопливо, чуть не перепутав кнопки, герметизировал штреки.

— Все, — устало сказала Наталья, выключив дистанционно все три генератора. Силовые барьеры в галерее исчезли, и находящиеся там киберы продолжили свою обычную работу.

— А теперь что? — спросил Аннушкин Калугина.

— А ничего, — ответил тот. — До утра по крайней мере. Утром придет киберпсихолог и разберется, что к чему. Это по его части.

— Вы думаете, что 3000М спятил?

— А что же еще? Нормальный кибер не будет выдергивать у своих собратьев конечности.

— Он их отсек горелкой, — поправил Аннушкин.

— Какая разница…

— Три закона не запрещают им это делать, — заметила Наталья.

На экране селектора в кабине Аннушкина изображение ее лица было нечетким — вероятно сбил, когда перекрывал шлюзы. Стараясь быть незамеченным, Аннушкин отрегулировал резкость.

— Три закона, — деловито начал Калугин, раскрывая диспетчерский журнал, — это всего лишь дань уважения к человеку, который их сформулировал. Не будь этого, мы бы имели на сегодня тридцать три закона робототехники, а не как сейчас — три закона и двенадцать томов изменений и дополнений к ним.

— После сегодняшнего случая, — сказал Аннушкин, — есть необходимость ввести еще одно дополнение, запрещающее киберам увечить друг друга.

— В принципе такое ограничение содержится в первом законе, — заметил Калугин. — Идеальный кибер обязан сообразить, что выводя из строя другой, он наносит вред человеку.

— Почему же их не делают такими? — спросил Аннушкин.

— Делают, но не для таких шахт, как наша. Идеальный кибер — слишком дорогое удовольствие. В наших эркаэсах на шестьдесят тони металла и синтетиками приходится только триста грамм органики, управляющей этими тоннами — это то, что мы называем мозгом кибера, по своему интеллекту чуть выше, чем у кошки.

— А может быть у нашего 3000М проснулся инстинкт хищника, и он принял своих коллег за мышей, — пошутила Наталья.

Калугин, как показалось Аннушкину, не понял юмора.

— У наших киберов только два инстинкта — выполнение работы и еда, вернее то, что мы подразумеваем под ежедневным высасыванием ими из контейнеров порции неживой органики, необходимой для жизнедеятельности тех трехсот граммов. Да, кстати, тебе уже скоро их подкармливать.

«Мог бы и не напоминать», — обиделся про себя Аннушкин.

— Работа — еда, стимул — реакция… — задумчиво начала Наталья. — А не похоже ли это на бихевиоризм?

— Послушайте! — крикнул Аннушкин в крайнем возбуждении, перебивая Наталью, чего с ним никогда не бывало. — У меня сегодня целый день в голове возникают какие-то странные слова… Будто кто-то их шепчет… То «трефовый король»… а вот сейчас — «хвостоед»…

— Хвостоед?..

В этот момент проекция пространственно-временного континуума шахты «Селена-8» отразилась в проекции пространственно-временного континуума свинооткормочной фермы совхоза «Муравлевский».

— Хвосто… е… ед!! — пронзительный крик оператора Аннушки эхом отозвался в гулком помещении свинарника. Толкнув набухшую дверь плечом, она, вся в клубах пара, выскочила в промерзший тамбур, больно ударилась в темноте коленкой о тракторную тележку, метнулась в синеватый четырехугольник распахнутых наружных ворот и тут же свалилась в сугроб, который намело уже после ее прихода на дежурство.

— Хвостоед! — произнесла, запыхавшись от бега, Аннушка, появившись в дверях бытовой комнаты санпропускника. — Хвостоед… тетя Настя…

— Ну что ты так, Аннушка! — поднялась от стола ей навстречу бригадир Кулагина. — Запыхалась вся… Первый раз, что ли, такое? Подумаешь, хвостоед. Сейчас уладим.

Застегнув штормовку и закутав голову теплым платком, Кулагина стала трясти спящего на скамье мужа, который выходил из глубокого похмелья здесь, в бытовках, под надзором жены.

— А ну живо! — крикнула на него Кулагина, увидев, что тот открыл глаза.

— Что… что? — спросил сквозь сон скотник Кулагин, спросил машинально, еще не очнувшись, а когда очнулся, то уже не задавал вопросов, так как знал, что жена этого не любит, главное — он понял, что куда-то нужно идти, причем быстро — вон жена уже в дверях, — а куда идти и зачем… это не его забота, когда нужно, скажут. В углу бытовки Кулагин зачерпнул из бачка кружку воды, с жадностью выпил, сгреб со стола ондатровую шапку, косо нахлобучил на голову и вышел следом за женщинами.

Четкая прорезь молодого месяца висела над станицей Березовской. В некоторых окнах уже горел свет. Было тихо и сухо, снег казался синим. Со стороны заповедника доносился кашляющий лай лисицы. Кулагин, загребая снег сапогами, рассмотрел впереди себя стройную фигуру Аннушки, узнал ее, потянулся руками… Та, зло закусив нижнюю губу, молча вывернулась, зашагала быстрее, чуть ли не наступая на пятки Анастасии.

По мере приближения к свинарнику все явственнее слышался визг растревоженных животных. В тамбуре Аннушка шагнула в сторону, пропуская вперед Кулагина. Вошли.

— Где? — прокричала на ухо Аннушке Кулагина. Та указала на секцию, в которой металось около четырех десятков свиней.

— Давай! — тут же приказала Кулагина мужу, хотя тот и сам знал, что делать. Его всегда выводила из себя манера жены приказывать что-нибудь в очевидной ситуации, когда и без нее все ясно. Ну зачем это «давай», после того, как он уже сорвал багор с пожарного щита и идет к секции?

«Как трефовый король с копьем», — подумала Аннушка и прыснула в кулак. Она всегда резко одергивала вечно бывшего навеселе Кулагина, но каждый раз морщилась от брезгливости к самой себе, так как где-то в темных глубинах сознания все-таки чувствовала, что его приставания ей приятны.

— А ну тихо! — гаркнул Кулагин, стукнув багром по металлическому ограждению секции. Свиньи подняли на него свои «пятаки», попятились.

А вот и хвостоед с заплывшей от жира мордой и узкими бегающими глазками. Вот его-то ему и надо! Упершись ногою в кормораздатчик, отчего рельефно обозначились обтянутые джинсами худые ягодицы, Кулагин, замахнувшись, огрел хвостоеда багром поперек спины — с этого приема он всегда начинал в таких случаях, чтобы ошарашить, сломить волю, заставить подчиниться. Хвостоед завизжал, метнулся в сторону автопоилок, остальные животные сплошной массой отхлынули следом за ним. У некоторых вместо хвостов торчали окровавленные огрызки.

— А ну, давай шланг! — с удовольствием крикнул на жену Кулагин: теперь он был хозяином положения, мог командовать, кричать.

Кулагина с Аннушкой бегом приволокли со второго ряда резиновый шланг, присоединили к поливочному крану, подали свободный конец.

— Включай! — скомандовал Кулагин.

Анастасия до конца открыла вентиль. Струя воды под давлением в две атмосферы хлестнула в перекрытие, срывая с него серую бахрому паутины, толстую от пыли комбикорма. На Кулагина полилось. Он перешагнул через кормораздатчики, вошел в секцию. Хвостоед было бросился на него, но ослепленный водой отступил. Остальные свиньи жались в противоположном конце секции.

Держась спиною к ограждению и направляя багор в сторону хвостоеда. Кулагин пробрался к соседней свободной от животных секции и открыл дверцу… Теперь дело почти сделано… Кулагин струей воды отсек хвостоеда от группы и стал подталкивать его багром к открытой дверце. Тот, как ни странно, быстро сообразил, что от него требуется, спокойно вошел в соседнюю секцию, а Кулагин захлопнул дверцу и повернул защелку. Все!

— Воду перекрой, не видишь, что ли! — последний раз крикнул на жену Кулагин и весь мокрый вышел из секции.

— Иди в бытовку, подсохни, — спокойно, и, как показалось Аннушке, с веселым прищуром глаз, сказала Анастасия.

— Я у себя высохну…

— Я кому сказала! — маршальский жезл, временно находившийся в руках Кулагина, снова перешел к его жене. Скотник Кулагин покорно побрел в бытовую санпропускника.

Аннушка повесила багор на пожарный щит, смотала шланг, отнесла на место. Кулагина тем временем включила наклонный транспортер и транспортер бункера-накопителя, подала корм на платформу кормораздатчика РКС-3000М, раздала его по кормушкам. Визг в свинарнике сменился чавканьем и довольным похрюкиванием.

— А теперь что? — спросила подходя Аннушка.

— А ничего, — ответила Кулагина. — До утра, по крайней мере. Утром придет зоотехник и разберется, что к чему. Это по его части.

— У него бешенство? — кивнула Аннушка на хвостоеда.

— Да, нет, — ответила Кулагина, поочередно выключая транспортеры, — просто у него в организме не хватает каких-то элементов, ну… солей, там, или витамин.

— А хвосты причем здесь?

— А притом, что он и ищет эти элементы, или как там их называют, и хватает все, что подвернется — хвосты, уши… Твой Коленька-то, сама говорила, в яслях штукатурку колупает и жует. Ему тоже чего-то не хватает, как и хвостоеду…

А тем временем в бытовке, развесив мокрую одежду по радиаторам, скотник Кулагин мучительно старался вспомнить, где мог он слышать или видеть — может быть, даже на винной этикетке — такое непонятное, загадочное и по неизвестной причине волнующее его слово — бихевиоризм.

1991

Воспоминание большой реки

Андрей поднял жалюзи и тотчас же зажмурился: совсем рядом по реке пронесся грузовой транспорт, обдавая низкий борт теплохода мелкой водяной пылью и стремительной радугой. Стало прохладно, словно махнули в лицо влажной веткой сирени.

Слегка раскачивало, звенел стакан в металлическом держателе, слышались полоса из соседней каюты, кто-то двигал по полу чемодан, в умывальнике за переборкой шумела вода. Жизнь налаживалась.

Метрах в двухстах по ходу разворачивалась желтая полоса пляжа, немного левее сквозь нагромождения верб, так похожих на зеленые клубы дыма, проглядывали красные кровли дачных коттеджей, а еще дальше, если присмотреться, на светлом четырехугольнике миниатюрного аэродрома можно было различить несколько полосатых планеров. Там, вероятно, среди разнотравья гудели пчелы.

Мягкая синева опускалась сверху как тихий дождь, и даже вибрация двигателей теплохода не казалась инородным включением в этот мир тишины, зелени и света, более того шум дизелей воспринимался как пульс этого мира.

А всего этого и могло и не быть… Три часа назад. Андрей и не догадывался о существовании подобного теплохода с таким необычным маршрутом. Все было совсем другим, обыденным, происходящем в привычной плоскости, и то, что он оказался здесь, не объяснялось ничем, кроме чистой случайности.

Он долго бродил по городу, отыскивая нужный ему пункт проката, и не сколько искал, сколько собирался с мыслями после высадки в аэропорту. Очевидно он вышел не на той остановке, и хотя понял, что идет не туда: мощеная выпуклым булыжником улица покато пошла вниз, но спрашивать у прохожих не стал и дошел до самой реки.

Было утро, был мокрый асфальт на пристани, были ласточкины гнезда над сводом, а он стоял, и саквояж оттягивал руку, и возможно, если бы не этот саквояж, он не задумался, когда объявили о наличии свободных мест.

Рядом со зданием речного вокзала, возвышаясь бортом над причалом, стоял небольшой опрятный теплоход. Двое мужчин в белых халатах поверх форменных синих костюмов переносили на него из ярко-желтого электрокара картонные ящики. Водитель кара стоял в стороне и негромко разговаривал с пожилой женщиной, сматывающей поливочный шланг возле газона. Брезентовый передник у нее был мокрый и топорщился, когда она наклонялась.

Андрей прослушал объявление второй раз и с каким-то безразличием подумал, что нет смысла вновь подыматься по скользкой булыжной улице в город, — где от белых стен и блеска витрин режет глаза, а в глухих переулках начал уже застаиваться зной, — и искать пункт проката: в крайнем случае, можно будет сойти в любом порту, куда зайдет теплоход.

Пустой кар прошелестел по мокрому асфальту, оставляя рубчатый след, а мужчины стали переносить ящики к грузовому люку. Пожилая женщина уложила шланг в металлический ящик и сняла мокрый передник. Солнце поднялось над ажурной конструкцией железнодорожного моста, и тени акаций по часовой стрелке сдвинулись в сторону. Мир работал с четкостью хорошо отрегулированного механизма.

Андрей вошел в светлый зал речного вокзала. Там было тепло и очень пусто…

Ему досталось второе место в сотой каюте, но, когда он зашел следом за дежурной, то увидел, что приготовлена только одна постель, а верхняя полка откинута к переборке и закреплена медной защелкой.

— Второе место свободно и, если Вы желаете спать наверху…

— Благодарю, пусть будет так.

— Можно поднять жалюзи, но сейчас с этого борта солнце.

Андрей улыбнулся: дежурная была очень молоденькая и явно старалась действовать по инструкции, в которой кроме всего прочего был, вероятно, пункт о том, чтобы нравиться и вести себя непринужденно, но последнее у нее не совсем получалось потому, что это был ее первый рейс.

Оставшись один, он открыл саквояж. Туалетные принадлежности выложил на сеточку над умывальником, на низком столике распределил книги, пачку чистых блокнотов и прочую мелочь. Саквояж сразу опустел.

Андрей осмотрел свое жилище. Кондиционер был замаскирован в верхней части деревянного шкафа, а допотопный вентилятор на столе — просто для экзотики. Где-то здесь должен быть и телеэкран, но все это до поры, до времени будет держаться в секрете, пока они не начнут скучать по оставленным домам незаметным, но таким необходимым и привычным приложениям бытия, и пока еще не приелась новизна перемен.

Некоторое время до отплытия теплохода ему все казалось, что это несерьезно, что он сейчас соберет вещи и сойдет на берег, и мимолетный приступ несуразности пройдет безболезненно, как случалось и раньше, когда ему так же хотелось поступить не как всегда, вопреки здравому смыслу, но силы условностей удерживали его в колее обыденности. И вот теперь, когда он неожиданно свернул с этой колеи, нарушив естественный ход событий, он испытал разочарование, словно ожидал после этого чего-то необычного, как наводнение, или извержение вулкана. Но, ровным счетом, ничего не произошло, и он незаметно уснул прямо в кресле, будто провалился в сухой темный колодец…

Андрей не слышал, как отшвартовал теплоход, как пели у левого борта прогулочной палубы, как вторую смену приглашали обедать, и проснулся с ясной головой в каком-то незнакомом и радостном мире, наполненном солнечными лучами и беззаботностью, проснулся и понял, что хандра, заполнявшая его последнее время словно жидкий студень, если и не прошла совсем, то немного притупилась, и теперь хотя бы эти три недели не нужно будет притворяться, выслушивать упреки, мучиться самому и мучить других, заставлять себя кого-то любить…

Первый день перемены обыденности для трехсот шестидесяти туристов теплохода «Александр Невский» начался. Впереди более семи тысяч километров новых впечатлений, отдыха и далекой забытой романтики детства.

Вечером, когда короткие сумерки размыли очертания берегов и смешали дневные краски, на шлюпочной палубе состоялось знакомство туристов с экипажем теплохода.

Дул плотный теплый ветер. Андрей сидел на предпоследней скамье, прислонившись к обтянутой брезентом шлюпке, и ему плохо было слышно, что там говорил директор плавтурбазы, да он и не очень старался разобрать. В сиреневой дали дрожали россыпи береговых огней незнакомых хуторов и сел, и с трудом осознавалось, что возле каждого огонька — чья-то удаленная от мира теплохода жизнь, чья-то радость, слезы…

Впереди, наконец, догадались пододвинуть ближе микрофон. Стало слышнее.

— …Забудьте о скорости, метро и кондиционерах! Забудьте об орбитальных станциях, подводных колониях и биофильмах! Думайте о вещах, которые занимали людей лет восемьдесят назад! Думайте о телепатии, снежном человеке и летающих тарелках! Перевоплотитесь на это время в человека середины двадцатых годов! Помните, основная наша и ваша задача — отдых!

Под жидкие хлопки директор плавтурбазы уступил место капитану теплохода. «Сплошная и бессмысленная риторика, — подумал почему-то с раздражением Андрей о концовке выступления, — как будто кто-то может забыть самого себя, или можно подумать, что…»

— Можно подумать, что наших предков только и занимала та ерунда, которую он перечислил, — послышалось сзади, словно в подтверждение о только что высказанной телепатии.

От неожиданности Андрей оглянулся… Густые, с золотистым отливом волосы плескались по ветру, прилипая к щекам, шее. Одна рука придерживает их, другая натягивает низ широкой цветастой юбки, вздувшейся пузырем на полных коленях… Молодая женщина разговаривала с сидящим рядом мужчиной.

Она перехватила его взгляд, и кончики ее губ дрогнули в улыбке. И от этой улыбки, этого понимания все происходящее приобрело для Андрея другой смысл, другое содержание, и уже потом до самого конца собрания он чувствовал ее присутствие.

Капитан теплохода, — словно вырезанный из устава корабельной службы, — произвел более приятное впечатление. У него был хорошо поставлен голос. Таким, вероятно, голосом в былые времена предводитель корсаров приказывал сквозь туман встречному торговому барку убрать паруса. Речь его была краткой и по существу:

— Многие из туристов задают команде один и тот же вопрос: как это удалось на «Александре Невском» направить весь воздух под корму и создать имитацию работы гребного винта? Отвечаю — никакой имитации нет. «Александр Невский» — действительно настоящий винтовой теплоход, а не судно на воздушной подушке. После экскурсии в машинное отделение вы в этом убедитесь сами. По нашим рекам ходят еще девять подобных теплоходов. Послезавтра мы встретимся с «Мининым». Все они отданы туристам. Теплоходы были подвергнуты реставрации, после чего они приобрели вид, который имели сто лет назад.

Наш маршрут — своеобразный экскурс в прошлое. И пусть простят нас те, которым покажется у нас некомфортабельно — таковы условия рейса, с которыми вы все заранее были ознакомлены — но это полностью компенсируется той массой впечатлений, которую вы не получите, даже десять раз пролетев по этому маршруту на современном водном лайнере.

Мы пройдем целую серию шлюзов, — представляющие собою монументальные сооружения наших предков, и которые до сих пор поддерживаются в рабочем состоянии, чтобы могли пройти эти десять судов…

По окончании собрания Андрей видел, как молодая женщина, опираясь на руку мужчины, сошла вниз по гремящему трапу. Ветер хлестал цветастым подолом по ее загорелым ногам.

Она ехала с мужем и сестрой — тоненькой, похожей на подростка, девушкой лет семнадцати, очень заметной на палубе в голубых джинсах и белой мужской сорочке. Они занимали стол по правому борту в носовом ресторане, и утром, ожидая пока подадут заутра, Андрей перебирал женские имена, но ни на одном не мог остановиться: есть люди, которым трудно подобрать имя. И где-то в глубине его сознания зрела грусть, так похожая на невесомость, когда в детстве прыгаешь с высокого берега. Самые красивые женщины встречаются мужчинам в пожилом возрасте, когда наступает пора сожаления и печали, а тому, сидящему рядом с нею, выпала очевидно другая, счастливая судьба.

Позавтракав, Андрей вышел на палубу. Теплоход, казалось, стоял на месте: так неправдоподобно медленна была его скорость. Туристы бросали с кормы хлеб крикливым чайкам, которые оглядываясь по сторонам навязчиво летели следом, и поочередно, свесив длинные лапки, камнем падали вниз к вскипавшей от винта воде, и долго раскачивались на волнах, удаляясь от теплохода.

Ветер утих, но в воздухе еще чувствовался запах пыльцы далеких степных цветов.

Знакомство произошло в библиотечном салоне, когда после полудня было объявлено о начале шахматного турнира. Его звали Сергеем Ивановичем, и он оказался не таким уж и старым, как показалось Андрею утром в носовом ресторане. Его несколько старили черствые складки на щеках, да седые виски, но короткие русые волосы были еще густые, а шея мускулиста, как у спортсмена. Воля слепого жребия свела их в первом же туре за один столик, массивная крышка которого была инкрустирована под шахматную доску. Деревянные шахматные фигуры были будто взяты напрокат из музея.

Здесь явно чувствовалась работа кондиционеров: несмотря на закрытые окна, воздух был слоистым, текучим, с почти неуловимым запахом моря. Теплоход шел правым бортом к волнам, и когда те через равные промежутки всплескивались за тонкой преградой, на светло-голубом потолке салона вспыхивало сияние. Полупустые книжные шкафы отражали своими стеклами далекий берег.

Андрей чувствовал себя скованно и с трудом сводил на ничью. Разговор в основном поддерживал Сергей Иванович, и уж никак не думал Андрей, когда они разошлись, уступив место другим желающим, что это, ничему не обязывающее знакомство, повлечет за собою большее, чем кивок головы за завтраком.

Вечером, прогуливаясь по средней палубе, он неожиданно при встрече был Представлен Сергеем Ивановичем своей, как тот выразился — половине и ее сестре. Ее звали Ниной, сестру — Валерией. Они остановились у поручней, наблюдая, как экспресс пересекал искусственное море. Было хорошо видно, как он сошел с пологой бетонной полосы на берегу, стремительно начал расти, приближаться, и весь окутанный брызгами пролетел мимо. Только и осталось после него — быстро тающая стена пара да беспорядочные волны.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Валерия. — А ведь это и правда море! Даже чайки! Смотрите, какие они упругие!

