Каролин Терри

Короли алмазов

Посвящается

Рою

Пролог

Англия, 1866

Первый бриллиант, который привлек внимание Мэтью Харкорт-Брайта, покоился на пышной груди графини де Гравиньи; холодную красоту камня согревали мягкое тепло ее кожи и изнуряющий зной того лета, когда Мэтью исполнилось шестнадцать лет.

Получив приглашение провести школьные каникулы в Десборо-Парке у своего друга лорда Николаса Графтона, Мэтью обрадовался, когда за ними в Итон прислали экипаж, чтобы быстро доставить их по тенистым проселочным дорогам Беркшира, минуя Рединг, в западную часть графства. С одной стороны, Мэтью наслаждался поездкой, ему нравилось удобство экипажа, его элегантность, герб на дверце и тот особый прием, который они с Николасом получали по дороге, — но с другой, он испытывал тревогу и неловкость, опасаясь холодного приема со стороны герцога Десборо.

Дядя Мэтью носил титул графа Хайклира, и его земли граничили с поместьем Десборо, но отец мальчика был простым сельским священником, и Мэтью весьма болезненно воспринимал разницу между герцогским особняком и довольно скромным жилищем своих родителей. К тому времени Хайклиры уже не относились к числу самых богатых землевладельцев Англии, а по праву первородства не слишком большое состояние семьи целиком перешло старшему сыну. Отец Мэтью, преподобный Перегрин, был дворянином, но жил в бедности, и Мэтью и ему подобным попасть в высшее общество было нелегко.

Однако никто не смог бы заподозрить внутренней неуверенности Мэтью: с невозмутимым видом он сидел в углу экипажа, а его синие глаза с интересом смотрели на мелькавший за окном беркширский пейзаж. Длинные крепкие ноги и широкие плечи придавали Мэтью совсем взрослый вид; он вполне мог сойти за восемнадцатилетнего. Лорд Николас же по сравнению с ним выглядел совсем мальчиком, но никто даже не обращал внимания на Николаса, когда его друг был рядом. Мэтью обладал каким-то природным магнетизмом. Без всяких усилий со своей стороны он приковывал к себе взгляды окружающих. Каждый сразу замечал удивительную красоту его лица, выразительную линию щек, густые золотистые волосы, ясные синие глаза и твердый подбородок, говоривший о решительности характера. Только крупный рот с тонкими губами выдавал чувствительность его натуры. Сейчас, слегка закусив губу от волнения, Мэтью наблюдал, как экипаж миновал ворота усадьбы и остановился у величественного фасада особняка.

— Они, должно, быть, в саду, — сообщил Николас, выскакивая из экипажа, как только тот остановился, и бросаясь вверх по ступеням к двери.

Мэтью не спеша последовал за ним, чтобы дать своему другу время встретиться с семьей без посторонних, и он медленно прошел по прохладному коридору на террасу за домом и спустился по ступеням на лужайку. Его как волной окутал запах роз, доносившийся из сада, и разогретый воздух, в котором слышалось жужжание насекомых. Герцог и герцогиня Десборо и их дочери сидели в тени кедра за накрытым к чаю столом. Пастельные оттенки платьев, белоснежная скатерть и сияние столового серебра мгновенно бросились в глаза Мэтью, когда он вышел на яркое солнце и направился к столу.

Герцог Десборо встал из-за стола и сделал пару шагов в сторону гостя. Бледно-голубые глаза под кустистыми бровями пристально посмотрели на юношу, и лицо герцога исказило выражение пренебрежения и неудовольствия.

— Ваша светлость. — Мэтью поклонился.

Он был немного выше герцога и намеренно старался держать голову высоко. И хотя гордость заставляла Мэтью держать прямыми спину и плечи, ощущение своего более низкого положения, которое всегда появлялось у него в этом доме, вынудило его опустить глаза, когда герцог что-то пробормотал в ответ и отвернулся.

К счастью Мэтью не пришлось столкнуться с той же проблемой, приветствуя хозяйку дома; женщины реагировали на него совершенно иначе, чем мужчины.

— Мэтью, мой дорогой мальчик. — Герцогиня встала, чтобы заключить его в свои объятия. — Мы так рады тебя видеть.

— Очень любезно с вашей стороны было пригласить меня.

— Какие пустяки. У нас хватит места для всех! — ответила герцогиня, небрежно махнув рукой в сторону массивных стен и бесчисленных окон особняка. Надеюсь, твоя сестра чувствует себя лучше.

— Думаю, да. — Мэтью помедлил. — Но боюсь, что мне нельзя будет появиться дома еще несколько недель, — извиняющимся тоном произнес он.

— Несомненно! — воскликнула герцогиня. — Свинка может быть очень серьезной болезнью; ты ни в коем случае не должен подвергать себя опасности заразиться. Ты останешься у нас, мой мальчик, столько, сколько тебе захочется.

— Благодарю вас, мадам. Я и мои родители очень вам признательны. — И Мэтью вновь поклонился.

Герцогиня посмотрела на него, чувствуя, что несмотря на то, что она была матерью шестерых детей, этот юноша не оставлял ее равнодушной. Он всегда был очаровательным мальчиком, но сейчас, подумала она, в нем появилась новая сила и сдержанность, а его поразительная внешняя привлекательность превратилась в истинно мужскую красоту.

— Как ты повзрослел, — медленно произнесла она.

В этот момент Мэтью услышал восторженный вздох и с удивлением увидел, как на лице герцога появилось мечтательное выражение, строгий взгляд смягчился, а на губах появилось подобие улыбки.

Герцогиня посмотрела в ту же сторону, что и ее муж.

— А вот и графиня, — удовлетворенно сказала она. — Можно разливать чай.

Она шла к ним через лужайку; ее широкие юбки колыхались в такт шагам, зонтик скрывал ее лицо от солнца, на ней было белое шелковое платье с серебряными полосками, богато украшенное кружевами. Оно закрывало ее всю: от стройной шеи до кончиков изящных туфель. И все же это платье подчеркивало и ее соблазнительную фигуру с тонкой талией и пышной грудью, и грациозную походку.

Только когда женщина подошла, Мэтью увидел, что она была уже немолода. Но он даже не попытался определить ее возраст. У нее было овальное лицо с чуть выступающими скулами, кожа бледная и просвечивающая, как дорогой фарфор. Глубоко посаженные зеленые глаза с золотистыми крапинками излучали таинственный свет, а губы были крупными и явственными. На женщине была маленькая шляпка из белой соломки, украшенная белыми и желтыми цветами и белой атласной лентой. Шляпка была кокетливо сдвинута вперед и не скрывала роскошные каштановые волосы, высоко поднятые на затылке и сияющим каскадом падающие на плечи. Обращаясь с приветствием к герцогине, графиня повернулась к Мэтью так, что ему стал виден ее изящный профиль с чуть вздернутым носиком.

Никогда еще юноша не чувствовал себя таким робким и неуклюжим, и никогда так сильно не сожалел, что ему всего шестнадцать лет.

— Вы ведь уже встречались с дядей Мэтью, — сказала герцогиня, представив их. — С графом Хайклиром.

— Да, конечно. — Графиня прекрасно говорила по-английски с восхитительным французским акцентом; голос у нее был низким и хрипловатым. — Мне кажется, они похожи. — И прежде чем позволить герцогу проводить себя к столу, она окинула Мэтью оценивающим взглядом из-под длинных темных ресниц.

— Нет, Мэтью точная копия своего отца, — заявила герцогиня. — Перегрин всегда был привлекательнее брата. Как младшему брату, ему пришлось выбирать между армией и церковью, и он выбрал церковь. Насколько я помню, он всегда был излишне благочестивым. — И она чуть слышно вздохнула.

— А ты, Мэтью, ты тоже благочестив? — поинтересовалась графиня.

«Она смеется надо мной», — подумал он, стараясь не покраснеть от смущения.

— Не очень, — сдержано ответил он.

— Прекрасно! — И она опять искоса внимательно посмотрела на него, пока герцог любезно ухаживал за ней.

Мэтью начал передавать по кругу чашки с чаем и тарелочки с пирожными и сэндвичами, а тем временем герцогиня нахваливала его.

— Они с Николасом такие хорошие друзья, — тихо сообщила она, наклоняясь к француженке. — А его старший брат Фредерик учится в Оксфорде с Ламборном.

Герцог недовольно фыркнул: упоминание о его старшем сыне Хью, маркизе Ламборне, не вызвало у него удовольствия, как и разговор о братьях Харкорт-Брайт.

— Никчемные молодые люди, оба! — пробормотал он. — Не понимаю, почему Ламборн и Николас так неразборчивы. Их кузен Суонли гораздо больше подходит им в друзья: он ведь наследник имения и титула Хайклиров. Отношения с этой ветвью семьи были бы значительно полезнее, — и его строгий взгляд остановился на его четырех дочерях, устроившихся рядом с Николасом.

— Дорогой, он услышит тебя! — шепотом заметила герцогиня, неодобрительно взглянув на мужа, и потом громко обратилась к Мэтью. — А Фредди поедет в Каус?

Мэтью все слышал, и хотя ему удалось не показать вида, что такое нелестное мнение о старшем брате вызывает у него стыд, его рука предательски дрогнула, когда он взял чашку со стола.

— Да, мадам.

— И ты тоже хочешь туда поехать! — Герцогиня улыбнулась, когда Мэтью попытался возразить. — Конечно, хочешь. И Николас тоже! Там гораздо интереснее, чем кататься на лодке по озеру Десборо! Но вы еще слишком молоды — у вас еще будет много каусских регат впереди. К тому же вы не единственные, кому приходится пропускать праздник. — Она положила пухлую руку на тонкие пальцы графини. — Графиня с мужем приехали в Лондон на этот сезон, и намеревалась побывать в Каусе до возвращения в Париж. Сейчас граф болен и прикован к постели. Моя дорогая графиня, мы сделаем все возможное, чтобы развлечь вас, но я боюсь, что август в деревне может показаться вам скучным.

Мэтью встал, чтобы подать герцогу тарелочку с пирожными, солнце, пробившееся сквозь густую крону кедра, засверкало в его золотистых волосах. Аккуратный серый костюм был юноше немного тесноват, слишком плотно облегал его широкие плечи и подчеркивал его стройные ноги и узкие бедра.

— Мы что-нибудь придумаем, — тихо произнесла графиня.

В первые недели августа погода оставалась солнечной и жаркой. По утрам мальчики гуляли с собаками, ловили рыбу в реке или ездили верхом; днем отправлялись на озеро купаться. Они мало общались с девочками. Две средние сестры, Джейн и Элизабет, робели в присутствии своего старшего брата и его друга, но самая старшая и самая младшая — Изабель и Энн — были более храбрыми. В свои тринадцать лет Изабель уже бросала лукавые взгляды на Мэтью, приветствуя его с неосознанным природным кокетством, а семилетняя Энн всегда бежала навстречу к брату с радостной улыбкой. Как-то утром спустя примерно две недели после приезда Мэтью, они с Николасом спустились в холл, чтобы отправиться в конюшню, и застали внизу Изабель. Она уже была в костюме для верховой езды.

— Думаю, я бы покаталась с вами сегодня, — беспечно заявила она.

— В самом деле? Тогда ты будешь разочарована! — резко ответил Николас. — У нас с Мэтью есть дела поважнее, чем возиться с малышами!

— Я уже не маленькая, мне тринадцать лет.

— Беги играть с сестрами, Изабель, и оставь нас в покое.

— Мне скучно с сестрами, — недовольным тоном сказала она и обиженно надула губы. — И мне не нравятся девочки, я предпочитаю быть с мальчиками. — Уголком глаз она наблюдала за Мэтью, который стоял чуть поодаль, пока брат и сестра решали свои проблемы.

— Ты никогда раньше не ездила кататься со мной. — Николас с подозрением посмотрел на Изабель. — Обычно ты подлизывалась к Ламборну, и хотя он в Каусе…

Он вдруг замолчал, заметив, куда посматривает Изабель. — Так вот в чем дело! — и он схватил сестру за руку и потащил. — Иди в детскую, дурочка! — прошипел он. — Я не потерплю, чтобы ты вела себя так глупо в присутствии моего друга.

Но Изабель упрямо стояла на месте, не отрывая взгляда от бесстрастного лица Мэтью.

— Я суну тебе за шиворот лягушку, — пригрозил ей Николас и, сунув руку в карман, сделал вид, что достал что-то оттуда и потянулся к девочке.

С громким визгом Изабель бросилась вверх по лестнице. Николас погнался за ней и уже почти настиг ее. Вдруг сверху раздался веселый заливистый смех. Энн выглянула из-за перил и радостно захлопала с ладоши.

— Быстрее, Николас, быстрее!

Николас догнал сестру, но когда она вновь начала визжать, он разжал руку и показал, что там ничего не было.

— На этот раз я тебя провел, глупая! — поддел он ее.

Энн захихикала.

— Какой у тебя смешной вид, Изабель!

Изабель бросила на них сердитый взгляд, потом посмотрела вниз и увидела улыбку на лице Мэтью. Собрав остатки своей уязвленной гордости, она повернулась и со всем достоинством, на которое только была способна, направилась вверх по лестнице.

— Мне кажется, — холодно заметила она, не поворачивая головы, — что вы ведете себя как дети. — И проходя мимо Энн, хлестнула ее плеткой, но не попала.

Николас спустился к Мэтью и поспешно потащил его прочь из дома.

— Папа не выносит шума, — объяснил он, — до сих пор нам удавалось не попадаться ему на глаза по вечерам.

Мэтью задумчиво кивнул. Вечер! Это было то время, которое он жаждал и которого боялся. Моменты сладкой пытки.

В этот день на озере Мэтью впервые признался себе, что с ним творится что-то неладное. Общество Николаса уже не приносило ему такого удовлетворения, как это всегда было раньше. Его терзало странное ощущение беспокойства, тоски, безысходности, чего с ним никогда раньше не случалось. Сначала он приписывал эту душевную тревогу своему исключительно отрицательному отношению к жизни, привычкам и самому существованию своего старшего брата.

— Ники, — неожиданно спросил он, — ты нормально ладишь с Ламборном?

После купания они лежали обнаженными на полотенцах, скрытые от посторонних взглядов густым кустарником, окаймлявшим озеро. Солнце грело их спины, уже успевшие покрыться красивым золотистым загаром.

Николас задумался.

— Мы редко видимся; он приезжает домой, только когда это необходимо — не сходится во взглядах с его светлостью.

В это Мэтью вполне мог поверить.

— А когда ты все-таки видишься с ним, — продолжал допытываться он, — он хорошо с тобой обращается?

— Конечно, — удивленно ответил Николас. — Держится немного снисходительно, но он ведь старший. А почему ты спрашиваешь? Разве Фредди не такой?

Мэтью перевернулся на спину и посмотрел в небо, прикрыв глаза рукой от яркого солнца. Внезапно он пожалел, что заговорил об этом. Никому, даже Николасу, не смог бы он рассказать о своих отношениях с Фредди.

Маленьким мальчиком Мэтью обожал брата, всюду ходил за ним, копировал каждый его жест. Фредди отвечал на это жестокостью, запугивал и обижал Мэтью, причиняя ему моральную и физическую боль. Маленький Мэтью терпел. Подросший Мэтью стал давать сдачи. Сейчас между братьями Харкорт-Брайт существовала непримиримая вражда, которая уже не коренилась в каком-либо конкретном поступке или событии. Просто существовала ненависть, она была частью их существа, как любое из их физических качеств. Она существовала и должна была остаться навсегда.

Мэтью не мог рассказать об этом, потому что его гордость не позволяла ему искать сочувствия, но сейчас он должен был что-то ответить Николасу.

— Фредди ведет себя странно. Стоит мне проявить интерес или привязанность к чему-нибудь, как это либо исчезает, либо ломается. Он, например, ненавидит воду и парусный спорт — у нас в семье все такие, кроме меня — но дядя Джервас сказал папе, что или Фредди, или я можем поехать в Каус с его командой. И Фредди настоял на том, чтобы послали его, просто из-за того, что ему было известно, как мне хотелось туда поехать. Я не хочу сказать, — поспешно добавил Мэтью, — что мне здесь неинтересно, но Фредди сделал это назло мне.

— Он старший, — заметил Николас.

— Можно подумать, что я этого не знаю! Фредди пользуется своим старшинством на все сто. Он не устает напоминать мне, что я лишь второй сын второго сына.

— Ты воспринимаешь все слишком болезненно. Никто на это даже не обращает внимания.

— Фредди обращает. И он, наверное, прав. Мама всегда говорит, что вторые сыновья ничего не стоят, они обречены быть нищими.

— Эй, погоди-ка! — запротестовал Николас, — ведь я тоже второй сын.

— Да, но твой отец не был вторым сыном и ваша семья богаче нашей. Графы Хайклиры никогда не были слишком богатыми. Это напомнило мне кое-что. На пасхальных каникулах Фредди сказал мне совершенно неслыханную вещь. Он сказал: «Если дядя Джервас и кузен Обри умрут, а потом умрет и папа, то я унаследую титул».

— В принципе такое возможно. Но я согласен, что это мало подходящая тема для разговора.

— Хотел бы я знать, — задумчиво произнес Мэтью, — почему он меня ненавидит.

— Это очевидно. Он завидует.

— Завидует? Чему?

Николас приподнялся на локте и недоверчиво посмотрел на друга. Светлые волосы Мэтью стали еще светлее на солнце, а синие глаза выглядели как сапфиры на загорелом лице. Его стройное тело непринужденно раскинулось на белом полотенце.

— Какая скромность! — пошутил Николас. — Или ты давно не смотрелся в зеркало? Ну, я не видел Фредди несколько лет, но не думаю, чтобы он сильно изменился. Я помню, он был низенький, с волосами мышиного цвета, какими-то ужасными усами и визгливым голосом. И еще он был очень толстым.

— Ты прав, — усмехнувшись, сказал Мэтью. — Он совсем не изменился.

— В этом-то все и дело. Главное, что сейчас нужно Фредди, — изрек новоявленный философ, — это любовь красивой женщины, и тогда он перестанет переживать из-за твоего поразительного воздействия на прекрасный пол. Я хочу еще раз искупаться. Ты идешь?

Николас побежал к воде. Он тоже ощутил внезапный приступ ревности — к девушкам, которых будет привлекать Мэтью. Они представляли угрозу для их дружбы. К тому же он инстинктивно почувствовал, что ему надо отойти от Мэтью на некоторое расстояние, чтобы не поддаться желанию протянуть руку и прикоснуться к гладкой коже друга. И Николас, и Мэтью знали о существовании особых отношений между мальчиками и о том, что происходило по ночам в спальнях. Николас уже несколько раз пресекал попытки вовлечь его в подобные дела, но он знал, что хотя почти агрессивная мужественность Мэтью не позволяла открыто заигрывать с ним, многие его однокашники были разочарованны в отсутствии у него интереса к их развлечениям. Николас и сам был немного разочарован, но он находил утешение в прочных дружеских узах, которые связывали его с Мэтью. В озере он начал шумно плескаться, чтобы скрыть свои чувства.

Разомлев на солнце Мэтью не хотел больше купаться. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в полотенце. Скоро придется возвращаться в дом, чтобы переодеться к обеду. Даже летом в деревне обеды в семье Десборо проходили в официальной обстановке. За время пребывания здесь Мэтью в доме часто бывали гости — заезжали друзья и родственники, прервав поездку на юг к морю и на остров Уайт. Вечерние сборища были веселыми и блестящими, парадом живописных кринолинов и сказочных драгоценностей. И каждый вечер в центре всего была графиня де Гравиньи, самая красивая из женщин, чьего внимания искали все мужчины. Она держала в возбуждении всю компанию, и даже непроницаемое лицо герцога отражало тайные желания, когда он смотрел на графиню.

Как бы украшая пышный двор времен Второй империи, графиня каждый вечер спускалась к обеду в новых туалетах от М. Уорта и разных гарнитурах сверкающих украшений. Мэтью не мог решить, какой из ее ансамблей был самым ослепительным: лиловое платье из кисеи с веткой сирени, украшенной драгоценными камнями, золотистое шелковое с разбросанными по нему бриллиантовыми колосками пшеницы, или белое тюлевое с ландышами, дополненное тяжелым жемчужным ожерельем, оттенявшим ее обнаженные плечи.

Но прошлым вечером — при воспоминании о нем у Мэтью перехватило дыхание — прошлым вечером она была особенно хороша. Она рассказывала забавные истории из светской жизни при дворе Наполеона и Евгении, но Мэтью почти не слушал, наслаждаясь лишь звуками ее чудесного голоса. На графине было зеленое платье цвета луговой травы в летний день, цвета ее глаз. Прекрасный лионский шелк был расшит золотыми блестками, похожими на искорки в ее глазах, и она нанесла золотую пудру на свои сияющие волосы. Длинные серьги с изумрудами и бриллиантами сверкали у нее в ушах, но Мэтью не мог оторвать взгляда от ее груди.

Очень смелое декольте открывало белоснежное совершенство ее плеч и мраморную матовость груди. И там, покоясь в ложбинке между грудями, сверкал самый большой и ослепительный бриллиант, который Мэтью когда-либо видел. Это была подвеска грушевидной формы на простой золотой цепочке, радужный огонь которой ослеплял Мэтью. Камень притягивал его взгляд, как огонь мошку, и он не знал, что больше влечет его — украшение или то место, где оно находится.

Он смотрел на бриллиант на фоне великолепной плоти и мечтал; он мысленно видел это прекрасное тело полностью обнаженным, за исключением украшения. Даже за столом эти образы преследовали Мэтью, и его тело отвечало болезненным ощущением между ног. От смущения ему начинало казаться, что все заметили, все поняли причину его возбуждения и прочитали его мысли.

Сейчас разомлевшее на теплом солнце тело Мэтью вновь ответило на его фантазии; он громко застонал и с силой сжал в руке пригоршню песка. Эта женщина преследовала его во сне и наяву. В мечтах он упивался ее красотой и ее близостью, но впадал в отчаяние при мысли о ее недоступности. Заболевшего графа по-прежнему не было видно, но Мэтью не сомневался, что каждый мужчина, присутствовавший на обеде накануне вечером, разделял его собственные чувства. Разве мог шестнадцатилетний подросток соперничать с остроумными светскими львами? И все же… Она как-то странно поглядывала на него; ее брошенный украдкой взгляд, казалось, обещал так много. Несколько раз Мэтью замечал, как она смотрит на него, увлажняя губы острым розовым язычком. Но только надежда начинала просыпаться в нем, как она обращалась к нему: «mon petit», или называла их с Николасом детьми, и Мэтью чувствовал, что его вновь отправили в детскую.

Вдруг Мэтью послышалось, что поблизости хрустнула веточка, и он поднял голову. Несколько минут он прислушивался, но ничто не нарушало тишину. Готовый вновь вернуться к своим размышлениям, он услышал новый звук, похожий на шуршание юбки в высокой траве и заметит что-то желтое, мелькнувшее за кустами. С учащенно бьющимся сердцем он посмотрел в ту сторону. Она была в желтом сегодня. Но почему она наблюдала за ними? Мэтью поежился, представив себе, что ее зеленые с золотыми искорками глаза рассматривают его наготу. Что ей было нужно? Он был в полном замешательстве, но желание, охватившее его, требовало удовлетворения.

Графиня застала герцогиню в тени террасы и села с ней рядом, расправив юбку своего желтого платья. Как бы между прочим она завела разговор о Мэтью.

— Мальчики купаются на озере.

— Слава Боту, что погода стоит отличная, а то я не знала бы, чем их занять. — Герцогиня помедлила. — Мэтью красив, верно?

— Настоящий Адонис, — сразу же согласилась графиня.

— Все так считают. Все оборачиваются, чтобы взглянуть на него. Все, кроме его собственной семьи.

— Это естественно.

Герцогиня покачала головой.

— Нет, то, как семья игнорирует Мэтью, абсолютно неестественно. Позвольте мне кое-что рассказать вам о нем. Как вы знаете, его отец, Перегрин, младший брат нашего соседа, графа Хайклира. Он стал священником не только по необходимости, но и по истинному призванию. Он женился на Луизе, милой темноволосой девушке, но без гроша за душой. Все считали, что это был брак по любви, по крайней мере со стороны Перегрина так и было. Он был бесхарактерным идеалистом и не был способен противостоять очарованию Луизы и ее сильному характеру.

Что-то в том, как герцогиня выделила последние слова, заставило графиню понимающе улыбнуться.

— Значит, Луиза вышла замуж не по любви? Она вышла замуж за графского сына, потому что считала его богатым и занимающим высокое положение в обществе?

— Вот именно. Никто не знает точно, что она сказала, когда обнаружила свою ошибку, но ее злой язык теперь известен всему графству. Она стала сварливой, толстой и некрасивой, и постоянно жалуется на отсутствие состояния и положения в обществе. Теперь Перегрина и Луизу Харкорт-Брайт почти никуда не приглашают, но причина этой изоляции лежит в неприятном характере и недостатке воспитания у Луизы.

— Действительно несчастливая семья. Мне жаль ее мужа и детей.

— Нет нужды жалеть Перегрина. Жалобы Луизы не затрагивают его безгрешную душу; он занят делами своих прихожан и мало бывает дома. Но я думаю, и вы со мной согласитесь, что недовольство Луизы своей жизнью может дурно повлиять на ее детей.

— Почти наверняка они будут смотреть на все глазами своей матери, — согласилась графиня, озабоченно нахмурив брови.

— Луиза души не чает во Фредди и старается, чтобы он постоянно был в центре внимания. Перегрин больше тяготеет к мягкой послушной Мэри. Я вижу, как одинок Мэтью — это участь многих средних детей.

— Я все равно не понимаю, как Луиза может игнорировать своего маленького греческого бога.

— Часто случается, что между матерью и ее первенцем-сыном устанавливаются особые отношения. А Фредди к тому же похож на членов семьи Луизы, тогда как Мэтью унаследовал прекрасные внешние данные Харкорт-Брайтов.

— Однако, — вкрадчиво улыбнулась герцогиня, — не думаю, что нам стоит беспокоиться о Мэтью. С такой внешностью и уверенностью в себе он сам сумеет о себе позаботиться.

Графиня улыбнулась своей собеседнице, но наблюдательный взгляд мог бы заметить, что она улыбалась лишь губами, а глаза хранили загадочное выражение. Она обладала врожденной способностью понимать мужчин; под любой маской она без труда обнаруживала их слабости и уязвимые места. Она догадывалась, что в действительности Мэтью не хватало уверенности в себе, что он обладал чувствительной и легко ранимой натурой, но был горд и скрывал свои чувства.

Но что было гораздо важнее, графиня понимала, что Мэтью рос без любви и инстинктивно искал ее. Острая боль пронзила сердце графини, когда она представила себе красоту Мэтью и ту власть, которая заключена в ней. Боже мой! Если бы она была моложе, какой парой они могли быть! Легкий вздох сорвался с ее губ, когда она была вынуждена признать, что не может дать Мэтью той любви, которую он ищет. Однако сделать ему другой подарок было вполне в ее силах.

Когда мальчики вернулись в дом, Николас стал жаловаться на головную боль и недомогание.

Слишком долго был на солнце, сделала вывод герцогиня и отправила его в постель.

В этот день Десборо и их гости обедали у соседей, и Мэтью пришлось съесть свой обед в комнате Николаса. Он был расстроен тем, что он пропустил развлечение, но он не мог покинуть больного друга. Глядя на белокурую голову на подушке, он чувствовал побуждение защищать друга и думал о том, что он очень многим обязан Николасу. «Он мог выбрать себе в друзья кого угодно, — думал он, — но он выбрал меня, хотя я ничего не могу ему дать кроме себя самого. У меня нет денег, нет красивого дома, где я мог бы принимать его в каникулы. Он даже не боится того, что его отец не одобряет нашу дружбу». В Николасе было мужество и преданность и вместе с тем беззащитность, которая вызывала волну нежности в сердце Мэтью. Он сидел у постели друга до тех пор, пока снотворное не принесло ему облегчения, и он не заснул. Тогда Мэтью тихо поднялся и побрел по пустому коридору в свою комнату.

Было восемь часов. Солнце еще светило, опустившись к самому горизонту, и в комнате было очень душно. Мэтью постоял у окна, глядя на пустой сад и прислушиваясь к непривычной тишине в доме. Герцог со своими гостями отбыл к соседям на обед, юные леди отправились в детскую, а слуги, без сомнения, наслаждались свободой и веселой трапезой на кухне. Мэтью вдруг стало одиноко и грустно. Он сбросил одежду и улегся в постель, укрывшись лишь тонкой простыней. Сначала он взялся за книгу, но скоро почувствовал, что у него нет настроения читать. Отложив книгу, он бесцельно уставился в потолок.

Вероятно, он задремал, но легкий стук в дверь разбудил его. Приподнявшись на локте, он отчаянно старался сбросить с себя сон и окончательно проснуться. В этот момент он увидел, что в комнату вошел кто-то в белом. Это была графиня. Не веря своим глазам, Мэтью как зачарованный смотрел, как она приблизилась к нему и села на край кровати.

— Николас спит, — сказала она. — Я решила зайти, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Бедный малыш, какой скучный вечер ты провел.

Графиня была закутана в пеньюар из полупрозрачного белого шелка. Когда она наклонилась к Мэтью, складки на груди распахнулись, и там в нежной ложбинке между грудями стал виден бриллиант. Последние лучи заходящего солнца, проникшие в комнату, зажгли ослепительный огонь в глубине камня. Пораженный красотой женской груди и игрой бриллианта, Мэтью не мог отвести от них взгляда и увидел, как по шелковистой коже графини скатилась капелька пота и задержалась на поверхности камня. Мэтью показалось, что все стало каким-то нереальным — ужасная жара, странная тишина, даже птицы перестали петь, и его сердце тоже замерло. Инстинкт побуждал его прижаться губами к этим великолепным грудям и слизывать капельки пота. Эти мысли вызвали мгновенную реакцию его тела, и стало заметно возбужденное состояние его члена под простыней.

Испугавшись насмешки, Мэтью отвернулся к стене. Графиня несколько мгновений смотрела на красноречивое напряжение простыни, потом медленно сдернула простыню, обнажив тело Мэтью.

— Я вижу, что ты прекрасно себя чувствуешь, — своим низким обольстительным голосом сказала она, — и я больше не буду называть тебя малыш.

Ее рука потянулась к нему, и на одно мгновение Мэтью показалось, что она хочет обнять его разгоряченное тело. Вместо этого графиня положила прохладную руку ему на бедро, любуясь его красотой в полном расцвете юности, наслаждаясь его пышущим здоровьем и чистотой непорочного тела.

— Я думал, вы ухали вместе со всеми, — пролепетал Мэтью.

— У меня есть отговорка. Мой муж нездоров. Но сейчас он спит, и мы… — она помолчала, — мы одни.

Мэтью ничего не сказал, но лежал весь напряженный, крепко прижав руки к бокам.

— Разве ты не хочешь дотронуться до меня? — мягко спросила графиня.

— Вы же знаете, что хочу, — прошептал он, — но…

— Ты думаешь, я играю с тобой, дразню тебя, а когда ты протянешь руку, сразу же ударю. Нет, дорогой, я пришла сюда, чтобы любить тебя. У меня нет особых талантов, но я обладаю одним великим даром — я сведуща в искусстве любви. И я выбрала тебя, чтобы поделиться им с тобой.

— Почему меня?

— Потому что ты красив, и я хочу тебя. И потому, что я вижу в тебе задатки великой страсти, достойной моего искусства. — Рука графини продолжала лежать у него на бедре, но теперь она начала гладить его ногу, медленно поднимаясь все выше. — Не для тебя неуклюжие попытки получить удовольствие с неопытной и стыдливой невестой, встреча с продажной куртизанкой или торопливый акт в дешевом борделе. Иди ко мне… — и она поднесла его руку к своей груди.

От прикосновения к прохладной, гладкой коже у Мэтью помутился рассудок. Под пеньюаром на графине больше ничего не было, и он нетерпеливо раздвинул складки легкой ткани и прижался губами к ее груди. Его губы и язык были шершавыми, и розовые соски сразу же напряглись и затвердели под его настойчивыми ласками.

— Ты девственник, — прошептала графиня, — поэтому мы сначала утолим твою страсть. — Она подставила ему губы для поцелуя, а в это время ее тонкие пальцы обхватили его пенис, вызывая у Мэтью новые волны желания. Она ласкала его медленно и умело, все ускоряя ритм, и наконец быстро привлекла его к себе, и Мэтью легко вошел в нее и несколькими судорожными толчками исчерпал свое желание.

В сгущающихся сумерках он откинулся на подушку, тяжело дыша и взмокнув от пота.

— А теперь, — сказала графиня, — мы покажем тебе, как можно продлить свое удовольствие и доставить удовольствие женщине.

Она повела его руки и губы по мягким изгибам своего тела, по шелковистой коже на внутренней стороне бедер и дальше к влажной плоти у нее между ног, обучая его тонкому искусству возбуждения. В Мэтью вновь проснулось желание, но на этот раз он вошел в нее увереннее и двигался сдержанными ровными толчками до тех пор, пока дыхание графини не стало учащенным и по ее телу не побежали волны удовлетворенной страсти. Ее бриллиант больно вдавился в грудь Мэтью, и он резко убрал его, не осознавая, что при этом он порвал цепочку. Камень оставался у него в руке, пока он продолжал движение, успев довести графиню до оргазма во второй раз, прежде чем кончить самому.

Собравшись уходить, графиня протянула руку.

— Пожалуйста, верни мой алмаз, Мэтью, — сказала она.

Вздрогнув от удивления, он понял, что продолжает сжимать его в кулаке. Каким-то таинственным образом камень, казалось, прилип к его пальцам, и он не сразу освободился от него. Мэтью неохотно вернул алмаз.

Графиня взяла свою драгоценность и грустно посмотрела в глаза юноше. Тот мальчик, каким он был до того, как она вошла к нему, извинился бы за порванную цепочку.

— Завтра! — сказал он. Это было утверждение, не вопрос, сказанное с вновь обретенной уверенностью.

Судьба была настолько к ним благосклонна, что дала им возможность встречаться и на следующий день, и еще много дней подряд. Оказалось, что у Николаса был не солнечный удар, а брюшной тиф, но в легкой форме. Однако он оставался в постели целых две недели. Граф тоже поправлялся очень медленно, поэтому Мэтью и графиня занимались тем, что заботились о больных, гуляли по парку, оживленно беседовали за обедом и с нетерпением ждали часа, когда они могли остаться одни. Каждую ночь она бесшумно проскальзывала к нему в комнату, но иногда Мэтью прокрадывался в ее спальню, смежную с комнатой графа.

Только ревнивый взгляд Изабель смог обнаружить нечто необычное в отношениях Мэтью и графини. В итоге она простодушно поделилась своими сомнениями с отцом. В ту ночь, выходя из комнаты графини, Мэтью замер на месте, услышав звук шагов, и быстро шмыгнул назад, успев заметить фигуру герцога, появившуюся в конце коридора.

— Мне кажется, он меня не видел, — прошептал Мэтью. — Вы думаете, он шел навестить вашего мужа?

— В такой поздний час? — Графиня скептически усмехнулась. — Я не думаю, чтобы он хотел навестить графа де Гравиньи.

Какими бы ни были намерения герцога, он не подошел к ее двери. Но к тому времени, как его шаги стихли, Мэтью уже не захотел уходить. Отдаваясь вновь его настойчивым, неуемным ласкам, графиня не переставала задавать себе вопрос, какого дьявола она выпустила на свободу.

Часть первая

Англия и Южная Африка

1869–1877

Глава первая

Три с половиной года прошло с того идиллического лета, прежде чем Мэтью вновь посетил Десборо. К тому времени он закончил Итон и поступил в Оксфорд, но Николас по-прежнему был самым верным из его друзей. Они вращались в кругу горячих молодых аристократов, которые беспечно относились к занятиям, предпочитая им развлечения: жизнь была чередой пирушек, встреч за карточным столом, спортивных соревнований и любовных приключений. Свежие этих затасканных тем всегда приветствовались, и именно Мэтью проявлял особую изобретательность, придумывая самые невероятные развлечения.

Никто, однако, не подозревал, что сердце и разум Мэтью не были вовлечены в эти несерьезные занятия. Прежде всего младший сын священника, даже если его дед и был графом, не имел средств, необходимых, чтобы вести подобный образ жизни. Мэтью старался сделать так, чтобы его присутствие все считали неотделимым от успеха любого предприятия, будь то карточная игра, скачки или петушиные бои, и тем самым скрывал тот факт, что сам он редко заключал пари и всегда ставил мелкие суммы, потому что не мог себе позволить проиграть. Но были и другие причины его сдержанности, и как обычно, именно Николасу удалось все выведать.

Они сидели в комнате Мэтью после особенно шумного вечера, и Николас мрачно рассматривал пачку своих долговых расписок. Наконец он тяжело вздохнул.

— Везучий ты парень, Мэтью. Я не припомню, чтобы у тебя когда-либо были долги.

Мэтью рассмеялся.

— Я не делаю долгов, потому что я не мог бы с ними рассчитаться. А я хочу, чтобы меня принимали в обществе, а не выгоняли из него.

Николаса удивила такая оригинальная философия; он опять вздохнул и спрятал расписки подальше.

— И все равно ты везучий. — Внезапно он оживился. — По крайней мере, нам всем одинаково не хватает денег, и в этом нет ничего постыдного.

Мэтью наполнил стаканы и откинулся на спинку стула, вытянув ноги к затухающему огню камина. Он сочувственно улыбнулся наивности своего друга, не желая вторгаться в уютный мирок Николаса с лекцией о различии между отсутствием денег, когда их тратишь слишком много, и тем, когда просто нечего тратить. Он промолчал, и в этой тишине затуманенные алкоголем мысли Николаса вновь вернулись к последним словам Мэтью.

— К тому же, знаешь, ты очень умный парень. Гораздо умнее нас всех. В тебе есть что-то необычное.

Мэтью насмешливо поднял бровь и уже хотел обратить все в шутку, но потом решил отнестись к этой теме серьезно.

— Мне кажется, все дело в честолюбии, а не в уме. — Он встал и начал ходить по комнате. — Я ощущаю в себе какую-то беспокойную энергию, — наконец произнес он, — толкающую меня вперед, но это бесполезное движение, потому что у него нет конкретного направления. Я знаю, что должен оставить в этом мире свой след, но не знаю, как это сделать. Наш нынешний образ жизни подходит для тебя и остальных, так же как когда-то для наших предков эпохи Регентства, но я не вписываюсь в него. К тому же, мне в конечном итоге придется своим трудом зарабатывать себе на жизнь. Отец хочет, чтобы я пошел по его стопам.

— При всем моем желании, я не могу представить тебя в сутане.

— Я тоже.

— Тогда армия?

— Никаких перспектив.

— Парламент? Вот где широкие возможности! Там ты нашел бы выход для своей энергии.

— Наш дражайший Фредди уже выбран для того, чтобы нести наше семейное знамя в парламент, — усмехнулся Мэтью, — хотя к счастью для Англии, он не торопится занять там свое место. Появление Фредди в Вестминстере, вероятно, будет означать конец демократии.

Николас улыбнулся.

— Ты что-нибудь придумаешь, — успокоил он друга, — трудности только пойдут тебе на пользу. Ты так чертовски упрям, что какая бы преграда ни встретилась на твоем пути, ты только упорнее будешь стремиться к своей цели. Правда, в твоих отношениях с прекрасным полом для тебя никогда не было преград. Я не знаю никого, кто бы был таким неотразимым для женщин.

И Николас с завистью покачал головой. Всякие мысли о физической близости с Мэтью, которые когда-то посещали Николаса, постепенно исчезли. Однако, по мере того, как по прошествии лет их дружба становилась все крепче, Николас все больше убеждался, что никого не сможет любить так сильно, как этого загадочного и часто несносного молодого человека.

— Кстати, — спросил Николас, — что ты собираешься делать на Рождество?

— Наверное, поеду домой.

— Поедем в Десборо. Может быть, там тебе встретится молодая леди, которую будет нелегко очаровать, и ты сможешь дать выход своей энергии, добиваясь ее расположения.

Мэтью прибыл в Десборо днем в канун Рождества. Освежившись у себя в комнате, он пошел искать Николаса, который, как он понял, был в курительной комнате. Он медленно шел по пустынному холлу, стараясь вспомнить, какая дверь ведет в курительную. Он распахнул одну из дверей, но оказалось, что там находилась голубая гостиная, и хотел было уйти, но его внимание привлекло движение за окном: Мэтью пересек комнату и через окно увидел на террасе четырех сестер Десборо, которые, очевидно, только что вернулись с послеобеденной прогулки. Какое-то мгновение они стояли неподвижно — даже собачка у их ног прекратила свою игру — и эта маленькая группа была такой естественной и в то же время такой совершенной по своей композиции, как будто позировала для портрета. Но видение было мимолетным, и вот уже девушки заторопились в дом, а Изабель на ходу принялась развязывать ленты шляпки. Без головного убора ее сходство с Николасом стало просто поразительным, и Мэтью почувствовал, как у него на щеке задергался мускул.

Девушки уже входили в дом — самая младшая, Энн, шла с собакой позади всех. Мэтью отошел от окна и продолжил поиски Николаса. Наконец он нашел курительную комнату, но она была пуста; только поднос с напитками и стаканами говорил о недавнем присутствии здесь Николаса, и Мэтью вдруг страстно захотелось выпить. Обстановка этого дома напоминала ему о прежних переживаниях, к тому же его неожиданно потрясло появление Изабель. Мэтью налил себе большую порцию виски и с удовольствием сделал глоток; тут он услышал шорох за спиной, и острая боль пронзила его лодыжку.

— Что за черт!..

Маленькая собачка вцепилась ему в ногу. К счастью она тут же отпустила ногу, но продолжала настойчиво теребить его брюки.

— Скраф! Иди сюда, скверная собачонка!

Вбежавшая в комнату Энн быстро взяла собачку на руки и взглянула на Мэтью.

— Мне очень жаль. Он тяпнул вас за ногу? — Взгляд ее смеющихся глаз остановился на стакане, который был у него в руке. — Я вижу, вы тоже уже тяпнули!

Брови Мэтью удивленно поползли вверх, когда он услышал в устах ребенка это новомодное и чисто мужское выражение.

— Ты еще слишком молода для таких высказываний, — сухо заметил он, смущенный тем, что его самовольное обращение с напитками было обнаружено.

Энн была разочарована такой сдержанной оценкой своего остроумия.

— Мне скоро исполнится десять, но Николас говорит, я развита не по годам, — откровенно призналась она. — Он говорит, это потому, что я самая младшая и набираюсь разных выражений у старших и лучших. Но я не понимаю, почему они лучше, когда они всего лишь старше меня?

Мэтью осушил стакан и отвернулся, чтобы поставить его на поднос, не дав Энн возможности увидеть веселые искорки, мелькнувшие в его глазах.

— Я тоже не понимаю, — серьезно согласился он, — хотя я уверен, что Николас — лучший из братьев.

— Конечно! — Девочка опять улыбнулась. — Когда я вырасту, я выйду замуж за кого-нибудь похожего на Николаса. Или еще лучше, я не буду выходить замуж, а он — жениться, и мы сможем всегда жить вместе.

— Ты очень похожа на Николаса, — сказал Мэтью. — И, — задумчиво добавил он, — на Изабель.

При этих словах на лице Энн появилось настороженно-недоверчивое выражение, но Мэтью этого не заметил.

— Расскажи мне об Изабель, — попросил он.

Но у Энн были свои любимые темы для разговора.

— Вы, должно быть, Мэтью, — неожиданно сказала она. — Теперь, когда вы здесь, у Николаса уже не будет времени для меня.

И продолжая держать на руках собачку, она выбежала из комнаты.

Дом был полон гостей, и в течение вечера они все прибывали. По случаю Рождества двум старшим сестрам Десборо было разрешено ненадолго спуститься в зал, а Элизабет и Энн сидели наверху и с завистью смотрели на празднество через перила лестницы. В зале было много хорошеньких девушек, но для Мэтью они перестали существовать, как только появилась Изабель.

Она была изящная и хрупкая, как дрезденская статуэтка, точная копия Николаса в женском варианте. На ее точеном личике выделялись огромные васильковые глаза, а розовые губки были слегка надуты. Волосы были такими светлыми, что в свете ламп отливали серебром. Скромное голубое платье, подходящее по цвету к глазам, лишь намеком обрисовывало ее еще несформировавшуюся фигуру.

— Сколько лет твоей старшей сестре? — спросил Мэтью своего друга.

— Шестнадцать, — неуверенно ответил Николас, — или может быть семнадцать.

Это дитя сохраняло чистоту и невинность, как бабочка, только что появившаяся из личинки и неуверенно расправляющая крылышки на солнце, но еще не готовая к полету. Так и Изабель стояла на пороге расцвета своей женской прелести, еще полностью не утратив связи с детством. И Мэтью вдруг почувствовал, как в нем нарастает желание, какого он не испытывал уже много лет. С тех пор как в этом самом доме он встретил графиню, он не ощущал такого почти осязаемого влечения.

— Может быть, — предложил он, — мы поболтаем с ней?

— Говорить с Изабель? — Николас удивленно уставился на друга. — Не смеши меня, Мэтью. О чем мы будем с ней говорить?

Конечно, он был прав. Мэтью знал, что у него с Изабель нет ничего общего, что ее жизненный опыт весьма ограничен, что ей еще не было семнадцати лет, и она еще не выезжала в свет. Его реакция на ее появление была просто странной, уверял он себя, вероятно ее вызвали воспоминания о графине, которые повсюду преследовали его в этом доме. Мэтью нарочито повернулся к девушке спиной и последовал за Николасом к карточному столу.

Но воздействие ее свежей юной красоты было слишком велико, и Мэтью отступил лишь ненадолго. После Рождества дни стали морозными, и у Мэтью появилось множество новых впечатлений — Изабель в красном пальто и капоре катается на коньках на замерзшем озере и робко опирается на его руку, когда они вместе начинают кружиться на льду; Изабель рядом с ним на прогулке в парке, снег падает на ее шляпку с меховой опушкой и тает на розовых лепестках ее губ; Изабель за фортепьяно в гостиной поет чистым приятным голосом, а в огромном камине жарко горят дрова.

Его предпочтение не осталось незамеченным, особенно после того, как у него вошло в привычку играть с сестрами в снежки, в то время как его друзья собирались в курительной комнате, или когда в Десборо с утренним визитом приезжали местные молодые леди.

Однажды морозным утром, когда они были в гостиной одни, смущенный Николас заговорил с Мэтью об этом. Он долго откашливался, прежде чем начать.

— Очень мило с твоей стороны, что ты так много времени проводишь с моими сестрами, — чувствуя себя несколько неловко, сказал он, — но, пожалуйста, не считай себя обязанным это делать.

— У тебя очаровательные сестры. Мне нравится их общество.

— Они тебя не раздражают?

— Конечно нет.

— Но я совершенно не понимаю, — искренне признался Николас, — почему ты столько времени проводишь с Изабель. У этой глупой девчонки нет других мыслей кроме как о нарядах да о ее предстоящем выезде в свет. Как ты можешь это терпеть!

Это чистая правда, подумал Мэтью, что Изабель не способна к интеллектуальным беседам, да и беседам вообще, но ее васильковые глаза и молодая упругая грудь вполне компенсировали этот недостаток.

— Я нахожу ее общество чрезвычайно волнующим, — честно ответил он.

— Ну если тебя интересуют детские развлечения, то тебе бы лучше выбрать Джейн. Ей всего четырнадцать, но она много читает, много знает и весьма остроумна. Конечно, она не так хороша, как Изабель. Знаешь, мама считает, что самой красивой в семье будет Энн — малышка очень похожа на Изабель, когда та была в том же возрасте.

— Мне нравится Изабель, — упрямо заявил Мэтью, глядя в окно на заснеженные деревья в саду. Оборот, который принимал их разговор, вызывал в нем дурные предчувствия.

Николас долго молчал, прежде чем продолжить.

— Дело в том, старина, что их светлости это не нравится. Он просил меня поговорить с тобой. Извини.

Герцог едва замечал его присутствие, подумал Мэтью. Однако, видимо, их светлость все же проявлял интерес к занятиям своих гостей. И тут самообладание подвело Мэтью.

— Не нравится? — сердито спросил он. — Ах не нравится! Что же именно не нравится их светлости? То, что к Изабель проявляют интерес, или то, что этот интерес проявляю я?

Николас опешил.

— Успокойся, Мэтью, — взмолился он. — Изабель еще очень молода и…

— Нет, не в этом дело. Их светлость никогда не согласится на брак между мной и Изабель, потому что у меня нет ни титула, ни денег!

— Боже правый, но ведь речь идет не о браке!

— Нет, о браке, — сгоряча выпалил Мэтью, хотя до этого момента даже не думал об этом. — Я хочу жениться на Изабель, поэтому мне необходимо знать, что имеют Десборо против моей семьи и моего происхождения.

— Боже! — Николас в недоумении уставился на друга. — Я не хотел бы иметь лучшего зятя, чем ты, Мэт, но ты сошел с ума, окончательно сошел! Изабель! Я же говорил тебе, что она — дура. И не смотри на меня так, будто хочешь вызвать на дуэль. Я ее брат, и я имею право говорить о ней то, что считаю нужным. Твое внимание вскружило ей голову, и она ходит по дому королевой, довольная своей первой победой. И уверяю тебя, их светлость никогда не упоминал ни о твоем происхождении, ни о твоей семье, хотя, — Николас нахмурился, — однажды он говорил что-то о семейных чертах.

Мэтью остался при своем мнении. Его глубоко укоренившееся сознание своего низкого общественного положения, которое привила ему мать, и на котором так ловко играл Фредди, заставляло его считать, что младший сын младшего сына не может стать мужем для дочери герцога. Неодобрение герцога только повысило достоинства Изабель в глазах Мэтью. После разговора с Николасом он стал вести себя осторожнее на публике, но настойчивее проявлял свое внимание к ней, когда они были наедине.

Но Изабель, отлично осознавая, что ее поклонник самый привлекательный мужчина во всем Беркшире, старалась, чтобы они редко оставались наедине. Гордясь своей победой, она бросала на Мэтью влюбленные взгляды и старалась, чтобы все заметили ее успех и завидовали ей.

Однако от своих сестер она не добилась того уважения и зависти, на которые рассчитывала. В последний день рождественских праздников все четыре сестры гуляли в саду. Джейн, Элизабет и Энн вернулись в дом веселыми и розовощекими, оставив Изабель на террасе любезничать с Мэтью.

— Ой, какие они смешные! — воскликнула Энн, с разбега бросаясь на коврик перед горящим камином. — Я не понимаю, что Изабель нашла в этом человеке.

— Он очень красивый, — заметила Элизабет.

— Но он такой надутый, — возразила Энн. — Он совсем не улыбается и не говорит ничего смешного.

— Он улыбается, когда бывает с Николасом, — сказала Джейн. — Но я согласна, что он слишком серьезен. Однако если подумать, то Изабель тоже старается выглядеть серьезной, так что они друг друга стоят!

Девочки снова захихикали, а Энн вскочила на ноги и заявила:

— Они даже не разговаривают друг с другом. Атмосфера всегда очень напряженная. Вы заметили, что Изабель стала ходить, как взрослая дама? Вот так, — и она семенящими шажками прошлась по комнате, надменно вскинув голову и изобразив на лице надменное выражение. — А мистер Харкорт-Брайт медленно идет рядом с ней, вот так. — Теперь Энн стала делать преувеличенно крупные шаги, заложив руки за спину и повернув голову в сторону воображаемой невысокой спутницы.

Джейн и Элизабет покатились от смеха.

— Энн, прекрати! Ты неисправима, прекрати сейчас же, — едва выдохнула Джейн.

Но Энн еще не закончила.

— И они только смотрят друг на друга и вздыхают. — Теперь она опять представляла Изабель, рука прижата к сердцу, взгляд поднят на поклонника, из груди вырывается глубокий трагический вздох. — О, Мэтью! — проникновенно воскликнула она.

— Ах ты маленькая негодница! — Изабель незамеченной вошла в комнату и стала свидетельницей заключительной сцены представления. Она бросилась к младшей сестре, чтобы ущипнуть или шлепнуть ее, но Энн ловко увернулась. Изабель обрушилась на Джейн и Элизабет. — А вы что нашли в этом смешного?

— Ничего. — Элизабет посмотрела на сестру невинным взглядом. — И папа тоже не находит твое поведение смешным. Ты должна была заметить, как он сердито смотрит на мистера Харкорт-Брайта.

— Папа скоро привыкнет, что я пользуюсь успехом, — с гордостью заявила Изабель. — Мужчин привлекает моя красота.

— Изабель, какая ты тщеславная, — возмущенно сказала Джейн.

— Ты завидуешь, потому что ты такая простенькая и неинтересная, что никогда не найдешь себе мужа, — бросила в ответ Изабель.

Джейн готова была расплакаться, и Энн в гневе набросилась на Изабель.

— О, какая ты ужасная и злая! Я не понимаю, почему все хотят иметь поклонников, потому что быть влюбленным, оказывается, вовсе не весело.

— Это Мэтью влюблен, а не я.

Три младшие сестры в изумлении уставились на нее.

— Но на прошлой неделе ты говорила, что любишь его. Ты сказала, что он самый привлекательный мужчина во всей Англии, — напомнила ей Энн.

— Так и есть. Но это не значит, что я люблю его и выйду за него замуж, — спокойно ответила Изабель.

— Ты так говоришь потому, что завтра он уезжает из Десборо, так и не сделав тебе предложения, — презрительно бросила Энн.

— Он еще попросит моей руки. — Изабель почувствовала легкую тревогу, когда у нее вырвались эти слова. Ситуация выходила у нее из-под контроля, но чтобы спасти положение, она должна была продолжать. — Более того, — она сделала впечатляющую паузу, — я позволю ему поцеловать меня.

Теперь удивление на лицах сестер сменилось испугом.

— Ты не посмеешь! — выдохнула Энн.

— Еще как посмею! — Изабель высокомерно усмехнулась, скрывая свое внутреннее волнение. — Тогда он вынужден будет просить моей руки. Но я, конечно, откажу ему.

— У тебя нет никакого уважения к его чувствам.

— Я не вижу, — сказала Изабель, с гордым видом покидая комнату, — какое отношение к этому имеют чувства Мэтью.

Вечером к Изабель вернулась ее прежняя самоуверенность. Она выбрала то голубое платье, в котором была в канун Рождества, но теперь она немного оттянула его ворот, чтобы чуть больше приоткрыть грудь. Ее глаза сияли возбуждением — она с нетерпением ждала того момента, когда сможет испытать свою власть.

В толпе гостей, собравшихся в гостиной, ей удалось шепнуть Мэтью:

— Я должна поговорить с вами. В библиотеке. Через десять минут.

Мэтью пришел туда первым и с нетерпением стал ждать, прислонившись спиной к камину. Когда девушка проскользнула в комнату и подбежала к нему, он взял ее руки в свои и крепко прижал их к своей груди. Ее голова не доставала ему до плеча, и он наклонился, чтобы коснуться щекой ее волос.

— Я хотела поговорить с вами наедине еще раз, — сказала Изабель, — прежде чем вы завтра уедете. А то меня скоро отправят спать.

При мысли о ее невинном девичьем сне руки Мэтью непроизвольно крепче сжали руки Изабель.

— Я люблю тебя и хочу тебя, — прошептал он и неосознанно стал говорить с ней, как будто перед ним был Николас, потому что в его создании они сливались. — И ты любишь меня. Тебе безразлично, что у меня нет ни титула, ни состояния.

Изабель слегка нахмурила брови, впервые подумав об этом недостатке, который в ее глазах несколько портил красоту Мэтью. Но ей не пришлось отвечать ему, потому что Мэтью с восторгом смотрел в обращенные к нему глаза девушки, всем телом ощущая ее хрупкую фигурку рядом с собой. Он отпустил ее руки и обнял ее за талию, крепко прижимая к себе. Его губы легко нашли ее нежный рот.

Достигнув своей цели, Изабель сначала оставалась безучастной, но его ласки заставили ее забыть обо всем, и она прижалась к нему всем телом, отвечая на его поцелуи с несвойственным ее возрасту жаром. Они не услышали, как открылась дверь библиотеки. Мэтью осознал присутствие постороннего только тогда, когда удар кулака в челюсть свалил его с ног. Он упал на ковер и, подняв глаза, увидел, как герцог Десборо подталкивает свою дочь к двери.

— Я поговорю с тобой позже, Изабель! — рявкнул герцог. — А что касается вас, сэр, то если бы не скандал, который может повредить репутации моей дочери, я бы выставил вас перед всем светом, как бесчестного соблазнителя, каким вы и являетесь.

Мэтью поднялся на ноги, осторожно ощупывая челюсть.

— Соблазнитель! — воскликнул он. — Я ни разу в жизни никого не соблазнял!

В этот момент в комнату вошел Николас, осторожно закрыв за собой дверь. Он встретил в холле плачущую Изабель и теперь ждал развития событий.

— Вот как? — ощетинился герцог. — А я припоминаю некую ситуацию в этом самом доме, под моей крышей, когда вам было всего шестнадцать лет!

Николас широко раскрыл глаза, с новым уважением взглянув на Мэтью.

— Значит вы все-таки видели меня той ночью, — спокойно сказал Мэтью, его прежний страх перед герцогом окончательно пропал. — Смею вас заверить, ваша светлость, тогда не я выступал в роли соблазнителя. Дама сама предпочла меня всем прочим претендентам.

Герцог даже задохнулся от возмущения, а Николасу с трудом удалось скрыть улыбку.

— Убирайтесь из моего дома, — закричал герцог, — и больше никогда…

— … Не переступайте порог этого дома! — Мэтью язвительно усмехнулся. — Как будет угодно вашей светлости. Но я все равно женюсь на вашей дочери.

— Вон! Немедленно!

— Мэтью не может уехать немедленно, сэр, — вмешался Николас. — Уже поздно, и снег слишком глубок. Не лучше ли будет отложить отъезд до утра?

— Хорошо. Из уважения к вашему отцу и дяде я разрешаю вам провести эту ночь здесь. Но я не желаю больше вас видеть и запрещаю вам всякие контакты с моей дочерью. И на прощание бросив гневный взгляд на Мэтью, герцог покинул комнату.

— Ну и ну! Мэтью, старина, я же просил тебя быть осторожнее.

Мэтью опустился в глубокое кожаное кресло и с мрачным видом уставился в огонь камина, осторожно ощупывая пострадавшую челюсть.

— Можно подумать, я собирался изнасиловать девушку, — пожаловался он. — Я хочу жениться на ней, черт возьми!

— Это было твоей первой ошибкой, — сухо заметил Николас. — Второй — то, что ты допустил, чтобы их светлость застал тебя с ней. Между прочим, о чем он говорил, намекая на твой предыдущий визит к нам?

Мэтью объяснил.

— А я ни о чем даже не подозревал, — Николас удрученно покачал головой. — Ты давно мог бы рассказать мне об этом.

— Я не болтаю о своих отношениях с дамами, — сдержанно произнес Мэтью.

— Завтра ты поедешь домой?

— Да. — Мэтью поморщился. — Я поеду домой и буду размышлять о том, как заработать достаточно денег, чтобы содержать жену. Дело сделано, Николас, и надо принимать решение. Может быть, это и к лучшему, потому что я не смог бы и дальше играть роль дворцового шута.

— Ну, — дипломатично произнес Николас, — быстро разбогатеть нелегко, особенно если у тебя нет начального капитала. Для этого есть только один способ, — усмехнулся он, — пополнить ряды искателей алмазов.

Алмазная лихорадка! Мэтью поднял голову, почувствовав, что к нему возвращается надежда.

— Конечно! Это то, что нужно! Николас, ты — гений!

— Я пошутил, — попытался возразить Николас.

— Почему я сразу об этом не подумал? — Мэтью встал и начал ходить взад-вперед по комнате. — Ведь на днях была статья в «Таймс» о крупных находках на реке Вааль в Грикваленде в южной Африке. Только подумай, Николас! Какое счастье выкопать алмаз из земли! Удовольствие оттого, что создаешь богатство честным трудом, своими руками. — И Мэтью вытянул свои большие сильные руки и с гордостью посмотрел на них.

— Звучит очень романтично, но все может оказаться не так просто, как ты думаешь, — предупредил его Николас.

— Старатели стекаются в Кейп со всего света. В газете пишут, что «люди разных профессий образуют бесконечный поток, устремляющийся к алмазоносным участкам». Мясники, булочники, моряки, портные, юристы, кузнецы, каменщики, врачи… — Мэтью помолчал. — Я должен поехать в Грикваленд, Николас, должен!

— Тогда не откладывай, ведь запасы алмазов не безграничны!

Мэтью перестал ходить по комнате и, остановившись у камина, серьезно посмотрел на друга.

— У меня нет денег на билет, — произнес он. — Может быть, ты…

Николас покачал головой.

— Извини, старина. Их светлость сейчас крепко держит меня в узде. Понимаешь, есть еще одна причина его скверного настроения: карточные долги Ламборна обошлись ему в кругленькую сумму. Честно говоря, я тоже должен гораздо больше, чем могу заплатить.

— Отца просить бесполезно, он рассердится, когда узнает, что я не возвращаюсь в Оксфорд. Остается надеяться, что дядя Джервас поможет.

Но граф Хайклир отказался помочь, хотя Мэтью даже предложил ему долю в своих пока еще мифических алмазных копях. Как обычно бывало перед лицом трудностей, решимость Мэтью только возросла. После многодневных безрезультатных визитов к друзьям и знакомым, чувствуя злость и унижение, он вынужден был пересилить себя и обратиться к брату.

Фредерик Харкорт-Брайт по-прежнему выглядел так, как описывал его Николас три года назад. Самым примечательным в его внешности был его объемистый живот; в остальном же судьба явно поскупилась: рост у него был маленький, волосы редкие, глаза узкие. Он держался всегда с презрительным высокомерием, и эта черта его характера проявлялась особенно ярко и сильно, когда он говорил с младшим братом.

Характер Фредди сформировался под влиянием матери-невротички — он унаследовал многие ее отрицательные качества. Луиза привила Фредди чувство превосходства и большого самомнения, она постоянно говорила, что его обманом лишили того, что ему по праву принадлежит, внушала, что он должен достичь всего того, чего не добился его отец, преуспеть там, где он потерпел неудачу.

В детстве единственным человеком, над которым Фредди мог проявлять свою власть, был его младший брат. Он запугивал Мэтью, дразнил и высмеивал его, и получал от этого большое удовольствие. Фредди еще не был владельцем поместья, но уже имел одного крепостного. С годами Мэтью становился все привлекательнее; он стал выше ростом, его светлые волосы приобрели золотистый оттенок спелой пшеницы. Фредди терзала зависть такой силы, что ему было трудно дышать. С отчаянием он наблюдал, как люди любуются Мэтью, и тогда впервые он осознал свое уродство и испугался, что может потерять свое исключительное положение в семье.

Теперь Фредди уже не мог запугивать Мэтью, потому что тот был сильнее его, поэтому его нападки стали более изощренными и от этого более опасными. Он высмеивал и унижал брата, чтобы доказать свое превосходство, и старался сделать так, чтобы завладеть всем — абсолютно всем, — что было дорого Мэтью.

Сейчас, услышав сдержанную просьбу Мэтью, Фредди рассмеялся.

— У меня нет свободных средств. А если бы и были, то я не дал бы их на твою глупую затею.

— Это же капиталовложение, — начал объяснять Мэтью. — В нашем договоре может быть указана доля прибыли.

— Прибыли? Прибыли какого рода? Ты не имеешь ни малейшего представления о чем, говоришь, — презрительно бросил Фредди. — Для начала, у тебя нет денег ни на билет, ни на еду, ни на жилье в Кейптауне. Но это еще не все. Тебе нужны будут деньги на приобретение участка — как ты думаешь, что просто приедешь на алмазные копи, поставишь палатку, где тебе вздумается, и начнешь добывать алмазы из земли?

Мэтью покраснел. К его стыду Фредди дал точное описание того, как он представлял себе эту картину.

— Есть что-то странное в твоем внезапном желании отправиться на поиски приключений, — заметил Фредди, пристально глядя на Мэтью. — Ты бы не стал покидать Оксфорд, Лондон и своих богатых приятелей без веской причины. Карточные долги? Или какой-то скандал?

— Ничего подобного.

— Значит женщина? Ну, конечно, женщина. Ты позволил одной из твоих порочных голубиц впутать тебя…

— Она порядочная девушка, — гневно оборвал его Мэтью. — Я собираюсь на ней жениться, и мне нужны деньги, чтобы содержать семью.

— В самом деле? И кто же эта счастливая молодая леди, могу я узнать?

Мэтью медлил с ответом.

— Ее отец не хочет, чтобы об этом кто-нибудь узнал.

— Можешь на меня положиться. Или, может быть, это ты не хочешь, чтобы об этом кто-нибудь узнал? Может быть, леди того не стоит?

— Как ты смеешь! — взорвался Мэтью. — Она — дочь герцога Десборо.

Фредерик довольно усмехнулся: Мэтью попался на крючок.

— Вот как? А я думал, они все еще сидят за школьной партой.

— Изабель уже почти семнадцать.

— Ах, как много! — Фредерик несколько минут молча смотрел на брата. — Значит, ты истинный Харкорт-Брайт. Ты все-таки унаследовал одну фамильную черту.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Все Харкорт-Брайты, — спокойно объяснил Фредди, — имеют пристрастие к молодым — я хочу сказать, очень молодым дамам. Разве ты не замечал, как папа хлопочет вокруг юных прихожанок в своем приходе или как дядя Джервас балует нашу маленькую сестричку?

— Я не замечал. Значит, вот что имел в виду герцог Десборо, говоря о «семейных чертах». Последний раз спрашиваю тебя, Фредди, ты дашь мне денег?

— Нет. — По его тону было понятно, что это окончательное его решение.

После того, как Мэтью ушел, Фредерик налил себе выпить и со стаканом подошел к окну, откуда открывался серый зимний пейзаж.

— Итак, — тихо сказал он себе, — это Изабель. Но мы еще посмотрим, братишка, посмотрим.

Для Мэтью это был черный день; он исчерпал все возможности занять денег. С мрачным видом он обозрел свои ценности — кольца, запонки, булавки, золотые часы и несколько пуговиц, украшенных жемчугом. Мало… очень мало. В задумчивости он зашел в кабинет отца и взял со стола экземпляр «Таймс».

В коротенькой заметке говорилось, что графиня де Гравиньи вновь посетила Лондон.

Сразу же в памяти Мэтью всплыло воспоминание о великолепном бриллианте — чудесном камне, который покоился на ее груди, и к которому он прикасался при абсолютно незабываемых обстоятельствах. Чем больше Мэтью думал о нем, тем большее значение приобретал этот камень. Ему начинало видеться доброе предзнаменование в том, что один алмаз даст средства на поиски других таких же камней, о которых он мечтал.

Однако шаг от честной жизни к воровству совершить нелегко. Мэтью лежал в постели и боролся со своей совестью. Он знал, что в подобной ситуации Фредди непременно взял бы камень — Фредди брал все, и мать не осуждала его за это. Все же этот аргумент был недостаточно убедительным — Мэтью давно связывал своего брата с негативной стороной жизни, с тем миром, куда он был еще не готов войти.

Графиня, размышлял он, состоятельная женщина, она не разорится из-за потери одного бриллианта. Он вспомнил, как камень тогда прилип к его руке, словно пиявка, как будто не хотел покидать ее. Это судьба, уверял себя Мэтью, это должно случиться.

Но все же он никак не мог решиться на такой ужасный шаг. Он должен встретиться с графиней и посмотреть, что из этого выйдет. Если он поступает правильно, провидение само приведет его к бриллианту.

Сверкающие сокровища алмазных копей уже начали кружить ему голову. Мэтью сравнил алмаз с пиявкой в руке, но он еще не понимал, что он в самом деле способен высосать из него все жизненные силы.

Графиня остановилась в доме своей сестры на Итон-Сквер, куда и пришел Мэтью. С бьющимся сердцем он ожидал ее в изысканной гостиной, уверенный, что его вина просто написана у него на лице. Но когда появилась графиня, его неловкость исчезла; они оба были искренне рады встрече.

— Вы прекрасны, как всегда, — не лукавя, сказал Мэтью, склоняясь к ее руке.

— А ты сильно изменился, — произнесла она своим таким знакомым и обольстительным голосом. — Ты стал немного выше, много шире в плечах и гораздо красивее. Да, ты был многообещающим юношей и выполнил это обещание.

— Я пришел, как только узнал, что вы здесь. Мне не терпелось увидеть вас. — Он смело задержал ее руку в своей.

Графиня была польщена и не скрывала этого.

— Я часто вспоминала тебя и думала, помнишь ли ты обо мне.

— Не помнить вас! — воскликнул он. — Графиня, вы постоянно были в моих мыслях. — Собственные слова показались ему напыщенными и фальшивыми, но на удивление, графиня ничего не заметила.

— Говорят, что мужчина всегда помнит свой первый раз и свою первую женщину. — Она улыбнулась. — Мой любимый ученик!

Он поднес ее руку к губам и с жаром поцеловал. На графине было строгое платье из бархата глубокого бордового цвета, который усиливал блеск ее каштановых волос. Ее единственным украшением была жемчужная булавка. Вероятно, бриллиант находится под платьем, покоясь на атласной коже. Мэтью медленно привлек женщину к себе и страстно поцеловал в губы.

— Есть здесь более уединенное место, — прошептал он, — где мы могли бы продолжить нашу встречу?

— Спальня, — сказала графиня с обезоруживающей откровенностью.

— А слуги?..

— Умеют хранить молчание.

Позднее они лежали бок о бок в постели. По ровному дыханию графини было видно, что она спит, и Мэтью осторожно высвободил свою руку, а затем, приподнявшись на локте, обвел взглядом комнату. Когда графиня сняла платье, алмаза под ним не оказалось, но на столике у окна Мэтью увидел что-то похожее на шкатулку для драгоценностей. С большой осторожностью он встал и крадучись приблизился к столику.

Уже смеркалось, лампы не горели, комнату освещало лишь затухающее пламя камина. Мэтью открыл шкатулку, и в драгоценностях сразу же отразились отсветы огня, и они заиграли яркими красками. Он взял подвеску с бархатного ложа и сжал камень в руке, яростно и твердо.

Потом возбуждение постепенно покинуло его, и он взглянул в глаза холодной реальности. Он отчаянно нуждался в деньгах, но не мог совершить кражу. Мэтью медленно положил бриллиант на место; золотая цепочка соблазнительно скользнула у него между пальцами.

— Ты нашел то, что искал, Мэтью?

Он резко обернулся: графиня сидела на кровати.

— Я только рассматривал драгоценности.

— Неправда. Ты брал алмаз. Значит, вот почему ты вспомнил о своей наставнице. — Ее голос звучал равнодушно и жестко.

— Я положил его на место. — Он помедлил, затем тихо произнес: — Но вы правы, я отчаянно нуждаюсь в деньгах. Пятьдесят гиней — вот все мое состояние.

Она, казалось, не слышала его.

— Как прекрасны алмазы, — задумчиво говорила она. — Они — символы богатства и положения в обществе… и символы любви. Но они так же самые твердые минералы из всех известных человеку, и они порождают жестокость в человеческой натуре. Алмазы плодят зависть, жадность и ненависть, и в их сиянии таится мрак смерти. Этот камень, — она указала на подвеску, — типичный тому пример. Он был частью Павлиньего трона Великих Моголов, и его история запятнана кровью и убийствам, предательством и злом. А теперь он понадобился тебе.

Она замолчала. Мэтью больше не пытался оправдываться, а просто ждал, что она будет делать.

— Возьми его! — неожиданно сказала графиня. — Бери его, но помни мое предупреждение. Я не знаю, зачем тебе понадобился этот камень, но я знаю, что ты вступаешь на опасный путь. Ты уже сегодня унизил себя своим поступком. Алмаз будет разрушать тебя, разъедать твое сердце и душу, доведет тебя до отчаяния. В конце концов он уничтожит тебя.

— Но он же не уничтожил вас? — возразил Мэтью, беря камень.

— Ты так думаешь? Ты ошибаешься; он не принес мне счастья, зато причинил много боли. Бери его и уходи. — Ее лицо внезапно стало усталым и постаревшим в тусклом свете комнаты. — Сегодня ты взял у меня не только алмаз. А мои иллюзии были тем немногим, что у меня еще оставалось в жизни.

Глава вторая

Мэтью не составило труда продать бриллиант. В то время было обычным явлением, когда молодой дворянин продавал часть фамильных драгоценностей, чтобы заплатить своим кредиторам, и он мог открыто предложить камень для продажи. Но все равно Мэтью не захотел обращаться к модным ювелирам с Уэст-Энда и испытывал волнение и неловкость, когда входил в темное непрезентабельное помещение на задворках Сохо, куда ему посоветовали обратиться. Наблюдая за тем, как покупатель изучает камень, Мэтью показалось, что этот человек узнал бриллиант. Во всяком случае он не выразил ни малейшего удивления, что ему предложили алмаз такого качества.

— Пять тысяч. Соглашайтесь или уходите.

Мэтью был уверен, что камень стоит гораздо дороже. Он не знал, сколько точно, но был убежден, что пять тысяч фунтов стерлингов только часть истинной цены алмаза. Однако, он не стал спорить. Драгоценность была слишком необычной, чтобы в ней нельзя было не узнать собственность графини, а пять тысяч вполне удовлетворяли его запросы. Такой крупной суммы он даже не рассчитывал достать.

Мэтью взял деньги и сразу же направился в контору «Юнион-лайн», где заказал себе билет на ближайшее почтовое судно до Кейптауна.

Мать равнодушно отнеслась к его предстоящему отъезду и без сожаления приготовилась расстаться с ним, но преподобный Перегрин Харкорт-Брайт рассматривал поступок сына, как полнейшее отсутствие чувства долга и ответственности и как проявление глупости, граничащей с безумием. Фредди не было дома, чтобы высказать свое мнение по этому поводу, а их сестра Мэри, бесцветная, унылая четырнадцатилетняя девочка, внешне очень похожая на Фредди, казалось, не понимала, куда отправляется Мэтью. Она проявила к его отъезду не больше интереса, как если бы он уезжал в Бат на воды, а не готовился преодолеть семь тысяч миль по океану. К счастью, Мэтью удалось сбежать в Лондон, где, пользуясь вновь обретенным богатством, он по-королевски угостил друзей на прощальном банкете.

— Наконец-то, — сказал он потом Николасу, — я смог отблагодарить всех за гостеприимство и принять своих друзей на равных. Проект алмазных копей приносит мне пользу — уже сейчас!

— Для меня, — пробормотал Николас, — ты никогда не был придворным шутом. Ты ведь это знаешь, верно?

Мэтью улыбнулся и по-дружески обнял Николаса за плечи.

— Ты говорил, что у тебя туго с наличностью — это поможет тебе решить твои проблемы? — Он протянул ему кошелек.

У Николаса глаза полезли на лоб от удивления.

— Здесь, наверное, тысяча фунтов, — воскликнул он, открыв кошелек.

— Около того, — небрежно сказал Мэтью.

— Я не могу их взять. Где, черт возьми, ты их достал? Ты был в таком отчаянии… — На лице Николаса появилось беспокойство.

— Я достал их честным путем, — обиженно бросил Мэтью. — Друг дал в долг. А ты что подумал? Что я их украл?

— Конечно, нет, — запротестовал Николас. Он с грустью погладил кошелек. — Ты в самом деле можешь мне их дать?

Когда Мэтью кивнул, он вздохнул с облегчением.

— Я использую их по назначению. О, как я их использую! Их светлость так сердится из-за долгов Ламборна, что я не решаюсь даже заикнуться о своих. Спасибо, Мэтью. — Он с благодарностью пожал руку друга. — Я буду скучать без тебя, старина. Если я могу что-то для тебя сделать…

— Можешь. Передай Изабель, куда я уезжаю. И почему.

Мэтью настоял, чтобы Николас не провожал его. Но когда сквозь туман и изморозь зимнего дня он увидел «Бристоль», он пожалел о своем одиночестве в этот момент. Покрашенный в черный цвет, на фоне которого светлым пятном выделялась лишь труба, корабль производил угнетающее впечатление. Мэтью потратил тридцать пять гиней, чтобы обеспечить себе наилучшее размещение, но каюта показалась ему душной и мрачной, и ему вовсе не улыбалась перспектива провести почти тридцать дней в этой «чертовой норе», как он сам охарактеризовал ее. Его депрессия усилилась, когда судно покинуло Саутгемптон, прошло Ла-Манш и попало в сложные погодные условия Бискайского залива. Однако Мэтью обнаружил, что он прекрасно переносит качку, и приписал свое упадническое настроение английской погоде, когда почувствовал, что надежда и бодрое расположение духа возвращаются к нему по мере того, как корабль приближался к солнечным берегам Канарских островов.

За свои тридцать пять гиней он получил все, что ему было нужно в путешествии — каюту, постель и четырехразовое питание. Единственными дополнительными расходами для пассажиров были расходы на спиртное и минеральную воду, и тут уж Мэтью не скупился. В основном он весь день проводил либо прогуливаясь по палубе либо сидя у себя в каюте со стаканом виски в одной руке и книгой — в другой. С палубы второго и третьего класса доносился шум веселья; там самонадеянные молодые люди, направлявшиеся на алмазные копи, давали выход своему оптимизму и жизнерадостному настроению. Но у Мэтью не было желания присоединиться к ним; он считал, что его предприятие — не беспечное приключение, а важная миссия, призванная доказать, что он достоин леди Изабель. Однако то что по ночам ему снились алмазы и богатство, а вовсе не его дама, нисколько не смущало его.

Только один человек решился разрушить невидимую стену, которой окружил себя Мэтью. Мистер Томас Рейнолдс был загадочной личностью; внешне аккуратный и подтянутый, он ухитрялся быть ничем не примечательным. Даже проговорив с ним больше часа, собеседник не смог бы запомнить черты его лица или сказать, что узнал что-то о нем. Все же он настойчиво искал общества Мэтью, и было бы невежливо избегать его.

— Вы относитесь к поискам алмазов гораздо серьезнее, чем наши соотечественники на других палубах, — заметил Рейнолдс однажды утром, застав Мэтью на палубе за чтением книги Тавернье «Шесть путешествий».

— Просто я хочу узнать как можно больше о месторождениях алмазов, — ответил Мэтью. — Интересно, что находки в Южной Африке, кажется, подтверждают теорию, выдвинутую при добыче алмазов в Индии — алмазы относятся к аллювиальным породам, образующим отложения в русле реки.

— Я не геолог и не решаюсь высказывать свое мнение. Однако, я припоминаю, как Тавернье описьшает свою поездку на берет реки Кистна, где шестьдесят тысяч рабочих в невыносимых условиях трудились как рабы за жалкие гроши. Меня всегда интересовало, что думали эти бедные труженики о благородном французском господине, но, — тут Рейнолдс цинично усмехнулся, — алмазы — это такой продукт, который усиливает неравенство между людьми.

— Просто невероятно, как мало в мире месторождений алмазов, — сказал Мэтью, не замечая осуждения в словах своего собеседника. — Индия, Борнео, Бразилия…

— … и там используется труд рабов, — вставил Рейнолдс. — Историю бразильских копей не так-то приятно читать. Рабы — мужчины и женщины, черные и белые — под угрозой кнута трудились на своего хозяина в нездоровом климате и умирали как мухи того ради, чтобы дворянство Европы могло украсить себя сверкающими безделушками.

— Я хотел сказать, — настойчиво продолжил Мэтью, — что южно-африканское месторождение может оказаться лучшим в мире. Однажды копи на реке Вааль могут дать великолепные камни, которые встанут в один ряд с «Кох-и-Нором».

— «Кох-и-Нор», несомненно, принадлежал правителям Великих Моголов, которые сидели на Павлиньем троне. — Рейнолдс сделал паузу, и Мэтью покраснел при воспоминании о другом алмазе того же происхождения. — Когда персы завоевали их империю, им удалось захватить этот сказочный камень только ценой предательства и интриг. С тех пор один его владелец был облит кипящим маслом, другой ослеплен собственным братом, третий заключен в тюрьму и умер от голода — и все это ради обладания этим алмазом. Интересно, беспокоят ли ее величество королеву подобные истории, когда она украшает этим камнем свою особу.

— Считается, что «Кох-и-Нор» не приносит несчастья женщине, — заметил Мэтью. — Правда, я думаю, что в прежние времена бриллианты были так редки, что их носили только короли.

— Верно. Потом, примерно в 1430 году одна французская дама, Агнес Сорель, появилась в бриллиантах при дворе, и отсюда пошла мода, которая существует и поныне. У французов есть вкус к таким вещам, вы не находите? — Рейнолдс бросил долгий взгляд на вспыхнувшее лицо Мэтью и невозмутимо продолжил свою прогулку по палубе.

Когда Мэтью неуверенно ступил на шаткий настил причала в Кейтауне, Рейнолдс оказался рядом.

— Давайте наймем экипаж на двоих, — предложил он, — если у вас не слишком много багажа.

— Я взял с собой только два дорожных мешка, — ответил Мэтью. — Я решил, что будет разумнее приобрести все необходимое на месте. Я не против путешествовать вместе с вами.

В конце пирса собралась целая толпа: одни встречали знакомых, другие пришли поглазеть на вновь прибывших. Цветные носильщики тащили багаж, воздух наполняли взволнованные возгласы, солнце ослепительно сияло на безоблачном небе, а запах, доносившийся с ближайшего рыбного рынка, был таким ужасным, что Мэтью сморщил нос от отвращения.

— Боюсь, что худшее еще впереди, — усмехнулся Рейнолдс, когда они сели в экипаж, которым управлял маленький морщинистый малаец, и отправились по широкой улице прочь от пристани. — Посмотрите!

Мэтью взглянул в ту сторону, куда указывал его спутник, и увидел вдоль дороги открытую сточную канаву — зловонный поток черной грязи, в котором плавали дохлые кошки, крысы и собаки. Запах был невыносимым.

— Может быть, все станет лучше, когда мы доберемся до главной улицы? — предположил он.

Рейнолдс рассмеялся.

— Дорогой мой, это и есть главная улица. Они называют ее Аддерли-Стрит.

Она была длинной и широкой, но Мэтью она показалась всего лишь улицей провинциального городка, а вовсе не главной магистралью столицы, хотя гора Столовая и создавала ей живописный фон. Мэтью с интересом разглядывал пеструю толпу — белые мужчины и женщины, одетые почти так же, как одеваются в Лондоне и в Европе; малайские женщины в многочисленных юбках, с шелковыми платками на черных блестящих волосах и малайские мужчины в широких, остроконечных соломенных шляпах; желтокожие готтентоты в причудливых костюмах и чернокожие африканцы. На проезжей части теснились частные экипажи, повозки, кэбы и даже фургоны, запряженные волами. Внимание Мэтью привлекло сияние ярких красок, и он наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть товар цветочных лавок, радуясь живым цветам земли после почти месяца, проведенного в море.

— Аддерли-Стрит, — повторил Мэтью. — Кажется, мне знакомо это имя..

— Вне всякого сомнения. Чарльз Аддерли — член парламента от Стаффордшира. Это он провел закон, по которому был создан Канадский доминион, а примерно в 1850 году он встал на сторону колонистов Кейптауна, которые выступали против организации здесь каторжных поселений. Кораблям с каторжниками не позволили пристать к берегу, и они поплыли в Австралию. Все были счастливы, — Рейнолдс криво усмехнулся, — интересно, что они по-прежнему всем довольны.

— Я считаю, что это был правильный шаг, — сказал Мэтью. — Мне бы тоже не понравилось, если бы каторжники торчали у моих дверей.

— Среди них, конечно, были грубые и жестокие люди, но большинство готово было начать новую жизнь. Главное, что все они были англоязычными поселенцами. Позднее это могло бы стать положительным элементом, ведь здесь голландцы по численности все еще превосходят англичан.

— Голландцы могут выучить английский.

Рейнолдс засмеялся.

— Конечно, они могли бы выучить английский, но они не хотят. Вспомните, что голландцы хозяйничали здесь почти сто пятьдесят лет, а англичане пришли сюда всего семьдесят лет назад. Буры ненавидят англичан, несколько лет назад многие из них покинули эти места, чтобы создать свои государства — Трансвааль и Оранжевое Свободное государство. Они любят свой язык, который напоминает голландский, и свою религию — протестантство особо пуританской формы. Однако несмотря на свою религиозность, они считают цветных людей низшего сорта и осуждают законы равенства, вводимые нами. Так что может наступить момент, когда англичане пожалеют, что они малочисленны, и что корабли с каторжниками не причалили к берегам Столовой бухты. А вот и гостиница. Прошу вас, мистер Харкорт-Брайт, останьтесь в экипаже, а я узнаю насчет номеров.

Однако через несколько минут Рейнолдс вернулся, сокрушенно качая головой.

— Все занято, — сообщил он, — слишком много народа устремляется к алмазным копям. Попытаем счастья в другом месте.

О следующей гостинице Рейнолдс сказал то же самое, и только с третьей попытки им удалось устроиться в «Масоник-отеле».

— К сожалению, свободна только одна комната, — извиняющимся тоном сказал Рейнолдс, — но с двумя кроватями. Вы не против разделить ее со мной?

— Конечно нет, — заверил его Мэтью.

Разместив свой багаж в комнате, Мэтью, не теряя времени, навел справки о кратчайшем пути до алмазоносных участков. Он был неприятно удивлен, когда узнал, что они находятся в шестистах милях к северу от Кейптауна в районе, называемом Гриквалендом, между Оранжевым Свободным государством и Бечуаналендом. От Кейптауна до этой земли обетованной простирались плодородные долины, высокие горные хребты и огромные просторы пустыни Верхнего Кару, где суховеи уничтожали всю растительность за исключением колючек и алое.

Поезд, как выяснил Мэтью, следовал только до Веллингтона, что в пятидесяти восьми милях от Кейптауна, Оттуда до разработок можно было добираться четырьмя способами — на двуколке, самом быстром, но дорогом виде транспорта; в повозке, запряженной лошадью или мулом; в фургоне или пешком.

Мэтью проверил свой пояс с деньгами и купил билет до Веллингтона, с удовольствием сознавая, что может позволить себе нанять двуколку, чтобы значительно сократить утомительное путешествие.

Потом он пошел в бар гостиницы, заказ себе выпивку и сел за столик послушать рассказы об алмазах, которые доносились из каждого угла переполненного бара.

Первый алмаз нашли в Южной Африке в 1866 году, но странно, что тогда это не вызвало алмазной лихорадки. «Эврику», так назвали этот камень, сочли случайной находкой, и только в марте 1869 года был найден еще один крупный алмаз чистой воды, получивший название «Звезда Южной Африки». Он был продан в Лондоне за 30 тысяч фунтов. Вот тут-то и открылись ворота, и со всех сторон света сюда устремились искатели сокровищ. Стали находить все новые алмазы, и все больше старателей осваивало берега реки Вааль, где были обнаружены самые богатые участки.

Мэтью смотрел на возбужденные лица вокруг и слушал разговоры об алмазах на разных языках. Что, думал он, влечет этих людей на алмазные копи? Надежда или отчаяние? Скука или жажда приключений? Или может быть это лихорадка — болезнь, которая охватывает тех, кто ищет земные сокровища. Эта лихорадка гонит их вперед, даже когда ускользает надежда; она заставляет их терпеть лишения, переносить все трудности и опасности, потому что в следующем отвале земли может сверкнуть золото или ослепительный огонь алмаза.

Мэтью начинал ощущать, как эта лихорадка охватывает и его, ослепляет его разум, рисуя картины несметных богатств. Он уже видел горы алмазов, которых будет более чем достаточно, чтобы содержать семью и занять высокое положение в обществе. Уже появилась опасность, что алмазы станут для него самоцелью, и жажда обладания ими никогда не будет утолена. Внезапно в душе Мэтью родилась уверенность. Он добьется успеха в этой новой стране, стране широких возможностей для каждого, независимо от его происхождения. Он найдет богатство, которое принесет ему власть и положение, к которым он стремится.

Он лег спать с мыслью об Эльдорадо. Рейнолдс еще не вернулся; Мэтью разделся и крепко заснул.

На следующее утро он проснулся хорошо отдохнувшим. Прежде чем раздвинуть шторы, он несколько минут лежал в прохладной темноте, наслаждаясь покоем. Он отлично выспался; пол у него под ногами перестал качаться, как палуба корабля, и Мэтью почувствовал, что готов к дальнейшему путешествию. Раздвинув шторы и впустив в комнату свет, он увидел, что соседняя кровать осталась нетронутой, а небольшой саквояж, который Рейнолдс поставил около нее, исчез. Странно, подумал Мэтью. Он не слышал, как его сосед приходил ночью; должно быть, тот крался как кот. Пошел он к черту, сказал про себя Мэтью. Остается надеяться, что этот проходцмец не скрылся, не заплатив по счету.

Он потянулся за свои поясом с деньгами, чтобы надеть его, но только взяв его в руку, сразу почувствовал что-то неладное… Пояс был слишком легким. Лихорадочно расстегнув его, Мэтью увидел, что он пуст.

В одном из дорожных мешков у него была спрятана небольшая сумма денег. Бросив мешок на кровать, он опустился рядом на колени и стал поспешно расстегивать его. И эти деньги тоже исчезли — все исчезли.

Мэтью охватила паника. Он был за тысячи миль от дома, в чужой стране, где он никого не знал. Он должен найти деньги! Мэтью начал методично обыскивать комнату — они должны быть где-то здесь. В противном случае придется вызвать полицию. Этот негодяй Рейнолдс обокрал его — наверное, еще не поздно поймать его, пока он не скрылся из Кейптауна.

Вдруг Мэтью увидел на полу под кроватью маленький кошелек. Он схватил его и недоуменно уставился на пригоршню монет, высыпавшихся из него. В кошельке было ровно пятьдесят гиней: ровно столько у него было до того, как он получил бриллиант. Это не могло быть совпадением; ведь именно эту сумму своей наличности он назвал графине.

Когда приступ слепой паники прошел, он сел на кровать и задумался. Рейнолдс взял его деньги, в этом не было сомнения, но что он может сказать полиции? Мэтью вынужден был признать, что не может даже описать этого человека — его черты были такими неопределенными, их трудно было вспомнить, они все время ускользали из памяти. К тому же Мэтью ничего не знал о нем, и более того, сам оказался настолько беспечным, что согласился разделить с ним комнату, не проверив, есть ли другие свободные номера. И наконец, он сознавал, что поступил весьма неразумно, оставив все деньги при себе, а не доверив их какому-нибудь банку.

Он вел себя как последний дурак, и удар по его гордости был таким же ощутимым, как и по его карману. Но была и еще одна причина, по которой Мэтью отказался обратиться в полицию.

Рейнолдс, должно быть, работал на графиню; это было единственным возможным объяснением. Об этом говорили не только оставленные пятьдесят гиней — сумма, о которой было известно графине, но и намеки Рейнолдса на известные алмазы и французских дам, которые он делал на корабле. Графиня позволила ему добраться до Кейптауна, но решила, что дальше он должен познать самый трудный путь. Без сомнения, Рейнолдс следил за ним еще в Лондоне и выкупил камень у ювелира. Интересно, что они будут делать с недостачей тысячи фунтов — с деньгами, которые он отдал Николасу.

Осознав свою собственную глупость и всю серьезность ситуации, в которой оказался, Мэтью вспомнил графиню и ее уроки. Горько усмехнувшись, он понял, что обучение еще не закончилось. Она продолжала закалять его характер, проверять его, выявлять его силу и слабость. Она хотела узнать, достаточно ли он настойчив. Мэтью громко рассмеялся и начал быстро одеваться. Он упаковал свои вещи, уложив в меньший мешок несколько смен белья и все самое необходимое. Остальное придется продать. Он снова осмотрел свои кольца, булавки для галстука и запонки. Часы он сохранит, а прочее тоже продаст.

В кармане Мэтью нашел железнодорожный билет до Веллингтона и немного мелочи. Он спустился вниз расплатиться по счету и узнать, где можно продать свои вещи. Потом он пошел на вокзал. У него не хватило бы денег, чтобы нанять двуколку или заплатить за место в экипаже — особенно если придется покупать заявку на участок и снаряжение. Он не мог себе позволить даже поездку в фургоне. Но, черт возьми, он отлично дойдет пешком!

Глава третья

Две недели спустя Мэтью все еще шел. Если в начале он двигался довольно бодро, то теперь все чаще спотыкался.

На первом этапе путешествие доставляло ему удовольствие; воздух был теплым, пропитанным ароматом плодородных долин. Он купил себе еды и наполнил водой флягу до того, как покинуть Веллингтон, маленький сонный городок с широкими пустыми улицами и спокойными медлительными людьми. Движение на дороге было весьма оживленным; транспортные средства, принадлежащие местному населению — двуколки и экипажи, — спешили в сторону алмазных копей, запряженные волами фургоны везли туда припасы. Мэтью шагал вперед с легким сердцем и уверенной решимостью, чувствуя себя молодым, сильным и независимым.

Эта земля была прекраснее, чем он себе представлял. Несмотря на то, что лето уже подходило к концу, на виноградниках вблизи богатых ферм кое-где еще не сняли спелые гроздья, а на деревьях было много фруктов. Мэтью пересекал горные перевалы, пробирался по мрачным ущельям и каньонам, спускался в долины к берегам рек, вдоль которых росли ивы и стройные кипарисы. Каждое утро он просыпался рано, чтобы увидеть, как восходящее солнце поднимается над горами, пока туманный сумрак еще лежит в долинах.

Но вскоре он вступил в обжигающую жару, тишину и одиночество почти беспредельной пустыни Кару. Бесплодное плато простиралось перед ним до самого горизонта на бескрайнем просторе, где не было ни деревца, нарушающего монотонный серо-коричневый пейзаж. Дорога превратилась в грубую бурую колею, наезженную колесами тяжелых фургонов; она бежала извивающейся лентой среди песчаного, поросшего кустарником вельда, пересекая высохшие русла рек и глубокие овраги.

И все же в Кару была собственная привлекательность. Суровость пейзажа восхищала взгляд; рассветы и закаты поражали своей дикой красотой. То тут, то там среди сухих кустарников мелькали усыпанные желтыми цветами мимозы и красные алоэ, а внимательный взгляд мог обнаружить мелких грызунов, которые скрывались при приближении Мэтью. Но его радость от нового для него окружения была недолгой; ее омрачала изнуряющая жара.

Жара изматывала; Мэтью даже не мог вообразить, что она может быть столь изнуряющей. Солнце светило с безоблачного неба, опаляя его спину с безжалостной силой и ослепляя глаза. В этом дьявольском пекле вверх поднимались миниатюрные смерчи, и серые камни разогревались до такой степени, что до них нельзя было дотронуться.

Одежда Мэтью износилась и покрылась пылью. Его соломенная шляпа пропала, слетев с него на горном перевале и оставив его золотую голову непокрытой под палящими лучами солнца. Его грубые башмаки истрепались, и теперь Мэтью хромал из-за огромных мозолей, покрывших его ноги. Мошкара тучами вилась над его головой, попадая в глаза, которые и без того слезились от жары и пыли. Несколько раз он подвергался нападению слепней; их жала оставляли болезненные язвы на его теле.

Единственным звуком в этом безмолвии был шум ветра, единственным запахом — терпкий запах колючих кустарников. Если днем солнце еще немилосердно палило землю, то по ночам уже становилось свежо и прохладно, и Мэтью ежился на своем одеяле под чистым небом, на котором звезды сияли как алмазы, к которым он стремился.

Теперь дорога была почти постоянно пустой. Только иногда мимо него проносился экипаж, везущий счастливых пассажиров к реке Вааль, оставляя Мэтью на обочине глотать пыль и страдать от унижения. Фермы встречались все реже; возле них паслись немногочисленные овцы и тощие козы. Мэтью случалось просить там воды, и хотя ему не отказывали, он понимал, что его изможденный вид и оборванная одежда выглядят подозрительно, и он спешил продолжить свой путь. Иногда он видел впереди огромные озера чистой воды и с новой энергией и надеждой спешил к ним, но когда приближался, они исчезали, и он со стоном отчаяния сознавал, что это были миражи. Мэтью страдал от голода и жажды, слабел, но ни разу не подумал о том, чтобы повернуть назад.

От жары и голода у него начинали пугаться мысли. Он жалел, что с ним рядом нет Николаса; мечтал об Изабель, наделяя ее такими качествами, которыми не обладала ни одна земная женщина; предвкушал злость Фредди, когда тот узнает, что его брат стал самым богатым в мире человеком. Временами воспоминания о доме приобретали такие причудливые и странные формы, что причиняли ему боль не меньше, чем его нынешнее состояние.

И всегда у него над головой кружили стервятники, которые, казалось, следили, как он ковыляет по жаре и пыли, и ждали, когда он упадет, ждали, ждали… Он никогда не представлял себе, что пустыня может быть такой огромной, жара такой невыносимой, а одиночество и тишина такими мучительными.

Наконец он понял, что идти лучше по ночам, а днем, пока солнце высоко, спать. Теперь он стал продвигаться быстрее, до того самого дня, когда потерял дорогу.

Как только солнце садилось, Мэтью отправлялся дальше. Это было самое лучшее время дня; воздух был свежим, но не холодным, и яркие краски заката — розовые, оранжевые, алые — окрашивали сгущающиеся сумерки над суровым ландшафтом. Продвигаясь вперед, Мэтью попытался подсчитать, сколько он уже прошел. От Веллингтона до алмазных копей было примерно 550 миль, а он шел уже семнадцатый день. Допустим, размышлял он, он проходил миль по двадцать в день. Это значит, что он преодолел около 340 миль, и ему осталось еще миль двести. Получается, что он прошел больше половины. Мэтью попытался улыбнуться, но спекшиеся и потрескавшиеся губы не слушались его. Он прибавил шагу, однако, стертые до крови ноги слишком болели, чтобы он мог идти быстро.

Небо было безоблачным, но узкий серп луны слабо освещал дорогу, по которой шел Мэтью. Иногда он останавливался и смотрел себе под ноги, чтобы убедиться, не свернул ли с колеи. Уже несколько дней не встречалось ни одной фермы, и у него кончился запас воды. Оставшись без шляпы, он постоянно страдал от головной боли. Вот и сейчас у него сильно болела голова и пересохло во рту.

Вдруг он ясно услышал звук своих шагов по твердой, спекшейся земле. Он остановился. Тишина была абсолютной, она, казалось, давила на него. Мэтью напряг слух, но не смог ничего расслышать. Он был один в темноте, совершенно один в огромной пустоте африканской пустыни. Впервые Мэтью почувствовал страх.

Теперь его шаги зазвучали еще громче. Страх поднимался в нем, и он начал нервно оглядываться, однако не сознавал, чего же он боится.

И тут он обнаружил, что свернул с дороги и бредет среди зарослей кустарника. Он выругался и чуть замедлил шаг, но споткнулся обо что-то и упал вперед, подвернув ногу.

Его пальцы нащупали груду камней; Мэтью попытался подняться на ноги, но острая боль пронзила его лодыжку. Дотронувшись до чего-то холодного и непонятного, он пригляделся и вскрикнул от неожиданности. Это была рука, человеческая рука, торчавшая из груды камней. Несколько мгновений он смотрел на этот зловещий предмет, пока не понял, что под камнями находится тело, и что он споткнулся о могилу. Его охватил настоящий ужас; по спине побежали мурашки, на лбу выступил холодный пот, и Мэтью в страхе быстро заковылял прочь, насколько ему позволяла его травмированная нога.

Он шел все дальше, до тех пор, пока, обессилев, не упал, почти плача от боли и ругая себя за глупость. В темноте было невозможно найти дорогу, да он и не мог уже идти. Наконец боль в ноге немного утихла, и он заснул.

Проснулся Мэтью от жары и боли. Солнце, казалось, висело прямо над ним; голова раскалывалась от боли. Нога онемела, а лодыжка так распухла, что он не представлял себе, как сможет подняться.

— Но я должен, — вслух пробормотал он. — Я должен вернуться на дорогу, или я погибну. — Непроизвольно он поднял глаза к небу и увидел стервятников, кружащих над ним. Он им не достанется, ни за что не достанется.

Он огляделся в поисках какой-нибудь палки, чтобы сделать из нее костыль, но поблизости ничего не было. С большим трудом он поднялся на ноги, и острая боль пронзила его. Мэтью беспомощно озирался, стараясь обнаружить хоть какой-то признак дороги, потому что он не имел ни малейшего представления, в каком направлении он в страхе бежал от могилы. Но вокруг не было ничего, что могло бы указать, идти ли ему вправо или влево; оставалось идти наугад.

Сделав пару спотыкающихся шагов, он вновь упал на землю. Все бесполезно: он не может идти; тогда он поползет. Очень медленно он пополз вперед и только тут понял, что где-то потерял свой мешок.

Мэтью крепко сжал зубы. Он не сдастся, не умрет. Он не доставит Фредди удовольствия узнать о его смерти и не даст герцогу Десборо возможности навсегда избавиться от него.

— Я им покажу, — шептал он запекшимися губами. — Я еще покажу им всем.

Несколько долгих часов Мэтью в полубессознательном состоянии от жары, голода и жажды дюйм за дюймом полз по вельду. Он не нашел дороги и не видел других путников на горизонте. Что же случилось, подумал он в один из моментов, когда его сознание прояснилось, с целой вереницей людей, направлявшихся к алмазным копям?

Мэтью все больше слабел. Двигаться становилось все труднее, а периоды отдыха становились все длиннее и чаще. Однажды он увидел изогнутую ветку на своем пути и потянулся к ней, в надежде сделать из нее костыль. Но только он протянул руку, как «ветка» задвигалась и уползла в чахлые кусты. Мэтью уткнулся лицом в землю и рассмеялся истерически смехом от боли, гнева, страха и отчаяния.

Змея, без сомнения, была поблизости, но Мэтью был слишком измучен, чтобы думать от этом. Он перевернулся на спину и, подняв глаза к небу, увидел то, чего не видел уже несколько недель. На небе собирались тучи, накапливаясь у горизонта и постепенно закрывая все небо. Они были темно-серого цвета, и когда Мэтью напряг свои усталые глаза, он увидел вспышки молний и потом услышал раскаты грома. Он улыбнулся: у него появилась надежда. Дождь, дождь, дарующий жизнь, омоет и освежит его, успокоит боль в распухшей ноге и смочит пересохшее горло.

По мере того, как приближалась гроза, Мэтью с ужасом наблюдал за сверканием молний, закрывал уши от оглушающих раскатов грома, вздрагивая от ярости разбушевавшейся стихии. Грозы в Англии никогда не бывали такими величественными и угрожающими одновременно. Скорчившись под непрерывно сталкивающимися тучами, Мэтью чувствовал себя беспомощным и незащищенным, всего лишь маленьким и слабым огоньком, который Природа способна уничтожить одним своим дуновением.

Потом начался дождь. Не мягкий, теплый, несущий облегчение, как он воображал, а яростный и резкий, со всей силы прибивающий к земле. Мэтью лежал в луже воды, то приходя в сознание, то вновь погружаясь в небытие. Он не двигался до тех пор, пока ливень не кончился. Когда ему удалось открыть глаза, он увидел стервятника, медленно приближающегося к нему. Слабой рукой Мэтью замахнулся на эту ужасную птицу, и она улетела, шумно хлопая крыльями. Мэтью опять погрузился во мрак, но теперь ему слышался чей-то голос, и казалось, что сильные руки поднимают его. Однако возможно это был сон…

Однако сон продолжался. Временами Мэтью думал, что находится в палатке, где мерцающий свет отбрасывает темные тени на светлый холст. Иногда он дрожал от холода, и тогда чье-то лицо склонялось над ним, и добрые руки укрывали его одеялом. Эти периоды холода сменялись такой невыносимой жарой, что он начинал верить, что умер и жарится на адском огне. Время от времени ему слышались голоса, говорящие на непонятном языке. Но большую часть времени он был в беспамятстве.

Наконец настал день, когда он открыл глаза и вновь почувствовал себя человеком. Он попытался сесть, но от слабости упал назад на подушку. Однако, прежде чем уснуть, он смог увидеть достаточно для того, чтобы понять, что находится не в палатке, а в крытом фургоне.

Когда он проснулся, в фургоне рядом с ним сидела женщина; она была занята шитьем. Мэтью лежал неподвижно, наблюдая за ней. Она была одета в простое бело-голубое платье из хлопка, а ее голову покрывал белый льняной чепчик. Чепчик был сдвинут немного назад, и Мэтью мог видеть, что волосы у нее темные, аккуратно расчесанные на пробор.

Она почувствовала его взгляд и порывисто наклонилась к нему. Положив руку ему на лоб, она удовлетворенно закивала головой, обнаружив, что его кожа стала прохладной, и лихорадка прошла. У женщины было широкое простое лицо, с маленькими глазками и плотно сжатыми губами — честное лицо, подумал Мэтью, но угрюмое и серьезное.

Женщина не заговорила с ним, а ушла в другую половину фургона и кого-то громко позвала. На ее зов пришел мужчина — настоящий гигант, с каштановыми волосами и бородой, чуть тронутыми сединой, и огрубевшей загорелой кожей. На нем были коричневые брюки, клетчатая рубашка с жилетом и широкополая фетровая шляпа.

— Вам стало лучше. Хорошо.

— Вы говорите по-английски, — обрадовался Мэтью.

— Немного, — коротко ответил мужчина. — А теперь отдыхайте. Если вы чувствуете себя достаточно хорошо, завтра мы тронемся в путь.

— Когда вы нашли меня?

— Пять дней назад.

— Прошло столько времени! — воскликнул Мэтью.

— У вас была лихорадка. И вывих был серьезным.

Мэтью осторожно подвигал забинтованной ногой. Боли не было.

— Она совсем не болит.

— Вы направлялись на алмазные копи? — спросил мужчина низким гортанным голосом. Мэтью кивнул. — Тогда мы поедем вместе. У вас не хватит сил идти пешком.

— Вы тоже едете на алмазные разработки? — спросил Мэтью, не веря своей удаче.

— Да. Я фермер, но здесь, на Кару, — и мужчина пожал плечами, — фермером быть тяжело. У меня нет денег на покупку овец, вот я и надеюсь найти алмазы, чтобы потом опять вернуться к земле. Что еще мне надо? У меня есть земля с домом, и мне нужен только скот, чтобы он пасся на ней и приносил мне средства на существование. Что еще надо человеку? Если бы еще Бог благословил нас детьми… — Он вздохнул и посмотрел на свою жену, которая молча сидела, сложив руки на коленях и глядя наружу через открытый занавес фургона.

— Как вы нашли меня? — поинтересовался Мэтью.

— Мы свернули с дороги, чтобы переждать ливень. Двигаться приходилось очень медленно, земля была тяжелой и влажной. Потом я увидел, как стервятник сел на землю и почти сразу же поднялся в воздух. Я понял, что его добыча еще жива, и пошел посмотреть.

— Мое счастье, что вы это сделали, — воскликнул Мэтью, вздрогнув при воспоминании об ужасной птице и одинокой заброшенной могиле, которой он так счастливо избежал. — Вы спасли мне жизнь. — Он протянул ослабевшие пальцы, чтобы пожать загорелую руку мужчины. — Спасибо. А я даже не знаю вашего имени?

— Якобс. Виллем Якобс. — Имя звучало явно не по-английски. — Мою жену зовут Марта. А вас?

— Брайт, — сказал Мэтью после секундного раздумья. — Мэтью Брайт. — С тех пор он больше никогда не пользовался второй частью своей фамилии.

Виллем запряг волов, и, когда они медленно двинулись через вельд к дороге, Мэтью с удивлением увидел, какие чудеса сотворил дождь. Потрескавшаяся земля чудесным образом оделась цветами. Лиловые, белые, пунцовые и желтые — они яркими огоньками сияли на зеленом ковре свежей травы, а напоенный ароматом воздух был свежим и прозрачным.

В последующие дни силы постепенно возвращались к Мэтью. Сначала он больше лежал в фургоне, потом уже смог идти рядом с ним; со временем к нему вернулся его прежний аппетит. Еда в семье Виллема была простой, в основном это был тушеный кролик или небольшая антилопа, которых ему удавалось подстрелить, и чашка крепкого черного кофе, однако, это было гораздо питательнее чем то, что было у Мэтью в последние недели. Виллем приучил его есть билтонг, сушеное мясо антилопы, которое на вид и по запаху походило на кожаную подошву, но скоро Мэтью привык к его вкусу. А по вечерам, прежде чем лечь на устроенную под фургоном постель, он получал щедрую порцию бренди, чтобы согреться и расслабиться.

Однажды вечером, они остановились у небольшого озера рядом с тремя другими фургонами. Костер уже горел, и пока Виллем поил быков, Марта принесла еды, чтобы добавить ее в общий котел. В этот вечер десять человек сидело у костра, бутылка бренди переходила из рук в руки, и веселая мелодия концертины сливалась с гитарным перебором.

Они говорили на своем языке, исключат таким образом Мэтью из общей беседы, но он был слишком благодарен этим людям за свое спасение, чтобы обижаться. Во всяком случае он не видел проявления «жгучей ненависти», о которой говорил Рейнолдс. Он сидел в кругу этих людей, пользовался их гостеприимством и наслаждался теплом костра под необъятным небом, усыпанным звездами. А Лондон казался чем-то очень далеким.

Вечерний покой был нарушен лишь однажды, когда чей-то фургон проехал мимо и встал в нескольких десятках метрах от них. Все сидевшие у костра невольно повернули головы, чтобы разглядеть, кто же пренебрег их компанией. Один мужчина встал и пошел посмотреть. Он вернулся через несколько минут и вновь уселся на свое место.

— Стейн, — сообщил он, смачно сплюнул и выругался.

Следующее утро было чистым, как хрусталь, свежим и искрящимся, как шампанское. Мэтью взглянул на свое отражение в воде озера и усмехнулся. Дома никто не узнал бы его. Он сильно загорел, а его лицо, на котором выделялись ярко-синие глаза, защищала от солнца густая золотистая борода. Он похудел, приобрел уверенность движений, и благодаря Марте и Виллему, стал здоровее, чем был. Его истрепавшийся лондонский костюм пришлось сжечь, и теперь он был одет в коричневые брюки, голубую рубашку с жилетом и большую фетровую шляпу, принадлежавшую Виллему. На ногах у него были мягкие, удобные башмаки.

Все фургоны двигались колонной, пятым был фургон недружелюбного чужака, который держался на расстоянии от остальных. Чем ближе они приближались к реке Вааль, тем интенсивнее становилось движение. С основной трассой сливались другие дороги; по ним двигались люди, повозки и животные со всех районов страны. Когда наступала ночь, мужчины и женщины распрямляли свои усталые спины, зажигали костры и вели измученных жаждой волов к воде. Иногда случалось, что воды не хватало, ручьи пересыхали и запруды были пусты. Именно на такой запруде и случилась первая неприятность.

Атмосфера в колонне была поразительно дружелюбной и простой, несмотря на разные национальности, характеры и профессии людей. Был, правда, случай, когда погонщики ссорились из-за места в колонне и даже пускали в ход кнуты.

Скандал начал этот недружелюбный чужак, Стейн. Мэтью сразу почувствовал неприязнь к этому человеку, такое же чувство питали к нему и его спутники. Стейн занял место в колонне, и из-за него начались задержки и столкновения, и он чаще, чем было нужно хлестал кнутом своих бедных измученных волов. Он был невысокого роста, худой, с уродливым и злым лицом и черной взлохмаченной бородой. Он всегда располагался на ночлег в стороне от всех, поставив свой фургон между костром и общим лагерем. Однажды Мэтью показалось, что он увидел, как у костра Стейна мелькнула женская фигура, но он решил, что ошибся.

Дамба, у которой они остановились в тот день, была низкой, вода в запруде — мутной. Ее было мало, и мужчины беспокоились, что ее не хватит для всех животных. Колонна из людей и терпеливых волов дожидалась своей очереди, чтобы подойти к воде, когда Стейн растолкал всех и начал пить.

Возмущенный ропот пронесся над колонной. В вельде существовал неписаный закон, что животные пьют первыми. Стейн не только нарушил традицию, но эгоистично оставил своих волов впряженными в фургон, где они начали жалобно мычать от жажды, чувствуя воду.

Мэтью шагнул вперед, крепкой рукой схватил его за воротник и швырнул вниз головой в воду.

— Ты захотел воды, грязный ублюдок! — закричал он. — Ну, так получай! Но ты останешься там до тех пор, пока я не позволю тебе выйти.

Окружающие засмеялись, Стейн ворчал и злобно сверкал глазами, а Мэтью оставался на страже, пока каждое животное и каждый старатель не напились вволю. Виллем повел волов Стейна к воде, и улыбка одобрения, вызванная поступком Мэтью, исчезла с его лица, когда он увидел глубокие раны, оставленные кнутом Стейна на боках и спинах этих бедных животных.

— Кто он такой? — спросил Мэтью Виллема, наконец позволив промокшему до нитки Стейну выйти из воды.

Виллем пожал плечами.

— Я его не знаю. Мне известно только то, что другие говорят о нем. Йоханнес, — и он указал на мужчину, который в первый раз узнал Стейна, — встречался с ним прежде. Тогда Стейн был женат, но говорят, его жена умерла от того, как он обращался с ней.

К несчастью, вынужденное купание ничему не научило Стейна. Его злоба и агрессивность еще более усилились, и старатели все чаще возмущенно роптали. Их возмущение достигло предела однажды утром, когда фургоны по очереди переправлялись через глубокий поток.

По крайней мере, думал Мэтью, здесь можно укрыться от яркого солнца. До реки Вааль оставалось уже менее двадцати миль, и деревьев становилось все больше. Он спокойно дремал под одним из них, ожидая, когда подойдет их очередь переправляться.

— Ну, похоже будут неприятности, — пробормотал Виллем рядом с ним, и Мэтью открыл глаза и увидел, как Стейн проталкивает свою повозку вперед очереди.

— Черт возьми! — воскликнул Мэтью. — Если он так торопится добраться до копей, почему он не встанет пораньше, чтобы быть первым в очереди?

Виллем ничего не ответил, но жестом показал, какой он пьет из воображаемой бутылки.

Стейн добрался до брода одновременно с головным фургоном. Мэтью видел, как двое соскочили с одного из фургонов и молча подбежали к левому заднему колесу повозки Стейна. Они задержались еще на пару минут у правого колеса и быстро вернулись к себе.

Никто не двигался, но все напряженно следили за тем, как Стейн въехал в воду. Спуск к броду был крутым, волы скользили на каменистом дне. Река была глубокой, мутной, с быстрым течением. Внезапно левое заднее колесо повозки соскочило с оси, и фургон накренился. Стейн громко выругался и принялся хлестать кнутом волов, но когда фургон сдвинулся с места, отвалилось и правое колесо. С берега раздались радостные возгласы.

— Отличная идея, — усмехнулся Мэтью. — Мне жаль бедных волов. Зная этого негодяя, можно предположить, что теперь он забьет их до смерти.

— Нет. Ему придется слезть, поставить на место колеса и заменить стопорные штифты. Фургон слишком накренился, чтобы сдвинуться с места.

Действительно, повозка опасно раскачивалась, оседая в воду, и вся поклажа стала сползать вниз. Откидной полог фургона был закрыт, но давлением изнутри прорвало брезент, и в воду свалился ящик бренди.

— Сегодня он уж не напьется, — засмеялся Мзтъю. — Может быть выловим ящик и сами выпьем? — Он соскочил с повозки и направился к берегу. Не ему одному пришла в голову такая мысль, и ящик с выпивкой был спасен.

Внезапно Мэтью вздрогнул и уставился на порванный брезент фургона Стейна. Маленькая рука цеплялась за край разрыва, как будто тот, кто был внутри, старался спастись от бурного течения реки, и два испуганных детских лица появились в дыре.

— Дети! — закричал Мэтью. — Быстрее! У кого стопорные штифты от колес?

— Kinders! — раздался крик. Те двое, кто вытащил штифты из колесных осей, сразу же подбежали к реке, и Мэтью с группой мужчин спрыгнул в воду. Подставив плечи, они подняли фургон и, преодолевая сопротивление воды, закрепили колеса. Когда фургон встал на твердую почву, волы потащили его к берегу. Зайдя с другой стороны, Мэтью откинул полог и вынес двух дрожащих детей. Пока он нес их к берегу, они не отрываясь смотрели на него, и сейчас продолжали безмолвно взирать на своего золотоволосого спасителя.

Мэтью еще никогда не видел таких изможденных созданий. Мокрая одежда облепила их худые тела, темные волосы тоже намокли, и на бледных лицах выделялись огромные серо-зеленые глаза. Девочке было лет одиннадцать-двенадцать, решил Мэтью, а мальчику не более пяти.

— Как вас зовут? — спросил Мэтью, но дети смотрели на него с недоумением.

— Wat is jou naam? — по-голландски повторил кто-то из старателей.

— Алида, — ответила девочка, — и Даниэль.

У нее на руках были заметны синяки, и шрам на щеке был явно не результатом аварии фургона. Мэтью сурово нахмурился. Значит, Стейн не только держит детей фактически пленниками в духоте закрытой повозки, но и бьет их.

В этот момент к ним подошел Стейн.

— Klim in die wa! — приказал он, и дети послушно вернулись на свое привычное место в фургоне.

Маленькие черные глазки Стейна с нескрываемой ненавистью посмотрели на Мэтью.

— Проклятый англичанин! — прошипел он. — Не думай, что я забуду посчитаться с тобой. А пока держись подальше от меня и моих детей.

— Кажется, он думает, что это я снял штифты с его колес, — сказал потом Мэтью Виллему.

— Не стоит о нем думать, — успокоил его Виллем. — Забудь о нем!

— Ты прав, — согласился Мэтью, — но этих несчастных, забитых созданий забыть не так-то просто.

Его взгляд остановился на Марте, которая стояла у костра, молча глядя на едва видимый силуэт фургонами Стейна. Как обычно, там ничего нельзя было разглядеть.

Страдание на лице Марты омрачило этот вечер, который мог бы стать веселым. Это был их последний привал — завтра они должны были достичь реки Вааль.

Глава четвертая

Дорога взбиралась на холм, закрывающий долину внизу. Мэтью уже не мог сдержать своего возбуждения и, спрыгнув с повозки, побежал на вершину холма, чтобы впервые взглянуть на алмазные копи Пнеля.

Внизу расстилалась широкая река, неторопливо несущая свои мутные воды, по обоим берегам которой виднелись палатки, фургоны и хрупкие конструкции из оцинкованного железа. Вокруг царила невероятная суета: десять тысяч старателей копали свои участки и казалось, что в этот день все они были в Пнеле. Пораженный этим зрелищем, Мэтью видел лишь непрерывное движение, адский шум и пыль столбом; люди и животные спешили, перетаскивая к реке и обратно грунт, бочки и ведра с водой или доставляя на различные участки провизию и инструменты. Люди кричали, собаки лаяли, волы мычали, с участков у реки доносился скрежет лопат, ломов и тачек, а над всем этим разносился шуршащий звук промываемой породы. В воде жизнь кипела так же, как на суше: там стирали одежду или купались.

— Кажется, мы прибыли вовремя, — радостно крикнул Мэтью Виллему. — Здесь еще есть алмазы!

— Да, — с некоторым сомнением согласился Виллем. Он разглядывал группу старателей, чья потрепанная одежда и разочарование на лицах явно свидетельствовали об отсутствии успеха. — Но вот они не нашли похоже ни одного.

— Они, наверное, не могут отличить алмаз от стекляшки, — презрительно бросил Мэтью, оглядывая окружающим пейзаж, уверенный, что сам он гораздо лучше разбирается в этом. Наконец-то он на месте после многих месяцев утомительного путешествия, и ему не терпелось сразу начать копать. У него было ощущение, что земля под его ногами просто напичкана алмазами, которые ждут его. Но окружающий хаос несколько обескураживал его — здесь не было видно какого-либо центра, городского поселения или официальной организации. — Куда нам идти, Виллем? Что мы должны делать? Как нам купить заявочный участок и начать работать?

Но Виллем, привыкший к тишине и спокойствию своей удаленной фермы, растерялся даже больше, чем Мэтью. Он молча покачал головой и сосредоточенно занялся своей повозкой.

— Говорят, что Пнель и Клипдрифт — самые богатые месторождения, — заявил Мэтью. — Нам надо остановиться на одном из них. Но на каком? — Он опять посмотрел на копошащихся людей и растерянное выражение на лице своего спутника. — Клипдрифт! — решил он. Там, возможно спокойнее; во всяком случае народу там не больше, чем здесь!

Но выяснилось, что Клипдрифт ничем не отличается от своего соседа по другую сторону реки, и вряд ли стоило переправляться через реку, но зато Мэтью узнал, где продают лицензии на добычу алмазов.

— Они действительны только один месяц, — сообщил он Виллему, — но алмазы, которые мы найдем, позволят нам внести плату за следующий, и у нас еще останутся деньги!

Виллем с надеждой посмотрел на вереницу фургонов, стоявших на окраине лагеря.

— Я думаю, — сказал он, — мне лучше сходить к своим и узнать у них, что я должен делать.

— Хорошая идея! А я пойду на берег и куплю участок.

Однако скоро он понял, что купить участок не так просто. Весь день Мэтью ходил от одного участка к другому, от одного лагеря к другому. Странные у них были названия: «Дзинь-дзинь», «Дерево Вальдека», «Холм бедняка» и «Лунный тростник». Нигде не только не продавались участки, но Мэтью к тому же встречали потоком оскорблений; позднее он понял, что когда он приближался к участкам, старатели думали, что он хочет украсть их алмазы.

К вечеру он решил вернуться в Клипдрифт. Неожиданно его кто-то окликнул.

— Эй, англичанин!

Два парня махали ему рукой с берега, и Мэтью поспешил к ним.

— Мы продаем участок. Они оба были светловолосые, с длинными бородами и усами и говорили с заметным немецким акцентом.

— Сколько вы хотите за него?

— Пятьдесят фунтов.

Мэтью расстроился.

— У меня столько нет. Я отправился сюда с пятьюдесятью гинеями, но по дороге мне пришлось покупать еду. У меня осталось только сорок фунтов.

— Хорошо, мы согласны на сорок, — быстро сказал один из парней. — Ты получишь лопату и ведро. Мы дадим тебе и сито, но ты заплатишь за него, когда найдешь свой первый алмаз.

Поспешность, с которой эти люди согласились на компромисс, показалась Мэтью подозрительной. Он прищурился и недоверчиво посмотрел на них.

— Как великодушно, — сказал он. — А как я узнаю, есть на вашем участке алмазы?

— Поищи сам прежде чем платить. Ведь это по справедливости, верно?

— Согласен. — От Мэтью не укрылась ироничная улыбка, которой обменялись парни, но он продолжал разыгрывать простачка. — Что я должен делать?

— Возьми лопату и ведро и копай… ну-ка, давай посмотрим, попробуй здесь. Это стандартный участок, тридцать один квадратный фут; алмазы здесь могут встретиться где угодно, но что-то подсказывает мне, что лучше попробовать здесь.

Мэтью взял лопату и впервые копнул землю Грикваленда. Он заполнил ведро и понес его к опустевшей реке. Немцы показали ему, как промывать землю в сите. Потом они бросили оставшуюся породу на сортировочный стол и стали быстро разбирать ее железным скребком. Мэтью наблюдет за их действиями, насмешливо улыбаясь.

— О, тебе повезло, приятель! — Один из парней протянул ему невзрачный камешек.

— Алмаз не слишком большой, — заметил Мэтью.

— Ты чего ждал? Хотел с первого раза получить «Кох-и-Нор»?

— Сейчас; я скажу, чего я ждал, — возмутился Мэтью. — Честной сделки, а не фальшивого участка, который хотят мне сбагрить два ублюдка.

Злой из-за того, что его приняли за простачка, и расстроенный тем, что за весь день он так и не купил участок, Мэтью шагнул вперед и со всей силы ударил парня в челюсть так, что тот свалился в реку. Он нахлебался воды, но не выронил алмаз. Второй немец набросился на Мэтью, но тот увернулся, успев при этом встретить нападавшего резким ударом в ухо. Тогда парень достал нож.

Мэтью смотрел прямо в глаза противнику, стараясь предугадать его следующее движение и ожидая возможности выбить оружие. Он увидел, как глаза того вдруг расширились от удивления, и немец на мгновение потерял осторожность. Тогда Мэтью бросился на него и, схватив за запястья, заставил бросить нож. Продолжая держать его мертвой хваткой, Мэтью обернулся и понял, что отвлекло внимание его противника: второй немец, весь мокрый, стоял уже в трех шагах от него с лопатой в руках, но его крепко держал за руку высокий незнакомец, не давая нанести удар.

— Он собирался ударить тебя вот этим по голове, — сообщил незнакомец, — и мне это не понравилось. — Он отпустил своего пленника и жестом предложил Мэтью поступить так же, Мэтью неохотно послушался, и оба немца, ругаясь, тут же дали деру.

— Я бы не стал их отпускать, — недовольно сказал Мэтью. — Они пытались продать мне фальшивый участок, а потом и вообще убить меня! Со мной у них это не пройдет!

— Но они же ничего с тобой не сделали, — спокойно возразил незнакомец. — Забудь об этом! Они не такие уж плохие ребята, просто у них, наверное, какие-нибудь неприятности. Раньше я не замечал, чтобы они ввязывались в драки. Разработки пока идут на удивление спокойно и миролюбиво. Хотя, — вздохнул он, — боюсь, что так будет не всегда.

Он говорил с незнакомым акцентом, и Мэтью нахмурился, пытаясь понять, откуда этот человек.

— Ты американец?

— Джон Корт из города Линн, штат Массачусетс, — и он протянул руку.

Американец был еще выше Мэтью и шире в плечах. У него были каштановые волосы, неизменная в этих местах борода, спасающая лицо от солнца и ветра, и добрые, карие глаза. Он был одет в черную рубашку, коричневые брюки из грубого вельвета и высокие ботинки.

— Пойдем со мной, — сказал Корт. — У меня есть к тебе интересное предложение.

Он повел Мэтью вдоль берега реки в тень деревьев. Листва создавала живописный оазис среди пыльной пустыни, бросая тень на сортировочные столы и разные приспособления. Уже спустились сумерки, и тишина воцарилась над шумными днем разработками. Мэтью даже слышал негромкие звуки с реки: шум воды, всплеск рыбы, скрип уключин лодки, направлявшейся на ту сторону реки в Пнель. Он сел и приготовился выслушать то, что собирался сказать Корт.

Американец налил кофе из голубой эмалированной фляжки.

— Только черный, — сказал он, передавая кружку Мэтью. — Молоко здесь редкость, поэтому оно очень дорогое.

— Я пью и черный. Спасибо.

— Как я уже говорил, у меня есть к тебе предложение. Это мой участок, и я кое-что добыл на нем. Ничего особо примечательного, но на жизнь хватает. Я предлагаю тебе партнерство.

— Партнерство? — Мэтью несколько насторожился.

— Это будет выгодно для нас обоих. Мы будем делить доход поровну. Для тебя это означает, что ты получишь половину заявочного участка без вложения капитала и все необходимое оснащение, кроме палатки. Она нужна мне самому, да к тому же в моей мало места для двоих.

— А какая в этом выгода для тебя?

— В действительности мне не нужен участок, — просто сказал Корт.

— Что! — Мэтью в изумлении уставился на него. — Тогда почему ты здесь?

— Я ищу знания, а не богатство, — объяснил американец. — Я геолог, меня интересует проблема происхождения алмазов.

— Тогда зачем ты приобрел участок?

— К несчастью, даже геологи должны чем-то питаться. У меня кончились деньги… очень быстро! Еда здесь дорогая, потому что ее приходится везти за многие мили, поэтому я по случаю дешево купил этот участок и с тех пор добываю ровно столько, чтобы хватило на еду.

— Я все равно не понимаю, зачем тебе нужен компаньон, — возразил Мэтью. Ты же можешь возвращаться из своих поездок по месторождениям, когда у тебя закончатся припасы, и накопать еще алмазов.

— Вот этого-то я и не могу сделать; поэтому ты мне нужен. Хотя здесь нет никакой администрации, все же Комитет старателей ввел некоторые правила и положения. Например, одно из правил гласит, что человек может владеть только одним участком. Другое — то, что как раз касается меня — устанавливает, что если работы на участке не ведутся более трех дней подряд, лицензия автоматически аннулируется.

Мэтью кивнул; он начал понимать план Корта и сейчас оценивал его выгоду для себя. Он ничего не терял, зато мог многое приобрести.

— Я научу тебя всему, что знаю об алмазах, — сказал Корт, вставая, — потому что, поверь мне, алмазы в отложениях реки даже отдаленно не напоминают те бриллианты, что украшают очаровательные шейки лондонских красавиц. Но сначала мы должны купить тебе палатку, фляжку и какой-нибудь еды.

К своему стыду Мэтью обнаружил, что он не может даже правильно натянуть палатку. Корт показал, как ее ставить, чтобы через вход не наносило ветром пыль и грязь; как установить в центре палатки бутылку в качестве громоотвода. Мэтью потратил пятнадцать шиллингов на матрас, набитый волокном кокосовой пальмы, и двенадцать шиллингов на одеяло. Хорошее вложение средств, заверил его Корт, потому что старатель нуждается в хорошем отдыхе не меньше, чем в еде.

