Оглянись на будущее

1

Отрадная улица начинается не от Радицы, а снизу, от чугунных ворот четвертой проходной. Тут, по нечетной стороне, четной не было вовсе, места не хватало, под номером первым рядышком стояло два здания: особнячок бывшего управляющего и остатки усадьбицы торговых людей Марголиных. Особнячок — голубенький, очкастенький, с реденькой бородкой из одряхлевших георгинов и петуний, в новой шляпе из волнистого датернита. На фронтоне крылечка с резными столбиками — вывеска довольно мрачного вида и содержания «Травмпункт». И вспученный асфальт к тесовым в елочку воротам.

От всего марголинского уцелел лабаз с небольшой пристройкой. Когда-то и лабаз красили в голубое, но было это давно, и теперь из-под веселенького проступало и давнее синее, и еще более древнее коричневое, и даже ребра-кирпичи. Ни к двери, окованной ржавой жестью, ни к окошку-проруби давно ни следочка — потому утратил лабаз и свое звучное название «Голубой Дунай», и свое влияние на стоящие по пологому взгорку панельные пятиэтажки, выкрашенные в цвет товарных вагонов. Если глянуть снизу — так и есть, состав товарняка с паровозиком во главе. Там, почти на самом гребне пригорочка, чернеет сторожка дровяного склада, ни дать ни взять — паровозик с высокой трубой. Маломощный паровозик, не хватило духу втащить пятиэтажки на горушку. Но он не сдался, дымит несуразной своей трубой, пыхтит от натуги. Вот-вот отпыхтится, подсыплет песочку под колеса, свистнет погромче и двинет дальше свой одномастный состав. Хотя — куда же? По всему пригорку, словно копешки по щедрому лугу, — узкоглазые, пришлепнутые сверху, чуть скособочившиеся и от возраста, и от былой удали хатенки.

Это и есть Радица.

На самой бугрине, в центре Радицы, — могучий тополь в пять обхватов. Под тополем — жилье Стрельцовых. Почернелый, в глубоких трещинах домик. Три окна по фасаду, вросшие в землю ворота, жестяной петух на коньке крыши и затейливое крылечко с удобными скамейками и скрипучими приступками. Под тополем тоже скамейка, поставленная на века, — дубовая плаха на четырех лапах чугунного литья. Не скамья — трон королевский. Только без спинки. Наверно, чтоб не засиживаться подолгу здешним королям. На скамье, в самой густотени, блаженствует теперешний домовладелец Гордей Калиныч Стрельцов. Белоголовый, костлявый, кривоногий, но с такими увесистыми молотобойными руками, что и непонятно — зачем они деду? Щурится дед Гордей на умаявшееся за день солнце, запутавшееся в молодом дубнячке, мозгует что-то, шевеля для убедительности коричневыми, в трещинах губами, беспокоится, переступая окаменевшими валенками.

И что это деется, что происходит — уму непостижимо. Вправо глянь — Ока резвится, русалок сзывает для каких-то надобностей. Влево посмотри — Москва-река упругим луком выгибается, может, стрельнуть куда налаживается. Внушительная, при бакенах и в опушке непролазного черемушника. Но куда ни глянь, хоть назад, хоть вперед, видны трубы мартеновского. Выстроились они в ряд, как умелые косари, в азарте отбросили по ветру рыжие чубы и дуют во всю мочь. Косят. Еще как. Отсюда слышно — пыхтят воздуходувками, брякают копрами, железной поступью мелко сотрясают землицу-матушку. Работают. Но иногда деду кажется: что-то там не так, и, если бы провели ему сюда, под тополь, телефон, всенепременно вмешался бы и наладил дело по-настоящему. Кто-кто, он-то понимает: нельзя мартенам с ритма сбиваться, мартен для завода все равно, что кровь для живого тела. Останови мартен, все остановится. Потому глаз не спускает Гордей Калиныч с рыжеватых причесок. Чуть что — он тут как тут. Вот телефон бы… Но, чего уж, — редки теперь сбивы у мартеновцев, народ там подобрался грамотный, деловой. Блаженствуй, дед, на своей королевской сидушке. Вона — красота вокруг несказанная. Полыхнет в дубнячке солнце, разольется жидким золотом по плесам, по всем лугам, по макушкам черемуховых зарослей. То всполошит пламенем воду в Москве-реке, то вернется в дубнячок. Работают небесные чудо-мастера. Беспокойство творится в мыслях Гордея, суматоха настоящая. Вот вызолотят там каждый дубочек, каждую травиночку-былиночку, понавешают на каждом листочке всяких изумрудов да жемчугов, и получится чудо-чудное, всесветное. Понаедут отовсюду, из прочих заграниц любопытные туристы-интуристы, на карточки все это поснимают, по всем печатным возможностям оповестят… и пойдет гулять слава о Радице хоть до самых тех краев, где и людей нету. А что? Радио там или телевидение… Тут словно спохватился Гордей — беспокойства и без интуристов хватает, а золото — на кой оно. Лучше бы асфальт. Если асфальт… И видит дед сквозь мутно-сладкую дрему внука своего Ивана за рулем вишневого «жигуленка», а сам дед — у распахнутых настежь ворот. В новенькой кумачовой косоворотке, готов сесть на мягкую кожу позади внука. А что? Нет, а если асфальт, хоть нынче бы отчубучили.

Задрав голову, всматривается дед в смутную рябь в самой гущине тополиной. Там, вот уже лет сорок подряд, аистиное гнездо. Конечно, аисты меняются, но, как помнит дед, зовут их Оськой и Тоськой. Те или не те прилетают и обживают гнездо на тополе, все едино Оська и Тоська. Шебуршат, слышно, о чем-то беседуют. А то вдруг зачекочат, будто семечки лущат, и тогда страсть как хочется деду увидеть и понять: к чему у них это и для чего? Намаялись, сердешные, за день. И строительство в самом разгаре, и кормежка, по теперешним временам, забота немалая. Перемены теперь тут. Где-то под Ишменями плотину построили. Для пополнения электричества надобна. Пойму распахали — тоже не ради баловства. Только Оське-то с Тоськой каково? Мотай теперь за каждой лягушкой чуть не двадцать километров взад-вперед. Вот тебе и птичья жизнь беззаботная…

Сбросив дрему, беспокойно озирается дед Гордей. Пристально, недоверчиво оглядывает свои владения, присматривается к внуку, к дружку его Сереге Ефимову, вздыхает. Надо тебе оказия. Иван — глянуть любо. Плечи под черным свитером, как литье чугунное. Шея — дуги гни. Черноват, конечно, в кого только уродился такой угольный, но разве это порок? Серега против него — шкет. Так себе, юрок белобрысый. А нате вам — опять Ивану досталось бороду распутывать. Леса с крючками, черт бы с ней валандался, как нарочно в такую несуразицу запутана, до вечера не расхлебаться. Это ж терпение надо, как у святого или там у робота какого-нибудь. Сидит Иван, прислонившись лопатками к нагретой стенке ветхого сарайчика, упер локти в коленки, перебирает пальцами, дымит сигареткой. Или не понимает, что Серега каждый раз подсовывает ему эту напасть, а сам отлынивает без стыда-совести? Не, он тоже работает, он, видишь ты, червей перебирает. Себе какие поотгулистее, в свою баночку и земли побольше, и навоз посвежее, ну, каждую мелочь ладит отжилить, Машкин сын! Ну, вот пойми — откуда такие берутся? Вместе с Иваном выросли, на одном голодном пайке выкормлены, вместе в школу ходили, тоже бедовали не приведи-помилуй. Вместе на завод пошли, считай, бог о бок работают, а что у них общего, одинакового? И ладно, и хрен с ним, но до чего же обидно: где ни коснись, не так-этак, не обжулит, так перехитрит, не перехитрит, так нахрапом возьмет Серега. Наперед известно, ловить будут на общий кукан, с детства так повелось у них, а дойдет дело до дележки — или весь улов Серега себе захапает, или подсунет Ивану завалящих ершишек да плотиц-красноглазок. Мало того, на поллитровку собьет, в гости заявится, будто он тут нужен, такой оборотистый. Алчный малый, иначе не скажешь. Смотреть на него — одно расстройство.

А что Серега над Иваном верховодит — это одна видимость. В главном Иван шагу не уступит Сереге, ни черту-дьяволу.

Поутихли маленечко мысли. Угомонились. Так бывает частенько. Подумается, вспомнится, как бедовали вместе с матерью Сергея, как таскали на закорках этих вот байбаков… Тогда они были заморышами. Серега если фунтов пятнадцать тянул, Иван чуток поувесистее. Вскарабкается, бывало, на закорки, прислонится щекой к спине, смокчет что-то голодным ртом… А, да не вспомянись такое, а вот — вспоминается и не досаду будоражит, что-то теплое заносит в душу. Горькое, но боевое было времечко. Оно и теперь есть всякие дела. Ефименок тоже не такой вредный, трудяга все же. Тоже от забот суетится. Женился, чудак. Совсем скупердяем стал. Мало тут хорошего, а что сказать? В семью, в дом тащит. Так принято издавна. Слободка — она по своим законам живет. И все равно — чего мельтешит без прока и пользы. Привязать бы к штанам метелку, хоть двор вымел бы, бегая взад-вперед.

Остановился Сергей, негодующе вскинул левую руку с зажатой в кулаке кепчонкой, что-то сказал.

Ухом не повел Иван. Может, не услышал, а то и значения не придал. У него бывает: накатит что-то, хоть пушки в упор пали, хоть гром с неба, не шелохнется. Влезет в какие-то свои мысли-заботы, хмурится, катаются тугие комки по скулам, бывает, бормочет вполголоса, если дед спящим прикинется. И куда он уходит в этаких своих мыслях, что там у него, спроси — не допросишься. Знай свое: «Не встревай, дед, тут и вполне грамотному не расхлебать». Будто если малограмотный, то и малоумный. Но и не в этом, наверное, дело. Очень уж заботы у них теперь какие-то не такие, как прежде. Проблемами называются.

2

Иван Стрельцов тщательно, кропотливо распутывал свалявшуюся в ком лесу, аккуратно складывал распутанное маленькой восьмерочкой, стараясь, чтоб крючки оставались свободными, чтоб не пришлось снова возиться с ними на речке. Он просматривал каждую петлю, узелочки развязывал терпеливо, вспоминая о том, что гиляки, попав в случайное затишье во время пурги, завязывали туго-натуго узелки на сыромятном ремешке, а потом развязывали их. Это помогало не только время скоротать, это не давало беспокойству забраться в душу. Это хорошо, когда именно так получается. У него, например, не получалось. Борода скоро вся распутается, а в душе такой кавардак, хоть плачь, хоть скачь. И правда проблема. Застряла, черт, как рыбья кость в горле. Серега недаром ершится, у него тоже застряло. Не сейчас, так на речке он начнет раскручивать, хотя пользы от этого никакой и никому. Будет придираться, жаловаться, браниться. Конечно, по-своему он прав, но и ему понять бы: ссорами делу не поможешь. Чем, как поможешь — может, пока не знает никто. Потом, когда дело выйдет на простор и станет всем понятным, будет каждому ясно: где и кто ошибался, где и куда надо было повернуть, к кому обратиться и что сказать. Но это потом, это когда еще будет. Теперь как? У Сергея и в самом деле снизится заработок. Мошкара тоже уверен, что его хотят оставить без работы. Да и для начальства канители прибавится…

— Так ты что, ты прилип, да? — яростно налетел Сергей, тыча в грудь Ивана концами связанных в пучок удилищ. — Тебе невыгодно слышать-видеть? А-а, знаем таких ухватистых, ток не прорежет, друг ситцевый! Камень тоже трещину дает.

Насчет камня — это Серега приплел для складности, это его маменька такие присказки любит. Но и в самом деле пора. Встал Иван, не глядя швырнул смотанную восьмерочкой лесу, попав точно в камышовую кошелку. Отряхнул что-то с коленок, поддернул голенища кирзачей, покосился на деда. Жалко старика. Замучился, извелся совсем, пытаясь вникнуть в эти передряги в бригаде. Да и не только в бригаде. А вот что к чему, понять не может. Странно ему и обидно. Всю жизнь на заводе, и не просто абы как, а в закоперщиках, а тут, вишь ты, мозги прокисшие ничего понять не могут. Но и деду нечего сказать. Пока нечего.

Зажав под мышкой старую, давно потерявшую ручки кошелку из желтого камыша, кинув на плечо тоже изношенную фуфайку военного образца, молча пошел Иван со двора. Серега озадаченно переступил на одном месте, оглянулся на деда Гордея, брякнул ведёрком, в котором и не было ничего, только он мог пустым так брякнуть. Сейчас подойдет к деду и скажет требовательно: «Дай на дорожку пару твоих пенсионерских». Гордей уже и руку в карман запустил, все же давняя привычка, прикинул, сколько можно отпустить малому без особого ущерба для себя, подумал даже, что Иван не зря пристрастился к сигаретам, заодно бы «Беломором» дымили. У Сереги вон как повелось: свои курит только один день после получки. «Стрелок» еще тот. Может, и не надо ему потакать, Машкиному сыну!.. Но ждал, ох как ждал дед Сергея. Все ж нужен ты, коль к тебе подходят. Как там разговаривают и о чем, но все ж ты нужен. А папирос не жалко. Пусть его. Ну, чтоб не хватал лишку, приноровился дед. Пачку подставит, а сам пальцами около донышка прижмет. Тащи не тащи — больше пяти-шести не выхватишь. Бывало, конечно, по десятку выуживал Серега. Это уметь надо, тремя пальцами чуть не полпачки подцепить. Ухватит за мундштуки, будто и не целясь, покачает чуток из стороны в сторону, будто думает, что они там к донышку прилипли, и потянет. Не рванет, потянет. Аккуратненько так. Только дед давно понял: если что Серега зацепил, ни в жизнь не отпустит. А жалко же, если порвет. Ни тебе, ни богу. Только и проку было, что использовал дед это время для воспитательных мероприятий. Пока Серега раскачивает да тянет, пока рассовывает за ухо да по кармашкам, вызвездит ему Гордей Калиныч и про то, и насчет этого. Оно хотя Серега тоже не из тех слушатель, но сказанное не сейчас, так после дойдет. И еще: уходя, Сергей непременно упрекнет:

— Ух и жаден ты, дед, у тебя зимой снега не допросишься. — И подмигнет. Зачем подмигивает — непонятно, а получается у него по-дружески. Да он и не плохой вовсе, это у него жизнь такая нескладная. И не глупый. Прикидывается иногда, так это потому, что с дурачков и в самом деле меньше спроса. Жаден? А жизнь какую прожил? Голодали, почитай, пока сами себя кормить не научились. Что ж винить, если вырастила таким парня сама жизнь. Иван тоже рос в голоде-холоде, тоже вот не разбогател, а хоть последнюю рубаху попроси — отдаст. Но люди разные, лес и то разный растет. Что ж теперь? Вот подойдет сейчас…

Чуть не рысью наладился со двора Сергей. Угрожающе размахивая удилищами, выговаривал что-то Ивану.

— А курево? — выкрикнул Гордей Калиныч.

Нет. Не до курева, значит. И как он теперь ночь коротать будет? Острая обида затопила душу деда. Ни так, ни этак ты никому не нужен. Ни папиросы твои, ни твои советы. Ты теперь, что колдобина на дороге. А тут еще ветер. До чего настырный на бугре, спасу от него никакого. Дует и дует, как подрядился. В ушах больно, в голове гудит, ноги-руки стонут от него. А зачем он, для какого дела? Пыль поднимать? Глаза людям порошить? С мысли сбивать? Может, если б не ветер, Иван давно бы, как дважды два, решил бы свою проблему. Впрочем, кому от этого легче стало бы? Одну решит, другая нагрянет. Вся жизнь у них теперь из проблем сшита. Может, так лучше, потому как человеку и голова дана, чтоб думать да мозговать, но как же тут ему, старому, быть?

Сгорбился дед, словно придавила его тяжкая ноша, шаркая окаменевшими валенками, направился было к дому, решив пропустить нынче вечернюю плавку. Остановился, недобро всматриваясь в свою хатенку. Стоит. Как нищенка на пустом перекрестке. Продута вся насквозь, даже тараканы в ней селиться не желают. Спасибо Оське с Тоськой. Если бы не они, совсем волком вой, ни живой души около. Эх, жизня, жизня стариковская! Прислушался. Щелкают черногусы свои семечки. Это они разговаривают так. Молодцы. Умницы. Обернулся дед, вприщур всмотрелся в густолистье тополиное, произнес одобрительно и ободряюще:

— Вы… этово самое, вы ни за какие пироги не бросайте друг друга. Вместя и жить и погибать легче. Одному вон… белый свет не мил. Не то живешь, не то… черт-те что, — и, воровато отвернувшись, украдкой смазал со щеки предательскую старческую слезу. Опять обернулся, услышав трудные шаги, узнал соседа своего Жорку Тихого, обрадовался. Вот это человек, так человек. Час просиди с ним, день просиди — слова от него не услышишь, балакай вволю хоть о чем угодно…

Жорка Тихий. Надо тебе — влепился под фамилию, как специально его подделывали. Про таких говорят: муху не обидит. Пусть их, мухи тоже хотят жить, мухи тоже… Впрочем, размышлять Жорка не мастак. Он, наверное, и колесо на свою березку втащил, не размышляя. Если бы подумал, на кой тащил бы. У него и без аистов детишков штук десять. Разнокалиберные, разномастные, но все, как один, сопливые и жратцы. Дай каждому по буханке хлеба, в один присест слопают, крохи не оставят. А Егор знай себе улыбается, будто ему все едино: хотят его детки есть или вполне сыты. Дышит себе, живет по законам травы. Ему сейчас хоть про Вьетнам толкуй, хоть про жука колорадского, будет кивать да улыбаться. Слушатель. Скорее всего, от самой бедности и бессловесности и по заводу Жорка мотается туда-сюда. Если что в инженерном корпусе не успел поработать, так ему туда и ходить незачем, образован не шибко. Теперь вот вместе с Иваном в одной бригаде. Вроде прижился. Иван говорит: «Трудовик, каких мало. Одна беда — вовсе без личной инициативы». Бригадир у них — Мишка Павлов — парень толковый. Насчет этого самого энтузиазма и прочей инициативы у него на десятерых. Вот и переливает Жорке свои избытки каждое божье утро. И в хвосте ты, дескать, плетешься, и общее движение тормозишь, и вообще ты просто бревно с дырками. Но не выгоняет. Наверно, думает: перевоспитаю. Чудак человек! Знал бы, как Домна своего благоверного перевоспитывает, не взялся бы за этакое дело. Но приноровились на работе. Чуть что: Жорик, лесенку принеси, сам видишь — некогда мне. Принесет. Жор, ты чо — ослеп, ключ на тридцать два нужен. Подаст. Жорчик, потяни контргаечку на полнитки, мне с левой несподручно. Потянет. А как же? Помочь товарищу — святое дело. Но к концу смены, глядь, Жорка опять с личным заданием не справился. И бригадир тут как тут и начнет вливать. И про инициативу, и про бревно, попутно все пятницы в одну соберет. Искры от него, огонь косицами, а Жорка ни тебе ухом, ни глазом. Стоит, раскоряча свои двухметровые ходули, лупает глазами — ничем его не прошибешь. Ярится бригадир, мотает длинными власами, за что и носит прозвище Махно, переступает правее, левее, надеясь с флангов одолеть Жоркину броню, но ладно, добьется обычного, обтекаемого:

— Ну, чо ты, Миш? Эка делов — на две минуты. Останусь после звонка, все по квартиркам распихаю.

И оставался, и распихивал. Но какая ж тут инициатива, какая это работа после работы? Штурмовщина это, да еще по причине личной халатности. Ко всему прочему Домна Ивановна жуть как не любила опозданий. У нее семьища, у нее хозяйство. Куры-ути всякие. Словом, не даст муженьку в своем проулочке появиться, тут как тут и похлеще Мишки Павлова начнет:

— Каланча ж ты стоеросовая, зачем ты на свет божий родился?! Поросенок с утра не кормлен, а ты по слободке чужим собакам хвосты закручиваешь! Дров — ни лучинки, в ведерках — ни капельки…

В два счета приготовит Жорка месивце, угомонит визгучего подсвинка. Схватит вечно пустые ведерки и рысью на колонку. Только ведра на скамью водрузит — новое сообщение:

— А-ах! Гляньте на него, стоит, чучело огородное, статуй глиняный! Тебе что, музыка это — ротастики твои хор Пятницкого перекричали. Аль я их кормить-поить обязана, иль я нанялась вам горе мыкать без передыху? Турну я тебя взашей, опора ты высоковольтовая! Лопнет мое терпение, хоть слово ты можешь вымолвить?

И правда, мог бы сказать два слова жене в утешение. Молчит, хоть кипятком его ошпарь. Такое кого угодно из терпения выбьет. С таким и правда не житье — каторга. Улыбается человек, а чему — не понять. Разве в чужую душу залезешь?

«Не стращай, Домнушка, не смеши народ, — степенно и уверенно думает Егор Аниканович, терпеливо и до конца выслушивая угрозу. — Никуда ты меня не вытуришь, потому что ты без меня как ноль без палочки. Знаем мы: грозилка грозит, а возилка возит».

А как раз под Новый год стряслось небывалое. Шло, как и всегда, и никто ничего особенного не чаял. Егору сплавили всякие мелкие недоделки. Сами тоже делами занялись. Как ни то — тринадцатую зарплату, гвардейские получить пришло. Жорка, конечно, что, ему за какие доблести, но видит все же: выберется от кассирши человек и чинно так топает куда-то. Грудь колесом, будто кассирша не рубли ему выдала, орден боевой вручила. Глянет Жорка вниз, в пролет, инструмент из рук валится. Ведь, если правду, если по-честному, не такие они все там гвардейцы и не такой уж он сачок. Но особенно кисло на душе становится, как вспомнит Жорка про Домну. И откуда черт-баба узнает про эти денежки? На завод сроду ни ногой, по радио про это не передают, а она, как иглой под ребро:

— Ух, матушки-батюшки, чо-т ныне и мово дылдопляса расшатало, знать, ему тоже, как всем нормальным, гвардейские выдали! — А сама руки в боки, а сама прет, как бульдозер, и смотрит так, будто ты не человек, хуже чучела какого или вовсе не живое существо. Хоть сквозь землю провались. Ну и уже без всякой команды схватит Жорка проклятущие ведерки и галопом по улице куда глаза глядят, даже мимо колонки. Житье!

Но — дело не дело, смене конец. Оглянулся Жорка, пусто в пролете. Да и работа до ума доведена. Собрал инструментик в переноску, понес в кладовую. Слышит — табельщица голос подала:

— Э-э, шустрый! Долго валандаться намерен? Я вроде не нанималась тебя караулить весь праздник. Да и кассиршу замаял, валенок ты растоптанный.

Постоял Жорка, что-то соображая, недоверчиво посмотрел на табельщицу — шутница еще та. Сказал примирительно:

— Так оно так, да кассирше-то я зачем? Без надобности я ей.

— Ну, как это без надобности, как это так? — затараторила табельщица. — Аль не слышал — гвардейские ныне дают. Ты ж не успел, вижу. Сноровка не та.

— Гвардейские? Дают? — обиженно переспросил Жорка. — Вот глянуть на тебя — женщина воспитанная. Пожилая тоже. Надумала чем поддеть. И-эх, люди! Язва ты, вот что тебе скажу! — И, присутулив узенькие плечики, подволакивая несуразно длинные ноги, понуро глядя в пол, побрел из цеха.

— Дядя Жора! Егор Аниканович!

Остановился, подумал, оглянулся, удивился несказанно. Кассирша. Подбежала, раскрыла ведомость, указала на самую нижнюю строчку и авторучку подает:

— Расписывайтесь!

— Что? С какой стати? Мне? Гвардейские? — оторопел Тихий.

— Господи! — сострадательно прошептала табельщица. — Ну, вовсе затурканный. Да пойми ты, чудо заморское, никого ты не хуже. Пойми и бабе своей блажной объясни это.

Взял Жорка шариковую самописку, поставил, где приказано, свою незамысловатую подпись, посмотрел на закорючку над последней буквой, вздохнул, как после тяжелой работы. Деньги принял, не считая, положил в самый надежный карман и вымолвил степенно:

— Спасибо. Понимаю, не вашими заботами почесть мне оказана, но и вам большущее спасибо. Вы, может, не знаете, как оно, на ногах-то.

— Да скажи ты ей, докуке своей голосистой, пусть сама на колонку бегает, — опять встряла табельщица. — Мужнее ль дело поросятам хлебово месить? Гвардеец ты аль кто?..

Вступил Жорка в свой проулок, а Домна встречает полным голосом:

— Ах ты, жердя самоходная! Ты с каких это доходов назюзюкался? Да я ж тебя вот как возьму да как тряхну!

И ясное дело — за пельки Жорку. Ну — катавасия! Только что-то не сработало. Вдруг отстранил Жорка свою благоверную и говорит внушительно:

— Цыц, Домна! Ты что раскудахталась на весь поселок? Не пил я, понятно тебе! Росиночки малой во рту не держал. А что шатает малость, это, наверно, потому, что мне вот тоже присвоили. На-ка, прими. Да ты, как положено, честь по чести! — чуточек повысил он голос. И добавил вразумительно: — Голова твоя бабская! Разве допустимо такие-то денежки пропивать?

Ноги подкосились у Домнушки. Руки ни вверх, ни вниз. Раскрыла рот и только и вымолвила:

— Жорочка. Родненький. Голубчик мой беленький. Это что ж получается, гвардеец ты теперя? А как же быть нам? Водички-то свеженькой у нас ни капельки.

И впервые в жизни, схватив ведерки, сама припустилась на колонку. Так оно было. А что переменилось в Егоровой жизни, Гордей Калиныч не понял. Ну, если два дня Домна пожила на самообслуживании. Да и какой из Жорки гвардеец. Шемело. Еще понятнее — Тихий…

У стрельцовской калитки Егор Аниканович остановился, потрогал за макушку гнилой столбик, на котором почему-то еще держались ржавые петли со скрипом, оглядел тополь, прислушался, сказал добродушно:

— Стрекотят. Живут.

Обрадовался Гордей. С таким настроением Жорка непременно присядет на скамью. Пригласил:

— Покурим, сосед, «Беломорчик» из «Явы», не табак — ладан божий. — И для пущей убедительности достал почти полную пачку папирос.

Взял Тихий папиросу, помял в пальцах, понюхал. Возвратил:

— Не нашей ноздре аромат, — сказал с усмешкой. — Мы — самосадик. А что, если выведут, — на тот год ты опять с компанией. Хорошая птица, верная. — И, крякнув почти по-стариковски, сел на край дубовой плахи. Свернул в палец толщиной, прикурил от дедовой зажигалки, пустил дым, как из мартеновской трубы, продолжал неожиданно: — Женил бы ты, что ль, Ванька свово.

— Успеется, — ответил дед, а сам подумал: «Вот ведь и Жорик не прост. Издали начинает, к чему подведет?»

— По севрюгу наладились? — продолжал Егор Аниканович все так же заинтересованно. — Небось снасти поволокли туда — кита заарканить можно, а принесут — кошке на один зуб. Ловцы-молодцы. С Серегой как — не поцапались?

— Так… это у них завсегда полосками, — опешил Гордей от такой догадливости соседа. Ну прямо подменили человека. — А что стряслось?

— Как тебе сказать? — пососал Егор ядовитую свою цигарку. — Я вот со стороны так полагаю: раздоры у нас получаются. И в бригаде, и вообще. Если прямо сказать: Ванек затевает. Я не к тому, а все же. Хоть в ударниках, хотя и вовсе в самых главных передовиках, если без согласия народа — какой хрен радости? А? — и посмотрел не на Гордея, а на Оськин хвост, высунувшийся над краем гнезда.

— Если б чуток понятнее, все бы уразумел, — раздраженно произнес Гордей Калиныч. Ему такая прямота, такая уверенность соседа очень даже не понравилась. Как так: Ванек затевает? Какие такие раздоры?

— Понятнее тоже можно, — угрюмо согласился Тихий. — Иван, сам сказал, плотичек на Оке стращает, а я, к примеру сказать, ток что с работы чапаю. Почему так?

— Теперь что — Ивану за тебя всякое-якое по квартиркам рассовывать? — едко спросил дед, закуривая вторую подряд папиросу.

— Наоборот получается, — тоже резко и едко бросил Егор. — Он начубучил, а мы вдесятером паримся. Во как, дед-драбанет. И ты не ковырься, когда тебе напрямки говорят. Недовольны в бригаде Иваном. Не в ту дырку он лезет. Сварил без спроса один стычок, а его надо газосваркой делать. Нельзя так, технология существует и все такое. Вырезать приказали. Наново варить приказали. Мошкара — это у нас все собаки знают — своих прав никому не уступит. Во как дело у нас корячится. Женил бы ты Ванька, может, остепенился бы. Невеста, слыхать, сама к нему липнет. Богатая, красивая, черта еще надо.

— Эт кто такая? — навострил ухо дед Гордей.

— Э, да чего там! — ухмыльнулся Егор Аниканович. — Но, коль не слышал, — скажу. Захара Корнеича дочка. Танюшка на две понюшки… Ну, я не к тому, она девка… и все такое.

— Какого ты хрена в чужие дела встряешь? — гневно выкрикнул Гордей, обдав Жорку таким хлестким взглядом, что с ног долой. — Своим сопатикам ладу не даешь, с бабой своей хрипучей не управишься… — И задохнулся от возмущения.

— Вот видишь, не понравилось, — покаянно вымолвил Егор Аниканович, торкая окурком в край скамьи. Потушил тщательно, растер остаток в закорявевших навек пальцах, встал, бросил теплый взгляд на торчащий хвост Оськи и пошел. У калитки остановился, опять погладил и пошатал никчемушный столбик.

— Насчет женитьбы — дело ваше. Но ты ж сам знаешь, что Федя Мошкара, что Захарка Носач — еще те прохиндеи. Теперь сообща проть Ивана двинули. Повалят, разве одному тебе урон будет. И нечего тебе кипятиться.

3

Первые проблески зари смывали с глубоко синего неба примеркшие звезды, позолоченной кружевной занавесью окаймлялось окрестье над горизонтом, радостно и тревожно звучало что-то в рассветном воздухе. Тусклым жемчугом одевались травы, на листочках показались подвески первозданно чистых слезинок с трепещущими радугами внутри. По краю воды полусонным вздохом проплыло розовато-сизое свечение, и стало тепло, звонко, торжественно. Неуверенно, один разочек окликнула кого-то кукушка. Пробуя силы, ударил в свой барабан работяга-дятел. Долгой трелью огласил окрестности соловей, и на какой-то миг наступила такая прекрасная и грустная тишина, что Иван почувствовал, как слезы подступают к горлу. Сантименты, конечно, а все же что-то есть в этой рассветной тиши.

«Рассолодел ты, браток, — упрекнул Ивана кто-то знакомый и понятный. — Развезло тебя от соловьиных трелей да кукушкиных вздохов…»

Ничего Иван не ответил. Просто отвернулся. Опять услышал переливчатую трель, опять почуял запах догорающего костра и печеной картошки, опять машинально посчитал кукушкины вздохи. Но — нате вам, в душе все еще отсвечивало и звучало что-то лучистое и праздничное, но с каждым мгновением чувство это делалось все слабее, уходило все дальше, и уже не верилось, что оно было. Было такое сильное и властное, что слезы до сей поры щекочут горло терпкой сладостью. Врага от друга надо отличать везде. Вот в чем дело. Но точно ли это, что Серега враг? Неужели с врагом сидели на чуть теплой печи и мечтали найти каши горшок и наесться досыта? Неужели врага обнимал и согревал последним своим теплом, когда попадали вот тут, на этом самом берегу, под проливной дождь два осиротевших заморыша? Неужели… Э, да что там! Врага от друга надо отличать. И не потому, чтоб ненароком не обласкать врага, но потому, чтоб ненароком не обидеть друга. Просто человека тоже не обидеть, а тут и вовсе не просто. Корнеич тоже просто человек. Для кого-либо, со стороны, он ничуть не хуже той же Марь Степановны, Серегиной матери. Ну а разве можно сказать, что горластая, скорая не только на всякое слово, но и на руку женщина, во весь век не разогнувшая натруженную спину, кому-либо враг? Ну да, врагам она враг, но это совсем иное. Но это ж она затуркала Серегу, это она там затевает раздоры с Раечкой, отравляя Сереге и без того не шибко щедрую на радости жизнь. Или не так? И можно ли, не утратив здравого смысла, сострадать и помогать и Сереге, и Марии Степановне, и Носачу, и… Осекся Иван. Даже мысленно не смог поставить в этот довольно случайный и пестрый ряд Таню Ступак. И вообще ну их, такие рассуждения. Ну их: кукушкины слезные вздохи, сиреневый туман над парной речкой, приятные запахи и вообще все это, все, что заводит в такие дебри. Ну их… Легко сказать. Что останется? И не всуе упоминает дед стародавние времена и стародавние словеса. Ты, мол, Ванек, не чурайся душевного, это не попы выдумали, это в человеке природой вложено, и хранить это надо пуще глаза во лбу.

На словах все можно. Но вот ушли куда-то свет и умиленная, сентиментальная благость, и стало сумрачно, неспокойно и трудно.

И окликнул Иван товарища с трогательной теплотой, с необычной лаской в голосе:

— Сережк! Слышь, что ль, картошечка поспела. Давай-ка, пока не остыла. Эй, уснул, что ли?

Прислушался. Ни гу-гу. Сердится. Чудак. Сердись не сердись, ясли к лошади не ходят.

Выбрал на краю кострища обгорелую веточку, осторожно разгреб едва теплящиеся угли и рыхлую золу, выкатил на рукав фуфайки чуть подгоревшую с одного бока картофелину, взял ее в руки, перекинул с ладони на ладонь, положил на пустую кошелку. Опять позвал:

— Серега! Двигай завтракать. Ну, пообижайся. Как твоя мама говорит: «Губа толста, кишка тонка».

Иван начал пиршество. Развернул сверточек с крупной солью, прямо от горбушки отломал кус твердого хлеба, отвинтил колпачок фляги, прислонил ее рядом с картофелиной, потер ладонь о ладонь, на минутку забыв и все печали, и все дела. Еще бы голавликов напечь да вместо воды — пивка бы жигулевского. Да и Сергей, если бы заодно тут. Но вот он, не хватило у парня терпежу. Пыхтит, чертов востроносик, никак ему нельзя, чтоб без куража.

Опустившись на колени, Сергей тоже потер ладонь о ладонь, сказал беззлобно, как бывало:

— Дай, божутка, нам сальца, картошечки мы сами добыли.

Расшвырял золу, выбрал для начала самую крупную картофелину и без подгара, размял ее, заодно стирая прилипшую кое-где золу, зажал в ладонях и надавил, чтоб не вовсе лопнула, а немного треснула с боков. В соль обмакнул умело, не густо, не самую крупную оставив на белой мякоти, выдохнул и откусил, смачно кхыкнув. Торопливо покатал горячее по рту, покосился на Ивана и вымолвил невнятно:

— Хооша… У-ух ты! Ага! Пивка бы. Голавлика бы… — И откусил еще, побольше.

Ели долго, степенно, будто исполняли некое таинство. Сопели, косились друг на друга, но молчали настойчиво, словно боялись уронить ненужным словом торжество момента. И все же Сергей не выдержал, опять завел свою шарманку:

— Вот ты совестный, даже картошку выбираешь помельче, соль вон, погляжу, экономишь. А я не совестный и крупные хватаю, штук на пять сверх твоего слопал. Ага? — выждал, как примет Иван эту его хитрую запевку, продолжал, то и дело прерывая себя и для пущей значимости, и для того, чтоб справиться с едой. Но есть уже не хотелось, соль кончилась, совсем рассвело. Вот-вот начнется главный клев, и Сергей начал сбиваться с темпа: — Ладно, обштопают меня на полсотенки, а тебе-то какая польза? Пошлют Федьку в бригаду с третьим разрядом, тебе какая радость? Сменят Носача на какого-либо пузача, ты точно знаешь, что тебе лучше станет? Чего ты хочешь, Иван? Славы? А людям как? Ну, мне, например? Меня и так обглодали мои хозяйки. Не хватает нам от получки до получки, понимаешь ты? Тебе все равно, да? А что тебе не все равно? Молчишь? Молчать ты умеешь. Или сказать нечего? Ну, молчи-молчи! — и обиженно отвернулся. Искренне обиделся, наверно, думал, что в такую-то минуту Иван скажет главное. Вытер испачканные пальцы о штаны, слизнул с оберточной бумаги крошки соли и остывшие картофельные, встал, огляделся.

Правильно понял Сергей замешательство Ивана. Ехидно усмехнулся, пошмыгал носом, указал большим пальцем через плечо и злорадно, с пришептыванием и ужимками сказал:

— Вона. Идет. Краля. Персик. Мармелад в шоколаде. Цыпа, цыпа, цыпа! А?.. Только она с папенькой, ее не откусишь тута. — И такое злое торжество и откровенное недоброжелательство увидел Иван в юрких глазах Сергея, что оторопел и растерялся.

— Ну-к чо торчишь, встречай, — подтолкнул Сергей Ивана в плечо. — Поклон тебе, папенька, отдай мне Танечку…

— Сволочь ты! — бросил Иван. — Комар болотный. — И все же понял, что надо встать. Не для того, чтоб встретить папеньку Захара Корнеича поклоном, пусть ему столбы телеграфные кланяются, не для того, чтобы выказать Танюшке подобающее уважение, из вежливости надо встать. Встать и сказать… А что сказать? Но и так вот глазеть не шибко прилично.

— Принцесса, — прошептал Сергей. — До самой Читы по шпалам пошел бы за такой. И зачем я женился, дура моя голова.

Таня шла впереди, Захар Корнеевич — шажка на три поотстал, как бы давая понять, что следует за дочерью неохотно. Да и поверить можно, удовольствия мало Ступаку встречаться с Иваном Стрельцовым в такой ситуации. Но на какие жертвы не пойдет отец ради единственной и любимой дочери.

— Привет, рыбаки — голы боки! — вскинув руки, бойко выкрикнула Танюшка еще издали. — Угостите ушицей, если сами похлебать не успели. Ох, ах, а тут и не пахнет рыбкой.

Голос у Тани мелодичный, управлять она своими жестами умеет прекрасно.

— С добрым утром, — сдержанно, сухо произнес Захар Корнеевич, принюхиваясь к остывшему костру. Глаза холодные, смотрят, будто ты стеклянный.

«Ну да не съедят, — все же нашел Иван утешительную формулу. — И Носачу хорохориться нечего, мы не у него в конторке, и мне можно бы чуток гостеприимнее».

— Ушицы не было, — развел Стрельцов руками. — Какая теперь рыбка? — А глаза, встретившись со взглядом Захара Корнеича, сказали иное: «По-хорошему и мы рады, но, если что, — не обижайся».

Чертова закваска. Это знают в Радице и старенькие, и маленькие. Сам Гордей Калиныч говорит: «Наша порода тоже не пышки с медом, но мы хоть заради собственной корысти никого под коленки не шибаем».

И насчет корысти верно, и насчет пышек правильно. Отвернулся Захар Корнеевич, засопел по-паровозному, сердито дернул всей пятерней обвислое, помятое поле черной шляпы. Не шляпа — гнездо воронье. Красные уши оттопырены, как у Винни-Пуха, коротенькие бровки потешно шевелятся, дряблые щеки вздуваются, что-то сдерживая из последних сил. Не знал бы Иван Носача по-настоящему, принял бы за человека чудаковатого и добродушного.

Таня, стрельнув глазами, обошла Ивана, как придорожную тумбу, и он понял это правильно: «Если хочешь, иди за мной, а не велит гордость — потом на себя пеняй». Все так, все понятно. «Ну, а куда идти-то, зачем? Комедия все это. Сама затеяла, сама и выкручивайся».

Как видно, Таня тоже правильно поняла ответ Ивана. Резко, вызывающе обернулась, оглядела Ивана пристально и бесцеремонно, усмехнулась и прошла к самому обрыву над речкой.

Почти три года дружат они. Сразу после школы. Правда, Таня поступала в институт, Иван ушел на завод, но не это разделило их. Последнее время и отношения с родителями Таниными ухудшились, и с Таней не улучшились. Ее понять тоже надо. Ее-то папа и мама любят без оговорок, искренне. И она, надо полагать, любит родителей. А почему их не любить? Но и не маленькая, понимает: не просто черная кошка пробежала между Стрельцовыми и Ступаками. Видно, что-то у нее есть на уме, коль подошла вместе с отцом.

Ситуация превратилась в нетерпимую. Ни Иван, ни Ступак, ни Таня не могли найти правильного тона.

Спасение пришло нежданное. Таня вдруг напряглась, изогнулась, вскинула руки и прыгнула с невысокого обрыва к воде, по-дикарски торжествующе воскликнув:

— Щука взяла!

Иван тоже увидел, что рогатюлька на ближней жерлице мотается, как ветрянка, а леса, всплескивая по воде, стремительно уходит куда-то в глубь омута за кустами.

Таня понимала толк в таких делах. Левой рукой схватив рогатюльку, она рванула лесу к себе, ступила в воду, наклонилась, сноровисто намотала мокрую лесу на правую ладонь и, рывками выбирая, вываживая, начала отступать к обрывчику. Наконец, откинувшись назад всем корпусом, выбросила на траву не щуку, но довольно внушительного леща.

Чистая работа. Можно сказать, для женщины — высший класс. Сам Носач одобрительно крякнул, ступил ближе к обрыву, наверно забыв на это время о распрях родов и о неурядицах в отделе, наклонился, уперев руки в коленки, сказал охрипшим от волнения голосом:

— Экий байбак!

— Посолиднее нашего, — звонко отозвалась Таня. Подцепила леща под жабры, подняла над головой, попросила, как видно, в азарте: — Подари, Иван.

— Бери, — ответил спокойно.

Оглянулась Таня. Сникла. Швырнула леща в траву, едва не отправив его опять в родную стихию, вытерла ладони о полы старенькой курточки и пошла по плесу, вяло переступая в самом деле очень красивыми ногами.

— Долбня ты, Ванек, — высказал Сергей свое мнение, когда и Носач отошел шагов на сорок. — Такая жар-птица к тебе сама… Лопух!

«И это ради истины? — спрашивал Ивана кто-то бесстрастный и посторонний. — Дружба — в жертву, любовь — в жертву, это еще куда ни шло. Но ты же эгоист. Примитивный и жестокий. Тебе нет дела, каково людям, с которыми ты… не находишь нужным знаться».

«Я виноват, — покорно, безропотно признал Иван. — Я понимаю, но все это не так».

И все же боль в душе сильнее того, что там родилось. Да и родилось ли? А если родилось, то для чего, что с этим делать? Как жить?

4

Всего полгода и не был-то Ивлев в цехе, а вот отвык. С отвычки грохот пневмозубил и сиренное завывание абразивов, вспышки яростного пламени и клубы сизого дыма Глушили и слепили. И когда выбрался за ворота, тишина приятно ошеломила. Конечно, и тут гремит, но не так близко, и тут суета, но не такая. Тут воробьи суетятся, тут солнце слепит. Полированная листва тополей, запах сирени, смешанный с заводскими гарями, зеркальца ряби на лужах вдоль шпал. Рельсы серебряные звенят балалаечными струнами. Окна в кирпичном корпусе заводоуправления радужные, веселые. И зацветающая яблонька на перекрестке аллеи. Чуткая душа посадила. Глянул на этакую красу, и нет в душе ни забот, ни напряжения.

«А черемуха отцвела, — откликом смутных желаний мелькнуло в мыслях. — Бобрики еще цветут, ландыши бубенчики набирают. Построю шалаш над Окой, повешу котелок на таган… А что, не могем разве?»

Но и грустновато немного. Так оно так, кончились шесть вполне трудных лет. Шесть лет фактически в две смены работал. Одна — в цехе, нелегкая смена, вторая в институте, тоже стой — не лежи. И все же светлое это житье — студенческое. Веселый нищий — звали когда-то студента. Виктору Ивлеву в нищих ходить не пришлось, заработки от учебы не страдали, но весело было в самом деле. Как пойдет теперь, дальше, в начальстве? И покосился на ромбик на лацкане новенького светлого костюма. Вписался ромбик. В самый раз там.

Примерившись, прыгнул на выступающую из лужи шпалу, замахнулся на воробьев, прикрикнул начальственно:

— Эй, шайка! Уймитесь, не то дружинников позову!

Пошел неторопливо, иногда прыгая через две шпалы, радостно вдыхая запах пропыленной заводской полыни, прислушиваясь к звукам, растекающимся над заводом и над городом, втихомолку напевая: «А ты пиши мне письма мелким почерком…»

Перед проходными приосанился, бестрепетной рукой вынул и показал вахтеру новенький итээровский пропуск, вышел на широкую площадку перед заводоуправлением, огляделся и сник. Все это хорошо: и ромбик на лацкане, и пропуск с правом входа-выхода в любое время суток, и новенькая светлая тройка, какие носят только большие ученые да еще дикторы Всесоюзного телевидения. Но грустно, еще как грустно. Сварщиком Ивлев пошел не с бухты-барахты. Он с мальчишества мечтал именно об этой профессии, он любил и свою профессию, и свою работу. И вот как теперь, как дальше получится — трудно сказать. Инженер-технолог тоже профессия не плохая, но ради нее надо расстаться с любимым делом. И впервые за много лет подумалось, что, быть может, поторопился он однажды, подав документы в институт. Очень уж крупная волна захлестнула тогда всех. Учиться, учиться, непременно добиваться диплома… У сварщика Ивлева теперь было два диплома. Он имел право варить все, что вообще можно сварить. А технолог может получиться средненький. Грустно.

И пошел Виктор дальше, свесив голову, будто не с бывшей профессией — с юностью прощался. Постоял перед тумбой, хаотично оклеенной всякими афишами и плакатами, пощурился на накалившееся солнце, в тройке стало жарковато, подсвистнул бойкому репелу, обжившему не по росту огромную скворечню. Достал монету и направился к автомату газированной воды на противоположной стороне улицы. На самой середине мостовой что-то тонко и натужно скрипнуло, буквально впритир, чуть не зацепив штанину, остановилась голубенькая машина, старенький «Москвич», заботливо вымытый и ухоженный. Распахнулась передняя дверца, и хорошо знакомый, милый голос спросил:

— Вы что это, дорогой товарищ-гражданин, под чужие автомобили бросаетесь? Купите себе, тогда и бросайтесь сколько душе угодно.

— Танюша… — оторопел Ивлев, не сразу уразумев, что же произошло. — Ты? За рулем? Боже, и в самом деле под колеса лягу.

— Не надо под колеса, садись, — указала Таня на место рядом с собой. — Ты сейчас такой элегантный, такой загадочный, что я чуть не врезалась в тумбу, на тебя загляделась. Садись, садись!

Три года ходил по пятам за этой девушкой Виктор Ивлев. И в институте, и в прочих местах, где только случалось, говорил ей всякие слова, но ни разу не услышал вот такого ласкового. Обошел Виктор «Москвич», открыл дверцу, окинул беглым взглядом и окрестности, и обивку в машине, и Таню. Долго на нее засматриваться нельзя. Не любит. Но сейчас встретила его взгляд улыбкой. Опустила тяжелые ресницы, чего-то застеснялась, сказала тихонько:

— Мне сегодня двадцать. Ровно двадцать. И вот видишь я одна.

«В каком смысле?» — хотел спросить Ивлев. Слава богу, утерпел.

— Приглашаю тебя, товарищ инженер, — еще пуще засмущалась Таня. Виктору в голову не пришло, что ее смущение деланное, что она почему-то хочет сейчас казаться робкой девочкой. — Будем отмечать эту круглую дату на лоне природы.

— Вдвоем? — вырвалось у Виктора.

— С мамой-папой и с тобой, — вдруг помрачнела Таня. — Указом по гарнизону отменены всякие шумные торжества, объявлено чрезвычайное положение…

— А причины? — заглянул Ивлев Тане в глаза. Печальные глаза у нее сегодня. Что-то стряслось, коль они такие печальные.

— Причины банальные, — вздохнула Таня. — Вчера я упустила такого леща… раз в сто лет такие попадаются. А я упустила, как дура.

Не понял, не поверил Ивлев. Да и ладно. Таня любит загадочные ситуации, а когда не случается загадочных, сама их выдумывает. И сказал довольно банально:

— Танюша. Ты… прелестна. Ох, пропала моя голова!

Таня тронула машину умело, плавно переехала какой-то двор, загроможденный контейнерами для мусора, точно провела свой лимузин мимо кособокого столика, за которым, как видно, местные жильцы бьют неубиенного козла, выехала на широкую улицу, профессионально огляделась и направила машину к навесу автобусной остановки.

— Гараж-то у нас на куличках, — пояснила, останавливая машину. — Я в гараж, мама-папа — сюда автобусом. А теперь вот — все званые-желанные в сборе.

Все же расстроена она. Очень. И что это за лещ, которого она вчера упустила?

— Танюша. Я ошеломлен и растерялся. Надо же подарок тебе, надо что-то пить-есть, — поняв суть происходящего, лепетал Виктор. Он в самом деле растерялся и с каждой секундой чувствовал себя все хуже. Нет, не в том смысле, что ему было плохо, ему было очень даже хорошо, но как же так? А если у нее действительно день рождения? Двадцать лет. Цветы нужны, шампанское нужно.

— Витя, не теряй свою трезвую голову, — рассудительно, даже назидательно посоветовала Таня. — Сейчас познакомлю с мамой-папой. Держись молодцом. К столу у нас припасено все, а цветы подаришь мне в лесу. Живые, если хорошенько поищешь.

Мама и папа стояли под навесом автобусной остановки как-то настороженно. Это было видно сразу, издали. Это было понятно без комментариев. И Виктор оробел еще пуще. Как примут званого-желанного и совсем незнакомого? Как вести себя с Таней в их присутствии? Вот уж действительно, как снег на голову.

Таня открыла свою дверцу, шепнула Виктору:

— Выйдем. Неудобно знакомиться сидя.

Вышли одновременно. Встали у переднего бампера. Таня взяла Виктора под руку и произнесла ровным спокойным тоном:

— Это Витя. Мы давно знакомы по институту. Мои мама и папа, — с еще пущим спокойствием, почти скучающе, добавила она, улыбнувшись Виктору ласково и ободряюще. — Любите, жалуйте, так будет лучше. А теперь прошу в ландо.

Танина мама выглядела подавленной. Пыталась улыбнуться, и у нее не получалось, хотела что-то сказать, но не сказала, направилась было к передней дверце, но остановилась. Поглядела на дочь страдальчески, оглянулась на мужа.

— Захар Корнеевич, — протянул Танин папа цепкую большую руку. Виктор оценил: тон доброжелательный. Ну а внешность обманчива, это знают даже муравьи.

— Виктор Ивлев, — пожал и легонько встряхнул руку Захара Корнеевича. — Мы с Татьяной Захаровной знакомы много лет… — И повернулся к Таниной маме. Поклонился.

— Надежда Антоновна. — И добавила вдруг совсем раскованно: — У нас есть тут и еще один хороший человек. Вот, — раскрыла она сумку. — Таран. Но что он протаранит, такой малюсенький.

Собачка была если чуть побольше обыкновенной крысы. Да и вообще никаких собак Виктор не любил. Но погладил Тарана по торчащему ушку, умиленно поцокол языком, тоном знатока заявил:

— Занятный песик.

Захар Корнеевич в обыкновенном шевиотовом, справленном, возможно, еще до войны костюме. На локтях блеск, отвороты белесые, брюки на коленках пузырями. Рубашка тоже повседневная. Желтовато-оранжевая клеточка по синему полю. Воротник свиными ушками. Ботинки на толстой подошве, недавние, надежные. Крякнул, снимая со скамьи тяжелую сумку. Виктор бросился помогать, Захар Корнеевич отстранил его, Таня открыла багажник. Там уже были какие-то свертки и узел, перетянутый бельевой веревкой.

Виктор и не подозревал, что старенький «Москвич» способен развивать такую головокружительную скорость. Таня неосмотрительно, рискованно проскакивала какие-то перекрестки, не снижая скорости, одолевала крутые повороты, на подъемах так понукала свое ландо, что машина почти пищала.

На каком-то повороте задним колесом зацепила бордюр, на перекрестке чуть не угодила под двухэтажный БелАЗ, а на подъеме обогнала «Волгу». Виктор знал: Таня — девчонка озорная. Может отмочить такое, что хоть за уши хватайся, умеет взять рюмку с коньяком, не стесняется двусмысленностей и за словом в дальний карман не лезет. Но вот этакое уже сверх всяких рамок. Папа выпятил подбородок, напряг дряблую шею, навострил желтый глаз. Готов остановить свою таратаечку, не сходя с места. У мамы округлились глаза и так туго сжались в общем-то обыкновенные губы, что она стала похожа на своего супруга. И вдруг машина остановилась. Так резко остановилась, что Надежда Антоновна через спинку сиденья навалилась на Ивлева грудью, Захар Корнеевич сполз ногами под сиденье. Где-то невнятно пропищал Таран. Таня сняла перчатки и спокойно вымолвила:

— Там должны быть бобрики. Витя, ты знаешь, что такое бобрики?

— Конечно.

— Папа, разбивай лагерь хотя бы вон там, — указала рукой на песчаную пролысинку под старой сосной. — Или там, — неопределенно кивнула в сторону дубняка. — Мы найдем бобрики и вернемся.

— Мы же на Оку собирались, — напомнила Надежда Антоновна.

— Ока здесь, — топнула Таня ногой, будто стояла на берегу. — Я же не ограничиваю. Пройдите немного, посмотрите. Виктор! Найди мне хотя бы пять, хотя бы два бобрика.

Ивлев оглянулся на маму-папу, оставшихся в недоумении на песчаной полянке, прислушался к таинственным шорохам леса, мимоходом сорвал березовый листок, понюхал и, осмелев, спросил:

— Танюша. Не обижайся, но я… не совсем понимаю тебя.

— А хочешь понять? — остановилась и оглядела Виктора Таня.

Подумал Виктор. Вздохнул. Кивнул и произнес шепотом:

— Ладно, ты права. Но ты же знаешь… я люблю тебя. Давно, окончательно и бесповоротно. Нет, я… ты не подумай, но это правда.

Лепет. Какой беспомощный треп! Ну а что сказать, что сделать?

— Все это очень сложно, слишком сложно, — выдохнула Таня. — У меня, Витя, такой странный характер, что другой раз мне, например, хочется выть, кусаться, бить казенные зеркала… Нельзя, за такое судят, но хочется. И сейчас мне хочется чего-то… такого. И ты не задавай больше вопросов. Ищи бобрики. Фиолетовые такие, с золотистой серединкой. На пригорках ищи.

На косогоре ветер гулял свободно, смешивая запахи вешних трав, речной рыбы, нагретого краснотала и Таниных духов. Солнце простреливало пространство летуче и смело, раскрывая непривычно далекое, таинственное, желанное. Мягко светились воды Оки, дремотно и песенно кивали красноголовые бакены, в ряби Москвы-реки, как нарисованные, держались рыбачьи плоскодонки, предвещая хорошую погоду.

— Танюша… Таня!

Вот оно. Кончилось. Поворачивай, паря, свои оглобельки. Хочешь, иди к папе-маме, хочешь — прямиком восвояси, а хочешь — и еще дальше. Но зачем же было затевать? Таня? Или все это не так, не понял я?

Увидал проталинку среди зарослей ежевичника. Куда-то торопящиеся буквы и веточку вместо восклицательного знака:

«Ищи!»

Виктор понимал, что Таня не могла уйти далеко, но у нее одна дорога, а у него — много. Где она прячется? Но искать надо, придется. Где? И еще раз оглядел он и надпись на песке, и туманные окрестности, где можно спрятать хоть две дивизии. Подумал мимолетно: «А если она теперь на биваке? Сидит с папой-мамой и пьет кофе из термоса. А я, глупее не сыскалось, шарашу тут по кустам и мочажинам. Завтра анекдот расскажут…»

Разозлился Виктор, не на Таню, скорее на себя, смахнул с плеч пиджак, скомкал его в жгуток. Взмахнул, решительно прыгнул в самые заросли ежевичника, бегом прохватил через редкий подлесок, вступил в низинный ольшаник. Оглядел землю, ветки, дальние окрестности.

Таня стояла, прислонившись к старому, но невысокому вязу с множеством темных дуплышек и омытыми ручьем корнями. Виктор увидел все сразу: и ее лицо, ее глаза, ее губы. И эти дуплышки, и причудливо искривленные сучья, и ручеек позади Тани. Тихий лесной ручеек, испятнанный солнцем, таинственный и манящий. Таня держалась за нижнюю ветку и как-то странно смотрела мимо Виктора. Горячие, теперь совершенно черные глаза ее раскрыты широко, ожидающе, губы вздрагивают, пальцы шелушат лепестки вязовой коры. Три пуговички на куртке расстегнулись, сиреневая кофточка с глубоким вырезом. И совсем непонятный шепот:

— Не подходи, не смей. Слышишь…

А почему, собственно, такие строгости? Приблизился Виктор, пристальнее посмотрел в глаза, взял Таню на руки и понес вверх по травянистому склону.

Возможно, он что-то говорил, но едва ли это были слова. И поцеловал он Таню сначала не по-настоящему. Просто прикоснулся губами к ее раскрытым губам. Близко они, как не прикоснуться. Руки ее, сцепленные на шее ее пальцы напряглись и мгновенно расслабились. Ресницы опустились, прикрыв беснующиеся в глазах искорки, губы шевельнулись и прикоснулись к губам Виктора.

Тесный хоровод елочек, упругая трава, дурманяще пахнущая земляникой, какой-то сумбур в тесноте радужного тумана. И тонкий истошный лай. Кто-то вцепился в штанину, тянет куда-то и, яростно взвизгивая, царапая ногу, лает, лает пронзительным и острым голосом.

— Уйди! — сдавленно выдохнула Таня, толкнув Виктора в грудь. Вывернулась, вскочила, смятенно поправляя волосы и озираясь.

Отцепившись от Викторовой штанины, Таран победно прыгал вокруг Тани, норовя достать до ее лица, скользя коготками по желтым ее брюкам, взвизгивая, барабаня лапками по земле, опять прыгая и о чем-то быстро-быстро рассказывая на своем преданно-собачьем языке…

Уходил Ивлев, не видя дороги. Стыд, отвращение к себе, покаяние и страх гнали его, не давая опомниться. И до чего же отвратителен этот мир. Ну, чего осматривают его люди, что им надо, что им интересно? Усмехаются, будто им что-то известно. Да, может, упал человек нечаянно, может, у него обморок был. Ну, испачкал, испачкал хороший костюм, так не ваш же, какая вам забота? Ну, пьян, пьян. Швыряйтесь камнями. Вы только и способны — швыряться камнями.

И не знал Виктор, куда деваться, куда укрыться от любопытствующих сограждан. Бежал, прыгал через какие-то заборчики, опрометью пересекал газоны, пряча лицо, сгорая от стыда.

Разве может быть так стыдно человеку, если он ничего плохого не сделал? Оказывается, еще как может быть. Не потому, что сделал, а потому, что намеревался сделать.

Как за спасение, ухватился Виктор за скобу двери. Рванул изо всех сил, не удержал равновесие, шлепнулся в мусор, собранный хозяйкой у приступок, вскочил, сунулся в темь коридора, споткнулся о невысокий порожек и окунулся в безмолвное спасение. Слава богу.

И до чего же захотелось умереть. Да, умереть. Совсем. И ничуть это не смешно.

5

Сергея Ефимова разбудила тишина. Это было настолько непривычно и невероятно, что он было подумал, не оглох ли? Потрогал оттопыренные, очень мягкие и холодные уши, пошарил и на ощупь взял с подоконника сигареты, вспомнив, что совсем недавно по-глупому пренебрег папиросами деда Гордея. Тут же вспомнил причины размолвки с Иваном, швырнул сигареты назад на подоконник и ткнулся в подушку. «Не пойду. Никуда. Вот буду лежать, и все».

Такое бывало часто. В детстве. Кончалось, как правило, выволочкой. Маманя не задумывалась: влепить или не влепить? Чем — тоже не долго размышляла, а потому чаще попадала качулкой, ну, палка такая круглая, на которую наматывают стираное белье и рубелем катают. Теперь утюги, тогда были рубель с качулкой. Увесистая штука. Брякнет, бывало, маманя по кострецам, полдня ноги, как чужие. Ну и по ассоциации подумалось, что валяться тут и ждать качулки нет никакого смысла. Опять протянул руку.

Громко, красноречиво, не оставляя надежд и сомнений, вздохнула на кухне мать. Для посторонних — просто вздохнула, для Сергея — подала сигнал начала войны. Незамедлительно, как закаленный солдат, ответила жена — тоже громким, тоже несомненно воинственным бряцаньем какой-то кастрюли. Мать уронила сковородку. Рая реагировала истошно, будто ее окунули в прорубь:

— До каких пор издеваться будете? Закройте окно, я ребенка жду.

— Сама ты мымра и квашня! — ответствовала мать.

— Ну, погодите! — ахнула Рая чем-то увесистым, возможно безменом или утюгом, по кухонному столу.

— Ты приобретала, чтоб увечить тут? — кинулась мать.

Сергей собирался лихорадочно и скоро. Любой ефрейтор позавидовал бы ему. Не рассмотрев что — сунул в рот, пожевал, напяливая рабочую рубашку, выплюнул. Кажись, пустой коробок спичечный попался. Пошарил сигареты, черт их прячет, когда нужны, махнул рукой, на бегу схватил кепчонку и был таков. Это не его война. Бейте тут все, что бьется, стучите друг другу куда придется, к вечеру угомонитесь, к утру отдохнете… Да и как раз на этот случай есть пригудка: «Милые дерутся, только тешатся». Давно ли мать, побывав в Бордовичах, убеждала: «Что статя, что ухватка. На всю деревню первейшая». Уговаривала, будто нельзя вовсе без хомута. Уговорила. Продолбила, как она же сама сказала. Привела. С приданым. Ладно, что кролов поели, боле месяца из-за них резня длилась. Тарелочки, какие от приданого, переколотили. У кастрюль все бока в черных вмятинах, тряпки какие — кулем-валем скомканы. Все ж дни теперь долгие, не то платья-кофты — вилки-ложки можно жгутами покрутить. Вот и пущай, сами затеялись, сами разберутся, когда упыхаются.

Но мысли эти как-то неуверенно и краешком тянулись в сознании. Сергей знал и понимал: не они там главные, не устоять им перед напором иного, важного, тревожного по-настоящему. Что там и как, но работа для Сергея не просто заработок. Иван что — наряды не смотрит, получку не считает? У Игоря Рыжова хотя и несносимая тельняшка, к Лизавете небось при параде является. Про длинного Жорика и толковать нечего. У того жена — Домна. В эту домну хоть тремя кранами загружай, все мало. Но… И стопорили такие разгонистые мысли, оставляя поле боя другим, самым-самым. Не хотелось Ефимову связываться с этими самыми-самыми, знал он — хорошего там нет, но куда ж ты денешься?

«Неправда, что Иван меня утопить решил. Не за корысть он с Мошкарой схватился. Не след мне товарища подножкой бить. Наверстаем те копейки, которые сейчас теряем. Не надо…»

Эти мысли Сергей обрывал сам.

«А у Зойки пончики слаще кулича», — нарочито бодро начинал он и думать, и представлять. И пончики, и Зойку, и себя около нее. «Зойка — товарчик. Пусть и не наша, но все равно хороша Маша». Постоишь, посмотришь на нее, и на душе краше. Она ничья, можешь думать, что твоя. Можешь сказать: «Зойка, а чем я хуже других?» Она не обидится, она еще ничего такого не понимает. Улыбается и знай твердит: «Пончики, пончики!» Хорошая она.

У ворот сторожки дровяного склада Сергей остановился, огляделся, подошел к колонке, поплескал на лицо чуточек, утерся подолом рубахи, пошел было дальше и вернулся. Сел на дуплястый окамелок, на котором сидит обычно сторож, наклонил голову, обеими ладонями потер уши, покряхтел. Ну, зачем было, зачем? Понятно же, не себя — Мошкару подпер. Вместе с таким проходимцем на Ивана пошел. Ну зачем?

«Ну, подумаешь, один стык. Ну, вырезал, так сам и сварил. Сдали же. А Иван своего не упустит, еще сварит… Сказать надо было, — тут же началась эта дурацкая перепалка, от которой вот уже третий день, с самой пятницы, нет покоя. — Сказал бы Ивану: так, мол, и так. Приказал Мошкара вырезать твой пробный стык. Я вырезал. Сварил газом, сдали честь честью, и ты не обижайся. Ребята тоже просили, им не шибко весело было торчать в цехе перед выходным. И ты не обижайся. Так, мол, и так…»

«Ну и чего ж ты не сказал, если так, мол, и так? Язык тебе прищемило? Или ты теперь в дурачка играть будешь? Так, мол, и так? А как так? Иван полмесяца добивался разрешения сварить этот стык. Доказать хотел, что…»

«Он хотел доказать, а у меня кусок горбушки оттяпать? — распалился Сергей. — Я что — миллионщик, у меня что — из горла прет?»

А, пропади оно все! Встал, сплюнул сердито, зашагал под горочку.

— Пончики, пончики, пончики! — услышал голосистое сообщение.

Зойка. Молодчина, Зойка. Не было б тебя, вовсе хоть удавись.

— Привет, Зоюшка! — помахал Сергей издали.

— Привет, женатик.

— Ты, знать, раньше радицких петухов подымаешься?

— Поели петухов.

Глаза у нее — все лицо занимают. И светятся. Радостные какие-то, будто она вот только-только в лотерею «Волгу» выиграла. Стоял бы тут и стоял. Смотрел бы и смотрел.

— Пончики, пончики, пончики! — пела Зойка. — Сладкие — по пятаку, вкусные — по гривеннику. Навались, пока горячие. Девочки, девочки! Без паники! — погрозила она пальцем техникумовским девчонкам, атаковавшим лоток сразу всем гамузом. — Очередь и порядок. Платить надо, беленькая, у меня тоже не Азовский банк.

У техникумовских девчонок пончики — и основная, и второстепенная пища. Они потому и тоненькие такие, что, окромя пончиков, ничего не едят. Случается, на пончики тоже не хватает. У всех на что-нибудь да не хватает. Но когда не хватает на пончики, жить вовсе туго.

— Нету… — вымолвила девочка-блондиночка, трудно глотая и скорбно глядя на оставшийся в руке початый пончик. — Но я отдам. Нынче перевод жду. Отдам, вот честное-распречестное.

— Ладно, крой! — сердито махнула Зойка рукой. — Но когда пойдешь завтра в кино, вспомни должок. Я тоже в кино люблю. Дядечка! Эй, чего вы такой пасмурный? Берите пончики, враз повеселеете. Вам надо с мясом, у вас творог свой дома есть. Сколько вам?

— До чего ж ты весело работаешь, — похвалил дядечка в синей куртке нараспашку. — Тут лет десять такая сердитая бабка торчала, так я от этих пончиков прятался. Давай… штук… сколько на рубль без сдачи. Пахнут, — взял дядечка пончик прямо из лотка. — Правда, с мясом или с ливерком? Ну — жениха тебе ласкового да работящего. — И, весело улыбнувшись Зое, пошел куда-то по своим делам.

— Пончики, пончики, пончики!

И никому невдомек, что за веселым и певучим призывом вовсе не веселые, даже совсем грустные мысли. Не велика честь стоять с лотком середь площади. Правду сказал тот дядечка в куртке без пуговок: ведьма тут стояла, по копейке на шкалик собирала, да и не голодала, когда люди пайковые хлеба во сне видели. Теперь кто ж голодает? И это не утешение, что у лотка стоял сам светлейший князь Меншиков. Техноруку хорошо примеры приводить, он руководитель всего производства. Встал бы вот здесь, да чтоб в самый затишный час, когда пончики не берут, когда мысли донимают. Люди вон спутник создали, атомы расщепляют, плотины строят, целину осваивают. Даже Генка конопатый говорит: «У нас работа, какая нашим папенькам и не снилась. Сто десять атмосфер рабочее давление, пять тысяч киловатт».

В пончиках нет ни давления, ни киловатт. В пончиках ливер.

— Пончики, пончики, пончики! Ну, чего ты торчишь, чего ты таращишь, чего ты губы развесил? — не вытерпела Зойка.

— Да я что, я ничего, — виновато улыбнулся Сергей. И поплелся дальше. Пора. Как ни виляй, являться надо. Может, даже лучше будет, если поскорее. Не съедят же.

— Пончики, пончики, пончики! — слышалось вслед. И впервые отчетливо, сочувственно подумалось: «Ей тоже не сладко. Работеха еще та, а она вот держится. Она потому и молодец, что умеет держаться».

«Не надо бы на него кричать, — посмотрела Зоя вслед Ефимову. — У него житье — собака не позавидует. Пусть бы стоял, коль нравится».

— Погибаю, умираю, дохожу! — налетел откуда-то Никанор Ступак. Он теперь каждое утро налетает откуда-то. Умирает, доходит, погибает, а на самом деле других слов не найдет. Наверно, думает, эти тоже годятся.

Личность довольно смутная. Чем-то таким промышлял в голодные послевоенные годы. Сидел где-то лет пять. Вернулся плешивенький, но с целым забором золотых зубов. Устроился на завод, но живет не по заработкам. Носачов племяш, говорят на Радице. Почему так говорят, Зойка не вникала. Да и не вникнешь во все, о чем говорят на Радице.

— Дюжину, нет — сотню мне! — положил Никанор руку на край лотка. Другой рукой, невзначай, провел по Зойкиному плечу, не то погладил, не то муху согнал.

— Не пижонствуй, — спокойно посоветовала Зоя. — Пончики тебе вредно, у тебя желудок испорченный.

— Кто сказал? — выпятил Никанор широкую и мощную грудь. — Да я, да мы! Во! — постучал он кулаком в грудь. — Колокол! А ради тебя буду есть хоть вон — булыжники, — указал на мостовую.

— Оштрафуют.

— Платим! — выхватил Никанор смятые десятирублевки. — Во, на Радице грязи меньше! Не-э, трудовые, ты не шали-и! Во! — из другого кармана достал расчетную книжку. — Читай, сколько тут? Вот то-то! Небось думала: грабанул Капуста… Ну, это у меня кликуха такая была, — пояснил с деланным смущением. — Шпана меня пуще бога чтила… Нет, я не к тому, мы и на соцпроизводстве не в последних рядах. Зоя, ты послушай, я ведь хоть земли съем. Люблю тебя, вот расстреляй на месте. Женюсь хоть нынче. В шелка…

— Пончики, пончики, пончики! Здрасьте, Полина Сергеевна, что же вы мимо проходите? Горяченькие. Хотите, вам с-под низа?

— Зоюшка, голубушка, — улыбнулась женщина, сворачивая с тротуара. Хорошая она. Почти незнакомая, а всегда хоть словечко теплое скажет. Подошла, оглядела Никанора с головы до ног, отвернулась, сказала холодно:

— Не мешал бы ты, мил человек, работа тут.

— Тебе-то какая забота? — огрызнулся Никанор.

— Много ль осталось-то? — заглянула в лоток Полина Сергеевна, подальше, подальше оттесняя Никанора корпусом. — Знать, все заберу. У меня квартирант… Гости к нему, как в церковь на исповедь. Положу на тарелочку, ешьте не ешьте, боле нечем потчевать. А еще Алеша мой пишет. Служится ему хорошо, наградили его… вот, — опять отсунула Никанора так, что он отступился подальше. — Пишет мой Алешенька… Ты ж помнишь его? О тебе спрашивает. Поклон тебе шлет. А этого, фикса того, гони в три помела. Ишь светит тут гнилым золотом! Лихобор чертов, каракатица плешивая. Гони! — и так посмотрела на не робкого в общем-то Никанора, что тот и еще немножечко отступил. — На необитаемые острова таких надо ссылать, будто непонятно, чего он тут крутится. Сыпь, сыпь, дома разберу, кои с чем, — и подставила широко авоську. Ушла, то и дело оглядываясь, и, пока не исчезла за углом, стоял Никанор тихо и смирно. Потом усмехнулся, ладонью потер шею, спросил глубокомысленно:

— Что я ей — ложку из рук выбил? Ведьма! А ты что — в самом деле помнишь того сопатика? Алешка! Служит — не тужит. Болявки с-под носа не сходили, пузичко рахитное.

— Пончики, пончики…

— Погоди ты, я к тебе по важному делу. Да погоди! В бригаду ко мне хочешь? Два месяца — и профессия. Сварщица — это я те дам. Девчонки по две косых колупают, в деньгах купаются, и на Почетной доске портрет в полную величину. А? — и преданно, покорно заглянул Зое в глаза. — Я не к тому, я от души. Ни словечком нигде. Скажешь сама — счастье мое, не захочешь — умру, не обижу. Ты подумай, я не тороплю. Ну, что это — торчать на площади? Ребята у нас… коллектив, точно говорю! Ну, я побег. А ты подумай, подумай.

— Пончики, пончики… Да ну их, ей-богу!

6

Услышав позади шаги, Ефимов оглянулся. Так и есть — Мошкара. Ну, что он — караулил тут? Сергей втянул голову в плечи, будто на него замахнулись, засеменил, сбавляя шаг. Улыбнулся на всякий случай. С Мошкарой ссориться, что плевать против ветра. Приемщик ОТК. Даже старший приемщик. Захотел — принял и наряд подписал, не захотел — душу вымотает, некуда жаловаться. Он — на страже государственных интересов, он всегда прав.

Догнал Мошкара, похлопал Ефимова по спине, аж внутри загудело, спросил с пришептыванием:

— Опять бабы взбунтовались? Ухватом лудили, помелом протирали. Ты бы хоть для приличия глаза промывал.

— Не твое дело.

— Тигры они у тебя, — покачал головой Мошкара. — Сожрут. Хочешь совет? Не являйся домой недельку, они там перешебуршатся, мягче станут.

— Ты вот что, Федор Пантелеич, ты скажи-ка, если такой умный, как мне Ивану в глаза смотреть?

— Зачем? — строго спросил Мошкара. — Он что — зазноба твоя, что ты ему в глаза? На кой он тебе, давно сказано! Было да сплыло, понял ты, чугунная башка? За меня держись, понял ты!

Чего понятнее. Оклад у Мошкары сто двадцать, премиальные не каждый месяц, а домик с мезонинчиком, в домике добра — черт колом не провернет, и каждое летечко его толстозадая Лизавета в Сочах пупок греет. С начальством за руку здоровается, а что с Иваном сцепился, так это еще разобраться надо, что к чему. И сказал, тоже на всякий случай:

— Я понимаю, разве я что.

— Башковитый, — мазнул Мошкара Сергея по голове. — А насчет всяких этих затей — не твоя забота. Понял? Хочешь, найду тебе такую кралю — дура, хоть дрова на ней коли, а денег — две кучи? Раечку — назад, в Бордовичи, маманьку на подножный корм, а сам с этой дурехой в рестораны. А? Ну гляди, мое дело предложить.

Издевается. А что ты ему скажешь? Терпи. Шмыгнул Мошкара носом, поддернул вечно спадающие штаны и неожиданно припустил.

Сергей оглянулся. Вон что — Иван. Достал рукой Мошкару, попридержал, спросил, заглядывая в лицо:

— Чего ерзаешь, Федя? Опять что-то где-то?

— Отцепись, я тебе не фулюган, — оттолкнул Мошкара руку Стрельцова. — Меня на «понял» не возьмешь. — И выложил главное: — В пятницу четыре часа мурыжились тут из-за твово пробного стычка, пока начальство вырезать не распорядилось.

— Что-что? — приостановился Иван. — Все шутишь, бедова голова?

Прибавил шагу Мошкара. Зачем осложнять позицию? Мало ли, что Иван сгоряча сотворит, потом качай права. И, отойдя шагов на пяток, крикнул, не сумев сдержать злорадства:

— И на старушку выходит прорушка!

— О чем это он? — подозрительно оглядывая Сергея, спросил Стрельцов. — Нет, ты пока не обмирай, ты ведь в курсе. Какой стычок? Кто вырезал, кто велел?

Не от излишка смелости, от острого отчаяния брякнул Сергей:

— А я вырезал! Приказали — и вырезал. Не ты тут самый главный. Моду взяли — если я безответный, так об меня можно хоть ноги вытирать!

— Вон почему ты в пятницу петушился! — покивал головой Иван. — А я-то думал… Ну, да хрен с тобой, коль ты такой сообразительный. — И зашагал так размашисто, будто цех загорелся.

Никакого пожара в цехе. Пустынно, гулко, прохладно. По левой колее строй вагонов-котлов, готовых под окончательное испытание. По правой стороне, на монолитных стендах, как насторожившиеся пауки, пузатые, тонконогие блоки. Посреди пролета, среди тускло поблескивающих лужиц — трубопровод питательной воды. Как испытали в пятницу, так и оставили. Ни манометра не сняли, ни пресс не отключили. Ладно, хоть воду догадались слить.

Маленький, щупленький, склонил голову Миша Павлов. Стоит, уперев ногу в монтажный кронштейн, смотрит на манометр, может просто в лужу на полу, и думает. Конечно же думает. Есть над чем подумать. В пятницу суетились, горячились, уговаривали, увещевали, если правду сказать, унизительно расстилаясь перед Мошкарой. Сроки! График! Еще бы! Вот они — сроки, графики. Пролежал трубопровод почти трое суток, никому не надобен. Но нет в нем уже пробного стыка, сваренного Иваном, нет в нем новой идеи. Таких трубопроводов было сто, если не больше. Ничем этот от прежних не отличается. Почему? Ради чего уступили Мошкаре?

Встал Стрельцов рядом с Павловым, указал на то место, где должен быть его пробный стык, спросил тихо:

— Думаешь, он стык мой выбросил? Он всех нас, как щенков слепых, в мешок да в прорубь.

— Так получилось, — не глядя на Ивана, сказал Павлов.

— Утешаешь?

— А что я мог? Четыре часа тут мурыжились… И так, и сяк… Он же, сам знаешь, а наряды сдавать в срок полагается.

— Сдал?

— Не успел.

— А чего ж ты успел?

— Не надо было самому убегать.

— Откуда ж я знал, что у тебя такие тонкие нервы? Но вот что, Миша, пора нам взрослеть. Не обижайся, но горлать насчет горбушки — это несложно.

— Я не держусь, выбирайте другого бригадира.

— Нет! Мошкаре и так весело. Не те выводы. Обещаю тебе: я и еще разок побываю в парткоме, но если… избави бог! Понял? Или все это мне одному нужно?