Валерия в вечернем платье была совсем другой, чем днем в голубых джинсах, какой-то более взрослой, женственной, и в тоже время по-детски порывистой.

Сергей Иванович предложил всем пойти в кафе. Возражений не было, и они через центральный вестибюль спустились на нижнюю палубу. Длинный внутренний коридор представлял собою перспективу в чистом виде: овальные матовые плафоны над головой, полированные двери кают с обеих сторон, красная ковровая дорожка под ногами — все это, казалось, где-то далеко впереди сходилось в одной точке.

В кафе было прохладно и чисто. Столы застыли белыми накрахмаленными айсбергами в каком-то торжественном безмолвии, и лишь только фужеры, сдвинутые вместе, тихо и мелко позванивали в такт работы двигателей. Кафе только что открыли, и кроме шести человек за двумя столиками в нем еще никого не было.

Через час они были хорошими знакомыми, но это сближение было только кажущимся, — продолжался все тот же отвлеченный разговор, начатый на палубе, — и после Андрей не мог вспомнить, где работали Сергей Иванович и Нина, и на каком отделении училась в университете Валерия.

О себе Андрей почти ничего не говорил. Да и какой смысл было рассказывать, чем он занимался последнее время? И как передать то состояние тягучего ожидания, которое под конец сменяется безразличием? А кроме ожидания и пухлых конвертов из редакций со стереотипными ответами за последние четыре года ничего не было.

— Молодому человеку грустно? — спросил Сергей Иванович, разливая по бокалам темное вино.

Андрей улыбнулся. Нет, ему не грустно, а если и грустно, то самую малость, и грусть эта светла, как теплый солнечный вечер. Ему казалось, что между ним и Ниной шел какой-то неслышный и только им одним понятный разговор, и от этой мысли слегка кружилась голова.

После черного кофе Валерия стала уговаривать всех пойти на танцы, которые устраивали вечерами на корме прогулочной палубы. Нина поддержала ее, а Сергей Иванович задумчиво улыбнулся и сказал:

— Идите без меня, я еще посижу в читальном салоне. Молодой человек, надеюсь, составит вам компанию.

Они поднялись наверх. Теплоход входил в широкие ворота шлюза. Ветер раскачивал верхушки тополей на берегу, но было тепло. Яркая луна плавила гривы бронзовых коней, вздыбившихся на постаменте, наполняла пространство серебристой дымкой, похожей на легкий туман, высвечивала колеблющейся ртутью на темной воде.

На небольшом пятачке прогулочной палубы в перерывах, когда меняли ленту в старом магнитофоне, массовик (должность из тех времен) играл на аккордеоне.

— Репертуар детского сада, — констатировала Нина.

— Ты опять! — возмутилась Валерия, будто продолжая старый спор.

— Не буду, честное слово, не буду, — засмеялась Нина.

Теплоход вошел в шлюзовую камеру тихо и настороженно, словно опасаясь западни. Серые стены из бетонных блоков возвышались строгие, как часовые. По шершавой, с пятнами зеленой слизи, поверхности стекала вода.

Валерию тотчас же окружили и увели сверстники. Андрей и Нина остались в толпе скучающих.

— А мы будем говорить о снежном человеке? — спросила Нина.

Андрей засмеялся и пригласил ее. Взявшись за руки, они протиснулись на середину площадки. Прокручивали редкую запись танго середины тридцатых годов прошлого века. Низкий голос негритянского певца, казалось, стелился по палубе.

Теплоход стал подыматься. Стены шлюза, будто подтаивая, оплывали вниз, а сверху над рядами тумб, скованных тяжелыми якорными цепями, выплывали созвездия.

Они танцевали не останавливаясь, пока не кончилась получасовая емкость кассеты. Ветер охапками бросал густые, мягкие волосы Нины Андрею в лицо. Она смеялась и, запрокидывая голову, отбрасывала их на плечи. Он тоже смеялся, сам не зная, отчего: то ли от выпитого вина, то ли от близости молодой и красивой женщины, а может быть, и от того, что выплывают созвездия.

Танцы еще продолжались, но Нина вдруг загрустила и захотела уйти. Андрей проводил ее по опустевшей палубе сквозь ветер. Резко похолодало. Деревья метались на берегу встревоженными тенями. Возле стеклянной двери вестибюля они остановились, Андрею нужно было спускаться ниже. «Спокойной ночи», — сказала Нина, продолжая стоять, смотря через плечо Андрея на проплывающий мимо мощеный откос канала. Он взял ее за руки чуть повыше локтей и потянул к себе. В расширенных зрачках Нины отражалось звездное небо. Андрей поцеловал ее в пухлые безвольные губы и слегка оттолкнул к двери. Она вошла в вестибюль вместе с ветром. По коридорам пронеслись сквозняки.

Андрей выкурил сигарету и пошел к себе в каюту. Ночью он часто просыпался от толчков; теплоход терся боками о мокрые щеки шлюзов.

На следующее утро, когда «Александр Невский» сделал первую большую остановку, Андрей не поехал вместе с экскурсионными группами, а сел в переполненный вагон монорельсовой электрички, курсирующей с интервалами в три минуты между дебаркадером и Курганом.

Перед этим завтракали на скорую руку, и он старался не смотреть в сторону стола у противоположного борта: на трезвую голову люди редко остаются довольны своими поступками, совершенными под настроение. Андрей не делал скидки ни на выпитое вино, которого было не так уж и много, ни на ночь, когда все иначе, чем днем, и поэтому злился на себя все утро.

Электричка, описав дугу где-то над крышами домов, остановилась у начала широкой лестницы, пролеты и горизонтальные участки которой своим ритмом напоминали тот путь, который пришлось преодолевать другим, — чьи имена там наверху в пантеоне бессмертия, — преодолевать, чтобы смогли когда-то построить эту лестницу, и не им самим, а вот этим людям и ему Андрею, было легко подыматься наверх.

Здесь не было никаких табличек, указателей, никаких экскурсоводов, но все было ясным, знакомым с детства, и люди, приобщаясь к этому застывшему мгновению, к этим поющим стенам и белым березам, переходили на шепот. Отсюда уходили как после исповеди…

«Александр Невский» отшвартовался поздно вечером, а на его место уже заходил теплоход «Минин», шедший с туристами встречным маршрутом вниз по реке.

Андрей спустился на нижнюю палубу, которая не пользовалась особой популярностью: значительно уже других — не умещались даже шезлонги, какая-то неуютная и темная, а главное — близко расположенные открытые иллюминаторы чужих кают не располагали ни к уединению, ни к дружеской беседе.

Андрей не искал ни того, ни другого. Просто ему пока не хотелось встречаться с Ниной и Сергеем Ивановичем.

На палубе было пусто как никогда. Только невдалеке у поручней стояла девушка в блестящем платье, да в самом конце матрос с красной повязкой на руке нагнулся возле лебедки.

Теплоход вышел на середину реки, но город, казалось, нависал над ним светящейся стеною. С берега доносилась тихая музыка.

Андрей только собрался было перейти на другой борт, как неожиданно вскрикнула девушка. Он вздрогнул и повернулся в ее сторону. Девушка, неестественно выпрямившись, смотрела на город.

— Что с вами? — спросил Андрей.

Она смотрела на него, и даже не на него, а куда-то сквозь, дальше, как сильно близорукий человек или ребенок со сна, и не узнавала, пока он не подошел… Это была Валерия. В ее широко открытых глазах застыл ужас.

— Что с тобою? — снова спросил Андрей, дотрагиваясь до ее плеча.

— Смотрите! — Валерия указала тонкой рукой в сторону берега. Пальцы ее дрожали.

Андрей посмотрел, но ничего не увидел. Вернее, увидел самое обыкновенное — гирлянды огней ночного города.

— Вы не видите?! Вон там! Смотрите!

Андрей наклонился к ее руке, чтобы точнее определить, куда она указывает и отшатнулся…

Огни на берегу вдруг все разом погасли, будто на них кто дунул, и в глазах на мгновение стало темно. Затем медленно проявилось багровое небо и темный город, но город был уже не тот, что несколько секунд назад, и разница заключалась не только в отсутствии освещения. Когда глаза привыкли к темноте, стало видно насколько изменился силуэт города: дома, до этого сиявшие, как кристаллы, проплывали теперь мимо плоскими, бесформенными глыбами с зазубренными контурами и светлыми проемами окон без переплетов. Город горел…

— Что это?! — в свою очередь крикнул Андрей.

Сработало какое-то реле инстинкта — он мотнулся к трапу. Куда он бежал? Зачем? Прятался или хотел предупредить, позвать? На эти вопросы он позже не смог ответить, и в душе на всю жизнь остался неприятный осадок, как от тайно совершенного неблаговидного поступка. Но он остановился, не добежав до трапа: окна на берегу в домах вспыхнули все одновременно, словно одна рука прикоснулась к тысячам выключателей. И никакого пожара!

Андрей устало оперся о холодные поручни. Попался! Сейчас она будет смеяться: ей неплохо удалось внушение. До чего же глупо! А ведь мог предполагать, что подобное возможно от такой экзальтированной девчонки, как Валерия. Но нужно отдать должное — она мастерски, даже артистично провела сеанс. Такое можно пережить только в биофильме.

Чтобы как-то замять неловкость, он достал из кармана сигареты. Первая спичка сломалась. Спокойнее! Сделай вид, что шутка тебе понравилась, что ты принимаешь игру. Не драть же ее за уши, хотя подобные сеансы внушения не разрешается проводить без обоюдного согласия. Но почему она не смеется?

Валерия и не думала смеяться. Будто окаменев, стояла она на месте. Предчувствие чего-то недоброго стало надвигаться на Андрея бесформенной массой. Он снова подошел к ней, и снова перехватило дыхание…

Свет в окнах моргнул и погас, и зарево застыло на мертвых стенах и низком холодном небе. Ни о каком внушении не могло быть и речи. Андрей схватил Валерию за руку и потянул за собою в сторону.

— Смотри!

Берег так резко вспыхнул огнями, что Валерия зажмурилась. Город снова отсвечивал матовыми поверхностями зданий, снова был живым, знакомым, наполненным светом и музыкой. И вблизи все было прежним: теплоход носом срезал пологую волну, и она, гладкая, словно из парафина, медленно перекатывалась в темноту. На шлюпочной палубе показывали старый фильм, дежурный матрос перешел ко второй лебедке.

— Это показалось! Это сейчас пройдет, — торопливо говорил Андрей приходившей в себя Валерии. — Просто освещение… и угол, под которым смотришь…

Но, видимо, он и сам понимал, что говорит не то, но нужно было говорить, чтобы хоть чем-то заполнить ту пустоту, которая образовалась после происшедшего, похожего на ночной кошмар.

Нечто подобное Андрей испытал несколько лет назад — такое же чувство недоумения, растерянности и страха — когда зайдя в тесную и душную каюты яхты, чиркнул спичкой, чтобы прикурить. Сразу же в лицо ему ударило чем-то красным и мягким, как подушка, а в ушах лопнули сотни электрических ламп. Он так же, как и сейчас, приходил в себя, бесстрастно наблюдая, как через треснувшее стекло выходил сизый дым, но тогда, в свежевыкрашенной каюте, все было объяснимо и логично, а здесь совсем другое, от него не зависящее, но чем-то запоминающее тот взрыв, и у него пока нет на этот счет никакого мнения.

— Ты уже успокоилась? — спросил он девушку.

Та молча кивнула.

— Ну вот и хорошо. Ты постоишь здесь, а я пойду туда… договорились?

Она поняла его и снова кивнула. Андрей отошел от нее на четыре шага… И снова багровое небо и черный горящий город. Но уже не так жутко, когда знаешь, что нужно сделать всего четыре шага, чтобы снова попасть в привычный и светлый мир.

— Ну что там у тебя? — спросил он Валерию.

— Все нормально, а у вас?

Он не успел ответить. Между теплоходом и развалинами, ближе к берегу, поднялся столб воды… Затем второй, третий, но уже ближе к теплоходу. Андрей не сразу догадался, что это, а когда понял, то уже не был в состоянии сделать назад ни шагу… По теплоходу стреляли.

Всплески, розоватые сверху, поднимались один за другим, словно по реке хлестал чудовищный дождь. Последний столб поднялся прямо у борта, закрывая собою берег и небо. Рядом вскрикнула и прижалась к нему Валерия…

Затем все исчезло. Столб воды без всплеска, как в немом кинофильме, опустился вниз, открывая знакомое небо, знакомый берег, знакомые дома. Свет из окон, казалось, источал тепло. Мимо проплывали и превращались в светящуюся пунктирную цепочку сигнальные огни. С берега все еще слышна была музыка.

— Ну вот и все, — сказал Андрей после того, как они исходили всю нижнюю палубу, тщетно пытаясь еще раз отыскать ту одну единственную точку, с которой все казалось другим, непонятным и странным. Видение больше не повторялось, и с каждой секундой оно блекло в сознании, как неясный сон.

Они разошлись, когда на шлюпочной палубе закончили демонстрацию фильма, и туристы стали спускаться вниз по крутым трапам.

В каюте Андрей, не раздеваясь, лег на койку и курил сигарету за сигаретой. Что это было? Мираж? Самовнушение? Групповой гипноз? Он не знал. Биофильм отпадал: для его аппаратуры потребовалось бы два таких теплохода. Но не это главное…

Что-то произошло с ним самим, а что — он не мог уловить, но это «что-то» — очень важное и ему необходимо время, чтобы во всем разобраться. Он словно заглянул в чужую память, чужое воспоминание, и теперь смотрел на себя как бы со стороны, как смотрят из самолета на желтую ленту летней дороги, по которой медленно — медленно, почти неразличимо на глаз, движется одинокий путник, и этот путник — он сам, и это ему так хочется умыться в тени после пыльной и жаркой дороги. У него было чувство как у человека, вскочившего на ходу не на свой поезд: он знает, что едет совсем не туда, что в противоположной стороне, на маленькой станции, та, ради которой он так спешил, будет ждать его только семь минут — семь минут, пока будут стоять рядом их встречные поезда. А он сидит в пустом купе, хотя время еще есть, — только выпрыгни на откос, или рвани в крайнем случае стоп-кран, — но он сидит, тупея от своей беспомощности и трусости…

Нет! Он найдет в себе силу воли выпрыгнуть на ходу, не в прямом, конечно, смысле, и теплоход здесь не причем. Теплоход и Нина — как следующая остановка совсем другого поезда, в котором он едет непонятно куда. Но он сумеет оставить в прокуренном купе свой бессмысленный принцип несуразности, свои так нигде и не напечатанные рассказы, в которых вымученные сравнения все вместе не стоят одних «упругих чаек» Валерии. Он сумеет выпрыгнуть на стремительно набегающий ракушечник откоса!

Он завтра же сойдет на ближайшей пристани, возьмет на прокат авиетку и вылетит. Куда? Там будет видно. Лишь бы подальше от всей этой бутафории, нарочитости, красивых, но чужих женщин. Жизнь грохочет мимо перекрещивающимися балками мостовых ферм, и ему необходимо попасть на свой поезд.

* * *

Черные деревья вдоль дороги спилены на высоте человеческого роста и лежат кронами на проезжей части, поэтому так жарко и полуторка прыгает, словно по ребрам высохшего ископаемого животного. Брезентовый верх кабины накален так, что это чувствуется локтями даже сквозь ткань пиджака. Снизу поднимается резкий запах раздавливаемых листьев. Кто-то берет его за плечо и, дыша жаром в затылок, шепчет: «Вставай». Он поворачивает голову. Сзади, широко расставив ноги на подпрыгивающей площадке кузова, стоит мертвый Петренко, и губы у него не шевелятся, когда он шепчет, а лицо, как гипсовая маска, — белое и неподвижное. Вздрогнув, он сбрасывает его руку с плеча и стучит ладонью по верху кабины, но полуторка продолжает прыгать. «Вставай!» — доносится сквозь хруст ломаемых веток. Он наклоняется через передний борт и заглядывает внутрь кабины. Там никого нет…

— Вставай, лейтенант! — треплет его за плечо Саяпин, и Демин окончательно просыпается.

— Что там? — хриплым от простуды голосом спросил он.

— Подобуев сигналит.

Демин сел на перевернутый ящик от снарядов, переставил ближе сапоги и механически, не глядя — результат нового приобретенного инстинкта — начал обматывать высохшей до хруста портянкой правую ногу.

— Ответь. Я сейчас, — сказал он Саяпину, а сам уже мысленно наверху в промозглой ночи, где медленно, как снежинки, падают хлопья сгоревшей нефти, а багровое небо колышется у самой кромки развалин.

Со стороны котла доносился отчетливо слышный стук — три коротких удара, пауза, три коротких удара, пауза… — это Подобуев, прозванный за свой маленький рост и хилое телосложение Поддубным, стучал обломками кирпича по радиатору с северного торца здания. Он что-то заметил и вызывал взводного. Саяпин подошел и котлу и простучал ответ. Подобуев услышал и стук прекратился.

Взвод лейтенанта Василия Демина закрепился в подвале административного здания на самом берегу реки. От дома уже ничего не осталось, кроме одной стены до третьего этажа, с зацепившимися неизвестно за что пролетом лестницы наверху, да части трубы встроенной котельной. Железобетонное перекрытие подвала выдержало падение восьми этажей, а из двух котлов один чудом не разморозило. Бывший сантехник — на войне все стали бывшими — Анатолий Саяпин, произведя какие-то манипуляции с вентилями и обнаружив в приямке уголь, растопил котел. Впервые за столько недель солдаты основательно высушили шинели и помылись.

Ночью противник, как правило, отсиживался, зато днем приходилось отбивать до десяти атак. Небольшая площадь перед домом сплошь была покрыта серыми холмиками, слегка припорошенными вчерашним снегом. Те, на противоположной стороне площади, уже давно потеряли все человеческое: зияя темными провалами разодранных в крике ртов, они бежали и бежали с упорством фанатиков, словно поскорее желая разделаться со всей этой неопределенностью, страхом, пронизывающей сыростью, вшами, диспепсией, хлопающем по спине ранцем — со всем этим проклятым миром. Раненых они уже не подбирали…

Было около десяти часов вечера. Выставив охранение, взвод отдыхал. Фитиль фонаря — самого настоящего, со стеклом и предохранительной сеткой, а не какой-нибудь там сплюснутой гильзы — был прикручен, и синеватый огонек горел, казалось, за тридевять земель. В полутьме котел, увешанный мокрыми шинелями, был похож на озябшего слоненка. Он олицетворял собою добро.

Вскинув автомат, Демин поднялся наверх. Темнота, подсвеченная заревом со стороны тракторного завода, была колеблющейся, жидкой, с горьковатым привкусом холодного дыма. Ближайшие развалины просматривались как сквозь тусклое розовое стекло. Где-то во дворе скулила собака.

Уверенно ориентируясь среди завалов битого кирпича, искореженных балок и арматуры, он добрался до поста. Подобуева не было видно, но Демин, протянул руку, дотронулся до него.

— Что у тебя? — шепотом спросил он.

Подобуев молча взял Демина за рукав полушубка, потянул к себе. Сквозь оконный проем со стороны реки врывался сырой ветер. И то, что увидел Демин, не сразу воспринималось сознанием…

По темной поверхности реки шел теплоход. Но он шел не так, как ходили теперь катера и буксиры — крадучись, с потушенными огнями, — он шел открыто, при всех огнях, у всех на виду. Он плыл словно из сказки.

Что-то оборвалось у Демина внутри, и, как опущенный колодезный ворот, завертелась в обратном направлении память, и плеснуло где-то в глубине, вспышкой высветив на миг то мирное время, когда плыли по реке белые теплоходы, хлопали на ветру разноцветные флаги, играли духовые оркестры, доносился смех с золотистых пляжей… Но только на миг.

Тотчас же совсем рядом, всего лишь через два дома от них, со стороны разбитой мельницы коротко ухнуло, и между теплоходом и берегом — ближе к берегу — поднялся первый столб воды. И все стало на место: смолк смех, утихла музыка, исчезли разноцветные флаги, остался лишь теплоход, темный город да сырой ветер.

— У, гады! — прошептал Подобуев. Почти одновременно и ему, и Демину пришла одна и та же (да и не могла тогда прийти иная) мысль — загрузили теплоход пленными и пустили для забавы по течению. Это объясняло все. С теплохода, действительно, не доносился шум двигателей, и только позже Демин вспомнил, что с теплоходе вообще ничего не было слышно, а сам он шел против течения.

Второй снаряд — перелет, но уже ближе к теплоходу.

— Разреши, Василий! — сказал Подобуев, и, хотя в темноте не было видно, как молча кивнул Демин, тот понял и выпрыгнул через окно. Под ногами хрустнули сосульки оплавленного стекла.

Теплоход продолжал плыть, словно большая, спокойная птица, не обращая никакого внимания на всплески, розоватые сверху от огней горящего города. Казалось, что кто-то огромный и непонятный лежал на дне реки и указательным пальцем старался пробить ему дно.

И в этот момент что-то нехорошо стало на душе у Демина, как тогда в том обгоревшем и по-осеннему пустом парке, где он обнаружил сидящую на скамье мертвую девушку. Как и тогда он смутно чувствовал какое-то несоответствие, какую-то неясность, но это несоответствие находилось на грани восприятия, а неясность была не более, чем зыбкость воздуха в знойный день над степью, когда нужно чрезмерное напряжение и сосредоточенность, чтобы рассмотреть что-то у горизонта.