Потом Корт достал из своей палатки котелок и связку дров.

— Ты научишься беречь дрова так же как свои алмазы, — весело сказал он, — потому что их здесь еще меньше. И если ты увидишь кучку навоза, собери его и принеси сюда. Местные жители называют его «мис», из него при высыхании получается отличное топливо.

Они почистили овощи, бросили их в котелок вместе с тощим цыпленком и, усевшись у костра, стали ждать, когда еда будет готова. По всему палаточному поселку мерцали огни костров, и запах дыма смешивался с запахами вельда и ароматом пищи и свежесмолотого кофе. Голоса звучали громко, но не так напряженно, как днем; чаще слышался смех, и звуки концертин, мандолин и гитар сливались в общую мелодия, которая объединяла разрозненные группы в гармоничное целое.

— Сколько времени ты уже провел на алмазных разработках? — спросил Мэтью.

— Пять месяцев.

— И ты проделал весь этот путь из Америки в Грикваленд только потому, что тебя интересовало происхождение алмазов?

— Именно так, хотя простая констатация фактов, вероятно, не отражает всех истинных причин. — Корт улыбнулся широкой доброй улыбкой, которую Мэтью уже успел узнать. — Во-первых, у меня было несколько нетрадиционное воспитание, а во-вторых, моя семья в течение нескольких поколений была связана с Африкой.

Корт наклонился к огню и подбросил еще дров, отчего к бархатному черному небу взметнулись золотые искры. Он открыл висевший у него на поясе кисет и принялся набивать трубку.

— Семейство Корт родом из поселка Рокингем, штат Нью-Гэмпшир; после некоторого периода скитаний оно осело в Линне, небольшом портовом городке к северу от Бостона, что в штате Массачусетс. У них была предпринимательская жилка, и очень скоро они стали известными торговцами, судовладельцами и самыми уважаемыми банкирами в городе. Они стояли во главе всех самых важных городских дел, начиная с деятельности банков и кончая китобойным промыслом. Скоро их бизнес расширился, а примерно сорок лет назад, когда американским торговцам разрешили устанавливать торговые отношения с английскими колониями, мой дед начал торговать с Кейптауном.

Корт помолчал, затянулся и ловко выпустил несколько красивых колец дыма.

— Мой дядя Генри стал американским консулом в Кейптауне. Его главной заботой были китобои, но эта работа не оплачивалась, поэтому он занялся торговлей и посредническими операциями. Однако мой отец был совсем другим по характеру. По натуре он был бродягой; не мог жить на одном месте, постоянно искал что-то новое. На какое-то время он успокоился и женился на моей матери — она была из семьи пуритан, которые приплыли в Америку на «Мейфлауэре». Но вскоре отец пустился в свое последнее и самое авантюрное путешествие. В декабре 1848 года он уехал на золотые прииски в Калифорнию.

— Это выглядело так же? — полюбопытствовал Мэтью, жестом указав на ряды палаток, огни костров, темные силуэты людей и собак, движущихся на фоне палаток.

— В какой-то мере, — ответил Корт. — Мне было всего три года, когда мы покинули Бостон, поэтому у меня очень смутные воспоминания. В Калифорнии было проще заработать деньги, да и старателей там было больше — к 1852 году их уже было сто тысяч человек, и они добыли золота на восемьдесят один миллион долларов.

Глаза Мэтью восторженно заблестели.

— Интересно, сможем ли мы заработать столько же на алмазах.

— Если мои теории верны, в этой части Африки алмазов столько, что их стоимость превысит цену всего золота, найденного в Калифорнии. Выходит, что для тебя только это имеет значение? Только деньги?

— Да, конечно, — Мэтью удивил такой вопрос. — А что еще может иметь значение?

Корт разгреб угли и энергично помещал еду в котелке.

— В этой жизни есть своеобразное очарование, — медленно произнес он, — особенно здесь, у реки. Полное единение с природой и родство с близкими по духу людьми. Это приносит удовлетворение, которое не зависит от количества найденных алмазов. Люди остаются здесь и продолжают копать независимо от того, нашли они алмазы или нет. За деньги не купить счастья.

— А я собираюсь купить свое счастье, — уверенно заявил Мэтью и рассказал Корту про Изабель.

Когда он закончил свой рассказ, Корт долго молчал.

— Возможно, — сказал он наконец. — Возможно, все будет так, как ты хочешь. Я только могу сказать, что для моего отца золотые прииски Калифорнии оказались дорогой к гибели. Он нашел золото, много золота, но с той же скоростью, с какой он зарабатывал деньги, он их тратил — он пропивал и проигрывал целые состояния. Наконец моя мать не выдержала. Она забрала меня и увезла, назад на восток, где нам пришлось жить из милости у родственников. — Корт грустно улыбнулся. — Она терпела это семь лет, а когда мне исполнилось пятнадцать, она умерла. Мои дяди послали меня в школу, потом в Гарвард, а теперь я здесь.

— А что стало с твоим отцом?

— Я точно не знаю. Мы слышали, что он умер, но так и не узнали, как это случилось.

— Ты, должно быть, похож на него. Ты здесь, на алмазных копях, за тысячи миль от дома, так почему же ты говоришь, что его философия и образ жизни были ошибочными?

— Я на него не похож — во всяком случае, мне так кажется. Я даже плохо его помню. Все-таки я надеюсь, что между нами есть одно очень важное различие — я гораздо больше уважаю приличия, чем он. Пока я здесь и делаю то, что мне нравится, но я понимаю, что настанет день и я вернусь домой, чтобы взять на себя ответственность за свою семью. — Корт еще раз помешал варево и попробовал цыпленка. — Давай ужинать.

Мэтью не хотелось, чтобы этот чудесный вечер кончался. Когда Корт ушел к себе, он остался у догоравшего костра, чтобы обдумать события дня. Костер почти догорел, но Мэтью все смотрел на угли. Только когда синеватые огоньки подернулись серым пеплом, усталость окончательно одолела его, и он поплелся спать.

— Мэт, лежебока, проснись!

Морщась, Мэтью вышел на яркий солнечный свет. Тонкие струйки дыма от костров колебались на слабом ветерке; запах дыма смешивался с ароматом кофе.

— Ты просидел до полуночи и теперь попусту тратишь лучшее время дня! — укорил его Корт. — Вставай пораньше и работай пока прохладно. Зато после ленча можно часок отдохнуть.

Быстро позавтракав кашей и кофе, они сразу же пошли на участок. Шум, который впервые услышат Мэтью накануне, уже набирал силу.

— Методы добычи алмазов меняются в зависимости от расположения участка. Главное преимущество нашего прибрежного участка заключается в близости воды, необходимой для промывки породы. А его недостаток в том, что дно выработки опускается, и река может затопить участок. Я прокопал до алмазоносного слоя, который расположен на одном уровне с руслом реки, и всю вынутую породу свалил на берег. — Корт показал на грубую земляную стенку, из которой торчали камни, в виде дамбы отделяющую участок от реки. — Стена почти закончена. Скоро мы сможем, не опасаясь затопления, копать дальше до коренной породы ниже уровня реки.

— Боже правый!

— Как я уже говорил, методы добычи у всех разные! Некоторые старатели не имеют оборудования для доставки породы к реке и промывки, поэтому они просеивают ее ситом на месте. Другие, которые нанимают африканцев, применяют более сложные методы с использованием желобов. У меня есть вода, но нет работников…

— Почему? — прервал его Мэтью.

— Они воруют, — просто объяснил Корт. — Но их нельзя в этом винить. Вся ответственность лежит на белых, которые покупают ворованные камни. Сейчас я пользуюсь трехрядным ситом для просеивания алмазов. В верхнем ряду крупные ячейки, под ним — средние, а в нижнем — мелкие. Породу, которая проходит через первые два слоя проверяют на наличие крупных алмазов, потом выбрасывают. То, что остается, промывают, чтобы удалить песок и грязь. Осевшие на сите мелкие камешки высыпают на сортировочный стол и тщательно проверяют. Пойдем, я покажу тебе.

Завороженный услышанным, Мэтью помогал копать, просеивать и промывать породу. Потом наступил самый важный момент, когда они сели за сортировочный стол. Волнуясь, Мэтью смотрел на горку «сырья», как его называл Корт, которая лежала перед ним. Он любовно погладил ее рукой, уверенный, что она полна алмазов.

Корт достал металлическую лопаточку и подгреб часть «сырья» к себе.

— Это только кварц, — сказал он, — несмотря на красивую форму и цвет кристаллов. А это агаты, сердолики и яшма. — Он подтолкнул красивые камешки к Мэтью. — Что ты думаешь об этом?

— Рубин! — воскликнул Мэтью, поднося сверкающий красный камень к свету.

— Ошибаешься! Это гранат, их здесь так много, что они практически потеряли всякую цену. Однако здесь есть несколько рубинов, и я научу тебя, как их отличать.

Но алмазов не было. Они продолжали искать; часто их занятие прерывали другие старатели, которые приносили Корту свои находки для оценки. Он терпеливо отвечал на каждый вопрос со своей обычной добродушной улыбкой.

— Поразительно, — заметил он, улыбаясь, — как мало здесь геологов. Ага, вот это что такое?

— Ну и что же это? — нетерпеливо спросил Мэтью, разочарованно глядя на маленький невзрачный камешек.

— Алмаз, конечно.

— Алмаз? Вот этот? — Мэтью удивленно уставился на камень. — Но он имеет такую неправильную форму, тусклый и непрозрачный.

— Я же говорил тебе, что необработанные алмазы из реки не похожи на бриллианты, — усмехнулся Корт. — Поэтому тебе важно научиться всему, что я знаю, и поэтому я помогаю другим старателям. Как и ты, многие не знают, что они ищут. Случается, что они выбрасывают хорошие алмазы в отвалы, — и он указал на кучи земли по периметру участков.

— Почему те алмазы, которые я видел, так красиво сверкали?

— Потому что они были огранены и отполированы. Жаль, что этот камень оказался не слишком хорошего качества. Посмотри сюда, у него в центре — темное пятно. Это инородные примеси. Очень жаль, потому что во всех прочих отношениях он был бы прекрасным образцом почти бесцветного голубовато-белого алмаза.

— Значит цвет важнее размера камня?

— Цвет и качество — самые важные факторы. Чистые голубовато-белые алмазы ценятся выше всего; желтоватых — гораздо больше, их считают менее ценными. Говорят, что ими украшали сбруи лошадей индийских принцев; их носили женщины в турецких гаремах. Бывают еще коричневые алмазы; если они без дефектов и хорошей формы, то за них можно получить высокую цену. Розовые, зеленые и синие чрезвычайно редки и очень ценны.

Час спустя, когда они отделили горку лунных камней, гранатов, агатов и разноцветных кварцев, Корту вновь улыбнулась удача.

— Вот и еще один! Да, мой красавец, ты очень, очень хорош. Посмотри на этот небольшой, но совершенный образец речного алмаза, Мэтью, пока я возьму ружье.

— Зачем, черт возьми, — спросил Мэтью, когда Корт вернулся с оружием, — тебе понадобилось ружье?

— Чтобы объявить о нашей находке. Ого-го! — закричал Корт и выстрелил в воздух. Сразу же к его участку устремились старатели; каждый хотел увидеть находку, узнать, где был найден камень, в каком типе породы и какое оборудование для этого использовалось. Снова Корт терпеливо отвечал на все вопросы, а Мэтью стоял рядом, стараясь скрыть распиравшую его гордость оттого, что он тоже является владельцем алмаза. Но настроение у него испортилось, когда он увидел приземистую фигуру Стейна, пробирающегося сквозь толпу и не отрывающего жадного взгляда от камня. За ним осторожно следовала Алида, держа за руку Даниэля и испуганно поглядывая на высоких мужчин, стоявших вокруг. Алмаз переходил из рук в руки, а когда он дошел до Стейна, тот очень внимательно оглядел его со всех сторон и к удивлению Мэтью передал его детям. Такая забота об обучении детей, подумал Мэтью, вовсе не в его характере.

Как только все разошлись, с новой энергией устремившись к своим участкам, Корт и Мэтью пошли в хижину скупщика, чтобы продать камень. Они выручил за него пятьдесят фунтов.

— Экономь, — посоветовал Корт, вручая Мэтью двадцать пять фунтов. — Может пройти несколько дней, даже недель, прежде чем мы найдем следующий.

Корт оказался прав. После нескольких дней бесплодного труда грязный, усталый Мэтью, у которого болело все тело, решил, что добыча алмазов ломает спину и разбивает сердце. Над головой беспрестанно пищали комары, под ногами шныряли скорпионы, особенно докучали клещи. Навалившись на лопату, он помедлил, чтобы вытереть пот со лба; чуть поодаль от него старатели носили к отвалу пустую породу.

Потом острый взгляд Мэтью заметил какое-то движение в дальнем конце кучи отходов. Это была Алида. Она сидела на корточках, руками перебирая породу. Рукава ее тонкого платья были закатаны, обнажая худые руки. Она не поднимала головы, и Мэтью вернулся к своей работе. Весь день она трудолюбиво разбирала пустую породу, часто останавливаясь, чтобы внимательнее рассмотреть какой-нибудь камень и иногда откладывала его в сторону.

Так вот почему Стейн показал ей алмаз, мрачно подумал Мэтью.

Наконец, она поднялась и быстро пошла к реке. Она не видела Мэтью, а он наблюдал, как она мыла руки. Он заметил, что местами кожа у нее на руках была содрана, и ранки кровоточили. Потом она вернулась к отвалу и, сложив в подол отобранные камешки, направилась к фургонам, стоявшим на склоне холма.

Вид фургонов напомнил Мэтью о том, что он еще до сих пор не узнал, как идут дела у Виллема и Марты. Интересно, нашел ли Виллем хоть один алмаз, и может ли он что-то добавить к уже имеющимся у Мэтью знаниям о камнях. В этот же вечер он пошел к своим спасителям.

— Надеюсь, приятель, — сказал Виллем, — что ты нашел алмазов больше, чем я.

— Нашел кое-что, — признался Мэтью. — А ты? Ты купил участок?

— Вроде того. Я не смог купить участок у реки, но приобрел землю здесь, на склоне холма. — Виллем покачал головой. — Нашел несколько алмазов, но ничего особо ценного. — Он посмотрел вниз на долину, где паслись коровы и отары овец. — Я бы больше заработал как фермер, — сдержанно сказал он. — Здесь можно скорее сделать деньги, поставляя припасы старателям, чем на самой добыче.

— Но ты еще только начал.

— Ты прав. Я останусь. В конце концов, Стейн ведь находит алмазы, почему я не могу?

Мэтью сразу насторожился.

— Я видел Алиду на отвале. Камни оттуда?

— Он говорит, что находит их на своем участке.

— Так вот куда Алида ходит днем! Я заметил, что после обеда ее не бывает на участке. Мальчонка же проводит там весь день, из последних сил наполняя ведра землей. Рабский труд!

Успехи Стейна вызвали у Мэтью подозрения. Несколько дней он продолжал наблюдать за Алидой, видя, как она усердно трудится под палящими лучами солнца, не обращая внимания на жару, мух и усталость. Несколько раз он проходил вблизи участка Стейна и видел, как маленький Даниэль наполняет землей ведра, получая взамен от отца только упреки и тычки. Вскоре как-то вечером Мэтью шел мимо фургона Стейна и заметил, что тот сидит у костра, а перед ним на песке стоит бутылка бренди. Алида готовила еду, а Даниэль играл, выкладывая узоры из разноцветных камешков. Пока Мэтью за всем этим наблюдал, мальчик оказался слишком близко от отца. Алида попыталась предостеречь его, но опоздала: ребенок задел ногой бутылку, и ее содержимое полилось на землю. С грубой руганью Стейн поднял ее и резким жестом указал на пролитую жидкость, оставившую темное пятно на сухой земле. Одним глотком он осушил то, что осталось в бутылке, и потом отвесил сыну такую затрещину, что ребенок растянулся в пыли. Даниэль начал плакать, а когда Стейн разразился потоком брани, Алида встала между отцом и братом. Ее заступничество не помогло, причем она сама получила пощечину, которая сбила ее с ног. Стейн снова замахнулся, но в этот момент его отвлекло появление африканца, который неожиданно вынырнул из темноты. Стейн заметил его и кивком велел идти в тень за фургон. Мэтью осторожно прокрался за ними. Африканец протянул руку, и даже в слабом свете Мэтью увидел, как в его ладони сверкнули алмазы. Затем зазвенели монеты, товар был обменен на деньги, и африканец скрылся.

Так вот как находит Стейн свои алмазы! Незаконная скупка. А что может быть проще, чем дешево купить краденые камни; спрятать их на своем участке, а потом выкопать и продать законным путем с большой выгодой!

Когда Стейн исчез в темноте, Мэтью выпрямился, размял затекшие ноги и еще немного задержался у фургона, где Алида успокаивала плачущего Даниэля. Неожиданно он почувствовал рядом чье-то присутствие и понял, что этот человек стоит здесь уже давно, наблюдая за детьми.

— Nooit al die blink-kippies in die wereld nie!.. — медленно произнесла Марта и, не закончив фразы, поспешила прочь, на ходу вытирая слезы.

Мэтью все еще слабо знал голландский, но он понял ее. Все алмазы мира, эти блестящие побрякушки, ничего не стоят по сравнению с этими детьми.

Глава пятая

В июне Корт заявил, что Мэтью уже знает достаточно, чтобы доверить ему участок, а сам он отправляется в геологическую экспедицию. Участок приносил мало алмазов; хватало только на текущие расходы.

— Виллем Якобс прав, — жаловался Мэтью. — Поставки всего необходимого старателям приносят гораздо больший доход, чем добыча алмазов.

— Некоторые торговцы не согласились бы с тобой, — заметил Корт. — Поселки в Клипдрифте и Пнеле достаточно стабильны, но дальше вверх по реке любой слух может в один день опустошить лагерь, когда люди бросятся искать более богатые участки. У торговца остается выбор — продавать свой товар тем нескольким десяткам человек, которые остались, или сворачивать торговлю и следовать за ушедшими. Знаешь, — продолжал Корт, — я до конца не уверен, что алмазы имеют аллювиальное происхождение. Ведь «Звезда Южной Африки» была найдена не у реки. Но даже если это и так, то они могут залегать в высохших руслах рек, которые исчезли миллионы лет назад.

— Ну я желаю тебе удачи, Джон, — сказал Мэтью, — но это ужасно негостеприимная и опасная территория; Грикваленд еще ничего; по-настоящему же страшна голая пустыня, из-за которой сейчас все ссорятся.

— Ссоры начались только, когда были найдены алмазы. Гриква утверждают, что эта земля принадлежит им; две бурские республики — Трансвааль и Оранжевое Свободное государство тоже претендуют на нее. Англичане выступают в роли арбитра, но вероятно, кончится тем, что они аннексируют ее в свою пользу.

— Старатели поговаривают о создании собственного государства и о выборах президента.

Корт пристально посмотрел на Мэтью.

— Держись подальше от политики, Мэт, — посоветовал он. — Пусть другие попробуют править здесь; а ты лучше сосредоточься на накоплении капитала. Алмазные разработки еще не достигли того уровня добычи, когда богатство отождествляется с властью. Бизнес и политика не сочетаются.

Мэтью согласно кивнул, но про себя вздохнул с сожалением. Было бы здорово написать домой, что он стал президентом республики — как вытаращил бы глаза герцог Десборо, прочитав об этом в «Таймс».

Без поддержки всеми уважаемого Джона Корта Мэтью оказался в одиночестве. Оно еще больше усилилось оттого, что слишком занятый своими делами, он не уделял времени и внимания тем старателям, которые приходили к нему за советом. Искренне думая, что Мэтью перенял у Корта его знания о камнях, и обиженные таким обращением, они возвращались на свои участки бороться с проблемами, которые Мэтью, по их мнению, легко и быстро мог бы разрешить.

Единственным, о ком вспоминал Мэтью, был Стейн; частично это было связано с его ненавистью к этому человеку, частично — с завистью к его растущему богатству. Мэтью никому не рассказал о незаконных сделках Стейна; во-первых, он не смог бы ничего доказать, а во-вторых, его преследовала мысль, что путь, по которому пошел Стейн, — это самый короткий здесь путь к богатству.

Однажды в июле уже почти в конце дня Мэтью случилось возвращаться с реки вслед за Алидой. Сгибаясь под тяжестью большого ведра, девочка поднималась вверх по склону холма, мимо участка отца к своему фургону. Разработки опустели: старатели закончили свою работу; Стейна тоже нигде не было видно. Только маленький Даниэль все еще трудился, его худенькая фигурка сновала взад-вперед с небольшим ведерком от края участка к сортировочному столу. Алида окликнула его и пошла дальше к фургону.

Темнота в Грикваленде наступала быстро, сумерки уже сгустились, и Мэтью пришлось напрягать зрение, чтобы разглядеть фигуру Алиды на холме. Вдруг он услышал сдавленный крик Даниэля. Мальчик споткнулся о лопату и упал на самый край разработки. Послышался шуршащий звук осыпающейся земли, и в потоке песка и камней Даниэль исчез в яме.

Мэтью подбежал к этому месту и заглянул в провал. На глубине двадцати футов полузасыпанный мальчик отчаянно пытался выбраться из завала, но стенка продолжала осыпаться, и лавина земли скрыла его. Грубые ступени, которые Стейн прорубил в одном углу ямы, разрушились. Мэтью прыгнул вниз, скользя по крутому краю. Он энергично начал разгребать землю в том месте, где скрылась голова Даниэля, и наконец вытащил задыхающегося, едва живого мальчика. Тем временем камни и земля продолжали сыпаться сверху, оставляя ушибы и царапины на их телах, но скоро, к счастью, этот оползень прекратился, и Мэтью смог перевести дух.

Он стоял в яме и смотрел вверх на темное ночное небо. Стены были значительно выше его роста, а их рыхлость и отсутствие какого-либо инструмента не давали возможности самим выбраться. Над копями воцарилась тишина. Мэтью знал, что вряд ли кто-нибудь пойдет мимо — опасность свалиться в яму на пустынных участках была слишком велика. Он громко позвал на помощь, но не удивился, когда никто ему не ответил.

Мэтью осторожно обошел яму по периметру, напрягая зрение и ощупывая стенки руками в поисках освобождения из этого плена. Он обнаружил, что в том углу, где ранее были ступени, осыпавшаяся земля образовала достаточно высокий холмик. Он казался весьма ненадежным, и Мэтью громко выругался и дал себе слово никогда не ходить в сумерках без фонаря. Однако он решил, что этот непрочный подъем единственный путь наверх и у него нет другого выбора, как воспользоваться им.

Мэтью поднял Даниэля себе на плечо и очень медленно начал подниматься. Несколько раз он терял опору и соскальзывал вниз, одной рукой цепляясь на стенку, чтобы задержать падение, другой — поддерживая бесчувственное тело мальчика. Но он вновь дюйм за дюймом упрямо карабкался вверх. Наконец он достиг верхнего края, со всей осторожностью перебрался через него и отполз подальше, чтобы вновь не соскользнуть вниз, и только после этого вытянулся во весь рост на земле, тяжело переводя дух. От напряжения у него дрожало и болело все тело; одежда была порвана и вся в грязи; ссадины на лице и руках кровоточили.

Только когда его руки и ноги перестали дрожать, Мэтью встал и понес бесчувственного Даниэля к фургону Стейна.

Алида уже разожгла костер, и языки пламени освещали яркий круг перед фургоном. Мэтью сразу увидел, почему Стейн не беспокоился о своем сыне. Он был до безобразия пьян, и в тот момент, когда Мэтью подходил к фургону, Стейн со всего размаха ударил дочь по щеке, отчего девочка упала почти в костер. Стараясь спастись от огня, она задела ведро, и вода вылилась ей на платье. Заскрипев зубами от гнева, Стейн таким резким движением поднял ее на ноги, что платье у нее на груди разорвалось. Мэтью увидел, как изменилось выражение лица Стейна. Через прореху на платье была видна одна уже округлившаяся грудь, а вторая четко обрисовывалась под намокшей тканью. Когда Стейн потянулся своей похотливой рукой к этому юному телу, и Алида в испуге отпрянула, Мэтью опустил Даниэля на землю и рванулся к ним. Он подскочил прямо к Стейну и сильно ударил его в челюсть. Алида вскрикнула, и только тут Мэтью понял, какой у него был ужасный вид: весь в грязи, с запекшейся кровью на лице.

Стейн поднялся на ноги и в слепой ярости бросился на него. Мэтью уклонился и нанес еще один удар по спине Стейна, когда тот пролетел мимо.

— Посмотри, что с Даниэлем! — крикнул Мэтью Алиде. — Даниэль, Даниэль! — повторил он, указывая туда, где лежал мальчик, не зная, понимает ли девочка по-английски. Но Алида не двигалась. Она стояла, как будто приросла к земле, в ее больших серо-зеленых глазах, которые смотрели на что-то позади Мэтью, застыл ужас. Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стейн неуверенными шагами двигался туда, где стояло ружье.

Мэтью двумя прыжками преодолел расстояние, отделявшее их, и с размаху свалил Стейна на землю в тот момент, когда он уже положил руку на приклад. Завязалась борьба, каждый пытался завладеть оружием. Стейн крепко вцепился в ружье, и Мэтью старался использовать свой превосходящий вес, чтобы его вырвать, но бур был поразительно силен и не сдавался, пытаясь приставить ствол к голове Мэтью. Если сейчас он выстрелит, подумал Мэтью, то размозжит мне череп.

Когда вдруг прогремел выстрел, Мэтью непроизвольно вздрогнул, но выстрел был со стороны: Вероятно, он даже на секунду закрыл глаза, потому что когда он открыл их, то увидел, как Стейн выронил ружье и медленно осел на землю. Пуля пробила ему голову. Резко выпрямившись, Мэтью услышал крик и успел заметить подол синей юбки, мелькнувшей за фургоном.

Алида вновь закричала, и сразу же послышался топот бегущих ног и крики, и вскоре целая толпа старателей окружила костер. Все они были бурами из соседних фургонов. Свирепо глядя на Мэтью, они держали ружья наготове. Буры не любили Стейна, но он был одним из них, их товарищем и соотечественником, а Мэтью иностранцем, человеком, которому нельзя доверять. Они увидели не только безжизненное тело Стейна, но и испуганную Алиду в разорванном платье и поцарапанное лицо и руки Даниэля, который сидел на земле и удивленно следил за происходящим. И они сделали ошибочный вывод.

Буры обычно вели себя очень сдержанно и не были скорыми на расправу; они, без сомнения, дали бы Мэтью возможность защитить себя, если бы в это время не появилась группа по-настоящему неуправляемых элементов. Это была толпа пьяных австралийцев; размахивая бутылками, они разнесли на весь прииск весть о необычном происшествии. Старатели волновались. Громко крича каждый на своем языке, они начали обсуждать судьбу Мэтью. Несомненно, именно австралийцы начали кричать: «Линчевать его!»

У Мэтью кружилась голова. Напрасно он старался взять себя в руки и успокоиться; все происходящее напоминало жуткий ночной кошмар. Люди толпились вокруг него, крича, толкаясь и потрясая оружием. Мэтью чувствовал, что задыхается от накала страстей и запаха немытых тел; у него сжималось горло, как если бы веревка уже сдавливала шею. Он безуспешно пытался оправдаться.

— Я не убивал его, — отчаянно кричал он. — Я только хотел помочь детям.

Но никто не слушал его; крики с требованием смерти становились все громче и настойчивее. «Линчевать его! Линчевать его!» Теперь даже сдержанные буры уже не могли противостоять общему настрою и присоединились к этому требованию.

— Вы должны выслушать меня, — голос Мэтью срывался от страха и отчаяния. — Алида, Даниэль, скажите им, что произошло на самом деле.

Но дети онемели от страха. Они прижимались друг к другу среди орущей толпы и испуганно смотрели на Мэтью.

— Нужно дерево, чтобы его повесить.

— У реки есть деревья. Тащите его туда!

Дико озираясь, Мэтью искал в толпе хоть одно дружеское лицо, хоть одного человека, кто заступился бы за него. Он увидел несколько знакомых лиц тех старателей, которые обращались к нему за помощью и которым он без особых церемоний по существу отказал.

— Помогите мне! — обратился он к ним. — Я не убивал Стайна. Это он пытался убить меня.

Но никто не заступился за него; его грубо вытолкнули из освещенного круга в темноту, и все лица вокруг стали неразличимы. «Неужели это конец?» — спрашивал он себя, под дулом ружья спускаясь с холма вниз к реке. — «Самосуд толпы — и все?» Черт возьми, он не хочет умиратъ! Не обращая внимания на оружие, Мэтью набросился на своих мучителей и сбил двоих с ног. Его тут же схватили и связали ему руки.

— Я требую справедливого суда! — закричал он.

Но вокруг раздался лишь злорадный смех. От запаха дешевого бренди, шума и криков у Мэтью помутился рассудок, кровь стучала в висках. Толпа остановилась у самого высокого дерева, где несколько человек уже приладили веревку, перекинув ее через толстую ветку. Как в тумане Мэтью видел взволнованного Виллема, который взывал к разуму зачинщиков расправы, но на него никто не обращал внимания.

— Вы должны меня выслушать, — закричал Мэтью, когда ему на шею набросили петлю. — Я не убивал Стейна! Вы должны выслушать меня!

— Конечно! — раздался из темноты спокойный голос. — Освободите его.

Толпа обернулась на голос. Это был Корт верхом на своей большой худой лошади; его крупная фигура, казалось, излучала властную уверенность.

— Освободите его, — повторил он. — Немедленно!

Один из группы линчевателей поспешно снял с Мэтью петлю и развязал ему руки. Мэтью перевел дух и стал растирать шею, чтобы избавиться от ощущения удушья.

— Садитесь, все садитесь! — приказал Корт.

Как связка воздушных шаров, из которых выпустили воздух, старатели опустились на землю. Корт на лошади возвышался над ними.

— Значит так осуществляется правосудие в республике старателей? — возмущенно воскликнул он. — Где представители комитета и нашей новой полиции? Как вы смели сами вершить правосудие, приговорить человека к смерти, даже не выслушав его! — Он гневно сверкнул глазами. — Ты, Джоукс, американец, — обратился он к одному парню, — и как американцу, тебе должно быть стыдно, что ты стал участником такого возмутительного события. Разве тебе недостаточно того, что случилось с тобой на золотых приисках в Калифорнии? Робертс, ты у себя в Австралии тоже участвовал в суде линча? — И Корт продолжал выбирать из толпы людей и взывать к их совести. Наконец вся толпа постепенно успокоилась. Дождавшись тишины, он обратился к Мэтью.

— Мэт, расскажи нам, что произошло.

Мэтью глубоко вздохнул и обвел взглядом толпу, приходя в себя и собираясь с мыслями. Потом он рассказал о том, что произошло на участке и возле фургона Стейна, но описал только то, как Стейн ударил дочь, не упомянув о его оскорбительных намерениях по отношению к ней.

— Мы боролись, вырывая другу у друга ружье, — продолжал он. — Вдруг оно выстрелило, и Стейн свалился замертво. Это был несчастный случай. Я клянусь, что это он пытался убить меня.

Алиду и Даниэля вывели в центр круга. Корт слез с лошади и подошел к ним. Он увидел порванное платье девочки и набросил ей на плечи свой пиджак. Потом он попросил Виллема перевести детям то, что рассказал Мэтью.

Пока Виллем говорил, дети постепенно приходили в себя. Они попеременно поглядыали на Мэтью, и Алида несколько раз кивнула. Однако, когда Виллем начал говорить о падении Даниэля в яму, Алида вскрикнула.

— Мы должны проверить факты, — заявил Корт.

Мэтью похолодел. Видел ли кто-то из детей мелькнувшую за фургоном синюю юбку? Станет ли Корт проверить ружье Стейна, чтобы убедиться, что это оно выстрелило?

— Проверьте, был ли обвал на участке Стейна, — велел Корт, и у Мэтью отлегло от сердца.

Когда посланные вернулись, было решено, что на следующий день будет сделано заявление в полицию. Успокоенные старатели стали расходиться по своим палаткам.

— Мы должны похоронить Стейна, — сказал Корт, — и ради Бога, скажите, что нам делать с этими детьми?

Вдруг Алида задрожала и бросилась к Мэтью. Он обнял девочку, чувствуя ее немую мольбу о помощи. Тут Алида навзрыд заплакала и что-то проговорила сквозь слезы.

— Она говорит, — перевел один из старателей, — что хочет остаться с ним.

— Я не могу заботиться о них, — тихо сказал Мэтью, — но мне кажется, я знаю, кто возьмет детей. Виллем, ты ведь не против?

— Конечно. Идемте, дети. Мы пойдем к Марте.

— Мы пойдем с тобой, — сказал Корт.

Марта сидела у костра, уставившись в огонь и казалось не слышала их шагов. Подол ее синего платья был в пыли. Мэтью заметил, что ружье Виллема стояло у фургона, где обычно.

— Марта, — сказал он, — мы привели к тебе детей.

Она подняла голову, но не посмотрела на них, тогда Мэтью подошел к ней, держа за руку Алиду.

— Все в порядке, Марта, — шепнул он. Не говоря больше ни слова, он вложил руку девочки в ее руку, а когда подошел Виллем со спящим Даниэлем на руках, Марта расплакалась.

Но Алида не отрывала взгляда от лица Мэтью.

Из своей экспедиции Корт вернулся посвежевшим и оживленным. Он привез небольшой мешочек алмазов, которые он нашел в стороне от реки на бесплодных холмах, на песчаных участках, в расщелинах и оврагах. Он исследовал меловые пласты, копал вокруг скал и спускался в глубокие трещины.

Скоро он вновь осел на участке у реки, но в августе пришло известие об открытии двух новых месторождений — Коффифонтейн и Ягерсфонтейн в Оранжевом Свободном государстве — и Корт опять не находил себе места.

Мэтью очень уставал, но не терял оптимизма. Он еще надеялся, что любой день может стать тем днем, когда он найдет гигантский алмаз, который сделает его богатым. Алмазные разработки приносили ежегодно около трех миллионов фунтов стерлингов — должно же прийти время, когда и он получит свою долю?

Постепенно он сделал свою палатку более уютной. Спальное место занимало большую ее часть, а в качестве полок и стола он использовал пустые ящики. Кроме фляжки и котелка Мэтью приобрел керосиновую лампу и две серые эмалированные тарелки. На грубых полках у него всегда лежали свечи и спички, коробки с маисовой мукой, сахаром и кофе. Если он бывал при деньгах, то в углу появлялась большая оплетенная бутыль с вином. Его запасная одежда свисала с шеста в центре палатки, Мэтью безуспешно пытался сохранить ее сухой.

К шесту были привязаны и его удочки. В Клипдрифте уже открылось несколько салунов с биллиардом, но кроме них и баров здесь было мало развлечений. Мэтью и Корт с удовольствием проводили время за рыбной ловлей, которая к тому же давала им некоторое разнообразие в питании. Алида и Даниэль с любопытством наблюдали за этим занятием, когда Мэтью разрешал детям присоединиться к ним; так они проводили у реки свое свободное время африканской весны 1870 года. Это были идиллические дни, почти как в раю. Все было слишком хорошо, чтобы длиться долго.

Конец речных разработок для Мэтью с Кортом и для многих других наступил в один из дней начала сентября. Мэтью и Корт работали на своем участке в яме, выкопанной ниже уровня реки; земляная перемычка, отделявшая их от реки, возвышалась над ними. Они пытались выворотить большой валун, мешавший копке, когда Мэтью вдруг насторожился.

— Что это за шум? — спросил он.

Это был ревущий звук, усиливающийся с каждой секундой и сопровождавшийся криками и, что было особенно страшно, ужасными воплями.

— Наверх! — закричал Мэтью. — Быстрее наверх!

Он схватился за веревку, спущенную в яму со стороны реки, и ловко полез вверх. Корт двигался медленнее и не успел добраться до края ямы, когда поток воды прорвал дамбу и хлынул на него. Вода чуть было не смыла Корта, но он вцепился в веревку и держался, пока сильные руки Мэтью не вытащили его на безопасное место. Задыхаясь, они лежали на берегу, а бурный поток проносил мимо сита, лотки, шляпы, рубашки, тела мертвых животных, и даже несколько человек.

— В горах, похоже, идет сильнейший ливень, — сказал Корт. Он посмотрел на низкие тучи, собравшиеся на горизонте. — И по всему видно, что он движется сюда.

Всю ночь выл ветер, хлестал дождь, а с гор скатывались такие валуны, что повреждали фургоны и палатки и даже задавили одного старателя. Спать было невозможно. Мэтью сидел, скорчившись в своей протекающей палатке, завернувшись в мокрое одеяло, и вода капала ему за шиворот; а под ногами чавкала грязь. Но по мере того, как эта ужасная ночь продолжалась, дурные предчувствия начинали все больше овладевать им. Он прислушивался к реву реки и представлял себе, что случилось с их участком.

Когда наступило утро, Мэтью и все его вещи окончательно промокли, а сам он был по щиколотку в грязи. Дрожа от холода, он поспешил к реке и осмотрел разрушения.

Ненадолго Мэтью совсем упал духом. Мокрый, замерзший и усталый он почти сдался. Он уже готов был сказать «прощай» славе и богатству, понимая, что, так как участок затоплен, то его мечте пришел конец. Но почти тут же решимость вернулась к нему. Он обернулся к Корту.

— Мы должны начать все сначала, — сказал он.

Глава шестая

Ласковые лучи сентябрьского солнца освещали аккуратно подстриженные лужайки Харткорт-Холла и окрашивали поздние летние розы в нежно-золотистый цвет. На континенте империя Наполеона III пала после поражения французских войск при Седане, в Италии произошло присоединение Рима и церковь потеряла светскую власть, но ничто не нарушало мира и спокойствия старинного дома графов Хайклиров. Но также ничто не могло поколебать решимость Фредерика Харкорт-Брайта, приготовившегося нанести решительный удар в той личной военной кампании, которую он вел.

Для Фредди это был обычный визит вежливости к дяде Джервасу и кузену Обри, и он не рассчитывал, получить от него удовольствие. Но он всегда ждал ситуацию, которая могла бы принести ему пользу, и наконец, его терпение было вознаграждено.

Фредди давно сделал ставку на кузена Обри — поведение и манеры молодого виконта Суонли вызывали у него вполне определенные подозрения. Суонли был светловолосым, с привлекательной внешностью Харкорт-Брайтов и обладал большим сходством с Мэтью. Но если чрезмерная гордость, решительные манеры и крепкая фигура Мэтью были заметны сразу, то Суонли двигался с ленивой грацией, говорил тихо и охоте предпочитал садоводство. Однако Фредди интересовали другие его предпочтения. Покинув нагретую солнцем террасу, он поднялся по лестнице и тихонько постучался к кузену. Он застал Суонли в голубом шелковом халате, сидящим за письменным столом.

— Ты еще не одет, — сказал Фредди, изобразив удивление. — Разве ты забыл, что мы приглашены в Десборо на чай?

— Я не забыл, но я не собираюсь идти. Общение с семейством Десборо и особенно с твоим другом Ламборном не доставляет мне удовольствия. И эти дочки! — Суонли поморщился. — И герцогиня, все время оценивающая меня, как будущего зятя!

— Успокойся. — Фредди сел и улыбнулся: холодная, зловещая усмешка выглядела странно на его пухлом лице. В его глазах появился опасный огонек. — Ведь и ты, и я знаем, что надеждам герцогини не суждено сбыться, — спокойно сказал он.

Суонли резко обернулся.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду вереницу молодых людей, которые уже побывали в твоей комнате и в твоей постели.

Суонли побледнел.

— Ты говоришь чушь, — глухо произнес он.

— О нет. Я никогда не говорю глупости, дорогой кузен Обри. Никогда. И я никогда не делаю подобных заявлений, если не располагаю фактами. Дай-ка подумать, — сейчас это твой молодой лакей, не так ли? Харольд? Я очень внимательно наблюдал за ним в последнее время.

— Что ты собираешься делать? — Суонли перестал разыгрывать невинность.

— Делать? Ничего. — Фредди вновь изобразил преувеличенное удивление. — Твоя личная жизнь меня не касается, и я пришел сюда не за тем, чтобы говорить о ней. Я пришел к тебе с предложением.

Суонли смотрел на кузена с непередаваемой неприязнью, смысл его слов только теперь начал доходить до него.

— Во что оно мне обойдется?

— Всего в несколько тысяч.

— Несколько тысяч! Боже мой, Фредди…

— Он ведь дорог тебе, этот Харольд, не правда ли, Обри? Ты же можешь уделить немного денег тем, кому не так повезло при рождении, как тебе? Взаймы, конечно.

— Конечно, — упавшим голосом повторил Суонли.

— Я хочу купить яхту.

— Яхту! Ты шутишь! Одна из немногих черт, которую ты унаследовал от Харкорт-Брайтов — отвращение к воде. Это есть во всех нас — в папе, во мне, в твоем отце, — только Мэтью это не коснулось.

На щеке Фредди задергался мускул.

— Это глупый страх, который я решил преодолеть. К тому же, я не собираюсь сам ходить под парусом. Это деловое предприятие.

— На яхту потребуется больше, чем несколько тысяч фунтов.

— Я вношу только половину. Другую половину внесет Ламборн.

— Шантаж! — прошептал виконт, отчаянно пытаясь найти выход.

— Конечно. Но кто-нибудь рано или поздно все равно стал бы шантажировать тебя, так почему не я? Все останется, так сказать, внутри семьи. — И Фредди опять гадко усмехнулся.

Час спустя он уже пил чай с семейством Десборо. Он был очарователен, рассыпал комплименты хозяйке, ухаживал за дочерьми. Особенно внимателен он был к Изабель. Ей уже исполнилось семнадцать, и за лето она очень повзрослела. Все предсказывали ей большой успех в следующем сезоне, когда она начнет выезжать. Она была хороша, как никогда, но Фредди не могла обмануть ее изящная хрупкость. Он чувствовал сталь под нежным румянцем ее розового английского личика, эгоизм, заставлявший дуться ее соблазнительные губки, расчетливость, скрывающуюся за невинным взглядом, и пустоту в ее хорошенькой головке.

Фредди знал, что сестры Изабель заслуживают большего внимания: Джейн была умнее любого из своих братьев, Элизабет была мягкой и доброй, а Энн в свои одиннадцать лет, казалось, сочетала все эти достоинства с красотой старшей сестры. Но Фредди нужна была только Изабель.

За столом был и Хью, маркиз Ламборн, старший сын герцога Десборо. После чая Фредди предложил ему прогуляться. Герцогиня вернулась в дом, а сестры остались на лужайке; младшие пристально смотрели на озабоченное выражение лица Изабель и понимающе переглядывались.

— Она расстроилась, потому что он не пришел к чаю, — сказала Энн на ухо Элизабет громким шепотом.

— Кто не пришел? — Элизабет тоже понизила голос, но так, чтобы Изабель могла их услышать.

— Суонли. Изабель увлечена им, но он не обращает на нее внимания. — Энн повернулась и невинно улыбнулась Изабель. — Ничего, Изабель, — успокоила она сестру, — ты переживешь и это. Ты же очень скоро забыла Мэтью. Потом был и Артур, Джон и…

— Единственное, что успокаивает меня, — язвительно ответила Изабель, — так это то, что в это время на будущий год я уже буду замужем или помолвлена, и в любом случае мне больше никогда не придется вас видеть!

— Интересно, кто будет этим счастливцем? — Элизабет сжала руки и изобразила повышенный интерес. — Может быть, Мэтью вернется с целым сундуком алмазов.

— Вероятность этого очень мала, — серьезно сказала Джейн. — А вот Фредерик Харкорт-Брайт не скрывает, что очарован.

Элизабет с Энн захихикали, а потом скорчили рожи и поморщились.

— Только представь себе, — воскликнула Элизабет, — выйти замуж за Фредди! — Да уж, — согласилась Изабель.

— Еще бы, — сказала Энн. — Он просто ужасен! Везде складки жира. А ты видела, сколько он съел за чаем? Мэтью или Суонли безусловно предпочтительнее, чем он.

— Любой был бы лучше, чем Фредди, — заметила Элизабет. — А Мэтью вообще был довольно симпатичным. Сдержанным. Немного отчужденным и романтичным.

— Да, — согласилась Изабель, — был. — У нее на лице появилось такое мечтательное выражение, а голос зазвучал так необычно эмоционально, что ее сестры удивленно уставились на нее. Мэтью был ее первой любовью, и иногда она вспоминала, как он был увлечен ею.

Но Изабель была непостоянной по натуре, и насмешки сестер, запреты отца и советы братьев заставили померкнуть образ Мэтью. — Но он — неподходящая партия.

— К счастью, Фредди тоже, — напомнила Энн.

— Но допустим, что он — подходящая партия, — предположила Джейн. — Предположим, что он — наследник титула графа Хайклира, а не Суонли. Как тогда поступил бы кое-кто?

— При таких обстоятельствах, — ответила Изабель томным тоном светской дамы, — кое-кто обдумал бы ситуацию.

Пока сестры разбирали Фредди по косточкам, он сам стоял на берегу озера Десборо со своим другом Ламборном и с отвращением смотрел на воду.

— Я могу внести свою долю стоимости.

— Отлично! Но я надеюсь, Фредди, что ты знаешь, что делаешь. Ты абсолютно уверен, что мы вернем наши деньги?

— Конечно, — уверенно заявил Фредди. — Предоставь это мне. Я постараюсь, чтобы никто не узнал ее возможности, и мы выиграем все пари в Каусе. Парни будут ставить на то, что мы вообще не сможем выйти в море, а наша яхта будет выигрывать одну гонку за другой.

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я тебе буду помогать? Я ничего не понимаю в парусном спорте.

— Я тоже, но я намерен научиться. По правде говоря, главное — найти хороший экипаж. Все равно… — От легкого бриза по воде бежал легкая гладь, и Фредди поежился. Потом из чувства противоречия он поднял камень с земли и со всей силы бросил его в воду. С громким плеском он скрылся в глубине, оставив после себя большие круги. — Как ты думаешь, ты мог бы научить меня плавать?

Ламборн удивленно уставился на него.

— Конечно, с удовольствием. Но, Фредди, ты же всегда ненавидел воду — даже в Оксфорде тебя не удавалось уговорить сесть в лодку.

— Глупый страх. — Фредди произнес это с трудом, сжав влажные ладони. — Может быть, мы начнем с небольшой лодочной прогулки? — предложил он, указывая на привязанную у берега лодку.

Ламборн сел в лодку, помог забраться в нее Фредди и спустил весла на воду. Он посмотрел на напряженную фигуру Фредди и его побледневшее лицо.

— Тебе, должно быть, очень хочется выиграть эти пари, — заметил Ламборн. — Нет ли более простого способа разбогатеть?

— Я не смог придумать ни одного, как ни старался.

— У нас еще осталось вот это, — и Корт высыпал пригоршню алмазов на одеяло, расстеленное у его рухнувшей палатки. Так что мы не совсем лишились капитала. Вопрос в том, куда нам его вложить?

— У нас два варианта: попытаться спасти свой участок или купить другой в этом районе, — сказал Мэтью.

— Мы могли бы купить фургон Стейна и отправиться на разведку, — предложил Корт.

— А разве фургон еще не продан?

— Насколько мне известно, нет. Но мы должны поторопиться. Мы не единственные, кто остался без крова после урагана.

— Тогда давай купим фургон и выспимся сегодня в сухом месте. — Мэтью был в раздумье; он чувствовал, что бесполезно цепляться за их старый участок, но ему очень не хотелось покидать район, где алмазы точно были. — А завтра подумаем о нашем будущем.

Однако раздумывать им не потребовалось, потому что утром пришло известие об открытии нового месторождения алмазов.

— На ферме в Дортфонтейн нашли алмазы. Новости разносятся очень быстро, поэтому нам надо торопиться, если мы хотим купить хороший участок, — сообщил Мэтью Корту.

— Я знаю эту ферму, — сразу же сказал Корт. — Это примерно в двадцати пяти милях к югу.

— Скажи Виллему, чтобы он быстрее ехал за нами, а я пока запрягу волов.

В дороге волами правил Корт, поэтому у Мэтью было, на удивление много времени, чтобы рассмотреть окрестности. Эта земля больше не пугала его; он привык к ее необычному климату, многообразию животного и растительного мира, и приобрел знания, необходимые, чтобы выжить в условиях вельда.

Сейчас он мог оценить красоту зарослей алоэ с огромными стеблями почти пятнадцати футов высотой и толщиной с ручку лопаты, на концах которых распускались красные и желтые цветы. Он узнал пустынную разновидность мимозы — верблюжью колючку с раскидистой зонтичной кроной, мохнатыми листьями и желтыми цветами, и ее младшего брата — терновник, а также колючую грушу, папоротник Кару, и умел очистить ее плод так, чтобы не уколоться о его шипы.

Мэтью уже были знакомы местные ядовитые змеи, в особенности такие как кобра и гремучая змея, и птица-секретарь — их было много в Кару, и они охотились на мелких змей. Здесь были ящерицы с голубыми головами, о которых говорили, что при приближении дождя они непрерывно смотрят на север; кролики, дикобразы и белки; множество антилоп, от крошечных серых до крупных куду; шакалы, бабуины, хорьки и муравьеды.

Однако самым необычным на плато Кару оказалась для Мэтью тишина. Ему не хватало пенья птиц. Здесь он слышал только резкий хриплый крик корхака, предупреждающего все живые существа о приближающейся опасности.

Но большая часть Кару принадлежала муравьям и сусликам. Мэтью любил наблюдать, как похожий на мангусту суслик сидит у муравейника и своим пушистым бурым хвостом прикрывает голову как зонтиком. Маленький зверек сидит очень прямо, сложив свои короткие лапки на животе, а его хитрые глазки с любопытством смотрят вокруг. Когда фургон поравняется с ним, суслик тут же скроется в норе и появится вновь, только когда люди удалятся, и уже не один, а со всеми своими друзьями и родственниками, которые начнут шуметь и смотреть по сторонам, совсем как семья буров на веранде перед домом.

Бегство в Дортфонтейн проходило почти скрытно, не слишком быстро и часто на авось в отличие от большой лихорадки, которая была еще впереди. Люди покидали участки у реки в фургонах, верхом или пешком и оседали на этой удаленной, одинокой ферме. Проходили недели и те, кто опоздал застолбить участок в Дортфонтейне, перемещались на соседнюю ферму Бюлтфонтейн.

Мэтью и Корт покинули реку Вааль одними из первых. Они заняли хороший участок в самом лучшем месте и оставили соседний участок за Виллемом. Потом они организовали общий лагерь, поставив фургоны бок о бок, быстро привыкли питаться вместе, сидя у общего костра. По вечерам, когда усталые Мэтью и Корт забирались в свой фургон, там всегда все было прибрано руками Алиды и лежала стопка чистой одежды на завтрашний день.

Для Алиды новая жизнь была настоящим блаженством. Она влюбилась в Мэтью с того самого дня, когда он бросился в речку, чтобы помочь ей и ее брату, а последующее спасение Даниэля из ямы только усилило ее привязанность. Высокий, с золотыми волосами он был как… как… Алида не находила образов для сравнения. Она ничего не знала о рьщарях или богах и героях, единственная книга, которую ей читали, была Библия. Мэтью как ангел, решила она — нет, как архангел. Он и Даниэль были единственными людьми, которых она по-настоящему любила. Алида привязалась к Марте и Виллему и была благодарна им за то, что они заботились о ней и Даниэле, она чувствовала себя хорошо и спокойно с Кортом, но Мэтью она боготворила.

Она следовала за ним как тень, предупреждала любое его желание, выполняла все его поручения, и в своем стремлении угодить очень старалась сделать все как можно лучше. Для Алиды было огромной радостью прислуживать ему за столом, и она радовалась каждой его улыбке и короткому «спасибо», которыми Мэтью вознаграждал ее усилия. Алида жила среди суровых сдержанных людей, к тому же ей было всего четырнадцать лет и ей просто не приходило в голову, что пропасть между простой бурской девушкой и архангелом невозможно преодолеть.

Худшей особенностью нового месторождения, которое скоро назвали Дютойтспан, была нехватка воды для промывки породы и бытовых нужд. Ветер приносил рыжую пыль из вельда, а над участками постоянно висело серое облако, вызванное непрерывной работой лопат и встряхиванием сит. Пыль покрывала лица и руки людей, их одежду и так въедалась в волосы и кожу, что от нее начинала кружиться голова и болеть глаза. Копать здесь было немного легче, чем у реки Вааль, потому что земля была мягче, а камни встречались реже. Даже сами алмазы казались другими при сухой разработке; они были холодными на ощупь, с маслянистой поверхностью.

Уже не было сомнений, что алмазов здесь гораздо больше, чем у реки. Мэтью должен был признать, что напрасно цеплялся за теорию аллювиального происхождения алмазов, и с большим вниманием стал прислушиваться к мнению Корта о вулканической природе алмазов, образовавшихся в глубине земли в результате извержений.

Мэтью и Корт разрабатывали свои участки с переменным успехом, но никак не могли разбогатеть. Цены на продукты продолжали расти, к тому же им приходилось покупать корм для лошади Корта и упряжки волов, которые не могли сами прокормиться на скудной траве вельда. Скоро они поняли, что не могут обходиться без помощи, и за два шиллинга и еду наняли одного гриква, что еще больше истощило их бюджет.

Им нравилось разговаривать со своим работником и его друзьями; от них они узнавали об их земле и здешних обычаях, и как-то раз в начале мая 1871 года у костра гриква заговорил о белом человеку, который работает в вельде один и нашел много алмазов.

— Где? — спросил Мэтью. Они показали на северо-восток и сказали, что это место лежит между месторождением Дортфонтейн-Бюлтфонтейн и разработками на реке Вааль.

— Я уже слышал эту историю, — сказал Корт.

Мэтью задумчиво посмотрел на своего друга, потом на северо-запад. За прошедший год он хорошо узнал Корта, и научился использовать его сильные стороны, чтобы компенсировать слабые. Корт был добрым и умным, но абсолютно нечестолюбивым — он мечтал не о власти и богатстве, а об огромной шахте, которая помогла бы открыть секреты природы и дать ответы на волнующие его вопросы. Мэтью все чаще брал на себя инициативу в решении деловых проблем, используя при этом знания Корта в области геологии.

Теперь он спросил друга:

— Ты не мог бы взглянуть на это место?

Корт радостно улыбнулся.

— Шутишь! Я отправлюсь туда прямо завтра утром.

Он отсутствовал всего четыре дня; прискакал назад галопом среди ночи и разбудил Мэтью.

— Я нашел их! Мэт, я их нашел!

— Что? — спросонок не понял Мэтью.

— Я нашел алмазы, Мэт. Посмотри! — И Корт сунул в руку Мэтью крупный камень, грубая неполированная поверхность которого засверкала даже в слабом свете лампы.

Мэтью взглянул в его чистую голубовато-белую глубину и едва не задохнулся от волнения и радости.

— Он прекраснее, чем те, что мы находили здесь. Далеко до того места?

— Меньше пяти миль на северо-запад, около фермы Ворейтзик. Но старик, который ведет там поиск, сказал, что месторождение открыли люди из лагеря с реки Геброн и застолбили себе участки. Очень скоро они вернутся и с ними придут другие.

— Тогда мы должны оказаться там раньше них. — Мэтью начал поспешно одеваться. На минуту он помедлил. — Мы рискуем, как ты понимаешь, — тихо сказал он. — Мы делаем крупную ставку, бросая хороший участок ради неразработанной земли. Но я уверен, мы поступаем правильно.

— Я тоже, — просто ответил Корт.

— Отлично! А сейчас потихоньку запряги волов, пока я уговорю Виллема присоединиться к нам.

На рассвете два фургона покинули Дютойтспан. Через несколько часов пути они поднялись на небольшой холм; внизу расстилался вельд.

— Это здесь! Вон слева видна ферма и палатка старика.

— Кому принадлежит эта ферма? — спросил Мэтью.

— Двум братьям по фамилии де Бир.

Они двинулись дальше, радуясь хорошему дню, предвкушая новые находки, а у Мэтью вновь появилась надежда разбогатеть.

— Откуда это облако там вдали? — вдруг спросил Мэтью.

— Не знаю, но похоже на пыль, поднимаемую армией на марше. Боже, секрет Ворейтзика уже стал известен! Лихорадка началась! — С этими словами Корт хлестнул волов кнутом, побуждая их бежать быстрее, а Мэтью высунулся из фургона, чтобы посмотреть назад.

— За нами никого нет.

— Люди придут с реки, — сказал Корт, — это те, кто, не найдя места в Дютойтспане и Бюлтфонтейне, вернулись туда. Поэтому пыль видна так далеко; они движутся со всех сторон.

И началась гонка между маленькой группой и приближающейся армией с Вааля. Они бросили свои фургоны у палатки старателя и, едва переводя дух, бросились к тому месту, которое отметил Корт. Мэтью и Виллем начали быстро вколачивать колышки в границы отмеренных Кортом участков.

— Садитесь на участки, — приказал Мэтью, — и не двигайтесь с места, что бы ни случилось. Захват, кажется, будет единственным законом Ворейтзика.

Когда приближающаяся орда стала уже хорошо видна, они увидели, что началась еще одна гонка. Один фургон вырвался немного вперед, из него выпрыгнули несколько старателей и побежали к ранее отмеченному участку. Это были те люди, что нашли это место, и им удалось лишь немного опередить остальных, чтобы сохранить за собой хотя бы часть своей находки. Через несколько минут со всех сторон уже раздавались крики и ругань тех, кто боролся за каждый кусок этой ценной земли. Через несколько часов в округе уже не осталось ни дюйма свободной земли, а через несколько дней здесь вырос новый палаточный город, тогда как в Пнеле и Клипдрифте ветер гулял в брошенных лавках и гостиницах и хлопал их несмазанными дверями.

Только когда Мэтью начал работать на новом участке и находить самые лучшие алмазы, которые когда-либо добывали в Южной Африке, он поверил, что его скитаниям пришел конец. Его крещение произошло на алмазных копях в Клипдрифте, он получил опыт сухой разработки в Дютойтспане, вовремя поставил на Де Бирс и выиграл. Но он всегда говорил Корту, что не собирается в поисках алмазов перекопать всю Африку.

Однако, менее чем через два месяца после их прибытия в Де Бирс они с Кортом уже участвовали в новой лихорадке — самой крупной за всю историю алмазодобычи. 17 июля 1871 года пришло известие, что на холме Колсберга недалеко от Де Бирс нашли алмазы. На этот раз они не стали бросать старый участок, а застолбили еще и новый, на котором стал работать Мэтью, а Корт продолжал разрабатывать участок в Де Бирс.

Так Мэтью Брайт и Джон Корт нашли свое богатство, и так родился город Кимберли.

Глава седьмая

На острове Уайт шли приготовления к ежегодной Каусской регате. Воспользовавшись деньгами виконта Суонли и маркиза Ламборна, Фредди купил изящную яхту, переименовал ее в «Хайклир» и после переоснащения решил провести морские испытания в Соленте. Его родственник, виконт, коротко известил его, что не хочет даже слышать об этом предприятии, но Ламборн проявлял живейший интерес к тому, во что он вложил свои деньги. Будь Ламборн более осведомленным в навигации, или задайся он целью провести тщательный осмотр яхты, он мог бы потребовать у Фредди отчет о расходах. От внимательного взгляда не укрылась бы, что «переоснащение», которое провел Фредди, состояло лишь в окраске яхты, а вовсе не в устранении ее недостатков.

Не видно здесь было и опытного экипажа, о котором так много говорил Фредди. На самом деле он нашел отставного морского офицера, оказавшегося в трудном положении, и нанял его следить за работой и провести так называемые морские испытания. Весной и в начале лета 1871 года Фредди несколько раз побывал на яхте и даже выходил в море в тихую погоду. К концу июля он одолел свой страх настолько, что уже мог видеть море без содрогания, или, по крайней мере, его состояние не было заметно со стороны.

Во время зимнего сезона оживленные разговоры Ламборна о «Хайклире» — добродушное подшучивание и пари, что «посудина» не пересечет даже стартовую линию — возымели желаемое действие. Интерес к яхте был так велик, что когда семья собралась в Каусе, Фредди без труда смог убедить всех, что сам принц Уэльский намерен почтить «Хайклир» свои визитом.

— Вам непременно следует быть на борту, чтобы встретить его, — убеждал Фредди.

— Нечего напоминать мне о моих обязанностях, молодой человек, — проворчал граф. — Я сам знаю, что мне делать. Все дело в том, что эта проклятая яхта стоит слишком далеко от берега, и насколько я понимаю, добраться до нее можно только на лодке.

Кузен Обри побледнел.

— Это все ты и твои блестящие идеи, — злобно прошипел он Фредди.

— Нет, я с вами не поеду, — заявил отец Фредди, преподобный Перегрин. — С меня хватит поездки из Саутгемптона на остров.

— Вы все должны быть на борту, — настаивал Фредди. — Его королевское высочество не простит нас, к тому же, подумайте о позоре, если причина такой невежливости станет известна.

— Я думал, что ты не выносишь воду так же, как все мы, — сказал Обри.

На лице Фредди появилась самодовольная улыбка.

— Так было раньше. Но сейчас я поборол свой страх, и уверяю тебя, от него ничего не осталось. Когда удается избавиться от какого-нибудь недостатка, жизнь становится еще прекраснее. Но если тебе страшно…

— Я поеду, — резко ответил Обри и отвернулся, чтобы скрыть ужас и напряжение, исказившие его красивое лицо.

Граф стоял в нерешительности, разрываясь между долгом перед принцем и страхом перед морем.

— Я должен попробовать, — сказал он наконец. — Если ты смог побороть свой страх, то я тоже смогу. Но предупреждаю тебя, Фредди, в следующий раз, прежде чем использовать нашу фамилию в своих планах, ты должен сначала спросить моего разрешения. Эта твоя дурацкая яхта и бегство Мэтью на алмазные копи позорят наше имя.

— Да, дядя, — послушно согласился Фредди. — Мне очень жаль, дядя.

— О Боже! — простонал Перегрин, дрожащей рукой поправляя воротник. — Я не могу остаться в стороне. Давайте сегодня побываем на яхте и посмотрим, как все пройдет. И вручим свои жизни милосердию Господа, — торжественно добавил он.

— Ты прав, папа, — согласился Фредди. — Это единственное, что вам следует сделать.

Позднее в тот же день эта маленькая группа стояла на берегу, со страхом глядя на неустойчивую лодку у причала.

— Фредди, ты уверен, что она нас выдержит? — в ужасе спросил Перегрин.

— Абсолютно уверен, — твердо сказал Фредди. — Я покажу вам, как в нее сесть, чтобы она не перевернулась. Потом мы с Уилсоном, — он указал на бывшего моряка, — отвезем вас к яхте.

Фредди и Уилсон помогли троим мужчинам перебраться в лодку, где те не переставая дрожать в страхе вцепились в борт. Они не веря глазам смотрели, как Фредди спокойно взялся за пару весел и начал грести одновременно с Уилсоном.

— Это займет всего несколько минут, — ободряюще крикнул Фредди, — но, к сожалению, поднимается ветер.

Действительно, день был не слишком подходящим для приобщения к морской стихии. Небо заволокло тучами, в бухте поднялся ветер, гнавший волны, на которых теперь подбрасывало лодку. Лица пассажиров из розовых стали белыми, а потом зелеными.

— Еще немного! — сумел произнести Фредди, ему и самому стало нехорошо.

Наконец, лодка причалила к борту «Хайклира».

— Теперь, — бодро сказал Фредди, — самое сложное. Не двигайтесь, пока я не скажу. Первым поднимается Уилсон.

Уилсон быстро и уверенно поднялся на борт яхты, а Фредди продолжал удерживать лодку рядом с ней. Но прежде чем Уилсону удалось закрепить фалинь, Фредди выронил свой конец, и лодку начало относить в сторону. Оценив вес своих пассажиров, Фредди решил, что дядя Джервас самый тяжелый.

— Дядя, быстрее перебирайтесь на мою сторону! — крикнул он, и когда граф послушно подчинился, сам Фредди тоже встал. Внезапное движение и общий вес двух самых крупных пассажиров, оказавшихся на одном борту, привели к неизбежному результату — лодка перевернулась, и все оказались в воде.

Быстрое течение и усилившийся ветер уже отнесли их на некоторое расстояние от яхты, а теперь затягивали барахтающихся людей все дальше в море. Уилсон прыгнул в воду и поплыл, но когда он добрался до них, только Фредди цеплялся за перевернутую лодку, а три светловолосые головы навсегда скрыись под водой.

Уилсон помог Фредди доплыть до «Хайклира» и втащил его на борт.

— Уилсон, — задыхаясь, прошептал Фредди, — они не умели плавать! Почему они мне не сказали? Я ни за что не повез бы их сюда, если бы знал, что они не умеют плавать!

Долгая и мучительная борьба Фредди с водой закончилась: его битва была выиграна. Он стоял, мокрый и дрожащий, на палубе «Хайклира» и, будто впервые, увидел вокруг себя серую ненастную воду и ощутил зыбкую палубу под ногами.

И новый граф Хайклир упал без чувств.

Как и ожидалось, леди Изабель Графтон пользовалась поразительным успехом в этом сезоне. Ее классическая английская красота вызывала восхищение, и если ее речь находили лишенной остроумия, а манеры холодными и надменными, то это было вполне в порядке вещей для леди такого происхождения. Ни один бал не имел успеха, если она отказывалась почтить его своим присутствием. Все видели, как принц Уэльский выделил Изабель из всех дебютанток, а бал, данный ее родителями в честь дочери, стал гвоздем сезона.

Вначале Изабель, сияющая в шелках, кокетливая и соблазнительная, была в опасности потерять голову от оказываемого ей внимания и восхищения. Ее старший брат отвел ее в сторону и дал ей несколько серьезных советов, к которым Изабель впервые прислушалась. Она знала, что Ламборн был лучшим наставником для нее; проведя уже семь сезонов в Лондоне и будучи опытным игроком на поле брачных союзов, он точно знал, кто чего стоит.

— Послушай — сказал ей Ламборн, — очень важно сделать выгодную партию в свой первый сезон. Какими бы основательными ни были твои причины для отказа, если ты не выйдешь замуж, то через год твои многообщающие перспективы поблекнут и пропадут. Оценивая претендентов, не смотри на внешность: главное — состояние и положение в обществе. Через некоторое время это состояние и положение в сочетании с должной осторожностью позволят тебе вести такую жизнь, какую ты захочешь.

Изабель решила, что Ламборн прав. В отличие от Николаса, который не скрывал свою неприязнь к ней, Ламборн всегда стоял на ее стороне. Взгляд Изабель на мир стал более объективным: красивые глаза она стала ценить меньше, чем счет в банке, широкие плечи производили на нее впечатление меньшее, чем титул. Когда сезон подходил к концу, ей стало ясно, кого она должна выбрать, но среди толпы виконтов, маркизов, лордов и баронетов не было ни одного достойного человека.

Услышав о трагедии Хайклиров, Изабель призадумалась.

Породниться с Хайклирами было бы идеально во всех отношениях — это она знала давно. Две семьи были соседями, и поместья находились всего в получасе езды. Как намекали ее сестры, Суонли всегда нравился Изабель и она расстраивалась, что ее кокетливые взгляды совершенно не действовали на него. Сейчас Фредди, новый граф Хайклир, стал самой завидной партией в Англии.

Ее интересовало, сколько пройдет времени, прежде чем он сделает ей предложение.

Фредди явился в Десборо с неприличной поспешностью. Едва были напечатаны некрологи и проведены похороны, как он примчался к соседям и попросил встречи с Изабель.

— Вы знаете, зачем я здесь, Изабель. — Фредди не видел причин скрывать свои намерения. — Могу я поговорить с вашим отцом?

— Можете, — с полным самообладанием ответила она.

— Я всегда восхищался вами, Изабель, — сказал Фредди, целуя ей руку, — и я верю, что у нас с вами будет самый идеальный брак.

Ни один из них не произнес слов любви. В этом не было необходимости. Изабель и Фредди отлично понимали друг друга и на деле стоили один другого.

Они обвенчались в церкви Святой Маргарет в Вестминстере весной 1872 года. В эту ночь Изабель терпела на своем теле жирные пальцы Фредди, но вся сжимаясь от его отвратительных ласк, она думала о нескольких годах, когда ей придется выполнять долг по отношению к мужу и семье, и о тех удовольствиях, которые ее ждут в дальнейшем.

У нее не мелькнуло даже мысли о Мэтью, своей первой мимолетной любви, о которой она так быстро забыла.

Алида видела, как Мэтью распечатал первое полученное им в Африке письмо, усевшись у костра после тяжелого рабочего дня. Ей очень хотелось что-нибудь узнать об этом письме, потому что раньше Мэтью никогда не получал писем, и она была уверена, что он — самый одинокий человек на прииске. Он никогда не говорил о своей семье или друзьях и не участвовал ни в каких развлечениях. За исключением их маленького круга он не интересовался ничем, кроме работы, день за днем доводя себя до изнеможения.

Мэтью разорвал конверт. Алида завидовала людям, которые умели читать, потому что буры не имели возможности учиться. И родители девочки, и Виллем с Мартой не умели ни читать, ни писать, а на прииске не было школы. Алида помешала суп, подбросила дров в огонь, намеренно задержавшись со своими обязанностями, чтобы подольше побыть рядом с Мэтью.

Она искоса посмотрела на него и увидела, что он закончил читать письмо и теперь сидит совершенно неподвижно, глядя в огонь. Он держал смятое письмо в одной руке и вдруг к удивлению Алиды начал бить кулаком по земле, непрерывно и резко.

— Ублюдок! — задыхаясь, бормотал он. — Лживый ублюдок и убийца!

Как только Мэтью увидел письмо и узнал почерк матери, то сразу понял, что оно содержит очень важные новости, иначе она не стала бы писать ему. Он не ждал никаких писем, потому что сам никому не писал, даже Николасу; он послал лишь одну короткую записку с адресом отцу.

Сначала он онемел от шока, прочитав подробности трагедии в Каусе в изложении матери. Потом его пронзила боль — боль за свою семью и всепоглощающий гнев и ненависть к брату. Жаркая волна ненависти накатила на него, сжав сердце и помутив рассудок; в остервенении Мэтью начал бить кулаком по земле как будто перед ним был Фредди.

Алида обрадовалась появлению Корта, потому что Мэтью вдруг вскочил и, бросив письмо на землю, закричал:

— Он убил их! Он убил их всех!

— Мэт, что случилось? — с беспокойством спросил Корт. — Кто кого убил?

Мэтью молча указал на письмо. Корт поднял его, разгладил смятые листы и прочитал.

— Это был несчастный случай, — возразил Корт. — Никто не был убит. Твоя мать ясно пишет, что это был несчастный случай.

— Фредди, — Мэтью с трудом произнес имя брата, — отлично знал, что никто из них не умел плавать. Ты слышишь меня, Джон? Он знал, что ни отец, ни дядя, ни кузен не умели плавать. Он убил их, чтобы самому унаследовать титул.

— Но тогда кто-нибудь должен был это понять? Твоя мать — она могла его заподозрить?

— Моя мать во многих отношениях весьма уважаемая женщина, но она во Фредди души не чает и не видит его недостатков. Даже по тону письма видно, что удовольствие, которое доставило ей возвышение Фредди, смягчило ее горе по отцу. Что же касается остальных, то невероятность события стала как бы дымовой завесой, которая скрыла роль Фредди в этом несчастье. И мало кто знал об отношении утонувших к воде. Этот факт тщательно скрывался.

— Ты не можешь быть абсолютно уверен, что он совершил такой ужасный поступок, — грустно возразил Корт.

— Я абсолютно уверен. Но это не сойдет ему с рук! Эти убийства будут отомщены, — с торжественной мрачностью произнес Мэтью, — а за Изабель его ждет моя особая месть.

— За Изабель?

— Да, Изабель станет следующим шагом Фредди. Как видишь, моя мать ничего не пишет о ней, но я знаю Фредди. Боже, как хорошо я его знаю! Он женится на Изабель и сделает это только по одной причине — потому что ему известно, что я хотел на ней жениться.

После такого разговора Корт был в полной растерянности, и как Алида, мог только беспомощно стоять рядом, не зная, как утешить друга.

— Мне надо выпить, — и Мэтью резко повернулся и ушел.

Алида все поняла. На прииске было так много американцев, англичан, австралийцев и канадцев, что ее познания в английском значительно расширились. Теперь она, кажется, поняла, почему Мэтью не искал общества девушек в городе: он был влюблен в девушку по имени Изабель. Это не имело особого значения, грустно подумала Алида, ведь он никогда не замечал ее, и сейчас она не видела причин, по которым он мог бы изменить свое отношение к ней. Она ощутила печаль как физическую боль, глядя вслед удаляющемуся Мэтью.

— Должно быть очень здорово, — с завистью сказала она, прикасаясь к письму, которое Корт по-прежнему держал в руке, — уметь читать.

— Бедная девочка! — Корт сочувственно посмотрел на нее. — Тебе следовало бы ходить в школу, а не находиться на алмазных копях среди отбросов общества. Ты действительно хочешь научиться читать?

— Да, — с жаром воскликнула она, — но и писать тоже.

— Я могу научить тебя читать и писать по-английски и решать математические задачи, но боюсь, тебе придется поискать другого учителя, который научил бы тебя твоему родному языку.

— А мы можем начать побыстрее?

— Конечно. — Корт засмеялся, прочитав немой вопрос в глазах девочки. — И Даниэль тоже будет учиться, — пообещал он, — но сейчас мне надо пойти за Мэтью, а то в таком настроении он может завязать драку.

Алиде было уже пятнадцать, когда пришло второе письмо. За шесть месяцев, прошедших с момента получения первого письма, она подросла и теперь стала выше Марты. Она казалась старше своих лет, так как рано узнала разные стороны жизни, а ее живой ум быстро впитывал информацию, развивающую ее духовно.

Когда пришло письмо, она долго вертела его в руках, и дурные предчувствия терзали ее сердце. Ей почему-то не хотелось отдавать его Мэтью и даже не было интересно узнать, какие новости оно содержит. Наконец, с волнением она протянула ему конверт.

Мэтью сел на свое обычное место у костра. Он долго смотрел на конверт, прежде чем вскрыть его и прочитать единственный листок, который содержался в нем.

Алида смотрела на танцующие отблески огня на лице Мэтью, от которых его волосы казались медно-рыжими. Она не отрывала взгляда от его широких плеч и крепких рук, вспоминая тот единственный раз, когда он обнимал ее. Он только на секунду прижал ее к себе, но она до сих пор помнила прикосновение его тела и тепло его дыхания на своей щеке. Этот краткий миг оставил в ней ощущение сильно бьющегося сердца и сладкой боли в груди. Преклонение маленькой девочки постепенно сменялось более взрослыми чувствами, которые она еще не могла до конца осознать.

Корт тоже следил за Мэтью, и они оба с Алидой были поражены, когда тот бросил письмо в огонь и захохотал — резко и неприятно.

— Случилось именно так, как я и предполагал, — воскликнул он. — Изабель теперь графиня Хайклир. У нас есть бренди или вино? Давайте выпьем за счастливых жениха и невесту!

Алида послушно принесла большой кувшин с вином и налила две большие порции в эмалированные кружки. Мэтью с жадностью выпил, потом улыбнулся Корту.

— Помнишь, Джон, ты когда-то говорил мне, что счастье нельзя купить за деньги. Однако Изабель продала себя тому, кто заплатил самую высокую цену, и легла в постель с жирным Фредди только потому, что он дал ей состояние и титул. Что ты теперь скажешь?

— Я остаюсь при своем мнении.

Глаза Мэтью сверкнули, и он опять улыбнулся.

— Ну, что бы там ни было, я обещаю тебе, что отныне я никогда не останусь без денег. Я хочу всегда иметь возможность купить что угодно и кого угодно!

— Ведь ради этого ты и приехал сюда, — спокойно сказал Корт. — Ради денег. Это никак не было связано с Изабель. Гордость привела тебя на алмазные прииски, а вовсе не любовь, настоящая, вечная любовь. — Он посмотрел в лицо друга, безуспешно стараясь понять истинные настроения и чувства Мэтью. — Ты собираешься мстить и Изабель, так же как Фредди?

Мэтью долго обдумывал ответ.

— Нет, — наконец, тихо сказал он, — Изабель не виновата. Она только жертва своей собственной природы и брачной системы, существующей среди английской аристократии. Нет, я поссорился не с Изабель, а с ее отцом, герцогом Десборо, и он еще вспомнит тот день, когда оскорбил меня. — При воспоминании о семействе Десборо у Мэтью родилась идея. — Герцог Десборо, — сказал Мэтью с той же наигранной веселостью, — продает своих дочерей, а я сегодня куплю себе женщину. — И с этими словами он скрылся в темноте, направляясь к убогим строениям, где находились гостиницы, бары, пивные и закусочные.

Противоречивые чувства испытывала Алида, наблюдая эту сцену — сочувствие к Мэтью, гнев на его брата-предателя, вновь вспыхнувшую надежду на собственное счастье и ревность к обманщице Изабель, которая причинила Мэтью такую боль. Ей хотелось обнять и утешить его, но она с тяжелым сердцем лишь смотрела ему вслед.

— Мне бы не хотелось, чтобы он ходил к этим женщинам, — печально сказала Алида.

— Это пойдет ему на пользу, — машинально ответил Корт и тут же удивленно посмотрел на Алиду. — Эй, юная леди, скажи-ка, что тебе известно об «этих женщинах»?

— Мне о них известно все, — просто ответила она.

— В самом деле! И ты знаешь, зачем Мэтью пошел к ним, и что он будет делать, когда придет туда?

— Да. — Она опустила глаза, и краска смущения медленно залила ее щеки.

У Корта перехватило дыхание, и он откашлялся. Она была поразительно хороша. У нее был красивый овал лица, четкие, правильные черты. Чистая кожа, покрытая ровным золотистым загаром и чуть тронутая румянцем, светилась как мед. Розовые, чувственные губы были полуоткрыты, обнажая белые ровные зубы. Длинные темные ресницы скрывали огромные серо-зеленые глаза. Она пренебрегала бурскими обычаями и ходила с непокрытой головой; ее сияющие темные волосы рассыпались по плечам и спускались на спину.

Но все взгляды привлекало ее тело. Алида была высокой и стройной, с узкими плечами, изящными руками и тонкой талией, которая подчеркивала ее высокую грудь. Ее движения были неосознанно соблазнительными, и Корт понимал, что уже сформировавшееся тело и детская непосредственность были очень привлекательным, но опасным сочетанием.

Корт видел, как мужчины смотрели на нее, когда она ходила по своим ежедневным делам. Ей было уже небезопасно ходить одной после наступления темноты, и он решил поговорить об этом с Виллемом.

Пятьдесят тысяч человек были заняты на сухих разработках. Все они занимали участок всего в три мили диаметром, небольшой круг, где находились четыре алмазные шахты. Палаточные городки Де Бирс и Копи, которые превратились в город Кимберли, располагались между двумя шахтами вдоль каменистой дороги, но пока там не было построено ни одного достойного внимания здания. Это все еще был промежуточный лагерь; каждый надеялся добыть себе богатство и уехать. В железных сараях и брезентовых палатках было душно летом и холодно зимой. Мухи надоедали днем, а ночью бедствием были блохи.

Вначале рудник Копи занимал около 250 акров, но оказалось, что алмазоносный район занимает гораздо меньшую площадь. В этом ограниченном круге заявочные участки переходили из рук в руки сначала за две тысячи фунтов, потом за четыре. На руднике Де Бирс проблема была в том, что люди копали в глубину, и некоторые делали это быстрее, так что ямы оказывались на разном уровне. Поднимать землю из самых глубоких ям становилось трудно, и невозможно было предотвратить обвал стенок в соседние участки. Поэтому на руднике Копи были сделаны дорожки шириной пятнадцать футов, отделяющие один участок от другого. Однако, случалось, что старатели в погоне за алмазами отклонялись от размеченных границ в сторону соседнего участка. Узкие стенки становились тоньше, превращаясь в ненадежные переходы.

Кроме опасности и неудобств, на рудниках процветала торговля крадеными алмазами. Мэтью часто выражал недовольство установленными порядками.

— Нет возможности расширять добычу, — говорил он Корту. — Всего по два участка в одни руки и никакого слияния с соседними. Ты понимаешь, сколько денег мы теряем? Мы даже не можем в полной мере использовать возможности своих участков, потому что для того, чтобы наблюдать за работой на обоих, надо иметь глаза на затылке.

— Что ты предлагаешь? Отказаться от одного участка, чтобы работать вместе на другом?

— Нет, — возразил Мэтью. Несколько минут он сидел в задумчивости. — Надо найти партнеров. Младших, конечно, — поспешно пояснил он, — предпочтительно среди тех, кто владеет соседними с нами участками. Участки останутся зарегистрированными на их имя в соответствии с законом, а сами владельцы будут руководить работами.

— Но если участок стоящий, то его хозяин добывает достаточно алмазов, чтобы самому на нем работать, — заметил Корт.

— Скоро может случиться кое-что, — сказал Мэтью, и в его глазах мелькнул странный огонек, — то, что вынудит некоторых продать свои участки.

Вечер был субботний, Корт рано лег спать и не заметил, когда пришел Мэтью. Во всяком случае, он не знал, что Мэтью и несколько их работников из местных прокрались на рудник с веревками и ломами, чтобы разрушить узкие перемычки, разделяющие участки, и был очень удивлен, что утром Мэтью проспал. Фактически его друг еще спал, когда один из работников принес известие, что на руднике Копи обрушились последние дорожки между участками, и некоторые старатели жалуются, что им никогда не расчистить эти завалы.

— К счастью, это случилось в воскресенье, — сказал Корт, — и никто не пострадал. Повезло!

— Да, — невозмутимо заметил Мэтью, — повезло.

На следующий день он купил два смежных участка старателей, которые из-за отсутствия средств не могли сами продолжать работы, и назначил их руководить работами.

С разрушением границ изменились методы добычи, и по всему периметру Большой ямы были сооружены деревянные платформы. С них над каждым участком свешивались веревки с ведрами, и весь огромный кратер походил на паутину гигантского паука. Первоначальные разработки велись неравномерно, поэтому вокруг более глубоких участков остались массивные колонны грунта, которые вскоре убрали. Однако яма углублялась, ее края становились более крутыми, и на них часто случались обвалы, и земля обрушивалась на людей, копошащихся внизу, как муравьи.

Однако, возможности для торговли крадеными алмазами остались; говорили, что примерно треть найденных алмазов попадала в руки перекупщиков. Однажды Мэтью поймал одного из своих работников за кражей алмаза с сортировочного стола и уже замахнулся, чтобы ударить его, но потом передумал.

— Ты знаешь, что я могу с тобой сделать за это?

— Да, босс.

— Но я хочу заключить с тобой договор. Если ты украдешь у меня еще хоть раз, то пойдешь в тюрьму, и я позабочусь, чтобы тюремщики потеряли ключ от твоей камеры.

— Что я должен для вас сделать?

— Без сомнения, твои приятели крадут алмазы у своих хозяев так же, как ты пытался это сделать у меня. Я хочу покупать те камни, что они воруют, и потом выдавать их за найденные на моем участке. — Мэтью усмехнулся, вспомнив урок, усвоенный им у Стейна два года назад. — Ты будешь посредником и будешь приносить эти камни мне. Кроме того, я назначу тебя старшим на моих участках, и ты будешь следить, чтобы другие рабочие не воровали. И наконец, ни при каких обстоятельствах босс Корт не должен об этом узнать.

На по-настоящему богатом участке Мэтью появление дополнительных алмазов не вызвало подозрений, все лишь завидовали его счастливой звезде. Эти незаконные операции позволили ему купить еще несколько участков на руднике Копи, или как его теперь называли, Кимберли, а Корт расширял их общие интересы на прииске Де Бирс более традиционными методами.

— Мы не единственные, кто думает о партнерстве и создании синдиката, — сообщил вскоре Корт. — На руднике Де Бирс Чарльз Радд и Сесил Родс на взаимовыгодных условиях создали товарищество и теперь поговаривают об объединении всего прииска.

Мэтью нахмурился, завидуя чужой удаче.

— Мы должны сделать так, чтобы быть в равных условиях с ними, — заявил он, — тогда в любых их планах по объединению мы будем играть важную роль. А для этого нам надо купить как можно больше участков. Черт бы побрал Совет с его ограничениями на покупку!

Скоро условия были изменены. Совет установил лимит — десять участков на каждого человека, и партнерство Брайта и Корта стало процветать. Кроме того, Мэтью открыл контору и официально занялся скупкой алмазов; одетый в бриджи, чистую рубашку и высокие ботинки, он руководил делами из хибарки на Мейн-стрит. Больше никогда Мэтью Брайту не придется пачкать руки в земле Западного Грикваленда.

Корт был несколько удивлен стремительным ростом их предприятия и размером их счета в Стандарт-банке. Он удивился бы еще больше, если бы узнал о личных накоплениях Мэтью и о его тайной коллекции самых крупных и самых красивых из добытых алмазов, которые он прятал и доставал только когда был один. Для Мэтью это были особые камни — ощутимое свидетельство его успеха и средство его мести.

Глава восьмая

Алида была вне себя от волнения: ее ждали у Кларка, в магазине готового платья. Через несколько дней ей исполнялось шестнадцать лет, и когда Виллем и Марта спросили ее, какой подарок она хотела бы получить, она без колебаний ответила:

— Платье! Если мы можем это себе позволить.

Виллем вполне мог позволить себе купить ей такой подарок: у него был хороший участок на руднике Де Бирс, и он процветал. Платье заказали в Кейптауне, и Алида волновалась в ожидании, одновременно беспокоясь, что наряд не прибудет к сроку.

Сейчас она ждала Джона Корта, который должен был сопровождать ее в город, и вздыхала оттого, что ей не разрешали отправиться туда одной. Кто-то вышел из соседнего фургона и направился к ней, и Алида с бьющимся сердцем увидела, что это был Мэтью, но ее радость сменилась робостью, когда он приблизился. Он улыбнулся, и она облегченно вздохнула.

— Джон попросил меня пойти сегодня с тобой. Ты готова? — Она робко кивнула, и они пошли. Мэтью приходилось приноравливать свои широкие шаги к ее мелким шажкам.

— Мне неудобно затруднять тебя, Мэтью.

— Я все равно собирался в город, — спокойно ответил он. — Там продают алмаз весом 500 карат, и я хочу взглянуть на него.

— А почему вес алмазов измеряют в каратах? — спросила она.

— Эта мера пришла с Востока, — терпеливо объяснил он, — от названия дерева кароб, все зерна которого имеют равный вес. Их использовали для уравновешивания весов на базарах, и особенно при взвешивании алмазов, имеющих очень малый вес. В одной унции — 142 карата.

— Интересно, почему в этих местах так много алмазов?

Мэтью снисходительно улыбнулся и решил, что народная легенда будет более понятна ребенку, чем геологические подробности.

— Местные жители рассказывают, что дух, которому стало жаль эту местность за ее бедность, прилетел на землю с огромной корзинкой алмазов. Дух разбросал камни вдоль реки Вааль, а потом полетел оттуда в сторону Кимберли. Он уже устал и летел очень низко, так что корзинка задевала за деревья, и алмазы высыпались в больших количествах в тех местах, которые теперь стали шахтами.

— Какая красивая история! А интересно… — Но она решила, что может показаться назойливой и не решилась больше расспрашивать его.

Они добрались до города, когда уже стемнело. В течение дня старатели были заняты на своих участках, так что все покупки совершали по вечерам, и теперь толпы заполняли узкие улицы перед магазинами. Мэтью остановился перед магазином Кларка.

— Я зайду к себе в контору. Жди меня здесь; я вернусь за тобой, как только закончу свои дела.

Алида вошла в магазин и с беспокойством спросила, привезли ли ее платье. Узнав, что все готово, она облегченно вздохнула, а впервые увидев его, не могла сдержать восхищенного возгласа. Это было, без сомнения, самое красивое платье, которое она когда-либо видела. Она осторожно прикоснулась к сияющим складкам и как бы ощутила прикосновение шелка к своему телу и почувствовала на себе взгляд Мэтью. Ее лицо засветилось таким счастьем, что даже мистер Кларк — усталый и недовольный в конце напряженного дня — растаял.

— У тебя скоро день рождения, не так ли? Вот, это к твоим чудесным волосам, — и он отрезал шелковую ленту, точно подходящую по цвету к платью.

Алида смущенно поблагодарила его, а потом немного постояла в магазине, прижимая к груди сверток и размышляя, что ей дальше делать. Мэтью велел ждать его здесь, но ей надоело, что с ней обращаются как с ребенком. Ей уже почти шестнадцать, она сама можете позаботиться о себе. К тому же, она не хотела быть обузой для Мэтью, а встретив его в конторе, она может сэкономить его драгоценное время.

Алида выбежала из магазина, но в спешке столкнулась с группой мужчин, направлявшихся в салун. По запаху, исходившему от них, и нетвердой походке было видно, что они уже успели посетить одно такое заведение. Однако, в этот момент Алиду заботила только судьба ее свертка, который выскользнул у нее из рук и упал на дорогу.

— Мое платье! — вскрикнула она и хотела нагнуться за свертком, но чья-то железная рука схватила ее за руку.

— Хочешь получить свое платье, дорогуша? Разве оно не стоит поцелуя? — и человек, державший ее за руку, попытался обнять ее, а его спутники засмеялись.

Алида отчаянно рванулась за своим свертком, но пьяный крепко держал ее за рукав платья — раздался звук рвущейся ткани, и лиф платья разошелся по шву. Девушка прижала сверток к груди и отступила назад, испуганно глядя на своих мучителей, а они, разглядев ценность добычи, двинулись к ней. К счастью, из магазина вышел мистер Кларк, услышавшим шум и сразу оценивший ситуацию. Он быстро втолкнул Алиду в магазин и прогнал пьяную компанию.

Мэтью объяснял расстроенному и недоумевающему старателю, что его огромный алмаз почти ничего не стоит из-за плохого качества, когда в контору вбежал посыльный от Кларка и сообщил, что с «молодой леди» произошел несчастный случай.

— Что случилось с девочкой? — спросил Мэтью у мистера Кларка, поспешно входя в магазин.

— Она подверглась оскорблению со стороны пьяной компании прямо у дверей магазина, — сурово сказал хозяин, — а вас, сэр, следовало бы выпороть за то, что вы позволили такой красивой молодой леди ходить одной по городу.

Мэтью в недоумении посмотрел на него. Красивая? Алида?

— Где она? — нетерпеливо спросил он.

— Вон там, на складе, но вы не можете туда войти. Она чинит свое… — Но Мэтью уже взялся за ручку и распахнул дверь.

Алида, в одной белой сорочке и нижней юбке, стояла в углу комнаты, держа свое старое синее платье поближе к свету лампы. Сорочка с глубоким вырезом на груди была ей давно узка и плотно облегала фигуру. Мэтью отчетливо видел ее полные груди, натянувшие тонкий материал, и контуры больших сосков. Юбка скрывала длинные красивые ноги, но из-под нее были видны стройные лодыжки и изящные ступни. Как будто увидев ее в первый раз, Мэтью впитывал каждую линию ее тонко очерченного лица и густую волну темных волос.

Внезапно она заметила его присутствие и машинально прикрыла грудь платьем. Увидев, как потемнели и сузились его глаза, а выражение лица стало напряженным, Алида поняла, что отношения между ними уже никогда не будут прежними.

Звук хлопнувшей входной двери магазина разрушил очарование.

— Я подожду снаружи, — резко сказал Мэтью и вышел.

Когда она наконец вышла, он забрал у нее сверток, а ее саму взял за руку и почти потащил из города. Не говоря ни слова, Мэтью довел ее до фургона Виллема, передал Марте, а сам ушел к себе. Лежа лицом вниз на своем матрасе, он чувствовал, как желание жаркой пульсирующей волной заливает его тело, и понимал, что ни одна девушка из салуна не сможет удовлетворить его.

С тех пор образ Алиды постоянно преследовал Мэтью. Если раньше он едва замечал ее существование, то теперь жил каждым ее взглядом, звуком ее голоса, ее запахом. Он замечал любое движение ее волос, легкое трепетание ресниц. Он наблюдал за чувственным покачиванием ее бедер и жаждал сорвать с нее скромное платье, чтобы увидеть все совершенство ее тела. Его руки жгло желание прикоснуться к ней и ласкать так, чтобы страсть изменила невинный взгляд ее глаз.

Его желание было всепоглощающим, оно присутствовало в его мыслях и поступках, но ему не удавалось застать девушку одну. Мэтью скрипел зубами, думая о напрасно потерянных днях, когда он не замечал ее привлекательность. Может быть, на вечеринке по случаю ее дня рождения ему все же удастся наконец прикоснуться к ней.

Виллем и Марта не жалели средств, чтобы устроить для своей приемной дочери незабываемый день. Виллем снял большую палатку радом с гостиницей на главной улице; несколько дней Марта, Алида и жена хозяина гостиницы готовили угощение. Они поставили на столы жареные окорока, пироги, всевозможные соусы и лепешки, пудинги и фруктовые пирожные, а Виллем достал местные вина и бренди плюс дорогие заграничные вина для ближайших друзей.

Мэтью и Корт пришли вместе, и Мэтью сразу же стал искать Алиду. У него даже перехватило дыхание, когда он увидел ее.

На девушке было бледно-зеленое платье из шелковой ткани, отделанное атласным кантом. Короткий рукав обнажал ее руки, но слишком глубокий вырез на груди был прикрыт шемизеткой. Платье было с высокой талией и пышной юбкой, ниспадавшей до самого пола, с соблазнительной драпировкой на бедрах. Алида, гордая и счастливая, не догадывалась, что это платье далеко отстало от моды; молодые особы в Кейптауне уже давно не носили такой фасон и цвет. Там самым модным считались яркие тона и кринолины. Торговец из Кейптауна сбыл залежалый товар неискушенному в моде «высшему обществу» алмазных копей — но он вряд ли мог найти что-либо более подходящее для Алиды. Платье очень шло ее серо-зеленым глазам, подчеркивало ее высокую, стройную фигуру и придавало естественную элегантность, которая выделяла ее среди других женщин. Ее волосы, перевязанные такой же по цвету атласной лентой и струящиеся по спине, как темный бархат, дополняли общее впечатление.

И все это было для Мэтью: каждая складка на ее юбке, каждый локон ее волос и все мечты, которые лелеяла она, одеваясь к вечеру, были для него одного. Когда он вошел в палатку, у девушки замерло сердце — наверное, она неправильно истолковала его взгляд там, в магазине мистера Кларка. Столь прекрасный мужчина, как Мэтью, не мог обратить на нее внимание, а он смотрел на нее так сурово. Тем не менее, она заметила, что он потрудился над своим внешним видом. На нем была кремовая рубашка в голубую полоску и голубой шелковый платок на шее, отлично сшитые светлые брюки с широким кожаным ремнем и высокие коричневые сапоги. Брюки плотно облегали его узкие бедра и длинные ноги; золотистые волосы и борода были аккуратно пострижены, а синие глаза ярко сияли на загорелом лице. Джон Корт первым подошел к ней и, наклонившись, поцеловал в щеку.

— С днем рождения! — ласково сказал он. — Самая прекрасная девушка Кимберли.

Алида развернула сверток, который он вручил ей, и вскрикнула от радости.

— Пьесы Шекспира! О, Джон, как чудесно! Теперь мой английский станет гораздо лучше.

— Шекспир научит тебя не только этому, — улыбнулся Корт от удовольствия, когда руки девушки на мгновение обвились вокруг его шеи.

Алида вновь занервничала, когда к ней подошел Мэтью; ее сердце учащенно забилось. Он не улыбался и, кажется, не сразу решился последовать примеру Корта и поцеловать ее в щеку. Она почувствовала его холодные твердые губы на своей горячей щеке, и ей показалось, что они навсегда оставили там свой след. Дрожащими руками она развернула маленький сверток, который он ей дал, и замерла от удивления, глядя на его подарок — золотой медальон в форме сердечка на тонкой цепочке.

Девушка подняла глаза на Мэтью, улыбка тронула ее губы, и все ее чувства отразились во взгляде. Мэтью не улыбнулся в ответ, но пока он неотрывно смотрел на нее, Алида почувствовала, будто она тонет в глубине его глаз. На короткий миг им показалось, что вокруг больше никого не существует.

— Хочешь его надеть? — спросил Мэтью.

Алида кивнула, но у нее слишком дрожали руки, чтобы расстегнуть замочек. Мэтью взял медальон и встал сзади девушки; она подняла свои пышные волосы, и он застегнул цепочку у нее на шее. Алида задрожала от прикосновения его пальцев, а у Мэтью было одно желание — прижаться губами к ее тронутой загаром шелковистой коже.

Это мгновение мелькнуло и прошло, и никто ничего не заметил. Но в течение вечера Корт видел, как рука Алиды постоянно прикасалась к медальону, тогда как книга, которую он подарил ей, лежала забытой на стуле. Он почувствовал обиду, и обругал себя сентиментальным старым дураком. Разве можно было рассчитывать, что молодая девушка оценит труды гения больше, чем красивую безделушку? Алида не знала, что Мэтью только сегодня зашел в магазин за медальоном, а книга, подаренная Кортом, была его собственной — любимой, много раз прочитанной, скрашивавшей часы его одиночества.

Корт немного успокоился, когда позднее к его книге присоединился еще один подарок. Один молодой человек, сидевший в углу, легко набросал погрудный портрет Алиды. Всего несколькими штрихами он не только сумел передать портретное сходство, но и живость и неискушенность ее натуры. Алида была в таком восторге от подарка, что художник пообещал на следующий день взять рисунок, чтобы раскрасить его и вставить в рамку.

Мэтью удалось дотронуться до Алиды в тот вечер еще только раз и на виду у всей компании. Организовался импровизированный оркестр — скрипка, концертина и гитара — и гости с радостью воспользовались возможностью потанцевать. Но в 1873 году на алмазных приисках женщин было гораздо меньше, чем мужчин, и Алиду постоянно приглашали. Она смогла уделить Мэтью только один танец — волнующий, чувственный вальс, — и когда музыка смолкла, девушку еще долго беспокоило напряженное выражение его строгого лица, а Мэтью не переставал размышлять над молчаливым призывом, который он прочитал в ее глазах.

Через несколько недель после дня рождения Алиды Корт в поисках уединения отправился в вельд. Атмосфера в маленьком лагере была невеселой. Мэтью каждый вечер возвращался домой утомленный дополнительной работой. Виллем был болен, да и Марта выглядела усталой и больной.

— Виллему не стало лучше? — спросил Мэтью, когда Марта принесла ему ужин.

Марта вздохнула. Ее широкое лицо было бледным, и она с трудом передвигала ноги.

— Нет. Говорят, это дизентерия. В поселках многие болеют.

— Все потому, что не хватает чистой воды, и плохие санитарные условия. Отсюда — дизентерия, понос, лихорадка и цинга.

— Наши друзья собираются поехать на несколько дней к реке. Все считают, что там более здоровая обстановка.

Мэтью промолчал. Он знал, что далеко не все поправили свое здоровье в Клипдрифте; говорили, что могил там больше, чем участков.

— Мы хотели поехать с ними, — продолжала Марта, — но Виллем слишком слаб, чтобы править фургоном. Друзья предложили взять нас в свой фургон, но… — Она замолчала и посмотрела на Мэтью, ожидая его реакции, но он остался невозмутим. — Там нет места для всех — они могут взять еще Даниэля, но не Алиду.

— Понятно.

Марта глубоко вздохнула и набралась духу. В этом человеке было что-то такое, что пугало ее, и она обычно избегала оставаться с ним наедине. События того ужасного вечера висели над ними густой черной пеленой, и хотя они никогда не говорили об этом, в присутствии Мэтью Марту всегда терзало чувство вины и ужаса. Сейчас она должна была просить его об одолжении, и слова застревали у нее в горле.

— Мэтью, не присмотришь ли ты за Алидой несколько дней? Я знаю, что ты очень занят, и мне не хотелось бы обременять тебя, но Виллем так болен, — с мольбой в голосе произнесла она.

— Меня это не затруднит. — Его ответ был едва слышен.

— Спасибо, Мэтью. Большое тебе спасибо! Когда Джона нет, ты единственный человек, которому я могу ее доверить.

Довольная Марта с улыбкой отвернулась и не увидела, каким неопределенным смутным взглядом посмотрел на нее Мэтью, и как он опустил голову и закрыл лицо руками.

На следующее утро Виллем, Марта и Даниэль уехали, и Мэтью и Алида остались вдвоем на два фургона, стоящих бок о бок. День Алида проводила на участке Виллема, наблюдая за рабочими, потому что работа не должна была прекращаться в его отсутствие, иначе он мог потерять лицензию на участок. Рабочие, конечно, воровали алмазы, но уж лучше потерять часть дохода, чем здоровье, жизнь или сам участок. Как обычно Алида вернулась до наступления темноты, чтобы успеть переодеться и приготовить любимый ужин Мэтью.

Но когда они ужинали, Алида все больше нервничала и смущалась, потому что Мэтью совсем не разговаривал с ней и даже, кажется, избегал на нее смотреть. Он ел медленно и без аппетита, и хотя она привыкла к его задумчивости и отрешенности, она еще не видела его таким отчужденным и замкнутым. Алиде началом казаться, что она чем-то вызвала его неудовольствие.

— Еда плохо приготовлена? — робко спросила она наконец.

— Вовсе нет, — мрачно заверил девушку Мэтью, избегая смотреть на нее. — Все очень вкусно, спасибо.

— Но что-то не так? — настаивала она.

— Просто я немного устал. — Он отодвинул тарелку и встал. — Пожалуй, я лягу спать пораньше. Спокойной ночи, Алида.

Алида испытала горькое разочарование. Весь день она ждала, когда останется с ним наедине. Она предоставляла себе, как они будут сидеть и разговаривать, может быть, ей даже удастся разрушить барьер его сдержанности, и в его глазах появится то особое выражение. Но Мэтью ушел, ее мечты не сбылись, и девушка чувствовала себя несчастной.

Пока она мыла посуду, она видела, что свет еще горит в его фургоне. А вдруг он не просто устал, а заболел? В Кимберли сейчас было так много больных, что заразиться было очень легко. Алида в нерешительности закусила губу: она не хотела выглядеть назойливой в глазах Мэтью, и в то же время, если он заболел, ее долг помочь ему. Некоторое время она еще колебалась, не зная, у кого попросить совета, потом распрямила плечи и решительно вскинула голову. Если она уже достаточно взрослая, чтобы в отсутствии Марты заботиться о домашних делах, то она вполне может предпринять необходимые шаги, чтобы спасти здоровье Мэтью. Алида нашла бутылочку с лекарством, которое принимал Виллем, и направилась к фургону Мэтью.

— Мэтью?

— Что?

— Я подумала, что ты, возможно, нездоров, и принесла тебе лекарство Виллема. Может быть, примешь немного? — Она напряженно ждала его ответа.

— Да, хорошая идея. Спасибо, Алида… оставь его на ступеньках.

— Не вставай с постели. Я сама подам его тебе, если не возражаешь.

Последовала долгая пауза, и девушка в ужасе услышала что-то похожее на стон. Она быстро забралась в фургон, ожидая увидеть распростертого больного, но Мэтью даже не был в постели. Голый по пояс, он сидел на матрасе, обхватив голову руками. Она подошла к нему и поставила лекарство радом с маленькой керосиновой лампой.

— Налить тебе лекарство? — заботливо спросила она.

Мэтью поднял голову и впервые за этот вечер взглянул на нее. У него было странное выражение лица, как будто в его душе проходила какая-то внутренняя борьба, и сердце Алиды учащенно забилось.

— Скажи, Алида, ты носишь медальон?

Она покраснела и кивнула, озадаченная его вопросом и не смеющая признаться, что никогда не расстается с ним.

— Покажи мне его, — тихо попросил он.

Алида заколебалась, нерешительность мелькнула в ее глазах, но потом она медленно расстегнула несколько пуговок на вороте платья. В открывшемся треугольнике кожи тускло сверкнул медальон.

Мэтью встал, свет лампы упал на золотистые волосы у него на груди и крепкие мускулы на сильных руках. Он пристально посмотрел на нее, и его руки потянулись к оставшимся пуговкам. Мэтью начал медленно расстегивать их одну за другой, пока платье не оказалось расстегнутым до талии. Алида стояла как в столбняке, не отрывая взгляда от его лица, и тут его рот прижался к ее губам, а рука скользнула под платье и сжала грудь. Мэтью грубо заставил ее разжать губы, и когда его язык проник внутрь, она испытала непередаваемое ощущение слияния с ним и вся подалась вперед, как будто утоляла жажду из источника жизни.

Вдруг она поняла, что Мэтью снимает платье с ее плеч.

— Нет, — слабо запротестовала она, — не надо, Мэтью.

Но он, не обращая внимания на ее протесты, обнажил ее по пояс и начат ласкать ее упругие груди, пока большие темные соски не напряглись и не затвердели. Он крепко прижал девушку к себе, ее нежные груди касались его мускулистого тела, а его руки гладили ее спину. У Алиды кружилась голова от его ласк, соприкосновения их тел, ощущения его кожи под ее пальцами и его резкого мужского запаха.

— Я хочу тебя! — шептал он. — Боже, как я хочу тебя. Алида, прекрасная Алида.

Ее платье упало на пол. В такой теплый день она не надевала ни сорочку, ни нижнюю юбку, и теперь стояла, дрожа, в одних панталонах. Мэтью повлек ее на постель, прижимая крепко к себе и покрывая ее лицо и грудь поцелуями. Потом она почувствовала, как его руки снимают с нее панталоны.

— Нет, не делай этого. Это нехорошо.

Вместо ответа он закрыл ей рот поцелуем, и она не нашла в себе силы отстраниться. Обнаженная, она лежала перед ним, закрыв глаза, и услышала его глубокий вздох. Потом она почувствовала, что он слегка отодвинулся, а когда он снова прижал ее к себе, Алида ощутила, что он разделся и теперь тоже был обнаженным. Его руки и губы блуждали по ее телу, лаская и возбуждая ее, но она оставалась неподвижной и напряженной.

— Я хочу тебя, — снова повторил он. — Чувствуешь, как я хочу тебя? — и он подвинулся так, что его напряженный пенис прижался к ее ноге. Мэтью осторожно положил руку на шелковистую кожу ее бедра и начал гладить ее, медленно и нежно. У Алиды перехватило дыхание, она задрожала от нарастающего в ней желания; она жаждала его ласк и боялась отдаться ему.

Потом пальцы Мэтью коснулись интимного места у нее между ног, и она вскрикнула от страха и восторга. Он продолжал ласкать ее, и она уступила вспыхнувшему в ней ответному желанию. Напряжение пропало, она обвила его руками за шею, молча побуждая его прижаться теснее. Когда Мэтью вошел в нее, она вскрикнула от боли, но потом уже ощущала лишь поднимающийся в ней восторг, волны которого уносили ее все выше с каждым новым ритмичным толчком, пока эти волны не отступили, оставив ее дрожащую в объятиях Мэтью.

После, когда они успокоились и тихо лежали рядом, Алида откинула спутавшиеся волосы и повернулась к Мэтью, чтобы сказать, как она его любит. Но Мэтью уже спал.

Неделя пролетела для Алиды как миг блаженства, но, когда вернулись Виллем и Марта, прекрасный сон превратился в кошмар. Отдых в Клипдрифте восстановил здоровье Виллема, но Марте не стало лучше. Она лежала бледная и изможденная, страдая от приступов лихорадки. В забытьи она что-то невнятно бормотала и пугала маленького Даниэля стонами: «Это мое наказание. Господи, сжалься надо мной!»

Естественно, Алиде приходилось ухаживать за больной, присматривать за Даниэлем и подбадривать Виллема, которому было слишком хорошо известно, сколько жертв лихорадки лежало на местном кладбище. Уставшая до изнеможения, онемевшая от беспокойства, она двигалась как сомнамбула, стремясь выполнить все дела.

В конце дня Мэтью застал девушку у своего фургона, куда она вышла на минутку подышать свежим воздухом и в надежде увидеть его.

— Мы встретимся сегодня? — с трудом улыбнувшись, шепнула она.

— Ты выглядишь слишком усталой.

— Нет! Нет, я не устала. — Она схватила его за руку и заискивающе заглянула в глаза, боясь потерять его и в то же время зная, что все равно другая женщина займет ее место в его постели.

— Марта может проснуться и хватиться тебя, — нашел отговорку Мэтью.

— Я буду очень осторожна, Мэтью. Скоро вернется Джон, тогда у нас будет еще меньше возможностей видеться.

— Лучше поспи немного, Алида. — Он коснулся губами ее щеки и скрылся в темноте.

Тем не менее Алида пришла к нему поздно ночью. Она проскользнула к нему в постель, и он долго держал ее в объятиях. Потом он занимался с ней любовью, был нежен и внимателен, приводя ее в состояние экстаза.

Наконец она расслабилась и забылась в счастливом сне. Проснулась она с трудом, почувствовав, что Мэтью трясет ее за руку.

— Алида, просыпайся! Ты должна вернуться домой прежде, чем Виллем и Марта заметят твое отсутствие.

Несколько мгновений она смотрела на него, ничего не понимая, потом поднялась с постели.

— Марта все время зовет тебя, — сказала она.

— Она говорит, зачем? — устало спросил Мэтью.

— Нет, но она часто повторяет твое имя и просит тебя прийти. Я знаю, это может показаться странным, но временами ее жизнь висит на волоске и, кажется, только ее желание увидетъ тебя удерживает ее на этом свете.

— Почему, черт возьми, ты мне раньше не сказала об этом?

Алида опустила голову: Она не могла рассказать Мэтью, как они трепетали перед ним, или объяснить, как они были благодарны ему за все, что он для них делал, и поэтому старались без необходимости не беспокоить его. Виллем решил, что не стоит принимать всерьез слова Марты, сказанные в бреду.

— Я приду завтра, — пообещал он.

Однако, утром у него была деловая встреча, и так случилось, что вернувшийся в этот день Корт увидел Марту раньше. Он только взглянул на больную и сразу же поспешил в контору Мэтью.

— Марта умирает! — с порога сообщил он. — Ради всего святого, скажи, почему ты до сих пор не был у нее?

— Я пойду сегодня вечером.

— Иди сейчас! — сурово сказал Корт. — Вечером может бьгіъ поздно.

В фургоне было темно и душно, а рука Марты была сухой и горячей. Мэтью крепко держал ее за руку и ждал, пока она откроет глаза. Когда она увидела его, то сразу узнала; очевидно, это был один из редких моментов, когда она была в сознании.

— Я хочу поговорить с Мэтью наедине, — чуть слышно произнесла она.

Все покинули фургон — за исключением Даниэля, который никем не замеченный забился в дальний угол.

— Это моя расплата, — прошептала Марта. — Я хочу поговорить с тобой об этом. Как ты думаешь, Бог простит меня?

— Марта, — мягко сказал Мэтью, — для этого тебе нужен не я, а священник.

— Нет. Только ты знаешь всю историю. Твоя судьба тесно связана с детьми. Я расплачиваюсь за то, что освободила их от тирании отца. Я не жалею, что убила Стейна, но мне нужно прощение Бога… и твое.

— Мое? Почему тебе нужно мое прощение?

— Потому что, — и Мэтью пришлось наклониться ниже, чтобы расслышать ее слова, — я допустила самосуд и тебя чуть было не повесили.

Мэтью непроизвольно поднес руку к горлу. Очень ясно он вновь почувствовал веревку у себя на шее и вспомнил свою беспомощность среди орущей толпы.

— Я полагал, что ты была в шоке и ничего не знала о линчевании.

— Я все знала, но я была слишком напугана, чтобы во всем признаться. Слишком напугана. И мне так хотелось получить детей. — По ее впалым щекам потекли слезы.

— Марта, Марта…

— Совесть мучила меня все эти годы… кажется, прошла целая жизнь, и все же у меня было так мало времени… так мало, чтобы любить и воспитывать детей, как они того заслуживают. — Ей было все труднее говорить. — Перед смертью я хочу попросить у тебя прощения, ведь если ты простишь меня, то и Бог меня простит.

Воцарилась гнетущая тишина; взгляд Мэтью затуманился. Он снова переживал ночь линчевания, но частью его воспоминаний было ощущение ствола ружья Стейна, приставленного к его голове. «Если он сейчас выстрелит, то размозжит мне голову!» Мэтью обвел взглядом знакомое убранство фургона. Вот здесь он лежал, на том же самом месте, где сейчас лежит Марта, и когда он открыл глаза, то увидел ее, сидящую рядом, ухаживающую за ним после тяжелого испытания на плато Кару. Образ стервятника встал у него перед глазами, и Мэтью передернуло, а Марта, почувствовав его состояние, заплакала в голос, потому что ей почудилось, будто он отворачивается от нее.

— Мне нечего тебе прощать, Марта, — произнес наконец Мэтью мягко. — И я уверен, что Господь помнит, как и я, что, убив Стейна, ты спасла мне жизнь. Ты дважды спасла мне жизнь.

Улыбка на мгновение тронула ее бледные губы.

— Ты — хороший и милосердный человек, Мэтью.

— Разве? — пробормотал он скорее для себя, чем для Марты. — Думаю, что нет. И будут другие, которые тоже будут так думать.

— Могу я попросить тебя кое о чем? Ты обещаешь это сделать для меня?

— Охотно!

— Обещай, что ты никому не расскажешь о том, что случилось той ночью. Я не хочу, чтобы дети плохо обо мне думали, когда я умру.

— Обещаю.

— И еще… — Марта помолчала, собираясь с силами, — …присматривай за детьми… Виллем сделает все возможное, но он не так силен и умен, как ты… Ты нужен Алиде…

— Я позабочусь, чтобы они ни в чем не нуждались.

— Нужны не деньги, а ты сам, твоя сила… женись на Алиде, пожалуйста… — Марта попыталась подняться, в отчаянии цепляясь за Мэтью.

— Я не могу обещать жениться на Алиде. — Эти слова против его воли сами вырвались у него.

— Ты должен… прошу тебя.

— Я не могу дать обещание, которое я не смогу выполнить. Прости, Марта. Мне очень жаль.

Умирающая женщина смотрела на него затуманившимся взглядом; она пыталась еще что-то сказать, но силы покидали ее. Ее руки ослабели, и с тяжелым вздохом она упала на подушку и затихла. Марта Якобс умерла.

А Даниэлю Стейну восьми лет от роду показалось, что это Мэтью Брайт убил ее, так же, как он убил его отца несколько лет назад. Мэтью и Марта говорили очень тихо, и Даниэль не мог расслышать, о чем шла речь, но он видел, как менялось выражение на лице Марты. Для Алиды Мэтью мог быть архангелом, но для ее маленького брата он был ангелом смерти.

Глава девятая

Стихийно возникший поселок Кимберли постепенно начал приобретать более организованный и постоянный вид. Палатки и фургоны уступили место более прочным конструкциям, хотя небольшие хижины из дерева и железа или сплетенные из прутьев и обмазанные глиной, также не предназначались для длительного использования. Мэтью купил один из самых дорогих домов, построенных из дерева, привезенного из Швеции; в нем была одна большая комната с дверью и двумя окнами.

— Мы можем перегородить комнату занавеской, — предложил он Корту, удовлетворенно осматривая свои новые владения, — тогда ты сможешь спокойно принимать здесь своих дам.

— Это значит, что у тебя тоже есть дама, которую ты хочешь приводить сюда, — заметил Корт, — хотя слово «дама», вероятно, не совсем подходит. Однако, в последнее время я не видел, чтобы ты шел в направлении салунов.

— Скажем, я нашел более подходящее развлечение. Однако, девушки будут без меня скучать. — Мэтью хитро подмигнул Корту. — Почему бы тебе не занять мое место? Я заверен, они примут тебя, как достойную замену. Может быть, не такого искусного, — с усмешкой похвастался он, — но у меня был исключительный наставник.

— Нет, спасибо, — произнес Корт довольно резко, но Мэтью не хотел прекращать разговор и продолжил эту тему.

— Ты ведешь безгрешную жизнь затворника. Разве тебе не нравится заниматься любовью?

— Нравится, но я не нахожу удовольствия в простом физическом акте, как это делаешь ты. Мне нужна привязанность. И я вряд ли испытаю духовную гармонию с официанткой из бара, которая каждую ночь отдается тому, кто больше заплатит.

— Выходит, на всех рудниках нет ни одной женщины, которая нравилась бы тебе? — В глазах Мэтью сверкнула добродушная насмешка.

— Я этого не говорил. Просто я жду своего срока.

И хотя Корт произнес эти слова абсолютно ровным тоном, Мэтью бросил на друга настороженный взгляд, и по выражению его лица стало заметно, что эта новость была ему неприятна. Однако, когда он заговорил вновь, то перевел разговор в несколько иную плоскость.

— Я рад слышать, что во всяком случае ты намереваешься остаться в Кимберли. В последнее время я часто думаю о твоем отношении к нашему общему предприятию.

— Мне все осточертело! — заявил Корт. — Искать алмазы — это одно дело, но каждый день гнуть спину в пыли и жаре, выкапывая их из земли — совсем другое!

Мэтью засмеялся.

— Ты полон противоречий, Джон! Доставать алмазы из земли было бы счастьем для каждого, особенно если эта процедура увеличивает банковский счет до такого уровня, которого достиг наш! — Он наклонился вперед и пристально посмотрел на Корта, его проницательные глаза горели глубоким убеждением. — Ты пока не можешь уехать, Джон. Не должен!

— Решение скоро придет само собой. Мы забрались так глубоко, что там уже не может быть много алмазов.

— Возможно, но я почему-то думаю, что Кимберли для нас еще не исчерпано. Это странное, уникальное, чудесное место приготовило нам другие сюрпризы. Ты не захочешь пропустить их, Джон! И мы нужны друг другу, у нас сложились безупречные отношения: сочетание твоих геологических знаний и моих деловых качеств с самого начала сделало нас на голову выше других. Мы должны сохранить наше преимущество. Пожалуйста, не отворачивайся от всего, что мы построили вместе.

— Хорошо. Я останусь еще на какое-то время.

Мэтью улыбнулся, радуясь тому, что ему удалось оживить интерес Корта к делам шахты, но ни один из них не осознавал степени влияния Мэтью на Корта. Еще не стало очевидным, что воля Корта и его способность действовать и думать самостоятельно медленно разрушаются.

Не успели они переселиться в новый дом, как к ним прибилась дворняга.

Собаки уже представляли проблему алмазных копей: их было слишком много, они постоянно лаяли, их часто бросали на произвол судьбы. Многие совсем отощали и бродили среди куч мусора в поисках пропитания или воровали куски из пустых палаток.

Сначала Мэтью и Корт старались не обращать внимания на нечесаного рыжего пса, который преданно следовал за ними по пятам и ждал любой подачки. Однажды Мэтью бросил в него камень, и хотя тот прижал уши и лег на землю, но не ушел.

— Жалкая дворняжка! — в сердцах воскликнул Мэтью. — Неужели она не понимает, что она здесь не нужна?

— Ее настойчивостью можно только восхищаться. Это животное обладает слепым оптимизмом, который заставляет его верить, что если он будет постоянно держаться поблизости, то в конце концов завоюет наше расположение. — Корт смотрел на собаку с растущей симпатией, и не представлял себе, при каких обстоятельствах он вспомнит эти слова.

Собака привыкла спать возле их двери, дрожа в холодные морозные ночи, но все равно по утрам приветствовала их радостным помахиванием хвоста. Однажды особенно холодной ночью Корт не мог заснуть, думая о собаке. В конце концов он встал и открыл дверь. Полная луна ярко светила на безоблачном небе, освещая собаку, лежащую в пыли на грязной улице. Она подняла голову и вопросительно посмотрела на Корта.

— Иди сюда. — Пес не заставил себя ждать. Одним прыжком он перелетел через порог и начал обнюхивать комнату.

— Тихо! — приказал ему Корт. — Если ты разбудишь Мэтью, он в два счета вышвырнет тебя за порог.

В лунном свете он увидел, что собака поглядывает на кровать Мэтью.

— Сюда, — сказал Корт и бросил одеяло на пол у своей кровати. Собака улеглась на непривычно мягкую подстилку и заснула.

Утром Корта разбудил сердитый крик Мэтью.

— Этот чертов пес разбудил меня: он лизал мне лицо, — возмущался Мэтью. — Он не может оставаться здесь; у него, наверное, полно блох.

— Если его немного помыть, он будет выглядеть вполне прилично, — заметил Корт. Пес сунул свой холодный влажный нос в руку Мэтью и застучал хвостом по полу, как будто соглашаясь с Кортом.

— Ладно, он может остаться ненадолго, — ворчливо сказал Мэтью, — пока ночи холодные. Если ты, конечно, вымоешь его.

Корт устроил псу хорошую ванну, несмотря на осуждающие замечания старателей, что он напрасно расходует драгоценную воду, и расчесал ему шерсть. После нескольких недель регулярного питания, пес уже больше не походил на тощую дворняжку, обнюхивавшую все закоулки в поисках хоть какой-нибудь пищи. Он гордо шагал рядом со своими хозяевами, свысока поглядывая на сородичей, и ретиво охранял свою территорию.

— Ты гордый, сильный и независимый, — сказал Корт, ласково поглаживая собаку по рыжей шерсти. — Совсем как Дядя Сэм.

Так пес стал Сэмом.

Странное дело, несмотря на то, что Корт кормил Сэма и заботился о нем, всю свою любовь пес отдавал Мэтью. Он прислушивался к шагам Мэтью, ждал его возвращения, преданно заглядывал ему в глаза. Постепенно и Мэтью привязался к Сэму, стал разговаривать с ним, когда они оставались одни, скучал, когда пса не было на месте, и радовался его обществу.

По воскресеньям Корт обычно давал уроки Даниэлю, сидя в тени небольшого домика, который занимал Виллем с детьми. Старый фургон стоял позади, как напоминание о прежних днях, и Виллем всегда держал его в порядке, готовым тронуться в путь. Даниэль был умным сообразительным мальчиком и учился лучше своей сестры, у которой интерес к учебе уже пропал. Однако, у него был неустойчивый характер: временами он становился нервным и испуганным, боялся оставаться один. Даже в этот солнечный день ему стало страшно, как только он понял, что Виллема и Алиды нет дома.

— Где они? Они уехали? — спросил он.

— Нет, конечно, — заверил его Корт.

— Наверное, Виллем пошел проведать Марту, — предположил Даниэль, глядя в сторону кладбища, — но где Алида?

— Не знаю, но она скоро придет. Пойдем погуляем.

В Кимберли 1873 года было мало интересного для ребенка. Здесь не было никаких развлечений для восьмилетнего мальчика, и Корт с сожалением подумал о реке и рыбной ловле, которой они там занимались. Он также подумал о своей постели и послеобеденном отдыхе. Но он не мог бросить Даниэля, и кроме того, сегодня Мэтью особенно настойчиво интересовался его планами. Корт улыбнулся. До сих пор он не видел никаких следов пребывания женщины в их доме, но возможно, что сегодня этот день настал.

— Ты учишься своему родному языку, Даниэль?

— Да. Пастор учит меня и еще нескольких мальчиков. Мы ходим в церковь по утрам.

— Хорошо. И чему же он вас учит?

— Читать и писать на африкаанс, рассказывает нам Библию и историю нашего народа.

— Хорошее образование. А ты уже решил, чем ты будешь заниматься, когда вырастешь?

Мальчик внимательно посмотрел на него своими серьезными серо-зелеными глазами.

— Я буду искать алмазы для Виллема. Когда алмазы кончатся, я поеду в Трансвааль или в Свободную республику.

— Я не бывал в Трансваале, но я немного поездил по Свободной республике. Мне кажется, что здесь земля богаче и плодороднее.

— Это английская земля! Я не хочу здесь жить! Англичане относятся к нам, как к кафрам. Они говорят, что сделают кафров равными себе, но все знают, что они — низшая раса. И англичане забрали нашу землю, а эта страна принадлежит нам. Нам ее дал Бог; нам, своему избранному народу, он дал землю обетованную.

Эти слова лились страстным потоком, удивляя и обескураживая Корта.

— Тебя учат этому в школе?

— Да. И мой папа рассказывал мне об этом. Наша семья приехала сюда в поисках свободы. Я уеду в Трансвааль или Свободную республику, где управляют буры. Виллем думает так же, как я.

— Виллем? — воскликнул Корт. — Я никогда не слышал от него таких слов.

Мальчик искоса хитро посмотрел на него.

— Ты же не понимаешь то, что Виллем говорит на африкаанс.

— Но ведь у тебя есть друзья среди англичан. Мэтью — англичанин, а я — американец.

— Виллем говорит, что американцы — совсем другие, поэтому ты — парень что надо, — глубокомысленно рассудил Даниэль.

— Ну спасибо, — сухо сказал Корт. — И все же ты должен, Даниэль, посмотреть на вещи с точки зрения других людей. В любом вопросе есть по крайней мере две стороны, и очень важно быть терпимым. И буры, и англичане, и кафры должны работать вместе на благо этой страны.

Даниэль не ответил, но мрачное выражение его лица ясно давало понять его чувства.

Вернувшись домой, они опять не нашли там ни Виллема, ни Алиды.

— Можно я поиграю с Сэмом? — спросил Даниэль.

Корт улыбнулся с облегчением, мальчик уже спокойнее отнесся к отсутствию своих родных, и выразил желание, более свойственное его возрасту.

— Конечно, — ответил он. — Сэм, наверное, дома с Мэтью. Пойдем поищем его.

Когда они подошли к двери, Корт приложил палец к губам.

— Мэтью, может быть, спит, — прошептал он.

Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь в поисках Сэма. Занавеска, отделявшая кровать Мэтью, была задернута, так что этот угол не был виден от двери, но Корт расслышал шорох и увидел платье, лежавшее на полу у кровати Мэтью. Внезапно Корт вспомнил, что Мэтью, кажется, ждал в этот день гостью, и уже собирался уйти, как обнаженная рука высунулась из-за занавески и подняла платье. Мгновение спустя оттуда появилась стройная фигура девушки. Это была Алида.

Побледневший, как мел, Корт замерев на месте, смотрел, как Алида застегивает платье. И тут рядом с ней появилась обнаженная фигура Мэтью, который рукой собственника обнял девушку за талию.

— Пойдем назад в постель, — услышал Корт слова Мэтью, и Алида с Мэтью скрылись за занавеской.

«Даниэль, — подумал Корт, — Даниэль не должен это видеть!» Он поспешно обернулся, но было уже поздно. Любопытные глаза мальчика смотрели на занавеску. К счастью, в этот момент Сэм вылез из-под кровати Корта и радостно бросился к ним, так что Корт смог закрыть дверь и покинуть дом.

Он шел очень быстро. Его трясло, к горлу подступала тошнота. Даниэль бежал рядом, едва поспевая за ним:

— Мэтью не сделает Алиде больно? — с беспокойством спросил мальчик.

Корт замедлил шаг и попытался взять себя в руки, чтобы успокоить мальчика.

— Конечно, нет. Мэтью никогда не сделает Алиде больно.

— Но он толкнул ее. На кровать. Я видел.

— Нет, нет, он не толкал ее, — продолжал убеждать его Корт. — Я думаю, она просто споткнулась. Во всяком случае, неужели ты думаешь, что я стал бы стоять и спокойно смотреть, если бы он сделал ей больно?

— Мэтью — твой друг. — В голосе Даниэля еще звучало сомнение.

Корт тяжело вздохнул.

— Да, он мой друг. — Когда первый шок прошел, Корт уже не мог винить Мэтью за то, что он сделал. Он чувствовал только глубокое разочарование. — Но Алида — тоже мой друг. И я никому не позволю обидеть ее.

«Да, — сказал Корт себе, когда Даниэль затеял игру с Сэмом. — Алида мой друг. И теперь она и останется только другом. Вот и дождался своего срока! Какой же я был дурак!»

Боль принесли с собой острое чувство одиночества и ностальгии по Америке. Корт посмотрел на уродливые разработки, бедные хижины, бурую землю под ногами и облака пыли под слишком ярким небом. Он ощутил тоску по морю, по волнам у берегов Массачусетса, по свежему соленому ветру и крикам чаек. Он захотел увидеть белые корабли и шумную гавань Бостона, и элегантные дома на тенистых улицах.

Когда-то он мечтал отвезти туда Алиду. Но иногда бывали моменты, когда он сомневался, что вообще увидит свою родину.

— Алида, — сказал Даниэль в этот вечер, когда она укладывала его спать, — ты ведь никогда не оставишь меня?

— Какие глупости ты говоришь! Почему я должна уставить тебя? Или Виллема?

— Значит, мы всегда будем вместе, все трое?

— Обстоятельства могут измениться со временем, Даниэль, но тебе нечего бояться перемен. Когда-нибудь я выйду замуж, но ты все равно сможешь жить со мной, хотя мы не должны совсем забывать и Виллема.

— А если человек, за которого ты выйдешь замуж, не захочет, чтобы я жил с вами?

— Я знаю, за кого я выйду замуж, — уверенно сказала Алида, — и он будет хорошо к тебе относиться.

— Это Мэтью?

Алида улыбнулась.

— Ты сообразительный мальчик! Да, это Мэтью. Мы скоро поженимся, и ты увидишь, что ничего не изменилось. Только пока это секрет, Даниэль. Ты не должен никому о нем говорить.