— Подгадал он, — уже просто по инерции оправдывался Павлов. Но и сам понял — жалкие слова. И все же, как быть, если Мошкару на открытый бой вызвать? Шестой энергопоезд завтра выгонять на испытательный стенд, а еще не сданы два котла. Насильно их не спихнешь, Мошкара всегда найдет к чему придраться. Тут думай, что хочешь, но говори — не ошибайся. Пока там начальство большое согласится, чтоб работали честные люди без приемщика, он душу вымотает, со свету сживет. И дело тут не в горбушке.

— Да! Из «Спорта» звонили тебе в пятницу. Табельщица прибежала, говорит: там самого начальника дружины требуют… — Но и опять умолк. Лишние слова. Не в том, не в них дело. Достал сигарету, помял в пальцах, подождал, пока Иван щелкнет зажигалкой, сказал внятно: — Все, Ваня, все. Или я вовсе мямля в клеточку. Поверь.

— Пошли переодеваться, — обнял Стрельцов бригадира. — Завтра у начальника цеха совещание, — вполголоса, доверительно говорил Павлову. — Я думаю, надо долбить.

— Ваня. Они же… они там почти все коммунисты, — высказал Павлов довольно неожиданную, но логичную мысль. — Почему я их должен агитировать за Советскую власть?

Снял Стрельцов руку с плеча Павлова. Вопросительно покосился, не шутит ли, покачал головой, сказал:

— Думаешь, таблица умножения от самых пещер с нами? Чтоб принять, надо понять. Нельзя требовать, чтоб человек все знал и понимал. Объясним и глянем: не хочет — одно дело, не понял — иное. Повторим. Мы терпеливые. Ну а попрет под колеса, дело его. Необходимость и не такое перемалывала. Жестоко? А это не жестоко — Мошкара вон Серегу оседлал? Дурачок востроносый! Нашел покровителя…

— Да ну его к черту, твоего востроносика! — раздраженно отмахнулся Павлов. — Своих забот по ноздри. Ну, скажи мне, почему так? И в дружине мы, и в хоккейке мы, и на стенд вон опять же нас выпроваживают. Другие что — не обязаны? Им что…

— Не надо, Миш. Другие, пятые. Мы надежнее, понял ты? Или тебе не нравится быть надежным? Ну и будя!

В раздевалке подошел к Стрельцову Игорь Рыжов. Двухметровый красавец с дюжиной русалок на груди. Потрогал кепку, забытую кем-то на стрельцовском шкафу, покосился на бригадира, сказал озабоченно:

— Там звонят. Егорушка маленький опять колобродит.

— Ну и что? — не понял Иван сути сообщения. Мало ли кто в городе колобродит.

— Видишь ты, он опять с Танюшкой.

— Кто сказал?

— Точно все, точно, — убеждающе указал Игорь пятерней в пол.

— Когда было? — но вопрос опоздал. Рыжов отвернулся. Ему не доставляло удовольствия сообщать о таком. Три года, если не боле того, ватажится Иван с Таней. Дело личное, любовь зла, но если бы так. То они расплюются навеки, то их водой не разольешь. А то вот — на посмешище всем — она с директорским сыном в ресторане куражится. Это верно, теперь таких навалом, но все же, не вообще кто-то, это всем известно. Ни один дружинник не коснется, не из страха перед начальством, из уважения к Ивану. Пусть поймет. Такие дела решать ему самому. И все же не удержался. Жалко же его, черта. То одно на него валится, то другое падает. Крикнул, чтоб слышали все:

— Ванек. В пятницу я Мошкаре чуть пломбу не поставил. За мной, я ему сказал. А Егорушку по винтикам разберем и в металлолом сдадим.

Хороший парень Игорек. Один недостаток у него — слишком долго флотскую робу носит. Русалки у него, спору нет, отменные, в три цвета исполнены, но при чем тут рыбьи ноги? Взрослеть пора. Впрочем, зачем взрослеть, куда спешить? Недавно сам секретарь парткома товарищ Терехов сказал Ивану: «Ты извини, брат, но какой-то ты старомодный. Тебе двадцать четыре, голубей надо гонять, с крыши ботинками в них швыряться, а ты… ортодокс в чистейшем виде».

Может, прав Леонид Маркович, не мешало бы пошвыряться ботинками с крыши, но что скажет он сам, когда ботинок в его окно угодит. Нет, не к тому, что стекло пожалеет, может, поймет, что забава не совсем безобидная. Да и не к тому было сказано. Скорбит хороший человек, что выросло такое поколение — целое поколение преждевременных старичков. Сам он в этом не виноват, до и старички тоже. Время виновато, но тут уж совсем некого судить. Танюшка. Не старушечка, наоборот даже. Егор Тушков тоже не прочь ботинками пошвыряться. И ладно бы, но дальше-то что? Где черта, от которой ведется иной отсчет? У Егора Тушкова это ясно: после института в номенклатурные единицы. Не о чем болеть. У Сереги как? У Мишки Павлова? У Игоря тоже, хотя сам он об этом едва ли задумывается.

7

Захар Корнеевич Ступак — коренной житель Радицы. И отец, и дед его маялись тут. Постепенно и не совсем обоснованно определился тут свой жизненный центр, свои закоперщики и даже своя аристократия. Ну, не та, не княжеских кровей — откуда тут княжеским, но тоже потомственная. Да хотя бы взять тех же Стрельцовых. С Калины-углежога начался род, еще задолго до революции славился. Буянством, разгульем, непокорством. Говорили старики, что Калина без особой натуги перекидывал через свою хатенку заднее колесо от телеги, водку пил только из четверти и до дна, Оку переплывал четыре раза взад-вперед и трижды парился в крепкой казенной хате, которая и до сих пор стоит как миленькая почти в самом центре Коломны. Гордей Калиныч тележных колес не швырял, но в кутузках сиживал не мене бати своего. Правда, не за буянство, за кумачовые рубахи, в коих любил щеголять на маевках. Был еще Вавила — сын Гордея и отец Ивана. Это и вовсе напасть божия. Но все это было, да сплыло. Хорошо ли, плохо — отошло, как говорится, на задворки истории. Иван! Потомок. Яблочко от яблоньки… Да на него ни одна собака в Радице брехать не хочет. Пусть хочет, но не рискует.

Понятно и то, что времена меняются, изменяя и облик людей. Радица теперь не какая-то трущоба, теперь она рядом с таким заводом, что гордиться можно. Сюда не только электричество или там газ в баллонах, здесь вон свои телевышки построили, мало им двух общих программ. Здесь теперь не удивляются, если слышат не по-русски, если видят интуристов. Правда, в силу рельефа сюда так и не провели водопровода и нет отсюда оттоков канализации, но слободчане и к этому приноровились. Чуть не у каждого в саду колонка-качалка и яма поглощающая от ванной комнаты. Да-да, ванны, туалеты теплые, а у кого и отопление с батареями. Но, как и в стародавние времена, у сталеваров тут растут дети-сталевары, у прокатчиков — прокатчики, а бухгалтеров или еще какого начальства тут сосчитать по пальцам. Вот потому-то Захар Корнеевич, поднявшись до предельной высоты начальника цеха, считал себя втайне аристократом. Нет, не отрываясь от массы людской, не особенно удивляя слободчан своими возможностями, но и не прикидываясь сирым да нищим. Считал. Можно сказать, что и теперь считает, но в том-то и дело, что не удержался в верхах, сполз вот опять до конторки начальника участка. А это, каждому понятно, не просто понижен. Где-где, а в Радице точно знают, что, как и почему. Почему у Федора Мошкары детки смугленькие, почему сучка Бобка сдохла, почему директор завода на новую квартиру переехал, почему у деда Гордея спина чешется, все, все насквозь тут знают. Ты их тут хоть зарежь, Гордея они величают по имени-отчеству, а вот его — Носачом. Завистники!

Но, дойдя до такой вот черты, Захар Корнеевич, надо отдать ему должное, останавливался и переводил дух. Зависть на Радице тоже не как везде. Не Терехову завидуют, что он вот секретарь парткома, а тому же Гордею, потому что сам секретарь парткома первый подает ему руку и величает Калинычем. Не Мошкаре, умудрившемуся на средненькую зарплату выстроить дом с мезонином, купить пианино и три шубы жене, Ивану завидуют, потому что он — глава всех заводских дружинников, потому что его боятся пуще начальника милиции все городские обалдуи, потому… Да черт их поймет, почему. Почему вообще кому-то взбрело в голову сделать сварщика Стрельцова начальником заводской дружины? И вообще…

Да — и вообще. Что-то теперь не так. Ну, не совсем так, и это не давало Захару Корнеевичу ни минуты покоя. Это мешало работать. Это мешало жить. Мысли такие следовали за Ступаком везде и неотступно. Вчера, например, всю ночь долбили. Какая тут рыбалка, какой, к черту, клев. Утром немного отлегло. Случайно, нет ли, но что-то оборвалось у Танюшки с этим обломом Иванушкой. Ох, дал бы господь. Денно и нощно молился бы… Только не в первый раз у них размолвочки, не надолго их разлучают. Вот если бы что-либо такое, чтоб под момент, да чтоб серьезное. Да чего там, подвернулся бы жених такой, чтоб Ивану не уступил, да чтоб Танюшке по душе пришелся.

Вроде посветлело на душе у Захара Корнеевича. Даже этот «кабинет» показался не таким удручающе убогим. Переменить стол с надписями, вышвырнуть скамейки, на кой черт их сюда притащили. А сначала подмести бы. Есть же уборщица, куда она смотрит, за что зарплату получает?

Неожиданно зазвонил телефон. Снимая трубку, с ужасом и оторопью подумал: «А если матерком кто шарахнет, что ответить?»

Произнес безликое:

— Да-а!

Слава богу, вежливо так переспросили:

— Захар Корнеевич?

— Да.

— Это Колыванов.

«О господи! Уж лучше бы монтажным матом обложили. Товарищ Колыванов. Подсидел, вытеснил, а теперь: «Захар Корнеевич. Мальчишка!»

Но продолжал вежливо, даже чуточку почтительно:

— Я вас слушаю, Виталий Николаевич.

«Волк бы тебя слушал тамбовский…»

— Зайдите ко мне через полчасика.

— Слушаюсь.

Швырнул трубку на рычаги, собрал воедино разбросанные по столу бумаги.

На пороге Захар Корнеевич задержался если что на минутку. Чтоб осмотреть свой участок, надо выбрать наиболее подходящее направление. Да, а как же. Сунься тут без ума, попадешь в пекло. Монтажники — народ со всячиной. Спецы. Некоторых в самом деле аж из дальних далей пригласили. Котел паротрубный — это не шуточки. Сто десять атмосфер рабочее давление. Непосвященным — пустой звук, да ведь тут работают только посвященные. Трубопровод дрожит, как натянутая струна, когда дадут в него все сто шестьдесят во время испытания на герметичность. Сто шестьдесят атмосфер! Такое лет десять назад даже теоретики считали немыслимым. Вот они и куражатся — монтажнички от бога. Правда, от бога, вахлакам тут делать нечего, но при чем же он — смененный сюда начальник цеха? Ему-то за что терпеть и страдать? И выбрал Захар Корнеевич путь самый безопасный. Выбрал и двинулся. И тут же напоролся. У крайнего вагона-котла почти вся бригада Павлова штурмует приемщика Мошкару. Сам Павлов шел в лобовую, напирая грудью, что-то внушая, в основном руками. Слов Ступак разобрать не мог, хотя голос Павлова катился по пролету, как пустая бочка по жердяному настилу. По жестам было понятно: Мошкара и опять куражится. Нет, не в том смысле, что по-купечески, такого тут не потерпят. Он куражится по-новомодному, на законном основании, ибо что незаконного, если требует человек соблюдения порядка? Борьба за качество, вот обязанности приемщика. И он борется. А если кому-то не нравится, заботы мало. Конечно, возмущать монтажников без особой надобности не след, потому стой и слушай. Или не слушай, но стой. Мошкара и эту обязанность освоил в совершенстве. Стоит, раздвинув тоненькие ножонки в кирзовиках с непомерно широкими голенищами. Руки в карманах брюк, голова запрокинута, лопатки плотно прижаты к раме вагона-котла. Классическая поза человека, который не желает отступать. Интересно, прошибет его Махно или так и отступится без всяких яких? Нет, это не просто интересно, это нужно знать. Захар Корнеевич тоже умел усмирять, не один десяток лет на заводе, но с Махно сражаться избегал. Никому ни пятака лишнего в нарядах, ни малой поблажки, будь ты хоть трижды три заслуженный и богом данный. Павлов выбивал. И лишний пятак, и преждевременную подпись, и, что особенно показательно, «левые» узлы и детали. На черный день у каждого начальника что-то припрятано. Черные дни — не редкость. Но если Павлов уцепится в это припрятанное — отдай, не греши. Интересно, продолбит он Мошкару?

— Да ты что, жердина осиновая? — перешел Павлов границы дозволенного.

И сразу же Мошкара услышал. Вздернул плечиками, проделав одновременно три операции, выразил протест, сообщил о готовности высказаться и подтянул сползшие штаны всунутыми в карманы кулаками.

— Кто это жердь?

Возможно, ни в одном театре не достигают такой степени выразительности, как Мошкара. Блеклые глаза враз ожили и блеснули оскорбленно и протестующе, брови, только что обмякло висевшие на выступающих, как у питекантропа, надбровных дугах, заерзали, странно теребя друг друга и о чем-то предупреждая. Утиный, с ложбинкой нос задвигался, жадно к чему-то принюхиваясь, губы и не приоткрылись, но зашевелились интенсивно, что-то перетирая, готовясь к действию. Даже кепка на голове Мошкары принялась елозить взад-вперед, и это особенно неприятно было наблюдать. Но Павлов не впервой видит такой «цирк». Выхватив у своего первого заместителя чертежи, свернутые рулончиком, он сунул их Мошкаре под нос, спросил, всем видом доказывая, что не намерен церемониться:

— Это что? Это чертежи или фантики?

— А-а-а! — лениво вынув левую руку из кармана, отстранил Мошкара бумажный рулончик.

— Да ты что, чудо морское? Ты кто? Бревно с дырками!

— Кто бревно с дырками? — опять зашевелил Мошкара бровями.

— Погоди-ка, — отстранил бригадира Игорь Рыжов. — Я вот что тебе хочу сказать, Федор Пантелеевич, — с вполне добрыми намерениями заступил он место бригадира, — мы тут не в шараш-конторе. Сделано по чертежу, все параметры выдержаны в точности, какого же ты… извини, какого ты, прости… мурыжишь всю бригаду?

Ступаку надо было удалиться. Если Рыжов пустил в ход свои матросские завитушки, добра тут не жди. Мошкара тоже знал это. Потому, опять поддернув штаны, спросил:

— Тебе порядок известен? А оскорблять людей тебе тоже право дано? А ну — отзынь на пол-лаптя!

Из-за широкой спины Рыжова выступил Гриша Погасян. Вот это козырь. Если взять обыкновенный кирпич, даже не шамот, простой силикатный, и положить его так, чтоб Гриша Погасян его видел и мог ему высказать все, что умеет, через полчаса, самое большое через час, кирпич сам начнет рассказывать армянские анекдоты. И нет тут никакой фантастики.

— Послушай, дорогой, — мягко тронув Мошкару за локоть, начал Гриша. — Люди мы или не люди? Скажи, дорогой…

А в запасе еще Егор Тихий, Генка Топорков, Вася Чуков. На самый пожарный случай есть и Стрельников. Но Павлов опытный полководец, без нужды он не вводит последние резервы.

Ушел бы Ступак с места происшествия, благополучно добрался бы до кабинета, в котором самолично сидел почти одиннадцать месяцев. Но — вот он, Павлов! Ринулся наперерез, будто вражеский танк хотел остановить, вскинул руку с рулончиком, запрещая начальнику участка дальнейшее продвижение, воззвал, чтоб слышно было за проходной:

— Захар Корнеевич!

— Некогда, некогда! — жестом отстранил Ступак павловский шлагбаум. — Вызывают вот. К начальнику.

Можно бы и не так многословно. Нет, пусть поймут, что у начальника участка дело не в нежелании, его вызывает новый начальник цеха, и потому сами тут кипятитесь.

— То есть как? — опешил Павлов. — Мы что тут — в кошки-мышки играем? Котел под давлением! Принимать надо…

— Не-ког-да! — обошел Ступак Павлова.

И пошел. И услышал сзади:

— Чего вы пристали к человеку? Только и забот у товарища вашими котлами заниматься?

Все. Даже Павлов усмирился. Мошкара, задрав голову еще выше, тоже увидел Стрельцова. Лежит сварщик на спине под грубой острого пара, меняет электрод в держаке. Делом занят. А тут, внизу, балачки развели. Не хватит ли? Но не увидел Мошкара главного. Глаз Ивановых не увидел. Далеко было. Ступак видел. Отчетливо.

«Топай, топай. Насквозь тебя вижу, хрыча старого. Тебе до нашего дела, как той мышке до мельницы. Была бы мука да крупа…»

«Врешь! — чуть не вскрикнул Захар Корнеевич. — Я заводу тридцать лет жизни отдал…» Но понял: мышь тоже всю жизнь на мельнице пробыла, а мельник и без нее управлялся. И сказал — тоже глазами: «Ну, погоди у меня, зараза, отыграюсь я за все».

«Шагай, шагай!» — подтолкнул взглядом Стрельцов. И пошел Захар Корнеевич, спиной ощущая боль от этого взгляда.

«Умру, а не разрешу. Прокляну, из дома выгоню, — плескались обжигающие мысли, в которых не было ни толка, ни ряда. — Отец я или веник под порогом? Не разрешу. Такую гаду в свою семью. Ни за что».

— Ну и дальше что? — уныло спросил Генка Топорков, ни к кому конкретно не обращаясь. — Хороша спина у товарища Мошкары?

— Работать! — как выстрел, прозвучала команда бригадира. Да и что ж еще-то сказать?

Кивнул Генка согласно, дунул на драчовый напильник, который держал в левой руке, провел кончиками пальцев по торцовой стороне, словно пробуя остроту ножа, еще раз кивнул и направился к своему верстаку. Его дело телячье.

Длинный верстак, обитый новенькой жестью, тисы чугунные литые с медными нагубниками, в тисах — труба цельнотянутая на тридцать восемь. Все просто и понятно. Шуруй, Гена, шуруй. Твое дело опиливать концы труб под завальцовку. Вот так.

Провел Генка ладонью по щеке. Высох пот. Поправил синенький берет, оглянулся на огромное окно. И зачем оно такое огромное? Никуда не спрятаться от солнца, которое досаждает с утра до конца смены. Поставить бы сюда того умника, который делал эти окна. Но Гриша Погасян уже стучит кончиком своей бархатной гладилки. Давай. Все так, бархатный и сделан для чистой обработки. У Генки драчовый. Из-под него опилки чуть не по горошине величиной. А это что значит? А это значит: две лошадиных силы надо, чтобы всю смену давай-давай. Откуда у Генки две лошадиных силы?

— Давай, дорогой, давай, — высказал Погасян то же, чего не понял Генка на языке жеста. И указал на большие настенные часы.

— Дай-ё-ом! — наклонился Генка к тисам. — Уголек стране. Нам наплевать, что он мелкенький, абы побольше.

Работенка не пыльная. Шоркай напильником туда-сюда, следи, чтоб насквозь трубу не пропилить, вот и вся недолга. Генка шоркает седьмой месяц. По руке работа, как шутил и сам товарищ бригадир.

Широкий и яростный луч солнца плавил кучку стальных опилок у Генкиных тисов, щедро подсыпая в опилки для каких-то своих надобностей разномастную и разнокалиберную пыль. Луч, наклоненный, словно ленточный транспортер, действовал бесперебойно, потому что пыль поступала на этот транспортер в неограниченном количестве из окружающей, как говорится, атмосферы. Транспортеры поменьше и побольше, поярче и потусклее рассекали все обозримое пространство цеха, упирались в пауки незаконченных котлов, в кучи узлов, приготовленных под монтаж, цепляли на свои ленты радужные столбики дыма, струисто поднимающиеся над сварщиками, заглатывали искристую мелочь у карборундовых точил и абразивов, и все это, как показалось Генке, к нему, к нему, и уже нельзя было поверить, что столько пыли надобно лишь для добавки в плавящуюся стружку.

— Я вам не железный кибер, пахать в таких условиях, — указал Генка на этот неистощимый транспортер своей драчовой пилой.

— Жми, дорогой, жми, — убедительно посоветовал Гриша.

Сердиться на Гришу нельзя. И здесь, у тисов, ему не легче, а еще в барабан котла придется лезть. Тоже его работка — развальцовывать трубы. Лежачая работка. Давно придумали, когда еще и паровозов, наверное, не было. Втиснется Гриша в барабан, сунут ему туда «вертушку» на воздушном шланге, дальше сам выкручивайся. В том барабане крупному кролику негде поместиться, а надо работать. Надо вставить «вертушку» в торец трубы, который вот тут они опиливают, включить воздух и шуровать этой «вертушкой», пока труба так не привальцуется к отверстию в барабане, что выдержит потом давление горячего пара в восемьдесят две атмосферы.

Девяносто две трубы. Их сосчитать там и то не у каждого духа хватит. А передышки нет, в том барабане не отдыхать — задыхаться. Потому разве можно сердиться на Гришу Погасяна?

Положил Генка свой напильник в самую гущу вьющейся и клубящейся пыли, отряхнул ладонь о ладонь, утер лоб подолом насквозь пропотевшей майки. Подошел к Погасяну, посмотрел на его работу пристально, с уважением. Чистовая обработка — это не то, что драчовой шуровать. При завальцовке малейшая рисочка, чуточная заусеница, пылинка и то сказывается. Зеркально сверкают концы труб после Гришиной обработки. Уметь надо.

— Слушай, кацо…

— Что ты, дорогой, что ты, — укоризненно покачал Гриша головой, ни на секунду не прекращая работы. — Кацо — это у грузин. Я армянин, дорогой мой. Жми-ка ты, жми.

— Армянин, грузин, турок! — рассердился Генка. — Машиной это надо делать.

— Кого… машиной? — не понял Гриша.

— Вот это — машиной! — указал Генка на сверкающий конец трубы.

— Это? — и опять переспросил Гриша. — А это как? Нет, слушай, ты давай жми. А? Прошу тебя, график летит.

— Машиной! Можно машиной! — крикнул Генка, пристукнув кулаком по Гришиным тисам. — Можно, понятно тебе? Машиной, ясно тебе? Смотри сюда! Два карборундовых круга на параллельных осях, на консольных планшайбах…

— Послушай, дорогой, — укоризненно покачал головой Погасян. — Я глупый, я турок, я армянин… Расскажи свои басни своей трубе, пусть она поскорее ко мне сюда идет. А? Дорогой.

— Во! — показал Генка свои дрожащие руки. Но и сам устыдился. Это уже не аргумент, это запрещенный прием. И пошел к своим тисам, обиженно пфыкая на все еще капающие с кончика носа соленые росинки. Чудаки. Плохой Носач поверил, хороший Гриша слушать не захотел. Ну и ладненько, давай так давай, жми так жми. Но как же так? Можно же машиной, можно. Иначе не сказал бы Захар Корнеевич: «Умное дело. Если покопаться — выгорит». Ладно, шуруйте. Не Носачу потеть, вам. Он же сказал: «Умное дело…» А еще он сказал на прощанье: «Вдвоем мы с тобой еще те академики, но у меня дочка машиностроительный институт кончает. Попросим — поможет». Вот как сказал. Не то, что Гриша. А дураков вокруг, хоть пруд пруди. Носач, Носач. Один вон, некому было дать по шапке, «рогача» на середине пролета в сеть подключил. Бывают же такие сволочи. И так нажал Генка на свой драчовый, что скрипнуло. Отхватил напильник, посмотрел. Нельзя на трубе зло срывать. Впадину уже не заделаешь, в брак труба пойдет.

Шоркает, выгибая спину, шевеля острыми лопатками, переступая и ловчась, Генка Топорков. Еще три штуки до комплекта, а времени осталось полчаса. Горячий транспортер уперся прямиком в спину между лопаток, сгружает там свои соринки-пылинки. Маленькие они, соринки-пылинки, но сколько их? Давят в спину, как чугунные «пироги», которыми мартены загружают. Горячо, больно, непосильно. Давай, дорогой, жми, дорогой.

— Послушай, дорогой, ты что сказал насчет карборундов?

— Пошел ты!

— Слушай, дорогой, с тобой старший товарищ разговаривает. У тебя второй разряд, а у меня пятый. Кто кого должен слушать?

— Ну, два карборунда. На параллельных осях, — начал Генка. Начал и забыл, что надо опилить еще два конца, что осталось всего двадцать пять минут, что где-то там летит куда-то график. Забыл даже, что в таких случаях Миша Павлов никого не милует. — Если трубу зажимать не в тисы, а в разрезную муфту. Муфту посадить на конус. Чуть вперед — она зажала, чуть назад — отпустила. Понимаешь, карборунды мелкозернистые. Можно хоть под три знака обработать. И точность не так, как из-под напильника. Ни впадинки, ни рисочки, ни эллипса. Я считал: в десять раз быстрее…

— Послушай, дорогой, — покачал Гриша головой. Озадаченно, удивленно покачал. А удивить Гришу Погасяна не мог даже фокусник Кио.

8

Перед дверью на «голубятне», где располагалось все цеховое начальство, Ступак остановился и осмотрел все четыре пролета, забыв, что он теперь не начальник цеха, что его владения теперь умещаются на четвертинке этой территории. На котельном, точнее сказать, на одном из вагонов-котлов все еще посверкивала голубая звездочка электросварки. Там Иван Стрельцов доваривал последний, самый неудобный стык на трубопроводе острого пара. Захар Корнеевич и прежде не раз задумывался: почему так сконструирован этот самый ответственный трубопровод, что сварщик вынужден втискиваться в щель между трубой и крышей вагона и работать фактически только кистью? Вот уж воистину: ни рукой, ни ногой там не пошевелить. Но самое несуразное — вытаскивать его оттуда надо было чуть ли не краном. Сам он, сварив этот хитрый стычок, выбраться из теснинки не мог. Неужели в описании работ есть и это условие? Как же оно сформулировано: «После окончания работы сварщика извлекать по частям?» Конечно, Стрельцов крупноват и вообще для сварщика, для таких работ в особенности, но и малогабаритным там не легче.

Захар Корнеевич очень удивился бы, если б дошло до него, что он думает о Стрельцове, о его работе сочувственно.

Ступак, отдышавшись и насмотревшись на эту особо интересную звездочку, оторвал руки от перил и двинулся по длинному административному коридору.

«Мастер он. От бога, — сами собой тянулись мысли, видно не желая уступать места каким-то другим. — У них, у чертей, вся порода такая, от бога. Ивана на заводе знают не хуже, чем самого директора. Деду Гордею даже незнакомые первыми кланяются…»

Но вот она — дверь в отсек начальника цеха. Приложил Захар Корнеевич к лицу обе ладони, как бы умываясь. А когда отнял их, на лице осталась непроницаемая, безликая, немного загадочная, чуток приветливая, капельку обнадеживающая улыбка. Почти такая, как у того каменного сфинкса, который, говорят, пять тысяч лет улыбается, и никто не поймет, почему. Ну, а куда деваться? Надо Захару Корнеевичу, иначе могут подумать, что он обижен и обескуражен понижением. Жизнь!

Прикрыв дверь, оглядел предбанник, поздоровался с секретаршей, с новой, не с той, которая сидела тут при нем. Спросил добродушно:

— У себя?

— Ждет вас, — тоже загадочно улыбнулась секретарша. Неловко стало Ступаку. Девчонка, а уже освоила такую премудрость. Может, это и не премудрость вовсе? Ну, была премудростью пять тысяч лет назад, так с тех пор человечество хоть чему-то научилось. И перестал улыбаться. Ну-ка их тут! Забрался в твое кресло — да еще ты ему улыбайся? Мальчишка! И не машинально — вынужденно дотронулся до левой стороны груди. Колет там. Ничего удивительного. Любого слона подержи в таком цехе на руководящей работе хотя бы годочков двадцать, еще как заколет у него. Это Колыванову не понять, в двадцать восемь лет ни у кого сердца нету. А в пятьдесят девять любой призадумается. Им хорошо… с Иваном новаторствовать. Им наплевать…

«А Мошкара мерзавец, — неожиданно, бог весть откуда и почему вывернулась острая мысль. — Расставаться с ним надо. Живоглот, а мне до пенсии полгода…»

Виталий Николаевич Колыванов только в представлении Ступака был мальчишкой. Конечно, двадцать восемь — не шестьдесят, но виски седые, на макушке проталинка, под глазами наметились мешки с желтым оттенком. Вот только нос — конопатый, вздернутый, какой-то развеселый, никак не вписывается в эту начальственную озабоченность. Может, за этот нос и прозвали монтажники Виталия Николаевича Клеопатрой. Впрочем, монтажники могут прилепить что угодно, к тому же было это во времена оны, когда Колыванов, еще будучи инженером внешнего монтажа, разъезжал с бригадой таких, как вон Павлов, по всему Союзу.

Цепко и прохладно ощупали серые глаза, ни один мускул не выдал намерений, даже конопашки на носу остались в прежнем игривом расположении. «Ну, какой он начальник цеха, будь у него хоть пять проплешин, — критически подумал Захар Корнеевич. — И по телефону наяривает, чтоб впечатление произвести. Коль вызвал для делового разговора, переключи телефон на свою раскрашенную привратницу». Но произнес мягко и доброжелательно:

— Здравия желаю, Виталий Николаевич.

Прижав телефонную трубку левым плечом, Колыванов одновременно слушал, что-то записывал и листал бумажки в толстой серой папке.

Отложив авторучку, Виталий Николаевич передвинул папку, положил телефонную трубку на рычаги, произнес сухо, едва шевеля потрескавшимися губами:

— Присаживайтесь, Захар Корнеевич. Разговор будет трудный.

— Поговорить можно, — согласился Ступак, давая понять, что не намерен ни противоречить, ни соглашаться, а только слушать. — Я вот что, Виталий… э-э-э… Николаевич, я знаю, какой вы тут разговор подготовили. Не по мне это. И я тут вам не помощник.

— Я вот, — указал Колыванов на телефонный аппарат, — разговаривал только что с секретарем парткома товарищем Тереховым. Он утверждает, что вы поддержите. Так и сказал мне: «Корнеич непременно поддержит, он чуток на творческие начинания».

— Не надо, — покачал толовой Ступак, и его увесистый нос обвис чуть не к самому подбородку. — Не мог сказать такое товарищ Терехов, мы друг друга лет сорок хорошенечко знаем. Или, может, это о чем другом? — И приободрился. А если правда о чем-либо другом. Но нет.

— О том самом, все о том самом, — сожалеюще произнес Колыванов. Потрогал кончик носа, потер виски кончиками пальцев, огляделся. Дескать, не получилось с этого края, попробуем иначе.

«Не искал бы ты дураков, — захотелось сказать Ступаку. — Ну, дурей себя не ищи».

— Как вы в принципе оцениваете предложение бригады Павлова?

— Никак, — резко бросил Захар Корнеевич. — Не бригадное это предложение, это Стрельцов мозги нам парит.

Вздохнул начальник цеха. Трудно так вздохнул. «Хлопот у меня — бульдозером не сдвинуть, а я тут с тобой балачки развожу, уговариваю тебя, как девочку какую. Могу ведь и короче, приказал — и точка. Могу!» — и твердо, вовсе леденяще посмотрел прямо в глаза Ступаку.

— Значит, вы против?

— Погодите, а о чем речь? — спросил Ступак, подумав, что до пенсии еще не так мало.

«Не раскроется старик, — понял Виталий Николаевич. — Обида его насовсем умертвила. Что ж теперь — мимо него, через него, без согласия? А если жаловаться начнет? Еще одна расхлебаловка. Трясина чертова. Конца-краю не видно».

— Первое, — загнул Колыванов указательный палец на левой руке. И так посмотрел на Ступака, что можно было подумать: именно в этом и заключается вся сложность — палец загнуть. — Бригада Павлова предлагает работу без контроля ОТК. Второе…

— Ах, вон что, — перебил начальника цеха Ступак. — Только надо бы начинать с его опытов на сварке.

— Хорошо, — согласился начальник цеха. И загнул безымянный палец. Но спохватился: дурная привычка. От мальчишества осталось. Поерзал в удобном кресле, спрятал обе руки под стол, продолжал не совсем уверенно: — Электросваркой дешевле, надежнее, быстрее. Это веление технического прогресса. Газосварка вообще устаревает… — И опять смутился. Что за слово: «устаревает», неловкое и не совсем уместное. — Стрельцов подсчитал, обосновал, доказал на практике. Но по приказу приемщика ОТК Мошкары пробный стык вырезали… Почему там у вас приемщик распоряжается?

— Это его сфера, — пожал плечами Ступак. — Качество, точное соблюдение технологических нормативов. Вы же сами знаете.

— Новаторство — не сфера приемщиков! — чуть громче прежнего сказал Колыванов. А Ступак подумал: «Повысишь голос, малец конопатый, встану и уйду. Мне эти стрельцовские шики-брыки в обязанности не вписаны».

— Прочтите! — подвинул Колыванов серую папку ближе к Ступаку.

— Читал, — отодвинул папку Захар Корнеевич.

— При мне прочтите. Тут немного. Буду знать, что вы… что мне с вами каши не сварить.

Взял Ступак папку, почитал по диагонали, сказал примирительно:

— Ну, если в принципе. Только не от нас с вами зависит. Технологическая карта утверждена в главке. А насчет прочего пущай. Мошкара себе найдет работу. У него ползавода знакомых. Вот насчет будущих норм сомнительно. Электросварка, оно так, экономичнее, но уложится ли Стрельцов в такие нормы?

— Уложился же, — напомнил начальник цеха. — На практике доказал.

— Ну и что? — развел руками Ступак. — Стрельцов — ас. На асах производство не удержится.

— Пусть перенимают опыт, — отклонил довод Колыванов. — Не сидеть же теперь на стародавних нормах, если у нас учеба плохо поставлена. — И опять поморщился. Слова какие-то не такие. Казенщина. «Сидеть», «поставлена»… Но как с такими вот еще разговаривать? Начнешь по-душевному, поймет ли? И все же гораздо теплее, мягче продолжал: — Школу передового опыта откроем. Лучших сварщиков привлечем. Заодно теорию укрепим. У нас ведь как теперь: по двадцать лет сварщики дело делают, а что такое сила тока — рядом сформулировать не могут.

— С того, с вырезанного, стычка рентгенснимок сделали, — выложил Ступак главную карту. — Две поры. Потом надо лабораторный анализ провести. На микрошлиф, на кислотостойкость. Потом все это по инстанциям пустить.

«Понятно, — усмехнулся Колыванов. — А там ты на пенсию пойдешь, и хоть трава не расти».

— Я не спорю, партизанства мы не допустим, — все же мягко и дружелюбно продолжал Колыванов. — Но начинать-то с нас. С вас, дорогой мой Захар Корнеевич. А вы вот уже третий месяц ни с места. Хуже того, вы препятствуете естественному движению этого нужного дела. Вы ссылаетесь на какого-то Мошкару, извините, пожалуйста. Давайте договоримся: все, что надлежит сделать вам на участке, сделаете вы. Без проволочек, без оглядок на Мошкару. У него свое начальство, вот пусть оно с ним и советуется.

— Задача у нас одна, — хотел было Ступак еще чуть отвлечься в сторону. Но Колыванов резко опустил ладонь на край столешницы. И сказал, заканчивая этот довольно неприятный разговор:

— Предложение, с которым вы ознакомились, подписано всеми членами бригады, следовательно, это коллективное дело. Будем так и рассматривать. И я не советую вам, даже как начальнику участка, противиться передовому во всех отношениях коллективу и этому предложению. Не надо, Захар Корнеевич, привносить личное в государственные дела.

Только этого не хватало. К чему он?

— А теперь вот, — достал Колыванов из своего стола совсем тоненькую папочку. — Заключение специальной комиссии. Здесь подписи главного сварщика, начальника котлонадзора, заведующего кафедрой сварки института и нашего главного технолога. И еще, — опять взял он серую папку. — Здесь заложен облик будущих отношений. Будущих производственных отношений на социалистическом производстве…

— Не надо политграмоты, — устало отвернулся Ступак. — Я не враг и не чужак на производстве. Спешки не люблю, тарахтелок разных не люблю. Впервой, что ли, такие вон прожекты.

— Зачем вы мне об этом? — нетерпеливо перебил Колыванов. — Былые ошибки…

— Теперь просто сказать: ошибки, — и Ступак перебил начальника цеха, опять надеясь увильнуть от главного.

— Не надо! Давайте подведем итоги. Значит, так. Найдите с Иваном Стрельцовым общие точки и двигайте дело. Первое и неотложное: сварка тонкостенных труб. Есть мнение, что у четырнадцатого энергопоезда переведем трубопровод питательной воды полностью на электросварку. Еще серия опытов, потом — через комиссию и в технокарту. Я не думаю, чтоб потребовалось утверждение главка. Второе, но тоже весьма важное. Тут вот, — указал Колыванов на серую папку, — двенадцать пунктов обязательств. Десять, по крайней мере девять, принципиально новаторские.

— Постройка коммунизма на участке одной бригады, — все же не удержался Ступак.

— Предложения бригады Павлова нашли полное одобрение в парткоме. Конечно, будем уточнять, конкретизировать, но в принципе…

— В принципе я не против, — встал Захар Корнеевич. — Не надо повторяться, я не против.

«Скользкий старик, — глядя сквозь Ступака, думал Колыванов. — Еще немало крови попортит, пока мы ему… часы с двухнедельным заводом подарим». Но сказал оптимистичное:

— Это не так уж трудно, сами увидите. Время диктует.

«Все же запряг он меня, конопатик чертов, — топая по гулкому коридору, раздраженно думал Ступак. — Трусоват ты стал, Захарка Носач. Вот и устанавливай контакты с Ваней Стрельцом. Он тебе покажет контакты, он тебе загнет салазки…» И провел ладонью по лицу. Посмотрел на ладонь — мокрая. Даже на такой вот разговор не осталось силенок. Значит, правда пора. Нечего хорохориться. Ну а дорабатывать — не то, что работать. Может, прав конопатик — в настоящем деле на Ступака теперь положиться нельзя. Жалко. Сносился. Жалко.

Медленно спускался Захар Корнеевич по несуразно крутой лестнице с металлическими ступеньками. Вроде бы легче стало на душе. Острота улеглась там. Обида притупилась. Мысли потекли ровнее и не такие безалаберные. Подумалось даже, что Иван Стрельцов не такой и беспардонник, может, остепенится да и пойдет вверх. Ему и поддержка обеспечена, и вешки на пути расставлены. Отец, дед, прадед расставили. Стрельцовская династия.

Но нет, нет! Чтоб с таким дуболомом в одном доме? Ну, сам еще куда ни шло, мужики к ссорам не охочи. А как же старушка? Да она за один день вся выкипит. Она на дух не принимает ни слова о Стрельцовых. Ну да ладно, что бог не даст, все к лучшему.

В конторке сидел Мошкара. Слюнявит какие-то свои бумаги, дергая неприятно шевелящимися бровями, усмехаясь чему-то. На Ступака ноль внимания. Лишь когда Захар Корнеевич, нетерпеливо пришлепнув ладонью по столу, сказал: «Пересядь», — двинулся сначала по стулу, потом как-то очень умело перескользнул на скамейку, поджал лягушачьи губы, осмотрел начальника котельного участка. Сказал с откровенным презрением:

— Помятый возвернулся.

Дак как он смеет? Не ровесники, не приятели. В должностях не ровни! А Мошкара продолжил совсем брезгливо:

— Вроде в начальстве человек ходил. Еще говорил когда-то: «Мы с тобой, Пантелеич, еще наделаем делов…»

— Когда я тебе говорил такое? — сорвался сразу на выкрик Захар Корнеевич. — Чего ты здесь, ужака тонконогая, мозги мне пудришь? Вот кликну ребят…

— Снизошел, значит, — понимающе покивал Мошкара. — Этак и Танюху ему отдашь…

— Цыц! — грякнул кулаком по столу Ступак. — В эти дела не суй свой казюлячий нос. И чтоб через час тут вот был акт приемки шестого котла. Понял? Слышал? Крой! Дур-рак! Да за ним все силы. Он тебя в мелкую труху сотрет. И учти — я тебе не попутчик и не помощник.

— Не удавишься, явишься, — ввернул Мошкара. Но что-то в его сощуренных глазках переменилось. Насторожились они, еще суетливее забегали. — Мы с тобой не веревочкой, мы с тобой рублями связаны. Иль призабыл, так я напомню. Да и спросят у тебя, где надо: «За какие такие премии «Москвича» приобрел? А в Татьянкиных шубах если покопаются? А твою княгиню ковырнут? И потопаешь ты, святой носатик, прямиком в Сибири соль копать или, не глянут на твою старость, сосняк под Архангельском валить. А? Думаешь, не спросят? Так я скажу. Пойду и скажу. Документики покажу. У меня все в целости-сохранности. И на племяша твово распрекрасного намордник заодно. Вот и будете подпирать друг дружку, одной пилой орудовать…

— Гада ты двухжалая, — сник и враз утратил начальственный облик Захар Корнеевич. — Ну, что ты меня, как последнюю сволочь? А если я пойду и скажу? А? Кому дальше, кому больше достанется тех сосенок? У тебя тоже дети… твоя каждое воскресенье в разных цигейках красуется. Иль тебе и тут все равно?

— Вот и есть ты самый настоящий дурак, — бесцеремонно и нагло хохотнул Мошкара. — Сравнил тоже. Мои детишки черненькие. А я вон — блондин на сто десять процентов. Понял, фиговый ты следователь? Ну, я не о том. Рано туда, подождут те сосенки. Что там, у Клеопатры?

— Я ж тебе объяснил, — чуточку приободрился Ступак. — Не дотерпят они, чтоб какой-то шпак, какой-то завалящий… поперек государственного дела становился. И начни, Федя, вот с приемки котла и начни. Хитер ты, я не спорю, можешь меня с племянником Никаношей гораздо дальше Архангельска услать, но тут другое дело. На кой хрен тебе вовсе ни за понюх табака в самую бяку лезть? Прими шестой котел, смирись с Ивановыми прожектами…

— Это не твое дело!

— Притихни! — зловеще вымолвил Ступак. — И тут, и везде. Я тебе говорю: новое начинается. Может, если перетерпишь, и в новом не пропадешь, но если сунешься под колеса им — праху от тебя не останется. Чьи там у тебя детишки, не мед это получится. Ну, а кто из нас пущий дурак, это бабка надвое ворожила. Иди! Иди-и!

Понял Мошкара — надо уступить. Разобраться надо. Потом, возможно, найдется что-то иное, даст бог, не в первый раз. И все же бросил угрожающе, на всякий случай:

— Рано пташечка запела! Гляди, как бы кошечка не съела.

Но и только. В душе шевелилась что-то знобкое, мохнатое, злобное. Это ведь бравада: «Сам я беленький, а детки черненькие». Они хотя и в самом деле черненькие, да прикипело сердце к женушке. Все терпит, только бы не оттолкнула. Ради нее дела творятся. Живи, радуйся, красуйся. Выпихнут, двух дней помнить не будет. И надо, надо поостеречься.

«Я еще высплюсь на вас с Никанохой, я еще научу вас стоя спать. За пенсией не скроешься. На том свете найдут…»

Но нет, не приходит успокоение. Шевелится в потемках души длиннозубый мохнатик, вот-вот вопьется в самое сердце. Экая пакость. Вот уж действительно не было печали.

— Эй, химики! Товарищ бригадир Павлов! — с преувеличенной строгостью выкрикнул, встав посреди прохода. — Готовь котел к сдаче!

9

Дед Гордей встретил Ивана воистину сногсшибательным вопросом:

— Что такое латифундия?

Не удивился Иван, давно привык. Но тут, как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров. На один вопрос ответишь, десяток на очереди. Дед пристрастился к мудреным книжкам, дела по дому вовсе забросил.

— Латифундия, дед, это вот как у нас с тобой, — начал Иван помаленечку выбираться из капкана, выуживая из холодильника банки с остатками давних консервов и ломтики закаменевшего сыра. Не то от майских праздников осталось, не то еще от Нового года. Но выручают запасы в трудную минуту. — Латифундия, дед, это недвижимая собственность. Всякие строения на земельном участке.

— Тю ты, черт, — пренебрежительно резюмировал Гордей Калиныч. — А я тут всю мозгу поломал. Придумают же слова, как нарочно… А это, как ее, ну, которая…

— Дед, погоди, прошу тебя. Подавлюсь твоими запасами…

— Да ты ешь, ешь, — замахал руками старик, ерзая от нетерпения свесившимися с печи ногами. — Я к тому, что туманно очень. Прочел тут…

— Дед, погоди, не то поперхнусь… — Но, чего уж там, не унять теперь Гордея, хоть из пожарной кишки его поливай.

— Так разве я тую книжку писал? — обиделся старик. — Я ее читаю, а там темнота кромешная. Ни толку, ни ряду. Вот хотя бы взять теперешнее. Раньше как было? В мартеновском один мастер. Теперь их сколько? И все с образованиями, с большими окладами…

— Оклады не велики, — все же вставил Иван, понимая, что нельзя давать деду такого развития. — Я вдвое больше зарабатываю.

— Га! Сказал! — прискокнул Гордей на краю печки. — Ты ить зарабатываешь, а они получают. Было не было, солдат спит, служба идет.

«Нарочно он, что ли?» — сердито сунул Иван пустую банку из-под кабачковой икры прямо в лоханку. Брызги вразлет, вытирай теперь. Ну, как не поймет человек? Семьдесят второй стукнул, пора бы угомониться.

— Ты думаешь, вовсе у меня память проржавела, никаких позиций не держит? — продолжал Гордей, норовя все же подобраться поближе к Ивану. Слух притупел. Иной раз говорит внук, а что — с пятого на десятое. Может, самое важное пропускаешь. — Я двух царей пережил. Четырех хозяев да шашнадцать директоров, Если посчитать, я стока ее, горяченьку, выдал, в Оке воды меньше. Из моей стали, вон хоть самого Леньку Терехова спроси, тыщу танков или хоть бы кораблей можно построить…

А все же сдает старик. Прошлый раз говорил, что директоров пережил только двенадцать, а предзавкомов «шашнадцать», теперь наоборот. Сидел бы под тополем, слушал бы Оську с Тоськой, спокойнее жить было бы. Хотя — на кой ему спокойная такая жизнь. Одиноко ему. Сейчас спросит: «Когда жениться-то думаешь?» А того не поймет, что от послеженитьбенного веселья можно в лоханке вон утопиться. Серегу маменька женила, теперь небось разженила бы, да силы не хватает.

— Вань!

— Аюшки.

— Женился бы ты. Рушится у нас в доме, как в том Помпене. Привел бы какую старательную…

— Где они такие?

— Оно да, быстроглазки теперешние полы мыть не кинутся. А щи чего не стал?

— Прокисли. Давно.

— А я нынче пробовал, ничего. Ну, вон что, как сбудешь меня Митрофану, все ж подыщи какую посмирнее. Одному пропасть.

— Спи, дед.

— Засиделся я тут, — не унимался Гордей. — А что, слыхать, эта, котора… ну, та, она опять хвост дудкой. Ну, эта, Татьяна Носачова.

Это уже не вопрос, это провокация. Промолчал Иван, точно зная, что все равно не отмолчаться. И вдруг осенило: перевести надо деда на другую тему. Есть такая тема, что он все враз забывает. И сказал с преувеличенной озабоченностью:

— В институт думаю. Этой осенью попробую. Книжки надо… — И каменно уснул, не успев, как говорится, донести голову до подушки.

— Ты не тужи, Носачова мымра тебе не пара, — деловито и обстоятельно продолжал дед, уразумев, что перебивать его теперь некому. — Ее маменька, Надюха-калашница, лет с пятнадцати хвост набок носила. На кой тебе чужих голопузиков нянчить, аль своих не настрогаешь. Ток ты это… шибко, чтоб дура, — тоже не зарься. По себе пригляди. Чтоб с кругозором, и все такое…

Проснулся Иван с тревогой в душе. Что случилось? Где? С кем? И услышал ровный голос деда:

— Я тут прикидывал, так ты, этово, ты прямо к Маркычу иди. Я его не зазря боле девяти лет делу да уму-разуму обучал. И потом, в сталеварах когда, к моему слову всенепременно прислушивался…

— Ты о чем, дед? — не совсем проснувшись, не понимая, утро, ночь или вечер теперь, спросил Иван. — Мне пора аль как?

— Я тебе верно говорю: не трать время на этих, которые. Иди к Маркычу и выложи: так, мол, и так. За ним все партийные указания, он, хотя и не в директорском кресле, а вес имеет.

— Да о чем ты?

— Сетуют на тебя ребята, — вздохнул Гордей Калиныч. — Вон даже сосед, на что бессловесный, сказал надысь: «Ты, говорит, Ивана приструнь, потому как он наших интересов рабочих не соблюдает». А какие у Жорика интересы? Накормить чаду свою бесчисленную. Домне угодить. Так при чем тут рабочий класс? На них оглядываться, век чапать в автомобильных покрышках. И насчет сынка директорского тоже. Мы тут хозяева, а не всякая шваль подноготная. Приструнь и никаких… этих, аргументов. Не бойсь. Надо будет, сам пойду к Леньке, я ему впишу памяти, если надо будет.

— А знаешь, дед, как меня Леонид Маркович недавно обозвал? Ты, говорит, классический ортодокс. Вот. Покопайся-ка на гулянках тут, разберись: за что он меня заклеймил так? И не сбивай меня больше с панталыку. Мне тоже есть о чем подумать.

— Стой-погоди! — вскинулся Гордей Калиныч. — Запиши мне это слово, гром меня расшиби! Да на каких таких основаниях он посмел? Как ты сказал? Орто…доски? Какие доски? Может, это слово вовсе новое, как вон насчет космоса?

— Старое слово, — буркнул Иван, шаря в пустых банках. — С голоду мы не закачуримся, если и еще какая книжка потолще тебе попадется?

— Не-э, я нынче закваски у соседки попрошу, блины кислые сватажу. Как тебе, со сметанкой аль с топленым маслицем?

«А ведь и правда крышка мне, если дед к Митрофану поторопится. В столовках какая еда, а дома я вовсе не умею, — самокритично думал Иван, записывая крупными буквами не понравившееся деду слово. — Да и скучно без него будет. Сколько там директоров да хозяев он на самом деле пережил, жизнь у него была интересная. Трудовая и без всяких закорючек».

— Дед.

— Вот я.

— Смотри, никому не ляпни, что меня Терехов таким словом обругал.

— Да ты что, разве я Мазепа какая?

— Мазепа был мужского рода.

— Все равно хуже крысы облезлой. Ну, а если это слово ругательное или в этом роде, пойду и скажу: «Не смей. Наш род, может, познатнее любого княжеского, и это ничего не означает, что мы тут прокисшие шти хлебаем».

— Про шти тоже не распространяйся, — посоветовал Иван. — И вообще, не больно шебурши. Знатные рода давно не в моде.

— И-эх, скажешь! — запротестовал дед. — Эт пока тихо-мирно и все на местах. А если что, а если как? Мы, внучок, дороже золота, светлее солнца. На нас хоть в какую беду опирайся, мы не выдадим. А ты думал как. Вот выйду, кликну!..

— А тебя в милицию, чтоб тишину не нарушал. Уймись, некогда мне передачи носить.

— Так я что, я не к тому, — немного успокоился дед. — Я тебе к тому, что нас таких еще много у бога на учете. Если понадобится — мы от они. Тута. И вперед. А ты как думал?

Правду сказать, Ивану нравились такие вспышки. Горячим, верным, благородным сердцем рождались они. Отголоски славного времени, светлых душ, безоглядных подвигов. И если бы в самом деле решился дед выйти и кликнуть, Иван первым явился бы. Он свято верил, что это нужно, что это важно. Несгибаемые люди. Ну а гибких, вовсе бесхребетных хватает.

Из дому вышел Иван гораздо раньше, чем надо было. Любил он в такую вот весеннюю рань посмотреть на свою слободку. Много хороших, счастливых минут связаны с этой порой. Давно было и недавно, а все равно ушло. Будет ли? Повторится ли? Доведется ли?

Три года назад, возвращаясь с неудачной рыбалки берегом Москвы-реки, увидел Иван несказанное. Крутой скат, выстланный зеленым бархатом, золотые блестки одуванчиков, купинки задичалого, но буйно цветущего вишенника, чудо-крепость на фоне ясного неба, стая голубей, тонко высвистывающих крыльями, и девушка в белом. Стоит, вытянувшись к небу, смотрит, что-то сигналит кому-то руками. Не сказка, не явь. Что-то из древней мистики. Мелькнет на миг и растает в голубой бездне. Но если подойти и дотронуться до вытянувшейся в струнку девчонки, все это навсегда останется тут, можно будет смотреть хоть каждое утро.

С трепетно-оробевшим сердцем приблизился Иван к девушке. Отчетливо увидел языческое ликование в черных глазах, торжествующий призыв, летящий с ярких губ, услышался смутно, но понятно. А тонкие руки стремились уже не в небо, а к нему, куда-то приглашая. Текучие волосы пронизаны солнцем, легкое платьице готово улететь по ветру. И вся она — какое-то несбыточное мгновение, что-то из смутных грез. Но надо дотронуться, хотя бы одним пальцем. Надо. Нельзя же допустить, чтоб все это ушло навсегда.

— Ты Стрелец? — спросила девушка, смешливо щурясь.

— Прости… — все же дотронулся Иван пальцами до плеча девушки. — Это твои голуби?

— Где? — оглядела девушка край неба над крепостью.

Не было голубей. И чудо-крепости не было. Обыкновенные руины, мрачные и неживые. Но девушка не улетела, теперь ей нельзя было улететь. Она и до сей поры стоит в утренней дымке среди цветущих деревьев, расколдованная прикосновением его пальцев. Но, может, не следовало к ней тогда прикасаться. Пусть бы улетела вслед за своими голубями. Пусть бы осталась в памяти, какой увиделась в тот миг. Может, не довелось бы услышать о ней такое, что сказал вчера дед. И вообще, не следует превращать сказку в быль. Не для того созданы сказки. Были хватает. Всякой. От нее никуда не деться, если она и не по душе. И не в том дело, что от жизни надо укрываться за прекрасными выдумками, каждому, наверно, хочется, чтоб жизнь сама по себе была красивее. Так рождаются сказки.

Ничего сказочного не увидел Иван в это утро. Может, настроение было не совсем подходящее, а возможно, и нельзя смотреть сказки слишком часто. За сказками, если ими чересчур увлечься, можно живые дела упустить. А это лишь говорится: дорога дальняя, все притрется. Не успел сделать сегодня, никогда не сделаешь. Не хватило решимости однажды, во второй раз вовсе решать не доведется. Второй раз может быть, но уже не тот. Не встанет больше Танюшка на краю бархатного косогора, и незачем больше тянуть ей куда-то руки.

«Но почему опять с Егором? — острой болью ударило в самое сердце. — Знает же, подонок…»

— Привет, начальник! — услышал Иван знакомый голос. Пока дошло, что окликнули именно его, миновал дом и, оглянувшись, никого не увидел. Зато сообразил: Егор окликнул. Зачем? Да просто так. Сидит, скучает, перебаливает со вчерашнего перебору, ждет вечера. Или не просто так? Может, насчет Танюшки хотел что сказать. Было такое. В прошлом году…

Остановился Иван у самой проходной, оглянулся. Да ничего там не увидать. Состав вагонов-пятиэтажек, старенький паровозик-сторожка с высоченной, всегда дымящей и какой-то беспомощной трубой. Сторож и зимой, и летом варит одно и то же, картофельный суп с луком. Ну, а выше — там слободка. Там щеглы на березках, сирень в садиках, скрипучий ворот давнего колодца и тихо позванивающий ветер. Там гнездо. Не только Оськино да Тоськино. Ну, а люди не ангелы. Да и для чего они — ангелы на этой грешной и потому прекрасной земле?

10

Генка Топорков спокойно огляделся, нажал красную кнопку, положил правую руку на рычаг и сказал уверенно:

— Засекайте время.

Засекать никто не стал. Гриша Погасян даже отступил немножечко в сторонку, как бы говоря: «Я тут ни при чем, я просто зритель». Павлов протестующе взмахнул рукой, крикнул повелительно:

— Стоп! — Отстранил Генку, указал на зажатую в обойму трубу: — Не люблю китайских фокусов. «Шаирика есить, шаирика нету». Что все это представляет?

— Машина, — ответил Генка, неодобрительно покосившись на Погасяна. — Чего тут непонятного?

— «Антилопа Гну» тоже была машина, — не принял бригадир объяснения. — Что, куда и почему?

— Ну… машина для обработки труб под завальцовку, — терпеливо пояснил Генка. — Вот это, — указал на разрезную муфту, — специальный зажим, как видите…

— Ты меня за дурачка не торгуй! — перебил Генку бригадир. — Я вижу твои шуфты-муфты, ты мне принцип давай.

— Принцип обыкновенный, — ни минуты не веря в такое бригадирово простодушие, все же продолжал Генка. — Раньше пилили своим паром, теперь будем электричеством. Если поставить еще ограничитель, если посадить планшайбы на конусную передачу…

— Если бы зайцу хвост подлиннее, был бы почти как волк, — еще раз перебил Павлов изобретателя. Но, кажется, заинтересовался машиной. Мелко переступая, обошел агрегат вокруг, мимоходом трогая разные детали, как бы проверяя, не развалится ли сооружение? Качнул еще мертвые, совсем новенькие карборунды, сказал коротко: — Крупнозернисты. Нужны ноль шестые.

Приободрился Генка. Коль нужны ноль шестые, значит, для чего-то они нужны. Значит, агрегат не химера. Да он и не сомневался, что бригадир одобрит.

— Масло турбинное не портить! — провел Павлов пальцем по блестящим полозкам. — Дефицит.

Я из лужи брал, — не удержался Генка. Да и к чему такие придирки, что за редкость — масло турбинное?

— Из какой лужи? — внимательно огляделся Павлов. — Где она?

— Ты сюда глянь, сюда, — с необычайной услужливостью взял Рыжов единственную пока обработанную на агрегате трубу. — Черви ее поточили? В зубах ею ковыряли? А?

— Вон где лужа! — настырно указал Генка на турбонасос, с которым Игорь Рыжов провозился чуть не две смены, но так и не довел до ума. Дескать, не будешь соваться, предатель чертов.

— Ты правда на флоте служил? — спросил Павлов Игоря.

— Ну! — подтвердил Игорь.

— Там тоже смазь разводили? Положи трубу. Прибери на своем рабочем месте. Топай! Скажи спасибо, вычета не будет, там налито рублей на пятнадцать. Понял? Давай, не то передумаю.

Из-за спины бригадира погрозил Игорь Генке, взял из ящика старые концы и пошел прибирать около турбонасоса. Гриша Погасян подступил ближе к агрегату, пояснил, включаясь в процедуру одобрения:

— По самым предварительным подсчетам, в пять-шесть раз быстрее, и совсем не ломит спина. Прошу обратить внимание, — взял он бригадира под руку. — После обработки карборундами вот этот контрольный конус доведет чистоту до идеальной. Дорогой, дорогой! — жестом остановил он Генку. Знал Гриша получше самого изобретателя, что агрегат не совсем готов к пуску. — Не спеши кнопки нажимать, машина любит ласку, учил меня умный ефрейтор в армии. Возьми масленку, смажь там, здесь, вон там немножечко.

Конечно, агрегат не вдруг с неба свалился, все видели, как и кто хлопотал тут. Но как-то лучше, торжественнее, если принять это неожиданно, как новогодний подарок от Деда Мороза.

— А что вы тут теперь вдвоем-то делать будете? — задал бригадир главный вопрос. — Кнопка одна, труба одна, контролеры вам давно не нужны, — и спохватился, бросил беглый взгляд и сторону Ивана, уже приступившего к работе. У него последнее время настроение агрессивное, шуток не принимает, молчит, наверно, как и Генка, мозгует в одиночку. Чудаки. Нельзя в одиночку, если вокруг люди. Свои люди. И не получится, и нет смысла.

— Они теперь напеременку будут, — встрял Игорь Рыжов, кое-как убрав масло и мусор под турбонасосом. — Один будет спать, другой ему пятки чесать. Потом смена, потом перерыв на обед. Ты спроси, кто им будет нормы пересматривать?

Все же слишком серьезный парень Игорь Рыжов. Надо ему испортить хорошую минуту. Покачал Погасян головой, сказал укоризненно:

— Ты не на флоте служил, дорогой, ты глубже коленок в воду не заходил. Помолчи, дорогой, убери концы от своей машины.

— А что нормы? — стушевался Генка. — Дело сделано, наймутся нормировщики.

— Волосатики вы все, — вздохнул Павлов. — Скорохваты. Но теперь поздно. Вона — сам товарищ Ступак жалуют.

— Игумен Панфутий тоже руку приложил, — с каким-то намеком произнес Василий Чулков — монтажник не ахти, но самый образованный человек в бригаде. Пятый курс вечернего отделения дотягивает. Не сегодня-завтра вступит сюда каким-либо начальником. — Если и Ваня снизойдет, быть Генке лауреатом.

Молча оглядел Чулкова бригадир. Внушительный вид у парня. Твердый взгляд, осанка. Чем не преемник Носача? Но пока ты в бригаде, пока ты… Да и сам Чулков понял. Усмехнулся. Детская игра взрослых людей. Зачем? Ну, хорошо, молчу, молчу.

— Здравствовать вам, умелые руки, — чуть-чуть наигранно произнес Захар Корнеевич, встав рядом с Генкой. Может, ненароком встал, но все в бригаде давно знали: Захар Корнеевич бескорыстно помогает Генке. И не только «Антилопу» сооружать. Не удивлялись, не восхищались, не порицали. В жизни всякое бывает. И ответили дружно и благожелательно:

— Здравствуйте, Захар Корнеич.

Не всегда такое услышишь в этом коллективе. Видно, хороша тут сейчас атмосфера. Творческая. Улыбнулся Ступак, повергал увесистым носом, вынул из кармана куртки сверкающий стальной цилиндр с широкой проточкой на одном конце и крестообразным разрезом на другом, вручил Генке.

— Ставь на место.

Все ясно. Они не просто друзья, они соавторы.

Генка взял сверкающий цилиндрик, присел на корточки перед своим агрегатом, взял из инструментального ящика разводной ключ, покряхтел, оглянулся на бригадира: дескать, это не я виноват, что детали запоздали, надвинул поглубже истрепанный берет и принялся за работу.

— Вот и зайцу хвост подлиннее, — заметил Рыжов, видно, не очень симпатизирующий этой затее. — На почве мира и дружбы сейчас Мошкара принесет какую-либо загогулинку, и будет у нас агрегат пхай-пхай.

— Жорка принесет, — усмехнулся Гриша Погасян. — Совсем скоро.

Павлов осуждающе качнул головой, ну, что за манера, пусть все будет неожиданностью. Но вон топает Жорка Тихий с каким-то мешком в руке. Подошел, молча осмотрел агрегат и Генку за работой, сунул обе руки в мешок и долго что-то там мацал, будто не мог подцепить половчее что-то живое и вертлявое. Вынул, привзвесил на обеих ладонях, произнес единственное слово:

— Болванка.

— Теперь все, — сообщил Генка, выпрямляясь и забирая из рук Тихого увесистую деталь. — Через пять минут можно пускать на полную мощность и с гарантией.

— Жаль! — указал Павлов на часы.

До начала смены оставалось три минуты. А надо еще переодеться. И все, кроме Генки, пошли в раздевалку. Захар Корнеевич, все же начальство, ненормированный день, на минутку задержался, осмотрел все вокруг агрегата, посмотрел на Стрельцова, что-то очень уж подозрительно равнодушного. Подумал сожалеюще: «Видно, судьба. Виктор-Миктор куда ни шло, с директорским обормотом шляться не позволю…»

У двери в бытовку Игорь Рыжов остановился, выждал, пока Ступак закроет дверь конторки, и вернулся. Подошел к вагону-котлу, на котором Стрельцов приваривал большой кронштейн, крикнул бодро:

— Ва-ань, поговорить надо.

Стрельцов снял с головы защитную маску, положил в нее рукавицы, повесил электродержатель так, чтоб не коснулся металла, оглядел сверху пролет и начал спускаться по стремянке.

— Первое и самое важное, — начал Рыжов, не дожидаясь, пока Стрельцов спустится. — Надо тебе посмотреть журнал в штабе. Там такого понарисовали, хоть полундру пой…

— Ну что? — кивнул Стрельцов на Генкин агрегат.

— Поди сам посмотри, не барин.

— А потом скажут: «Стрельцов придумал на погибель рабочему классу и во вред производству».

— Кто скажет?

— Найдутся. А так: сам товарищ Носач старается, никому и никакой опасности.

— Что говорить, — усмехнулся Рыжов. — А я-то думал, чего ты сторонишься. Ну, ладненько, я все ж насчет штабного журнала.

— А там что?

— Егор Тушков оскорбил дежурного по штабу. Танюшка… прости, пожалуйста, тоже с ним. Нехорошо. Позвони папаше. Нет, я не настаиваю, но будет хуже, когда мы его в лапти обуем. Я лично терпеть не намерен. Или хватит таких картинок, или я в дружину не явлюсь.

— Там без моих звонков пыль столбом, — вздохнул Стрельцов. — Я позвоню, конечно, но мало что изменится. И в дружину, если подневольно, не ходи. Одним меньше, одним больше… Откуда Егора взяли?

— Из «Спорта». Ты вот как давай, ты иди и позвони папеньке, а потом, что он там скажет, будем курс определять.

— Хорошо, — согласно кивнул Стрельцов. — Но вот что, брат… Я не гадалка, но говорю наперед: мама-папа ему не указ. И еще: не будет папа ввязываться ни при каких обстоятельствах.

— Чушь какая-то, — развел руками Рыжов. — Не родной, что ли?

— Родной. Но вырос. Поздно хватились. Но если бы нам удалось, если бы… ну, сам понимаешь, не для Егора, для директора было бы лучше. Директор, он… как бы тебе сказать… Ну, да ладно! — и направился в сторону табельной.

Табельщица уступила Стрельцову место за своим маленьким столиком, начала что-то приводить в порядок, но Иван попросил:

— Галя, давай я один тут побуду. Я ничего не трону. Минут пять. Погуляй. Да. Привет тебе, — и улыбнулся, увидав, как Галка зарделась. Даже не спросила от кого — скорей краснеть. Это хорошо. Счастливый Мишка. Все понятно и здорово. Ну, да ладно.

Директор отозвался сразу. Но когда Иван назвал себя, переспросил:

— Кто-кто?

— Начальник штаба заводской народной дружины Стрельцов.

— Ах да! Ну и что вы мне хотели сказать?

Понятно. Дома все известно.

— Как нам быть? — мягко спросил Иван. Но сам по себе вопрос был щекотливый.

— Вам? — опять переспросил Владимир Васильевич. — Право, не могу ничего посоветовать.

«Что ж ты не спросил: о чем я? Попался, умный ты человек». Но не злорадствовал Стрельцов, искренне сочувствовал отцу. Просто отцу, а не директору. Впрочем, если бы этот отец не был директором, проблема решалась бы по-иному.

— Владимир Васильевич. Пожалуйста, не подумайте, что мне все это нравится, — ровным голосом и отчетливо произнося каждое слово, продолжал Стрельцов. — Вы должны понять сложность этой ситуации. Не допущу я, чтоб народная дружина… вы понимаете — народная! — признала неуязвимость вашего сына. Это было бы очень плохо.

Долго сопел в трубку директор. Иван представил, как наливается багровым цветом его бычья шея, как уходят маленькие глаза под тяжелые надбровья, а огромные руки сжимают телефонную трубку.

— Поступайте, как велит вам… инструкция.

— Инструкции пишутся для живых людей, Владимир Васильевич. Не обижайтесь, но…

В трубке раздались гудки. Торопливо как-то, будто ей давно надоел такой разговор.

Сгорбился Стрельцов, уперев локти в крышку стола. Не от мыслей, от предчувствий. Легко сказать: «Поступайте по инструкции».

— Галя, — позвал Иван табельщицу. — Вот что, Галочка. Будет звонить директор или его супруга… Так вот, Галочка, меня нет. Нигде. Бегай ищи, нельзя начальству отказывать, но меня нет. Так надо, Галочка, так надо. Да. Ты Мишке скажи как-нибудь: не восемнадцать ему. Нет, я сам скажу. Не красней, Галя, все это хотя и грубовато, но крайне важно. Ну, бывай!

«А не послать ли все это… да и заняться своими делами? Найдется кто-либо, умнее, смекалистее, вежливее, ни себе, ни людям нервы не будет рвать, будет составлять гладкие отчеты, произносить зажигательные речи, спать спокойно. А я поступлю в институт, выучусь на инженера… Женюсь и дослужусь до директора. И мой сын…»

Стрельцов знал, что развитие идет не по замкнутому кругу, но испугался не на шутку, представив, что его сына тоже будут вызволять из какого-нибудь ресторана рабочие ребята и костить заодно с безобразником-сыном высокочтимого папеньку. Для чего жить, если от таких напастей нельзя избавиться? Ну а что значит нельзя или можно? Это лишь гоголевскому Пацюку вареники сами в рот летели. И в сметану сами макались. Но жевать-то все равно Пацюку приходилось. Или жуй, или глотай целиком. Опять вот проблема.

11

Опрессовка и сдача котла — дело обычное. Всего-то и хлопот: залить всю систему трубопроводов и барабан котла водой, подключить пресс, поднять в системе необходимое давление, предъявить котел приемщику и заполнить необходимую документацию. Ну, еще кое-какие малости, так все это в рабочем порядке.

Готовя котел под опрессовку, монтажники каждый раз как бы прощаются с тем, что создали, хотя вагоны-котлы похожи один на другой. Словом, бригада Павлова приступила к опрессовке котла чуточку суетливо, все шестеро, кроме Ивана Стрельцова. Иван уже на следующем котле. Правда, еще не приступал к сварке, пока что осматривает трубопровод острого пара, собранный на прихватки.

Вода в систему вагона-котла поступает прямо из гидранта под давлением в полторы-две атмосферы. Трубы разных сечений, впервые испытав даже такое мизерное давление, тонко гудят, вибрируют, где-то клокочет ненужный воздух, пробираясь пузырьками вверх, к воздушнику. Там, на самой верхотуре, восседает бригадир. Ему оттуда все видно, все слышно, все понятно. Он оттуда, как полководец во время сражения, подает команды и сигналы, меняет ситуацию, переставляет силы, оценивает предстоящее. И так часа два. Монтажники, сосредоточенные, молчаливые, шастают по всему котлу вверх-вниз, присматриваются, прислушиваются, даже принюхиваются. У пресса-толкушки замер Егор Тихий. Рука на станине рядом с кнопкой «Стоп», глаз — на стрелке манометра. Но и Павлова из вида не упускает. Если что — только от бригадира может поступить сигнал бедствия, и придется раньше времени останавливать пресс. Но Павлов пока невозмутим. На монгольского бурханчика похож. Только курит не трубку, а сигареты. И не просто курит — истребляет их бесперебойно.

Генка Топорков, расставшийся со своей «Антилопой», тоже неподвижен. Он у главного вентиля подпитки. Он принимает никому не понятные, да и не видные никому, кроме Генки, сигналы: указательный палец бригадира чуть вверх, значит, приоткрой вентиль побольше. Вниз — прикрой чуток. Рубанет по горизонтали — вовсе закрой. Рыжов забрался в самую паутину труб, показалось, травит сальник гран-буксы на игольчатом вентильке. Вентилек с голубиное яичко, но штука коварная. Приложил Игорь ухо к холодному и шершавому вентилю, скосил глаза от напряжения, слушает. Гриша Погасян стоит поодаль, как бы вовсе не принимая участие в таком деле. Но у него особая задача, ему нужно сосредоточиться. Василий Чуков приготовил лампу-переноску на длинном гибком проводе, если кто потребует, он тут как тут. Есть на котле такие укромные места, что там и днем с огнем не все увидишь. А пресс все наматывает своими тощими суставами, все ближе к заветной красной черточке стрелка манометра, все напряженнее гудит и вибрирует трубопровод.

Чуть не под носом у Павлова из небольшого краника-воздушника ударила тонкая струйка. Обдала бригадира колючими капельками. Присвистнула бойко. И исчезла, укрощенная незаметным движением бригадировой руки. Все. Сейчас стрелка манометра пойдет быстрее, сейчас начнется самое главное, самое страшное. Летит вниз пустая пачка из-под сигарет. Новую Павлов распечатает немного погодя, когда стрелка манометра коснется красной черточки.

Две тысячи сварных соединений, триста восемьдесят фланцевых. Да на любом рубеже, в любую секунду может полететь все прахом. Течь в теле отливки, в стенке трубы, вообще бог знает где, а стрелка манометра, паралитично вздрагивая, начнет опускаться. И хорошо, прямо-таки замечательно, если стрелка доберется до красной отметины плавно и добросовестно. В тот самый миг вскинет Егор Аниканович Тихий левую руку вверх, пальцем правой ткнет в кнопку «Стоп», и утихнет толкач, сделав свое дело. Генка в один полный оборот, единым махом перекроет вентиль, бригадир нарочито медленно сунет руку в карман, достанет непочатую пачку сигарет. Василий Чуков сунет вилку своей переноски в розетку и вступит в обязанности. Но самое ответственное теперь на Грише. Надо разыскать старшего приемщика Мошкару, надо сказать ему что-то такое, под его настроение, надо привести его к котлу, чтоб настроение не испортилось, надо сделать так, чтоб Мошкара приступил к приемке котла без выкрутасов. Если начнутся разговоры или, не дай бог, хотя бы малая перепалка, все пропало. Василий Чуков улыбнется Мошкаре, как лучшему другу, посветит и там, где видно, поддержит под локоток, даже там, где не нужно.

Мошкара, как видно, и сам робеет в такую минуту. Еще бы. Чуть не полмесяца химичили монтажники, что, где и как, разве усмотришь, а теперь с больной головы на здоровую. У них одна забота: спихнуть котел с рук. Подписан паспорт — им дальше хоть трава не расти. А если и после подписи что такое, а если и через год до аварии дойдет? Конечно, с монтажников тоже спросят, но главный спрос с него, со старшего приемщика. Об этом все знают, а потому без спешки, без суеты, а по возможности и вовсе помаленечку.

Гриша, войдя в роль, громко рассказывает отборные армянские анекдоты, и, если бы такое в обычное время, все падали бы от хохота, Егор Тихий делается на самом деле тихим и незаметным, потому — тоже все знают — умеет он встрять невпопад и подпортить дело. Игорь Рыжов вовсе исчезает куда-то. Не любит Мошкара, если во время приемки маячит перед глазами эта тельняга. Вообще не любит без особой необходимости смотреть на Рыжова. Но это особая статья. Словом, разыгрывается на котельном участке настоящий спектакль.

Но все это пока предстоит. До этого еще далеко. Пресс-толкач тюкает и тюкает тонким штоком в пофыркивающий цилиндр, черная стрелка все ближе и ближе к финишу, никто не обнаружил пока ни «слез», ни «отпотин», и такая тишина стоит в пролете, что дзенькающее пофыркивание пресса воспринимается как нечто нереальное. Еще немного, всего два маленьких деления, две коротеньких черточки до этого заветного финиша. Егор Тихий не выдерживает, чуть приподнимает левую руку, но сразу же опускает ее, цепляется пальцами за край цилиндра. Генка Топорков изогнулся влево, чтоб всем корпусом, всей силой своего не шибко мощного тела навалиться на маховик вентиля и перекрыть доступ воды в систему. Гриша Погасян достал носовой платок и машинально, как чтец-декламатор перед новым усилием, вытирает губы. Чуков смотрит на белую розетку, куда вот-вот воткнет вилку переноски. Павлов положил правую руку на колено. Он готов и к жизни и к смерти. Если все благополучно — мгновение — и в руке новая пачка сигарет, если… Но не дай бог, не дай бог.

Все. Коснулась черная стрелка красной черты. До половины прикрыла ее. Мгновение, еще одно мгновение, надо, чтоб по бокам черного появились тоненькие полосочки красного. С обеих сторон по тоненькой полосочке.

Взмах руки. Несколько отточенных движений — и полная тишина в пролете, такая полная, что появись тут сейчас обыкновенная муха, за бомбардировщик примут ее. Ждут люди. Еще минута ожидания и…

— А-а-а-а! — раздается истошный, совсем не человеческий, потрясающе возмущенный и гневный вскрик. Все, кто был в пролете, может, вообще в цехе, увидали Павлова. Стоит человек на сферическом барабане котла, воздел руки к небу и замер, сам сраженный собственным вскриком. Левая рука медленно опустилась и указала на спаренную трубу-калорифер, изогнутую калачом у его ног.

Все ясно. Да и стрелка манометра подтвердила. По ее краям уже не красные полосочки, по ее краям беда, восемь часов работы на ветер. Давление сбросить, воду слить, систему продуть, дефект устранить, снова залить воду… Ну а дальше что получится, тут никто не может знать наперед. Возможно, и еще вывернется где-либо притаившаяся до времени напасть. Потому, прежде чем сливать воду, надо просмотреть все, уже не надеясь на успех, а как бы комплектуя одну беду к другой. Их важно найти, устранить их можно заодно. Но настроение убито, надежды нет, и люди не спешат двинуться дальше.

— Чо там? — спросил Рыжов безучастно. Но и сам увидел: над спаренной трубой-калачом стоит мелкая пыль. Бьет из стыка тонкий фонтанчик и рассыпается пыльцой.

Павлов смахнул с плеч потертую синенькую курточку и с такой злобой и отвращением швырнул на искрящийся на солнышке фонтанчик, будто извивалась там огромная ядовитая змея. Пусть не отравляет пространство. Егор Тихий достал помятую пачку «Севера», сокрушенно оглядел. В прах, оказывается, растер, пока черная стрелочка двигалась к финишу. Генка Топорков, неловко задрав голову, стоял и ждал команды бригадира. Чуков швырнул переноску в кучу тряпья, приготовленного именно затем, чтоб вытирать трубопровод перед осмотром, Гриша Погасян расслабленно опустил руки и огляделся: куда бы сесть. Сел на штабелек асбоцементных кубиков, оставленных изолировщицами, встал, отошел шажка на два, произнес апатично:

— Вот так, дорогой, это тебе не армянское радио.