Он пожалел, что оставил в подвале бинокль, но и простым глазом можно было рассмотреть отдельные человеческие фигуры на верхней палубе и уловить то несоответствие, ту странность их поведения, которые бросились в глаза: так спокойно и даже отчужденно не ведут себя люди, обреченные на смерть. А они стояли группами, опершись о поручни — некоторые даже сидели — и, кажется с безразличием, будто не замечая разрывов, смотрели на берег. И совсем непонятное проделывали те, которые находились на корме.

Демин до слез напряг глаза, но не мог разобраться: как-то странно они передвигались — сплошной ритмично-колеблющейся массой. Словно танцуют, подумал Демин, и ему стало жутко.

Но на размышления времени уже не было: со стороны мельницы раздался взрыв связки гранат. Три-четыре секунды было поразительно тихо настолько, что стало слышно, как далеко за городом передвигается колонна танков — затем шквал длинных автоматных очередей. Шквал нарастал, приближался — Подобуев, отстреливаясь, отходил к своим.

Демин нащупал в темноте шершавую трубу водяного отопления и подал сигнал боевой тревоги.

1984

Эта старая пластинка

Большой светло-коричневый кузнечик прыгнул ему на грудь, но тотчас, затрещав сиреневыми крыльями, отскочил в сторону. Антс открыл глаза и с удивлением, свойственным первым минутам пробуждения на новом месте, увидел переплетения стеблей высоких трав, качающихся на фоне бесцветного августовского неба. Издали донесся протяжный гудок сирени.

Анна спала на боку, подложив под голову сомкнутые ладони рук, и не сразу проснулась, когда он потрепал ее за нагретое солнцем плечо.

— Вставай, Пятница, уже пора.

Она улыбнулась ему сквозь уходящий сон и, перевернувшись на спину, стала растирать затекшую руку, на которой четко отпечатался узор плетеного коврика.

— Мы с ума сошли — спать на такой жаре! — сказала, подымаясь, Анна. — Я даже не заметила, как уснула. Ты тоже спал?

— Да. Меня только сейчас разбудил кузнечик.

— Кузнечик?.. Ах, да! Мне самой вначале не давали покоя муравьи, но затем они куда-то ушли, и я заснула.

Анна стряхнула коврик, свернула его в рулон и затолкала в рюкзак между ластами и надувной лодкой.

С катера донесся второй гудок. Они спустились с пригорка, миновали лощину и стали вновь подыматься по заросшему сухой травой склону, вдоль которого легче было идти к пристани. По мере подъема редела трава, воздух разбавлялся, лишаясь запахов, становился прохладнее, резче. И, наконец, без всяких предупреждений открылось море. С высокого берега хорошо просматривалось каменистое дно с острыми ребрами выступающих пластов, покрытых редкими зелеными пятнами водорослей, четко выделялась граница большой глубины: там море было темнее, словно в нем отражалась грозовая туча, на отмели вода была лишена зеленоватого оттенка и казалась пресной, как в озере.

— А вот и наш «карасик», — сказала Анна.

Метрах в трехстах, сбоку выступающего в море причала, стоял небольшой прогулочный катер. На фоне серых обломков береговой осыпи он казался очень хрупким и нарядным.

— Побежим, — сказала Анна, — они, очевидно, только нас и ждут.

— Да нет, — ответил Антс, — сбор был назначен на семь часов. Смотри там еще спускаются.

С соседней невысокой вершины по узкой тропинке шли вниз три человека. Один из них сошел в сторону и стал скользить по траве.

— Все равно, побежим!

Взявшись за руки и припадая на правый бок, они сбежали почти к самой воде. Бежать было неудобно: рюкзак сваливался с плеча, а откос покрывала жесткая трава, которая под ногами оползла, обнажая короткие корни и желтую землю. Рука у Анны была сухая и горячая.

Они вбежали на причал с третьим гудком. Катер отошел, и бухта стала медленно поворачивается вокруг невидимой оси.

Анна и Антс, облокотившись о поручни, смотрели вниз, где перемалывалось винтами прозрачное стекло воды. Тугие шары вырывались из-под кормы, лопались на поверхности и превращались в рваные кольца, тающие как дым.

Когда знаки, один на берегу, а другой высоко в горах, на самом перевале, совместились, катер изменил направление и пошел прямо в порт. Белые здания за аллеей жестких пальм поплыли им навстречу. На рейде стояло большое парусное судно. Тонкие мачты выделялись отчетливо, словно были вычерчены тушью на ватмане.

— Красивое… — задумчиво сказала Анна. — Будь моя воля, я заменила бы весь этот дизельный флот на парусный.

— А тепловозы и автомобили на лошадей? — с улыбкой спросил Антс.

— Нет, автомобили пусть остаются, да и лошади тоже. За лошадей я не боюсь: их еще несколько миллионов. А вот большие парусные суда во всем мире можно пересчитать по пальцам.

Катер толкает бортом привязанные к причалу старые автомобильные скаты и замирает. Матрос соскакивает на помост и лихо накручивает пеньковый канат на чугунные тумбы. С причала надвигают трап, и сам капитан становится у борта поддерживать под локти сходящих. Прогулка закончена.

— Куда мы еще пойдем? — спросила Анна.

— Сначала в пансионат, — ответил Антс, — избавимся от этого рюкзака, а затем в город, поужинаем.

В потоке людей, возвращающихся с пляжа, они поднялись к платановой аллее. Низкое солнце грело им в спину и просвечивало стволы деревьев. Где-то совсем близко куковала кукушка.

Вечером Анна и Антс сидели на открытой веранде небольшого ресторана, расположенного в самом конце набережной. Здесь было очень уютно и хорошо готовили. Они заняли столик у самой стенки вьющихся растений, сквозь которую просматривалась темная поверхность бухты, и доносился запах мокрых водорослей.

Когда официант принес фирменное блюдо — картофель с мясом, запеченные в небольших керамических горшочках, одно обстоятельство чуть не испортило Анне настроение на весь вечер. Антс только снял ножом подрумяненное тесто, как сквозь листву просунулась детская рука и застыла в характерном просящем жесте, Анна увидела ее и вскрикнула: маленькая кисть со сморщенными желтовато-серыми пальцами была покрыта редкими ворсинками, которые к локтю переходили в сплошной мех. Антс спокойно протянул обе срезанные с горшочков лепешки. Рука схватила их и скрылась.

— О, боже! — перевела дух Анна. — Как я испугалась!

— Пора уже привыкнуть, — сказал Антс, разливая по бокалам сухое виноградное вино.

— А я о них, признаться, совсем забыла. И надо же додуматься до такого — попрошайничать в ресторане!

— Они больше к нам не подойдут: у них, вероятно, существует договоренность с официантами — не слишком надоедать посетителям.

Обезьяны, действительно, собрав с крайних столиков положенную им дань, удалились. В черте города они вели себя довольно прилично, но зато в горах и на не обжитых участках берега туристам приходилось туго — обезьяны тащили все, что плохо лежало. Очевидно туристов они принимали за своих сородичей.

Десять лет назад несколько обезьяньих семей сбежали из питомника в горы. Их пытались выловить, но безуспешно. Обезьяны акклиматизировались, легко переносили сравнительно теплые зимы и вскоре их поголовье значительно увеличилось. Кончилось тем, что из питомника выпустили остальных обезьян, и они стали такой же обычной деталью городского пейзажа, как воробьи и белки.

— Я теперь буду бояться спать с открытой балконной дверью, — сказала Анна.

— Но ты же знаешь, что они не лазят по домам в это время: на ночлег они подымаются в горы, а кроме того…

Молния царапнула темное небо, словно иглой по закопченному стеклу, и тотчас же рассыпчато зарокотал гром, закончив резким коротким ударом. Ливень приближался со скоростью поезда, а впереди него катил вал холодного воздуха, вертевший сухие листья, пыль, замешкавшихся птиц.

— Давайте поживее! — хмуро сказал Антс, поправляя на плече лямку теодолита.

Вадим промолчал, но пошел быстрее. Ему неудобно было нести треногу и трехметровую рейку, которая под напором ветра проявляла изрядную парусность и пыталась развернуться поперек дороги. До базы оставалось четыре километра, и они уже никак не могли успеть до начала дождя, но продолжали марафон, словно и в самом деле боялись промокнуть после такой жары. Антс злился на Вадима за то, что тот, как мальчишка, пробегал полчаса за молодым зайцем, а за это время они закончили бы трассу и сейчас спокойно сидели бы в уютной кают-компании.

Антс оглянулся на Вадима и не смог скрыть улыбки: перекинув штатив за спину так, что кожаный ремень врезался в шею, тот обхватил рейку руками, как коромысло, пытался пересилить ее крутящий момент. Злость прошла и все стало нормально.

— Давайте второй конец, — сказал Антс, — так легче будет нести, а завтра найдем болт и возьмем складную…

— Что ты замолчал? — спросила Анна.

Антс тряхнул головою, словно сгоняя мошку с лица, и посмотрел на Анну с каким-то, как показалось ей, удивлением.

— Ты о чем-то задумался? — вновь спросила она.

Задумался?.. Антс не понял, что с ним произошло. Что-то мелькнуло в сознании, как забытое лицо, или воспоминание, но тотчас растаяло, исчезло, и вот уже ничего нет, и рядом Анна.

— А что тебе показалось? — спросил он ее.

— Ты какой-то стал… вернее — будто на несколько секунд куда-то далеко-далеко удалился.

— От тебя нельзя удалиться даже на несколько секунд? — пошутил Антс.

— Да, — засмеялась Анна, прижимаясь щекою к его плечу, — даже на несколько секунд.

Возвращались в пансионат в одиннадцатом часу через парк. Дул легкий бриз. Фонари вдоль аллеи, подвешенные на медных цепочках раскачивало. Тени деревьев колебались, как маятники, создавая иллюзию пробегающих от ствола к стволу диковинных зверей.

Не зажигая свет в комнате, они прошли на балкон. Спать не хотелось. Да и кто спит в такую ночь! Лунный свет заворожил все вокруг, погрузив мир в какое-то оцепенение. Прямо под ними темнела чаша бассейна, выложенная из неотесанного базальта. По бархатной поверхности воды скользили большие рыбы, их спины высвечивали серебристыми извивающимися змейками. В глубине парка белели колонны пятого корпуса, они, казалось, были выточены из воска. И над всем этим возвышались горы. Отчетливо просматривались гребни, вершины, тропинка к перевалу, глубокие же лощины были темными и пугающими.

— Куда мы завтра пойдем? — спросила Анна. — На Тонкий мыс?

— Давай лучше… — сказал Антс и замолчал.

…Плоскодонка толчками продвигалась по заросшему лиману, оставляя за собою полосу примятого камыша, да мутные пятна там, где шест упирался в илистое дно.

— Ты о чем задумался, Антс? — спросил Виктор, налегая на шест.

— Да так, сам не пойму… Что-то хотел вспомнить.

— Теперь уже поздно, — сказал Виктор, — если что и забыл, возвращаться не будем.

— Да я не о том…

— Тогда все в порядке! Далеко ли до места?

— Минут сорок такого же хода.

В три часа дня они спрятались от жары в своей комнате. От балконной двери, занавешенной вьетнамской соломкой с драконом, исходил зной. Антс перенес кресло в противоположный угол и погрузился в замысловатые умозаключения Секста Эмпирика, два тома произведений которого он совсем неожиданно обнаружил в библиотеке пансионата. Анна, забившись с ногами на диван, долго шуршала журналами, борясь с дремотой, но под конец, улыбнувшись, сказала: «Я ненадолго» — и закрыла глаза.

Антс продолжал чтение, но когда дошел до абзаца: «Не имея верной импликации, поскольку приходится придерживаться подобной апории, мы не будем обладать и выводным рассуждением», что-то отвлекло его внимание, и он не понял смысла прочитанного. Фраза показалась плохим переводом с марсианского текста. Но он уже знал, что это «что-то» в нем самом, как вчера вечером в ресторане на набережной и ночью на балконе. Что будет на этот раз?…

Антс положил книгу на столик и стал ждать, чувствуя, как это «что-то» постепенно заполняет его, подчиняя сознание и волю. И хотя он внутренне сосредоточился, но не задумываясь выполнил первую команду — подняться. Ты должен идти, сказал Антс сам себе и даже не сказал, а почувствовал, что нужно идти. Он посмотрел на спящую Анну, на пылающего дракона, на отложенную книгу и вышел в коридор. В конце его Антс повернул влево и остановился возле закрепленной в стене металлической лестницы, ведущей на чердак. Догадавшись, какая будет следующая команда, попытался воспротивиться ей… Что он делает? Что с ним происходит? Зачем он здесь? Сейчас же возвратиться в комнату и разбудить Анну!.. А сам уже лез по лестнице к квадратному люку.

Антс толкнул крышку рукою, заскрипели петли, в лицо пахнуло застоявшимся перегретым воздухом, сухой пылью. Взобравшись на чердак, захлопнул люк. Что дальше? Дальше необходимо было идти в полутьме, подчиняясь какому-то неясному зову, идти, переступая через деревянные балки и нагибая голову возле стропил. Здесь под шиферной кровлей было не менее шестидесяти градусов жары, и рубаха на Антсе сразу же стала мокрой. На чердаке он проделал тот же путь, что и в коридоре, только в обратном направлении, и когда остановился в конце тупика, увидел наконец то, к чему его так влекло. Это была дверь.

Рассмотрев ее, Антс вздрогнул. На какой-то миг в голове у него все смешалось: большой светло-коричневый кузнечик, тонкие мачты парусника, Анна, серебристые спины рыб… и вот эта дверь. Дальше он знал, что делать.

На выпуклой, как у старинных холодильников, двери, с черной окантовкой герметизации, была кнопка и небольшой штурвал, который необходимо было повернуть по часовой стрелке до упора. Проделав это, Антс нажал кнопку. За металлической дверью послышалось шипение — это заработала приточная вентиляция, создавая подпор воздуха в шлюзе, и он уже знает, что там еще вторая такая же дверь, которую можно открыть только при закрытой первой…

Переступив порог второй двери, Антс будто окунулся в бассейн с прохладной водой: таким контрастным по сравнению с духотой чердака оказался здесь воздух. «Иначе и быть не должно, — подумал Антс, — здесь двадцать два градуса, как на экваторе…» Откуда он об этом знает? Бред.

Залитое голубоватым светом длинное помещение со сферическим потолком. В центре по всей длине, чуть возвышаясь, проложена упругая дорожка, по обе стороны от которой расположены грядки с зеленью. С краю дорожки проложены трубы, окрашенные в разные цвета, от них к растениям отходят более тонкие.

Антс прошел до середины оранжереи, оглянулся по сторонам. Слева несколько грядок занимал картофель, справа три пустые, только на одной два чахлых подсолнечника… С этой культурой у Антса вышла промашка… Но он то здесь причем? И что он вообще здесь делает?

Маленький мотылек с желтыми крыльями выпорхнул из-под дорожки и стал летать вокруг Антса. Он вычерчивал в воздухе невидимую ломаную линию. Как его куколка попала в стерильные гранулы искусственного грунта? — остается загадкой.

Вскоре Антс обнаружил течь. Оранжевая труба проржавела снизу и тонкая струйка удобрений насыщала грядки дозой, превышающей все нормы. Антс возвратился к выходу, где находится шкаф с инструментами, достал банку быстротвердеющей мастики, и через пять минут вокруг трубы застыл белый ободок. Течь прекратилась. Теперь необходимо включить насосы и откачать удобрения из поддонов, там их вероятно скопилось целое озеро, а затем промыть грунт… Но это не сейчас. Только не сейчас! Еще немного, и он очнется!.. И останется здесь. А там его будет ждать Анна… Но ведь Анна ждет его совсем не там: пансионат, душный чердак — все это было давно, но не это главное. Важно, что он еще не окончательно пришел в себя, и если постараться, то эпизод с оранжереей не помешает досмотреть сон…

Быстрее! Антс почти бегом достиг герметической двери, завертел штурвал. Только не думать об этом! Не думать даже о том, что нужно не думать! Быстрее! Последний поворот штурвала, и липкая духота обволокла Антса. Быстрее от этой двери, забыть о ней! Перепрыгивая через балки, он побежал к люку, рывком открыл его. Но было уже поздно.

— Антс, очнись!

Голос прозвучал уже не в нем самом, а со стороны. Он ожидал и боялся его услышать. Но он должен успеть! Он должен еще раз увидеть Анну! Не обращая внимание на удивленные взгляды отдыхающих, которые направлялись ужинать, Антс бежал по коридору.

Вот и их комната. Пока все то же. Очевидно, в сознании еще не начались те сдвиги, после которых невозможно определить, где сон, а где явь. Анна все так же лежала на диване, подложив под голову правую руку. Кресло, книги на месте. Только полосатая тень от дракона переместилась на стену.

— Антс, очнись!

Теперь уже все. Дальше оттягивать бесполезно. Он устало опустился в кресло, понимая, что теперь уже никаким усилием воли не отдалить момент пробуждения. Последний раз взглянул на Анну и закрыл глаза. Ему не хотелось видеть, как все в комнате начнет деформироваться, блекнуть, покрываться дымкой, и сквозь эту дымку проступать, материализовываться контуры других предметов.

— Антс, очнись! — это будет звучать до тех пор, пока она не нажмет кнопку на пульте, или не подаст команду голосом.

— Довольно, я слышу!

Но Клементине этого показалось мало, и она продолжала внушать:

— Ты уже не спишь, Антс. Ты открываешь глаза. Тело наливается упругой силой. Ты полон энергии. Тебе хочется…

— Мне хочется, чтобы ты оставила меня в покое, — резко сказал Антс, нажимая кнопку.

Клементина замолчала. Антс открыл глаза.

Он находился в штурманской рубке, хотя обычно в таких случаях он просыпался в спальном отсеке или в библиотеке.

— Что произошло? — спросил он.

— Все системы корабля работают нормально, — ответила Клементина.

Антс и без нее знал, что это так, в противном случае его бы разбудил не старческий голос Клементины, а вой сирены.

— В таком случае, зачем ты прервала?.. — спросил Антс.

— Запись на диске номер двадцать восемь в очень плохом состоянии, под конец я потеряла над тобою контроль.

Запись, действительно, не то что в плохом состоянии, а просто никуда не годилась, и в этом его вина: года полтора назад, пытаясь подправить кое-какие шероховатости в одном из слоев, он плохо отрегулировал лазерную головку, в результате чего получился пробой — часть записи стерлась, а часть перешла из соседних слоев диска.

Теперь о Клементине. В самом начале, когда он изучал звездолет, ему не совсем понравилось то, что какой-то шутник снабдил выходной блок центрального компьютера «Магеллана» говорящим устройством, имитирующем голос пожилой женщины, но за два года подготовки настолько привык к Клементине, что когда ему предложили сменить ее старческий говорок на энергичный голос мужчины, как у большинства звездолетов, он отказался.

— Что там с оранжереей? — спросил Антс.

— Датчики зафиксировали перелив жидкости из поддонов.

— И ты не могла послать Коменданта?

— Как ты можешь так о мне думать! — обиделась Клементина. — Я ему дала указание, но он не смог установить причину, старый потому что стал. Пришлось беспокоить тебя… Но если бы запись была хорошей, ты бы этого даже не заметил.

Первые несколько лет после старта «Магеллана» Антс вообще не знал о существовании этих дисков, которые он позже стал называть по-старинному пластинками, да они тогда ему и не требовались: работы вначале было много, он привыкал к звездолету, звездолет к нему, но постепенно у него становилось все больше и больше свободного времени, и когда он прочитал все книги в библиотеке и просмотрел все фильмы по несколько раз, приступы одиночества стали одолевать его, как зубная боль.

Клементина испробовала все, чтобы вернуть ему душевное спокойствие, отвлечь от тягостных мыслей. Дошло даже до того, что она заставляла Коменданта прятать от Антса нужные ему книги и вещи, совершать мелкие поломки в оранжерее и освещении, но этого хватило не на долго. И тогда-то Клементина воспользовалась первым диском.

Самым непонятным было то, как она смогла загипнотизировать Антса без его согласия, но это ей удалось. И Антс целый месяц продирался сквозь тропические заросли экваториальной Африки, жил среди пигмеев, переплывал реки, кишащие крокодилами, охотился на буйволов. Но со стороны, — если бы его кто мог видеть в это время, — все выглядело вполне естественно. Антс положенное время находился в штурманской рубке, заполнял бортовой журнал, регулярно совершал обход звездолета, принимал пищу, душ, ухаживал за оранжереей. Но в этом была уже не его заслуга, а Клементины. Это она с помощью диска превращала оранжерею в непроходимый тропический лес, душ в горный водопад, коридоры «Магеллана» в пешеходные тропы. Это она внушила ему, что койка в спальном отсеке — охапка пахучей травы, а штурманская рубка — тростниковая хижина на берегу залива. Антс жил в мире, наполненном криком ночных птиц, дурманящим запахом неизвестных растений.

Когда диск кончился и Антс вновь стал воспринимать реальный, тесный мир звездолета, ему поначалу казалось, что это был сон, дивный, неповторимый, но сон. И только посмотрев на календарь в рубке и сверив его показания со всеми календарями, имеющимися на борту «Магеллана», он понял, что этот сон длился ровно тридцать дней. Тогда-то Клементина, не умеющая лгать, и рассказала ему о дисках…

И с той поры, когда ему становилось особенно грустно, когда приступы одиночества сдавливали грудь так, что сердцу не хватало места, а до солнечной системы оставалось лететь еще несколько лет, он обращался к Клементине:

— Послушай, старушка, мне что-то не по себе.