— Хорошо, но папа не захотел бы, чтобы ты выходила замуж за Мэтью.

Она засмеялась.

— Боже, ты еще помнишь, как папа называл Мэтью «проклятым англичанином»? Забудь об этом, Даниэль. Папа не знал Мэтью так, как знаю его я.

В Харкорт-Холле графиня Хайклир отдыхала на софе у камина. За окном ветер срывал сухие листья с деревьев, и дождь стучал по крыше, но Изабель чувствовала себя тепло и уютно, нежась в бархатном платье у огня.

С высокой прической и без румян на щеках Изабель выглядела бледной и хрупкой. На самом деле она намеренно делала вид, что еще слаба, с тех пор, как три месяца назад родила сына. Это притворство имело две цели: она могла принимать своих поклонников, которые приходили справиться о ее здоровье, и держать Фредди подальше от своей постели, уверяя его, что еще не окрепла. Изабель понимала, что не сможет долго не подпускать Фредди к себе, так как скоро ей придется опять рожать. Она обладала хорошо развитым чувством долга, но эти мысли о домогательствах испортили ей настроение, и она сурово посмотрела на младшую сестру.

Девочка не сделала ничего дурного, но одно ее присутствие раздражало Изабель. Энн никогда не была любимой сестрой Изабель: у нее был слишком независимый характер и многообещающая внешность, что вызывало неудовольствие и зависть графини. Постоянные просьбы Энн увидеть малыша не могли разрядить мрачную атмосферу Десборо, потому что первый сезон леди Джейн прошел так ужасно, что даже сдержанная герцогиня не могла сдержать слез. Против своего желания Изабель пришлось согласиться на приезд Энн.

Девочка пристально смотрела в огонь с отрешенным выражением на лице.

— Опять мечтаешь? — недовольно заметила Изабель. — Мама сказала, что ты должна закончить узор до возвращения домой.

Тяжело вздохнув, Энн взялась за вышивание. Изабель наклонилась, чтобы взглянуть на ее работу, и презрительно фыркнула.

— Такая путаница! Даже Джейн могла бы вышить дучше!

— Что ты имеешь в виду под словами «даже Джейн»?

— Бедняжка Джейн! Все сердятся на нее из-за, того, что никто не сделал ей предложения в этот сезон, но я уверена, что это не ее вина.

— Конечно, это ее вина, — возразила Изабель. — Когда девушка так некрасива, как Джейн, она должна компенсировать недостатки внешности, став интересной и остроумной собеседницей. Но Джейн заикалась и краснела всякий раз, когда мужчина заговаривал с ней, и создавалось впечатление, что она предпочла бы сидеть дома с книгой.

— Да, она застенчива, — заступилась за сестру Энн, — и она ничего не может с этим поделать. К тому же, она действительно предпочла бы книгу, и я не виню ее за это, если все мужчины были вроде Ламборна или Фредди или твоих любовников.

Изабель густо покраснела.

— Энн! Ты не должна говорить о моем муже в таком тоне. И у меня нет никаких любовников, — быстро добавила она.

— Нет есть. Преподобный Джордж, можно сказать, спит у тебя на пороге и ловит каждое твое слово. Но я тебя не осуждаю; если бы я была замужем за Фредди, я тоже завела бы любовника. Вот поэтому я хочу выйти замуж по любви.

— Ты опять читаешь эти ужасные книги из публичной библиотеки? — спросила Изабель. — Мама говорит, что ты еще слишком молода для подобных глупостей. Ты чересчур романтична, Энн, и что у тебя еще есть время, чтобы избавиться от глупых грез. В конце концов ты благополучно выйдешь замуж и будешь выполнять свой долг, как я.

— Ни за что! Я выйду замуж за человека, которого полюблю, и наша любовь будет длиться вечно. Мама и папа не станут возражать, даже если он окажется не слишком подходящей партией, ведь я — самая младшая.

— Теперь, когда Ламборн промотал все свое наследство, папа, вероятно, проявит больше интереса к твоему замужеству, — сухо заметила Изабель. — Нашему дорогому братцу понадобится очень состоятельный зять для того, чтобы Десборо не пошло с молотка.

Энн задумалась. Она знала злой язычок Изабель и не хотела затевать ссору.

— Мама говорит, что им руководит Фредди, и они оба очень плохо влияют на Николаса.

Изабель поджала губы; честно говоря, в последнее время ее беспокоило поведение мужа. Она не противилась тому, что он пил, играл в карты и распутничал до тех пор, пока он действовал осторожно и не тратил много денег. Однако, Фредди предавался развлечениям с целеустремленностью, граничащей с безрассудством. Казалось, что-то толкает его на новые безумства, в которых он находит забвение и спасается от реальности.

— Фредди — несколько экстравагантен, — неохотно признала Изабель. — К счастью, мы можем себе это позволить — пока, во всяком случае.

Ободренная спокойным ответом Изабель, Энн продолжила тему, которая волновала ее в последнее время.

— Николас теперь почти не бывает дома. А когда он появляется в Десборо, то говорит только о картах и вечеринках.

— Ему двадцать три года. Как, по-твоему, ему проводить время?

— Он никогда не был таким сумасбродным. И когда приезжал домой, то всегда находил время, чтобы поиграть и поговорить со мной. — Голос Энн звучал грустно. Она обожала Николаса, он был ей ближе остальных членов семьи. — Боюсь, что он попал в дурную компанию, и у него будут неприятности.

— Маловероятно, — решительно заявила Изабель, — но даже если у Николаса и будут неприятности, то ты ничем не сможешь ему помочь, так что твои волнения напрасны. А вот и няня с Суонли! — и радуясь возможности уйти от надоевшей темы, Изабель приветствовала своего первенца с большим энтузиазмом, чем обычно. Но она все равно не выразила желания взять его на руки и только смотрела на него со стороны.

— Какой он милый! — воскликнула Энн. — Можно я подержу его? — И она осторожно взяла малыша на руки. — Он теперь лучше ведет себя в ванне, няня?

— К сожалению, нет, леди Энн.

— Изабель, он боится воды, в самом деле боится. Это, кажется, настоящее проклятье в семье Фредди. Николас однажды рассказал мне, как много лет назад брат Фредди по секрету поделился с ним, что все Харкорт-Брайты боятся воды.

— Фредди ничего мне не говорил. И перестань болтать о проклятии. Накличешь несчастье.

— С таким отцом, как Фредди, и таким крестным, как Ламборн, маленькому ангелочку трудно будет найти счастье, — пробормотала Энн, возвращая малыша няне.

Изабель не слышала ее слов. Она усиленно размышляла над ценной информацией, которую нечаянно выдала Энн.

Глава десятая

Предсказание Мэтью о переменах сбылось год спустя.

В Кимберли уже сняли большой верхний слой земли. Ниже шел слой известняка разной толщины, который тоже пришлось снять. Под ним находилась коренная алмазоносная «желтая земля». Потом в один ужасный день 1874 года на глубине шестидесяти футов кирки ударились о сплошную скалу. Желтая земля кончилась и запасы алмазов исчерпались — как тогда казалось.

В поселке все упали духом. В глубине души старатели всегда знали, что алмазы когда-нибудь кончатся, но они также надеялись, что чудо будет длиться вечно.

— Я отказываюсь верить, что Кимберли исчерпал себя. — Мэтью ходил взад-вперед по ограниченному пространству комнаты. — Ну, скажи, Джон, ты же специалист. Что ты думаешь?

— Разве ты накопил недостаточно денег? — с улыбкой спросил Корт.

— Боже мой, нет, конечно! — раздраженно воскликнул Мэтью. — Я еще только начал. — Внезапно он остановился и пристально посмотрел на Корта. Спокойное, даже самодовольное выражение его лица разбудило у Мэтью подозрения и надежду. — Что ты знаешь такое, чего не знаю я?

— Если алмазы кончились, пострадают не только владельцы участков, — продолжал Корт с убийственным спокойствием, — а вся инфраструктура, что сформировалась вокруг разработок: торговцы, фермеры, извозчики и наемные рабочие. Безработица станет серьезной проблемой.

— Безработица покажется тебе пустяком по сравнению с той серьезной проблемой, которая ждет тебя, если ты не скажешь, почему ты так чертовски спокоен!

— Я спокоен, потому что не верю, что шахты прекратят свое существование. Я не верю, что алмазы кончились. Другими словами, Мэт, я не верю, что «синяя земля», в которую мы сейчас уперлись — сплошная скальная порода.

— Уф! — Напряжение покинуло Мэтью, и он сел, чтобы выслушать Корта.

— С самого начала, — объяснил Корт, — я не соглашался с общепринятыми теориями происхождения алмазов. Эти теории отличаются в некоторых аспектах, но сходятся в одном — в предпосылке, что алмазы залегают у поверхности земли. Я же считаю, что алмазы — минералы вулканического происхождения; они родились в глубинах земли и были выброшены на поверхность высоким давлением. Отсюда следует, что чем глубже копаешь, тем больше алмазов найдешь.

— Это я могу понять, но почему изменился характер почвы?

— Это одна и та же почва. То, что мы называли «желтой землей» просто выветренная «синяя земля».

Мэтью принял теорию Корта, но его мысль уже работала в другом направлении. С годами он все быстрее видел и использовал свои возможности и становился все безжалостнее в достижении своих целей. Сейчас он понял, что тот, кто владеет секретом синей земли, может фантастически разбогатеть. Все, что ему надо сделать, это укрепить уверенность, что алмазы кончились, и дешево скупить участки тех, кто решит бросить разработки.

Мэтью искоса посмотрел на честное лицо и правдивые глаза своего партнера и мысленно вздохнул. Корт никогда не одобрит его идею.

— Ты выглядишь усталым, Джон, — заботливо сказал он. — Тебе нужен отпуск.

Корт удивился.

— Я не устал.

— Тебе нужен настоящий отдых, — продолжал Мэтью, — а не одна из твоих новых экспедиций. Я нахожусь на разработках уже четыре года и за это время не видел, чтобы ты по-настоящему отдыхал. Слушай, старина, мы вполне можем себе позволить немного развлечься.

Корт задумался. Вдруг он ясно представил себе море.

— Было бы неплохо съездить на побережье, — медленно произнес он.

— Отличная мысль! — воскликнул Мэтью. — Кейптаун! Таверны у моря! Ты сможешь выполнить поручения своих друзей, — продолжил он, — или твоя семья в Бостоне захочет получить отчет о сегодняшнем состоянии торговли в этих местах.

— Да, — сказал Корт, — пожалуй, я поеду.

Едва Корт сел в дилижанс, отправлявшийся в Кейптаун, как настроение Мэтью резко изменилось. Его лицо помрачнело, плечи поникли.

— Плохие дела, — жаловался он всем, кого встречал. — В самом деле — плохие. Что с нами теперь будет?

Грустное настроение Мэтью и отъезд Корта в Кейптаун заставили некоторых колеблющихся принять решение. Они продали свои участки, а Мэтью, через подставных лиц, скупил их.

Только Виллему он шепнул: «Покупай». Участки Виллема были рядом с теми, что принадлежали Мэтью и Корту на руднике Де Бирс. Пока ограничение на количество участков в одних руках существовало, Мэтью устраивало, что Виллем увеличивал свои владения. В этом случае деловые интересы Мэтью совпадали с его чувствами.

Открытие синей земли окончательно положило конец существованию мелких владельцев участков и привело к появлению других методов добычи алмазов и к образованию синдикатов. Участвуя в процессе развития алмазной промышленности, Мэтью чувствовал себя в своей стихии, но, поглощенный делами своего синдиката, он все меньше находил времени для других дел и других людей. Естественно, он стал реже видеться с Алидой.

Сначала Алида решила, что он влюбился в другую. Однако, осторожно наблюдая за ним, она поняла, что дело не в этом, тогда ей тем более стало непонятно, почему Мэтью никогда не заговаривал о свадьбе.

Строгие кальвинистские традиции ее народа требовали, чтобы мужчина непременно женился на соблазненной им девушке. Только необычная свобода нравов на алмазных рудниках и погруженность Виллема в собственные проблемы позволили Алиде продолжать свою связь с Мэтью. Она никогда не сомневалась, что он намерен на ней жениться. Для девушки, не имеющей ни матери, ни подруги, сам факт, что Мэтью делит с ней постель, означал, что он ее любит.

Ее расстраивал лишь характер его любви: Мэтью мог быть с ней грубым или нежным в зависимости от своего настроения; он редко разговаривал с ней, и то только на самые незначащие темы. Он никогда не спрашивал ее, как она себя чувствует, о чем думает, что ей дорого в жизни. Иногда ей казалось, что он ничего не знает о ней, кроме ее тела.

Постепенно ее надежда угасла и природная живость пропала. Только когда они занимались любовью, ее опасения исчезали. Тогда она чувствовала себя близкой ему, хотя бы телом. В его объятиях она ощущала тепло, надежность и любовь, и переставала думать о растущих в ее сердце дурных предчувствиях и забывала о невзгодах окружающего мира. Но даже рядом с ним ей иногда казалось, что он смотрит на нее с беспокойством.

И вот на Рождество 1875 года Алида воспрянула духом, когда поняла, что беременна. Теперь Мэтью непременно женится на ней! С нетерпением она ждала возможности сообщить ему хорошую новость, но он был так занят, что не было возможности поговорить с ним наедине. Наконец, как-то вечером, возвращаясь из города домой, она увидела Корта у входа в магазин, и в надежде застать Мэтью одного, поспешила к его конторе. Однако, подойдя к двери, она услышала голоса. Расстроенная, она не решилась войти, а вместо этого пробралась к окну и заглянула внутрь.

Мэтью разговаривал с Томом, своим десятником. Дело, видимо, было очень важное, потому что их лица были серьезными. Потом Том достал небольшой кожаный мешочек и передал его Мэтью. Алиду насторожила не сама передача, а осторожность в поведении африканца. Мэтью развязал мешочек, и из него высыпалась струйка алмазов; потом он удовлетворенно кивнул; спрятал алмазы и вручил Тому пригоршню монет. Алида широко раскрыла глаза. Золотые монеты! Золото африканскому рабочему! Столько денег рабочий на прииске зарабатывал за шесть месяцев.

Вдруг Алида ужасно испугалась того, что может случиться, если Мэтью застанет ее здесь и поймет, что она все видела. Она быстро нырнула в темноту и ушла домой. У Мэтью должны быть веские причины для таких сделок, уверяла она себя, и она не предаст его. Но в эту ночь она долго лежала без сна. Она оплакивала отсутствие понимания с его стороны, и только теперь впервые поняла, как мало она знает Мэтью и причины, движущие его поступками.

— Ты понял, Том? Я хочу, чтобы все было строго по закону, пока я не вернусь из Наталя. И не вздумай заниматься скупкой краденых алмазов для себя в мое отсутствие!

— Да, босс Мэтью. Я хочу сказать, нет, босс. — На черном лице Тома сверкнул ряд белых зубов.

— Я хочу, чтобы ты сделал еще кое-что для меня. Босс Корт будет руководить шахтами без меня. Ты знаешь, что босс Корт — очень хороший человек. Беда в том, что он слишком добрый, и разные скверные люди могут воспользоваться его добротой. Слушай и наблюдай. Если ты заметишь какие-нибудь грязные дела, ничего не предпринимай, но все запомни, чтобы потом мне рассказать.

— Слушаюсь, босс.

— Хорошо. Получишь награду, если будешь хорошо следить за шахтой и рабочими в мое отсутствие. — Мэтью улыбнулся. — А что бы ты хотел, чтобы я привез тебе в качестве подарка из Дурбана?

— Бутылку морской воды, босс.

— Что? Ты шутишь!

— Бутылку морской воды, — повторил Том.

— Но зачем она тебе?

— Морская вода — хорошее лекарство, босс. Она помогает при боли в животе, а если ею полить огород, там все будет лучше расти.

— Ты серьезно в это веришь? Весь твой народ верит?

— Конечно.

— Ну хорошо. Я с удовольствием привезу тебе, Том, бутылку морской воды. Я могу привезти даже не одну. Ты только что подал мне очень хорошую идею.

Когда Том ушел, Мэтью опустился на стул и зевнул. Он очень устал, а утром ему надо было рано вставать. Черт бы побрал эти грунтовые воды в шахте, из-за которых ему нужно ехать искать насос. Может быть, придется отсутствовать не один месяц, и все это время его будет волновать состояние дел в Кимберли. Но поездку нельзя отложить. Хотя Сесил Родс уже получил выгодный подряд на откачку воды, его насосы вышли из строя. Если Мэтью удастся первому найти и достать нужное оборудование, то он получит преимущество над своим конкурентом. Мэтью считал, что Родс с его оксфордским образованием — его главный соперник в борьбе за власть над алмазными рудниками.

О, черт, он опять не успел зайти к Виллему и Алиде и сказать о своем отъезде. Теперь уже слишком поздно — они, должно быть, спят. Алида… Алида… Мэтью устало вздохнул и покачал головой.

Его мысли вновь вернулись к делам. Он велел Тому на время прекратить незаконные операции с алмазами, но, кажется, скоро от них придется окончательно отказаться. Уже не за горами время более строгих законов, надежной охраны и сильной полиции. У Мэтью не было намерения заниматься политикой, но он хотел стать заметным и уважаемым членом общества Кимберли, одним из основоположников и столпов алмазодобывающей промышленности. Здесь надо учитывать все… да, вероятно, пришло время прекратить незаконные сделки.

Мэтью протянул руку и погладил мохнатую голову Сэма. Потом он рассортировал алмазы, которые принес Том, прежде чем спрятать их подальше. Среди них был один очень хороший камень, который пошел в его личную коллекцию. Он любовно перебирал сверкающие алмазы, нежно касаясь их пальцами. Он знал каждый из них. Иногда он чувствовал, что знает их настолько, что, окажись они перемешанными с другими, он безошибочно найдет свои. Он подержал камни в руках, ощущая их прохладу. Цена его гордости! Ждать осталось недолго.

В июне выпал самый обильный снег в истории Кимберли, покрыв уродливый шахтерский городок холодным белым покрывалом. Алида и Даниэль никогда не видели ничего подобного и зачарованно смотрели через окно, подернутое морозным узором, на кристально чистую мантию, скрывшую привычную грязь алмазных разработок.

С наступлением холодов из своего долгого путешествия по Наталю вернулся Мэтью. Джон Корт принес новость о его возвращении. Милый Джон, подумала Алида с благодарностью улыбнувшись ему, всегда такой добрый и внимательный, он так по-рыцарски угаживал за ней, пока Мэтью был в отъезде. Но Джон Корт никогда не займет, не сможет занять место Мэтью в ее сердце.

— Пойдем поиграем в снегу, Алида, — попросил ее Даниэль, но девушка покачала головой. Сегодня она скажет Мэтью о ребенке, и ничто, абсолютно ничто не сможет поколебать ее решимость. Она нервничала, но была настроена решительно, и это было лучше, чем отчаяние, в котором она пребывала с тех пор, как уехал Мэтью.

— Я хочу повидать Мэтью, — сказала она, кутаясь в толстое одеяло. Ее состояние не отразилось на ее внешности. Напротив, у нее на щеках играл румянец, глаза сверкали, а густые волосы блестели еще больше, чем прежде. Она была уверена, что ей пока удавалось скрывать беременность с помощью тугого корсета и широкой зимней одежды.

— Можно мне пойти с тобой? — спросил Даниэль.

Алида сначала хотела отказать ему, но потом подумала, что мальчик поможет отвлечь Корта, если тот окажется дома. Поэтому они пошли вместе, двигаясь очень медленно в глубоких заносах. Даниэль еще больше задерживал сестру, останавливаясь, чтобы поиграть. Всю дорогу Алида мысленно репетировала то, что она скажет Мэтью.

Однако, ее планы опять натолкнулись на препятствие. Снег приостановил работы на шахтах, и старатели бродили по городку в поисках развлечения. В такую погоду в хижинах из оцинкованного железа было невыносимо холодно, и большая группа мужчин собралась в теплом деревянном доме Мэтью. Алида и Даниэль протиснулись в дверь; их присутствие осталось незамеченным в комнате, заполненной людьми, среди резкого запаха немытых тел, дешевого табака и кофе.

— Какова нынче цена на каменный дом Робинсона? — поинтересовался один из старателей, топая ногами и потирая руки, чтобы вернуть жизнь своим замерзшим конечностям. — Клянусь, сейчас это самое теплое место во всем Кимберли!

— Да, во многих отношениях, — засмеялся Мэтью. — Но мне кажется, пришло время строительства более основательных и прочных зданий. Я уже заказал на побережье бревна, которые доставят сюда весной.

— Для дома? — Корт удивленно повернулся к нему.

— Да. Я же не могу допустить, чтобы моя жена жила в этой конуре, верно?

У стоящей за спинами мужчин Алиды радостно забилось сердце, и она крепко сжала руку Даниэля. Мальчик поднял голову и увидел ее сияющее радостью лицо.

— Я бы не возражала жить здесь, — прошептала она. — С ним я согласна жить где угодно.

А Мэтью выслушивал добродушные замечания и советы.

— И кто эта счастливая леди? — спросил кто-то.

Именно в этот момент в дальнем конце комнаты Корт заметил Алиду: девушка радостно улыбалась.

— Я не могу назвать ее имя, — сказал Мэтью, — потому что я еще не сделал ей предложение.

— Она может тебе отказать, — съязвил другой старатель.

— Нет, она этого не сделает, — уверенно заявил Мэтью. — После Рождества я поеду в Лондон за своей невестой и обвенчаюсь с ней в Вестминстере в церкви Святой Маргарет.

Эта новость как молотком ударила Алиду. Шок был так силен, что она покачнулась и прислонилась к стене, ища опоры. Каждая клеточка ее тела кричала: «Нет»! Он не мог серьезно сказать такое, не мог так поступить с ней! Она ощутила горечь во рту, и к горлу подступила тошнота. Кое-как она вышла за дверь на улицу и упала в снег. Она корчилась, прижимая руки к животу, но облегчение не наступало. Ужас и боль не отпускали ее, и как она ни тужилась, она не могла вызвать рвоту.

Корт, однако, все видел. Когда разговор уже зашел о неудаче Мэтью с контрактом на откачку воды из шахт, Корт заметил, как побледнела Алида от заявления Мэтью о предстоящем венчании, и как она, шатаясь, покинула комнату. Он пробрался через толпу на улицу и увидел корчащуюся на снегу девушку. Даниэль стоял рядом с ней, дергая ее за рукав. Худенькое личико мальчика осветилось надеждой, когда он увидел Корта.

— Пожалуйста, Джон, помоги. Алиде, кажется, плохо.

Алида с трудом стала подниматься на ноги, и Корт бросился ей на помощь, но она вырвалась от него.

— Оставь меня в покое! — выкрикнула она и побрела прочь по снегу.

Корт и Даниэль остались на месте и только смотрели ей вслед. В дверях появился Мэтью.

— Она слышала, — резко сказал Корт. — Алида слышала, как ты объявил о своей предстоящей женитьбе.

Улыбка слетела с лица Мэтью, он побледнел. «О, нет, — подумал он, Боже мой, только не это!»

— Ты ведь никогда не собирался жениться на ней, верно? — Корт посмотрел ему в глаза. — Ты использовал ее! Использовал эту милую добрую девушку для своего эгоистичного удовольствия! Человек с таким самомнением и положением, как у тебя, с такими шикарными друзьями в английском обществе не соблаговолит жениться на простой девушке, как Алида. А тебе никогда не приходило в голову, что она тебя любит?

— Прекрати! — Голос Мэтью звучал глухо. — Ты ничего не знаешь, — почти простонал он.

— Пойдем, Даниэль, я отведу тебя домой. — И Корт пошел прочь.

Когда они ушли, Мэтью продолжал неподвижно стоять на крыльце. Потом он прислонился к дверному косяку и закрыл глаза; его лицо исказил приступ боли и раскаяния.

К концу дня Алида не вернулась. Мэтью тоже пришел в дом Виллема.

— Нужно начать поиски, — сказал он, — пока не стемнело.

Они собрали группу из двадцати мужчин и начали искать девушку от того места, где ее видели в последний раз. Они прочесывали улицы, спрашивали о ней прохожих и наконец добрались до последнего человеческого жилища, за которым уже начинались бескрайние просторы покрытого снегом вельда.

В конце концов ее нашел Мэтью. Мэтью и Сэм. Он не мог бы сказать, привел ли его Сэм, или им руководили инстинкт, судьба или сам Господь. Он нашел следы на земле и по ним добрался до того места, где лежала она в теплых снежных объятиях.

Мэтью решил, что он пришел вовремя. Алида была жива; слабое сердцебиение еще прослушивалось. Мэтью попытался разбудить ее, но не смог, а когда стал поднимать ее, она застонала, и он поспешно опустил ее на землю. Было уже темно, и в свете фонаря он увидел, что вновь пошел снег.

Ее стоны стали громче, и по своей наивности Мэтью принял их за хороший знак, решив, что она приходит в себя. Но тут он заметил ее раздувшийся живот и с ужасом, какого не знал раньше, понял, что она производит на свет ребенка — его ребенка.

Чувство стыда и раскаяния, охватившее его, было так велико, что ему пришлось усилием воли взять себя в руки и сосредоточиться, чтобы оказать ей помощь. Он столько раз проявлял равнодушие по отношению к ней, но сейчас он должен был спасти ее. Но как только он приподнял ее юбку, то сразу увидел, что опоздал. Видимо, схватки начались уже давно. Вероятно, именно эта боль заставила ее лечь в снег, так далеко от помощи и тепла.

Мэтью беспомощно смотрел на родившегося ребенка. Это был мальчик, маленький и беленький, но уже мертвый.

Алида только на несколько минут пережила своего сына. Мэтью сидел на снегу, прижимал ее к себе, целовал ее лицо, но все было напрасно. Он так и продолжал сидеть, сжимая ее в объятиях, даже зная, что она уже мертва.

Наконец он встал, положил ребенка на грудь матери и завернул их обоих в одеяло. Он поднял Алиду с залитого кровью снега и, сопровождаемый Сэмом, медленно пошел в ночь.

На следующий день они похоронили Алиду с младенцем возле Марты. Мэтью смотрел в землю, избегая сочувственных взглядов присутствующих. Всю ночь он пил и пил, стараясь забыться, но добился лишь того, что теперь его мучила тошнота и головная боль. На мгновение подняв глаза, он увидел на противоположной стороне могилы Даниэля Стейна и поразился его сходству с Герритом, его отцом. У него была та же приземистая фигура, то же смуглое лицо и темные волосы, а в глазах таилась та же неприязнь. Однако Мэтью не задумался над этим — тогда.

Даниэль с ненавистью смотрел на Мэтью. Ангел смерти, который забрал его отца и Марту, стал воплощенным дьяволом, убившим его сестру. Алида! Она обещала никогда не покидать его, а теперь неподвижно лежит в гробу. В горе и отчаянии, когда привычный мирок рушился вокруг него, Даниэль запомнил только одну фразу, сказанную в тот ужасный день: «Ты не соблаговолишь жениться на простой девушке, как Алида».

Все его личные печали и обиды, вся история его народа, которую он усвоил, слились воедино в непреодолимой ненависти и жажде мести. Для Даниэля Мэтью Брайт стал воплощением английского угнетения бурского народа.

Глава одиннадцатая

В ноябре ограничение на владение участками было отменено, что открыло еще больше возможностей для расширения синдикатов. Мечта об объединении всех шахт уже не казалась неосуществимой.

Казалось, это окончательно наложило печать успеха на все начинания Мэтью, и в новом 1877 году он приготовился отправиться в Лондон. Семь лет назад он покинул Англию зеленым юнцом без гроша в кармане. Теперь он вернется грозным противником, человеком с опытом и со средствами, тем, к чьему мнению прислушиваются и чьего расположения добиваются. Он с нетерпением ждал возможности нанести удар.

Дом был уже готов: одноэтажное здание в сельском стиле, возведенное на окраине города. Построенный из кирпича и окруженный широкой верандой, он создавал приятный оазис прохлады среди пыльных улиц Кимберли. Но пока он стоял пустым на бурой земле, лишенной растительности.

— Ты будешь, конечно, жить с нами, — сказал Мэтью Корту, осматривая вместе с ним готовый дом.

Корт медлил с ответом.

— Миссис Брайт, возможно, не захочет терпеть чужого человека в своем доме, — уклончиво сказал он.

— Для тебя она не будет «миссис Брайт». — Более Мэтью ничего не сказал, и даже когда он уехал в Кейптаун, Корт не имел ни малейшего представления, на ком же он собирается жениться. Главное, что почувствовал Корт, было ощущение покоя, он уже предвкушал несколько спокойных месяцев без все подавляющего присутствия Мэтью.

Сам Мэтью понимал, что только одно живое существо будет скучать без него.

— Я тоже буду скучать по тебе, старина, — тихо сказал он Сэму. Собака почувствовала перемену в доме и в течение нескольких недель не отходила от Мэтью ни на шаг, как будто боялась, что ее бросят. — Я вернусь, как только смогу.

Мэтью усвоил урок своего первого путешествия в Южную Африку. На этот раз он перевел деньги в Лондон через банк, а алмазы спрятал в пояс. Твердые камни впивались в его тело, но синяки и неудобства были лишь малой платой за безопасность его сокровищ.

Только ступив на землю Англии, Мэтью сразу же отправился в «Гаррард», дорогую ювелирную фирму в лондонском Уэст-Энде. Привратник неохотно впустил его, а высокомерный помощник управляющего с презрением посмотрел на его помятый дорожный костюм.

— Чем могу служить, сэр?

— Я хочу заказать из этого ожерелье. — И Мэтью высыпал перед удивленным клерком свои сверкающие камни.

Наступило некоторое замешательство, потом помощник вызвал управляющего. Другой помощник принес Мэтью стул и почтительно поставил позади него, как символ его нового статуса.

— Прекрасные алмазы, — сказал управляющий, рассматривая камни один за другим.

— Это самые лучшие из всех, добытых на моем руднике.

— На вашем руднике?

— На моем алмазном руднике. В Кимберли.

Помощник, который принес стул, теперь вытер его сиденье своим платком, и Мэтью сел.

— Я бы хотел видеть эскиз ожерелья через неделю, — сказал он. — А само ожерелье должно быть готово через месяц.

Ювелир удивленно поднял брови.

— Но камни надо еще огранить и отполировать, — возразил он.

— Все можно успеть, если постараться, — спокойно сказал Мэтью. — Я готов хорошо заплатить за искусную работу и прочие услуги.

— Я должен составить опись камней, — сказал озадаченный ювелир. Но Мэтью достал из кармана листок бумаги.

— Я уже сделал их опись, — сказал он.

— Пройдемте в мой кабинет, сэр. На оформление заказа уйдет некоторое время. Здесь камней гораздо больше, чем на одно ожерелье. Может быть, диадему, сэр, или браслет…

— И кольцо. — Мэтью взял один из алмазов. — Вот этот для кольца.

Прежде чем последовать за управляющим, он задержался в салоне. Мэтью оглядел элегантно обставленное помещение с приглушенным освещением, витрины с золотом и серебром; увидел рубины, бриллианты и жемчуг на сияющем атласе и изумруды, топазы и сапфиры на бархатных подушечках. Красивая, изысканно одетая женщина вошла в салон, в шорохе шелка, окутанная ароматом дорогих духов.

Наступила кульминация всех его ожиданий. Ради этого он до седьмого пота работал в пыли, грязи и жаре Кимберли семь долгих лет. Вот что могут купить деньги. Красоту и власть. Прекрасных женщин, красивую одежду, изысканные драгоценности, самые лучшие дома. И власть — власть над другими людьми. Как изменилось отношение управляющего, когда он увидел камни! И пусть есть люди, которые считают, что счастья не купишь за деньги, но для Мэтью, двадцати семи лет от роду, в полном расцвете силы и здоровья, счастье означало красоту и власть.

Он покинул «Гаррард», договорившись вернуться через неделю и имея в кармане адрес мистера Пула, портного принца Уэльского.

— В этом году брюки носят более широкие, — объяснял ему мистер Пул, снимая мерки для повседневных и вечерних костюмов.

— Мне не нравятся мешковатые брюки.

— Но принц Уэльский ввел эту моду!

— У принца Уэльского полные ноги — у меня нет! Пожалуйста, сшейте к моим костюмам узкие брюки.

Мистер Пул надулся, но спорить не стал. Некоторое время спустя он применил другую тактику.

— Фалды фрака носят в этом году короче. Это вас устраивает, сэр?

Мэтью подумал и кивнул. Ободренный мистер Пул продолжал: — И, конечно, мы не застегиваем сюртук.

— Какая глупость! Я буду застегивать свой.

— Но принц Уэльский…

— У него толстый живот, который застегнутый сюртук не украшает. Я не хочу рабски следовать моде, мистер Пул. И у меня нет намерения кого-то поразить. Будьте любезны сделать так, чтобы я мог застегивать свои сюртуки вот на это. — Он выложил три крупных алмаза и громко рассмеялся, увидев возмущенное выражение на лице портного. — Вы считаете бриллиантовые пуговицы вульгарными! Может быть, на некоторых людях. Но не на мне. Это для фрака, в котором я буду венчаться, мистер Пул. Закажите пуговицы для меня, и я гарантирую, что это будет не последний подобный заказ. Принц Уэльский — не единственный в Англии, кто может быть законодателем мод.

Мэтью никого не известил о своем приезде в Англию и не связывался ни с кем из своих друзей и семьи до тех пор, пока не были готовы его костюмы. Он тихо жил в Лондоне, много гулял по улицам и паркам, вдыхая аромат столицы. Он и не осознавал, как ему не хватало оживления и шума большого города, какой монотонной была его жизнь в Кимберли, каким провинциалом он стал.

Он испытывал странное чувство каждого, кто возвращался из ссылки — ощущение оторванности от своего народа. Он бродил по улицам, отыскивая признаки перемен, и видя, как мало изменились знакомые места, удивлялся, почему он чувствует себя изолированным от своих соотечественников. Он не понимал, что перемены произошли в нем самом, что он развивался в другом направлении и стал отличаться от тех англичан, которые были вокруг него. Он не осознавал, что всегда отличался от них, и именно поэтому покинул Англию. Ирония была в том, что раньше Мэтью всегда хотел быть таким же, как его друзья — жить, как они, тратить деньги, как они, и быть с ними на равных. Он нашел средство сравняться с ними, но в процессе поиска другие условия оказали на него влияние и так изменили, что отдалили от друзей юности еще больше, чем прежде это делала его бедность.

Посетив по дороге парикмахера, Мэтью вышел от мистера Пула в серых брюках в полоску, светло-сером сюртуке, сером парчовом жилете и сером цилиндре. Сочетание такой одежды с его высокой широкоплечей фигурой, светлой бородой и синими глазами на загорелом лице было поразительным. В качестве украшения он воспользовался только алмазной булавкой для галстука, понимая, что элегантный покрой платья уже достаточно говорит о его богатстве.

Чувствуя на себе восторженные взгляды, Мэтью пошел на поиски Николаса. Но найти старого друга оказалось гораздо труднее, чем он себе представлял. Его не было ни в клубе, ни в квартире, которую он снимал. Убедившись, что Николас не уехал из города, Мэтью оставил для него сообщение и вернулся в гостиницу ждать известий. Все было напрасно. Два дня спустя Мэтью вернулся на квартиру Николаса и потребовал объяснений у его слуги Престона.

— Ты должен знать, где он! — настаивал Мэтью.

— Я не имею права сказать вам, сэр.

— Короче говоря, ты знаешь, где он, но он приказал тебе молчать.

Мэтью пристально посмотрел в лицо слуге. Он мог оценить и похвалить преданность Престона, но за маской вежливости чувствовалось беспокойство и озабоченность.

— Он не возвращался домой, иначе он непременно связался бы со мной, в этом я уверен. И часто он исчезает на несколько дней?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, сэр.

— Очевидно, часто. Женщина? Нет, ему не потребовалась бы такая таинственность. Он пьет? Нет, тогда он пришел бы домой отсыпаться. Ради Бога, Престон, скажи мне может быть, он в беде.

— Вот этого-то я и боюсь, — простонал Престон. — Но если я не оправдал доверие их светлости, это может стоить мне не только места. Если герцог узнает…

— Скажи мне! — зарычал Мэтью.

— Лорд Николас в «Золотой пагоде», сэр.

— Где это и что это такое?

— Это притон курильщиков опиума в Сити.

— Опиум! — Мэтью схватил слугу за плечи и затряс так, что у того застучали зубы. — Это адское зелье! И ты ничего не предпринял? Разве те не мог хотя бы сообщить его брату?

— Маркизу Ламборну все известно, сэр. — Престон помедлил. — И графу Хайклиру тоже, — добавил он.

— Черт бы побрал этих самодовольных дураков, — выругался Мэтью. — Одевайся, Престон. Мы приведем его домой.

Наемный экипаж миновал темные улицы Сити и свернул к лондонским докам. Они оставили позади бордели и арены для петушиных боев и оказались на узких, вонючих улочках, где в каждой тени таилась опасность. Неподалеку от «Золотой пагоды» внимание Мэтью привлек звон от удара стали о сталь и приглушенные крики, что своевременно напомнило ему об опасности, поджидавшей на каждом углу этих темных улиц.

— Не останавливайся, — велел Мэтью кучеру. — Здесь опасно ждать. Поезжай дальше, вернешься через десять минут. — Мэтью расправил плечи и, сопровождаемый испуганным Престоном, спустился по каменным ступеням в настоящий ад.

Первый взгляд на это места, его запахи и звуки напомнили Мэтью ранние дни алмазных копей. Здесь было жарко; тепло исходило от жаровен, стоявших в углах помещения; резкий запах пота смешивался с запахом дыма. Когда глаза Мэтью привыкли к полумраку, он разглядел, что у этого места было мало сходства с алмазными копями. В Кимберли все было в непрерывном движении, а здесь тела лежали в безучастной неподвижности или корчились в судорогах. В Кимберли удары лопат, звон ведер, крики людей и топот лошадей сливались в единую какофонию звуков. Здесь же была тишина, нарушаемая полубессознательным бормотанием и стонами курильщиков опиума. В Кимберли облако пыли застилало все вокруг, а здесь в воздухе висели ядовитые пары наркотика.

Маленький китаец, низко кланяясь, предложил им свободное место.

— Я ищу своего друга, — громко сказал Мэтью. — Лорда Николаса Графтона.

Китаец растерянно развел руками, но ничего не сказал.

— Престон, начинай искать! — приказал Мэтью, и сам нырнул в полумрак, заглядывая в искаженные лица и переворачивая неподвижные тела. Престон делал то же самое в другом конце комнаты. Николас лежал в забытьи на деревянной скамье у стены и с трудом поднял отяжелевшие веки, когда Мэтью и Престон склонились над ним.

— Еще одну трубку, — пробормотал он, — еще одну трубку — и я пойду домой. Я здесь уже несколько часов.

— Ты здесь уже несколько дней, Ники. Пора идти домой. Вставай, старина.

— Кто ты? — вскрикнул Николас срывающимся голосом. — Ты похож на друга, который у меня когда-то был, но он далеко, и я никогда больше не увижу его.

Он начал плакать.

— Это я, Мэтью. Пойдем домой.

— Не хочу идти домой. Мне незачем идти домой.

Но он позволил поднять себя со скамьи и теперь стоял, пошатываясь, поддерживаемый с обеих сторон Мэтью и Престоном. Мэтью позвал китайца и заплатил все, что должен был Николас. Потом, стараясь не вдыхать ядовитые пары опиума, они с Престоном почти вынесли Николаса на свежий воздух. Поднявшись по ступеням наверх, они стали ждать кэб.

Его не было видно, но вскоре они услышали топот копыт. Когда кэб появился из-за угла, из мрака улочки вынырнула группа матросов. Оценив внешний вид господ и решив, что они все находятся под воздействием опиума, матросы сочли их легкой добычей, но просчитались. Когда четверо из них, посмеиваясь, стали медленно и уверенно приближаться, Мэтью, оценив обстановку, быстро передал обмякшего Николаса Престону.

— Сажай его в кэб!

Освободившись от ноши, Мэтью нанес первому матросу резкий удар правой, а второму — короткий удар левой. Оба свалились на землю, а пока их товарищи изумленно взирали на это, Мэтью схватил их за головы и с силой ударил друг о друга. Они последовали за первыми двумя, а Мэтью, удовлетворенно потирая руки, сел в кэб. Не зря он столько раз разнимал дерущихся пьяных африканцев на руднике в Кимберли.

Потом, когда Николас спал, Мэтью сидел у его постели и смотрел на бледное осунувшееся лицо на подушке. Далеко, в Кимберли, занятый своими делами, он не часто вспоминал Николаса. Ему следовало бы вернуться раньше, или во всякой случае писать другу; Мэтью ругал себя за свою нелюбовь к письмам, а Хью, маркиза Ламборна, ругал за равнодушие к судьбе брата.

— Как я скучал по тебе, — сказал Николас, когда проснулся и узнал все новости. — Я ведь так ничего и не добился в жизни. Зато ты сделал так много!

— О, это пустяки, — нетерпеливо отмахнулся Мэтью. — Я вот не могу понять, как ты попал в лапы торговцев опиумом. Ты же всегда клялся, что не дотронешься до этого зелья!

Николас вздохнул и приподнялся на подушке. Он уже выглядел уже лучше, чем накануне, когда они его нашли, но все равно в нем мало что осталось от того здорового молодого человека, которого знал Мэтью.

— Странная вещь, — задумчиво произнес Николас, — но цепь событий началась с того дня, когда ты покинул Англию, и с той тысячи фунтов, которую ты мне дал.

— Боже правый! — воскликнул Мэтью. — Неужели ты курил опиум все эти семь лет!

— Нет, нет, но события начались именно тогда. Ты дал мне тысячу фунтов, чтобы я заплатил свои карточные долги, но я не сделал этого. Я решил поставить всю сумму на скачках. Тогда я смог бы заплатить долги и получить еще кое-что для себя.

Мэтью застонал.

— Это сработало, — с восторгом заявил Николас. — Твои деньги принесли мне удачу, и лошадь выиграла. Потом следующая и следующая. Я попал в полосу везения. В течение нескольких лет я был богатым и удачливым. Я начал верить, что смогу выиграть любое пари, поэтому я принял вызов и поспорил, что смогу курить опиум и не пристраститься к нему. И так началось мое падение, потому что я не только не смог устоять перед наркотиком, но и начал проигрывать все другие пари. Твой подарок, Мэтью, стал моей погибелью. Лучше бы я не смог расплатиться с долгами и таким образом лишился бы возможности играть без ведома отца. Как бы там ни было, твои деньги подарили мне годы блаженства, но удача покинула меня, и я оказался в бездне.

— Почему Ламборн не остановил тебя?

Николас пожал плечами.

— Он пытался, по-своему, — но мы с ним никогда не были близки. Они с Изабель большие друзья, а на меня они не обратили внимания. Изабель… Мне очень жаль, Мэт.

— А мне нет, — отрывисто сказал Мэтью. — Ты скоро увидишь, что у меня теперь другие планы на брак.

— У Ламборна тоже. Но он в долгах, и папа сломал себе голову, стараясь найти выход из положения. Бедные мама и папа. Шестеро детей — и только один имеет семью!

— Значит, Ламборн хочет жениться! — Опасный блеск появился в глазах Мэтью, что могло бы вызвать опасения у любого, кто знал нынешнего Мэтью и его методы. — Спасибо за информацию. А теперь тебе нужен врач. Ни при каких обстоятельствах ты не должен даже приближаться к опиуму.

— Наркотики не так-то просто бросить, — сказал Николас. — Я уже пробовал.

— Но сейчас у тебя есть я, и с моей помощью ты поправишься, — заверил его Мэтью.

Поручив Николаса заботам врача, Мэтью вернулся в гостиницу, чтобы серьезно обдумать свой следующий шаг. Чем больше он думал о Николасе и своих делах в Англии, тем больше понимал, что ему нужен представитель, которому бы он доверял. Он должен найти абсолютно честного человека, который вел бы его лондонские дела. Мэтью иронично усмехнулся про себя. Честные люди так же редки, как рубины. Где он найдет такое сокровище, чтобы тот соблюдал его интересы даже в его отсутствие? Неожиданно Мэтью кое-что вспомнил. Облачившись в новый костюм и посмотревшись на себя в зеркало, он отправился с визитом к графине де Гравиньи.

Он еще раньше узнал, что овдовевшая графиня теперь постоянно живет в доме на Итон-Сквер, где он навещал ее много лет назад в ее приезд в Лондон. Мэтью понимал, что она может отказаться принять его, но решил рискнуть. Она приняла его довольно холодно в том же самом салоне, и некоторое время они вели вежливый разговор, пока графиня рассматривала его самого и дорогую одежду, а Мэтью старался не замечать, как она постарела: в ее роскошных каштановых волосах появились серебряные нити, а гладкую кожу избороздили морщины.

— Ты преуспел, — сказала наконец графиня.

— Благодаря вашей науке и вашей щедрости, — ответил Мэтью. — Урок, который вы дали мне во время нашей последней встречи, оказался более ценным, чем то, чему вы научили меня при нашем первом знакомстве. Скажите, графиня, вы выкупили свой бриллиант за разумную цену?

— Да. Я не оказалась в убытке, Мэтью.

— Но вы потратили больше денег, чем рассчитывали.

Графиня подняла голову и пристально посмотрела на него.

— Да. Примерно на тысячу фунтов больше.

— Эта сумма, — сообщил Мэтью, — и является причиной моего визита к вам. Позвольте мне, дорогая графиня, вернуть мой долг, — и с этими словами он положил на стол чек на эту сумму.

Графиня удивленно подняла брови.

— Ты — непредсказуемый человек, Мэтью. Чем вызван столь внезапный приступ раскаяния?

— Я дал эти деньги Николасу, но они принесли ему несчастье, разочарование и отчаяние. — Мэтью рассказал, что случилось с его другом. — Я не только чувствую моральную обязанность, графиня, вернуть долг, но и надеюсь снять заклятие, которое невольно навлек на Николаса.

Графиня нахмурилась.

— Мораль? Заклятие? Это совсем не похоже на Мэтью, которого я знала — или думала, что знала. — Она молча посмотрела на чек. — И все же, — медленно произнесла она, — ты всегда был очень привязан к Николасу, и было очень щедро с твоей стороны подарить ему пятую часть стоимости алмаза.

Она перевела взгляд на непроницаемое загадочное лицо Мэтью и, хотя она сомневалась в искренности его раскаяния, но не могла сдержать улыбки.

— Ты плут, Мэтью, — сказала графиня, — но очаровательный плут. Женщины всегда найдут оправдание твоим недостаткам и простят тебе все. Мужчины, однако, не будут такими всепрощающими!

Мэтью усмехнулся, и на секунду перед ней появился очаровательный мальчик, который привлек ее внимание семь лет назад.

— Когда вы не досчитались тысячи фунтов, вы, случайно, не подумали, что Рейнолдс взял их себе? Когда в Кейптауне он выудил у меня деньги, он вполне мог оставить часть у себя.

— Никогда, — с жаром возразила графиня. — Рейнолдс честный человек.

— Что ж, я так и думал. Мне как раз очень нужен такой человек, чтобы приглядывать за Николасом, когда я вернусь в Кимберли. Он все еще работает на вас?

— Мистер Рейнолдс никогда не работал полностью на меня; он — агент, который выполняет задания разных клиентов. Я могу дать тебе его адрес; уверена, он будет не против работать на тебя — если только работа будет честной и благородной.

Мэтью сунул адрес в карман и покинул графиню так поспешно, что та начала думать, что несмотря на всю его любезность по отношению к ней и заботу о Николасе, именно эта информация была истинной целью его визита.

Она неловко повернулась в кресле и поморщилась от боли. Мэтью ничего не заметил, но болезнь постепенно превращала ее в инвалида. Овдовевшая, бездетная графиня де Гравиньи, красота которой уже поблекла, с грустью оглядывалась на свою, как ей теперь казалось, напрасно прожитую жизнь. Под платьем на увядающей груди все так же покоился грушевидный бриллиант, холодный и твердый. Она носила его всегда: ненавидела его, проклинала, боялась источаемого им зла, но носила. От бриллианта нельзя было убежать, и сегодня он показался ей более тяжелым и зловещим, чем обычно.

Графиня была уверена, что Мэтью тоже не уйти от судьбы: алмазы взяли его в плен, управляли им, руководили всеми его действиями. И все же в нем пока оставалась искра добродетели, которая могла бы одержать верх над разлагающим влиянием драгоценных камней.

— Мистер Рейнолдс? — Ни за что на свете Мэтью не смог бы вспомнить, как выглядит этот человек, и он безуспешно старался представить себе лицо, которое он видел в последний раз в Кейптауне семь лет назад.

— Мистер Харкорт-Брайт. — Они пожали руки.

— У вас отличная память, — сдержанно сказал Мэтью.

— Качество выработано годами. Для моей профессии это исключительно важно, однако, есть люди, чьи лица запоминаются сразу.

Мэтью поклонился, отметив скрытый комплимент, и изложил проблему Николаса.

— Немного выпивки, изредка игра в карты, несколько женщин — это не страшно. Главное — умеренность, мистер Рейнолдс. И самая важная задача — не подпускать его даже близко к притонам курильщиков опиума.

— Я сделаю все возможное, мистер Брайт, при содействии их светлости и этого Престона. Если мне позволено будет сказать, то хочу заметить, что молодому лорду необходимо какое-то полезное занятие.

— Вы правы, — задумчиво сказал Мэтью. — С помощью врача он одолеет зависимость от наркотика, но бесцельный образ жизни не способствует самодисциплине. Возможно, я открою в Лондоне контору по торговле алмазами и надеюсь, что вы возглавите ее вместо меня. Когда придет время, лорд Николас, вероятно, сможет стать там полезным, или мы убедим его в собственной полезности.

Рейнолдс понимающе улыбнулся и с присущим ему тактом перевел разговор на обсуждение причитающегося ему вознаграждения. Когда этот вопрос был решен, Мэтью направился к двери.

— У меня может быть еще одно задание для вас. Перед отъездом на алмазные рудники я зайду снова.

Мэтью отдал еще один долг и потом провел несколько дней в Брайтоне с матерью и незамужней сестрой. Он выслушал, с какой гордостью Луиза говорила о Фредди, но со смешанными чувствами отметил, что его собственное богатство произвело на мать благоприятное впечатление. Она тут же поспешила представить его всем своим знакомым и держалась с ним так, как будто он был ее любимым блудным сыном. Мэтью был доволен, что наконец завоевал ее внимание, но не так счастлив, как ожидал. Было что-то странно унизительное в том, что он покупал привязанность матери. В детстве он любил ее и старался угодить ей в надежде, что и она полюбит его. Теперь у него не было никаких чувств — возможность установления настоящих отношений между ними исчезла.

Мэтью вернулся в Лондон, чтобы узнать о состоянии Николаса и завязать деловые связи с торговцами алмазами с улицы Хаттон-Гарден. Однако, на самом деле он с волнением ждал, когда будет готово ожерелье, чтобы он мог нанести давно задуманный визит в имение графа Хайклира.

Наконец пришло известие из «Гаррард». Диадема, браслет, кольцо и украшения для него самого еще не были закончены, но ожерелье, главный предмет сказочного гарнитура, было готово.

Футляр лежал на столе управляющего. Ювелир медленно открыл крышку, и у Мэтью перехватило дыхание, когда он взглянул на сверкающие камни на голубой бархатной подушечке. Ожерелье было еще прекраснее, чем он воображал, еще величественнее, чем он задумывал; оно излучало безупречное сияние, сверкало и переливалось.

Все работники, все звенья человеческой цепочки, участвовавшие в работе, в совершенстве справились со своим заданием. Огранщики и полировщики выявили всю красоту камней, но дизайнер превзошел всех. Он оправил бриллианты в золото, но оправа была тонкой, едва заметной, такой, чтобы все внимание сосредотачивалось на камнях. Простота композиции украшения опережала свое время и придавала ему уникальную изысканность.

Мэтью с удовлетворением отметил, что он был главным создателем этого сверкающего совершенства. Именно он выбрал камни, из которых оно было изготовлено. Он не только отобрал самые чистые камни, но и нашел такие, которые соответствовали друг другу по размеру, форме и цвету.

— Это несомненный успех, — тихо сказал управляющий.

Мэтью кивнул. Волнение нарастало в нем в преддверии действий, которые он намеревался осуществить. Он взял украшение в руки, осторожно ощупывая каждый камень, как давно ожидаемое оружие мести.

— Ожерелье Брайта, — пробормотал он. — Наконец-то!

Глава двенадцатая

Когда на следующий день Мэтью приехал в Хайклир, Фредди вышел встретить его. С одной стороны, это был момент, которого он ждал — момент, когда он мог похвастаться своим положением, замком и графиней. Но он также опасался, что Мэтью может заговорить о «несчастном случае» в Каусе. Фредди уже решил, что когда Мэтью попросит у него денег, он сразу же даст их ему с условием, что тот вернется в Южную Африку ближайшим пароходом и останется там навсегда.

Только когда Фредди увидел великолепного незнакомца, выходящего из экипажа, он вспомнил, насколько он ненавидит брата. Мэтью стал еще привлекательнее, чем прежде, и судя по его высокомерному виду и элегантному костюму далеко не нищенствовал. Еще не успев обменяться с братом и парой слов, Фредди почувствовал, как сжалось и пересохло у него горло, и как полузабытые раздражение и зависть вновь охватывают его.

Для Мэтью Фредди нисколько не изменился. Он был все такой же отвратительный, жирный и вялый, а цвет его лица тоже не стал лучше. Месть, подумал Мэтью, будет особенно сладкой.

— Фредди! — воскликнул он. — Мой дорогой брат, как счастлив тебя видеть, — и Мэтью заключил его в объятия.

— Да… конечно, — Фредди подозрительно посмотрел на Мэтью.

— Знаешь, Фредди, только находясь далеко от дома, начинаешь понимать, как дорога тебе семья. А после нашей трагической утраты мы с тобой должны быть ближе друг другу, чем раньше.

— Несомненно.

Совершенно подавленный великолепием, живостью и силой брата, Фредди поднимался по ступеням с неприятным чувством, что все будет не так, как он планировал. Однако у него еще оставалась козырная карта.

— Пойдем, встретишься с Изабель.

— Ах, Изабель! — Мэтью остановился и пристально посмотрел в маленькие, как у свиньи, глазки Фредди. — Когда-то я питал надежды в отношении ее, как ты помнишь. — Он глубоко вздохнул. — Но я убедил себя, что все к лучшему. Изабель рождена, чтобы быть графиней и украшать собой такой дом, как Харкорт-Холл. Я понял, что заносился слишком высоко.

Расстроенный Фредди, чувствующий, что проиграл второй раунд так же, как и первый, повел Мэтью в гостиную.

Изабель лежала на софе; на ее лице застыло выражение скуки. Визит брата Фредди был совсем некстати: из-за него не только Фредди вернулся в Хайклир, но и ей пришлось отменить несколько очень личных встреч. Она раздраженно вздохнула и попыталась вспомнить, как выглядит Мэтью, но прошло слишком много лет, чтобы она могла вспомнить какие-нибудь подробности того короткого увлечения.

Она нетерпеливо взглянула на дверь, услышав голос Фредди, и с удивлением увидела на пороге очень красивого мужчину. Теперь она вспомнила Мэтью и то влияние, что он на нее оказывал. Когда он приблизился к ней, она ощутила магнетизм его личности и агрессивную мужскую силу, исходившую от него. На его лице она увидела нескрываемое восхищение, и когда он склонился к ее руке, то бросил на Изабель осторожный взгляд из-под темных ресниц. Выражение, которое она прочла в его синих глазах, было весьма далеким от проявления братской любви.

Изабель улыбнулась и самодовольно вскинула голову. Этот деверь неожиданно мог оказаться просто находкой. Как верно она поступила, выйдя замуж за Фредди: таким образом она могла быть и графиней и наслаждаться преимуществами, которые давала ей семья.

Мэтью видел перед собой несомненно прекрасную женщину. Его откровенный взгляд скользнул по великолепным белокурым волосам, голубым глазам и молочно-белой коже, потом ниже по высокой груди и тонкой талии, не испорченной рождением детей. Его пристальный взгляд вызвал легкий румянец ожидания на щеках Изабель, и она почувствовала, как в ней вспыхнул огонь. Но сегодня Мэтью увидел и то, чего не замечал раньше — жесткий расчетливый эгоизм в ее глазах и улыбке.

— Изабель! Моя дорогая сестра — если ты позволишь тебя так называть! — Он чуть дольше, чем следовало, задержал ее руку в своей, и легкое пожатие его пальцев не было случайным.

Фредди нахмурился. От него не скрылась реакция Изабель на внушительную фигуру Мэтью. Он отлично знал, что у его жены были любовники, и считал это вполне нормальным. Ему было безразлично, даже если бы она стала спать с каждым мужчиной в Англии, но только не с Мэтью. Кто угодно, только не он.

Гнев пробудил во Фредди поток неожиданных эмоций и воспоминаний. Мэтью напомнил ему о детстве и юности, о семье, отце, дядях и кузенах… Фредди откашлялся, стараясь подавить в себе страх, готовый поглотить его целиком. Одно было ясно — визит Мэтью должен быть коротким. Очень коротким.

Однако, в последующие несколько дней поведение Мэтью было безупречным. Он не переставал восхищаться домом и поместьем, прекрасно играл роль доброго дядюшки для четырехлетнего Чарльза и двухлетней Джулии. И если он был чуть более внимательным к Изабель, то свою любезность он проявлял с такой простотой и искренностью, что на него невозможно было обижаться.

Но две вещи оставались загадкой для Фредди. Во-первых, Мэтью ни разу не заговорил о Каусе. Во-вторых, он ничего не рассказывал о своих успехах или неудачах на алмазных рудниках.

Через четыре дня после приезда в Хайклир Мэтью верхом отправился в Десборо. По дороге от его внимательного взгляда не скрылись признаки запустения в имении соседей, необработанные поля и покосившиеся дома, и даже следы разрушения самого особняка. Очевидно, герцог Десборо очень нуждался в средствах.

Мэтью пере ступил порог дома, который семь лет назад был закрыт для него, и вручил привратнику свою визитную карточку. На ней было написано: «У меня есть важные новости о Николасе». Оставшись в холле один, он прошел к двери голубого салона и распахнул ее. Комната была пуста. Он быстро подошел к окну и выглянул на террасу. Там гуляли три девушки: две из них были темноволосые, как Ламборн, а самая младшая — белокурая, как Изабель и Николас. Удовлетворив свое любопытство, Мэтью вернулся в холл.

Герцог встретил его сердитым взглядом, но Мэтью поклонился ему с преувеличенной вежливостью.

— Я знаю, ваша светлость, что вы приказали мне никогда впредь не переступать порог вашего дома. Однако, я надеюсь, вы не пожалеете, что приняли меня сегодня.

— Что случилось с Николасом? — без предисловий спросил герцог.

— Николас нездоров. Надеюсь, что ничего серьезного, но я взял на себя ответственность поручить его заботам врача. Я снова навещу его, когда вернусь в город.

— Это очень благородно, — проворчал герцог. — Это все?

— Нет. — Мэтью положил на стол футляр, который он принес с собой, и нарочито театральным жестом открыл его. — Этого достаточно, сэр, чтобы купить вашу младшую дочь?

Герцог в гневе вскочил, но возмущенный возглас замер у него на губах, когда он увидел прекрасное ожерелье. Широко открыв глаза, он смотрел на драгоценные камни, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, а Мэтью спокойно сидел и ждал.

— Вы оскорбляете меня, сэр! — прорычал герцог, обретя, наконец, голос и самообладание, — никто не может купить моих дочерей.

— О, простите меня, — с явным удивлением произнес Мэтью. — Я решил, что мой брат приобрел Изабель с помощью своего внезапно унаследованного титула и состояния.

Герцог опять вышел из себя, и Мэтью воспользовался его временной неспособностью говорить.

— Естественно, ожерелье — это еще не все, что я могу предложить. Это то, что можно было бы назвать образцом. У «Гаррарда» делают и другие украшения из камней с моих алмазных рудников.

— Алмазных рудников, — воскликнул герцог, выделив их множественное число. — Сколькими же рудниками вы владеете?

— Честно сказать, не знаю, я не считал, — улыбнулся Мэтью с обезоруживающей искренностью. — Однако, доход от них вполне приличный, смею вас заверить, чтобы содержать жену в подобающем комфорте.

Помимо его воли взгляд герцога вновь упал на замечательные бриллианты на бархатной подушечке.

— В самом деле? — слабо сказал он, чувствуя, что уступает.

— В качестве свадебного подарка семье моей невесты я мог бы оплатить долги Ламборна. Я надеюсь, избавление от такого груза откроет путь к его собственному браку.

Герцог перевел дух.

— Да.

— И я возьму на себя ответственность за Николаса, у которого тоже есть некоторые финансовые обязательства. Что ему необходимо, — нравоучительно заметил Мэтью, — так это полезное занятие.

— Несомненно, — прошептал герцог, закрыв глаза. Он презирал Мэтью и ненавидел его все больше с каждым сказанным им словом. Но искушение было слишком велико…

— Таким образом, решатся дела Ламборна, Николаса и, конечно, Энн. Одним махом вы сбудете с рук троих детей, ваша светлость! Ведь это значительно улучшит ваше финансовое положение? Хотя, конечно, если мой тесть сам немного стеснен в средствах, я бы счел своим долгом и счастьем помочь ему.

Сдавленный стон вырвался у герцога, и благородный дворянин закрыл лицо руками.

Мэтью улыбнулся. Все было так, как он предполагал — предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться.

— Но только не Энн, — сказал герцог. — У нее есть две старшие сестры, которые пока не замужем. Было бы лучше…

— Энн.

— У моей дочери Джейн много прекрасных ка…

— Энн.

Герцог сдался перед твердостью в голосе Мэтью и непреклонным выражением его глаз.

— Она может вам не понравиться, — неуклюже произнес он.

— Для меня такого вопроса не существует. Я хочу на ней жениться.

— Она красивая девушка, — растерянно сказал герцог, размышляя, как он сообщит эту новость жене и детям.

— Я знаю. Она очень похожа на Изабель в том же возрасте.

И в глазах Мэтью, устремленных на герцога, читалась одна абсолютно ясная мысль. Герцог все понял — Мэтью мстил; он ненавидел его за это, но знал, что был бессилен противостоять ему. Боже, думал он, если бы я так остро не нуждался в деньгах, и если бы Ламборн и Николас не были такой обузой для меня… тогда я мог бы выгнать его. Но он сознавал, что это только мечты, и что без Мэтью ему не обойтись — значит, Мэтью женится на Энн. Бедняжка Энн.

Сбежав от сестер, она бродила одна по саду, наслаждаясь одиночеством и первыми признаками весны. Нежные зеленые ростки пробивались из влажной земли, обещая богатый урожай, и аромат трав уже чувствовался в воздухе. Энн вышла через арку в старой стене из сада и направилась через лужайку к ручью, который, журча и играя, бежал через все поместье Десборо уже тысячу лет или больше. Последние нарциссы и крокусы еще цвели под ивами и в сочетании с чистой, свежей водой и молодой зеленью давали непередаваемо прекрасную картину английской весны. Взирая на эту красоту вокруг, Энн вздохнула. Она любила сельский пейзаж, деревья, птиц и цветы, и в прежние годы в это время была счастлива. Однако, в этом году ее настроение было очень переменчивым: то она пребывала в восторженном состоянии, то впадала в меланхолию. Энн было семнадцать лет, и она впервые влюбилась.

Если бы только узнать, думала Энн, как он относится к ней. Он ничего не говорил, но смотрел на нее так, что у нее подкашивались ноги; и уж конечно, ему не следовало стоять так близко, когда она играла этюды. Она никому не рассказывала о своем увлечении, потому что знала, что все будут смеяться и говорить, что каждая девушка влюбляется в своего учителя музыки. Но у нее все было иначе — Пол был такой возвышенный; даже линия его щеки была идеально правильной и эстетичной, и ее любовь была чище и романтичнее, чем земные чувства более светских особ.

Забавно, думала она, что предыдущего учителя музыки уволили, потому что решили, будто он увлекся Джейн. Все знают, что Джейн безумно влюблена в деревенского школьного учителя, а он в нее. Однако, у этого чувства не было будущего. Герцог никогда не согласится на такой брак, даже если бы Джейн или ее учитель набрались храбрости поговорить с ним — чего они никогда не сделают.

Тут из дома вышел слуга и передал Энн, что отец хочет ее видеть. Приглашение было необычным, Энн начала рыться в памяти, не совершила ли она какой-нибудь проступок. Лица обоих родителей были серьезными, и ее опасения усилились.

Герцог не отличался ни тонкостью чувств, ни тактом.

— У меня только что попросили твоей руки, — без предисловий сказал он.

Сердце девушки учащенно забилось, и она в волнении ухватилась за спинку стула. Пол! Значит, он любит ее!

— Это просьба исходит от Мэтью Харкорт-Брайта, брата Фредди. И ты, конечно, примешь его предложение.

На мгновение Энн онемела, не веря своим ушам. Комната поплыла у нее перед глазами; шок был как удар в живот. Но она не задавала никаких вопросов; если отец что-то сказал, значит, так оно и было. Он не смотрел на нее, а обращал свои слова поверх ее головы, в сторону окна. В глазах матери она видела сочувствие, но губы герцогини были решительно сжаты.

— Брат Фредди! Я ни за что не выйду замуж за этого человека!

— Он вполне подходящая партия.

— Вы хотите сказать, что он богат. Значит, он действительно разбогател на алмазных копях?

— Да, он состоятельный человек. Но это еще не все. Он, уверяю тебя, гвоздь этого сезона.

— И почему же этот так называемый «гвоздь сезона» хочет жениться именно на мне? — Энн смотрела на отца; щеки ее пылали, в глазах горел огонь неповиновения.

Герцог продолжал смотреть в окно.

— Это слишком долго объяснять, но уверяю тебя, ему нужна именно ты.

— Не Джейн? Не Элизабет? Они старше меня. Несомненно, было бы лучше сначала выдать замуж ваших старших дочерей!

— Энн! — Герцогиня впервые обратилась к ней. — Ты напрасно задаешь эти вопросы отцу: Мэтью нужна ты — не Джейн и не Элизабет. Тебе очень повезло.

— Повезло! Оказаться замужем за братом толстого Фредди! — В отчаянном крике Энн отразилась боль ее разбитого сердца и предчувствие беспросветной жизни, которая ждала ее впереди.

— Мэтью совсем не похож на Фредди, — мягко сказала ее мать. — Ты же прежде встречалась с ним. Разве ты его не помнишь?

— Помню. Я помню, что он был скучным и серьезным, и к тому же он был влюблен в Изабель. Мужчина, который был увлечен Изабель, не сможет полюбить меня, а я не смогу полюбить его. Я не выйду за него замуж!

— Твой долг выйти замуж за того, кого я выберу тебе в мужья, — проворчал герцог.

— Для чего? Или этим мы должны оправдывать свое существование? Мы подаем пример простым людям, говоря: «О, да, у нас есть все преимущества титула и богатства, но посмотрите, какие ужасные вещи мы должны терпеть во имя фамильной чести и долга»? Нет, я не сделаю этого! Если я выйду замуж, то только по любви.

И она выбежала из комнаты.

Герцог тихо выругался, а герцогиня с трудом удержалась от того, чтобы не сказать ему, как неправильно он повел себя с Энн.

— Ей необходимо встретиться с Мэтью как можно скорее. Он всегда был самым привлекательным молодым человеком из наших знакомых. Возможно, увидев его, она не будет противиться.

— Он не просил встречи с ней. У него нет намерения умолять ее выйти за него замуж, — мрачно заметил герцог. — Она должна быть представлена ему, как послушная жертва.

Герцогиня невесело задумалась.

— Мой дорогой, ты уверен, что этот брак — единственный выход для нас?

— Абсолютно уверен.

— Тогда я поговорю с ней, когда она немного свыкнется с этой мыслью. Я объясню ей, как важен этот брак для нашей семьи, а для Ламборна и Николаса в особенности. Энн всегда была очень привязана к Николасу.

Мэтью вернулся в Хайклир к ленчу. Нарочито небрежно он положил футляр с ожерельем на стол, и Изабель с любопытством взглянула на него.

— Какая интересная коробочка! Можно заглянуть внутрь, если это не секрет?

— Конечно, можно, — он подвинул футляр к ней. — Здесь всего лишь несколько камней с моих алмазных рудников.

Изабель открыла крышку и невольно вскрикнула, потом она вынула ожерелье из футляра и положила сверкающие огнем камни себе на ладонь. Она представила, как эти бриллианты украсили бы ее белоснежную шею, и ей больше всего на свете захотелось их иметь.

— С твоих алмазных рудников? — переспросил Фредди, совсем как его тесть недавно.

Мэтью в общих чертах описал свою карьеру в Кимберли и дал весьма оптимистическую оценку будущих доходов от своих шахт. С непередаваемым наслаждением он наблюдал за реакцией своих слушателей: Фредди мрачнел от зависти, а Изабель жадно облизывала губы. Когда-то Мэтью хотелось со всего размаху ударить Фредди и бить его до тех пор, пока он не запросил бы пощады и не признался бы во всех своих грехах. Теперь он выбрал более изощренную пытку и медленно закручивал гайки.

— Я поеду в Десборо, — сказал Фредди жене после ленча. — Твой отец продает верховую лошадь.

Больше не продает, подумал Мэтью. Герцогу нет надобности продавать лошадь; вместо этого он уже продал дочь. Однако он промолчал, наблюдая, как Фредди уезжает на весьма полезную для него встречу.

Потом он повернулся к Изабель с самой соблазнительной своей улыбкой.

— Кажется, собирается дождь, и мы совсем одни. Как мы скоротаем вечер?

Он протянул руку и погладил ее по щеке. Изабель взяла его руку и крепче прижала к своей гладкой коже.

— Разве не этого момента мы ждали с тех пор, как ты приехал сюда, и мы увидели друг друга в первый раз? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Не совсем в первый, Изабель. Мы ведь были и прежде знакомы, или ты забыла?

— Нет, не забыла, но тогда я была совсем ребенком. Сейчас я женщина, с желаниями настоящей женщины и женским телом, которым я знаю, как пользоваться.

Она наклонилась к нему, он грубовато привлек ее к себе и поцеловал долгим и жарким поцелуем.

— Отпусти свою горничную, — прошептал он, целуя ее в шею. — Я приду к тебе через десять минут. Сначала мне надо убрать ожерелье.

— Для кого оно предназначено?

Мэтью снова поцеловал ее.

— Для женщины, которую я выбрал, — ответил он и посмотрел на нее с любовью, желанием, страстью и обещанием во взгляде.

Изабель поспешила к себе в комнату и быстро сбросила с себя одежду. Она посмотрела в зеркало на свое обнаженное тело — Мэтью не найдет в нем изъяна — и завернулась в черный шелковый пеньюар, подчеркивающий каждую линию ее тела. Тут дверь отворилась, и Мэтью вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, сложив руки на груди.

Он медленно окинул взглядом комнату, задержав его на огромной кровати под бледно-голубым покрывалом, потом взглянул на Изабель. Его прищуренные, полу-прикрытые веками глаза излучали такой магнетизм, что Изабель задрожала. Она обвила его руками, прижалась к нему всем телом, стараясь быть как можно ближе. Его руки обняли ее, ощупывая ее тело под тонким шелком; они ласкали ее груди, спину и ягодицы до тех пор, пока вспыхнувшее в ней желание не стало просто невыносимым. Он распахнул пеньюар и провел рукой у нее между ног, и она прижалась к нему, ожидая продолжения.

Мэтью же отстранился.

— Сними пеньюар, — велел он, — и повернись, медленно, кругом. Я хочу посмотреть на тебя.

Изабель с гордым видом сделала так, как ее просили. Черный шелк упал к ее ногам, открыв мраморную белизну ее тела. Поворачиваясь, она подняла руки и распустила свои шикарные волосы, и они рассыпались у нее по плечам. Потом она вновь встала к нему лицом и протянула ему руку, приглашая в постель.

Но выражение лица Мэтью уже изменилось. Он равнодушно смотрел на нее, и его губы кривились в циничной улыбке:

— Спасибо за приглашение, Изабель, — сказал он, зевая, — но сегодня у меня нет настроения. Видишь ли, кажется, я не чувствую должного… энтузиазма.

Обида, разочарование и отчаяние охватили ее. Вдруг она осознала, как глупо выглядит обнаженной, и быстро подняла с полу одежду.

— Как ты посмел! — бросила она. — Как ты посмел пробудить во мне желание и так бесцеремонно отбросить в сторону!

— Действительно, как! — он рассмеялся. — Ну, Изабель, тебе должно быть известно, что это ты показала мне, как это делается.

— А ожерелье, ты собирался подарить мне ожерелье!

— Ничего подобного. Ожерелье предназначено для дамы, которую я выбрал. Для моей невесты. — Он многозначительно помедлил. — Для твоей сестры Энн.

— Энн! — вскрикнула Изабель. — Ты собираешься жениться на Энн! — Ревность пронзила ее, как нож, когда она представила себе, как ее маленькая сестричка будет носить ожерелье и ложиться в постель с этим роскошным насмешливым мужчиной. Она бросилась на него с кулаками, но Мэтью уже закрыл за собой дверь.

— Этому браку надо помешать! — набросилась на Фредди Изабель, когда он вернулся с этой же новостью из Десборо. — Он не может жениться на этой девчонке!

— Ты сама хочешь получить это ожерелье, не так ли?

— Конечно, нет.

— Да, хочешь, и я тебя не осуждаю. Очень красивая безделушка, действительно очень красивая. Я бы тоже не отказался получить какие-нибудь камешки с его алмазных рудников. Знаешь, мне пришла в голову мысль, что пока у Мэтью нет жены и наследников, я являюсь его ближайшим родственником.

Изабель перестала беспокойно ходить взад-вперед по комнате и презрительно посмотрела на мужа.

— А тебе поразительно ловко удается устраивать семейные дела для собственной выгоды!

Фредди побледнел и замер.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто то, что гибель твоего отца, дяди и кузена была очень выгодной для тебя; к тому же, удивительно, что спасся лишь ты один.

Фредди бросился к ней, грубо схватил за плечи и резко встряхнул.

— Не смей так говорить! Не смей даже думать об этом!

— Я давно знаю, — спокойно сказала она, — что вся твоя семья панически боялась воды и не умела плавать.

— Кто тебе сказал?

— Мэтью, — солгала она, прищурившись глядя на него.

— Мэтью! — У Фредди даже сел голос. Страх охватил его, и он облокотился на стол, ища опоры и стараясь взять себя в руки. — Это просто смешно. Я не хочу больше слышать об этом.

— Ты не услышишь упоминания об этом от меня, во всяком случае, если я не услышу твоих мерзких выпадов в адрес Джорджа.

Фредди устало махнул рукой.

— Мне все равно: Джордж, Том, Дик или кто другой. И тебе, кажется, тоже.

— И немедленно откажи брату от дома.

— Я не могу этого сделать — это будет выглядеть весьма странно. — Фредди язвительно посмотрел на жену. — Вы что, поссорились?

— Он сделал мне весьма недвусмысленное предложение, но я, естественно, отвергла его.

Фредди рассмеялся.

— Скорее все было наоборот! Значит, Мэтью устоял перед твоими чарами? Он растет в моих глазах. Вероятно, он бережет себя для своей строптивой невесты.

Изабель навострила уши.

— Строптивой невесты? Разве Энн не хочет выходить за него замуж?

— Твой отец отказался обсуждать детали, но у меня создалось впечатление, что там не все гладко.

— Эта глупая девчонка, — фыркнула Изабель, — чересчур романтична. Вообразила себя влюбленной в учителя музыки и мечтает о нем все дни напролет, думая, что никто этого не видит.

— Вот как? В самом деле? — Фредди задумчиво переварил полученную информацию.

— Этому браку надо помешать, — повторила Изабель. — Я поговорю с Энн, а ты сделай что-нибудь с Мэтью. Но больше никаких утопленников, Фредди. Я этого не вынесу.

Изабель вышла из комнаты, а Фредди потянулся за бокалом вина. У него так дрожали руки, что он разлил красное вино на скатерть. Мэтью! Почему он ничего не спрашивает о событиях в Каусе? Его молчание было более зловещим и пугающим, чем открытый разговор. Фредди посмотрел на алое пятно на столе: оно все расползалось, увеличиваясь в размерах. С проклятием, дрожащей рукой он смахнул на пол и бутылку и стакан.

С этого дня он стал плохо спать по ночам, просыпался и долго лежал без сна, слушая, как Изабель нервно ходит по своей комнате.

А Мэтью был доволен. Он наслаждался каждым своим шагом, каждым поворотом событий, приближаясь к кульминации своей мести.

Глава тринадцатая

Изабель, не теряя времени, отправилась в Десборо и предложила поговорить с Энн.

— В конце концов, мама, — заявила она, — никто кроме меня не может убедить Энн в преимуществах брака и в необходимости быть благоразумной и выполнять свой долг.

С благословения родителей Изабель поспешила наверх и вошла в комнату сестры. Энн стояла у окна, ее пальцы нервно барабанили по подоконнику, а в ее голове рождались невероятные планы побега. Она сердито посмотрела на Изабель.

— Я полагаю, ты пришла позлорадствовать к сказать: «Ну, что я тебе говорила», — раздраженно бросила она.

Изабель улыбнулась и призвала себе на помощь всю свою изворотливость и хитрость.

— Мы с тобой никогда не были близки, Энн, — сказала она, усаживаясь в кресло и расправляя юбки, — но уверяю тебя, сейчас я пришла, чтобы выразить тебе мое искреннее сочувствие.

— А я-то думала, — язвительно заметила Энн, — что Мэтью Харкорт-Брайта считают «гвоздем сезона», и что я поступаю глупо, отказывая ему. К чему мне твое сочувствие?

Изабель была несколько обескуражена таким ответом.

— О, Мэтью, конечно, очень хорош собой и богат, но ты не должна забывать, что я знаю его лучше других, и несомненно я знаю о его семье такое… — Изабель запнулась, отчаянно подыскивая слова. — О Боже, — вздохнула она, — я не собиралась этого говорить. Я лишь хотела сказать, что ты должна выполнитъ свой долг и выйти за Мэтью замуж, но я знаю, как тебе хотелось выйти замуж по любви, и мне очень жаль, что ты уже никогда не испытаешь такого счастья.

— Что ты знаешь о Мэтью и его семье? — требовательным тоном спросила Энн.

— Как бы я ни хотела предостеречь тебя, я не могу ничего сказать. Верность мужу мешает мне это сделать.

— И почему у меня не будет любви? — То, что это мнение высказала Изабель, заставило Энн принять совершенно противоположную точку зрения. — Мэтью сделал мне предложение. Почему ты считаешь, что он меня не любит?

Изабель встала и принялась взволнованно ходить по комнате. Она искоса поглядывала на сестру и не могла не заметить подозрений, которые родились у Энн. Когда Изабель заговорила вновь, в ее голосе слышались более привычные для Энн интонации.

— Ты маленькая дурочка! Я старалась пощадить твои чувства и лишь намекнула на истинное положение вещей. Расшифровать все тебе?

— Да, будь добра. — Энн стояла неподвижно и смотрела в лицо Изабель.

— Мэтью любит меня. Всегда любил, и всегда будет любить. Спустя столько лет он так и не оправился от боли, которую испытал, когда я вышла замуж за Фредди. Он попросил твоей руки, потому что ты похожа на меня — не так красива, конечно, но очень похожа, и ты можешь стать наилучшей заменой для его истинной любви. — Изабель не сознавала, насколько близки были ее фантазии к правде, и как искусно она исказила эту правду.

Энн была холодна как лед, и тем не менее у нее на лбу выступили капельки пота.

— Откуда ты это знаешь?

— Мэтью сам сказал мне об этом. — Изабель засмеялась. — Он постоянно говорит мне о своей страсти с тех пор, как приехал в Хайклир. А когда Фредди отсутствует, он выражает свои чувства ко мне особенно горячо… особенно… — Изабель многозначительно понизила голос. — Кажется, мне лучше не продолжать, — прошептала она. — Как невинная девушка, ты еще не имеешь представления о том, что происходит между мужчиной и женщиной в спальне.

Действительно, Энн не знала тех тайн, на которые намекала Изабель, но для нее было достаточно того, что Мэтью присоединился к числу многочисленных любовников Изабель. Энн не хотела верить сестре, но в словах Изабель несомненно была доля правды.

— Мне безразлично, какие мотивы были у мистера Харкорт-Брайта, когда он просил моей руки, — гордо сказала Энн, поворачиваясь к окну. — Вы все можете читать мне нотации о чувстве долга хоть до конца моих дней, но я не изменю своего решения. Я не выйду за него замуж.

Изабель втихомолку усмехнулась и вернулась к родителям, жалуясь на упрямство Энн.

Тем временем Энн осталась в своей комнате в еще более тягостном настроении, чем раньше. В ее печальном положении у нее была надежда, соломинка — еще утром она думала, что Мэтью влюбился в нее. В этом ей виделось что-то романтическое. Но теперь она лишилась этого утешения.

Однако, поведение Изабель было весьма странным. Энн почему-то не могла избавиться от навязчивой мысли, что Изабель не хочет, чтобы она выходила замуж за Мэтью.

Пока Изабель была в Десборо, в Хайклире Фредди задержал Мэтью в гостиной.

— Я рад, что ты выбрал себе в жены одну из сестер Изабель, — сказал Фредди, неловко пытаясь быть учтивым, — но должен признаться, что я был несколько удивлен тем, что ты выбрал Энн.

— И несомненно, ты хочешь объяснить причину своего удивления. — Мэтью остался стоять, язвительно глядя на брата с высоты своего роста.

— Некоторое время назад Энн вызывала большие опасения у родителей, — признался Фредди. — Конечно, все дочери герцога привлекают внимание. Когда-то, в ранней юности, даже моя дорогая Изабель, говорят, поощряла своих поклонников больше, чем то позволяли приличия. Потом был скандал с Джейн и прежним учителем музыки. Но эти мелкие проступки пустяки по сравнению с поведением Энн.

Выражение лица Мэтью не выдало его чувств. Он ждал, что Фредди и Изабель попытаются помешать его браку, и он был готов приписать этой «информации» именно такие мотивы. Но внезапно Мэтью понял, что это могло быть правдой. Он вдруг осознал, что собирается связать свою жизнь с девушкой, с которой он едва знаком, и о которой ничего не знает. Она может быть святой или грешницей — она может быть как Изабель, или, прости Господи, хуже чем Изабель.

— Я предупреждаю тебя как брата, — продолжал Фредди в той же доверительной манере, — что ходят слухи, будто Энн уже не девственница.

— Ну, — медленно произнес Мэтью, — скоро я сам все узнаю.

— Ты хочешь сказать, что возьмешь порченный товар?

— Я очень сомневаюсь, что леди Энн и ее возлюбленным, если таковые были, удалось бы скрыться от бдительного ока ее высокородного папаши, чтобы совершить такую нескромность. Но даже если им это удалось, ничто не заставит меня отказаться от своей цели.

— Ну, если таково твое решение. — Фредди пожал плечами и постарался выглядеть равнодушным. — Но если ты будешь с ней разговаривать, спроси ее об учителе музыки. Его фамилия Венаблс. Было бы интересно узнать, как отреагирует на это Энн. А теперь, как насчет небольшой разминки? Я подумал, что мы могли бы…

— Нет, спасибо. — Голос Мэтью пронзил Фредди, как стальной клинок. — Я не буду охотиться с тобой, Фредди, или ходить на прогулки. И я определенно не буду участвовать в соревнованиях по стрельбе вместе с тобой — ты так плохо стреляешь, а мы ведь не хотим больше несчастных случаев, не так ли? — Он помолчал. — Я намерен жениться на Энн и иметь много, много детей — наследников, Фредди, которым достанется мое огромное состояние.

Мэтью вышел из комнаты, а Фредди упал в кресло и дрожащей рукой вытер пот со лба. Что бы он ни пытался сделать, Мэтью всегда опережал его. И что было особенно печально, его мозг отказывался работать как нужно; он не мог придумать способа, как избавиться от Мэтью — навсегда. Мэтью стал слишком грозным, почти непобедимым, и Фредди боялся его — боялся его власти и его живого ума; боялся того, что он знал и тех планов мести, которые могли у него быть. Дрожа, Фредди вжался в кресло в ужасе перед будущим, которое ждало его, в смятении от собственного бессилия и невозможности избавиться от призраков прошлого.

Герцогиня решила, что единственное, что им осталось, это начистоту поговорить с Энн. Она снова пригласили дочь в библиотеку, но на этот раз разговор вела герцогиня, а герцог стоял рядом, опустив глаза.

— Мы решили, что нам надо быть откровенными с тобой, моя дорогая, — тихо сказала графиня. — По правде говоря, перед твоим отцом и передо мной стоит неприятная задача — воззвать к твоему состраданию.

Энн была удивлена и заинтригована. Нахмурившись, она посмотрела на отца и впервые заметила, как он постарел. Плечи у него поникли, а обычно надменное и гордое выражение его лица сменилось униженным и несчастным.

— Мы не просим тебя выйти замуж за Мэтью, — продолжала графиня, — а умоляем. Твоя жертва, — а я искренне верю, что «жертва» — слишком сильное слово, — станет спасением всей нашей семьи.

У Энн закружилась голова.

— Деньги, я полагаю? — сказала она.

— Да. Ты самая младшая в семье, Энн, и мы старались оградить тебя от наших проблем. Однако, факт остается фактом, что Ламборн и Николас поставили нас в отчаянное положение; к тому же Николас нездоров.

— Что с ним? — взволнованно воскликнула Энн. Герцогиня успокаивающе похлопала дочь по плечу, внешне стараясь не выдать своей озабоченности. Мэтью не объяснил характера болезни Николаса, но Ламборна убедили все рассказать.

— Беспокоиться не о чем; через некоторое время он полностью поправится. Дело в том, что Мэтью пообещал заплатить все наши долги и дать деньги Ламборну. Это позволит ему наконец жениться на этой Пендлтон, создать семью и иметь наследников. К тому же Мэтью даст денег на восстановление поместья, а это значит, что мы сделаем ремонт особняка и домов наших работников. И что самое, вероятно, важное для тебя — Мэтью сделает все, чтобы Николас поправился, заплатит его долги и найдет ему полезное занятие.

Энн закрыла глаза. Она шла на эту беседу с твердым намерением бороться до конца за право самой выбрать себе мужа. Но теперь никакой борьбы не будет. Как она сможет поставить свое личное счастье выше благополучия всей семьи? Если это и есть долг, то она будет послушной долгу, но ни из-за собственной слабости, а из-за любви, и прежде всего любви к Николасу. Пока Энн сидела и боролась с набегавшими слезами, она вспомнила, что об одном члене их семьи не было упомянуто. Она сжала зубы и приняла решение, что если не она сама, то кое-кто из ее семьи все-таки вступит в брак по любви.

— Вы не оставили мне выбора, мама.

Герцогиня облегченно вздохнула.

— Значит, ты согласна выйти замуж за Мэтью?

Энн взглянула на мать, потом на молчаливую фигуру отца, такого сгорбленного, такого поникшего и пристыженного. Она вдруг почувствовала, что стала гораздо старше, чем когда вошла в эту комнату, поняла, что ее когда-то грозные родители полностью лишились ее уважения.

— Я согласна, — сказала Энн и гордо вскинула голову. — Но я хочу сама сказать ему об этом. Наедине.

Когда Мэтью приехал в Десборо на встречу с Энн, случилось так, что Венаблс, учитель музыки, как раз покидал поместье после проведенного урока. Мэтью увидел, как он надел шляпу и пошел по тропинке в сторону дороги, ведущей в деревню. С презрением он отметил все детали «романтического» облика молодого человека. Мэтью знал такой тип молодых людей — легкий флирт был частью профессии Венаблса, как его репертуар из гамм и песенок. Ему было важно нравиться молодым леди, потому что это помогало ему сохранять работу. Если Энн серьезно увлеклась им, значит она — дура.

Энн ждала Мэтью в библиотеке. Она стояла спиной к двери и не обернулась, когда он вошел.

— Доброе утро, — вежливо сказал Мэтью.

У него был красивый голос. Она как-то не ожидала такого, и это немного выбило ее из колеи. Это был глубокий голос, очень живой и по-настоящему мужской, голос, который должен читать вслух стихи и шептать нежности на ушко женщине. Именно этот голос, напомнила себе Энн, шептал нежности Изабель! Она взяла себя в руки и медленно повернулась к нему.

Они впервые встретились лицом к лицу.

О, да, он был красив. Энн ненавидела его, но помимо ее воли сердце у нее учащенно забилось; она не осталась равнодушной к его привлекательности. Эти синие глаза на худощавом загорелом лице, казалось, разрушили ее упорство. Он стоял неподвижно, и все же в воздухе комнаты распространялись волны жизненной силы и энергии, влекущие ее к нему. Да, он наверняка нравится женщинам и привык к успеху, заметила Энн. Ну, ему не удастся так легко подчинить ее себе!

Мэтью увидел очаровательное создание с тонкими аристократическими чертами лица и огромными фиалковыми глазами в раме сияющих белокурых волос. Она была невысокого роста и едва доходила ему до плеча, но ее тело имело безупречные формы. Она была очень соблазнительной, оставаясь при этом настоящей леди — неприступная внешность, скрывающая огонь внутри.

На лице Мэтью появилось восхищенное выражение.

— Леди Энн, вы даже более прекрасны, чем я представлял себе, — почти прошептал он. — Более прекрасны, чем ваши сестры. Более прекрасны, чем…

— Чем Изабель? — презрительно спросила она.

— Да, конечно, — удивленно произнес Мэтью, — но я хотел сказать…

— Вы довольны своим приобретением, мистер Харкорт-Брайт? — прервала она его, поворачиваясь перед ним, как манекенщица. — Не собираетесь ли вы посмотреть мои зубы или еще что-нибудь? Ведь так поступают люди, когда покупают лошадь?

Мэтью уже сделал шаг к ней, чтобы поцеловать ей руку. Но тут он замер и на его лице появилось настороженное выражение.

— Что вы хотите этим сказать? — потребовал он ответа. — Что вы, как норовистая кобылка, нуждаетесь в укрощении?

— Я хочу сказать, — вспылила Энн, — что я — не лошадь, которую можно купить или продать. Я согласилась выйти за вас замуж ради моей семьи, не по своей доброй воле. Ваше богатство оказалось решающим для моего отца, но мне оно безразлично!

Лицо Мэтью помрачнело, и его синие глаза засверкали, как льдины.

— В самом деле?

— Да. Я хочу, чтобы вы знали, что я ни за что на свете не вышла бы за вас замуж, будь на то моя воля.

— Но, — сказал Мэтью, и его голос звучал с опасным спокойствием, — вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю. Я помню вас, мистер Харкорт-Брайт…

— Брайт, — перебил ее Мэтью, — Мэтью Брайт, вам лучше привыкнуть к этому имени.

— О! — Энн была в замешательстве, но ненадолго. — Я помню то Рождество, когда вы были влюблены в Изабель. Как вы были смешны! Как мы все потешались над вами!

— Действительно! — Его лицо стало как гранит, и он с трудом сохранял спокойствие. — Однако, я слышал, что вы не потешаетесь над своим учителем музыки. Мистер Венаблс пробуждает в вашей груди, леди Энн, нечто большее, чем насмешку?

— Как вы узнали? — удивилась Энн. Она посмотрела ему в глаза и вздрогнула под его стальным взглядом. — В одном мизинце мистера Венаблса больше джентльмена, чем в вас целиком, мистер Брайт, хотя у него и нет денег. — Энн знала, что это неправда, но инстинктивно чувствовала, что это заденет Мэтью.

Одним прыжком Мэтью преодолел разделявшее их расстояние и грубо схватил ее за плечи.

— Что значит для вас Венаблс? Насколько близок он вам? Настолько? — и Мэтью прижал ее к своей груди так, что его губы оказались всего в дюйме от ее губ.

Сердце бешено застучало у нее в груди, когда, помимо ее воли, притягательная сила его тела подействовала на нее. Неожиданно ей захотелось расслабиться в его объятиях и ощутить вкус его губ, жестких и требовательных, на своих губах. Благоразумие восторжествовало, и резким движением она высвободилась.

— Ближе, — с вызовом бросила она. Гораздо ближе. — И тут она вспомнила Изабель. — Хотя, — и здесь Энн точно скопировала тон Изабель и ее язвительное, игривое выражение, — предполагается, что мне неизвестно, что происходит между мужчиной и женщиной в постели.

Скрипнув зубами, Мэтью отступил назад. В его глазах было столько гнева и отвращения, что Энн сначала испугалась, потом в ней вспыхнула надежда.

— После того, что я сказала, вы, вероятно, уже не захотите жениться на мне? — предположила она.

— Я женюсь на тебе, Энн, по многим причинам, — мрачно ответил он, — не последней из которых является желание научить тебя хорошим манерам и тому, как следует леди вести себя. Начало июня тебя устроит?

— Не слишком ли скоро?

— Я должен как можно скорее вернуться в Кимберли.

— В Кимберли! — Этот аспект своего замужества Энн не учитывала; она и не подумала, что ей придется уехать так далеко от дома. — Я, наверное, сразу не поеду с вами. Я подожду, пока вы купите дом для нас.

Мэтью улыбнулся. Он окинул взглядом роскошную комнату, потом посмотрел через окно на прекрасный английский парк и подумал об уродливом приземистом доме среди пыльного Кару.

— Я купил дом.

— Но нам нужны слуги, много слуг, — сказала Энн, отчаянно подыскивая отговорку.

— В Кимберли нет недостатка в рабочих руках. — И опять Мэтью улыбнулся почти сатанинской улыбкой.

— Ах так, в таком случае нам больше нечего обсуждать. — Энн решительно позвонила в колокольчик, и на этот сигнал сразу явились герцог и герцогиня.

— Свадьба состоится шестого июня, — сообщил им Мэтью. — Все расходы я беру на себя и, — здесь глаза Мэтью опасно сверкнули, — я хочу сам устроить прием.

— Как вам будет угодно, — ответил герцог.

«Как странно, — подумала герцогиня. — Временами Мэтью ведет себя очень непонятно. Зачем ему беспокоиться о приеме?»

— Я навещу вас в Лондоне, — сказал Мэтью, но когда он направился к двери, Энн заговорила вновь.

— Я согласна выйти замуж за Мэтью, но при одном условии.

Мэтью и герцог с герцогиней молча уставились на нее. Энн испугалась своей смелости, но решила до конца использовать эту уникальную возможность, свой единственный момент власти.

— Я не выйду замуж за Мэтью, если вы не позволите Джейн выйти замуж за мистера Брюса.

— Брюса! Этого нищего школьного учителя!

— Джейн любит его, и ему необязательно навсегда оставаться сельским учителем. Вы можете использовать свое влияние, чтобы найти ему более почетную должность. И, — она бросила на Мэтью ядовитый взгляд, — воспользуйтесь деньгами мистера Брайта, чтобы дать Джейн хорошее приданое.

— Что скажут люди? — простонал герцог.

— Мы могли бы устроить очень скромную свадьбу здесь, в имении, — предложила герцогиня. — Никто не обратит на нее внимания после этой шумихи вокруг Энн.

— Хорошо, — неохотно согласился герцог.

Лицо Энн осветилось счастливой улыбкой, а Мэтью задумчиво смотрел на нее. У его маленькой невесты, оказывается, более твердый характер, чем он предполагал.

Глава четырнадцатая

На той же неделе семья Десборо переехала в Лондон, и для Энн начались томительные примерки платьев, визиты и приемы и бесконечные обсуждении прически, списка приглашенных и меню. Мэтью регулярно навещал ее; чаще с Николасом, который постепенно поправлялся после своей таинственной болезни. Однако Мэтью редко искал общества своей невесты. Энн убеждала себя, что она рада тому, что ей не приходится терпеть его неприятное присутствие, но на самом деле она была обижена его безразличием. Иногда всего лишь из чистого любопытства она забиралась на балкон в бальном зале и наблюдала за его приготовлениями к свадебному приему.

Мэтью все внимание уделял фонтану, который устанавливали по его распоряжению. Бальный зал в городском доме Десборо был огромным, и Мэтью распорядился установить фонтан у задней стены, как раз напротив главного стола, откуда сверкающие струи могли видеть почти все гости. Энн отметила, что Мэтью привык все делать по первому разряду; фонтан был огромный, с глубокой чашей из резного камня и высокими струями воды. Этот проект захватил Мэтью целиком; он часами наблюдал за работой, а когда фонтан был готов, часто включал его и сидел, любуясь каскадами воды, и на его губах блуждала странная улыбка. Удивительно, что он посвящал столько времени подготовке приема и установке фонтана. Казалось, что он придавал особое, таинственное значение свадьбе, как будто в этом событии воплощались мечты всей его жизни. И все же Энн считала, что женитьба на ней не могла быть причиной столь сильных чувств. Единственный раз она видела теплоту в его взгляде, когда Мэтью улыбался Николасу, и она невольно подумала, улыбался ли он так же Изабель.

Через несколько дней после возвращения в Лондон Мэтью принес Энн обручальное кольцо. Он организовал целую официальную церемонию и надел ей его на палец в присутствии всей семьи. У всех невольно вырвался возглас восхищения, потом наступила мертвая тишина, пока все смотрели на кольцо. Энн повернула руку так, чтобы свет упал на центральный камень, и массивный белый бриллиант чистой воды вспыхнул радугой красок.

Уголком глаз Энн заметила, как лицо Изабель на мгновение исказила судорога зависти. Значит, ее предположение, что Изабель не хотела, чтобы она выходила замуж за Мэтью, было верно. В таком случае, решила Энн, нужно разыграть на публике состояние непередаваемого блаженства. Она повернулась к Мэтью с самой очаровательной своей улыбкой, но он не смотрел на нее — он тайком наблюдал за реакцией присутствующих в зале.

Он видел, как герцог Десборо переминается с ноги на ногу и не смотрит на него, и понимал, что сейчас его светлость чувствует себя таким же униженным, как он сам когда-то в юности.

Он также заметил и оценил зависть Изабель, но больше всего он наблюдал за Фредди. Его брат нервничал и выглядел бледным и усталым, озирался по сторонам, как будто ожидал увидеть привидение. Мэтью усмехнулся. Фредди осталось недолго ждать. День свадьбы станет для него днем расплаты.

Наконец этот день наступил. Чемоданы Энн были набиты приданым, достойным принцессы: платья повседневные и платья вечерние, платья для балов и костюмы для верховой езды, дорожные костюмы, туфли и босоножки, шляпы и чепчики, нижнее белье — и все это в больших количествах. Ее новая горничная Генриетта пришла, чтобы одеть ее к свадьбе. Эта девушка, которую Энн едва знала, должна была стать единственным человеком из дома, кто поедет с ней на алмазные рудники. В белых чулках и в новом нижнем белье, представляющем собой комбинацию сорочки и панталон и обеспечивающем красивое облегание узкого платья — Энн стояла неподвижно, пока на нее надевали белый шелковый подвенечный наряд.

Энн еще не видела ожерелья и другие украшения, но заказанное Мэтью платье было специально сшито так, чтобы показать бриллианты во всей красе. Лиф был очень простым, но вместо глухого, закрытого ворота, обычного для свадебных платьев, было сделано широкое и глубокое декольте, чтобы все видели ожерелье. Юбка спереди тоже была простой; ее украшала лишь оборка из старинных кружев. Зато сзади шелк драпировался в пышный тюрнюр, который переходил в длинный шлейф.

Когда Генриетта начала укладывать ее сияющие светлые волосы в высокую гладкую прическу, Энн невольно взглянула на часы. Прическу нельзя было закончить и приколоть вуаль до тех пор, пока не принесли диадему. Тут раздался стук в дверь, и вошел Николас.

— Мэт прислал меня с этими безделушками. Знаешь, Энн, ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо, Ники. — Она улыбнулась искренне, благодарная за его присутствие. Она ощущала какую-то безучастность и равнодушие ко всему, что происходило вокруг, как будто она была вне собственного тела и смотрела на него со стороны. — Я бы хотела, чтобы ты поехал со мной в Кимберли, — с отчаянием в голосе сказала она.

— Мэт будет о тебе заботиться, — успокоил ее брат, — а потом и я приеду в гости. Ну, открой шкатулку.

Ошеломленная Энн вынула сказочные украшения из футляра. Первым было ожерелье, которое довольный улыбающийся Николас застегнул на изящной шее своей любимой сестры. Браслет Энн сумела надеть сама, а Генриетта достала сверкающую диадему и закрепила ее на волосах невесты, приколов белое облако вуали, которая закрывала лицо Энн. Скрытые под вуалью, лицо прекрасной невесты и таинственные камни будут открыты для обозрения только после службы.

В сопровождении отца Энн в лучах летнего солнца поехала в старинную церковь Святой Маргарет и, шурша длинным шлейфом, прошла по проходу к тому месту, где стоял Мэтью. Она по-прежнему была как во сне. Торжественная служба проходила перед ней в туманных образах цвета, звука и движения; она машинально отвечала на вопросы и потом ничего не могла вспомнить.

Когда они расписались в метрической книге, Мэтью поднял вуаль с лица невесты и поцеловал ее в щеку. Потом он пристально посмотрел на свою молодую жену.

— Чудесно! — сказал он.

Но Энн только холодно взглянула на него. Она знала, что он имел в виду бриллианты.

Мэтью нетерпеливо взял Энн под руку и повел ее к проходу, где, чувствуя себя как на сцене, помедлил. Присутствующие ахнули. Не только красота Энн в обманчиво простом платье и сверкании сказочных алмазов привлекли их внимание. Рядом с ней стоял Мэтью в безупречно сшитом костюме с бриллиантовыми пуговицами на сюртуке и массивной алмазной булавкой для галстука. На ком-нибудь другом такие украшения выглядели бы вульгарно, но не на нем. В Мэтью было что-то особенное: он казался выше и шире в плечах, чем другие мужчины, золотая грива его волос была гуще и ярче, взгляд его синих глаз был пронзительнее. Когда он замер на ступеньках, импульсы притягательной силы его личности, казалось, пробежали по залу. Увидев лица присутствующих, особенно источавшие холодную злобу лица Изабель и Фредди, Мэтью улыбнулся. Вот он момент, которого он ждал, его победный парад!

Мэтью привлек Энн к себе, и это движение вызвало новый блеск бриллиантов, которые украшали их обоих. Именно тогда кто-то произнес слова «Алмазный Брайт», и это прозвище осталось за ним до самой его смерти.

Для Энн прием проходил в тумане, как и церемония венчания. Она знала, что это был триумф, что ею восхищались и ей завидовали сверх всякой меры, но сама она ничего не чувствовала. А ведь это мог быть ее самый счастливый день!

Для Мэтью же это был наивысший момент, кульминация долгих лет ожидания и ненависти. Когда веселье было в разгаре, он поднял руку и подал знак группе молодых людей, которых он нанял и которые пока находились позади гостей. Они подошли поближе и встали позади Фредди.

— Как красиво смотрится фонтан, — громко сказал Мэтью. — Ты уже видел его, Фредди? Пойдем посмотрим на него поближе.

— Нет, я достаточно хорошо вижу его отсюда.

— Иди ближе, Фредди, — спокойно сказал Мэтью, но в его голосе слышался металл, — или кто-нибудь может подумать, что ты боишься воды.

В этот момент в игру вступили молодые люди, которые были, очевидно, пьяны, потому что, размахивая бутылками, они потащили Фредди через весь зал к фонтану. Под громкие крики гостей, с удовольствием наблюдавших за этим несколько грубоватым развлечением, Фредди окунули в фонтан. С веселым смехом молодые люди толкали его назад в воду, как только он делал попытку выбраться, а Фредди отчаянно барахтался в воде и жадно хватал ртом воздух.

Мэтью сидел, скрестив руки на груди, но мысленно видел себя на месте тех, кто купал Фредди. Потом он встал и подошел к фонтану, злорадно про себя посмеиваясь над братом.

— Немного позабавились и хватит! — сказал он.

Фредди вытащили из воды, и он, задыхаясь, упал на пол. Потом он начал кричать что-то бессвязное и продолжал кричать, пока Мэтью не велел унести его.

— Боюсь, наши юные друзья несколько перестарались, — с явным сочувствием сказал он. — Фредди, как правило, не воспринимает купание так плохо.

Гости возобновили веселье, а Мэтью потихоньку вышел в соседнюю комнату, где мокрый и дрожащий Фредди лежал на софе, завернутый в одеяло.

— Убийство, — сказал Мэтью, — это слишком подло и грубо, Фредди! Есть более цивилизованные способы добиваться своей цели.

Дрожа от страха, Фредди смотрел на него. Затем ему вновь показалось, что вода покрывает его с головой, и он закричал.

Мэтью вернулся к гостям, чувствуя странную легкость и свободу, как будто тяжелая ноша свалилась с его плеч и дьявол в его душе успокоился. Он рассчитался по старым счетам и отомстил за убийство своей семьи — но Мэтью не мог предположить все последствия своей мести.

В великолепном дорожном костюме из лилового шелка и такого же цвета бархатной шляпе со страусовыми перьями Энн со слезами на глазах прощалась с друзьями и семьей. В распоряжение новобрачных были выделены два герцогских экипажа: во втором сидела Генриетта в окружении багажа. Большую часть еще раньше отправили в Саутгемптон, чтобы погрузить на пароход. Пока Энн прощалась со всеми, Мэтью отыскал Рейнолдса.

— Я хочу, чтобы за моим братом следили и регулярно присылали мне отчеты. И за его женой тоже. Если возможно, устройте своего человека на работу в имение, лучше — в дом. Из-за того, как Фредди и Изабель обращаются с прислугой, у них всегда есть вакантные места.

Потом Мэтью попрощался с матерью и сестрой, но самым теплым было его прощание с Николасом.

— Черт возьми, Мэт, — грустно сказал Николас, — неужели тебе обязательно надо уезжать? Разве тебе недостаточно денег? Разве нельзя остаться в Лондоне и руководить делами отсюда?

— В один прекрасный день я смогу это сделать, но не сейчас. На шахтах еще много дел. И мне еще недостаточно денег. Очень давно я понял, что за деньги можно купить власть и красоту, но кроме этого они позволяют купить кое-что еще — свободу. Свободу делать то, что ты хочешь и когда хочешь.

— Понимаю. Или скорее, не понимаю. Что это за свобода, которая заставляет тебя ехать в Кимберли, когда ты предпочел бы остаться здесь? Ты раб денег, а не их хозяин.

Но Мэтью только засмеялся и похлопал друга по плечу.

— Ну, веди себя хорошо, пока меня не будет здесь, и помни, что Рейнолдс твой друг. Обращайся к нему, если тебе что-то понадобится.

Наконец они остались одни, сидя бок о бок в экипаже, увозившем их от друзей и родных. Калейдоскоп воспоминаний и событий завертелся в усталой голове Энн, когда она осторожно взглянула на невозмутимый профиль Мэтью. Кто он, этот человек, за которого она вышла замуж? О чем он думает и что чувствует? Некоторое время она смотрела в окно, потом рискнула опять бросить взгляд на своего мужа. Глаза у него были закрыты, казалось, он спал. После этого Энн больше не смотрела на него, боясь, что он перехватит ее взгляд и сочтет это слабостью. Она сложила руки на коленях и погрузилась в размышления.

С момента помолвки она думала только о настоящем дне и не позволяла себе заглядывать в глубокую, темную бездну своего будущего. Теперь свадьба и болезненное расставание с родными были позади, и она оказалась перед печальной реальностью долгого путешествия на алмазные копи. Но перед этой поездкой ей предстояло преодолеть еще одно препятствие. Сегодня ночью она должна будет делить постель с Мэтью. Энн сжала руки в элегантных перчатках. Лучше что угодно, думала она, только бы не оставаться в неведении относительно того, как он намерен с ней поступить.

В гостинице для них были заказаны комнаты, и когда пришло время ложиться спать, молчаливая Генриетта помогла Энн надеть роскошную белую ночную сорочку и расчесала волосы. Энн легла в постель и с учащенно бьющимся сердцем стала ждать мужа.

Она была уверена, что как бы все ни случилось, что бы он ни стал с ней делать, все это будет происходить в темноте. Однако, такая мысль, очевидно, не пришла в голову Мэтью. Он вошел в комнату, посмотрел на постель, усмехнулся и сразу стал снимать одежду. Энн старалась не смотреть, но его движения странным образом завораживали ее. Оставшись в одних брюках, он наклонился над чашей с водой, чтобы умыться, а Энн смотрела, как двигались мускулы на его загорелой спине.

Ей было страшно, но она не хотела, чтобы он заметил ее страх. Все равно она замерла и крепко сжала руки под покрывалом, когда Мэтью спокойно сбросил брюки и обнаженный направился к ней. Она упорно не отрывала взгляда своих огромных фиалковых глаз от его лица, когда он сел на край кровати и взял ее лицо в свои ладони.

— Итак, — сказал он, — момент, которого ты боялась, наступил.

— Я ничего не боюсь, — вызывающе ответила она.

Мэтью удивленно поднял брови.

— В самом деле? Ах да, конечно, мистер Венаблс посвятил тебя во все тайны постели, не так ли?

В его улыбке сквозила насмешка, и Энн поняла, что он не верит в это.

— Да, — отчаянно солгала она.

— А твой учитель музыки целовал тебя вот так? — Он наклонил голову и крепко поцеловал в губы, раздвигая их языком, а его руки легли на ее грудь под кружевами сорочки.

— Свет! — едва вымолвила она. — Погаси свет!

— Нет, — ответил он, — я хочу видеть тебя. Ведь как ты постоянно любишь повторять, я заплатил слишком много денег за тебя.

— А что еще мне говорить, если ты только и делаешь, что размахиваешь своими проклятыми деньгами перед носом у всех!

Если бы Энн не была уверена, что Мэтью презирает ее, она могла бы поверить в то, что он взглянул на нее с уважением. Но она сердито отвернулась и лишь почувствовала, что он снимает с нее сорочку. Он провел своей сильной загорелой рукой по ее шелковистой коже, и Энн в страхе отпрянула. Он убрал руку, и она осталась лежать неподвижно, не поворачивая к нему головы.

— Энн, — и его голос был на удивление нежен, — я не хочу брать тебя силой, но тебе все же придется кое-что вытерпеть. Ты же хочешь детей, правда? И кто знает, может быть, мои ласки окажутся не такими ужасными, как ты воображаешь.

Он принял ее молчание за знак согласия и вновь поцеловал ее.

— Расслабься, — велел он. — Для тебя будет меньше боли, а для нас обоих больше удовольствия, если ты сумеешь расслабиться. — Он помог снять напряжение ее охваченного страхом тела, касаясь пальцами ее гибкой спины, лаская ее груди и соски языком. Потом он провел руками по ее узким бедрам и стройным ногам и крепко прижал ее к своему напрягшемуся телу.

И Энн стала испытывать ощущения, о существовании которых даже не подозревала, и она обвила его шею руками и начала отвечать на его поцелуи. Мэтью почувствовал влажность у нее между ног и решил, что момент наступил. Когда он вошел в нее, она вскрикнула от боли и шока, и Мэтью понял, что в первый раз она не получит удовольствия. Он быстро кончил и оставил ее, дрожащую и неудовлетворенную, как будто ждущую чего-то, хотя и не знающую, чего.

Вскоре он снова потянулся к ней.

— Держи меня, — велел он. — Здесь! — И он вложил ей в руку свой пенис, который начал увеличиваться от ее прикосновения, и Энн смотрела на это с таким изумлением, что Мэтью засмеялся. Он опять вошел в нее, но на этот раз его движения были медленными, подчиненными одному желанию — доставить ей удовольствие, и он умело довел ее до оргазма, как искусный музыкант, играющий на драгоценной скрипке.

Потом, когда восторг прошел, но не был забыт, Энн долго лежала в темноте без сна рядом со спящим Мэтью.

Она инстинктивно ощущала, что хотела бы остаться в его объятиях после этой бури, разразившейся в ней, жаждала нежности и слов любви. Но Мэтью ничего не сказал. Он был нежен с ней, но он ее не любил.

Но, сердито напомнила себе Энн, она тоже не любит его! Странно, но тот факт, что его ласки доставляли ей удовольствие, и она охотно отвечала на них, заставлял Энн еще больше ненавидеть Мэтью. Он сломил сопротивление ее тела, но ему не удастся полностью подчинить ее себе.

В начале августа они прибыли в Кимберли. Мэтью был в прекрасном настроении. Он с удовольствием сравнивал нынешнее возвращение со своим первым приездом в Кейптаун. Тогда была только комната в гостинице и долгий трудный путь к алмазным копям. Сейчас, с деньгами в кармане и молодой женой — дочерью герцога, он остановился в доме губернатора в качестве его личного гостя и приобрел собственный экипаж и лошадей, чтобы добраться от железной дороги до Кимберли.

Корт ждал их у дома и открыл дверцу экипажа, чтобы помочь Энн сойти. На ней был тот же лиловый костюм и шляпа, что и в день отъезда из Лондона, и Корт отметил, что этот цвет очень идет ее глазам.

Энн была в состоянии шока. Она была очарована экзотикой Кейптауна и поражена просторами южноафриканского пейзажа. Издали Кимберли сверкал и переливался на солнце, и он показался Энн волшебным городом, построенным из алмазов, сказочным местом из стекла и драгоценных камней. Она была разочарована, когда экипаж въехал на бедные узкие улочки, и она обнаружила, что сияние было лишь отражением солнечных лучей от множества крыш из рифленого железа. Шум от шахт, крики людей и животных на улицах, полуголые африканцы — все это вселяло в нее ужас. Ошеломленная, она вышла из экипажа, и для нее было большой радостью увидеть мягкую улыбку и добрые глаза у встречавшего их высокого мужчины.

— Вот мы и приехали, Энн. Домой! — Мэтью указал рукой на дом, и в его глазах мелькнула усмешка.

Энн недоверчиво смотрела на свой новый дом. В ее представлении, выработанным предыдущей жизнью, понятие «дом» всегда ассоциировалось с особняком, таким как в Десборо или Хайклире, окруженным парком с лужайками и ручьями. Перед ней же стоял уродливый кирпичный барак, в котором она не поселила бы и прислугу. Вокруг не было ни сада, ни даже травинки или кустика, только голая бурая земля.

Энн было всего семнадцать, и прежде она никогда не покидала Англию, Десборо и свою семью. Отчаяние и одиночество уже готовы были поглотать ее, но она мужественно взяла себя в руки, не давая Мэтью возможности увидеть свое разочарование. Она гордо вскинула голову.

— Именно так я и представляла себе твой вкус, Мэтью. А где слуги?

Мэтью вопросительно взглянул на Корта, который указал на двух африканцев, робко стоявших в стороне.

— Кухарка и слуга, — сказал он.

Энн вздохнула. Внезапно она вспомнила величественного дворецкого из Десборо, целый полк привратников, поваров, судомоек, служанок и горничных, которые работали, чтобы содержать в порядке их дом.

— Надеюсь, они будут хорошо работать, — с беспокойством сказал Корт, понимая, что должна была чувствовать Энн. — Я посылал их учиться в гостиницу.

Энн с благодарностью коснулась руки Корта. Очевидно, он очень старался, чтобы сделать ей приятное.

— Спасибо, — мягко сказала она. — Надеюсь вы пообедаете с нами, мистер Корт, и вообще считайте этот дом своим.

Мэтью ласкал Сэма, радуясь встрече с собакой и возобновлению их взаимной привязанности, и для него этот короткий эпизод остался незамеченным. Но с этого момента Джон Корт стал преданным рабом Энн.

Часть вторая

Англия и Южная Африка

1883–1894

Глава первая

Шесть лет спустя, весной 1883 года дом Брайтов выглядел уже совершенно иначе. Жесткие линии его кирпичных стен смягчали заметно выросшие кусты и деревья, которые, благодаря неустанной заботе Энн и постоянному поливу, начали давать благодатную тень. Многие состоятельные люди последовали примеру Мэтью и перебрались из перенаселенного убогого города в новые дома, украшенные башенками и колоннами, балюстрадами и широкими верандами. Но даже это избранное соседство было пронизано ощущением временности, что было такой же частью Кимберли, как алмазоносная синяя земля.

Западный Грикваленд был аннексирован Капской колонией, и пока бурные события, происходившие в соседних государствах, не коснулись Кимберли. Восстание зулусов 1879 года и англо-бурская война 1880–1881 годов не помешали добыче алмазов. Богачи Кимберли занимались только своим бизнесом, за исключением одного из самых влиятельных жителей города, Сесила Родса, который считал алмазы хорошим средством для достижения любых целей. Как и Мэтью, Родс прекрасно понимал, что богатство дает власть, но в отличии от Мэтью, он был одержим идеями национализма и намеревался использовать свои деньги и власть на расширение и процветание Британской империи.

Среди лидеров алмазодобывающей промышленности появились и новые люди. Чарльз Радд с самого начала был партнером Родса на шахте Де Бирс, потом к ним присоединился расчетливый и образованный Альфред Бейт. Барни Барнато, нахальный кокни из Уайтчепела, соперничал за право главенства в «Кимберли майн» с Дж. Б. Робинсоном, постоянно разгуливавшим в намозолившем всем глаза пробковом шлеме. Главные участники алмазной драмы уже определились и исподволь началась борьба за главные роли.

Мэтью действовал очень осторожно. В 1880 году Родс основал компанию «Де Бирс Майнинг», которая объединила владения Родса и Радда с другими синдикатами; он постоянно делал Мэтью предложения войти в его компанию. Мэтью уже был готов согласиться, но выжидал, чтобы заключить договор на самых выгодных для себя условиях. На его участках в «Кимберли Майк» часто случались оползни, но у него было достаточно средств, чтобы продолжать разработки. Мэтью был уверен, что сможет одолеть нынешний спад и выйти из него сильнее, чем прежде. Он знал, что, как и в прежние кризисные периоды, менее удачливые старатели будут вынуждены продавать свои участки и продавать дешево. Уже осталось немного мелких владельцев участков, которые упрямо держались за свою землю, как Виллем Якобс и его приемный сын Даниэль Стейн, и Мэтью рассчитывал поглотить их своим синдикатом прежде, чем объединяться с Родсом. Чем большим количеством участков он будет владеть, тем больше влияния будет у него в компании. Мэтью был не против играть вторую скрипку в компании Родса, но, черт возьми, подчиняться кому-либо другому он не собирался.

Мэтью обедал с Кортом в Кимберли-клубе, где каждый мог посмотреть на своих конкурентов и оценить конъюнктуру в отрасли. При желании можно было манипулировать этой своеобразной биржей и одним своим поведением или выбором собеседников заставлять циркулировать разные слухи. В этой атмосфере Мэтью был в своей стихии, а Корт чувствовал себя неуютно и одиноко. Утро они провели, наблюдая и оценивая организацию работ. Синяя земля, или «кимберлит», доставлялась на сортировочные столы, рассыпалась тонким слоем, периодически смачивалась водой и дробилась. Африканские рабочие ускоряли этот процесс, разбивая самые крупные комки ломами, а далее измельченная порода поступала в специальные промывочные машины. У Мэтью с Кортом были надежные управляющие, но иногда они любили появляться на промывке, особенно в такое время, как сейчас, когда вокруг было столько беспорядков.

— Одному Богу известно, почему мы возимся с алмазами, — сказал Корт, — когда на них такие низкие цены.

— Кризис не может долго продолжаться. Родс прав, когда он говорит, что каждый мужчина, вступая в брак, хочет приобрести бриллиант для своей невесты. Сколько бриллиантов он купит, зависит от рынка: если бриллианты дороги, он купит мало; если они дешевы, он купит больше. Однако, общее количество потраченных денег будет одинаковым. Родс оценивает ежегодный объем продажи в четыре миллиона фунтов стерлингов.

— Тогда он выступает не только за слияние шахт, но и за регулирование добычи.

— Эти вещи неотделимы друг от друга, потому что цена на алмазы зависит от их предложения. Лет десять назад один эксперт сказал, что алмазы требуют очень деликатного обращения; должна быть такая рука, которая может их придержать, если так складывается обстановка. Я предлагаю, Джон, держать руку на пульсе.

— Но пока все зависит от рабочих, — напомнил ему Корт. — Белые рабочие опять бастуют, потому что они не хотят, чтобы их обыскивали. «А кто будет обыскивать тех, кто проводит обыск?», спрашивают они, и я разделяю их точку зрения.

— Мы все знаем, что закон 1882 года о торговле алмазами имеет много недостатков по части мер борьбы с торговцами крадеными алмазами, — ответил Мэтью. — Но все равно, это самый строгий закон, когда-либо принятый на английской территории, потому что согласно ему обвиняемый уже считается виновным, если не будет доказано обратное.

— Я согласен, что торговля крадеными алмазами — проклятье нашей промышленности, но даже я считаю, что полиция часто заходит слишком далеко, задерживая подозреваемых и обыскивая рабочих. Что же касается беспорядков, то ты никогда не убедишь меня в необходимости держать африканских рабочих за забором из колючей проволоки на протяжении всех шести месяцев их контракта.

— Это необходимо, — настаивал Мэтью. — К тому же, африканцы там живут в хороших условиях и лучше питаются, чем раньше, и они выйдут оттуда более здоровыми, чем были, когда вошли туда.

— За твоей отеческой заботой скрывается тот факт, что ты хочешь прежде всего остановить кражи алмазов, а не улучшить жизнь рабочих. Как ты думаешь, наши рабочие тоже будут выступать против закона об обысках?

— Я надеюсь, что наши люди настроены лояльно, — задумчиво произнес Мэтью, — а если приезжие рабочие не выйдут на работу, — кстати, мне очень хочется, чтобы Коннор и Браун именно так и поступили, потому что они по уши увязли в торговле крадеными алмазами — у нас хватит других, чтобы продолжать работу. Ничто не должно остановить производство.

— Я сомневаюсь, что Николас согласился бы с тобой. Продажа алмазов в Лондоне снизилась.

— Тем не менее дела у нас идут лучше, чем у всех остальных. — Тон Мэтью был довольно резок. Он болезненно воспринимал намеки, что пристраивает на выгодную работу друзей, когда Николас возглавил «Брайт Даймондс» на Хаттон-Гарден. — И я все же считаю, что мы должны открыть контору в Нью-Йорке. «Корт Даймондс». Звучит неплохо?

— Конечно. Но когда придет время, я бы хотел сам руководить этим отделением, а пока я не готов покинуть Кимберли.

— Я ничего не имею против. Пойми меня правильно, мне вовсе не хочется расставаться с тобой; мы ведь так долго были вместе. Но представительство в Америке очень важно для нашего бизнеса. Вспомни, как успешно ты продал алмаз Тиффани.

Наступило молчание. Они оба вспомнили желто-золотистый алмаз, который они нашли на шахте в Кимберли: самый крупный в мире желтый алмаз, который Корт продал знаменитой нью-йоркской фирме Чарльза Тиффани.

— Когда-нибудь, — сказал Корт, — но не сейчас. — Не мог же он сказать Мэтью, что у него не хватит решимости покинуть Энн.

— Понимаю. Ты хочешь оставаться здесь, чтобы самому блюсти свои интересы, — поддразнил его Мэтью. — Ты не доверяешь мне увеличивать твой банковский счет, хотя он у тебя, вероятно, самый большой в Кимберли. Кроме своей поездки в Америку в семьдесят девятом ты больше ни на что не тратил.

— Мне не на что и не на кого тратить деньги. — Корт улыбнулся, но душа его сжималась от боли. Со своим богатством он был как на необитаемом острове, где не на что было его потратить. Чтобы богатство доставляло удовольствие, ему надо было иметь семью и дом в своей стране. По иронии судьбы он, кажется, был обречен влюбляться в женщин Мэтью и продолжать накапливать состояние.

Сейчас боль в его душе была сильнее, чем обычно: Энн, наконец-то, ждала, ребенка.

Энн уже начала окончательно терять надежду когда-либо родить ребенка. Больше всего на свете ей хотелось иметь детей, и ее неспособность забеременеть заставляла ее впадать в уныние. Она консультировалась с врачами: все дело в климате, говорили ей; у нее было слабое здоровье, к тому же в ее родне были случаи бесплодия. Энн испытывала острую зависть к Изабель, которая уже родила еще одного сына, и глубокое сочувствие к Джейн, у которой тоже не было детей.

За эти шесть трудных и одиноких лет Энн обставила дом, посадила сад и обучила полдюжины слуг. Для Мэтью и для Корта, который жил с ними, этот дом был родным, но Энн не находила здесь покоя.

Она ненавидела Кимберли: ненавидела пыль, которая забивалась в каждый угол и каждую щелочку; жару, которая лишала ее сил; резкий сухой ветер, который высушивал ее волосы и кожу; и мух, которые облаком вились над ней, куда бы она ни шла. Она ненавидела этот уродливый город и не испытывала уважения к его разноязыким дерзким жителям, большинство из которых стремились добыть побольше денег и как можно скорее.

Однако, никто не догадывался, что она была несчастлива. Как и Мэтью, Энн была горда и скрывала свои истинные чувства. И она постоянно старалась делать что-нибудь нужное.

Что касается слуг, то Генриетта оказалась очень надежной и полезной. У нее был дальний родственник — отличный шеф-повар, и она уговорила Пьера приехать из Франции на алмазные рудники, пообещав ему, что он быстро разбогатеет, и вскоре вышла за него замуж. Энн была очень рада такому повороту событий: во-первых, она получила отличного повара, и во-вторых, сохранила Генриетту. Кимберли был не слишком подходящим местом как для вышколенной горничной, так и для ее утонченной хозяйки.

Сад стал для Энн настоящим источником радости. Она посадила цветы, которые напоминали ей о доме — розы, нарциссы, ноготки, георгины и гвоздики, но она так же увлеклась и южноафриканскими разновидностями, которые она сама привезла из Кейптауна и Наталя. От постоянного полива и тщательного ухода все растения в саду буйно цвели — красные алоэ; белый и желтый арум; агапантус, называемый еще африканской лилией, цветы которого напоминали колокольчики; стрелиция — экзотический цветок с похожими на птиц синими и белыми соцветиями; изящные белоснежные чинчеринции; разноцветные гладиолусы; и наконец, особо любимые Энн пышноголовые изменчивые протеи.

Сознавая свое положение в местном обществе, Энн занималась благотворительностью, но слабое здоровье мешало ей посвятить этим занятиям больше времени. Африканский климат с жаркими душными днями и холодными ночами лишал ее сил. И хотя ей удалось избежать эпидемии тифа и пневмонии, она слегла с лихорадкой, которая иссушила ее тело, и она так и осталась худенькой и слабой.

Жизнь, конечно, не была совсем мрачной. В городе устраивались концерты и званые вечера, бывали представления драматического общества. Однако, жизнь Энн протекала с постоянным ощущением своего одиночества. Никто из дам в городе не соответствовал ей по социальному положению, и это разделяло их. Не меньше чем о ребенке, Энн мечтала о друге. Так случилось, что ее ближайшим другом стал Джон Корт.

Энн с грустной улыбкой вспоминала прошедшие бесплодные годы. Казалось бы, в детской должны были давно звучать голоса детей, потому что спальня была единственным местом, а часы в постели с Мэтью единственным временем, когда она по-настоящему общалась с ним. Вне спальни они редко бывали одни. Конечно, Корт почти всегда обедал с ними, и иногда они принимали гостей. Мэтью часто отсутствовал по вечерам, поэтому Энн много времени проводила одна или в обществе Корта. Иногда у нее возникало такое чувство, что Джон Корт — ее муж, а Мэтью — любовник.

Энн никогда не спрашивала Мэтью, куда он ходит. Если бы она спросила, он мог подумать, что ее это волнует, и она не хотела, чтобы у него создалось такое ложное впечатление. Она считала, что большую часть времени он проводит со своими любимыми алмазами, а другую — с любовницей или любовницами, потому что у него их, вероятно, больше одной.

Гуляя перед обедом по саду с Сэмом, Энн думала о ребенке, который должен был родиться через четыре месяца, и о том, как тогда изменится ее жизнь. Из-за малыша ей непременно надо сегодня застать Мэтью одного и поговорить с ним о важных вещах.

Среди деревьев мелькнул удод, и Энн остановилась, чтобы полюбоваться его экзотическим красным опереньем. Она с удовольствием отдала бы его яркие краски за скромную внешность английского дрозда. Тут Энн заметила какое-то движение у забора. Это был он — этот мальчик — опять он.

С тех пор, как она приехала в Кимберли, она много раз видела, как этот мальчик бродил у дома. Сейчас ему, наверное, лет семнадцать, подумала она; он был весьма непривлекателен — бледный, с неопрятными черными волосами. Самое странное в этих встречах было то, что никто из домашних никогда не упоминал, что тоже видел его, и что Сэм никогда на него не лаял. Напротив, Сэм часто бежал ему навстречу, виляя хвостом и радуясь. Но мальчик бросал камнями в собаку, и та возвращалась к Энн и жалобно скулила, как будто просила объяснить, почему с ней так обращаются.

В последнее время мальчик стал появляться чаще, подумала Энн. Она это заметила, потому что стала очень чувствительна к видимым признакам своей беременности, и несмотря на всю абсурдность ситуации, ей все же казалось, будто мальчик приходит посмотреть на ее расплывающуюся фигуру.