— Ефимова сюда! — все же вымолвил бригадир тихо и зловеще.

— Ефимова! — на весь белый свет продублировал команду Рыжов.

— Ва-ва… — ехидно отозвалось в утробах еще не законченных котлов.

А ведь он был — Ефимов. В соседнем котле трубопровод питательной воды варил. Тот самый, из-за которого сыр-бор загорелся у них с Иваном. Был и сплыл. Такое, хотя и редко, но случается. На глазах, как говорится, широкой общественности исчезает человек в момент самый нужный. Стоит Серегина колесница с кислородным баллоном на своем обычном месте, но ни редуктора нет на баллоне, ни шлангов не видно. Испарилось все.

— Где? — громче и требовательнее задал вопрос Павлов.

— Слезай ты оттуда, — посоветовал Рыжов бригадиру. — Еще ахнешься от перегрева, кто тебя лечить будет.

Все объяснила Галка Лукьянцева. Она появилась тут после смены по личным, если можно так сказать, мотивам. Растерянно развела руками, посмотрела на Павлова, сказала тоненько:

— Ушел. С полчаса назад. Смена-то давно кончилась. — И добавила, совсем ни к селу Ни к городу: — Мне показалось, он заболел.

Павлов слез со своей верхотуры, распечатал новую пачку сигарет, угостил Егора Тихого и сказал обыденно:

— Работать.

Самый мудрый вопрос в подобной ситуации вовсе не в том, кто виноват, важно: как справиться с бедой?

Подряд две сигареты выкурил Павлов, прежде чем сдвинуться с места. Но когда сдвинулся, пошел твердо и уверенно. В сторону конторки пошел.

12

Захар Корнеевич в конторке не один. У стены, на вытертой до глянца скамейке, сидит представительный молодой человек в светлой тройке. Лицо смущенное, бордовое, руки теребят забытые кем-то концы. Ворох разноцветных ниточек у ног молодого человека, неизвестно когда и зачем тут очутившегося. Мало ли кто и что? Павлов давно усвоил правило: при посторонних о неурядицах ни слова. Но и на долгие ожидания времени нет. Смена кончилась, встанет сейчас Захар Корнеевич, кивнет на прощанье и был таков. Конечно, без него тоже можно выкрутиться, но это будет уже стопроцентная партизанщина.

— Ну, чего ты? — мрачно пробубнил Ступак.

— Да вот… как вам сказать, — выжидательно и красноречиво уставился Павлов на незнакомца. Надеялся, поймет человек, удалится, откуда пришел. Но — сидит, знай свое — теребит дурацкий ком концов, роняя ниточки на лакированные туфельки. Пижон!

— В чем дело? — совсем неприязненно спросил Ступак.

— На калориферном калаче стык заплакал, — все же решился Павлов. — Минута делов, две ложки воды спустить, но Ефимов уже смотался.

— Обрадовал! — совсем издевательски бросил Ступак. — От вас… таких, чего хорошего ждать-то? — и почему-то весь гнев своего взгляда сосредоточил на парне в светлой тройке. Что-то тут у них произошло, просто так Захар Корнеевич ни улыбками, ни гневом никого не одаривает. Но у каждого свои заботы.

— Надо сварщика искать, — подсказал Павлов, тоже недобро оглядев ненужного сейчас свидетеля. Знал бригадир — при свидетелях Носач особенно любит покуражиться, власть свою показать.

— Ищи! — выдвинул Ступак ящик своего стола. — Тебе какого? Рыженького, черненького, полосатенького?

Теперь пропало. Закусил удила товарищ начальник. Дальше, если и получится, то ненужная перепалка.

— План летит, — напомнил Павлов без всякой надежды. — На целую смену выскакиваем из графика. Если добудем сварщика, на два часа работы. Поймите…

— Да понял я, понял, — немного утихомирился Ступак. — Ты-то сам понимаешь, о чем завел разговор? Варил Ефимов, клеймо стоит его. Кто имеет право подступиться к тому стыку?

— Так там же пустяк. Клеймо останется ефимовское. Капнуть…

— Кто согласится, кто?

— Я, — встал парень в светлой тройке. Никакой он не пижон, просто тут у них что-то не по резьбе пошло.

— Вы? — переспросил Ступак, осматривая парня сверху вниз. — А как это будет выглядеть со стороны законности?

— Нормально во всех отношениях, — улыбнулся парень. И протянул Павлову руку. — Ивлев. Виктор Ивлев. Сливайте воду, а мне бы во что-либо переодеться.

Не принял Павлов предложения, хотя понял: спасение совсем близко. Вопросительно посмотрел на Ступака.

— Наш новый технолог, — неохотно пробубнил Захар Корнеевич. — Любитель конфликтных ситуаций. А? Товарищ Ивлев?

— Наоборот, — спокойно возразил Ивлев. — Большой или маленький может получиться конфликт, мы его враз похерим. А вы что же — против?

— Нет, но… нужен дипломированный газосварщик, — опять утратив веру в близкое избавление, пояснил Павлов.

— Я и есть дипломированный газосварщик, — дотронулся Ивлев указательным пальцем до ромбика на лацкане. — Электросварщик тоже дипломированный. Диплом в порядке, хотя и не на руках. Завтра, если понадобится…

— Да не понадобится, не понадобится, — воспрянул Павлов. — Клеймо сбоку, дефект сверху. Если умело, нетронутое останется Серегино клеймо. Вы как — под сто десять варили?

— И под сто десять, и выше, — похвастался Ивлев. — Последнее время я в цехе цистерностроения работал. Давление, правда, там невысокое… Но я в другом отделе, — многозначительно улыбнулся он.

Вспомнил Павлов, есть там у них такой отдел. Там всего двое варят, а на тех двоих целая лаборатория работает. И окончательно убедился, что парня бог послал.

— До свидания… Захар Корнеевич, — что-то очень охотно произнес Ивлев, направляясь на выход. — Завтра я официально вступаю в должность, познакомимся поближе.

Выйдя в пролет, Ивлев взял Павлова под руку и странным каким-то тоном вымолвил:

— И такое бывает. Ты его ждешь с моря на кораблях, а он с поля на волах. Спасибо, браток, выручил ты меня.

Не стал докапываться Павлов, почему и как он выручил, не до этого было. Но еще раз предупредил:

— Дело ответственное. Если мы испортим стык, Серега опротестует. Он у нас…

— Да не беспокойся, — тряхнул Ивлев Павлова за плечи. — Я понимаю, если внизу, хлопот до полночи, а верхний — мы еще к ужину домой успеем. Как он — ручьем, слезой или пятнышком?

— Фонтаном.

— О-о! Что ж так? Сварщик липовый?

— Не сказать, — пожал Павлов плечами. — С кем не бывает. — Хотел добавить, что не сварщик — человек он плохой, но промолчал. Да и с чего это на откровенность потянуло? Тем более, придет в цех, сам увидит. А еще подумалось, что, возможно, Серега не такой уж хлам. Никому не нравится, когда к нему в карман лезут. И спросил, не сдержав примитивного любопытства: — А что это у вас тут получилось? Чего это вы друг на друга, как Жучка на кошку?

— Это не тут получилось, — с непонятной грустью ответил Ивлев. И перебил, видя, что Павлов готов и дальше задавать вопросы: — Если можно, не рекламируйте мое вмешательство приемщику. Не любят такого в ОТК. Да и… технолог я теперь, а не сварщик.

«Еще раздумает», — оробел Павлов. И, как бывает в подобных случаях, начал перегибать:

— За нами не заржавеет. Что мы, не понимаем? Дела делать надо, а табак курит каждый свой.

— Ты что? — остановился Ивлев. — А-а-а, понятно, но я тоже шутник. Могу повернуться, и будь здоров. Такие шуточки, браток, на потом оставь.

Дальше все шло как-то очень уж споро и гладко. Подойдя к вагону-котлу, Павлов спросил Погасяна:

— Есть еще?

— Тихо, — ответил Гриша, пристально рассматривая Ивлева.

— Лады. Снимай спецурку, — приказал Павлов. Гриша все понял. В момент смахнул куртку, брюки, покрутился на одной ноге, намереваясь разуться, но Ивлев усмехнулся, сказал:

— На два размера меньше. Ходи пока. Не замерзнешь в манишке?

— Солдат дымом греется, — ответил Гриша русской присказкой. — А что, если его чуточку пропилить?

— Неплохо, — согласился Ивлев. — Шуруй, пока я в твою шкуру влезу.

Рыжов принес инструмент. Чьи-то шланги, горелку, редуктор. Генка подключил к газовой магистрали. Чуков сбегал за сварочной проволокой. И через пяток минут Ивлев возвратил горелку Генке.

Долили водички, включили пресс.

Ивлев оделся в свою великолепную тройку и голосом технолога не посоветовал, приказал:

— Приглашайте приемщика.

— Приемщик только завтра, — сожалеюще объяснил Павлов. — У нашего Мошкары от и до. Ни минутки лишней… Ой, ля-ля! — всплеснул руками в изумлении. — Молиться нам или каяться? Федор Пантелеевич. Жив, здоров и на рабочем месте.

Гриша Погасян перекрестился, застегнул все пуговицы на куртке, поправил берет, потрогал что-то на том месте, где бывает узел галстука, и пошел навстречу Мошкаре.

Остановились. Говорили долго. Но, слава богу — вот они, приближаются. Мрачный товарищ Мошкара, добра не жди. Остановился, вздернул обоими плечами, пошевелил кончиком носа, подвигал кепкой и произнес приветливо:

— Здравствуйте…

— Здравия желаем, — ответил Ивлев, поняв, что приветствуют именно его. Понял суть, подал Мошкаре руку, посоветовал твердо: — Им немного не повезло. Надо выручить. Надо.

Видно было по глазам, очень хотелось Мошкаре спросить: «А кто вы такой?» Но эта великолепная светлая тройка, разве абы кто такие имеет? А что молодой, теперь модно молодежь выдвигать. Спроси, а он обидится. Может, потом пожалеешь, не все теперь обиды прощают. И сказал, опять улыбнувшись приветливо и добродушно:

— Это бывает. Как не выручить. Вася. Свети!

Подошел Стрельцов. Долго смотрел, будто не веря своим глазам, спросил не Павлова, Ивлева спросил:

— Вы что — околдовали нашего Пантелеича?

— Я с ним по-хорошему, он со мной по-хорошему, — не совсем уверенно объяснил Ивлев. Увидал, как Стрельцов усмехнулся, пожал плечами, спросил, тоже оглядывая Стрельцова внимательно, пристрастно: — Вы сварщик?

— Электро, — уточнил Стрельцов. — А вы?

Долго не отвечал Ивлев, следя взглядом за действиями Мошкары. Дотошный приемщик. Каждый стык, каждый фланец чуть не в лупу рассматривает. Где что подозрительное, жестом приглашает Чукова, светит Вася беспрекословно. И все же дело идет споро.

— Он что — не доверяет манометру? — спросил Ивлев.

— Никому он не доверяет.

— Расскажи у нас в Ереване, ни один ребенок не поверит, — резюмировал Погасян, когда Мошкара, добравшись до крана-воздушника, открыл его, тем самым закончив операцию приемки.

— Что ж, до завтра, — подал Ивлев руку Стрельцову. Подбежал Павлов, суетливо огляделся, вильнул глазами в сторону Мошкары, еще не спустившегося с котла, сказал, покашливая и нелепо жестикулируя:

— За знакомство надо бы… Дело такое сгрохали. Вань? Ты чего молчишь?

— Завтра совещание, — невпопад сказал Стрельцов.

— Завтра, завтра! — пуще засуетился Павлов. — На прошлой неделе тоже было завтра. Да мы что — в лежку разве? По маленькой, для знакомства. А? Виктор… А? По маленькой.

— В другой раз, — деликатно отказался Ивлев. — У нас еще будет такая возможность. Да и опасно это. Товарищ вон тот — он ведь догадается. Буду пока большим начальством. И громко добавил: — Спасибо, Федор Пантелеевич, большое спасибо. А вы, товарищи, учитесь и работать и добрые дела учитывать. Всего!

13

«Антилопа Гну» стояла рядом с Генкиным верстаком этаким укором совести. В пыли, в потеках излишне щедрой смазки, с застрявшей во «рту» трубой. Горестный недоделок, результат безалаберности наивного невежды. Лучше бы не было ничего этого: ни вспышки изобретательства, ни чувства локтя и радости победы, ни минутного торжества. Дорого обходятся ошибки. И не в том дело, что шуровать драчовым напильником теперь, после всего, что сулила «Антилопа», стало тяжелее. Конечно, тяжелее, но не в этом дело, не в этом. Как же так? Все помогали, значит, все верили. Все радовались, а теперь молчок. Отступились, разочаровались. А кто виноват? Много таких забот — это верно. Только не бывает так, чтоб от излишка забот люди делались равнодушными. Просто люди утрачивают восприимчивость. И к заботам, и к радостям, и друг к другу. Монотонная жизнь постепенно приучает к будничности. Ну, а наперекор укоренившимся привычкам даже праздники кажутся ненужной обузой.

— Потеем? — услышал Генка не очень-то интересный вопрос.

Новый технолог. Сам новый, а вопросы задает старенькие. Положил Генка напильник, провел концами по обработанной поверхности, покивал, утверждая высказанное технологом, но сказал неожиданное. Любил неожиданное, если оно и не к месту:

— Люди спутники запускают, от земли отрываются, а у нас, как на Западном фронте.

— А что на Западном? — захотел уточнить технолог. Подошел, подал руку. Генка, как принято, пожать руку не решился, подставил запястье, тут не испачкаешься. Взял технолог его руку у запястья, будто не понял, что подставлена она для пожатия, внимательно осмотрел совсем тоненькую кость почти без признаков мускулов, улыбнулся и спросил: — Ну, так что на Западном?

— Без перемен, — пояснил Генка. — Воюют, воюют, а никто ни с места.

— Так не бывает. И не было так. Это кто-то кого-то хотел обмануть.

— У нас все бывает.

— И у вас не бывает. Ни у кого так не может быть. У твоей прялки одной детали не хватает.

— Какой? — сорвалось у Генки. И он подумал: «Сейчас скажет: «Кувалды. Чтоб сделать металлолом». Ну и пусть, если умный».

— Узды у нее не хватает, — вполне серьезно сказал Ивлев. — Я думал. Почему карборунды рвут поверхность? Почему не рвут, если обрабатывать одним? Но одним нельзя. Не добиться точной окружности.

— Они не рвут, они бьют, — сказал Генка, почуяв, что сейчас произойдет нечто важное, решающее. — Не добились мы точной сцентровки. Один круг вращается быстрее, второй не успевает. Разница скоростей. А как их уравновесить, я не знаю.

— Я знаю.

— Если бы, — недоверчиво поглядел Генка прямо в глаза технолога. Нет это была не подначка.

— Ты когда-нибудь слышал, что есть автоматический регулятор скорости? — доверчиво, по-товарищески улыбнувшись, спросил Ивлев. Понятно, не в том дело: слышал Генка или не слышал, важно, что регулятор скорости имеется. — На твою прялку…

— Ее «Антилопой Гну» прозвали.

— Метко, — согласился Ивлев. — Так вот — нужны два регулятора. На каждый карборунд.

— И все? — опешил Генка.

— Не мало, — качнул головой технолог. — Их надо еще как-то совместить. Я уже глядел это, — кивнул в сторону «Антилопы», — нужно менять принцип сцентровки карборундов. Кто тебя надоумил поставить на конусную ось?

Не хотелось Генке выдавать хороших людей. Но нельзя. Он откровенно. С ним надо тоже откровенно. И сказал, потупясь:

— Захар Корнеевич. Не сам он, у него дочь… институт заканчивает. Но она ни при чем. Она, может, не знала, для чего карборунды центруются… — И умолк. Что он такого сказал, почему технолог сделался мрачным и отчужденным? Смотрит в пол, дергает бровями, зубы сжал, а по щекам пятна. Белые, красные… Что случилось?

— Ты вот что… давай так, — после долгой паузы заговорил технолог. — Давай… значит, так. Останешься завтра после смены. Жди, пока все ваши уйдут. Можешь сбегать в столовку, перекусить. Задержимся часика на три, если не больше. Принято?

— Лады! — протянул Генка руку, забыв, что испачканную ладонь подавать для пожатия неэтично.

— До завтра, — не заметив оплошки, пожал Ивлев руку. И пошел бодро, наверно, куда-то по спешным делам.

Посмотрел Генка на «Антилопу», взял чистые концы и принялся вытирать потеки масла, мазки пыли, крапинки ржавчины на полозках и консолях.

«Мир не без добрых людей, казак не без доли, — вспомнилась пословица, которую часто употреблял преподаватель ПТУ. И еще вспомнилась его же любимая присказка: — Только дырки от макарон никому не нужны, в жизни любая вещь может пригодиться».

Взял тяжелый напильник, легонько постучал ребром по верстаку, сбивая опилки, примерился и шоркнул по концу трубы. Надежды дело хорошее, но их в барабан котла вместо трубы не вставишь.

Подошел Погасян. Подозрительно осмотрел помолодевшую «Антилопу», сказал озабоченно:

— Горим. Столпились все в кучу, как на ярмарке. Завтра вальцевать, а у нас отверстия не расточены.

— Нам-то что, не мы растачиваем, — не принял Генка Гришиной озабоченности. Догадался: что-то другое тяготит товарища.

И вовсе не понятный вопрос:

— Зачем ее прихорашиваешь?

— А что? — растерялся Генка.

— То самое, дорогой, теперь нам любое лыко в строку вставят. Сегодня совещание, дорогой, будут решать: можно доверять нам или мы мелкие трепачи.

— Кто будет решать? — возмутился Топорков. — Трепачи мы или не трепачи, мы свое дело на других не валим.

— В Ереване есть такой анекдот. Вартам говорит Оганесу…

— Да ну их — твои анекдоты, — грубо оборвал Генка Погасяна. — Мы не в Ереване. Никто не имеет права ставить такой вопрос. Никто!

— Еще как поставят.

— А я не верю! — упорствовал Топорков. — Я работаю на совесть, и потому будьте добры уважать меня. Будьте добры! — так брякнул напильником по верстаку, что почти половина отлетела в сторону, тонко дзенькнув по ребру «Антилопы».

Конечно же нельзя инструмент ломать, но промолчал Гриша. Вздохнул сокрушенно, почмокал толстыми губами, открыл свой инструментальный шкаф, взял бархатный напильник и встал к своим тисам. Оттуда с недобрым упорством прозвучало:

— Убрать бы ее… эту машину. Совещание сегодня.

14

Это было первое совещание, с которого, собственно, начиналась деятельность Виталия Николаевича Колыванова в должности начальника цеха. Трижды откладывали это совещание в различных инстанциях и по разным причинам, но вот — сегодня.

Правда, Виталий Николаевич не совсем отчетливо видел сущность проблемы, которую сегодня предстоит обсуждать. Не успел разобраться. А еще — он подозревал, что мало кто из участников этого совещания успел разобраться по-настоящему и глубоко, а потому речи будут говорить вокруг да около. Но в четвертый раз откладывать совещание нельзя. Не позволят.

Будучи инженером бригады внешнего монтажа, Виталий Николаевич побывал и на крупнейших новостройках, и на заводах с устоявшимися традициями, посидел на совещаниях разных уровней и даже в главках. Много хвалебных и просто трескучих слов сказано в пользу хозрасчетных комплексных бригад, много цифр доказывает безоговорочную полезность таких начинаний, но по сути своей начинание это и не ново, и не столь перспективно. В принципе, в разных вариантах такое было еще в тридцатых годах и сразу после войны, что вовсе не значит, будто такой метод работы сам по себе не вносит ничего нового и нужного. Словом, в разговоре и призывах как-то затерялась суть. Жаль. Но вот здесь, в цехе энергомонтажа, рождается на самом деле что-то принципиально новое. Что-то? Да ведь новое всегда что-то, не вдруг и не каждый может увидеть самую, как говорится, сердцевину.

В бригаде Павлова давно уже сложилась атмосфера, во многом не похожая на общую ситуацию в цехе. Разные люди давали различные толкования и объяснения этому явлению. Слышал, например, Виталий Николаевич как-то: «Стрельцов свои замашки прививает. Нахватался у деда Гордея». И не какой-нибудь салага говорил такое, кадровый заводчанин Ступак говорил. «Нет рентабельности в павловских новшествах», — категорически заявил совсем недавно заводской экономист. Директор и вовсе насторожил: «Вы присмотритесь там, как все это влияет на трудовую дисциплину? Своевольство редко цементирует».

Предварительное мнение начальства отрицательное. Это ясно. Но если это мнение необоснованное, если в предложении павловцев есть и рентабельность, и перспективность, и, наконец-то, нечто полезное и новое в производственных отношениях, начальство не будет отстаивать своего предварительного мнения. Начальство одобрит. Ну а если оно право в своих предварительных оценках, а тут, наперекор им, только бы прослыть новаторами, люди одобрят недоброе? Проглядывается что-то болезненное в этих предложениях. Очень уж категорично требуют устранения приемщиков ОТК, к чему явно не готовы в других бригадах. Какое-то повальное учение, тоже не совсем здоровое стремление в инженеры. Конечно, учение свет, но зачем просто монтажнику инженерное образование? Поможет ли высшее образование работе? Есть, есть там зернышко, которое надо взрастить. В обязательствах павловцев есть такой пункт: «Предельно экономичное расходование средств и материалов». Тоже несколько обтекаемая формулировка, но ее не трудно конкретизировать. При обсуждении. И с этого, быть может, следует начинать.

И все равно не ясно: где суть проблемы? А тут еще парторг где-то запропастился, вечно у него неотложные дела наслаиваются на крайне неотложные. Знает же — не только экономика лежит в основе павловских предложений, но и политика. Вот и занялся бы этой политикой, если успел сам разобраться. Не успел, посоветоваться пора. Нельзя же опираться на голые эмоции…

Парторг цеха Колосков будто под дверью ждал. Тихонечко так переступил порог, к чему-то прислушался, улыбнулся хитренько и сказал:

— Запарка, мил друг товарищ начальник цеха?

Хороший мужик Антон Сергеевич Колосков. Понимающий, решительный и принципиальный. Но никак не понять: когда он настроен шутливо, а когда серьезно? Правда, при народе Колосков строго официален, никаких фамильярностей, но все равно не поймешь его.

— Сядь, отдышись, — предложил Колыванов стул рядом со своим. — Я тут мозги торчком поставил, никак не пойму…

— Погоди, прочти вот это, — подал Колосков Виталию Николаевичу смятый листок бумаги.

— Что это? — настороженно отстранился начальник цеха.

— Рапортичка. Приемщик Мошкара накатал.

— Накатал?

— Вот именно.

— Зачем ее читать, если накатал?

— Затем читать, чтоб порядок не нарушать. Читай, читай!

Прочел Колыванов рапортичку. Подергал плечами, вопросительно посмотрел на парторга, сказал неуверенно:

— Врет ведь. Все начисто врет. Я ж его знаю, никто его не принудит, если упрется. — И хотел возвратить рапортичку Колоскову.

— Э, нет, — решительно отстранил парторг. — Это не по моему ведомству. Вон там напиши наискосочек: «Врешь ты, Мошкара». И все. И в архив.

— Ты напиши, — все же вернул Колыванов рапортичку. — Так и напиши: «Аполитичная попытка дискредитировать новаторский почин».

— А ты, мил друг, не шибко востер в политике, — укоризненно покачал головой Колосков. — Если налицо попытка такой дискредитации, то это не аполитично, это антиполитично. Это, сам понимаешь, обвинение не шуточное.

— Тогда ничего не пиши, — охотно согласился Колыванов. — Просто скажи этому Мошкаре: «Ай-яй, товарищ Мошкара, негоже так». Ну, хватит, хватит. Тут вот поважнее задачка, — потянул к себе красную папку с запачканными тесемочками. — Ты хоть вникал, что тут? — прихлопнул ладонью по папке.

— Вникал. Изо всех сил, — вздохнул Колосков. — Гордиев узел.

— Похуже, брат, похуже, — возразил Колыванов, извлекая из папки несколько листков, скрепленных ниточкой. — Бомба замедленного действия. Снаружи вроде так себе, ящичек с дырочкой, а внутри тик-так, тик-так. Ты полез на печку греться после трудов праведных, а она — громых, и ваших нет.

— Ты что — сапером служил? — спросил Колосков, не прикасаясь к листкам, но искоса прочитал: «Обязательства будущей комплексной хозрасчетной бригады, готовой возглавить борьбу за коммунистический труд». Наверно, Павлов сочинял. Стрельцов такое не сумеет.

— Что будешь говорить на совещании? — задал Колыванов прямой вопрос.

— Я за бомбу, она мне нравится.

— В целом?

— Детали уточним сообща. Да чего ты боишься, мы же сюда не каких-то махновцев приглашаем, мы… Ты чего улыбаешься?

— Его зовут Махно, а их всех — махновцами, — даже фыркнул Колыванов.

— А ты не слышал, как тебя зовут? — спросил Колосков.

— Да слышал…

— Ну, вот. Так… что я? Ах да! Обсудим. Затем и собираемся. — И привычным жестом пригладил торчащий на макушке хохолок. Ох уж этот хохолок. Сказать бы, как прозвали рабочие самого Колоскова. Небось обидится. — Но потом, потом такие дела. Через полчаса совещание начнется. Должно начаться.

Телефон дзенькнул всего разок. Коротко, вежливо. Колосков взял трубку, послушал, спросил:

— А кто с котельного? А-а! Нет, не отменяется. Передайте Захару Корнеевичу, что мы его ждем. Почему с нетерпением? Просто ждем. Да, Стрельцова тоже. И Павлова, и Стрельцова. Вот что, товарищ Погасян, я пригласил бы всех вас, но тут у нас тесновато. И еще просьба: где-то у вас там технолог новый. Да, Ивлев. Постарайтесь и его увидать. Ну а как же, товарищ Мошкара — лицо заинтересованное, обязан быть. — И, опять пригладив злосчастный хохолок, положил трубку. Посмотрел на Колыванова, сказал со значением: — Они там не простачки. Я понял так: наше решение — это наше решение, у них все решено. Вот так, мил человек. С этим тоже надо считаться. Его Величество Рабочий класс. Хозяин производства, если мы не любители пустословия.

— А знаешь, — оживился Колыванов. — Скажи-ка вступительное слово. Насчет его величества и хозяина. К месту пошло бы.

— Не-э-э, — сощурил Колосков озорные глаза. — Лекция в другой раз, нынче будем по делу говорить. И ты не увиливай, не выйдет.

— Легко сказать, — сник Виталий Николаевич. — Первое мое совещание, проба пера. Ну да ладно, давай психическую! — и так энергично принялся наводить на своем столе порядок, словно и в самом деле готовился к психической атаке. — Никак не пойму, что у них? — раздраженно вскочил он и указал на дверь, будто именно там ждали все эти, которые… — Это предвестие революции? Какой? Социальной, технической, бытовой? Они там говорят: «Усилиями бригады обеспечить всех нуждающихся минимальным жильем». Да, так и написано, полюбуйся.

«Павлов, — утвердился в своем предположении Колосков. — До чего кудреватый парень. Но идея верная. Хорошая. Если осуществима».

— Ты чего молчишь, как селедка в магазине? — рассердился Колыванов. — У других вон парторги…

— Да хватит тебе, — дотронулся Колосков до плеча начальника цеха. — Ну, что они — враги нам?

— Друзья тоже разные, — не принял Колыванов такого утешения. Еще раз переформировал бумаги и папки на столе, сел, потер виски ладонями. — Я не цепляюсь, не подумай. Но если меня долой, а его опять на это место… Не-э, так не годится.

— Видишь ли, — вполне серьезно произнес Колосков. — Я довольно отчетливо представляю расстановку сил. Пока что большинство не с нами. Но вот что сказал мне Терехов. Ты послушай, послушай! Не смотри, что они с Иваном Стрельцовым разного возраста, они ровесники по мировоззрению. Так вот: «Это хорошее начало. Не позволим глушить».

— А мне директор вот что сказал! — опять вскочил Колыванов. — «Своевольство редко цементирует». Понял? А еще вот что скажу я тебе. Ступак по году никаких совещаний не собирал, а с планом справлялся.

— Не надо, прошу тебя, — сухо, отчужденно произнес Колосков. — До определенной черты можно критиковать и сомневаться, но ты, как вижу, рвешься куда глубже. Не надо. Если следовать твоей логике, надо возвратиться в довоенные времена, когда Ступаки вовсе малограмотными были. Не надо. Успокойся. Ты и сам знаешь: они не глупее нас, не рвутся ни к власти, ни в герои. Они — за лучшее. За лучшую жизнь, если на то пошло. И мы с тобой за лучшую жизнь. Потому, где же разногласия? В методах исполнения? Ну и ладно, это лишь на пользу дела. Они своими методами, мы — своими, а все вместе к одной цели. Для этого и совещания собирают. А что Ступак не собирал, так ему и теперешняя жизнь вполне по душе. Ему прошлая, если хочешь знать, всего милее. На том и кончим наше предварительное совещание. Идут! — и, поправив сбившийся галстук, приоткрыл дверь. — Заходите, товарищи, прошу вас. А-а-а, Виктор Семеныч! Ну, как? На новом месте приснись жених невесте? Что приснилось жениху?

— Ничего не приснилось, — смущенно ответил Ивлев. — Сплю, наверно, слишком мало. Некогда сны рассматривать.

— Ну, это зря, зря-а, — пожурил Ивлева парторг. — Спать надо хорошенько… Здравствуй, здравствуй! — подал руку Павлову. — Ты тоже мало спишь? Чего это у тебя глаза блеклые?

— Нормально спим, — невнятно буркнул Павлов. И глаза у него были ничуть не блеклые, шустрые глаза. За пять секунд все увидели. Начальника цеха в его расстроенном состоянии, и подумал Павлов, что петиция их тут не нашла сочувствующих.

— Поди-ка сюда, поди-ка, — взял Колосков Ивлева под руку и отвел его в дальний угол за сейф. — Что скажешь сейчас о предложении Стрельцова? Мне нужно знать твое мнение.

— Сварка тонкостенных труб — проблема немалая, — уклончиво вымолвил Ивлев. — Нет ни однозначного решения, ни единого мнения. Многое зависит от сварщика. Только талантливый может такое взять на себя. Нам решать, не оглядываясь на всесоюзную арену. У нас есть кому доверить. Ну а Мошкара… тут и вовсе сбоку припека. У него иные планы. И еще: по всем предложениям я полностью за. Буду не только голосовать, буду помогать во всю силу.

— Ну и спасибо, — обнял Колосков Виктора. — Я знал, я уверен был. Значит, давай психическую.

— Как? — не понял концовки Ивлев. — А-а-а, — улыбнулся, уловив подтекст. — На такое они горазды. И еще два слова, — попридержал Колоскова за локоть. — Непременно свяжись с кафедрой сварки. Хорошенько свяжись. Там толковые ребята, помогут теоретическими обоснованиями. Пригодится, я думаю.

Захар Корнеевич пришел один. Но вслед за ним, правда, не по пятам, явились Мошкара и бригадир сварщиков из заготовительного отдела Никанор Ступак. Неодобрительно покосился Колыванов на эту пару. Да и не приглашали сюда Никанора. Но при народе поворачивать назад нельзя. Все ж бригадир. И дела у него там не плохи. Пусть посидит. И все же заметил Мошкаре:

— Вы бы, Федор Пантелеевич, с другими бригадирами тоже подружились. На пользу дела.

— Учту, — покладисто кивнул Мошкара. Сел с краешка, поскрипел стулом, закрыл глаза. Вот, мол, тихий я и смирный, а на меня все жалуются. А я тоже рабочий класс, устал, видите как…

От Стрельцова пахло совсем свежим дымом сгоревшей электродной обмазки, в глазах — азарт и искорки веселой усмешки, в руке — новенькая рукавица с чем-то тяжелым и теплым. Дымилась рукавица, тоже распространяя острый запах сгоревшего электрода.

— Здравствуйте, товарищи, — весело бросил Стрельцов. Потеснил Павлова, сел, свесив руку с дымящейся рукавицей под стул.

— Ну, чо? — шепотом спросил Павлов.

— Нормально.

— А он чо?

— Сказал: пойдет.

— Ну, давай! Давай, давай! — характерным жестом указал Павлов в пол. Таким жестом, бывало, зрители повелевали гладиатору-победителю прикончить побежденного.

Встал Колыванов, уперся обоими кулаками в стол, пошатался чуть заметно, словно убеждаясь: прочно ли устроился? Произнес тихо, но уверенно:

— Товарищи! Мы собрались сегодня, чтоб совместно обсудить ряд назревших и неотложных вопросов. А вначале коротенькое сообщение, как мне кажется, впрямую связанное с тем, о чем нам и предстоит говорить. На котельном участке наблюдается нервозность и суета. То и дело там рвется график, по необъяснимым причинам затеваются мелкие конфликты, просто перебранка. Это мешает видеть главное. Говоря понятнее, это новая завеса, для некоей маскировки. Сегодня директор высказал опасение, что с тринадцатым поездом мы вовремя не выйдем, а четырнадцатый придется брать штурмом.

— У гадалки он об этом справлялся? — подал реплику Захар Корнеевич. — По котельному все идет планомерно.

— Не все! — резко оборвал Колыванов. — Точнее, если не в обиду примете, ничего не идет у вас планомерно. Доказать? Ну, ну, я ж сказал, не обижайтесь. Моя ответственность вместе с вашей. И дальше, но теперь о том, ради чего мы собрались.

Никому и в голову не пришло бы, что пять минут назад Колыванов вовсе не знал, как быть, что говорить, как говорить на первом этом совещании? Колосков смотрел на Колыванова озадаченно и незаметно, не для него, одобрительно кивал. И хотя начальник цеха еще не подступил к тому главному, о чем тут шла речь пять минут назад, видно было, что он готов и скажет правильно.

— Почему на котельном до сих пор не освоили электросварки тонкостенных труб? — мягко, ни к кому не обращаясь, спросил Колыванов. — Ответить просто: не успели. Или по-иному как, но нужен не ответ, нужно дело. Кто дал вам право, товарищ Мошкара, вырезать пробный стык, сваренный Стрельцовым с ведома и согласия всех компетентных инстанций?

— Технокарта мне дала такое право, — не открывая глаз и не шелохнувшись, ответил Мошкара. Стало ясно: он готов к сражению, он знает, что главное впереди, и потому бережет силы.

— На разрешении подпись главного технолога, — напомнил Колыванов. — Неужели вы считаете…

— Технокарту делал не наш главный технолог, — напомнил Мошкара. Стало еще яснее. Он не намерен ни в чем уступать, он знает силу своих позиций. — Будет поправка законная, приму, не будет — не надо меня стращать.

— Вот так, — указал Колыванов на Мошкару. — Позиция дзота.

— Кзота, — опять поправил Мошкара.

— Нам, например, понятно, что в главк подают лишь окончательно отработанные предложения. Как их отработать, если мы не можем пальцем шевельнуть без разрешения товарища Мошкары?

— Отрабатывайте в лаборатории, — все так же невозмутимо произнес Федор Пантелеевич. — Заказчику нет дела до наших забот. У него свои заботы: надежен ли наш котел?

— Помолчите! — повысил голос Колыванов. — Мы не на посиделках. Если я сомневался — откуда берутся мелкие передряги на котельном, теперь мне понятно. Дело тонет в мелочах потому, что товарищ Мошкара… да и не он один, привык жить по мелочам.

— Это уже личное, — и опять бросил Мошкара. — Как я вижу, никого не касается.

Долго молчал Колыванов. Колосков подумал было, что реплика Мошкары смутила его, сбила, как говорится, с главной линии. Но нет, оказалось, Колыванов не хотел сорваться. Восстанавливал голос, как говорят ораторы.

— Вы читали в газетах, товарищ Мошкара, такие обязательства: «Работать и жить по-коммунистически»? — ровным, будничным тоном спросил начальник цеха. — Не читали? Ну, тут уж не я виноват. Читайте газеты — вот они, бесплатно. Лежат. Целехоньки. Можете пойти в нашу библиотеку. Там тоже лежат. Словом, ваши возражения принять нельзя. А теперь еще о важном. Вот тут, — показал он скрепленные ниточкой листы, — изложено дельное. Новое. Признаюсь, самому мне не совсем понятное…

— Можно два слова? — встал Стрельцов.

— Ну, если два, — разрешил Колыванов.

— Я и вовсе без слов обошелся бы, — улыбнулся Стрельцов, подходя к столу начальника цеха. — Вот! — вытряхнул он из рукавицы два конца трубы с шовчиком посредине. — Вот! — достал из кармана блестящий шарик и опустил его в отверстие трубы. Шарик мягко звякнул и вывалился с другого конца. — Это калибр, — пояснил Стрельцов. — Ни одного прогара. А еще вот, — достал он из нагрудного кармана квадратную пленку-негатив. — Рентгенснимок предыдущего стыка. Ни одной поры. И этот, и тот стыки сварены в неповоротном положении, по месту. Ну, а насчет технокарты — и это одолеем. Технокарты пишут на бумаге, здесь вот — сталь. Сталь! — повторил он, оглянувшись на Мошкару. Чуточку помолчал, вопросительно глядя на Колыванова, продолжил спокойнее: — На каждом котле двести восемнадцать рублей экономии. Маловато, хорошо бы в тысячах, но… но тонкостенные трубы варят газом не только у нас. Все! — и вернулся на свое место, оставив на столе начальника цеха и рукавицу, и теплые еще образцы.

— Доказал! — ехидно бросил Мошкара, так и не открыв глаз.

— Ты спи, спи, — похлопал его по плечу Михаил Павлов. — Не надо воду мутить, нам ее пить приходится. Ты не понял? Ну, спи, спи. За получкой не опоздай только.

— Ничего, Никанор побудит, — покосился Мошкара на Павлова. — А ты гляди, не пришлось бы задом наперед двигать, как маневровой «кукушке».

15

С тяжелым чувством уходил Иван Стрельцов с этого первого при новом начальнике цеха совещания. В мыслях что-то мельтешило и путалось, но постепенно как бы отпечатывалось мнение: совещание начальник цеха собрал не для того, чтоб прояснить ситуацию по главным вопросам, а для того, чтоб узнать: кто на кого сердит? Хуже того, показалось, что Колыванову не интересны причины, а лишь последствия. Но и до совещания было всем ясно: Мошкара дружит с Никанором да и с Захаром Корнеевичем и терпеть не может Павлова. Еще раз выяснять такое в официальном порядке нет никакого смысла. Почему кто-то кого-то любит или не любит? Конечно, на этот вопрос ответить трудно. Любовь зла, но речь-то не о той любви, которая зла и слепа, производство — это не лужайка по луной, тут просто так не вздыхают и не бранятся. Почему Мошкара против передачи тонкостенных труб на электросварку? Может, потому лишь, что электросварщик Стрельцов, а газосварщик Ефимов? Если так, вопрос решается просто. Но Мошкара вообще против. Против всего, что содержится в предложении бригады. Значит, суть не в Стрельцове, по крайней мере, не только в Стрельцове. В чем же она — суть? Вот чем заняться бы на этом совещании. Но начальнику цеха виднее. К тому же, может, это правда, что проблемы, поднятые в предложениях бригады Павлова, нельзя решать в масштабах одного цеха. «Коммунизм на девять посадочных мест», — ехидно оценил все эти предложения Мошкара. Да, в бригаде всего девять человек, но разве речь шла только о нуждах бригады? И получился какой-то порочный круг. Проблема выходит за пределы бригады и цеха, но это, когда надо решать ее. Проблема узка, всего на девять посадочных мест, когда оценивают ее общее значение. Какая она на самом деле? Что так рассмешило Мошкару, когда коснулось дело жилищных условий? У него дом с мезонином, по две комнаты на живую душу. Егор Тихий не одолел мезонинных, у него по два метра на живую душу. Ну, так и что же, все на месте, пусть будет так? Игорек живет седьмой год в холостяцком общежитии, сам Павлов — в какой-то комнатушке-закутке у добросердой хозяюшки. Пусть живут, какая нам забота? А если они несут свои заботы в цех? Если те свои заботы не дают им понять заботы общие? И только по одному пункту, да и то с некоторыми колебаниями, мог принять Стрельцов расплывчатость колывановских позиций. Учеба. Тут есть какая-то неоправданная нацеленность. Вася Чуков скоро окончит институт. Хвала и честь ему. Будет хорошим руководителем, если не будет плохим. Павлову тоже надо бы среднее техническое. Не исключено, что Гриша Погасян когда-нибудь тоже станет бригадиром. Пусть учится. В техникуме, в институте — это детали. Но зачем техникум или институт просто сварщику? Да, да, просто сварщику, который не собирается ни в бригадиры, ни в руководители. Или это зазорно — всю жизнь в сварщиках? Нельзя любить всю жизнь свою профессию? Брехня! Еще как можно. Ну а холодный руководитель, как и холодный сапожник, едва ли способен на чудо в своей сфере. И дело не в том, что учиться не хочет именно Иван Стрельцов. Одному не нужна учеба, другому — коллективное строительство жилья, третьему — новшества по сварке. Каждый отклоняет что-то одно, а в результате все отклоняется. Должен же кто-то рассмотреть совокупность проблемы, а не ее обрывки. Вот в чем дело. И еще: почему администрация убеждена в честности Мошкары и не хочет верить чести бригады? Это уже не мнение, это оскорбление. Значит, они все, все без исключения, корыстны и ненадежны. Им, всем, нельзя верить ни в большом, ни в малом. Над ними непременно должен стоять Мошкара. Понять такое нельзя, как бы и кто ни убеждал. Убеждать в этом недостойно. И это не довод, что не все еще готовы работать без техконтроля. Кто не готов, пусть ходит под совестью Мошкары. Ну а кто готов?

Нет, понять такое нельзя. Согласиться с этим, значит, признать, что ты жулик и крохобор. А говорили об этом так, словно дело шло о личной судьбе Федора Пантелеевича, которого-де, не за что пока обижать и снимать с его должности. Нет уж, нет! Коль взялся ты возглавлять рабочий коллектив, будь добрый, будь добренький! Не увиливай. Но особенно обидно, что и Колосков как-то спасовал. Сказалось, что Мошкара не простачок, что он-то хорошо продумал свои доводы и бил ими, поражая и обезоруживая. Демагогия! Откровенная. А возразить нечего. «Кто будет платить за материалы для постройки дома Егору Тихому?» А правда — кто? Бригада? А если, скажем, Чуков не согласен? Принудить? Нет уж, на его стороне закон. Значит, лопнула идея? Выходит, что так. И уж вовсе неотразимы вопросы Захара Корнеевича…

Говорить ему о совести, о каких-то общественных обязанностях, о самоконтроле — это вовсе пустое. Он и опять спросит: «А кто поручится за ваш самоконтроль?» В самом деле: кто поручится? Чье ручательство устроило бы Захара Ступака? Но он задал вопрос по существу, и ему не ответили. Его не убедили. Да и никого не убедили. Слова о чести и совести — это не деловой подход. Мошкара подходил по-деловому. Он, как бы забивая осиновый кол во всю эту затею, сказал уже без особой надобности: «Там вон стоит «коза-дереза». Долго ее рожали, всей бригадой, всей коллективной совестью. Я не считал, не мое дело, но потратили на ту козочку не только коллективной совести, но и средств немало. Кто заплатит? Павлов? За счет всей бригады или из персональных сбережений?»

Предательский удар. Впрочем, почему же предательский? Предают друзей, Мошкара в друзьях у Павлова себя никогда не числил. Ну а в эту чертову «козу» попал хлестко. Вовсе нечего было сказать. Стоит она. И хлопот там немало, и средств, чего уж вилять. Не паровоз, не дом пятиэтажный, но рубликов с полтысячи там плакали. Вот так. Впредь поосмотрительнее надо ходить в атаку на Мошкару. Кнут дуракам не мука, а вперед наука. Вот так, парень, вот так. И не на Федю Мошкару надо злиться, не на Колыванова — на себя. Только на себя. У Колыванова есть начальство, и оно спросит. У Мошкары есть интересы, и он их соблюдает. А вы, рванувшись в драку, не продумали элементарного. Ну и утирайтесь теперь, утешайтесь.

Нет, Иван не любил самобичевания, сдаваться он тоже не собирался, но понимал: недооценка противника и небрежная подготовка отбросили все дело назад.

Дорога вдоль дровяного склада была хорошо знакома, шагал Стрельцов уверенно, лишь изредка попадая в лужи, только что налитые настырным и нудным дождем. Обычное явление, привычное дело. В ненастье тут всегда высвистывает и хлобыщет. В потемках нельзя миновать все лужи до единой. Но почему же раздражает все это сегодня, не Мошкара же заведует дождями и ветром?

«Подговорю шоферов здешних, пусть бы хоть по одной ходке шлака сбросили в наши колдобины. Или надо сначала объявить здешние промоины общегосударственным бедствием? На мелочи мы не реагируем, по пустякам не разбрасываемся. Когда последний здешний черт сломает разудалу голову, когда…»

— Иван! Ой, Иван! Да погоди ты, кто ж так бегает?

Остановился Стрельцов. И сам удивился: улыбается-то с какой стати? Прислушался к торопливым шагам, окликнул тихо:

— Ты, Зойка?

— Бегу, бегу за тобой чуть не от самой вахтерки… — И, поскользнувшись, ухватилась за Иванов рукав. — Темно, как в погребе, лужи набулькало, хоть плотину ставь. А ты… Здравствуй.

Теплее как-то сделалось под промозглым сеянцем. И светлее. И уютнее. Странно. Смело взял Иван Зою под руку, спросил беззаботно:

— Опять штурмуете, товарищ Зоя? Жадные вы, оказывается. Или он вас так нашарахал?

— Это я с репетиции, — охотно пояснила Зоя. — Получится, нет ли — все равно интересно. Понимаешь, решили «Иркутскую историю» поставить. Думали: просто, о рабочих, а оно, оказалось, не тут-то было. А ты что, за получкой стоял?

— Не-э, — понял Иван нехитрый намек. — Да и кошелечка у меня нету. — И крепче, смелее сжал руку Зои.

Правду сказать, довольно странные отношения сложились у Стрельцова с этой девушкой. Жили почти соседями. Хотя и не ровесники, видели друг друга часто, учились в одной школе. Правда, Иван заканчивал десятый класс, когда Зоя перешла только в пятый. Знал Иван, что Зоя — дочь погибшего партизанского комиссара — родилась через полгода после гибели отца. Знал, что зовут ее Богомолкой, хотя никому и никогда сама Зоя не молилась. Мама ее, раздавленная невзгодами, прислонилась к сердобольным местным баптистам, пела какие-то песни в молельном баптистском доме. Знал и о том, что Зоя после школы пошла продавцом. И хотя сам никогда пончиков не покупал, нередко слышал голосистое: «Пончики, пончики, пончики!»

Иван не знал, что Зоя бросила свой лоток, хотя видел ее в цехе мельком. А две недели назад непогожим вечером встретились, что называется, нос к носу. Ветер в тот вечер выл, как осатанелый, высвистывая такое разбойное в радицких проулках и отщелках, что хотелось спрятаться хоть куда-либо. Дождь, хотя и не очень сильный, засекал в самую душу, под ногами непролазь, вокруг — темень. Настроение дрянное, и хотя Иван то и дело подсвечивал себе карманным фонариком, чуть не все подряд лужи промерил ногами. Бывает. Ты на них злишься, они на тебя. Ты им хоть бы что, а они тебя с ног до головы.

И вдруг — явление. Вернее сказать, не увидел, услышал Стрельцов, что кто-то впереди барахтается. Не диво. Особенно в получные дни. Хватит человек с жадности двести с прицепом, вроде с места двинется, а в дороге ослабнет и ляжет на ночлег в какой-либо мягонькой колдобине. И не из сочувствия, не злорадствуя, наверно, по дружинницкой привычке окликнул:

— Погоди, браток, насовсем не укладывайся, сейчас я тебя на буксир возьму.

— Иди-ка своим путем, нечего приставать, — услышал в ответ знакомый голос. Удивился. Зойка. Ей-то с чего лужи мутить? Мама какая-никакая, в рот спиртного сроду не брала, неужели у той толстой ведьмы профессиональную науку успела перенять? Но голос нормальный, трезвый. Правда, сердитый. Подошел, осветил Зойку, огромную лужу от края до края дороги, спросил недоуменно:

— Ты что — щучат мутишь или мелиорацией решила заняться?

— Тебе сказано: топай! — И все же пояснила немного мягче: — Обронила. Деньги. Первую получку. Сто раз ее всю перещупала, а она, черт ее мерил бы, прорва чертова… — И всхлипнула. Сложила руки ковшиком и подула в них, как зимой.

— Давай вместе искать, — предложил Иван, хотя понял: дело это безнадежное. — Денежки-то как — прямо без ничего или как?

— В кошелечке-э, — и вовсе расстроилась Зоя. — Да не свети ты мне в лицо! — и вдруг яростно, по-футбольному пнула лужу ногой. — Первая получка-а! Д-ды-ы… Полные сапоги начерпала. Да не свети ты!

— Не злись, я ради дела, — спокойно объяснил Иван. — Уклончик тут. Небольшой, но есть. Если вон там проковырять сток, больше половины уйдет на склад. Ну-ка! — и, скользнув желтым пятном света по дощатому забору, отдал фонарь Зойке, рванул доску, повертел ее в руках, примериваясь, принялся прорубать сток, разбрызгивая воду и грязь.

— Свети, не то вместо спуска нефтяную скважину пробью. Во работка, кому ни скажи. Не что-то там, деньги добываем…

Воды в луже почти не убавилось, но Иван разогрелся и принялся шарить по ней без опаски.

Зоя, тоже малость согревшись, зашла с другой стороны. Но ей мешал фонарик.

— Ты свети, свети, не то я твой кошелечек меж пальцев процежу.

— Клеенчатый, полосатенький такой, — опять озябла девчонка. — Шла, все время цел был. А тут прыгнула… дура. Разве ее перепрыгнешь. — И села на бережок, утратив остатки надежды…

— А если пусть его? — сдался Стрельцов, окончательно убедившись, что в такой кисельной мешанине не то что кошелечек — чемодан с кошелечками не отыщешь. Грязь, комья, булыжники. — Придем как-нибудь по весне, а тут деревце. Такое, знаешь, как у того деда с бабкой из сказочки. На дереве листики-веточки, а на веточках кошелечки с получками. Сколько было-то?

— Один…

— Денег сколько было?

— Сорок семь.

— Жалко! — с новой энергией сунулся в лужу. Мутил, цедил меж пальцев липкую вонючую грязь, приговаривал речитативом. — Ох, сорок сороков, сорок мучеников… Бульдозером тут надо, землесосом… Ты давай хоть по берегу прыгай, окоченеешь вовсе. Э-э-э, так не годится! Огребешь какой-нибудь грипп или эту, как ее! Да не ершись! — И, взяв обе Зойкины руки, принялся так энергично растирать ладони, будто ей грозила сиюминутная смерть.

— Да больно же! — отстранилась Зойка. Сунула руки под мышки, как это делают возчики в дальнем зимнем извозе, и вдруг поспешно принялась искать что-то у себя на животе. Вскрикнула громко и радостно:

— Вот он, вот он!

— Ты что? Проглотила? Что там? — опять сунулся к ней Иван.

— Вот он, кошелечек! — притопывая от радости, придерживая левой и прихлопывая правой рукой, уточнила Зоя. — Ну, был тут, а когда прыгнула — он сюда. Скользкий…

— Дай-ка я! — сунул было Иван руку к Зойке за пазуху.

— Ты что? — отпрянула девчонка. — Вот он. Полосатенький. С кнопочкой. Непромокаемый. У-у, холера! — и, неловко подгибая ноги, начала опускаться не на бережок, а прямо в лужу. Подхватил Иван Зойку, прислонил к забору. Нет, сползает. Совсем обессилела. И озябла тоже. Что с ней делать теперь?

— Давай на закорки возьму, — предложил не очень реальное.

— А иди ты! Д-д-ды-ы-ы. Ноги-и-и. Околенели-и. Не могу-у.

— От напасть! — Иван взял Зойку левой рукой в охапку, правой уцепился за столбик забора, качнул на себя, повалил все звено, посадил девчонку на доски, встал на колени и принялся стаскивать с нее сапоги. Вытряхнул из сапог тягучую жижу, стащил сбившиеся портянки и носки, отжал, сунул Зойке в руки. — Обувайся, что ли! Я этими делами не люблю… Да ты хоть ногу держи по-живому, чего она у тебя то гнется, то мотается?

А в общем-то не октябрь. Пока то де се, дождик утихомирился. Тучи раскидало. Потеплело. Даже в одной рубашке Ивана не так чтоб очень пробирало. Зойка тоже согрелась. На перекрестке сбросила с плеч Иванову куртку, произнесла ровным нормальным голосом:

— Спасибо, Вань. Не велики деньги, но у нас и того нет. Спасибо. Хочешь — зайдем. Мама не спит.

— Молится? — брякнул Стрельцов.

— Она теперь к ним не ходит и дома бросила.

— В другой раз.

Вот он — другой раз. Сама догнала. И если пригласит, чего не зайти. А что тут такого?

— Кошелечек теперь где прячешь? — полюбопытствовал Иван.

— Ты знаешь, что наш бригадир про вас говорит? — не услышала Зоя игривого вопроса. — Они, говорит, за ради славы всех под откос пустят. Если им намордник не накинут, они всех нас на тариф посадят.

— Дурак он? Или дуракам басни баит? — рассердился Стрельцов. Но и опять вспомнил безбрежную лужу у складского забора, задал и вовсе щекотливый вопрос: — Небось ни разу и не вспомнила, как я тебя обувал?

— Вспомнила, — тихо ответила Зоя. И долго потом шли молча. На том самом перекрестке, где сняла тогда Иванову куртку, Зоя остановилась, произнесла совсем тихо, смущенно: — Вань… Ты… это, мама говорит, зашел бы. Болеет она, папу часто вспоминает. Зашел бы, а?

16

Работал Ивлев умело, хватко. Правда, немного торопился, и руки измазал по локти. Генка понимал всю суть, но все не верил, что «Антилопа» станет умнее. С самого начала она вот так: кажется вполне законченной, готовой прямо-таки к потрясающим подвигам, а дело к делу — сплошной брак гонит.

— Сегодня она у нас… как миленькая, — бубнил, как видно утешая себя, Ивлев. — Сегодня мы покажем, что такое гениальная мысль под рукой толкового исполнителя… Слышь, Генка, а кто первый сказал «мяу»?

— Наверное, я, — признался Топорков. — Выматывает все же эта моя работенка. Утром встаешь, а руки хоть отруби. Зарядку делаю и слезы утираю.

— Врешь ведь, а? — Ивлев снял второй регулятор, подал Генке, залез, чуть не ползком, под раму «Антилопы», сдавленно попросил: — Ты не отвлекайся, смотри на мою правую. Как раскрою ладонь, клади это наказание, попробую подвесить здесь.

Выбравшись из-под агрегата, старательно вытер руки чистыми концами, продолжал, словно и не было паузы:

— Это не просто логично, это идеальное совмещение. А если бы ты не учился в техникуме, взялся б ты за такое дело? То-то и оно. А они говорят: зачем работяге учиться?

— Работяге? — настороженно глянул Генка в глаза Ивлева.

— Они так и говорят, — подтвердил Виктор. — Работяге. Мошкара так вовсе работяжками называет.

— Сам-то он кто? Полтинник! — гневно, непримиримо бросил Генка.

— А это что? — спросил Ивлев, опять пристраиваясь на корточки перед «Антилопой».

— А это ни то ни се, как говорят на Украине. От тунеядца ушел, но и пользы мало. Работяжки! Ну а вы там что же? Иван почему молчит, почему позволяет такое?

— Иван не молчит, — вздохнул Ивлев. — Но, знаешь, иногда и помолчать не лишнее. Он, как я понял, тоже не рвется в ученые.

— Он сварщик!

— А ты слесарь.

— Сравнили! — резко возразил Генка. — Я такой слесарь, что хоть завтра уйду — никто не охнет. Иван сварщик, понятно вам? Уйдет, на одного сварщика убавится да, может, и не прибавится. Это вон даже… Галка Лукьянцева понимает.

— Галка при чем? Она же табельщица.

— По пять раз на дню любоваться приходит, — пояснил Топорков.

— На Ивана?

— На сварщика.

— Ну и дока ты. Все видишь, — ухмыльнулся Ивлев. — Дай-ка отвертку четырехперую. А если она не на сварщика, если на монтажника приходит любоваться?

— Это совсем иное, — понял Генка намек. — То работа, а то личные отношения. Галка, вот увидите, сварщицей станет.

— Ну, дай бог, дай бог. Я ведь сам сварщик, я патриот. И вообще я патриот, а все же в Японии умеют.

— Что там умеют?

— Работать. Сам посуди… Ключ на восемнадцать! Сам посуди. Ничего у них нет… под ногами. А сделают… хоть резинку стиральную, хоть автомобиль — загляденье. И надежно. Почему так? У нас вон котел, он, конечно, надежный, но похож он на кикимору.

— Так мы ведь без чертежей, — и опять догадался Генка, куда клонит технолог. — Сначала казалось, два карборунда — и все. Потом понаросло вот — приспособлений разных.

— Эх, брат! — встал Ивлев и опять принялся вытирать руки. — Я никого не виню. Думать мы умеем не хуже прочих, но украшать не умеем. А надо. Во! — показал он лакированный ботинок. — Смотрится? И у нас есть лакирки. На двадцать рублей дешевле. А я — человек не богатый, купил эти. Давай так, давай не будем мельчить. Сначала заставим эту… «козу» работать, а потом, непременно, слышишь ты, украсим ее.

— Ленточками? — вырвалось у Генки.

— Почему, ленточки тут не годятся, — всерьез продолжал Ивлев, в последний раз оглядывая сооружение. — Обтекаемый кожух. Выкрасим в оранжевый цвет. Можно в салатный. Ну-ка! — и нажал красную кнопку, которую Генка смонтировал в самую первую очередь, когда «Антилопа» была еще в проекте.

Карборунды запели тонко, как балалаечные струны. Труба, зажатая в две муфты, плавно подалась вперед. Послышался всхлип, два остреньких снопика искр ударили в пол, труба подалась назад. Все. Ивлев приподнял рычаг пневмозажима, муфты, сердито прошипев, раздвинулись, оставив трубу на войлочных подкладках.

— Бери. Промерь, — приказал Ивлев напряженным голосом. — Сначала калибром, потом микрометром. Да, да, микрометром, потому она первая. И не торопись, руки у тебя дрожат.

— Где? — вытянул Генка обе руки.

— Все равно не суетись! Дай-ка! — и взял микрометр. Тщательно промерил обработанный конец трубы, торжествующе посмотрел на Генку и приказал: — Качай меня! Ка-чай! А ты думал, если я инженер, так все умею, наперед все знаю?

— Чистая работа, — по-мальчишески резво припрыгнул Генка. — Под три знака!

— Ха! Под шесть! — уточнил Ивлев. И добавил: — Если поставим глянцевые камни, никто от полировки не отличит.

— Не-не, и так хорошо, — горячо запротестовал Генка, испугавшись возможных переделок. Сколько можно? — Пусть-ка японцы такое отчубучат. А кожух — это не проблема.

— Ну, паря! — взял Ивлев Генку за плечи. — Твое слово. Не напортачь, не поломай. И не трясись, она вполне надежная. А я побег.

Постоял Генка, оглядывая свое рабочее место, все детали «Антилопы», сверкающий конец трубы, взятой, правда, из выбраковки. Покосился на стенные часы и направился к колонке газводы. До начала смены восемь минут. Сейчас явятся братцы-монтажники, а ровно в восемь «Антилопа» приступит к делу.

Постепенно наполнялся цех обычными шумами и запахами. Торопливо, немного позднее обычного прошел в раздевалку Игорь Рыжов. Мелькнула в конце пролета кепка Гриши Погасяна. Егор Аниканович переодевался прямо на рабочем месте, всего-то и хлопот — рабочую куртку накинуть. А Стрельцов уже дымил под крышей вагона-котла. И никто ни гу-гу. Ну, хорошо, хорошо. Вам не интересно? Вы наигрались? Вам надо работать? Работайте, работайте. Генка застропил пакет приготовленных под обработку труб, жестом позвал крановщицу и указал повелительно:

— Сюда!

Бок о бок с «Антилопой» лег пакет. Крановщица увезла стропы. Все! Стрелки на стенных часах заняли рабочие места. Началась смена.

А все же немного мандражат коленки. Взял первую трубу, привзвесил в руках, положил на войлочные подушки, рывком сунул рычаг пневмозажимов, коснулся указательным пальцем красной кнопки и замер на секунду. Наверно, в такие вот минуты люди научились молиться.

Просто, легко, споро. Можно хоть песни петь, хоть анекдоты армянские рассказывать, дело идет своим чередом. До пятой трубы Генка промерял и калибром, и микрометром. С пятой — только калибром. На пятнадцатой вообще не стал промерять. Чик-в-чик идет, такой точности тут сроду не знали. Напильник и есть напильник, хоть ты его в какие угодно руки дай. Ручной труд. К концу смены не то, что под калибр, абы как, и ладно. Сам Гриша Погасян говорил: «Нам больше десятка нельзя, руки врать начинают». Карборунды не врут. На них уздечки. Одна — регулятор скорости, вторая — автомат подачи. Дальше необходимого в карборунды не подаст, дольше нужного не задержит. Генкино дело — взял, положил и снял. И в стопочку, в стопочку. Кончик к кончику, рядышком, один к одному. Загляденье. А что вспотел, это не от усталости, это с непривычки.

Закончив комплект, Генка опять крикнул крановщице. И еще один пакет лег рядом с «Антилопой». А чего, пусть работает. Для того и потели около нее чуть не всем отделом. Да она и не против. Она охотно. Всхлипнет, стрельнет искристыми снопами, вздохнет — и получи. Ритмичная работенка. На три счета.

Четвертый пакет пришлось брать прямо из промежуточной кладовой. Крановщица, опуская гак на стропы, крикнула обеспокоенно:

— Э-э, мальчик-с-пальчик, а ты не портачишь? Чо-т больно много ты нашвырял.

— Ништо-о-о, Маня, пусть японцы портачат!

Не поняла крановщица — при чем тут японцы. Да и мало ли что? И потому, отогнав кран на исходные, спустилась и отправилась на поиски Мошкары. Решение правильное, хотя и чересчур прямолинейное.

— «Мы иде-ом, мы пое-ом по проспектам, бульварам, сада-ам», — с истинным наслаждением и потому довольно сносно напевал Генка, принимаясь за четвертый пакет. Какие там дальше слова — он точно не знал, да и не в этом дело, и потому возвращался к началу без всяких угрызений, не замечая, что у него появился слушатель. Да и зритель тоже.

Мошкара стоял в своей излюбленной позе бесстрастного наблюдателя, но лицо его было отнюдь не бесстрастно. О нет, он не волновался и не раскаивался, хотя отлично помнил свое выступление на совещании и кличку, данную вот этому агрегату, который и в самом деле творит что-то из ряда выходящее. Опытным глазом старший приемщик видел, что обработаны концы труб с ювелирной чистотой и что паренек Гена поставил сегодня если не всемирный, то какой-нибудь в этом роде рекорд. Как быть, вот о чем думал Федор Пантелеевич Мошкара, наблюдая за работой «козы-дерезы». Принцип ее был понятен давно, было предположение, что рано или поздно эту «козу» доведут до ума — ребята тут упорные, но если честно признаться, и в голову не лезло, чтоб результат был столь потрясающий.

«Если там брачок, пусть на себя пеняют, но если все нормально, придется поддержать сполна. Страна любит героев, страна не позволит пренебрегать такими достижениями», — как бы со стороны слушал Мошкара собственный голос на еще не созванном собрании в честь победы. Можно добавить о нашей прекрасной молодежи и о том, что цвет этой молодежи здесь, у них на участке, а самое зерно, самое главное во всем передовом — это вот он — Генка Топорков. И о техникуме можно упомянуть, теперь это не во вред, сам Иван отрекся от повального учения. Ну а если не дадут сказать, то же самое поймут по делу. Это почти одно и то же.

И вдруг Мошкару осенило. Тонкие губы растянулись прямо-таки в сладострастную усмешку, глаза ожили и засветились, узенькие плечики взлетели, почти коснулись ушей. Обе руки вздернули полинялые, предельно измятые штаны, ноги, опережая друг друга, понесли к месту действия.

— Наряд! — протянул Мошкара руку, одновременно отсекая Генкин палец от красной кнопки.

— Чо? — опешил Топорков.

— Наря-ад! — указал Мошкара на инструментальный шкафчик, где хранились выписанные, но не оформленные наряды.

Может, впервые с такой отчетливостью Генка понял, что Мошкара — плохой человек. Хороший не стал бы обрывать песню на самом интересном месте. Да и при чем тут наряд? Ну, на наряд, на. И убирайся, убирайся, не мешай, плохой ты человек.

— Покури, — доброжелательно посоветовал Мошкара, взяв у Генки листок наряда. — Сделал дело, кури смело. — Медленно, кособочась, но не притрагиваясь ни к одной трубе, обошел ровненькую стопку, выложенную любовно, как на выставку. Издали посмотрел в сторону лестницы на «голубятню», опять вспомнив, как без всякой надобности добивал павловцев. Покаянно подумал: «Не будешь ерзать без надобности. Не будешь егозить, дура-голова. Вот и обернется теперь… Не скоро, но вполне может быть».

Наряд оформлял долго. Писал, писал что-то. Потом, достав из бокового кармана свою приемщицкую «толкушку», не просто подул на нее, а помакал в тряпочку, сделал пробный оттиск на своей бумажке и, положив наряд Генке на спину, старательно, с силой надавил печаткой. Будто самого Генку пометил.

— Ну, вот, все изложено по статьям, — полюбовавшись своей работой, возвратил Мошкара оформленный наряд Генке. — А в рублях сколько получилось? А? Бессребреники, а вона как рвете. Ну-ну! — похлопал Топоркова по плечу и пошел куда-то по своим делам, озирая окрестности под фонарями.

Все любят пословицы. Даже и непонятные. Что значит: «Как рыба на берегу»? Кто спрашивал у рыбы, каково ей на берегу? Но, наверно, догадываются люди, что рыбке на берегу не сладко. Генка Топорков рыбалкой не увлекался, но вдруг почувствовал: нельзя слишком резко переходить из одной стихии в другую. Мошкара его буквально подсек, словно какую-то плотичку, вышвырнул на берег, а сам был таков.

Посмотрел Генка вслед Мошкаре, посмотрел в листок наряда. Опустил руки. Что делать?

Да и рот у него был открыт, как у той плотички. Еще бы. Впервые довелось увидать наряд, заполненный, что называется, от доски до доски. Ни одной клеточки с прочерками или вовсе пустой. А вдобавок — в графе «Рекомендации специалистов» убористая приписка:

«Указанная в наряде работа выполнена за четыре часа. Это рекорд».

Зря не написал «всесоюзный».

Но Генка напрасно пытался иронизировать. Не всесоюзный — мировой рекорд поставил он.

17

«Может, ну ее, может, не надо пыль подымать? — размышлял Топорков, направляясь к бригадиру. — Не себе заработал, на бригаду. Если разложить на восемь… Да кому какое дело? Заработано? Честно? Ну и плати, контора. Много? Так если на восемь…»

Дальше этого порога мысли не продвигались. Что их останавливало тут, Генка не знал, не хотел знать. Начинал забег сначала, брал хороший разгон и опять спотыкался на том же месте. На восемь-то на восемь, но сделал один.

Бригадир, зачем-то взобравшись на самую маковку котла, сигналил оттуда кому-то руками, пританцовывал от нетерпения, даже кричал что-то, по крайней мере, рот раскрывал и закрывал, хотя голоса не было слышно. Сразу три пневмозубила выгрызали на раме вагона кем-то испорченный сварной шов.

— Во! — тоже без надобности крикнул Генка, показав бригадиру листок наряда.

«Чего тебе?» — жестом спросил бригадир.

— Во! — опять показал Генка злополучный листок, стараясь на пальцах одной левой руки изобразить нечто катастрофическое.

— Некогда! — не поняв сути происшедшего, отсигналил Павлов.

— Слезай, вниз давай! — и кричал, и сигналил Генка. Подошел Рыжов. Постучал указательным пальцем Генке в макушку, спросил строго:

— А если грякнется? Не отвлекай! — и взял листок. Смотрел, поворачивая его и так и сяк, фыркал, как рассерженный кот, но, как видно, ничего не поняв, задал и вовсе ерундовый вопрос: — Чего ты возник? Что тут?

— Тысяча шестьсот процентов выработки! — выпалил Генка, надеясь ошеломить Игорька.

— Ну и что? Погоди. Как ты сказал? — навострил ухо Рыжов.

— Шея у тебя шибко длинная, долго доходит, — съязвил Топорков.

— Тысяча… сколько? — Рыжов опять принялся рассматривать наряд. И вдруг, что бывало с ним редко, заорал переполошенно: — Эгей, Миша! Майна помалу, майна-а! Прыгай сюда, прыгай!

— Тысяча шестьсот восемьдесят, — подлил масла Топорков. Но Рыжов уже усвоил суть происшедшего. Сложил наряд вчетверо, спрятал во внутренний карман фланельки, прижал ладонью, удостоверяясь, что листок на месте, отстранил Генку, чтоб не отвлекал, крикнул, выждав, когда Павлов очутился рядом:

— Тысяча шестьсот! Если на рубли — сто сорок за полсмены.

— А если на эти, на стервинги? — недоверчиво, укоризненно оглядел бригадир Рыжова. — Блок на подвесе, а вы тут… В чем дело?

— Во! — точно, как и Генка недавно, крикнул Рыжов, извлекая листок. — Все чин чином за подписью и печатью!

Павлов нахмурился. Еще не уяснив главного, он понял, что начинается заварушка. Нет, он не чурался ничего, что рождало производство, по секрету сказать, он любил заварушки, но в такой момент не надо бы отвлекаться. Блок котла раскачивается на толстых тросах, Маня-крановщица, свесившись через бортик своей «кошелки», сигналит и кричит. На углах вагонной рамы стоят наготове Тихий, Погасян, Чуков, готовые принять блок и помочь ему встать на квартиру. Четвертый угол свободен. Павлова ждет. А тут… Да что, собственно, тут? Наряд как наряд. Рекорд? Ну и что?

— Иди к нормировщику, к нормировщику! — сунул Павлов наряд не Рыжову, а самому виновнику.

— Ты что — ты… — возмутился Генка. Но Павлов был уже на полпути к луне. С обезьяньей ловкостью, мелькая руками и ногами, перескочил на откосину рамы, взвился на верхний швеллер, сделал по нему несколько мелких шажков на зависть канатоходцам и встал на четвертый угол.

— Давай, Маня-а! — руками и голосом повелел крановщице…

Нормировщик осмотрел наряд подозрительно, полагая, как видно, что ребята-монтажники затеяли какой-то подвох. Приоткрыл свой стол, покосился на что-то там, в ящике, опять на листок наряда, снова на Генку, спросил холодно:

— Ну и что? Чем могу служить?

— Так… вон, сами видите, — указал Генка на заколдованный листок. — Что там?

— Ну, так что? — еще холоднее задал нормировщик второй вопрос.

— Нормы другие надо, — подсказал Топорков.

Оживел нормировщик, даже повеселел сразу. Сощурился на Генку, посунул листок по столу к самому краю, третий вопрос задал осмысленный:

— Нормы другие? И только-то? Вы что — на простое нынче? Вам нечем заняться? Я эти нормы напридумывал, да? Вот! — выхватил он из ящика стола тоненькую книжечку-ценник. — Всесоюзные. Единые.

— А примечания? — задал Генка явно нелепый вопрос.

— Примечания? — совсем развеселился нормировщик. — Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, — подвинул ценник под бок к наряду. — Коэффициент на вечную мерзлоту, коэффициент на особо сложные условия? Вам какой?

— Тут же… тут тысяча восемьсот, — было запутался Генка, но храбро поправился: — Тысяча шестьсот восемьдесят процентов выработки. Вы понимаете, так не бывает. Надо что-то… ну, менять надо. Нормы.

— Ну, слушай, ну, ты понимаешь по-русски! — загородился нормировщик ладонями. — Что сам ты, что я тут… Знаешь, крой-ка ты в бриз! Да! В бриз. Ты же на этой, на козе рванул? Я помню, я видел. Говорили тут. А что — революция! Патент! Авторские! Крой! А? У меня дела, сам видишь. Держи-ка, держи! — всунул он листок наряда Генке в ладонь. — Давай бегом, там перерыв с часу!

«Может, ну их? — остановился Генка за дверью. — Что я — обязан их уговаривать? Они что — такие непонятливые, а я, значит, со своими денежками носись, называйся…»

Но и опять стоп, машина. Чего уж, они на своих местах сидят, а ты делай свое. Натворил, расхлебывай.

Стало грустно. Может, потому, что первый же выход «Антилопы» в свет получился какой-то не такой. Но, возможно, и потому, что Генка давно уже уразумел: плакали денежки. Все эти сто сорок за полсмены, двести восемьдесят за смену, почти семь тысяч за месяц. И не сказки ведь, вполне реально. Орудуй месяц молчком, а когда коснется, ты-то при чем? Гони монету. Заработанные. И не в мечтах, на самом деле иди и покупай автомобиль.

«БелАЗ двадцатипятитонный, — рассердился Генка на этого сметливого советчика. — А если на паровоз зашибешь? Рельсы где взять?»

Бриз — на пятом этаже инженерного корпуса. В бризе всего двое. Кабинет просторный, но всего два стола и два человека. Один — бородатый, мрачный, сосредоточенный на какой-то грандиозности, ссутулился над своим столом, воткнул указательные пальцы в заросли над висками, думает. Может, дремлет.

Второй, совсем молодой, тощий, с глубокими пролысинами и черными зубами. Сидит, тоже чего-то соображает. Решил Генка побеспокоить бородатого. Этот хотя и мрачный, но не такой занятой.

— Товарищ, простите… я не знаю, как вас величать, у меня дело к вам. Вот, — показал Генка наряд. Хотя в бризе нормами выработки не занимаются, а вот документ. — Мы в отделе сконструировали машину для обработки труб под завальцовку… — И умолк. А что говорить, если этот бородатик отключен? Где у него провод, где штепсельная вилка, где розетка? Как его запитать?

— Послушайте, товарищ!

— Я слушаю, слушаю, — не меняя позы, сообщил бородатик. Взял авторучку, сдернул колпачок, примерился к чистому листу, мельком взглянул на Генку, повторил: — Слушаю, слушаю! — И пошел строчить. Показалось, буквы впереди золотого пера бегут. Уметь надо.

— Мы сконструировали машину, и я на ней поставил рекорд, — сократил Генка до минимума информацию. — Тысяча шестьсот процентов.

— Давайте! — протянул бородатик левую руку с раскрытой ладонью.

— Что давать? — Генка собрался положить на ладонь свой наряд.

— Чертежи.

— Какие?

— Что… какие? — уставился бородач на Топоркова. — Обыкновенные. Какие есть. Где они?

— Нету, — отступил Генка. — Никаких нету. Мы на глазок…

— Ну, лады, лады, хватит, — бормотнул бородатый. И снова отключился. Нет, это он от Генки отключился, но включился в другое. Наверно, тут иначе нельзя. Да и в самом деле! Бриз — это бюро изобретателей и рационализаторов. Какой ты изобретатель-рационализатор, если у тебя нет хотя бы завалященьких чертежей?

— Иди сюда, — с добродушной улыбкой пригласил Генку парень с черными зубами. — Что у тебя?

— Антилопа, — сердито бросил Топорков. — Гну. Не слыхали?

— Гни, если нравится, — пожал чернозубый плечами. Понял: с ним разговаривать не желают…

В коридоре Генка огляделся, подошел к телефону внутренней связи, снял трубку, набрал номер и произнес ровным, твердым голосом:

— Костя. У меня дело. Важное. Буду у тебя через… через десять минут. Жди.

Вот так. Пусть-ка разберется, на то он и секретарь комсомола.

В кабинете секретаря комсомола прохладно, тихо. Но не сказать, чтоб очень уютно. Великоват кабинет для Кости Сорокина. Сам — аршин с шапкой, над столом одна голова торчит, а кабинет — вполне для спортзала годился бы.

— Ну? — встал Костя. Протянул Генке руку, кивнул на ближний стул. — Что у тебя опять стряслось? Не живется тебе спокойно?

— Для чего? — усмехнулся Генка. Подумал: «Как ты запоешь, когда я тебя нарядиком оглоушу. Все вы спокойные да рассудительные за полированными столами. Сиди, смотри на свое отражение, считай, сколько мух тут подохло за минувшую пятилетку…»

— Ладно, выкладывай, у меня скоро совещание.

— Выкладываю, — положил Генка перед Костей свой волшебный листок. — Вникай сам. Спокойно вникай.

— Ну? — взял Костя листок. Скверная привычка нукать. В ПТУ его отучали, здесь, наверно, не поощряют, а он знай себе нукает. — Это что? — пробежав наряд взглядом, спросил он. — Кто рисовал?

— Вникай, вникай! — пальцем указал Генка на листок. — Там все ясно и понятно.

— Ничего тут не понятно, — опешил Костя. Сделался еще меньше. Жалко стало Генке товарища. И пояснил толково:

— Машину мы построили. Сами. Без чертежей. Понимаешь: прежде мы вдвоем с Гришей напильниками шуровали, теперь я один на «Антилопе». Прозвали ее так. Но не в названии дело. Сегодня за полдня я выдал вот — тысячу шестьсот восемьдесят процентов нормы. Понял?

— Смутно, — признался Костя. — Это все правда? — осторожно приподнял он за уголок обыкновенный все же лист. — Если это правда, ты выдал всемирную сенсацию. Нет, ты давай по-серьезному.

— Да правда это, правда! — переставил Генка свой стул поближе к Косте. — Приемщик у нас — скабка, ну, придира. Видишь, оценка? Отлично! Понял? Он сроду, он и слова-то этого писать не умеет. Вот. И сто сорок рублей за полсмены. Я что — Рокфеллер? Мне эти рубли куда? А что люди скажут?

— Погоди, какие люди?

— Всякие. Ты, например. Что ты скажешь, если мне начнут платить по триста рублей за смену? Почти семь тысяч в месяц. Мне что — паровоз покупать? А рельсы где?..

— Какие рельсы?