И та, догадываясь о чем идет речь, спрашивала:

— Какой диск поставить?

— Двадцать восьмой, — чаще всего отвечал Антс, закрывая глаза…

Большой светло-коричневый кузнечик прыгнул ему на грудь, но тотчас, затрещав сиреневыми крыльями, отскочил в сторону.

1991

Туда и обратно

Прораб грел руки над конвектором, когда я вошел в вагончик.

— Вот что, Стриженов, — сказал он, подымая на меня глаза с воспаленными веками, — бери Валентина (это водитель его «Волги») и гони в Спартановку, к Волынцеву. Пусть даст бригаду изолировщиков, а то не успеем закрыть теплотрассу… Да я лучше напишу.

Он сел за стол и, выдернув из «еженедельника» листок, быстро, будто рисуя зубья пилы, начертал что-то скрипучим фломастером.

— На, — вручил он мне депешу. — Только мигом, туда и обратно! Чертова техника…

Это он уже не мне, а телефону, который молчит со вчерашнего вечера.

Я выхожу из вагончика в загороженный щитами двор будущей шестнадцатиэтажки и направляюсь к белой «Волге», едва различимой сквозь густо падающие хлопья снега. Выезжаем на Вторую продольную магистраль. Снег повалил еще сильнее. Встречные машины едут с включенными подфарниками. Возле «Стимула» стоят люди со связками макулатуры, на плечах у них, как эполеты, снег. В субботу и мне нужно будет досдать оставшиеся десять килограммов на «Королеву Марго», хотя, наверное, опять будем работать, как всегда в конце квартала. Надоело. А может быть на этот раз управимся, если Волынов пришлет взвод? Около керосиновой лавки тьма народу. Валентин резко крутит баранку влево, и «полуторка» проскакивает по краю воронки, незамеченной в темноте. Я чуть не выломил деревянную дверцу кабины. «Там проход», — указываю я Виктору на флажки. Машина прыгает по углублениям, оставшимся после вынутых противотанковых мин. «Скоро стемнеет», — замечает водитель, поправляя на лбу защитные очки. Его кожаная куртка скрипит, когда он ко мне поворачивается. Я борюсь со сном, опасаясь просмотреть нужный нам переулок. Дождь усиливается. Вокруг газовых фонарей колеблются радужные кольца. Брусчатка мостовой блестит, будто отлита из металла. Цоканье копыт раздается с монотонной последовательностью. Пахнет мокрой овчиной, дегтем, потными лошадьми. Сутулая фигура седока маячит впереди, заслоняя редкие звезды. «Дальше не проедем», — хрипит он, оборачиваясь ко мне заросшим лицом. Я знаю это и, не говоря ни слова, сажусь на коня, чтобы плестись по грязи навстречу рассвету. Туман, как мгла великая, клубится, стекая по травам. А я иду к роще, до которой еще версты три, и ноги мои по колено мокры от росы. Великий князь сказал: «Лети, Ванька-стриж!», и я лечу, сшибая ромашки, подминая травы. Конечный поцелуй, порушенные мосты остались далеко, а там, где еще нынче ночью стояла тихость великая и, приложив ухо к земле, можно было услышать женский плач, там сейчас туча всадников на черных конях и в темных доспехах из буйволиной кожи сломила полк левой руки и теснит его к быстрой речке, стремясь захватить переправы. Вот и Зеленая дубрава, засадный полк, нетерпение воинов. Я, задыхаясь от бега, приближаюсь к князю, ловлю стремя. «Час прииде!» — шепчу я ему пересохшим горлом. И сразу в ответ: «Дерзайте, други!» — кричит князь Волынский, срываясь с места и тотчас забыв про меня. Я бегу обратно, наискосок — так ближе. Полем, полем, где еще не засохли ромашки и прыгают из-под копыт юркие птенцы. «Быстрее, быстрее!» — кричу я, и седок хлещет лошадей по мокрым спинам. «Да, здесь», — отвечаю я Виктору, и он точно едет по центру узкого прохода. По рации открытым текстом передают: «Внимание, глаза и уши, глаза и уши!», и я мысленно желаю удачи тому парню, который ползет сейчас в темноте через нейтральную полосу. Хорошо, что во взводе автоматчиков двое с противотанковыми ружьями: они выдолбают тех, которые засели через дорогу в бывшем клубе, заложив оконные проемы кирпичом. «Волга» пробуксовывает по накатанному снегу на подъеме от тракторного завода. Валентин облегченно вздыхает, когда мы сворачиваем нашей «резиденции». Вхожу в натопленный вагон.

— Через час будут изолировщики, — докладываю я прорабу.

— Хорошо, — говорит он, не отрываясь от кипы нарядов.

Я свободен и могу идти в свою бригаду. В дверях сталкиваюсь с Питерцевой, которая перед декретом на легкой работе. В руках у нее электрический чайник. Я, уступив дорогу, жду пока она пройдет. А она не торопится, смотрит своими глазищами мне под ноги и глаголет:

— И где это ты, Стриженов, подцепил такую прелесть?

Я смотрю вниз, куда и Питерцева — на залепленные снегом сапоги — и вижу, что на левом, в замке, который у меня постоянно сам расстегивается, торчит белая ромашка.

1991

Канал Сх-20

Почему Сх-20? — так обозначили его проектировщики, когда работали над чертежами рисовой системы, расположенной недалеко от города Славянска-на-Кубани, в котором я почти ежегодно провожу часть своего отпуска.

8 мая 1984 года, вторник. Я вышел со двора, с непривычки сильно звякнув новой металлической калиткой, которую установили совсем недавно, и пошел по тротуару, поминутно наклоняя голову под нависшими ветками фруктовых деревьев и чувствуя, как пустой рюкзак приятно хлопает по штормовке, а кеды мягко пружинят об асфальт.

Возле аптеки сложный переход через поток автомобилей на противоположную сторону улицы к скверу, в котором завтра будет почти трехчасовое шествие и горы цветов возле памятников и на братской могиле пятидесяти трех мирных жителей, которым судьба уготовила стать заложниками в том далеком сорок втором. Но это будет только завтра, а сегодня, сейчас я пересекаю наискось сквер и выхожу на главную улицу этого милого моему сердцу небольшого городка, где прошло мое детство, улицу, по которой не ездят автомобили, а наклонно растущие деревья с обеих сторон образовали своеобразный туннель из зелени и продолговатых колеблющихся солнечных пятен на асфальте. Пересекаю второй сквер, где карусели, колесо обозрения, скамейки в тени, на которых, как уставшие от длительного перелета птицы, сидят пенсионеры.[1]

Вот и автобусная остановка. «Восьмерка» отошла, как всегда, вовремя, по расписанию: факт, не характерный для транспорта больших городов. Несколько поворотов, подъем, будто с конца взлетной полосы, на высокий мост, упруго прогибающиеся фермы под колесами. Внизу река Протока. На противоположном берегу кроны серебристых тополей, корявые стволы которых, в три-четыре обхвата, заслоняют небо. Их наверняка видели бойцы красного десанта, среди которых находился молодой Фурманов…

Я вышел из автобуса на конечной остановке и, забросив за спину рюкзак, зашагал к своему каналу. На переезде, возле автоматического шлагбаума, в аккуратно выбеленном домике дежурил другой мужчина, не тот, который мне вчера крикнул, когда я возвращался затемно: «Ну как?! На уху есть?». «Есть!» — так же громко ответил я ему, и между нами протянулись невидимые нити взаимопонимания и доброты.

Иду по обочине трассы, ведущей к Азовскому морю, мимо проносящихся рефрижераторов, автобусов, самосвалов. Вот одна из многочисленных «Лад», обогнав меня, затормозила — мне даже показалось, что за рулем кто-то знакомый — но тотчас, будто выстрелив, машина рванулась вперед. Небольшая плюшевая фигурка медвежонка или обезьянки качнулась, как маятник, в заднем стекле и исчезла…

Вот и Сх-20. Канал, как канал — обычный, средних размеров сброс. Сейчас на рисовые чеки еще не запустили воду, глубина мизерная, да еще водоросли по дну, но я вчера присмотрел местечко и сегодня не потерял время на поиски стоянки.

Я удобно устроился на покрытом сочной травой откосе, предварительно похлопав по нему удилищем, чтобы вспугнуть змей и ужей. Их здесь великое множество, но я ни разу не слышал, чтобы они кого-то укусили. Наладив удочки, я размял мякиш белого хлеба — на червя здесь ловилось, как ни странно, хуже — скатал пару шариков и утопил в них острия крючков. Уложив поплавки по краям заливчика, окаймленного травой, я подстелил под себя штормовку и стал ждать.

На противоположном берегу, чуть наискосок, метрах в двадцати от меня, уже рыбачили два парня, как я понял из их разговора — ученики технического училища, которые заканчивали не то практику, не то экзамены, и у них выдался свободный день. На гидротехническом узле — это левее меня, почти у самого нулевого пикета, что у трассы — сидело на бетонных блоках человек восемь, там в бурлящем потоке клевало получше, но я не любитель шумных компаний.

Я понимал, что в это время рыбалка в рисовых каналах, как говорится, чисто символическая, но послезавтра я уезжаю, завтра праздник, а мне напоследок нужна была эта самая символика. Мне приятно было лежать на берегу в траве, нежаркое солнце сквозь облачную дымку светит в лицо, а у ног моих концы удилищ, которые через систему леска-поплавок-крючок должны связать меня с теми, кто текучим серебром скользит в зеленоватой полутьме и не догадывается о своей участи.

Я не столько был поглощен рыбалкой, сколько мыслями о прошедшем вечере, заполненном беседой со стариками об их житье, заботах, болезнях. Я подумал, что завтра, после возложения венков, когда «мой дед» споет в составе хора ветеранов на высоких ступенях Дома культуры, обязательно нужно будет сфотографироваться с ним к сквере, так чтобы видны были деревья, карусель, ордена на его груди, воздух, пронизанный солнцем. Так и было.

В этот момент вскрикнул один из парней. «Что ты?» — спросил его второй. «Ужак… метра полтора… хвостом по спине задел». — «Где?» — «Да вон там, в траве… Кажется, что-то схватил». — «Лягушку, наверное». — «Точно! Смотри, как он ее». — «Не разберу… за голову, или за ноги». — «Я тоже не вижу… трава».

И тогда раздался крик лягушки. Я не могу описать его: стон — не стон, скрип — не скрип, всего понемногу.

— Может, удилищем его? — предложил кто-то из ребят.

— Не надо! — крикнул я через канал. — Это же мир животных. И ужу нужно обедать.

— Да жалко, кричит так…

Они не стали трогать ужа и занялись своими удочками, а я немного погодя пожалел, что отговорил их; лягушачий предсмертный крик стал действовать мне на нервы. Продолжалось все это еще минут десять. Крик стал затихать. И вдруг — всплеск…

— Сорвалась! — крикнул мне парень. — Лягушка сорвалась!

— Остался товарищ уж без обеда, — с облегчением сказал я.

Теперь можно спокойно ловить рыбу, на крючках уже давно ничего не было.

Я не заметил, как пестрый «лоскут» проплыл мимо первого поплавка, и увидел его метрах в двух от второго. Присмотрелся… — лягушка. Но какая! Такие мне не встречались. Она плыла как-то боком, загребая одной лапой, плыла почти вся погруженная в мутную воду, но я рассмотрел ее расцветку: какая-то светло-коричневая с голубыми горошинами на спине. Мне не стало ее видать за стеблями молодого камыша, я поднялся с места и, вдавливая кедами траву в мокрый грунт, пошел вдоль берега. Нагнал ее.

Лягушка остановилась. Увидела меня. На сотую долю секунды наши взгляды встретились… И теперь, до конца своей жизни я не прощу себя за невольно проявленную жестокость. Тотчас, сделав кувырок, как пловец, достигший противоположной стенки бассейна, лягушка ушла под воду.

…Но я все-таки заметил, что зубцы желтой короны на ее голове были погнуты.

1991

Голоса на песчаной косе

Сухо задребезжал в темноте колокольчик, будто его трясли, зажав между ладонями. Дмитрий Чепенко вскочил с холодного песка.

— Кажется, попался, гвардеец! — радостно констатировал он и, схватив подсак, побежал к крайней закидушке.

Сейчас он вытащит сазана на два с половиной килограмма, подумала я, и время снова потечет, как степная река — схематическая его модель, потечет плавно, не торопясь, соизмеримо с ударами пульса. Кратчайший, как казалось вначале, путь завел в тупик, и времени потеряно больше, чем потребовалось бы его для проведения операции по самому захудалому варианту со стопроцентной гарантией. Пришлось начать с нуля…

Слово «кажется» в прямой речи Чепенко — это тромб, который мы пытались ликвидировать в течение двух месяцев путем многократных прокруток Системы, а когда убедились, что атака в лоб — бесполезная затея, то послали меня.

И вот сейчас, блокировав на время сознание Гнутого, я жду возвращения Дмитрия с его сазаном, и внутренне морщусь от неприятных ощущений, источниками которых являются никотин, этиловый спирт и многое другое, трудно поддающееся определению — все то, что когда-то оставило следы в организме моего далекого предка, чтобы через сотни лет обрушиться на меня со всею силою необузданной первобытности.

Снизу, от воды, темным пятном показался Чепенко. По мере приближения к костру он светлел, становился четче. В зеленой сетке подсака лениво вскидывался сазан.

— Килограмма три будет, — уверенно сказал он, приподымая рыбу.

— Два с половиной, — поправила я его, хотя Гнутый и не произносил такой фразы.

— Дома уточним, — усмехнулся Дмитрий, и я поняла, что это тоже не его слова, а ответ Системы на мое вмешательство. Он снова пошел к воде, чтобы опустить сазана в садок.

Через семнадцать минут на спиннинг Гнутого подцепится девятикилограммовый сом, которого они должны вытащить вдвоем. Для этого мне придется деблокировать сознание Гнутого потому, что я не смогу за него проделать эту работу.

Возвратился Дмитрий, присел рядом на песок, подмяв под локоть полупустой рюкзак.

— Для начала есть, — сказал он нарочито спокойным голосом, выдавая тем самым пережитое возбуждение.

По нижней части темного небосклоне чиркнул метеорит — это сигнал начала отсчета: пора…

— Слышишь, Герасимович, — сказала я, чувствуя, что уже окончательно освоилась с голосовыми связками Гнутого, с его модуляцией, тональностью, паузами. — Недавно я прочитал одну книжку, не помню название, в ней речь шла о генной памяти…

Я почувствовала, как Дмитрий едва сдержал восклицание: так неожиданно прозвучали из уст Гнутого слова о генной памяти.

— Ну что-то вроде фантастики, — поспешила добавить я, поняв, что слишком форсировала события.

— И что же тебя там заинтересовало? — из деликатности стараясь казаться равнодушным, спросил Дмитрий.

— В книжке описывается, что изобрели какую-то машину, — пытаясь не выходить за границы словарного запаса Гнутого, начала я рассказ, — вроде камеры, в которую помещают человека и, действуя на его мозг какими-то волнами, возбуждают в нем мысли его далеких предков…

— И не только мысли, — продолжил Дмитрий, — но и осязание, обоняние, слух, зрительные образы.

— Да, да, — соглашаюсь я. — Человек как бы живет…

— …в прошлом, — закончил Дмитрий и, немного помолчав, резюмировал: — Все это многократно пережевано фантастами. Теперь этим никого не удивишь. Советую тебе переключиться на детектив, для усвоения которого не требуется такой предварительной начитанности, как для чтения фантастики.

— Но не это главное! — забеспокоилась я, чувствуя, что тема исчерпывается.

— Продолжай, — спокойно сказал Дмитрий и полез в карман штормовки за «Беломором».

— Так вот в этом институте, в котором изобрели машину, названную Системой, начали проводить опыты по зондированию мозга. Молодой парень, сотрудник этого института, находясь в камере, совершает путешествие в прошлое; так ему казалось, по мере того, как электронная Система включала те или другие участки генной памяти. Все это проделывалось уже неоднократно и не с ним первым. Но на этот раз что-то произошло с компьютером, он сфокусировал луч не на том участке, получился тромб, ну в общем…

Я сделала вид, что мне с трудом дается пересказ книги.

— …сознание героя осталось в прошлом, — помог мне Дмитрий и продолжил за меня: — Его мысли потекли с обычной скоростью мышления его далекого предка и ускоренной «перемотке», как на магнитофоне, не поддавались.

Он на ходу и очень близко к тексту воспроизвел незамысловатую научно-фантастическую фабулу. Биотоки его мозга были насыщены и четкие.

— Парень был обречен на пожизненный сон в блок-камере, — это уже говорю я, — если бы его отключили от Системы и разбудили, то это был бы уже другой человек из далекого прошлого. Это все равно, что выдернуть неандертальца из его эпохи и поставить на эскалатор метро: его нервы не выдержали бы.

— Не обязательно, — возразил Дмитрий. — Я читал в одном из сборников, как дикарь преспокойно вжился в век электроники и гнал самогон со знаком качества. Ну, а чем же закончилась история с нашим парнем?

«Она еще не закончилась», — чуть не проговорилась я, но вовремя спохватилась. Сознание Дмитрия было подернуто легкой дымкой, похожей на гипноз, и он теперь больше не удивлялся прорезавшемуся интеллекту Гнутого. Я продолжила:

— Решились на следующее: найти человека, и нашли — девушку, в генной памяти которой запечатлелись мысли и образы ее предка, встречавшегося с предком парня, сознание которого застопорилось на уровне сознания этого предка…

— Ну и абракадабра! — покачал головою Дмитрий. — Нельзя ли попроще?

— Можно, — согласилась я, — только необходимо всем дать имена. Парень и Девушка у нас уже названы, ну а тех, которые в подсознании, их предков, назовем для простоты… (я сделала небольшую паузу, необходимую для анализа корректировочных данных Системы)… ну, например, Дмитрием и Гнутым.

— Годится, — усмехнулся Дмитрий, — продолжай.

— Девушку положили в блок-камеру рядом с Парнем и тоже подключили к Системе. Затем проникли в глубь ее генной памяти до уровня сознания ее предка, которого мы назвали Гнутым, выбрали момент, когда он был наедине с предком Парня, которого мы назвали Дмитрием, — как сейчас с тобой на рыбалке — и провели операцию.

— В чем она заключалась? — Дмитрий был явно заинтересован.

— Сознание Парня было полностью блокировано сознанием Дмитрия, сознание же Девушки постоянно контролировало сознание Гнутого. А смысл самой операции заключался в том, чтобы убрать из сознания Дмитрия одно слово — тромб, которое появилось в результате неполадки в Системе.

— Мне не совсем понятна роль Девушки, — сказал Дмитрий. — Для чего ее сознание запараллелили с сознанием Парня через Систему? Разве нельзя было стереть этот тромб при помощи той же Системы?

— Нельзя, — ответила я. — Девушка, достигнув сознания Гнутого, должна была убедить Дмитрия добровольно, ценою самопожертвования, не произносить этого слова.

— А при чем здесь самопожертвование… — начал было Дмитрий, но сразу понял. — Возвращение сознания Парню — смерть для фантома Дмитрия… Неплохо придумано. Но каким образом Девушка смогла убедить Дмитрия, что его уже давно нет на свете, что существует его только тень, далекое воспоминание в подсознании Парня?

— Ну хотя бы вот таким образом, — сказала я, на мгновение целиком уйдя в Систему и снова вынырнув в ночь, на песчаную косу к потухающему костру. — Девушка сказала Дмитрию…

— Дмитрий Герасимович, засекай время! Через пять секунд после того, как я кончу говорить, на спиннинге Гнутого зазвенит колокольчик, и вы с ним вытащите сома на девять килограммов, причем один крючок он выбросит через правую жаберную щель и на нем будет болтаться малек, случайно зацепившийся плавником… Внимание!

Снисходительно улыбнувшись, Дмитрий повернул циферблат часов к костру и, прищурившись, стал следить за секундной стрелкой. Пять, четыре, три, два, один…

— Все! — только и успел сказать Дмитрий, как звякнул внизу колокольчик и сразу же замолчал потому, что от рывка сорвался с лески.

— Пошли! — крикнула я и ушла из подсознания в Систему.

Гнутый вздрогнул, просыпаясь, вскочил на ноги. Они вдвоем сбежали к воде. Следом за ними ручьями осыпался песок. В темноте Дмитрий споткнулся о сторожек закидушки. Гнутый тем временем схватил спиннинг. Миллиметровая леска была натянута и не поддавалась, как при зацепе.

— Тяни своего сома! — весело крикнул Дмитрий, подбегая с подсаком.

— Какой там сом… — выругался Гнутый, с трудом наматывая на катушку несколько витков, — коряга, видать.

И вдруг леска упала. Что-то непонятное само понеслось к берегу так, что Гнутый едва успевал вертеть, но метрах в четырех от уреза воды осадило, натянув леску. Затем всплеск и рывок…

— Подставляй! — закричал Гнутый, но Дмитрий и без него знал, что делать. Подсак со свистом плеснул в воду, гребок, и вот уже, присев от натуги, Дмитрий выволок его, повернул к берегу и с глухим стуком уронил на мокрый песок.

Сом по-собачьи трепал подсак из стороны в сторону. У Гнутого от возбуждения дрожали колени. Дмитрий достал из кармана фонарик, включил… За темной жаберной щелью сома, будто серьга из фольги, болтался малек.

…Солнце еще не поднялось над деревьями, но уже пригревало сквозь листву. Дмитрий, подставив лицо навстречу теплу, сидел, закрыв глаза.

