Элиот Джордж

Мельница на Флоссе

Книга первая

Мальчик и девочка

ГЛАВА I

Внешность дорнкотской мельницы

Пространная равнина; расширившийся Флос мчит свои струи к морю между зеленеющимися берегами; прилив, как страстный любовник, спешит на встречу и в горячем объятии останавливает поток реки. Могучий прилив несет чернеющиеся корабли, нагруженные свежими, душистыми сосновыми досками, округленными мешками с маслянистым семенем, или темным блестящим углем; он несет их вверх к городку Сент-Оггс, который выказывает свои старинные, стрельчатые, красные кровли и широкие наличники верфей, между низким лесистым холмом и окраиною реки, бросая на ее воды нежную пурпуровую тень, при мимолетном блеске февральского солнца. По обеим сторонам тянутся далеко роскошные пажити и полосы черной земли, приготовленные для широколистных кормовых посевов, или слегка расцвеченные нежною зеленью, осенью посеянной, пшеницы. Местами за изгородями подымаются золотистые скирды, в виде ульев, еще оставшиеся от прошедшего года; изгороди везде усажены деревьями, и отдаленные корабли, кажется, подымают свои мачты и распускают паруса между самыми ветвями широко раскинувшейся ясени. У самого краснокровельного города, приток Рипес игриво вливает свои струи в Флос. Как мила эта речка со своею темною, беспрестанно меняющеюся зыбью! Она представляется мне живым собеседником, когда я брожу вдоль берегов и прислушиваюсь к ее тихому, кроткому журчанью – это голос спокойной любви. Я помню эти ветвистые, наклоненные ивы, я помню каменный мост.

Вот и дорнкотская мельница. Я остановлюсь здесь, на мосту, минуту или две, чтоб посмотреть на нее, хотя тучи собираются и уж далеко за полдень. Даже и в это самое время, в исходе февраля, приятно взглянуть на нее: может быть, холодная, сырая погода придает особенную прелесть опрятному, комфортабельному домику, так же старому, как и вязы и каштаны, защищающие его от северного ветра. Река теперь полна воды, высоко стоит в этой маленькой ивовой плантации и заливает на половину муравчатые края огороженной лужайки перед домом. Смотря на полную реку, на яркую мураву, на блестящий зеленый мох, смягчающий темные очерки больших пней и веток, я делаюсь восторженным поклонником сырости и завидую белым уткам, спокойно погружающим свои головы в воду здесь, между ивами, вовсе не думая о том, какую неловкую фигуру они представляют сверху.

Шум воды, стук мельницы наводят сонливую глухоту, которая, по-видимому, еще увеличивает спокойствие целой сцены. Как завеса звуков, они уединяют вас от внешнего мира. Вот загремела огромная крытая телега, возвращающаяся домой с мешками зерна. Честный извозчик думает про свой обед, что он страшно пережарится в печи в такой поздний час; но он не дотронется до него, пока не накормит своих лошадей, сильных, покорных, кротких животных, которые, я воображаю, поглядывают на него с нежным упреком из-под шор, когда он грозно щелкает на них своим бичом, как будто необходима эта угроза. Посмотрите, с какою энергиею подтягивают они плечами на подъеме к мосту: они чуют, что они близко к дому. Взгляните на их большие, косматые ноги, которые, кажется, схватывают за землю, на страдательную силу их шей, согнувшихся под тяжелым ярмом, на могучие мышцы напрягающихся бедр! Охотно послушал бы я, как они станут ржать над своим трудно заработанным кормом; посмотрел бы, как они, освободя свои запотелые шеи от упряжи, погрузят жадные ноздри в грязный пруд. Вот они уже на мосту, быстрым шагом они спускаются вниз, и крытая телега исчезает на повороте за деревьями.

Теперь я опять могу устремить глаза на мельницу и следить за неутомимым колесом, метающим алмазные брызги воды. Эта девочка также смотрит на него; она стоит на одном и том же месте все время с тех пор, как я остановился на мосту. А эта белая дворняжка с коричневыми ушами прыгает и лает, как будто перебраниваясь с колесом; может быть, она ревнует, зачем ее товарищ, в пуховой шляпе, так увлечен его движением. Я полагаю, пора уж конному сотоварищу домой; веселый огонек там должен бы соблазнить его; его красные отливы блещут под серым омрачающимся небом. Пора и мне также снять свои руки с холодного камня парапета моста…

Ах, мои руки в самом деле онемели. Я оперся локтями на мое кресло, мечтая, что я стоял на мосту перед дорнкотскою мельницею, как это и было со мною несколько лет назад, в одно февральское после обеда. Прежде нежели я задремлю, я передам вам о чем разговаривали мистер и мистрис Теливер, сидя у света огня в своей левой гостиной, в то самое после обеда, о котором я мечтал.

ГЛАВА II

Мистер Теливер, хозяин дорнкотской мельницы, объявляет свое решение относительно Тома

– Вы знаете, я хочу, – говорит мистер Теливер: – я хочу дать Тому хорошее воспитание, воспитание, которое потом было бы хлебом ему. Вот о чем я думал, когда повестил, что возьму его из академии к Благовещению. К иванову дню я намерен поместить его, что называется, в хорошую школу. Двух лет в училище было бы довольно, если б я хотел сделать из него мельника или фермера; он видел уже науки более, чем я: все мое ученье, за которое отец платил, было азбука да березовый прут. Но мне хотелось бы, чтоб из Тома вышел ученый; чтоб он знал все штуки этих господ, которые красно говорят да цветисто пишут. Мне он будет большою подмогою в этих процессах, третейских присуждениях и других делах. Я не сделаю из мальчика настоящего адвоката – жаль, чтоб вышел из него мерзавец – а так, инженера или землемера, или аукционера и оценщика, в роде Райлэ; словом, подготовить к доброму занятию, где все прибыль и нет расходов; разве на толстую часовую цепочку да высокий табурет. Все они одно и все они, сдается мне, сродни адвокату. Райлэ прямо смотрит в глаза Иакему, как кошки глядят друг на друга. Он нисколько не боится его.

Мистер Теливер говорил это своей жене, белокурой, Благообразной женщине, в чепчике, в виде веера (страшно подумать, как давно перестали носить эти чепчики; они должны скоро опять войти в моду. В то время, когда мистрис Теливер была почти сорока лет, они только что появились в Сент-Оггсе, и их считали восхитительными).

– Пожалуй, мистер Теливер, вы знаете лучше; я ничего не смею сказать против. Но не лучше ли будет приказать зарезать пару куриц и пригласить на будущей неделе к обеду теток и дядей: вы бы послушали, что на это скажет сестра Глег и сестра Пулет? А у нас, кстати, есть и пара куриц, которых пора убить.

– Если угодно, можете перерезать хоть всех куриц на дворе, но я не стану спрашивать ни у тетки, ни у дяди, что мне делать с моим собственным мальчиком, – сказал мистер Теливер надменно.

– Дорогой мой! – сказала мистрис Теливер, пораженная этою кровожадною риторикою, – как это вы можете так говорить мистер Теливер? Но эта ваша манера всегда с таким неуважением отзываться о моей родне; а сестра Глег сваливает всю вину на меня, когда я ни в чем неповинна, как ребенок во чреве матери. Слышал ли кто-нибудь, чтоб я жаловалась, будто мои дети несчастливы от того, что их тетки и дяди могут жить независимо. Но если Том должен идти в новую школу, так отдайте его в такую школу, где бы я могла мыть и чинить его белье; а то все равно, носи он полотняные или каленкоровые рубашки, они будут так же желты, побывая раз шесть в стирке, и потом с бельем я могу послать мальчику пряник, или пирог со свининою, или яблочко; от лишнего куска с ним ничего не сделается. Господь его благослови, если его даже и не станут морить с голоду. Слава Богу, мои дети могут есть сколько угодно.

– Хорошо, хорошо, мы не отправим его далеко, если остальное придется, – сказал мистер Теливер. – Но и вы не подбрасываете камень под колесо с вашею стиркою, если мы не найдем школы поближе. Вот, Бесси, один порок за вами: увидите вы палку на дороге, вам вечно думается, будто нет и возможности перешагнуть через нее. Не дали же вы мне нанять хорошего извозчика, потому что у него была родинка на лице.

– Дорогой мой! – сказала мистрис Теливер с кротким удивлением, – когда это я не возлюбила человека оттого, что у него была родинка на лице? Право, родинки-то мне еще нравятся; у моего брата, что умер, была родинка на лбу. Не могу припомнить, мистер Теливер, когда предлагали вы нанять извозчика с родинкою. Был у нас Джон Гибс, у него на лице не было родинки и я настаивала еще, чтоб вы наняли его и вы его наняли; и не умри он от воспаления – мы еще доктору Тернбулу заплатили за леченье – он бы и теперь возил вашу телегу. Разве была у него родинка, где и невидно, да как же мне это знать, мистер Теливер?

– Нет, нет Бесси, не про родинку я думал, что-то другое было у меня в голове… да все равно. Ах! трудное дело говорить. Я думаю теперь, как найти школу-то настоящую, куда отдать Тома, а то меня, пожалуй, подденут, как с академиею. С академиями не хочу иметь никакого дела; какая бы ни была эта школа, куда я отдам Тома, только это не будет академия, это будет место, где ребята занимаются чем-нибудь другим, кроме чищенья сапог и выкапыванья картофеля. Трудная необыкновенно штука выбрать школу.

Мистер Теливер остановился на минуту и заложил обе руки в карман своих панталон, как будто он надеялся найти в них какое-нибудь внушение. По-видимому, он не ошибся в расчете, потому что он тут же прибавил:

– Знаю, что мне делать, поговорю об этом с Райлэ; завтра он приедет для третейского решение о плотине.

– Что ж, мистер Теливер, я выдала простыни для лучшей постели. Касия взяла их повесить к огню. Это не лучшие простыни, но они достаточно хороши, чтоб спать на них кому вам угодно; а уж эти голландского полотна простыни, право, раскаиваюсь, что купила их; пригодятся они только, как нас выложат на стол. Умирайте хоть завтра, мистер Теливер, они выкатаны превосходно, совсем готовы и пахнут лавандой, так что любо в них лежать. Они в левом углу, в большом дубовом ларце с бельем, и никому не доверю я и вынуть-то их.

Произнося эту последнюю фразу, мистрис Теливер вынула из своего кармана блестящую связку ключей и выбрала один из них, потирая его между пальцами и смотря с кроткою улыбкою на огонь. Если б мистер Теливер был человек подозрительный, то он мог бы подумать, что она нарочно вынула ключ, как бы предчувствуя в своем воображении минуту, когда действительно понадобится достать лучшие голландские простыни для его окончательного успокоение. По счастью, он был не таков; его подозрение возбуждались только когда дело шло о его праве на силу воды; кроме того, он имел супружескую привычку не слушать слишком пристально, и, назвав Райлэ, он по-видимому был очень занят ощупываньем своих шерстяных чулок.

– Я думаю, я напал на дело, Бесси, – заметил он после короткого молчание: – Райлэ именно такой человек, который должен знать какую-нибудь школу; он учился сам и бывает во всяких местах и для третейского решения и для оценки и прочее. Завтра вечером, как дело покончим, у нас будет время потолковать. Знаете, я хочу из Тома сделать такого же человека, как Райлэ, который говорил бы как по писанному и знал бы бездну таких слов, что по себе ничего не значат: закон никак не ухватится за них; да и дело-то также узнал бы основательно.

– Пожалуй, – сказала мистрис Теливер: – я не прочь, чтоб мальчика воспитали, чтоб он и говорил порядочно, и знал все, и ходил откинув сипну назад и зачесал себе хохол. Только эти краснобаи из больших городов носят все почти манишки; истаскают до нитки жабо, да потом и закрывают его тряпичкой. Я знаю, Райлэ это делает. И потом, если Том переедет жит в Медпорт, у него, как и у Райлэ, будет дом с такою кухнею, что в ней повернуться нельзя и никогда не достанет он себе свежего яйца к завтраку, и спать-то будет в третьем или четвертом этаже – почем знать, и до смерти сгорит прежде, чем сойти-то вниз успеет.

– Нет, нет, – сказал мистер Теливер, – у меня и в голове не было, чтоб он переехал в Медпорт: я разумею, чтоб он открыл свою контору здесь, в Сент-Оггсе, возле нас, и жил бы дома. Но, продолжал мистер Теливер, после короткой паузы: – и чего я боюсь – с головою Тома не сделаешь ловкого парня. Сдается мне, что он плутоват. В вашу родню пошел он, Бесси.

– Да, что правда, то правда, – сказала мистрис Теливер, хватаясь только за последнее предложение без всякой связи: – и любит так солоно есть, совершенно как мой брат и мой отец.

– Жаль, однако ж, – сказал мистер Теливер: – что малец, а не девочка, пошел по матери. Вот чем худо перекрещивать породы: не рассчитаешь точно, что из этого выйдет. Девчонка вышла в меня; она вдвое острее Тома. Боюсь, слишком остра для женщины, продолжал мистер Теливер, сомнительно покачивая головою со стороны на сторону. – Беды нет, пока она мала; но чересчур острая женщина не лучше длиннохвостой овцы, ради остроты никто за нее дороже не даст.

– Да, беда еще, пока она и мала, мистер Теливер: – вся эта острота выходит только в шалостях. Ума не приложу, как сделать, чтоб она хоть два часа проносила чистый передник. И теперь вы меня надоумили, продолжала мистрис Теливер, вставая и подходя к окошку. – Не знаю, где она теперь, а ведь уж пора и чай пить. Так и думала: бродит себе взад и вперед у воды, как дикарка. Упадет она в нее когда-нибудь.

Мистрис Теливер сильно постучала в окно, поманила и покачала головою, повторив этот процесс несколько раз, прежде нежели она возвратилась к своему креслу.

– Говорите вы про остроту, мистер Теливер, – заметила она, садясь: – а я уверена, ребенок глуп во многом. Пошлю ее наверх за чем-нибудь – она забудет, зачем пошла, сядет на пол да и примется заплетать волосы и поет про себя, словно сумасшедшая, а я все время жду ее внизу. Слава Богу! в моей родне этого никогда не бывало. Да у нее темная кожа, как у мулатки. Это тоже не в мою родню. Не люблю роптать на Провидение, а тяжело, что у меня всего одна дочь, да и та уродилась полудурьей.

– Пустяки! – сказал мистер Теливер: – она прямая, черноглазая девчонка, какую только пожелать можно всякому. Не знаю, в чем она отстала от других детей, а читает не хуже самого священника.

– Волосы-то у нее не вьются, что я с ними ни делаю; и бесится она, если завью их в бумажки, и никак не принудишь ее смирно стоять, чтоб припечь их щипцами.

– Так обстричь ее, обстричь под гребенку, – сказал отец вспыльчиво.

– Как это вы только можете так говорить, мистер Теливер! Она девочка большая, ей пошел уже десятый год, и высока она, не по летам, нельзя обстричь ее волос. У ее двоюродной сестры, Люси, локоны кругом и каждый волосок на месте. Право, зависть берет, что у моей сестры Дин такой красивый ребенок; я уверена, Люси более пошла в меня, нежели мое собственное детище.

– Мого, Мого! – продолжала мать полуласковым, полураздраженным тоном, когда эта ошибка природы вошла в комнату: – сколько раз мне говорить вам, чтоб вы не подходили близко к воде? упадете в нее когда-нибудь да утоните, и станете потом жалеть, что не слушались матери.

Волосы Магги, когда она сняла свою шляпу, печально подтверждали обвинение ее матери. Мистрис Теливер, желая, чтоб у ее дочери была кудрявая головка, как у других детей, обстригала волосы слишком коротко спереди, так что их невозможно было заложить за уши; они обыкновенно стояли торчмя, когда их вынимали из папильоток, и Магги беспрестанно встряхивала головою, как шотландская пони, чтоб ее тяжелые, темные локоны не лезли в ее блестящие черные глаза.

– О! Боже мой, Боже мой! о чем это вы думаете Магги? бросили вашу шляпу здесь! Возьмите ее наверх… Вот умная девочка! да пригладьте ваши волосы, наденьте другой передник, да перемените башмаки, да придите назад, принимайтесь за ваше лоскутное одеяло, как барышня.

– Ах, мать! – сказала Магги с сердцем: – не хочу я работать над моим лоскутным одеялом.

– Как! не хотите работать одеяла для вашей тетки Глег?

– Это такая глупая работа, – сказала Магги, встряхивая свою гриву: – рвать кусок на лоскутки и потом сшивать их. И не хочу я ничего работать для моей тетки Глег: не люблю я ее.

Магги уходит и тащит за собою шляпку за ленту, между тем, как мистер Теливер хохочет.

– Удивляюсь я вам, чему тут смеяться, мистер Теливер? – сказала мать с некоторым раздражением. – Вы еще поблажаете ее упрямству; а тетка все говорит, что я ее балую.

Мистрис Теливер была, что называется, доброго нрава; еще грудным ребенком, никогда она не плакала, разве только от голода, и с самой колыбели осталась здоровою, полною и немного туповатою блондинкою; короче: в отношении красоты и любезности, это был цветок в семействе. Но молоко и кротость не улучшаются от долгого хранения; и когда они немножко прокиснут, молодые желудки не переваривают их. Часто я спрашивал себя: сохраняли ли эти белесоватые мадонны Рафаэля с несколько глуповатым выражением свою невозмутимую кротость, когда подрастали их сильные ребята? Я думаю, нередко вырывались у них слабые упреки и они становились более и более раздражительными, когда эти упреки не имели своего действия.

ГЛАВА III

Мистер Райлэ дает свой совет насчет школы для Тома

Джентльмен в широком белом галстуке и жабо, который пьет так любезно грог с своим добрым другом Теливер, есть истинно мистер Райлэ, господин с восковым цветом лица, жирными руками, слишком хорошо воспитанный для акциона ста и оценщика, но довольно великодушный с своими простыми, гостеприимными деревенскими знакомыми, которых он называл людьми Старого Завета.

Разговор остановился. Мистер Теливер не без особенной причины удержался от повторение в седьмой раз, как ловко Райлэ осадил Дикса, как Уокему натянули нос раз в жизни; теперь, когда дело с плотиною было порешено третейским присуждением, и что не было бы вовсе и спору о высоте воды, если б все были людьми порядочными, и старый Гари (Черт.) не создавал бы адвокатов; Мистер Теливер во всех отношениях держался старинных мнений, по преданию, перешедших от дедов; в одном или двух пунктах он доверял своему собственному разумению и дошел до некоторых очень проблематических заключений, между прочим, что крысы – хлебный червь и адвокаты были твореньями старого Гари. К-несчастью, некому было сказать ему, что это был тайный манихеизм, иначе он, может быть, увидел бы свое заблуждение. Но сегодня, очевидно, доброе начало торжествовало. Мистер Теливер сделал себе грог покрепче обыкновенного и для человека, у которого, можно было подумать, лежало в банке несколько сотен фунтов стерлингов без употребления; он был, следовательно, неосторожен, высказывая свое высокое удивление к талантам своего приятеля.

Но плотина была такой предмет для разговора, который можно было остановить на время и потом приняться за него на том же самом пункте; а вы знаете, мистера Теливера занимал еще другой вопрос, о котором ему нужно было посоветоваться с Райлэ. Но этой-то особенной причине он замолчал на короткое время, за последним глотком и, в размышлении, начал потирать свои колени. Он не был способен к быстрым переходам. «Свет этот такая запутанная штука» говаривал он: «погонишь телегу, со спехом, как раз опрокинешь ее на повороте». Мистер Райлэ, между тем, не обнаруживал нетерпение. Зачем? Даже Готспер (Генрих Перси Готспер, одно из действующих лиц в первой части «Короля Генриха IV» трагедии Шекспира.), можно полагать, вероятно, сидел бы терпеливо в своих туфлях у светлого огонька, набивая нос табаком и потягивая даровой грог.

– Сидит у меня одна вещь в голове… – сказал наконец мистер Теливер несколько тише обыкновенного, повернув голову и смотря пристально на своего собеседника.

– А! – сказал мистер Райлэ с тоном кроткого участия.

Это был человек с тяжелыми восковыми веками и высокими бронями, который всегда смотрел одинаково, при всевозможных обстоятельствах. Эта неподвижность лица и привычка нюхать табак перед каждым ответом совершенно придавали ему характер оракула в глазах мистера Теливера.

– Это такая особенная вещь, продолжал он: – про моего мальчика Тома.

При звуке этого имени Магги, сидевшая на низенькой скамеечке, у огня, с большою книгою на коленях, отряхнула назад свои густые волосы и посмотрела с любопытством. Немногие звуки пробудили бы Магги, когда она задумывалась над своею книгою; но имя Тома в этом случае действовало не хуже самого пронзительного свистка: в одну минуту она была настороже со своими блестящими глазами, как шотландская такса, подозревавшая беду и решившаяся, во всяком случае, броситься на каждого, кто грозит этою бедою Тому.

– Видите, надо мне поместить его в новую школу к Иванову дню, – сказал мистер Теливер: – в Благовещение он оставляет академию. Пусть его погуляет три месяца, но потом я хочу его отправить в хорошую, что называется, школу, где из него сделают ученого.

– Да, – сказал мистер Райлэ: – никакие выгоды не сравнятся с хорошим воспитанием. Не то, прибавил он с вежливым намеком: – не то, чтоб человек не мог быть отличным мельником, или фермером и ловким, разумным малым в торговле без помощи науки.

– Я с вами согласен, – сказал мистер Теливер, подмигивая и покачивая головою на одну сторону. – Но дело в том, что я не хочу видеть Тома мельником и фермером: мне это не по нраву. Помилуйте, сделаю я его мельником и фермером – он и будет только выжидать, как бы поскорее забрать в свои руки мельницу и землю, да намекать мне, что мне уже пора отдыхать и думать о смерти! Нет, нет, видал я это довольно на других сыновьях. Сниму свой кафтан, когда впрямь придется залечь в могилу. Тому я дам воспитание да устрою для него дело, чтоб он сам свил себе гнездо, а не выживал бы меня из моего. Довольно будет с него, если оно ему достанется, когда я умру. Не позволю себя кормить с ложечки, пока зубы целы.

Очевидно, это была чувствительная струна у мистера Теливера, и сила, придавшая необыкновенную быстроту и выражение его речи, еще обнаруживалась, в продолжение нескольких минут, в грозном покачивании головы и в порывистых «нет, нет», которыми, заключилось его ворчанье.

Магги пристально следила за этими признаками гнева, которые задевали ее за живое. Очевидно, подозревали, что Том был способен выгнать своего отца и опозорить себя пороками. Этого уже невозможно было вынести; Магги спрыгнула с своей скамейки, забыв про свою тяжелую книгу, которая с шумом упала у камина, и, подойдя между коленями отца, – сказала, плача от негодование:

– Отец, Том никогда не будет вам худым сыном – я знаю, что он не будет.

Мистрис Теливер не было в комнате (она смотрела за приготовлением ужина), и сердце мистера Теливера было тронуто; Магги, поэтому, никто не бранил за книгу. Мистер Райдэ спокойно поднял ее и стал рассматривать, между тем, как отец хохотал с некоторым выражением нежности на его суровом лице и ласково трепал свою девочку по спине, держа ее за руки между коленями.

– Как, нельзя худо говорить про Тома? Э!.. – сказал мистер Теливер, смотря на Магги прищуренными глазами, потом обращаясь к мистеру Райлэ, он прибавил тихим голосом, как будто Магги не могла расслушать:

– Она пони мает, как нельзя лучше все, о чем говорят. Послушали бы вы, как она читает: так и режет, будто все знает наперед, и всегда за своею книгою. Нехорошо, нехорошо, продолжал мистер Теливер печально, сдерживая эту предосудительную, по его мнению, гордость: – женщине не для чего быть такой способной: не доведет это до добра – я уверен. Помилуй Господи! здесь гордость снова взяла свое: она читает книги и пони мает их лучше многих больших.

Щеки Магги зарделись от волнения. Она думала: теперь мистер Райлэ почувствует к ней уважение; очевидно, до сих пор, он не обращал на нее никакого внимания.

Мистер Райлэ перевертывал страницы книга; она ничего не могла прочесть на его лице с высокими бровями; но вот он посмотрел на нее и сказал:

– Пожалуйте-ка, скажите мне что-нибудь про эту книгу; вот и картинки: что они представляют, рассказывайте.

Магги, покраснев до ушей подошла, однако ж, без принуждения подошла к мистеру Райлэ и взглянула на книгу: потом, с жадностью схватив ее за угол и отряхнув назад свою гриву, она – сказала:

– О! я расскажу вам, что здесь представлено. Это ужасная картинка – неправда ли? Но меня так и тянет к ней. Это – старуха в воде – колдунья, ее бросили в воду, чтоб узнать колдунья ли она; поплывет она – колдунья, а потонет и умрет – ну, так она невинна и просто себе бедная, полоумная старуха. Но какая же ей от того будет польза, если она потонет? Разве, я полагаю, она пойдет на небо и Бог вознаградит ее. А этот ужасный кузнец, который стоит подбоченившись и хохочет – о! неправда, ли какой он урод? Я вам скажу, кто он такой. Это на самом деле черт (голос Магги сделался громче и выразительнее), а не кузнец; потому что черт принимает форму злых людей и ходит везде и наущает людей делать худое, и чаще всего является он в форме худого человека, потому, знаете, если б люди видели, что он черт, так они убежали бы от него и он не мог бы заставить их делать, что ему угодно.

Мистер Теливер внимал с немым удивлением объяснению Магги.

– Что это за книга? – воскликнул он, наконец.

– История черта Даниэля Дефо, книга совсем не для ребенка, – сказал мистер Райлэ. – Как она попалась между вашими книгами. Теливер?

Магги, казалось, была огорчена и обескуражена.

– Это одна из книг, – сказал ее отец: – которые я купил на распродаже вещей Портриджа. Все они были в одинаковых переплетах; переплет, видите, хороший: я и думал все это книга хорошие. Между ними вот «Благочестивая жизнь и смерть Иеремии Тейлора»; я читаю ее часто по воскресеньям (мистер Теливер чувствовал некоторую привязанность к этому великому писателю, потому что его имя было Иеремия). Там их много; большая часть проповеди, я полагаю; но у всех у них переплет одинаковый, я и думал, что все они по одному образцу. Но, видно, по наружности судить нельзя. Такой это, право, мудреный свет!

– Ну, – сказал мистер Райлэ покровительствующим тоном, гладя Магги по голове: – советую вам отложить в сторону историю черта да читать какую-нибудь хорошую книгу. Разве нет у вас книг получше?

– О, да, – сказала Магги, оживленная несколько желанием доказать разнообразие своей начитанности: – я знаю, что эту книгу нехорошо читать; но я люблю картинки, и сама из моей головы придумываю к ним истории. А у меня есть еще эзоповы басни, книжка про кенгуру и разные разности, «Похождение Странника»…

– А вот прекрасная книга! – сказал мистер Райлэ, – лучше ее и не найдете.

– Да, но в ней также много говорится про черта, – сказала Магги с торжеством. – Я покажу вам его изображение в его настоящем виде, как сражался он с христианином.

Магги в одну минуту побежала в угол, вспрыгнула на стул, достала из маленького шкафчика с Книгами старый, затасканный экземпляр Беньяна, который сейчас же открылся, без дальнейшего искание на желаемой картонке.

– Вот он! – сказала она, возвращаясь к мистеру Райлэ. – Том мне его раскрасил, когда он был дома, на праздниках. Вы видите: тело все черное, а глаза красные, как огонь, потому что внутри он весь из огня, который так светится в глазах его.

– Ступай, ступай! – сказал сердито мистер Телннер, которому уже не нравились эти свободные замечание о наружности существа довольно могущественного, чтоб создать адвокатов: – закрой книгу и довольно этой болтовни. Так я и думал: ребенок добру не научится из этих книг. Ступай, ступай! посмотри, что делает мать?

Магги закрыла сейчас же книгу, чувствуя упрек, но, не желая идти за матерью, она поместилась в темном углу за креслом отца и принялась нянчить куклу, к которой она чувствовала необыкновенную нежность в отсутствие Тома, и, пренебрегая ее туалетом, осыпала ее такими жаркими поцелуями, что ее восковые щеки были очень нездорового цвета лица.

– Слышали вы что-нибудь подобное? – сказал мистер Теливер, когда Maгги удалилась. – Жаль только, что она не мальчик, да она была бы по плечу любому адвокату. Удивительная вещь! Здесь он понизил свой голос. – Я выбрал мать; потому что она была не слишком остра и, так себе, хорошенькая бабенка, я из семьи хозяйственной; выбрал-то я ее между сестрами нарочно, потому что она была туповата. Я не таковский, чтоб мне указывали в моем собственном доме. Но видите, если сам мужик с головою, так и не знаешь кому эта голова достанется, и добрая, простая баба народит вам мальчиков-болванов да вострух-девчонок, как будто свет пошел наизворот. Необыкновенно-мудреная это вещь!

Серьезность изменила мистеру Райлэ, и он затрясся несколько, набивая себе нос табаком, прежде, нежели он мог выговорить.

– Но, ведь, ваш малый не глуп: я видел его, как я был здесь в последний раз, он так еще славно справлял себе удочку…

– Пожалуй, он не глуп, знает и поле; есть у него и здравый смысл; вещи у него не валятся из рук. Язык-то у него, видите, не остер, читает плохо; книг терпеть не может и пишет, говорят мне, неправильно, а уж как дик при чужих! и никогда не услышите вы от него такого острого слова, как от этой девочки. Теперь, хочу я послать его в такую школу, где бы развязали ему язык да сделали бы из него лихого малого. Хочу, чтоб мой сын был под стать этим удальцам, которые обогнали меня со своим учением. Не то, чтоб я не видал дела и не сумел отстоять своего, если б мир остался таким, каким создал его Бог; но все вещи так перевернулись и зовут их такими неразумными словами, которые вовсе и не похожи на них, что я право часто и очень часто попадаюсь впросак. Все таким вьюном извивается, что чем вы прямее, тем мудренее оно кажемся вам.

Мистер Теливер выпил глоток, медленно проглотил его и печально покачал головою, как будто представляя собою истину, что совершенно-здоровый рассудок плохо уживается в этом безумном свете.

– Вы совершенно в этом справедливы, Теливер, – сказал мистер Райлэ. – Лучше истратить сотню или две на воспитание вашего сына, нежели их оставить ему в вашем завещании. Я знаю, будь у меня сын, я старался бы сделать для него то же самое, хотя – Богу известно, Теливер – я не имею вашего наличного капитала; у меня дом полон дочерей.

– Теперь, с вашего позволение, вы знаете школу, которая придется именно для моего Тома, – сказал мистер Теливер, нисколько не смущаясь симпатиею к мистеру Райлэ в недостаточности его наличного капитала.

Мистер Райлэ понюхал табаку, оставляя мистера Теливера в недоумении своим молчанием прежде, нежели он сказал:

– Я знаю удивительный случай для человека, с деньгами, как вы, Теливер. Дело в том: я не посоветую ни одному моему приятелю отдать своего сына в настоящую школу, если есть средства выбрать что-нибудь получше. Если кто хочет доставить своему сыну высшее образование и воспитание, и в таком месте, где он был бы товарищем своего учителя, а учитель этот – молодец первой рули, то я знаю такого человека. Я этого случаю не назову каждому; я не думаю, чтоб каждый успел и добиться его, если б попробовал; но вам-то я скажу про него, мистер Теливер, между нами.

Пристальный и испытующий взгляд, с которым мистер Теливер наблюдал лицо своего приятеля, горел любопытством.

– Ну, послушаем теперь, – сказал он, располагаясь в своем кресле с снисходительным видом человека, которого удостаивают каким-нибудь важным сообщением.

– Он оксфордский молодец, – сказал мистер Райлэ назидательно, закрывая рот и смотря на мистера Теливера, чтоб подметить действие этого интересного известия.

– Как, священник! – сказал мистер Теливер сомнительно.

– Да, и магистр. Епископ, я слышал, высокого о нем мнение: как же, епископ дал еще ему место.

– А? – сказал мистер Теливер, которому все казалось удивительным в этих незнакомых ему вещах. – Да что же ему в Томе?

– Как что? дело в том: он охотник учить и желал бы продолжать свои ученые занятия; а священнику, с его приходскими обязанностями, мало для этого случая. Он ищет взять к себе одного или двух мальчиков, чтоб даром у него не пропадало время. Мальчики-то будут у него как родные; лучше для них и придумать нельзя, да и всегда на глазах у Стеллинга.

– Думаете вы, будут мальчику давать пудинг два раза? – сказала мистрис Теливер, занявшая снова свое место. – Такого еще охотника до пудингов и не бывало: да мальчик-то и растет: ведь страшно подумать, если станут его морить с голоду.

– А какую плату он потребует? – сказал мистер Теливер, который чуял, что услуга этого удивительного магистра будет стоить высокой цены.

– Пожалуй, я знаю священника, который просит полтораста за своих младших воспитанников; и этого человека сравнить нельзя с Стеллингом. «Я знаю, один большой человек в Оксфорде (говорил Стеллинг) мог бы добиться высших ученых звании, если б он захотел; но университетские почести не прельщают его; он человек спокойный – шума не любит».

– Ах, оно и лучше, гораздо лучше, – сказал мистер Теливер: – да полтораста – цена необыкновенная. Я никогда и не думал дать столько.

– Хорошее воспитание, позвольте мне сказать вам, Теливер – за эту цену просто даром; но Стеллинг очень умерен в своих условиях: он человек нежадный. Я не сомневаюсь, за вашего мальчика, он возьмет сто; а за такую цену не достанете другого священника. Хотите, я напишу об этом?

Мистер Теливер потирал свои колени и смотрел, в размышлении, на ковер.

– Да он, может быть, холостяк, – заметила мистрис Теливер в промежутке: – я плохого мнение об экономках. Вот, у моего брата (он уже давно отправился) была экономка; что ж? из лучшей перины она вынула половину пуха да и спустила его на сторону. А уж сколько она потаскала белья, так уж я, право, и не умею вам и сказать! Звали ее Стот. Сердце мое не потерпит, чтоб отправить Тома туда, где есть экономка, и надеюсь и вы, мистер Теливер, не захотите этого.

– На этот счет вы можете быть спокойны, мистрис Теливер, – сказал мистер Райлэ. – Стеллинг женат на хорошенькой, добренькой бабочке; лучшей жены никому пожелать нельзя; добрее души не встретите на свете: я знаю хорошо ее семейство. У нее такой же цвет лица, как у вас, и ваши светлые, кудрявые волосы; она из хорошей семьи в Медпорте; и не всякое предложение было бы там принято. Да этаких людей, как Стеллинг, не встречаете же вы каждый день: он человек разборчивый и не бросится на всякое знакомство. Впрочем, я думаю, он не станет противиться, чтоб взять вашего сына. Я думаю, он не станет противиться, если я ему представлю.

– Не знаю, что может он иметь против мальчика, – сказала мистрис Теливер с оскорбительным самолюбием матери. – Кожа у него такая здоровая и свежая, хоть кому пожелать.

– Но одна вещь пришла мне теперь на мысль, – сказал мистер Теливер, поворачивая голову на сторону и посматривая на мистера Райлэ, после продолжительного созерцание ковра: – не слишком ли учен священник, чтоб образовать из мальчика делового человека? Я того мнение о попах: ученость их так глубока, что ее и не завидишь; я не этого хочу для Тома. Я хочу, чтоб он знал цифирю, писал, как по-печатному, дело бы разом увидел, да знал бы, что у людей-то на уме, да как передать вещь словами, к которым привязаться нельзя – вот это-то дело особенное! заключил мистер Теливер, покачивая головою: – чтоб передать человеку, что вы думаете, не платя за то.

– Ах, мой любезный Теливер! – сказал мистер Райлэ: – вы совершенно ошибочно судите о духовенстве. Все лучшие учители из духовных; а которые не из духовных, так это уж дрянь.

– Да, в роде Якобса, в академии, прервал мистер Теливер.

– Разумеется, люди, которым не удалось в других занятиях. Теперь, священник – джентльмен и по занятию и по воспитанию и, кроме того, он знает, как образовать основательно мальчика и приготовить его так, чтоб он мог с честью выступить на какое угодно поприще. Конечно, есть священники, которые только люди книжные; но, положитесь на меня, Стеллинг не из таких: у него глаза на все открыты, позвольте мне вам сказать. Намекните ему только – и того довольно. Теперь вы – заметили про вычисление; скажите только Стеллингу: «Я хочу, чтоб мой сын был совершенным арифметчиком», а остальное можете ему предоставить.

Мистер Райлэ остановился на минуту, между тем, мистер Теливер, совершенно-убежденный в достоинстве духовного наставничества, готовился внутренне, как он скажет мистеру Стеллингу: «Хочу, чтоб мой сын знал арифметику».

– Видите, мой любезный Теливер, продолжал мистер Райлэ: – когда вы имеете дело с совершенно-воспитанным человеком, каков Стеллинг, он возьмется учить, чему хотите. Если работник знает, как владеть своим инструментом, то он сделает одинаково хорошо и раму, и дверь.

– Что правда, то правда, – сказал мистер Теливер, окончательно убежденный, что духовные должны быть лучшие учители.

– Пожалуй, я скажу вам, что я сделаю для вас, объявил мистер Райлэ: – это я сделаю не для всякого. Я повидаюсь с тестем Стеллинга, или напишу ему несколько строчек, когда вернусь в Брассиг, и скажу, что вы желаете поместить своего мальчика к его зятю. Стеллинг напишет вам тогда и изложит свои условия.

– Да ведь это еще не к спеху – не так ли? – сказала мистрис Теливер: – надеюсь, мистер Теливер, вы не пожелаете, чтоб Том поступил в свою новую школу прежде Иванова дня. Он начал в академии с Благовещения: видите, много вышло из этого добра.

– Эй, Бэсси! не вари пива на Михайлов-день из худого солода: плохой выйдет запас, – сказал мистер Теливер, подмигивая и улыбаясь мистеру Райлэ с естественною гордостью человека, которого милая супруга была заметно ниже его по уму. – Но что правда, то правда: время еще терпит. Здесь вы напали на дело, Бэсси.

– А лучше не откладывать бы далеко, – сказал мистер Райлэ спокойно. – Стеллинг может получить предложение от других; а я знаю, он не возьмет более двух или трех нахлебников, да и то едва ли. Будь я на вашем месте, я бы разом сговорился с Стеллингом. Нет необходимости отдавать мальчика прежде Иванова-дня, но я был бы спокоен и уверен, что никто не забежит прежде меня.

– А что ж, и то правда, – сказал мистер Теливер.

– Отец, перебила Магги, которая незаметно подошла к локтю отца и слушала с разинутым ртом, держа вверх ногами свою куклу и придавливая ее нос о кресло: – отец, а далеко это, куда отдадут Тома? Поедем ли мы когда-нибудь повидаться с ним?

– Не знаю, моя девочка, – сказал отец нежно. – Спроси мистера Райлэ: он знает.

Магги вдруг повернулась к мистеру Райлэ и сказала:

– Как далеко это, сэр?

– О, очень далеко! – ответил тот джентльмен, который был того мнение, что с детьми всегда должно говорить шутя, если только они Благонравные дети. – Вам придется запастись семимильными сапогами, чтоб попасть к нему.

– Это пустяки! – сказала Магги, надменно встряхивая головой и отвертываясь, со слезами на глазах.

Она стала не любить мистера Райлэ: очевидно, он считал ее пустою, глупенькою девочкой.

– Перестаньте, Магги, постыдились бы расспрашивать и тараторить, – сказала мать. – Пойдите, сядьте на вашу скамеечку, да молчите. Но, прибавила мистрис Теливер, которой опасения были также возбуждены: – так ли это далеко, чтоб я сама не могла стирать и чинить его белье?

– Всего миль пятнадцать, – сказал мистер Райлэ. – Вы спокойно можете туда съездить и вернуться в один день. Да и Стеллинг человек радушный, приятный; он будет рад, если вы у него останетесь.

– Да для белья-то, я думаю, это слишком далеко, – сказала мистрис Теливер печально.

Появление ужина кстати отложило это затруднение и избавило мистера Райля от труда придумывать для него какое-нибудь решение; а этот труд он непременно взял бы на себя, потому что, как вы видите, он был человек очень обязательный. И действительно, он дал себе труд отрекомендовать мистера Стеллинга своему другу Теливеру, но не ожидал себе от того никакой положительно-определенной выгоды, хотя некоторые легкие признаки могли бы обмануть чересчур остроумного наблюдателя. Ничто так часто не вводит нас в заблуждение, как остроумие, если да нападет оно не на тот след; остроумие, убежденное, что люди действуют и говорят из каких-то особенных побуждений, всегда имея в виду предположенную цель, Конечно, даром тратит свои силы в этой воображаемой игре. Интригующая жадность, глубоко-задуманные планы, чтоб достичь эгоистической цели, изобилуют только на сцене театров. Многие из наших собратий неповинны в них, потому что они требуют слишком напряженного действия ума. Легко напакостить своему ближнему и без такого труда: мы часто это можем делать, лениво поддакивая, лениво недоговаривая, тривиальною ложью, в которой мы сами не можем дать отчета, мелким мошенничеством, примиряемым мелкою расточительностью, неловкою лестью и топорными намеками. Большая часть нас побирается в этом случае насущным хлебом, чтоб удовлетворить небольшому кружку непосредственных желаний; мы бросаемся на первый кусок, чтоб насытить это голодное отродье, и редко думаем о сохранении семян, или об урожае следующего года.

Мистер Райлэ был человек деловой и неравнодушный к своим интересам, но он также был более под влиянием мелких побуждений, нежели дальновидных планов. Он не имел никакой сделки с его преподобием Вальтером Стеллингом, напротив, он очень мало знал этого магистра, и каковы были его способности: может быть, недовольно, чтоб так горячо рекомендовать его своему другу Теливеру. Но он полагал, что мистер Стеллинг был отличный классик; ему это – сказал Гадсби; а двоюродный брат Гадсби был наставником в Оксфорде; мнение его имело, следовательно, лучшее основание, нежели даже его собственное наблюдение, потому что, хотя мистер Райлэ и получил классическую полировку в медпортской гимназии и знал латынь вообще, но его пони мание латыни в частности было очень недостаточно. Нет сомнение, соприкасание с «de Senectute» и четвертою книгою Энеиды, в отроческие годы оставило некоторый аромат; но его нельзя было уже признать за аромат классический: он только еще высказывался в высшей окончательности и особенной силе аукционирного стиля. Потом Стеллинг был оксфордский молодец; а люди оксфордские бывают всегда… нет, нет! это кембриджцы бывают всегда хорошими математиками. Но человек, получивший университетское образование, Конечно, может учить всему, чему хотите; особенно же такой человек, как Стеллинг, который – сказал речь на политическом обеде в Медпорте, и так мастерски, что все говорили: «этот зять Тимпсона удалой малый!» От медпортского уроженца, жившего еще в приходе св. Урсулы, должно было ожидать, что он не пропустит случая сделать одолжение зятю Тимпсона, потому что Тимпсон был человек полезный и с влиянием в приходе; всегда у него было много дела, которое он умел передать в хорошие руки. Мистер Райлэ любил таких людей, оставя даже в стороне деньги, которые, Благодаря их здравому суждению, попадали из карманов менее достойных в его собственные; и ему было бы приятно сказать Тимпсону, возвратясь домой: «Я заручил хорошего воспитанника вашему зятю».

У Тимпсона было также много дочерей; мистер Райлэ сочувствовал ему: кроме того, лицо Луизы Тимпсон, с ее светлыми локонами было таким знакомым ему предметом: в продолжение пятнадцати лет каждое воскресенье он видел его в церкви над дубовою скамьею, что, естественно, ее муж должен быть хорошим наставником. Наконец, мистер Райлэ не знал и другого учителя, которого он мог бы рекомендовать предпочтительно: отчего же не рекомендовать Стеллинга? Его приятель, Теливер, спрашивал у него совета: это так неприятно, в дружеских отношениях, сказать, что вы не можете дать никакого совета. А если вы даете совет, то это должно делать с видом убеждение и совершенного знание дела. Мнение делается вашим собственным, когда вы произносите его, и, естественно, вы увлекаетесь им. Таким-образом, мистер Райлэ, зная, что худого ничего не было назвать Стеллинга и, желая ему добра, отрекомендовал его; но потом он стал думать уже с восторгом про человека, отрекомендованного им, и проникся скоро таким горячим интересом к предмету, что если б мистер Теливер, в заключение, отказался отдать Тома Стеллингу, то мистер Райлэ стал бы считать своего друга Старого Завета ослино-упрямым малым.

Если вы станете сильно порицать мистера Райлэ, зачем он рекомендовал на таких шатких основаниях, то я должен вам сказать, что вы слишком строго к нему. Почему требовать, чтоб аукционист и оценщик, тридцать лет назад забывший свою школьную латынь, был гораздо совестливее многих ученых джентльменов, даже при настоящих успехах морали?

Кроме того, человек, у которого есть лимфа доброты, едва ли может удержаться, чтоб не сделать доброго дела; а нельзя же в одно время быть добрым для всех. Природа сама иногда помещает очень неприятного паразита на животном, к которому она, впрочем, не чувствует особенной неприязни. Что ж? мы удивляемся ее заботливости о паразите. Если б мистер Райлэ отказался рекомендовать, не имея на то достаточного основание, то он не доставил бы Стеллингу выгодного воспитанника; а для преподобного джентльмена это было бы не вовсе приятно. Подумайте также, что он лишил бы себя всех этих приятностей: быть в дружбе с Тимпсоном, дать совет, когда у него спрашивали, внушить своему приятелю Теливеру большое уважение к себе, сказать что-нибудь и сказать это назидательно, и тысячи других неуловимых элементов, которые, в соединении с теплотою камина и грога, примиряли мистера Райлэ с его совестливостью на этот случай.

ГЛАВА IV

Тома ожидают

Магги была в отчаянии, что отец ее не взял с собою в кабриолете, когда, он поехал за Томом. «Погода была слишком дождлива (говорила мистрис Теливер), чтоб девочке ехать в своей нарядной шляпе». Магги была совершенно противного мнение и, вследствие этого различие во взгляде, когда мать принялась расчесывать ее упрямые волосы, Магги вдруг вырвалась у нее из рук и окунула свои волосы в возле стоявший таз с водою, с мстительною решимостью, чтоб в этот день, по крайней мере, не было локонов.

– Магги, Магги! – воскликнула тучная и беспомощная мистрис Теливер, со щетками на коленях: – что из вас выйдет? только такая вы негодная! Скажу вашей тетке Глег и вашей тетке Пулет, когда они приедут, на будущей неделе, чтоб они не любили вас. О, Боже мой, Боже мой! посмотрите, ваш чистый передник, ведь он мокр сверху донизу. Люди скажут, что это в наказание мне послано такое дитя; подумают я сделала какое-нибудь зло.

Прежде нежели эти упреки кончились, Магги была уже далеко и пробиралась себе в большой мезонин, находившийся под самою старинною, остроконечною кровлею, отряхая воду с своих черных волос, как шотландская такса, вырвавшаяся из ванны. Этот мезонин был любимым убежищем Магги в дождливые дня, когда погода была не слишком холодна; здесь рассевала она свои неудовольствия, разговаривала вслух с полами и полками, проточенными червями, и темными балками, увешанными паутиною, и здесь держала она фетиша, на котором вымещала все свои несчастья. Это было туловище большой деревянной куклы, которая некогда сверкала круглейшими глазами, блиставшими над румянейшими щеками; но теперь она была страшно обезображена от продолжительного, безвинного страдания. Три гвоздя, вбитые в голову, напоминали столько же кризисов в продолжение девяти лет земной борьбы Магги; такое роскошное мщение подсказала ей картинка в старинной Библии, изображавшая Иоиль, убивавшую Сисару. Последний гвоздь был вбит с особенно-свирепым ударом, потому что фетиш при этом случае представлял тетку Глег. Но тут же Магги подумала, если она вколотит много гвоздей, то ей трудно будет себе представить, что голове больно, когда она бьет ее об стену, или утешать ее, прикладывать припарки, когда ее собственное бешенство унималось; а тетку Глег можно было пожалеть, когда она была очень побита, совершенно унижена и просила прощение у своей племянницы. С тех пор она более не вбивала гвоздей; она тешила себя, попеременно царапая и колотя деревянную голову о шершавые кирпичные трубы, которые подпирали кровлю. Вот чем занималась она в это утро, прибежав в мезонин, рыдая все время от бешенства, подавившего всякое сознание, даже воспоминание о неудовольствии, вызвавшем его. Наконец рыдание становились тише; она била куклу уже не с таким ожесточением; вдруг солнечный луч засветил через проволочную решетку на полках, проточенных червями; она бросила фетиша и побежала к окошку. Действительно, солнце показалось; шум мельницы опять раздавался так весело; дверь в житницу была открытою, и Ян, белая такса с коричневыми пятнами, заложив одно ухо назад, бегала и нюхала, как бы ища своего товарища. Устоять против этого не было возможности, Магги отряхнула свои волосы назад и побежала вниз, схватила свою шляпку, не надевая ее, заглянула в комнату и потом бросилась в коридор, чтоб не встретить своей матери; в минуту она была на дворе, вертясь как Пифия и распевая: «Ян, Ян! Том скоро будет домой!» между тем Ян прыгал и лаял вокруг нее, как будто говоря: «если нужен шум, так я на то собака-мастер».

– Ей-ей, мисс, этак у вас закружится голова, и вы упадете в грязь, – сказал Лука, главный мельник, широкоплечий мужик, лет сорока, с черными глазами и черноволосый, посыпанный мукою, как медвежье ушко.

Магии остановилась и – сказала, слегка пошатываясь:

– О! у меня от этого голова не кружится, Лука. Можно мне с вами пойти на мельницу?

Магги любила блуждать по широкому простору мельницы и часто выходила оттуда совершенно-напудренная тончайшею мукою, отчего ее темные глаза сверкали новым огнем. Резкое дребезжание, безостановочное движение больших жерновов наполняли ее таинственным, сладким ужасом, который мы чувствуем в присутствии неудержимой силы; мука, постоянно-сыплющаяся – тонкий, белый порошок, смягчающий поверхности всех предметов, придающий даже самой паутине вид фантастических кружев, чистый, сладкий запах крупы – все это заставляло Магги думать, что мельница образовала сама по себе отдельный мир среди ее ежедневной жизни. Особенно пауки были предметом ее размышлений. Она спрашивала себя: имели ли они родственников за стенами мельницы, потому что, в таком случае, их семейные сношение были сопряжены с большими трудностями – жирный, мучнистый паук, привыкший глотать свою муху, совершенно обвалянную в муке, должен был чувствовать лишение, когда его двоюродный брат угощал Ого мухами naturel, и пауки-дамы, вероятно, находили очень неприличными туалеты своих подруг. Но более всего нравился ей верхний этаж мельницы – хлебный закром, где всегда находились огромные кучи зерна, на которые она могла садиться и скатываться с них. Она обыкновенно забавлялась таким образом, разговаривая с Лукою, с которым она была очень сообщительна, желая, чтоб он был также хорошего мнение об ее смышлености, как и ее отец.

Может быть, она считала необходимым внушить ему особенное уважение к себе при настоящем случае, потому что, скатываясь с кучи зерна, возле которой он чем-то занимался, она – сказала ему пронзительным голосом, каким обыкновению разговаривают на мельнице:

– Я думаю, вы никогда никаких книг не читали, кроме Библии, не правда ли, Лука?

– Да, мисс; да и ту нечасто, – сказал Лука с большою откровенностью. – Плохой я читальщик.

– Ну, а если я вам дам, Лука, какую-нибудь из моих книг? У меня нет очень хорошеньких книжек, которые было бы вам легко читать; есть у меня «Путешествие по Европе Пега»: там все написано про разные народы, которые живут на свете; а не поймете вы печатного, так вам помогут картинки: по ним вы увидите, как одеваются разные люди и что они делают. Там представлены голландцы, такие жирные, с трубками – вы знаете, и один сидит на бочонке.

– Нет, мисс, худого я мнение о голландцах. Мало добра и знать про них.

– Да, веда, они наши ближние, Лука. Мы должны знать про наших ближних.

– Не совсем-то ближние, я полагаю, мисс. Все, что я знаю – мои прежний хозяин, а он человек бывалый, говаривал: «будь я голландец, если да я посею пшеницу, не просолив ее»; а, ведь, это все равно, как бы он сказал, что голландец дурак, или около того. Нет, нет, не стану мучить себя вашими голландцами. Довольно дураков, довольно и мошенников на свете, нечего ходить за ними в книги.

– Пожалуй, – сказала Магги, несколько озадаченная решительным мнением Луки о голландцах: – может быть, вам лучше понравится Оживленная природа – это не про голландцев, знаете, а про слонов, кенгуру, выхухоль, летающих рыб и птицу, которая сидит на хвосте… забыла как ее звать. Знаете, ведь есть страны, где все живут эти твари вместо лошадей и коров. Хотите, Лука, про них узнать?

– Нет мисс, мое дело держать счет муке, да зерну; не справлюсь я с работой, если буду знать столько вещей. Это людей до виселицы доводит, когда знают они все, кроме того, чем им хлеб промышлять. Да и все это сказки они печатают в книгах, я полагаю; на волос же правды нет в печатных листах, что люди продают на улицах.

– Да вы, Лука, похожи на брата моего Тома, – сказала Магги, желая дать приятный оборот разговору. – Том не охотник также читать. Я так люблю Тома, Лука, более, нежели кого-нибудь на свете. Когда он вырастет, я буду у него хозяйничать в доме, и мы завсегда будем жить вместе. Но, я думаю, Том не глуп, хоть и не любит он книг: он делает такие славные хлыстики и домики для кроликов.

– А! – сказал Лука: – будет очень ему досадно, что все кролики переколели.

– Околели! – закричала Магги, вскочив с кучи зерна. – О, любезный Лука! как, оба: и вислоухий и пятноватенький, на которых Том потратил все свои деньги?

– Околели, как кроты, – сказал Лука, заимствуя свое безошибочное сравнение от трупов, пригвожденных к стене конюшни.

– О, любезный Лука! – сказала Магги жалобным голосом, и крупные слезы катились по ее щекам: – Том поручил мне смотреть за ними, а я и позабыла! Что мне делать?

– Видите, мисс, жили они далеко, в том сарае, и ходить за ними было некому. Я полагаю, мистер Том велел Гари кормить их; а на Гари полагаться нельзя – такая это тварь. Помнит он только про свое брюхо – хоть бы резь-то приключилась у него.

– Ах, Лука! Том мне заказал, чтоб я каждый день помнила про кроликов; да как же я-то могла, когда, знаете, они мне и в голову не приходили? Он будет так сердиться на меня и жалеть своих кроликов; и мне их жаль. О! что мне делать?

– Не печальтесь, мисс, – сказал Лука, утешая ее: – эти вислоухие кролики, глупые твари, пожалуй, они околели бы, если б их и кормили. Тварь не на воле никогда не Благоденствует; да и Бог всемогущий не любит их. Создал он кроликов так, чтоб уши у них лежали назад; а ведь это наперекор ему, если они висят как у борзой собаки. Это наука мистеру Тому, чтоб не покупал он в другой раз таких тварей. Не печальтесь, мисс. Пойдемте-ка со мною домой, к жене? Я ухожу сейчас.

Это приглашение было приятным развлечением для Магги, среди ее печали; слезы ее унялись, когда она бежала возле Луки, к его опрятному домику, стоявшему между яблонями и грушами, у самой речки. Мистрис Могс, жена Луки, была очень приятным знакомством. Ее радушие обильно выражалось в виде патоки с хлебом и, кроме того, она обладала различными художественными произведениями. Магги, действительно, забыла про свое горе, стоя на стуле и рассматривая замечательный ряд картин, изображавших блудного сына в костюме сэра Чарльза Грандисона; только блудный сын, как и должно было ожидать от его худой нравственности, не имел достаточно вкуса и твердости, чтоб обойтись без парика, подобно этому совершенному герою. Но мертвые кролики оставили у ней на уме тяжелое впечатление, и она чувствовала особенное сожаление к судьбе этого слабого юноши, именно глядя на картинку, где он стоял прислонившись к дереву, с бессмысленным выражением на лице, расстегнутыми панталонами и в парике, съехавшем на сторону, между тем, как свиньи, очевидно, иностранной породы, казалось, еще оскорбляли его, весело пожирая желуди.

– Я очень рада, что отец его принял к себе, а вы рады, Лука? – сказала она. – Вы знаете, он раскаялся и не станет опять делать ничего худого.

– Эх, мисс! – сказал Лука: – не будет из него добра, что ни делай с ним отец.

Это была печальная мысль для Магги, и она очень жалела, что последующая история этого юноши осталась недосказанною.

ГЛАВА V

Том является домой

Том должен был приехать рано в полдень; и здесь еще было другое сердце, кроме Магги, которое, когда уже становилось довольно поздно, также с трепетом прислушивалось к стуку колес ожидаемого кабриолета. Мистрис Теливер имела одну страсть – любовь к своему сыну. Наконец, раздался этот стук, послышалось легкое, быстрое катанье колес одноколки; и, несмотря на ветер, разносивший облака и не показывавший ни малейшего уважения ни к локонам, ни к лентам чепчика мистрис Теливер, она вышла за двери и даже оперлась рукою на повинную головку Магги, забывая все огорчение прошедшего утра.

– Вон и он, сладкий мой мальчик! Господи упаси, и без воротничка! Дорогою потерял он его – о! я уверена; вот и разрозненная дюжина.

Мистрис Теливер стояла с открытыми объятиями, Магги прыгала с ноги на ногу, между тем Том сходил с кабриолета и говорил с мужественною твердостью, задерживая нежные ощущение.

– Гало! Ян! как, и ты здесь?

Однако ж он позволил себя целовать довольно охотно; Магги повисла у него на шее и готова была задушить его, между тем, как его серо-голубые глаза обращались на отгороженную лужайку, ягнят и реку, в которой он обещал себе начать удить с завтрашнего же утра. Это был один из тех мальчиков, которые, как грибы растут по всей Англии и которые, двенадцати или тринадцати лет, очень бывают похожи на гусят; это был мальчик с светло-русыми волосами, розовыми щеками, толстыми губами, неопределенным носом и бровями – словом, с такою физиономиею, в которой по-видимому невозможно было отличить ничего, кроме общего детского характера, физиономиею, нисколько непохожею на рожицу бедной Магги, очевидно, отформованную и оттушеванную природою для определенной цели. Но та же самая природа хитро скрывается под видом полной откровенности. Простой человек думает, что он все видит насквозь; а она, между тем, тайком подготавливает опровержение своих же собственных предзнаменований. Под этими обыкновенными детскими физиономиями, которые она по-видимому порабатывает дюжинами, она скрывает самые твердые, непреклонные намерение, самые постоянные, неизменчивые характеры, и черноглазая, беспокойная, горячая девочка в заключение делается страдательным существом в сравнении с этим розовым задатком мужественности, с неопределенными чертами.

– Магги, – сказал Том таинственно, отводя ее в угол, когда мать ушла разбирать сундук и теплая атмосфера гостиной разогрела его после продолжительной езды: – знаешь, что у меня в кармане? и он закачал головою, как бы желая возбудить ее любопытство.

– Нет, – сказала Магги. – Как они отдулись, Том! Что же это: камешки или орехи? Сердце Магги екнуло немного: потому что Том всегда говорил: «с ней охоты нет ему играть в эти игры, она так неловка».

– Камешки! нет; я променял все камешки мальчуганам; а в орехи, глупая, играют только, пока они зелены. Посмотри-ка сюда!

Он что-то вынул до половины из правого кармана.

– Что это такое? – сказала Магги шепотом. – Я только вижу кусочек желтого.

– Что такое… новая… Отгадай, Магги.

– Не могу отгадать, Том, – сказала Магги нетерпеливо.

– Ну, не пыли, а то не скажу, – сказал Том, закладывая руку в карман и смотря решительно.

– Нет, Том, – сказала Магги, умоляющим голосом и схватив его руку, которую он не выпускал из кармана: – я не сержусь, Том, я только терпеть не могу угадывать. Будь ласков, пожалуйста, со мной.

Рука Тома понемногу высвободилась и он сказал:

– Хорошо. Это новая удочка… две новые удочки: одна для тебя, Магги, так-таки для тебя одной. Я не шел в складчину на пряники и лакомства, чтоб накопить денег. Гибсон и Стаунсер дрались со мною за то. А вот и крючки: смотри сюда!.. Послушай, пойдем завтра поутру к круглому пруду удить рыбу. И ты сама будешь ловить свою рыбу, Магги, и насаживать червяка. – А каково веселье?

Магги в ответ обвила руками шею Тома, прижала его к себе и приложила свою щеку к его щеке, не говоря ни слова, между тем, как он медленно развивал лесу, говоря, после некоторого молчание:

– А добрый я брат, что купил тебе удочку? Ведь, знаешь, если б я не захотел, так и не купил бы.

– Да, такой, такой добрый… я так люблю тебя, Том.

Том положил удочку в карман и стал рассматривать крючки, прежде, нежели сказал:

– А ведь товарищи и подрались со мною, зачем я не шел с ними в складчину на лакомства.

– Ах, Боже мой! как бы я желала, Том, чтоб не дрались у вас, в школе. Что ж, и больно тебе было?

– Больно? Нет, – сказал Том, пряча крючки и вынимая ножик; потом он медленно открыл самое большое лезвие, посмотрел на него в размышлении, провел пальцем по нему и прибавил:

– Я подбил Стаунсеру глаз – вот что взял он с меня и хотел еще меня отдуть. В долю идти битьем меня не заставишь.

– О, какой ты храбрый, Том! Ты совершенный Самсон. Если б на меня напал рыкающий лев, я уверена, ты стал бы драться с ним – не правда ли, Том?

– Ну, откуда нападет на тебя лев, глупая? Ведь, львов показывают только в зверинцах.

– Нет; но если б мы были в такой стране, где водятся львы, в Африке, я разумею, где еще так жарко, там львы едят людей. Я покажу тебе книгу, в которой я читала про это.

– Ну, что ж я возьму ружье, да и застрелю его.

– Да если б у тебя не было ружья, мы могли бы пойти гулять, ничего не ожидая, как мы ходим теперь удить рыбу, и вдруг навстречу нам выбежал бы огромный лев, и мы не могли бы от него укрыться: что б ты сделал тогда, Том?

Том помолчал и отвернулся наконец с пренебрежением, сказав:

– Да ведь лев нейдет на нас, так что ж по пустому толковать?

– Но я хотела бы представить себе, как это может быть? – сказала Магги, следуя за ним. – Подумай, что б ты сделал, Том?

– Не приставай, Матти, ты такая глупая! Пойду посмотреть на моих кроликов.

Сердце Магги забилось от страха; она не смела вдруг объявить ему истину, но пошла за удалявшимся Томом в трепетном молчании, думая, как бы передать ему известие, чтоб в то же время смягчить его досаду и гнев, потому что Магги более всего боялась гнева Тома: это был совершенно-особенный гнев, непохожий на ее собственный.

– Том, – сказала она робко, когда они вышли из дверей: – сколько ты дал за твоих кроликов?

– Две полкроны и сикспенс, – сказал Том скоро.

– У меня, я думаю, гораздо более в моем стальном кошельке, наверху. Попрошу мать, чтоб она отдала тебе деньги.

– Зачем? – сказал Том: – мне ненужно твоих денег, глупая! У меня денег гораздо более, нежели у тебя, потому что я мальчик. На Рождество мне всегда дарят по золотому, потому что из меня выйдет человек; а тебе дают только пять шиллингов, потому что ты девочка.

– Оно так, Том; но если мать позволит мне тебе дать две полкроны и сикспенс из моего кошелька, ты можешь купить себе на них еще кроликов.

– Еще кроликов? Мне их не нужно более.

– Том, они околели.

Том вдруг остановился и обернулся к Маггп.

– Так ты забыла кормить их, и Гари забыл также? – сказал он. Краска бросилась ему в лицо на минуту и потом снова пропала. – Я отдую Гари, я сделаю, что его прогонят! Не люблю я тебя, Магги. Не пойдешь ты завтра удить со мною рыбу. Я заказал тебе каждый день присматривать за кроликами.

Он ушел прочь.

– Да, да я забыла… право, я не виновата Том, я так, на себя досадую, – сказала Магги, и слезы полились у ней.

– Ты негодная девочка! – сказал Том строго: – жалею теперь, что купил тебе удочку. Не люблю тебя.

– О, Том, ты такой жестокий! – рыдала Маги: – я бы простила тебе, что б ты ни позабыл – все равно, что б ты ни сделал, я бы тебе простила и любила тебя…

– Да, потому что ты глупа; но я никогда не забываю вещей… я не забываю.

– О, пожалуйста, прости меня, прости меня, Том! сердце мое разорвется, – сказала Магги, дрожа от рыданий и не выпуская руки Тома.

Том вырвался от нее, остановился опять и сказал решительным тоном:

– Слушай, Магги: добрый я тебе брат?

– Да-а-а, – рыдала Магги, судорожно двигая своим подбородком.

– Целые три месяца думал я про твою удочку, хотел купить ее; берег для того деньги, не шел в долю на лакомства, и Стаунсер дрался со мною за то.

– Да-а-а… и я… та-ак лю-юблю тебя Том!

– Но ты негодная девочка. Прошедшие праздники ты слизала краску с моей конфетной коробочки, а позапрошедшие праздники ты оборвала мою удочку, когда я тебя поставил сторожить, и ты прорвала мой змей своей головою.

– Но я сделала это не нарочно, – сказала Магги: – я не могла…

– Вздор, ты могла, – сказал Том: – если б ты думала о том, что делала. Но ты негодная девочка, и завтра ты не пойдешь со мною удить рыбу.

После этого ужасного заключение, Том убежал от Магги к мельнице, чтоб поздороваться с Лукою и пожаловаться ему на Гарри.

Минуту или две Магги стояла неподвижно, только рыдая; потом она повернулась и побежала домой, прямо в мезонин, где она села на пол и прислонила голову к полке, источенной червем, в тяжелом сознании своего несчастья. Том приехал домой: она думала, она будет так счастлива; а теперь он быт так с нею жесток. Могло ли что-нибудь занимать ее, если Том не любил ее? О, он был очень жесток! Не предлагала ли она ему все свои деньги, не сокрушалась ли она перед ним в своей вине? Перед матерью, она знала, что она была виновата; но она никогда и не думала провиниться перед Томом.

– О, он жесток! – кричала Магги, плача навзрыд и находя удовольствие в глухом эхо, раздававшемся в пустом пространстве мезонина. Она и не подумала бить и царапать своего фетиша: она была слишком несчастна, чтоб сердиться.

О! горькие печали детства, когда горе еще так ново и дико, когда надежды еще не окрылились, чтоб перенестись вперед за несколько дней, и время, от лета до лета, кажется неизмеримым.

Магги скоро представилось, что она уже целые часы в мезонине, что было пора чай пить, и что все они пили чай и не думали про нее. Хорошо, так она останется здесь, наверху, и будет себя морить с голоду; спрячется за кадку, проведет всю ночь: они все перепугаются, и Тому будет жаль ее. Так мечтала Магги в гордыни своего сердца, уходя за кадку; но вскоре она опять начала плакать, при мысли, что никто о ней не думает, где она. Если б она пошла теперь к Тому, простил ли бы он ее? Может быть, там встретит она и отца, который возьмет ее сторону. Но ей хотелось, чтоб Том простил ее от любви к ней, а не по отцовскому приказу. Нет, не пойдет она вниз, если Том не придет за него. Такая твердая решимость продолжалась целые пять минут, которые она оставалась за кадкою; но потребность быть любимой – самая сильнейшая потребность в характере Магги – начала бороться с гордостью и скоро победила ее. Она выползла из-за кадки и вдруг послышались быстрые шаги на лестнице.

Том был слишком заинтересован разговором с Лукою, осмотром мельницы, прогулкою на воле, струганьем палочек, так, без особенной цели, а разве потому, что он не строгал их в школе, чтоб не думать о Магги и о действии, которое имел на нее его гнев. Он намерен был ее наказать, и, исполнив эту обязанность, он занялся другими делами, как человек практический. Но когда его позвали к чаю, отец – спросил его:

– А где же девчонка?

И мистрис Теливер почти в то же самое время – сказала:

– Где сестра?

Оба они предполагали, что Магги и Том были вместе целый полдень.

– Не знаю, – сказал Том.

Он не намерен был жаловаться на Магги, хотя был и недоволен ею, потому что Том Теливер был малый Благородный.

– Как, разве она не играла с тобою все это время? – сказал отец. – Она только и думала о том, как ты приедешь домой.

– Я часа два уже не видал ее, – сказал Том, принимаясь за сдобный хлеб, – Боже милостивый, она утонула! – воскликнула мистрис Теливер, подымаясь с своего кресла и подбегая к окошку. – Как это вы оставили ее? прибавила она, обвиняя сама не зная кого и в чем, как обыкновенно это свойственно испуганной женщине.

– Нет, нет, она не утонула, – сказал мистер Теливер. – Я знаю, ты ее огорчил, Том?

– Право, я не обижал ее, отец, – сказал Том, с негодованием. – Я полагаю она дома.

– Может быть, она в мезонине, – сказала мистрис Теливер: – поет, разговаривает сама с собою и забыла про еду.

– Поди и приведи ее сюда, Том, – сказал отец довольно сурово.

Прозорливость, или отеческая любовь к Магги заставляла его подозревать, что малый был крут с девочкою, иначе она не отошла бы от него. – Да будь добр с нею – слышишь? или я дам тебе знать!

Том никогда не ослушивался своего отца, потому что мистер Теливер был человек решительный и всегда сам, как он говаривал, распоряжался своею плеткою; но он ушел неохотно, унося с собою свой кусок сдобного хлеба и вовсе не думая ослабить наказание Магги, которого она вполне заслуживала. Тому было только тринадцать лет. Взгляды его на грамматику и арифметику не отличались особенною положительностью; для него это были вопросы проблематические; но в одном пункте он был совершенно-положителен и точен, именно: он наказал бы каждого, кто того заслуживает, он бы сам не увернулся от наказание, если б он его заслуживал; но дело в том, что он его никогда не заслуживал.

Это шаги Тома Магги заслышала на лестнице именно в ту минуту, когда потребность любви восторжествовала над ее гордостью, и она собиралась идти вниз с распухшими глазами и растрепанными волосами, чтоб возбудить сожаление. По крайней мере отец погладил бы ее по голове и сказал: «Не печалься, моя девочка». Чудный укротитель эта потребность любви, этот голод сердца, такой же могущественный, как и голод физический, который заставляет протянуть нашу шею под ярмо и переменить целый свет.

Но она узнала походку Тома, и сердце ее вдруг забилось воскресшею надеждою; он стоял еще на лестнице и говорил: «Магги, ступай вниз». Но она бросилась к нему и повисла у него на шее, рыдая и говоря:

– О, Том, пожалуйста, прости меня: я не могу этого вынести, я всегда буду хорошая девочка, никогда ничего не буду забывать. Полюби меня, пожалуйста, милый Том!

Мы приучаемся удерживать себя с летами. Мы расходимся после ссоры, выражаемся благовоспитанными фразами и таким образом поддерживаем отчуждение с необыкновенным достоинством, обнаруживая большую твердость и, вместе с тем, давясь горем. В нашем поведении мы отдаляемся от безыскусственного увлечение животных и во всех отношениях поступаем как члены высокообразованного общества. Магги и Том были еще похожи на молодых зверьков; и она могла тереться щекою о его щеку, и целовать его ухо, продолжая плакать. У мальчика также были свои нежные струны, которые отзывались на ласки Магги; и он повел себя с слабостью, далеко не соответствующею его решимости наказать ее, как она того заслуживала: он принялся ее целовать и сказал:

– Не плачь, Магги, и откуси кусочек булки.

Рыдание Магги постепенно утихали; она раскрыла рот и откусила булку. Том откусил также, для компании, и они ели вместе и терлись друг о друга щеками, лбами, носами, представляя унизительное сходство с двумя дружелюбными пони.

– Пойдем, Магги, пить чай, сказал, наконец, Том, когда вся булка была седина.

Так кончились все печали этого дня, и на следующее утро Магги бежала рысью с удочкою в одной руке и с корзинкою в другой, попадая вечно, с особенным искусством в самые грязные лужи, и темное лицо ее блистало восторгом, из-под пуховой шляпы; потому что Том был с нею добр. Она – сказала, однако ж, Тому, что ей было бы приятнее, если б он сам насаживал для нее червячков на крючок, хотя она совершенно с ним, соглашалась, когда он уверял ее, что червячки не чувствуют (Том думал про себя, что беда небольшая, если они и чувствуют). Он знал все про червей, про рыбу, и какие птицы злы, и как отпирать висячие замки, и на какую сторону открываются калитки. Магги удивлялась таким сведением; для нее гораздо труднее было припоминать их, нежели прочитанное в книге; и она признавала превосходство Тома, потому что он только один называл все ее познание «вздором», и не был особенно поражен ее способностями. Том действительно был такого мнение, что Магги была глупая девочка; все девочки глупы: они не сумеют метко попасть камнем во что-нибудь, ничего не умеют сделать ножиком и боятся лягушек. Но он любил свою сестру, всегда намерен был печься о ней, сделать из нее себе экономку и наказывать ее, если она делала что-либо худое.

Они шли к круглому пруду. Удивительный это бил пруд, который давно уже образовался от разлива; никто не знал его настоящей глубины; чудно также, что он был почти совсем круглый; ивы и высокий тростник окаймляли его совершенно, так что воду можно было увидеть, только подойдя к самому краю. Вид этого любимого места всегда увеличивал доброе расположение Тома, и он разговаривал с Магги самым дружелюбным шепотом, раскрывая драгоценную корзинку и приготовляя удочки. Он закинул для нее удочку и передал в ее руку камышину. Магги думала, что, вероятно, мелкая рыба будет клевать у ней, а большая пойдет к Тому; но она забыла теперь совершенно про рыбу и смотрела задумчиво на зеркальную поверхность воды, когда Том – сказал ей шепотом:

– Не зевай, не зевай Магги! – и подбежал к ней, чтобы она не порвала лесы.

Магги испугалась, не сделала ли она какой-нибудь ошибки по обыкновению; но Том потянул лесу и вытащил на траву большего линя.

Том был взволнован.

«О Магги! душка! опоражнивай корзину».

Магги не сознавала за собою особенного достоинства; но для нее было довольно, что Том ее назвал Магги, что он был доволен ею. Ничто не портило их наслаждение мечтательною тишиною, пока они прислушивалась к нежному трепетанию подымавшейся рыбы, к тихому шелесту, которым, казалось, переговаривались с водою наклоненные ивы и тростник. Магги думала: что за небесное блаженство сидеть у пруда и не слыхать брани! Она и не подозревала, что рыба клюет у нее, пока ей не – сказал Том; но она очень любила удить рыбу.

Это было счастливое утро. Они вместе пришли, вместе уселись, не думая, что жизнь когда-нибудь переменится для них; они только вырастут, оставят школу и для них будет вечный праздник; они всегда будут жить вместе и любить друг друга. И мельница с своим стуком, развесистое каштановое дерево, под которым они строили домики, их собственная речка Ритс, с ее родными берегами, где Том вечно искал водяных крыс, между тем, как Магги собирала пурпуровые маковки тростника, и широкий Флос, вдоль которой они часто блуждали, воображая себя путешественниками, чтобы полюбоваться весенним приливом, как подходит он, подобно жадному чудовищу – все эти предметы, им казалось, навсегда сохранят для них одинаковую прелесть. Том думал, что люди, которые жили в других местах, были несчастны; а Магги, читая, как Христиана проходила через реку, без моста, всегда представляла себе Флос, между зелеными пажитями.

Жизнь переменилась и для Тома и для Магги; но они не ошиблись, веруя, что мысли и привязанности детства навсегда останутся неотъемлемою частью их существование. Никогда не любили бы мы природы, если б не протекало среди ее наше детство, если б не росли в ней те же самые цветы каждую весну, которые мы собирали нашими детскими пальчиками, сидя на траве и разговаривая сами с собою, если б не рделись каждую осенью те же самые ягоды шиповника на изгородях, если бы не щебетали те же самые красногрудые рыболовы, которых мы привыкли считать «божьими птенцами», потому что они никогда не портят посевов. Какая новизна стоит этого сладкого однообразия, где все нам известно, и где все, именно потому, нам нравится.

Какие тропические пальмы, какие чудные папоротники или великолепные цветы, могут затронуть за живое мои нежнейшие струны; подобно леску, в котором я гуляю в такой майский день, с молодыми, желто-коричневыми листьями его дубов, закрывающих от меня синеву небу, с белыми анемонами и голубыми верониками, подымающимися у ног моих? Эти знакомые цветки, это памятное нам пенье птичек, это небо, с беспрестанно-меняющеюся ясностью, эти зеленые нивы, каждая имеющая свою особенность, которую придают им капризные изгороди – все эти предметы составляют родную речь нашего воображение, язык, проникнутый неразлучными воспоминаниями минувших дней нашего детства. Наше наслаждение солнечным сиянием на густой траве могло быть только слабым впечатлением утомленной души, если б не было это солнце прежних лет, которое живо в нас и которое обращает это впечатление в любовь.

ГЛАВА VI

В которой ожидают теток и дядей

Наступила святая. Сырники мистрис Теливер вышли гораздо-легче обыкновенного: «ветерок разнесет их, как перышки», говорила горничная, Кассия, полная гордости, что она служила госпоже, которая умела делать такое пирожное, и время, и обстоятельства совершенно благоприятствовали родственному обеду, если б даже и было излишним посоветоваться с сестрою Глег и сестрою Пудет насчет помещения Тома в школу.

– Не хотела бы я приглашать этот раз сестры Дин, – сказала мистрис Теливер: – такая она завидливая и все старается только порочить моих бедных детей перед их тетками и дядями.

– Нет, нет! – сказал мистер Теливер: – позовите и ее. Мне никогда теперь не удастся побеседовать с Дином: он у нас месяцев шесть не был. Какое дело, что бы она ни болтала? Моим детям не приходятся рассчитывать на кого бы то ни было.

– Да вот этак вы всегда говорите, мистер Теливер. Знаю, с вашей стороны нет ни дяди, ни тетки, которые бы оставили им хоть пять фунтов в наследство. А сестра Глег и сестра Пулет копят и не весть сколько денег; они откладывают и проценты и деньги от масла; мужья все им покупают.

Мистрис Теливер была кроткая женщина; но, ведь, и овца подымется за свое отродье, когда есть у нее ягнята.

– Потише! – сказал мистер Теливер. Подавай большой каравай, когда много сядут за стол. Ну, велики деньги у ваших сестер, как придется их делить между полудюжиною племянников и племянниц! А сестра ваша, Дин, я полагаю, не позволит им оставить их одному, чтобы позорил их весь город, когда они умрут.

– Не знаю, уж чего только она не делает! – сказала мистрис Теливер. – Дети мои такие дикие с своими тетками и дядями! Магги в десять раз шаловливее, как они бывают у нас, и Том – Господь с ним – не любит их, хотя это и более в натуре мальчика, нежели девочки. А диновская Люси такой милый ребенок: посадите и на скамейку, она целый час просидит и не попросится сойти. Не могу не любить этого ребенка, как мое собственное детище. Я уверена: она более на меня похожа, нежели на сестру Дин; во всей нашей семье сестра Дин была самая бледная.

– Пожалуй, если вы так любите ребенка, попросите отца и мать, чтоб они привезли его с собою. Да не позвать ли также их тетку и дядю Мэсс с детьми?…

– Ах, Боже милостивый! и то уже будет восемь человек, кроме детей, мистер Теливер: я должна буду вставить две половники в стол и достать сверху обеденный сервиз; а вы знаете так же хорошо, как и я, что ваши сестры и мои сестры не подходят друг к другу.

– Пожалуй, пожалуй, как хотите Бесси! – сказал мистер Теливер, взявшись за шляпу и уходя на мельницу. Немногие жены были покорнее мистрис Теливер во всем, что не касалось ее родственных отношений; но она была мисс Додсон, а Додсоны действительно были необыкновенно-почтенное семейство, которое весьма было уважаемо в своем приходе. Мисс Додсон всегда почитали гордыми, и никого не удивило, что две старшие между ними вышли очень хорошо замуж, хотя не в первой молодости, потому что это было не в обычае у Додсонов. В этом семействе на все была своя особенная метода: и белить полотно, и приготовлять вино из буквицы, и коптить окорока и солить крыжовник, так что каждая дочь считала за особенную честь, что она родилась в семействе Додсон, а не Габсон и не Уатсон.

Похороны всегда исправлялись с необыкновенным приличием в семействе Додсон: креп на шляпах никогда не был с голубым отливом; тряпки никогда не расползались по шву на большом пальце, и прислуга всегда была в шарфах. Когда кто-нибудь в семействе был в горе или болезни, все остальные посещали несчастного члена обыкновенно в одно и то же время и, не удерживаясь, высказывали самые неприятные истины, которые могло подсказать истинное родственное чувство; если сам страдалец был причиною своей болезни или своего горя, то Додсоны прямо и говорили так; это было совершенно в обычае этого семейства. Короче, оно держалось особенного предание, каково должно быть домашнее хозяйство и как должно было вести себя в обществе. Одно горькое обстоятельство, соединялось с этим превосходством, это – грустная необходимость порицать домашние приготовление, или поведение других семейств, наследовавших преданию Додсонов. Госпожа Додсон в чужих домах всегда ела сухой хлеб с чаем и отказывалась от всякого рода варений: она не полагалась на достоинство масла и думала, что все варенья прокисали от недостаточного количества сахара. Были Додсоны не совсем уродившиеся в семье, по крайней мере, менее, чем другие члены; это должно быть допущено; но, как родственники, они необходимо были лучше тех, кто не были родственниками. И замечательно, что хотя ни один из Додсонов не был доволен своим сородичем, каждый был доволен не только собою, но еще всеми Додсонами собирательно. Самый слабый член семейства, в котором, казалось, не было никакого характера, часто представлял перечень всех обычаев и преданий целого семейства; и мистрис Теливер была совершенная Додсон, хотя в очень слабой степени подобно тому, как простое пиво относится к крепкому элю: она стонала немножко в своей молодости под ярмом старших сестер и до сих пор еще иногда проливала слезы от сестриных упреков; но мистрис Теливер не подумала бы изменить семейные идеи. Она благодарила Провидение, что она была Додсон, что у нее был один ребенок, уродившийся в ее семью, по крайней мере чертами и цветом лица, пристрастием к соленому, к бобам, которых никогда не ел Теливер.

В других отношениях истинный Додсон еще не проявлялся в Томе, который также мало ценил своих родных со стороны матери, как и сама Магги, и обыкновенно убегал на целый день с большим запасом съестных припасов, если он только успевал заблаговременно узнать о приезде своих дядей и теток, из чего его тетка Глегг выводила самые мрачные заключение касательно его будущности. Магги было горько, что Том уходил всегда потихоньку, не делая ее участницею своей тайны; но, ведь, известно, что слабый пол является такою обузою в случае побега.

В среду, накануне дня, когда ожидали дядей и теток, разносились по всему дому разные аппетитные запахи, напоминавшие сдобные булки, еще не вынутые из печи, желе, пребывавшее в горячем состоянии, к которым присоединялся еще аромат подливок, так что невозможно было увлекаться слишком каким-нибудь грустным чувством: целая атмосфера была пропитана надеждою. Том и Магги делали частые нападения на кухню и, как мародеров, их убеждали удалиться на время, позволяя им уносить с собою порядочную добычу.

– Том, – сказала Магги, когда они сидели на ветках калины, убирая пирожки с вареньем: убежишь ты завтра?

– Нет, – отвечал Том медленно, оканчивая свой пирожок и посматривая на третий, который приходилось разделить между ними. – Нет, не убегу.

– Отчего же, Том? не от того ли, что Люси приедет?

– Нет, – отвечал Том, открывая свой ножик и держа его над пирожком, свеся голову на одну сторону в недоумении (это была трудная задача разделить очень неправильный полигон на две равные части). – Что мне Люси? Она девочка, в чехарду играть не может.

– Ну, так потому, что будет пьяный Кек? – сказала Магги, напрягая свое воображение и наклоняясь к Тому, которого глаза были устремлены на нож.

– Нет, глупая, он будет хорош и на другой день. Остаюсь для пудинга. Знаю, какой будет пудинг: с абрикосовым вареньем… Ай, мои пуговочки!..

За этим восклицанием ножик опустился на пирожок, который был теперь разделен пополам; но Том, по-видимому, не был доволен результатом, потому что он поглядывал сомнительно на обе половинки. Наконец, он сказал:

– Закрой глаза, Магги.

– Зачем?

– Нет тебе дела зачем. Закрой глаза, говорю я тебе.

Магги повиновалась.

– Теперь, Магги, которую хочешь половинку: правую или левую?

– Я возьму ту, из которой вытекло варенье, – сказала Магги, оставаясь с закрытыми глазами, в угождение Тиму.

– Ведь ты не любишь ее, глупая. Возьми, ешь ее, если она тебе по справедливости досталась, а без того не дам. Правая или левая? ну, выбирай! А-а-а! – сказал Том в отчаянии, когда Магги открыла глаза.

– Закрой глаза и не смотри, или ничего не получишь.

Самопожертвование Магги так далеко не шло. Право, я опасаюсь: для нее было важнее одобрение Тома за то, что она уступала ему лучший кусок, нежели его собственное наслаждение этим куском. Итак, она совершенно закрыла глаза, ожидая, пока Том – спросил, «говори, которая рука», потом сказано: «левая».

– Твоя, – сказал Том, огорченным тоном.

– Которая половинка без варенья?

– Нет, бери, – сказал Том твердым голосом, решительно передавая лучший кусок Магги.

– О, пожалуйста Том, возьми его! мне все равно; я люблю лучше. другую половинку; пожалуйста возьми эту!

– Не возьму, – сказал Том, почти сердито, принимаясь за свой кусок.

Магги, полагая, что бесполезно было бы продолжать спор, принялась за свою долю и села ее с большим удовольствием и быстротою. Но Том кончил первый и посматривал на Магги, как та доедала последние кусочки, чувствуя в себе достаточно аппетита, чтобы проглотить и ее долю. Магги не замечала, что Том смотрел на нее: она качалась на ветке калины, вся поглощенная в наслаждение вареньем и праздностью.

– О, жадная тварь! – сказал Том, когда она проглотила последний кусок. Он сознавал, что он поступил справедливо и думал, что она должна бы принять это в уважение и вознаградить его. Он отказался прежде от ее куска; но естественно является другой взгляд, как проглотишь свою собственную долю пирожка.

Магги побледнела.

– О, Том! зачем же ты не попросил у меня?

– Стану я просить у тебя твоего куска, жадная! Могла бы подумать сама и без того; ведь ты знала, что я тебе дал лучший кусок.

– Да, ведь, я отдавала его тебе – ты сам это знаешь, – сказала Магги обиженным тоном.

– Да, да, я не таков, как Стаунсер, не сделаю того, что несправедливо. Он всегда берется за лучший кусок, если не дашь ему туза; а выберешь лучший кусок с закрытыми глазами, так он по оберет руки. Когда я иду на дележ, так у меня дележ справедливый; я только не жадничаю.

И с этим грозным innuendo Том спрыгнул с ветки и швырнул камень, крикнув: «гой Яну!» который, пока пирожки поедались, посматривал с необыкновенным вниманием ушей и чувств, вероятно, проникнутым горем. Добрая собака все-таки приняла приглашение Тома с необыкновенною живостью, как будто он обошелся с нею необыкновенно великодушно.

Но Магги, особенно наделенная глубоким сознанием горя, которое отличает человеческое создание и ставит на почтительном отдаление от самого меланхолического шимпанзе, оставалась на своей ветке, сильно чувствуя незаслуженный упрек. Она готова была отдать все на свете, чтоб только доля ее была цела, чтоб только сберегла она ее для Тома. Пирожок, Конечно, был очень вкусен; чувство вкуса Marra не было притуплено, но она охотнее обошлась бы без него, только бы Том не называл ее жадною и не сердился бы на нее. Он сам сказал, что ему ненужно ее куска, и она села его не думая: чем же она тут виновата? Слезы текли так обильно, что Магги ничего не могла видеть за ними, по крайней мере, в продолжение десяти минут; но потом чувство обиды успокоило желанию примирение, и она спрыгнула с ветки, чтоб посмотреть, где Том. Его уже давно не было на лужайке, за гумном, куда мог он деться, и с Яном? Магги вбежала на высокий вал, у большего остролистника, покуда открывалось ей все пространство до самого Флоса. Она завидела Тома; но сердце ее не екнуло, когда она увидела, как он был далеко и что с ним был другой сотоварищ, кроме Яна, – негодный Боб Джекин, которого служебное, если не естественное назначение, пугать птиц в настоящее время было упразднено. Магги чувствовала, что Боб был злой мальчик, не сознавая совершенно почему, разве только потому, что мать Боба была страшно толста и жила в чудном круглом домике, у реки; и раз, когда Магги и Том зашли было туда, на них бросилась пестрая собака, которая без умолку лаяла и мать Боба вышла и закричала таким пронзительном голосом, накрывшим лай, убеждая их не бояться, что Магги подумала, будто она бранит их – и сердце ее забилось от ужаса. Магги предполагала, что в круглом домике водились змеи на полу и летучие мыши жили в спальне; она видела, как Боб раз снял свою шапку и показал в ней Тому небольшую змею, а в другой раз у него была горсть молодых летучих мышат; вообще, это был не совсем регулярный характер, смахивавший слегка на чертенка, судя по его дружбе с змеями и летучими мышами; а к довершению всего, когда Том сходился с Бобом, он не думал про Магги и никогда не позволял ей идти вместе с ними.

Должно сознаться, что Том любил сообщество Боба. Могло ли быть иначе? Боб знал сейчас по яйцу от какой оно было птицы-ласточки, снегиря или золотого подорожника; он отыскивал все гнезда ос и умел расставлять разные силки; он лазил по деревьям, как белка, и обладал чудною способностью отыскивать ежей и ласток, и он отваживался на шалости предосудительные, как, например, ломать изгороди, швырять камни в овец и бить кошек, заходивших incognito.

Подобные достоинства в низшем, с которым можно было обращаться, как с слугою, несмотря на превосходство его познаний, необходимо увлекали Тома, и каждые праздники для Магги не проходили без дней печали, которые он проводил с Бобом.

Поправить этого было невозможно: он ушел теперь, и Магги оставалось только в утешение сесть у остролистника или блуждать вдоль изгороди, и стараться переделывать свой маленький мир в своем воображении по своему вкусу.

Жизнь Магги была беспокойная, и в этом виде она принимала свой опиум.

Между тем Том, забыв про Магги и жало упрека, оставленное им в ее сердце, спешил вместе с Бобом, которого он встретил совершенно случайно, на большую ловлю крыс в соседнем гумне. Боб был совершенный знаток в этом деле и говорил об этой ловле с энтузиазмом, которого не может себе представить разве только человек, совершенно лишенный всякой мужественности или, к сожалению, ничего непонимающий в травле крыс. С виду, в котором подозревали сверхъестественное зло, Боб, вовсе не казался таким отъявленным негодяем: его курносое лицо, окаймленное мелкими рыжими кудрями, не лишено было даже приятности; но его панталоны всегда были завернуты выше колена, для удобства, чтобы по первому призыву отправиться в брод; и его добродетели, если таковые существовали, Конечно, блистали под рубищем; а в этом наряде, по уверению желчных философов, предполагающих, что хорошо-одетое достоинство чересчур вознаграждено, добродетели обыкновенно остаются непризнанными (может быть, потому, что они редко встречаются).

– Я знаю молодца, у которого есть хорьки, – сказал Боб хриплым дискантом, идя по берегу и не сводя своих голубых глаз с реки, как животное земноводное, предвидевшее возможность броситься в нее. Он живет на собачьем дворе, в Сент-Оггс. Это такой бравый крысолов, какого нигде не встретишь. Я с охотою бы пошел в крысоловы. Кроты ничто перед крысами. Вам непременно надобно достать хорьков. Собаки тут никуда не годятся. Ну, вот, вам собака! продолжал Боб, указывая с презрением на Яна: она с крысами вовсе никуда не годится – сам это вижу я; я видел это на травле крыс, на гумне вашего отца.

Ян, чувствуя тлетворное влияние презрение, поджал хвост и прижался к ноге Тома, который несколько страдал за него, но не имел чрезвычайной отважности, чтобы не разделять с Бобом пренебрежение к несчастной собаке.

– Да, да, – сказал он, Ян не годится для травли. Я заведу настоящих собак и для крыс и для всего, когда выйду из школы.

– Заведите хорьков, мистер Том, – сказал Боб с живостью: – таких белых хорьков, с малиновыми глазами: Господи помилуй. Да вы тогда сами можете ловить своих собственных крыс; или посадите крысу в клетку с хорьком, да и любуйтесь, как они будут драться. Вот что бы я сделал: да тут больше потехи, чем смотреть, как дерутся два мальца; Конечно, не те мальцы, что продавали на базаре пряники и апельсины и – вот так было загляденье! пряники, апельсины полетели в грязь из корзинки… А что же, пряники, ведь, были так же вкусны, прибавил Боб, после некоторого молчания.

– Но, послушай, Боб, – сказал Том с видом глубокого размышление, эти хорьки – скверные твари: кусаются; укусят человека так, если и не подпускать их.

– Господь с вами! Да это и прелесть в них. Если кто дотронется до вашего хорька, так благим матом завоет – посмотрите только.

В эту минуту необыкновенный случай принудил мальчиков вдруг остановиться на ходу: из соседнего тростника бросилось в воду какое-то живое создание; если это не была водяная крыса, то, Боб объявил, он готов был подвергнуться самым неприятным последствиям.

– Гей! Ян! гей! хватай его, – сказал Том, хлопая в ладони, когда небольшая черная мордочка понеслась стрелою к противоположному берегу… – Хватай его, молодец! хватай его!

Ян захлопал ушами, наморщил брови, но отказался нырять, пробуя, нельзя ли исполнить одним лаем требуемого.

– Ух! трус! – сказал Том и отпихнул его ногой, вполне чувствуя оскорбление, как охотник, что у него была такая подлая собака. Боб не сделал никакого замечание и отправился далее, идя, однако ж, теперь, для разнообразия, по мелкой воде разлившейся реки.

– Флос теперь далеко не полон, – сказал Боб, плеская ногами воду, с приятным сознанием дерзости. Помилуйте, в прошедшем году все луга были залиты водою, право.

– Э! – сказал Том, которого ум часто видел противоположность между двумя фактами, на самом деле совершенно сходными между собою: – однажды такой был большой разлив, от которого остался круглый пруд. Я знаю, был такой разлив: отец мне говорил; и овцы и коровы потонули; а лодки так плавали себе по полям.

– Мне все равно, какой бы ни был потоп, – сказал Боб: – мне одно: что вода, что земля – я поплыву себе.

– А как нечего тебе будет есть? – сказал Том, которого воображение разгоралось, возбужденное ужасом. – Когда я выросту, я сделаю себе лодку с деревянным домом наверху, как Ноев ковчег, да буду держать в нем множество всякого съестного, кроликов, всякой всячины, всего наготове. И как будет потоп, знаешь, Боб, мне и все равно… и возьму тебя, как ты подплывешь, – прибавил он с тоном благодетельного покровителя.

– Я не испугаюсь, – сказал Боб, которому и голод по-видимому не представлялся так страшным. – Я к лодке-то подойду да и хвачу кроликов по башке, как мне есть-то захочется.

– А у меня будут пенсы: (Мелкая медная монета, около 3 к. с.) мы и станем играть в орел и решетку, – сказал Том, не предвидя возможности, что эта забава не будет иметь такой же для него привлекательности в зрелом возрасте. – Я разделю сначала пенсы поровну, по всей справедливости, а потом посмотрим, кто выиграет.

– У меня есть свои пени, – сказал Боб, с гордостью, выходя на сухое место и бросая свое пени вверх. – Орел или решетка?

– Решетка, – сказал Том, вдруг раззадорясь желанием выиграть.

– Орел, – сказал Боб, поспешно схватывая пени, как оно упало на землю.

– Неправда! – сказал Том громко и решительно. – Отдай мне пени: я его выиграл, по справедливости.

– Не отдам, – сказал Боб, плотно держа деньгу в кармане.

– Так я заставлю тебя; увидишь, если я не заставлю тебя, – сказал Том.

– Ничего не заставите вы меня сделать таки ничего, – сказал Боб.

– Да заставлю!

– Как бы не так!

– Я барин.

– Велика фигура!

– А вот, я покажу тебе, мошенник! – сказал Том, схватив Боба за шиворот и тряся.

– Ну, проваливай! – сказал Боб, давая Тому пинка.

Кровь Тома теперь закипела: он кинулся на Боба и повалил его; но Боб вцепился в него, как кошка, и сшиб Тома с ног. Жарко боролись они на земле в продолжение одной или двух минут. Том наконец придавил Боба плечами, думая, что одержал верх.

– Скажи, что отдашь мне пени, говорил он с затруднением, стараясь, между тем, совладать с руками Боба.

Но в эту минуту Ян, забежавший вперед, вернулся с лаем на сцену единоборства, нашел удобный случай укусить голую ногу Боба не только безнаказанно, но и с честью. Боль от зубов Яна не заставила Боба выпустить врасплох из рук своего врага, но, напротив, придала ему ярость и с новым усилием он оттолкнул Тома назад и одержал над ним верх. Но теперь Ян схватился зубами за свежее место: Боб выпустил Тома и почти задуша Яна, бросил его в реку. Том был с минуту опять на ногах, и прежде нежели Боб успел оправиться, Том налетел на него, повалил его на землю и уперся коленками ему в грудь.

– Отдашь пени теперь? – сказал Том.

– Возьми! – сказал Боб сердито.

– Нет, я не возьму, а ты сам отдай.

Боб вынул пени из кармана и швырнул его далеко от себя на землю.

Том отпустил его и дал Бобу подняться.

– Вот пени, оно на земле, здесь, – сказал он. – Мне не нужно твоего пени, я бы и не взял его. Но ты хотел обмануть, а я ненавижу обман. Не пойду с тобою никуда, прибавил он повернув домой, не без внутреннего, однако, сожаление о травле крыс и других удовольствиях, от которых он должен был отказаться вместе с сообществом Боба.

– Так и оставьте пени здесь: пусть оно лежит! закричал Боб ему вслед. – Буду обманывать, когда хочу: без обмана не любо и играть. А я знаю, где гнездо щегленков, да не скажу… и вы негодный индейский петух – драчун, вот что такое вы!

Том шел, не оглядываясь, назад. Ян следовал его примеру; холодная ванна умерила его горячность.

– Проваливай с своей затопленной собакою! Я бы постыдился держать такую собаку, – сказал Боб возвышая голос, чтоб поддержать свое пренебрежение. Но ничто не подзадоривало Тома вернуться назад, и голос Боба начал постепенно слабеть, когда он говорил.

– Я всего давал вам и показывал вам все, и ничего никогда и – спросил у вас… Вот вам и ножик ваш с роговым черенком, который вы мне подарили…

Здесь Боб швырнул ножик как можно далее, в след Тому, но и это не произвело никакого действия. Боб сознавал только, что теперь в жизни его оказался страшный пробел, когда ему пришлось расстаться со своим ножиком.

Он стоял, пока Том не вошел в калитку и не скрылся за изгородью. Что пользы оставаться ножику на земле, это не взбесит Тома; а гордость или оскорбленное самолюбие было слабо развито у Боба в сравнении с привязанностью к ножу. Самые пальцы, казалось, молили, чтоб вернулся и схватил этот знакомый черенок из оленьего рога, который они так часто, ради одной любви, сжимали, когда он спокойно лежал в кармане. Да еще в нем были два лезвия и те только что наточены. Что за жизнь без ножа для человека, который раз испытал все приятности его обладание? Нет, можно бросить обух за топором – это понятное отчаяние, но бросать свой ножик в след непреклонному другу – это гипербола во всех отношениях, решительный промах. Итак, Боб поплелся назад к месту, где лежал в грязи любезный ножик, и с новым удовольствием опять схватился за него; после короткого расставание, принялся открывать, одно лезвие за другим, и пробовать острие на ногте. Бедный Боб! чувство чести не слишком было в нем развито; это не был рыцарский характер. Такой тонкий нравственный аромат не слишком ценится общественным мнением на собачьем дворе, который был фокусом мира для Боба, если б даже он обнаружился. Как бы то ни было, он был не совсем мошенником и вором, как решил его друг, Том.

Но, видите, Том был рыцарь, в котором сильно развито было чувство справедливости, справедливости, желающей кольнуть как можно сильнее виновного. Магги – заметила, что чело его было омрачено, когда он вернулся домой и удержалась от особенного выражение радости, что он вернулся ранее, чем она; она его ожидала, и едва осмелилась говорить с ним, когда он молча стоял и бросал камешки в мельничную плотину. Неприятно отказаться от травли крыс, когда вы к ней приготовились. Но если б Том высказал чувства, теперь обуревавшие его, то он непременно объявил бы: «я то же самое сознаю и в другой раз». Так он обыкновенно смотрел на все свои прежние поступки; между тем, как Магги всегда раскаивалась, зачем она не поступила иначе.

Глава VII

Появление дядей и теток

Конечно, Додсоны были красивое семейство, и мистрис Глег была нисколько не хуже своих сестер. Когда она сидела теперь на кресле мистрис Теливер, беспристрастный наблюдатель должен бы был сознаться, что она имела довольно приятное лицо и фигуру для женщины пятидесяти лет, хотя Том и Магги считали свою тетку Глен типом уродливости. Правда, она пренебрегала всеми выгодами туалета, хотя у редкой женщины, как она сама замечала, был гардероб лучше ее; но у нее было в обычае не надевать новых вещей, пока не износились старые. Другие женщины, пожалуй, отдают в мытье свое лучшее кружево каждую стирку; но когда мистрис Глег умрет, в правом ящике ее комода в комнате с пятноватыми обоями, найдут такое кружево, какого не покупала никогда в свою жизнь даже мистрис Вул, первая франтиха в Сент-Огс; а мистрис Вул обыкновенно изнашивала свое кружево прежде, чем за него было заплачено. То же самое должно было сказать и про накладные локоны; без сомнение, самые блестящие и круглые каштановые локоны мистрис Глег держала вместе с локонами распущенными, локонами пышно-взбитыми, но показаться в будни с блестящею накладкою значило бы смешать самым неприятным и неприличным образом светское, житейское с духовным священным. Иногда, правда, мистрис Глег надевала в будни лучшую накладку третьего сорта, отправляясь в гости, но только не к сестрам и никак не к мистрис Теливер, которая оскорбляла свою сестру, продолжая щеголять волосами, после своего замужества, хотя мать семейства, замечала мистрис Глег и мистрис Дон, имевшая в добавок мужа сутяжника, должна быть рассудительнее. Но Бесси была всегда слаба!

Итак, если накладка мистрис Глег была сегодня растрепаннее обыкновенного, то под нею скрывалось тайное намерение: она имела в виду самый резкий и тонкий намек на густые белокурые локоны мистрис Теливер, разделенные приглаженными волосами по обеим сторонам пробора. Мистрис Теливер не раз проливала слезы от упреков сестры Глег, по случаю этих локонов, неприличных матери семейства; но сознание, что они придавали ей красоту, естественно подкрепляло ее. Мистрис Глег решила не снимать сегодня шляпы, развязав, Конечно, ленты и откинув ее слегка назад. Она это часто делала в гостях, когда была в дурном расположении духа; в чужом доме, как могла она знать, где дует сквозной ветер? По той же самой причине, она надела маленькую соболью пелеринку, которая едва доходила до плеч и не сходилась спереди на ее полной груди, между тем, как ее длинная шее была защищена целым палисадом различных оборок. Каждый и не слишком знакомый с модами того времени, легко узнал бы, как отстало от них шелковое платье мистрис Глег, аспидного цвета; группы маленьких желтых пятнышек, его покрывавших, и заплеснелый запах, свидетельствовавший о сырости сундука, очевидно, указывали, что оно принадлежало именно к слою гардероба, достаточно-устаревшему, чтоб начать его носить.

Мистрис Глег держала в руках большие золотые часы, навернув на пальцы массивную цепочку, и замечая мистрис Теливер, только что вернувшейся из кухни, что какое бы время ни показывали часы других людей, но на ее часах половина первого.

– Не знаю, что приключилось с сестрою Пулет, продолжала она. – В семье нашей было заведено, чтоб никто не опаздывал – так было во время моего покойного отца; и одной сестре не приходилось ждать полчаса, пока другие приедут. Но если изменились, обычаи в нашем семействе, так я тому не причиною. Я никогда не приеду в гости, когда все прочие разъезжаются. Удивляюсь право на сестру Дин: она бывала более похожа на меня. Но мой вам совет, Бесси: лучше поторопиться с обедом, не мешает приучать тех, кто опаздывает.

– Помилуй Господи! опасаться нечего, сестра, все они будут здесь вовремя, – сказала мистрис Теливер своим слегка раздраженным тоном. – Обед не будет готов прежде половины второго. Но если вам долго ждать, я, пожалуй, принесу вам сырник и рюмку вина.

– Ну, Бесси! – сказала мистрис Глег с горькою улыбкою и едва заметным покачиваньем головы: – я полагала, что вы знаете лучше вашу собственную сестру. Никогда я не ела между завтраком и обедом, и теперь не намерена начинать. Но меня бесит эта глупая замашка обедать в половине второго, когда можно в час. Вас, Бесси, к этому никогда не приучали.

– Помилуйте, Джен, что же мне делать? мистер Теливер не любит обедать прежде двух; но для вас только я назначила получасом ранее.

– Да, да, знаю а, как с этими мужьями; они все любят откладывать; они готовы обедать после чаю, если попадутся им довольно слабые жены, готовые уступать во всем; но жаль, Бесси, для вас же, что вы не имеете более твердости характера. Дай Бог, чтоб дети ваши от того не пострадали. Надеюсь, вы не приготовили для нас большего обеда, не истратились на ваших сестер, которые скорее согласятся глодать сухую корку, нежели допустят вас разориться с вашею расточительностью. Удивляюсь, как не берете вы примера с вашей сестры Дин: она гораздо благоразумнее вас. У вас же двое детей, для которых надобно позаботиться; муж ваш уже истратил ваше приданое на тяжбы и, вероятно, спустит также и свое состояние. Отварная часть говядины, от которой бы остался у вас бульон для кухни, прибавила мистрис Глег, с тоном решительного протеста: – и простой пудинг с сахаром, без пряностей, были бы всего приличнее.

Когда мистрис Глег была в таком расположении духа, большего-веселья не могло предвидеться на целое утро. Мистрис Теливер никогда не доходила до ссоры с нею, как курица, выставляющая только вперед ногу с видом упрека, против мальчишки, который бросает в нее камнями. Но этот вопрос об обеде был для нее живою, хотя не новою струною, так что мистрис Теливер могла дать ей тот же самый ответ, который та слышала уже несколько раз.

– Мистер Теливер говорит, что для друзей у него всегда хороший обед, пока он имеет средство заплатить за него, – сказала она: – и в своем собственном доме он волен делать, сестра, что хочет.

– Ну, Бесси, я не могу оставить вашим детям достаточно из моих экономий, чтоб спасти их от разорение. А на деньги мистера Глега и не надейтесь, потому что, едва ли я его переживу: он из живучей семьи; умрет он прежде, так он обеспечит меня только на мою жизнь, а потом все его деньги перейдут его же родне.

Стук колес, послышавшийся, пока говорила мистрис Глег, нарушил беседу приятным образом для мистрис Теливер, которая поспешила встретить сестру Пулет – это должно быть сестра Пулет, потому что это был стук четырехколесного экипажа.

Мистрис Глег вскинула голову и посмотрела чрезвычайно-кисло, при одной мысли о четырехколесном экипаже. Она не имела очень решительного мнение об этом предмете.

Сестра Тулет была в слезах, когда коляска в одну лошадь остановилась у дверей мистрис Теливер; очевидно, ей необходимо было еще поплакать перед выходом из коляски, потому что хотя ее муж и мистрис Теливер стояли наготове поддержать ее, она продолжала сидеть и печально покачивала головою, смотря сквозь слезы на неопределенную даль.

– Помилуйте, что с вами, сестра? – сказала мистрис Теливер.

Она была женщина без особенного воображения; но ей представилось, что, вероятно, большое зеркало, в лучшей спальной сестры Пулет, разбилось вторично.

Ответа не было; митрис Пулет только продолжала качать головою, медленно поднимаясь с своего места и выходя из коляски; тем не менее, она бросала, однако ж, украдкой взгляд на мистера Пулет, чтоб увериться, достаточно ли он оберегает ее щегольское шелковое платье.

Мистер Пулет был маленький человек, с аршинным носом, маленькими блестящими глазами, тонкими губами, в новой черной паре и белом галстуке, который, по-видимому, был завязан слишком туго, без всякого внимания к личному спокойствию. Он находился в таком же скромном отношении к своей высокой, красивой жене с раздутыми рукавами, наподобие воздушных шаров, в пышной мантилье и огромной шляпке, покрытой перьями и лентами, какое замечаем мы между рыбачьею ладьею и бригом на всех парусах.

Печаль женщины, разодетой по моде, представляет трогательное зрелище и вместе с тем поразительный пример услаждение чувств под влиянием высшей степени цивилизации. Какой длинный ряд градаций между горестью готтентотки и этой женщины в широких накрахмаленных рукавах, с множеством браслетов на руках и в изящной шляпке, украшенной нежными лентами! Просвещенное дитя цивилизации сдерживает увлечение, отличающее печаль и разнообразит его необыкновенно тонко, представляя интересную задачу для аналитического ума. Если б оно с разбитым сердцем и глазами, отуманенными от слез, проходило через дверь слишком неверным шагом, то оно могло бы измять свои накрахмаленные рукава; и глубокое сознание этой возможности производит здесь новое сложение сил, которое именно наводит его на простой путь между притолками. Оно видит, что слезы текут слишком обильным потоком: и откалывает завязки, нежно отбрасывая их назад – необыкновенно трогательное движение, которое указывает даже среди глубокой горести на надежду, что наступит же опять сухое время, когда завязки и шляпки явятся в прежнем блеске. Слезы унимаются понемногу и, откинув голову назад под углом, чтобы не испортить шляпки, она испытывает этот страшный момент, когда горе, обратившее все в пустоту, в свою очередь истощается; а она задумчиво глядит на браслеты и поправляет застежки, как будто невзначай. Это было бы таким утешением для души, если бы она могла снова успокоиться!

Мистрис Пулет необыкновенно аккуратно миновала косяки, несмотря на широту своих плеч (в то время жалкая была та женщина в глазах каждого образованного человека, у которой в плечах не было полутора ярда (Без двух дюймов два аршина.); затем мускулы ее лица принимались выжимать свежие слезы, когда она подходила к гостиной, где сидела мистрис Глег.

– Ну, сестра, поздно изволили вы пожаловать! Что это с вами? – сказала мистрис Глег довольно резко, когда они пожали друг другу руки.

Мистрис Пулет села, осторожно поправив мантилью сзади, прежде нежели ответила:

– Ее уж нет. Здесь она бессознательно употребила выразительную риторическую фигуру.

«На этот раз не зеркало» – подумала мистрис Теливер.

– Умерла третьего дня, продолжала мистрис Пулет: – ноги у нее были похожи на мое туловище, прибавила она с глубокою печалью после некоторого молчания. – И счету нет, сколько раз у ней выпускали воду; а воды-то вытекло такая пропасть, хоть купайся в ней.

– Ну, Софи, слава Богу, что она умерла в таком случае, кто бы она ни была такая, – сказала мистрис Глег с быстротою и выразительностью, свойственными уму от природы ясному и решительному: – но я понять не могу, про кого это вы говорите.

– Да я-то знаю, – сказала мистрис Пулет, вздыхая и качая головою: – и в целом приходе нет подобной водяной. Я-то знаю, что это старая мистрис Сетон в Твентиландс.

– Ну, она не родня ваша да и не очень короткая знакомая, сколько я слышала, – сказала мистрис Глег, всегда плакавшая именно сколько нужно было, когда приключалось что-нибудь ее собственной родне, но не в каких других случаях.

– Довольно была я с нею знакома и видела ее ноги, как раздулись они, словно пузыри… Старая леди успела несколько раз удвоить свой капитал и до конца держала его в своем собственном распоряжении. Мешок с ключами у нее всегда был под подушкою. Немного осталось таких старых прихожан, я уверена.

– А что лекарств-то она выпила, так на воз не уложишь, – заметил мистер Пулет.

– Ах! – сказала со вздохом мистрис Пулет: – у нее была другая болезнь за несколько лет перед тем, как открыться водяной, и доктора не могли придумать, что бы это было такое. Она мне еще говорила, как я видала ее в последнее Рождество: «мистрис Пулет, а если когда-нибудь у вас будет водяная – вспомните меня». Да, она говорила это мне, прибавила мистрис Пулет, снова начиная горько плакать: – это были ее самые слова. В субботу ее хоронят. Пулет приглашен на похороны.

– Софья… – сказала мистрис Глег, не в состоянии далее сдержать обуревавшего ее духа противоречия: – Софья, удивляюсь вам, как это вы расстраиваете себя, портите ваше здоровье из-за людей, которые вам совершенно чужие. Ваш покойный отец никогда этого не делал, точно так же, как и ваша тетка Фрэнсис, да и никто из нашего семейства, сколько я слышала. Вы не могли бы сильнее огорчиться, если б умер скоропостижно и не сделав завещания наш двоюродный брат, аббат.

Мистрис Пулет молчала; ей нужно было докончить свой плач и потом эти упреки не раздражали ее, а скорее льстили ей. Не всякий мог так плакать о ближнем, который ничего не оставил ему; но мистрис Пулет вышла замуж за джентльмена фермера и имела достаточно средств и досуга, чтобы слезы и все у ней было в высшей степени респектабельно.

– Мистрис Сетон однако же сделала завещание, – сказал мистер Пулет, с некоторым сознанием, что он приводил нечто в оправдание слез своей жены; – наш приход из богатых, но, говорят, никто не оставил после себя такого капитала, как мистрис Сетон. И все она отказала племяннику своего мужа.

– Мало пользы и быть богатой в таком случае, – сказала мистрис Глег: – если некому оставить, что у вас есть, кроме мужниной родне. Жалкая доля, если только для этого отказывать себе во всем; я говорю это не потому, чтоб мне приятно было умереть, ничего не оставив против ожидания многих. Но плохая шутка, если наследство выходит из семьи.

– Я уверена, сестра, – сказала мистрис Пулет, которая теперь достаточно пришла в себя, сняла вуаль и сложила его бережно: – мистрис Сетон оставила свои деньги хорошему человеку: у него одышка и ложится он спать каждый вечер в восемь часов. Он говорил мне это сам так откровенно в одно воскресенье, когда он пришел в нашу церковь; он носит заячью шкурку на груди и говорит дрожащим голосом – совершенный джентльмен. Я ему – сказала, что я сама круглый год лечусь. Он мне отвечает: «мистрис Пулет, я вполне сочувствую вам». Это были его самые слова. Ах!.. вздохнула мистрис Пулет, покачивая головою, при одной мысли, что немногие имели ее опыт в розовых и белых микстурах, сильных лекарствах в маленьких пузырьках, слабых лекарствах в больших бутылях, сырых пилюлях по шиллингу и слабительных по восемнадцати пенсов.

– Сестра, теперь я пойду сниму шляпу. Видели вы, как сняли мою картонку? – прибавила она, обращаясь к своему мужу.

Мистер Пулет непонятным образом забыл про нее и поспешил с нечистою совестью загладить свое упущение.

– Картонку принесут наверх, – сказала мистрис Теливер, желая сейчас же уйти, чтоб мистрис Глег не начала высказывать своего откровенного мнение про Софи, которая первая из Додсонов расстроила свое здоровье аптекарскою дрянью.

Мистрис Теливер любила удаляться наверх с сестрою Пулет, осматривать ее чепчик прежде, нежели та надевала его, и вообще рассуждала с нею о туалете. Это была одна из слабостей Бесси, возбуждавшая родственное сострадание мистрис Глег. Бесси одевалась слишком щегольски; она считала унизительным наряжать свою девочку в обноски, которые сестра Глег дарила ей из своего первобытного гардероба; а этой казалось грешно и стыдно покупать что-нибудь для этого ребенка, кроме башмаков: в этом отношении, однако ж, мистрис Глег не совсем была справедлива к сестре Бесси; мистрис Теливер действительно прилагала все старание, чтоб принудить Магги носить легорнскую соломенную шляпу и крашеное шелковое платьице, переделанное из платья ее тетки Глег; но результаты этих усилий мистрис Теливер принуждена была схоронить в своем материнском сердце. Магги объявила, что платье воняло краскою, и в первое же воскресенье, когда оно было на ней надето, она успела залить ею подливкою из-под ростбифа. После такого удачного опыта она обливала водою свою шляпку с зелеными лентами, отчего она стала похожа на зеленый сыр, убранный завялым салатом. Я должен привести в извинение Магги, что Том смеялся над ее шляпою и говорил, что она похожа в ней на Джюди (Жена Понча, одно из действующих лиц в кукольной комедии). Тетка Пулет также дарила свое старое платье; но оно было довольно красиво и нравилось Магги и ее матери. Из всех сестер мистрис Теливер, Конечно, любила более мистрис Пулет, и любовь эта была взаимная; но мистрис Пулет жалела, что у Бесси были такие дурные дети; она ласкала их сколько могла, но все-таки было жаль, что они не были так же благонравны и красивы, как ребенок сестры Дин. Магги и Том, с своей стороны думали, что тетка Пулет была довольно сносна; по крайней мере, это не была тетка Глег. Том во все праздники бывал у них только по разу: оба дяди, Конечно, обдаривали его в этот раз; но у тетки Пулет около подвала было множество жаб, в которых он бросал камешками, так что он вообще предпочитал бывать у ней. Магги боялась жаб и грезила про них во сне; но ей нравилась у дяди Пулет табакерка с музыкою. Все-таки сестры были того мнение, что кровь Теливеров плохо смешалась с кровью Додсонов, что действительно дети бедной Бесси были Теливеры и что Том, лицом хотя и вышел в Додсонов, но что он будет такой же упрямец, как и его отец. Что касается о Магги, то она была вылитый портрет своей тетки мисс, сестры мистера Теливера, колоссальной женщины с широкими костями, которая вышла замуж за нищего, у которой не было фарфору и которой муж всегда затруднялся записать ренту. Но, когда мистрис Пулет оставалась наверху наедине с мистрис Теливер, то все замечание, естественно, были направлены против мистрис Глет, и они соглашались между собою, что нельзя было отвечать, какою еще чучелой не нарядится сестра Джен в следующий раз. Их tete-a-tete был прерван теперь появлением мистрис Дин с маленькою Люси, и мистрис Теливер с тайною грустью смотрела, как причесывали белокурые локоны Люси – просто, было непонятно, как у мистрис Дин, которая была хуже и желтее всех мисс Додсон, уродилась дочь вся в мистрис Теливер. И Магги возле Люси казалась всегда вдвое смуглее.

Сегодня по крайней мере она казалась гораздо смуглее, когда она и Том пришли из сада вместе с отцом и дядею Глег. Магги бросила неряшливо свою шляпку и с растрепанными волосами сейчас же бросилась к Люси, которая стояла возле своей матери. Конечно, контраст между двоюродными сестрами был поразителен, и для поверхностного глаза выставлял Магги с невыгодной стороны, хотя знаток мог бы заметить в ней некоторые особенности, обещавшие гораздо более в зрелом возрасте, нежели щеголеватая окончательность Люси. Это был контраст между черным, косматым щенком и белым котенком. Люси выставила свои хорошенькие, розовые губки для поцелуя: все у ней было необыкновенно аккуратно; ее маленькая круглая шейка, с коралловым ожерельем, ее маленький прямой носик вовсе не курносый; ее маленькие светлые брови несколько темнее локонов и совершенно подходившие к ее карим глазам, смотревшим с стыдливым удовольствием на Магги, которая была выше ее головою, хотя одних с нею лет. Магги всегда с наслаждением глядела на Люси. Она любила воображать себе мир, населенный только детьми ее лет и в котором была королева совершенно такая, как Люси, с маленькою короною, на голове и маленьким скипетром в руках… Только этою королевою была сама Магги в виде Люси.

– О Люси! – воскликнула она, поцеловав ее: – вы останетесь гостить у нас – не правда ли? Поцелуй ее, Том.

Том также подошел к Люси, но он не намерен был целовать ее – нет; он подошел к ней с Магги, потому что это было как-то легче, нежели сказать: «как поживаете вы?» всем этим теткам и дядям; он стоял, не глядя ни на кого особенно, краснее и улыбаясь, как это обыкновенно бывает с застенчивыми мальчиками, когда они в гостях, как будто они попали в свет по ошибке, в очень неприятном неглиже.

– Каково! – сказала тетка Глег с особенным выражением: – маленькие мальчики и девочки входят в комнату и не обращают внимание на своих дядей и теток! Этого прежде не водилось, когда я была маленькая девочка, – Подойдите, милые, к вашим теткам и дядям, – сказала мистрис Теливер с заботливым и печальным видом. Ей хотелось шепнуть Магги, чтоб она вышла и причесала свои волосы.

– Ну, как вы поживаете? Надеюсь, вы добрые дети – не так ли? – сказала тетка Глег, прежним выразительным тоном, пожимая их руки и целуя их в щеку, очень против их желания. – Гляди вверх, Том, гляди вверх. Мальчики в пансионах всегда держат голову прямо. Посмотрите теперь на меня.

Том очевидно отказывался от этого удовольствия, потому что он старался скорее высвободить свою руку.

– Заложи волосы за уши, Магги, да не спускай платьица с плеч.

Тетка Глег всегда говорила с ними очень выразительно и громко, как будто они были глухи или идиоты; она думала таким образом дать им почувствовать, что они были создание, одаренные смыслом, и остановить в них развитие дурных наклонностей. Дети Бесси были так избалованы; кто-нибудь да должен указать им их долг.

– Ну, мои милые, – сказала тетка Пулет сострадательным голосом: – вы удивительно быстро растете. Так вы всю свою силу вытянете, прибавила она, печально поглядывая из-за их голов на их мать. – Я думаю, у девочки слишком много волос. Я бы их простригла или остригла покороче, если б я была на вашем месте, сестра: это нехорошо для ее здоровья: от этого кожа у ней кажется такая смуглая, я полагаю. Как вы думаете, сестра Дин?

– Не знаю, право, как сказать сестра, – отвечала мистрис Дин, сжимая снова свои губы и посматривая на Магги критическим глазом.

– Нет, нет, – сказал мистер, Теливер: – ребенок здоров; болезни у ней нет никакой. Пшеница родится и красная и белая; есть люди, которые еще предпочитают пшеничное зерно. Но не мешало бы, Бесси, остричь волосы ребенку, чтоб они лежали поаккуратнее.

В сердце Магги готовилось страшное намерение, но его еще останавливало желание узнать от тетки Дин, оставит ли она гостить Люси. Тетка Дин редко отпускала к ним Люси. Приведя несколько причин для отказа, мистрис Дин обратилась к самой Люси.

– Люси, ведь вы сами не захотите остаться одни, без вашей матери?

– Да, маменька, пожалуйста! – сказала Люси застенчиво и краснее вся, как маргаритка.

– Прекрасно, Люси! Оставьте ее, мистрис Дин, оставьте! – сказал мистер Дин, широкоплечий, бородатый мужчина, представлявший собою тип, которого можно встретить во всех слоях общества; плешивый, с рыжими бакенбардами, широким лбом, соединяющий все признаки солидности, но не тяжелой. Вы можете встретить аристократов, подобных мистеру Дину, и также овощных торговцев и поденщиков, похожих на него; но проницательность его темных глаз была менее обыкновенна нежели его черты. Он держал крепко в своих руках серебряную табакерку и по временам потчевал из нее табаком мистера Теливера, у которого табакерка была только оправлена в серебре. Эта табакерка была подарена мистеру Дину одним из старших компаньонов фирмы, к которой он принадлежал, и в то же время он был сделан дольщиком в ней, в благодарность за его услуги, как управляющего. Ни о ком не имели такого высокого мнение в Сент-Огсе, как о мистере Дине; и многие даже полагали, что мисс Сюзан Додсон, которая прежде, все считали, сделала худшую партию, нежели другие сестры, будет разъезжать в лучшей карете и жить в лучшем доме, нежели сестра Пулет. Невозможно было сказать, как далеко пойдет человек, который запустил свою руку в такое обширное дело, каков был дом Геста и Ко. И мистрис Дин, как замечали ее короткие друзья, была довольно горда и не дала б мужу остановиться на порядочном состоянии, а будет его понукать идти все далее и далее.

– Магги, – сказала мистрис Теливер, поманив ее к себе, шепотом ей на ухо, когда вопрос о гощеньи Люси был порешен: – поди и пригладь свои волосы; ведь право стыдно. Я вам – сказала, чтоб вы не приходили сюда, не зайдя прежде к Марфе; вы это очень хорошо знали.

– Том, пойдем со мною, шепнула Магги, дернув его за рукав, когда она проходила мимо, и Том охотно последовал за нею.

– Том пойдем со мною наверх, она шепнула, когда они были за дверью: – сделай мне одну вещь перед обедом.

– Теперь нет времени играть ни в какую игру, – сказал Том, которого воображение было исключительно сосредоточено на обеде.

– О! да на это есть время. Пойдем, Том, прошу тебя.

Том последовал за Магги наверх, в комнату ее матери, и увидел, как она подошла к комоду и вынула из него большие ножницы.

– Зачем они, Магги? – сказал Том, которого любопытство теперь пробудилось.

Магги, в ответ, схватила передние локоны и отрезала их поперек лба.

– Ай, мои пуговочки! Магги, достанется тебе ужо! – воскликнул Том: – лучше не стриги более.

Большие ножницы между тем работали, пока Том говорил; он сам чувствовал, что это была такая славная кокетка: Магги выглядела уморительно.

– Том, стриги сзади, – сказала Магги, возбужденная своею собственною отважностью и желая поскорее докончить дело.

– Достанется тебе! уж я тебе говорю, – сказал Том, покачивая головою и медля приняться за работу.

– Ничего; торопись! – сказала Магги, топая ногою. Щеки ее горели румянцем.

Черные кудри были так густы! какой соблазн это был для мальчика, который испытал уже запрещенное удовольствие стричь гриву коня. Я говорю это тем, кто знает, как приятно сводить половинки ножниц чрез угрюмую массу волос. Щелк и еще щелк – и локоны падали тяжелыми косьмами на пол, и Магги стояла обстриженная, как попало, с совершенным сознанием свободы, как будто она, вышла из густого леса на открытую равнину.

– О, Магги! – сказал Том, прыгая вокруг нее и хлопая по коленям со смехом: – ай мои пуговочки! как ты чудно выглядишь! Посмотри на себя в зеркало. Ну, ты вылитый дурачок, в которого мы в школе бросали скорлупою и орехами.

Магги почувствовала неожиданное горе; она думала прежде только о своем освобождении от этих несносных волос, несносных толков про эти волосы, о торжестве над матерью и тетками; о красоте она и не заботилась; ей хотелось только одного: чтоб люди считали ее умною девочкою и не находили в ней недостатков. Но теперь, когда Том начал смеяться над нею и говорил, что она похожа на дурачка, эта проблема представилась ей в другом свете. Она посмотрела в зеркало. Том продолжал смеяться и хлопать в ладони; раскрасневшиеся щеки Магги побледнели и губы ее задрожали.

– О Магги! тебе надобно идти сейчас же к обеду, – сказал Том. – Ай-да мои пуговочки!

– Не смейся надо мною, Том, – сказала Магги с сердцем и залилась слезами от злости, топая ногами и толкая его.

– Ну, загорелась теперь! – сказан Том. – Зачем же ты окарнала себя? Я пойду вниз: я слышу, уже кушанье подают.

Он поспешил вниз и оставил бедную Магги в горьком сознании непоправимой беды, которое почти каждый день испытывала ее ребяческая душа. Она теперь видела довольно ясно, когда дело было уже сделано, что это было очень глупо, что теперь ей придется и думать и слышать про свои волосы более, чем когда-нибудь. Магги бросалась на все с побуждением скорости, и потом уже ее деятельное воображение рисовало подробно и обстоятельно не только одни последствия, но также и то, что случилось бы, если б дело не было сделано. Том никогда не делал таких глупостей, как Магги; он с удивительным инстинктом умел различать, что обращалось ему в пользу или во вред, и хотя он был гораздо упрямее и своенравнее Магги, но мать никогда не бранила его. Если б Том сделал подобную ошибку, то он остался бы верен ей, не изменил бы себе, говоря, что ему все равно. Если он сломал бич своего отца, стегая им по калитке, то это была не его вина: зачем бич захлестнул в петлях. Том Теливер был убежден, что он поступал совершенно благоразумно в этом случае, хотя и не признавал, чтобы стеганье калиток другими мальчиками было вообще делом похвальным, и никак не сожалел о своем действии. Но Магги, стоя и плача теперь перед зеркалом, чувствовала, что она была не в силах идти вниз, к обеду, и выдерживать строгие взгляды и строгие упреки своих теток, между тем, как Том, Люси, Марфа, которая служила за столом и, может быть, ее отец и дядя станут смеяться над нею. Если Том смеялся над нею, то, Конечно, все будут смеяться. Ах, кабы она не трогала своих волос, она могла б спокойно сидеть с Томом и Люси и наслаждаться абрикосовым пудингом и кремом! Что оставалось ей делать, как не плакать? Она сидела беспомощная, в отчаяние, посреди своих черных локонов, как Аякс между зарезанными им баранами. Это горе, может быть, покажется слишком ничтожным для испытанных смертных, которым предстоит думать о платеже счетов к Рождеству, об охлаждавшейся любви, разорванной дружбе; но для Магги она была также мучительна, мучительнее, может быть, нежели так называемые действительные огорчение зрелого возраста. «Ах мое дитя! позже будет у вас настоящее горе» нам говорили обыкновенно в утешение в нашем детстве; и мы повторяли это другим детям, когда выросли. Все мы так жалобно рыдали, стоя с голенькими ножками, когда мы потеряли из виду, в чужом месте, нашу мать или няньку; но мы не можем снова представить себе всю горечь этой минуты и плакать о ней, как припоминаем мы наши страдание пять или десять лет назад. Каждая из этих горьких минут оставила свои следы и живет еще в нас; но эти следы сокрылись совершенно незаметно под твердою тканью жизни нашей юности и мужества, и мы можем смотреть на горе наших детей с улыбкою неверия в его действительность. Может ли кто-нибудь воспроизвести в своем воображении все свое детство не в одних только воспоминаниях, что он делал, что с ним случилось, что он любил и не любил, когда ходил он еще в детском платьице, но с совершенным пони манием и оживленным сознанием всего, что он чувствовал, когда время между вакациями ему казалось бесконечным? Что он чувствовал, когда товарищи не принимали его в свои игры, потому что он из одного упрямства бросал не так мячик? Что он чувствовал в дождливый день в праздники, когда он не знал, как занять себя, и шалил от одной праздности, или когда мать решительно отказывала ему сшить фрак, хотя все его сверстники вышли из курточек? Конечно, если б мы могли припомнить это раннее горе и неопределенное сознание, странное, поверхностное пони мание жизни, придававшее особенную резкость тому горю, то мы не шутили бы так печалями наших детей.

– Мисс Магги, пожалуйте вниз сию же минуту! – сказала Кассия, входя поспешно в комнату. – Бог мой! что вы наделали? В жизнь мою не видала я такого пугала.

– Молчи, Кассия, – сказала Магги сердито. – Поди прочь!

– Я вам говорю, пожалуйте вниз сию же минуту: ваша маменька приказала, – сказала Кассия, подойдя к Магги и, взяв ее за руку, чтоб приподнять ее с полу.

– Поди прочь, Кассия! Не хочу я обедать, – сказала Магги, упираясь. – Не пойду я вниз.

– Пожалуй, я не могу ждать. Я должна служить за столом, – сказала Кассия, уходя.

– Магги, дурочка, – сказал Том, заглядывая в комнату минут десять спустя: – зачем ты не идешь обедать? Такие там сласти, и мать говорит, чтоб ты пришла. Чего тут плакать? Экая ты нюня.

О, это было ужасно! Том был так жесток и равнодушен. Если б он плакал, то и Магги плакала бы вместе с ним. А тут еще был такой праздничный обед, и она была так голодна. Это было очень горько.

Том был не совсем жесток. Он не имел особенного желания плакать, и печаль Магги нисколько не портила его аппетита; но он вошел, наклонил к ней голову и сказал тихим, утешительным тоном:

– Что же, придешь, Магги? или принести тебе кусочек пудинга, когда я поем?… и крема и разных разностей?

– Да-а-а-а! – сказала Магги, начинавшая чувствовать приятности жизни.

– Хорошо, – сказал Том, уходя. Но опять вернулся к двери и сказал:

– Знаешь, лучше приходи. Десерт будет – орехи и водянка.

Слезы Магги унялись, и она посмотрела в раздумье, когда Том оставил ее. Его ласка притупила самое злое острие ее страданий: и орехи и водянка оказывали теперь свое законное влияние.

Приподнялась она посреди разбросанных локонов, тихо спустилась она по лестнице; потом она остановилась, прислонясь плечом к косяку двери в столовую и поглядывая в нее. Она видела Тома и Люси и пустой стул между ними, а на боковом столе были стаканчики с кремом – о, это было слишком! Она проскользнула в залу и подошла к пустому стулу. Но только она села, как и начала раскаиваться от всего сердца, желая, чтоб ее тут не было.

Мистрис Теливер, увидя ее, взвизгнула, голова у ней закружилась и она уронила на блюдо большую соусную ложку, с явною опасностью залить скатерть. Кассия не ведала, почему Магги отказывалась придти вниз. Не желая расстроить свою госпожу посреди важного дела разрезывание ростбифа, мистрис Теливер думала, что это было только упрямство, за которое Магги сама себя наказывала, лишая себя половины обеда.

Крик мистрис Теливер заставил всех обратиться в ту же сторону, куда она смотрела; а щеки и уши Магги загорелись, между тем, как дядя Глег, благовидный, седой джентльмен, говорил:

– Это откуда девочка? я ее не знаю. Кассия верно нашла ее где-нибудь на улице.

– Каково! она сама обстригла себе волосы, – сказал мистер Теливер шепотом мистеру Дину, надрываясь от хохота. – Ну, уж что за девка!

– Ну, миленькая мисс, уморительно вы себя отделали! – сказал дядя Пулет, и, может быть, в свою жизнь он сделал еще первое замечание, которое действовало так язвительно.

– Фи, какой стыд! – сказала тетка Глег, с строгим тоном упрека – Девчонок, которые сами стригут свои волосы, стоит высечь да посадить на хлеб и на воду, а не сажать их за стол вместе с тетками и дядями.

– Знаете ли что? – сказал дядя Глег, желая придать шутливый оборот такому осуждению: – послать ее в тюрьму: там они достригут ее и подровняют.

– Теперь она еще более похожа на цыганку, – сказала тетка Пулет с сожалением. – Право это не к добру, сестра, что девочка такая смуглая. Мальчик-то довольно бел. Такая смуглота будет ее несчастьем – я уверена.

– Она дурная девочка, растет только на горе, – сказала мистрис Теливер, со слезами на глазах.

Магги, казалось, внимала этому хору упреков и насмешек. Первая краска загорелась у ней от гнева, который вылился пренебрежением, и Том думал, что она вынесет все с гордостью, подкрепляемая теперь появлением пудинга и крема. С такими мыслями он шепнул ей: «Магги, я говорил, достанется тебе». Он – сказал это с добрым намерением; но Магги была убеждена, что он также наслаждается ее позором. Слабое чувство гордости толкнуло ее в ту же минуту; сердце ее облилось кровью, и, вскочив со стула, она побежала к отцу, припала лицом ему на шею и громко зарыдала.

– Успокойся, успокойся, моя девочка! – сказал мистрис Теливер утешительным тоном, обнимая ее: – ничего; хорошо и сделала, что обрезала волосы, которые только надоедали тебе. Перестань плакать; отец не даст тебя в обиду.

О сладкие выражение нежности! Магги не забывала этих разов, когда отец брал ее сторону; она хранила их в своем сердце и вспоминала про них много лет спустя, когда каждый говорил, что отец ее наделал только зла своим детям.

– Как только ваш муж балует этого ребенка! – сказала мистрис Глег вслух, обращаясь к мистрис Теливер. – Ведь это будет ее гибелью, если вы не позаботитесь. Мой отец никогда не воспитывал так своих детей, иначе вышло бы из нас совершенно другое семейство.

Домашние огорчение мистрис Теливер, казалось, достигли в эту минуту высшего градуса, за которым уже следует совершенная нечувствительность. Она не обратила внимание на замечание своей сестры, но только откинула назад завязки своего чепчика и принялась раздавать пудинг с немою покорностью своей судьбе.

С десертом явилась минута окончательного освобождения для Магги, детям было объявлено, что они могут наслаждаться им в беседке, потому что погода была теплая, и они поскакали между зеленеющимися кустами в саду, подобно насекомым, торопящимся убраться из-под зажигательного стекла.