Энн вернулась к дому и опять взглянула в сторону забора, но мальчик уже исчез. Она посмеялась над своими фантазиями и пошла переодеться. Мэтью настаивал, чтобы они переодевались к обеду, независимо от того, были у них гости или нет, а сегодня Энн хотела выглядеть как можно лучше.

Даниэль медленно шел домой.

Домом для него была все та же хижина, которую он делил с Виллемом после смерти Марты и Алиды. Одна местная женщина вела хозяйство для них и еще двух мужчин, один из которых был старше другого почти на сорок лет. Они вели неряшливую холостяцкую жизнь и обычно больше молчали. Виллем и раньше был немногословным, а после смерти Марты вообще замкнулся в себе. Поэтому Даниэль сидел один и размышлял.

Чаще всего он думал о Мэтью. Он начал ходить к большому дому, как только Мэтью привез туда жену. Любопытство заставило его пойти посмотреть на англичанку, чтобы узнать, на кого Мэтью променял Алиду. Она была красивая, Даниэль признал это. Она смотрела на него добрыми глазами и даже несколько раз улыбнулась, когда Сэм вилял ему хвостом. На мгновение Даниэль почувствовал, что готов растаять, но он злился на себя за эту слабость, бросал камнями в Сэма и убегал.

Теперь ему было уже легче поддерживать эту ненависть в своем сердце, потому что он видел, что она ждет ребенка. В память Даниэля навсегда врезался образ Алиды, лежащей в гробу с крошечным младенцем на руках. Его тоска и ревность усиливались, направленные на еще неродившегося ребенка и его мать.

Пока ненависть Даниэля была пассивной, ему достаточно было наблюдать и ждать и позволять ей расти. Однако, оставалось совсем немного времени, когда она толкнет его на активную месть.

Энн застегнула на шее бриллиантовое ожерелье и посмотрела на свое отражение в зеркале. Когда носишь такое украшение, надо много работать над своей внешностью; его великолепие, его огонь и сияние были такими, что алмазы затмевали обладательницу ожерелья, вместо того чтобы подчеркивать ее красоту. На самом деле ожерелье очень похоже на Мэтью, подумала Энн, убедившись, что еще может соперничать с его блеском. У Мэтью была такая сильная личность, что он подавлял всех вокруг себя — даже Джона Корта. В начале их знакомства Энн считала Корта слабым. Потом она поняла, что не Корт был слабым, а Мэтью настолько сильным, что затмевал более мягкий свет личности своего друга.

Энн ждала до конца обеда, чтобы заговорить с Мэтью на волновавшую ее тему.

— Мэтью, я знаю, как неохотно ты занимаешься делами, которые прямо не затрагивают твоих производственных интересов, но есть проблема, которая, я уверена, касается и тебя, и твой долг решить ее.

— Что это? — Его тон едва ли способствовал продолжению разговора.

— Оспа.

Мэтью со звоном поставил бокал с бренди на стол.

— Нет никакой оспы. Ты опять говорила с этим сумасшедшим доктором-буром.

— Ханс Зауэр может быть и родился в Оранжевой республике, но учился в Эдинбурге и он опытный и образованный врач.

— Этот Зауэр — возмутитель спокойствия. Нет никакой оспы, уверяю тебя.

— Нет, есть, — настаивала Энн. — Ты знаешь не хуже меня, что угроза существует уже больше года. Ханс поставил карантин на главной дороге из Кейптауна, где он делает прививки каждому приезжающему, но болезнь как-то просочилась через заслон.

— Он все еще оспаривает отчет врачей? Ты же отлично знаешь, что группу чернокожих рабочих из восточной Африки изолировали, их осматривали все врачи в Кимберли и сделали вывод, что у них не оспа, а кожное заболевание, осложненное пузырчаткой. Отчет подписали доктор Мэтьюс, доктор Мэрфи, доктор Джеймсон и другие, а твой дорогой доктор Зауэр все еще не доволен!

— У Ханса есть опыт лечения оспы, и он абсолютно уверен, что рабочие больны. Правду замалчивают, потому что другие местные рабочие покинут город, если узнают об эпидемии.

— Все это глупости! — сердито бросил Мэтью. — Но даже если бы это было правдой, чего ты ждешь от меня? Я, конечно, имею влияние в местном обществе, но это отразится на всем населении города. Если шахты закроются, пострадает весь город и все отрасли производства.

Энн сжала кулаки.

— Кто-то должен стать заслоном — кто-то должен показать пример. Ты — уважаемый член общества и, если ты скажешь, что надо что-то предпринять, тебя послушают.

— Но я не считаю, что надо что-то предпринимать, — спокойно ответил Мэтью.

Побледнев, она удивленно посмотрела на мужа.

— Даже в таком важном деле ты ставишь на первое место алмазы! Ничто не должно стоять на твоем пути к богатству, даже жизни людей.

— Ты преувеличиваешь.

— Мэтью, я когда-нибудь просила тебя сделать что-нибудь для меня лично?

Неохотно он покачал головой.

— Теперь я прошу тебя. Я хочу, чтобы ты поговорил с Хансом Зауэром и дал рекомендацию закрыть шахты до тех пор, пока с эпидемией не будет покончено. Это единственный способ помешать распространению болезни.

— Нет. — Ответ был окончательным.

Шурша шелковым платьем, Энн поднялась и сердито взглянула ему в лицо.

— В город придет смерть, — тихо сказала она с убежденностью обреченного. — Мужчины, женщины, дети и еще неродившиеся младенцы будут проклинать тот день, когда жадность взяла верх над человечностью. Пусть это будет на твоей совести, Мэтью Брайт, хотя я не верю, что она у тебя есть!

Она быстро вышла из комнаты, и впервые за годы супружества в эту ночь Мэтью нашел дверь спальни запертой от него.

Глава вторая

Примерно в тот же час, когда Энн надевала бриллиантовое ожерелье, Изабель также сидела перед зеркалом и любовалась собой. В тридцать лет она была в расцвете своей красоты. Совершенство ее фигуры осталось неизменным, глаза и волосы не потускнели, но главным ее богатством была ее кожа. Она источала здоровье и чистоту и светилась таким ровным шелковистым светом, что каждый мужчина непременно хотел дотронуться до нее, гладить ее руками или ласкать губами. Сегодня Изабель была бесподобна; она завела нового любовника, и с ее лица не сходило особое выражение, которое бывает у женщины, когда она знает, что ею восхищаются.

Шум в коридоре за дверью заставил ее нахмуриться. Фредди! Большая жирная муха в ее восхитительной бочке меда.

У него все чаще случались приступы. По ночам из его спальни были слышны крики, и теперь в смежной комнате спал его слуга. Кошмары были всегда одинаковыми: он представлял себе, что вода смыкается у него над головой, и пытался выбраться на поверхность воображаемого водоема. Эти приступы не только причиняли всем беспокойство, но они привели к тому, что Фредди часто оставался дома. Сегодня они обедали одни, и Изабель надеялась, что он будет вести себя нормально.

Закончив туалет и надев витую нить жемчуга на шею, Изабель на секунду заглянула в детскую, чтобы пожелать доброй ночи детям. Самый младший, четырехлетний Эдвард, уже спал; пухлая щечка и вьющиеся каштановые волосы покоились на подушке, карие глаза были закрыты. Джулия, восьми лет от роду, обещавшая стать красавицей, как мать, лежала в кровати и ждала появления матери. Изабель поцеловала дочь и быстро ушла, оставив девочку расстроенной и грустной. Чарльз, виконт Суонли, стоял в своей комнате у окна, наблюдая за заходом солнца. Занятия в школе возобновлялись на следующей неделе, и он пользовался последними деньками свободы. Как и сестра, он получил символический поцелуй холодных материнских губ.

Обед проходил ужасно. Боязнь воды у Фредди простиралась почти на все жидкое. Он мог испуганно посмотреть на тарелку супа и резко оттолкнуть ее, поэтому приходилось быть очень осторожными с кувшинами воды или молока, соусницами и бутылками с вином. Вино он пил, но иногда его истерики усиливались, когда он видел красное или белое вино в бокале и начинал что-то невнятно бормотать. К сожалению, мыть его в ванне было невозможно, поэтому от него уже начал исходить неприятный запах.

Сегодня он был, по крайней мере, в более ясном сознании, чем обычно. Он ел обед даже с явным удовольствием и в полном молчании. Изабель мысленно унеслась в волшебный мир, где не было ни Фредди, ни детей, а только множество красивых молодых людей.

— Видела своего ублюдка сегодня?

Мысли Изабель были очень далеко, и она вздрогнула от звука его голоса.

— Что ты сказал?

— Твой ублюдок сын — как себя чувствует милый ребенок?

— Все наши дети здоровы, Фредди.

— Наши дети! Наши дети! — процедил сквозь зубы Фредди, поднося к губам бокал с вином. — Эдвард — не мой сын. Его каштановые волосы и карие глаза неопровержимое доказательство этому. Он сын достопочтенного, хотя и не слишком порядочного, Джорджа.

— Ничего подобного! Как ты смеешь ставить под сомнение мою честь!

Фредди запрокинул голову и захохотал.

— Ставить под сомнение твою честь! Ты считаешь, моя дорогая Изабель, что она безупречна. Сколько лет Эдварду? Четыре года, я думаю. А я точно знаю, что не был в твоей постели с тех пор, как родилась Джулия.

Изабель удивленно посмотрела на него. Она предпочла бы его обычный приступ безумия этому открытому проявлению враждебности.

— Да, это так, но твое заявление не делает тебе чести. Я и сама могла бы обвинить тебя кое в чем.

— Например?

— По крайней мере, если бы Эдвард был сыном Джорджа, то он бы не стал бояться воды, — резко ответила Изабель.

Фредди застонал и судорожно сжал бокал в руке.

— Не смей говорить об этом. Я не хочу, чтобы ты об этом говорила.

— Я буду говорить то, что хочу. Посмотри на себя, ты же настоящая развалина! Это сделал твой дорогой братец — это все организовал Мэтью из мести, потому что ты…

Фредди вскочил и с такой силой схватил Изабель за руку, что на ее нежной коже остались следы. Почти вплотную приблизив к ней свое лицо, он угрожающе прошептал:

— Опасные слова, миледи, очень опасные!

Изабель вырвалась и бросилась к двери. Она уже распахнула ее, когда Фредди закричал ей вслед:

— Я заткну твой рот, миледи. Да, и все остальное тоже. Эдвард — твой ублюдок, и я позабочусь, чтобы у тебя больше не было таких.

Фредди повернулся к столу, чтобы налить себе еще вина, а Изабель поспешно поднялась к себе в комнату. Она не заметила испуганного лица своего старшего сына, который прятался за портьерой в коридоре, стараясь не думать о том, что он только что услышал.

Наконец Изабель заснула, но в страхе пробудилась от странных звуков и ощущений. Ей было жарко, не хватало воздуха; в комнате раздавались громкие потрескивающие звуки. Сев на постели, она с ужасом увидела яркое пламя, пляшущее вокруг нее: полог кровати был охвачен огнем! С криком она бросилась к двери, но пламя образовало преграду на ее пути к свободе. Задыхаясь от дыма, Изабель повернула к окну. Ворвавшийся в комнату холодный воздух только раздул огонь, а земля была слишком далеко, чтобы прыгать. Набрав побольше воздуха в легкие, Изабель закричала. Огонь подбирался все ближе. На ней загорелась ночная сорочка, и когда боль обожгла тело, она сбросила ее и забилась в угол. Как завороженная смотрела она на огненную стихию и наконец решила, что лучше рискнет прыгнуть, чем сгореть заживо. Но когда она вновь добралась до окна, дым не дал ей дышать, и ее обнаженное обессилевшее тело упало в огонь.

Первое, что она почувствовала, была боль: резкая, всепоглощающая боль. Долгое время это было единственное, что она ощущала: она не могла ни видеть, ни слышать; все ее ощущения поглотила боль, которая терзала ее тело в те минуты, когда она выходила из забытья.

Постепенно боль стала стихать, ее сознание достаточно прояснилось, чтобы она могла понять, что ее тело полностью забинтовано. Она поняла, что голова у нее тоже забинтована, поэтому она не может ни видеть, ни слышать. Но только в этом ли причина? Или после пожара она стала слепой и глухой? Изабель в своем коконе уже поправилась настолько, что стала переживать за свое будущее.

Наконец настал день, когда с ее головы сняли бинты, и она с учащенно бьющимся сердцем открыла глаза. Ослепленная яркостью света, она сразу же закрыла их опять. Но она могла видеть, могла слышать, ее органы не пострадали. На лицо ей надели белую маску с прорезями для глаз и рта для того, как она думала, чтобы защитить ее от инфекции.

Вскоре Изабель уже могла говорить и узнавать людей. Ее родители приходили навестить ее вместе с ее незамужней сестрой Элизабет. Мать Фредди и его сестра Мэри тоже навещали ее. Даже Николас приезжал из Лондона. Детям разрешили только взглянуть на нее в полумраке комнаты, чтобы они не испугались бинтов. Только Фредди не приходил, и никто о нем даже не вспоминал.

Наконец Изабель спросила о Фредди. Сначала ей сказали, что он не покидает своей комнаты, но потом она узнала правду: он не покидает своей комнаты, но эта комната находится в изолированном западном крыле дома, где его сторожат день и ночь. Ни у кого не вызывало сомнения, что это он поджег спальню Изабель, и теперь, когда безумие полностью одолело его, он вынужден будет оставаться взаперти.

Пленница повязок и бинтов, Изабель с нетерпением ждала, когда ей разрешат пользоваться своими руками и ногами. Сначала ей позволили увидеть руки.

Потом она поняла, что врачи хотели постепенно подготовить ее к виду рук, чтобы она была готова к самому худшему. Но в тот момент она с ужасом безмолвно смотрела на изуродованные огнем, покрытые красными рубцами руки, которые когда-то были такими нежными и изящными.

Ей надели на руки тонкие перчатки и Изабель осторожно дотронулась до маски, закрывающей ее лицо. Что скрывается под ней?

Теперь, когда с нее постепенно начали снимать бинты, каждый день приносил ей новые открытия тех увечий, которые она получила. Сначала она не могла смотреть на себя; уродство того, что она видела, вызывало у нее отвращение. Врачи терпеливо объясняли ей, что со временем наступит улучшение, хотя на многое надеяться не стоит. Навсегда исчезла безупречная гладкость ее нежной кожи, сменившаяся отвратительными шрамами и красными пятнами. Одна сторона ее тела пострадала больше, и к ней уж больше не вернулась прежняя способность свободно пользоваться правой рукой и не исчезла хромота в правой ноге.

В один из дней Изабель села на постели и потребовала зеркало.

— Я бы не советовал вам, — сказал врач.

— Я хочу знать самое худшее. — Она приготовилась. Ей подали зеркало, и она секунду помедлила. Как странно выглядела она, подумала Изабель, в белой маске, с неровными пучками волос, торчащими во все стороны. Волосы уже начали отрастать, по-прежнему золотистые, но в них появились серебряные пряди. Она подала знак снять маску; сиделка стояла перед ней, держа зеркало дрожащими руками.

Доктор медленно снял с нее маску, и сдавленный крик вырвался из груди Изабель, когда она глянула на свое изуродованное лицо. Она ожидала увидеть шрамы и красную стянутую кожу, но была совершенно не готова к такому отвратительному уродству. Левая сторона пострадала меньше, возле уха даже остался участок не тронутой огнем кожи, как напоминание о ее прежней красоте. Правая же сторона обгорела очень сильно, ожоги уже зажили, но новая ярко-лиловая кожа так стянула правый глаз и рот, что лицо совершенно перекосило.

У Изабель к горлу подступила тошнота, и ее вырвало. Она заплакала от отвращения и ужаса, и горячие слезы полились у нее из глаз.

— Вытрите мне лицо! — крикнула она сиделке. — Мне противно дотрагиваться до себя.

Когда ей принесли чистую одежду, а маска снова закрыла ее лицо, Изабель немного успокоилась.

— Кто обнаружил пожар и вытащил меня из огня? — спросила она.

— Камердинер вашего мужа, мадам.

— Я хочу поговорить с ним.

По этому случаю Изабель оделась очень тщательно. На нее надели строгое черное платье, скрывавшее ее от самой шеи до ступней ног. Вместо маски на ней была черная шапочка с густой вуалью, опущенной на лицо. Руки скрывали черные перчатки, а на опухшие ноги были надеты бархатные тапочки. Нигде не было видно ни дюйма ее тела.

Камердинер вошел и смущенно остановился перед ней, приготовившись услышать слова благодарности от леди, которую он спас.

— Вы ждете моей благодарности, не так ли?

— Нет, миледи, — солгал он.

— Вероятно, вы рассчитываете на награду?

— Нет, — ответил он более уверенно.

— Или, по крайней мере, хорошие рекомендации. Мне кажется, это мой брат, лорд Николас, нашел вас, верно? Через своего знакомого, мистера Рейнолдса? Значит, они уже знают о вашем мужестве.

Слуга промолчал. Атмосфера в комнате была насыщена болью, от которой ему хотелось бы убежать.

— Я не сделаю того, что вы от меня ждете, — сказала Изабель, — потому что мне было бы гораздо лучше, если бы вы оставили меня в огне. Лучше мне было умереть. Взгляните на мое лицо, молодой человек, и вы поймете, почему!

Резким движением она подняла вуаль и злобно посмотрела на него. Он невольно отпрянул при виде ее обезображенного лица.

— Видите? Я вам отвратительна. А ведь я была красива. Больше я не почувствую ласки мужчины, не увижу восхищения в его глазах. Моя жизнь стала бессмысленной. Внимательно посмотрите на мое лицо, потому что вы последний, кто его видит!

Вуаль вновь опустилась, скрыв черты ее лица. Потрясенный камердинер поклонился и вышел, а опустошенная, несчастная Изабель осталась неподвижно сидеть в кресле. С этого дня она носила только черное, всегда закрывая лицо густой вуалью. Даже ее дети никогда больше не видели ее лица. Она стала настоящей затворницей, предоставив ведение хозяйства матери Фредди и его сестре, которые перебрались жить в Хайклир. Что-то заставляло и их носить только черное, и при наличии безумного графа, запертого в западном крыле, этот печальный, как бы затянутый крепом дом, приобрел весьма мрачную атмосферу, в которой росли трое детей.

Глава третья

Время и расстояние несколько ослабили воздействие происшедшей трагедии на Мэтью и Энн, и все же эта новость стала настоящим шоком. Энн не слишком любила Фредди и Изабель, но ее потрясло такое ужасное горе, и она было обеспокоена судьбой детей.

Мэтью закрылся у себя в кабинете в обществе Сэма. Он сидел в кресле, закрыв глаза, осмысливая происшедшее. Конечно, он не планировал и не мог предвидеть такое развитие событий, но во всем случившемся чувствовалась неизбежность возмездия, как будто судьба хоть и с опозданием, но воздала Фредди по заслугам. Мэтью не жалел брата, но он испытал жалость к Изабель, когда представил себе, что значит для нее ее уродство. Фредди был подлым человеком, фактическим убийцей трех человек, но Изабель была лишь глупа и мелочна и не заслуживала такого сурового наказания. И дети… Он чувствовал себя виноватым, когда думал о детях.

Но при всем при том Мэтью не ног не испытывать чувства удовлетворения, понимая, что теперь он — глава семьи и имеет власть над Фредди. Не теряя времени, он официально оформил опекунство и поставил Рейнолдса управлять имением Хайклиров и их финансовыми делами.

Когда это было сделано, он обратил все свое внимание на то единственное препятствие, которое мешало его неуклонному продвижению к полному контролю над алмазными рудниками. Он хотел получить участки на руднике Де Бирс, которыми владел Виллем Якобс. Они находились рядом с теми, что принадлежали синдикату Брайт-Корт, и их приобретение могло бы усилить позиции Мэтью перед тем, как он согласится на слияние с Родсом.

Мэтью говорил с Виллемом об участках только неделю назад, выбрав удобный момент, когда он задержался в баре, а Даниэль отправился в магазин.

— Виллем! Давно тебя не видел. Что ты пьешь? — и Мэтью подал знак бармену наполнить стакан Виллема. — Как идут дела?

— Неплохо, — осторожно ответил Виллем и, как показалось Мэтью, без энтузиазма. — Тебя можно не спрашивать, — и Виллем окинул взглядом одежду Мэтью, которая наглядно свидетельствовала о его высоком социальном статусе.

Мэтью улыбнулся.

— Кризис затронул нас всех, Виллем. Но я все равно доволен. Разве могли мы с тобой представить себе в 1870 году, когда приехали в Пнель, что нам готовит судьба?

— Нет, — глухо произнес Виллем, — не могли.

— Мне очень жаль, Виллем. У тебя дела складывались не слишком хорошо, верно? — сочувственно сказал Мэтью. — И сейчас, как все мелкие владельцы участков, ты борешься за выживание.

Виллем хотел было возразить, что это не так, но потом кивнул головой и вздохнул.

— Ты прав, конечно, ты прав. Я уже не знаю, какой путь выбрать. Честно говоря, Мэтью, мое сердце больше не лежит к этому делу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я устал от всего этого — от шума, грязи и жары. Ради чего все это? Ради богатства? Я никогда не разбогатею, но даже если бы и разбогател, я не для этого сюда приехал. Я никогда не собирался оставаться здесь; я только хотел скопить денег, чтобы завести овец. — Виллем в отчаянии ударил кулаком по столу. — Поиск алмазов — это болезнь. Она забирается тебе под кожу и разъедает тебя. Иногда я мечтаю о покое и тишине на ферме.

— Тогда почему ты не возвращаешься на свою старую ферму?

— А, я продал ее давным-давно, когда у меня было туго с деньгами.

— Я куплю твои участки, Виллем, и дам тебе за них хорошую цену. Ты сможешь купить себе новую ферму со всеми постройками.

— Да, я знаю, что ты не подведешь, Мэтью. Мне уже предлагали продать участки — соблазнительно, очень соблазнительно. Но я не могу продать; Даниэль не хочет и слышать об этом.

— Понимаю. Даниэль присоединился к племени искателей богатства.

Виллем кивнул.

— Понимаешь, Мэтью, он говорит, что пришлые иностранцы добывают алмазы и набивают свои карманы. А земля Южной Африки принадлежит бурам, и мы должны получить нашу долю ее богатств.

— Он так считает? — нахмурился Мэтью. — Значит, ты не продашь участки? Я дам тебе в три раза больше их рыночной цены.

— Я не могу, Мэтью.

— Но ты же хочешь уехать?

— Хочу, — признался Виллем, тяжело вздохнув.

Итак, думал Мэтью, как убедить старика продать участки?

Виллем был последним из старателей старой закалки; он работал на своих участках по старинке, давно устаревшими методами. Поскольку он не понимал сложностей образования компаний и выпуска акций для получения капитала, то применять изощренные методы убеждения было ни к чему. Виллем по-прежнему копал вручную и продавал найденные алмазы скупщикам, его хватало лишь на то, чтобы покрывать расходы на жизнь и продолжение работы. Мэтью поморщился: выходило, что придется лишить Виллема его алмазов.

Мэтью поймал в ловушку Коннора и Брауна, двух приезжих белых рабочих, которых он подозревал в торговле крадеными алмазами, испытанным полицейским методом. Том, управляющий Мэтью, много помогавший ему во всех операциях, выступил в роли приманки, а когда Коннор и Браун стали рассматривать камни, предложенные африканцем, Мэтью вышел из засады и встал перед ними.

— Конечно, мне следует позвать полицию, — сказал Мэтью. — Я давно знаю о вашем промысле, но может быть, вы предпочтете оказать мне услугу, чем сидеть в тюрьме?

— Смотря какую, — ответил Коннор.

— О, то, что я предлагаю, как раз по вашему профилю! Я хочу, чтобы вы провернули для меня одно несложное дельце. Взамен я забуду о ваших незаконных сделках с крадеными алмазами и дам вам достаточно денег, чтобы начать новое дело подальше отсюда.

Мужчины недоверчиво переглянулись.

— Я думаю, — мягко заметил Мэтью, — что у вас нет особого выбора, не так ли?

Они мысленно представили себе тяжелый труд в каторжной тюрьме Кейптауна.

— Что конкретно вы требуете от нас?

Виллем носил скупщику найденные за неделю алмазы всегда по пятницам. Контора находилась примерно в миле от его дома, и они с Даниэлем обычно ходили туда пешком, заходя на обратном пути в гостиницу, чтобы поужинать и выпить. В Кимберли темнело рано, но Мэтью решил действовать наверняка и постарался задержать их. Его подручному не составило большого труда принести бутылку джина прислуге Виллема, так что когда Виллем с Даниэлем вернулись из шахты, женщина была совершенно пьяна, а дом не убран. Им пришлось приводить ее в чувство и выпроваживать из дома прежде, чем достать остальные алмазы из укромного места. Поэтому они отправились в контору скупщика уже в темноте.

По дороге они так возмущались поведением своей прислуги и бурно обсуждали, что им теперь с ней делать, что оказались легкой добычей грабителей. Виллем был крупным мужчиной, но он постарел и потерял былую реакцию, а у Даниэля была сила и молодость, но он был мал ростом и не ожидал нападения. Браун расправился с Даниэлем, а африканец Том схватил одной рукой Виллема за шею, другой зажал ему рот; Коннор быстро забрал у него алмазы и сильно ударил Виллема в солнечное сплетение, чтобы успеть убежать, пока тот придет в себя и поднимет тревогу.

Мэтью остался доволен. Его план был осуществлен с минимальными шумом и физическими травмами для Виллема и Даниэля. Он расплатился с Коннором и Брауном и отправил их в Наталь.

— Помните, — предупредил он их, — вам не удастся перехитрить меня. Не пытайтесь шантажировать меня участием в этом деле. Что будет значить ваше слово против моего? Джон Корт ничего не знает об этом деле, но ему многое известно о ваших незаконных сделках с крадеными алмазами. А кто в Кимберли усомнится в словах Джона Корта?

Мэтью наградил своего помощника и спрятал алмазы под стопкой белья в спальне Энн.

— Добыча алмазов для нас кончилась, — сказал Виллем. — У нас не осталось денег; эти алмазы были последней нашей наличностью.

— А разве банк не может дать нам денег? — спросил Даниэль. — Мы бы могли выплатить ссуду из следующей нашей находки.

Виллем покачал головой.

— Нет. В лучшие времена они дали бы нам ссуду, но кризис в промышленности заставляет их быть осторожными. Управляющий банком сказал мне, что в этом году они много потеряли на несостоятельных должниках из-за падения цен на акции алмазных компаний. Он сказал, что мы — ненадежные клиенты, что дни мелких старателей уже сочтены, а будущее за крупными синдикатами, совместными предприятиями и иностранными инвестициями. А что я понимаю в получении кредитов из-за границы? Нет, Даниэль, мы должны куда-нибудь уехать и начать все сначала.

Даниэль посмотрел на усталое, морщинистое лицо Виллема.

— Что ты будешь делать с участками?

— Продам их тому, кто больше даст.

— Я знаю, кто это будет: Мэтью Брайт. Он давно хочет купить наши участки, верно?

— Он уже говорил со мной о них, — признался Виллем. — Он предлагает хорошую цену.

— Он может себе позволить заплатить хорошую цену, — с горечью произнес Даниэль. — Я думаю, что за ограблением стоит он. Я хорошо разглядел одного из грабителей, и уверен, что это один из его рабочих.

— Мэтью тоже так думает. Двое из его рабочих неожиданно, даже не получив расчет, покинули город. Он приходил принести свои извинения на тот случай, если именно они замешаны в нападении на нас, и предложил заплатить за участки в четыре раза больше рыночной цены в качестве компенсации.

— Надеюсь, ты отказался. Было бы против твоих принципов принять деньги от этого человека.

— Я согласился, — тихо ответил Виллем. — Сейчас мне не до принципов.

— Значит, он выиграл, — сквозь зубы процедил Даниэль. — Как всегда!

Его скрытая ненависть, которая так долго спала, вдруг вылилась в неконтролируемый приступ ярости. Гнев, казалось, выплескивался из него и клубился вокруг, пока Даниэль бежал через город к дому Мэтью.

Он обратит свою месть не против самого Мэтью, а на тех, кем тот дорожит: против его жены и неродившегося ребенка.

День для Энн начался плохо. Начать с того, что она была уже на восьмом месяце беременности и почти все время чувствовала себя неуклюжей и усталой. К тому же, оказалось, что Генриетта, которая была больна уже несколько дней, все еще не может встать с постели. Энн не спеша начала непривычный для себя процесс одевания. Она достала простое платье из светло-серого хлопка, отделанное кружевом, и потянулась за свежим нижним бельем.

Тут она увидела незнакомый кожаный мешочек. Озадаченная, она вынула его из ящика, но даже не открывая его, по весу и звуку поняла, что в нем содержится. Она мельком заглянула внутрь, прежде чем сунуть его назад в стопку белья, и опустилась на кровать, чтобы подумать. Почему Мэтью вдруг решил спрятать алмазы дома?

Ей не пришлось долго размышлять над причиной, потому что в дом пожаловала полиция.

— Простите за беспокойство, леди Энн, — извинился сержант, — мистер Брайт дома?

— В такой час? Нет, конечно. Зачем он вам?

— Совершено ограбление: украдены алмазы. Мы пытались найти мистера Брайта в конторе, но там его не оказалось.

— Ограбление! — У Энн даже закружилась голова. — Вы же не думаете, что мой муж совершил его!

— Нет, конечно, нет. С вами все в порядке, мэм?

Энн внезапно опустилась на стул бледная и дрожащая, но усилием воли выдавила из себя слабую улыбку.

— Это все жара, сержант. Скоро мне будет лучше, когда родится ребенок… Чем мистер Брайт может помочь в ваших расследованиях?

— Мы бы хотели спросить его о двух его рабочих, которых видели возле места преступления. Сомневаюсь, что вы знаете что-нибудь о них, леди Энн. Их имена Коннор и Браун.

— К сожалению, я никогда их не видела. Мистер Брайт против моих визитов на шахту. И я абсолютно уверена, что эти люди никогда не бывали в нашем доме. Мне очень жаль, что я не могу помочь вам.

— Я ценю ваше участие. Вы не будете против, если мы зададим вопросы слугам, мэм, и осмотрим их комнаты? Они могут что-нибудь знать.

— Пожалуйста. — Все мысли Энн были заняты тем, как защитить Мэтью. — Может быть, вы хотите обыскать весь дом, сержант, — смело предложила она, — чтобы не сомневаться?

— О, нет, мэм, в этом нет необходимости.

Как только полиция покинула дом, Энн позвала Сэма и вышла в сад. У нее болела голова, и ей хотелось убежать из удушающей жары комнат. Зачем Мэтью понадобилось красть алмазы? Это была какая-то бессмыслица. Но она должна была признать, что он нашел прекрасное место, чтобы их спрятать. Пока Генриетта больна, никто другой не мог бы их обнаружить, а если бы полиция начала обыскивать дом, то в ее вещах они не стали бы рыться. Нет, Мэтью рассчитывал на то, что только она одна могла обнаружить алмазы, и что ее искренность и положение в обществе не позволят полиции проводить обыск. Именно так и случилось, с горечью подумала Энн. Как он в ней уверен!

Из укромного места за забором Даниэль наблюдал, как она шла по лужайке. Он ругал себя за то, что в слепой ярости прибежал сюда без ружья, но его рука уверенно сжимала острый охотничий нож. Это было достаточно, но ему придется подобраться к ней поближе. Пригнувшись, он побежал вдоль забора, настороженным взглядом наблюдая за слугами. Его бесшумные движения выработались еще в детстве, когда его, как всякого бурского мальчика, учили охотиться на диких животных в африканском вельде.

Энн дошла до своей самой любимой части сада, где кусты росли особенно густо, а деревья были самыми высокими. Здесь у нее создавалась иллюзия, что она дома, в Англии, среди мягкого пейзажа своего детства. Со вздохом облегчения она вошла в рощу, не заметив зловещую темную фигуру, скрывавшуюся за кустами.

Мэтью… ограбление… жестокость… отвратительное напоминание о неприглядных вещах, сопровождавших хрустальный поток алмазов… Энн посмотрела вслед Сэму, который бросился в сторону, привлеченный каким-то запахом, и почему-то вспомнила о том, как Мэтью улыбался Николасу. Здесь в Кимберли, она единственный раз видела у него такую же улыбку, когда он играл с Сэмом. Большинство людей, подумала Энн, наверное, считают, что для Мэтью она дороже всех, особенно сейчас, когда носит под сердцем его ребенка, но она не сомневалась, что больше всех Мэтью любит Николаса и Сэма.

Даниэль замер с ножом в руке, приготовившись к нападению. Англичанка остановилась и стояла неподвижно, глядя в землю. Когда она подняла голову, то выражение ее лица было грустным и озабоченным. Не отрывая взгляда от ее золотых волос, Даниэль стал осторожно приближаться, забыв обо всем на свете, кроме желания отомстить Мэтью через эту женщину.

Мэтью безразличен даже к ребенку, думала Энн. Он не проявляет никакого интереса к своему неродившемуся малышу. Для него он — лишь наследник, которому достанутся его алмазы. Без сомнения, он хочет иметь сына, который…

Вдруг рука Даниэля зажала ей рот и, попытавшись закричать, она ощутила прикосновение холодной стали к своей шее. Страх придал ей силы; она вырвалась и успела крикнуть, прежде чем Даниэль снова схватил ее и ударил ножом в грудь. Боль застала ее врасплох, но второй удар в плечо был сильнее, а когда нападавший вынул нож из раны, боль стала просто невыносимой. Горло, смутно осознала Энн, он пытается перерезать мне горло… он не должен причинить вред мне и моему ребенку… и она опять начала вырываться. Кто-нибудь должен услышать мой крик, в отчаянии думала она.

Только Сэм услышал ее. Он выскочил из кустов и замер в нерешительности, слегка вильнув хвостом, потому что он узнал Даниэля. Но потом Даниэль поднял руку на его хозяйку, и с рычанием Сэм бросился на спину Даниэлю.

Застонав, Даниэль был вынужден отпустить Энн, которая сползла на землю, судорожно дыша. Сэм вцепился в рубашку Даниэля, но изловчившись, тот вывернулся и со всей силы полоснул ножом по горлу собаки. Когда хлынула кровь, и собака упала на покрасневшую землю, Энн, увидев агонию животного, вновь начала кричать. Даниэль быстро схватил подвернувшуюся под руку палку и ударил ее по голове. Энн упала без сознания, а он бесшумно скрылся в зарослях сада.

Забеспокоившиеся слуги вскоре нашли Энн и принесли домой; с трудом вставшая с постели Генриетта перевязала ее раны и послала за Мэтью и доктором. Мэтью смогли разыскать только через несколько часов. С окаменевшим лицом он выслушал сбивчивый рассказ Генриетты о происшествии.

— А Сэм? — спросил он, когда она замолчала.

— Мертв.

— Где он?

Генриетта озадаченно посмотрела на него.

— Не знаю, сэр. В саду, наверное.

Энн лежала в спальне, бледная и неподвижная. Кровотечение из ран остановилось, но она дышала очень слабо. Ее жизнь и жизнь не родившегося ребенка висели на волоске. Мэтью сидел у постели и ждал, его лицо было мрачным и задумчивым. Когда пришел врач, Мэтью вышел из комнаты и пошел в сад искать Сэма.

Залитое кровью тело собаки, которое уже облепили мухи, лежало там, где ее застала смерть. Мэтью наклонился и погладил Сэма по голове. Он попытался согнать мух, но их было слишком много; тогда он снял пиджак и укрыл им собаку. Он долго сидел рядом, вспоминая Сэма, как пес выбрал его из всех людей в Кимберли. Он думал об искренней любви Сэма, о его карих глазах, с такой преданностью смотревших на него, вспоминал его влажный нос и теплый розовый язык, лизавший ему руки, и виляющий от радости хвост.

Мэтью закрыл глаза и попытался представить, как Сэм бросился защищать Энн. Потом сжав зубы, он встал и взялся за лопату. Один, в сгущающейся темноте, он вырыл Сэму могилу и похоронил его.

Когда Даниэль вернулся домой, он увидел, что Виллем складывает их пожитки в старый фургон, который многие годы стоял за домом. Виллем любовно заботился о нем, и несмотря на его возраст, фургон еще мог послужить им.

— Дело сделано, деньги получены и мы сейчас уезжаем, — сказал Виллем. — Заночуем в вельде.

— Через несколько часов совсем стемнеет, — возразил Даниэль.

— Я хочу уехать сегодня, когда попрощаюсь с Мартой.

Сборы не заняли много времени; у них было мало личных вещей. Единственное, чем дорожил Даниэль, был портрет Алиды, написанный в день ее шестнадцатилетия, золотой медальон, который она носила, и томик пьес Шекспира, которые она читала ему. Когда все было уложено, и волы запряжены, Виллем с Даниэлем пошли на маленькое кладбище, где лежали рядом Марта и Алида. Они сняли шляпы и молча постояли там. По высохшим щекам Виллема текли слезы.

— Мне не хочется оставлять ее одну.

У Даниэля тоже встал комок в горле.

— Она не одна, — глухо сказал он. — С ней Алида и младенец.

Эта мысль немного утешила старика. Он кивнул, медленно надел шляпу и пошел к фургону, оглядываясь назад.

— Куда мы едем? — спросил Даниэль. — В Оранжевую республику?

— Дальше. В Трансвааль. Я верю, что Пауль Крюгер сохранил землю для буров, а президенту Бранду я не доверяю, ведь он заигрывает с англичанами.

— Как мы будем жить?

— Мы вернемся к нашим корням, Даниэль, к земле. У нас достаточно денег, чтобы купить приличную ферму, так что мы едем в Преторию.

Несколько дней Энн находилась между жизнью и смертью, но наконец кризис миновал, и она пришла в себя. Через неделю после того, как она открыла глаза и стала осознавать окружающее, у нее начались схватки, и она родила дочь. После этого ее здоровье стало быстро улучшаться и только тогда ей решились задавать вопросы о происшествии. Она достаточно подробно описала нападавшего, чтобы Мэтью и Корт смогли узнать его, но к тому времени Виллем и Даниэль уже покинули город и скрылись в неизвестном направлении.

— Сэм умер, да, Мэтью?

— Да.

— А я осталась жива. Ты бы, конечно, предпочел, чтобы было наоборот.

Он стоял у окна, но резко повернулся и посмотрел на нее.

— Почему ты так говоришь? — Он подошел к ней, сел на край кровати и положил руку ей на лоб. — У тебя жар, — мягко сказал он. — Пожалуй, я позову доктора.

— Нет, я в полном порядке. Ты перепрятал алмазы, Мэтью? Полиция приходила в то утро, но я позаботилась, чтобы они их не нашли.

— Ты сделала это ради меня? — Он был явно удивлен.

— С тех пор я больше узнала об этом деле; Джон сказал мне, что ты купил участки старика. Неужели это был единственный способ заставить его продать их? Только грабежом и насилием?

Мэтью пристально посмотрел на нее.

— Ты всегда думаешь обо мне самое худшее, Энн? — медленно произнес он.

— А чего ты ждешь? Ты купил меня. Ты думаешь, что можешь все купить, а если кто-то отказывается от твоих денег, то ты прибегаешь к самым грязным методам, чтобы получить то, что хочешь!

— Не всегда все бывает так, как кажется. — Мэтью попытался взять ее за руку, но она отдернула руку. — Может быть, я и женился на тебе по корыстным причинам, — мрачно добавил он, — но я никогда не думал, что мы будем жить вместе в таком… таком конфликте! Может быть, мы могли бы попытаться найти взаимопонимание, хотя бы ради ребенка?

Энн взглянула на свою крошечную дочь, спящую рядом в кроватке.

— Да, — прошептала она, — могли бы.

Мэтью наклонился и обнял ее.

— Спасибо, — нежно сказал он, — за то, что спасла меня от полиции. Ты права: я украл алмазы, но у меня были другие причины, чем ты думаешь. Поверь мне, Энн, старик гораздо счастливее без своих участков.

Он отпустил ее и направился к двери. Энн смотрела ему вслед с зарождающейся в душе надеждой на счастье.

Глава четвертая

В первые месяцы 1884 года Мэтью сделал для себя новое открытие. Не новую шахту или алмаз необыкновенной красоты или способ усиления своего влияния, а источник другого рода ценностей: свою маленькую дочь.

В отличие от Энн Мэтью не мечтал так страстно о детях и не чувствовал себя обойденным судьбой в те годы, пока у них не было детей. Даже его естественное желание иметь наследника несколько ослабло, как только многие мили пролегли между ним и Фредди. После рождения ребенка он проявлял самый незначительный интерес к дочери, когда навещал Энн, и ни разу не брал ее на руки. Потом ребенка перевели из спальни матери в детскую и поручили заботам няни. Теперь со стороны Мэтью уже требовались специальные усилия, чтобы увидеть дочь, и как раз на это у него, очевидно, не находилось ни времени, ни желания.

Однако, как-то вечером Мэтью вернулся домой с деловой встречи очень поздно и проходил мимо закрытой двери комнаты Энн в свою спальню. Вдруг из детской донесся слабый крик, и Мэтью остановился. Он медленно приблизился к двери детской, которая была открыта, и заглянул внутрь. Комнату освещала тусклая лампа, там никого не было, кроме младенца в кроватке. Няня, вероятно, ушла за чем-нибудь на кухню. Мэтью стоял на пороге и колебался. Он испытывал странное волнение, как будто собирался войти на какую-то чужую территорию, на которую не распространялась его власть. Тут малышка снова закричала, и Мэтью озабоченно нахмурился. Он на цыпочках вошел в комнату и наклонился над кроваткой. Ребенок не плакал, как думал Мэтью, а наоборот, девочка гукала от удовольствия, размахивая крошечными ручками и пинаясь пухленькими ножками. Она посмотрела на Мэтью и сморщилась. О, Боже, подумал он, сейчас она заплачет. Но вместо этого малышка улыбнулась, и сдержанность Мэтью растаяла вместе с ледяной коркой, покрывавшей его сердце.

Он знал, что все считали девочку восхитительной. Получившая королевское имя «Виктория», она радостно смотрела на мир, который, очевидно, казался ей совершенным, своими голубыми глазами в ореоле белокурых волос. Мэтью почувствовал, что он впервые по-настоящему видит дочь, общается с ней — внезапно он осознал, что до сих пор он ни разу не оставался с ней наедине.

Осторожно, чтобы не испугать ее, Мэтью наклонился ниже и протянул ей палец. Виктория тут же схватила его, удивив Мэтью силой, которая была в ее маленьком кулачке. Потихоньку он высвободил палец и пощекотал девочку под подбородком. Сэм, вспомнил он, любил, когда его щекотали под подбородком. Викки, как оказалось, тоже; она загукала и сморщилась от удовольствия, а потом потянулась и схватила Мэтью за бороду. Мэтью рассмеялся.

— Молодец, — восхищенно произнес он, разделяя радость дочери.

У нее нежный овал лица и тонкие черты ее матери, решил Мэтью, но она определенно наследовала его силу и характер.

Он покинул детскую через несколько минут, не желая столкнуться с няней, но с тех пор стал заходить к дочери регулярно, тщательно избегая встреч с няней. Он был полностью очарован крохотным существом, которое появилось в его жизни, таким же доверчивым, любящим и слабым, как когда-то был Сэм. Дочь придала его жизни новые краски и глубокий смысл; она сделала значимым все, чего он хотел добиться. Но часы, проведенные с ребенком, были их секретом, скрываемым от всех, даже от Энн и Корта, потому что на людях Мэтью по-прежнему был сдержан в проявлении своих чувств.

Поэтому он рассердился на себя, когда однажды вечером Энн застала его в детской, и от смущения держался с ней весьма агрессивно.

— Я так, случайно зашел на минутку, — довольно резко ответил он на удивленное восклицание Энн.

— Вот как! — Разочарование быстро сменило вспыхнувшую было в ней надежду, что семья все же небезразлична Мэтью. — Все равно я рада, что ты здесь. Я должна поговорить с тобой об очень важном деле, но я уже несколько дней не могу тебя застать дома.

— Да, сейчас я очень занят. В переговорах с Родсом наступила самая ответственная стадия.

— Я так и подумала. — Ее тон был сдержанным. — К сожалению, другая проблема тоже достигла кризисной точки, и ее нельзя игнорировать даже тебе.

Мэтью понял, куда она клонит, и помрачнел.

— Ты не можешь отрицать наличие оспы в городе, Мэтью. Больше не можешь. Слишком много свидетельств не в твою пользу.

— Ты опять веришь разным слухам. — Но в его голосе не было убедительности.

— Конечно, слухов ходит много, — согласилась Энн, стараясь не потерять терпение и самообладание, — но факт остается фактом, что под так называемой «болезнью Фалстеда», название которой врачи дали от названия фермы, где содержалась группа африканцев из Мозамбика, скрывается обычная оспа.

— Я уверен, что врачи знают, что делают.

Однако, Мэтью не стал резко возражать ей и возмущаться, и это придало Энн мужества.

— В городе ведется своего рода война между Хансом Зауэром с одной стороны и Джеймсоном и его сторонниками с другой. Я поддерживаю доктора Зауэра и намерена предпринять определенные действия. Я хочу, чтобы Ханс Зауэр сделал мне прививку.

Мэтью молча смотрел на нее. Его лицо выражало неудовольствие, но его мысли и эмоции были более сложными. Он уже знал, что сейчас скажет Энн, и непроизвольно взглянул на Викки, лежащую в кроватке. Что же ответить жене?

— И не только мне, — продолжала Энн, — но и Викки, и тебе, и Генриетте, и Пьеру, и всем слугам.

— Я не уверен, что ты достаточно поправилась, чтобы тебе можно было делать такую прививку.

От его неожиданной заботы бледные щеки Энн порозовели.

— Я вполне здорова, — неуверенно ответила она. — Просто я немного устала.

На самом деле ее физическая слабость становилась все более заметной. После многих лет недомогания рождение Викки и раны, нанесенные ей Даниэлем, еще больше ослабили Энн. Однако Энн имела твердое желание восстановить свое здоровье. Ее убежденность в том, что Мэтью безразлична судьба дочери, заставляла ее считать, что Виктория полностью зависит от нее.

Мэтью перевел взгляд на дочь, которая лежала на спине, задрав ножки, и довольно улыбалась. Когда он наклонился, девочка потянулась за цепочкой от его часов. Он все еще колебался.

— Хорошо, — сказал он наконец. У Энн вырвался глубокий вздох облегчения, но Мэтью окончательно не сдался. — Но прививку должен сделать Джеймсон, — потребовал он.

— Мне все равно, кто будет делать прививку, только бы она была сделана и поскорее! Я займусь необходимыми приготовлениями.

— На меня не рассчитывай; у меня в эти дни будет много деловых встреч. Я попрошу Джеймсона зайти ко мне в контору.

Когда он ушел, Энн почувствовала, что ее бьет дрожь; это была реакция на напряженный разговор с Мэтью, но одновременно она дрожала от физической слабости. Мэтью было хорошо рассуждать о том, что они должны добиться лучшего взаимопонимания, но как она могла лучше узнать мужа, которого так редко видела? Мэтью был больше занят строительством своей алмазной империи, чем человеческих отношений.

Часто лежа в постели, Энн думала об Изабель и любви Мэтью к ней. Если смотреть на ситуацию логически и более здраво, вряд ли чувства Мэтью к Изабель могли сохраниться после стольких лет разлуки и несчастья, случившегося с ней. Решив эту проблему, к собственному удовольствию, Энн стала размышлять о дамах Кимберли. Учитывая тот факт, что в городе была группа определенного сорта женщин, с которыми она нигде не сталкивалась, да и по своему социальному положению не могла встретить, она понимала, что у Мэтью была возможность найти в городе сексуальные развлечения, но не длительную любовную связь. Значит, путь, к сердцу Мэтью был открыт, и какая-нибудь активная особа могла его найти.

Инстинкт подсказывал Энн, что когда Мэтью полюбит, это будет страстное и искреннее чувство. Постепенно она начала признаваться себе, что ей хотелось бы, чтобы он полюбил ее.

Ей бы пришлось бороться за его любовь, а значит, подталкивать себя все дальше в ту среду, которую создавала его яркая личность. На мгновение она почувствовала, что стоит в тени, на периферии его жизни, и хотя ей иногда удавалось на миг занять его мысли и чувства, большую часть времени они с Мэтью существовали в разных плоскостях.

Для такой борьбы требовались значительные физические и моральные силы, а после болезни Энн ослабела и устала. Тем не менее она должна преодолеть эту слабость и найти в себе силы для борьбы.

Однако сейчас ее больше всего беспокоила Викки. Энн вынула девочку из кроватки и прижала ее к себе. Что бы ни случилось, ничто не должно причинить боль ребенку; Энн так долго ждала его, дочь была ее главной ценностью. Завтра надо позвать доктора Джеймсона сделать ей прививку. Энн твердо решила уговорить слуг, а если потребуется то и приказать им последовать ее примеру. Она знала, что Джон Корт поможет ей. Вспомнив о Корте, Энн нахмурилась; он беспокоил ее.

На следующий день она собрала всех слуг к приезду доктора, а потом держала Викки на руках, пока той делали прививку. Потом, когда ей самой ввели вакцину, Энн ушла в детскую, оставив Генриетту присматривать за слугами, даже не обратив внимания на испуганные глаза своей горничной.

В тот же день Мэтью встретил доктора Джеймсона в клубе. Доктор был приятелем Родса и заинтересованным лицом в делах алмазных рудников. Поэтому беседа между ним и Мэтью шла о состоянии здоровья отрасли, а не людей. Только когда они стали прощаться, Мэтью вспомнил об оспе.

— Мэт, у меня не осталось вакцины, — извинился Джеймсон. — Я использовал последний флакон у тебя в доме. Через несколько дней мне привезут новую партию, но напомни мне о прививке сам, ладно? Потребность в вакцине так велика, что я не могу за всеми уследить.

Мэтью машинально кивнул, но поглощенный переговорами с Родсом, потом начисто забыл об этом.

Неделю спустя Мэтью согласовал условия с Родсом и объединил свою собственность на руднике Де Бирс с имуществом «Де Бирс Майнинг», которой владел Родс. Это был важный шаг к консолидации всего рудника, и его владельцы — Сесил Родс, Альфред Бейт, Мэтью и Корт — с удовольствием отметили это событие.

На всех шахтах говорили о гении Родса, о его всегда румяном лице, за которым скрывалось, однако, хрупкое здоровье, о его потрепанной одежде, по которой нельзя было сказать, что ее владелец был одним из самых богатых людей Кимберли с годовым доходом не менее пятидесяти тысяч фунтов. В марте его выдвинули в кабинет министров на пост казначея Капской колонии, но правительство просуществовало недолго. Политические устремления Родса шли рука об руку с его деловыми интересами, а его мечта о единой алмазной империи соединялась с желанием изменить лицо Африки.

Мэтью по-прежнему сомневался в разумности распыления энергии и ресурсов между такими полярными целями, но не решался открыто критиковать Родса, в тайне надеясь, что такое сочетание его интересов однажды может оказаться на руку ему самому. Тем временем он, как губка, впитывал все, чему Родс и Бейт могли его научить, и скоро начал вносить собственные дельные предложения. Корт, напротив, казался очень отчужденным и далеким от происходящего.

Это заметила даже Энн; она переживала за Корта, за то, что у него не ладились дела, к которым он совершенно потерял интерес. Однажды в мае она составляла букет из цветов и осенних листьев в гостиной, когда до нее донеслись голоса Мэтью и Корта, вошедших в кабинет. Как обычно, она отложила часть цветов для могилы Сэма и пошла с ними к двери в сад. У входа в кабинет она помедлила и заглянула внутрь. Корт сидел в кресле со стаканом вина в руке, а Мэтью ходил взад и вперед по комнате.

— Ты все сделал не так, Джон, — говорил ему Мэтью. — Ты, кажется, совершенно не разобрался в этом деле. «Кимберли Майн» — ключ к окончательному объединению. В… — Мэтью остановился. — Черт возьми, приятель, ты даже не слушаешь меня, — возмутился он.

Корт действительно не слушал его. Отставив стакан, он смотрел на Энн, как она вырисовывалась в дверном проеме.

— Какие красивые цветы, — мечтательно произнес он.

— Это для Сэма. — Энн улыбнулась им обоим. — Я сейчас вернусь.

Она прошла через лужайку к тому месту в роще, где был похоронен Сэм. Здесь она положила цветы на его могилу — жест признательности и памяти о нем. Когда она вернулась в дом, в кабинете остался только Корт.

— Мэтью не придет к обеду, — сообщил он ей. — Он обедает в клубе.

— Значит, мы будем только вдвоем, Джон. Тебе тоже скоро надоест мое общество, если уже не надоело.

— Никогда, — заверил он ее. — Никогда.

Он взял бутылку и налил себе еще стакан. Энн грустно смотрела на него; он никогда не пил так много, подумала она.

Корт пил потому, что его жизнь была пуста и бессмысленна, без настоящего и будущего. Он даже больше не решался один поехать в вельд: не мог справиться с пустотой в себе и своем существовании. Он пил, чтобы забыть — забыть о чувстве своей неполноценности по сравнению с Мэтью, забыть Алиду и Энн и то, как он сам испортил себе жизнь, но забыть все это не удавалось. И он все еще не мог уехать домой, в Штаты.

Его взгляд, слегка затуманенный вином, остановился на хрупкой фигуре Энн, присевшей на подлокотник кресла. Как непохожа она была на Алиду! Конечно, внешне они были полными противоположностями, но различие было гораздо глубже. Даже ребенком Энн обладала большим жизненным опытом, уверенностью в себе, данными ей ее происхождением и воспитанием. Алида была лесной нимфой, более чувственной от природы, более близкой к земле. Корту всегда хотелось защитить Алиду, но она будила в нем желание обладать ею, и он до сих пор не избавился от шока, вызванного ее связью с Мэтью. К Энн он относился иначе: он уважал ее и восхищался ею, и его отношение к ней было больше рьщарским, чем чувственным. Однако, сейчас он остро ощутил ее близость; ему захотелось стереть выражение озабоченности с ее лица и одновременно сжать ее в объятиях и почувствовать ее стройное тело рядом со своим. Корт взял стакан с вином и сделал еще один глоток.

Энн видела в его лице признаки апатии и разочарования и отметила, что в его каштановых волосах появились серебряные нити. Она знала, что во всем виноват Мэтью — совершенно непреднамеренно он губил Корта. Менее заметная личность Корта и его внутренняя сила постепенно разрушались и уходили в тень более яркой личности его друга.

— Почему ты позволяешь ему так разговаривать с тобой? — мягко спросила она. — Он обращается с тобой как с маленьким мальчиком, который не понимает, что делают взрослые. Иногда он просто груб с тобой. Почему, Джон? Почему ты не дашь ему отпор?

— К чему все это? — ответил Корт вопросом на вопрос. — Я не люблю стычки и ссоры, Энн, особенно если нет надежды выиграть.

— Мэтью должен быть благодарен тебе. — Энн села в кресло и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты помешал ему купить подложную заявку на участок; ты спас его от суда Линча; ты верил в синюю землю, когда все остальные уже отступились. Это ты должен руководить вашей корпорацией, а не Мэтью.

— Нет, его вклад гораздо больше моего. К тому же у него есть призвание руководителя, а у меня — нет. Я думаю, в душе я так и остался простым провинциальным парнем, и в сфере большого бизнеса чувствую себя не в своей тарелке. Наверное, мне надо было заниматься исследованиями. А что касается благодарности… — Корт пожал плечами. — Делаешь что-то не для того, чтобы заслужить благодарность, а потому что именно это в тот момент надо сделать.

— А ты уверен, что сейчас делаешь то, что нужно?

Корт на минуту задумался.

— Нет, — искренне признался он, — нет, я не могу честно сказать, что я в это верю. По правде говоря, я как будто жду чего-то, какого-то знака, который подскажет мне, когда я могу вернуться домой.

— Назад в Бостон, — тихо сказала Энн, — где море прозрачно, воздух чист, а люди свободны.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Странно, что ты это говоришь. Свобода так важна для американцев, что я считал, что здесь только я это замечаю. Здесь люди лишены свободы, верно? Шахты — как открытые тюрьмы, и каждый из нас прикован к ним невидимыми цепями алчности.

— За исключением тебя и меня. Я связана с Мэтью, но ты, Джон? Что держит тебя здесь?

— Я же сказал тебе. Я жду знака. — Он улыбнулся ей поверх стакана, который поднес к губам. Он не мог никому признаться, даже себе, что он тоже связан с Мэтью и не может разорвать эти узы. — Но если мы говорим о таких личных вещах, я хочу рассказать тебе одну историю. Я уже достаточно выпил, чтобы рассказать ее! Понимаешь, Энн, ты отлично притворяешься перед всеми, но я живу здесь, и ты меня не проведешь.

Энн нахмурилась и насторожилась, ожидая, что он еще скажет.

Корт залпом допил вино. Он знал, что Энн любит Мэтью; она старалась это скрывать, но он замечал, как менялось выражение ее лица и движения ее тела в его присутствии. Он знал о ее чувстве, но не догадывался о его внутреннем противоречии.

— Я помню, как случилось, что Сэм привязался к нам. Мэтью не нужна была собака, но Сэм был настойчив. Пес верил, что если он будет держаться рядом, то он в конце концов завоюет любовь Мэтью. И он оказался прав!

Молчание казалось бесконечным, но наконец Энн взяла руку Корта в свои ладони и крепко сжала.

— Какой ты хороший друг! — Она не могла обидеть его, сказав, что он заблуждается. — Ты дал мне надежду, а она стоит дюжины ваших алмазов.

— А приезд твоего брата — другой дюжины.

— Разве Мэтью не сказал тебе? Он написал Николасу, чтобы тот не приезжал. — Разочарование Энн было явным.

— Почему? Ты так долго ждала этого. И я хотел встретиться с этим воплощением братских добродетелей.

— Оспа! — с горечью ответила Энн.

— Ах, вот оно что! — Корт задумался. — Значит, Мэтью признал распространение эпидемии?

— Да, но к сожалению, как и большинство жителей, он признал это слишком поздно. Ты знаешь последние данные? Отмечено 1200 случаев заболевания и 350 смертей.

Корт кивнул.

— Это только начало.

— Если бы только Мэтью послушался меня! — воскликнула Энн.

Корт удивленно взглянул на нее.

— Неужели ты винишь в этом Мэтью? Он делал то, что считал правильным. Энн, ты должна понять, что Мэтью прирожденный бизнесмен и руководитель. Когда его собственных знаний не хватает, он обращается к специалистам — как раньше он пользовался моими знаниями в геологии. И сейчас в случае с оспой Мэтью рассматривал свидетельства и оценивал мнение медиков. Большинство врачей заявили, что оспы нет. Потом оказалось, что они ошибались, но для Мэтью было вполне естественным быть на стороне большинства.

— Понимаю. — Энн тщательно все обдумала. — Я должна признаться, что не рассматривала этот вопрос с такой точки зрения. Однако, взаимные обвинения теперь не помогут. Джон, ты должен быть очень осторожен — говорят, болезнь свирепствует в рабочих поселках, а ты часто бываешь там.

— Я не могу не посещать поселки. Это моя обязанность проверять, есть ли у рабочих еда и каковы условия их жизни. К тому же я сделал прививку. Но я постараюсь быть особенно осторожным, — пообещал Корт. — Обещай сделать то же самое.

— Может быть мне следует перестать ходить в больницу, — медленно произнесла Энн. — Там отмечена крупная вспышка болезни, и в тамошних условиях будет трудно сохранять осторожность.

Слова Энн оказались пророческими; на следующий день Генриетта начала жаловаться на головную боль и ломоту в спине, как при простуде. Она легла в постель, но ее состояние все ухудшалось, и к ночи началась рвота и поднялась высокая температура. Вскоре появилась сыпь, и испуганная Энн послала за доктором.

— Но она же сделала прививку, — удивлялась Энн. — Откуда могла взяться оспа?

Муж Генриетты с трудом пробормотал сквозь сотрясавшие его рыдания.

— Нет! Нет!

— Пьер, почему ты говоришь «нет»?

— Она притворилась, что ей нужно уйти, пообещав потом вернуться для прививки, но не вернулась. Она слишком ее боялась.

— Ты должен был сказать мне об этом! — Энн закрыла лицо руками. — Или она должна была сказать мне! Пьер, а ты?

— Да, мадам, — чуть слышно выдохнул он.

— Слава Богу! Я хочу, чтобы ты проверил, все ли слуги в доме были привиты, а потом поможешь мне приготовить для Генриетты постель в свободной комнате в дальнем конце конюшни.

Пьер молча смотрел на нее, а Мэтью взорвался.

— Генриетта будет немедленно удалена из дома. Она отправится в больницу.

— Нет!

— Она не останется здесь, чтобы не перезаразить весь дом. — Викки прежде всего подумал Мэтью. Викки.

— Она останется здесь и не заразит никого, потому что всем остальным были сделаны прививки.

Мэтью отвернулся и посмотрел в окно, так чтобы никто не заметил беспокойство в его взгляде. Он не мог заставить себя признаться, что не сделал прививку, что был так занят, что забыл о ней. Потом он немного успокоился, подумав, что Викки была сделана прививка — с ней будет все в порядке. Иначе не может быть. Однако, увезут Генриетту в больницу или она останется здесь, инфекция уже проникла в дом. Сам же Мэтью не мог здесь оставаться.

— И кто, по-твоему, будет за ней ухаживать? — Мэтью было бы спокойнее, если бы Генриетту отправили в больницу.

— Я, — решительно ответила она.

— Ты сошла с ума. Окончательно сошла с ума!

— Я привезла Генриетту в Кимберли, — спокойно сказала Энн. — Я за нее отвечаю и буду ухаживать за ней.

— Но я здесь не останусь. Я ухожу в клуб.

— Естественно ты можешь идти, куда угодно, — ответила Энн, — но ты не помешаешь мне сделать то, что я считаю правильным.

Мэтью вышел из комнаты, хлопнув дверью, и Пьер поспешил за ним. У себя в спальне Мэтью с облегчением вытер пот со лба. Его отсутствие будет воспринято, как следствие его скверного характера и упрямства, и никто не заподозрит правду. Он приказал уложить кое-что из одежды и отправить вещи в клуб, потом пошел в детскую попрощаться с Викки, но уже взявшись за ручку двери, остановился. Он не видел Генриетту уже несколько дней и был уверен, что не был в контакте с больной. В любом случае, у Викки должен быть иммунитет. Но все равно Мэтью решил не рисковать. Он опустил руку и с тяжелым сердцем покинув дом, поехал в приемную Джеймсона на запоздалую прививку.

В гостиной Энн с усталой улыбкой обратилась к Корту.

— А куда пойдешь ты, Джон?

— Я останусь здесь. Может быть, я как-то смогу помочь.

— Конечно! Присмотришь за Викки вместо меня? Я буду в изоляции с Генриеттой, и самое тяжелое для меня будет беспокойство о дочери.

Корт кивнул и ободряюще прикоснулся к ее плечу.

— Как было бы прекрасно, — тихо сказала Энн, — если бы Мэтью тоже беспокоился о Викки и старался мне помочь.

Дом был построен в виде несимметричной буквы Т; общие комнаты находились в центральной части, а спальни занимали оба крыла. Чернокожие слуги спали в постройке на конном дворе. В дальнем конце конюшни была одна свободная комната; туда Энн и велела поместить Генриетту. Ей удалось втиснуть две кровати в крохотную комнату и обеспечить строгую изоляцию. Только Пьер мог приближаться к комнате и то только для того, чтобы поставить у двери еду и воду.

Генриетта металась на узкой постели и бредила. Все ее тело, лицо и руки было покрыто сыпью, и скоро вся кожа превратилась в сплошную гноящуюся рану. Ее била дрожь и мучила жажда. Спустя четыре дня гнойники прорвались, ранки стали затягиваться коркой и ужасно чесаться. Энн пыталась удержать руки Генриетты в покое, но это ей не всегда удавалось, и на лице Генриетты, там где она сдирала засохшую корку, оставались глубокие шрамы. Потом температура спала, а как только короста сошла, Энн поняла, что кризис и опасность заражения миновали. Но даже после этого они оставались в изоляции еще несколько дней; в эти дни Энн особенно беспокоилась о Викки и Мэтью, думала о хозяйстве, а Генриетта молча сидела перед зеркалом, с ужасом глядя на свое обезображенное лицо. Ее кожа стала жесткой и бугристой, как корка хлеба, и все еще сохраняла ярко-розовый цвет.

— Пьер, — тихо произнесла Генриетта. — Как я встречусь с Пьером?

— После оспы всегда остаются отметины, — мягко сказала Энн, — но цвет кожи станет нормальным, и шрамы поблекнут. Пьер любит тебя, и я уверена, что он любит тебя не только за твое лицо.

— Я не представляю, как он решится подойти ко мне. Сможет ли прикоснуться ко мне? — и из глаз Генриетты полились слезы.

— Ну, конечно, ведь он так соскучился за эти дни, — успокоила ее Энн. — Ну, взгляни в зеркало еще раз. Твои глаза не изменились, верно? Прекрасные глаза, Генриетта, большие и темные, и они скоро снова будут яркими и блестящими. И волосы у тебя замечательные, хотя сейчас, может быть, они выглядят не лучшим образом, потому что я не смогла как следует расчесать их. Оставайся здесь, а я пришлю сюда Пьера.

— Нет! — взмолилась Генриетта. — Не сейчас. Прошу вас, миледи, я не хочу пока никого видеть.

— Ты должна, — твердо сказала Энн.

Она вышла из конюшни и направилась к черному ходу дома, радуясь теплым лучам солнца на своих бледных щеках. Три прошедшие недели утомили ее больше, чем она осознавала. Платье свободно болталось на ней; глаза на похудевшем лице глядели тускло и устало.

Дом показался ей огромным, прохладным и просторным после тесноты лазарета. Пьера на кухне не было, поэтому Энн поддалась искушению и потихоньку поднялась в детскую. Викки спала в своей кроватке, зажав крохотный пальчик во рту. Она была такая милая, что Энн не выдержала и нарушила одно из своих собственных правил: взяла на руки ребенка и разбудила его. Девочка не заплакала, а просто открыла глаза и, узнав мать, улыбнулась. Глаза Энн наполнились слезами; она прижала к себе дочь, вдохнула знакомый родной запах и подумала, какой спокойной растет ее малышка — она даже не смогла вспомнить, чтобы Викки когда-нибудь плакала.

Вспомнив о своей цели, Энн положила девочку в кроватку и направилась в кабинет. Она удивилась, застав там и Мэтью и Корта; очевидно, добровольная ссылка Мэтью уже окончилась.

Корт тепло приветствовал ее, но Мэтью смотрел на жену настороженно.

— Ты уверена, что всякая опасность заражения исключена? — спросил он.

— Абсолютно уверена, — холодно ответила Энн, — во всяком случае я не заболела оспой. Я хочу поговорить с Пьером. Джон, не можешь ли ты найти его?

Они с Мэтью остались ждать. Мэтью так никогда и не рассказал Энн, что он вернулся в дом, как только доктор Джеймсон сказал, что никакой опасности нет, и сам постоянно присматривал за ребенком.

Когда Корт вернулся в сопровождении Пьера, Энн коротко объяснила, в каком состоянии находится Генриетта.

— Ты должен помочь ей, Пьер. Если она увидит, что ты ужаснулся при виде ее, это нанесет ей тяжелую психическую травму. Иди и докажи, что ты по-прежнему любишь ее. В противном случае можешь искать себе другое место.

Ее маленькая фигурка излучала такую твердость и решительность, что Корт с трудом скрыл улыбку, когда Пьер поклонился и поспешно покинул комнату в стремлении угодить «миледи».

Вдруг Энн ощутила такую усталость и изнеможение, как будто весь груз и напряжение последних недель навалились на нее. Она добралась до своей постели и сразу же заснула.

Ночью ее разбудил необычный звук, такой непривычный, что она несколько минут лежала, прислушиваясь к нему и стараясь понять, что это такое. Потом вздрогнув, она вскочила с постели и бросилась в детскую. Это плакала Виктория. Беспомощно плакал ребенок, который раньше никогда не испытывал боли.

У кроватки девочки стояла няня. Она испуганно повернулась к Энн и истерически зарыдала, показывая на ребенка.

Энн положила дрожащую руку на лоб дочери, который был обжигающе горяч. Викки захныкала.

В слабом свете ночника Энн различила красные пятна на шее девочки.

— Нет! — вскрикнула она, — это невозможно! Ей сделали прививку. Я сама ввдела, как доктор ввел ей вакцину.

Энн схватила дочь и прижала ее к себе, как будто это могло ее исцелить. Напряжение в ее душе достигло такой силы, что у нее из груди вырвался крик. Нервная дрожь била все ее тело, но вскоре напряжение спало, и к тому моменту, когда в комнату вбежали Мэтью и Корт, она уже взяла себя в руки.

— Уведите ее отсюда! — велела она, указав на рыдающую в истерике няню. — От нее не будет никакой помощи. Позовите Генриетту.

Но Генриетта уже пришла, и обе женщины вместе стали ухаживать за больным ребенком.

Температура была очень высокой. Они пытались снизить ее, обтирая девочку и ставя холодные компрессы. Но сыпь все выступала, и Викки жалобно хныкала, когда Энн держала ее ручки, не давая расчесывать ранки.

Мэтью и Корт не покидали дом. От беспомощности и тревоги они пытались найти забвение в вине и пили всю ночь. Но алкоголь не действовал на Мэтью; его голова оставалась трезвой, и мысли постоянно возвращались к ребенку.

Один день сменился другим, потом третьим и четвертым, но обе женщины так и не сомкнули глаз. Или так только казалось Энн, которая устало сидела в кресле, пока Генриетта смотрела за ребенком; на самом деле они все же дремали время от времени. И как бы в подтверждение этому ее голова отяжелела, и она погрузилась в полудрему. В каком-то тумане, который клубился вокруг нее, она несколько раз ясно видела Джона Корта, с беспокойством склоняющегося над ней, и она почти поверила, что видела Мэтью, шагающего взад и вперед по комнате с Викки на руках. Наверное, это ей приснилось?

Она вздрогнула и очнулась, когда Генриетта произнесла:

— Температура снова поднимается.

— О, нет! — Сон моментально исчез. — Она слабеет. Не знаю, выдержит ли она новый приступ.

Малышка была вся в поту; ее волосы потемнели, а личико было ярко-красным, так что сыпи почти не было видно. Энн взяла ее на руки и почувствовала, как маленькое тельце напряглось. По нему пробежала судорога, и девочка затихла.

У Энн замерло сердце. Она закрыла глаза. Или температура упала, или… Энн стояла, по-прежнему прижимая к себе неподвижное тельце малышки, и даже не открывая глаз, уже знала, что девочка умерла.

Генриетта начала всхлипывать.

Энн села, не выпуская из рук мертвого тела дочери и устремив взгляд в пустоту. В состоянии полного шока она не могла ни говорить, ни плакать, ни даже двигаться. Сразу же пришли Мэтью и Корт и попытались забрать у нее ребенка, но ее руки только крепче сжимали тело. Потребовалось больше часа, чтобы высвободить Викторию из рук Энн, потом Мэтью поднял обессилевшую Энн со стула и перенес ее на кровать. Она сознавала, что уже наступила ночь, что силы покинули ее, и что Мэтью просидел рядом с ней до рассвета.

Потом пришла Генриетта, спустя некоторое время ее вновь сменил Мэтью. Казалось, они боялись оставить ее одну. Энн молча выполняла их просьбы и кое-как дожила до того дня, когда она, пошатываясь, дошла до экипажа, а потом медленно прошла по извилистой дорожке кладбища. Ее взгляд был прикован к маленькому белому гробику. Виктория, такая красивая и веселая, такая милая, любимая и родная. Как могло случиться, что она уже никогда не вырастет, никогда не будет ходить и говорить, никогда не будет танцевать на балу и не узнает вкус поцелуя? Это несправедливо! Гнев вспыхнул в сердце Энн. Бог жесток — почему он забрал ее? Викторию, которую она так долго ждала, и которой радовалась так недолго. Но Энн по-прежнему не могла заплакать — боль и гнев нарастали в ней, но глаза оставались сухими. Вместе с болью и гневом пришло ощущение вины; вины, в которой она еще не признавалась, но которая сдерживала все ее эмоции.

Мэтью тоже смотрел на гроб дочери, и его сердце медленно покрывалось слоем льда. Он взглянул на мертвенно бледное лицо Энн, чувствуя глубокое сострадание к ней и непривычное спокойствие оттого, что они сейчас вместе делили вину и горе. Когда Викторию опустили в могилу, Мэтью обнял Энн за плечи и тяжело вздохнул. Он знал, по какой тропинке должно повести их горе. Но сможет ли он, решится ли снова так сильно полюбить ребенка?

Глаза Энн все так же оставались сухими, и прошла еще неделя прежде, чем она дала волю слезам. Каждую ночь Мэтью приходил к ней в комнату и спал рядом, но не делал даже попытки дотронуться до нее. Каждую ночь Энн подолгу лежала без сна, пока наконец не почувствовала, что уже может поговорить с ним.

— Как это могло случиться? Ей ведь была сделана прививка.

— Джеймсон говорит, что, вероятно, вакцина была плохой. Может быть, слишком долго находилась на солнце и жаре. Невероятно, что только одна Вики заболела.

— Но ведь потом прививку проверяли, чтобы убедиться, что вакцина подействовала, — настаивала Энн.

— Может быть, ее ручка просто опухла от жары, и это ввело врачей в заблуждение.

Голос Мэтью звучал ровно и глухо, и Энн чувствовала, что между ними лежит бездна несказанного.

— Ты винишь меня, не так ли? — Наконец она решилась произнести это.

— Я считаю, что было глупо с твоей стороны ухаживать за Генриеттой и подвергать опасности инфекции домашних, — осторожно ответил он.

— Значит, ты думаешь, что Викки заразилась таким образом? От Генриетты?

— Не обязательно. Пожалуйста, не будем говорить об этом, Энн. Викки уже нельзя вернуть.

Но Энн как раз и хотела поспорить; хотела освободить свою душу от страданий.

— Но в глубине души ты обвиняешь меня, так же как я обвиняю тебя. Если бы ты послушался меня в прошлом году, эпидемии могло бы не быть. Ты и твои драгоценные друзья с рудников подвергли опасности весь город. Ты…

— Прекрати, Энн! — грубо оборвал ее Мэтью. — Такими разговорами ты ничего не добьешься. Постарайся уснуть.

— Это твоя вина! Ты убил моего ребенка. О, тебе это безразлично, ты никогда не любил ее, так же, как ты никогда не любил меня…

Удар его ладони пришелся ей по щеке. Мэтью наклонился над ней, его лицо пылало гневом.

— Как ты смеешь говорить, что я не любил ее! Она была и моей дочерью тоже, и я любил ее больше, чем ты можешь себе представить. Я страдал эти недели не меньше твоего, но ты думала только о себе!

Энн в ужасе смотрела на него. Он был прав — она ни на минуту не задумалась о горе других.

— Втайне ты винишь себя за смерть Викки. Ты поступила неправильно, выхаживая Генриетту в доме, хотя все, кто тебя знает, понимают, что ты сделала это из лучших побуждений. Я не верю, что Виктория заразилась от Генриетты. Ты слышишь меня, Энн? Я в это не верю и поэтому не считаю, что ты убила ее. Если ты сможешь поверить мне, это будет первым шагом к твоему выздоровлению. Второй шаг — как следует поплакать; нехорошо носить свое горе в себе. Есть еще третий шаг… — Он помедлил.

— Какой? — шепотом спросила Энн.

— Родить другого ребенка.

Она почувствовала его губы на своем лице, ощутила его быстрые нежные поцелуи, и хотя страсть не просыпалась в ней, Энн была рада его ласкам. Мэтью, кажется, почувствовал ее настроение: не стараясь больше возбудить ее, он вошел в нее быстро и решительно. Энн ощущала внутри себя быстрые толчки его члена и, закрыв глаза, мысленно видела дорогие ей картины — свою маленькую дочь. Когда Мэтью достиг оргазма, Энн тоже испытала удовлетворение. Только вместо сексуального удовлетворения она вдруг почувствовала, как рыдания рвутся у нее из груди, и слезы принесли ей такое облегчение, какого она еще не знала.

Впервые после этого Мэтью не отвернулся от нее, а держал ее в своих объятиях и утешал. Таким образом он хотел показать, что разделяет ее горе и сочувствует ей.

Однако в ту ночь Энн не забеременела; прошло еще три месяца, прежде чем она поняла, что опять ждет ребенка. Филип родился в июне 1885 года, год с небольшим спустя после смерти Виктории. Мэтью был рад иметь сына, которому он мог передать свое состояние, и который мог продолжить его алмазную династию. Но он не привязался к Филипу так, как к Виктории. Он не решился так скоро рисковать своими чувствами.

Глава пятая

На следующий год Николас совершил так давно запланированную поездку в Кимберли. Он располнел и выглядел процветающим бизнесменом. Жизнь торговца алмазами вполне подходила ему, давала ему занятие и доход для удовлетворения собственна нужд. Он был не слишком обременен делами, потому что большую часть ответственности нес Рейнолдс. Личная жизнь Николаса тоже протекала без волнений; он не проявлял желания жениться, а семейные дрязги не волновали его. В тридцать шесть лет он уже приобрел гладкую моложавую внешность закоренелого холостяка и добродушный веселый нрав всеобщего любимого дядюшки.

Нити его отношений с Мэтью и Энн восстановились сразу же, как будто никогда не обрывались. Он внес свежую струю в их жизнь. К тому же Николас был идеальным гостем. Он искренне находил все таким новым, интересным и волнующим, что не мог успокоиться до тех пор, пока Мэтью не показал ему каждый уголок этого странного алмазного города. Он с удивлением рассматривал «Большую дыру» на руднике, «Кимберли Майн». Почти милю в диаметре, она еще не достигла своей максимальной глубины, но тем не менее опускалась на шестьсот футов ниже уровня земли.

— Боже правый! — воскликнул Николас. — Ты представляешь, что можно поставить три колонны Нельсона одна на другую и все равно не достичь поверхности? Как люди могут работать там? Все это выглядит просто ужасно.

— Добыче открытым способом скоро придет конец — если алмазы раньше не иссякнут, — объяснил Мэтью. — На смену ему придет подземная добыча с системой шахт и туннелей. Родс знает одного американского инженера на золотых приисках в Восточном Трансваале, который может произвести реконструкцию. Но сначала мы должны объединить все разработки.

— Объединение отразится на моей части бизнеса? — весьма заинтересованно спросил Николас.

— Несомненно. Сейчас каждое звено в системе торговли — от добывающих компаний до торговцев алмазами и ювелиров — старается получить как можно больше прибыли для себя, независимо от состояния всего рынка. Необходимо централизованное торговое агентство, через которое будет проходить каждый алмаз, и которое будет регулировать цены.

— В таком случае ты скоро вернешься в Лондон?

— Вероятно, этот момент уже не так далек, — осторожно ответил Мэтью. — Консолидация алмазных рудников — самое важное сейчас. А потом… потом посмотрим.

Естественно, Николас привез последние новости из дома, но о ситуации в Хайклире рассказывать было неприятно. Состояние Фредди не улучшилось, он не покидал западного крыла дома, навещаемый только своей матерью. Изабель отказывалась видеть кого бы то ни было, кроме своей личной прислуги. Николасу лишь однажды удалось мельком увидеть ее, когда она проходила по дому, но он разглядел, несмотря на свободную черную одежду, в которую та была одета, что она сгорбилась и похудела.

Чарльз учился в Итоне; скучный, довольно угрюмый юноша, он не блистал знаниями. Самое большее, можно было надеяться, что из него получится ответственный землевладелец и пэр Англии. У него сохранились некоторые детские черты характера, от которых, как надеялся Николас, тот избавится с возрастом — прежде всего склонность постоянно обижать младшего брата. Это касалось только Эдварда; к Джулии же он всегда относился хорошо.

Эдвард был очаровательным ребенком с густыми каштановыми волосами, пухлыми щечками, добрыми карими глазами и постоянно улыбающимся ртом; у него всегда было отличное настроение, что в мрачной атмосфере Хайклира казалось настоящим чудом.

Наибольшее беспокойство вызывала Джулия. Она была замкнутой и недружелюбной — вероятно, из троих детей она больше всех тосковала по матери. Вся семья пыталась разрушить ее замкнутость; до того как покинуть родные края, леди Джейн уделяла девочке особенно много внимания и заботы. Но Джулия оставалась холодной и настороженной.

— У Элизабет, которая, кажется, как я, скоро станет еще одним не состоящим в браке членом нашей семьи, есть своя теория относительно Джулии, — сказал Николас. — Она считает, что Джулия очень чувствительная натура, она никому не дарит свою привязанность, потому что боится быть отвергнутой или что это может закончиться трагично.

Энн поежилась. Было что-то зловещее в простых словах Николаса.

Приезд Николаса стал важным моментом в их жизни. Все в доме — и Мэтью, и Энн, и Корт — были рады его обществу. Мэтью заметно расслабился, меньше времени проводил в конторе, чаще бывал дома. Корт сразу сошелся с дружелюбным англичанином и, забросив свою привычку пить в одиночестве, сопровождал Николаса в город на холостяцкие развлечения.

Энн полностью отдалась солнечному настроению этих дней, впервые чувствуя себя счастливой после смерти Виктории, может быть, даже счастливее, чем когда-либо прежде. Помимо радости, которую доставляло ей общество Николаса, она теперь чаще видела Мэтью. Она расцветала в простой, дружеской, семейной атмосфере и начинала надеяться, что отношение Мэтью к ней больше, чем просто дружеское. Краткие минуты радости становились все более частыми, и пару раз она заметила, что он смотрит на нее с необычной нежностью во взгляде, хотя и скрытой, но все же заметной.

Потом день отъезда Николаса стал приближаться, и Энн начала бояться, что радость исчезнет, как только он уедет. Ее стала преследовать мысль, что если они с Мэтью не вернутся в Лондон, то их жизнь всегда будет такой, как сейчас.

— Я ненавижу это место, — призналась она Николасу за несколько дней до его отъезда.

— Интересно было посмотреть, но я бы не хотел жить здесь, — согласился Николас.

— Я прожила здесь почти девять лет. Девять лет в пыли и жаре, среди болезней и смертей, в социальной пустыне, где каждый приезжающий сразу устремляется на поиски этих отвратительных камней, которые по непонятной мне причине, так высоко ценятся.

— О, ты несправедлива, дорогая, — возразил Николас. — Эти отвратительные камни, как ты их называешь, составили богатство Десборо и Хайклира, как ты знаешь.

— В самом деле? Интересно. О, Ники, как бы я хотела, чтобы ты остался! Или еще лучше, чтобы мы могли вернуться с тобой.

— Не вижу причин, чтобы ты не могла поехать, хотя бы погостить, если Мэтью не может оторваться от дел. Мы бы взяли с собой маленького Филипа. Это место, кажется, ему тоже не подходит. Он все время плачет.

Энн вздохнула, но решительно покачала головой.

— Я не могу оставить Мэтью. — Не решаюсь оставить, произнес ее внутренний голос, из страха потерять то немногое, чего удалось добиться. Она продолжила как можно беспечнее. — Я бы хотела вернуться навсегда. Я поняла, как мне не хватает рядом брата.

— У тебя есть Джон.

— Джон? Да, он мне как брат, но я предпочитаю тебя.

— Мэтью сказал мне, что возвращения домой осталось уже недолго ждать, — сказал Николас.

— Так и сказал? В самом деле? О, как чудесно! — Энн обняла его. — Тогда я могу начать планировать новую жизнь!

Но после отъезда Николаса в июне 1886 года случилось то, чего так боялась Энн. Некоторое время Николас был неким положительным катализатором сложных личных отношений в семье Брайтов, а когда он уехал, все стало по-прежнему. Более того, напряженность и отчуждение еще больше обострились. Николас как бы открыл им окно во внешний мир, напомнил об ограниченности их существования, и они стали раздражительными, беспокойными и недовольными. Мэтью, естественно, с головой ушел в дела, очень заинтересовавшись слухами о том, что в Трансваале возле Претории найдено золото, и разрабатывал в связи с этим новые планы. Корт снова взялся за бутылку. Энн металась между приступами гнева и глубокой депрессии, видя, как уходят в прошлое счастливые дни, а она бессильна вернуть их.

Даже ее маленький сын не поднимал ей настроение. Большую часть времени она думала об умершей Виктории, а не о живом Филипе, который не обладал открытым и веселым нравом дочери. Как верно заметил Николас, мальчик часто плакал, но при этом чаще искал утешение у няни, чем у матери. Даже Филип не будет скучать по мне, если меня не станет, с горечью думала Энн.

К концу июля она стала совсем худой и бледной, подверженной внезапным приступам раздражительности по самым незначительным пустякам. Кульминация наступила в тот день, когда Мэтью пришел домой и, возбужденно сообщил, что немедленно отправляется в Трансвааль.

Энн и Корт обедали.

— Что за спешка? — несколько невнятно спросил Корт.

— Родс и Радд решили взглянуть на золотые прииски. Мы уезжаем сегодня же. — Мэтью улыбнулся. — Если уж Родс что-то решил, то его ничем не остановишь.

— Зачем тебе ехать? — сердитым тоном спросила Энн. Если бы она заранее знала, что Мэтью уедет, то могла бы поехать в Англию с Николасом.

Мэтью удивленно посмотрел на жену.

— Зачем? Да если эти золотые прииски так богаты, как об этом говорят, то я тоже хочу получить там участок.

— Я считала, что ты занимаешься алмазами.

— Занимаюсь. Что ты пытаешься мне сказать, Энн?

— То, что нам не надо больше денег, что нам не надо еще глубже залезать в дела этой Богом забытой страны, что нам пора возвращаться домой!

Голос Энн сорвался до крика, когда полился этот поток слов, которые она никогда не собиралась произносить, но сейчас она просто не смогла сдержать их.

Ее тон разозлил Мэтью. Ему было жарко, он устал и был очень занят делами, так что у него не было ни времени, ни сил разбираться в семейных драмах.

— Значит, ты очень хочешь вернуться домой?

— Да!

— Тогда поезжай! Я не буду тебе мешать. — Показав, что разговор окончен, он повернулся к двери и крикнул Амосу, своему слуге, чтобы тот уложил его саквояж.

У Энн задрожали губы, когда смысл этих жестоких слов дошел до нее.

— Ты хочешь избавиться от меня! Ну, конечно, тебе совершенно безразлично здесь я или нет, потому что у тебя все равно нет времени для семьи. Ты вполне можешь обойтись без меня.

Мэтью раздраженно поджал губы.

— Я вполне могу обойтись без таких вот сцен, когда мне надо заниматься делами. Однако, я вовсе не собираюсь избавляться от тебя, как ты сказала. Я просто хочу, чтобы ты делала то, что доставило бы тебе радость. Если поездка в Англию послужит этой цели, то поезжай туда. Он пожал плечами и повернулся к Корту, который по-прежнему сидел за столом с неизменным стаканом вина в руке. Однако, на пути Мэтью встала хрупкая фигурка разгневанной Энн, которая уже не могла сдержать свои долго подавляемые эмоции.

— Ты устал от меня! Хотя «устал», вероятно, неподходящее слово, ведь я никогда не была нужна тебе. Ты никогда не любил меня. — В отчаянии Энн начала высказывать не только свои самые глубокие опасения, но и говорить то, во что в глубине души сама не верила. — Я полагаю, у тебя давно есть любовница, поэтому ты так редко бываешь дома и еще реже — в моей постели. Пожалуй, я тоже заведу любовника, тогда ты узнаешь, что такое унижение!

— Дорогая моя Энн, — сказал Мэтью, совершенно потеряв терпение, — непременно заведи любовника. Можешь завести их столько, сколько захочешь! Но помни, что я сказал тебе при первой нашей встрече — моя жена должна вести себя, как леди. — Он обратился к Корту. — Джон, я не знаю, сколько времени я буду отсутствовать, но либо Родс, либо я будем постоянно держать с тобой связь. Пошли Амоса с саквояжем на станцию. — И не сказав больше ни слова, он вышел. Минуту спустя на дорожке послышался топот копыт его лошади.

Энн отчаянно разрыдалась. Корт допил вино и смущенно посмотрел на нее. В его памяти вдруг всплыло лицо Алиды, и когда Энн бросилась к двери, он встал и преградил ей дорогу. Когда-то он позволил Алиде убежать в снега, чтобы одной бороться со своим горем, но теперь он не хотел давать Энн возможность сделать что-нибудь с собой.

— Не уходи! — сказал он. — Я не могу видеть тебя такой несчастной.

Повинуясь внутреннему порыву, он раскрыл объятия, и Энн прильнула к нему, как будто это было для нее самым естественным побуждением. Она спрятала лицо на его широкой груди и плакала, плакала, а Корт прижимал ее к себе, нежно касаясь щекой ее волос.

— Я знаю, что наговорила много глупостей, но он не любит меня, Джон. Никогда не любил.

— Но я люблю тебя, — прошептал Корт. — Я полюбил тебя с первого взгляда. — Он прижал ее к себе так крепко, что Энн стало трудно дышать, и она почувствовала, как громко бьется его сердце. Она не вдумывалась в смысл его слов, а только ощущала исцеляющую теплоту его отношения к ней. Ей нужна была чья-нибудь любовь, а руки Корта были такими надежными и сильными.

Потом его рот нашел ее, и надежность исчезла; и то, что началось как утешение, превратилось в страсть.

Под воздействием вина и ощущения Энн в своих объятиях после стольких лет безнадежного чувства Корт совсем потерял голову. Его поцелуи стали более настойчивыми, а руки более смелыми. Но под его желанием скрывалась нежность, и Энн знала, что одного ее слова, одного движения достаточно, чтобы остановить его. Однако, она не сказала ни слова и не попыталась высвободиться из его объятий. Когда его сильные загорелые руки коснулись ее груди, она поняла, что не испытывает желания, но она хотела оставаться рядом с ним, обрести спокойствие в его близости. Вместо того, чтобы быть охваченной страстью к Корту, она была охвачена ненавистью к Мэтью, страдала от причиненной им боли и искала средство для ответного удара.

Поэтому она не запротестовала, когда Корт подхватил ее на руки и понес по коридору в свою спальню.

Покинув дом, Мэтью несколько минут гнал коня во весь опор. Надо же, любовницы, сердито бормотал он, я был верен ей со дня нашей свадьбы. Потом напряжение и раздражение стали стихать, и он придержал коня и шагом въехал в город.

Страстное возмущение Энн застало его врасплох. Обычно она была спокойной и сдержанной, отлично справлялась со всем — безупречная жена. Может быть, подумал он, он был несколько нетактичным. Ему следовало более дипломатично и мягко сообщить о своем отъезде в Трансвааль.

А вдруг Энн противится его отъезду, потому что без него она будет скучать? А вдруг под холодным гордым внешним видом она скрывает свои чувства к нему? Этого не может быть и все же…

Его лошадь, как будто почувствовав его нерешительность, пошла еще медленнее и наконец остановилась. Мэтью сидел в седле и невидяще смотрел в пространство.

Мэтью не знал, какой должна быть идеальная жена, но он сознавал, что Энн — именно такая жена, какая ему нужна. Он обнаружил, что он восхищается ею и уважает ее, и что даже гордится ею. Он находил ее тело желанным, а ее общество — приятным. Более того, он не хотел потерять ее. Он не пытался разобраться, насколько его чувства близки к любви, но он решил, что они поссорились по глупости, и что он не может ехать в Трансвааль, не помирившись с Энн. И возможно, так он узнает, любит ли она его… хоть немного…

Мэтью повернул коня и помчался домой.

На дорожке он спешился и, бросив поводья конюху, пробежал несколько метров, отделяющих его от двери, и вошел в дом. Сначала он заглянул в гостиную, но она была пуста. Дверь в столовую была распахнута и, услышав там какой-то шорох, он бесшумно пересек коридор и заглянул туда.

Он увидел Энн в объятиях Корта, их губы слились в страстном поцелуе, руки Корта ласкали грудь Энн. Затем, он увидел, как Корт поднял Энн на руки и понес ее через другую дверь в направлении спален.

На мгновение Мэтью, бледный и обескураженный, замер на месте. Потом его глаза злобно сверкнули, и лицо помрачнело; он уже шагнул было вслед за ними, но остановился. Резко повернувшись, он подошел к столу и налил себе полный стакан бренди. Залпом осушив его, он со всего размаха бросил стакан в стену, и он разбился вдребезги так же, как и его брак.

На шум прибежал Амос. Он удивленно посмотрел на осколки, но ничего не спросил.

— Саквояж готов, босс.

— Спасибо. Я сейчас уезжаю. Я полагаю, босс Корт тебе ничего не передавал?

— Нет, босс.

— Видимо, у него не было времени, — криво усмехнулся Мэтью. — Не забудь сказать ему, Амос, что я возвращался. Это очень важно.

Высоко подняв голову и распрямив спину, он вышел из дома, вскочил в седло и, не оглядываясь, помчался прочь.

Когда примерно час спустя Энн и Корт вышли из спальни, они сразу же вернулись в гостиную. Воцарилось неловкое молчание. Они не могли смотреть друг другу в глаза; вина, как невидимый занавес, разделяла их.

Энн позвонила, чтобы принесли чай. Ее уже интересовало, не искала ли ее Генриетта. Слуга принес поднос с чаем, потом принялся сметать с ковра у дальней стены осколки стекла.

— Что здесь произошло? — спросила Энн:

— Не знаю, миледи. Амос велел мне убрать здесь.

— Попроси Амоса прийти сюда.

Но Амос тоже не видел, что произошло.

— Наверное, хозяин что-то разбил, — предположил он.

— Мэтью? Но он ничего не пил перед отъездом.

— Мне кажется, что пил, миледи. Как раз перед тем, как я принес ему саквояж.

Чашка задрожала в руке Энн, и она поспешно поставила ее на стол.

— Амос, я должен был передать тебе поручение относительно саквояжа. Прости, но я совсем об этом забыл, — глухо произнес Корт.

— Не волнуйтесь, босс Корт. Я закончил укладывать вещи до того, как босс Мэтью уехал. Он просил меня передать вам, что он сам возвращался за саквояжем.

Энн встала и не говоря ни слова выбежала из комнаты и заперлась в своей комнате.

Корт остался в гостиной; он не обратил внимания на чай, зато пристально посмотрел на бар с напитками. Он понял, что сегодня он впервые любил Энн и тут же потерял ее навсегда. На мгновение он почувствовал себя в раю, а теперь… Но был ли он в раю? Или все время испытывал чувство вины? И что он помнил после выпитого?

Вино! Проклятая выпивка! Она во всем виновата. Даже сейчас у него болела голова, а во рту был неприятный вкус. Он потерял ее — не только ее тело и смутные мечты о возможном счастье, но и ее дружбу, потому что теперь она возненавидит его за то, что он сделал.

Вино! Он никогда больше не притронется к нему до самой смерти. Корт встал и, стоя почти на том же самом месте, где недавно стоял Мэтью, разбил об стену бутылку вина. Потом еще одну, и еще. И все бутылки бренди тоже.

Грохот был ужасный, беспорядок — отвратительный, запах — тошнотворный. Но это того стоило. По крайней мере, сказал себе Корт, когда имеешь деньги, можешь давать выход своим чувствам так, как тебе нравится!

Энн лежала без сна всю ночь. Она не сомневалась, что Мэтью видел их. Ей было очень неприятно сознавать это, но кроме того ее терзал вопрос, почему он вернулся. А вдруг он возвращался, чтобы попросить прощения за ссору? Она уткнулась пылающим лицом в подушку, как будто хотела стереть надежды, которые пробудила в ней эта мысль. Вдруг другая, более страшная мысль пришла ей в голову. А что если она забеременеет? Мэтью не спал с ней почти два месяца; он сразу поймет, что ребенок не его. Страх закрался ей в сердце. Она прижала руки к груди и напомнила себе, что ей потребовалось шесть лет, чтобы зачать Викторию, и три месяца, чтобы зачать Филипа. Не может быть, чтобы с Кортом все получилось с одного раза. Этого просто не может быть.

Глава шестая

Небольшая республика Трансвааль имела маленькое сельское население, состоявшее в основном из говорящих по-голландски бюргеров из числа бурских переселенцев. Это были простые люди, неорганизованные и по большей части необразованные, даже президент был полуграмотным. Они измеряли богатство количеством земли и волов, но по всем стандартам страна была банкротом. Суровые трансваальцы не признавали никаких налогов и противились им.

Именно в эту страну и направились Виллем с Даниэлем после того, как покинули алмазные рудники. В дикую свободную страну с огромными просторами равнин и высокой травой под ярким солнцем, со стадами овец и прозрачным свежим воздухом, пьянящим, как шампанское, на рассвете каждого нового дня. Это была земля крошечных поселков и небольших сообществ, земля сильных, суровых мужчин, которые проводили всю жизнь в седле с винтовкой в руках. Земля, которая была нужна только бурам, потому что в ней не было ничего ценного.

Так думали Виллем и Даниэль, когда они оставили позади бурую пыль и грохот Кимберли и вернулись к своему народу.

Они купили ферму в пяти милях к югу от Претории, которая называлась «Севефонтейн» — «Семь фонтанов», и хотя колодцев не было в изобилии, воды хватало, и Виллем с удовольствием вернулся к размеренной сельской жизни. Но Даниэль, или Дани, как его теперь называли, не мог успокоиться. В глубине его души по-прежнему оставалась глубокая обида на зло и несправедливость, которую не стерло даже нападение на Энн. Он не знал, к чему привел его поступок, не знал, осталась ли Энн жива или умерла, но понимал, что дело, которое он начал, далеко от завершения.

Для Дани первый предупредительный звонок прозвенел, когда начали поступать известия об открытии золота в Барбертоне на северо-востоке Трансвааля. В разговорах о золоте не было ничего нового, и Виллем и его друзья и соседи качали головами и пожимали плечами, слушая их. Однако, на этот раз золото действительно было и в больших количествах, но Барбертон был достаточно далеко, чтобы эти люди тронулись с места.

— Это скоро кончится, — говорили они о буме в Барбертоне, и оказались правы.

Но золотоискатели работали и поблизости. Уже выдавались лицензии на разработку, и по всему вельду возникали палаточные городки старателей. Потом один из соседей сообщил Виллему и Дани, что золото нашли всего в нескольких милях от них, на ферме «Ланглагте», которая принадлежала вдове Остхейзен. Вскоре она продала свою собственность какому-то чужаку за шесть тысяч фунтов. По описанию этого человека Дани сразу узнал его: это был Робинсон, и глаза Дани злобно сверкнули, когда он понял, что алмазные магнаты Кимберли вслед за ним найдут сюда дорогу.

Дани ничего не мог поделать с продажей фермы Остхейзен, но он решил помешать остальным совершить ту же ошибку. Трудность состояла лишь в том, чтобы убедить фермеров, что заключая такие сделки, они копают себе могилу.

Однако, он скоро понял, что его голос одинок. Если Робинсон обладал редким даром распознавать характер почв — хотя у него не было геологического образования, то Дани тоже инстинктивно чувствовал, как пойдет развитие Витватерсранда. Он оседлал свою лошадь и поехал по фермам поговорить с соседями.

— Я знаю этих людей из Кимберли, — убеждал он их. — Если Робинсон заплатил шесть тысяч фунтов, значит, земля на самом деле стоит шестьдесят тысяч.

Хозяева ферм засмеялись, услышав такую невероятную цену участка голой трансваальской земли.

— Робинсон — это только первая ласточка, — продолжал Дани. — Скоро другие алмазные магнаты из Кимберли будут здесь и начнут вкладывать деньги, полученные от продажи алмазов в нашу землю.

— Отлично! Значит, между ними начнется конкуренция, и цены будут расти, — сказал один фермер, гордый своим пониманием деловых отношений.

— Не продавайте! — просил их Дани. — Если там есть золото, оно должно быть нашим. Оно принадлежит нам.

— А как мы возьмем это золото из земли? — спросил другой, более практичный фермер. — Горнодобывающие машины очень дороги, а у нас может не оказаться столько золота, чтобы расплатиться за них.

— Мы можем заплатить людям из-за границы, чтобы они научили нас добывать золото. А правительство должно закупить машины, — сказал Дани.

Мужчины снова рассмеялись.

— Казна Пауля Крюгера пуста. Это всем известно.

— Тогда он должен взять заем у других стран, — упрямо настаивал Дани, вспомнив уроки, усвоенные им и Виллемом на алмазных копях.

Но буры покачали головами.

— Лучше мы продадим наши фермы здесь тому, кто больше заплатит, — заявили они, — и купим землю в другом месте. Так нам гораздо выгоднее.

— Вы ничего не понимаете, — медленно произнес Дани. — Вы не понимаете, что значит добыча золота для вас и нашей страны. Придут чужаки-иностранцы со своими иностранными обычаями и образом жизни. Они уничтожат нас и весь смысл нашего существования. Я видел, как это было в Кимберли; это может случиться и здесь.

Дани начал следовать за Робинсоном как тень, сопровождая его на некотором удалении, с болью в сердце наблюдая, как скупался участок за участком. Он проделал много миль по каменистым холмам и скалистым отрогам Винватерсранда — «Края белых источников», в отчаянной уверенности, что он единственный верный патриот этой земли. Он видел и других людей из Кимберли, в том числе и Ханса Зауэра, который подбирал участки для Родса. Потом настал день, которого Дани ждал: он увидел Мэтью.

Когда он обнаружил в вельде знакомый фургон Зауэра, он сумел разглядеть двух мужчин в повозке. Второй мужчина был в широкополой шляпе, и на большом расстоянии его было трудно узнать, но сердце Дани учащенно забилось, когда он осторожно приблизился. Фургон спускался в долину и Дани отлично видел его силуэт на фоне голых скал, не выдавая при этом своего присутствия. Когда фургон остановился, и двое мужчин вышли из него, Дани привстал на стременах и присмотрелся. Мужчины тщательно изучали землю, наклоняясь и осматривая куски грунта. Потом незнакомец выпрямился, снял шляпу и рукой пригладил волосы. Золотая грива волос сверкнула на солнце, и Дани узнал своего старого врага. Он глубоко вздохнул, и его рука непроизвольно потянулась к винтовке и легла на приклад.

Он мог бы сделать это здесь же и сейчас. Убить Мэтью. И исчезнуть, потому что на фургоне Зауэра его было не догнать, а на таком расстоянии его никто бы не узнал.

Дани соскользнул с лошади и привязал ее в стороне. Справа от него был небольшой холмик, откуда открывался отличный вид на долину. Пригнувшись, Дани перебежал к нему и взобрался по склону. Наверху он лег на живот и осторожно взглянул вниз.

Мэтью по-прежнему стоял к Дани спиной и рассматривал осколок породы, держа его в руке. Пока Дани смотрел на него, он что-то крикнул своему спутнику и пошел в сторону от повозки на другой участок земли.

Скользя на животе, Дани передвинулся по краю холма, пробираясь к огромному валуну, который мог бы скрыть его при выстреле, но, нет, Мэтью опять изменил направление, и беззвучно ругаясь, Дани был вынужден сделать то же.

Наконец Мэтью остановился. Очевидно, он нашел что-то интересное, потому что поднял с земли кусок грунта и возбужденно замахал Зауэру; в этот момент он стоял лицом к Дани.

Дани лежал неподвижно. Расстояние было большим — он рисковал промахнуться. Но у него был острый глаз и твердая рука настоящего бура, которая быстро собирала стадо и которая, случалось, сокращала численность английских солдат. Дани поднял винтовку и прицелился.

Но когда он уже приготовился нажать курок, то услышал топот копыт по твердой земле, и два всадника остановились у фургона. Это были буры, и Дани не сомневался, что это были владельцы земли, прибывшие вести переговоры с покупателем. Мэтью поспешил им навстречу. Дани в сердцах опустил винтовку и ретировался.

Вернувшись на ферму, он начал обдумывать свой следующий шаг. Сначала у него было искушение предпринять новую попытку застрелить Мэтью, но здравый смысл подсказывал ему, что это будет глупо. Он заблуждался, считая, что сможет безнаказанно совершить здесь убийство: его связь с Кимберли и его отрицательное отношение к золотым приискам немедленно поставили бы его под подозрение.

Должен быть другой способ борьбы. Его народу нужен был капитал, но Дани не знал, как найти деньги. Осознание роли, которую он должен сыграть пришло к нему не сразу, а как свет, пробившийся в темные уголки его сознания.

Его народу нужны организация и четкий план действий. Только объединившись, они могут защитить свои интересы. Они теряли свою землю и могли потерять основу и смысл существования, если не произойдут какие-то перемены, но совместными усилиями они могли бы вернуть то, что потеряли. Дани знал, что он должен продолжать свою кампанию, продолжать высказывать свое мнение до тех пор, пока ему не удается повлиять на людей и повести их за собой.

Сейчас был только один способ добиться этого. Священник в Кимберли научил его читать и писать по-голландски; благодаря Джону Корту он также хорошо знал английский. Вооруженный этим редким для бура сочетанием, Дани поехал в Преторию и предложил свои услуги «Вольксстем», ведущей газете Трансвааля. Редактор принял его на работу, и таким образом со страниц газеты непримиримый национализм Дани стал доходить до более широкой аудитории.

Первая статья, которую он написал, касалась золотых приисков Витватерсранда, которые официально были открыты 8 сентября 1886 года. «На месте палаточного городка Ферейра», писал он, «будет построен город. Он будет назван Йоханнесбург…»

Мэтью пробыл в Трансваале три месяца, скупая перспективные участки золотоносной земли. Он много работал и много играл в карты, кружась в бесконечном водовороте дел, чтобы забыть грызущую его душевную боль. Когда в начале ноября он вернулся в Кимберли, то уже мог держать под контролем свои чувства и спокойно встретиться с любовниками — гораздо спокойнее, как ему показалось, чем они с ним.

В этом Мэтью не ошибся.

Разлад в доме Брайтов начался с его отъезда. Энн и Корт едва глядели друг на друга; они чувствовали себя виноватыми, порочными и униженными. Они поддались минуткой страсти по разным причинам и разрушили свою искреннюю и прочную дружбу. К тому же им предстояло встретиться с Мэтью, которому, очевидно, было известно о случившемся.

Корт был рад тому, что из какой-то глупой сентиментальности он сохранил старый домик, где они с Мэтью когда-то вместе жили; даже старая убогая мебель стояла по-прежнему, как они ее оставили. Он послал слугу привести дом в порядок и на другой день перебрался туда со всеми пожитками. Переезд не вызвал ни удивления, ни сплетен. В городе не считалось предосудительным, когда состоятельный человек жил в скромных условиях, а то, что из чувства приличия Корт в отсутствии Мэтью покинул его дом, было полностью одобрено.

Когда он переехал, Энн вздохнула с облегчением, но скоро одиночество стало просто невыносимым. У нее не было никого, с кем бы она могла поделиться своими проблемами. Дни складывались в недели, недели в месяцы, и напряжение достигло такой степени, что Энн почти ничего не ела и страдала ужасными головными болями. К моменту возвращения Мэтью, она уже убедилась, что беременна.

Беременность еще не была заметна, а Мэтью не задавал никаких вопросов. Фактически, он почти не разговаривал с ней. Он не упоминал ни о том случае, ни о внезапной перемене места жительства Корта. При посторонних он обращался с ней с предупредительной вежливостью и старался не оставаться с ней наедине. Если у них к обеду не было гостей, Мэтью уходил в клуб. В такие вечера, сидя одна за огромным столом, Энн чувствовала на себе обеспокоенные и сочувственные взгляды слуг, но ни разу не допустила, чтобы маска спокойствия слетела с ее лица. Однако она не могла скрыть фиолетовые тени под глазами, ввалившиеся щеки и исхудавшие руки и плечи.

К Рождеству она была уже на пятом месяце беременности и понимала, что пришло время рассказать обо всем Мэтью. В этот вечер у них были гости, и когда они ушли, Мэтью как обычно повернулся к Энн спиной и направился в свою комнату. Но она окликнула его. Он удивленно посмотрел на нее холодным взглядом и молча вернулся в гостиную, закрыв за собой дверь. Он не сел, а продолжал стоять, ожидая, пока она заговорит.

Энн глубоко вздохнула. Ее сердце учащенно билось, а во рту пересохло. Тот факт, что Мэтью выглядел необыкновенно привлекательным в этот вечер, не облегчал ее задачи произнести то, что она хотела сказать.

Она заметила, что на его сюртуке были те же бриллианты, что и в день их свадьбы.

Много раз Энн репетировала свою речь, но в этот момент она забыла все заготовленные фразы и сказала просто:

— Я жду ребенка.

Мэтью, прищурившись, окинул взглядом ее фигуру.

— Мои поздравления, — холодно сказал он. — Но почему ты говоришь об этом мне? Я думаю, эта новость представляет больший интерес для отца ребенка.

— Я говорю тебе, потому что ты — мой муж, — растерянно сказала Энн.

— Лучше бы ты помнила об этом в других ситуациях.

Энн с достоинством, на какое только была способна в этот момент, подняла голову.

— Я понимаю, что не могу больше оставаться твоей женой и должна покинуть тебя, чтобы родить ребенка в другом месте.

— Ты правильно поняла, что я не потерплю незаконнорожденного под своей крышей, — подтвердил Мэтью. — Однако я не хочу никакого скандала: ты моя жена и останешься моей женой.

— Тогда я не понимаю, чего ты хочешь от меня.

— Все очень просто. Ты уедешь, чтобы тайно родить ребенка. После его рождения ты устроишь так, чтобы о нем заботились, а сама вернешься сюда. Все можно легко организовать. В последнее время у тебя неважный вид, поэтому будет вполне естественно, что ты поедешь на время к морю, чтобы поправить здоровье.

— Что ты имеешь в виду, — дрогнувшим голосом спросила Энн, — говоря, «чтобы о нем заботились»?

— Я думаю, это ясно. В такой ситуации о ребенке должен заботиться его отец.

— Ты хочешь, чтобы я рассталась с моим малышом, — воскликнула Энн. — Чтобы я отдала свою кровь и плоть и никогда больше не виделась с ним?

— Если ты хочешь представить все так трагически, то да, я этого хочу.

Энн почувствовала, что теряет сознание. В ужасе от решения Мэтью, она все же знала, что бессильна помешать ему.

— Я думаю, ты не будешь возражать, если Филип поедет со мной к морю.

— Непременно возьми мальчика с собой, — безразличным тоном произнес Мэтью. — Его будущее мало заботит меня, потому что я думаю, что он мой ребенок не более чем тот, которого ты сейчас носишь.

Холод его слов пронизал Энн; ей показалось, что она оледенела.

— Неужели ты думаешь, что Джон — отец Филипа? — в ужасе воскликнула она. — Нет, Мэтью, Филип — твой сын. Твой! Твой! Джон и я… это было только один раз, Мэтью. Только один раз, потому что ты вконец меня расстроил и я была так несчастна.

— Ты рассчитываешь, что я в это поверю? При всех возможностях для измены, которые у тебя были?

— А чья вина в том, что у нас было слишком много таких возможностей? — не выдержала Энн. — Если бы ты чаще бывал дома и больше уделял мне внимания.

— Не пристало тебе, Энн, обвинять других за слабости собственной плоти. — И Мэтью направился к двери.

— Ты бесчеловечен, — с отчаянием произнесла Энн. — Ты просто бесчеловечен.

Мэтью помедлил у двери.

— Напротив, Энн, — тихо сказал он, — возможно, я гораздо человечнее, чем ты думаешь.

За все эти месяцы Корт ни разу не появился в доме Брайтов. И ни разу не притронулся к спиртному. Получив записку Энн, он забеспокоился, и у него возникло острое желание найти утешение в вине. Однако, он поборол его и предстал перед Энн абсолютно трезвым и серьезным.

Его реакция на известие о ребенке была совсем иной, чем предполагала Энн.

— Ты уверена, что это мой ребенок? — спросил он, и его лицо осветилось радостной улыбкой. — Это самая чудесная новость для меня! — Потом улыбка пропала так же внезапно, как и появилась. — Но похоже тебя это не радует, — заметил он. — Мэтью признает ребенка своим?

Энн покачала головой и объяснила, чего требует от нее Мэтью.

Корт почувствовал, как нарастающее волнение охватывает его. Ему показалось, будто все тропинки, по которым он шел, все сомнения и разочарования прошедших лет вели его к этому моменту.

Он взял руки Энн в свои и крепко сжал их.

— Я возьму ребенка, — сказал он. — Прошу тебя, Энн, позволь мне забрать ребенка! Если я его отец, то это моя обязанность заботиться о нем.

Энн взглянула на его взволнованное лицо, и у нее стало легче на сердце. Страх и горечь от предстоящего расставания с ребенком не уменьшились, но такое решение проблемы, которая терзала ее день и ночь, было настоящим облегчением. Как странно, думала она, видя радость в его глазах, что греховный поступок, принесший ей такое суровое наказание, станет его спасением.

— Ты можешь поехать в Кейптаун, — продолжал Корт, — и снять там дом. Я оплачу все расходы. Попроси Джеймсона рекомендовать тебе хорошего и надежного врача, чтобы ему можно было доверять. Возьми с собой только Филипа и Генриетту; остальных слуг наймешь на месте. Я приеду в Кейптаун в апреле и останусь с тобой до тех пор, пока ребенок не родится.

— Но, Джон, как ты будешь заботиться о ребенке? — удивленно спросила Энн. — Ты не сможешь прятать его в своей хибарке и скрывать от общества Кимберли его существование.

— У меня нет намерения возвращаться в Кимберли, — мягко сказал Корт. — Я увезу ребенка домой, в Америку.

В такой небольшой город, как Кейптаун, женщина такого положения, как Энн, не могла приехать незамеченной. Она послала письмо губернатору, извещая о своем приезде, но с выражением сожаления, что не сможет нанести ему визит или принять у себя до своего полного выздоровления.

Начались бесконечные, однообразные дни, нарушаемые только посещениями врача. Соблюдая приличия, Мэтью проводил ее на поезд в Кимберли, но даже не поговорил с ней, и теперь от него не было ни весточки, ни письма.

Энн писала письма, шила, играла с Филипом и разговаривала с Генриеттой. Обычно она сидела в уединении сада в теплые летние дни; когда ветер дул с юго-востока, он доносил свежий соленый запах моря. Зная, что готовит будущее ее ребенку, она не радовалась его движению в ней и беспокоилась, что ее тоскливое состояние и отсутствие материнского инстинкта могут отрицательно повлиять на неродившегося младенца. Пребывая в одиночестве, она даже удивилась той радости, которая охватила ее, когда наступил апрель, в Кейптаун приехал Корт.

Под покровом темноты он проскользнул в дом, чтобы навестить ее.

— Я знаю, что не должен был приходить, — извинялся он, целуя ей руку и заглядывая в усталое лицо, — но я хотел узнать, как твои дела.

— У меня все в порядке, Джон, и у твоего ребенка тоже. — Она улыбнулась, стараясь выглядеть более оживленной. — Я рада, что ты здесь, мне хочется узнать новости из Кимберли.

— О Мэтью, конечно. Он в порядке. Я, конечно, не говорил с ним наедине, но на людях он всегда держится вежливо и подробно рассказывает о состоянии твоего здоровья.

— Он, как всегда, занят, я думаю.

— Больше чем всегда! Ведутся переговоры, которые могут привести к окончательному объединению всех участков на руднике Де Бирс. Если они пройдут успешно, то Родс, Мэтью и другие обратятся к рудникам Кимберли.

— Надеюсь, Мэтью добьется успеха. Для этого он очень много работал.

— А я надеюсь, — нежно сказал Корт, — что наш ребенок будет добрым и великодушным, как ты. Но я принес тебе хорошую новость. Я нашел кормилицу для нашего малыша.

— О! — Энн закусила губу. От этого расставание с ребенком стало еще ближе, еще неотвратимее.

— На прошлой неделе на шахте погиб один ирландец. Осталась его вдова — совсем еще девочка, к тому же их новорожденный ребенок находился при смерти. Он умер в тот день, когда я уезжал из Кимберли. Она согласилась выкормить нашего ребенка. К тому же у нее есть брат в Америке, к которому она хотела бы поехать, чтобы начать там новую жизнь.

— Все складывается просто великолепно, — сказала Энн, изобразив веселую улыбку. — Надеюсь, тебе не придется долго ждать.

Дочь Энн родилась 6 мая, и Генриетта сразу же отнесла ее Корту. Прежде чем позвать кормилицу, он остался с ней один и долго пристально смотрел на маленькую дочь, которую держал в руках.

Заглядывая в сморщенное личико спящего ребенка, Корт почувствовал, что он получил знак, которого так долго ждал. Теперь у него появился смысл жизни и то живое существо, кому пойдет на пользу огромное богатство, которое он сделал на алмазах Кимберли. Из всех камней, которые Корт когда-либо держал в руках, ему чаще вспоминался один — большой золотисто-желтый алмаз, который он продал ювелирам из Нью-Йорка.

И Корт улыбнулся. Он назовет свою дочь Тиффани.

Глава седьмая

Для Энн и Корта 6 мая 1887 года было днем рождения Тиффани, но для Мэтью этот день был примечателен по другой причине. Это был день, когда «Де Бирс» стал первым алмазным рудником в Кимберли, который объединился. За два года Родсу удалось победить Барни Барнато в борьбе за управление «Кимберли Майн» и контроль над всей алмазодобывающей промышленностью. Директорами новой «Даймонд Компани» стали Родс, Бейт, Барнато и Мэтью Брайт.

Кончилась одна эпоха. Исчезли краски, жизнь и дух Кимберли прежних лет. Исчезли искатели сокровищ и спекулянты. Исчезли соперничество и конкуренция, эйфория успеха одних и отчаяние неудачи других. Им на смену пришли серые однообразные будни огромной корпорации. Бездушно, механически сокровища добывались из-под земли, обрабатывались и отправлялись за границу. Стали применяться методы закрытой добычи и усовершенствованные приемы обогащения. Торговля алмазами тоже была улучшена за счет создания синдиката торговцев бриллиантами, который координировал продажу по единым ценам.

Жизнь Мэтью превратилась в рутинный монотонный процесс делания денег. Огромных денег. Его доля в золотых приисках Йоханнесбурга помогала увеличивать его банковский счет, но золото никогда не привлекало его так, как алмазы. Сверкание чудесных камней завораживало его, составляло смысл его жизни и карьеры, кульминацию его интересов и достижений. Ничего из того, что давал ему Йоханнесбург, не могло сравниться с тем моментом в июле 1889 года, когда «Даймонд Компани» направила чек в Центральный банк Кимберли, чтобы завершить объединение алмазных рудников. Чек был на пять миллионов триста тридцать восемь тысяч шестьсот пятьдесят фунтов стерлингов. Когда Мэтью взглянул на него, он понял, какой долгий путь он прошел за двадцать лет, когда ему пришлось искать тридцать пять гиней на билет до Кейптауна.

Перед ним чередой прошли воспоминания, вехи на его пути к успеху. Этот путь вел его от бриллианта графини, через просторы Великого Кару к речным приискам и волнению первых находок; к отчаянию при затоплении первого участка и дальше к открытию сухих разработок на фермах Дютойтспан, Де Бирс и на холме Колсберга; к незаконной торговле крадеными алмазами; к разрушению границ между участками; к растерянности, когда синяя земля, казалось, исчезла; и наконец к неуклонному расширению его владений, которое принесло ему награду.

Мэтью гордился своими достижениями; он, наконец, одолел свое внутреннее чувство неполноценности. Теперь он высоко поднялся в собственных глазах и был готов подняться еще выше в глазах других.

Создание гигантской корпорации с ее централизованной системой и отслеженными процессами означало, что присутствие Мэтью в Кимберли перестало быть жизненно важным. К концу 1889 года он уехал в Лондон, чтобы оттуда руководить работой компании и взять в свои руки контроль над «Брайт Даймондс».

К 1893 году он уже успел занять прочное положение в обществе. Одним из признаков перемен в обществе девяностых годов был интерес и расположение, которые принц Уэльский проявлял к новоиспеченным миллионерам, в том числе из Южной Африки. Робинсон, Барнато и Бейт тоже уже пустили корни в Лондоне, но из всех магнатов светское общество выделяло Мэтью. Ярлык «нувориш» не пристал к нему. Все помнили его «Брайт Даймондс», а когда он со своим несметным богатством появился среди них, он был окружен той аурой таинственности и экзотики, которая выделяла его из всех и добавляла ему привлекательности.

Он купил у герцога Уэстминстерского дом на Парк-Лейн. По его указаниям там были сделаны сверкающая мраморная лестница, огромный бальный зал, биллиардная и, чтобы Энн не чувствовала холода лондонской зимы, во всем доме были установлены радиаторы. Любимая комната Мэтью стала такой достопримечательностью дома, что ее начали копировать. Из библиотеки он сделал прекрасный зимний сад с бурыми скалами, зелеными папоротниками и пальмами, мозаичными панелями и изысканными фонтанами. Зимой в нем было влажно и тепло как в оранжерее, а летом это было место сумрачной прохлады и тишины, куда почти не долетал шум лондонских улиц.

В этом особняке на Пар-Лейн Мэтью устраивал богатые приемы и жил на широкую ногу, компенсируя несостоятельность своей молодости и годы, проведенные в далеких от цивилизации местах Южной Африки. Однако, он строго следил за тем, чтобы его положение в обществе оставалось прочным и стабильным. Его особенно радовало, что в глазах общественного мнения связи с женщинами благородного происхождения считались допустимыми и даже приветствовались.

Многие годы Мэтью оставался верным Энн, и не только из чувства долга или приличия, но и потому что вся его энергия была направлена на бизнес. Острая боль, причиненная ему изменой Энн и Кортом, толкнула его в объятия продажных женщин Йоханнесбурга и Кимберли, но только приехав в Лондон, он завел себе постоянную любовницу.

Этой дамой стала Эмма, леди Лонгден. Мэтью встретил ее на балу сезона 1890 года и преследовал ее все длинное жаркое лето, не получая никакой награды, кроме искоса брошенного чувственного взгляда или нежного прикосновения руки. Как предписывала традиция, он стал заходить к ней на чай. Предполагалось, что каждый муж пьет чай вне дома; лорд Лонгден не был исключением: иногда он пил чай в своем клубе, иногда с чужими женами. В сравнительном уединении гостиной отношения дошли до страстных объятий и жадных поцелуев, однако приходилось постоянно прислушиваться к шагам за дверью. Но хотя слуги были вышколены так, что не входили без вызова, сложный покрой туго затянутых платьев дамы не позволял событиям развиваться дальше. Мэтью и Эмме пришлось дожидаться осени, когда они оба получили приглашение в один загородный дом, где наблюдательная хозяйка предоставила им спальни в одном крыле. Пока Энн и лорд Лонгден, ничего не подозревая, спали в своих отдельных комнатах, Мэтью прокрался по темному коридору к своей пассии, вспоминая при этом графиню и их тайные встречи в Десборо почти двадцать пять лет тому назад.

Эмма была даже похожа на графиню своими каштановыми волосами и безупречной кожей, своей зрелостью и светскими манерами. Она родила Лонгдену двух сыновей и двух дочерей, и теперь общество позволяло ей завести любовника, но только если эта связь оставалась тайной. То же самое общество становилось безжалостным в своем осуждении мужчины и женщины, которые забылись настолько, что нарушили это строгое правило и допустили, чтобы о их связи узнали.

После рождения Тиффани Энн долго болела, но это была скорее болезнь души, чем тела. Она очень переживала, что у нее забрали ребенка, и ее переполняло отчаяние при мысли, что она больше никогда не увидит дочь. Однако, постепенно она выбралась из черной ямы отчаяния, потянулась к свету и обрела силу духа и желание жить. Разлуку с ребенком она приняла как наказание за свой грех и начала считать дочь умершей, как Викторию.

Когда Энн вернулась в Лондон, ей было тридцать лет, и она была в зените своей красоты. Ее внешность, безупречное происхождение и завидное положение жены «Алмазного Брайта» снискали ей всеобщее внимание. Но долгий путь к выздоровлению оставил на ней свой след: хотя выражение ее лица было спокойным и безмятежным, в глубине ее фиалковых глаз таилась печаль, которая придавала ей отрешенный, неземной вид, сводивший мужчин с ума. Однако, Мэтью не был в числе ее поклонников, а без его внимания даже разнообразная, богатая событиями жизнь лондонского высшего общества казалась ей пустыней.

Их брак стал фикцией — браком на бумаге. На людях они выглядели идеальной парой — богатые, благородного происхождения, красивые и счастливые, у которых есть все. Наедине же они едва разговаривали друг с другом и спали в разных комнатах. В доме на Парк-Лейн, в Десборо или Хайклире было легко держаться на расстоянии, общаясь через слуг. Между ними была такая пропасть, что Мэтью ни разу даже не упомянул о ребенке. Энн считала, что он не знает, кто родился: девочка или мальчик, остался ребенок жить или умер, и это его, видимо, не волновало.

Филип, кажется, его тоже не волновал. Мэтью проводил очень мало времени с сыном, и в те редкие минуты, когда они были вместе, держался с ним с холодной отчужденностью, которую даже старый герцог Десборо находил неестественной.

Энн старалась восполнить недостаток отцовской любви, но не находила у сына ответа. Она никогда не была близка ему, а за время ее болезни они еще больше отдалились друг от друга. Филип не был милым ребенком. На него было приятно смотреть: он был точной копией Энн с белокурыми волосами и фиалковыми глазами, но он всегда выглядел одиноким и отчужденным, настороженно относился к ласкам Энн и боялся осуждения Мэтью. Когда он стал старше, в его взгляде появилось выражение скепсиса и критической оценки окружающего. В этом он походил на свою кузину Джулию, которая всегда была очень осторожна в выборе личных привязанностей — по крайней мере, так было до того, как Мэтью вернулся домой.

Дети Фредди и Изабель были источником постоянного беспокойства Энн.

Чарльзу было семнадцать лет, когда умер его отец. Произошло это неожиданно. На какое-то время состояние здоровья Фредди улучшилось: периоды просветления стали более продолжительными, и воображаемые потоки воды захлестывали его не так часто. Его охрану немного ослабили, и летом 1890 года ему даже позволяли иногда гулять по парку, но всегда в сопровождении двух сторожей. Детям не разрешалось разговаривать с ним или подходить близко, но они все равно побоялись бы это сделать. Они только издали наблюдали, как толстая невысокая фигура их отца послушно бредет между двумя сильными охранниками.

Как-то, уже в конце школьных каникул, Фредди попросился зайти в конюшню. Грум в это время выводил оседланного гунтера для ежедневной прогулки Чарльза. Внезапно Фредди с радостным криком сорвался с места и бросился к лошади. С поразительной ловкостью он вскочил в седло и помчался прочь.

Чарльз, грумы и охранники в смятении бросились к стойлам седлать лошадей, чтобы организовать погоню. Но Фредди взял хороший старт, поэтому сначала Чарльз и его спутники старались хотя бы не потерять его из виду. Он мчался напрямик к имению Десборо, перелетая через заборы и другие препятствия на своем пути. Постепенно преследователи стали нагонять его. Лошадь под Фредди теряла силы: он всегда был грузным мужчиной, а за годы заточения располнел еще больше.

Теперь они были уже на земле Десборо, и Фредди скрылся из виду за холмом. Когда преследователи обогнули заросли и спустились к озеру, они напрасно оглядывали окрестности в поисках беглеца. Местность была пуста — вокруг никого не было.

Именно Чарльз первым нашел гунтера, без седока, стоящего у самой воды. Полный дурных предчувствий, он направил туда свою лошадь, приготовившись увидеть самое худшее. Фредди лежал лицом вниз на мелководье у кромки озера. Его сразу же вытащили, но он был уже мертв.

Чарльз стоял и смотрел на тело человека, который был его отцом — человека, которого он плохо знал и почти не помнил. Ощущая на себе сочувственные взгляды своих спутников, он отвернулся и стал осматривать гунтера, чтобы убедиться, что лошадь ничего не повредила во время долгой скачки из Хайклира.

Он не хотел, чтобы грумы и охранники увидели его эмоции, а главное, чтобы они поняли, что он на самом деле чувствует. Он не горевал по отцу, который был фактически чужим человеком. Нет, это было не горе, а страх. Страх, что в его жилах тоже течет дурная кровь. Страх, что он тоже может лишиться рассудка. Страх, что он может передать свой порок детям. Ведь Чарльз, как многие его предки, тоже боялся воды.

В этом коренилась причина его неприязни к Эдварду. Это была скорее зависть, чем неприязнь. Чарльз хорошо запомнил ссору между родителями в день пожара, когда Фредди назвал Эдварда ублюдком. Конечно, Чарльз не знал фактов, но бурная сцена, свидетелем которой он стал, говорила о том, что эти обвинения были правдой. Каждый раз, когда он смотрел на жизнерадостное, улыбающееся лицо маленького Эдварда, в нем просыпалась черная зависть.

— С тобой все в порядке, — хотелось закричать Чарльзу. — Тебе легко быть счастливым, быть всеобщим любимцем. Твой отец не сошел с ума. — Это было, конечно, несправедливо, ведь Эдвард считал Фредди своим отцом. Просто Эдвард лучше справлялся с этой ситуацией, и его удивляли (но не расстраивали) придирки Чарльза и отсутствие любви со стороны брата.

Хотя Чарльз никогда не говорил на эту тему с Джулией, он чувствовал, что сестра разделяет его страхи. Когда она обратилась к Мэтью за помощью, он решил, что она, так же как и он, воспринимает Мэтью как живое доказательство того, что в жилах не всех Харкорт-Брайтов течет дурная кровь.