— И всего этого уже нет, — тихо сказал он, пропуская сквозь пальцы песок. Посмотрел на меня, грустно улыбнулся. — Я все понял: и я, и Гнутый, и этот рассвет на Протоке — только запись, отпечаток в чьей-то памяти, подключенной к компьютеру. Даже слова, которые я сейчас произношу — не мои, а Системы, сблокированной с мозгом моего будущего потомка. И никакого физического проникновения в прошлое, как показалось поначалу, нет. Просто кто-то, просматривая старый фильм, решил вырезать испорченный кадр-тромб. Вот и все… Только — на будущее — в подобных ситуациях постарайтесь отключать нас… фантомов так, чтобы мы не знали, без предупреждений. Мы все-таки тоже люди, бывшие, правда…

И мне, несмотря на то, что я во всех эпизодах улавливала, что исходило от Дмитрия, а что от Системы, стало его жаль.

— Все это есть, — возразила я Дмитрию-Системе, — в мыслях твоих потомков, их делах…

— Что я должен делать? — спросил Дмитрий, в последний раз взглянув на реку, деревья, небо, сквозь которое уже просматривались слабые очертания внутреннего пространства блок-камеры.

Ему ничего не нужно было делать: от него только и требовалась эта готовность…

Сухо задребезжал в темноте колокольчик, будто его трясли, зажав между ладонями. Дмитрий Чепенко вскочил с холодного песка.

— Попался, гвардеец! — радостно констатировал он и, схватив подсак, побежал к крайней закидушке.

1991

Коричневые сумерки

— Вы еще что-то хотели сказать? — кончив обрабатывать пилочкой ногти, Неттлингер стряхнул белый налет с пиджака и поднял голову.

— Да, господин директор, — Фюман немного замялся, не находя слов. Он почему-то так и не привык вести себя непринужденно в кабинете шефа, хотя вот уже почти пять лет ежедневно в конце рабочего дня представляет ему отчет о работе станции.

— Я вас слушаю, — Неттлингер начал собирать в ящик стола бумаги, давая понять, что у него нет настроения задерживаться надолго после работы.

— Дело в том… что они уже плавают в блоке первичных отстойников.

Неттлингер задвинул ящик и щелкнул замком.

— Кто плавает? Новорожденные?

Фюман удивленно поднял брови. Вероятно, директор его не слушает, если задал такой вопрос: весь мусор — не то, что новорожденные, если, конечно, не пропустить их через мясорубку — задерживается на решетках, и лишь потом, пройдя через дробилки, попадает в первичные отстойники.

— Нет. Я говорю о халли…

Неттлингер положил ключ в карман пиджака, поднялся и стал натягивать шуршащий плащ.

— Ах, вот вы о чем?! Ну и что?

— Вчера их там еще не было…

Неттлингер застегнул плащ и достал целую пачку сигарет.

— Вчера еще не было землетрясения, которое разрушило сегодня утром пять деревень в северной Италии, вчера еще был цел «Конкорд», который разбился сегодня с двумястами тридцатью пассажирами, вчера еще не родились и не умерли те сотни тысяч человек, которые родились и умерли сегодня… Вы хотите свое сообщение поставить в один ряд с этим?

Фюман выглядел растерянным.

— Но последнее время они, как никогда, возбуждены, — торопливо заговорил он, — мастер ночной смены просит разрешения успокоить их небольшой дозой хлора, не опасной для активного ила. Он опасается, как бы не повторился случай с Куртом.

Неттлингер распечатал пачку сигарет и выбросил целлофан в корзину для бумаг.

— Слушайте, Фюман, — сказал он, доставая зеленую японскую зажигалку и прикуривая, — мы уже достаточно много говорили на эту тему, и я не хотел бы повторяться. Даю вам дельный совет: если хотите чего-то добиться на этой работе, то не идите на поводу у сменных мастеров; почувствуйте, наконец, себя начальником. А что касается Курта, то он сам виноват: не нужно было совать нос, куда не следует.

— Он хотел очистить воздуховод в аэротенке и уронил скребок, а когда потянулся за ним…

— Знаю, знаю, — Неттлингер выключил плафон, и сутулая фигура Фюмана сразу стала плоской на фоне зашторенного окна, — не будет другой раз зевать.

Неттлингер пропустил вперед в дверях Фюмана и запер кабинет.

— Передайте Виннеру: никакого хлора. Станция должна работать на прежнем режиме. Для того мы здесь и поставлены.

Под брезентовый тент бара «Сила через радость» выкатили тридцативедерную бочку пива: папаша Йозеф знал, что клиенты после пяти вечера предпочитают духоте помещения сквознячок дюралевой пристройки.

Бочку перевернули пробкой вверх, и папаша Йозеф мокрой тряпкой начал стирать с днища пыль и прилипшие опилки, а под навес, тем временем, заходили первые завсегдатаи.

Папаша Йозеф выпрямился и поискал кого-то глазами. Раздвигая легкие стулья, к нему уже шел, ухмыляясь, Эйхель.

— Сейчас мы ей сломаем!

Папаша Йозеф подал ему старый армейский тесак, и Эйхель, ударяя волосатым кулаком по рукоятке, отковырял половину деревянной пробки. Затем он взял у папаши Йозефа отполированный до блеска насос, установил его по центру пробки и, приноровившись, ахнул вниз так, что ни капли не зашипело. Папаша Йозеф знал, кому доверять проведение этого ритуала.

Первые кружки наполняются без подкачки, и папаша Йозеф ждет, пока осядет пена, чтобы долить.

Первые кружки выливают залпом, сдувая пену прямо на пол. Она летит вниз белыми хлопьями морского прибоя.

Первые кружки доставляют много хлопот папаше Йозефу, потому что сразу же после первых наливают вторые, и лишь только тогда достают сигареты. Линялый френч образца сорок третьего года на спине у папаши Йозефа начинает темнеть, но он не подает вида, что устал, что уже пора ставить к насосу помощника, качает себе в одном темпе, только лопатка двигается как кривошипный механизм, и кричит поверх голов:

— Давай, давай, ребята! Побыстрее освобождай тару! Пейте, халли после разберутся!

Скрипят дюралевые стулья и столы, по синему пластику растекаются бурые пятна, крошки от пивных сухариков хрустят под ногами.

— Эй, папаша Йозеф! А не посадить ли тебе парочку халли в аквариум?

— Уже думал! — кричит ответ папаша Йозеф, работая насосом. — Не знаю только, как пристроить сверху унитаз, чтобы кормить их. А главное, кто на нем будет сидеть с утра до вечера? Может быть, ты согласишься! Пиво и жратва за мной.

Дружный хохот порождает эхо, которое испуганно мечется по тесному переулку. Хлопает тент. Тень от мебельного магазина, что на противоположной стороне, тихо подкрадывается к первым столикам.

Третью кружку растягивают на полчаса. Дым поднимается к нагретому брезенту и, словно набравшись сил от соприкосновения с ним, валом катит к карнизу. Внутри помещения автомат прокручивает блюзы.

— Послушай, папаша Йозеф! Что за дерьмо натолкал ты сегодня в свой ящик? Выбрось и поставь, как обычно, нашу старую — «Дряхлые кости».

Гейнц подцепил сачком рыбу из кафельного бассейна и ловко бросил ее на весы. Рыба вяло хватала ртом воздух.

— Такая подойдет, фрау Каумиц? — спросил он.

— Да, благодарю вас, господин Гейнц, — фрау Каумиц подставила черную хозяйственную сумку, — еще пожалуйста, две баночки икры.

Гейнц нагнулся под прилавок.

— Извините, фрау Каумиц, сейчас открою новый ящик.

— Ничего, господин Гейнц, я не спешу.

Гейнц вышел в кладовую и вскоре появился с фанерным ящиком. Тот был, очевидно, тяжелый: на худой шее Гейнца, натягивая кожу, оттопырились жилы.

Он грохнул ящик и стал искать плоскогубцы. Не найдя их, начал отдирать жесть по углам крышки ножом.

— Ну, что новенького, господин Гейнц?

Гейнц справился с двумя полосками с одной стороны и поддел крышку лезвием ножа.

— Да все то же, фрау Каумиц, все то же…

Нож был слишком тонким и гнулся. Гейнц с трудом расширил щель настолько, чтобы можно было просунуть плоскую ручку.

— А что слышно насчет халли?

Дальше дело пошло быстрее. Действуя ножом, как рычагом, Гейнц вытаскивал гвоздь за гвоздем.

— Ничего нового, фрау Каумиц, ничего нового… В последнее время ими перестали интересоваться.

— Говорят, что рабочие очистной станции отказываются работать. Это серьезно, господин Гейнц, если остановится очистная станция? — не унималась фрау Каумиц.

Гейнц поддел последний гвоздь и открыл крышку.

— Ничего страшного, фрау Каумиц, ничего страшного. Очистная станция никогда не остановится. Наберут новый штат, а тех — под суд.

Он подал фрау Каумиц две банки икры, завернутые в толстую промасленную бумагу, и начал отсчитывать сдачу.

— А вообще, наше дело маленькое, фрау Каумиц, дело маленькое.

— Вы правы, господин Гейнц, дело маленькое…

Фрау Каумиц вышла из темной лавки на освещенную улицу, и в седых волосах у нее вспыхнул нимб. Гейнц остался один на один с духотой и мухами.

В городе запирались по домам рано. Лишь только скроется солнце в завалах свалки — пустеют улицы, закрываются магазины, прокручиваются последние части кинофильмов.

Город готовится к вечернему отдыху.

Неттлингер загнал свои «Мерседес» на моечную эстакаду и, не выходя из машины, смотрел, как разбиваются о поднятые стекла тугие струи. Рабочий направляет шланг на задний мост, маслянистая вода стекает в темный провал приямка.

Фюман, навалившись на умывальник, подставил шею и лопатки под холодную воду. Когда он прижимает спину к крану, шипящие тонкие струйки летят на стены.

Папаша Йозеф подсчитывает дневную выручку, а два его помощника приводят в порядок помещение и заносят из-под навеса столы и стулья.

Гейнц смывает жир и бурые пятна крови с мясного прилавка, по лотку бетонного пола плывут окурки выкуренных им за день сигарет.

Фрау Каумиц готовит рыбный суп. В углу кухни пятнистая кошка пожирает из эмалированной чашки жабры и внутренности.

Город готовится к вечернему отдыху.

Город моется, чистится, ест, пьет, справляет свои естественные нужды. Открыты краны, шипят душевые сетки, урчат смывные бачки унитазов. Пот, грязь, кровь, фекалии, разжиженные водой, ухают в гидравлических затворах и летят, невесомые, по чугунным стоякам.

Магистральный городской коллектор, выложенный еще сто лет назад из добротного обожженного кирпича, переполнен.

Начало коллектора — у стадиона в южной части города, конец — камера решеток очистной станции.

Виннер записал в журнал показания рН-метра и пошел в обход. Начал, как всегда, со здания решеток, хотя это было и не совсем по пути — здание находилось в дальнем от административного блока конце станции. Но Виннер специально проходил мимо аэротенков и отстойников, не заходя на посты, чтобы начать обход с самого что ни есть начала.

На решетках дежурил совсем молодой парень. Все рабочие станции, когда-то и сам Виннер, начинали карьеру с решеток — первой обязательной ступени. Затем следовали песколовки, первичные отстойники, аэротенки… Кто как потянет. Эта иерархическая лестница, совершенно не обязательная по технологии, была, очевидно, придумана кем-то для создания видимости возможного роста.

Виннер открыл металлическую дверь и вошел в здание решеток. Карклин стоял к нему спиной, опершись о поручни, и следит за работающими внизу агрегатами.

— Ну, как у тебя тут дела? — громко спросил Виннер, стараясь перекричать грохот дробилок.

Карклин от неожиданности вздрогнул, но, увидев сменного мастера, улыбнулся.

— Они уже здесь!

Виннер подошел и тоже нагнулся над ограждением.

— Сейчас только один показался и сразу нырнул.

Виннер и Карклин постояли еще минут пять над бурлящим потоком, но так больше ничего и не заметили. Может быть, показалось малому?

— Ну, я пошел, парень. Счастливо дежурить. И не трусь. Если что, звони диспетчеру.

— А что их бояться? — Карклин расплылся в улыбке. — Что они могут сделать?

Да, конечно, что они могут… Виннер потрепал Карклина по плечу. Когда-то он и сам, такой же молодой и белобрысый, стоял у этих же поручень, стараясь всем своим видом показать, что ему вовсе не противно смотреть на бурый поток внизу и дышать его испарениями.

Сообщение Карклина, что халли появились в здании решеток, озадачило Виннера, хотя он и не подал вида. Нужно будет завтра перед пересменкой проверить.

Минуя песколовки, Виннер направился к блоку первичных отстойников. «Кому и зачем это нужно? — думал он, шагая по шершавым бетонным плитам. — Ведь не только же из-за того, что повысилась активность ила на два процента, расплодили эту мерзость по всей станции? А может быть, это только для него два процента, а для других — тысячи марок? Темный лес».

Виннер помнил, как несколько лет назад печатали в газетах, что в активном иле аэротенков среди микроскопических коловраток и сувоек обнаружили эти крестики, тогда еще маленькие, с палец, не больше — новая форма жизни! Сосиски Неттлингера! Но на эти заметки мало кто обратил внимание по той простой причине, что многим было абсолютно неинтересно читать о каких-то там слизняках, появившихся в городских нечистотах. И в течение последующих лет о сосуществовании «сосисок» Неттлингера, или как их стали называть — халли, знали только те, кто имел хотя бы какое-нибудь отношение к очистной станции. Халли же, найдя благоприятную среду в стоках города, бурно развились. Затем случай с Куртом…

Виннер подошел к кромке крайнего отстойника. Всегда спокойная его поверхность теперь кипела. «Что это они?» — с беспокойством подумал он. Халли метались стаями, выныривая из глубины и глиссируя по поверхности, выпрямив в стороны сосиски-обрубки. У передней стенки отстойника они круто уходили под воду, издавая при этом резкое, как выдох, «х…ха!» Отстойник был похож на громадную ленту транспортера.

Неожиданно халли всплыли и замерли. Никогда еще Виннеру не приходилось видеть такое: четыреста пятьдесят квадратных метров отстойника сплошь покрылись коричневыми крестами. Некоторые, наиболее крупные, достигали метра в поперечнике.

Виннеру много раз приходилось наблюдать за халли, но так близко и долго он рассматривал их впервые. До чего же мерзкое зрелище! Четыре коричневых обрубка, похожие на сосиски, соединены вместе в одном конце, образуя что-то вроде пучка. Ни туловища, ни головы, ни глаз. Присмотревшись, Виннер обнаружил, что всех халли покрыты редкими белесыми волосами.

Виннера слегка замутило, как в первые дни работы на станции. С непонятным озлоблением он подошел к ближайшему пожарному щиту и снял багор. С багром, как с копьем наперевес, Виннер прошел вдоль передних торцов всех восьми отстойников. То же самое и здесь. Сколько их, тысячи, десятки тысяч!

Виннер остановился у последнего отстойника, и в это время начался гул. Такое впечатление, будто заработало под землею десяток мощных трансформаторов. Халли гудели глухо, с сухим потрескиванием.

Виннер нагнулся над отстойником и опустил багор. Если бы его в этот момент спросили, зачем он это делает, вряд ли он смог бы ответить. Он подцепил одного халли на крюк и, подтащив к стенке, стал поднимать. Тот никак не реагировал, все еще находясь в каком-то оцепенении, будто одеревенев. И только когда Виннеру оставалось перетащить его через бордюрный камень, он ожил. «X…ха!»… И Виннер не понял, что произошло. Треск, вспышка, плеск воды.

Виннер посмотрел вниз — на поверхности отстойника ни одного халли, только дробятся друг о друга концентрические окружности. Он обошел все отстойники — пусты. Подошел к щиту, чтобы повесить багор, и только сейчас заметил, что тот стал короче, присмотрелся — металлический наконечник был срезан, словно автогеном, и от него все еще шел пар.

Виннер торопливо зашагал к административному блоку, но не успел дойти до переходного мостика, как что-то привлекло его внимание. Он шел боком к зданию решеток, но тем не менее заметил некоторую странность в освещении окон: свет колебался и был так слаб, словно там жгли спички, а не горели лампы по триста ватт. «Сейчас замкнет», — подумал Виннер, как свет погас на всей территории очистной станции, только в окнах здания решеток колебались красные блики. Сейчас заработает аварийная дизельная электростанция, снова подумал Виннер, но аварийное освещение не включалось.

Постояв с минуту, пока глаза привыкли к темноте, Виннер пошел дальше, но шум за спиною заставил его обернуться… Здание решеток сыпало искрами и, деформируясь, заваливалось на песколовки.

Шварцман вскочил с дивана, комкая ногами газету: в ванной пронзительно и коротко закричала жена. В несколько прыжков он подскочил к двери и дернул за ручку. Заперто. Что за глупая привычка — закрываться в ванной! «Что у тебя, Берта, обожглась?» Тишина. Из-под двери полилась вода, тапочки сразу промокли. «Берта! Берта!» — Шварцман рванул за ручку, защелка сорвалась, и он чуть не упал на скользком паркете. Поднял глаза… В пустой ванне голая жена… Искаженное в предсмертном крике лицо… Сбоку ванны овальная дыра величиной с тарелку. Через нее льется красная вода.

Фрау Каумиц проснулась в кресле, услышав какой-то шорох в туалете. Вероятно, опять заперла там кошку. Встала. В комнате уже темно. Включила верхний свет. Пошла в ненатянутых чулках в коридор. Включила свет в туалете. Открыла дверь. «Кис-кис» — кошки нет. Хотела уходить, как увидела что-то в унитазе, подняла деревянную крышку, и оттуда брызнуло ей в лицо, как из водяного детского пистолета. «Х…ха!» Ни боли, ни страха она не почувствовала.

Разрушив здание решеток, халли устремились по магистральному коллектору в город. Шли такой плотной массой, что встречные стоки выдавливались через смотровые колодцы на поверхность. Поток халли не слабел, хотя и дробился по более мелким коллекторам и уличным сетям. Они не пропускали ни одного ответвления, ни одного дворового участка. По стоякам в домах поднимались толчками, повторяя конфигурацию труб и фасонных частей. В тонких отводах протискивались по одному, вытягиваясь в длину и снова принимая обычную форму в унитазах, ванных, раковинах. Прожигая стены туалетных комнат, расползались по квартирам.

Фюман только расколол три яйца на сковородку, как скрипнула дверь туалета. Посмотрев в ту сторону, Фюман окаменел… Перебирая обрубками, к нему подкрадывался халли.

Опрокинув на него кухонный стол, Фюман выскочил в коридор. Фанерная крышка стола затрещала и вспыхнула, Фюман лихорадочно загремел засовом, толкнул дверь. С лестничной площадки метнулись вверх кошки. Фюман скатился по лестнице вниз и выбежал из подъезда на площадь.

Накрапывал дождь. Брусчатка под ногами блестела и, казалось, что площадь выложена выпуклыми металлическими пластинками. В окнах ближайших домов колебался красный свет, словно там жгли спички. Над крышами со стороны очистной станции, поднималось зарево…

Страшная догадка, наконец, превратилась в уверенность, и крик Фюмана эхом разнесся по гулкой площади:

— Люди! Про…сни…тесь!!!

Со всех сторон на него наползали коричневые тени.

1991

Дынная муха

«Детям младшего школьного возраста смотреть перед сном нежелательно.»

(Ремарка к видеоролику «Флора и фауна Септимы»).

— Здравствуйте! — сказал Манаев, входя в небольшое помещение конференц-зала, предоставленное ему администрацией станции для знакомства с экипажем звездолета.

Три астронавта поднялись с мест и ответили на приветствие.

— Меня назначили председателем комиссии по расследованию обстоятельств гибели второй смены на Септиме, — продолжил вошедший, когда они, сдвинув кресла, расположились за квадратным столом. — Вы, я думаю, уже слышали об этом происшествии?

— В общих чертах, — ответил Черных.

— Этого вполне достаточно, — определил Манаев. — Детали будут выяснены специалистами, которые появятся здесь чуть позже час.

«Килограммов сто пятьдесят земных в нем будет, — подумал Янин, стараясь не слишком пристально разглядывать председателя, — видать, фигура не только о смысле «фигуры», если транспортируют через всю Галактику такую массу».

Высокий, массивный, с вьющимися темными волосами, с трудом умещающийся в кресле, Манаев кого-то Янину напоминал…

— В таком случае, — несколько резковато начал Черных, но, напружинив желваки, сдержался и понизил тон, — я все-таки хотел бы еще раз услышать о происшедшем, пусть даже без деталей, но от Вас лично.

Манаев, вероятно, был уведомлен о некоторой прямолинейности характера капитана звездолета, поэтому спокойно информировал:

— Две недели назад от штурмана Горбуновой поступило экстренное, под грифом «03», сообщение, что кроме нее, вся вторая смена, работавшая в экваториальной части Септимы, погибла.

— Кто еще был с нею? — спросил Шадрин.

— Миронов, Сидоренко и Буриков, — ответил Манаев и продолжил: — Они погибли в тот момент, когда, загнав вездеход под силовой колпак, вышли наружу, сняли гермошлемы и открыли люк грузового бункера.

— Что было в бункере вездехода? — спросил Черных.

— На этот раз они собирались отловить горного козла, так условно было названо одно из животных Септимы, но Горбунова почему-то сообщила не о козле, а, как ни странно — о его чучеле, которое сна якобы обнаружила в бункере, когда выбежала из посадочного модуля и увидела, что ее товарищи мертвы. После ее сообщения ей было приказано ничего не предпринимать, загерметизироваться в штурманской рубке и ждать нас.