— Да никакие. Это я так. Ты лови главное, — терпеливо начал Генка все сначала. — Если сто сорок за полсмены, то… Ну, не в этом дело, не нужны нам такие деньги, понял? Нормы надо пересмотреть. Немедленно. Я не могу тут бегать по вашим кабинетам, я сдельщик, а если нормы не пересмотреть, я в миллионеры попаду. Зачем это мне?

— Ты вот говоришь, говоришь, а я все не пойму: ты хохмить сюда заявился? Это вот что — документ? — попытался Костя возвратить Генке наряд.

— Хватит! — решительно отстранился Топорков. — Тебя голосовали? Ну, вот, действуй. А не веришь — сам пересчитай. Сто сорок за полсмены… Не-не! Все! Действуй!

— Что действуй?

— Мне какое дело? Звони. Директору, министру, куда хочешь. Вон у тебя — три бандуры.

— Погоди, — и еще раз попросил Костя. Долго изучал наряд, как видно, уразумел и главное, и второстепенное, тоже долго, уважительно смотрел на Генку и сказал почти спокойно: — Это факт. Еще какой. Ты вот что, ты… давай мы так… — И принялся энергично растирать довольно крупные конопушки на щеках и на носу.

«Тоже красавец, — ехидно ухмыльнулся Генка. — Покрупнее моих расплодил. Мне что, а он на должности». И сказал сочувственно:

— Кость. У нас там есть Галка. Табельщица. У нее тоже были. Крупные, коричневые. Свела. Я спросил. Мазь такая в аптеке есть…

— Мы вот что, мы давай так, — повторил Костя, полностью поглощенный проблемой. — Я звоню главному нормировщику. Все. — И взял трубку с черного аппарата: — Аркадий Иванович? Это секретарь комсомола Сорокин. К вам сейчас зайдет один товарищ из энергомонтажа. У него очень важное и нужное дело. Прошу вас, Аркадий Иванович, отнеситесь внимательно. Если вы не решите, придется обратиться в центральную прессу. Да, в прессу, в газету. Он идет, идет. — Положил трубку, еще разок потер ладонями великолепные свои веснушки, закончил устало: — Я насчет прессы на всякий случай. Он мужик деловой. Беги.

— А ты?

— У меня семинар скоро.

— То у тебя совещание, то семинар!

— Не вникай, беги.

— Ну и дурак же я! — признался Генка, поняв, что скоро отбегается. — Свои родные копеечки! Ну да черт с вами, обойдемся.

Вернулся Топорков в свой пролет перед концом смены. Медленно протопал мимо нового блока, на котором уже копошились изолировщицы, обошел высокую стопку швеллеров, остановился у верстака, покрытого новеньким оцинкованным железом, покосился на «Антилопу», вздохнул и вымолвил примирительно:

— Ну а ты как хотела?

Сел на выступ фундамента под электромотором, положил ладони на острые коленки, посмотрел на ярус труб со сверкающими кончиками и произнес огорченно:

— Дуракам сами жар-птицы в руки лезут. Теперь вы по три копейки за штуку. Обидно? Привыкнем.

И до чего же грустно. Вот так же больно и пусто становилось на душе, когда наставала пора выбрасывать новогоднюю елку. Была красота и радость, промелькнуло это — и вот воспитатель велит: «Сорокин, выброси ее». Выброси. Хотя бы слово другое какое поискал. Но не в слове дело. Кончился праздник. Да и елка осыпаться начала. Никому она не нужна больше. Она лишняя. Теперь ее может любой обидеть. Сказать: выброси. А еще хуже — не снимают с нее игрушки, срывают. Игрушки щадят, пригодятся кому-то на другой праздник, на другой год, елку увечат, как придется. Потому опешил Генка, получив распоряжение воспитателя. Никаких помощников не надо. Теперь как оно: пока ты нужен, перед тобой на цырлах, хоровод вокруг тебя. Не нужен — все! Ломай! И понесут вдвоем — за комель и за макушку — на мусорку. Швырнут на черное кострище. Завтра-послезавтра тетечка-мусорщица подпалит.

Вот и стоит «Антилопа», склонив голову. Понимает: кончился праздник. И аж скрипит что-то в душе от боли и грусти.

Мошкара не подошел — подкрался. Он и на такое горазд. Присел на корточки, заглянул в глаза, спросил сипящим шепотом:

— Жалко? А как же, из рук улетели рублики. Да какие рублики! Пачками. Новенькие. А?

— Что ты понимаешь? — брезгливо отстранился Топорков. — Твое дело просто. Червяк ты. Дождевой. Отойди!

— Ты что, ты что — чокнулся, обалдуй тщедушный? — все же отшатнулся Мошкара. — Слова не скажи, змеиными глазами таращит! Да я!..

Но Генка уже увял. Он и не собирался стращать Мошкару. Нечаянно так получилось. Минута такая, а он — прямо в своих кирзачах в душу прется.

Подошел к «Антилопе», потрогал рычаг пневмозажима, присел на корточки, оглядел регулятор и электромотор, вымолвил дружески, доверительно, если самую малость печально:

— Праздник что, был — прошел, а жить каждый день надо. Будем работать. — И понял: обманывает свою «Антилопу». Работать ей придется изредка. Она за полсмены наработала на четыре месяца вперед.

18

Три дня не был на работе Сергей Ефимов. Не по своей вине прогулял, на самом деле болел, но чувство непоправимой вины давило его все острее. Он уже знал, что его стык на трубопроводе питательной воды «заплакал». Мошкара принял тогда трубопровод, не требуя даже залить его водой, Мошкара демонстрировал свою власть. Что демонстрировал он, сварщик, товарищ Ивана, рабочий человек?

Как все это обернется теперь, чем кончится?

Сергей отчетливо представлял, как встретит его Павлов, что скажет. Не страшили и объятия Рыжова, хотя этот морячок готов не то что кости поломать, вовсе раздавить человека. Слова у него тоже на подбор. «Ты, арматура недоделанная, не суй свой нос, куда собака хвост не засовывает». И все же не это страшно. Это вовсе не страшно. Как смотреть Ивану в глаза? Что сказать ему? Нет — говорить ничего не придется, он не станет разговаривать.

«Заболеть бы по-настоящему, месяца на два. Болеют же люди, в больницы их кладут… — с тоской думал Ефимов, воровато озираясь по сторонам, словно ждал нападения. — Недаром говорится: беда не ходит в одиночку. Наплетут черт знает что, понапридумают. Еще скажут: нарочно схалтурил, чтоб задержать сдачу котла и всего энергопоезда. Еще скажут: чтоб подорвать авторитет Стрельцова вмешался, новому делу поперек дороги встал. Им что, они все могут… Но что сказать Ивану? Как смотреть ему в глаза?»

От таких мыслей — хоть утопись. С таким настроением лучше в цехе не появляться. И уж не просто не хотелось, было совсем боязно думать о том, как отреагирует начальство.

«А все потому, что я отбился, везде один да один, — укорял себя Ефимов, пытаясь найти спасительную соломинку. — В бригаде не захотел, мама с женушкой не присоветовали. Заработок пострадает, им все мало, все мало им. Ивана небось не ущипнет абы кто, он и Мошкару шлет куда подальше. За него все гамузом. Вот возьму и сегодня попрошусь…» Но понимал: не попросится. Ни сегодня, ни завтра. И правда ведь заработок пострадает. Сейчас он двести с хвостиком вытягивает, а в бригаде на пятый разряд Ивану достается не более ста сорока. Ивану ладно, у него дед сто двадцать получает, не сходя со своей дубовой сидухи, им хоть печку деньгами топи. А тут… Нет, чего уж там. Сожрут маманя с женушкой. Да и самому незачем проситься. Как-нибудь перетрется…

— А-а-а, раб Сергий! — зашипел Мошкара над ухом, сцапав Ефимова за плечо. — Воскресший из мертвых, аки спаситель наш Исусик. Ну, ну, воскресай, если не робкий. Они тебе там на памятник по пятаку собирают. Из нержавейки сварганят. Чтоб спокойнее тебе у Митрофана жилось. Да погоди ты, кто от товарищей бегает!

— Чего ты прицепился, что тебе надобно? — тщетно пытался отстраниться Ефимов. — Какой ты мне товарищ, если ты гусь, а я поросенок? Отцепись, неча рукава отрывать. Ну!

— Ты, братец, не поросенок, ты грязная свинья! — обиделся Мошкара, оттолкнув Ефимова и тут же вцепившись в клапан на кармане его куртки. — С тобой по-людски, а ты храпу воротишь. Как же ты после этого не свинья. И есть свинья. Хочешь знать, некому за тебя вступиться, если я не захочу. Да они тебя с каблуками сожрут. С набойками. А я сказал: не нарочно он, болен был человек.

— Ты про что? — остановился Ефимов. Но и сам понял, про что толкует Мошкара.

— Дурягой не прикидывайся! — строго прикрикнул Мошкара. — Там тоже оптики. Пришамонят — все выложишь. А ты как думал? Нагадил, а за тобой другие будут ходить да подтирать? У тебя пятый разряд. У тебя клеймо. Я тебе на твою честь рабочую поверил. А ты? Ляп-ляп да и смылся на трое суток.

— Я ведь правда заболел.

— Расскажи кому-нибудь другому.

— У меня справка.

— Да ты не дрейфь! — покровительственно похлопал Мошкара по плечу Ефимова. — Могу вообще все на себя взять. Я виноват — и точка. С кем не бывает? Меня и так за мою строгость со света сживают. Могу я хоть раз послабление допустить? Не каменный я. Жалко стало ребят. Пять часов мыкались в предвыходной-то день. Люди в банях парятся, люди на рыбалках благуют, а эти не люди? Ну и допустил. Сжалился. Виноват. Мне что? Ничего мне за это, а тебе выручка.

Совсем заморочил мозги сипатый черт. Уже верилось: обойдется. Уже виделось: пронесет. Он и в самом деле ни одной оплошки за сколько лет. Ему простят. С него и не спросят. Что ему?

А Мошкара наращивал атаку:

— Я понимаю, как надо обходиться с хорошим человеком, с настоящим сварщиком. Это им наука. Пусть не шибко. Пусть-ка поищут другого такого. Это ладно, что пофартило, технолог новый с дипломом подвернулся. Прибежали бы, в ножки поклонились бы. А куда им без тебя? Теперь раздули кадило. В суд, вишь ты, подавать собрались.

— В су-уд? — опешил Ефимов. — За что?

— Ну, за что — это не вопрос, — как-то вдруг построжал Мошкара. — Если подойти по-государственному, ты нагадил здорово. Могло получиться вовсе плохо. Но ты не робей, я прямо щас к Носачу пойду. Вместе мы сила. Вместе мы хоть к самому директору пойдем. Вместе мы отстоим тебя. Ну а ты — не совсем же ты обалдуй, зачтешь нам доброе дело. Только тихо. Понял? — и, резко прибавив шаг, направился куда-то в сторону испытательного стенда.

«Зараза кривоногая, пиявка болотная, — ругнул Ефимов Мошкару. — Ну что, что наплел? Какой суд? За какие преступления?.. — И тут же вопрос ребром: — А если? Кто вступится? Иван? Черта с два. Наступит и не заметит. Ну а кто, кто? Мошкара, он хотя и торбохват, нужного человека не продаст. Не слышно было такого. Вон с Никаношей Ступачонком не первый год дела шерудят, комар носа не подсунет. Шито-крыто, Никаноха в передовиках щеголяет, деньгу зашибает, а никто ничего. Не знают разве, как у них там зашибаловка налажена? Знают. Помалкивают. Связываться кому охота, пока к нему лично в карман не залезли. Мошкара — он цепкий, не гляди, что вахлаком прикидывается».

А ведь забрезжило что-то. Надежда какая-то промелькнула. И правда ведь: не важно кто, важно, что выручит.

Гораздо увереннее зашагал Ефимов. Немного нужно человеку, чтоб хоть чуточку воспрянуть духом. И все же очень старался ой прошмыгнуть в пролет незамеченным.

— Вот он! Хватай его! — заорал Рыжов, притопывая ногами и указывая пальцем. — Явился, торба с лягушками! Маскируешься под привидение?

А ведь рядом с Рыжовым Иван. Отвернулся Стрелец, не интересно это ему. А может, сам нарочно натравил этого? У них бригада. А если у нас тоже… Но не утешили эти мысли Сергея.

Готовя инструмент, Ефимов ждал: вот-вот подойдет Федор Пантелеевич и скажет что-то обнадеживающее. Если подойдет и скажет: он и есть друг. Если подойдет и скажет…

Подошел. Как ни в чем не бывало. Крикнул, чтоб слышно было всем:

— Здорово, болезный! Ну, как отпоили молоком или самогонкой? Твоя мамашка спец насчет самоделковой. — И тихонечко: — Иди к Носачу. Не рыпайся, овечкой прикинься. Иди, тебе сказано! — И опять для всех: — Ах ты, чурка осиновая! Вон хоть у Васьки Чукова спроси, сколько тут через тебя, дурака, клумоты приняли. Ну, гляди, в другой раз мы тебе хвост прищемим!

Твердо ступал Ефимов, направляясь в сторону конторки начальника участка. Давно знал: Мошкара со Ступаком заодно. Ну а покричит для близиру, так от этого не убудет. На то оно начальство, чтоб холода нагонять.

19

Осторожно приоткрыв дверь, Ефимов с тихой покорностью спросил:

— Можно к вам, Захар Корнеевич?

Переступил порог, снял кепку, встал перед столом, вздохнул и вымолвил совсем по-сиротски:

— Здравствуйте, Захар Корнеевич.

— Здрасьте, — кивнул Ступак. — Чем могу быть полезен?

— Болел я. У меня вот — справка.

— И слава богу, — не отрываясь от дел, буркнул Ступак. — Выздоровел — хорошо. Справку в табельную, мне-то зачем? — отстранил вздрагивающую в руке Ефимова бумажку. Поднял голову, в упор надавил желтыми глазами.

— К вам я вот почему… Я к вам, Захар Корнеевич… Ну, насчет того стыка. Ненароком получилось. Мотались, мотались целых четыре часа, не по моей вине мотались… Ну и поспешил. Люди в банях…

И судорожно дернув острым кадыком, покосился на скамейку. Ноги ослабли.

— Да садись, садись, — согласно кивнул Ступак. — Нарочно не нарочно, кутерьмы наделал. Если расценивать с твоих личных позиций, ничего особенного. С кем не бывает, и такое прочее. Ну а если по-государственному? А? Вот то-то! — звякнул он прямо-таки каленой сталью. Не знал бы Ефимов, что все это для проформы, на скамье не усидел бы. Наверно, и в самом деле не только умелые да мозговитые от бога. Умелыми тоже надо уметь управлять. Люби — не люби, он на то поставлен. Конечно, рабочий человек не беззащитен перед начальством, есть профсоюз, есть и кроме. На худой конец можешь распрощаться. Трудовые руки везде нужны, особенно, если высокой квалификации. Но и начальство тоже везде. Оно на одну колодку. Для того поставлено. И все же — ну, чего, чего руки-ноги трясутся от страха?

— Чего тебя колотучка бьет? — раздраженно прикрикнул Ступак на Ефимова. — Что я — фашист какой? Я сорок лет на заводе.

— Так… вон что, я к тому, что… — встал Сергей. Потеребил кепку, облизнул горячие губы. — Болел я. Справка, вот она. А Федор Пантелеевич сказал: они там… какое-то дело на меня. В суд на меня.

«Господи! — шумно выдохнул Захар Корнеевич. — В последний раз и окончательный. Совсем зарвался Мошкара. Ну, на кой черт ему такое дерьмо?»

После недолгой паузы сказал строго, но не грозно:

— Иди работай. Подумаем, посоветуемся. Только не будь олухом, ты же радицкий. Плетью обуха не перешибешь, а пить-есть каждому надо.

И все. Полный комплекс обработки.

Не видя под собой земли, вышел Ефимов из конторки. Не радость, а что-то разномастное переполняло его. Не надежда, но уверенность твердила где-то близко и настырно: «Все, паря, все! Теперь нас голой рукой не ухватишь, теперь мы вон в каком хоре поем». И совсем далекими отголосками, наверно, оставшимися от противной дрожи коленок, звучали мысли: «Купили-таки тебя, задешево приобрели».

«Ничего не теряешь, чучело! — голосом Мошкары вплетались утешения. — Твое дело телячье. Что там и как — на то оно начальство. Не с тебя спросят, если что. Никаноха вон…»

А все же не хотелось Ефимову заодно с Никанохой. Давно знал — мало утешения.

Мошкара тут как тут.

— Жив, Сереня?

— Жив.

— Что сказал?

— Трудиться велел.

— Трудись. Бог любит трудящихся.

— Я и то.

— Ворон ворону глаз не клюет. Понял, будок радицкий?

— С аванса отплачу.

— Дура-ак! — покачал головой Мошкара.

— Ну а что с меня?

— А-а, котелок безмозглый! — продолжал Федор Пантелеевич. И как он умудрялся, смотрит вверх, а видит все. Везде. Увидал кого-то, снизил голос до шепота: — На кой мне твои жалкие. Но посидеть можно. Поговорить по душам надо. Понял? С аванса и зайдем. В «Спорте» закуток есть. Для хороших людей. Понял?

— Я что, я с превеликим, — приободрился Ефимов. Лишних расходов он не любил. — А ты это, ты загляни к Носачу. Чо-т он больно строго. Я ж теперь с вами, а он, как на врага народа.

Может, не такой уж мозгляк, вовсе не таракан раздавленный попался на этот раз Мошкаре? У каждого своя защитная окраска. Подумал Федор Пантелеевич, привздернул еще раз штаны, пошевелил своим до странности неприятным носом, покосился вслед Ефимову. Но выбирать не из чего. Может, этот самый последний. Стрельцовы всех настробучили. О рабочей гордости уши прожужжали. Кому не хочется погордиться своим званием? Кому не лестно покрасоваться своей чистотой? Счастлив Носач — вовремя на пенсию отступает. Ты отступай, коль приспело, но другим горло не рви. Жить каждому надо. Вот так!

Надо все же настроиться и Мошкаре. С Носачом разговаривать не просто. Черт бы с ним разговаривал. Но и тут выбирать не из чего. Последний из могикан.

Хмуро, недобро встретил Захар Корнеевич Мошкару. Пришлепнул могучей ладонью по стопке старых чертежей, в кои никто не заглядывал за ненадобностью, наверно, с пятидесятых годов, дернул мясистым носом, будто нацелился клюнуть в темечко, бросил гневно:

— Не затевался бы ты, Федя!

— Ну, ну, без психу! — сел Мошкара на скамью, вытянул ноги, погладил острые коленки, твердо глянул в желтые глаза Ступака. — Не для кого-то, для ради себя стараемся.

— Как бы в горле не застряло.

— У меня застрянет, ты проглотишь. Твое ширше. — И такая власть зазвенела в сиплом голосе, что каленая сталь ступаковская мягче олова показалась бы. — За пенсией не укроешься. Нашим делам нет такого, насчет сроков давности. Понял? Ну, так оно лучше.

«Жулик! Хуже бандита, гадюка подколодная. Расприсукин сын! — потупя взгляд, чтоб не выдать лишнего, ярился Захар Корнеевич. — И о сроках давности вспомнил. Удавить тебя мало…»

Но сказал гораздо мягче, почти задушевно:

— Насчет всего такого ты меня не стращай, ни один прокурор ко мне никаких таких ключей не подберет, а что касается этого, — кивнул на дверь, — он же тебя и продаст, не дорого возьмет. Хлипкий. Не для твоих дел построен. Дунет тот же Иван — вони не оберешься.

— Вовсе спортила тебя эта пенсия, — вздохнул Мошкара. — Был кремень, кувалда, глот. Не обижайся, Захар, сам ты рассопливился хуже Ефимова. Утрись-ка, подтянись. Небось Танюшка замуж спопашилась, а у тебя не густо. А? Ну, то-то. Да и в последний раз. Нет, правда. Мне тоже на Колыму не светит. Ну! Трудись, трудись. У меня тоже дела. Котел под сдачу готов. Ты как, все у тебя рядом?

«Самого тебя в котел, самого тебя кувалдой, — ненавистно посмотрел Ступак на закрывшуюся дверь. — Опутал, змея ненасытная. Как таких земля-матушка носит?»

Долго листал никчемные чертежи. Успокаивает. Мысли выравнивает. Утверждает в чем-то. Былое. Былые заботы, былая слава, былая гордость. Да, гордость тоже. Теперь в этих чертежах все былое. Но оно было, было. Работа была. Всякое было. Но самое главное — была молодость. С молодого все как с гуся вода. В молодости все одолимо. И, наверно, впервые подумал, остро жалея себя: «Ну, какая это жизнь, для чего она такая. Люди вон радуются, даже в старости цветут, а тут, как проклятый».

Монотонно стучат дождевые капли по тусклому, давно запаутиненному стеклу нелепого решетчатого окошка. На тюремную решетку похоже оно. Дураки делали. Для чего тут столько переплетов? Копоть да пыль собирать? А протирать кому охота? Сиди, любуйся, переживай. А он там, в креслице, секретаршей накрахмаленной загородился. Где правда? А еще говорят: человек человеку брат.

20

К концу дня погода совсем испортилась. Потеки на стекле, как слезы сироты. Обильны, неутешны, горьки. Не знал, куда деваться от сосущей тоски Захар Корнеевич. Плелось что-то вовсе мрачное и зловещее. Единственная дочь, единственная радость уходит куда-то, как в мутный омут. Почему? Проще всего сказать: дура, взбалмошная девица. Понять все это теперешнее гораздо труднее. Почему сама отступилась от Ивана? Почему рассорилась с тем же Ивлевым? Почему вернулась в угарный и отвратительный мирок? Сама виновата? Конечно, никто ее насильно не тащил. Ни оттуда, ни туда. Сама. Но почему? А главное: как тут быть? Махнуть рукой? А с чем оставаться? С кем? Надежда Антоновна? Да никакая она не надежда. Ни в каком смысле. Так, попутчица в долгой дороге. Танина мать. Не опора, не советчица, вовсе никто. Как жить дальше? Пора ответить. Что ответить?

Решение промелькнуло, остро тюкнуло в душу. Остановилось и отчетливо отпечаталось на фоне мрачного окна:

«Терехов. Да, Терехов. Леонид Маркович, Ленька. Сверстник. Умный человек. Одинокий. Горя тоже хлебнул, тоже на пороге одинокой старости. Поймет. Посочувствует. Подскажет.

Небось сидит в своем парткомовском ангаре, вот так же слушает назойливое треньканье и бульканье дождя, тщетно выпрастывая изнуренные мысли из липкого мрака. Пусть по-своему, но все равно прожита жизнь. Что мог — сделал, чего не сделал, теперь не наверстать. Пусть нет рядом Мошкары, никто ничем не грозит, но и вовсе нет у него ни рядом, ни около. Не легче ему. Вовсе один».

Так рассуждал Захар Корнеевич, шагая по щербатому тротуару вдоль заводского забора, машинально обходя темные лужи, пряча лицо от настырного дождя, прислушиваясь к теплому и свет: лому, нежданно проклюнувшемуся в душе.

Конечно, по-разному жили. Но пришли-то к одному. К старости и близкой могиле. Кому же, как не им, таким, понять друг друга. И поговорить, и посочувствовать, и поискать вместе, по-товарищески самый неизбежный из всех, но не самый черный путь.

В парткомовском кабинете горел лишь нижний свет. Наверно, лишь около стола. В двух дальних окнах тусклый полумрак. И потому опять подумал Ступак сочувственно и тепло: «А куда ему, дома-то пустые углы. Одинокая старость — хуже каторги».

По гулкому коридору прошел без обычной отчужденности. Запертые двери — запертые судьбы. Коль нельзя, так нельзя. Он вот, старик одинокий — он сидит. Может, рад будет. Не считается со своими часами. С днями тоже не считается. По субботам — в исполкоме у него прием, по воскресеньям — лекции, встречи в клубах. Может, так оно лучше, некогда печалиться. У него причин для печалей хоть отбавляй. Дарью свою схоронил, остался однолюбом. Сына единственного войне отдал. Малолетком ушел парнишка, голод взял. Ну а теперь кто ж поручится? Кому как суждено, только мало кто на своих ногах да при должности смерть встречает.

Подкрадется чудище косматое, разопнет ни за что ни про что, хуже лютой погибели одинокому.

Девушки-секретарши в приемной не было. Телефонные аппараты накрыты клеенчатым чехлом, стулья спрятались под стол, туго зажмурились крупные плафоны на потолке. Но дверь в кабинет «самого» чуток приоткрыта. Выглянула оттуда узкая оранжевая дорожка, будто руку тебе протянул хороший человек. И правда ведь хороший. Вместе выросли, все друг о друге знают. Захарка Носатик — сын зажиточного биндюжника — с малолетства ценил копейку дороже товарищеской улыбки и, даже оказавшись в мастерских, не прилип к товариществу. Ленька-голубятник никогда ничего не имел, окромя рваных штанов и рубахи с чужого плеча. Кудрявый свистун. Он и теперь весь как на ладони. И кудряв до сих пор. Только кудри стали белыми. Ну а дороги разминулись давно. Ленька сразу и накрепко встал учеником к лихому сталевару Гордею Стрельцову. Захар перепробовал десяток профессий, пока не выбился в начальство. Мелконькое начальство, но для биндюжницкого сына и это клад. Ленька прямо от мартена в инженеры, как-то незаметно отмучив вечерний институт. Захар навсегда осел в мелком начальстве с неоконченным образованием. Потому и сдвинули под старость, что неоконченное оно. И все равно, все равно — одинаковый конец у них. Старость. Неутолимое беспокойство и тоска.

«А вообще-то он железный старик, — не коснувшись души, мелькнула и оборвалась где-то колкая мысль. — Проймешь ли такого нашими житейскими слезами?»

Приоткрыв дверь, смиренно спросил:

— Можно к вам?

Вспомнился Ефимов, вот так же робостно вступивший в конторку. Противно стало. Произнес громко, наигранно:

— Иду мимо, смотрю: светит. Ну и вот — на огонек. Здравствуй, Маркыч. Как живется-можется?

Долго щурился Терехов, вытягивая жилистую шею, всматриваясь, даже, вроде бы, вслушиваясь в шаги по ковру. Рассмотрел, кивнул белой головой, вымолвил, прокашлявшись:

— Ты, Корнеич? Проходи, устраивайся, пока я малость вот… — И указал на растрепанную стопочку каких-то разнокалиберных листков.

Ох, нет, не согбенный безнадежностью старик сидел за просторным столом с пятком телефонов и селекторным аппаратом вдобавок. Чугунного литья мужик. Разве такого шестьдесят лет укатают? Гордею Стрельцу, чай, за восемьдесят, а он никак не уймется. Одного поля ягоды, нечего тут искать и не на что надеяться.

— Да сяду, отдышаться надобно. Вот сюда, если не возражаешь, — устроился в самое ближнее к столу креслице. Удобное, что не посидеть, не попыхтеть. — Мы свое отспешили. Походили по веку и в гору, и под гору. Как у нас на Радице говорят: не за трактором, а поперед его. В упряжке. — И старательно разгладил на коленке затасканную кожаную кепчонку. Лет двадцать, если не более того, служит вещица, ни в беде, ни в радости не выдает. Сиди, поглаживай, жди. Все занятие. А он, значит, свои акафисты не дочитал, ему бумажки важнее живого человека?

— Вот и все, — приподнял руки Терехов и погладил ладонями впалые, все же стариковские виски. — Так, говоришь, поперед трактора не мед? Да уж чего вкусного. За сохой было проще. — Встал, подошел к сейфу, торкнул ключом в черный зев, щелкнул там чем-то, открыл дверцу и спрятал акафисты на верхнюю полку. Наверно, важные бумажки.

— Да тут видишь какое дело, — опять не с того конца начал Ступак. — Соху аль трактор — это мы обмозгуем. Житье у нас какое-то не в лад. Взять хотя бы вот меня аль тебя… — Нет, не с того, не о том. И скоренько переключился: — Танюшка моя, ты небось видел, выросла, и все такое. Свое житье у нее, а ни толку, ни ряду.

— Что с ней? — заинтересованно навострился Терехов.

— Так… ну, разве скажешь? — развел Ступак руками. — И так можно, и этак. Не туда устремляется, вот главное. Работал всю жизнь, мечтал, как бы сказать, а теперь вижу — все прахом. Ну, скажи, за что нам такое, аль мы какие не такие, обреченные, что ли?

— Никак не уловлю, что там у нее стряслось? Ты можешь яснее? Я не умею загадки отгадывать. Нет, я понимаю, — Терехов опять встал, подошел к дивану у глухой стены, сел, пригласил Ступака. — Давай ближе. Покурим, подумаем. Я понимаю.

«Ничего ты не понимаешь. И не понимал ты нас таких никогда, — с обидой и неприязнью подумал Захар Корнеевич. — Болван ты чугунный. Застольный космодей».

И обошлось сердце. Что такое застольный космодей, Ступак понятия не имел. Потому, обругав такими словами человека без вины, сам почувствовал себя виноватым. Перебазировался на диван, взял предложенную «казбечину», помял, повертел в пальцах, не прикуривая, положил в бронзовую, с решето размерами пепельницу, сказал, опять отыскав доброжелательство:

— Заботы наши — они не такие, чтоб на весь мир. Миру мало интересно, что из моей Танюшки получится.

— Да что там у нее?

— Ты небось Стрельцовских знаешь получше моего? — спросил Захар Корнеевич, и сам не понимая: зачем перешел на эту щекотливую тему. — Небось Ивана, крестника своего, частенько вспоминаешь?

— Чего мне вспоминать, я его вижу пять раз на неделе.

— И не слыхал ни разу, как они с моей Танюшкой?

— Почему же, доводилось, — насторожился и немного отодвинулся Терехов от Ступака. Ему тоже тема не понравилась. Теперь, когда эта самая Танюшка опять валандается с Егором Тушковым, вовсе не надо бы приплетать одно к другому.

— А мы давай посмотрим: кто они и куда? — предложил Ступак.

— Давай, если тебе это важно, — неохотно согласился Терехов.

— Калина Стрелец — он кто был? — загнул Ступак указательный палец. — Каталь он был, то есть прокатчик по-теперешнему. Гордей — говорить нечего, спец первейший, но ни на шаг вперед. Сын Гордеев — Вавила? Опять каталь. Сто лет на одном месте. Другие в люди ушли, как говорится, до самых верхов достигли, а Иван — опять ни с места.

— Погоди-ка, погоди! — перебил Терехов собеседника. — Твой такой счет в принципе неправильный. Кто тут у нас был запевалой революции? А? Кто подымал наши края после жуткой разрухи? Опять же этот самый род и с ними сотоварищи. Кто войну ломал? Они же? И теперь, тоже трудные наши времена кто первым одолевает? Они же. Это, Захар свет Корнеевич, имеет очень точное название, это застрельщики всех наших дел. Всех и везде. Вот какая им вера. И ты не надо молиться на чужое колесо.

Распалить себя не долго, но Ступак был уверен, что думает не только о себе. Потому сказал твердо, протестующе:

— У нас на Радице присказка такая ходит: не лезь поперед трактора в борозду.

— Слишком туманно, — не принял намека Терехов.

— Кому как, у нас всем понятно, — пожал плечами Ступак. — Вам и понимать не к чему. Другие заботы у вас.

— Ты уличаешь меня в чем-то? — пристально вгляделся Терехов в лицо Захара Корнеевича. Показалось, главное еще впереди. Не по теме серьезен человек. А ведь он не глупый, не демагог, хотя прочих недостатков у него хватает.

— Тяжело мне, Маркыч, — устало свесил голову Ступак. — Иной раз вот хоть возьми и… голову долой, — постучал он кулаком себе по лбу. — Жили, не прятались от нее. Что нажили? Да не о «Волгах» я, к нам все равно не проехать. У меня вон… таратайка, так одна клумота от нее. Ты вот что пойми, пойми, пожалуйста. Сам сказал: застрельщики. А у твово крестника один костюм на все разы да и тот облезлый. Ну, это к слову, пусть даже один. Почему? Что ж мы своих застрельщиков не приветим?

— Что у тебя стряслось? — и опять спросил Терехов. — Не затем ты шел ко мне, чтобы петь с чужого голоса. Ну? Что?

— А то самое… — и еще ниже опустил голову Ступак. — Неправедно жили, умирать придется хуже того. Опять моя Танька с Егоркой директорским в ресторанах отирается. Почему? Ну, я, допустим, спрошу у нее и выясню. Предположим, я ее остепенить сумею. Надолго ли? Ладно, моя отвадится насовсем, так другая место займет. Оно — святое-то, пусто не бывает. И до каких пределов? Что ж он-то со своего не спросит? Зачем ссужает из своего оклада?

«И опять он увернулся, — покачал головой Терехов. — Зачем-то пришел, а крутит вокруг да около. Впрочем, сейчас он где-то близко к самому важному. Но что ему ответить, если спросит о том, о самом важном?»

— Видишь ли, Корнеич, упреков твоих принять не могу. Дела, о которых ты сказал, не в забросе. Они сложные, вот в чем гвоздь. Мы их решаем, но в один мах нельзя. Ну, взять хотя бы тебя лично. Почему ты не учился, когда возможность была? Теперь обиду затаил, снизили тебя в должности…

— Обида есть, — признался Ступак. — Но я не о ней. Не о ней, Маркыч. Мое дело ток меня касается. Ну а у дочки моей не по ее вине жизнь кособочится. Не было бы соблазну, разве б она пустилась так? И ты меня не утешай. Ни в раз, ни в пять раз вы этаких задач не осилите. Вы не с того конца заходите. Знаешь, Маркыч, знаешь ты, с какого надо заходить, но не решаешься. Не одолеешь. И ты меня не одергивай. Я к тебе за сто лет первый раз. Ты уж послушай, может, я не только тебе, но сам себе хочу сказать при твоем свидетельстве. Я тоже не праведник, моих грехов немало у добрых людей поперек дороги валяется. Но вот — загрызло меня что-то. Не могу более. Не могу. Может, не Таня тут причиной, но с нее приходится начинать. Иначе вовсе смутно получится. Ты ж помнишь: «Свобода, равенство, братство». Ты ж помнишь.

— Погоди! — встал Терехов. Перешел за стол, сел в привычное свое кресло, сдавил пальцами виски. Большая белая голова — тяжелая, будто и в самом деле отлитая из чугуна, сильные костлявые пальцы с ревматическими суставами, старчески поникшие плечи. Может, и не надо его клевать? Сам-то он праведной жизни, а совладать с наследными тунеядцами, может, вовсе никто не в силах. Но жалость ушла, оставив обиду и недовольство. Нет сил, сдавай рукавицы. Не хочешь сдавать, будь добрый, шуруй, как предусмотрено. Не согласен, скажи. Так и скажи: ты не прав, у нас все, как на плакатах.

«Не прав, не прав он, черт желтоглазый, — все туже сжимая виски, думал Терехов, отыскивая что-то очень сейчас нужное в мельтешащих мыслях. — Разбередил, дьяволюга, по самой боли ударил. Сами, скажем так, умеем что-то. Учим ли смену? Готовим ли? Иван? А что там моего вложено? Где там моя заслуга? Да и не сможет он решать, если останется с десятилеткой. Сварщиком останется. Но не с этим пришел ко мне Ступак. Разбередил, черт».

— Раньше хоть в церкву ходили, — упавшим до шепота голосом продолжал Захар Корнеевич. — Отяготится душа, шать-мать к попу. Так и так, батюшка, грешен и каюсь… Теперь вот ты на поповском месте, а разве ты примешь покаяние? Что ж делать, если тяжко? Куда нам? А она — могилка-то, вот она.

«Не о том, не о том опять, — тряхнул головой Терехов. — Темнит, что-то готовит, но может и не сказать. Что у него там, что?»

— Корнеич. Слышь-ка, ровесничек, — с показной бодростью встал и зашагал по кабинету Леонид Маркович. — Это, правда, за сто лет первый раз. Но и в этот раз что-то у нас не получается. Ты ж не вовсе младенец, да и не эта твоя главная боль. Рубах у Ивана Стрельцова хватает, автомобиль ему пока ни к чему, Танюшка твоя… ну, скажем так: жива-здорова, и ничего особенного. Егор Тушков — это факт, с ним пора решать. Непросто, но можно. А в общих чертах — живем, ты сам это видишь и понимаешь. Так в чем твоя боль?

— Кто после нас? Ну, меня ладно, я уже сказал: ни богу свечка, ни черту кочерга… — И умолк Ступак, поняв, что пора уходить. Или уходить, или сказать напрямки. Да ведь как сказать? Поймет ли? Куда повернет? И продолжал, так и не рискнув на откровенность: — Ты вот сам, ты разве не видишь: не шибко светит там, в будущем-то?

— Ошибаешься!

— Э-э, брось! — махнул Ступак обеими руками. — Утешаете, утешаете, а утешения нет. Обещаете, обещаете, а оно не сбывается. Веры нет ни во что и ни у кого. Нету! — вскинул он руку, указывая толстым пальцем в потолок. — На бумажки себя потратили…

— Погоди, — протестующе поднял руку Терехов. — Так мы хоть до утра ни к чему не придем. Что тебя мучит?

— Знал бы, сказал бы.

— Тогда я тебе скажу. И те не обижайся. Жил ты через пень-колоду. Нет, нет, мы сейчас не о внешнем, мы о душевном. Так вот: чем ближе конец, тем острее хочется оправдания.

— Я ни в чем не виновен!

— Да не о том ты, не о том! Погоди! — сел опять рядом со Ступаком, положил левую руку ему на плечо, чуть привлек к себе. — Я и о себе тоже. Но в главном ты не прав. Будущее светит.

— Ничего там нет!

— Да? — холодно отстранился Терехов. — Так-таки и вовсе ничего? Ты уверен? Тогда вот что, человече! Если это твоя главная боль, то пусть и разговор наш кончится на этом, на главном. Было время, ты смотрел вперед. Так ли, этак, но смотрел, продвигался, надеялся. Не могу сказать, когда, но получилось так: остановился ты. Может, понял, что дальше хода нет, или не захотел дальше, так тоже бывает. И устремил ты всего себя в прошлое. Там была юность, молодость, дела, успехи. Да, да, и то самое равенство-братство там. Теперь, видишь ты, появился Егор — и не стало ни братства, ни равенства. Дальше будет хуже, так ты решил. Вот и живешь прошлым, дышишь прошлым, видишь только прошлое. О будущем толкуешь, ничего там не видя, ни во что там не веря. Неоправданно это. Еще точнее: ты намеренно искажаешь существо происходящего. Но если бы ты по-настоящему посмотрел в будущее… если бы оторвался от сладкого прошлого, оглянулся бы — и увидел. Впрочем, не увидишь. Нет. — И встал. Выпрямился, развернул плечи, будто собрался идти в то самое будущее, которое видит.

Покосился на него Ступак, вздохнул. Правильно сказал Ленька-кудряш, как в душу глядел. Но не о том, не о том. Поздно оглядываться хоть на будущее, хоть на прошлое. Да и зачем? Правильно: зачем? Идти-то все равно не придется. И ему не придется, как ни топырь он стариковские плечи. Сидел бы… нечего пыль в глаза пускать. Герой! Обманщик, вот ты кто. Нет и не будет у тебя никакого ладу в душе. Придет и твое время, вгрызется тебе в печенку твоя же совесть, пойдешь вот так же куда ни то, а тебе акафист плакатный, а тебе упреки: да не видишь ты наших достижений, да не смотришь ты в наше светлое будущее… Ну и черт с тобой. Живи, радуйся, пока… пока ямку под ногами не увидишь.

Встал Ступак, вымолвил угнетенно:

— Шел я к тебе с добром, ухожу с горбом. Не той ты должности, не поповской. В одном ты прав: нету у меня будущего и нечего мне туда оглядываться. Нету! — и, нахлобучив несносимую кепку, потянул ее за козырек вниз, устраивая понадежнее. Подошел к двери, взялся за стеклянную ручку, пощупал ее, оглядел, клоня голову к плечу. Почему стеклянная? И, сам того не желая, необъяснимо и резко выкрикнул: — Ты врешь, Ленька! Вре-ошь! Ничего там нет. Ни для кого!

Коридор одолел единым духом. Миновав вестибюль, оглянулся, словно опасаясь погони, пробормотал и вовсе несуразное:

— Все мы умные, пока на тракторе…

С противоположной стороны улицы поглядел на тускло освещенные окна, еще глубже надвинул кепку и зашагал валко, не замечая ни моросящего дождя, ни огромных, от края до края дороги луж.

А как просто бы: «Лень, убери с дороги Мошкару». На счет пять слов. Почему не сказались они? Смелости не хватило? А ну да заодно с Мошкарой притянут? Нет, нет! Да и не притянут, не за что.

Но обманывать самого себя гораздо труднее, чем собеседника. Сгорбился Ступак, зажмурил глаза, остановился и сказал:

— Все равно незачем оглядываться. Незачем. Ничего там у меня нет.

21

Долго, настороженно прислушивался Терехов к шагам Ступака, к их отголоскам, просто к шорохам где-то за окнами, ощущая в душе и в мыслях необычную, непривычную опустошенность не новое говорил Захар. И не столь уж трудно ему ответить по всем статьям. Есть ответ. И на словах, и на деле. Но, наверно, не в том суть, что ответ имеется, а в том, что имеются Ступаки. Почему они не видят ответа, почему задают такие вопросы? Кто они, если на то пошло?

А еще крутился где-то рядышком, как бы готовясь выскочить в заглавные, совсем отвлеченный вопрос: «Почему Ступак опирался на чуждые ему доводы?» Если бы случайно встретились на каком-либо перекрестке и заговорили бы от нечего делать, можно бы и так: крой кто во что горазд. Но он шел сюда, он хотел сказать что-то наболевшее, важное, а говорил о чужом. Танюшка? Едва ли эта боль привела Захара. Да и есть ли она? Забота о перспективах Ивана Стрельцова? И вовсе смешно. Но что-то было, что-то осталось от этой встречи, от этого сумбурного разговора.

Не мысли — дым, заполнивший пустоту. Щиплет, клубится, меняет очертания. А пустота так и остается пустотой.

Черт его принес! И опять прислушался к шагам в коридоре. Вернулся, что ли? Надумал задать главный вопрос? Или опять скользкие околичности? Не хватит ли? Встал Терехов, направился к выключателю, намереваясь уклониться вообще от всяких разговоров. Зажег верхний свет, вернулся к столу, выключил нижний, взял с вешалки плащ, пощупал ключ в кармане. И не успел. Открылась дверь.

— Добра тебе, Маркыч!

Директор. Громоздкий, властный, самоуверенный.

— Не откажусь, клади сюда, — указал Терехов на край стола. — Чай холодный, сахару вовсе не осталось.

Тоже не совсем понятные отношения. Бывший сталевар, бывший теплотехник, бывший главный энергетик Терехов и чуть не со студенческой скамьи в директорах товарищ Тушков. Конечно, тут тоже имеются разные варианты, но костяк именно таков. Нелегко найти точный тон, хотя бы соотносительно ситуации, но точный. Какова ситуация в данный момент? Что привело директора в партком? Но время не служебное, по крайней мере, официально не служебное.

— Ты никуда не спешишь? — снимая мокрый плащ, спросил, Тушков.

— А куда спешить-то? Был у меня Ступак. Помнишь, у него дочка Танюшка…

— Ты не спеши, коль некуда, — жестом остановил Тушков Терехова. — С места в карьер — это не по мне. Сяду, отдышусь, — сел он в то самое кресло, где недавно сидел Ступак. Расстегнул верхнюю пуговичку воротника, расслабил узел галстука, повертел головой. Попыхтел демонстративно и разрешил: — Теперь давай. Но, если можно, сначала я. — И, побагровев, напрягая бычью шею, встал и пересел на диван. Тесно ему в кресле.

Терехов подвинул пепельницу, открыл коробку «Казбека, предложил. Тушков взял папиросу, помял ее в пальцах, понюхал положил в пепельницу. И не столько последовательность действие как похожесть каждого движения удивили Терехова. Ступак дела, все точно так же. Ступак и Тушков. Одинаково. Что это?

— Иду, понимаешь, вижу: светит у тебя…

«И начинает точно такими же словами. Может, у них все одинаково, кроме должности? Тоже о будущем заговорит. Что их нынче прорвало-то? Стряслось что или совпадение?»

— Ты недоволен? — исподлобья посмотрел директор на Терехова.

— Чем?

— Почем я знаю. Смотришь, будто… Ну да ладно, давай покурим. Видишь ты… — опять принялся Тушков высвобождать шею из воротника. — Дела наши такие, оглядеться некогда. Вчера звонит мне некий Стрельцов…

— Почему он некий?

— Не придирайся. Так вот: звонит. Вы, говорит, приструньте своего отпрыска.

— Он что — так и сказал, именно такие слова?

— Мне трудно упомнить слова, но смысл таков.

— Ты попробуй припомнить слова, — настойчиво попросил Терехов.

— Слова? Он что — дипломат? Он подбирает каждое слово? А я что, магнитофон? Я за сутки столько всяких слышу, что забываю, как сам говорил.

— А не намеренно ты переиначил? — задал вопрос Терехов. И пожалел. Не надо было так прямолинейно. Тушков не Ступак. Вон как заерзал. Еще брякнет по столу. За ним не задержится.

— Ну, что ты меня шпыняешь? — покачал головой директор. — Дай доскажу. Выслушай, сделай милость.

— Владимир Васильевич, дорогой! — прижал Терехов обе руки к груди, умоляюще глядя на собеседника. — Не по злому умыслу, по доброму намерению встать поближе к истине. Ты же знаешь, мы с Иваном друзья. Да, представь себе, просто друзья. Я его знаю с пеленок, я не имею право уклоняться в таких ситуациях. Как он тебе сказал?

— Тьфу ты! — привскочил Тушков. — Да забыл я слова, забыл. Ну, можешь ты поверить? Между прочим, жене звонил какой-то Рыжов… Не какой-то, не какой-то, — поспешно поправил себя Владимир Васильевич, — заместитель начальника штаба заводской народной дружины. Так вот…

— Что это у меня сегодня не получаются разговоры? — холодно, демонстративно перебил Терехов директора. — Не заместитель просто Рыжов. Не надо усложнять, ты же понимаешь, оно и так сложно.

— Ладно, начну с начала, — согласился Владимир Васильевич. — У меня неприятности. В семье. Хочу посоветоваться. С тобой. Можно?

— Если считаешь нужным, я вот — весь внимание.

Неверный тон. Оба поняли. Тушков насупился, Терехов принялся поправлять пресс-папье, потом встал и погасил верхний свет. А когда сел на диван, почувствовал усталость. Ну, что это сегодня, что? И правда же не поп, ни грехи отпустить, ни на путь истинный наставить. Да и кого — Тушкова.

— Стыдно, я понимаю, — начал Владимир Васильевич после тягостной паузы. — Единственный сын. Жена не работала и не работает. Значит, влияние улицы сведено до минимума, а влияние семьи максимальное. И вот — гнилье. Откуда? Понятно. Семья гнилая. Выводы? Очень просто. А оно не так. А как оно? — развел Тушков руками. И сделался таким беспомощным, что Терехов опешил. Властный, громогласный, таранного темперамента — и нате вам. — Так вот, Рыжов задал моей жене такой вопрос: «Когда это кончится?» А она спросила: «Что когда кончится?» А он ответил: «Когда у вашего сына папенькины денежки кончатся?» А? — потряс Тушков туго сжатым кулаком.

— Ну и что тебя возмущает? — Терехов опять переставил пресс-папье, потупился, не желая, чтоб собеседник увидел в его глазах что-то большее, чем вопрос.

— Ты не понял, — защелкал Тушков пальцами. Такое с ним бывало лишь в минуты крайней досады. — Я не возмущаюсь, я обескуражен.

— Для тебя это полная неожиданность?

— Что? — недоуменно уставился Тушков на Терехова. — Ах, вон ты как! Нет, конечно, не новость. Но всему есть предел.

— Вы близки к пределу?

— Мне показалось вчера, что мы уже за пределом. Поздно. Вот я и нагрянул. Давай так, давай без нервотрепки и дидактики. У меня беда. Помоги. Вместе попробуем. Или как?

— Попробуем, — согласно кивнул Терехов. Но хотелось сказать иное. Хотелось спросить: почему только теперь вместе, когда беда перевалила границы всех пределов? Как теперь ее оттуда тащить, что с нею делать, вытащив? Какая она теперь? Господи, да что они — малые дети? — Только прошу тебя, очень прошу: без амбиции и обид. Мы и в самом деле в труднейшем положении. Не с него началось, не на нем кончится.

— Мне стало легче, — укоризненно покачал головой Тушков. — Как мне быть, скажи?

— Не знаю. Думать надо.

— Если я возьму сынка вот так? — показал Тушков до синевы сжатые кулаки. — Буду держать бессменно, поможет это ему? Ладно. А мои дела по боку? Тьфу ты черт, из чего эти твои папиросы? — закашлялся он, тыча окурок в просторную пепельницу. — Так вот: где золотая серединка?

— Золотой, наверно, нет, — развел руками Терехов. — Да и не до золота нам. Давай так: ты лишаешь его карманных денег.

— Да он займет. Ему дадут.

— Под твои?

— Ну а куда я денусь?

— Отпадает, — легко и охотно согласился Терехов. — Не пускать его в рестораны. Его знают в лицо и дружинники, и милиция…

— Что-о-о? Ты уверен? Такая популярность? Но кто согласится? С какой стати? Туда вход свободный. Заговорит о законах, о правах.

— Тоже отпадает, — еще охотнее согласился Терехов. — А если его изолировать?

— В тюрьму?

— Не обязательно. Есть и другие возможности.

— Там никто не пьет? Там нет этих… весталок?

— Тоже по боку, — с едва наметившимся холодком произнес Терехов. — Но учти, остается все меньше. Например, убрать его из института, и… пусть поработает в хорошей бригаде.

— Это мысль! — вскочил Тушков. — Это гениально. Нет, я не шучу, что ты? Из института его шугнут за милую душу, он там у всех в печенках. Бригаду подыскать тоже… ну, не так просто, а все же. Да чего искать, к Стрельцову!

— Там бригадиром Павлов.

— Да ну, ладно тебе. Вот это демарш! А! — точно ступаковским жестом указал в потолок. — Пусть потеет. Трудовым потом вся дурь выпарится. А! Спасибо. Но…

— Вот именно, — понимающе кивнул Терехов. — Не такой ягненок твой сын, чтоб смиренно терпеть такую баню. Сбежит.

— Я не хочу быть отцом! — заявил Владимир Васильевич. — Нет, я не имею права быть отцом. Все! Но вот еще что, дорогой Леонид Маркович. Я хочу быть отцом. И мужем. И главой семьи. Хочу вместе со своим сыном, с женой, если приохотится, ходить на рыбалку, по грибы, по ягоды. Очень хочу! Очень! Не веришь? Вот так.

— Давай все же почаевничаем, — предложил Терехов. — Без сахара. Я мигом. Разогрею, — суетливо захлопал он дверцами шкафчика, в котором хранился и чайник, и плитка, и заварка. — Тебе покрепче?

— Чайку так чайку, — апатично согласился Владимир Васильевич. И стало ясно: предложи ему кто-либо поменяться местами и должностью, согласится и не спросит, на что менять. Плохо дело. Гораздо хуже, чем у Ступака.

22

Вечер выдыхался. Таня устала, и казалось ей, что лица за столиками расплываются, куда-то ползут и возвращаются, не находя себе предела и выхода. «Зачем я сюда пришла? Зачем я вообще хожу и сюда, и в другие подобные заведения? — спрашивала себя Таня, меланхолично пуская синие колечки дыма. — Пообщаться с Егором? Занятие, давно потерявшее всякий интерес… Скоро здесь появятся мушкетеры. У них же график… Надо было раньше уйти. Теперь же… Но Ивлев сам сказал… Да и правда ведь — когда они случайно встретились в прошлое воскресенье, Виктор сказал: «Таня, я тебя очень прошу в следующий выходной…»

Первым в зале появился Игорь Рыжов. Он встал на пороге, закрыв собою дверь, весело оглядел ресторанное пространство, что-то сказал оказавшейся рядом официантке и направился через зал центральным проходом. Он не смотрел на Таню, но было ясно: идет именно сюда, к ней.

— Здравствуй, Танюша, — учтиво наклонился Игорь сзади. — Могу я сказать тебе два слова?

— Конечно, — поспешно прокашлявшись, ответила Таня.

— Если Виктор пригласит тебя на торжество по случаю его рождения, ты не откажешь? — немного тише, наклонившись еще ниже, спросил Рыжов. И легонько надавил на плечо Тани.

— Нет… — совсем трудно произнесла Таня. Рассердилась на себя. С какой стати такое косноязычие? Повторила внятное: — Не откажусь.

А Виктор уже шел к ним, смущенно улыбаясь и помахивая шляпой, приветствуя не только Таню, но, наверно, вообще всех тутошних. Он принял условный сигнал Игоря. Он был рад. Безмерно.

Таня тоже радовалась. Откровенно, не стесняясь. Да и кого стесняться? Почему?

— Здравствуй, Танюша, — поклонился Ивлев, остановившись у столика. — Таня. Прошу тебя… Очень прошу. У меня… мне сегодня тридцать лет. Вот. Дата. Мы с ребятами решили здесь. Сделай милость. Очень прошу тебя! — И протянул руку ладонью вверх.

В небольшой комнатке-кабинете накрыт длинный стол. Накрыт искусно, даже красиво. Хрустальные бокалы, шампанское, фрукты. И три букета прекрасных цветов. Розы, пионы, гладиолусы. А в центре стола — огромный торт с частоколом тоненьких свечек.

За столом мужчины. Десять, может, одиннадцать человек. И одна девушка. Мужчин Таня узнала почти всех, девушка вовсе незнакомая. В сиреневом платье с белым широким воротником, с высокой прической, какие делают в парикмахерских на один вечер. Сидят все чинно, немного напряженно. Ждут.

— Добрый вечер, — со странным чувством робости и радости произнесла Таня. С чего бы робеть, чему радоваться?

— Сюда прошу, Танюша, сюда, — радушно взял Таню под руку Егор Аниканович Тихий. Удивилась Таня. Тихий? Жоржик? Вся Радица знает: ничего, кроме поросячьего месива, он толком делать не умеет, а тут — распорядитель. Может, нарочно ему поручили? Но нет. Да и не похож он на Жоржика. Темный, правда, дешевенький костюм, довольно приятная рубашка — белая в мелкую зелененькую клеточку. И галстук, галстук. У Егора Тихого галстук. — Вот здесь вам будет удобно, — положил Тихий левую руку на плечо Тани, а правую на плечо Гриши Погасяна. — Гляди, парень, чтоб не скучала наша Таня.

— А я сюда, — смело подсоседился слева к Тане единственный тут незнакомый ей мужчина. Средних лет, лицо приятное, глаза спокойные, одет неброско, но вполне прилично. Сжал Танину руку у локтя, произнес просто: — Колосков. Антон. Сергеевич, если хотите. Я тоже у вас на Радице обитаю. На самом краю. У тетки Ляксандры.

— Знаю Ляксандру, — живо отозвалась Таня. И опять непонятное. Почему стало приятно? Кто он — этот Антон Сергеевич?

— С Виктором мы теперь в одном цеху, — мягко, совсем по-товарищески продолжал Колосков. — Знаю я этого милого человека давно, еще по армии. Ну и… как бы тебе сказать: люблю. Вот видишь, вот так оно.

— Где же Иван? — вырвалось у Тани.

Колосков ответил не сразу. Многозначительная была эта пауза. Но все тем же дружеским тоном сказал:

— Иван у нас нынче за главного администратора. — И добавил немного суше: — Приклеили к человеку это администраторство, а он, может, вовсе не рад.

— Рад не рад, но справится, — заметил Гриша Погасян. — Есть такие люди, Танюша, им все по руке. Я не нахваливаю, но…

— Нахваливаешь! — с деланной резкостью перебил Гришу Колосков, отстраняя его рукой. Дескать, без тебя тут обойдемся. — Иван у нас и так весь в медалях. Ты вон куда обрати внимание… — И вздохнул, как бы и не надеясь, что его совет будет услышан.

Виктор, постояв в дальнем конце стола, оглядев все и всех, подошел, похлопал Колоскова по плечу, сказал неуверенно:

— Уступил бы ты мне свое местечко.

— Твое там, — указал Колосков в красный угол. — Ты именинник и, будь добрый, не командуй. Твое дело сидеть смирно и пристойно: Танюша… куда ты?

— Тоже туда, — смело двинулась Таня к красному углу, взяв за руку Ивлева. И все. Ни скованности, ни смущения. Радость.

Иван вошел шумно, кому-то отдавая на ходу какие-то команды. За ним — две официантки. Не с подносами, со столиками на колесиках.

— Как в лучших домах Лондона! — громогласно оповестил Стрельцов. Увидел Таню, осекся, но мгновенно справился, подошел, наклонился сзади, сказал гулким шепотом: — Здравствуй, Татьяна. Я рад, что ты жива-здорова и в хорошем настроении. Ну, дорогие гости! Егор! Откупориваем!

— Разрешите нам, — попросила официантка, сноровисто расставляя на стол закуски. — Шампанское — жидкость коварная. И дорогая, — улыбнулась Виктору. Взяла из кармана блестящую открывалку, свернула с бутылочной головы проволочную оплетку, покачала пробку, наклонив бутылку к бокалу, бесшумно открыла и разлила шампанское быстро и не плеснув.

— Спасибо, — бойко поблагодарил Иван. — Егор Аниканович. Тост!

— Э-э! — встал Колосков. — Хотя и не самый старший тут, но именно я знаю Виктора дольше вас всех. Мое право первого тоста никому не уступлю. Так вот, вопреки традициям и всяким условностям давайте выпьем за любовь. Да, да, за ту самую, о которой Шекспир писал. У нас почему-то стесняются говорить об этом вслух, при честном народе, но я предупредил: вопреки условностям. Витя. Прости. Танюша. Извини. Но что ж мне делать, коль вы такие скромники. За вашу любовь, дорогие мои люди. И пусть меня разразит гром, пусть меня съедят радицкие ведьмы… Нет, я вполне серьезно. Я прав. За любовь! — и, запрокинув голову, выпил шампанское.

Таня посмотрела Виктору в глаза. Виктор улыбнулся, согласно зажмурился, шепнул совсем бесшумно:

— За нашу любовь, Танюша.

— За нашу любовь, — тоже беззвучно ответила Таня. И поверила, захлебнувшись от восторга, что так оно и есть. Выпила медленно, поставила бокал, взяла Виктора за руку, молча пожала и улыбнулась светло, ласково, задушевно.

— Это не шутка — тридцать, — тоже улыбаясь Тане, вымолвил Виктор. — Но знаешь, Танюша, жить-то я начинаю только теперь. Правда.

— А теперь я! — встала девушка.

«Шустрая, — благожелательно подумала Таня. — Они все, заводчанки, шустрые. С кем она тут! С Иваном?» — и остренько, не очень больно, а все же ощутимо укололо в сердце.

— Мы говорим: любовь, любовь. Понятно, о чем говорим, но разве мы не знаем, что и прежде, и теперь по прихоти, из чувства ложного самолюбия… Боже мой.

Куда это меня занесло? Сколько слов, а ничего не понятно. Вот я люблю Мишу, — положила она руку Павлову на плечо. — И он меня любит. Мы это знаем, все это знают. Разве нам хуже от этого? Я не хочу, не могу, не имею права навязывать всем точно такое же, но я за ясность везде, всегда и во всем. Бывает, конечно, что и самой не ясно: любишь или нет? Но это совсем другое дело. Так вот, я за то, чтоб мелкое, мимолетное, сомнительное не мешало людям жить. И жить, и любить друг друга. И за ваше здоровье, Виктор.

— Ну, ты молодец! — восхищенно покивал Игорь. — Даже Гриша не сказал бы так здорово. Ну-ка, досуха, братцы-хватцы!

— Ну и я два слова, — подал голос Егор Аниканович. — Не знаю, сколько много, сколько мало, но знаю: все, что отведено, надо прожить по-людски. Тебе, Виктор, честного, гордого и счастливого житья.

— И за верность, за верную дружбу! — крикнул, уже подняв бокал и протянув руку через стол к Ивлеву, Иван. — Любовь — прекрасно, а без друзей не житье. Мы твои друзья, Витя. Это я тебе говорю. Ну, девочки! Вы что?

— Мы — за! — тоже чок потянулась нуться Галка Лукьянцева.

— И мы — за! — звонко, задорно поддержала Таня. Встала. Виктор тоже встал. Выпили. И Таня, обняв Виктора за шею, трижды поцеловала в губы.

— Правильно-о-о! — восторженно захлопала Галка в ладошки. — Молодец, Таня. Дай я тебя тоже поцелую. Ты… я тоже предлагаю тебе свою дружбу. Нет — я честно, вот! — подала она руку Тане.

Дверь открылась широко. И неожиданно. Егор. С бутылкой в руке, всклокоченный, нелепый и мрачный. Именно мрачным показался он Тане, как будто сроду и не видала она этого парня.

Тихо стало и напряженно. Даже Иван положил вилку, пригладил ладонью коротенький чубчик, уперся взглядом в Егора, но не вымолвил ни звука.

— Прошу пардону! — пьяным, нахальным голосом произнес Егор, приподняв бутылку. — Могу я… присоединиться и вкусить? Все мы человеки. Примите мои заверения и прочее.

— Тебе чего? — просто и понятно спросил Егор Аниканович.

— Ничего, — покачал головой и развел руками Егор. — Я хотел… — И опять же непонятно, почему и откуда захлестнуло негодование. — Что ты спрашиваешь, олух? Кто ты такой, чтоб задавать дурацкие вопросы? Сиди, помалкивай, пей, пока тебя отсюда…

— Э, дорогой, что стоишь, дорогой, — встал Гриша Погасян. Подошел к Егору, мягко взял его под локоть, пригласил: — Проходи, дорогой.

Возможно, сработали ассоциации — Гриша не впервой берет Егора под руку, но Егор рванулся, оттолкнул Погасяна, пошатнулся и крикнул:

— Ты кто? Два армяна, артель Шаумяна!

Встал Стрельцов:

— Ты вот что, приятель. Или веди себя прилично, или я тебя так пущу отсюда! Понял?

И так, наверно, не следовало. И в самом деле — не вовсе он идиот — Егор Тушков, чтоб намеренно затевать ссору в такой ситуации.

— А ну прочь! — замахнулся Егор бутылкой.

— Минуту! — встал Игорь. — Ребята, Витя, — громко, по-ораторски зажигательно обратился он к застолью. — Сделаем перерыв. Минутный…

— Друзья! Я еще не сказал свой тост! — напомнил Гриша Погасян, когда Игорь вывел Егора. — Друзья! За наших красавиц! За наших милых, за наших обожаемых, за наших очаровательных девушек. Таня-джан. Галя. Если вы скажете: Гриша, достань звезду, хоть сейчас вот на эту тарелку положу. И сердце свое тоже. За вас, красота земли!

23

В столь поздний час редко кто звонил в партком по заводскому телефону. Потому, сняв трубку, Леонид Маркович недоуменно сказал Тушкову:

— По вечерам особенно часто номера путают. — Жестом попросил минуточку обождать, хотя чай был давно выпит, все, что можно и нужно, было сказано. И вдруг лицо Терехова построжало. — Кто-о? Откуда? А почему в партком? Ах, вон как? Ну и что? — и потом слушал долго, не перебивая. Дослушав, спросил: — Это в самом деле так неотложно? Ну, хорошо, передам. Владимир Васильевич, — протянул трубку Тушкову. — Я не совсем уверен, но лучше убедитесь сами.

И то, что Терехов заговорил с Тушковым на «вы», и то, что он так робко предложил ему трубку, было само по себе показательно. Лишь в случаях явно официальных Терехов поступал так. Но теперь он ко всему прочему еще и растерялся. Что случилось?

Тушков выпростался из кресла, тяжело протопал к столу, взял трубку и произнес:

— Да. Я. — И тоже долго слушал, не перебивая. На Терехова смотрел укоризненно, холодно. А когда заговорил, стало видно, что он возмущен и разгневан: — Я, товарищ Стрельцов, в органах правопорядка не служу, никаких распоряжений в этом плане отдавать не имею права, но должен вам сказать… должен сказать, что это бестактно и глупо! Да, да, именно это я хочу сказать. Почему я должен… Ну и что? Он мой сын, но я не обязан его вызволять из, простите, мест заключения. Да нет, я выражаюсь правильно. Что-о-о? Как так? Я не сказал, что для меня законы не писаны, он совершеннолетний… — И опять долго слушал, все пуще тускнея лицом и теряя самоуверенность. Проговорил неузнаваемо смятенно, ошеломленно: — Это верно, все, что вы говорите? Но-о… как же так? Он же… извините, но… как же так?

Багровое лицо Тушкова становилось все бледнее, а шея — все багровее. Рука сжимала телефонную трубку так, что ногти на пальцах посинели. А глаза, и вообще-то маленькие, медвежьи, сделались совсем неприятными на большом и рыхлом лице.

— Нет! — с тихим бешенством выдавил Тушков. — Нет! Не я там у вас, а всего лишь мой сын. У меня, можно допустить, полдюжины сыновей, а я еще директор. Нет! — И швырнул трубку на рычаги. Ненавистно посмотрел на Терехова, должно быть не успев потушить эту ненависть, спросил, удушливо вытягивая шею: — Что у вас происходит? Этак меня вместо сына на отсидку отправят.

Терехов подвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер и спросил озабоченно:

— Иван? Сам-то ты когда спать намерен? Завтра… теперь уж нынче на работу. Ты вот что, передай кому-либо дежурство и крой баиньки. Как некому? У тебя две с половиной тысячи, у тебя штаб… Ну и ну! И как думаешь выкручиваться? Только без паники. Отец за сына? Да он же правда совершеннолетний. Что-о?..

Тушков отвернулся, совсем ошеломленный отчетливо прозвучавшими словами: «Если бы отец был отцом, у него не вырос бы сын отщепенцем». Это уже не дерзость, это… это… И вдруг узнал свой голос. Ничего такого Стрельцов ему не говорил, но именно Стрельцов внушил эти мысли.

Терехов положил трубку осторожно, словно опасаясь кого-то спугнуть, опять пристально и твердо посмотрел на Тушкова и вымолвил огорченно:

— Давно не высыпается. Плохо это. Нельзя так. Ты в самом деле считаешь, что у него перед твоим Егором больше обязательств, чем у тебя?

— Что я могу? — опять вспылил директор. — Чего вы от меня хотите? — но и умолк, сник под укоризненным взглядом Терехова. Долго молчал, доставая из деревянного стаканчика на столе отточенные карандаши и ломая их на кусочки, то багровея, то бледнея. Взял было папиросу, которую положил в пепельницу еще два часа назад, брезгливо отшвырнул ее, угодив в плетеную корзинку для бумаг, спросил убито, покорно: — Маркыч. Может, поехать мне… туда? Охальничает он там. Несет какую-то околесицу. Набрался, скотина, по кабакам всяких… премудростей.

— Я думаю, не надо, — пожал плечами Терехов. — С пьяного взятки гладки, а завтра у тебя не останется ни времени, ни пороха.

— В этом я виноват? — опять сбычился Тушков.

— Последнее дело, искать вину задним числом. И вообще, поступай, как хочешь, но будет вовсе плохо, если дело передадут в суд.

Тушков залпом выпил давно остывший чай, поставил стакан на пластмассовый поднос, облизал губы, сдернул с вешалки свой плащ, произнес обреченно:

— Когда-то этому быть. Без суда иль по суду — матери жалко. Не вынесет она, поверь. Она давно на пределе. И рухнет все, все рухнет.

Терехов хотел сказать что-либо теплое, но удержался…

— Вызови твою машину, — тихо попросил Тушков. — Не хочу, чтоб мой шофер в такие места… меня доставлял.

— Они все знают, и твой, и мой, и вообще все, — вздохнул Терехов. Набрал номер, вызвал дежурную машину.

Минут пятнадцать, пока не просигналила под окном машина, сидели молча. Лишь уходя, Тушков сказал:

— Маркыч. Тут дело куда сложнее. Тень моего сына мне тягостна, но вот курьез: он как-то сказал матери, что мог бы… если бы они согласились. Я имею в виду бригаду Стрельцова.

— Павлова, — опять поправил Терехов директора.

— Ты с ними в дружбе. Посодействуй, прошу тебя. Очень прошу.

Шофер открыл заднюю дверцу, выждал, пока директор усядется, лязгнул сердито, сел на свое место и спросил ворчливо:

— Вы один? Куда ехать?

Не повернулся язык назвать адрес. Нелепо это. Директор, кто бы там ни был начальником штаба, все равно попечитель народной дружины. А он не только боится ехать туда, он не решается назвать адрес.

— Пролетарская, семнадцать, — все же вымолвил Тушков. И спросил без всякой логики: — Вам не приходилось там бывать?

— Под замком нет.

Вот так. Надо было вызвать свою машину. Свой не осмелился бы грубить. Но что ты ему скажешь? Терехов прав, шила в мешке не утаить. У директора только один сын. Такой славный парень. А! Наследник. Никуда не денешься.

— Не слышно у вас, четырнадцатый энергопоезд еще крутят? Я к тому, что с часа на час кончаются испытания… — И опять одернул себя Тушков. Никак не найдешь ты, директор, правильного тона. Ни с Тереховым, ни вот — с шофером. Про Стрельцова и говорить нечего.

— Четырнадцатый остановили, — охотно ответил шофер. — Часа полтора тихо на стенде.

— Благополучно? — вырвалось у Тушкова. На этот раз искренне. Какие там у отца семейные заботы, но он был, есть и будет директором. Не потому, что директором проще, нежели отцом.

— Я точно не знаю, — совсем общительно, уважительно продолжал шофер. — Там у меня брат на котлах. Слышно было, что-то не так у них. Но точно не знаю.

— Позвонить надо, — засуетился директор. — Остановите у автоматной будки.

— Теперь до штаба рукой подать, — вопросительно обернулся шофер. — Оттуда удобнее.

«Кому удобнее, почему удобнее? — мгновенно вспылил Владимир Васильевич. — Кошмар какой-то. Скоро… хоть переселяйся в кабинет Стрельцова».

Но это была вспышка отраженного света. Тушков не смешивал обязанности отца и директора.

Шагая по длинному плохо освещенному коридору штаба дружины, Тушков пытался представить: каков он здесь, у себя в резиденции, грозный Иван Стрельцов. Правду сказать, он хотя и мельком, но не однажды слышал, что Стрельца местная шпана и пьянчужки боятся пуще самого начальника милиции. Правда и то, что Тушков гордился этим. И как же — Стрельцов не сам по себе, он во главе заводской дружины. А все заводское — его, пусть хоть как угодно и кто угодно это понимает. Но разве хозяин может так малодушно робеть в своем-то хозяйстве?

В маленькой квадратной комнатке — письменный стол, два стула перед ним. У стены — старенький диван с обшарпанными до белого подлокотниками. Шкафчик, какие держали на кухнях лет пятнадцать назад консервативные хозяйки. Расписные стекла, розовенькие занавесочки, большущая, как лабазный замок, ручка в виде закорючки.

На столе — лампа под матовым абажуром с выщербинками. В самом дальнем углу — этажерка с книгами. А на столе, как бы заштрихованная краем тусклого круга от лампы — крупная голова в черных завитушках. Сильная рука по-детски подсунута под щеку. Раскрытая книга со смятой страничкой. Пестрый галстук, свисающий с края стола. И спокойное посапывание мирно и глубоко спящего человека.

Это и есть резиденция грозного Стрельцова? И сам он — гроза — сложил голову, как на плаху. Высвистывает носом какие-то фантастические мотивы, смотрит, наверно, детские сны. Ровесник Егору. Вырос без отца и без матери. Знаменитый дед Гордей и за няньку, и за наставника. Вырастил вот. И в чем тут секрет — может, никто этого не знает.

Наклонился Тушков, почему-то заложив руки за спину. Хотел посмотреть обложку, заглавие книжки, не высвободить из-под ладони. Прочел почти целый абзац, прежде чем понял суть. «Машина времени» Уэллса. Хорошее чтение, но все равно от сна не спасает. И произнес громко:

— Можно к вам, товарищ Стрельцов?

Встрепенулся Иван. Мазнул по лицу обеими ладонями, увидел Тушкова, встал. В затуманенных сном глазах мелькнуло удивление, показалось Тушкову, что руки Стрельцова засуетились, что-то отыскивая. Отыскали. Галстук. Сунул Иван пестренькую полоску в карман, произнес спокойно, вежливо:

— Здравствуйте еще раз, Владимир Васильевич. Садитесь, прошу вас. Я понимаю; время не раннее, но мы теперь быстренько.

Ни проблеска недоброжелательства или заносчивости. Ни тени смущения, словно это обычный случай, как говорят здесь, предварительного задержания.

— Насиделся я, — коротко и жестко бросил Тушков. — Давайте о сути дела. Что тут… мне лично полагается?

— Поверьте, не стал бы я вас тревожить, — начал было Иван. Но Владимир Васильевич властно перебил:

— Не надо лишних слов.

— Ну, если не надо, то и не надо, — согласился Иван. И все же добавил: — Они не лишние. Ну, не совсем лишние в такой ситуации. Но вам виднее. Только вот что: следующий раз он будет отсыпаться в КПЗ. С меня хватит.

— Я по шестнадцать часов на работе. Я не пьянчуга и не дурак. Но все равно признаю свою вину.

— Не надо так, извините за прямоту, — тихо, словно бы младшему товарищу, посоветовал Стрельцов. — Вы не всегда работали по шестнадцать часов, а ваш сын, как я помню, давно уже по кабакам отирается.

— Где он? — спросил Тушков. И подумал, что в образцовой бригаде вместе вот с этим человеком Егор не уживется. Ничего не выйдет из такой затеи.

— Туда! — указал Стрельцов в темный конец коридора. — Там не на замке.

Тушков шагнул через порожек, на секунду замешкался. Очень жутким показалось что-то. Лежит огромное тело. Одна рука, как у мертвого, вывернулась и торчит неестественно, будто не принадлежит этому телу. Вторая, тоже без всякой логики, шевелится, ищет что-то на полу. Штаны задрались, плащ сбился на голову. И над всем этим тусклая лампочка в мелкой сетке.

Нагнулся Тушков, взял своего сына за ворот плаща, зацепив в горсть и ворот рубашки, приподнял, встряхнул, приноравливаясь, и уронил. Вовсе невмоготу стало. Какой-то бред. Это же не кто-то, сын его валяется.

— Это же ни с чем не сообразно, — все же вырвалось у Владимира Васильевича. — Это омерзительно.

— Для него обычное дело, — пожал плечами Стрельцов. — Берите и везите домой.

Ослепило злостью. Да мыслимо ли такое? Мерзавец, грязный подонок. Какой это сын? И опять сцапал Егора за ворот. Через порог, по коридору, по ступенькам, через вестибюль. Он был очень сильный человек — Владимир Васильевич Тушков.

«Сколько труда и средств затрачивают режиссеры, чтоб снять убедительный фильм о вреде алкоголя, — подумал Иван, прислушиваясь к гневному, натужному сопению директора. — Сняли бы вот это — и все».

Но мысли оборвались. Наверно, они и держались все это время на искусственном, как говорится, дыхании. Стало неловко, тоскливо, очень одиноко. Да и все время было тоскливо и одиноко, это директор немного отвлек. Все же и в самом деле беспрецедентный случай.

Швырнув Егора на заднее сиденье, Тушков рухнул рядом с шофером и одышливо бросил:

— Домой…

Машина стопорила перед каждым светофором, хотя на улице никакого движения. Егор начал возиться, ругаться, куда-то карабкаться.

— Вот это чешет, — громко, вызывающе произнес шофер. — Начитанный, воспитанный. Ну, все, приехали. Выносите.

Тушков понял, почему шофер остановил машину так далеко от подъезда. Но разве скажешь?

Тащил Егора долго. Шагов сорок до подъезда. Через лужу, по ступенькам… Боже! За что? Увидел на лестнице жену в накинутом на плечи платке, выкрикнул, не сдержав распирающий гнев:

— Вот! Принимай. Рукоделие твое!

Маргарита Илларионовна испуганно отшатнулась, всплеснула руками, повернулась к окну и закрыла лицо ладонями.

Сквозь навесь туч где-то тускло мерцала надвигающаяся гроза, рассыпая рокоток, напоминающий артиллерийскую канонаду. Крупные капли дождя хлестко тюкали по стеклу, по жестяному подоконнику. Что-то мрачное, безнадежное, неодолимое заполняло душу. Губы шевелились, выговаривая непривычные слова: «Боже праведный, помоги и укрепи мою душу. Наставь, боже, на путь истинный…»

24

Шел третий час ночи. Конечно, можно еще и до дома добраться, и соснуть часок-другой, но Иван стоял под козырьком подъезда, слушал шум разохотившегося дождя, смотрел на пузырьки, покрывшие мазутно-черную лужу. Не лужа — всеобщее жизнеописание. Только у людей не поверху пузырьки, в глубине растут и лопаются. У каждого, у каждого. Не каждый их замечает, не каждый с ними считается, не каждому они мешают, но есть они у каждого. Разные, но есть. Снаружи не видно, вот в чем фокус. Люди небось думают: ах, какой несгибаемый дуб этот Иван Стрельцов. Все ему ясно и понятно, везде у него складно и чисто. А спросить вас, люди, отчего тоска, как вот пузыри по луже, всю душу искляксала? Или рассказать вам? Так вы не поймете и не поверите. А поймете, все равно не поможете. Никто тут не поможет. Никто и никак. Даже сам себе. И впервые, ошеломляюще отчетливо подумалось, что у Егора Тушкова тоже пузырьки, он тоже не в силах сладить с ними. А люди сверху причесывают да приглаживают его, люди не хотят да и не могут увидеть то, где все равно они беспомощны. Откуда у Егора такое? Кто ж поймет, если он и сам не понимает.

«А ведь дед ждет. Не спит небось», — подумал Иван. И устыдился. Первый раз за сутки вспомнил. А он живой, добрый, одинокий. Сидит под своим тополем, думает о чем-то. Трудно ему. Старость.

И, не раздумывая, снял туфли, подвернул для успокоения совести штаны чуть не до колен, накинул на голову «болонью» и зашагал. В городе кое-где еще светились дежурные фонари, но когда ступил на Отрадную, когда притиснулся к складскому забору, — как в деготь окунулся. Зато вспомнился недавний случай с полосатеньким кошелечком, и что-то теплое, как угасающий уголек под слоем пепла, шевельнулось в душе. Зойка. Чудачка. Совсем несмышленыш. В сварщицы ей захотелось. Оно так — всякое дело можно полюбить, но полюбится ли… И ухнул именно в ту колдобину, в которой тщетно и долго искали вместе с Зойкой ее кошелечек. Рванулся напролом, выскочил, опять ахнулся на четвереньки. Не лужа — капкан. Как не было фонарика. Ну да теперь ладно, дальше не так опасно. Пусть растет. Глянут завтра люди, а тут деревце, и на каждой веточке по новенькому фонарику.

Пообещав что-то боговой канцелярии, Иван перелез через забор вокруг особняка Федора Мошкары и рысцой, под яростный гвалт собак, миновал пустырь, где по праздникам ставили качели и «гигантские шаги» для слободской детворы, сунулся было прямиком через огород, увяз в глинистом месиве, вернулся на тропинку и обнаружил, что дождь перестал. Он всегда так, лудит, пока спрятаться некуда. Как на крылечко ступишь — он молчок. Зато собаки взялись вовсю. У них, знать, перекличка бывает, нельзя же поверить, что они так на одного человека взъярились.

На шатком крылечке Иван долго возился, смывая и соскабливая липкую грязь, прислушиваясь к звукам в .слободских проулках и к шорохам в домике.

Осторожно приоткрыл дверь, благо они тут сроду не запирались, на цыпочках прошел в свой угол за печкой, на ощупь разместил мокрую обмундировку, сунулся к холодильнику.

— Там чайник еще теплый, — совсем не сонным голосом оповестил с печки дед. — Слышь-ка, Ванек, а это что там стряслось такое?

— Какое? Где? — екнуло сердце у Ивана. Знает! Ну, что ему сказать, как объяснить? — Дед. Слышь-ка, дед.

— Аюшки.

— Скажи честно, у тебя бывало так, что самому себе по мордам нашвырять хочется?

— Так это — сколько разов. Я в молодости не то чтоб шибко, но, как говорится, после третьей не закусывал. Ну и назавтра сам себе противней дохлой крысы.

— Не то, дед, не то. Ладно, спи. То дело давнее. Спи! Четвертый час.

— Ты вон что, купи будильник. Умру как-нибудь, а ты на работу опоздаешь. Да, чуть не забыл. Тут к тебе Ефимиха была. Сидела, плакала, на Серегу жалобилась. Все же трудяга она.

— Вот ты скажи, дед! — опять вскинулся уже задремавший было Иван. — Вот ты сидишь с хорошими людьми за праздничным столом, а к вам вваливается… такой фрей: ха-ха, туда-сюда и поливает тебя и твоих товарищей, как ему вздумается. Вот ты, как бы ты?

Долго молчал Гордей Калиныч. Ответить было просто. Сам он никогда не был начальником дружины, да и дружины той не было вовсе. Другие были порядки и правила. Случись тогда такое, взял бы того фрея и турманом с радицкого откоса. Это просто. Было. Теперь иначе. Да и спросил Иван неспроста.

— Так это… — начал дед твердо. — К порядку, и все такое. Ты, мил человек, законы соблюдай, чтоб людям от тебя без толку не кашлять, чтоб покой был. Сволок бы куда надо.

— Хитрюга ты, дед, — понял уловку Иван. — Сволок бы ты?

— Погоди-ка, погоди! — заерзал дед на печи. — Я сказал что? Я никуда не сволок бы, чой-то я к городовому поволоку! Я сказал, если по нынешним временам и порядкам. Да. Все властя на местах, будь добрый. А морду набить да с радицкого косогора спустить дурак сумеет.

И опять понял Иван, что дед хитрит. Но было в его интерпретации что-то правильное, в самом деле под сегодняшние порядки. Ну, набил морду Егору, ну, шугнул его под горячую руку. И что? А это уже произвол…

И все равно не хотелось думать об этом. Лучше спать.

— Мы ить как, мы вас с Машей-то посменно растили, — опять свернул дед на свое. — Она дома, я тебя на закорки да к ней. У меня труба печная дымит, она ко мне шать-мать. Выросли. Теперь что же, клычку в доме затевать? Житья нет. Говорит: в суд подам. А что нам тот суд? Это дело постороннее. Сходил бы. Она к тебе с уважением. Сходи, а!

— Сейчас, что ль, бежать?

— Зачем? Как время выпадет. Да! А еще дочка Володея Порогина про тебя спрашивала. Говорит: мы вместе с Иваном в институт будем поступать. Душевная девчонка. Не гляди, что матерь ейна в молельню ходила, это она от лишнего несчастья. Они хорошей породы. Выучились бы, определились бы по начальству, квартирку бы с ванной… Спишь, что ль?

— Сплю.

— А все же сходи к Ефимихе, поддержи ее. Невестка попалась — тигра, хуже собаки Мошкаровой. Сожрет Машку-т, а она трудяга.

— Она и меня сожрет.

— Зубы повыщербит! — вскрикнул дед, как видно, опять входя в раж, — Нету таких пока. Я потому и опасаюсь, что вовсе не женишься, нету пока такой бабы, чтоб… нашу породу обратать. Ну, спи, спи, это я так. У каждого своя стезя. Только, это, купи как-нибудь будильник. А то умру тут, а ты на работу не поспеешь.

И еще говорил Гордей Калиныч. О том, что Зойка Володеева — вполне степенная и уважительная, что Володей-то в двадцать лет стал партизанским комиссаром. Говорил и о том, что, может, не надо бы в институт, дело важно не по названию. Говорил, что мечтает и очень хочет увидеть правнука. Смело говорил, зная, что Иван спит и ни за какие слова ругать не будет.

25

Утро начиналось тихое, погожее, ласковое. О ночном ливне напоминали лужи, расцвеченные мазутными пятнами, извилистые руслица иссякших ручьев да чисто вымытые георгины в палисадниках. Как лаковые стоят.

Оська и Тоська уже вернулись с раздобытков и шебуршили со своими ротастыми наследниками, наставляя их на путь истинный. Надо. Аист — птица умная, понимает, что не хлебом единым жив человек. Ну а грачи — семейство бестолковое, эти знай галдеж затевают. Может, радуются погожему утру, может, делят что-то, чего и разделить нельзя, возможно, у них грачиное вече затеялось. Хитрюги-воробьи купались, с разгона плюхаясь не абы куда, а в самые чистинки в лужах. Ну а люди шли на работу. Люди не торопились и не прохлаждались, не галдели и не суетились, они делали привычное. Старательно обходили лужи, не замечая ни хорохористых воробьев, ни вымытых цветов в стареньких палисадниках, ни радуги. Так ведь они не гулять вышли, они идут на работу.

Выйдя на асфальт, Стрельцов увидал впереди Зою Порогину. А рядом с ней — Никанора. Дело понятное, она сварщица, он у них бригадир. Но это вон, для воробьев. Не по-бригадирски увивается Никанор Савельич, не тем голосом поет. Да и не по пути ему тут. Эва какого крюка дал, будто там у них колдобин больше. И бригадку себе подобрал по масти. Как там Зойка очутилась и для чего?

Не собирался Иван обгонять Зою и Никанора, тем более встревать в их разговор, но они шли медленнее других. К тому же Никанор сам зацепил. Оглядел Ивана с ухмылочкой, спросил ехидно:

— Ты жив еще, наставник шпанячий? Говорят, в саму столицу приглашают недоносков обхождению учить?

— А-а-а, привет ударникам, — подстроился Иван к их шагу. — В столицу я с милой душой, да жаль тебя без присмотра оставить. Еще рванешь опять за блестящими зубами, а ты теперь чуть ли не передовик производства. Мы к тебе по обмену опытом собираемся. Как это у вас получается: работы минимум, заработка максимум?

— Без вышибал перебьемся, — попытался Никанор приотстать и освободиться от непрошеного собеседника. — Инку с Акулькой прощупывай, мы сами умеем стригти-брити. Во! — пришлепнул он себя по просторной проталине на макушке. — На коне и под конем, бывали, на ровном не споткнемся.

— Ух-ах, — покачал головой Иван. — Давно ли ведром электроток носил?

— Ведром? Электроток? — смешливо морща нос, полюбопытствовала Зойка. — А как это — ведром?

— Ну, расскажи, не стесняйся, — попросил Иван Никанора, обняв его за плечи. — Гляньте — покраснел! Тогда я поведаю. Было такое дело, определил Никаношу его сердобольный дядя прямо в сварщики. Он, дескать, уже плешивый, дело знает, стричь-брить умеет, на кой ему еще учиться. Ну и припожаловал…

— Чо врешь, чо плетешь? — запротестовал Никанор. — Ты видел?

— То-то и оно, что видел, — подтвердил Стрельцов. — И слышал. Сижу на котле, слышу гомон: иди-ка, Никаноша, говорит ему Федька Фролов, в промежуточную кладовку и получи ведро электротока, наши аппараты перегрелись и грундучеть начали. Он, Федька-то, хотя и липовый сварщик, обыкновенного волосатика с лета видит. Вручил вот этому молодчику ведерку из-под солярки, накрышечку из рубероида и в путь его.

— Ну и что? — намеренно горячо заинтересовалась Зойка. Показалось Ивану, не все у них там в бригаде шито-крыто. Подумалось, что опрометчиво поступил Никанор, пригласив Зойку в свою артель.

— Как что? Все в порядке. Получил, турит. Полно ведерко, аж через край, плескает. «Куда лить?» — спрашивает. А ребята что — им не каждый день такая потеха. Лей, говорят, прямо на клеммы, они самое горячее место теперь. Ну он и шарах. А его током, а он копылки вверх. Заорал благим матом…

— Ба-асни, — осклабился Никанор. Он не обиделся, дело прошлое, но понял: неспроста Иван прилепился. Байки травить он не большой охотник, а тут вон как складно плетет.

— Насчет кронштейнов тоже басни? — искоса оглядев Никанора, жестко спросил Иван. — Сколько ж ты их наляпал, если судить по вашим нарядам?

— Кому надо, сосчитают.

— Какие кронштейны? — теперь уже искренне заинтересовалась Зоя. — Иван, на что ты намекаешь?

— Да не слушай, не знаешь его, — и опять попытался Никанор избавиться от попутчика и собеседника. — Надоело малому ярыжкам проповеди читать, под рабочих вздумал подкапываться. Сам в свою бяку и втопаешься. Не стращай, я тебе не Егурок директоров. На весь цех осрамился со своими пробами.

Ссориться не обязательно. Никанор и правда не из робких, а подымать гвалт — последнее дело. Прибавил Иван шагу, пожалев, что связался. Еще подумает Зоя… Зоя? При чем тут Зоя? И вспомнилось, что слышал где-то, совсем недавно слышал, что она уважительная, хорошей породы и собирается вместе с ним поступать в институт. Чушь какая! При чем тут порода? Но, как видно, правда, что во сне запоминается крепче, чем наяву. Ясно же, кто-то говорил эти слова. Недавно. Хотел остановиться, спросить Зойку, удивился такой несуразице, пошел еще шибче.

— Эка, припустился, хвост ему прищемило! — едко бросил Никанор, провожая Ивана настороженным взглядом. — Лучше их с дедом и людей нету. Мы тоже вкалываем…

— А что это насчет кронштейнов? — опять спросила Зоя. — Бригадир. Я ведь все равно докопаюсь.

— Ну, зачем же, все расскажу, — блудливо ухмыльнулся Никанор. — Я тебе хоть тыщу одну ночь, хоть про царя Гвидона… но в выходной день и в тихом месте. А, Зойк? Не съем же. Я ж сказал тебе: умру — не обижу. А?

— На выходные у меня других забот полно, — отказалась Зоя. — И стирка, и уборка, и уроки…

— Что-о?

— Уроки, — подтвердила Зоя. — В институт буду осенью поступать.

— Ну, скажешь! — неодобрительно покачал Никанор головой. — А после института что? Сотенка — и не чирикай? Да ты через годик по две сотни…

— Так что насчет кронштейнов?

— Чего не знаю, того не знаю. Хочешь — у Федора Пантелеича спроси. Он тут во всем кумекает.

— Придется, — соглашаясь и о чем-то предупреждая, сказала Зоя. Но пока она и сама не верила, что будет спрашивать и допытываться. Она и в бригаде-то без года неделю, у нее второй разряд. У того же Фролова пятый, он на заводе восемнадцать лет. Ну а разговоры бывают всякие. И от зависти, и в сердцах. Конечно, работа тоже разная. Можно пахать без передыху, а получишь, как говорит Никанор, рупь медяками. На то и бригадир, чтоб бригада впустую не вкалывала. Так везде. Сдельщики. И все же надо поспрашивать. Не у Мошкары, конечно.

— Не морочь себе голову, — посоветовал бригадир, переступив порог цеха. — Ты к нему самому приглядись. У Сереги ползаработка оттяпал, на «Москвича» копит. Танька наша сказала: пока не будет «Москвича», не будет свадьбы.

Никанор знал, куда ударить. Он был не таким простым, чтоб позволить Ивану изо рта кусок вырвать. Выложив этот козырь, опять предложил:

— Зойк, люди вон на пляжах манежатся, по театрам тоже. Куда скажешь, туда и ударим. Не в институт тебе надо, чо там, жить надо вон, как люди. Ты не подумай, я нахрапом не лезу. — И ляпнул напрямки: — Ну, чем я не жених?

— Вполне жених, — согласилась Зоя. — Только невесту тебе надо тоже с проплешиной.

Тягостно стало на душе. Пожалела Зоя, что согласилась уйти от лотка. Там народ, там свобода. Надоело стоять, марш в раздатку. Кинула лоток и на все четыре. А тут… Ну и пусть, и пусть! Пока на «Москвича» насшибает, пошире Никаноровой плешину прочешет.

Федор Фролов уже работал. Прилежный дядька. Приноровился кронштейники поливать, по триста процентов тянет. Вроде не очень заметно, что особо старается, но начинает почему-то хоть на пять минут раньше всех. Потом то газировочки попить пройдется, то просто воздухом подышать сядет за воротами, но к концу смены опять задерживается позже всех. Конечно, без разгиба всю смену не усидишь, спина лопнет, но все равно не так тут что-то.

Подошла Зоя к Фролову, крикнула весело:

— Привет, дя-а Федя! Ну, как, небось полнормы уже накидали?

— А вон, — приподняв защитную маску, указал Фролов на ворох кронштейнов. — Если б на себя, бутылка с прицепом, на всех подели — мне спичек неполный коробок.

— Это что — все нынешние? — недоверчиво спросила Зоя.

— Тепленькие.

Но видно же, видно, тепленьких в том ворохе на счет десяток. Шутит он? Если шутит, зачем новые в одно со старыми покидал? А если не шутит… Но поди разберись тут. Да и к работе приступать пора. Никанор не любит, когда другие прохлаждаются.

26

Стрельцов стоял на самом верху металлической стремянки и маленьким молоточком сбивал шлак с только что сваренного шва. Тюкал осторожно, будто шов по стеклу, то и дело наклонялся, высматривал что-то, удовлетворенно улыбался, кивал, будто разговаривал с этим своим швом. Сбив шлак, сунул молоточек в нагрудный карман брезентухи, взял металлическую щетку и принялся надраивать, будто чистильщик — лаковый сапог. Потом протер рукавицей, потом погладил пальцами. Не вытерпела Зоя, постучала кулаком по стремянке, окликнула:

— Эй, творцы чудес! Можно вас на минутку?

Посмотрел Иван на Зойку, улыбнулся, просветлев лицом. Посмотрел в сторону стеллажа, где трудился Федор Фролов, помрачнел. Накинул на голову защитную маску, взял «колчан» с электродами, намотал на левую руку провод с держателем и начал спускаться, чуть не на каждой перекладинке останавливаясь и оглядываясь. В чем, дескать, дело? В разгар рабочего дня ко мне на свидание? Или там у вас что-то не то? А когда ступил на гофрированный стальной лист эстакады, вымолвил ворчливо:

— А клеймо-то забыл поставить.

Оказывается, он тоже умеет забывать. Усмехнулась Зойка, тряхнула головой, дунула на локон, вопреки инструкциям выбившийся из-под косынки, сказала задиристо:

— На вас тут на самих пора клейма ставить. Очень деловитые.

— А вы, значит, по цеху гуляючи, денежку гребете?

«Ну а чего улыбаюсь я? Небось рот, как ворота, — подумал одновременно Иван. — Радости-то сколько, сияния некуда девать. Ваня. Ну-ка сморозь что-либо такое насчет луны и кипарисов. Может, споешь? Серенаду. Как это: «О, Мери-Анна, выдь под окошко, месяц сияет сквозь старый каштан…» Ну, шуруй…»

— Иван, а я насчет кронштейников разобралась, — выпалила Зоя, зардевшись непонятно от чего. — Федор за десять минут до смены начал, а накидал сто сорок штук. Мошкара принял все до единого и наряд подмахнул. Сто сорок. Получается нескладно.

— И все? — спросил Стрельцов, с какой-то летучей цепкостью рассматривая Зою. Не мальчишечка, не глупенький, не впервой видит, как девчонки краснеют. И слезы на глазах от досады, что не может скрыть смущения, и радость в зрачках. Губы пунцовые, шевелятся. И робостно девчонке, и не может не смотреть. И откровенности такой боится, и недосказанности не хочет. Они такие — девчонки.

— Не все, — наконец-то потупилась Зоя. — Ты же сказал: вместе в институт будем готовиться.

— Когда?

— Что… когда? Вечером. По воскресеньям.

— Когда я тебе говорил про это?

Опешила Зоя. И щеки, и уши сделались рубиновыми, губы задрожали, будто ее очень больно обидели, протестующе взметнулась рука. Ну, что ему сказать, что? И припустилась на свой участок, яростно подфутболивая кем-то оброненные в пролете концы.

Видал ты! Умеет. Вон какая. И смотрел, смотрел Иван вслед, будто ребенок, впервые в жизни увидавший заводную игрушку.

«В воскресенье непременно начнем, — твердо решил он, все еще не вспомнив, когда это он говорил насчет совместных занятий. — С математики начнем. Щегольну своими бывшими пятерками».

А еще подумал Иван с осуждением: «Больно мастер ты вопросы задавать. Это же правда, что за одним дураком сорок умных отвечать не управятся. Кто, да когда, да почему?»

Подошел Гриша Погасян, похлопал Стрельцова по плечу, сказал с подковыркой:

— Не надо морщиться, Ваня. Тебя навестила такая девушка, а ты, как у зубного техника. У нас в Ереване в таких случаях говорят: с тебя бутылка, друг.

— А у нас на Радице в таких случаях говорят: не лезь не в свое дело, друг. Да еще ситцевый!

А чего сердиться-то? Гриша прав. И остепенился Иван. Отвернулся, вспомнил, что получилась у него полнейшая неувязка, пожалился:

— Ляпнул сейчас: в воскресенье будем вместе готовиться. А у нас в это самое воскресенье сбор хоккейной команды, совет дружины, пленум завкома плюс заседание комиссии по… господи! Да я и не знаю, как она называется, та комиссия! — потряс он сжатыми кулаками. — Ну, почему я должен там заседать?

— Зачем заседать — не надо заседать, — рассудил Гриша. — Что сказал девушке — свято и нерушимо. Ну-у, Оганес, держи хвост бирюлькой. Подошла бы ко мне такая девушка! — и чмокнул в сложенные щепотью пальцы. — А теперь пошли.

— Куда?

— Сдавать острый пар, — развел Гриша руками. — Работа сначала, потом… как это поется у летчиков? Девушки потом. Товарищ Мошкара ждать не любит.

— Э-э, тормозни! — крикнул издали Павлов, суматошно сигналя обеими руками. Подбежал, пощупал рукав Ивановой спецовки, зачем-то заглянул в «колчан» с электродами, сделал Грише жест: погуляй. Сказал, умоляюще заглядывая в глаза:

— Ванек. Дело такое, понимаешь ты. Особой важности. Да. Я на сбор не приду. Дела у меня.

— К экзаменам готовиться? — наугад спросил Стрельцов.

— Ну и что? — мгновенно взъерошился Павлов.

— Вместе с Галкой?

— Тебе какое дело?

— Да видишь ты, я тоже. Вместе с Зойкой. Наверно, плакал наш первый сбор. А? И второй, может, плакал. А?

— Ты чо, взаправду? — недоверчиво, но с желанием поверить посмотрел Павлов в глаза Стрельцова. И сам ответил: — А что? Хватит! Пусть Генка шайбу увечит. Мне двадцать восемь. Вековуха. Хватит!

— Хватит так хватит, — покладисто согласился Иван. — Думаешь, если мне всего двадцать семь, так я куда там? Ну и лады, Миша, лады. До воскресенья у Галки. Мошкара ждет. Ну-у! — и так огрел Павлова по плечу, что бедняга присел и ахнулся затылком о вагонную раму.

Догнал бригадир Стрельцова у собранного под испытание трубопровода острого пара. Опять пощупал рукав спецовки, попросил тихонечко:

— Вань… Ну-ка дыхни.

— Отвяжись! — стряхнул Иван руку бригадира.

— Вань. А нас не вздуют за самоуправство?

— Мы сами кого хочешь вздуем.

— Вань. А Зойка что — за этим и прибегала?

— У тебя много таких вопросов?

— До черта. Ты не кипятись. Я ведь ни в какие институты поступать не собираюсь, — признался Павлов. — Это мне, как зайцу насморк.

«Так ведь и я тоже», — чуть не признался Иван. И хорошо, что удержался. Слишком много таких признаний — это не на пользу.

«В понедельник пойду к Терехову и скажу: складываю свои несносимые нагрузки, надоело жить по принципу некрасовского Савки. Надоело в пугалах красоваться…»

Но и только. Наверно, не шибко много собралось лишнего пара, коль хватило всего на десяток слов. Да и ладно. В запальчивости и не такое можно брякнуть.

И все же так и не сумел Иван до самого вечера ввести свое настроение в нормальную колею. Возвращаясь домой, уговаривал себя, как ребенка капризного. Дескать, мало ли чего не бывает в жизни, нельзя на каждый пустяк тратить нервные клетки, до свадьбы утрясется и дальше в этом духе, испытанным путем. Странно, нехитрый такой метод не сказать, чтоб успокаивал, но как бы раскрывал неприглядность чрезмерной гневливости, несуразность претензий без всяких причин. Разве Терехов принуждал брать на себя те нагрузки? Разве, освободившись от них, станет веселее или спокойнее? Ну а то, что часто не выспавшись на работу идти приходится, тут виноваты собственная безалаберность и неорганизованность.

У своей калитки остановился, оглядел ее со смешанным чувством вины и недоумения. Как же так? Калитка есть, а забора нету? По той пословице: дом продали, ворота купили. Спросил деда, смирно прикорнувшего на королевской сидушке:

— Дед. А если мы ее на растопку пустим? На три затопа хватит?

Ничего не ответил Гордей Калиныч. Может, правда, прикорнул или задумался шибко. Бывает с ним и то, и это. Подошел Иван, сел рядом, положил руку на костлявое сутулое плечо, произнес шутливо:

— Когда-нибудь уснешь тут — Оська с Тоськой за ночь всего искляксают. У них теперь семья.

— Там, если хочешь, консерва осталась, — тихо, как больной, вымолвил дед. — А еще вон как, сходи ты к ней. Опять прибегала. Кричит: руки на себя наложу. Ну, сходи, долго тебе.

— Схожу, — согласился Иван. — Высплюсь и пойду. Только знаешь… Ты больше не встревай. Люди — они…

— Люди хорошие! — твердо, с неслыханной властностью отрезал Гордей Калиныч. — Которые наши, все хорошие.

— Все до единого?

— Все. Ты тоже поймешь, как вот я, в старости. Толку мало будет. Ты теперь поверь мне. На то я век прожил. Понял вот, а сил нету. Ну, что я теперь? А вы хорохоритесь, присматриваетесь, не верите. Оно так, мы тоже не верили, так при нашей молодости кто с нами жил? Каких-никаких живоглотов топталось, да и наши кто в лес, кто по дрова. Теперь выровнялось…

— Дед.

— Чо?

— Не выровнялось еще.

— Ну-к скоро вовсе выровняется, — чуток уступил Гордей. — Не важно, если кто повыше, кто пониже. Одного поля — вот главное направление всей политики.

— Эх, дед, дед. Из-под тополя хорошо рассуждать. Ну а почему я вчера всю ночь валандался? Для чего мне это?

— Тебе надо, всем надо, — опять окреп голос Гордея. — Это кажется, что зря. Обидно, я понимаю. Ток вон что, ты пойми, для дела все. Чтоб лучше было. Всем. Не тебе, а всем. Если одному тебе, так и рыпаться нечего. А что не сразу видно, так большое дело всегда так. Взять, к примеру, нашу Радицу. Ну, жили бы здеся одни Носачи с Мошкарой в обнимку, до ких пор гноились бы тут?

— Ладно. Все ясно и понятно, — встал Иван. — Пойдем ужинать. Сыру принес, ты чай с сыром любишь. Пошли.

Гордей поставил чайник, достал завернутый в тряпочку, чтоб не сразу черствел, пшеничный батон. Недавно початую банку бычков в томате, сахар, стаканы, ложки.

Чай пили долго, истово, до двенадцатого пота. И сахар кончился, и заварку в малом чайнике прополоскали до белого, а дед все доливал туда и доливал, пыхтел, как разогнавшийся под горку паровоз, то и дело утирал лицо и шею вафельным, вконец застиранным полотенцем и приговаривал сладко-блаженным голосом:

— Чай пить — не дрова пилить, да и не часто мы такую парню устраиваем. — Но и опять не вытерпел, напомнил: — Ты это, Вань, ты все же сбегай к Ефимихе.

Понимал дед, не шибко нравится Ивану мотаться везде и всюду. Есть у него другие дела, другие дороги. Потому для успокоения совести добавил:

— И вон что, Зойка мимо нас теперь ходит. Говорит нынче: «Добрый день, дедушка…» Да ты не смурься, я ить что, у меня и мозгов-то осталось на один понюх. А девчонка она душевная.

«Мозгов у тебя слава богу, — ухмыльнулся Иван. — Будешь долбить в макушку, пока своего добьешься. Но Зойка и в самом деле…» И не осмелился высказать окончательно. Сказать: просто хорошая, хуже, чем вовсе ничего. Хороших на дровяном складе кубометрами. Душевная? Ну, это деду в самый раз, да и то понимает, наверно, что ни страхолюднее, то душевнее девчонка. Нет, пусть то слово останется несказанным. Да, возможно, его и нет такого, окончательного. И впервые чуть не с сотворения здешнего мира сам Иван затеял:

— А если женюсь, как мы дальше пойдем?

— А как? Да очень просто, — обрадовался Гордей Калиныч. — Я вам в помеху не буду, не оглядывайтесь на меня. Жить, может, поживу еще, туда незачем торопиться, а мешать зачем же. Пригляжу. Дом пригляжу, маленького тоже… А что? Я еще… ты не смотри. Бывало, вскину тебя на закорки…

— Все, дед, будя! — погладил Иван себя по животу. — Крой на печерские лавры. Крой, крой, не то опять проспим завтра… — и опустил голову на тяжелую, пахнущую свежей заваркой столешницу.

Дед тряс Ивана так, что у парня голова моталась. И твердил, как ребенку:

— Ване-ок, да нельзя же этак-то. Отоспишь башку аль сосуд какой нужный, черта я тогда делать буду. Ване-ок. Вались в кровать, тут же рядом. Ване-ок…

— Ты чо, дед? Кто? Куда нельзя? — прохватился Иван.

— Дак это, вона, — помог Гордей перебраться разоспавшемуся внуку на кровать. — Вота. Спи теперь хоть до загвен. К ним туда шибко рано незачем. Пущай приберутся да пыл потравят, натощак она тама злее басурмана. И это — насчет женитьбы… Ты это, ты если всамделе, я как-либо матерь Зойкину повидаю, чтоб это, по-людски…

— Угомонись, дед, — попросил Иван. — От таких твоих речей мне всегда ведьма на помеле снится. Помолчи до утра, немного осталось.

27

Заспанное солнце неохотно выглянуло из пухлого, как перина, облака, покачалось для разминки с боку на бок, порозовело от натуги и выбралось на самую гребенку заокского леса. Там, умывшись росой, сбросило дрему, озорно стрельнуло острыми, как ячменные усики, лучами и принялось карабкаться на крайнюю трубу мартеновского цеха. Отполированная сталь Москвы-реки засветилась в глуби теплыми бликами, на круглом пруду — старице сверкнули хрустящей белизной крупные кувшинки, голубые завитушки тумана потянулись к берегу, искропили гальку влажными веснушками и растаяли в зарослях буйного шиповника.

Взмахни руками, оттолкнись немного — и полетишь невесть в какую высь. Что ни задумай — исполнится. А всего лучше — спеть бы сейчас. В такое утро любая песня соловью под стать. Но что ж ты поделаешь, не знал Иван песен. Слышал, как люди поют, сам не умел и не пробовал. А летать летал. Во сне. И над Окой, и над Москвой-рекой, и над лесами. Смутно, а все же видел окрестности сразу все. До того это радостно, что вот, как сейчас, хоть песни пой, да не умеешь. И все равно здорово тут. Надо как-нибудь взобраться к Тоське да Оське, оттуда осмотреть получше.

— Ванек. Ты этово, давай завтракать да беги.

Ну дед! Это надо — втемяшилось ему. Понять бы старому — никакие прокуроры Ефимиху со снохой теперь не помирят. Вначале еще куда ни шло, теперь они так уязвились, жить не сумеют, если друг дружку крест-накрест не отчитают. Ну, дед!

— Крыша у нас вовсе как решето, — сообщил Иван. Ему не только дали видны с лестницы, крыша тоже как на ладони. Вся в дырах да щербатинах, провисла, как спина у Марьянихиной коровы, только и держится до первого ветра. Жилье!

— Ну-к что, если она продырявилась, нарочно я ее дырявил? Да слезай, не голубятники мы.

— Как святые живем, — подвел черту Иван. — Пищи на один день, жилья на одну ночь. Скоро вовсе под чистым небом очутимся!

— Дак оно, если разобраться…

— Если возьмемся разбираться, совсем весело станет. Не надо, дед, после разберемся. Ты вот что, если я заиграюсь у Ефимихи, не суетись. Обедай-ужинай, я все же в гости нацелился.

— Брешут они — твои критики, — не захотел дед сбиваться с главного. — Мы свою силу заводу отдаем, а они — твои критики — утям да поросятам. Крыша может хоть к чертову батьке греметь, завод вона стоит и тыщу лет стоять будет…

— Все ясно, дед, не распаляйся. Нервные клетки не восстанавливаются, а без них какое житье.

Опешил Гордей Калиныч, умолк накрепко. Ну, что за черт. Откуда такие новости берутся. Клетки какие-то. Может, так оно, а вполне, что и не так. Если так, надо прислушаться. Теперь наука такое чубучит, в космосе вон пищит. А если не так? Иван горазд на заковыристое. Ну и молчи ему, как селедка безголовая? Но с другой стороны…

Долго размышлял Гордей Калиныч над проблемой клеток. Любил загогулистые задачки. Вот беда — мозги и правда тихоходные стали. Пока то да се, Иван уже под тополем. Наверно, Оськино потомство считает.

— А завтракать? — окликнул дед.

— Перебьемся. У Ефимихи блины по субботам. А ты сбегай в ларек, там супы готовые завезли. Плеснешь кипяточку — и крой.

Вот она — Зойка. И правда, новую дорогу проторила. Куда это она спозаранку?

— Здравствуй, Зойк!

Остановилась, пощурилась, будто не узнала, спросила певуче:

— Ты чо не спишь, Ва-нь? Дедушка, доброе утро. Это я в ларек. Может, вам чего захватить?

— Ну-к что? — вопросительно оглядел дед Ивана. — Не утянет ее пакет супа.

— Разленился ты, дед! — возразил Иван. И понял Гордей — не в лености дело. Сплоховал он. Может, Зойка и не думала ни в какой ларек? Может, Иван и не потомство считал под тополем? Это ж надо — куриные мозги, такого дела не раскумекать. И отступил поспешно:

— Ить я к слову, а так что — мне двигаться полезно, шарниры проминать. Их не проминать, они ржой покроются. Я вон у этого, как его…

Но и опять умолк. Нет слушателей, чего долдонить? Пошли. Рядком. Смотреть любо. Зойка — не стариковское это дело, но хоть сейчас на картинку. А Иван? Да он тут… может, наипервейших статей. А что крыша рушится, так это дело поправимое. Дай-то бог, дай бог. И, чего не пробовал лет сорок, перекрестился торопливо, на всякий случай и вслед Ивану тоже щепотью посолил.

— Хороший у тебя дед, — искренне похвалила Зоя. — Мне все кажется, он на папу Карло похож.

— А я, значит, Буратино? — хмыкнул Иван. — Полено длинноносое?

— Мама говорит: Гордей Калиныч самый уважаемый человек на сто верст вокруг.

— Ага. Трех царей пережил, шашнадцать директоров, сто сорок штук предзавкомов и две тыщи прочих мелких начальников. Наполеон! Поговорила б ты с ним разок, за версту потом наш проулок обходила бы.

— А я все же буду готовиться.

— Знаешь, давай откровенно, — Иван приостановился и взял Зою за руку. — Я сварщик. Не хвалюсь, но я это знаю. Я люблю свое дело. А там что? Ты не обижайся, но вот мое слово: хочешь готовься и поступай, но я был, есть и останусь сварщиком. Да знаю, знаю, теперь это не в моде. Что в моде, тоже знаю. Да зачем же мне мода? И ты не обижайся, но никуда я готовиться не буду. А еще, — Иван потупился, отпустил Зоину руку, продолжал сбивчиво: — А еще… ты только не думай чего, давай встречаться. Видишь ты… я не знаю, но… А? Давай?

— Давай, — шепотом, глазами, улыбкой согласилась Зоя. Вытянулась в струнку, чуть не коснувшись губами загоревшейся щеки Ивана, резко повернулась и припустилась проулком. Наверно, в ларек.

Постоял Иван, потер шею, покивал, утверждая что-то важное, бросил взгляд в пустой уже проулок, вздохнул: нет, не просто все это.

«А разве просто теть Машу с Раечкой помирить? — как бы закрылся Иван шуткой от непомерно трудного вопроса. — Серега небось в подпол от них прячется. Наладит меня молодица мокрым помелом, миротворец нашелся. Марь Семеновна тоже, если что, турманом пустит. Вот и придется двери лбом открывать…»

Может, и не укрылся бы Иван за такими мыслями. Правду сказать, война Марии Семеновны с невесткой его не очень занимала. Ладно, сама Ефимиха дома сидит, она положенное отработали А Раечка-то с какой стати окопалась на кухне? Ничему не научилась в своих Бордовичах, пусть в почтальонши идет или куда-либо в мороженные продавщицы. Да хоть куда, мало ли возможностей. Или она не понимает, что на кухне вдвоем так не так тесно? А говорить им слова, лучше по стене горох сеять. Но вот они, голос подали. За три квартала слышно. Голосистые, дьявола. Если Марь Семеновна под банкой, давай задний ход, не искушай судьбу. Но от деда мороки не захочешь. И пошел, внимательно прислушиваясь к интонациям, пытаясь издали определить степень накала.

Ефимихина хатенка — родная сестра стрельцовской завалюхе, если что крыльцо еще кособочей да окна слеповатее. Но дверь на запоре, тут знают, что добро надо беречь.

Выждал Иван паузу в яростной перепалке, постучал кольцом защелки по железной ручке. Ноль внимания. Грякнул кулаком в притолоку. Ни гу-гу. Перевесился через перила, подребезжал давно расшатанным стеклом. Хлопнула дверь в доме. Брякнул внутренний крючок. Выглянула румяная молодица. Спросила недобро, кое-как притушив ярость:

— Чего гремите?

Ничего молодичка. Кругленькая, глазастенькая, краснощеконькая. Ну а голос немного осипший — у кого не осипнет от таких напряжений. Еще раз переспросила:

— Ну, что вам? — И потянула дверь на себя.

— Иду вот мимо, слышу, — начал Иван, сунув ногу в щель между притолокой и дверью. — Думаю: пожар…

— Валите-ка! — но не осилила Рая, отступила, крикнула в полутемное чрево сенок. — Эй, маменька! Тут, наверно, к вам какой-то хмырь явился. — И пошла в дом, предоставив Ивану решать: переступать этот порог или поворачивать оглобли? Ну, нет! Хмырь, значит? А ты тут кто? Э, нет! Тебе, такой, дай повадку, ты не то что Марии Семеновне, ты Мошкаровой собаке голову откусишь. И ступил Иван на поле брани, твердо решив навести тут порядок.

— Ефимов! — грозно окликнул Иван, ступив в полутемные сенки. — Вы что же это… — И едва успел увернуться. Увесистый узел грякнулся в дощатую стенку, и, как хвост за кометой, пронзительный и яростный вскрик:

— Я те покажу, мымра косоглазая! Я те пущу отседа задом наперед, стервотина кривоногая!

Марья Семеновна такое умела вполне. Не то что женщины, от нее мужики пьяные сворачивали, если она была в ударе. Закрывшись узлом, как щитом, ступил Иван в заповедные владения. Ух ты! Как Мамаево побоище. И отразил узлом мелькнувший сапог.

— А ну — хватит! Ефимов! — гаркнул Иван устрашающе. — И вы тоже! Прекратить!

— Анафемы! Ироды! В рабыню египетску превратили! — взялась причитать Ефимиха, как видно не успев хорошенько разобщаться в изменившейся ситуации. К тому же она знала не только Ивана Стрельцова, она хорошо помнила и отца его, и молодого Гордея и поняла, не затем пришел Иван, чтоб прибирать вместе ними раскиданное тряпье.

— Все воюете? — спокойно, буднично спросил Иван, смахнув табурета что-то завязанное в клетчатый платок. Поставил табурет к столу, разгладил ладонями потертую клеенку, сообщил, как бы между прочим: — В ларек залом привезли. Во! — показал уку от кисти до локтя.

— Ну и что? — вроде бы не поняла намек Мария Семеновна.

— Суббота нынче. Сядем рядком, потолкуем ладком. Сергей!

— Что-то показалось мне, Гордя захворал, — перешла на мирные интонации Ефимиха.

— Да еще крепкий.

— Все под богом. Тут вон… — но и не пошла дальше, явно принимая условия перемирия. — Редиска у меня — золото. Лучок. Без единой стрелочки, сама сколь годов такой вывожу.

— Небось огурчики уже вон какие? — охотно поддержал Иван. Он хорошо знал — Ефимиха не жадная. А что на язык востра да на руку скора, так она век прожила без заступы, самой надо было свою дорогу торить. Да и трудяга — это дед не просто к слову повторяет. Тридцать лет крановщицей в мартеновском. В чаду, в напряженности, под вечной опасностью. Не ради удовольствия коптилась там, чтоб выжить, чтоб Серегу, черта длинноносого, поднять. — Ну, что ты стоишь, как привинченный? — прикрикнул на ухмыляющегося хозяина. — Бери на пятерых, потом сочтемся.

— Нас же четверо, — напомнила Ефимиха.

— Это что — мы с вами за одного, что ль? Мы за троих! — выпятил Иван грудь. — А по грядкам я сам пошарю. Люблю. Да не помну, не бойтесь. Хоть по штучке на нос надо бы. С заломом-то. А вы тут пока приберитесь, — жестом показал на разбросанные шмотки.

Но просчитался на этот раз Стрельцов. Откуда было знать ему, что за цацки растут в Бордовичах?

Смиренно так выглянула Раечка из своей спаленки, из-за шторочки. Показалось Ивану — ангел голубоглазый снизошел и осенит их, закоренелых грешников, святым прощением. Благостно сделалось, как на пасху. Даже рот, сердяга, приоткрыл, чтоб воспринять побольше святости и благодати.

— Не затевались бы вы насчет выпивки, — елейным и правда почти ангельским голосом вымолвила Рая. — Она и трезвая хуже обезьяны озорует, напьется в лоскут — дом на трубу поставит.

Вот так. И никаких гвоздей. Врубила невестушка и назад, за свою шторочку, в свою спаленку.

— А-а-а! — истошно вскрикнула Мария Семеновна. Стремительным рывком бросилась к открытому еще сундуку, и полетели кофточ пронзителки-юбочки да прочие скатерки, как говорят: куда куски, куски, куда милостынки. И забилсяьный голос в причитаниях: — Чумичка неумытая, короста гноявая! Приволоклась, шлёнда кособокая, а вслед ухажеры со всех Бордович кобелями тут вертятся! Да я… лучше по ветру все, да ни синь-пороху…

Видно, крепко задело Ефимиху, коль перепуталось у нее в словах. А ведь куда как складно костить умела. Но, может, хватит. Хорошего понемножку. Смело отдернул Иван ситцевую занавесочку, оглядел Раю так пристально, будто сам собирался сватом произнес ласково:

— Ты вот что, голубка непуганая, в последний раз такие штучки выкидываешь. Это я тебе говорю, а ты послушай, чтоб потом не обидно было. Да ты слушай, слушай! — взял двумя пальцами за уголок кружевного воротника. — Вот так, клюква-ягода! — чуть повысил голос. — Или мигом очутишься в своих Бордовичах без выходного пособия, или забудь свое такое красноречие. Серег! А ну — иди сюда. Иди, тебе сказано. Объясни своей разлюбезной: было такое хоть раз, чтоб я своего слова не сдержал?

— Да чо там! — уважительно и покорно подтвердил Ефимов. — Что сказал Стрелец — амба!

— Так вот, — продолжал Иван, все еще придерживая уголок воротника. — Если думаешь остаться тут и жить по-людски, Марь Семенна тоже человек. Погодите, теть Маша! — крикнул властно и гневно. — Я вам не репродуктор. Так вот! Тебе ясно? Лады! Серег! Марш в ларек! Марь Семенна! Прибирайте, неча добро без толку клычить. И ты помогай, помогай, — легонько подтолкнул Раю в горницу. — Совместный труд роднит лучше застолья. Давай-давай! Дебаты считаем оконченными.

— Я щас, я щас, — залебезила Рая. Ничего дивного. Какая ты ни красноречивая, но ты же и правда из Бордович. И не такие шустрые, свои, коломенские, бывалые пасовали под стрельцовским взглядом. Выскочила Рая в сенки вслед за муженьком, прицепилась к его рукаву, спросила переполошенно: — Он что, он кто?

— Э-э-э! — передразнил Сергей жену. — Чуня бордовицкая! Кто, что? Он тя… до самой Читы будешь пятками мелькать. Во-о! — постучал для убедительности указательным пальцем Рае по лбу. — Гудит! Иди тряпки к месту огребай. И чтоб погладила к вечеру!

Рая и сама что-то такое поняла. А возвращаться ей в Бордовичи вовсе не хотелось. Что там? Птичник! Телятник!

— Сереж. А ей он скажет? Ну, чтоб не дралась хотя бы.

— Сама не царапайся, — посоветовал Сергей жене. И пошел по пыльному проулку, насвистывая. Он был уверен, что в его семье теперь наступит мир, лад, благоденствие. Он вырос вместе с Иваном и точно знал: если за что взялся Стрелец, спи спокойно. Не то что Раю, дюжину тигров уссурийских в котят переделает.

Если бы знал, наверно, воскликнул бы: «И жизнь хороша, и жить хорошо». Но знал Сергей только песни. И то не все. И лишь далеко-далеко, как свет из окна крестьянской хатенки через голое поле, тюкало в сердце что-то неприятное и ненужное. Не по семейным обстоятельствам, совсем по другим причинам. Не Мошкара все же пришел, не Никаноха, свой человек пришел. Свой, надежный и крепкий. Даже Рая поняла, что нельзя ослушаться. И на кой было связываться с теми обормотами. Рассказать бы Ивану… Может, под банкой и начать. Если что, потом можно отбрехаться: по пьянке, мол, чего не нагородишь, пьяному даже тетя Феня из радицкой обалделовки ни на грош не верит. Ах, черт! Не надо было связываться, не надо.

28

Сергей Ефимов хорошо помнил те дни, когда Никанор Ступак, как хотел, верховодил не только в слободке, но и вообще в Коломне, хотя там у него были серьезные конкуренты. Щеголял тогда Никанор в летчицком картузе, за что и прозвали его Капустой. Слышал Сергей, что шушера помельче платила Никанору «полюдье» за то, что он прикрывал этот шелеспер своим блатным авторитетом, но и крупные жулики с Никанором считались. Долго держался верховодом, под конец красовался в блестящей кожанке с «молниями», в шевровых сапожках, в синих галифе с белыми замшевыми леями. Фигура! Но посадили. Кто говорил: свои выдали, кто точно знал: вслед за папашей загремел. Папаша у Никанора и вовсе «знаменитый» был. Взводом полицаев командовал, где-то под Жиздрой партизанских детей в распыл пускал. Но недолго отсутствовал Никанор Савельич. Вернулся в слободку, что само по себе говорило о многом. Не захотел скрываться, признал вину и решил исправиться. Так говорили все те же знающие. Золотые зубы, проплешина во всю макушку, потухшие глаза и смиренность. Дядя, Захар Корнеевич, правда, только на первое время пригрел сироту. Помог устроиться на завод. Ну и вот, в бригадирах теперь бывший Капуста.

— Я жертва культа личности, — скромно, без претензий на возмещение убытков, говорил Никанор, если кто-то напоминал ему о прошлом.

Наверно, не только на Радице верили, что он пострадавшая жертва культа. Если б не верили, с какой бы стати утверждали в бригадирах неграмотного и нерадивого?

Сергей не завидовал. Но и не верил. Ни жертве, ни культу, ни самому Никанору. Сергей, сам не понимая для чего, не раз говорил Никанору в глаза: «Если родилась кобылка с лысинкой, она с лысинкой и подохнет. Улыбаешься ты сладко, да глаза у тебя гадючьи».

Никанор тоже не стеснялся, понимая, что дальше разговоров тут не пойдет:

— Во, квакай, лягушка безмозглая! — совал он под нос Ефимову всегда смятые деньги. Много денег. Откуда бы? В прежние времена — это понятно. С живого и мертвого драл Капуста. Теперь-то на заводе.

Но, видно, правду говорят: судьбу на коне не объедешь. За одним столом очутился Сергей с Никанором. Да еще Мошкара в придачу. Впрочем, кто тут кому в придачу — не сразу поймешь. Но видно: и Никанор, и Мошкара не первый раз в «Спорте». Сидят вальяжно, с официантками запросто. Официантки им тоже улыбаются. Одна, толстозадая, наглая, подмигнула даже. Мошкара. Вот те на. Свою красавицу жену пустил по рукам, а тут с какой-то пролеткой перемигивается. Но попов судить — на то черти есть.

— Ты не озирайся, золотко самоварное, — по-дружески посоветовал Никанор, светя фиксой. — Здесь никого не обижают, а хороших людей, вроде вот нас, очень даже уважают. Ты мозгой поворачивай, пока не окосел. Ты кто? Сварщик. Я кто? Тоже сварщик. Федор Пантелеевич наш лучший друг. Если мы вместе, нам черт не брат. Во! — вынул из кармана комок червонцев. — Были, есть и будут. Хоть печку топи. Хочу — вон ту рыжую куплю, — указал на соседний столик. — Хочу — во! Автобус! Э, Лиля! — поманил пальцем толстозадую. — Будешь меня любить, если по червонцу за раз?

— Сиди смирно, — благодушно, мило улыбнулась Лиля. — К нам тоже мальчики с повязками заглядывают. Кликнуть?

Но это она так, зачем кого-то кликать, если сидят люди и платят исправно. Гости.

— Понял? — продолжал Никанор урок с наглядными пособиями. — Ворон ворону глаз не клюет. Пей! Закусывай! Что душе угодно? Семужка? Пожалте! — указал на тарелку с ломтями драгоценной рыбы. — Икорка? Жри от пуза, — подвинул ближе к Сергею розетку с паюсной икрой. — А захочется, мы хоть молока птичьего закажем. Принесут, за деньги они хоть живого крокодила на стол встащат. Откуда червончики? Не воруем, нет! Скажи, Федя!

— Трудовые. Потелые, — неохотно подтвердил Мошкара. Он, оказалось, любитель и выпить, и закусить. Пока Никанор тары-бары, опорожнил графинчик, тарелочки перед ним тоже чисты. Мордень разрумянилась, глазки засветились, лягушачьи губы зашевелились, а ни слова. Хитер. Для речей тут Никанор.

— Ну, цистерна, ишь водяру качает, — умилялся Никанор, наливая Мошкаре в большой бокал. — Пей, Федя, пей! Пузом моря не вынесешь. И ты пей, не щупай карман с авансом. Цел будет аванс, мы не грабители. Во! — из другого кармана достал горсть разномастных денежек. — Нальемся, тройку наймем и до хазы. Тюфяк ты, Сережа. Давно тебе надо к нам прибиваться. Сунешь своим тиграм по сотняге в зубы, пока прожуют да проглотят, ты гуляй. Нет, скажи, а! Федя! Да ты пей, пей, сколь пузо вытерпит.

«Жулики, — начал догадываться Сергей. — Давно про них молва. Ну, сколько Никанохе на пятый попадает? Ну, две, две с половиной в месяц. А у него в левом с тыщу да в правом не меньше. Это же шальные деньги. Как же они умудряются?»

— Да не пыхти, не ерзай, — похлопал Никанор Сергея по плечу. — Что у нас, все наше. И у тебя будет не меньше. Хочешь? Да не таращи ты свои караулки! Никаких нарушений. Ты слышал, что такое непредвиденные работы?

Сергей не только слышал. Ему тоже кое-что иногда перепадало. А суть в том, что котлы до сих пор освоены не до конца. Есть в технологии пробелы. Кто виноват, но бывает так: поставили калорифер согласно чертежу и все, как надо, никаких отклонений, а места для дымососа не осталось. Снимай калорифер, срезай крепления, снова ставь на другое место, чтоб дымососу площадь выгадать. Или взять тот же трубопровод питательной воды, вовсе простое дело. Сварил Сергей трубопровод, испытали его на герметичность. Все. Плати денежку. Разобрали монтажники трубопровод после испытания, ставят по месту. А он не лезет. То угол изгиба велик, то плечо длинновато. Кто виноват? А черт знает. Может, виноватый в министерстве сидит, чеки подписывает. А в отделе график, в цехе план. Над цехом начальства — четыре этажа битком. Давай-давай! Ну и — непредвиденные работы. Разрезать длинное плечо, сварить, снова смонтировать под опрессовку, снова размонтировать и поставить по месту. Рубли. За дело. Но бывает и так: все хорошо и на месте, а наряд на непредвиденные работы выписан. Оформлен во всех инстанциях.

Но сотен Сергей не получал ни разу. И навострил ухо.

— Ну, знаю, темниловка еще та.

— Топор! — взъерошил Никанор Серегину жиденькую прическу. — Тебе какая забота? У тебя наряд. Подписи-печати, комар носа не подточит. Получи, распишись и кати хоть сюда, хоть прямо в столицу. Там с хорошими деньгами тоже привечают. Ну? Усек? Распишись и получи. Дошло? И в карман. По сотенке своим тигрицам… Ну, Феде, конечно. Он же хлопочет. У него на цугундере кто надо. Им тоже на понюшку. А как же, миром батьку бить и то ловчее. Да ты пей, пей! Пе-эй, колун! Тюфяк! Тебя не касается, у тебя наряд. С подписями-печатями.

«Так… а что? — подался Ефимов. — Наряд. С подписями-печатями. По закону. Непредвиденные работы. Поди, проверь, сколько там и чего. У денег ни глаз, ни языка. Они молчат. Вон сколько в Никанохиной горсти вмещается. Если с подписями…»

— Ну, чо? — притянул к себе Никанор рассолодевшего Ефимова.

— Так если… с печатями, если с подписями…

— Пять сотен в месяц, — уточнил Никанор. — Тебе. Остальное хорошим людям. Лады? — протянул руку ладонью вверх.

«Если с подписями, с печатями… А если Иван пронюхает?»

Даже в голове посветлело. Ну а если пронюхает?

— Ты чего ушки натопырил? — строго спросил Никанор. — Тебе деньги в руки суют, а ты нос воротишь?

— А если Иван?

— Что Иван?

— Пронюхает.

— Во куда он пусть меня понюхает! Мы ему уже создали условия. Федь! А? Скажи!

— Создали, — подтвердил Мошкара. — Надолго. А ты не будь козявкой, — посоветовал Ефимову. — Люди на готовый хлеб найдутся. По пять сотенок в месяц — это не фу-фу. Понял? Ну, вот! Пей! — и вылил в свой бокал остатки из второго графина.

— Ты что думал, мы вчера родились? — принялся за свое Никанор. — Мои работяжники за сотню в месяц молчат в тряпку. Я им кронштейники хитрые подсуну, они и вглухую. По сотенке — и будя. Тебе монету предлагают, понял?

«Почему мне? — хотел спросить Ефимов. Но сам и ответил: — А что я — хуже других?»

— Ты по заводу прогремишь, — выложил Никанор последний козырь. — Первейшим ударником зачислят. По триста процентов нормы. Портрет в аллею. В газетах пропечатают. Тебе тот же Носач первым здравствуй скажет.

«А что мы — хуже людей?»

— Так я что, я вполне, — согласился Ефимов. — Лишняя копейка никому карман не прорвала. Если подписи и… это… если…

— По рукам! — сжал Никанор ладонь Ефимова. — Но вот что напоследок. Не вздумай аля бу-бу, понял! Нигде и никому, понял?

— Не, что вы. Я за товарища… Не-э, грб! — еле ворочал языком Ефимов. — Если с печатями…

— Ну — отдыхать, керя, отдыхать, — помог Никанор встать Ефимову. Довел до дверей, помог спуститься с крутого крылечка, прислонил к фонарному столбу и крикнул: — Возщик!

Таксисты охотно увозили гостей.

29

Возвратившись за стол, Никанор опять поманил официантку и не попросил, приказал:

— Стул убери и никого сюда. — Сунул ей самый измятый червонец. — Посуду смени. Коньяк, лимон, кофе. Ему — боржоми, — указал на Мошкару.

— За каким хреном ты приволокся? — запротестовал Мошкара. — Я тебе сказал: доставь до места.

— Докатится, — пренебрежительно отмахнулся Никанор. — Рановато его ублажать, пусть сноровку покажет.

— А я тебе говорю!

— Вот что, повелитель! Сейчас девка принесет боржом, промой мозги, и поговорим о деле. А пока — молчи. Ну!

— Я трезвей тебя, — и правда трезвым голосом произнес Мошкара. Сунул от себя грязную посуду, смахнул на пол крошки, положил перед собой обе руки, посмотрел Никанору в глаза и продолжал: — Не рыпайся, малый! Ты меня знаешь, а я знаю о тебе.

— Да на кой хрен ты меня спаровал с этой сявкой? — спокойнее заговорил Никанор. — Продаст на первом базаре. Сгорим, Пантелеич. Синим огнем.

— Ты хотел на елку влезть и не поцарапаться? — ехидно усмехнулся Мошкара. — Чисто-блисто и карман пузат? А я, по-твоему, такой дурак? Учить меня вздумал? Командовать захотелось? Ты у дяди свово спроси: он-то мной командовал? А у него котелок не твоему пара. Стрельца боишься? А кого ты не боишься? А? Фролика своего и то боишься, к Зойке подступиться не сумел.

— Не лезь! — вспыхнул Никанор. — Наши дела — это наши, а мои — не лезь! Понял?

— Дур-рак! — как плевок, бросил Мошкара. — Телок! Так вот, слушай! Серега не пойдет жалиться Ивану. А мы за Иваном долго, нет ли, как за каменной стеной. Все знают: Серега вырос в одной дерюге со Стрельцом. Не тронут Серегу, не посмеют, пока он вглухую не завалится. Но до тех пор мы его, как миленького, отошьем. Хочешь, спроси у Носача, как мы прежде-то и не таких в навоз месили. Спроси, спроси.

И все же здорово окосел Мошкара. Трезвый он не болтлив.

— Так ты и меня, если что, в навоз? — зловещим шепотом спросил Никанор, близко наклонившись к Мошкаре.

— Ты — пострадавший. От культа, — хохотнул Мошкара. — Пока сердобольные придурки одумаются, мы с тобой вволю напотешимся. Да и не годишься ты в навоз…

— Тихо! Дружинники!

— А у нас чисто, — показал Мошкара на грязные тарелки. — Мы с авансика по стопушечке, мы тихо-мирно. Эй, братцы! — не очень громко позвал дружинников. — Мы тихо-мирно, мы по стопушечке. С авансика. Потелые пропиваем. Помаленечку.

Окосел, расслюнявился Федор Пантелеич. Да и с кем не бывает? На то и говорится: нет такого молодца, чтоб обманул винцо.

— Тихо ты, требуха собачья! — прошипел Никанор. — Микроба туберкулезная! Тихо!

— Хе, мандражишь, — развеселился Мошкара. — Это я еще пошутил, а то всамделе могу кликнуть. Туда попадешь, что было — не было расскажешь. Хе! Жидок на расправу…

— Задавлю, падла!

Ого! Знать, не даром он верховодил здесь. Да и теперь, есть слухи, помогает запоздалым пешеходам. И Мошкара, вправду сказать, не робкий и тоже оборотистый, прикусил язык. Деньги деньгами, а сунет невзначай, свети фонарями. Совсем трезво, вымученно улыбнулся, сказал с обезоруживающей простецой:

— Во-о, уже и за пельки хватать. С тобой ни пошутить, ни посмеяться. Ну, что тут такого? Да они и не слышали, они и не глянули сюда.

Тихо-мирно удалились дружинники. Не хватать же просто сидящих за столиками. Рестораны для того и существуют, чтоб люди пили тут да закусывали. А зеркала все целы, официантки не плачут, администрация не звонит. Да и правда — получный праздник.

Опять расслабился Никанор. Подобрел, улыбнулся. Ему не было выгоды ссориться с Мошкарой. Да он и ни с кем не стал бы ссориться без особой нужды. Потому первым продолжил разговор. По-хорошему продолжил:

— Думаешь, если Капуста шухарной, то ему абы нахлебаться да бабу подмять? Мне красиво пожить хочется, чтоб душа радовалась.

— Чья душа? — тоже благожелательно спросил Мошкара. — Крикни ты этой лежанке, пусть пить-есть несет.

— Несет, несет, — успокоил Никанор собутыльника. — Еще вона, — указал на часы, — и эту добьем, и повторить успеем. Так вот я о чем. Ты вон насчет Зойки…

— Иван твою Зойку обгуливает.

— Чо-о-о?

— Ну и дурак! — сокрушенно покачал Мошкара головой. — Все воробьи на Радице знают.

— Засохни, гад! — сунул Никанор правую руку куда-то за пояс сзади. Побелел, ноздри задергались, губы, как пиявки. А если у него там отвертка? Или шило длинное? Но Мошкара все же пошел на риск. Надо было, вот и пошел.

— Если ты и еще раз, если ты… Все! — привстал он. И тоже озверелыми глазами принялся щупать глаза Никанора. Надо. — Вот так! Я тебе кто, я тебе враг? Шутки шутками, а это сказано! Во! — крестом сложил он указательные пальцы правой и левой руки. — Ты слушай, ты слушай! Вместе подумаем, что-либо придумаем. Зойка не дура, на кой цепляться за гнилозубого да плешивого… Да ты слушай! Во-от! Иван кто, Иван король. С ним любая, только помани. Ну, вот, дыши носом, а то ишь — за финку лапать! Ну, вот. Так я что. Я к тому, что можно ее отвадить. Если Ивана по-умному окунуть…

— Чего, чего? — выставил ухо Никанор. — Ивана? Окунуть?

— Да не о том я, не о том. На гоп-стоп Ивана никто не прихватит. Это понятно. Позолоту с него стряхнуть. Чтоб из цеха его в три помела, чтоб с завода. Понял?

— При чем тут Зойка?

— Долбня! — обругал Мошкара Никанора. — А при том, что не захочет она ватажиться, если собьем Ваню с официальных позиций. Девки — они ветер. Им подай героя, да чтоб всемирного. Моя вон дура… И-эх, Никаноша! Знал бы ты! Ну, так вот, слушай. — И, навалившись на стол тощей грудкой, зашептал торопливо, как горячечный. Никанор слушал внимательно, дергал бровями, соображая попутно, оценивая свою роль в таком каверзном деле, ни разу не перебил, но, когда Мошкара закончил, сказал твердо:

— Не выгорит.

— Посмотрим.

— Один смотри.

— А Зойка?

— Не твое дело.

— Значит, не слышал ты, а я не говорил?

— Я тебя понял. Иван тебе поперек горла. В навоз стоптать ты его не в силах, чужими руками под кодекс хочешь подвести. Работай, я Ивану не заступник, но и тебе не подельщик. Это пятьдесят восьмая. Ни к чему нам. Все!

— Все так все, — согласился Мошкара. — Но ты не слышал. Ясно?

— Пьем! — налил Никанор по полному бокалу.

— Пьем, — согласился Мошкара. Что-то он очень легко стал соглашаться. Перетрусил, видно. Насчет статей и кодексов он не очень. А если и правда — пятьдесят восьмая? И спросил:

— А это сколько, по пятьдесят восьмой?

— Не приведи бог, — загородился руками Никанор.

— А все ж таки?

— Дело не в количестве, дело в качестве, — ухмыльнулся Никанор. И пояснил: — От десяти до пятнадцати. Все — и ни звука! Все-о! Пьем!

30

Затея Ивана Стрельцова давно не давала покоя Федору Пантелеевичу Мошкаре. То они шумели насчет хозрасчетно-комплексной и чуть было не пробились. Теперь вздумали жить и трудиться по-коммунистически. Слова-то какие! Но дело шло к тому, что на этот раз осилят. Не с них началось, вот главное. «Жить и работать по-коммунистически» — это придумали железнодорожники на Московской окружной. В газетах было, на митингах гремело, в резолюциях зафиксировано. Тут никто не остановит. И пусть, и ладно. Но при чем приемщики? Кто сказал, что нельзя ни жить, ни работать по-коммунистически рука об руку с приемщиком? Приемщик — это кто? Технический контроль. Приемщику нет дела — выгодно иль не выгодно, он не возражает, если вы принесете пользу государству. Хоть в рублях, хоть в километрах. Ну а какая это польза, если вы сэкономите на окладе приемщика? Сто двадцать рублей в месяц? Да поснимайте хоть всех по стране, копейки получатся. Так в чем же дело? Почему приемщику оставаться без куска хлеба? Ну да, иди в монтажники. А если здоровье не позволяет? В сторожа? Возраст не тот. А они вписали там, в своих заповедях: «Работать без техконтроля и выпускать продукцию только хорошего и отличного качества». Написать все можно.

Так не так, но это все же аргументы. Если вы собрались жить по-коммунистически, если вы порядочные люди, выслушайте, разберитесь.

Конечно, у них тоже есть аргументы. Тоже веские. Но разбираться в тех аргументах Мошкара не намерен. Зачем? И так все ясно. Можно найти работу не только в бригаде монтажников, приемщики, слава богу, тоже пока требуются. Не везде Иваны взбеленились. Но пока оглядишься, пока разберешься на новом месте, пока найдешь входы-выходы, годы пройдут. Да и найдешь ли такое, как тут? Значит, что — на сто двадцать небо копти? А сам ты садись на сто двадцать. Небось вместе с дедом под три сотни в месяц огребают. На двоих тратят. А вам бы деток тройку-четверку, вам бы жену с претензиями. А? Значит, коммунизм собрались строить, впереди прочих туда дойти, а других под ноги, вместо подстилки? Ну, кому помешал приемщик? Кому?

Мошкара не на себя тратил такие доводы. Он готовился. К сражению. И как бы репетировал коронную речь. Не дадут сказать? Не будут слушать? И сказать дадут, и выслушают. Поможет ли? И было бы лучше, если бы не понадобились ни речь, ни слушатели.

С такими мыслями Мошкара теперь и спать ложился, и утро встречал.

Месяца два назад Федор Пантелеевич попортил немало нервов и себе, и начальству по делу совершенно пустяковому. Даже в его узком понимании дело то не стоило двух слов, ни единого чоха. Разиня-снабженец недосмотрел, подсунули ему партию ржавых труб. Такое не редкость, к тому же снабженцы тоже люди и жить хотят, но так обернулось, что трубы те, тоже по стечению обстоятельств, пришлись для трубопровода питательной воды. Самый ответственный на всем котле, а его делать из ржавых? Нет! График летит? Ничего, график можно исправить. Так или иначе, на бумаге или в деле. Никто не исправит, если котел взорвется и покалечит людей.

Все понимали: нельзя рисковать, но самые сутяжные хлопоты как-то свалились на него, на старшего приемщика Мошкару. С верхних этажей заводоуправления давили без зазрения. Там и котлы, и аварии, и людей видели, если можно так сказать, в бумажном воплощении. Ну а бумага терпелива. Вверху не знали, знать не хотели, кто такой Мошкара. Писали приказы, звонили, а восьмой энергопоезд стоял бездыханным, не хватало одного котла, а в том котле не хватало трубопровода питательной воды.

За неделю и в заводоуправлении, и в совнархозе, и где-то в кабинетах главка узнали, что есть на свете Мошкара. Через десять дней яростной тяжбы и пререканий вступил в дело человек, которого и прежде знали и в совнархозе, и в главке, и, вполне возможно, гораздо выше. И сказал: «Старший приемщик ОТК товарищ Мошкара прав. Он отстаивал главные интересы, все прочее — узковедомственное».

Конфликт исчерпался. Мошкаре не дали ни ордена, ни премиальных, но авторитет его возрос. Хороший конец. А заготовки из коррозийных труб так и остались валяться в углу промежуточной кладовки.

Вспомнил об этом Мошкара просто так. И осенило. Сначала показалось нелепостью. Отбросил Мошкара нелепость. Других забот хватает. А нелепость не ушла. Зачем она, для чего она, но коль не уходит, надо же куда-то определить.

Размышляя так, Федор Пантелеевич прошелся по цеху, заглянул в промежуточную кладовую, разыскал уборщицу тетю Нюру, которую за какие-то малые провинности перевели на эту должность из табельщиц, на котельном участке прибирались, как правило, сами рабочие. Посоветовал озабоченно:

— Анна Анисимовна, надо бы хоть раз в год в промежуточной мусор убирать. Чего-ничего там не накидали. Подметите, я вам спасибо скажу.

Потом, перед обедом, еще раз прошел мимо промежутки. Через проволочную сетку крупной вязки увидел чисто выметенный пол, груды разнокалиберных фланцев, освобожденных от паутинника, ярус труб с блестящими концами — результат Генкиного изобретательства и две стопки заготовок, ничем не отличающихся друг от друга. Еще тогда, в разгар конфликта, кто-то велел почистить ржавые трубы и смазать их машинной отработкой. Очки втерли, снаружи образили. А внутри? Но внутрь мало кто заглядывает, никому это не нужно.

В клетушечке цехового технолога, не пожелавшего селиться на «голубятне», что называется, ни сесть ни лечь. Стол, стул и полметра для корзины с бумажным рваньем. Прижался Мошкара лопатками к стальной двери, сочувственно повздыхал, заглянул в незаконченный чертеж, спросил вежливо:

— Что-то опять сотворяете, Виктор Васильевич?

— Новая система переливов, — ответил Ивлев, немного сдвинув стул к окну, приглашая Мошкару располагаться как дома. — Два вентиля, две крестовины, а система ненадежна. Вот смотрите, это же все равно, как шлюз. Эти ворота открыл — вода ушла. Но если их не запереть и запустить насосы, хоть всю реку перекачай, вода в шлюзе не подымется. Так и у нас. И вместо двух вентилей можно один, но с двумя крестовинами. Смотрите сюда…

— Я вон что, я по поводу питательной воды, — уважительно посмотрев в чертеж, высказал свою надобность Федор Пантелеевич. — Вы тогда, на совещании, напрасно меня стыдили. Я никогда против прогресса не восставал. Я за упорядоченный порядок… Ну, за прогресс по чертежу. Чтоб никакой свистопляски. Техника! Я знаю, утвердили Иваново предложение, ну, а чертежи как, технокарта как?

— Все в порядке, — пристально глядя на Мошкару, сказал Ивлев. Встал, достал с полки под потолком рулончик ватмана, развернул прямо на неоконченном чертеже новой системы перекрытия, придержал обеими ладонями за края. — Вот. Утверждено, одобрено. Все, как надо. Пятнадцатый энергопоезд пойдет по-новому.

— Интересно, — согласно покивал Мошкара. — Значит, двести сорок рубликов с каждого узла? А это, вот тут, это электроэнергия?

— Здесь все учтено, — подтвердил Ивлев. Поднял ладони. Рулончик принял свой обычный вид. Ивлев сунул его на полку и сел. Дескать, если есть еще вопросы, давайте, а то у меня дела. И Мошкара задал последний.

— Когда же внедрять? Пятнадцатый в понедельник на стенд пойдет.

— Успеем, — уже занявшись чертежом, заверил технолог. — А не успеем тут, сделаем на стенде. Ничего страшного.

— Да это да, — опять покивал Мошкара. И, выдвинувшись задом, осторожно прикрыл железную дверь. Деловой парень — новый технолог. И в ситуации разобрался, и новое начинание поддержал, и сам вон какую рационализацию придумал. Далеко пойдет, если милиция не задержит. Ну, насчет милиции это присказка, а вообще-то — прыткий.

Колосков попался по принципу: зверь на ловца. Почти разминулись, сам остановился. Посигналил, шагнул навстречу, сказал весело:

— Вот так, Федор свет Пантелеич, будем создавать первую бригаду коммунистического труда.

«Ты-то чего цветешь? — хотел спросить Мошкара. — Не твой кусок отрывают? А сам-то ты какие ценности создаешь тут? Пришей-пристебай, в каждую дырку затычка».

Слов этих парторг услышать не мог, мысли читать пока никто не умеет, но потускнел почему-то враз. И добавил, умерив пыл:

— Дело непростое, но с большими перспективами.

— Так я что, разве я против этих… перспектив? — вздернул Мошкара плечами. Поправил брюки, оглядел подкрановые балки и фермы перекрытия. — Я, Антон Сергеевич, не дурей паровоза. Только ошибаетесь вы, торопитесь с этими, с перспективами. Не готов наш рабочий к такой ответственности. По Ивану мерить нельзя, опасно. — И умолк, подумав, что этот шустренький парнишка с дурацким хохолком на макушке — давно уже не парнишка, не простачок, каким кажется, и вполне может быть, что слова его — правда. Так что же — идти против того, что неодолимо? Нельзя. Глупо. Невыгодно. И спросил тихо, искренне, почти готовый на главное: — Ну а мне что же — менять профессию?

— Ну, почему, почему? — будто именно на этот вопрос был приготовлен ответ. Опять расцвел Колосков, хохолок на макушке закачался задорно и молодецки. — Пока что одна бригада будет бороться за такое звание. Одна из девяти. Да и не клином свет на нашем цехе.

Не надо было говорить о клине и о цехе. Но откуда ж было знать Колоскову, что именно тут Мошкара хотел бы работать. Тут, а не в каком-то там белом свете. Но это не оправдание. И такое должен знать, коль ты называешься партийным организатором.

— Не клином свет, — уныло повторил Мошкара. — Не клином. Оно так, да почему именно мне уходить? Я здесь… пораньше вас со Стрельцовым. Мой отец тоже тут… от доски до доски. А что у меня здоровье такое, так это не я виноват.

— Ну, зачем так трагично? — покровительственно похлопал Колосков Мошкару по костлявенькому плечу. — Никто вас ущемлять не собирается, авторитет ваш известен. Ну а… дела такие, — обрубив ненужное развитие разговора, закончил парторг. — Просто надо смотреть в корень, в сердцевину явления. Снаружи, бывает, все понятно и гладко, а если заглянуть внутрь…

— Да-да, это верно, — вздохнул Мошкара. Оглянулся на промежуточную кладовую и подумал: «Вот и смотри внутрь, коль такой зоркий. Увидишь — счастье твое, не увидишь — подставляй бока. Хохолок у тебя подходящий. Вот и все, умный ты паренек».

И успокоился Мошкара, окончательно приняв решение.

На вросшем в землю мертвяке, оставшемся у ворот еще от строителей, Мошкара выкурил сигарету, обдумал последние детали, обернувшись, осмотрел опустевший пролет.

«Не клином свет на Иване. Найдут еще кого-либо в коммунистические ударники. А у меня здоровье не то…»

В промежуточной кладовой Федор Пантелеевич пробыл добрых полчаса. Вышел из цеха через боковую дверь. И до того озабоченное было у него лицо, что он сам себя не узнал бы, если бы глянул в зеркало.

31

Рыжов не впервой в этом тупичке. Кособокие хатенки, палисадники, повисшие на матерых кустах многолетних георгинов, захламленные дворики, пропыленные гераньки на подоконниках. И не очень злые, но голосистые псы чуть не на каждом подворье. Слободка.

Десятки раз все это видано-перевидано, пора бы привыкнуть, а все не привыкается. Да и к чему привыкать, почему привыкать? Чуть не в центр слободки врезались было крупнопанельные. Но остановились почему-то, не одолели радицких гущеедов. Или пороху не хватило, или блоков? Подождали слободчане годок-другой да и начали ставить новые ковчежки. Друг перед другом на выхвалку, по законам соревнования. У одного четыре комнаты, другому вынь да положь пять. У этого ворота с навесом, сосед непременно двустворчатые, филенчатые сгрякает. У Мошкары жестяной петух на коньке, Захар Корнеич какого-то Ларсена не то Карсена на крышу всадил. Вертится чертиком, пищит. А для чего, тля какой надобности? И все же — тут можно понять хоть половину. Жилье. Украшают, как мозги смикитят.

Рыжов ступил на стрельцовское крылечко, поскрипел всеми подряд половицами, грякнул кулаком в притолоку и воззвал:

— Эй, хозяин, спускай собак, я в гости пришел.

— На тебя не собак, на тебя гепардов надо, — отозвался Иван с чердака.

— Ты что — астрономией там занимаешься?

— Белье снимаю. Стирать я не мастак, стыдно напоказ выставлять.

— Слезай, у меня неотложное дело.

— Возьми на комоде трояк, на полочке графин и топай за пивом. Я не знал, что гости пожалуют. Беги, беги, мне все равно недосуг.

— Не надо пива, — отказался Игорь. — Дела наши не любят запахов.

— Тогда жди. Хочешь — там книжка лежит. Почти про нас. Полистай.

— Не, тоже на потом. Ты брось валандаться, я тебе не громкоговоритель. Ждут нас.

С охапкой еще сыроватого белья спустился Иван по шаткой лесенке, положил белье грудой на стол, оглядел Игоря и присвистнул:

— Вот это да-а! И при часах, и при цепочке.

— Одни дырки от фланельки остались, — смутился Игорь.

— А если дождь? — продолжал подтрунивать Иван, оглядывая новенький костюм и особенно — яркий, красное по зеленому, галстук, завязанный двойным морским узлом.

— Тебе тоже в праздничное придется, — начал Игорь о деле. — Там сабантуй предстоит. Мишка с Галкой заявление подали.

— Так это ж еще на прошлой неделе.

— Ну и еще… Виктор что-то… — совсем стушевался Игорь.

— Полистай! — подвинул Иван книжку Игорю. — Такие дела я наскоро не умею. — И задал довольно каверзный вопрос: — Ну а мы с тобой что — в свидетелях?

— Мы с тобой, как рыба с водой, — потупился Игорь. — У тебя тоже… хоть завтра в загс. Да не рыпайся, я не маленький. Мое дело — ни цобе, ни цоб.

— Руби, — посоветовал Иван, доставая из платяного шкафчика праздничную одежду. — Пора. Все равно когда-то надо. — И добавил, может, не совсем по теме: — На шкафу еще глянь. Про разинцев. Хорошая. Это там о гепардах. Понимаешь, явились к шаху два казацких сотника. Вроде на переговоры. Ну, он орет: на колени! А один — Макеев — болен был. Ему по дурочке печенки бревном отбили. Не мог он на колени. А шах разгневался. «На колени!» — орет. А Макеев не мог. Да и не захотел. Тогда шах на него гепардов. Ну, звери такие, вроде кошки, но почти с волка ростом Специально на людей тренированы. Хвать на Макеева, а он их руками подушил. Шах сдрейфил, еще пять штук натравил. Разорвали, сволочи… А галстук мне тоже цеплять?

— Цепляй, на пару будем красоваться.

— Ну вот, — продолжал. — Смерть принял человек, а на колени не встал.

— И что с того? У нас так уж и падают на колени?

— А еще читал недавно, — продолжал Стрельцов, неспешно одеваясь. — Древние вавилоняне перед тем, как начать восстание, сами перебили своих женщин, чтоб они не ослабляли их плачем и жалобами. А еще…

— А еще в селе Невинки родила вдова ботинки, — перебил Игорь Ивана. — Тебя что сегодня — прорвало на историю? На кой мне вавиляне или как их там. Я сам — хоть об ворота головой.

— А я о чем? — уставился Иван на Игоря. — О тебе все. О тебе, колокольня без креста! Рвать надо. Рубить. Собрать волю… Э, пошел ты к черту!

— Вань. А что я тебе скажу, не обидишься? — Игорь оглядел товарища, поправил узел галстука, застегнул верхнюю пуговицу на пиджаке, удовлетворенно покивал. — Не упустил бы я Танюшку. Еще не поздно. Она ведь… к Витьке никаким бочком. Так, от ветра прячется.

— Ты Зою Порогину видел? — спросил Иван, вдруг тоже смутившись. — В Никаноровой бригаде которая.

— Ну?

— Вот те и ну. Зайдем за ней.

— Ой-ля-ля!

— Чего ты? — рассердился Иван.

— Так она лет на восемь млаже.

— Ну и что?

— Да так. Тебе видней. Но… что? — вдруг оживился и обрадовался Игорь. — Рвать так рвать. Руби, Ванька, мы здеся! А что? Но ты не врешь? Вот черт, и чего к тебе девчата липнут? — с деланной завистью продолжал он. — Разве я хуже? Во! — постучал себя в грудь, развернул плечи. — Я ль не жених? Зойка! А не врешь? Вот будет номер! Танюха-то думает… Ну а Виктор вполне. И Носачу угодит, и с тещей поладит. А ты — сирота-а! Не, с меня тоже хватит. Все! Амба! Побежали, ей небось тоже полчаса на одеванье потребуется.

В проулок вступили степенно. Два таких орла — загляденье. Но чего это они все тише да медленнее? У Ивана глаза оробелые, щеки то горят, то белеют. Игорь хорохорится, но тоже озирается, как в чужом курятнике. Шепнул, правильно оценив ситуацию:

— Будешь трясти коленками, лучше вернись. Девчата — они хитры. Увидит слабинку, вовек с шеи не спихнешь.

— Ты вон что, ты с ее мамой… чтоб не скучала. Анекдот какой-нибудь. Я вовсе ни бум-бум, — признался Стрельцов. — Но не вздумай про Танюшку. Ни к чему им наши хвосты… — И несказанно обрадовался, увидав Зою на крылечке. Не придется толкаться в доме, не надо развлекать маму, еще нагородит Игорь чего-либо. Дернул товарища за рукав, шепнул строго: — Ша, паря! Одета и в настроении. Ша!

— От имени и по поручению моряков Северного флота! — издали подал голос Рыжов. Оттеснил Ивана на второй план, прошел в калитку и продолжал: — Милая Зоинька, цветок лазоревый. Приглашаем тебя на празднество по случаю… — И умолк. Оглянувшись на Ивана, закруглился: — Остальное скажет он сам.

— Здравствуй, — вымолвил Стрельцов.

— Здравствуйте, ребята, — спустилась Зоя с крылечка и подала руку сначала Игорю, потом Ивану. — Куда это вы расфуфырились?

— В парк, — сообщил Иван. — Игорь надоумил. Погода, говорит, хоть с чаем пей… А ты как?

— Я тоже люблю хорошую погоду, — пытливо вглядываясь в лица парней, сказала Зоя. Не поверила она, что Игорь явился сюда лишь затем, чтоб надоумить Ивана.

— Все в порядке, Зоя, — заверил Стрельцов, поняв ее смущение. Взял девушку за руку, выразительно посмотрел на Игоря. Понял Рыжов. Раскланялся и был таков. Иван посмотрел Зое в лицо, сказал: — Ты не обижайся. Я и сам надумал бы. Белье мокрое… и вообще. — И выругал себя за такую сноровку. Надо еще и о белье сообщить.

— Вот не поверишь, — улыбнулась Зоя, глядя Ивану в глаза. — Ни разу не была на танцплощадке.

— А я вовсе не умею, — признался Иван.

— А чего нам делать там?.. — тут же перестроилась Зоя.

— Так что нам? — приободрился Иван. — Я знаю в парке такие тропинки — сказка. До самой Оки дойдем и как в настоящем лесу. Или, может, в «Журавли» заглянем?

— Ох, что ты!

— Зоя… — наклонился Иван и поцеловал девушку в губы.

— Ой, ты что! Люди же…

— Мы тоже люди. А то мне как-то… не так, — признался Иван. — Я и не то, чтоб, но такая дубина. Теперь мне проще и легче. И я не просто так. Я тебя люблю. Правда. Не веришь?

— А я боюсь, — как-то сжалась, растерялась Зоя. — И в лес боюсь, и вообще.

— Все будет хорошо, Зоя. Нет, что ты, я больше не буду… И ты не опасайся. Ну, что ты, Зоя. Идем. — И взял девушку под руку.

32

Парк постепенно переходил в лес, и Виктор очутившись тут впервые, то и дело останавливался, оглядывался по сторонам, стараясь не потерять тропинку.

Могучие клены в три обхвата, вязы, сцепившиеся ветвями, стремительные свечки елей и таинственный запах чего-то древнего тревожного, бесконечного. И щекастая луна, что-то очень уж рано выкатившаяся на туманные верхушки заокских лесов. Шуршание, словно шепот ребенка, перестук дятловой работы, томные вздохи кукушки. И такие завитки настроения, хоть вовсе поворачивай назад.

С того торжественного вечера в ресторане «Спорт» прошло всего ничего, а новостей привалило многонько. Слишком много. И самая тревожная, самая трудная из всех привела сюда. Непонятный поворот судьбы. Слепой и равнодушный случай. Знать бы, по-иному можно б решать. Таня — Иван. Просто и понятно. Третий тут ни к чему. Но что же было там, на чествовании? Насмешка? Слишком злая. Не способны ребята на такое. Вспышка обиды и наивное желание отомстить? За что, кому? Не похоже было, чтоб воспринял Иван поведение Тани, как месть. Было что-то, конечно, было, но не в такой степени и не то. Не любит? Рассорились? Бывает. Ну а Иван, тут не о чем печалиться, если не сочтет возможным, не отступится. И все же, все же. И не в том дело, что это какая-то последняя надежда. А что это? В тридцать лет. Первая любовь? Или какая по счету? Сколько раз дано человеку влюбляться? Как сказать об этом хотя бы самому себе? Что это?

«А если Таня назначила тут свидание, чтоб посмеяться надо мной? Это и не жестоко, и не зло. Обыкновенная шутка. А как еще отвадить запоздалого жениха? Потом спросит, при случае: «Не заблудился в трех сосенках, самонадеянный нахал?» И пустит байку про старичка-лесовичка, который гонялся по мхам да болотам за девицей-красавицей. Не догнал, под кустом ночевал, горько-слезно плакал… На Радице такие прибаутки мигом подхватят, приукрасят и будут взад-вперед таскать, пока в зубах не настрянет. Но не это страшно. Если она так, значит… значит, вовсе не любит. И что тогда? И теперь трудно будет вовсе…»

По рассказу Тани где-то за пригорком должна быть поляна, окруженная орешником. Она сказала: «Как воротничок меховой. А там, где шея чуть приоткрыта — скамеечка беленькая. Покрасил кто-то, издали заметна». Пригорочек — вот он. Старая ель, как посох Бабы Яги. Тропинка совсем скрылась в колючей траве, и теперь надо напрямки. Сначала — от ели и точно на север, а там, на макушке пригорочка, взять немного левее. Остановился, сориентировался. Оттянул еловую лапу, шагнул было и оторопел. Таня сказала бы: «Как пленная россиянка», — выпрямилась тоненькая рябина. Послышалось даже, тихонечко вздохнула, освободившись от гнета тяжкой напасти. На единственной веточке — едва обозначившаяся гроздь ягод, пять листочков, как ожерелье, божья коровка вместо Кащея.

Наверно, не в первый раз ее вот так, мимоходом, освобождали, а потом опять отдавали во власть неволи. Она боится поверить, что обрела свободу, но благодарит все равно. Как же иначе, надо. Хоть за одну секунду свободы, хоть единым вздохом вольности. Но почему, почему? Разве она не имеет право на солнечный свет? Разве ель тут властительница? Нет уж, хватит! И, выхватив складной нож, в два удара обрубил конец лапы, бросил к еловому комлю, спрятал нож и осторожно поправил ствол рябинки. Вот так. Там север, там юг. С утра до полудня будет тебе свет.

Прислушался к собственному шепоту, к мыслям, нахлынувшим бойко и безалаберно, вздохнул, еще раз наметил путь и зашагал дальше.

Только вчера он не захотел понять судьбу такой вот рябинки. Показалось: нелепо вмешиваться в естественный ход жизни, подменять нормальную борьбу дешевеньким благотворительством, лишать человека чувства торжества победы. Вчера Иван, не совсем к месту, но, кажется, о давно наболевшем сказал: «Работать по-коммунистически мы рано иль поздно научимся. К этому нас подведет производственная необходимость. Жить по-коммунистически нас не обяжет никто. Только мы сами, если захотим, и разберемся в этом, сумеем нащупать верную тропу». И высказал предложение: построить Егору Тихому дом силами и на средства бригады.

Неожиданная и довольно странная интерпретация коммунистического образа жизни. Пусть не коммунистического, а, если можно сказать, предкоммунистического, но все равно странная. Если это верная тропа, то Грише Погасяну нужна срочно хорошая квартира, Михаилу Павлову хотя бы хорошая комната, а самому Ивану тоже дом. У него дед, вдвоем в общежитие не пустят.

Ничего не ответил вчера Ивлев на предложение Ивана. Уклонился. Счел за лучшее промолчать. И хорошо. Вчера мог бы сказать несуразное. Сейчас вот — тоже странно — мог бы сказать твердо и честно: я — за. Буду с вами забивать гвозди в Егорову бедность. Но вполне возможно, что теперешнее решение тоже не долговечно. Эхо минутного настроения. А у Ивана как? Надо спросить. Непременно. И вообще, надо поближе сойтись с ним. Подружиться. Есть в нем что-то и от проповедника, и от бунтаря, и даже от провидца. Не потому ли его многие сторонятся, что такого Ивана не часто встретишь, непонятен он мимолетному человеку. Конечно, не один он, не одиночка, но чересчур далеко вперед выскочил. Не любят таких, это им навесили бирку «выскочка» и никак не хотят заменить на слово «передовик». Не сразу приживаются новые слова, новые идеи — и того труднее.

«Но на этот раз твоя взяла, — как бы ободряя Ивана, подумал Ивлев. — Завтра я так и заявлю всей бригаде…»

Таня. На белой скамейке. Внезапно, как взрыв. Оборвалось что-то в душе. Ноги ослабли, перехватило дыхание. Таня!

Сидит, по-сиротски сгорбившись, перебирает обеими руками, как косу, свесившуюся на колени ветку старого вяза, роняя листья в лужу под скамьей. Косынка сползла с плеча, чертит концом в луже, чуть трепещет под ветром, словно рвется куда-то. Ноги, сторонясь воды, робко скрестились, неудобно им, но они терпят. И весь вид как бы говорит: вот и я терплю. А зачем это?

— Танюша! — вырвалось у Ивлева. — Что с тобой? — подошел, пригляделся, сел рядом и, взяв за руку у локтя, переспросил: — Да что с тобой, Таня?

— Ничего, — посмотрела на Виктора Таня. Попыталась улыбнуться, не получилось. Отвернулась, опустила глаза, произнесла совсем тихо: — Грустно мне. Очень. Ушло что-то хорошее… Наверно, кончилась моя светлая юность? — и, все же улыбнувшись, посмотрела Виктору в лицо. Вот, мол, я даже шутить могу. И вдруг как-то жестко сжав губы, погасив искорочку в глазах, вскинула голову, сдернула с плеча косынку и смяла ее. Спросила с вызовом: — У тебя есть закурить?

— Есть, — достал Ивлев сигареты. — Вот, я, правда, дешевые, покрепче. — Легонько встряхнул пачку. — Бери.

Таня взяла сигарету из пачки прямо губами. Ловко у нее получилось, намеренно ловко. Привычно закусила фильтр, немного ощерив зубы, наклонилась к зажигалке, придержав руку Ивлева за кисть, прикурила, откинула голову, жадно затянулась и, выпуская дым через расширившиеся ноздри, повторила:

— Грустно. Очень грустно.

Расспрашивать в таких случаях бестактно. Да Ивлев и так догадывался, от чего Тане грустно. Возможно, ей не просто грустно. Хуже.

Затянувшись еще раз, Таня щелчком, по-мужски отбросила сигарету, поморщилась, сказала почему-то смутившись:

— Вообще-то я не курю. Когда блажь находит… Но это не самое страшное. Или как? — пристально, явно готовясь к отпору, посмотрела на Виктора.

— Это вовсе не страшно, — понимающе улыбаясь и твердо глядя Тане в глаза, сказал Ивлев. — Танюша. Я хочу сказать… — Ивлев встал, вытянул вверх руку, оторвал от вязовой ветки самый крупный лист, повертел его в пальцах, рассматривая, опустил в лужу, опять сел на край скамьи, взял вялую, холодную Танину руку, поднес ее к губам, но не поцеловал. Прикоснулся щекой. — Я готов на все, абсолютно на все, чтоб тебе было хорошо. Я тебя люблю. Давно. Наверно, ты знаешь, но… теперь так сложилось.

— Чтоб мне было хорошо? — переспросила девушка, внимательно вглядываясь в отражение Виктора в гладкой поверхности лужи. Лишь в том месте, куда только что упал вязовый лист, вода еще колебалась и рябила, но именно в этом месте было сейчас самое главное: лицо Виктора. Конечно, все равно там ничего не рассмотреть, луна светит слишком тускло. Да и что там можно увидеть? — Разве ты знаешь, что мне хорошо, а что плохо?

— Я буду у тебя спрашивать.

— Напрасно.

— Догадываться буду.

— Не надо. И догадываться, и угождать не надо. Я не люблю, когда мне намеренно угождают. Так поступают только хитрые люди, а я не люблю хитрых. Терпеть не могу.

— Как мне быть?

— Жить. Просто жить, — серьезно посоветовала Таня. И сама подумала, что было бы хорошо, самое лучшее было бы — просто жить. Не как-то, но именно просто, по-простецки. Жили когда-то без лицемерия, говорили и поступали только искренне. Или не было такого? Никогда? Возможно, и так. — Ты не обиделся, Витя? — И удивилась. Впервые назвала его по имени. Получилось ласково. — Поверь, я не совсем глупенькая, — взяла Таня Виктора за руку. — Цену словам я тоже знаю. Не надо слов. Особенно обкатанных и праздных. Мысль изреченная есть ложь. Так ведь сказали мудрецы? Мне плохо, Витя. Плохо! — и, уцепившись обеими руками за отвороты пиджака, прижалась головой к груди Ивлева.

— Не убивайся, — обнял Ивлев девушку. — Я все понимаю. Поверь. А еще, не подумай, что опять от хитрости. Возможно, это боль не только по утраченной любви, но по ушедшей юности. Да, мы часто ошибаемся, полагая, будто юность — это только восемнадцать. Мне тридцать, я… недавно готов был согласиться, что уже старик. А нынче вот… мне опять семнадцать. Нет, не совсем так, годы никуда не денешь, но мне кажется, я уверен, что человек может любить не только один раз.

— Ты любил? — снизу вверх посмотрела Таня в лицо Ивлева.

— Да. Это было… Не важно когда, но было. А теперь я точно знаю и говорю это… я уверен, что люблю. По-настоящему люблю тебя. Верь мне.

— А ведь я не любила Ивана, — тихо, как бы себе только, сказала Таня. И повторила тверже: — Я не любила Ивана. Боже мой, это же правда, Витя. Я вот сейчас, только сейчас! Ой, правда! — вскочила она и, перепрыгнув лужу, протянула руку Ивлеву. — Пошли в «Журавли», Витя! Ты кудесник, ты мудрец, ты… хороший парень!

— Вот это плохо, — тоже почти беззвучно вымолвил Ивлев. — Хороший парень — это так же холодно, как… вот — луна.

— Неправда, неправда, неправда! Будем танцевать шейк, твист, рок и все подряд, чем наши западные враги намерены нас превратить в несчастных. Я говорю чушь!

— Это гораздо лучше, — улыбнулся Ивлев. — Сроду не танцевал никаких роков, но сегодня в грязь лицом не ударю.

— Иван говорит: нас, таких, надо, — Таня сделала жест, как бы выжимая белье, — в бараний рог.

— Зачем ты на него напраслину валишь? — вполне серьезно возразил Виктор. — Иван не олух. Закалка у него такая, но это лишь кажется, что он дубовый. Он живой, я уверен.

— Какой ты нынче… полемист, — остановилась и демонстративно оглядела Таня Ивлева. — Дальше что же — будешь наращивать?

— Ну что ты, — беззащитно улыбнулся Ивлев. — Ты же знаешь, я со словами не очень. Это я из боязни. Я же понимаю: несказанное слово золото, но не всегда золото решает дело. Мне недавно рассказывал товарищ. Ты его знаешь, но рассказывал он не о себе. Есть там у них красавец. Нет, в самом деле красавец. И не глупый, и вообще — пьет мало, курит в меру. Работящий. Двадцать восьмой год, а без подруги. Бывает, познакомят его, а он ни гу-гу. Молчат, молчат, она и деру…

— Это Гриша Погасян, что ли? — полюбопытствовала Таня. — Он же больше тысячи анекдотов знает. У него язык длиннее носа… Ох, извини, это я о нем слышала. Но — ну их, ну их. И ты не опасайся, что я сбегу от молчуна. Не опасайся. Мне очень хочется помолчать. Нет, не именно помолчать, а не катать пустяковые слова. Все, Витя, все!.. А вообще, люди не могут быть одинаковыми, не должны быть! — вдруг заявила Таня. Она, сама удивляясь этому, готова была вступить сейчас в настоящую полемику. Ей было очень важно доказать именно сейчас, теперь, что человек имеет право быть самим собой.

— Разные? — с преувеличенным удивлением переспросил Ивлев. Остановился, долго смотрел Тане в лицо, улыбнулся, покивал. — Эх ты, полемистка. Никто не может и ни у кого не получится, если и захочется, сделать людей одинаковыми. Наперед говорю: Иван этого не хочет. Наоборот. Но и разных мозгляков он не хочет тоже. Они только внешне разные. Штаны, прическа, рост. Остальное у них на один манер. Они именно к тому идут, чтоб сделаться муравьями. Допускаю, что сами они этого не подозревают и не хотят, но к тому идут. И потому подсознательно орут: не имеете права делать нас одинаковыми! Нечего опасаться: одинаковым с Иваном Егор не станет. Не сможет. Никогда. Возможно, не муравей, но личности тоже не получится. Это факт. И я умолкаю, умолкаю! — поднял Виктор обе руки. — Я буду молчать, если даже… если ты… — И вдруг, неловко и грубовато, подхватил Таню на руки, прижал к себе и начал кружиться. Таня зажмурилась, крепко обхватила Виктора за шею и, болтая ногами, целовала его без разбора: в щеки, в губы, в подбородок, в глаза. Она поверила, что любит его, и была счастлива.

На парковую аллею вышли неожиданно быстро. Оказалось, Танина скамейка стояла не в такой уж глуши. Зеленый театр обошли тропинкой, а когда до ворот оставалось двадцать шагов, Таня вдруг остановилась, потянув Виктора за руку.

— Что случилось?

— О! — указала Таня в сторону ворот. Но Виктор и сам увидел: Иван в обнимку с Зоей Порогиной. Идут, будто вокруг ни души, о чем-то разговаривают, смеются чему-то.

— Это очень даже!.. — вымолвила Таня. По тону можно было понять, что она не только озадачена. — Хм! Зойка! «Пончики, пончики!» Но как же Никанор?

— Перебьется, — недобро бросил Ивлев. — Сухим пайком получит.

— Не скажи, — покачала Таня головой. — Он цепкий. Ты его плохо знаешь. Он еще скажет веское слово. Но в «Журавли» я не пойду. Расхотелось мне шейк танцевать.

— Мне, признаться, и вовсе не хотелось, — согласился Ивлев.

— Да? — с вызовом оглядела его Таня. — Тогда пошли. Закажем двойной коньяк, двойной шейк и двойную панихиду. Ты против?

— Я не против, я не понял, — пожал Ивлев плечами. Его, признаться, обидело такое поведение Тани. Конечно, прошлое уходит не сразу, но зачем же демонстрировать уходящее в ущерб теперешнему? При чем панихида?

— Помнишь: «Есть одна заветная песня у соловушки. Песня панихидная»… — Таня отвернулась, закрыла лицо руками, села на скамейку и заплакала совсем по-детски.

— Не надо так взвинчивать себя, — попросил Ивлев. — Мне тоже хочется цитировать. Говорят, на перстне премудрого Соломона было написано: «Все проходит, пройдет и это».

— Я никуда не пойду!

— Посидим, — согласился Ивлев. Присел рядом, осторожно тронул Таню за руку: — Ты попытайся увидеть все это со стороны. Мы с тобой, Иван с Зоей, а… А эти откуда? — растерянно указал в сторону главной клумбы.

— Кто? — встрепенулась Таня. — А-а-а! Эти. Да-а. Поп, черт и ангел. Странно. Мой братец просто так не свяжется с этаким вахлаком. Погоди-ка, погоди! Зоя с Иваном, Никанор с Ивановым дружком. Все перемешалось в этом мире. Пьяненькие. Но я голову — под топор, Никанор ничего не делает просто так. Зачем ему Ефимов? Нет, тут есть о чем подумать, а потому — двинули в «Журавли». Поужинаем и подумаем вместе.

— Я рад.

— Ой, не надо, — отстранилась Таня. — Ну, что это у нас будет, если ты все время вот так. Ты мужчина? Вот и оставайся мужчиной. И еще, но это просьба особой важности. Скажи Ивану, что его дружок Ефимов пьянствует вместе с Никанором и Мошкарой.

— Зачем это нужно знать Ивану?

— Скажи. Или тебе трудно? Ну и вот, скажи. И не надо сегодня… никаких ухаживаний. Давай побудем вместе просто так.

— Давай.

— Вот и хорошо, и спасибо, — Таня горестно усмехнулась и со вздохом закончила: — Никакой ты не мужчина. Ухажер. Ну, ну, не обижайся, ухажер — это тоже кое-что. Пошли.

33

Поворот в жизни Галки Лукьянцевой произошел как-то очень уж круто и неожиданно. С детских лет, в садике, в школе особенно она любила петь. Все были уверены, что она поет хорошо и это ее призвание. За нее хлопотал школьный учитель пения, хлопотал какой-то знакомый отца, тоже специалист в этой области. Хлопотал директор музыкального училища и еще кто-то. Она попала на прослушивание к авторитетному профессору Московской консерватории, который сказал:

— Милая девушка, вам нечего делать в консерватории, выше вокального кружка заводской самодеятельности вам не подняться.

Потом Галке говорили, что авторитетный профессор — корыстный человек, что его собственная дочь вовсе безголосая, но окончила эту же консерваторию с отличием и теперь подпевает в каком-то довольно модном вокально-инструментальном ансамбле, что профессор берет взятки даже борзыми щенками, что… Но люди и не такое наговорят. А до профессорских дочек Галке вовсе не было никакого дела.

Через неделю после прослушивания Галка оформилась ученицей сварщицы и по какой-то прихоти обстоятельств попала в бригаду Никанора Ступака.

За одиннадцать дней обучения Галка научилась бестрепетно произносить монтажные клятвы, устраивать полноценные перекуры, благо бригадир ей мирволил и самолично угощал «Варной». На двенадцатый день Галка ушла из бригады. Никанор Савельич, убедив себя в бригадирских правах, улучив минутку, полез целоваться и даже поцеловал, не считаясь с горячими, если можно так сказать, протестами.

Опять слепой случай. Табельщицу тетю Нюру перевели в уборщицы за день до объяснения с поцелуями и пощечинами. И вот — Галка в табельной. Потом, когда познакомилась она с Михаилом Павловым, было вынесено на обсуждение довольно запоздалое желание набить Никанору морду. Ограничились обсуждением, ибо месть и сама по себе — поступок низменный, ну а месть чужими руками вовсе не дело.

Оказалось, что у табельщицы уйма свободного времени на рабочем месте. Просто сидеть в табельке скучно. И занялась Галка подготовкой. Не в консерваторию, а в машиностроительный институт. И сама втянулась, и Михаила втравила. Ну а на ее место в Никаноровой бригаде заступила Зоя Порогина.

Все могла подумать и сказать Галка по этому поводу, но не уличить Никанора в отсутствии вкуса. А по цеху молва: Зойка с Никанором, Зойка с Никанором… На работу — с работы вместе, по воскресеньям у Порогиных цветы по червонцу за букет. Даже — правда, нет ли — купались они вместе в какой-то особой заводи, куда Макар телят не гоняет. Обидно. Как ни говори — видная девчонка. Но вольному — воля, спасенному — рай.

И вдруг ошеломляющая сенсация.

Ждали-ждали Ивана в гости, не дождались. Скромненько отметили событие вдвоем, которое и касалось их двоих. Михаил немного потужил, что у Ивана с Таней дружба расстроилась. Сказал что-то насчет великовозрастной застенчивости, упрекнул огулом всех девчонок за то, что они речистых предпочитают застенчивым. Но вечер был хороший, и, несмотря на испорченное настроение, они пошли в парк.

Просто сидели, просто смотрели. Ну, как же, они теперь почти женатики, шестой день как подали заявление в загс. Не на танцы же стремиться, не в затиночки прятаться. Сидели, сидели и увидели.

— Ты глянь-ка, — первым обнаружил Михаил. — Нет, это наяву или я в кино?

Иван и Зоя шли в обнимку. Да, Иван обнимал Зою за плечи. А она ничего, будто так и надо.

— Вот это да! — вымолвила Галка.

— Силе-он! — одобрил Михаил. — Как бы они раньше нас не повенчались.

— Опять Никанору хлопоты, — с деланным сочувствием сказала Галка. — Не везет жениху. — И добавила серьезно: — В открытую он на Ивана не попрет, но при случае ножку подставит.

— И увидит небо в алмазах, — пообещал Павлов. Но на том вчера и закончили. Слишком это неожиданно увиделось, не сразу понять можно.

Сегодня Галке думалось о том, что легко сказалось о любви в тот вечер, когда сидели за столом гостями у Виктора Ивлева. Сказалось легко не потому, что это привычно и просто. Любила, вот и сказалось. И он любит, он тоже сказал бы и скажет в любой раз.

Видно, не на шутку одолели Галку эти мысли. Звонит, звонит телефон, а она как не слышит. Спохватилась, взяла трубку, услышала короткие гудки. Нельзя так. Скажет кто-то там: нет на месте табельщицы, опять в табельной непорядок. И обрадовалась, когда телефон тут же зазвонил снова.

— Слушает табельная, я вас слушаю, — озадаченно отвела трубку от уха, посмотрела на нее недоверчиво. Розыгрыш. Переспросила: — Вы… это правда вы, Маргарита Илларионовна?

Но для чего ей понадобился Иван Стрельцов?

— Я вас очень прошу, — повторила Маргарита Илларионовна. — У меня важный разговор. Очень важный и неотложный.

— Я мигом, Маргарита Илларионовна, добегу до котельного и передам. Но… он, может, не сразу, у него такая работа… — И еще тверже, укоряя себя за уклончивость, повторила: — Я мигом. Он вам позвонит, как придет. Телефон ваш у него есть?

— Зачем звонить, я подожду, — каким-то виноватым тоном сказала директорша. — Вы ведь одна в табельной, все равно не ответите, если кто позвонит. Так я жду, жду. Пожалуйста…

Что у нее стряслось?

Прибежала Галка на котельный, увидела Ивана, засигналила, хотя он этих сигналов видеть не мог. Лежал навзничь под трубопроводом, черкал электродом, рассыпая на грудь себе каскады колючих искорок, и хотя Галка училась сварке всего одиннадцать дней, знала точно: сейчас к Стрельцову не подступайся. Пока не закончит стык, никакое землетрясение его из-под трубы не сдвинет. Может, правда у директорши неотложное что, но сейчас нельзя.

Если бы не те слова Стрельцова. Если бы не дрожащий голос Маргариты Илларионовны. Одним духом вскарабкалась Галка по шаткой стальной стремянке, примерилась и решилась было двинуться к Ивану по узкому двутавру вагонной рамы. И увидела, что поднял сварщик защитную маску. И ладно, так все же лучше.

— Ива-ан! — опять посигналила Галка. — Срочно к телефону!

— Кто там? — подозрительно присмотрелся Стрельцов.

— Почем я знаю, по телефону не видно. Сказано: срочно!

— Спрашивать надо, — упрекнул Стрельцов. — И не шастай тут! За тебя кто будет отдуваться?

— Не ори… — И вдруг выпалила: — Иван. Возьми ученицей. Очень тебя прошу, — приложила Галка руки к груди. — Ну, Иван.

Вот и пойми постороннего, если сама себя понять не можешь.

— Возьму, — пообещал Стрельцов. — Если скажешь: кто там телефонит. Ну?

— Директорша…

— Я ж тебя просил.

— А она плачет, плачет, понял ты! — закричала Галка возмущенно.

— Чудачка ты, — вздохнул Стрельцов, стряхивая рукавицы в защитную маску. — Мне кто слезы утрет, а? Ты?

— Есть кому! — вырвалось у Галки.

— Да? Ты точно знаешь? — и помрачнело лицо Ивана. Постарело и сделалось жестким.

Может, это вчера показалось? Обознались, может? Нет. Но как же Зойка? Или она всем и каждому позволяет себя обнимать?

Трубку Иван взял осторожно, произнес уважительно, вполголоса:

— Слушаю вас, Маргарита Илларионовна. Да, Стрельцов, — и сделал Галке знак: выйти пока.

Маргарита Илларионовна рассказывала долго и сбивчиво. Сначала о том, что Егор вторую неделю не посещает институт, потом, без всякого перехода, о какой-то газете, где напечатаны какие-то обязательства. И опять о Егоре. Оказывается, дома он тоже давно не живет.

Иван слушал, не перебивая, надеясь, что директорша сама найдет путь к главному.

— Иван Родионович, — после короткой паузы, немного тверже заговорила Маргарита Илларионовна. — И очень прошу вас, очень прошу. Поверьте, он только вас уважает. Я это знаю. Согласитесь взять его в вашу бригаду. Я знаю, это не навсегда, не станет он ни сварщиком, ни монтажником, но может стать человеком. Прошу вас…

— Я не могу сейчас ничего обещать, — сказал Стрельцов, поняв, что именно это и есть главное. — Бригада решит. Но я хочу встретиться с Егором. Он взрослый, нельзя его, как в детсадик, на саночках или на закорках. Подумайте, где, как нам встретиться? Когда? И еще прошу: подумайте, как это будет выглядеть в плане этическом. Он все же Тушков.

— Так что же делать?

«Вот так. Проблему решает она одна. И за сына, и за мужа. Но почему, почему? Мария Семеновна тоже просит помощи, не спрашивая сына, но для сына. Так это же совсем иное. Не с кем посоветоваться, некого больше просить. А живут под одной крышей, некуда друг от друга деться. Тут почему одна?»

Завсхлипывала Маргарита Илларионовна. Ей там не легко и не просто. А она мать. Если и не понимает чего, то чувствует. Сердцем, материнской душой. Да и почему нельзя помочь Егору?

— Если удастся, скажите Егору: в семь вечера в субботу в Майском парке. Ну, скажем, у бильярдной.

— Спасибо… Я разыщу его, я передам. Он придет. Поверьте, он с большим уважением… Я его знаю. Спасибо.

Галка смотрела вопросительно. Конечно, она слышала здешнюю половину разговора, разве справится девчонка с любопытством? Упрекать ее не в чем.

— Слушай, Галк, а кто у тебя родители? — спросил Иван, так пристально рассматривая девушку, словно увидел ее впервые.

— Папа преподаватель… военки, мама пока не работает.

— Отставник?

— Отставник. Но он любит работу.

— Жить где будете, когда распишетесь?

— У нас.

— Мишка согласен?

— Так у нас же три комнаты.

— Собачка есть?

— Какая собачка?

— Это я так. У одной девчонки тоже… просторно дома. Но у ее мамы собачка. Таран. Мама той девчонки очень любит свою собачку, а уходить в другой дом та девчонка не захотела. Ну да о чем толк! — как-то смятенно улыбнулся Иван. — Перетрется, дорога дальняя.

«Он любит Таню, — поняла Галка. — Но что ж тогда получается?»

— Если позвонит Маргарита Илларионовна, разыщи непременно. Это важно, — попросил Иван. — Только… знаешь, если на первых порах.

— О чем ты?

— О трех комнатах.

— Они хорошие. Ну, родители мои.

— Разные. Мишка и твои родители, я хотел сказать. Его прозвали Махно не только за длинные волосы. Он анархист. Нет, я… я ошибаюсь часто, но Мишку я знаю хорошо. Ты подумай, Галк, чтоб не было неожиданных огорчений, чтоб не спохватываться слишком поздно.

И ушел, улыбаясь рассеянно и грустно. Чудной. Но говорил искренне. Откуда ему известно? Михаила знает, это верно, так…

Галка не захотела развивать эту свою мысль. Подумалось, что не очень далек от истины был сейчас Стрельцов. Но что же делать, что теперь делать?

34

И опять звонко и требовательно зазвонил телефон. Галка подумала: снова директорша. Взяла трубку, сказала, словно разговор и не прерывался:

— Он только что ушел.

— Кто? — раздался густой бас.

— Стрельцов, — по инерции вырвалось у Галки, хотя она поняла: это не Маргарита Илларионовна.

— Это кто, я спрашиваю?

— Табельная.

— Передайте бригадиру котельного Павлову, что его вызывает директор. Срочно.

«Бог мой, это он сам, — узнала Лукьянцева голос Тушкова. — А я дура… Но зачем ему Михаил?»

— Вы что молчите? Вы меня слышали?

— Да…

— Передайте Павлову, чтоб он был у меня через сорок минут.

— Хорошо. Я бегу.

«Но что ж это они все на табельку да на табельку, — растерянно, подавленно думала Галка, и в самом деле бегом направляясь на котельный. — Есть начальник цеха, есть там у них посыльный… И почему именно Павлова? Почему так срочно и к самому? Наверно, опять у них что-то с этими, с предложениями. И почему так, почему? Хорошее дело, а надо пробивать, надо уговаривать всех, чтоб приняли, признали, не противились. А потом… — И вспомнила про Генкину «Антилопу». Горестная судьба. — И как можно, как только допустимо такое равнодушие? Довели до ума «Антилопу», работать заставили, рекордную выработку дали, а она вон — вся в пыли да в мусоре. Видят же люди, понимают же. Почему никто ничего? Не свое? А чье же, Генкино? Обидно. И за Ивана еще как обидно, и за Михаила. Ну, почему они должны доказывать, что хорошее дело, полезное для всех надо поощрять, а не губить? Теперь вон сам вызывает». И показалось Галке, что сам — огромный дядька с багровой шеей, поставит Михаила перед своим столом и скажет: «Ты как посмел на моем заводе воду мутить? Да я тебя вот!..» А Михаил не удержится, тоже что-то скажет. А директор…

Разыскав Павлова, Галка отвела его за подкрановую колонну, туго сжала руку и сказала переполошенно:

— Сам тебя вызывает. Срочно. Чтоб одна нога тут, другая там. Голос у него, как из кадушки, и все спрашивает: кто? Кто? Я говорю: табелька, а он опять: кто?

— Вызывает — сходим, — спокойно произнес Павлов. Но Галку не так просто провести. Мелькнуло и у него что-то в глазах. Не каждый день его вызывает сам директор. Да еще срочно, да еще таким тоном. И посоветовала рассудительно:

— Ты лучше молчи там. Он говорит, а ты молчи.

— А не наоборот? — усмехнулся Михаил. — Думаешь, он хочет просто посмотреть на меня? Давно не видел? Соскучился?

— Все равно ну его, — стояла на своем Галка. — Молчи и молчи.

— Успокойся, — обнял Михаил девушку. — Никаких грехов за мной нет. Правому и на плаху не страшно.

— Куда? — совсем опешила Галка. И ни с того ни с сего сообщила: — С Иваном директорша советовалась. Хочет, чтоб вы Егора на перевоспитание к себе взяли. А?

— Пожалуйста, — без колебаний согласился Михаил. — Он не такая уж дрянь. Но это верно?

— А еще Иван сказал, — сникла Галка. — Он сказал: разные вы. Ну, мой отец и ты.

— Конечно, разные, а почему мы должны быть одинаковые?

— Он не к тому.

— А-а-а! — покивал Павлов. — Да нам и не обязательно вместе. Я слышал, Виктор что-то насчет общего коттеджа химичит. Знаешь, на всю бригаду. Шестиквартирный. Кирпичный. С большой верандой. Сад, огурцы на грядках.

— Да ну тебя, — отстранилась Галка, подумав, что Михаил ее разыгрывает. Огурцы на грядках! — Беги. Пока там, а минуты идут. Миша. Я еще вон что, я попросилась к Ивану ученицей, а он сказал: возьму. Ну, что я в той табельке?

— А институт?

— Ох! — вздохнула Галка, как бы признавая вину и бессилие.

— Сама смотри. Если Иван серьезно, если у тебя есть желание, но смотри сама. Я побежал.

Постояла Галка, прислонившись к подкрановой колонне, посмотрела на верхотуру, где опять сверкал своей волшебной звездочкой Иван Стрельцов, и решила бесповоротно.

Как ни странно, робость Галки все же передалась Павлову. Он хотя и прытко шагал в сторону административного корпуса, но на каждом шагу хотелось остановиться и обдумать. Что обдумывать? Ну, это, все это. Двенадцать пунктов в предложении. Половина спорных. Иван безоговорочно, а Вася Чуков усмехается. Генка доказывает, Егор Тихий опровергает. Колосков одобряет, Колыванов молчит. Ну а тут, на участке, что Носач, что Мошкара — того и гляди под ножку ударят. И что сказать директору? Как объяснить? Или Галка права: молчать в тряпочку? У них головы крупнее, у них оклады побольше, у них взгляды поширше. Вот пусть…

«Тебе с Галкой да прямо бы в ООН, — остановил Павлов поток примиренческих мыслей. — Ввязались в драку, будь ласков, шуруй. Директор не директор, это дело не наше с ним личное». А еще, с краешка, мелькало: «И чего нам не живется спокойно? Нет у нас других хлопот? А все Иван, все Иван. Женился бы, остепенился бы…»

И снова сомнения, но иного порядка: «Женился бы? Вот я решил, а дело, оказывается, куда сложнее. Неспроста Галка заговорила, будто мы слишком разные. Не ужиться нам под одной крышей с ее папенькой. Виктор вон тоже приувял. О шестиквартирном коттедже заговорил».

А самое непонятное: страх-то откуда? Подумать: Тушков. В директорской приемной тишина и торжественная прохлада. Седенькая щупленькая старушка с хорошей улыбкой. Пересидела тут, если посчитать, не меньше пяти директоров. На Павлова посмотрела изучающе, будто именно ей предстоит с ним разговаривать, улыбнулась ободряюще, словно увидела эту противную робость, пригласила радушно, как добрую родню:

— Садитесь, ждите. Немного. Только не курите, прошу вас.

«Все равно курят, — потянул Павлов носом. — Все тут прокурено. И у него там дымом пропиталось, как в коптильне. Но мы потерпим немного, мы послушные. Подумаем пока, на гулянках тут. Если начнет насчет наших предложений, упираться не надо, все равно в этих предложениях путаницы полно. Ну а если по работе что — это тем более принять надо. По пустякам директор свое время тратить не будет. Личное? Насчет личного не тут пекутся. У Терехова. И вызывают туда Иванов. Значит, или работа, или предложения… А Галка, значит, к Ивану ученицей, а к нам в бригаду…» И опешил. А ну, если вызвал как раз для этого разговора? Скажет: воспитай мне сына, чтоб как все прочие люди, труд уважал, по шалманам не шлялся, лишнего не пил. Нет, конечно, не скажет этого, но если…

Седенькая старушка, видно получив какой-то условный сигнал, встала, тронула Павлова за плечо, улыбнулась и вовсе по-матерински, сказала тихо, мягко, ласково:

— Войдите, товарищ Павлов.

Дробненько так застучало сердчишко. Противно застучало, лучше б вовсе его не было.

«Может, хорошее что скажет, — мелькнуло, как соломинка перед глазами утопающего. — Тогда и мы по-хорошему…»

Легче стало. Отпустила робость. Угомонилось сердце. И ступил Павлов в кабинет директора с достоинством, солидно и спокойно.

— Можно? — лишь для проформы спросил, переступив порог и прикрыв за собой огромную, как ворота в паровозном депо, дверь.

— Проходите, — пригласил Владимир Васильевич. Хотя и густой голос, но интонации обнадеживающие.

Посмотрел Павлов на директора, окинул взглядом кабинет. Уж больно велик стол. На таком в хоккей можно играть.

— Ну и как тут? — спросил Тушков шутливо.

— Так… это. Кабинет, — стушевался Павлов.

— Хватит. Садись, если хочешь, закуривай, будем о делах говорить.

Опять бестолковые ассоциации. Послышалось: «Не трать, кума, силы, иди на дно».

— Величают Павловичем?

Оплошка. Явная. Лучше б по-простому спросил.

— Степановичем.

— Так вот, Михаил Степанович, — начал было директор. И остановился, поняв, что оплошку надо отыграть. — Имя я знаю почти у всех. Отчества, нет, не знаю. Молодые вы. Так вот. Ты вчерашнюю «Комсомолку» читал? — простецки спросил Тушков. Ответа не дождался, кивнул. — Нет. Ладно. В общих чертах я вот о чем. Ты, конечно, слышал о движении за коммунистический труд?

— Конечно.

— Не перебивай, — поднял директор огромную ладонь. — Так вот. Мы не хуже людей. У нас традиции и все такое. Так вот…

«Он и правда не знает, куда тянуть, — удивился Павлов. — К чему общие слова? Еще о революционных заветах скажет».

— От революции нам оставили великий завет, — продолжал Владимир Васильевич, явно блуждая в словесах, да и не стараясь это скрывать. Видно, словеса так, по привычке, а мысли о главном, которое не совсем понятно. Осмыслить не успел. — У нас есть право на труд. Это право мы должны исполнять честно и добросовестно. Ну и все такое, — с облегчением покончил он с «шапкой». — Так вот. Я прочел ваши обязательства. Правильно почин подхватили. Но претензий у вас многовато. Что значит: работать без техконтроля? Вы же в общей цепи, вы на технологическом конвейере. Ваш участок без техконтроля, у соседей — техконтроль. А если где-то на стыке заело? Бросай работу, расхлебывай всей бригадой? И потом вовсе не мог понять. Что значит: участвовать в управлении техпроцессом?

— Это и значит, чтоб не получалось неувязок на стыках, — начал было объяснять Павлов. Но директор опять поднял ладонь. Не нужны ему чужие слова. И продолжал, назидательно подпирая свои слова толстым указательным пальцем: — Я хочу, чтоб наш авангард учитывал фактор масштабности, а не прорубал отдушнику для одного глаза. А теперь скажи: кто у тебя в бригаде?

— Так… это, семеро со мной. Егор Аниканович, Чуков, Погасян…

— Не о том! Зачем фамилии? — остановил перечень Тушков. — Кто учится? В школе, в техникуме, в институте? Сколько?

— Трое.

— Кто собирается поступать?

— Ну, это все, кроме Егора Аникановича. Рыжов тоже…

— Егора Аникановича переведем. Рыжов — это такой, в тельняшке? Тоже уберем.

— Он в хоре поет, в консерваторию собирается, — соврал Павлов. Так убедительно соврал, что сам поверил.

— В консерваторию? — переспросил Тушков. — Это, знаешь, это заманчиво. Рядовой монтажник — и в консерваторию. Ну а этот, как его! — нетерпеливо прищелкнул пальцами Владимир Васильевич. — Тихий, да! Мы ему позатишнее место подыщем, коль он Тихий.

— Он свое дело знает не хуже меня.

— Не о том, — отверг довод директор. — Так вот. Первая бригада коммунистического труда. Показатели по всем пунктам. Ни сучка ни задоринки. Эталон! Понял?

«Он что — за придурка меня принимает? — ощетинился Павлов. — Я ему кто? Сегодня у Егора нет показателя, завтра — у Ивана. Когда людей подгоняют под какие-то показатели, никто не угодит».

Но сказал спокойно и веско:

— Я вас понял, товарищ директор, но зачем же бригаду гробить? У нас притерто, как на пуансоне. Мы друг друга — без слов.

— Да не о том, не о том! — не сдержал раздражение Тушков. Он начал понимать, что разговор скособочился, что с этим косматиком едва ли можно договориться. Но он не привык останавливаться на полпути. К тому же очень редко бывало, чтоб кто-то устоял против его натиска. А тут бывали люди покрупнее этого вот Павлова. — Давай так, — поднял он левую руку и загнул на ней указательный палец. — Я присмотрю кандидатуры, ты подготовишь почву, чтоб без ненужных трений. Никто ничего не потеряет. Да! Стрельцова тоже у тебя заберем. Парень с крепким кругозором. Мы тут посоветовались. Он сколько лет партгрупоргом?

— Второй год.

— Тоже срок! Так вот! — прихлопнул директор по пухлым коленям сразу обеими ладонями, как бы закрывая дебаты. — Два дня тебе. И не будем митинговать.

— Вы не слышали байку про цыгана и сало? — спросил Павлов, сам поражаясь собственной смелости. — Так и мне. На кой легкое, если мне сало не тяжело. Никого я никуда багрить не намерен. У меня бригада. Думаете ее разогнать, начинайте с меня.

Такого отпора директор не ждал, произнес холодно и резко:

— Будем считать, что не договорились.

— Зачем вы из людей лекала хотите сделать? — тоже встал Павлов. — Лекала, это же все одинаковые. Как работать, если они все будут одинаковые? Егор у нас любит на подмотке, он законтрагаит — ни одна сварка не годится. Гриша с напильником, как скрипач со смычком. У Генки голова светлая, Иван… Ну, знаете! Иван!

— Я вас не задерживаю!

— До свидания, — кивнул Павлов. И никакого страха. А чего бояться-то? Но, выйдя из заводоуправления, поняв по-настоящему только что содеянное, опять ощутил, как дробно и нехорошо забилось сердце.

35

«Косматенький пацан!» — чуть не бросил Тушков вслед Павлову. Подошел к окну, толчком распахнул обе створки, долго стоял и ждал, глядя на тополя, лишь краем глаза цепляя лоснящийся асфальт главной аллеи. Вот он, шагает. И правда, как мальчишка, как воробей. С тобой директор… Но глядел вслед Павлову, пока тот не скрылся за углом кузнечного. Директор ты или кто, но ты сначала человек. И он тоже человек. Не мальчишка, не косматик, а человек. Нежданно и властно заявил: я человек. Конечно, такое сказать может всякий, но этот, он ведь сказал вслед за своими делами. Его сюда за дела пригласили. Но что ж он так-то? Кому ни скажи — за анекдот примет. Бригадир директору нотацию прочитал. Это не первая нотация. Недавно то же самое позволил просто сварщик. Ну, не просто, да разве есть какая-то разница, если сварщик, к тому же и партгрупорг? Ну да, он еще и начальник штаба заводской народной дружины, но и это не главное. Не главное это, Тушков знал. Что главное? Что-то, что-то общее и для Ивана Стрельцова, и для Михаила Павлова, и для того же Егора Тихого, если и ему коснется где-то и как-то отстаивать честь рабочего. Не свою, хотя он и есть рабочий, но нечто символическое, о чем не всякий знает, чего многие не понимают, о чем хочется забыть, но что есть, будет и должно быть. Неужели это так сложно? Видимо, так, иначе откуда бы взялось у такого воробышка столько твердости и веры? И это хорошо. Не сейчас, что говорить, сейчас ничего хорошего не получилось. Тогда, в тесной комнатушке штаба дружины, тоже ничего хорошего для него лично, для отца Егора Тушкова, хотя и тут нельзя ничего знать наперед. Ну а для директора Тушкова как же? Строптивые люди, рабочие они или служащие — разве это хорошо для директора завода Тушкова? И вообще — разве строптивость это хорошо?

У каждого человека есть заботы повседневные, есть мечты заветные, а есть, наверное, и такое, чего сам человек не хочет иметь. Кому-то вдруг захочется обрести власть хоть на короткое время, чтоб осуществить то, что можно лишь властью. Другому, возможно, помимо воли, вопреки здравому смыслу и его собственным убеждениям надо бы превратиться в незаметное, лучше бы в невидимое, еще лучше — исчезнуть вовсе, но не навсегда. Ну а бывает и так, что тоже вопреки собственным убеждениям и личному покою человеку хочется разрушать, крушить, громить. Сначала ему кажется, что хочется ему разрушать вообще все и без разбора, потом, бывает и так, объект конкретизируется, приобретает определенный облик и смысл. Редко бывает, что такие подспудные желания осуществляются. У одних это проходит без всяких последствий, у других остается на какое-то время чувство неудовлетворенности, третьи становятся ущемленцами надолго, а то и навсегда.

Владимир Васильевич Тушков давно уже занимал пост директора. Ему, директору, хотелось, чтоб люди, рабочие, служащие, все вообще на его заводе исполняли любое повеление точно и безоговорочно. Иногда хотелось, чтоб на заводе сложилось такое, как в армии. Получил приказание, сказал «Есть», повернулся и исполнил. Исполнив, доложил без промедления и раздумий. О как двинулось бы вперед производство, как легко и просто стало бы управлять. Но это всего лишь обломок смутного желания, о котором не то что вслух сказать, самому себе напоминать неудобно. Конечно, есть тут своя подоснова, рабочий люд — он теперь настолько разный и с такими всячинами, что поневоле возмечтаешь об армейской дисциплине, и все равно — несбыточно это и не реально. И неэтично тоже, как понимал Тушков. По-человечески если, то ему импонировали напористость Стрельцова, его пуританская убежденность, его цельность и жесткость решений. Когда человек знает чего хочет, когда он убежден, что поступает на пользу общую, когда его методы не выходят за рамки законности, — это не всегда удобно и зачастую доставляет беспокойство, но вполне приемлемо в плане общественном. Конечно, Егору Тушкову было бы приятнее и удобнее, если бы его не трогали. Ну а как же остальным? Им было приятно и удобно смотреть на выкрутасы пьяного оболтуса? Им тоже было бы удобнее, если бы Егора оставили в покое?

И этот волосатый воробей, наверно, не имея понятия ни о каких философских аспектах общественного бытия, интуитивно нашел верный путь именно к общественной истине. Можно на него обижаться и гневаться, можно, если бы понадобилось, доказать его неправоту, но нельзя не признать, что он поступил правильно в самом емком, в самом главном понимании этого слова. Конечно, сегодня, сейчас было бы лучше, если бы Павлов принял безоговорочно рекомендации директора. Первая бригада коммунистического труда родилась бы беспорочной и перспективной, настоящим эталоном, по которому, возможно, производство нарожало бы других подобных, но… это лишь сегодняшнее, сиюминутное. Понять все это можно, нужно да и не так уж трудно. И лишь в том беда, что это сегодняшнее, сиюминутное и решает все. Все решает сиюминутное, если оно бесспорно полезно этой сегодняшней минуте. Задачи, поставленные на сегодня, нельзя не выполнять. Не потому их нельзя не выполнять, что нельзя такое оправдать чем-то перспективным, более крупным и важным, но потому, что не выполненные сегодня задачи закрывают пути к тому перспективному, к тому важному и крупному. Это азбука. Вот потому-то, коль задача поставлена и ее надо выполнить сегодня, ее придется выполнить. Это нужно не директору Тушкову, это нужно производству, тому самому общественному бытию, во имя которого шебуршил тут бригадир Павлов.

Тушков взял трубку внутренней связи, набрал номер и спросил необычно умиротворенным тоном:

— Ты, Маркыч? Ну, вот, ничего не вышло у меня с этим Павловым. Отбрил он меня, как мальчишку, да и был таков. Тебе попробовать? Да разве я против. Но тогда бери на себя доклад на бюро горкома. Нельзя? Я тоже знаю, что нельзя. Ну, будь здоров, не огорчайся. Твое мнение, как видишь, принято было добросовестно, никто не виноват… Да не отвечаю я, с чего ты взял. Времени нет у меня на эксперименты. Будь здоров, будь здоров.

Так искренне, искренне от начала и до конца, Тушков разговаривал редко. Жаль, не на пользу искренность. Да если разобраться, от искренности во что бы то ни стало и вообще редко получается что-либо хорошее. Наверно, неспроста люди придумали пословицу: «Простота хуже воровства». И все равно, все равно, молодец он, молодец. Дай-то бог пройти ему весь свой путь, не утратив веры в такую беззащитную истину.

36

Из пространного рассказа Павлова Стрельцов смог понять одно: директор торопится или его кто-то торопит создать первую бригаду коммунистического труда. Торопится, вот вся суть, вытекающая из пересказа Павловым этой странной встречи. Конечно, бригаду создадут, и не какую-то, а именно образцово-показательную, ибо для этого и нужно-то немного — всего лишь показатели.

Сложные чувства породил этот рассказ. И пересказ, и ситуация, которая, вполне возможно, понудила директора на такой разговор.

Всем понятно: сложившиеся долгими десятилетиями традиции нельзя игнорировать, даже нежелательное теперь в этих традициях не просто отбросить или хотя бы не считаться с ними. Вон Гордей твердит: «При нашем мартене стояли чудо-мастера, а в начальстве ходил мастер из мастеров. Один на всех и на всё. Теперя там одних девок-лаборанток штук двадцать, а на крану все равно дымно да угарно».

Есть в сетовании Гордея Калиныча большая доля правды. Сталь рекой, дым коромыслом, говорят теперь в мартеновском. Печи усовершенствовали, краны реконструировали, подачу-раздачу механизировали, а пота сталевар проливает ничуть не меньше, чем прежде, хотя стали дает втрое больше. Достижение, слов нет. По стали. Слов нет, в большом деле нельзя мелочиться, вот она «Антилопа». Все ж не праздные надежды лелеял тот же Генка Топорков. И облегчил труд. Себе. Почему только себе? Разве трубы под завальцовку обрабатывают вручную лишь тут? Но в других местах, вполне возможно, нет острой необходимости менять кукушку на ястреба. Там у ребят, вполне возможно, маховики не Генкиным чета, а новые нормы — штука опасная. По рекордам равняться, без горбушки остаться. Да и вообще — что это, капля в море, нет у начальства времени заниматься каплями. Потому и стоит на одном месте, затея сваривать тонкостенные трубы электросваркой. Тоже капля в море. Потому и техконтроль нельзя устранять — тоже капля в море. И никому, вполне возможно, не приходит на ум, что Генка Топорков утратил больше, чем приобрел, он радоваться своему делу разучился. Тоже капля. Подумать: один Генка, один Петька. Иван Стрельцов тоже один. Даже в бригаде не все с ним согласны, и опять же нет времени на капли. Ну а если это не о сварке, не о техконтроле, не о какой-то «Антилопе» и даже не о механизированной разливке стали. Если это о радости, все о радости, о радости? И вовсе пустяк. Ни на тонны, ни на километры, ни на рубли ее не измерить, в отчетах не отразить, к технологии не привязать. Нет, нет, почти всякий понимает, что радость — дело хорошее и лучше радоваться, чем плакать, не планы-то задают не в слезах и чувствах. В тоннах, рублях, наименованиях. Вал, товар. Все! И будет нелепо звучать, если сказать где-либо, что рано или поздно, но обернется радость трудового успеха, а не сам успех и в тонны, и в километры, и в рубли. Если бы так, давно бы придумали учет радости. Коль не придумали, значит, все это лепет. Давай, давай, вот что впрямую воздействует на те самые запланированные показатели. О чем тут спорить? Колыванов, умный человек и думающий инженер, сказал: «Мы имеем достаточно четкие задачи. Выполним — честь нам и хвала, не выполним — никакими добрыми намерениями нам не оправдаться перед народом».

В этой формуле нет места для эмоций. Нет и не будет. А Колыванов не из тех, кто готов ради выполнения плана хоть лбом открывать цеховые ворота.

Досаднее всего, что Иван и сам не знал, как обосновать свои доводы. Радость — это почти любовь к труду. Работа за горбушку — обреченное будущее. Конечно, понятие «горбушка» весьма растяжимое. Живому человеку не только хлеб насущный снится. Дед вон тоже не против бы покрасоваться в каком-нибудь «москвичонке». И в новую квартиру с кафельным клозетом он хоть нынче поехал бы. У Захара Корнеича есть «москвичонок», но разве на том и кончились его желания?

Как все это сформулировать, чтоб встали доводы вровень с тоннами и рублями, как об этом сказать, чтоб не отмахивались люди — этого Стрельцов не знал. А ведь было в душе и еще более важное, но и более смутное. Люди, обретающие в труде хоть малую радость, будут трудиться не только за это и во имя этого. Ожидание большой радости, борьба за большую радость, вот что породит потребность в труде. Но это и вовсе туман. Да и не слишком ли много в деле обыкновенном отдается на прихоть праздничного? Не похоже ли это на веру в чудо и отказ от повседневной прозы труда?

Мысли такие одолевали Стрельцова не в первый раз, но сейчас они суетились пуще обычного, будто догадывались, что их пустят в дело, не дав созреть. Иван не просто гулял по радицкой окраине. Он решил по-серьезному поговорить с Колосковым и шел к нему… Под старой яблоней традиционный столик на шатких ножках. На столике — ведерный самовар с оттисками разнокалиберных медалей на сверкающих боках, с расписным чайником на конфорке, с тонкой струйкой голубого пара из приоткрытой отдушины. Наверно, только здесь сохранились такие пузатики знаменитые, только слободчане знают вкус настоящего чая. Вот они — расселись по-купечески, с полотенцами на коленях, трудовой пот утирать, от пчел отмахиваться. На хозяйском месте сам Колосков, на хозяйкином — его распрекрасная Тимофеевна, а на месте гостя — Виктор Ивлев.

Колосков расстегнул воротник расписной рубашки, Тимофеевна разрумянилась и обмахивается кружевным платочком, а этот, гость, сидит в своей тройке, будто не за чаем, а в каком-нибудь президиуме. Сразу видно, посторонний тут, не слободской. Да и вообще, как он за столом тут очутился? И не удивление, ревность тронула сердце колючим холодком.

«Интересно, разоблачится он из своих жилеток, если начнут всерьез чаи катать? — не совсем доброжелательно, но и не злобствуя, подумал Стрельцов. — Небось под жилеточкой манишка с веревочками, щеголи — они такие».

— Мир дому! — крикнул, облокотившись на штакетник палисадника. — Помощника не требуется? Не бойтесь, больше двенадцати гладких я не выпиваю.

Колосков обрадовался. Тимофеевна покосилась, больно игрив голос у незнакомого. Ивлев помахал рукой, крикнул весело:

— Если со своим сахаром, крой-дуй, воды в Оке много.

Откуда знает слободское присловье?

Колосков встал, оправил рубаху, жестом пригласил, крикнув зычно, как и полагается в слободке, коль пожаловал гость:

— Теть Ляксандра, еще один стаканчик с блюдечком. И вареньица поболе, Ванька у нас. — Прошел навстречу, взял Стрельцова под руку, прижал, сказал тихонечко: — Молодца.

— Да я по делу…

— По делу, без дела, потом это, — еще крепче прижал Антон Сергееич руку Стрельцова. — Вот, моя благоверная. Зовут ее Нюрой, но тут все Тимофеевной величают, будто она старушка какая. Это Иван Стрельцов, — представил Колосков гостя своей жене. Фамилию произнес таким тоном, словно пожаловала к ним какая-то всемирная знаменитость. Но продолжал, как-то вдруг перескочив на игривый тон: — Король парень, все в слободке говорят, а вот нате вам, в холостяках ловчит. А? Тимофеевна! Не подыщем ему княгинюшку по плечу?

— За морями? — тоже наигранно спросила Анна Тимофеевна. Но в глазах что-то лукавое, задиристое, даже кокетливое. — Да вы не обижайтесь, садитесь, — указала на скамейку около себя.

Ивлев поздоровался кивком. Когда сел Иван, улыбнулся, через стол протянул руку, но так и не вымолвил ни слова.

Домохозяйка, которую все звали почему-то Ляксандрой, вынесла стакан с блюдцем, литровую банку клубничного варенья, неначатый батон. Штук десяток сушек на веревочке. Улыбнулась Ивану по-свойски, произнесла радушно:

— Как ушла на пенсию, людей перезабыла, а добра этого вот на сто лет вперед наготовила. Так ты не стесняйся, у вас с Гордеем варенья некому запасать. Может, тебе вишенного? Есть и этот вон — из пахучих цветочков, — указала на заросли шиповника.

— Мне сначала эту, — взял Иван банку и оглядел ее, — потом ту, котора, а еще на закуску всяку, абы сладка была.

И это слободская присказка. Давняя. Но Ляксандра посветлела. Старики любят давнее. Всплеснула руками и предложила:

— Еще пончики есть. Штук пять осталось. Ну а Гордя-т как? Все царей считает? Ух, дьявол, натерпелась я от него! Ух, горыныч громогласный! — постучала она сухоньким кулачком по плечу Ивана. — Как чуть что вот он — тиранить да пилатить… А так, чего там, это он сдуру неженатым проходил.

— Его и щас хоть жени, — усмехнулся Иван. — Он еще бедовый.

— А ить какой был, какой был! — подбоченилась Ляксандра. — Как вскинет на плечо баян, как выйдет… И-их, деревня, мужики горят! Сапоги на нем лаковые, восьмигранные, теперь про такие не слыхали, рубаха огневая, в сорок пуговок, ремешок кавказский, с наборчиком. И чего он, дурна башка, век бобылял… Антон. Может, подновим чай-то, у меня там с белой головкой хранится.

— Э, нет! — категорически отверг Колосков. — Насчет головок не старайся.

— А ты как? — все же не сразу отступила хлебосольная Ляксандра. — Вань. Может, это?

— Не.

— Ну и то. Ее всю не попьешь. Лучше я тебе еще вареньица. Пахученького. А это — деду снесешь? Скажешь: от Ляксандры, котора…

— Не! Не-не, — потряс Иван головой. — У него от сладкого зубы ноют.

Чай пили молча, долго, прилежно. Иван и правда одолел чуть не десяток гладких, опорожнил полбанки клубничного, схрупал пяток окаменелых сушек, но так и не вспотел. Старался, а не взяло. Опрокинув стакан на блюдечко, погладил живот, покивал и сказал:

— Будя. Это, я вам скажу, не шики-брыки. Спасибо, Александра Митревна…

— Ты помнишь? — несказанно обрадовалась тетка Ляксандра. — Ать я сама стала забывать, как меня по отчеству.

— И вам спасибо, — кивнул Анне Тимофеевне, — а с вами, люди, мы еще поговорим. Или как? — пристально посмотрел в глаза Колоскова.

— Да ради бога, — согласился Антон Сергеевич. — Если особых секретов не имеешь, тут и давай.

— Я что, я прибираться буду, — поняла невысказанное Александра Дмитриевна. Развернула подол передника и принялась складывать в него стаканы, блюдца, пустые банки. Анна Тимофеевна взялась было помогать, но о чем-то вспомнила и торопливо ушла за угол веранды. Крикнула оттуда:

— Митя! Не залазь ты в репья, скоблить тебя надоело. Иди сюда!

— Во, слыхал, — кивнул Колосков. — Третий год в слободке, а по говору от коренных не отличишь. Прилипчиво наши балакают.

— Это правда, Павлова сам вызывал? — спросил Ивлев.

— Правда, — подтвердил Иван. — Но дело не в этом. Нам так и так нельзя. Ну, Павлов не знал еще, он по другим причинам отказался.

— Давай с самого начала, — попросил Колосков.

— Директор предложил Павлову возглавить первую на заводе бригаду коммунистического труда, — начал Иван объяснять все по порядку, хотя догадывался, Колоскову это известно. — Убрать из нашей бригады Егора, меня, может, Игоря. Павлов отказался. Но нам все равно нельзя.

— Почему? — спросил Ивлев. Иван покосился на него и продолжал:

— Обязательства наши не совсем отстоялись. Это не дело, если мы сами к согласию не пришли. Но не о том я хочу… — И оглянулся на Александру Дмитриевну. Хотя и не было у него особых секретов, но очень уж на Радице колодезная связь хорошо отлажена.

Старушка забрала самовар и пошла неторопко, наверно все же надеясь уловить хоть немного интересного. Не уловила. Захлопнула за собой дверь на веранду, брякнула тазиком и принялась мыть посуду.

— Так вот, — продолжал Стрельцов. — Маргарита Илларионовна очень просила принять Егора в нашу бригаду. Я пока ничего не пообещал, но только что виделся с Егором. Его надо выручать.

— Откуда? — вырвалось у Виктора.

— Плохо ему, — сурово взглянул Иван на Ивлева. — Так плохо, что хуже не бывает. Павлова я повидал тоже. Он не против. Потому придется нам повременить с этим, с первой бригадой. Нет, я к тому — пусть кто-нибудь еще.

— А что с ним, с Егором-то? — спросил Колосков.

Иван долго не отвечал. Меланхолично разводил указательным пальцем лужицу, оставшуюся на месте самоварного подноса, покашливал, дергал плечом. Сказал невнятно:

— Это понять не просто. Объяснить вовсе… не по мне. Он сказал: «Ничего плохого отец мне не сделал, но я не хочу быть его наследником. Я человек…» Ну, не в этом дело, тут гораздо сложнее. Он, как я понял, уже пробовал поступить… На тепловозный ходил, на турбинный. Не берут. Тушков. Скрываться не хочет. Очень переменился. Еще сказал: буду работать вровень со всеми.

— И все? — спросил Колосков.

— И все.

— А ты ему что?

— Я сказал: правильно. Должно получиться.

— Ты уверен.

— Уверен.

— Ну-ну! — покивал Колосков. — Только я что-то не улавливаю: ты счел, это важнее?

— Конечно.

— Егор важнее начинания? — повысил голос Антон Сергеевич.

— Егор важнее начинания! — жестко подтвердил Иван. — Начинание не пропадет, найдутся, а Егору плохо. Ну, я не навязываю, я ничего никому не навязываю. Только вот что хочу сказать, чтоб не было нареканий и упреков. Если бригада не примет Егора, я останусь с ним. Все равно директор меня отшил…

— А вот это уже не туда, — перебил Ивана Колосков. — Москва слезам не верит. Егору я тоже не верю.

— При чем тут вы? — с откровенным вызовом посмотрел Стрельцов в глаза Антона Сергеевича. — Разве на такое нужна ваша санкция?

— Не лезь на вздор, — посоветовал Ивлев. — Это, конечно, сложнее и труднее, чем сразу кажется. Егор не подонок. Может туда скатиться. Помочь надо. Но надо взвесить, что важнее…

— Взвешивай! — бросил Иван. Встал. Застегнул две нижних пуговички на вороте, крикнул: — До свидания, Александра Митревна. Спасибо за привет.

— Погоди ты, погоди! — выбежала хозяйка. — Вот на-ка, — вручила Стрельцову трехлитровую банку варенья. — Зубы у него крепче моих, пусть-ка не прикидывается. Скажи: Санька-крановщица поклон шлет. Он хотя и горластик был, за дело шарашил нас, грешных. Я ить в ударницах, почитай, весь век ходила. Гордя-т, бывало… Ох, ладно уж, ладно. Так и скажи: Санька-крановщица. Он вспомнит.

— Вот с этим через всю Радицу? — спросил Иван хозяйку. — Вот так? — прижал банку к животу.

— А щас! — прытко пробежала на веранду, вернулась с сумкой. Сама уложила банку, застегнула испорченную «молнию». — Сумку выкинь. А еще вон что скажи… вон что. Ох, батюшки-светы! Жили, как не жили. Работали век вечный, а теперь вона. Да не об этом скажи, не об этом. Скажи: зашел бы как… Ну, зашел бы, — и всхлипнула, спрятав лицо в подол мокрого фартука.

— Спасибо за хлеб-соль, — встал Ивлев. — Я тоже пошел. Пора. Анна Тимофеевна! Всех благ… — И торопливо сунул руку Колоскову.

37

— Что ж ты так? — спросил Ивлев, догнав Стрельцова. — Горячку пороть зачем же?

— Я сказал все, — не принял Стрельцов примирительного тона. — Я не виноват, что вы тут… Да хватит, хватит!

До моста через Оку шли молча. У моста Ивлев спросил:

— А куда мы?

— Я к Терехову.

— Погоди. Были мы у Терехова, — сообщил Ивлев. — Он, правда, тоже ничего не слышал насчет Егора, но по бригаде мы говорили. Да погоди, давай посидим, — указал он на скамеечку в придорожном скверике.

Прежде чем сесть, Ивлев тщательно протер скамейку носовым платком, зачем-то взял у Ивана сумку с банкой варенья, поставил на край скамьи, пригласил:

— Поговорить нам надо, Иван. И о том, и о сем, и об этом тоже. Так вот: были мы у Маркыча. Спросил: почему тебя не прихватили?

— Спросил? — вырвалось у Стрельцова.

— Спросил. Более того, сказал, что такие дела без партгрупорга не решаются… Ты глянь, глянь! — запрокинув голову, указал Ивлев на небо. — Сказка! До чего же люблю я такие закаты. Душа мрет… Вон, видишь, озеро. Кувшинки у берега, лодка у мостков. Девчушка купается. И нет, и все… Мелькнуло, обдало душу… Иван. Скажи мне вот что: ты любил ее?

— У тебя полегче вопросов не найдется?

— Я понимаю, трудный вопрос, но все же. Меня тоже понять надо.

— Понять? Тебя? — Стрельцов демонстративно оглядел Ивлева, покачал головой. — Понять, значит? Каждому хочется, чтоб его понимали. Сам-то ты умеешь понимать? Ну, ну, я не обижаюсь, будь добрый, не я затеялся. Так вот: я тебя понимаю. Но при чем тут рыбьи ноги? Люблю я или не люблю, любил — это и вовсе прошлое, так не так, это мое дело. Она любила ли? Любит ли? Тебя, меня, себя, вообще кого-либо и что-нибудь? Ты этим не интересуешься?

— Очень.

— Так вот, меня она не любила. Нет, понял ты! Это радицкие старухи так понимают: если целуются-милуются, значит, любят. Что любят? Целоваться? Так это и муравей любит. Вон у нас Тоська с Оськой… Можешь считать, что отсюда тебе ничего не грозит.

— Это честно? — Виктор посмотрел вскользь на багровое облако, неожиданно показавшееся над гребенкой леса, взял сумку и встал, но опять сел, потупился, повторил вопрос: — Это ты… без кирпичей? За пазухой нет ничего?

— Как вы любите упрощать, все упрощать, упрощать! — возмутился Стрельцов. — Для чего это? Вам для чего, тебе лично для чего?

— Не пыхти, — попросил Ивлев. Положил руку на плечо Ивана, надавил, успокаивая. — Я не люблю упрощать. За других не ответчик, но я не люблю. Но скажи: как я могу спросить об этом?

— Вовсе не надо спрашивать!

— Не согласен, — покачал Ивлев головой. — Если ты любишь и смог расстаться, почему я не смогу? А если не любишь, все по-иному…

— Ты на ромашках не гадал? — насмешливо спросил Иван. — Да откуда мне знать, откуда? У меня что — на полочках лежат эти ответы? Может, я так люблю? А может, не люблю так? Да не ерзай, это я вообще. С Танюшкой мы разошлись давно. Хочешь знать, мы с нею и не сходились в том смысле, ну… в смысле любви. Показалось что-то… Да и когда это было! Потом — так, то от скуки, то… по возрасту. И все же не об этом ты меня спросил. Нет, не об этом.

— Возможно, — согласился Ивлев. — Но для меня теперь это очень важно. Только вот что… извини, что откровенность моя тебе неприятна, вот что хочу сказать: она тебя любит.

— Нет! — рубанул ладонью Иван. — И не было. Она любит те годы, которые не вернуть. Прошлое. Дорогой мой, все мы любим прошлое. Все! Мы только признаваться в этом не любим. В прошлом наша отсталость, в прошлом наши ошибки, в прошлом беды немалые. Детство наше в прошлом. Юность наша. У других вообще все в прошлом. И нет кроме вовсе ничего. Ты не согласен?

— Ну, допустим.

— Нам хорошо нукать, у нас будущего по два вагона, — продолжал Стрельцов, вдруг осознав, что нащупал что-то очень важное. Он, честно говоря, вот до самой этой минуты не мог понять: что было у них с Таней? Что осталось, что есть? Теперь понятно. Была юность. И только. И спросил, резко дернув Ивлева за рукав: — Ты любил? Ты по-настоящему любил? Ты в этом твердо уверен? Я говорю о девушке, а не вообще о юности. Была у тебя?

— Мне тридцать первый год, — тихо, горестно вымолвил Виктор. — Я помню свою юность. Но мне тридцать первый. Таня мне… очень нравится, коль ты так пристрастен к словам. Очень.

— А мне, например, очень нравится Зоя, — твердо, бестрепетно вымолвил Иван. И ужаснулся. Это же не просто слова. Зоя и в самом деле ему только нравится. Как же так? Можно ли так? Но, что сказано, то сказано. Да и нечего больше сказать. Люблю — не люблю, разве поймешь?

— А тебе спасибо. За откровенность. Да, насчет всего этого, — перешел Ивлев на другую тему. — Я спросил Леонида Марковича, он в курсе. Он так и сказал: Павлов прав. Первая пусть будет первой, когда-либо и вторая появится, но не такой ценой. А насчет Егора он ничего не знает. И вот еще, — опять положил Виктор руку на плечо Стрельцову. — На пятнадцатый поезд дано разрешение. Вари. Не подкачай, прошу тебя.

— У меня вопрос, — встал Иван. — Лично ты согласен, чтоб мы расстались с Мошкарой?

— Нет.

— Почему?

— Это имеет значение? Я всего лишь технолог.

— Я не технолога спрашиваю.

— А-а! Тогда согласен.

— Не странно это? Двое вас Ивлевых?

— Один. Но решать надо очень разные задачи.

— Это называется гибкость? Изворотливость? — гневно набычился Стрельцов. — У тебя задачи двоятся, у Ступаков — методы. Что получится в результате?

— В результате я с тобой. Но технологу от этого не легче. Что тут непонятного? Технологическая революция, брат Иван. Думается мне, как бы не пострадали и наши традиции, и наши представления о личности, и, если хочешь, наша мораль. Техника — это штука безликая. Понятно каждому, лучше было, когда мартеновские трубы не коптили. Но как без них — никто не знает. Нельзя, наверно, без них. Смирись, человек. Смирись, смирись! Боюсь, как бы не переусердствовать нам в смирении. Боюсь. Потому и говорю тебе: нет однозначных ответов. Но одно знаю твердо: ты должен быть. Вот так. И до свидания, мне во второй раз к Терехову неловко. Бывай!

38

Захар Корнеевич Ступак нисколько не преувеличивал, когда утверждал, будто знает людей своего цеха как собственные пять пальцев. Дело тут не в любознательности, не в каком-то повышенном интересе к людям, Корнеича такие пустяки не мучили. Он крепко-накрепко усвоил заповедь: «Хочешь верховодить людьми, знай о них все». И он знал. Все. Даже такое знал, что, казалось бы, никому и знать не полагалось. Зачем кому-то знать, что от рябой суки-дворняжки, прижившейся у Мошкары, только никчемные щенки, что тетка Божедомиха мучает своих кур понапрасну, что у того же Егора Тихого чай любят с селедками, а дед Гордей до сих пор талдычит о мировой революции. Отпетые песни, ненужные заботы, глупые наклонности. Но в том-то и дело, что человек — это прежде всего наклонности. Он, может, не совсем это понимает, но если бы Божедомихе сказали, что кур разрешено держать только на воле, она всем в одночасье головы бы пооткрутила. Тот же Гордей — он не просто во сне видит мировую революцию, он этим самым внуку голову задурил. Только мировыми масштабами привык чуть не с пеленок мерить жизнь Иван Стрельцов. Ну а что касается Егора Тихого, то тут и вовсе в ряд приходится. Дай им — ротастикам — вместо селедки икру паюсную, они от такой жизни в рай не согласятся.

Обо все этом думал Ступак, стоя перед зеркалом и поправляя галстук и кончики воротника новенькой нейлоновой рубашки…

— Эй, дядек, витчини, бо зависки посгепаю! — орал Никанор, грохая кулаком в двустворчатую дверь. — Огурчики-корнюшончики, небо в клеточку! А в быстром поезде-э, в мягком вагоне-э…

«Пьян или прикидывается? — прислушался Захар Корнеевич к голосу племянника. — Играет, но и на глазах тоже. Проходимец!»

— Не ори, дура! — подал голос из полутемных сенок. — Соседи небось глаза растеряли, на тебя глядючи. Уймись!

— Что ж ты, кочерыга носатая, звал, звал, а сам на пять задвижек? Я тебе кто?

— Громче ори, дура! — шикнул на племянника, впустив в темные сенки. — Не слыхали нас, не видали! Ну-у, орясина!

— Э-э, не гневайся, — благодушно, но совсем не пьяно обнял Никанор Захара Корнеевича. — У каждого свой подход. Хочешь, обскажу, какой хрен у нас будет нынче на закуску? У директора вчера был Мишка Павлов. А? Скажешь, не допер я? Начесали ему задницу, спешит, памятник самоходный. А? Не допер, скажи?

«Микитливый, черт, — с гордостью подумал Захар Корнеевич. — Наша порода. Но сразу идею выкладывать нельзя. Загордится. Тоже наша порода, заносчивей нас до самой Читы не сыщешь».

— Это про нас с тобой сказано: дядька с племянником, как черт с мельником, — подталкивая Корнеича в горницу, продолжал накручивать Никанор. Он, конечно, догадывался о многом. Он давно знал, что Носач за господи благослови в гости не кличет. Но главное было ему пока непонятно. Чтоб стало понятно, не со слов, на самом деле, надо напоить дядька. Хорошенько. Я вот пьян, пей и ты. Да и как ты смеешь, как ты можешь? И вообще: в быстром поезде и небо в клеточку.

Вытащил Никанор из бокового кармана бутылку с пятью звездочками, грохнул на стол. Огляделся, спросил:

— Бадья твоя жива? Крикни, пусть закусь гоношит.

«А ведь не пьян, черт плешивый, не пьян», — окончательно решил Корнеич. Взял бутылку, покивал: армянский. Правильно. Мы не кто-нибудь. Одобрительно закончил мысль: «Коль не пьян, на уме что-то. А коль на уме, выпьем и узнаем».

— Надежда! Антоновна! — окликнул жену. — Глянь тама, копченка в холодильничке. Минералочки тож подай. Холодечику. Горчичку тоже. А?

— Пойдет, — одобрил Никанор. Сел к столу, старательно, как в бане, потер шею, прихлопнул по столу. — Ну? Бреши, что там у тебя?

Дела, дела, грехи наши тяжкие. На этом вот месте всего пять лет назад стояла такая же, как у Стрельцовых, завалюха. Теперь — дом. С мезонином, с балкончиком, с верандой по двум стенкам, с паровым отоплением, на круг под краску. Это не гриб, под дождем не растет. Откуда же взялся? Вопрос не праздный, хотя никто его пока не задает. Ну а вместо Захара Корнеича ответить смог бы Никанор. Немалая доля его достатков в этом домике. Теперь вспоминать противно, но что было, то было. Если по-честному, то добрую половину срока тянул Никанор за дядю своего, за этот домик — голубенькую игрушку.

— Ну, дядек, по единой! — первым взял рюмку Никанор. — Чтоб дети грому не боялись, небо в клеточку! Хороша зараза! — похвалил, осушив рюмку. — Чистяк там, тут — со звездочками. Повторим, батькин брат, на одном колесе только тачки катаются. Во-о! Гарна, хоть кого спроси. Ну-ну, бог любит троицу! Дуй, Ступак, не куражься! Во! Пошла, родимая!.. Ты знаешь, как твою половину в молодости кликали? — явно догадываясь насчет открытой двери, продолжал Никанор. — Ее, дядек, автобусом кликали. А почему, за какие свойства?

— Хватит гавкать!

— Хватит, да? Тогда пойди и сам прикрой двери. Прикрой, я тебе сказал! Во, небо в клеточку!.. — и заглохли голоса, расплывшись на толстой филенчатой двери.

Тайны. Вся Радица знает эти тайны. Потому и Тане места нет ни с кем, что стыдно и горько от этих тайн.

После пятой рюмки, не притронувшись к закуске, Никанор спрятал бутылку под стол, сдвинул все тарелки на одну сторону и потребовал:

— Ну?

— Но учти, без жиганских выходок, — на всякий случай предупредил Захар Корнеевич. — Покрасовался, хватит. Первое: как сумеешь, но кончай вглухую махинации с Мошкарой. Второе…

— Не спеши, — остановил Никанор своего дядю. — Давай закончим с первым. Пойти и сказать Федору: мы так и так, а ты сам по себе?

— Пойди и скажи.

— А если не согласится?

— Это дело его, но ты завязал. Все! — резко рубанул Корнеич по крышке стола. Все ж пять, хотя и маленьких, рюмочек подряд. — Второе!

— Не спеши! — грубо прикрикнул Никанор. — Я тут у вас не частый гость, нечего торопиться. Так вот, у нас там куш ломится. По пять сот в месяц. Что ты предложишь мне взамен?

— Место бригадира первой бригады коммунистического труда!

Не сразу понял Никанор. Правду сказать, он вовсе ничего не понял. Конечно, он слышал мельком, с пятого на десятое, какие-то такие бригады уже есть. Сказал строго:

— Мне с тобой в поддавки играть некогда. Давай напрямки. Ну?

— Не веришь, что из тебя может человек получиться? — ехидно усмехнувшись, спросил Захар Корнеевич. — Я тоже не верю, но так вышло, можно попробовать. Эк, наловчились: пятьсот в месяц. Я тоже люблю денежку, но садиться не намерен.

— Давай о деле! — еще наглее перебил Никанор. — Твоих хитрых басен я наслушался. О деле давай!

— Не свети фиксой, что за дурак, — упрекнул Корнеич. Нагнулся, достал из-под стола бутылку, вылил все в граненый стакан, выпил, утер губы, покосился на копченку. Фыркнул. — В последний раз тебе говорю, понял ты, оглобля с суком! Менять надо всю рецептуру. Жить надо, а не в лесорубы весь век готовиться. Что у тебя с Зойкой комиссаровой?

— Не твое дело.

— Мое. Встанешь на такой пост, все переменится. И она переменится. Попрыгает, посигает, да и согласится. Женись на ней.

— Я на английской королеве женюсь.

— Замужем английская! Да не скалься, дура, не скалься. Я тебе полный поворот предлагаю. Жить по-людски предлагаю.

— Дура — это ты, — показал головой Никанор. — На пенсию собрался. Таньку замуж отдавать собрался. Я вам мешаю жить? Мое житье вам без разницы. А что это — про эту, про бригаду?

«Клюнул, — обрадовался Ступак. — Теперь выводить, как леща на жерлице, подсечь вовремя — и спекся приблатненный Капуста. На кукан его, на сковородку его. Только не спеша, не спеша».

— Директор с Павловым не договорился. Вот я и подумал сам предложить. Понял? Первую, образцовую. Эталон для всех. Понял?

— Не-к, — отрицательно покачал головой Никанор. — Пустой крючок глотать не буду. Ну?

— А что ну? Все я сказал. Все! — и сам удивился Захар Корнеевич, а что еще сказать. — Ты будешь бригадиром самой главной на всем заводе бригады. Эталона…

— Это что? — опять заинтересовался Никанор. — Ты русским языком разговаривать можешь?

— Квартиру тебе дадут, это факт, — загнул Захар Корнеевич указательный палец. — Заработок, и без махинаций, два. Авторитет — три. Комиссарова дочка, это уже для ясности.

— Иван обгулял комиссарову дочку, — уныло, убито вымолвил Никанор. — Не везет мне, дядек. А, да хрен с ней, если, говоришь, авторитет и все такое — найдем цацку. Ну-а заработок что же, прожить можно или тоже для авторитета?

— Восьмой разряд получишь.

— О-о!

— Поддержу насчет работы. Не по мусору будешь, самое выгодное дадут.

— Кто?

— Хотя бы и я. Ну так что?

— Что, что! Не верю я тебе, вот что. Плетешь, плетешь, а расплетать кто будет? Эталон, авторитет…

«Тю, черт, он уже на кукане, — не обрадованно, недовольно подумал Захар Корнеевич. — Ну и дальше как с ним? На кой он мне, до полной пенсии полгода осталось».

— Завтра в десять вручу список. Твоя бригада — первая на заводе. Понял?

— Да понял, понял. Думаешь, не надоело мне… за ломаный грош шкурой рисковать? А Мошкару прижму, никуда он не денется. С Серегой все равно пива не сваришь. Продаст, недоносок сопливый.

— Значит, завтра в десять. — Но и сам не верил больше, что завтра в десять что-то получится. Список вручить не трудно. А утвердит ли его Тушков, согласится ли? А дальше как? На виду, как на ладони. Прав Никанор, люди теперь не такие, не будут молчать. И стоит ли затеваться? До полной пенсии полгода.

— Кто у тебя там, в списке-то? Ну-к покажи, — протянул руку Никанор.

«Дурак, дура-ак, а еще в жиганах ходил. Тьфу ты, господи, ну зачем я ввязался? В передовики ему захотелось. Авторитету захотелось».

— Это еще подумать, покумекать надо, — заявил Захар Корнеевич. Встал, крикнул требовательно: — Надя! Там початая осталась, неси-ка. Неси, говорю, черт, вам по пять раз повторяться!

— Мне хватит, — отказался Никанор. — И вот что хочу сказать напоследок. — Если это выгорит, я завязал. И вам спокойней будет, и мне хватит, набегался. А Зойку пока оставь. Может, получится. Оставь, а? Это я прошу, — смиренно наклонил Никанор плешивую голову.

Можно поверить, можно не поверить, но такого смирного и рассудительного Захар Корнеевич увидал племянника впервые. Черт его поймет, и правда побегал немало. Ну а Зойку — нет, Зойка пусть с Иваном. Пока то да се, у Тани с Виктором что-либо такое получится… И с отвращением плюнул. Что за жизнь, волк бы ее драл такую. Хитри, хитри, да все по мелочам, по-заячьи. Живут же люди, у всех на виду живут, открыто, чисто, честно…

Лязгнула большим автоматическим замком филенчатая дверь. Скрипнули приступки крылечка. Шаги затихли под окном, в цветнике. Выглянул Захар Корнеевич, озадаченно развел руками. Цветы рвет. Самые любые. Для чего? Кому? Да черт с ним. Пусть оно все гремит и горит. Разве это жизнь?

— Надька-а!

— На! — пристукнула Надежда Антоновна бутылкой по столу. — А насчет Зойки с Никанором не смей. У Таньки дурь на уме, замуж ей надо. Отдадим, тогда пусть делят Зойку хоть надвое, хоть натрое. Не смей, пусть Иван погреется около Зойки.

«Боже мой! С ума сойти! Да пропади оно все! И жизнь такая, и пенсия, и все, все! Ну, можно ли так, можно ли так!»

И ладно, что в бутылке еще больше половины.

39

Галька Лукьянцева прибежала на котельный до того сияющая, что Генка, парень в общем-то сдержанный, съехидничал:

— Все они так, перед загсом, пока не окольцуют. Загонит человека в семейное ярмо, улыбаться перестанет.

Наверно, сказалась на Генкином характере перемена работы. С того дня, как обеспечил он бригаду трубами для завальцовки чуть не на год вперед, перебрасывал его бригадир с одного места на другое, и не успевал Генка нигде по-настоящему освоиться. Теперь вот, уже второй день, обтягивал он шпильки на люках барабана. Работа не сказать плохая, не шибко хорошая, но на самом верху. Видно отсюда все и в своем, и в соседних пролетах, но не слышно ничего. И потому, увидев, что Галка подбежала не к Павлову, а к Стрельцову, Генка не услышал, что она сказала. А жаль. Хорошее что-то говорила, если судить по жестикуляции. Хорошее теперь в бригаду редко приносят. Полоса, что ль, такая пошла? Может, с того дня и пошла? Это бывает: ладно все, ладно, а натолкнется такое ладное на самый малый пустячок и разладится. Чуков тогда сказал: «Заработали, нечего пыль в глаза пускать. Подумать, какие совестливые, от сотни отказались. От тысячи не отказались бы». А Иван тогда сказал: «Тебе давно пора в начальство, вон ты какой догадливый».

Потом что-то заскрипело с обязательствами, потом — тягучая неувязка с предложением Ивана варить электросваркой тонкостенные трубы, потом… Да и не в самих этих недоразумениях дело. В бригаде сложилась какая-то нервозная, словно бы неловкая какая-то атмосфера. Все одно к одному, одно к одному, и вот — за день не поинтересовался бригадир: как тут, на обтяжке люков? Конечно, работа не волк, но до завтра и мастика на прокладке затвердеет, и сама прокладка продавится как-нибудь кособоко, если шпильки там недотянуты, там перетянуты. Но самое главное: если твоя работа никому не интересна, она и тебе не мила. Просто гачишь за кусок хлеба. На кой тут думать, что будет завтра. Будет — ну и будет, не будет, тоже ладно. Это называется: хоть трава не расти.

Пожалел Генка, не в первый раз пожалел, что сунулся тогда со своей «Антилопой». Стояли бы рядом с Гришей за великолепным верстаком, потели бы. А труб всегда не хватало в срок, потому и бригадир, и сам Носач нет-нет да и заглянут к ним, спросят, посмотрят. Теперь сиди между торцом барабана и дымососом, как суслик в норе, щупай ключом каждую шпильку по очереди, там потяни, там отпусти, а никакого удовольствия и даже скучно. Фонари перекрытия плачут грязными потеками, совсем близко, кажется, внутри котла что-то бренькает и тренькает, но так однообразно, что клонит в сон. Самая любимая присказка бригадира: «Коль на работе спишь, то и горбушку только во сне увидишь».

А вообще-то, не так настроение давит, как предчувствие. Мистика? Пусть хоть сто раз мистика, а оно давит. И руки не берут эту работу, как слепые тычутся. Но чего это с Галкой? Что за сияние снизошло на нее? Спросить бы. Возможно, тоже веселее станет.

Высвободился Генка из теснинки, нащупал ногой стремянку, кинул вниз прицельный взгляд и раздумал спускаться. Зачем, если Галка уже в дальнем конце пролета? Гнаться за ней? Но и в теснинку неохота. Увидал Егора Тихого, крикнул сварливо:

— Ты нарочно стремянку навскосяк поставил? Подержи, мне травмы ни к чему.

Послушный человек Жорка Тихий. Вежливо так, осторожно положил газовый ключ, которым контрагаил двухдюймовую трубу перелива, посмотрел вверх, не успел ли Генка получить травму, подошел к стремянке, пошатал: стоит, как штык. Понимающе кивнул и пошел на свое рабочее место. Ни словечка, ни так ни этак. Хороший человек. Но до чего же скучно подчас от такой хорошести. Обругал бы, что ль.

Спустился Генка с верхотуры, подошел к кранику газводы, открыл, лизнул языком терпкую струйку, прикрыл и сплюнул. Это, когда за тисками стоял, пил газировку литрами. Не успеешь ее туда, она оттуда потом вылетает. Теперь чего потеть, куда спешить? Закончить обтяжку люка можно сегодня, можно завтра.

— Э-э, казак! — окликнул Генку бригадир. — Прищемил там?

— Не-к.

— Давай пыхти, через час котел на стенд выбрасывают.

— Чегой-то? А питательную воду где взять?

— На стенде Иван сварит.

— Так там же вона! — указал Генка на фонари перекрытия. — Пудит. С ветерком. Трень-брень.

— Вот и придется там бренькать, если тут не дотянешь, — строго пообещал бригадир. И улетучился. Может, сквозь землю провалился, может, в котел шмыгнул. Голос откуда-то:

— Кронштейны ставь! Брось эту бандуру, котел на стенд гонят! Э! Чистодел! Рано сматываешься, подачу замкнуть надо. На стенде не запоешь. Давай, сказано!

— А ты тут не командуй! — необычно твердый голос Ефимова в ответ на сообщение бригадира. — Я у тебя в списках не значусь.

— Погоди, сказано!

— Пошел ты! А ну — пусти шланги! Пусти, волосатик!..

Такого не бывало тут с сотворения мира. Серега Ефимов не просто вышел из повиновения, он Павлова волосатиком облаял. Намотал шланги на рукоятки своей тележки, тронулся было и наехал на Ивана. Остановился, посмотрел, как на телеграфный столб, крикнул раздраженно:

— Ну и чо? Восемь отстучали, нам в ударники не к спеху.

— Там дождь, — напомнил Иван.

— Перестанет, нам в ударники…

— Завтра утром последний срок, — терпеливо продолжал Стрельцов. — Котлы затопят в десять.

— Мне что? Хоть в металлолом. — И спросил не то сочувственно, не то злорадно: — А ты как же? Питательную под дождем лепить будешь?

— Слушай, Серег, — Иван взялся за рукоятку тележки, отодвинул в сторонку, посмотрел Ефимову в лицо. — Что у тебя с Мошкарой? Зачем? Худо-бедно, а все ж по-людски было у нас.

— Не твое дело, — вильнул Ефимов глазами. — Ты вон — на стенде питательную свари. За что боролся, на то напоролся. Стихия! Она твоих лозунгов не признает. Бог не теля, он видит крутеля. Накакаешь под дождиком, вспомнишь, что тебе хорошие люди советовали.

— Чего ты суетишься? — подозрительно вгляделся Иван в лицо Ефимова. — Тебя попросили подачу замкнуть. Полчаса хлопот. А на стенде только на подготовку день отдай.

— Нам не к спеху!

— Ну, гляди.

— Сам гляди! — с очень отчетливой угрозой бросил Ефимов. И в самом деле странный какой-то стал. Схватил свою таратайку, приналег, будто в разгон понес, сунул кое-как в угол за дымососы, огляделся воровато и — юрк в каморку Мошкары.

— Ну, как оно? — с деланной беспечностью спросил Федор Пантелеевич. — Лудит?

— Льет, — подтвердил Ефимов.

— Варить собирается?

— А куда деваться? Завтра в десять котлы задымят.

— Ну, ну! Помогай бог.

— А если я вот возьму и позвоню прямо… прямо самому директору? — задал Ефимов явно неприятный вопрос. Посмотрел Мошкара на собеседника, ухмыльнулся: дескать, щенок ты, а гавкаешь, как настоящая собака. Сказал холодно:

— Умен, смекалист. Ну а если я сам позвоню куда надо? У них порядок: что две сотни, что две тыщи — за химок и в ящик. А? Ну вот, угомонись.

— Мы двадцать лет с ним по-людски, — начал было Ефимов. Но и осекся. Двадцать лет по-людски, это верно, но никто не тянул его в эти махинации. Не так уж неволили. На денежку позарился. Двадцать лет! Да и некуда звонить. Сказать нечего.

— Пока не уходи, — приказал Мошкара. — Погуляй около промежуточной, глянь — никого там посторонних? Я дверь приоткрою. Если все тихо, сними кепку. Понял? Крой! Ну! Червонцы мусолить да в ресторанах слюни распускать вы все любители! Топай, тебе сказано! Если там никого, сними кепку. Твое дело телячье, снял кепку — и все.

А ведь и сам Федор Пантелеевич что-то дрейфил. И не Серегу это он понуждал, себя хотел ободрить. Дело, которое он затеял и теперь пустил в ход, не шутейное и совсем даже грязное. За липовые наряды могут взгреть на всю катушку, но по линии административной. Да и заступиться есть кому, и отбрехаться можно. Если в этом деле загремишь, небо в клеточку и в быстром поезде, как любит трепать подвыпивший Никанор. Если подумать, черт с ним, с Иваном. Пусть его хоть в министры выдвигают, за-ради него в тюрягу влететь — дурацкое дело. Но думать некогда. Сейчас Ефимов пройдет мимо промежуточной кладовой, повернется обратно и снимет кепку. А может, не снимет? Как лучше — если снимет или если не снимет? Да черт бы с ним, с Иваном, небо в клеточку — это в присказках терпимо.

Какие-то листки под рукой очутились. Ручка с обкусанным концом. Тычет Мошкара ручкой в закапанную чернилку-неразливайку, что-то маракует на листках, откладывая их на край стола. Достал печатку, давай пришлепывать. И увидел — наряды попортил. А еще увидел, что пальцы трясутся, как у паралитика.

Все. Некогда раздумывать. Ефимов снял кепку. Постоял, горбясь, будто ожидая пинка, нахлобучил кепку на глаза и так прытко припустился к воротам, словно бегун перед красной ленточкой.

Ему что, кепку снял, кепку надел. Поди-ка докажи, чего он снимал, зачем надевал? Ему что? Но до чего же противно сосет под ложечкой. И не только пальцы, ноги трясутся. Закурил Мошкара, один разок затянулся на всю, вмял окурок в чернилку, пальцы вытер о листок наряда, скомкал его, сунул в нагрудный карман. И пошел, пошел, то и дело вздергивая узенькими плечиками, водворяя штаны чуть не до подмышек.

И еще раз, остро, как бы пробив завесу липкого страха, ударила мысль: «Не вернуться ли? Ну его к черту».

Может, вернулся бы Мошкара, не хватило бы храбрости сделать два десятка шагов до последнего рубежа. Наверняка не хватило бы, но на помощь подоспела подлость. Толкая в спину, помогла добраться до промежуточной кладовой, переступить порог, прикрыть за собой дверь. Впрочем, дверь прикрывать не обязательно, все видно через проволочную сетку крупного плетения. Все видно. А что видно-то, что? Хороший человек, старательный человек смахивает пыль с труб. И еще что-то делает, но разве поймешь. Загородился спиной, торопится. Пот с лица в три ручья, пыхтит, бедняга, как запаленная лошадь. Старается.

Все.

Густо вздохнув, тронулся с места мостовой кран. Качнув тяжелым гаком, остановился над промежуточной кладовой. Стропальщик, посигналив крановщице, вошел в промежуточную кладовую. Через минуту над загородкой их проволочной сетки взмыла связка труб. Кран опять загудел, двинулся в конец пролета. Мошкара встал, пошатался, придерживаясь за крышку стола, откашлялся, не ощущая ни себя, ни окружающего, перебрался через высокий порог каморки и, как лунатик, виляя, по широкому пролету, наладился домой.

Все.

Лишь глубоко-глубоко, задавленные какой-то трясучкой и лихорадочными обрывками мыслей, звучали отвратительные слова: «Небо в клеточку, в быстром поезде…»

Выбравшись за проходные, Мошкара поглядел вверх и вымолвил громко, словно объявлял на весь белый свет:

— Развезло-о прорву-у. Давай-давай, мочи непромокаемые авторитеты. Давай мочи!

Генка Топорков слез с верхотуры, медленно, оглядываясь и прислушиваясь, прошел мимо промежуточной кладовой, с расстояния оглядел оставшиеся в кладовой трубы, приблизился к электрокару, потрогал бирку на одном из пакетов, запрокинув голову, громко спросил крановщицу:

— Эт чо?

— А чо? — охотно и весело откликнулась крановщица.

— Ладно, спи там! — разрешил Генка, так ничего и не поняв. Ну, вертелся тут Мошкара, так мало ли какая муха его укусила. С ним такие судороги нередки.

А дождь пузырит, будто тоже взял какие-то обязательства.

40

Взбежав на свое крылечко, Стрельцов отряхнулся, сбивая потоки дождевой воды с плеч, с головы, с лица, посмотрел из-под крыши вверх, неловко выгибая шею, пробубнил озадаченно:

— Дай-е-от, родимушка. Ну, что б ему подождать денек.

В доме тихо, темно, неуютно. Дед отсутствует. Наверно, от лиха и тоски сбежал на какой-нибудь совет пенсионеров. Ходики остановились, опустив гирьку до самого пола. Пахнет застарелой пылью, прелой паклей, выпадающей грязными клочьями из щелей и пазов, но особенно остро пахнет одиночеством. Въедливый запах, неистребимый. Это лишь люди несведущие думают по наивности, что такого запаха нет. И до чего нелепо, необъяснимо и глупо уходить на ночь в такое жилье. Зачем? Почему? Весь день живешь на работе и словно бы умираешь дома на ночь. Для чего это и кому понадобилось? Что приводит сюда? Какие надобности, какие заботы? Негде переночевать? Да нашлось бы место. Осиротевший дед? Это факт, деда жалко.

А еще — надо бы перекусить. Хоть что-либо. Маятно, скоро назад. На стенд. Натощак долго не протянешь. Руки дрожат натощак. Что там — в холодильничке? Бычки в томате? Буфетный хек? Окаменевший кусок сыра? Может, щи в печке за скулом? Теплые, как телячье пойло, пахнущие портянками и ракитовой корой. Ракитовой корой — это понятно, дед, как на грех, раздобыл ракитовых дров. Но почему — портянками? Или это лишь кажется? От нервного расстройства? А мышь, как видно, решила переселяться. Вещички увязывает, суетится, дура. Не поймет, что в новом да чистом ей не приютиться. Ну, ну, валяй. В крупнопанельный крой, там скорее зубы повыкрошишь да и угомонишься. И хорошо бы чайку. Горячего, с вареньицем. Неужели не осталось? Укатали трехлитровочку Ляксандрину? Да и сахара, наверно, нету. Доканали деда мудреные книжки.

Встал Иван, на ощупь взял ухват у припечка, поддел на палец заслонку. Понюхал. Пахнет. Щами. Поторкал ухватом, потянул чугун на себя. Теплый. И ладно. Не до блинов, коль нет тещи. Снял сковородку, взял чугунок за край. Поставил на стол. Хотел включить свет. И чутко прислушался. Игорь. Уже. Не велик фон-барон, а все равно неловко при нем такие щи стербать. Поспешно сунул чугунок на загнетку.

Звякнула дверная цепочка. Тяжелая поступь сотрясла хатенку до кончика печной трубы. Гулко бухнуло что-то увесистое. И полный ярости и нестерпимой боли голос Игоря:

— Ты что тут — заминировался, забаррикадировался? Я что — свои кости тут… ломать должон?

Щелкнул Иван выключателем, позвал ехидно:

— Правее держи, какого рожна жилье рушишь!

— Бульдозером. В болото ваше жилье! Ч-черт, варган больше арбуза. Где ты тут? — И встал на пороге в лоснящемся клеенчатом дождевике с капюшоном, в резиновых болотных сапогах, с толстенной палицей в руке. Наверно, половину собак на Радице перекалечил. Любит это развлечение. Чудак-человек, собаки-то чем виноваты? Этак можно докатиться, что и чурюканов кинешься кипятком шпарить. Не с них надо начинать, вот в чем суть.

— Преисподняя баня, — объявил, гневно оглядывая стрельцовскую горенку. — Тараканий профилакторий, чертова сервировочка! Сколько тебе повторять: давай пошатаем. Женим Гордея хотя бы на Ляксандре-крановщице, отряхнем прах — и на этажи. А что? Лучше в общежитии валетом с кем ни то, чем в такой берложине.

— Садись, — указал Иван на табуретку. — Гляну, может, покусаем чего. На разносолы не рассчитывай, у меня дед всю политэкономию превзошел, куда зря средства не распыляет… Сыр будешь? — показал лоснящийся от твердости кусок не то российского, не то голландского, а возможно — несъедобного сыра. — Икра кабачковая. Давняя. Яйцо. С клеймом. Во! — показал маленькое, желтенькое яичко. — И все. Вон там хлеба полбуханки, — указал на полочку, занавешенную проредившейся от старости кисеей. — Достань, будь ласков.

— Ну и живешь ты, — покачал головой Рыжов. — Я уж бобыль — хуже отшельника, а у тебя вовсе болото лешачье. Слушай, Иван! Да плюнь ты на здешних мордохватов!

Видно, не просто вырвалось это слово у Игоря. Но к чему сказал? На здешних мордохватов можно плевать, можно не плевать, ничего это не изменит. Да и нет их тут — мордохватов. Люди тут. Трудовики. Игорь и сам это знает. Не о чем спорить. Любой согласится в светлой квартирке, с балкончика, да после ванны, после баночки пивка побалакать о том о сем, и не вспомнит о худой крыше, о ветхом заборе, о гнилых яблоньках, о георгинах в палисаднике. Поглядывай вниз, поплевывай на житейские заботы, особенно, которые мелочевые, рассуждай о мировых проблемах, и не надо ни краску тащить за пазухой, ни штакетник клянчить, ни вообще мелочиться на какие-то несчастные опилки на чердак. О чем речь? Любой пойдет в крупнопанелку. Не все там поместятся, вот о чем речь.

— И не калечь ты здешних собак, — устало посоветовал Иван Рыжову. — Калеченные, они злее, а с делом собачьим не справятся. Ну, что там, в небесах?

— А влопались мы, вот что там! — швырнул Игорь палку в угол. Сел, раскорячив могучие ноги, ударил кулаками по коленкам, повторил гневно: — Влопались!

— Чего-нибудь придумаем, — пообещал Иван. — Будешь? — опять указал на кусок лоснящегося сыра. — Да! Рыбка соленая где-то есть. Недавнего улова. Учти, на всю ночь настраиваться.

— Учел, — потрогал Игорь свой живот. — Два гуляша с макаронами под черное пиво… Да одну, одну! — поспешно пояснил он. — Чтоб в горле не застревало. Ну и… это, компот от пуза.

— Да ладно тебе! Остался компот, подумать — сласти! Ты вон что, сказала мне… тут одна, что-то Федька Мошкара развеселый нынче.

— Чего им не веселиться?

— Трезвый, — уточнил Игорь. — Трезвый, а хуже пьяного. Так и сказала: обалделый, и все орет: я им еще подсыплю, я им покажу!..

— Буду собираться, — отклонил Иван щекотливую тему. Он знал, кто сообщает Игорю о Феде Мошкаре. Не касалось его все такое. Подошел к облупившемуся шифоньеру, распахнул обе дверцы, постоял, меланхолично улыбаясь, теребя край старенькой плащ-палатки, произнес невнятно, грустно:

— Такое дело, понимаешь… Так получилось. — И снял плащ-палатку, резким взмахом расправил и накинул на плечи. — Пошли!

Игорь знал: эту плащ-палатку и еще какие-то солдатские вещички прислали в сорок пятом, вскоре после похоронки. Вещички мелкие ушли со временем, эта — осталась. Последняя память об отце. Наследство. Раза два, от силы три видели Ивана в этой плащ-палатке. Зачем накинул теперь?

Завязав тесемки у подбородка, Иван ткнул пальцем в выключатель, бросил в кромешной тьме:

— Держись в затылок, Игорек. Мы идем на работу, друг мой, на работу! Вот так, матросик, работа работе не всегда ровня. А мы идем на самую-распресамую. Запомни это, матросик, хорошенько запомни.

— Ничего, Вань, одолеем, — попытался Игорь приободрить Стрельцова. — Пусть не хвалятся, нас двое… — Но и сам понял: не получилось. Не в тон сказалось. Да и ну их, слова.

На испытательном стенде ни души. Жучит дождь по дощатому настилу, по сваленным костром трубам и вентилям, по звонким крышам вагонов-котлов, и такая музыка получается, что хочется забраться куда позатишнее, закурить да и уснуть. Еле пробивается желтый свет двух лампочек, подвешенных на шестах-времянках, раскачивается, скрипит все под ветром-свистуном, кажутся зловещими и бездонными лужи, испятнанные шевелящимися пузырями. Какая тут работа?

— Тысяча одна ночь и сорок разбойников в пивных бочках, — проворчал Игорь. И юркнул в тамбур вагона распредустройств. — В такую погоду хороший хозяин собаку из конуры не гонит. Ну, что будем — совещаться или спать? Не каторжане мы на самом-то деле!

— Мы энтузиасты, — уточнил Иван бодро. — Сейчас мы построим хитрое приспособление и приступим к исполнению обязанностей. Там вон, — указал на кучу каких-то узлов и коробушек, — моток катанки. В вагон его не втащить, будем действовать на месте. Надо сделать каркас. Вроде зонта, но побольше. На каркас натянем мою плащ-палатку, и ты, привыкший к штормам и волнам, будешь укрывать меня и мой огонек. Все! Совещание окончено, можно приступать к делу! Мы не лыком шиты, матрос!

— А утром нам по орденочку за верность и прилежание, — продолжал Игорь, поняв, что работать придется, и потому успокоившись. — Но если мы тут дров наломаем, сунут нам, голубчикам, в одном приказе по выговору, строгому, и начет сделают.

— Нескладно сочинил, — перебил Иван тираду товарища. — Да и нет у нас времени на беллетристику. Пошли!

Больше часа возились, сооружая проволочный каркас, натягивая на него плащ-палатку, успели и к дождю привыкнуть, и к полутьме присмотреться. Да и не впервой все же. Словом, работа как работа.

Зонт получился знатнецкий. Прочный каркас, удобная ручка-державка, перехваченная перекладиной, чтоб легче было управляться. Брезент натянулся туго, но остаточек, как ни ловчился Иван, пришлось отрезать. Насовсем испортили плащ-палатку.

Перекурили в вагоне распредустройства, для успокоения совести отжали нижнее белье и носки, приступили к главному.

Первый узел выставили на готовые кронштейны, наживили фланцы монтажными шпильками, Игорь тщательно выверил под угольник, укрепил струбциной стык и, торопливо перекрестившись, бросил:

— Давай!

Стрельцов спокойно включил рубильник сварочного агрегата, вставил электрод в держатель, наклонился к стыку, черкнул электродом, и ударила в ночь пронзительная голубая звездочка острыми и яростными лучами. Рассвирепевший ветер протестующе взвыл, рванул звездочку прочь со стыка, не одолел с налета, взял новый разгон. Из-за угла, как разбойник, толкнул в спину сварщика, схватил дерзкий огонек за вихор, покачал, расшатывая, отделяя от основания, опять отлетел, шлепнувшись о мокрую стенку вагона. Неистово взвихрил черную лужу, взбаламутил булькающую тьму.

— С-под ветра держи! — крикнул Стрельцов, бережно прикрывая рукавицей пульсирующую, упорно шипящую звездочку. — Да не меня ты прикрывай, не меня! Огонек береги! — И все ниже, ниже клонился к земле, провожая по стыку свою ослепительно прекрасную звезду.

Не сладив с настырным пульсирующим огоньком, ветер переменил тактику. Разбежался чуть не от последнего вагона, скомкал воедино булькающую тьму и дождевые струи, швырнул под защитную маску сварщика, мимоходом столкнув его в лужу меж вагонными буферами.

Но звездочка-то не погасла. Ни на мгновение не сорвалась со стыка. Все так же устойчиво шипя и расстреливая темноту стремительными лучами, раскачивая лиловыми отблесками, расталкивая и рассекая ветер, добралась до уже остывшего, до своего же следа, оставленного в самом начале жизни на стыке, наново расплавила отвердевшую сталь, соединилась навсегда ровным оранжевым валиком и только тогда, раз несколько притопнув напоследок, оторвалась от своего основания, смачно прищелкнув, потухла. Не исчезла, не упала, просто потухла за ненадобностью.

— Лиха беда начало, — пропыхтел Стрельцов, выбираясь из тесного переплетения труб. — Ну, как ты, не раскис? — И, выбросив из держателя огарок электрода, вставил новый.

И опять, звонко клюнув трубу на самом стыке, затрепетала горячая жизнь, опоясывая медленно, но неуклонно, две трубы в одну, объединяя для дела, перескакивая с одного стыка на другой, приплясывая, шипя, взрываясь и вновь возгораясь.

— Давай, Ванек, жарь ему в наглую морду! — поощрял Игорь, воюя с ветром не на жизнь, а на смерть, отсекая слепому и мрачному дождю все пути к бессмертной звездочке. Огромный зонт то вздымался парусом и выворачивал руки, то падал, пришибленный упругим напором ветра и тьмы, то бился о стенку вагона дробно и лихорадочно, как бы прощаясь с остатками сил и надежды, но ни разу не дал столкнуться двум враждебным стихиям: огню и воде. — Давай, парень, жарь! Пусть не берет нас «на понял»! Мокрому дождь не страшен, а победителей не судят. У-ух, работенка, где ты раньше была?

Молодчина он все же. Не час, не два бьется, рассвет вон сереет, а ни слова о пощаде. И вот — шабаш! Даже сам себе не поверил Стрельцов. Ощупал еще теплый стык, отстранил зонт, стряхнул мокрые рукавицы в защитную маску, поглядел вверх, размазал по лицу ладонями колкие капли, выдохнул еле слышно:

— Амба…

— Ай правда? — огляделся Рыжов. — Ух, сервировочка, матери-батери! Сварганили, а! Иван! Черт полосатенький! — И, прислонив зонт к стенке вагона, ударил по настилу краснофлотское «яблочко».

Трудно переставляя ноги, Стрельцов прошел до конца настила, вырубил ток сразу, по всему стенду и увидел, что не рассвет, настоящее утро наступило. Вернулся к трубопроводу, взял маску с рукавицами, «колчан» с электродами, еще раз огляделся, как на поле боя, и неумело, но громко запел:

— А майскими короткими ноча-ами-и…

41

Пятнадцатый энергопоезд точно в срок встал на комплексные испытания. Двинулась по ленточным транспортерам угольная крошка, засветились матовые окна в дверцах котловых топок, упруго, все набирая силу и скорость, зашелестел в нескончаемых сосудах трубопроводов азартный пар. Стрелки манометров ожили и помаленечку, слегка вздрагивая, поползли к заветным отметкам, теплом и живой силой повеяло со стенда. Запахло угольным дымом, нагретыми термоплитами, хлорированной водой, шумно фонтанирующей в градирнях.

В вагоне распредустройства, на рабочих площадках котлов, в тамбурах вагона-турбины суетились люди — и по делу, и без дела, и вовсе лишние пока. Но что поделать, каждый из этих людей вложил что-то свое в оживший на стенде энергопоезд и теперь считал правом и необходимостью увидеть, как пойдут дела у новорожденного, не оступится ли на первых шагах, не подведет ли. Так повелось тут, и никто никого не считал лишним.

В дальнем конце стенда, на мокрых приступках, плечо к плечу сидели люди, которые ни так ни этак друг другу не симпатизировали. Сидели и курили, прислушиваясь к чему-то, о чем-то размышляли, чего-то ожидая. Полчаса назад Павлов спихнул опрессовку трубопровода питательной воды, впервые сваренного Стрельцовым. Десять минут назад Мошкара подписал акт приемки и паспорт вагона-котла. Пять минут назад начались комплексные испытания. Семьдесят два часа будет работать энергопоезд на предельной нагрузке, и может случиться еще всякое. Все чисто-гладко бывает лишь на бумаге. Но главное, что-то, не относящееся впрямую к испытаниям и вообще к энергопоезду, уже совершилось, что-то изменив и вокруг, и в душе, и в будущем. Что же произошло? Вопрос один, ответов много. Люди разные, у каждого свой взгляд и на малое, и на большое. И ожидания у каждого свои, и надежды, и упования. Но вот сидят рядышком, как самые закадычные друзья. Такие разные, но рядом. Возможно, все же есть что-то, объединяющее их.

— Ну, что? — стрельнув окурком в маслянистую лужу, спросил Павлов. Возможно, он и сам не совсем определенно знал о чем спросил.

— Цыплят по осени считают, — рассеянно отозвался Мошкара. И тоже не мог бы пояснить: каких цыплят, почему непременно по осени?

— Ты вреднее забора, — опять же неопределенно сообщил Павлов.

— За это мне спасибо и нижайший поклон, — усмехнулся Мошкара каким-то своим мыслям. — Не попавши в воду — плавать не научишься. А коль слышал ты, что жизнь есть борьба, вот и поклонись, коль не вовсе дурак. Я вас бороться учу, жить учу. За науку надо платить.

— Сколько причитается? — полез Павлов в карман. — Какие у вас теперь таксы? С Ефимчонка три шкуры содрали.

— У него одна — и та в дырьях.

— Кто умеет, в январе сеет.

— И все-таки мне что-то не нравится, — вздохнул Мошкара. — Не то и не так. А что и как — башка не вмещает.

— Бери, — предложил Павлов сигарету. — Не то и не так? Башка не вмещает? Хорошо сказал. Моя, между прочим, тоже на этот манер. Почему одни все пашут и пашут, а им никто спасибо не хочет сказать? Почему другие, как с горы на салазочках, а их — в тряпочки, в теплую ватку, в печурочку, как мальчика-с-пальчик? Ночью тут два хороших человека подвиг совершили, а эти вон — дрынды-брынды взад-вперед и думают, что они тут самые нужные и самые главные. Почему так?

— Пирамида, — пояснил Мошкара. — И насчет подвигов, и насчет невест. Кому лежаленькую, как яблоко в марте, кому вишенку августовскую, а кому и вовсе гнилота тухлая.

Разве поймешь. Не поддержал Павлов тему. Понял, куда клонит Мошкара, но сейчас не до этого. Встал, размял затекшие ноги и с немыслимой ловкостью начал карабкаться по монтажной лесенке под крышу котла. Нехорошее что-то оттуда пищало. Тонко так, будто длинная раскаленная игла сквозь рыхлый снег пролезала. Тонко, да звонко. Бьет едва приметная туманная струйка из-под штурвальчика запорного вентиля, вопит о том, что удалось вырваться на простор, невдомек, что голос этот противнее сирены. Плашмя вытянулся Павлов под раскаленной железной крышей, выхватил из нагрудного кармана маленький разводной ключ, примерился, оседлал шпильку гранбуксы рубчатыми губками, потянул, прошептав, как молитву:

— Угомонись ты, куда тебя прет!

Угомонилась. Могла и не послушаться, но умолкла. Вовремя. Мошкара, может, слышал, может, не слышал, прочие — ясно, что нет. И ладненько, и славненько. Комплексные испытания для того и существуют, чтоб ликвидировать дефекты. Но не дай бог, не приведи-помилуй, если узнают о дефектах товарищи заказчики. Акты, заявления, рекламации. И суета, суета, от которой и на ровном споткнуться можно.

Полежал, послушал, не спуская цепкого взгляда с легкомысленной гранбуксы, слез неторопливо, сел на прежнее место.

— Ну чо там? — с деланным безразличием спросил Мошкара.

— Тепло.

— Чо лазал?

— Париться.

— Чо ж быстро слез?

— Веник забыл.

— Опять запищала.

— Кто?

— Она. Бери веник… Да шучу, шучу. Не слышал, пятнадцатый куда пойдет? Говорят, в Каракумы.

— Иди-ка ты спать.

— Погуляем. — И тоже встал. Тоже покачался, разминая ноги. И вошел на рабочую площадку котла.

Представитель заказчика — в данное время самая важная фигура из всех тут присутствующих — уважительно кивнул Мошкаре. Дескать, все тут люди хорошие, но только ты, какой ты ни на есть, неусыпно и неуклонно соблюдаешь именно мои интересы. Так оно и было на самом деле, так оно и должно быть. Заказчику нужно качество, надежность, безотказность в работе. Мошкаре — то же самое. И, улыбнувшись лягушачьими губами, вымолвил Федор Пантелеевич все то же неопределенное:

— Что-то не то и не так. — Провел рукой по вспотевшему от напряжения трубопроводу питательной воды, вздохнул, покачал головой.

— А что не так? — насторожился представитель заказчика. Почтенный человек в зеленой шляпе, в чуть припачканной рубашке командированного, с немного покрасневшими от хлопот глазами. — Где, простите, не так?

— Если б знать, — еще красноречивее вздохнул Мошкара. — Чутье, как говорят теперь: интуиция. — И еще раз размазал мелкие росинки по вибрирующей лоснящейся трубе. И ушел, пришлепывая по мокрому настилу подошвами рыжих кирзачей, привычно вздергивая плечиками, шмыгая носом, как бы принюхиваясь к тайному и невидимому.

Заказчик, хотя и почтенный, он всего лишь представитель. У него единственное право: ответственность. За все, вплоть до пустяковины. Долго смотрел вслед старшему приемщику, моргая белесыми ресницами. Тоже провел ладонью по росистой трубе питательной воды. Покосился на манометр, потрогал поочередно все шесть запорных вентилей, окликнул кочегара и строго сказал:

— Видишь, милейший, тут что-то не так и не то. Поглядывай, дело ответственное.

— Так мы что, мы всегда на посту, — успокоил заказчика сметливый кочегар. Не впервой тут озабоченные не в меру.

— Тут вот, — и еще раз смазал заказчик капельки росы с обычного трубопровода. — И не так что-то. Не так что-то, — повторил почти панически. И припустился в сторону цеха.

Через полчаса, как-то незаметно, хотя сам по себе человек видный и рослый, появился на испытательном стенде заместитель главного инженера по энергопоездам. Настоящий и тонкий специалист. Никуда не заглядывая, вошел прямо в первый вагон-котел, остановился перед трубопроводом питательной воды, посмотрел, послушал, чуть склонив крупную голову к главному вентилю, пощупал сварные швы и так же незаметно удалился.

Еще через час, когда энергопоезд набрал полную силу, в вагоне распредустройств требовательно и тревожно заголосил телефон.

Начальник стенда извлек трубку из гнезда, прислонил к уху и четко произнес:

— Испытательный стенд на проводе. Что-о? Как так — остановить испытания? По звонку? Ну, нет. А почем я знаю, может, меня разыгрывают. Будет официальное распоряжение по форме, конечно, остановим. — И, вставив трубку в гнездо, ошарашенно констатировал: — Вот это пироги с начинкой!

Конечно, работа есть работа, тут никто от ошибок не застрахован, но все равно — потолковее надо бы объяснить причину таких решений. Остановить испытания! Легко сказать. Написать тоже не трудно. В чем дело?

К сумеркам выветрились со стенда запахи живого дела. Погасли матовые глаза в дверцах котловых топок. Умолкли градирни, остыли трубы острого пара. И лишь монотонный шум нескончаемого дождя прозвучал заупокойной молитвой над мертвым, всеми покинутым телом.

Тускло мигнули две лампочки на шестах-времянках. Зловеще и злорадно прошипел ветер в межвагонных соединениях.

Начиналась ненастная, недобрая, ненужная ночь.

42

— Стрельцова к директору! — услышал Колыванов знакомый голос милой седенькой старушки из приемной.

— Когда? — спросил Колыванов, и не подумав хотя бы поинтересоваться: зачем просто сварщик понадобился директору? Впрочем, Стрельцов не просто сварщик. И, положив трубку, сказал своей секретарше:

— Что-нибудь слышно о причинах остановки испытаний? Позвоните на котельный. Не бывает же так, чтоб вовсе ничего, а поезд молчит.

Конечно, не надо нервничать, понятно: секретарша тут ни при чем. Но и в самом деле не бывает так, не должно быть. Какая-то липкая чепуха, наваждение и мистика. Представитель заказчика что-то заподозрил. Ничего не обосновав, потребовал предварительного испытания всего трубопровода. Заместитель главного инженера, не имея полномочий на проведение дополнительной опрессовки, ни с кем не советуясь, приказал остановить испытания. И никто никаких доводов не привел. Неужели все дело в разнесчастном трубопроводе питательной воды, который сварил Стрельцов не самовольно, по которому есть авторитетное решение, который опрессован по всем правилам, принят Мошкарой? Но и в этом случае незачем директору вызывать сварщика Стрельцова. Трубопровод опрессован и принят. Сварщику подписали наряд. Все! А его все же вызывают. И ясно, не начальника штаба заводской дружины, именно сварщика требует к себе директор.

Еще раз дзенькнул телефон. Схватил Колыванов трубку. Так и есть. Его тоже приглашает товарищ Тушков. Но почему об этом сказано не сразу? Почему сначала сварщика, потом начальника цеха? Что там творится? Нельзя же вслепую, это не работа. И еще минут пять сидел и смотрел на телефонный аппарат, надеясь, что и опять он тоненько дзенькнет и сам директор скажет: так и так, дорогой Виталий Николаевич, прояснилось тут у нас, живи спокойно.

Ну, пусть не это скажет, но что-то он должен сказать. Должен. А не говорит. Странно. И нехорошо.

На котельном какая-то непривычная тишина. Ни пневмозубил, ни абразивов не слышно. Стоят раскоряченные пауки блоков, белеют штабеля термоплит, курится единственный дымок электросварки на раме у самых ворот. Нет, не Стрельцов коптит, кто-то из заготовительного кронштейники приваривает. Интересно, сколько их идет на каждый энергопоезд? Почему именно о кронштейниках так много тоже таинственных разговоров? Но сейчас не до этого. Люди-то где?

Приоткрыл дверь в конторку, кашлянул. Переступил порог. Ну, дымят монтажнички. Вот уж воистину: небокоптители. И что за мода — совещаться в рабочее время?

Вскочили со скамеек. Захар Корнеевич тоже привстал. Тоже прокашлялся, сказал неопределенно:

— На минутку присели. Поговорить тут… Надо. Да у нас все. А? По местам, товарищи.

И здесь в кошки-мышки играют. Ну, ну! Страус тоже хитрый мужик.

— Стрельцов. На минутку, — попросил Колыванов. И увидел: встревоженное лицо у сварщика. Знает что-нибудь? Догадывается? Или тоже обескуражен нелепой мистикой? Взял под руку, сочувственно посоветовал: — Спокойнее, спокойнее. Директор приглашает, так ты там держись увереннее.

— Увереннее кого? — спросил Стрельцов. — И к чему эти ваши наставления? Тут намеки, там намеки? А почему я должен держаться так или этак? В чем дело?

— Дело в том, что ты нервничаешь, — спокойно ответил Колыванов, совсем по-товарищески сжимая локоть Стрельцова. — Любое дело можно запутать, но можно и распутать.

— Распутывать пока нет охотников, — мрачно бросил Стрельцов. И добавил, как бы исключая всякие недомолвки: — Экстренное совещание собрали, чтоб потуже запутать. Всенародным мнением подперлись.

— Кто?

Усмехнулся Стрельцов. Посмотрел на Колыванова, качнул головой. И повторил с новым значением:

— Некому распутывать.

В приемной Колыванова и Стрельцова не задержали ни на секунду. Старушка-секретарша ждала их, стоя у двери.

— Ждут вас, ждут, — сообщила очень уж недоброжелательно. И что они тут, с какой стати ощетинились?

В огромном кабинете директора человек пятнадцать, если не больше того. Кто сидит, свесив голову, кто рассматривает окрестности в широкое окно, кто демонстративно выписывает что-то в традиционных блокнотах.

Выждав, когда Стрельцов закроет тяжелую дверь, директор встал, ткнул пальцем просто в пространство, где находились виновники, буквально выстрельнул словами:

— Любуйтесь на них! Вот, извольте!

Колыванов, хотя по природе и не боец, и не бунтарь, возмущенно вскинул голову и произнес тихо, но очень внятно:

— Не надо нас атукать, товарищ директор. В чем дело?

«Молодец, — подумал Стрельцов. — Но безнадежно. Когда Тушков доходит до такой кондиции, лучше отойти в сторонку». Вполне возможно, что директор не оставил бы без внимания выпад начальника цеха, но требовательно и властно зазвонил телефон. Тушков стоя взял трубку, произнес сразу потеплевшим, мягким, покорным голосом:

— Да, я слушаю, слушаю. Но… Не извольте беспокоиться, меры приняты, виновные выявлены и будут наказаны по всей строгости, — голосом, до смешного не гармонирующим с его комплекцией, с его теперешним состоянием, с его окаменевшими от негодования глазами, не говорил, но произносил директор.

«Но что это он так смотрит на меня? Гипнотизер да и только. Наверно, в самом деле есть пожарники, выезжающие к месту пожара до его начала. Хороший умелец всегда сам готовит фронт работы».

И эти мысли не понравились. Не о том сейчас думать надо. Но положил трубку Владимир Васильевич Тушков, шумно перевел дух, опустив при этом тяжеленные плечи и склонив голову.

— Ну, так что? — уставшим голосом спросил Тушков, опять устремив палец в пространство. Но теперь почти точно нацелившись в Колыванова. Виталий Николаевич не захотел отвечать на вопрос в такой форме. Отвернулся, осмотрел кабинет, как бы отыскивая для себя свободное место у стола совещания. Странно, не было места. Начальники цехов и служб сидели плотно, бедро к бедру, между ними, как говорится, вода не протечет. И нет в кабинете ни одного стула. Это что — так рассчитано или случайно получилось? И вопросительно посмотрел в лицо Стрельцова.

«Ничего, мы постоим», — с улыбкой, стараясь повернуть все как недоразумение, ответил взглядом Стрельцов. Но и у него заскребли, как говорится, кошки. Опустил он взгляд. Зачем смущать людей.

— Вы что же — не поняли вопроса? — продолжал Тушков, вновь раздражаясь.

— Я не понял вашего вопроса, — подтвердил Колыванов. — Я вообще не понимаю, что здесь происходит, зачем вы позвали нас? Чтоб постоять посреди вашего кабинета?

Тушков нажал где-то там потайную кнопочку. Вошла старушка-секретарша.

— Два стула!

— Слушаюсь! — старушка задом открыла дверь, плотно ее запечатала. Тушков покрутил головой, высвобождая багровую шею из твердого воротника синей рубашки, раза два-три кашлянул, меняя тембр голоса, повторил по слогам:

— Ну, так что?

— Ничего, — пожал плечами Колыванов. Но было видно, храбрится он из последних сил. Неравный поединок тут затеялся.

— Ну а вы! — палец нацелился точно в переносицу Стрельцова.

— Я тоже не понял, — мрачно, враждебно произнес Стрельцов.

— По вашей вине, — ровным, но грозным тоном продолжал директор, покачивая пальцем, как постовой на перекрестке покачивает своим полосатым жезлом, — на ветер, буквально на ветер выброшены тысячи рублей. Народных рублей! По вашей вине, если бы не случай, произошла бы авария, возможно, с человеческими жертвами. И вот — стоите тут и улыбаетесь. Чему вы рады?

— Я против, — отрицательно покачал головой Стрельцов.

— Против чего вы?

— Против такого вашего тона, против вашего поспешного вывода, против сложившегося тут, как я вижу, метода осуждения. Но я понял, что произошло что-то серьезное, иначе зачем же собирать столько людей. И я хотел бы разобраться…

— А еще чего вы хотели бы? — сорвался на фальцет густой голос директора.

— Будете кричать на меня, я уйду, — тихо, опустив голову, сообщил Стрельцов.

— Ах, вот что-о? — с деланным испугом протянул Тушков. — Вы слышали?..

— Одну минуту, — встал Терехов. — Мы тратим время на какие-то выкрики и препирательства. Не годится так. Стрельцов… — подождал, пока секретарша поставила два стула посреди кабинета. Еще немного подождал, давая Колыванову и Стрельцову время решить: садиться им на эти стулья подсудимых или остаться на прежнем месте, продолжал, одобрительно кивнув, поняв, что стулья останутся незанятыми: — Пятнадцатый энергопоезд начал комплексные испытания. Вполне возможно, что испытания прошли бы гладко. По крайней мере, так можно предполагать. Но на пятнадцатом энергопоезде обнаружено: трубопровод питательной воды сварен из труб коррозийных, не пригодных к длительной эксплуатации. В перспективе, как уже сказал Владимир Васильевич, авария на месте эксплуатации. Да, и с человеческими жертвами, вполне допустимо. Вот ситуация…

Стрельцов был ошеломлен. Раздавлен. Гнилые трубы? В работу под давлением сто десять атмосфер? Это же бомба замедленного действия. Это… это вредительство, диверсия. Это… Но сварил-то он. Он. Вчера. Ночью. Тайком. Нет, с разрешения и все такое, но почему ночью, при одном свидетеле? Чушь, бред, но почему? Почему?

Вопросов этих никто пока не задал, но Стрельцов ни на один не смог бы ответить. Да он и разговаривать был не способен. У него и мыслей-то не было никаких. Сумбур, красная метель в голове.

Не кто, не почему, не как. Есть, вот что страшно. Сделано. Разве человеку, которого искалечило бы у пульта в вагоне-котле, так уж было бы важно: Стрельцов, Иванов, Сидоров? По оплошке, нарочно, злонамеренно? Нет, само по себе это важно, но тому, пострадавшему… И тому тоже важно, он тоже человек и должен понять… Что понять? Ты-то понимаешь, можешь понять?

Тушков вышел из-за стола, тяжело, косолапо ступая, подошел к Стрельцову, почти коснувшись плечом, посмотрел пристально, спросил тихо и не враждебно:

— Ну а теперь ты понимаешь?

— Теперь? — поднял глаза Стрельцов. — Теперь вовсе ничего. Нет, я понял, что произошло, но… этого не может быть. Это есть, я понял, но как же так?

— Вот мы и хотели узнать, как это получилось? — опять встал Терехов. Но и сел сразу же. Директор оглянулся через плечо. Стало ясно Леониду Марковичу, гнев уступил место благоразумию.

— Ну, так что? — и в третий раз задал Тушков свой довольно странный вопрос.

— Не знаю… пока, — развел Иван руками.

Противная вибрирующая волна прошла от сердца к ногам, к рукам, к голове, превратив все в какое-то чужое, грязное, непосильно тяжкое нагромождение. Свалка отвратительного мусора.

Укоризненно покачав головой, директор посмотрел на Колыванова, вернулся на свое место, сел, тяжело крякнув, задал вопрос совершенно спокойным тоном:

— Стрельцов, вы давно на заводе?

— Восемь лет.

— Семья у вас есть? — поинтересовался Тушков.

«При чем тут семья? — не ответив на вопрос, подумал Стрельцов. — Так не так, речь идет о работе. Всей семьей никто на работу не ходит. И отвечать — дело не семейное».

И совсем мимолетно, неуловимо промелькнуло: «Это он хочет узнать: будут ли мне носить передачи? Но… нельзя же так».

— Семья у вас есть? — повторил громче свой вопрос Владимир Васильевич. — Жена, дети, отец, мать.

— Холост. Живу с дедом.

— Так, — придавил директор что-то мясистой ладонью. Наверно, Ивана придавил. — В цех возвращаться запрещаем. Пропуск сдать. Давайте сюда! — протянул он руку через стол.

— Мой пропуск в табельной, — напомнил Иван.

Тушков сунул руку под стол. Там у него эта кнопка. Секретарша появилась мгновенно.

— Позвоните в табельную энергомонтажа. Пропуск сварщика Стрельцова мне. Лично мне.

— А как я выйду с территории? — задал Иван нелепый вопрос. Не потому нелепый, что без пропуска могут и в самом деле не выпустить, но разве в этом дело? — И потом… что это значит? Вы передадите дело следственным органам, а сами уже вынесли приговор? А если не я виноват?

— Все, товарищи! — поднял руку директор, прекращая возможные разговоры. — Все свободны! Трофим Архипович, — жестом остановил представителя заказчика. — И вы, Леонид Маркович. Задержитесь. А вас тоже прошу не торопиться, — погрозил пальцем Колыванову.

43

Терехов подошел к Стрельцову, положил руку на плечо и вымолвил единственное слово:

— Разберемся.

Наверно, это правда, что бывают очень емкие слова. Полдня можно говорить что-то другое, а не сказать более исчерпывающе. Иван недоверчиво посмотрел в глаза Леонида Марковича, кивнул и сел, чуть не повалив стул. Какие еще разговоры? Верится — не верится — факт налицо.

— Трубы ты где брал? — спросил Терехов, легонько встряхивая Ивана за плечо. — Ты только не паникуй. Ну-у! Не верю я, что так оно и было.

«А я не один, — не обрадовался, просто констатировал Стрельцов. — И не во всем мире, здесь не один. Трубы где брал? Трубы? Заготовки, он хотел сказать. В самом деле, как это так? Заготовки? Но…»

— Заготовки мы сами брали в промежуточной кладовой. Пакетами. На пакетах бирки: «Пятнадцатый энергопоезд». Там и еще остались, но… но те, по-моему, и есть коррозийные. Они там давно лежат.

— Ты что — не понял, вы взяли коррозийные, ты сварил коррозийные! — раздраженно напомнил Терехов. — Погоди-ка! Бирки? Ты точно помнишь, что было на тех бирках?

— Помню — не помню! Они там, около вагона валяются. Можно глянуть.

— Нету их там.

— Как так? Куда делись? — вскочил Стрельцов. — Мы отрывали и бросали. Зачем они, кому?

— Они оказались на тех трубах, которые ты счел коррозийными.

— Что-о-о? Но это уже не ошибка. Это диверсия! Ну а какие-нибудь бирки нашли на стенде?

— Нашли. С восьмого энергопоезда.

— Где нашли?

— Да около вагона.

— Значит, я нарочно сварил ржавые трубы, а бирки оставил, чтоб меня уличили во вредительстве? А? Так получается? — Стрельцов не заметил, что дергает Терехова за лацканы пиджака, словно это был Ефимов или Генка Топорков. — Не получается что-то, не сходятся концы.

— Это не доказательства, — как-то неуверенно, показалось Стрельцову, виновато заметил Тушков. — Бирки бирками, их мог кто угодно перевесить… — И сам переспросил: — Перевесить? То есть… злонамеренно и с определенной целью? Но это немыслимо и недопустимо. Это не уголовное, это… государственной важности преступление. — Сел на стул для посетителей, потер щеки, шею, лоб, посмотрел на представителя заказчика и задал ему довольно странный вопрос: — А вы тут чего ждете?

— Но вы же сказали…

— Что? Кому? Да идите вы!..

«Ему стыдно, — понял Стрельцов. — Не дурак он, отлично понимает, что я во вредители не подхожу. А он уже сообщил кому-то «вверх», что виновные выявлены и понесут заслуженную кару. А они не выявлены, может статься, они вообще не будут выявлены. Ищи-свищи, кто там бирки перевесил. И что же? Обман? Там не любят, когда их так примитивно обманывают. И потому — да будет виновный. И это вовсе не интересно, что виновный не виновен. Нужен виновный, вот что главное. И он будет. Нельзя же обманывать высокое начальство. Конечно, обманывать можно всех, но в данном случае за обман можно головой поплатиться. Зачем такие жертвы? Во имя чего?»

— Нет, знаете, извините! — неожиданно и неоправданно заупрямился представитель заказчика. — Все это меня касается впрямую, и я обязан разобраться. А если там и еще что такое?

— Да-да, конечно. Извините, — признал Тушков свою неправоту. — Ситуация, сами понимаете… Извините, Трофим Артемович, извините.

— Архипович, — поправил директора представитель. — Мне кажется, что все было не так.

— Что было не так? — пристально глядя в спину Трофима Архиповича, спросил Терехов.

— Все, — обернулся представитель. Поправил шляпу, будто собирался позировать фотографу, повторил веско и уверенно: — Все. От начала и до конца. Вот этот товарищ, кажется, Стрельцов, — указал он на Ивана, — явно не знал, что варит коррозийные трубы. Если бы он это знал и предвидел бы, что на него падет подозрение, а этого нельзя не предвидеть, он поступил бы совсем не так. Я уверен…

— Оставьте вашу пинкертоновщину! — грубо посоветовал Тушков.

— Но надо же разобраться, — упорствовал Трофим Архипович. — Я не намерен подписываться под актами о непонятном. Я должен понять и объяснить…

— Послушайте! — вымолвил Тушков. — Вы здесь были — и нет вас. Нам здесь жить и работать.

— Вот это я понимаю и не намерен вмешиваться, — охотно согласился Трофим Архипович. — Если разрешите, я хочу задать парочку вопросов сварщику. Вопрос первый: почему именно на пятнадцатом энергопоезде вы решили опробовать новый метод сварки?

— Для меня все равно: пятнадцатый или двадцатый, — апатично ответил Стрельцов. Он понял: если и поддержит его этот товарищ в зеленой шляпе, то лишь до определенного рубежа. Там, где кончатся его интересы, кончится и его поддержка. — Разрешение на сварку я получил два дня назад. И прошу вас — подождите с такими вопросами. Это несущественно. Надо выяснить главное: почему бирки очутились на коррозийных трубах? Как очутились?

— На этот вопрос не ответишь здесь, — вставил Колыванов, мрачно глядя в пространство, сосредоточившись на чем-то важном, но ускользающем. — Если бы мне было позволено, я пошел бы и осмотрел тщательно место… место происшествия. Владимир Васильевич, — протянул он руку в сторону директора, — поверьте, я ничего пока не понимаю и ничем не могу помочь. Дайте мне возможность.

— Дадим? — спросил Терехов директора. И, приняв молчание за согласие, разрешил: — Идите, Виталий Николаевич. Особенно тщательно осмотрите бирки, вернувшиеся в промежуточную кладовую. Мы, разумеется, не пинкертоны, а все ж сумеем отличить, когда проволочки завязывали-развязывали. И на стенде хорошенько посмотрите.

— Позвольте мне, — смахнув шляпу с головы, попросил разрешения Трофим Архипович. — Видите ли, Владимир Васильевич очень верно заметил, что мои интересы на вашем заводе локальны и односторонность. Именно в силу сказанного… извините. Но я смотрел на испытательном стенде и эти самые бирки на заготовках в промежуточной кладовой. Могу сообщить, что бирки перевешены недавно, ну, день-два тому назад. И в силу сказанного… Извините. — И умолк.

— Ну а когда вы брали трубы, не заметили — пыль на них была? — с каким-то намеком, как бы призывая к особой осторожности, спросил Терехов. — Ведь трубы коррозийные лежали там не один день.

— Не было на них пыли, — ответил Стрельцов. — Они внешне ничем не отличались от хороших. Внутрь я не заглядывал…

— Только без жалких уверток! — прикрикнул Тушков. — Вот что, товарищ! Не советую никому уклоняться от ответственности. Никому! И сам не намерен.

— О какой ответственности вы говорите? — спросил Трофим Архипович. — У меня на данном этапе одна ответственность: не привезти на разработки дефектный энергопоезд.

Почему снова и так неудержимо взорвался Тушков? Конечно же не слова представителя заказчика вывели его из равновесия. Быть может, не понравилось заступничество секретаря парткома? И почти выкрикнул Тушков:

— Товарищ Стрельцов, вы свободны…

Итак бывает: человеку говорят дружеские, правильные, добрые слова, а он расстраивается пуще, тушуется и огорчается. И вот — заорали на него, и он обретает спокойствие. Возможно, состояние это нельзя назвать спокойствием, это какое-то особое состояние, но отлетают и смущение, и нерешительность, и чувство подавленности. Твердо, хладнокровно оглядел Стрельцов директора. Делать ему тут больше нечего. Он повернулся и вышел, тихонечко, но тщательно прикрыв тяжелые створки двойной двери.

44

Терехов сел на стул для посетителей, спрятав лицо в ладони, вымолвил глухо, гневно:

— Это ни на что не похоже.

— Я тоже так думаю, — смело подтвердил Трофим Архипович. — Хуже того, это не ведет к истине.

— Вы знаете путь к истине? — вопросительно посмотрел Тушков на смелого представителя. — Но…

— Запальчивость ни в каком деле не помощник, — пожал плечами Трофим Архипович. — Я не хотел бы, чтоб в пылу пререканий пострадало главное.

— Что для вас главное? — тихо спросил Тушков.

— В данной ситуации и для меня, и для вас главное объективное отношение к происшедшему.

Тушков никак не среагировал. После минутной паузы сказал, обращаясь к Терехову:

— Леонид Маркович. Мне думается, кое в чем нам помог бы старший приемщик Мошкара. Он, видите ли, первый намекнул мне… стоя именно около трубопровода питательной воды, что тут что-то не так. Он так и сказал: «Что-то не то и не так». Откуда он мог знать, что там не то и не так, внутри трубопровода? Не верю я в такую интуицию. Мистика меня всегда настораживает.

— От кого вы, Владимир Васильевич, узнали о гнилых трубах? — не отнимая ладоней от лица, спросил Терехов.

— Я? Погодите, а от кого я узнал? — огляделся Тушков. — Нет, конечно, я узнал не от Мошкары. Мне об этом сообщил заместитель главного инженера. Но… в самом-то деле, кто мог увидать, что трубы коррозийные? Потом, я понимаю, в кладовой обнаружены хорошие, все стало ясно, но как это началось? Как это… — И крикнул, не прибегая к потайной кнопке: — Заместителя главного инженера сюда. Немедленно!

— Не нужен он тут, — встал Терехов. — Я с ним разговаривал. Ему кто-то позвонил с испытательного стенда. Кто-то. Не назвался. И сказал, что в промежуточной кладовой обнаружены заготовки для трубопровода питательной воды на пятнадцатый энергопоезд.

— Кто звонил? — оторопел Тушков. — Как так: обнаружены? Ну и дальше что?

Может, поторопился Стрельцов покинуть директорский кабинет. Искренне озадачен Тушков, это видно.

— Дальше очень просто, — твердо произнес Терехов. — Заместитель главного инженера пошел в промежуточную кладовую и увидел, что трубы там лежат не коррозийные. Это очень просто увидеть. Потом он пошел на испытательный стенд и увидел, что трубопровод сварен из выбракованных труб. Это увидеть не так просто, но можно, если хорошенько присмотреться. Сверху те трубы тоже слегка тронуты раковинками.

— Слегка? Но опытный сварщик… — начал было Тушков. И сам себя опроверг: — Ночью, в дождь? Н-да! Кому от этого легче?

— Всем, — подсказал Трофим Архипович. — Всем, кроме виновного. Я имею в виду… Нет, я ничего определенного пока не знаю. Да и не мое это дело. Я просто считаю, что надо тщательно разобраться.

— Тщательно? — переспросил Тушков.

— Разумеется.

— Доложите, — пожал плечами Трофим Архипович. — Так и доложите: приступили к тщательному разбирательству. Пригласили органы…

— Какие органы?

— Обыкновенные, следственные.

— Только этого не хватало. Леонид Маркович! Что ты все молчишь, молчишь?

— Думаю, — произнес Терехов с каким-то особым значением. — Я слышал, что заместитель главного инженера по энергопоездам с самого начала высказал предположение, что трубы кто-то подменил злонамеренно. В деталях он ошибся. Не трубы подменили злонамеренно, бирки на трубах. Всего лишь бирки. Хочу предложить: давайте пристально займемся этими бирками. Ну а перед Стрельцовым придется извиниться. Я так думаю.

— До чего все просто, — бросил Владимир Васильевич. — Просто, понятно, складно. Человек взял из промежуточной кладовой гнилые трубы, сварил трубопровод, закрыл наряд! Обращаю особое внимание, дорогие товарищи, это сварщик самой высокой квалификации, он не мог не видеть, что варит гнилые трубы. Спросите-ка об этом главного сварщика. Посоветуйтесь на кафедре сварки!

— Ты спрашивал? Советовался? — Терехов напрягся, словно ожидая пощечины.

— Да! Мне сказали: нет, не мог не видеть такой сварщик, что варит ржавые трубы. Не мог. Вот так мне сказали.

— Да-а-а! — опустив голову, протянул Терехов. — Не мог. А если мог? Не мог, значит, совершил злонамеренные действия. Ну а если мог, не совершил ничего предосудительного. Капкан. И они что же, вполне уверены, что сварщик различит качество трубы во время сварки?

— Я не ставил вопрос именно так. Я спросил: «Если опытному сварщику подсунуть гнилые трубы, он поймет во время сварки?» На кафедре ответили, это сложный вопрос, но должен разобраться, если сваривает трубы давно, если внимателен сам по себе, если… Да при чем тут «если»? Главный сварщик сказал: «Коррозийные трубы в процессе сварки дают в ванне плавающую пленку. Опытный сварщик сразу поймет неладное». Ваш Стрельцов достаточно опытный. Между прочим, я назвал его. Мне сказали: «Ну, Стрельцов, что вы, что вы! Он насквозь видит». Вот так мне сказал главный сварщик.

— А вы уточнили, что коррозия внутренняя? — спросил Трофим Архипович.

— Это имеет значение? — заинтересовался Тушков.

— Огромное. Особенно при сварке тонкостенных труб. И еще деталь, прямого отношения к делу не имеющая. Тонкостенные трубы такого сечения в Коломне варят электросваркой давно.

— Вот, — обрадованно указал Тушков на главного сварщика, робко вступившего в кабинет. — Поспрашивайте его. Скоро будет начальник ОТК. И его поспрашивайте.

— Дело в том, Владимир Васильевич, что Иван Стрельцов — честный человек, — твердо сказал Терехов. — Только это я могу принять за исходную точку. Только это! За Стрельцова-рабочего, за Стрельцова-коммуниста я могу поручиться своей совестью и своим партийным билетом. Потому прошу… и вас тоже, — оглядел он главного сварщика и отвернулся. — Вас тоже прошу это учесть.

— Эмоции, эмоции! — протестующе вскинул Тушков правую руку. — Я не могу вместо фактов руководствоваться голыми эмоциями. Через два часа я обязан доложить. И что будет, если я сообщу: «Мы тут уверены в честности наших людей и потому не смогли выяснить, как очутился гнилой трубопровод на испытательном стенде». Ну? — повернулся он к главному сварщику. — Что удалось выяснить?

— Мы провели эксперимент, — робко прижимаясь лопатками к стене, ответил главный сварщик. — Я взял два конца такой же трубы…

— Такой же? — уточнил Терехов. — Или той же самой?

— Нет… У нас там… у нас валялись коррозийные трубы такого же сечения. Наш сварщик сразу сказал: гнилые. Полстыка прошел и сказал. Гнилые, сказал.

— Вот видите, — указал на него директор.

— Ваш сварщик слышал о том, что произошло на стенде? — спросил Терехов.

— Об этом знает чуть не весь завод, — развел руками главный сварщик. — Но это не имеет значения. Не станет же…

— Вы ручаетесь, что ваши трубы и те, которые варил Стрельцов, одинаково поражены коррозией?

— Но, товарищ Терехов, нельзя же… ничего нет абсолютно одинакового. Волосы на одной голове и то разные.

— При чем тут волосы? — спросил Тушков. Попыхтел, добавил укоризненно: — Вы же сказали… вы что сказали, а? Вы помните, что ответили мне утром?

— Ну, сказал.

— Вы сказали, что образцы взяли из тех же самых труб, — напомнил директор. — Из тех же самых.

«А директор неспроста гневался, — подумал Терехов. Это не было оправданием, но в какой-то-мере смягчало накал. — Этот вот… спец не знает разницы между тем, что валялось много лет под дождем и снегом, и трубами, которые выбраковали по высшей марке качества. Теперь будет вилять и выкручиваться, ему не хочется очутиться в виновных».

— Вы сказали все? — как бы подтолкнул Тушков главного сварщика. — Если все, свободны…

— Нет! — с решимостью отчаявшегося выпалил главный сварщик. — Я не сказал… я могу сказать. — В каждом человеке есть и чувство самосохранения, и чувство гражданской ответственности. Мгновение боролись эти два чувства, и все же продолжил главный сварщик поспешно и сбивчиво: — Я тоже смотрел там, на стенде. Я нашел две бирки на каркасе какого-то зонта.

— Что-о? Какие бирки? — повысил голос Тушков.

Главный сварщик расстегнул верхнюю пуговичку на рубашке, оттянул узел галстука, жадно глотнул воздуха.

— Я нашел две бирки на стенде. С заготовок на пятнадцатый энергопоезд. Но на заготовках, которые в промежуточной, двух этих бирок не хватает.

— Вы все сказали? — спросил Тушков. — Идите!

— Вы что, вы меня не поняли? — опешил главный сварщик. Бирки перевесили дважды. Тех двух просто не могли найти… Вы что — не поняли? Стрельцов ни в чем не виноват. Вы что?

— Не беспокойтесь, мы все поняли, — положив руку на плечо главному сварщику, сказал Терехов. — Вы хотели сказать, что сам Стрельцов перевесил бы все бирки. Так вы хотели сказать?

— Конечно. Он работал под тем зонтом. Он делал тот зонт… Он пустил на этот зонт отцовскую плащ-палатку. Погибшего отца. Вы можете представить человека, который… который… память отца — на злой умысел? Нет, вы… ну как же вы не поймете!

Тихо сделалось в кабинете. А ведь не логикой, эмоциями сумел доказать главный сварщик нечто такое, что оказалось неподвластно логике.

— Вы это точно знаете? — шепотом спросил Терехов.

— Точно, — одним выдыхом подтвердил главный сварщик. — Это знают многие. Вы меня извините, но… лично я не могу поставить Ивана на роль злоумышленника. Извините. Мне можно идти?

— Да, да! — кивнул Тушков. — Все идите… все. Все тут, все тут кончилось. Все!

Терехов дождался, пока закрылась дверь, подошел к окну, распахнул его, шумно подышал и сказал огорченно:

— Я не могу сказать, что ты вел сегодня себя совсем по-директорски. Почему это?

— Почему, почему, почему! — вскинул обе руки Тушков. — Ну, скажу я тебе, скажу! Поймешь ли? Сын. Мой. Подонок! А жена решила отдать его на воспитание…

— На перевоспитание, — поправил Терехов.

— Ты что — знаешь?

— Конечно.

— Ну и… что?

— Вот я и хотел бы знать: ну и что? — и твердо, укоризненно посмотрел в глаза Тушкова. — Маргарита Илларионовна — мать и не может в таком деле ошибиться.

— Выгородил бы я Стрельцова, а мой сын к нему на… перевоспитание. Что сказали бы люди? У нас всякие — наши милые люди.

— Зачем ты усложняешь? — вздохнул Леонид Маркович. — Не нужно никого выгораживать, вот в чем дело. Но и топить никого не надо, пусть даже ради того, чтоб люди оценили твою принципиальность. И я тебе вот что должен сказать: твоя позиция не просто ошибочная. Ты поступился принципом коммуниста. Вот так.

45

Выйдя в скверик перед проходными, Стрельцов присел на краешек чугунного дивана, похлопал по карманам, достал папиросы, поискал спички. Нету. Привык прикуривать от горячего электрода, спички не нужны. Огляделся. Окликнул паренька, пулей вылетевшего из проходной. Подошел паренек, внимательно оглядел Ивана, спросил сочувственно:

— Ну, что там?

— Где?

— Да с этими трубами?

— Дай прикурить. А зачем тебе трубы? Ты кто?

— Я Костя.

— Костя? Ну и что?

— Я секретарь заводского комитета комсомола.

— А-а-а! Ну, присядь, успеешь, куда ты там. Почему ты спросил о трубах?

— Как почему? — Костя сел рядом с Иваном, наклонился вперед, повернул голову, заглянул в лицо. — Ты считаешь, меня это не касается? Ты считаешь, это твое личное дело?

— С чего ты взял? Не считаю я так. И спасибо тебе, Костя. Могу сказать, что поддержка в трудную минуту нужна каждому. Мне тоже. Я вот о чем, Костя. Слушай внимательно. Недавно Маргарита Илларионовна просила меня, очень просила похлопотать, чтоб Егора взяли в бригаду Павлова. Ну, в нашу. Теперь вот что получилось, что я без пропуска…

— Как без пропуска?

— Обыкновенно. Отобрал директор, — усмехнулся Иван. — Принесли мой пропуск из табельной и вручили ему лично. Да погоди, погоди!

— Что значит: погоди? — возмутился Костя. — Никто не имеет права. Ты член завкома, ты начальник штаба народной дружины. Только с официального согласия завкома и совета дружины…

— Да погоди ты, господи! Не хватало нам права качать. Есть исключительные обстоятельства. Директор счел, что именно такие они теперь. Так вот, проследи, чтоб Егора приняли в бригаду.

— Можно? — по-школьному поднял Костя левую руку. — Что ему делать в бригаде, если тебя там не будет? Василий Чуков будет его перевоспитывать? Генка Топорков? Ну?

— Кто тебе сказал, что меня там не будет?

— Ты же сказал: пропуск отобрали.

— Ну и что? Чудаки вы, — покачал Иван головой. — Конечно, я не полезу на завод через забор, но ты что — думаешь, насовсем отобрали?

— Все, все! — встал Костя. — Я тебя понял. Будет, как штык! Побежал я. Там у нас тоже ЧП. А спички держи, я разживусь.

«Толковый парнишка, — посмотрел Иван вслед шустрому Косте. — И сориентировался правильно. Немного перестраховался, но с кем не бывает. Только… не обманул ли я его? Конечно, через забор — это так, но пропуск мне могут вернуть не скоро. — И утешил себя: — Ничего, мы еще молодые, потерпим».

А на душе стало светлее. Оно так — род вполне заслуженный, и не дым штабелировали Стрельцовы на заводе, но теперь каждому понятно: лучше, если свои заслуги подсчитываешь, без довесков, оставшихся от знатных отцов. Знатные отцы и без того давят на потомков своей знатностью. Не по злобе, из добрых побуждений. Как вон на Егора Тушкова. Но, что сказано, то сказано. И все же: как могло получиться, что он — в самом деле опытный сварщик — сварганил трубопровод из гнилых труб? Теперь можно говорить, что угодно, а если начистоту, была самая настоящая оплошность. Все же плавала пленочка в сварочной ванне, плавала все же. И не о знатных предках теперь вспоминать, а о той самой пленочке подумать. Почему не обратил внимания? Почему не придал значения? Да пусть хоть сто раз хорошие трубы снаружи, если в сварочной ванночке видна такая пленочка, ты, сварщик, обязан насторожиться. Обязан! А она была, была! Расплавленная ржавчина. Лоскуток одеялочка поверх чистого металла. Ах, в голову не пришло? Плохо, что не пришло. И если вполне по-гамбургски, вина твоя, сварщик, полная и без всяких скидок на погодные условия.

Но странно, как-то не ложились на душу эти очень важные сейчас мысли. Оттесняло их что-то, будто ненужные. Опять, так и не оформившись более или менее логично, мелькали обрывки даже не мыслей, а настроения, тех самых эмоций, которые директор категорически отмел. Он-то отмел, и это понятно. Директор не может руководствоваться эмоциями ни в большом, ни в малом. Но так ли они никчемны — вообще эмоции? Костя, как видно, так не считает. Да и Терехов тоже. И дело, если разобраться, не в возрасте человека, а в его мировоззрении. Одни признают лишь рубли, тонны, километры, то есть реальные ценности и объективные критерии, другие готовы учесть настроение, душевную готовность, просто согласие человека и к частному делу, и к жизни вообще, и к интересам общества. Всего лишь готовность, а не претворение оной в километрах и тоннах. Для чего это и кому нужно, коль не измеряется вообще никакими единицами? Но вот — наверно, нужно, коль держится в человеческой душе. Вдруг услышал деланно радостный возглас:

— У-у-у, кого я вижу! Ванек?

Никанор. Чему обрадовался? И что это он — обниматься надумал? Нет, обниматься не полез. Сел рядом, похлопал по плечу, сочувственно изрек:

— Ну, с кем не бывает, Ва-ань! Лошадь на четырех и то спотыкается. Говорят, сороконожка и то…

— Чего не на работе? — сухо спросил Стрельцов. — Ты же всегда в первую.

— Да видишь, дела тут, — кивнул в сторону административного корпуса. — Вызвали… понимаешь. А ты что — свидание кому тут назначил? Ну, ну и пошутить нельзя. Хочешь? — предложил, открыв баночку с леденцами. — Курить бросил, заедаю энтой сластью.

— Я-то не бросил, — отстранил Иван баночку с леденцами. — А кто это тебе такой совет дал?

— Добрые люди, — оживился Никанор. — Говорят: молодая жена не любит, если у мужа изо рта пахнет таким-сяким.

— Жениться собрался, что ль?

— Ну а чо ж мне — ждать, пока вовсе нигде ни одной волосины не останется? Да и девчонка подвернулась славненькая. А чо? В быстром поезде, в мягком вагоне…

Иван знал, если Никанор сбивается на блатные присказки, нехорошее у него на уме.

— У меня есть парочка вопросов к тебе, Ванек, — посерьезнел Никанор. — Ты только… ну, как это — по-товарищески давай. Я тебе не враг, хотя и в закадычных у тебя не числюсь. Девчонку мою Зойкой зовут.

— Ну и что?

— Не понял? — сверкнул Никанор золотой фиксой. — А то, Ваня, что твою теперь тоже… что она у нас на двоих. Так вот! Погоди! — с какой-то отчаянной решимостью вскинул он руку. — Одно дело в парке гулять, это никому ни с кем не запрещается, а другое, как вот я, жениться. Давай так: кто у кого поперек пути стоит? Давай?

— Не-к, — возразил Иван. — Сначала, если хочешь, давай так: что у вас с Мошкарой и Серегой Ефимовым?

— При чем тут рыбьи ноги? — насторожился Никанор. — Я тебе про лепешки, а ты мне… про что?

— Я тебе про то самое, — пристально глядя в глаза Никанора, произнес Иван. — Насчет женитьбы без меня сообразишь, а вот насчет Сереги — это давай потолкуем. Ну, так что там у вас?

— Вопросы задавать и в детсадике умеют, — отвернулся Никанор. — Я к тебе… с душой, а ты, ты все оглоедство свое усмирить не можешь. — И встал. Но Иван придержал его за рукав, потянул вниз. Опять сел Никанор, хотя всем видом говорил: продолжать беседу не намерен. Машинально открыл коробочку с леденцами, сунул в рот сразу щепотку, поморщился, как от горького, выплюнул леденцы, достал сигареты. Закурил. Сказал с острой неприязнью: — И до каких пор ты будешь на людях верхом ездить? Кто ты? Я, например, не выбирал тебя на такую работу. Что было, я за то оттянул, теперь в одном хомуте с нормальными. А ты хуже волка, только и ладишь горло перервать. Что тебе надо?

— Не туда поехал, — остановил Иван сетования Никанора. — Я тебе задал вопрос. Не хочешь, не отвечай, но должен ты знать, что, коль он есть — такой вопрос, ответить на него придется. Ну а Серега мне почти как брат. Он всякенький, но мы с ним в одной дерюжке выросли. И если ты помнишь, я ничего своего никаким жиганам сроду не уступал. А? Помнишь ведь? Ну?

— Да цел твой Серега, черта с ним сделается! — швырнул Никанор окурок в монолитную урну из железобетона. — Он только прикидывается ягненком, на самом деле такая крыса… А за Мошкару я не ответчик. Ему задавай вопросы. Я сварщик пековый, мне все равно: в середине твои трубы ржавые или снаружи… — И осекся, как бы спохватившись, что сболтнул лишнее. Вскочил, опять сел. Добавил гневно: — Я не подонок, я понятие о чести имею. Да, не скалься, о чести, а ты думал, на Колыме без чести прожить можно?

— Слушай, не смеши меня, — нетерпеливо попросил Иван. — Говори, что там у тебя за пазухой. Ну?

— Лады! — согласился Никанор. — Только ша! Никаких бочек! Ну, вот и сговорились…

«Жу-улик, — чуть не вслух сказал Иван. — Это ж он хочет с Мошкарой разделаться. Моими руками. По законам колымской чести. «Ну-ну!»

— Ты знаешь, — продолжал Никанор, плохо справляясь с деланным волнением. — Было, ну, было! Так ведь сплыло. Завязано — и точка! Небо в клеточку только в песнях хорошо. А он, падла, не отцепляется. Он знай тащит, куда ни один придурок своей волей не пойдет. Не понт это, не понт! — постучал себе в грудь. — Во! — сложил пальцы крестом. — Я чо — дурей паровоза? Мне чо — опять туда? А зачем? Хватит! Ну вот. Серегу прищучил. Серега на денежку жадный, распустил сопли… Да не понт это, не понт! Нет роли мне в таких делах. И трубы те… спроси, спроси! Ты спроси! Федьку, суку позорную, друга-брата своего тоже спроси. Заложили они тебя, как последнюю сявку. А я в спину колоть не привык. Понял? Я с тобой на честную.

— Откуда тебе все это известно? — задал Стрельцов ненужный пока вопрос. От изумления задал. Ведь Никанор именно за этим и подошел, чтоб намекнуть. Хуже того — он заранее знал, что так должно сложиться, он не вслепую явился сюда. Но это получается вовсе плохо. Не ясновидец же он. Конечно, сказанное без свидетелей — все равно, что не сказанное, в таких делах Никанор многоопытен. И все же, все же. Начало всему — гнилые трубы. — Так откуда же? — повторил Иван ненужный вопрос.

— Может, рассказать тебе, откуда у меня деньги в правом кармане? — косо усмехнулся Никанор. — Любите вы дотошничать. Да я тебя видеть не видел, понял ты? Ну вот! А насчет Зойки я сказал честно. Ты сколько лет Танюшку катал? Теперь она где? А ты, значит, наново, другую взялся…

— Стоп! — привстал Стрельцов. — Нельзя так, друг ситцевый. Ты не дурак, а я, значит, и в колбасных обрезках не смогу разобраться? Оставь Зойку, это не тот разговор. Ну и ладненько. Так вот! — встал все же Иван. Взял Никанора за кончик воротника, потеребил, глядя прямо в глаза: — Разберемся. А ты как думал? Ну — вали! — надавил ладонью между лопатками Никанора. — Топай, топай, наговорились. Э-э! Леденцы забыл. Пригодятся, — подал коробочку с детской мордашкой на крышке.

«Мне тоже нечего бы тут ошиваться, — провожая Никанора взглядом, подумал Стрельцов. — Не совсем подходящее место для глубокомысленных размышлений. Не видали меня люди, такого… разогретого? Еще скажут: плачет Иван Стрельцов, изгнанный с завода…

Батюшки, это и вовсе лишнее, — оторопел Иван, увидав быстро приближающуюся Маргариту Илларионовну. — Драпануть? Что там и как, не заметил, да и все. Ну, какие у нас тут… теперь могут быть разговоры да еще… под окнами директорского кабинета?»

— Здравствуйте, — одышливо вымолвила Маргарита Илларионовна, протянув Ивану руку. — Что там, как?

Петлястый и неприятный разговор с Никанором показался теперь Стрельцову милым удовольствием. Как вести себя с женой директора, что ответить на этот ее вопрос, следует ли вообще разговаривать? Но и молчать нельзя.

— Хвалиться нечем, — мрачно вымолвил Стрельцов.

— Но вы же не виноваты! — и так сострадательно посмотрела женщина в глаза Стрельцову, будто сейчас здесь, в ее присутствии, решалась его судьба.

— Как повернуть, — развел руками Стрельцов.

— То есть? Вы хотите сказать?..

— Сварил-то я.

— Мне позвонили из его приемной. Это правда, что он отобрал у вас пропуск?

— Дело не в пропуске.

— Я понимаю… Давайте сядем, — предложила Маргарита Илларионовна, оглянувшись на административный корпус. Нет, из окна директорского кабинета эта скамья не видна.

«А ведь она совсем не похожа на директоршу, — помаленечку освобождаясь от скованности, подумал Иван. — Ну, на жену Владимира Васильевича Тушкова не похожа. Если верно, что совместная жизнь накладывает одинаковый отпечаток, у нее что-то общее с Леонидом Марковичем. Но… у нее какое-то свое горе. Глаза-то мечутся, губы дрожат. И не сюда она шла, наверно, к мужу спешила».

— Он что же — отобрал, и все? — повторила Маргарита Илларионовна вопрос. — Он же… он знает, что с вами так нельзя поступать.

— Да не в том дело — нельзя или можно, не та посылка, — совсем оправившись от скованности, сказал Стрельцов. — Ошибиться можно, вот в чем дело. Легко сказать: на ошибках учимся. Есть ошибки, которых нельзя допускать. Их нельзя исправить, нельзя повернуть, и дело не во мне лично. Поверите…

— Не имеет права! — вскочила Маргарита Илларионовна. — Права не имеет! — притопнула она ногой. И стала очень даже похожа на жену директора Тушкова. Если я так считаю, то так оно и есть. Логика волевого начальника, не обремененного контролем.

Расхотелось Ивану разговаривать с Маргаритой Илларионовной о своих делах. И не потому, что неловко или неуместно. Не нужно. Сочтет виновным — топнет ногой, признает невиновным — топнет ногой. Не ново, но только и пригодно для волевого начальства.

— Как ваш Егор поживает? — спросил, не скрывая равнодушия.

— Посадили… — шепотом вымолвила Маргарита Илларионовна.

— Что-о? Как… посадили? Кто? Когда? — оторопел Иван. И, не совсем еще осознав происшедшее, понял, что Маргарита Илларионовна бежала к нему, именно к нему. Спешила к нему за помощью. Помочь она тоже хотела, она искренне возмущалась только что, но спешила-то за помощью.

— В милицию… — еле слышно вымолвила Маргарита Илларионовна. — Я видела. Он подошел, а они вышли. Он к подъезду, а они вышли из своей машины… Ну, такая, с полосочкой. И увезли. Но как же так? Ваня… Пойми же. Он не пропащий. Он… это немыслимо и нелогично, только это именно так, ему очень и очень трудно. Он… он, видите ли, не может в этом чине, в чине директорского сына. Все от этого, все. Поверь мне… — И закрыв лицо ладонями, заплакала неудержимо, жалко, беспомощно.

— Успокойтесь, пожалуйста, — дотронулся Иван до руки Маргариты Илларионовны. — Я немедленно выясню. Я прямо сейчас… Извините. Я из того вон автомата. А вы бы лучше домой. Не надо людям такое напоказ, не надо. Идите, идите. Прошу вас, — помог он встать женщине и поддержал ее под руку на первых шагах. Отстал, оглянулся на автомат в красной будке, подумал и направился к проходной. Что там и как с пропуском, не откажут ему на вахте воспользоваться телефоном.

И все же — какое нелепое положение. Кто, как и почему тут помогает, кто за кого вступается? Почему так несуразно все переплелось? Разве даже в таких сложных ситуациях нельзя по-человечески? И оторопел Иван, подумав: «А если спросит начальник отделения насчет этих злосчастных труб? А если скажет: ты теперь не начальник штаба дружины, на каком основании беспокоишь меня?»

Не спросит, не скажет, но до чего же нелепое, до чего неестественное положение.

46

На дедовой скамейке под тополем сидела Мария Семеновна. В поношенной фуфайке, в стареньком вязаном платке, в порыжелых ботинках. Казалось, женщина собралась в дальнюю дорогу и присела тут на минутку, как принято. Иван бросил взгляд под скамью: нет ли там дорожной котомки или хотя бы узелка? Нету. Тут же подумал, что женщина эта, коль доведется ей идти куда-то, коль принудит ее судьба расстаться с родным гнездом, ничего и не возьмет с собой. Она всю свою жизнь прожила без особых запасов и налегке, даже хатенку, кое-как сколоченную с людской помощью, не смогла или не захотела образить, как у других. Не любила Ефимиха обременять себя. Хорошо это или худо, но такая она была и есть.

— Здоровьица, Марь Семенна, — бодро приветствовал Иван гостью. Подошел, пригляделся, спросил, искренне сочувствуя: — Опять у вас там нелады? Ну, ну, все равно не надо крылья опускать. Пошли в горницы. — И взял Ефимиху под руку. Пошли, пошли.

— Беда у нас, Ванюшка, — скорбно вздохнула Мария Семеновна. — И такая беда, что ума не приложу. И жить не житье, и умирать нельзя. А дед за чекматухой ударился. Чудак! Я ить не отрекаюсь, но не за этим пришла. Помоги, Ванюшка, Христом богом прошу. Помоги! — и, протянув к Ивану руки, посмотрела ему в глаза заплаканными, красными от слез глазами.

— Держись, Марь Семенна, держись, — подрастерялся Иван. Такую Ефимиху он увидал впервые. Или старость ее сломала, или там у них в самом деле черт-те что. — Пошли-ка в чертоги, пошли. Пока дед чекматок расстарается, сгоношим чего-ничего на зубок. Там у нас не бог весть, но яичницу сгакаем.

— И-и как припустился Гордей-то, — пояснила Ефимиха, направляясь к дому. — Я, грит, теперя почти как святой турецкий, но за-ради такой гостьи… Скажет жа, лиходей старый! Шумотной. Припустился.

— Да ничего, ничего, — поняв смущение Ефимихи, успокоил ее Иван. Даже по плечу похлопал. — Не помешает нам чекматок на троих. — Но лишь войдя в дом и прикрыв дверь, спросил, думая о чем-то смутном и тревожном: — Так что там у вас?

— А что у нас, проклятое место, вот что, — готовно всхлипнула Мария Семеновна. — Рая уходить собралась. Навовсе. В свой дом. Нету у нас житья, Ванюшка. Нету! Ежедень пьянехонек, ну, прямо на локтях является. Куражиться наловчился, востроносик несчастный. Хуже напасти египетской, а у нее дите скоро.

«Пока пронесло, — выдохнул Иван. Он только сейчас понял, о чем подумалось было. — Ладно, хоть тут пока без ржавых заготовок».

— Что ж ему, дураку, неймется? — как мог заинтересованнее спросил, усаживая гостью к столу. — Пьет-то за какие добытки?

Насторожилась Ефимиха. Засуетились руки, полезли куда-то под стол, принялись шарить в пустых карманах. Глаза потухли, губы сморщились. Попал-таки в цель вопросик. Попыталась уклониться, опять запричитала:

— Это ж хоть кому скажи — хуже мучений рабских. Это ж никакого терпения… — Но, сообразив, что увертки не пройдут, умолкла. Поправила сбившийся на плечи платок, виновато посмотрела на Ивана, выдохнула, будто готовилась выпить залпом граненый стаканчик, вымолвила, соглашаясь с чем-то невысказанным, но важным: — Пьет. В лежку. Я уж и не пойму, как добирается до приступок. А за какие деньги — я ж разве знаю. Пьет… Кажинный день. А у Раи дите скоро будет. Рази ж ей такое можно? Вот я и… этово, вы ж вместе с пеленок. Не кинешь ты Сережку мово в беде, если такое трапилось…

— А какое трапилось? — строго спросил Иван. — Только не надо про египетских рабов, ну их. У вас что за беда стряслась?

— Разве ж я знаю? Ну, что ты меня, как подсудимую, допрашиваешь? Черт его знает, откуда у него денежки, — запричитала Ефимиха, краешком глаза следя за Иваном. Но было видно, что заговорит она по-иному, о главном. И совсем легонько подтолкнул ее Стрельцов к этому главному, сам опасаясь предстоящей откровенности:

— Денежки с неба не падают. Кто снабжает? Мошкара? Никанор?

— Федька, паскудник, он все, — прикладывая кончик платка к сухим глазам, жалостно продолжала Мария Семеновна. — Проболтался мой суслик: какие-то работы невидимые пропивают… Мало того чуть не на карачках приползает, какую-то трубу кому-то там устроили. Да нешто я пойму? Бубнит, бубнит, а толку-ряду нету. Пьяный хуже малоумка. Теперь вон к Дуньке-ларешнице, слыхать, наладился. А та сучка — ей, что плюнуть, человека совратить. У Раи дите скоро, а он…

— Стоп! — прекратил Иван ненужную информацию. — Насчет ларешницы без меня расхлебаете. Когда он говорил насчет трубы?

— А вчерась, — настороженно посмотрела Ефимиха в лицо Ивана. Она была не промах, знала, что просто так Иван вопросы не задает. А что к чему — в самом деле не понимала. — Приполз на локтях, куражиться давай. А я и скажи: дескать, опять пойду к Ивану, на тебя управу искать. Он во как навострился. И говорит, дурак косоротый: труба вашим заступникам. Еще про какую-то коросту бубнил.

— Коррозию, — подсказал Иван.

— А я, черт, понимаю, — опять перешла на причитания Мария Семеновна. — Говорит, говорит, а кто поймет. Иржа, говорит, слопала. А кого слопала иржа, разве спросишь.

Не по себе стало Ивану. Два часа назад он не на ветер сказал: «Серега — как брат. Под одной дерюжкой выросли». И это правда. Большая и понятная правда. Голодали, мерзли, в раздобытки мотались вместе. Никогда не делили: твое — тебе, мое — мне. Разве такое забывается и разве не это держит человека на плаву, в человеческом звании? И что же теперь? Ржавая труба? Несчастная рублевка? Проходимец Мошкара или матерый жулик Никанор? Что встало между ними, что разделило объединенное горем и сиротством?

— Никанор был? — задал Иван главный вопрос.

— Был, — не успев сообразить, подтвердила Ефимиха. Охнула, осуждающе покачала головой, повторила: — Хуже прокурора ты допрашиваешь. Тоже хорош гусь. Ну, был, был, так что — я его кликала?

— Тоже про ржавые трубы толковал?

— А нет, — возразила Мария Семеновна. — Этот все на путь наставлял. Федьку блатными словами клял, что-то про небо в клеточку пел. Говорит, статья там какая-то ломится. Не мене червонца горит. А я разве понимаю? Еще говорит: беги к Ивану. Дескать, упреди или предупреди, за это скидка какая-то полагается. А я что понимаю? И до какой жизни, до какой грязи докатилась я!..

— Дед бежит, — как о спасении, возвестил Иван.. — О-о, и в кошелке что-то, и горлышко торчит. У-у, прытко наворачивает. Теперь живем, а то мы тут от скучных разговоров хорошие дела совсем забыли. Ну-ка, дед, ну-ка! Выкладывай, что там торчит! — и принялся шарить в емкой старой кошелке.

Худо было на душе. Замерло там что-то, ледяшками обложило все там, бедой. Ткнуться бы сейчас лицом в подушку, забежать бы куда, чтоб ни души, или взять бы за пельки Серегу…

— Ну-к что тут у вас на митингах? — спросил Гордей Калиныч, внимательно вглядываясь в лицо Ивана. — Я вон коло ларька такое послыхал, как обсказать, не знаю.

— Да пропади они — ларьки наши, — с намерением склонить деда на другую тему, перебила Ефимиха. — Ни синь пороху там не купишь, а языки до мозолей мотают. Лишь бы людей сквозь ушко протащить. Да плюнь ты, Гордей, вечные сплетни тама.

— А ну-к помолчи! — грозно осадил дед Ефимиху. — Вечно вы за своей болькой чужой беды не видите. Абы вам, чтоб спокою вам, чтоб достатков… Ну, умолкни, я сказал! Иван. Вон что там сказано. Твово-то внучка сам директор в три шея с завода вытурил. А? Иван?

— Давай без паники, дед, — уклонился от ответа Иван. — Садись-ка вот, гостью приглашай.

— Дак я что, я вон что, — понял Гордей внука. Не надо при людях свою беду напоказ выставлять. — Бегаю, как рысак орловский, а куда ни сунешься, одни мыши скребутся. Ты это, Семенна, ты вона — садись.

Но какой уж артист из деда Гордея? И, чтоб не сорвался он опять на ненужные пока вопросы, отвлек его Иван:

— Там же у нас где-то икра кабачковая. Полбанки осталось. Плотва прикопченная, ну, что ж ты, хозяйствуй.

Хозяин из деда еще хуже, чем артист. Будет теперь маяться: где и что у него припрятано, а найти не найдет. Может, не было или сунул куда с дурной-то, с дырявой башки. Засуетился, на время забыв о тех гадских разговорах в ларьке. И ладно, и очень кстати. Ефимиха тоже переключилась. Оглядела Ивана пристально, прицельно, сказала авторитетно, явно забыв недавнее:

— Женился б ты, малый. С телеграфельный опор вымахал, а все бобылюете без хозяйки-то. Вон, говорят, Зойка комиссарова за тебя пойдет, разве не пара. От такой вон отравы, — показала на остатки кабачковой икры, которую дед все же разыскал, — от нее цепной кобель подохнет, какого рожна терпите, хуже каторжных? Хотя б тебя, хрена старого, взять, — накинулась на Гордея. — Тебе, кажись, боле восьми десятков, тебе, беззубому, диета надобна, а ты, как хорек какой, корки доедаешь. Вань! Бери комиссарову, она хозяйственная.

— А вот мы сейчас разберемся, — пообещал Иван, сдергивая с поллитровки станиолевую голову. — После первого и начнем, потому после второго нам не до свадеб сделается. Ну-к, люди добрые, когда было, когда будет. За хорошее житье! — поднял граненый стакан. — За добрых и верных товарищей. Поехали!

Выпили дружно, охотно. Мария Семеновна утерла губы ладонью, потрогала хлебную корочку, укоризненно покачала головой. Взяла было вилку с плохо протертыми рожками, положила на край стола, достала рукой скибочку соленого огурца, выставив язык, спровадила ее в рот. Похрупала. И сказала с пониманием:

— Наливай-ка, а то не возьмет и вовсе. Пить да не хмелеть, зачем добро тратить?

— Что за нужда у тебя к нам? — спросил Гордей. Ему не терпелось выпроводить гостью да разобраться в том, что услышал у ларька. — Ты выкладывай, коль пришла.

— Нешто нужду выложишь? — пустилась на уловку Мария Семеновна. Ей как раз спешить некуда. Тоже охота узнать, что там нового про Ивана болтают. Она твердо верила, что в мире не бывает дыма без огня. А дым на этот раз вона как прет, что из заводской трубы. — Беда наша, Гордеюшка, как душа грешная. Никуда ты от нее и никак. Я вон говорю Ваньке: женись. Девка куда как хороша…

— Эт мы без тебя обмозгуем, — перебил дед словоохотливую Ефимиху. — Ты ж к нам не сватьей явилась? Ну-к что там у вас опять?

— А-а, отстань! — не приняла гостья требований деда. — Зайдешь к вам в сто лет раз — и то чуть не взашей вытряхиваете. Мне вот посидеть с хорошими людьми, поговорить…

— Э-э, пошла-поехала, — неодобрительно отвернулся Гордей.

— Да что ты мне сказать не даешь? — одернула Ефимиха деда. — Ты сорок лет назад свои мозги порастратил, буду я тебе вопросы жизненные задавать. Вань. Да наливай, что ль.

Выпили остаток. И опять Мария Семеновна не притронулась к закуске. Даже огурец не удостоила. Отпыхтевшись, завела снова:

— Сколько лет у нас под боком Федька этот воняет. А? На каком таком основании? Домину распялил на пол-улицы, мезонину под бемское стекло оборудовал. Казенной краской два раза в год элеватор этот с крыши до мыши поливает. А? Теперь мало того — работящих людей за химок сгреб. Думаешь, это он только мово архаровца обратал? Он всех вас, он под одну гребенку чехвостит. А вы? Нет, голубчики сизые, на такое дело я не согласная. Сама возьмусь. У меня еще во! — показала вполне внушительный кулак. — Сцапаю за черти — не шибко вырвется. Чтоб мово сына, мово внука! А это вот не видал? Я ему зоб до капусты прорву! А вы как думали? Да я… — И, враз обмякнув, закончила жалким шепотом: — Так не сирота же я на белом свете. Братцы мои, как же так?

— Тебя послушать, вовсе хороших людей не осталось, — возразил дед Гордей, правда не очень горячо. — Федька глаза застит. Да, хочешь знать, никакой он не человек, и смахнем его в два счета. По этим, по законам диалектики если… и в первоисточниках тоже сказано.

— Что там сказано? Что? — гаркнула Мария Семеновна, которая до смерти не любила непонятных слов. — Вечно ты с твоей дурацкой наукой суешься. А тут не наука, тут живое мрет!..

— Да ты… Цыц! — хотел было урезонить дед собеседницу. — Вот если хочешь — вона! — указал на книжный шкаф. — Все сказано. И про гидру, и про… это самое!

— Погодите-ка, люди добрые, — сдерживая смех, остановил Иван спорящих. — Этак мы до морковкиных загвен к толку не придем. У меня такое предложение: ты, дед, прибери тут куда чего, а мы глянем на самого Сережку. А? Марь Семенна?

— А что смотреть-то, что смотреть? — не сразу вернулась Ефимиха к первоистокам теперешней проблемы. — Не человек он тебе иль как это все понимать? — но вспомнила, зачем пришла, что говорила сама, и поправилась: — Если б его, черта косоротого, наумить, чтоб с женой по-хорошему. У Раи дите скоро, а он вытворяет…

— Вот и займемся этим самым, — уверенно пообещал Иван, как-то вдруг утвердившись в предположении, что именно сегодня у Сергея и выяснится: кто, почему и как подсунул ему гнилые трубы. — Двинули!

47

Наверно, сожалела Мария Семеновна, что наболтала лишку. И как это все получается: думаешь, ну, самый краешек, только чуточку тронуть, чтоб не подумал человек чего такого. А оно вон как получается. Поди разберись теперь, что Иван про Сергея думает. Это он умеет: улыбается, улыбается, а сам хвать — и оторвет башку. Стрельцовская порода такая — им под горячую руку не попадайся. Потому, выйдя на улицу, Ефимиха придержала Ивана за руку, попросила смиренно:

— Ты на него не злобись, Ванюшка. Он, сам знаешь, не вредный. А что опутали его жулики эти — так это его доверчивость виновата. Слабый он. Жалко его. А тут вона — дите скоро народится. Уж, я прошу тебя, Ванюшка, христом богом молю.

— По-вашему, я что — дрова на нем рубить собираюсь? — прикрикнул Иван, отлично понимая, что уговорами только испортишь дело. — Я тоже знаю, что он безвредный, но куда ж его черти занесли? Кто ему присоветовал с Мошкарой да с Никанором вязаться? А теперь что же — влез в такую бяку, а мне облизывать его? Языком, да? А если я не согласен? Ну, вот. Ничего с ним не сделается.

Но это слова. На самом деле Иван уже понял: еще как сделается и может получиться очень даже нехорошее. Так заплелось: одному хорошо, другому плохо. По-иному тут не получится.

— Ох, чует мое сердце, — бубнила Мария Семеновна, поспевая за Иваном. — Не злобись ты на Сережку. Ты пойми, не первого мово Мошкара с путя сбивает. Вот и хватай, кто виноват, не рви душу невинного. Слабый он, ты ж сам знаешь. Отуманили его. Мошкару давно пора обратать да стреножить. Жулика клейменого, Никанора, тоже на чисту воду вывести. Не будет соблазну, рази ж Сережка сам пойдет искать.

«Права она, права, — укорял себя Иван. — Долго с Мошкарой в добрых дяденек играли, демократию перед ним демонстрировали. Как же, как же, он сбившийся с пути, его надо вразумить да наставить, приобщить к нашей правде, к нашей братской солидарности. Мы сильные, мы рабочий класс. Не просто обязаны, но всенепременно должны воспитывать, исправлять и вразумлять. И только добром, только словом, только бережно. Он все это хорошо и давно усвоил. Его такие наши позиции вполне устраивают. И получилось, что не мы его, а он нас уму-разуму учит, не добром — лютостью своей, коварством да алчностью у нас же из-под ног нашу землю рвет. А мы знай свое: «Федор Пантелеевич, мил человек, брат наш и друг…»

За квартал от своего дома Мария Семеновна остановила Ивана, попросила жалостно:

— Побудь тут, Ваня, гляну я, предупредить надо. Она дите ждет, нельзя ей, чтоб вороном на голову. Вон, если хочешь, посиди чуток на лавочке, хорошую лавочку Зойка построила. Да нету их, никого дома нету. А я мигом. Дите у нее, а вдруг что такое. Если явится Сережка, ты его тоже сразу так не пускай. Поговори или что, не надо, чтоб дите до рождения испугу набралось. Посиди, милок, посиди.

Растрогала Ивана Мария Семеновна этой заботой о неродившемся человеке. Конечно, внук, понятно, что человек — не солнце, весь мир обогреть не в состоянии. Но слышалась в словах Марии Семеновны не просто забота о внуке. Беспокоилась она, как бы не пала вина на невинного, как бы не коснулась безликая злоба совсем беззащитного и не покалечила бы бесповоротно. А ведь спроси кого угодно на Радице: шибко ли добрая Марья Ефимиха? — не раздумывая ответит: нет. И верно это, не славилась женщина добротой и всепрощением, просто так никому ничего не дарила и не уступала. Но если хорошенько вглядеться: никогда не взвалила свою вину на чужие плечи, не отыгралась на беззащитном, ни словом не ударила ради корысти. Очень даже возможно, что оберегает она теперь не только родное, вообще беззащитное. Вот почему прав дед, когда говорит: «Наши все хорошие». Не потому они хорошие, что наши, а потому наши, что хорошие. И может, не надо усаживаться ни на эту, ни вообще на скамейку тут. Повернуться и уйти. Каково это будет, если в теперешней передряге все же пострадает и тот, еще не родившийся? Разве такое простят? Да есть ли этому прощение?

До самого крыльца проводил Иван Марию Семеновну вопрошающим взглядом. Хотелось крикнуть вслед: «Мать. Не получится нынче мира, не будет сегодня добра для всех. Остановись и хоть раз в жизни посоветуй: не уйти ли мне отсюда? Пойми, не могу я сам на себя взвалить такое. Не хочу. И на него не хочу, но… по-иному не быть. Остановись и посоветуй».

Не остановилась, не услышала. Горбясь и шаркая ногами, поднялась по крутым ступенькам, толкнула скрипучую дверь. Там у нее скоро родится внучок, новый человек, ее избавление и новые заботы. Не боится она забот, не уповает на избавление, но чисто и свято хочет добра, именно добра человеку, которого пока нет, но который тоже свят и чист. И ты иди отсюда, Иван Стрельцов, иди. Не съедят тебя, если ты оставишь в покое этот дом, эту семью. Иди, Иван, иди отсюда.

Можно. Встал и пошел назад. Можно. Встал и пошел. Но в покое ли останется этот дом и эта семья? Добро ли ты сотворишь, устранившись? И некого об этом спросить. Вовсе некого. Только совесть, только свою.

А на новой скамейке уже отпечатали: «Зоя + Иван = Любовь». Грамотей какой! Сообразительный нашелся. Врезать бы подзатыльника за такие уравнения. Потрогал Иван недавнюю надпись, покачал головой, улыбнулся и благоразумно пересел на другую, на чью-то скамью.

Минут десять обживал Иван расшатанную скамью под хилой ветлой. Три или четыре окурка легли в консервную банку, кем-то предусмотрительно оставленную у самого корневища. Совсем завечерело. На душу легла стылая тягота. И очень хотелось, чтоб появилась тут Зоя. Не чудо это, не прихоть случая, у своего дома она могла бы появиться. Подошла бы и сказала: «Иван. Ну их — эти проблемы, от которых лопается голова. Пойдем опять в парк, посмотрим на луну…»

Но вот она — луна. Вскарабкалась на чей-то карниз, надула щеки от любопытства, смотрит: как тут, на грешной земле, дела идут? Да обыкновенно они идут, здешние дела. И огорчений тут, и радости, и надежд хватает. Тут живут люди. Вон какой-то жилец песняка дует. Давняя песня, знакомая. Да так и есть. Серега старается. Мария Семеновна на крылечке появилась. Прислушалась, посигналила Ивану. Прытко так подбежала, вымолвила шепотом:

— Ванюшка, родненький. Уснула она, нельзя ей теперь такое слышать. Ну, как же это, что ж такое деется? Да пропади ты, ирод востроносый! Ить что поет, что поет, анафема! — и гневно ударила кулак о кулак, будто прихлопнула эту анафему. Чудно, ей-богу. Не все равно, что поет пьяный Серега? Если бы он пел аллилуйю, значит, ладно, иди?

И еще мудренее:

— Ты не сорвись, Ванюшка, не бей дурака. Я его сама, лучше я сама.

Можно ли тут хоть что-нибудь понять? Пьяные песнопения нельзя слышать Рае. Серегу не трожь, он хорош и пьяный. Но коль притопал сюда, наведи тут порядок, чтоб и тихо было, и никто никого.

— Идите на свое крыльцо и сидите смирно, — распорядился Иван, издали приглядываясь к широко расшатавшемуся Сергею. — Бить я не собираюсь, таланты у него не отыму, а поговорить нам есть о чем. Идите, идите к себе! — легонько подтолкнул в спину Марию Семеновну. И самой серединой улицы двинулся Сергею навстречу.

Увидал Сергей Ивана. Но лишь на секундочку оборвалось пение.

До чего же хороша песенка. Почти фольклор. Но молча, терпеливо ждал Иван, остановившись чуть ближе к нечетной стороне улицы. Как ни шатайся, сворачивать придется на свою хату. Ну, ну, давай. Хороши кренделя выписываешь. Храбрый парень. Но, кажись, все. Прозревать начал. Приостановился, не закончив очередной зигзаг, спросил из последних запасов храбрости:

— Ну и что? Никто мне не указ. Напился вот, тебе какое дело?

— Да ты иди, иди, — указал Иван на близкое крылечко. — Пой, чего застеснялся. Ну? Напомнить?

— Не бей, Ванюшка, не бей! — выкрикнула Мария Семеновна.

— Да я пальцем к нему не притронулся, — немного отступил Иван.

— Черт шалавый, зараза гундявая! — понесла Ефимиха костерить сына. — Залил зенки, архаровец несуразный. Ну? Куда ты, куда? — остановила Сергея в дверях. — Нельзя тебе туда с пьяной твоей харей. В омшаник вали, отоспись…

— Э, не-э, так не пойдет, — возразил Иван. — Этак вы меня в сторожа пристроите, с вашего сына мух сгонять, пока он спать будет. Погоди-ка, присядь-ка!

— Да ить пьяный, что с него взять-то? — вступилась за сына Мария Семеновна. — Пьяный хуже придурка…

— Не шибко он пьян, — возразил Стрельцов. — Дуру ломает, а вы и поверили. Ну-ка, друг, давай на выбор: или сам в божий вид приходи, или я тебе помогать буду. Но если помогать, то не взыщи. Ну? Под колонку пойдешь или ведерка хватит? Во-он кадушка, — указал на бочку под водостоком. — Давай, приступай. На все, про все тебе пять минут.

— А нам плевать! — начал было куражиться Сергей. — Мам! Добудь нам по стопушке, у меня нынче такой день.

— Пять минут! — постучал Иван пальцем по стеклу своих часов.

— Плевать… — Но что ж тут — знал Сергей своего товарища. Не первый год, всю жизнь. Начал было очередной номер. Выхватил из бокового кармана смятые в ком деньги, швырнул, как бы ненароком угодив матери в подол, крикнул еще раз, но совсем нетвердо: — Плевать…

— Это откуда у тебя опять столько? — вскочила Мария Семеновна. Денежки, правда, подобрала, сунула в карман фуфайки. — Ах ты, сопатик паскудный! Я ль тебе не твердила: не бери! А? Вань! Я ж ему… ну, как же тут жить, как с ним терпеть тута?

— Осталось три минуты, — опять указал Иван на часы. — Учти, я церемониться не буду. Окуну всего, подержу, пока пузыри пойдут, а какого выну, на себя пеняй. Ну!

— Тебя самого выгнали, — бросил Сергей таким тоном, как говорят о кривой тетке. — Да я вовсе и не пьян. Вот не захочу — и ничего ты мне… — И все же направился к бочке, наклонился, поплескал на голову заплесневелой воды, пофыркал, утер лицо подолом рубахи, посмотрел на Ивана совсем трезвыми глазами, вымолвил покаянно: — Не смотри ты на меня, как на дохлую крысу. Там вон затрубили: под суд тебя…

Жалкий, как общипанный мокрый воробей. На самом деле жалкий и беззащитный. Конечно, у каждого своя защитная окраска, но Иван точно знал: толкни сейчас Сергея, упадет и будет лежать, будет покорно разгребать пыль руками и плакать, как ребенок. Может, потому и в беду попал, потому и другому нагадил, что не смог одолеть эту свою покорность. Попытался, как бывало не раз, всхорохорился, да и смирился. Но не выдумал он, наверно, в самом деле кто-то заговорил о суде. А это не шутки. Будет не будет суд, молва прилипчива, народ на такое изобретателен. Скажут потом: доброхоты Ивана выгородили, париться бы малому, как медному котелку. Приплетут не вообще доброхотов, поименно назовут. И все потому, что у Сергея жалкий вид? Не слишком ли дорогая цена?

— Какой суд? — шепотом спросила Мария Семеновна. — Кого судить? Ты что — вовсе рехнулся, поганая твоя морда? Иван? Кого судить?

— Получается, меня, — пожал Стрельцов плечами. — За что? Вот и спроси его. Он знает, он все знает. Ну? — подошел, подпер подбородок Сергея двумя пальцами, запрокинул ему голову. — В глаза смотри! Сволочь ты самая распоследняя. Предатель ты. Ну! Смотри, не виляй! Мария Семеновна, спросите его еще раз: кого и за что там судить собираются?

— А я при чем, чего ты на меня взъелся? — тонким дискантом заверещал Сергей. — Ни при чем я, вот хоть земли съем! — И, отступив на шажок, в самом деле схватил горсть пыли и сунул в рот.

Оторопел Иван. Что это? Почему? Кто они тут собрались? Враги? Разве допустимо такое? Разве мыслимо? И бросил, отвернувшись и стиснув зубы:

— Да будь оно проклято!

Ефимиха оказалась настырнее. Будто и не заметив выходки сына, схватила его за отвороты куртки, встряхнула по-мужски, крикнула гневно и протестующе:

— Судить надо вас. Тебя, слякоть вонючую, дружков твоих, жуликов, всю вашу шайку гадскую! Ах ты, мразюка подлая! Ах ты, расприсукин сын! Погоди, Вань, куда ты? С этим разобраться надо. Погоди!

Сергей вырвался из рук матери, забежал Ивану наперед, поднял руки, зачастил, заикаясь:

— Не виноват я. Ей-богу. Федьку дави. Это он все, он. Не надо мне денег. Вот! Вот! — расшвырял он скомканные бумажки и даже наподдал ногой. — Гори они! Пропадом! Пусть судят, пусть. Ничего я тебе не сделал, ничего. Все Федька, Мошкара все…

— Ванюшка, — ухватила Ивана за руку Мария Семеновна. — Дите скоро. Голубчик. Дите. Без отца как же?

— А идите вы… знаете куда! — отнял Иван руку из цепких пальцев Ефимихи. — Ну, что вы за люди? Отвяжитесь! — и пошел торопливо, словно стыдясь своей слабости и опасаясь, что вовремя справится с нею и опять начнет тяжкий разговор. Да и не разговор был, настоящий допрос.

— Ванюшка, голубчик, — семенила вслед Мария Семеновна. — Рази ж я не понимаю, все понимаю. Не за себя, не за него, за малое, за невинное прошу. Ваня… Не родилось еще, а ему такую игру, позор такой.

До глубокой ночи бродил Иван где попало. Старался не растравлять душу, хотел растерять тяжкие мысли в темных закоулках да на покатых полянах. Гнал их и отбивался от них. А они — как репьи к собачьему хвосту. Понацеплялись, свалялись, ни продохнуть, ни охнуть. Особенно назойливо лезло на память сиротство, бедолажье житье мальчишечье. Бесконечные зимние ночи в насквозь промерзшей хатенке, на давно остывшей печи, под рваной рядниной, на голых кирпичах. Тягостно-тягучие дни, стонущие от голода. Сумрачная безвыходность и беспросветная нищета. Сядут, бывало, два посиневших, взъерошенных цуцика рядком, согревая друг друга чем-то, что еще сохранила душа, поднадышат под ряднинку и плетут друг другу всякие вкусные сказки-присказки. Иван выдумывал разное, Сергей любил одну. Дождется своей очереди и начнет: «Шеп, шеп, перешеп, нашли каши горшок, а еще денег мешок. Выбирай, что скажешь, то твое».

Если Иван выбирал кашу, Сергей тут же уличал его в нерадивости. «Эх, чумича! Каша что, съел — и нету. А за мешок денег я хоть каши, хоть лапши, а то котлет накуплю и буду есть, упира ногу…» Ну а если выбирал Иван деньги, опять же уличал Сергей: «Кашка-то тепленькая, с хрупочками. Значит, буду я хрупать да жевать, пузо согрею, а ты своими деньгами забавляйся. Не дам. Ни ложечки, ни малой пеночки».

Иван пытался представить, как это Сергей будет жевать теплую кашу с румяными хрупочками, а ему не даст. Не мог представить. Получалось, что Сергей хитрил. Да и не одолеет он полный чугун каши за один присест. Лопнет. Но на всякий случай выбирал кашу гораздо чаще, чем деньги. Очень уж заманчива была каша. Щербатый чугунок, завернутый в дедову фуфайку, чтоб лучше упарилась пшеночка. Полный, аж сковородку приподняло. Поддень ложкой верхнюю корку и черпай, и ешь, пока рот свеж. Ешь и ешь. И Серега пусть черпает. А верхнюю корочку на потом. Разделят пополам и будут сосать всю ночь, чтоб не так жутко слышался в трубе голос домового. И чего он воет, что ему там не спится? Сергей сосет пшенную корочку с причмоком, сопит, как маневровка в заводском тупике, всхлипывает от удовольствия. Ночь длинная, корочка не велика. И хочется сказать: Сереж, ты бери мою, я уже полон. И, дотронувшись до остренького плеча, советует: ты не спеши, Сереж. Не каждую ночь нам будет попадаться чугунок настоящей пшенки.

Наяву они такой пшенки сроду не пробовали. Если и раздобудет дед немного пшенца — кулешок сварганит, постным маслицем покропит, да и то — разве весь чугунок на двоих? А сосал да хрупал по ночам Сергей не пшенную корочку. Глину сосал да хрупал. Нащупает выступ меж кирпичами, отковыряет, засунет в рот и сосет, сосет. Даже сонный.

Бывало, конечно, ссорились, но никто меж ними сроду не встревал. Тот же Никанор, когда со шпаной свалялся, и то не лез. Теперь вон как получилось. И скажет Рая своему сыну: «Был у твоего отца товарищ такой. Взял да и сунул под суд твоего отца. Осиротил тебя…»

Не навек осиротит, за такие дела много не дадут, но… разве ребенок поймет? А сиротство — это отпробовано. Сполна. К тому же молва прилипчива. Будут твердить человеку: «Батя твой в тюряге парится. За хорошие дела туда не сажают…» Да уж найдут люди, что сказать, на такое они горазды. Каково это — тащить бремя без вины?

«Значит, пойти и сказать: посадите меня, я во всем виноват. Прикрыть не только Серегу, Мошкару тоже прикрыть. А если у меня свои дети будут? Если им скажут люди: ваш батя в тюряге парился… Им каково будет? Мне каково? Ради неродившегося в моллюска превратиться? Нет! Родится, пусть человеком растет, ни к чему человеку чужое предательство и чужое попустительство. Нет…»

В свой угол Иван пробрался на цыпочках. Деда будить в такой ситуации опасно. Заведет разговор — до утра хватит. Но куда ты денешься? Покряхтел Гордей, пошуршал чем-то, сообщил ничуть не сонным голосом:

— Тут к тебе ребята прибегали. Говорят: прокурор делом занялся. Говорят, нешуточное началось. Так я вон что, как же с этим, с нашим Сережкой?

— Откуда я знаю? — рассердился Иван. — Не я прокурор, не нам с тобой разбираться.

— Так оно так, — согласился Гордей Калиныч. — Только это — он все же наш. Вань. Ты не злись, ты вон что, сбегай к Маркычу. Ну, давай, может, я сбегаю. Нельзя своих людей в трату пускать.

— Скоро утро… — И осекся Иван, вспомнив, что вставать ему незачем, идти некуда. Выгнали его. Он теперь хуже безработного.

48

О том, что у Ивана Стрельцова директор пропуск отобрал, Зоя узнала в обеденный перерыв. Минут за пять до сигнала подошел к ней бригадир и сказал примирительно, покаянно:

— Ты вон что, Зойк, ты прости, если я что не так. Ты знай: тебе я вреда не желаю. Я за тебя хоть в огонь.

Зоя знала: Никанор умеет овечкой прикинуться. Запоет таким тенором — в пору пожалеть его. А глянешь нечаянно в глаза — холодные, как у волка.

Оторопь берет, как подумается, что человек такой все же сумеет улестить кого-то, добьется своего и выявится перед слишком доверчивым во всей волчьей сущности. Каково будет человеку, поверившему словам и улыбкам Никанора, пережить обман? К тому же, чего греха таить, была полосочка, когда она сама чуть не поддалась. Может, потому, освободившись теперь от недолгого заблуждения, держала себя с бригадиром резко и вызывающе, как бы мстя ему за ту минутную оплошность, о которой, вполне допустимо, он и не подозревал.

— Чего ты лебезишь? — спросила, подозрительно оглядев Никанора. — Без причин ты расстилаться не будешь.

— Есть причины, — согласился Никанор. — Разговор есть. Деловой. Не, что ты, не то подумала, — ехидненько усмехнувшись, уточнил он. — Я личное на территории завода не устраиваю, о государственных делах потолковать надо. Заказал я щи флотские, гуляши попостнее, по два стакана компоту из сухофруктов и местечко за столиком для двоих. Ну? Заметано?

— Если государственные дела, пойдет и под гуляши, — согласилась Зоя. Ей все думалось: не откроет ли Никанор секрет кронштейнов. И правда, фокус получается с этими кронштейниками. Вроде не шибко торопится Федор, она тоже не из стахановцев, а заработок рекордсменский. Догадывалась, что дело тут нечисто, но одними догадками ничего не поправишь. И вот — дела государственной важности.

Со щами управились молча. Не притрагиваясь к гуляшу, Никанор сказал с каким-то особенным нажимом:

— Доверие нам оказывают. Большое. В масштабах всего завода.

— Мы рады, — тоже отодвинула тарелку Зоя. Такие слова, такую интонацию она услышала от бригадира впервые. Наверно, действительно что-то серьезное.

— Скоро мы будем называться первой бригадой коммунистического труда, — положив обе руки на стол, как бы утверждая эти свои слова, сообщил Никанор ошеломляющее. Если пошутил, то он прямо артист, но видно — сказал на полном серьезе. Обрадовалась было Зоя. А что — кому такое не лестно? Но тут же опомнилась. Никанор Ступак — бригадир первой на заводе бригады коммунистического труда? Нелепее, смешнее ничего не придумать. Никанор Ступак? Со всякими хитрыми кронштейниками, с какими-то и вовсе таинственными махинациями на паях с Мошкарой, наконец, со своим недавним прошлым? Да и никакое оно не прошлое, ибо ничего не прошло из его блатных замашек. Хитрее стал, увертливее, вот и все перемены. И сказала резко, гневно:

— Ты знаешь, ты лучше насчет неба в клеточку. Не твоего репертуара шуточки.

— Я не шучу, — не обиделся, но как-то набычился Никанор. — Начальство предложило, начальство условия выработало, наше дело — принять или не принять. Нас никто не насилует.

— Какое начальство? — в самые зрачки Никанора посмотрела Зоя.

— Большое, — усмехнулся Никанор. Ему было не просто лестно, он безмерно возгордился, что удалось так заинтересовать Зою. — Вот так, девочка. Наверно, мы не самые завалящие, коль они там…

— Да не морочь ты мне голову! — встала Зоя, поняв, что Никанор выложил ей правду. — Они что — с луны свалились? Они… У тебя все?

— Погоди, сядь, — попросил Никанор мягко. — Не все у меня. — И так трагично вздохнул, что Зоя еще пуще насторожилась. — Иван что-то набедокурил. Не перебивай, сам я собьюсь. Краем слышал, толком не понял, но вызвал его директор, взгрел на всю катушку и… пропуск отобрал. Сказал вроде: чтоб ноги твоей на заводе не было.

— И это правда? — звенящим от возмущения голосом спросила Зоя. — А ты знаешь, как она называется? Ты слышал, что за такое бывает?

— А-а, ну, чего ты кипятишься? — горестно улыбнулся бригадир. И опять показалось Зое, что говорит он правду. Да это как же так? Что ж теперь — любая дребедень может быть правдой?

— Я точно не знаю, но Иван какие-то трубы гнилые тайком сварил. Не то на питательной воде сгорел, не то еще на чем. Я в этих трубах не волоку…

Страшно сделалось Зое. Поняла она: Никанор ничего не выдумал. Ивана выгнали, а его — Капусту — бригадиром первой на заводе бригады коммунистического труда. По незнанию, по злому умыслу или еще почему так получилось — не в причинах дело. Ивана выгнали, а Никанора… Ивана выгнали?

— Ты… ты мух наелся? Ах ты, волк новомодный! Да вас, таких… — И задохнулась от негодования. И от страха тоже. Никанор сказал правду. Ну, как есть, так и сказал. Но разве это допустимо? Конечно, такого не будет, но даже на словах… А почему не будет? Кто помешает? Ивана-то выгнали. Выгнали!

«Как же так? Как же так? — повторяла Зоя вопрос, на который не было ответа. — Как же так? — спрашивала, пробегая по цеху, хотя не знала, куда бежит. — Как же так?»

В конторке Захар Корнеевич один. Прикрыла Зоя дверь, перевела дух и спросила:

— Как же так?

— Что? — недобро покосился на нее Захар Корнеевич.

«А что, что… как же так?» — себе задала Зоя все тот же вопрос. Огляделась, подумав было, что ведет себя до неприличия вздорно. Хотела уйти и увидала плакат. Квадратный фанерный щит с краснощеким парнем в центре, правда, на Никанора не похожим, с прической, с белыми зубами, голубоглазый. Но под этим симпатичным парнем очень странная подпись. Точнее, подпись не только под, она вокруг. Как святое сияние, озаряет голубоглазого богатыря.

«Здесь работает первая на нашем заводе бригада коммунистического труда, которую возглавляет лучший сварщик Никанор Савельевич Ступак».

Насмешка? Присундучили, как говорит Генка Топорков, издевательские слова к такому приятному человеку? Зачем? Или это всерьез? Но кто же примет всерьез заведомую издевку? Никанор да еще Савельевич Ступак и вдруг — лучший сварщик. И не в том дело, что год назад Никанор в самом деле бегал с ведерком за электротоком, он так и не освоил хотя бы азы сварочного дела. Он бригадир, он умеет вместо десятка кронштейников оформить наряд на сотенку. Он в тесных отношениях не только с приемщиком Мошкарой, он умеет ладить и с самим начальником цеха товарищем Колывановым. Но при чем тут сварка?

— Вот это! — указала Зоя на плакат. — Как же… это?

— А что вам не нравится? — задал Ступак вполне резонный вопрос.

— Ладно! — решительно вскочила Зоя. Взяла плакат, толкнула ногой дверь и, не успел Захар Корнеевич опомниться, припустилась куда-то, держа плакат перед собой.

Вбежала в буфет. Почему в буфет — сама не могла понять. Наверно, потому, что тут люди. Обеденный перерыв все же. Расталкивая людей, выбралась на середину зальчика, на простор, крикнула тонко и призывно, как бывало, когда продавала пончики:

— Люди-и! Гляньте, что я принесла. Люди! Скажите: что это?

Тихо было с полминуты. И вот голос:

— Эт Никанор нарисован. Только давний, до Магадана.

— Ты где взяла? — громко спросил Ивлев, с трудом выбираясь из тесной очереди у самого прилавка. — Что ты притурила сюда?

— Занимательно! — резюмировал Гриша Погасян, обходя осторожно вокруг плаката. — В Ереване скажи — ишаком обругают.

— Эт чо — ноги вытирать? — спросил Игорь. — Дай-ка! — хотел отнять у Зои плакат. — Геннадий! Неси гвозди, прибьем у порога, а то тут следят кто как хочет.

— Погоди-ка малость, а ну — отступись, — встрял Егор Аниканович Тихий, и это особенно поразило всех. Жорка? В такие дела попер? Это что — теперь жди снега в августе? Но без препирательств освободил Игорь пространство, вопросительно посмотрел на Ивлева, ожидающе — на Жорку.

— Если посмотреть на все такое прочее со стороны, то вполне даже подходящий парень, — указал Егор Аниканович на голубоглазого богатыря. — Почти как я в молодости. Ну а если с других позиций, если по-рабочему глянуть? А? Товарищи? Мы кто здесь? Для чего мы? Чтоб Захару было на кого давай-давай орать? Или как, если на то пошло?

Настоящая речь. Вполне зажигательная. Василий Чуков, и то не утерпел. Качнул головой, усмехнулся, вымолвил не для всех, просто так:

— Шуткует наше любимое.

— Что ты предлагаешь? — спросил Егора Аникановича Ивлев.

— Сейчас, — кивнул ему Тихий. — Зоя, скажи-ка, где ты взяла эту красотищу?

— В конторке, — немного растерявшись, ответила Зоя. Она, честно говоря, не предполагала, что плакат вызовет такой всеобщий и горячий интерес.

— Так вот, — с необычной для него уверенностью закончил Тихий. — Я предлагаю отнести это чудо-юдо туда, где взяли. Поставить на место и посмотреть: хватит ли у кого-нибудь смелости выставить это вон, — пренебрежительно указал на плакат, — для всеобщего обозрения.

— Вот так, — оглядел Игорь молчаливо стоящих людей. — Товарищ Ивлев, вы как думаете?

— Я думаю, что не надо паники, — тихо вымолвил Ивлев. Взял плакат, кивнул Зое и тоже покинул буфетную.

«Вот и все? — совсем растерялась Зоя. — Поговорили — и все? А как же… как же Иван? И плакат этот — они разве не поняли?»

— И дальше что? — остановившись посреди пролета, спросила Ивлева. — Может, правда лучше пончики продавать?

— Может, правда лучше без паники? — спокойно улыбнулся Ивлев. И добавил, остановившись перед дверью в конторку: — Паника — это от беспомощности. Не уходи, я мигом.

В конторке не было никого. Ивлев поставил плакат на место, взял телефонную трубку и, набрав номер, произнес:

— Антон. Дело к тебе. Буду через пять минут. Если с Зоей Порогиной — не возражаешь? — И положил трубку, не дожидаясь ни согласия, ни отказа.

Зоя немного успокоилась, но не видела пока никакого выхода и, не успел Ивлев прикрыть дверь конторки, спросила взволнованно:

— Что с Иваном? Какие трубы? Почему его нет?

— Отвечу по пути, — взял Ивлев девушку под руку. — Да ты не стесняйся, я почти женатик… Ну вот. С Иваном что? Ничего с Иваном. Точно говорю. Дело такое, Зойчик, в драке бывает, что и от тебя им достается, и тебе от них перепадает. На то драка.

— Какая драка?

— Обыкновенная. Ну, не на кулаках, разумеется. Кулаками теперь ничего никому не докажешь. Иван затеял драку. Ты поняла? И ладно, и хорошо. Я лично не сомневаюсь, что одолеет Иван, но не ручаюсь, что ему и еще не влетит…

— Длинно ты говоришь, — запротестовала Зоя. — Когда длинно, то не все понятно. Что с Иваном?

— Хорошо, скажу короче, — согласился Ивлев. — Жив-здоров, чего и нам желает. Тебя такой ответ больше устраивает?

— Такой меня вовсе не устраивает. И вот что, Виктор… не помню твоего отчества, ты не надо, а! Ну… и вообще, — высвободила Зоя руку и пошла чуть поодаль. — Утешать — это, знаешь, на похоронах будешь. Я вот что хочу сказать, — твердо, ультимативно продолжала. — Я сама пойду к Терехову.

— Почему сразу не в горком?

— В горкоме Ивана не знают.

— Довод, — согласно кивнул Ивлев. — Ну а если начать с Колоскова? Не одолеет, вместе двинем к Терехову.

— Ты серьезно?

— Кто шутит такими вещами? Успокойся. Дело не в том, что мы с Иваном друзья, мы с ним в одной упряжке. Мы заодно. Но самое главное: мы не для себя тянем. Это понятно, Зоя, но, видишь ли, не всем выгодно, чтоб мы тянули. Ивана подкусили. Из-за угла. И так бывает. Драка. Но есть тут кое-что такое. Надо разобраться. Это не утешение, что пятна есть и на солнце, это присказка для пятнистых. Ты хотя и зелененькая, но сварщица. Мне поверь, должен Иван видеть пленку расплавленной ржавчины, когда варил те ржавые трубы. Почему не видел? Если видел, почему не придал значения? Вот все, с чем надо разобраться. Все. Но это не так мало.

— А этот плакат? — спросила Зоя, не совсем уразумев доводы насчет Ивана. — Если бы они не верили, что отделались от Ивана насовсем, разве осмелились бы?

— Ты переоцениваешь противника, — улыбнулся Ивлев. И опять взял Зою под руку. — Недооценивать его нельзя, вон на какие штуки способен, но и переоценивать не надо. Рискнули. Но это же правда, что Стрельцовы отработали на нашем заводе больше, чем стоит этот завод. Кому не понятно, объясним. Между прочим, сейчас об этом не надо. Колосков очень даже в курсе. И спокойнее, прошу тебя. Да! Один штришок, — придержал Ивлев Зою у самой лестницы на «голубятню». — Могут сказать: «Зоя Порогина хлопочет за Ивана из личных побуждений». Это я мягко сформулировал, могут и не так, но о том же.

— На что ты намекаешь? — зарделась Зоя.

— Вот видишь, — укоризненно покачал Виктор головой. — Все тебе понятно, а ты задаешь вопросы. Зачем? Чтоб смутить меня? Опять же: зачем? Не смущенный, я боеспособнее, а ты вот… Ладно. Коль так — освобождаю тебя от… щекотливых вопросов и ответов, но после смены жди меня у четвертых. Жди, слышишь!

49

Старенький, может, еще дореволюционный диван на литых львиных ногах, с изрезанными ножом рейками сиденья, со спинкой из новеньких, разноцветно окрашенных брусочков. Стоит посреди крохотного скверика чуть не у самых ворот. Зачем, когда здесь поставлен? Зоя, когда продавала пончики, много раз думала: зачем здесь этот диван? Не видела, чтоб хоть кто-либо хоть на минутку присаживался на него. Даже любители пончиков съедали все на ходу, не замечая этого удобства. И вот — довелось. Самой. Сиди, жди, считай прохожих, а вибрирующий визг воздуходувки все уши продолбил, все внутренности перетряс. Странное место. Пять шагов влево — не так бьет от воздуходувки. Десяток шагов вправо, почти вовсе не ощущается. А там, у дальнего газона, где, бывало, стояла с лотком, почти как ветерок, — чуточку шумит, немножечко бубнит, но совсем не трогает нервы. Может, не случайно диван поставлен именно на этом месте. Если хочешь посидеть, отведай заводской сладости, послушай музыку воздуходувки. Ну а сидеть тут постороннему нет надобности, тут сидеть лишь тем, кого не впускают на завод вместе со всеми. Или — как она вот — кто ждет чего-то важного. А она бьет и бьет и по ушам, и по нервам, ей никакого дела, что живой человек не из железа. Она работает. Она гонит воздух и в отбойные молотки, и в пневмозубила, и в мартены, и бог знает куда еще. Без нее нельзя. Ну а если бы хоть чуточку потише? Не медленнее — тише. Ну, не столько звона и этакой трясучки? Люди есть — вот так же. Коль я работаю, все об этом знайте. И не просто знайте, чувствуйте, да так чувствуйте, чтоб вам ни днем, ни ночью покоя не было. А как же иначе? Иначе не оценят. И гремит, дребезжит, громогласничает. В грудь стучит, речи произносит, нотации читает. Не стерпит, если кто-то не так громко стучит, не поймет, что работа бывает разная. Бывает вовсе даже бесшумная. Ну а если сказать такому прилежному, что от его работы не только польза, но и вред, смертно обидится, в драку полезет. Конечно, есть такие работы, никак нельзя без шума и грюка, но почему от этого должны страдать другие?

Зоя не так остро поставила вопрос. Точнее сказать: она сначала нашла ответ, а потом уж задалась вопросом. Она встала и отошла к дальнему газону. Лучше стоя ждать, чем сидя терпеть. И тут-то вот и пришел отчетливый вопрос: «А если нельзя отойти? Если не имеешь права отходить?»

«Но и там долго не вытерпишь, — посмотрела на монументальный диван дореволюционной конструкции. — Забор поставить? А те, кто по другую сторону забора? Они что — не живые? Но не останавливать же воздуходувку. Получается тот самый круг, из которого нет выхода? И что же — по этому кругу, все по кругу, по кругу, пока хватит терпения, пока не оглохнешь или не сбежишь? Нелепо. Должен быть какой-то выход, если хорошенько поискать. Если нельзя без приемщика, то не обязательно нужен именно Мошкара. Если понадобился плакат, не обязательно с Никанором. Если кто-то научился работать без лишнего стука и шума, спасибо человеку надо сказать, поддержать его, а не искать виноватого. Не нравится, что без грохота? Так вот — садись на тот диван и вникай. Сиди, пока уши не опухнут, пока самого не начнет трясучка колотить. Жестоко? А это не жестоко?..»

— Зойка! — помахал Ивлев рукой, не успев выскочить из проходной. Веселый. Подбежал, сжал локоть, произнес шепотом: — А если мы к Ивану нагрянем? А? Ему там… сама понимаешь. А?

— Чтоб люди потом сказали… Как они там у тебя недавно говорили? — заглянула Зоя в глаза Ивлева. — Туда? — указала в сторону парткома.

— Рано, — развел руками Виктор. — Дела раскрываются довольно неприглядные, торопиться с ними нельзя.

— А Иван пусть сидит дома без пропуска?

— Посидит, не барин.

— Иди сюда, — потянула Зоя Ивлева за руку в сторону чугунного дивана. — Иди, иди!

— Э, нет! — уперся Ивлев. — Ты еще маленькая, вот такая была, когда я знал этот фокус. Да и не намерены мы уклоняться.

— Это к чему? — спросила Зоя, пораженная тем, что диван тот и у нее, и у Виктора, как оказалось, породил одинаковые мысли.

— В прежние времена вон в том домике сидел уполномоченный по найму, — охотно пояснил Ивлев. — Кто не внушал доверия, ну, если не нравился нанимателю, он посылал туда, говорил: жди!.. Сидит, сидит, да и рванет куда глаза глядят.

— Это анекдот?

— А ты у Гордей Калиныча спроси, — посоветовал Ивлев.

— И все же, что сказал Колосков?

— То и сказал. Уклоняться не намерены.

— Что Ивану скажешь?

— Это самое.

— Смутно. А она вон гремит, трясется там… — указала Зоя в сторону проходной.

— А она гремит, — согласился Ивлев, как бы признавая свою вину.

Навстречу, из-за трансформаторной будки, видно давно тут кого-то поджидая, вышла Мария Семеновна. Встала посреди дороги, указала пальцем на Ивлева, выкрикнула, как от нестерпимой боли:

— Ироды! Вы что ж это вытворяете?

— Что случилось, Мария Семеновна? — спросил Ивлев, отстраняя Зою к себе за спину. — Что это вы на меня ополчились?

— Да как же это, почему ж так-то? — спросила Ефимиха, уступая дорогу. — Дите народилось, а отца хотите в каталагу. Сынок. Внучек народился. Арестантов сынок. Сами, значит, живы-хороши, сами под ручку гуляете… Да что ж так-то, чужие мы здесь разве? Стою, стою… Ни души знакомой, как на другой завод, как в другой мир пришла. Нелюди вы! За грош ломаный продали человека! — запричитала в голос и, закрыв лицо руками, шатаясь, как слепая, пошла наискосок через улицу. — Будьте вы прокляты, трижды прокляты. Отныне и вовеки…

— Тетя Маша! — кинулась Зоя вслед. Догнала, взяла под руку. — Да тетя Маша! Разобраться же надо. Нельзя же так: прокляты, прокляты! За что?

— Отца в каталагу хотите, — повиснув на Зоиной руке, обморочно повторяла Мария Семеновна. — А у него сынок… арестантский. А я тут стою, стою и ни живой души. Век тут отгачила, жизнь тут положила, а теперь хуже чужой. Идут, отворачиваются… Нелюди. А это кто с тобой, вроде не знаю.

— Технолог наш. Новый. Ивлев. Он хороший, он разберется…

— Может, зря на него так-то? — с надеждой посмотрела Ефимиха Зое в глаза. — Говоришь: разберется?

— Да, конечно, зря. Вот увидите… — И умолкла Зоя, не выдержав пристального, полного надежды и недоверия взгляда.

«Может, не надо разбираться? — с чувством страха и жалости, не решаясь ни оставить Марию Семеновну, ни идти с нею дальше, приостановилась Зоя. — Может, пусть… кто-нибудь другой разбирается? Ведь он виноват, виноват. И я буду добиваться, чтоб утвердили его вину, чтоб… ребенок, невинный человек с самого рождения нес чужую вину?»

— Вы бы к Ивану сходили, — посоветовала, как бы сваливая с себя непосильное бремя.

— Ходила. А что Иван? Говорит: вы хотите, чтоб я Серегину вину на себя взял? Зачем он так? Разве я зверица какая? Душе больно, вот я что. Лихо мне, тошно. Пойду к Гордею. Хоть поплачу около свово, около вековечного нашего заступника. А вы что — вы нас не знали, мы вам, как вон, как сор на дороге, как трава какая ненужная. Не держи ты меня, сама пойду. Мое горе, мне и нести его. А вы что, вы теперь посторонние. Ток во что послушай: мне тяжко одной биться, вам тоже, если в одиночку, не слаще доведется.

— Да разберемся же, вот честное слово, разберемся! — крикнула Зоя. Постояла, посмотрела вслед сгорбленной женщине и решительно зашагала назад, в сторону парткома. Она пока не знала, что скажет Терехову, за кого и как будет просить, но твердо верила, что Марии Семеновне будет легче, если люди проявят к ней участие. Нельзя же так: она стоит и стоит, а люди идут и идут по своим делам. Дела, дела, дела! Даже если они важные, даже если сверхважные, нельзя, чтоб они угнетали, иссушали, разделяли души людские. Нельзя, нельзя!

50

Окна и двери стрельцовского домика распахнуты настежь. На крылечке обрывок домотканого половичка, на двери — облупившаяся железная трафаретка, видно не один год прослужившая на трансформаторной будке, — устрашающий череп, подпертый двумя скрещенными костями. Дорожка от крыльца к скамейке под тополем чисто подметена. На скамейке — Гордей Калиныч. Отдыхает, опершись на черенок метлы. Приодет по-праздничному. В новенькой сатиновой косоворотке, не утратившей еще ни единой синей искорки на малиновом поле, в широких суконных штанах, таких черных, что глазам больно на них смотреть, а главное — не в традиционных валенках, а в навакшенных сапогах с твердыми, до колен голенищами. Сто сот маленьких солнышек разместились на голенищах. Носки «бульдо» — два зеркала. И ко всему вдобавок — светлый в клетку пиджак, брошенный на край скамьи.

— Привет, дедушка! — громко, как глухому, крикнул Ивлев, остановившись в створе странной калитки. Как в той присказке: дом продали, ворота купили. Для чего калитка, если нет забора? Может, вместо пограничного знака? Дескать, от сих пор начинается нашенская территория.

Не шелохнулся дед. Может, не услышал приветствия, погруженный в свои думы, а то и не захотел общаться. Это с ним тоже бывает. С чужими людьми он не шибко. Пришел, а кто тебя звал?

Подождал Виктор, оглядывая владения, улыбнулся своим выводам, прошел по тоненькой дорожке, стесненной буйной муравой, тщательно вытер ноги о половичок, позвал зычно:

— Эй, на вахте!

— Не кричи, дед смерть как не любит голосистых, — отозвался Иван из каких-то глубин своего странного поместья.

Сняв устрашающую трафаретку, Виктор зашвырнул ее в лопухи, ступил через порог и замер, наткнувшись на грозный окрик:

— Ноги!

— Что… ноги?

— Вытирай!

— Я вытер.

— Э-э, тоже мне! Это вам баловство — такие полы мыть? — Иван грякнул чем-то и где-то, Виктор отступил. Долго и старательно, кряхтя и притопывая, вытирал ноги, пока не услышал: — Хорош, можете входить!

— Ты всех таким гвалтом встречаешь? — спросил Ивлев, во второй раз переступив порог.

— А ты думаешь, это шать-мать полдня тут ворызгаться? Космические наслоения. По нашим залежам запросто можно эпохи сосчитать. Дед очки втирает… Да проходи, проходи.

Судя по голосу, не сказать, чтоб горем убит. Приободрился Ивлев. Честно говоря, в Ивановой беде он видел и частицу своей вины. Он все же технолог, а сыр-бор горел именно по технологическим мотивам. И это хорошо, что Иван не пал духом. Стоит посреди комнаты, как монумент. Босой, штаны закатаны до колен, на воротнике ни единой пуговицы. Чем-то напоминает добра-молодца. Потому тряпка в руке — не тряпка вовсе, а боевая палица. Ахнет сейчас — и конец сказочке.

— Ну и ну! — покачал Ивлев головой. — Химик! Что ж ты потоп устроил? Вода в подпол, подбор гниет. Грибок заведется, рухнет все.

— Пущай на месте гниет, — ответил Иван старой присказкой. — Да не торчи ты бревном в глазу. Вон туда ступай! — указал на табуретку у окна. — Не скалься, сказано, не то полыхну тряпкой по твоей визитке — ни одна химчистка не поможет. Я мигом, тут раз плюнуть осталось. Сиди, дыши. Почитай, если хочешь. Во-он там! — указал тряпкой на книжный шкаф.

Ступая на носки и балансируя руками, Виктор прошел в красный угол, но садиться не захотел. Он — рабочий и сын рабочего, впервые в такой вот квартире. Вырос в стандартных условиях молодежных общежитий, изредка навещал товарищей, перекочевавших в квартирки для молодых специалистов, бывал на квартирах разных начальников, где на старинных коврах спят старые сенбернары или «боксеры». Квартировал почти в таком же домике. Но, как ни странно, впервые ступил в гнездо потомственных рабочих, сохранившее все отпечатки былого. На плечистом комоде, иссеченном глубокими трещинами, — модель мартеновской печи. Работа равняя, филигранная. Над центральной заслонкой надпись старославянской вязью. Прочесть без увеличительного стекла трудно. Да и не в тексте дело. От прадеда осталась, вот что в этой модели. Справа от мартена — семейная фотография в рамке из морских ракушек. Слева — тоже в рамке, Похвальная грамота, как видно, тридцатых годов. Над комодом зеркало, похожее на лист свинца. Тоже в рамке. Рамка выщерблена во многих местах, немного сбочилась. Не пользуется это зеркало особым вниманием. А в святом углу, вместо икон, очень давний, весь в мушиных следах, желтый от старости плакат. Полудугой по верхнему обводу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Усатый рабочий в наглухо застегнутой куртке опускает в красную урну белый листок. В овале, исходящем изо рта рабочего, бегущие вкось и вкривь буковки: «Все, как один, проголосуем за депутатов рабочих и солдатских представителей!»

— Не узнал, да? — спросил Иван, указывая на плакат. — Это ж дед наш. Первый бюллетень опускает за первый наш Совет.

И правда Гордей Калиныч. Точно так. Бравый был. Но что ж это он разместился на иконном месте? А Иван с гордостью сказал. Наверно, любит объяснять, управится — подробнее расскажет.

Ну, да и все. Голо на стенах. Пузатенький книжный шкаф, как незваный гость, притулился в дальнем, в полутемном углу. Иванова койка как-то колченого к стенке приткнулась. Как держится еще? Лет сто, не меньше отслужила Стрельцовым. Прикрыла убожество старческое смятой байковой одеялкой, выставила ухо подушки, к чему-то прислушиваясь. Доживает век. Может, все это — насчет династий — пустые слова? Тянется да тянется однообразная жизнь в таких вот закоулочках, наслаиваются один на один безликие дни и годы, а в результате — династия. Что в этом загадочного, что заманчивого, что похвального? Чем тут гордиться?

«Ну а тут у него что? — распахнул Ивлев дверцы книжного шкафа. — Чье тут? Тоже от дедов-прадедов?»

Две верхних полки плотно уставлены томами Ленина. Интересно, нетронутые стоят или брал их тут кто-нибудь? Вытащил наугад из самой середины, раскрыл. Ого! Закладки недавние. С бисерными надписями. На полях тоже пометки. Тоже недавние. Аккуратные, карандашом, без нажима. Что тут, что? Разное тут, не все понятно. Да не в этом дело, не в этом. Читает человек, вникает. Ну, ну! Поставил том, прицелился, взял тоже наугад со средней полки. Куприн. Рядом — Шекспир, Гете, Пришвин. Поискал глазами, нет, никакой системы. Добывалось в разное время, вставало в шкафу где придется. Да и что тут систематизировать?

На корточках сидеть неудобно. Повернул табуретку набок. Достал с самой нижней полки что-то переплетенное в дерматин. Раскрыл. Гегель. Тоже недавно в руках был. Наверно, дед увлекается. Иван как-то сетовал. Взял тетрадку с обтрепанными углами. Не то дневник, не то какие-то конспекты. То отчетливо, почти каллиграфическим почерком с ровненькими полями, то вкось и вкривь какими-то каракулями. Полистал, хотел сунуть на место. Прощально пробежал глазами фразу и сел поудобнее. Емкая фраза.

«Ничего никому не навязываю, но прошу быть взаимным».

Чье-то изречение? Умозаключение самого Ивана? И дальше:

«Нам часто говорят, что мы идем нетореной дорогой. Это верно лишь по отношению к первым рядам. Остальные двигаются по такой глубокой колее, что из нее не вывернуться и при желании. Это сужает наш кругозор, обрекает на отмирание многие наши качества человека».

Факт, что не изречение. Недостаточно отчетливо для цитаты. Но само по себе интересно.

«Надо спросить: он-то как хотел бы? Цепью идти, как в штыковую атаку? Каждому и самолично изобретать собственное колесо? Нет, не о том тут написано. Не о чем спрашивать. Но… чем же он недоволен? Что у него отмирает?»

Перевернул несколько страниц. Прочитал бегло:

«Наши производственные отношения стоят на трех китах: производительность, качество, дисциплина. Пора подумать о четвертом: духовность человека. Рано или поздно именно этот кит встанет во главе. Пора выращивать красивые души».

«Как это делать? — задал Ивлев вопрос, словно не читал записи неведомо каких лет, но разговаривал с Иваном сейчас. — Ты умеешь, ты знаешь? Этим человечество занято с самой своей колыбели. Этим и теперь заняты…

Проповедь, — сам себя остановил Ивлев. — Но и он хорош. Растить красивые души. Легко сказать. Но… кто же, кто у нас теперь занят именно этим?»

И окликнул:

— Иван.

— Аюшки.

— Ты партгрупорг, почему ты не растишь красивых людей?

— Что, что? А-а-а! Не лез бы ты куда не просят. Уф, черт, легче две смены подряд отработать, чем с этими полами… Насчет красивых ты не понял. Я не о гусарской красоте.

— Не затевай полемики, — попросил Ивлев. — Умойся, переоденься в парадное. К Леониду Марковичу пойдем.

— Не могу, — отказался Иван. — Да и незачем. Гостей жду.

— Каких?

— Эт наше дело. Ты вон что, глянь тот рулончик, — указал на лист ватмана, свернутый трубочкой. — Глянь, не шебурши. Мы, сам знаешь, академий не кончали. А насчет гостей — ты тоже в списке. — И, размахнув дверцы старенького шифоньера, принялся переодеваться.

Развернул Ивлев рулон. Положил на стол, придержал края ладонями. Спросил, в самом деле не поняв что к чему:

— Это что — церковь?

— Коттедж, — уточнил Иван.

— У-ууу! С вестибюлем, с мезонином, с верандой в сад. Мезонин для домового, что ль?

— А библиотека, а гостиная, — как бы похваляясь, добавил Стрельцов. — Оранжерея тоже. Смотри между верандой и вестибюлем.

— Раскатали-и! — покачал Виктор головой. — На кого рассчитан?

— На всю бригаду.

— Не понял. Генку тоже сюда? Чуков, как известно, в трехкомнатную секцию перебирается.

— Тебя пригласим. Сергея в бригаду перетащим.

— Ты не знаешь, где Сергей?

— Ну и что? Выручим. Давно пора его под контроль… — Иван поперхнулся, что-то увидав в окно, засуетился, прыгая на одной ноге. Виктор тоже выглянул, пошире открыв створки. У калитки, положив обе руки на головку столбика, стояла Зоя. Стояла и смотрела куда-то поверх задичавшего шиповника. Дед, кому-то сигналя и перебирая ногами, возвещал громко и сварливо:

— Архаровцы! Слепаки! Легиру добавь, хрому!..

— Во, видал его! — указал Иван на приплясывающего деда. — Я его в дозорные определил, я ему твердо-накрепко, а он… Ну, что ты с ним, хуже ребенка дожился! Попридержи дверь, мне ж еще галстук цеплять, мне ж еще… У-ух, старый!

— Пошла-а, миленькая-а! — победно заорал Гордей Калиныч. — Во как пошла! В самую точку сработали! И-их, архаровцы, жиром вас окати. Давай, ребятки, в самый раз… — И увидел Зою. Шумно выпустил весь пар, обмякло опустился на лавку, потер шею, возвращая мысли к реальной ситуации, произнес вяло: — Вот так оно… сама видишь. Какой я теперь помощник, скажи на милость. А жить-то надо. Вот мы тут… это, ну, это самое, сама знаешь. Иван! Ванька! Ах, проглядел, ну, как же так!

Засиневшие сумерки наливались мягким упругим светом, рожденным в горнилах неутихающих мартенов. Тонким розовым туманом подернулся окоем неба над заокским лесом, запахло, как всегда по утрам, влажным кленовым листом, созревающей антоновкой и дурнопьяном. Наверно, обманутая искусственным рассветом, тонко тренькнула малиновка, обжившая старую яблоню в стрельцовском садике, привстал и зачекал в своем гнезде заботливый Оська. Зоя подошла к деду, присела на край скамьи, взяла шершавую руку, погладила и сказала тихонечко:

— Я и не знала, что отсюда все так здорово видно.

Content

Оглянись на будущее

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50