Однако, отношения Джулии с Мэтью были гораздо более сложными. С возрастом она превратилась в холодную, сдержанную молодую особу, очень осторожную во всем, что касалось ее чувств. Она никогда не забывала нанесенные ей обиды. Джулия подшила, что еще до несчастного случая мать была равнодушна к ней. Когда умер ее отец, Джулии было пятнадцать лет, и она стала объективно оценивать всех своих родственников мужчин, чтобы определить, есть ли среди них человек, на которого она могла бы положиться. Она поочередно оценила деда, трех своих дядей и двух братьев.

Первого она отклонила, как слишком старого и ворчливого; дядя Хью был равнодушным, занятым своими делами человеком; дядя Николас был очень мил, но слаб. Чарльза она сразу исключила, потому что он сам был озабочен такими же проблемами, а Эдвард был слишком молод. Оставался Мэтью. Мэтью с его привлекательной внешностью, решительной походкой, уверенным голосом и непререкаемым авторитетом.

Сначала он показался ей холодным и немного пугающим, но по мере того, как шли годы, и он постоянно посещал Харкорт-Холл, чтобы вести дела имения до достижения Чарльзом совершеннолетия, уважение Джулии к нему все возрастало. Манеры Мэтью, может быть, внушали страх, но он был надежен в принятии решений, разрешении сложных проблем и всегда говорил то, что думал.

В 1893 году Джулии исполнилось восемнадцать лет, и она готовилась к своему первому светскому сезону.

Восемнадцать — опасный возраст, когда девушка озабочена поисками того, кто мог бы заменить ей отца.

Энн предложила Мэтью, чтобы Джулия приехала к ним на Парк-Лейн, и чтобы Брайты ввели ее в общество. Учитывая все обстоятельства, это было весьма разумное решение, и не имея собственной дочери, Энн надеялась получить от этого события не меньше удовольствия, чем Джулия. Мэтью на удивление быстро согласился с ней. Ему нравилась племянница: она была воспитанная и утонченная и, обладая красотой Изабель и Энн, могла бы стать украшением сезона и гордостью его дома. Все это выглядело так, как если бы он посмотрел в лупу на алмаз и нашел его безупречным.

К несчастью, Джулия обладала и холодной твердостью этого камня. Когда партнер Джулии после первого танца проводил ее к Энн, та сразу заметила надменное выражение на лице девушки и облегчение, с которым молодой человек поспешил к другим, более приятным дамам.

— У тебя такой вид, будто тебе неприятно танцевать. Тебе не понравился Альфред?

— Я нахожу его ужасно несерьезным, — резко ответила Джулия.

— Он происходит из очень древнего графского рода и наследник большого состояния. Со временем он станет серьезнее. Я думаю, он один из самых очаровательных молодых людей Англии.

— Вот и танцуй с ним сама, — обиженно бросила Джулия.

Энн промолчала. В последние несколько недель она постоянно прощала глупые детские выходки Джулии, но даже ее бесконечное терпение начинало иссякать.

— У тебя нет партнера на этот танец? — спросила Энн, когда музыка зазвучала вновь, а Джулия осталась на месте.

Джулия гордо вскинула голову, как это делали бывало девушки Десборо.

— Я получила много приглашений, — заявила она, — но я не собираюсь танцевать каждый танец.

Глупости! — подумала Энн. Любая девушка хочет танцевать каждый танец. Ее просто не приглашали. Хотя она выглядит просто очаровательно в белом платье с высокой прической и жемчужным ожерельем на шее.

— Джулия, пожалуйста, не обижайся на то, что я скажу. Не твоя вина, что ты не знаешь, как надо держаться. Ты воспитывалась иначе, чем другие девушки, и была слишком одинока. Но тебе уделяли бы больше внимания и чаще приглашали на танец, если бы ты научилась улыбаться. Посмотри на девушек в зале — видишь, как они улыбаются и смеются. Мужчины любят, чтобы их развлекали. Красота и хорошее воспитание — это еще не все.

— Вот как? — Джулия повернулась и пристально посмотрела на нее холодным взглядом. — И ты, тетя Энн, конечно, знаешь, как завоевать сердце мужчины и удержать его?

Энн вздрогнула и побледнела.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала она.

— Как только я приехала на Парк-Лейн, я сразу заметила, что Мэтью тебя не любит. Так что я не считаю, что ты вправе давать мне советы. В любом случае, эти мальчики наводят на меня скуку. — Джулия окинула ищущим взглядом толпу, и ее глаза заблестели, когда она нашла то, что искала; золотая голова и широкие плечи Мэтью, пробирающегося к ним через толпу, были хорошо заметны. — Я предпочитаю общество более зрелых мужчин, — тихо сказала Джулия.

— Ты же понимаешь, что я могу в любой момент отправить тебя домой в Хайклир.

— Нет, вот этого-то ты и не сделаешь. Могут пойти разные сплетни. К тому же, — Джулия придала своему лицу выражение абсолютной невинности, — Мэтью ни за что не поверит тебе.

— Джулия, ты скучаешь? Так дело не пойдет. — Мэтью стоял перед ними, сдержанно кланяясь жене и улыбаясь племяннице. — Не хочешь ли доставить удовольствие старому дядюшке, потанцевав с ним?

— О, больше всего на свете! — Джулия тут же вскочила и приняла протянутую руку.

Энн осталась в одиночестве размышлять о случившемся, наблюдая, как холодная Джулия мгновенно превратилась в оживленное, очаровательное существо, с улыбкой взирающее на Мэтью.

Энн не могла понять мотивов такого поведения Джулии. Она еще не догадывалась о том, на что рассчитывала Джулия.

Каждая викторианская девушка из хорошей семьи мечтала или должна была мечтать о замужестве. Но Мэтью был не только женат, а развод был неприемлем в обществе, он еще был к тому же близким родственником. Не могло такого быть, размышляла Энн, чтобы Джулия испытывала физическое влечение к Мэтью, потому что ни одна викторианская девушка не имела ни малейшего представления о сексе. Их держали в полном неведении до первой брачной ночи. Во всех мужчинах, должно быть, есть садистские наклонности, язвительно подумала Энн, но факт остается фактом; Джулия не могла думать о иной близости с мужчиной, кроме объятий и поцелуев. Тогда чего она хочет от Мэтью?

Джулия и сама не смогла бы ответить на этот вопрос, поскольку никогда не задавала его себе, никогда не думала об этом. Она руководствовалась потребностью быть рядом с Мэтью и желанием стать самым главным человеком в его жизни. В будущее она не заглядывала. Чувствуя слабость положения Энн, Джулия решила воспользоваться тем, что казалось ей благоприятной ситуацией.

На утро после бала, она надела свою самую элегантную амазонку и пошла искать Мэтью. Он сидел за письменным столом в библиотеке, читал письмо от Эммы и улыбался. Письма Эммы всегда создавали у него отличное настроение.

— Главное достоинство Эммы, — признался он как-то Николасу, — что она никогда не надоедает. Она ничего не требует и не ставит никаких условий. Она принимает наши отношения такими, как есть. Очень приятный подход, ты не находишь?

И Николас согласился, хотя и с некоторым беспокойством за сестру и легкой завистью к вечному успеху Мэтью у женщин.

Мэтью улыбался, читая очень остроумный и забавный отчет о развлечении, которое леди Локгден посетила накануне, но он нахмурился, дойдя до последнего абзаца.

«Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы были одни, — писала она, — по-настоящему одни. Этот бесконечный сезон дает так мало возможностей для встреч. Как я тоскую по осени и загородным поездкам, когда я могла смотреть на тебя и знать, что ночью ты будешь моим. Ты придешь сегодня к чаю? Прошу, приходи. Я скажу, что ни для кого другого меня нет, и тогда мы сможем побыть наедине хоть немного, и я смогу обнять тебя.»

Мэтью в ужасе смотрел на письмо, написанное крупным женским почерком Эммы. Доверить такие чувства бумаге было само по себе удивительно, но его гораздо больше взволновал тот факт, что Эмма эти чувства испытывает. Как высказал он в разговоре с Николасом, главное, что привлекало Мэтью в ней, был ее нетребовательный характер. Было множество женщин с такой же привлекательной внешностью и таким же знатным происхождением, которые охотно стали бы его любовницами. Мэтью оставался с Эммой, потому что его устраивал ее характер. Но то, что он только что прочитал, показалось ему ужасным — это было как признание в любви, а отношения такого рода не входили в планы Мэтью. Это слишком обременительно и опасно. Он не любил Эмму и никогда не будет ее любить, но… Вдруг Мэтью почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он резко обернулся и увидел Джулию. Она пристально смотрела на письмо.

Джулия пробралась в библиотеку и подкралась сзади к Мэтью, намереваясь в шутку испугать его. Она видела, что он читал письмо, но когда он обернулся, по его выражению она поняла, что ее присутствие он не расценивает как шутку. Он выглядел обеспокоенным, даже растерянным. Взгляд Джулии упал на письмо и она успела кое-что увидеть, прежде чем Мэтью спрятал его в ящик стола. Не деловое письмо, решила она, почерк был женский. Неужели Энн не единственная преграда на пути к ее цели?

Джулия присела на край стола и соблазнительно улыбнулась. Она знала, что выглядит очаровательно в бархатной амазонке цвета лаванды и цилиндре.

— На Роттен-Роу из-за тебя могут возникнуть беспорядки, если ты отправишься туда в таком сногсшибательном виде. — Мэтью уже взял себя в руки и теперь с восхищением смотрел на нее.

Джулия сделала грустное лицо и опустила глаза.

— Никто не обратит на меня внимания. Я никому не нравлюсь.

— Какие глупости, дорогая! Ты — самая очаровательная дебютантка этого сезона. — Голос Мэтью звучал тепло и искренне.

— О, Мэтью, ты в самом деле так думаешь? Ты действительно считаешь меня красивой? — Голос Джулии дрогнул, и ее большие голубые глаза наполнились слезами, которые очень трогательно потекли по ее щекам.

Мэтью с беспокойством смотрел на нее, потом наклонился и взял ее руки в свои.

— Что случилось?

— Никто меня не любит, — зарыдала она. — Тетя Энн говорит, это потому, что я не такая, как все.

— Что! — Мэтью был возмущен. — Энн так сказала? Она не имела права так обижать тебя. Я поговорю с ней, и она извинится перед тобой.

Джулию душили рыдания, и Мэтью встал, чтобы утешить ее. Она положила голову ему на грудь и глубоко вздохнула. К счастью для него она тут же перестала плакать, и Мэтью опустился на стул, держа Джулию на коленях, а она обнимала его за шею.

— Знаешь, а тетя Энн права. Я другая. Она говорит… Нет, это неважно. — Она замолчала, изображая нежелание продолжать.

— Нет уж, говори! — мрачно приказал он. — Позволь мне услышать остальные высказывания твоей тетки.

— Я боюсь, ты будешь на нее сердиться, — начала притворно уклоняться Джулия. — А она так добра ко мне и я не хочу стать причиной неприятностей.

— Говори!

— Ну, она сказала, что в жилах Харкорт-Брайтов течет дурная кровь, — солгала Джулия, смело вкладывая свои собственные страхи в уста ничего не ведающей Энн. — И она права — в конце концов мой отец действительно сошел с ума. Стоит ли удивляться, что мужчины не хотят меня знать? Они боятся, что эти качества я передам своим детям.

— Энн это сказала? — переспросил Мэтью. — Джулия, она не права, совершенно не права. — Он прижал Джулию к себе. — В нашей семье нет никакой дурной крови, как ты выражаешься. То, что случилось с твоим отцом, большое несчастье, но это единичный случай. В роду Харкорт-Брайтов не было сумасшедших, и Бог свидетель, в большинстве благородных семейств Англии есть один-два предка, которые известны теми ли иными… особенностями характера. Есть, однако, один недостаток, которым страдали некоторые члены нашей семьи: это боязнь воды. К сожалению, твой отец обладал им в очень большой степени, а я, напротив, вовсе не подвержен этому страху. Поверь мне, Джулия, тебе не о чем беспокоиться. И я абсолютно уверен, что никто даже не думает об этом.

— И это единственная отрицательная черта, присущая семье?

Ее лицо было так близко, что Мэтью чувствовал запах ее кожи; ее тело так тесно прижалось к нему, что он ощущал биение ее сердца. Когда он заглянул в глубину ее васильковых глаз, то, казалось, увидел картины прошлого и услышал его голос. Первым ему вспомнился кузен Обри, который, как подозревал Мэтью, был гомосексуалистом. Потом его чувства к юной Изабель и голос Фредди: «У Харкорт-Брайтов слабость к очень молодым леди. Посмотри, как дядя Джервас пестует нашу маленькую сестричку».

Мэтью закрыл, глаза; ему стало трудно дышать. Потом он решительно отстранил Джулию и встал.

— Только одна, — заверил он ее.

— Спасибо, Мэтью. Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Мэтью с любопытством посмотрел на нее.

— Скажи мне, Джулия, почему ты называешь Энн «тетя Энн», а меня — просто «Мэтью»?

— Ты ведь не возражаешь, правда? — воскликнула она с беспокойством и улыбнулась, когда он покачал головой. — Я почему-то не воспринимаю тебя, как дядю. Тебя не было здесь, пока я росла, и хотя потом я довольно часто тебя видела, ты мог быть просто другом семьи. — Она помедлила. — Это трудно объяснить, но я не чувствую, что ты — мой близкий родственник. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, конечно, — сказал Мэтью, вытирая пот со лба. — А теперь иди. — Когда она ушла, он еще некоторое время стоял, глядя в окно. — Да, — повторил он, — спаси меня Господь, я точно знаю, что ты имеешь в виду.

Когда Джулия вернулась с прогулки по Роттен-Роу, она первым делом спросила о своих дяде и тете. Мистера Мэтью и леди Энн нет дома, сообщили ей.

Она быстро поднялась по лестнице и вошла в библиотеку. Закрыв за собой дверь, Джулия прислонилась к ней, с бьющимся от волнения сердцем глядя на письменный стол. На столе ничего не было. Она перевела взгляд на ящик стола, куда, как она видела, Мэтью спрятал письмо. Окажется ли он запертым? Решительно сжав губы, она быстро приблизилась и взялась на ручку.

Ящик легко открылся, и она увидела письмо, лежащее на стопке других, написанных тем же разборчивым почерком. Джулия быстро пробежала глазами его содержание, отыскивая доказательства истинных отношений между Мэтью и этой женщиной. Когда она дошла до последнего абзаца, огонь ревности вспыхнула в ней. Значит, бледная, несчастная Энн не была главным препятствием. Эмма Лонгден была любовью Мэтью, властительницей его сердца. Джулия стояла у стола, крепко сжимая письмо в одной руке, а другой задумчиво постукивая по столу. Она мысленно представила себе Эмму — высокую женщину с каштановыми волосами и карими глазами. У нее неплохая фигура, но ведь она уже старая: ей не меньше тридцати. А тете Энн вообще тридцать четыре.

Джулия подняла глаза и увидела собственное отражение в большом зеркале. Она самодовольно улыбнулась при виде своей красоты и молодости. Эти старые дамы не смогут соперничать с ней! Она скоро избавится от них и тогда Мэтью будет принадлежать ей, ей одной!

А пока она прихватит это письмо. Кто знает, когда оно может пригодиться.

Энн собиралась на бал, когда Мэтью вернулся домой. Она делала это молча и без всякого энтузиазма. Она была так грустна и равнодушна, что Генриетта испугалась, не началась ли у нее опять депрессия. И, кажется, она была права. Завернувшись в шелка и украсив себя бриллиантами, Энн вновь ощутила бесполезность своих усилий. Вечер не сулил ей ничего хорошего: предстояло, как всегда, притворяться счастливой супругой; к тому же в ней начинала расти неприязнь к Джулии.

— Весь этот блеск, — сказала она то ли себе, то ли Генриетте, — скрывает печаль и пустоту внутри.

Генриетта ничего не ответила, а достала из футляра знаменитое ожерелье Брайтов и надела его на шею своей хозяйки. Энн с неприязнью посмотрела на него. Как это украшение, она тоже была только символом, который Мэтью демонстрировал по торжественным случаям. Ожерелье было на ней как ошейник раба: ярлык с ее ценой, холодной тяжестью золота и бриллиантов обвивший ее шею.

Энн с отвращением смотрела на ожерелье, когда дверь распахнулась, и Мэтью быстро вошел в комнату. Он так давно не заходил в ее спальню, что даже Генриетта удивленно вскрикнула и поспешила уйти. Теперь он стоял позади Энн, сидящей у туалетного столика, и их взгляды встретились в зеркале.

Она все еще была самой очаровательной женщиной, которую он когда-либо видел, подумал Мэтью, а сегодня она была особенно хороша в сером шелковом платье строгого, безупречного покроя, который отражал ее тонкий вкус. Она была, как всегда, совершенна, каждая прядь ее белокурых волос была на месте, и каждая черточка ее лица отражала тонкое аристократическое изящество. Но за долгие годы их разрыва она стала более отчужденной и холодной, как снежная красавица. Сейчас этот образ усиливался холодным тоном ее серого платья и морозным блеском великолепных камней в ее светлых волосах и на белоснежной шее.

Но внешность может быть обманчивой, и Энн вовсе не была такой холодной. При виде Мэтью жаркий огонь надежды вспыхнул в ней, но тут же угас. Она почувствовала страх и смутные опасения, увидев его мрачное лицо и гнев в глазах.

— Значит, сумасшествие в крови Харкорт-Брайтов, так что ли? — рявкнул он. — Как ты смеешь запугивать бедную девочку, рассказывая такую ужасную ложь?

Несколько секунд Энн безмолвно смотрела на него.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, — наконец произнесла она.

— Не изображай из себя невинность. Помни, что я знаю, что скрывается за твоей безупречной внешностью. У меня был долгий разговор с Джулией, и в конце концов я убедил ее рассказать мне все.

— Воображаю, — сказала Энн, — сколько ее понадобилось убеждать.

— Она не хотела ничего рассказывать; она не хотела стать причиной неприятностей или выставлять тебя в дурном свете.

Энн презрительно усмехнулась.

— Она так сказала? Что ж, продолжай.

Она выслушала рассказ Мэтью о разговоре с Джулией, и когда он закончил, она встала и повернулась лицом к нему. На ее щеках горели пятна гнева.

— Но я ничего подобного не говорила, — сказала она как можно спокойнее, хотя она вся была в напряжении, а ее пальцы теребили складки платья.

— Ты хочешь сказать, что Джулия лжет?

— Да. Ведь в этой ситуации непременно кто-то лжет.

— Тебе было недостаточно до смерти испугать девушку и лишить ее уверенности в себе в самый важный момент ее жизни, теперь ты хочешь представить ее лгуньей. Это просто возмутительно.

— Перед тобой ее слова и мои. И гораздо возмутительнее то, что ты веришь ей, а не мне.

— Я знаю, на какой обман ты способна.

— А эта «милая девочка», думаешь, не способна на обман? Я никогда не думала, что ты, Мэтью Брайт, можешь быть таким глупцом. У нашей дорогой племянницы есть милая особенность, которую ты не разглядел, хотя по тому, как ты ее защищаешь, я вижу, что она сделала все, чтобы скрыть ее от тебя.

— Ты говоришь такое о моей племяннице, дочери моего брата.

— Она и моя племянница тоже, — возмутилась Энн. — Ребенок моей сестры. И Джулия лицом и характером похожа на Изабель. Может быть, этим она и берет тебя, своим сходством с Изабель, со мной, с Николасом, когда мы были молодыми. Или это чувство вины, Мэтью? Насколько велико твое чувство ответственности за печальное детство Джулии? Насколько сильно твое желание загладить свою вину?

— Хватит! — закричал Мэтью, когда до него дошел смысл ее слов. — Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что ты должна извиниться перед Джулией за свою жестокость, и что впредь ты должна следить за тем, что говоришь. Любые необходимые ей наставления будут исходить от меня.

— Я не буду извиняться за то, чего я не говорила, — спокойно ответила Энн. — А если я вынуждена следить за своими словами, то я считаю, что нам с ней не стоит идти сегодня на бал. Кто знает, какие «резкие» слова могут сорваться у меня с языка за долгий вечер, пока мы будем сидеть рядом, потому что ее неприятные манеры отпугивают всех молодых людей!

— Я сам отвезу Джулию на бал. И она будет танцевать каждый танец, потому что я буду ее партнером, если не будет других.

И Мэтью с шумом захлопнул дверь.

Энн упала на стул и долго не двигалась с места. Она очнулась, когда Мэтью вновь оказался рядом с ней, но на этот раз он уже был в вечернем костюме. Он выглядел таким привлекательным и молодым, гораздо моложе своих сорока трех лет.

— Мы с Джулией уезжаем. Я передам хозяйке дома твои извинения и сообщу ей о твоем плохом самочувствии.

Энн слегка кивнула.

— Вот еще что, — продолжал Мэтью. — Я хочу, чтобы в обществе поняли, что Джулия имеет мою поддержку. Ее шансы на замужество поднимутся, когда все поймут, что она занимает вполне определенное положение, а следовательно будет иметь приданое, как моя родная дочь. Поэтому я хочу, чтобы сегодня она надела это ожерелье. — И он протянул руку, чтобы взять его.

Энн испуганно смотрела на него, широко открыв глаза. Она ненавидела ожерелье, но оно было символом ее положения, наглядным доказательством того, что она является женой «Алмазного Брайта», и частью ее парадных украшений, как обручальное кольцо. Она почувствовала себя так, как если бы Мэтью ударил ее, как будто она была изгнана, и ожерелье передавалось новой фаворитке. Она открыла было рот, чтобы возмутиться таким оскорблением, и сказать, что такое ожерелье — неподходящее украшение для молодой незамужней девушки. Но она сдержалась. Джулия была их племянницей, так что в обществе не сочтут это оскорбительным для самой Энн. А ожерелье несет с собой проклятье, в этом Энн была уверена. Оно не принесло ей счастья, и Джулии его тоже не видать. Пусть она наденет ожерелье, и проклятье падет на нее.

— Возьми, — сказала она, но не сняла его. Он дал ей его, пусть сам и возьмет. Она почувствовала, как Мэтью возится с застежкой, потом когда он направился к двери, она последовала за ним.

Джулия ждала на лестнице; ее белое платье резко контрастировало с красными коврами. Она стояла, скромно опустив глаза, пока Мэтью надевал ей на шею ожерелье, а потом взял ее под руку и повел вниз. Спустившись, она обернулась и взглянула с торжествующей улыбкой на неподвижно стоящую Энн.

Это был, говорила себе Джулия несколько часов спустя, самый счастливый вечер в ее жизни. Ее спутником был не только самый привлекательный мужчина в зале, но принц Уэльский оказал ей особую честь, обратив на нее внимание. Его королевское высочество немного поговорил с Мэтью и Джулией, высоко отозвался о ее красоте и пригласил на танец. Шансы Джулин возросли до головокружительной высоты, и она оказалась в центре всеобщего внимания. Когда она закружилась в танце с молодым лордом Альфредом, который был в полном недоумении, как он мог раньше не заметить ее несомненных достоинств, она по-прежнему чувствовала на себе взгляды Мэтью и принца и еще обворожительнее улыбалась своему партнеру.

Мэтью и принц Уэльский действительно смотрели на нее, но говорили они о растущих ценах на «каффиры», как называли акции южно-африканских золотых приисков. Когда принц отошел, Мэтью убедился, что Джулия все еще танцует. В это время к нему приблизилась Эмма. Она ждала возможности подойти и теперь спешила к нему с громким вопросом о состоянии здоровья леди Энн. На самом же деле ей хотелось узнать, почему он не пришел к ней на чай. Мэтью втайне поморщился, внешне оставаясь вежливым и внимательным. Если Эмма начнет требовать объяснений, он без сожаления покинет ее.

Однако Джулия видела лишь статную фигуру леди Лонгден, ее каштановую голову радом с золотой головой Мэтью. Острая ревность вновь пронзила ее — она должна каким-то образом вернуть его внимание. Джулия начала откровенно флиртовать с лордом Альфредом и протанцевала с ним несколько танцев подряд, что дало повод старым дамам говорить о скорой помолвке. Уголком глаза она наблюдала за Мэтью и Эммой, а Мэтью с растущим беспокойством смотрел на столь активное поведение племянницы, испытывая при этом странную ревность, которую он отказывался признавать.

— Я устала, — заявила Джулия в конце очередного вальса, — и хочу отдохнуть и подышать свежим воздухом.

Лорд Альфред обрадовался перспективе, которую открывало такое заявление.

— Давайте отправимся в оранжерею, — быстро предложил он. — Там прохладнее, и мы сможем отдохнуть от всех этих людей.

Джулия медлила и делала вид, что сомневается.

— Не знаю, следует ли мне идти. Мой дядя будет недоволен.

— Ему необязательно об этом знать, — успокоил ее лорд Альфред. — Здесь так много людей, что наше отсутствие никто не заметит. Пойдемте!

Он повел ее к двери, стараясь ускользнуть побыстрее и незаметнее. Но у Джулии не было цели исчезнуть незаметно, поэтому она намеренно задержалась в дверях до тех пор, пока не убедилась, что Мэтью заметил их намерение, и только после этого позволила лорду Альфреду увести себя. Они быстро миновали несколько ярко освещенных коридоров и оказались в зеленом полумраке оранжереи.

Оказавшись в темноте, Джулия сначала ничего не видела и только чувствовала опьяняющий аромат цветов. Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и она прошла мимо едва различимых кустарников, цветов и миниатюрных деревьев к окну. Окна оранжереи выходили в сад, где полная луна сияла на безоблачном небе. Лунный свет проникал через окно, его было достаточно, подумала Джулия, чтобы были видны ее белокурые волосы и белое платье. Лорд Альфред стоял очень близко, восхищенно смотрел на нее и бормотал комплименты ее красоте. Джулия скромно улыбалась, прислушиваясь к внешним звукам и ожидая появления Мэтью. Молодой человек уже положил ей руки на плечи и привлек к себе. Еще секунда — и он поцелует ее, а Мэтью все не было.

В последний момент она услышала звук шагов и тут же вырвалась из рук лорда Альфреда с приглушенным, но достаточно явственным криком.

Лунный свет упал на волосы Мэтью и осветил убийственное выражение его лица, когда он, как клещами, сжал руку Джулии.

— Мне бы следовало ударить вас, — процедил он сквозь зубы лорду Альфреду, — но удовольствие, которое я бы получил, не стоит скандала. В коридоре есть стул, Джулия. Сядь на него и постарайся выглядеть как можно более утомленной. Лорд Альфред, позовите хозяйку дома. Мы скажем ей, что Джулия внезапно заболела, как и моя жена. После этого мы поедем домой.

Через несколько минут они были уже в экипаже, направлявшемся на Парк-Лейн. Мэтью ничего не говорил. Когда они вошли в дом, он бесцеремонно подтолкнул Джулию к лестнице, ведущей в библиотеку. Однако, Джулия предпочла сама выбрать поле боя, и пройдя через библиотеку, вышла в зимний сад, где листья и цветы создавали ей прекрасное обрамление.

— Зачем ты целовала этого идиота? — потребовал ответа Мэтью.

— Я его не целовала, это он пытался поцеловать меня. Хотя и не сделал этого.

— Сделал бы, если бы я не помешал. Не увиливай от ответа. Он сделал тебе предложение?

— Нет. Но я уверена, он был готов это сделать. — Губы Джулии начали дрожать, потому что она решила, что пришло время прибегнуть к слезам.

— Или не сделать. Неужели ты не нашла ничего лучшего, как укрыться с молодым человеком в оранжерее и позволять ему целовать себя до того, как он сделает предложение? — Мэтью схватил ее за плечи и сердито взглянул в полные слез глаза. — Ты глупая девчонка, репутация — это самое главное в нашем обществе!

— Это был бы мой первый поцелуй, — прошептала она. — Еще никто не целовал меня в губы.

Руки Мэтью непроизвольно сжали ее плечи крепче. Помимо его воли в нем вспыхнуло желание; ему захотелось ласкать это белое девственное тело и прижаться губами к этим нежным губам. Он смотрел на нее, и в его глазах отражалась борьба с этим влечением. Искушение было велико. Он почти поддался… Почти, но не окончательно.

Вздрогнув, он оттолкнул ее от себя.

— Тебе придется еще немного подождать этого, — холодно сказал он. — Как твой опекун, я требую, чтобы впредь ты вела себя более осмотрительно.

Мэтью отвернулся, чтобы придти в себя и скрыть свое состояние от Джулии. Ни в коем случае она не должна была догадаться, какие чувства охватили его, и что он чуть было не потерял голову. Потом он вновь повернулся к ней.

— Ожерелье, — произнес он.

Она прижала руки к драгоценным камням.

— Я думала, теперь оно мое.

— Вовсе нет, — нетерпеливо возразил Мэтью.

— Не могла бы я его оставить?

— Нет, конечно. — Непроизвольно Мэтью произнес те же слова, что он сказал Изабель много лет назад. — Оно принадлежит даме, которую я себе выбрал.

Джулия похолодела.

— Ты хочешь сказать, что оно принадлежит самой главной женщине в твоей жизни?

— Да. Моей жене.

Он расстегнул ожерелье, пока Джулия стояла неподвижно, как камень.

— Спокойной ночи, Мэтью.

— Спокойной ночи, дядя, — поправил он ее и вышел.

Джулия осталась одна в зимнем саду; странное противоестественное чувство, которое она испытывала к Мэтью, превратилось в ненависть. Он отверг ее, и на мгновение она почувствовала унижение и отчаяние. Но в налетевшем урагане эмоций одно желание одержало верх над всеми. Жажда мести.

Глава восьмая

Мэтью успокоился лишь после визита лорда Альфреда, который принес извинения за свое поведение и заявил, что имеет честные намерения в отношении Джулии. Мэтью с облегчением дал донять лорду Альфреду, что его предложение принимается; такой поворот оказался на пользу всем. Мэтью искренне испугался физического влечения, которое он чувствовал к своей племяннице — оно наполнило его чувством вины, смешанным с глубоким отвращением к «семейной черте» и все усиливающимся пониманием, что его месть Фредди и Изабель зашла слишком далеко. Замужество Джулии было необходимо для всеобщего спокойствия; оно устранит искушение.

На зов дяди Джулия явилась тихой и скромной; казалось, что она хочет загладить вину за свое легкомысленное поведение, но на самом деле ее голова была занята планами мести Мэтью.

Она решила немного выждать, с горечью ощущая ту смирительную рубашку, в которую была облачена каждая незамужняя девушка. Она не только была окружена соглядатаями и вынуждена была строго следовать правилам приличия, но у нее еще не было необходимого жизненного опыта и изобретательности. Она выйдет замуж, решила она, чтобы избежать этих ограничений и навсегда покинуть Хайклир, Десборо и Парк-Лейн, чтобы поселиться в собственном доме; Альфред был нисколько не хуже, чем любой другой. Джулия ласково улыбнулась ему, продолжая обдумывать средства, как причинить боль Мэтью.

Она смогла придумать только два пути, как подорвать репутацию Мэтью, два проверенных метода компрометации человека в глазах общества: раскрыть его тайные любовные связи или мошенничество за карточным столом.

Джулия плохо разбиралась в карточных играх, и к тому же она не хотела, чтобы ее репутация пострадала вместе с репутацией Мэтью. Поэтому, она прежде всего позаботилась о своих интересах. Она опять позволила лорду Альфреду увлечь себя в оранжерею, где приняла предложение выйти за него замуж и получила свой первый поцелуй. Это событие оставило ее равнодушной — она закрыла глаза и обнаружила, что продолжает думать о Мэтью. Ну, теперь что бы ни случилось, Альфред будет на ее стороне. Она открыла глаза и предложила ему пойти в зал для карточной игры. Беззастенчиво повиснув у него на руке, она с невинным видом болтала о картах и постепенно выведала всю необходимую ей информацию.

Однако, вскоре стало ясно, что путь к ее цели не прост, потому что любимой игрой Мэтью была баккара, и чем дольше Джулия наблюдала за этой игрой, тем меньше она видела шансов обвинить Мэтью в мошенничестве. Другой его любимой игрой была рулетка, в которой у нее вообще не было возможности действовать. Для ее цели нужен был вист, но Мэтью редко играл в него. Однако, если на балу в честь помолвки Джулии ее жених предложит сыграть партию в вист, то Мэтью вряд ли откажет ему. Джулия знала, что бал это дело решенное, и накануне начала свои приготовления.

Все в доме легли спать пораньше, чтобы отдохнуть перед долгим и важным предстоящим днем. Когда Джулия убедилась, что все уже спят, она на цыпочках пробралась к бальному залу. Она осторожно открыла дверь и проскользнула через зал мимо покрытых чехлами столов и стульев в салон рядом с залом, в котором на следующий вечер должны были играть в карты. Она не решилась зажечь свет, а в темноте прокралась в дальний конец салона, где стояло бюро. Бронзовые часы на камине неожиданно начали бить двенадцать, и Джулия вздрогнула от испуга и, затаившись, стала озираться по сторонам. Успокоившись, она продолжила свой путь и, приблизившись к бюро, потянула за массивную ручку нижнего ящика. Когда ящик открылся, она увидела в нем что искала — несколько стопок нераспечатанных колод карт, все с одинаковым характерным рисунком на обороте. Взяв осторожно одну колоду из заднего ряда, так чтобы не нарушить порядок, она закрыла ящик и тем же путем вернулась к себе в комнату.

На следующий вечер для завершения своего плана ей оставалось сделать самое сложное. Одевшись задолго до прихода гостей, Джулия отпустила свою горничную и начала разгуливать по верхнему этажу, ожидая подходящего момента. Наконец она увидела, что слуга Мэтью вышел из его комнаты с парой черных бальных туфель, и набравшись храбрости, она пробежала по коридору и юркнула в спальню Мэтью. Как она и предполагала, его вечерний костюм уже был приготовлен: фрак, черные брюки, белый жилет, белая рубашка с белым же галстуком и черные шелковые носки. Джулия быстро вытащила платок из кармана брюк, завернула в него несколько заранее подобранных карт и сунула платок на место. Она вернулась к себе, довольно улыбаясь. Все шло отлично.

То же можно было сказать и о самом вечере. Его организация была великолепна; сливки общества собрались в гостеприимный дом Брайтов. Вся семья была в сборе, не было только Изабель.

Для Джулии время тянулось бесконечно; наконец танцы и разговоры мужчинам наскучили и подошло время для игры в карты. Тогда она подошла к Альфреду с самой очаровательной улыбкой и игриво похлопала его по руке сложенным веером.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

— Все что угодно!

— Попроси дядю Мэтью сыграть с тобой партию в вист. Он любит высокие ставки, а я с удовольствием посмотрю, как вы играете вместе. За игрой в вист гораздо интереснее наблюдать, чем за баккара.

Карточные столы быстро заполнялись. После секундного колебания Мэтью сел играть с Альфредом, лордом Эмблсайдом и герцогом Фонтуэллом. Джулия заняла стратегически выгодное положение за стулом Мэтью. У нее не было сумочки, но в пышных складках ее платья был карман, в котором лежал платок и одна единственная карта. Некоторое время она наблюдала за игрой, потом, незаметно глядя по сторонам, достала спрятанную карту и уронила ее на пол рядом со стулом Мэтью. Через мгновение, всего лишь через мгновение она вскрикнет и с невинным видом сообщит Мэтью, что он уронил карту. Тогда карты будут пересчитаны, обнаружены две одинаковые и если ей повезет, то Мэтью попросят показать карманы. Скандал! Джулия улыбнулась. Ее взгляд спустился вниз, и она приготовилась заговорить.

Но слова не успели сорваться с ее губ. Она вдруг увидела ногу — женскую ногу в синей бархатной туфельке, которая опустилась на карту и скрыла ее.

Энн была в зале, когда с легким раздражением заметила, что Джулия удалилась к карточным столам, вместо того чтобы быть среди гостей. Ее раздражение еще больше усилилось, когда она увидела, что Джулия стоит прямо за стулом Мэтью. Потом она увидела, как девушка наклонилась и уронила карту, и как на ее лице появилась самодовольная усмешка. Энн не поняла, что замышляет Джулия, но она почувствовала опасность — опасность для Мэтью. Она мгновенно оказалась между Джулией и Мэтью и наступила на злополучную карту.

Слуга принес шампанское, и Энн с радостью взяла один бокал, но так неосторожно, что его содержимое выплеснулось на стол, на Мэтью и на карты у него в руках. Он вскочил, бросил карты и громко выругался.

— О, прости, — воскликнула Энн. — Мне очень жаль, Мэтью! Какая я неловкая: испортила тебе игру! — Она наклонилась и собрала все карты с пола. — Боюсь, они уже испорчены. Простите меня! Не могли бы вы начать игру снова, когда Мэтью переоденется? Большое спасибо. Альфред, ты, как будущий член нашей семьи, не мог бы занять лорда Эмблсайда и его светлость, пока мы будем отсутствовать? Благодарю. — Энн решительно повела Мэтью прочь из комнаты.

— Что, черт возьми, происходит? Как ты могла оказаться такой неуклюжей? К тому же я выигрывал!

Энн ничего не сказала до тех пор, пока они не дошли до его комнаты. Тогда она положила перед ним те карты, что держала в руке.

— Лучше бы ты проиграл сегодня на тот случай, если кто-то из гостей наблюдал за игрой со стороны. По-моему одна из этих карт лишняя.

Мэтью в недоумении уставился на нее.

— Я ничего не понимаю.

— Она лежала у твоего стула. Поэтому я и испортила вам игру.

Мэтью был поражен. Энн подошла к нему и похлопала его по карману.

— Ага! — И она вытащила платок, из которого на пол выпало еще несколько карт.

— Невероятно! — наконец, произнес Мэтью. — Кто? Кто мог так поступить со мной?

— Джулия.

— Не говори глупости!

— Мэтью, я сама ввдела, как она уронила на пол карту.

— Зачем, черт побери, ей понадобилось это делать?

— Не знаю, честно, не знаю.

— Ну, я просто не могу в это поверить. Нет никаких причин, чтобы она могла так поступить. Или у тебя галлюцинации, или ты намеренно хочешь причинить Джулии неприятности.

Мэтью сердито взял другой фрак, а Энн тем временем старалась сохранять спокойствие.

— Если это не Джулия, то может быть, у тебя есть предположение, кто еще это мог сделать.

— Не имею ни малейшего представления. Это мог быть кто угодно. Может быть даже ты.

— Теперь ты говоришь глупости.

Мэтью ни на мгновение не поверил, что в этом была замешана Энн, но он также отказывался признать виновной Джулию. Тот факт, что Джулию обвиняла Энн, только усиливал его упрямство.

— Я должен вернуться. Я последую твоему совету и постараюсь проиграть. — Он помедлил у двери. — Кроме того, что мне неизвестен человек, который хотел опорочить меня, в этом деле мне еще кое-что непонятно. Почему ты была так уверена, что я не мошенничал?

Энн посмотрела прямо ему в глаза.

— Потому что ты не стал бы этого делать.

— Да, — сказал Мэтью, — не стал бы. — Но уже возвращаясь в зал, он вспомнил о некоторых своих прежних делах на алмазных копях и даже почувствовал некоторое смущение.

После долгой и упорной борьбы с собой Энн решила ничего не говорить Джулии о случившемся. Девушка непременно стала бы все отрицать, сопровождая слова одной из своих язвительных улыбок. Если бы Мэтью поговорил с ней об этом деле — все могло быть иначе, он, вероятно, мог бы чего-то добиться. Но похоже Мэтью окончательно попал в сети Джулии, и его доверчивость делала Энн совершенно беспомощной.

Джулия же ждала обвинений Энн и даже расстроилась, когда конфронтация не состоялась. Она решила выжидать, а когда неделю спустя атмосфера в доме по-прежнему осталась спокойной, она сделала следующий шаг. Для этого она написала письмо, очень короткое письмо, но на него у нее ушло очень много времени, так как ей пришлось писать левой рукой, чтобы изменить свой почерк.

В самый ответственный момент сочинения письма Энн неожиданно зашла к ней в комнату, что делала крайне редко, но Джулия успела наклониться над столом и прикрыть бумаги, лежащие перед ней.

— Я зашла напомнить, что у тебя сегодня примерка платья.

— Я не забыла.

— У тебя сегодня очень привлекательный румянец. — Энн с подозрением посмотрела на племянницу. Ее взгляд упал на бумаги на столе. — Боже правый, ты, кажется, пишешь письмо?

— Не понимаю, почему это тебя так удивляет?

— Я никогда не видела, чтобы ты писала письма, и мое удивление ничто по сравнению с предстоящим удивлением твоего счастливого адресата, — сухо заметила Энн. — Полагаю, ты пишешь Альфреду?

— Да.

— Пожалуйста, найди время написать своей матери хоть пару строк. Я уверена, она будет рада получить весточку от тебя.

— Моей матери безразличны мои дела, мой брак и даже я сама.

— Это неправда, — уверенно сказала Энн, хогя в душе она знала, что Джулия права. — Мы должны стараться включать Изабель в дела семьи. Пожалуйста, напиши, Джулия, это будет для нее приятным сюрпризом.

— О, да, мое письмо будет еще каким сюрпризом, — пробормотала Джулия, оставшись одна, и облегченно вздохнула, что ее план остался нераскрытым.

Занятие Джулии напомнило Энн, что ей тоже надо послать записку. Она быстро написала ее и позвонила дворецкому.

— Пожалуйста, попроси Стивена доставить эту записку.

— Прошу прощения, миледи, но Стивен только что ушел с письмом от леди Джулии.

— Какая незадача! — воскликнула Энн. — Я посылаю записку леди Эмблсайд, а она живет почти рядом с лордом Альфредом, так что Стивен мог доставить сразу оба письма.

Дворецкий выглядел явно удивленным.

— Письмо леди Джулии не к лорду Альфреду, миледи. Оно к лорду Лонгдену.

— Ты уверен?

— Абсолютно, миледи. Стивен это особо отметил.

— Зачем, — подумала вслух Энн, — понадобилось Джулии писать лорду Лонгдену? Я даже не уверена, разговаривала ли она с ним хоть раз, кроме как во время приема. — У нее замерло сердце от дурного предчувствия, и она вдруг почувствовала уверенность, что в одном том, как Джулия писала письмо кроется что-то странное и опасное. — Давно ушел Стивен?

— Минут десять назад, миледи.

— Прикажи немедленно подать мне экипаж. Я сама отвезу свое письмо.

Она велела кучеру ехать на Беркли-Сквер, где жили Лонгдены. Всю дорогу она смотрела в окно, высматривая посыльного в знакомой ливрее. Вероятно, она напрасно затеяла эту погоню, говорила себе Энн. Без сомнения всему этому есть какое-нибудь вполне невинное объяснение. Но нет, решила Энн, все, что связано с Джулией, не может быть невинным, и сейчас ею руководит инстинктивное чувство опасности, которое спасло Мэтью от скандала за карточным столом.

А вдруг она не догонит Стивена? Расстояние от Парк-Лейн до Маунт-Стрит никогда не казалось ей таким большим, а движение таким медленным. Вот и Маунт-Стрит, но Стивена нигде не видно. Посыльный был хорошим и исполнительным слугой, он должен был постараться как можно скорее и лучше выполнить поручение. Впервые в жизни Энн захотелось, чтобы у нее был слуга, который задержался бы в пути. Ее волнение достигло такой силы, что она готова была бежать по улице впереди экипажа.

Что она сделает, когда догонит Стивена? Леди не могла унизиться до того, чтобы перехватывать почту своей племянницы. Энн решила преодолеть этот барьер, когда доберется до него — главное было догнать посыльного и остановить его.

Когда экипаж подъехал к пересечению Дэвис-Стрит и Беркли-Сквер, Энн наклонилась вперед и даже высунулась из окна. Впереди, огибая площадь, быстро шагал человек, и это был Стивен!

— Окликни его! — крикнула она кучеру. — Останови его!

Кучер подчинился, но Стивен его не услышал. Он уже был совсем рядом с особняком Лонгденов, и у Энн замерло сердце. Но тут к счастью при повторном оклике Стивен наконец оглянулся и, узнав экипаж, остановился, поджидая его.

— Садись! — приказала Энн. Она увидела, что он держит в руке письмо, и жестом показала, чтобы он отдал ей конверт. Она сидела и в ужасе смотрела на письмо: это был почерк не Джулии.

Растерянная, она старалась собраться с мыслями. А если она перехватила чужое письмо. Но ведь дворецкий ясно сказал, что Стивена послала Джулия. Наверное, он ошибся. Она уже готова была вернуть письмо посыльному, когда что-то мелькнуло у нее в голове. Она вдруг вспомнила странное положение Джулии за столом, когда она вошла: та держала ручку в левой руке!

Это открытие заставило Энн забыть о приличиях: она быстро разорвала конверт и прочитала короткую записку. Потом, дрожа, медленно прочитала вложенное письмо Эммы к Мэтью. Она уронила бумаги на колени и, застыв от шока, только спустя какое-то время очнулась и заметила беспокойные взгляды посыльного.

— С вами все в порядке, миледи? — озабоченно спросил он.

— Все в порядке, спасибо, Стивен. — Энн взяла себя в руки и спрятала письма. — Назад на Парк-Лейн, — приказала она кучеру, а посыльному сказала: — Стивен, я хочу, чтобы ты никому не рассказывал о случившемся. Будь уверен, что каким бы странным не казалось тебе мое поведение, в интересах всех членов нашей семьи, чтобы это письмо не было доставлено.

— Я все понимаю, миледи. Вы можете на меня положиться. — Стивен помедлил, затем вежливо произнес. — Будет ли мне позволено сказать, миледи, что мы, слуги, несколько обеспокоены отношением леди Джулии к вам?

Энн устало улыбнулась.

— Будет позволено, Стивен, но только один раз. И я не советую тебе повторять это снова, особенно в присутствии мистера Брайта. — Она сжала письма в руке. — Спасибо, Стивен, — тихо сказала она. — Ты и не представляешь, какое это утешение знать, что ты не совсем одинок.

Дома она поднялась прямо к себе в комнату и велела, чтобы ее не беспокоили. Весь долгий летний день она оставалась одна наедине со своими мыслями.

Она понимала, что Мэтью неизбежно должен был завести любовницу, но, когда это подтвердилось, она не могла не чувствовать боли. Если бы это была какая-нибудь актриса или профессиональная продажная женщина, все было бы не так серьезно. Но Эмма Лонгден! Энн прижала руки к груди и упала на кровать; у нее горело лицо, а глаза жгли непролитые слезы. Эмма, которую она принимала в доме; Эмма, чью руку она пожимала, в то время как… Энн громко застонала, страдая от воспоминаний о прекрасных ночах, проведенных с Мэтью, а теперь с болью представляя его в постели с другой.

Насколько известной стала эта связь, спрашивала она себя. Что говорят в свете? Смеются за ее спиной? Она последняя узнала об этом?

Этот кошмар продолжался весь день, и лишь к вечеру Энн взяла себя в руки. Вероятно, кое-кто знает об этом, решила она. Но маловероятно, чтобы над ней смеялись, и обсуждали эту связь. Все было слишком обыденно — такие отношения в свете не редкость. Об этом заговорят, если любовники начнут афишировать свои отношения, или их связь будет раскрыта. Но Энн удалось предотвратить такой поворот событий: лорд Лонгден не получил разоблачительного письма, и у него нет необходимости действовать.

Несправедливость заключалась в том, с болью думала Энн, что общество принимает такие отношения, как между Мэтью и Эммой, отношения, которые могут длиться годами, тогда как один час ее собственной слабости навсегда испортил ее жизнь с Мэтью. Сколько малышей, спрашивала она себя, в дворянских семьях по всей Англии родились с голубыми глазами вместо карих, с каштановыми волосами вместо белокурых, с чертами лица, не имеющими сходства ни с одним портретом на стенах их дома? Такие дети вносят свежую кровь в вялые вены аристократии, но ее ребенок — ее дочь — оторвана от нее, и Энн ее никогда не увидит.

И тут к ней целительным потоком пришли слезы, а когда Энн выплакалась, то успокоилась Она умылась и позвала Генриетту, никак не объяснив горничной свое затворничество. Приближался вечер, и ее ждало очередное развлечение, на котором она должна присутствовать. Энн чувствовала, что она уже на грани срыва. Она была измучена морально и физически и больше не могла выносить светских развлечений. Сезон заканчивался через две недели, так что ей придется еще немного продержаться. Сегодня она должна поговорить с Мэтью, прежде чем ехать на бал; она могла притворяться перед светом, что ее ничто не беспокоит, но перед ним она притворяться не могла.

Она выбрала платье из бирюзового шелка. Сзади был лишь намек на тюрнюр, но юбка заканчивалась изящным шлейфом. Платье было без рукавов, с узкими бархатными бретелями, поддерживающими лиф. Сначала Энн не хотела надевать фамильное ожерелье и велела Генриетте принести изумруды, но потом передумала и надела бриллианты, как доказательство своего превосходства над Джулией и своей принадлежности к семье Мэтью Брайта.

Когда она была готова, Энн направилась в библиотеку к Мэтью. Она молча подала ему письма и наблюдала за выражением его лица, пока он читал. У него на щеке задергался мускул, а губы сердито сжались.

— Как попали к тебе эти письма?

— Я помешала Стивену доставить их лорду Лонгдену. А что касается того, как я узнала о их существовании, ты все равно мне не поверишь.

— Во всяком случае, на этот раз ты не можешь обвинить Джулию, ведь это не ее почерк. — Сердитый тон Мэтью был попыткой скрыть смущение.

— Я знала, что ты это скажешь, и не буду больше говорить об этом. Я принесла тебе эти письма по нескольким причинам. Во-первых, ты должен постараться продолжать свои отношения с Эммой Лонгден с большей осторожностью, чем до этой истории.

— Можешь не беспокоиться на этот счет, — глухо произнес Мэтью. — Я больше не увижусь с ней.

— Решать тебе. Мне это безразлично. Во-вторых, кто-то — а ты почему-то не хочешь знать, кто именно — старается тебя скомпрометировать. Ты должен быть начеку, Мэтью, потому что этот человек на этом может не остановиться.

Мэтью кивнул.

— И наконец, третье. — Она подошла к камину, который несмотря на летнюю жару, ярко горел. Бросив письма в огонь, она некоторое время смотрела, как они пылали. — Без сомнения, есть и другие письма, — сказала она, возвращаясь к Мэтью. — На твоем месте я сожгла бы и их.

Мэтью молча смотрел в огонь, пока не исчезли последние клочки писем. Потом он перевел взгляд на жену.

— И никаких обвинений, Энн? Ни истерики? Ни крика, ни слез? Ты даже не спросишь, как я мог так вести себя по отношению к тебе? Именно так поступили бы большинство женщин.

— А большинство мужчин отрицали бы все. Они бы говорили о недоразумении, преувеличении и ложных слухах.

Мэтью улыбнулся.

— Ты права. Значит, мы не такие, как большинство людей! Почему ты перехватила письмо?

Энн удивилась.

— Что за вопрос! Не могла же я стоять и смотреть, как гибнет твоя репутация!

— Почему бы нет? Я не слепой, чтобы не видеть, каким нерадостным для тебя был наш брак в последние годы. Мое падение было бы тебе на пользу — твои семейные связи и репутация достаточно прочны, чтобы выдержать подобную бурю. Может быть, мой таинственный недруг рассчитывал, что я, как офицер и джентльмен, пущу себе пулю в лоб. Тогда ты стала бы свободна и могла вновь выйти замуж.

— Ты не застрелился бы, — решительно сказала Энн. — Ты не офицер, и у меня есть подозрения, что в твоей жизни были моменты, когда ты и поступал не как джентльмен.

— Я снова признаю, что ты права, как обычно. Так почему, Энн? Почему ты спасла меня?

Она отвернулась, чтобы он не видел ее, лица, и не ответила.

— А может быть, — тихо сказал он, — ты любишь меня? Хоть немного? Несмотря ни на что?

Энн закрыла глаза. Она хотела ответить: «Да» и броситься к нему в объятия, но страх разочароваться и быть отвергнутой был слишком велик.

— Я действовала инстинктивно, — с трудом ответила она. — К тому же, надо было думать о Филипе.

— Да, конечно. Знаешь, я как-то совсем забыл о Филипе. — Мэтью приблизился к ней, и теперь они оба смотрели на сгущающиеся над Парк-Лейн сумерки. — Наверное, были другие моменты в моей жизни, когда мне следовало подумать о нем. Может быть, ему бы понравилась маленькая сестричка.

Энн вздрогнула.

— Ты знал, что это была девочка? — Она взволнованно схватила его за руку. — Тебе что-нибудь известно о ней? С ней все в порядке?

— Я многого не знаю, но могу сказать, что девочка чувствует себя хорошо. Она здоровая и красивая, и живет с Джоном в Нью-Йорке. Ее зовут Тиффани, и мне сказали, что Джон в ней души не чает.

— Тиффани, — повторила Энн. Ее глаза вспыхнули, но тут же погасли. — Как бы мне хотелось увидеть ее! Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе! Если бы Виктория не умерла. Если бы Филип был более покладистым. Если бы…

— Если бы… — передразнил ее Мэтью. — Это самые печальные слова на свете. Не переживай из-за Филипа, он изменится, как только пойдет в школу осенью. Она его воспитает, как большинство мальчиков.

У Энн заныло сердце при мысли о закрытой школе, куда отправят ее восьмилетнего сына.

— Надеюсь. — Она заглянула в лицо Мэтью. — Как давно мы так не разговаривали.

— Мы вообще давно не делали ничего важного вместе. Сегодня ты показала, что у тебя более отходчивый характер — я до сих пор не могу простить тебе Джона Корта. — Его взгляд медленно скользнул по ее телу. — Сколько прошло времени с тех пор, как мы спали вместе?

— Семь лет.

— Так много? — пробормотал он и нежно погладил ее по щеке. — Спасибо тебе за то, что ты сделала. Даже если это было ради Филипа.

Они смотрели друг на друта, остановившись на пороге примирения, но никто из них не решился сделать первый шаг. Энн медленно вышла из комнаты, а расстроенный и грустный Мэтью открыл ящик бюро, достал пачку писем и бросил их в огонь.

Глава девятая

Конец сезона не принес конца скрытой напряженности в доме Брайтов. Николас принес новость, которая изменила все планы — Николас, своеобразный катализатор, часто влиявший на события одним своим присутствием в данном месте, своим существованием своим невольным контактом с другими.

— Папа болен, — сообщил он Мэтью и Энн. — Мама говорит, что он долго не протянет и просит меня приехать в Десборо.

— Он плохо выглядел, когда приезжал на помолвку Джулии, — медленно произнесла Энн, — но я не думала, что он так серьезно болен.

— Ему семьдесят восемь лет, — заметил Николас, — он не может жить вечно. Но он не хочет признавать, что плохо себя чувствует, и жалуется, что в Десборо слишком тихо. Фактически он хочет устроить торжественный семейный сбор. Я думаю, вы могли бы тоже приехать и взять с собой Филипа и Джулию, чтобы немного оживить имение. Приедете?

— Конечно, — сразу же согласилась Энн. — Мы собирались к Эмблсайдам, — право же, Мэтью, нам надо купить собственный загородный дом, — но я уверена, они поймут.

Итак Мэтью снова оказался в Десборо в августе. Вместе с Николасом он объехал имение и осмотрел усовершенствования, сделанные на его деньги. Как бы старый герцог не относился к благотворительности Мэтью, он вложил его деньги с умом. Особняк был отремонтирован, поля и лужайки были опрятные и ухоженные, стада откормленные, арендаторы и слуги работали с хорошим настроением. Картина была просто идиллической — сельская Англия в лучшем виде, — и Мэтью в немалой степени почувствовал удовлетворение и гордость за свой вклад. Хотя этот вопрос не поднимался, но со смертью старого герцога он собирался прекратить финансовую поддержку Десборо, потому что ради Хью он бы и пальцем не шевельнул. Мэтью не забыл тесную дружбу Хью с Фредди и не простил его равнодушия к Николасу во время истории с опиумом. Осматривая этот пасторальный пейзаж в ярком свете солнечного дня, Мэтью не сомневался, что Десборо скоро придет в упадок.

Август подходил к концу, а герцогиня продолжала мужественно держаться перед лицом предстоящего несчастья и собирала в доме родственников и друзей. Герцог заметно слабел и все чаще не покидал своей комнаты. Ему, кажется, доставляло особое удовольствие общество Филипа и Джулии, но молодежь избегала его, как могла. Филип боялся старика и не любил атмосферу его комнаты. На Джулию же он нагонял тоску, и она не собиралась тратить на него время, которое могла провести более приятно.

В то лето из всего общества, собравшегося в Десборо, Филип, пожалуй, был самым несчастным. Его жизнь в Лондоне была весьма скучна и ограничена в основном детской, но здесь он был еще более одиноким и заброшенным. Ранние годы, проведенные им в Кимберли вдали от обычного общества каждого юного английского джентльмена, привели к теперешней изоляции его от сверстников. Филип сохранил в памяти разрозненные воспоминания о Кимберли. И не об алмазах — камни не интересовали его, — а, в основном, об огромных, гремящих машинах в шахтах.

По ночам он лежал в постели, умирая от страха при мысли о школе, куда ему предстояло отправиться в конце лета. По утрам он вставал, опять дрожа от страха уже перед новым мучением, которое ежедневно ждало его здесь: уроком верховой езды. Филип ненавидел лошадей. Эта черта выделяла его среди всех родственников. Впряженная в экипаж или в плуг лошадь была еще ничего, но его охватывал животный ужас, как только ему предстояло сесть верхом на это огромное животное. Неприязнь возникла с самого начала; он закричал от страха уже в самый первый раз, когда его посадили на пони, а несколько падений подряд в тот день не прибавили ему любви к лошадям.

В это утро Филип как всегда поплелся на конюшню с отрешенным выражением на бледном лице. Несколько гостей уже собрались на утреннюю прогулку верхом, и кавалькада резво промчалась мимо него. К ужасу Филипа его кузина Джулия остановила лошадь рядом с ним и с презрением посмотрела на сгорбившегося от страха мальчика.

— Распрями спину, Филип! Ты выглядишь просто неприлично. Что наши гости подумают о тебе?

Филип послушно выпрямил спину и, подняв голову, недовольно посмотрел на нее.

— Ну что за выражение! Можно подумать, что ты идешь на экзекуцию, а не на обычный урок верховой езды. Но мы все знаем, какой ты трус.

— Я не трус.

— Трус. Я видела, как ты дрожишь каждый раз, когда подходишь к лошади, — Джулия приблизила своего гунтера к мальчику и довольно рассмеялась, когда Филип в страхе отпрянул. — Вот видишь. Трус!

Слезы навернулись Филипу на глаза.

— Нет! Нет!

— В чем дело? — Мэтью неожиданно появился из-за угла и подошел к ним.

Джулия улыбнулась ему ангельской улыбкой.

— Филипу не нравятся уроки верховой езды. — Она вздохнула. — Меня всегда удивляет, дядя Мэтью, что твой сын так боится лошадей.

Она помчалась за своими спутниками, срезав угол, чтобы догнать их. Отличная наездница, она легко преодолела изгородь. Мэтью с восхищением посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на поникшую фигурку сына. Последние слова Джулии больно задели его, потому что он все еще сомневался в том, кто был отцом Филипа. Он резко обратился к мальчику.

— Ты должен брать пример с кузины Джулии. Она отлично держится в седле.

— Хорошо, сэр.

— Я собрался в Хайклир, но я задержусь на несколько минут и посмотрю твой урок.

Садиться на лошадь само по себе было страшно, а сделать это на глазах отца было для Филипа настоящей пыткой. Все его тело онемело, руки и ноги стали как деревянные и не слушались. Как автомат, он взобрался в седло маленького черного пони и медленно выехал на манеж. Он слепо выполнял команды: рысь, легкий галоп, рысь, шаг, ощущая на себе пристальный взгляд Мэтью. Но впереди ждало самое худшее — прыжки. Уверенный, что он непременно упадет, Филип отчаянно рванулся к низкому барьеру, не рассчитал расстояние и перелетел через голову пони. Подавленный и униженный он неподвижно лежал на земле, когда его тренер с беспокойством склонился над ним. Стараясь сохранить остатки гордости, Филип с трудом поднялся на ноги.

— С ним все в порядке, сэр! — крикнул тренер Мэтью, который даже не тронулся с места.

Филип ясно услышал раздраженное восклицание отца и увидел, как тот сел на свою лошадь и уехал.

Я не трус, отчаянно повторял себе Филип. Не трус! Когда-нибудь я им всем покажу. Всем покажу!

Однако этот случай имел свое положительное завершение. Хотя Филипу пришлось вновь сесть на пони и сделать еще несколько кругов, урок был сокращен. Он с облегчением оставил пони груму, который задумчиво посмотрел на мальчика.

— Вы не очень любите лошадей, мастер[1] Филип?

— Я их ненавижу, — с жаром ответил Филип, — но кажется, я единственный на всем свете их ненавижу.

— Очень многие люди не любят лошадей, — успокоил его юноша, вводя пони в стойло. — Зловредные твари, особенно некоторые из них. Нет, вы не единственный.

Вместо того чтобы вернуться в дом, Филип задержался с располагающим к себе парнем.

— А я думал, что я один такой, — сказал он.

— Мы все не можем любить одно и то же, верно? Все люди разные.

— Я люблю технику, — робко признался Филип, и рассказал своему новому знакомому о Кимберли и машинах в алмазных шахтах. — Я был еще маленький, — сказал он со всей серьезностью своих восьми лет, но я помню, что они мне понравились больше всего на свете.

— Это очень интересно. — Грум расседлал пони и вытер его. — Когда-нибудь, мастер Филип, машины заменят лошадей.

Большие голубые глаза Филипа от удивления стали еще больше.

— Экипажи без лошадей, — продолжал юноша, которого звали Уильям, — это транспорт будущего.

Филип с сомнением посмотрел на него.

— Я видел паровые экипажи, — осторожно заметил он, — но они двигаются так медленно.

Уильям фыркнул.

— Это потому, что закон говорит, что паровым экипажам запрещается двигаться быстрее четырех миль в час в сельской местности и двух — в городе. И что впереди должен идти человек и нести красный флажок. Эти экипажи могли бы ездить гораздо быстрее, если бы им разрешили.

— Я думаю, что это очень глупый закон.

— Есть люди, которые против самодвижущихся экипажей, люди, которые хотят сохранить конный транспорт. Хочу сказать, — и Уильям любовно похлопал пони, — что я сам люблю лошадей, но как говорит мой дядя, надо идти в ногу со временем.

— А ваш дядя много знает о безлошадных экипажах?

— Много? Он водит один такой, — с гордостью сказал Уильям.

— Расскажите мне об этом!

— Сколько вам лет, мастер Филип?

— Восемь.

— Значит, как говорит мой дядя, настоящая история самодвижущихся экипажей началась в тот год, когда вы родились. В 1885 году Карл Бенц сделал в Германии свою первую машину.

— Не в Англии! — разочарованно произнес Филип.

Уильям опять фыркнул.

— Этот закон с красным флажком сдерживает нас. Нет, главные изобретатели работают за границей: Бенц и Даймлер в Германии, Пежо и Панар-Левассор во Франции.

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь ездить на машине. — Филип был абсолютно очарован.

— Мой дядя говорит, что когда-нибудь у каждого будет своя собственная машина.

— Вот и нет! Во всяком случае, — грустно сказал Филип, — папа никогда не купит машину. Он не позволяет мне иметь даже велосипед.

— У меня есть велосипед. В мой выходной вы могли бы прийти ко мне и покататься на нем, если захотите.

— В самом деле?

— Мы могли бы разобрать его, а потом снова собрать.

— Это было бы чудесно. — Филип встал, чтобы вернуться в дом. Он протянул Уильяму руку очень официально и по-взрослому. — Большое спасибо.

Уильям пожал протянутую руку и со смешанным чувством симпатии и иронии посмотрел вслед маленькой фигурке, медленно бредущей через конный двор.

Мэтью ехал в Хайклир в скверном настроении. Его вывело из себя отсутствие у Филипа умения держаться в седле, но не только это беспокоило его. Он был утомлен и раздражен своими безуспешными попытками определить своего таинственного противника, и напряженно ожидал следующего удара. Все было бессмысленно. Кто мог настолько ненавидеть его? Мэтью перебрал всех членов семьи, друзей, знакомых, слуг. Никто из них не был его врагом и не мог им быть. В Кимберли он был не слишком популярным в определенных кругах, но никто из этих людей не имел доступа на Парк-Лейн. Кто-то, вероятно, подкупил слугу, чтобы тот подложил карты и украл письмо. Но кто?

В Хайклире Мэтью встретил его племянник, Чарльз. Мэтью нахмурился. Солидный молодой человек, этот Чарльз: крепко сбитый, высокий и широкоплечий, но скучный. Очень скучный. Счастлив, только когда меряет шагами акры земли своих предков.

— Мы что-то редко тебя видим, Чарльз. Ты посетил не более трех балов за этот сезон.

— Мне надо работать.

— Работать? Здесь? Зачем? — Мэтью выпалил эти слова со скоростью ружейных выстрелов, указывая на группу садовников, работающих на клумбах. — А они для чего? И все другие слуги? Ты же пэр Англии. Ты можешь принимать участие в управлении имением, но ты не должен работать.

— Мне нравится работать на земле, — упрямо сказал Чарльз, — к тому же я презираю эти скучные бестолковые сезоны.

— Тем не менее это важный этап выбора невесты. Может быть, пока рановато для тебя, тебе еще только двадцать. Но уже надо приглядываться и отмечать, какие девушки подрастают; может быть, какая и понравится тебе.

— Я не тороплюсь. — Чарльз увидел на террасе силуэты своей бабушки и тетки и невольно перевел взгляд на западное крыло дома, где скрывалась от всех его обезображенная огнем мать. Бесполезно пытаться объяснить дяде Мэтью, что он вряд ли может привести невесту в этот дом.

— Твои финансовые дела не так стабильны, как мне бы хотелось. К сожалению, твой отец промотал целое состояние на свои экстравагантные развлечения. Тебе бы стоило положить глаз на одну из американских наследниц, за которыми дают в приданое кучу денег. К тому же, они несут новую кровь — отличная вещь, свежая струя крови. Слишком много было родственных браков в наших семьях в прошлом.

— Да, дядя.

Чарльз оставил Мэтью возле лестницы на террасу, а сам вернулся в сад. Он не хотел понапрасну тратить время на споры с дядей. Чарльз решил давным-давно, что он женится на ком захочет и когда захочет, а это «когда» означало, что он уже будет достаточно взрослым, чтобы действовать, не спрашивая разрешения опекуна. Чарльз знал, что американская наследница вряд ли подойдет ему. Она, конечно, согласится обменять состояние своего отца на титул и положение в обществе, но ему хотелось иметь жену, которая согласилась бы жить в Хайклире. Будь его воля, он никогда бы не покидал эти места, не выезжал за пределы главных ворот и высоких стен, окружавших имение. Он любил его. Земля, основа имения, была единственной надежной вещью, которую он знал.

Как обычно, разговор с матерью и сестрой показался Мэтью скучным и однообразным. Как обычно, Изабель отказалась встретиться с ним. Как обычно, агент Рейнолдса представил ему полный отчет о делах. Ничего не менялось в Хайклире; один день был полностью похож на другой. Несмотря на семейные проблемы, жизнь продолжалась, как много веков назад, и вероятно, будет продолжаться и дальше — светлая и яркая, основанная на непоколебимой вере людей в себя, свою страну и свою славную империю.

Мэтью остался в Хайклире на ленч, а вернувшись в Десборо, узнал, что герцогу стало хуже, и тот попросил Мэтью и Николаса прийти на чай в его комнату. По какой-то необъяснимой причине Мэтью вспомнил Марту Якобс и поморщился.

Герцог лежал, оперевшись на подушки, на огромной кровати с резными спинками и пологом из золотого Дамаска. Из-за того что ему было трудно подниматься по лестнице, ему приготовили комнату на первом этаже, и отсюда он мог видеть зеленые лужайки, пестрые цветочные клумбы и раскидистый кедр, в тени которого Мэтью впервые увидел графиню.

— Понимаете, у меня ничего не болит. — Даже сейчас герцог оставался стойким и воинственным. — Просто старость. Но такое вынужденное бездействие заставляет человека задуматься, оглянуться назад и появляется желание что-то исправить. Поэтому я захотел поговорить с тобой, Мэтью. Я должен извиниться перед тобой.

Николас смущенно откашлялся, поставил чашку и собрался покинуть комнату, но герцог нетерпеливым жестом остановил его.

— Оставайся на месте, Николас. Черт возьми, ты думаешь, я забыл о твоем присутствии? Я хочу, чтобы ты это слышал. Видишь ли, ты тоже часть всего этого. Ты — его друг.

Герцог помолчал, как будто речь утомила его, и ему надо было собраться с силами, чтобы продолжить.

— Ведь именно с вашей дружбы все и началось, не так ли? Вся эта ужасная история с Изабель много лет назад. Я должен признать, что не только молодость Изабель была преградой для вашего брака. Я решил, что ты неподходящий зять. Я считал, что Изабель заслуживает лучшего.

На лице Мэтью мелькнула ироничная усмешка, а Николас, который помнил, как он убеждал тогда Мэтью, что дело не в этом, сейчас выглядел смущенным.

— Я ошибался на твой счет, Мэтью. А Николас был прав, поэтому мои извинения частично и ему. Ты, Мэтью, оказался лучше, чем мы все вместе взятые. Ты сам пробил себе дорогу в жизни — стал процветающим бизнесменом и уважаемым человеком.

Мэтью опустил глаза, и лицо его приобрело непроницаемое выражение.

— Я понимаю, что ты — современный человек, призванный иметь дело с этим новым миром фантастических изобретений и меняющихся обычаев. — Герцог на мгновение замолчал. — Я ошибался в тебе, — повторил он снова. — Это все, что я хотел сказать. Я прошу меня простить. И я рад, что ты женился на Энн.

Николас высморкался, и его глаза странно заблестели. Мэтью встал и посмотрел смущенно и виновато в глаза герцога.

— Я принимаю ваши извинения, ваша светлость, хотя они не требовались. — Он помедлил, прочитав немую мольбу в глазах герцога. — И я уверяю вас, — тихо добавил Мэтью, — что я тоже рад, что женился на Энн.

Герцог откинулся на подушки и со вздохом облегчения закрыл глаза. В коридоре за дверью Николас вытер платком глаза.

— Никогда не разговаривал с его светлостью с глазу на глаз, — глухо сказал он, — но сейчас мне было искренне жаль старика.

— Да. — Мэтью подождал, пока Николас успокоился, и продолжал. — И все же это отвратительно. Прости, Николас, я знаю, что он твой отец, но это так. Столько пафоса на смертном одре! Так унижаться перед своим бывшим врагом! Уходить из жизни с жалобой! Я никогда этого не сделаю, Николас. Я останусь сильным до конца. Мне невыносимо думать, что меня будут жалеть.

За обедом в тот вечер Джулия была необыкновенно оживленной, наслаждающейся восхищением всей компании. Только Энн распознала злорадство, которое скрывалось под ее остроумием, и только она поняла, что Джулия не может удержаться, чтобы не направить свои стрелы против Мэтью.

— Давайте играть в прятки, — предложила она после обеда.

Альфред обрадовался.

— Отличная идея, — с энтузиазмом подхватил он.

Одной из несуразностей кодекса нравственности этой эпохи было то, что молодым девушкам, строго охраняемым во все остальное время, разрешалось играть в прятки в слабо освещенных коридорах огромных особняков. Однако, эта игра больше подходила для дневного времяпрепровождения, а сейчас некоторые дамы уже поглядывали на летние сумерки за окном и томно вздыхали.

Герцогиня сидела у постели герцога, поэтому роль хозяйки выполняла Энн. Она в нерешительности посмотрела на Мэтью:

— Я не знаю… — начала она.

— Все в порядке, — беззаботно сказал Мэтью. — Мы здесь почти все одна семья. Я считаю, что нам не следует слишком беспокоиться об условностях. Либо прятки, либо шарады или карты.

Послышались недовольные вздохи. Всем уже надоели шарады.

— Тогда пусть будут прятки, — поспешно согласилась Энн. В последнее время она стала противницей игры в карты.

Джулия стала разбивать гостей на пары, оставив семью напоследок.

— Мы с Альфредом будем прятаться. Дядя Николас, ты будешь искать вместе с тетей Элизабет, и конечно, дядя Мэтью и тетя Энн тоже. Но вы должны дать остальным время спрятаться, потому что вы лучше знаете дом.

Она побежала вверх по лестнице, увлекая за собой Альфреда по лабиринту коридоров старого дома, осматривая укромные местечки своего детства. Альфред скоро совершенно потерял ориентацию, и незаметно для него Джулия привела его в маленькую кладовую на этаже, где находились спальни. На полках лежали постельное белье и скатерти, и Альфред скептически осмотрелся.

— Не слишком ли это заметное место? — шепотом спросил он.

— Конечно, заметное, поэтому нас здесь и не будут искать. Они сначала поднимутся на чердак.

Альфред улыбнулся.

— Пусть они ищут нас весь вечер, — прошептал он и привлек Джулию к себе. Она позволила ему целовать себя, хотя ей было неприятно прикосновение его влажных губ. Она напряженно прислушивалась, и сквозь закрытую дверь до нее долетел шепот и приглушенный смех тех, кто поднимался наверх искать их. Пока Альфред целовал ее, она потихоньку сняла одну жемчужную сережку и зажала ее в руке. Когда Альфред отпустил ее, она наклонилась в темноте и спрятала сережку в карман платья, прежде чем испуганно вскрикнуть.

— Альфред! Я потеряла сережку!

Он недовольно проворчал:

— Мы не будем искать ее сейчас, Джулия. Не беспокойся, она найдется.

— Нет, я должна найти ее! Кажется, я слышала, как что-то упало на лестнице. Оставайся здесь, я сейчас вернусь.

И прежде чем он успел что-либо возразить, она исчезла.

Джулия на цыпочках пробежала по коридору к лестнице. Комната в конце коридора была открыта, и она быстро проскользнула внутрь и спряталась за дверью.

Николас и Элизабет как раз поднимались по лестнице.

— Такая глупая затея! — ворчал Николас. — Люди моего возраста должны лазить по всему дому и обшаривать разные закутки!

— Не будь таким ворчуном, Николас. То, что ты предпочитаешь играть в карты, еще не значит, что все остальные тоже хотят этим заниматься.

— Где мы будем искать?

— Сейчас мы никого не ищем. Смысл игры заключается в том, чтобы дать молодым людям возможность немного побыть наедине.

— Ты хочешь сказать, что мы бесконечно будем бродить по коридорам? — возмутился Николас.

— Движение пойдет тебе на пользу. Ты становишься слишком толстым.

Вскоре их голоса смолкли, и Джулия осторожно вышла в коридор. Она добралась до верхней площадки лестницы как раз вовремя, чтобы увидеть розовое платье Энн в конце холла, и усмехнулась про себя. Они пошли по черной лестнице. Джулия осторожно спустилась по парадной лестнице вниз и последовала на ними.

Мэтью и Энн шли не торопясь. Как и все остальные, они не спешили искать спрятавшихся. Они шли молча, не замечая скользящую за ними фигуру. Они не слышали шороха платья Джулии, не видели движения ее тени по стене.

— Пожалуй, я зайду к Филипу, — сказала Энн, когда они поднялись наверх. — Мне сказали, что он сегодня упал с лошади.

— Зайди, если хочешь, но я бы не стал этого делать. Ты портишь мальчика. Начинаешь суетиться вокруг него только потому, что он упал с лошади, и он будет падать снова и снова, просто чтобы привлечь твое внимание.

Отлично, подумала Джулия. Энн играет ей на руку и дает ей необходимую возможность остаться наедине с Мэтью. Она последовала за ними почти до комнаты Филипа и спряталась в альков, пока Мэтью и Энн стояли у двери. Потом Энн вошла в комнату, а Мэтью прошел вперед до парадной лестницы и остановился на площадке, глядя вниз.

— Дядя Мэтью!

— Джулия! — Он обернулся. — Почему ты не прячешься?

— Я потеряла сережку и вернулась ее искать, но у меня почему-то сильно кружится голова.

Джулия театральным жестом поднесла руку ко лбу и сделала несколько неверных шагов к нему.

— Здесь есть стул. Давай, я помогу тебе сесть.

Мэтью обнял ее за талию, и она безвольно повисла на нем.

— Я не хочу сидеть. Если ты поддержишь меня вот так, мне станет лучше. Мне надо вернуться к Альфреду.

До острого слуха Джулии долетел звук закрывающейся двери детской, а уголком глаза она заметила розовое платье приближающейся к ним Энн. Она вспомнила внутреннюю борьбу, которую она видела во взгляде Мэтью в зимнем саду, когда он оттолкнул ее. Нет, она все же покажет тетке кого любит Мэтью на самом деле!

— Мэтью. — прошептала Джулия и подняла к нему лицо. Когда Мэтью наклонился, она обняла его за шею и прижалась губами к его губам.

Он застыл и, казалось, вообще ничего не чувствовал. Во всяком случае, желание не проснулось в нем, но от неожиданности он на какое-то время потерял способность двигаться. Когда шок прошел, он возмутился и в этот момент услышал, как кто-то вскрикнул сзади него. Мэтью обернулся и увидел Энн, стоящую на площадке лестницы с искаженным болью лицом. Она протянула руку, как будто умоляя или обвиняя его, и затем, закрыла ею глаза, чтобы отгородиться от ужасной сцены, которую только что увидела, и сделала шаг назад.

Глава десятая

Мэтью разжал руки и не обращая внимания на рухнувшую на пол Джулию, бросился по лестнице вниз, туда, где неподвижно лежала Энн, неловко подвернув под себя руку. Он опустился рядом с ней на колени и пощупал пульс. С его души будто камень свалился, когда он обнаружил слабое биение жизни и увидел, что Энн дышит. Прижав ее голову к своей груди, он поднял глаза. Привлеченные криком Энн, со всех сторон стали появляться люди, участники игры в прятки; они с удивлением смотрели на Мэтью и Энн и на съежившуюся на площадке лестницы Джулию.

Приказав дворецкому немедленно позвать врача, Мэтью поднял Энн и понес наверх в ее комнату. Николас позаботился о Джулии, а остальные гости, взволнованные и озабоченные, разбрелись кто куда, но в конце концов собрались в гостиной, чтобы чего-нибудь выпить для снятия напряжения.

Ожидание врача казалось бесконечным. Когда он наконец пришел, Мэтью уступив ему место у кровати Энн и стоял в стороне, пока доктор внимательно осматривал пострадавшую.

— Леди Энн чрезвычайно повезло, — сказал врач. — Кажется, она отделалась лишь сотрясением мозга, синяками и растяжением руки. Однако, она должна находиться под наблюдением. Могут быть какие-то внутренние повреждения, которые проявятся позднее.

— Я буду с ней, — сказал Мэтью и сел рядом с кроватью, ожидая когда к Энн вернется сознание.

Джулия уже оправилась от шока и лежала у себя в постели, дрожа всем телом от сознания совершенного. Никто не сказал ей, что Энн осталась жива, потому что никто не мог предположить, что она решит, будто Энн погибла.

«Я — убийца, — думала она. — Меня отвезут в Ньюгейт и повесят?» И она громко закричала как раз в тот момент, когда в комнату вошел врач.

— Кричите сколько хотите, юная леди, — бодрым голосом сказал он. — Может быть, крик разбудит вашу тетю.

Джулия вздрогнула.

— Ничто ее уже не разбудит, — глухо произнесла она.

— Ну, я согласен, что пока шум не поднимет ее с постели, но надеюсь, что сотрясение не слишком сильное.

— Сотрясение? — Слабый луч надежды блеснул в темноте отчаяния Джулии.

— Леди Энн встанет на ноги через день-два. Ну а с вами все в порядке. На всякий случай я оставлю снотворное. Спокойной ночи.

Джулия начала всхлипывать от радости, но скоро новая опасность вместо ньюгейтской виселицы встала перед ней. Рано или поздно ей все равно придется встретиться с Мэтью.

К полуночи терпение Мэтью было вознаграждено легким трепетом ресниц и тихим вздохом Энн. Он сел на край кровати и взял ее здоровую руку в свою, так что первое, что она увидела, придя в себя, было его лицо. Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Энн попыталась улыбнуться, но поморщилась от боли.

— У меня болит голова, — прошептала она. Она лежала спокойно, но по отчаянию в ее глазах Мэтью понял, что память возвращается к ней. Она медленно, отвернулась. — Я видела, я видела…

— Ты видела просто очередной трюк Джулии.

— Мэтью, значит, ты наконец все понял?

— Я был самым большим глупцом во всей Англии, — с раскаянием в голосе сказал он, — что позволил этой обманщице провести меня. Ты была права, а я заблуждался — и не в первый раз. Теперь тебе надо отдохнуть и не терзаться мыслями обо мне и Джулии. Она хотела сделать тебе больно, но я уверен, она не планировала, чтобы ты упала с лестницы и ушиблась.

Энн заснула, но Мэтью не ушел спать. Он дремал в кресле подле нее, отказываясь от предложений Генриетты подменить его. Кроме здоровья Энн, его больше ничего не волновало; он впервые за многие недели был в ладу с самим собой. Разгневанный на Джулию — частично его гнев пал и на самого себя, за то что его так долго дурачили, — он все же был рад узнать, что за историями с картами и письмом стояла она. Его постоянно преследовала мысль о неизвестном преступнике. Теперь он все узнал и мог действовать.

Как он мог загладить свою вину перед Энн? К несчастью, Мэтью все оценивал деньгами и тем, что на них можно было купить. Может быть, драгоценности? Новые платья? Поездка в Париж? Когда рассвет занялся над долинами Беркшира, Мэтью принял решение. Он подарит Энн загородный дом.

Довольный своей идеей и с присущей ему энергией и энтузиазмом увлекшийся новым проектом, он перестал волноваться за Энн и с нетерпением ждал, когда она проснется, чтобы рассказать ей о своем проекте. Как только она открыла глаза, он сразу обрушил на нее поток слов, даже не спросив, как она себя чувствует.

— Рейнолдс наведет справки, какая недвижимость есть на рынке. Я не хочу связываться со строительством, потому что на это уйдет много времени; я хочу что-то, куда мы могли бы вскоре переехать. Беркшир — самое лучшее место, здесь наши корни, но я предпочел что-нибудь поближе к Аскоту, чем в этой части графства. И еще мне хочется купить скаковых лошадей. — Мэтью резко раздвинул шторы, не заметив, как зажмурилась Энн от яркого света, ударившего ей в глаза.

— Конечно. — Энн попыталась сесть, но это было трудно сделать, опираясь только на одну руку.

— У тебя есть какие-то свои пожелания относительно дома, которые я мог бы передать Рейнолдсу?

— Нет, никаких. Ты не мог бы помочь мне сесть?

Мэтью приподнял ее за плечи и подложил ей под спину еще подушку.

— Рука сильно болит?

— Немного. — Не столько болит рука, подумала Энн, как голова. Если эта ужасная головная боль не утихнет, она сойдет с ума.

— Тогда я пойду. — Он наклонился и поцеловал ее в щеку. — Я пришлю Генриетту.

Было очень рано, и дом еще не начал просыпаться, но Генриетта уже была на ногах и ждала, когда ее позовут к Энн. Без все подавляющего присутствия Мэтью спальня казалась тихой и наполненной покоем.

— Хотите чего-нибудь на завтрак? — спросила Генриетта. — Может быть, чашку чая?

— Не надо, — слабым голосом ответила Энн, — но задерни, пожалуйста, шторы. И узнай, придет ли сегодня доктор. Мне нужно что-нибудь от головной боли.

Мэтью поспал пару часов, проснулся бодрым, с удовольствием плотно позавтракал и потом пошел к Джулии. Она неважно спала в эту ночь, и сейчас нежилась в постели, считая, что так же выглядит бледной и интересной. Увидев лицо Мэтью, она побледнела по-настоящему. Он высказал ей все, что думал о ее поведении, прибегнув к таким прямым выражениям, которые обычно не употреблял в разговоре с дамами.

— Но почему, Джулия? — спросил он наконец. — Почему ты это сделала?

— Я не знаю. — Она затравленно посмотрела на него. — Нет, знаю. Я хотела, чтобы ты любил меня больше всех, а когда ты оттолкнул меня, я рассердилась и захотела отомстить.

— Джулия, я твой дядя. Это Альфред должен тебя любить больше всех.

— Мне нужен ты. Ты гораздо интереснее Альфреда Я никогда не думала о тебе, как о своем дяде, а в семье никто по-настоящему никогда не интересовался мной.

— Глупости. Твой дядя Николас…

— Николас! — воскликнула Джулия с явным презрением. — Какой прок от Николаса?

— Он мой лучший друг, — резко ответил Мэтью, — и будь добра помнить об этом. — Он окинул ее критическим взглядом. — Ведь одного у тебя никогда не было — друга. Скоро ты выйдешь замуж и сможешь сама строить свою жизнь. Тогда у тебя появятся семья и друзья. — Он задержался у двери. — Ты, очевидно, женщина с воображением и настойчивостью. Я даже склонен думать, что ты стоишь Чарльза и Эдварда вместе взятых, но я вижу в тебе также очень опасное сочетание черт твоих отца и матери. Используй свои способности на добрые дела, Джулия, а не на дурные. Найди выход своей энергии. Вступи хотя бы в Общество борьбы за права женщин. Займись чем-нибудь, — чем угодно, но держись от меня подальше, а то я не ручаюсь за последствия.

Когда за ним закрылась дверь, Джулия со вздохом облегчения откинулась на подушки. Все могло быть гораздо хуже, и она была рада, что отделалась сравнительно легко. Она искренне сожалела о несчастном случае с Энн; гнев Мэтью отрезвил ее, но как бывает в юности, она уже повеселела. Он предложил вступить в Общество борьбы за права женщин. Что ж, почему бы и нет? Она могла бы этим заняться. Все лето она чувствовала напряжение и неуверенность, пока осуществляла свои планы. Женщинам давно пора получить больше возможностей в жизни, решила она. Она расправила кружева на вороте и посмотрелась в зеркальце, которое лежало рядом на столике. Скоро ее навестит Альфред, и она должна выглядеть самым лучшим образом и помириться с ним. Она должна выйти замуж — пока это единственный способ для женщины обрести хоть какую-нибудь свободу.

Мэтью отсутствовал весь этот день и следующий и еще один. Рейнолдс прислал ему список подходящих поместий, и Мэтью наводил справки у друзей и знакомых, ездил по всему графству в поисках своего выдуманного рая.

Каждый вечер он возвращался в Десборо, чтобы подробно описать Энн достоинства домов, которые он осмотрел, и каждый вечер она старательно скрывала свою болезнь и усталость, чтобы не омрачать его радость.

На шестой день он почти вбежал в ее спальню, но разочарованно замер на пороге.

— Ты еще в постели, — почти с укором сказал он.

— Прости, Мэтью. У меня совсем нет сил.

— Но ты должна встать. У тебя уже ничего не болит кроме руки. Ты должна одеться и поехать со мной. Я хочу, чтобы ты посмотрела дом, который я нашел.

— Мэтью, я не смогу…

— Сможешь, — возразил он. — Ты еще не пыталась. Сегодня ты должна встать и поехать со мной в Рединг.

Энн поежилась при мысли о тех усилиях, которые ей придется приложить, и постаралась проявить интерес к его находке.

— А дом хороший?

— Хороший! Конечно, хороший. Что за вопрос? Разве бы я заинтересовался домом, если бы он не был хорошим?

— Прости, — сказала Энн. — Расскажи мне о нем.

— Он немного перегружен декором, но это единственный его недостаток. Стиль — французский ренессанс. Он похож на чертовски большое шато, но стоящее в долине Темзы, а не Луары. Северный и южный фасады довольно массивные, над главным входом — красивый портик. Самое интересное с архитектурной точки зрения — восточное и западное крылья, в которые встроены башни с необычными винтовыми лестницами. На первом этаже — вестибюль, две огромные галереи, три гостиные, малая столовая, большая столовая, малая гостиная, библиотека, кабинет и оранжерея. Спальни и ванные комнаты находятся на втором этаже.

— А участок земли достаточно большой, чтобы держать скаковых лошадей?

— Пятьсот акров. Места достаточно! Да, это определенно самое лучшее, что я видел. Мы могли бы сохранить большую часть мебели, а на оформление покупки уйдет совсем немного времени. Ты должна поехать и посмотреть дом, Энн. Должна!

— Я постараюсь, в самом деле постараюсь. — Ах, если бы он не торопился, как всегда! Если бы он подождал, пока она окончательно поправится и сможет поехать с ним посмотреть дома — тогда они могли бы все обсудить и спланировать вместе.

— Тебе должно быть уже гораздо лучше. — Он смотрел на нее почти сердито, потому что был разочарован, что она не может полностью разделить его радость от новой игрушки. Потом Энн увидела, как выражение его лица изменилось. Его глаза потемнели, он наклонился к ней и стал ласкать ее грудь. У Энн на теле все еще были синяки после падения и рука болела, но она сжала зубы и решила не показывать, что он делает ей больно.

— Новый дом, Энн, — произнес он, — будет символом начала новой жизни для нас с тобой.

Его губы, жесткие и требовательные, прижались к ее губам, а ласки стали более настойчивыми. Потом не говоря ни слова, он отбросил простыни и снял с нее ночную сорочку. Энн была потрясена, но у нее уже не было сомнений относительно его намерений. «Не сейчас, — про себя простонала она, — только не сейчас! Почему он не мог заняться со мной любовью в Лондоне, когда я сожгла письма, или… о, сколько было случаев, когда я чувствовала себя лучше и так ждала его. Почему он выбрал момент, когда я так слаба и больна? Но я не могу отказать ему, а то он больше не придет ко мне».

И подавив в себе боль, которую она чувствовала, и все мысли об удовольствии, которое она могла бы ощущать, Энн впервые за семь лет пустила Мэтью в свою постель.

На следующий день она не смогла поехать в Рединг, и Мэтью, немного обиженный, отправился туда с Николасом. Рейнолдс встретил их у дома, и в тот же день сделка состоялась. Мэтью заплатил двести тысяч за дом, мебель и землю. Он бы предпочел что-нибудь попроще, более английское, но такие имения редко выставлялись на продажу. В целом он был доволен покупкой и договорился, что вступит во владение после Нового года.

Гости постепенно покинули Десборо. Герцог отчаянно цеплялся за жизнь и пока не собирался доставить им возможность присутствовать при своих последних минутах. Дела позвали Мэтью и Николаса назад в Лондон. Филип неохотно уехал в школу. Джулия в скверном настроении вернулась в Хайклир готовиться к свадьбе. Только Энн задержалась в Десборо, не в состоянии перенести дорогу домой. К октябрю она все же нашла в себе силы уехать в Лондон, потому что ей не хватало вновь обретенной радости общения с Мэтью, его близости в постели и удовольствия участвовать в его жизни. Ее пришлось выносить из вагона в Паддингтоне и сразу же уложить в постель в доме на Парк-Лейн. Ее усилия были вознаграждены, во всяком случае на время. Мэтью был так занят, что она редко его видела. Он был то в офисе, то в «Брайтуэлле», как он назвал имение, но она не решалась сказать, что ей гораздо важнее чаще видеть его, чем иметь новый дом.

К ноябрю Энн стала подозревать, что беременна, а в декабре, когда Джулия вышла замуж, абсолютно уверилась в этом. Она была в таком восторге, что ее здоровье значительно поправилось, и она расцвела, как юная девушка. Но и в этом случае она не смогла предпринять дальнюю поездку, и они провели Рождество в Лондоне.

В Новый год здоровье Энн опять ухудшилось, и врач велел ей лежать в постели до родов. Она стала хрупкая и нежная как птичка. Долгие годы в Кимберли в пыли и жаре, ножевые раны, болезнь и роды подорвали ее здоровье. Несчастный случай в Десборо сказался на ней гораздо больше, чем это было заметно со стороны, и даже врачу она не говорила об ужасных головных болях, ощущении тоски и слабости, которые преследовали ее.

Не имея возможности поехать в Брайтуэлл, Энн попросила у Рейнолдса план дома и часами рисовала интерьеры помещений, вырезала из бумаги изображения мебели, чтобы располагать ее по своему усмотрению. Красная гостиная, Голубая гостиная и солнечная Малая гостиная приобрели свой вид по ее замыслам. Ей приносили образцы обивок, гобеленов, штор, покрывал для кресел и кроватей, и она тщательно все отбирала.

В апреле умер старый герцог, а следом за ним в мае неожиданно скончалась мать Мэтью. Суеверный трепет прошел среди членов семьи, которые опасались третьей смерти; их мысли сразу устремились к одетой во все черное Изабель, скрывающейся в своей башне.

Энн лежала в своей комнате и с грустью думала об умерших, жалея, что не могла присутствовать на похоронах; потом ее мысли сосредоточились на живых и особенно на новой жизни, которую она должна была вскоре произвести на свет.

Ребенок должен был родиться в июле, но как-то дождливым туманным утром в начале июня Энн почувствовала первые схватки. Она никому ничего не сказала, решив, что это ложная тревога, но к вечеру уже начала стонать, и Генриетта послала за Мэтью и доктором.

В этот день Мэтью уехал в Брайтуэлл; из-за большой занятости он не был там несколько недель. Спад в алмазодобывающей промышленности закончился, акции золотоносных приисков пошли вверх, поэтому интересы дела требовали его постоянного присутствия в офисе. Оформление помещений загородного дома уже заканчивалось, Мэтью вносил в него последние штрихи. На аукционе картин в Лондоне он приобрел несколько ценных полотен и сейчас наблюдал, как развешивают его коллекцию — Каналетто и Гварди, Гейнсборо и Рейнолдса, Мурильо и Рембрандта.

У него был сюрприз для Энн. Когда на Рождество ей стало лучше, Мэтью пригласил художника тайно написать ее портрет. Молодой человек незаметно для Энн сделал наброски, а Генриетта дала ему одно из любимых платьев хозяйки, из-за болезни висящих в шкафу без употребления, чтобы полностью закончить портрет. Сейчас он висел в Голубой гостиной: серебристое платье и белокурые локоны Энн сверкали на фоне богатой голубой парчи, которой были обиты стены. Мэтью стоял перед портретом, восхищаясь мастерством, с которым художник передал безмятежное выражение лица Энн и глубину ее фиалковых глаз, когда ему принесли записку.

Он помчался на Парк-Лейн, но как оказалось, спешил напрасно. Схватки у Энн продолжались три дня и она все больше слабела.

— Если будет стоять вопрос о выборе, спасите мать, — велел Мэтью, ожидая вместе с Николасом известий. — Пригласите еще врачей. Я отдам что угодно, заплачу сколько угодно, чтобы спасти ее. — Но врач только сочувственно посмотрел на него. Никакие деньги уже не могли ей помочь.

Наконец, в десять часов вечера десятого июня Генриетта сообщила, что у него родилась дочь. Мэтью опустился на колени у постели Энн; ее дыхание становилось все слабее. В какой-то момент оно совсем стихло, и ему показалось, что она умерла, но потом ее фиалковые глаза вновь открылись. Мэтью прижался лицом к ее груди, и она с трудом положила руку ему на голову.

— Я всегда любила тебя.

Эти слова были едва слышны в тишине комнаты, где ход часов казался таким же громким, как биение сердца Мэтью. Он поднял голову, чтобы сказать, что тоже любит ее — слова, которых он ни разу не произнес за семнадцать лет их брака. Но было поздно. Энн была мертва.

Мэтью два дня не покидал свою комнату.

Годы его брака лежали перед ним и одновременно уже позади в виде спутанной сети ошибок и упущенных возможностей. Сейчас он ясно это видел. Вычленив главную нить, он смог проследить весь путь до его крушения. Он понимал, что его брак потерпел неудачу, и в этом была большая доля его вины.

Он мысленно вернулся к противоречиям и конфликтам ранних лет, когда они с Энн стали жертвами ошибочной оценки друг друга, но гордость помешала им преодолеть эти трудности. Он был слишком горд и занят, полностью погружен в свои дела, создавая алмазную империю вместо человеческих отношений, и Энн слабела от болезни, тогда как его сила крепла.

Нить воспоминаний провела его через нападение Дани, рождение и смерть Виктории, неверность Энн; были моменты, когда они с Энн становились близки друг другу, но каждый раз внезапно случалось что-то, что отдаляло их. А после случая с Кортом он и не пытался наладить отношения и даже не хотел этого.

Потом появились Эмма и Джулия… но по крайней мере за это он поплатился. Эмма и Джулия не отягощали его совесть чувством вины. Нет, его угнетало сознание того, что он не любил Энн. Он не любил ее, и это значило, что ее смерть была единственно возможным завершением их отношений, потому что он знал, что останься она в живых, он все равно не полюбил бы ее.

Мэтью мог найти бесчисленные причины и оправдания. Он был не готов полюбить ее или вообще полюбить кого бы то ни было. Она была частью его жизни в тот период, когда все его время и внимание были посвящены созданию своей империи. Все могло быть иначе, если бы он встретил ее теперь — теперь, когда он был богатым, зрелым, уверенным в себе; теперь, когда он мог любить кого угодно, не обращая внимания на всякие условности. Но сейчас эти рассуждения были бессмысленны. Энн была мертва, и хотя Мэтью знал, что его нельзя винить за то, что он не любил ее, он был виноват в том, что женился на ней и отравил ее короткую жизнь.

До него только сейчас дошло, что он в своей жизни не любил ни одной женщины. Единственное существо женского пола, к которому он был искренне привязан, была Виктория. Постепенно мысли Мэтью обратились к новорожденной, и в нем родилась уверенность, что у него хватит мужества, желания и способности любить ее.

На третий день он вышел из своего уединения и потребовал показать ему дочь.

Все в семье боялись, что Мэтью в своем горе может отвергнуть ребенка, и настороженно смотрели, как он взял девочку на руки. Белый сверток с преждевременно родившимся ребенком выглядел крошечным и хрупким в его сильных руках, а Мэтью его дочь показалась просто невесомой.

— Тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за ней, — сказала его сестра Мэри. — Теперь, когда мама умерла, и я не очень нужна в Хайклире, я могла бы…

— Нет! — В Мэтью вдруг проснулся собственник, и он крепче прижал к себе ребенка. — Она — моя; никто не заберет ее у меня. — Малышка открыла большие голубые глаза и уставилась на возбужденное лицо Мэтью. — Мне не нужны женщины в доме, я не потерплю, чтобы вы вмешивались в мои дела. Я сам воспитаю свою дочь и сделаю это по-своему!

Его слова были встречены неловким молчанием, которое нарушил Николас.

— Как ты назовешь ее? — спросил он.

Мэтью и младенец продолжали смотреть друг на друга. «Только не Энн, — подумал Мэтью. — В моей жизни могла быть лишь одна Энн. Должно быть такое имя, в котором была бы Энн и что-то от меня». Вдруг ему на память пришло одно имя, как будто Энн шепнула его ему на ухо.

— Миранда, — уверенно сказал он.

Он был так же непреклонен, когда дело дошло до похорон Энн. Все считали, что Энн будет лежать в семейном склепе в Десборо, но Мэтью даже слушать об этом не захотел.

— Она будет похоронена в Брайтуэлле, — заявил он.

— Но Энн даже в глаза не видела это место, — возразил Николас.

— Я хочу, чтобы меня похоронили в Брайтуэлле, значит и Энн будет лежать там. — И Мэтью отказался дальше обсуждать этот вопрос.

Так что вместо пышного празднества по случаю открытия нового дома всю семью — Брайтов, Харкорт-Брайтов и Графтонов собрали в Брайтуэлле похороны Энн. После службы все прошли в ту часть сада, которая была выделена под семейное кладбище. Весной здесь все будет усеяно крокусами, нарциссами, первоцветами и фиалками, а сейчас пышно цвели летние розы, наполняя воздух пьянящим ароматом. Беседки были увиты жимолостью, а ноготки и маргаритки пестрым ковром стелились под сиренью и дикой вишней.

Энн очень удивилась бы, если бы узнала, что после Мэтью больше всех ее смерть потрясла Джулию.

Джулия уже шесть месяцев была замужем. В полном соответствии с традицией первая брачная ночь стала для нее настоящим шоком, как того хотели викторианские матроны, а действия лорда Альфреда показались ей отвратительными. Ей было неприятно заниматься любовью с Альфредом, но она поняла, что в этом акте есть другие возможности. Если заниматься этим с подходящим человеком. Например, с кем-то вроде Мэтью. Джулия начала лучше понимать свои чувства к Мэтью и не стыдилась их. Он по-прежнему не воспринимался ею как дядя.

Однако, смерть Энн повергла ее в шок, потому что она считала себя частично причастной к ней. Было ясно, что несчастный случай в Десборо сыграл роковую роль, окончательно подорвав и без того хрупкое здоровье Энн. Джулия жила в страхе перед гневом Мэтью, перед его обвинениями. Невероятно, но на ее счастье Мэтью почему-то не увидел связи между несчастным случаем и смертью Энн.

Когда все собрались у могилы, Джулия обнаружила, что она стоит рядом с Филипом. Он выглядел таким потерянным и одиноким, что Джулия невольно прониклась сочувствием к маленькому мальчику. Он должен был стоять рядом с Мэтью, а вместо этого он оказался среди женщин, всеми забытый. Джулия осторожно взяла его за руку и ободряюще сжала ее. Но Филип вырвал руку. Джулия закусила губу и продолжала смотреть вперед.

«Она назвала меня трусом, — думал Филип. — Я не хочу, чтобы какая-то женщина держала меня за руку, особенно она. Я рад, что я здесь, где папа меня не видит. Если он меня не видит, то не сможет накричать на меня за то, что я делаю что-то не так». Филип посмотрел, как гроб опустили в могилу. Мама умерла. Интересно, будет ли он скучать по ней; до сих пор не скучал, но тогда они не были близки. Филип ни с кем не был близок. «Мама умерла, — снова повторил он себе, — и кому теперь будет нужна его маленькая сестренка?»

Генриетта стояла несколько в стороне от всей семьи. По ее обезображенному оспой лицу текли слезы. Несмотря на свое одиночество, Энн была слишком старомодна и воспитана как герцогская дочь, чтобы делиться своими проблемами с горничной и сделать ее своей подругой. Но Генриетта была при своей хозяйке семнадцать лет, и мало что скрылось от ее острого взгляда. До конца преданная Энн, особенно после оспы, она разделяла все ее невзгоды и молча страдала вместе с ней. Сейчас она осуждающе смотрела на Мэтью, испытывая к нему глубокую ненависть, как к источнику всех несчастий Энн. Генриетта оставалась в доме Мэтью, потому что ее муж был здесь главным поваром. Она наблюдала и ждала, скрыв в себе все тайны.

Одетой в черный креп толпой они стояли у могилы, такие непохожие на ярких, веселых участников прошлогоднего светского сезона. Они смотрели, как Энн опускали в землю у того дома, который она никогда не видела и которого не хотела, дома, который отнял у нее мужа, когда она готова была отдать все свои бриллианты за один час общения с ним.

Ничего не видя перед собой, Мэтью смотрел на гроб. Все вокруг казалось нереальным. Голос викария все звучал и звучал, а Мэтью ждал, когда же церемония наконец закончится, потому что ему хотелось немного побыть с Мирандой.

Часть третья

Нью-Йорк, Англия и Южная Африка

1895–1899

Глава первая

Когда в 1887 году Корт вернулся в Соединенные Штаты, он направился прямо в Бостон, чтобы показать свою дочь семье, но у него не было намерения оставаться там. Его деловые интересы требовали, чтобы он поселился в Нью-Йорке, к тому же Тиффани заслуживала самого крупного и лучшего города в Америке.

Семья Корта процветала, хотя и не в такой степени, как он сам. Их деятельность в сфере импорта и экспорта расширялась, кроме того они занялись производством. Традиционные связи семьи с банковским бизнесом тоже сохранялись, и Корт сразу отметил их положение в обществе. Банковское дело, решил он, обладает стабильностью и респектабельностью, которая была ему нужна для Тиффани.

Вероятно, подсознательно он пытался компенсировать ее незаконное происхождение, но в этом не было необходимости. В его историю о смерти жены при родах в диких условиях Африки поверили все. Корт устроил свою жизнь и свои дела так, чтобы Тиффани могла занять высокое положение в ньюйоркском обществе, которое в то время считалось самым снобистским в мире.

Он купил дом на 56-ой улице Пятой Авеню напротив особняка Уильяма Вандербильда. Это был белокаменный дворец в стиле ренессанса, который обошелся ему в миллион долларов, плюс еще четверть миллиона он потратил на мебель. Как и особняк Мэтью в Брайтуэлле, шато Корта тоже было во французском духе, и его изящная обстановка и внутреннее убранство плохо сочетались с его большими размерами. Корт выбрал цветовую гамму, в которой в разных комбинациях, переплетались белое и золотое — белое как напоминание об алмазах Кимберли, а золотое в память о золоте Йоханнесбурга, которое стало основой его состояния. В гостиных он сидел на хрупких стульях, которые украсили бы малый Трианон, а ночью спал в белой роскошной спальне, которая полностью противоречила простоте его натуры. Навсегда исчез зов диких мест, ушел дух бродяжничества и странствий, пропало желание искать ответы на многие вопросы. Их место заняла Тиффани. Она мало походила на Энн. Тиффани унаследовала темные волосы Кортов, густые и вьющиеся. В ней уже чувствовался будущий высокий рост и крепкое телосложение. Только глаза у нее были такие же, как у Энн: огромные, ясные, цвета лесных фиалок.

Она безоговорочно царила в солнечной детской, смежной с комнатами Корта. Ее первую няню-ирландку сменила английская няня — скромная, пожилая, очень опытная и постоянно недовольная тем, что всем капризам ее подопечной приходилось потакать. Она предвидела, что с этим избалованным ребенком еще будут неприятности. Хорошо, когда девочка получает все, что захочет, говорила про себя няня, но настанет день, когда мисс Тиффани придется усвоить нелегкий урок. Однажды она может пожелать то, что просто не сможет получить.

В Нью-Йорке к Корту на удивление быстро пришел успех. Он сохранил большой пакет акций «Даймонд Компани», но не принимал активного участия в бизнесе. На Уолл-Стрит он открыл контору «Корт Даймондс», и скоро ему со всех сторон посыпались приглашения в престижные дома. Во-первых, алмазы не воспринимались только как объект торговли, для многих в них была заключена некая таинственная сила. Во-вторых, Корт был богат, привлекателен и холост, и поэтому никго не сомневался, что ему нужна жена.

Корт и сам был бы не прочь жениться. Были моменты, когда он считал, что его долг дать Тиффани мать. Но ни одна из дам, которых он встречал, не нравилась ему настолько, чтобы жениться на ней. Ни одна из них не проявляла искреннего интереса к Тиффани, и ни одна из них не походила на Энн или Алиду. Корт инстинктивно тянулся к женщинам слабым и нежным, а в женщинах из высшего общества, в дочерях богачей не было слабости. К несчастью, Корт не подозревал, что по закону природы Тиффани тоже вырастет такой. Однако, он понимал, что он не может искать себе невесту вне высшего общества, иначе такой брак не будет одобрен светом, и Тиффани окажется отвергнутой им. Поэтому Корт избегал свах, хотя и не мешал им питать надежды, и занимался исключительно дочерью.

В первые годы Корт никогда не расставался с Тиффани, никогда не покидал дом. Первый раз они разлучились под Новый 1896 год, когда Корта неожиданно вызвал в Вашингтон президент Гровер Кливленд. Президенту нужен был совет и помощь от человека, который хорошо знал Южную Африку, и он выбрал Корта, потому что он был известен своими связями с алмазными и золотыми приисками, а его семья торговыми отношениями с этим регионом.

В Трансваале начались волнения, и американским гражданам, очевидно, угрожала опасность.

— Что я вам говорил! — Дани Стейн с осуждением посмотрел на своих собеседников. — Если бы вы послушались меня девять лет назад, этого бы не случилось.

Сейчас в 1895 году они его слушали. Среди своих соотечественников Дани Стейн слыл пророком, и все, что он предсказывал, сбывалось.

На первый взгляд тридцатилетний Дани не был впечатляющей фигурой. Он был невысок и коренаст, как его отец, у него были черные волосы и густая черная борода Геррита Стейна. Но при ближайшем рассмотрении было заметно, что в его серо-зеленых глазах горел огонь сильных страстей, а лицо было умным и живым. В течение девяти лет со страниц «Волькссгрема» он упорно высказывал свои мысли об угрозе бурскому народу со стороны иностранцев. Его сила убеждения и ясность выражений завоевали ему сторонников, а последующие события сыграли ему на руку. Англичане постепенно стали теснить буров, пока ни у Трансвааля, ни у Оранжевой республики не осталось выходов к морю, кроме как через британские или португальские земли. Окружение было завершено, когда передовые силы Родса подняли британский флаг над Форт-Солсбери, который потом стал столицей Родезии, и закрыли северную границу Трансвааля.

Для Дани и его сторонников эти действия были угрожающими, но не они составляли главную опасность. Буры привыкли жить, окружив себя повозками, но теперь в их собственном лагере таилась угроза, которой они боялись больше всего: тысячи людей разных национальностей, которые устремились на золотые прииски Йоханнесбурга. Эти люди принесли с собой дух больших городов и отношения большого бизнеса в маленькую фермерскю республику.

В райойе Йоханнесбурга было около 80 тысяч иностранцев, почти в четыре раза больше, чем буров. Они вносили свои знания и деньги в благосостояние страны и превратили государство-банкрот в процветающую республику. Однако, эти иностранцы в Трансваале не имели ни права голоса, ни каких-либо иных прав даже в Йоханнесбурге, городе, который они построили среди пустынного вельда, и в котором платили очень высокие налоги. Теперь эти люди требовали своих прав в принявшей их стране.

— Некоторые считают, что иностранцы должны иметь определенные гражданские права, — осторожно сказал кто-то. — В конце концов они тоже платят налоги.

— Они могут голосовать, если выполнят наши требования.

— Но такие требования не может выполнить ни один иностранец.

— Это наша страна, — упрямо произнес Дани. — Они должны делать так, как скажем мы, или не должны этого делать вообще. Черт возьми, дальше вы захотите дать право голоса кафрам.

Мужчины засмеялись; шутка разрядила обстановку, но ненадолго.

— Нам нужны иностранцы, потому что нам нужно золото, — сказал другой мужчина. — Доход от золотодобывающих шахт составил в прошлом году 4 миллиона фунтов стерлингов.

— Золото проклятье, а не спасение для наших людей, — бросил Дани в привычной манере своих статей в «Вольксстрем». — Оно лежит мрачной тенью на нашей священной земле. За каждую унцию золота будет заплачено слезами и реками крови, которая прольется, когда мы будем вынуждены защищать нашу землю от посягательств пришельцев.

Дани помедлил, но никто не заговорил.

— Сегодня я встретил Ума Пауля, — спокойно продолжил он, — и он тоже разделяет мое мнение. Они что-то замышляют — эти дружки Родса в Йоханнесбурге. Их речи становятся более резкими, а сборища — более частыми. Да, они явно что-то замышляют, но я точно не знаю, что.

Дани был прав, и подтверждение не заставило себя долго ждать.

Сесил Родс был премьер-министром Капской колонии, и он не замедлил воспользоваться недовольством в Йоханнесбурге. В соответствии со своей программой империалистической экспансии, желая вытеснить Крюгера, он подготовил восстание, во время которого иностранцы должны были захватить власть. Кроме самих конспираторов в Йоханнесбурге, которые называли себя Комитетом реформ, в плане были задействованы британские войска под командованием доктора Джеймсона, старого друга Родса и бывшего врача Мэтью в Кимберли.

Но заговор провалился. Президент Крюгер арестовал членов Комитета реформ и заключил их в тюрьму Претории. Джеймсона выдали британским властям, а шестьдесят три конспиратора из Йоханнесбурга были осуждены за свои преступления. Среди интернированных в Претории были племянник Барни Барнато, брат Сесила Родса и американский инженер по имени Джон Хейс Хаммонд.

Сесилу Родсу ничего не оставалось, как уйти с поста премьер-министра. Его политическая карьера закончилась.

— Не понимаю, почему ты должен ехать в Африку, папа, — обиженным тоном сказала Тиффани.

— Я еду по делу, которое поручил мне президент, — объяснил ей Корт, ласково взъерошив черные кудри дочери.

Он не хотел ехать в Преторию, и согласился на это лишь из уважения к первому человеку Америки. Кливленд был непопулярен во многих кругах, но Корт восхищался честностью и прямотой этого человека. Вероятно, на него повлиял и тот факт, что у Кливленда был незаконный сын. Когда его политические противники пронюхали об этом во время предвыборной кампании 1894 года, помощники спросили Кливленда, как им нейтрализовать эту информацию. Кливленд ответил просто: «Скажите правду». Таким человеком мог бы стать и Корт, не попади он под влияние Мэтью Брайта.

— В Африке есть человек, которому нужна помощь, — сказал Корт Тиффани. — Американец, у него тоже есть дети. Ты же не хочешь, чтобы он остался без помощи, если я не поеду туда?

— Мне все равно, — честно призналась Тиффани.

Корт понимающе улыбнулся.

— Ты еще слишком мала, чтобы это понять. Ну, будь храброй девочкой. Ты прекрасно проведешь время, пока меня не будет. Вы с няней погостите у тети Сары в Бостоне, и твой кузен Рандольф будет там. Тебе ведь нравится кузен Рандольф?

— Не очень. Я не хочу ехать в Бостон, я хочу поехать с тобой.

— Дорогая, ты не можешь поехать со мной, — со вздохом сказал Корт. Он боялся расстаться с дочерью, но опасность, угрожавшая иностранцам в Трансваале, пугала его не меньше, иначе он взял бы Тиффани с собой.

— Я не хочу в Бостон! — закричала Тиффани, топая ногой. — Не хочу! Не хочу!

— Ну, хорошо, хорошо. — Корт обнял ее и прижал к себе; он не выносил вида ее слез. — Ты можешь проехать со мной часть пути — до Англии, или даже до Кейптауна. Но я не могу взять тебя в Преторию, пойми это.

— Ладно. — Добившись своей цели, Тиффани сразу успокоилась. Она сможет поспорить из-за поездки в эту самую Преторию потом. Глядя на озабоченное лицо отца, она видела, что он раскаивается, что расстроил ее. — Расскажи мне о маме, — попросила она с самой очаровательной своей улыбкой.

— Ты уже слышала эту историю тысячу раз, — воскликнул Корт. — Больше рассказывать нечего.

— Тогда расскажи мне ее еще раз, — настаивала Тиффани.

Корт вздохнул и сел рядом. Его история была чистым вымыслом, и беда была в том, что Тиффани помнила все подробности лучше, чем он.

— Твоя мама родилась в Англии, — начал Корт, — в благородной, знатной семье, одной из самых известных в стране. Они жили во дворце в провинции. Дворец был окружен рвом, через который был переброшен мост, а сам дворец был богато обставлен и украшен.

— Как у принцессы, — подсказывала Тиффани.

— Почти как у принцессы, — осторожно соглашался Корт. — Но потом произошла трагедия. В семье случилась ужасная ссора, и твоя мама со своими родителями должна была бежать в чужую дальнюю страну, где им пришлось жить значительно хуже, потому что они обеднели.

— Куда они поехали?

— В Африку, в город, который называется Кейптаун.

— И мама ходила босиком и в лохмотьях?

— Не совсем, но платья у нее были старые и поношенные. Потом случилась еще одна ужасная трагедия, когда внезапно умерли ее мама и папа, оставив твою маму совсем одну без гроша в кармане.

— От чего они умерли? — спросила Тиффани, отлично зная ответ.

— От оспы, — Корт с улыбкой вспоминал теперь тот первый раз, когда Тиффани задала этот вопрос, и как он отчаянно искал ответ.

— И тогда ты нашел ее?

— Да. Я жил в Кимберли на алмазных копях и приехал в Кейптаун по делам. Однажды солнечным утром я ехал по Аддерли-Стрит и увидел прекрасную девушку, стоящую на углу улицы.

— Расскажи, какая она была. — Тиффани перевела взгляд на портрет, стоявший на пианино.

Корт проследил за ее взглядом, и его смущение усилилось. Недоверие, с которым Тиффани восприняла известие, что у него нет ни одного изображения ее матери, заставило Корта предпринять по всем галереям Нью-Йорка поиски портрета, который походил бы на выдуманный им образ.

— Она была невысокая и стройная, с длинными темными волосами. Когда я подошел ближе, то увидел, что у нее огромные фиалковые глаза и длинные черные ресницы.

— Как у меня?

— Совсем как у тебя, — подтвердил Корт. — На ней было голубое платье, и она была очень грустная.

— Потому что она не могла найти работу, и у нее не было денег, чтобы купить еду, — воскликнула Тиффани, — но ты посадил ее на лошадь и увез ее и подарил ей шелка, меха и бриллианты.

— Что-то вроде этого.

— Я думаю, это самая романтичная история, какую я когда-нибудь слышала, — серьезно сказала Тиффани. — Когда мы поедем в Англию, мы сможем, навестить маминых родственников.

— О, нет! — поспешно возразил Корт. — Я не представляю, где они живут.

— Ты можешь узнать, папа.

— Я даже не знаю их фамилии, — отчаянно импровизировал Корт. — Твоя мама не захотела мне сказать.

— Значит, ты знаешь только ее имя. Это было очень красивое имя, правда!

— Да, — медленно произнес Корт. — Очень красивое.

— Какое же?

— Ты же знаешь, какое… — начал Корт. Он отвел взгляд. — Алида, — тихо сказал он.

— Алида, — повторила Тиффани. Она взяла портрет и прижала его к груди. — Если не возражаешь, папа, я возьму маму с собой в постель, и мы возьмем ее портрет в Англию и Африку. Может быть, кто-нибудь помнит ее.

Когда за девочкой закрылась дверь, Корт закрыл лицо руками. Своим рассказом он хотел снять ее боль и надеялся, что Тиффани скоро перерастет свое детское любопытство, в противном случае ему придется отвечать на еще более сложные вопросы, когда она станет старше.

Глава вторая

Корт прибыл в Кейптаун в конце марта, и удивительно, что одним из первых, кого он встретил, оказался человек, которого он приехал спасать: человек, который, как все считали, находился в тюрьме Претории. Джон Хейс Хаммонд.

Выяснилось, что Хаммонд заболел дизентерией, и Барни Барнато использовал все свое влияние, чтобы его выпустили на поруки. Это было большим успехом, заверил Хаммонд Корта: ведь он был одним из четырех главных обвиняемых по делу о Комитете реформ.

Более того, Хаммонда, казалось, нисколько не беспокоила собственная судьба. Он с юмором рассказывал, как Нелли Джоэл, жена племянника Барни, Солли, обычно приезжала в тюрьму, спрятав под шляпкой сигары, а под платьем пару уток, тогда как Натали Хаммонд контрабандой проносила длинные болонские сосиски, обмотав их вокруг талии.

Корт был в растерянности. Приехав в такую даль, чтобы спасти своего соотечественника, он нашел Хаммонда загорающим в Кейптауне и с юмором рассказывающим о буйном веселье в тюрьме Претории.

Суд должен был состояться 27 апреля, но Хаммонд был уверен, что пленники скорее отделаются штрафом, чем получат срок. Поэтому Корт был в весьма радужном настроении, когда показывал Тиффани достопримечательности Кейптауна — самыми важными были место, где он встретил «Алиду», и дом, где родилась Тиффани — а потом они отправились в Преторию. Не желая, чтобы ее оставляли в Кейптауне, Тиффани вновь начала капризничать, и Корт уступил, поверив заверениям Хаммонда, что в Трансваале стало спокойно.

По сравнению с Нью-Йорком Претория была очень маленькой и сонной. Даже ее младший брат, Йоханнесбург, перерос столицу по части населения и масштабам бизнеса и строительства. Приехавшему из большого города Корту показалось, что Претория состоит из Черч-сквер со зданием правительства в центре и широкой длинной Черч-стрит, на которой находился особняк президента.

Сначала он предполагал посетить Пауля Крюгера, чтобы ходатайствовать за Хаммонда, но его убедили, что в этом нет необходимости. Все заговорщики были в прекрасном настроении, а солидные суммы штрафа, которые, как предполагалось, им предстояло заплатить, не составляли проблем для таких состоятельных людей. Только в ночь перед судом Корта начали мучить дурные предчувствия, когда Барни Барнато сказал ему, что заговорщиков усилено убеждали признать свою вину. Вероятно, была заключена сделка, и обвиняемым гарантировали, что если они признаются в своем преступлении, то будет вынесен более мягкий приговор. Внешне все это выглядело хорошо, признали Корт и Барни, за исключением того, что обвиняли в государственной измене, а за нее полагалась смерть.

— Выпей, — предложил Барни свое излюбленное средство успокоения.

— Нет, — ответил Корт. — Не хочу.

В первый день суда Корт ничего не понимал, потому что судопроизводство велось на голландском языке; он не мог спокойно сидеть на месте и постоянно оглядывал зал. Его беспокоил Хаммонд, который выглядел больным и нуждался в помощи врача; беспокоил судья, который, как говорили, уже потребовал для обвиняемых смертного приговора; беспокоило настроение ожидания сенсации среди зевак и особенно среди представителей прессы. Один из газетных репортеров показался Корту знакомым, но он был слишком возбужден и захвачен происходящим, чтобы размышлять об этом человеке. Слушание закончилось, и было объявлено, что приговор вынесут на следующий день.

— Давай выпьем! — опять предложил Барни.

— Нет, — отмахнулся Корт.

На следующее утро судья как-то подчеркнуто обыденно вышел в зал и, весело болтая со своими помощниками, занял свое место. Потом он предложил женщинам покинуть помещение. Сначала он вынес приговор первой группе обвиняемых: два года тюрьмы, штраф в размере 2 тысяч фунтов стерлингов и немедленная высылка из Трансвааля. В наступившей затем тишине судья надел черную шапочку и посмотрел на четырех зачинщиков. Даже человек с самыми ограниченными познаниями в языке смог понять фразу: «Hangen bij den nek». Хаммонд и трое его друзей были приговорены к смерти.

В зале возникли шум и неразбериха. Корт сидел неподвижно, но он заметил, что Барни направился к помосту, где сидел судья, и начал выкрикивать оскорбления. В полной растерянности Корт вышел на улицу и некоторое время стоял там, пока Барни и его друзья не увлекли его в Претория-Клуб.

— Мы непременно вытащим их, — пообещал Барни. — Выпьешь?

— Да, — ответил Корт. — Выпью, обязательно.

После стольких лет воздержания первый стакан показался ему каким-то безвкусным, второй был уже лучше, а третий — настоящий нектар. Корт задержался в клубе; он даже забыл о Тиффани, ждущей его в гостинице, так он старался избавиться от гнетущего чувства вины за то, что он провалил свое поручение.

Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд и в дальнем конце бара увидел мужчину, который пристально смотрел на него. Это был журналист, которого он встретил на суде, низкорослый, черноволосый и очень знакомый. Да, определенно знакомый. Сейчас, когда он приблизился, Корт увидел его глаза, эти необычные серо-зеленые глаза: глаза Алиды.

— Даниэль! — воскликнул он. Инстинкттно он протянул было руку, но потом быстро опустил ее, вспомнив обстоятельства бегства Даниэля из Кимберли. — Никогда не думал вновь встретить тебя, — медленно произнес он.

— Не думали? А вот я был уверен, что увижу вас или вашего друга Мэтью Брайта. Вы непременно должны были вернуться на золотые прииски Трансвааля.

— Я приехал не на золотые прииски, — сердито сказал Корт. — Я приехал увидеть, как вершится правосудие. И у меня сложилось очень плохое впечатление о правосудии в вашей стране!

— Почему? — Дани увидел свободный столик и повел Корта туда, где они могли сесть. Ему было неловко разговаривать стоя с человеком, гораздо выше его ростом. — Приговор был вполне законным. Эти люди пытались свергнуть правительство.

— Они добивались политических и гражданских прав, возможности участвовать в управлении страной, городом Йоханнесбургом, который они построили и сделали процветающим.

Глаза Дани опасно блеснули.

— Они были агентами британского империализма.

— Джон Хейс Хаммонд — американский гражданин, — воскликнул Корт, и…

— И он на содержании у Родса, — прервал его Дани. — Он виноват так же, как и остальные.

— Я доложу об этом президенту Соединенных Штатов, — сказал Корт. — Вы не посмеете казнить американца на основе сфабрикованного обвинения.

— Не посмеем? — Дани откинулся на спинку стула, сложил на труди руки и усмехнулся. — А что вы сможете сделать? Объединитесь с англичанами и пришлете армию? Вот что я скажу вам, Джон Корт: наши силы, может быть, немногочисленны, но мы станем для вас крепким орешком.

— Вы не продержитесь и неделю, — презрительно бросил Корт.

— О, вы заблуждаетесь. Глубоко заблуждаетесь. Взгляните на дело с такой стороны. За что вы будете сражаться? За жизнь одного человека? За принцип? Кроме того, вам придется сражаться на земле, совсем непохожей на вашу, которую ваши солдаты никогда не видели и, вероятно, потом больше никогда не увидят. Тогда как мы будем сражаться за нашу родину. Нашу землю. Вы, иностранцы, пришли сюда, чтобы эксплуатировать ее и грабить наши богатства, но теперь вам придется убраться домой. Это наш дом. Наш народ живет на юге Африки два с половиной столетия. Нам больше некуда идти.

— Много лет назад в Кимберли я говорил тебе, что твой народ должен научиться жить в мире с другими народами.

— Мы будем жить здесь в мире с теми людьми, которые будут подчиняться нашим законам, следовать нашим обычаям и говорить на нашем языке.

— Но вас же меньшинство, — заметил Корт.

Дани сердито сверкнул глазами.

— Только в Йоханнесбурге. В других государствах юга Африки буры превосходят по численности другие национальности.

— Я имел в виду коренное население, — сказал Корт.

— Коренное население? — Дани удивленно посмотрел на него. — Ах эти, — протянул он и махнул рукой, — они не в счет.

— Точно так же, — спокойно сказал Корт, — думали плантаторы южных штатов Америки перед гражданской войной. Интересно, как много общего между твоей страной и моей. Мы тоже потомки иммигрантов, которые приехали на новую землю ради религиозной или политической свободы, чтобы избежать экономических или социальных проблем или просто в поисках лучшей жизни. Эта земля тоже видела фургоны, движущиеся по огромным просторам равнин в окружении воинственных племен. И в Америке кое-кто нашел богатство, когда другие оставались бедными. Но у нас есть то, чего нет у вас, то, что жизненно важно для существования и прогресса великой страны: глубокая вера в необходимость свободы и прав для каждого человека, независимо от его национальности, цвета кожи и веры.

Дани выругался и с шумом поставил стакан на стол.

— Вероятно, вы можете себе позволить такие глупые убеждения. Ведь никто не пытался отобрать Америку у американцев.

— Никто не пытается отобрать вашу страну у вас, — возразил Корт. Он заметил фанатичный блеск глаз Дани. — Вы явно хотите схватки, — вдруг сказал он. — Хотите подавлять других, бить их и запугивать. Но почему?

— Властвовать над другими, быть сильными — это единственный способ выжить. Колебания, уступки — слабость, нас сразу же сметут англичане или черные.

— Значит, суд был демонстрацией силы, — сказал Корт. — Теперь я понимаю — вы верите, что казнь четверых заставит все население повиноваться.

Дани наклонился вперед.

— И не только, — тихо сказал он. — Наш успех покажет нашему народу, что мы можем бороться и побеждать.

— Почему ты напал на леди Энн? — неожиданно спросил Корт.

Застигнутый врасплох, Дани побледнел.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Это был ты, мы в этом уверены. Энн точно описала тебя. Между прочим, где Виллем? Как он?

— Виллем умер два года назад.

— Очень жаль, — искренне посочувствовал Корт. — Он был хороший, честный человек. Я уверен, он не знал, что ты пытался убить Энн. И Сэма! Даниэль, ты же всегда любил Сэма.

Дани ничего не сказал, и Корт вздохнул. Внезапно он понял, что уже очень поздно.

— Тиффани! — воскликнул он. — Даниэль, мне пора идти. Моя дочь будет беспокоиться обо мне.

— Я провожу вас. — Они встали и вышли на улицу. — Значит, вы женаты?

— Моя жена умерла.

— Понятно. — Они продолжали идти молча. — А как Мэтью Брайт? Он преуспевает у себя в Лондоне, я думаю.

— Я не видел Мэтью девять лет.

— В самом деле? Вы меня удивили. Я считал вас такими хорошими друзьями.

— Мы были друзьями.

Корт не дал никаких объяснений и вообще не стал продолжать эту тему.

— Если увидите Мэтью, передайте ему мои слова. Скажите, что наказание для членов Комитета реформ ничто по сравнению с тем, что я приготовил для него. Их быстрая казнь покажется благом по сравнению с тем, что ждет его, если он вновь ступит на землю Южной Африки.

Корт остановился, озадаченный угрожающими словами Дани. Они были всего в нескольких шагах от гостиницы.

— За что? За что ты его так ненавидишь?

— Вы знаете, за что. Вы, Корт, лучше всех знаете, за что я его ненавижу.

Корт взглянул на искаженное ненавистью лицо своего спутника.

— Алида, — произнес он.