— Насчет чучела запрашивали Горбунову? — поинтересовался Янин.

— Нет, — ответил Манаев. — Дело в том, что Горбунова, вероятно, тоже погибла. Вот последняя запись, считанная с магнитофонов штурманской рубки посадочного модуля.

Манаев достал карманный кассетник, включил его, и сразу же пронзительный женский крик: «Буриков жив!.. Он идет к трапу! (Что-то упало на пол, зашуршало)… А я держу их там!» (Торопливые удаляющиеся шаги).

— Это все, — закончил Манаев, пряча кассетник.

— А причем здесь чучело? — резко спросил Черных.

— Этот вопрос вы зададите специалистам, когда они закончат расследование, — в стиле капитана ответил Манаев и остался очень доволен своим ответом.

В заключение он сказал:

— В начале я подчеркнул, что комиссия прибудет на Септиму следом за нами, а это значит — после того, как мы сможем гарантировать безопасность работы ее специалистам.

«Да он же вылитый Оноре де Бальзак!» — наконец вспомнил Янин, кого внешне напоминал ему Манаев.

Посадочный модуль звездолета опустился в четырех километрах от точно такого же стандартного модуля, который стал последним базовым лагерем второй смены.

Манаев не вмешивался в действия астронавтов, пока они производили работы по установке лагеря и наведению защитного силового поля над ним по программе «действия в зоне повышенной опасности», но настоял, чтобы в первую поездку к базовому лагерю второй смены его сопровождал биолог Шадрин, которого Черных по каким-то соображениям хотел оставить дежурить с Яниным на модуле, а самому ехать. Капитан, очевидно, располагал четким набором определенных комбинаций — кому с кем ехать, а кому с кем оставаться — и после некоторого раздумья решил отправить с Манаевым Янина и Шадрина, оставшись на модуле один.

Надев скафандры, — манаевский, по всей видимости, был изготовлен по спецзаказу, — они втроем уселись в вездеход и, задраив верхний люк, выехали из-под силового колпака защитного поля через проход, обозначенный для них капитаном.

Пока ехали эти четыре километра, подминая гусеницами редкие кустики жесткой травы, Шадрин воспользовавшись моментом, прочитал для Манаева небольшую лекцию об особенностях фауны и флоры Септимы.

Поверхность планеты — сплошные кратеры с довольно-таки высокими и обрывистыми краями. Это, плюс разряженная атмосфера, способствовали тому, что эволюция растительного и животного мира во многих изолированных друг от друга кратеров шла разными путями…

Метрах в ста пятидесяти от посадочного модуля второй смены Янин притормозил вездеход, опасаясь врезаться в невидимый силовой барьер, и на первой скорости двинулся к такому же вездеходу, стоящему с открытым люком.

— Силовое поле отключено, — сказал водитель, посмотрев на индикатор.

— Стоп! — приказал Манаев. — Дальше потопаем ногами, а то перепашем все следы.

Янин остался внутри вездехода для подстраховки, Манаев и Шадрин вышли на поверхность.

И вот что они увидели.

Миронов и Буриков лежали в проеме открытого люка посадочного модуля лицами вниз, будто их сзади толкнули в спины. Сидоренко, вероятно, в последний момент сорвался с трапа и лежал комом внизу у опоры.

Конечно, тогда невозможно было определить, кто из погибших Сидоренко, Буриков или Миронов — это сделали позже члены комиссии, разгерметизировав застежки на скафандрах и достав индивидуальные опознавательные жетоны. По обнаженным головам узнать их не представляло никакой возможности потому, что голов, как таковых, не было… Они превратились во что-то бесформенное, покрытое лишь кожей и набитое чем-то похожим на опилки, как у непонятно кем изготовленных жутких чучел.

— Что это? — шепотом, так не соответствующем ему, спросил Манаев.

— Личинки, — ответил Шадрин. — Вернее, не сами личинки, а пустые оболочки от них.

— Чьи личинки? — снова спросил Манаев биолога.

— Вероятно, вот этой мушки, — указал Шадрин на сиреневый холмик в шлюзе посадочного модуля.

Это действительно были небольшие мухи с сиреневыми крыльями. Их, закоченевших, будто смели веником в одну кучу. Такая же куча сухих мух лежала возле раскрытого грузового бункера вездехода второй смены.

— Нужно вынуть из модуля «черный ящик», — сказал Шадрин, — но это лучше получится у Янина.

— Желательно ничего не трогать, — возразил Манаев. — Мы отвечаем в данный момент только за безопасность.

— Возможно, что в «черном ящике» есть запись о том, чего мы должны опасаться, — привел Шадрин веский довод, с которым Манаев не мог не согласиться.

Пока председатель комиссии производил съемку участка базового лагеря на видеокамеру, Янин, которого подменил Шадрин в вездеходе, сходил в посадочный модуль, переступив через трупы, и вскоре возвратился с блестящим толстым диском, в котором было записано почти все, что касалось работы, жизни и смерти экипажа второй смены.

— Итак, — сказал Манаев, когда все вновь собрались в центральном отсеке их посадочного модуля, — подведем первые итоги. Слово биологу Шадрину.

Тот машинально хотел было подняться, чтобы докладывать стоя, — так на него подействовал официальный тон председателя комиссии, — но, улыбнувшись, остался сидеть.

— Я ознакомился с теми участками записи из «черного ящика», которые сделал биолог Миронов о фауне этого кратера и конкретно — о дынной мухе, которую мы обнаружили на месте происшествия.

— Дынная муха? — удивленно переспросил Янин. — А точно подмечено! Я в детстве, когда жил в деревне, слышал такое название. Эта самая муха, земная естественно, откладывает в спелые дыни личинки, которые развиваясь, выедают мякоть до самой кожицы.

— Продолжайте, — сказал Манаев Шадрину.

— У меня лично нет никакого сомнения, что причиной гибели второй смены явилась дынная муха, но совершенно не понятно — каким образом она смогла это проделать. В записях Миронова сказано, а у меня нет оснований ему не верить, что дынная муха живет не более двух секунд, так распорядилась Природа, для соблюдения какого-то, пока еще нам неизвестного, равновесия. По сроку, отпущенному дынной мухе на жизнь, она чем-то напоминает нашу бабочку-однодневку. Вы обратили внимание, что сиреневые кучи находились от погибших астронавтов и от чучела горного козла на расстоянии не более пяти метров? — это как раз то, что способна пролететь дынная муха за столь короткую жизнь.

— Напрашивается следующее, — сделал вывод Манаев, — в тот роковой день трое погибших поймали горного козла и, стреножив (Янин сразу обратил внимание на неточность формулировки «стреножив», вместо «связав», но промолчал), положили в грузовой бункер вездехода. Когда под защитой силового колпака астронавты сняли шлемофоны и открыли люк бункера, личинки, находившиеся в шерсти животного, среагировав на тепло или запах, превратились в мух и поразили их.

— Это исключается, — возразил Шадрин, — биолог Миронов после количественного анализа определил, что яд дынной мухи настолько слаб, что для человека он смертелен лишь тогда, когда тот подвергнется одновременному нападению пяти килограммов мушиных особей.

— Пятнадцать килограммов… — задумался Черных, — многовато, чтобы спрятаться в шерсти барана.

— Козла, — уточнил Шадрин.

— Какая разница! — поморщился капитан.

— А не могли они завезти под купол труп горного козла, уже начиненного созревшими личинками, — сделал оригинальное предположение Янин.

— Несерьезный разговор, — выразил неудовольствие Манаев, — зачем тогда ему связали ноги? Да и вообще, от второй смены требовались живые экземпляры, а не трупы.

— Мы как-то обходим стороной вопрос: почему останки астронавтов оказались не на том месте — у вездехода, где их увидела Горбунова?

— И как расценивать ее последние слова, что Буриков жив?

— И куда девалась она сама?

Прорабатывая версию «дынная муха» в разрезе опасности ее для членов комиссии, Манаев поставил первоочередную задачу — определить, каким образом это четырехкрылое успевает поразить свои жертвы за две секунды жизни.

Для большей оперативности он разрешил использовать вездеход погибшей смены, предварительно загерметизировав бункер с чучелом горного козла.

Они довольно быстро нашли труп животного, назвав его зеброй, который уже почти до самой шкуры был выеден личинками, и установили за ним круглосуточное наблюдение.

Необходимо отметить, что все эти «горные козлы», «дынные мухи», «зебры» и другие животные мало чем были похожи на земные прототипы, да и само выражение «круглосуточное наблюдение» не совсем точно по отношению к септимским суткам, длящимся более шестисот часов, все эти упрощения введены для того, чтобы не загромождать текст излишними деталями и разъяснениями вроде того, что длинный день Септимы астронавты условно делили на земные сутки, пользуясь для этого обычными госстраховскими календариками.

В этот день в восемь часов утра Манаева сменил у трупа зебры Янин, приехав на вездеходе второй смены. Манаев развернул свою машину на месте и запылил в сторону базового лагеря. Там его уже поджидал Черных и Шадрин.

Биологу потребовалось еще что-то уточнить на месте происшествия, и Черных после небольшого колебания решил оставить Манаева одного в лагере, взял однако с него честное слово, что тот никому постороннему не обозначит проход в защитном поле. Манаев еще раз подивился очередной странности капитана: какие посторонние могут быть на безлюдной Септиме? — но честное слово дал и сразу же, выпустив вездеход из-под купола, отправился отдыхать.

Но выспаться ему не удалось. Часа через три сработал сигнал вызова. Манаев, подумав, что это быстро управились и возвратились Шадрин и Черных, вышел из люка посадочного модуля, и сон как рукой сняло: обозначить проход просил Янин. Манаев, не мешкая, пропустил вездеход сквозь защитное поле и дождался, пока Янин загнал машину в бокс.

— Что случилось? — спросил его Манаев, когда тот, стащив шлемофон, поравнялся с ним.

— К черту! — сказал Янин, проходя мимо. — К черту эту планету… Расскажу, когда соберутся все…

И вошел в посадочным модуль.

Хорошо для Манаева, да и для остальных членов спецотряда, что следующий эпизод начался прежде, чем Янин включил внешнюю акустику в своей каюте.

Манаев собрался было уже последовать за Яниным, как на переносном пульте управления силовым полем защиты заработала мигалка — это означало, что кто-то или что-то касается извне защитного купола.

Манаев поднял голову и, поворачиваясь на месте, осмотрел пространство снизу доверху: ничего постороннего. Значит «то», что прикасается к полю, загораживается посадочным модулем. Он начал обходить его справа и сразу же увидел Горбунову…

Манаев понял, что это она, лишь потому, что на Септиме, кроме нее, женщин никогда не было. Горбунова стояла немного наклонясь вперед, опираясь ладонями поднятых рук о силовой барьер. Она была без скафандра, в легком комбинезоне, простоволосая…

Не задумываясь ни секунды, Манаев бросился к пульту и обозначил проход в силовом поле намного правее женщины. Со второй попытки Горбунова оказалась в центре прохода. Лишившись опоры для рук, она упала внутрь защитного купола. Манаев с завидной для его веса поспешностью устремился к ней, чтобы помочь.

— Стой! — раздался усиленный мегафоном голос Янина. — Стой, говорю!

Манаев замер на месте — сказался инстинкт «мгновенной реакции», привитый ему еще в начальных классах астрошколы — опасность!

Горбунова поднялась и медленно пошла в его сторону. Их разделяло метров двадцать.

— Что же это творится? — сам с собою разговаривал Янин, не отключая мегафон. — Чертова планета!.. А вот сейчас еще женщина…

Мамаев в недоумении глянул на перископ капитанской рубки посадочного модуля, куда, очевидно, перебрался Янин. Пауза затягивалась. Манаев переступил с ноги на ногу.

— Стоять! — рявкнул Янин.

Но Манаев никуда и не собирался двигаться… В шедшей к нему женщине он заметил что-то странное, и суть была не в ее походке: так ходят очень уставшие люди — с трудом переставляя ноги и безвольно опустив руки. Странность заключалась в том, что лицо Горбуновой снизу периодически как бы затуманивалось дымкой, словно у нее на шее плескался на ветру сиреневый шарф из тончайшей ткани.

Женщина продолжала идти, и расстояние между ними сокращалось. Десять метров, девять, восемь…

— Ложись! — скомандовал Янин, и тотчас над головою Манаева с треском разорвалось сухое грубое полотно, а в нос ударил резкий запах озона.

Разряд бластера ни с чем не спутаешь. Мамаев грохнулся на поверхность Септимы, успев все же увидеть, как слепящий шнур разрезал женщину пополам.

— Мы слушаем тебя, Янин, — сказал Манаев, когда они собрались все вместе в посадочном модуле. — Расскажи, как ты все это раскусил?

— Здесь особой сообразительности не потребовалось, — заскромничал штурман, — мне уже все было ясно, когда я досрочно возвратился от той дохлой зебры. Но все же я с трудом заставил себя нажать гашетку бластера…

— Лирику будем разводить после, — прервал его Черных, — а сейчас давай по существу.

Янин не обратил на резкость капитана ни малейшего внимания потому, что привык к ней и даже считал, что в экстремальных условиях она необходима.

— Часа через два после того, как уехал уважаемый председатель комиссии, — продолжил Янин, — зебра, лежащая от вездехода метрах в десяти, шевельнулась, поднатужилась и приподнялась (я хотел бы вас видеть на своем месте)… Затем «чучело» поплелось к стаду зебр, пасущихся невдалеке. Я на самой малой скорости за ним. Приблизившись к одному из животных метра на полтора, оно неожиданно взорвалось сиреневым дымом. Миллионы дынных мух набросились на свою жертву и за две секунды сделали то, что было предназначено им природой.

— Шадрин что-то хочет сказать? — спросил Манаев.

— Да, совсем немного, — сказал биолог. — Чтобы имитировать движение животного, личинки должны действовать как единый организм, которым управляет мозг… А где все это?

— На этот вопрос ответят специалисты, — голосом Манаева сказал Янин. — А я еще хочу добавить одну деталь к своему рассказу. Наблюдая за зеброй, я обратил внимание, что возле ее ноздрей появляются и сразу же опадают эти самые дынные мухи, — возможно, они в данном случае выполняют роль локатора или глаз. Именно по этой детали я в первую очередь и определил, что та женщина… не человек. Потом уж до меня дошло, что она без скафандра.

— Теперь ясно, как божий день, — резюмировал Манаев, — что Миронов, Сидоренко и Буриков поймали в свой последний выезд не горного козла, как они думали, а его «чучело», которое уже искало свою цель. И когда астронавты сняли шлемофоны… ну в общем ясно. С Горбуновой тоже: она была поражена мухами, личинки которых стали передвигать тело Бурикова, которому она открыла люк… В заключении не могу не отметить оперативность Янина: мухи не долетели до моей головы сто сорок сантиметров.

Янин, улыбнувшись, сказал:

— Фирма гарантирует безопасность, шеф.

1991

Цирк уехал, а клоуны остались

Приемный пункт не работает. Нет тары.

Администрация.

Цезарь Кондратьевич Недосекин — семидесятитрехлетний, невысокого роста, полный мужчина — поднялся, как обычно, в пять часов утра и начал собираться на работу. Вставив зубные протезы, отмокавшие всю ночь в поллитровой банке на подоконнике, он сразу помолодел и, если бы только не разгибающиеся до конца в локтях руки, отставленные назад, как у пловца на стартовой тумбочке, то ему можно было бы дать не более шестидесяти лет.

Ежедневный заработок Цезаря Кондратьевича зависел не только от таких, казалось бы, мелочей, как день недели, на который пришлась выдача аванса в тресте «Югсантехмонтаж», или от недомогания соседа по участку, такого же «изыскателя», как и он, но и от таких глобальных факторов как времена года, дождливый день, указ правительства «О борьбе с пьянством, алкоголизмом и самогоноварением».

Вот и сегодня, перекинув через плечо ремень спортивной сумки, Цезарь Кондратьевич вышел из третьего подъезда девятиэтажки на скудный ландшафт двора навстречу расширяющемуся рассвету. Троллейбусы еще не ходили, да он и не пользовался ими: до его участка всего одна остановка.

Зеленая зона между проезжей частью Второй продольной магистрали и Северным городком шириною около пятидесяти метров протянулась от одиннадцатой больницы до проспекта Металлургов. Наличие специализированного магазина плюс недостаточная освещенность в ночное время превратили этот участок в своего рода зеленый ресторан для «аликов» и Эльдорадо для «изыскателей». Но ненадолго…

Указ, о котором почти все газеты ошибочно (по мнению Цезаря Кондратьевича) писали, что он вызвал всенародное одобрение («алики» и «изыскатели» не одобрили ведь, а это не такая уж и малая часть населения не только РСФСР, но и всего Союза), ураганом пронесся по зеленому массиву, произведя опустошительные разрушения. Некогда оживленное место стало мертвее Мертвого моря. А когда на аллее стали безбоязненно появляться женщины и дети, соседка Цезаря Кондратьевича забросила свой участок и подалась в проводники Министерства путей сообщения. В распоряжении Недосекина оказалась почти вся территория. Да что толку? Теперь за день он собирает урожай в десять раз меньше, чем было раньше.

Так и сегодня. Обойдя свой участок по замысловатой замкнутой, несамопересекающейся кривой кратчайшей длины, Цезарь Кондратьевич между делом, сам того не подозревая, решил практически дотоле не поддающуюся математикам проблему коммивояжера и парочку задач из теории плоских графов. А награда за это? Всего лишь две бутылки из-под «бормотухи», оставленные в разных концах парка, вероятно, одичавшими «аликами».

Итого — сорок копеек. (Низкий поклон тому начальнику, который своим мудрым решением повысил стоимость пустых советских бутылок до двадцати копеек, спасибо его жене или теще, если они работают в центральном приемном пункте стеклопосуды).

А что можно купить на сорок копеек из продуктов питания? Не так уж и мало: булку хлеба за шестнадцать копеек и литр молока, или пачку закусочных пельменей, или килограмм картошки и двести грамм жира, возможны варианты с сахаром, растительным маслом, вермишелью, но для этого нужно накопить деньги за несколько дней. Особенно помогают экономике ливерная колбаса, соленая килька, летом овощи. Так что прожить на сорок копеек в день вполне реально, а если сравнить его материальный потенциал с потенциалом дикаря самого захудалого племени в бассейне Амазонки, где и понятия не имеют об этих самых копейках, то вообще…

Возвращался домой Цезарь Кондратьевич уже засветло. Искрили дугами трамваи, шелестели шинами по мокрому асфальту автомобили, тоскливо гасли звезды.

С двумя бутылками Цезарь Кондратьевич в приемный пункт не идет — это не эстетично: так поступают только совсем опустившиеся «алики», у которых «горят трубы» и не хватает этих самых сорока копеек на кружку пива. Он идет сдавать бутылки, когда их накопится не менее десяти, и идет сдавать в будний день, когда в очереди в основном пенсионеры.

Дома Цезарь Кондратьевич поставил найденные бутылки за газовую плиту. Там уже стояло четыре. Еще заход-два и… Нет, вероятно, придется нести их завтра, если даже не будет десять: до пенсии еще девять дней, а у него тридцать копеек и четвертинка серого хлеба.

Да, кстати… Цезарь Кондратьевич задумался. Он каждый день в это время задумывался над одним и тем же… Что-то непонятное с ним происходит, вернее — не с ним, а с его пенсией. Со ста тридцатью двумя рублями. Куда она девается?

Не проедает же? На еду он собирает бутылки… Зачем?

А пенсия? Куда расходятся эти сто тридцать два рубля? Почему ему постоянно не хватает денег? Квартирная плата? — ерунда: шесть восемьдесят. Свет нагорает на полтора. Ну и по мелочам — мыло, спички, электрические лампочки… Да, лампочки!

Цезарь Кондратьевич прошел в угол комнаты, где за сервантом стояла картонная коробка из-под телевизора, открыл ее… Почти на треть она была заполнена электрическими лампочками. И хотя он видел их не впервые, выражение недоумения появилось на его лице, как появлялось ежедневно, когда он подымал крышку. Зачем ему столько?.. «Нет, — подумал он, как вчера, позавчера и год назад, — нужно проконсультироваться у психиатра. Что-то со мною творится неладное».

Ровно в одиннадцать часов Цезарь Кондратьевич сел в кресло, сделал глубокий вздох, закрыл глаза и… умер, как он делал ежедневно на протяжении вот уже почти трех лет. Тридцать семь минут находился Цезарь Кондратьевич в состоянии клинической смерти, и все это время радиосвязь между спутниками и станциями слежения происходила на фоне незначительных, но все-таки заметных помех.

В одиннадцать тридцать семь тело Цезаря Кондратьевича стало биться в конвульсиях, будто все его конечности начали дергать за привязанные невидимые нити. Не переставая корчиться, словно исполняя дикий танец, тело поднялось из кресла и ломающейся походкой поплелось на кухню. Там оно взяло пластмассовое ведро для мусора и возвратилось в комнату к коробке с электрическими лампочками. Руки дергающейся марионетки, неожиданно приобретя плавность, осторожно вытащили из ящика и положили в ведро двенадцать лампочек по сто ватт. С ведром тело подошло к креслу, село в него, наклонилось… Раздались хлопки лопающихся баллонов, хруст стекла.

Придя в себя, Цезарь Кондратьевич долго сидел над ведром, рассматривая крошево на дне его. «Что со мною? — с тревогой спрашивал он себя, теряясь в догадках. — Ясно, что схожу с ума. Нет, идти к врачу нужно не откладывая».

Приняв это решение. Цезарь Кондратьевич отнес мусорное ведро на кухню и успокоился до следующего дня.

Назавтра Цезарь Кондратьевич добыл пять бутылок и присовокупив к ним те шесть, что были за газовой плитой, отнес их в приемный пункт. На полученные два рубля — одну бутылку забраковали — он купил неизменную булку хлеба, пачку маргарина и… три электрические лампочки.

За два дня до пенсии в коробке из-под телевизора лежало всего лишь четыре лампочки, а в хлебнице черствый кусок хлеба. В одиннадцать часов Цезарь Кондратьевич, как обычно, умер, и приборы вновь, как обычно, фиксировали непонятные радиопомехи. Затем конвульсии, уже привычная операция с пластмассовым ведерком, но на этот раз произошел сбой в четко налаженной процедуре: в ведре лежало четыре лампочки, а требовалось двенадцать.

Три лампочки Цезарь Кондратьевич выкрутил в комнате, на кухне и в ванной. Итого семь. Раздавив их в ведре, ожил, походка его сделалась менее дерганой, но все еще напоминала походку сильно выпившего человека.

Одевшись, как обычно он одевался для улицы, Цезарь Кондратьевич вышел на лестничную площадку. Лампочка над электрощитом, горевшая круглые сутки, находилась под самым потолком. Цезарь Кондратьевич возвратился в квартиру, и, порывшись в захламленном встроенном шкафу, достал оттуда неизвестно каким образом попавшую к нему рейсшину. Снова вышел на площадку. Постояв несколько секунд неподвижно, прислушиваясь, не шаркает ли кто подошвами по лестнице и не слышно ли голосов за дверьми соседей, размахнулся и стукнул рейсшиной по лампочке. Посыпались осколки, погас свет. Для верности он еще раз ударил по цоколю, а затем, присев, начал втирать ладонью стекло в бетон площадки.

Звякнула цепочка за одной из дверей, Цезарь Кондратьевич, опираясь о перила, торопливо, цепляясь каблуками о ступени, поспешил вниз.

Девятую лампочку Цезарь Кондратьевич разбил во втором подъезде. На десятой его задержали. Сбежались жильцы, позвонили в милицию, которая приехала, на удивление, почти сразу.

Оперативники отвезли (теперь уже гражданина) Недосекина в ближайший районный пункт правопорядка и сдали дежурному лейтенанту, который без лишней волокиты приступил к оформлению протокола.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения (пенсионер?), адрес…

Цезарь Кондратьевич отвечал на вопросы, а сам, бледнея, заваливался на спинку стула.

— Вам плохо? — засуетился лейтенант и звякнул графином о стакан. Выпейте воды!

— Не нужно, — прошептал Цезарь Кондратьевич. — Разрешите вот только…

Задержанный протянул руку к настольной лампе, — лейтенант даже не успел среагировать на это движение, — хрустнул баллон электролампочки, осколки посыпались на полированный стол и бумаги.

— Прекратите хулиганить! — крикнул лейтенант. — Карпов!

Это он позвал кого-то из соседнего кабинета. Вошел рослый сержант.

— Ты посмотри, что этот папаша вытворяет! — указал он на Цезаря Кондратьевича.

— Извините, — тихо сказал тот. — Иначе я не мог… Поверьте… Сейчас мне лучше.

Лейтенант и сержант в недоумении переглянулись.

— А теперь можно и выпить, — ожил задержанный и взял стакан с водою, но не сразу поднес его ко рту, а зажал между ладонями, будто грея озябшие руки о стакан с чаем.

И здесь произошло совсем уж непонятное: из стакана неожиданно потянулась вверх резвая струйка пара и раздалось характерное бульканье кипящей жидкости. Цезарь Кондратьевич взял стакан двумя пальцами и приподнял его на уровень глаз, чтобы присутствующим было видно, что вода кипит без обмана.

— Мне противопоказано пить холодную воду, — сказал он и медленно выпил кипяток. Чтобы не испортить полировку стола, Цезарь Кондратьевич пустой стакан поставил на подоконник.

— Клоун, — вытаращив глаза с тихой радостью произнес сержант и, дотронувшись до стакана, отдернул руку. — И правда, горячий!

— Это не фокус, молодые люди, — сказал Цезарь Кондратьевич. — Это слишком даже серьезно. И дальнейший разговор, вернее — монолог, мне удобнее будет записать на пленку, или бумагу (как вам будет угодно).

Лейтенант предпочел бумагу, так как магнитофона в районном пункте правопорядка не было, да и смешно, чтобы он там был. Он протянул задержанному листок бумаги и шариковую ручку, которую тот не взял. Цезарь Кондратьевич сделал несколько маховых движений ладонью по листу бумаги, будто стряхивая с него невидимые пылинки, и поднял лицо на лейтенанта.

— Еще, пожалуйста, один листик…

— А вы… — начал было лейтенант и осекся: лист на столе перед Цезарем Кондратьевичем был полностью заполнен ровными строчками типографского шрифта.

У старшины, смотревшего через плечо лейтенанта, отвисла челюсть.

— Вот это да! Цирк да и только…

Лейтенант вытащил из ящика стола несколько листов бумаги и протянул их Цезарю Кондратьевичу.

— Нет, спасибо, мне хватит и одного, — поблагодарил он лейтенанта и через две-три секунды он также был заполнен, как и первый, но только на три четверти.

— А этот для меня, пожалуйста, — умоляюще попросил сержант, подавая третий лист.

— Сколько угодно, — весело сказал Цезарь Кондратьевич и выполнил его просьбу.

— Не будем отвлекаться, — строго заметил лейтенант и, взяв все три листа, стал читать:

«Цезарь Кондратьевич Недосекин скончался девятьсот восемьдесят два дня назад на семьдесят первом году жизни, и я занял освободившееся тело, успев списать его интеллект до наступления второго порога клинической смерти.

Кто я? — мне неизвестно. Очевидно, в моей осведомленности не было необходимости. Скорее всего — я автомат, робот, предназначенный для выполнения четко поставленной задачи: сбор информации, характер которой мне так же не определен. Я не знаю сколько лет, может даже тысячелетий, назад меня оставили на Земле: по совершении очередного перехода в новое тело, я забываю о предыдущем.

Так и сейчас, используя запись интеллекта Цезаря Кондратьевича, я обязан командовать его телом таким образом, чтобы никто не заподозрил что-то неладное в его поведении, не догадался, что он мертвец. Вот поэтому я и предпочитаю тела одиноких людей, поэтому и обхожу стороною, стараюсь, по крайней мере, собак, которые каким-то чувством угадывают, что я не человек.

Для поддержания жизнедеятельности оболочки я должен был обеспечивать ее едой, теплом, сном… и так далее. Моя же субстанция — это пакеты волн, невидимые и неосязаемые, как ваши радиоволны, которые можно принять за грубую мою модель.

Для передачи информации я ежедневно перестраиваю организм Цезаря Кондратьевича в своего рода разрядник-излучатель, а для этого мне необходим определенный количественный и качественный набор химических элементов. Почти все они оказались в теле Цезаря Кондратьевича, недостающие я пополнил, изменив рацион питания. Все было отлажено, работало четко. Но произошел сбой, скорее всего — разладилось что-то в моей схеме, и мне потребовался вольфрам, вернее, его изотоп 180. В земной коре его по сравнению с другими элементами ничтожное количество. Поступать в тело Цезаря Кондратьевича ему практически было неоткуда. Моя миссия была на грани провала, когда я обнаружил (как? — не буду отвлекаться, а если элементарно, то всякое зверье находит себе для лечения нужные травы и коренья), что вольфрам — это нить накаливания в электрической лампочке. Вопрос отпал, ноя я сразу же столкнулся с другого рода трудностью: пенсия Цезаря Кондратьевича в сто тридцать два рубля хотя и несколько превышала средний уровень, но не соответствовала его громкому имени. При его жизни ее вполне хватало, а после смерти у Цезаря Кондратьевича появилась такая большая статья расхода, как электрические лампочки, на приобретение которых уходило около ста тринадцати рублей. После уплаты за квартиру и коммунальные услуги у него на пропитание ничего не оставалось. Выход я нашел в записи сознания Цезаря Кондратьевича — сбор бутылок.

Я не знаю, был ли заложен в меня запрет на вступление в контакт с людьми, а теперь он снят, или это возникло в связи с необходимостью обеспечения продолжения моей программы, но решение открыться возникло во мне, как команда, минут пятнадцать, и я это сделал…»

Лейтенант закончил читать второй листок и посмотрел на Цезаря Кондратьевича. Тот снова начал бледнеть.

— Это прекратится после двенадцатой порции — вяло пошутил странный задержанный.

Лейтенант неожиданно для самого себя выдвинул нижний ящик письменного стола, зашуршал газетами и вытащил упаковку с электролампочкой.

— Благодарю, — сказал Цезарь Кондратьевич, вынимая лампочку из упаковки. — Чтобы не сорить, я могу и так…

Он поднес лампочку ко рту и откусил, именно откусил, как грушу, половину баллона.

И здесь что-то вспомнил сержант, которые через плечо лейтенанта тоже ознакомился с исповедью гражданина Недосекина.

— Я читал как-то книжку… не помню название. Там тоже кого-то оставили на Земле, вроде вас, с каким-то неизвестным заданием… И его в конце пришлось пристрелить, когда он включался на выполнение этого самого задания. И правильно сделали: мало ли что было заложено в его башку… Да, вспомнил! — «Муха в муравейнике» называется.

— Не муха, а таракан, — поправил более эрудированный лейтенант. — Но здесь совсем другое депо…

Он машинально глянул на третий, последний листок, и сразу отложил его в сторону: для сержанта Цезарь Кондратьевич отпечатал страницу орфографического словаря на букву К (карп, карповый, карпология, карраген…).

— Я обязан позвонить начальству, — сказал лейтенант.

— Пожалуйста, пожалуйста! — заулыбался Цезарь Кондратьевич и пошутил: — Надеюсь, мне зачтется чистосердечное признание?

1991

Рефлекс цели

1

Прислушиваюсь.

— …а он на муху: «Кыш, проклятая птица!»

Это в туалетной комнате Вэсли начал новую серию анекдотов про дистрофиков, а по части анекдотов он крупный специалист. Порою даже удивляешься — откуда он их столько берет? Я, например, утром слышу, а вечером уже и не помню, о чем шла речь, а он хоть бы что — выдает день за днем, не повторяясь, при любых обстоятельствах, даже на вечерней поверке, серии про лунатиков, сумасшедших, женатых и разведенных, живых и покойников, а вот теперь — про дистрофиков — так и сыплет, как из рога изобилия, до краев наполненного юмором и непристойностью.

И нужно отдать должное — рассказывает он мастерски, со знанием дела, не как те, которые начинают давиться от смеха, не успев досказать, нет, он даже не улыбнется, когда закончит, смотрит только то на одного, то на другого, словно недоумевая, что это их так развеселило. Я иногда даже задумываюсь: а не сочиняет ли Вэсли их сам? Вполне возможно, но спрашивать его об этом бесполезно. Никто не может назвать хотя бы одного человека, который бы признался, что сочинил анекдот. Скорее всего, это — тайная организация, корнями уходящая в глубь веков, члены которой, может быть, даже под страхом смерти хранят секреты своего веселого творчества.

Я заправляю свою постель. Все никак не схожу к Бишопу заменить матрац: в этом морская трава превратилась в труху и нестерпимо воняет мышами. И хотя нашего старьевщика так сразу не пробьешь — у него скорее сгниет весь склад, прежде чем он выдаст что-нибудь до истечения срока годности — но я знаю, как к нему подъехать.

Сквозь грязные стекла узких зарешеченных окон сочится мутный рассвет, и никакой кретин не догадается нажать на выключатель: в казарме темно, как в склепе, лишь только противно белеют тощие ноги Марвина, свешивающиеся с верхней койки. Он всегда так — тянет до последнего, а затем сядет и сидит молча, как индус, а ты цепляйся головой за его копыта.

Подхожу к окну. На дворе такая беспросветность, что кажется, кроме казармы и ближайших построек в мире ничего больше не существует. Черная труба кухонного блока едва маячит в студне тумана. Единственное светлое пятно — желтая черепичная крыша каптерки. Она будто парит на сером фоне, лишенном протяженности и смысла.

Начался еще один день — нудный, мрачный, тоскливый, и мне особенно в такие дни по утрам становится не по себе от мысли, что предстоит еще промаяться целую вечность до отбоя, после которого ты становишься самим собой и, засыпая, испытываешь ни с чем не сравнимую радость от сознания, что, хотя и ненадолго, отключаешься от всей этой серости и скуки.

За спиною заскрипели койки — это, наконец, сползает Марвин. Я, не оборачиваясь, представляю, как он сейчас топчет немытыми ногами мое одеяло, а следом за ним тянется на пол мятая простыня. Но его лучше не заводить, а то опять начнет трястись и пускать пену, как тот раз, только испортит весь завтрак.

Гурьбой вваливаются из умывальной ребята. Вэсли заканчивает третий анекдот: «…конечно, говорит, пойдем, если ветра не будет». Даже Стивен и тот улыбается, хотя до него обычно доходит на третьи сутки, как до страуса.

Заспанный дневальный прокричал сквозь гам от дверей:

— Давай заканчивай и вываливайся на построение!

Выходим на плац, ежась от промозглой сырости. Туман опустился еще ниже и валит, как дым, клубами на расстоянии вытянутой руки. Не верится, что где-то там, за сопками, солнце. Мир сжался до размеров плаца, и, кажется, что он таким был и будет всегда.

Появился Хаутон. Как обычно — руки за спиной, а на лице такое выражение, будто он мучительно пытается что-то вспомнить, но это ему никак не удается. Скомандовал «направо» и повел в столовую. Можно было бы и не строем, если учесть наше положение и численность, но с Хаутоном спорить не стоит; после шести месяцев джунглей у него в голове что-то сдвинулось, и теперь он только и знает, что рыскает вечерами по ближайшим холмам и стреляет скунсов. Говорят, что они все становятся такими, все, кто хотя бы немного побывал в том зеленом аду; некоторые, спустя время, приходят в норму, а у большинства, как у Хаутона, остается на всю жизнь. Таких, как он, и рассылают взводными подальше от начальства в глухомань наподобие нашей. Хорошо еще, что он днями не вылезает из штабной комнаты — сидит, как сыч за столом, положив перед собою кольт, — и появляется только при построениях перед нарядом, да чтобы отвести нас в столовую.

А в остальном все не так уж и плохо. С тех пор, как издали приказ о рассредоточении всех войсковых группировок, вплоть до взводов, жить стало веселее, не то, что в лагере на побережье. Не знаю, как там на счет атомной неуязвимости — мне лично все равно: испаряться в одиночку или с целой дивизией. А в смысле жратвы дело значительно улучшилось. И если бы еще не эти проверки и «пустышки», когда даже нельзя вырваться к девочкам на ближайшую ферму, то было бы совсем хорошо.

Обивая с ног песок у порога, входим в столовую. Запах вареных бобов со свининой и свежезаваренного кофе щекочет ноздри. Рассаживаемся за деревянными столами, покрытыми зеленым пластиком, и погружаемся в читку афоризмов, имен, дат и ругательств, выцарапанных на их поверхности поколением сидевших здесь до нас военнослужащих. Я уже знаю почти все надписи наизусть, и мне понятно это стремление — оставить после себя хоть что-нибудь в этом проклятом мире, пусть даже если это будет ругательство, выведенное вилкой на столе.

Пока там дневальные по кухне спорят у раздаточного окна, достаю из кармана потрепанную книгу без переплета. Я не знаю, кто ее принес в казарму и зачем. Сколько помню, ее перекладывали с окна на окно, вырывая по мере надобности листы, но ни разу не видел, чтобы ее кто-то читал. Да и кто бы мог ею заинтересоваться, если кроме комиксов и порнографии нам ничего больше не требуется? Я как-то пытался было спасти несколько ящиков настоящих книг, которые плесневели в каптерке у Бишопа, но во время переезда с побережья они куда-то задевались. Скорее всего их использовали для подкладки под колеса машин, когда мы добирались сюда в прошлый сезон дождей. Эта книга, вероятно, из той партии.

Что было до двадцать третьей страницы — можно только догадываться, но мне это даже и нравится: зачастую начала бывают скучноваты, и пока разжуешь, что к чему, пропадет охота и читать, а тут сходу, без всяких лирических вступлений…

«Первым очнулся Старший. Сознание включилось не сразу, не мгновенным переходом он небытия к свету; просто где-то в маленьком уголке тьма стала чуть сероватой, пятнышко разрасталось, светлело, захватывало все новые и новые участки, но мозг не был еще в состоянии собрать законченную мысль. И когда он ощутил покалывания кожи, — это выходили последние заряды, волнами стало наплывать сознание.

Это самые неприятные минуты, когда неустойчивые образы собираются из хаотически колеблющихся бесформенных кусков, у которых нет ничего, кроме движения и цвета.

Когда, наконец, с трудом Старший все вспомнил, он не сразу открыл глаза, так как знал, что ничего не увидит. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к току крови, которая после долгого перерыва наполнила его тело теплом, устремилась к миллиардам изголодавшихся и еще не совсем проснувшихся клеток.

Затем заработало сердце. Вначале что-то будто медленно и нерешительно зашевелилось в груди… первый толчок… второй…. и вот уже ритмичные удары отдаются во всем организме.

Еще находясь в ячейке, Старший понял, что включились тормозные двигатели. Их приглушенный гул напоминал шум падающей воды…

Ему даже не понадобилось знакомиться с показаниями приборов, достаточно было взглянуть на непривычно ярко освещенный диск иллюминатора, — чтобы убедиться, что необходимо поднимать Помощника…»

Фантастика. Я не очень большой любитель подобного чтива — не фантастики вообще, а фантастики космической — меня тошнит от всяких гиперпространств, нуль-транспортировок, космических течений и прочей муры. Я не могу себя заставить читать о перелетах из галактики в галактику, совершающиеся с такой легкостью, словно преодолеваются расстояния не в тысячи световых лет, а от столовой до клозета. Отнимите у фантастики космос и посмотрите, что от нее останется. Скажете, что ничего? Ошибаетесь. Тогда-то и останется настоящая фантастика — земная. Я за земную фантастику.

Ввели толкает меня в бок.

— Что ты шевелишь губами, как поющий по нотам дистрофик?

Я вздрагиваю и смотрю по сторонам. Ребята нашего отделения сидят за столами друг против друга, как шахматисты, и так работают ложками, будто каждый из них находится в цейтноте. Я прячу книгу в карман и пододвигаю свою тарелку.

2

Часам к десяти неожиданно приехал командир роты. После того, как взводы разбросали черт знает куда друг от друга, он — не частый гость у нас, а тут только позавчера был и снова.

Хаутон выстроил нас на плацу в полном снаряжении, и они вдвоем с капитаном обошли шеренгу, всматриваясь в каждого из нас, словно выискивая государственного преступника. Пока они шли вдоль строя, мы, как и положено по уставу, медленно поворачивали вслед им головы, как будто бы кто-то тянул нас всех за правое ухо.

— Как настроение? — спросил капитан, остановившись перед Марвином. Тот, вероятно, от страха наложил в штаны и никак не реагировал на вопрос.

— Бодрое, господин капитан! — заорал стоящий рядом с ним Стивен.

— А питание?

— Как у иранского шахиншаха, господин капитан! — ответил Вэсли.

Капитан был удовлетворен ответами и закончил осмотр. Дойдя до конца шеренги, подал знак рукой, и сразу же к нему, выбрасывая песок из-под колес, подкатила его амфибия.

Хаутон скомандовал «направо» и «шагом марш», и мы потопали к казарме, так как направо больше некуда было идти.

Установив карабины в пирамиду, мы из окна казармы видели, как Хаутон и капитан уселись в амфибию и укатили в сторону установок, а через полчаса Хаутон возвратился пешком один, вероятно, капитан уехал нижней дорогой и не стал его подвозить.

Мы начали было высказывать различные предположения по поводу приезда командиры роты, но радист Гудмен авторитетно заявил, что на сегодня намечается проверка. Мы не стали его спрашивать, откуда он это узнал, проверка — так проверка, хотя заранее, конечно, лучше знать об этом, а то в прошлый раз мы очухались, когда первая «пустышка» вышла из нашей зоны, и хотя мы сбили остальные две, нагоняй был страшный. Приезжал даже сам командир батальона, а Хаутон после этого две недели подряд поднимал нас ночью по тревоге, даже забросил охоту на скунсов. Да мы и сами понимаем, что во время проверок сачковать не стоит: полгода назад, ребята из соседней зоны после того, как проворонили все три «пустышки», полным составом отправились в джунгли. А там, поверьте мне, не так уж и весело продираться сквозь заросли с огнеметом за плечами.

Два часа до обеда отведены нам для осмотра и чистки личного оружия. А чего его осматривать, если мы пользуемся им только один раз в два года, когда собираемся все вместе на полковые учения?! Да и вряд ли нам когда-либо примется воспользоваться им всерьез, даже если начнется все по-настоящему. Прошли те времена, когда автоматический карабин что-либо значил. Сейчас это просто бутафория, дань традиции, лишняя возможность нас чем-то занять в свободное от дежурств на установках время. И мы его используем каждый по своему усмотрению.

Хэнсон достал из-под подушки колоду карт, поставил между койками тяжелый табурет, и вокруг него расселись любители виста. В качестве ставок котировались сигареты, утренний кофе, чистка ботинок и прочие атрибуты нашего нехитрого бытия. Больше всех выигрывал Вэсли, но он особенно не злоупотреблял этим и зачастую прощал проигравшим. Мне он понравился с самого начала. И не только потому, что он знал бесчисленное множество анекдотов. Когда однажды нам пришлось вдвоем всю ночь дежурить в операторской кабине локатора, — где конечно, не заснешь, — я узнал его совсем с другой стороны, каким он никогда не бывает днем среди ребят. На самом деле ему не так уж и весело, как может показаться с первого взгляда.

Марвин стоит у окна, опершись ладонями о подоконник, отчего его острые плечи подняты выше головы. Я не знаю, почему он так мне неприятен, но это не из-за его болезни: припадки могут быть у всякого. Я же испытываю к нему чисто физиологическое отвращение, причину которого не могу объяснить. Меня раздражает его сутулая фигура, походка, жесты, голос, даже мимика лица, когда он жует что-нибудь напротив меня за столом. И хотя он обычно мало с кем разговаривает, другие по-видимому не испытывают к нему такой неприязни, как я. Вероятно, это уже неладно что-то со мною.

Добродушный Стивен лежит с открытыми глазами на своей койке. Ботинки сняты и с чисто фермерской аккуратностью поставлены в проходе. После одной злой шутки, автор которой до сих пор неизвестен, он получил легкое потрясение, после которого еще не оправился, и мы все чувствуем себя виноватыми перед ним.

Я уже от нечего делать опять принялся за фантастику. Оказывается, насколько я понял, здесь какие-то инопланетяне летят к Земле, а это уже совсем другое дело. Одно — когда земляне совершают посадку на незнакомой планете, и фантасту большой простор для выдумки, другое — когда посадка совершается на Земле, где особенно не развернешься и приходится порядком потрудиться, чтобы концовка получилась мало-мальски сносной. У подобной темы вся соль в концовке. И я догадываюсь, что парни, о которых я читаю, даже не увидят землян. Скорее всего, они будут находиться в другом измерении или окажутся сами настолько малыми, что землянам пришлось бы вооружиться микроскопом, чтобы обнаружить их звездолет в небольшой лужице на мокром бетоне космодрома. Что-то подобное уже встречалось.

«…Вот она — цель! — с голубым ореолом у кромки и белыми облаками над континентами и морями. Цель, которая придает смысл всем жертвам, принесенным ради ее достижения, и лишениям, испытанным в бездонных провалах космоса. И все это теперь в прошлом, таком далеком и туманном, оставленном на другом конце световых лет, что оно почти вытеснено из памяти интервалами циклов, похожими на ночи без сновидений…

Звездолет делал второй виток вокруг планеты, и было странно, что их еще не заметили…»

А что я вам говорил? Все-таки примитивной становится фантастика. Одни и те же приемы и схемы, превращенные в штампы, даже слова, переходящие из книги в книгу, наподобие истасканного от частого употребления «пульсирующий». А казалось бы, зачем выдумывать несуществующие измерения или микроскопических инопланетян? Да прилети они к нам хоть сегодня, на них никто не обратил даже внимание: нам и без них хватает дел, а если мы иногда и смотрим в небо, то не для того, чтобы высматривать каких-то марсиан, а чтобы вовремя увернуться от падающих болванок совсем не космического происхождения.

В двенадцать часов обед. Снова строем идет в столовую и рассаживаемся по своим местам. Никто их, конечно, не нумеровал, но каждый стремится сесть именно на свое. Я усаживаюсь против надписи «а стоит ли?», которая отличается от других, грубых и прямолинейных, своей недосказанностью, каким-то затаенным смыслом. Я так никогда и не узнаю, что скрывал за этим вопросом неизвестный мне парень, но эта фраза наводила меня на невеселые размышления.

После обеда мое и второе отделение идут на смену тем, которые дежурили с двенадцати ночи на установках. Такое время пересменки позволяет нам использовать для сна хотя бы половину ночи. Это удобнее, чем дежурства с утра до вечера и с вечера до утра.

Я дневалю по казарме. Такое перепадает раз в месяц и считается небольшим праздником. Действительно, не нужно брести сейчас по грязи две мили к установкам и сидеть там всю ночь по трое в кабинах тягачей, а затем в кромешной тьме возвращаться обратно. Тот, кто все это придумал, наверняка ни разу не проделывал подобные марши в темноте, в противном случае не было бы приказа удалять настолько установки от городка. Может, в этих двух милях и был бы смысл, если бы после выхода из строя и взрыва хотя бы одной установки находящиеся в казарме уцелели или не превратились в калек.

В два часа дня возвратились от установок третье и четвертое отделения. Я из окна видел, как они гуськом протопали через плац в столовую, и по собственному опыту представил их настроение, с каким они сейчас входят в теплое помещение обеденного зала после двенадцати часов дежурства и двухмильного марша по слякоти. Впереди у них жареная свинина и восемь часов сна.

А за окном все то же. Вначале было немного прояснилось, но затем снова заквасило и довольно-таки основательно. Не поймешь: то ли дождь, то ли туман, смешанный с дымом. Скука такая, что хоть вешайся. Вероятно придется, когда все улягутся, подвалить к Листеру, исполняющему по совместительству обязанности капеллана: у него всегда найдется начатая бутылка виски.

В моем распоряжении несколько минут. Успею дочитать пару страниц до следующей главы.

«Старший отключил автоматы управления и сам сел за пульт. Нужно было смотреть в оба, чтобы не столкнуться с одним из искусственных спутников, светящим роем окружавших планету.

…Ее обитатели или все вымерли, или притаились, наблюдая за вторжением неизвестного корабля. Не заметить их не могли: звездолет должен был хорошо просматриваться с поверхности планеты, а по своей конструкции и размерам он резко отличался от искусственных спутников.

Если обитатели вымерли, то все понятно. А если притаились… то по какой причине? Из чувства страха или прирожденной враждебности?..

Стерший и Помощник были в одинаковых скафандрах холодного голубого цвета с небольшими красными спиралями на груди.»

3

Пока ребята укладывались на скрипучие койки, я решил наведаться к Бишопу. Когда я сворачивал свой матрац, командир третьего отделения рыжий Стреттон сострил:

— Ты решил идти на ферму с инвентарным имуществом?

Я послал его, куда следует, и потащился на склад. Моросил липкий дождь. На холодном песке плаца оставались четкие следы. Кухонная труба дымила, как крематорий.

Бишоп сидел в своей конуре и что-то жевал. Сколько его знаю, он всегда жует. Вэсли как-то сделал предположение, что он пережевывает списанные матрацы.

Бишоп вопросительно посмотрел на меня, не переставая работать челюстями, будто перекатывая во рту по кругу мячик от настольного тенниса. Я молча положил ему на край стола три пачки сигарет, каких он в этой дыре так просто не достанет, и сбросил с плеча матрац на пол. Бишоп понял меня и поднялся, а у самого такое выражение на физиономии, словно я ему за какой-то элементарный тюфяк должен был притащить ящик гаванских сигарет.

Бишоп загремел тяжелой дверью склада и махнул рукой куда-то в угол. В темноте я споткнулся о что-то длинное, а он тем временем нашел выключатель. Тускло вспыхнула засиженная мухами лампочка.

Небольшое помещение было битком набито всякой всячиной. Я выбрал себе новый матрац и повернул к выходу. Выбираясь из лабиринта тумбочек, лопат, питьевых бачков, опять споткнулся о то же самое. Рассмотрел… и ругнул Бишопа: не мог убрать его куда-нибудь подальше. На полу между пирамидой ведер и автомобильных скатов стоял оцинкованный гроб.

Бишоп засмеялся.

— Этот не уместился. Они у меня вон у той стены.

Я посмотрел, куда он указывал, и как-то неуютно мне сразу сделалось: до самого перекрытия, где на пыльных стропилах висели связки прокладок и бухта электропроводки, штабелем, как шпалы на привокзальной площади, громоздились гробы.

— Ты что… оприходовать нас всех собрался? — спросил я его, а сам никак не соображу, откуда и когда успел он их столько натаскать.

Бишоп подошел почти вплотную и, подтянув за воротник куртки, задышал мне прямо в лицо — паршивая привычка всех, кто по пять лет не чистит зубы:

— Полный комплект на каждое рыло, будь спокоен! Сегодня они пока не нужны, а завтра — как знать. Ты сможешь дать гарантию, что завтра они не потребуются?

Я не стал давать ему такой гарантии, а только спросил:

— А про себя ты не забыл?

Бишоп не понял.

— Запастись таким же ящиком.

Он даже жевать перестал, а глаза чуть не вывернулись наизнанку: так усиленно переваривал мой вопрос. Теперь ему до вечера хватит материала для размышлений о бренности нашей жизни.

Взвалив матрац на плечо, я последовал к выходу, но возле угла штабеля что-то привлекло мое внимание. Присмотрелся. На узком торце каждого гроба была прибита медная планка с выдавленными словами: «Ноги флаг здесь»…

В казарме ребята из третьего и четвертого отделении уже сопели на все лады. С трудом растолкал Листера.

— Какого черта? — приветствовал он меня.

— Плесни…

— Иди ты… — выругался Листер, поворачиваясь ко мне спиной.

Но я уже твердо решил добиться своего и снова принялся трясти его за плечо, Листер, вероятно, тоже понял, что так ему от меня не отделаться и, чертыхаясь, полез под кровать. Когда он выдвинул оттуда массивный чемодан с двумя замками, я деликатно отвернулся к окну, чтобы не видеть, куда он прячет от него ключи.

Минуты две Листер шуршал бумагой у меня за спиной, затем раздался характерный звук льющейся жидкости.

— Бери, — прошептал он, протягивая мне алюминиевую кружку.

Я машинально заглянул в нее: как всегда чуть больше половины — точность, как на мысе Кеннеди. Выпил виски, — не закусывая, так как закусывать было нечем, а Листер уже листал замусоленную толстую тетрадь.

— Ты мне уже порядком задолжал, — обрадовал он меня. — Все только и знают, что берут в долг, а как расплачиваться, так и бегай за вами.

Он всегда так гудит, но никогда не отказывает, так как знает, что исключая дни выдачи жалованья, ни у кого наличных нет: вся валюта перекочевывает к нему в чемодан в первый же день. У Листера договоренность с водителями грузовиков, которые доставляют нам продукты каждый понедельник. Он выплачивает им комиссионные, а они пополняют опустевший за наделю чемодан.

— Может, перейдешь на черный сахар? — спросил он меня, пряча кружку. — Эффект совсем не тот, что от этого чая.

Он давно подбивает меня на наркотики. Ему удобнее приобрести и реализовать спичечный коробок порошка, чем ящик виски. Я ему отвечаю всегда одно и то же:

— Суши себе сам мозги этим черным сахаром.

Листер снова улегся спать, а я, прихватив карабин, вышел из казармы. Периодический обход территории городка входило в обязанность дневального.

Туман уже не клубился, как утром, а лежал ровным слоем, высотой где-то до половины ближайшей вершины, которая была похожа на остров среди белесого моря. Дождь прекратился, но солнце так и не пробилось сквозь низкие тучи. Пространство было заполнено матовым светом, который исходил, казалось, от земли.

Я обошел вокруг казармы несколько раз, прислушиваясь к легкому шуму в голове от выпитого виски и чувствуя, как постепенно все окружающее начинает приобретать для меня другой оттенок, и я уже пытаюсь выявить какой-то скрытый смысл в сочетаниях тумана и гор, казармы и мокрого полосатого лоскута на флагштоке.

Мне нравятся эти первые минуты легкого опьянения, и хотя от двойной порции виски не дойдешь еще до абстракции, когда полностью отключаешься от всего мелочного, обыденного, и начинаешь мыслить высокими категориями. Но иногда приятно вот так одному ходить в тумане.

Я посмотрел на часы. Начало пятого. Можно еще вздремнуть до ужина. Зашел в казарму, поставил карабин и пирамиду и, не раздеваясь, прилег на новый матрац — он скрипит и пахнет, как белье после стирки…

Проснулся сразу, будто кто-то меня толкнул. Вскочил с койки, подошел к окну и от света фонаря во дворе рассмотрел стрелки на часах. Вот так прилег! Половина восьмого. Пора поднимать ребят. В восемь часов поверка.

Подошел к двери и включил свет.

— Подъем!

Никакого результата. Спят как эскимосы. Растолкал Стреттона, а он уже потом остальных. Зевая и потягиваясь, побрели, в умывальную комнату. Собачья жизнь — жратва да сон!

Без пяти восемь все стояли на плацу. Хаутон произвел перекличку и повел в столовую. Механизм нашего существования действовал с безотказной монотонностью: все то же, что и вчера, и позавчера, и тысячу лет назад.

До десяти вечера свободное время. С десяти до двенадцати осмотр и чистка оружия.

В двенадцать Хаутон повел третье и четвертое отделения на пересменку. Напоследок я все-таки еще раз уговорил Листера выделить мне двойную порцию виски, и в его тетрадке против моей фамилии появилась новая двухзначная цифра.

Меня сменил Фукс из четвертого отделения, но как только Хаутон увел ребят, он завалился спать. Я же решил дождаться своих. Да и кто сразу после выпитого виски делает себе отбой? Это все равно, что вылить его в умывальник, никакой пользы.

Я лежал на своей койке, дожидаясь действия алкоголя и, чтобы не таращиться попусту в потолок, взялся опять за книгу. Мне осталось дочитать самую малость.

«…Звездолет под углом прошел сквозь облако, образовав в нем туннель из раскаленных газов и пара. Внизу поплыла бугристая поверхность планеты, покрытая островами зеленой растительности.

Звездолет шел на посадку без защитного поля. Они не решились причинить обитателям неизвестного мира хотя бы незначительный вред: защитное поле в месте посадки выплавит все.

Разум к разуму шел без оружия…»

Все. Болваны! Как будто им не хватает туалетной бумаги: последние листы вырваны. Так и не удалось проверить мое предположение на счет концовки. Я начал было сочинять возможные варианты окончания этой истории, но ничего путного не получилось. Принялся придумывать названия для книги. Наиболее подходящие, на мой взгляд, — «Первая экспедиция на землю», или «Достигшие цели». Если не забуду, пороюсь в отцовской библиотеке, когда снова буду в Спрингфилде… милом и далеком Спрингфилде, где летом в полдень тротуары становятся мягкими, как резина, и старший брат, приходя на обед, заполняет маленький дворик чудесным запахом бензоколонки… а вечером вдоль ограды идут девушки, и у каждой своя, ей самой непонятная, тайна…

4

Дик Гудмен оказался прав. В три часа ночи нас подняли по тревоге. По казарме пронеслось: «Пустышки!» Жаль ребят, они только час, как улеглись. Топая незашнурованными ботинками по гулкому деревянному полу коридора, выбегаем из помещения.

Быстрое построение. Хаутон скомандовал «вперед», и мы, уже не соблюдая строя, скорым шагом покинули городок, направляясь в сторону установок.

Хотя сейчас в карауле третье и четвертое отделения, нас подняли для страховки, чтобы не прозевать, как тот раз.

Когда обогнули ребро вершины, ветер из лощины стал хлестать по лицу, словно влажной простыней, но небо было такое светлое и высокое, что все происходящее — тревога «пустышки», хриплое дыхание Марвина у меня за спиною — вдруг показалось мне нереальным и не имеющим ко мне никакого отношения. Таков состояние бывает, когда долго лежишь в поле на спине, а над тобою застыли на месте белые облака.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что вся эта затея с «пустышками» в смысле стратегии и тактики — абсолютная ерунда. Действительно, какая польза от этих летающих мишеней, если мы с точностью до трех дней знаем, когда их запустят?

Мы живем по такому графику: двадцать пять дней спокойствия, затем три дня нервотрепки, «пустышки» и снова двадцать пять дней спокойствия. Вэсли, как всегда, сделал вывод, что всем этим хозяйством ведает женщина, которая планирует запуск «пустышек», руководствуясь естественными циклами, свойственными для каждой женщины.

Дело, конечно, не в этом, и я, пожалуй, начинаю докапываться до сути. Таких ракетных установок, как наши, тысячи, и если каждый из взводов, обслуживающих эти установки, ежедневно держать в напряжении, то нас надолго не хватит. Вот поэтому каждое подразделение и настраивают на боевую готовность через строго определенные интервалы времени. Если мы в период спокойствия собьем незапланированную «пустышку», то это хорошо, не собьем — ничего страшного, их засекут наши соседи, у которых начался период нервотрепки, но мы обязаны их уничтожить, если они появятся над нашей зоной а те три дня.

Нас, попросту говоря, натаскивают на цель, вырабатывая рефлекс, как у морских свинок. Рефлекс цели.

Мы с Вэсли в ту ночь дежурства на локаторе тоже говорили о рефлексе цели, подразумевая под этим совсем другое. Так, Вэсли утверждал, что девяносто девять процентов самоубийств происходит потому, что люди утрачивают рефлекс цели — интерес к жизни. Я всегда об этом думаю, когда читаю на пластике стола в обеденном зале фразу: «А стоит ли?..»

Мы уже почти заканчивали путь, как обе установки третьего и четвертого отделений выпустили одна за другой три ракеты. Зарево полыхнуло с вершины, высвечивая обгоревшие стволы, и три огненных хвоста устремились в небо. Голубые тени сосен, внезапно обозначившись, завалились вниз по склону и, укорачиваясь, поползли в сторону, вращаясь по часовой стрелке вокруг стволов.

Немного погодя, где-то высоко над кронами раздались три хлопка. Ну точь-в-точь как три рождественские хлопушки. Вспышек за деревьями мы не увидели, но и так ясно, что все «пустышки» готовы.

Вот и наша «малютка». Стоит себе в темноте, как окаменелый динозавр, и не верится, что нажатием кнопки ее можно сдвинуть с места. Расходимся по своим местам и, не спеша, ради проформы стали приводить установку в боевую готовность. Сколько я помню, больше трех «пустышек» не запускали.

И уже совсем неожиданно третья установка сработала в четвертый раз…

Мне всегда не по себе становится при этом — особенно ночью — когда в чаще все вспыхивает синим светом, как от электросварки, стволы деревьев будто сжимаются, а их тени начинает бить мелкой дрожью, и ушли закладывает от низкого гула, который постепенно повышается до свиста, а затем что-то медленно-медленно и, кажется, с таким трудом отрывается от установки, ползет вверх, набирает высоту, и вот уже виден только язык пламени, а в лицо тебе бьет горячий поток плотного воздуха.

Через двадцать секунд над головой ахнуло, как будто небо раскололось надвое и на миг вспыхнуло тысячью солнц. Затем что-то с явно различимым шелестом, сыпля искрами, покатилось вниз и снова ахнуло — сильнее, чем в первый раз, так, что земля подпрыгнула под ногами, а с сосен посыпалась теплая хвоя.

— Ничего себе «пустышка», — прошептал рядом Вэсли. — Очевидно, на этот раз с начинкой.

Мы долго стояли молча, задрав вверх подбородки, словно ожидая от всевышнего каких-то разъяснений. Слышно было, как поскрипывая, вращается антенна, отыскивая новую цель, да сверху все сыпался колючий мусор. В темноте за стволами деревьев трещало сухими ветками растревоженное лесное зверье.

Пять минут, десять, полчаса, час… Отбой.

Идем досыпать. Под ногами хрустит мокрый гравий. Идем молча, потому что неясно, все ли у нас в порядке. Если бы «пустышек» было только три, то нечего и беспокоиться, а их четыре… А может быть и пять?

И тут начал хохотать Стивен. Это нужно было ожидать: все-таки нервотрепка с этими «пустышками» порядочная. А Стивен всегда — после случая, когда он бросил окурок в унитаз, в который кто-то ради хохмы вылил кружку бензина — начинает хохотать, как только поволнуется. Он ничего не может с собою поделать, хотя изо всех сил пытается сдержаться. Ребята делают вид, что ничего не замечают и стараются не смотреть ему в лицо. Он скоро перестанет.

В казарме во всех окнах свет, и она сейчас кажется не такой мрачной и грязной, как днем. Из радиорубки высовывается лохматая голова Дика.

— Только что перехватил контрольный пост. Все три «пустышки» в яблочко! Молодцы, ребята! А что там у вас так трахнуло?

Никто ему не отвечает. Расходимся по своим койкам, будто по стойлам. Я устраиваюсь на своей, но чувствую, что долго не засну. Такое ощущение, словно тебя выпотрошили. А нужно заставить себя спать… спать. Только почему это Дик говорил о трех «пустышках», ведь мы их сбили четыре?.. А не все ли равно? Лишь бы не меньше… Спать… Где-то далеко-далеко щелкает выключатель…

Когда скатился последний камень на дно испарившегося ручья, ничто больше не напоминало о только что происшедшем взрыве. Все так же было дико и первозданно, как в первый день творения.

И только выделялся среди этого хаоса посторонний предмет, зажатый между двумя еще не остывшими валунами — опаленный голубой лоскут с красной спиралью…

Земля, ощетинившись иглами ракетных установок, летела сквозь солнечный свет и холод пространства. По утрам боеголовки покрывались серебристой изморозью.

1991

Примечания

1

Мне ничего не пришлась придумывать — это зарисовка с натуры и, чтобы в ней появился фантастический элемент, потребовалось переставить только одно предложение. — Примечание автора.

Content

Геннадий Мельников
Цирк уехал, а клоуны остались

Гром и молния

Хвостоед

Воспоминание большой реки

Эта старая пластинка

Туда и обратно

Канал Сх-20

Голоса на песчаной косе

Коричневые сумерки

Дынная муха

Цирк уехал, а клоуны остались

Рефлекс цели

Примечания