Мистрис Теливер имела свои причины для такого позволение: обед был теперь кончен, умы всех были свободны, и наступила именно минута, чтобы сообщить намерение мистера Теливера в отношении Тома, а это лучше всего сделать в отсутствие Тома, хотя дети привыкли, чтоб про них говорили в их же присутствии, как будто они были птицы и ничего не могли понять, как ни вытягивай они своих шей; но при этом случае мистрис Теливер обнаружила особенную скромность; она имела очевидное доказательство, что поступление в школу к священнику было очень неприятною перспективою для Тома, для которого это было все равно, что идти в ученье к полицейскому. Мистрис Теливер имела грустное убеждение, что муж ее сделает, как ему угодно, что бы ни говорила сестра Глег или сестра Пулет, но по крайней мере им невозможно будет сказать, если дело обернется худо, что Бесси наглупила вместе с мужем, не сказав ни слова об этом своим родным.

– Мистрис Теливер, – заметила она, прерывая разговор своего мужа с мистером Дином: – теперь, кажется, самое лучшее время объявить теткам и дядям наших детей, что намерены вы сделать с Томом – не так ли?

– Пожалуй, – сказал мистер Теливер довольно резко: – я не прочь объявить каждому, что я думаю сделать с ним. Я порешил, – прибавил он, смотря на мистера Глега и мистера Дина: – я порешил отдать его к мистеру Стеллингу, священнику в Кингс-Лортон, необыкновенно-способному малому, сколько я пони маю, пусть он там всему научится.

Слабый ропот удивление послышался в обществе, какой вы заметите в деревенской приходской церкви, когда проповедник делает намек на вседневные занятия прихожан. Для теток и дядей было точно так же удивительно это появление священника в домашних распоряжениях мистера Теливера. Что касается дяди Пулета, то он был столько же поражен этим, как если б мистер Теливер сказал, что он отдает Тома в ученье лорду-канцлеру. Дядя Пулет принадлежал к этому исчезнувшему классу британских Иеменов, которые одевались в тонкое сукно, платили высокие налоги, ходили в церковь, ели особенно-жирный обед по воскресеньям, воображая себе, что английская конституция была таким же первозданным делом, как солнечная система, или неподвижные звезды. Горько, но справедливо, что мистер Пулет имел самое неопределенное понятие о епископе, который представлялся ему баронетом и который, по его мнению, мог быть и не быть духовным лицом; самый ректор его прихода был человек знатной фамилии и богатый; и мистеру Пулету никак не приходило в голову, чтоб священник мог сделаться школьным учителем. Я знаю, для многих трудно в наш просвещенный век поверить невежеству дяди Пулета; но пусть они подумают только о замечательном развитии природной способности, при благоприятных обстоятельствах. Дядя Пулет имел удивительную способность к невежеству. Он первый выразил свое удивление.

– Как, отчего же это непременно отдавать его священнику? – сказал он, смотря блиставшими от удивление глазами и на мистера Глега, и мистера Дина, чтоб подметить, обнаруживают ли они какие-нибудь признаки пони мание.

– Да оттого, что священники лучшие учителя, сколько я могу понять, – сказал бедный мистер Теливер, ухватывавшийся с необыкновенною готовностью и упрямством за первый довод, ему попадавшийся в лабиринте этого курьезного света. Якобс, содержатель академии, не священник, и он мальчику пользы никакой не сделал; я решился если отдать его в школу, так отдать в такую, которая не была бы похожа на академию Якобса. А этот мистер Стеллинг, сколько я могу понять, именно такой человек, какого мне надобно. И я отправлю к нему моего мальчика к Иванову дню, заключил он решительным тоном, щелкнув но табакерке и понюхав табаку.

– Ну, вам придется платить залихватский счет каждые полгода. Э, Теливер! священники вообще имеют очень обширные идеи, – сказал мистер Дин, набивая себе нос табаком, что он обыкновенно делал, желая сохранить нейтральное положение.

– Как вы думаете, сосед Теливер, выучит его священник отличить по виду хорошую пшеницу? – сказал мистер Глег, любивший пошутить, и который, оставив дела, чувствовал, что ему было не только позволительно, но и прилично смотреть на дело с забавной стороны.

– Видите, я уже составил свой план в голове насчет Тома, – сказал мистер Теливер, остановившись после этого объявление и подняв свою рюмку.

– Если дадут мне сказать слово, а это бывает редко, – сказала мистрис Глег, с тоном горького упрека: – то я – спросила бы: какого ожидать добра от ребенка, когда воспитывают его не по состоянию?

– Видите, – сказал мистер Теливер, несмотря на мистрис Глег, а обращаюсь к мужской компании; я решился пустить Тома по другой дороге. Я об этом давно думал и решился твердо, после всего, что я видел у Гарлета с сыном. Я хочу пустить его по такой дороге, где ему капитала ненужно, и дам ему такое воспитание, с которым он был бы даже под стать адвокатам и меня надоумил бы при случае.

Мистрис Глег испустила продолжительный горловый звук, который выражал жалость и презрение.

– Гораздо было бы лучше для некоторых людей, – сказала она после этого введение: – если б они оставили адвокатов в покое.

– Что же этот священник, начальник гимназии, как в Моркенс-Бюли? – сказал мистер Дин.

– Вовсе нет, – сказал мистер Теливер: – он не берет более двух или трех воспитанников, так что, знаете, у него более времени смотреть за ними.

– А! И покончит воспитание скорее: многому они не научатся, когда их бездна, – сказал дядя Пулет, чувствовавший, что, наконец, он проникает этот трудный вопрос.

– Но ведь за то он потребует более платы – я уверен, – сказал мистер Глег.

– Да, да, сотнягу фунтов в год – вот каково! – сказал мистер Теливер с гордостью. – Но, ведь, знаете, это своего рода помещение капитала; воспитание Тома будет для него капитал.

– Это похоже на дело, – сказал мистер Глег. Пожалуй, пожалуй, сосед Теливер, вы, может быть, и правы, может быть, правы. А вот нам, неучам, так лучше приберечь деньгу – не так ли, сосед Пулет?

Мистер Глег потирал колено и поглядывал очень довольно.

– Мистер Глег, дивлюсь я на вас, – сказала его жена: – это очень неприлично для человека ваших лет и вашего положение.

– Что такое неприлично, мистрис Г.? – сказал мистер Глег, приятно подмигивая целой компании: – мой новый синий фрак, который надет на мне?

– Жалею о вашей слабости, мистрис Глег. Я говорю: неприлично шутить, когда, вы видите, ваш родственник лезет в петлю.

– Если вы разумеете меня, – сказал мистер Теливер, заметно-раздраженный, то вам нечего беспокоиться обо мне: я сумею справиться с моими делами, не тревожа других людей.

– Господа! – сказал мистер Дин, благоразумно вводя в разговор новую идею: – теперь я начинаю припоминать: мне кто-то сказал, что Уоким хочет отдать своего сына-горбуна священнику – не так ли, Сюзан? (обращаясь к своей жене).

– Право я этого не знаю, – сказала мистрис Дин, снова сжимая свои губы. Мистрис Дин была не таковская, чтобы принять участие в сцене, где как раз попадешься под камень.

– Что ж, – сказал мистер Теливер, говоря теперь более шутливым тоном, чтобы показать мистрис Глег, что он не обращает на них никакого внимание: – если Уоким думает послать к священнику, так уж, будьте уверены, что я не даю здесь промаха. Уоким такая продувная каналья; он до мизинца знает каждого человека, с кем только имеет дело. Скажите мне только кто мясник Уокима, и я вам скажу, где вам покупать вашу говядину.

– Да ведь у сына адвоката Уокима горб, – сказала мистрис Пулет, которой все дело представлялось в похоронном виде: – естественно, что он отдает его священнику.

– Да, – сказал мистер Глег, перетолковывая с необыкновенною легкостью замечание мистрис Пулет: – вы это должны рассудить, сосед Теливер: сын Уокима не станет заниматься делом. Уоким сделает джентльмена из бедного малого.

– Мистер Глег, – сказала мистрис Г. тоном, который доказывал, что негодование ее выльется, как ни желала бы она его закупорить: – держите-ка лучше ваш язык за зубами. Мистер Теливер знать не хочет ни вашего, ни моего мнение. Есть люди на свете, которые все знают лучше всех.

– Да это, должно быть, вы, если полагаться на ваши слова, – сказал Теливер, снова расходясь.

– Я ничего не говорю, – сказала мистрис Глег саркастически – моего совета никогда не спрашивают; я и не даю его.

– Так это в первый еще раз, – сказал мистер Теливер: – вы на советы только и щедры.

– Я была щедра на ссуды, если не на подарки, – сказала мистрис Глег. – Есть люди, которым я дала деньги в займы и которые, пожалуй, заставят меня еще раскаиваться, что я одолжила родственников.

– Перестаньте, перестаньте, перестаньте! – сказал мистер Глегь миролюбно; но это не удержало мистера Теливера от ответа.

– Ведь дали вы деньги под закладную, почитай, – сказал он, да и получаете с родственника вашего пять процентов.

– Сестра! – сказал мистрис Теливер убедительно: – выпейте-ка вина и позвольте мне вам положить миндалю и изюму.

– Бесси, жалею я вас, – сказала мистрис Глег, с выражением шавки, пользующейся случаем тявкнуть на человека, у которого нет палки: – ну что тут толковать про миндаль с изюмом.

– Помилуй Господи вас, сестра Глег! не будьте так задорны, – сказала мистрис Пулет, начиная слегка прихныкивать: – у вас еще сделается удар – так вы покраснели в лице, и еще после обеда, а мы все только что сняли траур и уложили платья с крепом – право так это нехорошо между сестрами.

– Надеюсь, нехорошо, – сказала мистрис Глег. – Вот до чего мы дожили: сестра приглашает вас нарочно к себе, чтобы с вами ссориться и всячески вас порочить!

– Тише, тише Джен! будьте рассудительны, будьте рассудительны! – сказал мистер Глег.

Но, пока он говорил, мистер Теливер, который далеко не вылил своего сердца, снова расходился:

– Кто с вами ссорится? – сказал он: – это вы не оставляете людей в покое, а вечно гложете их. Никогда не стал бы я ссориться с женщиною, помни она только свое место.

– Свое место, право! завизжала мистрис Глег. – Были люди получше вас, мистер Теливер, которые лежат теперь в могиле и которые обращались со мною с большим уважением, нежели вы. Хоть и есть у меня муж, да он сидит себе и равнодушно слушает, как оскорбляет меня, кто не посмел бы этого сделать, если б одно лицо в нашем семействе не унизило себя такою партиею.

– Уж коли на то пошло, – сказал мистер Теливер, – так моя семья никак не хуже вашей, а еще получше: в ней нет по крайней мере бабы с таким проклятым характером.

– Ну! – сказала мистрис Глег, подымаясь со стула: – я не знаю, вам, может быть, приятно, мистер Глег, сидеть и слушать, как проклинают меня; но я минуты не останусь долее в этом доме. Вы можете оставаться и приехать домой в кабриолете, а я пойду пешком.

– Боже мой, Боже мой!.. – сказал мистер Глег, меланхолическим тоном, уходя за женою из комнаты.

– Мистер Теливер, как это вы можете так говорить? – сказала мистрис Теливер с слезами на глазах.

– Пусть ее идет, – сказал мистер Теливер, до того разгорячившийся, что никакие слезы уже не действовали на него: – пусть ее уходит, и чем скорее, тем лучше: в другой раз она не станет так много командовать.

– Сестра Пулет, – сказала мистрис Теливер в отчаянии: – как вы думаете: не лучше ли вам пойти за нею и уговорить ее?

– Нет, лучше уж оставьте, – сказал мистер Дин. – В другой раз вы помиритесь.

– Так пойдемте, сестры, к детям, – сказала мистрис Теливер, осушая слезы.

Это предложение было совершенно кстати. Когда женщины ушли, мистер Теливер почувствовал, как будто атмосфера очистилась от несносных мух. Ничто не было ему так к сердцу, как беседа с мистером Дином, который, по природе своих занятий, очень редко мог доставлять ему это удовольствие. Он считал мистера Дина самым сведущим человеком между своими знакомыми к тому же, язык у него был очень острый, и это было не последним достоинством в глазах, мистера Теливера, который также имел наклонность, хотя неразвитую, к остроте. И теперь, с уходом женщин, они могли приняться за свой серьезный разговор, который не станут прерывать пустяками. Они могли обменяться своими мыслями о герцоге Веллингтоне, которого поведение, в отношении католического вопроса, бросало совершенно новый свет на его характер, и говорить с пренебрежением о его ватерлооской победе; никогда он бы ее не выиграл, не будь с ним столько храбрых англичан и не подоспей во время Блюхер с пруссаками. Здесь, однако, было между ними разногласие; мистер Дин нерасположен был отдать полной справедливости пруссакам: постройка их кораблей и невыгодная операция с данцигским пивом не возвышали особенно его мнение о характере их вообще. Побитый здесь, мистер Теливер выражал свои опасение, что никогда Англия не будет опять такою великою страною, как прежде; но мистер Дин принадлежал к фирме, которой обороту постоянно возражали и, естественно, веселее смотрел на настоящее время. Он мог сообщить интересные подробности о привозе товаров, преимущественно цинку и сырых кож, которые успокаивали воображение мистера Теливера, отодвигая в более отдаленную будущность тяжелое время, когда Англия попадет в руки радикалов и папистов, и достойному человеку невозможно будет жить.

Дядя Пулет сидел и слушал, моргая, как разбирались эти важные вопросы. Он сам не пони мал политики, считая это особенным даром. По его мнению, герцог Веллингтон был человек как все люди.

Глава VIII

Мистер Теливер обнаруживает свою слабую сторону

– Ну, да если сестра Глег потребует своих денег, ведь вам трудно будет достать сейчас же пятьсот франков, – сказала мистрис Теливер в этот вечер, с грустью перебирая плачевные события целого дня.

Мистрис Теливер тринадцать лет жила с своим мужем и все-таки сохранила в первобытной свежести странную способность возбуждать в нем чувства и мысли совершенно другие, нежели какие она имела в виду. Есть умы, удивительно-долго сохраняющие эту, свежесть, подобно тому, как старая золотая рыбка, по-видимому, до конца удерживает свою юношескую иллюзию, что она может переплыть по прямому направлению через стенки стеклянной банки. Мистрис Теливер была милая рыбка в своем роде; в продолжение тринадцати лет она постоянно ударялась о непроницаемую середину, и каждый раз принималась за ту же штуку с прежнею энергиею.

Ее замечание, напротив, убедило мистрис Теливера, что для него вовсе нетрудно достать пятьсот франков. И когда мистрис Теливер начала особенно приставать к нему, чтоб узнать, как он их достанет, не закладывая мельницы и дома (чего, он говорил, никогда он не сделает), потому что люди теперешнего времени не так-то охотно дают деньги без обеспечение, мистер Теливер, разгорячившись, объявил, что мистрис Глег, если ей угодно, может хоть сейчас потребовать своих денег: он их заплатит ей. Он не намерен быть рабом сестер своей жены. Если человек взял жену из семейства, где была целая ватага баб, то ему приходилось оттерпливаться. Но мистер Теливер не намерен был терпеть.

Мистрис Теливер всплакнула потихоньку, надевая свой ночной чепчик; но потом она погрузилась в спокойный сон, убаюканная мыслью, что завтра она переговорит об этом с своею сестрою Пулет, к которой она завтра же собиралась пить чай с детьми. Не то, чтоб она предвидела какой-нибудь результат от этого разговора, но прошедшие события все-таки как-то переменяться, если пожалуешься на них.

Ее муж не мог скоро заснуть; он также думал о визите, который он намерен был сделать завтра, и его мысли не были так неопределенны и успокоительны, как его дражайшей половины.

Мистер Теливер, когда он был под влиянием сильного чувства, действовал с быстротою, по-видимому несоответствующею тяжелому сознанию, что все дела людские были страшная кутерьма, которое управляло его поведением в более хладнокровные минуты; но в действительности между этими, очевидно противоположными явлениями, существовала вероятно, прямая связь. Я – заметил, всего лучше увериться, что моток запутан, если поспешно потянуть первую попавшуюся нитку. Благодаря этой быстроте, мистер Теливер на следующий день был на кони, сейчас же после обеда (он не страдал худым пищеварением) и отправился в Басест к своей сестре, Масс и ее мужу. Решившись заплатить мистрис Глег занятые у ней пятьсот фунтов, он естественно вспомнил, что у него был вексель в триста фунтов на его шурина Масса; и если этот шурин заплатил бы деньги в срок, то это облегчило бы затруднение, с которым была сопряжена отважная решительность мистера Теливера в глазах слабых людей, непременно желающих знать, каким образом еще сделается дело прежде, нежели они совершенно уверятся, что оно может быть легко сдельно.

Мистер Теливер был не в новом и не в особенно-поразительном положении, на которое, подобно всем каждодневным событиям, оказывает свое действие в продолжение известного времени; все думали, что он гораздо богаче, нежели он был действительно. И так, как мы часто усваиваем себе, мнение о нас света, то и он обыкновенно думал о банкротстве и разорении с таким же отдаленным чувством сожаление, с каким выслушивает сухощавый, долгошейный господин, что его толстого, короткошейного соседа хватил паралич. Он привык выслушивать очень приятные шуточки над своею мельницею и землею, и он действительно был сам убежден, что он человек с большим состоянием. Эти шуточки придавали особенный букет его рюмке вина в базарные дни; и только когда наступило время платить полугодовые проценты, мистер Теливер припоминал, что на его завидной собственности был долг в две тысячи фунтов. Конечно, этот долг был не совсем его вина; тысяча фунтов принадлежала его сестре и он должен был выплатить их, при ее замужестве; потом, ежели у человека такие соседи, которые затевают с ним процесс, то едва ли найдутся у него средства заплатить долг, особенно, когда он пользуется добрым мнением между своими знакомыми, всегда готовыми занять у него сто фунтов под высокое обеспечение честного слова, нестоящее даже вексельной бумаги. У нашего друга, мистера Теливера, было много добрых струн: он не любил отказывать наотрез даже сестре, которая не только явилась в этот свет совершенно излишним созданием, как сестра, и была причиною залога имение, но еще вышла замуж и, в заключение своих ошибок, родила недавно восьмого ребенка. Мистер Теливер знал, что это была его слабая сторона; но он извинял себя, говоря, что бедная Гритта была девка пригожая, прежде нежели она вышла замуж за Масса; он это говаривал иногда с слабым дрожанием голоса. Но в это утро он был в расположении духа более приличном человеку деловому и, проезжая проселками Басеста, с глубокими колеями, он раздражил себя на сколько было необходимо против Мосса, который был человек без капитала, у которого беспрестанно случался то падеж, то неурожай и который вяз все глубже и глубже, чем более помогали вы ему выкарабкаться из грязи. Ему еще сделает это пользу, вместо вреда, если он будет принужден достать триста фунтов; он будет пошустрее и опять не наглупит с своею шерстью, как он сделал это в прошедшем году; короче: мистер Теливер был чересчур добрым шурином; он запустил проценты за два года, а Мосс и думает, пожалуй, что у него никогда не спросят капитала. Но мистер Теливер решился не потакать долее таким беспорядочным людям, а поездка по басетским проселкам едва ли потрясла бы твердую решительность человека и смягчила бы его сердце. Глубокие следы подков, оставленные в самое грязное зимнее время, встряхивали его беспрестанно, вызывая отрывистые, но сильные проклятия против отца адвокатов, который, своим копытом, или как-нибудь иначе, был виноват в этом состоянии дорог; а огромное протяжение невозделанной земли, целые мили испорченных изгородей, обращавшие его внимание, хотя они и не принадлежали к ферме его шурина Мосса, сильно предубеждали его против этого несчастного земледельца. Если эта невозделанная земля и не была его, то она могла быть его: целый Басест был таковской; по мнению мистера Теливера, это был нищенский приход; а мнение мистера Теливера, Конечно, имело основание. В Басесте была жалкая дорога; жалкая земля, жалкий землевладелец, неживший на своей земле, жалкий ректор, также неживший в своем приходе, и нищий полукюрат (Ректор – приходский священник, пользующийся всеми доходами с прихода и очень часто нанимающий для исполнение своих обязанностей другого священника, который называется кюратом), который был еще жалче его. Если кто-нибудь, верующий в возможность человеческого ума восторжествовать над обстоятельствами, стал бы утверждать, что обитатели Басеста, несмотря на это, могли быть негоженными людьми, то я ничего не могу привести против этого отвлеченного предложение; я знаю только, что на деле умственные способности басетского человечества были в полной гармони и с обстоятельствами. Грязные проселки, поросшие травою, казалось, для непривычного глаза, никуда не вели, а только сходились между собою, на самом деле выводили после долгого терпеливого странствия на большую дорогу, хотя ноги многих баситцев чаще путешествовали по ним к центру разгула, известного под формальным названием «Маркиза Гранби», но который обычные из посетителей называли «Дикасонов кабачок». Большая, низкая комната с полом, усыпанным песком, прокислый запах табаку, несколько измененный букетом пивных поддонков, сам мистер Дикасон, стоявший, облокотившись у притолоки, с меланхолически прыщеватым лицом, и так же мало гармонировавший с дневным светом, как вчерашний, оплывший огарок – все это невидимому не являлось в очень увлекательной форме соблазна; но большинство мужчин в Басесте находило это очень соблазнительным, проходя мимо заведение около четырех часов в зимний полдень; и если чья-нибудь жена хотела особенно доказать, что ее муж не был искателем удовольствий, то она приводила, как самое сильное убеждение, что ее муж от одного духова дня до другого не тратил шиллинга у Дикасона. Мистрис Мосс часто говорила это про своего мужа, когда ее брат был расположен, как, например, сегодня, обвинять его. И Конечно, мистер Теливер далеко не был обезоружен видом ворот фермы, которые повалились на одну сторону, к явной опасности ног его собственных и лошадиных, когда он попробовал открыть их своею тростью, как это бывает обыкновенно с воротами, у которых недостает верхней петли. Он собирался уже спешиться и повести свою лошадь по грязи на двор фермы, изрытый ямами и грустно оттененный деревянными строениями, к полуразвалившемуся дому, стоявшему на возвышенной дорожке; но появление пастуха вовремя дало ему возможность остаться при своем намерении не сходить с лошади во все продолжение своего посещение. Если человек хочет показаться суровым, то пусть он не сходит в седла и говорит с этой высоты, окидывая взором отдаленный горизонт и по возможности избегая встречи с жалобными глазами. Мистрис Мосс услышала стук копыт лошади, и когда брат ее въехал, она была уже у дверей кухни с томною улыбкою на лице и черноглазым ребенком на руках. Лицо мистрис Мосс представляло слабое сходство с ее братом; пухленькая ручонка ребенка, трепавшая ее по щеке, еще сильнее обнаруживала ей худобу.

– Как я рада вас видеть, брат! – сказала она с любовью. – Я не ожидала вас сегодня. Как вы поживаете?

– О! Так себе, мистрис Мосс, так себе, – отвечал ее брат холодно, как будто это было неприлично для нее сделать ему подобный вопрос.

Она сейчас же увидела, что ее брат не был в хорошем расположении Духа: он называл ее мистрис Мосс только, когда он был сердит, или когда они встречались в гостях. Но она думала: это было совершенно в порядке, чтоб бедных обрывали. Мистрис Мосс не верила в равенство между людьми; это была терпеливая, плодовитая женщина с любящим сердцем.

– Я полагаю, вашего мужа нет дома? – прибавил мистер Теливер, после важного молчание, в продолжение которого, выбежало еще четверо детей, как цыплята за наседкою, вдруг исчезнувшей из курятника.

– Нет, – сказала мистрис Мосс: – он в поле. Джордж, сбегай сейчас же и скажи отцу; что дядя приехал. Слезайте-ка, брат, с лошади, да войдите перекусить чего-нибудь.

– Нет, нет, я не могу зайти, я должен сейчас же ехать домой, – сказал мистер Теливер, смотря в даль.

– А как здоровье мистрис Теливер и детей? – сказала мистрис Мосс, смиренно, не смее приставать с своим приглашением.

– О! так себе. Том поступает после Иванова дня в новую школу, такой расход мне; не приходится теперь оставлять деньги в чужих руках.

– Если б вы были так добры и отпустили, детей когда-нибудь повидаться с двоюродными братьями и сестрами: моим ребятишкам так хочется видеть их, двоюродную сестру Магги. Ведь я ее крестная мать и люблю так ее; мы бы потешили ее, как могли по нашему состоянию. Я знаю, она любит бывать у нас, она такое ласковое дитя, и как она остра и умна!

Если б мистрис Мосс была самая хитрая женщина, а не такая простая душа, то она не могла бы выдумать ничего лучше, чтоб преклонить своего брата, как начать хвалить Магги. Редко находил он людей, которые бы охотно расточали похвалы его девочке; ему самому обыкновенно приходилось выставлять ее достоинства. Но Магги всегда была особенно любезна у своей тетки Мосс: это была ее Альзиция (Заповедное место в Лондоне, бывшее некогда убежищем воров, мошенников и должников), где она была вне закона: если она что-нибудь ломала, или грязнила свои башмаки, или рвала свое платье, то тетка Мосс не обращала внимания на эти вещи. Против его воли глаза мистера Теливера приняли более кроткое выражение и он, не отвертываясь от сестры, сказал:

– Ей! она любит вас более других теток, я полагаю. Она пошла в нашу семью: в ней нет ничего похожего на мать.

– Мосс говорит, что она совершенно, как я была, – сказала мистрис Мосс: – хотя никогда я не была такая острая и такая охотница до книг. Но я думаю, моя Лиза похожа на нее: она вострушка. Поди сюда, Лиза, моя милая, дай дяде посмотреть на тебя. Он едва узнает тебя – так быстро ты растешь.

Лиза, черноглазая девочка, семи лет, смотрела очень застенчиво, когда мать выдвинула ее вперед. Маленькие Моссы очень боялись своего дяди из дорнкотской мельницы. По огню и выразительности она не могла сравниться с Магги, так что сходство между двумя не могло совершенно льстить отеческой любви мистера Теливера.

– Да, она похожа немного, – сказал он, глядя с любовью на маленькую фигуру, в запачканном переднике. – Обе они вышли в нашу мать. Довольно таки у вас девочек, Грити, – прибавил он с тоном сожаления и вместе упрека.

– Четыре, Господь с ними, – сказала мистрис Мосс со вздохом, разглаживая волосы Лизы по обеим сторонам лба. – Столько же, сколько мальчиков. У каждой есть по брату.

– А! Но они сами должны пробивать себе дорогу, – сказал мистер Теливер, чувствуя, что его суровость уступала и стараясь подержать ее хорошим намеком. – Они не должны полагаться на своих братьев.

– Нет; но, я надеюсь, братья будут любить их бедных и не забудут, что они вышли от одного отца и матери: мальчики от этого не станут беднее, – сказала мистрис Мосс, торопливо разгораясь, как на половину потухший огонь.

Мистер Теливер ударил слегка лошадь по боку, потом остановил ее и – сказал сердито: «ну ты, стой смирно!» К величайшему удивлению ни в чем невиноватого животного.

– И чем больше их, тем горячее они должны любить друг друга, продолжала мистрис Мосс, смотря наставительно на своих детей. Но потом она обратилась к брату и – сказала: – я надеюсь, ваш мальчик будет хорошим братом для своей сестры, хотя их только двое, как были мы с вами, брат.

Эта стрела пронзила прямо в сердце мистера Теливера. У него не было особенно быстрого воображения, но мысль о Магги не оставляла его и он сейчас начал сравнивать свои отношение к сестре с отношениями Тома к Магги. Что, если его девчонка станет бедствовать и Том будет жесток с нею?

– Да, да, Грити, – сказал мельник с большою мягкостью в голосе: – но я всегда делал для вас, что мог, прибавил, как бы ограждая себя от упрека.

– Я не отвергаю этого, брат, я не какая-нибудь неблагодарная, – сказала бедная мистрис Мосс, которую хозяйство и дети до того истомили, что у нее не оставалось уже силы для самолюбия. Да вот и муж. Как долго вы пропадали, Мосс?

– Долго? – сказал мистер Мосс обиженным тоном, едва переводя дыхание. – Я бежал всю дорогу. Что же вы не сойдете с лошади, мистер Теливер?

– Пожалуй, я слезу и поговорю с вами в саду, – сказал мистрис Теливер, чувствуя, что он обнаружит более твердости, если не будет тут сестры.

Он сошел с лошади и отправился в сад вместе с мистером Моссом, к старому кипарису, между тем, как сестра его стояла, хлопая ребенка по спине и задумчиво глядя в след им.

Появление их под кипарисом перепугало многих кур, рывшихся в пыльной земле, и они сейчас же разлетелись с большим шумом и кудахтаньем. Мистер Теливер сел на скамью и, постукав с любопытством тростью, как будто он подозревал в избе пустоту, открыл беседу, замечая бранчивым голосом:

– Что это, я вижу, опять у вас пшеница в этом углу, и ни зерна удобрение. Добра вам от нее не будет в этот год.

Мистер Мосс, когда женился на мисс Теливер, считался красавцем в Басесте; но теперь он неделю не брился и глядел так же горько и безнадежно, как рабочая лошадь. Он – отвечал терпеливо:

– Что ж, бедные фермеры, как ее, делают, что могут. Они должны предоставить тем, у кого есть для потехи деньги, зарывать на половину столько же, сколько они намерены получить из нее.

– Не знаю, кому охота играть деньгами; разве тем, кто занимает их и не платит процентов, – сказал мистер Теливер, желая затеять легонькую ссору. Это и было самым естественным предлогом, чтобы потребовать денег.

– Знаю, что я промедлил с процентами, – сказал мистер Мосс: – да у меня была такая неудача с шерстью прошедший год, к тому еще болезнь жены, так что дела вышли хуже обыкновенного.

– Да, проворчал мистер Теливер, есть люди, у которых дела всегда идут худо. Пустой мешок не будет стоять прямо.

– Не знаю, какую вину вы находите во мне, мистер Теливер, – сказал мистер Мосс с упреком: – знаю только, редкой поденщик работает, как я.

– Что в этом за польза? – сказал мистер Теливер резко: – когда человек женится и не имеет другого капитала для своей фермы, кроме женинова приданного? С самого начала я был против этой свадьбы; но оба вы не хотели слушать меня. Я не могу оставлять долее своих денег в чужих руках: я должен заплатить пятьсот фунтов мистрис Глег, и потом такой расход с Томом, что я сам, почитай, концы с концами не сведу, даже если и все свое верну назад. Вы должны постараться заплатить мне мои триста фунтов.

– Если вы этого непременно требуете, – сказал мистер Мосс безнадежно, так уже лучше продать все с аукциона, да и разом покончить. Мне придется, спустить весь скот, чтоб рассчитаться с вами и с помещиком.

Бедные родственники, бесспорно, имеют удивительную способность раздражать нас; самое существование их нам кажется совершенно излишним, и они всегда во всем виноваты. Мистер Теливер успел раздражить себя против мистера Мосса на сколько он этого желал, и мог сказать довольно сердито, подымаясь с своего места:

– Делайте, как можете, я не могу найти денег про всякого; я должен думать о своем деле и о своей собственной семье. Я не могу долее оставлять денег в чужих руках. Извольте-ка приготовить деньги, да поскорее.

Мистер Теливер ушел вдруг из-под дерева, досказав последнюю фразу и, не оглянувшись на мистера Мосса, отправился прямо в двери кухни, где старший сын держал его лошадь, а сестра ожидала в тревоге, которую ребенок по-видимому старался рассеять своим милым лепетаньем и водя пальчиками по ее истомленному лицу. У мистрис Мосс было восьмеро детей, но она не могла еще примириться с потерею близнечиков. Мистер Мосс думал, что смерть их была не без утешения.

– Что же вы не зайдете, брат? – сказала она, смотря заботливо на своего мужа, который шел медленно; между тем, как мистер Теливер уже занес свою ногу, в стремя.

– Нет, нет, прощайте, – сказал он, поворачивая лошадь и уезжая прочь.

Мистер Теливер вполне сохранил свою решимость, выезжая за ворота и пока он ехал по проселку, изрытому колесами; но, не доезжая поворота, за которым уже терялись из виду полуразвалившиеся строение фермы, казалось, он был поражен внезапною мыслью. Он остановил лошадь, простоял спокойно на одном месте минуты две или три, печально покачивая головою со стороны на сторону, как будто перед ним подымался какой-то горестный предмет. Очевидно после этого порыва мистер Теливер предался своей идее, что этот свет был сущая кутерьма. Он поворотил лошадь и медленно поехал назад, обнаруживая теперь чувство, которое побудило его к этому движению, и, говоря вслух: «Бедная девчонка! у ней никого не будет, кроме Тома, когда меня не станет».

Маленькие Моссы – заметили возвращение мистера Теливера и сейчас же побежали с этою важною новостью к своей матери. Мистрис Мосс была опять у дверей, когда ее брат подъехал. Было заметно, что она плакала, но укачивала теперь своего ребенка на руках и не обнаруживала особенных признаков печали, когда ее брат взглянул на нее, но только – сказала:

– Муж опять ушел в поле. Нужен он вам, брат?

– Нет, Грити, нет, – сказал мистер Теливер нежным тоном. – Не крушись, моя милая – вот и все. Я как-нибудь обойдусь без денег; только вы должны быть пошустрее вперед.

Слезы снова выступили у мистрис Мосс от этой неожиданной доброты, и она ничего не могла сказать.

– Ну, ну, девчонка моя приедет к вам; я сам привезу ее и Тома, прежде нежели он поступит в школу. Не печальтесь… Я всегда буду для вас добрым братом.

– Благодарю вас, брат, за ласковое слово, – сказала мистрис Мосс, осушая слезы; потом, обращаясь к Лизе, она прибавила:

– Поди принеси окрашенное яичко для Магги.

Лиза убежала и вскоре вернулась с небольшим бумажным свертком.

– Оно сварено в крутую, брат, и окрашено в лоскутках – такое хорошенькое! Я нарочно приготовила его для Магги. Возьмите его, пожалуйста, в карман.

– Да, да, – сказал мистер Теливер, кладя его осторожно в боковой карман. – Прощайте.

И таким образом почтенный мельник вернулся назад по бассетским проселкам, затрудняясь еще более, чем прежде, в средствах, но все-таки с сознанием, что он вывернулся из опасности. Ему пришло в голову, что если б он был жесток своей сестре, то Магги пришлось бы впоследствии терпеть от Тома, когда не будет более ее отца, который бы заступился за нее. Люди простые, подобные нашему другу мистеру Теливеру, часто облекают самые невинные чувства в ошибочные идеи, и так он объяснял себе, почему его любовь к своей девчонке увеличила его привязанность к сестре.

ГЛАВА IX

Гарум-Ферз

Между тем, как возможные в будущности несчастья Магги занимали ее отца, она сама испытывала только горе настоящего времени. Детство не имеет предчувствий, но за то оно и не имеет в утешение воспоминаний о прошедшем горе.

Действительно, день начался невесело для Магги. Удовольствие свидание с Люси и приятная перспектива посещение Гарум-Ферза, где она услышит органчик дяди Пулет, были отравлены еще с одиннадцати часов утра приходом парикмахера из Сент-Огса, который отзывался в самых строгих выражениях о состоянии ее волос, перебирая ее обчакрыжанные локоны один за другим, с словами: «полюбуйтесь сюда! тет-тет-тет!» и придавая им особенное выражение жалости, соединенной с пренебрежением. Для Магги это был самый строгой приговор общественного мнение. Мистер Рапит, парикмахер, с своими напомаженными кудрями, подымавшимися вверх волною, в виде огненного языка на надгробной урне, был для нее в эту минуту самым страшным человек между ее современниками, и она готова была закаяться не заходить даже во всю жизнь в его улицу в Сент-Огс.

Кроме того, приготовление к выезду всегда было важным делом в семействе Додсонов. Марфа получила приказание вычистить комнату мистрис Теливер часом ранее обыкновенного, чтоб можно было вынуть лучшее платье загодя, не откладывая до последней минуты, как бывает в семействах, не с такими строгими правилами, которые никогда не подвертывали завязок чепчика, ничего не укладывали в чайной бумаге, и в которых чувства особенного уважение к праздничным платьям не проникало ума. Уже в двенадцать часов мистрис Теливер облеклась в свой выездной туалет, прикрыв себя снаружи суровым полотняным фартуком, как будто она была атласная мебель, которая могла пострадать от мух; Магги хмурилась и повертывала плечами, стараясь, как бы вылезти из колючей обшивки, между тем, как мать увещавала ее, говоря «перестань, Магги, моя милая, не гляди таким уродом!» Щеки Тома особенно рдели под стать его лучшей синей паре, которую он носил с приличным спокойствием; отстояв, после продолжительного спора, самый интересный для себя пункт в туалете, он переложил в карманы своего нового платья всякую дрянь, которую он обыкновенно носил с собою каждый день.

Что касается Люси, то она была так же красива и так же опрятна, как и вчера: с ее платьем никогда ничего не случалось; никогда оно не беспокоило ее, так что она смотрела с жалостью и удивлением, как Магги дулась и извивалась под своею обшивкою. Магги, Конечно, оборвала бы ее, если б ее не удерживало воспоминание о вчерашнем унижении, которое она терпела из-за своих волос. Теперь она только вертелась, дулась и капризничала над карточными домиками, которые позволено им было строить в ожидании обеда: это было самое приличное занятие для мальчиков и девочек в праздничном платье. Том строил удивительные пирамиды; но Магги никак не удавалось накрыть свои домики кровлею; так всегда было во всем, что наделала Магги; и Том вывел отсюда заключение, что девочки были ни на что неспособны. Но Люси была удивительно-ловка: она обращалась так легко с картами, перебирала их так нежно, что Том восхищался ее домиками так же точно, как и своими собственными, тем более, что она его просила выучить ее. Магги также восхищалась бы домиками Люси и бросила бы свои неудачные попытки, чтоб любоваться на ее искусство без малейшей зависти, если б она так не досадовала на свою обшивку, если б Том не смеялся над нею так презрительно, когда валились ее домики, и не называл ее «глупою».

– Не смейся надо мною, Том! – сказала она сердито: – я не дура. Я знаю многое, чего ты не знаешь.

– Скажите пожалуйста, мисс горячка! Никогда я не буду таков, как ты, злющая гримасница. Люси не делает этого. Люблю Люси лучше тебя; хотел бы я, чтоб Люси была моя сестра.

– Грешно и жестоко желать этого, – сказала Магги, вскакивая поспешно с своего места на полу и опрокидывая удивительную погоду, выведенную Томом. Права, она и не думала этого сделать, но улика была против нее, и Том побледнел от злости, хотя не – сказал ничего. Он бы ее ударил, если б он не знал, что бить девочку было подло; а Том Теливер решился никогда не делать ничего подлого.

Магги стояла в недоумении и ужасе, между тем, как Том встал с рода бледный и ушел прочь от развалин своей погоды; Люси глядела молча, как котенок, переставший на минуту лакать.

– О, Том! – сказала Магги, наконец, идя навстречу ему: – я не думала опрокинуть ее, право, право, я не думала.

Том не обратил на нее внимание, но, вместо того, взял две или три горошины из своего кармана и выстрелил ими ногтем большего пальца в окошко сначала без цели, подом с желанием попасть в престарелую муху, бессмысленно гревшуюся на солнышке, совершенно наперекор всем законам природы, которая выдвинула Тома, с его горохом, на погибель этого слабого создание.

Таким-образом утро томительно тянулось для Магги, и постоянная холодность Тома во время прогулки их мешала ей наслаждаться свежим воздухом и солнечным сиянием. Он позвал Люси посмотреть на недостроенное птичье гнездо, без малейшего желание показать его Магги; он сделал ивовый хлыстик для себя и для Люси, не предлагая такого же Магги. Люси – сказала: «может быть Магги хочется хлыстика», но Том как будто не слыхал.

Вид павлина, распустившего свой хвост на заборе гумна, когда они достигли Гарум-Ферза, на время облегчил, однако ж, ее ум от всех печалей. Это было только началом великолепных диковинок, которыми они пришли любоваться в Гарум-Ферз. Вся живность на этой ферме была чудесная; здесь были хохлатые цесарки с пятнышками, фрисландские куры с перьями, завернутыми в противную сторону, гвинейские куры, ронявшие свои красивые перышки, зобатые голуби и ручная сорока, даже козел и удивительная собака на цепи, полубульдог, полуборзая, огромная, как лев; потом здесь были везде белые палисады, белые калитки, блестящие флюгера всех рисунков, дорожки, красиво выложенные камешками – все было необыкновенно в Гарум-Ферзе, и Том думал, что даже необыкновенная величина жаб была только следствием этой общей необыкновенности, отличавшей владение дяди Пулета, джентльмена фермера. Жабы, платившие ренту, естественно были поджары. Что касается дома, то он был не менее замечателен; он состоял из корпуса и двух флигелей с башнями и был покрыт ослепительною белою штукатуркою.

Дядя Пулет видел из окошка, приближение ожидаемых гостей и поспешил снять запоры и цепи с парадной двери, которая постоянно оставалась в этом осадном положении, из опасение бродяг, чтоб они не польстились на стеклянный ящик с чучелами птиц, стоявший в передней. Тетка Пулет также появилась у дверей и, как только послышался голос сестры, – сказала:

– Постойте, дети, ради Бога, Бесси, не допускайте их к порогу! Эй, Сали! принеси старый половик и пыльное полотенце вытереть им башмаки.

Половики у парадного входа мистрис Пулет вовсе не для того были назначены, чтоб обтирать ноги; самая скобка имела своего представителя, исполнявшего ее грязную работу. Том особенно восставал против этого вытирание ног, которое он считал всегда недостойным мужчины. Он чувствовал, что это было началом неприятностей, с которыми было сопряжено посещение тетки Пулет, где он раз принужден был сидеть с сапогами, обернутыми в полотенца – факт достаточно опровергающий, чересчур поспешное заключение, будто пребывание в Гарум-Ферзе доставляло большое удовольствие молодому джентльмену, любившему животных, то есть любившему бросать в них каменьями.

Следующая неприятность относилась до его спутниц: это был подъем на полированную дубовую лестницу, ковер который был свернуть и спрятан в порожней спальне. Подъем по ее блестящим ступенькам мог бы служить в варварские времена испытанием, после которого только одна незапятнанная добродетель оставалась совершенно-невредимою. Привязанность Софи к этой полированной лестнице навлекала ей горькие упреки со стороны мистрис Глег; но мистрис Теливер не отваживалась делать никаких замечаний, считая себя только совершенно счастливою, когда она с детьми достигала совершенно благонадежно нижнего этажа.

– Мистрис Грей, Бесси, прислали мою новую шляпу, – сказала мистрис Пулет трогательным голосом, когда мистрис Теливер поправляла свой чепчик.

– Неужели, сестра? – сказала мистрис Теливер с видом большего участия. – Ну, как она вам нравится?

– Вынимать, да укладывать вещи – только портить их, – сказала мистрис Пулет, вынимая связку ключей из кармана и смотря на них пристально. – Но жаль будет, если вы уйдете не увидев ее. Почем знать, что не может случиться.

Мистрис Пулет тихо покачала головою на это последнее замечание, которое заставило ее решиться выбирать один ключ.

– Боюсь, хлопотно вам будет доставать ее, сестра, – сказала мистрис Теливер: – а хотелось бы взглянуть, какое она вам сделала тулье.

Мистрис Пулет встала с меланхолическим видом, отперла одну половинку очень блестящего шкафа, где, пожалуй, вы могли бы поспешно подумать, находилась новая шляпка. Не тут-то было. Подобное предположение мог бы сделать человек только очень поверхностно знавший все обыкновение семейства Додсонов. Мистрис Пулет искала в этом шкафу вещь, которую легко было спрятать между бельем: это был ключ от двери.

– Вам придется идти со мною в парадную спальню, – сказала мистрис Пулет.

– Дети могут идти с нами, сестра? – спросила мистрис Теливер, которая видела, как этого хотели, Магги и Люси.

– Пожалуй, – сказала тетка Пулет в раздумье: – оно будет вернее, если они пойдут с нами, а то они станут здесь все трогать, если их оставить.

Итак, они отправились в процессии вдоль блестящего скользкого коридора, мрачно освещенного через полукруглое окошко, подымавшееся над закрытой ставнею: действительно, это было очень торжественно. Тетка Пулет остановилась, отперла дверь, открывавшуюся во что-то еще более таинственное, нежели самый коридор: это была темная комната, в которой внешний свет, слабо проникавший, обнаруживал какие-то трупы, окутанные белыми саванами; все прочие предметы, ничем непокрытые, стояли вверх ногами. Люси ухватилась за платье Магги, и сердце Магги било тревогу.

Тетка Пулет отворила одну половину ставень и потом отперла гардероб с меланхолическою расстановкою, которая была совершенно под стать погребальной торжественности целой сцены. Усладительный запах розовых листьев, выходивший из гардероба, придавал особенную приятность процессу распаковывание, хотя появление шляпки из-под массы листов чайной бумаги не произвело достаточного впечатление на Магги, ожидавшую чего-то сверхъестественного. Но немногие вещи озадачили бы так мистрис Теливер; она оглядывала шляпку кругом в продолжение нескольких минут в глубоком молчании и потом – сказала трагически:

– Ну, сестра, вперед ни слова не стану говорить против полной тульи!

Это была важная уступка, и мистрис Пулет почувствовала ее, она чувствовала, что такая жертва не могла оставаться без вознаграждения.

– Хотите взглянуть, сестра, как она сидит? – сказала она печально: – я поболее открою ставню.

– Пожалуй, если вам, сестра, не трудно снять чепчик, – сказала мистрис Теливер.

Мистрис Пулет сняла чепчик, обнаруживая коричневую шелковую шапочку с накладными локонами, которую обыкновенно вы встречали у зрелых и благоразумных женщин того времени, и, надев шляпку на голову, повернулась медленно кругом, как парикмахерская кукла, чтоб мистрис Теливер могла оглядеть ее со всех сторон.

– Я думала, что этот бант на левой стороне лишний; как вы находите, сестра? – сказала мистрис Пулет.

Мистрис Теливер посмотрела пристально на указанный пункт, и повернула голову на одну сторону.

– Нет, я думала так лучше, как есть. Если вы станете поправлять, сестра, будете раскаиваться.

– Правда, – сказала тетка Пулет, снимая шляпку и глядя на нее задумчиво.

– Сколько она вам поставит за эту пшику, сестра? – сказала мистрис Теливер, которой ум был занят теперь возможностью сочинить себе скромное подражание этому chef-d'oeuvre, из шелкового остатка, который у нее был дома.

Мистрис Пулет свинтила свой рот, покачала головою и – сказала шепотом:

– Пулет платит за нее; он сказал, чтоб у меня была лучшая шляпка в гарумской церкви.

Она начала медленно укладывать ее, и мысли ее, по-видимому, приняли грустный оборот, потому что она покачала головою.

– Ах! – сказала она наконец: – кто знает, может быть, мне не придется надеть ее и двух раз.

– Не говорите этого, сестра! – сказала мистрис Теливер. – Я надеюсь, вы будете здоровы это лето.

– Ах! да ведь кто-нибудь может умереть в семье. Была же смерть вскоре после того, как я купила свою зеленую атласную шляпку. Двоюродный брат Абот может умереть: после него придется носить креп по крайней мере полгода.

– Это было бы несчастье, – сказала мистрис Теливер, совершенно находя возможною такую кончину. – Удовольствия нет большего носить шляпку на второй год, особенно, когда тульи так часто меняются: фасон не протянется и два лета.

– Ах! все так бывает на свете, – сказала мистрис Пулет, запирая шляпку в гардеробе. Она пребывала в молчании, разнообразя его только покачиванием головы, пока они не вышли из таинственной комнаты и не вернулись опять в ее комнату; потом она – сказала, заливаясь слезами:

– Если вы, сестра, не увидите более этой шляпки, пока я не умру и меня не схоронят, то вспомните, что я вам показала ее сегодня.

Мистрис Теливер чувствовала, что ей должно показаться тронутою, но она была женщина полная, здоровенная и вовсе не слезоточивая; она не могла так много плакать, как ее сестра Пулет, и часто чувствовала этот недостаток на похоронах. Все усилия ее вызвать слезы ограничились одним карикатурным сжатием мускулов лица. Магги смотрела на все это внимательно и сознавала, что с шляпкою ее тетки была соединена печальная тайна, которую ей не открывали, как будто она не могла ее понять по молодости, но которую она поняла непременно – она была в этом уверена, если б ей только ее доверили.

Когда они сошли вниз, дядя Пулет – заметил с некоторою едкостью, что верно барыня его показывала свою шляпку и потому оставались они так долго наверху. Тому казался этот промежуток еще продолжительнее, потому что он все время сидел в очень неприятном принуждении на кончике софы, прямо против дяди Пулета, на него посматривавшего своими серыми, моргавшими глазами и по временам его называвшего «молодой сэр».

– Ну, молодой сэр, чему вас учат в школе? – спросил его дядя Пулет.

Том посмотрел очень простовато, провел рукою по лицу и ответил:

– Не знаю.

Так неприятно было сидеть tele-a-tete с дядею Пулет, что Том не мог даже смотреть на гравюры, висевшие на стене, на мухоловки и удивительные цветочные горшки. Он ничего не видел, кроме штиблетов своего дяди. Не то, чтоб Том особенно боялся умственного превосходства дяди, напротив, он решил в своем уме, что никогда не будет джентльменом-фермером, потому что он не хотел быть похожим на такого тонконогого, глупого малого, каков был его дядя Пулет – ну чистая разваренная репа. Мальчик выглядит дурачком часто не потому, чтоб он был под особенным влиянием уважение к старшим; часто, пока вы стараетесь ободрять, предполагая, что он совершенно подавлен превосходством ваших лет и вашей мудрости, он думает про вас, что вы удивительный чудак. Я могу вам подсказать здесь только одно утешение, что, вероятно, греческие мальчики думали то же самое про Аристотеля. Но когда вы успели усмирить ретивую лошадь, отдуть извозчика, или когда у вас ружье в руках, тогда эти застенчивые мальцы считают вас удивительным характером, вполне достойным уважения; по крайней мере таковы были чувства Тома в этом отношении. В самые нежные годы своего ребячества, когда еще кружевная оборка виднелась из-под его фуражки, он часто посматривал в решетчатую калитку, грозя пальчиком и ворча на овец, с явным желанием внушить ужас в их удивленные умы, и с раннего возраста обнаруживал таким образом жажду господства над низшими животными, дикими и домашними, включая жуков, соседских собак и меньших сестер, господства, считавшегося во все века необходимою принадлежностью человеческого рода. Теперь мистер Пулет ездил верхом только на пони и был самым миролюбивым человеком в отношении опасного огнестрельного оружие, которое могло выпалить так, само по себе, без всякого постороннего желание. Том таким образом сознавался одному из своих товарищей, на откровенной беседе, не без достаточного основание, что дядя Пулет был себе простофиля, замечая в то же самое время, что он был очень богатый человек.

Одно обстоятельство только облегчало tete-a-tete с дядею Пулет; он всегда держал при себе множество различных лепешечек и пиперментов; и когда беседа шла вяло, он оживлял ее этого рода развлечением.

– Вопрос: любите вы пиперменты, молодой сэр? вызывал только безмолвный ответ, если его сопровождало самое предложение этого предмета.

Появление девочек внушило мистеру Пулету другое развлечение, в виде пряников, обильный запас которых держал под замком, для своей собственной забавы в дождливое время; но когда у детей уже было в руках соблазнительное лакомство, тетка Пулет объявила им свое желание, чтоб они его не ели, пока не принесут подноса и тарелок; а то с этими хрупкими пряниками весь пол будет в крошках. Для Люси это еще было небольшое горе; пряник был такой красивый, что даже жалко было его есть; но Том выжидал удобного случая, и пока старшие разговаривали, поспешно запихал его весь к себе в рот и жевал украдкой. Что касается Магги, то она, по обыкновению, увлеклась гравюрою, представлявшею Улисса и Навзикаю, которую дядя Пулет купил за картинку библейского содержание, урони ла свой пряник и нечаянно раздавила его под ногою, к величайшему огорчению тетки Пулет. Магги сознавала свою немилость и начала отчаиваться, что не услышит сегодня табакерки с музыкой; ей пришло в голову, после некоторого размышление, что Люси была фавориткою и могла попросить дядю сыграть песенку. Итак, она шепнула Люси, и Люси, всегда исполнявшая о чем ее просили, подошла поспешно к дяде и, краснее и, перебирая свое ожерелье, – сказала:

– Дяденька, пожалуйста, сыграйте нам песенку.

Люси думала, что табакерка играла такие хорошенькие песенки по особенному таланту дяди Пулета, и в самом деле таково было общее мнение большинства его соседей в Гаруме. Начиная с того, что мистер Пулет купил эту табакерку, умел заводить ее, знал наперед какую песенку она будет играть, так что обладание этим необыкновенным музыкальным инструментом служило доказательством, что мистер Пулет был не совсем так ничтожен, как многие могли бы предполагать. Пулет, когда его просили показать свое искусство, никогда не унижал его слишком быстрым согласием. «Посмотрим», он обыкновенно – отвечал, не обнаруживая ни малейших признаков, что он намерен исполнить просьбу, пока не пройдет приличное число минут. У дяди Пулета была своя программа на все великие случаи в жизни общественной, и таким образом он ограждал себя от всех неприятностей, с которыми, к несчастью, соединена свобода воли.

Может быть, ожидание усилило наслаждение Магги, когда раздалась обворожительная песенка: в первый раз еще сегодня она забыла, как тяжело было у ней на сердце, забыла, что Том сердился на нее; и когда табакерка проиграла «Умолкни милых пташек хор», лицо ее блистало счастьем и она сидела неподвижно с сложенными руками; мать ее утешалась теперь мыслью, что Магги иногда можно было назвать хорошенькою, несмотря на ее смуглый цвет лица. Но когда волшебная музыка прекратилась, она вскочила и, подбежав к Тому, обняла его и – сказала:

– О, Том! не правда ли, как это хорошо?

Чтоб вы не обвиняли Тома в совершенной бесчувственности, если в нем закипела новая досада на Магги в эту непрошенную и непонятную ему ласку, я должен предупредить вас, что у него была в руках рюмочка с водянкою, и что он пролил половину по ее милости. Он был бы совершенный тюфяк, если б не – сказал с сердцем: «Ну, гляди, что наделала», особенно когда его негодование было подтверждено всеобщим порицанием поведение Магги.

– Отчего не сидите вы спокойно, Магги? – сказала ее мать с сердцем.

– Пусть лучше маленькие дети и не ходят ко мне, если они так ведут себя, – сказала тетка Пулет.

Бедная Магги села опять; все музыкальное наслаждение покинуло ее душу и семь маленьких демонов снова гнездились в ней.

Мистрис Теливер, предвидя только одни шалости, если дети останутся еще долее в комнате, предложила, при первом случае, чтоб они пошли играть на двор, так как они теперь совершенно отдохнули; тетка Пулет даже дала на это свое позволение, прибавив только, чтоб они гуляли в саду по дорожкам, и что если им хочется видеть, как кормят птицу, так они смотрели бы издали с тумбы. Это ограничение было выдано с тех пор, как Том преследовал павлина, надеясь, что он от страха потеряет хоть одно перышко.

Наряды и материнская заботливость на время отвлекли мысли мистрис Теливер от ссоры с мистрис Глег; но теперь важный вопрос о шляпке представился в отдаленной перспективе, дети удалились из комнаты и вчерашние заботы опять явились на первом плане.

– Так, право, тяготит мое сердце, – начала она в виде вступления: – что мистрис Глег в неудовольствии оставила мой дом вчера. Право, и в уме у меня не было оскорблять сестру.

– Ах! – сказала тетка Пулет: – право и не придумаешь, чего только не наделает Джэн. Я не скажу этого посторонним, разве только доктору Тернбулу, но я убеждена, Джэн морит себя голодом. Я постоянно говорила про это Пулету; он вам это подтвердит.

– Как же, вы мне говорили это прошедший понедельник, когда мы пили еще у них чай, – сказал мистер Пулет, начинавший теперь гладить колено и прикрывать его платком, как это он делал обыкновенно, когда разговор становился особенно интересным.

– Очень может быть, – сказала мистрис Пулет. – Вы помните завсегда, что я говорила, даже лучше меня самой. Удивительная у него память, – продолжала она, смотря патетически на свою сестру. – Плохо пришлось бы мне, если б да приключился у него удар; он так хорошо помнит, когда принимать мне мое лекарство; ведь я теперь принимаю три лекарства.

– Пони маю, как и прежде: через каждый вечер новые капли в одиннадцать и в четыре часа, и шипучую микстуру, когда угодно, – повторил мистер Пулет, как дурак, с расстановкою посасывая лепешечку.

– Для сестры Глег, может быть, было бы лучше, если б она обращалась к доктору, вместо того, чтоб жевать ревень от всякой хворости, – сказала мистрис Теливер, которая рассматривала вопрос о медицине, преимущественно в отношении мистрис Глег.

– Страшно подумать об этом, – сказала тетка Пулет, всплеснув руками. – Как это люди только шутят с своими внутренностями! Да и не грех ли это перед Провидением? На что же и доктора, если мы не станем советоваться с ними? И когда у людей есть средства заплатить доктору, право, это не прилично. Несколько раз я говорила об этом Джэн. Право мне стыдно, что знакомые наши знают про это.

– Нам теперь нечего стыдиться, – сказал мистер Пулет. – У доктора Тернбула нет другого такого пациента, как вы в целом приходе, по смерти мистрис Сетон.

– Знаете ли, Бесси, Пулет бережет все мои склянки с лекарствами? – сказала мистрис Пулет. – Он ни одной не хочет продать. «Пусть люди посмотрят на них, говорит он, когда я умру». Уже две полки в длинной кладовой уставлены ими; но, прибавила она, начиная плакать: – хорошо было бы для меня, если б удалось дойти до трех; пожалуй, я еще умру прежде нежели покончу последнюю дюжину. Коробочки от пилюль в шкафу, в моей комнате – не забудьте этого сестра; от припарок ничего не осталось показать, разве только одни счеты.

– Не говорите, пожалуйста, про вашу смерть, сестра! – сказала мистрис Теливер. – Как вы умрете, кто тогда рассудит меня с сестрою Глег, и потом вы только можете помирить ее с мистером Теливер. Сестра Дин никогда не держит моей стороны, да и нечего на нее рассчитывать, если б она и стояла за меня, она вечно говорит как женщина с хорошим состоянием.

– Вы знаете, Бесси, муж ваш такой несграбный, – сказала мистрис Пулет добродушно, растрагиваясь за свою сестру. – Никогда не почтит он нашей семьи, как бы должно, и дети пошли в него: мальчик такой шалун, бегает от своих теток и дядей; а девочка грубиянка и смуглая такая. Это уж ваше несчастье. Жаль мне вас; Бесси, вы всегда были моя любимая сестра и всегда нам нравились одни и те же образчики.

– Я знаю, Теливер вспыльчив, и всегда такие выражения употребляет, – сказала мистрис Теливер, утирая одну слезинку в уголку глаза: – но я убеждена, он мне не станет поперечить, если я радушно буду принимать родных с моей стороны.

– Я не намерена, Бесси, представлять вашего положения хуже, нежели оно есть, – сказала мистрис Пулет с состраданием. – Я уверена, и без того вам будет довольно заботы; у вашего мужа еще на руках нищая сестра с кучею детей, и говорят, он такой сутяга. Убеждена я, он и вас нищей оставит, как умрет. Чужим я этого говорить не стану.

Перспектива такого положение далеко не была отрадною для мистрис Теливер. Воображение ее трудно поддавалось впечатлением, но она видела всю неприятность своего положение, когда другие находили его неприятным.

– Право, сестра, я не знаю, что мне делать, – сказала она, как бы опасаясь, что предвещаемые несчастья будут зачтены ей в справедливое воздаяние. – Какая женщина более меня старалась о своих детях? В Благовещенье, как была у нас чистка в доме, я все занавески у кроватей переменила и работала за двух; потом я сделала последнюю калиновую водянку – ну, просто на славу! Я всегда подаю ее вместе с хересом, хоть сестра Глег и говорит, что я мотовка. Люблю я опрятно и приодеться, а не ходить пугалом дома. Ну, что ж? по крайней мере никто в целом приходе не скажет, чтоб я злословила кого или сплетничала; никому не желаю я зла; и кто пришлет мне пирог с свининою, тот не останется, Конечно, в накладе, потому что мои пироги хоть прямо на выставку против всех соседей; а белье все мое в порядке: умру я завтра – мне не будет стыдно. Ни одна женщина более этого не в состоянии сделать.

– Да, ведь, это все напрасно, Бесси, вы сами это знаете, – сказала мистрис Пулет, держа голову на сторону и устремив патетический взгляд на сестру: – если муж ваш спустит свои денежки, продадут все ваше добро с аукциона и купят вашу мебель чужие люди, отрадно, по крайней мере за них, что вы ее держали так чисто. А белье-то с вашею девичьею меткою, разойдется оно по всей стране. Да, это будет горе всему нашему семейству.

Мистрис Пулет медленно покачала головою.

– Что ж мне делать, сестра? – сказала мистрис Теливер. – Мистеру Теливер не станешь указывать; хоть пойти мне к попу, да у него поучиться, что говорить мужу. Да я и не беру на себя, как располагаться деньгами. Никогда я не могла вмешиваться в дела мужские, как сестра Глег.

– Пожалуй, в этом вы на меня похожи, – сказала мистрис Пулет: – и я думаю гораздо было бы приличнее, если б Джен приказывала чаще вытирать свое зеркало – оно было все в пятнах на прошедшей неделе – вместо того, чтоб учить людей, у которых более, чем у ней дохода, как распоряжаться им с своими деньгами? Но мы с Джен во всем шли наперекор: она всегда носила полосатые материи, а мне нравились пятнышки. Вы, Бесси, также любили пятнышки; у нас всегда с вами был один вкус.

Мистрис Пулет, растроганная таким воспоминанием, смотрела на свою сестру патетически.

– Да, Софи, – сказала мистрис Теливер: – я помню, у нас было одинаковое платье с белыми пятнышками по голубому полю; у меня остался от него кусочек в моем лоскутном одеяле. И если б вы побывали у сестры Глег и уговорили ее, чтоб она помирилась с Теливером, я бы так была вам благодарна. Вы всегда были мне доброю сестрою.

– Оно было бы лучше, если б сам Теливер зашел да помирился с нею, – сказал бы, что ему-де жаль, что он погорячился. Чего тут нос подымать, если он занял у ней деньги, – сказала мистрис Пулет, которую пристрастие не ослепляло до того, чтоб она позабыла уважение, следующее людям с независимым состоянием.

– Что об этом толковать! – сказала бедная мистрис Теливер, почти с сердцем. – Если б я на коленях умоляла Теливера, то он никогда не унизится до этого.

– Вы не можете ожидать, чтоб я уговорила Джэн просить прощение, – сказала мистрис Пулет: – она также с характером. Хорошо, если она с ума не сойдет, хотя в нашей семье никто не бывал в сумасшедшем доме.

– Я не говорю, чтоб она просила прощенье, – сказала мистрис Теливер. – Если б она только не обратила на это внимание и не потребовала своих денег; право, это немного для сестры. Время все переменит: Теливер забудет про это, и они опять будут друзьями.

Вы видите, мистрис Теливер не подозревала твердой решительности своего мужа заплатить пятьсот фунтов; по крайней мере, она не могла верить такой решимости.

– Пожалуй, Бесси, – сказала мистрис Пулет, печально: – я не стану пособлять вашему разорению. Я не откажусь сделать вам услугу, если это возможно. Неприятно, когда между знакомыми станут говорить, что у нас ссоры в семействе. Я поговорю с Джэн, и завтра же съезжу к Джэн, если Пулет не будет против. Что вы скажете, мистер Пулет?

– Я не против, – сказал мистер Пулет, которому было все равно, как бы ни кончилась ссора, только бы мистер Теливер не попросил у него денег. Мистер Пулет был очень неравнодушен к помещению своего капитала и не признавал, кроме земли, никакого другого обеспечение.

После короткого объяснение, ехать ли вместе с ними мистрис Теливер к сестре Глег, мистрис Пулет – заметила, что пора подавать чай, и вынула из ящика тонкую камчатную салфетку, которую она пришпилила наподобие фартука. Дверь отворилась, но вместо подноса с чаем, Сали представила такой поразительный предмет, что мистрис Пулет и мистрис Теливер вздохнули, а дядя Пулет проглотил лепешечку – явление необыкновенное, случившееся с ним ровно пятый раз в жизни, как он – заметил после.

ГЛАВА X

Магги ведет себя хуже, нежели ожидали

Поразительный предмет, который сделал таким образом эпоху в жизни дяди Пулет, был маленькая Люси; целая сторона ее от тульи шляпки и до башмачка была выпачкана навозом и с жалобным личиком она протягивала свои почерневшие ручонки. Чтоб объяснить такое беспримерное явление в гостиной тетки Пулет, мы должны обратиться к той минуте, когда дети отправились играть в сад и маленькие демоны, овладевшие душою Магги с раннего утра, снова утвердились в ней с большою силою после временного отсутствия. Все неприятные воспоминание утра поднялись перед нею. Когда Том, которого неудовольствие еще было оживлено ее последнею неловкостью, сказал: «Люси, пойдемте со мною», и пошел к подвалу, где были жабы – как будто Магги и не существовала на свете. Видя это, Магги отстала в отдалении и смотрела, как маленькая медуза с обстриженными змееми. Естественно для Люси очень приятно, что ее двоюродный брат был так ласков с нею; и так забавно было смотреть, как он щекотал веревкою жирную жабу, надежно-заключенную под железною решеткою. Но Люси хотелось, чтоб и Магги наслаждалась этим зрелищем; она наверное приискала бы имя для жабы и рассказала бы ее прошедшую историю. Люси всегда находила большое наслаждение в рассказах Магги о предметах, которые им встречались, как, например, госпожа волосатик мылась у себя дома и ее дети упали в горячий котел и она побежала за доктором. Том чувствовал глубокое презрение к подобному вздору и разом придавливал волосатика, как доказательство, хотя излишнее, совершенного неправдоподобия такой истории; но Люси все-таки воображала, что в ней была крошка правды, или думала, по крайней мере, что это была милая выдумка. Теперь желание узнать историю этой тучной жабы увеличило ее обыкновенную ласковость и она подбежала к Магги, говоря:

– Ах, Магги, какая там толстая, смешная лягушка! Поди, посмотри.

Магги ничего не ответила, только отвернулась, еще мрачнее наморщив брови. Пока Том предпочитал ей Люси, Люси была также для нее предметом неудовольствия. Короткое время назад Магги и на мысль бы не пришло, что она когда-нибудь могла рассердиться на хорошенькую Люси, как никогда не подумала бы она мучить белого мышонка; но Том прежде всего был совершенно-равнодушен к Люси, предоставляя Магги тешить и забавлять ее. Теперь же она действительно начинала думать, как бы ей было приятно ущипнуть, ударить Люси, короче, заставить ее плакать. Это могло бы раздосадовать Тома, на которого ее удары не подействовали бы. Магги была уверена, что они скорее бы помирились, если б здесь не было Люси.

Щекотанье толстой жабы, не слишком чувствительной – забава довольно однообразная, которая скоро прискучивает, и Том начинал приискивать другое препровождение времени. Но в таком щепетильном саду, где им строго было приказано не сходить с дорожек, выбор удовольствий был довольно ограничен. Единственное удовольствие, которое представлялось, это было преступление строгого наказа, и Том начал замышлять, как бы отправиться к пруду, находившемуся через поле, за садом.

– Послушай, Люси, начал он, покачивая головою с особенным значением, когда он вытащил веревку: – как ты думаешь, что я намерен теперь делать?

– Что такое, Том? – сказала Люси с любопытством.

– Я пойду к пруду, посмотреть на леща. Пойдем со мною, если хочешь, – сказал молодой сатаненок.

– Ах, Том! как же ты посмеешь? – сказала Люси: – тетка наказала нам, чтоб мы не выходили из сада.

– О, я выйду с другого конца! – сказал Том. – Никто не увидит нас, да и потом беда не велика, если и увидят – я убегу домой.

– Да я не могу убежать, – сказала Люси, которая никогда еще не подвергалась такому искушению.

– Ничего, на тебя не станут сердиться, ответил Том: – скажи, что я взял тебя.

Том ушел, и Люси побежала с ним рядышком, наслаждаясь, редким случаем поповесничать и заинтересованная одним именем лица, которое, она не знала положительно, было ли рыба или птица. Магги видела, как они вышли из сада и не могла устоять против соблазна последовать за ними. Гнев и ревность, точно так же, как и любовь, не могут оторваться от своих предметов; и не знать того, что станут делать или смотреть Люси и Том, было невыносимо для Магги. Итак, она поплелась за ними в некотором расстоянии, не замечаемая Томом, который был теперь совершенно поглощен в созерцание леща-чудовища, в высшей степени интересного, достигшего глубокой старости и необыкновенно-прожорливого. Лещ, подобно другим знаменитостям, не показывался, когда пришли на него смотреть; но Том – заметил что-то быстро двигавшееся в поде, и перешел на другое место, на самый край пруда.

– Сюда, Люси! – сказал он тихим шепотом: – поди сюда, берегись! иди по траве, не оступись, где коровы ходили, прибавил он, указывая на полуостров, поросший травою и по обеим сторонам покрытый коровьим пометом. Том имел самое презрительное мнение о девочках и думал, что они неспособны ходить по грязи.

Люси подошла осторожно, как ей было указано, и наклонилась, следя за золотистою головкою, рассекавшею воду. Том – сказал ей, это была водяная змейка, и Люси увидела наконец ее извилистое тело, очень удивляясь, что змее могла плавать. Магги подвинулась ближе; она также должна была видеть ее, хотя не находя в этом особенного удовольствия, если Тому было все равно, видела ли она ее или нет. Она была возле Люси и Тома, который – заметил ее приближение, но, не давая этого пока знать, вдруг повернулся и сказал:

– Убирайся, Магги! Нет для тебя места здесь. Никто не просил тебя сюда.

Страсти давно уже обуревали Магги; теперь этой борьбы достаточно на целую трагедию, если одни страсти могут составить трагедию; но существенного присущего страсти, еще недоставало для действия, Магги могла только злобным движением своей смуглой ручонки отбросить маленькую розовую Люси прямо в коровий помет.

Том не мог этого выдержать и, дав Магги два сильные удара по руке, бросился подымать Люси, которая лежала совершенно беспомощная и плакала. Магги отошла под дерево и глядела, не обнаруживая ни малейших признаков раскаяние. Обыкновенно после подобной запальчивости она быстро переходила к раскаянию; но теперь Том и Люси до того огорчили ее, что она была рада испортить им удовольствие, рада была надосадить всем. Чего ей было сожалеть? Том всегда медленно прощал ей, как бы ни раскаивалась она.

– Я скажу матери, мисс Магги – знайте это, объявил Том в слух, когда Люси поднялась и была готова идти. Жаловаться было не в характере Тома; но здесь справедливость требовала, чтоб Магги была по возможности наказана, хотя Том и не умел облекать свои взгляды в отвлеченную форму, никогда не говорил о справедливости и не подозревал, чтоб желание наказать называлось таким громким именем. Люси была слишком поглощена приключившимся с нею несчастьем – своим испорченным платьем и неприятным ощущением мокроты и грязи, чтоб думать о причине такого поступка, для нее остававшейся совершенною тайною. Никогда не угадала бы она, чем она прогневила Магги; но она чувствовала, что Магги была недобра с нею и не просила великодушно Тома, чтоб он не жаловался, и только бежала рядышком с ним, жалобно плача; между тем Магги сидела на корнях дерева и смотрела в след им с недужным лицом.

– Сали, – сказал Том, когда они достигли дверей кухни, и Сали смотрела на них в немом удивлении: – Сали, скажите матери: Магги толкнула Люси в грязь.

– Господь помилуй! как же это вы попали в такую грязь? – сказала Сали, морща лицо и наклоняясь, чтоб осмотреть corpus delicti.

Воображение Тома было недостаточно обширно и развито, чтоб предвидеть этот вопрос между другими последствиями; но когда он был ему предложен, сейчас увидел, к чему он клонится и что Магги не будет единственным преступником в этом деле. Он спокойно ушел, поэтому из кухни, предоставив Сали удовольствие угадывать, что обыкновенно быстрые умы предпочитают открытой передаче фактов.

Сали, как вы уже знаете, не откладывая долго, представила Люси в дверях гостиной, потому что появление такого грязного субъекта в Гарум-Ферз было слишком тягостно для чувств одного человека.

– Благодать небесная! – воскликнула тетка Пулет: – держите ее у дверей, Сали! Не давайте ей сходить с клеенки, чтоб не случилось…

– Она попала в какую-то гадкую грязь, – сказала мистрис Телиливер, подходя к Люси, чтоб убедиться, насколько испорчено ее платье, за которое, она чувствовала, она должна была отвечать своей сестре, Дан.

– Смею вам доложить, сударыня, мисс Магги толкнула ее в грязь, – сказала Сали. – Мистер Том говорил это; они, должно быть, были у пруда: там только и могли они попасть в такую грязь.

– Вот вам, Бесси! Не говорила ли я этого, – сказала мистрис Пулет с тоном пророческой скорби: – все ваши дети! Какая только будет их участь?

Мистрис Теливер была нема, чувствуя, что она действительно была несчастнейшая мать. По обыкновению, ее тяготила мысль, что люди подумают, будто она заслужила за свои грехи такое горе от детей; между тем, мистрис Пулет сообщила подробные наставление Сали, как уберечь дом от особенной порчи, очищая грязь. Кухарка принесла чай; и дурные дети, положено было, чтоб пили свой чай постыдным образом – в кухне. Мистрис Теливер ушла говорить с этими дурными детьми, предполагая, что они были под рукою; но после долгого только поиска она нашла Тома, беспечно-облокотившегося на белый палисад, отделявший птичный двор, и дразнившего веревкою индейского петуха.

– Том, дурной мальчик! Где твоя сестра? – сказала мистрис Теливер, отчаянным голосом.

– Не знаю, – сказал Том.

Желание подвести Магги под наказание уменьшилось, когда он ясно увидел, что он также, в свою очередь, заслуживает порицание за свое поведение.

– Как, где ж ты ее оставил? – сказала мать, озираясь кругом.

– Там, под деревом, у пруда, – сказал Том, совершенно-равнодушный ко всему, за исключением индейского петуха.

– Ступай, найди ее, сию минуту, дурной мальчик! И как ты мог подумать идти к пруду и взять с собою сестру в такую грязь? Ты знаешь, она завсегда нашалит, дай только ей случай.

Мистрис Теливер обыкновенно, браня Тома, сваливала, так или иначе, его вину на Магги.

Мысль, что Магги осталась одна у пруда, возбудила в уме мистрис Теливер ее всегдашние опасения и она влезла на тумбу, чтоб успокоить себя взглядом на этого ужасного ребенка, пока Том шел, и довольно медленно, своею дорогою.

«Уж эти дети такие охотники до воды!» – сказала они вслух, не рассуждая о том, что никто не мог и слышать. «Принесут когда-нибудь их мертвыми. Хоть бы река была от нас подальше».

Но она не видела Магги. Том возвращался от пруда один; и теперь страх, преследовавший ее, совершенно овладел ею. Она поспешила ему на встречу.

– Магги нет у пруда, мать, – сказал Том: – она ушла.

Вы можете представить все поиски мистрис Теливер, и всю трудность убедить ее, что Магги не была в пруду. Мистрис Пулет замечала, что ребенок может кончить еще хуже, если он остался в живых; и мистер Пулет, смущенный, пораженный, неестественным порядком вещей – чай был отложен, взбудораженная птица бегала взад и вперед – взял свою лопатку, как самое приличное орудие для поисков, и принялся отпирать гусятник, как наиболее естественное место, куда Магги могла скрыться.

Том, после некоторого времени, подал мысль, что Магги ушла домой (не прибавляя, что он сделал бы то же самое при этих обстоятельствах), и это предположение совершенно утешило его мать.

– Сестра, ради Бога, вели заложить коляску и отвезти меня домой, может быть, мы и встретим ее на дороге. Люси не может идти в своем грязном платье, – сказала она, смотря на эту невинную жертву, закутанную в шаль и сидевшую с босыми ножками на софе.

Тетка Пулет была рада воспользоваться этим случаем, чтоб поскорее восстановить порядок в своем доме, и мистрис Теливер, после короткого времени, катилась в кабриолете, заботливо смотря вдаль. Что скажет отец, если Магги не найдется – вот вопрос, теперь преследовавший ее.

ГЛАВА XI

Магги пробует бежать от своей тени

Намерение Магги были обширнее, нежели воображал себе Том. Когда Том и Люси ушли, в уме ее готовилось решение не просто идти домой – нет, она убежит прочь, уйдет к цыганам и Том никогда ее более не увидит. Для Магги это была не новая идее; ей часто говорили, что она была похожа на цыганку, полудикарка; и когда она чувствовала себя особенно-несчастною, ей казалось, это было единственное средство укрыться от позора, и жизнь в шатрах на пустыре совершенно согласовалась с обстоятельствами. «Цыгане (она думала) будут рады принять ее и станут ее уважать за ее высокие познание». Она раз сообщила Тому свои мысли об этом предмете, и предлагала ему вымазать свое лицо и потом бежать вместе; но Том с презрением отвергнул этот план, говоря, что цыгане воры, что у них нечего есть и ездят они только на ослах. Сегодня, однако ж, Магги думала, что ее несчастья достигли высшего градуса, и что цыганская жизнь оставалась для нее единственным убежищем; она поднялась с своего места под деревом, с полным сознанием, что теперь наступил перелом в ее жизни. Она побежит без оглядки на денлоуский пустырь, где непременно встретит цыган; и жестокий Том и все родные, постоянно ее преследовавшие, никогда уже более ее не увидят. Бежа, она подумала об отце; но она успокоила себя насчет разлуки и с ним, решившись переслать ему письмо через маленького цыганенка, в котором, не говоря ему где она находится, она уведомит его, что она здорова и счастлива и очень любит его, как и прежде.

Магги задыхалась бежа; но когда Том вернулся к пруду, она была от него за три большие поля, на краю проселка, выводившего на большую дорогу. Она остановилась, чтоб перевести немного дыхание, рассуждая, что бегство, пока не достигла еще пустыря, где жили цыгане, было не совсем приятно; но прежняя решимость ее не покидала: она вышла теперь в калитку на проселок, не зная, куда он приведет ее; но она шла не этою дорогою из дорнкотской мельницы в Барум-Ферз, и она чувствовала себя в совершенной безопасности, потому что теперь едва ли было возможно ее настичь. Но она скоро заметила, не без страха, впереди нее шли два человека; она не думала о встрече с чужими: она была слишком занята мыслью, чтоб ее родственники не погнались за нею. Страшные незнакомцы были два оборванные мужика, с раскрасневшимися лицами; один из них нес узелок на палке через плечо; но, к удивлению, мужик с узелком остановился и вместо того, чтоб упрекать ее в побеге, – спросил у нее жалобным и ласковым тоном, не даст ли она пени бедному человеку. У Магги в кармане был сикспенс (Пятиалтынный.), подарок дяди Глег, который она сейчас же вынула и отдала бедному человеку с вежливою улыбкою, надеясь, что он будет ей очень признателен за ее великодушие.

– Вот все мои деньги, – сказала она как бы извиняясь.

«Благодарю вас, миленькая мисс», – отвечал человек далеко не таким почтительным и благодарным тоном, как этого ожидала Магги, и она даже – заметила, как он улыбнулся и подмигнул своему товарищу. Она прошла мимо них поспешно; но она видела: два человека все еще стояли, вероятно, желая подметить, куда она пойдет, и услышала теперь их громкой хохот. Ей пришло вдруг в голову, не принимают ли они ее за дурочку. Том говорил ей, что она была похожа с своими обстриженными волосами на дурочку; это была слишком горестная мысль, чтобы скоро забыть все. Кроме того, на ней была одна пелеринка: очевидно, она не могла сделать выгодного впечатление на прохожих, и ей пришло в голову завернуть в поле, только по другую сторону проселка, чтобы не попасть на землю дяди Пулета. Она повернула в первую же калитку, которая была отперта, и почувствовала всю сладость уединение, пробираясь вдоль изгородью после недавней унизительной встречи. Она привыкла и не ощущала той робости, как на большой дороге. Иногда ей приходилось перелезать через высокие изгороди, но это было самое меньшее зло. Она быстро отдалялась от своих ближних и надеялась скоро завидеть по крайней мере, денмуской, или какой-нибудь пустырь; она слышала от отца, что и, не ходя далеко, непременно набредет на пустырь. Она думала так, потому что уже начинала пони мать усталость и ее одолевал голод; и пока не найдет она цыган, в виду не имелось хлеба с маслом. Солнце еще было высоко. Тетка Пулет держалась старого обычая Додсонов, и пила чай в половине пятого, так что хотя и прошло около часу, как Магги убежала, но тень еще не ложилась на поля и не напоминала ей о наступлении ночи. Она не выходила пока из богатого прихода Гарум, где много было пажитей, и где она видела одного работника и то издали. Это было, к ее счастью, во многих отношениях; работники народ невежественный и не могли понять, зачем ей нужен денлауский пустырь: а все-таки было бы лучше, если б ей встретился хотя один, который бы указал ей дорогу, не входя в дальнейшие расспросы. Наконец и зеленые поля кончились и Магги подошла к решетчатой калитке, которая выводила на проселок, с широкою полосою травы по обеим сторонам. Никогда она еще не видала такого широкого проселка и, не зная почему, она подумала теперь, что пустырь должен быть недалеко; может быть, на это навел ее осел, с путами на ногах, который спокойно кушал себе траву; она видела такого осла на денлаусском пустыре, проезжая раз с отцом в кабриолете. Она пролезла в калитку и шла теперь с новым воодушевлением, преследуемая, однако ж, видениями Аполлона, разбойника с пистолетом в руках, мигающего карлика в желтом кафтане, со ртом до ушей и другими ужасами. Бедная Магги соединяла с робостью, происходившею от особенно-деятельного воображение, отважность, которая была следствием всепоглощающего порыва. Она бросилась искать своих неизвестных сородичей, цыган, и теперь, находясь на незнакомом ей проселке, она не решилась взглянуть в сторону, боясь увидеть дьявола во образе кузнеца, в кожаном переднике, стоявшего подбоченясь и смеявшегося над нею. Сердце забилось у ней, когда ей бросилась в глаза пара голых ног, торчавших вверх возле пригорка; они показались ей чем-то сверхъестественным каким-то дьявольским наростом. Магги была слишком взволнована после первого взгляда, чтоб заметить оборванные лохмотья и черную растрепанную голову, принадлежавшие к ним. Это был заснувший мальчик; и Магги пробежала мимо него, поскорее и полегче, чтобы не разбудить его: ей не пришло в голову, что это был один из ее друзей-цыган, который, по всей вероятности, встретил бы ее радушно. Но это было так; и при следующем повороте Магги точно увидела полукруглый грязный марат, перед которым подымался голубой дым и который был для нее приютом от всех нареканий, ее преследовавших в жизни цивилизованной. Возле этого столба дыма она разглядела высокую женскую фигуру – без сомнения, цыганку-мать – в распоряжении которой был чай и сахар, и для нее самой казалось удивительным, отчего она не чувствовала еще большой радости. Но ей было странно встретить цыган на проселке, а не на пустыре; пожалуй, даже неприятно-таинственный, безграничный пустырь с песочными ямами, в которых можно было прятаться, всегда служил сценою картины цыганской жизни, рисовавшейся в воображении Магги. Она шла вперед, однако ж, не останавливаясь, утешая себя мыслью, что цыгане, вероятно, ничего не знают про юродивых и не примут ее с первого взгляда за одного из них. Очевидно, она привлекла на себя внимание: высокая фигура, оказавшаяся теперь молодою женщиною с ребенком на руках, медленно вышла ей на встречу. Магги посмотрела не без трепета на новое лицо, приближавшееся к ней, и ободряла себя мыслью, что тетка Пулет и прочие были совершенно справедливы, называя ее цыганкою; это лицо с черными блестящими глазами и длинными волосами, действительно похоже на нее, как она видела себя в зеркале перед тем, как она выстригла свои волосы.

– Куда это вы идете моя барышня? – сказала цыганка тоном ласкового уважения.

Это было небыкновенно как приятно, и Магги именно ожидала этого. Цыганка сейчас же увидела, что она была барышня и обращалась с нею как с барышнею.

– Мой путь кончен, – сказала Магги, чувствуя как будто она говорила во сне: – я пришла жить с вами.

– Как это хорошо! Пожалуйте же сюда. Какая вы только милая барышня! – сказала цыганка, взяв ее за руку.

Магги нашла ее очень приятною; но она желала бы, чтоб она не была так грязна.

Когда она подошла к огню, она нашла около него целую группу. Старая цыганка сидела на земле, гладя свои коленки и по временам мешая лучиною в круглом котле, отделявшем ароматический пар; два растрепанные ребенка лежали на брюхе, опершись локтями, как два маленькие Сфинкса; и кроткий осел протянул свою голову через высокую девушку, раскинувшуюся на столе, и наслаждался клочком украденного сена. Склонявшееся солнце с любовью освещало их; и Магги находила эту сцену необыкновенно увлекательною; она надеялась только, что они скоро подадут чай. Все так будет прелестно, если она выучит цыган умываться и приохотит их к книгам. Неприятно было, однако ж, что молодая женщина начала говорить с старухою на неизвестном Магги языке, и высокая девушка, кормившая осла, села и уставила на нее глаза, не здороваясь с нею. Наконец старуха – сказала:

– Так, моя хорошая барышня пришла жить с нами? Садитесь и скажите нам, откуда вы.

Это было так похоже на сказку. Магги очень нравилось, что ее называли хорошею барышнею и обращались с нею вежливо. Она села и – сказала:

– Я оставила дом потому, что я была несчастлива. Я буду жить с вами, если хотите, и научу вас многим вещам.

– Какая умная барышня! – сказала женщина с ребенком, сидевшая возле Магги, пустив ребенка ползать: – и такая у нее хорошенькая шляпка и платьице! прибавила она, сняв с Магги шляпку и разглядывая ее, говоря, между тем, что-то старухе на неизвестном языке. Высокая девушка схватила шляпку и надела ее на свою голову задом наперед, скаля зубы. Но Магги решилась не обнаруживать особенной слабости при этом случае, как будто шляпка для нее была ничего.

– Я не хочу носить шляпки, – сказала она: – лучше я буду повязываться красным платком, как вы. У меня были такие же длинные волосы, да я обстригла их вчера; но они опять скоро вырастут, прибавила она, как бы извиняясь и предполагая, вероятно, что цыгане имеют особенное пристрастие к длинным волосам. Магги забыла даже на время голод, желая только заслужить доброе мнение цыган.

– Что за милая барышня! и богата, я уверена, – сказала старуха, – Ведь, вы жили у себя в прекрасном доме?

– Да, у меня хороший дом, и я так любила реку, где мы ловим рыбу; но там я часто бываю несчастлива. Жаль мне, я не захватила с собою моих книжек; да вы знаете, я пришла впопыхах. Но я могу вам рассказать все, что пропечатано в моих книгах; я читала их столько раз – вас это будет забавлять. И я вам могу также рассказать многое из географии – это о свете, в котором мы живем – так это полезно и занимательно! Слышали вы когда-нибудь про Колумба?

Глаза Магги загорелись и щеки покраснели. На самом деле ей казалось, она начинала образовывать цыган и приобретала над ними влияние. Цыгане сами как будто дивились ее разговору, хотя внимание их было более обращено на содержание кармана Магги, который ловко опоражнивала теперь ее соседка, находившаяся по правую руку, так что она этого и не заметила.

– Так вы там живете, милая барышня? – сказала старуха, при имени Колумба.

– О, нет! – сказала Магги с некоторым сожалением. – Колумб был очень великий человек, который открыл полсвета; и они оковали его цепями и обходились с ним, знаете, так худо. Это в моей сокращенной географии; но это слишком долго рассказывать перед чаем… Я так хочу чаю.

Последние слова вырвались у Магги против воли; это был внезапный переход от покровительственного поучения к обыкновенной раздражительности.

– Как, бедная моя барышня голодна? – сказала молодая женщина: – дать ей чего-нибудь холодного. Я уверена, вы пришли издалека, моя милая. Где ваш дом?

– Дорнкотская мельница; это далеко отсюда, – сказала Магги. – Мой отец мистер Теливер; но он не должен знать где я, а то он возьмет меня опять домой. Где живет королева цыган?

– А что, вы хотите к ней идти, моя барышня? – сказала молодая женщина.

Высокая женщина, между тем, постоянно смотрела на Магги и скалила зубы. Конечно, ее манеры были неприятны.

– Нет, – сказала Магги: – я только думала, если она недобрая королева, то вы будете рады, когда она умрет и вы можете выбрать другую. Если б я была королева, то я была бы хорошая королева и со всеми была бы добра.

– Вот вам лакомый кусочек, – сказала старуха, подавая Магги ломоть сухого хлеба, который она вынула из мешка, и кусок холодной ветчины.

– Благодарю вас, – сказала Магги, смотря на пищу и не принимая ее: – но не можете ли вы мне дать хлеба с маслом и чаю? я не люблю ветчины.

– У нас нет ни чаю, ни масла, – сказала старуха сердито, очевидно наскучив ублажать Магги.

– Или хлебца с патокою? – сказала Магги.

– У нас нет патоки, – сказала старуха угрюмо, затем последовал резкий разговор между женщинами на их неизвестном языке; а один из маленьких сфинксов бросился на хлеб с ветчиною и начал его есть. В эту минуту возвратилась высокая девушка, отошедшая было на несколько сажен, и что-то – сказала, что по-видимому произвело большой эффект. Старуха, казалось, забыла про голод Магги и принялась мешать в котле с новою силою, между тем молодая женщина полезла в палатку и достала глиняный противень и ложки. Магги задрожала и боялась, что слезы выступят у ней на глазах. Высокая девушка взвизгнула – и прибежал мальчик, которого Магги видела спящим, сорванец одних лет с Томом. Он выпучил глаза на Магги и началось непонятное ей тараторенье. Ей было очень дико, и она была уверена, что она скоро начнет плакать. Цыгане, по-видимому, не обращали на нее внимание, и она оставалась совершенно беззащитною между ними. Но новый страх остановил навертывавшиеся слезы, когда подошли двое мужчин, которых приближение взволновало опять всех. Старший из двух нес мешок, который он бросил, обращаясь к женщинам с сердитым тоном, на что они – отвечали целым потоком ругательств; черная шавка принялась лаять на Магги и обдало ее страхом, еще увеличившимся, когда молодой человек, отозвав собаку с проклятиями, ударил ее палкою.

Магги чувствовала, что для нее было невозможно сделаться королевою таких людей, или передать им полезные и приятные сведения.

Оба мужчины, по-видимому, спрашивали про Магги, потому что они посматривали на нее и разговор сделался более спокойным, как это обыкновенно бывает, когда, с одной стороны, является любопытство, а с другой, возможность его удовлетворить. Наконец молодая женщина – сказала прежним почтительно-ласковым тоном:

– Эта милая барышня пришла жить с нами. Довольны вы?

– Как же, очень доволен, – сказал молодой человек, рассматривавший наперсток Магги и другие вещи, вынутые у нее из кармана. Он возвратил их все, за исключением серебряного наперстка, молодой женщине, которая сейчас же положила их в карман Магги, и потом принялся за говядину с картофелем, выложенную из котелка на желтый глиняный противень.

Магги начинала думать, что Том был прав в отношении цыган: Конечно, они были воры, если мужчина не имел намерения потом отдать ей наперсток. Она бы ему охотно отдала его: наперсток не был ей дорог; но мысль, что она была между ворами, не допускала ее даже приободриться, несмотря на почтение и внимание, с которыми теперь обращались с нею. Все воры, исключая Робин-Гуда, были дурные люди. Женщины – заметили, что она была напугана.

– У нас нет ничего лакомого для барышни, – сказала старуха ласково. – А она так голодна, моя милая барышня!

– Попробуйте, моя милая, не можете ли вы скушать кусочек этого, – сказала молодая женщина, подавая Магги мяса на железной ложке. Магги вспомнила, что старуха сердилась на нее за то, что она отказалась от хлеба с ветчиною, и не смела отказаться от говядины, хотя страх прогнал ее апетит. Если б теперь отец приехал за нею в кабриолете и взял ее с собою! Или хоть, если б случился тут Джак, убивший великана, или мистер Грэтхарт или св. Георгий, поразивший дракона, которого изображение она видела на полупенсах! Но Магги подумала с обомлевшим сердцем, что эти герои никогда не посещали окрестностей Ст. – Оггса, где ничего не случалось чудесного.

Вы видите, Магги Теливер была не так благовоспитанна и образована, как можно бы ожидать от девочки восьми или девяти лет: она была всего только год в школе в Ст. – Оггс, и у ней было так мало книг, что она иногда читала лексикон, и, перебирая ее умишко, вы могли бы встретить неожиданное невежество, точно также, как и неожиданные познание; Она могла вам сказать, что было такое слово, как «полигамия», и зная также, что такое «полигон» она вывела отсюда заключение, что «поли» значит «много». Но она никак не подозревала, что у цыган не было ни чаю, ни сахару, и вообще ее идеи представляли странную смесь прозорливой остроты и слепых грез.

В последние пять минут мнение ее о цыганах очень переменились. Она считала их милыми собеседниками, доступными для образования, а теперь она начинала думать, что они намерены были убить ее, как только стемнеет, и разрежут ее на части, на жаркое. Подозрение блеснуло у ней в голове, что свирепый пожилой мужчина был на самом деле дьявол, который сейчас сбросит с себя свою маску и превратится или в осклабляющегося кузнеца, или в огненное чудовище с драконовыми крыльями. К чему и пробовать вареную говядину; хотя все-таки она боялась оскорбить цыган, обнаруживая неблагоприятное о них мнение, образовавшееся у ней, и размышляла теперь не хуже всякого богослова о том, угадает ли ее мысли дьявол, если он действительно тут присутствовал.

– Что, вам не нравится запах, моя милая? – сказала молодая женщина, заметив, что Магги и не прикоснулась к мясу. – Попробуйте-ка.

– Нет, благодарю вас, – сказала Магги, собирая последние силы, чтоб улыбнуться дружелюбно;– Мне некогда, уже становится темно. Я думаю, я пойду теперь домой и приду к вам в другой раз, и принесу с собою корзинку с сладкими пирожками и разными разностями.

Магги встала с своего места, от всего сердца надеясь, что ей удастся провести Аполиона; но надежда ее поколебалась, когда старая цыганка – сказала:

– Постойте, постойте барышня! Мы благополучно отведем вас домой, когда кончим наш ужин: вы поедете домой, как барышня.

Магги села опять, не полагаясь много на это обещание, хотя она увидела теперь, как высокая девушка надевала узду на осла и перекидывала мешки через его спину.

– Ну, маленькая мисс, – сказал молодой человек, выводя вперед осла: – скажите нам теперь, где вы живете, как прозывается место?

– Мой дом – дорнкотская мельница, – сказала Магги с живостью. – Мой отец мистер Теливер; он живет там!

– Как! большая мельница, по сю сторону Ст. – Оггса?

– Да, – сказала Магги. Далеко это? Я лучше пойду пешком, если позволите.

– Нет, нет, скоро будет темно, мы должны поспешать. Посмотрите, как прокатимся мы на осле.

Говоря это, он поднял Магги и посадил ее на осла. Ей стало полегче, когда она – заметила, что с нею идет не пожилой мужчина; но она все еще не совсем надеялась, что ее в самом деле отвезут домой.

– Вот ваша хорошенькая шляпка, – сказала молодая женщина, надевая на голову эту недавно презираемую и теперь отрадную принадлежность туалета: – и вы скажете, что мы были ласковы с вами – не так ли? и что мы называли вас хорошею барышнею.

– О, да! Благодарю вас, – сказала Магги: – я вам очень обязана. Но я бы желала, чтоб и вы пошли со мною.

Для нее это казалось гораздо приятнее, нежели идти одной с которым-нибудь из этих страшных мужчин: веселее даже быть убитым целою шайкою.

– А вы более всех меня любите – так ли? – сказала женщина. – Но мне нельзя идти, вы поедете слишком скоро для меня.

Мужчина также садился на осла и держал Магги перед собою. Восставать против такого распоряжение ей было невозможно, точно так же, как и ослу, хотя оно казалось ей ужаснее всякого кошмара. Женщина потрепала ее по спине и – сказала:

– Прощайте.

И осел, после доброго удара палкою, поплелся легкою рысью вдоль проселка, по которому Магги шла час назад; между тем, как высокая девушка и сорванец-мальчишка, также вооруженные толстыми дубинами, провожали их несколько сажен с громкими криками, в виде понукание.

Сама Ленора была не более напугана в свою полночную поездку с женихом-привидением, нежели Магги, ехавшая самым естественным образом, на рысистом осле с цыганом позади, который думал только, как бы заработать ему полкроны. Красный цвет заходившего солнца, казалось, имел многознаменательное значение, с которым непременно был в связи тревожный рев второго осла с нутами на ногах. Два низенькие коттеджа, крытые соломою, были единственными домами в этом проселке, мимо которых они проехали и которые, казалось, еще увеличивали его пустынность; они были по-видимому без окошек, и двери их были заперты; нет сомнение, в них жили колдуньи, и это было большое счастье, что осел не остановился тут.

Наконец – о радость! этот длиннейший в мире проселок оканчивался и открывался на широкую, большую дорогу, по которой действительно проехала почтовая карета. Вот и верстовой столб, на углу, и Магги прочла на нем «2 мили до Ст. – Оггса». Итак цыган в самом деле намерен был отвезти ее домой: верно, он был хороший человек и мог оскорбиться, что она не хотела с ним ехать одна. Мысль эта преследовала ее теперь сильнее, когда она более узнавала дорогу, и она придумывала теперь как бы начать разговор с обиженным цыганом, чтоб только успокоить свои чувства, но также и изгладить возможное впечатление о ее трусости, как вдруг у перекрестка Магги – заметила, кто-то ехал на беломордой лошади.

– Стой, стой! закричала она: – это мой отец. Отец, отец!

Внезапная радость почти так же тяжела, как и печаль, и Магги рыдала, когда отец подъехал к ней. Удивление мистера Теливера было несказанно; он только возвращался из Босита и не был еще дома.

– Что это значит? – сказал он, останавливая лошадь, между тем, как Магги спустилась с осла и подбежала к стремени отца.

– Маленькая мисс, я полагаю, заблудилась, – сказал цыган: – она пришла к нашему шатру, на том конце денлауского проселка, и я вез ее домой. Это крюк для меня порядочный, особенно прошлявшись целый день.

– О да, отец; он такой добрый, повез меня домой, – сказала Магги: – такой добрый, хороший он человек.

– Вот тебе, мой любезный, – сказал мистер Теливер, вынимая пять шиллингов. Это лучший для тебя рабочий день. Нелегко было бы мне потерять девочку. Посади-ка ее впереди меня.

– Что это, Магги, как это случилось? – сказал он едучи. Магги, между тем, прислонилась головою к отцу и рыдала. – Как это ты зашла так далеко и заблудилась?

– Отец, – отвечала Магги сквозь слезы: – я убежала, потому что я была такая несчастная: Том рассердился на меня. Я не могла этого выдержать.

– Пустяки, пустяки! – сказал мистер Теливер, утешая ее: – как это ты могла подумать убежать от твоего отца? Ну что станет отец делать без своей девочки?

– Никогда я более этого не сделаю, отец, никогда.

В этот вечер мистер Теливер очень резко выразил свои мысли и следствием этого был поразительный факт, что Магги не слышала ни одного упрека от своей матери и ни одной насмешки от Тома, по случаю своего побега к цыганам. Магги была поражена этим необыкновенным обращением и иногда думала, что ее поступок был так черен, что о нем нельзя было даже говорить.

ГЛАВА XII

Мистер и мистрис Глег у себя дома

Чтоб увидеть мистера и мистрис Глег у себя дома, мы должны перенестись в город Ст. – Оггс, достопочтенный город, с красными, стрельчатыми кровлями и широкими навесами его пакгаузов, где разгружали свой груз черные корабли, приходившие с отдаленного севера, и уносили, в замен, драгоценные внутренние произведение: тщательно-прессованные сыры и мягкое руно, с которым, без сомнения, мои утонченные читатели ознакомились чрез посредство совершеннейших классических пасторалей.

Это был один из тех старинных, очень старинных городов, которые вам образуются как бы естественным разрастанием, и потому похожи на птичье гнездо или, лучше, на извилистые переходы белых муравьев: город, обнаруживающий на себе следы продолжительного развития и истории, подобно тысячелетнему дереву, поднявшийся и развившийся на одном и том же самом месте между рекою и холмом, с того самого времени, как римские легионы оставили его и прибыли к реке длинноволосые морские короли, жадно и свирепо-зарившиеся на тучную землю. Это был город, знакомый с давно забытыми годами. Тень саксонского героя-короля по временам посещает его, обозревая сцены своей молодости и любви, и встречает здесь также другую мрачную тень страшного язычника-датчанина, который был заколот посреди своих воинов мечом невидимого мстителя, и который подымается по осенним вечерам, подобно белому туману, над своим курганом и носится на дворе старой палаты возле реки, на том самом месте, где был так чудно убит еще до построение этой палаты. Норманы первые начали строить ее; и подобно городу, она высказывает мысли и деятельность нескольких поколений, разделенных широкими промежутками времени; но она так древна, что мы смотрим с снисходительною любовью на все ее противоречия очень довольны, что люди, построившие готический фасад и башни с трехлистными орнаментами, и окошки и наличники, не уничтожили святотатственно-древнейшего полудеревянного корпуса с банкетною залою, прикрытою дубовым потолком.

Но еще древнее этой палаты обломок стены, которая вошла в колокольню приходской церкви и которая, говорят, осталась от первоначальной капеллы св. Orra, патрона этого старинного города…

В превосходном доме мистрис Глег в Ст. – Оггсе были две гостиные, передняя и задняя, так что хозяйка могла с двух сторон наблюдать слабости своих ближних и живее чувствовать благодарность за исключительную твердость своего ума; из передних окошек она могла смотреть на тефтонскую дорогу, которая вела из Ст. – Оггса, и наблюдать, как развивалась страсть к прогулкам в женах купцов, еще продолжавших свои дела, страсть пагубная, предвещавшая в соединении с распространявшимся обычаем носить тканые бумажные чулки, очень печальную будущность для последующего поколение. Из задних окошек она могла смотреть на хорошенький сад и огород, доходивший до самой реки, и удивляться только безумию мистера Глега, тратившего свое время между цветами и овощами. Мистер Глег, оставив свое деятельное занятие – торговлю шерстью, чтобы наслаждаться остальное время жизни, нашел, что наслаждение гораздо труднее самого дела, что он наложил на себя чуть не каторжную работу в виде удовольствия и развлечение, работая за двух садовников. Экономия в жалованье садовнику, может быть, и заставила бы мистрис Глег смотреть снисходительно на это безумие, если бы ее женский здравый смысл мог, хотя притворно, уважать страсть своего мужа. Но известно, такое супружеское снисхождение встречается только в слабых существах ее пола, который, едва ли пони мает хорошо высокое назначение жены, призванной сдерживать безрассудные и неприличные слабости своего мужа.

Мистер Глег, с своей стороны, имел также два источника для умственного занятия, которые, по-видимому, были неистощимы: с одной стороны, его поражали его собственные открытия в естественной истории; он находил в своем саду удивительных червяков, улиток и насекомых, которые, сколько он слышал, до сих пор еще не обращали на себя ничьего внимание; и он замечал странное соотношение между этими зоологическими феноменами и великими событиями времени; например, перед тем, как сгореть уркскому собору, на листьях роз показались какие-то таинственные знаки и было особенное изобилие улиток – явление необъяснимые для него, пока печальное зарево не пролило на них свет. (Мистер Глег отличался необыкновенною деятельностью ума, которая, когда он бросил торговлю шерстью, естественно обнаружилась в другом направлении).

Второй предмет размышлений для мистера Глега составляло противоречие женского ума, типически выраженное в мистрис Глег. Что создание, происшедшее от мужского ребра и находившееся в этом случае в состоянии высшей респектабельности, не имевшее никаких забот, постоянно противилось самым любезным предложением, самым милым уступкам – для него было тайною, ключ к которой он напрасно искал в первых главах книги Бытия. Мистер Глег выбрал старшую мисс Додсон, как хорошенькое воплощение женского благоразумия и бережливости, и будучи сам характера бережливого и корыстолюбивого, он рассчитывал на супружеское согласие. Но это странное кушанье, называемое женским характером, бывает иногда невкусно, несмотря на высокое качество припасов, из которых оно приготовлено, и тонкая систематическая скупость нередко сопровождается приправою, иногда совершенно портящею вкус. Добрейший мистер Глег был сам порядочный скупердяй; соседи звали его скрягою. Если вы оказывали предпочтение сырной корке, то мистер Глег не забывал припрятать ее для вас и с особенным добродушием услаждал ваш вкус; точно так же, как он любил всех животных, содержание которых не требовало особенных издержек. У мистера Глега не было ни шарлатанства, ни лицемерия; его глаза обливались чувствительными слезами, глядя на продажу жалкого скарба вдовы, когда это несчастье ему легко было предупредить, стоило только вынуть пятифунтовый банковый билет из бокового кармана; но такой поступок представлялся для него скорее безумным мотовством, нежели христианским милосердием, которое всегда обнаруживалось у него в виде маленьких вспомоществований. И мистер Глег также охотно берег и чужие деньги, как и свои собственные: он готов сделать, огромный крюк, чтобы миновать шоссейную заставу, если даже другие платили за его разъезды, и ревностно старался убедить своих знакомых, чтобы они употребляли дешевый суррогат ваксы. Эта привычка бережливости, преследуемая, как цель, была относительною чертою деловых людей прошедшего поколение, которые потихоньку делали себе состояние; она составляла из них особенную породу, почти, исчезнувшую в наше время быстрого обогащение, когда расточительность подгоняет нужду. В стародавнее время независимое состояние невозможно было сделать без некоторого скряжничества; и вы могли бы найти это качество в каждой провинции и в связи с самыми разнообразными характерами, столько различными, как плоды, из которых мы можем добывать кислоту. Истинные гарпагоны были всегда исключениями; не таковы достойные плательщики налога, раз принужденные обрезать себя по действительной необходимости, и которые удержали даже посреди совершенного довольства среди фруктовых садов и доброго погреба привычку отказывать себе и охотно лишали себя предмета роскоши, обложенного новою пошлиною, с пятьюстами фунтов в год, как будто эта сумма составляла весь их капитал. Мистер Глег был одним из этих людей, которые приводят в отчаяние канцлеров казначейства; и зная это, вы лучше поймете, почему он все-таки был убежден, что он сделал хорошую партию, несмотря на слишком горькую приправу, которую природа прибавила по всем добродетелям старшей мисс Додсон. Человек с любящим сердцем, который видит, что его жена совершенно согласна с ним в отношении основной идеи жизни, легко убеждает себя, что никакая другая женщина не пришлась бы так по нему, и ворчит и ссорится каждый день без малейшего чувства отчуждение. Мистер Глег любил размышлять, и не занимаясь более шерстью, избрал теперь предметом своих размышлений особенное устройство женского ума, как он развертывался перед ним в его домашней жизни: и все-таки он думал, что хозяйство мистрис Глег могло служить образцом для ее пола: его поражало в других женщинах, как жалкая неаккуратность, если они свертывали свои салфетки не так крепко и не с таким выражением, как мистрис Глег, если их слоеное тесто было не столь похоже на кожу, но слойка была не так тверда; даже самая смесь запахов в шкафу мистрис Глег, напоминавшая чай, кофе и лекарство, казалась ему самым правильным запахом для шкафа. Я уверен, если б целая неделя прошла без ссоры, то у него явилось бы желание повздорить; и Конечно, уступчивая, кроткая жена не дала бы достаточно-интересной материи для его размышлений.

Несомненное добродушие мистера Глега особенно обнаруживалось в том, что его тяготило гораздо более, когда его жена вздорила с другими, даже со служанкою Доли, нежели с ним самим; а ссора ее с мистером Теливером мучила его тем более, что она совершенно мешала ему наслаждаться раннею капустою, гуляя на следующее утро в своем саду перед завтраком. Он пришел, однако, к завтраку с слабою надеждою, что мистрис Глег спокойно почивала, и что гнев ее достаточно укротился и уступил месту строгому сознанию приличия. Она обыкновенно хвасталась, что между Додсонами никогда не было смертельной вражды, позорившей другие семейства; что ни один из Додсонов не был пущен по миру без наследства и, что Додсоны не отказывались даже от своих двоюродных братьев; да и могло ли быть иначе? все двоюродные братья были с деньгами или, по крайней мере, имели свои собственные дома.

Одна тягость прошедшего вечера обыкновенно исчезала с чела мистрис Глег, когда она садилась за завтрак: это были ее накладные локоны. Пока она занималась хозяйством, приготовляла кожаное слоеное тесто, эти локоны были совершенно излишнею роскошью. Около половины одиннадцатого приличие заставляло ее надеть их; но до тех пор мистрис Глег приберегала их, и общество ничего не теряло от этого. Но отсутствие этой тягости только очевиднее указывало, что ее чело оставалось еще более омраченным другою печалью, и мистер Глег заметив это, когда он принимался за свою овсянку на молоке, скромно-утолявшую обыкновенно его утренний голод, благоразумно решил предоставить мистрис Глег начать разговор; а то, пожалуй, такая нежная вещица, как расположение духа женщины, испортится от одного прикосновение. Люди, по-видимому наслаждающиеся дурным расположением своего духа, обыкновенно поддерживают его, осуждая себя на различного рода лишение. Таков был обычай мистрис Глег; она налила себе чай в это утро слабее обыкновенного и отказалась от масла. Горько было, что такое удивительное желание повздорить, которое охотно схватилось бы за первый случай, не встречало ни малейшего повода со стороны мистера Глега. Но его молчание могло также служить порядочным предлогом; и он услышал наконец следующее воззвание, переданное тоном, исключительно-свойственным сердцу супруги:

– Ну, мистер Глег! плохая мне награда за то, что я столько лет была вам хорошею женою. Лучше было бы для меня, если б я знала прежде смерти моего отца, что вы станете со много так обращаться, я бы приискала тогда себе другой дом: мне предлагали выбор.

Мистер Глег оставил на минуту свою овсянку и поднял глаза, как будто не особенно-озадаченный, но с спокойным обыкновенным удивлением, с которым мы наблюдаем постоянные тайны.

– Помилуйте, мистрис Глег, что ж я сделал теперь?

– Что вы сделали теперь, мистер Глег? сделали теперь?… сожалею о вас.

Не находя приличного ответа, мистер Глег обратился к своей овсянке.

– Есть мужья на свете, продолжала мистрис Глег, после небольшой паузы: – которые не будут со всеми, заодно, против своих же собственных жен. Может быть, я ошибаюсь, научите меня, пожалуйста; но я всегда слышала: обязанность мужа стоять за свою жену, вместо того, чтоб радоваться и торжествовать, когда другие люди оскорбляют ее.

– Какой же повод имеете вы говорить это? – сказал мистер Глег довольно горячо.

Он был хотя и добрый человек, но не имел кротости Моисее.

– Когда я радовался или торжествовал вашей беде?

– Мистер Глег, можно делать вещи хуже, нежели говорить открыто. Мне было бы гораздо приятнее – скажите мне прямо в лицо, что вы пренебрегаете мною, вместо того, чтоб оправдывать каждого, за исключением меня, и являться к завтраку спокойно, когда я целую ночь не спала, и еще дуться на меня, как будто я не лучше вашей старой подошвы.

– Дуться на вас? – сказал мистер Глег, тоном злобной насмешки. – Вы как пьяница, думаете, что все пьяны, кроме вас.

– Мистер Глег, не унижайте себя, употребляя такие неприличные сравнение! Вас это делает слишком ничтожным, хотя вы и не видите этого сами, – сказала мистрис Глег тоном энергического сострадание. – Человек в вашем положении должен давать пример и говорить рассудительнее.

– Да. Да станете ли вы слушать рассудительную речь? возразил мистер Глег резко. – Рассудительнее того, что я говорил вам вчерашний вечер, я ничего не придумаю: ни к чему вам требовать денег назад из одной запальчивости, когда они совершенно верны; и я надеялся, вы переменили поутру ваши мысли. Но если вы их непременно хотите взять назад, сделайте это не торопясь, не увеличивайте вражды в семействе, а подождите, пока представится хорошее обеспечение без особенных хлопот. Ведь, вы должны обратиться к адвокату, чтоб найти помещение и влезть в расходы без конца.

Мистрис Глег чувствовала, что это было похоже на дело; но гордо отбросила голову и испустила горловой звук, как бы указывая, что молчание ее было только перемирием, а не миром. И действительно, враждебные действия скоро возобновились.

– Я бы вам был очень благодарен, если б вы мне пожаловали теперь чашку чаю, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, видя, что она ему наливала его по обыкновению, когда он кончал свою овсянку.

Она взяла чайник и с легким движением головы – сказала:

– С удовольствием слышу, что вы готовы поблагодарить меня, мистер Глег. Мало благодарности я вижу от людей на этом свете, хотя в вашем семействе, мистер Глег, и не было ни одной женщины, которая могла бы стать со мною на одну доску – я скажу это, когда я буду и на моем смертном одре. Всегда я была вежлива с вашею роднею, и ни один из них не скажет ничего против, хотя мне они неровня – в этом никто не заставит меня сознаться.

– Нечего вам находить пороки в моей родне! Перестаньте прежде вздорить с вашею роднею, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, с сердитым сарказмом. – Пожалуйте-ка мне молочник.

– Вы говорите неправду, мистер Глег, – сказала леди, наливая ему молоко необыкновенно щедро, как будто в отместку. – Вы знаете, это неправда. Я не такая женщина, чтоб стала ссориться с своими собственными родными. Вы, может быть, такой человек – я знаю это за вами.

– Что ж вы делали вчера, когда ушли от своей сестры с таким трезвоном?

– Я с моею сестрою не ссорилась, мистер Глег, неправду вы говорите. Мистер Теливер не мой единокровный: он начал ссориться со мною; он выгнал меня из дома. Но вам, может быть, хотелось, мистер Глег, чтоб я осталась, чтоб меня еще более обругали; может быть, вам досадно, что вашу собственную жену еще мало оскорбляли, недовольно опорочили. Но, позвольте мне вам сказать, что это вам же бесчестье.

– Слышал ли кто-нибудь в целом приходе подобные речи? – сказал мистер Глег, разгорячившись. – Женщина живет в полном довольстве, может делать с своими деньгами что хочет, как будто они были закреплены за нею; кабриолет у ней заново обит – просто конца нет расходам, и в случае моей смерти обеспечена, как она этого не ожидает… а лается, словно бешеная собака! Нет уж это слишком! Как это Всемогущий Бог создал таких женщин! Последние слова были произнесены тоном печального волнение.

Мистер Глег отодвинул чай и ударил по столу обеими руками.

– Ну, мистер Глег, если таковы ваши чувства, так лучше для меня знать их! – сказала мистрис Глег, снимая салфетку и свертывая ее с необыкновенным раздражением. – Но если вы говорите, что я обеспечена сверх моего ожидание, то я позволю себе заметить вам, что я имею право ожидать многого, чего я и не нахожу. Что ж касается сравнения меня с бешеною собакою, то такое обращение со мною позорит вас в глазах каждого. Я не могу смотреть и не намерена терпеть…

Голос мистрис Глег обнаружил теперь, что она собиралась плакать и, прервав свою речь, она с силою позвонила в колокольчик.

– Сали, – сказала она, подымаясь со стула и говоря задыхавшимся голосом: – разведите огонь наверху и опустите шторы. Мистер Глег, можете приказать себе к обеду, что вам угодно.

– Приготовить мне кашицу.

Мистрис Глег прошла через комнату к маленькой полке с книгами и взяла «Вечное успокоение праведника» Бакстера, которое она унесла с собою наверх. Она обыкновенно раскрывала перед собою эту книгу в особенных случаях: по воскресеньям в дождливую погоду, или когда она слышала о смерти родственника, или когда, как теперь, ссорясь с мистером Глег, была октавою выше обыкновенного.

Но мистрис Глег унесла с собою наверх вместе с «Успокоением праведника» и кашицею, другое утешение, которое имело свое влияние на успокоение ее чувств и дало ей возможность провлачить свое существование в нижнем этаже перед вечерним чаем. Во-первых, это был совет мистера Глега оставить пятьсот фунтов в руках Теливера, пока не представится нового помещение; и потом его намек на щедрое для нее обеспечение в случае его смерти. Мистер Глег, как все люди его порядка, необыкновенно скрытничал с своею духовною; и мистрис Глег, в особенно-горькие минуты имела предчувствие, что, подобно другим мужьям, о которых она слышала, он мог питать недостойное желание увеличить скорбь о его смерти, назначив ей жалкую долю в своем завещании. В таком случае она решила не носить крепа на шляпе и оплакивать его только как второго мужа. Но если он обнаруживал особенную нежность в своей духовной, то воспоминание о нем будет так трогательно, когда он умрет, и даже его глупая страсть к цветам и овощам, его упрямство в отношении улиток, пожалуй, могут вызвать слезы. Пережить мистера Глега, говорить о нем с похвалою, как о человеке, который мог иметь свои слабости, но который исполнил свой долг перед нею, несмотря на свою многочисленную нищую родню, получать проценты чаще прежнего, прятать их во всевозможные углы, сбивая с толку самых ловких воров (банки и железные ларцы уничтожали в глазах мистрис Глег удовольствие обладать собственностью), и, в заключение, показать себя перед своею роднею и соседями «вдовою совершенно-обеспеченною» – все эти обстоятельства вместе открывали ей приятную будущность. Итак, когда добрый мистер Глег развлек дурное расположение своего духа прилежною работою в саду, и, тронутый видом пустого стула своей жены, с ее вязаньем, отправился к ней, замечая, что звонят по бедному мистеру Мортону, мистрис Глег ответила великодушно, как будто она была оскорбленная женщина:

– Ах, кому-то достанется хорошее дело!

Бакстер оставался открытым в продолжение восьми часов; теперь уже было около пяти; и если люди часто ссорятся, то, Конечно, ссоры их не могут продолжаться долее известного времени.

Мистер и мистрис Глег разговаривали в этот вечер очень дружелюбно про Теливеров. Мистер Глег допускал, что Теливер был человек горячий и что, может статься, он и спустит свое состояние; мистрис Глег соглашалась с таким мнением, объявила, что это ниже ее достоинства обращать внимание на обращение такого человека и что для своей сестры она оставит у него свои пятьсот фунтов, тем более что с залогом она получит за них только четыре процента.

ГЛАВА XIII

Мистер Теливер запутывает еще более нить своей жизни

Благодаря этой новой перемене в мыслях мистрис Глег для мистрис Пулет, к ее удивлению, было очень легко вести переговоры. Мистрис Глег, правда, оборвала се довольно резко, как могла она подумать учить старшую сестру, что ей делать в семейных делах. Особенно она оскорбилась доводом мистрис Пулет, что соседи станут говорить худо, когда узнают про ссору в их семействе. Если добрая слава фамилии зависела только от мистрис Глег, так мистрис Пулет могла себе спокойно почивать в полной уверенности.

– Я полагаю, от меня не ожидают, – заметила мистрис Глег, заключая разговор: – чтоб я первая поехала к Бесси, или стала на колени перед мистером Теливером и просила у него прощение; но я зла не буду помнить; и если мистер Теливер будет говорить со мною вежливо, я буду ему отвечать также вежливо. Никто не имеет права учить меня приличию.

Находя теперь излишним заступаться за Теливеров, естественно, тетка Пулет стала менее заботиться о них и обратилась к неприятностям, которые она вчера терпела от потомков этой несчастной четы. Мистрис Глег выслушала обстоятельное повествование, которому помогла необыкновенная память мистера Пулет, и между тем, как тетка Пулет сожалела о несчастье бедной Бесси и пансионе, где, Конечно, не предлагала платить пополам за Магги, где, Конечно, могла измениться ее смуглота, но где, по крайней мере, возможно было искоренить в ней другие пороки, мистрис Глег порицала Бесси за ее слабость и призывала всех в свидетели, кто останется в живых, когда не выйдет прока из детей Теливера, что она говорила это всегда с самого начала, прибавляя, что все ее слова удивительно как сбывались.

– Так я могу заехать к Бесси и сказать, что вы не сердитесь и что все останется по-прежнему? – сказала мистрис Пулет перед уходом.

– Да, можете, Софи, – сказала мистрис Глег: – можете сказать мистеру Теливеру и Бесси также, что я злом за зло платить не стану. Я знаю, моя обязанность, как старшей, подавать пример во всех отношениях, и я так и делаю. Никто не скажет про меня иначе, кому только дорога правда.

Мистрис Глег была таким образом совершенно-довольна своим великодушием; и вы можете представить себе, какое действие произвело на нее получение короткой записки от мистера Теливера, в которой он известил ее, что ей нечего беспокоиться о своих пятистах фунтах, что они будут ей заплачены в течение следующего месяца вместе с процентами. И кроме того, что мистер Теливер не желает быть невежею перед мистрис Глег и что она навсегда найдет радушный прием в его доме, когда ей угодно будет приехать, но что ему ненужно от нее никаких милостей ни для себя, ни для своих детей.

Бедная мистрис Теливер ускорила эту катастрофу, в полной надежде, что одинаковые причины во всякое время могут произвести различные последствия. Часто она замечала, что мистер Теливер решался на поступок только по одному упрямству; потому что другие говорили или сожалели о нем, что он этого не мог сделать, или каким-нибудь образом затрагивали его самолюбие: и все-таки она думала сегодня особенно порадовать его, передавая ему за чаем, что сестра Пулет поехала уговорить на мировую сестру Глег и что ему нечего беспокоиться о платеже денег. Твердая решимость достать деньги не покидала мистера Теливера; но теперь он положил себе сейчас написать записку к мистрис Глег, которая отымала всякую возможность увернуться от платежа. Мистрис Пулет поехала просить для него милости – как бы не так! Мистер Теливер не охотник был писать письма и находил, что соотношение между разговором и письменным языком или, попросту, правописание было самою курьезною вещью в этом курьезном мире. Несмотря на это, однако ж, под влиянием лихорадочного раздражение, работа была кончена скорее обыкновенного; и если правописание у него было не такое, как у мистрис Глег, то это было потому, что она принадлежала точно также как и он, к поколению, считавшему орфографию делом вкуса.

Мистрис Глег не изменила вследствие этого письма и не лишила детей мистера Теливера шестой или седьмой части своей тысячи фунтов; у нее были своего рода принципы. Никто пусть не скажет про нее, когда она умрет, что она не разделила своего достояние между своими собственными родственниками с полною справедливостью: в таком важном деле, как духовное завещание, кровь шла впереди личности и разделить собственность по капризу, а не в прямом отношении к степеням родства было бы позором. Таков был всегда принцип в семействе Додсонов; это было своего рода честь и справедливость, удержавшиеся по преданию в подобных семействах, преданию, бывшему солью нашего провинциального общества.

Но, хотя письмо не поколебало принципов мистрис Глег, разрыв семейный теперь было гораздо труднее исправить; что ж касается впечатления, которое она произвела во мнении мистрис Глег о своем достойном родственнике, то она объявила, что с-этих-пор она не намерена говорить о нем: сердце его, очевидно, было слишком испорчено. Только в конце августа, накануне отправление Тома в школу, мистрис Глег посетила свою сестру Теливер, не выходя однако ж, все время из кабриолета и удерживаясь от всяких советов, как бы нарочно показывая этим свое неудовольствие.

– Бесси должна терпеть за своего мужа, замечала она сестре Дин: – хотя мне и жаль ее.

И мистрис Дин совершенно соглашалась, что Бесси была достойна сожаление.

В этот вечер Том сказал Магги: «Ах, Магги! тетка Глег опять начала похаживать к нам. Я рад, что иду в школу; будет тебе доставаться одной!»

Магги уже было так горько от одной мысли об отъезде Тома, что это шуточное восхищение показалось ей оскорбительным и она все плакала в постели этот вечер, пока не уснула.

Мистер Теливер принужден был теперь найти поскорее человека, который бы дал ему охотно под обеспечение пятьсот. «Только это не будет клиент Уокима», говорил он сам-себе и, несмотря на это, по прошествии двух недель, оказалось противное – не потому, что мистер Теливер был слаб, по потому, что внешние обстоятельства были сильнее его. Такой человек нашелся только между клиентами Уокима. Мистер Теливер имел свою судьбу, подобно Эдипу, и в этом случае он мог привести в оправдание, подобно Эдипу, что он сам не сделал этого, но дело само на него обрушилось.

Книга вторая

Школьное время

ГЛАВА I

Первое полугодие Тома

Жестоки были страдание Тома Теливера в первые три месяца им проведенные в Кингс-Лортон, под отличным руководством его высокопреподобия Уольтера Стеллинга. В академии мистера Якобса жизнь не представлялась для него особенно-трудною задачею: там было множество ребят, с которыми можно было играть; и так как Том был мастер на все игры – драку преимущественно – то он имел между всеми ними известное превосходство, которое казалось ему нераздельным с личностью Тома Теливера. Самый мистер Якобс, известный попросту под именем Старого Гогльса (потому что он носил очки) (Goggles по-английски значит старомодные очки, обделанные в кожу, которые прежде носили, чтоб защитить глаза от пыли.), не внушал тягостного уважение; и если уже это в обычае ему подобных табачных, старых лицемеров, писать как гравер, разукрашать свои подписи удивительнейшими арабесками, не слишком много думать про орфографию и декламировать, не сбиваясь «Му name is Narval» (Нарвал имя мое) (Известное стихотворение Вальтера Скотта, помещаемое обыкновенно во всех английских хрестоматиях и которое обыкновенно учат наизусть все школьники, как у нас оду Бог.), то Том, с своей стороны, был очень доволен, что ему не грозило впереди такое же совершенство. Он-то уж не будет табачным школьным учителем, но человеком с весом, как его отец, который смолоду охотился и ездил верхом на удивительнейшей вороной кобыле, какой, может быть, еще вам не удавалось видеть; Том сто раз слышал про ее высокие достоинства. Он также намерен был охотиться и сделаться в свое время человеком с весом. Он рассуждал так, что когда он вырастет большой, никто не станет спрашивать у него: хорошо ли и правильно ли он пишет; когда он вырастет, он будет барином; и станет делать что ему угодно. Трудно для него было примириться с мыслью, что его воспитание еще должно продолжиться, и что он не готовится к делу, которым занимался его отец и которое ему казалось необыкновенно-приятным, разъезжай только кругом, приказывай да езди на рынок. Священник, он думал, станет давать ему уроки из священного писание и, вероятно, заставлять его учить наизусть каждое воскресенье апостол, евангелие и тропари. Но, за неимением положительных сведений, он не мог себе представить школы и школьного учителя, которые бы не были похожи на академию мистера Якобса и этого почтенного педагога. Так, на всякий случай, в надежде встретить добрых товарищей, он запасся коробочкою с пистонами, не потому, чтоб в них была особенная надобность, но чтоб показать чужим мальчикам, что он привык обращаться с ружьем. Бедный Том таким образом, хотя он ясно видел всю тщету мечтаний Магги, сам увлекался, в свою очередь, мечтами, которые так жестоко разрушила его тяжелая опытность в Кингс-Лортони.

По прошествии двух первых недель, для него уже было очевидно, что жизнь, отравленная латинскою грамматикою и новым английским произношением, была жизнь тяжелая, которую еще более омрачала его необыкновенная стыдливость. Том, как вы – заметили уже, не отличался между мальчиками особенною развязностью; но для него было так трудно давать даже односложные ответы мистеру или мистрис Стеллинг, что он опасался как бы у него не – спросили за обедом: хочет ли он вторично пудинга. Что же касается до коробочки с пистонами, то он почти решился, с горя, бросить их в соседний пруд; он не встретил здесь ни одного воспитанника; он даже начинал чувствовать некоторый скептицизм в отношении ружей и сознавал вообще, что его теория жизни была подточена. Мистер Стеллинг по-видимому мало думал о ружьях или о лошадях; и все-таки Том не мог презирать мистера Стеллинга, как презирал он старого Гогльса. Если в мистере Стеллинге и было нечто поддельное, то Том не в силах был этого открыть; только после тщательного сравнение фактов, даже и благоразумнейший взрослый человек может различить настоящий гром от раската пустой бочки.

Мистер Стеллинг был рослый, широкоплечий мужчина, около тридцати лет, с белесоватыми волосами, стоявшими дыбом, и большими светло-серыми глазами, которые всегда были навыкате; у него был; звучный бас и вся наружность его дышала дерзкою самоуверенностью, переходившею почти в бесстыдство. С большею энергиею вышел он на свое поприще и намерен был сделать сильное впечатление на своих ближних. Высокопреподобный Больтер Стеллинг был не такой человек, чтоб ему оставаться целую жизнь в низшем слое духовенства; он имел истинно-английскую решимость проложить себе дорогу в свете. Во-первых, как наставник юношества, потому что при грамматических училищах (Грамматические училища (grammar-schools) в Англии в роде наших гимназий, или нормальных школ во Франции.) находились выгодные места, и мистер Стеллинг намерен был получить одно; из них. Потом, как проповедник – потому что он был намерен проповедовать самым поразительным образом и, привлекая к своей пастве толпы восторженных слушателей из соседних приходов; и производя необыкновенное впечатление, когда по временам ему случалось исполнять обязанности своего собрата-священника, не столь даровитого – он проповедовал экспромтом, и в сельских приходах, каков был Кингс-Лортон, этого рода стиль почитался совершенным чудом. Избранные места из Массильйона и Бурдалу, которые он знал наизусть, выходили необыкновенно-эффектными, когда мистер Стеллинг передавал их своим глубоким басом; но тем же самым тоном он высказывал и свои собственные жиденькие воззвание, так что слушатели находили их одинаково-поразительными. Мистер Стеллинг не держался особенного учение; оно было отчасти оттенено евангелизмом, потому что в то время евангелизм был в ходу в епархии, где находился Кингс-Лартон. Короче, мистер Стеллинг был человек, твердо намеренный подняться в своей сфере деятельности и подняться по своим достоинством, потому что у него не было никаких связей, кроме отдаленного родства с одним хорошим адвокатом, который не успел еще сделаться лордом-канцлером. Священник с такими энергическими желаниями, естественно, лезет в долги при начале; нельзя и ожидать от него, чтоб он жил всухомятку, как человек, который думает остаться всю жизнь несчастным кюратом; и если несколько сот фунтов, данных мистером Тимпсоном за своею дочерью, были недостаточны для покупки великолепной мебели, рояля, целого погреба вина и для разведения изящного сада, то отсюда следовало неумолимое заключение, что или эти вещи должны быть добыты другими способами, или высокопреподобный мистер Стеллинг должен обойтись без них; а это последнее предположение повело бы только к безрасчетной отсрочке вернейшего успеха. Мистер Стеллинг был такой решительный человек и с такою широкою грудью, что его ничто не останавливало; он сделается знаменитым, потрясая сердца своих слушателей, издаст потом новую греческую комедию и придумает к ней новые толкование. Он еще не выбрал, правда, этой комедии; женившись два года назад, он все минуты досуга отдавал мистрис Стеллинг; но он – сказал этой необыкновенной женщине, что намерен он делать, и она чувствовала большую уверенность к своему мужу, как человеку, все знавшему для этого.

Но первою ступенькою к будущему успеху было воспитание Тома Теливера в продолжение этого первого полугодия; потому что, по странному стечению обстоятельств, он был теперь в переговорах насчет другого воспитанника из того же околотка, и это могло бы послужить в пользу мистера Стеллинга, если б молодой Теливер, который – ему – заметили по секрету – был дикий зверек, сделал быстрые успехи в короткое время. На этом основании он строго взыскивал с Тома за уроки; очевидно, это был такой мальчик, которого способности не могли бы развиться при посредстве латинской грамматики, без особенной строгости. Не то, чтоб мистер Стеллинг был человек суровый или злой – совершенно напротив: за обедом он шутил с Томом и поправлял его провинциализмы и его манеры необыкновенно-игривым тоном; но эта двойная новость еще более смущала и конфузила бедного Тома, потому что он совершенно не привык к таким шуткам, и в первый раз сознавал свое несовершенство. Есть два вида воспитание, одинаково-дорогие, которые может доставить своему сыну каждый родитель, помещая его к священнику, как единственного воспитанника: в одном случае он пользуется совершенным небрежением высокопреподобного джентльмена, в другом случае его преследует исключительное внимание этого джентльмена. Мистер Теливер платил высокую цену за последнее преимущество, которым наслаждался Том в первые месяцы своего пребывание в Кингс-Лортони.

Этот почтенный мельник и солодовник отвез Тома и возвращался домой в состоянии полного умственного удовольствия. Он рассуждал теперь, что в счастливую минуту пришло ему в голову спросить совета у Райлэ касательно наставника для Тома. У мистера Стеллинга были такие большие глаза, и он говорил так решительно, так дельно, отвечая на каждое трудное, медленно-проговариваемое замечание мистера Теливера.

– Пони маю, мой почтенный сэр, пони маю; Конечно, так все, Конечно; вы хотите из вашего сына сделать такого человека, который бы проложил себе дорогу в свете.

Мистер Теливер был в восторге, что он в нем нашел священника, которого познания возможно было приложить к вседневным занятиям этой жизни. Исключая разве адвоката Уайльда, которого он слышал на последнем заседании суда, высокопреподобный мистер Стеллинг, по мнению мистера Теливера, был самый ловкой малый, и именно в роде Уайльда: у него была такая же привычка засовывать свои пальцы в жилет, под мышки. Мистер Теливер, не один ошибался, принимая наглость за ловкость: большая часть светских людей считала Стеллинга ловким человеком, вообще одаренным замечательными талантами; только его собратья, духовные, говорили про него, что он был туповат. Но он рассказал мистеру Теливеру несколько анекдотов про поджоги, – спросил у него совета, как откармливать свиней таким светским и рассудительным тоном и таким развязным языком, что мельник подумал: «вот так настоящая штука для Тома!» Без сомнения, это был первого сорта человек, хорошо-знакомый со всеми отраслями знание и понимавший, чему должно учить Тома, чтоб он был под стать адвокатам; а это было совершенно неизвестно бедному мистеру Теливеру, и ему оставалось судить об этом только по самой широкой аналогии. Право, над этим еще нечего смеяться: я знавал людей, гораздо его благовоспитаннее, которые выводили такие же смелые и столь же мало-логические заключение.

Что касается мистрис Теливер, то найдя, что она и мистрис Стеллинг совершенно сходились между собою в мнениях о просушке белья и частом голоде подрастающего мальчика, и что мистрис Стеллинг, кроме того – при всей своей молодости, хотя она еще ожидала только второго ребеночка – так же хорошо, как и она, пони мала характер месячных сиделок (Месячные сиделки (monthly nurses) остаются с родительницею первый месяц после родов и ухаживают за нею и новорожденным ребенком.): она изъявила полное удовольствие своему мужу, когда они возвращались назад, что Том их остается под надзором женщины, которая, несмотря на свою молодость, так рассудительна и чадолюбива и так мило спрашивала совета.

– Они должны быть люди с состоянием, – сказала мистрис Теливер: – все у них так прилично в доме, и шелковое платье, которое было на ней, стоит таки порядочно. У сестры Пулет, есть такое.

– А я полагаю, – сказал мистер Теливер: – у ней есть доход, кроме церковного: может быть, отец ее дает им что-нибудь.

Том принесет им другую сотню и без особенного труда, по его же словам. Он сам же говорит, что у него в природе учить. Удивительно, право, это! прибавил мистер Теливер, поворачивая голову на одну сторону и щекотя, в размышлении, своем бичом лошадь по боку.

Вероятно, потому, что учить было так в природе мистера Стеллинга, он принимался за свое дело с единообразием методы и пренебрежением мелочных обстоятельств, подобно, животным, находящимся под непосредственным влиянием природы. Милый бобер мистера Бродерини также серьезно строил себе плотины, по словам этого увлекательного натуралиста, в Лондоне, в третьем этаже как будто он жил при речке или озере в Верхней Канаде. Строить было одною из функций «Бони «: отсутствие воды и невозможность размножение своей породы были такие обстоятельства, за которые он не был ответчиком. С таким же точно непогрешающим инстинктом мистер Стеллинг принимается напечатлевать на молодом уме Тома Теливера итонскую грамматику и Эвклида: он видел в этом единственный фундамент солидного образование; все другие средства воспитание в глазах это были шарлатанством и могли произвести только верхолета. Человек, утвержденный на таком незыблемом основании, может только с улыбкою сожаление смотреть, как выказывают свои разнообразные и специальные познание люди, несистематически образованные: все эти сведение, Конечно, полезны; но для этих людей невозможно было составить основательного мнение. Держась такого убеждение, мистер Стеллинг не был под влиянием, подобно другим наставникам, особенной обширности и глубины своей собственной учености; и его взгляды на Эвклида вовсе не были затемнены личным пристрастием. Мистер Стеллинг совершенно не увлекался энтузиазмом ни ученым, ни религиозным; с другой стороны, он не питал также тайного убеждения, что будто все было шарлатанство. И он таким же образом верил в свою методу Воспитание. Он не сомневался, что он совершенно исполнял свою обязанность в-отношении сына мистера Теливера. Конечно, когда мельнике толковал сам, полупони мая о семке планов и счетоводстве, мистер Стеллинг совершенно его успокоил уверением, будто он все пони мает, что для него необходимо; как же требовать, чтоб этот добрый человек мог себе составить благоразумное мнение о целом предмете? Обязанность мистера Стеллинга была учить мальчика как следует, по настоящей методе, другой он даже и не знал: он не тратил своего времени, чтобы набивать себе голову бестолковщиною.

Он порешил сейчас же, что бедный Том был круглый дурак, потому что хотя, после тяжелого труда, он и успел вдолбить себе в голову известные склонения, но соотношение между падежами и окончаниями никак ему не давалось, и он, бедный, не мог отличить встречавшийся ему родительный падеж от дательного. Это поражало мистера Стеллинга, даже более чем природная глупость: он подозревал здесь упрямство или, по крайней мере, равнодушие, и читал Тому строгие наставления за его леность.

– Вы, сэр, не чувствуете интереса в том, что вы делаете, говаривал мистер Стеллинг, и, к несчастью, этот упрек был совершенно справедлив. Том никогда не затрудняется отличить легавую собаку от испанского сеттера. Раз, когда ему объяснили различие, и у него не было особенного недостатка в восприимчивости. Я полагаю, эта способность была в нем развита так же сильно, как и у мистера Стеллинга. Том легко мог угадать, сколько лошадей галопировало за ним; мог бросить камень прямо в указанный круг зыби на водяной поверхности; мог вам сказать положительно до дроби, во сколько прыжков он перескочит двор, где они играли, и начертить вам на аспидной доске совершенно-правильный квадрат без циркуля. Но мистер Стеллинг не обращал внимания на все эти вещи; он замечал только, что способности Тома изменяли ему в виду отвлеченностей, представлявшихся во всей уродливости на страницах итонской грамматики, и что он решительно терял всякий смысл, когда дело шло о доказательстве равенства двух треугольников, хотя он видел с разу факт, что они были равны. Мистер Стеллинг заключал отсюда, что мозг Тома был особенно непроницаем для этимологии и геометрических доказательств, и что, по этому, его необходимо было пахать и боронить этими патентованными орудиями. Это была его любимая метафора, что изучение классиков и геометрий представляло собою возделывывание ума, подготовлявшее его к восприятию последующих посевов. Я ничего не говорю против теории мистера Стеллинга; если необходима одинаковая диета для всех умов, то его система так же хороша, как и другие. Я знаю только, что она была не по нутру Тому Теливеру точно так же, как если б его пичкали сыром, чтоб приучить его слабый желудок, отказывавшийся переваривать эту пищу. Удивительно, к каким различным результатам можно придти, изменив только метафору! Назовите мозг умственным желудком, и ловкое сравнение классиков и геометрий с плугами и бороною не даст никакого понятия. Но, ведь, каждый властен подражать великим авторитетам и называть ум листом белой бумаги, или зеркалом, и в таком случае подобие процессу пищеварение совершенно некстати. Какая блистательная мысль, назвать верблюда кораблем пустыни! но поможет ли она сколько-нибудь выдрессировать это полезное животное. О, Аристотель! если б ты был новейшим из новейших, а не величайшим из древнейших философов, не прибавил ли бы ты к твоей похвале метафорической речи, как признака высшего разумение, также и сожаление, что разумение редко обнаруживается в простой речи без метафор, что мы так редко можем объяснить прямо значение предмета, не говоря, что он есть нечто другое?

Том Теливер не был особенно-речист и не прибегал к метафорам, чтоб высказать свой взгляд на латынь: он никогда не называл ее орудием пытки, и только на следующем полугодии, достаточно подвинувшись в «Delectus», он относился про нее, как о «муке» и «свинстве». В настоящее время, когда от него требовали, чтоб он учил латинские склонение и спряжение, Том не мог представить себе ни причины, ни цели своих страданий, как будто он был невинная полевая мышь, нарочно защемленная в осиновом пне, чтоб вылечить скот от хромоты. Без сомнения, для образованных умов настоящего времени покажется невероятным, чтоб мальчик двенадцати лет, непринадлежащий, говоря строго, к массам, которым теперь представлена исключительная монополия невежества, не имел точной идеи, как это появилась латынь на земле; но, между тем, так было с Томом. Долго пришлось бы объяснять ему до окончательного пони мание, что существовал когда-то народ, который покупал и продавал овец и быков, и отправлял вседневные занятия жизни при посредстве этого языка и еще труднее было бы его вразумить, зачем должен он учиться этому языку, когда утратилась открытая связь его с современною жизнью. Сведение о римлянах, приобретенные Томом в академии мистера Якобса, были совершенно точны; но они не шли далее факта, что послание к римлянам находилось в Новом Завете, и мистер Стеллинг был не такой человек, который бы стал расслаблять и разнеживать ум своего воспитанника упрощениями и объяснениями, или который бы уменьшил укрепляющее действие этимологии, смешав с поверхностными, посторонними сведениями, обыкновенно сообщаемыми только девочкам.

Странно, однако ж, что при этом сильном лечении Томь сделался похож на девочку, как никогда не бывал он прежде в свою жизнь. У него было много гордости, которая до сих пор как нельзя лучше уживалась на свете, презирая старого Гогльса и убаюкивая себя сознанием неоспоримых прав; но теперь та же самая гордость встречала только одни оскорбление и унижение. Том был довольно прозорлив и замечал, что мистер Стеллинг совершенно иначе пони мал вещи и пони мал их, Конечно, выше в глазах света, нежели люди, посреди которых до сих пор он жил, и что перед ним Том Теливер казался глупым, неотесанным. Он вовсе не был к этому равнодушен, и его гордости было теперь очень неловко; прежнее его самодовольство совершенно сглаживалось и в нем явилась девичья обидчивость. Он был очень твердого, чтоб не сказать упрямого характера; но в нем не было животной возмутительности и отчаяние: чувства человеческие брали перевес; и если б ему пришло на мысль, что он мог бы живее справиться с уроками и заслужить одобрение мистера Стеллинга, простояв несколько часов на одной ноге или постучав головою об стену или каким-нибудь другим добровольным подвигом самоотвержение в таком же роде, то он, Конечно, попробовал бы это средство. Но, нет, Том никогда не слышал, что подобные меры просветляли понятливость или укрепляли словесную память; а он не имел особенной склонности к гипотезам и экспериментам. Ему пришло в голову раз, что молитва помогла бы ему здесь; но каждый вечер он читал затверженные наизусть молитвы и его пугала новость ввести в виде импровизации прошение, на которое он не имел примера. Но в один день, когда он оборвался в пятый раз на супинах третьего спряжение, и мистер Стеллинг, убежденный, что это было уже небрежение, потому что это выходило из границ возможной глупости, прочел ему строгую мораль, указывая, что если он не воспользуется теперь дорогим случаем выучить супины, то он будет сожалеть о том впоследствии, когда вырастет, Том, в отчаянии, решил попробовать свое последнее средство; и в этот вечер, после обыкновенной форменной молитвы за своих родителей и «маленькую сестру» (он начал еще молиться за Магги, когда та была ребенком), и чтоб он завсегда мог исполнять заповеди Божии, он прибавил шепотом: «и дай мне помнить всегда мою латынь». Он остановился на минуту подумать, как молиться ему о Эвклиде: просить ли ему о том, чтоб его понять, или здесь была просьба более удобоприлагаемая к настоящему случаю. Но, наконец, он прибавил: «и внуши мистеру Стелиигу, чтоб он не заставлял меня учить Эвклида. Аминь».

На другой день он без ошибки назвал супины и после этого он постоянно делал такое прибавление к своим молитвам, несмотря на то, что мистер Стеллинг не оставлял Эвклида. Но вера его поколебалась при видимом отсутствии всякой помощи, когда он дошел до неправильных глаголов. Какая же была польза молить об этой помощи? Он пришел к этому заключению в один из многих тяжелых вечеров, которые он проводил в классной комнате, приготовляя свои уроки к завтрашнему дню. Глаза его туманились над книгою, хотя он терпеть не мог и стыдился плакать: он с любовью вспоминал даже про Паунсера, с которым он обыкновенно ссорился и дрался; он чувствовал бы себя совершенно дома вместе с Паунсером. А потом мельница, река, Ян, навостривающий уши, готовый повиноваться каждому знаку Тома, когда он говорил: «эй-го!» – все эти предметы мелькали перед ним, как в горячечном бреду, а между тем как пальцы его бессознательно играли в кармане большим ножом, бечевкою и другими памятниками прошедшего. Том, как я сказал уже, никогда еще не был такою девочкою в свою жизнь, а в эту эпоху неправильных глаголов его дух был над гнетом еще нового способа умственного развития, для него придуманного в часы свободные от занятий. Мистрис Стеллинг недавно разрешилась вторым ребенком; и как для мальчика особенно поучительно чувствовать, что он также может приносить пользу, то мистрис Стеллинг думала сделать Тому большое добро, заставляя его смотреть за херувимчиком Лорою, пока ее нянька пачкалась с новорожденным ребенком. Для Тома это было такое приятное занятие выносить маленькую Лору на солнышко в теплый осенний день: это даст ему почувствовать, что лортонский священнический дом был его домом и что он принадлежал к семье. Херувимчик Лора пока еще не была прытким ходоком; около тальи у нее была повязана лента, за которую Том держал ее, как маленькую собачку, когда ей было угодно гулять; но это случалось очень редко, и большею частью он принужден был носить на руках этого удивительного ребенка кругом сада, так, чтоб видела, однако ж, из окошек мистрис Стеллинг. Если кто-нибудь подумает, что это было несправедливостью, даже притеснением в отношении Тома, то я напомню, что есть женские добродетели, которые трудно между собою соединяются даже когда они и не уничтожают взаимно одна другую. Когда жена бедного кюрата старается, при всевозможных невыгодах, одеваться необыкновенно-хорошо и носить прическу, требующую, чтоб нянька исполняла иногда обязанность камер-юнгферы, когда, кроме того, ее обеды, ее приемы в гостиной обнаруживают известные попытки на изящество, необходимо предполагающие, как могут подумать обыкновенные женщины, значительный доход, неблагоразумно было бы ожидать в этом случае, чтоб она имела еще другую нянюшку или даже под час исполняла ее обязанность. Мистер Стеллинг знал это очень хорошо; он видел, что его жена уже делала чудеса, и гордился ею. Конечно, походка молодого Теливера от того не улучшалась, что он носил это тяжелое дитя, но за то он делал длинные прогулки вместе с мистером Стеллингом, который на следующее полугодие намерен был взять ему учителя гимнастики. Мистер Стеллинг никак не думал быть господином в своем доме, это не было одним из многих средств, при помощи которых он искал возвыситься над остальным человечеством. Что ж? он женился «на добрейшей душе в мире», по выражению мистера Райлэ, которому были знакомы белокурые локоны и улыбающаяся физиономия мистрис Стеллинг, когда она еще была девушкою, и на основании этого легкого знакомства, он был готов объявить во всякое время, что во всех семейных несогласиях, Конечно, прежде всего был виновник мистер Стеллинг.

Будь у Тома злой характер, он, Конечно, возненавидел бы херувимчика Лору; но у него было доброе сердце, в нем была развита фибра, впоследствии обращавшаяся в истинное мужество и побуждавшая защищать слабого. Я опасаюсь, он не любил особенно мистрис Стеллинг и сохранил постоянную ненависть к ее светлым локонам и широким косичкам, которые напоминали ему ее гордые манеры. Но он играл с маленькою Лорою и любил ее забавлять; он даже пожертвовал для нее своими пистонами, не надеясь воспользоваться ими для более благородной цели и думая по крайней мере, что гром и пламя потешат ее. Мистрис Стеллинг еще бранила его, зачем он учит ее ребенка играть с огнем. Лора была для него товарищем – о, как Том желал себе товарища! как желал он даже в глубине своего сердца, чтоб Магги была с ним! Он был почти готов восхищаться даже ее рассеянностью и забывчивостью, хотя, когда он был дома, он позволял Магги, с своей стороны, в виде особенной милости, чтоб она бежала рядышком с ним во время прогулок.

И Магги в самом деле приехала прежде, нежели кончилось это томительное полугодие. Мистрис Стеллинг пригласила довольно неопределенно девочку погостить с братом; и мистер Теливер привез с собою в конце октября Магги, которая ехала с полным сознанием, что она отправляется в дальнее путешествие, посмотреть свет. Это был первый визит мистера Теливера к Тому: нужно было приучить мальчика, чтоб он не слишком думал о доме.

– Ну, мой малый, – сказал мистер Теливер, когда мистер Стеллинг вышел из комнаты, чтоб объявить своей жене о его приезде, и Магги принялась целовать Тома на свободе: – у тебя вид отличный; школа пришлась по тебе.

Тому хотелось бы показаться больным на глаза родителя.

– Недумаю, отец, чтоб я был совсем здоров, – сказал Том: – попросили бы вы мистера Стеллинга, чтоб он меня оставил с Эвклидом, я полагаю, от него у меня зубы болят.

(Зубная боль была единственная болезнь, которой Том был подвержен).

– Эвклид, мой малый, а что это такое? – сказал мистер Теливер.

– Да, право, не знаю, какие-то определение да аксиомы, треугольники и тому подобное. Это книга, которую надо мне учить, и в ней смысла нет.

– Потише, потише! – сказал мистер Теливер с упреком: – у меня так не рассуждать. Извольте учить, что приказывает вам учитель; он знает, что тебе нужно знать.

– Я тебе помогу теперь Том, – сказала Магги с тоном покровительствующего утешения. – Я с тобою долго останусь, если мистрис Стеллинг попросит. Я привезла с собою мой сундук и мои передники – не так ли, отец?

– Ты мне поможешь, глупая девчонка! – сказал Том, в восторге, при таком объявлении и заранее уверенный, что он собьет с толку Магги, показав ей одну страничку из Эвклида. – Посмотрел бы я, как ты выучишь, хоть один из моих уроков! Я и по латыне учусь! Девочки таким вещам никогда не учатся: они слишком глупы для этого.

– Я очень хорошо знаю, что такое латынь, – сказала Магги с самоуверенностью. – Латынь – это язык. В лексиконе есть латинские слова – вот, bonus, значит подарок.

– Вот и оборвалась, мисс Магги! – сказал Том втайне удивленный. – Вы думаете про себя, уж куда как умны! А bonus значит, хороший, bonus, bona, bonum.

– Это еще не причина, почему bonus не может значить подарок, – сказала Магги с твердостью: – оно может означать несколько разных вещей, как почти каждое слово; вот лук, например, из лука стреляют и лук едят.

– Молодец-девка! – сказал мистер Теливер с хохотом, между тем, как Тому было более неприятна находчивость Магги, хотя он и радовался при мысли, что она остается с ним. Гордость ее скоро будет усмирена при одном взгляде на его книги.

Мистрис Стеллинг, при всей горячности своих просьб, просила Магги остаться только на неделю; но мистер Стеллинг, который спрашивал у ней, поставя ее между коленями, откуда она украла свои черные глаза, настоял, чтоб она осталась две недели. Магги думала, что мистер Стеллинг был удивительный человек; и мистер Теливер был рад оставить девочку, где она имела случай показать свое остроумие чужим людям, которые могли оценить его. Итак, было решено, что за нею приедут из дома только по прошествии двух недель.

– Ну, пойдем теперь в классную комнату, Магги, – сказал Том, когда отец уехал. – Ну, что ты машешь головою, глупая? продолжал он, потому что, хотя ее волосы были иначе причесаны и заложены за уши, но ему все представлялось будто она, как и прежде, стряхивала их с глаз: – ведь, ты кажешься полоумною.

– Я не могу иначе, – сказала Магги нетерпеливо. – Не дразни меня, Том… О, какие книги! – воскликнула она, увидя шкафы с ними в классной комнате. – Как бы хотелось мне иметь столько книг!

– Это на что? Да ты ни одной из них не можешь прочесть, – сказал Том, с торжеством: – они все по латыни.

– Нет, не все, – сказала Магги. – Вот я могу прочесть на задке этой… «История упадка и падение Римской Империи».

– Ну, что ж это значит? Вот и не знаешь! – сказал Том, встряхивая головою.

– Да это я скоро найду, – сказала Магги с пренебрежением.

– А каким образом?

– Я посмотрю в книгу и увижу, о чем в ней написано.

– Не советую вам, мисс Магги, – сказал Том, замечая, что она уже хваталась за книгу: – мистер Стеллинг никому не позволяет дотрагиваться без спроса; и мне достанется, если ты возьмешь хоть одну.

– Ну, хорошо! покажи ж мне твои книги, – сказала Магги, обнимая Тома и потирая его щеку своим кругленьким носиком.

Том, совершенно-довольный в глубине своего сердца, что он опять был с милою Магги, с которою он мог спорить и которою он мог снова командовать, схватил ее вокруг тальи и начал вместе с нею прыгать около большего письменного стола. Они прыгали, не останавливаясь, с такою силою, что волосы Магги выпали из-за ушей и вертелись во все стороны, как живая швабра. Но повороты около стола делались более и более неправильными, пока, наконец, наткнувшись на пюпитр мистера Стеллинга, они с громом опрокинули его вместе с лексиконом. По счастью, это было в нижнем этаже, да и в особенном флигеле, где находилась классная комната, так что это падение не отдалось тревожным эхом, хотя Том, пораженный, простоял несколько минут, страшась появление мистера или мистрис Стеллинг.

– Послушай, Магги, – сказал Том, наконец, подымая пюпитр: – знаешь, здесь надо вести себя смирно. Если да мы сломаем что-нибудь, мистрис Стеллинг заставит нас кричать «рессау!».

– Что это такое? – спросила Магги.

– Так бранятся по латыни, – сказал Тоцгь, как бы гордясь своим знанием.

– Сердитая она женщина? – спросила Магги.

– Полагаю! – сказал Том, энергически кивая головой.

– Я думаю, все женщины сердитее мужчин, – сказала Магги. – Тетка Глег гораздо сердитее дяди Глег; и мать моя бранит меня чаще, нежели отец.

– Хорошо, придет время, и ты будешь женщиною, сразил Том: – так об этом много не разговаривай.

– Да я буду умная женщина, – сказала Магги, потряхивая головою.

– С вашего позволение, вы будете дрянная, занятая собою баба. Все тебя станут, просто, ненавидеть.

– Но ты должен любить меня, Том; тебе грешно будет меня ненавидеть, потому что я твоя сестра.

– Да; но если ты будешь дрянная, неприятная бабенка, я также стану тебя ненавидеть.

– Нет, Том, я не буду неприятная; я всегда буду добра с тобою и со всеми. Нет, ты не станешь, заправду, меня ненавидеть, Том?

– Ну, привязалась! Теперь время мне учить уроки. Посмотри-ка сюда, что мне надо сделать, – сказал Том, пододвигая к себе Магги и показывая ей теорему; она, между тем, отбросила своей волосы за уши и приготовилась доказать ему, что она может понять Эвклида.

Она начала читать с полною уверенностью в свои способности и совершенно сбилась с толку; лицо ее зарделось от раздражения. Ей приходилось сознаться в своей неспособности – это было неизбежно; а унижение для нее было всегда неприятно.

– Это бессмыслица! – сказала она: – и такая дрянь, никто в ней толку не доберется.

– Что, теперь, мисс Магги, – сказал Том, отодвигая книгу и покачивая головою: – вы видите, вы еще не так умны, как вы про себя думали.

– О! – сказала Магги, дуясь: – я могла бы добраться, если б учила, как ты, что было перед этим.

– Не тут-то было, мисс премудрость, – сказал Том: – оно еще труднее, когда ты знаешь, что было перед этим: тогда тебе еще нужно сказать определение 3, аксиому V. Убирайся теперь: мне эта книга нужна. Вот латинская грамматика, посмотри, много ли ты поймешь в ней.

После математического измождение латинская грамматика была решительно целебным елеем; новые слова доставляли ей огромное наслаждение, и она вскоре нашла на конце ключ, передававший ей латинскую мудрость без особенного труда. Примеры, следовавшие за правилами синтаксиса, которые она, разумеется, пропустила, совершенно ее увлекли. Эти таинственные фразы, вырванные из неизвестного ей содержание, подобно чудесным рогам каких-то животных, или листам неведомых растений, привезенных из дальних стран, давали обильную пищу ее воображению, увлекая ее тем более, что они были на особенном языке, которому она могла выучиться пони мать. Действительно, эта латинская грамматика, которую, Том говаривал, ни одна девочка не могла учить, была очень интересна, и Магги гордилась тем, что находила ее интересною. Ей более всего нравились самые отрывочные примеры. Mors omnibus est communis было бы очень сухое изречение, если б оно не было по латыни; но счастливый джентльмен, которого все поздравляли, «что его сын был одарен такими способностями», представлял ей удивительную тэму от самых приятных предположений, и она совершенно потерялась «в густой роще, куда не проникала ни одна звезда», когда Том крикнул ей:

– Ну, Магги, подавай теперь грамматику!

– О, Том, какая эта занимательная книга! – сказала она, выпрыгивая из большего кресла, чтоб подать ему книгу. – Она гораздо занимательнее лексикона. Я бы по латыни скоро выучилась: я не думаю, чтоб это было трудно.

– О! знаю, что ты делала, – сказал Том: – ты читала английское на конце: это всякий осленок сумеет.

Том выхватил книгу и раскрыл с решительным и деловым видом, как будто желая показать, что ему предстоит учить урок, который будет не под-силу и любому ослу. Магги, немного оскорбленная, повернулась к шкафу с книгами и забавлялась разгадкою их названий.

Том скоро позвал ее к себе:

– Ну, поди сюда, Магги, прослушай, знаю ли я. Стань у того конца стола, где обыкновенно сидит мистер Стеллинг, когда он спрашивает урок.

Магги повиновалась и взяла открытую книгу.

– Откуда ты начинаешь, Том?

– О! я начинаю от appellativa arborum, потому что я повторяю все, что я учил за неделю.

Том довольно порядочно протащился через первые три строчки; и Магги начинала забывать свою роль суфлера, теряясь в соображениях, что могло значить mas, встречавшееся уже два раза, когда он завяз на sunt etiam volucrum.

– Не подскакивай, Магги. Sunt etiam volucrum… sunt etiam volucrum… ut ostrea cetas…

– Нет, – сказала Магги, открывая рот и качая головою.

– Sunt etiam volucrum, – сказал Том очень медленно, как будто следующие слова пришли бы ему скорее на язык, когда он возвещал им таким образом, что их требовали.

– C-e-u, – сказала Магги, терявшая терпение.

– О, знаю теперь, молчи! – сказал Том. – Ceu passer hirundo; ferarum… ferarum…

Том взял карандаш и сделал им несколько точек на переплете: Ferarum…

– Ах, Боже мой, Боже мой, Том! – сказала Магги: – как ты долго останавливаешься! Ut…

– Ut ostrea…

– Нет, нет, – сказала Магги: – ut tigris…

– О, да, теперь я знаю, – сказал Том: – так и есть ut tigris, vulpes, я было-забыл это – ut tigris, vulpes, el piscium.

С подобными остановками и повторениями Том успел управить еще несколько следующих строчек.

– Ну, теперь, – сказал он: – следует, что я приготовил к завтрашнему дню. Дай мне книгу на минуту.

После короткого зубренья шепотом, сопровождаемого ударами кулака по столу, Том возвратил книгу.

– Masculina nomina in а, начал он.

– Нет, Том, – сказала Магги: – следует не это. Nomen non creskens in genittivo…

– Creskens gmittivo, воскликнул Том с насмешкою.

Том учил это пропущенное место еще для своего вчерашнего урока; и ненужно особенно-обширного знание латыни, чтоб схватить ошибку в произношении и ударении: Creskens genettico.

– Какая ты глупая, Магги!

– Чего ж ты смеется, Том? ведь, ты это совсем пропустил. Здесь так напечатано; почем же мне знать?

– Фи-и-и! Я тебе сказал, что девочки не могут учиться по-латыни. Nomen кои crescens genitivo.

– Очень хорошо, – сказала Магги, дуясь. – Я могу это произнести так же, как и ты. А ты не останавливаешься на знаках препинании. На точке с запятой надо останавливаться вдвое долее, нежели там, где только запятая; а ты останавливается всего долее там, где вовсе не следует.

– Ну, затараторила! Дай же мне продолжать.

Их позвали теперь в гостиную, где они должны были провести остальной вечер, и Магги была такая живая с мистером Стеллингом, который – она была уверена – удивлялся ее уму, что даже Том был встревожен и смущен ее дерзостью. Но мистер Стеллинг вдруг осадил ее вопросом про маленькую девочку, которая, он слышал, убежала раз к цыганам.

– Какая эта должна быть странная девочка! – сказала мистрис Стеллинг с очевидным намерением пошутить; но эта шутка над предполагаемою странностью пришлась вовсе не по вкусу Магги. Она опасалась, что мистер Стеллинг, в заключение всего, не имел о ней высокого мнение, и пошла спать в грустном расположении духа. Мистрис Стеллинг, она чувствовала, смотрела, на нее, как будто она была недовольна ее волосами, зачем они были гладко приглажены.

Несмотря на все, этот визит у Тома был для нее счастливым временем. Ей позволяли оставаться в классной комнате, пока он брал свои уроки, и она более и более углублялась в различные толкование примеров в латинской грамматике. Астроном, ненавидевший вообще женщин, особенно казался ей курьезен, так что она однажды – спросила мистера Стеллинга: все ли астрономы ненавидят женщин, или это был только один этот астроном? Но, предупреждая его ответ, она сказала:

– Я полагаю, это все астрономы, потому что, вы знаете, они живут на высоких башнях; и если женщины придут туда, они станут болтать и мешать им смотреть на звезды.

Мистеру Стеллингу нравилась ее болтовня, и между ними была большая дружба. Она говорила Тому, что ей хотелось бы остаться у мистера Стеллинга вместе с ним и учиться всему, чему он учится: она была уверена, что поймет Эвклида; она заглянула в него и видела, что значит A B C: это были название линий.

– Я убежден, ты не поймешь его и теперь, – сказал Том: – я вот спрошу у мистера Стеллинга.

– Пожалуй, – сказала она: – я сама его спрошу.

– Мистер Стеллинг, – сказала она в тот же вечер, когда они все были в гостиной: – могла ли бы я учить Эвклида и все уроки Тома, если б вы их давали мне вместо него?

– Нет, не могла бы, – сказал Том с негодованием. – Девочки не могут учить Эвклида – не правда ли, сэр?

– Пожалуй, они могут нахвататься всего понемножку, – сказал мистер Стеллинг. – У них много поверхностного ума; но они не в состоянии углубиться ни во что. Они востры, но поверхностны.

Том, совершенно-довольный таким приговором, сейчас же телеграфировал свое торжество Магги, покачивая ей головою из-за стула мистера Стелнига. Что касается Магги, то едва ли когда-нибудь она чувствовала себя так оскорбленною; она гордилась тем, что все ее звали острою, и теперь она видела в первый раз, что ее острота была признаком ничтожества. Ей хотелось быть такою же тупою, как Том.

– Ага! мисс Магги; – сказал Том, когда они остались одни: – видите, нехорошо быть такою вострушкою. Никогда не уйдете вы ни в чем далеко.

И Магги была так поражена этою ужасною будущностью, что она не имела духу отвечать.

Но когда Лука увез в кабриолете этот маленький аппарат поверхностной остроты, Том грустно чувствовал ее отсутствие в одинокой классной комнате; он был гораздо живее и учил лучше себе уроки, пока она оставалась тут; к тому же, она делала мистеру Стеллингу столько вопросов про Римскую Империю и жил ли действительно такой человек, который – сказал по латыни: «не куплю ни за грош, ни за гнилой орех», или эта фраза была только переведена на латинский язык, что Том приходил к более ясному пони манию факта существование народа, знавшего по латыни, не учась итонской грамматике. Эта блистательная идее была важным прибавлением к его историческим сведением, приобретенным в течение этого полугодия, которые прежде не шли далее сокращенной истории народа еврейского.

Но томительное полугодие, наконец, кончилось. С какою радостью Том смотрел на последние желтые листья, разносимые холодным ветром. Сумрачный полдень и первый декабрьский снег ему казался живительнее августовского солнца; и чтоб еще осязательнее увериться, как быстро проходили дни, приближавшие его к дому, он воткнул в землю, в углу сада, двадцать палочек, когда ему оставалось три недели до праздников, и каждый день выдергивал он по одной и бросал с такою силою воли, что она попала бы на луну, если б в натуре палок было летать так далеко.

Но стоило, право, искупить даже ценою латинской грамматики высокое наслаждение опять увидеть светлый огонек в столовой родного дома, когда кабриолета проехала без шума по мосту, покрытому снегом – наслаждение перехода из холодного воздуха в тепло, к поцелуям и улыбкам у родного очага. Ничто не может сравниться с чувством, в нас пробуждающимся посреди мест, где мы родились, где все предметы сделались нам дороги прежде, нежели мы выучились делать выбор, и где внешний мир представлялся нам только развитием нашей собственной личности; мы приняли его и любили, как сознание нашего собственного существование, как наше собственное тельце. Очень обыкновенна, очень уродлива эта мебель в нашем отеческом доме, особенно, если выставить ее на аукционную продажу; последняя мода пренебрегает ею; и это стремление к постоянному улучшению того, что нас окружает, не составляет ли важнейшей характеристической черты, отличающей человека от животного, или говоря с совершенною точностью, требуемою определением, отличающей британца от всякой чужеземной скотины? (Слова эти нельзя принять иначе, как за шутку.) Но небу известно, куда бы увлекло нас это стремление, если б наши привязанности не приросли к этой старой дряни, если б любовь и все, что свято в нашей жизни, не пустили глубоких корней в нашей памяти. Увлечение калиновым кустом, развесившим свои ветви над зеленью изгород, как зрелищем, более приятным, нежели роскошнейшие фуксии и цистусы, поднимающиеся над мягким дерном, покажутся совершенно-неосновательным предпочтением каждому садовнику, или всякому строгому уму, не признающему привязанности, которая основывается на осязательном превосходстве качества. Но этот калиновой куст именно предпочитается, потому что он шевелит наши ранние воспоминание, потому, что он не новость моей жизни, потому что он обращается ко мне чрез посредство настоящих впечатлений формы и цвета, и был старым товарищем, в тесной связи с моими радостями, когда мы так живо чувствовали их.

ГЛАВА II

Рождественские праздники

Старое, румяное рождество с снеговыми кудрями исполнило свой долг в этот год самым благородным образом и выставило всю прелесть тепла и колорита с особенным контрастом после снега и мороза.

Снег покрывал лужайку против дома, берега реки мягкою пеленою, как тельце новорожденного ребенка; он лежал на каждой покатой кровле, оканчиваясь аккуратными бордюрами и выставляя с особенною резкостью во всей глубине колорита темно-красные наличники; тяжело висел он на ветках лавровых кустов и сосен, в заключение падая с них с потрясающим треском; он одевал белым покровом неровные поля с турнепами, на которых овцы представлялись темными пятнами; все калитки и ворота были завалены его холмистыми наносами, и забытые четвероногие животные стояли там и сям как будто окаменелые в неподвижной печали; в целом ландшафте не было ни света, ни тени; небеса казались одним спокойным, бледным облаком; не было также ни звука, ни движение, только одна темная река текла и стонала, как нескончаемое горе; но старое Рождество, смеючись, налагало это, по-видимому жестокое, очарование на целый внешний мир, потому что оно имело в виду осветить каждый дом новым блеском, усилить роскошь колорита внутри его и придать особенное наслаждение вкусу пищи; оно имело в виду подготовить приятное заключение, которое должно было скрепить первоначальные привязанности родства и придать особую приветливость знакомым лицам, чтоб они блистали, как сокрытое дневное светило. Такая доброта, однако, тяжело ложилась на бедных, бесприютных, и на дома, где не было ни этой теплоты в очаге, ни этого наслаждение в пище, где лица не светили радостью великого праздника, а, напротив, представляли свинцовый, безнадежный взгляд, ничего не ожидающей нужды. Но у старого праздника были добрые намерение; и если ему неизвестна была великая тайна, как благословлять всех людей беспристрастно, то это было потому, что отец его – время до сих пор хранит эту тайну в своем могучем, медленно бьющемся сердце для вечно-неизменной цели.

Рождество, однако ж, несмотря на свежее наслаждение Тома, казалось ему, далеко не было так весело, как бывало в прежнее время. Красные ягоды также обильно покрывали ветки остролистника, и он вместе с Магги убирал им окошки, камины и рамки картин в день праздника с таким же вкусом, как и в прежнее время, мешая густые красные грозди с черными ягодами плюща. После полуночи, под окошками послышалось пение, пение неземное, как казалось всегда Магги, несмотря на презрительные уверение Тома, что певцами были старый Пач, приходский дьячок с остальным церковным хором: она дрожала от священного ужаса, когда рождественская песнь прерывала ее сон, и действительный образ людей в фризовых платьях сглаживался перед светлым видением ангелов, стоявших на раскрытых облаках. Полночное пение выдвинуло настоящее утро из ряда обыкновенных дней; за завтраком, из кухни доносился запах горячего торта и эля; любимый гимн, зелень и короткая проповедь придали приличный праздничный характер церковной службе; и тетка, и дядя Масс с своими семью детьми похожи были на рефлекторов светлого огня в камине столовой, когда хозяева возвратились из церкви и обивали снег с своих ног. Плом-пудинг был так же точно безукоризненно-кругл и появился на столе, окруженный символическим голубым пламенем, как будто он был героически извлечен из подземного огня, куда забросили его желчные пуритане; десерт был так же великолепен с своими золотистыми апельсинами, коричневыми орехами, прозрачным, как хрусталь, яблочным желе и темною сливочною пастилою: во всех этих вещах Рождество нисколько не отступало от прежнего времени, как мог запомнить, по крайней мере, Том; единственным к нему прибавлением были снежки и катанье на коньках.

Рождество было весело, только не для мистера Теливера; он был раздражен, дерзок; и хотя Том всегда принимал участие в ссорах отца и чувствовал его оскорбление, но ему стало так же тяжело, как и Магги, когда мистер Теливер начал горячиться за десертом. Внимание Тома, до сих пор сосредоточенное на орехах и вине, было неприятно встревожено чувством, что на свете были злые враги и что жизнь взрослого человека не могла проходить без ссор. Том не был большой охотник ссориться, разве ссора могла скоро покончиться доброю дракою с противником, которого, по всей вероятности, он должен был побить; и раздраженная речь отца очень его беспокоила, хотя он никогда не объяснял себе его побуждений и никак не думал, чтоб отец мог быть неправ в этом отношении.

Специальное воплощение злого начала, теперь возбудившего решительное сопротивление мистера Теливера, был мистер Пивар, который владел землями вверх по Риплу и намерен был устроить искусственное орошение их; а это казалось мистеру Теливеру нарушением его законного права на водяную силу. Дикс, имевший мельницу на реке, был слабым союзником дьявола в сравнении с Пиваром. Арбитрация вразумила Дикса и советы Иохима немного помогли ему: Дикс, по мнению Теливера, перед законом был кругом виноват; и при его негодовании против Пивара и самое презрение к Диксу казалось дружеским расположением. Единственным его слушателем сегодня был мистер Масс, который ничего не смыслил, как он сам сознавался, в мельницах, и мог только соглашаться с аргументами мистера Теливера а priori на основании родства и сделанного ему одолжение; но мистер Теливер говорил не с пустым намерением убедить своих слушателей: он говорил, чтоб облегчить себя; между тем, добрый мистер Масс употреблял страшные усилия, чтоб глаза его не сомкнулись от сна, который готов был овладеть его истощенным телом после необыкновенно-сытного обеда. Мистрис Масс внимательно следила за разговором; она интересовалась всем, что касалось до ее брата, слушала и ввертывала свое слово, когда ей позволяли это ее обязанности матери.

– Пивар? это новое имя в околотке, брат. – Не так ли? – сказала она: – он не владел здесь землею, когда наш отец был жив, да и в наше время, до моего замужества.

– Новое имя? полагаю так, – сказал мистер Теливер с особенно-сердечным выражением. – Дорнкотская мельница слишком сто лет в нашей семье, и никто не слыхал когда-нибудь, чтоб какой-то Пивар совался с своим носом в нашу реку, пока этот малый не приехал сюда и не купил фермы Бинкома. Да я его отпиварю! – прибавил мистер Теливер, поднимая свою рюмку с таким видом, как будто он совершенно определил свое намерение.

– Надеюсь, брат, вас не принудят судиться с ним? – сказала мистрис Масс тревожно.

– Не знаю еще, к чему меня принудят; но я знаю, к чему я его принужу с его плотинами и ирригациями, если подведут закон на правую сторону. Я очень хорошо знаю, кто тут главный всем этим делом заправляет; на его стороне Уоким; он и побуждает его. Я знаю, Уоким говорит ему, что закон не может его тронуть; но есть люди и кроме Уокима, которые умеют обращаться с законом. Нужен крупный мошенник, чтоб совладеть с ним; но найдутся мошенники и покрупнее, которые знают все узлы да прорехи в законе, иначе отчего же Уоким потерял тяжбу Бремлэ?

Мистер Теливер был строгой честности человек, который гордился своею честностью; но он полагал, что в деле тяжебном возможно было добиться правосудия, только вверяя его мошеннику посильнее. Тяжба, в его глазах, была своего рода петуший бой; и оскорбленная честность принуждена была найти драчуна поотчаяннее и с когтями покрепче.

– Горе не дурак, нечего нам это говорить, – заметил он вдруг сварливым тоном, как будто бедная Гритти заподозрила способности этого адвоката: – но, видите, он в законе-то не так далек, как Уоким; а вода – материя особенная, силой ее не подхватишь. Вот почему она слаще пряников и для старого Гари (Черт.); и для адвокатов. Смотрите только на вещи прямо; вся правда и неправда с водою так ясны; река – так река; и если у вас есть мельница, так вам нужна вода, чтоб приводить ее в движение; нечего вам говорить мне будто ирригация и все дурацкие затеи Пивара не остановят моего колеса: я знаю лучше, что такое вода. Толкуйте себе, что там говорят инженеры! Я говорю: здравый смысл указывает, что плотины Пивара мне должны сделать ущерб; но если таково ваше инженерство, так я ему подучу Тома, и он увидит, можно ли найти более смысла в нем.

Том оглянулся с некоторою тревогою при таком возвещении и бессознательно взял погремушку, которою он забавлял ребенка Масс; ребенок, понимавший вещи с необыкновенною ясностью, вдруг выразил при этом свои чувства пронзительным ревом и не унялся даже, когда погремушка была ему возвращена, очевидно показывая, что первоначальное оскорбление оставалось во всей силе. Мистрис Масс поспешила с ним в другую комнату и передала мистрис Теливер, ее сопровождавшей, свое убеждение, что милый ребенок имел свои причины плакать, и что если она думала, будто ребенок ревел из-за погремушки, то он был непонятым созданием. Когда рев, совершенно-оправданный, был унят, мистрис Масс посмотрела на свою золовку и – сказала:

– Жаль, что брат тревожится так об этом дел.

– Уж такова повадка у вашего брата, мистрис Масс; до моего замужества я ничего и не видали подобного, – сказала мистрис Теливер, с подразумеваемым упреком.

Она называла своего мужа «вашим братом», говоря с мистрис Масс, когда его поведение не возбуждало особенного удивление. Любезная мистрис Теливер, никогда не сердившаяся в свою жизнь, все-таки имела скромную долю гордыни, без которой она не могла бы быть ни мисс Додсон, ни даже женщиною. Всегда только обороняясь от своих сестер, естественно, что она сознавала свое превосходство, даже как слабейшая Додсон перед сестрою своего мужа, которая, кроме того, что была бедна и обязывалась своим братом, обнаруживала добродушную покорность рослой, слабохарактерной, неряшливой, плодородной бабы, имевшей достаточно любви не только для мужа и множества детей, но для всей боковой родни.

– Надеюсь и молю Бога, – сказала мистрис Масс: – чтоб он не затеял тяжбы; никогда не знаешь, чем это может кончиться. Да и правое дело не всегда выигрывает. Этот мистер Инвар богатый человек, сколько я могу понять; а люди богатые почти всегда на своем поставят.

– Что касается этого, – сказала мистрис Теливер, приглаживая свое платье: – то я насмотрелась на богатство в своей семье; у всех моих сестер такие мужья, которые могут делать почти все, что хотят; но иногда мне думается, что я просто с ума сойду с этим вечным разговором про тяжбу да про ирригацию; и сестры мои все мне в вину ставят; они не знают, что значит выйти замуж за такого человека, как ваш брат, как им и знать? Сестра Пулет распоряжается с утра до вечера как хочет.

– Ну, – сказала мистрис Масс: – не думаю, чтоб пришелся по мне муж, у которого нет своего собственного разума и за которого я должна думать. Гораздо-легче делать, что приятно мужу, нежели придумывать за них, что им делать.

– Если уж говорить про то, как делать приятное мужьям, – сказала мистрис Теливер, слегка подражая своей сестре Глег: – то, я уверена, вашему брату пришлось бы долго искать, чтоб найти жену, которая позволяла бы ему все делать по-своему, как я. С самого утра, как встанешь с постели, и до поздней ночи все только и слышишь про одну ирригацию да закон; и я никогда ему не поперечу. «Ну, мистер Теливер, делайте, что вам угодно; только тяжбы не затевайте» – вот все, что я ему говорю.

Мистрис Теливер, как мы видели, имела своего рода влияние на мужа. Нет женщины, которая бы его не имела; она всегда может заставить его делать или то, что она желает, или совершенно-противное этому; а между различными побуждениями, понуждавшими мистера Теливера поспешить тяжбою, Конечно, однообразное убеждение мистрис Теливер имела свою силу; его можно даже уподобить этому мифическому перу, которое, утверждают, будто надломило хребет верблюда. Хотя, согласно с беспристрастным взглядом, в этом должно бы обвинять всю тяжесть прежнего груза, подвергнувшего спину животного такой опасности, что перо, само по себе невинное, наделало такую беду. Не то, чтоб слабые убеждение мистрис Теливер имели свой вес вследствие ее собственной личности; но всякий раз, когда она в чем-нибудь не соглашалась с своим мужем, он видел в ней представительницу семейства Додсонов; а у мистера Теливера положено за правило показать Додсонам, что они им не могут вертеть или, говоря точнее, что один Теливер, хоть и мужчина, сладит с четырьмя бабами Додсон, даже если между ними и попалась мистрис Глег.

Но даже и прямой аргумент этого типа женской половины Додсонов не усилил бы его расположение посутяжничать, если б не примешалась тут мысль о Уокиме, постоянно-растравляемая встречею с этим ловким ходатаем в базарные дни. Уоким, он знал наверное, был главною пружиною в деле Пивара; Уоким пробовал раззадорить Дикса, чтоб тот начал тяжбу за плотину; нет никакого сомнение, по милости Уокима, мистер Теливер проиграл дело об исключительном праве на дорогу и на мост, которое открыло свободный проезд через его землю для каждого бродяги, предпочитающего лучше портить частную собственность, нежели идти открыто, как человеку честному, по большой дороге: все адвокаты, более или менее, были мошенники; но мошенничество Уокима было совершенно особенного рода и всегда являлось в оппозиции к праву, выраженному в интересах и мнениях мистера Теливера. И для довершения всей горечи, оскорбленный мельник еще недавно, занимая пятьсот фунтов стерлингов, был принужден исправить это дельце для себя лично в конторе Уокима. Такой гладкий малый с горбатым носом, холоден, как огурчик, и вечно уверен в своем деле! Досадно, что адвокат Гор вовсе не похож на него; это был плешивый старик, с округленными чертами лица, приятными манерами и жирными руками; драчун, за которого вы не станете держать заклада против Уокима, Гор был хитрый малый; его слабость была не в особенной добросовестности; но подмигиванье, при всей его многозначительности, все-таки не откроет вам каменной стены; и хотя мистер Теливер был очень уверен в своем правиле, что вода есть вода, и что дело об ирригации очень хромало у него, однако ж, было неприятное подозрение, что Уоким сильнее против него, нежели Гор – за него. Но если тяжба начнется, то мистер Теливер мог взять себе для защиты адвоката Уайльда; и одна надежда увидеть, как свидетель со стороны Уокима будет мешаться и потеть при допросе, была так отрадна для любви к правосудию.

Мистер Теливер много думал об этих курьезных делах, разъезжая на своем сером и покачивая головою со стороны на сторону, как чашки весов Фемиды поднимались непеременно то вниз, то вверх; но вероятный результат скрывался в невидимой дали, и дойти до него было возможно только рядом жарких аргументов и повторений, и в жизни домашней и общественной. Предварительное введение к тяжбе, состоявшее в рассказе самого дела всему кругу знакомых и убеждении их, необходимо тянулось долгое время: и в начале февраля, когда Том отправился в школу, нельзя еще было открыть в нем ничего нового, но также усмотреть, какие меры, мистер Теливер хотел принять против опрометчивого оппонента принципа, что вода есть вода. Повторение, подобно трению, производит жар, но замедляет движение; и жар мистера Теливера становился, Конечно, более и более осязательным. Если не было новых очевидных свидетельств по другим статьям, то в этом обстоятельстве по крайней мере было новое доказательство, что Пивар был заодно с Уокимом.

– Отец, – сказал Том, в один вечер, когда праздники уже приближались к концу: – дядя Глег говорил, что Уоким посылает своего сына к мистеру Стеллингу. Это неправда, что его отправляют во Францию. Вам, я думаю, неприятно, если я буду в одной школе с сыном Уокима – не так ли?

– Это все равно, мой малец, – сказал мистер Теливер: – только не перенимай от него ничего худого. Этот мальчик жалкий уродец и в лице вышел в свою мать; отцовского, я полагаю, в нем немного. Если Уоким посылает своего сына к мистеру Стеллингу, так это значит, что он хорошего о нем мнение. Уоким умеет отличить муку от мякины.

Мистер Теливер в глубине своего сердца гордился этим фактом, что его сын пользуется одинаковыми выгодами с сыном Уокима; но Том вовсе не был спокоен на этот счет, для него было бы гораздо яснее, если б сын адвоката не был уродцем, потому что, в таком случае, Том имел бы в виду отвалять его с полною свободою, совершенно-оправдываемою высокою моралью.

ГЛАВА III

Новый школьный товарищ

Том вернулся в школу в холодный, дождливый январский день, совершенно гармонировавший с этою тяжелою переменою в его участи. Не будь у него в кармане свертка с леденцами и деревянной куклы для маленькой Лоры, то ни один луч ожидаемого удовольствия не освещал бы тяжелого мрака. Но ему еще приятно было воображать, как маленькая Лора выставит свои губенки и ручки для кусочков леденца; и чтоб придать более жизни этим воображаемым удовольствиям, он вынул сверток, прорвал в нем маленькую дырочку и откусил палочку леденца. Это имело такое утешительное действие под ограниченным горизонтом мокрого зонтика, что он повторил на пути несколько раз тот же самый процесс.

– А, Теливер! очень рады вас опять видеть, – сказал мистер Стеллинг радушно. – Раздевайтесь и идите в классную комнату до обеда. Вы там найдете светлый огонек и нового товарища.

Том почувствовал неприятную тревогу, снимая свой шерстяной шарф и прочее верхнее платье. Он видел Филиппа Уокима, в Ст. – Оггсе, но всегда отворачивался от него кА можно скорее. Ему неприятно было иметь товарищем калеку, даже если бы Филипп и не был сыном дурного человека. А Том не пони мал, как сын худого человека мог быть хорош. Его собственный отец был хороший человек и он готов был подраться с каждым, кто – сказал бы противное. Он был в неопределенном состоянии смущение, смешанного с дерзкою отвагою, следуя за мистером Стеллингом в классную комнату.

– Вот вам новый товарищ, Теливер, – сказал этот джентльмен, входя в классную комнату, – мистер Филипп Уоким. Я оставлю вас, чтоб вы сами познакомились между собою. Я полагаю, вы знаете немного друг друга, ведь вы соседи.

Том смотрел в смущении; Филипп, между тем, поднялся и поглядывал на него с робостью. Том не хотел подойти первый и протянуть своей руки и совершенно не приготовился сказать: «как вы поживаете?»

Мистер Стеллинг вышел и затворил за собою дверь. Стыдливость мальчика пропадает только в отсутствии старших.

Филипп в то же самое время был слишком горд и слишком робок, чтобы выйти на встречу к Тому. Он думал или, лучше сказать, чувствовал, что Тому было неприятно смотреть на него. Каждому почти было неприятно на него глядеть: и его безобразие было заметнее, когда он ходил. И так они оставались, не пожав друг другу руки, не разговаривая даже между собою, пока Том грелся у огня, посматривая по временам украдкою на Филиппа, который, казалось, рассеянно рисовал различные предметы на листе бумаги, лежавшем перед ним. Он уселся снова и думал, рисуя, что ему сказать Тому и как победить свое собственное отвращение начать первому знакомство.

Том чаще и чаще поглядывал на лицо Филиппа, которое он мог видеть, не замечая горба: и действительно это было довольно приятное лицо – стариковское, как думал Том. Он разгадывал теперь сколькими годами Филипп был старше его. Анатом, даже простой физиономист увидел бы, что безобразие Филиппа не было от рождение, но следствием какого-нибудь несчастного случая в детстве. Тому подобные различия были неизвестны, и в его глазах Филипп был просто горбуном. Он имел неопределенную идею, что безобразие сына Уокима находилось в некоторой связи с мошенничеством этого адвоката, о котором, он слышал, отец его часто говорил с таким жаром, и он чувствовал также известный страх перед ним, как человеком опасным, который не мог драться открыто, но делал зло исподтишка. Возле академии мистера Якобса жил горбатый портной, который был очень нелюбезного характера и которого обыкновенно преследовали мальчишки исключительно вследствие его неудовлетворительных нравственных качеств, так что Том действовал здесь не без положительного основания. Меланхолическое лицо этого мальчика, однако ж не имело ни малейшего сходства с физиономиею портного; темные волосы, его окаймлявшие, были волнисты и завивались на концах, как у девушки: Том находил это очень жалким. Этот Уоким был бледный, слабенький мальчик; очевидно, он не умел играть ни в одну порядочную игру; но он завидным образом владел своим карандашом и рисовал один предмет за другим без малейшего труда. Что это он рисовал? Том теперь совершенно согрелся и искал чего-нибудь нового. Конечно, приятнее было иметь собеседником злого горбуна, нежели стоять и смотреть из окна классной комнаты на дождь, колотя ногою по панели; что-нибудь могло случиться теперь каждый день, ссора даже; и Том думал: лучше показать Филиппу, чтоб он с ним не пробовал своих шуток. Он вдруг отошел от камина и взглянул на рисунок Филиппа.

– Ба! осел с корзинками, испанская собака и куропатки в пшенице! воскликнул он. Удивление и восторг разом развязали ему язык. – Ай мои пуговочки! хотелось бы мне так рисовать. Я буду учиться рисованью в это полугодие; покажут ли мне как делать ослов и собак?

– О! вы можете рисовать их и не учась, – сказал Филипп. – Я никогда не учился рисованью.

– Никогда не учился! – сказал Том в удивлении. Помилуйте, когда я рисую лошадей и собак, головы и ноги у меня никак не приходятся, хотя я вижу, как бы они должны быть. Я сумею нарисовать домики, разные трубы и окошки в кровле, и все в этом роде. Пожалуй, мне удались бы и собаки и лошади, если б я постарался более, прибавил он, думая, что Филипп подымет нос, если он будет слишком откровенно сознаваться в своих недостатках.

– О, да! – сказал Филипп, это очень легко. Вы только должны смотреть на вещи и рисовать их по нескольку раз. Что вы сделали худо один раз, можете поправить в другой.

– Но учили ли вас чему-нибудь? – спросил Том, начиная подозревать, что искривленный хребет Филиппа мог быть источником замечательных способностей. Я думал, вы были долго в школе?

– Да, – сказал Филипп, улыбаясь: – меня учила по-гречески, по латыни, математике, чистописанию и подобным этому вещам.

– Послушайте, вы не любите латыни? – сказал Том, понижая свой голос с доверчивостью.

– Так себе; большего внимание я на нее не обращаю, – сказал Филипп.

– А! да, может быть, вы не дошли до Propria quae maribus, – сказал Том, покачивая головою на сторону, как бы желая выразить, что тут пробный камень; пока дойдете до этого – все легко.

Филипп чувствовал горькое удовольствие, видя резкую глупость этого хорошо сложенного живого мальчика; но его собственная чувствительность сделала его вежливым, и он сдержал свой смех и – сказал спокойно:

– Я кончил грамматику; я уже более ей не учусь.

– Так мы не будем иметь одних и тех же уроков? – сказал Том с чувством обманутого ожидание.

– Нет; да я, пожалуй, помогу вам. Я рад буду вам помочь, если могу.

Том не сказал «благодарю»; он был совершенно поглощен мыслью, что сын Уокима вовсе не был такой злой мальчик, как этого можно бы ожидать.

– Послушайте, – сказал он вдруг, – любите вы вашего отца?

– Да, – сказал Филип, покраснев. – А вы любите вашего?

– О, да… Я только так хотел узнать; – сказал Том, в замешательстве, видя как Филипп покраснел и смутился. Ему трудно казалось сойтись с сыном Уокима и он думал, что если б Уоким не любил своего отца, то это помогло бы рассеять его недоумение.

– Вы будете теперь учиться рисовать? – сказал он, чтобы переменить разговор.

– Нет, – сказал Филипп, мой отец хочет, чтоб я посвятил все время другим занятиям.

– Как! латыни, Эвклиду и подобным вещам? – сказал Том.

– Да, – сказал Филипп, оставя свой карандаш и опершись головою на руку, между тем, как Том подперся на обоих локтях и смотрел с возраставшим удивлением на собаку и на осла.

– И вам это все равно? – сказал Том с большим любопытством.

– Да я хочу знать все, что другие знают. Тогда я могу учиться тому, что мне нравится?

– Не могу придумать, к чему это учатся по латыни, – сказал Том: – пользы от этого нет никакой.

– Она входит в состав образование джентльмена, – сказал Филипп. – Все джентльмены учатся одному и тому же.

– Как, вы думаете, сэр Джон Крэк, хозяин псовой охоты, знает по-латыни? – сказал Том, который часто думал, что ему было бы приятно походить на сэра Джона Крэка.

– Конечно он учился ей, когда был мальчиком, – сказал Филипп. Но, я полагаю, он ее забыл.

– О! так и я могу это сделать, – сказал Том, без всякого намерение острить, но с тайным удовольствием, что латынь ему не помешает быть похожим на сэра Джона Крэка. – Только вы должны ее помнить, как вы в школе, а не то придется учить столько лишних строчек из Стакера. Мистер Стеллинг спуска не дает – знали ли вы это? Он так вспудрит, если вы скажите пат вместо jam… на одной букве не даст ошибиться – я вам это говорю.

– О! я этого не боюсь, – сказал Филипп, едва удерживаясь от хохота: – я помню хорошо вещи. И потом есть уроки, которые мне особенно нравятся. Я так люблю греческую историю и все, что относится до греков. Хотел бы я быть греком и сражаться с персами, а потом возвратиться домой и писать трагедии, или чтоб меня все слушали за мою мудрость, как Сократа, и потом умереть достойною смертью.

(Филипп, вы видите, хотел произвести впечатление на хорошо-сложенного варвара своим умственным превосходством).

– Как, разве греки были великие воители? – сказал Том, которому просиял новый свет в этом направлении. Есть ли в греческой истории что-нибудь подобное Давиду, Голиафу и Сампсону? Это единственные места, которые я люблю в истории иудеев.

– О, какие удивительные рассказы в этом роде существуют про греков про героев давних времен, которые, подобно Сампсону убивали диких зверей! И в Одиссее – это удивительная поэма – есть гигант чудеснее Голиафа – Полифем, у которого был один глаз посредине лба; а Улисс, маленький человек, но очень умный и хитрый, взял горевшую сосну да и воткнул ее в этот глаз и заставил его реветь, как тысяча быков.

– Что за веселье! – сказал Том, отпрыгнув от стола и перескакивая с ноги на ногу, – Послушайте, ведь вы можете пересказать мне все эти истории? Вы знаете, ведь, я по-гречески не стану учиться… а как буду? прибавил он в внезапной тревоге… Что, каждый джентльмен учится по-гречески?… Не заставит ли меня мистер Стеллинг, как вы думаете?

– Не думаю, едва ли, – сказал Филипп. – Да вы можете прочесть все эти истории, не зная по-гречески: они у меня все по-английски.

– Да я-то небольшой охотник читать; я бы хотел лучше, чтоб вы мне рассказали их… но, знаете, только про войну. Сестра Магги мне всегда рассказывает истории, да только такие глупые. Много знаете вы историй про войну?

– О, да! – сказал Филипп: – бездну, и не про одних греков. Я могу нам рассказать про Ричарда Львиное Сердце и Саладдина, про Уильяма Уаласса, Роберта Брюса, Джемса Дугласа – конца нет!

– Вы старше меня? – спросил Том.

– Сколько вам лет? Мне пятнадцать.

– Мне наступит только четырнадцатый, – сказал Том. Но у Якобса я бивал всех товарищей; я был там прежде, нежели поступил сюда. И всех лучше я играл в чехарду. Да если бы мистер Стеллинг отпустил нас удить! Я бы показал вам, как удят рыбу. Ведь вы также могли бы удить – не правда ли? Знаете, тут надобно только стоять или сидеть спокойно.

Том в свою очередь хотел показать свое преимущество. Этот горбун не должен себе представлять, что, зная только войну по книгам, он мог сравниться с Теливером, который был на деле воинственным героем. Филипп смутился при этом замечании о его неспособности к играм и – отвечал почти сердито:

– Терпеть не могу удить рыбу. Мне кажется, люди, сидящие целые часы и следящие за удою, похожи на дураков.

– А этого вы не скажите, как они вам вытащат жирного леща – в том я вас могу уверить, – сказал Том, который в свою жизнь не поймал ничего жирного, но которого воображение било теперь разогрето его ревностным заступничеством за честь рыбной ловли. Сын Уокима очевидно имел свою неприятную сторону и его должно было держать в решпекте. По счастью, их теперь позвали обедать, и Филипп не имел возможности развивать далее свой ложный взгляд на рыбную ловлю… Но Том – сказал про себя, что этого и должно было ожидать от горбуна.

ГЛАВА IV

Юная идея

Переходы чувств в том первом разговоре Тома с Филиппом обозначали и дальнейшие отношение между ними в продолжение нескольких недель. Том никогда совершенно не позабывал, что Филипп, как сын мошенника, был его естественным врагом, и не мог также совершенно победить отвращение к его безобразию. Он крепко держался раз полученных им впечатлений; и внешность представлялась ему всегда в одинаковом свете, как при первом взгляде, что всегда бывает с людьми, у которых впечатлительность господствует над мыслью. Но невозможно было не находить удовольствия в сообществе Филиппа, когда он бывал в хорошем расположении духа: он так хорошо помогал в латинских упражнениях, которые казались Тому совершенною загадкою, только наудачу отгадываемою, и он умел рассказывать такие чудесные истории про Уинда, например, и других героев, особенно-уважаемых Томом за их тяжелые удары. О Саладдине он не имел высокого мнения; он мог, Конечно, своею саблею разрубать подушку пополам; но что за польза рубить подушки? Это была глупая история, и он не хотел слышать ее вторично. Но когда Роберт Гэрнес на своем черном пони подымался на стременах и разбивал своим топором шлем и через слишком рьяного рыцаря Банакберна, Том приходил в восторг от симпатии; и если б ему тут попался кокосовый орех, Том непременно разбил бы его кочергою. Филипп, когда он бывал в особенно-счастливом расположении духа, тешил Тома, передавая весь гром и жар битвы с самыми красноречивыми эпитетами и сравнениями. Но это счастливое расположение находило редко и бывало непродолжительно. Раздражительность, слегка обнаружившаяся у него при первом свидании, была признаком нервного расстройства, постоянно-возвращавшегося, и которое было отчасти следствием горького сознание своего безобразия. Когда находила на него эта раздражительность, каждый посторонний взгляд, ему представлялось, был полон или оскорбительного сожаление или отвращение, едва сдерживаемого, или, по крайней мере, это был равнодушный взгляд; а Филипп чувствовал равнодушие, как дитя юга чувствует холодный воздух северной весны. Неуместные услуги бедного Тома, когда они гуляли вместе, возбуждали в нем гнев против этого добродушного мальчика и его спокойные, печальные взоры вдруг загорались злобным негодованием. Неудивительно, что Том по-прежнему подозревал горбуна.

Но искусство рисование, приобретенное Филиппом самоучкою, было новою связью между ними. Том, к своему неудовольствию, нашел, что новый учитель заставлял его рисовать, вместо собак и ослов, ручейки, сельские мостики и развалины, с мягкою, лоснящеюся поверхностью от свинцового карандаша, которая вам указывала, будто вся природа была атласная; увлечение живописностью пейзажа оставалось пока неразвитым в Томе: не удивительно, поэтому, что произведение мистера Гудрича казались ему очень неинтересным родом искусства. Мистер Теливер, имевший неопределенное намерение приискать для Тома какое-нибудь занятие, в которое бы входило рисованье планов и карт, жаловался мистеру Райлэ, когда он встретился с ним в Медпорте, что Тома этому не учат, и обязательный советник дал ему идею, чтоб Том брал уроки рисованья. Мистер Теливер не должен был жаловаться на лишние расходы: если Том будет хорошим рисовальщиком, то он может приложить свое искусство ко всякой цели. Итак было приказано, чтоб Том брал уроки в рисовании; и кого ж мог выбрать мистер Стеллинг учителем, как не мистера Гудрича, который считался первым мастером своего дела в расстоянии двенадцати миль около Кингс-Лартона? Том, под его руководством, выучился заострять необыкновенно-тонко свои карандаши и рисовать ландшафты в общих чертах, которые, без сомнение, вследствие узкого направление его ума, искавшего только подробностей, он находил чрезвычайно-скучными.

Как бы то ни было, и при таком воспитании Том сделал заметные успехи.

Например, он держал себя гораздо-лучше, и в этом отношений он был обязал отчасти мистеру Паультеру, деревенскому школьному учителю, которому, как старому воину, участвовавшему в испанской войне, было поручено выправить Тома. Мистер Паультер, по мнению всех собеседников в «Черном Лебеде», некогда вселял ужас в сердца всех французов; но теперь его личность была вовсе не ужасна. Он весь высох и по утрам обыкновенно дрожал – не от старости, а от чрезвычайной испорченности кинг-лортонских мальчишек, которую он выдерживал с твердостью только при помощи джина. Все-таки Он ходил прямо, по-военному; платье его было тщательно вычищено, панталоны туго подтянуты, и по середам и субботам, после обеда, когда они являлся к Тому, он был всегда вдохновен прежними воспоминаниями и джином, что придавало ему особенно-одушевленный вид. Выправка всегда перемежалась эпизодами из жизни военной, интересовавшими Тома гораздо более, нежели рассказы Филиппа, заимствованные из Илиады: в Илиаде нет пушек и, кроме того, его очень огорчило, когда он узнал, что Гектор и Ахиллес, может быть, никогда не существовали. Но герцог Веллингтон был жив действительно, и Бони (Бонапарт.) недавно только что умер: воспоминание мистера Паультера о войне испанской нельзя было, следственно; заподозрить в баснословии. Мистер Паультер, очевидно, играл замечательную роль в сражений под Талавера и наводил с своим полком особенный страх на неприятеля. После обеда, когда память его бывала разогрета более обыкновенного, он припоминал, что герцог Веллингтон выражал особенное уважение к этому храброму Паультеру (разумеется, он делал это потихоньку, чтоб не возбудить зависти). Самый доктор, лечивший его в гошпитале от ран, глубоко сознавал превосходство мяса мистера Паультера; другое мясо никогда не зажило бы в такое короткое время. О других предметах, относящихся до знаменитой войны, но не касавшихся его личности, мистер Паультер выражался гораздо-осторожнее, чтоб не придать особенного веса своим авторитетам, каким-нибудь отдельным фактам военной истории. Люди, знавшие, что происходило под Бадайозом, особенно были предметом безмолвного сожаление для мистера Паультера; он желал бы, чтоб лошадь переехала через такого болтуна и выбила из него копытом последнее дыхание, как это случилось с ним: пусть тогда он попробует бахвалить про осаду Бадайоза! Том случайно раздражал своего наставника своими расспросами о военных делах, не входивших в круг личного опыта мистера Паультера.

– А генерал Уольф, мистер Паультер, знаменитый был он воин? – сказал Том, представлявший себе, что все герои, прославленные на вывесках кабаков, участвовали в войне против Бони.

– Вовсе нет, – сказал мистер Паультер презрительно. – Голову вверх! прибавил он тоном строгой команды, которая особенно приводила в восторг Тома, чувствовавшего, как будто целый полк соединялся в его лице.

– Нет, нет! – продолжал мистер Паультер, остановив на минуту ученье: – лучше уж и не говорите мне про Уольфи. Ну, что он сделал? Только умер от своей раны: неважный подвиг, по моему мнению. Всякий другой умер бы от ран, которые я получил. Одна из моих палашных ран покончила бы разом такого молодца, как генерал Уольф.

– Мистер Паультер, – говаривал Том, при всяком намеке на палаш: – если б вы принесли ваш палаш и показали, как им действовать!

Долгое время мистер Паультер только покачивал головою с многозначительным видом на эту просьбу и улыбался, подобно Юпитеру, когда Семела докучала ему своим слишком честолюбивым требованием; но в одно после обеда сильный дождь задержал его долее обыкновенного в «Черном Лебеде», и он принес палаш, так только, показать Тому.

– И это тот самый палаш, с которым вы действительно дрались во всех сражениях, мистер Паультер? – сказал Том, ощупывая эфес. – Срубил ли он когда-нибудь голову французу?

– Не одну, а три, пожалуй, если б французы были о трех головах.

– Но у вас, кроме того, есть еще ружье со штыком? – сказал Том. – Я лучше люблю ружье и штык: вы с ним сперва можете застрелить человека и потом приколоть его. Паф! пс-с-с-! и Том сделал необходимое движение, чтоб показать и спуск курка и прикол штыком.

– А, да палаш самая нужная вещь, когда дело пошло на рукопашную, – сказал мастер Паультер, невольно разделяя энтузиазм Тома и внезапно обнажая палаш, так что Том отскочил назад с поразительною быстротою.

– О! мистер Паультер, если вы начнете ученье, – сказал Том, стыдясь немного, что он не устоял, как подобало англичанину: – позвольте мне позвать Филиппа: я знаю, ему будет приятно на вас посмотреть.

– Как, этому горбуну? – сказал мистер Паультер презрительно. – Что за польза ему смотреть?

– О! да он много знает про войну, – сказал Том: – и как прежде дрались с луками и стрелами, и топорами.

– Пусть же он придет. Я ему покажу здесь кой-что почище стрел, – сказал мистер Паультер, прокашливая и вытягиваясь.

Том побежал за Филиппом, который в это после обеда занимался музыкою в гостиной, напевая про себя разные арийки. Он был необыкновенно счастлив, сидя за фортепьяно, на высоком табурете, откинув голову назад, с глазами, устремленными на противоположный карниз, и фантазировал на мотив арии, ему особенно-понравившийся.

– Поди сюда, Филипп, – сказал Том, врываясь в комнату. – Ну, полно реветь ла-ла-ла, пойдем посмотреть на старого Паультера, как он делает палашные приемы в сарае!

Такая неприятная помеха, далеко негармонический крик Тома, перервавший напевы, в которых выливалась вся душа и тело Филиппа, были достаточны, чтоб вывести его из терпение, если б даже здесь шло дело и не о Паультере. Том, искавший только предлога, чтоб мистер Паультер не заподозрил его в трусости, побежал позвать Филиппа, зная, что тому было неприятно даже слышать про выправку. Никогда он не сделал бы такого необдуманного поступка, если б к тому не побудила его личная гордость.

Филипп задрожал, когда его музыка была прервана таким образом. Потом, покраснев, он – сказал с сердцем:

– Убирайся, косолапый дуралей! Ну, что реветь на меня? Только с ломовою лошадью и пристало тебе говорить!

Он еще в первый раз рассердил так Филиппа; но и Тома никогда еще так не огорошивали подобною бранью, которая была для него очень хорошо понятна.

– Я говорю с людьми и почище тебя, бездушный бесенок! – сказал Том, мгновенно разгорячившись. – Вы знаете хорошо, я вас не трону пальцем, потому что вы не лучше девочки. Но я сын честного человека, а ваш отец мошенник – все говорят это.

Том выскочил из комнаты и хлопнул дверью, совершенно забывшись от гнева; потому что хлопать дверьми под носом у мистрис Стеллинг, которая, вероятно, была недалеко, было страшным преступлением, и за него пришлось бы Тому выучить по крайней мере двадцать лишних строчек из Виргилия. Действительно, эта леди вышла сейчас же из своей комнаты, удивляясь шуму и прекращению музыки Филиппа, которого она нашла в углу, на скамеечке в горьких слезах.

– Что это такое Уоким? Что это за шум? Кто хлопнул дверью?

Филипп поднял глаза и поспешно осушил слезы.

– Теливер здесь был и звал меня с собою.

– Отчего ж вы в таком горе? – сказала мистрис Стеллинг.

Филипп не был ее фаворитом, потому что он был менее обязателен нежели Том, который разным образом услуживал ей. Но отец Филиппа платил более, нежели мистер Теливер, и ей хотелось теперь дать ему почувствовать, что она была теперь очень добра. Филипп, однако ж, встретил ее расположение как улитка, которую ласками приглашают показаться из своей раковины. Мистрис Стеллинг не была любезною, нежною женщиною; платье на ней сидело очень хорошо; талья была как облитая и, она приглаживала свои локоны с необыкновенно-деловым видом, спрашивая о вашем здоровье. Без сомнения, эти вещи обладают большею силою в обществе; но только это не сила любви, а всякою другого силою невозможно было привлечь Филиппа.

– У меня опять поднялась зубная боль, – сказал он ей в ответ на ее вопрос: – и расстроила меня.

Действительно это случилось раз, и Филипп был рад, что вспомнил об этом – такая оговорка явилась как вдохновение. Ему оставалось поблагодарить за одеколон, отказаться от креозота; но это было нетрудно.

Между тем Том, в первый раз еще пустивший такую отправленную стрелу в сердце Филиппа, возвратился в сарай, где он нашел мистера Паультера, выкидывавшего различные приемы палашом, на удивление одним крысам. Но мистер Паультер сам по себе был целый легион и восхищался собою, Конечно, более, нежели целая армия зрителей. Он не – заметил возвращение Тома, так он был поглощен различными ударами, финтами и парированием и Том, потрухивая, однако ж, слегка строгого взгляда мистера Паультера и голодного палаша, по-видимому, так алкавшего разрубить что-нибудь посущественнее воздуха, восхищался зрелищем, по возможности издалека. Только когда мистер Паультер кончил и отер испарину на лбу, Том почувствовал всю прелесть палатных приемов и попросил их повторить.

– Мистер Паультер, – сказал Том, когда палаш был окончательно вложен в ножны: – одолжите мне на время вашего палаша.

– Нет, нет, молодой человек! – сказал мистер Паультер, покачивая головою решительно: – вы еще себе наделаете с ним беды.

– Нет, право, не наделаю, право, я буду с ним осторожен и не наделаю себе никакого вреда. Я не стану часто вынимать из ножен; я только буду откладывать им на плечо – вот и все.

– Нет, нет! – сказал мистер Паультер, собираясь идти. – Что – сказал мистер Стеллинг?

– Сделайте одолжение, мистер Паультер, я вам дам пять шиллингов, если вы оставите мне палаш на неделю. Посмотрите сюда! – сказал Том, вынимая привлекательную серебряную монету. Молодой щенок, верно, рассчитал он действие, как будто он был глубоким психологом.

– Ну, – сказал мистер Паультер, с важностью: – только, знаете, держите его так, чтоб не видели.

– О, да! я его спрячу под кровать, – сказал Том с жаром: – или в моем большом сундуке.

– И дайте-ка мне посмотреть, можете ли вы его обнажить не обрезавшись.

Этот процесс был повторен несколько раз; а мистер Паультер теперь чувствовал, что он поступил с совершенною добросовестностью и сказал:

– Ну, мистер Теливер, я возьму эти пять шиллингов, только чтоб увериться, что вы себе не сделаете никакого вреда палашом.

– О, нет, мистер Паультер, – сказал Том, с наслаждением и, подавая ему монету, схватился за палаш, который, ему казалось, мог бы быть полегче.

– Но если мистер Стеллинг поймает вас с ним? – сказал мистер Паультер, запрятывая пока деньги в карман.

– О! по субботам после обеда он всегда сидит наверху, в своем кабинете, – сказал Том, который не любил скрытничать, но не пренебрегал, однако ж, маленькою хитростью в деле достойном.

Итак он унес палаш с торжеством в свою спальню, не без страха, однако ж, чтоб не попасться на встречу мистеру или мистрис Стеллинг, и спрятал, после некоторого размышление, в чулане, за платьем. Он заснул в эту ночь с мыслью, как удивит он им Магги, когда она приедет, как он привяжет его к себе красным шарфом и станет уверять ее, будто это его собственный палаш и что он намерен идти в солдаты. Только одна Магги могла быть так глупа, чтоб ему поверить, или кому бы он осмелился объявить, что у него был палаш; а Магги действительно должна была приехать на следующей неделе повидаться с Томом, до своего поступление в пансион, вместе с Люси.

Если тринадцатилетний мальчик вам покажется чересчур ребенком, то вы, должно быть необыкновенно какой благоразумный человек, который посвятил себя призванью гражданскому, требующему более кроткого, нежели грозного вида, и никогда не остановился в воинственную позицию, не хмурил бровей перед зеркалом. Сомнительно, чтоб наша армия могла существовать, если б между нами ре было миролюбивым людей, которым приятно представляться воинами. Война, как и все театральные зрелища, могла бы прекратиться за недостатком публики.

ГЛАВА V

Второе посещение Магги

Последний разрыв между двумя мальчиками тянулся долго, и некоторое время они обменивались словами только в крайней необходимости. По естественной антипатии характеров, переход от нерасположение к ненависти очень легок; у Филиппа он, по-видимому, начался: в его характере не было злости, но была раздражительность, которая особенно могла развить чувства отвращение. Быку зубы даны – мы можем повторить, следуя авторитету великого классика – не как орудие для наблюдения; а Том был мальчик совершенно бычьей породы, который, как бык, бросался на многие нежные предметы; но он коснулся самой деликатной струны Филиппа и причинил ему жестокую боль, как будто он принял все средства с редкою аккуратностью и ядовитою злобою, он не видал повода, почему они не могли сойтись после этой ссоры, как они делали это несколько раз прежде, как будто между ними ничего не было, хотя он никогда еще не говорил Филиппу, что отец его был мошенник. Эта идее так проникала все его отношение к своему товарищу, которого он не мог ни любить, ни ненавидеть, что одно высказывание ее не могло для него делать такой эпохи, как для Филиппа, и он имел полное право ее высказать, когда Филипп распетушился и начал браниться. Но заметя, что его первые предложение дружбы были не приняты, он изменил свое обращение с Филиппом и решился не говорить с ним ни о рисовании, ни об уроках. Они были вежливы друг к другу, сколько это было необходимо, чтоб скрыть свою вражду от мистера Стеллинга, который покончил бы это дурачество особенною силою.

Когда Магги приехала, она с возраставшим интересом смотрела на нового соученика, хотя он и был сын злого адвоката Уокима, так раздосадовавшего ее отца. Она приехала в классное время и села, пока Филипп проходил свои уроки с мистером Стеллингом. Том, несколько недель назад, передал ей, что Филипп знает бездну историй, не таких глупых, как ее рассказы; и она убедилась теперь своим собственным наблюдением, что он должен быть действительно способен. Она надеялась, что он найдет также и ее способною, когда она станет говорить с ним. Магги, кроме того, чувствовала особенную нежность к изуродованным предметам; она любила особенно ягнят-кривошеек, потому что, ей казалось, ягнята, правильно-сложенные, не так обращают внимание на ласки, и она любила ласкать преимущественно тех, кому ее ласки были приятны. Она очень любила Тома; но часто она желала, чтоб Том более дорожил ее любовью.

– Филипп Уоким, я думаю, Том, сколько мне кажется, добрый мальчик, – сказала она, когда они вышли вместе из классной комнаты в сад, провести там время, оставшееся до обеда. Ты хорошо знаешь, ему нельзя было выбирать себе отца; а я часто читала, что очень злые люди имели хороших сыновей, и наоборот, у очень добрых людей бывали худые дети. И если Филипп добр, то, я полагаю, тем более мы должны сожалеть о нем, что отец у него нехороший человек. Ты любишь его – не правда ли?

– О, он такой чудак! – сказал Том отрывисто: – и он сердится на меня, как только можно, за то, что я ему сказал, что отец его мошенник. И я имел право сказать ему это, потому что это правда, и он первый начал ругаться. Но побудьте здесь одни на минуту, Магги: мне нужно пойти наверх.

– Разве я не могу пойти с тобою? – сказала Магги, которой и в первый день свидание приходилось любить только одну тень Тома.

– Нет, я тебе после расскажу, что это такое у меня там, – сказал Том, убегая прочь.

После обеда мальчики были в классной комнате и приготавливали завтрашние уроки, чтоб иметь свободный вечер в честь приезда Магги. Том сидел за своею латинскою грамматикой; безмолвно шевеля губами, как ревностный, но нетерпеливый католик, повторявший свои «Отче наш»; Филипп на другом конце комнаты работал над двумя какими-то томами с видом удовлетворенного прилежание, возбуждавшего любопытство Магги; вовсе не было похоже, чтоб он учил свои уроки. Она сидела на маленьком табурете почти посредине между двумя мальчиками, наблюдая то одного, то другого; и Филипп, взглянув из-за своей книги на камин, встретил пару ее любопытных глаз, устремленных на него. Он подумал: «сестра Теливера хорошая девочка, вовсе непохожая на своего брата», и ему очень хотелось иметь маленькую сестру. Ему пришло в голову, отчего это темные глаза Магги напоминали ему принцесс, превращаемых в животных?… Я думаю, потому, что эти глаза были исполнены неудовлетворенной любви.

– Послушай, Магги, – сказал наконец Том, закрывая книги и укладывая их с энергиею и решительностью совершенного мастера в этом деле: – я кончил мои уроки, пойдем теперь со мною наверх.

– Что это такое? – сказала Магги, когда они были за дверью. Легкое подозрение промелькнуло у нее в голове, когда она вспомнила, что Том уже ходил прежде наверх. – Не думаешь ли ты сыграть со мною какой-нибудь штуки?

– Нет, нет, Магги! – сказал Том необыкновенно-ласковым тоном: – тебе будет так приятно это видеть.

Он обнял ее рукою около шеи; она обняла его за талью, и таким образом они отправились наверх.

– Послушай, знаешь, только не говори этого никому, – сказал Том: – а то зададут мне пятьдесят лишних строчек.

– А что, живая это штука? – спросила Магги, которая воображала теперь, что Том держал потихоньку куницу.

– О, я тебе, не скажу! – отвечал он. – Теперь ступай в тот угол и закрой лицо, пока я его не достану, прибавил он, запирая за собою дверь спальни. Я скажу тебе, когда обернуться; только, знаешь, не кричать!

– Я закричу, если ты меня испугаешь, – сказала Магги, принимая теперь более серьезный вид.

– Бояться тут нечего, дурочка, – сказал Том. – Поди и закрой лицо и помни: не смотреть!

– Конечно, я не стану подсматривать, – сказала Магги с негодованием и уткнула свое лицо в подушку, как девочка строгой честности.

Но Том осторожно поглядел вокруг, подойдя к чулану; потом зашел в него и почти закрыл дверь. Магги оставалась в своем положении уже не по одному принципу, а потому, что она забыла, в своей мечтательности, где она находилась, и мысли ее были совершенно заняты бедным изуродованным мальчиком, который был так способен, когда Том закричал:

– Ну, пора, Магги!

Только долгое размышление и хорошо-обдуманное расположение эффектов помогли Тому состроить их себе такую фигуру, которая представилась теперь Магги. Недовольный своею мирною физиономиею, которая с слабым намеком на брови, милыми голубо-серыми глазами и розовыми пухлыми щеками, вовсе не была страшною, как он себе ни хмурился; он прибегнул к жженой пробке, как к неизменному источнику ужасного, и провел себе пару черных бровей, сходившися самым удовлетворительным образом над его носом, и вычернил ею под тон свой подбородок. Вокруг суконной фуражки он навертел красный платок, наподобие чалмы, и перекинул через плечо красный шарфе. Эта красная масса, грозно-нахмуренное чело и решительность, с которою он держал палаш, опустив конец его к полу, придавали ему совершенно-свирепый и кровожадный вид.

Магги посмотрела на минуту, как ошалелая, и Том сильно наслаждался этим моментом; но потом она захохотала, захлопала в ладони и – сказала:

– О, Том! ты совершенная Синяя Борода, как представляли в балагане.

Очевидно, она не была достаточно поражена видом палаша: палаш не был обнажен. Чувство ужасного должно быть сильнее впечатлено на ее ветреный умишко; и Том подготовил окончательный эффект. Нахмурившись еще сильнее, он (осторожно) вынул палаш из ножен и вытянул его против Магги.

– О, Том, пожалуйста, перестань! – воскликнула Магги с ужасом, отскакивая от него в противоположный угол. – Право я закричу! перестань! Зачем это я пришла наверх!

На уголках рта у Тома показалась теперь улыбка самодовольствия, которую вдруг сдержала суровость великого воина. Медленно, чтоб не наделать шуму, он опустил ножны на пол и потом – сказал строго:

– Я герцог Уэллингтон! Марш! и притопнул правою ногою, устремив палаш все еще против Магги, которая, дрожа, с слезами на глазах, взлезла на кровать, чтоб быть подальше от него.

Том, совершенно-счастливый, найдя себе зрителя своих воинственных подвигов даже в лице Магги, продолжал со всею силою выделывать все приемы, как этого должно было ожидать от герцога Уэллингтона.

– Том, я этого не могу вынести, я закричу! – сказала Магги, при первом движении палаша: – ты заколешься; ты отрубишь себе голову.

– Раз – два! – сказал Том решительно, хотя на двух, кисть у него задрожала: – три, вышло еще слабее и палаш теперь опустился. Магги закричала: палаш упал острием на ногу Тома и, минуту спустя, он сам повалился. Магги слезала с постели, продолжая кричать, и вдруг послышались шаги, приближавшиеся к комнате. Мистер Стеллинг пришел первый из своего кабинета сверху. Он нашел обоих детей на полу. Том впал в обморок и Магги трясла его за ворот курточки, продолжая кричать. Бедное дитя! она думала, что он умер, и все-таки она трясла его, как будто надеясь этим возвратить его к жизни. Чрез минуту она рыдала от радости, потому что Том открыл глаза: она не могла еще сожалеть о его больной ноге: она была так счастлива его оживлением.

ГЛАВА VI

Любовная сцена

Бедный Том героически выдержал свою боль и решился сказать про Паультера, сколько это было неизбежно; пять шилингов остались тайною даже для Магги. Но на сердце у него была страшная тягость, такая страшная, что он не смел даже сделать вопроса, опасаясь услышать роковое «да». Он не смел спросить доктора иди мистера Стеллинга: «буду ли я хромать, сэр». Он достаточно владел собою, чтоб не кричать от боли; но когда его нога была перевязана и он остался один с Магги, сидевшею у его постели, они оба начали плакать, положив свои головы на одну подушку. Том думал про себя, что он будет ходить на костылях, как сын кузнеца; а Магги, неугадывавшая, что у него было на уме, плакала для компании; ни доктору, ни мистеру Стеллингу не пришло в голову предупредить эти опасение Тома и обнадежить его отрадными словами. Но Филипп высмотрел, когда доктор ушел и, отведя в сторону мистера Стеллинга сделал ему именно тот самый вопрос, которого не решался предложить Том.

– Извините меня, сэр, мистер Аскерн не говорит, что Том будет хромать?

– О, нет, нет! – сказал мистер Стеллингь: – только на время.

– Как вы думаете, сэр, говорил он это Теливеру?

– Нет, об этом ему ничего не было говорено.

– Могу я пойти и сказать ему об этом, сэр?

– Конечно, теперь вы мне напомнили: пожалуй, он еще тревожится этим. Подите в его спальню, только не делайте шума.

Филиппу сейчас пришло в голову, когда он услышал про этот случай «не будет ли Теливер хромать? Тяжело это будет для него, и непрощенные до сих пор оскорбление Тома теперь были сглажены сожалением о нем. Филипп чувствовал, что состояние отчуждение теперь миновало, что страдание и грустное лишение сближало их. Его воображение не останавливалось на внешности несчастья, на будущем его влиянии на жизнь Тома; но ему живо представилось, что чувствовал Том: ему было только четырнадцать лет, но эти годы возросли среди сознание тяжелой участи.

– Мистер Аскерн говорит, что скоро вы совсем выздоровеете, Теливер, – сказал он робко, подходя тихо к постели Тома. – Я сейчас спрашивал у мистера Стеллинга и он говорит, что вы будете ходить так же хорошо, как и прежде.

Том посмотрел, задержав на минуту дыхание, как это бывает от внезапной радости; потом он вздохнул и взглянул своими голубо-серыми глазами прямо в лицо Филиппу, как не делал он этого слишком две недели. Это известие только открыло Магги возможность несчастья, о котором она прежде не думала и она прони кла к Тому и снова начала плакать.

– Не будь такая глупая, Магги, – сказал Том нежно, чувствуя опять свою храбрость: – я скоро буду здоров.

– Прощайте, Теливер, – сказал Филипп, протягивая свою крошечную руку, которую Том сейчас же сжал своими массивными пальцами.

– Послушайте, Уоким, – сказал Том: – попросите мистера Стеллинга, чтоб он вам позволил иногда приходить сюда посидеть со мною, пока я оправлюсь: вы мне будете рассказывать про Роберта Брюса, что вы знаете.

После этого Филипп проводил все время, свободное от классных занятий, вместе с Томом и Магги. Том по-прежнему любил слушать военные рассказы; но он теперь сильно стоял за факт, что все эти великие воины, совершившие удивительные подвиги и выходившие невредимыми, были одеты в латы, которые, по его мнению, облегчали бой. Он никогда не повредил бы своей ноги, если б она была обута в железо. С большим интересом он слушал новую историю Филиппа про одного человека, у которого была жестокая рана в ноге и который кричал так ужасно от боли, что его друзья не могли этого выдержать и высадили его на берег на пустынный остров, оставя ему какие-то чудесные ядовитые стрелы, чтоб убивать ими животных себе в пищу.

– Вы знаете, я вовсе не кричал, – сказал Том: – и я надеюсь, у меня нога болела так же, как и у него. Кричат только трусы.

Но Магги настаивала, что позволительно кричать, когда что-нибудь очень болит, и со стороны людей было очень жестоко не выносить криков. Ей хотелось узнать, имел ли Филоктет сестру и отчего не осталась она с ним на пустынном острове, чтоб ухаживать за ним?

Однажды, вскоре после того, как Филипп рассказал эту историю, он и Магги сидели вдвоем в классной комнате, пока Тому перевязывали ногу. Филипп занимался своими уроками, а Магги, походив по комнате и, не принимаясь ни за что, потому что скоро ей можно было идти опять к Тому, подошла к Филиппу, и облокотясь на стол возле него, смотрела, что он делал. Теперь они были старыми друзьями и не стыдились друг друга.

– Что вы читаете теперь по-гречески? – сказала она. – Это стихи. Я могу это распознать, потому что строчки такие короткие.

– Это про Филоктета, хромого человека, про которого я вам вчера рассказывал, – отвечал он, опершись головою на руку и смотря на нее, как будто ему вовсе не было досадно, что его прервали. Магги оставалась в прежнем положении, облокотившись обеими руками и передвигая свои ноги, между тем черные глаза ее бросали неопределенный, мечтательный взгляд, как будто она совершенно забыла и про Филиппа и про его книгу.

– Магги, – сказал Филипп, минуту или две спустя, по-прежнему облокотившись и продолжая смотреть на нее: – если б у вас был такой же брат, как я, любили бы вы меня, как Тома?

Магги вздрагнула, выходя из задумчивости, и – сказала:

– Что?

Филипп повторил свой вопрос.

– О, да; более, – отвечала она. – Нет, не более; я не думаю, чтоб я могла любить вас более Тома; но мне было бы вас так жаль, так очень жаль.

Филипп, покраснел. Он хотел знать, любила ли бы она его при всем его безобразии; и все-таки, когда она ему открыто намекнула на него, ему неприятно было ее сожаление. Магги, как ни была она молода, почувствовала свою ошибку. До сих пор она по инстинкту вела себя так, как будто она не замечала безобразия Филиппа. Ее собственная чувствительность и опытность, посреди домашних пересудов, достаточно ее научили этому, как будто ею руководствовало самое окончательное воспитание.

– Но вы так способны, Филипп, вы можете петь и играть, прибавила она потом быстро. – Я бы желала, чтоб вы были моим братом, я так вас люблю и вы оставались бы со мною дома, когда Том уходил, и учили бы меня всему, и по-гречески – не так ли?

– Но вы скоро уедете и поступите в школу, Магги? – сказал Филипп: – и тогда вы забудете про меня и не станете даже обо мне думать. И потом, если мы встретимся, когда вырастите, вы и не обратите на меня внимание.

– О, нет! я уверена, я не забуду вас, – сказала Магги, серьезно покачивая головою. – Я никогда ничего не забываю, и в отсутствии я о всех думаю. Я думаю и про бедного Яна: у него нарост в горле; и Лука говорит, что он околеет. Не говорите только этого Тому: его это расстроите. Вы никогда не видали Яна, такая это странная собачонка, никто его не любит кроме меня и Тома.

– Любите ли вы меня столько же, сколько Яна, Магги, – спросил Филипп, печально улыбаясь.

– О, да! разумеется, – сказала Магги, улыбаясь.

– Я вас очень люблю, Магги, я никогда вас не забуду, – сказал Филипп: – и когда я буду очень несчастлив, я всегда буду о вас думать и желать, чтоб у меня была сестра с такими глазами, как у вас.

– Отчего вам нравятся мои глаза? – спросила Магги, не без удовольствия.

Только отец ее, она слышала, отзывался про них с похвалою.

– Не знаю, – сказал Филипп: – они не похожи на другие глаза. Они, мне кажется, силятся говорить и говорить с любовью. Я не люблю, когда другие глядят на меня; но мне так приятно, Магги, когда вы на меня смотрите.

– Я думаю, вы любите меня более, нежели Том, – сказала Магги печально; потом, подумав, как бы она могла убедить Филиппа, что она его также любит, хотя он и был горбат, она – сказала:

– Хотите, я вас поцелую, как я целую Тома?

– О, да! меня никто не целует.

Магги, обняла его и поцеловала с любовью.

– Вот вам! – сказала Магги: – и я всегда буду вас помнить и целовать, когда мы встретимся. Но теперь я пойду от вас: я думаю, мистер Аскерн уже перевязал ногу Тома.

Когда отец приехал вторично, Магги – сказала ему:

– Филипп так любит Тома; он такой способный мальчик, и я очень люблю его. И ты, Том, ведь, его любишь? Скажи, что ты его любишь, прибавила она умоляющим голосом.

Том покраснел, взглянув на отца, и сказал:

– Когда я оставлю школу, отец, я с ним не буду знаться; но мы с ним помирились во время моей болезни. Он выучил меня играть в шашки и я его обыгрываю.

– Хорошо, хорошо! – сказал мистер Теливер: – если он с тобою добр и ты будь добр к нему. Он бедный-горбун и весь пошел по своей матери. Но только не слишком дружись с ним: в нем также есть и отцовская кровь. Ей-ей! и серый жеребенок под час лягнет не хуже вороного жеребца.

Противоположные характеры двух мальчиков исполнили, чего не могло произвести одно наставление мистера Теливер: несмотря на новые ласки Филиппа и на взаимность Тома во время его болезни, никогда не были они близкими друзьями. Когда Магги уехала и Том начал ходить по-прежнему, теплота дружбы, возбужденная сожалением и благодарностью, замерла постепенно и оставила их в прежних отношениях друг к другу. Филипп часто бывал раздражителен и горд, и добрые впечатление Тома, мало-помалу отодвинулись на задний план; их заместили подозрительность и нерасположение к чудаку и горбуну, сыну мошенника. Если жар преходящего чувства связывает вместе мальчиков и больших, то они должны быть сделаны из однородного состава, удобосмешиваемого, или они снова распадутся, когда жар остынет.

ГЛАВА VII

Золотые ворота пройдены

Таким образом Том просуществовал в Кингс-Лартони до пятого полугодия, когда ему минул шестнадцатый год; между тем, Магги росла в пансионе у мисс Фирнис, в старинном городе Лэс-Гаме, с быстротою вызывавшею постоянные порицание ее теток. В первых письмах к Тому она всегда поминала Филиппа и делала о нем многие вопросы, на которые Том – отвечал очень коротко. С сожалением она слышала, на праздниках, как Том снова о нем отзывался, говоря, что Филипп был по-прежнему чудак и часто сердился: она видела ясно, они не были уже друзьями; и когда она напоминала Тому, что он должен всегда любить Филиппа, который к нему был так добр, когда у него болела нога, он – отвечал: – Это не моя вина, я ему ничего не делаю.

Она едва видела Филиппа в остальное время своей школьной жизни. В летние каникулы он всегда бывал на берегу моря, для своего здоровья, и на Рождестве она могла встречаться с ним только на улицах Ст. – Оггс. Когда они встретились, она припомнила свое обещание поцеловать его; но, как молодая леди, учившаяся в пансиони, она знала теперь, что такое приветствие было неприлично и что Филипп не ожидал его. Обещание осталось неисполненным, как многие другие мечтательные обеты нашего детства, неисполненным, подобно обетам, сделанным в Эдеме, когда времена года еще не были разграничены, и розовый цвет рос на одном стебле рядышком с спеющим персиком, и которые невозможно было исполнить раз, когда были пройдены золотые врата.

Но когда отец действительно начал давно ожидаемый процесс и Уоким стал действовать против него, как агент Пивара и старого Гари, даже и Магги почувствовала тогда, что едвали прежняя дружба с Филиппом может восстановиться. Самое имя Уокима сердило ее отца и она слышала, как он говорил, что если этому горбуну достанется отцовское богатство, неправильно-добытое, то проклятие будет над ним.

– Знайся с ним как можно менее в школе, говорил он Тому, которому легко было повиноваться теперь этому приказанию. потому что у мистера Стединга около этого времени явились два новые воспитанника. Этот джентльмен подымался в свете, хотя и не с быстротою метеора, как этого ожидали восторженники его красноречия, но все-таки вел свои дела достаточно-хорошо и имел возможность увеличивать свои расходы в постоянной несоразмерности с доходом.

Воспитание Тома совершалось с однообразием фабрики; ум его продолжал лениво двигаться, как и прежде, в среде неинтересных и малопонятных для него идей. Каждую вакацию привозил он домой рисунки, изображавшие атласные пейзажи, акварели с яркою зеленью и тетради с упражнениями и проблемами, очень красиво написанными, потому что все способности его были сосредоточены на каллиграфии. Каждую вакацию он также привозил домой одну или две новые книги, показывавшие его успехи в истории, христианском учении и латинской литературе, и эти успехи имели свои последствия, кроме обладание книг. Уши и язык Тома привыкли ко многим словам и фразам, которые обыкновенно принимаются за признаки образованности; и хотя он и не занимался особенно прилежно своими уроками, но они оставили все-таки осадок неопределенных, отрывочных и бесполезных сведений. Мистер Теливер, видя такие признаки воспитание, которые были выше его критики, находил его совершенно-удовлетворительным; иногда он, правда, замечал, что Тома вовсе не учили семке планов и мало занимали счетоводством; но никогда не жаловаться он про это мистеру Стеллингу. Ученье было такое курьезное дело; и если б он взял Тома, куда бы он мог его поместить?

Около этого времени, когда Том начал свое последнее полугодие в Кингс-Лартони, лета сделали в нем большую перемену с тех пор, как мы видели его в первый раз, по возвращении из академии Якобса. Теперь это был высокой молодой человек, ловко-державший себя и говоривший без особенной застенчивости. Он носил уже фрак и стоячие воротнички, и следил за своею губою, с жарким нетерпением каждое утро посматривая на свою девственную бритву, которою он запасся еще в прошедшие праздники. Филипп оставил школу еще прошлую осень, чтоб иметь возможность провести зиму на юге для своего здоровья. И эта перемена еще более развила в Томе неопределенное радостное чувство, которое обыкновенно пробуждается в последние месяцы перед выходом из школы. В эту четверть, можно было также надеяться, кончится процесс отца: такая перспектива еще увеличивала удовольствие, потому что Том, составивший себе мнение о деле по рассказам отца, не имел ни малейшего сомнение, что Пивар должен его проиграть.

Том уже несколько недель не имел никаких известий из дома: это его, особенно не поражало, потому что отец и мать его не имели привычки выражать своей любви в ненужных письмах, когда, вдруг, к его удивлению, ему объявляют в одно серое, холодное ноябрьское утро, что сестра ожидает его в гостиной.

Магги также была высока и волосы ее были заплетены в косу; она была ростом почти с Тома, хотя ей минуло только тринадцать лет, и в настоящую минуту она действительно казалась старее его. Она сняла свою шляпку и тяжелые локоны были откинуты назад со лба, как будто чело ее не могло выдержать этой лишней тягости. Молодое лицо ее казалось истомленным и глаза ее нетерпеливо смотрели на дверь. Когда Том вошел, она не – сказала ни слова, только подошла к нему, обняла его и поцеловала с любовью. Он привык к ее странным манерам и не чувствовал особенной тревоги от такого приема.

– Что ты это так рано приехала, Магги, и в такое холодное утро? Ты приехала в кабриолете? – спросил ее Том, когда она отодвинулась к софе и посадила его возле себя.

– Нет, я приехала в дилижансе; я сюда пешком дошла от заставы.

– Но отчего ж ты не в школе? Праздники еще не начались?

– Отец потребовал меня домой, – сказала Магги с легким дрожанием губы. – Я приехала домой три или четыре дня назад.

– Отец здоров? – спросил Том тревожно.

– Не совсем, – сказала Магги: – он очень несчастлив, Том. Процесс кончился и я приехала тебе объявить об этом; я думала, лучше тебе все знать прежде, нежели ты приедешь домой, а одного письма мне не хотелось тебе послать.

– Мой отец не проиграл его? – сказал Том поспешно вскакивая с софы и становясь против Магги.

– Да, милый Том, – сказала Магги, смотря на него в тревоге.

Том помолчал минуту или две, опустив глаза вниз, потом он сказал:

– Так моему отцу придется заплатить большие деньги?

– Да, проговорила Магги слабо.

– Нечего делать! – сказал Том бодро, как будто не видя осязательных последствий потери значительной суммы: – но, я полагаю, моему отцу очень неприятно, прибавил он, смотря на Магги и думая, что она тревожилась только как девочка, принимавшая все вещи слишком к сердцу.

– Да, проговорила Магги опять слабо.

Спокойная недоверчивость Тома вызывала ее теперь на более откровенную речь, и она – сказала громко и быстро, как будто слова вырывались у ней.

– О, Том! он потеряет мельницу, землю и все; ничего не останется у него.

Взгляд удивленья загорелся в глазах Тома; потом он побледнел и задрожал. Он ничего не говорил, только сел на софу и смотрел бессознательно на противоположное окно.

Забота о будущем никогда не входила в голову Тома. Его отец всегда ездил на доброй лошади, жил в хорошем доме и глядел весело, самоуверенно, как человек, у которого было независимое состояние. Тому никогда и не грезилось, чтоб отец его мог обанкрутиться, чтоб его постигло такое несчастье, о котором он слышал, всегда относились, как о страшном позоре; а идее позора никогда не приходила ему в голову в связи с его родными и всего менее с его отцом. Чувство семейной гордости проникало самый воздух, в котором родился Том. Он знал, что в Ст. – Оггсе были люди, жившие открыто, хотя без средств; но он всегда слышал, как его собственные родные говорили про этих людей с презрением и порицанием. Он имел твердое убеждение, которое сроднилось с ним, как самая жизнь, и не требовала более очевидных доказательств, что отец его мог тратить большие деньги, если он этого хотел; и так как воспитание у мистера Стеллинга развило в нем более роскошный взгляд на жизнь, то он часто мечтал, какую роль будет он играть в свете, когда вырастет, с своими лошадьми и собаками, и покажет себя своим сверстникам в Ст. – Оггсе, может быть, мечтающим, что они выше его потому, что отцы их люди деловые, или владеют обширными маслобойнями. Предвещание и сомнительные покачивание головою дядей и теток не производили на него никакого действия; он только думал, что дяди и тетки были очень неприятные знакомые; они постоянно, как он запомнит, все порицали. Его отец, Конечно, пони мал лучше их вещи.

Губа Тома покрылась пушком, и все-таки его идеи и ожидание до сих пор были только воспроизведением его детских грез, среди которых он жил три года назад и из которых вдруг пробудило его неожиданное потрясение.

Безмолвие Тома перепугало Магги. Ей оставалось еще передать весть хуже. Она обняла его, наконец, и – сказала рыдая: – Том милый! милый Том! не тревожься так, старайся тверже перенести несчастье.

Том бессознательно повернул щеку, чтоб встретить ее поцелуй; слезы катились по ней; он отер их рукою. Это движение привело его в себя; он оправился и сказал:

– Я поеду с тобою домой, Магги. Отец, ведь, сказал, чтоб я приехал?

– Нет, Том, отец этого не говорил, – отвечала Магги. Заботливость о брате помогла ей победить свое волнение. Что сталось бы с ним, если б она вдруг объявила ему все? – Но мать желает, чтоб ты приехал. Бедная мать! она так плачет! О, Том, дома такое страшное горе.

Губы Магги побелели и она начала почти так же дрожать, как Том. Бедные дети ближе примкнули друг к другу и оба трепетали, один от неопределенного ужаса, другая от страшной действительности. Магги заговорила наконец почти шепотом:

– И… и… бедный отец!..

Магги не могла докончить, но такая проволочка была нестерпима для Тома. Ему представилась теперь мысль о заключении в тюрьме, вследствие долга.

– Где мой отец? – сказал он, нетерпеливо: – говори, Магги!

– Он дома, – отвечала Магги, не затрудняясь ответом на этот; вопрос: – но, прибавила она после некоторого молчание: – он без памяти… он упал с лошади… он никого не узнает, кроме меня… он лишился сознание… О, отец! отец!..

После этих слов рыдание Магги, до сих пор сдерживаемые, вырвались с большою силою. Том чувствовал тягость на сердце, которая мешает плакать; он не сознавал определенно всех несчастий, как Магги, которая была дома; он чувствовал только все давящее бремя бедствия, по-видимому непоправимого. Он крепче, судорожно почти сжимал рыдавшую Магги, но лицо его было неподвижно, глаза без слез, без жизни, как будто черная пелена внезапно упала перед ним.

Но Магги вдруг удержала себя; одна мысль подействовала на нее, как неожиданный какой-нибудь гром.

– Мы сейчас должны ехать, Том, мы не должны медлить: отец хватится меня; мы должны быть в десять часов у заставы, чтоб не пропустить дилижанса. Она – сказала это с поспешною решительностью, отирая слезы и вставая, чтоб надеть шляпку.

Том разом почувствовал то же побуждение и также встал.

– Погоди минуту, Магги, – сказал он: – я должен переговорить с мистером Стеллингом, и тогда мы поедем.

Он думал, что ему придется идти в классную комнату, где были воспитанники; но он встретил по дороге мистера Стеллинга, который слышал от своей жены, что Магги казалась очень встревоженною, когда спрашивала про своего брата; и теперь он думал, что брат и сестра довольно оставались наедине и шел расспросить и утешить их.

– Сэр, я должен ехать домой, – сказал Том отрывисто, встретя мистера Стеллинга в коридоре. – Я должен ехать сейчас с моею сестрою. Мой отец проиграл свой процесс, он лишился всего состояние и он очень болен.

Мистер Стеллинг почувствовал, как человек с добрым сердцем; он предвидел вероятную потерю и для себя; но это не имело на него влияние, когда смотрел он с глубоким сожалением на брата и сестру, для которых так рано началось горе. Узнав, как Магги приехала и как торопилась она домой, он поспешил их отъездом; он только шепнул что-то мистрис Стеллинг, которая следовала за ним и которая сейчас же вышла из комнаты.

Том и Магги стояли в дверях, готовясь отправиться, когда вернулась мистрис Стеллинг с маленькою корзинкою и повесила ее на руку Магги, говоря:

– Не забудьте, милая, покушать дорогою.

Сердце Магги забилось любовью к этой женщине, которую она никогда не любила, и она безмолвно поцеловала ее. Это был первый признак нового чувства, которое развивает горе – внимательность к чисто-человеческим одолжением, обращающая их в узы человеколюбия.

Мистер Стеллинг положил свою руку на плечо Тома и сказал:

– Господь, благослови вас. Дайте мне знать, как устроитесь.

Потом он пожал руку Магги, но не было слышно прости. Том так часто представлял себе, как ему будет весело, когда он совсем оставит школу. И теперь школьное время представлялось ему праздником, только что закончившимся.

Две юные фигуры скоро потерялись из вида на отдаленной дороге и исчезли за выдавшеюся изгородью.

Они вместе вступили в новую жизнь горя и не суждено им более видеть радостного солнца, не отуманенного печальными воспоминаниями. Они вошли в тернистую пустыню и золотые врата детства навсегда затворились за ними.

Книга третья

Разорение

ГЛАВА I

Что приключилось дома

Никто не ожидал, чтоб такой доверчивый и вспыльчивый человек, как мистер Теливер, принял с такою твердостью известие о потере своей тяжбы и торжестве Пивара и Уокима. Встречаясь с мистером Теливером, всякий удивлялся его хладнокровию, а он только того и добивался. «Пускай не воображают себе, думал он, «что Уоким меня уничтожил; я и ему, и всем докажу, что меня не так-то легко раздавить». Мистер Теливер вполне сознавал, что состояние его не достанет, чтоб заплатить издержки по неудачному процессу; но, несмотря на то, он был убежден, что найдет тысячу средств выбраться с честью из затруднительных обстоятельств.

Врожденные ему качества – упрямство и надменность, сбившись с прежнего пути, обратились теперь на составление различных планов. Главная цель всех этих соображений состояла в том, чтоб дорнкотская мельница осталась за прежним владельцем. Не удивительно, что, при таком приливе разнообразных проектов и предположений, кровь у него хлынула к голове и лицо раскраснелось, когда он садился на лошадь, простившись с адвокатом мистером Гором.

«Вот, хоть Ферле, у которого закладная на землю» думал Теливер, «человек рассудительный, не даст промаху – не только купит мельницу с угодьями, но возьмет его, Теливера, в арендаторы и даст ему надлежащий оборотный капитал, с которого мистер Теливер будет выдавать ему громадный процент, удерживая только необходимое для поддержание своего семейства». Да и странно было б упустить столь выгодную операцию! Вероятно, Ферле воспользуется таким случаем. Теливер считал, что иначе и быть не может: есть люди и неразгоряченные потерею прореса, которые рассуждают точно таким же образом, полагая, что все должны действовать именно по их плану. В голове мельника не было ни малейшего сомнение в том, что Ферле поступит по его желанию, и в таком случае зло еще не так велико. Правда, Теливеру с семейством придется жить поскромнее, во недолго, потому что вскоре он выплатил бы из доходов занятый капитал. Ясно, что расходы по тяжбе удастся покрыть, и мельница все-таки останется за разоренным человеком. Разумеется, положение его было немного неловкое. Главное дело – это неудачное поручительство за бедного Райлэ, который скоропостижно умер в прошлом апреле, навязав на мистера Теливера долг в две тысячи пятьсот фунтов, что имело весьма неблагоприятное влияние на денежные дела, последнего. За то мистер Теливер никогда не был столь малодушным скрягой, чтоб отказать в помощи ближнему в этом загадочном мире, где он сам, не сегодня так завтра, может находиться в таком же положении. Но самое обидное обстоятельство то, что, за несколько месяцев пред сим, запродавец, ссудивший ему некоторую сумму денег для уплаты мистрис Глег, стал беспокоиться о своих деньгах (вероятно, по милости Уокима), и мистер Теливер, еще вполне убежденный в выигрыше тяжбы и неимевший подобной суммы в наличности, необдуманно согласился дать ему, вместо векселя, закладную на свою мебель и другие домашние вещи. «Не все ли равно» думал он в то время, «чем поручиться, когда уверен, что в скором времени будет чем уплатить долг?» Но теперь последствия этого поспешного поступка ясно представились его уму: он понял, что если не заплатить денег в скором времени, то закладная будет представлена ко взысканию. Месяца два назад, мистер Теливер ни за что на свете не захотел бы быть обязанным жениным друзьям; теперь же он находил совершенно-справедливым, чтоб жена его отправилась к Пулетам и объяснила им в чем дело: они, вероятно, не допустят продажи бессиных вещей, которые в то же время могут служить залогом Пулету, если он выручит родню из беды; таким-образом этот скряга даже поместит свои деньги без всякого риска. Мистер Теливер никогда не стал бы унижаться перед таким подлецом; ну, а Бесси, отчего бы не попросить своих родственников о таком незначительном одолжении?

Именно самые гордые и упрямые люди наиболее способны изменять самим себе на каждом шагу; для них труднее всего сознаться в том, что они совершенно разбиты и что приходится начинать жизнь сызнова. А мистер Теливер, хотя не более как отличный мельник и солодовник, был не менее горд и упрям, чем любое высокопоставленное лицо, которое разыгрывает видную и громкую трагедию, нередко в царской мантии, доставляя обильную пищу летописцу. Гордость и упрямство мельников и тому подобных мелких, незаметных людей производят также свои трагедии; но они не оставляют следа, не переходят из рода в род. Есть животные, для которых неизменность положение есть условие существование, которые погибают, если нарушить это условие; так точно есть люди, для которых собственное превосходство – жизненный закон; уничижение они могут сносить только, пока не сознают его и еще считают себя выше других.

Приближаясь к Сент-Оггсу, через который ему приходилось проезжать на обратном пути, мистер Теливер еще верил своему превосходству. Мистер Теливер бессознательно проследил за лергамскою почтовою каретою до почтамта, и там дал писцу написать письмо к Магги, где он просил ее возвратиться домой на другой же день. Сам он не в состоянии был писать: рука у него слишком дрожала от волнение, а он желал, чтоб письмо на другое же утро было доставлено кондуктором в пансион мисс Фиринс. У мистера Теливера явилось вдруг необъяснимое желание видеть Магги, как можно скорее; она должна была приехать с завтрашним дилижансом.

Возвратясь домой, мистер Теливер не хотел сознаться перед женою в своем положении, и серьезно выбранил ее за то, что она стала сокрушаться о потере тяжбы, «когда вовсе не о чем было беспокоиться». На ночь он ей ничего не сообщил о совершенной им закладной и об обращении к мистрис Пулет по этому предмету; он и прежде скрывал от жены такого рода дело, и объяснил ей, что опись вещам, которая в то время потребовалась, нужна ему для составление духовного завещание. Обладание женою, которая стоит очевидно ниже по умственному развитию, влечет за собою, как и всякое другое преимущество, необходимость нередко употреблять не совсем прямую тактику.

На другой день мистер Теливер снова отправился верхом в Сент-Оггс, в контору мистера Гора. Последний должен был видеть Ферлее в то утро и переговорить с ним насчет мистера Теливера; но неожиданное обстоятельство отозвало мистера Гора из конторы и помешало ему дождаться посетителя; потому он просил мистера Теливера зайти к нему в одиннадцать часов на следующий день, а покуда сообщал в письме некоторые важные для мистера Теливера сведение.

– Ну так, – сказал мистер Теливер, взяв письмо, но не распечатывая его: – скажите Гору, что я буду завтра к одиннадцати часам; и затем, поворотив лошадь, он отправился в обратный путь.

Прикащик, посланный ему на встречу с письмом, посмотрел ему в след несколько минут, удивляясь, с чего он так взволнован. Прочитать письмо было нелегко для мистера Теливера: он очень медленно усвоял какую бы то ни было мысль, выраженную писанными или даже печатными буквами; а потому он положил письмо в карман, намереваясь прочитать его на досуге, сидя в кресле. Но потом мельнику пришла в голову мысль, что, пожалуй, письмо заключает новость, о которой мистрис Теливер не должна знать, и в таком случае лучше ей вовсе не показывать письма. Вследствие этого соображение, он остановил лошадь, вынул записку и прочел ее. Письмо было недлинное; сущность его состояла в том, что; мистер Гор разузнал тайно, но из верных источников, что Ферлей, находясь в очень стесненных денежных обстоятельствах, недавно принужден был расстаться с несколькими закладными, в том числе с закладною на движимое имущество мистера Теливера, которую он передал Уокиму.

Чрез полчаса один из работников мистера Теливера нашел его на большой дороге, где он лежал без чувств, а серая лошадь стояла вблизи, беспокойно фыркая.

Когда, в тот вечер, Магги воротилась домой по призыву отца, он уже пришел в чувство. За час перед тем бедняк очнулся и пробормотал что-то о письме, и снова повторил то же с видимым нетерпением. По настоятельному требованию доктора мистера Тернбуля, письмо, найденное при мельнике на дороге, принесли и положили к нему на постель. Больной тотчас успокоился и лежал несколько времени неподвижно, устремив свои взоры на письмо, как будто стараясь, при помощи его, связать прерванные мысли свои. Вдруг что-то новое пришло ему на ум и изменило прежнее направление его мыслей; он от письма обратил свой взор на двери и, присматриваясь беспокойно, как будто стараясь отыскать кого-то, произнес:

«Моя маленькая девочка».

Он несколько раз с беспокойством повторял эти слова, тогда как ко всему остальному он казался совершенно равнодушным, даже не показывая вида, что узнает жену или кого другого. Бедная мистрис Теливер, окончательно убитая новым горем, ходила бессознательно взад и вперед от дома к воротам, чтоб посмотреть не едет ли лесгамский дилижанс, хотя знала, что он приходит гораздо позже.

Наконец дилижанс привез бедную девочку, беспокойство которой возрасло до высшей степени во время дороги.

– О матушка! что случилось? – воскликнула Магги, побледнев от испуга, когда расплаканная мать вышла ей на встречу. Она не могла вообразить, чтоб отец ее был болен, так как письмо из Сент-Оггса было писано накануне под его диктовку.

В это время мистер Тернбуль вышел к ней на встречу (доктор – утешитель в доме страждущих) и Магги подбежала с пристальным, вопрошающим взглядом к своему старому приятелю, которого она помнила с тех пор, как начались ее воспоминание.

– Не огорчайтесь так, моя милочка, – сказал он, взяв ее за руку. – Отец ваш имел неожиданный удар, и еще не вполне пришел в чувство; но он о вас осведомлялся и ему, вероятно, будет лучше, когда он вас увидит. Будьте как можно тише; снимите шляпку и пойдемте к нему наверх.

Магги повиновалась, но сердце ее билось с такою силою, как будто в этом болезненном сердечном биении сосредоточились все прочие жизненные отправление. Самое спокойствие, с которым говорил мистер Тернбуль, пугало ее. Когда она вошла в комнату отца, взоры его еще были устремлены на дверь, с тем же странным, беспомощным, умоляющим выражением. Вдруг глаза его блеснули и он приподнялся с постели; она бросилась страстно обнимать и целовать его.

Бедный ребенок! рано узнала она роковую минуту, когда все обыкновенные наши желание, надежды, опасение тускнеют и исчезают перед тем первобытным, всеобъемлющим чувством привязанности к близким нашему сердцу, когда мы видим их в страдальческом, беспомощном положении!

Но этот проблеск сознание был слишком большим напряжением для ослабевших способностей мистера Теливера. Он снова опустился на постель и несколько часов оставался в бессознательном, неподвижном положении; только изредка и то отчасти приходя в чувство, он принимал беспрекословно все, что ему давали, и, казалось, наслаждался присутствием Магги, как радуется ребенок, видя вокруг себя любимые игрушки.

Мистрис Теливер пригласила своих сестер, и внизу не было конца оханью и жалобам. И тетки и дяди видели, что бессино семейство разорено в конец, что они уже давно предсказывали. Весь семейный синклит решил, что мистера Теливера постигла Божие кара, и оказать ему слишком большое снисхождение значило бы восставать против решение Промысла. Но Магги ничего подобного не слыхала; она почти не разлучалась с отцом; сидя у его изголовья, она не выпускала из его рук своих ручек. Мистрис Теливер хотела взять Тома из школы; она, казалось, вообще беспокоилась более о своем мальчике, нежели о муже; но тетки и дяди воспротивились ее намерению. Тому лучше было оставаться в школе, так как, по словам мистера Тернбуля, не было явной опасности. Но вечером на второй день, когда Магги несколько свыклась с припадками забытья своего отца и с надеждою, что они со временем пройдут, мысль о Томе начала и ее беспокоить. Когда, ночью, мать ее среди слез проговорила:

– Бедный мой мальчик… как несправедливо оставлять его в школе!

Магги – сказала:

– Позвольте мне за ним съездить и сообщить ему о нашем несчастии. Я завтра же поеду, если отец не будет узнавать меня и присутствие мое не будет ему необходимо. Для Тома было бы так больно возвратиться домой, не знавши наперед о случившемся.

На другой же день Магги отправилась за братом. Сидя на дилижансе, брат и сестра переговаривались печальным, сдержанным шепотом.

– Говорят, у Уокима есть какая-то закладная на землю, Том, – сказала Магги. – Известие об этом и сложило отца в постель.

– Мне кажется, этот мерзавец постоянно замышлял разорить отца, – сказал Томь, переходя от смутных предположений к определенному заключению. – Он у меня поплатится за это, когда я подрасту. Смотри же, никогда больше не говори с Филиппом, Магги!

– О, Том!.. – сказала Магги с грустным упреком в голосе, но она не захотела оспаривать братнего мнение, чтоб не огорчить бедного Тома; к тому же ей было не до того.

ГЛАВА II

Домашние кумиры мистрис Теливер

Том и Магги вышли из дилижанса недалеко от дома. Уже прошло часов пять с тех пор, как Магги оставила отца; она начинала беспокоиться: не нуждался ли он в ней и не спрашивал ли понапрасну «свою девочку». Ей и в голову не приходило, что могло с ним что-нибудь случиться во время ее отсутствия. Она поспешно побежала по дорожке, ведущей к дому, и вошла в него прежде Тома. В передней ее поразил сильный запах табаку. Дверь в гостиную была настежь открыта; Магги это показалось очень странным. Неужели какой нибудь гость мог курить в такое время? Там ли мать ее? После минутного удивление, Магги уже готовилась войти в гостиную, когда Том подошел и вместе они взошли в комнату. Там, в кресле их отца сидел мужиковатый, смуглый господин; лицо его показалось Тому как будто знакомым. Во рту у него была трубка, а подле, на столе, стояли кружка и стакан.

Том тотчас же понял в чем дело. Он привык с самого малолетства слышать слова «пристав», «описание имущества». Он пони мал что это неизбежные следствия разорение, одно из несчастий и унижений обедневших людей, превращенных судьбою в простых работников. Ему казалось это очень обыкновенным делом, что отец его разорился, и он не искал этому несчастью другой причины, как потерю отцом процесса. Однако, это зрелище унижение подействовало на Тома сильнее всех самых темных ожиданий; он как будто чувствовал, что настоящее горе только начинается.

– Здравствуйте, сэр, – сказал незнакомец с грубою учтивостью и вынимая изо рта трубку. – Удивленные лица молодых людей его несколько потревожили.

Том молча отвернулся: ему было слишком горько. Магги не догадалась, кто такой был незнакомец; она шла за Томом и шепотом его спрашивала: «Том, кто бы это мог быть? Что ж случилось, Том?» Наконец она вздумала, не имело ли какого-нибудь влияние на отца ее появление незнакомца; она поспешно взбежала по лестнице, скинула с себя шляпку и на цыпочках тихонько взошла в спальню. Там все было тихо; отец ее лежал в том же забытье, как и до ее ухода. Матери ее не было видно.

– Где же мать? – спросила она шепотом бывшую в комнате служанку. Не получив удовлетворительного ответа, она поспешила к Тому.

– Отец лежит совсем тихо. Но пойдем поищем мать. Странно! где бы она была?

Они искали ее везде – и в нижнем этаже и в спальнях, но нигде не видно было ее следа. Наконец осталась последняя комната, в которой они еще не были – это кладовая, где мистрис Теливер хранила свое белье и все драгоценные вещицы, появлявшиеся в семействе только в важные случаи. Том, шедший впереди Магги, отворил дверь в кладовую и тотчас воскликнул:

– Матушка!

Действительно, мистрис Теливер сидела посреди кладовой, окруженная своими драгоценностями. Один из ящиков комода с бельем был выдвинут; серебряный чайник был вынут из нескольких оберток; лучший фарфор красовался на ящике с бельем; ложки большие и малые лежали рядком на полках. Бедная женщина сидела посреди всего этого, грустно качая головою и плача над меткою «Елисавета Додсон», красовавшейся на углу скатерти, лежащей у ней на руках.

При входе Тома, она вскочила, бросила скатерть и повисла у него на шее.

– О, мальчик мой! всхлипывала она: – кто бы подумал, что я до этого доживу? Мы разорены… все у нас опишут… все продадут. Кто бы сказал, что отец твой женился на мне, чтоб довести меня до этого положение! У нас ничего не осталось… Мы нищие. Мы будем принуждены идти в богадельню…

Она горячо его поцеловала и, опять сев на свое место, взяла другую скатерть, развернув ее так, чтоб видна была метка. – Бедные Том и Магги стояли в безмолвном горе; головы их были полны грустными мыслями навеянными словами «нищие», «богадельня».

– И подумайте, что я сама пряла лен для этих скатертей, продолжала мистрис Теливер, вынимая и перебирая белье с каким-то странным волнением; на нее было жалко смотреть, особенно припомнив обыкновенную апатичность этой толстой барыни; до сих пор никакое несчастье ее столько не тревожило: – а Джоб Гаксе ткал полотно – я как сейчас помню: я стояла на крыльце, когда он принес его на спине, тогда я еще и не помышляла выходить за твоего отца. А рисунок я сама выбрала… и как отлично я выбелила полотно!.. я – заметила так, как никто еще никогда не видал. Надо вырезать кусок из полотна, чтоб уничтожить метку: это такое особое шитье. И теперь это все продадут… Мои скатерти пойдут в чужие руки; пожалуй, их разрежут и, прежде чем я умру, они уже превратятся в тряпки. Ты не получишь ни одной из них, бедный мальчик, прибавила она, взглянув на Тома с глазами полными слез. – Я их берегла для тебя. Тебе я назначила все скатерти этого рисунка. Магги получила бы большую клетчатую; она гораздо красивее так, в куске, на столе под тарелками она теряет свой эффект.

Том был видимо, тронут, но чрез мгновение, с покрасневшим от гнева лицом, он проговорил:

– Разве тетки допустят их продать, матушка? Знают ли они обо всем этом? Позволят ли они, чтоб вы расстались с вашим бельем? Вы посылали к ним?

– Как же! Я тотчас послала к ним Луку, как только приехал пристав; твоя тетя Пулет уже была здесь и – Боже, мой! как она плакала, говоря, что твой отец обесчестил все мое семейство, сделал нас предметом всеобщих толков. Она купит себе все мои скатерти с мушками, чтоб они не пошли в чужие руки, да к тому ж, этого рисунка полотно ей никогда не может быть лишним. Что ж касается до клетчатого, то у ней его столько, что она не знает, что с ним делать. (Тут мистрис Теливер начала укладывать скатерти назад в ящики, складывая и разглаживая их рукою, почти бессознательно.) И твой дядя Глег был также здесь. Он говорит, что надо нам купить что-нибудь, на чем спать. Он хотел переговорить с женою; они все съедутся к нам на совет… Но я знаю очень хорошо, что никто из них не возьмет моего фарфора, – сказала она, обратив глаза на чашки и блюдечки: – они все его бранили, когда я его купила, за золотые разводы. Но ни у кого из них нет такого фарфора, не исключая и самой тети Пулет. Я купила все это на собственные деньги, отложенные по копеечке, с самого того времени, как мне минуло пятнадцать лет. Серебряный чайник тоже моя покупка; ваш отец за все это и гроша не дал. Горько подумать, что он затем женился на мне, чтоб довести меня до этого!

Слезы заглушили голос мистрис Теливер; несколько минут она горько плакала, наконец, обтерев глаза платком и не переставая всхлипывать, она опять начала:

– И сколько раз я ему говорила: что б ты ни делал, не тягайся никогда в суде! Что ж я могла более сделать? Я молча должна была смотреть, как мое состояние, состояние моих детей, мало-помалу проживалось. Ты не получишь и гроша от меня, бедный мальчик; но, поверь, это вина не твоей бедной матери.

Она протянула руку к Тому и жалобно смотрела на него своими, почти детскими голубыми глазами. Бедный мальчик подошел к ней и порадовал ее; она повисла на его шее. Впервые подумал Том об отце с некоторою горечью. До сих пор он считал прекрасным все, что ни делал его отец, по той простой причине, что он был его отец; но теперь жалобы матери возбудили его природную наклонность всех осуждать: он начинал негодовать уже не на одного Уокима. Быть может, действительно отец его разорил свое семейство и сделал его предметом презрение; но он твердо был уверен, что недолго будут говорить с презрением о Томе Теливере. Природная твердость и сила его характера начинали проявляться, возбужденные негодованием на теток, и чувством долга, заставившим его быть человеком и заботиться о спокойствии матери.

– Не сокрушайтесь, матушка, – сказал он нежно: – я скоро буду в состоянии наживать деньги; я найду себе какое-нибудь занятие.

– Да благословит тебя Бог, дитя мое! – отвечала мистрис Теливер, несколько успокоенная; но, взглянув на вещи, она прибавила: – мне бы дела не было до остальных вещей, только бы сохранить то, что замечено моим именем.

Магги смотрела на эту сцену с возраставшим негодованием, Упреки ее отцу – отцу, лежавшему как бы мертвым, не далеко от них, уничтожили совершенно всю ее жалость к горю матери о потерянных скатертях и фарфоре. Но ее негодование еще более усилилось тем, что Том один разделял с матерью общее горе; ее как бы забыли. Она так привыкла к тому, что мать ее обыкновенно ни во что не ставила, что это ее уже не терзало; но малейшее подозрение, что Том разделял, хотя бы безмолвно, низкое мнение о ней ее матери сильно оскорбляло ее. Привязанность бедной Магги далеко не простиралась до забвения самой себя – нет, кого она любила, у того и требовала любви. Она не выдержала и, наконец, – воскликнула взволнованным, почти грубым голосом:

– Матушка! как вы можете так говорить? как будто вы дорожите только теми вещами, на которых стоит только ваше одно имя, а не также имя отца? Как вы можете думать о чем-нибудь другом, кроме него, когда он лежит бесчувствен и, быть может, никогда более не будет с нами говорить? Том, ты бы должен меня поддержать, ты бы не должен позволять кому бы то ни было осуждать отца.

Магги, сказав это, задыхаясь от горя и негодование, поспешно вышла из комнаты и заняла свое прежнее место, на постели отца. Она чувствовала, что никогда его так не любила, как теперь, при одной мысли, что люди будут его порицать. Магги ненавидела порицание: ее порицали всю ее жизнь, и что же из этого вышло, как не озлобленность ее характера. Отец ее всегда за нее заступался, всегда ее извинял, и это воспоминание о его нежной привязанности; было так сильно, что она готова была все претерпеть ради него.

Том был несколько поражен выходкой Магги, вздумавшей учить его и мать, что им делать. Он думал, что она могла бы, наконец, выучиться чему-нибудь лучшему, чем принимать на себя такой повелительный вид. Но вскоре, войдя в комнату отца, он был так тронут виденным там, что неприятное впечатление тотчас исчезло. Магги же, увидев, как он был тронут, подошла к нему, обняла его – и бедные дети забыли все на свете, кроме того, что у них был один отец и одно горе.

ГЛАВА III

Семейный совет

На другой день в одиннадцать часов утра тетки и дяди должны были собраться на совещание. В большой гостиной был затоплен камин; и мистрис Теливер со смутным ожиданием чего-то торжественного, чего-то вроде похорон, собственноручно развернула кисти звонков, отстегнула занавесы, расправив их красивыми складками. Бедная женщина грустно качала головой, смотря на гладко-выполированные ножки и верхушки столов; они так ярко блестели, что сама сестра Пулет не могла бы ничего сказать против них.

Один мистер Дин не мог приехать: он отлучился из дому по делам; зато мистрис Дин явилась в назначенный час, в том самом красивом гиге, управляемом ливрейным лакеем, который, так хорошо раскрыл некоторые непонятные черты ее характера ее приятельницам в Сент-Оггсе. Мистер Дин так же скоро возвышался в свете, как мистер Теливер разорялся, так что у мистрис Дин додсоновское белье и серебро заняли совершенно второстепенное место, посреди более изящных вещей, купленных в последнее время. Эта самая перемена в положении произвела некоторую холодность между мистрис Глег и ее сестрой. Мистрис Глег чувствовала, что Сусанна делается подобной всем другим и что скоро уничтожится совершенно-истинный дух Додсонов, живший только теперь в ней одной, да, быть может, еще в ее племянниках, поддерживавших имя Додсонов в наследственной, семейной земле, там далеко – в Волдам. Обыкновенно, люди, живущие далеко, считаются совершеннее тех, которых мы ежедневно видим; совершенно излишне поэтому изыскивать причину, почему Гомер назвал эфиоплян «совершенными», взяв в соображение их географическое положение, и малые сношение их с греками.

Первая приехала мистрис Дин, и когда она уселась в большой гостиной, то мистрис Теливер пришла к ней тотчас же сверху. Лицо этой последней было измято, точно, будто она много плакала, хотя мистрис Теливер и не могла много плакать, исключая разве когда дело доходило до потери ее мебели и драгоценностей; но она хорошо пони мала, что ей неприлично быть спокойной в теперешних обстоятельствах.

– О сестра, сестра! – воскликнула она, входя: – что это за свет! только горе и лишение!

Мистрис Дин славилась тем, что умела при известных случаях произнести хорошо обдуманную речь, которую потом она непременно повторяла мужу, спрашивая его: не отлично ли она – сказала? И тут она тотчас подхватила:

– Да, сестра, свет переменчив и мы не можем ручаться за завтрашний день. Но надо быть на все готовым и всегда помнить, что если нас постигает несчастье, то это не без причины. Мне очень тебя жаль, как сестру; и если доктор велит мистеру Теливеру есть желе, то, пожалуйста, уведомь меня: я с радостью тебе пришлю. Ему необходимо хорошее ухаживание и не терпеть недостатков ни в чем, покуда он болен.

– Благодарствуй, Сусанна! – сказала мистрис Теливер несколько уныло и вынимая свою толстую руку из худенькой руки своей сестры.

Но еще и разговора не было о желе.

– Да, прибавила она: – у меня там, наверху, стоит дюжина хрустальных стаканчиков для желе, и никогда более не придется мне их употреблять.

Ее голос несколько дрожал, но раздавшийся звук колес обратил на себя ее внимание. Мистер и мистрис Глег вошли в комнату, вскоре после них явились и мистер и мистрис Пулет.

Мистрис Пулет взошла, плача навзрыд: это была ее обыкновенная манера выражать свой взгляд на жизнь вообще и на каждое частное событие в особенности.

Что касается мистрис Глег, то накладка ее была растрепаннее обыкновенного; платье ее невольно напоминало о своем недавнем подновлении: этим она хотела возбудить в Бесси и ее детях чувство совершенного смирение.

– Мистрис Глег, не хотите ли вы сесть у камина, – сказал ее муж, не желая занять самое покойное место во всей комнате, не предложив его прежде ей.

– Вы видите, что я уже села, мистер Глег, – отвечала эта умная женщина: – если вам нравится, вы можете жариться сколько душе угодно.

– Ну, а каков наш бедный больной? – добродушно спросил мистер Глег.

– Мистер Тернбуль нашел, что ему гораздо лучше сегодня, – отвечала мистрис Теливер: – он уже приходит в себя и говорил со мною, но еще не узнает Тома, смотрит на него будто на чужого, хотя однажды он что-то говорил про Тома и его пони. Доктор говорит, что у него память пропала о последних годах, он только помнит старину, и Тома не узнает, потому что представляет его себе ребенком. Ах, Господи!

– Не водяная ли у него в голове? – сказала тетка Пулет, отворачиваясь от зеркала, у которого она поправляла свой чепчик. – И вряд ли он встанет, когда-нибудь; да если и встанет, то верно впадет во второе детство, подобно тому, как бедный мистер Кар! Его, несчастного, кормили с ложки, точно трехлетнего ребенка. Он совсем не мог ходить, но зато у него было кресло на колесах, в котором его возили; а ты вряд ли будешь иметь для мужа такое кресло и человека, чтоб его возить.

– Сестра Пулет! – строго сказала мистрис Глег: – мне кажется, мы сюда собрались для совещание о том, что нам делать в эту минуту, когда все наше семейство обесчещено, а не для того, чтоб толковать о посторонних людях. Мистер Кар, по крайней мере, сколько я знаю, не был нам родственником, и даже мы не имели с ним никаких связей.

– Сестра Глег, – жалобно отвечала мистрис Пулет, принужденно натягивая перчатки: – если вы хотите сказать что-нибудь непочтительное о мистере Каре, то прошу вас не говорить при мне. Я знаю, что он был за человек, прибавила она со вздохом: – бедный, он в последнее время так трудно дышал, что слышно было за две комнаты.

– Софи! – сказала мистрис Глег с отвращением и негодованием: – вы так распространяетесь о болезнях ваших знакомых, что даже неприлично. Но я опять повторяю, что я сюда приехала не для того, чтоб толковать о знакомых и об их дыхании. Если мы не для того собрались, чтоб услышать, что каждая намерена сделать для спасения сестры, то я тотчас уеду. Ясно, кажется, что одна не может действовать без другой: не мне же делать все одной.

– Однако, Джен, – сказала мистрис Пулет: – я не вижу, чтоб вы в этом деле были впереди других. Сколько я знаю, вы еще здесь в первый раз с тех пор, что пристав тут; а я уже была вчера и осмотрела все вещи Бесси, и обещала ей купить ее скатерти с мушками. Более я сделать не могла, ибо, что касаетсячайника, которого ей не хочется выпустить из семейства, то ясно, что не по моим средствам иметь два серебряных чайника, даже если б у него не был прямой носик; до скатертей же с мушками я всегда была большая охотница.

– Как бы я желала так устроить, – сказала жалобно мистрис Теливер: – чтоб не представлять на аукцион ни чайника, ни фарфора, ни щипчиков для сахара, ни моего прекрасного судка!

– Но, ведь, вы знаете, что этому горю помочь нельзя, – заметил мистер Глег: – если кто из вашего семейства пожелает их купить – очень хорошо, а то все вещи одинаково будет нужно представить.

– И нельзя же ожидать, – сказал мистер Пулет, совершенно некстати: – чтоб ваши родственники заплатили за вещи более чем они стоят. Они могут пойти ведь за ничто на аукционе.

– Скажите, пожалуйста! – завопила мистрис Теливер: – право, горько подумать, что мой фарфор будет продан с молотка. Я купила его, выходя замуж, точно также как и вы, Софи и Джен. Я знаю, вам никогда он не нравился, именно, его фон из золотых листочков: я же его очень любила; я сама всегда его мыла, и нет на нем ни кусочка отбитого; он цел и так свеж еще, что весело взглянут на его розы и тюльпаны. Вы бы не хотели, Джен, чтоб ваш сервиз был продан с молотка и разбит в кусочки, а ваш-то совсем потерял свой цвет и весь обит с краев, да к тому же он стоил гораздо дешевле моего. А судок мой, я уверена, вы, сестра Дин, желали бы его иметь: вы не раз его хвалили.

– Я не прочь купить некоторые лучшие вещи, – сказала мистрис Дин несколько надменно: – нам позволяют средства иметь в доме и лишние вещи.

– Лучшие вещи! – воскликнула мистрис Глег с негодованием, усилившимся еще от продолжительного молчания. – Меня, право, выводят из терпения все ваши толки о лучших вещах и покупках серебра и фарфора. Вы должны сообразоваться с обстоятельствами, Бесси, не думать о серебре и фарфоре, а только о том, как бы вам иметь постель – на чем спать, одеяло – чем прикрыться и стул – на чем сидеть. Вы должны помнить, что если вы это все будете иметь, то только потому, что друзья ваши вам их купят, ибо вы зависите совершенно от них. Муж ваш лежит беспомощный и не имеет ни одной копейки, которую мог бы назвать своею. Я говорю, что для вашей же пользы, ибо вы должны чувствовать, свое положение и пони мать, что муж ваш обесчестил все ваше семейство, на которое теперь одна ваша надежда, потому будьте Бесси смиренной.

Мистрис Глег остановилась. Ничто так не утомляет, как говорить энергически для добра других. Мистрис Теливер, всегда унижаемая семейным превосходством сестры Джен, приучившей ее с малолетства сносить иго меньшей сестры, отвечала жалобно:

– Я никогда, сестра, никого еще не просила об услуге, я только просила купить вещи, которые им же доставят удовольствие, а иначе они бы разошлись по чужим домам и были бы испорчены и сломаны. Я никогда не просила покупать вещи ради меня и детей моих. Хотя, когда Том родился, моя первая мысль была, что все мои вещи, которые я купила на свои деньги и так берегла, перейдут к нему, но я, право, ничего, не – сказала, чтоб можно было подумать, что я хочу отделить деньги у сестер. Все, что мой муж сделал для своей сестры – никому неизвестно, а мы были бы не в таком несчастном положении теперь, если б он не давал взаймы денег и потом, никогда не спрашивал их обратно.

– Успокойтесь! – добродушно сказал мистер Глег: – не надо же представлять себе дело в таких мрачных красках. Что сделано, того переделать нельзя. Мы сделаем все, что от нас зависит, и купим, что вам необходимо; Конечно, как мистрис Глег говорит, вещи должны быть только полезные и простые. О прихотях уж нечего и думать. Вам нужны хорошая постель, стол, один или два стула, кухонная посуда и тому подобное. Что ж делать! и я помню время, когда я себя бы не узнал, если б пришлось полежать на постели, а не на обычном полу. Поверьте, мы окружаем себя ненужными и лишними вещами только потому, что у нас есть деньги.

– Мистер Глег, – сказала его жена: – будьте так добры, позвольте мне промолвить словцо. – Вам хорошо говорить, Бесси, что вы никогда ничего не просили для вас покупать; а позвольте вам сказать, что вы именно должны были нас просить об этом. Скажите, пожалуйста, как же вы устроитесь, если вам родственники не помогут? Вам, просто, тогда придется идти в богадельню. Вы не должны забывать этого и смиренно просить нас сделать вам то, что мы можем, а не хвастаться тем, что вы ничего у нас не просили.

– Вы только что говорили о Моссах и о том, что им сделал мистер Теливер, – заметил мистер Пулет, известный своею изобретательностью, чуть дело касалось денежных займов. – Разве они еще у вас не были? Они должны же что-нибудь сделать наравне со всеми другими; притом, если он им дал взаймы денег, то их надо заставить заплатить.

– Конечно, – прибавила мистрис Дин: – я уже об этом думала. Как это, мистер и мистрис Мосс не здесь, не между нами! Кажется, справедливо, чтоб и они сделали что-нибудь с своей стороны.

– Ах, милая! – сказала мистрис Теливер: – я их и не известила о несчастии мистера Теливера, а они живут так далеко, в Басесте, что о нас никогда иначе не слышат, как чрез мистера Мосса, когда он приезжает на рынок. Я же ему никогда и не намекнула на наше несчастье. Странно, однако, что Магги их не известила: она всегда так любила свою тетку Мосс.

– Кстати, Бесси, зачем дети ваши не показываются? – заметила мистрис Пулет, услышав имя Магги. – Им не мешало бы послушать, о чем говорят их тетки и дяди; а что касается Магги, то, кажется, она бы должна любить меня более, чем свою тетку Мосс: ведь я заплатила половину денег за ее учение. К тому же, я могу умереть и сегодня – кто знает?

– Если б делали по-моему, – сказала мистрис Глег: – то детей бы привели с самого начала. Пора им узнать, на кого они должны надеяться; к тому же, должен же им кто-нибудь объяснить их положение и дать им почувствовать, что они терпят несчастье за грехи отца.

– Хорошо, сестра, я пойду и приведу их, – сказала мистрис Теливер с покорностью.

Она была совершенно убита и уже думала с отчаянием о драгоценностях кладовой.

Мистрис Теливер пошла наверх за Томом и Магги. Она нашла их в комнате отца. Ворочаясь назад в гостиную и проходя мимо кладовой, в голове у ней мелькнула мысль. Она пошла поспешно в кладовую, оставив детей одних идти вниз.

Тетки и дяди жарко разговаривали между собою, когда дети вошли в комнату. Бедные дети шли очень неохотно. Том не питал никакого нежного чувства ни к теткам, ни к дядям, и потому, хотя он и составил уже план, который хотел предложить привести в исполнение кому-нибудь из родственников, но он боялся их увидеть всех вдруг, подобно тому, как испугался бы принять разом целую склянку микстуры, довольно сносной по каплям. Магги была что-то необычайно уныла и грустна; они с трех часов ночи караулила больного отца; а сидеть у постели больна то в ранние часы рассвета, когда внешний свет начинающегося дня кажется столь незначительным, невольно навевает какую-то сонную скуку. Их приход прервал разговор. После безмолвной церемонии и всеобщего пожатия рук, дядя Пулет сказал подошедшему к нему Тому:

– Мы только что говорили о вас, молодой человек; нам нужно кой что написать. Я думаю, вы теперь, после стольких лет учения можете хорошо писать.

– Да, да! – подхватил мистер Глег: – надо посмотреть, что доброго вышло из всего этого учение, так много стоившего вашему отцу. Теперь пришло время показать, чему вас выучили, Том. Посмотрим, сделаетесь ли вы больше моего: я, ведь, нажил состояние без всякого учение. Но, видите ли, я начал почти ни с чем: было время, что я довольствовался тарелкой какой-нибудь похлебки и коркой хлеба с сыром. Я боюсь, молодой человек, что роскошная жизнь и высшее учение, не сделали ли бы вам существование гораздо труднее, чем было мне.

– Что ж тут говорить! – энергически заметила мистрис Глег: – легко ли, или трудно, а он должен таки сделать себе дорогу. Ему нечего рассуждать, что трудно, что легко; не может же он надеяться, чтоб родственники потакали его лени и содержали его роскошно на свой счет. Ему предстоит терпеть за грехи отца и потому нужно приготовиться к тяжелому труду, к тяжелой жизни. Он должен быть смирен сердцем и благодарен своим теткам и дядям за все, что они делают его отцу и матери, которые, без их помощи, принуждены были бы идти в богадельню. И сестра его также должна быть смиренна, продолжала мистрис Глег, строго посмотрев на Магги, усевшуюся на диване возле тетки Дин, единственно потому, что это была мать Люси: – она должна работать, ибо ей надо помнить, что у ней больше не будет служанок. Она должна делать все необходимое в доме и вместе с тем любить и уважать своих теток, сделавших для нее столько и сберегших свои деньги, чтоб оставить их племянникам и племянницам.

Том все еще стоял на прежнем месте, перед столом в центре всей группы. Краска выступила у него на лице, и вообще он далеко не был смирен сердцем, напротив, он готовился сказать во всеуслышание то, что он обдумал, но мать, войдя, помешала ему.

Бедная мистрис Теливер несла в руках поднос, на котором она установила свой серебряный чайник, одну чашку с блюдечком, щипчики для сахара и судок.

– Посмотрите, сестра, – сказала она, взглянув на мистрис Дин и ставя поднос на стол: – я думала, что если вы посмотрите еще раз на чайник, которого вы так давно не видали, вы, может быть, полюбите его рисунок. Чай в нем отлично настаивается, к тому же, к нему есть и станок и все нужное. Вы бы его могли взять на ежедневное употребление, или спрятать на приданое Люси. Мне было бы очень горько, если б мой чайник был куплен в трактире «Золотого Льва», прибавила бедная женщина с грустью и со слезами. – Грустно подумать, что мой чайник, который я купила, выходя замуж, будет ходить по рукам у путешественников, останавливающихсяв «Золотом Льве». Посмотрите, ведь тут мой вензель: Е. Д. и он будет всем напоказ.

– Ах, дорогая моя! – сказала тетка Пулет, грустно качая головой: – правда, горько думать, чтоб фамильные вензеля попали в чужие руки: этого еще никогда не бывало в нашем семействе. О, Бесси, как ты несчастлива! Но не стоит покупать один чайник, когда все другое – скатерти, белье, приборы – должно быть продано с молотка; а на многих вещах еще выставлено все твое имя сполна… да к тому же у чайника прямой носик.

– Что касается бесчестья, нанесенного семейству, – заметила мистрис Глег: – то его не смоешь покупкой чайников. Бесчестье состоит в том, что одна из нас вышла замуж за человека, доведшего ее до нищеты, бесчестия то, что все ее вещи продают с молотка. Мы не может помешать всему околотку узнать об этом.

Магги быстро вскочила с дивана, при первом намеке о ее отце, Том, видя ее раскрасневшееся лицо, вовремя остановил ее и не дал ей говорить.

– Тише, успокойся, Магги, – сказал он повелительно, толкая ее в сторону.

Когда мистрис Глег кончила свою речь, Том, с необычайным для пятнадцатилетнего мальчика тактом и властью над тобою, – сказал тихо и почтительно, хотя и не совсем твердым голосом:

– Тетушка! – и он взглянул на мистрис Глег: – если вы полагаете, что бесчестье семейству, у которого все опишут и продадут, то не легче ли это предотвратить? И если вы и тетушка Пулет, – продолжал, он, обращаясь и к последней: – думаете оставить денег после смерти и мне и Магги, то не лучше ли отдать их нам теперь, заплатить ими долг и тем сохранить матери ее вещи?

Настало молчание. Все, не исключая и Магги, были удивлены видеть в Томе столько мужественной решительности. Дядя Глег первый прервал молчание:

– Ай да молодец! Вы показываете, что вы кое-что смыслите в делах. Но вы не должны забывать, что ваши тетки получают со своих денег пять процентов; а если их вам отдадут, то ни гроша не получат.

– Я могу работать и выплачивать им ежегодно проценты, – отвечал поспешно Том: – я сделаю все на свете, чтоб только не разлучить мать с ее любимыми вещами.

– Отлично! – сказал мистер Глег с восхищением.

Своими словами он более хотел вызвать Тома на откровенность, чем выразить свое мнение о применимости его предложение. К-несчастию, он этим раздражил свою супругу.

– Отлично, мистер Глег! – злобно сказала она. – Вам легко раздавать мои деньги, хотя вы уверяли меня, что оставите их совершенно в моем распоряжении. Деньги, ведь, мои собственные и часть их мне оставил покойный отец, остальное же все я сама собрала. А теперь вы хотите, чтоб они пошли на выручку чужих вещей, поощряя еще этим людей жить роскошно и выше своих средств. Я должна, поэтому, изменить мою духовную и оставить после своей смерти двумя или тремя тысячами менее чем предполагала – я, которая никогда ничего худого не сделала, которая берегла, как глаз, свои деньги и, к тому же, я, ведь, старшая в семействе! Никогда деньги мои не пойдут на тех, которые имели столько же случая нажиться, но не захотели; они согрешили тем, что все прожили. Вы можете делать, сестра Пулет, что вам угодно, вы можете позволить вашему мужу отнять у вас подаренные деньги, но я не поддамся.

– Фу! как вы горячитесь, сестра! – сказала мистрис Пулет: – я уверена, кровь бросится вам в голову и вам придется ставить рожки. Мне очень жаль Бесси и ее детей; даже по ночам о них думаю… просто спать не могу от нового лекарства. Но мне нечего и думать им что-нибудь сделать, если вы мне не поможете.

– Надо рассудить, – сказал мистер Глег: – не стоит выплатить этот долг и спасти мебель и вещи, когда все же останется весь долг по процессу, которого не заплатить продажею всей земли и всего хозяйства. Это я узнал от адвоката Гора. Лучше нам сберечь деньги и содержать старика, нежели израсходовать их на выкуп мебели, которая его не прокормит. Вы всегда так торопитесь своими замечаниями, Джен, точно я не пони маю, что рассудительно.

– Так говорите ж так, мистер Глег! – заметила его супруга, выразительно кивая ему головой.

Лицо Тома заметно изменилось в продолжение этого разговора; губы его дрожали, но он решился не поддаваться своим чувствам. Он хотел быть человеком. Магги, напротив, после минутного восхищения, возбужденного речью Тома, предалась прежнему чувству негодование. Мистрис Теливер стояла во все это время около Тома, упираясь на его руку так, что некому было остановить Магги. Видя это, она быстро вскочила, выпрямилась и гордо подошла к теткам; глаза у ней горели, как у львицы.

– Зачем вы приехали? – воскликнула она: – зачем вы мешаетесь не в свои дела, браните нас, если вы не хотите ничем помочь нашей бедной матери – вашей сестре? Зачем по-пустому толковать, если вы ее не любите и не хотите для ее спасение дать и безделицы от вашего избытка? Оставьте нас в покое и не приезжайте к нам для того, чтоб бранить отца. Отец был лучше вас всех: он был добр; он бы помог вам, если б вы были в несчастии. Ни Том, ни я, не возьмем ни копейки от вас, если вы не хотите помочь матери. Ненужно нам ваших денег; мы проживем и без вас!

Магги, выразив весь свой гнев и презрение, остановилась, пристально устремив глаза на теток и дядей, как бы желая показать, что она готова ко всему, не боится никаких последствий. Мистрис Теливер ужасно перепугалась: было что-то зловещее в этой отчаянной выходке, и бедная женщина совершенно растерялась при одной мысли о последствиях. Том был рассержен: по его мнению, подобные речи ни к чему не вели. Тетки от изумления, несколько минут молчали. Наконец, так как в подобных случаях удобнее сделать замечание, чем прямо отвечать, тетка Пулет первая, прервав молчание, – сказала мистрис Теливер:

– Бесси, вы не предчувствуете, сколько вам будет горя от этого ребенка? Ее наглость и неблагодарность превосходят всякое вероятие. Это право ужасно. Она теперь хуже, чем когда-нибудь. Жаль, что я не перестала платить за ее учение.

– Я это всегда говорила, – подхватила мистрис Глег. – Меня ничем не удивишь. Я повторяла годами и годами. Помни, сестра, из этого ребенка ничего не выйдет хорошего; в нем нет ни капли нашей крови. Что же касается до ее учения, то я всегда говорила, что напрасно ее столькому учат. Я имела основательные причины, когда отказалась платить за нее в школу.

– Ну, довольно терять время на болтовню, – заметил мистер Глег: – давайте, наконец, и дело делать. Том, достаньте перо и чернила…

Пока мистер Глег говорил, мимо окна гостиной промелькнула какая-то высокая фигура.

– Вот и мистрис Мосс! – сказала мистрис Теливер: – вероятно, она узнала о нашем несчастии, и с этими словами она пошла отворить дверь новой гостье. Магги поспешно за нею последовала.

– Это счастливо, – сказала мистрис Глег: – мы можем теперь сговориться, что надо купить. Кажется, справедливо, чтоб и она помогла: ведь он ей брат.

Мистрис Мосс была очень расстроена; она и не заметила, что мистрис Теливер потащила ее прямо в гостиную. Последней же и в голову не пришло, что далеко нелюбезно тащить прямо гостью в гостиную, где было столько народу, особенно при такой грустной встрече. Высокая, черноволосая, худая, мистрис Мосс представляла резкий контраст с сестрами Додсон. Платье на ней было смято, шаль беспорядочно накинута – словом, весь ее наряд выражал совершенное невнимание – ясный признак неподдельного горя. Магги повисла у ней на руке. Мистрис Мосс, как бы не узнавая никого, прямо подошла к Тому и, взяв его за руку, – воскликнула:

– Бедные дети! вам нечего обо мне думать: плохая я вам тетка, я принадлежу к тем людям, которые все берут и ничего не дают. Каково моему бедному брату?

– Мистер Тернбуль полагает, что ему лучше, – сказала Магги. – Присядьте тетя Григи. Не сокрушайтесь так, милая тетя.

– Ах, милая моя девочка! ваше несчастье меня душит, говорила мистрис Мосс, позволяя Магги посадить себя на диван, но как бы не замечая никого другого. – У нас 300 фунтов братниных денег. Теперь они ему нужны и все вы, бедные, в них нуждаетесь. Нам нечем выплатить их, хоть продавай все с молотка… а дети наши… у меня их восьмеро, меньшой еще и не говорит. Но я чувствую, что мы воры. Кто же мог подумать, что бедный брат… Слезы заглушили слова бедной женщины.

– 300 фунтов, Боже мой! – воскликнула мистрис Теливер. Она не знала, какую сумму ее муж дал взаймы сестре, и потому теперь чувствовала себя оскорбленной, как жена, услышав от чужой неизвестные подробности о действиях мужа.

– Вот сумасшествие! – сказала мистрис Глег: – семейный человек и так раздавать деньги! Да он не имел на это и права. Верно еще без всякого обеспечение.

Слова мистрис Глег обратили на себя внимание мистрис Мосс; она поспешно воскликнула:

– Как же, обеспечение было. Муж мой дал заемное письмо. Мы не такие люди, чтоб обворовать братниных детей; мы полагали заплатить, чуть поправятся наши обстоятельства.

– Но теперь не может ли ваш муж где-нибудь занять денег, тихо, – сказал мистер Глег. – Какое счастье для семейства Теливера, если б он не был объявлен банкротом! Ваш муж имеет хорошее обзаведение и потому, мне кажется, мог бы занять денег, хотя, поверьте мне, вас очень жаль, мистрис Мосс.

– О, сэр! вы не знаете, в каком несчастном положении дела моего мужа. Какое у нас хорошее обзаведение? Ферма наша во всем нуждается; мы продали весь овес и все же еще не выплатили ренты… Мы бы с радостью сделали, что должно. Я охотно буду работать хоть до полуночи, если это принесет пользу… но у нас дети… четверо из них еще такие маленькие…

– Не плачьте, тетя, не сокрушайтесь так, шептала Магги, все еще держа руку мистрис Мосс.

– Мистер Теливер вам вдруг дал все деньги? – спросила мистрис Теливер, все еще обдумывая, как это могли делаться дела без ее ведома.

– Нет, в два раза, – отвечала мистрис Мосс, стараясь удержать слезы. – В последний раз он дал деньги, четыре года назад, после моей опасной болезни, когда дела у нас были так расстроены… Тогда был дан и новый вексель. Всю мою жизнь, как болезнями, так и постоянными неудачами, я только была всем в тягость.

– Да, мистрис Мосс, – сказала решительно мистрис Глег: – все в вашем семействе ужасно несчастны, тем более жаль бедную сестру.

– Я тотчас села в телегу и поскакала, как только узнала о случившемся, – сказала мистрис Мосс, обращаясь к мистрис Теливер. – Уж я давно была бы здесь, если б вы меня известили. Не подумайте, что мы только заботимся о себе, а не о бедном брате – нет; я оттого столько говорю о деньгах, что они мне постоянно грезятся и днем и ночью. Мы с мужем желаем делать то, что должно, сэр, – прибавила она, взглянув на мистера Глега, – мы соберем денег и заплатим во что бы ни стало, если уже это последняя надежда брата. Мы привыкли к нужде и к трудам и не ждем ничего лучшего и впереди. Горько только вспомнить о бедных детях.

– Однако надо подумать и предостеречь вас, мистрис Мосс, – сказал мистер Глег: – если Теливер будет объявлен несостоятельным и в его бумагах найдут вексель вашего мужа, то опека принудит вас заплатить его.

– О, Боже мой, Боже мой! – воскликнула мистрис Теливер, думая только о грозившем им банкротстве, а не о бедной мистрис Мосс.

Эта последняя слушала с какою-то судорожною покорностью. Магги же уныло глядела на Тома, желая узнать, понимает ли он, в чем состоит это новое несчастье, и сожалеет ли он о бедной тетке Мосс. Но Том смотрел пристально вниз, и, казалось, был погружен в глубокую думу.

– Если же он не будет объявлен несостоятельным, – продолжал мистер Глег: – то, как я уже прежде сказал, 3,0 фунтов стерлингов для бедного человека будут просто маленьким состоянием. Почему знать, быть может, если он когда-нибудь и встанет, то он будет совершенно беспомощным. Мне очень вас жаль, мистрис Мосс, но, по моему мнению, или вам следует занять деньги и заплатить, или вас принудят силою заплатить. Вы, Конечно, не почтете дурным, что я вам говорю правду.

– Дядя, – сказал Том, неожиданно прерывая свои думы: – я не думаю, чтоб тете Мосс следовало заплатить деньги, если б отец этого не желал?

Мастер Глег после минутного удивления, отвечал:

– Конечно, Том; но в таком случае он уничтожил бы вексель. Нам надо поискать его. Однако почему вы думаете, что отец ваш не желал получить этих денег?

– Потому что, – отвечал Том, краснее, но стараясь говорить спокойно, несмотря на детский трепет: – я очень хорошо помню, как однажды ночью, прежде чем я еще поступил в школу к мистеру Стеллингу, отец разговаривал со мною, когда никого не было в комнате… Том немного остановился, но скоро продолжал; сначала он говорил о Магги, и наконец сказал эти слова, крепко врезавшиеся в моей памяти: «Том, я всегда был добр до сестры, хотя она и вышла замуж против моей воли. Я дал Моссу денег взаймы; но я никогда и не подумаю беспокоить его об уплате; лучше я их совсем потеряю. Мои дети так же не должны беспокоиться, что они от этого будут немного беднее». Теперь же, когда отец лежит больной и не может говорить, мне бы не хотелось, чтоб что-нибудь было сделано против объявленной им воли.

– В таком случае, мой мальчик, – сказал мистер Глег: – нам нужно будет уничтожить вексель, чтоб его не представили к взысканию, если отец ваш будет объявлен банкротом. Добрые качества мистера Глега влекли его исполнить желание Тома, но он не мог совершенно отрешиться от постоянной привычки осуждать такое сумасшествие, по его мнению, как уничтожение закладных или обеспечений.

– Мистер Глег! – строго заметила его супруга: – подумайте, что вы говорите. Вы уже слишком много вмешиваетесь в чужие дела. Если вы скажете что-нибудь безрассудное, то пеняйте на себя, я тут ни в чем не виновата.

– Признаюсь, я о таком странном деле и не слыхивал, – сказал мистер Пулет, поспешно проглотив лепешку, чтоб выразить свое изумление: – уничтожить вексель! Да я думаю, за это вы поплатитесь полиции.

– Но если вексель стоит столько денег, – заметила мистрис Теливер: – то отчего нам не заплатить им наш долг и спасти таким образом мои вещи? Оставим в покое твоего дядю и тетку Мосс, Том, если ты думаешь, что отец твой иначе рассердился бы, когда он выздоровеет.

Мистрис Теливер никогда не изучала теории векселей и потому выражала об этом предмете свои собственные, оригинальные мысли.

– Фи, фи! Вы, женщины, ничего не пони маете в этих делах, – сказал дядя Глег: – нет другого способа спасти мистера и мистрис Мосс, как уничтожить вексель.

– Так, янадеюсь, вы мне в этом, дядя, поможете! воскликнул Том с жаром: – если мой отец никогда не выздоровеет, то мне было бы очень горько подумать, что сделано что-нибудь против его воли, особенно, когда я мог помешать. Я уверен, что он – сказал мне об этих деньгах именно для того, чтоб я исполнил его желание. Я должен слушаться воли отца, что касается его имущества.

Даже мистрис Глег не могла не одобрить слов Тома: она чувствовала, что в нем кипела кровь Додсонов, хотя она была уверена, что если б отец его был Додсон, то никогда не привелось бы потерять добровольно такую сумму денег. Магги едва ли удержалась бы, чтоб не кинуться Тому на шею, если б тетка Мосс не помешала ей. Мистрис Мосс сама встала и, взяв Тома за руку, проговорила почти задыхаясь:

– Если есть Бог на небесах, то вы не будете от этого беднее. Впрочем, если отец ваш нуждается в этих деньгах, то, поверь, мы заплатим их. Нам все равно, есть ли обеспечение или нет. Мы поступим с другими так, как другие с нами поступили. Дети наши ничего не имеют, но зато отец и мать у них честные люди.

– Но, – сказал мистер Глег, обдумав слова Тома: – мы этим не нанесем никакого вреда кредиторам, если Теливер и будет объявлен несостоятельным. Я только что об этом думал. Я бывал и сам кредитором и видал так их надувают. Если Теливер решился не брать денег от сестры прежде, чем начался процесс, то это то же самое, что уничтожить вексель: значит, он решился только быть победнее, вот и все. Да, много надо вещей обдумать, молодой человек, прибавил мистер Глег, взглянув на Тома: – когда дело идет о деньгах; а то, пожалуй, у одного отнимешь обед, чтоб другому было чем позавтракать. Вы этого, верно, молодежь, не пони маете?

– Нет, я хорошо пони маю, решительно – сказал Том. – Я пони маю, что если я должен деньги одному человеку, то не имею права давать их другому; но если мой отец решился подарить деньги тетке, прежде чем он задолжал другим, то он был в праве это сделать.

– Отлично, молодой человек! Я никогда не думал, что вы будете так умны, чистосердечно – сказал Глег. – Но, может быть, Теливер уже и уничтожил вексель. Придемте посмотрим, не найдем ли его в шкатулке.

– Шкатулка у отца в комнате. Пойдемте туда, тетя Грити, шепнула ей Магги.

ГЛАВА IV

Потухающий луч

Мистер Теливер, не говоря уже о судорожных обмороках, которые повторялись с ним довольно часто после падение с лошади, находился постоянно в каком-то апатическом состоянии и не замечал даже, когда входили к нему в комнату или уходили из нее. В это утро он лежал так спокойно с закрытыми глазами, что Магги, глядя на него, шепнула своей тетке Мосс, что, по всей вероятности, отец не обратит на них внимание.

Они осторожно вошли в комнату; мистрис Мосс уселась в изголовье больного, Магги поместилась, по-прежнему, на кровать, взяла отца за руку: но он, казалось, этого не почувствовал.

За ними вошли, осторожно переступая, мистер Глег и Том и стали прибирать ключ к дубовой шкатулке из целой связки ключей, которую Том взял с отцовского бюро. Они отперли шкатулку, стоявшую в ногах у постели больного и опустили крышку на железную подставку без большего шума…

– Тут жестяной ящик, шепнул мистер Глег: – он, вероятно, в него положил расписки. Вынь его, Том; а я взгляну на эти документы: это документы, относящиеся, вероятно, к дому и к мельнице. Посмотри, что там еще внизу, под ними.

Мистер Глег вынул все бумаги и, по счастью, успел отодвинуться, когда железная подпорка скользнула и тяжелая дубовая крышка упала со страшным треском, который раздался по всему дому.

Вероятно, в этом треске было что-то особенно-потрясающее весь организм умиравшего старика, ибо он мгновенно опомнился, и разбитые параличом члены его на время ожили. Шкатулка эта принадлежала отцу его и деду, и открывалась только в торжественных случаях. Самый обыкновенный звук, скрип двери, или стук затворенного окошка, если он тесно связан с какими-нибудь воспоминаниями, звучит знакомым голосом, голосом, который будит и поражает глубоко-затаенные фибры нашего сердца. В ту минуту, когда все взоры обратились на него, он уже сидел и пристально глядел на шкатулку, на бумаги, которые мистер Глег держал в руках, и на Тома, державшего жестяной ящик. Взор его был чист и ясен и выражал совершенное сознание.

– Что вы хотите делать с этими документами? проговорил он, резким вопросительным тоном, обычным ему в минуты раздражительности. – Подойди сюда, Том. Чего тебе нужно в моей шкатулке?

Том повиновался, несмотря на свой испуг: это было в первый раз, что отец его узнал. Но вместо того, чтоб продолжать, отец его смотрел с возраставшим подозрением на мистера Глега и на документы.

– Что случилось? – сказал он, отрывисто. – Кто вас просил распоряжаться моими бумагами? Разве Уоким все уже забирает?… Что ж вы мне не говорите, что вы тут делаете? прибавил он нетерпеливо.

Мистер Глег подвинулся к постели, собираясь отвечать.

– Нет, нет, друг Теливер, – отвечал мистер Глег ласковым голосом: – никто еще и не думает ничего забирать. Мы только пришли посмотреть, что находится в шкатулке. Вы были больны немножко – вы сами это знаете, а мы должны были присмотреть за порядком. Но надо надеяться, вы скоро поправитесь и будете сами в состоянии заняться делами.

Мистер Теливер в размышлении смотрел на Тома, на мистера Глега и на Магги; потом вдруг, будто догадавшись, что кто-то сидит у него в изголовье, быстро повернул голову и увидел сестру.

– Э, Гритти! – сказал он полугрустным, полуласковым голосом. – Как это ты здесь? Как ты могла детей оставить одних?

– О, братец! – неосторожно вскричала добрая мистрис Мосс. – Как я рада теперь, что пришла на тебя посмотреть. Я думала, что ты нас никогда больше не узнаешь?

– Что! разве со мной был удар? – спросил мистер Теливер, с беспокойством смотря на мистера Глега.

– Вы упали с лошади… маленькое потрясение – вот и все, я думаю, – сказал мистер Глег: – но вы скоро оправитесь, надо надеяться.

Мистер Теливер опустил глаза и помолчал несколько минут. Голова его снова начала кружиться, мысли мешаться. Он посмотрел на Магги и произнес гораздо слабейшим уже голосом:

– Так письмо у тебя, дочь моя?

– Да батюшка, – отвечала она, целуя его от всей души.

Ей казалась, что отец, столь близкий к смерти, был снова ей возвращен, и она старалась выразить всю любовь свою в этом нежном поцелуе.

– Где твоя мать? – спросил он с озабоченным видом, оставаясь бессознательно-равнодушным к ласкам дочери.

– Она внизу с моими тетками, батюшка. Позвать ее?

– Да, да, бедная Бесси! – и его глаза поднялись на Тома, когда Магги вышла из комнаты.

– Они обе у тебя на руках останутся, если я умру – помни это, Том. – Тебе трудно, трудно будет, очень трудно, но ты должен постараться и всем заплатить. И помни: у меня в деле пятьдесят фунтов Луки, он мне их дал, как-то без расписки; у него нет никакого доказательства на них. Ты должен первому ему заплатить.

Дядя Глег невольно кивнул головой и стал еще внимательнее прислушиваться, но Том – отвечал твердым голосом:

– Хорошо, батюшка. А нет ли у вас векселя дяди Мосса на триста фунтов? Мы за этим-то и приходили. Что вы желаете, чтоб по нем было сделано, батюшка?

– А! я очень рад, что ты вспомнил о нем, мой милый, – сказал мистер Теливер: – я никогда много не считал на эти деньги, ради бедной вашей тетушки. Ты не думай о них, если они не в состоянии заплатить, Бог с ними! Расписка там, в ящике! А до тебя, Гритти, я всегда был добр, – сказал мистрис Теливер, обращаясь к сестре: – ты меня только одним огорчила, сестра, что вышла за этого Мосса.

В эту минуту возвратилась Магги в сопровождении матери, которая была весьма встревожена переменой, происшедшей в ее муже.

– Ну, Бесси, – сказал он, когда она его поцеловала: – ты должна мне простить, что я тебя довел до такого положение, ты этого никогда не ожидала. Но это не моя вина, это вина закона, прибавил он злобно, – Это вина мошенников! Том, слушай меня: если придет случай, отомсти Уокиму за меня. Если ты этого не сделаешь – ты негодный сын. Ты бы мог пришибить его, как собаку, но тогда закон на его стороне; впрочем, закон только и писан про мошенников!..

Мистер Теливер начинал горячиться и лицо его сильно разгорелось. Мистер Глег хотел сказать что-то успокоительное, но был прерван опять мистером Теливером, который продолжал говорить с женой:

– Они опишут все, чтоб заплатить долги, Бесси, – говорил он: – но все-таки оставят тебе мебель; ну, и сестры твои что-нибудь для тебя сделают… ну, и Том подрастает… хотя я не знаю, что из него будет… Я делал что мог… я даль ему воспитание… ну, а девочка выйдет замуж… грустная история…

Силы, возбужденные мгновенным, сильным ощущением, заметно начинали ослабевать, и бедный старик с последними словами опустился и снова впал в бесчувственное состояние. Хотя это было только повторение прежних припадков, однако все присутствовавшие были сильно поражены столь быстрым переходом от жизни к состоянию бесчувственному, тем более, что во всех словах страдальца видно было, что он предвидел смерть и предчувствовал ее. Но бедному Теливеру не суждено было разом покончить свое существование, одним скачком перейти в другую жизнь: он должен был исчезать понемногу, как тень при появлении мрака.

Послали за мистером Тернбулем. Когда он узнал о случившемся, то объявил, что это мгновенно-совершившееся выздоровление было надежным признаком, что повреждение не было общее и не могло, следовательно, мешать совершенному выздоровлению. Между отрывистыми воспоминаниями прошедшего, разбитый параличом бедняк позабыл совершенно о закладной; луч памяти озарил только более выдавшиеся обстоятельства, и он снова впал в бессознательное положение, не узнав половины своего несчастья.

Том помнил только две вещи, что вексель его дяди Мосса должен быть уничтожен, и Луке деньги выплачены, если не иным образом, то его и маггиными деньгами, лежавшими в сохранном банке. Были вещи, как вы видите, к которым Том имел гораздо более способностей, нежели к прелестям классических конструкций, или к различным математическим выводам.

ГЛАВА V

Том старается вскрыть устрицу

На другой день в десять часов Том отправился в Сент-Оггс, чтоб повидаться с дядей своим Дином, который, по словам тетки, должен был быть уже с вечера дома. Он намеревался просить у него совета на счет дел отца, и какой-нибудь работы для себя самого. Дядя Дин вел большие дела, и светлый ум его не походил на мелочной расчет дяди Глега. Он вел дела на широкую ногу, и это вполне согласовалось с идеями и самолюбием Тома.

Туманное, сырое, холодное утро грозило дождем на весь день. В такую погоду и счастливые ищут развлечение в надеждах на будущее. А Том был очень несчастлив: он чувствовал унижение, предвидел тяжелые труды в будущем, со всею щекотливостью гордой натуры. Несмотря на уважение и любовь, которую он питал к отцу, он в тайне негодовал на него, и несчастье, постигшее семейство, казалось ему, следствием неправого дела. Рассматривая дело законным образом, отец его был кругом виноват, и дяди и тетки его были совсем вправе это говорить.

В этом случае ясно обрисовывался характер брата и сестры. Том пони мал, что тетки его могли бы принять более живое участие в несчастье его матери, но он не разделял злобного негодование, которым Магги платила за их равнодушие. Том никогда не ожидал от других того, чего он не имел полного права требовать.

С какой стати отдавать деньги таким людям, которые не умели сберечь свои собственные? Том видел некоторую справедливость в этой строгости, тем более, что он был тверд в своих убеждениях и был уверен, что никогда не заслужит подобных упреков. Ему было тяжело видеть себя в таком дурном положении по неосторожности отца; но он не жаловался, не роптал и не обвинял людей в том, что ему выпал жребий труднее, нежели другому. Он ничего не просил, кроме работы и приличной за нее платы. Сырой декабрьский туман обхватывал со всех сторон бедного Тома, с его надеждами на будущее, и казался одной малой частью его домашних неприятностей. В шестнадцать лет, при самом практическом направлении ума, не ускользнешь от обольстительной иллюзии тщеславия, и Том, рисуя свою будущность, основывался только на своей смелости и уверенности в самом себе. Он слышал, что мистрис Глег и мистрис Дин были во время оно очень бедны. Он не хотел копить понемногу деньги и нажить маленькое состояние, как дядя, его Глег, но желал следовать примеру дяди Дина: получить место в каком-нибудь большом торговом доме и живо выйти в люди. Он почти не видался с дядей Дином в последние три года: оба семейства шли различными дорогами; но по этой самой причине Том более на него надеялся. Дядя Глег, по его мнению, был неспособен на большие и смелые предприятия, но что касалось дяди Дина, то он был высокого мнение о его умственных способностях и средствах, который они имел всегда под рукой. Том давно слышал от отца, как его дядя Дин сделался необходимым человеком у Геста и комп., и как компания с радостью предложила ему долю в своем деле: вот на что метил Том, вот на что он решился. Мысль о бедности и унижении не давала ему покоя; он не мог ее переносить. Он хотел работать для матери и сестры и заставить всякого удивляться его твердому характеру. В воображении своем подстрекаемый необходимостью и ненасытным желанием, он не считал годы, а годы составлены из длинных и скучных дней, часов и минут.

Размышляя таким образом, он перешел каменный мост через Флос и входил уже в Сент-Оггс. «Со временем (думал он) я куплю отцовскую мельницу, и когда разбогатею, опять поселюсь здесь, переделаю и обновлю дом и заживу в нем гораздо лучше, нежели на каком-нибудь новом месте; буду держать собак, лошадей сколько вздумается…»

Он шел вдоль улицы твердым и скорым шагом, как вдруг мечтание его были прерваны встретившимся и незамеченным им человеком, который грубым и фамильярным голосом – спросил у него:

– Ну, что, братец Том, как здоровье твоего отца сегодня утром?

Это был оггский мещанин, один из постоянных покупателей его отца.

Том в ту минуту был не в духе разговаривать, однако же он – отвечал учтиво:

– Он все еще очень нездоров, благодарю вас.

– Да, грустный случай для тебя, молодой человек, не правда ли? дело-то решено против него, – сказал мещанин, желая сказать, что-нибудь ласковое и утешительное.

Том покраснел и пошел дальше. Ему казался ударом кулака всякий, даже самый учтивый и деликатный намек на его положение.

– Это Теливера сын, – сказал мещанин стоявшему у соседней двери лавочнику, указывая на Тома.

– А! – сказал лавочник: – я, кажется, узнал бы его по его чертам. Они весь в мать: она была Додсон. Он собой молодец. Чему он учился?

– О, ворочать нос от покупателей своего отца, и франтить, ничему другому, я полагаю.

Том очнулся от своих воздушных замков в будущем и быстро перешел к грустной и унизительной действительности настоящего; он прибавил шагу по направлению конторы Гест и Кo, где он надеялся увидеть дядю Дина. Но этот день мистер Дин проводил всегда в банке, и приказчик – сказал ему с некоторым презрением к его незнанию: «Мистера Дина нельзя видеть в Рикер-Стрите по вторникам поутру».

В банке Том, как только о нем доложили, был введен в комнату, где дядя его занимался. Мистер Дин поверял счеты; но когда Том вошел, он взглянул на него и, протягивая ему руку, сказал: – Ну, что, Том, что, дома нет ничего нового, я надеюсь? Каков отец?

– Все так же, благодарю вас, дядюшка, – отвечал Том, смешавшись немного. – Но я бы желал с вами поговорить, когда вам будет свободно.

– Садись, садись, сказал! мистер Дин, углубляясь в свои счеты, от которых, вместе с помогавшим ему конторщиком, он не свел глаз на добрые полчаса, так что бедный Том уже начинал думать, что ему придется просидеть таким образом до закрытия банка. Казалось, шансов было весьма мало, чтоб эти прилежные деловые люди окончили свою тихую монотонную работу. «Не даст ли ему дядя место в банке? Это бы была весьмаскучная и прозаическая работа, думал он, век свой писать под мерные удары часового маятника». Он бы предпочел другой способ обогащение. Наконец произошла перемена в работе его дяди: он взял перо и написал что-то, расчеркнувшись под конец.

– Вы теперь отправитесь в Тори, мистер Спенс, не угодно ли вам? – сказал мистер Дин, и удары маятника вдруг показались Тому менее слышны и ясны.

– Ну, Том, – сказал мистер Дин, когда они остались одни, повертываясь немного в кресле и вынимая табакерку: – что тебе нужно, мой друг? что тебе нужно?

Мистер Дин, который слышал уже от жены о том, что случилось накануне, подумал, что Том пришел просить у него помощи, чтоб отклонить распродажу.

– Надеюсь, вы извините, что я вас беспокою, дядюшка, – сказал Том, краснее, говоря тоном, хотя немного дрожащим, однако с некоторою гордою независимостью. – Но я думал, что вы лучше всех можете мне посоветовать, что предпринять.

– А? – сказал мистер Дин, выдерживая щепотку табаку и глядя на Тома с возраставшим вниманием: – послушаем.

– Я бы желал иметь место, дядюшка, чтоб вырабатывать деньги, – сказал Том, который шел прямо к делу и никогда не избирал окольных путей.

– Место? повторил мистер Дин и поднес щепотку табаку с одинаковой верностью к обеим ноздрям. Томя, подумал, что нюхать табак самая – раздражительная привычка.

– Что ж, посмотрим. Сколько тебе лет? – сказал мистер Дин, опускаясь на спинку кресла.

– Шестнадцать… то есть мне семнадцатый идет, – сказал Том, надеясь, что дядя заметит его бороду.

– Постой!.. твой отец, если я не ошибаюсь, хотел из тебя сделать инженера, я думаю?

– Да; но я думаю, там я нескоро выработаю денег – как вы думаете?

– Это правда; но в шестнадцать лет нигде много денег не заработаешь, мой друг. Впрочем, ты довольно долго был в школе: я полагаю, ты довольно знаешь счетную часть – а? Умеешь ты книги вести?

– Нет, – отвечал Том, слегка запинаясь. – Я не имел никакой практики. Но мистер Стеллинг говорит, что у меня почерк недурен. Вот мое писанье, прибавил Том, положив на стол копию с листа, который он составил накануне.

– А! это хорошо, очень недурно. Но, видишь ли, с красивейшим почерком в мире ты не достанешь лучшего места, как простого переписчика, если ты ничего не смыслишь, как вести книги или поверять счеты. А места переписчиков – места дешевые, немного приносят. Но, однако, чему же ты учился в школе?

Мистер Дин никогда не занимался различными методами воспитание и не имел, потому, верного понятия о том, что преподается в дорогих школах.

– Мы учились по латыни, – отвечал Том, останавливаясь на каждом слове, как будто перебирая учебные книги на школьном пюпитре в помощь памяти: – много учились латыни, а последний год я писал сочинение: одну неделю по-латыни, а другую по-английски, и греческую и римскую историю, и Эвклида, и алгебру я начал, но я ее потом не продолжал, и потом мы имели один день в неделю арифметику; потом я брал уроки рисование, а там были еще другие книги, которые мы или читали или учили из них английские стихотворение наизусть, и Горэ-Поулинэ (Horae, Paulinae), и Блера риторики последнюю половину.

Мистер Дин хлопнул по своей табакерке и скривил рот: он находился в таком положении, в каком находятся иногда люди, весьма достойные, прочитав новый тариф и найдя в нем множество товаров привозимых, о которых они понятия не имели. Но вместе с тем, как осторожный и деловой человек, он и не думал резко отозваться о сыром произведении, которое им было не испробовано. Впрочем, он был почти убежден, что если б из этого можно было извлечь какую-либо пользу, то вряд ли бы такой изворотливый и сметливый человек, как он, упустил это из виду. О латинском языке он имел свое мнение и думал, что, в случае новой войны, так как люди уже перестали носить пудру, недурно было бы наложить и на латынь пошлину, как излишнюю роскошь высшего сословия, не приносящую никакой выгоды, ни пользы.

Чувства же, которые он питал к Horae Paulinae, были гораздо менее нейтральны. Вообще, весь этот перечень познаний дал ему какое-то отвращение к бедному Тому.

– Ну, сказал, он, наконец, довольно саркастическим голосом: ты употребил три года на изучение всех этих премудростей: ты – должно быть, силен в них. Отчего бы тебе не избрать такую должность, в которой ты мог бы их применить к делу?

Том покраснел и разразился новым красноречием.

– Нет, дяденька, я нисколько не желаю такого рода занятий. Я не терплю латынь и все эти вещи. Я право не знаю, на что они мне могут быть полезны, разве пойти в какую-нибудь школу учителем. Впрочем, я бы лучше согласился быть носильщиком, нежели учителем в школе. Я не хочу идти по этой дороге. Я бы желал достать место в какой-нибудь компании, где бы я мог подвигаться вперед – дельную должность, где бы я мог заниматься делом, получать за это хорошую плату и тем поддерживать мать и сестру.

– А, молодой человек! – отвечал мистер Дин с тою поспешностью ограничить надежды молодости, которую положительные и счастливые люди лет пятидесяти считают своею обязанностью: – скоро сказка сказывается, а дело не так скоро делается.

– Да разве вы не таким же самым образом вышли в люди, дядюшка? – сказал Том, раздраженный тем, что мистер Дин не хотел понять его взгляда на вещи. – Я хочу сказать, разве вы поднялись мало-помалу с одного места на другое, по милости ваших способностей и хорошего поведение?

– Э-хе, сударь! – сказал мистер Дин, подымаясь немного на кресле и с готовностью обращаясь к прошедшему, к своей собственной карьере: – Да; но я тебе скажу, как я себе сделал дорогу. Если сесть на палочку верхом да ждать, что она превратится в лошадь, потому что долго на ней сидишь, так недалеко, брат, уедешь. Я ухо держал востро, сударь, и немного заботился о том, под-силу ли мне работа; я выгоду своих начальников сделал своею собственною. Вглянувшись поближе в то, что делалось на мельнице, я скоро нашел, что там истрачивалось в год лишних пятьсот фунт, которые можно было очень легко сократить. Да, сударь, мне пришлось начать учиться с задов, как какому-нибудь нищему мальчишке; но я скоро увидел, что, не зная вести счеты, далеко не уйдешь, и я стал учиться бухгалтерии в часы свободные от работы. Взгляни сюда: Мистер Дин раскрыл счетную книгу и указал на одну страницу.

– Хороший почерк, и я могу решать самые сложные задачи в голове, и все это я приобрел своими стараниями на свои трудовые деньги, нередко лишая себя обеда или ужина. Я изучал все, до чего ни касались наши дела; я отовсюду черпал сведение, все взвешивал и обдумывал. Что ж, я не механик, я никогда и не думал быть механиком, но я придумал одну или две вещи, которые и механикам не приходили в голову, и они принесли нам хорошую прибыль. Не было ни одного товара, сгружаемого или нагружаемого на нашем буяне, которого бы качества не были мне знакомы. Если я получал места, сэр, так это потому, что я умел быть полезным. Чтобы проскользнуть в кольцо, надобно свернуться в мяч – вот в чем дело.

Мистер Дин снова щелкнул табакеркой. Он совершенно увлекся своим рассказом, и забыл, какое отношение рассказ этот имел к слушателю.

– Вот именно, – сказал Том: – то, что я желал бы делать. Разве я, дядюшка, не в состоянии пойти по вашим следам?

– По моим следам? – сказал мистер Дин, окинув взглядом Тома: – вот поди тут! говори с этаким молодцом! Ведь, это зависит от того, каков ты сам и какое ты получил направление. Но вот что я тебе скажу. Твой бедный отец сделал огромную ошибку, дав тебе хорошее образование. Это было не мое дело, и я не вмешивался, но теперь вышло, как я предвидел. Ты получил образование, которое годно такому только человеку, каков, например, наш мистер Стивен Гест, который век свой не будет знать другого дела, как разве подписывать векселя; ему, пожалуй, все равно, чем набить голову, хоть бы даже латынью.

– Но, дядюшка, убедительно – заметил Том: – я не вижу, почему латынь помешает мне заняться другим делом. Я скоро ее и совсем забуду, она меня ни мало не занимает. Я должен был приготовлять уроки в школе; но я всегда был того мнение, что они мне не пригодятся в жизни – я и не обращал на них внимание.

– Ге-ге! это все очень хорошо, – сказал мистер Дин: – однако оно ни мало не изменяет того, что я хотел сказать. Ты действительно скоро можешь забыть твою латынь и другую чепуху, только тогда ты останешься ни при чем. К тому же, эти занятия сделали из тебя белоручку и отучили тебя от грубой работы. И что ж ты знаешь? Начиная с самого простого, ты ничего не смыслишь в бухгалтерии; и любой лавочник, я думаю, считает лучше тебя. Тебе придется начать с самой нижней ступеньки, если ты хочешь подняться в жизни. Какой будет толк забывать то, чему тебя выучили, если ты не выучишься чему-нибудь новому?

Том закусил губу; он чувствовал, что слезы готовы были брызнуть из глаз; но он скорее согласился умереть на месте, чем обнаружить свою слабость.

– Ты хочешь, чтоб я тебе помог найти занятие, – продолжал мистер Дин: – что ж, я не вижу в этом ничего дурного. Я рад тебе помочь. Только вы, молодежь, думаете нынче с самого начала зажить хорошо, да мало работать; вы и не знаете, что надобно долго побегать пешком, прежде чем добиться возможности ездить верхом. Ты никогда не должен забывать своего положение. Что ты? шестнадцатилетний молодец без всяких сведений и ни к чему не приученный. Много найдется вашего брата: вас, что камешков на морском берегу, ни на что негодных. Правда, тебя можно бы отдать куда-нибудь в ученье – к химику какому-нибудь или москательщику: там и латынь твоя, может быть, пригодилась бы…

Том хотел что-то сказать, но мистер Дин махнул рукою и продолжал:

– Постой, постой! дай мне договорить. Ты не хочешь идти в ученье: я знаю… я знаю, вам как бы, этак, поскорей… ты также не захочешь и стоять за прилавком. Но, послушай, если ты попадешь писцом куда-нибудь на контору, тебе придется корпеть там целый Божий день над чернилами и бумагой; там многого не приобретешь и, поверь, ни на волос, не станешь умнее. Свет не состоит из бумаги, пера и чернил; а если ты хочешь сделать себе дорогу в свете, ты должен прежде знать, из чего он состоит. Самое лучше место для тебя было бы где-нибудь на буяне или при каком-нибудь складочном магазине: там бы ты познакомился с настоящим делом, но только тебе бы пришлось там терпеть подчас и холод и мокроту, тебе бы пришлось толкаться со всяким народом, а ты, кажется, слишком изнеженный джентльмен, чтоб согласиться на это.

Мистер Дин остановился и пристально взглянул на Тома, который не без краткой внутренней борьбы отвечал:

– Я согласен на все, что может мне быть полезно впоследствии, сэр, и в этом случае я готов сносить всякие неудобства и неприятности.

– Вот молодец! если только ты будешь в состоянии это исполнить. Но только помни, что дело не в том, чтоб ухватиться за веревку: надобно продолжать ее тянуть. В том и ошибка всех молокососов: вы думаете, что то место и хорошо, где можно ходить в чистом платье и казаться джентльменом. Нет, не так я начинал. Когда мне было шестнадцать лет, моя куртка отзывалась смолою и я не стыдился возиться с сырами. Потому-то я и могу теперь носить тонкое сукно и сидеть за одним столом с глазами первых фирм в Сент-Оггсе.

Дядя Дин щелкнул табакеркой и потянулся.

– Не имеете ли вы, дядюшка, в виду какого-нибудь места, на которое я был бы годен? Я бы желал тотчас же приняться за дело, несколько дрожащим голосом – сказал Том.

– Постой, постой! нам не надобно спешить. Ты не должен забывать, что если я тебя помещу на место, которое ты еще слишком молод занимать потому только, что ты мой племянник, то вся ответственность будет лежать на мне. А другой причины, как та, что ты мой племянник, я не вижу, потому что еще остается увидеть, годен ли ты на что-нибудь.

– Я надеюсь, дядюшка, что никогда не осрамлю вас, – сказал Том, оскорбленный, как и всякий мальчик, когда ему намекают, что нет основания полагаться на него. – Я слишком дорожу своею собственною доброй славою.

– И хорошо делаешь, Том; так всегда должно поступать, и я никогда не откажу в помощи человеку, который так стоит за себя. Здесь есть один молодой человек двадцати-двух лет, за которым я теперь постоянно слежу. Я готов все на свете сделать для него: в нем есть толк – первостатейный счетчик, духом рассчитает вам кубическое содержание чего бы там ни было, и на днях еще открыл мне новый рынок для сбыта шведской коры; он необыкновенно сведущ в мануфактурах, этот молодой человек.

– Я бы всего лучше принялся изучать бухгалтерию – не так ли, дядюшка? – сказал Том, желая выразить свою готовность приняться за дело.

– Да, да, она не может не пригодиться. Но… Ах, Спенсер, вы уже возвратились. Ну, Том, мне кажется, теперь нам нечего более говорить; а мне надобно опять заняться. Прощай, кланяйся матушке.

Том не имел духу спросить еще что-нибудь у дяди, особенно в присутствии Спенсера. Итак, он снова очутился на сыром и холодном воздухе. Ему еще надобно было зайти к дяде Глегу насчет денег, лежавших в банке, и покуда он успел все сделать, туман так сгустился, что за несколько шагов ничего не было видно. Он шел погруженный в свои мысли по береговой улице, и чуть не наткнулся на какую-то вывеску, торчавшую перед одной лавкой; взглянув на нее, Том прочел: «Дорнкотская Мельница» – это был лист предметов, назначенных для распродажи на следующей неделе; этого было достаточно, чтоб побудить его поскорее удалиться из города.

Возвращаясь домой, бедный Том уже не мечтал о далеком будущем; он чувствовал только, что настоящее было очень дурно. Ему казалось очень оскорбительным недоверие к нему дяди. Сам же Том был уверен в себе, как в дневном свете. По-видимому, он, Том Теливер, должен играть в свете самую незначительную роль, и теперь в первый раз в жизни он увидел, что действительно мало знает и на малое способен. Кто этот достойный зависти молодой человек, умеющий духом исчислить кубическое содержание вещей и дающий советы насчет шведской коры? и что это за шведская кора? Том привык довольствоваться своими знаниями; но теперь ему стало досадно, что кто-нибудь знает более его. Вероятно, есть бездна вещей в связи с этой шведской корой, и если б он знал их только, то, без сомнения, подвинулся бы вперед.

Часа два назад, когда он шел в Сент-Оггс, далекое будущее казалось Тому чем-то вроде привлекательного песчаного прибрежья, до которого можно достигнуть, пройдя чрез гряду гладеньких, кругленьких камешков, прибитых морскою волною. Тогда он стоял еще на зеленом лугу; теперь же острые камни резали ему ноги; узкая гряда раскинулась в ширину на огромное пространство, а песчаное прибрежье виднелось вдали узкою полосою.

– Что ж дядюшка Дин сказал тебе? – сказала Магги, взяв под руку Тома, гревшегося в кухне у очага. – Обещал он тебе место?

– Нет, он ничего не обещал. Он, кажется, думает, что я не могу получить очень хорошего места: Я слишком молод.

– Но он говорил с тобой ласково?

– Ласково? Гм! Что ж в этом толку? Я, право, не побеспокоился бы об этом, лишь бы только достать место. Но, право, тоска берет. Я все это время провел в школе, учил латынь и прочее без всякой пользы. А теперь дядя говорит, что я должен заняться бухгалтерией, и выучиться бойко считать. Он, кажется, полагает, что я ни на что неспособен.

Горькая улыбка появилась у него на устах.

– Ах, какая жалость, что у нас нет Домини-Самсона! – сказала Магги, которая не могла удержаться от шутки, несмотря на грустное свое положение: – он бы выучил меня вести книги с двойным приходом и по итальянской методе, как он выучил Люси Бертрам (Домини Самсон и Люси Бертрам действующие лица Гай-Манеринга, романа Вальтера-Скотта.), а я бы тогда могла передать тебе.

– Ты бы меня выучила! Да, как бы не так. Уж ты всегда что-нибудь такое скажешь, – сказал Том.

– Милый Том! ведь я только шутила, – сказала Магги, кладя голову ему на плечо.

– Все равно, Магги, – сказал он, придавая своему лицу то выражение, которое он обыкновенно принимал, когда желал казаться строгим. – Ты всюду вмешиваешься и хочешь быть выше меня и выше всех. Я уже не раз хотел тебе это заметить. Тебе вовсе не шло так говорить с дядями и тетками; предоставь уж мне попечение о матушке и о тебе и не суйся сама вперед. Ты думаешь, что ты все знаешь лучше всех, а выходит, что всегда ошибаешься. Поверь, я могу судить получше тебя.

Бедный Том! он сам еще недавно должен был выслушивать длинное наставление, почувствовать свою слабость. Его самонадеянная природа требовала излить на какой-нибудь посторонний предмет накипевшую в нем желчь, и теперь представлялся удобный случай показать свое превосходство. Яркий румянец выступил на лице Магги, губы ее дрожали от внутренней борьбы гнева и любви, и еще какого-то неясного чувства уважение и удивление к Тому. Она не тотчас – отвечала; очень сердитые слова вертелись у нее на губах, но она удержалась и наконец – сказала:

– Ты, кажется, думаешь, Том, что я очень высокомерна, что я много о себе думаю, когда это мне и в голову не приходит. Я и не думаю ставить себя выше тебя. Я знаю, что ты вел себя гораздо лучше вчера. Но только ты всегда так грубо со мною обходишься.

При этих последних словах ее негодование снова начало возрастать.

– Нет, я вовсе не груб, строго и решительно – сказал Том. – Я всегда ласков с тобою, и всегда буду ласков и буду беречь тебя. Только ты должна слушаться меня.

В эту минуту вошла их мать, и Магги бросилась вон из комнаты наверх, чтоб скрыть слезы, которые готовы были хлынуть у нее из глаз. То были горькие слезы. Все на свете, казалось, были так грубы и неласковы в обращении с нею. Не было ни любви, ни снисходительности. В книжках она привыкла читать о людях, которые были нежны и приятны в обращении, о людях, которые считали удовольствием делать приятное другим и которые не осуждали тех, кого любили, желая тем именно выразить свою любовь. Но Магги чувствовала, что вне кипящего мира, в жизни действительной, не было такого счастья. Ей казалось, что люди обходятся всего лучше с теми, кого они не любят и с кем не имеют дела. А если в жизни нет любви, что ж в ней оставалось для Магги? Только бедность и мелочная печаль ее матери, да, может быть, еще раздирающая сердце беспомощность отца. Никогда отчаяние не бывает так полно, как в годы юности, хотя оно и кажется нам смешным.

Магги, в ее коричневом платьице, с заплаканными глазами и заброшенными назад кудрями, Магги, сидевшая у изголовья своего отца и грустно смотревшая на стены отцовской спальни, составлявшей весь ее мир, была создание полное пылких и страстных стремлений ко всему прекрасному и доброму.

Не удивительно, что, при таком разладе внутреннего и внешнего мира, происходят болезненные столкновения.

ГЛАВА VI

Имеющая целью опровергнуть народный предрассудок, что не следует дарить ножа

В это темное декабрьское время продажа домашней утвари продолжалась до половины другого дня. Г. Теливер, который, в минуты сознание начинал было уже выказывать некоторую раздражительность, часто, впоследствии, переходившую в летаргическую неподвижность и нечувствительность, лежал в этом среднем между жизнью и смертью состоянии во все продолжение тех тяжелых часов, когда шум распродажи внятно доходил до его комнаты. Г. Тернбуль решил, что менее опасно оставить его там, где он был, нежели перевести в хижину Луки, как то предлагал добрый Лука, полагая, что нехорошо будет, если его господина разбудят шумом аукциона; жена же и дети просидели в тишине в той же комнате над длинною, вытянутою фигурою на кровати, боясь заметить на этом бледном лице отголосок тех звуков, которые столь упорно и томительно поражали их собственный слух. Но наконец, это время горькой действительности и напряженного ожидания миновало. Резкие звуки голоса, почти столь же металлические, как и следовавшие за ними удары молотка, стихли; топот шагов на камне замер. Бледное лицо г-жи Теливер постарело на десять лет в эти последние тридцать часов. Мысли этой бедной женщины были заняты отгадыванием тех ударов молотка, которые соответствовали ее любимым предметам; сердце ее сжималось при мысли, что ее вещи, одна за другой, будут ходить по рукам в трактире «Золотого Льва», как некогда принадлежавшие ей, и, тем не менее, она во все это время должна была сидеть спокойно и ни одним знаком не обнаруживать внутреннего волнение. Подобные ощущение проводят морщины на лицах, дотоле гладких, и увеличивают белые полосы в волосах, которые некогда казались облитыми ярким солнечным светом. Уже в три часа Кассия, эта добродушная, но сварливая горничная, которая смотрела на всех приходивших на аукцион, как на личных врагов своих, и считала, что грязь, нанесенная их ногами, особенно низкого достоинства, начала скрести и чистить с энергией, сильно поддерживаемой беспрерывным ворчаньем вполголоса против народа, который приходил раскупать чужие вещи, и которому ничего не стоит царапать красного дерева столы, за которыми сиживали люди почище их. Она не терла без разбора, так как те, которые должны были придти за своими покупками, снова нанесли бы той же злокачественной грязи; поэтому она занималась только тем, что старалась с помощью чистоты и кое-какой мебели, выкупленной для семейства, придать гостиной – где перед тем сидел судья, «эта свинья, курящая трубку» – сколь возможно, вид скромного комфорта. Здесь, решила Кассия, будут сегодня вечером пить чай госпожа и ее дети. Было между пятью и шестью часами, то есть около того времени, когда обыкновенно пили чай, когда она пришла наверх и – сказала, что кто-то спрашивает мастера Тома. Тот, кто желал его видеть, был в кухне и в первые минуты при несовершенном свете очага и свечки, Том не мог отдать себе даже смутного отчета в знакомстве с широкоплечей и энергической личностью, которая могла быть годами двумя старее его самого и глядела на него большими голубыми глазами, окруженными веснушками, непрерывно дергая за несколько курчавых, рыжих прядей волос, с явным желанием выказать тем свое почтение. Низкая клеенчатая шляпа и блестящий слой грязи на остальной части его костюма показывали, что незнакомец имел дело с лодками; но все это ничего не напоминало Тому.

– Ваш покорнейший слуга, мастер Том, – сказал рыжий незнакомец с улыбкой, которая прорывалась сквозь принятую им личину грусти. – Вы, без сомнения, не узнаете меня, продолжал он, так как Том по-прежнему глядел на него вопросительно: – но я желал бы поговорить с вами наедине, если можно.

– В гостиной есть огонь, мастер Том, – сказала Кассия, не желавшая оставить кухню в самом разгаре жаренья.

– Пойдемте же туда, – сказал Том, в котором мелькнула мысль уж не послан ли этот юноша Гестом и Ко, так как его воображение постоянно было устремлено на этот предмет, и дядюшка Дин мог во всякое время его уведомить, что в компании открылась для него вакансия.

Яркий огонь в гостиной был единственный свет, освещавший небольшое число стульев, бюро, пол, лишенный ковра, и единственный стол… нет, впрочем, не единственный, так как в углу был еще другой столик, на котором лежали Библия и несколько других книг. Этот новый вид опустошение поразил Тома, прежде нежели он подумал взглянуть еще раз на незнакомца, лицо которого теперь тоже было ярко освещено и который бросил полузастенчивый, вопросительный взгляд на Тома, продолжая тем же совершенно незнакомым голосом:

– Как, вы не помните Боба, которому вы дали этот нож, мастер Том?

В то же время он вынул карманный ножик в грубой отделке и, в подтверждение своих слов, отворил широкий клинок его.

– Как! Боб Джэкин? – сказал Том, но без всякого выражение восторга или даже радушия, потому что он несколько стыдился этой ранней дружбы, символом который был карманный нож, и к тому ж, вовсе не был уверен в чистоте побуждений, заставивших Боба напомнить о ней, – Ну да, Боб Джэкин, если имя Джекин необходимо с тех пор, как существует так много Бобов. Помните ли, как вы пошли на охоту за векшами в тот день, как я еще полетел на землю с ветки и порядочно расшиб себе спину; но я все-таки поймал белку, даром что она знатно царапалась. При этом это лезвие ножа сломалось, как вы видите; но я с тех-пор не хотел вставить другого, потому что меня могут надуть и дать мне взамен другой нож, а здесь другого такого клинка не найти; к тому ж, он пришелся мне по руке. Никто никогда еще ничего не давал мне, кроме вас, мастер Том; а что я имею, я приобрел собственной смекалкой; только Билль Фокс подарил мне щенка терьера вместо того, чтоб потопить его, и то мне пришлось долго приставать к нему.

Боб говорил с какой-то резкою и порывистою болтливостью; по окончании же речи, он с любовью обтер нож об рукав.

– Ну, Боб, – сказал Том несколько покровительственным тоном, так как упомянутые воспоминание расположили его быть настолько любезным, сколько того требовало приличие, хотя ни один эпизод знакомства его с Бобом не был ему так памятен, как причина их ссоры при прощанье: могу я что-нибудь для тебя сделать?

– О, нет, мастер Том! – отвечал Боб, закрыв свой нож и спрятав его в карман, где он как будто искал чего-нибудь другого. – Я бы не воротился к вам теперь, когда вы в беде, и хозяин, у которого я гонял воробьев и который высек меня шутя, когда я воровал репу, говорят, уже, бедный, не встанет с постели, не пришел бы я к вам теперь просить другого ножа, за то, что вы мне один пожаловали. Если мне молодец какой глаз подобьет, я не стану ему другой подставлять, прежде чем отплачу ему тем же; и хорошая проделка, кажись, во всяком разе стоит дурной. Теперь я подрос; и когда вы были маленьким мальчиком и я также, я вас любил больше всех других товарищей, даром что вы мной и гнушались и нередко меня колачивали. Вот, Дик Бремби был мне под-силу и я его вдоволь колачивал, да, ведь, наконец и колотить надоест, когда он все-таки глазеет и не видит того, что нужно. Знаю я не одного мальчишку, что вылупя глаза глядит на дерево, а не отличит птичья хвоста от зеленого листа. Что будешь делать с такою дрянью? А у вас глаза на месте, мастер Том: я всегда был уверен, что вы не пропустите ни одного хорька, или крысы, когда я выгонял зверя из кустов, мигом зашибете, бывало.

Боб достал грязный мешок, шитый по канве и, может быть, еще не скоро замолчал бы, если б Магги не вошла в комнату, бросив на него любопытный и удивленный взгляд, вследствие чего он снова стал обдергивать свои рыжие волоса с выражением почтение. Но чрез минуту впечатление, произведенное на Магги переменой, происшедшей в комнате, изгнало из головы ее всякую мысль о присутствии Боба. Глаза ее от него тотчас устремились на то место, где стоял шкаф с книгами; от него ничего более не оставалось, кроме продолговатой полосы обоев, которая не полиняла и тем отличалась от остальной части стены, а под нею небольшой стол с Библиею и несколькими другими книгами.

– О, Том! – воскликнула она, всплеснув руками: – где все книги? Мне, казалось, что дядюшка Глег обещал купить их – не правда ли? и неужели это все, что они нам оставили?

– Я полагаю, – сказал Том, с каким-то отчаянным равнодушием. – Зачем же бы они стали покупать много книг, когда они купили так много мебели.

– О, Том! – сказала Магги, и глаза ее наполнились слезами в то время, как она с поспешностью подошла к столу, чтоб посмотреть, какие книги были выкуплены: – наш милый старый Pilgrim progress, который ты раскрасил твоими маленькими красками, и эта картинка пилигрима в плаще, в котором он так похож на черепаху… О, милый Том! продолжала Магги, почти рыдая, перелистывать книги: – я думала, что мы с этим никогда не расстанемся, пока будем живы и вот все от нас отходит, так что, при конце нашей жизни, ничего уже не останется из того, что было при ее начале!

Магги, отвернувшись от стола, бросилась в кресло и крупные слезы были готовы покатиться по ее щекам, несмотря на присутствие Боба, который следил за ней упорным взглядом умного, но бессловесного животного, в котором инстинкт заменяет сознание.

– Итак, Боб, – сказал Том, который чувствовал, что сожаление о книгах было несвоевременно: – я должен полагать, что ты пришел повидаться со мной, узнав, что мы в беде. Это очень похвально с твоей, стороны.

– Я вам объясню в чем дело, мастер Том, – сказал Боб, раскрывая свой парусинный мешок: – изволите видеть, я служил последние два года то на барке матросом, то кочегаром на заводе Торри. Недели две назад мне знатно посчастливилось – я всегда считал себя счастливым – но подобной удачи не помню. У Торри завод загорелся и я успел затушить пожар, за что хозяин мне дал десять соверенов. Сначала он мне только сказал, что я молодец, да это я и прежде слыхал, а потом он мне дал десять соверенов – это так новость. Вот они все, только одного не хватает. Когда я получил эти деньги, у меня, просто, закипело в голове. Все думал я о том, за какое бы мне ремесло взяться, да никак придумать не мог. Барка-то мне надоела хуже горькой редьки. Задумал я обзавестись хорьками и собаками для ловки крыс, да дело что-то мелкое, неподходящее; потом я захотел быть разносчиком – ведь, разносчики пройдохи и краснобаи – а это по нашей части: я любую бабу проведу; будет, чем и в трактире закусить – то-то жизнь разгульная!

Боб остановился; потом – сказал решительным голосом, будто стараясь забыть эту соблазнительную картину:

– Впрочем, мне все равно. Я разменял один соверен: купил матери гуся, а себе плюшевый жилет и тюленью шапку. Если быть разносчиком, надобно соблюдать чистоту в одежде. Да что хлопотать! по мне хоть трава не расти. Моя башка не репа, да притом, пожалуй, удастся еще какой-нибудь пожар затушить. Прошу вас, мастер Том, принять девять соверенов и начать ими дело, если правда, что хозяин лопнул. Деньги хоть невелики, а могут пригодиться.

Том был так тронут, что забыл свое самолюбие и подозрение.

– Ты добрый малый, Боб! – сказал он, краснее и с легким содроганием голоса, который придал некоторую прелесть его гордости и суровости: – и я тебя не забуду, хотя сегодня вечером и не узнал. Но я не могу взять твои девять соверенов: я бы лишил тебя твоего маленького состояние, а мне бы оно не пригодилось.

– Отчего бы не пригодилось? – сказал Боб, с сожалением. – Деньги мне не нужны, я не бедняк. Мать моя наживает копейку, разбирая пух, и хоть живет на хлебе и на воде, а все не худеет. Я ведь счастливец; а вам с старым хозяином не везет, так зачем бы нам не поделиться счастьем? Я раз подхватил ветчину, которая упала в воду с кормы голландского корабля – вот, как я счастлив! Возьмите, мастер Том, а не то я подумаю, что вы на меня гневаетесь.

Боб подвинул соверены вперед, но прежде, чем Том успел слово сказать, Магги, всплеснула руками и, взглянув с раскаянием на Боба, сказала:

– Жаль, что я не знала, как ты добр, Боб! Ты, кажется, добрейшая душа в мире.

Боб не подозревал дурного мнение о нем, в котором Магги внутренне клялась, но он улыбнулся от удовольствия, услыхав столь лестную похвалу, особенно от молодой девушки, «которой глаза», как он вечером уверял свою мать, «уничтожали его своим взглядом».

– Нет, Боб, я не могу взять денег, – сказал Том: – но не думай, чтоб я тебе за то был менее благодарен. Я хочу поправиться собственными трудами, без чужой помощи. Эти соверены мне немного бы помогли. Том протянул свою белую руку, которую Боб схватил своею грубою, загорелою рукою.

– Я положу соверены в мешок, – сказала Магги, – и ты навестишь нас, Боб, когда обзаведешься своим товаром.

– На деле выходит, будто я принес деньги напоказ, чтоб похвастаться ими, – сказал Боб, с видом неудовольствия, когда Магги отдала ему мешок. – Вы знаете, что я люблю надувать, да только не вас, а крупных мошенников и больших дураков.

– Не шали, Боб, – сказал Том: – не то, смотри, как раз попадешься; еще сошлют, пожалуй.

– Не беспокойтесь, мастер Том, – сказал Боб с веселою, доверчивою улыбкой: – против таких молодцов, как я, закон не писан. Коли б я от времени до времени не проводил дураков, они б в век умней не стали. Однако вы, надеюсь, возьмете хоть один соверен, чтоб купить для себя и для мисс что-нибудь на память от меня, лишь бы нам за ножик поквитаться.

Говоря это, Боб вынул соверен из мешка и, положив его на стол, решительно завязал мешок и запихнул его обратно в карман.

Том отпихнул золото и сказал:

– Нате, право, Боб, я не могу взять этих денег. Спасибо тебе большое за участие.

Магги взяла монету и, протянув руку с нею к Бобу, прибавила более ласково:

– Нет, не теперь, может быть, другой раз. Если когда-нибудь Том или отец будут нуждаться в твоей помощи, они непременно обратятся к тебе – не правда ли, Том? Мы всегда будем на тебя надеться как на друга, который готов помочь нам, чем может – не так ли, Боб?

– Да, мисс, спасибо вам, – сказал Бобе, неохотно взяв деньги: – я бы больше ничего не желал. Прощайте, мисс; желаю вам удачи. Том, благодарствуйте, что дали мне руку, хоть вы и не хотели взять деньги.

Приход Кассии, с очень пасмурным видом, чтоб спросить подать ли им чай, а не то все сухари перегорят, прервал поток словоохотливого Боба и заставил его поспешно раскланяться.

ГЛАВА VII

Стратегия наседки

Дни проходили, и мистер Теливер, по свидетельству докторов, показывал все более и более верные признаки постепенного возвращение к нормальному положению: паралитическое состояние мало-помалу начало исчезать, и рассудок стал медленно и судорожно высвобождаться из-под его влияние, подобно человеку, засыпанному грудою снега, который силится спасти себя, но скользит и усилиями своими снова засыпает сделанное им отверстие. Для тех, которые не отходили от его постели, время ползло бы весьма медленно, если бы они стали измерять его слабой надеждой на его выздоровление; но им приходилось измерять его опасностью, которая быстро приближалась, так что ночи, отделявшие их от нее, казались им слишком короткими. В то время, как мистер Теливер медленно приходил в себя, судьба его приближалась к развязке. Оценщики сделали свое дело, подобно искусному оружейнику, добросовестно-приготовляющему ружье, которое, будучи направлено привычною рукой, причинит смерть не одному человеку. «Призывы к суду», «подачи ко взысканию», «объявление о продаже с публичного торга» составляют, так сказать, судебные гранаты и разрывные снаряды, которые никогда не поражают порознь, а разлетаются по всей окрестности. До такой степени сделалась обыденным явлением ответственность одного человека за вины другого, самые человеческие страдание до того во всех почти случаях распространяются на других, что само правосудие имеет свои невинные жертвы, и мы не можем представить себе такого возмездия, которое бы не возбудило и незаслуженных страданий. В начале второй недели января вышло объявление о продаже фермы, мельницы и земель, принадлежащих мистеру Теливеру, имеющей быть, в обыкновенный в подобных случаях, послеобеденный час в гостинице «Золотого Льва». Сам владетель мельницы, не помнивший ничего случившегося, воображал себя еще в том первом периоде неудачи, когда можно было еще думать о средствах выйти из затруднения; и часто в те часы, когда он приходил в сознание, говорил слабым, прерывавшимся голосом о планах, которые он намерен привести в исполнение по выздоровлении. Жена и дети не теряли всякой надежды на такое окончание дела, которое, по крайней мере, не принудило бы мистера Теливера оставить родное место и начать совершенно новую жизнь. Дядю Дина старались убедить принять участие в этом деле. Он соглашался, что для Геста и комп., было бы выгодно купить дорнкотскую мельницу и продолжать дела, которые шли хорошо и могли быть увеличены покупкой паровой машины. В таком случае Теливер мог бы по-прежнему управлять мельницей. Однако мистер Дин не давал еще никакого положительного ответа; между тем Уокиму, который имел закладную на землю мистера Теливера, могла придти мысль приобрести самому все имение и потом набить на него такую цену, на которую не могла бы согласиться осторожная фирма Геста и комп., не имевшая тех же сантиментальных побуждений в этом деле. Поэтому мистер Дин чувствовал в тот день, когда он приехал на мельницу осмотреть вместе с мистером Глегом книги, что он должен был сказать что-нибудь решительное мистрис Теливер. Она – заметила, что не худо было бы Гесту и комп., вспомнить о том, что отец и дед Теливера владели дорнкотскою мельницею прежде нежели кто-либо помышлял об устройстве маслобойни, принадлежащей этой фирме.

На это он возразил, что едва ли это обстоятельство может послужить к определению их относительной ценности. Что же касается до дяди Глега, то он многого не постигал в этом деле; добрый старик искренно сожалел о семействе Теливеров; но все его деньги были в различных залогах и он не мог рисковать ими, потому что это было бы несправедливо в отношении к остальным его родственникам; и он решил уступить мистеру Теливеру несколько новых фланелевых фуфаек, а мистрис Теливер от времени до времени покупать фунт чаю. При этом он с удовольствием думал, как он повезет ей чай и как она будет рада, когда увидит, что он из лучшего сорта черных чаев.

Однако ж было ясно, что мистер Дин был расположен к семейству Теливеров. Однажды он привез с собой Люси, приехавшую домой на Рождество, и она прижала свою белокурую головку к загорелой щеке Магги, покрывая ее поцелуями и слезами. Эти нежненькие, беленькие девочки нередко поддерживают мягкие и нежные чувства в сердце не одного грубого фермера и, быть может, что, исполненные живейшего участия, расспросы Люси о ее бедных двоюродных братьях и сестрах не мало способствовали к тому, что дядя Дин поспешил приисканием Тому временной должности в магазине и доставлением ему вечерних уроков по бухгалтерской и счетной части.

Это обрадовало бы молодого человека и несколько поддержало бы в нем надежды, если б в то же время его не поразило известие, что отец его совершенный банкрот; по крайней мере, что приходилось просить его кредиторов довольствоваться уменьшенной платой, а это, по понятию Тома, незнакомого с техническим взглядом и, делом, было равносильно банкротству. Про отца его должны были говорить не только то, что он потерял свое состояние, но что он оказался несостоятельным – слово, которое в глазах Тома имело самое невыгодное значение. За удовлетворением всех взысканий оставались еще дружеский вексель мистера Гора, недоимка в банке и еще некоторые другие долги, так что все это вместе было слишком непропорционально к имеющимся средствам, и уплата не могла быть более десяти или двенадцати шиллингов за фунт, как решительно объявил мистер Дин, сжимая губы; и слова его произвели на Тома действие обжога и оставили в его сердце жгучую и постоянную боль. Он сильно нуждался в чем-нибудь, что б могло поддержать в нем бодрость в виду новых неблагоприятных обстоятельств. Он неожиданно из роскошного, устланного коврами кабинета мистера Стеллинга, и от воздушных замков в школе перед выпуском, был перенесен к хлопотам с мешками и кожами и товариществу с грубыми людьми, подле него с шумом и треском скатывающими какие-нибудь огромные тяжести. Первый шаг его в жизни была суровая, пыльная и шумная работа, принуждавшая его обходиться без чая, чтоб оставаться в Сент-Оггсе и взять там вечерний урок у старого безрукого конторщика в комнате, пропитанной запахом дурного табаку. Лицо Тома значительно утрачивало свою свежесть, когда он, приходя домой, снимал шляпу и голодный садился за ужин. Немудрено, что он был не в духе, когда его мать или Магги заговаривали с ним.

Все это время мистрис Теливер обдумывала план, посредством которого она одна могла бы отвратить результат, которого наиболее опасалась, т.-е. не дать возможности Уокиму купить мельницу. Представьте себе всю несообразность почтенной наседки, придумывающей средство воспретить какой-нибудь Ходж свернуть ей шею или послать ее с птенцами на рынок, и вы поймете, как эта наседка в подобном случае будет кудахтать и порхать. Мистрис Теливер, видя, что все идет дурно, начала думать, что она дотоле играла слишком пассивную роль, и что если б она сколько-нибудь занималась делами и от времени до времени отваживалась бы на какие-нибудь решительные действия, то все это повело бы к лучшему для нее и для ее семейства. Никто не подумал пойти переговорить с Уокимом на счет дела о мельнице, а между тем, думала мистрис Теливер, это было бы самое простое средство привести дело к хорошему окончанию. Само собою разумеется, что если б сам мистер Теливер был в состоянии и согласен идти к Уокиму, то это ровно ни к чему бы не повело, так как он завел с ним тяжбу и ругал его в течение последних десяти лет. Пришел к заключению, что ее муж был сильно виноват перед ней в том, что довел ее до столь затруднительных обстоятельств, мистрис Теливер была готова находить, что и мнение его об Уокиме было несправедливо. Правда, что они ему были обязаны посещением суда и продажей их имущества; но она полагала, что он сделал это в угождение тому человеку, который дал Теливеру денег взаймы, так как стряпчему приходится угождать многим, и нет никакой причины, чтоб он предпочел Теливера, который заводил с ним тяжбу. Стряпчий, может быть, очень рассудительный человек; почему же нет? Он был женат на мисс Клинт; и когда мистрис Теливер узнала об этой свадьбе, именно в то лето, когда она носила свой голубой атласный спенсер и не помышляла еще о мистере Теливере, она ничего дурного не слыхала про Уокима. И, конечно к ней, о которой он знал, что она урожденная Додсон! он не будет в состоянии питать других чувств, кроме расположения – раз, что ему объяснять, что она, со своей стороны, никогда не хотела с ним судиться, и в настоящее время готова смотреть на вещи скорее его глазами, чем заодно с мужем. В самом деле, если этот стряпчий увидит почтенную женщину, как она, готовую наговорить ему приятных вещей, то почему же бы ему не захотеть выслушать ее доводов?

Она ясно бы выставила все дело перед ним, чего дотоле не было сделано, и он, верно, не станет покупать мельницы, чтоб нарочно подразнить ее, невинную женщину, полагавшую весьма возможным, что она некогда танцевала с ним у сквайра Дарлее, так как на этих больших вечерах она часто танцевала с молодыми людьми, имена которых она забыла. Эти рассуждение мистрис Теливер делала про себя; когда же она намекнула о том мистеру Дину и мистеру Глегу, сказав, что ей нипочем сходить самой объясниться с Уокимом, то они сказали: «нет, нет, нет» – «фу-фу-фу» и «оставьте Уокима в покое», тоном людей, которые вряд ли способны со вниманием выслушать более подробное изложение ее намерений. Что ж касается до Тома и Магги, то она еще менее была расположена говорить с ними, так-так, по ее мнению, «дети всегда готовы оспаривать то, что говорят их матери, и к тому же, Том почти столько же восстановлен против Уокима, сколько и его отец».

Эта непривычная сосредоточенность придала, однако ж, мистрис Теливер несвойственную ей обдуманность и решимость. За день или за два до продажи, долженствовавшей происходить в гостинице «Золотого Льва», когда уже нельзя было долее мешкать, она привела свой план в исполнение с помощью военной хитрости. Для этого были употреблены в дело соленья и варенья. Мистрис Теливер имела их большой запас, и мистер Гиндмарш, лавочник, Конечно, охотно купил бы их, если б она могла лично обделать с ним это дело. Поэтому она утром объявила Тому, что пойдет с ним в Сент-Оггс. Когда он попросил ее отложить на время заботы о соленьях, говоря, что ему не хотелось бы, чтоб она в настоящее время была в Сент-Оггсе, то она так оскорбилась – что ей противоречат относительно солений, приготовленных ею по фамильному рецепту, доставшемуся ей от бабки, которая умерла, когда его мать была еще маленькой девочкой – что Том должен был уступить. Они пошли вместе. Придя в город, мистрис Теливер повернула в Датскую Улицу, где была лавка мистера Гиндмарша, недалеко от конторы мистера Уокима.

Этот господин еще не приходил в контору, и мистрис Теливер, в ожидании его, уселась у камина в его кабинете. Ей недолго пришлось дожидаться появление аккуратного стряпчего: он вошел, нахмурив брови, и бросил пытливый взгляд на полную, белокурую женщину, которая перед ним встала, почтительно приседая.

Мистер Уоким был высокий мужчина, с орлиным носом и густыми, седыми волосами, и вы, которые никогда не видали его, может быть, недоумеваете, точно ли он тот мошенник и заклятой враг честных людей вообще, а мистера Теливера в особенности, каким изображал его почтенный владетель мельницы.

Мы знаем, что раздражительный Теливер был готов считать всякую шальную пулю, его задевшую, покушением на его жизнь, и вдавался в такие затруднительные обстоятельства, что, при непоколебимой вере в его непогрешимость, чтоб объяснить их, приходилось допустит разве только вмешательство нечистой силы. Легко может быть, что стряпчий был виноват перед ним ровно на столько, насколько хорошо-устроенная машина, с большою точностью производящая свою работу, виновата перед отважным человеком, слишком близко к ней подошедшим, которого она заденет какой-нибудь шестерней и неожиданно обратит в нечто безобразное.

Этот вопрос, однако ж, невозможно с точностью разрешить одним взглядом на Уокима; черты и выражение лица, как загадки, не всегда можно прочесть без ключа. Его орлиный нос, столь сильно-оскорблявший мистера Теливера, при первом взгляде так же мало выражал мошенничество, как и туго-накрахмаленные воротнички его рубашки. То и другое могло иметь самое обличительное значение: раз, что плутовство его было бы для нас доказано.

– Вы мистрис Теливер, если я не ошибаюсь? – сказал мистер Уоким.

– Да, сэр, урожденная мисс Елизавета Додсон.

– Прошу садиться. Вы имеете до меня дело.

– Да, сэр, – сказала мистрис Теливер, которая сама начала пугаться своей храбрости, когда она на самом деле очутилась перед этим страшным человеком и вспомнила, что еще не решила в уме с чего начать.

Мистер Уоким обтянул свой жилет и молча продолжал глядеть на нее.

– Я надеюсь, сэр… – начала она наконец: – я надеюсь, сэр, вы не думаете, чтоб я имела что-либо против вас за то, что мой муж проиграл процесс, что к нам в дом наехал суд и белье наше продано. О, нет!.. я вовсе не так была воспитана. Вы верно помните моего отца, сэр, который был в тесной дружбе со сквайром Дарлей, так что мы, мисс Додсоны, всегда ездили к нему на танцевальные вечера, ни на кого так не любовались и по справедливости мы заслуживали это. Нас было четыре, и вы верно знаете, что мистрис Дин и мистрис Глег – мои сестры. Что ж касается до процессов, потери состояние и продажи имущества, иначе, как после смерти, то я ни о чем подобном не имела понятия до замужества и даже несколько времени после него. Согласитесь, что я не могу отвечать за то несчастье, что из моего семейства после брака попала в такое, где все происходит совершенно иначе. Что ж касается до того, чтоб ругать вас, как ругают вас некоторые другие, то никто не может сказать, чтоб я когда-либо это делала.

При этом мистрис Теливер слегка покачала головой и посмотрела на рубец своего носового платка.

– Я ни мало не сомневаюсь в том, что вы говорите, мистрис Теливер, – сказал мистер Уоким с холодною вежливостью: – но вы верно имеете до меня какую-нибудь просьбу?

– Действительно, сэр. Вот, что я – сказала сама себе: «я не сомневаюсь, что у вас добрая душа». Муж мой, который на себя не похож, вот уж два месяца – хотя, Конечно, я его ни мало не оправдываю в том, что он так горячился по поводу плотины – все же еще лучше многих людей, так как он сознательно никому не сделал зла ни на шиллинг; что ж касается до его вспыльчивости и страсти к тяжбам, то, что я могла сделать против этого? Его как громом поразило письмо, в котором объявляли, что его земля перейдет в ваши руки. Я же нисколько не сомневаюсь, что вы поступите, как настоящий джентльмен.

– Что все это значит, мистрис Теливер? – сказал мистер Уоким довольно резко. – Чего вы от меня хотите?

– А вот чего, сэр, заговорила скороговоркой несколько испуганная мистрис Теливер: – не будете ли вы столь добры не покупать мельницу. Мой муж, я думаю, с ума сойдет, если узнает, что она перешла в ваше владение.

Как будто какая-то новая мысль, мелькнув в голове мистера Уокима, озарила лицо его в то время, как он – спросил:

– Кто – сказал вам, что я намеревался купить вашу мельницу?

– Поверьте, сэр, что это не я выдумала; мне даже никогда бы не пришла эта мысль, так как мой муж постоянно твердил, что стряпчие не имеют надобности покупать земли или дома, так как у них есть другие средства завладеть ими. Следовательно, я могла бы думать, что это относится и к вам, и никогда бы не предположила, что вы в этом случае поступите иначе.

– Ну, хорошо, так кто же – сказал вам это? – спросил мистер Уоким, отворяя свою конторку, как будто отыскивая в ней что-то и в то же время присвистывая почти неслышным образом.

– Мистер Глег и мистер Дин, которые заведуют теперь всеми делами. Мистер Дин даже полагает, что Гест и Ком. будут согласны купить мельницу и оставить ее под управлением мистера Теливера, если только вы не набьете на нее цену. Мой муж, если будет жив, был бы так счастлив остаться на месте. Ведь вы подумайте только: эту мельницу построил еще его дед и отец его постоянно жил в ней. Вначале, после свадьбы, мне не очень то нравился шум ее, так как в нашем семействе, у Додсонов, не было мельниц; и если б я знала, что они причиняют столько хлопот по судам, то, вероятно, не я была бы первая из семейства Додсон, которая вышла за мельника; но я совершенно слепо вдалась во все эти истории о плотинах и проч.

– Вы говорите, что фирма Гест и Ком была бы согласна приобрести мельницу для себя и оставить вашего мужа на жалованье?

– О, да, сэр! Конечно, грустно подумать, что мой муж будет от других получать содержание, – сказала бедная мистрис Теливер и слеза пробилась сквозь ее ресницы: – но все же более походило бы на старый порядок вещей остаться по-прежнему на мельнице, нежели, если б пришлось, переехать на новое место. Возвысив цену, вы бы нанесли такой удар моему бедному мужу, от которого он некогда бы не поправился.

– А что, если б я купил мельницу и оставил бы в ней вашего мужа на тех же условиях?

– О, сэр! я не думаю, чтоб он согласился на это даже в таком случае, если б сама мельница стала умолять его о том. Ваше имя ему теперь более, нежели когда-либо, ненавистно. Он считает вас виновником всех его бедствий с того времени, как вы, восемь лет назад, завязали дело о дороге через луг; с тех пор он и начал вас честить; и так как я постоянно говорила ему, что он неправ…

– Ваш муж – дерзкая и подлая скотина! – прервал ее с негодованием мистер Уоким, совершенно забывшись.

– Ах, что вы, сэр! – воскликнула мистрис Теливер, испуганная таким неожиданным результатом ее слов: – я не хочу вам противоречить, однако ж я думаю, что он несколько переменил свой образ мыслей во время болезни; к тому ж он забыл многое, о чем прежде любил говорить. Вам, верно, было бы неприятно, если б он теперь умер, и иметь на совести смерть человека; с другой стороны, люди говорят, что быть несчастью, если дорнкотская мельница перейдет в другие руки: например, вода может прорвать плотину и уйти, и тогда… не то, чтоб я вам желала какого зла, сэр – сохрани Бог! Тем более, что я помню вашу свадьбу, как будто она была вчера; ведь мистрис Уоким была рожденная мисс Клинт – я это знаю, и мой сын, красивый, стройный малый, каких немного, ходил в школу с вашим сыном…

Мистер Уоким встал, отворил дверь и кликнул одного из своих писцов.

– Извините, что я должен прервать вас, мистрис Теливер, но у меня есть дело, которое я должен исполнить; притом же, я полагаю, что вы более ничего не имеете сообщить мне.

– Я только осмелюсь просить вас, принять мои слова к сведению и не идти против меня и моих детей. Я не спорю, что мистер Теливер был неправ в отношении к вам, но он достаточно наказан и есть люди хуже его, которые делают вред другим; он же повредил только себе и своему семейству. Разумеется, это тем более жалко, и я каждый день хожу смотреть на голые полки, на которых стояли мои вещи.

– Хорошо-с, хорошо-с, я приму все это к сведению, – сказал мистер Уоким поспешно, выглядывая через растворенную дверь.

– Кроме того, я попрошу вас, никому не намекать о том, что я приходила переговорить с вами, потому что мой сын, я знаю, рассердился бы на меня, сказав, что я унижалась, а у меня уж и так хлопот довольно и без того, чтоб еще мои дети меня бранили.

Голос бедной мистрис Теливер слегка задрожал при этих словах и, не в силах ответить на «прощайте» стряпчего, она присела и молча вышла из комнаты.

– Когда назначена продажа дорнкотской мельницы? Где предписание? – спросил мистер Уоким у своего писца, когда они остались одни.

– В будущую пятницу, в шесть часов.

– О! ну так сбегайте к Уипшинку – вы знаете? и если он дома, попросите его тотчас придти ко мне; скажите, что у меня до него есть дело.

Когда мистер Уоким вошел в это утро в свою контору, то он вовсе не думал о покупке дорнкотской мельницы; теперь же он составил в уме новый план. Мистрис Теливер подала ему много мыслей, которые он решился немедленно привести в исполнение. Он был один из тех людей, которые могут решиться на все скоро, но без опрометчивости, так как стремление их не выходят из одной постоянной колеи и им не приходится примирять несколько враждебных целей.

Предполагать, что Уоким питал к Теливеру ту же непримиримую ненависть, которую чувствовал к нему этот последний, было бы все равно, что думать, будто щука смотрит на окуня теми же глазами, какими окунь смотрит на щуку. Очевидно, что окунь проклинает щуку за средства, которые она употребляет для своего пропитание, между тем, как щука, вероятно, даже о самом свирепом окуне думает разве только то, что он вкусен, и лишь в том случае, если б она им поперхнулась, может почувствовать к окуню сильную неприязнь. Если б мистер Теливер когда-либо сильно оскорбил стряпчего или повредил бы чем-нибудь его интересам, то Уоким верно не отказал бы ему в чести сделать его предметом своих преследований; но когда мистер Теливер назвал Уокима плутом на обеде во время ярмарки, никто из составлявших практику стряпчего не показал виду, что хочет отнять у него хождение по их делам.

Хотя иногда в присутствии мистера Уокима какой-нибудь балагур-скотопромышленник, подстрекаемый случаем и чрезмерным количеством выпитой водки, думал кольнуть его намеком на духовные завещание старых барынь, но Уоким оставался совершенно равнодушным, зная очень хорошо, что большинство положительных людей было совершенно довольно тем, «что» Уоким был Уокимом то есть человеком, который всегда умел различить: по каким камням следовало пройти через судебную грязь, чтоб не замараться. Человек, наживший большое состояние, имевший великолепный дом с садом в Тофтони и положительно богатейший в околотке погреб с портвейном, мог не сомневаться в общественном мнении. Я даже не совсем уверен, что сам почтенный мистер Теливер, с его общим взглядом на закон, как на арену для боя петухов, при других обстоятельствах, не стал бы разбирать личности Уокима, так как я слышал от людей, много занимавшихся историей, что род человеческий не имеет привычки строго обсуживать поведение великих победителей, лишь бы только их дело было правое. И так Теливер не мог ни в чем быть помехой Уокиму, напротив, он был слабое существо, не раз побежденное стряпчим и постоянно дающее оружие против себя. Совесть вовсе не упрекала Уокима за то, что он сыграл несколько штук с мельником; но, с другой стороны, за что же бы он стал ненавидеть этого жалкого сутягу, этого бешеного быка, запутавшегося в петлю им самим расставленной сети.

Однако ж, между странностями, которым подвержена человеческая натура, ни один психолог еще не указал на свойство ее особенно любить тех людей, которые нас открыто поносят и унижают. Восторжествовавший кандидат из Желтых в депутаты от местечка Ольд-Топпин не чувствует постоянной обдуманной злобы к издателю из Синих, который утешает своих подписчиков риторическим возгласом против людей желтой партии, предающих свою страну – этих демонов частной жизни, но он был бы не прочь, если б закон и случай помогли ему ознакомить издателя из Синих с более темным оттенком его любимого цвета. Сильные мира сего позволяют себе иногда, в виде развлечение, маленькое мщение, когда им представляется удобный к тому случай, не в ущерб их делам; и эти маленькие, столь бесстрастно-произведенные гонение имеют огромное влияние в жизни их жертв, переходя все степени шуточной казни, выбивая людей, против которых они устремлены из занимаемых ими мест, и черня характеры несправедливыми сплетнями. Во сколько же раз приятнее нам видеть людей, имеющих против нас незначительные вины, униженными и пораженными какою-нибудь неудачей, без нашего к тому содействия! Провидение или стечение обстоятельств взяли на себя отмщение за нас; но главное то, что враги наши страдают вследствие каких бы то ни было благоприятных для нас обстоятельств. Уоким не был лишен известной доли такого злопамятства относительно нелюбезного мельника; и теперь, когда мистрис Теливер открыла ему глаза, он с наслаждением думал о том, что имеет возможность нанести ее мужу чувствительный удар, и к этому чувству присоединялось еще сознание оказанного благодеяние. Видеть врага униженным, Конечно, доставляет удовольствие; но как сравнить с этим высокое наслаждение – знать, что он унижен вашим милостивым к нему вниманием? Это было б мщение, которое в то же время попало бы в графу добродетелей; а Уоким зорко следил за тем, чтоб графа эта была прилично наполнена. Он уже раз имел случай поместить старого врага своего в одну из сент-оггских богаделен, на перестройку которой он сделал большое пожертвование; и вот ныне представляется ему случай оказать благодеяние другому врагу, сделав его своим слугою. Подобные вещи доставляют минуты истинного наслаждение, о котором не имеют понятия те близорукие люди, которые считают мщением прямое и грубое оскорбление. Теливер, с своим грубым языком, укрощенным благодарностью за оказанное благодеяние, был бы гораздо надежнейшим слугою, нежели какой-нибудь посторонний человек, смиренно ищущий места; к тому ж, он был известен за человека высокой честности; а Уоким был слишком умен, чтоб не верить честности вообще. Он имел привычку наблюдать и изучать людей, а не судить их только на основании избитых правил; и никто не знал лучше его, что не все подобны ему; тем не менее, он решился предварительно изучить во всех подробностях дело о мельнице и земле, тем более, что он вообще был охотник до сельского хозяйства. Независимо от желания отомстить Теливеру, было много важных причин желать приобретение дорнкотской мельницы: во-первых, это было превосходное имение; во-вторых, Гест и Ком., намеревались купить его. Мистер Гест и мистер Уоким были в дружеских светских отношениях; но стряпчий любил, чтоб какой-нибудь владелец судна, или мельницы, слишком возвышающий голос в обществе или за обеденным столом, однако ж преклонялся пред ним. Уоким был не только деловой человек, но был известен в высшем сент-оггском кружку и как приятный собеседник. Он увлекательно рассуждал о своем портвейне, слегка, как любитель, занимался сельским хозяйством и был, бесспорно, отличный семьянин. Когда он ходил в церковь, то садился под самый красивый из бывших в ней памятников, воздвигнутый над могилой жены. Многие, в его обстоятельствах, вступили бы во второй брак; но говорили, что он нежнее к своему уроду-сыну, нежели другие отцы бывают к самым красивым детям; у него были еще другие сыновья, но он их содержал ниже своих средств. В этом заключалась одна из главнейших причин к покупке дорнкотской мельницы. Пока мистрис Теливер, говорила, в голове Уокима мелькнула, между прочим, мысль, что это имение чрез несколько лет доставит весьма независимое положение его любимцу, которого он хотел вывести в люди.

Теперь мы знаем, какими доводами мистрис Теливер надеялась убедить мистера Уокима и почему она не достигла своей цели. К этому факту можно применить изречение одного философа, который сказал, что часто удят рыбу безуспешно потому, что приманка неискусно расположена, а это, в свою очередь, происходит от незнания характера рыб.

ГЛАВА VIII

Солнце освещает остатки крушение

Был ясный, морозный январский день, когда мистер Теливер в первый раз сошел вниз; яркие солнечные лучи, освещавшие обнаженные сучья каштанов и соседние крыши побудили его объявить твердую решимость вырваться наконец из своего заключение. Он полагал, что везде должно быть веселее, чем в его спальне. Бедный, он не знал, что, при всеобщей пустоте, царствовавшей в нижнем этаже, этот самый солнечный свет производил неприятное впечатление; казалось, он находил какое-то злобное удовольствие в обнаружении этой пустоты и отсутствия знакомых предметов. Укоренившееся в нем впечатление, будто он только вчера получил письмо от мистера Гора, было так сильно и так часто проявлялось в его словах, что все попытки убедить его, что уже с тех пор протекло несколько недель, оказывались тщетными; он снова впадал в забытье; даже мистер Тернбуль начинал отчаиваться в возможности приготовить его к встрече постигшего его несчастья. Полное сознание настоящего могло быть сообщено ему только чрез новые впечатление; слова были бессильны перед старыми. Жена и дети с трепетом услыхали о его намерении сойти вниз. Мистрис Теливер объявила, что Том не должен идти сегодня в Сент-Оггс: ему нужно обождать, покуда отец сойдет вниз; и Том согласился, хотя сердце его сжималось при мысли об этой раздиравшей сцене.

Все трое упали духом более чем когда-нибудь. Гест и ком. не купили мельницы; она вместе с землею осталась за Уокимом, который уже приезжал и объявил мистеру Дину и мистеру Глегу, в присутствии мистрис Теливер, свою готовность принять мистера Теливера, в случае его выздоровление, к себе в управители. Это предложение повлекло к бесконечным семейным прением. Дяди и тетки были все того мнение, что подобное предложение не должно быть отвергнуто из-за каких-нибудь личных чувств мистера Теливера, чувств, которых они не разделяли и потому почитали безрассудными и ребяческими. И действительно, негодование и ненависть, которые мистер Теливер питал в Уокиму, должны бы, по справедливости, быть обращены на него самого. Не его ли собственная неуживчивость, так резко обнаружившаяся в процессе, была причиною его несчастья? Этим мистер Теливер доставил бы средства к существованию своей жене и дочери, не нуждался бы во вспомоществовании ее родственников, и наконец лишил бы этих почтенных родственников унижение встретить его когда-нибудь с сумою. Мистрис Глег настаивала на том, что мистеру Теливеру должно дать, почувствовать, что теперь пришла его очередь смириться, потому что случилось это, что она давно предвидела и ожидала от его дерзости и презрительного обращение с ними, «его лучшими друзьями». Мистер Глег и мистер Дин были не так строги на этот счет, но оба полагали, что он уже довольно наделал себе вреда своею горячностью и причудами, и что теперь пора их отложить в сторону, когда дело идет о приобретении средств к существованию. Один только Уоким был спокоен на этот счет. Он не питал никакой злобы к Теливеру. Том противился принятию этого предложение: он не желал видеть отца своего в службе у Уокима; ему казалось, что это было бы малодушием; но бедная мать его совершенно отчаивалась в возможности вразумить мистера Теливера, или, как она выражалась, уломать его насчет Уокима – нет, им всем придется жить в хлеву нарочно для того, чтоб презирать Уокима, который сделал это предложение, как нельзя более любезнее. Действительно, несчастья совершенно потрясли ее рассудок; она постоянно жаловалась на судьбу и восклицала: «и что же я сделала, чтоб заслужить это?» так что Магги начинала подозревать, что ее бедная мать рехнулась.

– Том, – сказала она, когда они оба вышли из отцовской комнаты: – мы должны постараться объяснить отцу, что случилось, прежде чем он сойдет вниз; но надобно постараться удалить матушку: она еще скажет что-нибудь неостроумное. Попроси Кассию позвать ее вниз и занять чем-нибудь в кухне.

Кассия была ловка на это дело. Объявив твердое намерение оставаться до выздоровление господина с жалованьем или без жалованья, говорила она, она находила некоторое вознаграждение в том, что управляла и ворочала своей барыней, браня ее за запачканное платье, или за то, что она целый день ходит в одном и том же чепчике, или же за измятый вид; словом, это беспокойное время было для Кассии чем-то в роде продолжительных сатурналий; она пользовалась неограниченною свободой бранить своих господ. На этот раз, нужно было внести сушившееся белье, и ей любопытно было знать, может ли одна пара рук справиться со всею работой в доме и на дворе; по ее мнению мистрис Теливер не мешало бы надеть шляпку и воспользоваться случаем подышать свежим воздухом, а заодно исполнить эту маленькую услугу. Мистрис Теливер с покорностью поспешила вниз. Повиноваться приказанием прислуги было последним остатком ее власти; скоро и совсем не будет прислуги, чтоб бранить ее.

Мистер Теливер только что встал с постели и отдыхал в покойном кресле, а Магги и Том сидели около него, когда Лука вошел в комнату и предложил помочь своему барину сойти вниз.

– Постой, постой, Лука, присядь-ка на минуту! – сказал мистер Теливер, указывая палкой на стул и вперяя в него свои взоры с выражением, которое мы так часто встречаем у выздоравливающих и которое напоминает взгляды ребенка доверчиво-смотрящего на свою няньку.

И действительно, Лука не одну ночь провел у изголовья своего барина.

– А что, как вода теперь действует? – спросил мистер Теливер: – Дикс ее не запружает больше – а?

– Никак нет-с, сударь, все благополучно.

– Я так и думал: он нескоро посмеет это сделать после того, что Райлэ его усмирил. Я-то и говорил Райлэ… я ему говорил…

Мистер Теливер наклонился вперед, опустил руки на ручки кресла и устремил глаза к полу, как бы ища что-нибудь; казалось, он хотел уловить какое-то воспоминание, ускользавшее из его памяти; он походил на человека, который борется с одуряющим действием какого-нибудь зелья. Магги бросила на Тома взгляд немого отчаяние. Рассудок их отца блуждал далеко от настоящего, которое должно было болезненно отозваться в его возвращавшемся сознании. Том готов был убежать из комнаты: он не мог хладнокровно выносить этого мучение; в этой раздражительности резко обнаруживалось различие между юношей и девушкой, мужчиной и женщиной.

– Батюшка! – сказала Магги, положив свою руку на руку отца: – разве вы не помните, что мистер Райлэ уже умер?

– Умер? резко – спросил мистер Теливер, глядя с удивлением ей в глаза.

– Да, он умер, уже с год назад, от удара. Я помню, вы говорили, что вы должны выплатить за него какие-то деньги. Он оставил дочерей в очень плохом состоянии; одна из них получила место учительницы в пансионе мисс Фирнис, у которой я воспитывалась – помните?…

– А? неуверенно произнес ее отец, продолжая смотреть прямо ей в глаза; но когда Том заговорил, он стал глядеть на него тем же вопросительным взглядом; казалось, его удивляло присутствие молодых людей; он не узнавал их; это не были знакомые лица девочки и юноши какими он помнил их в прошлом.

– Да это уже очень давно было, что вы спорили с Диксом, батюшка, – сказал Том: – я помню, вы говорили об этом года три назад, прежде еще чем я отправился в школу мистера Стеллинга, а, ведь, не забудьте, я пробыл там ровно три года.

Мистер Теливер закинул голову назад и прислонился к спинке кресла; ребяческое выражение исчезло с его лица, он весь углубился в думу.

– Да, да! – сказал он чрез несколько минут: – много переплатил я денег… Я хотел, чтоб мой сын получил хорошее образование; я сам не получил никакого и часто жалел об этом. Ему ненужно будет другого состояние: вот что я говорю… Если Уоким опять одолеет меня.

Мысль о Уокиме произвела новое потрясение. После минутной остановки он принялся шарить в боковом кармане своего сюртука, потом, обратившись к Тому, – спросил своим прежним, резким тоном: – куда они девали письмо от Гора?

Оно было под рукой, в столе, потому что он уже не раз спрашивал его.

– А знаете вы, батюшка, что в нем заключается? – спросил Том, подавая отцу письмо.

– Разумеется, знаю, сердито возразил мистер Теливер. – Что ж из этого? Если Ферлей не может взяться за имение, кто-нибудь другой может; довольно народу на свете и без Ферлее. Однако досадно, что я болен! Лука, скажи-ка, чтоб запрягали; я теперь в состоянии поехать в Сент-Оггс: Гор меня там дожидается.

– Батюшка, милый батюшка! умоляющим голосом – воскликнула Магги. – Уже с тех пор прошло много времени; вы долго были больны – более двух месяцев – уже все успело измениться.

Мистер Теливер окинул всех троих удивленным взором; мысль, что многое могло случиться, о чем он еще ничего не знал, часто мелькала в его голове, но теперь она снова поразила его своею новизной.

– Да, батюшка, – сказал Том в ответ на его вопрошавшие взгляды: – вам нечего беспокоиться о делах, прежде чем вы совершенно оправитесь. В настоящее время все уже устроено, все и о мельнице, и о земле, и о долгах.

– Так что ж устроено? сердито – спросил отец.

– Не принимайте это так горячо к сердцу, вмешался Лука. – Вы бы всем заплатили, если б могли – я это всегда говорил мистеру Тому – вы бы наверное всем заплатили, если б могли.

Добрый Лука, принимавший большое участие в несчастии своего хозяина, почитал нужным сказать что-нибудь, чтоб выразить свое сочувствие к семейству, и эти слова, которые он так часто повторял Тому, желая показать свою готовность отказаться от получение пятидесяти фунтов, которые ему были должны, почти невольно сорвались у него с языка. Они были именно такого рода, чтоб произвести самое болезненное впечатление на расстроенный рассудок его барина.

– Всем выплатили бы? с жаром воскликнул он; лицо его горело, глаза сверкали. – Всем выплатили бы?… да разве я банкрот.

– Батюшка? милый батюшка! – сказала Магги, которая полагала, что это слово действительно выражало его положение. – Перенесите это с терпением, ведь мы вас любим… ваши дети всегда вас будут любить. Том всем им выплатит; он говорит, что выплатит, как только подрастет.

Она видела, что отец ее дрожал всем телом; голос его также прерывался, когда он чрез несколько минут сказал:

– Да, моя девочка; но мне-то не пережить второй раз.

– Но вы можете дожить, чтоб увидеть, как я всем уплачу, с трудом произнес Том.

Мистер Теливер покачал головой.

– Что раз сломано, уже никогда не будет цело; к тому же, это будет твое дело, не мое. Потом, взглянув на него, он добавил: – тебе только шестнадцать лет – это трудная борьба; но ты не должен кидать камнями в отца. Мошенники! они были мне не по силам… Я дал тебе хорошее образование, оно послужит тебе опорой.

Приступ удушья почти заглушил последние слова; яркая краска, заставлявшая детей опасаться за новый припадок паралича, исчезла с его лица: оно было бледно и судорожно трепетало. Том молчал; он боролся сам с собою; ему снова хотелось бежать. Мистер Теливер молчал несколько времени, но ум его, казалось, уже не блуждал, как прежде.

– Так они все описали и продали? уже гораздо спокойнее – спросил он, как бы только любопытствуя узнать, что случилось.

– Все продано, батюшка! – сказал Том. – Но мы еще не все знаем насчет земли и мельницы, добавил он, желая устранить вопрос о приобретении их Уокимом.

– Вы не должны быть удивлены, найдя, что внизу очень пусто – заметила Магги. – Но ваше покойное кресло и вашу конторку вы найдете там, они не проданы.

– Пойдемте; помоги-ка мне, Лука, я хочу все видеть, – сказал мистер Теливер, опираясь на палку и протягивая другую руку к Луке.

– Э, сэр! – сказал Лука, подавая руку своему барину: – оно так и лучше: увидите, а там и свыкнетесь. Вот, примерно сказать, моя матушка с ее одышкой, ведь сначала-то как она боролась, как мучилась, а теперь совсем свыклась, «я, говорит, подружилась с нею».

Магги побежала вперед, чтоб посмотреть, в порядке ли гостиная. Все там носило какой-то отпечаток тоски и скуки; даже огонь в камине, бледнее в ярких лучах солнца, казалось, соответствовал общему характеру комнаты. Она подвинула отцовское кресло, оттолкнула в сторону стол, чтоб очистить ему дорогу и с бьющимся сердцем ожидала прихода отца: как он войдет? как он оглянется? Том шел впереди с скамейкой для ног; он также остановился около Магги. Из двоих Том страдал более. Магги, при всей ее чувствительности, казалось, что несчастья открывали еще более обширное поле для ее любви и давали более простора ее страстной натуре. Никакой истинный мальчик не почувствует этого; он скорее вступит в борьбу с немейским львом, или исполнит целый ряд геройских подвигов, чем терпеть постоянные воззвание к состраданию и не быть в состоянии помочь несчастию.

Мистер Теливер остановился на пороге, оперся на Луку и окинул взглядом все пустые места, которые для него, казалось, были заняты призраками исчезнувших предметов, обыденных спутников его жизни. Его умственные способности, получив твердую точку опоры в свидетельстве чувств, видимо окрепли.

– А! – сказал он, медленно подвигаясь к своему креслу: – все продали… все продали…

Потом, усевшись в кресле и положив палку около себя, он снова окинул взором всю комнату. Лука между тем вышел.

– А оставили они большую Библию? – сказал мистер Теливер: – в ней все есть: и когда я родился, и когда женился. Принеси-ка ее, Том.

Ему подали Библию. Открыв ее на первой странице, он стал медленно читать. Мистрис Теливер, взойдя в комнату, остановилась в изумлении, при виде мужа внизу и за Библиею.

«А!.. проговорил он, устремив взор на одну строчку и указывая пальцем на нее: – моя мать была Маргарита Бизон; она умерла сорока-семи лет. В ее семействе никто долго не жил. Мы дети нашей матери – я и Грити; мы скоро пойдем на покой». Он остановился на заметке о рождении и свадьбе сестры, как будто эти обстоятельства вызывали в нем новые мысли; но вдруг, как бы очнувшись, он посмотрел на Тома и – спросил его с явным беспокойством: – С Мосса не стребовали денег, которые я им дал?

– Нет, батюшка, – отвечал Том: – вексель был сожжен.

Мистер Теливер опять нагнулся к книге и скоро продолжал:

«А Елизавета Додсон – уже 18 лет прошло с тех пор, что я на ней женился…

– Да, в будущее Благовещение минет 18 лет, – сказала мистрис Теливер, подойдя к нему и взглянув в книгу. Муж пристально на нее взглянул.

– Бедная Бесси! – сказал он: – ты была красавица тогда – все это говорили, и я сам удивлялся, как ты так долго сохраняла свою красоту. Ты уже очень постарела… не сердись на меня… я думал сделать к лучшему… мы обещали друг другу делить и счастье и несчастье…

– Да; но я никогда не ожидала, что будет так худо, – сказала мистрис Теливер с тем странным выражением отчаяние и ужаса, которое с некоторого времени не покидало ее: – и отец-то выдал меня… и так это вдруг случилось.

– Ах матушка! – сказала Магги: – не говорите про это.

– Да, я знаю, вы не дадите говорить вашей бедной матери – так было всегда… Ваш отец никогда не слушал, что я говорила… никакие просьбы, ни мольбы не действовали… и теперь ничего не подействует, хотя бы я и на коленях ползала…

– Не говори этого, Бесси! – сказал мистер Теливер. В эти первые минуты унижение его гордость преклонялась пред справедливостью жениных упреков. – Если осталось еще что-нибудь, чем я могу загладить прошлое, поверь, я не откажу тебе.

– Так мы могли бы остаться здесь и получить место, и я осталась бы между своими сестрами – я, которая была такою примерною женою, никогда тебе не поперечила… и все одно говорят… все говорят, что это было бы только справедливо… но ты так предубежден против Уокйма.

– Матушка! строго – сказал Том: – теперь не время говорить об этом.

– Оставьте ее! – сказал мистер Теливер: – объяснись, Бесси.

– Теперь мельница и вся земля принадлежит Уокиму: он все забрал в руки, так стоит ли с ним бороться? Когда он предлагает тебе оставаться здесь, и как любезно предлагает! он говорит, что ты можешь заправлять делами и будешь получать тридцать шиллингов в неделю и можешь пользоваться лошадью, чтоб ездить на рынок. А куда нам иначе деваться? Мы принуждены будем перейти в какую-нибудь избушку, в деревню… И это мне и моим детям привелось дожить до этого!.. и все из-за того, что ты не хочешь ладить с людьми и не даешь вразумить себя.

Мистер Теливер опустился в кресло; он дрожал всем телом.

– Ты можешь делать со мною что хочешь, Бесси, – сказал он тихим голосом. – Я был причиною твоей нищеты… Мне не по-силам была борьба… я просто банкрот… теперь нечего более бороться.

– Батюшка! – сказал Том: – я не согласен с матушкою и дядями; я не полагаю нужным вам унижаться пред Уокимом. Я зарабатываю фунт в неделю, а вы можете найти другое какое-нибудь занятие, когда поправитесь.

– Не говори, не говори, Том! довольно с меня на сегодня… Поцелуй меня, Бесси, и не будем питать неприязни друг к другу; уже нам более не бывать молодыми. Мне не по силам была борьба с этими мошенниками.

ГЛАВА IX

Добавочная статья в семейную летопись

За этою минутой смирение и покорности следовали целые дни упорной, внутренней борьбы, которая возрастала по мере того, как с возвращением телесных сил мистер Теливер все яснее и яснее сознавал безвыходность своего положение. Нетрудно связать ослабевшие члены, нетрудно вырвать обещание у больного человека, но нелегко сдержать обет, когда прежние силы воротятся. Приходили минуты, когда исполнение данного Бесси обещание казалось для несчастного мальчика свыше сил человеческих: он обещался, не зная, чего она просит – она могла бы так же хорошо требовать, чтоб он взвалил себе дом на плечи. Но опять с ее стороны было много убедительных доводом, уже не говоря о том, что, по милости мужа, она в таком бедственном положении. Мистер Теливер видел, что, приняв место, он, при большей бережливости, будет в состоянии заплатить второй дивиденд своим кредиторам, что, иначе, будет для него совершенно-невозможно. Другое место ему трудно получить, так как жизнь он вел довольно легкую, более командуя, чем работая сам, да к тому же, кроме своей мельницы ничего не смыслил. Пожалуй, придется самому сделаться поденщиком, а жене жить подаянием сестер – перспектива вдвойне горькая для его самолюбия; он очень хорошо знал, что допустили распродать бессины драгоценные вещи только потому, чтоб более восставить ее против мужа, виновника всех ее несчастий. Когда дяди и тетки собрались, с целью внушить ему, что он обязан сделать для Бесси, он слушал их, обратившись лицом в другую сторону; только от времени до времени исподтишка бросал на них неприязненные взгляды. Из двух зол меньшее было принять их совет, и в таком случае не нуждаться в их помощи.

Но сильнейшим побуждением была привязанность к старому месту, где он взрос, где все закоулки были ему известны, как теперь Тому. Теливеры жили здесь в течение нескольких поколений и нередко в зимние вечера приходилось ему слушать, сидя на детском стулике, рассказ отца, как, вместо теперешней мельницы, была бревенчатая, как ее повредило бурею, так что дедушка принужден был сломать ее и выстроить новую. Мистер Теливер почувствовал всю силу этой привязанности к месту, дорогому для него по тысяче воспоминаний. Когда, собравшись с силами, он мог обойти прежние свои владение, ему казалось невозможным покинуть место, где скрип каждой двери был знаком его уху, где вид каждого пятна на стене, каждого косого пригорка был приятен его глазу, привыкнувшему к этим впечатлениям с ранней молодости. Для нас, привыкших переноситься воображением далеко за пределы своего хозяйства, под тропики, на берега Замбези, где мы сродняемся с пальмами и бананами, для нас непонятно чувство, какое старый мистер Теливер питал к месту, где сосредоточивались все его воспоминание, где жизнь для него текла обычным чередом, среди знакомых лиц и предметов. Особливо в настоящие минуты, только что выздоравливая от болезни, он жил более воспоминаниями прошедшего, нежели действительною жизнью.

– Да, Лука, – сказал он однажды вечером, стоя у калитки фруктового сада: – я помню, как отец садил эти яблони. Отец был охотник до сажание деревьев; ему ничего не стоило насадить целую телегу молодых деревцов, а я бывало, стою около, несмотря на холод, и следую везде за ним, как верная собака.

Потом мельник прислонился к притолке калитки и, повернувшись в другую сторону, обратил взоры на строение.

– Я думаю, старая мельница не обойдется без меня. Лука. Говорят, река сердится, когда мельница переходит в другие руки – я это не раз от отца слыхал. Пожалуй, сказка эта и не без основание. Житье на сем свете такое загадочное! Верно, нечистый мутит: где мне было с ними справиться, с мошенниками!

– Да, сэр, – сказал Лука с участием: – вот, хоть бы ржа на хлебе, да пожар в скирдах – просто ума не приложишь; или жир у нашей последней свиньи, куда девался? осталась стерва худая.

– Я живо помню, будто со вчерашнего дня, продолжал мистер Теливер: – когда отец открыл солодовню. Я помню, как я воображал, что-то необыкновенное случилось, когда кончили постройку, потому что у нас было в роде пирушки в тот день, и плум-пудинг за обедом, а я – сказал матери. Она была видная, черноглазая женщина – моя мать; моя девочка будет, две капли воды, на нее похожа. При этом мистер Теливер поставил свою палку между ног, вынул табакерку, чтоб полнее наслаждаться своим анекдотом, который он передавал урывками, как будто теряясь в созерцании прошедшего. – Я был маленький мальчуганчик, ей по колени; мать нежно любила нас, меня и Гритти, так я ей, помнится, сказал: «Матушка, говорю, будет ли у нас каждый день плум-пудинг по случаю солодовни?» Она, пока жила, не могла забыть этого, и постоянно мне напоминала. Мать была еще молода, когда скончалась. Уже сорок лет, как солодовня кончена, и из них я пропустил немного дней, чтоб не посетит того двора, это первая вещь утром, сначала и до конца года, несмотря ни на какую погоду. В чужом месте я решительно голову потеряю, словно с дороги собьюсь. Плохо, куда ни повернись, так скверно, что и сказать нельзя, а все-таки легче будет тянуть старую лямку, чем браться за новое дело.

– Да, сэр, – сказал Лука: – для вас гораздо лучше остаться на старом месте, чем искать нового. Вот и я терпеть не могу новых мест: как-то неловко, словно в телеге с узким ходом, совсем не то, что дома, вон хоть там, выше по Флосу, и хлеб не такой пекут, как у людей. Да, скверное дело, родину менять.

– Но, вероятно, Лука, они захотят отправить Бена, а тебе придется справляться одному с мальчишкой, да я буду слегка подсоблять на мельнице. Тебе будет хуже житье, чем теперь.

– Ничего, сэр, – отвечал Лука: – по мне все равно. Я у вас служу двадцать лет, а за это время много воды утекло, и за то спасибо. Я не уживусь с новыми лицами и с новой работой, не могу, да и только, будь им неладно.

Дальнейшая прогулка совершилась молча. Лука окончательно истощил свои способности к разговору. Уж и то, что он высказал, было для него слишком большим умственным напряжением; а мистер Теливер от воспоминаний перешел к тягостным размышлением о выборе между двух зол. Магги – заметила за чаем, что он был особенно рассеян в тот день, и потом он сидел понуря голову на кресле, глядя на пол, и по временам шевеля губами и покачивая головой. Он вперял взоры то на мистрис Теливер, которая вязала, сидя против него, то на Магги, которая, несмотря на пристальное занятие шитьем, замечала очень хорошо, что в голове у отца разыгрывалось что-то недоброе. Вдруг он схватил лом у камина и с яростью стал ломать горевший кусок угля.

– Что с тобой, душа моя, мистер Теливер? – воскликнула жена его с изумлением: – это слишком дорогая роскошь ломать таким-образом уголь, когда у нас крупного угля уж больше нет и взять его не откуда.

– Кажется, вам хуже к вечеру, батюшка, – сказала Магги: – вы так расстроены.

– Что это Том нейдет? – сказал мистер Теливер с нетерпением.

– Ах, батюшка! не уж-то ему пора приходить? Так я пойду похлопочу об ужине для него, – сказала мистрис Теливер, сложив вязанье и выходя из комнаты.

– Почти половина восьмого, – сказал мистер Теливер: – он скоро будет. Поди, принеси большую Библию и открой ее на заглавном листе, где все написано о нашем семействе, да захвати перо и чернила.

Магги повиновалась, не пони мая, что бы это значило; но отец не почел нужным объяснять ей свое желание, а молча прислушивался к звукам, долетавшим со двора, в надежде услышать шаги Тома, причем он заметно злился на ветер, покрывавший завываньями своими все остальные звуки. Глаза его блестели странным огнем, так что и Магги стала ждать Тома с нетерпением, заметив беспокойство отца.

– Вот он, наконец! воскликнул Теливер, когда послышался удар у ворот.

Магги побежала отворить дверь, но мать ее поспешно выбежала из кухни к ней на встречу, говоря:

– Постой, Магги, я сама отворю.

Мистрис Теливер начинала беспокоиться о сыне, и поэтому с завистью смотрела на всякую услугу, оказанную сыну кем-либо другим.

– Ужин тебе готов, мой мальчик, – сказала она, пока Том снимал шляпу и плащ. – Покушай себе, не торопясь, я тебе мешать не буду.

– Кажется, батюшка желает видеть Тома, матушка, – сказала Магги: – ему бы следовало сперва зайти в гостиную.

Том вошел к отцу с обычным печальным выражением лица; открытая Библия и чернильница тотчас бросились ему в глаза, и он с недоумением и беспокойством обратился к отцу, который произнес:

– Иди, иди, ты что-то поздненько сегодня; ты мне нужен.

– Что-нибудь случилось, батюшка? – сказал Том.

– Садитесь, все вы, – сказал мистер Теливер, повелительным голосом: – а ты, Том, садись сюда; ты припишешь в Библию кое-что к нашей летописи.

Все трое сели, не спуская с него глаз. Мистер Теливер начал говорить тихо, обращаясь сперва к жене:

– Я решился, Бесси, я сдержу то, что обещал тебе. Нам лежать в одной могиле с тобой, и ссориться нам на последке не приходится. Я останусь на старом месте, буду служить Уокиму, и буду служить, как следует честному человеку: тот не Теливер, кто не честен; но заметь, Том, тут он возвысил голос: – будут кричать против меня за то, что я не заплатил сполна своим кредиторам; но это не моя вина, а потому, что на свете много мошенников. Мне не совладать с ними; приходится поддаться. Я надену на себя ярмо, потому что ты в праве сказать, Бесси, что я тебя вовлек в беду, и буду служить ему честно, будто не мошеннику. Я честный человек, хотя мне не придется более поднимать голову: меня подкосили как траву; я как дерево срубленное.

Он остановился, устремив взоры на землю. Потом, вдруг подняв голову, он прибавил более громким и торжественным голосом:

– Но я ему не прощу! Я знаю, они говорят, что он никогда не желал мне зла, так всегда лукавый поддерживает подобных мошенников. Он всему причина, но он важный джентльмен – знаем, знаем! Мне бы, говорят, не следовало судиться. Но кто ж виноват тому, что в суде нельзя найти посредника, который бы по справедливости решил дело? Тому-то все равно – я знаю, он из тех господ, что обделывают чужие дела, а потом, разорив их, подают им милостыню. Я ему не прощу! Я бы желал ему такого позора, чтоб и родной сын от него отступился, чтоб ему не лучше жизнь была, чем в рабочей мельнице. Но ему бояться нечего, он слишком большой барин; закон за него. Слышишь, Том, и ты никогда не прощай ему, иначе ты мне не сын. Может быть, тебе удастся дать ему почувствовать, а мне уж никогда не придется с ним расплатиться, я запрегся в ярмо. Ну, теперь, запиши это – запиши это в Библию.

– О, батюшка! как можно? – воскликнула Магги, становясь около него на колени, бледная и испуганная. – Грешно проклинать и помнить зло.

– Не грешно, говорят тебе! вскричал отец с яростью. – Грешно, чтоб мошенники благоденствовали – это чертово наваждение. Делай, как сказано, Том. Пиши!

– Что мне писать, батюшка? – сказал Том с горестной покорностью.

– Запиши, что отец твой, Эдвард Теливер, принял службу у Джона Уокима, потому что я хочу облегчить бедственное положение жены и умереть на старом месте, где и я и отец мой, мы родились. Напиши это как следует, ты уж знаешь как, и потом напиши, что всего этого я не прощаю Уокиму; и хотя я буду служить ему честно, я от души желаю ему всякого зла. Запиши это.

Мертвая тишина была в комнате, пока томово перо двигалось по бумаге. Мистрис Теливер была поражена; Магги дрожала, как листок.

– Теперь прочти, что ты написал, – сказал мистер Теливер.

Том прочел громко и медленно.

– Напиши далее, что ты будешь помнить, что Уоким сделал твоему отцу, и что ты отплатишь ему за то, если только представится случай. И подпиши Фома Теливер.

– О, нет, батюшка, милый батюшка! – воскликнула Магги, задыхаясь от ужаса: – не заставляйте Тома писать подобные вещи.

– Молчи, Магги! – сказал Том. – Я напишу.

Книга четвертая

Долина унижение

ГЛАВА I

Вариации на тему протестантизма, неизвестные самому Боссюэту

Быть может, вам случалось путешествовать по Роне в жаркий летний день, и вы, верно тогда чувствовали какую-то невольную тоску при виде печальных развалин деревенек, покрывающих ее берега. Развалины эти свидетельствуют, как однажды воды этой быстрой реки поднялись, клокоча и пенясь, выше берегов и разлились далеко, далеко, уничтожая все на своей дороге, превращая жилища человека в голую пустыню. Странный контраст! – думали вы, верно – между впечатлением, производимым этими печальными остатками простеньких домиков нашей современной пошлой эпохи, и тем же впечатлением, которое на нас производят развалины замков, окаймляющих Рейн. Там существует такая гармони я между рассыпавшимися обломками и зелеными уступами скал, что, кажется, они так же свойственны этой горной стране, как, например сосна. Скажу более: и во дни их постройки и славы они не могли быть в разладе с окружающей природой. Строивший их народ, кажется, наследовал от его матери-земли великую тайну красоты форм. И была то эпоха романтическая! Хотя эти бароны-разбойники и были отчасти угрюмые, пьяные людоеды, но они отличались каким-то величием диких зверей. Они скорее были лесные кабаны с клыками, чем обыкновенные домашние свиньи. Они были постоянным выражением борьбы демонской силы с красотою, добродетелью и нежною стороною жизни. Они представляли прекрасный контраст с странствующим трубадуром, нежной принцессой, набожным монахом и робким жидом. Это было время ярких цветов, когда лучи солнца ярко отдавались в светящейся стали и освещали богатые знамена. Это было время приключений и жестокой борьбы – нет, скорее оно было временем развитий религиозного искусства и энтузиазма. Не тогда ли выстроены дивные соборы, и не тогда ли могущественные государи, оставив свои дворцы, отправлялись на Восток умереть при осаде какой-нибудь мусульманской твердыни? Вид замков, на берегах Рейна возбуждает во мне поэтическое вдохновение, ибо они принадлежат к великой исторической жизни человечества и являют предо мною целую эпоху. Но эти мрачные, уродливые скелеты деревенек, покрывающих Рону, наводят меня на неутешительную мысль, что жизнь большею частью есть ничто иное как узкое, уродливое, пресмыкающееся существование, которое само несчастье не может возвысить, но выказывает еще во всей его пошлой наготе. Я убежден, и не скрываю, что это злая мысль, что жизнь, которой следы теперь представляют эти обломки и развалины, была частью одной огромной суммы темного, никому неизвестного существование, которое предано будет забвению наравне с поколениями муравьев и бобров.

Быть может, и вами овладело подобное гнетущее чувство, следуя за жизнью нашего старомодного семейства берегов Флоса, которого также несчастье едва, могло возвысить над уровнем Трагикомедии. Вы говорите: это скаредная жизнь – жизнь Теливеров и Додсонов, жизнь, не озаряемая никакими великими принципами, романтическими приключениями, или деятельною верою, доходящею до самопожертвование, не возмущаемая ни одною из тех диких неукротимых страстей, порождающих несчастья и преступление. Нет! в этой жизни и первобытной, грубой простоте потребностей нет того тяжелого, покорного, плохо-уплачиваемого труда, того детского чтение по складам великой книги природы, придающих столько поэзии жизни простолюдина. В этой жизни существуют условные понятия света и манер, но совершенное отсутствие знание и образование. Конечно, это самая прозаическая форма человеческой жизни, это гордая, почтенная особа в старомодном чепце: это светский обед без hors-d'oeuvres. При ближайшем наблюдении за этими людьми, даже когда железная рука несчастья потрясла их существование, вы не видите в них ни малейших следов религии, тем менее христианской веры. Их вера в невидимого, сколько она обнаруживается, кажется несколько идолопоклоннической. Их нравственные понятия, хотя и содержатся с непостижимым упрямством, по-видимому, не имеют более твердого основание, как наследственную привычку и обычай. Невозможно жить в обществе таких людей: вы задохнетесь от недостатка стремление к изящному, ко всему великому и благородному. Вас раздражают эти скучные люди, составляющие как бы население, несоответствующее земле, на которой они живут; вас сердит эта богатая равнина, по которой протекает быстрая река, связывающая пульс старого английского городка с биением могучего сердца всего мира. Самое страшное суеверие, бичующее своих богов, или свою собственную спину, кажется, более соответствует таинственности человеческой судьбы, чем нравственное и умственное состояние муравьеобразных Додсонов и Теливеров.

Я совершенно разделяю с вами это мнение; я постигаю всю гнетущую пошлость этой жизни; но надо самому испытать это чувство, чтоб понять, как сильно оно действовало на жизнь Тома и Магги, как оно действовало на многие юные натуры, которые, во всеобщем стремлении человечества вперед, возвысились в умственном отношении над предыдущим поколением, с которым они, однако, связаны сильнейшими узами, страдание мученика или жертвы, необходимое условие исторического развития человечества, встречается в указанном виде во всяком городе, в сотнях неизвестных сердец. Мы не должны отшатнуться от этого сравнение великих вещей с мелкими. Не говорит ли нам наука, что высшая цель ее есть стремление к всеобщему обобщению и соединению самых мелких вещей с величайшими? Для занимающихся естественными науками, нет мелочей; малейший факт возбуждает в нем целый ряд вопросов об отношениях и условиях этого факта. Без сомнения, то же происходит при изучении человеческой жизни.

Конечно, религиозные и нравственные понятия Додсонов и Теливеров были слишком особенного характера и слишком оригинальны, чтоб указать на их сущность одним определением, что они составляли часть протестантского население Великобритании. Их жизненная теория имела свою долю твердости и основание, подобно тому, как должны же иметь ее все теории, на которых основывают семейства свое процветание. Но теория эта имела самый слабый оттенок теологии. Если в девственные дни сестер Додсон, их Библии открывались сами собою на иных местах, то это, просто, происходило от некоторого числа сушеных лепестков пионов, расположенных совершенно произвольно, без всякого предпочтение исторической, догматической или нравственной части Библии. Религия их была самая простая, частью идолопоклонническая, но в ней не было и тени ереси, то есть, если ересью мы называем выбор веры, ибо они не знали о существовании другой религии, кроме религии посещать церковь, которая переходила из рода в род, как одышка или другая болезнь. Как, им было и знать о существовании других религий? Пастор их сельского прихода не был жарким спорщиком в делах религии; он хорошо играл в вист и всегда имел готовую шутку для всякой хорошенькой прихожанки. Религия Додсонов состояла в том, чтоб почитать все достойное уважение и вошедшее в обычай; нужно было быть крещеным, ибо иначе не похорони ли бы на кладбище; необходимо было и приобщаться перед смертью, чтоб обезопасить себя от неосознаваемых опасностей. Но в то же время столь же важно было иметь приличных факельщиков, сочные окорока на погребальном банкете и оставить бесспорную духовную. Никого из Додсонов нельзя было обвинять в пренебрежении чем-нибудь приметным или имевшим связь со всеобщею соответственностью их действий. Правила жизни они извлекали из примера почтенных прихожан и из семейных преданий. Главные добродетели Додсонов состояли в послушании родителям, в верности своему семейству, в деятельной жизни, строгой чистоте, бережливости, в содержании в возможной чистоте мебели и медной посуды, собирании старой монеты, приготовлении отличных продуктов для рынка и наконец в предпочтении всего доморощенного. Додсоны очень гордый народ; их гордость заключается в том, чтоб никто не смел и подозревать их в малейшем нарушении их долга, основанного на семейных преданиях. Гордость их во многих отношениях очень здравая, ибо она делала тождественным честь с строгою честностью, деятельным трудом и верностью раз принятым правилам. Общество одолжено многими прекрасными качествами ее членом, именно матерям из додсоновской семьи, которые отлично всегда приготовляли масло и сыр и считали бы себя обесчещенными делать иначе. Честность и бедность никогда не были девизом Додсонов, тем менее казаться богатым, когда в сущности бедняк. Нет, скорее на их фамильном знамени было написано: «будь честен и богат», и будь еще богаче, чем другие предполагают. Последней задачей жизни было иметь на похоронах приличное число факельщиков и носильщиков, но и этим не все кончалось; было еще огромное условие жизни человека, и несоблюдение этого условия уничтожало все предыдущие доблести. Самая примерная жизнь, самые великолепные похороны теряли все свое значение, если, после вскрытия вашего завещание, оказывалось, что вы или беднее чем предполагали, или распределили свое наследство по произволу, по капризу между родственниками, а не обращая должного внимание на степени родства. С родственниками должно поступать согласно справедливости и долга. Наш долг делать им строгий выговор, если они ведут себя недостойно нашего имени; но мы не имеем права лишать их малейшей законной части в семейных безделушках.

Замечательная черта характера Додсонов – его неподдельность: их добродетели и пороки одинаково вытекают из их гордого, честного эгоизма. Внимая его голосу они от души ненавидели все, что действовало против их интереса, и готовы были порицать без всякого милосердия неприлично-ведущих себя членов семейства. Но они никогда не забыли бы о них, не покинули бы их; они бы не дозволили им нуждаться в хлебе; но хлеб, который они бы давали, был бы очень горек.

Та же самая вера в предание была главною чертою в характере и Теливеров; но в нем еще были чуждые Додсонам элементы, именно, безрассудная щедрость, пылкая любовь и опрометчивая горячность. Дед мистера Теливера говаривал, что их родоначальником был некто Ральф Теливер, удивительно-умный человек, но совершенно-расстроивший свое состояние. Вероятно, умница Ральф вел великосветскую жизнь, имел на конюшне дорогих рысаков и во всем держался упрямо своего собственного мнение. За то никто не слыхивал, чтоб кто-либо из Додсонов когда-нибудь разорился: это было не в духе этого семейства.

Вот как смотрели на жизнь Додсоны и Теливеры, и потому, зная уж в каком состоянии было общество города Сент-Оггса, вы легко можете вывести из всего сказанного, что никакие обстоятельства, ни время не могли значительно изменить их правил и образа жизни. Таковы они были во времена Питта и высоких цен на хлеб, таковы оставались и в последнее время антикатолических стремлений. Тогда многие полагали себя хорошими христианами и прихожанами, а в то же время разделяли много совершенно-языческих идей. Потому неудивительно, что мистер Теливер, хотя он и ходил регулярно по воскресеньям в церковь, записывал слова злобы и мести на первом листе своей Библии, но, Конечно, при этом нельзя сказать ничего против пастора того деревенского прихода, к которому принадлежала дорнкотская мельница: он был хорошей фамилии, безупречный холостяк, имел отличные манеры и диплом из университета. Мистер Теливер обходился с ним с почтительным уважением; точно так же он смотрел и на все, принадлежащее церкви; но, по его мнению, церковь была одно, а рассудок – другое. Что ж такое рассудок – он не позволял никому себе растолковать. Некоторые семена растений имеют маленькие усики, в роде крючечков, которыми они цепляются и удерживаются на очень неудобных, открытых местах. Умственные семена, посеянные в голове мистера Теливера, по-видимому, не имели таких спасительных крючков и потому были совершенно разнесены ветром.

ГЛАВА II

Разоренное гнездо пронзается колючками

Есть что-то поддерживающее человека в первую минуту несчастья. В острой, сильной боли есть нечто такое, что возбуждает временную силу и как бы торжествует над самою болью. Только в последующее время тихой, измененной несчастьем жизни, в то время, когда горесть уже приобрела гражданство и потеряла ту необычайную силу, которая как бы уничтожала самую боль, в то время, когда дни проходят за днями в скучном, безнадежном однообразии – вот когда человеку грозит опасность впасть в отчаяние. Тогда только человек ощущает какой-то душевный голод и напрягает все свои органы, зрение и слух, чтоб открыть неведомую тайну нашего бытия, которая должна придать нашему терпению какое-то внутреннее чувство удовлетворение и удовольствия.

В таком настроении духа была и Магги, которой недавно минуло тринадцать лет. В ней соединилось то раннее развитие чувств и мыслей, которое присуще девочкам, и тот ранний опыт борьбы между душевными внутренними и внешними фактами, который всегда выпадает на долю натур страстных и одаренных воображением. Жизнь нашей девочки с тех пор, как она перестала, из мести, вколачивать гвозди в голову своего деревянного фетиша, жизнь ее протекала в тройственном мире: в мире действительном, в мире книг и в мире мечтаний. Эта жизнь сделала ее во всем удовлетворительно-сведущей для ее лет; но за то у ней совершенно недоставало благоразумия и власти над собою, которые придавали, напротив, Тому какую-то мужественность, несмотря на все его умственное ребячество. Теперь судьба заставила ее вести жизнь самую однообразную и скучную; она более, чем когда-нибудь глубилась в свой внутренний мир. Отец ее выздоровел и мог опять заниматься: дела его устроились и он начал вести по-старому свое дело, но уже как приказчик Уокима. Том отлучался на целый день в город, а по вечерам в короткое время, которое он проводил дома, мало разговаривал и делался все более и более молчаливым. Да и о чем ему было говорить? Дни шли с однообразной чередой: вчера было ровно то же, что сегодня. Для Тома весь интерес в жизни сосредоточился на одной точке, так как все остальное ему постыло, или было недосягаемо: он только думал как бы с гордостью бороться с несчастьем и разорением. Некоторые особенности в характерах отца и матери сделались для него совершенно нестерпимыми с тех пор, как они более не прикрывались довольством и спокойною жизнью. Том, надо сказать, на все смотрит очень прозаически; взгляд на: вещи не затемнялся ни туманом воображение, ни мглою чувства. Бедная мистрис Теливер, казалось, никогда не будет в состоянии возвратиться к своей прежней спокойной хозяйственной деятельности. И, Конечно, как могла она быть той же самой женщиной как прежде? То, на что она обращала все свое внимание, пропало для нее невозвратно. Ее вещи, ее драгоценности, служившие предметом ее привязанности, ее забот и попечений, бывшие необходимостью и почти целью ее жизни четверть столетия, с самого того времени, как она впервые купила свои сахарные щипчики – все теперь у ней внезапно отнято и она осталась бедная, почти лишившаяся последнего рассудка, осталась одна в этой отныне для нее пустой, бесцельной жизни. Зачем ей приключилось такое несчастье, которое не случается другим женщинам – вот вопрос, который она себе задавала, постоянно сравнивая прошедшее с настоящим. Жалко было смотреть, как эта еще красивая, белокурая, толстая женщина видимо худела и опускалась под двояким гнетущим влиянием физической и умственной тревоги. Она часто, когда кончала свою работу, скиталась одна по пустым комнатам до-тех-пор, пока Магги, беспокоясь о ней, не отыскивала ее и не останавливала, говоря, что она сердила Тома тем, что расстраивала свое здоровье, никогда не отдыхая. Однако, посреди этой, можно сказать, слабоумной беспомощности, обнаруживалась в ней и трогательная черта – чувство материнского самопожертвование. Это привязывало Магги все более и более к матери. Несмотря на ее горесть, при виде ее умственного расстройства, мистрис Теливер не позволяла Магги делать никакой тяжелой или грязной работы, и сердилась, когда та принималась вместо нее убирать комнаты и чистить вещи. «Оставь, милая!» говаривала она: «твои руки от такой работы сделаются жестки; это дело твоей матери. Я не могу шить: глаза мои уже плохи». Она продолжала аккуратно чесать Магги волосы и по-прежнему ухаживала за ними, примирясь с тем, что они не хотели виться, теперь они были так длинны и густы. Магги не была ее любимицей и она полагала, что Магги могла бы быть гораздо-лучше, но, несмотря на это, ее женское сердце, лишенное всех ее маленьких привязанностей и надежд, нашла себе утешение в жизни этого юного создание. Мать тешилась тем, что, портя свои руки, она сохраняла нежными те ручки, в которых было гораздо более жизни.

Но постоянный вид почти безумного оплакивание матерью всего прошедшего не так был горек для Магги, как безмолвное отчаяние отца. Во все время его болезни, когда он лежал в параличе и, казалось, на всю свою жизнь останется в беспомощном ребячестве, когда он еще вполовину не сознавал своего несчастья, Магги чувствовала, что любовь к нему и сожаление, как бы вдохновенные свыше, дают ей такую новую силу, что ей будет легко ради него перенести самую горькую жизнь. Но теперь детская беспомощность в нем заменила какое-то безмолвное внутреннее сосредоточение ума на одну точку. Это состояние его тем более поражало, что прежде он всегда был в хорошем духе и даже слишком сообщителен. Так проходили день за днем, неделя за неделей, и его грустный взгляд ни разу не прояснялся, ни разу не выражал ни любопытства ни радости. Для молодежи совершенно непонятна эта постоянно ненарушаемая ни на одну минуту пасмурная задумчивость людей средних лет и стариков, жизнь которых не соответствовала их ожиданием или надеждам. Улыбка таким людям так чужда, что при одном виде их морщин, одолженных своим существованием одному горю, улыбка отвертывается от них и спешит украсить собою более юное и веселое лицо. «Зачем они хоть на минуту не просветлеют, не развеселятся?» думает непостоянная молодость. «Это было бы им так легко, если б они только захотели». И эти нависшие тучи, никогда не проясняющиеся, часто возбуждают нетерпение в молодежи, даже горячо-любящей и которая в минуты более им понятного горя и несчастья так полна любви и сочувствия.

Мистер Теливер нигде долго не оставался вне дома; он всегда торопился уехать с рынка и отказывался от всех приглашений остаться и потолковать, как бывало прежде. Он никак не мог примирится с своей судьбою. Не было минуты, когда бы его гордость не страдала. Как с ним ни обходились бы, холодно или приветливо, он всегда находил намек на перемену своего положение. Самые тягостные дни для него были те, когда он встречал на рынке тех из своих кредиторов, которые согласились с ним на сделку по его долгу; в сравнении с этим, ему были даже легче те дни, когда Уоким приезжал на мельницу обозревать работы; заплатить этим кредиторам свой долг – вот что было целью всех его дум и стараний. Под влиянием этого одного чувства, сделавшегося неотложным требованием всей его натуры, этот человек, бывало, излишне-щедрый, ненавидевший всякую тень скупости, сделался теперь скрягой, дрожал над всякой полушкой, над всякой крошкой хлеба. Мистрис Теливер не могла довольно экономничать, чтоб его удовлетворить. Они отказывали себе во всем, в топливе, в еде; сам же Теливер питался только самой грубой, простою пищею. Том, хотя очень опечаленный и чувствовавший, что безмолвие отца его сильно отталкивает от него и от унылого дома, совершенно разделял образ мыслей мистера Теливера касательно уплаты кредиторам. Бедный мальчик принес домой свое первое жалованье с каким-то сознанием, что он совершает подвиг, и отдал деньги отцу на хранение в ящик, где тот собирал все, что мог откладывать. Только вид нескольких золотых монет в этом ящике, казалось, мог вызвать на лицо мельника хоть тень удовольствия. Но это удовольствие было очень неполное и скоропроходящее, ибо оно разрушалось мыслью, что нужно было много времени, может быть, более чем самая его жизнь, чтоб из отлагаемых им денег составилась сумма, достаточная на уплату этого проклятого долга, постоянно днем и ночью его душившего. Дефицит более 500 фунтов, с постоянно нараставшими процентами, казался слишком глубокою пропастью, чтоб наполнить сбережениями с двадцати шиллингов еженедельного дохода, даже если прибавить к ним и то, что Том мог отложить от своего жалованья. В этом одном деле все четыре члена семейства были совершенно одного мнение. Мистрис Теливер отличалась додсоновским чувством честности, и воспитана была в мысли, что лишать людей их денег или, проще, не платить долг, было нравственным преступлением. Она считала грехом сопротивляться мужу в его желании делать то, что должно, и очистить от нарекание их имя. Она имела какое-то смутное понятие, что когда кредиторы будут удовлетворены, то и ее посуда и белье возвратятся ей назад; но она инстинктивно, казалось, постигала, что покуда человек должен кому-нибудь и не в состоянии заплатить, то он не мог по справедливости ничего назвать своим. Она немного ворчала на то, что мистер Теливер наотрез отказался получить хоть что-нибудь от мистера и мистрис Мосс; но во всем, что касалось экономии в хозяйстве, она совершенно была покорна мужу, до такой степени, что отказывала себе во всем. Только для Тома она себе позволяла преступать общий закон и таскала в кухню контрабанду, в виде более или менее лакомых кусочков для его ужина.

Эти узкие понятия о долге, разделяемые старомодным семейством Теливеров, быть может, возбудят улыбку на лицах многих моих читателей, полных современными понятиями, навеянными широкими коммерческими воззрениями и философиею, по которой всякое дело само собою оправдывается. Тот факт, что я лишаю одного купца должных ему мною денег, совершенно изменяет свое значение, если принять в расчет, что кто-нибудь другой так же кому-нибудь должен и не платит. Следовательно, если существуют и должны существовать на свете не платящие долгов должники, то это чистое самолюбие – не быть одним из них вместо кого-нибудь из ближних. Я рассказываю историю очень простых людей, которые никогда не сомневались, в чем состоят честность и благородство.

При всей своей унылой меланхолии и сосредоточении всех своих желаний на одной точке, мистер Теливер сохранил свою прежнюю привязанность к «своей девочке», присутствие которой было для него необходимостью, хотя оно и не было достаточно, чтоб его развеселить. По-прежнему глаза его постоянно искали ее, но светлый источник отцовской любви теперь был помрачен горем, как все другое. Кончив свою работу, Магги по вечерам обыкновенно садилась на скамейку у ног отца, прислонясь головою к его коленям. Как жаждала она, чтоб он погладил ее по голове, или показал бы каким-нибудь знаком, что он несколько утешается в своем горе тем, что имеет дочь, которая его так горячо любит! Но она не получала никакого ответа на все ее ласки ни от отца, ни от Тома, этих идолов ее жизни. Том был усталый и озабоченный в те короткие часы, когда он бывал дома, а отец ее, глядя на нее, горько задумывался над ее будущностью. «Девочка растет» думал он, «скоро будет женщиной, а что ей предстоит в жизни?» Мало было вероятия ей выйти замуж при теперешнем их положении. А он ненавидел одну мысль о ее выходе замуж за бедного человека, по примеру ее тетки Грити. Его «маленькая девочка», утружденная столькими детьми и работами, как тетка Мосс, заставила бы его перевернуться, с горя и отчаяние, в самой могиле. Когда неразвитые умы, имевшие очень мало опыта в жизни, подвергаются гнету продолжительного несчастья, вся их внутренняя жизнь превращается в постоянно-повторяющийся ряд одних и тех же грустных и горьких мыслей. Они все обдумывают сызнова, в том же самом расположении духа, одни и те же слова и события. В-течение года они почти не изменяются, и в конце то же самое, что было и в начале, точно как будто они заведенная машина с периодическим движением.

Однообразие дней редко прерывалось посетителями. Дяди и тетки приезжали теперь на очень короткое время. Само собою разумеется, что они не могли оставаться обедать, а их принужденное положение, вытекавшее из дикого безмолвия Теливера, соединенное с унылым звуком голосов теток, раздававшихся в пустых комнатах, увеличивало много неприятность этих родственных посещений и потому делало их очень редкими. Что же касается других знакомых, то есть что-то отталкивающее, леденящее в разоренных семействах, и все рады быть от них подальше, как от холодной комнаты зимою. Одни люди, сами по себе, без приличной обстановки, без мебели, не имея возможности вам предложить что-нибудь сесть, такие люди, переставшие считаться членами общества, очень редко могут вас заставить пожелать их видеть и часто не могут навести вас на мысль о чем с ними говорить. В те старые времена, которые мы описываем, в нашей стране, в просвещенном христианском обществе, семейства разорившиеся, сошедшие на ступень жизни ниже той, на которой они родились, оставались в совершенном одиночестве, были совершенно забыты, исключая, Конечно, семейств, принадлежавших к религиозным сектам, в которых гораздо более было развито чувство братской любви и сожаление.

ГЛАВА III

Голос прошедшего

Вечеряло. Время стояло теплое; каштаны уже начинали цвести. Магги, выставив стул на крыльцо, сидела с книгою в руках; ее черные глаза блуждали в отдалении и давно уже не глядели в книгу. Яркие лучи заходившего солнца просвечивали сквозь кусты жасмина, прикрывавшего правую сторону крыльца, и бросали легкие тени на ее бледную, пухленькую щечку, но она этого не замечала, и глаза ее, казалось, искали чего-то, что солнце не в состоянии было осветить своими лучами. День прошел хуже обыкновенного: отец ее, в припадке бешенства, вследствие посещение Уокима, приколотил мальчика, служившего на мельнице, за самый незначительный проступок. Как-то давно, еще до его болезни, в таком же припадке он избил свою лошадь, и сцена эта оставила дурное впечатление в уме Магги. Она боялась, что, в минуту бешенства, когда-нибудь он прибьет и мать, если той случится, с ее слабым голосом, противоречить ему. Всего более беспокоило ее, чтоб отец, из малодушия, не увеличил своего несчастья каким-нибудь бесчестным, неизгладимым поступком. Раскрытая учебная книга Тома, которая лежала у ней на коленях, не могла ей внушить твердости против гнетущего ее горя. Глаза ее беспрестанно наполнялись слезами и бессознательно глядели в даль. Она не замечала каштановых дерев, ни отдаленного горизонта; воображение рисовало ей только грустные домашние сцены.

Вдруг шум отворенной калитки и скрип шагов по песку пробудили ее от мечтаний. Человек, который вошел, не был Том; на нем была фуражка из тюленьей кожи и синий плисовый жилет; он нес на спине мешок, и пестрый бульдог, с наружностью, не вселявшей большего доверия, следовал за ним.

– А, это ты, Боб! самодовольно улыбнувшись, вскричала Магги, вскочив со стула. Великодушие Боба еще было свежо в ее памяти. – Как я рада тебя видеть! – Благодарю вас, мисс, – сказал Боб, приподымая фуражку и открывая сиявшее радостью лицо; но тут же, сконфузившись, опустил глаза, нагнулся к собаке и сердитым голосом прикрикнул на нее: «Пошла вон, ну! Ах, ты стерва!»

– Брат еще не пришел домой, Боб, – сказала Магги: – он днем всегда ходит в Сент-Оггс.

– Хорошо, мисс, – отвечал Боб: – я бы очень был рад видеть вашего брата, но я не за этим теперь пришел. Взгляните сюда!

Боб снял с себя мешок, положил его на порог двери и с ним вместе пачку маленьких книг, связанных веревкой. Оказалось, однако ж, что он не этим хотел привлечь внимание Магги, но свертком, принесенным им под рукой и завернутым в красный платок.

– Посмотрите, – сказал он опять, кладя красный сверток на остальные и развертывая его: – посмотрите, мисс, мне попались какие книги. Я думал, не пригодятся ли они вам вместо тех, которые вы потеряли. Я слышал, кажется, вы говорили, они были с картинками. Ну, а что касается картинок, взгляните-ка сюда!

Сдернув красный платок, он открыл старинный кипсек и шесть или семь номеров «Галереи портретов» в королевском octavo. На первом плане виднелся портрет Георга Четвертого, во всем величии его сплющенного черепа и громадного галстука с полным титулом внизу.

– Вот смотрите: всякие господа. Боб начал вертеть листы с некоторым увлечением: – все с разными носами; ишь, одни плешивые, а другие в париках; из парламента все господа – я полагаю. А вот, – прибавил он открывая кипсек: – глядите: вот вам дамы, одни в локонах, а другие с гладкими волосами. Вот эта голову на сторону держит да смеется, а вот эта будто плакать хочет. Глядите-ка сюда: на земле сидит, за воротами – ишь ты, разодета как! точно как те дамы, которых я видел в Олд-Голле, когда они из карет вылезали. Ей-богу, эти франты все придворными смотрят! Я сидел вчера за полночь и все на них любовался – право так, до-тех-пор, пока они сами стали на меня глядеть из картин, точно будто хотели понять мой разговор. Да, впрочем – я бы не знал, что им сказать. Вы бы с ними лучше объяснились, чем я, мисс. Лавочник – сказал мне: он знает толк в картинках, что они первый сорт.

– И вы их для меня купили, Боб? – сказала Магги, глубоко тронутая его вниманием. – Как это мило с вашей стороны! Но я боюсь, вы очень дорого за них заплатили.

– Нисколько! – отвечал Боб. – Я готов за них втрое дать, если они могут сколько-нибудь заменить тех, которые у вас пропали, мисс. Я никогда не забуду, как вы тосковали, когда книги были увезены – я это помню, как будто я видел все это где-нибудь на картине. Ну, а когда я увидел в лавке книгу с этой дамой, которая так печально смотрит, и у которой глаза похожи на ваши – вы извините мою смелость, мисс – я подумал, что хорошо сделаю, если куплю ее вам… Ну, а с ней вместе я купил вот и эту, с господами. Ну, а потом (тут Боб поднял маленькую связку книг) я думал, может, вы тоже полюбите печатанные так же, как и картинки, ну, вот я и эти захватил. Взгляните, как они полны печати. Ну, я и думал, что с другими-то, с хорошими-то, они и пригодятся. Я надеюсь, вы их возьмете от меня и не скажете, что вам их ненужно, как мистер Том сделал с соверенами.

– Нет, я этого не скажу, Боб, – сказала Магги. – Я вам очень благодарна, что вы обо мне подумали и были так добры ко мне и Тому. Я не помню, чтоб кто-нибудь мне сделал такое удовольствие. У меня немного друзей, которые обо мне заботятся.

– Заведите собаку, мисс: они гораздо лучшие друзья, нежели крещеные люди, – сказал Боб, спуская с плеч мешок, который он было поднял с намерением поспешно удалиться, потому что он чувствовал значительную неловкость, разговаривая с такою молодою девушкою, как Магги, хотя, отзываясь о себе, он всегда говорил, что у него язык болтал без умолку, когда он раз начинал говорить.

– Я не могу вам отдать Мумиса: он не пойдет от меня; он меня слишком любит, – Ну, что Мумис, что ты на это скажешь, мошенник? (Мумис отложил до другого раза излияние своих чувств, а теперь только помахал хвостом), но я вам достану щенка, Мисс, а теперь до свиданья.

– Нет, благодарю вас, Боб, у нас есть дворовая собака и. я не могу держать еще другую, для себя.

– Эх, жалко! а то у меня на примете щенок, если вам все равно, что он нечистой крови. Его мать играет в собачей комедии – необыкновенно-умная собака! Она вам своим лаем больше расскажет, нежели другие ребята, болтая языком с утра до вечера! Есть тут один парень – горшки разносит: не важное ремесло, так себе, как всякое разнощицкое – что говорит: «Тоби просто ублюдок, не на что посмотреть». А я ему сказал: «Ты, братец, сам ублюдок. Нечего нос-то задирать; твой отец да мать тоже не из кровных были», не потому, чтоб я особенно гнался за кровными, а так, просто, не люблю, чтоб псы друг на друга зубы скалили. Доброго вечера, мисс, прибавил Боб, поспешно подымая на плечи свой мешок и чувствуя, что язык его расходился и забыл всякую дисциплину.

– Не зайдете ли вы когда-нибудь вечерком, повидаться с братом, Боб? – сказала Магги.

– Непременно, мисс, благодарю вас, зайду непременно. Вы ему передайте мой поклон, пожалуйста. Эх! он молодец-мужчина, мистер Том; он меня порядочно перерос.

Мешок опять был спущен на землю; крючок на палке как-то не приходился, как следует.

– Вы Мумиса не называете псом – я надеюсь? – сказала Магги, хорошо угадывая, что всякое внимание, оказанное Мумису, будет крайне приятно его хозяину.

– Нет, мисс, далеко от этого, – сказал Боб с презрительной улыбкой. – Мумис отличная собака; вы такой не встретите по всему Флосу – я это знаю: я не раз на барке езжал вдоль по нем. Не бойсь, все прохожие останавливаются, чтоб на него полюбоваться; а Мумис немного обращает внимание на прохожих – нет! он знает свое дело. Мое почтение!

Выражение физиономии Мумиса, которое обыкновенно оставалось равнодушно ко всему постороннему, казалось, в этот раз сильно подтверждало похвалу, высказанную на его счет.

– Он ужасно сердито смотрит, – сказала Магги. – Что, можно его погладить?

– Ах, Конечно! Благодарю вас за это. Он знает приличия; Мумис умеет себя вести в обществе. Он не из таких, которых можно пряником сманить – нет; он скорей вора пронюхает, нежели пряник – право так. Я иногда с ним часами целыми разговариваю, когда гуляю в пустых местах; и если мне случится напроказить, я ему всегда все расскажу. У меня нет секретов, которых бы Мумис не знал. Он и о моем персте все знает.

– О вашем персте? Что это такое, Боб? – сказала Магги.

– А вот это кто, мисс, – отвечал Боб, скорчив гримасу и выкинув одну из тех штук, которые так резко отделяют обезьяну от человека: – он делает дело, когда я отмериваю фланель – видите ли. Я ношу продавать фланель, потому что это легкий и, вместе с тем, дорогой товар; ну, а мой перст тут себя и показывает. Я перстом-то прихлопну на одном конце, а отрежу с другого, а старухам это невдогад.

– Но, Боб, – сказала Магги, серьезно глядя на него: – это значит плутовать. Мне неприятно от вас это слышать.

– Вам неприятно это, мисс? – сказал Боб, жалея о том, что он сказал. – Ну, так мне очень жаль, что я вам об этом говорил. Я так привык разговаривать с Мумисом, а он не обращает внимание на плутовство, когда оно касается до этих скупых баб, которые торгуются-торгуются и, кажется, хотели бы купить фланель задаром. Им, небось все равно, заработаю ли я себе на обед или нет. Я никогда не обманываю тех, которые меня не хотят надуть, мисс, потому что я честный малый; только надо же мне чем-нибудь позабавиться, ведь я не хорьков показываю, и, ведь, я это делаю только с этими бабами-торговками. Доброго вечера мисс.

– Прощайте, Боб. Благодарю вас за книги. Приходите опять повидаться с Томом.

– Хорошо, мисс, – сказал Боб и, сделав несколько шагов, он опять остановился и прибавил. – Я брошу эту штуку с моим перстом, если вы за это на меня сердитесь, мисс, но это жалко будет, право жалко. Я нескоро такую хитростную штуку придумаю. И что за польза, после этого, иметь толстый перст? Все равно хоть бы его вовсе не было.

Магги, возведенная таким образом на степень Мадонны, распорядительницы поступков Боба, не могла удержаться от смеха, на который голубые глаза ее обожателя – отвечали радостным блеском. Под этим приятным впечатлением, он дотронулся до фуражки и пошел далее.

Дни рыцарства еще не прошли, несмотря на великий плач по ним Борка; они процветают еще между многими юношами и даже взрослыми людьми, у которых расстояние, разделяющее их от предмета их страсти, так велико, что им никогда и во сне не приснится возможность коснуться маленького пальчика или края одежды возлюбленной. Боб, с своим мешком на плечах, питал такое же восторженное чувство к своей черноокой красавице, как будто он был рыцарь в полном вооружении, и с именем красавицы на устах бросался в бой.

Веселая улыбка скоро пропала на лице Магги и прежнее горе, еще усиленное контрастом, заменило веселость. Она слишком была расстроена, чтоб обратить внимание на подарок Боба и обсудить его, и потому отнесла книги к себе в спальню, сложила их там, а сама уселась на своем стуле, не обращая более на них внимание. Прислонясь щечкой к окошку, она предалась своим мечтам: участь веселого Боба показалась ей гораздо счастливее ее собственной.

Одиночество, грустное настроение духа и совершенное отсутствие всяких удовольствий стали еще невыносимее для Магги с наступлением весны. Все любимые дорожки и закоулки в окрестностях отцовского дома, напоминавшие ей прошедшие счастливые минуты, когда ее холили и лелеяли, казалось теперь, носили отпечаток общей грусти, общего горя, и даже лучи весеннего солнца светили как-то невесело на них.

Все сердечные привязанности и приятные воспоминание бедного ребенка были для нее теперь источниками горя. Она была лишена возможности заниматься музыкою: фортепьяно не существовало более, и гармонические звуки прекрасного инструмента своими страстными напевами не потрясали более нежных фибр молодой девушки. От школьной жизни остались у нее кой какие учебные книги, которые она читала и перечитывала, и которые, представляя весьма мало занимательного, уже ей крепко надоели. Даже во время ее пребывание в школе она всегда желала иметь книги посерьезнее, подельнее. Все, чему ее там учили, казалось ей концами длинных нитей, которые, когда она до них дотрагивалась, отрывались. И теперь, когда школьное самолюбие и соревнование не подстрекали ее более, «Телемак» и сухие догматы христианского учение стали для нее невыносимы: в них не было ни характера, ни ярких красок. Были минуты, в которые Магги думала, что будь у ней все романы Вальтера Скотта и поэмы Байрона, она могла б насладиться вполне, предаваясь сладким мечтанием и не обращая внимание на вседневную бесцветную жизнь. Впрочем, не в этих авторах нуждалась она. Мечтать и строить воздушные башни она умела и сама; но ни одна фантазия не в состоянии была ей помочь в настоящую минуту. Магги хотела объяснение этой тяжелой действительности. Пораженный несчастьем отец, сидевший у скучного чайного стола; мать, как ребенок, растерявшая рассудок; маленькие грязные работы, продолжавшиеся часами, или тяжелые, пустые и грустные часы досуга; потребность какой-нибудь нежной привязанности; горестное сознание, что Том не заботился более о том, что она думала и чувствовала и что они уже не были товарищами, как прежде; отсутствие всяких удовольствий, которыми она была так избалована – все это требовало объяснение и порядочного запаса характера, чтоб вынести тяжесть, гнетущую ее бедное, юное сердце. «Если б (думала Магги) вместо всех этих пустяков, меня б учили настоящей премудрости, истекающей из науки, которою занимались все великие люди, я бы поняла, может быть, загадку жизни; если б даже у меня были книги, то, может быть, я бы и сама могла дойти до этого без посторонней помощи». Святые и мученики никогда столько не интересовали Магги, как поэты и философы. Сведение ее о святых и о мучениках ограничивались весьма малыми подробностями; из всего, что она про них учила, она вынесла весьма смутное понятие. По ее мнению, они были ни что иное, как необходимое противодействие католицизма и все кончали свое существование на Смитфидьде.

Однажды, в часы мечтательства, ей пришло на ум, что она совсем позабыла о книгах Тома, которые он привез домой из школы в своем чемодане. Они немедленно были отысканы и разобраны, но оказались разрозненны и, порядочно попорчены. Латинский словарь с грамматикой, Делектус, разорванный «Эвтропий», затасканный «Вергилий», «Логика» Альдриха и несносный «Эвклид» – вот все, что оказалось. Однако ж, несмотря на все это, с помощью латыни, «Эвклида» и «Логики» можно было сделать большой шаг на поприще мужского образование, образование, которое мыслящим людям указывает цель в жизни и мирит их с нею. Нельзя сказать, чтоб страсть, которую Магги получила к наукам, было чувство совершенно бескорыстное: в нем проглядывала некоторая примесь самолюбия и гордости: фантазия, уносившая ее далеко вперед, рисовала ей яркие картины будущего благополучия, обещая почет и славу. Таким-образом бедное дитя, с жаждавшей развития душой, обольщенное своими грезами, предалось телом и душой изучению людской премудрости. Она посвящала все досужие часы латыни, геометрии, различным формам и силлогизмам, и торжествовала, когда, от времени до времени, ум ее мог обнять и разрешить некоторые вопросы из науки, созданной специально для мужчин. Неделю или две Магги шла вперед довольно решительно, хотя сердце у ней билось тревожно; ей казалось, будто она шла в обетованную землю, одна, без посторонней помощи, и дорога казалась ей тяжелой, трудной и неверной.

С самого начала своего предприятия она, бывало, брала Альдриха и отправлялась с ним в поле: тогда глаза, ее глядели на небо, покидая книгу; внимание ее обращено было то на ласточек, летавших и игравших под облаками, то на ручеек отражавший береговые кусты в своих светлых водах, которые, насколько шагов далее, журчали и пенились на каменистом пороге. Далеко и непонятно для нее было родство, которое могло существовать между Альдрихом и веселой природой. Со временем рвение и решимость ее стали ослабевать и пылкое сердце все сильнее и сильнее начинало брать верх над терпеливым рассудком. Частенько, бывало, когда она сидела с книгою у окна, глаза ее устремлялись в даль, освещенную лучами солнца; тогда они наполнялась слезами, а иногда, когда матери не случалось в комнате, занятия кончались горькими рыданьями. Она роптала на свою горькую участь, на скуку, ее окружавшую, иногда даже чувствовала злобу и ненависть к отцу и к матери за то, что они не были такими, какими бы она желала их видеть; сердилась на Тома, который порицал ее на всяком шагу и – отвечал на выражение ее чувств и мыслей обидным пренебрежением. Все это выводило ее из себя и, заглушая голос сердца и совести, разражалось потоками злобы, которые пугали ее самое, угрожая демонским направлением характера. Тогда в уме ее рождались дикие фантазии; ей приходило в голову бежать из дома, бросить все этй дрязги и мелочи и искать чего-нибудь лучшего. Она думала обратиться к какому-нибудь из великих мужей, к Вальтеру Скотту, например, открыть ему свои несчастья, свое превосходство над всем окружавшим, и тогда, вероятно, он бы сделал что-нибудь для нее. Но часто случалось, что посреди ее мечтаний возвратившийся домой отец входил в комнату и, удивленный, что она его не замечает, обращался к ней с недовольным жалобным голосом: «Ну что ж, мне самому придется искать свои туфли?» Голос этот, как кинжал, пронзал сердце Магги. Она вдруг вспоминала о другом несчастье, идущем рука об руку с ее собственным в ту самую минуту, когда она была готова отвернуться от него, бросить его.

В этом вечер, испещренное веснушками, веселое лицо Боба дало новый оборот неудовольствию Магги. Ей казалось, что на ее долю в жизни выпало более нужд и лишений, нежели на остальных смертных; что она должна была безнадежно томиться и страдать о чем-то великом и прекрасном на земле, непонятном для большинства; она завидовала участи Боба, его беззаботному, счастливому незнанию; завидовала Тому, который имел серьезные, полезные занятия, мог предаться им телом и душою, не обращая внимание на все остальное. Бедное дитя! она сидела, прислонясь головой к окну; руки ее были стиснуты в судорожном положении; нога беспокойно стучала об пол; она чувствовала такое уединение в своем никем неразделенном горе, что ей казалось, будто она была единственная девушка в образованном мире, которая, окончив свою школьную жизнь, вышла в свет с душой, неприготовленной на неизбежную борьбу. Из всех гигантских трудов и открытий, которые род человеческий веками сделал в области науки, на долю Магги достались лишь несвязные отрывки слабых литературных произведений и крайне сомнительной истории, истории, с множеством бесполезных подробностей об англо-саксонских и других королях, весьма двухсмысленного поведение; но, к несчастью, совершенно лишенные того учение, основанного на неизбежных законах рассудка, которое, управляя страстями и развивая чувства покорности судьбе и надежду на будущее, есть нравственность и религия. Она горевала в одиночестве, воображая, что все остальные девушки ее лет были взлелеяны и сбережены людьми опытными, незабывшими еще свою молодость, когда они сами нуждались в посторонней помощи, сами стремились вперед.

Наконец глаза Магги опустились на книги, лежавшие на полке близь окна, и, прервав на половину свои мечтание, она лениво начала перелистывать «Галерею потретов», которую, однако ж, скоро оттолкнула от себя и принялась разбирать маленькую связку книг, перевязанных веревкой. «Прелести спектатора», «Радеглас», «Экономия человеческой жизни», «Письма Грегори» – все это было ей, более или менее, знакомо; она знала содержание этих книг. «Христианский год» – это, вероятно, была книга с гимнами; она ее отложила в сторону. Но вот «Томас Кемпийский», имя это попадалось ей как-то в книгах, которые она читала, и потому она почувствовала особенное удовольствие, понятное для всех, припоминать кой какие подробности, относящиеся до имени одиноко-стоявшем в ее памяти.

Она приподняла маленькую старую, грязную книгу с некоторым любопытством.

Углы страниц во многих местах были загнуты и чья-то рука, теперь навсегда замолкнувшая, подчеркнула некоторые строчки чернилами, поблекшими уже от времени. Магги вертела лист за листом и читала подчеркнутые места:

«Знай, что любовь к самому себе будет причиной страданий для тебя самого, более всего на свете… Если ты ищешь то или другое, желаешь быть здесь или там, чтоб пользоваться своей волею и удовольствиями, ты никогда не будешь покоен и безопасен, ибо во всем тебе будет недоставать что-нибудь, везде ты встретишь препятствия… И наверху и внизу, куда бы ты ни взглянул, везде тебя ждет крест. В нужде имей терпение, если хочешь пользоваться внутренним спокойствием и наследовать вечное блаженство… Если ты хочешь достичь этой высоты, возьмись за дело с решимостью, руби топором корень, вырви зло и уничтожь это затаенное, скверное чувство себялюбия и влечение ко всему земному и постороннему. Этот грех, то есть беспорядочная любовь человека к самому себе, всему помеха, всему, где нужен твердый характер, чтоб превозмочь свои слабости. Зло это когда раз одолеешь и поборешь, последует великое благо и спокойствие… Ты еще мало страдаешь в сравнении с теми, которые так много страдали, противостояли всякого рода соблазнам, претерпели глубокое горе и были подвергнуты всякого рода испытанием. Ты должен помнить тяжкие страдание других – тогда тебе легче будет переносить свои собственные, маленькие. И если они тебе не кажутся маленькими, поверь, это оттого, что у тебя недостает терпение переносить их… Блаженны те, которые внемлют шепоту божественного голоса и не обращают внимания на то, что им свет нашептывает. Блаженны те, которые глухи к голосу, звучащему извне, а внемлют голосу правды, раздающемуся из глубины души».

Странное чувство, исполненное благоговение, наполняло душу Магги. Покуда она читала, ей казалось, что она была пробуждена в глухую ночь волшебными аккордами каких-то неизвестных существ, души которых жили и чувствовали в то время, как она находилась в каком-то забытье. Она бессознательно переходила от одной фразы к другой, помеченной давно уже почившею рукой. Она, не читала, но, казалось, прислушивалась к тихому голосу, который говорил:

«Зачем ты глядишь с любовью на все окружающее тебя земное? Ты здесь не долго останешься: на небе должно быть твое жилище, а на земное должно смотреть равнодушно, как на предмет, мелькающий на пути твоем. Все на свете преходящее, и ты тоже, как и все остальное. Не прилепляйся к земному, чтоб вместе с ним не погибнуть… Пусть человек отдаст все существо свое – и все-таки жертва его будет невелика. Все пожертвование его – безделица. И если он приобретет все знание земные, все-таки он далек от истинной мудрости. Хотя б он достиг высшей добродетели и беспримерной набожности, все-таки ему будет недоставать одной вещи, необходимой для спасение. Чего ж недостает ему? того, чтоб, покинув все земное, он отвергся самого себя, отвергся от своего я, отбросил свое самолюбие… Неоднократно говорил я тебе, и теперь повторяю то же: смирись, отвергнись себя, и ты будешь наслаждаться великим внутренним блаженством. Тогда увянут все суетные желание, злые помышление, излишние земные заботы; тогда неуместный страх не станет тревожить тебя и беспорядочная любовь утратит свою силу».

Магги тяжело вздохнула и отбросила назад густые локоны, будто мешали они ей всмотреться в отдаленное видение. Так вот тайна, как жить на свете, которая дает ей силу отказаться от всех ее заветных мечтаний! вот высота, которой можно достигнуть без помощи наружного блеска! вот источник истинной мудрости, силы и торжества над всеми соблазнами, источник, живущий в ней самой, в ее душе, готовой принять высокое учение! В уме ее блеснула мысль, внезапно-разрешившая трудную для нее задачу, что, быть может, все душевные муки ее прежней жизни происходят именно от того, что она ставила выше всего собственное свое удовольствие, будто она средоточие вселенной; она впервые увидела возможность изменить свой узкий взгляд на вещи, не смотря долее на удовлетворение своей прихоти, как на исходную точку своих поступков и помышлений, а считать себя только незначительным звеном в ряду божественного творение. Она углублялась все более и более в старинную книгу, с жадностью поглощая все учение невидимого учителя, покровителя страждущих. Когда ее отзывали за каким-либо делом, она спешила назад, и тогда только переставала читать, когда солнце скрывалось уже за горизонтом.

Со всею пылкостью юного воображение, которое не в силах оставаться в настоящем, но стремится всегда в будущее, сидела Магги в сумерках и составляла уже плоды собственного унижение и благочестия.

В первом порыве своего открытия, отречение от света показалось ей верхом блаженства, обетованной землей, благополучием, по которому она так долго томилась напрасно. Она не пони мала – и как она могла понять, так мало живши на свете? – сокровенную истину изречений старого монаха, что отречение от света остается скорбью, хотя бы и скорбью охотно-переносимою. Магги все еще стремилась к счастью, и была в восхищении, что нашла ключ к нему. Она ничего не смыслила в доктринах и системах мистицизма, спокойствия души и т. д.; но этот голос из отдаленных средних веков был простым отголоском верований и испытаний человеческой души. Магги приняла его как радушное послание.

Вот почему, я полагаю, маленькая, стародавняя книга, за которую платят не более сикспенса (15 коп. сер.) в книжной лавке, производит в наши дни чудеса, превращает горькие воды в сладкие, между тем, как дорогие проповеди и трактаты недавно изданные не изменяют хода дел на сем свете. Это было написано рукой человека, который выждал время, когда душа его заговорила; это – хроника отшельника затаенной грусти, борьбы, надежды и торжества, написанное не людьми, покоящимися на шелковых подушках и проповедующих утешение тем, которые ходят по каменьям с окровавленными ногами – голос брата, века тому назад чувствовавшего и страдавшего, отрекшегося от света, заключенного в монастыре, с власяницей на плечах и пеплом на голове, в постоянном посте и молитве: – все это выраженное старинным, сильным языком, переживает века, как постоянное воспоминание людских нужд и утех человека, который жил под тем же отдаленным и безмолвным небом, с такими же страстями и желаниями, с таким же рвением, с такими же пороками и немощами. Описывая историю несветских и немодных семейств, часто приходится писать тоном высокопарным и напыщенным, тоном далеко не принадлежавшим хорошему обществу, где все принципы и верование не только весьма умеренны, но обыкновенно лишь подразумеваемы, и где решают только такие вопросы, на которые можно отвечать легкой и грациозной иронией. И можно ли требовать от хорошего общества времени и потребности веровать и восторгаться? хорошее общество имеет свой кларет и бархатные ковры, свои обеды, с приглашениями за шесть недель вперед, оперу и волшебные бальные залы; оно катается, от скуки, на кровных лошадях, шатается по клубам, должно оберегать себя от вихря кринолин, ищет образование в науке Фарадэ и религии в разговорах высшего духовенства, которое посещает лучшие дома. Хорошее общество с своим ироническим взглядом на вещи дорого стоит остальному классу людей: для него трудится купец в своей конторе, рудокоп, разрабатывая мины, стучит, колотит в душном и смрадном подземелье; для него фермер в поте лица обрабатывает свои хлебные поля, выводит скот, а сам претерпевает нужду в одиноких домишках или избах. Эта обширная народная деятельность – деятельность, напряженная, вследствие нужд. Нужда заставляет народ трудиться и напрягать все свои силы для поддержки избранного общества, годами терпеть холод и голод и семейные раздоры. При таких обстоятельствах найдутся многие из числа этого несметного количества людей, которым необходима напряженная вера; ибо жизнь даже при таких неблагоприятных обстоятельствах требует объяснение для людей, хотя бы и вовсе непредприимчивых. Точно так же, когда у нас постель непокойна, мы ищем причину в набивке матраца; это не касается, Конечно, пуховых перин и матрацов с французскими пружинами. Некоторые имеют энергичную веру в алкоголь и ищут себе точку опоры в джине. Большая же часть нуждается в том, что в хорошем обществе называется энтузиазмом. Это чувство представляет побуждение человека независимыми от корыстных целей; оно дает нам терпение и пищу нашей наклонности к любви, когда люди от нас отворачиваются и нам скучно и грустно – словом, это нечто такое, что изгоняет всякие личные желание блага, заставляет забывать себя и с жаром любить ближних. По временам этот энтузиазм слышится в каком-то внутреннем голосе, порожденном неотлагательною необходимостью. И такой-то тайный, неведомый голос был для Магги источником силы и надежд, которые поддерживали ее в часы грусти и уединение. При посредстве этого внутреннего голоса в Магги родилось и получило развитие чувство веры, не одолженное своим существованием никаким внешним, установленным авторитетам или назначенным руководствам: их не было у нее под рукой, а необходимость веры была неотступная. При вашем знакомстве с ее характером вы не удивитесь, читатель, что у ней чувство самоотречение приняло несколько утрированный и отчаянный вид, в котором проглядывали гордость и своенравие. Ее жизнь ей казалась все-таки драмой, и она хотела заставить себя играть свою роль с силой и энергиею; потому часто она делала много совершенно-противно духу смирение, оттого, что она заботилась более о внешности. Часто она стремилась за недостижимым, брала слишком высоко; ее маленькие, едва оперившиеся крылышки не выносили ее и она падала в грязь. Например, она не только решилась посвятить свое время грубому, простому житью, чтоб этим внести и свою копейку в семейную кассу; но, в излишней ревности к самоунижению, она отправилась прямо в магазин в Сент-Оггс и, отвергая все окольные, более спокойные пути, сама просила себе работы. Том сделал ей выговор за этот ненужный, неприличный поступок; но Магги полагала, что это с его стороны совершенно-дурно, недружественно и даже отзывалась преднамеренным ее преследованием. «Я не люблю, чтоб моя сестра занималась такими вещами» говорил Том «я постараюсь выплатить долги и без того, чтоб ты так унижалась». Конечно, в этих словах проглядывало и несколько нежности и храбрости на ряду с светскостью и хвастовством. Но Магги видела в этой речи одну, как бы только одну нечистоту, не замечая в ней зерна золота. Она приняла выговор Тома как крест, посланный свыше. «Том был жесток с ней», думала она в длинные, бессонные ночи, а она его ведь так любила. И она старалась себя уверить, что она довольна этой жестокостью и не требует ничего. Этот путь мы большею частью избираем, когда отрекаемся от себя; мы предпочитаем этот путь, путь мученический, усеянный страданиями и покрытый лаврами, тому скалистому широкому пути терпение, снисхождение к другим, и самопорицание, на котором лавры не растут.

Она кинула все свои старые книги «Виргилия», «Эвклида» и «Альдриха», эти первые, уже покрытые морщинами плоды древа познание; она отвернулась с негодованием от чувства тщеславия разделять мысли мудрецов. В первую минуту рвение она далеко забросила эти книги с каким-то торжеством, полагая, что она возвышалась до того, что в них не нуждается. Если б они были ее собственностью, то она тотчас бы их сожгла, в твердой уверенности, что она в этом никогда не раскаялась бы. Она читала с жаром и часто свои три книги «Библию», «Фому Кемпийского» и «Год Христианина» (уже более не отвергаемого, как книжку с гимнами). Ее голова была полна этими книгами и она знала на память многие места из них. Она слишком горячо желала научиться смотреть на природу, на жизнь глазами ее новой веры, чтоб нуждаться в других материалах для умственной работы. Такие думы и размышление наполняли ее голову когда она сидела за работой, за шитьем рубашек и других замысловатых тряпок, работой, называемой «простой». Особливо для Магги это была вовсе не простая работа; она часто так углублялась в свои мысли, что вшивала навыворот рукав, или тому подобное. Можно было заглядеться на нее, когда она сидела пристально, нагнувшись над своей работой. Новая внутренняя ее жизнь, несмотря на временные вспышки прежних страстей, просвечивалась в ее лице и придавала ему какой-то нежный оттенок, какую-то прелесть чертам и розовым щечкам юной красавицы. Мистрис Теливер с удивлением замечала перемену в своей дочери: ей было непостижимо, почему Магги делалась такой доброй и покорной. Магги часто поднимала глаза с своей работы и постоянно встречала взгляд своей матери. Мать ждала с нетерпением взгляда дочери, полного юности, как будто ее старая жизнь нуждалась в нем, как в живительном свете. Она начинала горячо любить высокую, смуглую девочку, единственную вещь, на которую она могла еще обратить свою привязанность и свои попечение. Магги потому, несмотря на все свое аскетическое желание лишить себя всякого украшение, должна была согласиться, чтоб мать даже заботилась о ее волосах, и даже позволить сделать из ее густых, чудных волос корону на голове, по тогдашней безобразной моде.

«Доставь хоть это удовольствие своей матери» говаривала мистрис Теливер; «довольно я, кажется, возилась с твоими волосами». Магги, с радостью пользуясь всяким случаем, чтоб утешить и успокоить мать, согласилась охотно носить такое суетное украшение, но никак не хотела, при всем том, поглядеть на себя в зеркало в этой короне и старых, изношенных платьях. Мистрис Теливер любила по временам обращать внимание мужа на маггины волосы или на другие ее непредвиденные качества. Он всегда резко – отвечал: «Я знал гораздо прежде, что она будет за девочка: это для меня не новость. Но, право, жаль, что она не хуже; она будет, верно, заброшена и не найдет себе достойного мужа».

Утонченность маггина ума и ее красота возбуждали постоянно в нем унылое чувство. Он терпеливо сидел и слушал, когда она читала или говорила ему наедине о том, что несчастье часто обращается в Благословение Божие. Он принимал это как выражение сердечной ее доброты и несчастья делались ему еще нестерпимее, ибо они уничтожили всякую надежду ее на счастливую жизнь. В уме, обращенном на один предмет, обремененном неудовлетворенным чувством мести, нет места другим чувствам. Мистер Теливер не желал духовного утешение – нет он жаждал освободиться от позорных долгов и отомстить врагу.

Книга пятая

Пшеница и плевелы

ГЛАВА I

В красном овраге

Семейная гостиная была продолговатая комната с окошками на обоих концах; одно из них выходило на усадьбу и вдоль Рипиля до берегов Флоса, а другое на мельницу. Магги сидела с работой у второго окна, когда она увидела, что мистер Уоким въезжал на двор, как обыкновенно, на своей красивой вороной лошади, но, против обыкновение, не один: его сопровождал кто-то завернутый в плащ и на хорошеньком пони. Магги не успела придти к сознанию, что это Филипп возвратился, как уже они поравнялись с окном и он дотронулся до своей шляпы, между тем как отец его, искоса подметив это движение, взглянул на них, быстро повернувшись к ним лицом.

Магги поспешно отошла от окна и понесла свою работу наверх. Мистер Уоким иногда заходил поверять книги, и Магги чувствовала, что свидание ее с Филиппом потеряло бы всю цену в присутствии обоих отцов. Когда-нибудь, быть может, она его увидит опять, так что будет иметь возможность пожать ему руку, сказать ему, что она помнит его доброе расположение к Тому и все, что он говорил ей в старину, хотя они не могли более никогда быть опять друзьями. Магги нисколько не была взволнована при мысли увидеть снова Филиппа; она только сохранила к нему род детской признательности и помнила, как он умен и рассудителен; в первые недели своего одиночества она постоянно вспоминала о нем в чреде людей, бывших в ее жизни с ней ласковыми. Часто она, делала иметь его братом или наставником, как она мечтала во время их продолжительных бесед; это желание, слишком, вскоре исчезло в ней, изгнанное вместе с другими подобными ему мечтами жаждой независимости; к тому ж как знать, думала она, не изменился ли Филипп нa чужбине; может быть, он сделался светским человеком и уже вовсе не дорожит разговорами со мной. Лицо его, однако ж, чрезвычайно-мало изменилось; оно было, так сказать, увеличенная и более возмужалая копия его некогда бледного ребяческого лица, но сохранило те же серые глаза и вьющиеся темнорусые волосы; прежний физический недостаток его по старому вызывал прежнее сожаление, и после продолжительных колебаний Магги почувствовала, что ей несмотря ни на что, хотелось бы сказать ему несколько слов. Может быть, он все так же уныл и по-прежнему будет рад, если она с участием взглянет на него. Ее занимал вопрос: помнит ли он, как он любил ее глаза; с этой мыслью Магги взглянула было в квадратное зеркало, которому было приписано висеть стеклом к стене, и уже соскочила со стула, чтоб перевернуть его, но тотчас же переломила себя и взялась за работу, стараясь победить поднявшиеся в душе ее желание и принуждая себя припоминать отрывки из гимнов до-тех-пор, пока она увидела, что Филипп и его отец возвращались по дороге и что она могла опять сойти вниз.

Это было в конце июня, и Магги решила, что она в тот день продолжит свою ежедневную прогулку, составлявшую ее единственное развлечение; но в этот и в следующие дни она была так занята срочной работой, что не могла выйти за решетку дома, и чтоб подышать свежим воздухом, должна была довольствоваться сидением у ворот. Одна из ее обыкновенных прогулок в те дни, когда она не имела надобности идти в Сен-Оггс, к месту, лежащему, пройдя так называемую «Гору» незначительное возвышение, поросшее деревьями и расположенное вдоль дороги, проходящей мимо ворот дорнкотской мельницы. Я говорю незначительное потому, что, по высоте своей, «гора» эта была не более как холм; но бывают, случаи, когда судьба делает из пригорка средство к достижению роковой цели. На том самом месте, где холм спускался к равнине, ее огибала тропинка и вела к другой стороне возвышенности, испещренной рытвинами и насыпями, оставшимися от бывшей там некогда каменоломни; но уж давно и рытвины и насыпи поросли кустарником и деревьями, а местами травой, служащею пастбищем небольшому числу овец. В детские годы свои Магги смотрела на это место, называемое «Красным Оврагом», с большим страхом, и нужно было все ее доверие к храбрости Тома, чтоб она решилась отважиться на прогулку в этом месте, каждая яма которого была наполнена, в ее воображении призраками разбойников и диких зверей. Теперь же оно имело для нее ту прелесть, которую имеет всякая скала с оврагом, и вообще всякая неровность для глаза, привыкшего к однообразно-гладкой местности; в особенности же летом, когда она могла сидеть в поросшем травой овраге под ветвистой ясенью и прислушиваться к жужжанию насекомых, подобному мельчайшим бубенчикам, пришитым к одежде богини Тишины, или смотреть, как солнечные лучи пробивались сквозь густые ветви отдаленных деревьев, как бы для того, чтоб прогнать и затмить нежную небесную лазурь диких гиацинтов. В эту июньскую пору шиповник был во всем цвете, и это была еще причина для Магги направить свою прогулку в Красный Овраг охотнее, чем в другое место, в первый раз, как она могла погулять на свободе – удовольствие, которое она так любила, что иногда, в своих порывах самоотвержение, думала не позволять себе его часто. Взгляните на нее теперь, как она исчезает за поворотом дороги и входит в ущелье по узкой тропинке, проходящей чрез группу сосен. Ее высокая фигура виднеется сквозь наследственную черную шелковую шаль, из какой-то редкой, похожей на сеть, материи; и в том месте, где, она убеждена, ее более никто не видит, она снимает свою шляпку и привязывает ее ленты к руке. Ей, без сомнения, на вид можно было дать более шестнадцати лет, вследствие ли спокойно-грустного взгляда, не выражавшего никакой тревоги или ожидание, или потому, что ей роскошная грудь и вся фигура носили отпечаток преждевременной зрелости. Ее молодость и здоровье выдержали без всякого повреждение вольные и невольные превратности судьбы, и ночи, проведенные ею, в виде добровольного наказание, на твердом полу, не оставили никаких следов; глаза ясны, загорелые щеки круглы и тверды, несколько полные, губы красны. Смуглый цвет лица и черный, как смоль, венок волос на голове придают ей вид какого-то сродства с большими соснами, на которых она смотрит как будто с любовью. Однако ж, глядя на нее, испытываешь какое-то неловкое чувство, ощущение какой-то неизбежной борьбы противоречащих элементов: в ней есть то бесстрастное выражение, какое мы часто видим на старых изображениях лиц в допотопных шляпах, несоответствующее молодости, которая, того и гляди, выскажется в неожиданном страстном взгляде и мгновенно разгони все это спокойствие, подобно тому, как затушенный огонь снова вспыхивает в то время, как уж не ожидают более опасности. Магги в настоящую минуту не была в тревожном состоянии; она, глядя на старые сосны, совершенно спокойно наслаждалась чистым воздухом, и думала, что эти обломанные концы ветвей были памятники прошедших бурь, от которых красные стволы сосен только поднялись еще выше. В то время, как глаза ее все еще были подняты кверху, она – заметила движущуюся фигуру по тени, которую бросало вечернее солнце на поросшую травой тропинку впереди ее. Она с видом испуга опустила глаза и увидела Филиппа Уокима, который сперва приподнял перед ней шляпу и потом с смущением протянул ей руку. Магги также покраснела от неожиданности, которая вскоре уступила место удовольствию. Магги взяла его руку и посмотрела на эту уродливую фигуру открыто, глазами, в которых в ту минуту отражалось только воспоминание ее детских чувств, воспоминание, которое всегда живо хранилось в ней. Она первая заговорила:

– Вы испугали меня, – сказала она с томною улыбкой. – Я никогда не встречаю здесь никого. Как это вы сюда попали? Или вы пришли сюда нарочно, чтоб встретиться со мною?

Нельзя было не заметить, что Магги снова чувствовала себя дитятей.

– Да, именно, проговорил все еще смущенный Филипп: – мне очень хотелось вас видеть. Я долго вчера поджидал вас на скамье подле дома, думая, не выйдете ли вы, но вы не вышли; я сегодня снова стал подкарауливать вас, и когда увидел, по какой дороге вы пошли, то не терял вас из виду и обошел сюда вокруг горы. Я надеюсь, что вы на меня за это не сердитесь.

– Нет, – сказала Магги с невыразимой простотой, делая несколько шагов так, чтоб Филипп понял, что она желает пройтись вместе с ним. – Я, напротив, очень рада, что вы пришли, так как я очень желала иметь случай поговорить с вами. Я никогда не забывала, как вы издавна были добры к Тому и ко мне; но не была уверена, что вы, с своей стороны, с такими же чувствами вспоминали о нас. Мы с Томом имели с тех пор много забот и испытаний; а я думаю, что это еще более заставляет думать о том, что было прежде.

– Я сомневаюсь, чтоб вы думали обо мне столько, сколько я о вас, – сказал робко Филипп. – Знаете ли что, когда я уехал, я нарисовал ваш портрет в том виде, как вы были в то утро, когда вы мне сказали в учебной, что никогда не забудете меня.

Филипп вынул из кармана довольно большой футляр для миньятюр, и открыл его. Магги увидела себя, какою она была прежде, облокотившеюся на стол с черными, висевшими из-за ушей локонами и какими-то странными, задумчивыми глазами, устремленными в даль. Это был акварельный портрет большего достоинства.

– Ах! – сказала Магги, улыбаясь и с горевшими от удовольствия щеками: – какая я была смешная девочка! Я себя помню в этом розовом платье и с этой прической. Я была настоящая цыганка; впрочем, я осталась ею и теперь, прибавила она после непродолжительной паузы. – Такова ли я, какою вы ожидали меня найти?

Слова эти могли бы быть сказаны и кокеткой; но открытый, ясный взгляд, который Магги устремила на Филиппа, не был взглядом кокетки. Она в самом деле надеялась, что он любил ее лицо; каким оно было теперь; но это было, просто, проявление сродной ей склонности к восхищению и любви. Филипп встретил ее взор и долго глядел на нее, прежде нежели спокойно ответил:

– Нет, Магги.

Лицо Магги слегка побледнело и губа ее задрожала. Она опустила веки, но не отвернула головы и Филипп продолжал смотреть на нее; после чего он медленно произнес:

– Вы гораздо-лучше, нежели я думал.

– В самом деле? – сказала Магги, и удовольствие вызвало на лице ее краску сильнее прежней.

Она отвернулась от него и сделала несколько шагов молча, глядя прямо перед собой, как будто желая примирить совесть с вновь возбужденными в ней мыслями. Девица так привыкла смотреть на наряды, как на главное основание тщеславия, что, обещая себе не смотреться в зеркало, Магги более думала тем удалить от себя мысль наряжаться, не любоваться своим лицом. Сравнивая себя с богатыми, роскошно-одетыми барынями, ей ни разу не приходила мысль, что она может произвести эффект своей наружностью. Филиппу, казалось, нравилось это молчание. Он шел рядом с ней, любуясь ею, как будто это зрелище не оставляло места никаким другим желанием. Они вышли из-под сосен и очутились в зеленой ложбине, подобной амфитеатру и почти окруженной бледно-розовыми цветами шиповника. По-мере того, как свет стал ярче над ними, лицо Магги стало менее пылать. Она остановилась и, снова взглянув на Филиппа серьезным, грустным голосом, – сказала: – Я бы желала, чтоб мы могли остаться друзьями; но в этом-то и заключаются мои испытание, что я не могу ничего сохранить из того, что я любила в детстве. Я лишилась старых книг своих; дом мой изменился, отец мой также; точно будто смерть прошла около меня. Я должна расстаться со всем, к чему привыкла, в том числе и с вами: мы не должны долее обращать друг на друга никакого внимание. Вот что мне нужно сказать вам: я хотела объяснить, что с Томом не можем поступать по нашим желанием и что, если я буду вести себя в отношении к вам, как будто я совершенно забыла вас, то причиной этому не гордость, не зависть, не какое-либо другое чувство.

Магги говорила все более и более грустно-нежным тоном и наконец глаза ее начали наполняться слезами. Постепенно-усиливавшееся на лице Филиппа выражение скорби придавало ему большое сходство с наружностью его в отроческие годы и увеличивало его безобразие, сильнее возбуждая сострадание к нему Магги.

– Я знаю, я пони маю все, что вы хотите сказать, проговорил он слабым голосом: – я знаю, что может разделять нас друг от друга; но несправедливо, Магги – не сердитесь на – меня, я так привык в мыслях звать вас: Магги – несправедливо жертвовать всем безрассудным прихотям других. Я многое готов отдать для своего отца; но в угождение его желанию, которое притом не признаю справедливым, никогда не принесу в жертву ни дружбы, ни какой-либо другой привязанности.

– Я не знаю, – сказала Магги задумчиво: – нередко, когда я была сердита и недовольна, мне также казалось, что я не обязана всем жертвовать отцу; и я умствовала до-тех-пор, пока мне начинало казаться, что я могу отвергнуть от себя все обязанности. Но из этого никогда еще не выходило ничего хорошего, то было дурное состояние ума. Я, как бы то ни было, на столько в себе уверена, что не сомневаюсь, что предпочту для себя все лишение скорее, нежели чем-нибудь сделать жизнь отца тяжелее.

– Но разве это отравило бы его жизнь, если б мы стали изредка видеться с вами? – спросил Филипп.

Он хотел сказать еще что-то, но удержался.

– О, я знаю, что это ему не нравилось бы. Не спрашивайте меня почему, – сказала Магги грустным тоном. – Отец мой многое так сильно принимает к сердцу. Он вовсе несчастлив.

– Я несчастливее его, прервал с жаром Филипп: – я также несчастлив.

– Почему? – спросила Магги с участием. – И если я не должна у вас этого спрашивать, то уверяю по крайней мере, что очень-очень о том жалею.

Филипп обернулся, с намерением пойти далее, как будто не имея терпение стоять долее на месте, и они вышли из лощины, и молча пошли по дороге, которая извивалась между деревьями и кустами. С тех пор, как Филипп – сказал последние слова, Магги не имела духу настаивать на необходимость расстаться.

– Я стала гораздо-счастливее, – сказала она наконец: – с тех пор, как перестала думать о том, что легко и приятно, и быть недовольною тем, что я невольно делаю, что хочу. Жизнь наша определена – и это большое облегчение, если можно удалить от себя все желание и только думать о том, как бы перенести предназначенные нам испытание и делать то, к чему мы призваны.

– Но я не могу оставить все желание, возразил нетерпеливо Филипп. – Мне кажется, что пока мы живем, мы не можем уничтожить в себе все наши желание и стремление. Есть вещи, которые мы сознаем прекрасными и добрыми, и мы должны желать их. Как можем мы быть довольны без них, пока чувства в нас не заглохли? Я, например, имею страсть к живописи и стараюсь писать картины; но мои усилия тщетны, и это меня огорчает и будет огорчать до-тех-пор, пока способности мои притупятся, как зрение у старых глаз. Кроме того, есть многое другое, чего бы мне хотелось… При этом Филипп остановился в нерешимости, но потом продолжал: – то, что другие имеют, и чего я всегда буду лишен. В моей жизни никогда ничего не будет великого или прекрасного; лучше было бы мне не жить!

– О, Филипп! – сказала Магги: – мне жаль, что вы это думаете. Между тем сердце ее начало биться от выражение грусти и неудовольствия Филиппа.

– Хорошо же, – сказал он, быстро обернувшись к ней и с мольбою устремив на нее свои серые глаза: – я был бы доволен своей жизнью, если б вы позволили мне видеть вас иногда. Потом, приведенный в себя выражением испуга, отразившемся на ее лице, он снова стал глядеть в сторону и продолжал спокойно: – у меня нет друга, которому я бы мог поверит все – никого, кто бы сколько-нибудь дорожил мною; и если б я мог только видеть вас изредка, и вы бы позволяли мне поговорить с вами немного и оказывали бы мне некоторое расположение; если б мы могли всегда остаться друзьями в душе и помогать друг другу – о! тогда я дошел бы до того, что был бы доволен своей жизнью!

– Но где и как можем мы видеться с вами, Филипп? – спросила Магги в недоуменье.

Могла ли она в самом деле сделать ему добро? Было бы очень тяжело проститься с ним сегодня для того, чтоб никогда более не говорить с ним. Ей представлялся новый интерес, могущий разнообразить ее дни, и было гораздо-легче отказаться от этого интереса заблаговременно, нежели вкусив его.

– Если б вы позволили мне видеть вас здесь, гулять с вами, я был бы доволен даже, если б это было не чаще одного или двух раз в месяц: это не могло бы вредить ничьему счастью, а усладило бы мою жизнь. К тому ж, продолжал Филипп с изобретательностью двадцатилетней любви: – если есть вражда между нашими семействами, то мы тем более должны стараться уничтожить ее нашей дружбой. Я хочу сказать, что влиянием нашим на обе стороны мы можем принести исцеление тем неизвестным мне ранам, которые могли быть сделаны в прошедшем. К тому ж я не думаю, чтоб была какая-либо неприязнь со стороны моего отца: мне кажется, даже, что он доказал противное.

Магги тихо покачала головой и молчала под влиянием противоречивших мыслей. Ей хотелось находить, что видеть Филиппа изредка и поддерживать узы дружбы с ним было не только невинно, но хорошо; может быть, она в самом деле могла помочь ему найти то спокойствие и довольство, которого сама достигла. Голос, шептавший ей это, сладко звучал в ее ушах; но вслед за тем она слышала другой неотвязчивый однообразный голос, которому она привыкла повиноваться и который предостерегал ее, что подобные свидание должны были сохраняться втайне, что она была бы принуждена бояться, чтоб не открыли этого поступка, потому что обнаружение его повело бы за собою гнев и горе, и наконец, что допущение подобной двуличности было бы в ней нравственным пятном. Звуки приятного голоса, однако ж, подобно отдаленному звону, приносимому ветром, беспрерывно раздавались, вновь убеждая ее, что все зло происходило не от ее ошибок и слабостей и что в этом случае ей представлялся выбор между ничтожной жертвой для нее и вредом для другого. Было бы весьма жестоко, относительно Филиппа, удалиться от него, вследствие ничем не оправдываемой ненависти к его отцу, тем более, что многие, может быть, готовы удалиться от него по причине одного его безобразия. Ей даже не приходила мысль, что он может сделаться ее любовником или, по крайней мере, что, свидание ее с ним могут встретить порицание с этой-точки зрение, и Филипп ясно видел отсутствие этой мысли, и видел это с cepдечною скорбью, хотя это самое могло дать ему более надежды на ее согласие. Он с горечью замечал, что Магги была с ним столь же откровенна и непринужденна, как в то время, когда она была ребенком.

– Я не могу сказать ни да, ни нет, проговорила она наконец, оборачиваясь и направляясь по той дороге, по которой пришла. – Я должна подождать, чтоб не решиться опрометчиво, и поискать указаний, как мне должно поступить в этом случае.

– Могу ли я прийти опять завтра или послезавтра, или, наконец, на будущей неделе.

– Я думаю лучше, если я прежде напишу вам, – сказала Магги, колеблясь снова. – Мне придется сходить в Сент-Оггс и я тогда могу занести мое письмо на почту.

– О, нет, с живостью возразил Филипп: – это было бы гораздо-хуже: письмо ваше могло бы попасться на глаза отцу; и хотя я уверен, что он не имеет никакой вражды против вас, но мы имеем различный взгляд на вещи; он чрезвычайно дорожит богатством и общественным положением. Прошу вас, позвольте мне придти сюда еще раз. Скажите, когда; или если вы этого не можете сделать, то я буду ходить сюда как-можно-чаще, пока не увижу вас.

– Я думаю, что это будет лучше всего, потому что я никак не могу назначить заранее вечера, в который приду сюда.

Магги почувствовала большое облегчение, отложив таким образом окончательное решение. Теперь она могла вполне насладиться последними минутами их настоящего свидание; ей казалось даже, что она могла еще продлить его несколько, так как при следующей встрече с Филиппом она должна будет огорчить его, сообщив ему свое окончательное решение.

– Я не могу не подумать, – сказала она, с улыбкой глядя на него: – о том, как странно, что мы увиделись и беседовали с вами, точно будто мы вчера только расстались с вами в Лортони. Однако ж, мы, должно быть, очень переменились в эти пять лет… кажется пять, если я не ошибаюсь. Как это вы были уверены, что я осталась тою же Магги? Я, с своей стороны, не была столь уверена, что вы не изменились: вы так умны, думала я, и, Конечно имели случай видеть и изучить многое, что должно было занять ваш ум, что более не станете заниматься мною.

– Я никогда не сомневался в том, что вы останетесь тою же, когда бы я ни увидал вас, – сказал Филипп: – я хочу сказать этим, что вы не изменились ни в чем том, за что я любил вас более всех других. Я не хочу объяснять этого, потому что, по моему мнению, ни одно сильное ощущение не может быть объяснено. Мы не можем исследовать ни процесса, возбудившего их, ни способа действий их на нас. Величайший из живописцев только однажды написал божественного Младенца, и ни он не мог объяснить, как он это сделал, ни мы, почему мы находим его божественным. Я полагаю, что в человеческой душе есть ярусы, недосягаемые для нашего пони мание. Известного рода музыка до того на меня действует, что всякий раз, как я ее слышу, все мое настроение совершенно изменяется; и если б это влияние было продолжительно, то я был бы способен на самые отважные поступки.

– Ах! я совершенно пони маю вас относительно музыки; я сама чувствую то же! – воскликнула Магги, всплеснув руками с прежней своей живостью. – По крайней мере, прибавила она более грустным тоном: Я чувствовала то же, когда слышала какую-нибудь музыку; теперь же я, кроме органа в церкви, никакой другой не наслаждаюсь.

– И вы сожалеете об этом, Магги? – сказал Филипп, глядя на нее с любовью и участьем. – Ах, вы немного хорошего имеете в вашей жизни. Много ли у вас книг? Вы так любили их в детстве.

Они тем временем возвратились к лощине, обросшей шиповником, и оба остановились, пораженные прелестью вечернего света, отражавшегося в бледно-розовых кустах.

– Нет, я совершенно оставила книги, – сказала Магги спокойно: – кроме очень очень немногих.

Филипп между тем уже вынул из кармана небольшую книжку и, глядя на корешок, сказал:

– Жаль, что это второй том, а не то вы, может быть, взяли ли бы эту книгу с собой; я ношу ее в кармане, потому что изучаю в ней одну сцену для картины.

Магги также взглянула на корешок и прочла на ней название, которое с новой силой воскресило в ней старинное впечатление.

– «Пират!» – сказала она, взяв книгу из рук Филиппа. – Я помню, что как-то начала читать это, дошла до того места, где Минна гуляет с Кливлендом, и никак не могла дочитать до конца. Я сама в уме стала прибирать несколько окончаний, но все они были несчастливы. Я никогда еще по данному началу романа не могла составить окончание негрустное. Бедная Минна! любопытно было бы знать, чем на самом деле кончается роман; я долго не могла выкинуть из головы Шотландские Острова; мне все казалось, что я чувствую холодный ветер, дующий на меня с моря.

Магги говорила скоро; глаза ее сверкали.

– Возьмите этот том с собою, Магги, – сказал Филипп, с восторгом следя за нею. – Мне он теперь не нужен. Я лучше изображу в своей картине вас, окруженную, как теперь, соснами и наклонно падающею от них тенью.

Магги не слышала ни одного слова из сказанного им: она вся погрузилась в открывшуюся пред нею страницу книги. Вдруг она закрыла ее и подала Филиппу, отбросив голову назад, как будто для того, чтоб удалить носящиеся вокруг нее видение.

– Оставьте ее у себя, Магги, – сказал Филипп умоляющим голосом: – она доставит вам удовольствие.

– Нет, благодарю, – возразила Магги, отталкивая ее рукой и делая шаг, чтоб уйти, – эта книга заставила бы меня снова полюбить свет; она пробудила бы во мне желание видеть и узнать многое и внушила бы стремление к жизни, более полной.

– Но, ведь, вы не всегда будете заключены в теперешнюю тесную участь; для чего ж хотите вы заглушить в себе все умственные и душевные способности? Это какой-то жалкий аскетизм, и мне не нравится, что вы так предались ему, Магги. Теории науки и искусства святы и чисты.

– Но не для меня, не для меня, – сказала Магги, удаляясь с большею поспешностью, – потому что в таком случае для меня стал бы чувствителен недостаток слишком многого. Я должна жить: эта жизнь не может быть продолжительна.

– Не убегайте же от меня, не простившись, Магги, – сказал Филипп, когда они дошли до группы сосен и она продолжала идти молча. – Мне ведь не следует идти далее – не правда ли?

– Ах, нет! я и забыла. Прощайте, – сказала Магги, останавливаясь и протягивая ему руку. Это движение снова направило ее мысли на Филиппа и, спустя несколько минут, в продолжение которых они простояли рука в руке и глядя в молчании друг на друга, она – сказала, отдергивая руку: – я вам очень благодарна за то, что вы помнили обо мне в течение этих лет. Так приятно быть любимой кем-нибудь! Как удивительно-хорошо, подумаешь, что Бог создал ваше сердце так, что вы можете любить девочку, которую вы знали всего несколько недель. Я помню, как я говорила вам, что вы, как мне кажется, любите меня более, нежели Том.

– Ах, Магги! – сказал Филипп почти с упреком: – вы, однако ж, никогда не любили меня так, как любили вашего брата.

– Может быть, ответила Магги просто. – Но, видите ли, первые мои воспоминание в жизни заключаются в том, как я стаивала на берегу Флоса и он держал меня за руку: все предшествовавшее этому находится для меня во мраке. Но я никогда не забуду и вас, хотя мы должны быть вдали друг от друга.

– Не говорите этого, Магги, – сказал Филипп. – Если я пять лет сохранил память об этой маленькой девочке, то не заслужил ли я тем некоторое право на ее память обо мне? Она не должна совершенно удалиться от меня.

– Конечно, нет, если б я была свободна, – сказала Магги: – но, к несчастью, я должна покоряться! Она остановилась на время в нерешимости, но потом продолжала. – Я еще хотела сказать вам, чтоб вы довольствовались поклоном при встрече с братом. Он мне однажды сказал, чтоб я более с вами не говорила, и с тех пор образ мыслей его не изменился… Ах! солнце уж село. Я слишком долго осталась здесь. Прощайте! И она снова протянула ему руку.

– Я буду ходить сюда, когда мне будет возможно, до-тех-пор, пока снова не увижу вас, Магги. Имейте хоть немного чувства для меня: вы имеете его столько для других.

– Хорошо, хорошо, – сказала Магги, поспешно удаляясь и вскоре исчезая за последней сосной; хотя Филипп долго оставался на месте с устремленным ей в след взором, как будто он еще мог ее видеть.

Магги воротилась с начавшеюся уже внутренней борьбой; Филипп же пошел домой, чтоб вспоминать и надеяться. При первом взгляде мы не можем удержаться, чтоб строго не осудить его. Он был четырьмя или пятью годами старее Магги и вполне сознавал свои чувства к ней; вследствие чего мог бы предвидеть, какой характер подобные свидание имели бы во мнении посторонних лиц. Но мы не должны, однако ж, за одно это считать его эгоистом и полагать, что он решился бы просить у нее подобных свиданий, если б не уверил себя, что в то же время старается усладить сколько-нибудь жизнь Маити и что эта цель даже руководит им гораздо-сильнее его собственных видов. Он мог таким образом оказывать ей участие и помощь. К тому ж в ее обращении с ним не было ничего говорящего о любви; это было не более, как выражение той невинной детской привязанности, которую она оказывала ему, когда ей было двенадцать лет. Быть может, она никогда не полюбит его иначе; быть может, даже ни одна женщина неспособна полюбить его. «Но что ж» думал он, «я перенесу это; по крайней мере, я буду иметь утешение видеть ее, чувствовать некоторого рода близость к ней». И он страстно хватался за возможность, что она его полюбит; может быть, ее чувства к нему станут расти в ней, если только она причислит его к тем лицам, которых, она с своей живой и впечатлительной душой привыкла ежедневно окружать нежными и заботливыми попечениями. Если возможно какой-либо женщине полюбить его, то, Конечно, этою женщиною, может быть, именно только лишь Магги: в ней был такой избыток любви и не было никого, кто, бы имел на нее исключительные права. За тем он чувствовал сожаление о том, что такой ум, каким она обладала, погибал, как молодое дерево, от недостатка света и пространства, в котором оно могло бы расти и развиваться. Он мог спасти ее, уговорив бросить ее систему лишений; он бы сделался ее ангелом-хранителем; он все готов был перенести и сделать за нее, лишь одно казалось ему невозможным – не видеть ее.

ГЛАВА II

Тетка Глег знакомится с Бобом

В то время, как житейская борьба Магги почти исключительно происходила внутри ее, так что одно незримое полчище боролось с другим и сраженные призраки вставали снова, Том был занят более шумною и пыльною деятельностью, борясь с более существенными препятствиями и одерживая более ощутительные победы. Так было со времен Гекубы и Гектора – внутри ограды женщины, с распущенными волосами и с воздетыми для молитвы руками, следят за ходом житейской борьбы издали, наполняя свои длинные, ничем не занятые дни опасениями и ожиданиями; за оградой же мужчины в жестоком бою с небесными и земными препятствиями, подавляют настоящею деятельностью воспоминание о прошедшем и, в пылу схватки, теряют способность ощущать страх и самые раны. Из того понятия, которое вы могли составить о Томе, вряд ли вы можете ожидать для него неудачи в каком бы ни было предприятии, на которое он твердо решился; вероятно, многие готовы были бы биться за него об заклад, несмотря на то, что он имел мало успеха в изучении классиков. Но дело в том, что в последнем случае Том никогда не искал успеха; да и действительно ничто так легко не может сделать из человека дурака, как та педагогическая система, которая имеет целью переполнить его ум огромным количеством предметов, нисколько для него незанимательных. Теперь же твердая воля Тома находила пищу в его честности, гордости, семейном горе, личном честолюбии, и связывала их в одну непреодолимую силу, сосредоточивавшую в себе все его усилия и не допускавшую минуты отчаяние. Дядя Дин, который следил за ним шаг за шагом, скоро стал ожидать от него многого, даже несколько гордиться тем, что поместил в торговый дом племянника с такими превосходными коммерческими способностями. Услугу, которую дядя оказал ему, доставив это место, Том вскоре понял из намеков дяди Дина о том, что чрез несколько времени его, может быть, в известные времена года станут посылать путешествовать для покупки разных грубых принадлежностей, поименовывать которые мы здесь не станем, дабы не оскорбить нежных ушей наших читательниц; вероятно, с этого целью в те часы, когда Том надеялся закусить у себя один, дядя Дин приглашал его зайти к нему посидеть с ним часок, и проводил этот час в преподавании советов и увещаний относительно привоза и вывоза, с случайными отступлениями менее непосредственной пользы насчет относительных для купцов Сент-Оггса выгод перевозки товаров на своих и на иностранных судах, предмете – которого мистер Дин, как судовладелец, естественным образом любил слегка касаться, когда он разгорячался беседою и вином.

Уж на второй год жалованье Тома было увеличено; но все, кроме платы за его стол и одежду, клалось им в семейный жестяной ящик; и он избегал товарищества, из опасение, чтоб это не вовлекло его в издержки. Не то, чтоб Том был выточен по образцу прилежного рабочего, напротив, он чувствовал большую жажду удовольствий и сильных ощущений, желал бы быть Гектором и играть блестящую роль в глазах всех соседей, щедрою, но справедливою рукою расточая милости и благодеяние и слывя за одного из лучших малых в околотке; он даже решился, рано или поздно, привести все это в исполнение; но природная проницательность – сказала ему, что средства к тому в настоящее время заключались только лишь в воздержности и самопожертвовании: надо было сперва оставить за собой несколько верстовых столбов, и одна из первых была уплата отцовских долгов. Придя к этому твердому убеждению, он шел вперед, не сбиваясь с дороги, и обнаруживал известного рода суровость, как то обыкновенно бывает с молодыми людьми, приобретшими с ранних лет право на некоторую самонадеянность. Том в общем взгляде сильно сочувствовал отцу, что происходило как от семейной гордости, так и от решимости быть безукоризненным сыном; но, по мере того, как росла его опытность в делах, ему часто приходилось в душе осуждать отца за опрометчивость и неосторожность его прошлого поведение: между их настроениями духа также не было симпатии, и Том редко проводил с веселым лицом те немногие часы, в продолжение которых он был дома. Магги чувствовала к нему род какого-то страха, победить который она тщетно старалась, как впечатление не оправдываемое ее убеждением в том, что им владеют глубокие мысли и обширные намерение. Характер последовательный, который осуществляет все задуманное, преодолевает всякое противодействующее побуждение и не выходит за пределы в точности возможного, силен даже в отрицательных своих свойствах. Вы легко можете понять, что постепенно-возрастающее несходство Тома с отцом должно было привлечь к нему родню его матери; и сведение и предсказание относительно способностей Тома к занятиям, переданные мистером Дином мистеру Глегу, стали обсуживаться между ними и были приняты в различной мере. Решили, что, по-видимому, он способен принести пользу семейству, не вводя его в хлопоты и издержки. Мистрис Пулет, по ее словам, всегда ожидала, что его сложение, так напоминающее Додсонов, давало право надеяться, что из него что-нибудь да выйдет, и его детские шалости, как-то беганье за индейками, неуважение к теткам, и проч. только свидетельствовали о присутствии в нем некоторой части теливеровой крови, которая, однако ж, исчезла с годами. Мистер Глег, который уже почувствовал к Тому род робкой любви за его умное и твердое поведение в то время, когда их имущество продавалось с публичного торга, теперь старался возбудить себя до намерение горячо помочь ему в его усилиях когда-нибудь, когда представится к тому случай без потери для самого себя.

Мистрис Глег – заметила, что она неспособна говорить как по писаному, как то делают иные, и что слова тех, которые говорят мало, обыкновенно заключают в себе более толку, так что, когда настает удобный момент, то становится заметно, кто умеет лучше делать дело, нежели говорить. Дядя Пулет, после длинного периода молчание, выразил то ясное заключение, что когда из молодого человека выходит прок, то лучше всего вовсе не вмешиваться в его дела.

Том, между тем, не выказывал расположение полагаться ни на кого, кроме самого себя, хотя, будучи от природы одарен свойством глубоко чувствовать признаки хорошего мнения, он с удовольствием примечал, что дядя Глег нередко в часы занятий особенно дружелюбно глядел на него. Ему также было весьма приятно, когда дядя приглашал его придти к нему обедать, хотя большею частью отказывался, под предлогом опасение, что его занятия не позволят ему придти в назначенный ему час. По прошествии года, Тому представился случай оценить дружеское к нему расположение его дяди.

Боб Джэкин, который редко возвращался из своих странствий, чтоб не повидаться с Томом и Магги, однажды вечером, когда Том шел домой из Сент-Оггса дождался его на мосту, чтоб поговорить с ним наедине. Он имел смелость спросить, приходила ли когда-нибудь мистеру Тому мысль нажить денег, заведя небольшую торговлю в свою собственную пользу. «Торговлю? какую», – спросил Том. Боб объяснил ему, что он говорил о вывозе в иностранные порты небольшой партии товаров, и что у него был приятель, который предложил ему заняться для него этим делом и который рад будет оказать ту же услугу мистеру Тому. Тома сильно заинтересовало это предложение и он попросил дать ему тотчас; же более подробные объяснение, удивляясь, как подобный план не пришел ранее в голову ему самому. Мысль о спекуляции, могущей заменить медленный процесс сложение умножением, до того его прельстила, что он решился немедленно сообщить об этом отцу и просить у него согласия вынуть из его жестяного ящика часть накопленных денег для покупки товаров. Он предпочел бы не советоваться с отцом, но, незадолго перед тем, он опустил в ящик все свои деньги за последнюю четверть года и потому не имел никаких других средств. Все деньги, которые у них были, находились там, так как мистер Теливер не соглашался отдавать их на проценты, боясь потерять их. С тех пор, как он потерпел убыток в спекуляции с каким-то зерном, он не был спокоен, когда не имел их постоянно пред глазами.

Том осторожно коснулся этого предмета, сидя вечером с отцом у очага, и мистер Теливер слушал, наклонясь вперед в своем кресле и устремив скептический взгляд на Тома. Первое его побуждение было отказать наотрез; но он чувствовал некоторое уважение к томовым желанием, и с той поры, как стал считать себя «несчастным» отцом, он утратил часть своей повелительности и желание господствовать. Он вынул из кармана ключ от своего письменного стола, достал оттуда ключ от большего жестяного ящика и наконец принес самый ящик, но медленно, как будто желая отдалить тяжелую минуту расставание. После того он сел перед столом и отворил небольшой висячий замок ящика маленьким ключом, который он всякую свободную минуту ощупывал в кармане жилета. Вот они, засаленные ассигнации и блестящие червонцы, и он стал выкладывать и пересчитывать их на столе. Всего 116 фунтов в два года нищеты и лишений!

– Сколько же тебе надо? – спросил он, говоря так, как будто произносимые им слова жгли ему губы.

– Положим, что я начну с тридцати шести фунтов, батюшка, – сказал Том.

Мистер Теливер отсчитал эту сумму и, держа на ней руку, сказал:

– Это то, что я могу откладывать из моей годовой платы.

– Да, батюшка, это такая медленная работа копить деньги при небольших средствах наших. А этим путем мы можем удвоить нашу казну.

– Ах, мальчик мой! – сказал отец, продолжая держать руку на деньгах: – но ты можешь потерять эти деньги и вместе с ними целый год моей жизни; а у меня их уж немного.

Том молчал.

– Ты знаешь, я не хотел платить дивиденда первой сотней, желая подождать, пока у меня наберется вся сумма. Я только тогда считаю деньги своими, когда вижу их перед собою. Если ты станешь пытать счастье, то будь уверен, что оно будет против меня. Счастье на стороне старого Гарри; а если я потеряю один год, то я никогда не ворочу его, потому что дни мои сочтены.

Голос мистера Теливера дрожал и Том молчал несколько минут, прежде нежели проговорил:

– Если вы так сильно восстаете против моего плана, батюшка, то я откажусь от него.

Тем не менее, не желая оставить своего намерение, он решился попросить дядю Глега ссудить его двадцатью, фунтами с условием получить пять процентов с барыша. Это в самом деле не значило просить слишком большой услуги; а потому, когда, на другой день Боб зашел за ответом, Том предложил ему пойти с ним вместе к дяде Глегу поговорить об этом деле, так как старая, гордость шептала ему, что язык Боба выведет его из некоторых затруднений. Было четыре часа пополудни и мистер Глег после одного из жарких дней августа, разумеется, занимался в этот приятный час счетом фруктов в саду, желая убедиться, что число их не изменилось со вчерашнего дня. За этим застал его Том, пришедший к нему, как показалось мистеру Глегу в весьма сомнительном обществе человека с коробом на плечах (так как Боб был готов отправиться в свое ежедневное странствие) и огромного бульдога с намордником, который шел тихо, перекачиваясь со стороны на сторону, и глядел исподлобья с таким равнодушием, которое могло скрывать самые враждебные намерение. Очки мистера Глега, помогавшие ему считать фрукты, сделали эти подозрительные подробности страшно-ясными.

– Эй, эй! удержите вашу собаку-то, вы! закричал он, схватив кол и держа его перед собой наподобие щита в то время, как посетители были шагах в трех от него.

– Пошел прочь, Мумис! – сказал Боб, давая ему толчок. – Он смирен, как овца, сэр.

Замечание, которое Мумис, впрочем, не подтвердил, отступая с тихим рычаньем за ноги своего господина.

– Что это значит, Том? – спросил Глег. – Не пришли ли вы уведомить меня, кто были те мерзавцы, которые вырубили мои деревья?

В случае, если Боб имел какое-нибудь отношение к этому «уведомлению», мистер Глег чувствовал себя склонным к некоторой терпимости относительно его.

– Нет, сэр. Я пришел поговорить с вами о моем собственном деле.

– А! хорошо; но что общего имеет с ним эта собака? – сказал смягченный старик.

– Это моя собака, сэр, ответил проворный Боб. – А я тот, кто предложил мистеру Тому одно дельце, потому что мистер Том был моим другом, когда я был еще мальчишкой. Первое мое занятие было пугать птиц для старого барина, и теперь всякий раз, что представляется выгодное предприятие, я постоянно думаю о том, как бы доставить мистеру Тому возможность воспользоваться им. Будет вопиющий вред, если ему представляется случай заработать деньги, отправив для продажи товар, что доставит ему десять или двенадцать процентов чистого барыша, за уплатою фрахтовых денег и за комиссию, и он не воспользуется этим за недостатком средств. И еще дело идет о лесгамских изделиях, которые, будто нарочно, выдуманы для желающих отправить не слишком большие тюки товаров; они легки, укладисты; вы можете купить их на двадцать фунтов и они почти вовсе не занимают места, а между тем, они такого рода товар, который нравится дуракам, так что за продажей дело не станет. Я отправляюсь в Лесгам, и купил бы товар для мистера Тома вместе с моим. Кроме того, я коротко знаю шкипера судна, на котором товар этот будет нагружен; он человек верный; у него семейство здесь, в городе, фамилия его Солт; он, вместе с тем, замечательно-умная голова; и если вы не верите мне, то я могу свести вас к нему.

Дядя Глег стоял с разинутым, в знак удивление, ртом, от той непринужденной болтливости, за которой ум его едва поспевал следить. Он посмотрел на Боба сперва чрез очки, потом в очки, потом опять сверху, между тем, как Том, не зная, какое впечатление было произведено на его дядю, начинал жалеть, что привел с собою этого велеречивого Аарона. Речи Боба казались ему более странными с тех пор, как, кроме него, был еще другой посторонний слушатель.

– Вы, мне кажется, малый бывалый, – сказал наконец мистер Глег.

– О, сэр! вы правду говорите, ответил Боб, тряхнув головой на сторону: – мне, кажется, что у меня в голове столько же жизни, сколько в каком-нибудь старом сыре; у меня роится в ней столько планов, что один постоянно изгоняет другого. Если б у меня не было Мумиса, с которым я могу поделиться мыслями, то, мне кажется, что голова моя сделалась бы наконец так тяжела, что перевесила и заставила бы меня когда-нибудь споткнуться. Я думаю это потому, что я никогда не ходил много в школу. Я за это крепко бранюсь с старухой-матерью. «Вы должны были больше посылать меня в школу», говорю я ей: «и тогда я мог бы читать смешные книги и голова моя была бы не так полна и горяча». Славную и покойную жизнь ведет она теперь, ест, когда хочет, свою жареную говядину с картофелем. У меня набирается столько денег, что мне надо жениться, чтоб было кому их тратить за меня. Впрочем, скучная вещь – жена, да и Мумис может не полюбить ее.

Дядя Глег, который считал себя за балагура с тех пор, как удалился от занятий, начал находить Боба забавным; однако ж в нем оставалось еще одно неблагоприятное впечатление, вследствие которого лицо его сохраняло еще серьезное выражение.

– Да я сам думаю, что вы затрудняетесь, на что тратить ваши деньги, иначе вы не стали бы держать огромную собаку, которая, вероятно, ест за двух людей. Это даже стыдно, право.

Он говорил это, однако ж, более с выражением горести, нежели досады, и тотчас прибавил:

– Однако ж, поговорим подробнее о вашем деле, Том. Я полагаю, что вам нужна небольшая сумма денег, чтоб попытать с нею счастье. Но куда же вы деваете все ваши собственные деньги? Я полагаю, что вы их всех не тратите – а?

– Нес, сэр, – сказал Том, краснея, – но отцу моему не хочется рисковать ими, и я не желаю понуждать его к тому. Если б я мог достать на первый раз фунтов двадцать или тридцать, то я был бы согласен платить за них пять процентов и постоянно составил бы себе небольшой капиталец, который дал бы мне возможность впоследствии обходиться без займов.

– Э-э! – сказал мистер Глег, одобряющим тоном, – это недурно и я не прочь быть вам в том полезным. Но все же для меня будет лучше повидаться предварительно с этим Салтом, как вы его называете. Также относительно этого старого друга вашего, предлагающего купить для вас товар… может быть, вы знаете кого-нибудь, кто поручится за вас, когда деньги будут в ваших руках, продолжал осторожный старик, глядя на Боба через очки.

– Я не думаю, чтоб это было нужно, дядя, – сказал Том. – По крайней мере, я говорю, что этого ненужно для меня, потому что я знаю Боба хорошо; но, Конечно, может быть, справедливо, чтоб вы имели какое-нибудь ручательство.

– Вы, я полагаю, удержите при покупке процент для себя? – сказал мистер Глег, глядя на Боба.

– Нет, сэр, ответил Боб, почти с негодованием: – я не предлагал достать мистеру Тому яблоко с тем, чтоб самому откусить от него часть. Когда я делаю с людьми какие-нибудь штуки, то они бывают забавнее этого.

– Но, ведь, это совершенно-справедливо, чтоб вы имели небольшой процент, – сказал мистер Глег. – Я дурного мнение о сделках, в которых оказываются услуги даром. Оно всегда как-то невидно.

– Хорошо же, – сказал Боб, который с свойственною ему проницательностью тотчас смекнул, как должен был действовать. – Я скажу вам, что чрез это выигрываю. Все же это лишние деньги в моем кармане и я кажусь богаче оттого, что веду торговлю обширнее. Вот мой расчет. О, я тонкий малый!

– Мистер Глег, мистер Глег! – сказал строгий голос из открытого окошка гостиной: – придете ли вы к чаю? или вы будете разговаривать с разносчиками, пока вас не зарежут посреди белого дня.

– Зарежут? Что это она говорит, – сказал мистер Глег. – Это ваш племянник Том пришел поговорить со мной об одном деле.

– Да зарежут! Не очень давно разносчик зарезал молодую женщину в глухом месте, украл ее наперсток и бросил тело ее в колодец.

– Ну, ну! вы говорите о том безногом, который ездил в тележке запряженной собаками.

– Все равно, мистер Глег, вы только любите противоречить мне во всем, что б я ни сказала; и если племянник пришел по делу, было бы приличнее привести его в дом, чтоб тетка его знала про это дело, а не шептаться по углам, как заговорщика.

– Хорошо, хорошо, – сказал мистер Глег: – мы сейчас идем.

– Вам не зачем здесь оставаться, – сказала барыня, обращаясь к Бобу с громким голосом, который более указывал на их общественное расстояние. – Мне ничего ненужно. Я не имею дела с разносчиками. Не забудьте затворить за собою ворота.

– Погодите немного, не горячитесь так, – сказал мистер Глег: – я еще не покончил с этим молодым человеком: Войдите ко мне, Том; войдите и вы, прибавил он, входя в дом.

– Мистер Глег, – сказала жена его: – если вы намерены пустить этого человека и его собаку перед моими глазами на мой ковер, то будьте так добры предупредить меня о том. Я надеюсь, что жена в праве требовать этого.

– Не беспокойтесь, сударыня, – сказал Боб, коснувшись шляпы. Он тотчас смекнул, что мистрис Глег личность, которую можно подурачить. – Мы с Мумисом останемся здесь на террасе. Поверьте, что Мумис хорошо умеет различать людей; мне пришлось бы целый час уськать его прежде нежели он бросился бы на истинную барыню, как вы. Право, удивительно, до какой степени он умеет различать и любить прекрасных женщин. Боже мой! прибавил Боб, кладя короб на землю: – не жалко ли, что такая барыня, как вы, не ведет дел с разносчиками, вместо того, чтоб ездить по новомодным магазинам, с полудюжиной изящно одетых молодых людей; которые глядят, будто проглотили аршин, точь-в-точь фигуры на бутылочных пробках. Все эти люди добывают себе обед из куска проданного коленкору, вследствие чего вы, само собою разумеется, должны платить втрое дороже, нежели разносчику, который простым способом добывает товар, не платит за наем лавки и не обязан прибегать к обману для удовлетворение своих изящных потребностей. Да, впрочем, вы сами не хуже меня знаете это, сударыня, вы, верно, видите насквозь этих лавочников.

– Да, могу, сказать, что я их хорошо знаю, да и разносчиков также, – заметила мистрис Глег, желая доказать, что лесть Боба не произвела на нее никакого действия, между тем, как ее муж, стоял за ней, положив руки в карманы и, расставив ноги, подмигивал и улыбался в супружеском восторге от возможности провести его жену.

– О, Конечно, сударыня! – сказал Боб. – Вы, без сомнение, имели дело с бесчисленным множеством разносчиков, когда были молоденькой девушкой, прежде нежели этому барину посчастливилось увидеть вас, я очень хорошо знаю, где вы жили; я часто видел рядом с домом сквайра Дарлее, ваш каменный дом со ступенями у подъезда.

– Да, действительно, – сказала мистрис Глег, разливая чай. – Так вы знаете мое семейство… Не родня ли вы тому косому разносчику, который носил нам ирландское полотно?

– Ну, вот видите! – сказал Боб уклончиво. – Разве не правда, что лучшие покупки были сделаны вами у разносчика? Вы видите, что даже косой разносчик лучше купца, не имеющего этого физического недостатка. Господи! если б я имел тогда счастье бывать в вашем каменном доме с этим коробом (при этом он нагнулся и трагически ткнул его кулаком), меня на каменных ступенях подъезда тотчас обступили бы хорошенькие девицы… то-то я бы распродал товару! Теперь разносчики ходят только лишь по бедным домам, а в богатых бывают разве для горничных. Плохия теперь времена! Взгляните, сударыня, на теперешние бумажные материи с рисунками и сравните их с теми, которые вы нашивали – и вы, Конечно, не наденете тех, которые ныне продают. Товар, который вы бы могли купить, должен быть первого сорта, такой же прочности, как черты вашего лица.

– Конечно, лучшей доброты, нежели тот, которым вы можете торговать. У вас, вероятно, кроме наглости, ничего нет первого сорта, ответила мистрис Глег, торжествуя при мысли своей ни с чем несравнимой проницательности. – Мистер Глег, решитесь ли вы, наконец, сесть за стол? Том, вот вам чашка чаю.

– Вы, правду говорите, сударыня: мой товар не для таких барынь, как вы: прошло то время. Грязная дешевизна урони ла нашу торговлю. У нас теперь бывает только товар с попорченными местами, которые могут быть вырезаны, или незаметны при ношении, а нет приличного для богатых людей, которые могли бы дать хорошие деньги. Я не из тех, которые предложили бы вам, сударыня, развязать мой короб – нет, я хотя наглый, как вы говорите. Теперешние времена делают людей наглыми, но не до такой степени.

– Что вы продаете, – спросила мистрис Глег. – Верно, красные товары, платки, и проч.?

– Разные, сударыня, разные, – сказал Боб: – но не станем лучше говорить об этом более. Я пришел сюда по делу мистера Тома; я не из тех людей, которые тратят время на разговоры о своих собственных делах.

– А что же это такое за дело, которое от меня скрывают? – спросила мистрис Глег, которая, будучи томима двойным любопытством, была принуждена оставить на время один из предметов его.

– Маленький план племянника Тома, – сказал добродушный мистер Глег: – и, кажется, недурной. Это собственно денежная спекуляция, то есть лучший вид планов для молодых людей, которые должны составить себе состояние – не правда ли, Джэн?

– Но я надеюсь, что это не такого рода план, в исполнении которого все должно лежать на его друзьях, как то ныне обыкновенно бывает с людьми. Да и скажите мне, пожалуйста, что этот разносчик имеет общего с делом, касающимся нашего семейства? Разве вы не можете, Том, говорить сами за себя и все рассказать вашей тетке, как прилично племяннику?

– Это Боб Джекин, тетушка, – сказал Том, сдерживая раздражение, которое всегда производил в нем голос его тетки. – Я его знаю с детства; он очень хороший малый и всегда готов оказать мне дружескую услугу. Ему случалось посылать за границу товар небольшими партиями, в виде частной спекуляции, и он полагает, что если б я сделал то же, то мог бы нажить денег, так как это предприятие может дать большие проценты.

– Большие проценты? с жадностью – воскликнула тетка Глег: – а что вы называете большими процентами?

– По словам Боба, десять или двенадцать на сто, за уплатою издержек.

– В таком случае, почему же вы не уведомили обо всем этом ранее, мистер Глег? – сказала мистрис Глег, обращаясь к мужу тоном глубокой укоризны. – Разве вы не твердили мне постоянно, что невозможно получить более пяти процентов?

– Фу! вздор, моя милая! ответил мистер Глег: – ведь вы не могли же пуститься в торговлю, поэтому я и говорил вам, что вы не можете с достоверностью получить более пяти процентов.

– Но я могу, сударыня, доставить вам более, и сделаю это весьма охотно, если вы захотите рисковать вашими деньгами, хотя, собственно говоря, при этом нет никакого риску. Если б вы согласились дать мистеру Тому несколько денег взаймы, он выплатил бы вам с них шесть или семь процентов, и сам нажил бы что-нибудь при этом; а для такой доброй барыни, как вы, эти деньги получили бы большую цену в ваших глазах от мысли, что ваш племянник также имел от них некоторую пользу.

– Что вы на это скажете, мистрис Глег? – спросил ее муж. – Я так думаю, поразведав еще немного об этом деле, поразить Тома порядочным кушем для первого раза. Он будет платить мне проценты – вы пони маете? и если у вас есть кое-какие деньги, залежавшиеся в носке чулка, или еще где-нибудь…

– Мистер Глег! это выходит из всяких границ! Вы скоро станете объявлять мошенникам, где у меня лежат деньги, чтоб меня ограбили.

– Хорошо, хорошо, я говорю только, что вы можете, если хотите, сложиться со мной, дав двадцать фунтов, а я дополню до пятидесяти: это будет порядочная сумма на первый случай – не правда ли, Том?

– Я надеюсь, что вы не рассчитываете на меня, мистер Глег. Вы готовы сделать хорошее употребление из моих денег, я воображаю!

– Очень хорошо-с! – сказал мистер Глег довольно резко. – В таком случае мы обойдемся и без вас. Я пойду с вами к этому Солту, продолжал он, обращаясь к Бобу.

– Прекрасно! вы пойдете себе своей дорогой, а меня хотите исключить из предприятия моего родного племянника. Я не говорила, что не положу на это своих денег, точно также, как не говорила, что готова дать двадцать фунтов, как вы было так легко решили за меня; но Том когда-нибудь сам увидит, на сколько его тетка в праве рисковать деньгами, которые она для него же накопила, прежде нежели ей докажут, что они не пропадут.

– О, это отличная манера рисковать! – сказал мистер Глег, подмигивая Тому, который не мог не улыбнуться.

Мистрис Глег разразилась бы, но Боб удержал поток ее речей.

– Ах, сударыня, – сказал он восторженно: – вы пони маете вещи. Лучше всего поступать, как вы намерены. Вы посмотрите, как удастся первая попытка, и тогда вы примите деятельное участие. Хорошее дело иметь добрую родню. Я начал с средствами, добытыми чисто моей сметкой, с десятью червонцами, которые я накопил, гасив огонь на мельнице у Торри; деньги эти росли и росли постепенно, пока у меня составилось нечто в роде тридцати фунтов, которые я мог отложить, доставив вместе с тем все удобства жизни моей матери. Я мог бы заработать более, если б не был так слаб с женщинами; когда я торгую, не могу не уступить им. Вот, например, всякий другой нажил бы на этом коробе хорошие деньги; а я… я уверен, что он пойдет у меня почти за ту цену, которую он мне самому стоил.

– Есть еще у вас кусок хорошего тюля? – спросила мистрис Глег покровительственным тоном, вставая от чайного стола и складывая салфетку.

– О, сударыня, у меня нет ничего достойного вашего внимание. Мне было бы стыдно показать вам мой товар; это было бы оскорблением для вас.

– Однако ж, покажите мне, что я требую, продолжала мистрис Глег тем же покровительственным тоном. – Если, как вы говорите, у вас товар с изъяном, то есть надежда, что он за то несколько высшей доброты.

– Нет, сударыня, – я знаю себе место, – сказал Боб, поднимая свой короб и вскидывая его на плечи. – Я не стану обнаруживать низость своей торговли перед такой доброй барыней, как вы. Товары у разносчиков сильно упали, так что вам больно было бы видеть разницу. – Я к вашим услугам, сэр, когда вам будет угодно идти переговорить с Солтом.

– На все будет свое время, – отвечал мистер Глег, не желавший прерывать начатого разговора. – Что, вы не нужны на буяне, Том?

– Нет, сэр; я оставил Стоу вместо себя.

– Ну-ка, поставьте ваш короб и покажите мне товар, – сказала мистрис Глег, придвигая к окну стул и садясь на него с важностью.

– Пожалуйста, не требуйте этого, сударыня, – сказал Боб убедительно.

– Не рассуждайте более! строго – сказала мистрис Глег: – а делайте, что я вам говорю.

– Ну, сударыня, я совершенно пропал! – сказал Боб, медленно опуская свой короб и неохотно развязывая его: – но приказание ваши должны быть исполнены (он говорил с большой расстановкой). Вы, наверное, ничего не купите у меня: я бы даже жалел, если б вы это сделали… Подумайте о бедных деревенских женщинах, которые никогда не уходят из дома более, нежели на какие-нибудь сто ярдов… было бы очень жаль, если б кто-нибудь стал перекупать у них их товар. Для них настоящий праздник, когда они завидят мой короб; а такого товару мне нескоро достать. Наконец, мне теперь некогда, потому что я собираюсь идти в Лесгам. Посмотрите, и Боб начал снова говорить с живостью, показывая красный шерстяной платок с вышитым в одном из углов его венком: – вот от этой вещи потекут слюнки у любой крестьянской девушки, и стоит она всего два шиллинга, а почему? потому что в одном из концов ее есть небольшая дырка, проеденная молью. Я думаю, что Провидение посылает моль и плесень нарочно для того, чтоб сбавить цену с товаров в пользу хорошеньких, но небогатых женщин. Если б не моль, то все платки, которые они теперь носят, пошли бы к богатым и красивым барыням, как вы, сударыня, по пяти шиллингов за штуку – ни гроша менее; между тем, что делает моль? она мгновенно отъедает три шиллинга с цены, и тогда разносчики, как я, могут нести их вместо огня в тем, которые живут в темных хижинах. Посмотрите: не все ли равно взглянуть на пламя, что на этот платок?

Боб подержал его в некотором расстоянии, чтоб лучше полюбоваться им; но мистрис Глег сказала резко:

– Да; в это время года ненужно никому огня. Отложите эти цветные вещи в сторону и покажите мне ваши тюли, если они у нас есть.

– Эх, сударыня! я, ведь, предсказывал вам, что случится, – сказал Боб, отбрасывая в сторону красный товар с видом отчаяние. – Я знал, что вам не понравится смотреть на вещи, которые я продаю. Вот, например, кусок цветной кисеи, ну, к чему вам смотреть на него? Это было бы все равно, как если бы вы стали смотреть ни пищу бедных; оно только отбило бы у вас аппетит. В середине этого куска узор не удался, вследствие чего кисее эта, которая так хороша, что ее могла бы носить принцесса Виктория, пойдет жене лавочника, в Фиббс-Энд за десять шиллингов за весь кусок, то есть десять ярдов, считая в том числе место с изъяном, между тем, как цена его была бы двадцать-пять шиллингов, и ни гроша менее.

И Боб отбросил кусок назад на траву, как бы щадя взоры мистрис Глег.

– Но я не буду долее говорить вам про такие вещи, как эта кисее, вы в состоянии заплатить втрое и за вещь, которая вдвое хуже. Вы спрашивали у меня тюль: хорошо же, у меня есть кусок, который вас позабавит.

– Подайте мне эту кисею! – сказала мистрис Глег; она палевая, а я люблю этот цвет.

– Да… но ведь это поврежденная вещь, – сказал Боб с пренебрежением. – Вы из нее ничего не станете делать, сударыня, и, я знаю, отдадите вашей кухарке, а это было бы жаль, потому что она в этом платье слишком бы походила на барыню, что неприлично для служанок.

– Достаньте и смерьте ее! – сказала мистрис Глег повелительно.

Боб повиновался с видимым неудовольствием.

– Посмотрите, сколько здесь лишку! – сказал он, поднимая кверху лишний полъярда, между тем, как мистрис Глег внимательно рассматривала поврежденное место и, отбросив голову назад, старалась определить, на сколько недостаток будет заметен издали.

– Я дам вам за это шесть шиллингов, – сказала она, выпуская кисею из рук с видом особы, произносящей свой ultimatum.

– Не говорил ли я вам, сударыня, что вам неприятно будет рассматривать вещи, находящиеся в моем коробе? Я вижу, что вам стало тошно от этих испорченных товаров, – сказал Боб, с большой поспешностью складывая свою кисею и собираясь по-видимому завязать свой короб. – Вы привыкли видеть другой товар у разносчика, когда вы жили в каменном доме. Торговля разносчиков упала – я вам это говорил. Мой товар для простого народа. Мистрис Пеппер даст мне десять шиллингов за эту кисею, и еще пожалеет, что я не запросил с нее дороже. Подобные вещи ценятся в то время, как их носят: они сохраняют свой цвет, пока нитка не разотрется совершенно при стирке, а это, Конечно, не случится, пока я еще буду молод.

– Ну, так и быть, семь шиллингов, – сказала мистрис Глег.

– Выкиньте это из головы, сударыня, – сказал Боб. – Вот вам кусок тюля: взгляните на него единственно, чтоб судить, до чего дошла моя торговля. Вы видите, он весь в крапинках и цветочках, отличной доброты, но желт, потому что лежал возле желтых материй. Я бы никогда не мог купить подобной вещи, если б не желтизна. Не мало труда стоило мне изучить стоимость подобных предметов. Когда я начал торговать, я столько знал в этом толку, сколько свинья в апельсинах: коленкор и тюль было для меня одно и то же. Я думал, что вещи тем ценнее, чем они толще. Меня надували страшно, потому что я человек прямой, незнающий никаких штук. Я могу только сказать, что этот нос мой собственный; если же бы я вздумал распространиться о чем-либо далее моего носа, то я бы скоро запутался. Так, например, я заплатил тринадцать пенсов за этот тюль; и если б я – сказал вам какую-нибудь, другую цену, то я солгал бы; и тринадцать же пенсов я и прошу за него, ни гроша более; так как это дамская вещь, а я люблю угождать дамам. Тринадцать пенсов за шесть ярдов, это так дешево, как будто бы плата назначалась за одни только крапинки и цветочки.

– Я, пожалуй, возьму три ярда, – сказала мистрис Глег.

– А здесь всех шесть, – сказал Боб. – Нет, сударыня, не стоит этого покупать. Вы можете завтра отправиться в любую лавку и достать тюль того же узора, но только уже выбеленный. Правда, оно будет втрое дороже; но какое до этого дело такой госпоже, как вы?

Он торжественно стал завязывать свой короб.

– Ну-ка, выньте мне эту кисею, – сказала мистрис Глег. – Вот вам за нее восемь шиллингов.

– Вы, конечно, шутите, сударыня, – сказал Боб, глядя ей, смеясь, в лицо: – я тотчас смекнул давича, подходя к окошку, что вы веселая барыня.

– Ну же, выложите мне ее! повторила мистрис Глег повелительно.

– Если я продам вам эту кисею за десять шиллингов, то вы и то, пожалуйста, не говорите этого никому, чтоб меня не осмеяли. Я часто бываю принужден говорить, что я продал товар дороже, нежели на самом деле, из опасение, чтоб меня не назвали дураком. Я рад, что вы не настаиваете на том, чтоб купить у меня тюль, иначе я потерял бы две лучшие вещи для мистрис Пеппер в Фиббс-Энде; а она у меня редкая покупательница.

– Покажите мне еще раз ваш тюль, – сказала мистрис Глег с новой жаждой обладание этими мушками и веточками теперь, когда они от нее скрылись.

– Что делать! Я не могу отказать вам, сударыня, – сказал Боб, протягивая тюль, – Посмотрите-ка только, какой узор! Это настоящий лесгамский товар. Вот подобными-то вещами я и советую мистеру Тому поторговать. У кого есть деньги, у того они размножатся как черви от этих лесгамских товаров. О! если б я был богат, я знал одну барыню – у ней еще была пробочная нога – она была такая сметливая, что вы никогда не могли бы уличить ее в опрометчивости: прежде, чем решится на что-нибудь, она строго обдумывала свой поступок. Она дала тридцать фунтов одному молодому человеку из суконной линии, а он купил на них лесгамского товара, и один знакомый мне шкипер, только не Солт, вывез его за границу; она получила свои восемь процентов и теперь ее не остановишь: с каждым кораблем она непременно посылает товар, пока не разбогатеет как жид. Ее фамилия Бекс; она не живет в этом городе. Пожалуйте-ка мне, сударыня, мой тюль.

– Вот вам пятнадцать шиллингов за оба, – сказала мистрис Глег: – но только это бессовестная цена.

– Нет, сударыня, вы бы не сказали этого, стоя еще чрез какие-нибудь пять лет на коленях в церкви. Я, просто, даром отдаю вам товар. Подобная уступка окончательно уничтожила бы весь барыш. – Ну-с, сударь, продолжал Боб, взбрасывая свой короб себе на плечи: – если вам угодно, я буду рад пойти теперь с вами заняться делами мистера Тома. Эх! желал бы я иметь еще двадцать фунтов на мою долю; не задумался бы я долго, что с ними делать!

– Подождите немного, мистер Глег, – сказала жена его, когда он взялся за шляпу. – Вы никогда не хотите дать мне договорить. Вы теперь уйдете, уладите это дело и потом придете сказать, что уже слишком поздно для меня толковать о нем, как будто я не родная тетка моего племянника и не глаза его семейства с материнской стороны, и сверх того, еще я откладываю для него деньги, дабы, когда я буду в гробу, он знал, кого уважать.

– Ну-с, хорошо, мистрис Глег, скажите же, что вы думаете? – сказал мистер Глег торопливо.

– Я желаю, чтоб ничего не было сделано без моего ведома. Быть может, что когда вы узнаете, что дело это верно и безопасно, то я не откажусь дать со своей стороны двадцать фунтов стерлингов. И если я это сделаю, Том, заключила мистрис Глег, обращаясь выразительно к племяннику: – то я надеюсь, что вы всегда будете это помнить и не перестанете быть благодарным такой тетке. Вы мне будете платить проценты – вы пони маете? Я не одобряю манеры давать деньги даром; этого в моем семействе никогда не водилось.

– Благодарю вас, тетушка, ответил Том с некоторою гордостью: – я сам предпочитаю, чтоб эти деньги были даны мне взаймы.

– Очень хорошо: вот это додсоновский дух! – сказала мистрис Глег, вставая с места, чтоб достать свое шитье и считая всякое дальнейшее замечание излишним.

Солт – это замечательно-умная голова, по выражению Боба – отыскан в облаке табачного дыма, в трактире «Якорь». Мистер Глег стал наводить справки, давшие результат довольно удовлетворительный, чтоб обеспечить заимообразную ссуду, в которой тетка Глег приняла участие, присовокупив, с своей стороны, двадцать фунтов. И в этом скромном основании вы видите, читатель, начало обстоятельства, которое иначе могло бы удивить вас, именно накопление Томом денег без ведома отца такой суммы, которая в сложности с более медленным процессом откладывание денег должна была вскоре покрыть дефицит. С тех пор, как внимание Тома было обращено на этот, неизвестный отцу его, источник доходов, он решился извлечь из него возможно-большую выгоду, и не терял ни одного случая более распространить свое маленькое предприятие. Не говорить об этом отцу его побуждала та странная смесь противоречащих чувств, вследствие которой часто бывают одинаково правы и сторона, восхищающаяся каким-либо поступком, и сторона, осуждающая его; отчасти причиною этому было то нерасположение к откровенности, которое столь часто существует между людьми, находящимися в близком родстве – это семейное недоверие, которое так часто отравляет самые святые отношение в нашей жизни, отчасти же желание поразить отца неожиданною и радостною вестью. Он не пони мал, что было бы лучше усладить до-тех-пор его жизнь новою надеждой, и тем предупредить резкость впечатление от слишком большой радости.

Во время первого свидание Магги с Филиппом у Тома был уже капитал около полутораста фунтов, и в то время, как они при вечернем свете гуляли в Красном Овраге, он ехал верхом в Лесгам, гордясь тем, что совершал свою первую поездку по поручению Геста и комп., и взвешивая в уме, на сколько было для него вероятия в концу следующего года удвоить свой капитал, снять с имени отца пятно, нанесенное ему долгами, и, может быть – он к тому времени достигал совершеннолетия – выдвинуть самого себя на более высокое поприще. Разве он этого не заслуживал? Он знал весьма хорошо, что заслушивал.

ГЛАВА III

Весы колеблются

Мучительная борьба, как мы уже сказали, раздирала сердце Магги, когда она возвращалась в тот вечер из Красного Оврага. Какая была это борьба – вы, без сомнение, могли заметить уже из ее свидание с Филиппом. Мрачные скалы, теснившиеся вокруг нее, расселись и обнаружили выход из этой долины печали и унижение. Целью ее стремлений было теперь уже не одно далекое, недосягаемое небо; казалось, что и земное блаженство, пленительные образы которого рисовало ее воображение, становилось ей доступным. Она могла читать, могла находить развлечение в разговорах, могла любить; до нее доходили бы вести из света, отлучение от которого для нее было бы добрым делом. Филипп был действительно достоин сожаление: он был, просто, несчастлив; и кто знает? быть может, ей представлялся в этом случай развить свои умственные способности и сделать их более достойными того высокого служение, которому она их посвятила; истинная набожность невозможна без умственного развития. К тому же в ее дружбе с Филиппом не было ничего предосудительного; побуждение, запрещавшие ее, были так неосновательны, так противны христианской любви! Но при этих, мыслях в ней снова пробуждались опасение, что эта дружба повлекла бы за собою скрытность и таким-образом ее жизнь потеряла бы свою прежнюю откровенную простоту. Ей казалось, что до этой вечерней прогулки в Красном Овраге она имела власть над собою; но теперь, при всей ее решительности расстаться с Филиппом, ее невольно влекло туда, под таинственную, не ясную сень оврага, на встречу страстным взглядам, в объятия дружбы. Она знала, что один Филипп дорожил ее речами, ловил каждое сказанное ею слово, между тем, как другие не удостаивали ее своего внимание. Тяжко было ей лишить себя этой единственной отрады, но она решилась и вы– сказала ему, что была намерена сказать, хотя лицо ее и обнаруживало глубокую затаенную тоску.

– Филипп, – сказала она: – я решилась: нам должно расстаться; но это никогда не помешает нам забыть друг друга. Я не могу видеться с вами открыто… Постойте, я знаю, что вы готовы ответить: вы скажете, что эта скрытность будет вынуждена чужим недоброжелательством; но, как бы то ни было, каково бы ни было побуждение, скрытность всегда порочна. Я предчувствую, что из этого не выйдет никакого добра ни мне, ни вам. А если узнают нашу тайну – подумайте, какая может выйти беда, и нам все же придется расстаться, но только тогда будет гораздо тяжелее.

Яркий румянец выступил на щеках Филиппа; лицо его выражало сильную внутреннюю тревогу. Казалось, он всеми силами хотел противиться этому решению, но он превозмог себя и с притворным спокойствием сказал:

– Если так, Магги, если нам суждено расстаться, то постараемся это забыть, хоть на полчаса. Поговорим еще немного в последний раз.

Он взял ее руку; Магги не противилась. Она видела по его спокойному виду, что он был убит, и желала показать, как не намеренно она его огорчила. Они шли рука об руку в глубоком молчании.

– Присядем здесь, на этом уступе, где мы стояли в прошлый раз, – сказал Филипп. – Посмотрите, как этот шиповник осыпался; его нежные лепестки покрывают землю.

Они уселись под наклонною ясенью.

– Я уже начал ваш портрет, где я изображу вас в темной зелени сосен, – сказал Филипп: – вы должны дать мне время, изучить ваши черты, так как мне более не приведется вас видеть. Взгляните в эту сторону, пожалуйста.

Это было сказано таким умоляющим голосом, что Магги не могла отказать его просьбе. Она взглянула на его маленькое, бледное лицо с выражением богини, сознающей, что ей покланяются.

– Итак, мне придется сидеть во второй раз, – сказала она, улыбаясь: – будет этот портрет более первого?

– О, гораздо более! он будет написан масляными красками. Вы будете подобны величественной Дрияде, только что вышедшей из дупла в те таинственные часы, когда вечерняя тень ложится на луга.

– Живопись поглощает теперь все ваши мысли?

– Быть может, – сказал Филипп с грустным выражением: – меня занимает слишком многое: я много сею; но ничего не пожинаю. На мне лежит тяжелое проклятие. Я могу сочувствовать всему изящному, всему высокому, но я неспособен ничего создать. Я люблю живопись, музыку, люблю я литературу и классическую, и средневековую, и современную. Я бросаюсь на все, берусь за все – и ни в чем не успеваю.

– Но и это уже составляет счастье: иметь столько наклонностей и иметь возможность ими наслаждаться, задумчиво – сказала Магги. – Пристрастие к какому-нибудь отдельному предмету мне всегда казалось чем-то в роде мономании.

– Это могло бы мне доставить счастье. Если б я был, как другие, с горечью возразил Филипп: – я бы мог, как и они, достигнуть значение и отличие одною только посредственностью; по крайней мере, мне было бы доступно та чувство довольства, которое заставляет людей забывать отсутствие более возвышенных благ. Быть может, тогда и общество Сент-Оггса показалось бы мне приятным. Но в моем положении только какой-нибудь блестящий талант, который бы возвысил меня над общим уровнем провинциальной жизни, может доставить счастье да и еще одно – любовь могла бы заменить и талант.

Магги не слышала конца; слова Филиппа пробудили дремавшее в ней чувство недовольства судьбой.

– Я пони маю, что вы хотите сказать, – сказала она: – хотя я знаю гораздо менее вашего. Я также полагала, что никогда не буду в состоянии вести жизнь однообразную, заниматься мелочами, дрязгами, и не знать ничего возвышенного. Но, милый Филипп, мне всегда кажется, что мы только малые дети, о которых печется кто-то, кто мудрее всех нас. Не следует ли нам всегда и во всем покоряться судьбе, каковы бы ни были наши лишение? В этой мысли я нахожу утешение; эти последние два-три года мне даже приятно уничтожать свою собственную волю.

– Да, Магги, с жаром возразил Филипп: – и вы предаетесь самому узкому, самообольщающему фанатизму для того, чтоб избегнуть страданий; вы хотите заморить, уничтожить все благородные стремление вашей души. Напрасно вы думаете, что покорность судьбе приносит радости и душевное спокойствие. Покорность судьбе, это – добровольное безропотное перенесение страданий, которым нельзя помочь и которым не предвидится исхода. Заглушить же в себе все чувства, разорвать все связи с обществом не значит покориться судьбе. Я не покоряюсь судьбе. Я даже уверен, что никогда не приду к этому убеждению. И вы не покоряетесь судьбе, вы только сами себя обманываете.

Губы Магги дрожали; она чувствовала, что в словах Филиппа было много правды, но в то же время она сознавала, что, в применении к настоящим обстоятельствам, они были совершенно ложны. Это двоякое впечатление вполне соответствовало двоякому побуждению говорившего. Филипп действительно был твердо убежден в том, что говорил; он говорил это с таким жаром, потому что эти слова представляли важный довод, опровергавший намерение Магги, противное его желанием. Но личико Магги, которому слезы придавали какое-то детски-прекрасное выражение, пробудило в нем более нежные и менее эгоистические чувства. Он взял ее за руку и – сказал нежно:

– Но постараемся не думать об этом в течение этого краткого получаса. Мы, ведь, останемся друзьями, несмотря на разлуку… Мы всегда будем думать друг о друге. Я буду счастлив, покуда вы живы, потому что буду надеяться когда-нибудь быть вам полезным.

– Какой добрый брат вы были бы! – сказала Магги, улыбаясь сквозь слезы: – я думаю, вы так бы пеклись обо мне, так бы дорожила моей любовью, что даже я чувствовала бы себя счастливою; вы любили бы меня на столько, что все сносили бы, все бы прощали. Вот, что я всегда желала видеть в Томе. Я никогда не довольствовалась малым – вот почему мне лучше бы и не мечтать о счастье… Музыка никогда не удовлетворяла меня: мне всегда хотелось, чтоб поболее инструментов играло вдруг, чтоб голоса были глубже, полнее. Продолжаете ли вы еще петь, Филипп? прибавила она отрывисто, как бы забыв, о чем говорила прежде.

– Да, ответил он: – почти каждый день. Но, ведь, мой голос только посредствен, как и все во мне.

– Так спойте мне что-нибудь, хоть одну песенку, прежде чем я уйду, что-нибудь такое, что ни певали по субботам вечером в Лортоне, когда мы оставались одни в гостиной, а я закрою глаза, чтоб лучше слышать.

– Знаю, знаю! – сказал Филипп.

Магги закрыла лицо руками, и он запел Sotto-voce (любовь в ее глазах играет) и потом сказал:

– Ведь это оно – не так ли?

– Нет, нет, я не останусь здесь! вскричала Магги, вскакивая с своего места: – оно только будет меня всюду преследовать. Идемте, Филипп. Мне пора домой.

И она пошла, так что он принужден был встать и последовать за нею.

– Магги, – сказал он увещательным тоном: – не упорствуйте в этом добровольном, безумном тиранстве. Мне грустно и страшно видеть, как вы подавляете и насильствуете свою природу. Еще ребенком, вы были полны жизни. Я полагал, что из вас выйдет женщина с блестящим умом и пылким воображением. Да и теперь еще, когда вы только не облекаетесь в унылый покров молчание, она проглядывает на вашем лице.

– Зачем вы говорите с такою горечью, Филипп? – сказала Магги.

– Потому что я предвижу, что это дурно кончится; вы не в силах будете перенести этой добровольно-налагаемой на себя муки.

– Мне дадутся силы свыше, – сказала Магги.

– Никогда, Магги! Никому не даются силы переносить то, что неестественно. Не подумайте, что этим образуется твердый характер. Вы не хотите удовлетворить теперь этим стремлением, этой потребности разумных наслаждений, и увидите, с какой яростью они овладеют вами, когда вам придется снова попасть в свет.

Магги вздрогнула и бросила испуганный вгляд на Филиппа.

– Филипп, как смеете вы потрясать мои убеждение? Вы соблазнитель, Филипп.

– Нет, Магги, я не соблазнитель. Любовь делает меня проницательным, наполняет мою душу тревожными опасениями. Послушайте меня. Позвольте мне снабжать вас книгами, позвольте мне видеться с вами время-от-времени, позвольте мне быть вашим братом и наставником, как вы, бывало, говорили в Лортони. Поверьте, гораздо грешнее медленно убивать себя, как вы делаете, нежели видеться со мною.

Магги чувствовала, что не в состоянии говорить. Она покачала головой и молча продолжала идти вперед. Когда она достигла того места, где прекращались сосны, она также молча протянула к нему руку.

– Так вы меня навсегда изгоняете отсюда, Магги, или я могу приходить сюда гулять? Если я когда-нибудь случайно встречу вас, то в этом уже не будет скрытности. Это последняя минута, когда наша решимость готова осуществиться, сделаться не отменимою, когда роковые врата готовы закрыться за нами – вот эта минута всего более испытывает наши силы! Тогда, после многих часов здравых рассуждений и твердого убеждение, мы цепляемся за какой-нибудь пустой софизм, который разрешает всю нашу борьбу и приводит нас к поражению, которое в ту минуту нам лучше победы.

Магги обрадовалась этой увертке Филиппа. Лицо ее невольно обнаружило ее чувства. Он – заметил это и они молча разошлись. Филипп очень хорошо сознавал положение дела и опасался, не слишком ли самовольно он старался приобрести влияние над Магги. Но нет! Он уверял себя, что его побуждение не были эгоистические.

Он имел мало надежды на взаимность ее чувств; он только полагал, что для нее же будет лучше, когда она вырвется из этой неволи, причиняемой семейными дрязгами, что это время не было потеряно, что она имела случай развить свои умственные способности сношениями с человеком, которой стоял гораздо-выше той невежественной среды, в которой ей суждено было вращаться. Нам стоит только мысленно проследить все последствия наших действий, чтоб найти какое-нибудь основание, которое бы совершенно оправдывало это действие. Принимая на себя роль провидение, которое располагает последствиями, или философа, который их предвидит, мы всегда можем, делать только то, что нам приятно. Точно таким же образом и Филипп оправдывал свои усилия превозмочь то отвращение, которое Магги питала к скрытности и к той двойственности в жизни, которая бы причинила новые бедствия тем, кто имел самые священные права на нее.

Но в нем был излишек страсти, который делал его пристрастным. Желание видеть Магги нашло в нем характер необузданной жадности, с которою люди, страждущие нравственно и физически, цепляются за малейший призрак удовольствия и счастья.

Он не имел счастья в жизни, как другие; он даже не мог пройти в толпе незамеченным – нет, ему суждено было быть всегда напоказ, каким-то печальным исключением, предметом всеобщего сожаление. Даже и для Магги он был исключением: было ясно, что ей и в голову не приходила мысль, что он мог быть ее любовником.

Но не будем слишком строги к Филиппу.

Некрасивые и уродливые люди нуждаются в необыкновенных добродетелях, потому что им должно быть очень неловко без них; но также, с другой стороны, и предположение, что физические недостатки производят необыкновенные добродетели, подобно тому, как животные получают более обильную шерсть в холодных климатах, кажется, немного натянуто. Много говорят об исключениях, которым подвергается красота; но мне кажется, что они находятся в таком же отношении к тем, которым подвергаются люди, лишенные красоты, как пресыщение на пиру, где все льстит чувствам, относится к невоздержанию, возбуждаемому голодом. Не считается ли Башня Голода самым страшным мучением, которое только может выпасть на долю человека? Филипп, никогда не знал, что такое любовь матери, та любовь, которая изливается на нас тем обильнее, чем мы более в ней нуждаемся, и жмется к нам тем нежнее, чем сомнительнее кажется нам успех в жизни, и сознание отцовской любви и снисходительности омрачалось в нем сознанием его ошибок. Воспитанный вдали от практической жизни и от природы, одаренный почти женскою чувствительностью, он питал то отвращение к светской жизни и чувственным наслаждением, которое свойственно многим женщинам; а единственные родственные отношение его, как сына, были ему чем-то вроде болезненной раны. Есть что-то поражающее, болезненно-неприятное в человеческом существе, представляющемся исключением из общего круга явлений до-тех-пор, пока нравственная сила не восторжествует в нем; а в двадцать-два года это еще невозможно. Эта сила присутствовала в Филиппе. Но, ведь, и солнце светит тускло сквозь утренний туман.

ГЛАВА IV

Еще любовная сцена

В первые дни следующего апреля, почти чрез год после только что описанной нами сцены расставание, хотя и очень сомнительного, мы опять видим Магги в Красном-Овраге. Она только что входит туда сквозь группу сосен. Но теперь не вечер, как в прежнее ее посещение, а ранние часы полудня. Холодный весенний воздух заставляет ее кутаться в широкую шаль и ускоряет ее шаги, хотя она и по-прежнему ежеминутно повертывается, чтоб любоваться своими любимыми деревьями. Ее взгляд несколько оживленнее прошлогоднего, а чудная улыбка мелькает на ее губках, как будто она готовит кому-нибудь, кого она ждет, веселую, забавную речь. Тот, кого она ждала, не заставил себя долго ждать.

– Возьмите вашу «Коринну», – сказала Магги, вынимая из-под шали книгу. – Вы правы были, говоря, что она мне не сделает никакого добра; но вы ошиблись, полагая, что я бы желала быть на ее месте.

– Неужели, Магги, вы не желали бы быть десятой музой? – отвечал Филипп, взглянув на нее таким взглядом, каким мы смотрим на расходящиеся черные, тяжелые тучи, обещающие нам опять зрелище светлого, голубого неба.

– Ни за что! – смеясь, подхватила Магги. – Музы, я думаю, очень незавидные богини: они обязаны всегда таскать с собою свитки пергамента и музыкальные инструменты. Притом, если б я была музой и носила с собою арфу, то, вы знаете, в нашем климате надо было бы непременно всегда иметь ее в зеленом футляре, а это с моею памятью невозможно: я бы на всяком шагу теряла его.

– Так вы разделяете мою нелюбовь к Коринне?

– Я не кончала книги, – сказала Магги: – как только я дошла до того места, где является эта блондинка, читающая книгу в парке, я кинула книгу и решилась более не читать. Я предвидела, что эта белокожая девушка отнимет у Коринны ее любовь и сделает ее несчастной. Я решилась более не читать книг, в которых все счастье выпадает на долю блондинок. Я начинаю иметь против них предубеждение. Если б вы теперь могли мне дать какой-нибудь роман, в котором бы и брюнетки были бы счастливы. Это мне необходимо для равновесия. Я хочу непременно отомстить за всех этих Ребекк, Флор, Мак-Анвер, Мин и всех других несчастных черноволосых девушек. Так как вы мой наставник, то вы должны спасти меня от предубеждений и пристрастий; вы так много всегда против этого говорите.

– Может быть, вы сами лично отомстите за всех брюнеток, лишив вашу кузину Люси всех ее поклонников. У ней наверно теперь есть какой-нибудь прекрасный обожатель; он теперь у ног ее, он раб ее. Но достаточно вам показаться – и ваш свет совершенно затмит и уничтожит мерцающий блеск вашей хорошенькой, маленькой кузины.

– Филипп, нехорошо принимать за серьезное всякую шутку, – отвечала Магги, несколько обидясь: – зачем применять тотчас к жизни всякий вздор, который сорвется с языка? Точно, я в своих старых платьях, без всякого таланта или знание, могу быть соперницею моей хорошенькой Люси, имеющей столько прекрасных дарований, так отлично-образованной и которая в десять раз красивее меня. Уж я не говорю о том, была ли бы я так подла, чтоб желать быть ее соперницею. К тому же, я никогда не бываю у тетки Дин, когда у них гости. Милая же Люси только из доброты сердца и любви ко мне иногда к нам приезжает и заставляет меня по временам и ее посещать.

– Магги, – сказал с удивлением Филипп: – это на вас не походит: все брать за чистую монету. Ведь я пошутил. Должно быть, вы были сегодня утром в Сент-Оггсе и потому что-то скучны.

– Ну, если вы это сказали шуткой, так плохая она шутка, улыбаясь, – заметила Магги. – Я приняла ее за выговор; я думала, что вы хотите напомнить мне, что я надменна и желаю, чтоб все меня обожали. Нет, право не потому я сочувствую блондинкам, что у меня самые черные волосы, а потому, что они несчастны, а я всегда сочувствую несчастью. Если б блондинка была покинута своим любовником, я бы ее любила; я всегда, читая романы, на стороне покинутой любви.

– Так вы никогда не имели бы духу покинуть любовника? – спросил Филипп, несколько краснее.

– Право не знаю, – отвечала Магги, несколько запинаясь; потом, улыбнувшись, она прибавила: – впрочем, кажется, я могла бы отвергнуть его, если б он был очень надменный; и то если б он впоследствии смирился сердцем, то я бы возвратила ему свою любовь.

– Я часто думал, Магги, – сказал Филипп с некоторым усилием: – что вы скорее бы полюбили именно такого человека, которого никакая другая женщина не полюбила бы.

– Это зависело бы от того, за что другие не любили бы его, смеясь, – отвечала Магги. – Он мог бы быть очень неприятен; он бы например, мог ходить всегда со стеклышком в глазу и строить от этого очень смешные рожи, как молодой Тори. Я не думаю, чтоб другие женщины любили это, но я все-таки не чувствую никакого сожаление к нему. Мне никогда не жаль надменных людей; по-моему, они находят счастье в своем собственном высокомерия.

– Но положим, Магги, что это был бы человек вовсе не надменный и гордиться ему было бы не чем, если б он имел какой-нибудь физический недостаток и при всем том видел в вас звезду своей жизни, любил бы, обожал бы вас до того, что считал бы высшим счастьем вас видеть хоть на минуту…

Филипп остановился, он боялся, чтоб это признание не уничтожило всего его счастья; он чувствовал тот же самый страх, который мешал ему высказаться так долго. Он вдруг постиг, что было безумие высказать все, что он сказал. Магги обходилась с ним, особенно сегодня, так непринужденно и равнодушно.

Но теперь она была далека от равнодушие. Пораженная необычайным чувством, слышавшемся в каждом слове Филиппа, она повернулась к нему, и чем долее он говорил, тем более и более изменялось ее лицо. Она вся вспыхнула и дрожь пробежала по всему ее телу. Это бывает всегда, когда человек слышит новость, заставляющую его взглянуть верно на прошедшее, представлявшееся ему до-тех-пор в неясных мечтания. Она молчала и, пройдя несколько шагов, села на близ стоявший старый пень, точно как будто у ней не было силы стоять. Она вся дрожала.

– Магги, воскликнул Филипп, которого каждая минута молчание все более и более тревожила: – я дурак! Забудьте, что я сказал; я буду доволен, если все может остаться по-прежнему.

Отчаяние, с которым Филипп произнес эти слова, заставило Магги сказать что-нибудь:

– Я так удивлена, Филипп, я никогда не воображала… и слезы заглушили ее слова.

– Вы меня теперь ненавидите, вы думаете, что я наглый, надменный дурак? воскликнул с жаром Филипп.

– О, Филипп! – сказала Магги: – как можете вы так думать, точно я не была бы благодарна за всякую любовь. Но я никогда не воображала, чтоб вы меня любили. Мне казалось так невозможно, мне грезилось как сон, как сказка, что меня кто-нибудь может полюбить.

– Так вы не отворачиваетесь от моей любви? – сказал Филипп, садясь подле нее и взяв ее за руку. Неожиданная надежда мелькнула в его голове. – Любите ли вы меня? – спросил он тихо.

Магги побледнела. На такой прямой вопрос было трудно отвечать; но глаза ее встретились с глазами Филиппа, которые в эту минуту сияли умолявшей любовью и сдержанной слезою. Она начала говорить не колеблясь, но с простою, чудною нежностью девушки.

– Я думаю, я не могла бы никого любить более вас, хотя я и не могу именно сказать, зачем я вас люблю. Она остановилась и через минуту продолжала: – но, милый Филипп, гораздо-лучше нам об этом более не говорить. Вы знаете, что если откроют нашу дружбу, то мы не можем остаться друзьями. Я никогда не думала, что хорошо делаю, поддаваясь желанию вас видеть, хотя это было во многих отношениях так дорого мне. Теперь опять мне сдается, что это не кончится добром.

– Но, ведь, не было же от этого никакого зла, Магги. А если б вы и прежде руководились этим страхом, то вы бы еще прожили один скучный год в совершенном онемении, тогда как по крайней мере теперь вы очнулись и походите на то, что вы были прежде.

Магги покачала головою.

– Конечно, проговорила она: – мне было очень приятно разговаривать с вами, читать ваши книги, ждать с нетерпением нашей прогулки, когда я могла передать вам все, что я думала вдали от вас; но я как-то теперь никогда не могу быть спокойна: я все думаю о жизни, о свете, о других людях, и как-то дом мой мне постыл, и мне досадно, и мне от души жаль, что я могла дойти до того, что мне наскучили отец и мать. Мне кажется то, что вы называете онемением, гораздо лучше, ибо тогда немы и мои себялюбивые желание.

Филипп, между тем, встал и нетерпеливо ходил взад и вперед.

– Нет, Магги, – сказал он: – вы имеете, как я уже прежде старался вам доказать, очень превратные понятия о том, что такое победа над собою, над своими чувствами и желаниями. То, что вы называете победой над собой, то есть насильственное заглушение органов слуха и зрение в отношении всех предметов, исключая одного избранного вами, не есть в подобном существе, как вы, победа над собою – нет, это только развитие мономании.

Он – сказал эти слова с видимым раздражением; но, кончив, опять сел подле Магги и взял ее руку.

– Не думайте, Магги, начал он: – теперь о прошедшем, думайте только о нашей любви. Если действительно ваше сердце влечет вас ко мне, то нечего нам унывать: все препятствия уничтожатся сами собою со временем. Нам остается только ждать; я могу жить в надежде на будущее. Посмотрите на меня, Магги, и повторите, что вы можете меня любить. Не отворачивайтесь от меня, не смотрите на это расколотое дерево, это дурной признак.

Магги повернулась к нему и, взглянув на него своими черными глазами, грустно улыбнулась.

– Скажите мне, Магги, хоть одно доброе словечко, а то, право, вы были ко мне добрее в Лортоне. Вы тогда – помните? – спросили, рад ли я был бы, если б вы меня поцеловали. Вы никогда не исполнили своего обещание.

Воспоминание о приятном детстве отвратило внимание Магги на минуту от настоящего; оно даже как бы сделало ей настоящее не столь странным. Она поцеловала его почти так просто и спокойно, как прежде, когда ей было двенадцать лет. Филипп вспыхнул от счастья и тотчас с недовольством сказал:

– Магги, вы, кажется, недовольно счастливы, вы, из сожаление ко мне, принуждаете себя говорить, что вы меня любите.

– Нет, Филипп, – сказала Магги, качая головою, как, бывало, ребенком: – нет, я говорю правду. Это чувство ново мне и непостижимо; но я не думаю, чтоб я могла кого-нибудь любить более вас. Я бы так желала всегда с вами жить, чтоб сделать вас счастливым. Я всегда была счастлива, когда была с вами. Одно только есть на свете, чего я для вас не сделаю: я никогда не позволю себе сделать, что может оскорбить отца. Этого вы никогда не должны и просить у меня.

– Нет, Магги, я ничего не буду просить; я все перенесу; я готов ждать целый год второго поцелуя, если только я буду знать, что занимаю у вас в сердце первое место.

– Нет, – сказала Магги с улыбкою: – так долго я вас не заставлю ждать. Потом, опять приняв прежний серьезный вид, она прибавила, вставая с своего места. – Но, что б и ваш отец сказал, Филипп? О! нам невозможно быть более как брат и сестра и то тайными, как мы были до сих пор. Откажемся лучше от всякой мысли о других отношениях.

– Нет, Магги, я от вас отказаться не могу, Конечно, исключая тот случай, если вы действительно во мне не видите ничего более, как вашего брата. Скажите мне всю правду.

– Уверяю вас, я говорю правду. Имела ли я когда более счастья, как быть с вами, с самого малолетства, в те дни, когда еще Том меня любил? А ум ваш совершенно заменяет мне целый мир: вы всегда можете все растолковать мне. Мне, кажется, никогда не наскучило бы быть с вами.

Говоря это, Магги, шедшая рука в руку с Филиппом, ускорила шаг, ибо она чувствовала, что им пора расстаться; но это чувство заставляло ее еще более позаботиться, чтоб не оставить каким-нибудь не нарочно сказанным словом неприятное впечатление в Филиппе. Эта была одна из тех опасных минут, когда говоришь в одно и то же время и искренно и обманчиво, когда чувство, поднявшись выше своего обыкновенного уровня, оставляет на берегах знаки, до которых впоследствии никогда не доходит.

Поравнявшись с соснами, они остановились, чтоб проститься.

– Так жизнь моя будет полна надежды, Магги, – говорил Филипп: – я, вопреки всему, буду счастливейший человек в свете? Мы теперь принадлежим друг другу навсегда, все равно, живем ли мы вместе или порознь?

– Да, Филипп, я бы желала никогда не расставаться, я бы желала вас сделать очень счастливым.

– Я чего-то другого жду… посмотрим получу ли ожидаемое.

Магги улыбнулась; в глазах у ней сияли слезы; она наклонила голову и поцеловала бледного юношу, взгляд которого выражал умолявшую, робкую любовь, любовь, похожую на любовь женщины.

Была и у Магги минута совершенного счастья, минута уверенности, что если и была в этой любви жертва с ее стороны, то тем самым эта любовь делалась чище и драгоценнее.

Поцеловав Филиппа, она отвернулась от него и поспешила домой, чувствуя, что с этой минуты настает в ее жизни новая эпоха. Ее прежние грезы и мечтание должны будут все более и более давать место думам, желанием и заботам о жизни действительной.

ГЛАВА V

Расколотое дерево

Тайны редко обнаруживаются тем путем, которого мы всего более опасаемся. Страх заставляет обыкновенно человека воображать, что его тайна должна непременно открыться каким-нибудь поразительным, драматическим событием. Так и Магги, целый год скрывавшая удачно тайну, не переставала бояться, что ее откроют и представляла себе непременно, что, обнаружиться она иначе не может, как трагической сценой; что раз гуляя с Филиппом под-руку в Красном-Овраге, они вдруг встретят или отца или Тома. Она хорошо пони мала, что эта встреча очень невероятна, но она не могла вообразить более ужасное происшествие, которое бы так вполне соответствовало степени ее страха и боязни. Напротив, в действительной жизни главную роль в обнаружении тайн обыкновенно играют самые пустые, косвенные намеки, основанные, по-видимому, на тривиальных стечениях обстоятельств. Конечно, менее всего в этом отношении думала Магги о тетке Пулет. Нечего было бояться, чтоб она их накрыла, так как она не жила в Сенг-Оггсе и, к тому ж, не отличалась ни взглядом быстрым, ни умом; следовательно, со стороны Магги было бы очень странно опасаться ее более, чем, например, тетки Глег. А однако орудием ее судьбы должна была быть никто иная, как тетка Пулет. Она, правда, не жила в Сент-Оггсе, но дорога из Фарум-Ферза проходила мимо Красного-Оврага, на противоположном конце того, с которого вошла Магги.

На другой день после только что рассказанного нами свидание Магги с Филиппом, было воскресенье и мистер Пулет должен был присутствовать на чьих-то похоронах в сент-оггской церкви. Воспользовавшись этим случаем, мистрис Пулет отобедала у сестры Дин, а к чаю пошла к бедной сестре Теливер. Воскресенье был один день, когда Том бывал по вечерам долга. Последнее время он что-то повеселел и особенно был в хорошем расположении духа. После долгой и откровенной беседы с отцом, он отправился с матерью в сад, погулять и посмотреть, как цветут вишневые деревья; он даже позвал с собою Магги, ласково сказав: «Ну, Магги, пойдем и ты с нами». Он начал с некоторых пор иметь лучшее мнение о ней, ибо она отстала от некоторых своих странностей и перестала вести свою прежнюю уединенную жизнь. Он даже начинал ею гордиться: он слышал, как некоторые люди отзывались о ней, как об очень красивой девушке. В описываемый нами день лицо ее было необыкновенно оживлено; казалось, она была счастлива, но в сущности, оживление и краска в лице происходили от внутренней тревоги, в которой столько же было сомнение и грусти, сколько удовольствия.

– Ты очень сегодня, Магги, авантажна, – сказала тетка Пулет, за чаем, грустно качая головой. – Я никогда не думала, Бесси, что твоя дочка будет так хороша собою. Но ты должна, моя милая, носить розовый цвет: это тебе будет к лицу. В этом голубом платье, которое тебе подарила сестра Глег, ты ни на что не похожа. У Джен никогда не было вкусу. Зачем ты не носишь мое платье, которое я тебе дала?

– Оно такое хорошенькое и нарядное, тетушка; оно слишком для меня хорошо, особливо в сравнении с другими частями моего туалета.

– Конечно, было бы неприлично тебе ходить в таком платье, если б не знали, что тебе его подарила тетка, когда оно ей уж более не годилось. Очевидно, я должна же дарить своим племянницам иногда старые платья; я покупаю каждый год себе новые и никогда их не изнашиваю. Что касается до Люси, то ей не приходится ничего давать: у ней все самое изысканное. Сестра Дин по правде может нос поднимать, хотя цвет лица ее дочки совершенно-желтый. Я думаю, просто, с ее расстройством печени она долго не проживет. Это же говорил сегодня в проповеди новый пастор, доктор Кен.

– Ах! не правда ли, он отличный проповедник? – сказала мистрис Теливер.

– А какой на Люси был сегодня воротничок! продолжала мисстрис Пулет, с глубокомысленным взглядом: – право, у меня такого нет; впрочем, надо поискать и надеть самый лучший, авось, он посоперничает удачно.

– Люси! да ее ведь и зовут красавицей Сент-Оггса, – заметил дядя Пулет.

– Фу! – сказал мистер Теливер, нетерпевший, чтоб кого-нибудь считали красавицей, кроме его Магги. – Люси, такая маленькая штучка, не имеет вовсе никакой фигуры. Но правда, говорят, красивые перья делают и птицу красивой. Вот, не нахожу я ничего хорошего в этих миньятюрных женщинах; они совершенно не в пропорции с мужчинами. Когда я выбирал себе жену, я выбрал ее настоящего роста, не большую и не маленькую.

Бедная мистрис Теливер, несмотря на свою увянувшую красоту, улыбнулась самодовольно.

– Но не все же и мужчины велики, – сказал дядя Пулет, только намекая на свой небольшой рост. – Молодой человек может быть хорош собою и не имея шести футов роста, как ваш Том.

– Что тут толковать о росте, лучше быть благодарным за то, что мы не горбаты, – заметила жена его. – Я сегодня в церкви видела того урода – молодого Уокима. Подумать только, что ему достанется такое богатство! А говорят, он такой странный, любит только уединение, ненавидит общество. Я, право, не удивляюсь, если он сойдет с ума, ибо ни разу не проедешь мимо Красного-Оврага, чтоб его не видеть. Он все там скитается между деревьями и кустарниками.

Это поверхностное показание тетки Пулет, что она два раза видела Филиппа в Красном-Овраге, ужасно подействовало на Магги. Волнение ее было тем сильнее, что Том сидел против нее и она старалась всеми силами казаться равнодушной. Услышав имя Филиппа, она покраснела, и чем далее тетка говорила, тем краска ее усиливалась; когда же, наконец, она упомянула о Красном-Овраге, она почувствовала, как бы вся ее тайна была открыта; она поспешно положила ложечку на блюдечко, чтоб не видно было, как ее рука дрожала. Она сидела безмолвно, сложив руки под столом, не смея даже поднять глаз. По счастью, отец ее сидел по ту же сторону стола, за дядей Пулетом, и потому не мог видеть ее лица не вытянувшись. Мать ее подоспела ей на помощь, дав другой оборот разговору. Мистрис Теливер всегда боялась, когда упоминалось имя Уокима при ее муже. Магги собралась наконец с силами и подняла глаза; они встретились с глазами Тома, но тот тотчас отвернулся. Бедная Магги легла спать в тот день, недоумевая, подозревал ли Том что-нибудь или нет. Может быть, он подумал, что ее волнение происходило только от беспокойства, что имя Уокима произнесено было при ее отце – так поняла ее и мать. Уоким для ее отца был каким-то страшным недугом, который он по неволе сознавал; но выходил из себя, когда о нем говорили другие. Магги думала, что, при ее любви к отцу, никакая степень чувствительности не могла не быть совершенно-естественной.

Однако он не довольствовался таким объяснением; он ясно видел, что в мнимом замешательстве главную роль играло какое-то другое чувство, а не беспокойство об отце. Стараясь припомнить все подробности, какие могли только усилить его подозрение, он вспомнил, что еще очень недавно слышал, как мать его бранила Магги за то, что она гуляла в Красном-Овраге, где земля еще мокра, и приходила домой с грязными башмаками. При всем том, сохранив свое прежнее отвращение к уродству Филиппа, он не хотел верить, чтоб Магги могла питать другое чувство, кроме сожаление к этому несчастному исключению из общего разряда людей. Том имел какое-то врожденное чувство суеверного отвращение ко всякому исключению из общего правила. Любовь к уроду какой бы ни было женщины была бы ему ненавистна; но со стороны собственной сестры она была, просто, невыносима. Но все же, если она имела хоть какие-нибудь сношение с Филиппом, это необходимо было прекратить; ибо, кроме того, что она себя компрометировала тайными свиданиями, она еще этим шла наперекор чувствам отца и не исполняла самых точных приказаний брата. На другое утро Том вышел из дома в том напряженном состоянии духа, которое в каждом самом обыкновенном обстоятельстве видит намек на подозреваемое им дело.

Часа в три пополудни Том стоял на пристани, разговаривая с Бобом Дженином о возможном прибытии чрез несколько дней корабля «Аделаиды», которое должно было быть так важно для них обоих.

– А! вот идет кривой Уоким, воскликнул Боб, смотря на противоположный берег. – Я издалека узнаю его или его тень. Я всегда встречаю его на том берегу.

Внезапная мысль, казалось, озарила голову Тома.

– Мне надо идти, Боб. Прощай.

И с этими словами он поспешил в амбар, попросил там, чтоб кто-нибудь его заменил, говоря, что важное дело требует его немедленного присутствия дома.

Почти бегом и взяв самую короткую дорогу, он только что достиг ворот дома и намеревался войти, как будто ни в чем не бывало, как в дверях показалась Магги в шляпке и шали. Его предположение было справедливо; он остановился, поджидая ее. Матта вздрагнула, увидев его.

– Том, каким образом ты дома? Что случилось? – сказала она глухим, дрожавшим голосом.

– Я пришел, чтоб пойти с тобою в Красный-Овраг и встретить там Филиппа Уокима, ответил Том, насупив брови.

Магги остановилась бледная, как полотно; она едва дышала и холод пробежал по ее жилам. Было ясно, что, тем или другим образом, а Том все узнал. Наконец она – сказала:

– Я не иду туда, и повернулась назад.

– Не правда, ты идешь. Но прежде я хочу с тобой переговорить. Где отец?

– Поехал куда-то верхом.

– А мать?

– На дворе, возится с курами.

– Так я могу войти и она не увидит меня?

Сказав это, Том пошел в дом. Магги шла рядом с ним. Пойдя в гостиную он сказал:

– Войди сюда.

Магги повиновалась и Том запер за ней дверь.

– Ну, Магги, расскажи мне сию минуту все, что между вами было.

– Знает ли что-нибудь об этом отец? – спросила Магги, не переставая дрожать.

– Нет, – сказал Том, с негодованием. – Но он узнает все, если ты захочешь меня обманывать.

– Я не хочу никого обманывать, ответила Магги, вспыхнув при одной мысли, что ее считают обманчивой.

– Так скажи мне всю правду?

– Быть может, ты уже все знаешь.

– Все равно, знаю ли я или нет, а ты расскажи мне все, что случилось, или отец все узнает.

– Я все скажу ради отца.

– Да, тебе очень идет теперь распространяться о любви к отцу, когда ты пренебрегла его чувствами.

– Ты никогда ничего худого не сделаешь, Том? – сказала Магги насмешливо.

– Никогда, если я знаю, что это худо, – отвечал Том с гордой откровенностью. – Впрочем, мне нечего с тобою рассуждать. Скажи мне только, что было между тобою и Филиппом Уокимом, когда в первый раз ты свиделась с ним в Красном-Овраге?

– Год назад, спокойно – отвечала Магги.

Жестокость Тома возбудила в ней решительность и поборола сознание собственной вины.

– Тебе нечего меня более спрашивать. Мы были друзьями в продолжение этого года. Мы часто виделись и гуляли вместе. Он приносил мне книги.

– И это все? – спросил Том, сердито взглянув на нее.

Магги остановилась на минуту и, решившись разом уничтожить у Тома право осуждать ее в обмане, гордо – сказала:

– Нет, не все. В субботу он признался мне в своей любви. Я об этом прежде не думала. Я на него смотрела только как на старого друга.

– И ты поощряла его любовь? – спросил Том с отвращением.

– Я – сказала ему, что и я также его люблю.

Том молчал несколько минут, устремив глаза на пол и положив руки в карман. Наконец он поднял глаза и холодно сказал:

– Тебе остается теперь, Магги, выбирать одно из двух: или ты дашь мне обещание, положив руку на Библию, никогда не встречаться и не говорить втайне с Филиппом Уокимом, или я все скажу отцу. И тогда, в то время, когда, быть может, моими стараниями отец сделался бы опять счастлив, ты нанесешь ему страшный удар; он узнает, что его дочь непослушна, обманчива и погубила свое честное имя, имея тайные свидание с сыном того человека, который был причиной его разорение и погибели. Выбирай!

Сказав эти слова, Том подошел к столу, взял большую Библию, открыл ее на первом листе, где были написаны известные читателю слова.

Магги предстоял страшный выбор.

– Том, – сказала она, забыв недавнюю свою гордость: – Том, не проси этого у меня. Я обещаю тебе не иметь никакого сношение с Филиппом, если ты мне позволишь, его еще раз увидать или даже написать ему. Мне надо ему все объяснить. Я обещаю не видаться с ним до-тех-пор, пока наши сношение с ним будут неприятны отцу… Я чувствую, что и Филипп мне нечужой. Ведь и он несчастлив.

– Я ничего не хочу знать о твоих чувствах. Я уже – сказал ясно, чего хочу. Решайся, и скорее, чтоб мать, войдя, не помешала.

– Если я дам слово, то оно меня столько же обяжет, сколько, если б я и руку положила на Библию. Мне этого вовсе ненужно, я и так не изменю моему слову.

– Делайте, что велят, – сказал Том. – Я не могу тебе верить. Ты даже неверна сама себе. Положи руку на Библию и скажи: «отказываюсь с этой минуты втайне видеться и говорить с Филиппом Уокимом». Иначе ты нас осрамишь и огорчишь отца. Какая польза в том, что я работаю, забыв все другое, и стараюсь только уплатить долги отца, когда именно в ту минуту, когда он мог бы опять поднять гордо голову и быть счастливым, ты хочешь нанести ему жестокую обиду и свести его с ума от горя.

– Ах, Том! Неужели долги будут скоро выплачены? – воскликнула Магги, забыв на минуту свое горе и всплеснув радостно руками.

– Да, если дела пойдут, как я ожидаю. Но, продолжал он и голос его дрожал от негодование: – в то время, пока я старался и работал, чтоб возвратить отцу спокойствие и честное имя всему нашему семейству, ты сделала все, что могла, чтоб уничтожить их навеки.

Магги почувствовала сильные угрызение совести. С той минуты, как ум ее более не сопротивлялся Тому, она во всем осуждала себя и оправдывала брата.

– Том, – сказала она слабым голосом: – это было дурно с моей стороны… но я была так одинока… мне жаль было Филиппа. Я думаю, грех иметь неприязнь и ненависть против кого бы то ни было.

– Глупости! – сказал Том. – Кажется, твоя обязанность была очень ясна. Но не будем об этом говорить. Дай только обещание, повтори мои слова.

– Я должна с Филиппом переговорить.

– Ты пойдешь сейчас со мною и переговоришь с ним.

– Я даю тебе слово более с ним не встречаться и не писать ему без твоего ведома – вот одно, что я могу обещать. Я, положив руку на Библию, повторю это, если хочешь.

– Хорошо, повтори.

Магги положила свою руку на исписанный лист Библии и повторила свое обещание. Том закрыл тогда книгу, сказав: «Ну, пойдем теперь».

Они пошли молча. Магги внутренне страдала будущими страданиями Филиппа и страшилась тех горьких слов, которые, она была уверена, посыплются на голову Филиппа со стороны ее брата, но она чувствовала, что ей ничего не оставалось, кроме покорности. Ее совесть и чувство боязни были затронуты Томом; ее корчило при одной мысли, что он справедливо определил ее поступок, и в то же время душа ее возмущалась против этого определение, как несправедливого и неполного. Том, между тем, чувствовал, что Филипп начинал теперь быть предметом его негодование. Он не сознавал, сколько старого, детского отвращение, личного тщеславия и вражды проглядывало в тех горьких словах, которыми он намеревался осыпать бедного Уокима, полагая этим исполнить долг сына и брата. Том никогда не разбирал свои побуждение и тому подобные неосязаемые предметы; он твердо был убежден, что как его побуждение, так и его действия всегда хороши, иначе он бы не имел с ними никакого дела. Магги утешала себе последней надеждой, что авось Филиппа что-нибудь задержит и он не придет на свидание; тогда бы, по крайней мере, дело было бы отложено и, быть может, она бы выпросила у Тома позволение ему написать. Когда они подходили к соснам, сердце у ней забилось еще сильнее. Это была последняя минута недоумение; Филипп всегда встречал ее за соснами. Они прошли зеленую лужайку и пошли по узкой тенистой тропинке близь плотины; сделав еще поворот, они очутились лицом к лицу с Филиппом. Они остановились друг против друга. С минуту все молчали. Филипп взглянул вопросительно на Магги. Лучшим ответом ему служили бледные, дрожавшие губы и чувство страха, выражавшееся в ее больших глазах. Ее воображение, всегда уносившее ее далеко от действительности, рисовало уже ей бедного, слабого Филиппа, поверженного на землю, растоптанного ногами ее брата.

– Вы считаете достойным человека и джентльмена так поступать, сэр? – сказал Том с грубый насмешкой, когда Филипп опять устремил на него свой взгляд.

– Что вы хотите сказать? гордо – отвечал Филипп.

– Что? Отойдите подальше, а то, смотрите, чтоб я не наложил на вас руки. Я хочу сказать, что честно ли воспользоваться глупостью и неопытностью молодой девушки и побудить ее к тайным свиданиям? Благородно ли издеваться над честным семейством?

– Я отвергаю это, перебил Филипп с ужасом. – Я никогда не мог пренебрегать ничем, что касалось счастья вашей сестры. Она мне гораздо-дороже, чем вам. Я уважаю ее более, чем вы когда-нибудь сумеете ее уважать. Я охотно отдам жизнь за нее.

– Не говорите мне восторженных пустяков, сэр! Неужели вы хотите мне доказать, что вы не знали, что ей оскорбительно и вредно с вами видеться день за днем, в продолжение целого года? Неужели вы полагаете, что вы имели право ей объясняться в любви, если б даже вы ей годились в мужья, когда вы знали хорошо, что ни ваш отец, ни ее отец никогда не согласились бы на эту свадьбу? И вы… вы стараетесь снискать любовь хорошенькой, восемнадцатилетней девушки, запертой в четырех стенах несчастьем ее отца! Это ваше кривое понятие о благородстве? Я называю это подлым вероломством, старанием, пользуясь обстоятельствами, завладеть тем, что для вас слишком хорошо, чего бы вы никак не добились благородными средствами.

– Это достойно человека с вашей стороны говорить со мною подобным образом, – сказал с горькой улыбкой Филипп, дрожа от волнение. – Великаны с давних пор имеют привилегию на глупость и наглость. Вы даже неспособны понять того, что я чувствую к вашей сестре. Я ее так люблю, что даже мог бы, кажется, желать быть дружным с вами.

– Мне было бы очень жаль, если б я умел пони мать ваши чувства, – отвечал Том с презрением. – Я хочу только, чтоб вы меня поняли. Я буду беречь мою сестру; и если вы посмеете сделать малейшую попытку увидеть ее, писать ей письма или каким бы то ни было образом поддерживать ваше влияние на нее, то ваше поскудное, несчастное тело, которое бы должно было внушить вам более смирение, не защитит вас. Я вас исколочу, сделаю вас публичным посмешищем. Кто не станет смеяться при одной мысли, что вы любовник хорошенькой девочки?

– Том, я не могу больше этого терпеть, – воскликнула Магги, взволнованным голосом.

– Постойте, Магги! – сказал Филипп, с трудом выговаривая слова. – Вы притащили сюда сестру, продолжал он, взглянув на Тома, вероятно для того, чтоб она присутствовала при том, как вы меня будете пугать и оскорблять. Эти средства казались вам самыми действительными против меня. Но вы ошиблись. Пускай ваша сестра теперь говорит, и если она считает себя обязанной кинуть меня, я исполню ее малейшее желание.

– Это ради моего отца, Филипп, – сказала Магги, умоляющим голосом. – Том грозит сказать все отцу, а я уверена, он этого не перенесет. Я обещала. Я торжественно дала слово, что мы не будем иметь никакого сношение между собою без ведома брата.

– Довольно, Магги. Я не изменю своему чувству, но прошу вас считать себя совершенно свободной. Поверьте мне, что я всегда буду заботиться о вашем благе и благе тех, кто вам близки.

– Да, – сказал Том, выведенный из терпение тоном Филиппа: – вы еще говорите о желании делать добро ей и всем, кто ей близок. Делали ли вы это прежде?

– Делал, и может быть, с большею опасностью. Я желал, чтоб она имела друга, который пекся бы о ней и обходился с нею лучше, чем грубый и глупый брат, которого она напрасно так любит, и с самого малолетства.

– Да, я совершенно иначе выказываю ей свою дружбу, а именно вот как: я спасу ее от непослушание отцу и его обесчесчение, я спасу ее от унижение кинуться вам на шею и сделаться общим посмешищем, особливо же у вашего отца, ибо он полагает верно, что она недовольно хороша для его сына. Вы знали, какого рода попечение и обхождение вы ей готовили. Меня не обманешь громкими словами; я умею пони мать действия людей. Пойдем, Магги.

С этими словами он схватил Магги за правую руку, левую она судорожно протянула вперед; Филипп пожал ее, быстро взглянул на нее и поспешно удалился.

Том и Магги в продолжение нескольких минут шли молча. Он все еще крепко держал ее за руку точно так, как будто он вел преступника, пойманного на месте преступления. Наконец с большим усилием она выдернула свою руку из его руки и дала свободу вылиться своим, так долго-сдержанным чувствам негодование и ожесточение.

– Ты не полагай, Том, чтоб я думала, что ты прав или слепо повиновалась твоей воле – нет, я презираю те чувства, которые ты высказал Филиппу. Я ненавижу твои обидные, бесчеловечные намеки на его физические недостатки. Ты всю свою жизнь других упрекал и был уверен, что сам всегда делаешь хорошо. Это все потому, что твой ум недовольно обширен, чтоб понять, что есть нечто лучше твоих поступков и твоих мелких целей.

– Конечно, холодно ответил Том. – Я не вижу, чтоб твой поступок или твои цели были лучше моих. Если вы хорошо поступали с Филиппом Уокимом, зачем вы страшитесь, чтоб это было узнано? Отвечай мне на это! Я знаю, какую в своем поступке я имел цель и я достиг ее. Скажи, пожалуйста, какую пользу принес ваш поступок вам самим или кому другому?

– Я не хочу оправдываться, – сказала Магги с запальчивостью. Я знаю, что я делаю дурно часто, постоянно; но, при всем том, я часто делаю это именно потому, что у меня есть чувства, которых у тебя нет, и которые, если б ты имел, сделали бы тебя лучшим человеком. Если б ты когда-нибудь сделал что-либо дурное, мне было бы жаль тебя, я бы сожалела о страданиях, навлеченных этим тебе. Я бы не желала, чтоб на тебя посыпались наказание. Но ты всегда рад был, когда мог меня наказать; ты всегда был груб и жесток со мною. Даже во время ребячества, когда я тебя любила более всего на свете, ты часто отпускал меня спать всю в слезах, не желая меня простить. Ты ни о ком не сожалеешь. Ты не сознаешь своего несовершенства и своих грехов. Грех быть жестоким; это недостойно человека, недостойно христианина. Ты ничего более, как фарисей. Ты благодаришь Бога за одни свои добродетели и уверен, что они довольно велики, чтоб ими приобрести тебе все. Ты не имеешь даже понятия о чувствах, рядом с которыми твои блистательные добродетели кажутся темными.

– Ну, – сказал Том, с холодной насмешкой: – если твои чувства столько лучше моих, то выкажи их каким-нибудь иным образом, а не таким поступком, который может обесчестить всех нас, или тем, что ты теперь бросаешься из одной крайности в другую. Пожалуйста, скажи, каким образом ты выказала любовь свою, о которой ты только что распространялась, в отцу моему и ко мне, ослушавшись и обманув нас. Я иначе показываю свою привязанность.

– Потому что ты мужчина, Том, имеешь случай, силу и способности сделать что-нибудь на свете.

– Так, если ты ничего сама не можешь сделать, то покорись тем, которые могут.

– Я и покорюсь тому, что признаю и чувствую справедливым. Я покорюсь даже отцу и в том, что безрассудно, но тебе я в этом не покорюсь. Ты хвастаешься своими добродетелями, точно будто они дали тебе право быть жестоким и бесчеловечным, как, например, сегодня. Не думай, что я отказалась от Филиппа Уокима из послушание к тебе. Физические недостатки его, за которые ты его так зло оскорблял, именно привязали бы меня еще более к нему и заставили бы еще более печься о нем.

– Хорошо, это твой взгляд на вещи, – сказал Том холоднее, чем прежде. – Тебе нечего более прибавлять. Ясно видно, какая пропасть нас разделяет. Не забудем же этого впоследствии; а теперь довольно наговорились, можно и помолчать.

Том тотчас отправился в Сент-Оггс, чтоб исполнить обещание, данное дяде Дину и получить приказание, касающиеся до его поездки, которую он должен был на другой день предпринять.

Магги, пришед домой, пошла прямо в свою комнату и там выплакала все свое негодование, вовсе неподействовавшее на Тома. Когда прошел этот первый пароксизм злобы, она начала вспоминать то тихое время, когда еще счастье, окончившееся таким горем, не расстроило ее простой и спокойной жизни. Она думала в то время, что она одержала много побед над собою и вообще стоит выше житейской борьбы и искушений. Теперь же она была в жаркой борьбе с своими собственными и чужими страстями, следовательно, жизнь не была так коротка и вечный покой не так близок, как ей казалось два года назад. Ей предстояло еще много борьбы, быть может, падений. Если б она чувствовала себя совершенно-виновной, а Тома правым, то она скорее бы внутренне успокоилась; но теперь к ее раскаянию и покорности постоянно примешивалось чувство злобы и, как ей казалось, справедливое негодование. Сердце обливалось кровью при одной мысли о Филиппе. Она вспоминала все оскорбление, которые на него посыпались, и так живо себе представила его страдание, что сама чувствовала как бы острую физическую боль, заставлявшую ее топать ногами и ломать себе руки.

А между тем были минуты, когда она чувствовала какое-то смутное облегчение от насильственного разрыва с Филиппом. Конечно, это было только потому, что освобождение от скрывание тайны было ей, во всяком случае, приятно.

ГЛАВА VI

Дорогостоющее торжество

Недели три спустя, в один вечер Том возвращался домой ранее обыкновенного. Огромные каштановые деревья были в полном цвету; поля были покрыты густою травою: это был лучший сезон дорнкотской мельницы. Переходя мост, он взглянул с глубоко-укоренившеюся привязанностью на почтенный дом, выложенный из красного кирпича, который весело и приветливо выглядывал из зелени, несмотря на пустоту своих комнат и грусть обитателей. Много приятности в блеске серо-голубых глаз Тома, когда он устремляет их в окошки родительского дома. Маленькая морщина над бровями никогда не изглаживается; она ему к лицу; она свидетельствует о силе воли, но теряет свое резкое выражение, когда на устах Тома блуждает улыбка. Его мерная походка ускоряется и на губах едва приметно обнаруживается сдержанная улыбка.

В гостиной в эту минуту ни чьи глаза не были обращены на мост и сидевшие в ней, ничего не ожидая, молчали. Мистер Теливер сидел в своем кресле, усталый от длинной прогулки верхом и задумавшись, лениво глядел на Магги, которая, нагнувшись, что-то работала, покуда мать разливала чай.

Они все с удивлением взглянули друг на друга, когда послышались знакомые шаги.

– Что случилось, Том? – сказал отец его. – Ты ранее обыкновенного пришел домой.

– Да мне там нечего было делать, я и ушел. Здравствуйте, матушка!

Том подошел к матери и поцеловал ее – признак необыкновенно-хорошего расположение. Во все эти три недели он почти не смотрел и не говорил с Магги; но это прошло незаметно для родителей, которые привыкли к тому, что он вообще мало говорил дома.

– Батюшка, – сказал Том, когда они кончали пить чай: – знаете ли вы наверно, сколько денег лежит в жестяном ящике?

– Только сто-девяносто-три фунта, – сказал мистер Теливер. – Ты меньше приносил это последнее время; но молодые люди любят делать все по-своему, хотя я никогда не делал, что мне вздумалось бы, не быв еще в летах.

Он говорил не совсем решительным голосом.

– Уверены ли вы, что там столько, батюшка? – сказал Том: – я бы желал, чтоб вы потрудились принести жестяной ящик вниз. Я все думаю не ошиблись ли вы.

Мистер Теливер любил открывать жестяной ящик и пересчитывать деньги; это всегда было событием в его скучной жизни.

– Не уходите из комнаты, матушка, – сказал Том, заметив что она собиралась тоже удалиться.

– А Магги может идти, – сказала мистрис Теливер: – потому что надо кому-нибудь убрать вещи.

– Как она хочет, – отвечал Том равнодушно.

Это был острый нож для Магги. Ей вдруг сердце шепнуло, будто Том объявит отцу, что можно заплатить долги и он готов объявить эту новость без нее! Однако ж она вынесла поднос и сейчас же вернулась назад. Она была сильно обижена, но в эту минуту она заглушила свои чувства.

Том придвинулся к углу стола поближе к отцу, когда принесли жестяной ящик, поставили его на стол и открыли. Красные лучи заходившего солнца осветили в одно время и старый пасмурный взгляд черноглазого отца, и сдержанную радость на лице красивого юноши. Мать и Магги сидели за другим концом стола, одна терпеливо ожидая конца, а другая горя нетерпением.

Мистер Теливер считал деньги, вынимая и раскладывая их в порядке на столе. Бросив беглый взгляд на Тома он сказал:

– Вот, теперь, ты видишь, я был прав.

Он приостановился, глядя на деньги с горьким унынием.

– Еще слишком триста недостает. Нескоро я соберу столько денег. Потерять эти сорок-два фунта на хлебе была плохая шутка. Четыре года мне стоило собрать эти деньги. Не знаю, хватит ли меня на земле еще на столько… Надо надеяться, что ты за меня выплатишь, продолжал старик дрожащим голосом: – если ты с годами не переменишь мнение… Да, кажется, тебе скоро придется меня хоронить.

Он жалобно взглянул в лицо Тому, как будто желая с его стороны опровержение.

– Нет, батюшка, – сказал Том, энергически опровергая отцовские слова, хотя в голосе его слышалось маленькое колебание: – вы проживете еще, чтоб видеть все долги уплаченными. Вы сами уплатите их своими руками.

Тон его голоса выражал нечто более, чем решимость или надежду. Легкое электрическое сотрясение пробежало но жилам мистера Теливера; он вопросительно устремил глаза на Тома, покуда Магги, не в силах удержать свой порыв, бросилась к отцу и опустилась возле него на колени. Том помолчал немного и продолжал:

– Несколько времени назад, дядя Глег мне одолжил немного денег; я пустил их в оборот, который удался. У меня теперь в банке триста-двадцать фунтов.

При последних словах он был уже в объятиях матери, которая, со слезами на глазах, говорила:

– О! сын мой, я была уверена, что когда ты вырастешь, ты все устроишь.

Но отец его молчал; полнота чувств отняла у него способность говорить.

Оба, Том и Магги, на минуту сильно испугались, чтоб потрясение, причиненное радостью, не имело пагубных последствий. Однако ж вскоре слезы облегчили расстроенного старика. Широкая грудь его начала судорожно подыматься, мускулы лица пришли в движение и он громко зарыдал. Слезы понемногу совсем его успокоили. Он присел; свободное дыхание мало-помалу восстановилось и наконец, приподняв глаза, он взглянул на жену и – сказал тихим голосом:

– Бесси, приди, поцелуй меня; наш молодец сделал хорошее дело. Ты теперь опять можешь зажить спокойнее.

Когда он поцеловал ее и подержал с минуту ее руку, его мысли опять возвратились к деньгам.

– Я бы очень желал взглянуть на деньги, Том, – сказал он, вертя пальцами на столе лежавшие монеты. – Я, кажется, был бы покойнее.

– Вы их завтра увидите, батюшка, – сказал Том. – Мой дядя Дин назначил завтрашний день кредиторам собраться у «Золотого Льва» и он для них заказал обед к двум часам. Дядя Глег вместе с ним будут там. Об этом объявляли в субботу в «Вестнике».

– Так Уоким об этом знает! – сказал мистер Теливер, с блиставшими торжеством глазами. – А! продолжал он, протяжным горловым голосом, вынимая свою табакерку – единственную роскошь, которую он сохранил, и, по-старому, прихлопнув по ней с прежним недоверчивым видом: – я отделаюсь от него теперь, хотя придется оставить старую мельницу. Я думал, что здесь придется и умирать, но я не могу… Есть у нас стакан водки в доме, или нет ничего, Бесси?

– Да, – отвечала мистрис Теливер, доставая свою весьма уменьшенную связку ключей: – есть немного: сестра Дин мне принесла, когда я была больна.

– Достань ее мне, давай сюда. Я чувствую Маленькую слабость. Том, мой друг, – сказал он, голосом громче прежнего, когда он выпил немного водки с водой: – ты им речь скажешь. Я скажу им, что это ты выработал большую часть денег. Они увидят, наконец, что я честный человек и что у меня сын честный. А! Уоким был бы немало рад иметь такого сына, как мой, прекрасного, прямого молодца, вместо того, несчастного, кривого существа! Ты сделаешь дорогу на свете, мой друг; ты, может быть, доживешь до того дня, что увидишь Уокима с сыном ступенькой, или двумя ниже тебя. Очень может быть, что тебя возьмут в долю, так как твой дядя был прежде тебя – ты на хорошей дороге; а тогда ничто не помешает тебе разбогатеть… А если ты когда-нибудь будешь богат довольно, постарайся достать назад старую мельницу.

Мистер Теливер опрокинулся на спинку своего кресла; его рассудок, так долго бывший под гнетом горьких неудач и лишений, вдруг преисполнился великой радостью и рисовал перед ним картины довольства и благополучия. Однако ж, какое-то предчувствие шептало ему, что этим благополучием не придется ему пользоваться.

– Дай мне руку, мой друг! – сказал он, вдруг протягивая свою руку. – Великое счастье, когда человек может гордиться добрым сыном. Мне это выпало на долю.

Эта минута была счастливейшая в жизни Тома; даже Магги позабыла на время свои несчастья. Том был очень добр и Магги, в минуту справедливого уважение и благодарности, простила ему вину, которую он загладил своим великодушием, между тем, как от него она не имела права ждать того же. Она не завидовала Тому в этот вечер, хотя, казалось, у отца она уже была на втором плане.

Было много толков и перетолков перед тем, что легли спать. Мистер Теливер, очень натурально, захотел слышать все подробности ромовых коммерческих спекуляций, и слушал с напряженным вниманием и удовольствием. Ему любопытно было знать, что было говорено при каждом случае, если возможно, даже что было думано; и Боба Джекинса участье в деле вызвали в нем особенные излияние приязни. История юности Боба, по мнению мистера Теливера, обещала огромную будущность, которую всегда можно угадать в молодости великих людей.

По счастью, интерес рассказа и всех подробностей мог слегка скрыть торжество, одержанное над Уокимом, которое, вероятно, было бы причиной новой вспышки со стороны старика. Несмотря на это, от времени до времени, чувство его неприязни выражалось словами и неожиданными восклицаниями.

В тот вечер мистер Теливер лег очень поздно спать и во сне еще видел различные вещи. В половине шестого утра, когда мистрис Теливер начинала уже вставать, он вдруг вскочил с постели с каким-то удушливым криком и, как угорелый, стал смотреть на стены спальни.

– Что с вами, мистер Теливер? – спросила его жена.

Он взглянул на нее с удивленным видом и наконец сказал:

– А! я сон видел… Что, разве я нашумел?… Мне показалось, что я его поймал.

ГЛАВА VII

День расчета

Мистер Теливер был человек трезвый; не то, чтоб он совершенно не пил, напротив, он любил вино, но всегда держался в пределах воздержание. Он был от природы горяч и не нуждался в возбудительных средствах, потому желание выпить воды с вином, которое он выразил накануне вечером, означало только, что неожиданная радость опасно потрясла его организм, уже изнемогший под бременем четырехлетнего несчастья и лишений.

Но эта минута прошла и с возраставшим одушевлением возвращались и его силы, и потому, когда он сидел на следующий день за столом с своими кредиторами, с сверкавшими глазами и ярким румянцем на щеках, сознавая снова свое собственное достоинство, никто бы не поверил, что этот гордый, самонадеянный, горячий и добродушный Теливер былого времени был тот же самый, которого можно было еще, за неделю пред сим, встретить верхом, с опустившеюся на грудь головою, устремлявшего исподлобья недовольные и уклончивые взгляды на прохожих.

Он – сказал речь, в которой изложил с прежнею самоуверенностью честность своих правил, упомянул о мошенниках и судьбе, с которыми ему суждено было бороться и над которыми ему удалось в некоторой степени восторжествовать, благодаря своим собственным усилиям и помощи примерного сына и, наконец, заключил свою речь рассказом о том, как Том достал большую часть этих денег. Но это раздражение, причиненное сознанием своего торжества над врагами, вскоре уступило место более честному чувству удовольствия и отеческой гордости, когда был предложен тост в честь Тома. Дядя Дин воспользовался этим случаем и – сказал несколько слов в похвалу способностей и поведение Тома. В ответ на это Том встал и произнес свою единственную в жизни речь. Она была очень коротка. Том благодарил в ней за честь, сделанную ему присутствовавшими, и сказал, что был рад, что мог помочь отцу, доказать свою честность и возвратить себе честное имя; он кончил словами, что надеется никогда не расстроит отцовские дела и не обесчестит его имени. Рукоплескание и похвалы, которыми была осыпана эта речь, были так единодушны, и Том казался таким мужественным и притом чистым джентльменом, что мистер Теливер – заметил, в виде объяснение, своим друзьям, сидевшим рядом с ним что он много израсходовал денег на воспитание сына. Обед кончился в пять часов и все разошлись в совершенно-трезвом виде. Том остался по своим делам в Сент-Оггсе, а мистер Теливер поехал на своей лошадке домой, чтоб рассказать все любопытные подробности об обеде бедной Бесси и своей маленькой девочке. Он был очень одушевлен; но это происходило не от хорошего обеда или других возбудительных средств, нет, источником этого была чистая, торжествовавшая радость. Он более не выбирал задних переулков города, но ехал тихо, с поднятой высоко головою, по главной улице и бросал по сторонам светлые, приветливые взгляды. Зачем он не встретит теперь Уокима, думал он? И это обстоятельство начинало его сердить. Быть может, Уоким нарочно выехал из города, чтоб не видеть неблагородного поступка, могущего возбудить в нем укоры совести. Если б мистер Теливер встретил Уокима, то прямо взглянул бы теперь ему в глаза и, быть может, мошенник потерял бы несколько своей холодной наглости. Он узнает скоро, что человек честный не хочет более у него служить и своею честностью набивать карман, уже переполненный бесчестными прибытками. Быть может, счастье повернулось в другую сторону, быть может, черт не всегда на сем свете имел на своей стороне счастье.

Начиная таким образом понемногу выходить из себя, мистер Теливер подъезжал к воротам дорнкотской мельницы. В эту самую минуту выезжал из них слишком хорошо ему известный человек, на отличной черной лошади. Они встретились в расстоянии пятидесяти ярдов от ворот, между большими каштанами, вязами и высоким берегом.

– Теливер! – отрывисто сказал Уоким, высокомернее обыкновенного, – что вы за глупости там наделали, разбросав комки и глыбы земли на том дальнем загороженном месте. Я вам сказал, что из этого выйдет. Но ваш брат никогда не хочет заниматься земледелием по какой-нибудь методе.

– О! – отвечал Теливер, вспыхнув, – достаньте так кого-нибудь другого, который будет у вас учиться.

– Вы верно пьяны, – заметил Уоким, действительно полагая это единственной причиной красного лица и сверкавших глаз Теливера.

– Нет, я не пьян, – сказал Теливер, – мне ненужно напиться, я и так решил более не служить такому подлецу.

– Хорошо, вы можете убираться завтра же из моего владение. Ну, молчать теперь и дайте мне дорогу.

Теливер, между тем, пятил свою лошадь и стал поперек дороги.

– Нет, я вас не пропущу, – сказал Теливер, горячась все более и более. – Я прежде вам скажу, что я о вас думаю. Вы слишком крупный мошенник, чтоб быть повешенным, вы…

– Пропусти меня, безграмотная скотина или я задавлю!

Мистер Теливер, пришпорив лошадь и взмахнув кнутом, кинулся вперед. Лошадь Уокима, пятясь, сбросила своего седока на землю. Уоким имел довольно присутствия духа, чтоб мгновенно выпустить уздечку. Лошадь вскоре тихо остановилась, и они мог бы вскочить на нее опять, отделавшись небольшим ушибом и потрясением; но прежде чем он встал, Теливер уже соскочил с своей лошади. Вид поверженного на землю, давно ненавистного ему человека возбудил в нем чувство бешеной, торжествовавшей мести, придавшее ему необыкновенную силу и ловкость. Он кинулся на Уокима, только что старавшегося встать на ноги, схватил его за левую руку так, что вся тяжесть тела Уокима висела на правой руке, опиравшейся на землю. В этом беспомощном положении он начал жестоко бить его по спине своим кнутом. Уокщм кричал изо всей силы, прося помощи, но все было тщетно; наконец послышался женский крик и восклицание: «отец, отец!»

Неожиданно Уоким почувствовал, что кто-то схватил Теливера за руку, ибо он перестал его бить и выпустил из рук.

– Ступай прочь, убирайся! говорил Теливер сердито.

Но эти слова были обращены не к Уокиму: стряпчий тихо приподнялся и, повернув голову, увидел, что Магги держала за руки Теливера; но, Конечно, его более сдерживала опасность ее ушибить, чем ее сила, хотя она на нем почти висела.

– Лука! Матушка! придите, помогите мистеру Уокиму! кричала Магги, услышав приближавшиеся шаги.

– Помогите мне взобраться на эту низкую лошаденку, – сказал Уоким Луке: – с ней я, быть может, справлюсь, хотя, мне кажется, я вывихнул руку. Вот проклятие!

С трудом Уоким поместился на лошади Теливера. Он повернулся к мельнику, весь бледный от гнева, и крикнул:

– Вы заплатите дорого за это, сэр. Ваша дочь свидетельница, что вы напали на меня.

– Я не боюсь, – отвечал Теливер гневным, глухим голосом. – Идите, покажите вашу спину; скажите всем, что я хотя и не вполне, а все же утвердил равновесие на сем свете.

– Садись на мою лошадь и проводи меня домой, – сказал Уоким, обращаясь к Луке: – только не через город, а через Тоо-тенский Брод.

– Батюшка, пойдемте домой! говорила Магги умолявшим голосом.

Когда же она увидела, что Уоким уехал и потому не могло быть более драки, она выпустила руки отца и истерически зарыдала. Бедная мистрис Теливер безмолвно стояла, дрожа всем телом от испуга; но Магги вдруг почувствовала, что отец, которого она более не держала, начал опускаться на ее руки и искать в ней опоры. Удивление прервало ее рыдание.

– Мне дурно, – сказал он: – помоги мне войти, Бесси: голова что-то кружится.

Он медленно вошел в дом, опираясь на жену и дочь и опустился в изнеможении на свое кресло. Багровая краска, за минуту покрывавшая лицо его, заменилась страшной бледностью. Руки его были холодны.

– Не послать ли лучше за доктором? – спросила мистрис Теливер.

Он, казалось, был слишком слаб и слишком много страдал, чтоб расслышать ее слова; но вскоре, когда мистрис Теливер – сказала Магги: «поди, и пошли кого-нибудь за доктором», больной взглянул на нее совершенно-сознательно и проговорил:

– Нет, доктора не надо. У меня только голова болит. Помогите мне лечь в постель.

Грустно кончился день, начавшийся так весело, с надеждой, что наступили опять счастливые дни; но смешанные семена должны дать и смешанный урожай.

Чрез полчаса после того, как отец улегся, пришел домой Том; он привел с собою Боба Джекинса, хотевшего поздравить своего старого хозяина и сознававшего, не без простительной гордости, что он был один из виновников томовой удачи в делах. Том также думала, что отец его будет очень рад кончить день разговором с Бобом; но теперь он должен был провести вечер в грустных ожиданиях последствий от этой безумной вспышки долго-сдержанной ненависти. Услышав печальную новость, он молча просидел весь вечер; он не имел ни сердца, ни желание теперь рассказывать матери и сестре подробности об обеде; они же и не спрашивали об этом. По-видимому, различные нити, составлявшие ткань их жизни, были так странно свиты между собою, что не могло быть у них счастья без горя. Том был грустен и уныл от одной мысли, что всегда его старание уничтожаются дурными поступками других. Магги переживала мысленно ту отчаянную минуту, когда она кинулась на отца, чтоб удержать его; но к этому грустному воспоминанию примешивалось у ней и какое-то смутное ожидание будущих несчастий. Никто из семейства не беспокоился очень о здоровья мистера Теливера; признаков его прежнего недуга не было, и они полагали очень естественным, что он занемог от припадка ужасного гнева и физической усталости, как от событий всего дня, так, и особливо, от жестоких усилий в драке. «Отдых, вероятно, его совершенно вылечит», думали они.

Том, сильно-уставший от дневной работы, рано лег спать и тотчас заснул крепким сном. Ему казалось, он только что лег, когда, проснувшись рано утром, он увидел мать свою, будившую его.

– Вставай, мальчик, поскорей. Я послала уже за доктором. Отец требует к себе поскорее тебя и Магги.

– Разве ему хуже?

– У него очень сильно болела голова всю ночь, но он не говорит, чтоб ему было хуже; он только вдруг – сказал мне: «Бесси, приведи детей, да скажи, чтоб они поторопились».

Магги и Том поспешно накинули на себя платье и почти в одно время вошли в комнату отца. Он ждал их; лицо его выражало страдание, но взгляд был совершенно сознательный. Мистрис Теливер стояла у его постели, дрожа от испуга; она казалась постаревшей и изнуренной от того, что прервали ее сон. Магги первая подошла к постели, но отец обратил свой взгляд на Тома, который. стоял за нею.

– Том, мой мальчик, пришел мой час: я уже более не встану… Мир мне был не по силам; но ты, мальчик, сделал все, что мог, чтоб поправить дела наши. Дай мне еще раз пожать твою руку, пока я еще с вами.

Он пожал руку сыну и они с минуту смотрели безмолвно друг на друга. Наконец Том сказал, стараясь говорить твердо:

– Имеете ли вы, батюшка, какое-нибудь желание, которое я мог бы исполнить, когда…

– Ох, мальчик мой!.. ты постараешься опять купит мельницу?

– Да, батюшка.

– Вот мать твоя: ты постараешься вознаградить ее за мои неудачи… а мою девочку…

Больной взглянул на Магги, и бедная девочка, у которой сердце разрывалось от горя, кинулась на колени перед постелью, чтоб быть ближе к этому исхудалому, изнуренному лицу, бывшему так долго предметом всей ее любви и попечений.

– Ты должен ее беречь, Том… Не убивайся, моя девочка… кто-нибудь другой подвернется и будет так же любить тебя и заступаться за тебя… Ты, мальчик, должен быть до нее добр.

– Я всегда был добр для сестры.

– Поцелуй меня, Магги… Подойди ко мне, Бесси… Ты устрой так, Том, чтоб купить кирпичную могилу, где бы мать твоя и я могли лежать вместе.

Проговорив эти слова, он отвернулся от них и лежал молча несколько минут. Они смотрели на него, не смея сойти с места. Утренний свет, пробивавшийся в комнату, дал им возможность заметить какую-то тяжесть во всем его лице и тусклость его глаз. Наконец он подозвал Тома и сказал:

– Я имел свою очередь… я побил его. Это было справедливо. Я никогда ничего не хотел, кроме справедливого.

– Но, отец, милый отец! проговорила Магги (какое-то неизъяснимое чувство тревоги взяло у ней верх над горем): – вы прощаете ему… вы всем теперь прощаете?

Не обращая своего взгляда к ней, он – отвечал:

– Нет, моя девочка, я не прощаю ему… Что тут общего с прощением?… Я не могу любить мошенника…

Голос его становился глуше; он все что-то хотел еще сказать, но напрасно шевелил губами: язык более его не слушался. Наконец он с трудом пробормотал:

– Разве Бог прощает мошенников?… Если прощает… то меня подавно простит…

Он начал судорожно двигать руками, как бы желая отстранить какую-то тяжесть, которая давила это. Два или три раза послышались отрывистые слова: «Мир… не по силам… честный человек… непостижимо…» Вскоре их заменил один невнятный шепот; он никого более не узнавал. Настало последнее молчание; но это была не смерть. Еще с час или более грудь его тяжело поднималась; его усыпленное дыхание постепенно ослабевало; холодный пот выступил на лбу. Наконец наступило совершенное безмолвие, и душа бедного Теливера навсегда перестала заботиться о решении горьких загадок жизни.

Теперь явилась и помощь: Лука с женою и мистер Тернбуль; последний приехал поздно; он только мог сказать «он умер!»

Том и Магги вместе сошли вниз, в комнату, где стояло осиротелое кресло отца. Они оба взглянули на знакомое место и Магги первая – воскликнула:

– Том, прости меня… будем любить друг друга вечно.

Они обнялись и зарыдали.

Книга шестая

Искушение

ГЛАВА I

Дуэт в раю

Хорошо-меблированная гостиная с открытым настежь фортепьяно и с красивым видом в сад, который постепенно спускается до берегов Флосы, где находится небольшой домик для хранение лодок, принадлежащих мистеру Дину. Следовательно, хорошенькая с белокурыми кудрями девушка, в трауре, прилежно-занимающаяся вышиваньем, Люси Дин; а красивый молодой человек, который наклонился вперед в своем кресле и машет и щелкает ее ножницами, перед тупой мордой кинг-чарльза, лежащего на ее коленях, никто иной, как Стивен Гест. Его кольцо с брильянтом, окруженным розами, и вид небрежного досуга, в двенадцать часов пополудни – все это приятные плоды самых обширных во всем Сент-Оггсе маслобойни и буяна. С первого взгляда в игре его с ножницами есть нечто пошлое, но, при ближайшем рассмотрении, вы тотчас заметите, что в этой забаве кроется намерение, делающее ее совершенно-достойною такого длинного господина с обширным лбом, как мистер Гест. Вы увидите, что Люси нужны ее ножницы, что она поневоле принуждена откинуть назад кудри, поднять свои карие глаза, улыбаться, глядя вниз на его лицо, которое почти касается ее колен, и протянув свою прозрачную розовую ручку, сказать:

– Дайте мне, пожалуйста, мои ножницы, если вы можете на время отказаться от удовольствия, дразнить мою бедную Минни.

Глупые ножницы, как нарочно, глубоко засели на крайних суставах его пальцев, и новый Геркулес протягивает их, с видом совершенной беспомощности.

– Скверные ножницы приходятся поперег пальцев, говорит он. – Пожалуйста, снимите их.

– Снимите их сами, другой рукой, лукаво – отвечала Люси.

– Ах! да я не могу же сделать этого левой рукой: ведь я не левша.

Люси смеется и ножницы, нежно снимаются ее прозрачными пальчиками, что без сомнения, располагает мистера Стивена повторить свою проделку da capo. Поэтому, он старается улучить минуту, тогда ножницы освободятся, чтоб снова завладеть ими.

– Нет, нет! говорит Люси, пряча их в свой рабочий ящик: – вы не получите более моих ножниц, вы и так уж иступили их. Не заставляйте более Минни, ворчать. Сидите смирно, ведите себя прилично и я скажу вам новость.

– Что такое? спрашивает Стивен, откидываясь назад в кресле и свешивая правую руку. В этом виде его можно было бы изобразить на портрете, как красивого молодого человека, лет двадцати-пяти, с четырехугольным лбом, с короткими темно-русыми волосами, которые, как сноп, стояли кверху, слегка завиваясь на концах, и с полужгучим и полусаркастическим взглядом, из под хорошо очерченных горизонтальных бровей.

– Что, это очень важная новость?

– Да, очень. Отгадайте.

– Вы намерены переменить диету Минни и давать ей ежедневно по три раза ратафии, разбавленной десертной ложкой сливок?

– Нет, не угадали.

– Ну, так мистер Кен говорил проповедь, против Кольд-Крима, и все вы барыни восстали против этого, говоря, что это тяжкий крест, которого никто не в состоянии нести.

– Ах, как можно! – сказала Люси, придавая своему личику серьезный вид. – Как скучно, что вы не можете отгадать моей новости, между тем, как она касается одной вещи, о которой я упомянула вам недавно.

– Но, ведь вы недавно много о чем говорили со мной. Или ваше женское тиранство требует, что когда вы, между прочими предметами разговора, касаетесь именно того, который вы называете одной вещью, то я немедленно должен отгадать это но этому признаку?

– Вы, я знаю, думаете, что я глупа?

– Я думаю лишь только, что вы очаровательны.

– И что глупость одна из причин моей очаровательности – не правда ли?

– Этого я не говорил.

– Я знаю, что вы, мужчины, вообще скорее любите, чтоб женщины были глупы. Филипп Уоким выдал вас: он – сказал это однажды; когда вас не было.

– О, я знаю, что у Филиппа совершенно дикие понятия на этот счет. Он должен быть влюблен в какую-нибудь незнакомку, в восторженную Беактрису, которую он видел где-нибудь за границей.

– Кстати! – сказала Люси, оставив на время свою работу: – мне сейчас пришло на ум, что я никогда не могла доискаться, разделяет ли моя двоюродная сестра Магги нерасположение ее брата видеться с Филиппом. Том ни за что не войдет в комнату, если знает, что в ней Филипп: может быть, Магги такая же, и тогда нам нельзя будет более петь наших веселых песен – не правда ли?

– Как! Неужели ваша двоюродная сестра приедет гостить к вам? – спросил Стивен с видом легкой досады.

– Да, это и была моя новость, о которой вы уже забыли. Она намерена оставить свое место, на котором была около двух лет, бедняжка, с самой смерти ее отца, и пробудет со мной месяц или два, надеюсь, и более.

– Что же, я должен быть доволен этим известием?

– О, нет, нисколько, – сказала Люси слегка обиженным тоном. – Я довольна; но это, разумеется, для вас не есть причина радоваться. Нет на свете девушки, которую бы я любила, как люблю кузину Магги.

– И вы, Конечно, будете неразлучны, когда она приедет. Не будет никакой возможности видеть вас с глазу на глаз, разве вы найдете для нее обожателя, который бы в подобных случаях составил ей пару. Но что за причина их нерасположение к Филиппу? А то он мог бы быть полезен в этом отношении.

– Это семейная ссора с Филипповым отцом. При этом, говорят, были очень грустные обстоятельства; я никогда хорошо не знала и не пони мала их. Дядя Теливер был очень несчастлив, потерял все свое состояние и, кажется, он полагал, что мистер Уоким был отчасти причиной этого. Мистер Уоким купил дорнкотскую мельницу, издавна принадлежавшую дяде, и в которой он постоянно жил. Вы должны помнить дядю Теливера – не правда ли?

– Нет, – сказал Стивен с несколько надменным равнодушием. – Я не раз слышал это имя и, быть может, видел и самого дядю вашего, но не знал, что это был он. Я таким образом смутно знаю половину лиц и имен в околотке.

– Он был очень горячий человек. Я помню, что когда я была маленькой девочкой и хаживала к двоюродным брату и сестре, то он часто пугал меня, говоря так, как будто сердится. Папа говорил мне, что накануне его смерти у них была страшная ссора с мистером Уокимом, но что ее заглушили. Это было в то время, когда вы были в Лондоне. Папа говорит, что дядюшка во многом ошибался, потому что был ожесточен. Но, разумеется, Тому и Магги должно быть весьма горько, когда им напоминают об этом. Они столько перенесли! Магги была со мной в школе шесть лет назад, когда ее взяли оттуда, вследствие разорение ее отца, и с тех пор, я думаю, она не имела никаких удовольствий. После смерти ее отца она занимала жалкое место в школе, потому что хотела быть независимою и не желала жить с теткой Пулет; я же не могла просить ее приехать сюда в то время, потому что моя милая мама была так больна, и у нас у самих было так грустно. Вот почему я и хочу, чтоб она теперь приехала сюда и наконец имела бы длинный, длинный праздник.

– Вы являете ангельскую доброту, – сказал Стивен, глядя на нее с восторженною улыбкой: – в особенности же, если она так же приятно умеет беседовать, как ее мать.

– Бедная тетушка! Жестоко с вашей стороны смеяться над ней. Она мне чрезвычайно полезна: хозяйством управляет превосходно, гораздо-лучше нежели то сделала бы чужая, и была для меня большим утешением во время болезни мамы.

– Да; но, в общественном отношении, я предпочитаю ей ее представителей, как-то, вишни вареные в водке и пирожки с битыми сливками. Я с содроганием думаю о том, как ее дочь постоянно будет лично присутствовать между нами, не имея никаких приятных представителей подобного рода. Воображаю себе толстую белокурую девицу, с круглыми голубыми глазами, которая молча будет глядеть на нас.

– О да! – воскликнула Люси, лукаво улыбаясь и хлопая в ладони: – как верно вы описываете Магги; вы, должно быть, ее видели.

– Нет, право; я только отгадываю, какова должна быть дочь мистера Теливера; кроме того, если ее присутствие должно быть причиною изгнание отсюда Филиппа, который занимает у нас место тенора, то оно тем станет для меня еще приятнее.

– Но я надеюсь, что этого не будет. Я хочу просить вас зайти к Филиппу и сказать ему, что Магги должна приехать к нам. Он очень хорошо знает чувства к нему Тома и всегда старается с ним не встречаться; поэтому он не удивится, если вы ему скажете, что я прошу его не приходить к нам, пока я не напишу ему – Я думаю, что было бы лучше, однако ж, если б вы написали ему со мной. Вы знаете, как он мнителен: малейшая вещь могла бы отбить у него вовсе охоту приходить сюда, и вы знаете, какого труда нам бы стоило потом убедить его. Я никогда не могу уговорить его идти со мною в парк Раус: он, кажется, не любит моих сестер. Одно только ваше волшебное прикосновение к нему способно его успокоить, когда он ощетинится.

Стивен завладел маленькой рукой Люси в то время, как она протягивала ее к столу, и слегка коснулся ее губами. Маленькая Люси почувствовала некоторую гордость и удовольствие. Они находились в том периоде ухаживанья, который составляет лучшую минуту жизни, самый свежий цвет страсти, когда обе стороны уверены во взаимной любви, хотя не было сделано никакого формального объяснение и все основано только на обоюдных догадках, превращающих самые пошлые слова и простые движение в звуки сладкие и приятные, как самый лучший запах жасмина. Всякие обязательства не дают более места воображению; они становятся уже жасминами, собранными и поданными в виде огромного букета.

– Смешно, однако ж, что вы так метко описали наружный вид и манеры Магги, – сказала лукавая Люси: – потому что, ведь, она бы могла же быть похожа на своего брата, а у Тома глаза на выкате и он, вы знаете, далеко не имеет привычки глазеть на людей.

– О, я полагаю, что он похож на отца: он, кажется, горд как Люцифер. Я не думаю, однако ж, чтоб и он был блестящим собеседником.

– Я люблю Тома. Он подарил мне Минни, когда я потеряла Лоло. Папа его также очень любит; он говорит, что у него отличные правила. Это по его милости, что его отец мог перед смертью заплатить все свои долги.

– Да, да, я слышал об этом. Недавно ваш батюшка говорил об этом с моим отцом в один из их бесконечных послеобеденных деловых разговоров. Они хотят сделать что-нибудь для молодого Теливера: он избавил их от огромной потери, прискакав домой с какой-то волшебной быстротой, точь-в-точь Турпин, с известием о прекращении дел какого-то банка, или что-то в этом роде.

Стивен встал с места и подошел к фортепьяно, напевая фальцетом: «Милая подруга» и перелистывая в то же время ноты «Сотворение мира»; которые лежали перед ним открытые на этажерке.

– Споемте с вами это, – сказал он, когда Люси встала с места…

– Что? «Милая Подруга», я не думаю, чтоб это было по вашему голосу.

– Ничего, за то это совершенно подходит к моим чувствам, а это главное условие хорошего пение, и Филипп должен будет с этим сознаться. Я – заметил, что люди с плохим голосом большею частью бывают этого мнение.

– Филипп намедни разразился бранью против «Сотворение Мира», – сказала Люси, садясь за фортепьяно.

– Он говорит, что оно наполнено такими сахарными нежностями и другими приторностями, как будто оно написано для именин какого-нибудь германского великого герцога.

– Тфу! Он сам падший Адам с испорченным характером. Мы с вами Адам и Ева в раю. Ну-ка, начните с речитатива, ради морали. Вы пропоете все обязанности женщины:

«Из послушание возникает моя гордость и мое счастье» (And from obedience grews my pride and happines.).

– О нет, я не стану уважать Адама, который растягивает tempo, как вы это делаете, – сказала Люси, начиная играть дуэт.

Нет сомнение, что любовь тогда только бывает без боязни и недоверия, когда влюбленные имеют возможность петь дуэты, когда нежное сопрано и густой бас сливаются в одну ноту; особенно в то время, когда музыка составляла такую редкость в провинции, любители музыки неизбежно влюблялись друг в друга.

Даже политические убеждение подвержены опасности быть забытыми при таких обстоятельствах; и скрипка, привыкшая держаться старого порядка, готова поддаться безнравственному влиянию виолончели – прогресиста. Так и в настоящем случае, нежное сопрано и густой бас, распевая:

С тобой восторги вечно новы

И жизнь – блаженство без конца…

верили этим словам, потому что пели их вместе.

– Теперь перейдемте к великой песни Рафаэля, – сказала Люси, когда они окончили свой дуэт.

– Вы неподражаемо исполняете «голос тварей».

– Это похоже на комплименты, – сказал Стивен, глядя на часы.

– Боже мой! уж половина второго. Я как раз успею только пропеть это.

Стивен взял с большою легкостью ноты, подражающие тяжелому бегу животных; но когда у певца два слушателя, то есть место различным впечатлением. Люси была в восторге; Минни же, которая при начале музыки, дрожа, забилась в свою корзину, эти громовые звуки пришлись так не по вкусу, что она выскочила и спряталась под самую отдаленную шифоньерку, как в место, самое удобное для собаки, чтоб выжидать удары судьбы.

– Прощайте, милая подруга, сказал, но окончании песни, Стивен, застегивая свой сюртук и с улыбкой глядя на сидевшую перед фортепьяно девушку, причем он имел несколько покровительственный вид любовника. – Мое счастье непостоянно, потому что я должен скакать домой: я обещал воротиться к завтраку.

– Так вы не можете заехать в Филиппу? Впрочем, это ненужно: я – сказала в моей записке все, что следует.

– Вы завтра, вероятно, будете заняты вашей кузиной?

– Да, у нас будет маленькое семейное собрание. Том у нас обедает, и бедная тетушка в первый раз будет снова с обоими детьми своими. Это будет очень приятно; я много об этом думаю.

– Но могу я прийти после завтрака?

– О, да! приходите, и я вас представлю кузине Магги, хотя, просто, нельзя поверить, чтоб вы ее никогда не видывали – так хорошо вы ее описали.

– Прощайте же.

За этим последовало легкое пожатие рук, и минутная встреча взоров, после каковых у молоденькой девушки часто румянец и улыбка не исчезают тотчас, как только затворится дверь и остается расположение ходить взад и вперед по комнате вместо того, чтоб сидеть смирно за вышиваньем или каким-либо другим полезным занятием. По крайней мере таково было люсино впечатление; и я надеюсь, что вы не подумаете, что если она во время ходьбы по комнате взглянула на себя в зеркало, висевшее над камином, то это происходило оттого, что тщеславие заглушало в ней другие, более нежные чувства. Если мы желаем убедиться, что мы не глядели пугалом в течении разговора, продолжавшегося несколько часов, то это положительно можно считать еще не более как выражением доброжелательства и, вместе с тем, уважение к ближнему. А в Люси было столько такого доброжелательства, что, мне кажется, все проявление эгоизма в ней были преисполнены его, как то бывает с некоторыми людьми, образчики которых вы, верно, знаете, у которых самые выражение доброжелательства сильно отзываются эгоизмом. Даже теперь, в это время, как она расхаживает взад и вперед и в сердце ее приятно шевелится сознание, что она любима особой, играющей первую роль в ее маленьком мире, вы можете приметить в ее карих глазах постоянное выражение добродушие, совершенно поглощающего невинные минутные проблески тщеславия; и если она счастлива, вспоминая о своем обожателе, то это потому, что в ее мыслях он тесно связан с предметами других привязанностей, наполнявших ее мирную жизнь. Даже теперь ум ее с той неуловимой подвижностью, которая заставляет два различные потока чувств, или воображение, сливаться в один, беспрерывно переходит от Стивена к полуоконченным ею приготовлением маггиной комнаты. Кузина Магги будет принята ею как самая знатная гостья, даже лучше, потому что у ней в спальне будут висеть люсины лучшие картинки и гравюры, а на столе – великолепнейший букет весенних цветов. Магги будет наслаждаться всем этим, она так любит хорошие вещи! Тетушка Теливер, о которой никто не заботится, также будет неожиданно обрадована нарядным новым чепцом и тем, что будут пить за ее здоровье, о чем Люси собиралась переговорить в тот вечер с отцом. Из всего этого ясно следует, что ей некогда было много заниматься собственными любовными делами. С такими мыслями она направилась было к дверям, но вдруг остановилась:

– Что с тобою, Минни? – сказала она, нагибаясь в ответ на жалобный стон этого маленького четвероногого, и прижимая его кудрявую головку к своей розовой щеке. – Или ты думала что я уйду без тебя? Пойдем же со мною к Синдбаду.

Синдбад была люсина гнедая лошадь, которую она всегда сама кормила из своих рук.

Она любила кормить всех домашних животных и знала вкусы всех их, наслаждаясь щебетаньем канареек, когда их маленькие клювы были заняты свежими семенами и хрюканьем других животных, которых я, однако ж здесь не назову, из опасение показаться тривиальным.

Не прав ли был Стивен Гест в своем непоколебимом убеждений, что эта нежная восемнадцатилетняя девушка никогда не заставила бы раскаяться того, кто вздумал бы на ней жениться, женщина, которая была добра и предупредительна с другими женщинами, не давая им лобзаний Иуды в то время, как глаза ее с любовью останавливались на их недостатках, но с истинным участием и скорбью к их бедствиям и огорчением и помышлявшая с радостью о приготовленных для них наслаждениях? Быть может, восторженное поклонение его не имело предметом именно эту редкую ее добродетель; быть может, он оправдывал свой выбор перед самим собой именно потому, что она не поражала его как замечательное исключение. Муж любит свою жену, если она хороша собой. Люси была хороша, но не до такой степени, чтоб сводить с ума. Муж желает; чтоб жена его любила, была мила, образована, и неглупа; и Люси обладала всеми этими достоинствами. Стивен не был удивлен, когда – заметил, что был влюблен в нее, и считал себя весьма благоразумным за то, что предпочитал ее мисс Лейбурн, дочери младшего партнера своего отца; к тому же он должен был выдержать борьбу с некоторым нерасположением и неудовольствием отца и сестер – обстоятельство, придававшее молодому человеку сознание собственного достоинства. Стивен сознавал в себе необходимую твердость и достоинства, чтоб избрать себе жену, которая, по его мнению, могла составить его счастье, и не стесняться при этом никакими посторонними соображениями. Он намерен был избрать Люси: она была очень миленькая, и именно, из тех женщин, которые ему всегда наиболее нравились.

ГЛАВА II

Первые впечатление

– Он очень умен, Магги, говорила Люси, усадив свою черноглазую кузину в большое кресло, обитое малиновым бархатом, и сама становясь на колени на скамейку возле нее. – Я надеюсь и почти уверена, что он тебе понравится.

– Ну, однако, это ему будет очень трудно, я буду очень взыскательна, – отвечала Магги, улыбаясь и играя локонами Люси. – Человек, полагающий себя достойным моей Люси, должен ожидать строгой критики.

– Право, он слишком для меня хорош. Часто, в минуты его отсутствия, мне просто не верится, чтоб он в действительности меня любил. Но раз, что он со мной, все сомнение исчезают, хотя, Магги, я ни за что не хочу, чтоб кто-нибудь, кроме тебя, знал о моих чувствах к нему.

– В таком случае, если я его забракую, ты можешь с ним и расстаться, если вы не помолвлены, – сказала Магги с смешной важностью.

– Нет, я предпочитаю не быть помолвленой. Когда люди помолвлены, они начинают поневоле думать, как бы поскорее и свадьбу сыграть, – отвечала Люси слишком занятая, чтоб заметить маггину шутку. – Мне бы хотелось, чтоб надолго все осталось, как теперь. По временам я пугаюсь одной мысли, чтоб Стивен говорил с отцом; а по словам отца, мне кажется, я могла заметить, что он и мистер Гест этого ждут. Притом, сестры Стивена теперь очень учтивы ко мне. Сначала им, кажется, не нравилось, что он за мною ухаживает; это очень естественно. Нейдет как-то, чтоб я, маленькое, незначительное существо, проживала бы в таком огромном, великолепном замке, как парк Гаус.

– Но не предполагается же, чтоб люди должны были быть в пропорцию с домами, в которых они живут, подобно улиткам, – заметила, смеясь, Магги. – А что, сестры мистера Геста великанши?

– Ах, нет! они и нехороши собою, то есть не красавицы, – отвечала Люси, раскаиваясь уже мысленно в этом колком замечании. – За то он так хорош собою, по крайней мере все это находят.

– Хотя ты и в состоянии разделять это мнение?

– Я право не знаю, – сказала Люси, покраснев. – С моей стороны было бы неблагоразумно подстрекать твое воображение: может, быть, ты и разочаруешься, может быть, ты ожидаешь чего-нибудь лучшего. Но для него я приготовила великолепный сюрприз. То-то я над ним посмеюсь, хоть я тебе и не скажу, в чем дело!

Люси встала со скамейки и, отойдя немного, начала пристально осматривать Магги, точно как будто она усаживала ее для картины и желала видеть весь эффект ее позитуры.

– Останься минуту, Магги, – сказала она, склони в на бок свою хорошенькую головку и любуясь кузинкой.

– Ну, а теперь что прикажете? проговорила Магги, с томной улыбкой, вставая с кресла и устремив глаза свои на воздушную, нежную фигурку Люси, казавшуюся совершенно второстепенной при ее шелковом чудесном платье, обшитом крепом.

Люси с минуту безмолвно смотрела на Магги, наконец она – воскликнула:

– Я не могу понять, каким чудом ты, Магги, всегда кажешься лучше в старых, изношенных платьях, хотя действительно тебе необходимо иметь теперь новое платье. Но знаешь ли, я прошедшую ночь старалась себе представить тебя в хорошеньком, новомодном платье; но сколько я ни думала, а ничего не могла придумать, что б тебе больше шло, как это затасканное мериносовое платьице. Мне бы хотелось знать, казалась ли Мария Антуанетта величественнее обыкновенного, когда ее платья были заштопаны на локтях. Если б я, например, надела такие лохмотья, то никто на меня не обратил бы внимание, я бы сделалась просто никуда негодной ветошкой.

– Совершенно-справедливо, – сказала Магги с смешной торжественностью: – и тебя бы вымели за одно с паутинами и всяким сором и ты очутилась бы под решеткой, подобно Сандрильйони. Можно мне теперь сесть?

– Да, теперь можно, – отвечала, смеясь, Люси. Потом, с видом серьезного раздумья, она сняла с себя свою большую брошку. – Ты должна, однако, продолжала она: обменяться со мною брошками: твоя маленькая бабочка совсем не идет к тебе.

– Но не испортит ли это великолепный эффект целого? – спросила Магги, садясь, с видом смиренного послушание.

Люси, между тем, встав опять на колени, начала отстаивать презренную бабочку.

– Как бы я желала, продолжала Магги: – если б мать моя разделяла твое мнение; а то она вчера еще сокрушалась, что это мое лучшее платье. Я последнее время откладывала деньги на уроки, ибо я никогда ничего не сделаю, если не буду более знать, чем теперь.

Магги при этом вздохнула.

– Полно, выкинь из головы эту дурь! – сказала Люси, прикрепляя брошку на хорошенькой шейке Магги. – Ты забываешь, что ты более не в скучной школе и не имеяшь надобности штопать детское белье. Не принимай на себя этого грустного вида.

– Да, – сказала Магги: – вид этот мне свойствен; я похожа на того бедного белого медведя, которого я видела на выставке. Мне казалось, он так поглупел от привычки все вертеться взад и вперед в своей узкой клетке, что если б его выпустили на волю, он бы продолжал вертеться. Право, несчастье превращается скоро в гадкую привычку.

– Но я тебя подвергну дисциплине удовольствия, которая заставит тебя забыть твою гадкую привычку, – отвечала Люси, смотря с любовью на Магги и рассеянно прикалывая на свой воротничок черную бабочку.

– Ты милое, крошечное созданьице, вскричала Магги, в припадке энтузиазма, ей столь свойственном: – ты так наслаждаешься чужим счастьем, что, мне кажется, ты бы обошлась без него для себя. Как бы я желала походить на тебя!

– Я никогда этого не испытала, – заметила Люси. – Я всегда была так счастлива. Я право не знаю, могу ли я перенести много горя и тревог; ведь, кроме матушкиной смерти, я не видала несчастья. Ты же, Магги, чрез многое прошла, многое испытала и, я уверена, ты не менее моего сочувствуешь другим людям.

– Нет, Люси, – отвечала Магги, тихо качая головой: – я не наслаждаюсь чужим счастьем подобно тебе, ибо, иначе, я бы чувствовала себя более довольной. Я сочувствую всем в горе; я не думаю, чтоб я кого-нибудь могла бы сделать несчастным, но часто я себя ненавижу за то, что по временам меня сердит чужое счастье. Кажется, я с годами становлюсь все хуже и хуже, более и более себялюбивой. Это меня, просто, устрашает.

– Я не верю этому, Магги, – сказала Люси, с тоном увещевание, – Все это ничто иное, как грустное воображение; все это оттого, что тебя гнетет твоя скучная, тяжелая жизнь.

– Быть может, и это, – сказала Магги и веселая улыбка рассеяла все тучи, омрачившие ее светлое личико. – Быть может, продолжала она, откидываясь на спинку кресел: – причиной этому и школьная пища, водянистый рисовый пудинг с синицами. Надо надеяться, что все скоро пройдет, благодаря яичницам, приготовляемым моею матерью, и особливо благодаря этому красавцу.

Магги, сказав это, взяла со стола близь лежавшую книгу «The sketeh Book» (Альбом, или книга очерков) (Известное сочинение Вашингтона Ирвинга.)

– Идет ли мне показаться людям с этой брошкой? – спросила Люси, подходя к зеркалу.

– Ах, нет! Если мистер Гест увидит ее на тебе, то убежит просто из комнаты. Лучше надеть другую, да поскорее.

Люси поспешно вышла из комнаты. Однако Магги не воспользовалась этим случаем, чтоб читать, она, напротив, уронила книгу на колени. Глаза ее устремились к окну, из которого она могла видеть богатые группы весенних цветов, освещаемые солнечными лучами, и длинную изгородь из лавровых деревьев и вдалеке светлые, серебряные струи дорогой для нее Флосы, казавшейся издали как бы спящей. Свежий запах цветов распространялся сквозь одно по всей комнате, а веселое пение и щебетанье птиц раздавалось в воздухе. На глазах Магги невольно выступили слезы. Вид всего старого, знакомого, вызвал в ней столько горьких воспоминаний, что она могла наслаждаться возвращением матери спокойствия и братской дружбой Тома, только на столько, на сколько мы способны наслаждаться известием о счастье друзей наших. Она сама не разделяла этого счастья. Память и воображение слишком много ей говорили о лишениях, чтоб она могла вкусить всю прелесть мимолетного настоящего. Ее будущее казалось ей еще хуже прошедшего; ибо, после стольких лет добровольного самоотречение, опять начали терзать ее прежние желание и стремление. Печальные дни ее неприятных занятий ей казались все тягостнее; эта жизнь, напряженная и разнообразная, которой она так долго ждала и в которой она отчаивалась, жизнь эта делалась ей нестерпимой. Скрип дверей возвратил ее из мира мыслей опять в мир действительный, и, поспешно обтерев слезы, она начала перевертывать листы своей книги.

– Я знаю, Магги, одно удовольствие, пред которым не устоит твоя грусть, – сказала Люси, входя в комнату. – Это, музыка, и я намерена тебе в этом отношении сделать настоящий праздник. Я хочу, чтоб ты играла по-старому. Помнишь, ты в Лортоне всегда лучше меня играла.

– Как бы ты смеялась, если б только видела, как я по нескольку раз переигрывала детские пьески моим ученицам только для того, чтоб иметь удовольствие прикасаться к этим, дорогим мне, клавишам. Но, право, я не знаю, могла ли бы я теперь сыграть что-нибудь труднее какой-нибудь песенки, например: «Прочь, скучная забота!»

– Я помню, как ты, просто, с ума сходила от радости, когда приходил песенник, – сказала Люси, принимаясь за свое шитье. – Мы бы могли петь все твои любимые старые песни, если б я только была уверена, что ты не разделяешь мнение Тома о некоторых предметах.

– Кажется, ты в этом можешь быть хорошо уверена, – отвечала Магги с улыбкою.

– Мне бы следовало скорее сказать об одном предмете. Ибо если ты разделяешь его мнение в этом случае, то нам придется долго нуждаться в третьем голосе. Сент-Оггс так беден певцами. Просто один Стевен и Филипп Уоким хоть кое-что смыслят в музыке и могут петь.

Люси, сказав это, подняла глаза с своей работы и посмотрела на Магги; лицо последней заметно изменилось.

– Тебе больно даже и слышать это имя, Магги? В таком случае, я более и говорить не буду. Я знаю, Том не может видеть его и всячески старается избегать его.

– Я вовсе не разделяю мнение о нем Тома, – сказала Магги, встав и подходя к окну, как бы желая более насладиться прекрасным видом. – Мне Филипп Уоким всегда нравился, с самого детства, с тех пор, как мы виделись в Лортоне. Он так был добр до Тома, когда тот сломал себе ногу.

– Как я рада, – воскликнула Люси. – Так ты не будешь против того, чтоб иногда он заходил к нам, ибо тогда мы будем в состоянии гораздо более петь, чем без него. Я очень люблю Филиппа и только желала бы, чтоб он не так принимал к сердцу свои физические недостатки. Верно, в них кроется и причина его грусти и резкости. Конечно, жалко видеть его бедную, маленькую, фигурку и его бледное лицо посреди здоровых, рослых людей…

– Но, Люси, – сказала Магги, желая прервать поток слов своей кузинкн.

– А, вот и звонят! верно это Стивен, продолжала Люси, не замечая маггину попытку выразить свое мнение. – Между прочим, я очень восхищаюсь в Стивене тем, что он лучше всех обходится и дружнее других с Филиппом.

Теперь уже было поздно говорить Магги: дверь в гостиную отворилась и Мини залаяла при виде высокого мужчины, вошедшего в комнату. Он прямо подошел к Люси и взял ее руку; его тон, дышавший нежностью и приличием, казалось показывал, что он не замечал никого в комнате, кроме Люси.

– Позвольте мне вас представить моей кузине, мисс Теливер, – сказала Люси, поворачиваясь с злобной радостью к Магги, подошедшей к ним от окошка. – Магги, это мистер Стивен Гест.

С минуту Стивен не мог придти в себя от удивление ври виде этой высокой черноокой нимфы, с короной из волос на голове. Магги сама чувствовала, что в первый раз в жизни человек, к которому она сама питала некоторого рода робость, покраснел при ее виде и низко, почтительно ей поклонился. Это новое чувство ей было очень приятно и почти уничтожило ее смущение. Ее глаза сияли каким-то новым блеском и щеки ее покрылись прелестным румянцем.

– Я надеюсь, вы замечаете, какой похожий портрет моей кузины вы нарисовали третьего дня, – сказала Люси, с торжествующей улыбкой.

Она наслаждалась замешательством Стивена, тем более, что обыкновенно это был его удел.

– Ваша кузина меня обманула, мисс Теливер, – сказал Стивен, садясь подле Люси и лаская Мини; по временам только он бросал украдкой взгляды на Магги: – она – сказала, что у вас светлые волосы и голубые глаза.

– Не правда, это вы сами сказали, оправдывалась Люси. – Я только не хотела уничтожать вашей уверенности в способности предвидение.

– Я бы очень желал всегда так ошибаться, – сказал Стивен: – и находить действительность столько прелестнее всех моих догадок и ожиданий.

– Вы сказали то, что вам должно было сказать в подобном случае, – сказала Магги.

Она посмотрела на него несколько презрительно. Теперь было ясно, что он нарисовал ее портрет в карикатуре, не видав ее никогда. Люси говорила, что он был очень склонен острить, а Магги к этому сама добавила мысленно: что был очень высокомерен и тщеславен.

«Сам бес в ней сидит» подумал Стивен. Но вскоре он же желал, чтоб она подняла голову с работы, к которой она надулась и посмотрела бы на него.

– Я думаю, комплименты иногда выражают правду, – сказал он наконец. – Иногда человек действительно чувствует благодарность к кому-нибудь и от души говорит «Благодарствуйте». Ведь, ему тяжело выражать, свое чувство теми же словами, которыми весь свет отказывается от всякого рода неприятностей – не правда ли, мисс Теливер?

– Нет, – сказала Магги, посмотрев ему прямо в глаза, – если мы употребляем простые слова для выражение наших чувств в важных случаях, то они тогда тем выразительнее. Как-то невольно чувствуешь, что в них кроется какое-то особое значение, подобно тому, как в старых знаменах и во вседневных платьях, вывешенных в священном месте.

– Если так, то мой комплимент должен быть очень красноречив, – сказал Стивен, сам не зная, что говорит, ибо маггины глаза были на него устремлены. – Мои слова были столь недостаточны и плоски, чтоб выразить мое чувство.

– Комплимент не может быть красноречив, разве только как выражение равнодушие, – сказала Магги, покраснев.

Люси несколько испугалась: она думала, что Магги и Стивен теперь никогда друг друга не полюбят. Она всегда боялась, чтоб Магги не показалась этому сатирическому господину слишком умной и странной девушкой.

– Милая Магги! – заметила она: – ты, всегда, кажется, жаловалась на себя, что слишком любишь, чтоб тобой восхищались; а теперь ты сердишься за то, что именно хотят тобою восхищаться.

– Нимало, – сказала Магги: – мне очень приятно знать, что мною восхищаются: но комплименты не дают мне это-то чувствовать.

– В таком случае, я никогда не буду говорить вам комплиментов, мисс Теливер, – сказал Стивен.

– Благодарю вас; это будет значить, что вы меня уважаете.

Бедная Магги! она так мало была в обществе, что не могла свыкнуться с его пустыми приличиями. Всякое ее слово вытекало прямо от души, всякое действие было запечатлено избытком чувства, который мог бы показаться более опытным светским дамам нелепостью. Впрочем, на этот раз даже ей самой казалось, что ее поведение было нелепо. Она действительно питала отвращение к комплиментам и – сказала однажды с досадою Филиппу, что решительно не понимает, почему непринято отпускать пошлые комплименты почтенным старикам, как и молодым красавицам. При всем том дурно принять такой общепринятый поступок и то от незнакомца, как мистер Стивен, было крайне неблагоразумно с ее стороны, и потому, когда она осталась наедине, ей поневоле стало стыдно за себя. Ей не приходило в голову, что эта раздражительность происходила отчасти от того приятного чувства, которое она ощущала прежде, подобно тому, как одна ничтожная капля холодной воды, падающая на нас в то время, когда мы только начинаем согреваться, когда какая-то приятная теплота распространяется по всему телу, кажется нам чем-то крайне неприятным.

Стивен был слишком хорошо воспитан, чтоб не постичь, что предыдущий разговор мог быть неприятен, и тотчас же обратил его на предметы безличные, спросив Люси, когда откроется базар и позволит ей обратить свои взоры на предметы, более достойные, чем шерстяные цветы, которые она вертела между пальцами.

– В будущем месяце, я полагаю, – сказала Люси. – Но ведь ваши сестры более делают для него, чем я.

– Да; но они занимаются в своих комнатах, а я туда не хожу. Как я вижу, мисс Теливер, вы не разделяете общей, модной слабости к изящным рукоделиям, – сказал Стивен, заметив, что она занималась простою строчкою.

– Да, – сказала Магги: – я не знаю никакой трудной и изящной работы, кроме шитья рубашек.

– И твое простое шитье так прекрасно, – сказала Люси: – что я выпрошу у тебя несколько образчиков, чтоб представить, как нечто изящное. Твое прелестное шитье для меня загадка: ты, ведь, бывало, не любила этот род работы.

– Эта загадка очень легко разрешается, моя милая, – сказала Магги, подымая голову: – простое шитье было единственное, за которое я могла получать деньги; и потому я была поневоле принуждена делать его как можно лучше.

Как ни добра, как ни простодушна была Люси, но она не могла удержаться, чтоб не покраснеть: ей не совсем приятно было, что Стивен услышал это. – К чему было Магги говорить? Быть может, что это была гордость, гордость нищеты, которая не стыдится себя; но, как бы то ни было, будь Магги царицею кокеток, она едва ли могла придумать что-нибудь, что бы придавало ей более цены в глазах Стивена. Я не думаю, чтоб один факт ее нищеты и грубой работы произвел какое-нибудь влияние; но, в соединении с ее красотою, он придавал ей оригинальность и превосходство пред другими.

– Но я умею вязать, Люси, продолжала Магги: – может, это пригодится для вашего базара?

– Конечно, и очень пригодится. Я тебя завтра же засажу работать что-нибудь пунцовою шерстью. Но ваша сестра всего более достойна зависти, продолжала она, обращаясь к Стивену: – она умеет так искусно лепить. Теперь она делает прелестный бюст пастора Кэна, и то на память.

– Конечно, если она не забудет сделать глаза почти сходящимися, а кончики рта далеко-отстоящими друг от друга, то весь Сент-Оггс найдет сходство поразительным.

– Это очень дурно с вашей стороны, – сказала Люси: видно было, что она была огорчена этими словами. – Я не ожидала, чтоб вы могли так неуважительно говорить о пасторе Кэне.

– Я ничего не – сказал неуважительного о докторе Кэне – Боже избави! Но я не обязан уважать какой-нибудь пасквильный бюстик, изображающий его. Я полагаю, что Кэне один из лучших людей на свете. Мне дела нет до того, что он поставил высокие подсвечники на алтарь, и я бы не желал испортить хорошего расположение духа, ходя каждое воскресенье к ранней службе. Но он единственный человек из лично мне знакомых, которые имеют в себе нечто апостольское, человек, который получает восемьсот фунтов в год и довольствуется самою простою мебелью и вареною говядиною, потому что отдает нуждающимся две трети своих доходов. Также какой прекрасный поступок было взять к себе в дом бедного Грэтапа, который случайно застрелил свою мать. Он жертвует на это доброе дело столько времени, что и более досужий человек не решился бы на подобную вещь, и все для того только, чтоб не допустить несчастного впасть в меланхолию. Он всюду возит его за собою, как я вижу.

– Вот это прекрасно! – сказала Магги, которая выронила из рук работу и с живым участием слушала его слова. – Я не слыхивала, чтоб кто-нибудь делал что-либо подобное.

– И это тем более достойно удивление в Кэпе, – сказал Стивен: – что вообще его обращение всегда холодно и строго. В нем вовсе нет этой сладости.

– О! мне кажется, он, просто, совершенство! – воскликнула Люси с милым восторгом.

– Ну, в этом я уже с вами не согласен, – сказал Стивен насмешливо-серьезным тоном:

– Какой же вы можете найти в нем недостаток?

– Он англиканец.

– Что ж, мне кажется, что их воззрение справедливы, серьезно – сказала Люси.

– Это совершенно разрешает вопрос в его отвлеченном смысле, – сказал Стивен: – но не с парламентской точки зрение. Он восставил диссентеров и приверженцев высокой церкви (High church) друг против друга, и такой государственный муж, каков я, которого заслуги вскоре будут необходимы для страны, найдет весьма трудным справиться с этими раздорами, когда ему приведется представлять Сент-Оггс в парламенте.

– А вы действительно помышляете об этом? – сказала Люси с сверкавшими глазами и с восторгов, который заставил ее забыть о доводах и выгодах англиканцев.

– Решительно, как только подагра заставит мистера Лейбурна удалиться. Мой батюшка решительно этого хочет, и вы пони маете, что такие дарование, как мои при этом Стивенс выпрямился и провел рукою по голове с шутливою самонадеянностью – такие дарование, как мои, говорю, необходимо влекут за собою огромную ответственность – не так ли, мисс Теливер?

– Да, – сказала Магги, улыбаясь, но не смотря ему в лицо: – столько развязности и самонадеянности не следовало бы тратить по-пустому.

– О! я вижу, вы очень проницательны, – сказал Стивен. – Вы уже – заметили, что я очень болтлив и нагл. Неглубокомысленные люди никогда этого не замечают, верно, благодаря моим манерам.

«Она не смотрит на меня, когда я говорю о себе» думал он, пока его слушательницы хохотали. «Надобно попробовать что-нибудь другое».

Следующий вопрос был: поедет ли Люси в собрание клуба «Любителей Чтение»? Затем последовал совет выбрать «Жизнь Каупера», сочинение Соути, то есть в таком случае, если Люси не была намерена пофилософствовать и удивить сент-огсских дам выбором какой-нибудь из бриджватеровских брошюр. Разумеется, Люси пожелала узнать, какие были эти страшно-ученые книги, и так как всегда бывает очень приятно развивать умы дам рассказами о вещах, о которых она ничего не знают, то Стивен принялся за блестящий рассказ о том, что он только что прочел в букландовой брошюре. В награду за свои труды он увидел, что Магги выронила из рук работу и совершенно впилась в его увлекательный геологический рассказ; она сидела, наклонясь всем телом вперед, скрестив руки и не сводя с него глаз, точно будто он был самый старый заслуженный профессор, а она – его прелестная ученица. Он был так обворожен этим ясным, открытым взором, что забыл о присутствии Люси; а она – милый ребенок! только радовалась, что он раскрывал пред Магги свои огромные познание и что, наконец-то, они сделаются друзьями.

– Хотите, я вам принесу книгу, мисс Теливер, – сказал Стивен, чувствуя, что запас его сведений начинает истощаться. – В ней есть много картинок, которые вы, верно бы, с удовольствием посмотрели.

– О! Благодарю вас, – сказала Магги, очнувшись и краснее при этом внезапном обращении к ней лично.

– Нет, нет! – вступилась Люси, – я должна вам это запретить: как она раз примется за книжки, так ее и не оторвешь. Я хочу, чтоб она теперь ничего не делала; каталась бы в лодке, верхом, болтала – вот какие ей нужны занятия.

– А, кстати, – сказал Стивен, смотря на часы. – Поедем сегодня кататься на лодке. Теперь, с приливом, мы отлично бы доехали до Тофтона, а назад возвратились бы пешком.

Это было восхитительное предложение для Магги: уже сколько лет не каталась она в лодке! Когда она ушла надеть шляпу, Люси, оставшаяся отдать приказание слуге, воспользовалась ее отсутствием и – заметила Стивену, что Магги не имела ничего против того, чтоб видеть Филиппа, и потому очень жалко, что она отправила к нему третьего – дня письмо; но она намерена написать ему другое и пригласить его на завтра.

– Я зайду к нему завтра и подобью его придти сюда, – сказал Стивен. – Мы придем вместе вечером – не так ли? Сестры, верно, захотят видеть вашу кузину. Надобно оставить им открытое поле утром.

– О, да! пожалуйста, приведите его, – сказала Люси. – И, ведь, вы полюбите Магги – не так ли? прибавила она умоляющим голосом. – Она такое славное, благородное создание – не правда ли?

– Слишком высока, – сказал он, улыбаясь: – и немного горяча. Она не соответствует моему идеалу женщины, вы знаете…

Вам известно, что мужчины очень падки поверять дамам свои дурные мнение о их подругах-красавицах. Вот где кроется причина, почему женщины часто имеют случай знать, что они тайно не нравятся людям, которые, с виду кажутся в них страстно-влюбленными. Люси, как легко догадаться, поверила словам Стивена и решила, что Магги никогда не узнает этого; но вы, которые более проницательны и судите не по одним словам, без сомнение, догадываетесь, что Стивен направлялся к лодке, рассчитывая, что, вследствие этой поездки, Магги будет принуждена, по крайней мере, два раза подать ему руку; к тому же, мужчина, желающий показаться дамам с выгодной стороны, едва ли может найти более удобный случай, как в лодке, за веслом.

Что же, однако? разве он уже с-первого взгляда на удивительную дочь мистрис Теливер успел в нее влюбиться? Конечно, нет. О таких страстях и не слыхать в обыкновенной жизни. К тому же, он уже был влюблен, и почти помолвлен на прелестнейшем маленьком существе, какое только можно встретить за свете; но в двадцать-пять лет пальцы не каменные, чтоб быть нечувствительными к прикосновению прелестной девушки. Восхищаться красотою и желать наслаждаться ее видом совершенно-естественно и нимало не предосудительно, по крайней мере, в этом случае; к тому же, в этой девушке, в ее бедности и затруднительном положении было, действительно что-то очень интересное. Вообще, Стивен допускал, что он не любит оригинальных женщин; но в этом случае оригинальность носила совершенно-особенный характер, и лишь бы не пришлось жениться на такой женщине, всякий согласится, что она доставляет приятное разнообразие обществу.

Но желание Стивена не исполнилось; в продолжение первого получаса Магги не обращала на него внимание; она вся была занята другим: перед нею были давно знакомые берега. Она тосковала без Филиппа; он один ее любил, любил так, как она желала быть любимой; но, наконец, мерное движение весел привлекло к себе ее внимание; ей вздумалось поучиться гресть. Это разогнало ее мечтательность, и она – спросила, нельзя ли ей взять одно весло. Оказалось, что ей нужно много поучиться и это подстрекнуло ее самолюбие. Упражнение вызвало на ее лице краску и придало ей еще более охоты учиться.

– Я не удовольствуюсь прежде, чем справлюсь с обоими веслами и буду в состоянии везти вас и Люси, весело – сказала она, вставая со скамьи.

Магги была очень ветрена и выбрала очень неудачную минуту для своего замечание: она поскользнулась, но, к счастью, мистер Стивен протянул руку и удержал ее от падение.

– Надеюсь, вы не ушиблись? – сказал он, нагибаясь и глядя с участием ей в лицо.

Есть что-то очень приятное в сознании, что кто-нибудь, кто более и сильнее нас, так нежно печется, о нас. Магги еще никогда не ощущала этого.

Возвратясь домой, они застали дядю и тетку Пулет, сидевших в гостиной с мистрис Теливер, и Стивен поспешил удалиться, прося позволение придти опять вечером.

– И принесите, пожалуйста, с собою том Пурселя, который вы унесли, – сказала Люси. – Мне хочется, чтоб Магги услышала лучшие из ваших романсов.

Тетка Полет полагала, что Магги наверно получит приглашение в Парк-Гас вместе с Люси, и была поражена беспорядком, в котором находился ее туалет, беспорядком, который непременно бы урони л достоинство их семейства в глазах сент-оггских дам. Это обстоятельство, по ее мнению, требовало принятия сильных и неотлагательных мер. В последовавшем за этим совещании касательно того, какой из многочисленных, никогда не употреблявшихся предметов гардероба тетки Пулет выбрать для Магги, и Люси, и мистрис Теливер приняли очень деятельное участие. Для Магги необходимо было иметь вечерний туалет как можно поскорее; к тому же, ведь, она одинакового роста с теткою Пулет.

– Но она гораздо-шире в плечах: это очень неловко, – сказала мистрис Пулет: – а то бы она могла и без переделки надеть мое чудное черное штофное платье; а ее руки, присовокупила мистрис Пулет, поднимая полную ручку Магги: – никакие мои рукава не будут ей впору.

– Это ничего, тетушка; пошлите только, пожалуйста, нам платье, – сказала Магги.

– Я не намерена делать Магги длинных рукавов; а для обшивки у меня довольно кружьев. Ее руки будут прелестны.

– Форма маггиных рук очень хороша, – сказала мистрис Теливер. – У меня были точь-в-точь такие руки, только они не были смуглы. Я бы желала, чтоб у ней был также наш семейный цвет кожи.

– Какие глупости, тетушка! – сказала Люси, трепля по плечу мистрис Теливер. – Вы в этом ничего не пони маете. Всякий художник пришел бы в восторг от ее цвета кожи.

– Быть может, моя милая, – сказала мистрис Теливер с покорностью. – Ты должна лучше знать. Только, когда я была молода, смуглая кожа не считалась красивою у порядочных людей.

– Да, да, – сказал дядя Пулет, который внимательно следил за разговором дам, продолжая все время сосать свои лепешки. – Хотя и была песенка про «оливково-смуглую красавицу», кажется, это была безумная… безумная Кэти – наверно не помню.

– Ай, ай! – сказала Магги, смеясь, но выходя из терпение. – Я думаю, это будет конец и моей смуглой коже, если о ней будут так много говорить.

ГЛАВА III

Минута откровенности

Когда Магги в этот вечер пришла к себе в спальню, то, казалось, она вовсе не имела намерение раздеваться. Она поставила свечу на первый стол, который попался ей под-руку, и начала ходить взад и вперед по своей комнате твердым и мерным шагом, показывавшим, что она была в сильном волнении. Глаза и щеки ее имели почти лихорадочный блеск, голова ее была откинута назад, а руки скрещены, как обыкновенно у людей, сильно-озабоченных.

Разве случилось что-нибудь особенное?

Ничего, кроме таких происшествий, которые вы, вероятно, почтете в высшей степени незамечательными. Она слышала хорошую музыку, исполненную хорошим басом; но это пение провинциального аматера было таково, что ваше критическое ухо, без сомнение, далеко не было бы удовлетворено. Сверх того, она имела сознание, что на нее много смотрели исподлобья, из-под густых бровей и, притом, взглядом, который находился под влиянием спетого романса. Подобные вещи не могли бы иметь никакого заметного влияние на вполне образованную девицу, такого ума, который привык все взвешивать, наконец, на девушку, окруженную всеми наслаждениями богатства, знатности и высшего общества. Если б Магги была этой девушкой, то вы, вероятно, ничего не узнали бы о ней; в ее жизни было бы так мало треволнений, что не приходилось бы ничего описывать. Как счастливые женщины, так и счастливые народы не имеют истории.

На сильную, пылкую натуру бедной Магги, ныне в третий раз покинувшей школу со всеми ее мелкими обязанностями, шумом и гамом, эти, по-видимому, пошлые причины действовали так, что возбуждали ее воображение непонятным для нее самой образом. Не то, чтоб она сознательно думала о мистере Стивене Гесте, или останавливалась на мысли, что он восторженно глядел на нее – нет, она скорее смутно чувствовала в себе целый мир любви, красоты и восхищение, возникшего из неопределенных и перепутанных между собою образов, из всего романического и поэтического, о которых она когда-либо читала, или которые составила в своем собственном воображении в минуты мечтании. Она мысленно перенеслась к тому времени, когда отказывала себе во всем и думала, что все ее стремление, все порывы были подавлены; но это состояние души ее, казалось, невозвратно изменилось, и ей тяжело было самое воспоминание о нем. Никакими молитвами, никакими усилиями не могла она теперь снова достигнуть этого искусственного мира и спокойствия; ее жизненная борьба, казалось, не могла быть разрешена столь-легким самоотвержением еще на пороге юности. Музыка еще звучала в ее ушах, музыка Перселя с ее дикой страстью, и она не могла остановиться на воспоминании о своем одиноком, грустном прошедшем. Она снова была в своем обширном воздушном мире, когда услышала слабый стук в двери: разумеется, то была ее кузина, которая вошла в широкой белой ночной кофте.

– Что это, Магги, шалунья, ты еще не начала раздеваться? – сказала Люси с удивлением. – Я обещала не приходить болтать с тобой, полагая, что ты устала. Вместо того, ты, кажется, как будто сейчас собираешься на бал. Ну-ка, изволь надевать свою кофту и расплетать волосы.

– Да и ты недалеко от меня ушла, – отвечала Магги, поспешно доставая свою собственную розовую бумажную кофту и глядя на люсины русые волосы, зачесанные назад и вившиеся в беспорядке.

– О! мне немного остается дела. Я сяду и буду говорить с тобой, пока не увижу, что ты в самом деле готова лечь в постель.

Пока Магги стоя расплетала свои волосы, Люси села возле ее туалета, следя за ней глазами полными любви, и наклони в несколько голову на сторону, как хорошенькая болонка. Если вам покажется невероятным, что две молодая девушки при таких обстоятельствах могли завести откровенный, задушевный разговор, то я попрошу вас припомнить, что в человеческой жизни бывает много таких случаев, которые составляют исключение.

– Не правда ли, музыка доставила тебе истинное наслаждение сегодня; вечером, Магги?

– О, – да! и вот почему я и не чувствую никакого расположение ко сну. Мне кажется, что если б я всегда вдоволь, наслаждалась музыкой, то не имела бы никаких других материальных нужд. Она как будто придает силу моим членам и мысли моему мозгу. Жизнь моя идет как-то так легко с помощью музыки! В другое же время иногда как будто чувствуешь, что несешь на себе какое-то бремя.

– А у Стивена прекрасный голос – не правда ли?

– Ну, об этом, пожалуй, что мы ни та, ни другая неспособны судить, – сказала Магги, смеясь, и села, откинув назад свои длинные волосы: – ты потому, что небеспристрастна, а я потому, что по мне всякая шарманка превосходна.

– Но скажи мне, что ты о нем думаешь; но скажи всю правду: хорошее и дурное?

– О, я нахожу, что ты должна бы несколько унизить его. Влюбленный не должен быть такой непринужденный и самоуверенный; он должен быть гораздо робче.

– Какой вздор, Магги! как будто кто-нибудь может дрожать передо мной! Я вижу, что ты считаешь его самонадеянным; но все же он тебе нравится – не правда ли?

– Нравится ли? Да. Мне не приходилось видеть слишком много приятных людей, чтоб мне было трудно угодить. К тому же, как может мне не нравиться человек, обещавший составить твое счастье, милое дитя? И Магги ущипнула Люси за ее подбородок с ямочкой.

– Завтра вечером ты услышишь еще более музыки, – сказала Люси, радуясь тому заранее: – потому что Стивен приведет с собою Филиппа Уокима.

– О Люси! я не могу его видеть! – сказала Магги побледнев: – по крайней мере я не могу его видеть без разрешение Тома.

– Неужели Том такой тиран? – спросила Люси с удивлением. – Я возьму ответственность на себя и скажу ему, что это я виновата.

– Но, милая, – сказала Магги, колеблясь: – я торжественно обещала Тому, перед смертью батюшки, не говорить с Филиппом без его ведома и согласия. И я боюсь заговорить с Томом об. этом предмете, чтоб снова не начать с ним ссоры.

– Я никогда ничего не видывала столь странного и несправедливого. Какое зло мог вам сделать бедный Филипп? Могу ли я поговорить об этом с Томом?

– О нет! пожалуйста, лучше не делай этого, милая, – сказала Магги. – Я завтра сама пойду к нему и скажу, что ты намерена пригласить Филиппа. Я уже прежде хотела просить его, чтоб он снял с меня данное много обещание, но не имела духу заговорить то б этом.

Они обе помолчали несколько минут; наконец Люси – сказала:

– Магги, у тебя есть от меня тайны, между тем, как я ничего не скрываю от тебя.

Магги, в раздумье поглядела в сторону; потом она обернулась к Люси и – сказала: – Я готова рассказать тебе все о Филиппе, но, Люси, ты никому не должна показывать, что ты это знаешь, в особенности же, самому Филиппу или Стивену Гесту.

Рассказ был длинен, потому что Магги до-тех-пор еще не испытывала облегчение высказаться; она дотоле ничего не говорила Люси о своей внутренней жизни; и теперь эта милая головка, наклоненная к ней с участием, и эта маленькая рука, пожимающая ее руку – все это побуждало ее говорить. Только по двум предметам она не была откровенна. Она не вполне вы– сказала, что у нее накипело против Тома, за оскорбление, нанесенные им Филиппу; воспоминание о них так раздражало ее, что она хотела, чтоб никто не знал о них, как ради Тома, так и ради Филиппа.

Кроме того, она не – сказала Люси ничего о последней сцене между ее отцом и Уокимом, хотя она чувствовала, что эта сцена становилась навсегда новою преградой между нею и Филиппом. Она – сказала только, что начинает находить справедливым мнение Тома, что любовь и брак между ними невозможны, вследствие отношений между их семействами. Без сомнение, отец Филиппа никогда не дал бы своего согласия.

– Вот тебе, Люси, вся моя история, заключила Магги, улыбаясь, но со слезами на глазах.

– Ты видишь, что я как сэр Андрю Эг-Тик, я тоже некогда была любима.

– А, теперь я, пони маю каким-образам ты знаешь Шекспира и проч. и вообще научилась так многому с тех пор, как вышла из школы; это до-сил-пор мне всегда казалось колдовством, равно как все, что до тебя касается, – сказала Люси.

Она на время, в раздумье, опустила глаза и потом прибавила, глядя на Маги:

– Это очень хорошо с твоей стороны, что ты любишь Филиппа; я думала, что такое счастье никогда не выпадет на его долю. По моему мнению, ты не должна изменять ему. Теперь могут существовать некоторые препятствия, но со временем они могут исчезнуть.

Магги покачала головой.

– Да, да, – сказала Люси: – я не могу не надеяться, что оно будет так. В этом есть, что-то романическое, выходящее из ряда обыкновенного, как должно быть все, что с тобой случается. И Филипп будет обожать тебя, как любят мужья лишь в волшебных сказках. О! я расшевелю свой мозг и придумаю какой-нибудь план, который привел бы все в порядок так, чтоб ты вышла замуж за Филиппа, между тем, как я выйду за кого-то другого. Не правда ли это был бы хороший конец всем испытанием моей бедной Магги?

Магги старалась улыбнуться, но вздрогнула, как будто она неожиданно почувствовала дрожь.

– Ах, милая! тебе холодно, – сказала Люси. – Тебе пора лечь, и мне тоже. Я не смею посмотреть, который час.

Они поцеловались, и Люси ушла, унося с собой тайну, имевшую сильное влияние на ее последующие впечатление. Магги была совершенно-искренна; она никогда не умела быть чистосердечною вполовину. Но признание нередко действуют ослепительно, даже когда они бывают искренни.

ГЛАВА IV

Брат и сестра

Магги пришлось идти к Тому среди дня, когда его можно было наверно застать дома. Том не жил у совсем чужих людей. Друг Боб, с согласия Мумиса, приобрел месяцев за восемь до того не только жену, но и покосившийся старый домик на берегу воды, с различными ходами, промытыми под ним наводнениями: Боб утверждал, что жена его и мать могут иметь кой-какой доходец, нанимая две лодки, которыми он обзавелся по случаю близости к воде, и отдавая в наймы жильцу лишнюю для них гостиную. А при таких обстоятельствах, оставя в сторону вопрос о здоровье для обеих сторон, было выгоднее всего, чтоб жилец был мистер Том.

Жена Боба отворила дверь, когда Магги постучалась. Она была крошечного роста, с выражением лица, как у датских кукол; стоя рядом с матерью Боба, заслонявшею весь проход, она производила то же впечатление, как маленькие человеческие фигурки, нарисованные вблизи громадной статуи для показание ее размеров. Отворив дверь, крошечная женщина присела и устремила беспокойный взгляд на Магги; но когда последняя – спросила с улыбкой: «брат дома?» она быстро обернулась к стоявшему за ней колоссу и проговорила с волнением:

– Матушка, а матушка, скажите Бобу: это мисс Магги. Взойдите, мисс, сделайте милость. Говоря это, она отворила другую боковую дверь, а сама прижалась к стенке, чтоб оставить пошире проход посетительнице.

Горестные воспоминание возбудил в мыслях Магги вид маленькой комнатки, которая составляла теперь все, что бедный Том мог назвать своим домом, тогда как прежде, немного лет назад, с этим названием соединялось для них обоих понятие о целом ряде дорогих лиц и предметов. Все для нее было чуждо в этой комнате; наконец взоры ее остановились на большой, старой Библии; хорошо-знакомый вид книги еще с большею силою напомнил Магги о былом. Она несколько времени стояла молча.

– Сделайте одолжение, присядьте, мисс, – сказала мистрис Джекин, обтирая совершенно-чистый стул своим передником и потом закрывая лицо уголком того же передника, чтоб скрыть свое замешательство.

– Так Боб дома? – сказала Магги, придя в себя, и глядя с улыбкой на застенчивую датскую куклу.

– Да, мисс; он, должно быть, одевается и умывается. Я пойду взгляну, – сказала мистер Джекин и исчезла.

Но она тотчас же воротилась, с несколько большею самоуверенностью, вслед за мужем, который почтительно поклонился в дверях, показав при этом во всем блеске и голубые глаза свои и белые зубы.

– Как вы поживаете, Боб? – сказала Магги, подойдя к нему и протянув ему руку. – Я давно намеревалась посетить вашу жену, и другой раз, если позволите, приду нарочно с этою целью. Но сегодня я пришла, чтоб переговорить с братом.

– Он скоро должен воротиться домой, мисс. Мистер Том важно ведет дела; он будет один из первых людей в околодке – вы увидите.

– Ну, Боб, во всяком случае, он вам обязан, если из него что выйдет; он сам это – сказал на днях, когда речь зашла о вас.

– Э, мисс! это он так говорит. Но я всегда два раза подумаю о том, что он скажет, потому что у него язык не болтает, как мой. А я, так все равно, что ветренная мельница, как пошел молот, так не остановишь. Но как вы хороши на взгляд, мисс! любо посмотреть. Как по-твоему, Присси? При этом Боб обратился к жене. – Не то ли я давно предсказывал? Хотя должно сказать, редкий товар, которого бы я не расхвалил чрез меру, когда раз принялся, а тут вышло чуть ли не наоборот.

Маленький нос мистрис Боб, вместе с глазками, все время почтительно следивший за Магги, наконец установился и крошечная женщина решилась проговорить, улыбаясь и приседая:

– Я с нетерпением дожидалась случая вас видеть, мисс, потому что муж не переставал мне выхвалять вас с тех пор, как мы с ним сошлись.

– Ладно, ладно! – сказал Боб, с видом покровительства: – поди-ка взгляни на свою стряпню, чтоб мистеру Тому не пришлось дожидаться своего обеда.

– Надеюсь, что Мумис живет дружно с мистрис Дженин, Боб, – сказала со смехом Магги. – Я помню, вы, бывало, говаривали, что ему не по нутру придется, если вы женитесь.

– Эх, мисс! – сказал Боб, насмешливо: – он помирился с нею, когда увидел, какая она крошка. Он большею частью прикидывается, будто ее не замечает вовсе, или принимает ее за недоросля. Но лучше поговорим о мистер Томе, мисс, – сказал Боб, понижая голос и переходя от шуточного к серьезному тону. – Вот уж кремень! Я так, знаете, как распродам свой товар, да приду домой, так и давай заниматься всякими чужими сплетнями. Мне мочи нет видеть, как мистер Том сидит один-одинешенек, нахмуря брови и не сводя глаз с камина по целым вечерам. Ему бы расшевелиться следовало, такому молодцу, каков он. Жена говорит, что когда ей случалось незамечено войти в комнату, то она заставала его со взорами, устремленными на огонь и сдвинутыми бровями, словно там нечистого высматривал.

– Он все думает о делах, – сказала Магги.

– Да, – сказал Боб, пони зя голос: – но, пожалуй, нет ли у него еще чего на уме, мисс? Он кремень, мистер Том, из него ничего не вытянешь; но я малый не промах. О прошлом Рождестве, я был уверен, что нашел наконец его слабую струнку. Дело шло о маленьком черном кинг-Чарльзе, чистейшей породы, он просто из кожи лез, чтоб достать ее. Но с тех пор что-то на него нашло: он стал еще угрюмее против прежнего, хоть ему и валит счастье во всем, за что ни примется. Я вам об этом хотел именно рассказать, мисс, неравно вам удастся выпытать от него в чем дело, раз, что вы тут. Он живет слишком одиноко, вовсе не бывает в обществе.

– Я боюсь, что не имею достаточно влияние на него для этого, Боб, – сказала Магги, тронутая до глубины души участием Боба к ее брату. Мысль, что Том имеет свои сердечные тайны, была для нее совершенно-нова. Бедняжка! и еще влюбиться в кого – в Люси! Но, быть может, это только бобова фантазия. Подарок собачки мог быть только знаком дружбы и признательности. Боб прервал ее размышление словами:

– Вот и мистер Том! и наружная дверь отворилась.

– Времени терять нечего, Том, – сказала Магги, как скоро Боб вышел из комнаты. – Я сразу скажу тебе причину своего посещение, иначе могу помешать тебе обедать.

Том стоял спиною к огню, а Магги сидела напротив. Он – заметил ее смущение и предчувствовал, о чем она намерена с ним говорить. Это предчувствие придало более холодности и суровости краткому вопросу его:

– В чем дело?

Голос, с которым он проговорил эти слова, тотчас возбудил в Магги прежний, свойственный ей дух сопротивление. Она привстала с своего места и, глядя прямо на Тома, произнесла:

– Я пришла к тебе для того, чтоб ты меня разрешил от моего обещание не видаться с Филиппом Уокимом. Я обещала тебе не видаться с ним, не предупредив тебя. Теперь я пришла тебе сказать, что намерена с ним видеться.

– Хорошо, – сказал Том, еще с большею холодностью.

Но едва Магги окончила свою надменную, резкую речь, как уже раскаялась в своей запальчивости, которая могла довести ее до ссоры с братом.

– Не для меня самой, милый Том. Не сердись. Я не стала бы спрашивать об этом для себя. Дело в том, что Филипп большие друзья с Люси, и она хочет принимать его у себя: сегодня она пригласила его к себе на вечер. Я ей – сказала, что не могу с ним видеться, не спросясь у тебя. Я буду видеться с ним только в обществе и между нами не будет более тайн.

Том смотрел несколько времени на пол, насупив брови, потом обратился к Магги и произнес медленно и выразительно:

– Ты хорошо знаешь мой образ мыслей об этом предмете. Мне не к чему повторять то, что я – сказал год назад. Пока отец был жив, я считал своим долгом употребить все средства, чтоб не позволить тебе обесчестить его, равно как и себя и всех нас. Но теперь я не должен мешаться в твои дела. Ты желаешь быть независимою – ты так – сказала мне после смерти отца. Я не переменил своего мнение. Если ты хочешь иметь своим женихом Филиппа Уокима, то должна отказаться от меня.

– Я вовсе этого не хочу, милый Том; об этом и речи нет. Из этого бы вышло только горе и несчастье. Но я скоро отправляюсь, и желала бы расстаться с ним друзьями. Люси желает того же.

Лицо Тома несколько прояснилось.

– Я ничего не имею против того, чтоб ты случайно встречалась с ним у дядюшки; я вовсе не желаю, чтоб ты стала открыто показывать, что его избегаешь. Но, Магги, я не имею к тебе доверия: тебя можно подбить на что угодно.

Последние слова были слишком жестоки. У Магги задрожали губы.

– Зачем тебе говорить подобные вещи, Том? Это, право, очень жестоко с твоей стороны. Разве я не исполнила, не перенесла все, как только могла лучше? Я сдержала данное тебе обещание, когда… когда жизнь моя была невеселая, не веселее твоей…

Магги не могла выдержать характера, слезы прихлынули к ее глазам. Когда Магги не была рассержена, доброе или не доброе слово были для нее то же, что светлое солнце, или темная туча для бабочки. Впрочем, чувство любви всегда брало верх, как в былые, времена. И братнино сердце не осталось глухо, но Том обнаруживал свою любовь только ему свойственным образом. Он. нежно положил свою руку на плечо сестре и проговорил тоном нравоучителя:

– Выслушай меня, Магги. Я тебе объясню, что я хотел сказать. Ты всегда переходишь из крайности в крайность: у тебя не достает здравого суждение и силы характера, и при всем том, ты уверена, что знаешь лучше других, как жить на свете и не хочешь принимать добрых советов. Ты знаешь, я не желал, чтоб ты искала себе места. Тетка Пулет предлагала тебе жить у нее, прилично и спокойно между родней до-тех-пор, пока я буду в состоянии устроить собственный уголок для тебя и матушки – вот чего я добиваюсь. Я хотел, чтоб сестра моя оставалась барыней, я бы всегда заботился и пекся о ней, как желал того покойный батюшка, пока не нашлась бы для нее приличная партия; но мы всегда расходимся в наших понятиях, и ты, я знаю, ни за что не переменишь своего образа мыслей. Хотя, я уверен, у тебя довольно здравого смысла, чтоб понять, что брат, который потерся на свете и видится больше твоего с людьми, должен лучше знать, что прилично для его сестры и что нет. Ты считаешь меня недобрым, но привязанность моя к тебе не может заставить меня действовать иначе, как в видах твоей пользы, хотя бы мои поступки и противоречили твоим собственным убеждением.

– Да, я знаю это, милый Том, – сказала Магги, все еще всхлипывая и стараясь удержать слезы. – Я знаю, что ты готов много для меня сделать; я знаю, сколько ты работаешь и как мало бережешь себя. Я тебе очень благодарна; но, право, ты не можешь судить за меня – наши характеры слишком различны. Ты не знаешь, как неодинаково одна и та же вещь действует на меня и тебя?

– Я это пони маю, слишком хорошо пони маю. На сколько, например, твои убеждение о семейной чести и о достоинстве молодой девушки должны отличаться от моих понятий о тех же предметах, чтоб ты могла решиться слушать тайные признание Филиппа Уокима. Если б он мне и не был противен во всех отношениях, я бы восстал против одной мысли, что имя сестры моей сочетается с именем сына того, кто ненавидит нас всех, проклинает память отца и с презрением выгнал бы тебя из своего дома. Всякого другого зрелище, которого ты была свидетельницею незадолго до смерти отца, заставило бы отвернуться с отвращением от такого обожателя, как Филипп Уоким; но я не уверен, чтоб оно так подействовало на тебя – с тобой я никогда ни в чем не уверен. В одно время ты находишь удовольствие в каком-то извращенном самоотвержении, а минуту спустя, ты не имеяшь силы удержаться от того, что ты сама сознаешь дурно.

Слова Тома заключали жестокую, горькую истину, истину, которую может открыть только бесчувственная, холодная душа. Бедную Магги всегда уничтожали суждение Тома; она восставала против них и вместе сознавала их справедливость; ей казалось, что он показывал, как в зеркале, ее слабость и безрассудность. Слова его звучали, как зловещее пророчество, предрекавшее падение, но, несмотря на то, Магги не могла не осуждать и брата в глубине души своей. Внутренний голос говорил ей, что понятия его узки и ложны, что он не в состоянии постичь тех умственных потребностей, которые нередко побуждали ее именно на безрассудные поступки, делавшие жизнь ее неразрешимою для него загадкой.

Магги не – отвечала тотчас; голова и сердце ее были переполнены. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ей, видно, нечего стараться сблизиться с Томом: он всегда ее отталкивает. Намек, сделанный им на последнюю сцену между отцом и Уокимом, изменил направление ее мыслей; наконец, это грустное, болезненное воспоминание взяло верх над минутным раздражением. Нет! она никогда не думала о подобных вещах с таким предосудительным равнодушием, и Том не должен предполагать в ней подобного легкомыслия. Она взглянула на него с серьезным, искренним выражением лица и – сказала:

– Я знаю, сколько я ни говори, ты не переменишь обо мне своего мнение, Том; но я вовсе не так далека, как ты думаешь, от тех чувств и понятий, которые ты разделяешь. Я очень хорошо вижу, что, вследствие наших отношений с отцом Филиппа – но ни на каком другом основании – мы не можем, мы не должны и помышлять о женитьбе, и я давно отказалась от мысли о нем, как о женихе… Я тебе говорю сущую правду, и ты не имеешь права сомневаться в моих словах; я сдержала свое слово: ты ни разу не – заметил, чтоб я тебя обманывала. Я не только не буду обнадеживать Филиппа, напротив, я буду осторожно избегать всякого случая возобновить с ним другие сношение, как только основанные на старое дружбе. Ты можешь сомневаться в моем постоянстве, в твердости моего характера, но ни в каком случае не в праве отзываться обо мне с жестоким презрением за обвинение, которых я еще не заслужила.

– Ну, Магги, – сказал Том, несколько тронутый ее словами: – я не намерен преувеличивать зла. Во всяком случае, я думаю, тебе лучше видеться с Филиппом Уокимом, если Люси намерена приглашать его к себе. Я верю твоим словам; по крайней мере, ты сама им веришь – я знаю. Я только хотел предостеречь тебя, и могу быть добрым братом, только на столько, на сколько ты сама даешь мне права.

Голос Тома немного задрожал при последних словах, и Магги тотчас почувствовала прежнюю нежную привязанность к брату, как, бывало, в детстве, когда они откусывали оба от одного пирожка, в виде тайны примирение. Она привстала и положила руку на плечо Тому.

– Милый Том, я знаю, что ты мне добра желаешь. Я знаю, тебе много пришлось перенести и немало трудиться, но ты и достиг многого. Я бы не хотела сердить тебя, а быть тебе утешением. Ты, ведь, не считаешь меня за совсем дурную девочку – не правда ли?

Том улыбнулся пытливому выражению ее личика; улыбку его приятно было видеть, потому что серые глаза его редко смотрели весело из-под сдвинутых бровей.

– Нет, Магги.

– Из меня может выйти что-нибудь лучше, чем ты ожидаешь.

– Я надеюсь.

– А могу ли я придти когда-нибудь сделать тебе чай и посетить крошечную жену Боба?

– Да; но теперь тебе пора отправляться, потому что мне время дорого, – сказал Том, глядя на часы.

– Даже поцеловать меня не время?

Том наклонился, чтоб поцеловать ее в щеку и сказал:

– На, будь добрая девочка! Мне очень много дела до ночи. Сегодня вечером у меня длинное совещание с дядею Дином.

– Ты будешь завтра у тетки Глет? Мы будем нарочно все рано обедать, чтоб потом отправиться к ней на вечер. Ты должен придти: мне так Люси велела тебе сказать.

– Пфу! Мне и без того времени мало, – сказал Том и с яростью дернул за звонок, так что рукоятка осталась у него в руках.

– Я спасаюсь поскорей: ты меня перепугал, – сказала Магги, со смехом выбегая из комнаты.

Тогда Том с мужественным хладнокровием бросил рукоятку на другой конец комнаты, правда, не очень отдаленный: что напомнит, быть может, не одному высоко-стоящему сановнику или современной знаменитости то время при начале их поприща, когда они лелеяли большие надежды в очень маленьких комнатках.

ГЛАВА V

Том вскрывает устрицу

– Теперь, покончив с вами ньюкестльское дело, Том, – сказал мистер, Дин, когда они в тот же день сидели вместе в конторе банка: – мне хотелось бы переговорить с вами о другом деле. Так как вам предстоит провести несколько скучных недель в дымном Ньюкестле, то, чтоб не упасть духом, вам необходимо иметь в виду что-нибудь приятное.

Пока дядя доставал из кармана табакерку и с обдуманным беспристрастием одинаково наделял табаком обе ноздри, Том дожидался уже не с тем лихорадочным нетерпением, в котором он находился при подобном случае и в этой же самой комнате, несколько времени назад.

– Видите ли, Том, сказал, наконец, мистер Дин, откидываясь назад: – теперь все в жизни подвигается вперед быстрее, нежели во время моей молодости. Лет сорок назад, то есть, когда я был такой же дюжий малый, как вы теперь, всякий из нас мог ожидать, что проведет лучшую часть жизни в грубой работе прежде, нежели ему придется самому повелевать. Ткацкие станки шли медленно, и моды не менялись так скоро, как теперь; например: у меня была одна пара, которую я проносил шесть лет. Вообще, все было не на такую широкую ногу относительно расходов. Пар причиной всей этой перемены: он придает движению всех колес двойную скорость, а в том числе и колесу счастья, как выразился наш мистер Стивен Гест на обеде в день годовщины. Он удивительно метко рассуждает о подобных вещах, особенно если взять в соображение, что он ничего не смыслит в делах. Я не жалуюсь на эту перемену, как делают некоторые. Торговля, сэр, открывает человеку глаза; и если народонаселение должно размножаться, как оно это делает, то люди должны напрягать свой ум к разного рода изобретением. Я знаю, что я исполнил долг, который лежал на мне, как простом промышленнике. Кто-то сказал, что большая заслуга довести до того, чтоб земля, дававшая одну четверть зерна, приносила две; но, сэр, не менее полезно производить обмен произведений и доставлять этот хлеб голодным ртам. А это составляет нить к деятельности; и я нахожу положение людей, занимающихся ею, весьма почетным.

Том понял, что дело, о котором дядя собирался говорить с ним, было неспешно, иначе мистер Дин, слишком ловкий и практический человек, побоялся бы допустить какой-нибудь ущерб интересам торговли от нюханья табаку или от своих юношеских воспоминаний. В течение последних двух месяцев Тому приходилось слышать намеки, которые давали ему теперь право предполагать, что он услышит какое-либо предложение касательно его личных интересов. С самого начала последней дядиной речи он протянул ноги, заложил руки в карманы и приготовился выслушать темное и запутанное вступление, имевшее целью доказать, что мистер Дин обязан всеми удачами своим личным достоинствам, и что он готов объявить на отрез всем молодым людям, что если они не имеют успеха, то это происходит от их собственного недостоинства. Поэтому он был несколько удивлен, когда дядя прямо обратился к нему с вопросом:

– Ведь прошло уже семь лет с тех пор, как вы обратились ко мне с просьбой доставить вам место – не правда ли, Том?

– Да, сэр; мне теперь двадцать-три года, – сказал Том.

– Ну, об этом лучше не говорить, потому что на вид вам гораздо более, а это большое преимущество в делах. Я очень хорошо помню это время, помню, как я тотчас же – заметил, что из вас выйдет толк, вот почему я и ободрил вас. И теперь мне приятно сказать вам, что я не обманулся; впрочем, я редко ошибаюсь, мне, разумеется, несколько неловко было выставлять своего племянничка, но я с истинным удовольствием замечу, что вы оправдали мои за вас хлопоты; и если б у меня был сын, который походил бы на вас, то я этим не был бы недоволен.

Мистер Дин щелкнул по табакерке и снова открыл ее, повторив с некоторым чувством:

– Да, я не был бы этим недоволен.

– Очень рад, сэр, что заслужил ваше одобрение; я делал для этого все, что от меня зависело, – сказал Том с свойственной ему гордой, независимой манерой.

– Да, Том, вы мне доставили удовольствие. Я говорю не о поведении вашем, как сына, хотя это имеет значительное влияние на мое мнение о вас, но лишь о том, что касается меня, как участника в нашей фирме, то есть о блестящих способностях, которые вы выказали в делах. Дом наш хороший, предприятия его обширны и нет причины, чтоб он не стал процветать все более и более. Капитал наш увеличивается, а с ним и средства к обращению его; но, кроме того, есть нечто еще, что необходимо для успеха всякого предприятия, большего или малого, а именно, люди, которые бы могли управить им, люди привычные к делу, не горячая молодежь ваша, а люди, на которых можно положиться. Это мы хорошо пони маем с мистером Гестом. Три года назад, мы принятии в нашу фирму Джелля, дав ему долю в маслобойне. А почему? потому, что заслуги Джелля давали ему право на вознаграждение. Так будет всегда, сэр, так было и со мной. И хотя Джелль около десяти лет старее вас, но за то в вашу пользу есть другие благоприятные обстоятельства.

По мере того, как мистер Дин говорил, Томом начал овладевать род нервного беспокойства: он имел сказать что-то такое, что могло не быть приятно его дяде только потому, что заключало новое предложение с его стороны.

– Само собою разумеется, продолжал мистер Дин, понюхав снова табаку: – что для вас весьма полезно то обстоятельство, что вы мой племянник; но я не отвергаю, что если б вы вовсе не были мне родственник, то одно ваше поведение в деле с банком Пеллее, уже побудило бы мистера Геста и меня вознаградить вас за услугу, которую вы нам оказали. Наконец, ваше постоянное поведение и способности к делу подали нам мысль дать вам пай в наших торговых делах, пай, который мы с удовольствием будем увеличивать с годами. Мы полагаем, что это будет во всех отношениях лучше, нежели увеличить ваше жалованье. Это придает вам более значение и доставит вам со временем возможность снять с моих плеч часть обузы. Я, слава Богу, пока еще в силах много трудиться; но я становлюсь стар, в чем должен сознаться. Я предупредил мистера Геста, что переговорю с вами об этом предмете, и по возвращении вашем из предстоящей вам поездки на север, мы потолкуем о нем поподробнее. Это будет большое поощрение для двадцатитрехлетнего юноши; но вы по всей справедливости заслуживаете его.

– Я очень благодарен мистеру Гесту и вам, сэр, и Конечно, в особенности вам, так как вы первый доставили мне это место и с тех пор столько хлопотали обо мне.

Том проговорил это с некоторым волнением и замолчал.

– Да, да, – сказал мистер Дин. – Я не щажу забот, когда вижу, что они не пропадут. Я так же порядочно хлопотал о Джелле, без чего он не был бы тем, чем он теперь.

– Но есть еще одно обстоятельство, о котором я бы хотел упомянуть вам, дядюшка. Я с вами никогда не говорил об этом прежде. Вы не забыли, я думаю, что когда шло дело о продаже батюшкиной мельницы, то была речь о приобретении ее вашей фирмой. Я помню, вы полагали в то время, что это было бы весьма выгодно, в особенности, если к ней применить пар.

– Конечно, Конечно! Но Уоким перекупил ее у нас; он тогда твердо решился на это. Он вообще любит все отбивать у людей.

– Быть может, я напрасно говорю с вами об этом теперь, продолжал Том: – но я хочу, чтоб вы знали, что у меня в голове насчет этой мельницы. Я много о ней думаю. Последняя воля моего покойного отца была, чтоб я постарался когда-нибудь снова приобрести ее в свои руки; она была в нашем семействе целые пять поколений. Я обещал отцу, да кроме того и сам так привязан к этому месту, как никогда не привяжусь к другому. Если б когда-нибудь было согласно с вашими видами купить ее на имя нашего торгового дома, то я имел бы более возможности исполнить желание отца. Я бы не решился упомянуть вам об этом, если б вы не сказали, что придаете некоторую цену моей службе. Я же был бы готов отказаться от многого в жизни для надежды снова владеть когда-нибудь мельницей, то есть получить ее в свои руки и постепенно зарабатывать ее цену.

Мистер Дин слушал внимательно и призадумался.

– Мне кажется, – сказал он после короткого молчание: – дело это было бы возможно, если б только Уоким согласился расстаться с своей собственностью. Но этого-то я не предвижу. Он посадил на мельницу этого молодого джентльмена, и у него верно были свои причины купить ее.

– Этот джентльмен ревнивый развратник, – сказал Том. – Он вдался в пьянство и говорят, что дела идут очень худо. Мне сообщил это Лука, бывший нашим мельником. Он не хочет оставаться там долее, если не будет перемены. Я и полагал, что если мельница пойдет таким образом. Уоким, быть может, охотнее расстанется с нею. Лука говорит, что он уж теперь очень недоволен настоящим порядком вещей.

– Хорошо, я обдумаю это, Том, наведу справки и переговорю с мистером Гестом. Но видите ли, это будет уже начинать новое дело и употребить вас вместо того, чтоб сохранить вас на том месте, на котором вы теперь, чего нам хотелось.

– Когда все было бы приведено в надлежащий порядок, сэр, то я был бы в состоянии заняться не одной мельницей. Я хочу иметь пропасть дела, другого желанья у меня нет.

Было что-то грустное в этих словах со стороны двадцатитрехлетнего юноши, даже для деловых ушей мистера Дина.

– Ну, ну, если вы будете продолжать подвигаться в жизни такими быстрыми шагами, то скоро у вас будет жена, о которой вам придется заботиться. Что ж касается до мельницы, то мы, как говорится, не должны слишком рассчитывать на цыплят, пока они еще в яйце. Тем не менее я обещаю вам, принять это к сведению, и по возвращении вашем мы снова переговорим с вами. Теперь я иду обедать. Приходите к нам завтра утром, перед отъездом, позавтракать и проститься с вашей матерью и сестрой.

ГЛАВА VI

Подтверждающая законы притяжение

Вам, без сомнение, становится понятно, что Магги достигла того момента в жизни, который всеми осторожными людьми должен быть признан весьма важним для молодой женщины. Очутившись в высшем обществе Сент-Оггса, с наружностью поразительною, которая имела преимущество быть совершенно-незнакомой большинству членов его и – как мы можем заключить из заботливого разговора Люси с теткой Пулет – отличалась изысканностью туалета, Магги, Конечно, находилась в начале новой эпохи жизни.

На первом вечере у Люси молодой Торри утомлял все мускулы своего лица, чтоб черноглазая девушка, сидевшая в углу, могла видеть его во всем искусственном блеске, придаваемом ему его глазным стеклышком, и несколько девиц воротилось домой с решимостью носить короткие рукава, обшитые черным кружевом и заплетать заднюю косу наподобие широкого венка, как это делала кузина мисс Дин, которой это так шло. Действительно, бедная Магги, при всем ее внутреннем сознании тяжелого прошедшего и предчувствии тревожного будущего, становилась предметом некоторой зависти и разговоров вновь учрежденной бильярдной между подругами, не имеющими между собою тайн в области нарядов.

Девицы Гест, которые нисходили только лишь до несколько покровительственных отношений с сент-оггскими семействами и служили оракулом моды, сделали некоторые исключение в пользу Магги. У нее была своя манера: как-то не вдруг соглашаться с замечаниями, принятыми в хорошем обществе и говорить, что она не знает, справедливы ли эти замечание или нет; это давало ей вид некоторой неловкости и прерывало плавность разговора; но существует факт, говорящий в пользу молодых девиц, именно тот, что они бывают более расположены к тем из новых знакомых их пола, над которыми сознают в некоторых отношениях свое превосходство.

А Магги была до того лишена тех милых ужимок кокетства, имеющих, по преданию, репутацию сводить с ума молодых людей, что возбудила женское сожаление о недействительности ее красоты. Она претерпела на своем веку много лишений, бедняжка; и надо было сознаться, что она не имела никаких претензий: резкость и шероховатость ее манер были прямыми последствиями ее одинокой и горькой жизни. Только одно было странно, это то, что в ней не было признаков тривиальности, особенно если вспомнить, какова была остальная родня бедной Люси, от которой девиц Гест всегда несколько коробило. Неприятно было подумать о свойстве с таким народом, как Глегги и Пулеты; но не стоило противоречить Стивену, когда он раз себе забрал что-нибудь в голову; к тому ж, Конечно, нельзя было сказать ничего против самой Люси, и никто не мог удержаться, чтоб не полюбить ее. Она, без сомнение, будет желать, чтоб мисс Гест были добры к этой кузине, которую она так любит, и Стивен поднялся бы на дыбы, если б они были с ней недовольно учтивы. При этих условиях дело не стало за приглашениями из парка и из других домов, так как мисс Дин была слишком популярный и уважаемый член сентоггского общества, чтоб не быть предметом всеобщего внимание.

Таким образом Магги познакомилась впервые с жизнью светской барышни и узнала, что такое встать утром, не имея никакой побудительной причины, заняться одним делом предпочтительно перед другим. Это новое ей чувство досуга и ничем неподавленного наслаждение среди легкого дуновение ветерка и аромата сада, приносимых ей наступавшей весной, среди нового изобилия музыки и ленивых прогулок под солнечными лучами и сладострастной дремоты в лодке, на реке – все это не могло не иметь упоительного на нее действия после стольких годов лишений; и с первой недели Магги стали менее преследовать ее грустные воспоминание прошедшего и опасение будущего. Жизнь ее становилась приятна: приятно было ей одеваться теперь по вечерам и чувствовать себя одним из лучших украшений этой весенней обстановки. Теперь всегда чьи-нибудь глаза ожидали ее и любовались ею; она перестала быть личностью незамеченною, загнанною, от которой всегда требовалось внимание и на которую никто, в свою очередь, не считал себя обязанным обратить ни малейшего внимание. Отрадно было также, когда Стивен и Люси уезжали кататься верхом, садиться одной за фортепьяно и находить, что старая связь между ее пальцами и клавишами еще жива и пробуждалась, как какое-нибудь симпатическое сродство, которое не пропадет с разлукой для того, чтоб произвести те звуки, которые она слышала накануне вечером, и снова и снова повторять их, доколе она не найдет средство выразить их языком более страстным. Простое сочетание октав было уже наслаждением для Магги, и она часто охотнее бралась за тетрадь этюдов, нежели за какую-нибудь мелодию, чтоб лучше наслаждаться ощущениями музыкальных интервалов. Не то, чтоб ее любовь к музыке доказывала в ней присутствие таланта, выходящего из ряда обыкновенных – нет, ее чувствительность к высокому наслаждению, доставляемому музыкой, была, просто, одним из видов той страстной чувствительности, которою отличалась вся ее натура, которая заставляла ее добродели и ее недостатки сливаться в одно; придавала ее привязанностям вид нетерпеливой требовательности, но также не позволяла ее тщеславию сделаться простым женским кокетством и лукавством, придавая ему поэзию честолюбия. Но вы уже давно знаете Магги и нуждаетесь не в характеристике ее, а в ее истории, которую трудно предсказать даже при полном знании характеристики лица. Драма нашей жизни не исключительно обусловливается внутренними свойствами нашими! «Характер», говорит Новалис в одном из своих сомнительных афоризмов, «характер – судьба»; быть может; но не вся судьба наша. Гамлет, принц датский, имел характер спекулятивный и нерешительный, однако ж он дал повод к страшной трагедии. Если ж отец его дожил бы до почтенной старости, а дядя умер преждевременно, то мы можем предположить, что Гамлет женился бы на Офелии и прожил бы с репутацией здравого ума, несмотря на многочисленные монологи и несколько злых сарказмов против прекрасной дочери Полони я, не говоря ничего о явной нелюбезности его с тестем.

Итак, судьба Магги пока для нас сокрыта и мы должны ждать, пока она откроется перед нами, как течение еще неисследованной реки; мы знаем только, что река эта многоводна и быстра и что для всех рек существует тот же самый Конечный исход. Под чарующим влиянием новых удовольствий Магги сама перестала думать, с свойственной ей живостью воображение, о своей будущей судьбе, и беспокойство ее, в виду предстоящего ей первого свидание с Филиппом, начинало терять свою силу; быть может, совершенно-бессознательно она была рада, что свидание это было отложено.

Филипп не пришел в тот вечер, когда его ожидали, и мистер Стивен Гест принес известие, что он уехал на морской берег, вероятно, прибавил он, с целью делать эскизы, и не было известно, когда он воротится. Это было так похоже на Филиппа, уехать не сказав о том никому ни слова. Он воротился не ранее как чрез двенадцать дней и нашел у себя обе люсины записки: перед отъездом же своим он еще ничего не знал о приезде Магги.

Может быть, необходимо снова иметь девятнадцать лет, чтоб вполне понять те чувства, которые толпились в душе Магги в эти двенадцать дней, показавшиеся ей, с непривычки, очень длинными, и проследить за всеми движениями ее ума. Дни первого знакомства почти всегда имеют для нас более значение и занимают наше воображение более, нежели продолжительные периоды, незаключающие в себе никаких открытий и новых впечатлений. В эти двенадцать дней немного было часов таких, в которые Стивен не сидел бы около Люси, или не стоял возле нее у фортепьян, или, наконец, не сопровождал ее в ее прогулках. Ухаживанье его становилось с каждым днем заметнее, чего, впрочем, все и ожидали.

Люси была очень счастлива, тем более, что общество Стивена стало, казалось, гораздо-занимательнее и забавнее с тех пор, как Магги была с ними. Между ними теперь завязывались веселые беседы, а иногда и серьезные, в которых и Стивен и Магги высказывались, вызывая удивление со стороны милой ненавязчивой Люси, которая не раз подумала, что они составили бы в жизни очаровательный квартет, если б Магги вышла за Филиппа.

Невозможно объяснить, как молодая девушка может более наслаждаться обществом своего обожателя в присутствии третьего лица и не ощущать ни малейшего спазма ревности, когда разговор обыкновенно направлен на это третье лицо? Да; но это и бывает только с такими спокойными, невозмутимыми сердцами, какова Люси, которые хорошо знают состояние сердца их подруги и неспособны к тем чувствам, которые могли бы поколебать в них эту уверенность без всякого к тому основание. К тому ж, Стивен сидел возле Люси, ей он подавал руку, к ней он обращался как к особе, которая – он был уверен – была наверное с ним согласна; и всякий день она встречала в нем ту же нежную внимательность, то же пони мание ее нужд и желание предупредить их. Был ли он действительно тот же? Люси казалось, что он стал еще внимательнее: и немудрено, что истинная причина подобной перемены ускользнула от нее. Это была тонкая жертва, которую Стивен приносил своей совести, не отдавая себе сам в том отчета. Он, сравнительно, мало обращал внимание на Магги, и между ними произошел даже род какой-то далекости, недопускающей повторение отношений, походящих на ухаживанье, бывшее между ними в первый день, во время катанья в лодке. Когда Стивен входил и Люси не было в комнате, или когда Люси оставляла их одних, они никогда не говорили друг с другом: Стивен в подобных случаях будто бы рассматривал книги или ноты, а Магги прилежно наклонялась над своей работой; один тягостно чувствовал присутствие другого, и это ощущение, казалось, простиралось до концов их пальцев; тем не менее каждый из них внутренно желал, чтоб то же случилось и на следующий день. Ни ему, ни ей не приходило на ум подумать об этом или внутренно спросить; себя: «к чему все это ведет?» Магги чувствовала лишь только, что жизнь открывала ей что-то совершенно-новое, и она была погружена непосредственно в эти новые ощущение, так что ей не оставалось более достаточно энергии, чтоб отдать себе в них отчет или обсудить их, Стивен умышленно не предлагал себе никаких вопросов и не хотел сознаться самому себе, что испытывал чувство, имеющее прямое влияние на его поведение. Когда Люси возвращалась в комнату, они снова были непринужденны: Магги могла спорить с Стивеном и смеяться над ним, а он, шутя, указывал ей на эту интересную героиню мисс Софайя-Уэстерн, которая питала большое уважение к уму мужчин. Магги могла глядеть на Стивена, чего, по неизвестной причине, она постоянно избегала, когда они были одни; а он мог даже просить ее аккомпанировать ему, так как пальцы Люси были так заняты работой для базара, и бранить ее за то, что она так ускоряла темп, что, Конечно, было ее слабой стороной.

Однажды – это было в день возвращение Филиппа – Люси неожиданно сговорилась провести вечер с мисс Кенн, слабость здоровья которой положительно угрожала перейти в паралич легких, что заставляло ее отказаться от своих обязанностей на предстоящем базаре и передать их другим дамам, в том числе и Люси. Переговоры эти были ведены в присутствии Стивена, и он слышал, как Люси обещала выехать пораньше и заехать в шесть часов за мисс Торри, которая привезла приглашение от мисс Кенн.

– Это еще новое нравственное последствие нелепого базара! воскликнул Стивен, как только мисс Торри вышла из комнаты: – заставлять девушек покидать обязанности домашнего очага для суеты между тряпками и шитыми ридикулями! Я желал бы знать, какие другие приличные обязанности могут быть для женщины, как не устраивать так, чтоб мужья сидели дома, а холостяки – напротив; если этот порядок скоро не изменится, то общество непременно скоро распадется.

– Успокойтесь: этот порядок вещей будет непродолжителен, так как базар будет в тот понедельник.

– Слава Богу! – сказал Стивен. – Кенн сам – сказал намедни, что ему вовсе не нравится эта манера придавать тщеславию вид благотворительности; но так-так наша публика так Благоразумна, что не любит прямых сборов, то для устройства и снабжение сент-оггских школ необходимо прибегнуть к безумию.

– Неужели он сказал это? – спросила маленькая Люси, с беспокойством вытаращив свои карие глаза. – Я никогда не слыхала, чтоб он говорил что-нибудь подобное; я думала, что он одобряет наше намерение.

– Я уверен, что он одобряет вас, – сказал Стивен, улыбаясь ей с любовью: – ваш сегодняшний поступок уехать вечером из дома с первого взгляда кажется порочным; но я уверен, что в нем кроется благая цель.

– О, вы слишком хорошо обо мне думаете! – сказала Люси и показала свое милое личико, покрывшееся румянцем.

Тем разговор и кончился, но обоим без слов стало понятно, что Стивен не придет в этот вечер, вследствие чего он продлил свой утренний визит и они расстались позже четырех часов пополудни. Вскоре после обеда Магги сидела одна в гостиной, держа на коленях Минни; она оставила дядю за вином и послеобеденным сном, а мать – за шитьем и дремотой в столовой, что, когда не было гостей у нее, всегда продолжалось до вечернего чая. Магги наклонилась было, чтоб приласкать шелковистую фаворитку, за которой она ухаживала в отсутствие ее госпожи, как шум шагов по песку заставил ее поднять голову и она увидела мистера Стивена Геста, идущего по саду по направлению от реки. Как странно было видеть его в этот необычный для него час, между тем, как он не раз жаловался на то, что у них в парке обедают так поздно. Тем не менее это был он, в своей черной одежде: он, должно быть, был дома и теперь переехал через реку. Магги почувствовала, что ее щеки запылали и сердце забилось; впрочем, волнение ее было понятно, так как она не привыкла принимать гостей одна. Он увидел, как она взглянула на него через открытое окно и, поклонившись ей, направился к нему, чтоб войти в него, а не в дверь. Он также покраснел и имел глупый вид, на сколько это возможно молодому человеку с умом и самообладанием в то время, как он приближался, держа в руках ноты, и сказал, как будто нерешительно и импровизируя:

– Вы удивлены, что снова видите меня, мисс Теливер, и я должен извиниться в том, что являюсь к вам без вашего позволение; но мне нужно побывать в городе и наш человек переправил меня через реку, я и подумал занести вашей кузине этой пьесы из «Артуаской Девы», которые я забыл взять с собою сегодня утром. Возьметесь вы передать их ей?

– Да, – сказала Магги, которая было встала сконфуженная, держа Минни на руках и теперь не совсем-то зная, что ей делать, опять села.

Стивен поставил свою шляпу вместе с нотами, которые покатились на пол, и сел на стул возле нее. Он никогда не делал этого до сих пор, и они оба хорошо сознавали, что это совершенно для них новое положение.

– Ну, ты, балованное создание! – сказал Стивен наклонившись, чтоб потянуть собачку за ее длинные, кудрявые уши, висевшие через маггину руку. Так как это замечание не требовало ответа, а сделавший его не дал ему дальнейшего развития, то разговор естественным образом остался на той же точке замерзание. Стивен продолжал гладить Минна по голове, и ему казалось, что он делает это во сне и что принужден это делать, сам тому удивляясь. Ему, однако ж, это нравилось; он хотел только еще иметь смелость взглянуть на Магги и чтоб она на него взглянула, подарила бы его одним продолжительным взглядом из своих глубоких, чудных глаз, и тогда он был бы вполне доволен и благоразумен. Он думал, что это желание получить от Магги подобный взгляд обратилось в нем в род мономании, и постоянно напрягал все свое воображение, чтоб изыскать средства достигнуть этого, не возбудив удивление и объяснений. Что же касается до Магги, то она не имела никаких определенных мыслей; она ощущала лишь только сознание чьего-то присутствия, подобно тому, как мы чувствуем в темноте близкий полет какой-нибудь ширококрылой птицы. Она не смела поднять голову и ничего не видела, кроме черной, волнистой шерсти Минни. Положение это, однако ж, должно было когда-нибудь иметь конец; быть может даже, что оно кончилось очень скоро и только показалось им продолжительным, как минута во сне. Стивен, наконец, выпрямился на своем стуле, свесив одну руку через спинку его и глядя на Магги. Что ему было сказать ей?

– Сегодня должен быть великолепный закат солнца, я думаю: не выйдете ли вы посмотреть на него?

– Не знаю, – сказала Магги. Потом, подняв смело глаза и взглянув в окно, прибавила: – если я не буду играть с дядей в пикет.

За тем следовала пауза и новые ласки Минни, которая, однако ж, на столько выказала проницательности, что нисколько не была тронута ими, а даже заворчала несколько.

– Любите вы сидеть одни?

Лицо Магги отразило несколько лукавый взгляд и, посмотрев на Стивена, она возразила:

– А было ли бы учтиво ответить «да»?

– Действительно это был вопрос довольно опасный для незваного гостя, – сказал Стивен в восхищении от этого взгляда, и решившись остаться, доколе не получит другой такой взгляд. – Но у вас будет более нежели полчаса свободных после того, как я уйду, прибавил он глядя на свои часы: – я знаю, мистер Дин никогда не приходит сюда ранее половины восьмого.

Наступило новое молчание, в течение которого Магги продолжала пристально смотреть в окно и наконец, сделав над собой усилие, снова обратила глаза на спину Минни, сказав:

– Я жалею, что Люси была принуждена выехать, чрез это мы лишены возможности заняться музыкой.

– Завтра вечером у нас будет еще один певец, – сказал Стивен. – Скажите вашей кузине, что Филипп Уоким воротился. Я видел его сегодня, когда пошел домой.

Магги вздрогнула, какой-то трепет мгновенно пробежал с головы до ног по ее жилам. Новые образы, возбужденные в ней именем Филиппа, на половину изгнали тяжелое стеснение, в котором она находилась. Она с внезапною решимостью встала со стула и, положив Минни на ее подушку, достала из угла люсину работу. Стивен был поражен и раздосадован: он вспомнил, что Люси рассказывала ему о их семейной ссоре, и подумал, что Магги неприятно было слышать имя Уокима, произнесенное так неожиданно. Незачем было ему оставаться долее. Магги уселась за работу и смотрела гордо и холодно, а он был растерян, жалея, что пришел. Подобное неуместное посещение должно сделать человека неприятным и смешным. Без сомнение, нетрудно было Магги понять, что он наскоро отобедал в своей комнате для того, чтоб опять уйти из дома и застать ее одну.

Подобное настроение ума было весьма ребяческое для развитого двадцатипятилетнего молодого человека, нелишенного образование; но если мы прибегнем к истории, то, быть может, оно покажется нам возможным.

В эту минуту клубок маггиной шерсти покатился на под и она протянулась достать его. Стивен также встал и, подняв клубок, взглянул на Магги глазами, в которых выражались досада и сожаление, придававшие лицу его выражение, которое показалось Магги совершенно-новым, когда глаза их при этом встретились.

– Прощайте, – сказал Стивен тоном, выражавшим также неудовольствие и вместе с тем мольбу. Он не смел протянуть руки и потому вложил обе руки в задние карманы.

Магги подумала, что, быть может, она была с ним слишком сурова.

– Разве вы не хотите остаться еще у нас? – сказала она робко, уже не отворачиваясь от него, боясь, чтобы это также не было нелюбезно.

– Нет, благодарю вас, – сказал Стивен, продолжая глядеть в эти полунедовольные, полуобворожительные глаза, как человек, мучимый жаждой глядеть на следы отдаленного ручейка.

– Лодка меня дожидается… Вы скажете вашей кузине?

– Да.

– То есть, что я принес ей ноты.

– Да.

– И что Филипп воротился.

– Да. (Магги этот раз не приметила имени Филиппа).

– Не выйдете ли вы немного в сад? – сказал Стивен, еще более нежным голосом, но, вслед за тем, ему стало досадно, что она не ответила ему: «нет», потому что она шагнула к открытому окошку и он был принужден взять свою шляпу и пойти с ней рядом. Но он тотчас же придумал как вознаградить себя.

– Возьмите мою руку, – сказал он почти шепотом, как будто говоря какую-нибудь тайну.

Есть что-то странно-привлекательное для всякой женщины опираться на твердую мужскую руку: при этом всю прелесть для них составляет не самая опора, в физическом отношении, а сознание этой опоры, присутствие силы, вне их находящейся, но им принадлежащей: все это постоянно занимает их воображение.

Но этой ли причине, или по другой, но Магги взяла руку Стивена; они пошли вместе вокруг куртинки и под нависшею зеленью акаций, в том же сонном, туманном состоянии, в котором находились за четверть часа перед тем, с одною только разницей, что Стивен получил тот взгляд, которого так добивался, а все-таки не чувствовал в себе признаков возвращение благоразумия, а у Магги сквозь умственный туман теперь изредка мелькали вопросы: как она сюда попала? зачем она вышла? и. т. и. Они не говорили ни слова. Если б не это молчание, то они оба менее тягостно чувствовали бы присутствие друг друга.

– Берегитесь, здесь ступенька, – сказал наконец Стивен.

– О! я теперь пойду домой, – ответила Магги, и мысленно поблагодарила эту ступеньку, как свою избавительницу. – Прощайте.

Она в одну минуту выдернула свою руку и побежала назад, к дому. Она не подумала о том, что это движение придаст еще более неловкости их воспоминанием о последнем получасе. У нее для этого не оставалось мыслей. Она только кинулась в низенькое кресло и залилась слезами.

«О Филипп, Филипп! Как бы я желала, чтоб мы снова очутились вместе в Красном Овраге: там было так спокойно!» Стивен с минуту поглядел ей в след, потом направился к лодке и вскоре был высажен на буян. Он провел вечер в бильярдной, куря сигару за сигарой и проигрывая одну партию за другой. Он решился не думать, не допускать в себе более ясных воспоминаний о Магги, нежели те, которые были возбуждены постоянным присутствием ее. Он мысленно продолжал смотреть на нее, она обвила его руку.

Но вот ему представилась необходимость идти домой в эту прохладную звездную ночь, а вместе с тем необходимость проклинать свое неблагоразумие и давать себе горькое обещание впредь не отваживаться видеть Магги одну. Это было сумасшествие; он был влюблен, глубоко-привязан к Люси и, притом, связан относительно ее, как только может быть связан благородный человек. Он жалел, что увидел эту Магги Телливер, чтоб потом испытывать по ее милости такую лихорадку; она, быть может, составила бы нежную, но странную, беспокойную, но очаровательную жену для кого-нибудь другого; но он сам никогда бы, не избрал ее для себя. Чувствовала ли она то же что и он, он надеялся – что нет! Ему не следовало уходить; он впредь будет обуздывать себя. Он будет стараться быть ей неприятным, ссориться с ней. Ссориться? Возможно ли ссориться с созданием, у которого такие глаза, вызывающие и умильные, противоречащие и ласкающие, повелительные и умоляющие – словом, полные чудных противоречий? Видеть такое создание, укрощенное любовью – это была бы судьба завидная… для кого-нибудь другого.

Стивен заключил этот внутренний монолог сдавленным восклицанием в то время, как он далеко отбросил конец последней сигары и, вложив руки в карманы, пошел более медленным шагом между кустарником. Восклицание это не выражало мирного настроение духа.

ГЛАВА VII

Филипп опять выходит на сцену

Следующее утро было очень дождливое, погода вообще была такая, в которую обыкновенно соседи делают нескончаемо-длинные визиты своим хорошеньким соседкам. Дождь, который не помешал нашему приходу, кажется ужасным при одной мысли об обратном путешествии и притом, всегда кажется, что вот скоро прояснится. Ничто, Конечно, кроме открытой ссоры, не может сократить наш визит. Если же тут примешается и любовь, то что может быть в Англии прекраснее дождливого утра? Английское солнце сомнительно, женские шляпки никогда не бывают вне опасности, а если вы сядете на траву, то рискуете, простудиться. Дождик, напротив, вещь надежная; на него положиться ложно. Вы надеваете свое непромокаемое пальто и летите прямо к своей возлюбленной, там усаживаетесь, не боясь докучливых визитов, на любимом вашем месте, немного выше или немного, ниже того места, где всегда сидит ваша богиня. В сущности для метафизического, ума это, все равно, но в этом и кроется причина, почему женщин обожают и в то же время на них смотрят свысока.

– Стивен, я знаю, придет сегодня ранее обыкновенного, – сказала Люси: – он всегда приходит раньше, когда дождик идет.

Магги не – отвечала. Она сердилась на Стивена и начинала думать, что он сделается ей совершенно, противен. Если б не дождик, то, она ушла бы на все утро к тетке Глег и тем избегла бы неприятности видеть Стивена. Но и теперь она решилась найти какую-нибудь причину и остаться с матерью.

Но Стивен не пришел рано, а прежде него явился еще ближайший сосед. Филипп, входя в комнату, хотел, только поклониться Магги, чувствуя, что их отношение были тайной, которую он не в праве выдать. Но когда Магги встала к нему на встречу и протянула руку, он тотчас понял, что Люси все знает. Они оба заметно смутились, хотя Филипп и провел несколько часов в приготовлении к этой сцене. Но, подобно людям, прожившим много лет без всяких ожиданий сочувствия, он редко терял власть над собою и всегда гнушался с понятной гордостью всякого заметного проявление чувства… Бледность, несколько более; обыкновенного, напряжение ноздрей, когда он говорил, и голос, выражавший нечто более, простого равнодушие – вот единственные признаки внутренней драмы, происходившей в душе Филиппа. Но Магги, неимевшая способности скрывать своих впечатлений, почувствовала, что, когда она пожала руку, Филиппу, на глазах у ней выступили слезы. Слезы эти не были вызваны горем – нет, это были слезы в роде тех, которые женщины и дети проливают, когда они нашли себе покровителя и могут без страха смотреть на прошедшую, но грозную опасность. Филипп, о котором она не могла прежде думатьбез опасения справедливого упрека Тома, теперь казался ей какой-то внешней совестью, под сенью которой она могла найти спасение и новые силы к борьбе. Ее нежная, спокойная привязанность к Филиппу, казавшаяся давно еще в детстве, теперь казалась ей каким-то святилищем, в котором она может укрыться от приманчивого влияние человека, от которого она должна всеми силами отшатнуться; ибо, кроме тревоги душевной и внешнего несчастья, это влияние ничего не могло принести. В ее привязанности к Филиппу скорее затронуты были чувства сожаление и женского самопожертвование, чем ее тщеславие и другие эгоистические наклонности ее характера. Эта новая перемена к ее сношениям с Филиппом увеличила еще более ее опасение, чтоб не переступить границ, на которые согласился бы Том. Она протянула руку Филиппу и почувствовала слезы на глазах без всякого упрека совести. Люси ожидала этой сцены и ее добрая душа радовалась, что она свела опять Магги и Филиппа; но между тем, при всем ее уважении к Филиппу, она не могла не согласиться, что Том имел основание быть пораженным их физическою несоответственностью, особенно это было понятно в прозаическом Томе, нелюбившем ни поэзии ни волшебных сказок. Но, как скоро только было можно, она начала говорить, чтоб они имели время придти в себя:

– Это очень похвально и хорошо, что вы так скоро после приезда нас навестили, – сказала Люси своим тоненьким, хорошеньким голоском, напоминавшем чириканье птичек. – Я думаю, я вам прощу ваше мгновенное бегство, не предуведомив даже ваших друзей. Сядьте тут, прибавила она, придвигая покойное кресло: – с вами обойдутся милостиво.

– Вы никогда не будете хорошо управлять людьми, мисс Дин, говорил Филипп, садясь: – никто никогда не поверит вашей строгости. Всякий ободрит себя к проступку уверенностью в том, что вы будете снисходительны.

Люси – отвечала шуткою, но Филипп не слыхал ее ответа, он естественно повернулся к Магги. Она смотрела на него с тем открытым, и пристальным взглядом, которым мы всегда встречаем отсутствовавшего друга. Какая тяжелая минута была минута их расставанья, Филипп же чувствовал, что это было как бы вчера; он чувствовал это так резко, так ясно помнил все подробности, все, что было сказано и сделано на их последнем свидании, что он смотрел на Магги с ревностью и недоверием, и казалось ему, замечал в ее взгляде и во всей фигуре какую-то перемену. Это было очень естественно: он боялся и почти наверно ожидал этой перемены. Чтоб его успокоить, необходимо было положительное доказательство противного. А этого не было.

– Теперь у меня просто праздник круглый день, – сказала Магги, Люси, как какая-нибудь волшебница, мгновенно превратила меня из работницы в принцессу. Я ничего не делаю весь день, как нежусь; Люси предугадывает все мои желание.

– Я уверен, ей большое счастье, что вы здесь, – сказал Филипп: – вы, ведь, ее лучше целого зверинца боловней. Вы очень хороши на взгляд; вы очень выиграли от этой перемены.

Натянутый разговор в таком роде продолжался еще несколько минут. Наконец Люси, решившись его прекратить, – воскликнула, что она что-то забыла и поспешно, побежала из комнаты.

В ту же минуту Магги и Филипп пожали опять друг другу руки с видом удовольствия, смешанного с горем, подобно тому, как встречаются друзья после какого-нибудь, несчастья.

– Я – сказала, Филипп, брату, что желаю вас видеть. Я просила его освободить меня от моего обещания и он согласился.

Магги в своем нетерпении желала, чтоб Филипп сразу узнал, какие отношение должны быть между ними, но, она тотчас спохватилась. Все, случившееся после, его признание в любви, было так грустно что она ни за что не хотела бы первая об этом напомнить. Ей казалось даже просто назвать брата было уже оскорблением Филиппу, которого он так зло обидел. Но он был так занят теперь одной Магги, что не обращал внимание ни на что другое.

– Так мы по крайней мере можем быть друзьями, Магги? В этом, кажется, вам теперь ничто не может помешать.

– Но не будет ли ваш отец против этого? – сказала Магги, выдергивая свою руку из руки Филиппа.

– Я не откажусь от вас, Магги, иначе, как по вашему желанию, – отвечал Филипп краснее. – Есть вещи, в которых мы с отцом не сходимся, и я буду всегда сопротивляться в этом отношении, более же всего в этом случае.

– Итак, нам ничто не мешает быть друзьями, Филипп. Мы можем видеться и разговаривать, покуда я здесь. Но я скоро уезжаю. Я хочу очень скоро отправиться, на новое место.

– Разве этого нельзя избегнуть, Магги?

– Нельзя. Я не должна здесь более оставаться, иначе так разнежусь и разленюсь, что не буду способна для жизни, которую должна же я вести наконец. Я не могу жить на чужой счет; не могу жить у брата, хотя он очень добр ко мне. Он бы хотел меня содержать на свои деньги – это было бы для меня невыносимо.

Филипп молчал несколько минут и потом проговорил тем слабым, тоненьким голосом, который у него всегда означал сдержанное волнение.

– Неужели нет другого выбора, Магги? Неужели жизнь далеко от тех, кого любишь, единственная жизнь, которую вы себе позволите?

– Да, Филипп, – сказала она, смотря жалобно на него, как бы прося его верить, что она принуждена к этому. – По крайней мере, теперь я не знаю, что будет чрез несколько лет. Я начинаю, впрочем, думать, что моя любовь никогда не принесет мне много счастья: всегда к моей любви примешивалось столько горя! Как бы я желала создать себе мир вне мира, как мужчины делают.

– Ну, вы опять возвращаетесь к старому, только в новой форме, к той старой мысли, которую я так оспаривал. Вы хотите, продолжал Филппп с некоторою гордостью: – найти такой род самоотречение, который в то же время избавил вас от скорби и печали. Я вам опять повторю, что избегнуть этого невозможно иначе, как испорча или изувеча свою натуру. Что б было со мною, если б я искал избавление от скорби? Цинизм и презрение ко всему – вот что заменило бы мне опиум, если б я не впал в сумасшествие и не вообразил себя любимцем неба потому только, что я нелюбимец людей.

В горечи, с которою Филипп говорил эти слова, было что-то порывистое. Слова его, очевидно, столько же были отголоском внутреннего чувства, сколько и ответом на маггины слова. Заметно было в нем какое-то душевное страдание. Он с гордой деликатностью не хотел сделать и малейшего намека о любви, о слове, данном друг другу. Он не хотел напомнить Магги о ее обещании, ибо это походило бы на какое-то подлое принуждение. Он не мог сказать ей, что он не переменился, ибо это, казалось бы, вызывало ее на откровенность. Его любовь к Магги была запечатлена, более даже всего другого, преувеличена уверенностью, что он исключение и потому Магги и все другие смотрят на него не иначе, как на исключение.

Маггина совесть была затронута.

– Да, – сказала она с детским раскаянием, как бывало прежде, когда он ее журил за что-нибудь: – вы правы, Филипп. Я знаю, что слишком много всегда думаю о себе и недовольно о других, особенно о вас. Мне всегда нужно иметь вас подле, чтоб пожурить и поучить меня. Я теперь вижу, что вы во многом были правы.

Магги сидела, облокотясь на стол и подперев голову руками; она; глядела на Филиппа с видом полураскаяние и преданной любви. Взгляд же Филиппа прежде казался неопределенным, но потом все более и более ей говорил о чем-то горьком для нее. Неужели он думал теперь о люсином возлюбленном? При одной этой мысли она почувствовала холод по всему телу. Мысль эта еще более обрисовала ей теперешнее ее положение и то, что случилось накануне. Она сняла руку со стола, под влиянием необходимости переменить положение, от физической боли сердца часто сопровождающее внезапную душевную тревогу.

– Что случилось, Магги? – спросил Филипп с невыразимым беспокойством. Его воображение всегда было готово развивать всякое предположение, роковое для них.

– Ничего, – сказала Магги, как бы пробуждаясь. Филипп, думала она, не должен иметь этой ненавистной мысли; она постарается изгнать ее и из своей головы: – ничего, повторила она: – кроме того, что происходит в моем уме. Вы говорили прежде, что я почувствую последствия моей голодной жизни, как вы ее называли, и теперь я это испытываю. Я слишком падка на удовольствия, на наслаждение музыкой и другими роскошами, теперь, когда я ими окружена.

Она взяла свою работу и решительно принялась за нее. Филипп следил за нею, погруженный в думы. Он недоумевал, имела ли она что на уме, кроме этих общих мест. Это было совершенно в ее характере тревожиться каким-нибудь неопределенным упреком совести. Вскоре раздался по всему дому знакомый, сильный трезвон у дверей.

– Как он важно о себе дает знать! – сказала Магги, приобрев совершенно силу над собою, хотя в ней заметно было внутреннее волнение. – Я право удивляюсь, куда Люси пропала.

Люси не пропустила сигнала и после нескольких поспешных, заботливых вопросов о здоровье и т. д. она ввела Стивена в гостиную.

– Ну, старый товарищ, – сказал он, прямо подходя к Филиппу и дружески пожимая руку после того, что он поклонился Магги, проходя мимо нее. – Прекрасно сделал, что приехал назад; но я бы желал, чтоб ты вел себя не так, как воробей: не жил бы на чердаке и выходил и входил в дом с ведома лакеев. А то я раз двадцать напрасно взбирался по твоей нескончаемой лестнице в мастерскую, и все оттого, что лакеи полагали, что ты дома. Такие штуки отравляют дружбу.

– Ко мне так мало приходят, что я нахожу лишним давать знать лакеем о каждом моем входе или выходе, – сказал Филипп, чувствуя скорее тоску, чем удовольствие видеть именно в ту минуту Стивена с его светлым взглядом и громким голосом.

– Здоровы ли вы сегодня, мисс Теливер? – сказал Стивен, с тоном холодного приличия, поворачиваясь к Магги и протягивая ей руку, как бы исполняя этим долг, налагаемый на него обществом.

Магги протянула также кончики своих пальцев и – отвечала: «Благодарствуйте, я совершенно здорова» с тоном гордого равнодушие.

Филипп следил за ними обоими глазами. Люси, привыкшая к этим переменам в их обращении между собою, не удивилась этому холодному приветствию и только мысленно сожалела, что между ними есть какая-то природная антипатия, превозмогавшая по временам их расположение друг к другу. «Магги (думала невинная Люси) не тот сорт женщины, который нравится Стивену, а он, в свою очередь, ей кажется несколько высокомерен». Стивен и Магги не успели еще поздороваться этим заученным заранее образом, как каждый уже чувствовал себя оскорбленным холодностью другого. Стивен во все время его разговора с Филиппом о его путешествии тем более думал о Магги, что он не вовлекал ее в общий разговор, как обыкновенно прежде. «Магги и Филипп смотрят не очень счастливыми, думала Люси: «первое свидание было для них не радостное».

– Мне кажется, на нас дождик нагнал тоску, – сказала она Стивену. – Давайте-ка займемся музыкой. Мы должны воспользоваться тем, что вы и Филипп теперь вместе. Спойте-ка дует из «Фенеллы»: Магги его еще не слыхала, а я уверена, он ей понравится.

– Ну, пойдем, Филипп, – сказал Стивен, идя к фортепьяно и напевая вполголоса арию.

– Вы, пожалуйста, Филипп, играйте аккомпанемент, – сказала Люси: – я тогда могу продолжать свою работу. Вы, ведь, не имеете ничего против этого? прибавила она, вопросительно смотря на него и боясь, как всегда, не предложила ли она чего неприятного, и хотя ее и очень тянуло окончить свое начатое вышиванье.

Филипп с радостью согласился, ибо, быть может, нет чувств, исключая разве крайнюю степень страха или скорби, которые не находят облегчение в музыке. Нет чувства, под влиянием которого человек не пел и не играл лучше, вдохновеннее. Филипп сознавал в себе избыток сдержанного чувства, столь же сложного как любое трио или квартет, долженствующий передать вместе и любовь и ревность и покорность и страшное подозрение.

– Да, – сказал он, садясь за фортепьяно: – это отличный способ пополнить свою несовершенную жизнь и вместо одного человека разом играть роль троих – петь самому, заставлять фортепьяно петь, и все время слышать оба пение это то же, что петь и рисовать заодно.

– Как я тебе завидую! Я вот, ничего не умею делать руками, – сказал Стивен: – это, мне кажется, общая черта людей с великими административными способностями. Во мне заметно какое-то влечение умственных способностей к преобладанию. Не замечали ли вы этого, мисс Теливер?

Стивен по ошибке опять впал в прежнюю привычку шутливо относиться к Магги, и она не могла удержаться, чтоб не кольнуть его.

– Да, я – заметила в вас влечение к преобладанию, – сказала она с улыбкой.

Филипп вполне и доверчиво надеялся в ту минуту, что это влечение было для нее неприятно.

– Довольно, довольно! – воскликнула Люси: – принимайтесь-ка за музыку. Мы потолкуем в другой раз о наших качествах.

Магги всегда тщетно пыталась слушать музыку, продолжая свою работу. Она старалась теперь всеми силами себя переупрямить, ибо мысль, что Стивен знает, как дорожит она его пением, уже более не вызывала в ней только шуточную оппозицию, притом она хорошо знала, что он всегда становился так, чтоб ее видеть. Но все было тщетно, она скоро кинула работу и совершенно забыла все свои благие намерение под влиянием какого-то неопределенного тревожного чувства, навеянного на нее этим вдохновенным дуэтом. Это чувство, казалось, придавало ей в то же время и силу и слабость: силу для наслаждение, слабость для всякого сопротивление. Когда мотив перешел в тон минора, она почти вскочила с места от внезапного волнение при этой перемене. Бедная Магги! Она была прекрасна в эту минуту, когда ее душа трепетала под неумолимым влиянием музыки. Вы могли заметить каждое малейшее сотрясение ее мускулов в то время, как она, наклонясь вперед, скрестила руки, как бы этим желая себя поддержать. Глаза ее блистали детским восторгом это всегда бывало с него в ее счастливые минуты. Люси, которая прежде, сидя у фортепьяно, не могла видеть этого действия музыки на Магги, не вытерпела, подкралась к ней и поцеловала ее. Филипп, также, перевертывая страницы, следил за выражением лица Магги и чувствовал, что он никогда не видал ее в таком восторженном положении.

– Еще, еще! кричала Люси, когда они кончили. – Спойте еще что-нибудь веселое! Магги любит оживленную, громкую музыку.

– В таком случае споемте: «Выйдем на дорогу», – сказал Стивен: – оно будет очень кстати при такой погоде. Но готовы ли вы бросить самые священные ваши занятия и петь с нами вместе?

– Конечно, – отвечала Люси, смеясь: – если вы отыщете оперу «Бедняк» в большом ящике. Она в темном переплете.

– Ну, это хорошая примета, сейчас можно найти, ибо темных-то переплетов тут пропасть, – сказал Стивен выдвигая ящик.

– Сыграйте что-нибудь, Филипп, покуда, – сказала Люси, заметив, что он пальцами перебирал клавиши. Что это вы наигрываете? что-то неизвестное, но очень хорошенькое.

– Как, вы этого не знаете? – спросил Филипп, яснее сыграв тему. Это из «Сомнамбулы»: «Ah! perche non posso odiarii». Я не знаю сюжета оперы, но мне кажется, что должно быть тут тенор говорит героине, что он всегда будет ее любить, даже если она его покинет. Я пою эту арию и с английскими словами: «я все еще тебя люблю». Вы не раз это слышали.

Филипп не без намерение напал на этот романс: он мог послужить косвенным выражением того, чего он не мог решиться прямо сказать Магги. Она не проронила ни одного его слова, и когда он начал петь, она поняла страстные жалобы, выражаемые этой музыкой. Нельзя было сказать, что этот голос, полный мольбы и тоски, был очень хорош, но это для нее была не новость; он певал ей иногда вполголоса поде ясенями в Красном Овраге. В этих словах слышался как бы упрек. Неужели Филипп хотел действительно это выразить? Ей стало жаль, что она не – сказала ему яснее, что она не желала возобновлять надежды на их взаимную любовь только потому, что этому противились обстоятельства. Ее тронула эта музыка, но не возбудила в ней трепета; она напомнила ей многое, возбудила в ней много мыслей, и тихое чувство сожаление заменило место восторженного волнение.

– Это всегда с вами, тенорами? воскликнул Стивен, дожидавшийся, с нотами в руках, пока Филипп кончит свой романс.

– Вы совершенно развращаете прекрасный пол вашей любовью и постоянством, несмотря на самое низкое с вами обхождение. Вы, кажется, ни перед чем не остановились бы, чтоб доказать вашу покорность и самоотречение, разве только подать вашу голову на блюде, как голову того средневекового трубадура – могло бы это одно вас остановить на этом пути. Я должен непременно теперь представить противоядие, пока мисс Дин приготовляется расстаться с своими нитками и иголками. И он запевал с какою-то грубою энергиею.

Неужели мне изнывать и умирать

от того, что женщины прекрасны.

Люси, – гордившаяся всем, что делал Стивен, подошла к фортепьяно смеясь и внутренне восхищалась им. Магги, несмотря на все свое старание противиться духу песни и певца, невольно пошатнулась под влиянием невидимой, могущественной силы, с которой бороться она была не в силах.

Рассердившись на себя, она решилась не выдавать более своих чувств и принялась деятельно за работу, делая беспрестанно фальшивые стежки и укалывая немилосердно свои пальчики. Она не обращала ни на что внимание, пока не началось трио.

Я боюсь сказать, но почти уверен, что если б, она знала только, как занят ею был этот наглый, самоуверенный Свивен, она почувствовала бы невольно какое-то тайное удовольствие; если б она знала, как он ежеминутно переменял тактику, то решался обходиться с нею с холодным равнодушием, то жаждал нетерпеливо какого-нибудь малейшего знака сочувствия с ее стороны, жаждал перемолвить словечко с нею или поменяться взглядом. Скоро представился ему случай исполнить свое желание. Кончив трио, они принялись за «Бурю». Магги понадобилась скамейка и она отправилась за нею на другой конец комнаты. Стивен, который в эту минуту не пел и следил за всеми ее движениями, бросился к скамейке и понес ее с таким видом покорной мольбы, что Магги невозможно было не отвечать ему взглядом, полным благодарности. К тому же видеть у своих ног человека, чрезвычайно самонадеянного, уставляющего скамейку с видом смиренной покорности и с заботливостью спрашивающего: «не дует ли тут между камином и окошком, и, не подвинуть ли рабочего столика» – все это не может не вызвать некоторой коварной нежности во взгляде женщины, изучающей жизнь в молодости таким завлекательным образом. Для Магги, к тому же, это было в диковинку: это был новый элемент в ее жизни и потому неудивительна ее жажда, чтоб ею восхищались, возродилась с новой силой. Это нежное участие заставило ее взглянуть на человека, преклоненного перед ней, и сказать: «нет, благодарствуйте!» При этом ничто не могло воспрепятствовать этому обмену взглядов быть восхитительным для обоих, подобно тому, как это было и накануне.

Все это продолжалось минуты две и не казалось более простой учтивостью. Люси, занятая пением, едва это – заметила, за то Филипп, бывший уже в таком расположении духа, что всякое незначащее обстоятельство принимало для него огромные размеры, очень хорошо – заметил неожиданное волнение в Стивенсе и мгновенную перемену в лице Магги. Лицо ее ясно выражало как бы отблеск его волнение, и Филиппу показалось это так странно после прежней излишней и натянутой холодности, что он не мог не приписать этого какой-нибудь горькой для него причине. Голос Стивена, раздавшийся громко по комнате, потряс его нервы, как бы звон железного листа; он с трудом удержался, чтоб не разразиться в фальшивейшем аккорде. Он не имел никакого основания предполагать какие-нибудь отношение между Стивеном и Магги. Рассудок это твердил ему и он хотел тотчас идти домой, чтоб на свободе обдумать эти обманчивые признаки и удостовериться в их ничтожности. В то же время он хотел и остаться, пока Стивен останется, чтоб. присутствовать всегда при свидании Стивена и Магги. Ему казалось так естественно, даже неизбежно, чтоб каждый человек, видевший Магги, полюбил ее. Нельзя было ожидать счастья Магги, если б она была обольщена и полюбила Стивена; и эта мысль ободрила Филиппа и позволила ему взглянуть на свою любовь к ней, как на нечто не столь неравное. Под влиянием этой внутренней борьбы, он начинал играть фальшиво, к крайнему удивлению Люси, но мистрис Теливер, войдя, позвала их завтракать, и потому они тотчас оставили музыку.

– А! мистер Филипп, – сказал мистер Дин, когда они вошли в столовую: – как давно я вас не видал! Скажите: отец ваш, кажется, не дома? Я заходил к нему на днях и мне сказали, что его нет в городе.

– Он ездил на несколько дней по делам в Медпорт, – отвечал Филипп: – но он уже воротился.

– Что он, все еще так же горячо занимается своей фермой? Это его слабость?

– Кажется, – сказал Филипп, несколько удивленный интересом, который выказывал мистер Дин к делам отца его;

– Я думаю, продолжал мастер Дин: – у него есть земля и по сю а по ту сторону реки?

– Да.

– А! – сказал мистер Дин, раздавая паштет: – я полагаю его слабость к фермерству ему не дешево обходится. Вот я так ни к чему не имел особой слабости и никогда не поддался бы такому влиянию. Но самые опасные слабости те, которыми люди предполагают еще нажиться: они вытряхивают все свои деньги, как зерно из мешка.

Люси сделалось несовсем ловко при этой кажущейся, неосновательной критике расходов мистера Уокима. Разговор на этом остановился и мистер Дин молчал во все время завтрака, занятый какою-то глубокою думою. Люси, привыкшая следить за всеми словами отца и имея сильные причины интересоваться всем, что касается Уокимов, почувствовала какое-то необыкновенное любопытство узнать, что заставило ее отца говорить так с Филиппом. Его последующее молчание заставило ее подозревать, что он на это имел уважительные причины.

С этой мыслью она прибегла к всегдашнему ее плану, когда она хотела спросить у отца что-нибудь обыкновенное. После обеда она удалила, под благовидным предлогом, из комнаты мистрис Теливер и сама уселась на низеньком стуле у ног отца. Такие минуты мистер Дин полагал самыми приятными в его жизни, плодами своих достоинств и заслуг, несмотря на то, что Люси, не желая, чтоб ее волосы были напудрены табаком, всегда начинала с того, что прятала его табакерку.

– Вы еще, папа, не хотите идти спать, не правда ли? – сказала она, принося стул и высвобождая из рук отца табакерку.

– Нет еще, – отвечал мистер Дан, взглянув на блестящий графинчик. – Но что тебе нужно от меня, прибавил он, с любовью лаская ее за подбородок. – Не хочешь ли ты вытянуть из меня еще несколько соверенов для твоего базара – а?

– Нет. Я сегодня не имею никаких подлых видов на вас. Я хочу с вами поговорить, а не просить у вас чего-нибудь. Мне хочется знать, зачем, папа, вы спрашивали Филиппа Уокима о ферме его отца? Это показалось странно; вы никогда почти с ним не говорите о его отце; к тому же, какая вам забота, теряет ли деньги Уоким со своей игрушкой или нет?

– Это касается моих дел, – сказал мистер Дин, махнув рукою, как бы в знак того, чтоб она не пыталась проникнуть в его тайну.

– Но, папа, вы всегда говорите, что мистер Уоким воспитал Филиппа как девочку; как же это вы теперь полагаете узнать от него что-нибудь касающееся дел? Ваши отрывочные вопросы казались очень странными. Я уверена, Филипп разделяет мое мнение.

– Глупости, девочка! – сказал мистер Дин, желая оправдать, свое поведение в обществе, которое усвоить ему дорого стоило. – Говорят, мельница Уокима на том берегу… знаешь? та, что принадлежала твоему дяде Теливеру, не приносит теперь прежнего дохода. Я хотел посмотреть, не скажет ли твой приятель, Филипп, что отцу его уже надоела эта ферма.

– А вам зачем? Разве вы купили бы мельницу, если б он согласился с нею расстаться? – сказала поспешно Люси. – Скажите мне все, все об этом; я вам отдам табакерку, если вы мне все скажете. Магги говорит, что они только того желают, чтоб Том когда-нибудь купил мельницу. Отец их пред смертью именно сказал, что Том должен выручить назад мельницу.

– Тише, кошечка, – сказал мистер Дин, достав назад свою табакерку. – Ты не должна об этом говорить – Слышишь? Мало надежды им, или кому бы то ни было, достать мельницу из рук Уокима. А если б он узнал, что мы ее хотим иметь для того только, чтоб передать Теливерам, то он никогда бы этого не допустил. Это очень естественно после всего случившегося. Он довольно хорошо обходился с Теливером прежде, но нельзя же ожидать, чтоб за вспорку платили сластями.

– Вы доверитесь ли мне, папа? – сказала Люси с некоторою важностью. – Вы не должны спрашивать, на чем я основываю мой план, который я вам сейчас скажу; но, поверьте, у меня есть уважительные основание. К тому же, я очень осторожна – вы знаете.

– Ну, в чем дело?

– Позвольте мне познакомить Филиппа с этой тайной. Я скажу ему о вашем желании купить мельницу и затем объясню ему, что Магги и Том желают ее иметь, и почему они это желают; я уверена, Филипп поможет этому делу… Я уверена, он желал бы это сделать.

– Я не вижу, почему бы это так было, как ты говорить? – сказал мистер Дин, смотря на нее с удивлением. – Ему какое дело? потом, кинув испытующий взгляд на дочь, он прибавил: – Ты не хочешь сказать, что бедный Филипп в тебя влюблен и ты можешь из него сделать все, что хочешь?

Что касается, чувств своей дочери, то мистер Дин на этот счет был совершенно спокоен.

– Нет, папа, он обо мне очень мало думал, я более думаю о нем. Но, поверьте, я вполне уверена в том, что говорю. Не спрашивайте моих причин. Если вы и догадаетесь, то не говорите мне об этом. Позвольте мне только действовать, как мне покажется лучше.

Люси при этих словах встала со стула, села на колени отца и поцеловала его.

– Уверена ли ты, что не испортишь дела? – спросил он, глядя на нее с восхищением.

– Да, папа, я уверена. Я очень умна; у меня все ваши способности на дела… Не восхищались ли вы моими записными и счетными книжками?

– Хорошо, хорошо? Если он будет держать это в тайне, то вреда не может быть нашему делу. По правде сказать, я думаю нет больших надежд добиться нам успеха другими путями. Ну, теперь пусти меня, пора спать.

ГЛАВА VIII

Уоким в новом свете

Не прошло и трех дней после этого разговора, а Люси уже успела найти случай поговорить тайно с Филиппом. Магги в то время была с визитом у тетки Глег. В продолжение целых суток Филипп обдумывал с лихорадочным волнением все, что – сказала ему Люси, наконец он решился, как действовать. Ему казалось, что он видел теперь возможность изменить свое положение в отношении к Магги и, устранить хоть одно препятствие, мешавшее их любви. Он сочинил подробный план действия и с разумной осторожностью шахматного, игрока обдумал все ходы свои. Его план был смелый и мастерски рассчитанный, потому неудивительно, что он сам изумился внезапно открывшимся в нем, гениальным способностям к тактике. Выждав удобную минуту, когда отец его, от нечего делать, перелистывал газеты, Филипп подошел к нему сзади, положил свою руку ему на плечо и сказал:

– Батюшка, не пойдете ли вы теперь взглянуть на мои рисунки? Я их привел в порядок в моей мастерской.

– Стар я стал, Филя, чтоб взбираться на твою лестницу, – сказал Уоким, добродушно смотря на сына. – Но, впрочем, пойдем. А, ведь, славная это для тебя комната, Филя, и какой отличный свет от стеклянной крышки! – сказал он, входя в мастерскую сына. Это были его обычные слова, когда он посещал эту комнату. Он любил напоминать и себе и сыну, что это он, из любви к нему, устроил такую отличную мастерскую. Уоким всегда был добрый отец. Эмилия, если б встала из гроба, не могла бы его ни в чем упрекнуть в этом отношении.

– А славная у тебя тут выставка! говорил он, усаживаясь в кресло и надевая лорнет. – Я право не вижу, чем твои рисунки хуже того лондонского артиста… забыл его имя, вот того, у которого накупил картин за такую дорогую цену Лейбурн.

Филипп улыбнулся и покачал головой. Он сел на свой рабочий стул и чертил что-то карандашом, желая скрыть свое волнение. Он следил за всеми движениями отца, который, между тем, встав, тихонько обходил всю комнату, добродушно останавливаясь перед каждой картиной и рассматривая их долее, чем можно было ожидать, зная его нелюбовь к пейзажам. Наконец он остановился пред мольбертом, на котором были расположены две картины, одна побольше, а другая поменьше, и в кожаном футляре.

– Боже мой! это что? – воскликнул Уоким, пораженный неожиданным переходом от пейзажей к портретам. – Я думал ты бросил писать портреты. Чьи это?

– Это портрет одного и того же лица, только в различном возрасте, поспешно – сказал Филипп, сохраняя наружное спокойствие.

– А, что это за барышня? – спросил Уоким резко, устремляя на большую картину взгляд, полный подозрение.

– Это мисс Теливер. На маленьком портрете она представлена, как она была в то время, когда я с ее братом был в школе, в Кинг-Лортоне. Большой же, довольно плохой, рисован по моем приезде из-за границы.

Уоким грубо повернулся к сыну с раскрасневшимся лицом и взглянул на него так жестоко, так дико, что можно было подумать, что он готов сбросить его со стула. Чрез минуту, он кинулся в кресло, сунул руки в карманы панталон и злобно продолжал смотреть на сына. Филипп не – отвечал отцу на его жестокие взгляды тем же, а продолжал спокойно глядеть на кончик своего карандаша.

– Должен ли я пони мать из твоих слов, что ты имел какие-нибудь сношение с нею с тех пор, что ты приехал из заграницы? – сказал наконец Уоким, пытаясь выразить свою злобу в словах, так как нельзя было этого сделать побоями.

– Да, я ее часто видал в продолжение года, предшествовавшего смерти ее отца. Мы встречались в рощице, в Красном Овраге, что близь дорнкотской мельницы. Я ее люблю и никогда не полюблю никого кроме нее. Я думаю о ней с самого малолетства…

– Продолжайте, продолжайте, сэр! И вы с ней все это время переписывались?

– Нет. Я признался ей в любви только что перед тем, что мы расстались и она обещала своему брату не видаться и не переписываться со мною. Я не совсем уверен, что она меня любит и согласится выйти за меня замуж. Но если б она согласилась и любила меня, я бы на ней женился.

– Так-то ты платишь мне за всю мою любовь и снисхождение к тебе! – сказал Уоким, побледнев и начиная чувствовать свое бессилие пред спокойной уверенностью и хладнокровием Филиппа.

– Нет, батюшка, – отвечал Филипп, взглянув в первый раз еще на отца. Я не считаю это уплатой. Вы были для меня снисходительным отцом, но я всегда чувствовал, что вы это делали из желания дать мне столько счастья, сколько моя горькая судьба могла мне позволить. Но я никогда не думал, что вы этим хотели наложить на меня долг, который я не могу иначе заплатить, как жертвуя всеми моими надеждами на счастье, и все для того, чтоб удовлетворить вашим чувствам, которых я не могу разделять.

– Я думаю, все сыновья в этом отношении разделяли бы чувства отца, – сказал с горечью Уоким. – Отец девчонки этой, безграмотный мужик, меня чуть-чуть не убил – весь город это знает. Брат ее такой же грубиян, но, более умеренный. Ты говоришь, он запретил ей с тобой видеться. Смотри, он тебе все ребра пересчитает, все косточки, переломает. Но ты, кажется, на все решился. Вероятно, ты не рассчитал могущие быть последствия. Что касается меня, то ты, Конечно, совершенно независим. Ты можешь, если хочешь, завтра же на ней жениться. Тебе, ведь, уж двадцать пять лет, ты можешь идти своей дорогой, а я своей. Между нами все кончено.

Уоким встал и пошел к дверям, но, как будто что-то его удержало, он повернулся и начал ходить взад и вперед по комнате. Филипп долго не – отвечал, но наконец – сказал еще тише и хладнокровнее чем прежде:

– Нет, я не могу жениться на мисс Теливер, если б она даже этого и хотела. Я не могу жениться без всяких средств, кроме моего труда. Меня не выучили никакому ремеслу. Я не могу ей предложить бедность вместе с моей уродливой фигурой.

– А, так у тебя есть уважительная причина со мной не ссориться! – сказал Уоким, с большею еще горечью, несмотря на то, что последние слова Филиппа поразили его: они затронули в нем чувство, сделавшееся привычкой уже двадцать пять лет. Он опять кинулся в кресло.

– Я всего этого ожидал, начал опять Филипп. – Я знаю, такие сцены часто случаются между отцами и сыновьями. Если б я был подобен молодым людям моих лет, я бы – отвечал на ваши грубые слова еще грубее; мы расстались бы и я женился бы на женщине, которую люблю, и имел бы случай быть счастливым, как все другие. Но если вам может доставить удовольствие уничтожить мое счастье, для которого вы до сих пор столько трудились, то вы имеете важное преимущество пред другими отцами: вы можете лишить меня одного, что могло бы еще жизнь со мною сделать сносною.

Филипп остановился, но отец его молчал.

– Вы лучше меня знаете, какое удовольствие вас ждет, кроме удовлетворения смешной злобе, достойной только диких варваров.

– Смешная злоба! воскликнул Уоким. – Что ты этим хочешь сказать? Черт возьми! Неужели я должен любить олуха, меня отпоровшего? К тому его сын, холодный, гордый черт, сказал мне такое словцо, при моем водворении на мельнице, что я никогда его не забуду. Вот бы славная цель для пистолета, если б он только стоил этого!

– Я вовсе не подразумевал вашей неприязни к ним, – сказал Филипп, который имел основание отчасти разделять это мнение о Томе, хотя, впрочем, чувство мести вовсе не такое хорошее чувство, чтоб его стояло сохранить. – Я хотел сказать, что смешная злоба была питать неприязнь к беззащитной девушке, имеющей довольно рассудка и доброты, чтоб не разделять их предрассудки. Она никогда не вмешивалась в фамильные распри.

– Что это значит? Мы не спрашиваем о женщине, что она делает, или говорит, а какого она семейства. Вообще тебе унизительно даже думать о женитьбе на дочери старика Теливера.

В первый раз во время разговора Филипп несколько забылся и покраснел от злобы.

– Мисс Теливер, – сказал он резко: – обладает такими качествами, что только глупцы могут считать ее принадлежащей к среднему сословию. Она в высшей степени воспитана и образована, а ее друзья, кто бы они там ни были, почитаются всеми за людей благородных и честных.

Уоким злобно и вопросительно взглянул на сына. Филипп, однако, на него не смотрел и чрез несколько минут, как бы почувствовав укор совести, продолжал развивать свою мысль:

– Найдите одного человека в Сент-Оггсе, который бы не сказал, что я не стою такой красавицы.

– Ее ты не стоишь, нет! воскликнул Уоким, забыв все на свете, кроме своей гордости, как отца и человека. – Это было бы чертовское счастье ей выйти за тебя. Все пустяк. Что значат случайные физические недостатки, когда девушка только действительно любит.

– Но девушки обыкновенно не влюбляются в таких людей, – сказал Филипп.

– В таком случае, – отвечал Уоким, несколько резко: – если она не любит тебя, то ты бы мог меня пощадить и не говорить о ней вовсе, и не давать мне труда отказать в том, что, вероятно, никогда бы не случилось.

С этими словами Уоким вышел из комнаты, не оборачиваясь, и хлопнул дверью за собою.

Филипп почти не сомневался, что сцена эта подействует на отца желанным образом. Но его нервы, чувствительные как у женщины, были сильно потрясены. Он решился не идти вниз обедать, ибо чувствовал, что не может видеть отца. Уоким имел привычку, когда у него не было гостей, ходить гулять вечером часов в шесть или семь, и потому Филипп, так как было уже много после полудня, запер свою комнату и пошел из дома, думая воротиться только тогда, когда отец уйдет гулять. Он сел в лодку и поехал вниз по реке в любимую им деревеньку, где он пообедал и остался до тех пор, когда пришла пора идти домой. Он никогда еще не ссорился с отцом и ему тошно было подумать, что эта распря могла продолжаться несколько недель; а чего не могло случиться в это время? Он не позволял себе ясно определить значение этого вопроса. Но если он будет признан публично законным женихом Магги, то оставалось менее оснований для подозрений и страха.

Пришел домой, Филипп опять удалился в свою комнату и кинулся, от усталости, в кресло. Сначала он бессмысленно смотрел на виды озер и скал, расставленные по комнате; и наконец задремал. Во сне он видел, как будто Магги скользила вниз по гладкому, зеленому руслу водопада, а он стоял около, бессильный, не имея возможности ей помочь. Какой-то внезапный, страшный треск разбудил его.

Это был скрип отворявшейся двери. Взглянув в окно, Филипп удостоверился по незаметной перемене в свете, что спал не более нескольких часов. Вошедший был его отец. Филипп предложил ему сесть в кресло, но тот поспешно сказал:

– Нет, сиди. Я лучше похожу по комнате.

Он несколько раз прошелся взад и вперед, потом, остановившись против сына и сунув руки в боковые карманы, он начал говорить, как бы продолжая непрерванный разговор:

– Однако, эта девушка верно любила тебя, Филя, а то бы она не приходила на свидание.

Сердце Филиппа забилось, и он несколько покраснел. Он не вдруг – отвечал.

– Она любила меня еще в Кингс-Лортоне за то, что я долго сиживал у ее брата, когда он ушиб себе ногу. Она этого не забывала и считала меня своим другом уже с давних пор. Она не воображала, что я ее люблю, когда приходила на свидание.

– Хорошо; но, ведь, ты, наконец, объяснился же ей, в любви. Что ж она тогда – сказала? – спросил Уоким, продолжая ходить по комнате.

– Она – сказала, что любит меня.

– Черт возьми! чего ж тебе больше? Кокетка она?

– Она тогда была очень молода, продолжал, несколько заикаясь Филипп. – Я боюсь, она едва пони мала, что чувствовала. Я боюсь, наша долгая разлука и мысль, что обстоятельства наши должны нас всегда разлучить не изменили ли ее чувств.

– Но она в городе. Я видел ее в церкви. Ты с ней говорил с тех пор, что воротился?

– Да, у мистера Дина. Но я не мог по нескольким причинам возобновить моего предложение. Одно препятствие было бы устранено, если б вы дали свое согласие и не прочь были бы назвать ее невесткой.

Уоким несколько минут молча смотрел на портрет Магги.

– Она совсем не похожа на твою мать, Филя, – сказал он, наконец. – Я видел ее в церкви. Она лучше, чем на портрете; чертовски славные глаза и фигура. Но, кажется, она опасная женщина, с ней трудно справиться.

– Она очень нежна и полна любви и привязанности; в ней столько простоты и совершенное отсутствие искусственности и жеманства, столь свойственных другим женщинам.

– А! – сказал Уоким; повернувшись к сыну, он продолжал: – твоя мать казалась гораздо нежнее; у ней были, как у тебя, серые глаза и каштановые, вьющиеся волосы. Ты не можешь ее хорошо помнить. Тысячу раз жаль, что у меня нет ее портрета.

– Вот, видите ли, не рады ли бы вы были, чтоб и я имел такое же счастье, батюшка, чтоб жизнь моя была так же светла? Для вас не существует уз святее тех, которые вы заключили двадцать восемь лет назад, и с тех пор они все становились вам более и более святыми.

– Ах, Филипп! ты один можешь из меня все сделать, – сказал Уоким, протягивая руку сыну. – Мы не должны расставаться, если только это возможно. Что ж мне теперь делать? Пойдем вниз и научи меня. Прикажешь ли мне ехать к этой черноокой красавице?

Когда главное препятствие было устранено, Филипп свободно мог толковать с отцом о будущем родстве с Теливерами, о их желании достать назад мельницу и о временном ее перемещение в руки Гест и комп. Он теперь мог себе позволить говорить убедительно и неотступно, и отец его на все согласился с большею готовностью, чем он ожидал.

– Что касается мельницы, то мне, право, все равно, – сказал он, наконец, с какой-то сердитой сговорчивостью. – У меня было, черт знает, сколько забот с ней, особенно это последнее время. Я ничего более не желаю, как чтоб мне уплатили за все мои улучшение. Но ты не должен, однако, у меня просить: я ни за что не хочу иметь прямо дело с молодым Теливером. Ты можешь, если хочешь, проглотить его ради сестры, но я не знаю соуса, который помог бы мне его проглотить.

Оставляю вам, читатели, вообразить, с каким приятным чувством пошел Филипп на другой день к мистеру Дину, чтоб передать, что отец его готов открыть переговоры. Люси была в восторге и с торжеством спрашивала отца: не выказала ли она действительно гениальных способностей к делам? Мистер Дин был несколько озадачен и подозревал, что, верно, между молодыми людьми было что-нибудь, чего он не знал. Но для людей, подобных мистеру Дину, отношение между молодыми людьми столь же были чужды настоящих целей жизни, как и отношение между птицами или бабочками. Они могли быть только важны, если можно было доказать, что они имеют дурное влияние на денежные дела. А в этом случае, напротив, они, казалось, в высшей степени благоприятствовали делам.

ГЛАВА IX

Милостыня в праздничной одежде

В день базара Магги, уже без того имевшая большой успех в сент-оггском обществе, затмила своею красотою всех окружавших ее разодетых в пух женщин, хотя рама была в простом, белом, кисейном платье, которое, сколько я подозреваю, было взято из гардероба тетки Пулет. Нам редко случается видеть, как много зависят наши успехи в обществе от внешней обстановки, разве только когда мы встречаем женщину вполне красавицу и вместе с тем безыскусственную без красоты, мы привыкли называть простоту неловкостью.

Девицы Гест были слишком хорошо воспитаны, чтоб основывать свои удачи в свете на гримасах и аффектированных манерах, принадлежащих только дурному тону; но как их лавка была возле той, где сидела Магги, то казалось странно, как в этот день мисс Гест высоко поднимала подбородок, а мисс Лора болтала без умолку и беспрестанно, ворочалась с явною целью произвести эффект.

Все прилично одетые обитатели Сент-Оггса и его окрестностей были там и, право, стоило приехать издали, чтоб взглянуть на эру великолепную старинную залу, с резными дубовыми стропилами, дубовыми большими дверями и светом, проникавшим сверху и освещавшим предметы всех возможных цветов. Стены этой оригинальной залы были окрашены широкими полосами различных цветов, уже полинявших от времени; там и сям виднелись гербы с различными изображениями геральдических зверей, с длинными гривами и уродливыми головами – уважаемые эмблемы древнего рода, когда-то владевшего этой залой, в настоящее же время сделавшейся общественной. Аркада верхней стены одного из концов залы образовала хоры, с дубовою решеткою, сзади была еще комната с оранжерейными растениями и столами, с различными угощениями – весьма приятное развлечение для мужчин, любящих шататься и предпочитающих давке внизу удовольствие спокойно смотреть на зрелище сверху.

Вообще, это старинное здание весьма хорошо выполняло все условия затейливых современных потребностей и всякому входившему в залу ясно бросались в глаза: праздничный вид, который принимало доброе дело, и тщеславие богатых, снисходивших к нуждам недостаточных.

Близь большой арки, над эстрадой, находилось огромное стрельчатое окно с разноцветными стеклами – одна из несообразностей старинной залы; близь него-то Люси выбрала себе лавку и продавала большие неизящные товары, приняв на себя эту обязанность вместо мистрис Кинн. Магги же предпочла поместиться в открытой части залы и взялась распродавать обыкновенные, общеупотребительные вещи, не желая брать на свою ответственность произведение изящной промышленности, о которых она имела весьма смутное понятие. Но вскоре оказалось, что мужские халаты, бывшие в числе ее вещей, привлекали всеобщее внимание и беспрестанные расспросы, возбуждая любопытство касательно подкладки сравнительного их достоинства; находились даже такие, которые изъявляли желание примеривать их, что придало большее значение ее должности. Остальные дамы, имевшие свои собственные товары для продажи и ненуждавшиеся в халатах, удивлялись мелочности и дурному вкусу мужчин, оказывавшим предпочтение вещам Магги, которые можно найти у каждого портного; и очень вероятно, что недоброжелательство к Магги и злые толки, возбужденные этим обстоятельством, бросили самую черную, невыгодную тень на последующее ее поведение. Не потому, чтоб злоба, или зависть, могла найти себе убежище в сострадательных сердцах человеколюбивых дам, а скорее потому, что малейшая ошибка особы, стоявшей высоко в общественном мнении, кажется громадным проступком в сравнении с прежним ее совершенством: к тому же, настоящее поведение Магги случайно выказало именно те свойства ее характера, которые во мнении света послужили поводом к ее падению. В самой красоте Магги было что-то резкое, ставившее ее в глазах сент-оггских барышень гораздо ниже мисс Дин; должно знать, что к этому времени все нежные сердца в Сент-Оггсе уже уступили Люси все свои права на Стивена Геста, хотя далеко не добровольно.

Что касается милой Люси, то ее победа на мельнице и все прекрасные планы, которые создавало ее пылкое воображение для Магги и Филиппа, были причиной ее веселого расположение духа в этот день, и она чувствовала только удовольствие при виде маггиного успеха. Конечно, сама она была тоже чрезвычайно хороша и привлекательна, и Стивен в этом публичном собрании окружил ее особенным вниманием: он ревностно покупал все вещи, которые были собственной работы пальчиков Люси, и, весело помогая ей завлекать покупателей, он шутками принуждал мужчин покупать всевозможные дамские безделушки; он даже вздумал, сняв свою шляпу, надеть вместо нее красную феску ее работы; но посторонние зрители приняли эту выходку менее за комплимент Люси, нежели за желание пофрантить какою-нибудь особенностью. «Гест большой франт», – заметил молодой Торри; «но, впрочем, он привилегированный человек в Сент-Оггсе; ему дела нет до других. Попробовал бы кто другой выкинуть такую штуку, всякий бы сказал, что он дурака ломает».

У Магги Стивен решительно ничего не купил, так что, наконец, Люси – сказала ему почти сердито, вполголоса:

– Посмотрите, все вязанья Магги почти распроданы, а вы ни одной вещички не купили. Вон, взгляните на эти прекрасные теплые и мягкие нарукавники – купите их, пожалуйста.

– О, нет, – сказал Стивен: – они деланы для людей с большим воображением, которые в состоянии дрожать при мысли о суровом Кавказе в такой жаркий день, как нынче. Вы рекомендуйте их Филиппу. Да, кстати, отчего его здесь нет?

– Он никогда не любит бывать там, где много народу. Я, впрочем, его приглашала. Он мне сказал, что он готов купить те из моих товаров, которые другим людям не понравятся. А вы ступайте и купите, пожалуйста, что-нибудь у Магги.

– Нет, нет… смотрите, у ней есть уже покупщик: вон сам старик Уоким к ней подходит.

Люси быстро устремила любопытный взгляд на Магги, желая видеть, как произойдет первое свидание после тяжелого для воспоминаний времени с человеком, к которому она должна была иметь такую смесь различных чувств. Но ей приятно было видеть, что Уоким имел довольно такта прямо повести разговор о товарах на базаре; его, казалось, интересовала эта торговля. Улыбаясь от времени до времени и глядя на Магги, он не давал ей случая много говорить, заметив, что она была немного бледна и сконфужена.

– Ну, Уоким, кажется, очень разлюбезничался с вашей кузиной, – сказал Стивен вполголоса Люси: – это очень великодушно с его стороны. Вы, кажется, говорили о семейной вражде.

– О! это, я думаю, будет скоро все забыто, ответила Люси, проговариваясь нехотя от избытка удовольствия, и говоря это значительным тоном.

Но Стивен, казалось, не – заметил этого, и в то время, когда подходившие дамы стали покупать мелочи, он незаметно стал пробираться в тот конец, где находилась Магги, пересматривая безделушки и держась в стороне, покуда Уоким, расплатившись, кончил свои покупки.

– Мой сын пришел со мной, – сказал он, уходя: – но он исчез куда-то, оставя на меня эту богоугодную и приятную обязанность. Я надеюсь, вы его побраните за его застенчивость.

Она – отвечала на его улыбку и поклон тем же. Отвернувшись от нее, он только – заметил Стивена и кивнул ему головой. Магги, конфузясь присутствием Стивена, продолжавшемся довольно долго, принялась пристально считать деньги и избегала его взглядов. Она была очень довольна, что в этот день он посвятил себя исключительно Люси и к ней даже не подходил. Поутру они обменялись равнодушным поклоном, и оба были весьма довольны находиться вдали друг от друга, как страдалец, который воздержался от опиума после неоднократного невоздержного употребление.

В последние дни они не удерживали своего увлечение, предвидя впереди обстоятельства, которые должны были их навсегда разлучить, и желая к концу приберечь всю силу воли и характера.

Стивен двигался шаг за шагом, как будто нехотя влекомый постороннею силой, покуда, обогнув открытую часть лавки, он не очутился на половину скрытый перегородкою из драпри. Магги продолжала все еще считать деньги, когда вдруг она услышала тихий и грустно звучащий голос: «Кажется, вы очень устали; позвольте мне принести вам чего-нибудь, или желе – можно?

Неожиданные звуки Потрясли ее до глубины души, как случайно раздавшийся аккорд арфы.

– О, нет! Благодарю вас, – сказала она слабым голосом, и только на половину подняв голову, она мгновенно опустила ее.

– Вы так бледны, настаивал умоляющим голосом Стивен. – Я уверен, что вы устали. Я принужден вас ослушаться и принести что-нибудь.

– Нет, я вас уверяю, я не в состоянии ничего есть.

– Вы сердитесь на меня? Что я мог сделать? Ради Бога взгляните на меня!

– Оставьте меня, пожалуйста, я вас прошу, – сказала Магги, глядя на него безнадежно.

С него глаза ее быстро обратились в противоположный угол эстрады, на половину закрытый складками полинялой, зеленой занавеси. Магги едва успела произнести эту просьбу, как она уже чувствовала с горестью позволение, которое в ней заключалось; но Стивен быстро отвернулся и, следуя за взглядом, брошенным Магги на эстраду, увидел Филиппа Уокима, который сидел, забившись в углу, так что ему только видно было оттуда одну Магги. Совершенно новая мысль мелькнула в голове Стивена. Соображая все это с замечаниями, которые он сделал над Уокимом и ответом Люси на его выходку, он убедился, что между Магги и Филиппом существовали прежде отношение, кроме той детской дружбы, о которой он слышал. Много различных чувств разом побудили его оставить залу. Он пошел наверх, в буфет, и потом, подойдя к Филиппу, присел позади его, положив ему на плечо руку:

– Что ты, изучаешь кого-нибудь, чтоб написать портрет, Фил? – сказал он: – или тебе нравится контур этого стрельчего окна? Право, из этого темного угла оно очень эффектно, особенно при этой занавеске.

– Я изучал экспрессию, – сказал Филипп отрывисто.

– Чью? мисс Теливер? Она как-то дико печальна сегодня; мне кажется она походит теперь на падшую принцессу, служащую за прилавком. Меня кузина ее посылала к ней с вежливым предложением принести ей чего-нибудь закусить; но меня отправили по обыкновению. Между нами вражденная антипатия, сколько я замечаю: мне редко достается иметь честь угодить ей.

– Какой ты фальшивый! – сказал Филипп, краснее от злости.

– Отчего? от того ли, что я по опытности знаю, что имею способность вообще нравиться? Я допускаю этот закон; но здесь какая-то посторонняя сила помехой.

– Я ухожу, – сказал Филипп; вдруг вставая с места.

– И я тоже. Надо подышать свежим воздухом; здесь душно. Кажется, я сегодня верой и правдой послужил довольно долго.

Оба друга спустились по лестнице вниз, не говоря ни слова. Филипп повернул из наружной двери на двор, а Стивен говоря:

– Да, впрочем, мне нужно еще тут зайти.

Пошел прямо коридором на другой конец строение в комнаты, отведенные для общественной библиотеки. Он был очень рад, найдя комнату совершенно пустую и, с сердцем швырнув шляпу на стол, бросился в кресло, устремил глаза на большую каменную стену, и так тяжело вздохнул, как будто, ему только что удалось убить, «великана Пифона». Действия, проистекающие от нравственного столкновения, часто имеют такое сходство с пороком, что разница ускользает, от, внешнего суждение, основанного только на сравнении поступков. Ясно видно, я полагаю, что Стивен не был лицемер, способный на умышленную двуличность для достижения задуманной цели; но все-таки его колебание между чувством, которому он давал волю, и систематическим желанием скрыть его, составили бы важную статью, в оправдание Филиппова осуждение.

Между тем Магги сидела в своей лавке; холодная дрожь пробегала по всему телу ее и болезненное ощущение, которое она чувствовала в глазах, происходило от давно и упорно-сдержанных слез. Неужели вся жизнь ее должна была пройти таким образом? Неужели в жизни ее ожидала только постоянная внутренняя борьба? Она бессознательно слушала суетливые, равнодушные разговоры, звучавшие вокруг нее, и дорого бы дала, чтоб отделаться от своих грустных мыслей и перенестись в этот мир легкий и болтливый. В эту самую минуту пастор Кенн, недавно вошедший в залу, прогуливался взад и вперед по базару, держа руки за спиною и обозревая все, что находилось в зале. Вскоре глаза его остановились на Магги и он был поражен выражением глубокой грусти на ее прекрасном лице. Она сидела покойно, не шевелясь, потому что толпа покупателей уменьшилась значительно в этот поздний час. Джентльмены преимущественно предпочитали полдень для своих посещений, и лавка Магги была почти пуста. Это обстоятельство и ее грустный и задумчивый вид представляли разительный контраст с ее подругами, которые все были заняты, веселы и оживлены. Обстоятельство это сильно заинтересовало. Замечательное лицо ее, весьма естественно, привлекло его внимание в церкви как новость. Побывав как-то по делу у мистера Дина, он был ей представлен, но кроме трех или четырех слов ему ни разу еще не удавалось с ней поговорить. Он направился к ней теперь, и Магги, заметив, что кто-то к ней подходит, встрепенулась, подняла глаза и приготовилась говорить. Когда она увидела лицо пастора Кенна, она почувствовала инстинктивно облегчение от некоторого беспокойства при виде нового покупателя. Лицо Кенна было одно из тех открытых лиц, людей средних лет, с серьезным проницательным добродушием, сиявшим на нем. Оно, казалось, свидетельствовало о человеке, достигшем до твердого и безопасного берега, и смотревшем с бессильным состраданием на несчастных, которые еще боролись с свирепыми волнами. В эту минуту впечатление, произведенное на Магги, когда она впоследствии о нем припоминала, было нечто в роде обещание. Люди средних лет, пережившие уже некоторым образом пору сильных ощущений, живут воспоминаниями; но их воспоминание не совсем еще созерцательны; в них мы видим часто большое участие страстей. Такие люди могут служить натуральными проповедниками; их прямое назначение посвятить себя на то, чтоб быть и избавителями спотыкающихся на пути жизни юношей и несчастных жертв отчаяние. Многие из нас в известные минуты нашей юности с радостью приветствовали бы священника такого природного ордена, вместо всевозможных канонических или неканонических; но – увы! мы должны были, подобно Магги, достигать девятнадцатилетнего возраста без всякой посторонней помощи.

– Мне кажется, вы находите свою обязанность немного утомительною, мисс Теливер? – сказал мистер Кейн.

– Да, немного, – сказала Магги, не привыкшая очевидные факты скрывать любезным и учтивым образом.

– Но я могу передать мистрис Кенн, что вы весьма скоро распродали ее товары, прибавил он: – она вам будет чрезвычайно благодарна.

– О! с моей стороны я ничего не сделала особенного: джентльмены очень скоро раскупили халаты и вышитые жилеты; но я полагаю, что всякая бы другая, на моем месте, распродала бы более. Я ничего не знала сказать о них.

Пастор Кенн улыбнулся.

– Я надеюсь, что вы будете теперь моей постоянной прихожанкой, мисс Теливер – не правда ли? До сих пор вы жили очень далеко отсюда.

– Я была учительницею в одной школе, а теперь перехожу в другую скоро.

– А я надеялся, что вы останетесь между вашими друзьями, которые все в этом околотке, если я не ошибаюсь.

– О! я должна ехать, – сказала Магги, пристально гладя на пастора с выражением упования в глазах, как будто в этих трех словах она ему рассказала всю свою историю.

Это было одно из тех мгновений безмолвной откровенности, которые иногда случаются с людьми, встретившимися совсем неожиданно при путешествии в почтовой карете, или отдыхая на большой дороге. Всегда можно допустить возможность сказанного слова или брошенного взгляда незнакомым человеком, имеющую целью поддержать братство людей между собою.

Пастор Кенн и зрением и слухом убедился, что кроткая откровенность Магги была преисполнена значение.

– Я пони маю, – сказал он: – поступая так, вы убеждены, что делаете хорошо; но это, я уверен, не помешает нам опять увидеться; это не помешает нам короче познакомиться, если я могу вам быть в чем-нибудь полезен.

Он протянул руку и пожал ее руку с чувством.

«У ней какое-то горе на сердце» – думал, он, уходя. «Бедный ребенок! как посмотришь на нее, так кажется, что это одна из тех возвышенных душ, которые обречены на горькие страдание. Что-то необыкновенно-честное в этих прекрасных глазах!»

Замечательно, что даже в эти минуты Магги, как и прежде, чувствовала неописанное удовольствие, когда ею любовались или сознавали ее превосходство над другими. Недостатки ее и самолюбие так же явно высказывались, как в тот день, когда ей вздумалось отправиться к цыганам начать их образовывать с целью, сделаться их королевою. Сегодня самолюбие ее было удовлетворено: она знала, она чувствовала, что все взоры были обращены на нее и все были поражены ее прелестями. Она в этом убедилась сама, когда Люси подвела ее к своему зеркалу и когда она увидела весь блеск и величие своей красоты, коронованной, как ночь, темными волосами. Магги улыбнулась при виде себя, и на минуту позабыла все, довольная сознанием своей собственной красоты. Если б она остановилась на этой мысли, взяв ее руководителем своих действий, Конечно, выбор ее пал бы на Стивена Геста и он был бы у ее ног. Жизнь ее протекла бы в роскоши, обожаемая в домашнем быту и в обществе; все преклонялось бы ее воле. Но в душе ее волновались чувства сильнейшие – тщеславие, страсти, привязанности долгие и глубокие воспоминание прежних сдержанных усилий, сознание давнишних правь на ее любовь и сожаление. Прилив тщеславия скоро мало-помалу испарился и незаметно слился с другим, сильнейшим, обширнейшим, грозно-бушующим в ее сердце потоком, родившимся от неизбежных обстоятельств душевных волнений, которыми прошлая неделя была так обильна для бедной Магги.

Филипп не говорил ей ничего об изменившихся отношениях между ним и отцом его; он убегал этого, но он все рассказал Люси, надеясь, что Магги, предупрежденная ею о таковом сближении семейств, даст ему понять, что она этим довольна и подкрепит его надежды. Избыток противоположных чувств удержал Магги высказаться, когда Люси, с лицом, сиявшим игривой радостью, как херувим Корреджио, объявила эту радостную новость. Люси не удивилась, что она только радостно вскричала при мысли, что желание отца ее осуществится и что Том получит опять мельницу, в награду за все его тяжелые труды. Подробности приготовлений к базару вслед за этим отвлекли внимание Люси на несколько дней, и между обеими кузинами ничего не было говорено, могущего вызвать на откровенность или пробудить сокровенные чувства. Филипп бывал у них несколько раз, но Магги ни разу с ним наедине не говорила; она боролась со своими чувствами без всякой посторонней помощи. Когда базар был совершенно окончен, и обе кузины остались одни, отдыхая дома, Люси – сказала;

– Не езди к тетке Мосс послезавтра, Магги; напиши ей записку и скажи, что ты это отложила до другого раза по моей просьбе, а я пошлю к ней человека. Она не обидится; у тебя много времени впереди, чтоб это сделать; а мне бы не хотелось, чтоб ты теперь уехала.

– Да; но я должна ехать, моя милая; я не могу этого отложить. Тетку Гритти я должна видеть и ни за что на свете не откажусь от этого. А времени у меня остается очень мало, потому что я уезжаю на свою новую должность двадцать пятого июня.

– Магги!.. – вскричала Люси, побледнев от удивления.

– Я тебе об этом не говорила, моя милая, – сказала Магги, сделав огромное усилие над собою: – потому что ты была так занята. Несколько времени назад, я писала нашей бывшей гувернантке мисс Форнис, прося ее меня уведомить, нет ли какого-нибудь места, которое я могла бы взять, и на днях я получила от нее письмо, в котором она мне говорит, что я могу взять троих сирот, ее воспитанниц, на морские купанья на время праздников; а потом попробовать начать занятия у ней, как учительница. Я вчера – отвечала и приняла предложение.

Люси чувствовала себя так обиженной, что в продолжение нескольких минут не могла дойти до слов.

– Магги, – сказала она наконец: – как тебе не стыдно так меня обижать: не сказать мне ничего и решиться на такой шаг; а теперь… она приостановилась немного и потом продолжала: – а Филипп? Я думала, что все теперь пойдет так хорошо, так счастливо. О, Магги! что у тебя за причины? Брось это; позволь мне написать. Теперь ничто не может помешать вам с Филиппом быть счастливыми.

– Да, – сказала Магги, слабо. – Но неприязненные чувства Тома к нему. Он сказал, что я от него должна отказаться, если выйду за Филиппа. А я знаю, что он не отступится от своих слов, по крайней мере нескоро, если что-нибудь не смягчит его решение.

– Я с ним поговорю; он на днях возвращается. И эти хорошие новости о мельнице смягчат его. Я ему поговорю о Филиппе. Том всегда очень любезен со мною: я не думаю, чтоб он был так упрям.

– Но я должна ехать, – сказала Магги отчаянным голосом. – Время возьмет свое. Не уговаривай меня остаться, милая Люси.

Люси сидела молча несколько минут, глядела в сторону и обдумывала. Наконец она опустилась на колени близь кузины и, глядя ей в лицо с серьезным беспокойством, сказала:

– Магги, или ты не любишь довольно Филиппа, чтоб выйти за него замуж? Скажи мне, доверься мне.

Магги держала руки Люси, крепко сжавши несколько минут. Ее руки были холодны как лед. Но когда она заговорила, голос ее звучал чисто и ясно:

– Да, Люси, я бы желала выйти за него. Я думаю, это было бы лучшая и прекраснейшая доля для меня сделать его жизнь счастливой. Он любил меня прежде. К другому я не могла бы чувствовать того, что я чувствую к нему. Но я не могу разлучиться с братом навсегда. Я должна уехать и ждать. Пожалуйста, не говори мне об этом более.

Люси повиновалась с горестью и удивлением. Чрез несколько минут она – сказала:

– Ну, милая Магги, я надеюсь, ты поедешь завтра на бал в Парк-Гоус, послушаешь музыку и повеселишься, прежде чем делать эти скучные почтительные визиты. А! вот идет тетка и несут чай.

ГЛАВА X

Кажущееся разочарование

Длинный ряд комнат в Парк-Гоузе блистал огнями. Блеск света затмевался не менее сильным сиянием роскошных цветов и юных красавиц. Центр всего этого блеска была длинная зала, где молодежь танцевала под звуки рояля. Зала эта кончалась с одной стороны библиотекой, а с другой – маленькой гостиной и оранжерейной. Библиотека была пристанищем более пожилых лиц, в чепцах и с картами в руках, а маленькая гостиная служила прохладным отдохновением для танцевавших. Люси тут явилась, в первый раз без траура; ее стройный стан выдавался еще грациознее из волн белого тюля, и она, была единогласно признана царицей бала. Этот бал был из тех скромных балов, на которые сестры Стивена приглашали только местную коммерческую и ремесленную аристократию Сент-Оггса.

Магги сначала отказалась танцевать, говоря, что она забыла все фигуры, ибо она так давно не танцевала. Она была очень рада этой отговорке, так как с грустью на сердце танцевать не приходится. Но, наконец, музыка подействовала на ее юную натуру, и ей захотелось повеселиться, несмотря на то, что противный молодой Тори стоял перед ней, стараясь ее уговорить танцевать с ним. Она предупредила его, что она согласна только на кадриль; но он, Конечно, рад был подождать счастья, и покуда уверял ее, желая ей сказать комплимент, что ужасная скука, что она не могла вальсировать, а он так бы желал с нею сделать несколько туров вальса. Наконец пришла очередь и старомодной кадрили, танца самого веселого и без всяких претензий. Магги совсем забыла свое горе под влиянием детского счастья скакать под музыку, не стесняясь никаким этикетом. Она не чувствовала уже никакого отвращения к молодому Тори, танцевавшему с нею. Ее глаза и щечки выражали весь пыл молодости, забывающей все в минутном счастье и веселии. Ее черное простенькое платье, обшитое кружевами, казалось темной оправой блестящего драгоценного камня.

Стивен не просил еще ее с ним танцевать, он и не оказывал ей более внимание, чем того требовала простая учтивость. Со вчерашнего дня ее изображение, бывшее всегда неотлучным спутником его мыслей, теперь как бы затмевалось фигурой Филиппа Уокима. Ясно было, что между Филиппом и Магги были какие-то отношение, по крайней мере, с его стороны была любовь, которая ее ставила в какую-то зависимость. Стивен старался уверить себя, что это налагало на него еще, более обязанность сопротивляться влиянию, грозившему взять рад ним верх. Он повторял себе это ежеминутно и при всем том чувствовал то отвращение, то зверскую злобу при этом не прощенном появлении между ними Филиппа; все это придавало ему еще большее желание броситься к ногам Магги и завоевать ее для себя. Но, однако, он вел себя в этот вечер по задуманному плану, почти не смотрел на Магги, а весело увивался около Люси. Но теперь, видя, что Магги танцует, он жадно следил за всеми ее движениями и с какою радостью он побил бы молодого Тори и занял его место, Он начинал желать, чтоб кадриль поскорее кончилась и ему освободиться от своей дамы. Жажда танцевать с нею, держать ее руку в своей руке овладела им, сделалась предметом всех его желаний и мыслей. И теперь в кадрили их руки сходились, хотя они и не танцевали вместе.

Стивен не чувствовал, не помнил, как он кончил танец, как любезничал с дамой. Освободившись, от нее, он завидел в дальнем углу Магги, которая сидела одна. Он пошел к ней, пробираясь между двумя парами, приготовлявшимися вальсировать. Магги, увидев его и поняв, что он идет к ней, несмотря на все свои прежние мысли, почувствовала, как светло и легко на душе. Глаза ее и щечки еще блестели прежним детским счастьем; вся ее фигура выражала негу и нежность; самая скорбь, ей угрожавшая, казалась ей не горькой; она готова была ее приветствовать рад часть своей жизни, ибо жизнь ей казалась теперь острым, колеблющимся сознанием, взявшим верх над чувством счастья и скорби. Этот один вечер, этот последний вечер она могла посвятить безгранично настоящему, не думая о прошедшем и будущем.

– Опять собираются вальсировать, – сказал Стивен, наклонясь к ней. Взгляд его выражал ту покорную нежность, о которой только мечтают юные сердца, гуляя летом в лесах, когда воздух наполнен тихим щебетаньем птиц. Такие взгляды вносят поэтический элемент в залу, где до тех пор воздух был полон копотью свечей и черствыми комплиментами.

– Опять собираются вальсировать, повторил он. – Скучно смотреть на танцующих, когда сам не танцуешь, к тому ж тут очень душно. Не пройтись ли нам лучше по комнатам?

Он взял ее руку и они пошли в маленькую гостиную, где столы были усыпаны картинами и кипсеками для желающих на них смотреть; но таких вовсе не оказалось и комната была пуста. Они прошли оранжерею.

– Какими странными, ненатуральными кажутся при освещении деревья и цветы, – сказала тихо Магги: – они кажутся точно заколдованными и неувядаемыми; можно вообразить себе, что они просто деланные из драгоценных камней.

Она смотрела, пока говорила, на куст гераниума, но Стивен не – отвечал, он смотрел на нее. Не мешает ли в одно время вдохновенный поэт и свет, и звук, говоря: безмолвный мрак, красноречивый свет? Была какая-то чудная сила в свете долгого взгляда Стивена; ибо Магги под его влиянием повернулась к нему и взглянула вверх на него, как цветок подымает свою головку, чтоб приветствовать восходящее солнце. Они продолжали бесчувственно, машинально идти вперед; они чувствовали только одно, что поменялись этим глубоким, торжественным взглядом, выражавшим только сильную человеческую страсть. Гнетущая их мысль, что они должны отречься друг от друга и, непременно это сделают, заставляла их чувствовать глубже и сильнее все блаженство этой минуты безмолвной исповеди.

Но они достигли конца оранжереи и должны были остановиться и воротиться назад. Перемена движение заставила пробудиться совесть в Магги; она сильно покраснела, отвернулась от Стивена и, освободив из его руки свою руку, подошла к каким-то цветам, чтоб их понюхать. Стивен стоял недвижим и бледный как полотно.

– Могу ли я сорвать эту розу? – спросила Магги, с большим трудом заставляя себя сказать что-нибудь и тем рассеять жгучее влияние неизгладимой исповеди. – Я просто зла на розы – так я люблю рвать их и нюхать их до-тех-пор, что в них не останется никакого запаха.

Стивен молчал; он был не в состоянии промолвить словечка. Магги протянула руку к большой, еще не совсем распустившейся розе, привлекшей ее внимание. Кто не чувствовал всей прелести женской ручки? Кого не восхищали безмолвные признаки нежности, обнаруживаемые восхитительной ямочкой на локте, и все эти слегка уменьшающиеся изгибы до самой тоненькой кисти, с ее крошечными, почти незаметными морщинками? Женская рука затронула, сердце гениального ваятеля за две тысячи лет назад и он увековечил ее, изобразив в Парфеноне. Это изображение прелестной руки, с любовью опирающейся на осколок мрамора, поражает и трогает нас до сих пор. Рука Магги не уступала той руке, но в ней еще играла жизнь.

Безумное побуждение овладело Стивеном; он кинулся к этой прелестной ручке, схватил ее за кисть и осыпал жаркими, восторженными поцелуями.

Магги, после минутного испуга, выдернула руку и кинула на него взгляд оскорбленной богини; она вся дрожала от злобы и унижение.

– Как вы смеете? – воскликнула она нетвердым, глухим голосом, едва переводя дух: – какое право дала я вам оскорблять меня?

Она бросилась от него в ближнюю комнату и кинулась на диван, дрожа всем телом.

Страшное наказание постигло ее за то, что она позволила себе минуту счастья, бывшего изменой в отношении Люси, Филиппа и лучшей стороны ее собственной души. Это минутное счастье кончилось бесчестием, наложило на нее вечное пятно. Стивен не посмел бы этого сделать с Люси, следственно, он был о Магги более легкого мнение.

Бедный же Стивен прислонился к стеклянной раме оранжереи; у него в глазах потемнело от внутренней борьбы любви с злобой и отчаянием. Его снедало отчаяние, что он не умел удержать своих страстей и оскорбил Магги. Это последнее чувство победило все остальные; все его мысли сосредоточились на том, чтоб бежать к ней и вымолить себе прощение. Не прошло потому и нескольких минут, а он уже стоял смиренно перед Магги; но она кипела еще злобой и негодованием.

– Оставьте меня, – сказала она гордо: – и с этой минуты прошу вас избегать меня.

Стивен повернулся и начал ходить взад и вперед в другом конце комнаты; наконец он почувствовал горькую необходимость возвратиться в залу. Все это случилось так быстро, что, когда он вошел в залу, еще танцевали вальс.

Магги тоже скоро вышла из гостиной. Вся гордость ее натуры заговорила в ней; ненавистная ей теперь слабость, доведшая ее до такого падение собственного достоинства, представила, однако, сама и противоядие. Она решилась предать забвению в самом тайном уголку своей памяти все думы и искушение прошедшего месяца; уже исчезла всякая возможность сманить ее с прямого пути. Долг теперь покажется ей легким, и старые, скромные цели будут опять царствовать в ее жизни. Она возвратилась в залу все еще с лицом, пылавшим от волнения, но с гордым чувством власти над собою, презиравшим всякую попытку уничтожить ее спокойствие. Она более не танцевала, но охотно и совершенно спокойно разговаривала со всеми. После возвращение домой, она простилась и поцеловала Люси в тот день с какою то особою нежностью; на душе у ней было легко и она даже радовалась, этому ужасному случаю, освободившему ее навсегда от возможности словом или взглядом изменить своей маленькой, ничего не подозревавшей кузине.

На другое утро Магги не отправилась так рано, как думала, в Басест. Мать ее должна была ехать с нею в экипаже, а домашние обязанности задержали ее; притом мистрис Теливер не имела привычки спешить с своими делами по хозяйству, и потому Магги, поспешно одевшаяся, должна была уже готовой дожидаться в саду. Люси суетилась в доме, завертывая какие-то подарки детям в Басест. На подъезде послышался звонок. Магги несколько испугалась: она была почти уверена, что это пришел Стивен, и боялась, чтоб Люси не послала его к ней в сад; но вот пришедший посетитель вошел в сад и уселся с ней рядом. Это был не Стивен.

– Мы можем видеть отсюда, Магги, верхушки сосен, – сказал Филипп.

Они пожали молча друг другу руки. Во взгляде Магги заметно было больше прежнего старого, детского чувства к нему; ее улыбка ободрила Филиппа.

– Да, – сказала она. – Я часто смотрю на них и желала бы, как бывало, видеть отблеск на них заходящего солнца. Я с тех пор там была только раз: ходила с матерью на кладбище.

– Я был не раз; я постоянно туда хожу, – отвечал Филипп. – Я живу теперь только прошедшим.

Воспоминание прошедшего и сожаление заставили Магги протянуть руку Филиппу. Они так часто гуляли рука в руку!

– Я помню все места, – сказала она: – на которых вы мне говорили столько замечательных и новых вещей.

– Вы будете опять туда скоро ходить – не правда ли, Магги? – сказал Филипп с некоторою застенчивостью. – Ваш брат скоро, по-старому, будет жить на мельнице.

– Да; но я там не буду жить, – отвечала Магги: – я только буду слышать об этом счастье, а не испытывать его сама. Я опять уезжаю. Вам Люси, может быть, об этом не говорила?

– Так будущее никогда не соединится с прошедшим, Магги? Книга прошедшего навеки закрыта?

Серые глаза Филиппа, так часто смотревшие на Магги с умолявшим восторгом, глядели на нее теперь с последней, едва уловимой надеждой. Она – отвечала на его взгляд своим долгим, открытым взглядом.

– Эта книга никогда не закроется, Филипп, – сказала она с тихой грустью. – Я не желаю будущего, которое разорвало бы узы прошедшего; но узы, связывающие меня с братом, одни из самых сильнейших. Я добровольно ничего не сделаю, что разлучило бы меня навеки с ним.

– И это единственная причина, мешающая нашему счастью, Магги? – спросил Филипп с отчаянною решимостью получить определенный, окончательный ответ.

– Да, единственная причина, – сказала Магги со спокойной решительностью.

И она вполне верила, что говорила правду. В эту минуту она думала, что очарование навсегда прошло. Реакция в ее чувствах, давшая ей какую-то гордую волю над собою, еще продолжалась с той же силой и она смотрела на будущее спокойно, с уверенностью, что может сама выбрать себе жизнь, какую хочет.

Несколько минут они сидели молча рука в руку, даже не смотря друг на друга. Магги представляла себе гораздо-живей первые сцены любви и расставание, чем настоящая; ей казалось, что она в Красном Овраге, по-старому, сидит с Филиппом.

Филипп чувствовал, что он бы должен был совершенно быть счастлив от ответа Магги: она была чиста и прозрачна, как горный источник. Отчего же он не был совершенно счастлив? Ревность ничем не довольствуется и жаждет всеведенья, которое обнаружило бы все сокровеннейшие тайны сердца.

ГЛАВА XI

В поле

Магги провела четыре дня у тетки Мосс. Ее присутствие как бы придало более блеску июньскому солнцу в глазах этой любящей и вечно-занятой женщины, а ее двоюродные братья и сестры, большие и маленькие, считали ее визит счастливой эпохой в жизни: они заучивали все ее слова и действия, как будто она была образцом мудрости и красоты.

На четвертый день после своего приезда Магги с теткой и кузинами кормила кур на дворе в те тихие часы фермерской жизни, которые предшествуют вторичному доению коров. Высокие строение, окружавшие пустой двор, глядели, как всегда, уныло и грозили падением; чрез старую стену, отделявшую двор от сада, виднелись кусты роз с распускавшимися цветками. Верхняя часть деревянных и каменных строений, облитая вечерним светом, придавала какой-то спокойный, сонный вид всей сцене. Магги, со шляпкой в руках, смеясь, смотрела на маленьких цыплят, когда ее тетка неожиданно – воскликнула:

– Боже мой! кто это к нам едет?

Какой-то господин въезжал в эту минуту в ворота на большой, гнедой лошади; шее и бока ее своими черными полосами свидетельствовали о быстрой езде. Магги вдруг почувствовала страшную боль в голове и сердце, подобную ужасу, при виде живого врага, представившегося уже мертвым.

– Кто же это, Магги? – спросила мистрис Мосс, заметив по лицу Магги, что она узнала незнакомца.

– Это мистер Стивен Гест, – отвечала чуть слышно: – моей кузины, Люси… молодой человек, очень коротко-знакомый в доме моей кузинки…

Стивен уже был очень недалеко от них и, соскочив с лошади, поклонился им, приподняв шляпу.

– Подержи лошадь, Вилли, – сказала мистрис Мосс своему двенадцатилетнему мальчику.

– Нет, благодарствуйте, – отвечал Стивен, дергая лошадь за поводья, ибо она не переставала мотать головой. – Я только на минутку; мне тотчас надо ехать. У меня есть к вам поручение, мисс Теливер; это более или менее секрет, то позвольте мне иметь смелость попросить вас пройтись со мною несколько шагов.

Его взгляд, выражая вместе утомление и раздражение, напоминал то состояние человека, когда какая-нибудь забота, или горе, так овладевает им, что он не думает ни о чем, ни о сне, ни о еде. Он говорил отрывисто, как будто цель его визита была слишком для него важна, чтоб беспокоиться, что подумает об этом мистрис Мосс.

Добрая мистрис Мосс, несколько испуганная появлением этого высокомерного господина, теперь обдумывала: следует ли ей еще раз предложить ему оставить лошадь, а самого пригласить в дом.

Но Магги, чувствуя всю неловкость положение и не будучи в состоянии произнести ни одного слова, молча надела шляпку и пошла к воротам.

Стивен повернулся тоже и пошел с ней рядом, ведя за повод лошадь.

Они молча вышли в поле. Пройдя несколько сажен, Магги, смотревшая до сих пор пристально вперед, гордо повернулась, чтоб идти домой и с негодованием проговорила:

– Я далее не пойду. Я не знаю, считаете ли вы деликатным и приличным джентльмену поставить меня в такое положение, что я должна пойти с вами, или, может быть, вы хотели меня оскорбить, заставив таким образом придти к вам на свидание.

– Конечно, вы злитесь на меня за мое посещение, – сказал Стивен с горечью. – Вам, женщинам, все равно, как бы человек ни страдал, вы заботитесь только о поддержании своего достоинства.

Магги вздрогнула, как бы от прикосновение электрической машины.

– Как будто недовольно, что я в таком ужасном положении – нет, вы еще обходитесь со мною, как с грубым дураком, добровольно вас оскорбляющим. Войдите в мое положение: я вас безумно люблю и должен сопротивляться своей страсти, чтоб не нарушить прежние обещание. Если б все от меня зависело, я бы тотчас же повергнул к вашим ногам мое состояние, мою жизнь! А теперь я забылся перед вами: я позволил себе неприличную вольность; я ненавижу себя. Я раскаялся в ту же минуту и с тех пор не знаю минуты покоя. Вы не должны считать этот поступок непростительным. Человек, любящий всеми силами своей души, может поддаться на минуту страсти; но знайте и верьте мне, что самое жестокое для меня страдание – это видеть, что вы страдаете. Я отдам все на свете, чтоб воротить случившееся!

Магги молчала. Она не имела силы промолвить слова или повернуть голову. Чувство злобы, поддерживавшее ее, теперь более не существовало и ее дрожавшие губы обнаруживали внутреннюю тревогу. Она не могла надеяться на свои силы и простить его на словах, как она уже простила его мысленно за его откровенную исповедь.

Между тем, они подошли опять к воротам. Магги остановилась, дрожа всем телом.

– Вы не должны говорить этого: я подобных вещей не могу слышать, – сказала она, смотря уныло вниз.

Стивен в это время загородил ей дорогу к воротам.

– Мне очень жаль, если вы страдаете, – прибавила она: – но нет никакой пользы говорить об этом.

– Нет, польза есть! – воскликнул с увлечением Стивен: – польза была бы, если б вы выказали мне хоть несколько сожаление и внимание, а не думали обо мне самым несправедливым образом. Я бы мог все снести, если б только знал, что вы не ненавидите меня и не считаете дерзким фатом. Взгляните на меня, посмотрите, на что я похож, точно бес во мне сидит; я каждый день скакал верхом верст по тридцати, чтоб только прогнать из головы мысль о вас.

Магги на него не смела посмотреть. Мельком она, бедная, уже – заметила его взволнованное исхудалое лицо.

– Я о вас худо не думаю, – проговорила она тихо.

– Так, дорогая моя, взгляните на меня, – сказал Стивен нежным тоном смиренной мольбы. – Не оставляйте меня. Дайте мне хоть минуту счастья, дайте мне увериться, что вы меня простили.

– Я вас прощаю, – сказала Магги, потрясенная его нежною мольбою, но с усиливавшимся ежеминутно страхом. – Но, пожалуйста, позвольте мне теперь уйти. Прошу вас, оставьте меня.

При этих словах слеза скатилась с ее нависших ресниц.

– Я не могу идти. Я не могу вас оставить, воскликнул Стивен с страстной мольбой. – Я ворочусь опять, если вы меня теперь прогони те; я не могу за себя отвечать. Но если вы еще пройдете со мною несколько шагов, то я этим счастьем буду долго жить. Вы, кажется, ясно видите, что чем вы сердитее со мною обходитесь, тем безрассуднее я становлюсь.

Магги молча повернулась. В это время Танкред, гнедой конь Стивена, начал сопротивляться этим слишком частым поворотам; хозяин его, заметив Вилли Мосса, посматривавшего на них из-под ворот, позвал его:

– Эй, голубчик! – подержи-ка, пожалуйста, лошадь.

– Ах, как можно! – поспешно заметила Магги. – Что скажет тетя?

– Ничего, – отвечал Стивен нетерпеливо. – Они никого не знают в Сент-Оггсе. – Поводи ее здесь взад и вперед; я сейчас ворочусь, минут через пять не более, прибавил он, обращаясь к Вилли.

Потом, повернувшись к Магги, он пошел с нею в поле. Теперь ей нельзя было нейти.

– Возьмите мою руку, – сказал Стивен.

Она взяла его руку, но чувствовала, как будто ее душит кошмар.

– Нет конца этому несчастию, начала она, пытаясь словами уничтожить его влияние. – Гадко, подло позволять себе малейший взгляд или слово, которое мы не желали бы, чтоб Люси или кто-нибудь другой узнал. Подумайте о Люси.

– Я думаю о ней, слава Богу, довольно. Если б только я не думал о ней…

И Стивен прикоснулся руки Магги, лежавшей в его руке, и оба замолчали.

– У меня есть также узы, продолжала Магги с отчаянными усилиями: – они существовали бы, если б Люси и не было на свете.

– Вы дали слово Филиппу Уокйму? поспешно – спросил Стивен. – Я угадал?

– Я считаю себя несвободной и ни за кого другого не выйду замуж.

Стивен молчал. Когда же они повернули на боковую тропинку, совершенно-защищенную от солнечного зноя и нескромных глаз, он разразился страстными восклицаниями.

– Это противоестественно! Это ужасно! Магги, если б вы меня любили, как я вас люблю, то мы, ради нашего счастья, все забыли бы на свете. Мы бы разорвали все эти глупые узы, заключенные по ошибке и незнанию, и решились бы жениться.

– Нет, я лучше соглашусь умереть, чем поддаться этому искушению, – сказала Магги тихо, но ясно.

Ее духовные силы, окрепнувшие в долгие годы несчастья и горя, помогли ей превозмочь внутреннюю тревогу души. Сказав это, она выдернула свою руку из его руки.

– Так скажите, что вам до меня дела нет, воскликнул Стивен почти грубо. – Скажите, что вы любите кого-нибудь другого более, чем меня.

В голове Магги блеснула мысль, что она может избавиться хоть от этой внешней борьбы; ей стоило только сказать, что ее сердце принадлежит Филиппу, но уста ее не могли этого выговорить и она молчала.

– Если вы меня любите, дорогая моя, продолжал уже нежно Стйвен, взяв опять ее руку: – то лучше нам жениться. Это мы должны сделать; это необходимо. Мы не можем помочь горю, которое это причинит другим; оно не от нас зависит. Наше чувство естественно; оно овладело мною, несмотря на все мои усилия превозмочь его. Один Бог знает, как я старался быть верным прежним узам и я только испортил этим дело; право, лучше, если б я сразу поддался ему.

Магги молчала. О! если б она только могла увериться, что не грешно, и могла бы более не бороться и не идти против течение, хотя нежного, но сильного, как летний поток.

– Скажите да, дорогая моя! – сказал Стивен, наклоняясь и с нежной мольбою смотря на нее. – Что нам до света, если мы будем принадлежать друг другу?

Дыхание ее касалось его лица, губы его были очень близко к ее губам; но к его любви примешивалось теперь чувство страха ее оскорбить. Ее губы и веки дрожали. Она прямо посмотрела ему в глаза с видом прелестного дикого зверька, робко борющегося с ласками. Чрез минуту она повернулась и поспешно пошла домой.

– К тому же, продолжал Стивен с возраставшим нетерпением, стараясь победить свои и ее сомнения: – я не нарушаю никакого положительного обещания. Если б Люси перестала меня любить и полюбила бы другого, то я не чувствовал бы себя вправе иметь на нее какое-нибудь притязание. Если вы не дали слова Филиппу, то мы не связаны никакими узами.

– Вы не верите тому, что говорите, вы совершенно иначе об этом думаете, – сказала серьезно Магги. – Вы чувствуете то же, что я, то есть, что настоящие узы образуются теми чувствами и ожиданиями, которые мы вселяем в умах других людей, иначе все узы могли бы быть расторгнуты, если не грозит за это внешнее наказание. Тогда не было бы на свете чувства верности.

Стивен молчал. Он не мог далее развивать этот аргумент; уверенность в противоположном слишком глубоко запала в его душу еще во время его прежней борьбы с самим собою; но этот же аргумент скоро представился ему в новом виде и он попытал еще раз счастья.

– Но этого обязательства исполнить нельзя, – начал он с необычайною настойчивостью: – это противоестественно. Мы теперь только можем притворно отдаться другим. А в этом кроется зло; оно может быть источником горя и несчастья столько же для них, как и для нас. Магги, вы должны об этом подумать, вы, верно, уже об этом думали?

Он жадно смотрел ей прямо в лицо, горя желанием увидеть хоть малейший признак, что она соглашалась с ним. Руку ее, лежавшую в его руке, он сжимал нежно, но решительно. Несколько минут она молчала, смотря пристально вниз. Наконец, тяжело вздохнув, она подняла глаза и, смотря на него с грустью, начала говорить:

– Трудно, трудно, да, жизнь наша трудна. Иногда мне кажется, что мы должны следовать порывам нашей страсти; но потом невольно вспомнишь, что эти чувства часто идут наперекор тем узам, которые образовались в продолжение всей нашей прежней жизни. Эти чувства расторгли бы пополам узы, связавшие жизнь других с нашей жизнью. Ах! если б жизнь была так легка и проста, как она должна быть в раю, и если б перед нами являлся прежде других тот, кого… то есть, я хочу сказать, если б жизнь не рождала нам обязанностей прежде, чем любовь придет, то любовь была бы знаком, что люди, полюбившие друг друга, должны и принадлежать друг другу; но теперь я вижу и чувствую, что дело совсем иное. Есть случаи в жизни, когда мы должны от некоторых вещей отказываться; мы должны отказаться теперь от любви. Многое мне в жизни темно и непонятно: одно только ясно, что я не должна искать себе счастья, жертвуя счастьем других. Любовь – чувство естественное, но и жалость, верность и память о прошедшем также естественны. И чувства эти, не переставая жить во мне, наказывали бы меня, если б я им не повиновалась. Меня везде бы преследовали призраки страданий, которых я сама была причиной. Любовь наша была бы отравлена. Нет, не настаивайте: помогите мне, помогите мне, ведь я вас люблю!

Магги говорила искренно, лицо ее горело от волнение, а глаза выражали любовь и мольбу. Чувство благородства, врожденное Стивену, откликнулось на этот зов, но в то же время и как могло быть иначе? Эта умоляющая красавица еще более очаровала его.

– Дорогая моя! – сказал он чуть слышным шепотом, тихонько привлекая ее к себе: – я сделаю все, что велишь; перенесу все, все. Только один поцелуй… один… последний… прежде, чем мы расстанемся.

Раздался поцелуй, а за ним наступило молчание.

– Пустите меня! Пойдемте скорей домой! – воскликнула наконец Магги с испугом.

Она поспешно направилась к дому и они более не говорили ни слова. Стивен, когда они подошли довольно близко к Вилли и лошади, остановился и знаками подозвал его к себе. Магги же вошла в ворота. Мистрис Мосс встретила ее около двери, под навесом. Она услала всех кузинов из нежной предусмотрительности. «Очень радостно, что Магги имела такого богатого и красивого жениха» подумала добрая тетка: «верно, ей будет несколько неловко воротиться домой, притом же, ведь, свидание может кончиться и невесело». Во всяком случае, мистрис Мосс дожидалась Магги нетерпеливо у двери, решившись повидать ее сначала наедине. Лицо Магги ей тотчас показало, что если и была в свидании какая-нибудь радость, то очень спорного и тревожного характера.

– Присядь тут на минуту, – сказала она, посадив Магги на крыльце, ибо в доме не было уединенных уголков.

– Ах, тетя Грити, как я несчастлива! Что бы я дала, если б умерла еще ребенком, лет пятнадцати; тогда казалось так легко отказываться от своего, а теперь, так трудно!

Бедная девушка кинулась на шею тетке и зарыдала горькими слезами.

ГЛАВА XII

Семейное собрание

В конце недели Магги уехала от тетки Грити в Гарум-Фирс, ибо она обещалась также побывать и у тетки Пулет. Между тем в семействе произошли необыкновенные обстоятельства и решено было собраться в Гаруме всему семейству, чтоб потолковать и отпраздновать счастливую перемену в положении Теливеров. Благодаря этой перемене, последнее облако, бросавшее на них тень, должно было рассеяться и их, до сих пор сокрытые, добродетели воссияют полным блеском.

Приятно знать, когда новое министерство только что составилось, что члены его не одни только пользуются уважением и почетом, а есть люди и другие в апогее своей славы и всеобщего уважения. Во многих почетных семействах, в нашей стране, родственники, достигшие богатства и значение, тотчас же самым любезным образом признаются всеми. Этот обычай, по своему совершенно свободному характеру, не принимая в расчет прошедшего, возбуждает приятные надежды, что мы когда-нибудь, почти незаметно очутимся посреди волшебного, чудного мира, в котором змеи не будут жалить и волки скалить зубы, иначе как с самыми мирными намерениями.

Люси приехала ранее даже самой тетки Глег. Она хотела поговорить с Магги наедине о всех чудных новостях. «Кажется, не правда ли» говорила она с милой, полусерьезной улыбкой, «все, даже несчастья других (бедные люди!) способствовало к тому, чтоб сделать счастливыми тетю Теливер, кузена Тома и гордую кузинку Магги, если б она только не упрямилась. В тот самый день, подумайте, в тот самый день, когда Том воротился из Ньюкестля, бедный молодой Джетсом, управлявший мельницей, упал пьяный с лошади и лежал при смерти в Сент-Оггсе. Уоким, вследствие этого объявил свое желание, чтоб новые покупщики тотчас вошли во владение! Конечно, это было ужасное несчастье для бедного молодого человека, но казалось, что если несчастье это было неминуемо, то нельзя было выбрать лучше минуты, ибо оно поспешило дать должную награду, которую кузен Том должен был получить за свое примерное поведение. Папа ведь был о нем такого высокого мнение. Тетя Теливер Конечно должна переехать на мельницу и жить вместе с Томом. Это была потеря для Люси в хозяйственном отношении, но весело было подумать, что бедная тетя опять будет жить в своем старом домике и мало-помалу окружит себя прежним комфортом.

В этом отношении Люси питала очень хитрые замыслы. И потому, когда они с Магги сошли сверху, в хорошенькую, чистенькую гостиную, где самый солнечный свет казался как будто яснее, она начала действовать, как самый искусный тактик, именно атакуя слабейшую сторону неприятеля.

– Тетя Пулет, – сказала она, садясь, на диван и расправляя ленты ее чепчика: – подумайте-ка, что вы дадите Тому на обзаведение. Вы ведь, так щедры и всегда даете такие славные вещи. Притом, если вы покажете пример, то, вероятно, тетя Глег от вас не отстанет.

– Ну этого она не может, – сказала мистрис Пулет с необыкновенным жаром: – у ней нет такого столового белья, как у меня; у ней даже и вкусу на это не хватит, если б и много денег заплатила. Все ее скатерти и салфетки с большими клетками и изображениями оленей и лисиц, а об звездочках или точках и помину нет. Но все же ведь грустно раздавать свои вещи прежде смерти. Я никогда не думала этого сделать, Бесси, продолжала она, качая головой и смотря на сестру Теливер: – особенно в то время, когда мы выбирали рисунки, и первый раз пряли лен; а ваше-то все Бог знает куда ушло.

– Я не виновата, у меня не было выбора, сестра, – сказала бедная мистрис Теливер, привыкшая считать себя как бы виновной. – Конечно, я этого не желала. Сколько ночей я не сплю и думаю все о моем белье, первом по метке во всей окрестности.

– Не хотите ли пипермента, мистрис Теливер? – сказал дядя Пулет, чувствуя, что он предлагает дешевое и здоровое средство, которого он сам постоянно придерживался.

– Но у вас, тетя Пулет, столько различного белья, – сказала Люси. – Положим, что у вас были бы дочери: ведь вы тогда должны были бы дать им белье, выдавая их замуж.

– Я не говорю, что я этого не сделаю, – сказала мистрис Пулет: – Тому теперь так повезло, и Конечно друзья должны на него обратить внимание и помочь ему. Вот скатерти, которые я у вас купила на аукционе, Бесси, право я их купила только из доброты душевной, а то они до сих пор лежат не употребленные в комоде; но Магги я более не намерена давать индийской кисеи и других вещей, если она идет в услужение, вместо того, чтоб остаться у меня, помогать и шить мне. Конечно она у меня жила бы только в том случае, если б Том в ней не нуждался.

«Идти в услужение» – вот какое было понятие Додсонов о положении учителей и гувернанток! Потому неудивительно, что намерение Магги возвратиться к этим занятиям, когда обстоятельства ей обещали более почетные и выгодные, сильно не нравилось всем родственникам, исключая Люси. Прежняя Магги с неразвившимися детскими формами, с волосами, висевшими распущенными прядями по спине и вообще не обещавшая многого, была, Конечно, незавидная племянница; но теперь она была в состоянии быть вместе и украшением и действительной подмогой.

Этот разговор опять возобновился за чаем при дяде и тетке Глег.

– Ге-ге! – сказал мистер Глег, добродушно трепля Магги по плечам. – Это все глупости! Вы, Магги, лучше и не говорите, что хотите взять место. Ведь на базаре-то верно вы победили много сердец: неужели в этой по крайней мере полудюжине поклонников не найдется одного хоть подходящего? Ну-ка признайтесь?

– Мистер Глег, – сказала жена его, с тою изысканною учтивостью, которою она в торжественные случаи прикрывала строгость своих слов: – извините меня, но вы ведете себя не так, как подобает в ваши лета. Племянница наша не должна была бы решаться ехать, не посоветовавшись с своими тетками и другими родственниками, которые всегда были к ней так добры. Вот что должно было удержать ее – уважение к родственникам, а не поклонники, если так выразиться, хотя ничего подобного никогда не было, слыхано в нашем семействе.

– Как же они нас-то называли, когда мы к ним ездили, сосед Пулет? Тогда они нас считали довольно приятными, – сказал мистер Глег, с улыбкою. Мистер Пулет при этом намеке о приятности, молча прибавил сахару в свой чай.

– Мистер Глег, – сказала жена его: – если вы хотите говорить неделикатно, то лучше предупредите меня.

– Ах, Джен! ваш муж только шутит, – сказала мистрис Пулет. – Пускай его шутит, пока есть здоровье и сила. Вон у бедного мистера Тильта, когда рот своротило на сторону, так он и смеяться не мог, сколько бы ни хотел.

– Я побеспокою вас, мистер Глег; передайте мне жареного хлеба, если я могу иметь дерзость прервать ваши шутки, – сказала мистрис Глег. – Но, я не знаю, что тут смешного, что племянница ни во грош не ставит старшую сестру своей матери, заезжает ко мне с коротенькими визитами и собирается уехать, не уведомив меня. А я, нарочно пользуясь этим случаем, приготовила несколько чепчиков, которые я желала, чтоб она переделала мне. И это все против меня, которая так равно разделила деньги между…

– Сестра! перебила ее мистрис Теливер, с заметным беспокойством: – я уверена, Магги никогда и не думала уезжать, не погостив у вас, как и у всех других. Что касается ее отъезда, то это право не мое желание, я Конечно в этом совершенно невинна. Я говорила десятки раз: «милая Магги, тебе нет никакой надобности ехать». Но во всяком случае пройдет дней десять или две недели, покуда она окончательно решится. В это время она может у вас погостить, а я и Люси будем заезжать к вам, когда можем.

– Бесси, – отвечала мистрис Глег: – если б вы более думали, то не трудно было бы вам догадаться, что навряд ли стоило мне возиться и устраивать ей постель теперь, напоследок, особенно когда мистер Дин живет от меня так близко, она может придти ранехонько утром и уйти поздно ночью и быть очень благодарной, что у ней есть так близко добрая тетка, к которой она может пойти поговорить. Я знаю, мне в ее лета это было бы очень приятно и я была бы за это Благодарна.

– Ах, Джен! – сказала мистрис Пулет, – от ваших постелей ничего бы не убыло, если б на них кто-нибудь поспал. Вон у тебя комната с полосатыми обоями сильно всегда пахнет плесенью и стекла все зацвели. Я право думала, входя туда, что не выйду живой.

– А вот и Том! – воскликнула Люси, хлопая руками. Он приехал на Синбаде, как я его просила. Я боялась, что он не исполнит моей просьбы.

Магги вскочила и поцеловала Тома с необыкновенным чувством, ибо они виделись в первый раз с тех пор, как явилась надежда возвратиться на мельницу. Взяв его за руку, она повела его к своему месту, чтоб посадить рядом с собою. Быть в хороших дружеских отношениях с Томом до сих пор было ее постоянным желанием. Он улыбнулся, приветливо здороваясь с нею и спросил:

– Ну, Магги, а что поделывает тетя Мосс?

– Пожалуйте, пожалуйте сюда, сэр! – сказал мистер Глег, протягивая руку. – Вы теперь такой большой человек, что все перед вами склоняется. Вы сделали себе дорогу моложе нас всех; но поздравляю, от души поздравляю. Я уверен, что, рано или поздно, а мельница вам достанется. Вы не остановитесь на полдороге.

– Но я надеюсь, он всегда будет помнить, что он всем обязан своим родственникам с материнской стороны, – сказала мистрис Глег. – Если б у него их не было, то плохо бы ему было. В нашем семействе никогда не видано было ни банкротства, ни процессов, ни безрассудного проживание денег; никто не умирал у нас не оставив законного завещание…

– И не было скоропостижных смертей, прибавила тетка Пулет: – доктора всегда призывают вовремя. В Томе додсоновская кровь – это я всегда говорила. Я не знала, что вы намерены делать, сестра Глег, но я решилась дать ему по одной большой скатерти каждого рисунка и, кроме того, несколько простынь. Я не говорю, что я ничего более не сделаю, но это я непременно дам; и если я завтра умру, то помните мои слова, мистер Пулет, хотя я уверена, что вы перепутаете ключи и никогда не запомните, что ключ от ящика в синей комнате, в котором находится ключ от синего чулана, лежит на третьей полке левого шкафа с платьями; за ночными чепчиками с широкими завязками – смотрите, не с узенькими обшивочками, а с широкими. Вы, я знаю, ошибетесь и я этого никогда не узнаю. Вы имеете отличную память, что касается моих лекарств – в этом я всегда отдаю вам справедливость, но зато вы совсем теряетесь, когда дело идет о ключах. Это грустное предчувствие беспорядка, долженствовавшего последовать после ее смерти, сильно подействовало на мистрис Пулет.

– Вы уже слишком утрируете, Софи. Зачем эти вечные замки? – сказала мистрис Глег с отвращением. – Вы уже выходите из границ, в которых всегда держалось наше семейство. Нельзя сказать, чтоб я не запирала своих вещей, но я делаю только то, что благоразумно. А что касается белья, то я посмотрю, что будет годиться подарить племяннику. У меня есть такие простыни, каких никогда не видано, они не уступают голландскому полотну; я надеюсь, что лежа на них, он будет вспоминать о своей тетке.

Том поблагодарил мистрис Глег, но не дал обещание размышлять по ночам о ее добродетелях. Мистер Глег помог ему переменить разговор, спросив о намерениях мистера Дина в отношении паровой машины.

Люси имела свои глубокомысленные причины, попросив Тома приехать на Синбаде. Когда пришло время уезжать домой, решено было, что верхом поедет кучер, а Том поедет за кучера, с матерью и Люси.

– Вы должны, тетя, сидеть одни, говорила эта хитрая девушка: – я должна сидеть с Томом, мне необходимо с ним о многом переговорить.

В жару своей заботливости о счастье Магги, Люси не могла отложить разговора с Томом об этом предмете. Притом она думала, что он в такую счастливую минуту, когда все его желание исполняются, будет сговорчив и скоро поддастся ее доводам. Она не знала характера Тома и потому была очень удивлена и огорчена, что ее рассказ о влиянии Филиппа на отца в деле о мельнице вызвал только недовольное выражение на его лице. Она думала этим рассказом окончательно поразить неприятеля, и полагала, что Том тотчас забудет всю свою неприязнь к Филиппу. Кроме того, она доказывала этим рассказом, что старик Уоким готов был принять Магги, как невесту, со всеми должными почестями. Теперь дело было за одним Томом, а он всегда с такой милой улыбкою смотрел на кузинку Люси. Ему только оставалось, по ее мнению, круто повернуть дело, начать говорить совершенно-противное прежнему и объявить, что он очень рад залечить старые раны и выдать Магги как можно скорее замуж за Филиппа.

Но для умов, одаренных теми положительными и отрицательными качествами, которые образуют в человеке чувство строгости, силу воли, прямоту целей, узкость понятий и воображение, силу власти над собою и влечение властвовать над другими, таким умам предрассудки естественны. Это самая натуральная пища стремлением, почерпающим свои силы из того сложного, отрывочного, возбуждающего сомнение, источника знание, которого мы называем истиной. Все равно, каким образом ни вселились в них эти предрассудки, наследовали ли они их от предков, или просто одолжены им людской молве, но они пустят в них глубокие корни и останутся навеки. Предрассудки дадут им нечто такое, за которое они будут стоять храбро и настойчиво, пополнят им недостаток собственных мыслей, наконец, придадут их жажде повелевать какой-то оттенок права; это в одно и то же время и посох и палка. Ум нашего доброго, прямодушного Тома принадлежал к этому разряду человеческих умов. Он осуждал мысленно поступки отца своего, но это не мешало ему разделять его предубеждение против человека безнравственного и самой распутной жизни, и в этом предрассудке выражались все горькие чувства семейного недовольства и терзание униженной гордости. Кроме того, еще другие чувства способствовали сделать Филиппа совершенно ненавистным Тому, и нестерпимой одну мысль его брака с Магги. Потому, несмотря на все влияние, которое Люси имела над ним, она не могла от него добиться ничего более, как холодного отказа когда-нибудь согласиться на этот брак.

«Но, Конечно» говорил он. «Магги может делать что хочет: она, ведь, объявила свое желание быть независимой. Что же касается меня, то я считаю себя обязанным, как человек и как сын, никогда не соглашаться вступить в родство с Уокимами».

Таким образом, все старание Люси, как деятельной посредницы, имело только то влияние на Тома, что он уже теперь более не ожидал от Магги выполнение ее постыдного намерение – идти в услужение, а ждал не менее постыдного дела – брака с Филиппом.

ГЛАВА XIII

Вниз по течению

Менее чем неделю спустя, Магги была снова в Сент-Оггсе, по-видимому, в том же положении, как до отъезда. Ей легко было находить предлоги, чтоб проводить свои утренние часы отдельно от Люси: ей нужно было сделать обещанные визиты, тетке Глег, да и с матерью, естественно, хотелось оставаться как можно более это последнее время; притом же, им обеим приходилось хлопотать о новом хозяйстве Тома. Но Люси не хотела слышать никаких отговорок, когда Магги отказывалась быть у нее вечером: она должна была возвращаться до обеда от тетки Глег – «иначе я тебя вовсе и видеть не буду», прибавляла Люси с слезливою гримаскою, которой невозможно было противиться. Стивен Гест бессознательно взял привычку обедать как можно чаще у мистера Дина, чего он прежде избегал, сколько мог. Сперва он говорил себе по утрам, что он не будет там обедать, не пойдет туда даже вечером, пока Магги не уедет. Он даже обдумывал планы различных путешествий в эту прекрасную июньскую погоду: головная боль, которою он постоянно оправдывал свое молчание и глупость, могла послужить отличным предлогом к поездке. Но путешествие не предпринималось и четыре вечера кряду утреннее намерение не приводилось в исполнение, напротив, вечера эти стали представляться как минутки, когда удастся еще раз увидеться с Магги, похитить у нее еще один взгляд, еще одно прикосновение ее ручки. И зачем нет? Им нечего было прятать друг от друга: они объяснились во взаимной любви и добровольно отказались от нее. Честь и совесть разделяет их – так решила Магги в глубине души; но отчего бы им не поменяться последним взглядом прежде, чем они расстанутся и погаснет для них странный, очаровательный свет, в котором они представлялись друг другу.

Движение Магги отличались все это время каким-то спокойствием и даже ленью, которая противоречила совершенно ее обыкновенной пылкости и живости; но Люси не искала для этой перемены другой причины, кроме положение Магги между Филиппом и братом, и добровольного, скучного изгнания, ожидавшего ее впереди. Но под этим наружным спокойствием скрывалась страшная внутренняя борьба, какой Магги еще никогда не знавала: ей казалось, что все худшее зло в ней лежало дотоле в засаде и теперь выступило вперед с ужасающею, неотразимою силою. Были минуты, когда бесчувственное самолюбие овладевало ею: зачем не пострадать Люси – зачем не пострадать Филиппу? Ведь пострадала же она сама лучшие годы жизни; разве ей другие чем-либо жертвовали? Теперь, когда полная жизнь – любовь, довольство, богатство, роскошь – все, чего могла желать ее пылкая природа, все это было у нее под руками, зачем же не ей, а другому воспользоваться этими благами – другой, которой все это, быть может, и ненужно? Но сквозь эту бурю новых страстей, слышались по временам отголоски прежних чувств, все усиливаясь, пока буря, казалось, стихала. Была ли соблазнявшая ее жизнь действительно то полное существование, предмет ее мечтаний? Куда же денутся в таком случае все ранние ее подвиги, все сочувствие к чужим страданиям, все привязанности, наполнявшие ее прошлые годы, божественное предчувствие чего-то выше и лучше мелких привязанностей здешнего мира. Для нее было бы так же легко видеть без глаз, как наслаждаться существованием, которое приобреталось ценою лучших ее верований. Наконец, если для нее страдание было столь тяжко, каково будет оно для других? «О, Боже! Дай мне силу перенести испытание и не причинять горя ближним».

Как могла она поддаться подобному искушению, казавшемуся ей когда-то столь же невозможным, как обдуманное злодеяние? Когда, в какую злополучную минуту запало ей в душу чувство, противное ее правоте, привязанностям, признательности? Зачем не отшатнулась она сразу от этого гнусного чувства? Но это странное, упоительное чувство не может, не должно взять верх над нею; оно останется лишь внутри ее источником мучений… так отчего же, думала она, подобно Стивену, не насладиться еще несколькими минутами немого признание перед роковой разлукой. Ведь и он страдает. Она замечала перемену в нем день за днем; она видела усталый вид, с каким он, равнодушный ко всему остальному, следил только за нею, как скоро его оставляли в покое в обществе. Могла ли она не ответить иногда на умолявший взгляд, полный любви и страдание, который всюду преследовал ее? Она все реже и реже отказывала ему в этом скудном утешении, так что, наконец, весь вечер для них был одним долгим взором, весь день они думали об этом взгляде, и когда он наставал, то забывали обо всем другом. Только еще в одном Стивен принимал участие – в пении: это был также тайный разговор с Магги. Быть может, он и не сознавал ясно, что поступками его руководило тайное желание – противоречившее всем прекрасным его намерением – желание упрочить свою власть над нею. Вглядитесь попристальнее в свои собственные поступки и речи, вы заметите, как часто нами управляют побуждение, не оправдываемые совестью, и поймете противоречие в поведении Стивена.

Филипп Уоким был более редкий гость; он приходил иногда вечером. Однажды, сидя на лужку во время заката, Люси – сказала при нем:

– Теперь маггины визиты к тетке Глег кончились, и я намерена, чтоб она ежедневно каталась в лодке, до ее отъезда. Катанья в лодке еще далеко ей не наскучили; из-за этих скучных визитов ей приходилось отказываться от любимого удовольствия. Не правда ли, ты большая охотница до прогулок в лодке, Магги?

– Вы, надеюсь, только предпочитаете этот способ катанья всякому другому, – сказал Филипп, обращаясь с улыбкою к Магги, которая сидела, отбросив голову назад, на низком садовом кресле: – и не предадите свою душу тому призраку лодочника, который по народному преданию, плавает на Флосе для того, чтоб он катал вас без конца в своей лодке.

– А не желаете ли вы быть ее лодочником? – сказала Люси. – Вы можете, если желаете, взяться за весла. Если бы Флоса была тихий пруд, а не река, мы были бы независимы от кавалера, потому что Магги отлично гребет. Но теперь мы обязаны обращаться с просьбами к рыцарям, которые, как видно, не очень то охотно предлагают свои услуги.

Она взглянула с шутливым упреком на Стивена, который прогуливался взад и вперед, распевая в полголоса:

Душе, томимой жаждой,

Нужна божественная влага.

Он не обратил внимания на слова Люси и продолжал напевать. Это с ним нередко случалось во время последних посещений Филиппа.

– Вы, кажется, не расположены кататься, – сказала Люси, когда он подошел и уселся подле нее на скамейке. – Разве вы разлюбили прогулки в лодке?

– О! я терпеть не могу большое общество в лодке, – сказал он почти с раздражением. – Я приду кататься с вами, когда у вас не будет гостей.

Люси покраснела, боясь, чтоб Филипп не оскорбился этой выходкой. Ничего подобного не случалось прежде со Стивеном. Правда, он был немного нездоров последнее время. Филипп тоже покраснел, но менее из сознание личной обиды, нежели от неясного предчувствия, что хандра Стивена имела связь с Магги, которая вскочила с своего места, пока он говорил, и подошла к живой изгороди на берегу реки, будто для того, чтоб любоваться отражением заходившего солнца.

– Так как мисс Дин пригласила меня, не зная, что чрез это отказывает другим, – сказал Филипп: – то я считаю долгом не воспользоваться ласковым предложением.

– Нет, я этого не хочу, – сказала Люси с сердцем. – Я особенно желала кататься завтра с вами. Прилив будет нам попутный в половине одиннадцатого: погресть два часа до Лукрета и воротиться оттуда пешком, пока солнце еще не печет – будет великолепная прогулка. И что вы можете иметь против поездки в лодке всего вчетвером? прибавила она, обратясь к Стивену.

– Я ничего не имею против вашего выбора, мне только не нравится число, – сказал Стивен, пришел в себя и желая оправдаться в своей грубой выходке. – Если б я был согласен на четвертого, то, разумеется, я никого другого не выбрал бы, кроме вас, Фил. Но мы не станем делить между собою удовольствия провожать дам, а лучше будем чередоваться. Я поеду в следующий раз.

Это обстоятельство еще более обратило внимание Филиппа на Стивена и Магги. Когда они вошли в комнаты, Люси, Стивен и Филипп принялись за музыку, а Магги уселась одна у стола, с книгами и работою, так как мистрис Теливер и мистер Дин засели за пикет; однако она не читала, не работала, а рассеянно слушала музыку. Вскоре Стивен выбрал дуэт и стал настаивать, чтоб Люси с Филиппом его исполнили; он часто прибегал и прежде к подобной уловке, но в этот вечер Филиппу казалось, что каждое слово, каждый взгляд Стивена имели двусмысленное знамение, и он стал строго замечать за своим приятелем, сердясь сам на себя за подобную подозрительность. Разве Магги на днях не уничтожила всякое сомнение с ее стороны? а она олицетворенная истина: невозможно было не верить ее словам и взглядам во время последней беседы их в саду. Стивен мог быть обворожен ею (совершенно естественно), и Филипп сознавал, что с его собственной стороны не совсем благородно доискиваться того, что составляло, вероятно, горестную тайну друга, но, несмотря на то, он наблюдал. Стивен, отойдя от фортепьяно, медленно подошел к столу, у которого сидела Магги, и стал вертеть газеты, видимо от нечего делать; потом он уселся спиною к фортепьяно, облокотился одною рукою на газету, а другою подпер голову, будто погрузясь в чтение статьи «Лесгамских Ведомостей». В сущности, он глядел на Магги, которая, однако, не обращала никакого на него внимание. Она всегда чувствовала в себе будто двойную силу противодействия Стивену, когда Филипп был вблизи. Вдруг она услышала слово «милая», произнесенное самым нежным, умоляющим голосом, будто просьба страдальца, которому отказывают в том, на что он надеялся. Она ни разу не слыхала этого слова со времени прогулки в поле близь Басеста, когда оно вырывалось из уст Стивена, как невольный, бессвязный вопль. Филипп ничего не слышал; но он перешел на противоположную сторону фортепьяно и мог видеть, как Магги вдруг встрепенулась, покраснела, подняла на минуту глаза и устремила их на Стивена, но тотчас же бросила недоверчивый взгляд в ту сторону, где сам он находился. Магги не – заметила, что Филипп следил за нею; но стыд, от сознания подобной двуличности побудил ее встать со стула и подойти к матери, будто для того, чтоб поглядеть на игру в пикет.

Филипп вскоре ушел домой, в состоянии ужасного сомненья, мучимый горестною достоверностью виденного. Он был убежден в том, что есть какое-то взаимное согласие между Стивенон и Магги, и вследствие этой мысли, раздражительные, слабые нервы его были напряжены почти до бешенства. Наконец; доверие к Магги взяло по-прежнему верх, и он вскоре придумал в чем дело: она боролась с собою, решилась на добровольное изгнание – это был ключ ко всему, что он видел с тех пор, как возвратился. Но, несмотря на это убеждение, ему приходили в голову другие предположение, которых, он не в силах был разогнать. Воображение его создавало целую повесть: Стивен без ума от нее; верно признался ей в том; она отказала ему и теперь спешит удалиться. Но он откажется ли от нее, пони мая – Филипп сознавал это с раздирающим сердце отчаянием – что она сама к нему нехладнокровна, и потому, почти в его руках?

К утру Филипп был слишком нездоров, чтоб сдержать свое обещание насчет катанья в лодке. В том раздражительном состоянии, в каком он находился, он не мог ни на что решиться, и колебался между самыми противоречащими намерениями. Сначала он считал необходимым свидание с Магги, с тем, чтоб просить ее признаться во всем; потом он стал сомневаться в пользе подобного вмешательства. Разве он недавно не вполне ей доверился? Она дала ему обещание в годы детской беспечности, и могла бы возненавидеть его, если б эти, быть может, легкомысленные слова должны были оставаться вечными для нее узами. Да имел ли он право просить от нее признание в том, что она очевидно желала скрыть от него? Он решился не доверять себе на столько, чтоб иметь свидание с Магги, прежде чем будет в состоянии действовать из одного участия к ней, а не из посторонних самолюбивых целей. Филипп написал несколько слов к Стивену рано утром, извещая его, что он не чувствует себя довольно здоровым, чтоб исполнить свое обещание, данное мисс Дин. Не возьмет ли Стивен на себя извиниться за него и занять его место?

Люси устроила великолепный план, который заставил ее радоваться отказу Стивена сопровождать их в лодке. Она услыхала, что отец ее намерен ехать в Линдум в то утро, а именно в Линдуме ей нужно было сделать закупки, очень важные закупки, которых отложить не было возможности; тетка Теливер также должна ехать, как необходимая помощница при выборе вещей.

– Ты, ведь, чрез это не лишаешься прогулки в лодке, – сказала она Магги, когда они после завтрака взошли наверх. – Филипп будет здесь в половине одиннадцатого, а утро великолепное. Ну, уж тебе возражать нечего, горемычная моя красотка. Я просто чудеса делаю, чтоб тебя позабавить, а ты ни на что не соглашаешься. Позабудь о страшном братце Томе; ты можешь и ослушаться его.

Магги не стала более противиться. Она почти что радовалась этому плану; может быть, беседа наедине с Филиппом успокоит и подкрепит ее; в сравнении с настоящею внутреннею бурею, все прошедшее с его борьбами казалось ей спокойствием. Она приготовилась к прогулке в лодке и в половине одиннадцатого сидела в гостиной.

Колокольчик в передней не заставил себя ждать, зазвони л в назначенное время, и Магги уже думала с полупечальным, нежным участием об удивлении, с каким Филипп узнает, что им приходится ехать одним. Когда она услышала в зале твердые, быстрые шаги, совершенно-непохожие на поступь Филиппа, дверь отворилась и вошел Стивен Гест.

В первую минуту оба от волнение не в состоянии были говорить, потому что Стивен узнал от прислуги, что остальные все выехали. Магги было вскочила, но тотчас же снова уселась; сердце у нее билось с необыкновенною силою. Ставен бросил шляпу и перчатки в сторону и уселся молча подле нее. Магги надеялась, что Филипп придет скоро и выведет ее из жалкого положения, и с большим усилием (она видимо дрожала) привстав со стула, она пересела на другое место, подальше от Стивена.

– Он не придет, – сказал Стивен тихо. – Я поеду в лодке.

– О, нам нельзя ехать! – сказала Магги, снова опускаясь на древнее место. – Люси не ожидала этого: ей будет неприятно. Зачем же Филипп не будет?

– Он нездоров и просил меня заменить его.

– Люси уехала в Линдум, – сказала Магги, поспешно снимая шляпку дрожащими пальцами. – Мы не должны ехать.

– Хорошо, – сказал Стивен в раздумье, облокотясь на спинку кресла и глядя на нее: – так мы останемся здесь.

Он смотрел ей в глаза, в ее глаза, глубокие, как темная ночь, и полные любви. Магги сидела совершенно неподвижно несколько мгновений, быть может, несколько, минут, пока бессильная дрожь ее оставила и заменилась ярким румянцем на щеках.

– Человек дожидается; он взял подушки, – сказала она: – потрудитесь ли вы сказать ему?

– Сказать? что? – сказал Стивен почти шепотом.

Теперь он глядел на ее губы.

Магги молчала.

– Пойдемте, прошептал Стивен умоляющим голосом. Он привстал и взял ее руку, чтоб помочь ей подняться. – Нам недолго быть вместе.

Они пошли. Магги чувствовала, как ее провели в саду между розанами, как нежная, твердая рука помогла ей взойти в лодку, как ей подложили подушку под ноги и прикрыли их шалью, как для нее открыли зонтик (который она позабыла) – все это делалось, каким-то сильнейшим, посторонним влиянием, без участия ее собственной воли, как случается после сильного тонического лекарства, когда мы ощущаем внутри себя, кроме своей, какую-то другую, постороннюю волю; более Магги ничего не чувствовала. Память ее бездействовала.

Они быстро понеслись по воде; их увлекало уходившим отливом; Стивен помогал веслами. Быстро промчались они мимо деревьев и домов Тофтона, и поплыли между полями и лугами, освещенными солнцем и полными веселья, не знавшего, подобно им радости, грядущего раскаяние. Веяние молодого, свежего дня, чудно-мерные удары весел, отрывистая песня мимолетной птички, будто: отголосок ликующей природы, счастливое уединение вдвоем, когда глубоким страстным взорам ненужно избегать друг друга – вот что составляло блаженство для обоих, и в течение первого часа исключало все остальное из их мыслей. Только изредка вырывались у Стивена тихие, подавленные восклицание любви, пока он лениво, почти машинально двигал веслами. Да и что слова, как не проводники мысли? а мыслям не было места в той волшебной среде, в которой они плыли – они жили прошедшим и будущим. Магги видела лишь бессознательно, как берега мелькали мимо и деревья уносились вслед за ними: она знала, что их было несколько до Лукрета, где обыкновенно останавливались, чтоб возвратиться пешком. Она была так рассеяна, что легко могла пропустить известные признаки, попадавшиеся на пути.

Наконец Стивен, который греб все медленнее и медленнее, вовсе перестал грести, сложил весла, скрестил руки и устремил глаза на воду, будто наблюдая за быстротою, с какою лодка уносилась без его содействия. Эта внезапная перемена заставила Магги очнуться. Она взглянула на далеко-расстилавшиеся поля, на близлежащие берега: они были ей совершенно чужды. Магги ужасно испугалась.

– О! неужели мы проехали Лукрет, где мы хотели пристать? – воскликнула она, оглядываясь назад, чтоб посмотреть, не в виду ли еще место.

Но ни одной деревни не было видно. Она снова обратилась к Стивену с испуганным, пытливым взором.

Тот продолжал следить за водою и проговорил странным, бессознательным голодом:

– Да, давно.

– О! что мне делать? – воскликнула Магги в ужасе. – Мы целыми часами не воротимся домой. А Люси… о, Боже!

Она сложила руки и зарыдала, как испуганный ребенок; она ни о чем более не думала, как о встрече с Люси, о ее взгляде, исполненном удивление, сомнение быть может, и заслуженного укора.

Стивен пересел поближе к ней и нежно опустил ее сложенные руки.

– Магги, – сказал он тихим, решительным голосом: – не воротимся более домой до-тех-пор, пока никто не в состоянии будет нас разлучить, пока мы женимся.

Небывалый голос, странные слова, остановили рыдание Магги; она затихла совершенно, удивленная до крайности, будто Стивен нашел средство переменить все бывшее, уничтожить несчастные факты.

– Взгляните, Магги, как все случилось помимо нашей воли, без всякого старание с нашей стороны. Мы никогда и не надеялись быть снова наедине, все это устроили другие. Посмотрите, как нас уносит течением, прочь от тех неестественных уз, которыми мы себя связывали, и связывали напрасно: оно снесет нас до Торби, там мы можем пристать, достать карету и поспешить в Йорк, а оттуда в Шотландию, не останавливаясь ни на минуту, пока мы не будем связаны узами, которые только смерть может расторгнуть. Это единственное наше спасение, единственное средство выйти из настоящего, запутанного положение. Все к тому само собою клонится. Мы ничего не замышляли наперед, ни о чем не старались сами.

Стивен говорил с глубоким убеждением. Магги слушала, переходя от удивление к желанию верить тому, что действительно течение их уносит, что она может плыть вниз по быстрой, безмолвной реке, оставив в стороне всякую борьбу с собой и с обстоятельствами. Но сквозь вкрадчиво-усыплявшее влияние этой мысли проглянула вдруг страшная тень прежних размышлений, и внезапное опасение, чтоб не настали снова минуты самозабвение, вызвало в ней чувство ожесточенного сопротивления Стивену.

– Пустите меня! – сказала она взволнованным голосом, бросив на него негодующий взгляд и стараясь освободить руки, – Вы хотели лишить меня всякого выбора; вы знали, что слишком далеко проехали, вы осмелились воспользоваться моим рассеянием. Так поступать недостойно.

Оскорбленный этим упреком, Стивен пустил ее руки, возвратился на прежнее место и сложил руки с каким-то отчаянием, вызванным затруднительностью положение после слов Магги. Она, не согласна ехать далее; ему оставалось только проклинать себя за скверное положение, в какое он ее поставил. Но всего невыносимая для него было слышать подобный упрек: мысль, что она подозревает его в недостойном поступке, была для него несноснее самой разлуки. Наконец он произнес с сдержанною яростью:

– Я сам не – заметил, что мы минули Лукрет, пока мы не достигли следующей деревни; тогда мне пришла в голову мысль плыть с вами далее. Я не могу ее оправдывать: я должен был предупредить вас. Вы можете после этого меня ненавидеть, презирать, так как вы не любите меня довольно, чтоб равнодушно смотреть на все остальное, как я вас люблю. Если вы хотите, я пристану и постараюсь выпустить вас на берег. Люси я скажу, что я сумасшедший, что вы меня ненавидите – и вы отделяетесь от меня на веки. Никто вас не осудит, потому что я непростительно с рами обошелся.

Магги была поражена: для нее легче было противостоять всем прежним доводам Стивена, чем этой картине его унижение и страдание, тогда как она будет оправдана; легче даже было выдержать нежные взгляды его, нежели гневно страдальческий взор, который ставил, казалось, непреодолимую преграду между ним и ею. Он привел чувства ее в такое настроение, при которых все, в чем упрекала ее совесть, казалось ей плодом одного самолюбия. Негодование исчезло в ее глазах и взоры ее выражали только кроткую боязнь. Она упрекнула его в том, что он ненамеренно вовлек ее в беду: она сама такая слабая и легкомысленная.

– Будто я за вас буду чувствовать точно также, как за себя, – сказала она с другого рода упреком – с упреком любви.

Стивен почувствовал смягчение в ее голосе и взгляде; небеса будто снова разверзались перед ним. Он приблизился к ней, взял ее руку и сел молча, облокотясь на борт. Он боялся выговорить слово, боялся сделать движение, чтоб не вызвать нового упрека, или отказа с ее стороны. Жизнь зависела от ее согласия: без него все остальное – смутное, безнадежное, томительное горе. Они долго плыли таким образом, отдыхая оба в этом отрадном молчании и не желая нарушить своего блаженства новым несогласием. Между тем тучи покрывали небо, и ветерок, сперва легкий, становился все сильней и сильней; погода совершенно изменилась.

– Вы простудитесь, Магги; позвольте покрыть вам плечи шалью. Привстаньте на минутку, душа моя.

Магги исполнила его просьбу. Ей казалось таким неизъяснимым счастьем, чтоб за нее думал и решал другой. Она снова села на свое место, а Стивен взялся торопливо за весла, чтоб быть в Торби как можно раньше. Магги казалось, что она не – сказала и не сделала ничего решительного. Всегда уступка сознается менее резко, чем сопротивление: это почти сонное состояние мысли, поглощение нашей личности чужою. Все убаюкивало ее чувства: сонное движение лодки, длившееся целые четыре часа, и, вследствие того, некоторая усталость и изнурение, отвращение усталых чувств ее от неисполнимой высадки из лодки и прогулки пешком целыми милями по неизвестному пути – все это подчиняло ее непонятно-сильному влиянию Стивена, так что мысль расстаться с ним, оскорбить его, будто прикосновение раскаленного орудия пытки, уничтожила в ней всякую решимость. Наконец, настоящее блаженство быть с ним вместе поглощало остаток ее нравственных сил.

Стивен вскоре – заметил судно, плывшее за ними. Несколько кораблей, в том числе и медпортский пароход, обогнали их с утренним отливом; но в течение последнего часа они не видали ни одной барки. Стивен все более и более внимательно всматривался в подходившее судно, как будто новая мысль пришла ему в голову; наконец, он взглянул на Магги в нерешительности.

– Магги, милая! – сказал он: – если судно идет в Медпорт, или другую гавань северного берега, то самое выгодное для нас было бы постараться попасть на него. Вы устали, скоро может пойти дождь, и в таком случае, плыть до Торби в нашей лодке было бы очень неприятно. Хотя это только торговое судно, но я уверен, что на нем вам будет гораздо покойнее, чем здесь, в лодке; мы возьмем с собой подушки – это, право, самый лучший план. Они очень рады будут взять нас к себе: у меня денег с собой вдоволь, так что мы можем хорошо заплатить им.

Маггино сердце начало биться прежним опасением при этом новом предложении, но она молчала. Один исход был так же труден, как и другой.

Стивен окликнул судно, когда оно с ними поравнялось. Шкипер сообщил ему, что судно голландское и идет в Медпорт, где с попутным ветром будет менее через два дня.

– Мы слишком далеко заехали на лодке, – сказал Стивен. – Я было старался добраться до Торби, но теперь опасаюсь за погоду; к тому ж, дама эта, моя жена, истощена от усталости и голода. Возьмите нас с собой, если можно, а лодку подвяжите сзади. Я вам хорошо заплачу.

Магги, теперь в самом деле дрожа от страха, была взята на судно, где и послужила предметом удивление и восхищение для любовавшихся голландцев. Шкипер опасался, что леди будет очень невесело на его корабле, вовсе неприготовленном к такой чести, где не было каюты шире куриной клетки; по крайней мере, у них была голландская чистота, заменявшая многие другие неудобства. Подушки из лодки были с возможною скоростью постланы на палубе, в виде постели, для Магги. Но для нее достаточно было сначала той перемены, что она могла гулять по палубе, опираясь на его руку и поддерживаемая его силою; потом, подкрепив себя пищею, она легла отдыхать от дневной усталости на разостланные подушки, с убеждением, что теперь, в настоящую минуту, ей невозможно изменить своего положение. Во всяком случае, надобно ждать до-завтра. Стивен сидел рядом с нею, держа руки ее в своих; они могли говорить только шепотом и изредка бросать друг на друга нежные взгляды, потому что им не скоро удалось насытить любопытство пятерых матросов, находившихся на судне, до такой степени, чтоб также мало обращать на себя внимание моряков, как все прочие предметы, менее отдаленные, чем горизонт. Но Стивен блаженствовал, торжествовал. Все остальное удалялось на дальний план при мысли, что Магги будет его. Теперь шаг сделан; он мучился долго в сомнении; он боролся с одолевавшим его чувством; он долго не решался, но теперь уже не было места раскаянию. Он бормотал отрывистые слова про свое счастье; про обожание, про блаженство жить вместе; он твердил ей, что она исполнит счастьем всякую минуту его жизни; что для него будет дороже всего исполнять ее желание, что ради нее все ему легко снести, кроме разлуки с нею; он ее на веки; все его будет принадлежать ей, а иначе потеряет для него всю цену. Подобные слова, произнесенные тихим, прерывавшимся голосом, голосом, впервые возбудившим молодые страсти, может не подействовать только издали на опытный рассудок. Для бедной же Магги слова эти звучали очень близко; они казались ей сладким нектаром, приложенным к жаждущим устам – значит, жизнь должна быть для смертных и здесь, на земле, жизнь не тяжкая и скорбная, где привязанность не обращается в самопожертвование. Страстные, слова Стивена представили ярче, чем когда-либо, ее воображению картину подобной жизни; и волшебное видение исключило на время всякую действительность, все, кроме солнечных лучей, которые к вечеру пробились сквозь тучи и, отражаясь в воде, будто усиливали свет и без того яркой картины будущего блаженства, все, кроме руки, жавшей ее ручку, кроме нежного голоса, шептавшего ей о любви, кроме пары глаз, глядевших на нее задумчиво-страстно.

Однако дождю не суждено было идти в тот вечер; тучи снова унеслись к горизонту, образуя багровую стену и алые островки той волшебной страны, видимой при закате, где сторожит вечерняя звезда. Магги пришлось спать всю ночь на палубе; что было гораздо лучше, чем идти в каюту. Чтоб прикрыть ее от холода, употребили все, что, только нашлось теплого на корабле. Было еще рано, когда дневная усталость навеяла неясное желание совершенного покоя, Магги склонила голову, глядя на последний отблеск бледневшего запада, где только сторож золотой горел все ярче и ярче. Потом она взглянула на Стивена, который все еще сидел подле, нагнувшись над нею. Но сквозь все сладостные видение минувших часов, которые протекли как милый сон, без всякого деятельного участия с ее стороны, проглядывало смутное сознание, что настоящее положение ее только минутное и что с завтрашним днем воротится прежняя жизнь лишений и борьбы; что настоящее блаженство есть только забытье, за которое она горько поплатится при пробуждении. Но она уже ничего не сознавала ясно: милый сон еще продолжался и сладостные видение бледнели и исчезали одно за другим, как оттенки волшебной страны заката.

ГЛАВА XIV

Пробуждение

Когда Магги уснула, Стивен, усталый от не привычки много грести и также от внутренней борьбы, долго еще ходил взад и вперед по палубе. Он не обращал внимания ни на воду, ни на звезды, а бесчувственно куря сигару, жил весь в будущем. Наконец далеко за полночь усталость одержала верх над душевным волнением и он прилег у ног Магги.

Магги уснула часов в девять и спала уже добрых шесть часов; прежде чем начало рассветать. Она проснулась испуганная от страшного сна, ей приснившегося. Ей снилось, что она едет в лодке со Стивеном и было темно. Вдруг в темноте блеснуло что-то, как звезда, и приближалось все ближе и ближе. И вот, она видит, что Мадонна едет в лодке. Они поравнялись и что ж? Мадонна была – Люси, а гребец – Филипп… нет не Филипп, а брат ее, Том. И проехал он мимо, не посмотрев на нее; она вскочила, протянула к нему руки, хотела кричать, но вот лодка перевернулась и они начали тонуть; но вдруг ей кажется, что она проснулась от ужасного сна, и опять она ребенок, сидит в их старой гостиной и Том на нее не сердится. В этом приятном чувстве пробуждение в прежнюю жизнь она действительно проснулась. Плеск волн, шум шагов на палубе и чудное звездное небо – вот что приветствовало ее пробуждение. С минуту она не могла придти в себя, не могла различать, было ли это наяву, или во сне; но вскоре страшная истина представилась ей во всей своей наготе. Стивена не было около нее, она была одна с своими мыслями. Невозвратимое зло, долженствовавшее омрачить всю ее жизнь, уже было сделано. Она отравила жизнь людей, связанных с нею узами любви и доверия. В какие-нибудь две недели чувство, ею овладевшее, довело ее до греха, который она более всего ненавидела – до постыдной неверности и жестокого себялюбия. Она расторгла узы, придававшие смысл ее долгу, и поставила себя вне всякого закона, повинуясь одному только голосу страсти. И куда это ее приведет? Куда оно уж ее привело? Она – сказала когда-то, что лучше согласиться умереть, чем поддаться такому искушению. Она чувствовала это и теперь, теперь, когда уже последствия такого падение предупредили самое окончание внешнего факта. По крайней мере, она вынесла ту пользу из стольких лет стремлений к высокому и прекрасному, что теперь ее душа, хотя и обольщенная и обманутая, никак не соглашалась добровольно избрать низший путь. И притом, что избрать? О, Боже! это был не выбор стези счастья и веселья – нет, то был путь сознательного жестокосердия и ожесточение; ибо могла ли она когда-нибудь изгнать из своих мыслей изображение Филиппа и Люси с их убитыми надеждами и верованиями? Ее жизнь со Стивеном не могла иметь никакого священного характера; она должна была на веки погибать и блуждать в неизвестности, ведомая одними непостоянными побуждениями. Она вышла теперь из той колеи жизни, на которую когда-то уже давно вступила с таким жаром и которой держалась с такою верностью. Тогда она отказалась от всех радостей и удовольствий, прежде чем она узнала их, прежде чем они ей представились. Филипп был прав, когда говорил, что она не пони мала, что такое самоотречение. Она думала, что это какое-то спокойное, восторженное состояние души; теперь она увидела самоотречение лицом к лицу, эту терпеливую силу, имеющую ключ жизни и увенчанную терновым венцом. Если б она только могла воротить невозвратимый вчерашний день, хоть ценою бесчисленного числа лет внутренних, безмолвных страданий, она бы преклонила колени и приняла бы этот крест с сознанием душевного покоя.

Рассветало; на востоке небо покрывалось пурпуровым светом восходившего солнца, а бедная Магги все еще была в объятиях прошедшего. Воспоминание о прошедшей жизни овладело ею с такой силой, как только возможно в те минуты, когда последний луч спасение не исчез. Она теперь видела Стивена, спавшего на палубе, и этот один вид возбудил в душе ее целую бурю, разразившуюся долго-сдержанными рыданиями. Самою горькою для нее мыслью, возбуждавшею более всего внутренний вопль о помощи, было то, что оно будет больно Стивену. Но страх, что она не выдержит и опять ее совесть будет усыплена превозмог все. Она боялась, чтоб энергия в ней не родилась тогда только, когда будет уже поздно. Поздно! Уж было поздно, быть может, для всего; одно только было возможно: отшатнуться от последней ступени низости и не вкусить сладости, купленной ценою чужих терзаний. Солнце взошло и Магги вскочила с места, сознавая, что настал день борьбы. На глазах ее были еще слезы. Накинув на голову шаль, она сидела тихо и смотрела на солнце, блиставшее теперь во всем своем величии. Стивена что-то разбудило; он встал с своего жесткого ложа и сел около Магги. В первом же взгляде, которым они поменялись, он, как бы по инстинкту, понял, что грозит что-то недоброе его страстной любви. Он ужасно боялся, чтоб; Магги не начала сопротивляться, и страшился одной мысли, что он ее не переломит. Совесть его громко говорила, что он вчера предательски лишил ее свободы действия: в нем было слишком много природного благородства, чтоб не чувствовать, что если она будет сопротивляться, то его вчерашний поступок сделается презрительным и она будет иметь право его упрекать. Но Магги не сознавала этого права; она чувствовала какую-то роковую слабость, какую-то нежность, рождавшуюся при мысли, что необходимо нанести душевную рану. Она позволила ему сесть около себя и взять ее руку; она даже улыбнулась ему, но грустной улыбкой; она не могла сказать ему ничего горького до самой минуты прощание; и так они выпили вместе кофе, ходили взад и вперед по палубе. Наконец капитан объявил им, что они будут в Медпорте часам к пяти. Известие это им обоим было тягостно. Стивен чувствовал какой-то неопределенный страх, но надеялся, что он чрез несколько часов совершенно рассеется. Магги, напротив, сознавала в себе непреложную решимость, в которой она безмолвно, но настойчиво старалась укрепиться. Стивен беспрестанно выражал свое беспокойство о той усталости и недостатке в комфорте, которые Магги должна была ощущать; при этом он прибавлял, что вот скоро они выйдут на берег и ей будет покойнее ехать в экипаже. Этими последними предположениями, высказанными вслух, он хотел уверить самого себя, что все сбудется, как он устроил. Долго Магги довольствовалась одними уверениями, что она хорошо спала, что ей вовсе не было неприятно это путешествие на судне, ведь, они же не ехали по морю, и только было немножко не так весело, как кататься в лодочке на Флосе. Но сдерживаемая, непреложная решимость непременно выразилась в блеске глаз, и Стивен все более и более беспокоился, чувствуя, что Магги уж более не играет пассивной роли. Он жаждал говорить, но не смел, о их будущей свадьбе, о том, куда они поедут, что будут делать, как напишут отцу о всем случившемся. Он горел желанием уверить себя в ее согласии. Но каждый раз, когда взглядывал на нее, его все более и более пугала тихая грусть, светившаяся в ее глазах.

– Вот и Медпорт, – сказал он, наконец. – Теперь, дорогая моя, прибавил он, повернувшись к ней: – худшая часть нашего странствия миновалась. Раз, на земле мы можем ехать гораздо скорее. Часа через полтора уж мы будем вместе катиться в коляске, и это покажется вам отдыхом после такой усталости.

Магги чувствовала, что настало время говорить. Теперь было нехорошо молчать и тем как бы соглашаться с ним. Она – сказала тихо, почти вполголоса, точно так же, как и он говорил, но решительно и прямо:

– Нет, чрез полтора часа мы вместе не будем, мы уже тогда расстанемся.

Стивен побагровел.

– Нет, – сказал он: – мы не расстанемся. Я скорее умру.

Он этого ожидал. Борьба была неминуема; но ни один из них не смел сказать более ни одного слова. Они молча сели в лодку и поехали к берегу. На пристани была большая толпа зевак и пассажиров, дожидавшихся отплытия парохода в Сент-Оггс. Магги казалось, что когда она торопливо пробиралась сквозь эту толпу, опираясь на руку Стивена, кто-то к ней подошел из группы пассажиров, как бы желая с ней говорить; но Стивен увлек ее далее и она забыла все на свете, кроме предстоявшую ей борьбу.

Первый попавшийся носильщик проводил их в ближнюю гостиницу. Проходя по двору, Стивен приказал закладывать почтовую коляску. Магги не обратила внимание на его слова, а только – сказала:

– Попросите их дать нам отдельную комнату.

Пойдя в комнату, Магги не села, а Стивен с страшной решимостью подошел к двери и хотел позвонить, но Магги предупредила его и тихо, но твердо – сказала:

– Стивен, я не еду. Мы должны здесь расстаться.

– Магги, воскликнул он, поспешно повертываясь к ней, и чувствуя, что пытка его начинается: – вы хотите меня убить? И какая теперь польза в этом? Дело уже сделано, его не воротишь.

– Нет, оно еще не сделано, – сказала Магги. – Сделано уже слишком много, но не все; и то, что уже сделано нами – увы! никогда не удастся загладить. Но я далее не пойду ни на шагу. Не пытайтесь опять меня уговорить. Ведь, вчера я была увлечена против моей воли.

Что ему было делать? Он не смел подойти к ней; ее гнев мог разразиться и тем восстановить еще новую преграду между ними. Он ходил взад и вперед в безумном волнении.

– Магги! – сказал он, наконец, остановившись против нее и в голосе его звучала мольба несчастного, страстного человека. – Магги! пожалейте меня… выслушайте меня… простите меня. Я буду вам повиноваться во всем, ничего не сделаю без вашего согласия, но не губите нашу жизнь на веки безрассудной злобой, не могущей принести пользы никому, а только родить горе и зло. Сядьте, дорогая моя, Магги, подождите, подумайте. Не обходитесь со мной, как будто вы мне не доверяете.

Он затронул самую чувствительную струну Магги, но она уже твердо решилась перенести все страдание.

– Мы не должны ждать, – сказала она тихо, но ясно: – мы должны сейчас же расстаться.

– Мы не можем расстаться, Магги! – воскликнул Стивен, с увлечением. – Я не могу этого перенести! И что за польза вам терзать меня? Ведь, дело сделано, что б оно там ни было. Разве вы кому-нибудь поможете тем, что сведете меня с ума?

– Я никогда даже ради вас не начну новой жизни, добровольным согласием утвердив то, что не должно было случиться. То, что я вам говорила в Басесте, то я чувствую и теперь: я скорее согласилась бы умереть, чем поддаться такому искушению. Гораздо было бы лучше, если б мы тогда расстались навек. Но теперь мы должны расстаться.

– Мы не расстанемся, – разразился страстно Стивен. Он инстинктивно прислонился спиной к двери, забывая все, что он говорил за несколько минут. – Я не хочу этого терпеть. Вы делаете меня просто безумным и я не отвечаю более за себя.

Магги вздрогнула. Она чувствовала, что нельзя будет расстаться вдруг. Ей теперь нужно было затронуть благородную струну Стивена; она должна была вынести труднейшее испытание, чем поспешное бегство в минуту увлечение. Она села. Стивен, следя за всеми ее движениями, с каким-то отчаянием, тихо подошел к ней, сел рядом и с жаром схватил ее руку. Сердце ее билось, как сердце испуганной птички, но эта решительная оппозиция придавала ей еще более силы. Она чувствовала, что решимость ее крепнет каждую минуту.

– Вспомните, что вы чувствовали несколько недель назад, начала она: – вспомните, что мы оба чувствовали, что мы связаны священными узами с другими и не должны победить в нас те чувства, которые могут заставить нас изменить нашему долгу. Мы изменили нашей решимости, но и теперь долг наш тот же самый и нарушить его также грешно.

– Нет, – сказал Стивен: – мы доказали, что невозможно было оставаться верными нашей решимости. Мы доказали, что чувство, которое нас заставляет стремиться друг к другу, слишком сильно, чтоб его победить. Естественный закон выше всех законов; мы не виноваты, что он причиняет страдание некоторым людям.

– Нет, Стивен, я уверена, что мы делаем нехорошо. Я думала много об этом и вижу, что если б мы так рассуждали, то мы бы оправдали всякую измену, жестокость и нарушение самых священных уз. Если прошедшее не должно нас связывать, то что ж тогда долг? Не было бы тогда закона, кроме минутного побуждения страсти.

– Но есть узы, которые нельзя сохранить одной решимостью не разрывать их, – сказал Стивен, вставая и ходя взад и вперед по комнате. – Что значит внешняя верность? Разве они нас поблагодарили бы за пустую верность, без любви?

Магги не отвечала. Она переносила и внешнюю и внутреннюю борьбу. Наконец она начала говорить; с одушевлением отстаивала она свое убеждение, хотя и прямо противоположное их взаимным чувствам.

– Это кажется бесспорным и справедливым с первого взгляда, но, поближе посмотрев на дело, я уверилась, что это несправедливо, нехорошо и грешно. Верность и постоянство, ведь, не значат делать только то, что легко и приятно. Они означают стремление от всего, что может нарушить доверие к нам и возбудить страдание в тех, которые поставлены жизнью в зависимости от нас. Если б мы… если б я была лучше, благороднее, то я бы чувствовала эти обязанности постоянно; они бы вечно жили в моей душе, так, как теперь в те минуты, когда совесть у меня пробуждается, и тогда противоположное чувство никогда бы не развилось во мне. Я бы тогда молилась ревностно о помощи свыше и отвернулась бы от этого с ужасом, как отвертываются от какой-нибудь страшной опасности. Я не вижу себе извинение. Я бы никогда не нарушила своих обязанностей против Люси и Филиппа, если б я не была слаба, себялюбива и жестокосерда, и не думала бы о их предстоящих истязаниях без боли, которая бы уничтожила всякое искушение. О, что теперь чувствует Люси? Она верила мне… она любила меня… она была всегда так добра ко мне. Подумайте о ней…

Магги, задыхаясь от волнения, замолчала.

– Я не могу о ней думать, – сказал Стивен, топая ногою, как бы от боли. – Я не могу ни о ком думать, как только о вас, Магги. Вы требуете от человека невозможного. Я чувствовал это, однажды, но теперь я не могу воротиться к этому чувству. И какая вам польза думать об этом, разве только мучить меня? Вы не можете теперь спасти их от терзания; вы можете только кинуть меня и отравить, уничтожить мою жизнь. И если б даже мы могли воротиться к старому и выполнить наши обязательства… если б это было возможно… то это было бы ужасно, ненавистно… как думать, что вы будете женою Филиппа, женою человека, которого вы не любите. Нет, мы спасены от страшной ошибки.

Магги покраснела и не могла отвечать. Стивен заметил это. Он опять сел подле нее, взял за руку и смотрел на нее с страстной мольбою.

– Магги, дорогая Магги! если вы меня любите, то вы моя. Кто может иметь на вас более прав, чем я? Моя жизнь вся в вашей любви ко мне. Нет ничего в прошедшем, что могло бы уничтожить наши права друг на друга. Мы в первый раз оба полюбили всем сердцем и душой.

Магги молчала и смотрела вниз. Стивен начинал надеяться, что он восторжествует. Но она подняла глаза и взглянула на него взглядом полным скорби, но скорби, выражавшей не уступчивость, а одно сожаление.

– Нет, не всей моей душою и сердцем, Стивен, – сказала она, с решимостью. – Ум мой никогда этого не одобрял. Есть привязанности, воспоминание и стремление к совершенству и добру, которые утвердились во мне и никогда надолго меня не покинут; они воротились бы и заставили бы меня горько раскаиваться. Я не могла бы жить мирно и спокойно, если б сама воздвигла между собою и Богом страшную тень добровольного греха. Я уже причинила горе многим – я знаю, я чувствую это, но я никогда добровольно на это не соглашалась. Я никогда не говорила: «пускай их терзаются, только чтоб мне было весело». Я никогда не хотела выйти за вас замуж. Если б вы и выманили у меня согласие от минутной победы надо мною моего чувства к вам, то все-таки сердце мое не вполне принадлежало бы вам. Если б я могла воротить все случившееся, то я предпочла бы остаться верной моим тихим привязанностям и жить без счастья любви.

Стивен пустил ее руку, вскочил и начал ходить нетерпеливо по комнате от едва удерживаемой злобы.

– Боже праведный! воскликнул он, наконец: – как несчастна любовь женщины в сравнении с любовью мужчины. Я в состоянии сделать всевозможные преступление ради вас, а вы можете так выбирать и колебаться. Вы не любите меня. Если б вы любили меня хоть в десять раз меньше сравнительно с тем, как я вас люблю, то вы ни на минуту не задумались бы над, тем, что мною вам пожертвовать невозможно. Но вам, кажется, все равно, что вы меня лишаете счастья в жизни.

Магги почти конвульсивно сплеснула руками. Она вся дрожала от страха, как будто ее окружала со всех сторон темнота и только блеск молнии показывал ей, где она стояла.

– Нет, я вами не жертвую, не могла бы вами жертвовать, начала она, как только собралась с силами. – Но я не могу верить, чтоб то было добром для вас, что я, что мы оба чувствуем, есть зло в отношении других. Мы не можем выбирать счастья себе, или другим, не можем сказать, где находится счастье. Мы можем только выбирать, станем ли мы наслаждаться в настоящую минуту, или отречемся от этого, повинуясь божественному голосу нашей, совести, ради того, чтоб остаться верным тем началам, которые освящают нашу жизнь. Я знаю, это трудно; я часто не следовала этому правилу, но я чувствую, если я на веки от него откажусь, то жизнь моя будет темна, без малейших проблесков света.

– Но, Магги, – сказал Стивен, садясь опять около нее: – вы, быть может, не пони маете, что то, что случилось вчера, изменило все дело? Какое-то пробуждение вас ослепляет и вы не видите дела в его настоящем свете. Теперь поздно говорить, что мы могли, или должны были сделать. Взглянув с самой худшей точки зрение на все дело, оно уже факт и мы должны основывать наши действия на нем. Наше положение совершилось и долг наш изменился. Мы должны признать наши действия и начать новую жизнь. Положим, что мы были бы вчера обвенчаны? Наше положение почти не изменилось бы. Для других это не составило, бы никакой перемены. Оно только сделало бы ту разницу для нас, прибавил Стивен: – что вы признали бы тогда, что вы связаны со мною сильнейшими узами, чем со всеми другими.

Опять Магги покраснела и молчала. Стивен опять подумал, что начинает брать верх над ней; до сих пор мысль, что он может не восторжествовать, не приходила ему в голову. Есть вещи, в возможности которых ум наш так сильно сомневается, что становится невозможным страшиться их.

– Дорогая моя! – сказал он, самым нежным голосом, наклоняясь к ней и обвивая ее только рукою: – вы теперь моя… весь свет это думает… долг наш основывается теперь на этом. Чрез несколько часов вы будете законным образом моею и они увидят, что была сила, восставшая против их прав и поборовшая их.

Магги бросила испуганный взгляд на лицо, которое было совсем близко к ней, она вздрогнула, и снова побледнела…

– Нет, я этого не могу сделать! – сказала она, почти с отчаянием. – Стивен, не спрашивайте у меня этого, не принуждайте меня… Я не в состоянии теперь ни думать, ни рассуждать; я не знаю, как мне поступать, но сердце мое возмущается против этого. Я вижу, я чувствую их беспокойство, их страдание: мысль об этом как будто выжгла след в моем уме. Я страдала, и никто не сожалел обо мне; а теперь я заставляю других страдать. Эта мысль никогда не покинет меня; она будет отравлять нашу любовь. Я чувствую привязанность к Филиппу, своего рода привязанность. Я помню, что было сказано между нами; я знаю, что он смотрит на меня, как на единственное благо в жизни. Мне суждено было встретиться с ним, чтоб облегчить его тяжелую участь, а я покинула его! А Люси, она также обманута, она, которая так доверяла мне. Я не могу выйти за вас замуж. Я не могу схватить чужое счастье и повернуть их в бедствия. Нет, не то чувство должно управлять нами, не то, которое мы питаем друг к другу: оно оторвало бы меня от всего, что было мне дорого и свято. Я не могу начать новую жизнь и забыть прошлую; нет, я должна возвратиться к ней, прильнуть к ней, иначе мне будет казаться, что все под моими ногами шатко.

– Боже милостивый! Магги! – сказал Стивен, вставая и схватывая ее за руку: – вы бредите. Как можете вы возвратиться, не выйдя замуж за меня? Вы не знаете, что будут говорить. Вы ничего не видите в настоящем свете.

– Да, я все знаю. Но они мне поверят. Я во всем покаюсь. Люси поверит мне, она простит вас, и тогда… тогда… о! какое-нибудь добро да выйдет, если мы исполним свой долг. Милый, милый Стивен, пустите меня! не доводите меня до более глубокого раскаяние. Я никогда не была согласна на это всею душою, я и теперь не согласна.

Стивен пустил ее руку и опустился в кресло, пораженный отчаянием и бессильною яростью. Он несколько времени сидел, не глядя на нее, между тем ее взоры были устремлены на него в испуге от быстрой в нем перемены. Наконец, все еще отворачиваясь от нее, он произнес:

– Ступайте, оставьте меня, не мучьте меня долее, я не в силах более терпеть.

Не давая сама себе отчета в том, что делала, она наклонилась к нему и дотронулась рукою до его руки, он отдернул ее, как от раскаленного железа и снова сказал:

– Оставьте меня!

Магги не сознавала в себе никакой решимости, когда, отвернувшись от этого мрачного и отвращенного от нее лица, она вышла из комнаты. Что последовало за этим – она едва могла отдать себе отчет; в воспоминаниях ее остались только лестница, с которой она сошла как бы во сне. Мостовая, коляска уже запряженная по дорожному, там улица, а за нею поворот в другую улицу, в которой стоял дилижанс, принимавший седоков, далее, яркая мысль, родившаяся в ее голове, что эта карета увезет ее куда-нибудь, быть может, домой. Но она не была в состоянии что-нибудь спросить, она только молча села в экипаж.

Дом, где были ее мать и брат, Филипп, Люси, театр ее трудов и испытаний был гаванью, к которой она стремилась всею душою, святилищем, вмещавшим ее святыню, где она была безопасна от нового падение. Мысль о Стивене причиняла ей страшные терзания, но, как и всякая боль, она возбуждала деятельность других мыслей. Но мысль о том, что будут говорить и думать о ее поведении, и не приходила ей в голову. Любовь, глубокое сострадание, мучительное раскаяние не оставляли места для других чувств.

Дилижанс увез ее в Йорк, еще далее от дома, но она не узнала этого прежде, чем ее высадили в полночь в этом старинном городе. Что до того? она может переночевать здесь, а завтра поедет домой. При ней был кошелек со всеми ее деньгами, банковым билетом и совереном; она забыла его в кармане, когда ходила третьего дня за покупками.

Но легла ли она спать в ту ночь в мрачной спальне гостиницы с твердою решимостью идти по стезе раскаяние и самопожертвование? – нет; подобная жизненная борьба не так легка; великие жизненные задачи не так легко разрешаются. Во мраке ночи она видела лицо Стивена, обращенное к ней с выражением страдание и страшного укора, она снова чувствовала всю раздражительную прелесть его присутствия, с которым жизнь уже не казалась тяжелым подвигом, а каким-то легким плаванием в потоке радости и блаженства. Любовь, от которой она отреклась, возвращалась к ней с новою, жестокою, чарующею силою. Она чувствовала, что готова была снова броситься в ее объятия, и в это мгновение видение ускользало от ее взоров и как бы исчезало в тумане, оставляя за собою только замиравший звук какого-то глухого и пронзительного голоса, говорившего: «оно прошло, прошло навеки».

Книга седьмая

Последнее убежище

ГЛАВА I

Возвращение на мельницу

После обеда, между четырех и пяти часов, Том Теливер стоял в аллее, ведущей к старому дому дорнкотской мельницы. Пять дней прошло с тех пор, как Стивен и Магги покинули Сент-Оггс. Он был теперь хозяин дома и наполовину уже исполнил завещание покойного отца. В продолжение нескольких лет, стараясь постоянно обуздывать свой характер и работая, что есть силы, Том достиг всеобщего уважение, с искони века бывшего наследственным достоянием Додсонов и Теливеров.

Но на лице Тома, освещенном жаркими лучами летнего, вечернего солнца, не видно было ни удовольствия, ни торжества; губы его были сжаты и выражали неудовольствие; суровая, глубокая морщина рисовалась над его строгими бровями; надвинув фуражку на лоб, с целью защитить себя от лучей, и заложив руки глубоко в карманы, он начал ходить взад и вперед по дороге. Никаких известий не было от сестры с тех пор, как Боб Джекин возвратился на пароходе из Медпорта, и положил конец всем невероятным предположением о несчастии, случившемся на воде, объявив, что он видел, как она сходила на берег с корабля вместе с мистером Стивеном Гест. Каких вестей можно было ожидать теперь: что она вышла замуж, или что? Вероятнее, что она не вышла замуж. Том приготовился ожидать последнего, то есть худшего, что могло случиться – не смерть, но бесчестие.

Когда он шел, поворотясь спиной к воротам и глядел на сток воды из мельницы, хорошо нам знакомая женщина, высокого роста, с черными, блестящими глазами, подошла к калитке и остановилась, глядя на него с сильным биением сердца.

Брата она в детстве боялась больше всего на свете, и страх этот она сохранила с летами. Она боялась его так, как мы всегда боимся тех людей, которых любим, несмотря на их неуступчивость, непреклонность и неизменчивость. Не отдавая себе в этом отчета и не имея возможности устранить себя от этого влияние, глубокое чувство страха наполняло всю душу Магги в эту минуту, но она была твердо намерена возвратиться к брату, как в единственное убежище, назначенное ей судьбою. Припоминая прежние свои ошибки и слабости, она чувствовала угрызение совести за оскорбление, нанесенное ею теперь семейству, и готова была на глубочайшее унижение. Она почти желала выслушать от Тома строгий упрек и готова была молча и терпеливо покориться резкому, порицающему суждению брата, против которого она так часто восставала. Теперь оно казалось ей более, нежели справедливым. Кто мог быть более кротким, нежели она в эту минуту? Ей необходима была эта внешняя помощь, чтоб облегчить свою вину, свое несчастье полным, смиренным признанием перед людьми, взгляды и слова которых были бы отражением ее собственной совести.

Магги пролежала в постели целый день в Йорке с страшною головною болью, происшедшею, вероятно, от ужасного напряжение и истощение в предшествующий день и ночь. В глазах ее все еще видны были следы физических страданий, и вся ее фигура в этом платье, которое она так долго не переменяла, придавала ей вид изнуренный и несчастный. Она приподняла защелку калитки и, потихоньку вошла. Том не слыхал, как отворилась калитка, он в эту минуту был у самой плотины, близь которой с шумом ревел поток; но он скоро повернулся; взглянув в эту сторону, он увидел Магги. Лицо ее, истощенный вид и одиночество показались ему подтверждением худших его предположений. Он остановился, дрожа всем телом и бледнее от отвращения и негодования.

Магги тоже приостановилась шагах в трех от него; она чувствовала ненависть в его взгляде: но ей надо же было говорить.

– Том, начала она слабым голосом: – я пришла назад к тебе; я возвратилась домой искать убежища… я тебе все расскажу.

– Нет тебе больше дому у меня, – отвечал он, дрожа от злобы. – Ты нас всех осрамила, ты замарала имя моего отца. Ты сделалась проклятием для лучших друзей твоих. Ты сделала подлость… ты обманула… никакие причины недовольно сильны, чтоб удержать тебя от зла. Я навсегда умываю руки: ты мне больше не сестра.

В это время мать их подошла к дверям; она стояла, как громом пораженная, видя Магги в таком положении и слыша слова Тома.

– Том, – сказала Магги с большою решимостью: – я, может быть, не так виновна, как ты подозреваешь. Я никогда не хотела поддаваться своим чувствам; я боролась против них. Я слишком далеко заехала на лодке, и не могла возвратиться во вторник. Я приехала, как только могла.

– Я не могу тебе более верить, – сказал Том, понемногу переходя от лихорадочного раздражение первой минуты к холодной неумолимости. – Ты была в тайных отношениях с Стивеном Гест, как прежде с Филиппом. Он ездил к тетке Мосс, чтоб с тобою видеться; ты с ним одна гуляла по полям. Если б ты вела себя не так, как ни одна скромная девушка не повела бы себя с женихом своей кузины, то этого не могло бы случиться. Все люди в Лю-Кресте видели, как вы проезжали – вы проезжали мимо всех других местечек и деревень. Ты знала, что делала. Филипп Уоким тебе служил только ширмой, чтоб обмануть Люси, добрейшего друга, которого ты когда-либо имела. Ступай, взгляни, что ты с ней сделала: она больна, не может говорить, и мать не может подойти к ней близко, чтоб не напомнить ей о тебе.

Магги была оглушена; слишком удрученная, подавленная своею грустью, она не в состоянии была различить разницу между ее настоящей виною и братниным осуждением, тем менее оправдываться и защищаться.

– Том, – сказала она, ломая руки от отчаяние и делая сверхъестественное усилие, чтоб говорить. – Что бы я ни сделала, я горько в том раскаиваюсь; я хочу загладить свою вину, я готова переносить какие угодно унижение; я хочу, чтоб меня удержали от дурного впредь…

– Что тебя может удержать? – сказал Том с жестокою горечью: – ни религия, ни природные чувства благодарности и чести. А он… его бы следовало пристрелить, как собаку. Впрочем, ты в десять раз хуже его: я презираю твой характер и твое поведение. Ты уверяешь, что ты боролась с своими чувствами. Да! Вот я так боролся с своими чувствами; но я их победил, я их одолел. Моя жизнь потрудней, потяжелей была твоей, но я нашел себе утешение, исполняя свои обязанности; но я не намерен потворствовать таким характерам, как твой: пускай свет узнает, что я пони маю разницу между добром и злом. Если ты будешь в нужде – я тебе помогу, дай знать об этом матери: но ты не войдешь под мою крышу. Довольно мне переносить одну мысль о твоем бесчестии: тебя видеть – для меня ненавистно.

Тихо отвернулась Магги, собираясь уходить, с отчаянием на сердце, но бедная, запуганная материнская любовь сильнее всякого страха, не замедлила обнаружиться.

– Дитя мое! я пойду с тобою: у тебя есть еще мать.

О! как сладок был этот поцелуй для бедной Магги! Одна капля обыкновенного человеческого сострадания в безнадежную минуту гораздо сильнее помогает, нежели все премудрости.

Том повернулся и пошел в дом.

– Войди, мое дитя, – шепнула мистрис Теливер: – он позволит тебе остаться и переночевать в моей постели, он мне это не откажет, если я его попрошу.

– Нет, матушка, – сказала Магги тихим голосом, будто вздох вырвался из ее груди. – Я никогда не войду туда.

– Так подожди меня снаружи: я оденусь и пойду с тобою.

Когда его мать появилась одетая и со шляпою на голове, Том вышел к ней в коридор и сунул ей в руки денег.

– Мой дом всегда будет вашим, матушка, – сказал он: – вы будете ко мне приходить и извещать меня обо всем, что вам будет нужно: вы, ведь, возвратитесь ко мне?

Бедная мистрис Теливер взяла деньги, слишком запуганная, чтоб отвечать что-нибудь. Одно только, что она сознавала, и то по инстинкту матери, что она пойдет со своим несчастным ребенком.

Магги дожидалась за калиткою; она взяла мать свою под-руку и они шли некоторое время в молчании.

– Матушка, – сказала Магги наконец: – мы пойдем в избушку Луки: Лука меня примет; он был очень добр до меня, когда я была еще маленькой девочкой.

– У него теперь недовольно места для нас, моя милая; у его жены столько детей. Я, право, не знаю, куда идти, разве к одной из твоих теток; но я едва ли это посмею, – сказала бедная мистрис Теливер, потерявшая всякую способность рассуждать здраво в этом крайнем положении.

Магги помолчала немного и потом – отвечала:

– Пойдемте к Бобу Джекину, матушка: у его жены найдется место для нас, если у них нет жильца.

Решившись на последнее, они пошли по дороге, ведущей в Сент-Оггс, к старому дому, стоявшему на берегу реки.

Боб был в это время сам дома. Какая-то тяжелая грусть давила его сердце, несмотря на радость и гордость, которые он чувствовал при виде двухмесячного своего малютки, веселого и прелестнейшего существа, когда-либо, родившегося у принца или рабочего человека. Он, может быть, не смекнул бы так скоро и не понял бы двусмысленного положения Магги и мистера Стивена Геста на пристани в Медпорте, если б он не был свидетелем впечатление, произведенного на Тома его рассказом, когда он счел за нужное пойти объявить о том, что он видел. С тех пор каждое обстоятельство, каждая малейшая подробность, сколько-нибудь касавшаяся до побега Магги или бросавшая на него подозрительную тень, пересуженная и перетолкованная в порядочном обществе Сент-Оггса, переходила в нижние слои обитателей и становилась достоянием и предметом обыденных толков кучеров и уличных мальчишек, так что, когда он отворил двери своей хижины и увидел стоявшую перед ним Магги, изнемогавшую от горя и усталости, первый вопрос, который пришел ему на ум и который, впрочем, он посмел сделать только самому себе, был: «где же мистер Стивен Гест?» Боб, с своей стороны, надеялся, что он не избегнет самого жаркого уголка того убежища, подразумеваемого и существующего на том свете для людей, которые, по всей вероятности, не на хорошем счету там.

Квартира была порожняя; обе, мистрис Джекин-старшая и мистрис Джекин-младшая, получили приказание приготовить все как можно поспокойнее для «старой мистрис и для молодой мисс» – увы! она все еще была «мисс». Изобретательному Бобу казалось трудно разрешить, каким образом произошел такой исход, каким образом мистер Стивен Гест мог от нее уехать, или позволить ей его оставить, когда он имел способы удержать ее при себе? Но он был молчалив, держал это про себя и даже не позволял жене своей делать ему вопросы насчет этого обстоятельства, питая к Магги те же рыцарские чувства, как в те дни, когда он подарил ей столь памятные книги.

Однако ж, через день-другой мистрис Теливер отправилась опять на мельницу на несколько часов, чтоб присмотреть за домашним хозяйством Тома. Это было желание Магги. После первого, сильного порыва чувств, бывшего следствием того, что она уже не нуждалась в деятельной поддержке своих расстроенных нервов, ей не так необходимо становилось присутствие матери; она даже желала оставаться наедине с своим горем; но она осталась в одиночестве недолго в старой гостиной, которой окошки выходили на реку: скоро кто-то постучал в дверь; повернувшись своим грустным лицом в ту сторону, она проговорила: «войдите!» Боб вошел в комнату, неся на руках ребенка; Мумис следовал за ним.

– Мы уйдем, если мы вам помешали, мисс, – сказал Боб.

– Нет, – сказала Магги тихим голосом, желая улыбнуться.

Боб притворил за собой дверь и, сделав несколько шагов, стал перед ней.

– Вы видите, у нас есть маленький, мисс, и я желал бы, чтоб вы на него взглянули и взяли его немного на руки, если будет на то ваша милость. Потому мы осмелились назвать его вашим именем. Обратите на него немного внимание.

Магги была не в состоянии говорить; она молча протянула руки, чтоб взять ребенка в то время, как Мумис громко обнюхал ее, желая удостовериться, будет ли такое перемещение безопасно. Сердце Магги приятно забилось при этом предложении и при этих простосердечных словах: она очень хорошо поняла, что все это было сделано для того, чтоб показать ей сострадание и уважение.

– Сядьте, Боб, – сказала она сейчас же.

Он молча сел, находя, что язык его был как-то необыкновенно неповоротлив, и отказывался вовсе выразить то, что он бы желал сказать.

– Боб, – продолжала она после нескольких минут, не спуская глаз с ребенка и тщательно поддерживая его, как будто боясь, чтоб он не выскользнул из ее рук: – у меня до вас есть просьба.

– Не говорите такие вещи, мисс, – сказал Боб, тормоша Мумиса за шерсть: – если я в состоянии для вас что-нибудь сделать, это будет для меня награждением за дневные труды.

– Я бы желала, чтоб вы сходили к пастору Кенну, повидались с ним и переговорили, сказали бы ему, что я здесь, что я ему буду очень благодарна, если он придет ко мне, пока мать моя еще не возвратилась; она не придет домой прежде вечера.

– О, мисс! я бы это в одну минуту сделал, отсюда два шага; но у пастора Кенна жена лежит мертвая: ее должны завтра хоронить; умерла-то она в тот самый день, как я воротился из Медпорта. Какая досада, что она именно теперь умерла, когда вам его нужно! Едва ли я могу идти к нему сегодня.

– О, нет, Боб! – отвечала Магги: – мы должны это отложить на несколько дней еще, до-тех-пор, пока вы не услышите, что он уж выезжает. Но, пожалуй, он совсем из города уедет, далеко отсюда, прибавила она с выражением нового уныние и печали при этой мысли.

– Нет, он не уедет, мисс, – сказал Боб: – он не уедет отсюда. Он не из тех изнеженных людей, которые ездят оплакивать своих жен на воды, когда они умирают; у него есть другие, получше, занятия: он хорошо присматривает за своим приходом – в этом я могу вас уверить. Он у меня крестил малютку и приходил ко мне, чтоб узнать, что я делаю по воскресеньям, что меня не видно в церкви; но я ему – отвечал, что я на работе в продолжение трех четвертей дня, и потом я так привык постоянно торчать на ногах, что не в состоянии просидеть так долго; и потом, сэр, говорю, рабочий человек, с маленьким жалованьем не может ходить в церковь: дорого будет, говорю; много времени потеряешь. Ах, мисс! посмотрите, как малютка у вас покоен на руках, точно будто он вас знает; да и знает вас немного – я за это поручусь, так точно, как птички знают утро.

Язык Боба, по-видимому, развязался от стеснявшей его обузы и находился даже в опасности наговорить больше, нежели от него, требовалось. Но сюжеты, которых Бобу хотелось коснуться и разъяснить, были так неприступны и неудобно подходяще, что язык его, кажется, был обречен держаться не большой дороги, а околицы, и не в состоянии был попасть на эту неположенную еще дорогу. Он почувствовал это и снова замолчал, обдумывая всевозможные способы и формы приличного вопроса. Наконец он – сказал голосом, более сконфуженным, нежели обыкновенным:

– Позволите ли мне у вас спросить одну вещь, мисс?

Магги была немного поражена, но она отвечала:

– Да, Боб, если это касается меня, но никого другого.

– Хорошо, мисс. Вот в чем дело: имеете вы против кого-нибудь злобу, ненависть?

– Нет, ни против кого, – сказала Магги, смотря на него вопросительно. – А вам зачем это знать?

– О! потому, мисс, – сказал Боб, муча еще больше Мумиса: – я бы желал, чтоб вы имели и сказали мне… Я бы его вздул, пока у меня в глазах зарябило… я бы это сделал; а потом пускай меня судят и делают, что хотят со мною.

– О, Боб! – сказала Магги, слабо улыбаясь: – вы мне большой друг; но я бы не желала никого наказывать, даже если б мне сделали зло; я сама слишком часто делала дурное.

Этот взгляд на вещи изумил Боба и бросил новую непроницаемую тень на обстоятельства, касавшиеся приключение Стивена и Магги. Но дальнейшие расспросы были бы слишком нескромны, даже если б он их облек в приличнейшую форму, и он был принужден взять ребенка от Магги и понести к ожидавшей его матери.

– Если вам будет приятно общество Мумиса, мисс, – сказал он, когда опят взял на руки ребенка: – он редкий собеседник; Мумис все знает и никогда не надоедает. Если я ему прикажу, он ляжет возле вас и будет охранять вас так же смирно, как стережет мой мешок. Вы бы лучше, право, мне позволили его у вас оставить: он к вам привяжется. Я вам доложу: это очень приятно иметь безгласную скотину, которая вас любит; она будет ходить за вами и не будет огрызаться.

– Да, пожалуйста, оставьте его, – сказала Магги: – я думаю, мне было бы приятно иметь Мумиса другом.

– Мумис, куш тут! – сказал Боб, указывая ему место против Магги: – и не смей трогаться с места, покуда не прикажут.

Мумис в ту же минуту прилег и не показал знака беспокойства, когда хозяин вышел из комнаты.

ГЛАВА II

Сент-Оггс произносит приговор

Вскоре сделалось известно в Сент-Оггсе, что мисс Теливер воротилась; итак, она не бежала за тем, чтоб вступить в брак с мистером Стивеном Гест или, по крайней мере, мистер Стивен Гест не женился на ней, что было бы все равно, относительно тяжести ее вины. Мы судим о поступках по последствиям; иначе быть не может, когда мы не знаем того процесса, посредством которого таковые результаты достигаются. Если б мисс Теливер, после нескольких месяцев приятного путешествия, воротилась как мистрис Стивен Гест с хорошим приданым и всеми преимуществами, которыми пользуется даже самая нежеланная жена единственного сына, то общественное мнение, которое в Сент-Оггсе, как и везде, всегда знало, что ему следует думать, произнесло бы суд, строго соображенный с этими последствиями. Общественное мнение в подобных случаях бывает женского пола – не свет, а жена света, и она нашла бы, что красивая молодая пара (в которой молодой человек принадлежал к самому знатному сент-оггскому семейству), находясь в фальшивом положении, увлеклась до поступка, в высшей степени необдуманного (говоря еще весьма умеренно), который повлек за собою много горя и разочарование, в особенности для бедняжки мисс Дин. Мистер Стивен Гест, без сомнение, поступил нехорошо; но молодые люди подвержены этим внезапным обольстительным привязанностям, и хотя было очень худо со стороны мистрис Гест допустить ухаживанье за собой любовника ее кузины – тем более, что она сама была несвободна и обещала свою руку молодому Уокиму, о чем намекал сам мистер Уоким-отец – но, с другой стороны, она была так молода и, притом, малый Уоким так безобразен – вы знаете, между тем, как мистер Стивен Гест так очарователен. Говорят, он положительно обожает ее (без сомнение, это не может, быть продолжительно). Он увез ее в лодке совершенно против ее воли. Что же было ей делать? Она не могла воротиться: никто не стал бы говорить с ней. А как ее палевое атласное платье идет к ее цвету лица! Передние складки его как будто совершенно входят внутрь; у нее несколько платьев, сшитых таким образом; он, говорят, ничего не жалеет для нее. Бедная мисс Дин! Ее очень жалко; но ведь, решительного обещание не было дано ими друг другу и морской воздух поможет ей. Наконец, если молодой Гест любил ее так мало, то для нее же лучше, что она не вышла за него. Какая чудная партия для такой девушки, как мисс Теливер, и какая романическая! Мистер Гест верно запишется в кандидаты на следующие выборы. Теперь ничто не может сравниться с торговлей. Молодой Уоким чуть-чуть не свихнулся с ума; он к тому же всегда был немного странный и отправился путешествовать; это самая лучшая вещь для такого безобразного юноши. Мисс Юнит объявила, что она ни за что не поедет к мистеру и мистрис Стивен Гест; какой вздор, вечно считать себя лучше других! Общество распалось бы, если б мы стали таким образом вмешиваться в чужие семейные дела, и подолгу христианства мы не должны во всем видеть одно зло; но мое убеждение, что мисс Юнит говорит это потому, что молодые не сделали ей визита.

Но мы знаем, что последствия не могли возбудить подобных толков. Магги воротилась без приданого, без мужа, в том униженном, отверженном состоянии, которое бывает последствием подобных заблуждений; и общественное мнение с тем тонким чутьем, которое дано ему для охранение общества, тотчас же увидело, что поведение мисс Теливер в этом деле было самого дурного свойства. Могло ли что-нибудь быть отвратительнее? Девушка, столь многим обязанная своим друзьям, которой мать, равно как и она сама были так обласканы Динами, решилась отбить любовь молодого человека у своей кузины, которая поступала с ней как родная сестра! Отбить любовь? Не так следует выразиться про такую девицу, как мисс Теливер; правильнее; сказать: ею не руководила женская наглость и необузданная страсть; в ней всегда было что-то двусмысленное. Связь ее с молодым Уокимом, продолжавшаяся уже много лет, имела какой-то подозрительный и даже противный характер, право! Но чего же ожидать от девицы с такими склонностями? В глазах света в самой наружности мисс Теливер всегда было что-то обещавшее недоброе.

Что же касается мистера Стивена Геста, то он заслуживает скорее сожаление. Молодого двадцатипятилетнего человека нельзя в подобных случаях судить слишком строго: он обыкновенно очень легко попадает в сети наглой предприимчивой девицы. Ясно, что он увлекся против своей воли; он кинул ее как только мог, и то обстоятельство, что они так скоро расстались, выставляло ее в очень дурном свете. Правда, что он написал письмо, в ротором брал всю вину на себя, и рассказывал происшествие в романическом виде, так, чтоб она могла казаться совершенно невинною; но он, без сомнение, должен был поступить так. Тонкое чутье общественного мнения не могло, благодаря Богу, быть обмануто этим; а не то, что сталось бы с обществом? Родной брат ее вытолкал ее из своего дома: а он, верно, насмотрелся на многое, прежде нежели сделать это. Мистер Том Теливер истинно достойный уважение молодой человек: он обещает возвыситься в свете. Позор его сестры был, само собой разумеется, тяжелым для него ударом. Надо надеяться, что она удалится из околотка в Америку или в другое место, лишь бы очистить сент-оггский воздух от своего присутствия, вредного для тамошних девиц! Из нее не может выйти ничего путного; надо надеяться, что она раскается и что Господь ее помилует: на нем не лежит попечение об обществе, как лежит оно на общественном мнении.

Подобное настроение умов обнаружилось лишь чрез две недели, когда пришло письмо от Стивена, в котором он сообщал отцу все приключившееся и прибавлял, что он уехал в Голландию, вытребовав деньги от их агента в Медпорте.

Магги во все это время ощущала слишком томительное беспокойство, чтоб тратить мысли на то, какими глазами маленький сент-оггский мир смотрел на ее поведение. Забота о Стивене, Люси, Филиппе поднимала в ее бедном сердце жестокую неумолкаемую бурю любви, раскаяние и сожалений. Если б она и могла подумать о несправедливости и нетерпимости к ней света, то ей, вероятно, показалось бы, что она уже испытала худшее, и что вряд ли она способна почувствовать какой бы то ни было удар с тех пор, как услыхала столь жестокие слова из уст брата. Слова эти снова и снова мелькали в ее памяти сквозь все тревожные мысли о тех, кого она любила и огорчила, и причиняли ей одну из тех невыносимых болей, способных превратить в страдание самые высокие наслаждения. Возможность когда-либо снова быть счастливою ни на одно мгновение не приходила ей на ум; казалось, что все чувствительные струны были в ней слишком потрясены горем, чтоб отозваться на какое-либо другое впечатление. Вся предстоящая жизнь являлась ей долгим покаянием и все, к чему она стремилась, на чем останавливались ее мысли о будущем – это быть обеспеченною от нового падение. Ее собственная слабость преследовала ее как видение, исполненное страшных вероятий, и она не допускала другого спокойствия, кроме того, которое могло бы дать ей сознание верного убежища.

В ней, однако ж, были некоторые практические намерение: любовь к независимости была в ней слишком наследственна и чересчур укоренилась, чтоб дать ей забыть, что она сама должна была добывать хлеб свой; и когда все другие планы были в ней слишком смутны, то она возвращалась к мысли заниматься шитьем и таким образом платить за свое помещение у Боба. Она намеревалась убедить свою мать воротиться на мельницу и жить с Томом, а сама как-нибудь будет содержать себя в Сент-Оггсе. Пастор Кенн, быть может, не оставит ее своим содействием и советами. Она вспомнила его прощальные слова на базаре, припомнила минутное чувство доверия к нему, пробудившееся в ней в то время, как он говорил, и с жадным нетерпением стала ждать случая рассказать ему все. Мать ее ежедневно посещала Динов, с целью узнать о состоянии, в котором находилась Люси: известия всегда были грустные; до сих пор ничто не могло вывести ее из того состояние слабости и апатии, в которое, повергло ее первое уведомление о постигшем ее ударе. О Филиппе мисс Теливер не узнала ничего. Само собою разумеется, что никто из встречных не заговаривал с ней о случившемся с ее дочерью. Наконец она собралась с духом и пошла к сестре Глег, которая, без сомнения, знала обо всем и даже в отсутствие мисс Теливер ездила на мельницу повидаться с Томом, который, однако ж, не сказывал о том, что при этом произошло между ними.

Как только ушла ее мать, Магги надела шляпку. Она решилась пойти к мистеру Кенну и попросить, чтоб ее допустили к нему. Он сам был в глубоком огорчении; но чужое горе в подобных случаях не бывает нам в тягость. Она в первый раз выходила из дома со времени ее возвращение, тем не менее мысли ее были так заняты предпринимаемым ею делом, что неприятность быть предметом пытливых взоров со стороны людей, которых могла встретить, не приходила ей на ум. Но не успела она выйти из узких переулков, ведущих к жилищу Боба, как – заметила, что на нее бросили необыкновенные взгляды – сознание, которое заставило ее ускорить шаги, не решаясь взглядывать по сторонам. Вслед за этим она столкнулась с мистером и мистрис Тернбуль, старыми знакомыми ее родителей, которые поглядели на нее как-то странно и молча слегка своротили в сторону. Всякий жестокий взгляд оскорблял Магги; но теперь упреки ее совести были слишком сильны, чтоб допустить в ней неудовольствие. «Не удивительно, что они не хотят говорить со мной» подумала она: «они так любят Люси». Затем она должна была пройти мимо группы молодых людей у входа в бильярдную и не могла не увидеть молодого Торри, который выступил несколько вперед, со стеклышком в глазу, и поклонился ей с такой небрежностью, с какою мог бы поклониться знакомой горничной. Магги была слишком горда, чтоб, несмотря на свою печаль, не почувствовать себя уколотою, и в первый раз ее сильно заняла мысль, что она будет подвержена еще другим толкам, кроме тех, которые могло возбудить ее вероломство относительно Люси.

Но вот она дошла до дома пастора; здесь, быть может, найдет она не одно осуждение. Осуждение может быть произнесено всеми; самый жестокий, грубый мальчишка может выразить его на перекрестке, между тем как помощь и сожаление, Конечно, более редки и могут быть оказаны одними праведными людьми.

О ней доложили и тотчас же попросили в кабинет доктора Кенна. Он сидел посреди кипы книг, которые, однако ж, по-видимому, был мало расположен читать, и прислони л свою щеку к голове младшего своего ребенка, девочки лет трех. Он выслал ребенка с служанкой, доложившей о приходе Магги, и когда дверь за ними затворилась, сказал, придвинув стул для Магги:

– Я собирался к вам, мисс Геливер, но вы предупредили меня, и я очень этому рад.

Магги взглянула с тою же детскою откровенностью, с которой посмотрела на него на базаре, и – сказала: – я хочу все рассказать вам… Но вслед за тем глаза ее наполнились слезами и дотоле скрываемое ею ощущение унижений, встреченных ею на пути к пастору, разразилось в слезах, прежде, нежели она могла продолжать говорить.

– Да, поверьте мне все, – сказал мистер Кенн и спокойный, твердый голос его выражал добродушие. – Смотрите на меня как на человека, приобретшего долголетнюю опытность, которая, может быть, доставит мне возможность пособить вам.

Магги начала недлинный рассказ о своей внутренней борьбе, служившей началом продолжительной печали, сперва отрывисто и с усилием, потом спокойнее, по мере того, как она стала чувствовать облегчение. Только лишь накануне пастор Кенн узнал содержание стивенова письма и тотчас же поверил ему, не дожидаясь подтверждение со стороны Магги. Это невольное восклицание ее: «о! я должна уйти» служило ему доказательством, что в ней действительно происходила внутренняя борьба.

Магги наиболее распространялась о чувствах, побудивших ее возвратиться к матери и брату и не отторгнуться от прошедшего.

Когда она кончила, доктор Кенн помолчал несколько времени; в уме его было некоторое сомнение. Он встал и прошелся взад и вперед перед очагом, сложив руки назад. Наконец, он снова сел и сказал, глядя на Магги:

– Ваше побуждение возвратиться к ближайшим друзьям вашим, остаться там, где сложились все узы вашей жизни – доброе побуждение, на которое церковь, по основным законам своим, обязанная наблюдать до последней возможности за своими детьми и никогда не оставлять их, покуда они не безнадежно испорчены, должна отвечать, отверзая свои объятия кающемуся. Церковь должна быть органом чувств прихожан, так, чтоб каждый приход составлял одно семейство, связанное узами христианского братства и главою которого духовный отец. Но идеи о дисциплине и христианском братстве совершенно ослабли; едва ли можно сказать, что они еще существуют в общественном мнении; они сохранились еще разве только в том частном и неправильном виде, который они приняли в тесных еретических сектах. И если б меня не поддерживала твердая вера, что церковь должна снова приобрести во всей силе это влияние, которое одно согласно с людскими потребностями, то я часто падал бы духом, замечая недостаток единства и сознание в необходимости взаимной ответственности, распространенный в моей пастве. Теперь все, по-видимому, клонится к ослаблению уз, к замену произволом того, что некогда считалось обязательным. Ваша совесть и ваше сердце уяснили вам это, мисс Теливер, и я – сказал вам все это для того, чтоб вы знали, чего я бы желал для вас и что я бы вам посоветовал, если б я соображался с моими личными чувствами и мнением, без влияния посторонних и враждебных обстоятельств.

Пастор Кенн умолк на время. В его манере было совершенное отсутствие излишней благосклонности, в голосе и взгляде было даже что-то почти холодное. Если б Магги не знала, что доброта его была тем неизменнее; чем менее он ее выражал, она, быть может, была бы оттолкнута и испугана. Но теперь она слушала в ожидании, будучи уверена, что в словах его будет действительная помощь. Он продолжал.

– Ваше незнание света, мисс Теливер, не позволяет вам ожидать в точности тех несправедливых предположений, которые, вероятно; будут сделаны относительно вашего поведения – предположений, которые будут иметь пагубное действие, несмотря даже на самые осязательные и очевидные опровержение.

– О, да; я начинаю пони мать это, – сказала Магги, не будучи в состоянии подавить в себе ощущение еще свежих оскорблений. – Я знаю, что буду поругана, что меня будут считать хуже, чем я в самом деле.

– Вы, быть может, еще не знаете, – сказал пастор Кенн с видом несколько большего участия: – что получено письмо, которое должно было бы удовлетворить всех, кто знал вас сколько-нибудь, письмо, из которого видно, что вы предпочли узкий и крутой путь, ведущий обратно к добру, в ту минуту, когда возвращение было наиболее трудно.

– О, где он теперь? – спросила Магги с трепетом и жаром, которых не могло сдержать ничье присутствие.

– Он уехал за границу и писал обо всем приключившемся своему отцу. Он защищает вас сколько можно; и я надеюсь, что сообщение этого письма вашей кузине будет иметь благотворное на нее действие.

Пастор Кенн дал Магги успокоиться прежде нежели продолжал.

– Письмо это, повторяю, должно бы быть достаточным, чтоб уничтожить ложные о вас толки. Но я принужден сказать вам, мисс Теливер, что не только долголетняя опытность, но и наблюдение мои в течение последних трех дней заставляют меня опасаться, что едва ли самая очевидность избавит вас от тяжелых последствий ложных обвинений. Те особы, которые наименее способны на такую добросовестную борьбу, какова была ваша, по всей вероятности первые отступятся от вас, потому что не поверят в эту борьбу. Я боюсь, что жизнь ваша здесь встретит не только много горя, но и много препятствий. По этой причине – и только лишь по этой – я прошу вас сообразить: не лучше ли было бы для вас поискать должности где-нибудь подальше отсюда, как вы сперва желали. Я без потери времени употреблю все усилия, чтоб содействовать вам к этой цели.

– О, если б я могла остаться здесь! – сказала Магги. – У меня не хватает духу начать новую жизнь. Мне казалось бы, что я не имею покоя, что я, одинокий путешественник, отрезанный от прошедшего. Я написала к даме, предлагавшей мне место у себя и отказалась от него. Если я останусь здесь, то, может, буду иметь возможность загладить зло, сделанное мною Люси и другим: я бы могла убедить их в своем раскаянье. К тому же, присовокупила она, и глаза ее блеснули старым огнем гордости: – я не уйду потому, что люди клевещут на меня. Я заставлю их отказаться от своихслов. И если я и принуждена буду впоследствии уйти отсюда, согласно желанию некоторых, то я все же не уйду теперь.

– Хорошо, – сказал мистер Кенн после короткого размышления: – коль скоро вы решаетесь на это, мисс Теливер, то вы можете рассчитывать на влияние, которое мне даст здесь мое положение. Самое значение мое приходского священника обязывает меня оказать вам содействие и опору. К этому я присовокуплю, что, кроме того, я принимаю личное участие в вашем душевном спокойствии и благосостоянии.

– Все, что я требую, это – какое-нибудь занятие, которое доставило бы мне средство зарабатывать свой хлеб и быть самостоятельной, – сказала Магги. – Я буду нуждаться в немногом и могу остаться жить там, где я теперь нахожусь.

– Я должен зрело обдумать все это, – сказал пастор Кенн: – и чрез несколько дней я лучше буду в состоянии удостовериться во всеобщих чувствах к вам. Я посещу вас. Знайте, что вы ни на минуту не выйдете у меня из головы.

Когда Магги его оставила, доктор Кенн простоял с руками, сложенными за спиной, и устремленными на ковер глазами, в глубоком размышлении; он думал о предстоявших затруднениях. Тон стивенова письма, которое он прочел, и отношение, бывшие в настоящее время между всеми лицами, о которых в нем шла речь – все это заставило его подумать о вынужденном браке между Стивеном и Магги, как о меньшем зле; а невозможность их близости при всяком другом предположении иначе, как чрез многие годы разлуки, возбуждала в будущем непобедимые препятствия для Магги оставаться в Сент-Оггсе. С другой стороны, он со всей понятливостью человека, изведавшего душевную борьбу и посвятившего целую жизнь служению ближнему, вник в то состояние ума и сердца Магги, которое заставляло ее смотреть на этот брак, как на нечто ненавистное. Ее совестью не следует играть; правило, принудившее ее поступить так, было для нее путеводителем надежнее всяких последствий. Его опытность говорила ему, что вмешательство влекло за собой слишком большую ответственность, чтоб легко решиться на него: так как вероятные последствия как попытки возобновить прежние отношение ее к Люси и Филиппу, так и совета покориться этому новому потоку чувств были скрыты во мраке, тем более непроницаемом, что каждый шаг мог принести зло. Задача согласовать страсти с обязанностями покажется трудна всякому, кто способен понять ее. Вопрос: наступила ли та минута, когда возможность самоотвержение с пользой уже миновалась, и когда человеку остается подчиниться страсти, с которой он боролся, как со смертью, есть такой, для решение которого мы не имея ключа, годного на все случаи. Слово казуист сделалось словом упрека; но сквозь их испорченный, всеосуждающий ум проглядывает истина, которою мы слишком редко проникаемся, именно, что нравственные суждение должны быть ложны и пусты, если они не проверены постоянным применением к тем особенностям, которыми отличается в частности судьба каждого человека.

Недюжинные и широкие натуры вообще чувствуют род инстинктивного отвращения к людям тесных правил. Это происходит от того, что они рано приходят к убеждению, что таинственная сложность нашей жизни не может быть вполне подчинена избитым правилам, и что стеснить себя таким образом в готовых формулах, значит, подавить все высокие побуждение и внушение, проистекающие от симпатии и основательного изучение человеческой души. Муж принципа есть олицетворение тех умов, которые в своих нравственных суждениях управляются лишь общими правилами, полагая, что этим готовым, патентованным способом они достигнут правды, не имея труда употреблять в дело терпение, беспристрастие и заботы убедиться, достигли ли они знание человеческой души, выработанного способностью оценивать искренне, или жизнью на столько полною и обдуманною, чтоб развить в них глубокое сочувствие ко всему человеческому.

ГЛАВА III

Показывающая, что старые знакомые могут иногда нас удивить

Возвратившись домой, Магги услышала от своей матери о неожиданном поведении тетки Глег. Покуда о Магги не было известий, мистрис Глег полузакрыла свои ставни и опустила шторы; она была убеждена, что Магги утонула. Это было гораздо-вероятнее, чем то, что ее племянница затронула каким бы то ни было образов самую чувствительную струну семейной чести. Когда же, наконец, она услышала от Тома, что Магги возвратилась, и узнала причину ее отсутствия, она разразилась в упреках Тому за то, что он мог так легко поверить чему-нибудь дурному о своей сестре, не будучи принужденным к тому. Если он не намерен стоять за свой «род», покуда в нем еще осталась хоть искра чести, то что ж намерен он отстаивать? Нет, это не было похоже на Додсонов. И хотя мистрис Глег и предсказывала, что Магги дурно кончит, когда все остальные еще не были довольно дальнозорки, однако, не родственникам же было лишать ее доброй славы и семейного крова, предоставляя ее на поругание свету до тех пор, когда она сделается действительно позором семейства. Обстоятельства были такого рода, что мистрис Глег, несмотря на свою обширную опытность, не знала как быть: никогда еще подобного не случалось между Додсонами; но это было дело, в котором ее наследственная прямота и личная твердость характера находились в согласии с ее основными понятиями родового быта почти также, как и в делах денежных. Она поссорилась с мистером Глегом, который, по свойственной доброте, вполне сочувствовал Люси и почти так же строго судил Магги, как и сам мистер Дин, бушевала против сестры Теливер за то, что она не тотчас же обратилась к ней за помощью и советом, заперлась в своей спальне с бакстеровым «Покоем Святых», не выходя из комнаты и не принимая посетителей до-тех-пор, пока мистер Глег не принес от мистера Дина письмо Стивена.

Тогда мистрис Глег почувствовала, что ей предстоит достойная борьба; она отложила в сторону Бакстера и приготовилась встретить кого бы то ни было. Покуда мистрис Пулет, совершенно растерявшись, качала головою, плакала и говорила, что лучше бы уже кузина Абот умерла или приключилось бы несколько похорон, чем такой случай, какого еще никогда не бывало, так что и не знаешь, что делать, как поступать… Срам, просто, в Сент-Оггс показаться: все знакомые пальцами станут указывать. В это самое время мистрис Глег утешала себя мыслью, что вот зайдет к ней мистрис Вул, или кто-нибудь другой, и станут ей рассказывать сплетни о ее племяннице и что она скажет им в ответ.

Она снова делала выговор Тому и на этот раз тем строже, что она имела на это основание. Но Том, как и все неподвижные предметы, казался еще неподвижнее, вопреки всем попыткам потрясти его. Бедный Том! он судил на основании того, что был в состоянии видеть, и суждение это было довольно неприятно для него. Он полагал, что имел в этом доказательство несомненности тех фактов, которые, как ему казалось, он имел случай наблюдать уже несколько лет и которые ясно свидетельствовали о непостоянстве характера Магги и о ее дурных наклонностях; он пришел к тому убеждению, что с нею нельзя быть снисходительным и решился поступать согласно с этим убеждением во что бы ни стало, хотя б это даже должно было отравить всю его жизнь. Том, как и каждый из нас, был заключен в пределах своей личности, а воспитание только слегка коснулось его, оставив только незначительный след полировки. Если вы чувствуете наклонность осуждать эту строгость, то вспомните, что ответственность снисходительности, лежит только на тех, кто одарен от природы проницательностью. Том почувствовал какое-то отвращение к Магги, и это чувство было тем сильнее, что оно растравлялось воспоминаниями о их прежней детвой любви и той привязанности, которая связывала их узами общих обязанностей и общего несчастья; один ее вид, как он уже – сказал ей, был ему ненавистен. В этой отрасли семейства Додсонов тетка Глег нашла характер, которого и она не была в состоянии сломить: в этом характере, чувство семейной гордости потеряло свою исключительность под двойною бронию личной гордости. Мистрис Глег допускала, что Магги следует наказать; она была из таких, которые не отрицали необходимости этого; она знала, что такое хорошее поведение, но наказать следовало сообразно важности доказанной вины, а не на основании сплетней, поднятых лицами, не принадлежащими к семейству, с целью только выставить в более выгодном свете свою родню.

– Ну, уж как твоя тетка Глег разбранила меня! Она еще никогда так не бранилась, – сказала бедная мистрис Теливер, возвращаясь к Магги: – зато, что я к ней не пришла раньше. «Не мне же, говорит, было первой приходить». Зато после она говорила как истинная сестра: у ней ни в чем нет недостатка и она всегда готова пособить. О, горе мне! но она по правде меня утешила. Она говорит, что хотя она и не любит, чтоб у ней в дому прибавилось еще постороннее лицо, для которого должно выдавать ложки и различные вещи сверх обыкновенного числа и которое вообще должно стеснять ее в ее привычках, однако ты получишь приют в ее доме, если будешь почтительна, и она защитит тебя от нападок людей, которые взводят на тебя сплетни и которым в сущности, до тебя дела нет. И я – сказала ей, что, кажется, ты покуда еще никого не хочешь видеть, кроме меня; но она – сказала: «я не стану бранить ее; довольно их найдется в семействе, которые готовы на это, я только дам ей хорошие советы и она должна быть смиренна». Этого я не ожидала от Джэн; она, бывало, всегда швыряла в меня все; что я ни делала дурно, будь это там испортившаяся наливка или слишком горячий пирог – все, все.

– О, матушка! – сказала бедная Магги, ужасаясь при мысли, какую борьбу предстояло вынести ее расстроенному уму: – скажите, что я очень благодарна. Я приду к ней, как только буду в состоянии; но теперь я никого не могу видеть, исключая доктора Кенна. Я была у него; он даст мне совет и поможет найти занятия. Скажите тетке Глег, что я не могу жить у нее или зависеть от кого-нибудь из них; я должна сама вырабатывать свой хлеб. Но не слыхали ли вы чего-нибудь о Филиппе, о Филиппе Уокиме? Не говорил ли вам кто-нибудь о нем?

– Нет, моя милая; но я была у Люси и видела твоего дядю, и он говорит, что они прочли ей письмо, и она осведомилась о мисс Гест и сделала несколько вопросов, и доктор думает, что ей лучше. Что это за свет! сколько горя – о-о!..

Началось оно с тем процессом, а там и пошло все хуже и хуже, и то в самое то время, когда счастье, казалось, так вот и улыбалось. Это была первая жалоба, которую мистрис Теливер пророчила в присутствии Магги: старая привычка проснулась в ней вследствие свидания с сестрою Глег.

– Моя бедная, бедная матушка! разразилась Магги, тронутая до глубины сердце, бросаясь на шею своей матери: – я всегда огорчала вас и причиняла вам хлопоты. И теперь вы бы могли быть счастливы, если б не я.

– Э, моя милая! – сказала мистрис Теливер, прижимаясь к ее горевшей щеке: – я должна примириться с своими детьми; мне других уже не иметь; и хотя они мне и причиняют горе, я должна и тем быть довольна. Мне нечего уже более любить после того, что я лишилась своих вещей. А ты уже начинала было поправляться; право, и ума не приложу, как это могло случиться.

Прошло еще два-три дня, а Магги все еще ничего не слыхала о Филиппе. Опасение на его счет уже начинали ее беспокоить. Она собралась с силами и решилась узнать о нем на следующий же раз у Кенна. Он даже не знал, был ли Филипп дома. Старый Уоким был в дурном настроении духа, вследствие накопившихся неприятностей. За несчастьем молодого Жетсома, к которому он питал большое сочувствие, последовала неприятная катастрофа, разрушившая все надежды его сына, надежды, на которые он, вопреки своим чувствам, должен был дать согласие и о которых он имел неосторожность намекать в Сент-Оггсе – все это приводило его почти в ярость, когда кто-нибудь делал ему вопросы о его сыне. Но Филипп не мог быть болен, иначе призвали бы доктора; всего вероятнее, что его нет в городе. Это состояние неизвестности не давало Магги покоя: ее воображению представлялись те душевные муки, которые должны были терзать Филиппа. И что он мог думать о ней?

Наконец Боб принес письмо без почтовой марки и с адресом, написанным знакомою рукою, которая как-то давно вписала ее имя в одной из книжек ее Шекспира.

Ее мать сидела в комнате и Магги, с бьющимся сердцем, взбежала наверх, чтоб прочесть письмо наедине. Губы ее дрожали, когда она прочитывала его.

«Магги! я верю вам, я знаю, что вы никогда не думали меня обмануть. Вы хотели остаться верными и мне и всему свету – я был убежден в этом прежде, чем имел на это какое-либо основание, кроме того, что я сам знаю о вашей благородной, возвышенной натуре. Всю ночь, которая последовала за нашим последним свиданием, я провел в ужасных душевных муках. То, что я видел, окончательно убедило меня, что вы не были свободны от постороннего влияние, и это лицо имело над вами власть, какой я никогда не имел; но путем этих догадок – убийственных догадок, полных бешенства и жгучей ревности – я убедился в вашей правдивости; я был убежден, что вы останетесь верны мне, что вы отвергнете его, будете бороться с самой собою ради Люси и меня. Но я не предвидел исхода, который бы не был пагубен для вас, и ужас этого сознание делал покорность судьбе невозможною. Я предчувствовал, что он не покинет вас; я думал и тогда и еще теперь думаю, что то чувство, которое влекло вас друг другу, проистекало только от одной стороны вашего характера и принадлежит к тому частному, разрозненному действию нашей природы, которое причиняет половину несчастий, выпадающих на долю человека. В вас есть такие струны, которые напрасно бы я стал искать в нем. Но, может быть, я и неправ, быть может, чувства, которые я питаю к вам, походят на те чувства, которые художник питает к изображению, выработанному, взлелеянному им: он дрожит над ним, он боится вверить его другому, ему не верится, чтоб и для другого оно могло иметь столько же значение, столько же прелести.

«Я сам не был на столько уверен в себе, чтоб видеться с вами в то утро. Я кипел эгоистическою страстью; я был потрясен тем, что перенес в течение ночи. Я вам уже говорил, что я никогда не мог примириться даже с мыслью о слабости своих сил, то мог ли бы я примириться с мыслью о потере единственного существа, которое явилось ко мне с обещанием такого счастья, которое сообщило бы новое блаженное значение даже моим страданием.

«Но страдание той ночи приготовили меня к тому, что случилось на следующий день. Я не был удивлен: я был уверен, что он убедил вас пожертвовать всем для него, и ожидал только известий о вашей свадьбе. Я судил, о вашей и его любви по своей. Но я был неправ, Магги; в вас есть какое-то чувство, которое сильнее вашей любви к нему.

«Не буду вам рассказывать, что я перенес в этот промежуток времени. Но даже во время этой агонии и, среди тех мук, которые любовь должна перенести, чтоб отрешиться от всяких эгоистических побуждений, одной любви к вам было достаточно, чтоб удержать меня от самоубийства. При всем своем эгоизме я был далек от мысли явиться мрачною тенью, чтоб пресечь ваше блаженство. Я не мог покинуть света, в котором вы оставались жить, быть может, нуждались во мне: это составляло часть моей клятвы терпеть и ждать. Магги! это доказывает справедливость того, что никакие муки я не считал слишком дорогою ценою для достижение того блаженства, которое я нашел в любви к вам. Я хочу, чтоб вы не печалились моей печали. Я привык к лишением; я никогда не ожидал счастья; а в знакомстве с вами, в любви к вам я черпаю силы, которые примиряют меня с жизнью. Вы были для моего сердца тем же, что свет и краски для моих глаз, что звуки для моего уха; вы привели в ясное сознание царствовавший во мне хаос. Я нашел новую жизнь в попечении о вашем счастье, и горе предпочтительно пред своим, и это чувство изменило мое недовольствие и ропот в терпение, которое рождает более спокойные привязанности, более нежные страсти. Я полагаю, что только такая совершенная и горячая любовь могла ознакомить меня с жизнью, которая растет и увеличивается, сливаясь с другими существованиями, ибо прежде я всегда был отвлекаем от нее постоянным мучительным самосознанием. Я даже думаю, что этот дар перемещение жизни, который сообщен мне любовью к тебе, может сделаться новою силою во мне.

«Итак, моя милая! несмотря ни на что, вы были радостью моей жизни. Не упрекайте же себя из-за меня. Скоро я должен был бы укорять себя за то, что навязывал вам свои чувства и поторопил вас дать слово, которое тяготит над вами как оковы. Вы хотели остаться верными вашему слову – и вы были верны. Я имею понятие о глубине вашей жертвы по тому получасу свидание, когда я начинал мечтать, что, может быть, вы меня любите. Но нет, Магги, а не имею притязаний ни на что, кроме ваших воспоминаний обо мне.

«Сначала я не хотел вам писать; я не хотел самовольно навязываться, броситься к вашим ногам и тем возобновить свою вину – нет, я был далек от этой мысли; я даже с ужасом отшатнулся от нее. Но вы меня не осудите, вы не припишете мне дурных побуждений. Я знаю, что мы должны еще долгое время оставаться в разлуке: злые языки принудят нас к этому, если не что иное. Но я не уеду отсюда; я всегда буду душою с вами, где бы я ни был. И помните всегда, что я весь принадлежу вам без эгоистических желаний, но с преданностью, которая не допускает этих желаний.

«Да благословит вас Бог, любящее, возвышенное создание! Если и все вас дурно поняли, то не забывайте, что существует человек, который ни на минуту не усомнился и который постиг вас десять лет назад.

«Не верьте никому, что я болен, потому что не выхожу из дома. У меня только нервная головная боль, не сильнее чем бывало прежде. Нестерпимый жар заставляет меня сидеть дома днем. Я довольно силен, чтоб повиноваться малейшему слову, которое скажет мне, что я могу быть вам полезен словом или делом.

Ваш по гроб, Филипп Уоким».

Магги стала на колени у постели, прижимая к сердцу письмо; чувства, накопившиеся в ней, изливались по временам в сдержанном, глухом вопле, выражавшемся постоянно одними и теми же словами:

«О, Боже! есть ли в любви такое блаженство, которое могло бы заставить меня забыть их страдание?»

ГЛАВА IV

Магги и Люси

К концу недели Кейн пришел к убеждению, что существовал только один способ упрочить для Магги приличное существование в Сент-Оггсе. Даже при своей двадцатилетней опытности приходского пастора он был приведен в ужас тем упорством, с которым продолжали взводить на нее всякие небылицы, вопреки очевидности. До сих пор его обожали и обращались к нему за советом более, чем он даже сам того желал; но теперь, когда он попытался раскрыть глаза сент-оггских дам и побудить их быть справедливыми относительно Магги Теливер, он вдруг почувствовал, что был в этом так же бессилен, как он был бы бессилен произвести перемену в покрое чепчиков. Доктору Кенну нельзя было противоречить; его молча выслушивали; но когда он выходил, общее мнение давало почти те же результаты. Поведение мисс Теливер заслуживало осуждение; даже доктор Кенн не отвергал этого, то как же мог он так легко судить о ней и давать благовидное изъяснение всем ее поступкам? Даже предполагая – хотя на это понадобилось бы много веры – что все, что ни было сказано о мисс Теливер, было несправедливо, и в таком даже случае одного факта, что о ней было что-то сказано, было достаточна, чтоб окружить ее зараженною атмосферою, которой должна избегать всякая женщина, пекущаяся о своей доброй славе и об обществе. Взять же Магги за руку и сказать ей: «я не верю тому, что, на тебя клевещут; я не повторю этой клеветы; я закрою уши, чтоб не вдыхать ее, ведь и я могу заблуждаться, могу падать, несмотря на все свои усилия; судьба была только строже относительно тебя, соблазн был тебе не по силам – станем же помогать друг другу, пойдем вместе, чтоб нам более не падать» – чтоб сделать это, потребовалось бы много храбрости, глубокого сострадание, самопознание и великодушной доверчивости; потребовался бы разум, не находящий удовольствия в злословии, не полагающий, что, унижая других, можно тем самым возвысить себя, не обманывающий себя восторженными понятиями о каком-то нравственном начале, возвышенной религии, которое устраняет борьбу за истину, справедливость и любовь к ближним, попадающимся на нашей стезе.

Сент-оггские дамы не обольщали себя никакими умозрительными соображениями, но у них было одно любимое отвлеченное понятие, называвшееся обществом, которое хорошо. служило для успокоение их совести, когда они делали только то, что было приятно их эгоистическим чувствам – дурно думали и говорили о Магги Теливер и отворачивались от нее с презрением. Больно было доктору Кенну, привыкшему быть обожаемым своими прихожанками, встретить теперь в них такое сопротивление; но не сопротивлялись ли они в то же время еще высшей Власти, которой они поклоняются более чем ему. Эта Власть представила довольно ясный ответ тем, кто сомневался относительно того, где начинаются наши обязанности к обществу, или тем, кто были склонны иметь очень обширные взгляды относительно исходной точки. Ответ был обращен не к Конечной пользе общества, но к «некоему человеку», который находился в бедствии на пути.

Не должно думать, чтоб в Сент-Оггсе совсем не было женщин, одаренных чувствительным сердцем и совестью; вероятно, и в нем была такая же пропорция человеческой доброты, как в любом маленьком торговом городке того времени.

Но до-тех-пор, пока все мужчины не сделаются мужественны, мы должны ожидать встретить множество добрых, но застенчивых женщин, слишком застенчивых, чтоб верить в справедливость своих собственных лучших побуждений, когда они бывают на стороне меньшинства. И мужчины в Сент-Оггсе были далеко не все мужественны; иные из них даже были охотники до скандала и сплетней, и в такой степени, что их разговоры имели несколько женский характер, если б они не отличались чисто-мужскими шутками и случайным пожатием плеч, возбуждаемым общею ненавистью к женщинам. В Сент-Оггсе общее мнение мужчин было, что не должно вмешиваться в отношение женщин между собою.

Итак, куда ни обращался доктор Кенн, в надежде достать сведение, или найти место для Магги, везде встречал неудачи. Мистер Джемс Тори и думать не мог взять Магги к себе в гувернантки, даже на время, молодую женщину, о которой «столько говорят» и на чей счет «мужчины шумят»; а мисс Кирк, страдавшая спинною болью и нуждавшаяся в компаньонке, которая бы ей читала. Убеждена, что характер Магги должен был такого рода, что лучше бы держаться подалее от нее. Зачем мисс Теливер не согласилась на предложение тетки Глег? Молодой девушке, в ее положении, не пристало делать такие отказы. Или зачем она не уехала из соседства и не попыталась достать место где-нибудь, где б ее не знали? (А что она внесет свое дурное направление в семейства, неизвестные в Сент-Оггсе, это, по-видимому, было не так важно). Она должна быть очень смела и закоренела, чтоб желать оставаться в приходе, где все бросали на нее двусмысленные взгляды и болтали о ней.

Доктор Кенн, будучи от природы очень нетвердого характера, почувствовал в себе в виду этой оппозиции, как и всякий твердый человек, находясь на его месте, достаточные силы, чтоб достигнуть предположенной цели. Он сам искал гувернантку для своих детей; и хотя сначала он колебался предложить это место Магги, но теперь решимость восстать всем влиянием своего личного и священнического характера и не допустить, чтоб ее раздавили и уничтожили клеветою, заставило его принять действительные меры. Магги с радостью приняла должность, которая налагала на нее обязанности и давала ей опору. Теперь ее дни были бы заняты, а одинокие вечера представляли бы приятное отдохновение. Она теперь более не нуждалась в жертве, которую ее мать принесла ей, оставаясь с нею, и мистрисс Теливер согласилась на убедительные просьбы возвратиться на мельницу.

Но теперь начали замечать, что пастор Кенн, до тех пор примерный во всех отношениях, имел свои грешки, даже, может быть, слабости. Мужские умы в Сент-Оггсе приятно улыбались и не удивлялись, что Кенн находил удовольствие видеть каждый день пару хорошеньких глаз, или что он чувствовал наклонность быть снисходительным к прошедшему. Женские умы, которые считались тогда имеющими меньшее значение, имели более серьезный взгляд на дело, а что, если пастор Кенн увлечется и женится на мисс Теливер? Нельзя ручаться даже за лучшего из людей; ведь и апостол пал, и потом горько сокрушался; и если отречение Петра не имело ничего общего с теперешним случаем, за то раскаяние его, без сомнения, повторится.

Немного еще успело пройти недель после того, как Магги начала свои ежедневные прогулки в пасторский дом, как уже стали поговаривать о возможности ей сделаться пасторскою женою, и так серьезно, что начали горячо рассуждать о том, как им вести себя относительно ее в ее будущем положении, потому что всем было известно, что он однажды провел полчаса в детской, когда мисс Теливер давала урок; нет, он приходил и сидел там по целым утрам; он однажды проводил ее до дома; он почти всегда проводит ее до дома; а если нет, так он был у нее вечером. Какое лукавое она создание! Что за матерь для этих детей? Этого достаточно, чтоб заставить бедную мистрис Кенн перевернуться в могиле, что ее детей поручили досмотру этой девушки чрез несколько недель после ее смерти. Неужели он до того забудет все приличия, что женится на ней прежде истечение года? Мужчины были в саркастическом настроении и полагали, что нет.

Сестры Гест находили утешение в горести, которую причиняло им безумие доктора; по крайней мере Стивен был вне опасности, потому что их близкое знакомство с настойчивым характером брата подавало им постоянный повод опасаться, что он возвратится и женится на Магги. Они не были из числа сомневавшихся в действительности письма брата, но они не были уверены, что Маги искренно отреклась от него; они подозревали, что она скорее отшатнулась от похищение, чем от брака, и что она оставалась в Сент-Оггсе, в надежде на его возвращение. Они всегда находили ее неприятною, но теперь они находили ее лукавою и гордою, и все на таком же основании, на каком и вы, и я произносим не один подобный приговор. Прежде им не очень нравилась будущая женитьба брата на Люси; но теперь опасение, чтоб он не женился на Магги, придавало еще более силы их неподдельному состраданию и негодованию в пользу прелестной покинутой девушки и заставляло их желать, чтоб он возвратился к ней. Было решено, что, как только Люси будет в силах выехать из дома, она отправится искать убежища от августовской жары на берегу моря вместе с сестрами Гест, а дальнейший план состоял в том, чтоб убедить Стивена присоединиться к ним. При первом намеке, при первой разнесшейся сплетне о Магги и докторе Кенне, отчет об этом был отправлен в письме мисс Гест к брату.

Магги часто имела известия или от матери или от тетки Глег, или от доктора Кенна о постепенном выздоровлении Люси, и мысли ее постоянно стремились в дом дяди Дина; она жаждала увидеться с Люси, хотя бы только на пять минут, сказать одно слово раскаяние и прочесть в глазах, в выражении ее уст, что она не верит умышленной измене тех, кого она любила и кому она доверяла.

Но она знала, что если б даже гнев дяди не закрыл для нее дверей его дома, то и тогда; бы потрясающая трогательность этого свидание побудила бы всех приближенных не допустить Люси до него; но только бы ее увидеть, и того, кажется, было бы достаточно для Магги, ибо ее постоянно преследовало лицо, жестокое уже по одной своей кротости, лицо, которое обращалось к ней с сладким выражением любви и доверия уже со времен незапамятных, но теперь грустное, истомленное первым сердечным ударом. Чем более проходило дней, тем яснее становились эти бледные черты; они все более и более выяснялись под каравшею рукою раскаяние; кроткие глаза, выражавшие страдание, были устремлены постоянно на Магги, и этот взгляд был тем пронзительнее, что он не выражал никакого гнева; но Люси еще не была в силах ходить в церковь, или куда бы то ни было, где бы Магги могла ее видеть и последняя надежда на это исчезла, когда Магги узнала чрез тетку Глег, что Люси действительно отправляется чрез несколько дней в Скарборо, вместе с сестрами Гест, которые поговаривали, что ожидают встретиться там с братом.

Только те, кто испытал, что такое тяжкая внутренняя борьба, могут постичь, что Магги чувствовала, сидя одна-одинешенька вечером после того, что услышала эти вести от мистрис Глег; только те, которые знают, что такое значит бояться своих собственных эгоистических желаний, подобно тому, как мать, караулящая сон ребенка, боится действия усыпительного зелья, которое должно прекратить ее собственные страдание.

Она сидела без свечки в сумерках; одно окно, выходившее на реку, было открыто настежь; к ее внутренним страданием присоединялся еще удушливый жар воздуха. Сидя на кресле прямо против окна и положив одну руку на подоконницу, она смутно глядела на реку, быструю вследствие прилива, стараясь всмотреться в прекрасное лицо, омраченное грустью, которое по временам исчезало и скрывалось за каким-то неясным образом, который постоянно старался заслонить его. Услышав, что дверь отворилась, она подумала, что мистрис Джекин пришла, по обыкновению, с ее ужином, и вследствие того отвращение к пустым словам, которое проявляется, когда нас, разбирает тоска, она не хотела обернуться и сказать, что ей ничего не нужно; добрая маленькая мистрис Джекин, верно, нашла бы что-нибудь ответить. Но чрез минуту, не заметив шороха приблизившихся шагов, она почувствовала, что кто-то положил ей на плечо руку и какой-то голос, совсем вблизи ее, произнес: «Магги!»

Вот было оно, это изменившееся лицо, но тем не менее прелестное; вот они, глаза, с их пронзительною нежностью!

– Магги! – сказал мягкий голосок.

– Люси! ответил голос, в котором резко звучало отчаянное страдание.

И Люси бросилась на шею Магги и прижала свою бледную щеку к ее пылавшему лбу.

– Я прокралась сюда, – сказала Люси почти шепотом, садясь рядом с Магги и держа ее руку в своей руке: – когда папа и прочие ушли. Алис пришла со мною; но я могу оставаться очень недолго, потому что уж поздно.

Это было легче сказать, чем что-нибудь другое. Они сидели и молча смотрели друг на друга; казалось, свидание должно было кончиться без дальнейшей речи, потому что речь затруднялась. Каждая чувствовала, что было бы что-нибудь убийственное в словах, которые бы напоминали невозвратимое зло; но вскоре, когда Магги осмотрелась, все отдельные мысли исчезли в потоке любви и раскаяние и слова разрешилась рыданиями…

– Бог тебя наградит, Люси, за то, что ты пришла!

За этим последовали рыдание.

– Магги, душа моя! успокойся, – сказала Люси, прижимая свою щеку к щеке Магги. – Не печалься!

И она замолчала, надеясь этой лаской утешить Магги.

– Я не хотела тебя обмануть, Люси, – сказала Магги, когда она была в состоянии говорить. – Мысль, что я желала скрывать от тебя свои чувства, делала меня всегда несчастною… все потому, что я думала, что я покорю себя и ты ничего не узнаешь, что могло бы тебя огорчить.

– Я знаю, душа моя, – сказала Люси: – я знаю, что ты никогда не думала сделать меня несчастною… это так, несчастье постигло нас всех… Тебе приходится более моего переносить… и ты отказалась от него, когда… о! это, должно быть, было ужасно-трудно!

И они опять посидели несколько времени молча, прижимаясь друг к другу.

– Люси, снова начала Магги: – он также боролся. Он хотел быть тебе верен; он возвратится к тебе. Прости его и тогда он будет счастлив…

Эти слова Магги произнесла из самой глубины души, с усилием, подобным судорожному, отчаянному усилию утопающего. Люси вздрогнула, но промолчала.

Кто-то слегка постучался в дверь. Это была Алис, горничная, она вошла и – сказала:

– Я не смею оставаться далее, мисс Дин: они спохватятся и будут ужасно сердиться, что вы возвратитесь так поздно.

Люси встала и – сказала:

– Хорошо, Алис, я сейчас.

– Я уезжаю в пятницу, Магги, добавила она, когда Алис, притворила дверь. – Когда я возвращусь и буду сильна, мне позволят делать что я хочу, тогда я буду приходить к тебе, когда мне вздумается.

– Люси, – сказала, Магги с новым усилием: – я молюсь, Богу, чтоб мне не быт причиною горя для тебя.

Она пожала маленькую ручку, которую держала в своих обеих руках, и взглянула в лицо, которое было наклонено к ней. Люси никогда не забывала этого взгляда.

– Магги, – сказала она тихим голосом, который имел торжественность исповеди: – ты лучше меня… я не могу…

Она остановилась на этом и не – сказала более ни слова; они снова обнялись последним объятием.

ГЛАВА V

Последняя борьба

Однажды вечером, в половине сентября, Магги сидела, по обыкновению, в своей скучной, одинокой комнате; она все еще боролась с старыми призраками, которые то восставали с новою ясностью, то скрывались, как бы исчезая в тумане. Было уже за полночь; дождь с силою стучал в окно, а ветер порывисто завывал. На следующий же день, после посещение Люси, погода совершенно изменилась: жар и легкое дыхание ветерка заменились холодом и резким непостоянным ветром, сопровождаемым от времени до времени сильным дождем, так что предположенная поездка была отложена до более благоприятного времени. В графствах, лежащих вверх по течению Флоса, дожди не прекращались, вследствие чего жатва значительно пострадала. В последние же два дня и в местах, расположенных по низовью реки, дождь лил без остановки, так что старожилы покачивали головами и поговаривали о том, как, лет шестьдесят назад, случились такие же дожди во время равноденствия и произвели наводнение, которое снесло мост и причинило в городе огромные бедствия. Но молодое поколение, которое видело несколько небольших наводнений, подсмеивалось над этими мрачными воспоминаниями и предчувствиями; так в числе другим и Боб Джекин, веривший в свое неизменное счастье, подтрунивал над своею матерью, когда та сожалела, что они поместились в дому, выходящем прямо на реку, замечая ей, что если б не это, так они не держали ли бы лодок, которые на случай наводнение необходимы, чтоб разъезжать за провизией.

Но и беспечные и трусливые одинаково спали теперь.

Надеялись; что дождь спадет к утру. Молодежь помнила, что и большие опасности угрожали от быстрого таяние снегов и, однако, все сходило благополучно; к тому же, даже в самом отчаянном случае можно было надеяться, что будущий прилив размоет берега ниже города и тогда вода уйдет, причинив только временные беспокойства и потери, ощутительные только для низшего класса, которому поможет общественная благотворительность.

Итак, все были на своих постелях, так как было уже за полночь; все, за исключением не большего числа бодрствовавших, как Магги. Она сидела в своей маленькой гостиной, обращенной окнами к речке, с одной свечкой, которая, оставляя всю комнату в неясном полусвете, только ярко освещала лежавшее перед нею письмо. Это письмо, которое она получила в тот-день, было одною из причин ее позднего бдение. Она сидела, не замечая пролетевших часов, не думая о покое, даже не представляя себе никакого ясного образа успокоение, кроме того далекого, от которого более не пробуждаются для этой земной жизни полной борьбы и страданий.

За два дня до получения этого письма Магги была в последний раз в пасторском доме. Правда, дождь мог бы мешать ей это последние два дня, но на то были другие причины.

Уже из некоторых замечаний и намеков доктор Кенн узнал о сплетнях, ходивших в обществе по поводу его сношений с Магги, и совсем недавно он был уведомлен о них устами одной прихожанки, которая уговаривала его не упорствовать в своем сопротивлении общему чувству прихожан. Доктор Кенн, совесть которого была чиста в этом отношении, все еще думал упорствовать; ему было гадко согласиться с всеобщим чувством, которое он знал, было достойно презрение, но он был наконец принужден к этому соображением, что его звание налагало на него обязанность заботиться даже о внешности и приличиях, понятия о которых зависят от степени развитости окружающих умов. Для умов низких и грубых значение внешности очень расширяется. Быть может, он находился в опасности действовать из одного упрямства; быть может, его долг повелевал ему покориться. Совестливым людям свойственно видеть свой долг в том, что им больнее исполнить; а доктору Кенну всегда было больно уступать. Он решил, что его долг уговорить Магги оставить на время Сент-Оггс, и он исполнил эту тяжелую обязанность, как мог деликатнее. Он только – заметил в самых неопределенных выражениях, что его попытка покровительствовать ее присутствию в городе сделалась источником раздора между ним и его прихожанами, что несомненно должно повредить его полезности, как пастора. Он просил у нее позволение написать к своему другу, также духовного звания, который, может быть, принял бы ее в гувернантки, или постарался бы найти приличное место для молодой: девушки, которой пастор Кенн глубоко интересовался.

Магги выслушала его с дрожавшими губами; она только была в состоянии произнести едва внятное:

– Благодарю вас; я вам буду очень благодарна.

И пошла домой под проливным дождем и с отчаянием в сердце. Итак, ей суждено быть одинокою скиталицею; ей суждено увидеть новые лица, которые будут с удивлением смотреть на нее, потому что жизнь ей будет в тягость; ей суждено начать новую жизнь, стараться расшевелить себя, принимать новые впечатление, тогда как ее гнетет смертельная тоска. Неужели для однажды павших нет ни семейного крова, ни помощи от других? Неужели даже те, которые чувствуют к ним сострадание, должны заглушать в себе это чувство? Но ей ли можно жаловаться? Ей ли отказываться от этого испытание, представляющего единственную возможность облегчить груз, тяготеющий над другими страдальцами, и тем сделать свое порочное увлечение источником чистейшей любви, лишенной всякого эгоистического чувства? Весь следующий день она. провела в своей одинокой комнате, думая о будущем и стараясь превозмочь, себя, и успокоиться, ибо какого спокойствия могла достигнуть Магги без борьбы?

На третий день, тот самый день, который только что кончился, пришло письмо, которое лежало пред нею на столе.

Письмо это было от Стивена. Он уже возвратился из Голландии; он был в Медфорде, без ведома своих друзей и написал ей оттуда, вложив письмо в письмо к другу, в котором он был уверен. С начала до конца оно состояло из страстных упреков, воззваний против безрассудства жертвовать собою тому превратному понятию о справедливости, которое побудило ее разрушить, все его надежды ради пустой идеи, а не, действительного блага, его надежды – его, которого она любила и который любит ее тою всепожирающею страстью, которую, человек способен питать к женщине только однажды в жизни.

«Мне пишут, что вы выходите, замуж, за Кенна. Как будто я поверю этому! Они, пожалуй, и вам рассказывают такие же басни обо мне. Быть может, они вам, говорят, что я поехал путешествовать. Мое тело действительно куда-то таскали, но мыслию я не удалялся из того ужасного места, где, вы покинули меня, где, я очнулся от бесчувственности, в которую погрузила меня бессильная ярость, чтоб только узнать, что вас уже не было… Магги! чьи муки могут сравниться с моими? Чьи чувства оскорблены более моих? Кто, кроме меня, встречал этот взгляд любви, который выжег свой образ так глубоко в моем сердце, что уже другому в нем нет места? Магги! Призовите меня к себе, призовите меня к жизни и добру! Я чужд того и другого. Я не имею побуждений; мне все постыло. Два месяца еще более укоренили во мне убеждение, что без вас я не могу существовать: Напишите одно словечко, скажите «приезжай!» – чрез два дня я буду с вами, Магги. Или вы забыли, что такое значит быть вместе, видеть, слышать друг друга?»

Когда Магги: в первый раз прочла эта письмо, она почувствовала, будто настоящее искушение еще только начиналось. При входе в темную, холодную пещеру мы еще довольно храбро удаляемся от теплого, ясного света; но совсем иначе думаем мы, когда, пройдя значительное пространство в сырой и мрачной мгле, измученные и утомленные, видим отверстие, приглашающее выйти на живительный свет дня. Естественное движение освободиться от гнетущей нас боли так сильно, что все другие побуждение забываются, пока боль не прекратится.

В продолжение многих часов Магги чувствовала, что ее борьба была тщетна. Всякая мысль изглаживалась пред образом Стивена, ожидавшего одного слова, которое бы призвало его к ней. Она не читала письма, она слышала слова из уст самого Стивена, и этот голос потрясал ее своим прежним обаянием. Весь день пред этим ей представлялись образы грустного будущего; полного жгучего раскаяние и сожаление; она мечтала только об уповании, которое подало бы ей; силы перенести эту муку. Но вот, совсем вблизи, почти в ее власти, как бы навязываясь само от себя, пред ней раскрывалось другое будущее в котором страдание и лишение должны были замениться, беспечностью и блаженством в объятиях любви! И все же: не в этом обещании радостей вместо горя состояло для Магги главное искушение – нет! Страдальческий тон Стивена, его сомнение в справедливости принятых ею решений – вот что поколебало ее, и даже, заставило схватит перо и клочок бумаги и написать это одно слово: «приезжай».

Но вслед за этим решительным действием ею овладело сомнение; она готова была отступиться, отшатнуться от него; сознание, что оно противоречило ее решимости, в более ясные минуты самообладания, терзало ee. Нет, ей надобно ждать, надобно молиться, и тот, внутренний свет, который покинул ее; возвратится к ней, а она снова почувствует, что чувствовала прежде, когда имела довольно сил, чтоб, победить страдание – самую любовь; она почувствует, что чувствовала при свидании с Люси, что чувствовала, читая письмо Филиппа, потрясшее в ней все нити, связывавшие ее с мирным прошедшим.

Долго еще сидела она, погруженная в какое-то бесчувственное состояние, не чувствуя, побуждений изменить своего положение, не имея сил молиться, ожидая, тот духовный свет, который – она была уверена – возвратится к ней. Он действительно, возвратился с теми воспоминаниями, которых никакие страсти не могут надолго подавить; все отдаленное прошедшее воскресло пред нею, а с ним воскресли и источники самоотверженного сострадание и привязанности, верности и твердой решимости. Слова, вписанные спокойною рукою в старой маленькой книжке, которую она, давно знала наизусть, сорвались, даже с ее уст, в глухом шепоте, – заглушенном еще шумом дождя и ревом ветра: «я приняла крест, я приняла его, от Твоей руки; я буду нести, его до смерти, так как Ты возложил его, на меня».

Но вскоре к ее устам притекли и другие слова; только они разрешились рыданиями: «прости меня, Стивен! Это пройдет, ты возвратишься к ней».

Она взяла письмо, зажгла его у свечи и, бросив на очаг, оставила медленно догорать. Завтра она напишет ему, последнее прощальное письмо.

«Я перенесу это, перенесу до смерти… Но скоро ли придет эта смерть? Я еще так молода, полна здоровья. Достанет, ли мне сил и терпение, или мне суждено снова бороться, снова падать и терзаться раскаянием? Есть ли в жизни муки, которых я еще не перенесла?» И с этим воплем отчаяние Магги, упала на колени, перед столом и спрятала свое страдальческое лицо. Ее душа возвысилась к вечному милосердию, которое – она знала – никогда ее не покинет. Без сомнения, эти минуты сознание своей безнадежности были для нее важным страшным уроком; она узнала, постигла тайну человеческой любви и терпение в страданиях, тайну, непостижимую для тех, кто не заблуждался и не падал.

«О, боже! если мне суждено жить долго, то дай мне жить для того, чтоб благословлять и помогать…»

В это мгновение она почувствовала, что внезапный холод обнял ее ноги и колени. Она вскочила; вода стояла на полу; ручейком вытекая из-под двери сеней. Она ни на минуту не растерялась; она знала, что это было наводнение. Казалось, за страшною тревогою последних двенадцати часов ею овладело полное спокойствие. Не проронив ни малейшего крика, она поспешила со свечою наверх в спальню Боба Дженина. Дверь была открыта настежь; она вошла и тронула его за плечо.

– Боб, наводнение! оно уже в дому. Поспешим захватить лодки.

Она зажгла его свечу, и покуда его бедная жена, схватив на руки ребенка, принялась вопить, поспешила вниз, чтоб посмотреть быстро ли прибывает вода. При входе в комнату была ступенька; она увидела, что вода стояла уже в уровень с нею. В то самое время, как она подходила к двери, что-то с ужасным треском ударилось в окно; стекла и старая рама разлетелись в дребезги и вода хлынула в комнату.

– Это лодки! – закричала Магги. – Боб, иди скорее, чтоб нам удержать их!

И, не задумавшись ни на минуту, она вошла в воду, которая быстро прибывала и была уже ей по колено. При тусклом свете оставшейся на лестнице свечи, добралась она до окна и влезла в лодку, нос которой уже торчал в комнате. Боб не медлил и тотчас же явился босиком, но с фонарем в руках.

– Они обе здесь, обе лодки, – сказал он, влезая в ту, в которой была Магги. – Право, чудно, что не сломило якоря и не разорвало цепи.

Вскочив поспешно в другую лодку, отцепив ее и схватив весла, Боб и не подумал об опасности, которой подвергалась Магги. Мы вообще не склонны бояться за бесстрашных, которым заодно с нами угрожает опасность; а теперь еще Боб был занят мыслию о спасении беспомощных, находившихся в дому. Сознание же того, что Магги была на ногах в такое время ночи, что она разбудила его и первая принялась действовать, произвело на Боба впечатление, что она была из таких, которые помогают, а не требуют чужой помощи. К тому же, она уже взяла одно весло и оттолкнула лодку, чтоб освободить ее от нависшей над нею оконной рамы.

– Вода очень скоро прибывает, – сказал Боб. – Пожалуй, скоро и до комнаты доберется: этот дом так низко стоит. Я думаю лучше бы взять в лодку Присси с ребенком, и покориться волнам: в старом дому вовсе не безопасно. А как я этак упущу лодку… а вы-то как же? воскликнул он, взглянув при свете фонаря, на Магги, стоявшую под дождем с веслом в руках и с водою, струившеюся с ее прекрасных черных волос.

Магги не имела времени ответить, как вдруг волна, пробежавшая вдоль всей линии домов отбросила их далеко в широкое водное пространство, и с такою силою, что они очутились по другую сторону течение реки.

В первую минуту Магги ничего не чувствовала, ничего не помнила, как только то, что она внезапно переменилась этой жизни, которой она так страшилась: это был переход к смерти без ее агонии; она оставалась во мраке одна с Богом.

Все это случилось так быстро, так было похоже на сон, что всякая нить обыкновенной связи явлений, была порвана. Магги опустилась на скамью, бессознательно сжимая в руках весло, и долгое, долгое время не могла дать себе отчета в своем положении. Первое, что пробудило ее сознание было прекращение дождя; тогда она начала различать слабый свет, отделявший нависший над головою мрак от широкой водной равнины простиравшейся внизу. Ее выгоняло из дома наводнение – эта страшная божие кара, от которой, бывало, говаривал ее отец, которая не раз возмущала ее детский сон, и при этой мысли в ее воображении предстал образ их старого дома, и Том и ее мать: они также обыкновенно слушали отцовские рассказы.

«О, Боже! где я? Как попасть мне домой?» – воскликнула она, окруженная со всех сторон безмолвием и мраком.

Что могло быть с ними на мельнице? Ведь ее как-то раз совсем смыло. Они, может быть, теперь в опасности, на краю погибели – ее мать и ее брат, одни, лишенные посторонней помощи.

При этой мысли ее так и рвало к ним на встречу; она видела эти дорогие для нее черты и ей казалось, что они напрягают свои взоры, ища спасение в окружавшем мраке и не находя его.

Теперь она плыла по гладкой водной равнине, может быть, где-нибудь по залитым полям. Теперь никакая опасность не угрожала ей и не отвлекала ее мыслей от старого дома. Она напрягала глаза, стараясь проникнуть взором сквозь мрачную завесу и поймать какой-нибудь признак, который бы дал ей понятие о местности и направлении, в котором находилась точка, к которой стремилась она всеми своими чувствами.

О, как приветливо было для ней это расширение водной равнины! На горизонте стало несколько проясниваться; в дали под мрачною, зеркальною поверхностью начали выясняться какие-то темные предметы. Да, она была в поле: то была верхушка придорожных дерев. В которой же стороне лежала река? За нею чернела линия дерев; перед нею ничего не было видно, следовательно река была впереди. Она схватила весло и принялась гресть с энергиею проснувшейся надежды. Заря начинала заниматься, и она могла видеть, как несчастный скот, немой от ужаса, толпился на холме, еще незатопленном водою. Она продолжала гресть вперед; мокрое платье льнуло к ней; волосы, с которых вода так и струилась, развевались по воздуху; но она ничего не замечала, ничего не чувствовала; она ощущала в себе только необыкновенную силу, одушевлявшую могучими побуждениями. Вместе с сознанием опасности, которой подвергались дорогие ей существа, и возможности их спасение, присоединилась еще неясная мечта о примирении с братом. Какая вражда, какая грубость, какая недоверчивость могла существовать в присутствии такого бедствия, когда все искусственное исчезает в нас и мы остаемся в первобытных отношениях между собою? Магги смутно чувствовала это в сильной, возникшей в ней любви к брату, любви, которая изгладила из ее памяти все воспоминание недавней жестокой обиды и недоразумений, и сохранила только глубоко залегшие, неизгладимые воспоминание об их прежнем согласии.

Но вот вдали показалась черная масса и около нее Магги могла разобрать течение реки. Эта черная масса должна быть – да, это был Сент-Оггс. О! теперь она узнала куда обратиться, чтоб увидеть знакомые деревья, серые ивы и желтевшие каштаны, и над всеми ними старую крышу. Но еще нельзя было разобрать ни цвета; ни формы: все было неясно, туманно. Силы и энергия ее, казалось, все более и более возрастали, как будто вся ее жизнь состояла из огромного запаса сил, которые должны были растратиться в течение одного часа, так как в будущем в них не предвиделось нужды.

Ей необходимо постараться попасть в течение Флоса, иначе она не будет в состоянии перебраться через Риппель и не достигнет дома. Эта мысль возникла в ее голове, когда она начала все живее и живее представлять себе местоположение, окружавшее дом.

Но в таком случае ее может снести очень далеко и она не будет в состоянии выбраться из течения. Теперь в первый раз ей представилась мысль об опасности; но делать было нечего; выбора не было, медлить было некогда и она направила лодку в самую средину течение. Быстро понесло ее без всяких усилий с ее стороны; яснее и яснее стали обозначаться, при первом свете зари, предметы, которые она знала, были хорошо знакомы ей деревья и крыши. Вот она уже была недалеко от мутного потока, который, верно, не что иное, как странно изменившийся Риппель.

«Боже милостивый!» Вот прямо к ней неслась какая-то плавучая масса; она могла обрушиться на лодку и причинить ей преждевременную погибель. И что это могла быть за масса?

Еще в первый раз, сердце Магги забилось от ужаса. Она сидела беспомощная, смутно сознавая, что ее продолжало нести течением, ожидая только рокового удара. Но ужас миновал, устье Риппеля уже было позади; затем, ей следовало употребить все свое искусство, все свои силы, чтоб вывести лодку из течение. Она увидела, что мост был разорен; где-то, совсем в стороне, виднелись мачты корабля. Но ни одной лодки не было видно на реке: все, которые успели захватить, разъезжали, вероятно, по затопленным улицам.

С новою решимостью, взялась Магги за весло и принялась гресть; но наступивший уже отлив придавал еще более быстроты течению, и ее снесло далеко за мост. Она могла слышать крики из окон, выходивших на реку: казалось, что все ее звали. Не раньше Тофтона, успела она совершенно выбраться из течения. Тогда, бросив взор, полный сожаление на дом дяди Дина, лежавший ниже по течению, она принялась всей своею силою гресть обратно к мельнице. Становилось все светлее и светлее, так что, достигнув дорнкотских полей, она уже могла различать оттенки дерев, могла видеть старые сосны, вдали направо, и домашние каштаны. О! как глубоко они были в воде, глубже, чем деревья по сию сторону, холма. А крышка мельницы, где ж она? а эти обломки, мчавшиеся: по Риппелю, что значили они? Но это не был дом, он был цел, затоплен до второго этажа, но все же тверд и невредим, или, быть может, он обрушился со стороны, обращенной к мельнице?

С невыразимою радостью, что она наконец достигла дома, радостью, которая заглушала все тревоги, приблизилась Магги к фасаду дома. Сначала все было безмолвно, нигде не было видно движение. Лодка ее была в уровень с окнами второго этажа. Она крикнула громким, пронзительным голосом:

– Том, где ты? Матушка, где ты? Я, ваша Магги, здесь!

Вскоре, в слуховом окне она услышала голос Тома.

– Кто тут? Привали лодку!

– Это я, Том, я, Магги. Где ж, матушка?

– Ее здесь нет, она отправилась в Гарум третьего дня. Я сойду вниз, к окнам.

– Ты одна здесь, Магги? – сказал Том, пораженный удивлением и отворяя среднее окно, находившееся как раз в уровень, с лодкою.

– Да, Том. Бог меня хранил и привел к тебе. Влезай же скорее. Нет ли еще кого?

– Нет, – сказал Том, вступая в лодку – Я боюсь что наш человек утонул; его увлекло, верно, потоком Риппеля, когда часть мельницы обрушилась; я несколько раз звал его, но ответа нет. Дай мне весла, Магги!

Только когда уже Том отчалил и они очутились среди обширного, водного пространства, лицом к лицу с Магги, только тогда полное значение случившегося представилось его уму. Это сознание так осилило его, оно явилось ему таким внезапным откровением глубины жизни, скрывавшейся от его проницательности, в непогрешимости которой он был убежден, что он не был в состоянии сделать ни одного вопроса. Они молча смотрели друг на друга, Магги – истомленная, измученная, но с напряженною жизнью в глазах, Том – бледный и с выражением унижение и удивление, смешанного со страхом. Мысль сменялась мыслью, но уста молчали; и хотя он не был в состоянии сделать вопроса, однако, он отгадал повесть неимоверных, почти чудесных, небом покровительствуемых усилий. Наконец прозрачная мгла омрачила его взоры, а уста нашли слово, которое могли произнести: то было давно забытое детское «Магги».

Ответом на него быль один глубокий вопль, выражавший то чудное, таинственное блаженство, которое граничит с страданием.

Как только она была в состоянии говорить, она – сказала:

– Доедем теперь к Люси, Том, посмотрим не в опасности ли она; а тогда мы можем помочь и другим.

Том греб без устали, и лодка шла с иною скоростью, чем у бедной Магги. Вскоре она уже вошла в течение, и им оставалось недалеко до Тофтона.

– Посмотри, как высоко Паркгоуз стоит над водою, – сказала Магги: – может быть, они взяли Люси туда.

За этим последовало молчание. Новая опасность угрожала им со стороны реки.

Какая-то деревянная постройка обрушилась с одного из буянов и громадные, уродливые обломки ее быстро неслись но течению. Солнце только что взошло и водная равнина представилась их глазам с ужасавшею ясностью – с ужасавшею ясностью неслась вперед беспорядочная грозная масса.

Несколько человек, плывших в лодке вдоль тофтонских домов, – заметили их опасность и стали кричать им: «скорее выбирайтесь из течения!»

Но это нелегко было сделать и Том, взглянув, увидел, что смерть их была неминуема. Огромные безобразные обломки в каком-то роковом согласии составляли одну сплошную массу поперек реки.

– Пришел конец, Магги! – сказал Том, глухим, хриплым голосом, и, отбросив в сторону весла, он прижал ее к себе в последнем объятии.

Чрез мгновение лодка исчезла под водою, а мрачная громада неслась себе вперед в страшном безобразном торжестве.

Но вскоре киль лодки показался из воды черным пятном на ее гладкой позлащенной поверхности.

Лодка появилась, но брат и сестра исчезли навеки в последнем нерасторжимом объятии, переживая в это последнее мгновение те дни, когда они, обвив друг друга своими детскими ручонками, бродили по усыпанным цветами лугам.

Заключение

Природа заглаживает следы своих истреблений, заглаживает их благотворным влиянием солнца и человеческим трудом. Чрез пять лет не осталось и следов от разорения, причиненного наводнением.

Пятая осень была богата золотистыми скирдами, разбросанными здесь и там, в тени придорожных дерев; а на буянах и у амбаров, расположенных по берегам Флоса, снова кипела жизнь.

И все лица, игравшие роль в нашем рассказе, были живы, все, исключая тех, печальная судьба которых уже нам известна.

Природа заглаживает следы своих истреблений… но далеко не все. Деревья, вырванные с корнем, уже не принимаются более; расторгнутые холмы остаются навсегда свидетелями разрушительной силы стихии; и хотя новая растительность выходит на место старой, но все же она не в состоянии заменить ее холма и под зеленою одеждою все же носят следы разорение. Для глаз, знакомых с прошедшим, не существует полного восстановления.

Дорнкотская мельница уже обстроилась. А дорнкотское кладбище, на котором после наводнение нашли могилу, вмещавшую прах знакомого нам отца, размытою и с повалившимся памятником, и оно было уже опять покрыто зеленою пеленою и на нем все было чинно, и в прежнем порядке.

Только рядом с этой могилой возвышалась другая, раскрывшаяся, чтоб поглотить вскоре после наводнение два трупа, найденные в тесном объятии, и эту могилу по временам посещали два человека, сознававшие, что в ней они схорони ли предмет высочайших радостей и высочайшей печали, которые они испытали в жизни.

Один из них пришел однажды в сопровождении прелестного личика; но это было много лет спустя.

Другой же всегда был одинок. Он делился грустью со старыми соснами Красного Оврага, где исчезнувшие радости, казалось, еще жили в виде призрака.

На могильном камне были высечены имена Тома и Магги Теливер, а под ними слова: «И смерть не разделила их».

Content

Элиот Джордж
Мельница на Флоссе

Книга первая Мальчик и девочка

ГЛАВА I Внешность дорнкотской мельницы

ГЛАВА II Мистер Теливер, хозяин дорнкотской мельницы, объявляет свое решение относительно Тома

ГЛАВА III Мистер Райлэ дает свой совет насчет школы для Тома

ГЛАВА IV Тома ожидают

ГЛАВА V Том является домой

ГЛАВА VI В которой ожидают теток и дядей

Глава VII Появление дядей и теток

Глава VIII Мистер Теливер обнаруживает свою слабую сторону

ГЛАВА IX Гарум-Ферз

ГЛАВА X Магги ведет себя хуже, нежели ожидали

ГЛАВА XI Магги пробует бежать от своей тени

ГЛАВА XII Мистер и мистрис Глег у себя дома

ГЛАВА XIII Мистер Теливер запутывает еще более нить своей жизни

Книга вторая Школьное время

ГЛАВА I Первое полугодие Тома

ГЛАВА II Рождественские праздники

ГЛАВА III Новый школьный товарищ

ГЛАВА IV Юная идея

ГЛАВА V Второе посещение Магги

ГЛАВА VI Любовная сцена

ГЛАВА VII Золотые ворота пройдены

Книга третья Разорение

ГЛАВА I Что приключилось дома

ГЛАВА II Домашние кумиры мистрис Теливер

ГЛАВА III Семейный совет

ГЛАВА IV Потухающий луч

ГЛАВА V Том старается вскрыть устрицу

ГЛАВА VI Имеющая целью опровергнуть народный предрассудок, что не следует дарить ножа

ГЛАВА VII Стратегия наседки

ГЛАВА VIII Солнце освещает остатки крушение

ГЛАВА IX Добавочная статья в семейную летопись

Книга четвертая Долина унижение

ГЛАВА I Вариации на тему протестантизма, неизвестные самому Боссюэту

ГЛАВА II Разоренное гнездо пронзается колючками

ГЛАВА III Голос прошедшего

Книга пятая Пшеница и плевелы

ГЛАВА I В красном овраге

ГЛАВА II Тетка Глег знакомится с Бобом

ГЛАВА III Весы колеблются

ГЛАВА IV Еще любовная сцена

ГЛАВА V Расколотое дерево

ГЛАВА VI Дорогостоющее торжество

ГЛАВА VII День расчета

Книга шестая Искушение

ГЛАВА I Дуэт в раю

ГЛАВА II Первые впечатление

ГЛАВА III Минута откровенности

ГЛАВА IV Брат и сестра

ГЛАВА V Том вскрывает устрицу

ГЛАВА VI Подтверждающая законы притяжение

ГЛАВА VII Филипп опять выходит на сцену

ГЛАВА VIII Уоким в новом свете

ГЛАВА IX Милостыня в праздничной одежде

ГЛАВА X Кажущееся разочарование

ГЛАВА XI В поле

ГЛАВА XII Семейное собрание

ГЛАВА XIII Вниз по течению

ГЛАВА XIV Пробуждение

Книга седьмая Последнее убежище

ГЛАВА I Возвращение на мельницу

ГЛАВА II Сент-Оггс произносит приговор

ГЛАВА III Показывающая, что старые знакомые могут иногда нас удивить

ГЛАВА IV Магги и Люси

ГЛАВА V Последняя борьба

Заключение