В этот момент дверь гостиницы распахнулась, и на улицу выбежала Тиффани. Она бросилась к Корту и обхватила его руками; показавшаяся в дверях няня не успевала за девочкой.

— Привет, дорогая, — сказал Корт и наклонился поцеловать дочь. — Прости, что задержался.

— От тебя странно пахнет, — сказала она, отбросив назад свои непослушные кудри. — Я ждала тебя целую вечность.

— Прости, — снова сказал Корт.

Дани с любопытством посмотрел на маленькую девочку. Потом вновь обратился к Корту.

— Да, — сказал он. — Алида была одной из причин. По правде говоря, главной причиной. Но есть и другие..

— Даниэль, Мэтью спас тебе жизнь. Ты бы задохнулся в яме, если бы он…

— Мою маму звали Алида. — Звонкий детский голосок Тиффани прервал их разговор.

Дани взглянул на нее, потом на Корта, потом опять на Тиффани.

— Твоя мама? — в недоумении нахмурился он.

— Вы знали ее? Сейчас вы говорили о ней?

— Алида была моей сестрой. Она не могла быть твоей мамой.

— Однако, такое имя встречается редко, — продолжала допытываться Тиффани. — Это очень большое совпадение.

— Да. — Дани задумчиво посмотрел на девочку, потом перевел взгляд на смущенное лицо Корта. — Просто совпадение.

Потом он попрощался и пошел в редакцию «Вольксстрем» заканчивать свою статью о суде. Корт повел Тиффани к гостинице, не заметив, как она обернулась, чтобы посмотреть, куда пошел Дани.

Корт спал на удивление хорошо. Он проснулся в прекрасном настроении оттого, что алкоголь не оказал на него отрицательного действия: значит теперь он в состоянии контролировать себя. Потом у него был долгий разговор с Барни Барнато, и они разработали план, как спасти Комитет реформ от виселицы.

Одетый в черное, с черной лентой на шляпе, Барни получил аудиенцию у президента. Если все пленники не будут освобождены в течение двух недель, он пригрозил свернуть все свои дела в Трансваале и продать всю свою собственность. Это означало не только потерю доходов государства, но и то, что 20 тысяч белых рабочих и 100 тысяч черных останутся без работы.

На следующий день было объявлено, что смертный приговор отменен, но осужденные остались в тюрьме.

При этом известии Дани Стейн у себя в кабинете редакции «Вольксстем» схватил со стола кофейную кружку и со всего размаха разбил ее об стену.

Заручившись поддержкой госсекретаря Соединенных Штатов, нескольких сенаторов и британского правительства, Корт и Барнато упорно продолжали борьбу. Тридцатого мая второстепенные преступники, включая племянника Барни, были освобождены после уплаты штрафа в две тысячи фунтов стерлингов. Десять дней спустя четверо зачинщиков заплатили по 25 тысяч и получили свободу. Джон Хейс Хаммонд поспешил сразу же покинуть Трансвааль.

При поддержке своих старых знакомых с алмазных копей Джон Корт оправдал доверие президента и успешно выполнил свою миссию неофициального посла. Занимаясь этими делами, он совершенно выпустил из вида свою дочь и ужасно разозлил Дани Стейна. Обманутый в своих ожиданиях, Дани был возмущен тем, что заключенных освободили в обмен на деньги. «Вольксстем» обычно поддерживала политику Крюгера, но сейчас преданность Дани пошатнулась. «Это мы истинные хозяева Трансвааля, и нам придется заплатить за это, — мрачно предвещал он со страниц газеты, — заплатить за эту слабость нашей кровью».

И как бы в доказательство этого, его нервы опять не выдержали: на этот раз он разбил об стену чернильницу с красными чернилами, и ее содержимое зловещим пятном растеклось на полу.

Тиффани было скучно. Здесь некуда было пойти и нечем заняться — если бы она знала, что все будет так обстоять, она предпочла бы поехать в Бостон. Папа все время был занят, и в довершении всех несчастий няня, которая с самого начала возненавидела Преторию так же, как и Тиффани, нашла себе поклонника. Тиффани считала, что няня уже слишком стара для этого, и не хотела терпеть прогулки ежедневно по одним и тем же местам, чтобы няня могла встречаться со своим воздыхателем. В гостинице Тиффани постоянно капризничала и кричала, а на улице была злой и надутой. Няня не знала, что с ней делать, а Корт был слишком занят, чтобы это заметить.

Только одна мысль скрашивала скуку Тиффани — ее решение еще раз поговорить с «черным человеком». Она оставалась в убеждении, что его Алида и ее мама должны быть одним и тем же человеком. В историю, которую рассказал ей отец, она добавила романтическую линию непутевого брата, убежавшего из дома. Она не успокоится до тех пор, пока не поговорит с ним еще раз.

Ей оставалось только найти случай. Няня хоть и была влюблена, но не ослабила бдительности. Наконец наступил день, когда отец вбежал к ней и, подхватив на руки, закружился с ней по комнате.

— Дорогая, все кончилось! Мое дело завершено, и мы можем ехать домой. Сегодня я собираюсь отметить это событие, а завтра закажу билеты в Кейптаун.

Значит, сегодня или никогда. Тиффани сидела так тихо и была такой задумчивой, что няня озабоченно посмотрела на нее.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Тиффани?

— Нет, — со вздохом ответила Тиффани. — Я чувствую, что я как будто простудилась.

— А у нас впереди такое долгое путешествие! Ты должна немедленно лечь в постель и как следует отдохнуть.

— Да, — согласилась Тиффани. — Я вполне могу побыть одна, няня, если ты хочешь попрощаться со своим другом.

Няня колебалась. Она не должна была оставлять Тиффани, которая выглядела очень слабой и была необычно сговорчивой, но поддалась искушению.

— Я не задержусь, — сказала она, когда Тиффани, не раздеваясь, легла в постель и укрылась одеялом. — Но ты должна раздеться.

— Может быть, папа вернется пораньше, или мне станет лучше.

Тиффани дала няне время уйти и потом выскользнула на улицу. Холодный зимний день клонился к вечеру, но солнце еще светило с безоблачного неба. Девочка перебежала через улицу к тому дому, куда в день их первой встречи вошел тот человек, и где она после видела его несколько раз через окно. Стоя на улице, она прижалась лицом к стеклу и облегченно вздохнула. Он был там! Сидел за столом в углу и что-то писал. Пока она наблюдала за ним, он взял что-то со стола и швырнул в стену, Тиффани с восторгом смотрела, как красные чернила растеклись по стене и оставили на полу большую лужу. Ей часто случалось что-нибудь бросать, но она еще ни разу не создавала такого беспорядка. Она открыла дверь и вошла.

Дани был один. Газета выходила днем, так что сегодняшний номер уже давно вышел, а для завтрашнего у него тоже было многое заготовлено. Дани швырнул ручку вслед за чернильницей и гордо посмотрел на статью, которую только что закончил. Примет ли ее редактор? Или он сочтет ее тон противоречащим традиционной позиции «Вольксстем», как рупора правительства? Он обдумывал этот вопрос, когда отворилась дверь, и вошла девочка. Дани нахмурился, ожидая увидеть за ней Джона Корта: сейчас Корт не вызывал у него симпатии. Он подозревал, что американец сыграл важную роль в освобождении членов Комитета реформ, и к тому же он ненавидел Корта, как иностранца и честного человека. Мэтью было легко ненавидеть, имея на это настоящие причины, но с Кортом все было иначе, так как он был порядочным человеком, хорошо относился к нему самому и, как теперь понял Дани, любил Алиду. Тем не менее он был иностранцем и бесцеремонно вмешался не в свои дела.

Девочка закрыла за собой дверь и стояла, глядя на Дани.

— Привет. Я Тиффани Корт.

— Я тебя помню. Где твой отец?

— Он празднует.

— Еще бы! — Дани зло прищурился и пристально посмотрел на девочку; но Тиффани не привыкла к таким взглядам и осталась невозмутимой. В ее лице было что-то знакомое, подумал Дани: эти фиалковые глаза! У Корта такие глаза? Кажется, нет.

— Я пришла, чтобы спросить вас про Алиду, — сказала Тиффани.

Дани тоже подумал тогда о странном совпадении. Только мысль об этом появилась у него лишь на мгновение, потому что все его внимание было сосредоточено на суде и осуждении обвиняемых, но тем не менее где-то в подсознании она осталась.

— Это совершенно разные люди, — резко сказал, — твоя мать и моя сестра.

— А может быть, нет, — настаивала Тиффани.

— Что ты знаешь о своей матери?

Тиффани охотно поведала ему историю, которую рассказал ей отец; Дани слушал ее с иронией. Красивая сказочка! Что же было такого в матери Тиффани или ее рождении, что Корт хотел скрыть? И почему эти фиалковые глаза кажутся ему такими знакомыми?

— У тебя есть портрет твоей матери? — спросил Дани.

— Да, но я оставила его в гостинице. Хотите я схожу и принесу его?

— Нет, нет, не уходи. Скажи мне, твой отец знает, что ты здесь?

Тиффани покачала головой.

— Я же сказала вам: он празднует, хотя что он празднует, я точно не знаю. А няня пошла на сввдание. Она, конечно, сразу хватится меня, как только вернется.

— Ты не боишься, что у тебя будут неприятности, если ты вовремя не вернешься?

— Конечно, не боюсь, — усмехнулась она.

— У меня дома есть портрет Алиды, моей сестры Алиды. Пойдем со мной, и ты сама его увидишь.

— И тогда я узнаю, были ли они разными людьми или нет. — У Тиффани загорелись глаза, потом она призадумалась. — Но может быть лучше вы посмотрите на портрет моей мамы?

— Ты не хочешь пойти со мной? Я живу на ферме совсем недалеко отсюда. Ты сможешь поехать верхом на моей лошади и увидишь других животных — овец, коров, цыплят…

— Я хочу поехать, — быстро сказала Тиффани, увлеченная его рассказом.

Дани сразу же вывел ее из редакции на улицу, посадил на лошадь, и сам сел сзади.

— Как здорово! — воскликнула Тиффани. — Как жаль, что я раньше не пришла к вам. Это самое интересное событие с тех пор, как я приехала в это ужасное место.

Дани поджал губы, услышав столь нелестную характеристику своей любимой страны. В сгущающихся сумерках он погнал лошадь вперед и, старательно избегая главных улиц, направил ее к дому.

В гостинице Корт пытался привести в чувство и успокоить бившуюся в истерике няню. Ближайшие улицы города были уже обысканы, но следы Тиффани не обнаружились. Потом дежурный гостиницы вспомнил, что видел, как Тиффани прошла через вестибюль на улицу, перешла на противоположную сторону и остановилась у редакции газеты. В этот момент дежурного отвлек посетитель, а когда он вновь посмотрел в окно, Тиффани уже не было. Редакция газеты. Там работает Дани Стейн. Вот она, зацепка! Корт вспомнил, как Тиффани заинтересовалась тем, что Дани упомянул Алиду, но он также с ужасом, вспомнил нападение на Энн и убийство Сэма. Без лишних слов он бросился к редакции «Вольксстем» и толкнул дверь. Она сразу же распахнулась, Корт вошел внутрь и стал искать лампу. Наконец он зажег ее и, подняв высоко над головой, осмотрел пустую комнату. Когда он увидел красные пятна на стене, ему стало нехорошо. С трудом приблизившись к этому месту, Корт невольно вскрикнул от радости, обнаружив на полу осколки чернильницы. Он погасил лампу и побежал назад в гостиницу.

— Дани Стейн, — спросил он дежурного, — где он живет?

— За городом, — с сомнением в голосе ответил тот. — Вы никогда не найдете это место в темноте.

— Может кто-нибудь проводить меня туда? Я хорошо заплачу. Это очень срочно!

— Идите в конюшню за углом, спросите там Яна Бота и скажите ему, что я прислал вас, Он знает дорогу к ферме Стейна. Но можете не беспокоиться, мистер Корт. Если девочка с Дани, с ней ничего не случится. Он, конечно, горячий парень, но он не причинит зла ребенку.

Корт глубоко вздохнул, стараясь не думать о ранах на теле Энн и крови Сэма на траве. Десять минут спустя он уже мчался в ночь следом за проводником.

Тиффани была очень довольна собой, хотя ей было немного холодно. Ей нравилось ездить верхом, а Дани держал ее крепко, совсем как папа, когда брал ее с собой на прогулки. Ей хотелось, чтобы сейчас было светло, и она могла бы получше рассмотреть окрестности. Выглянула луна, но она было неполной и светила слабо, лишь придавая очертаниям деревьев и холмов зловещий вид. Тиффани поежилась и не только от холода.

— Почти приехали, — сказал Дани.

— Я не думала, что это так далеко.

— Жалеешь, что поехала? Твой папа рассердится?

— Очень! Но он сам виноват, ему не надо было так часто оставлять меня одну. Мне было очень скучно.

— Какое безобразие, — язвительно сказал Дани. Он улыбнулся про себя. Джон Корт не просто рассердится — он будет вне себя от беспокойства. Дани стал от удовольствия насвистывать какое-то простенький мотив, и так всю дорогу, пока они не добрались до фермы.

Даже снаружи дом выглядел очень примитивно, и Тиффани, привыкшая к особнякам на Пятой авеню, оглядывалась вокруг, широко открыв глаза. К ним вышел чернокожий человек и принял лошадь, а Дани повел Тиффани в дом.

— Не совсем то, к чему ты привыкла, я полагаю?

— Да.

— Расскажи мне о своем доме.

Тиффани, как могла, стала описывать свой дом, упомянув слуг и экипажи и красивые драгоценные камни, которые, как сказал ей папа, в один прекрасный день будут ее.

— Значит, вот что делают иностранцы с богатством, которое они извлекают из нашей земли. — Дани обвел взглядом простую гостиную со скромной деревянной мебелью и лишенным всяких ковров полом и резко рассмеялся. — Если Джон Корт живет в таких условиях, могу себе представить какой роскошью окружен Мэтью Брайт!

— Могу я сейчас увидеть портрет? — спросила Тиффани. — Пожалуйста, — вежливо добавила она. Она могла быть очень вежливой, если хотела чего-то добиться.

Дани ушел в спальню и вернулся с миниатюрным портретом Алиды. На нем она была в расцвете красоты своих шестнадцати лет, в новом платье, с подаренным Мэтью медальоном на груди.

— Это не мама. — Тиффани охватило такое разочарование, что ее глаза неожиданно наполнились слезами. Она сердитым жестом смахнула их с ресниц. — Но она все же очень красивая. Почти такая же красивая, как моя мама. — Она чуть не расплакалась. — Я думаю, теперь мне пора домой, — тихо сказала она.

— О, нет, — Дани с сожалением покачал головой. — Боюсь, ты не можешь вернуться домой.

— Почему?

— Потому что я еще не готов отвезти тебя.

Тиффани недовольно поджала губы.

— Но я хочу вернуться домой.

Дани лишь молча смотрел на нее.

— И я всегда получаю то, что хочу! — Тиффани топнула ногой и принялась плакать, но этот невозмутимый человек не обращал на нее внимания. Наблюдая за его реакцией, Тиффани заметила, как его рука потянулась к какому-то предмету, висевшему у него на поясе.

— Что это? — спросила она.

— Охотничий нож.

Он держал его в руке — простой нож без всяких украшений на рукоятке, несущий смерть на своем лезвии. Этим ножом было убито много животных на охоте; этим ножом была ранена Энн и убит Сэм. В руке Дани он лежал как живое существо — спокойное сейчас, но готовое действовать.

Дани пристально посмотрел на девочку. Нож стал как бы магическим кристаллом, и он увидел сад у дома Мэтью и леди Энн, гуляющую с Сэмом. Вот он приблизился, занес руку для удара, вот он борется с ней, и она смотрит на него огромными испуганными фиалковыми глазами. Глазами этой девочки!

И когда Тиффани закричала, Дани улыбнулся.

Крик далеко разнесся в тишине ночи, когда Корт и его спутник ворвались во двор, топот копыт их лошадей громом прозвучал на твердой земле. В одно мгновение Корт соскочил с лошади и, перепрыгивая через две ступеньки, ворвался в комнату. Крик тут же прекратился. Он увидел улыбающегося Дани с ножом в руке и Тиффани с покрасневшим лицом, стоящую несколько в стороне от него.

Корт подбежал к дочери и поднял на руки.

— Слава Богу, ты жива! — Он повернулся к Дани. — Если посмотреть на этот нож, то я как раз успел вовремя.

У Дани был удивленный вид.

— О чем вы говорите? А, Ян, — обратился он к вошедшему проводнику, — Ян, друг мой, входи, входи. — Потом он вновь обратился к Корту. — Единственное, к чему вы действительно успели вовремя, Корт, так это помешать вашей дочери сорвать голос. У нее очень скверный характер.

— Он сделал тебе больно, дорогая? — озабоченно спросил Корт.

— Мне? Конечно, нет. Но я хотела вернуться домой, а он отказывался меня везти.

— Как я уже пытался объяснить этой милой маленькой девочке, моей лошади нужен был отдых.

— А что ты здесь делала, Тиффани? Как ты могла уйти, никому ничего не сказав?

— Он показывал мне портрет Алиды, — о, папа, это не наша Алида.

Корт медленно опустил Тиффани на пол и взглянул на портрет. Сложная гамма чувств отразилась у него на лице, когда он вспомнил Алиду и вновь посмотрел на когда-то дорогие ему черты.

— Скажи, Даниэль, ты когда-нибудь находил сборник пьес Шекспира среди вещей Алиды?

— Да. — Дани был удивлен. — Он и сейчас у меня. А что?

— Ничего. Это не имеет значения.

Корта била дрожь. Он старался взять себя в руки, но его взгляд постоянно возвращался к охотничьему ножу, который Дани опять повесил на пояс. Собирался ли Дани применить его? Он хотел расправиться с Тиффани, как с Энн и Сэмом? Или он просто хотел напугать его, Корта, чтобы свести старые счеты и избавиться от разочарования, постигшего его после освобождения Комитета реформ? Или Корт должен поверить Дани, что он хотел лишь показать Тиффани портрет?

До конца жизни Корт так и не нашел ответы на эти вопросы.

Он обнял дочь за плечи и повел ее к двери. Дани о чем-то весело заговорил с Яном, проводником, но когда Корт поравнялся с ними, он замолчал.

— В «Даймонд Филдс Эдвертайзер» я видел сообщение, что леди Энн умерла, — сказал он Корту. — Мои соболезнования, — и он посмотрел прямо в глаза Тиффани.

Корт вздрогнул и поспешил к двери.

— Я понимаю, — крикнул ему вслед Дани, — что вы с Мэтью уже не такие хорошие друзья, как были раньше, но не забудьте передать ему послание от меня. Я буду ждать его.

Глава третья

В Лондоне, в один из ясных дней июля Мэтью сидел у себя в клубе и размышлял о событиях дня. Он только что вернулся из суда, где Джеймсона приговорили к пятнадцати месяцам тюремного заключения за неудавшийся поход в Трансвааль. Мэтью не испытывал сочувствия к бывшему приятелю. Он рассматривал южноафриканские события и роль Джеймсона в них со скептицизмом и презрением. Во всяком случае его личные отношения с Джеймсоном уже несколько лет были довольно натянутыми. Мэтью не мог забыть, какую роль сыграл доктор Джеймсон в эпидемии оспы в Кимберли.

Что заинтересовало Мэтью и привело его в волнение, так это то, как повлиял на Родса поход Джеймсона. Впервые Мэтью понял, что Родс не является неуязвимой личностью, и что он, Мэтью, может занять ведущее положение в «Даймонд Компани».

Это было похоже на приоткрытую дверь, через которую во тьму проникал узкий луч света. Мэтью задумчиво смотрел вдаль сквозь облако сигарного дыма и чувствовал, как его кровь начинает быстрее бежать по жилам. Он слишком долго бездействовал. После объединения шахт Кимберли добыча алмазов стала скучной рутиной, которая наводила на него тоску. У него даже пропал интерес к жизни общества. Когда закончился период траура, Мэтью оказался самой завидной партией в Лондоне — двадцать пять лет назад это обстоятельство вскружило бы голову молодому Мэтью, но даже сейчас зрелому мужчине было приятно сознавать свои достоинства и престиж своего положения. Расставшись с Эммой Лонгден, он стал делить свое внимание между самыми очаровательными куртизанками Лондона и замужними дамами: Мэтью решительно и не всегда вежливо отвергал всякие попытки чересчур прытких мамаш навязать ему своих дочек голубых кровей. У Мэтью Брайта не было ни малейшего желания жениться вновь. Миранда оставалась центром его мироздания и единственной женщиной, которой принадлежало его сердце.

Теперь, когда лондонское общество потеряло для него интерес, Мэтью снова захотелось действовать. Его грубоватые и эксцентричные выходки стали более частыми по мере того, как он приобретал большую уверенность и прочность положения. Когда в 1889 году он только вернулся в Лондон, он был очень разборчив и осторожен в своих поступках, старался приспособиться, чтобы завоевать признание, которого у него не было до его бегства на алмазные копи. Теперь он достаточно твердо стоял на ногах, чтобы позволить неумолимой силе своей личности отражаться в его словах и действиях. Постепенно за 1895 и 1896 год он вновь стал таким, каким был в Кимберли: шагающим по жизни с колоссальной уверенностью в себе, часто граничащей с презрением к остальным; безжалостным и резким в отношениях с людьми. Мэтью снова стал самим собой.

Он погасил сигару и поднялся. Три человека стояли между ним и главенствующим положением в «Даймонд Компани», к которому он стремился: Родс, Барнато и Бейт. Взяв перчатки и трость, Мэтью нахмурился. «Маленький Альфред» был прочен как скала, но Родс и Барнато были совсем другими. Внешне они казались титанами, гигантами, которые боролись за ведущую роль на алмазных копях. Но внутренне они были хрупкими. Родс исчерпал свои силы, его подорванное здоровье только усиливало его уязвимость. Во многом он был наставником Мэтью, но Мэтью никогда не одобрял его беспечное расходование средств «Даймонд Компани» на финансирование империалистических фантазий и всегда считал, что политику и бизнес смешивать нельзя. В конечном итоге Мэтью решил, что Родс сам подготовил собственный крах, и что он постепенно сойдет со сцены без посторонней помощи. А вот Барнато требовалось подтолкнуть в нужном направлении. Барнато был тем человеком, — тут Мэтью еще больше нахмурился — который вместе с Кортом вмешивался в политику Трансвааля. И который, по последним сообщениям из Йоханнесбурга, становился все более активным и непредсказуемым.

Мэтью спустился по ступеням на Пэлл-Мэлл и направился к своему экипажу. Он был так погружен в свои мысли, что почти столкнулся с мужчиной, который неожиданно преградил ему дорогу. Мэтью сердито взглянул на это препятствие на своем пути и хотел пройти мимо, когда незнакомец заговорил.

— Добрый день, мистер Брайт!

Голос был знакомый, но Мэтью рассматривал мужчину с минуту, прежде чем узнал его.

— Коннор, — сказал он. Мужчина улыбнулся.

Тот самый Коннор, который работал у Мэтью в Кимберли и был замешан в торговле крадеными алмазами; который со своим приятелем Брауном по поручению Мэтью украл алмазы Виллема и потом скрылся в Натале.

Очевидно, за последние тринадцать лет дела шли у него не лучшим образом. Его поношенный костюм казался совершенно неуместным у дверей клуба «Сент-Джеймс», и вообще Коннор был не тем человеком, с которым Мэтью хотел, чтобы его видели. Мэтью быстро оглянулся по сторонам и сделал знак Коннору следовать за ним. Когда они сели в экипаж и поехали по направлению к Парк-Лейн, Мэтью недовольно посмотрел на своего спутника.

— Это была случайная встреча, или ты ждал меня?

— И то и другое, хозяин. — Коннор опять улыбнулся, не обращая внимания на явное недовольство Мэтью.

— Я только сегодня случайно увидел вас, но я уже давно хотел поговорить с вами.

— Вот как!

— Когда я увидел вас на суде, я понял, что пришло мое время. Ах, бедняга Джеймсон! Будет гнить в тюрьме целых пятнадцать месяцев.

— Этому дураку еще повезло, что он так легко отделался.

Коннор озадаченно заморгал глазами.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился он, видимо не ожидая такой реакции.

— Я кажется ясно дал понять и тебе, и Брауну, что наши отношения закончились, — резко бросил Мэтью. — Я предупредил вас, чтобы вы не смели меня шантажировать. Все осталось в силе — я ни от кого не потерплю угроз.

— Хозяин, хозяин, у меня и в мыслях этого не было. — Коннор развел руками, демонстрируя оскорбленную невинность. — Дело в том, что у меня есть к вам маленькое предложение. После того, как Джеймсона осудили, я подумал… ну…

— Ты подумал, что я буду более податлив, — язвительно произнес Мэтью. — Ты решил, что я буду оплакивать заключение Джеймсона и сожалеть о провале его операции. Значит, твое предложение, очевидно, связано с Трансваалем.

— У меня есть друг, который хочет свергнуть правительство Трансвааля — если он сможет найти надежную финансовую поддержку.

Мэтью засмеялся.

— Просто как в мелодраме! Хотя, пожалуй, это такая же романтическая чепуха, как печально известная ошибка Джеймсона. Нет, Коннор, ты, без сомнения, обратился не к тому человеку. Между прочим, это не Браун тот самый твой «друг»?

— Нет, я сто лет не видел Брауна. Это немец благородного происхождения.

— Могу себе представить его благородное происхождение, — сухо сказал Мэтью. — Вероятно, он не согласен с внешней политикой своего собственного правительства. Кайзер сразу же поздравил Крюгера с провалом выступления Джеймсона.

Мысль Мэтью усиленно заработала. Он ни при каких условиях не собирался вмешиваться в политику, но была одна семья, чья склонность к подобным делам была хорошо известна. Правда, эта семья получила предупреждение о ждущих ее серьезных неприятностях, если ее члены вновь вмешаются в политику Трансвааля.

— Кто этот немец? — спросил Мэтью.

Коннор колебался.

— Как его имя, приятель? — нетерпеливо повторил Мэтью. — Я сам не буду участвовать в ваших планах, но я знаю кое-кого, кто мог бы этим заинтересоваться.

— Фон Фельтхайм, — сказал Коннор. — Барон фон Фельтхайм. Когда я смогу встретиться с этим кое-кем?

Барнато был в Йоханнесбурге, но говорили, что он вскоре возвращается в Англию. Мэтью хотел сначала сам узнать настроение Барни прежде, чем сводить его с Коннором.

— Его пока нет, — медленно произнес Мэтью. — Приходи в мой офис через три недели, но приходи поздно и тайком. Нас не должны видеть вместе.

— Слишком долго ждать. — В голосе Коннора звучало сомнение и недоверие. — Может быть, нам с фон Фельтхаймом стоит поискать кого-то другого.

Мэтью достал пачку банкнот из кармана и протянул ее Коннору.

— Возможно это поможет вам скоротать время.

Высадив Коннора у Гайд-Парка, Мэтью вернулся домой в отличном настроении. Как чудесно вновь заняться делами! Дверь, ведущая к свержению Родса, которая была чуть приоткрыта, теперь стояла распахнутой настежь.

Когда Барни Барнато вернулся в Лондон, Мэтью, не теряя времени, поспешил прощупать его настроение. Кроме недавнего провала в Трансваале, Барнато беспокоил принадлежащий ему банк «Барнато» и падение акций южноафриканских золотых приисков. Новоявленный миллионер с задворков Уайтчепел боялся потерять свои деньги, и то становился агрессивным, то впадал в отчаяние. Когда Мэтью спросил его о суде над Комитетом реформ в Претории, Барнато разразился такими резкими нападками на Крюгера и правительство Трансвааля, что Мэтью понял, что тот созрел для участия в планах фон Фельтхайма. Но с другой стороны, настроение Барнато было таким переменчивым, что на следующий день он мог высказать уже совершенно противоположное мнение. Мэтью решил рискнуть.

— Человек, который вам нужен — Барни Барнато, — сказал он Коннору. — Мне известно, что сегодня вечером он будет в курительной комнате отеля «Метрополь». Советую тебе подходить к нему осторожно, потому что настроение у него изменчивое и непредсказуемое. Но я хочу, чтобы ты понял: я называю тебе имя Барнато только потому, что ты заверил меня в политическом характере вашего плана. Я надеюсь, что твой друг фон Фельтхайм — не жестокий человек.

— Добрый, как ягненок, — заверил его Коннор.

— Позаботься, чтобы он таким и остался, — предупредил его Мэтью. — Конспирация очень важна для мирной смены режима в Трансваале, и я уверен, фон Фельтхайм найдет поддержку среди реформаторов, чьи проблемы после провала заговора так и остались нерешенными. Но вооруженное выступление не стоит планировать. — Мэтью помедлил. — Еще один совет: пусть фон Фельтхайм уговорит Барни ничего не рассказывать своим племянникам Солли и Вольфу Джоэлу о ваших планах. Я боюсь, они могут отговорить его поддержать это предприятие.

Мэтью стремился только дискредитировать Барни, сделать так, чтобы его с позором изгнали из Трансвааля, и таким образом уменьшить его влияние в «Даймонд Компани». К сожалению, он забыл, что иногда как в случае с Фредди — его планы приводили к совершенно другим результатам. Он не сознавал, что, бывало, оказывал разрушающее воздействие на людей и события.

Потрясенный вероломством правительства Трансвааля, обещавшего проявить снисходительность к заключенным, и еще более потрясенный встречей Тиффани с Дани Стейном, Корт дал себе слово никогда не возвращаться в Африку. Прежде чем покинуть Преторию, он уволил нерадивую няню, которая предпочла остаться и выйти замуж за своего поклонника. Решив не искать ей замену в Южной Африке, Корт стал на время путешествия до Саутгемптона и отцом, и гувернанткой, и няней, и даже горничной. Тиффани это понравилось, и она вела себя значительно лучше, чем обычно.

Сейчас она спала в шикарном номере лондонского отеля после напряженного дня осмотра достопримечательностей. Было уже поздно, но Корт, хотя тоже чувствовал усталость, нервно ходил по комнате. Пока он находился в Англии, ему нужно было сделать два дела, но оба они были связаны с Мэтью, и Корт не мог собраться с духом, чтобы обратиться к нему. Внезапно решение проблемы пришло к нему с поразительной простотой, и он удивился, как сразу до него не додумался. Он должен связаться с Николасом.

В гостиной апартаментов Корта оба мужчины радостно приветствовали друг друга, вспоминая счастливые дни, проведенные в Кимберли. Но образ Энн внезапно встал между ними, такой живой и близкий, что печаль затуманила их лица. Они так часто вместе проводили время в обществе Энн, что нынешняя встреча особенно остро напомнила им об их утрате. И после краткого обсуждения дел в алмазном бизнесе и в Трансваале разговор неизбежно коснулся Энн.

— Ее дети, должно, быть, служат большим утешением для всех вас, — сказал Корт.

Николас вздохнул.

— Гораздо меньшим, чем ты можешь себе представить, — признался он. — Филип лицом очень похож на Энн, но это сходство только внешнее. Он — очень замкнутый и скрытный ребенок. Однако, — тут лицо Николаса просветлело, — моя племянница Джулия была такой же в детстве, но потом поменялась, — и он улыбнулся Корту.

— А как малышка? — Корт старался говорить обычным тоном и скрыть свое острое желание узнать, насколько Миранда похожа на его любимую Тиффани.

— Трудно сказать. Ей всего два года. Честно говоря, — признался Николас, — я редко ее вижу. Мэтью ревностно охраняет ее. Но насколько я видел, Миранда похожа на Мэтью, а не на Энн.

— А сам Мэтью? Он здоров?

Николас энергично закивал.

— Он в отличной форме! — Он внимательно посмотрел на Корта. — Я все думал, виделся ли ты с ним. Или только планируешь это сделать?

— Наша встреча маловероятна.

— Почему, Джон? Так обидно. Я знаю, что между вами произошла ссора, но что бы ни было ее причиной, я надеюсь, это было не настолько серьезно, чтобы вы расстались навсегда? И я хочу сказать тебе, — Николас наклонился к Корту, — что Энн была расстроена вашим разрывом. Почему бы вам не помириться хотя бы ради нее?

О, Николас, грустно подумал Корт, если бы ты только знал! Если бы я мог тебе сказать, что именно из-за Энн я никогда не смогу больше заговорить с Мэтью.

— Я бы хотел, чтобы это можно было сделать, но боюсь, ничего не выйдет. Кстати, разговор о Мэтью напомнил мне о некоторых вещах, которые я хотел бы обсудить с тобой. Николас, мне нужна твоя помощь.

— Буду рад помочь, — обрадовался Николас такой возможности.

— Я бы очедь хотел побывать на могиле Энн.

— Конечно. Энн была бы рада, — с чувством ответил Николас. — Но это так просто. Зачем тебе понадобилась моя помощь?

— Как я понял, Энн похоронена в загородном имении Мэтью. Я не могу нарушать границы частного владения.

— Никто не станет тебе препятствовать, старина. Просто попроси садовников или кого-то из слуг, кто окажется поблизости, проводить тебя к могиле. Мэтью там нет, если ты боишься его встретить. Он сейчас у себя дома на Парк-Лейн.

— Я не хочу тайком пробираться во владения Мэтью и красться там, как вор ночью, — упрямо возразил Корт. — Может быть, ты можешь их предупредить, что я приеду?

— Конечно, могу, если ты этого хочешь. Слушай, Рейнолдс посылает в Брайтуэлл в пятницу по железной дороге какие-то припасы. Ты можешь сесть на поезд до Рединга, а потом добраться до Брайтуэлла на экипаже, который приедет за ящиками.

— Отлично! Как я сказал, есть два дела, которые я хотел бы сделать с твоей помощью, но боюсь, что второе потребует твоего личного участия.

Корт коротко рассказал о своих встречах с Дани Стейном в Претории и о предупреждении, которое Дани посылал Мэтью.

— Неужели ты воспринимаешь это серьезно? — воскликнул Николас.

— К сожалению, да, — ответил Корт. — Вспомни, ведь это он напал на Энн и убил Сэма, а его похищение Тиффани до сих пор заставляет меня покрываться холодным потом. Расскажи Мэтью обо всем, что я тебе сообщил, и передай ему, что от Дани исходит огромная опасность. Скажи ему… — Корт замолчал, когда дверь приоткрылась, и в нее просунулась темноволосая головка. — Тиффани! Немедленно иди в постель.

— Я хочу пить, — пожаловалась она.

— Я сейчас принесу тебе чего-нибудь. Быстро в постель!

Тиффани с любопытством посмотрела на толстого мужчину со светлыми волосами и красным лицом.

— Привет, — сказала она. — Я — Тиффани Корт.

— А я — Николас Графтон. — Николас торжественно пожал маленькую ручку и улыбнулся. — Милый ребенок, — пробормотал он.

— Папа, я хочу еще и мороженого.

— Ты уже съела слишком много мороженого сегодня, — возразил Корт, и тут же увидел, как дочь нахмурилась, а ее губы упрямо сжались. — Ну хорошо, — быстро согласился он, — но я ничего не закажу, пока ты не вернешься в постель.

Добившись своего, Тиффани удалилась.

— Я балую ее, — извиняющимся тоном признался Корт, — но видишь ли, у нее нет матери. Я решил, что по крайней мере во всем остальном она не будет нуждаться, но иногда мне кажется, что я чрезмерно компенсирую ее потерю.

— Это вполне естественно.

— О чем я говорил? — вернулся к разговору Корт, заказав мороженое для Тиффани и еще одну бутылку вина. — Да, скажи Мэтью, что Дани не забыл Алиду. Воспоминания о ней сплелись с ненавистью Дани ко всему английскому, поэтому Мэтью стал для него злейшим врагом, олицетворением, так сказать, «иностранного империализма», эксплуатирующего его родину. Скажи Мэтью, что я верю в реальность угрозы и советую ему ни при каких обстоятельствах не возвращаться в Южную Африку.

— Я передам, обещаю. Но было бы лучше, если бы ты сам сказал ему об этом.

— Нет ничего в мире, — медленно произнес Корт, — настолько серьезного, что заставило бы меня вновь заговорить с Мэтью Брайтом.

— Никогда в жизни не слышал такой чепухи!

— Мэтью, Джон очень серьезно отнесся к этому. Он искренне беспокоится о тебе.

— Как добрый друг? — язвительно фыркнул Мэтью. Потом немного смягчился. — Во всяком случае, я знаю, что ты беспокоишься обо мне, но я могу сказать откровенно, что даже если бы это сообщение исходило от кого-то другого, а не Корта, я все равно не придал бы ему внимания. События, о которых он говорил, произошли давным-давно, и уж если кому и нужно было затаить злобу, так это мне, а не Дани.

— Мне все-таки хотелось бы, чтобы ты принял решение не ездить в Африку.

— Сейчас я не планирую поездку ни в Кимберли, ни в Йоханнесбург. Мое присутствие там не требуется; дела идут гладко. — Слишком гладко, подумал Мэтью со вздохом. — Но, — добавил он, — если возникнет необходимость посетить Южную Африку, я не позволю какому-то буру вроде Дани Стейна встать у меня на пути.

— Какой красивый дом! — воскликнул Корт.

— Но наш лучше, — заметила Тиффани.

На самом деле великолепие особняка, огромное поместье и изысканная красота истинно английского пейзажа произвели на нее гораздо большее впечатление, чем она хотела признать. Она пристально посмотрела на дом.

— Все равно я думаю, что Америка лучше.

— Конечно, лучше, — согласился Корт.

Экипаж доставил их по липовой аллее к парадному входу, где их встретил слуга и провел через пахнущий розами сад с цветочными бордюрами позади дома. За этими ухоженными участками тропинка извивалась среди дикорастущих роз, дельфиниума и лилий, прежде чем спуститься к зеленым лужайкам у узкого озера. Два белых лебедя величественно скользили по воде; их белоснежное оперенье четко выделялось на фоне синевы озера, светлой зелени грациозных ив и более темной листвы высоких ломбардских тополей, окаймлявших озеро.

Идти пришлось долго, и Тиффани устала и начала сердиться.

— Не понимаю, папа, зачем нам надо было забираться в такую даль только для того, чтобы увидеть какую-то старую могилу.

Это могила твоей матери, хотел сказать Корт. Ты еще никогда не была так близко от нее. Но конечно, он ничего не сказал, и они молча пошли вокруг озера, мимо зарослей рододендронов и нежных диких цветов — цикория и ромашки, красной смолевки и белой таволги и редкой полевой орхидеи. Впереди простирался лес — дубы, сосны, серебристые березы и остролисты. Когда они вошли в тень кустов сирени, их провожатый указал на полянку впереди и тактично удалился. Корт и Тиффани пошли дальше одни.

Лучи солнца пробивались сквозь листву, оставляя причудливые узоры из тени и света на аккуратной могиле. Скромная надпись на камне гласила:

Энн

1859–1894

Любимая жена Мэтью Брайта

Тиффани с напряженным интересом смотрела, как ее отец снял шляпу и стоял опустив голову.

— Помолись за нее, Тиффани.

Она сморщилась и вздохнула.

— Хорошо. Кто она была?

— Друг, которого я когда-то знал в Кимберли.

Тиффани полуприкрыла глаза и забормотала:

— Боже, благослови миссис Энн Брайт, которая… — и тут она почувствовала какое-то движение среди деревьев. Открыв глаза чуть пошире, она с опаской посмотрела в ту сторону, откуда донесся шум, и увидела голову мальчика, наблюдавшего за ними из-за большого дуба. Тиффани подняла взгляд на отца; он стоял с закрытыми глазами, погруженный в свои мысли. Однако, Тиффани больше интересовали живые, чем мертвые. Она осторожно двинулась от могилы в сторону дуба. Мальчик быстро шел через лес, и Тиффани решительно последовала за ним. Когда она увидела, что они отошли от ее отца достаточно далеко, она окликнула мальчика.

— Эй, не убегай! Я хочу поговорить с тобой.

Мальчик остановился и неохотно обернулся, настороженно глядя на нее.

— Почему ты убегаешь? — спросила Тиффани, приблизившись к нему. — Разве ты не видел, что я хочу поговорить с тобой?

— Ну, а я не хочу с тобой разговаривать.

Он пошел дальше, но Тиффани не отставала.

— Я — Тиффани Корт, — сказала она в своей высокомерной манере, как будто ее имя объясняло все.

— Филип Брайт.

— Брайт? Это имя написано на могиле.

— Там моя мама. Кто вы и что здесь делаете?

— Мой отец был знаком с твоей матерью в Кимберли, на алмазных копях. Его зовут Джон Корт — может быть, ты его помнишь?

Но Филип не помнил ни имени, ни самого мужчину, и он покачал головой. Они дошли до озера и сели там на траву, наблюдая за насекомыми, летающими над водой. Тиффани загляделась на стрекозу, чьи прозрачные крылышки сверкали на солнце. На другой стороне озера лебеди поднялись в воздух и снова опустились, расправив крылья, тормозя ими при посадке на воду.

— Тебе повезло, что ты здесь живешь, — порывисто сказала она. — Здесь очень красиво.

Лицо Филипа осталось равнодушным; он только пожал плечами.

— Все, кого я знаю, живут в таких домах. Они все одинаковы.

— Дома или люди?

Подобие улыбки появилось на бледном лице мальчика.

— И те и другие! Твой отец не будет тебя искать?

— Он читает молитву по твоей матери, но когда он увидит, что меня нет, то просто сойдет с ума.

— Смотри, у тебя будут неприятности из-за меня.

Тиффани широко открыла глаза от удивления.

— О, никаких неприятностей не будет, но он сойдет с ума от беспокойства. Подумает, что я упала в озеро или еще куда-нибудь.

Подобие улыбки исчезло с лица Филипа, около губ появилась горькая складка.

— Девчонкам всегда все сходит с рук, — пожаловался он. Он поднял с земли камень и бросил его в воду, заставив лебедей испуганно отплыть в сторону. — Отцы больше любят дочерей.

— Я — единственный ребенок, и моя мама умерла. Сейчас у меня даже нет няни, и это здорово. Мы с папой путешествуем вместе много месяцев. А ты путешествуешь со своим отцом?

— Бог мой, нет, конечно! Я не видел его с самой Пасхи. Он в Лондоне с Мирандой. — Филип помолчал. — Он всегда только с Мирандой, — с горечью добавил он.

— Миранда — твоя сестра?

— Да! Ей всего два года, но она будет такая же как ты. Ей тоже все сходит с рук.

— Даже если твоего папы здесь нет, разве здесь нет никого, кто бы стал тебя искать?

Филип покачал головой.

— Моя няня уже старая и часто засыпает. Знаешь, — вдруг оживился он, — на следующей неделе я поеду в Десборо. Там у меня есть друг.

— Ты ходишь в школу?

— Конечно.

— Там хорошо?

— Там просто ужасно! — Филип поежился.

— Почему?

— Почему? Ты ничего не знаешь? — Филип удивленно уставился на девочку. — Во-первых, ужасно, потому что это далеко от дома, но там много других отвратительных вещей, розги, например. Еда ужасная, и ее не хватает. Мы ждем, когда кто-нибудь получит посылку из дома, чтобы можно было разделить ее.

— У твоего отца, кажется, много денег, как и у моего. Он, должно быть, посылает тебе большие посылки.

Филип оцепенел.

— Он ни разу не прислал мне ни одной посылки, — дрогнувшим голосом сказал он.

— Может быть, он не знает, что ты в них нуждаешься? Ты не просил его прислать тебе посылку?

— Ты не знаешь моего отца! Никто не решается попросить его о чем-нибудь. Во всяком случае, я не решаюсь. А Миранда получает все, что захочет.

— Если ей всего два года, то ей пока нужно немного, — рассудительно заметила Тиффани. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду. А как ты обходишься без посылок? Поделятся ли с тобой другие, если ты не получаешь своих посылок, чтобы поделиться с ними?

— Целый семестр я вынужден был терпеть унижения, время от времени получая подачки из жалости. — У Филипа даже задрожал голос. — Я никогда это не забуду. Никогда. И я никогда не прощу своему отцу то, как другие ребята смеялись надо мной, дразнили меня и заставляли выполнять разные поручения за кусок торта. К счастью, дядя Николас начал присылать мне посылки.

— Николас? О, кажется, я его знаю. Толстый мужчина, светловолосый, с красным лицом.

Вдалеке послышался чей-то крик.

— Это папа, — сказала Тиффани. — Пожалуй, мне надо идти. До свидания, Филип. Скоро я возвращаюсь в Америку, так что мы, наверное, больше не встретимся.

— Да, — сказал Филип, — я думаю, не встретимся.

Глава четвертая

Неделю спустя Филип сидел в своем любимом месте на конюшне в Десборо — наблюдая, как Уильям чистит лошадей, и слушая последние новости об автомобилях. Запахи и звуки конюшни больше не путали его. Он связывал это место с Уильямом, с удовольствием от общения с ним, и перестав постоянно думать о своих страхах, даже вполне прилично научился ездить верхом.

Филип с интересом слушал слова Уильяма о том, что 1896 станет поворотным моментом для автомобилестроения в Англии, так как принят новый закон о движении на дорогах, который разрешил увеличить скорость до четырнадцати миль в час.

— Значит, человеку больше не нужно будет идти впереди машины? — воскликнул Филип.

Уильям засмеялся.

— Конечно! Ведь ему пришлось бы довольно быстро бежать.

— Что еще нового?

— Панар, Пежо, Де Дион и Бутон стали главными, создателями автомобилей в Европе. Дюрье занимает ведущее положение в Америке, но я слышал, что кто-то по имени Форд уже обходит его.

— А были ли еще гонки?

— От Парижа до Марселя и обратно, расстояние 1063 мили. Их выиграл гонщик на «панаре» со средней скоростью 15,7 миль в час.

Филип обхватил колени руками и задумчиво посмотрел вдаль, представив себя мчащимся в клубах пыли по ровным дорогам Франции за рулем своего собственного автомобиля с невероятной скоростью пятнадцать миль в час. Он воображал, как мимо него будут проноситься города, как он будет нажимать на газ, чтобы ехать все быстрее по нескончаемой дороге, уходящей за горизонт.

— Не могу себе представить ничего более прекрасного, — дрогнувшим от волнения голосом произнес он. — Это так здорово!

— Вы правы, но это не только развлечение. Такие гонки важны для совершенствования автомобилей. Они не только помогают создавать новые конструкции машин, но и показывают зрителям, что машины надежны, безопасны и могут двигаться дальше и быстрее, чем конные экипажи.

— Теперь, когда принят новый закон, английские изобретатели смогут догнать французов и немцев, верно?

— Обязательно! — с жаром воскликнул Уильям. — Мы сделаем машины лучше этих иностранцев, особенно если этим займусь я. — Он отложил щетку и серьезно посмотрел на Филипа. — Хорошо, что вы заговорили об этом, мастер Филип, потому что мне надо вам кое-что сказать. Боюсь, что меня уже здесь не будет, когда вы приедите на рождественские каникулы.

На лице Филипа застыло выражение испуга.

— Что ты говоришь? — прошептал он. — Ты потерял работу? Я поговорю с дядей Хью, честное слово, поговорю. Они не могут выгнать тебя. Не могут!

— Нет, нет, все совсем не так, — спокойно сказал Уильям. — Я сам хочу уйти. Я получил другое предложение, понимаете, мастер Филип, и хотя здесь ко мне хорошо относятся, работа грума не имеет будущего.

— Да, я понимаю, — ответил Филип, стараясь скрыть боль от предстоящего расставания с другом.

— Хотите узнать о моей новой работе?

Филип вежливо кивнул.

— Я еду в Ковентри — собирать «даймлеры».

— Что? О, Уильям, как тебе повезло! Как замечательно! — Печаль Филипа смыло потоком восторга и зависти. — Этим и я хотел бы заниматься, когда закончу школу.

— Ну, я думаю, у вашего отца другие планы для вас. Без сомнения, он хочет, чтобы вы занялись добычей алмазов. И это тоже очень интересно, скажу я вам.

Но Филипа это не интересовало.

— Ты напишешь мне? Чтобы рассказать о своей работе? А я смогу тебя снова увидеть?

— Постараюсь написать, — пообещал Уильям, — но я не силен в письме. Конечно, я умею читать и писать. Я учился в сельской школе у мистера Брюса, который женился на вашей тете Джейн. Очень хорошая женщина; иногда помогала ему на уроках. Да, конечно, я постараюсь написать, но не расстраивайтесь, если это будет всего несколько строк.

Когда Филип ушел, Уильям занялся уборкой конюшни. Он почему-то чувствовал себя виноватым, как будто оставлял мальчика в беде. Филип Брайт был, без сомнения, самым грустным и одиноким ребенком из всех, кого Уильяму приходилось встречать, и он ни за что не поменялся бы с ним местами — даже за все миллионы его отца.

Только в ноябре Уильям сдержал свое обещание и написал Филипу письмо. Однако, для Филипа его содержание стоило долгого ожидания. Он проводил дни в волнении, не в силах сосредоточиться на греческом и латыни, постоянно перечитывая письмо, когда оставался один.

Вновь созданный клуб автомобилистов решил отметить «День снятия запретов» автопробегом из Лондона в Брайтон. Это событие должно было состояться 14 ноября, в день, когда вступал в силу новый закон. Хозяин Уильяма должен был вести «даймлер», и он брал с собой Уильяма на случай технических неполадок.

Этот пробег должен был стать самым крупным в Великобритании, и Филип понял, что он непременно должен побывать на нем. Но каким образом? Хотя 14 ноября было субботним днем, в школе проходили занятия. Было бесполезно просить у отца или у директора разрешения поехать в Лондон. Филип придумывал один план за другим и отвергал их; он не мог найти подходящего предлога. Наконец, в пятницу 13 ноября он решил просто сбежать. Ни одно наказание не могло быть хуже, чем пропустить пробег «Лондон — Брайтон».

Ночью Филип боялся уснуть, чтобы не проспать. Несколько раз он засыпал, но тут же в страхе просыпался, думая, что уже утро и он может опоздать. В пять часов он не выдержал: встал, взял одежду и вышел из спальни. Быстро одевшись в коридоре, он надел еще теплый свитер, потому что утро было сырое и холодное, а он не решался спуститься вниз за своим пальто. Потом он открыл окно на лестнице и нащупал водосточную трубу — излюбленный путь к свободе многих поколений школьников. Филип легко скользнул вниз, спрыгнул на мягкую землю и быстро побежал к окружающей школу стене, которую без особых затруднений преодолел благодаря удобно растущему дереву. Дальше он пошел прямо через темноту к железнодорожной станции.

На станции Филип старался держаться в тени, понимая, что мальчик без сопровождения взрослых в такое раннее время привлечет внимание. Услышав шум приближающегося поезда, он быстро купил билет и сразу же сел в вагон. На него с любопытством поглядывали, но никто не остановил, и вскоре поезд тронулся.

Путешествие казалось бесконечным, потому что поезд останавливался на каждой станции и каждом полустанке, а когда они прибыли в Лондон, на город начал опускаться туман. Филип всю дорогу нервничал и волновался, что пробег начнется без него. Но когда поезд прибыл на вокзал Черинг-Кросс, он к тому же понял, что его трудности еще не кончились. Уильям писал ему, что пробег стартует у отеля «Метрополь» в Лондоне, а финиширует у одноименного отеля в Брайтоне. Филип не имел представления, где находится отель, и с грустью понял, что у него не хватит денег на кэб. Он стоял у вокзала, смотрел на серый сырой день, на клочья густого тумана, на множество людей вокруг, и думал, что ему теперь делать.

Мальчик некоторое время смотрел на толпу в поисках располагающего к себе лица, когда вдруг увидел молодого мужчину, к которому он инстинктивно почувствовал доверие. Тот быстро шел через привокзальную площадь; Филип подбежал и тронул его за рукав.

— Простите, не могли бы вы подсказать мне дорогу к отелю «Метрополь»?

Мужчина остановился и с улыбкой посмотрел на мальчика.

— Просто иди за толпой, сынок. Все туда идут.

— Значит, туда можно дойти пешком? — с облегчением произнес Филип.

— Через Нортамберленд-Авеню до Уайтхолла. Минут десять, не больше. Ты один?

— Да, но я встречаюсь с моим другом на старте. Он поведет «даймлер». — Филип был очень горд своей личной связью с этим большим событием.

— Отлично. Тогда мы пойдем вместе, и ты сможешь познакомить меня со своим другом. Возможно, он даст мне интервью.

— Вы из газеты?

— Из «Дейли Ньюс», — лаконично ответил молодой человек и энергично зашагал вперед.

Филип был рад компании не только потому, что было кому показать ему дорогу, но его спутник помогал ему пробираться сквозь толпу. Услышав крик «Пресса!» или «Дейли Ньюс», толпа расступалась, пропуская их, и скоро Филип оказался в самых первых рядах зрителей. Он как зачарованный смотрел на собрание чудесных машин.

На дороге перед отелем «Метрополь» стоял в это утро сорок один автомобиль. Были представлены все знаменитые имена: Панар, Даймлер, Леон Болле и Дюрье; электрические ландо Берси и трехколесные машины Де Диона, и даже электрическое «батское кресло». Несмотря на мрачный день, металлические части машин сверкали и сияли и притягивали взгляд Филипа, как магнит. Он попытался пробраться вперед, чтобы потрогать одну из машин, но полицейский остановил его. Уильяма и других водителей пока не было видно.

— Они все на завтраке, — сказал журналист, — а мне надо записать их речи. Оставайся здесь, молодой человек, чтобы я знал, где тебя найти, когда я вернусь.

Филип был так захвачен зрелищем, что даже не заметил, как пролетело время, и его новый знакомый вернулся.

— Все отлично, — радостно сказал журналист. — Граф Уинчилси уже символически разорвал всем надоевший красный флажок. Вот они выходят. Вон герцог Сакс-Веймарский. А вон Граф и Готлиб Даймлер, а за ними Джером К. Джером, знаменитый писатель.

— А вон мой друг, — взволнованно закричал Филип и бросился через ограждение прямо к Уильяму.

— Мастер Филип! Что вы здесь делаете?

— Я приехал посмотреть машины. — Он просто не мог стоять на месте от возбуждения.

— Ваш отец знает, что вы здесь? — спросил Уильям.

Филип покачал головой.

— Я так и знал! — пробормотал Уильям, как раз когда журналист присоединился к ним. — Это моя вина. Мне не следовало писать вам об этом. Мастер Филип, вы — чудак, вот вы кто.

— Прогульщик, не так ли? — сказал журналист. — Я так и подумал. Ничего, мы присмотрим за ним. Не могли бы вы рассказать о своей машине для «Дейли Ньюс»?

Какое-то время никто не обращал внимания на Филипа. Он осторожно подкрался к «даймлеру», положил руку на капот и ласково погладил его сверкающую поверхность. Восторг в его глазах был таким трогательным, что Уильям, проверив, что его хозяин не смотрит в их сторону, помог Филипу забраться в машину. Когда мальчик опустился на сиденье, он почувствовал, что ничто в его жизни не может сравниться с этим моментом. Единственное, что могло бы усилить его блаженство, это приглашение в Брайтон.

Уильям прочитал его мысли и решительно покачал головой.

— Мне очень жаль, мастер Филип, но я не могу взять вас с собой. Что вы собираетесь делать? Вернетесь прямо в школу?

— У меня мало денег, — сказал Филип. — Честно сказать, мне не хватит даже на кэб. Но ничего страшного, — спокойно добавил он, — я могу пойти в дом моего отца или к дяде Николасу.

Начался сильный дождь, и когда он неохотно вылез из машины, его маленькая фигурка в намокшем костюме представляла собой довольно жалкое зрелище.

— Возьмите это. — Уильям сунул в руку мальчику деньги. — Когда выйдите отсюда, возьмите кэб, и он отвезет вас, куда нужно. Не бродите целый день в мокрой одежде. Смотрите, скоро объявят старт, а мне еще надо все проверить.

— Желаю удачи, Уильям! Напиши мне обо всем.

Уильям посмотрел, как Филип ушел вместе с журналистом, и снова покачал головой, то ли огорченно, то ли сочувственно. Что это за сын миллионера, у которого нет денег даже на кэб, и который говорит «пойти в дом отца» вместо «домой»?

Дали сигнал, что до старта осталось всего десять минут. Вскоре дали второй сигнал, и ровно в 10 часов 30 минут в клубах пыли машины двинулись в путь.

— Какой дорогой они поедут? — спросил Филипп.

— По набережной, через Вестминстерский мост и дальше по Брикстон-Роуд. Они остановятся на ленч в Рейгате — те, кто доберется туда!

— Уильям доберется, я уверен! — Филип помахал своему другу, когда «даймлер» поравнялся с ними, и даже покраснел от гордости, когда Уильям приветственно поднял руку в ответ.

— Эй, — окликнул его журналист, — если нам повезет, мы сможем выпить по чашке чая в отеле, пока там все не убрали. Давай попробуем.

Официанты уже начали убирать со столов грязную посуду, но при звуке магических слов «Дейли Ньюс» сразу нашлись две чашки чая. Филип быстро выпил свою, радуясь горячему напитку и возможности побыть в тепле, но он не хотел пропустить события, происходившие снаружи.

Сидевший в дальнем конце зала мужчина подошел к их столу.

— Смотрите, — сказал он, — что я нашел! Красный флажок, который разорвал граф Уинчилси. — Он с гордостью показал обрывки флажка. — Этот символ освобождения я буду хранить вечно.

Филип с завистью досмотрел на трофей.

— Нет, молодой человек, я не могу тебе его отдать, — засмеялся мужчина. Он взглянул на часы. — Сейчас подвезут горючее. Мой трехколесный «де дион» не завелся, — объяснил он, — и я жду новую горелку и приличное горючее. — Он помолчал и внимательно оглядел Филипа. — Значит, ты интересуешься автомобилями?

— В них вся моя жизнь, — прошептал Филип.

— Вот как! — Мужчину порадовал такой энтузиазм. — Держи, — он подал мальчику какой-то маленький предмет. — На память об этом событии. — Это был значок клуба автомобилистов. Филип крепко зажал его в руке, радуясь подарку. Он вспомнил, что мужчина сказал о флажке.

— Я буду вечно хранить его, — тоже пообещал он.

Задержавшиеся участники пробега взяли старт, а двое уже сразу отказались от борьбы и признали свое поражение. Эти первые жертвы технических неполадок оттаскивали в сторону.

— Мне пора идти, — сказал журналист Филипу. — С вокзала «Виктория» идет специальный поезд в Брайтон, и я должен успеть на него, чтобы посмотреть финиш. А что ты будешь делать?

Филип вздохнул при мысли о расплате.

— Я пойду к дяде Николасу.

— Так и сделай. Прощай!

Филип с грустью посмотрел вслед журналисту. Чудесный день подходил к концу. Я даже не спросил его имя, подумал он, и ему стало стыдно и грустно.

Он нанял кэб и на нем добрался до квартиры Николаса. Дядя с испугом посмотрел на племянника. Филип не стал ничего придумывать, а честно рассказал Николасу всю правду.

— Боже мой! У тебя будут неприятности. Надеюсь, дело того стоило?

— Все было чудесно. Я тоже буду делать машины и водить их, когда вырасту.

— Я ничего не знаю о машинах, — неуверенно сказал Николас. — Но ты станешь наследником отца в алмазном бизнесе.

Уже второй человек говорил ему это, и Филип даже расстроился. Потом он вспомнил, насколько отец не любит его, и почувствовал облегчение. Маловероятно, что отец захочет каждый день видеть его в своем офисе.

— Ты ел?

Филип покачал головой.

— Тогда тебе надо поесть и высушить одежду, прежде чем предстанешь перед судом. Чей гнев ты предпочитаешь принять на себя — директора или отца?

— Директора, — не задумываясь ответил Филип.

— Вот как? Да, пожалуй, ты прав. Пойдем, я дам тебе поесть, а потом отвезу в школу.

Гнев директора был весьма впечатляющим, и следы, оставленные розгами на ягодицах Филипа, долго не заживали и причиняли боль. Кроме телесного наказания Филип был на неделю изолирован от других мальчиков — ему разрешалось посещать уроки, но было запрещено общаться с товарищами по классу. Однако, когда, наконец, срок его наказания вышел, он обнаружил, что отношение к нему изменилось, и он приобрел небывалые престиж и популярность. Одноклассники восхищались его дерзким поступком, и с тех пор он стал считаться главным знатоком автомобилей.

Однако, Филип заблуждался, когда думал, что ни одно наказание не могло быть хуже, чем пропустить пробег «Лондон — Брайтон». Гнев Мэтью, конечно, немного остыл, когда они в конце концов встретились, но не прошел окончательно. В начале 1897 года Мэтью доказал это. Отмечая какое-то событие и узнав об интересе принца Уэльского к автомобилям, Мэтью купил «даймлер», который был доставлен в Брайтуэлл морозным днем в конце января, когда Филипу уже нужно было возвращаться в школу. Мальчику ничего не сказали о машине, и когда он услышал звук мотора, то сразу же выбежал к подъезд. Услышав, что машина принадлежит его отцу, Филип не мог скрыть своей радости. В это момент из дома вышел Мэтью с Мирандой на руках. Он сел в машину рядом с шофером и посадил к себе на колени дочь, но когда Филип хотел сесть с ними, отец резко остановил его.

Мэтью не всегда был так суров к сыну. Сначала он просто не чувствовал никакой привязанности к нему. Болезненно переживая смерть Виктории, он как бы со стороны смотрел на маленького Филипа, не решаясь отдать ему свое сердце. Потом Энн изменила ему с Кортом, и была зачата Тиффани. Мэтью так до конца и не поверил Энн, что она переспала с Кортом только один раз. Он понимал, что у них была возможность заниматься любовью в его отсутствие, и подозревал, что Филип тоже был результатом этой связи. Мальчик был настолько похож на Энн, что его внешность не давала никакого намека на то, кто мог быть его отцом — в отличие от Виктории и Миранды, которые, слава Богу, были точными копиями Мэтью Брайта и внешне и по характеру.

Теперь Мэтью строго смотрел на того, кого он считал сыном Джона Корта: ублюдка, который в дальнейшем унаследует его алмазную империю, и который даже не умеет себя вести.

— Я сомневаюсь, что наша поездка будет интересна такому завзятому автомобилисту, как ты. Мы ведь едем в деревню, а не в Брайтон.

Филип в отчаянии остался стоять на дороге, сквозь слезы глядя, как удаляется машина, и легкий ветерок развевает выбивающиеся из-под капора золотые кудри Миранды.

Глава пятая

Событием, которое Мэтью отметил приобретением «даймлера», было его посвящение в рыцарское звание. Причина, по которой он удостоился этой чести, окончательно не была ясна, но все считали это признанием его заслуг в бизнесе. Почему Мэтью выделили из всех других промышленников, также осталось загадкой, но это не волновало ни его самого, ни его знакомых. Звание «сэр Мэтью» казалось таким естественным и верным для него, так удачно легло на его широкие плечи, что все восприняли это как само собой разумеющееся. Более того, было вполне уместным, что «Алмазный Брайт» получил рыцарское звание в 1897 году — в год бриллиантового юбилея королевы Виктории.

Так что у Мэтью были все основания быть довольным собой. Рынок ценных бумаг был нестабильным, но акции «Даймонд Компани» занимали прочное положение, и эксперты Сити предсказывали даже повышение их стоимости к лету, когда юбилейные торжества будут в самом разгаре. И из Южной Африки к Мэтью приходили хорошие новости, хотя он и скрывал свою радость.

Родс все еще барахтался под бременем неприятностей, завершившихся пожаром в его любимом доме на склоне Столовых гор. Сгорел прекрасный дом, мебель, бесценная коллекция стекла, фарфора и голландского серебра. Родс пережил это несчастье и велел восстановить дом, но Мэтью чувствовал, что он медленно, но верно, теряет силу.

Барни Барнато впал в маниакальную депрессию и беспробудно пил. Говорили, что он озабочен политической ситуацией и обвиняет Крюгера и британского премьер-министра в подталкивании Трансвааля к гражданской войне. В качестве своей предвыборной программы Крюгер предложил комплекс более строгих ограничений для иностранцев, но когда он стал строить укрепления вокруг Претории, возмущение Барни стало опасно откровенным. За это время Мэтью не имел никаких контактов с Коннором, но все выглядело так, что планы фон Фельтхайма начали работать.

А пока Британия была охвачена юбилейной лихорадкой. Лондонский сезон был великолепнее, чем обычно, потому что каждая хозяйка дома старалась превзойти всех в организации развлечений. Гвоздем сезона должен был стать костюмированный бал у герцогини Девонширской, и когда наступил июнь, и улицы Лондона стали украшать, волнение охватило все слои общества.

Но тут за неделю до начала торжеств пришло известие, которое наполнило Мэтью ужасом и чувством вины. Умер Барни Барнато и обстоятельства его смерти были подозрительными и загадочными.

Второго июня Барни сел в Кейптауне на пароход «Шотландец», направляющийся в Саутгемптон. Соленый воздух и морской бриз, кажется, вернули ему бодрость духа и, за исключением странной озабоченности какой-то встречей, он был в жизнерадостном настроении. Однако, 14 июня в тринадцать минут четвертого пополудни Барни Барнато, очевидно, выбросился за борт и утонул. Это случилось за три недели до его сорокапятилетия.

— Самоубийство! — мрачно сказал Николас, сидя в библиотеке дома Мэтью на Парк-Лейн. — Кто бы мог подумать?

Мэтью был поражен этим известием. Он хотел дискредитации Барни, но не его гибели. Или, твердил настойчивый внутренний голос, в глубине души он все же хотел смерти Барни? Это означало, что он поднимается на одну ступень выше в иерархии компании; вместо Барни будет назначен новый директор, но он будет подчиняться Мэтью. Он задумался, но встрепенулся, услышав одно слово, произнесенное Николасом.

— Убийство! Что ты имеешь в виду, черт возьми?

— Ходят слухи, что Барни не сам выбросился, а его столкнули, — сказал Николас.

— Невероятно! — Сердце Мэтью сжалось, когда коварный страх закрался ему в душу.

— Даже в самые трудные минуты Барни никогда не заговаривал о том, чтобы свести счеты с жизнью, — продолжал Николас. — Один из офицеров «Шотландца» утверждает, что слышал крик: «Убийство! Ради Бога, спасите его!» и видел, как Солли Джоэл отчаянно пытался удержать Барни за ногу, когда тот падал в воду. Говорят также, что Солли рассказывал о таинственной «вспышке», которую он увидел перед падением Барни, и это мог быть выстрел.

— И этот самый офицер прыгнул за Барни в воду, чтобы спасти его? — спросил Мэтью.

Николас кивнул.

— И он говорит, что Барни хорошо плавал.

— Боюсь, что мы никогда не узнаем правду, — произнес Мэтью, чтобы успокоиться.

— Да, — согласился Николас, — но ходят разные слухи. Говорят даже, что это Солли столкнул Барни, и что это сам Барни кричал: «Убийство!». В конце концов Барни стал своего рода обузой, а Вольф и Солли только выигрывают от смерти своего дяди.

— Все это чепуха. — Мэтью поднялся с неожиданной суровой решительностью. — Барни покончил с собой — «временное помрачение рассудка» — так, кажется, сказано в официальных документах. Я больше не хочу никаких слухов. Мне хватает своих забот. Стабильность акций «Даймонд Компани» и золотых приисков может быть подорвана паникой на бирже.

На самом деле следующим шагом Мэтью была попытка связаться с Коннором. Тот в свое время очень неохотно дал ему адрес — какого-то трактира в Ист-Энде, — где его можно было найти. Мэтью никому не решился доверить это дело; завернувшись в теплый плащ и надвинув шляпу на самые глаза, он нанял кэб и поехал туда. Он не был в этой части Лондона с тех пор, как выручал Николаса из курильни опиума, но улицы почти не изменились. Трактир оказался мрачной дырой, а его посетители подозрительными и опасными на вид, как Мэтью и ожидал.

Все его труды оказались напрасными. Коннора, сказал хозяин заведения, нет в городе и не будет еще несколько недель. Будет ли какое-то сообщение для него? Мэтью поколебался, но не рискнул назвать свое имя. Отрицательно покачав головой, он вернулся к ждавшему его кэбу.

Что он мог сказать Коннору? Обещать ему денег, чтобы фон Фельтхайм оставил в покое семью Барнато? Но даже Коннору Мэтью не мог высказать своего подозрения, что фон Фельтхайм находился на борту «Шотландца» и сам убил Барни. Вероятно, думал Мэтью по дороге домой, немец такой же душевно неуравновешенный человек, каким был Барни.

Он постарался выбросить из головы мысли об этом деле и сосредоточиться на своем бизнесе. Но через несколько месяцев имя фон Фельтхайма вновь привлекло его внимание при еще более подозрительных и трагических обстоятельствах.

Во вторник 22 июня королева Виктория во главе огромной процессии триумфально проехала по улицам Лондона, отмечая свой бриллиантовый юбилей. Никогда еще в столице не собиралось столь блестящее общество — коронованные особы со всей Европы прибыли, чтобы выразить свое уважение величайшей монархии. Из самых дальних уголков империи приехали принцы и властители, вожди и премьеры, представители племен Африки, солдаты в кожаных шлемах из Австралии, канадские конные полицейские и сепаи из Индии. В центре всего этого великолепия была миниатюрная фигурка стареющей королевы. Перед тем, как начать праздничную церемонию, она разослала по всей империи свою юбилейную телеграмму: «От всего сердца благодарю мой любимый народ. Да хранит его Бог!» Потом она выехала в открытом экипаже на залитые солнечным светом улицы — «настоящая королевская погода», говорили все — и окунулась в волны восторженных приветствий народа, который испытывал глубокую симпатию к почтенной королеве и гордился тем, что она представляет великую страну и империю, где никогда не заходит солнце.

На другой же день Мэтью участвовал в более печальной процессии, когда погребальный кортеж Барни Барнато двигался от дома его сестры у Марбл-Арч к еврейскому кладбищу в Уиллисден. Две сотни экипажей следовало за гробом, и кэбмены и водители автобусов на Эджуер-Роуд провожали катафалк салютом украшенных черным крепом кнутов. Мэтью приехал вместе с Бейтом и смешался с огромной толпой, которая ждала у кладбища. В траурной процессии был лорд-мэр Лондона вместе с представителями банка Ротшильда и других финансовых кругов. Но здесь собралась и большая толпа жителей Ист-Энда, пришедших отдать дань памяти добродушному щедрому Барни, который на деле осуществил мечту каждого бедняка стать богатым. И вероятно, впервые Мэтью почувствовал себя смертным и подумал о том, какой будет его собственная эпитафия.

— Почему ты торчишь здесь в Хайклире вместо того, чтобы участвовать в лондонском сезоне?

— Боже, Джулия, ты говоришь совсем как дядя Мэтью! — Раздраженный Чарльз повернулся к ней спиной, положив руки на каменную балюстраду террасы. Погода стояла чудесная, а на ферме было еще очень много работы. Он хотел, чтобы Джулия поскорее уехала и оставила его в покое.

— Тебе двадцать четыре года, Чарльз, а каждый молодой отпрыск благородной семьи непременно должен участвовать в лондонских сезонах. Ты довольно привлекателен внешне, а мог бы быть даже красивым, если бы чаще мылся. Но ты лишь бродишь по дому или торчишь в поле, как какой-нибудь неотесанный крестьянин.

— Джулия, оставь свои проповеди для другого случая и заблудших овечек, которых ты с таким энтузиазмом опекаешь. Хотя лучше бы ты завела своих детей.

Джулия вздрогнула, потому что упоминание о детях было очень болезненным для нее. Не расстраивайся, в сотый раз сказала она себе. Ты молода, и у тебя еще есть время.

— Как же ты решаешь проблему секса?

— Джулия!

— Ради Бога, не изображай из себя святошу! В конце концов, я твоя сестра. Если ты не можешь поговорить об этом со мной, с кем же еще тебе говорить?

Джулия стала ведущим участником движения за права женщин. После разговора с Мэтью она прочитала книгу леди Флоренс Дикси «Глориана, или Революция 1990 года» и была настолько захвачена идеями автора, что вскоре она присоединилась к деятельности несколько эксцентричной дочери маркиза Куинсберри. Кроме того, Джулия начала выписывать радикальные газеты и стала проявлять повышенный интерес к лейбористскому движению. В этой области ее идеалом была Дейзи, леди Уорвик, которая сочетала две несовместимые роли: любовницы принца Уэльского и борца за права неимущих. В результате, за последние годы Джулия столько всего услышала и увидела, что научилась без смущения говорить о самых деликатных вещах. Сейчас она пристально посмотрела на брата.

— Я вижу, у тебя новая горничная!

Чарльз покраснел.

— Что ж, я так и думала, — мрачно произнесла Джулия. — Такие девушки и приходят в мой центр помощи с ребенком на руках, не имея работы и крыши над головой. Надеюсь, что кто-нибудь успел рассказать новой служанке о ее неофициальных обязанностях. Судя по испуганному выражению ее лица, это ей уже известно.

— Им это нравится. Они сами напрашиваются.

— В самом деле? Сомневаюсь. Но горничной трудно отказать графу, верно? Или она потеряет работу. Это мир, где правят мужчины, особенно, мужчины из высших слоев общества. Если тебе так нравится делать детей, то почему бы тебе не жениться на какой-нибудь хорошенькой дочке герцога и не произвести на свет законных наследников?

— Мне не нравятся герцогские дочки. Я предпочитаю общество простых женщин — они не требуют от меня слишком многого.

К сожалению Джулия не восприняла всерьез его высказывание, и об этой недальновидности ей еще придется пожалеть. А пока она продолжала начатую тему.

— Но тебе все равно придется жениться на деньгах. Ты не можешь не видеть, что Хайклир приходит в упадок.

— Все еще не так плохо, как кажется. В Десборо дела еще хуже, — ощетинился Чарльз.

Джулия фыркнула.

— Надеюсь, ты не собираешься брать пример с Десборо. Наш дядя Хью может служить лишь образцом расточительного хозяина.

— Хайклир выживет и без моей женитьбы на богатой наследнице, — упрямо произнес Чарльз.

— Каким образом? Я надеюсь, ты не рассчитываешь, что дядя Мэтью придет тебе на помощь, ведь ему это безразлично.

— Ну, его же должна интересовать судьба имения. В конце концов, мы — его ближайшие родственники после Филипа и Миранды. У него миллионное состояние — ему ничего не стоит позаботиться о Хайклире!

— Не понимаю, почему он должен давать тебе деньги. В семье никогда не было средств, поэтому ему и пришлось бежать на алмазные копи и там сколачивать себе состояние. Он проявил инициативу — и немалую, заметь. У меня такое ощущение, — и Джулия внимательно посмотрела на брата, — что он больше расположен к тем, кто проявляет такую же предприимчивость.

— Можешь не напоминать мне. Я отлично знаю, что он больше расположен к Эдварду и оплачивает его содержание в армии. Эдвард — всеобщий любимец! Но я же не мог записаться в армию, верно? Я нужен здесь.

— Ты не столько делаешь, сколько рассуждаешь о делах. — Джулия раздраженно тряхнула кудрями. Иногда Чарльз был таким же медлительным и неповоротливым, как большие ломовые лошади, которые бродили по имению. К сожалению, он был менее покладистым.

— Честно сказать, я пришла сюда именно по поводу Эдварда. Я понимаю, что он должен сам пробивать себе дорогу в жизни, но меня беспокоит, что он выбрал армию. Если будет война, его могут убить! А он единственный прямой наследник графского титула.

— Ну, если Эдвард умрет, ты, без сомнения, удвоишь свои усилия в борьбе за права женщин, — с сарказмом в голосе произнес Чарльз. — Я слышал, вы начали кампанию за равенство в сексуальной жизни и пересмотр законов о браке и разводах. Недавно вы даже высказали предложение, чтобы титул наследовал не старший сын, а старший ребенок. Если закон будет изменен, то наследницей титула станешь ты, в случае если я умру бездетным.

— Какие глупости ты говоришь! — Джулия даже побледнела от гнева. — Как ты смеешь намекать, что я веду эту кампанию в собственных интересах! Я совершенно не хочу быть графиней Хайклир. Я добиваюсь лишь того, чтобы мужчины перестали думать, будто женщины рождены для того, чтобы страдать и работать на мужчин, скрывать свои природные качества, предоставив мужчинам одним править миром. К женщинам относятся как к существам низшего порядка — и это на пороге двадцатого века, — когда женщины имеют прав не больше, чем в средние века.

— Хватит! — взмолился Чарльз. — Ты не на своем политическом собрании. Я знаю, что ты считаешь меня болваном, но даже я понял суть ваших аргументов. Значит, ты приехала сегодня сюда, чтобы уговорить меня жениться и произвести на свет законного наследника на случай героической гибели Эдварда в бою?

— Да.

— А как насчет дяди Мэтью и Филипа? Титул может перейти к ним.

— Он им не нужен, они слишком заняты своим алмазным бизнесом, чтобы еще заботиться и об имении. Титул должен остаться у нашей ветви семьи Харкорт-Брайтов.

— Эдвард — не Харкорт-Брайт. — Эти слова вылетели у него машинально. И Чарльз был рад этому — ему давно хотелось с кем-нибудь поделиться.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джулия.

Чарльз объяснил.

— Ерунда, — последовал решительный ответ Джулии.

— Я слышал, как папа это сказал.

— Наш отец, — заметила Джулия, — был сумасшедшим.

— Наша мать, — произнес Чарльз со злорадством, которое удивило даже его самого, — была шлюхой.

Джулия пропустила мимо ушей его слова; она считала, что это не тема для обсуждения.

— Я приехала сюда, чтобы напомнить тебе о твоем долге. Выполнив свою миссию, я ухожу.

— Говоря о моем долге и о нашей матери, почему ты не спросишь меня, как она?

— Ну… — Джулия замялась, делая вид, что натягивает перчатки. — Как она?

— Почему бы не навестить ее и не спросить у нее самой?

Джулия почти со страхом бросила взгляд на окна западного крыла дома, в которое Изабель удалилась после смерти Фредди.

— Да, мне бы конечно хотелось. К сожалению, мне надо успеть на поезд. Но в следующий раз… в следующий раз я обязательно навещу ее.

Чарльз язвительно усмехнулся.

— Понимаю. — Он приблизился к сестре и наклонился к самому ее лицу. — Неужели ты серьезно думаешь, — прошипел он, — что я могу привести свою невесту в Хайклир, пока она здесь, пока ее присутствие омрачает это место?

Джулия поежилась. Она почувствовала острое желание оказаться как можно дальше от Харкорт-Холла, и надев перчатки, быстро направилась к двери.

— Помни, что я сказала, Чарльз. И помни еще одно: я рассчитываю увидеть ту же самую горничную в следующий раз, когда сюда приеду, и без живота!

Эдвард лежал на спине в высокой траве на склоне холма у Хайклира. Его лошадь была привязана в тени под деревом, а сам он лежал, подставив лицо солнцу, теплому и яркому, как его собственный характер.

Чудесным образом не затронутый трагедией Харкорт-Брайтов, Эдвард шел по жизни в полной уверенности, что на небесах есть Бог, и он всегда будет добр к нему. Эдвард был неизменно внимателен, дружелюбен и спокоен. Отсутствие интеллектуальных способностей компенсировалось у него желанием всем угодить и глубоким чувством долга. Сейчас, когда он сменил итонский галстук на кавалерийские сапоги, он с радостью смотрел в будущее, уверенный, что и в Сандхерсте он будет так же счастлив и популярен, как в школе.

Еще три года назад Эдвард решил посвятить себя карьере военного, после того, как увидел кавалерийские маневры осенью 1894 года. Бравые офицеры в великолепной форме — среди них полковник Джон Френч и майор Роберт Баден-Поуэлл, — прекрасные лошади и дружеские отношения сразу завоевали сердце Эдварда и определили цель его жизни, которой он далее не изменял. Для него существовали только уланы и гусары и больше никто.

Эдвард никогда не думал, что между ним и его мечтой могут встать барьеры — и самый непреодолимый — деньги. Выбрав кавалерию, Эдвард выбрал самый дорогой род войск, где были просто необходимы большие средства. Кавалерийскому офицеру нужно было минимум 500 фунтов в год в дополнение к его жалованию, а в некоторых полках и того больше — Восьмой гусарский, например, был известен своим дорогим образом жизни, а уланы Девятого полка вообще пили кларет на завтрак. Имение же Хайклир пришло в упадок после смерти Фредди, и его закрома были почти пусты.

Но для Эдварда существовала только кавалерия. Он любил лошадей, их силу и красоту. Он любил ездить верхом и делал это мастерски. Он участвовал в скачках с препятствиями и был храбр на охоте, имел общительный характер и неодолимо тянулся к армейскому братству.

Странно, но именно Мэтью пришел ему на помощь. Не потому, что он стал жертвой очарования Эдварда, а просто потому, что восхищался целеустремленностью Эдварда в достижении поставленной цели, и его забавляла наивная вера юноши, что в конечном итоге все будет хорошо. В этом случае в роли Бога выступил Мэтью и внес деньги.

Эдвард встал и с удовольствием потянулся. У него были вьющиеся каштановые волосы, веселые карие глаза и рот, который постоянно улыбался. Ростом немного выше шести футов, он был строен и легок, хотя и достаточно силен. Его взгляд упал на спокойную долину внизу, но мысли его были не о мире. Если повезет, то скоро будет война, сказал он себе, отвязывая лошадь. Уже поговаривали о волнениях в Трансваале, и он надеялся, что военные действия не начнутся прежде, чем закончится его подготовка.

Девиз «За королеву и родину» был навсегда запечатлен в сердце Эдварда, и он нес его с преданностью и страстью, которая была бы уместной и при дворе короля Артура.

Глава шестая

Мэтью не любил костюмированные балы. Он считал, что они не отвечают его стилю, потому что он имел достаточно заметную внешность и без вычурного костюма. Он был один из немногих, кто ждал бал у герцогини Девонширской без всякого энтузиазма. Сначала он хотел появиться в вельветовых брюках, простой рубашке и начищенных высоких сапогах, изображая старателя с алмазных копей. В конце концов он был «Алмазным Брайтам», а бал давался в честь бриллиантового юбилея королевы. Однако, поразмыслив, Мэтью решил, что такой скромный костюм может быть воспринят, как оскорбление, а даже он не хотел расстраивать гордую Луизу, которая была герцогиней Манчестерской до того, как во второй раз вышла замуж за герцога и стала «двойной герцогиней». Со вздохом он заставил себя серьезно подойти к предстоящему балу и выбрал себе костюм Генриха VIII.

Костюм был великолепен. Короткие синие бархатные штаны были надеты поверх чулок цвета слоновой кости. Верхний камзол из светлого шелка был опоясан бархатным кушаком, украшенным бриллиантами. Поверх Мэтью надел короткую бархатную куртку с пышными рукавами, отделанную шелком, золотым шитьем и бриллиантами. На ногах у него были синие бархатные туфли, а на голове — плоская шапочка с белым плюмажем.

При своих золотых волосах и бороде, пронзительных синих глазах и высоком росте Мэтью точно отражал общее представление о короле. Камердинер Мэтью громко выражал свой восторг.

— Чертовски хорошая работа, — проворчал Мэтью, — но ощущение ужасное. В этом костюме слишком жарко.

Он направился к детской, потому что обещал Миранде показать свой костюм перед тем, как поедет на бал.

— Сэр Мэтью, — сказала няня как можно убедительнее, — не стоит нарушать покой девочки в такой поздний час.

— Она еще не спит. А если спит, разбудите ее.

— Это очень плохо для нее, — отчаянно запротестовала няня. — Маленькому ребенку нужен распорядок. У Миранды его нет — вы приходите в детскую и уходите, когда это вам удобно и…

— А вы хотите, чтобы я приходил и уходил, когда удобно вам! — рявкнул Мэтью. — Конечно, я навещаю свою дочь, когда захочу. Это мой дом, а она — моя дочь, и она должна приспосабливаться к моему распорядку. А сейчас поднимите ее с постели. Я обещал показать ей костюм, и я сдержу свое обещание.

Няня поспешно удалилась, чувствуя, что даже сам король Генрих не мог бы проявить больше власти.

После, того, как Миранда похвалила его костюм и чуть не оторвала плюмаж со шляпы, Мэтью спустился вниз, где его ждали Джулия с мужем.

— Ты выглядишь прекрасно, дорогая, — похвалил Мэтью племянницу и поцеловал ее в щеку. — Могу я спросить, кого ты будешь представлять?

Изящная фигурка Джулии была задрапирована в белый шифон на греческий манер. Одно плечо оставалось обнаженным, а на талии ткань была схвачена тонким поясом и ниспадала до самого пола. Светлые волосы Джулии были уложены локонами вокруг лица, а один длинный локон спускался на обнаженное плечо. Усаживаясь в экипаж рядом с Мэтью, Джулия чувствовала, что сегодня выглядит обворожительно.

— Я — Лисистрата.

— Боже правый!

— Имя означает «Распускающая армии», и так названа пьеса Аристофана. Когда афинские мужчины не захотели прекратить одну очень длительную войну, Лисистрата предложила женщинам взяться за дело и заставить их заключить мир. Женщины захватили Акрополь и оставались там, так что у мужчин не было доступа к казне. Но главное было то, что женщины отказывались ложиться в постель с мужчинами до тех пор, пока, не будет заключен мир. Здорово, правда? Одно из первых выступлений за эмансипацию женщин!

— Я знаю историю о Лисистрате, — сухо заметил Мэтью. — Меня просто удивило, что ты так хорошо знаешь классику.

— О, я не знаю. Тетя Джейн рассказала мне эту историю.

— Ну, конечно. Добрая Джейн. Настоящий синий чулок, — пробормотал Мэтью.

— Не будь таким надменным, дядя Мэтью. Дейзи Уорвик абсолютно права, когда говорит, что мы, как класс, не слишком ценим ум.

— По своему положению любовницы принца Уэльского Дейзи Уорвик может высказывать любые взгляды, какими бы возмутительными они ни были, — парировал Мэтью. — А я ценю ум, а вот то, на что этот ум тратится, я не всегда одобряю.

— Тетя Джейн с большой пользой применяет свои знания, а сейчас когда они с Робертом живут в Лондоне, мы можем более тесно сотрудничать с ней в работе над нашими проектами. Сейчас мы задумали новое дело — школу для девочек из неимущих семей.

— Прекрасно! — язвительно сказал Мэтью. — Значит, если они не найдут работу или не выйдут замуж, они смогут найти утешение, спрягая латинские глаголы или декламируя сонеты Шекспира?

Ответ Джулии потонул в суматохе, в которую попал экипаж, приблизившись к Грин-Парк. Огромная толпа собралась возле особняка, чтобы поглазеть на гостей.

— Может быть, они пришли послушать музыку, — предположил лорд Альфред.

— Или поразмышлять о той пропасти, что разделяет господ и простой народ, — чуть слышно пробормотала Джулия, стараясь на смотреть на бедно одетых людей, расталкивающих друг друга в стремлении занять место получше, чтобы увидеть великолепных гостей, собравшихся на бал.

У Мэтью не было никаких угрызений совести; расправив плечи и гордо подняв голову, он величественной походкой вошел в особняк, заслужив восторженные похвалы толпы. Его внешность и осанка являли собой самое прекрасное зрелище, которое Лондон когда-либо видел.

На костюмированный бал герцогини Девонширской было приглашено три тысячи гостей. Герцог и герцогиня были одеты в костюмы императора Карла V и Зенобии, царицы Пальмиры. Принц и принцесса Уэльские появились, одетые как Великий магистр ордена святого Иоанна в Иерусалиме и Маргарита де Валуа. Среди гостей выделялись также Дейзи, леди Уорвик, в костюме Марии-Антуанетты и герцог Мальборо в костюме Людовика XV. Герцогу костюм шил сам Уорт, и он выглядел весьма импозантно даже в таком изысканном обществе. Костюм был сшит из бархата соломенного цвета, расшитого серебром, жемчугом и бриллиантами. Жилет был из белого и золотого дамаска, материал был точной копией старинного образца. Каждый драгоценный камень был пришит вручную, а на вышивку несколько вышивальщиц затратили целый месяц.

— Говорят, он стоит пять тысяч франков, — заметила Джулия, разглядывая герцога со смешанным чувством восхищения и отвращения. — Это почти 300 фунтов стерлингов. Представляешь, сколько времени простая семья могла бы жить на эти деньги?

— Джулия, прошу тебя, перестань, — взмолился Мэтью с наигранным отчаянием в голосе. — Хватит с меня твоего социализма. Мы здесь для того, чтобы развлекаться, а если тебе так неприятно это общество, то я не понимаю, зачем ты приехала.

— Я не хотела пропустить бал, — честно призналась Джулия. — Мое отсутствие никому бы не помогло; к тому же мое платье не стоит триста фунтов.

— И вон то — тоже, — шепнул лорд Альфред. — Там просто не на что тратить такую сумму.

В его голосе прозвучало такое восхищение, что Джулия невольно повернулась в ту же сторону. Однако, ее внимание отвлекло появление Николаса — пухлого, потного Нерона в белой тунике и пурпурной тоге с золотым лавровым венком в редеющих волосах. Сразу за ним появилась и первая мамаша в надежде пристроить свою дочь-дебютантку.

— Сэр Мэтью, я уверена, вы будете рады познакомиться с моей дочерью!

Мэтью поклонился.

— Я рад, мадам, что вы так уверены в этом, потому что сила вашей уверенности поможет компенсировать отсутствие моей уверенности в этом вопросе.

И он пошел прочь, слыша за спиной сдавленный смех Джулии и оставив озадаченную даму, которая никак не могла решить, обижаться ей или нет. Единственной равнодушной стороной остался Альфред, который, изогнув шею, следил взглядом за кем-то на другом конце зала.

В этот момент еще одна увешанная бриллиантами вдова загородила им дорогу.

— Сэр Мэтью, лорд Николас, вы именно те люди, которые мне нужны! — радостно затараторила она. — Будьте так добры, выскажите свое мнение о моем новом ожерелье.

Мэтью нахмурился, а Николас вежливо сделал вид, что рассматривает сверкающие камни на морщинистой шее дамы.

— Очень хорошие камни, ваша светлость, — объявил он, довольный своей ролью знатока. — Действительно очень хорошие.

— Слава Богу, вы меня успокоили. Понимаете, мы купили это ожерелье по случаю, но цена была такой приемлемой, что я начала сомневаться в подлинности камней.

— Они настоящие, не сомневайтесь, — заверил ее Николас. — Если вы купили ожерелье не у известного ювелира, то здесь мог быть замешан элемент незаконной торговли алмазами, а в этом случае цена становится ниже.

— В самом деле? Как интересно! Расскажите, как алмазы воруют из шахт.

Николас уже хотел рассказать о почтовых голубях, но Мэтью, хитро улыбаясь, наклонился к самому лицу старой дамы.

— Кафры глотают их, — сказал он с дьявольским блеском в глазах. — Подробности дальнейшей процедуры я оставляю вашему воображению.

Выражение непередаваемого ужаса появилось на лице дамы, и она, только что нежно перебиравшая камни ожерелья, вдруг отдернула руку, как будто они обожгли ее.

Джулия опять с трудом сдержала смех, но низкий, музыкальный смех позади них показал, что их разговор был услышан. Мэтью резко обернулся, чтобы посмотреть на подошедшего; вслед за ним оглянулись и Джулия с Николасом. Только Альфреду не нужно было поворачиваться: он уже смотрел в этом направлении, широко открыв глаза от восхищения. Это была та самая женщина, за которой он следил, как только увидел. Казалось, на мгновение все замерло в зале, и даже Мэтью ощутил приятную волну возбуждения при виде ее.

Она была, пожалуй, самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел, а он видел их немало. Она была темноволосой. Густые черные волосы были зачесаны назад, открывая совершенный овал лица и огромные карие глаза, с надменным выражением смотревшие на привычное восхищение окружающих. И все же тело этой женщины привлекало взгляд каждого, притягивая его как магнит. Оно было просто потрясающим — с оливковой кожей, великолепной высокой грудью, тонкой талией и длинными стройными ногами. Тут было на что посмотреть. Белый прозрачный костюм Клеопатры, царицы Нила, оставлял обнаженной ее спину и имел довольно глубокий вырез на груди. Очевидно, эта дама не слишком заботится об условностях, подумал Мэтью, когда смуглая красавица удалилась. Однако, он не был уверен, что определение «леди» было верным, потому что она была не просто женственна, а излучала какую-то животную чувственность. Вероятно, в этой красивой головке не было ни одной умной мысли или идеи, но это не имело значения. Это была женщина, с которой нужно было не беседовать, а заниматься любовью, ласкать ее. Расстегнуть платье, обнажить груди… У Мэтью даже перехватило дыхание, и ему не сразу удалось стряхнуть с себя наваждение. Постепенно разговоры возобновились, и все вошло в нормальное русло.

Лорд Альфред так и стоял с открытым ртом; его вернул к реальности лишь резкий толчок Джулии. Она заметила реакцию Мэтью и теперь смотрела на смуглую даму с нескрываемой злобой.

Даже на лице Николаса появилось мечтательное выражение.

— Разве она не удивительная женщина? — медленно произнес он.

— Кто она? — отрывисто спросил Мэтью.

— Княгиня Раминская, только что приехала из Санкт-Петербурга и сразу же стала украшением лондонского общества.

— Она русская?

— Полька. Ее отец был графом, жившим в изгнании на юге России. Знатная семья; они в родстве с бывшими королями Польши, были участниками многих революций, а одна женщина из их рода была замужем за Людовиком XV.

— Если ее отец граф, то как получилось, что она княгиня?

— Она вышла замуж за князя Раминского, еще одного польского изгнанника, который жил в Берлине. — Николас помолчал и вытер пот со лба платком, который он достал из складок своей тоги. — Они покинули Берлин несколько лет назад при весьма таинственных обстоятельствах. Официально было сказано, что князь болен и нуждается в более теплом климате. Неофициально — эта болезнь могла быть дипломатическим приемом. Естественно, княгиня стала persona non grata у императрицы. Проведя зиму в Каире, они осели в Санкт-Петербурге, где княгиня пользовалась большим успехом при дворе. Однако, говорят, что сейчас она и там потеряла расположение царских особ.

— Я могу понять отношение к ней немецкой императрицы, — тихо сказал Мэтью, следя взглядом за стройной фигурой княгини в центре зала, — но мне трудно поверить, что она потеряла расположение русского царя.

— Она была замешана в интригах.

— В этом я не сомневался.

— Политических интригах, Мэт, — подчеркнул Николас. — Она из тех женщин, которые роются в письменных столах, а потом выносят документы под одеждой.

— Под этим платьем у нее явно нет никаких документов, — с улыбкой сказал Мэтью. — Под этим платьем нет ничего, что не выглядело бы совершенно естественным.

Николас начал все больше беспокоиться. Он уже раньше видел такое выражение на лице Мэтью, но сейчас в нем была совершенно новая страстная настойчивость.

— Мэтью, прошу тебя, оставь эту женщину в покое! Княгиня опасна. Тот, кто изгнан из Берлина и Санкт-Петербурга, не может быть принят в Букингемском дворце. Держись от нее подальше, мой друг.

— Николас, посмотри еще раз на это прекрасное лицо и обворожительное тело. Я должен обладать ею, и я этого добьюсь!

Он преследовал ее весь вечер, среди ярких огней и фантастических костюмов, среди вальсов и менуэтов. Но княгиня Раминская, казалось, избегала его, ускользая так искусно, что он начал думать, что она это делает намеренно. Только он намеревался пригласить ее на танец, как она, бросив быстрый скользящий взгляд в его сторону, уходила танцевать с другим кавалером. Однако, позднее ему удалось заметить, что она смотрит на него. Поднеся бокал шампанского к губам, она встретилась с Мэтью взглядом и не отводила глаз, пока пила.

Потом она поставила бокал на стол, и ее влажные чувственные губы приоткрылись, как знак ее интереса и взаимного влечения. Она заметила и выделила его из всех — самого красивого мужчину в зале.

Даже то, что Мэтью представили княгине, не помогло. Она стояла опустив глаза, когда он заговорил с ней.

— Окажите мне честь танцевать с вами следующий танец, ваше высочество.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр Мэтью. — Она отлично говорила по-английски. — Но мне кажется, Клеопатре вряд ли понравился бы Генрих VIII. Она скорее предпочла бы Марка Антония. — Она обворожительно улыбнулась Николасу. — Ведь вы его изображаете, не так ли?

— Нерона, — едва вымолвил он, и его и без того красное лицо покраснело еще больше. — О да, конечно!

Мэтью осталось только смотреть, как княгиня закружилась в объятиях его друга, и пухлая рука Николаса легла на нежный изгиб ее спины. Больше всего на свете Мэтью хотелось прикоснуться к ней. Между тем, как все прочие дамы были закованы в броню корсетов под нарядными костюмами, было заметно, что на княгине не было ничего — или почти ничего под ее полупрозрачным платьем. До этого только леди Лэнгтри решалась появляться в обществе без корсета, и сейчас близость этого роскошного тела заставляла кровь Мэтью быстрее бежать по жилам. В своем воображении он прижимал ее к себе, и его руки блуждали по изгибам ее тела, чтобы наконец скользнуть под платье и ласкать ее прохладные белые груди.

Он с раздражением ощутил, что весь покрылся потом, и вовсе не от жары.

— Мы тоже могли бы потанцевать, — сказал он Джулии.

Она чувствовала, что служит лишь заменой другой, и хотела отказаться. Но как обычно, там, где дело касалось Мэтью, ее низменные инстинкты всегда одерживали верх над гордостью, и она шагнула к нему. И как обычно, от одного его прикосновения в ней просыпалось желание и подкашивались ноги.

— Пока ты весь вечер восхищался ею, я навела кое-какие справки. Дядя Николас прав: княгиня очень странная женщина.

Мэтью ничего не ответил, но она знала, что он ее внимательно слушает.

— История ее семьи чем-то напоминает рассказы в духе Мэри Шелли. Ее отец был своего рода современным графом Дракулой, а вся семья занималась окультизмом и, говорят, обладала даром ясновидения. В их фамильном замке в Польше были темные подвалы, полные летучих мышей-вампиров, и зловещие башни, наводящие на мысль об открывающихся гробах и трупах с вбитым в сердце колом. На семье лежало проклятие, а в ближайшем лесу бродили призраки трехсот казаков, казненных здесь однажды ночью.

— Ну, Джулия, я и не представлял, что ты питаешь такую страсть к мистическому вымыслу.

— Говорят, что она — колдунья.

— Она несомненно околдовала меня.

— К тому же она столь же умна, сколь красива. Я думала, что ты не любишь умных женщин.

— Я этого не говорил, — напомнил ей Мэтью, с улыбкой взглянув в глаза племянницы. — Последнее время ты поощряешь откровенные речи, так что посмотрим, как тебе понравится твоя собственная манера. Так вот, я не собираюсь водить с ней знакомство ради удовольствия беседовать с ней. Фактически, я вообще не хочу с ней разговаривать. Я хочу лишь обладать этим прекрасным телом. Я хочу сорвать с нее платье, бросить на кровать и изнасиловать так, как ни один мужчина не насиловал женщину.

Джулия закрыла глаза, чувствуя, как горечь и отчаяние охватывают ее. Она осознала силу страсти, с которой Мэтью желал другую женщину. Одновременно с этим к ней пришло убеждение, что княгиня — не та женщина, которая ему нужна. Если бы, думала Джулия, он не был моим дядей. Все было бы иначе, если бы он принадлежал мне.

Николас с княгиней проплыли в танце мимо них и опять взгляд Мэтью встретился со взглядом княгини. Он не замечал ничего вокруг, кроме этого призывного взгляда и влажных влекущих губ. Внезапно на этих губах появилась загадочная улыбка, и княгиня исчезла, закружившись в вихре танца. Больше в тот вечер Мэтью ее не видел.

После бала Мэтью с несвойственным ему рвением начал принимать все приглашения подряд. В течение нескольких дней он приезжал на приемы, беспокоясь что ее там не будет. Но он волновался напрасно. Княгиня Раминская была в моде, ее всюду приглашали. Кроме своей красоты, она очаровывала своей эмоциональностью, остроумием и шармом. Она могла поддержать умную беседу на любую тему и обладала поразительными знаниями английской литературы и истории.

Княгиня не избежала критики — как любая женщина. О ее разрыве с мужем говорили много, но никто точно не знал, была ли она разведена. Однако, было известно, что у нее трое маленьких детей, которые живут с князем в Берлине, и наличие которых никак не отражается на образе жизни княгини. Такое пренебрежительное отношение к материнским обязанностям заставляло многих хмуриться и недовольно поджимать губы, но Мэтью это не трогало. Семейное положение княгини не имело никакого отношения к его планам.

Ее настроение было переменчивым. Она могла быть надменной — княгиней от головы до пят, а в следующий момент становилась легкомысленной и игривой. Мэтью она казалась яркой бабочкой, постоянно ускользающей из рук.

Он, как рысь, ждал возможности поговорить с ней наедине. Наконец, однажды вечером он увидел, как она выскользнула из зала через стеклянную дверь на террасу, чтобы подышать свежим воздухом. Она была хорошо видна в темноте в своем атласном платье цвета слоновой кости, отделанном кружевами. Мэтью последовал за ней, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил их исчезновения из зала. Княгиня спустилась с террасы к небольшой беседке и со вздохом облегчения опустилась на скамью. Когда внезапно появился Мэтью, она даже вскрикнула от неожиданности.

— Сэр Мэтью! Как вы меня испугали!

— В самом деле? Простите. Я мог бы поклясться, что вы видели меня у двери, когда выходили из зала. Вы должны были догадаться, что я последую за вами.

— Нет. Я не видела вас.

Мэтью сел рядом с ней.

— Наверное, я себе льщу. Неважно, я очень рад, что застал вас одну. Почему вы так настойчиво избегаете меня?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Она отвернулась, предоставив ему возможность смотреть на ее безупречный профиль, и диадема в ее густых черных волосах сверкнула в лунном свете.

— Моя милая княгиня, такая наивность не идет вам. Вы отлично знаете, о чем я говорю — вы даже ни разу не танцевали со мной.

Она вновь повернулась к нему, и на ее лице Мэтью опять увидел то чувственное выражение, которое он заметил в первый день их встречи. В нем отражалось тайное обещание восторга и наслаждения. Оно таилось в теплоте ее взгляда, в изгибе ее губ, и ее следующие слова были как бы опровержением этому.

— Я не хотела, чтобы вы прикасались ко мне.

— Почему? Мы созданы друг для друга!

— Я прекрасно знаю тот огонь, что охватит нас, как только наши тела соприкоснутся.

Мэтью наклонился к ней, чувствуя, что она уступает.

— Тогда, что удерживает вас? Ах, Катарина, какое наслаждение познают наши тела!

Он потянулся к ее руке, в надежде поцеловать сначала ее, а потом этот соблазнительный рот, но княгиня резко ударила его по пальцам украшенным драгоценными камнями веером.

— Нет, не прикасайтесь ко мне! И я не давала вам разрешения называть меня по имени. — Она вновь была княгиней, властной, и строгой. — Однако, я могу поздравить вас с вашими большими артистическими способностями. Даже наедине вы скрываете за фривольностью свои истинные намерения.

— Скрываю? Я думал, что достаточно ясно выразил свои намерения!

— Вы только что обвинили меня в наивности. Теперь моя очередь сказать, что вам не удалось провести меня. Я знаю, какие важные проблемы волнуют вас, так что можете свободно обсудить их со мной.

— Правда? Как великодушно! — На лице Мэтью появилось озадаченное выражение. — Какие же проблемы, по вашему мнению, волнуют меня?

Княгиня взглянула на него.

— Ситуация в Южной Африке ухудшается и может привести к войне. Я знаю, что вы тайно сотрудничаете с английским правительством и парламентом Капской области для того, чтобы сохранить мирные отношения с Трансваалем. Я уверена, что могу помочь вам. У меня большой опыт в политических делах. Фактически, — она понизила голос до шепота, — я выполняла определенные миссии по заданию царя.

Она говорит серьезно, подумал Мэтью. Действительно серьезно.

— Если вы были так нужны и полезны для царя, почему вы покинули Санкт-Петербург? — поинтересовался он.

— Я работала на царя Александра. Новый царь, Николай, человек совершенно другого калибра, — ответила она, разочарованно махнув рукой.

И царь Николай влюблен в свою красавицу-царицу, язвительно подумал Мэтью.

— Почему такая очаровательная женщина, как вы, захотела заниматься скучной политикой?

— О, какой снисходительный тон! Вы думаете, что женщине достаточно сидеть и целый день слушать, как ею восхищаются? Мне этого недостаточно. И политика вовсе не скучна. У меня есть призвание к ней, без ложной скромности дар, и это мое преимущество. Я должна была воспользоваться своим талантом.

— Я уверен, что вы наделены многими талантами… Кэт.

Необычный тембр его низкого голоса заставил ее сдержать возмущение его фамильярностью, готовое сорваться с ее губ. Их взгляды встретились, и сразу же словно электрический разряд пробежал между ними, заставив их остро почувствовать взаимное желание.

Княгиня встала и в своем шуршащем светлом платье быстро взбежала по ступеням террасы, устремившись в освещенный зал, как бабочка, летящая на свет свечи.

Там она затерялась в толпе оживленных гостей, а Мэтью остался в беседке и закурил сигару. Разделенные расстоянием, они не переставали думать друг о друге. Каждый планировал покорить другого, и оба были уверены в успехе.

Катарина Раминская вышла замуж за князя в пятнадцать лет. Она его совсем не знала, но у нее не было выбора. С детства, мрачного и однообразного, каким его описала Джулия, ее готовили к браку с этим чужим человеком и к жизни при чопорном и размеренном прусском дворе.

Она жила в замке Раминских, окруженная многочисленными родственниками князя, которые сплетничали, интриговали, ссорились и страдали разными болезнями. Каждодневный распорядок в замке был установлен еще покойным отцом князя, и любая попытка что-то изменить расценивалась, как оскорбление его памяти. Более того, княгине не разрешалось показываться на улицах Берлина без своего мужа, а так как князь редко бывал дома, ее прогулки ограничивались садом при замке. Единственное, где ей позволялось бывать, были дома узкого круга аристократических семей. Катарина начала чувствовать, что ее заточили в монастырь, тюрьму или даже сумасшедший дом. Забеременев первый раз в шестнадцать лет, второй — в семнадцать, ей чудесным образом удалось выжить среди монотонности жизни в замке. К двадцати ее красота еще больше расцвела, а ее ум и образованность сделали ее заметной фигурой в обществе.

Невозможно, чтобы такое экзотическое существо было принято императрицей Августой, а увлечение Катарины социализмом стало последней каплей. Изгнанные из страны, Катарина и ее многострадальный муж обосновались в Санкт-Петербурге, и долгое время она была счастлива, пользуясь значительным влиянием и поклонением. В ней проснулась истинная страсть к политике и появилась уверенность, что она сможет манипулировать событиями. Когда ее звезда в России закатилась, а брак распался, она стала искать новую сцену. Она выбрала Лондон, а приехав сюда, сделала ставку на Мэтью Брайта.

Княгиня Раминская привыкла к самому лучшему, она рассчитала, что Мэтью может дать ей самое лучшее — материальные блага, жизнь в центре больших событий и, если она разбиралась в мужчинах, сексуальное удовлетворение. Возможно, его появление на балу в образе Генриха VIII оказало на нее определенное влияние. Катарина хорошо знала английскую историю, и ее всегда восхищало, как Анна Болейн окрутила короля — несмотря на трагический конец этой истории. Черноволосая Анна с глазами как вишни обольщала короля до тех пор, пока он не стал сходить с ума от страсти, но она была непреклонна: никакого секса до свадьбы. Княгиня со дня на день ждала развода с князем и решила применить ту же тактику с тем, чтобы выйти замуж за Мэтью.

Мэтью курил в саду и обдумывал ситуацию. Хотя княгиня пока отказала ему, она не могла отрицать их взаимное влечение друг к другу, и Мэтью был уверен, что в конечном итоге цитадель падет. Она верила, как многие другие, будто его богатство и положение означают, что он стремится к политической власти. Должен ли он разочаровать ее? Нет, пока не стоит, решил он. Не хочет ли она заманить его в какую-то ловушку? Ловушка только тогда срабатывает, когда о ней не догадываются, успокоил он себя. К тому же приманка привлекала его.

Глава седьмая

— Тетя Джейн, он совсем потерял голову из-за нее, совершенно потерял. Надеюсь, что другим это не так заметно, как мне.

— Я слышала, что она очень красива. Мэтью должен был увлечься ею. И право же, Джулия, для всех было бы лучше, если бы он вновь женился.

— Боже, только бы он не женился на ней. — Джулия в ужасе уставилась на тетку. — Сама идея не кажется мне невероятной. Однако, я сомневаюсь, что у него на уме женитьба. Хотя княгиня очень интересная, образованная женщина, но Мэтью ясно дал мне понять, что его интересует только ее тело. Знаете, Флоренс Дикси была абсолютно права, когда говорила, что мужчины сделали женщин своими игрушками и рабынями.

— Конечно права, — сдержанно согласилась Джейн. Ее больше интересовали воспитательные аспекты Движения за права женщин, и она не разделяла воинственных взглядов Джулии. Джейн принадлежала к темноволосым Графтонам, она была выше и крупнее своих сестер и племянницы. Платье, которое было на ней, было сшито из шелкового поплина хорошего качества, но было далеко не новым. И фасон его резко отличался от модного наряда Джулии. Джулия могла тратить свое время и энергию на бедных, но у нее не было намерения становиться незаметной в толпе.

Джейн закончила вешать веселенькие ситцевые шторы и спустилась со стула, на котором стояла.

— Ну вот! Как они выглядят?

— Замечательно! — с восторгом воскликнула Джулия, удовлетворенно оглядывая комнату. — Это место совершенно преобразилось.

Они находились в мрачном, обветшавшем доме в Ист-Энде и осматривали одну из двух комнат первого этажа, которые арендовали под свою школу для девочек. Комната, в которой они стояли сейчас, предназначалась для старших учениц и уже ничем не напоминала свое первоначальное состояние. Пол был тщательно вымыт, стены и потолок покрашены, а на окнах теперь висели шторы. Большую часть помещения занимали аккуратные столы, а напротив двери стоял стол учителя и доска. Вторая такая же комната, но меньшего размера, предназначалась для младшей группы.

Джейн опустилась на стул.

— Я думаю, мы почти готовы к открытию, не так ли?

— Да, только я все же считаю, что нам может понадобиться помощь.

— Ты хочешь сказать, еще одна учительница?

— Тетя Джейн, я не смогу находиться здесь каждый день. Если реакция на школу будет положительной, и у нас будут занятия в обеих комнатах, вы не сможете заниматъся с двумя классами одновременно. А если один из нас заболеет?

— Учительнице надо платить — мы не можем рассчитывать, что она будет работать бесплатно.

— Небольшого жалования будет достаточно. Поиск средств предоставьте мне. А сейчас давайте определим круг обязанностей, тогда мы получим четкое представление, какого человека нам надо искать.

— Чтение, письмо и арифметика будут моими предметами. К сожалению, ты, Джулия, никогда не была сильна в академической науке.

— Да, тетя, вы правы, — скромно согласилась Джулия. — Естественно, я расскажу старшим девочкам о роли женщины в современном мире, и я считаю, что несколько уроков гигиены тоже необходимы. Остальное время я буду заниматься с младшими. Нам надо еще кое-что учесть.

Джейн вопросительно посмотрела на племянницу.

— Им понадобятся практические знания. Мы имеем дело не с леди. Мы не собираемся готовить будущих хозяек светских салонов или юных особ, которые будут штурмовать стены университетов и медицинских колледжей. Это девочки из рабочих семей, которые иным путем не могут получить образование, и им придется зарабатывать себе на жизнь. К сожалению, навыки чтения и письма могут оказаться не так полезны, как мы рассчитывали.

— Так что ты предлагаешь?

— Рукоделие. В качестве начала, конечно. Потом мы постараемся придумать что-нибудь получше.

— Какое рукоделие?

— В основном пошив платьев и нижнего белья — вышитого, конечно. Дейзи Уорвик занимается этим в своей школе в Истон-Лодж, и герцогиня Йоркская заказала все свое приданое у нее.

— Я слышала об этом, — сказала Джейн.

— Если качество работы будет высоким, мы могли бы продавать одежду, выплачивать девочкам определенный процент и покрывать расходы на ткани и тому подобное.

Джейн посмотрела на племянницу с нескрываемым уважением.

— Подумать только, до того как ты вышла замуж, я была убеждена, что ты обычная вертихвостка, да к тому же бессердечная. Альфред сотворил чудо.

— Я думаю, это не Альфред.

— Кто же тогда?

— Скажем, я многому научилась у дяди Мэтью. Ну, теперь суммируем все качества, которыми должна обладать наша учительница. Она должна быть искусной швеей, хорошо обращаться с девочками разных возрастов со сложными характерами, быть способной научить чтению, письму и арифметике, и, возможно, азам литературы и истории, и согласиться работать за символическую плату. — Джулия засмеялась. — Где может скрываться такой идеал?

— На Принсес-Террас, дом десять, — неожиданно сказала Джейн.

— Что!

— Джулия, я знаю именно такую девушку. — Лицо Джейн вспыхнуло от волнения. — Я вспомнила о ней, когда ты сказала «искусная швея». Однажды я встретила девушку, на которой были самое модное пальто и юбка, безукоризненно сшитые. Ее наряд мне очень понравился, и зная, что она не богата, я спросила, где она покупает одежду. Девушка призналась, что шьет сама. Джулия, могу тебя уверить, подобные вещи могли бы быть из самого Парижа.

— Верю, верю, — нетерпеливо сказала Джудия, — но кто она?

— Ее зовут Лора Воэн. Ее отец преподает древние языки в школе у Роберта — очень умный и эрудированный человек, но начисто лишенный честолюбия. Лора — единственный ребенок в семье; ее мать умерла, и она проводит все время с отцом; от него она многому научилась.

— Вы думаете, она согласится?

— Я спрошу ее.

— Сделайте это при первой же возможности, — твердо сказала Джулия. — Лучше прямо завтра. Нет, завтра у нас сбор средств на организацию летнего лагеря для детей из неимущих семей. Тогда послезавтра, — Джулия недоверчиво покачала головой. — Лора Воэн, — задумчиво произнесла она, — просто не верится.

Когда несколько дней спустя Джулия встретилась с этой молодой леди, оказалось, что та полностью отвечает характеристике Джейн. Лора Воэн была само совершенство. Хотя по происхождению она относилась к среднему классу, в ней чувствовался врожденный аристократизм манер. Голос у нее был низкий, но чистый и приятный, и у Джулии сложилась впечатление, что если будет необходимо, то она сможет добиться внимания даже самых непослушных учеников. Она была среднего роста с хорошей фигурой под скромным серым платьем. Ее темные волосы, расчесанные на прямой пробор, были собраны в пучок, а большие очки закрывали почти пол-лица. О да, Лора Воэн была само совершенство, и более того, она согласилась работать за ничтожные деньги.

После беседы леди Джулия заспешила домой, чтобы успеть переодеться к балу, а леди Джейн отправилась к себе. Лора Воэн не спеша пошла назад на Принсес-Террас, поднялась к себе в комнату и сняла шляпку. Потом она сняла очки и лукаво улыбнулась своему отражению в зеркале; очки были с простыми стеклами, и она раньше никогда их не носила.

Это была хорошая идея, — сказала она своему отражению. — Такой образ несомненно понравился леди Джулии.

Затем она вынула шпильки из волос и встряхнула головой. Волосы упали пышной волной ей на плечи; теперь стало видно, что они не просто темные, а красивого каштанового цвета с рыжеватым отливом. Лицо, смотревшеена на нее из зеркала, имело красивый овал, нежную, гладкую кожу, крупный рот и самые большие и яркие зеленые глаза во всей Англии. Школьной учительнице не полагалось иметь такие глаза, поэтому Лора и купила очки, чтобы скрыть их.

Потом она начала расстегивать платье, и то, что казалось строгим платьем с длинным рукавом, на самом деле оказалось более легкомысленным нарядом без рукава, дополненным облегающим жакетом сложного покроя. Сняв жакет, Лора вздохнула с облегчением. Если бы Джулия увидела ее сейчас красивые плечи, высокую грудь и тонкую талию — она могла бы усомниться в пригодности Лоры для работы в школе. Но Лора решила строго придерживаться созданного ею образа, потому что отчаянно нуждалась в работе. Конечно, жалование было очень низким, но с этим она ничего не могла поделать. Даже такие деньги были лучше, чем ничего, а торговаться она считала неуместным. Она надеялась, что отец не станет возражать; она никак не могла втолковать ему, насколько они нуждаются в деньгах. Если она скажет ему о благотворительном характере работы и об участии в ней дам из высшего общества, тогда он, возможно, не сочтет ее занятие унизительным. Весело мурлыча какую-то мелодию, она спустилась на кухню и принялась чистить картофель на ужин.

Княгиня отложила письмо и устало улыбнулась.

Она была свободна. Но ей придется за это заплатить высокую цену.

В письме содержалось извещение о ее окончательном разводе с князем. В нем так же говорилось, что князь не будет выплачивать ей содержание, и он не несет ответственности за все ее расходы с момента их раздельною проживания. Эти условия, было сказано в письме, были известны ей с самого начана бракоразводного процесса.

Но она никак не думала, что он в самом деле настоит на них. Она надеялась, что ради доброгоимеки семьи князь будет выплачивать ей приличное содержание, чтобы она могла сохранить привычное ей положение в обществе. Княгиня нахмурилась. Неужели ее представление о мужчинах было неверным?

Деньги ее, конечно, волновали, но не настолько, чтобы спорить с князем. Она скорее согласится быть нищей, но свободной, чем жить с этим человеком и его ужасными родственниками взаперти в замке, как в тюрьме. Катарина не относилась к женщинам, способным оплакивать то, что нельзя изменить — она решительно смотрела в будущее и уверено строила планы своего спасения.

Стопка неоплаченных счетов лежала пред ней на столе — плата за прекрасный дом, который она снимала, счета от портних и модисток, жалование слугам, счета мясника и бакалейщика. Каким-то образом она должна найти способ оплатить их. Сумма была большая. Цена образа жизни, соответствующего ее титулу, была велика.

Мэтью! Мэтью мог бы оплатить все, и это нисколько не отразилось бы на его банковском счете. Выйти за него замуж стало для нее еще важнее, чем раньше.

При мысли о нем у Катарины сильнее забилось сердце, и по спине побежали мурашки. Здесь, в ее личной гостиной маска равнодушия соскользнула с ее лица, и в ее прекрасных главах вспыхнул огонь желания. Мэтью не давал ей спать по ночам, но не мечты о политических махинациях или жажда богатства гнали прочь сон.

Она сгорала от примитивной жажды чувственной власти его тела.

Он излучал мужскую силу, как сильный животный запах, и она ощущала его всякий раз, когда он был рядом. Она жила в постоянном возбуждении, замечая каждое движение его широких плеч и узких бедер. Ее преследовал звук его шагов. По ночам она металась на кровати среди шелковых простыней, снедаемая неудовлетворенным желанием. Снова и снова представляла она себе момент, когда он возьмет ее с жестокостью и нежностью, которые обещал взгляд его синих глаз.

Несколько раз она готова была уступить. Несколько раз, когда невидимая нить, связывающая их, натягивалась как струна, княгиня готова была упасть в объятия этого человека, к которому ее неумолимо влекло, и вкусить всю сладость его поцелуев. Но каждый раз здравый смысл удерживал ее.

— Спокойнее, — говорил ее внутренний голос. — Ты сделала высокие ставки. Он силен, но ты сильнее. Заставь его жениться на тебе.

Но я хочу его, страдало ее женское начало, и так ли уж я сильна? Иногда проницательный взгляд его прищуренных глаз, казалось, проникал в самые сокровенные ее мысли. Он заставлял Катарину дрожать. Она привыкла владеть ситуацией и не была готова к поражению. Взгляд Мэтью выводил ее из равновесия.

— Ты придешь ко мне, — как бы говорил он. — Все приходили. И ты получишь, чего ждешь, но на моих условиях.

И все же она держалась и решительно продолжала игру, которая должна была привести к брачному ложу. Мэтью Брайт был как скала. Он выстоит в любой шторм и никогда не склонит головы. Он поднимет тебя на руки и не даст тебе упасть если захочет. Но если ты ему безразлична, он пройдет мимо, пока ты будешь барахтаться в грязи, и даже не удостоит тебя взглядом.

Катарина глубоко вздохнула. Какой мужчина! Какой противник! А какой они будут парой, когда все свершится! Пока же ей надо немедленно решить свои финансовые проблемы. Открыв ящик стола, она достала коробку и подняла крышку. На бархате засверкали бриллиантовая диадема, изысканное ожерелье, рубины, изумруды и сапфиры.

Княгиня равнодушно посмотрела на них. Жаль, что они были фальшивыми; оригиналы исчезли еще до того, как она покинула Санкт-Петербург. В час настоящей нужды она пожалела о своих прошлых безрассудных расходах, но не стала долго раздумывать о том, что невозможно было исправить. Сейчас она должна получить страховку. Расстелив на столе платок, она взломала ножом для бумаг еще один ящик стола и начала методично ломать искусно сделанные копии. Когда от них остались одни обломки, ее рука остановилась на жемчужном колье. Нет, она сохранит его. Не может же она, в конце концов, появиться на людях без единого украшения. Что-то должно остаться.

Укромное место для обломков уже давно было готово. Ночью княгиня пробралась на чердак, где хранились дорожные чемоданы, и при свете лампы нашла тот, который был ей нужен. Много лет назад она приобрела чемодан с двойным дном и даже несколько раз использовала его по назначению. Теперь она спрятала сюда остатки своих фальшивых драгоценностей Если дом будут обыскивать, что мало вероятно, никто не догадается заглянуть в чемодан — да и тайники такого рода предназначены для документов, а не для диадем.

На следующий вечер княгиня оделась для бала и велела принести бриллианты. Когда бледная горничная вернулась с пустыми руками, Катарина устроила истерику и потом вызвала полицию.

Новость мгновенно распространилась по Лондону. Проведя все утро с полицией и представителями страховой компании, Катарина с особой тщательностью оделась к чаю. Она выбрала шелковое платье цвета морской волны с широкими рукавами и пышной юбкой. Как обычно, она не надела корсет, и тонкий материал плотно обтянул ее высокую грудь и стройную талию. Свои черные волосы она убрала в строгий греческий пучок. Искусно припудрив лицо, она придала ему необходимую бледность и не стала скрывать темные круги под глазами, вызванные в действительности бессонными ночами в мечтах о Мэтью.

Как она и рассчитывала, он первым посетил ее.

Она предупредила дворецкого, что для всех остальных ее нет дома, и приготовилась принять его, сидя на софе; от ее бледного лица и зеленого платья веяло прохладой, несмотря на жару летнего полдня. Как только он вошел, атмосфера сразу накалилась. Когда он приблизился к ней, ее обдало мощным воздушным потоком, подобным волне за кормой корабля. Он опустился на колено перед ней и поцеловал руку, задержавшее в своей руке.

— Кэт! — произнес он.

В его голосе было такое нежное участие, что она почти поверила, что у нее в самом деле украли драгоценности, и захотела броситься к нему на грудь в поисках утешения. Она позволила ему удержать ее руку; он впервые прикасался к ней, и когда кровь начала стучать у нее в висках, она подняла на него свои печальные глаза. Лицо Мэтью было всего в нескольких дюймах от нее, его взгляд был прикован к ее лицу, его губы влекли ее. Сделав над собой огромное усилие, она высвободила руку и печально улыбнулась ему.

— Спасибо, что зашли, сэр Мэтью, но как видите, я вполне оправилась от шока.

— У полиции есть какая-нибудь зацепка? — Он сел рядом с ней, удобно скрестив ноги.

— Нет. Они думают, что замешан кто-то из слуг, но я этому не верю. — Она опять улыбнулась, на сей раз веселее, потому что не имела представления, какому испытанию были подвергнуты слуги.

— Я рад, что сохранился ваш жемчуг.

— К счастью, я была в нем весь день; последние дни я вообще его не снимала. Я тоже этому рада. Он — моя единственная связь с прошлым.

— Украденные драгоценности были застрахованы, я надеюсь?

— Конечно, но для меня важны не деньги. Драгоценности были любимы мной и дороги мне так же, как память.

Черта с два, подумал Мэтью, почувствовав фальшь в ее словах. Вы сделаны из редкого сплава разных поступков и чувств, княгиня, но сентиментальности среди них нет!

— Значит, их невозможно заменить, — сочувственно сказал он.

— К сожалению. Понимаете, сэр Мэтью, я окончательно развелась с князем. Теперь я совершенно одна в этом мире и стараюсь построить новую жизнь. Драгоценности были напоминанием о прошлых, счастливых временах.

Мэтью понял, на что она намекала, и постарался скрыть довольную улыбку.

— Я полагаю, что ваши дети наиболее крепко связывают вас с прошлым, — заметил он.

— О да, конечно! Но князь запретил мне видеться с ними. Я могу утешаться лишь сознанием того, что когда они вырастут, они узнают правду и поймут, как я страдала.

— Знаете, о чем я думаю? — Мэтью придвинулся к ней ближе. — Я думаю, в вас нет материнского инстинкта.

Тембр его голоса и его близость лишали ее воли. Все тело Катарины горело желанием. Ее соски напряглись и так натянули лиф платья, что она была уверена, Мэтью увидел их очертания через тонкий шелк. Сознание того, что его сильное тело было совсем рядом, вызывало у нее головокружение.

— Мне кажется, ваши инкстинкты направлены на другое, — продолжал он. — У вас тело Афродиты, вы созданы для любви. Перестаньте сопротивляться им, Кэт, и перестаньте противиться мне. Я хочу вас. Вы даже не представляете, как сильно. И вы хотите меня. Я это вижу.

— Нет! — Катарина резко сбросила с себя наваждение и вскочила на ноги.

Мэтью медленно поднялся и посмотрел на нее.

— Есть очень некрасивое название для таких женщин, как вы, но я все же верю, что вы сдадитесь. — Он наклонил голову и прижался губами к внутренней стороне ее запястья. — Ограбление все же стало для вас шоком, — спокойно заметил он. — У вас очень частый пульс.

Николас дал Мэтью зацепку, которой ему не хватало. После обеда они сидели за бокалом бренди и сигарами и беседовали, когда Николас заговорил о краже драгоценностей.

— Княгиня должна получить приличную сумму от страховой компании, — заметил он, — и у меня такое чувство, что она ей очень нужна.

— Почему ты так говоришь?

— Я однажды встречался с князем, — не спеша произнес Николас. — Княгини с ним не было — уехала на одну из своих увеселительных прогулок. Он поразил меня своим типично прусским характером — тот случай, когда среда подавляет все человеческие качества! Он недалекий и скуповатый человек. Если их с княгиней раздельное проживание продлится и дальше, он скоро перестанет посылать деньги на ее банковский счет.

— Она сказала, что они развелись. — Мэтью прищурился и довольно улыбнулся.

— Ну вот, что я говорил. — Николас помедлил и смущенно откашлялся, как он делал это всегда, прежде чем перейти к какому-нибудь деликатному вопросу. — Мэт, дело в том, что я хотел кое-что сказать тебе. Я знаю, как ты увлечен княгиней, но я больше ни с кем не могу этим поделиться.

— Продолжай.

— Я думаю, что ее драгоценности были фальшивыми! Необязательно все, но по крайней мере часть из них. У нее было одно украшение, бриллиантовое ожерелье, которое особенно привлекало мое внимание. Это была отличная работа, но не настолько хорошая, чтобы соответствовать стандартам подлинных бриллиантов.

— Ты очень наблюдателен, — сказал Мэтью.

— Мне приятно думать, что я что-то понимаю в своем деле. — Николас держался очень скромно и задумчиво попивал свой бренди. — Но если они были поддельными, то ты, конечно, этого не заметил.

— Когда я бывал с княгиней, я не смотрел на ее украшения. Меня прежде всего интересовала ее природная красота. — Голос Мэтью стал печален. — Ники, ты, возможно, прав. Но ради Бога, никому не говори об этом.

— Если она получит страховку, она просто украдет эти деньги, — возмущенно произнес Николас.

— Страховые компании, как сборщики налогов и банки, играют беспроигрышно, — уверенно сказал Мэтью. — И в конце концов, мы не можем ничего доказать. Она скорее привлечет тебя к суду за клевету и получит еще компенсацию с тебя. Оставим это дело.

Однако, сам Мэтью не собирался ничего оставлять. Планы княгини были теперь для него как открытая книга, и он нашел ее слабое место. Мэтью приготовился к удару.

Глава восьмая

Детский смех замер вдали и благодатная тишина наконец установилась в комнате. Лора тяжело опустилась на стул и закрыла глаза. Она смертельно устала. Леди Джулия сегодня вообще не появлялась в школе, а у леди Джейн разболелась голова. Лоре пришлось практически одной справляться с двумя группами девочек, и как назло, классы были полны, а дети особенно шумны и подвижны. Усталость разлилась по всему ее телу и затуманила сознание. Она попыталась расслабиться; ей захотелось сбросить тяжелый груз усталости с плеч. Прошло несколько минут, прежде чем Лора почувствовала, что не одна в комнате. И даже не открывая глаз, она уже знала, что ее молчаливой компаньонкой была Мэгги Грин.

Девочка сидела в дальнем углу комнаты, низко склонившись над тканью, которую она прилежно расшивала.

— Мэгги, на сегодня достаточно. Ты испортишь глаза при таком слабом свете.

Мэгги неохотно отложила шитье. Она шила великолепно, и вообще она была лучшей ученицей у Лоры. Другие предметы ей тоже давались легко. Сейчас она продолжала сидеть и тоскливо смотреть на Лору. На что она надеялась? И какие надежды, вдруг с грустью подумала Лора, могут питать девочки вроде Мэгги Грин?

— Раз уж ты здесь, Мэгги, помоги мне все здесь убрать.

Девочка сразу же вскочила с места, стала собирать книги со столов и складывать их в аккуратные стопки. Она вытерла доску и довела до блеска чистоту каждой парты. Делала она все быстро и хорошо. Даже ее поношенное платье и каштановые волосы выглядели аккуратнее, чем у большинства девочек, и Лора была уверена, что этого Мэгги добилась благодаря своим собственным стараниям. Ее беспутная мать нисколько не заботилась о том, как выглядит ее дочь.

Лора надела шляпку и поправила очки. Она поежилась, взяв с вешалки пальто. Приближалась осень. Ей нужно поговорить с леди Джулией о покупке небольшой печки для обогрева класса. Сейчас Лору согревал лишь конверт с жалованием, лежавший у нее в сумочке. Хотя сумма была очень малой, ее хватит, чтобы заплатить бакалейщику.

— Я иду в твою сторону, Мэгги. Пойдем вместе?

Девочка едва переставляла ноги, когда они пошли по темным улицам.

— В чем дело? Ты не хочешь идти домой? — Лора постаралась придать своему голосу беспечность, но боялась услышать ответ.

Мэгги кивнула.

— Почему? — машинально спросила Лора, почти уверенная, что знает ответ.

Они дошли до двери дома Мэгги. Девочка повернулась к Лоре; выражение ее лица было серьезным и печальным.

— Мне трудно, объяснить, мисс. В школе хорошо. Там светло и чисто, и уроки интересные. А дома… все по-другому. Мама и папа не понимают, о чем я говорю, когда я пытаюсь рассказать им, что я узнала в школе.

Не дожидаясь ответа, она скрылась за дверью, и Лора даже была этому рада. У нее не было настроения утешать девочку, а совет она просто не могла ей дать. Мэгги подтвердила самые худшие опасения Лоры. Ей уже приходилось бывать в домах, вроде дома Гринов. Она подозревала, что мистер Грин был пьяницей, а миссис Грин вносила свою лепту в доход семьи, зарабатывая на жизнь древнейшей профессией. Какой смысл имело образование в такой среде? Мэгги уже стала чужой в своей семье, но шансов вырваться оттуда у нее почти не было. С ее утонченной натурой и природными способностями, сможет ли она быть счастливой в таких условиях? Сможет ли она выйти замуж за человека ее круга, с которым, как со своим отцом, она не найдет общего языка? Несмотря на все усилия Движения за права женщин, потребуется еще много времени, прежде чем у таких девушек, как Мэгги, появится возможность для развития.

Лора села в омнибус, чувствуя себя расстроенной и одинокой. Она честно признавала, что ее озабоченность судьбой Мэгги носила личный характер, потому что в ней она видела отражение своих собственных проблем. Умная, получившая от отца, человека таких блестящих способностей, что он мог бы преподавать в университете, прекрасное образование, Лора тоже чувствовала себя «белой вороной». Ей случалось встречаться с молодыми людьми, но они либо были озабочены денежными проблемами, либо были глупы. Не имея собственных денег, она была ограничена в выборе друга. Ей могло быть безразлично его общественное и материальное положение, но она уже знала, как поступают большинство мужчин. Привлекательный молодой учитель, проработавший два семестра в школе вместе с ее отцом, ясно дал ей понять, что хочет ее, но не менее ясно, что не может себе позволить жениться на ней. Священник, который с вожделением смотрел на нее, и богатый хозяин фабрики, преследовавший ее своими домогательствами, отпадали по другой причине. Лора не позволила бы им прикоснуться к себе. Классическое образование и книги, забываемые повсюду родителями, не оставили для нее секретов в интимных областях жизни. Тайны брачной постели для нее не существовало, но это не означало, что она собиралась заниматься этим с ними. Но с другой стороны, красивый, мужественный каменщик с уверенной походкой и горящим взглядом, который, казалось, раздевал ее и заставлял ее ноги дрожать, тоже не подходил ей. Лора не страдала классовыми предрассудками, но когда она услышала, как он говорит, увидела, как он, шатаясь, выходит из паба, она поняла, что хотя их тела могли бы вместе обрести чудесную гармонию, их души разделяли бы миллионы миль.

Острая боль одиночества терзала Лору. Ей не с кем было поговорить, кроме своего отца, но от него она должна была скрывать свои проблемы. Лора усиленно боролась со своей депрессией. Она чувствовала усталость, а депрессия всегда наваливалась на нее в минуты усталости. У нее есть отец, который ее любит, и она должна благодарить за это судьбу. Но — тут ее настроение совсем упало — в последнее время он выглядит утомленным и больным. Она должна уговорить его пойти к врачу. Ведь если его не станет, что она будет делать?

Мэтью нанес короткий визит в Брайтуэлл и сразу же вернулся в Лондон. Солнечные лучи потеряли свое тепло, и тихие сентябрьские дни сменялись прохладными, туманными ночами. Княгиня возвратилась в свой лондонский дом.

— Я даю небольшой прием, ваше высочество, — сказал Мэтью официальным тоном, навестив ее, — для избранного круга людей, кто остался в городе. Вы придете?

— Непременно. Благодарю вас.

— Должен предупредить, что прием будет проходить в игорном клубе. Будут, конечно, только приглашенные. Я снял все помещение на один вечер. Моя семья тоже будет присутствовать — моя племянница Джулия любит делать небольшие ставки.

— Меня не так-то легко смутить, сэр Мэтью.

— Развлечения убудут несколько иными, чем в Берлине. — Он самоуверенно усмехнулся. — Вы, конечно, можете не участвовать в игре, если она оскорбляет ваши чувства — или если у вас напряженно с финансами.

Катарина сверкнула глазами.

— Игра меня не оскорбляет, и мои финансовые дела в полном порядке. Немного игры в рулетку мне не повредит.

— Я был уверен, что вы так скажете.

Как и предполагал Мэтью, неспокойная совесть Катарины заставила ее мгновенно отреагировать, когда он намекнул на ее возможные финансовые проблемы. Она уже прикинула, что может протратить 500 фунтов, но не более; к тому же всегда оставалась надежда выиграть. Оптимизм значительно прибавил ей настроения, когда она с особой тщательностью оделась в золотистое бархатное платье, глубокий вырез которого откровенно демонстрировал ее высокую грудь. Сегодня она отказалась от жемчуга: нежный цвет ее безупречной кожи служил достаточным украшением. Она положила в бархатную сумочку 500 фунтов, рассчитывая вернуться с пятью тысячами. Игорный зал был обставлен со вкусом и элегантностью, создавая впечатление частного дома, а не казино. Огромные букеты хризантем стояли вдоль стен, и Катарина увидела свое отражение одновременно в дюжине зеркал. Атмосфера была интимной. Она обнаружила, что знакома со всеми присутствующими, а племянница Мэтью была с ней особенно дружелюбна. Катарина расцвела и потеряла бдительность. Она поверила, что Мэтью пригласил ее в избранный круг, позабыв обо всех светских правилах и условностях. Она искренне обрадовалась этому, с внезапной болью осознав, насколько ей не хватает семьи и друзей.

Она не радовалась бы, если бы слышала состоявшийся ранее разговор.

— Джулия, я хочу, чтобы ты была с ней мила, — попросил Мэтью племянницу.

— Ради всего святого, дядя Мэтью, я не выношу эту женщину.

— Я все равно затащу эту чертову суку в постель, чего бы мне это ни стоило. Я уже близок к своей цели, очень близок.

— Она, вероятно, станет самым большим разочарованием в твоей жизни, и честно сказать, только этого ты и заслуживаешь.

— Она не будет разочарованием. Это будет самая великая победа со времен битвы при Ватерлоо. Ну, Джулия, будь умницей! Я твой любимый дядюшка, помнишь? А я сделаю щедрый взнос на твою школу.

— Как всегда, не могу устоять перед твоими аргументами. Хорошо, я притворюсь, что готова принять ее в лоно семьи. Но, дядя Мэтью, если ты женишься на ней, то будешь страдать до конца своих дней.

— Этого не случится, не бойся.

Итак, Джулия была с ней мила, Николас внимал каждому ее слову, Мэтью лично следил, чтобы ее бокал с шампанским не был пустым и спрашивал ее мнение о последних шагах президента Крюгера. Княгиня Катарина Раминская купалась в лучах поклонения и внимания, которые она по праву считала заслуженными, и все больше начинала верить, что добилась любви Мэтью.

— Кэт, Кэт, — шептал он, — вы самое привлекательное создание, которое сотворил Господь. Никогда еще не существовало такого поразительного сочетания ума и красоты. Вы просто околдовали меня.

Действие шампанского и близости Мэтью подняло ее на гребень волны, которая придала ей уверенности в своих возможностях и повлекла к игорному столу. Мэтью сел напротив нее и Джулии, Альфред и Николас, с несколько удивленными лицами, заняли свои места; другие гости тоже присоединились к ним.

Игра началась.

Катарина осторожно поставила 20 фунтов на черное — и выиграла. Мэтью поставил 50 фунтов на красное и не моргнув глазом проиграл их.

Потом он поставил еще пятьдесят на красное и затянулся сигарой, ожидая ее ответного хода.

Его присутствие чудесным образом оживляло ее, все ее чувства обостренно воспринимали любой жест, звук и запах. Она видела светлые волоски у него на руке, ощущала прикосновение бархата к своей коже, чувствовала волнующее касание упавшей на шею пряди волос. В этот момент она была женщиной с головы до пят. Наклонившись вперед, чтобы дать ему возможность полностью увидеть ее декольте, она поставила пятьдесят на черное, снова выиграла и победно улыбнулась.

Не отрывая от нее взгляда, он поставил пятьдесят фунтов на красное и еще пятьдесят на номер 9. Она немедленно сделала ставку на черное и, с вызовом, на номер 13. Мэтью выиграл в обоих случаях. Его взгляд не давал ей возможности выйти из игры.

За столом наступила тишина, когда все поняли, что между ними идет борьба. Шампанское лилось рекой, а Мэтью и княгиня, два могучих сцепившихся зверя, все продолжали повышать ставки. Скоро ее 500 фунтов кончились.

— Вы хотите прекратить игру, ваше высочество? — спросил Мэтью, заметив ее нерешительность.

Катарина увидела, что он уже гордо поднял голову и с вызовом смотрит на нее, язвительно усмехаясь.

— Вовсе нет! Но у меня кончились наличные. Вы согласны принять долговую расписку?

— Конечно. Как вы могли сомневаться?

Когда Мэтью, наконец, прекратил игру, Катарина проиграла 10 тысяч фунтов.

Ей удалось сохранить невозмутимость и спокойствие до конца вечера и тихо покинуть зал.

Когда гости разошлись, Мэтью закружил Джулию по комнате.

— Теперь уже не долго ждать, когда я потребую свою компенсацию!

Она продержалась месяц. До тех пор, пока кредиторы не отказались ждать. Тогда она вновь села за стол, посмотрела на стопку неоплаченных долгов и проанализировала свои варианты.

Она помнила, что есть и другие мужчины, которые хотели бы жениться на ней. Катарина мысленно проверила весь список вероятных претендентов и поежилась. Уж лучше было оставаться женой князя Раминского, чем выходить замуж за любого из них. Выйти замуж за кого-нибудь из них означало сменить одну позолоченную клетку на другую — только на этот раз золота будет меньше.

Такого другого мужчины, как он, не было — поэтому при любых условиях она должна заполучить его. С ощущением фатальности Катарина осознала, что так и должно было случиться, так было предопределено с самого начала. Он был ее судьбой, он загнал ее в угол, и она вынуждена была признать его превосходство.

Рядом со стопкой счетов лежала коробочка. Ее доставили на следующий день после игры в рулетку: сказочное колье из рубинов и бриллиантов и пара серег. Смысл послания был ясен. Катарина выжидала — она не вернула украшения, но и не надевала их. Сейчас она взяла коробочку и встала, гордо подняв голову. Если она вынуждена сдаться, то по крайней мере получит удовольствие от своего поражения, черт возьми.

Мэтью сидел в библиотеке в своем доме на Парк-Лейн. День был утомительным, но когда она прислала записку, что будет у него в десять, он сразу ожил.

— Ни при каких обстоятельствах прошу нас не беспокоить, — отдал он распоряжение дворецкому.

Когда она вошла, он стоял у горящего камина. Дверь закрылась за ней, и Катарина прислонилась к ней спиной. Безмолвно они смотрели друг на друга, как будто видели впервые.

Она была великолепна в наброшенной на плечи собольей шубе под цвет ее волос, ее шея и глубокая ложбинка между грудями были обнажены и украшены лишь драгоценным колье. Черные волосы Катарины были высоко подняты и схвачены гребнями, которые удерживали ее гладко зачесанные пряди. Высокая прическа подчеркивала правильный овал ее лица, глубину огромных карих глаз и стройность шеи. Сочетание блестящих волос, кожи цвета спелого персика и богатого меха создавало впечатление драгоценного бархата, на фоне которого горели огнем и переливались прекрасное колье у нее на шее и чудесные серьги в ушах.

Она была воплощением чувственного совершенства. Мэтью жаждал прикоснуться к ней, но стоял не в силах сдвинуться с места. Она приблизилась и остановилась в нескольких шагах от него. Рассчитанным движением ее руки скользнули в складки шубы, и она распахнула ее, как бы совершая особый ритуал. Когда меха бесформенной грудой упали на пол, вместо черного вдруг вспыхнул яркий цвет, когда приглушенный свет лампы и отсветы огня озарили рубиновый шелк платья Катарины. Мэтью непроизвольно шагнул к ней; желание жаркой волной поднималось в нем, когда он, наконец, осознал реальность ее присутствия. Многие месяцы он ждал этого момента, планировал его, добивался его. Сейчас они были одни, и ее капитуляция была несомненной. Украшения, которые были на ней, говорили о том, что она пришла сюда, чтобы отдаться ему, и он по-прежнему верил, что она хочет его так же сильно, как он ее. Тонкие бретели ее платья переходили в узкие полоски ткани, которые соединяли юбку с лифом и едва прикрывали грудь Катарины. Ее великолепные груди натягивали тонкий шелк так, что соски были четко видны. Юбка платья была широкой, но она плотно обтягивала бедра княгини, как будто между тканью и кожей существовало какое-то таинственное притяжение. В камине вспыхнули яркие искры, и в их отсветах темноволосая женщина вдруг стала ярким трепещущим существом. Огонь чувственности опалил их, но они стояли не двигаясь, как бы предвкушая то, что еще должно было произойти.

Наконец Мэтью сдвинулся с места. Он встал у нее за спиной и, обхватив руками ее высокие груди, стал ласкать их сквозь тонкий шелк. Катарина наклонилась назад и прижалась спиной к его телу, отдаваясь ласкам. Потом она повернулась к нему лицом, и их губы слились в жадном поцелуе, пока руки Мэтью лихорадочно срывали тонкий шелк с ее груди.

Они по-прежнему не проронили ни слова, издавая только невнятные стоны. Мэтью наклонился, чтобы поцеловать ее груди, розовые соски которых напряглись и затвердели от его ласки. Потом он приподнял ее длинную юбку и провел руками по ее стройным ногам вверх до бедер. Катарина напряглась, ожидая его реакции, когда он обнаружит, что на ней нет нижнего белья, и услышала, как он застонал, когда его руки коснулись ее гладких, округлых ягодиц. Она вновь прижалась к его губам с неутоленной страстью, пока его пальцы ласкали нежную кожу у нее между ног. Наконец он сорвал с нее платье и замер, пораженный ее красотой. Она с гордым видом стояла перед ним, зная, что он не найдет в ней изъяна. Еще никогда она так не наслаждалась восхищением в глазах мужчины, которые сейчас говорили ей то, что она уже знала: без одежды она была еще прекраснее.

Она стала неистово помогать ему снимать одежду. Когда он снял рубашку, она потерлась своими мягкими грудями о его обнаженную грудь. Потом Мэтью почувствовал, как ее руки слегка сжимают его член через ткань брюк, и ощутил непередаваемое наслаждение, когда ее прохладные пальцы скользнули к нему под одежду. Катарина возбуждала его, лаская внутреннюю поверхность его бедер и медленно двигаясь к пенису. Когда она прикоснулась к нему, их губы слились в новом порыве страсти.

Мэтью быстро сбросил с себя остатки одежды и увлек Катарину на соболью шубу, лежавшую у камина. Легкими движениями пальцев он стал ласкать ее гладкие плечи, стройные руки, возвышенности ее грудей, крутой изгиб бедер, плоский живот и длинные ноги, чтобы в конце добраться до холмика с треугольником темных волос. На ее обнаженном теле бриллианты и рубины горели собственным огнем, отражая свет камина, и Катарина вся затрепетала, когда губы Мэтью стали двигаться тем же волнующим путем, которым только что прошли его руки. Ее возбуждение достигло предела. Каждое мгновение было чудесным, но она молча побуждала Мэтью поспешить, ускорить тот момент, когда он раздвинет ей ноги и удовлетворит желание, переполняющее ее.

Когда его прохладные твердые губы и мягкая борода прикоснулись к темному треугольнику, он грубо раздвинул ей ноги и начал целовать ее между ног, все глубже проникая языком во влажную теплую глубину. Это было так чудесно, что бедра Катарины вдруг начали ритмично вздрагивать в непроизвольном оргазме, как будто Мэтью уже был в ней. Потом он поднял ее ноги себе на плечи и мощным толчком вошел в нее с такими неистовством, что она испугалась, как бы он не разорвал ее пополам.

Казалось, он заполнил ее целиком, проникая все глубже и глубже в нее; пульсирующие волны восторга разливались по ее телу, и она все теснее прижималась к нему, обхватив его руками за твердые ягодицы. Конвульсии сотрясали ее беспомощное тело; мышцы сокращались, крепко сжимая его член. Мэтью, казалось, был неутомим, и Катарина готова была молить о пощаде, когда она, наконец, почувствовала убыстрение его ритма и услышала приглушенный стон удовлетворенного желания.

Потом они долго лежали рядом, их тела были влажны от пота. Катарина закрыла глаза в блаженной истоме. И тут Мэтью впервые заговорил.

— Пришли мне счета, — сказал он.

Глава девятая

26 января 1899 года Лоре исполнилось двадцать три года, и по счастливому стечению обстоятельств у нее выдался свободный от работы день. В школу пришли только четыре девочки, две из них выглядели очень плохо, как будто заболели скарлатиной и гриппом, которые свирепствовали в округе. Переболев этими болезнями в детстве, Лора посочувствовала им, но все же не могла скрыть радости от возможности получить неожиданный выходной.

— Мне надо посетить одно собрание, — сообщила Джулия. — А что будешь делать ты, Лора?

— Я хочу устроить себе небольшое развлечение, — скромно сказала она, не упоминая о своем дне рождения, — отправиться в Уэст-Энд и посмотреть на витрины магазинов.

— Ну, я не признаю такие развлечения, — сухо ответила Джулия, — но каждому свое. Хочешь, я подвезу тебя на машине? Альфред уехал на охоту в Глостершир, поэтому я могу воспользоваться «даймлером». По иронии судьбы мое сегодняшнее собрание является частью кампании против кровавых видов спорта. Ничего, я потом перевоспитаю Альфреда, даже если для этого мне придется превратиться в Лисистрату.

— Я с удовольствием прокатилась бы в машине, если мое присутствие не причинит вам неудобств.

— Никаких неудобств. Я могу высадить тебя на Найтсбридж у «Харродс».

— О, я не собиралась заходить, — Лора замялась, — но благодарю вас, это будет замечательно.

— Тогда пойдем. Слава Богу, сейчас нет дождя. Без сомнения, эти создатели автомобилей когда-нибудь сделают закрытую машину, но пока приходится страдать от непогоды. Тебе приходилось раньше ездить в автомобиле?

Лора покачала головой.

— Я так и думала. — Джулия посмотрела на коричневую фетровую шляпку Лоры и ее теплое пальто. — Ты не замерзнешь, но повяжи шарф поверх шляпки, а то ее сдует ветром.

Лора послушно подчинилась и последовала за Джулией на улицу, где толпа зевак уже окружила машину, сдерживаемая лишь свирепыми взглядами шофера. Он помог Джулии сесть на роскошное переднее сиденье, предоставив Лоре самой забираться на спартанское место сзади, которое представляло из себя всего лишь скамейку с узкой спинкой.

— Это «Ковентри-Даймлер», — бросила Джулия через плечо. — С четырьмя цилиндрами. Не представляю, что это значит.

Мотор загудел, и толпа в страхе расступилась. Потом машина устремилась вперед; шум оглушал Лору, холодный зимний ветер бил в лицо. Она плотнее надвинула на нос очки, чтобы защитить глаза, и спряталась за спину шофера, чтобы спастись от ветра, но каждая минута поездки доставляла ей удовольствие, наполняя ее гордостью за то, что она путешествует новым видом транспорта. Машины все еще были игрушкой немногих счастливцев, и каждый прохожий оборачивался им вслед. Кэбмены взмахивали кнутами, когда лошади шарахались от шума; мальчишки с криками бежали им в догонку, и Лора едва сдержала смех, увидев, как один старик при виде машины перекрестился. Она знала, что никто не обращает внимания на нее — коричневого воробышка рядом с закутанной в меха великолепной Джулией, но все равно она купалась в лучах отраженной славы и думала о том, как рассмеется отец, когда она ему обо всем расскажет.

Однако они очень быстро подъехали к Уэст-Энду.

— Ты не возражаешь, если мы сначала заедем на Парк-Лейн? — крикнула Джулия, напрягая голос, чтобы быть услышанной в какофонии звуков. — Я должна нанести короткий визит. Ты сможешь выйти через парк прямо на Найтсбридж, если захочешь.

— Я не тороплюсь, — крикнула в ответ Лора, радуясь возможности продлить путешествие.

Автомобиль остановился у огромного особняка, и ветер перестал наконец шуметь у Лоры в ушах.

— Отлично, — воскликнула Джулия, — он дома. Вот его экипаж. Ах, вот и он сам — о Боже — опять в скверном настроении.

По ступеням спускался самый привлекательный мужчина, какого Лоре только приходилось видеть; его высокий лоб был нахмурен, губы сердито сжаты. Черный сюртук на нем был распахнут, и под ним был виден высокий воротник белой рубашки, серый шелковый галстук и серебристо-серый жилет; костюм дополняли брюки в серую и черную полоску. На мужчине был сверкающий черный цилиндр, а трость была зажата под мышкой, пока он натягивал светло-серые кожаные перчатки. Увидев Джулию, он остановился и потом с тем же сердитым выражением на лице приблизился к ним.

— Что ты, черт возьми, здесь делаешь, Джулия?

— О, как мило! Я не знаю никого, кто бы мог так дать почувствовать гостю, что ему рады! Что расстроило тебя на этот раз, Мэтью, или я не должна спрашивать?

— Это чертова нянька должна уйти — я только что сказал ей об этом!

— Мэтью, это третья няня у Миранды, которую ты меняешь за какие-нибудь три года, объясни, пожалуйста, в чем они виноваты?

— Я не потерплю, чтобы какие-то глупые женщины учили меня, как воспитывать собственную дочь! Если я еще хоть раз услышу от нее слова о том, что пристало или не пристало делать «молодой леди», я возьму кнут и выпорю эту глупую суку. Миранда — не «молодая леди», она — моя дочь, и я позабочусь о том, чтобы из нее выросло что-то более полезное, чем простое украшение гостиной какого-нибудь безвольного лорда. Эти няньки все одинаковы — с ними чертовски трудно, со всеми.

— Конечно, ведь ты не допускаешь мысли, что это трудно с тобой? — сладким голосом произнесла Джулия.

Мэтью сердито посмотрел на нее.

— Что ты здесь делаешь, Джулия? Или проще спросить, сколько тебе надо?

— Гораздо проще, — легко согласилась Джулия. — Сотни будет достаточно.

— На что на этот раз?

— На ткани для занятия рукоделием в школе. Мы смогли продать большую часть наших изделий, но не покрыли все расходы. Видишь ли, мы должны платить девочкам, если изделие, изготовленное ими, продано. Это единственная причина, по которой большинство матерей позволяют дочерям посещать школу — верно, Лора?

Лора вздрогнула, как будто услышала выстрел. Завороженная глубоким приятным голосом и яркими синими глазами, она была в состоянии, близком к трансу. Вот наконец, она встетила совершенное сочетание внешности и ума, которое она уже начала считать несуществующим. И оно оказалось абсолютно недосягаемым.

— О да, совершенно верно, — едва вымолвила она, забиваясь в самый угол сиденья и остро чувствуя, насколько отвратительно выглядит ее шляпка и шарф и еще более отвратительно — очки.

Однако, сэр Мэтью не удостоил ее даже взглядом.

— Ты, кажется, думаешь, что я сделан из денег, — ворчливо сказал он Джулии.

— Так и есть!

— Я не делаю деньги для того, чтобы раздавать их, — возразил он. — Ну ладно, я, пожалуй, выделю тебе сотню фунтов, если это тебя успокоит немного. — Внезапно его лицо просветлело, и он совсем по-мальчишески засмеялся. — Честное слово, Джулия, если бы Эдвард был бы так же целеустремлен и напорист, как ты, он бы давно получил этот чертов крест Виктории.

Но солнечное выражение на его лице было мимолетным и исчезло окончательно, как только к дому подьехал экипаж, и из него вышла дама.

— Проклятие! — с чувством сказал он. — Черт бы побрал эту женщину!

— Мне неприятно напоминать тебе, дядя Мэтью, что я тебя предупреждала, — надменно произнесла Джулия, — но факт остается фактом.

— Это не твое дело! — рявкнул Мэтью и направился к приехавшей даме. У Лоры захватило дух, когда она взглянула на нее: это лицо и волосы, эти меха и драгоценности. Интересно, что чувствует их обладательница? Она мысленно представила себя в своем нынешнем виде: темное пальто, туфли без каблука, отвратительная шляпка и очки, и не смогла оторвать глаз от двух великолепных представителей рода человеческого, которые сейчас поднимались по ступеням к парадной двери особняка сэра Мэтью. Нет в мире справедливости, подумала она.

— Я выйду здесь, — внезапно сказала она, чувствуя, что радостное настроение пропало, и ей больше не хочется предаваться мечтам, сидя в автомобиле, — и пройду пешком через парк.

— Как хочешь.

— Леди Джулия, — Лора задержалась у машины, — кто она?

— Обворожительная красавица? Ну, это княгиня Раминская собственной персоной. — Джулия усмехнулась. — Княгиня — очень близкий друг моего дяди. И главная причина его плохого настроения.

Джулия уехала, а Лора медленно побрела через Гайд-Парк. Ей уже не хотелось разглядывать витрины магазинов; она хотела скорее вернуться домой, спрятаться в свое убежище и зализывать раны. Она знала, что завидует не титулу или красоте лица, волос, мехов и драгоценностей, а тому, что они привлекли Мэтью. Она завидовала ей потому, что та владела «Алмазным Брайтом».

Лора сразу же поехала на автобусе домой и правильно сделала: Роберт Брюс давно ждал ее, и по его лицу она поняла, что он принес плохие новости.

Джулия ошиблась. Не княгиня была главной причиной плохого настроения Мэтью, хотя и вносила свою лепту. Мэтью стал раздражительным и беспокойным еще с марта.

Тогда до него дошли известия, что в Йоханнесбурге был убит Вульф Джоэл, и что в убийстве обвиняют барона фон Фельтхайма. Когда Мэтью узнал об этом, он покрылся холодным потом. Испуганный тем, что о его отношениях с фон Фельтхаймом может стать известно, он начал лихорадочно искать любые нити, которые могли бы выплыть наружу. Знал ли фон Фельтхайм его имя, а если знал, то упоминал ли его? Знал ли он настоящее имя Коннора? Если знал, то мог ли найти какую-либо связь между Коннором и Мэтью?

Он очень нервничал, ожидая начала суда в Трансваале. Процесс длился девять дней, они были самыми неприятными в жизни Мэтью. Даже если его имя будет упомянуто, ничего доказать не удастся, думал он. Но грязь прилипает и, если Коннора вызовут в качестве свидетеля, и он начнет говорить о незаконной торговле алмазами и прошлых днях, эта грязь может превратиться в лавину. По мере того как проходили дни, к опасениям Мэтью начал примешиваться гнев. Только подумать, что он терпит такое беспокойство и страдает бессонницей из-за того, чего он не совершал! Он никогда не думал, что кто-то может пострадать, не говоря о том, что будет убит. Теперь из совета директоров «Даймонд Компани» навсегда исчезли два человека.

Фон Фельтхайм попросил разрешения самому выступить в роли защитника, и суду была представлена запутанная история шантажа и политического заговора. Мэтью затаил дыхание, когда прочитал признание фон Фельтхайма, что он познакомился с Барни Барнато в курительной комнате отеля «Метрополь» летом 1896 года через одного общего знакомого, и, облегченно вздохнул, прочитав, что фон Фельтхайм отказался назвать имя этого знакомого, и тот не был вызван в суд.

Большинство лондонских знакомых Мэтью восприняли рассказ о намерении Барнато добиться свержения режима Крюгера как глупый вымысел и отказались поверить в то, что фон Фельтхайм пытался получить обещанные деньги с Джоэла и рассвирепел, когда деньги не поступили. Жюри присяжных в Трансваале, однако, с удовольствием приняло эту версию. Всего за три минуты они признали фон Фельтхайма невиновным, но президент Крюгер велел депортировать его из страны, как опасного для республики человека.

Наконец, Мэтью ничего не угрожало, но он еще долго не мог спокойно говорить о смерти Барни, убийстве Джоэла, свободных местах в совете директоров и своем положении в компании, которое несомненно укрепилось после двух преждевременных смертей. И все потому, что Коннор предложил ему приманку под названием «политический заговор», а Барнато и Джоэл оказались замешанными в дела правительства Трансвааля. Теперь больше, чем когда-либо, Мэтью был намерен избегать подобных ловушек.

К несчастью, княгиня выбрала именно это время, чтобы усилить свое влияние в правительственных кругах Англии, и хуже того — рассчитывала, что Мэтью поможет ей.

— Где ты был вчера вечером?

Мэтью с шумом захлопнул дверь библиотеки и решительно начал снимать перчатки. Пожалуй, ему уже не удастся попасть в свой офис.

— Отсутствовал, — кратко ответил он.

— Отсуствовал? Отсутствовал? Я пригласила тебя на обед.

— Поправка. Ты потребовала моего присутствия на обеде. Тебе пора бы понять, что такое отношение ко мне весьма неразумно.

— Ты поставил меня в неловкое положение, — возмущалась Катарина. — Я пригласила очень влиятельных людей — двух министров, редактора «Таймс» и нескольких высокопоставленных чиновников из Министерства по делам колоний. Я рассчитывала, что ты тоже будешь!

— Если тебе нужна другая причина моего отсутствия, сейчас ты ее получишь, — сказал Мэтью, усаживаясь за стол и доставая чековую книжку, чтобы выписать Джулии чек на 100 фунтов. — Ты знаешь, насколько я ненавижу твои политические сборища. Я ненавижу то, как ты интригуешь и ввязываешься в политику. Я запретил тебе заниматься этим в моем доме, и хотя не могу помешать тебе продолжать эти дела в твоем собственном, но в моей власти, черт возьми, прекратить оплачивать твои счета.

Катарина побледнела.

— Ты этого не можешь сделать!

— Не смей говорить мне слово «не могу». Для меня оно не существует. — Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на нее. — К этому давно идет дело, Катарина, так что не стоит делать испуганный вид. Я неоднократно предупреждал тебя, что не буду финансировать твои чрезмерные амбиции.

— Но у меня есть срочные счета.

— Месяц назад я дал тебе чек, которого благоразумной женщине хватило бы на год.

— Я не благоразумная. Я — королевских кровей, — бросила она.

— Скорее нищенка, чем принцесса, — язвительно сказал он.

— Мэтью, ты должен мне помочь. Я думала, ты меня любишь!

— Тебе отлично известно, что любовь не имеет общего с нашими отношениями. — Мэтью не спеша встал и саркастически усмехнулся. — Ты перешла черту, Катарина. Когда пятнадцать месяцев назад ты стала моей любовницей, я хотел видеть тебя у себя в постели, а не у себя на шее.

— Как ты смеешь называть меня своей любовницей? Ты забыл, кто я!

— Как можно об этом забыть, — парировал он. — Если ты так стыдишься этого определения, то почему весь Лондон знает об этом? Ведь это не я растрезвонил всем о своей победе. Это ты похвалилась нашими отношениями, чтобы придать себе больше веса в обществе и получить кредит у всех, у кого только можно.

Чековая книжка по-прежнему лежала на столе. Мэтью быстро оторвал чек для Джулии, выписал другой и подал его Катарине.

— Вот держите, княгиня. Это мой последний вклад в бездонную яму вашего расточительства и чрезмерного честолюбия.

Катарина хотела разорвать оскорбительный листок бумаги в мелкие клочья и бросить их в его насмешливое лицо. Однако, практичная часть ее натуры взяла верх, и княгиня просто спрятала чек в сумочку. Изменив тактику, она наклонилась к нему и подставила ему свои трепещущие губы.

Мэтью откинулся назад.

— Все в порядке, Катарина, тебе нет необходимости отрабатывать эти деньги.

— Ты — дьявол, — прошипела она, — надеюсь, ты попадешь в преисподнюю, где тебе и место.

Он засмеялся, убирая чековую книжку в ящик стола.

— Единственное место, куда я собираюсь пойти, это мой офис. Я и так опоздал на важную встречу. Как всегда, ты злоупотребила моим терпением.

— Но, Мэтью, что мне теперь делать?

— Найди себе другого богатого любовника. Или, — усмехнулся он, — ты всегда можешь продать свой жемчуг.

Силы, казалось, покинули Катарину, и когда за ним закрылась дверь, она упала на стул. Значит, он знал. Он знал, что она не могла продать жемчуг. В течение пятнадцати месяцев она спала с ним, и он все это время знал. Именно так он получил преимущество над ней.

Он также знал, что ей будет нелегко найти другого богатого любовника, во всяком случае, в Лондоне. Слишком многим мужчинам было известно о ее связи с Мэтью. Немногие захотели бы занять место «Алмазного Брайта». Были такие, которые хотели бы переспать с ней, но никто не воспринимал ее серьезно и не стремился к длительным отношениям. Они готовы были использовать ее для своего удовольствия, а потом бросить. Что ждет ее в будущем? Перспектива переходить из рук в руки бесконечной череды мужчин?

Как могла она, думала Катарина, со своим происхождением, красотой и умом дойти до такого?

Но она знала как: это все Мэтью!

Он стащил ее с того места, которое должно было стать вершиной ее успеха, в эту канаву нужды. Ее чувства к нему были странной смесью любви и ненависти. Она ненавидела власть, которой он обладал, и холодный расчет, с которым он использовал ее. И все же она жаждала прикосновения его рук, которые заставляли ее тело пылать.

Катарина встала и решительно расправила плечи. Она еще не потерпела окончательного поражения. Настороженно поглядывая на дверь библиотеки, она подкралась к столу и достала чековую книжку. Вырвав из нее несколько чистых бланков, она спрятала их в сумочку вместе с чеком, который выписал ей Мэтью, и который мог служить полезным образцом его подписи.

Разговор о жемчуге Катарины напомнил Мэтью о его собственной коллекции драгоценностей. В этот вечер у себя в комнате он открыл футляры, вынул бриллианты из выстланных бархатом гнезд, где они лежали со дня смерти Энн. Очень долго он сидел с ожерельем в руке, поворачивая его и так и сяк, и сияние отраженного света слепило ему глаза.

Все это и еще многое другое будет когда-нибудь принадлежать Миранде. Миранде, такой красивой и доброй, на кого он возлагал все свои надежды. Миранде, его единственному ребенку, который должен во всем походить на него, который должен вырасти сильным и умным, чтобы взять в свои руки часть его алмазной империи.

Он подарит ей ожерелье в день ее восемнадцатилетия, решил Мэтью и улыбнулся от удовольствия, предвкушая это событие. Его увлечение алмазами с годами даже усилилось. Камни завораживали его, увлекали в свою голубовато-белую глубину, околдовывали его, подобно сиренам, брали в плен своей поразительной красотой. Но Мэтью верил в чистоту своей страсти к алмазам. Он все еще не догадывался о темном мире, который таился в их огненной глубине, скрытый сиянием их ослепительного света.

Энн могла бы предостеречь его. Она стала бы умолять его не дарить ожерелье Миранде и не взваливать на ее плечи груз заключенного в нем проклятия. Но Энн была мертва, и Миранде предстояло одной встретить несчастья, связанные с ожерельем Брайтов.

Могла бы ее предупредить графиня. Она понимала, какое зло порождали алмазы и желание ими обладать. Но графиня уже не могла помочь ни Миранде, ни Мэтью, потому что она не могла говорить.

Парализованная, она лежала, заключенная в клетку собственной немощной плоти, став живым трупом, потому что тело ее умирало, а разум оставался живым.

Грушевидный алмаз по-прежнему висел у нее на шее, как раньше. Она постоянно думала о нем, и он не давал ей покоя. Она думала о нем, потому что еще до того, как с ней случился последний удар, она завещала его Мэтью.

Графиня любила Мэтью, была на него в обиде и завидовала его женщинам. Становясь старше и все больше страдая от болезней, она постепенно утвердилась в мысли, что этот алмаз был причиной ее несчастий. Поэтому она завещала его Мэтью, зная, что над ним уже тяготеет злой рок, и он уже попал под влияние алмазов, она также была уверена, что он подарит этот камень своей единственной любимой женщине.

Сейчас, когда смерть уже стояла у ее порога, графиня пожалела о своем мстительном поступке. Но она уже ничего не могла изменить. Она не могла ни высказать, ни написать, ни как-то иначе передать свои мысли. Она могла только неподвижно лежать и думать о том ужасном несчастье, которое она навлекла на будущую жену Мэтью.

Глава десятая

Неделю спустя после своего дня рождения Лора сидела одна в кухне маленького домика на Принсес-Террас. Это была худшая неделя в ее жизни, за которую она дошла до полного душевного и физического истощения. Похороны состоялись утром, но она все еще была в черном пальто и шляпке. Лора чувствовала такую усталость, что у нее не было сил поднять руки и расстегнуть одежду. К тому же в доме было очень холодно, потому что у нее не было денег, чтобы купить угля.

В тот день мистер Брюс проводил ее в больницу, куда увезли ее отца. С ним случился сердечный приступ, сказали ей, вызванный волнениями и переутомлением. Отец был еще жив, но через два дня умер, не приходя в сознание.

Все были очень добры к ней, но Лора отказалась от посторонней помощи, потому что подготовка похорон помогала ей заполнить вакуум в душе. Даже ее одинокие пустые вечера были заняты делами, когда она прибирала и чистила дом сверху донизу. У нее было странное ощущение, будто она смотрит на себя со стороны. Это чувство нереальности немного притупляло ее горе и позволяло четко и методично выполнять всю работу. Но вот похороны состоялись, и Лора больше не могла не замечать пропасти, разверзшейся у ее ног. Она вынуждена была признать, что отец мертв, и что она потеряла единственного близкого человека и друга, который у нее был. К тому же она столкнулась с еще одной свалившейся на нее проблемой — у нее не было денег. Она не могла платить за этот дом, а в школе она зарабатывала слишком мало, чтобы этого хватило на жизнь. Пропасть стала еще шире, когда Лора полностью осознала, что у нее нет ни денег, ни дома, ни средств к существованию. Неожиданно слезы навернулись ей на глаза, и она сердито смахнула их рукой. Она не плакала по отцу, и, уж конечно, не будет плакать от жалости к себе.

Погруженная в отчаяние, Лора продолжала сидетъ в сгущающихся сумерках февральского дня, пока стук в дверь не вывел ее из оцепенения. Это была Джулия. Удивленная ее приходом, Лора проводила ее в гостиную. Машинально она подошла к столу, чтобы зажечь лампу, но вдруг вспомнила, что не надела очки. Поэтому она оставила в комнате полумрак, рассчитывая, что при таком освещении Джулия не разглядит ее лицо. Но Джулия ничем не дала понять, что заметила какие-либо изменения в ее внешности.

— Как здесь холодно, — поежилась Джулия, намереваясь уже снять перчатки, но оценив температуру в комнате, передумала.

— Простите, леди Джулия, я не подумала о том, чтобы зажечь камин, — солгала Лора, покраснев от стыда.

— Тебе следует об этом подумать, а то ты можешь заболеть. Не утруждайся делать это сейчас ради меня, потому что я ненадолго. Я зашла, чтобы выразить тебе свои соболезнования и спросить, когда ты вернешься в школу.

— Назад в школу? — переспросила Лора.

— Да. — Джулия говорила решительным, деловым тоном. — Работа лучше всего залечивает раны.

Лора глубоко вздохнула. Как только умер отец, она уже знала, что ей придется сделать, но ей не хотелось в этом признаваться, даже себе.

— Боюсь, что я не смогу вернуться, леди Джулия. Мне надо зарабатывать себе на жизнь. Я знаю, что вы платили мне, сколько могли, но этого жалования недостаточно, чтобы прожить. — У нее дрогнул голос, но она мужественно продолжала. — Мне придется искать место с предоставлением жилья. Место гувернантки.

— Как ужасно! — Джулия вдруг вспомнила, как она ненавидела свою собственную гувернантку, и какой тяжелой, должно быть, была жизнь этой бедной женщины. Она также осознала, до какой степени она полагалась на Лору в школьных делах, и как ей будет не хватать прилежной и спокойной девушки. — Разве у тебя нет родственников, с которыми ты могла бы жить?

— Никого.

— Боже мой! — Для Джулии родственники не были подарком в жизни, и она чаще считала их помехой, чем помощью, но ей показалось странным и очень печальным вообще никого не иметь, особенно в трудную минуту. — Даже нет никакого дядюшки?

— Нет, к сожалению, абсолютно никого.

— Упоминание о дядюшке навело меня на одну мысль. — Джулия посмотрела на поникшую голову Лоры и решительно покачала головой. — Нет, об этом не может быть и речи. Я не пожелаю этого своему злейшему врагу, не то что тебе.

— Я была бы признательна вам за любое предложение, — тихо сказала Лора. — Я даже хотела попросить у вас или леди Джейн рекомендательное письмо. Оно помогло бы мне получить место.

— Дядя Мэтью сейчас ищет гувернантку. Он уволил последнюю няню, как и грозился. Ты, возможно, именно тот человек, который ему нужен.

У Лоры сильнее забилось сердце.

— Но разве сэру Мэтью нужна гувернантка, а не няня?

— Так решили бы многие, ведь Миранде всего четыре с половиной года. Но Мэтью, как ты еще увидишь, придерживается собственного мнения, и он решил, что няня не нужна. У Миранды есть две горничные, которые заботятся о состоянии ее тела, а теперь он хочет уделить больше внимания развитию ее ума. Его дочь, — и Джулия изобразила, как Мэтью обычно подчеркивает эти слова, — должна быть развитой и образованной.

Лору охватили сомнения. Отбросив яркие воспоминания о его привлекательной внешности, она прежде всего подумала о его властном, неуступчивом характере, проявление которого она уже видела. Кроме трудностей в общении с ним, ей еще придется столкнуться с Мирандой, похоже самым избалованным и изнеженным ребенком во всей вселенной. Но зато у нее будет работа, а она не в том положении, чтобы быть привередливой.

— Мне очень нужна работа, леди Джулия.

— Я поговорю с ним сегодня, а потом я или Джейн сообщим тебе о результатах.

На следующий день к ней зашла леди Джейн и сообщила, что Лора должна как можно скорее явиться на Парк-Лейн.

— Для беседы? — спросила Лора.

— Нет, он принял наши рекомендации. — Джейн помедлила. — Однако, я думаю, что тебе следует расценивать это как испытательный период, скажем, на три месяца. Мой зять может быть… очень требовательным.

Лора кивнула; у нее в душе кружился калейдоскоп надежд, страхов и сомнений.

— Я понимаю. — Она медленно обвела взглядом скромно обставленную гостиную, задержавшись на дорогих ее сердцу вещах. — Прежде, чем я уеду, мне надо освободить дом. — У нее сжалось сердце, когда она представила, как исчезнет единственный дом, который у нее был.

— Лора, это такое испытание! — Джейн посмотрела на поникшую девушку. Слушай, — вдруг предложила она, — мы с Робертом могли бы сделать это за тебя, если хочешь. Просто собери свои платья и то, что ты хотела бы сохранить. Я уверена, что Роберт знает кого-нибудь, кто согласится все забрать, и он договорится о хорошей цене — если ты доверяешь нам, конечно.

— Конечно, доверяю. — Лора робко улыбнулась. — К тому же, здесь нет ничего ценного. За все содержимое этого дома много выручить не удастся.

— Да, — согласилась Джейн, — пожалуй, ты права. Значит, все решено. Когда ты поедешь на Парк-Лейн?

— Наверное, завтра. — У Лоры сердце замирало от страха, но откладывать испытание не имело смысла. — Вы нашли человека, кто будет помогать вам в школе?

— Пока нет, но тебе не стоит об этом беспокоиться.

— Мэгги Грин могла бы вести уроки рукоделия. Ей уже шестнадцать, и она вполне может обучать других девочек. Сейчас на фабрике нет работы, так что ее мать позволит ей остаться в школе, если вы будете ей платить.

— Отличная идея! Я поговорю с ней об этом. — Джейн устало улыбнулась. — Мне, конечно, очень нужна помощь. Как ты наверное заметила, Лора, энтузиазм Джулии пошел на убыль. Каждый день случается какое-нибудь собрание, на котором она непременно должна присутствовать! — Она встала. — До свидания, Лора, желаю тебе удачи. У меня такое чувство, будто мы бросили тебя в логово льва!

Да, подумала Лора, с густой гривой золотых волос он действительно похож на льва, готового в любой момент зарычать.

Сначала она рассортировала свою одежду, отложив то, что подходило для ее будущего положения, и безжалостно отбросив остальное. Когда она закончила, перед ней лежала стопка унылых платьев — черных, серых и коричневых, мрачность которых слегка скрашивали либо белая блузка, либо белый воротничок. Когда они были упакованы, осталось место всего для двух нарядов. Из сентиментальных побуждений Лора взяла бордовую юбку и жакет, которые всегда нравились ее отцу, и изумрудно-зеленое платье под стать глазам, которое она сшила из куска тафты, найденного в доме, и возможно, принадлежавшего ее матери. Она еще ни разу не надевала это зеленое платье; сейчас оно было своеобразной искрой надежды, что жизнь все-таки не кончилась.

Потом Лора стала медленно бродить по комнатам, поправляя шторы, взбивая подушки, прикасаясь к каждому дорогому ей предмету. Каждая треснутая чашка или лоскутное покрывало хранило воспоминания, и Лора грустно улыбнулась, думая о счастливых минутах, свидетелями которых они были. Но когда она вернулась в кухню, отчаяние вновь охватило ее. Этот дом был ее якорем, удерживающим ее в бурном море жизни. Сейчас она оставалась без него, покидала тихую гавань этих стен и отправлялась в трудное плавание.

На память о прошлом она могла взять очень немногое. Она отобрала несколько любимых книг отца и, конечно, семейную библию. К ним она добавила фотографию отца, сделанную в школе год назад; тряпичную куклу, которая была ее верным другом с детства, и маленькие часы, стоявшие на камине, и отсчитывавшие каждую минуту ее жизни. Это была ее обязанность каждый вечер заводить их, и вдруг ее охватил суеверный страх, что если они остановятся, — то и ее жизнь тоже. Она завела их и поставила на чемодан, который, набитый книгами, стал очень тяжелым. Лора знала, что не сможет донести свой багаж и поехать на Парк-Лейн на омнибусе, значит, ей придется нанимать кэб, что было весьма расточительно. Однако, она решила не скупиться. Она верила в то, как важно произнести первое благоприятное впечатление. Ей хотелось показать какое-то подобие состоятельности, приехав в кэбе, вместо того, чтобы как нищенка тащиться по улицам с багажом. Для такого случая она отложила свой самый лучший жакет и юбку из темно-зеленой ткани хорошего качества, которые должны были прибавить ей уверенности в себе, когда она будет подниматься по мраморным ступеням импозантного особняка. Лора старалась не думать о том, что ее работодатель и его домочадцы все равно догадаются о ее тяжелом финансовом положении, раз она ищет работу.

Закончив складывать вещи, Лора легла спать, это была ее последняя ночь под крышей своего дома. Она спала плохо и обрадовалась, когда пришло время вставать. Аппетита у нее не было, но она приготовила себе чай и села на кухне за стол, глядя на серый февральский день за окном. Шел дождь, тихий английский дождь, который идет бесконечно и нагоняет тоску. У Лоры окончательно испортилось настроение, и ей стало казаться, что все невзгоды мира навалились ей на плечи.

Вдруг она подумала, что может быть невежливо приезжать утром. Середина дня могла быть более подходящим временем. Она вышла на улицу, нашла кэб и попросила кэбмена приехать за ней в половине третьего. Вернувшись в дом, она с трудом перенесла свои чемоданы в холл и опять села у окна, глядя на серое небо этого неприветливого дня.

В два часа Лора вымыла чайник и чашки, надела жакет и шляпу и качала ходить взад-вперед по гостиной, ожидая кэба. В два тридцать она уже начала нервничать, и когда наконец приехал кэб, она встретила его с такой радостью, которая отодвинула на задний план боль расставания с домом. Она даже не успела ни о чем подумать, как уже ехала по улицам Лондона, не бросив прощального взгляда на знакомый фасад. Решительно и серьезно Лора сосредоточила все свои мысли на новой работе и своем будущем.

Особняк выглядел еще внушительнее, а ступени еще круче, чем она помнила. Кэбмен донес ей вещи до порога, и Лора наградила его благодарной улыбкой и щедрыми чаевыми. Он отказался от денег и сочувственно посмотрел на нее, давая понять, что догадывается о ее положении, и от этого у Лоры даже защипало глаза. Когда кэб уехал, она надела очки, и, гордо подняв голову, подошла к двери. К счастью, дверь отворилась прежде, чем она успела постучать, и она поняла, что ее приезд был замечен. Однако, дворецкий посмотрел на нее холодно.

— Меня зовут мисс Воэн, — сообщила Лора с большей уверенностью и надменностью, чем это ей было свойственно. — Меня ждут.

— Вход для прислуги находится с другой стороны, — и он начал закрывать дверь.

— Я гувернантка, — возмутилась Лора. — Мы не пользуемся входом для прислуги.

Она, конечно, не была уверена, имеет ли она такие права, но хотела показать с самого начала, что ее нельзя запугать.

Дворецкий, вероятно, признав ее право пользоваться парадным входом, открыл дверь настолько, чтобы она могла войти и позвал лакея забрать ее багаж.

— Пожалуйста, известите сэра Мэтью, что я приехала.

— Сэра Мэтью нет дома. Я сообщу ему, как только он вернется. — Дворецкий, которого звали Паркер, обратился к лакею: — Мисс Воэн будет жить в комнате для гостей, смежной с детской.

Лора прошла через огромный мраморный холл, направляясь прямо к парадной лестнице. Гувернантки не пользуются черной лестницей — по крайней мере, такие как она. Она не смогла сдержать восторженного возгласа, когда лакей открыл дверь ее комнаты. Она ожидала увидеть голый пол или потертый ковер, выцветшие шторы и старую мебель. В действительности это была аккуратная, светлая комната со шторами и покрывалом на кровати из английского ситца золотисто-желтого цвета. Кровать выглядела очень удобной; здесь же был большой шифоньер, комод и даже письменный стол. Комната поражала уютом и теплом.

— Как здесь тепло, — воскликнула Лора, еще в холле заметив, что дом обогревается, и с любопытетвом посмотрела на радиатор.

— Это все он, — объяснил лакей, поставив чемоданы, — он не скупится на тепло.

— Это заметно, — согласилась Лора, почувствовав, что за день она промерзла до костей. — Какая приятная комната! Здесь жила прежняя няня?

— Нет. — Лакей отвечал сдержанно. — У нее была комната по соседству с детской.

— Кто присматривает за мисс Мирандой по ночам?

— У нее есть две горничные, одна из них постоянно при ней.

Лакей держался с ней не слишком дружелюбно. Он не одобряет то, что няню уволили, а вместо нее взяли гувернантку, решила Лора, когда он ушел. Это значит, что вся прислуга недовольна, и придется преодолевать их предубеждение и особенно трудно будет с горничными в детской. Без сомнения впереди будет много трудностей, но в такой замечательной комнате невозможно было отчаиваться. Отогревшись душой и телом, Лора начала распаковывать вещи. Ее занятие прервал стук в дверь, и в комнату вошла горничная с подносом.

— Мистер Паркер сказал, что, возможно, вам захочется чая с дороги.

— Большое спасибо.

Прежде чем Лора успела сказать еще что-нибудь, девушка окинула ее пристальным взглядом и поспешила уйти. Рассмотрела меня, сказала Лора своему отражению в зеркале, чтобы рассказать другим. В этот момент горничная и лакей, несомненно, находились где-нибудь на кухне и описывали эту бедную невзрачную личность, у которой настолько не сложилась жизнь, что она вынуждена стать гувернанткой. Гувернанток всегда считали неудачницами; никто добровольно не выбирал эту службу, на нее поступали по необходимости. Няни были дородными, розовыми и счастливыми, излучали тепло и радость, а гувернантки были худыми, бледными и несчастными и безуспешно пытались вложить знания в не желающие учиться головы. Каким-то образом, подумала Лора, ей придется стать сочетанием того и другого.

Она давно закончила разбирать свои вещи, горничная уже унесла поднос. Стемнело, зажгли свет, но Лору все еще не пригласили к сэру Мэтью. Она терпеливо ждала, но в ней начало расти опасение, что о ней забыли. Несколько раз она порывалась выйти в коридор и отправиться на поиски Паркера, но в последний момент мужество ей изменяло. Наконец, она не смогла больше выносить неизвестность. Она открыла дверь и пошла по коридору к лестнице.

Внизу ярко горели люсгры, и две нарядно одетые дамы прошли через холл к гостиной, откуда доносился гул голосов и веселый смех. Лора быстро отошли от перил и направилась в сторону черной лестницы. Там шум был еще громче и оживленнее, но дышащий такой же радостной, дружелюбной атмосферой. Лора одиноко побрела назад к детской, где из-под закрытой двери виднелась полоска света. Она в нерешительности стояла перед ней, не зная, постучать ей или нет, когда в коридоре появилась горничная с большим подносом. Почувствовав себя в глупом положении, Лора шмыгнула в свою комнату, но она была уверена, что ее поведение было замечено, и о нем будет непременно доложено.

На столе стоял поднос с ужином. Когда Лора подняла крышку, она не смогла сдержать возглас восхищения. Еда была превосходна: чашка супа, рыбная закуска, большая тарелка с жареным цыпленком и овощами под соусом и фруктовое желе со взбитыми сливками. Она решила, что то же самое подавали сегодня за ужином сэру Мэтью и его гостям. Как бы дальше ни пошли дела, под его крышей она не будет мерзнуть или голодать.

Но ей было тоскливо. Сидя в одиночестве за ужином, она слышала смех, доносившийся до нее снизу, и чувствовала себя забытой, оказавшейся на ничейной земле, между господами и прислугой в этом огромном доме. Она с трудом справилась со слезами, готовыми политься у нее из глаз, и заставила себя съесть что-нибудь, потому что вернуть ужин нетронутым означало обидеть повара.

Потом она выставила поднос в коридор и забралась в постель. Только потушив свет, Лора дала волю слезам печали и одиночества и, выплакавшись, наконец, заснула.

— Сэр Мэтью примет вас сейчас, мисс.

Лора расправила свою серую юбку, пригладила выбившуюся прядь и последовала за горничной в библиотеку. Странно, думала она, ей пришлось потратить столько времени, чтобы сделать себя непривлекательной, тогда как такие дамы, как княгиня, специально украшают себя, чтобы ему понравиться. Но Лора все же предпочитала и далее скрывать свою настоящую внешность, потому что верила, что привлекательная зеленоглазая гувернантка вряд ли сохранит свое место. Однако, когда она вошла в библиотеку, то первое, что привлекло ее внимание, был не мужчина, который ждал ее, а красота комнаты и ее убранства. Она как зачарованная смотрела на величественные пропорции библиотеки, красные бархатные портьеры и мягкие кресла, и бесконечные ряды книг в кожаных переплетах. Ее охватил восторг и острое желание прочитать каждую из этих книг. Лора впервые осознала, что хотя отец не оставил ей денег, он дал ей гораздо более ценное наследство — истинную любовь к знаниям.

— Я никогда не видела столько книг! — непроизвольно вырвалось у нее. — Сэр Мэтью, можно мне читать их? Я буду брать по одной и быстро возвращать на место.

Она взглянула на мужчину, стоявшего у камина, и ей сразу же захотелось, чтобы земля разверзлась у нее под ногами и поглотила ее. Он возвышался над ней с суровым выражением на лице, и сила его властной личности заставила ее непроизвольно сжаться. Лора внутренне напряглась, ожидая сердитого или язвительного замечания, которое поставит ее на место.

— Конечно, сколько хотите.

Лору удивило его быстрое согласие и неожиданно вежливая интонация его густого, красивого голоса.

— Это будет замечательно, — продолжал Мэтью. — Пока книги служили лишь украшением. Я не думаю, что с тех пор, как мы поселились в этом доме, хоть один том брали с полки, разве что для того, чтобы вытереть пыль. Мы не являемся интеллектуальной семьей! — Он улыбнулся, и его лицо стало вдруг очень молодым. — Можете свободно пользоваться библиотекой, мисс Воэн, в любое время.

— Большое спасибо.

— Чем больше знаний будет у вас, тем больше вы сможете дать моей дочери. Как вы планируете начать ее обучение, мисс Воэн?

Лора набрала в легкие побольше воздуха. Этого вопроса она ждала и тщательно обдумала свой ответ.

— Все зависит, сэр Мэтью, от характера и способностей вашей дочери. Я еще не познакомилась с ней, поэтому у меня нет конкретного плана занятий. Вероятно, мы начнем понемногу читать и писать, потом перейдем к математике и к истории. Пока слишком рано заниматься чем-то специальным.

Мэтью кивнул, но не прервал ее.

— Кроме того, я постараюсь расширить ее общий кругозор. Например, когда няня будет водить ее на прогулку в парк, чтобы подышать свежим воздухом и побегать, я бы знакомила ее с деревьями, птицами и цветами.

Он опять кивнул.

— А вы могли бы, мисс Воэн, дать Миранде не только элементарные знания?

Во второй раз за два дня Лора изобразила уверенность, которой не чувствовала.

— Да, конечно. Мой отец преподавал классические языки, поэтому я хорошо знаю латынь, хотя с греческим у меня не все благополучно. У меня также достаточно глубокие знания литературы и истории, и я хорошо разбираюсь в математике. Я немного говорю по-французски и по-немецки, но со временем я надеюсь усовершенствовать свои знания, прежде чем учить Миранду. Хотя Миранде не потребуется учиться шить платья, как девочкам в той школе, где я преподавала, я могу показать ей, как надо вышивать. — Лора помедлила, но решила быть честной. — Однако, я должна признать, что у меня есть одно слабое место. Хотя я могу научить Миранду понимать музыку и живопись, я не чуствую в себе способностей давать ей уроки по искусству.

— В этом нет необходимости. Салонные умения — не главное, но если у Миранды обнаружится талант в музыке или живописи, я найду ей учителей. Меня гораздо больше интересует формирование ее умственных способностей. Впоследствии ей необходимо будет познакомиться с работой предприятий алмазодобывающей промышленности, но этим я займусь сам.

— Могу я узнать, сэр Мэтью, есть ли какое-либо разделение обязанностей между мной и горничными в детской? — Лора надеялась, что сформулировала вопрос достаточно деликатно.

Взгляд его синих глаз, казалось, пронзил ее насквозь.

— Нет. Я уверен, мисс Воэн, в вашей способности найти компромисс и установить хорошие рабочие отношения с горничными.

Другими словами, поняла Лора, это будет ей испытанием. И если она не сможет решить проблему, это ляжет пятном на ее имя.

Он продолжал буравить ее взглядом.

— Еще один вопрос, мисс Воэн, пока не пришла Миранда. Что вы считаете самым важным аспектом образования?

Лора уверенно посмотрела на него.

— Пробуждение разума. Хороший учитель должен уметь так передать свое увлечение предметом, чтобы пробудить интерес ученика к нему. Отсюда возникает любознательность и желание узнать больше — состояние разума, которое не исчезает, когда заканчиваются годы обучения. Такое побуждение к работе, сэр Мэтью, гораздо полезнее, на мой взгляд, чем бездумное заучивание фактов и цифр.

Его взгляд стал задумчивым и последовала продолжительная пауза, прежде чем он сказал:

— Очень хороший ответ, мисс Воэн, и я согласен с вами.

Лора не успела оценить комплимент, потому что сэр Мэтью позвонил в колокольчик, дверь сразу же распахнулась, и вошла горничная с девочкой. Они появились так быстро, что было видно, что они ждали в коридоре. Лора вновь приготовилась к испытанию, к встрече с избалованной и изнеженной любимицей сэра Мэтью.

Он протянул руки, и девочка подбежала к нему. Пока они играли, Лора как следует рассмотрела свою воспитанницу. Миранда была точной копией своего отца. Она была довольно крупная для своего возраста и крепкая, с копной золотисто-рыжих волос и яркими синими глазами Мэтью. Очевидно, она обожала отца. Она вся светилась радостью оттого, что он уделял ей внимание, но игра длилась недолго, и выражение лица девочки сразу стало грустным, когда ее подвели к Лоре.

— Миранда, это мисс Воэн, гувернантка, которая будет давать тебе уроки и заниматься с тобой вместо няни. — Вдруг он заметил горничную, стоящую у двери. — Все в порядке, Нетти. Мисс Воэн приведет Миранду в детскую, когда мы закончим.

Нетти бросила на Лору злобный взгляд и ушла, всем своим видом выражая неудовольствие.

— Поздоровайся, Миранда, — велел Мэтью.

— Здравствуйте, мисс В… — Голосок девочки замер, очевидно, от неуверенности.

— Здравствуй, Миранда. — Лора тепло улыбнулась, надеясь, что не слишком напугала девочку. Может быть, когда они с Мирандой будут одни, она сможет снять свои очки.

— Ты будешь делать то, что велит мисс Воэн.

Его тон излишне строг и властен в разговоре с таким маленьким ребенком, подумала Лора, и выражение лица было слишком холодным и суровым. Он вовсе не выглядел отцом, во всем потворствующим своей дочери, как она предполагала.

— Да, папа, — послушно сказала Миранда.

— И ты будешь хорошо учить уроки и каждый день рассказывать мне, что ты выучила.

Боже правый! У Лоры глаза расширились от ужаса. Она только надеялась, что этот приказ будет вскоре забыт ради спокойствия ее самой и Миранды.

— Да, папа.

Голосок девочки был не громче шепота. Она опустила голову, и Лора увидела испуганное выражение на ее лице.

— А вы, мисс Воэн, будете честно рассказывать мне, была ли она послушной.

— Хорошо, сэр Мэтью, — сказала Лора без всякого энтузиазма в голосе.

— Сейчас мне надо уходить. — Он поднял Миранду на руки и поцеловал ее в щеку.

— Я еще увижу тебя сегодня, папа?

— Я пока не знаю. У меня будет напряженный день, а вечером я буду отсутствовать. Но я постараюсь. Ты же знаешь, как я люблю быть с тобой, и как я всегда стараюсь найти для этого время.

— Да, папа.

Эта монотонная фраза теперь была окрашена грустью.

— А теперь иди с мисс Воэн.

— Пойдем, Миранда. — Лора ободряюще улыбнулась и протянула руку. Она не удивилась бы, если бы ее жест остался незамеченным, но Миранда послушно подошла к ней и вложила свою ручку в ее руку.

Пока они поднимались по лестнице, Лора сказала:

— Я думаю, мы не будем заниматься сегодня, Миранда. Мне кажется, нам надо лучше познакомиться друг с другом.

Другие дети стали бы прыгать от радости, но Миранда только с беспокойством посмотрела на Лору.

— Папа сказал, что будет спрашивать то, что я узнала. Он рассердится, если мне нечего будет ему рассказать.

— Но ты кое-что узнаешь, — спокойно ответила Лора. — Ты сможешь рассказать ему то, что ты узнаешь обо мне. Сколько тебе лет, Миранда?

— Четыре с половиной года. Уже почти четыре и три четверти.

— Я подумала, — серьезно сказала Лора, — что ты гораздо старше.

Они дошли до двери детской, и Лора остановилась. По другую сторону находилась Нетти и вторая горничная, стерегущие свою территорию, как Сцилла и Харибда. Лора чувствовала, что должна установить контакт с Мирандой прежде, чем вступит в бой с «врагом», поэтому она повела девочку к двери своей спальни.

— Это моя комната, Миранда. Прямо напротив детской. Ты можешь приходить ко мне, когда захочешь. Дотянешься до ручки? Молодец!

В комнате не было ничего интересного для маленькой девочки, но тряпичная кукла произвела на нее впечатление.

— Я думаю, у тебя много собственных игрушек.

— Есть немного, но мне разрешают играть ими только в определенное время. И они совсем не такие красивые, как эта. — Миранда с завистью смотрела на простенькую куклу в самодельном выцветшем платье.

Лора уже хотела сказать Миранде, что она может оставить куклу у себя и взять ее с собой в постель. Но она вовремя вспомнила, что кукла тут же попадет в руки Нетти, а если она останется здесь, то это будет привлекать сюда Миранду.

— Ты можешь приходить сюда и играть с ней, когда захочешь.

— Спасибо, мисс В…

— Давай решим, как ты будешь называть меня. Ты не можешь звать меня «няня», потому, что я не няня. И я думаю, что тебе не стоит называть меня «гувернантка», потому что это звучит отвратительно. «Воэн» — некрасивая фамилия, поэтому я думаю, что ты должна называть меня по имени: Лора.

— Лора, — повторила Миранда.

— Это немного необычно, и твоему папе это может не понравиться, но мы посмотрим.

Миранда согласно кивнула. Лора поняла, что девочка была очень послушным ребенком. Стоило только сказать: «Это может не понравится папе».

— Лора, ты останешься дольше, чем няня?

У Лоры заныло сердце. Она вдруг ясно, поняла, как мало стабильности было в жизни девочки. Ее отец появлялся и исчезал, как великолепный метеор, но Миранда никогда не знала, когда он появится, и как долго пробудет с ней. Няни приходили и уходили — сколько их было? Три за три года? Против всех ожиданий Миранда не была избалованным и изнеженным ребенком сказочно богатого человека. Девочка не получала того, чего хотела. Она получала то, чего хотел Мэтью. К тому же, он ждал от дочери слишком многого, и был бы расстроен, если бы она не оправдала его надежд.

Останется ли она дольше, чем эти няни? Лора была честным человеком и хотела сказать, что срок ее пребывания в доме полностью зависит от прихоти сэра Мэтью Брайта. Но в глазах ребенка была такая мольба, что Лора опустилась на колени и прижала девочку к себе.

— Да, я останусь на очень долгое время. На бесконечно долгое.

Глава одиннадцатая

Лампы и красные портьеры отбрасывали розовый отсвет, огонь ярко горел в камине, и Лора, уже выбрав книгу, задержалась в библиотеке. Было уже поздно, и ей надо было возвращаться в свою комнату, но ей так нравилось здесь, что не хотелось уходить. За две недели, прошедшие с тех пор, как она поселилась на Парк-Лейн, она уже несколько раз приходила сюда, предварительно убедившись, что сэра Мэтью не было дома. Это были напряженные недели. Она установила дружеские отношения с Мирандой, и после неблагоприятного начала все же добилась взаимопонимания с горничными, приставленными к детской. Лора занималась с Мирандой днем, была вместе с ней во время завтрака и ленча, а после дневного чая передавала ее Нетти. Она добилась того, чтобы завтракать и обедать в детской, облегчив работу горничным, которым теперь не надо было приносить ей еду отдельно. Однако, по вечерам она не посещала детскую и ужинала в одиночестве у себя в комнате. Имея свободные вечера, которые нечем было заполнить, она начала быстро поглощать книги из библиотеки Мэтью.

С восторгом рассматривая корешки книг, как некоторые женщины рассматривают богатые шелковые ткани, Лора вдруг услышала, как отворилась дверь. Она пришла в ужас, услышав голос Мэтью, и кроме того он был не один. Лора замерла на месте, скрытая за высокими книжными полками, не зная, обнаружить ли ей свое присутствие или остаться на месте в надежде, что они скоро уйдут.

— Бесполезно отрицать, Катарина. Я отлично знаю, что это была ты!

— Ты не можешь этого знать, потому что это неправда.

— Обычно твоя красота является твоим главным оружием, но на этот раз она сослужила тебе плохую службу. Клерк, который принимал чек, очень точно описал тебя.

Катарина сдалась.

— В самом деле? Как жаль! Все же это не доказывает, что я взяла и остальные чеки.

— Ради Бога, перестань притворяться. Конечно, это ты взяла их и на всех подделала мою подпись. Одного я не могу понять, как ты рассчитывала избежать разоблачений.

— Мэтью, мне отчаянно нужны были деньги! У меня ничего нет, и мне не к кому обратиться за помощью.

— Об этом надо было подумать прежде, чем разводиться с мужем. Может быть, тебе следует подумать о возвращении к нему — если он захочет тебя принять, что весьма сомнительно.

— Работный дом лучше, чем жизнь с ним, — с пафосом ответила она.

— Прекрасные слова, Катарина! — сухо заметил Мэтью. — Но мне кажется, в действительности все иначе. Конечно, ты всегда можешь пойти работать.

— Работать? Ты кажется забыл, Мэтью, что я королевских кровей.

— Не совсем королевских, Катарина, а мы приближаемся к тому времени, когда значительный счет в банке лучше пустого титула. Однако, я знаю, что возможности найти работу у тебя очень ограничены. С твоей внешностью тебе лучше всего поискать себе мужа.

— Есть только один человек, за которого я хотела бы выйти замуж. — Катарина придвинулась ближе и взглянула на него горящими глазами. — Какая у нас была бы команда! Мы оба красивы и умны. С твоими деньгами и моими способностями в политике мы бы могли править миром.

Мэтью рассмеялся.

— Мне? Жениться на тебе? Ты в своем уме?

Катарина вздрогнула от обиды, но продолжала убеждать его.

— Сейчас ты просто сердишься за то, что я подделала чеки. Но, Мэтью, мне действительно были нужны деньги, и я хотела, чтобы ты понял, насколько остро они мне нужны. Я думала…

— Ты думала, что я женюсь на тебе, чтобы избежать скандала, — прервал ее Мэтью. — Как плохо ты меня знаешь, Катарина! Ни разу за время нашей связи у меня не возникало и мысли, чтобы жениться на тебе!

Она побледнела.

— Но почему? Что во мне плохого?

— Ты хороша в постели, но не у алтаря.

— Но для кого-то я могла бы стать хорошей женой.

— Тогда вам, княгиня, надо продолжать его поиски. Вы еще не нашли такого человека.

— Как ты несправедлив ко мне, — сказала она. — А я ведь пришла предостеречь тебя.

— Предостеречь? От чего?

— У меня предчувствие, что через шесть месяцев на твою жизнь будет совершено покушение.

— Ну, Катарина, какие глупости! — посмеялся Мэтью.

Ее темные глаза на безупречном овале лица смотрели задумчиво и таинственно.

— У меня есть дар предвидения. Это фамильное качество, и я уверена, что то, что я сказала, правда. Кто-то попытается убить тебя. Я хочу дать тебе вот это, — и она протянула массивный тяжелый медальон. — Этот талисман дали моему дяде цыгане. Он был солдатом, и талисман сохранил ему жизнь во всех его походах.

— Какая суеверная чушь!

— Возьми его! — Она сунула медальон в нагрудный карман его сюртука.

— Ты просто пытаешься отвлечь мое внимание от подделанных чеков.

— Что ты собираешься сделать?

— Я заключу с тобой сделку. Я забуду об этом, если ты обещаешь уехать и навсегда исчезнуть из моей жизни.

— Нет!

— Все кончено, Катарина. Кончено. Я больше не хочу тебя видеть.

— Но я хочу видеть тебя. — Голос Катарины звучал глухо и напряженно. — Сначала я рассчитывала выйти за тебя замуж, потому что в тебе было все, что я ценю в мужчинах. Мои отношения с тобой претерпели большие изменения, но сейчас у меня такое чувства, что я дошла до последней черты. К моему глубокому сожалению, я полюбила тебя.

— А теперь разлюби, и побыстрее!

— Это невозможно! И я не согласна на твою сделку. Я должна по-прежнему видеть тебя; я не оставляю надежду. Я надеюсь, мне удастся убедить тебя жениться на мне.

Мэтью улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

— Тогда ты заплатишь за подлог другим образом. — Он грубо схватил ее за плечи.

— Ты делаешь мне больно, — запротестовала она.

— К тому времени как я закончу, я гарантирую, что твоя любовь ко мне подвергнется очень суровому испытанию.

Он толкнул ее на диван и начал срывать с нее одежду. Потом он прижался ртом к ее груди и больно вцепился в нее зубами.

— Мне больно! — закричала княгиня.

— Несколько синяков на твоем теле, несомненно, предпочтительнее, чем пятно на твоей репутации, если я передам дело в суд. — Теперь он начал снимать с себя одежду и дьявольски усмехался. — Сегодня я испытаю на тебе несколько моих фантазий, но думаю, они тебе не понравятся.

— Кто-нибудь может сюда войти.

— Раньше никто не входил, почему это должно случиться сегодня. Наклонись.

— Что!

— Ты слышала меня.

Скованная ужасом, Лора все еще стояла за книжными полками. Она застыла на месте, не решаясь даже подумать, чта будет, если ее обнаружат, и боясь шорохом выдать свое присутствие. Когда она поняла, что Мэтью собирается сделать, она густо покраснела и инстинктивно закрыла глаза. Однако, от звуков невозможно было скрыться; они были еще красноречивее, чем вид. Лора заткнула уши, но как ни старалась, не могла отгородиться от них. Время от времени она давала отдых рукам, и тогда вся сцена наглядно представала перед ней. Она слышала стоны и крики княгини, но не могла сказать, вызваны они наслаждением или болью. Мэтью не издавал ни звука — только шлепающие удары плоти о плоть говорили о его присутствии.

— Нет, больше не надо, прошу… Я больше не могу, — умоляла княгиня. Потом раздался крик: — Мои жемчуга! Ты порвал мое жемчужное ожерелье!

Лора открыла глаза и с ужасом увидела, что несколько жемчужин подкатились прямо к ее ногам.

— Ваше бесценное ожерелье, княгиня! Как жаль, — с издевкой произнес Мэтью.

— Бесценное. Да!

Я должна что-то сделать, сказала Лора себе. Они обязательно будут собирать жемчуг.

Дверь в зимний сад находилась в задней стене, и Лора рассчитала, что пара у камина не увидит ее. Она осторожно высунула голову из-за полок и оценила расстояние до двери — ей надо было сделать примерно шесть шагов, но при первом же шаге раздался треск, заставивший ее замереть.

— Что это было? — спросила княгиня.

Мэтью прислушался.

— Ничего, — спокойно сказал он. — Вероятно, мебель потрескивает.

Лора затаила дыхание, и теперь она могла вздохнуть с облегчением. Она приподняла юбку, чтобы посмотреть, чем был вызван треск, и увидела, что наступила на жемчужину. Она раздавилась на полированном полу, и Лора машинально наклонилась, чтобы собрать осколки, как явное свидетельство постороннего присутствия. Подкравшись, наконец, к двери, она осторожно взялась за ручку и медленно начала ее поворачивать, надеясь, что она хорошо смазана и не заскрипит. К счастью она открылась беззвучно, и Лора выскользнула в темноту и тишину зимнего сада.

Ее била дрожь, но она сумела незамеченной добраться до своей комнаты и почти упала на кровать. Наконец дрожь прекратилась, и она смогла спокойно оценить ситуацию. Она должна была признать, что все это время думала только о том, чтобы ее не обнаружили. Теперь, находясь в безопасности, она даже посочувствовала княгине, которая, по-видимому, вела себя очень глупо, и к тому же бесчестно. Сейчас Лора испытывала смешанные чувства: облегчение оттого, что выбралась из библиотеки незамеченной; удивление тем, что жизнь у знатных и красивых не всегда бывает гладкой и счастливой; и поразительную и совершенно глупую радость оттого, что сэр Мэтью Брайт не собирается жениться.

— Мы проведем Пасху в Брайтуэлле, — сообщил Мэтью Лоре несколько недель спустя. — Там к нам присоединится Филип.

— А кто такой Филип?

— Мой сын, конечно.

— Ваш сын? — От удивления Лора широко открыла глаза.

— Да. — Мэтью был раздражен. — Почему это вас так удивило, мисс Воэн?

— Я считала, что Миранда — ваш единственный ребенок. — Лора кипела от возмущения. — И мне непонятно, сэр Мэтью, почему никто — абсолютно никто — не упомянул о его существовании. Ни вы, ни Миранда, ни Нетти, ни даже леди Джулия и леди Джейн не сказали мне, что у вас есть сын.

— Просто не было причин говорить о Филипе. Ему скоро исполняется четырнадцать, и он первый год учится в Итоне. Он редко приезжает в Лондон и мало общается с сестрой.

И с вами тоже, подумала Лора.

— Первоначально, — продолжал Мэтью, — в мои намерения не входило, чтобы вы занимались с ним. Филип — трудный мальчик, и я решил, что вы будете заниматься исключительно Мирандой. Однако, я вижу, что вы — благоразумная женщина, мисс Воэн, и возможно ваше влияние может стать благотворным для Филипа.

И он наклонил голову, давая понять, что разговор окончен.

Пожалуй, подумала Лора, я почти удостоилась его комплимента.

Когда они приехали в Брайтуэлл, там было чудесно; английская весна была в полном разгаре. Лора сразу полюбила это имение, как уже успела полюбить дом на Парк-Лейн. Ее душа с трепетом отзывалась на прекрасные произведения искусства вокруг нее и чудесные ландшафты. Иногда ей не верилось, что она, Лора Воэн, родившаяся и выросшая в скромной лондонской семье, получила возможность жить в таких условиях. Иногда она остро чувствовала свое непрочное положение, и ее охватывал страх при мысли, что ее могут изгнать из дома Брайтов. В этом случае ей не только придется искать себе новое место, но еще и привыкать к другим условиям, которые могут оказаться значительно хуже.

Скоро из Итона приехал Филип, и Лора с радостью обнаружила, что мальчик сразу вписался в жизнь сельского дома. Он не удивился, увидев новое лицо в детской, и никак не отреагировал на то, что его старую няню уволили. Замкнутость мальчика была поразительной, подумала Лора, какой-то нездоровой. Она попыталась наладить более тесный контакт между братом и сестрой, но ни один из детей не приветствовал эту идею; разница в возрасте была слишком велика, чтобы у них могло быть что-то общее.

На третий день после приезда Филипа Лора обнаружила, что не только его замкнутость была нездоровой, когда он вдруг выскочил из-за стола и бросился в ванную, где его стошнило. Лора выяснила, что у него к тому же болит голова и горло. Она потрогала его горячий лоб, тут же велела ему лечь в постель и вызвала врача. Через два дня у него на теле появилась красная сыпь.

— Скарлатина, — сокрушалась Лора. — Наверное, он подхватил ее в школе. Остается только надеяться, что он не успел заразить Миранду.

Миранду с горничными перевели в другое помещение, а Лора, которая переболела скарлатиной в детстве и поэтому вряд ли могла заразиться, ухаживала за больным мальчиком. У него уже началась вторая стадия болезни, когда стало ясно, что изоляция Миранды не дала результатов. Вот тогда для Лоры начался настоящий кошмар, потому что девочка тяжелее переносила болезнь, чем ее брат. Кроме обычных симптомов у нее начался воспалительный процесс в ушах, и ребенок кричал и плакал от боли. Для Лоры это были три недели ада, когда она боролась за здоровье детей, да еще справлялась со скверным настроением и беспокойством сэра Мэтью, при этом не имея возможности как следует выспаться.

Наконец, все трое, бледные и значительно похудевшие, впервые вышли на террасу теплым весенним днем. Лора плотнее укутала выздоравливающих теплыми шалями.

— Тебе уже гораздо лучше, Филип, — оживленно сказала она, — и ты должен начать понемногу чем-то заниматься. Тебе надо набраться сил, прежде чем ты вернешься в школу.

— Мне ничего не хочется делать, — равнодушно сказал он.

— Ну, что ты, Филип, здесь есть много интересного. Почему бы тебе не сходить на конюшню и не посмотреть на прекрасных лошадей твоего отца? Один из его жеребцов будет, кажется, участвовать в дерби. Там есть лошади, на которых ты мог бы покататься.

— Я не очень люблю лошадей.

— А что ты любишь? — Должно же что-то интересовать этого одинокого, замкнутого мальчика.

— Автомобили. Но папа не разрешает мне садиться в «даймлер».

— Я уверена, здесь ты ошибаешься. Прогулка в автомобиле вернула бы румянец твоим щекам.

— Я не ошибаюсь, — упрямо произнес Филип.

— Вот идет твой отец. Если я попрошу его, он разрешит, я уверена.

— Не просите! — Голос мальчика был таким резким, что Лора удивленно посмотрела на него. — Я не хочу милости от него!

Мальчик, надувшись, отвернулся, когда Мэтью поднялся на террасу и наклонился, чтобы поцеловать Миранду. Поговорив несколько минут с дочерью, но не обращая внимания на Филипа, Мэтью отозвал Лору в сторону.

— Я должен возвращаться в Лондон, мисс Воэн. Я слишком надолго забросил свои дела. Мы выезжаем завтра.

— Мы?

— Естественно, Миранда едет со мной, а это значит, что и вы тоже.

— Сэр Мэтью, это невозможно.

— Нет ничего невозможного, мисс Воэн, особенно для меня, — сердито бросил Мэтью в своей обычной манере.

Лора выпрямилась во весь свой небольшой рост и прямо взглянула в его недовольное лицо.

— Вы должны понять, сэр Мэтью, что Миранде нужен деревенский воздух и солнце. Она еще полностью не поправилась, а в центре Лондона трудно найти свежий воздух, к тому же Филип тоже во мне нуждается.

— Филип должен вернуться в школу.

— Не говорите глупости. — Лора совсем забыла, с кем она разговаривает. — Пройдет еще несколько недель, прежде чем мы сможем подумать о его возвращении в Итон.

— Об этом судить мне!

— Но не в этом случае, сэр Мэтью. Ваши дети должны остаться в деревне, чтобы набраться сил.

Сердито сверкая глазами, они стояли друг против друга.

Здоровье Миранды было решающим фактором. Она была для Мэтью целым миром, совершенным во всем. Высокие требования, которые он предъявлял к ее воспитанию и образованию, должны были сделать ее безупречной душой и телом.

— Хорошо, только позаботьтесь, чтобы Миранда не заразилась еще чем-нибудь от Филипа.

— Вы не должны винить Филипа в болезни Миранды, — воскликнула Лора. — Если кто-то и виноват в этом, то я, потому что поощряла их контакты. Ваши дети — чужие друг другу, сэр Мэтью, а это нехорошо.

Не говоря ни слова, Мэтью повернулся и ушел в дом. У Лоры замерло сердце. Она выиграла, но вероятно, ценой своего места. Она вернулась к детям и встала позади стула Миранды.

— Посмотрите, какая красивая птичка! — сказала она. — Вы знаете, как она называется?

— Конечно. Это дятел, — ответил Филип.

— Правильно. Ты видишь ее, Миранда? Это зеленый дятел, и его трудно разглядеть на фоне зеленой листвы.

Миранда не ответила.

— Миранда, ты не обращаешь внимания, — упрекнула ее Лора. Она присела на корточки и показала на птичку. — Вон там. Посмотри!

Девочка посмотрела в ту сторону, куда указывала Лора, и улыбнулась.

— Красивая птичка, — сказала она.

— Это зеленый дятел. Посмотри на его красный хохолок, а когда он полетит, будет видно его желтое брюшко. Миранда снова улыбнулась. Какая хорошая девочка, с теплотой подумала Лора. Всегда такая послушная и готовая услужить. Но после болезни она стала очень бледной и отчужденной, и Лора ломала голову, как развеселить ребенка.

После отъезда Мэтью атмосфера заметно разрядилась. Филип расслабился и стал более раскованным. За время болезни между ними установились дружеские отношения, и Лора старалась относиться к обоим детям одинаково, не отдавая предпочтения Миранде, хотя девочка гораздо медленнее поправлялась после болезни. В первые несколько дней Миранда скучала по отцу, но без него она тоже стала чувствовать себя свободнее. Впервые в своей жизни Филип и Миранда проводили время вместе в своем собственном доме в присутствии человека, который любил и понимал их.

Для Лоры эта свобода означала возможность сделать что-то для детей, не оглядываясь постоянно на Мэтью, ожидая его реакции. Она также на время отказалась от своего маскарада и позволила себе делать красивую прическу. Как приятно было взглянуть в зеркало и снова увидеть привычное лицо.

Первое, что сделала Лора, это поговорила с шофером «даймлера» сэра Мэтью.

— Почему он не пользуется им в Лондоне? — поинтересовалась она.

— Не знаю, мисс Воэн. Машина напрасно простаивает здесь. Я вывожу ее только в том случае, когда надо встретить лондонский поезд.

— Доктор предписал мастеру Филипу и мисс Миранде больше бывать на воздухе после болезни, — с невинным видом продолжала Лора. — Я думаю, что прогулка в машине была бы идеальной для них.

— Сэр Мэтью, кажется, не разрешал мастеру Филипу садиться в машину, — неуверенно произнес шофер.

— В самом деле? Тогда, я думаю, мне надо будет попросить повозку и пони.

— Подождите. — Шофер, кажется, разрывался между желанием вывести из гаража свой любимый «даймлер» и уважением к желаниям своего хозяина. — Я припоминаю, что это было своего рода наказание для мальчика, но это было два года назад, и я думаю, сэр Мэтью уже давно забыл об этом.

Лора с благодарностью посмотрела на него своими изумрудными глазами, и уже через час она и двое детей ехали по дорогам Беркшира. Радостный Филип сидел рядом с шофером, задавал ему множество вопросов и проявил такое необычное знание техники, что они сразу стали друзьями. Миранда довольно часто каталась в автомобиле, но никогда еще поездка не была такой веселой.

Такие прогулки стали ежедневными, и скоро румянец вновь появился на щеках детей. Однако, однажды утром Лору предупредили, что машина будет занята, потому что шофер поедет в Рединг встречать лондонский поезд.

— Ничего, — успокоила она разочарованных детей. — Тогда мы пойдем гулять пешком. Может быть, нам удастся покататься сегодня после обеда.

День был чудесный; легкий ветерок раздувал юбку Лоры и играл ее волосами. Ей ужасно надоела унылая одежда гувернантки, и она решила отпраздновать приход весны, надев свою любимую бордовую юбку и короткий жакет с белой блузкой. Они направились к озеру, где стали собирать цветы и соревноваться, кто больше вспомнит названий. Филип стал совсем другим мальчиком; он шутил и смеялся, и терпеливо обращался с Мирандой, которая никак не могла запомнить названия цветов.

— Нам надо поторопиться, а то мы опоздаем на ленч, — сказала Лора с притворным испугом. — Ну, побежали, Филип, возьми Миранду за другую руку.

Смеясь, они побежали через лужайку к розарию. Ветер растрепал прическу Лоры, и одна прядь упала ей на спину. Взявшись за руки, все трое добежали до края лужайки и вдруг остановились, неожиданно столкнувшись с двумя людьми, прогуливавшимися в розарии.

— Леди Джулия… — чуть слышно произнесла Лора.

Джулия ничего не сказала. Она с огромным удивлением смотрела на необычную компанию; Лора почувствовала, как жаркая волна заливает ей щеки. Ее смущение еще больше усиливало очень странное выражение на лице спутника леди Джулии.

Лора с детьми представляли собой очаровательную картину: Филип, стройный и высокий для своего возраста, с белокурыми волосами и фиалковыми глазами, как у Энн; Миранда, с волосами цвета старого золота, как у Мэтью, и ангельским личиком; и сама Лора, с растрепавшимися от ветра волосами, сияющими изумрудными глазами и прекрасной фигурой, которую подчеркивал ее бордовый костюм. Все трое были оживлены и излучали безыскусную невинность и счастье.

— Простите, леди Джулия. Я не знала, что вы приедете.

— Несомненно. — Джулия наконец обрела дар речи. — Это было внезапное решение. Я хотела посмотреть, как поправляются дети, и узнать, как тебе нравится работа. Но я вижу, что мое беспокойство было напрасным.

Лора была так обескуражена холодностью тона леди Джулии, что не смогла найти подходящего ответа. Неловкое молчание нарушил спутник Джулии.

— Ты не хочешь представить меня, Джулия?

Она гневно посмотрела на него и сдержанно сказала:

— Лора, это мой брат Чарльз, граф Хайклир. Чарльз, как ты понял, это мисс Воэн, гувернантка.

— Привет, Лора.

Выражение его лица было весьма красноречивым. Он пожирал глазами фигуру девушки, взглядом срывая с нее одежду. Она не ответила на его приветствие, а лишь инстинктивно сжала руку Миранды.

— Я должна отвести детей в дом. Увидимся после ленча, леди Джулия.

— Почему бы детям не побыть с нами за ленчем, — предложил Чарльз. — Мы с Джулией заехали сюда ненадолго. Мы направляемся в Хайклир и должны успеть на дневной поезд на Ньюбери.

У Лоры замерло сердце, но она была уверена, что выражение лица графа не осталось незамеченным его сестрой, и Джулия непременно откажется. Однако, Джулия задумчиво просмотрела на брата, потом перевела взгляд на вспыхнувшее лицо Лоры.

— Отличная идея, — наконец сказала она.

Ленч стал пыткой для Лоры. Дети вовсе не были рады видеть своих родственников; Филип опять превратился в замкнутого, молчаливого мальчика, а Миранда, хотя вежливо и улыбалась, казалось, боялась поддерживать разговор. На вопросы о леди Джейн и школе Лора получала от Джулии лишь односложные ответы, и только граф чувствовал себя прекрасно и с аппетитом ел.

— Миранда, тебе пора отдохнуть, — сказала Лора, помогая девочке выбраться из-за стола. Филип уже выскользнул за дверь.

— Мне надо написать письмо, — сообщила Джулия. — На это мне потребуется полчаса или что-то около того. — Она заговорщически улыбнулась брату и вышла из комнаты.

Чарльз был явно удивлен, но быстро оценил обстановку и сказал:

— Я пойду с вами, Лора. Мы немного поболтаем, пока Миранда спит.

— Мне кажется… — начала Лора, но Чарльз подхватил Миранду на руки и понес ее наверх.

Как некстати, что сегодня у Нетти выходной, подумала Лора, как можно дольше задержавшись у кроватки Миранды и выискивая себе разные занятия. Но она не могла оставаться здесь вечно. Граф уже ждал ее; он закрыл дверь спальни Миранды и всем телом прижал Лору к стене в детской. Она чувствовала запах вина в его дыхании и старалась отвернуться.

— Притворяешься смущенной! — засмеялся он. — Все женщины одинаковы! Но я не против, я люблю такие игры.

— Я не притворяюсь, сэр. Пожалуйста, отпустите меня.

— Ты не одурачишь меня, мисс Лора. Никто с таким телом, как у тебя, и с такими глазами, в которых горит зеленый огонь, не может быть таким наивным.

Я никогда больше не выйду из своей комнаты без этих проклятых очков, дала себе слово Лора.

— Эта сцена просто смешна, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие. — Отпустите меня и забудем об этом.

— Не такой разговор я хотел бы вести с тобой.

— Кто-нибудь может сюда войти, — и Лора готова была истерически рассмеяться, вдруг вспомнив, что слышала эти слова в библиотеке на Парк-Лейн. Она решительно посмотрела в лицо, которое было в нескольких дюймах от нее. В нем можно было найти сходство с Мэтью, но черты были грубее и резче, с надменным выражением, порожденным скорее титулом и привилегиями, чем уверенностью в себе, которая придавала Мэтью неотразимую привлекательность.

— По причинам, которые известны только ей, моя сестра благословила наш союз, и здесь нет никого, кто бы мог помешать нам.

Одной рукой он грубо обхватил Лору за талию, а другой рванул пуговицы у нее на жакете и на блузке и стал подбираться к ее груди. Лора кричала, вырывалась и извивалась, но он был высок, широк в плечах и силен, и только посмеивался над ее тщетными попытками. Она поняла, что ее сопротивление лишь подогревает его желание. Потом его влажные губы прижались к ее губам; и хотя Лора продолжала сопротивляться, она поняла, что если он решил изнасиловать ее, то она ничего не сможет сделать.

Она собрала все свои силы для последнего рывка, когда услышала, что дверь отворилась, потом раздался громкий крик, и граф вдруг отпустил ее. Лора рванулась прочь и уже в коридоре оглянулась. Она увидела разъяренного Филипа, который изо всех молотил Чарльза по спине. С искаженным гневом лицом он кричал:

— Ты не смеешь обижать ее, не смеешь!

Он цепко держался за сюртук кузена, и хотя Чарльз пытался отбросить его, это походило на попытки медведя избавиться от комара. Раздался громкий треск, как будто сюртук графа разорвался пополам.

— Проклятье! — закричал Чарльз, но Филип не испугался. Он снова бросился на кузена и стал молотить его кулаками в грудь.

Шум привлек Джулию; она взглянула на противников, потом на беспорядок в одежде Лоры и нахмурилась.

— Ты разочаровала меня, Лора, — холодно сказала она. — Я думала, ты лучше справляешься с детьми.

— Она не виновата, — закричал Филип, тяжело дыша после схватки. — Чарльз обижал ее.

— А может быть, — заметила Джулия, — Лора хотела, чтобы он… обидел ее.

— Нет, она звала на помощь.

— Да, — твердо заявила Лора, — так и было.

— Я уверена, ты неправильно поняла намерения моего брата, Лора, — постаралась замять инцидент Джулия. — Ты должна дать ему возможность все исправить. Мы ведь только что говорили, не так ли, Чарльз, что было бы неплохо Лоре и Миранде погостить в Хайклире.

Чарльз снова удивленно взглянул на сестру, но энергично закивал.

— Отличная идея! Мисс Лоре и мне надо укрепить наши отношения. — Он сердито посмотрел на Филипа. — А его я не приглашаю.

— Конечно, — согласилась Джулия, — Филип нам не нужен.

— Филип возвращается в школу на будущей неделе, — холодно заметила Лора. И сэр Мэтью уже ждет Миранду и меня в Лондоне.

— Я поговорю с ним об этом. Чарльз, иди вниз и найди там кого-нибудь, кто зашьет тебе сюртук. Скажешь, что он порвался во время игры с детьми.

Когда он ушел, Джулия повернулась к Лоре. Интересно, как часто Мэтью видит ее в таком виде — растрепанные пышные волосы, горящие зеленые глаза и высокая грудь, вздымающаяся от сильных эмоций. Ну что ж, Мэтью не захочет ее после того, как Чарльз попользуется ею! Ревность вновь вспыхнула в ней, и на прощание она с издевкой сказала:

— Ты должна простить моего брата, Лора. У него слабость к девушкам из низших слоев общества.

Когда она выплыла из комнаты, Лора, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной, радуясь, что спокойствие вновь возвращается в детскую.

— Я ненавижу ее, — резко сказал Филип. — Однажды она назвала меня трусом. Я этого ей никогда не прощу.

Лора увидела, что он дрожит. Она подумала, нужно ли ей продумывать какую-нибудь историю, чтобы объяснить, что произошло между ней и графом, но Филипу было уже почти четырнадцать, и она была уверена, что он отлично понял, что собирался сделать его кузен.

— Спасибо, что ты защитил меня, Филип, — сказала она и раскрыла ему объятия. Мальчик бросился к ней, и как только он прижался лицом к ее груди, ощутил ее прикосновение и вдохнул ее запах, его охватили такие чувства, о которых он только мечтал.

Мэтью не разрешил своей дочери поехать в Хайклир. Все усилия Джулии оказались напрасными, и Лора вздохнула с облегчением. Однако, она чувствовала, что в доме на Парк-Лейн ей надо быть осторожной, потому что настроение Мэтью менялось поминутно, и он часто бывал зол. Причина его раздражения была всем известна. Княгиня Раминская ему надоела, но он никак не мог от нее избавиться. Когда весна сменилась летом, создалась такая обстановка, что Мэтью не мог выйти из дома, чтобы не встретить княгиню. Она преследовала его всюду, громко и возбужденно заговаривала с ним о политике, как будто в этом была причина их размолвки, временами фактически устраивая осаду его дома и офиса. В светской хронике даже появились статьи, где прослеживалось развитие их ссоры, естественно без упоминания настоящих имен.

— Никто не обращает внимания на такую чепуху, — равнодушно сказал Мэтью Николасу, отбросив в сторону газету.

Однако к несчастью для Мэтью кое-кто все-таки обратил внимание на эти статьи, и к княгине с визитом пришел человек по фамилии Коннор.

Упоминание этого имени сразу же подействовало на Мэтью, и Катарина довольно улыбнулась.

— Выйдем отсюда, — сказал он ей, направляясь на террасу дома Эмблсайдов, где они встретились во время бала.

— Незаконная торговля крадеными алмазами, Мэтью, — сказала Катарина, грустно качая головой. — Никогда бы не подумала, что ты на это способен. Я всегда считала, что ты осторожный человек.

— Это Коннор торговал крадеными алмазами, а не я. Что еще он рассказал тебе?

— О твоем участии в заговоре Барнато и Вулфа Джоэля с целью свержения правительства Трансвааля. Почему, Мэтью, ты все время убеждал меня, что не интересуешься политикой? Я до конца так и не поверила тебе, а теперь у меня есть доказательства.

— Доказательства! Нет у тебя никаких доказательств Рассказ Коннора — сплошная ложь!

— Ложь или правда, но это очень интересный рассказ.

— И ты надеешься, что я не захочу, чтобы все узнали эту выдумку?

— Конечно.

— И какова цена твоего молчания?

— Я надеялась, что ты женишься на мне. — Катарина внимательно следила за выражением его лица и грустно вздохнула, увидев, как он помрачнел. — Вместо этого я согласна принять наличные… крупную сумму наличными.

— Почему Коннор сам не пошел на шантаж?

— Он сказал, что ты раздавишь его как муравья. Я нахожусь в более благоприятном положении.

— Мой ответ: «нет».

— Как глупо, Мэтью.

— Напротив, это ты ведешь себя глупо. Я никогда не поддамся на шантаж, даже если бы все это было правдой. Если ты начнешь распускать обо мне лживые слухи, я подам на тебя в суд за шантаж и подделку чеков, и еще я сообщу полиции, что ты получила деньги за страховку после так называемой кражи твоих фальшивых драгоценностей.

Мэтью покинул бал, вызвал экипаж и поехал домой. Он был гораздо более обеспокоен рассказом княгини, чем высказал. Он все еще опасался, что его укрепившееся положение в «Даймонд Компани» в результате гибели Барнато и Джоэла могло считаться достаточной причиной, чтобы обвинить его в организации их убийств. Доказательства, конечно, найдены не будут, но в лондонском Сити даже малейшее пятно грязи навсегда портит репутацию.

— Эта женщина своей назойливостью сведет меня с ума. Она преследует меня с утра до ночи.

Мэтью ходил взад-вперед по библиотеке, а Николас удобно расположился в одном из кресел.

— Я должен уехать на время — далеко уехать, чтобы она немного остыла. Когда я вернусь, она либо оставит меня в покое, либо я разделаюсь с ней. Я отправляюсь в Южную Африку.

Николас резко поднял голову.

— Прошу тебя, Мэтью, только не в Южную Африку. Куда угодно, только не туда.

— Но почему? У меня есть дела в Кимберли. Я хотел послать туда кого-нибудь, но сейчас я смогу сам все решить на месте.

— Ты не можешь сейчас уехать, — сказал Николас, пытаясь поставить преграду на пути Мэтью. — Ты нужен детям здесь.

— Филип может провести летние каникулы в Брайтуэлле, Десборо или Хайклире. А Миранда, естественно, поедет с нами.

— С нами?

— Поездка пойдет тебе на пользу. Мы тысячу лет не покидали Англию.

— Я готов поехать с тобой куда угодно, в любое время, ты это знаешь. Но не стоит брать с собой Миранду. Там неспокойно.

— Мисс Воэн поедет с нами и будет заботиться о Миранде. Очень знающая и благоразумная женщина; она вызывает у меня уважение. Что касается неспокойной обстановки, то я считаю, что войны не будет. Крюгер блефует — он не решится противостоять английской армии.

— Будем надеяться, что ты прав. Но есть мнение, что он настолько глуп и фанатичен, что может попытаться.

— Если тебя это утешит, Кимберли далеко от Претории. Мы не поедем на север, если возникнет угроза беспорядков.

— Мэт, мне неприятно напоминать, потому что ты здорово разозлился, когда я в прошлый раз заговорил об этом. Но вспомни предостережение Джона Корта.

— Предостережение? Какое?

— О том парне, Дани Стейне, или как там его зовут, который хочет тебя убить.

— Ах, это! Не будь таким трусливым, Ники. Неужели ты думаешь, что я серьезно отнесусь к такой чепухе? Я еду и все.

Часть четвертая

Кимберли,

октябрь 1899 — февраль 1900

Глава первая

Шла вторая неделя октября, но жара в Кимберли была для Лоры нестерпимой и расслабляющей. Сейчас она сидела в тени на веранде и дремала, пока Миранда спала. Услышав звук шагов, она подняла голову и увидела направляющегося к ней Николаса.

— Надеюсь, я не потревожил вас, — сказал он, опускаясь на стул рядом с ней. — Я так и знал, что найду вас здесь.

Лора улыбнулась ему. За долгие месяцы совместного путешествия она прониклась симпатией к лорду Николасу. Он был неизменно любезен и приятен, никогда не был столь высокомерным, чтобы не замечать скромную гувернантку, показывал ей достопримечательности и заботился о ее удобстве.

— Сад доставляет мне такое удовольствие, — сказала она. — Это самое красивое место в Кимберли.

— Этот сад — дело рук моей сестры. — Николас задумчиво посмотрел на лужайку, как будто увидел Энн, гуляющую там. — Для меня было сюрпризом увидеть, как хорошо о нем заботились все эти годы, как ее не стало.

— Он дает нам с Мирандой столько радости, потому что, лорд Николас, скажу честно, здесь просто некуда пойти. Если уже побывал на алмазном руднике, значит увидел все, что Кимберли может предложить. А что касается меня, то одного визита на шахту хватило!

Лора поежилась при воспоминании об ознакомительной поездке на шахту. В Кимберли полным ходом велись подземные разработки, и надшахтные копры уже поднимались в небо. Мэтью объяснил, что главный шахтный ствол находится внизу рядом с алмазной трубкой. Система штолен соединяла его с алмазоносным слоем, и там трудились шахтеры, нагружая породу в вагонетки, которые поднимали на поверхность.

— Не хотите ли спуститься вниз и поближе все осмотреть? — спокойно спросил Мэтью, указав на небольшой вагончик, курсирующий вверх-вниз по принципу вагонетки.

У Лоры пересохло в горле, когда она представила себе спуск в темноту, на сотни футов под землю, в душные лабиринты вместе с рабочими в хрупком вагончике, больше похожем на открытый гроб. Клаустрофобия заставила сжаться ее горло, и не в силах вымолвить ни слова, она только замотала головой в ответ на приглашение Мэтью.

Лоре не нравились шахты с их шумом, жарой, грязью и пылью. Конечный продукт, маленькие сияющие камешки, казалось, не стоил таких усилий. Но вероятно, уверяла Лора себя, на ее чувства влияет тот неоспоримый факт, что у нее самой никогда не будет своих бриллиантов.

— Мэтью разочарован, — сказал Николас, — что Миранда не проявляет интереса к добыче алмазов.

— Ей всего пять лет, — воскликнула Лора. — Маловероятно, чтобы девочка такого возраста вообще интересовалась техникой.

— Я надеюсь, что она попадет под очарование камней, когда станет старше. Мэтью твердо решил, что Миранда и Филип станут продолжателями его дела.

— Так вот почему он хочет, чтобы она была высокообразованной! Это очень необычное желание — готовить девочку к такой карьере.

— Мэтью вообще необычный человек.

Лора не ответила. При упоминании имени Филипа она помрачнела.

— Каждый день я жду письма от Филипа, — медленно сказала она, но оно не приходит. Он пишет своему отцу?

— Не знаю, но думаю, что нет.

— Он был ужасно расстроен, что мы поехали в Южную Африку без него. Я поехала к нему в школу и постаралась объяснить, что его отец сказал, что путешествие предстоит слишком долгое, чтобы успеть его совершить во время школьных каникул, но я видела, что Филип мне не поверил. Он думает, что просто не нужен нам. Он сказал: «Я так ждал каникул. Я думал, нам опять будет весело вместе, как раньше. Но я должен был понять, что вы будете на стороне отца и Миранды против меня. Я думал, что вы другая, а вы такая же, как все.» Он с неприязнью посмотрел на меня и ушел; я никогда в жизни не чувствовала себя такой виноватой и несчастной.

— Не беспокойтесь из-за этого. — Николас успокаивающе похлопал ее по руке и произнес стандартную семейную фразу: — Филип — трудный мальчик.

— Никакой он не трудный! Просто он всем был безразличен, и никто его как следует не знает. Я плохо сплю по ночам, когда думаю, как он проводит каникулы один. Мы должны что-то сделать для него на Рождество. Я надеюсь, мы не задержимся в Кимберли дольше.

Николас осторожно покашлял.

— Вот об этом-то я и хотел поговорить с вами, — извиняющимся тоном произнес он. — На самом деле мы должны быть готовы к длительному пребыванию здесь.

— Почему?

— Буры выдвинули ультиматум.

— Это означает, что мы находимся в состоянии войны?

— Не совсем, — сказал Николас, — но почти. Позвольте объяснить, что происходит. Вы, без сомнения, помните рейд Джеймсона, который был вызван недовольством уинлендеров, английских колонистов, в Трансваале. В прошлом году эти люди послали петицию королеве Виктории, в которой изложили свои жалобы и попросили поддержки Англии. В настоящее время лорд Альфред Мильнер, назначенный губернатором Капской провинции, выступает за английскую интервенцию. Штайн, президент Свободной республики, опасаясь войны, устроил в Бломфонтейн встречу между Крюгером и Мильнером, но переговоры не имели успеха. Крюгер отказывается дать право голоса британским колонистам в Трансваале, а Мильнер меньше чем на равные права не согласен.

— Похоже, они очень бескомпромиссные люди.

— Вот именно, мисс Воэн, — согласился Николас. — Хотя я очень уважаю лорда Мильнера, он, кажется, совершенно неподходящий человек для переговоров с президентом Трансвааля. Они никогда не договорятся. Во всяком случае, Мильнер убедил английское правительство послать в Южную Африку войска, и они прибывают в Кейптаун в ближайшее время. Это решение о наращивании сил было расценено Трансваалем и Оранжевой Свободной республикой как угроза их суверенитету.

— Значит Свободная республика вступила в союз с Трансваалем?

— Боюсь, что так. Два дня назад, 9 октября, Англии был выдвинут ультиматум — либо мы выводим войска, либо нам объявляют войну.

— Как вы думаете, что ответит Англия?

— Я не представляю, чтобы мы согласились на такое дерзкое требование, а вы?

Всякие сомнения исчезли, когда на веранду широким шагом вышел Мэтью — помолодевший, с пружинистой походкой и сияющими синими глазами на загоревшем под африканским солнцем лице.

— Это война! — закричал он. — Мы отказались принять условия буров.

— Ура! — крикнул Николас. — Мы им покажем.

— Надеюсь, сюда война не дойдет? — спросила Лора, стараясь не показать своей тревоги.

— Боюсь, что дойдет, — ответил Мэтью.

— Я как раз пришел предупредить вас. — Николас опять заговорил как бы извиняясь. — Есть опасность, что город будет осажден.

— Осажден! — Лора недоверчиво переводила взгляд с одного мужчины на другого. — Может быть еще есть время уехать отсюда?

— Железнодорожный путь еще открыт, — сказал Мэтью. — Я только что получил сообщение от Родса, Ники, — он едет сюда. И мы, мисс Воэн, не уедем.

Это, должно быть, дурной сон, сказала себе Лора. Это не могло случиться со мной.

— Почему мы не уедем? — Она решительно посмотрела на Мэтью.

— Разве вы не хотите стать героиней, мисс Воэн? — спросил Мэтью.

— Дело не в том, чего я хочу. Но я думаю, что Миранда еще слишком молода, чтобы быть героиней.

— Реальной опасности нет, уверяю вас. А что касается вашего вопроса, то я не уеду отсюда по трем причинам. Во-первых, ни одному проклятому буру не удастся испугать меня. Во-вторых, я — директор «Даймонд Компани», и моя обязанность показывать пример и нести ответственность за своих рабочих. И третье и самое важное: я остаюсь по той же самой причине, по которой Сесил Родс едет сюда. Это наш город, мисс Воэн. Мы построили его. Я пришел сюда, когда здесь был лишь голый вельд с возвышающимся среди него скалистым холмом — его мы называли холмом Колсберга. Я копался в грязи голыми руками, чтобы найти алмазы, которые потом прославили этот город. Я работал в жаре и пыли, я боролся с мухами и охотниками легкой наживы. Кимберли — часть меня самого, и любой, кто захочет забрать его у меня, должен сначала уничтожить меня!

Мэтью ушел в свою комнату и, опустившись на стул, закрыл глаза. Он уже пожалел о своей несдержанной речи. Наверное, жара подействовала на него больше, чем он осознавал, или он излишне понервничал. Утренней почтой — наверное, последней, которая поступила к ним, если слухи верны — доставили из Лондона посылку. Взглянув на почерк и адрес отправителя, Мэтью посмеялся и пошутил, что Рейнолдс «прислал уголь в Ньюкасл». В посылке действительно был алмаз, но при виде него у Мэтью заныло сердце, когда он увидел памятную подвеску грушевидной формы. Графиня де Гравиньи умерла и завещала алмаз Мэтью. А Рейнолдс решил уйти со службы.

Это был конец целой эпохи; Мэтью очень остро это ощутил. С момента приезда в Кимберли он жил в прошлом. Даже не в недавнем прошлом — он не думал об Энн, Виктории или объединении шахт. Нет, он вспоминал начало своих приключений тридцатилетней давности, когда он мечтал об Эльдорадо. Он вновь видел бескрайний вельд, покрытый только колючим кустарником, тысячи людей, копошащихся на своих участках, как муравьи, слышал крики радости, когда находили алмаз.

Держа бриллиант графини в руке, Мэтью чувствовал, что Кимберли — его судьба, и он обязательно должен быть здесь в минуту кризиса. Так искра порядочности, которую графиня заметила в нем много лет назад, вспыхнула и разгорелась.

В субботу, 14 октября, Лора, подобрав юбки, поднялась вместе с Мэтью и Николасом по склону отвала на окраине города. Вокруг города было несколько таких отвалов, которые образовались из пустой породы и теперь использовались как оборонительные позиции. Самая высокая точка города, стальной надшахтный копер «Кимберли-майн», служила наблюдательным пунктом, а на водонапорной башне был устроен еще один.

— Я не вижу противника, — разочарованно сказала Лора. Она довольно быстро привыкла к мысли об осаде и прониклась общим духом возбуждения, царившим в городе.

— Они там — собираются вблизи Штольц-Нек, примерно в десяти милях к югу от нас.

— Они подойдут ближе?

— Да, но не ближе; чем на три-четыре мили. Местность слишком ровная и открытая, чтобы они могли укрыться от наших пушек.

— А сколько у нас пушек?

Мэтью усмехнулся.

— Всего двенадцать, но я надеюсь, буры не знают об этом. Предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу, что у полковника Кекуиджа, командира гарнизона, в распоряжении около четырех тысяч человек, включая силы северо-ланкаширского полка, кимберлийского полка и городской гвардии, куда входит каждый торговец, клерк или ремесленник, способный держать винтовку. Есть еще силы полиции.

— Четыре тысячи — это не слишком много, — задумчиво произнесла Лора, глядя сквозь очки на уродливый город, в беспорядке раскинувшийся на многие мили во все стороны.

— Да, не много, — согласился Мэтью. — Мы эвакуируем близлежащие фермы и свозим всех людей в город, но даже в этом случае нам придется защищать примерно тринадцать миль границы и население города около сорока пяти тысяч человек. Но не волнуйтесь, мисс Воэн. Нам надо будет продержаться совсем немного, пока не подойдет подкрепление..

— Что прежде всего сделают буры?

— Разрушат наши коммуникации, если смогут. Мы ждем, что они начнут сегодня. У меня такое чувство, что Родс приехал последним поездом, который мы теперь не скоро увидим. И буры, конечно, перережут телеграфные провода.

— Я не понимаю, зачем они хотят осадить Кимберли. Им нужны алмазы?

Мэтью покачал головой.

— Нет, не думаю, хотя захват такого известного города, как Кимберли, поднимет их престиж. Но это не главная их цель. Другие силы буров нацелены на Данди и Ледисмит в провинции Наталь и на Мафекинг на севере. В этих городах есть гарнизоны, и мы думаем, что буры постараются нейтрализовать английские войска, расквартированные там, прежде, чем успеет подойти подкрепление.

— Похоже, что у них очень умная тактика.

— Я бы не сказал. — Мэтью нахмурился. — Буры в ней не сильны. Мы видели во время прошлой войны 1880–1881 годов, что буры — отличные наездники и меткие стрелки. Их главное преимущество — знание местности и быстрота передвижения по этой местности в сочетании с непревзойденной способностью слиться с ландшафтом и вести прицельный огонь по плотной цепи английской пехоты. А что они делают сейчас? — Мэтью махнул рукой в сторону противника. — Они ввязываются в боевые действия с применением тяжелой артиллерии. Подумать только, сколько нужно людей, чтобы окружить одновременно Кимберли, Мафекинг и Ледисмит! Кроме того, им потребуются еще силы, чтобы задержать подкрепление, которое пойдет к нам на помощь. Черт возьми, мисс Воэд, все белое население обоих бурских республик составляет всего триста тысяч. Я не понимаю тактику буров, и я не понимаю, как они могут надеяться выиграть эту войну.

— Тогда почему они воюют?

— Не спрашивайте меня. Идите вон туда и спросите у одного из них.

— Я даже не понимаю, почему мы воюем. О, я знаю об ультиматуме, но ведь Великобритания достаточно сильна, чтобы проигнорировать его?

— Пожалуй, все дело в том, что Великобритания хочет оставаться великой, — серьезно сказал Мэтью. — В наше время существует большая конкуренция как в Европе, так и во всем мире и есть страны, которые зарятся на наши колонии и нашу торговлю. Мы должны доказать, что не позволим, чтобы нам диктовали свои требования какие-то ничтожные республики, вроде Трансвааля, и что такое неуважение будет пресекаться резко и быстро.

— Я очень рассчитываю, что в этой войне будет мало пострадавших.

— Вы боитесь, что в вас попадет снаряд, мисс Воэн?

— На самом деле, сэр Мэтью, я больше боюсь, что у нас будет мало еды.

Мэтью взял ее за руку и указал в сторону города.

— Эта местность называется Кенилворт, и я уверяю вас, там полно волов. Не бойтесь, вам не придется голодать.

— Может случиться большая трагедия, если буры перестреляют скот. Тогда сначала у нас будет избыток свежего мяса, а потом оно испортится.

— Я думаю, беспокоиться не стоит. А вон там дом Родса. Он уже недоволен полковником Кекуиджем и создает свой собственный штаб. Вы видели Родса, мисс Воэн?

— Да, но только издали. Мне показалось, что он болен. У него тусклые волосы, и лицо красное и отекшее.

Мэтью улыбнулся.

— Вы не поверите, но он на три года моложе меня. Он родился в тот же день что и старина Барни, а Барни был на два года моложе меня. — Его лицо на мгновение помрачнело, потом он опять повеселел. — Я переживу многих из них. Они позволили себе морально опуститься.

Никто не мог бы обвинить Мэтью в том, что он опустился, подумала Лора. Он выглядел на тридцать пять, с волосами, не тронутыми сединой, и с мальчишеским блеском в глазах, появлявшимся всякий раз, когда он говорил о подготовке города к осаде. Сегодня на нем была простая рубашка, вельветовые брюки и высокие сапоги, и он выглядел крепким, сильным и готовым к действию.

— Мне надо идти. Миранда хорошо ладит с местной няней, но ей нравится, чтобы я была рядом, когда она проснется. Сэр Мэтью, еще один вопрос: как вы думаете, сколько продлится осада?

— Ну, пару недель, максимум три.

— Значит, мы сможем вернуться домой к Рождеству.

— Конечно.

— Слава Богу! Я не вынесу, если придется снова разочаровать Филипа.

Когда она ушла, Николас наконец заговорил.

— Прекрасная женщина. Но знаешь, Мэт, я не могу понять, почему она прячется за этими ужасными очками и отвратительной прической. Без них она была бы очень привлекательной.

— Правда? Я не заметил, — рассеянно произнес Мэтью; его мысли как всегда были заняты другим. — Ники, она верно подметила насчет скота. Случится беда, если наши друзья перебьют сразу весь скот. Мы должны построить холодильник.

— Легче сказать чем сделать, старина.

— Вовсе нет. Мастерская компании может это сделать. Они делали и ремонтировали все горнодобывающее оборудование, и им будет нетрудно выполнить военный заказ. Пойдем к Родсу — он уже занимается сигнальной системой.

— Ты, кажется, доволен собой.

— Конечно! Это будут исключительно деятельные три недели.

Дани Стейн пил горячий крепкий кофе, удобно устроившись на своем одеяле на земле. Он наблюдал, как подтягивались войска Свободной республики — непрерывный поток всадников, пушек, скота и фургонов, которые разбивали цепь биваков, чтобы постепенно заключить Кимберли в кольцо. Через несколько дней будет создана еще одна линия: редуты и пушки, размещенные на расстоянии двух-трех миль от города, где на местности были естественные укрытия, недосягаемые для британской артиллерии. Но пока все выглядело просто и весело, скорее как пикник, а не подготовка к военным действиям. Дани улыбнулся. Спешить было некуда; они останутся здесь надолго.

Многие недели, пока Крюгер откладывал предъявление ультиматума до весны, когда вырастет трава на корм лошадям и скоту, Претория представляла собой большой военный лагерь. После рейда отряда Джеймсона Крюгер начад готовиться к войне и закупать пушки, винтовки и боеприпасы во Франции и Германии. Среди холмов Трансвааля раздавалось эхо выстрелов, это буры испытывали свои карабины системы «маузер». Их патронташи были полны и седельные сумки уложены. Для бура не существует проблем заготовки провианта. Он путешествует верхом налегке, с фляжкой бренди и связкой сушеного мяса, а свежее мясо гонит перед собой. Если объявят войну, он всегда в полной готовности.

Как все мужчииы в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, Дани был призван на военную службу. Но как все его соотечественники, он мог выбирать где, с кем и сколько времени ему служить. Дани выбрал поход на юг с отрядом своих соседей, у которых были связи с Оранжевой Свободной республикой. Хотя сейчас на биваке он был с ними, их отношения были несколько натянутыми. Дани был не только членом отряда, но он еще выступал в роли военного корреспондента «Вольксстема». Он был готов идти туда, где есть интересный материал, и он решил, что захват Сесила Родса в Кимберли будет очень интересной новостью. Однако, он никому не говорил об истинной причине своего присутствия здесь: он знал, что Мэтью Брайт с дочерью и шурином находится в осажденном городе.

Мужчины радостными криками приветствовали первые победные действия, когда английские войска в Мафекинге под командованием Баден-Пауэлла попали в окружение. Дани сразу же подумал о театре военных действий более крупного масштаба. В душе он не одобрял стратегию осады, но поддержал ее по личным соображениям. Он слишком долго призывал своих соотечественников к войне, чтобы теперь рассуждать о тактике.

Дани не знал, смогут ли они одержать победу или нет: у них не было численного превосходства. Буры собрали в свои отряды около шестидесяти тысяч человек и пока превосходили англичан. Но скоро должно было подойти пополнение из Англии, и тогда ситуация резко изменится. Дани все больше начинал волноваться и нервничать, торопясь закончить свое дело, пока перевес был на стороне буров. В основе стратегии осады лежали терпение и фактор времени; здесь не требовалось больших отрядов. Но Дани была хорошо известна главная слабость их войск — отсутствие дисциплины. Ни одного бура невозможно было заставить сделать что-то помимо его воли: он мог вернуться домой, когда захочет, и ни один командир не знал, сколько солдат будет участвовать в следующем бою.

Но победа их ждет или поражение, Дани знал, что своей цели он добьется. Его главной задачей было объединение бурского народа. Важный шаг был уже сделан, когда Трансвааль и Оранжевая Свободная республика объединились для этой войны. После рейда Джеймсона буры Капской провинции тоже изменили свои взгляды. Как только буры из Трансвааля и Оранжевой начнут гибнуть под пулями англичан, их соотечественники в Натале и Капской провинции поднимут восстание.

Вторая цель Дани была чисто личной. Он сделал глоток бренди из фляжки и посмотрел в сторону Алмазного города. Многие погибнут в этой войне, но это даст ему уникальную возможность добраться до своей жертвы.

Глава вторая

— Ваши три недели истекли, — сказала Лора Мэтью, — а осада все еще не снята.

Это было воскресенье 5 ноября, и они повели Миранду в городской сад. После пыльной бури накануне днем стало солнечно, и в саду было много людей. Атмосфера была беззаботной: буры не наступали, и толпа ждала концерта сводного оркестра кимберлийского и ланкаширского полков.

— Кажется, наши предварительные оценки оказались чуть более оптимистичными, — признал Мэтью.

— Только чуть, — саркастически заметила Лора. — Вчера буры выказали угрожающую активность: рыли траншеи, возводили укрепления и вообще располагались поудобнее. Они, кажется, уверены, что мы неизбежно сдадимся.

— Командующий Вессельс еще вчера потребовал сдачи города. Ему предложили взять его — если сможет!

— Это я слышала. Я также слышала, что ответом на отказ сдаться будет артиллерийский обстрел Кимберли. Сколько у них пушек?

— Их снарады пока не достигают цели, у них дурные наводчики, — попытался возразить Мэтью, но под настойчивым взглядом Лоры неохотно признал: — Разведка подтверждает, что у противника пока четыре пушки, но буры непременно доставят еще.

— Тогда, — сказала Лора, — нам остается надеяться, что буры так и не научатся стрелять точно в цель.

Она с удовольствием смотрела на окружающих, на нарядных дам и собирающихся на эстраде музыкантов.

— Концерт сейчас начнется, — сказала она Миранде. — Слава Богу, что буры набожные люди, и не воюют по воскресеньям.

Однако, не успела она произнести эти слова, как леденящий душу вой сирен разорвал тишину дня, возвестив об активизации действий в лагере буров. Шум был такой жуткий и оглушающий, что Лора закрыла уши руками, а Мэтью подхватил на руки Миранду, и они все бросились бежать.

— Я ненавижу этот звук, — пожаловалась Лора Николасу. — Он похож на крики непогребенных мертвецов.

Они пробежали мимо тумб с расклеенными на них положениями военного времени и, точно выполняя один из пунктов этих положений, поспешили сразу домой. Солдаты городской гвардии сбегались к ратуше, чтобы оттуда маршем в строгом порядке ротами выступить на свои позиции. Музыканты отложили свои флейты, чтобы взять в руки боевые трубы, и приготовились сыграть бурам особую музыку. Все действовали четко и слаженно.

— И конечно, все напрасно, — сказал Мэтью, устраиваясь с Мирандой в безопасности дома. — Как обычно, атаки не будет. Это очередная шутка Вессельса.

— Обидно, что он испортил концерт, — с сожалением сказала Лора. — Бедная Миранда! Ты очень расстроилась, дорогая?

— Нет, мне было все равно, но я проголодалась, Лора. Можно мне кусочек кекса?

Лора вздохнула. Глаза девочки были также грустные; она вообще редко что-нибудь просила, и у Лоры разрывалось сердце от необходимости отказывать ей.

— Прости, дорогая, но ты знаешь, что нам нельзя печь кексы или печенье, — мягко сказала она. — Муки осталось слишком мало. Когда придет подкрепление, у тебя будет самый большой кекс, который ты когда-либо видела.

— Оно придет завтра?

— Лучше спроси об этом у папы, — хмуро сказала Лора с некоторой фамильярностью, какая была невозможна на Парк-Лейн. Необычные условия, в которых они жили в сравнительно небольшом доме, сломали многие барьеры между гувернанткой и хозяевами; к тому же Лора уже больше выступала в роли экономки, чем гувернантки. Она следила за расходованием продуктов и приготовлением пищи, руководила слугами. Строгая экономия продуктов и дров привела к тому, что она стала питаться за одним столом с Мэтью, а слуги ели на кухне. Мэтью и Николас приняли ее присутствие в столовой без возражений, и надо было отдать им должное, они ни разу не дали ей почувствовать себя лишней.

Еще одна странность этих трех недель, думала Лора, направляясь на кухню, чтобы распорядиться о чае, была в том, что жуткий вой сирен вызывал гнев и раздражение, но не страх. Ей захотелось посмеяться, вспомнив о лихорадочном бегстве из городского сада. На этом этапе осада Кимберли явно содержала элемент фарса.

На кухне Лора велела кухарке приготовить чай, а сама достала большой ключ из своей сумочки и открыла кладовую. Ей было неприятно держать продукты под таким строгим контролем, но сэр Мэтью настоял на том, что это абсолютно необходимо, иначе слуги все сразу же растащат. Кладовая была заполнена продуктами, но Лора взяла только баночку джема и отрезала кусок масла. Нарезав хлеб толстыми кусками, она понесла поднос в гостиную.

— Этот ужасный хлеб, — проворчал Николас, взглянув на скромно накрытый стол. — Его можно назвать армейским хлебом — он такого же цвета, как зеленые мундиры наших солдат.

— На вкус он не так уж плох, — заверила его Лора, — и вы должны согласиться, что он весьма питателен. А цвет у него такой потому, что сейчас он состоит из трех частей муки крупного помола и одной части мелкого, из чего я делаю вывод, что первой у нас много, а второй мало.

— Все этот проклятый полковник Кекуидж и его приказы, — продолжал ворчать Николас, принимая чашку чая из рук Лоры. — Мясной рацион — просто насмешка: всего полфунта в день на человека. Этот человек — какой-то вегетарианец!

— Джем или масло, сэр Мэтью?

— Боже правый, женщина, ты зашла слишком далеко! — резко сказал Мэтью. — Я буду и то, и другое. В кладовой полно еды, и вам это известно.

— Наша кладовая полна продуктов только потому, что, когда в первые дни осады торговцы взвинтили цены, только очень богатые смогли сделать запасы, — ответила ему Лора. — Тогда вы привезли домой целый магазин. Добавим сюда тот факт, что мы получаем свежие овощи с огорода «Даймонд Компани», когда вся его продукция должна идти в больницу.

— Никто не хватится этих овощей, — обиженным тоном сказал Мэтью, намазывая на хлеб джем без масла. — К тому же, какой прок иметь много денег и быть директором «Даймонд Компани», если не пользоваться небольшими привилегиями? — Внезапно он оживился. — Я делаю это для Миранды.

— Я рада, что Миранда не испытывает недостатка в самом необходимом. Однако, я считаю, что мы должны быть равны с остальными осажденными. Запасы в нашей кладовой и магазинах слишком быстро тают. Полковник прав, введя ограничения. Мы не знаем, на сколько нам придется растягивать продукты.

— Скоро все кончится, раз за это взялся Родс. — При мысли о Родсе Мэтью улыбнулся. — Он непрерывно шлет гневные послания, требуя немедленной помощи городу.

Родс установил мощный вращающийся прожектор, у которого был очень яркий луч, и он освещал окрестности всю ночь. Таким образом внезапный налет буров был исключен. Этим же прожектором Родс передавал по ночам сообщения азбукой Морзе, а днем военные использовали для связи систему гелиографа.

— Родс просто рвет и мечет оттого, что помощь до сих пор не пришла, — продолжал Мэтью. — Он примчался сюда из Кейптауна, чтобы помочь Кимберли, но этот неприятный эпизод растянулся на более длительное время, чем он рассчитывал. Мне кажется, он уже жалеет, что приехал сюда.

— Я думаю, здесь гораздо больше людей, которые жалеют, что он приехал сюда, — заметил Николас. — Они считают, что бурам нужен Родс гораздо больше, чем сам город. А ты, Мэтью? Ты не жалеешь, что мы не уехали до того, как все началось?

— Ни капельки. Это прекрасное состояние. Я даже готов признаться, что мне хочется, чтобы это продлилось еще чуть дольше. Находиться в осаде — все равно что быть в море: обычная жизнь с ее каждодневными проблемами кажется далекой и незначительной. Здесь у нас другие, более волнующие проблемы, и я странным образом не хочу опять возвращаться к ежедневным обязанностям.

Я тоже, внезапно подумала Лора. Ей было очень приятно сидеть здесь, разливать чай и беседовать с Мэтью и лордом Николасом, как будто они были почти равными. В каком-то смысле это было на самом деле так — введенный полковником рацион не делал классовых различий. И комендантский час касался каждого. Теперь Лоре не нужно было делать вид, будто ее не волнует то, что она исключена из общественной жизни Кимберли, потому что с введением комендантского часа всякие развлечения прекратились. Да, ей будет трудно вернуться к прежнему подчинению и целыми днями не видеть Мэтью. Она непроизвольно посмотрела в ту сторону, где сидел он, великолепный Мэтью Брайт с Парк-Лейн, жевал второсортный хлеб с джемом и странным образом чувствовал себя как дома в этой скромной обстановке. Он полностью вписался в быт Кимберли, чего Лоре и Николасу не удалось сделать. Наверное, таким он был в молодости, подумала она: быстрым, энергичным, живым, готовым ухватиться за любую возможность.

Однако она скрыла свои чувства за холодным ответом.

— Уже погибли пять человек, — сказала она, — будут и еще жертвы, если осада продлится. Миранда, тебе пора спать.

— Я сегодня буду умываться? — спросила Миранда.

Лора засмеялась. Буры перекрыли подачу воды, и хотя водохранилище было еще на половину заполнено, воду расходовали очень экономно, опасаясь засухи.

— Нет, ты умывалась утром, на сегодня этого достаточно. — А когда Миранда обрадовалась, Лора прошептала: — Во всем можно найти что-то приятное, — и ей хотелось найти что-то приятное для себя.

Прошла еще неделя, и у Лоры по-прежнему оставалось ощущение ожидания какого-то события. Об английских войсках, которые сняли бы осаду, не поступало никаких сообщений. Буры продолжали обстреливать город, но снаряды не долетали до цели. Противник поставил большую пушку на перевале Уимблтон, который находился на расстоянии примерно четырех миль и был вне пределов досягаемости гарнизонной артиллерии, хотя британские пушки регулярно вели предупреждающий огонь, чтобы противник не попытался приблизиться. Несколько снарядов попало в город, но они оказались бракованными и не взорвались. Их забрали любители сувениров.

В городе царило веселое возбуждение, оттого что буры оказались плохими артиллеристами; все верили, что у противника скоро кончатся боеприпасы. Но в субботу на четвертой неделе осады настроние жителей города резко изменилось.

Рано утром город проснулся от грохота орудий и серии взрывов. Снаряды шипели и свистели в воздухе и с грохотом рвались. Остроумные замечания о том, что буры не умеют обращаться с взрывателями, знают о наведении пушки не больше, чем о дисциплине и забывают о порохе, уже больше не вызывали смех. На этот раз они не забыли о порохе — его запах чувствовался повсюду. Потом пришло известие, что на дороге в Дютойтспан убита женщина, и население охватил страх.

Англичане ответили огнем, но обстрел города возобновился во второй половине дня. Когда, наконец, к вечеру в городе наступила тишина, Лора все еще была под впечатлением известия о гибели женщины. Место, где была убита бедная прачка, было очень близко от дома Брайта. Лора со страхом подумала, что этой жертвой могла стать Миранда, или Мэтью, или Николас. Неужели в следующий раз пострадает кто-то из них?

Дни проходили в изнурительной жаре под периодическими артиллерийскими обстрелами противника. Лора усиленно пыталась чем-нибудь занять Миранду и растягивала скудный рацион продуктов, но скука и бездействие были ее злейшими врагами. Николас бродил по городу, вступая в разговоры с каждым, но обязательно возвращался домой к обеду. Мэтью не знал, куда девать свою энергию. Он был готов схватить винтовку, сесть на лошадь и броситься на позиции буров. А поскольку это было невозможно, он нашел себе другое занятие. Вместе с Родсом он наладил в мастерской «Даймонд Компани» производство снарядов из взрывчатки для горных работ, на каждом из которых была надпись «Привет из Кимберли». Потом Мэтью решил проблему тринадцати тысяч местных рабочих, которые после закрытия шахт бесцельно слонялись по городу, пили и грабили покинутые дома. По предложению Мэтью самых ловких грабителей стали посылать грабить противника — была организована серия ночных рейдов для захвата скота у буров. Других направили строить дороги: Родс и Мэтью лично выделили по две тысячи фунтов на это дело.

Но эти мирные занятия не удовлетворяли беспокойный характер Мэтью. В Кимберли веселость сменилась отчаянием. Состояние осады утратило свою новизну, и, как все население города, Мэтью все чаще смотрел в южном направдении и ждал появления подкрепления.

Град с такой силой стучал по палатке Дани, что казалось, сейчас порвет ее. Дани мрачно слушал шум бури и, как Мэтью в нескольких милях от него, ругал тупиковое положение, в которое зашла осада Кимберли.

— Вы недостаточно настойчивы, — обвинял он Вессельса. — Вы только и делаете, что посылаете требования сдаться. Мы превосходим их по численности почти в два раза и должны взять город штурмом.

— Местность слишком открытая, — возразил Вессельс. — Мы потеряем много людей под прицельным огнем англичан. Нет, Дани, мы должны заморить их голодом.

— На это уйдет много времени! Кроме наших сил здесь, еще десять тысяч сидят под Ледисмитом, и семь тысяч окружают Мафекинг. Англичане же тем временем прибывают в Кейптаун, и скоро мы потеряем инициативу в этой войне.

— У меня приказ — взять Кимберли. — Вессельс упрямо сдвинул брови. — И я выполню этот приказ с минимальными потерями.

Так они и проводили день за днем, ведя беспорядочный огонь по городу, в то время как небольшие отряды из Кимберли по ночам проникали на территорию буров и уводили скот, тем самым отдаляя день, когда в городе кончатся запасы продовольствия. Кроме артиллеристов, все прочие практически не имели боевых заданий, лишь изредка кого-нибудь отправляли за провизией. Каждый солдат хотя бы раз уже побывал дома, чтобы навестить семью. Некоторые возвращались с женами и детьми, что еще больше подрывало дисциплину и желание воевать. Обязанности дежурных не выполнялись, особенно по ночам, когда прожектор из города освещал местность на многие мили. К тому же люди стали болеть дизентерией и брюшным тифом, а врач — шотландец, которого буры «мобилизовали» — заявил на военном совете, что у него нет медикаментов.

— Но мы могли бы попросить лекарства у врачей в городе, — спокойно предложил он.

Все с удивлением уставились на него.

— Они никогда не помогут нам, — сказал Бессель.

— Англичане — гуманные люди, — настаивал шотландец. — Стоит попробовать.

— Ну, лично я не пойду к ним с такой просьбой, — заявил кто-то.

Дани все очень быстро рассчитал.

— Доктор прав. Мы обязаны попытаться ради наших заболевших товарищей. Пойду я. Как военный корреспондент, я всегда могу сказать, что не участвую в боевых действиях, к тому же там может быть врач, которого я помню по прежним годам, хотя, — и Дани улыбнулся, — я слышал, что доктор Джеймсон находится в Ледисмите. Если англичане откажутся нам помочь, я напишу об этом такую статью для «Вольксстем», которая дойдет до каждого бура и поднимет его на восстание.

Доктор с открытой неприязнью посмотрел на него.

— В этом я не сомневаюсь, мистер Стейн. Я составлю список самого необходимого.

Единственным аспектом этого предприятия, который был, как острый нож в сердце Дани, это необходимость нести белый флаг. Это походило на капитуляцию — он надеялся, что ему больше никогда не придется повторить этот опыт. Однако, белый флаг помог. Дани дождался затишья пальбы и поехал через равнину; англичане совсем прекратили огонь, когда их наблюдатели заметили белый флаг. Его проводили в ратушу, где уже собрались военные представители, мэр, члены городского совета и директора «Даймонд Компани» и ждали его. Дани окинул взглядом присутствующих, но узнал лишь Родса. Увидев его болезненное постаревшее лицо, Дани довольно улыбнулся. Осада явно сократила дни Родса, и он подумал, что, наверно, Мэтью Брайт тоже выглядит не лучшим образом.

Дани вручил полковнику Кекуиджу письмо от командующего Вессельса с требованием отпустить семьи буров, живущие в городе. Это было уже не первое требование, но эти семьи упорно не хотели покидать город.

— Мы не верим, что они хотят остаться здесь, чтобы умереть с голода или быть убитыми собственным народом. Мы считаем, что вы удерживаете их.

— Неужели вы считаете возможным, мистер Стейн, — устало сказал Кекуидж, — что я в данных условиях хочу кормить лишних людей? Все дело в том, что они не хотят бездомными бродить по вельду, не хотят они и присоединяться к вам, где они получат еще меньше еды, чем здесь, да еще и подвергнутся опасности нападения с нашей стороны или английской армии.

Дани уже хотел оспорить слова полковника, но вспомнив о просьбе, с которой он пришел, прикусил язык и сказав о втором поручении, протянул список медикаментов.

— Он так же просит, чтобы один из ваших врачей пришел помочь ему.

Громкий смех раздался в комнате.

— Это уж слишком! — воскликнул Кекуидж. — Я вижу, что ваш врач — шотландец. Я не могу отказать вам в лекарствах, но раз вы уже мобилизовали одного врача, я не вижу необходимости посылать вам еще одного!

Дани сел и стал ждать, пока приготовят лекарства. Он ждал не только этого — его взгляд был прикован к двери, и наконец его терпение было вознаграждено, когда Мэтью зашел посмотреть на того отчаянного человека, который решился дерзко просить о помощи.

Их взгляды встретились и они молча смотрели друг на друга.

Ярость охватила Дани, когда он вновь увидел человека, которого ненавидел больше всего на свете. Он бы узнал его где угодно, потому что тот почти не изменился. Дани знал, что Мэтью уже сорок девять лет, но стоящий здесь человек в хорошо знакомой простой одежде и высоких сапогах, с волосами, сияющими в лучах проникающего через окно солнечного света, выглядел не старше тридцати пяти. И переполненный ненавистью и досадой Дани поклялся себе, что Мэтью Брайт не доживет до пятидесяти.

Мэтью резко повернулся и вышел из комнаты. Было не время и не место сводить старые счеты, тем более в присутствии полковника, членов совета и директоров его компании. Но угроза в серо-зеленых глазах Дани слегка встревожила его. Похоже, предупреждение, переданное ему Кортом не безосновательно? Но Мэтью заставил себя встряхнуться и не поддаваться глупой панике. Не испугается он и пророчества Катарины! Во всяком случае, Дани не сможет осуществить свои угрозы, пока длится осада.

Снаружи он встретил Николаса с Лорой и Мирандой.

— Я знаю его, — резко сказал он. — Это Дани Стейн.

— Это не тот человек, который… — Николас пришел в ужас.

— Тот самый.

В этот момент Дани быстро вышел из здания, сел на лошадь и быстро погнал ее, чтобы избежать любопытства местного населения. Но тут он случайно заметил Мэтью, и его взгляд упал на Миранду, которая крепко держалась за руку отца. Дани пристально посмотрел на девочку, как будто хотел навсегда запомнить ее лицо, и уехал.

Его посредническая миссия была закончена, и ему надоело бездействие. Дани знал, что генерал Деларей движется на юг, чтобы разбить британские силы, вышедшие из Кейптауна в направлении Кимберли. Из всех буров Деларей и его солдаты были самыми храбрыми воинами и тонкими тактиками. Воевать в их рядах будет интересно. В конце концов, Мэтью Брайт никуда из Кимберли не денется; он по-прежнему будет здесь, когда Дани вернется.

Дани упаковал седельную сумку, оседлал лошадь и направился на юг.

23 ноября, два дня спустя, как Дани покинул лагерь буров, в Кимберли пришел африканец с известием, что силы освобождения уже в пути. Его рассказ был встречен с недоверием и осторожностью — африканцы не отличались правдивостью, — но новость была хорошей, и в нее хотелось верить.

На следующее утро Мэтью вбежал в дом, размахивая номером «Даймонд Филдс Эдвертайзер».

— Послушайте это! — закричал он. — «Мы уполномочены сообщить, что крупные силы покинули окрестности реки Оранжевой и движутся вперед на освобождение Кимберли».

Схватив Миранду за руку, он выбежал на улицу. Лора с Николасом поспешили за ними. На улицах города царило радостное оживление. Всего через несколько дней войска подойдут к городу. Кимберли будет освобожден, осада будет снята! «Боже, храни королеву!» слышалось повсюду; полковника Кекуиджа превозносили до небес. Уже обещали помощь Баден-Пауэллу в Мафекинге. За освободителей поднимали тосты. Толпа не держала зла на буров, но все сходились во мнении, что в интересах военной кампании всех их надо схватить, не позволив никому ускользнуть. Но где их содержать? Тюрьма была недостаточно большой. И тогда местом заключения буров были выбраны шахты.

У Лоры к горлу подступил комок, и она усиленно старалась скрыть слезы радости, навернувшиеся ей на глаза. Она с улыбкой посмотрела на лорда Николаса, добродушное лицо которого было обращено к ней.

— Наконец-то, Лора! Счастливые дни, — сказал он в своей обычной непоследовательной манере и, к удивлению Лоры, наклонился и поцеловал ее в щеку.

Она не сразу пришла в себя от удивления, когда Мэтью, подбросив Миранду в воздух и благополучно поймав ее, прижал дочь к себе и вдруг обнял Лору за плечи.

— Да, ты молодец, Лора, и ты тоже, Миранда. Ты настоящая маленькая героиня, честное слово! — и он улыбнулся девочке. — Вы обе настоящие героини, — тихо добавил он.

Лора стояла неподвижно, ощущая его сильную руку на своем плече, и на мгновение время остановилось для нее. Это самый счастливый день в моей жизни, взволнованно подумала она.

В два часа утра 23 ноября Эдвард Харкорт-Брайт впервые принял участие в сражении. Младший офицер Девятого уланского полка, он был всего в пятидесяти милях от Кимберли и приближался к маленькой деревушке Бельмонт.

Все произошло очень быстро и не так, как он ожидал. В течение нескольких недель ему присвоили воинское звание, погрузили в Саутгемптоне на корабль, выгрузили в Кейптауне и приквартировали к эскадрону Девятого уланского полка, который входил в войска освобождения под командованием лорда Метьюена. Здесь Эдвард понял, что окончание военного колледжа не прибавило ему уважения, напротив, к его выпускникам такие же, как он, офицеры относились с иронией и недоверием. Лорд Метьюен, кажется, не придерживался никаких традиций, правил и уставов, которые Эдвард так тщательно изучал. У улан не было даже их красивой формы. Лорд Метьюен требовал, чтобы все носили хаки. Даже пуговицы на форме были цвета хаки, чтобы не блестели на солнце. Все знаки различия были сняты, так что офицера нельзя было отличить от его солдат, из-за того, что снайперы буров имели привычку сначала выводить из строя офицеров, чтобы оставить войска без командиров. Шлемы уже вышли из моды, вместо них носили мягкие фетровые шляпы.

Из Кейптауна войска поездом доставили к реке Оранжевой, где они задержались на несколько дней. Девятому уланскому полку было приказано провести рекогносцировку местности. Эдвард с ужасом смотрел на просторы огромного плато Кару. Наверняка семейная история о том, как дядя Мэтью пешком добирался до Кимберли, не более чем легенда. Никто не мог бы пешком преодолеть пустынную равнину! Здесь было хорошо скакать верхом, и на первых порах Эдвард радовался свежему воздуху и солнцу.

Задачи разведки оказались непростыми. Скоро стало ясно, что военное министерство допустило серьезные промахи в формировании войск, направленных в Южную Африку. Силы под командованием лорда Метьюена насчитывали десять тысяч человек, из которых только девятьсот было кавалерией: уланы, разведчики и часть пехоты, посаженная на лошадей. Таким образом, кавалерийские силы составляли слишком малую часть от общего состава, учитывая расстояния, которые надо было преодолеть, характер местности и поразительную мобильность противника. Уланы доложили, что силы буров численностью около двух тысяч расположились лагерем на склоне холма у Бельмонта, в девятнадцати милях от железнодорожной ветки у реки Оранжевой. В ночь на 20 ноября были поставлены палатки. Теперь это больше напоминало поход, подумал Эдвард, когда волнение стало возрастать, и у костра зазвучали песни.

Пункта в двух милях к югу от Бельмонта войска достигли к концу второго дня марша, и Метьюен, не имея хорошей карты местности, отдал приказ остановиться. Дальнейшему ведению разведки мешал огонь снайперов противника.

Наступление началось в полумраке раннего утра. Пехота двинулась направо под прикрытием разведчиков. Эдвард и его уланы стали заходить с севера и параллельно железной дороге, чтобы обойти Бельмонт и отрезать бурам пути к отступлению. Уланы двигались бесшумно, оказавшись самыми мобильными силами в этом наступлении; стук копыт лошадей заглушала высокая сухая трава. В мрачной тишине они заняли свои позиции. Небо начало светлеть, и они напрягали слух, чтобы расслышать выстрелы — атака пехоты запаздывала.

Наконец наступление началось, и вспышки огня на перевале сопровождались треском винтовочных выстрелов.

— Буры! — сказал сосед Эдварда. — Шотландские гвардейцы преследуют их.

Фактически гренадеры взяли на себя самую трудную часть наступления, но Эдвард не знал об этом. Он только слышал беспорядочные звуки артиллерийского огня и винтовочных выстрелов, сигналы горнов и даже звуки волынки. Но они побеждали. Известия, поступавшие от лорда Метьюена, были весьма вдохновляющими. Застывшие в бездействии уланы, на усталых лошадях, ждали приказа. Только в семь тридцать Метьюен приказал им немедленно вступить в бой и отрезать бурам путь к отступлению.

Наконец-то в бой! Сердце Эдварда радостно забилось, когда они пересекли железнодорожное полотно и устремились на северо-запад, преследуя бегущего противника. Но к великому его разочарованию, уланы оказались неспособны справиться со своей задачей. Их лошади были слишком утомлены после разведывательных рейдов, а численность была недостаточной. Один бур обернулся и показал англичанам нос, прежде чем бодро продолжать движение, как будто его соотечественники были победителями, тогда как Эдварду только оставалось в полном отчаянии смотреть на их удаляющиеся спины.

Однако, несмотря на то, что они не могли продолжать преследование, это тем не менее была волнующая победа. Моральный дух сразу поднялся: за три часа они выгнали буров с позиции, которую противник намеревался занимать еще три недели.

Теперь дорога на Кимберли лежала прямо перед ними.

Настроение у Эдварда поднялось.

— Держись, дядя Мэтью, — шептал он, — уже недолго ждать!

Глава третья

Дани нашел Деларея на реке Моддер, приятном местечке в двадцати милях от Кимберли, бывшем излюбленным местом отдыха горожан. По левому берегу реки, поросшему деревьями и кустарником, были разбросаны дома; тут же находилась гостиница и железнодорожная станция.

После боя, данного англичанами при Бельмонте, моральный дух буров резко упал, тем более, что двумя днями раньше аналогичная неудача произошла в Граспане. Однако, Деларей был уверен, что отступление можно остановить и готовил англичанам сюрприз. Вместо того, чтобы согласно теории, разместить силы буров на холмистом северном берегу, Деларей приказал им вырыть окопы на южном берегу реки.

Ранним утром 28 ноября Дани наблюдал, как английская пехота двинулась прямо в ловушку, приготовленную для нее. Он пожалел, что они не были одеты в красные мундиры, как прежде, вместо тусклой формы цвета хаки, которая мешала их разглядеть. Все же их было видно лучше, чем буров — Дани знал, что ни один из его соотечественников не был виден, так велико было их искусство маскировки в естественных и искусственных укрытиях. Англичане, как обычно, предприняли фронтальное наступление, продвигаясь через вельд прямо к южному берегу реки и намереваясь перейти ее вброд.

Теперь буры в любой момент могли открыть огонь.

Англичане думали, что противника вблизи нет, но он был совсем рядом. Началось! Воздух раскололи винтовочные выстрелы и разрывы снарядов мелкокалиберной пушки, стрелявшей по правому флангу англичан. Стройные ряды наступающих рассыпались, залегли и отчаянно искали укрытия.

Шум сражения гудел в ушах Эдварда. Шок от внезапного залпового огня противника был как удар в грудь, вызвавший моментальный столбняк и заставивший на секунду замереть его сердце. Тот факт, что он сам не находился на линии огня, не уменьшил силу удара. Эдвард переживал за своих соотечественников, которым был бессилен помочь.

Уланы не участвовали в сражении. Их продержали в бездействии на правом берегу вдали от хаоса и ужаса боя у реки. Солнце палило немилосердно, добавляя к томительному ожиданию еще и жажду. Все были голодны, потому что приказ выступать был отдан внезапно, и у них не было времени для завтрака. У них не было обеда в тот день, а многие останутся без ужина. Если ему так плохо, думал Эдвард, стараясь отогнать назойливых мух, то каково тем беднягам, которые сейчас оказались под обстрелом.

Нам говорили, что буры не выдерживают боя с применением холодного оружия, с горечью вспоминал он, когда день уже клонился к вечеру. Пехота должна была бежать на противника с примкнутыми штыками под прицельным огнем противника. А где кавалерийская атака, о которой я мечтал? Почему мы не несемся галопом через вельд с пиками наперевес и саблями наголо?

Но мужество английской пехоты помогло ей выстоять. Несмотря на то что это было третье сражение за неделю, ее решимость и отвага не уменьшились. На следующее утро войска Метьюена форсировали Моддер в тишине: буры ушли и забрали свои пушки с собой. Когда Эдвард в это солнечное утро продвигался вперед, его мысли были в полном смятении от тех выводов, что он сделал из событий предыдущего дня. Он решил, что самым важным уроком, который надо было усвоить после сражения у реки Моддер, было «никогда не делай то, чего ждет от тебя противник».

Эдвард расправил плечи и гордо поднял голову. День был таким чудесным, им сопутствовала удача, и он сам не получил ни царапины. В следующий раз они разобьют буров и устранят последнюю преграду на пути к освобождению Кимберли. Теперь никто не сомневался, что буры со своими пушками собираются где-то вновь встретить их.

Тем временем настроение в осажденном городе оставалось приподнятым; все были убеждены, что это последняя неделя осады. В понедельник 27 ноября директора «Даймонд Компани» должны были собраться на свое ежегодное собрание, но оно было отложено до четверга с тем, чтобы объявление о дивидендах передать акционерам по телеграфу. Все были уверены, что связь будет к этому времени восстановлена.

Самой главной и захватывающей темой разговоров было приближение английских войск. Прожектор продолжал высвечивать послание Родса с требованием немедленного освобождения, и весь город охватила радость, когда наконец пришел ответ: световой сигнал с реки Моддер. Слухи о идущих там боях достигли Кимберли в начале декабря и в последующие десять дней взгляды всех жителей были прикованы к южному направлению в ожидании приближения войск. Волнение смешивалось с беспокойством. Что могло так долго их задерживать?

В городе состоялись похороны офицера и двадцати четырех его солдат, погибших во время вылазки на позиции буров у города. Противник, кажется, не понимал, что его затея провалилась; буры укрепляли свои окопы и продолжали обстреливать город, целясь в прожектор, который передавал сообщения на реку Моддер.

Мэтью был зол, потому что пришлось опять отложить собрание совета директоров «Даймонд Компани». Лора беспокоилась из-за продуктов.

— Почти нет фруктов и овощей, — жаловалась она Николасу. — Мелкий картофель стоит четыре с половиной пенни штука. Об обычной капусте можно только мечтать, цветная капуста превратилась в воспоминания, а лук кончился. Несколько вялых морковок — вот все, что может предложить рынок — таких мелких, кирпичного цвета, величиной не более пробки от бутылки. Яйца стоят полтора пенни штука. Для нас это не так тяжело; по крайней мере у нас достаточно денег, чтобы купить то, что есть. Но как живут бедные люди, которым недоступны такие цены?

— Я знаю об этом. — Николас выглядел расстроенным. — Мы даем деньги в комитет спасения, который заботится о неимущих, и создали фонд для тех семей, которые остались без кормильца, но мы не можем обеспечить всех. К тому же в городе не хватит продуктов для всех.

— А говядина — хвосты, копыта и шеи, — сказала Лора, возвращаясь к теме продуктов. — Так все говорят. Но мы, кажется, едим волов, а не жирафов! А нам, как всегда, легче других. Благодаря положению сэра Мэтью мясник откладывает нашу порцию мяса, чтобы я могла в любое время забрать ее, хотя я велела ему строго, — сказала Лора, — не добавлять нам лишние куски. Я знаю, что некоторые люди выходят из дома в пять часов утра, чтобы поучить свою порцию.

— А мне противна эта маисовая крупа. — Николас вздохнул при воспоминании о шикарных обедах, к которым он привык. Он был уверен, что не все директора «Даймонд Компани» живут на скудный осадный рацион так, как это делают в доме Брайта, но он уже знал, что спорить с Лорой на эту тему бесполезно. — Отвратительная, безвкусная каша, вот что это такое. Не понимаю, как местные жители могут ее есть.

— Она питательная, — серьезно сказала Лора. — Что задерживает наши войска, лорд Николас? Я боюсь у нас кончатся продукты, прежде чем они придут.

Николас не знал причины, но в понедельник 11 декабря они наконец услышали грохот английской артиллерии. Они побежали к горам пустой породы у водохранилища, откуда было видно, как рвутся снаряды у Спитфонтейн. Волнение все нарастало, когда в небе появился какой-то странный объект.

— Что это? — спросила Лора, как завороженная наблюдая за необычным предметом, плывущим в небе.

— Это разведывательный воздушный шар, — сказал Мэтью. — Воздухоплаватель использует телефон для связи с землей.

— Они идут, — обрадовалась Лора. — На этот раз они действительно идут!

В этот день состоялся футбольный матч между ланкаширским полком и городской гвардией, но южнее города в это время происходило более серьезное состязание.

Войска Метьюена некоторое время приходили в себя на железнодорожной станции у реки Моддер, в то время как в шести милях от них буры заняли рубеж Спитфонтейн и Магерфонтейн между верховьем реки Моддер и дорогой на Кимберли. В ночь на 10 декабря пришел приказ о наступлении. В основе всего плана был ночной марш вновь прибывшей бригады шотландских стрелков. Они выступили в полночь в проливной дождь и пронизывающий ветер; местность освещалась лишь вспышками молний да слабым светом прожектора в Кимберли.

Девятый уланский полк был направлен на правый фланг вместе с Королевским йоркширским полком легкой пехоты, чтобы удерживать плацдарм между перевалом Магерфотейн и рекой. Когда занялся рассвет, звук одиночного винтовочного выстрела расколол тишину, и тут же перед изумленным взором Эдварда склоны холмов превратились в море огня, и пули посыпались на головы шотландцев и улан.

Так начался этот день, который будет жить в памяти Эдварда всегда, несмотря на все усилия забыть о нем. В этой памяти навечно остались стена огня на холме, десятки убитых и раненых, грохот пушек, свист пуль, слова команд. Сначала он дрожал в мокрой одежде, потом его опалил жар боя. Он страдал от жары, холода и жажды и был в полном замешательстве.

Уланы вынуждены были оставить свои первоначальные позиции и спешиться, чтобы найти укрытие от огня невидимого противника. Два эскадрона и пулемет были выдвинуты вперед на северо-восточный участок, и здесь через девять часов после начала сражения Эдвард увидел картину, которую ему не хотелось бы когда-либо увидеть вновь — шотландские стрелки бежали изо всех сил, а их генерал остался лежать убитым на поле боя. Уланы попытались остановить и собрать тех, кто был поблизости, но напрасно: одетые в юбочки шотландцы уже хватили лиха.

Эдвард был одним из немногих счастливчиков, кто смог, когда стемнело, вернуться на свой бивак, а другие всю ночь пролежали там, где смогли найти укрытие. Молча, при лунном свете, санитары собирали раненых.

Бой не возобновился на следующий день, когда закончилась передышка. Английские войска поспешно отступили еще до рассвета следующего дня. Потери были невелики, но позор был ужасен. После сражения при Магерфонтейн войска Метьюена повернулись спиной к Кимберли и вернулись к реке Моддер. Только спустя два месяца они выступили вновь.

— Знаете, чего мне больше всего не хватает? — Лора мечтательно зажмурилась. — Горячей воды. Много, много горячей воды, в которой можно искупаться и вымыть волосы. Без воды чувствуешь себя грязной с ног до головы, а в такой жаре и пыли это просто невыносимо.

— А мне не хватает писем, — сказал Николас. — Я мечтаю получить весточку из дома, а вы?

— Честно говоря, у меня нет никого, кто бы мог написать мне, — грустно призналась Лора. — Я лишь надеялась получить письмо от Филипа. Лорд Николас, я так беспокоюсь за него: какое у него будет Рождество без нас?

— Кто-нибудь из родственников возьмет его на каникулы, — постарался успокоить ее Николас. — Наверное, Джулия.

Лора вспомнила, с какой ненавистью Филип говорил о своей кузине, но решила тактично промолчать об этом.

— А чего не хватает сэру Мэтью больше всего, как вы думаете?

— Биржевых котировок, я полагаю.

Лора засмеялась.

— Слава Богу, все скоро кончится. Как мы будем ценить те мелочи, которые ранее принимали, как само робой разумеющееся.

Но проходили дни, а утешительные вести все не приходили. Лора начала беспокоиться. Сражение 11 декабря определенно происходило — все слышали артиллерийскую канонаду. Если об исходе боя не было сообщено, значит, случилось что-то плохое. Постепенно среди жителей Кимберли стали усиливаться пессимистические настроения. И хотя сообщения не последовало, все поняли, что войска Метьюена были остановлены. В понедельник 18 декабря слухи стали фактом, но если во всем мире критиковали действия Метьюена, в Кимберли никого не обвиняли: лорд Метьюен был героем, которому просто не повезло. Все равно этот понедельник стал печальным днем: люди готовили себя к продолжению затянувшейся осады и скорбели о храбрых солдатах, которые погибли при попытке их спасти.

Лора мужественно начала готовиться к Рождеству. Запасы в кладовой почти подошли к концу, но кое-что вкусное еще осталось: консервированные мясо и рыба, бисквиты и джем, изюм, который Лора решила добавить в маисовую крупу, чтобы сделать пудинг, и сладости для Миранды. Лора разделила все на три части: одна часть для праздничного стола, другая — для слуг, а третья для солдат в военном лагере в городе. Она знала, что сэр Мэтью может достать табак и вино, и хотела попросить выделить немного и для солдат. Единственный оставшийся цыпленок должен был стать их рождественским обедом. Что касалось магазинов, то единственным оставшимся там продуктом питания был крахмал. Видимо, нехватка воды сильно сказалась на состоянии белья в Кимберли.

В лагере легкой кавалерии началась эпидемия брюшного тифа, а среди африканцев свирепствовала цинга. Потом пришло известие о поражении англичан при Колензо в провинции Наталь и при Стормберге в Капской колонии. «Черная неделя» повергла в траур всю империю, но нигде отчаяние не было столь велико, как в в осажденных городах.

Накануне Рождества Лора совершенно лишилась сил. Жара в этот день была просто невыносимой; девушка в буквальном смысле не могла дышать. Воздух был неподвижен, не было ни дуновения ветерка, а термометр показывал 107 градусов по Фаренгейту. Лора даже не хотела есть. Миранда тоже капризничала, не могла ни играть, ни спать. Дождь, молила Лора, пусть пойдет дождь! Вместо этого началась пыльная буря — горячая, иссушающая, но все же всколыхнувшая воздух. Уже раздались раскаты грома и засверкала молния, но дождь все медлил, как будто полагал, что в Кимберли ему нечего мочить. И вдруг среди ночи он полился сплошным потоком, забарабанив по крыше, как канонада. Лора заглянула в детскую, беспокоясь, как бы шум не разбудил Миранду, но в прохладной комнате девочка спокойно спала. Странно, подумала Лора, возвращаясь в свою комнату, что ни гром, ни орудийные выстрелы не беспокоят ребенка. Страшное подозрение стало формироваться у нее, но сейчас она не решалась заговорить об этом с сэром Мэтью. У него и так было достаточно тревог.

Лора не легла в постель, а остановилась у окна, глядя на потоки дождя. Вода! Огромное количество воды, и без всякого ограничения. После невыносимо жаркого дня Лора чувствовала себя особенно грязной и потной. Решится ли она? В доме было темно и тихо; все спали. Она быстро сбросила ночную рубашку и, обмотавшись полотенцем, прокралась к двери в сад.

Оставив полотенце на крыльце, она обнаженной вышла под дождь, радуясь потоку воды, омывающему ее тело. Гром все еще гремел над головой, но Лора подняла лицо навстречу дождю и распустила волосы. Вода стекала по ее телу, и она растирала себя руками, стараясь смыть грязь и пыль, которые, казалось, въелись в поры ее кожи. Она похудела за время осады, но ее груди были по-прежнему красивы, а тонкая талия еще больше подчеркивала безупречную форму ее ног и рук.

Лора повернулась к дому и в последний раз подставила лицо дождю, проводя руками по волосам. Вновь сверкнула молния и осветила какую-то фигуру на крыльце. Лора застыла на месте, инстинктивно прикрыв грудь руками. Она не двигалась и ждала, но следующая вспышка показала, что человек не ушел. Это мог быть только он — любой другой, даже если бы наблюдал за ней, скрылся бы из виду при ее приближении.

— Вам лучше войти в дом, мисс Воэн, — тихо сказал он, — пока вы не растаяли.

Пылая от стыда и гнева, Лора поднялась на крыльцо, и он подал ей полотенце.

— Это было нечестно! — сердито сказала она, поспешно заворачиваясь в полотенце.

— Да, нечестно, — согласился он, и в темноте она увидела, как блеснули его белые зубы. — Но это было восхитительно.

Его голос звучал необычно глухо, и он стоял так близко от нее. У Лоры гулко застучало сердце, и по спине пробежали мурашки. Время, кажется, остановилось, но он резко повернулся, как будто сделал над собой огромное усилие.

— Спокойной ночи, — сказал он и скрылся в доме.

С ощущением странного разочарования, в котором Лора не хотела признаваться себе, она вернулась в свою комнату. Она долго лежала без сна. Как, спрашивала она себя, утром она посмотрит ему в глаза?

В отличие от предыдущего дня на Рождество установилась чудесная погода: день был прохладный и солнечный с легкими облачками на лазурном небе. Лора встала и оделась в свое повседневное платье, решив вести себя так, как будто ничего не случилось. Подарки для Миранды были главной заботой всех в доме. Лора старательно избегала взгляда сэра Мэтью, но ее тронуло теплое приветствие Николаса и его добрые пожелания. У каждого из них был свой подарок для Миранды. Мэтью подарил ей шикарную куклу; чтобы достать такое сокровище, ему, очевидно, потребовалось все его влияние. В магазинах тканей был еще кое-какой товар, и Лора купила кусок голубого шелка, из которого она сшила платье для девочки, использовав для этого свой талант портнихи и долгие свободные вечера. А Николас подарил Миранде золотой медальон.

— Ты можешь положить в него прядь моих волос, — пошутил он.

— Да, я так и сделаю. — Большими голубыми глазами Миранда серьезно посмотрела на своего дядю. — И папину. И твою тоже, Лора.

— О, я думаю, моя прядь тебе не нужна, — воскликнула Лора. — Лучше если это будут только члены семьи.

— Я хочу и твою. Ты тоже семья, — настаивала Миранда.

— Ну конечно. Идите сюда, мисс Воэн, — Мэтью впервые за этот день обратился к ней. — Я не могу доверить Миранде ножницы, так что вам предоставляется честь отрезать у нас по пряди волос.

Лора сначала подошла к Николасу и с трудом нашла возможность отрезать прядку волос так, чтобы еще больше не оголять его лысеющую голову. Когда она приблизилась к Мэтью, она почувствовала, что у нее дрожат руки У нее возникло непреодолимое желание провести рукой по его густой шевелюре, но она лишь осторожно дотронулась до его волос, как будто они были обжигающими, как огонь. Когда она наклонилась, чтобы отрезать прядь — их взгляды встретились. Густо покраснев, она отстранилась и быстро отдала отрезанную прядь Миранде.

— Теперь ваша очередь, мисс Воэн, — неторопливо произнес Мэтью.

Она прижала руку к своей гладкой прическе. Он дразнит ее? Она ни за что не распустит волосы здесь, в гостиной, особенно после вчерашнего.

— Я отрежу свою прядь в детской. Миранда, ты наденешь новое платье и медальон? Ты можешь их надеть, ведь сегодня Рождество.

— Одну минутку, Лора. У меня… небольшой подарок для вас. — Николас полез в карман и со смущенной улыбкой протянул ей маленькую коробочку.

— Для меня! — Лора даже не мечтала о таком. — Вы не забыли обо мне!

— Откройте ее, — попросил он.

Там была брошь, тонкая, изящная веточка, усыпанная бриллиантами. Лора безмолвно смотрела то на брошь, то на Николаса. Мэтью встал со стула и подошел к окну, вероятно, потеряв интерес к происходящему.

— Бриллианты, — наконец вымолвила Лора. — Бриллианты для меня? Лорд Николас, это слишком прекрасный подарок. Я всего лишь гувернантка.

— Только не для меня. — Он покраснел от смущения. — Вы были великолепны, Лора. Мы привезли вас сюда и заперли в Алмазном городе. Самое малое, что мы можем для вас сделать, это подарить вам что-то на память.

— Это замечательный подарок, — мягко сказала Лора. — Это самая чудесная вещь, какую мне приходилось видеть. А вы — самый милый и добрый человек, какого я знаю. Спасибо вам!

Слезы навернулись ей на глаза; она порывисто подалась вперед и поцеловала Николаса в щеку. Потом она бросилась в детскую и расплакалась, после объяснив озадаченной Миранде, что плачет от счастья. Но на самом деле она плакала потому, что кто-то оказался так добр и внимателен к ней.

Она отрезала прядь своих волос, и они с Мирандой сплели все три в косичку: темный локон Лоры резко контрастировал с золотой прядью Мэтью и седеющими волосами Николаса. В новом платье, с медальоном на шее и куклой в руках, Миранда была бесконечно счастлива.

— Ты тоже должна нарядиться, раз сегодня Рождество. — Она вопросительно посмотрела на Лору. — У тебя есть праздничное платье?

Лора уже хотела ответить отрицательно, но вспомнила об изумрудном платье из тафты, которое ни разу не надевала. Она подошла к шкафу и достала платье, встряхнув его шуршащие складки.

— Оно чудесное, — воскликнула Миранда. — Надень его, пожалуйста.

Нерешительно Лора подчинилась.

— Мне кажется, я не должна его надевать, Миранда. — Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Глубокий вырез в форме сердечка слишком явно открывал ее грудь.

— Ты выглядишь замечательно. И к нему ты можешь надеть свою новую брошь.

Лора приколола бриллиантовую ветку к плечу. Когда она шила это платье, то, конечно, не предполагала, что когда-нибудь наденет его с таким украшением.

— Нет, не могу. — Лора использовала последнее средство сопротивления. — Твоему папе может не понравиться.

Но на сей раз это не помогло.

— А мне нравится, — решительно заявила Миранда и потащила Лору в гостиную, где был один Мэтью.

— Папа, посмотри, какая Лора красивая!

Он обернулся и долгим взглядом посмотрел на нее. У Лоры закружилась голова. Потом он улыбнулся Миранде.

— Да, дорогая. Она действительно очень красивая. А теперь, пожалуйста, скажи Николасу, что его ждет бокал хереса.

Миранда послушно вышла из комнаты.

Мэтью приблизился к Лоре.

— Действительно очень красивая, — повторил он, — особенно когда знаешь, что скрывается под платьем.

Лора вздрогнула и хотела отвернуться, но он удержал ее за руку.

— И брошь очень мила, — продолжал он. — Мне очень жаль, мисс Воэн, что я не додумался купить вам рождественский подарок. Вы правы, Николас — самый милый и добрый человек на свете.

Он продолжал пристально смотреть на нее, потом, отпустив ее руку, ловко вынул шпильки из ее волос, и они, блестящие и пышные после ночного купания под дождем, волной упали ей на плечи. Наконец, он снял с нее очки и посмотрел через них.

— Простые стекла, — сделал он вывод. — Как интересно.

Он спокойно бросил их на ковер и наступил на них, раздавив каблуком. Когда Лора собралась запротестовать, он осторожно взял ее за подбородок и заставил поднять глаза.

— Лора, — нежно прошептал он, но тут же отпустил ее, услышав звук шагов Миранды и Николаса. — Посмотри, Ники, какие чудеса творят твои бриллианты! — Он подал бокалы с хересом Николасу и смущенной Лоре. — Обычно, я безразлично относился к Рождеству, но в этом году я думаю о Брайтуэлле и Парк-Лейн, Десборо и Хайклире, вспоминаю тамошние снег, лед и мороз и традиционные зимние празднества. Сегодня я провозглашаю три тоста. Давайте выпьем. Первый, как всегда, за королеву. Второй за счастливое Рождество, а третий — за отсутствующих друзей.

Они выпили и, весело смеясь, Мэтью дал Миранде сделать глоток из своего бокала. У меня нет отсутствующих друзей, подумала Лора. Все мое счастье здесь, оно связано с тремя людьми в этой комнате. Пусть Господь защитит и сохранит их.

Глава четвертая

— Я получила наши карточки, — с гордостью сообщила Лора. — Посмотрели бы вы, лорд Николас, что творилось в ратуше. В этой галдящей толчее было невозможно протиснуться, чтобы получить этот маленький, но бесценный клочок бумаги.

— Очень мило с вашей стороны, что вы вынесли все это ради нас.

— Ну, я бы сказала, что более привычна к очередям, чем вы. — Лора подала ему листок бумаги. — Вот, лорд Николас. Вы можете питаться еще неделю. Потом срок действия карточек истечет, и нам снова придется пройти через эту процедуру.

— Я вижу, что они позволяют их владельцу приобрести некое определенное свыше количество продуктов на неделю. — Николас мрачно смотрел на разрешение. — А что установлено на настоящий момент, Лора? Я совершенно запутался в приказах нашего уважаемого полковника.

— Норма хлеба ограничена 14 унциями в день. Продажа чая, кофе и сахара ограничена. Молока вообще нет. Яйца по два шиллинга за штуку. И — Лора помедлила, прежде чем сообщить плохую новость, — норма мяса урезана наполовину. Четыре унции на взрослого и две на ребенка в день.

Николас застонал.

— А я так мечтаю о бифштексе. У меня подводит живот и текут слюнки при одной только мысли о бифштексе! А они собираются кормить нас… — Он замолчал.

— Кониной! — мрачно произнесла Лора. — По всему городу ходят такие слухи. А вы знали об этом? Могли бы предупредить меня! Весь Кимберли возмущается. Это вызывает ужас больший, чем все, что случилось за время осады.

— У нас мало мяса, — сказал Николас, — а лошадям не хватает корма. Кавалерийским лошадям в этом отношении отдается предпочтение, но другим животным уже нечего дать.

— Я знаю. — Лора попыталось проглотить застрявший в горле комок. — Жутко смотреть на их выступающие ребра и жалкий вид. Лошади такие благородные животные, что есть их кажется мне каннибализмом. А на полях Кенилуорта еще есть скот.

— Как вы когда-то сказали относительно запасов в кладовой, мы не знаем, на сколько нам придется растянуть то, что еще осталось.

Лора села рядом с ним и заглянула ему в глаза.

— Вы с сэром Мэтью знаете больше, чем говорите. Даже плохие новости лучше, чем никаких.

— Ледисмит и Мафекинг тоже держатся — мы не одиноки в наших испытаниях. Но силы освобождения застряли на реке Моддер.

— Но ведь это ненадолго? Мы же слышим, что там стреляют. Мы каждый день слышим артиллерийскую канонаду.

— Сражение при Магерфонтейн стало тяжелым поражением. Нужно пополнение. Пока Метьюен ждет его, он удерживает значительные силы буров и не дает им вести бои в другом месте. Не забывайте, Лора, что лорд Робертс уже в пути, чтобы занять место главнокомандующего. Старина «Бобс» мгновенно вытащит нас отсюда.

— А пока мы должны есть лошадей. — Лора поежилась.

— Черт бы побрал Мэтью с его умными идеями, упрямством и внезапной тягой к принципам, — с несвойственной ему резкостью сказал Николас. — Несправедливо, что вы должны терпеть все эти мучения. — Он взял ее за руку. — И все же, — задумчиво произнес он, — если бы не осада, я мог бы никогда не познакомиться с вами.

Лора не нашлась, что сказать в ответ, и они молча сидели, держась за руки, когда в комнату ворвался Мэтью. Он взглянул на них и тут же исчез так же резко, как и появился.

Только неделю спустя Мэтью поделился своим секретом.

— Я хочу кое-что вам показать, — сообщил он. — Вы должны пойти со мной в мастерские компании — если у вас, конечно, нет более интересного занятия.

— Конечно, нет, — Лора с радостью отложила книгу. — Я уже прочитала каждую книгу в Кимберли по крайней мере раз шесть.

— Я не это имел в виду, — загадочно произнес Мэтью.

С трудом сдерживая волнение, он повел их в мастерские. Очевидно, Николас уже знал об этом секрете, потому что он сразу же отошел в сторону, к рабочим и заговорил с ними, а Лора широко открыла глаза от удивления.

— Пушка! Самая большая, какую я когда-либо видела. Откуда она взялась?

— Мы сами сделали ее, — с гордостью сказал Мэтью. — Здесь, в мастерских «Даймонд Компании» из имевшегося материала.

— Невероятно. А она надежная? — Лора с сомнением посмотрела на этого монстра. — И она будет действовать?

— Конечно, будет. — Мэтью даже возмутился. — Ее проектировал Джордж Лабрам, американский инженер из Детройта, который работает у нас. Она сделана из стали. Теперь мы покажем бурам, — и он любовно похлопал рукой по стволу пушки.

Лора облегченно вздохнула. Так вот почему она почти не видела его всю неделю — а она начала было думать, что чем-то обидела его.

— У нее должно быть имя.

— Мы ее уже окрестили. Буры называют свои крупнокалиберные пушки «Длинный Том». А мы решили назвать свою «Длинный Сесил».

— Как это поднимет боевой дух! Вы не поверите, сэр Мэтью, как все расстроены из-за конины. Когда дела стали хуже, конина составляла только половину мясного рациона, но тогда не все отличали ее. А теперь она составляет четыре пятых рациона, и некоторые люди вообще отказываются есть любое мясо.

Мэтью пожал плечами.

— Мы не можем быть такими разборчивыми. Пусть ходят голодными, если им это нравится.

— В городе начнутся болезни, — заметила Лора, — но есть средство. Я уже обсудила с капитаном Тайсоном возможность открытия походной кухни. Он согласен готовить суп из одной говядины. Его будут продавать по три пенса за пинту; на каждого взрослого будет выделяться одна пинта супа в обмен на мясной купон. Суп будет питательным и хорошо приготовленным, и капитан Тайсон считает, что ему удастся уговорить полковника Кекуиджа выделить еще маисовой крупы, но мне пришлось кое-что пообещать взамен.

— Абсолютно уверен, что вам пришлось это сделать, — саркастически произнес Мэтью. — А что на это скажет Николас?

Лора не поняла его намека и удивленно посмотрела на него.

— К лорду Николасу это не имеет никакого отношения. Я пообещала, что спрошу у вас, нельзя ли получать немного овощей для супа из огорода компании.

— Я думаю, можно. Я попрошу Родса.

— И я пообещала, что мы покажем пример и сами будем брать у них этот суп.

— Хорошо, если вы настаиваете.

— Но это еще не все. — Лора собралась с духом. — Я сказала, что вы лично будете помогать разливать суп, по крайней мере в первый день, что будет гарантией его качества и вкуса.

— Вы хотите, чтобы я стоял у котла и черпал ковшом суп?

— Да. Прошу вас!

— А вы уверены, что не хотите, чтобы я чистил картофель или резал мясо?

— В этом нет необходимости.

— Я счастлив это слышать. Хорошо, мисс Воэн, скажете мне когда и куда явиться, и я буду там. — Выражение его лица вдруг смягчилось. Он достал из кармана небольшой мешочек и вынул из него прекрасный алмаз грушевидной формы. — Я был прав, — сказал он, задумчиво глядя на камень. — Колесо сделало полный круг. Сколько лет прошло с тех пор, как я ел обед за три пенса?

Он спрятал алмаз в карман и посмотрел на Лору.

— Вы, кажется, расширяете круг своих знакомых, — заметил он.

— Я встречаюсь со многими людьми в очередях за продуктами и карточками, — ответила Лора, — и, естественно, мы разговариваем, чтобы скоротать время. Я заметила одну очень интересную вещь.

— Какую же?

— Я ни разу не слышала, чтобы хоть один человек предложил сдаться!

«Длинный Сесил», к общему восторгу, имел небывалый успех. После нескольких пристрелочных выстрелов он бил настолько точно, что выгнал буров с промежуточной позиции в двух милях от города, а затем послал серию «приветов из Кимберли» в лагерь Камферс-Дам. Успешные действия артиллерии в сочетании с отсутствием потерь значительно подняли настроение горожан. Разговоры о мастерстве Джорджа Лабрама звучали повсюду. В Кимберли укоренилось мнение, что надо меньше полагаться на силы освобождения и больше верить в свою собственную способность прорвать блокаду.

Однако, эта вновь обретенная уверенность в себе была подорвана в ночь на среду 24 января.

Лора проснулась среди ночи от звуков, которые сначала приняла за раскаты грома. Она лежала в темноте и прислушивалась. Потом она поняла, что это не гром, а артиллерийская стрельба, сопровождавшаяся свистом и разрывами снарядов. И эти снаряды взрывались один за другим прямо на улицах города.

Даже не подумав набросить халат, Лора выбежала через парадную дверь на дорогу. Ночной покой города был нарушен грохотом взрывов и испуганными криками жителей. Прямо над ее головой просвистел снаряд и упал на крышу дома напротив. Раздался громкий взрыв.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили Лору сзади и унесли назад в дом. Мэтью поставил ее на пол и хорошенько встряхнул.

— Я не думал, что нужно предупреждать вас не покидать дом, — сердито сказал он. — Я думал, что в вас есть хоть немного здравого смысла.

Лора была в полной растерянности. Внезапный обстрел среди ночи было чем-то нереальным.

— Что происходит?

— Буры открыли огонь почти из всех орудий, которые они имеют. Да, почти из всех.

— Что вы имеете в виду, говоря «почти»?

— Мы знаем, что они доставили под Кимберли «Длинного Тома». И немецких офицеров для стрельбы из него. Вероятно, опытом немцев и объясняется то, что их прицел стал значительно точнее.

— Но ведь они еще не применили большую пушку?

— Нет.

— А как мы узнаем, когда они это сделают?

— Уж об этом-то мы непременно узнаем, — мрачно сказал он.

— Миранда. — Лора наконец обрела способность мыслить здраво. — Я должна пойти к ней.

— Она спокойно спит; это меня радует.

А меня — нет, хотела сказать Лора. Его слова только подтверждали ее худшие опасения. Никто не мог бы спать при таком грохоте.

— Николас пошел успокоить слуг. Я пойду посмотрю, не нужна ли помощь в доме напротив. Оставайтесь здесь.

Он исчез за дверью. Лора стояла, прижавшись носом к стеклу и не отходила от окна, пока не увидела, что Мэтью бежит назад через улицу. Потом она увидела выражение его лица.

— Мертва! — Его голос звучал глухо от сдерживаемой ярости и печали. — Эти негодяи убили молодую девушку, нашу соседку. Сколько ей было лет? Не больше семнадцати? Убита прямо в собственной постели! Клянусь Богом, они за все заплатят!

Лора почувствовала, что бледнеет, и ей пришлось схватиться за спинку стула.

— В собственной постели! Миранда может стать следующей жертвой! Куда нам спрятаться?

— Мы остаемся здесь, больше пойти некуда. — Он приблизился к ней, крепко сжал ее руку и строго посмотрел ей в глаза. — С нами ничего не случится. Ты должна верить в это, Лора. Мы уцелеем!

— Я верю, — едва слышно выдохнула Лора. — Честное слово, верю.

— Хорошо. А теперь нам надо выпить. Слава Богу мне хватило здравого смысла и денег заполнить подвал, пока это еще можно было сделать. Позови Николаса, пока я налью.

Лора не оставила и Миранду; девочка даже не проснулась, когда Лора принесла ее в гостиную и уложила на софу, закутав пледом.

Мэтью подал Лоре стакан виски. Она немного отхлебнула, сморщившись от странного запаха и почувствовала, как тепло разливается по ее телу.

— Что мы будем делать? — печально спросил Николас.

— Ложиться спать не имеет смысла. Мы все равно не уснем. Ты играешь в покер, Лора?

— Нет.

— Тогда сейчас самое подходящее время, чтобы научиться.

Обстрел закончился в восемь часов утра, и пока Мэтью и Николас ходили смотреть на разрушения, Лора оделась сама, одела Миранду и начала готовить завтрак. Вдруг она в ужасе застыла на месте, услышав, что обстрел начался вновь, а Мэтью с Николасом еще не вернулись.

Минут пять спустя в дверь ввалился Николас, прижимая к груди то, что осталось от его шляпы.

— Моя шляпа! Посмотрите на мою шляпу! Эти негодяи прострелили ее!

— Николас, они могли вас убить!

— Но я же цел. — Он с гордостью посмотрел на свою шляпу. — Я сохраню ее. А то дома мне никто не поверит.

— Где Мэтью?

— Он пошел в город. Не беспокойтесь, он найдет, где укрыться.

— А я и не беспокоюсь. Я уверена, он сможет о себе позаботиться.

Но она еще долго не могла успокоиться. Обстрел продолжался, снаряды свистели в воздухе, а Мэтью все не возвращался. Только к вечеру все стихло, и Мэтью наконец пришел.

— Где вы были? — взволнованно спросила Лора.

— День был тяжелый. Мне очень жаль, что я не смог вернуться раньше, но я знал, что Николас позаботится о вас.

— Мы почти все время сидели на полу в гостиной, — призналась Лора. — Много людей пострадало?

— На удивление немного. Есть сломанные руки и ноги, но больше никто не погиб. Снаряды попали в публичную библиотеку и по крайней мере в пять церквей — по иронии судьбы больше всего разрушений в голландской реформатской церкви! Пострадали многие дома и магазины. Часовые на редутах начинают нервничать: снаряды пролетают у них над головами и падают в городе на их дома.

— Я сейчас принесу чего-нибудь поесть. Вы должны найти Николаса, он так хочет рассказать вам о своей шляпе!

Передышка была короткой. В девять часов вечера буры возобновили артиллерийский обстрел, и для Кимберли наступила вторая жуткая ночь. Лора была слишком утомлена, чтобы оставаться на ногах. Она легла с Мирандой в постель, чтобы немного отдохнуть, не переставая поглядывать на свои верные старые часы, которые стояли на столике у кровати. Но стрельба продолжалась; каждый ночной взрыв вызывал больше ужаса, чем десять при свете дня.

Рассвет, однако, не принес спокойствия. Снаряды падали во всех частях города; женщина и ее шестилетний ребенок погибли в собственном доме во время завтрака. Буры сделали сорокапятиминутную передышку на ленч и в два часа продолжили обстрел города. Сначала раздавался выстрел, потом предупреждающий свист, затем звук следующего выстрела еще до того, как разорвался первый снаряд. Пушки стреляли с большого расстояниями проходило 10–15 секунд, прежде чем человек мог убедиться, что его черед еще не настал. Если бы пушки находились ближе к городу, разрушений было бы больше, но ожидание взрыва не было бы таким мучительным. Снаряды сыпались на город весь день; наконец в шесть часов вечера все стихло.

При этом буры еще не использовали «Длинного Тома».

— Это продолжается уже сорок восемь часов, — Лора так устала, что едва могла говорить. — Господи, пусть сегодня они оставят нас в покое!

— Потери на удивление невелики, — сказал Николас, — но ситуация тяжелая.

— Сегодня я ложусь спать, что бы они ни делали, — сказала Лора. — А завтра нам надо вырыть какое-нибудь убежище. Мы не переживем еще одну такую ночь.

Ночь, однако, прошла спокойно, и они хорошо отдохнули. Утром они вышли на лужайку и выбрали место, потом Мэтью прислал слуг с ломами и лопатами копать убежище.

Когда оно было готово, то оказалось сырой и мрачной ямой. Убежище плохо проветривалось, но атмосфера снаружи была настолько пропитана дымом и запахом пороха, что это уже не имело значения. Помогая закрывать крышу дерном, Лора размышляла о том, что такое убежище не обеспечит полной безопасности, но может защитить хотя бы от осколков. Она чувствовала, что Мэтью и Николас явно преувеличивают надежность такого укрытия, но они действовали из лучших побуждений.

Убежище очень напоминало могилу, и у Лоры вновь начался приступ клаустрофобии.

Вдруг она вспомнила, что сегодня день ее рождения.

— Бедняжка Энн, — бормотал Николас. — Она так гордилась своим прекрасным садом.

— Сейчас не время для сентиментов, — резко сказал Мэтью. — Неужели ты думаешь, что Энн пожалела бы несколько метров лужайки и пару розовых кустов, когда жизнь Миранды в опасности? — У Лоры замерло сердце. Это был первый раз, когда Мэтью признал серьезность угрозы.

Глава пятая

— Еще одцн воздушный шар, — вяло сказала Лора. — По крайней мере, Метьюен со своими войсками еще здесь. Вы помните, Николас, как мы были счастливы, когда в первый раз увидели разведывательный воздушный шар и услышали залпы английских пушек? Это было почти два месяца назад. Какой насмешкой это все оказалось.

— Мы должны видеть в каждом событии светлую сторону, Лора. Тот ужасный сорокавосьмичасовой обстрел больше не повторился, а ваша походная кухня имеет успех.

— Качество супа ухудшается день ото дня, — грустно вздохнула Лора. — Больше нет приправ, и маисовой крупы стало меньше, так что суп теперь менее густой и наваристый. И я начинаю думать, что в него кладут уже конину.

— Суп стал абсолютно необходим, — заверил ее Николас. — И что особенно важно, он нравится людям.

— Это потому, что они очень голодны. — Голос Лоры дрогнул. — Я слышала, что на черном рьшке продают котят по пять шиллингов шесть пенсов. Она помедлила и сделала над собой усилие, чтобы справиться со своим плохим настроением. — Боюсь, что я еще больше разрушила сад вашей сестры. В городе начата компания по выращиванию овощей, и я решила в ней участвовать. Мы с Мирандой уже посадили кое-что, а если наши войска будут продвигаться нам на помощь с такой скоростью, как теперь, то я почти не сомневаюсь, что мы еще соберем урожай.

— Что бы мы делали без вас, Лора? — Как обычно они сидели вдвоем на веранде в то время, как Миранда спала после обеда, а Мэтью был занят своими делами. Николас перевел взгляд на Лору. — Честно сказать, мне даже не хочется думать, как мы будем обходиться без вас. Ни сейчас, ни после осады.

— Я по-прежнему буду рядом, — засмеялась Лора, — если только сэр Мэтью не уволит меня.

— Вы же не можете всю жизнь быть гувернанткой. Разве вам никогда не хотелось выйти замуж?

— Был такой момент, — задумчиво сказала она, — но я так привязалась к Миранде, что не могу ее покинуть. К тому же, вы понимаете, как трудно бедной девушке найти себе мужа.

— Значит деньги — единственная проблема? — оживился он. — Вам не стоит беспокоиться о деньгах, у меня их много.

— Я не понимаю, — озадаченно произнесла Лора, — причем здесь ваши деньги?

Николас откашлялся и вытер лоб платком.

— Дело в том, что я подумал, не согласитесь ли вы выйти за меня замуж.

— З-з-замуж за вас! — заикаясь, произнесла Лора. Предложение было для нее таким шоком, что она совсем растерялась и лишь молча смотрела на него.

— Я понимаю, что такая идея даже не приходила вам в голову, — удрученно сказал Николас. — Я не такой уж завидный жених. В отцы вам гожусь.

— Не такой уж завидный жених! — Лора удивленно посмотрела на него. — Лорд Николас, вы гораздо выше меня по положению! Вы могли бы выбрать невесту из высшего света Лондона.

— Да, — честно признался он, — но я не встречал никого, на ком бы мне хотелось жениться. Достаточно хорошенькие, большинство из них богатые и из хороших семей, но я всегда чувствовал, что они станут как их мамаши — напористыми, во все сующими свой нос, навязчивыми. А вы гораздо красивее, чем они и образованнее, вы прекрасно держитесь в нашей трудной ситуации. Но это еще не все, — он помедлил и откашлялся. — С вами я чувствую себя спокойно и хорошо, — смущенно произнес он. — Мне нравится быть рядом с вами, и еще никто не вызывал у меня такого чувства.

— Вы самый милый и приятный человек, — прошептала Лора. Ей очень хотелось сделать его счастливым, но она не верила, что брак между ними возможен. Она никогда не думала о таких отношениях. Он действительно годился ей в отцы, но ведь и Мэтью тоже. Все различие было в том, что Николас и внешне походил на отца или дядюшку, а Мэтью… нет.

Николас смотрел на нее с напряженным вниманием, ожидая ответа.

— Я бесконечно польщена, лорд Николас, но мне кажется, на вас повлияли необычные условия, в которых мы находимся. Вы будете воспринимать все иначе, когда мы окажемся в Англии и вернемся к нормальной жизни.

— Нет, — настойчиво сказал он.

— Между нами огромная пропасть нашего социального положения, — мягко напомнила она ему. — Вы — сын герцога, а я — всего лишь гувернантка. Ваша семья и друзья придут в ужас от такого мезальянса.

— Вы нравитесь Мэтью, а для меня имеет значение только его мнение. Пожалуйста, Лора, скажите «да», — умоляюще произнес он. — Или я вам совершенно безразличен?

— Вы мне очень нравитесь, — сказала Лора со всей искренностью. — Но я чувствую, что было бы ошибкой связать наши судьбы сейчас. Ваше предложение — самый большой комплимент, который я когда-либо получала и вряд ли еще получу. Однако, я предлагаю подождать, пока мы не вернемся домой.

С этим Николас вынужден был согласиться. Лора не хотела причинять ему боль, но разочарование ясно читалось на его лице. Атмосфера стала натянутой, и Лора грустно подумала, что их отношения уже не смогут быть прежними. А может, все дело было в нестерпимой жаре и зловещей тишине, которая висела над Кимберли, как перед бурей, и вызывала у нее такое ощущение неловкости.

И без всякого предупреждения буря грянула.

Странный гул раздался в воздухе. Затем последовал свист снаряда — и через несколько мгновений раздался взрыв небывалой силы.

Такого звука еще не слышали в Кимберли. Лора и Николас застыли на веранде и молча посмотрели друг на друга. Лора поняла, что буры, наконец, привезли большую пушку, и наступил кризис.

Она бросилась в дом, где не было никого, кроме спящей Миранды. Слуги уже попрятались кто где. Лора быстро одела девочку, сунула ей в руки куклу и потащила ее через лужайку в убежище. Николас положил мешки с землей над входом, оставив только небольшие отверстия для воздуха и света.

— Неплохо, — с облегчением произнесла Лора. — Здесь на удивление прохладно, и света вполне достаточно, чтобы видеть друг друга. Миранда, ты видишь меня?

Девочка не ответила.

— Я спросила, видишь ли ты меня, Миранда.

Ответа опять не последовало.

— С тобой все в порядке? — крикнула Лора ей прямо в ухо.

— Да, спасибо, — ответила Миранда совершенно нормальным тоном.

— Ты должна сразу отвечать Лоре, когда она тебя спрашивает, — укоризненно сказал Николас.

— Она хорошая девочка, — прошептала Лора, погладив Миранду по головке. — Она будет отвечать, когда сможет, правда, дорогая?

Убежище лучше защищало от шума, чем стены дома — мешки с землей поглощали звуки канонады. Лора скорее ощущала кожей чем слышала разрывы снарядов и едва различала гул выстрелов. Но она почему-то испытывала большее напряжение и все время смотрела на «крышу», ожидая, что на нее в любой момент может упасть снаряд. Она старалась не думать о Мэтью, но когда в шесть часов он заглянул в убежище, она вздохнула с облегчением.

— Можете выйти. Они, кажется, сделали передышку.

Лора подала ему Миранду и вслед за ней выбралась из убежища. Взглянув на Мэтью, она в ужасе воскликнула:

— Вы ранены!

У него была разорвана рубашка, лицо поцарапано и кровоточило.

— Пустяки, — спокойно ответил он. — Снаряды рвались на рыночной площади прямо на мостовой, и осколки булыжников разлетались в разные стороны, причиняя больше повреждений, чем сами снаряды.

— Большие потери?

— Есть раненые, но никто не погиб.

— Мы ведь ведем ответный огонь? — спросила Лора. — «Длинный Сесил» может достать их пушку?

— К сожалению, нет, — ответил Мэтью. — У «Длинного Тома» дальность десять тысяч ярдов. Это почти шесть миль! Даже шедевр Лабрама не может достать до него. Да, мы ведем ответный огонь — но больше для того, чтобы насолить им.

— А их снаряды очень большие?

— Для сравнения скажу, что те снаряды, к которым мы уже привыкли, пробки от бутылок по сравнению с ними.

На следующий день обстрел начался в четыре часа пополудни и продолжался до шести. По такому случаю Мэтью тоже залез в убежище, и каким же тесным оно сразу показалось. Но его присутствие внесло уверенность и спокойствие. Взяв Миранду на руки, он рассказывал им истории о своих первых годах жизни в Кимберли, которые всех увлекали. Прижатая к нему в темноте, остро ощущая близость его тела и время от времени чувствуя дружеское пожатие руки Николаса, Лора не заметила, как пролетело время. В сумерках она выбралась из убежища счастливая и веселая — и тут же ее охватило чувство стыда и страха при виде горящих домов. Позднее они узнали, что «Длинный Том» получил свои первые жертвы.

Третий день был еще хуже. Начавшийся в шесть часов утра обстрел города продолжался до наступления ночи. Весь день несущие смерть снаряды градом сыпались на город с поразительной интенсивностью. Мэтью сделал несколько вылазок в город, чтобы узнать новости, а Николас ходил в дом за едой. Первое сообщение у было о гибели женщины и маленького ребенка, которые вышли из укрытия, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Обстрел продолжался с неослабевающей силой, разрушая дома и наполняя сердца жаждой мщения. Впервые за все четыре месяца осады в городе замерла деловая жизнь.

В конце этой трагической пятницы по городу распространилась самая худшая новость. Джордж Лабрам был убит снарядом в Гранд-отеле. Мэтью сидел в гостиной, закрыв лицо руками, не обращая внимания на обстрел. У него не укладывалось в голове, что Лабрам погиб; тот, кто построил знаменитого «Длинного Сесила», пал жертвой аналогичной пушки. Действительно, горькая ирония судьбы.

Несмотря на все опасения в субботу утром обстрел не возобновился. В Кимберли перевели дух и приготовились похоронить погибших. В четыре часа дня по-прежнему было тихо, и Лора решила, что можно рискнуть выйти на улицу. У них кончились все припасы.

— Может быть, пойду я? — спросил Николас.

— Спасибо, но будет быстрее и проще, если пойду я сама. Мне придется искать, какие магазины открыты.

— Я пойду с вами, — неожиданно сказал Мэтью. — Николас, ты присмотришь за Мирандой? Мне нужно узнать, как идет подготовка к похоронам Лабрама.

Впервые за многие дни оставшись с ним наедине, Лора почувствовала, как смущение охватывает ее. Он молча шагал рядом с ней, и она отчаянно искала тему для разговора.

— Пушки лорда Метьюена очень слабо слышны на расстоянии. Интересно, они слышат, как буры обстреливают город? — сказала она.

— Конечно. Они точно знают, что происходит здесь, и, конечно, попробуют что-нибудь предпринять, чтобы помочь нам.

— Предположим, — медленно произнесла Лора, — что они еще долго не смогут это сделать? А ведь ситуация у нас критическая, верно? Буры не будут стрелять из своей большой пушки до тех пор, пока не убедятся, что у нас кончились все продукты, и тогда их удары станут последней каплей в море наших страданий. И они продолжат обстрел, чтобы вынудить нас сдаться или захватят город силой?

— Да.

— Предположим, они захватят город силой. Что произойдет?

Мэтью улыбнулся.

— Классическое образование привело к тому, что у вас слишком разыгралось воображение. Вы сразу предоставили себе живописные картины и жуткие сцены последствий падения Трои, мисс Воэн. Маловероятно, что буры будут насиловать и мародерствовать — ну, может быть, ограбят несколько домов. Вы — англичанка, но вы к тому же белая, а буры не причинят вреда белой женщине.

— Однако, они уже убили нескольких своими снарядами.

— Они бы предпочли убить английских солдат.

— Значит Миранда будет в безопасности, если город падет?

— В полной безопасности. Но вы же не предлагаете сдаться, мисс Воэн?

— Сдаться? Никогда! Королевский флаг развевается над Кимберли, и им не удастся втоптать его в грязь!

Они дошли до главной улицы, но Лора с ужасом обнаружила, что центр города почти пуст.

— Я вижу, что все магазины закрыты, — разочарованно произнесла она. — Я надеялась купить хотя бы хлеба. Может быть…

Слова замерли у нее на губах, и они оба застыли на месте, когда хрупкую тишину разорвал грохот выстрела большой пушки. Оказавшись на середине улицы, Лора почувствовала, будто ее ноги вросли в землю, и хотя ей хотелось зарыться в землю, она не могла сдвинуться с места. Зловещее шипение снаряда становилось все громче, и ее пронзило ощущение, что он нацелен прямо в нее.

Вдруг она почувствовала, что ее оторвали от мостовой, перенесли на обочину дороги и бесцеремонно бросили на землю. Раздался треск, похожий на раскат грома, и воздух наполнился дымом и пылью, ядовитым запахом пороха и разлетающимися осколками. Лора не была уверена, отбросило ли ее взрывной волной или ее перенес Мэтью — она только знала, что находится сейчас между жесткой землей и его крепким телом, которым он прикрыл ее от осколков. Она лежала, прижавшись головой к его плечу, и удивлялась, что и в минуту опасности можно быть счастливой. Когда грохот стих, Мэтью немного подвинулся и взглянул ей в лицо. В клубящемся дыму они смотрели друг другу в глаза, и Лора видела только губы Мэтью, к которым ее так безудержно влекло. Когда губы Мэтью прижались к ее губам, они чуть приоткрылись, и язык Мэтью проник внутрь, а его руки крепче сжали ее тело. Казалось, все замерло вокруг, когда они слились в жадном поцелуе, и Лора ощущала в себе лишь одно желание: принадлежать ему душой и телом.

Но он оторвался от нее, вскочил на ноги и помог ей встать.

— Простите меня, — глухо произнес он. Он был потрясен силой своего желания, но Николас сделал ей предложение, а он ни за что не мог причинить боль своему другу.

— За что? — Ее волосы растрепались, и она отбросила прядь, упавшую ей на глаза.

— Мне кажется, среди людей любого социального положения считается непорядочным целовать девушку своего лучшего друга.

— Я, — начала Лора. Тут она увидела какое-то движение на противоположной стороне улицы. — Булочная открыта! — воскликнула она.

Мэтью отряхивал свой костюм с таким смущением, как будто внезапно подумал, что кто-то мог увидеть, как сэр Мэтью Брайт целует гувернантку на пыльной земле главной улицы среди бела дня.

— Вы идете домой, — сказал он. — Слышите, пушка опять стреляет.

— Бессмысленно спасаться от снарядов, чтобы умереть с голоду, — заметила Лора.

Она купила хлеба, и они побежали назад тем же путем, которым пришли, преследуемые грохотом выстрелов. Путь был долгим, но сегодня он казался Лоре бесконечным; ослабевшая из-за плохого питания, она едва поспевала за Мэтью.

— Возьмите хлеб и идите вперед! — попросила она.

— Вы думаете, я оставлю вас здесь одну? — он взял ее за руку и потащил за собой.

Когда они добрались до дома, обстрел прекратился, но едва Лора успела поставить на стол хлеб и чайник жидкого чая, как «Длинный Том» заговорил вновь. Они успели выбежать в сад, когда поблизости раздался взрыв такой силы, что Миранда закричала и зажала уши руками. Она продолжала плакать, когда они уже были в убежище, и не успокоилась даже на руках у Мэтью.

— Моя кукла, — всхлипывала она. — Я оставила ее в доме, она может пострадать.

— Я принесу ее тебе, — пообещал Мэтью.

— Нет, оставайся с ребенком, пойду я. — Николас сделал отверстие в крыше и вылез наверх. — Я скоро вернусь.

Отверстие в «крыше» убежища было не слишком велико, но поразительно, как грохот взрывов стал сразу проникать внутрь.

— Кажется, сегодня они обстреливают нашу часть города, — заметил Мэтью. Вдруг он усмехнулся. — Я почему-то подумал о своих родственниках. Могу себе представить, как они не пускают сюда Джулию, готовую воевать с бурами, размахивая зонтиком.

Лора напрягала слух, чтобы расслышать шаги возвращающегося Николаса, но то, что она услышала, было менее утешительным. Вой летящего снаряда стал оглушительным; казалось, он просвистел прямо над их головами, заставив Миранду вновь заплакать. Он с ревом взорвался, и земля содрогнулась, как при землетрясении. Ночь над их головами превратилась в день.

— Снаряд попал в дом! Ники! — Мэтью опустил Миранду на пол и выскочил из укрытия.

Лора бросилась за ним и только увидела его темный силуэт на фоне стены огня, потом Мэтью исчез в горящем доме. Огонь охватил ту его часть, где находилась гостиная. Если Николас был в детской, он мог и не пострадать, но если он уже подошел к выходу в сад… а теперь там был Мэтью…

У Лоры вырвался возглас радости, когда она увидела, как из огня появилась фигура Мэтью. Она бросилась ему навстречу. Он что-то нес на плече, а рубашка у него на боку уже загорелась. Лора поспешно разорвала свою нижнюю юбку, и когда Мэтью опустил свою ношу на землю, она набросила ткань ему на плечи, чтобы погасить огонь.

Он отстранил ее и склонился над своим другом.

— Со мной все в порядке. Ники! Как ты? Ответь мне! Ради всего святого, ответь мне!

Лора наклонилась над неподвижной фигурой, распростертой на земле, и в свете пожара увидела ужасную рану на лбу Николаса; страх сдавил ей горло. Когда она осторожно пощупала его пульс, то поняла, что случилось самое худшее.

С глубокой грустью и состраданием она взглянула на измученное лицо Мэтью, освещенное зловещим светом пожара.

— Он мертв, Мэтью. Мне очень жаль.

— Нет. — Мэтью сердито потряс головой. — Он не может умереть. Только не Ники. Я не верю. — Он тихонько похлопал Николаса по щеке и потряс его за плечо. — Ники, очнись. Пойдем, старина. Все будет в порядке.

Пронзительные звуки со стороны дома возвестили, что прибыла пожарная команда.

Лора встала рядом с Мэтью и попыталась увести его прочь.

— Николас мертв, Мэтью. Сейчас ты ничего не можешь для него сделать. Ты должен думать о своей безопасности.

Вдруг она увидела что-то на траве. Кукла Миранды… Должна быть, Николас спрятал ее под пиджак, и она осталась невредимой. Со всей силы Лора оторвала Мэтью от мертвого тела и сунула ему в руку куклу.

— Ты нужен Миранде. Она осталась одна в убежище, ей страшно, она плачет. Возьми куклу и иди к ней!

Как во сне, он поплелся к убежищу и скрылся в нем. Взяв себя в руки, Лора оттащила тело Николаса подальше от дома. Потом, не обращая внимания на падающие горящие обломки, она побежала к пожарным с просьбой прислать скорее врача. Потом она с сожалением смотрела, как драгоценную воду расходуют на тушение пожара и, когда огонь в гостиной и столовой был потушен, вернулась в сад.

Миранда спала на руках отца, крепко прижав к себе куклу. Лора не видела в темноте лица Мэтью, но его страдание, казалось, передавалось и ей.

— Рука болит?

— Я ничего не чувствую, — ответил он.

Лора села рядом, желая утешить его, но не решаясь нарушить его печаль. Они долго сидели молча, потом Лора осторожно коснулась его руки. Мэтью крепко сжал ее, и девушка решилась ближе придвинуться к нему. Так они и просидели до полуночи, когда обстрел прекратился, и что-то похожее на тишину опустилось на город и его измученных жителей.

Выбравшись из убежища, Мэтью поспешил к телу друга, а Лора тщательно обследовала весь дом. Он был низким, одноэтажным строением, и пожарные заверили, что оставшаяся его часть вполне безопасна. Лора осторожно перенесла Миранду через развалины к проходу, ведущему в спальни. Запах стоял ужасный, но все осталось нетронутым. Лора зашла в свою спальню, положила спящую девочку на кровать и вернулась к Мэтью.

— Мы должны перенести его в дом, — сказала она самым решительным тоном. — Вы возьмете его за плечи, а я за ноги.

Очень нежно, как будто любое движение могло причинить ему боль, они перенесли Николаса в его спальню и положили на кровать. Вскоре пришел врач. Лора зажгла лампу и вскрикнула при виде сильных ожогов на левой руке и предплечье Мэтью. Врач перевязал раны и дал Мэтью снотворное, которое тот принял без всяких возражений и пошел спать. Врач предложил и Лоре принять лекарство.

У нее было искушение согласиться. Она была так измучена и убита горем, что сон казался ей несбыточной мечтой.

— Нет. — Она покачала головой. — Один из нас должен бодрствовать на случай, если обстрел начнется вновь.

— Но уже перевалило за полночь. Сегодня воскресенье.

— Сэру Мэтью или Миранде может что-нибудь понадобиться. — Лора устало улыбнулась. — Буры стараются лишить нас сна, как и всего прочего.

Когда врач ушел, Лора прилегла радом с Мирандой. Она повернула голову, чтобы видеть время на часах, стоявших на столике у кровати, и у нее замерло сердце. Ее старые верные часы остановились. Их опрокинуло взрывной волной, и циферблат треснул. Лора схватила их и лихорадочно попыталась завести, но все было напрасно. Дрожащими руками она поставила часы на столик и долго лежала в темноте без сна. Кроме всех прочих проблем ей еще нужно было преодолеть свое давнее суеверие, что когда остановятся часы, то прервется и ее жизнь.

Глава шестая

Мэтью проснулся от ощущения сильного беспокойства, напрягся, собираясь с мыслями, и вдруг вспомнил… Боль пронзила его, он закрыл глаза и уткнулся лицом в подушку. Потеря Николаса оставила в его душе пустоту, которую, он знал, никто не сможет заполнить.

Ужасное чувство вины охватило его. Это он уговорил Николаса поехать в Кимберли, он настоял, чтобы они остались. Мэтью вдруг подумал, что в смерти Николаса есть и его вина. И он мысленно вспомнил всех других людей, которым причинил боль.

Потом перед ним всплыло спокойное доброе лицо Николаса, и вместе с этим пришло утешение. Мэтью был уверен, что их дружба и преданность друг другу были всегда важны для обоих. Николас, без сомнения, знал, что Мэтью никогда намеренно не причинит ему зла. Эта уверенность придала Мэтью сил. Похоронив мертвых, он должен подумать о живых: Миранда и Лора должны выжить.

Мэтью оделся, управляясь лишь одной рукой, и поспешил покинуть дом. Он пошел позаботиться о похоронах и созвать экстренное собрание директоров «Даймонд Компани», потом вернулся, чтобы сообщить Лоре, что Николаса будут хоронить вечером этого же дня, пока длится воскресная передышка. По всему городу делались укрепления, и люди даже рыли ниши в грудах пустой породы, чтобы превратить их в убежища.

— Компания выдвинула предложение по обеспечению безопасности женщин и детей, и Кекуидж поддержал нас. Сегодня днем вы с Мирандой спуститесь в шахту вместе со всеми.

Лора почувствовала, будто чья-то рука сжимает ей горло, лишая возможности дышать.

— Туннели обеспечат надежную защиту, — продолжал Мэтью. — Даже если снаряд упадет в открытый вход в шахту, он не разрушит подземные отсеки.

«Я не выдержу этого, — отчаянно подумала Дора, — я просто не выдержу».

— Я лучше останусь с вами, — вырвалось у нее.

— Меня здесь не будет, предстоит много дел. Как директор шахты, я несу всю ответственность за безопасность ее обитателей.

— Как вы будете работать? — Она указала на повязку. — Что вы можете сделать одной рукой?

— Очень многое. В случае крайней необходимости я могу воспользоваться и раненой рукой. Лора, что случилось? Ты бледна как мел.

Я боюсь, хотела сказать она. Я ужасно боюсь спускаться в черную дыру и оказаться запертой под землей с тысячами таких же, как я. Я боюсь умереть там в огне или поддавшись панике, задыхаясь без воздуха и не имея возможности вырваться оттуда. Но если я скажу ему об этом, подумала она, он решит, что я не в состоянии позаботиться о Миранде.

— Меня опечалила смерть Николаса, вот и все.

— Моя бедная Лора. — Мэтью подошел к ней и заглянул ей в глаза. — В горе от своей потери я совсем забыл о тебе. Помни, что он любил тебя, и теперь единственное, что мы можем сделать для него, это сохранить тебя в безопасности.

— Я была не так близка ему, как вы думаете. Он просил меня выйти за него замуж, но я бы никогда не приняла его предложение. — Лора открыто посмотрела в глаза Мэтью, а того при ее словах охватило необыкновенное чувство облегчения. — Я никогда не думала о Николасе как о будущем муже. Но за то время, что я его знала, он стал мне настоящим другом, поэтому я хорошо понимаю, что чувствуете вы, потеряв такого человека.

— Он напоминал мне Энн, — медленно произнес Мэтью. — Или Энн напоминала мне его? Я никогда не был уверен, что преобладало, и какая любовь была сильнее. Я только знаю, что с каждым днем я все больше чувствую эту потерю. — Тут он решил перейти к практическим делам. — А теперь ты отведешь Миранду в шахту?

— Это безопасное место?

— Несомненно.

— Тогда мы пойдем.

— Хорошо, но в этом случае позволь мне использовать свое влияние, чтобы обеспечить вам некоторые привилегии. Там может не хватить места для всех женщин и детей, поэтому я хочу устроить вас первыми.

Лора открыла было рот, чтобы возразить, но он схватил ее за руку и резко встряхнул.

— Я сам начал рыть эту шахту, Лора! Тридцать лет назад я пришел сюда и начал ковырять эту землю, можно сказать, голыми руками! Теперь эта шахта спасет мою дочь. И тебя тоже.

— Хорошо. — Она помедлила. — А как же похороны Николаса? — опросила она.

— Мне очень жаль, но ты не сможешь присутствовать на них. Это все равно было бы трудно сделать, потому что я не хочу, чтобы Миранда была там. Не волнуйся, я буду не один. Многие придут проводить его в последний путь.

— Помолитесь за него вместо меня, — прошептала она, и ее глаза наполнились слезами.

— Непременно, — пообещал он.

В четыре часа Мэтью проводил их к надшахтному копру «Кимберли Майн». Лора связала в узел спальные принадлежности и одежду и захватила корзинку с едой и посудой. По улицам города тянулись процессии таких же нагруженных людей, а у входа в шахту уже собралась большая толпа. Пока Мэтью протискивался вперед, Лора заметила вокруг много испуганных женских лиц. Видимо, она была не единственная, кто с тревогой думал о спуске под землю.

Вагонетка уже стояла наготове у входа в штольню, но Лора старалась не смотреть на нее.

— Все туннели были проверены сегодня утром, — сказал ей Мэтью. — В некоторых довольно сыро, но я велел, чтобы вас разместили в самом сухом.

— А вы что будете делать?

— Я останусь здесь наблюдать за спуском, и сделаю перерыв, только чтобы принять участие в похоронах. Я думаю, чтобы спустить всю эту толпу вниз, потребуется целый вечер, потому что вагонетка вмещает всего восемь человек, а у многих большой багаж. Если всем здесь не хватит места, оставшихся разместим в пещерах, образовавшихся в отвалах породы. К полуночи мы должны разместить всех в безопасных местах на случай, если буры опять откроют огонь.

— А где вы будете спать? Не в доме, надеюсь?

— Я останусь у Родса, его дом стал штабом для гражданского населения. Драгоценности и другие ценные вещи я запру в сейфе компании. Есть еще кое-что, о чем я хотел бы сказать, — и он отвел Лору в сторону и серьезно посмотрел на нее. — Может случиться, что я кончу так же, как Николас, — тихо сказал он. — Если это произойдет, ты должна сразу же идти к Родсу или кому-нибудь из директоров. Они позаботятся о тебе и Миранде и дадут денег для возвращения домой. Ты меня поняла?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Отлично! Вам пора садиться в вагонетку. Надо начинать спускать людей, а то мы не управимся до полуночи.

Пять женщин и девочка лет десяти уже сидели в вагонетке. Она очень походила на повозку, на которых когда-то возили осужденных на гильотину. Мэтью поцеловал Миранду и, подняв ее одной рукой, передала Лоре. Когда их вещи были уложены, вагонетка окончательно заполнилась. Мэтью погладил Миранду по голове и положил руку Лоре на плечо.

— Позаботься о ней вместо меня, — прошептал он. — Никому на свете, кроме тебя, я не доверил бы ее. Береги ее и себя тоже.

Прежде чем Лора успела ответить, он подал сигнал. Со скрежетом механизм заработал, и вагонетка заскользила вперед по рельсам в темноту, и солнечный свет померк. Лора обняла Миранду за плечи и закрыла глаза, ощущая движение вагонетки, но стараясь не думать о том расстоянии, на которое они удалялись от входа. Жаркий влажный воздух овевал ее лицо; она сидела напряженная и испуганная все время, пока вагонетка уходила на сотни метров в душную мглу.

Наконец движение прекратилось, Лора открыла глаза и увидела, что они находятся в большом продолговатом помещении, откуда уходили в разные стороны многочисленные туннели. Группа рабочих шахты ждала прибывших, и когда вагонетка ушла вверх за следующей партией, один из мужчин, высоко подняв над головой лампу, повел женщин по главному туннелю. Его стены были обшиты досками, они были влажные и покрыты плесенью. Мигающий фонарь давал слабый свет, а единственным звуком в неподвижном воздухе был лишь звук их шагов. Сзади шли другие мужчины и несли их вещи; их помощь скоро понадобилась, когда проводник остановился у дыры в потолке туннеля. Лора разглядела контуры металлических скоб, вбитых в стену вместо ступеней, которые уходили вверх по этой «печной трубе». Она с ужасом поняла, что им тоже придется подниматься по этим ступеням, когда их проводник полез наверх и скрылся из виду. Лора в испуге посмотрела на Миранду: девочка была слишком мала, чтобы забраться туда без посторонней помощи. Но она напрасно беспокоилась, потому что высокий мужчина, оставив вещи, подхватил на руки Миранду с ее любимой куклой и легко понес наверх. Когда очередь дошла до Лоры, она сжала зубы и решительно заставила себя подниматься. Фонарь наверху освещал лестницу, и Лора вскоре добралась туда, едва переводя дыхание от усилий и духоты.

Она оказалась в пещере размерами примерно десять на шесть футов и высотой в рост не слишком высокого человека.

— Вы поднимались не зря, леди, — сказал один из провожатых. — Это самое сухое место в шахте. Здесь вам будет лучше, чем в туннеле.

— Мне кажется неправильным, что мы получили такое хорошое помещение, — возразила Лора, но мужчина только пожал плечами.

— Кто-то все равно получил бы лучшее место, так почему не вы?

Положив на пол пещеры их пожитки, мужчины ушли встречать новую группу женщин и детей. Однако, они оставили лампу, которая давала хоть какой-то свет. Некоторые женщины достали свечи, но их предупредили, что нельзя их зажигать надолго, потому что в шахте ощущается недостаток кислорода.

Все занялись устройством места для сна и размещением своих вещей. К счастью десятилетняя девочка проявила интерес к Миранде, и скоро они обе уже играли в куклы. Лора выяснила, что две женщины были женами директоров компании, а остальные — женами старших служащих. Они оказались милыми и приятными женщинами, а когда из туннеля донесся гул голосов большого скопления людей, Лора начала испытывать чувство благодарности за то, что Мэтью настоял на этих небольших привилегиях для нее. В сравнительном уединении пещеры и в хорошей компании ей будет легче выдержать это испытание.

Она уже начала терять ощущение времени; и хотя в шахте стоял шум, снаружи сюда не долетало ни звука. Казалось, что прошел не один час, прежде чем им сначала принесли кувщин холодной воды, а потом чай и, наконец, ведро для их «нужд», как сказал принесший его мужчина.

Когда они съели часть своих припасов и выпили чая, Лора начала понимать сложность задачи, которая стояла перед служащими «Даймонд Компани», взявшими на себя заботу о тысячах женщин и детей. Она подумала о Мэтью и, представив себе печальный кортеж, направляющийся на кладбище, беззвучно помолилась за Николаса.

Потом в пещеру поднялся мужчина.

— Время уже одиннадцать часов, леди, и директора объявили, что все туннели «Кимберли-Майн» заполнены. — Он немного опустил лампу, чтобы было видно отверстие в полу, ведущее на лестницу. — Постарайтесь заснуть. На случай, если вам что-то понадобится, я буду дежурить внизу, у выхода в главный туннель.

Миранда уже спала. Как все добры, подумала Лора, очень добры. Когда в лабиринте наступила относительная тишина, она задремала и скоро заснула.

Утро понедельника тянулось очень медленно; хотелось пить и есть. Запертые в тесном пространстве туннелей и пещер, женщины страдали от жары и духоты плохо вентилируемых помещений. Скоро их одежда пропиталась влагой и потом, волосы повисли влажными прядями. Любое движение утомляло, и они больше лежали на своих одеялах. Однако, им хватало сил, чтобы разговаривать, и голоса тысяч женщин и детей сливались в непрерывный гул.

Как и все женщины на свете, они больше всего волновались о безопасности своих мужчин. Было ужасно оказаться под землей, не имея ни малейшего представления о том, что происходит наверху. Наконец пришло сообщение, что очередной обстрел города начался в семь часов. Лора страстно хотела подняться наверх, чтобы быть в курсе развития событий и подышать свежим воздухом. Увидеть солнце и небо казалось сейчас самым прекрасным. Но она знала, что их испытания еще только начались, и она должна быть терпеливой.

Женщин заверили, что обстрел не принес новых жертв. Но Мэтью все не приходил.

Он пришел лишь во вторник, и у Лоры радостно забилось сердце, когда его золотая голова появилась в отверстии в полу пещеры. Он обнял Миранду и сообщил взволнованным женщинам последние новости.

Улицы города совершенно опустели, весь налаженный механизм жизни и работы его жителей остановился. Зловещее безмолвие опустилось на Алмазный город. Буры вновь предприняли обстрел, но снаряды уже падали на покинутые дома. Грохот взрывов странным эхом разносился по пустым улицам, и Кимберли казался городом-призраком, на который напали демоны.

— Ничего не может быть хуже, чем шум здесь внизу, — заявила Лора. — Этот гул никогда не прекращается: младенцы плачут, дети кричат, женщины громко разговаривают. Постоянно доносится шум механизмов, а внизу в туннеле женщины ссорятся из-за места и обвиняют друг друга в воровстве. Нам здесь еще повезло, — и она улыбнулась своим подругам по несчастью. — Мы избавлены от самого худшего.

— Потерпите. Кстати, у меня есть для вас сюрприз.

Он подал ей корзиночку. Лора сняла покрывавший ее платок и вскрикнула от удивления.

— Виноград! Я не верю своим глазам. Виноград на сто одиннадцатый день осады! Это, должно быть, мираж.

— Он настоящий, уверяю тебя. Это подарок от Родса. Все эти месяцы он заботливо выращивал его. Не смотри на меня таким взглядом, Лора. Винограда все равно не хватило бы на всех, но вы с Мирандой единственные, кто получил такой подарок.

Лора с благоговением посмотрела на спелые гроздья.

— Мы сидим в самом сердце алмазных копей, но сейчас этот виноград гораздо дороже всех алмазов.

В среду 14 февраля был день Святого Валентина, и ранним утром на город посыпались «валентинки». Но в катакомбах шутили, что получатели благополучно сменили свои адреса, и «поздравления» не застали их дома. Появились слухи, что над городом опять летал воздушный шар, что буры чем-то обеспокоены, и что на кордоне, ближайшем к реке Моддер, было отмечено оживление. Эти слухи были встречены с недоверием. Слишком много несбывшихся ожиданий было за это время.

Но когда день подошел к концу, поступили новые сообщения. Снаряд попал в дом Родса. У Лоры замерло сердце, но нет, пострадала только его пекарня, и Лора воспрянула духом. Шепотом передавали известия о том, что буры свертывают свои позиции, и что городская гвардия Кимберли уже совершила одну вылазку на позиции противника.

Лоре опять захотелось выйти наверх и самой узнать правду. Однако, она боялась, что даже если она решится совершить подъем в вагонетке, то ей уже ни за что не хватит мужества вернуться в душную и сырую атмосферу подземелья. К тому же, она не могла оставить Миранду и не решалась навлечь на себя гнев Мэтью, забрав девочку из безопасного места.

Миранде быстро надоело общество другой девочки, и все долгие дни она как привязанная сидела возле Лоры. Всегда очень тихая, она стала еще более сдержанной, смущенной и испуганной в этой непривычной обстановке. Лора терпеливо старалась успокоить ее, но беспокойство и озабоченность все больше терзали ее, когда она окончательно убедилась в причине замкнутости Миранды.

В эту ночъ Лора не могла заснуть. Она беспокойно ворочалась, преследуемая мыслью о поломке своих часов и страшными историями, которые она читала об осадах городов. Осада Лакхнау длилась сто сорок два дня, на месяц больше, чем их изоляция. Четыре дня они провели в шахте; четыре месяца в осаде. Николас погиб, а Мэтью ранен и все время подвергается опасности; они с Мирандой грязные, усталые и голодные страдают от нехватки свежего воздуха. Сколько еще может выдержать человек? Сколько еще продержится Кимберли?

Ранним утром 11 февраля, в то время, когда Мэтью и Лора переносили тело Николаса в дом, Эдвард седлал лошадь и готовился оставить лагерь на реке Моддер. Предполагалось, что усиленная армия ударит во фланг буров на позициях в Магерсфонтейн, в отчаянной попытке прорваться к Кимберли.

Задача по освобождению Кимберли лежала на кавалерии под командованием полковника Френча. Как только армия зайдет во фланг главным силам буров, кавалерия должна будет прорвать позиции противника и галопом мчаться в Алмазный город, а пехота во главе с фельдмаршалом лордом Робертсом и генерал-майором лордом Китченером из Хартума маршем двинется на восток в Оранжевую республику продолжать военную кампанию.

Эдвард и его сослуживцы после стольких недель ожидания горели желанием вступить в бой. Они быстро и целеустремленно преодолели весь путь и с нетерпением ждали, когда подойдет пехота. За исключением небольших задержек в первые два дня все шло отлично, но во вторник 13 февраля ситуация резко изменилась. Кавалерия выступила очень поздно, когда жара уже начала сказываться. Они получили приказ форсировать реку Моддер, но чтобы добраться до реки, нужно было преодолеть двадцать пять миль высохшего, лишенного воды вельда. При форсировании реки лишь три человека получили ранения при обстреле бурами, но сорок лошадей пали от усталости и жажды, остальные пятьсот уже не смогли идти дальше. Мокрый от пота, усталый, измотанный Эдвард старался не выдать своих чувств, но ему было тяжело слышать пистолетные выстрелы, когда ветеринары пристреливали прекрасных животных.

Среда, четырнадцатое, стала самым тягостным для кавалерии днем, когда пришлось ждать подхода остальной армии к реке. Они должны были удерживать переправу для прохода пехоты, но их раздражала эта задержка, когда они так жаждали перейти к следующему этапу операции — ринуться на освобождение Кимберли. Полковник Френч провел весь день, обозревая местность, оценивая силы противника и дорабатывая свой план. В восемь часов утра 15 февраля последние подразделения пехоты форсировали Моддер, и теперь кавалерия могла свободно устремиться на помощь осажденному городу.

Когда Френч представил свой план, дрожь волнения пробежала по рядам кавалеристов. План был дерзким и рискованным, но при успехе способным показать английскую кавалерию в лучшем виде.

Буры занимали две выгодные позиции к северу от Моддера: гряду холмов на востоке и длинную горную цепь, которая протянулась к основному лагерю буров на западе. Между холмами и горным перевалом была длинная долина, которая, по мнению Френча, должна была быть самым слабым местом позиций буров.

— Помните, — сказал полковник, — что в нашу задачу не входит вступать в бой с бурами. Мы не собираемся разбивать их или брать в плен — во всяком случае сейчас. Наша задача — прорваться через их позиции и выйти на открытую местность, чтобы двинуться на помощь Кимберли.

Каждый кавалерист представил этот стремительный прорыв по длинной, уходящей вверх долине, и среди них не было никого, кто не хотел бы оказаться в авангарде этой славной скачки.

Боже, молился Эдвард, сделай так, чтобы послали нас! Позволь уланам отомстить за свое унижение, которое они испытали в прежних сражениях этой кампании!

Дивизия выступила утром в четверг, 15 февраля, под крики и приветствия пехоты, которая собралась посмотреть, как покидает лагерь колонна из восьми тысяч кавалеристов. Копыта лошадей поднимали облако пыли по всему пути следования колонны. Эдвард возлагал большие надежды на эту операцию. Бригада Гордона, в которую входил Девятый уланский полк, двигалась в авангарде; они первыми вышли из укрытия и оказались на открытой местности между рекой и долиной. Как только они появились, буры открыли винтовочный и артиллерийский огонь, но Френч приготовил им свой ответ. Пятьдесят шесть английских пушек открыли беглый огонь по позициям буров, и скоро холмы заволокло дымом и поднятой в воздух землей.

Тогда Френч отдал свой последний приказ. Перевал на западе долины казался менее укрепленным, чем холмы на востоке. Поэтому удар кавалерии был направлен влево от центра, на перевал. У Эдварда пела душа. Бригаде Гордона было приказано галопом добраться до дальнего перевала. За ними должны были последовать другие бригады, прикрываемые огнем артиллерии, которая присоединится к ним уже на перевале.

У Эдварда гулко стучало сердце, во рту пересохло. Его не пугала смерть или ранение, но он ужасно боялся чем-нибудь запятнать свое имя. Это было его первое настоящее сражение, и он вдруг забеспокоился, что может не выдержать.

Он занял свое место в первых рядах полка. Уланы развернулись в разомкнутый строй с интервалом в шесть-семь ярдов. За ними на расстоянии двадцати ярдов следовал таким же порядком Двенадцатый уланский полк. Прозвучал приказ: вынуть сабли из ножен, а копья опустить. Эдвард придержал своего коня, ожидая сигнала. Вперед! И они сорвались с места, ветер засвистел в ушах, копыта застучали по твердой земле — и внушающая ужас машина смерти покатилась по долине неудержимым потоком возбуждения и решимости. Никогда еще Эдвард не испытывал такого восхитительного ощущения, никогда не чувствовал себя единым целым со своими товарищами, которые сейчас вместе с ним неслись в густом облаке пыли среди разрывов снарядов и пуль, пролетавших над их головами.

Эдвард скакал с самого левого края, ближе к склону хребта, потом он решил, что пришло время продлить свой фланг. Он взял еще больше влево, и ему стали видны буры, бегущие из долины, чтобы скрыться на холме. Он увидел одного, пытающегося отползти в сторону, и без колебаний направил к нему своего коня. Жертва почувствовала его приближение и обернулась; выражение ужаса застыло на лице человека, когда он увидел Эдварда. Он начал поднимать винтовку, но было поздно. Огромный конь Эдварда в доли секунды преодолел расстояние между ними, а смертоносное копье уже было готово к удару. Эдвард поразил бура прямо в грудь; силой удара того отбросило на землю. Эдвард приподнялся в стременах, осадил коня и высвободил копье. Когда кровь хлынула из открытой раны, он нанес еще один удар, потом еще, чтобы по крайней мере этот бур уже никогда не мог представлять опасность. Потом он, опустив копье, устремился вслед за своими товарищами, волна уланов прокатилась по позициям буров и вырвалась на открытую местность.

Пока они отдыхали и перестраивались, Эдварда не покидало восторженное настроение и чувство облегчения. Он выдержал свое первое испытание и участвовал в операции, которая превзошла все его ожидания. Теперь остался только один слабый кордон буров, отделяющий их от Кимберли.

Утром в этот день Лора почувствовала, что не может больше выносить гнетущую атмосферу шахты. Они с Мирандой должны увидеть солнечный свет и вдохнуть свежего воздуха, чтобы окончательно не лишиться здоровья и рассудка. До обеда она надеялась, что Мэтью скоро придет, но когда он не появился, решила рискнуть навлечь на себя его гнев. Наведя справки, Лора выяснила, что утренний обстрел прекратился, а одно упоминание имени сэра Мэтью помогло ей добиться, чтобы Миранду спустили в туннель и им обеим дали возможность подняться на поверхность. К особому отношению, подумала она, очень легко привыкнуть.

Как чудесно было чувствовать тепло солнечных лучей на лице, но ее глаза не сразу привыкли к яркому свету дня после мрака подземелья. От отсутствия достаточного движения Лора ослабела и часто спотыкалась, пока вела Миранду по улице.

По дороге ей встретилась только одна женщина, зато мужчины довольно бодро спешили на расчистку развалин, оставленных артиллерией буров. Мужчина, проходивший мимо, широко улыбнулся и крикнул:

— Слышали новость? Наши войска подходят!

Лора недоверчиво посмотрела на него. Сколько раз она уже слышала эти слова!

Еще один прохожий крикнул ей те же слова, и Лора рассердилась. Неужели они думают, что она настолько наивна? Она больше не верила слухам. Она шла дальше, наслаждаясь свежим воздухом и небом над головой и надеясь встретить Мэтью. Они с Мирандой миновали квартал сильно пострадавших домов, и страх сжал сердце Лоры, заставив ее забыть обо всем. Вдруг Мэтью ранен или убит, а ей никто не сказал об этом.

Взволнованные группы людей стояли на улице, обсуждая слухи. Кто-то сказал Лоре, что к городу приближается крупное кавалерийское соединение.

— Я поверю этому, когда увижу все собственными глазами, — твердо заявила она.

Но разговоры становились более настойчивыми и уверенными по мере того, как она продвигалась к центру города. Люди забирались повыше и смотрели на юг. «Я вижу их! Вижу!» — услышала Лора чей-то крик. Она подняла глаза на башню надшахтного копра, где несколько мужчин махали платками и громко кричали, указывая на юг. Впервые ее сомнения сменились надеждой.

— Они идут, Миранда, мы должны увидеть их. Ты сможешь взобраться на эту гору породы? Пойдем, я помогу тебе.

Крепко держа Миранду за руку, Лора побежала к отвалу и присоединилась к толпе людей, взбирающихся по склону. И тут она увидела все своими глазами: огромное облако пыли, быстро приближавшееся к ним через вельд. Она не смогла сдержать слез, побежавших по щекам, и дала волю так долго сдерживаемым чувствам. А когда слезы высохли, Лору охватила ликующая радость. Колонна все приближалась. Уже были видны фигуры всадников. Толпа вокруг нее начала кричать, и сама Лора обнимала и хлопала по плечу совершенно чужих людей, у которых тоже были подозрительно влажные глаза. Со всех сторон доносились крики приветствия и радости. Люди стали спускаться на улицы, чтобы первыми приветствовать своих освободителей, но Лора подольше задержалась там, где была. Ей хотелось навсегда запечатлеть в памяти этот момент — великолепное зрелище армады английских кавалеристов, мчавшихся к городу.

Когда Лора с Мирандой вновь оказались на улице, главной мыслью Лоры было найти Мэтью. Однако она обнаружила, что не может идти в нужном направлении. Масса людей неудержимо несла ее к дороге, по которой кавалерия вступала в город. Усталый, запыленный авангард уже окружила восторженная толпа; все старались пожать им руки, похлопать по плечу или просто дотронуться до своих освободителей. Новость дошла до шахты, и подъемник работал без остановки, доставляя на поверхность женщин и детей. Лора упорно пробиралась сквозь смеющуюся, поющую, танцующую толпу к Кимберли-клубу. У входа она заметила Родса в его неизменном светлом костюме, и наконец со вздохом облегчения увидела Мэтью. Он был все в той же грязной рубашке, мятых брюках и пыльных сапогах, и с нежностью глядя на него, Лора вспомнила, каким безупречным был его вид, когда она впервые увидела его, спускающимся по ступеням дома на Парк-Лейн всего год назад.

— Вон там твой папа! — сказала она Миранде. — Все кончилось, дорогая. Осада снята. Теперь мы сможем вернуться домой.

Собрав все свои силы, она стала пробираться сквозь толпу. Она добралась до Мэтью как раз в тот момент, когда он обнимал молодого кавалерийского офицера, и остановилась поодаль, не желая мешать им.

— Вот они! — воскликнул Мэтью.

Эдвард обернулся и посмотрел на них. Он был измучен и опустошен. Много часов подряд он скакал под палящим африканским солнцем и участвовал в самой крупной кавалерийской операции в английской военной истории. Он убил своего первого бура. И всего минуту назад узнал, что его дядя Николас погиб. Но сейчас он почувствовал какое-то умиротворение, своими глазами увидев причину, по которой он и его товарищи оказались здесь.

Их платья были изорванными, грязными и почти висели на их исхудавших телах. Лица были бледны и измучены, а волосы растрепаны. И все же они держались прямо и гордо: темноволосая девушка с ясными глазами на спокойном лице и его маленькая кузина, и у Эдварда заныло сердце, когда он представил себе, что им пришлось вынести.

А над ними, как и все дни осады, гордо развевался английский флаг, и Эдвард подумал, что все жертвы на их долгом пути в Кимберли были не напрасны.

Глава седьмая

— Проклятье!

Мэтью раздраженно бросил газету на стол и направился к двери.

— Осада кончилась, — с горечью пробормотал он, — но наши проблемы вернулись, чтобы преследовать нас.

Лора украдкой взглянула на ту страницу, которую он читал. Мэтью набросился на кейптаунские газеты после стольких месяцев их отсутствия с такой жадностью, что там должно было быть что-то по-настоящему серьезное, если он так расстроился. Ее взгляд упал на короткую заметку о том, что губернатор Капской провинции принимал в Кейптауне княгиню Раминскую. Княгиня не сдается, подумала Лора, и может быть, Мэтью теперь иначе отнесется к ней. За месяцы, проведенные в Кимберли, он, несомненно, истосковался по красивому лицу и соблазнительному телу.

У нее испортилось настроение. Теперь, когда английская армия покинула Кимберли, чтобы продолжать кампанию, и восторг освобождения прошел, она почувствовала, что ей гораздо труднее возвращаться к нормальной жизни, чем она предполагала. Она машинально продолжала складывать корзинку для пикника. Французский белый хлеб! Лора бережно взяла его в руки и дала себе слово никогда безразлично не относиться к нему. Она взглянула на свои часы, которые теперь ходили как прежде, и увидела, что пора выходить.

— Ну вот! Мы готовы.

Она улыбнулась Миранде, которая наблюдала за приготовлениями, широко открыв глаза от удивления.

— Мы действительно едем на пикник, Лора? Только ты, я и папа?

— Это специально для тебя, потому что ты была такой хорошей девочкой. Папе удалось достать повозку и пони, чтобы вывезти нас за город.

Мэтью вернулся, надев один из своих лондонских сюртуков. Он надел его неохотно, потому что в последний раз он был на нем во время бурной сцены с Катариной, когда он обвинил ее в подделке чеков, и ему казалось, что от сюртука еще пахнет ее духами. Но небо хмурилось, а из того ограниченного гардероба, который у него остался, этот сюртук лучше всего мог защитить от непогоды.

— Похоже, что будет дождь. Вы уверены, что хотите поехать на пикник именно сегодня?

— О да! Миранда очень расстроится, если мы не поедем, а прохладная погода лучше для пони.

Когда они садились в повозку, Лора заметила винтовку под переднем сиденье.

— Для чего вам винтовка? — испуганно воскликнула она. — Я помню, вы говорили, что прогулка вполне безопасна.

— Для нас безопасна, но не для кролика или оленя, которые могут стать нашим обедом.

Лора улыбнулась.

— Значит, все буры действительно ушли.

— Вчера гарнизон еще обследовал окрестности города и заключение именно такое. Возможно, одиночки еще прячутся кое-где, хотя непонятно, для чего это.

Дани лежал на животе в укрытии на скалистом склоне холма и следил за дорогой.

Когда прибыла английская кавалерия, он со своими товарищами покинул лагерь, зная, что они не смогут противостоять такому сильному противнику. Через день после освобождения Кимберли бурам удалось вывезти «Длинного Тома» и установив его в горах, обстрелять лагерь английских кавалеристов. Но Дани отказался следовать со своими товарищами на новую позицию в Пардеберг. Сначала он должен был уладить свой личные дела в Кимберли.

Он лежал в своем укрытии уже несколько дней. Отличное знание местности позволило ему избежать английских патрулей. Он наблюдал за восстановительными работами в городе и окрестности, ремонт железнодорожного полотна уже заканчивался, и скоро поезда должны были пойти в Кимберли. Без сомнения Мэтью уедет одним из первых. Дани начал нервничать — должен же он когда-нибудь выйти из города! Он посмотрел вдаль, мысленно приказывая Мэтью появиться.

Мэтью предоставил пони идти шагом, и он не спеша трусил по дороге. Лора искоса глядела на сосредоточенный профиль Мэтью. Его фетровая шляпа была надвинута на самые глаза, которые ярко выделялись на загорелом лице. Он выглядел простым и домашним, готовым с поводьями в руке проехать через всю эту суровую землю.

Но пройдет несколько дней, и он снова станет «Алмазным Брайтом» и будет с комфортом ездить в своем великолепном экипаже или «даймлере». Он будет занят своими делами, а вместо пикников на природе его ждут изысканные обеды в величественной столовой его дома на Парк-Лейн, а ее — одинокие трапезы наверху. Она всего лишь гувернантка и не должна забывать об этом. Она пыталась объяснить Николасу, как все изменится, когда они вернутся домой, а теперь сама должна признать эту неприятную правду.

И она должна сказать Мэтью о Миранде. Очевидно, он ничего не замечает. Но он так любит свою дочь! Как она решится сообщить ему такую новость?

— Мне кажется, мы заехали уже достаточно далеко, и можем остановиться здесь, на склоне этого холма.

Мэтью свернул с дороги, и они еще с полмили ехали по неровной почве. Лучи солнца слабо пробивались сквозь облака, и единственным звуком, нарушавшим тишину, было тарахтение повозки. Все вокруг них, каждый камень и каждая травинка казались необычно яркими и живыми. Лора внимательно смотрела на окружающий пейзаж. Она чувствовала, что это, вероятно, ее последний беззаботный день, и она хотела запомнить каждую мелочь. Как спокойно было здесь после волнений и опасностей осады! Потом она взглянула на Мэтью. По крайней мере, он остался цел и невредим. Теперь ему ничто не угрожает — она так благодарна за это судьбе.

Дани с надеждой наблюдал за приближающейся повозкой. Потом он увидел высокую фигуру мужчины в шляпе и узнал маленькую девочку, которую видел рядом с Мэтью в ратуше Кимберли. Он довольно усмехнулся. Война может не иметь успеха, она даже может быть проиграна, но Господь дает ему, Дани, возможность отомстить.

Он взял винтовку и, скрываясь за валунами, начал пробираться по склону холма на более выгодную позицию как раз над тем местом, где остановилась повозка.

Лора стряхнула крошки и протянула Миранде одно из больших красных яблок, завезенных недавно, после снятия блокады, из южных районов. Миранда с удовольствием откусила от него сочный кусок и пошла искать цветы и кроликов.

— У вас есть какие-нибудь вести от Филипа? — нерешительно спросила Лора.

Мэтью покачал головой.

— Может быть, его письма задержались в Кейптауне, — предположила Лора.

— А может быть, — сухо заметил Мэтью, — он вообще их не писал.

— Эдвард сказал мне, что Филип провел последние каникулы в Десборо. Я очень надеюсь, что мы будем дома к Пасхе. — Лора вздохнула, вспомнив такой же разговор с Николасом о возвращении в Англию к Рождеству.

— Мы сможем покинуть Кимберли через несколько дней. Железнодорожная линия почти готова. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я воспользуюсь своим влиянием, чтобы зарезервировать места на первом пароходе, который покидает Кейптаун?

— Нет, не буду, — серьезно сказала Лора, хотя была уверена, что он подшучивает над ней. — Но я думала, что вы захотите задержаться в Кейптауне.

— Зачем мне это делать?

— Я думала… княгиня… — Лора запнулась.

— Вот уж кого я не хотел бы видеть, так это ее! Обыкновенная дешевая авантюристка. Нет, не такая уж дешевая, это может подтвердить мой банковский счет! Княгиня, — презрительно фыркнул он, — эта женщина насквозь фальшива.

— Как ее жемчуг, — задумчиво сказала Лора.

— Что?

— Я наступила на одну жемчужину, и она рассыпалась… — она замолчала, испугавшись того, что сказала.

Мэтью лежал на одеяле, а она сидела рядом; он сразу же приподнялся на локте и взглянул ей в лицо.

— Ты наступила на одну, — медленно повторил он. — Только однажды ты могла наступить на жемчужину из ожерелья Катарины. Ты была там! Мой Бог, Лора Воэн, ты была там!

Лора густо покраснела и отвела взгляд.

— Я не намеренно оказалась там, честное слово, не намеренно, — прошептала она.

Он сел рядом с ней, так что его лицо оказалось совсем близко, и Лора приготовилась к тому, что сейчас на нее обрушится буря его гнева.

— Ты была там, и какую сцену ты наблюдала. — Он начал смеяться. — Какой это был шок для нежных чувств молодой леди! — Он наклонился к ней, смех замер на его губах, глаза потемнели. — Но нет, ты сделана из более прочного материала, Лора! Мне однажды на мгновение довелось почувствовать, на что ты способна.

Его губы были совсем близко, и Лора готова была отдаться их непреодолимой притягательности, как вдруг ее как ударило и она оглянулась.

— Где Миранда? — воскликнула она.

Миранда не нашла кролика, но она увидела бабочку. Это была очень красивая бабочка с оранжево-черным рисунком на крылышках, летящая вверх по склону холма. Продолжая жевать яблоко, Миранда пошла за ней.

Дани проследил за ней, потом перевел взгляд на Мэтью. Темноволосая женщина мешала ему прицелиться, и он ждал, когда Мэтью встанет. Маленькая девочка поднималась по пологому склону холма, направляясь прямо к нему и давая дополнительный шанс. У Мэтью не будет выхода: Дани за ее жизнь отнимет жизнь Мэтью. Дани знал, что он должен убить Мэтью именно сейчас — пока его поступок может быть расценен как боевая операция, а не как убийство. Это был его единственный шанс.

— Вон она! — Мэтью указал на маленькую фигурку в голубом платье на склоне холма.

Лора вскочила на ноги.

— Она не должна бродить там одна. Она может упасть.

Мэтью поднялся и встал рядом с Лорой.

— Миранда! Вернись! Проклятье, на этих холмах столько ям и глубоких трещин. Она может сломать себе шею. Миранда!

— Она не слышит вас, — дрогнувшим голосом произнесла Лора.

— Что ты имеешь в виду?

Лора глубоко вздохнула.

— Она глухая.

Мэтью стоял лицом к склону холма, но обернулся к ней с озадаченным и испуганным выражением на лице. Когда он открыл рот, чтобы заговорить, прогремел выстрел. Все дальнейшее показалось Лоре происходящим в замедленном темпе, когда она увидела, как он, прижав руку к груди, упал на бок и ударился головой о колесо повозки.

И в этот момент раздался крик Миранды.

Лора беспомощно замерла на месте, разрываемая на части необходимостью выбора между ними. Потом, бросив последний отчаянный взгляд на неподвижное тело Мэтью, она побежала вверх по склону холма. Миранды нигде не было видно, но звать ее не имело смысла. Вдруг из-за скалы появился мужчина с винтовкой в руке.

— Где она? — закричала Лора. — Что вы с ней сделали?

Мужчина указал на скалистую вершину холма. Его взгляд возбужденно загорелся, когда он посмотрел на ее высокую грудь. Лора побежала вперед, но резко остановилась, поняв, что холм обрывается вниз крутым неровным склоном. Почва под ногами была зыбкой, размытой недавними дождями и, судя по следам колес, вспаханной пушками буров, обстреливавшими отсюда Кимберли.

Миранда цеплялась за узкий каменистый выступ в пятидесяти фугах ниже по склону. Она смотрела на Лору большими испуганными глазами, но, слава Богу, она была жива и невредима.

Прямо под выступом, на котором удерживалась она, был глубокий обрыв в долину.

— Я старался предостеречь ее, но она не послушала, — сказал мужчина. Он неровно дышал, и Лора почувствовала, как он положил ей руку на талию.

— Она глухая, — во второй раз произнесла Лора. Мужчине стало не по себе, он отвел взгляд и отпустил девушку.

Лора приблизилась к краю, и сразу же мелкие камни и земля посыпались вниз. Она лихорадочно соображала, что делать: сможет ли она добраться до Миранды и спасти ее? Она обернулась к стоявшему рядом мужчине.

— Вы должны мне помочь, — с мольбой в голосе произнесла она. — Прошу вас, помогите мне! Она всего лишь ребенок — вы не можете позволить ей погибнуть.

Дани взглянул на маленькую фигуру на скале, потом осмотрел поверхность холма. Он положил винтовку на землю.

— Я не смогу добраться до нее сверху. Большая опасность сорваться, к тому же камни посыпятся прямо на нее.

— Там вы поможете мне?

— Я спущусь сюда. — Дани указал на откос слева от них, который имел более пологий склон. — Потом я попытаюсь по скале подняться на выступ. Отсюда кажется, что там достаточно уступов, чтобы поставить ногу. Вы должны сказать девочке, чтобы она не двигалась.

— Я не могу. Она не услышит меня.

— Да, конечно. Я забыл. — Он нахмурился. — Как же я объясню ей, что нужно делать, когда я доберусь до нее?

— Она не полностью глухая, она услышит, если вы громко крикните ей прямо в ухо. Или если вы будете говорить, глядя ей в лицо. Она следит за движением губ и она очень сообразительна. Если вы четко сможете ей показать, что она должна делать, она быстро поймет.

Дани кивнул, снял шляпу, нагрудный патронташ, куртку и сложил их рядом с винтовкой. Он был невысокого роста, но его тело было крепко сбитым, а руки сильными.

— Все осложнится, если она ушиблась, — сказал он.

Потом от ушел, и его черная голова исчезла из вида за скалой. Лора осталась там, где Миранда могла ее видеть, надеясь, что ее присутствие успокоит девочку. Она старалась силой своей воли помочь ребенку крепче держаться за скалу и отгоняла от себя мысли о Мэтью.

Вскоре мужчина появился в тридцати футах ниже и начал по диагонали пересекать поверхность скалы, продвигаясь к уступам. Из-под его ног в пропасть то и дело срывались камни и комья земли. От его фигуры невозможно было оторвать взгляд, и Лора с ужасом представила себя на его месте, понимая, что она сама не смогла бы помочь Миранде.

Мужчина поднимался быстро и бодро, но, напомнила себе Лора, это была самая легкая часть пути. Миранда повернула голову и следила за его приближением, всем телом прижавшись к скале и вцепившись в нее руками. Выступ был слишком узким и покатым, чтобы мужчина мог встать на него и взять девочку на руки, и Лора с замиранием сердца думала, как же он будет снимать ее оттуда.

Наконец он добрался туда и, перещувшиеь через край выступа, громко крикнул.

— Ты не ушиблась? — донеслись до Лоры его слова.

Миранда покачала головой, и Лора облегченно вздохнула.

Мужчина сел на самый край и наклонился назад, закинув обе руки за голову. Лора затаила дыхание. Сможет ли Миранда отпустить свою опору и дотянуться до его рук?

Девочка медлила, а Дани ждал, в неустойчивом положении повиснув над пропастью. Наконец Миранда осторожно подвинулась к нему и протянула одну руку. Дани крепко схватил ее, и тогда Миранда окончательно отпустила свою опору и протянула ему вторую руку. Дани медленно приподнял девочку на несколько дюймов, чтобы она смогла обхватить его руками за шею. Миранда инстинктивно крепко сжала руки у него под подбородком.

— Молодец! — пробормотал Дани.

Он нашел себе опору для рук, подтянулся и принял нормальное положение. Дани покачнулся, потому что вес Миранды тянул его назад, но его сила и решимость взяли верх, и он начал осторожно карабкаться наверх.

Миранда висела у него за спиной, как обезьянка.

Лора думала о том, сколько силы должно быть в руках этого человека, чтобы удерживать их обоих и не дать им рухнуть вниз. А много ли сил осталось в маленьких ручках Миранды, таких худеньких и слабых после невзгод осады?

Наконец Дани добрался до более пологого участка склона и смог принять более безопасное положение. Когда он со своей ношей оказался почти на самой вершине холма, Лора бросилась к ним и помогла выбраться на ровное место.

И тут, только тут, Миранда начала плакать.

Успокоив девочку и убедившись, что она не ушибалась, Лора попыталась взять ее на руки, но почувствовала, что у нее самой так дрожат ноги, что она не в состоянии нести ребенка.

— Я возьму его, — грубовато предложил Дани, подхватил Миранду и пошел с ней вниз по склону холма.

Они обогнули кусты, и Лора ощутила, что у нее из груди готов вырваться крик. Мэтью по-прежнему неподвижно лежал на траве там, где она оставила его.

— Почему вы убили его?

— У нас старые счеты, — ответил Дани. — Он отнес Миранду к повозке и посадил ее на заднее сиденье. Лора наклонилась к Мэтью и вскрикнула от удивления и радости, когда он внезапно открыл глаза и сел.

— Вы живы!

— Конечно, жив, — раздраженно пробормотал Мэтью. Его взгляд упал на Дани. — Мне следовало это предвидеть! Признаюсь, я совершенно забыл о тебе.

Взгляд Дани излучал ненависть. Машинально он потянулся за винтовкой, но вспомнил, что оставил ее на вершине холма. Он шагнул к Мэтью, но Лора быстро схватила винтовку, лежавшую на переднем сиденье повозки и нацелила ее на Дани.

— Я всегда буду благодарна вам за спасение Миранды, но если вы сделаете хоть один шаг в сторону Мэтью, я убью вас.

Лора не имела ни малейшего представления, как надо стрелять из винтовки, но Дани этого не знал. Он привык к бурским женщинам, которые с малолетства держали в руках оружие и часто стреляли не хуже мужчин.

— Тебе всегда удается ускользнуть, — с горечью сказал он Мэтью, — но могу поклясться, что я попал тебе в грудь.

Мэтью пошарил у себя в нагрудном кармане и достал толстый тяжелый медальон с застрявшей в нем пулей.

— Кажется, я должен извиниться перед Катариной, — недоуменно пробормотал он, — и поблагодарить ее. Этот глупый талисман оставался здесь, забытый, с тех пор как она сунула мне его в карман много месяцев назад. Жаль разочаровывать тебя, Дани, но единственный вред, который ты мне причинил, это шишка у меня на голове, которую я получил, когда упал.

— Виллем часто говорил мне, что я обязан тебе жизнью, — сказал Дани. — Теперь мы в каком-то смысле квиты. Я снял твою дочь со скалы, как когда-то ты вытащил меня из ямы. Но между нами по-прежнему стоит смерть Алиды и то, что вы, англичане, сделали с моей страной.

— Это не только твоя страна, — возразил Мэтью. — Если она должна принадлежать какому-то конкретному народу, то это должны быть африканцы.

— Даже если я не смогу убить тебя, я все равно буду бороться с тобой. Если для этого не хватит наших жизней, тогда вражда перейдет на следующее поколение. — Дани посмотрел на Миранду. — Мы, буры, терпеливый народ. Пройдут годы, но Стейны победят Брайтов, и буры выгонят англичан с этой земли. Мы даже, в конце-концов, возьмем в свои руки управление твоими любимыми алмазными рудниками.

Он повернулся, чтобы уйти, но его взгляд упал на Лору.

— Кто ты?

— Всего лишь гувернантка девочки.

— Держись от него подальше. — Дани кивнул в сторону Мэтью. — Он погубит тебя, как губит каждого, кто встречается на его пути.

Дани пошел вверх по склону холма и скрылся из виду.

— Вы думаете, он вернется? — с беспокойством спросила Лора. — У него там винтовка.

— Я тоже подумал об этом, но нет, не думаю, чтобы он вернулся. — Продолжая держать медальон в руке, Мэтью, пошатываясь, встал на ноги. — Катарина и ее пророчество! Черт возьми, это всего лишь глупое суеверие. Я от рождения везучий, вот и все.

— Я думала, вы погибли.

— Тебе было жаль меня?

— Да, конечно.

— Ну, хоть что-то хорошее из всех событий дня. — У него подкосились ноги, и он поспешно опустился на траву. — Голова идет кругом! Я что-то очень медленно соображаю. Что сказал Дани о Миранде и скале?

Лора рассказала ему обо всем.

Мэтью поежился и замолчал.

— Он прав, — наконец произнес он. — Старые долги заплачены, и мы начинаем новый раунд на более равных условиях. Но подожди… ты говорила мне что-то перед тем, как Дани выстрелил в меня.

— Я сказала, что Миранда — глухая.

— Ты должно быть ошиблась. Она слышит меня! И она говорит совершенно нормальным голосом.

— Это случилось недавно. А говорить она научилась, когда у нее был нормальный слух. Она и сейчас слышит, если вы громко кричите, и мне кажется, она следит за движением ваших губ.

— Откуда она узнала, как это делается?

— Она делает это неосознанно, я даже думаю, что она не понимает того, что у нее нарушен слух. Я только знаю наверняка, что когда мы были в убежище, она была очень испугана — испугана потому, что там было темно, и она не могла видеть наши губы, а значит и «слышать», что мы говорим. Она, должно быть, чувствовала себя изолированной и одинокой.

— Не может быть, — сказал Мэтью, его глаза с мольбой смотрели на Лору. — Только не Миранда! Она такая совершенная! И я возлагал на нее такие надежды!

— Я не вижу причины, по которой все должно измениться, — постаралась помочь ему Лора. — Как только мы вернемся в Лондон, мы покажем ее врачам. Может быть, у нее только временная потеря слуха, хотя особенно рассчитывать на это не стоит.

— Но почему? Как это случилось?

Лора открыла было рот, чтобы сказать, что это последствия скарлатины, но в последний момент она вспомнила, как зол был Мэтью на Филипа за то, что тот заразил свою сестренку. Если Мэтью узнает, что Филип стал косвенной причиной глухоты Миранды, последствия могут быть ужасными для всех.

— Я думаю, это вызвано взрывом, — на ходу придумала Лора. — Помните особенно сильный взрыв в ту ночь, когда погиб Николас? Миранда тогда зажала уши руками и заплакала так громко, как никогда раньше не делала.

— Да, помню. — Мэтью изменился в лице. — Значит, Миранда пострадала от этого обстрела так же, как и Ники. — Боль пронзила сердце Мэтью, и он закрыл глаза.

Лора не могла знать, что спасая Филипа, она переложила бремя вины на плечи Мэтью.

— Упоминание Ники напомнило мне, что его подарок все еще лежит у меня в сейфе. Разве тебя не беспокоит судьба твоей броши? Я удивился, что ты так легко отдала мне ее на хранение.

— Она много для меня значит, потому что это подарок Николаса, но в последние недели она стала ценна лишь как память. Ведь, к сожалению, бриллианты нельзя было съесть.

Мэтью засмеялся, но тут же стал серьезным. Он взял ее лицо в свои ладони и пристально посмотрел ей в глаза.

— Лора, — нежно сказал он, — ты выйдешь за меня замуж?

Его взгляд завораживал, но она боролась с волной восторга и счастья, готовой поглотить ее, и пыталась быть благоразумной. Она начала говорить, что это невозможно, что то, что было прекрасным в Кимберли, сможет превратиться в ад на Парк-Лейн…

Но он прижал палец к ее губам.

— Ты должна выйти за меня, — сказал он, и его голос был глухим и настойчивым. — Я люблю тебя. И я не приму отказа.

Потом он поцеловал ее, горячо и страстно, а когда отпустил ее, Лора знала, что готова выдержать что угодно, только не жизнь без него.

— Выходи за меня здесь, в Кимберли, — прошептал Мэтью ей на ухо.

Лора кивнула, и он достал из кармана маленький кожаный мешочек.

— У меня пока нет обручального кольца для тебя, но я могу подарить тебе это.

Он медленно достал чудесную подвеску грушевидной формы на тоненькой золотой цепочке. Свет африканского солнца отразился в камне ослепительным радужным сиянием, и когда Мэтью надел бриллиант Лоре на шею, она подумала, что его красота — как яркий символ многогранного будущего, ожидающего их впереди.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Мальчик (при обращении, вместо «мистер»).

Content

Каролин Терри
Короли алмазов

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания