Елена Арсеньева

Большая книга ужасов 63 (сборник)

© Арсеньева Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Долг оборотня

Животные не спят. Они во тьме ночной

Стоят над миром каменной стеной.

Николай Заболоцкий

Мое спасение совсем рядом. Осталось только лапу протянуть… то есть руку.

Протянуть руку. Разрыть землю, докопаться до крышки гроба, сорвать ее и вытащить мертвое тело этого, как его… я только что прочитал на кресте, как его зовут, этого пацана…

Забыл.

Да какая мне разница, как его зовут?! Мне не имя его нужно. Мне нужно кое-что из этой могилы.

Чтобы весь этот кошмар, который со мной творится, кончился! Чтобы я смог вернуться домой!

К маме с папой.

Вернуться – и все забыть!

Осталось сделать один шаг. Одно движение.

Достать из могилы мертвого мальчишку.

И все! И я свободен!

Мне страшно?

Нет.

Почему же я не могу? Почему не решаюсь?! Что, я слабак?

Нет! Я смогу! Смогу!

Он мертв. Ему уже все равно, что я с ним сделаю… А для меня это значит – вернуться! И вернуть всю мою прежнюю жизнь.

Я… сейчас. Только еще минуточку…

Я хочу вернуться. Я вернусь!

Ну! Только лапу… только руку протянуть!

* * *

Я повернул ключ в скважине, прижимая локтем свой секретный сверток, и вдруг почувствовал, что за спиной кто-то стоит.

В жар так и бросило: а вдруг мама или папа вернулись? И сейчас спросят: «Что это ты несешь?»

И я представил, что с ними будет, если они увидят, что там, в свертке!

Но обошлось. Это оказался сосед из квартиры напротив.

– Здрасьте, Ликандр Андронович, – сказал я, как всегда запнувшись на этом несусветном имени.

Вытащил ключ, сунул в карман, быстренько начал спускаться – и чуть со ступенек не упал.

Что? Что такое?!

Обернулся, уставился на него, поморгал…

– Ну, Антон, похоже, у тебя зрение улучшилось, – усмехнулся сосед. – Поздравляю!

А я все стоял и смотрел на него как дурак. Смотрел – и вспоминал свои линзы, которые остались лежать в контейнере на тумбочке около моего дивана.

Я забыл надеть линзы. И все-таки увидел его, соседа! Причем увидел сразу!

Штука в том, что у меня зрение – минус восемь. Близорукий я до ужаса! Вдобавок эта близорукость какая-то дебильная: я сначала вижу все как бы не в фокусе, и нужно пару секунд, чтобы предмет или человек стали выглядеть четко.

Это очень редкое заболевание глаз. Оно называется миопия вагум – расплывчатая близорукость.

Конечно мне выписаны очки… но они уродские, как не знаю что, с толстенными стеклами. При виде людей в таких «окулярах» хочешь не хочешь, а ляпнешь что-нибудь вроде: «У кого четыре глаза, тот похож на водолаза!» или «Микроскоп ходячий!».

Я сразу отказался эти очкасы носить: стоило только представить, как выхожу во двор и слышу от Сашки с Пашкой или от Вали с Людой: «Тунец четырехглазый!» или «Тунец под микроскопом!»… Нет, это не для моих слабых нервов!

Так говорит моя мама, когда ее что-то раздражает или она хочет избежать стрессов.

Я тоже хотел избежать стрессов во дворе. У меня их и так хватало!

И все из-за моих друзей детства…

С Сашкой и Пашкой в младенческие годы мы играли в одной песочнице и катались на одних качелях, ну а девчонки, Валя и Люда, немного позже в наш дом переехали. Сначала все было нормально – честно, мы даже на дни рождения друг к дружке ходили! Потом… Ну, потом мы подросли и нас записали в разные школы.

Всех ребят – в нормальную, которая рядом с нашим домом, а меня родители внедрили – не без труда! – в школу платную, с углубленным изучением французского.

И все. И дружба врозь…

Меня во дворе сразу стали звать Дохлым Тунцом.

Дохлым – потому что я тощий. Тунцом… потому что я болтун.

И хвастун!

Сразу, чуть ли не после первого урока, захотел похвастаться во дворе, какие я французские слова уже выучил. Ну и огреб на всю жизнь!

Понимаете, в нашем кассе на стенке висели изображения всяких животных, рыб и птиц с названиями по-русски и по-французски. Была там нарисована большая такая серебристая рыба. И подпись: «Тунец – un thon».

Это слово – thon – читается как «тон». Вместе с артиклем «ан» (французы, как и англичане, без артиклей жить не могут!) произносится «ан тон».

В общем, практически мое имя. Меня ведь зовут Антон.

Но с тех пор меня во дворе зовут только Тунец. Ну а Дохлый – типа, фамилия такой…

Может, надо было сразу врезать этим обзывальщикам как следует, чтобы над «i» поставить не только точку, но и двоеточие[1], однако не будешь же с девчонками драться, а Пашка с Сашкой меня еще в одной восьмой финала по стенке размажут!

Тем более что сам виноват… Молчал бы как рыба тунец – нет же, решил круть свою показать!

Ну, короче, я предпочел держаться от этих так называемых друзей детства подальше и постепенно приучил себя не обращать внимания на кличку. Я ее просто в упор не слышу! Но из-за уродских очков стрессов себе добавлять неохота. Я надеваю эти свои лупоглазы только дома. Но во двор в них не выйду под страхом расстрела!

На наше, слепошарых бедолаг, счастье, прогрессивное человечество изобрело линзы. И хоть фокусирующих линз оно еще не изобрело, все же мне стало жить чуть легче без близорукости – с одной только расплывчатостью.

Конечно, с линзами мороки – не описать словами, а все же я постепенно привык к ним. Забыть их надеть довольно сложно, потому что с кровати не встанешь – все мутное, перед глазами плывет! Я, пардон, до туалета не дойду без них…

Но сейчас я вспомнил про линзы вот только что. Когда увидел Ликандра Андроновича и услышал, как он меня поздравляет с улучшением зрения.

То есть я встал, умылся, оделся, собрался без линз?! И без очков?!

Это как вообще?!

– Ага, – ляпнул я, ничего толком не соображая. – Улучшилось зрение, ага.

– Ну и отлично, – прошамкал Ликандр Андронович. – Слушай, Антон, у меня к тебе просьба…

Он говорил – а я на него таращился. Честно говоря, я так отчетливо его никогда не видел, хоть мы прожили на одной площадке тринадцать лет.

В смысле, это я прожил здесь тринадцать лет, а Ликандр Андроноввич, конечно, гораздо дольше.

Я знал, что наш сосед – старик. Но теперь увидел, что он не просто старый, а вообще древний! Ну до ужаса! Раньше я думал, что ему лет сто, а теперь сообразил, что не меньше, чем сто пятьдесят. Казалось, он весь серым мхом поросший или паутиной облепленный…

Вот только глаза у него яркие, удивительно молодые, странного желтоватого цвета. У стариков они какие-то выцветшие, а у этого – сияют. Прямо как мамины янтарные серьги.

Смотреть на замшелого дедулю было реально страшновато, но все же мне стало жалко его. Наверное, это ужасно тоскливо – так долго жить, да еще в одиночестве. И собрав, конечно, в своем престарелом организме все болезни, которые только существуют на свете!

Про болезни – это я в точку попал, потому что Ликандр Андронович попросил меня сходить в поликлинику и изменить номер страхового полиса в его карточке. Оказывается, срок действия старого давно закончился – ну, и он наконец-то завел новый.

– Понимаешь, – прохрипел Ликандр Андронович, – если номер полиса в карточке будет другой, я даже врача вызвать не смогу в случае чего. Я бы сам сходил, но что-то сегодня так плохо себя чувствую, еле на ногах стою… Сделай доброе дело, а?

Ну что тут ответить?..

– Конечно, конечно, я сбегаю в поликлинику, прямо сейчас! – заверил я и взял пластиковую карточку – вроде банковской, только с фоткой. На ней наш сосед выглядел очень даже неплохо: не на сто пятьдесят лет, а всего-навсего на каких-нибудь сто сорок.

– Спасибо, Антоша! – прошамкал Ликандр Андронович. – Кстати, может, там в поликлинике и руку свою вылечишь.

И он кивнул своей белой-пребелой головой с развевающимися волосами-паутинками на мою кое-как перевязанную руку.

Сейчас как спросит, что у меня с рукой…

Я быстренько спрятал ее за спину и, буркнув:

– Да ну, ерунда, чего там лечить, заживет как на собаке! – ринулся вниз по ступенькам.

Какой-то странный звук остановил меня. Как будто наш сосед вдруг заскрипел!

Я затормозил на площадке, оглянулся.

Нет, Ликандр Андронович не скрипел. Оказывается, это он смеялся!

Смеялся и приговаривал:

– Как на собаке! Ха-ха-ха! Как на собаке! Или как на волке! А-ха-ха-ха-ха!

А мне – честно! – мне было не до смеха… Ужасно захотелось крикнуть, чтобы он заткнулся, но я, конечно, промолчал.

Промолчал – и пошел в эту его поликлинику, держа руку по-прежнему за спиной.

Глядеть на собственную верхнюю конечность мне было ужасно неохота.

Тошно мне было на нее глядеть!

А кому было бы не тошно на моем месте?!

История Ярро

Ярро, сын Герро и Барры, лежал на снегу и смотрел, как солнце катится за синие холмы на противоположном берегу реки. При этом белые пушистые облака заливались красным светом. Ярро вспомнил теплую кровь, пятнающую мягкое, трепещущее тело зайца, но не двинулся с места.

Ему был нужен не какой-то там жалкий заяц…

Имя «Ярро» по-волчьи значит «чужой». Почему именно ему дали это имя, было непонятно: ведь он родился в стае, в лесу! Это его мать была чужая: она когда-то пришла в лес из жилища человека, ее, собаку, приняли к себе волки, а молодой Герро – теперь он вожак стаи – сделал ее своей подругой. Но матери дали имя Барра – Красотка, – и она принесла своему спутнику и стае пятерых… волчат? щенят? – словом, пятерых детенышей.

Четверо получили нормальные волчьи имена, а тот, кто появился на свет первым, оскорбительную кличку Чужой.

Иногда Ярро чувствовал за это злую обиду на соплеменников, но утешался тем, что, став взрослым волком, он сможет взять себе другое имя. Ярро хотел бы называться как отец – Ветром, а еще лучше – Зерро, то есть Храбрым. Но если он успеет до того, как ему исполнится три года – время выбора нового имени, – совершить задуманное, то потребует, чтобы его назвали не иначе как Моррандр – Убивший человека.

* * *

Руку я порезал вчера вечером, когда остался дома один. Родители ушли на день рождения к папиному дядьке и сказали, что придут поздно.

Я знаю, что дядю Вадю мои мама с папой не очень любят, но отец считает себя обязанным ему за то, что когда-то жил в его доме. Ну и оказывает родственнику всякое уважение, хотя общаться с ним и его женой для мамы нож острый, она сама так говорит. Тетя Вика ужасная зануда, помешанная на порядке в их квартире, ну а дядя Вадя – хвастун, каких свет не видывал.

Дядя Вадя любит всем говорить, что он писатель. На самом деле ерунда на постном масле: ни фантастику, ни детективы, ни ужастики он не пишет. Всего-то у него издана одна книжечка – да и та за счет автора, как сказано на последней странице! Книжка эта про природу и про охоту.

Дядя Вадя – любитель охоты. Вроде бы даже иногда что-то подстреливает, но точно не знаю, я никогда его добычу в глаза не видел. Разве что в этой книжке на картинках.

Общается с ним наша семья в основном на его дне рождения. И еще… еще дядя Вадя обязательно является на мой день рождения.

Сказать по правде, меня это немножко напрягает. Сидим, понимаете, с друзьями за столом – и вдруг заваливается такой седой лохматый-бородатый дядька, начинает меня драть за уши, вопя, что он меня из роддома забирал (папа тогда внезапно с аппендицитом в больницу попал, а дядя Вадя как раз оказался поблизости – вот мама напереживалась, представляете?!), качал, можно сказать, мою колыбель, а потому практически мой ближайший родственник.

Потом, надрав мне уши, дядя Вадя начинает сыпать всякими охотничьими историями: сначала непременно рассказывает, как убил волка, который охотился на оленя, потом этого оленя – и отдал кусок его мяса моему папе с мамой (эта история правдивая, ее мои родители подтверждают), а потом реально завирается: если его послушать, получается, что он вообще первый охотник в мире и невозможно сосчитать, сколько он там лисиц, зайцев, кабанов перебил – они, типа, сами на его «тулку»[2] лезут!

Ну, короче, родители ушли к дяде Ваде, а я такой сел перед компьютером, собираясь початиться с парочкой приятелей, ну и вообще полазить по ссылкам, – и вдруг слышу какой-то странный звук, как будто что-то скребется за книжным шкафом.

Вот ни фига себе, думаю: мыши, что ли, завелись?!

И сразу вспоминаю один жуткий случай, о котором мама рассказывала. Они с папой тогда только что поженились и снимали квартиру где-то на Бекетовке, в старых домах. И вдруг однажды – среди бела дня! – мама заметила, что из кресла, в котором она сидит, вываливается вата. Просто так вываливается на пол – и все. Как будто ее кто-то выдергивает!

Мама встала, перевернула кресло, сунула в вату руку – и обнаружила, что там, в кресле и в вате, находится, типа, такое гнездо, а в нем мышь, которая только что родила мышат… таких розовеньких, слепеньких, еще мокреньких…

Они копошились – ну вата и вываливалась…

Мама всегда, когда этот случай вспоминает, приговаривает: «Хорошо, что мы в это время еще только мечтали о ребенке, в смысле о тебе, а то был бы не ребенок, а выкидыш!»

Между прочим, мои мама с папой и в самом деле долгое время о ребенке, в смысле обо мне, только мечтали. Он – в смысле, я! – у них никак не заводился, но потом – уже через несколько лет после случая с мышами – они смогли купить квартиру, переехали в нее – в этот дом на улице Ижорской, где мы теперь живем, – и наконец-то я завелся! И родился…

Ну, родился, вырос, пошел во французскую школу, получил во дворе прозвище Дохлый Тунец, носил линзы из-за своей миопии вагум, а иногда надевал жуткие очки с толстенными стеклами – как сейчас, когда сидел перед компьютером и слушал, как за книжным шкафом что-то шуршит…

Те мыши, о которых рассказывала мама – розовенькие, слепенькие, ужасненькие! – мигом возникли в моем воображении. И я представил, что будет с мамой, если она их снова увидит… И тогда я – да на моем месте так поступил бы каждый! – решил ее от этого ужаса избавить.

Выбрался из-за стола, с трудом отодвинул от шкафа любимое папино кресло, встал на колени, влип в стенку – и заглянул за шкаф, готовясь совершить подвиг ради мамы.

И захохотал: это были никакие не мыши и не мышата! Это была книжка, которая почему-то завалилась за шкаф! И сквозняк – жарища, окна все настежь! – перебирал ее страницы.

Я кое-как книжку вытащил – и сразу узнал. Это была книжка дяди Вади. Она называлась «Первая встреча», и в ней рассказывалась, между прочим, та самая знаменитая история про волка, который гнался за оленем, а дядя Вадя убил того и другого.

И книжка сейчас была раскрыта именно на той странице, где находилось фото: мертвый олень, а на нем лежит мертвый волк.

Я эту книжку сто раз в руках держал. И эту фотку на тринадцатой странице разглядывал. Она была черно-белая, я отлично помнил! Но сейчас она оказалась цветная…

Реально цветная! Я видел тяжелые темно-зеленые лапы елей, сомкнувшихся вокруг поляны, коричневатую шерсть оленя, уронившего рога в истоптанный, окровавленный, усыпанный еловыми лапками снег… я видел полоску алой крови, струившуюся из его горла, и волка я видел – светло-серого, почти белого, бессильно лежащего на олене, я видел его застывшие зелено-желтые глаза, видел рану на его боку, куда вошел охотничий нож дяди Вади…

Я не только видел! Я чувствовал запах елей, и снега, и крови!

Как это могло быть, а?!

Я смотрел-смотрел на все это, не веря глазам, и вдруг мне в лицо словно ветром понесло! Ледяным ветром, смешанным с дымом охотничьего костра! И даже искры из этого костра до меня долетели! В глазах все поплыло… и показалось, будто убитый волк вскочил на все четыре лапы, взглянул мне в лицо – да и кинулся из книжки прямо на меня!

И он был не один – за ним неслась целая стая!

Я машинально руку выставил, и волк чиркнул меня по ней клыками…

Я заорал, отпрянул – и шарахнулся головой о кресло, которое стояло сбоку. Не по-детски шарахнулся!

Но это привело меня в чувство.

Огляделся – какой лес? Какой окровавленный снег? Какие искры далекого костра? Какой волк?!

Ну да, я полулежу на полу, держу книжку в руках и смотрю на знакомую фотку. Черно-белую! Все путем.

Только на руке – порез.

Я сразу понял, что порезался страницей, когда дернулся как дурак.

А чем еще я мог порезаться? Волчьим клыком, что ли? Не смешите меня!

Нет, правда – страницы в книжках иногда бывают ужасно острые! Вот же гадство!

Я покосился на рану, из которой, конечно, уже должна была сочиться кровь.

И тут я обнаружил, что у меня есть две новости: хорошая и плохая.

Начну с плохой.

Она состояла в том, что болела рука ужасно! Можно было подумать, что там не простая царапина, пусть и довольно глубокая и длинная, а какая-то кровавая жуткая рана!

И вот тут самое время перейти к хорошей новости.

Из этой «жуткой раны» не лилась кровь…

Абсолютно. Совершенно! Кожа и мышцы на месте пореза разошлись, но крови не просочилось ни капли! И вообще, там, внутри, все оказалось почему-то не красное, как должно быть, а какое-то серое.

«Может, из-за типографской краски?» – подумал я.

Хотя эта мысль была чрезвычайно глупой: книжка вышла больше десяти лет назад, а за это время любая краска сто раз высохнет.

Тогда почему?

Надо рану внимательней рассмотреть.

Для начала я решил ее промыть. Пошел в ванную, сунул лапу под кран, подержал, подвывая от боли, осушил полотенцем и начал было рану зализывать, потом спохватился – что же я делаю-то?! Это ж самый верный способ занести заразу! Надо проверить, вымылась ли эта серая грязь?

У нас в ванной лампа на пружине: ее можно опустить и поднять. И вот я опустил лампу до предела низко и начал разглядывать рану.

Посмотрел – и будто ведро колючек проглотил, так меня съёжило от страха.

Нет, не может этого быть!.. Не может быть того, что я вижу!

Я потащился, заплетаясь ногами от страха, обратно в комнату, нашел в письменном столе увеличительное стекло, вернулся в ванную…

В увеличенном виде все выглядело еще ужасней.

Но я все равно не верил – не мог поверить!

Снова пошел в комнату. По пути надо было проходить мимо большого зеркала в прихожей. Я проскочил его рысью, пугливо, чуть ли не зубами клацая, отворачиваясь изо всех сил, вбежал в комнату, нашел в карандашнице скальпель (между прочим, самое то медицинским скальпелем карандаши точить!), опять побрел в ванную, где свету побольше… и не выдержал – глянул в зеркало, которое тут висело.

На меня смотрел Дохлый Тунец – собственной персоной! В смысле, я на себя, родимого, смотрел.

С души немножко отлегло, а то я уж вообразил себе невесть что…

Ерундой занимаюсь, конечно!

И все же решил довести эксперимент до конца.

Встал опять под лампой в ванной, закусил край футболки, чтобы не заорать от боли, сжался весь, напрягся – и чиркнул скальпелем рядом с первым порезом.

Ох и кровищи хлынуло! Я на нее уставился – ужасно растерялся, а она с руки стекает, на пол капает…

Кое-как я очухался, схватил пачку бумажных салфеток, которыми мама лишний крем с лица снимает, и мигом все их в крови вывозил. Потом нашел пластырь, залепил свою боевую рану, но перед этим исхитрился ее внутренность рассмотреть.

Ну мясо, ну кожа, ну кровь.

Нормальная царапина! Самая обыкновенная!

И я понял, что ничего не понял… Кровь лилась, но боли я вообще не чувствовал. Как будто по чужому телу скальпелем резанул. А та, первая рана, какой-то несчастной страницей порезанная, болела до сих пор. Но крови из нее так и не вылилось ни капельки. И она даже после промывания осталась серой.

Только это была никакая не грязь… Под увеличительным стеклом я отчетливо разглядел короткую серую шерсть, которая росла внутри этой раны.

Внутри меня.

Звериная шерсть!

История Ярро

Мать Ярро считалась в стае непревзойденным знатоком повадок человека. С нею советовались даже матерые волки: ведь долгие годы она жила в логове людей.

Тогда ее имя было иным. Тогда эту желто-серую узкоглазую лайку звали Сильвой. Хозяину привезли ее из далеких холодных краев крошечным щеночком, и Сильве иногда снились беспредельные белые равнины, колючая наледь между подушечками натруженных лап, которую на привалах приходится долго выгрызать, тяжесть постромок, тянущих назад, в то время как общее тело упряжки рвется вперед и вперед… Она не испытала этого, но, наверное, память предков сохранилась в крови.

Эта смутная память была подавлена теплой сытой жизнью в квартире из трех комнат – так называл свое логово человек. Но осталась тоска – неутихающая и непонятная тоска по свободе. Неуемная страсть хозяина к лыжным прогулкам зимой и частым походам летом в леса помогала этой тоске развиваться и крепнуть.

Лес пугал и манил Сильву: резко, больно билось сердце от бесчисленных живых запахов, шире раскрывались длинные узкие глаза, сильные лапы подгибались – в лесной чаще у Сильвы всегда был словно бы растерянный вид, но все-таки она послушно и неутомимо шла рядом с хозяином, не забегая вперед и не отставая, хотя обычно удержать ее было трудно.

Хозяйка недолюбливала Сильву. Уж если держать собаку, думала она, то лучше модных чихуа и пекинеса, на худой конец – толстого милягу мопса. Но вот подарили лайку… Возись теперь с ней!

Хозяин в конце концов решил продать Сильву, но его отговорил один знакомый – опытный охотник: подсказал, что на этой неприхотливой собачке можно сделать хорошие деньги, когда она подрастет и ощенится. Он бы и сам взял щенка…

С деньгами у хозяина всегда было туго. И Сильву оставили – как вложенный в прибыльное дело капитал, который скоро принесет проценты.

Сильва привязалась к хозяевам, хоть они никогда не нежили и не ласкали ее. Но в памяти – невнятно, полузабыто – жил один случай…

Когда она была еще совсем щенком, к хозяевам приехал на зимние каникулы племянник из другого города – пятнадцатилетний мальчик. Сильву тогда только что привезли, она простудилась в дороге и захворала. Задыхалась от жара, глаза слезились и болели, все время знобило…

Хозяйка брезгливо передергивалась, слыша жалобный скулеж. Хозяин растерялся.

Мальчик же все каникулы провел с ней: поил теплым подслащенным молоком с растворенным лекарством, отогревал, завернув в собственный шарф, а на ночь украдкой брал в постель.

Именно это запомнила Сильва: горячую темную тишину в комнате, призрачные белые узоры на замороженных окнах, тоску по теплому материнскому боку – и давящий страх, который, однако, оставлял ее, сменялся сонным покоем, когда, еле слышно поскуливая, путаясь в одеяле и простынях, она пробиралась к подушке и сворачивалась клубком, стараясь уткнуться носом в горячее, гладкое, горьковато, но так успокоительно пахнущее, мерно вздымающееся плечо человека, который – Сильва, не зная названия чувствам, смутно ощущала это! – любил ее.

Через десять дней мальчик уехал, на прощание поцеловав Сильву в морду влажными и солеными губами. Он просил хозяина отдать ему щенка, но тот не согласился.

Сильве предстояло приносить прибыль!

* * *

Выйдя из двора, я свернул налево, прошел несколько шагов, а потом спохватился, что вообще-то иду не туда.

Направо же надо! Поликлиника – направо.

И швейная мастерская «Метелица» – направо.

Сначала я туда зашел. Ужасно боялся: вдруг там окажется толпа теток-заказчиц, которые будут долго примерять платья, но там сидела одна-разъединая мастерица.

Похоже, с тетками-заказчицами тут была напряженка.

Я эту мастерицу знал сто лет. Мама часто сюда заходила, да и мне периодически брюки то подшивали, то надставляли. И новые шторы тут подшивали. Ну и все такое. Мастерицу звали Марья Петровна, и она всегда была ужасно грустная.

И меня всегда угощала конфетами.

Я один раз спросил маму, почему это Марья Петровна такая щедрая. У нее своих детей нет, объяснила мама, вот и угощает чужих.

– А почему у нее детей нет? – спросил я.

– Это очень грустная история, – ответила мама и вздохнула: – Ее даже рассказывать страшно.

Ну, раз страшно, я больше расспрашивать не стал. А чего тут непонятного? Наверное, у Марьи Петровны ее дети умерли. Ужас, конечно…

– Джинсы подшить, Антон? – спросила Марья Петровна со своей обычной грустной улыбкой и протянула мне шоколадный батончик.

Я по опыту знал, что отказываться бесполезно, поэтому батончик взял и поблагодарил.

– Пижамные штаны порвал, – объяснил я и развернул то, что принес. – Сможете зашить?

Раньше мне, конечно, случалось слышать выражение: «Глаза на лбу» – но я считал его образным, ну, просто для красоты.

Сейчас понял, что это в натуре такое.

Ну, вообще-то, у меня, наверное, тоже глаза оказались на лбу, когда я утром проснулся и обнаружил, что лежу на полу практически голый, а пижамные штаны на мне разорваны пополам. Задняя половинка штанов – и передняя. Держит их только резинка.

Как я их порвал? Когда? Зачем?!

Причем, наверное, очень старался, когда рвал, – вон пузо все исцарапанное.

Что за ужас мне снился?! Почему уснул на полу? Я не помнил. Но знал, что мама с папой этих рваных штанов увидеть не должны. Потому я и приперся в «Метелицу». Заметать следы, так сказать.

– Как тебе это удалось? – спросила Марья Петровна изумленно.

Я не знал как. Я этого не помнил. И ляпнул первое, что в голову пришло:

– На спор.

Марья Петровна пожала плечами, но, видать, поверила. Взяла с меня двести рублей (у меня были, мама еще вчера оставила на новые учебники) и сказала прийти через час-полтора.

Только тут я спохватился, что забыл дома часы и мобильник. Был, так сказать, в расстроенных чувствах!

– А который час? – спросил я.

– Одиннадцать, – ответила Марья Петровна. – Вот в полдень и приходи.

И я наконец потопал в поликлинику.

Делать доброе дело!

Я здесь никогда в жизни не был. Родители обычно и сами ходили, и меня водили в «Тонус». Он, конечно, платный… ну и ладно, если есть чем платить! А по просьбе Ликандра Андроновича мне пришлось явиться в обычную районную поликлинику. Я такого и не видел никогда! Стены покрашены синей краской и облупились, линолеум драный, протертый, какие-то уродские жесткие стулья с треснутыми сиденьями…

Совок и отстой, короче!

Окошко в регистратуру было загорожено двумя слоями мутного стекла, и только внизу оставлена щель сантиметров в десять. Всем желающим записаться на прием или что-то спросить у регистраторов надо было или на колени становиться, или в четыре погибели сгибаться.

Передо мной сначала стояли несколько человек, но наконец я оказался один около этого окошка. Сказал регистраторше, что мне надо, просунул в «смотровую щель» полис Ликандра Андроновича и облокотился на стену, приготовившись подождать.

Я не возражал подождать. Было о чем подумать! Сегодня я сделал вид, что проспал, и родители, вернувшиеся за полночь, ушли на работу, когда я еще не встал. Но я же не могу от них скрываться каждый вечер и каждое утро! А если мама увидит мою перевязанную руку…

Даже думать о таком не хотелось!

Я потряс головой в надежде, что неприятные мысли оттуда вылетят. Но не получилось.

И я, чтобы отвлечься, стал наблюдать за регистраторшей в белом застиранном халате. Может, эта поликлиника – последняя на свете, где персонал в таких халатах ходит!

И вообще, я думал, тут какую-то правку в компьютере внесут – чик-чик, раз-раз – и готово, а регистраторша бродила между стеллажами с карточками с таким видом, как будто забыла, что ищет.

Мне даже интересно стало – вспомнит или нет?

Точно с таким же интересом за ней наблюдала хорошенькая черная кошечка, которая преспокойно лежала на самом верху стеллажа, на небрежно сваленных в кучу карточках. Она даже свесилась наполовину с полки и водила головой за мелькающим белым халатом – туда-сюда, туда-сюда.

– Да что ж такое! – возопила наконец регистраторша. – Куда карточка делась этого Вежливца?! И что за фамилия такая – Вежливец?!

Ну да, у Ликандра Андроновича такая забавная фамилия. Я-то к ней привык, а посторонним, конечно, странно.

Может быть, кошке она тоже показалась странной, потому что она вдруг вскочила, выгнула спинку, потянулась – и из-под ее задних лап сверху свалилась карточка, угодив прямо на голову регистраторши, совершенно как то яблоко, которое некогда угодило на многоумную голову Ньютона.

История умалчивает о том, что изрек в этот миг Ньютон, а вот регистраторша вскричала:

– Да вот же она, карточка этого, как его… Но почему это она упала оттуда?!

– Ее кошка сбросила, – сказал я.

– Какая еще кошка?! – Регистраторша взглянула на меня как на безумного.

– Которая вон там сидит! – Я хотел показать пальцем, но он ткнулся в стеклянное ограждение регистратуры, и стекло буйно завибрировало. Пришлось объяснять: – Вон та кошка, которая на самом верху стеллажа сидит. Черная такая!

И тут я понял, что ошибся. Кошка только на первый взгляд казалась черной, а на самом деле она была серой.

– В смысле серая, – поправился я. Но немедленно обнаружил, что снова ошибся: наверное из-за игры света и тени. Сейчас кошка была реально рыжая. И я, конечно, снова поправился: – То есть рыжая!

Смешно, но через секунду выяснилось, что я ошибся снова: кошка оказалась вообще белая! А потом я разглядел, что она полосатая…

Так. Кажется, моя расплывчатая близорукость опять активизировалась. Да еще как!

– А может, кошка была в клеточку? – хладнокровно спросила регистраторша, которая наблюдала за мной с тем же исследовательским любопытством, с которым мы с кошкой недавно наблюдали за ней. – А что такого? Кошка в клеточку, нормально… Только ведь тут у нас никакой кошки отродясь не было! Ни белой, ни черной, ни рыжей, ни в горошек, ни в цветочек!

И разложив на столе карточку Ликандра Андроновича, она наконец-то начала исправлять в ней номер полиса.

Я посмотрел на стеллаж. И правда – там никого не было…

Тут за моей спиной кто-то хихикнул.

Я обернулся.

Там стояла девчонка. При виде ее все мои проблемы – и рваные пижамные штаны, и даже шерсть внутри раны! – показались сущей ерундой.

В каком-то древнем совковом фильме одна неказистая девчонка мечтала, чтобы при виде ее все мужчины падали и в штабеля складывались. Сейчас я понял, какой надо быть девчонке, чтобы при виде ее хотелось безропотно сложиться в штабель.

Я, к примеру, уже практически сложился!

Это была не девчонка, а Шамаханская царица, честное слово! Длиннющие косы – черные, блестящие, брови дугами изгибаются, будто нарисованные, нос – шедевр! Глаза… ну, тут вообще слов нет. Сказочные глаза! Зеленые-презеленые! Прямо даже изумрудные. И вся она была такая тоненькая, как балеринка, так что черные джинсы, майка и балетки казались нарисованными на ней.

Она стояла, глядя на меня этими своими изумрудными глазищами, улыбалась лукаво и поцарапывала ноготком притолоку.

И мне стало ну прямо тошно оттого, что эта Шамаханская царица слышала, как меня регистраторша высмеивала. При такой девчонке хочется, чтобы тебе на голову лавровый венок надевали, честное слово! И это самое малое…

– Кошка точно была! – выпалил я, во что бы то ни стало желая оправдаться в ее глазах.

– Конечно была, – сказала она. – Я знаю.

Ну, ребята… Это не просто девчонка! И не просто Шамаханская царица! Это вообще… ну, я не знаю!

Может, она и цвет кошкин смогла разглядеть?

Я только рот открыл, чтобы спросить, как регистраторша стукнула в стекло:

– Эй, кавалер! Забирай полис своего Вежливца!

Показалось, будто эта тетка в белом халате меня кипятком обварила. Вытащила из-под прилавка полную кастрюлю – и выплеснула в меня. И даже стекло этот кипяток прожег.

Кавалер, главное! Ну почему взрослые бывают иногда такие… такие… ну почему им надо все сделать ужасным?!

И она, Шамаханская царица, она ведь слышала, какой презрительный был голос у регистраторши! Мол, этот длинный, тощий, длинноносый, с пегими лохматыми волосами – этот Дохлый Тунец, короче! – не достоин быть кавалером балеринки с изумрудными глазами.

Я схватил этот несчастный полис, сунул в карман, обернулся – и понял, что не напрасно у меня было такое ощущение, будто мир развалился на мелкие кусочки.

Все-таки эта вреднючая тетка сделала свое дело!

Шамаханской царице, видимо, ужасно не понравилось, что меня зачислили к ней в кавалеры. И она ушла.

Пропала!

Я тупо посмотрел на притолоку, в которой девчонка успела процарапать своими ноготками несколько довольно глубоких борозд.

Ничего себе, вот это ногти у нее! Если бы регистраторша увидела это, вот бы крик подняла!

Но поздно. Шамаханская царица исчезла.

Поликлинике останутся на память о ней хотя бы эти борозды! А мне… а мне не останется ничего.

И с этой мыслью – будто потерял что-то драгоценное! – я вышел на крыльцо и побрел домой. А по пути – забрать штаны в мастерской и отнести Ликандру Андроновичу его медицинский полис.

История Ярро

Шло время. Сильва повзрослела. Хозяин решил, что настало наконец время оправдать деньги, уплаченные за эту собаку. Чистопородные лайки вошли в моду, за щенков должны были хорошо заплатить.

Стояла осень. От листьев, которые уже не шумели над головой, а вяло лежали на земле, шел сырой, острый запах. Ноздри Сильвы раздувались от этого запаха, все время хотелось выть, но не тоскливо, а как-то иначе…

Она все время рвалась с поводка, хозяин даже беспокоился, что не удержит ее. Прогулки стали короткими, а Сильве так хотелось свободы!

Однажды хозяйка, прихватив всегда дурно пахнущее мусорное ведро, вышла в коридор к некоему утробно урчащему железному сооружению с огромной пастью, вонючей от множества поглощаемых ею отбросов.

Сильва подошла к неплотно прикрытой двери. Что-то словно бы толкнуло собаку! Шаг, еще шаг… Ступеньки замелькали под лапами, в темноте нижнего этажа она юркнула мимо испуганно взвизгнувшей тени – и выскочила на улицу. Впервые одна, без поводка и без хозяина.

Испуг от непривычной, внезапной свободы несколько охладил ее стремительность, но разбег был уже взят, и Сильва, несколькими прыжками миновав двор, выскочила на бульвар, где часто гуляла с хозяином.

Еще утром мягко пружинили под лапами прелые листья, а сейчас все было покрыто тонким слоем нежданно и рано выпавшего снега. Острое – до щенячьего визга! – счастье нахлынуло на Сильву, и тут она увидела крупного черного пса с широкой, почти квадратной мордой, с большими круглыми ушами и мощными лапами. Пес стоял невдалеке, под деревьями, с которых изредка падали на него мягкие влажные хлопья снега.

Сзади толпились другие собаки. Бродячие. Дворняги… Племя, самое презираемое хозяевами Сильвы!

Ей стало страшновато. Она повернулась, чтобы убежать, но дворняги уже окружили ее, загородив путь.

Бежать было некуда.

* * *

Я повернул налево, сделал несколько шагов – и тотчас спохватился, что мне опять направо надо, если хочу попасть в мастерскую и домой. С чего это я левачу, понять не могу!

Хотя идти забирать штаны было еще рано. Мне казалось, я в поликлинике невесть сколько времени пробыл, а на самом деле – каких-то полчаса. Это я понял, когда посмотрел на часы на фасаде Автодорожного техникума – напротив поликлиники.

Я посмотрел в небо. Солнце стояло в зените.

Вот интересно, на небе уже полдень. А на часах еще нет.

И вдруг я забыл и про налево, и про направо, и про штаны, и про часы, и про швейную мастерскую, и про солнце, и вообще про все на свете, потому что увидел впереди Шамаханскую царицу.

Она уже прошла почти весь квартал по Ашхабадской от поликлиники до Белинки и готовилась перейти улицу, чтобы попасть в парк Кулибина, да задержалась на светофоре.

Я чесанул следом, но вдруг услышал чей-то шепот:

– Пошел прочь, дурак! Чего пристал?! Тебе тут не место! Пропадешь! Пошел вон!

Я оглянулся – никого. То есть вдали тащится какой-то дядька, но, во-первых, далеко, я бы его не услышал, а во-вторых, шепот был женский. Вернее, девчачий…

Глюки у меня, что ли? Что ж за день такой… не день, а натуральная психушка! А если вспомнить вчерашний вечер?!

Я снова посмотрел вперед и обнаружил, что, пока я башкой попусту вертел, Шамаханская царица уже перешла дорогу и углубилась в парк. А на светофоре уже желтый, тут переход короткий!

Я рванул со всех ног, прошмыгнул прямо под курносым рылом маршрутки и вбежал в густую тень кленов.

Тем временем Шамаханская царица свернула за большой куст бересклета – и вдруг три бродячие собаки так и бросились туда.

– Пошли вон! – заорал я, но собак, оказывается, заинтересовала не Шамаханская царица, а черная кошка, которая из-за куста выскочила и взлетела на дерево.

Псы прыгали под деревом и лаяли на кошку, но при этом они почему-то иногда оглядывались на меня с укоризненным выражением: типа, а ты почему не лаешь? Почему не подпрыгиваешь как можно выше, чтобы поймать кошку за лапку и стащить вниз?

Ну, я не лаял, это точно. И не подпрыгивал. Я просто стоял и тупо смотрел на эту кошачью лапку, на который была надета черная балетка, такая узенькая, будто нарисованная…

Но вот кошка дернула лапкой, поджала ее – и я понял, что это мне тоже померещилось.

Очередной глюк!

Нормальная кошачья лапка с нормальными кошачьими когтями.

И я понял, что мои дела совсем плохи. Говорят, любовь с первого взгляда – это страшная штука! Запросто крышу сносит! Теперь я в этом убедился.

Надо же, дошел… если девчонка даже в кошке мерещится – это уже полный аллес капут…

Но я опять упустил ее, Шамаханскую царицу! Пока псы меня отвлекали, она куда-то скрылась.

И тут я призадумался. А с чего я взял, что ей было бы приятно, если бы я ее догнал? Захотела бы познакомиться – не сбежала бы от меня.

Такая девчонка… вообще… и я, Дохлый Тунец! Больно я ей нужен.

Ну и ладно.

Я уже повернул было назад, как услышал яростное шипение кошечки, которую атаковали псы.

Посмотрел внимательней. Она была очень похожа на ту кошку, которую я видел в поликлинике. Правда, цвет не меняла. Сидела себе на ветке – черная-пречерная – да шипела на собак.

Мне стало ее жалко. Я рявкнул на псов – они завыли довольно-таки трусливо, начали припадать к земле и тут же дали деру, оглядываясь на меня и жалобно взлаивая.

Ну надо же! Только что были практически друзьями, звали полаять за компанию – и вот удрали, будто у меня в руках откуда-то взялась дубинка.

– Тунец, – услышал я чей-то голос, – тебя в партию зеленых не примут! Чего собак гоняешь?

Голос был не чей-то, а Пашкин.

Пашка… с нашего двора. Один из моих друзей детства.

Выражаясь фигурально…

– Он думал, что это рыбы-собаки, – отозвался второй голос, и я узнал Сашку.

Затем раздалось визгливое девчачье хихиканье, и я тоскливо вздохнул.

Это хихиканье мне было знакомо с того времени, когда мы играли одним мячиком.

Хихикали Валя с Людой. Валя – длинная и тощая, еще тощее меня, но ее дохлой почему-то никто не зовет. Люда – круглая, как шар, но ее никто не зовет камбалой. Эти две девчонки таскаются всюду вместе, как попугаи-неразлучники, вечно под ручку сцепившись, шепча что-то одна другой на ухо и беспрестанно хихикая.

Чего их сюда принесло?! Хотя легко догадаться. Мороженого пришли поесть. Здесь отличное мороженое с лотка продают. Вон там, невдалеке. Развесное, в хрустящих вафлях. Такого в магазине не купишь! Вот и явились в парк.

Как будто не было другого времени сюда прийти!

– Нет, Тунец у нас сегодня молодец! – сказала Люда. – Он кошечку спасал. Ой, какая хорошенькая кошечка, какая миленькая…

– Ой, прелесть! – восторженно простонала Валя.

А Пашка с Сашкой согласились:

– Классная котэ.

И они все в один голос заверещали:

– Кис-кис-кис!

Кошка грациозно спустилась с дерева и завертелась перед ними. И прыгала, и на спинку опрокидывалась, и подставляла шейку каждому под руку, а зеленые глаза то блаженно щурились, то бросали на меня лукавые взгляды.

Я стоял как дурак и смотрел на эту компанию. И заметил, что кошка постепенно передвигается по траве, как бы заманивая ребят за собой. Она явно стремилась к большой изогнутой ветке, которая нависала над какой-то ямой. И наконец в эту яму свалилась.

И когда она ударилась о землю, я увидел на минуточку, кто́ это на самом деле…

Я понял, что мне не померещилась черная балетка на ее лапе. И понял, почему на притолоке в больнице остались такие глубокие борозды…

Но через миг она уже снова стала черной кошкой.

Запищали, заохали девчонки, и вот Пашка уже собрался спрыгнуть в яму, пролезть под ветку и вытащить кошку.

Спасти ее, так сказать!

У него бы ничего не получилось, я точно знал. За ним спрыгнул бы Сашка, а потом и Валя с Людой. Но делать они этого не должны были ни в коем случае! Я чувствовал опасность, от которой чуть не завыл.

Конечно, мне очень хотелось посмотреть, какими они из-под этой ветки вылезут… Так и подгрызало желание рассчитаться с ними за все издевки!

Но я точно знал, что этого делать нельзя. Я не должен допустить, чтобы они пролезли под веткой и стали теми, кем их хотела сделать кошечка!

Почему не должен допустить?

Нипочему.

Не должен, вот и все. Нельзя! Я это знал так же точно, как то, что у меня внутри, под кожей, теперь серая шерсть!

«Да брось! – шепнул мне в ухо тот же голос, который недавно называл меня дураком и гнал прочь. – Зато ты от них избавишься. Навсегда!»

Голос врал! Никогда бы я от них не избавился! Они бы снова и снова возвращались к нашему дому и выли под окнами своих бывших квартир. И жались бы к ногам своих родителей, когда те выходили бы во двор. А те гнали бы их прочь, даже не подозревая, кого гонят!

А если бы я встречался им на улице, они мчались бы за мной и норовили укусить, даже загрызть насмерть. И может быть, однажды им это бы удалось.

И это было бы справедливо. Потому что я мог их спасти, но не спас.

Но как их спасти?! Как остановить?! Если бы я начал рассказывать про то, что это за кошка, они бы просто со смеху перемерли. Они бы меня ни за что слушать не стали! И кошку прогнать мне бы не удалось. Такая уж это была кошка!.. Я мог бы, наверное, обозвать их как-нибудь отвратительно, чтобы они разозлились и кинулись за мной! Увести их из парка! Но я точно знал – не знаю почему! – что они не уйдут. Кошка – ага, кошка, она такая же кошка, как я хомячок! – держала их крепко. Она бы их всяко заставила под веткой пролезть. А ветка-то была не простая…

Я знал, что ребята видят просто сухой толстый сук. Местами покрытый корой, местами голый, ободранный. А я видел… а я видел, что ветка вся оплетена какими-то нитками, сухими травами, корешками какими-то… В этих оплетках все дело и было!

Я это мог разглядеть. Ребята – нет.

Что делать? Как их остановить?

Броситься на ветку, попытаться ее сломать? Не получится. У меня – такого, какой я сейчас, – не получится! Я не справлюсь с колдовством.

Я должен был стать другим!

Я не хотел, честно, я этого не хотел! Но просто не мог ничего с собой поделать! Это было сильнее меня!

Я сорвал с руки повязку, вцепился пальцами в ту рану, которую нанесли мне волки, бросившиеся из книжки дяди Вади, с тринадцатой страницы, но тут же спохватился.

Теперь я наконец-то вспомнил, как разорвал пижамные штаны. Но ночью мне все же удалось не выбраться из дому… Именно потому, что я штаны так и не сбросил с себя, я и не стал тем, кем мог стать. Часть одежды – резинка пижамных штанов – меня держала. Ночью я был еще слабым и плохо соображал, что делаю. По неопытности!

А сейчас… сейчас во мне пробудились какие-то… знания? Нет, лучше сказать – инстинкты.

Итак, сначала надо раздеться. Совсем! И поскорей! Время терять нельзя!

Я огляделся – и опрометью кинулся на детскую площадку. Она вся заросла крапивой, особенно густо – деревянная горка. Я вломился в крапиву, не чувствуя ожогов.

Нормальненько… Раньше я бы от боли ревел громче сирены! А сейчас – нет…

Под горкой – я это помнил еще с тех пор, как сам с этой горки катался с прочей малышней, – была такая крошечная каморка. Типа, домик для малышни. Но там никто никогда не играл – из-за крапивищи. Я влез туда, сорвал с себя одежду, швырнул в угол – и снова запустил пальцы в серую шерсть, которая выросла внутри моей раны.

Ох, как же мне стало больно!.. Я застонал, завыл… Но я должен, должен был вывернуться из своей кожи! Иначе… я точно знал, что иначе Сашка и Пашка, Валя и Люда никогда не вернутся домой.

Я их терпеть не мог. Они были мои враги! Я их, честно, иногда ненавидел даже!

Но я не мог их бросить, не мог!

Поэтому я, завывая от боли, выворачивал свою кожу дальше и дальше, и серая шерсть все больше покрывала мое тело. Она была еще влажная, но высыхала и топорщилась на глазах.

Серая, жесткая, с белыми пятнами…

Эти пятна наводили на какие-то мысли… они что-то значили…

Но сейчас мне было не до того, чтобы думать. Я вертелся так, словно на меня напала стая ос! Я спешил! Надо было действовать!

И наконец я с рычанием, от которого аж горло заболело, выскочил из-под горки – и крапива полетела в разные стороны из-под моих лап.

Добежать не успею. Прыгать!

Я оттолкнулся задними лапами и прыгнул так, как и во сне человеческом мне не снилось!

Пашка уже спустился в яму и почти пролез под ветку, когда я всем весом свалился на нее.

Ветка хрустнула, но почему-то не сломалась, а рассыпалась в прах. Я упал на Пашку, Пашка заорал, девчонки завизжали:

– Волк! Волк!

Но Сашка прикрикнул на них:

– Дуры, какие тут волки, в парке?! Это собака!

Я сверкнул на них глазами. Не будь они такими тупицами, они бы знали, что у собак глаза не сверкают… Это признак волка!

Хотя мне было все равно, за кого они меня принимают и как сейчас называют. Главное – не Дохлым Тунцом!

Пусть бы только попробовали…

А впрочем, они про этого бедолагу Тунца и думать уже забыли. Сейчас они дружно орали на серо-белого пса (а может, волка?), который чуть не задавил черную хорошенькую кошечку.

Она еле-еле успела выскочить из ямы и со страшным шипением понеслась прочь.

Я – за ней.

Парк промелькнул в одно мгновение. Мы мчались по улице, люди шарахались от нас.

Наверное, видок у меня был еще тот! Пасть оскалена, шерсть дыбом, рычание так и рвется из горла!

А впереди меня то черная кошка летит, то ветер несет охапку сена, то палка переваливается, то клубок ниток катится, а то несколько кошек от меня несутся в разные стороны: черная, серая, белая, рыжая, полосатая, пятнистая – словно надеются, что я с дороги собьюсь и за какой-нибудь из них понесусь.

Но я-то точно знал, что она – черная! И не терял ее из виду.

Мы неслись как бешеные – с такой скоростью, что даже автомобили обгоняли, – но я не чувствовал никакой усталости. И даже не заметил, как мы вернулись по Студеной на Белинку, как промчались наискосок через парк Пушкина, миновали какие-то улицы со старыми домами, понеслись по трамвайным рельсам, откуда был поворот в Ветеринарный переулок, в котором, что самое смешное, находилась ветеринарная клиника, потом вдоль стены, сложенной из потемневшего замшелого кирпича и огораживающей старое кладбище, спустились к оврагу, вломились в заросли – и тут, над вонючим затхлым ручейком, берега которого были усыпаны пластиковыми бутылками и всякой гадостью, кошка вдруг вскочила на дерево, распласталась на длинной толстой ветке, свесив хвост и лапы, словно решила отдохнуть.

На самом деле она, конечно, ничуть не устала. Так же, как и я!

И вот я сидел под деревом, она смотрела на меня сверху, мерцала своими сказочными зелеными глазами, и я, кажется, слышал ее мысли:

«Я же говорила тебе, дурень: иди прочь, тебе тут не место! Говорила – пропадешь! Ну вот теперь и пеняй на себя! Думаешь, я за тебя заступлюсь? Даже не надейся!»

И тут я почувствовал чье-то затаенное дыхание за спиной.

Подскочил, обернулся…

Шуршала трава. По траве скользили змеи – несколько черных гадюк. По их следу спешили крысы – серые, с длинными голыми хвостами, тоже похожими на змей.

Какой-то тяжелый, гнетущий шум послышался в вышине.

Я задрал голову.

Откуда ни возьмись прилетела, неуклюже хлопая крыльями, большая ушастая сова: старая, выгоревше-черная, в серых пятнах, очень похожая не на живую птицу, а на какое-то заплесневелое музейное чучело. Она села на ветку рядом с кошкой, причем та осторожно подобралась, чтобы дать место сове.

Сова на нее даже не глянула: огромными черными глазами уставилась на меня. Разинула крючковатый клюв – и заухала, словно захохотала.

Если бы я оставался человеком, я бы ужасно удивился, что сова днем прилетела и пялится на меня. И что у нее не желтые, а черные глаза. И еще удивился бы, что кошка не кинулась на нее, а косится как бы со страхом.

Но я уже был не человеком… И сейчас вдруг сообразил, что шансов снова им стать у меня очень мало.

Если я этого хочу, мне надо бегом бежать! Со всех лап! Туда, где осталась моя одежда!

Влезу в нее, хотя бы верхнюю лапу в рукав суну, а нижнюю – в штанину, – и вернусь в прежний облик. Теперь я знал это совершенно точно. А пока не оденусь, оставаться мне то ли волком, то ли псом!

И только я об этом подумал, как сова плюхнулась сверху мне на спину – так внезапно, что я даже увернуться не успел. Да и не смог бы: змеи, которые только что таились в траве, кинулись ко мне и оплели мои лапы, словно веревками повязали! А сова вцепилась когтями в мой загривок и… и я почувствовал, что отрываюсь от земли, что сова тащит меня куда-то!

Я еще успел покоситься вниз, но кошки там уже не было: она со страшной скоростью вилась по земле клубком сухой травы, не отставая от совы, а за ней стремительно скользили крысы, вытянув хвосты.

Тут голова у меня ужасно закружилась, и я больше ничего не видел и не понимал.

История Ярро

Сильва сбежала из бродячей стаи спустя два дня. Раньше никак не удавалось: ее стерегли и, чуть что, больно кусали.

Но вот собаки вволю наелись на помойке и, разморенные сытостью, уснули под окошком какого-то подвала, откуда шел теплый влажных воздух.

И Сильве удалось наконец вернуться домой.

Хозяева встретили ее без радости, но все же вымыли и накормили. Она долго, блаженно спала, даже не представляя, как теперь изменится ее жизнь.

И скоро эти перемены начались…

Хозяйка то и дело норовила пнуть ее своими острыми, всегда громко стучащими по полу ногами. Сильва предпочитала отсиживаться в своем углу. У хозяина искать защиты было бессмысленно. Он тоже изменился: не водил больше Сильву гулять, а темными утрами силком выпихивал ее из подъезда, и когда она, торопливо оправившись прямо у крыльца, дрожа от страха и непонятного стыда, скулила у двери, хозяин открывал далеко не сразу и всегда с выражением хмурого недовольства на лице.

Кормили ее теперь скудно и плохо, но привередничать не приходилось: ведь Сильва была уже не одна.

Именно в этом и дело! От нее ждали чистопородного потомства, за которое можно получить большие деньги. А она должна была принести каких-то дворняжек!

И вот Сильва ощенилась.

Дома никого не было. Она страшно устала, облизывая детенышей, и не заметила, как вернулись хозяева.

Хозяйка начала визжать и поскуливать, в голосе ее слышались нотки неутихающей ненависти, а хозяин проворно собрал щенят в пластиковый пакет и мигом выскочил за дверь – прежде чем измученная Сильва опомнилась. Она бросилась было следом, но ударилась мордой и грудью о захлопнувшуюся дверь.

Хозяин долго не возвращался, и все это время Сильва, истошно рыча, билась в дверь, а хозяйка продолжала скулить от страха, запершись в комнате и не смея выйти оттуда.

Хозяин вернулся, когда Сильва уже в кровь разбила морду; онемевшие лапы, ударяясь о дверь, не чувствовали боли. Едва хозяин вошел, Сильва проскользнула мимо него в дверь и бросилась вниз по лестнице.

Ненавистный запах хозяина, смешанный с милым и жалобным – родным, щенячьим, детским, – долго вел ее по обледенелым завьюженным улицам, пока возле тяжелой крышки, из-под которой поднимался пар, не остался только один из этих запахов…

Сильва скребла, скребла подтаявшую землю, потом забралась на горячую крышку и легла там, то обессиленно задремывая, то ожидающе раздувая ноздри. Иногда она вздергивала голову и выла на белесый огрызок луны.

Остаток зимы Сильва провела в городе: разыскивала на помойках объедки, попрошайничала возле столовых и магазинов. Она была гордой собакой, но это ее не унижало: большинство времени она проводила, лежа на той крышке.

Было тепло. Детей она давно не чуяла.

Когда потянуло из лесов робким запахом таяния снегов, Сильва ушла из этих гнусно пахнущих улиц. Она скиталась по чащобе, то подходя к редким жилищам людей, то уходя в колючие деревья и еще глубокие снега; изголодалась, отощала – и вот однажды ночью услышала незнакомый протяжный звук:

– У-у-уо-о-о!..

Вой ширился, рос, казалось, воет уже не дальний хор незнакомых голосов, а вся чащоба лесная: и горько пахнущие ели, и снег, и даже мерзлые звезды, и чернота неба, и сама ночь… И странно, так странно, как никогда в жизни, почувствовала себя Сильва. Что-то оживало в ней – что-то незнакомое, сокровенное, тайное, до сих пор даже от нее самой.

Стало жутко. Она вскочила. В вышине переливались звуки.

Сильва заметалась, взрывая лапами сугробы. Подпрыгнула, вытянувшись в струнку. Упала и некоторое время лежала плашмя, зажмурясь и тяжело дыша.

Вой не прекращался.

И вот Сильва села, напружинив лапы. Пушистый хвост вытянулся на снегу. Она подняла голову и, заведя глаза, чтобы не видеть застывших, холодных звезд, завыла сама – призывно, отчаянно, смиренно и в то же время с надеждой:

– У-у-уо-о-о!

* * *

– Бестолковая ты, бестолковая! – донесся до меня скрипучий старушечий голос. – Сколько уж годов учу тебя, с младенчества ты при мне, а все такая же раззява, как раньше была. Помнишь, я тебя в гнездо сорочье подложила? Тебе что надо было сделать? Выкинуть яйца из гнезда! А ты что сделала?! Свилась клубком – и ну отогревать их, пока сорока не прилетела да тебя же из гнезда, дуру, не вышвырнула! Еще тогда я поняла, что от тебя толку не будет! Надо было, как умные ведьмы советовали, тебя тогда же в лес унести да снежком сверху присыпать! Оставить замерзать, потому что не будет от тебя в нашем ремесле пользы!

– Ну и что ж ты, бабушка, не отнесла меня в лес? Что ж снежком не присыпала? – угрюмо пробурчал девчоночий голос.

Я этот голос сразу узнал. Шамаханская царица!

Черная кошка…

Мне захотелось посмотреть, кто она теперь, кошка или девчонка, но боялся: открою глаза – и разговор прекратится. А разговор был хоть и страшный и непонятный, но очень интересный!

– Да отнесла я! – с досадой отозвалась старуха. – И отнесла, и присыпала, и сверху трижды плюнула! Горько мне было свои надежды губить – а что же делать? Ах, как чуяла я, когда тебя нашла на помойке, что напрасная это затея… Видать, не родная мать тебя тогда выбросила, видать, кто-то другой. А у нее, видать, болело за тебя сердце. Вот и не порвалась меж вами ниточка, вот и вышла ты неудачная. Мне бы тогда мимо пройти… да вот беда – приспело время новую ведьму растить, а выброшенных детей я так давно не находила! Ну и схватила на радостях тебя. А вышло, что беду себе подобрала!

– Бабушка, ты лучше меня прогони! – плачущим голосом взмолилась девчонка. – Ну, если я неудачная… прогони! Может, мне лучше опять человеком стать? Может, я маму найду?..

– Дурища! – снисходительно усмехнулась ведьма. – Неужто жить надоело? Чтобы человеком стать, тебе надо лучшим другом убитой быть, а потом в огне сгореть. Ну и как, скажи на милость, ты это устроишь? У тебя вот лучший друг есть?

– Да у меня вообще никакого друга нет, ни лучшего, ни худшего! – вздохнула Шамаханская царица. – Да и как же может быть, чтобы лучший друг тебя убил?.. Нет, такого не бывает!

– Всякое бывает! – ухмыльнулась карга. – Но не всегда да не со всеми. И это ты правильно сказала, что никого у тебя нет. У тебя никого нет – кроме меня! Людям ты не нужна, зато мне еще пригодишься!

– Бабушка, а что было потом, когда ты меня замерзать в лес унесла? – перебила девчонка.

– Ничего! – огрызнулась сова. – Ничего и не было путевого! Зачем тебе про то знать? Незачем!

– Ну скажи, а? – попросила девочка. – Может, я бессмертная?

– Ишь, разбежалась! – захохотала старуха. – Все смертны, только одни помрут раньше, а другие позже. Просто, видать, не настал еще твой час. Вот и выжила второй раз… Небось на третий уж не выживешь!

– Ну что ж все-таки было, а, бабушка? – нудила Шамаханская царица, в характере которой любопытство, видимо, перекрывало все другие свойства, даже страх перед угрозой бабки.

– Вот же пристала, как репей к шерсти! – проворчала старуха, но все же ответила: – А то и было, что спустя три ночи вышла я косточки твои собрать да в печке сжечь, чтоб хоть пепел в дело пустить, на нужное зелье. Подхожу – а ты живехонькая-здоровехонькая! И снег вокруг тебя до самой земли протаял. Видать, кто-то пригревал тебя да кормил.

– А кто?! – воскликнула кошка.

– Про то тебе знать не надобно! – огрызнулась старуха. – Лишнее это! Ты мне лучше скажи, почему нынче не так все сделала? Я ж тебе велела ребятишек под заколдованной веткой протащить, чтобы навеки их в зверей превратить! А ты что натворила, раззява?! Все прозевала?!

– Я не зевала, – буркнула девчонка. – Я ребятишек в яму заманила. Только… ветка почему-то сломалась. Может, кто-то из них ее задел, пока лез.

Я чуть не ахнул, услышав это.

Ветка почему-то сломалась?! Ничего себе! Да я ж на нее плюхнулся как слон, всей тяжестью! Она не просто сломалась – она в прах рассыпалась!

И кошка этого не могла не видеть. Но почему-то не сказала бабке…

– Не ругайся, – попросила она жалобно. – Кого надо было, я же привела к тебе! Я все сделала как ты сказала! Выследила его, в парк заманила, потом на грань лесную… Что тебе эти ребята? Что в них проку? Ты же их просто потому погубить хотела, что весь род людской ненавидишь. А этого… ты его боишься, верно?

– Не его боюсь, а того, кто за ним стоит, – загадочно ответила карга.

«Ничего не понимаю», – честно признался я себе, но додуматься до чего-нибудь толкового не успел: старуха спросила девчонку, чуть понизив голос:

– Как думаешь, Гатика, он догадался, кто ты такая?

Я смекнул, что Гатика – это имя кошки.

Девчонки.

Шамаханской царицы.

Странное имя… что же оно значит?..

Наверное, оно мне понравилось бы, если бы я мог сейчас испытывать какие-нибудь положительные эмоции.

К сожалению, пока все случившееся располагало исключительно к эмоциям отрицательным.

– Да нет, вряд ли! – беспечно отозвалась Гатика. – Он совсем глупый. Даже не заметил, что я когтями на притолоке…

И осеклась, даже ойкнула испуганно.

– А, волчьи ягоды и корни мандрагоры! – злобно взвизгнула старуха. – Неужто опять когти об стену точила?! Говори, ну?!

Послышался резкий свист – не то ремня, не то плетки.

– Не надо, бабушка! – взвизгнула Гатика. – Пожалуйста, не надо, я больше не буду, я сделаю все, что скажешь!

– Ну так сделай! – буркнула ведьма. – Ошметок бестолковый!

Я сразу вспомнил, как на кошачьей лапке мелькнула балетка. Если бы старуха еще и про это узнала…

Само собой, я не собирался выдавать Шамаханскую царицу, в смысле Гатику. Наоборот, настала пора за нее заступаться!

Я открыл глаза, рявкнул и кинулся было вперед, но что-то вроде тяжелой цепи так сдавило горло, что меня сразу рвануло назад и опрокинуло на спину.

– Очухался? – буркнул старухин голос, а вслед за тем она схватила меня за загривок и подняла.

В первое мгновение почудилось, что опять налетела сова и тащит куда-то, все поплыло, но тотчас меня сильно встряхнуло – и в глазах прояснилось.

И я жалобно взвыл при виде рожи, которая таращилась на меня! Это была старуха… но в то же время у нее была медвежья пасть, а голова совиная: круглая, покрытая перьями голова, с крючковатым носом и круглыми черными глазами.

Вдруг, ни с того ни с сего, я вспомнил, что по-французски vieille chouette, то есть старая сова, значит еще и старая хрычовка, старая карга, старая ведьма.

Прямо в точку!

Она была именно карга! Ведьма!

Туловище совы оказалось туловищем горбатой, коротконогой толстухи в черном бесформенном балахоне, увешанном связками бус из желудей – сморщенных, заплесневелых, противных. Толстые пальцы с длинными загнутыми грязно-зелеными ногтями были сплошь унизаны сплетенными из травы или вырезанными из дерева грубыми перстнями.

Вместо драгоценных камней они были украшены тускло мерцающими гнилушками.

И эти перстни впились в мой загривок так, что я тихонько повизгивал от боли.

– Помалкивай, дурень! – небрежно приказала старуха-сова, глядя мне в глаза своими черными, непроглядно-мутными глазищами. – Помалкивай, раз попался!

Да, уж попался, так попался!

Я кое-как, стараясь не сильно натягивать цепь, которая перехватывала мое горло, огляделся – и снова взвыл и всей тяжестью повис в когтях старухи, так что ей трудно стало меня держать и она разжала когти. Я плюхнулся наземь и зажмурился. Но все равно – так и видел перед собой темный провал очага, в котором пылал огонь – как-то особенно яростно пылал… Над ним булькал черный, закопченный котел, в котором кипело что-то вонючее.

Похоже, воду зачерпнули в каком-нибудь болоте, перенаселенном живностью, потому что над варевом порой то подпрыгивала квакающая лягушка – или все еще зеленая, или уже сваренная до жутко красного цвета, – то взбиралась на край котла бородавчатая коричневая жаба, то высовывал голову уж, то вспархивало серое облачко мошкары, которое мгновение реяло над котлом, смешиваясь с густым вонючим паром, и тут же вновь пропадало в бурлящей жидкости.

Это было ужасно, так же как замшелые, заплесневелые стены пещеры, где я находился. Пол был такой же, только по нему непрестанно мельтешили туда-сюда крысы с настороженно вытянутыми хвостами. Сверху свисало то, что я поначалу принял за переплетенные змеиные тела. Но это были оголенные древесные корни. Воняло какой-то сырой тухлятиной. Мне померещилось, что навозом… так воняло весной на даче, когда навоза привозили целую кучу и мы все трое, папа, мама и я, разносили его по грядкам, потому что почва у нас в Линде (а у нас дача на станции Линда) – так себе, суглинок, и обязательно нужен навоз, чтобы все на грядках хорошо росло.

Честно – примерно с середины апреля я начинал просто ненавидеть выходные, потому что надо было ездить на дачу и первым делом разносить этот жуткий навоз. Сейчас я лапу… в смысле руку отдал бы на отсечение, чтобы оказаться именно там, а не здесь!

С другой стороны – какой от меня прок с отсеченной рукой на даче, где надо или траву драть, или навоз разносить – и для всего нужны две лапы… в смысле, две руки!..

А с третьей стороны – как бы я туда попал?! Ведь я был здесь! Сидел на цепи – да только и мог, что слабо вертеть головой.

Лучше всего мне было видно большое зеркало, прислоненное к стене. Оно, похоже, когда-то раскололось, а потом куски попытались собрать – ну и для этого сцепили их черными веревками, связанными между собой.

С ума сойти! Всем известно, что ничего хуже разбитого зеркала нет! А чтоб его еще и дома у себя держать, это кем надо быть?!

Ну разве что ведьмой, старой каргой, совой! Небось ведьме-то – чем хуже, тем лучше!

Через секунду огонь в очаге вспыхнул особенно ярко, и я разглядел, что осколки скреплены никакими не ремнями, а телами каких-то длинных и очень тощих змей – черных, белых, рыжих, – которые были связаны голова к голове и хвост к хвосту. Змеюки сдохли так давно, что уже высохли.

Отражательные свойства разбитого зеркала явно пострадали: некоторые его части были темны и непроглядны, а в некоторых еще что-то можно было разглядеть. В одном из таких кусков я вдруг увидел серого волка с узкой мордой и серыми глазами. Правда, я никогда не видел волков с белыми пятнами… Может быть, это был пес, а не волк – я ведь помнил, что лаял на кошку, а волки не лают… Но тогда почему у меня сверкали глаза? Я точно помнил. А дядя Вадя говорил, что у собак глаза не сверкают, это волчья примета!

А с другой стороны, не все ли равно, волком я стал или псом? Главное, что я был не я.

– Ну как, нравишься себе? – ехидно спросила карга. – Ну, нравишься не нравишься, а придется потерпеть. Тебе ведь жизнь таким доживать. Ну ничего, это ненадолго. У меня ваша братия, оборотни-невры, долго не заживается.

Я с ужасом на нее глянул, ничего не понимая.

Невры? Какие еще невры?! Может, нервы?!

Не знаю, что там было с нервами у этой карги, ну а мои просто дрожмя дрожали, как электрические провода под ветром.

– Я – оборотень?! – с усилием выговорил я.

И тут же поразился, что именно говорю. Не рычу, не вою, не лаю – говорю!

Как человек!

Но размышлять на эту тему мне было некогда, и я повторил:

– Оборотень?!

– А кто ж такой? – очень удивилась моему удивлению сова. – Был мальчонком, стал волчонком – кто же ты в таком случае?

– Но я не знал… – промямлил я. – Я думал, это просто так… случайно… Я не понимал!

– Да чего тут знать? – хмыкнула карга. – Чего понимать? Все просто. Жил ты человеком, а как сбылся твой час – обернулся!

Я все не мог в это поверить. Ну да, видел шерсть под своей кожей, ну да, выворачивался наизнанку – этой шерстью вверх, ну да, радостно гнался со всех четырех лап за кошкой… Но мне все казалось, что это… ну, как виртуальная реальность, что ли. Как будто я оказался в кинотеатре 5D: надел очки, сел в кресло, смотрю все такое живое и правдоподобное. Ну да, страшновато… один раз в таком кинотеатре меня даже реально укачало, чуть не вырвало, хотя я не на машине, то и дело тормозящей, ехал, а в кресле сидел. И казалось, сейчас что-то вроде этого происходит. Как будто я в кинотеатре 5D, где идет фильм о приключениях Дохлого Тунца. Кресло добавляет тактильных ощущений, форсунки разбрызгивают запахи… Но я все время надеялся, что из этого зала можно в любую минуту выйти.

Но когда сова произнесла это слово – «Оборотень!», – она как будто замкнула намертво двери кинотеатра. И оттуда уже не выйти…

Да ну нет, ну не может же быть!

Я ведь сто раз читал в книжках и смотрел в фильмах, что оборотнем можно стать – как и вампиром! – когда тебя куснет другой оборотень. И в «Гарри Поттере», к примеру, про то же, и в «Ван Хельсинге». Хотя в русских сказках надо было через нож перекувыркнуться и об землю грянуться. Или вот как кошка хотела Сашку с Пашкой и Любу с Валей провести под заколдованной веткой… тоже способ… Если бы я не помешал, они превратились бы в зверей!

А меня никто не кусал. И ни через какие ножи я не перекувыркивался! И под веткой не пролезал! Я всего-то навсего руку книжкой поцарапал. И что, просто так стал оборотнем?!

Стоп. Стоп, без паники. Дверь еще не заперта. Из этого кинотеатра и в самом деле можно выйти. Оборотень может вернуться в человеческий облик! Просто нужно снова на себя свою человечью одежду напялить – и…

– Ишь! – хмыкнула ведьма. – Просто! Да ты до своей одежды сначала доберись!

И я понял, что карга читает мои мысли.

– Читаю? – насмешливо повторила она, хотя я и словом не обмолвился. – Этому не обучена. Да и зачем? И так все насквозь вижу. А что тёмно для меня – на то вон кривое зерцало есть.

И сова кивнула на зеркало, которое от этого движения затряслось так, что едва не рассыпалось.

Как будто от страха затряслось! Как будто и оно этой старой карги боялось!

И я его вполне понимал…

– Кривое зерцало, кривое мерцало, – пропела ведьма, – покажи оборотню чудо чудное, диво дивное. Докажи дурню, что обратную дорогу забудь-травой заплело! Начнет искать – а не вспомнит где. Побежит – а не вспомнит куда! Покажи ему, кривое зерцало, кривое мерцало, да в последний разок, что дверь я замкнула и ключ выбросила!

И она издевательски ухмыльнулась, а потом постучала одним их своих деревянных перстней по тому куску зеркала, в котором я отражался, – и поверхность его зарябила, пошла волнами, а когда рябь рассеялась, я снова увидел парк Кулибина.

История Ярро

Ярро почему-то был матери ближе остальных детенышей, хотя, пожалуй, в его внешности сохранилось совсем мало примет собаки. Из всех своих братьев и сестер он особенно походил на волка: большой лобастой головой, толстой шеей, широкой грудью, высокими, очень сильными ногами – словом, всей своей поджарой и в то же время мощной статью, которая в будущем обещала еще больше силы. Разве что глаза у него были такие же удлиненные, лукавые, как у Сильвы, да серая шерсть – более мягкая, пушистая и в то же время более густая, чем у других.

Кроме того, его шея была густо опушена белым – как у матери.

Подобно тому как Сильве по наследству перешла память об упряжке, бегущей по тундре, так и в крови ее сына жила материнская ненависть к едким и пыльным запахам человеческого логова, злому вероломству, коварству человека. Он не был рожден с ненавистью – этому научила его Барра. Она вскормила его этой ненавистью как молоком.

Что считалось самым важным в стае? Добыча пищи – достаточной, чтобы прокормиться сегодня, быть довольным собой и своей охотой и набраться сил перед завтрашней охотой, которая даст возможность быть сытым завтра и набраться сил для следующего дня. Вожак стаи Герро не убивал ушастого зайца, или юркую лису, или другую дичь только для того, чтобы окровавить зубы, погасить блеск жизни в глазах животных, а потом уйти, бросив мертвое тело. Тому же он учил молодых волков.

Но как поступать с человеком? Это ведь добыча не из обычных!

– Волк из моей стаи никогда не нападет на человека первым, – учил молодых вожак Герро.

– Почему? – непочтительно вмешивался Ярро.

– Потому что человек опасен. Сладость его мяса и соль его крови не стоят того страха, который охватит все твое существо, когда ты будешь идти по его следу, бросаться на него, сбивать наземь…

– Можно подумать, человек – лучший друг волка! – задирался Ярро в щенячьей злости на отца, но вожак стаи не опускался до спора с несмышленышем.

В конце концов, каждому из волчат предстоит самому убедиться в правильности его слов, усвоить уроки леса, охоты, жизни, наконец… Им еще предстоит узнать, что и грязно-бурый, косматый, с короткой мордочкой енот, и плотный, жирный барсук, и стремительная, всегда испуганная тонконогая косуля, и суетливая мышь – не просто пища, но и соседи, которые, как ни странно, нужны лесу не только для того, чтобы кормить волчью стаю. И высоченные ели, и тяжелые березы, и ядовитые красные шарики волчника – тоже соседи, равновеликие для здешней жизни.

У каждого из животных и растений свой мир, своя жизнь и свои заботы. Тут крылось для Герро нечто высшее, но объяснить это он не мог бы никаким образом.

Да и зачем объяснять? Это опыт охотника, и дает его не знание, а сама жизнь. Поэтому Герро снисходительно отмалчивался.

Однажды они вдвоем с Ярро побежали к маленькой речушке. Она была пестрая, переливчатая, ее запахи звонко струились и заливали все вокруг.

Герро и Ярро были сыты и легли погреться на отмели. Герро клонило в сон, но, заметив, как напряженно смотрит в чащу, словно видит там врага, Ярро, он, зевая и потеряв всякую надежду на спокойный отдых, провыл:

– Почему ты хочешь убить человека?

– Я ненавижу его! – прорычал Ярро.

– За что? Ведь ты никогда не видел его, а ненависти к человеку нет в крови у волка.

– Разве никто из волков никогда не убивал человека?

Герро завозился, ложась поудобнее:

– Бывает такое, бывает… Когда человек находит логово и забирает волчат, мать, убивая человека, защищает своих детенышей. Когда человек со своими палками, выпускающими гром и смерть, идет по следу волка, волк, убивая человека, спасает свою жизнь. Когда в стужу трещат деревья и не найти пищи, а свежий след пахнет одиноким человеком, волк, убивая его, добывает пищу для стаи. Ведь когда у человека нет грома, он не так опасен. Он не умеет быстро бегать, лапы его лишены когтей, не могут нанести сильный удар… И все-таки волк убивает человека без ненависти.

– У-уо! – взвыл Ярро. – А разве постоянный страх перед человеком не рождает ненависти к нему?

Герро то взглядывал на Ярро, то отворачивался. Вода играла на солнце, нагоняя дрему.

Щенок прав! Какое же еще чувство можно испытывать к тому, кого привык всю жизнь бояться?

Он сонно прищурился. Ярро, крепко уперев в землю сильные, напряженные лапы, смотрел на старого волка сверху, опустив оскаленную морду:

– Вы, волки, ты, мой отец, ненавидите человека за тот страх перед ним, который носите в себе, который носили и ваши предки. Извечный страх! Собака, моя мать, ненавидит человека за то зло, которое он ей причинил. И только я, сын собаки и волка, ненавижу человека за то, что он – человек. За то, что он существует!

Герро готов был искусать этого щенка.

– «Мой отец – волк! Моя мать – собака!» – передразнил он. – А сам-то ты кто? Сам-то ты ни волк, ни собака, а туда же! Что ты знаешь о ненависти? Откуда тебе это знать?

Солнце горело в голубом огромном небе, которое даже быстрым ногам Ярро не обежать от восхода до заката. Кора лиственниц блестела и переливалась. Лес был еще зелен, источал летние запахи, но скоро придет осень, листья начнут умирать. Ярро завидовал деревьям и медведям: засыпая на зиму, они просыпаются весной. Как будто умирают и рождаются снова. А вот когда он, Ярро, погибнет, это уже навсегда. Он не проснется больше.

О, если бы удалось раньше убить человека! Только ему понятно это неистовое желание.

Только ему!

Он сверху вниз горделиво посмотрел на Герро:

– Я выше вас всех! У каждого из вас есть маленькое имя: пес, волк… Я ни пес, ни волк – да! Я и волк, и пес. Только меня можно назвать одним большим именем. Я – Зверь!

* * *

– Что это было? – возмущенно спросила Люда, пытаясь выбраться из ямы.

Но Люда была маленькая, толстенькая, с коротенькими ножками, поэтому у нее ничего не получилось.

Пашка вылез первым и протянул Люде руку. Снизу неуклюжую подружку подсадили Сашка и Валя.

– Вытянули репку! – засмеялся Пашка.

Люда обиделась – она не любила намеков на свою комплекцию – и даже спасибо не сказала. Надулась и принялась стряхивать древесный мусор, которым была усыпана.

Валя и Сашка проворно вылезли из ямы и тоже принялись отряхивать одежду.

– Загадочно, – сказал Сашка. – Дерево крепкое, основание у ветки совсем не трухлявое. А она рассыпалась в пыль. Смотрите, как будто пепел!

– Этот бешеный пес на нее плюхнулся, – сказала Валя с досадой. – И кошечку прогнал, и ветку сломал.

– Да не сломал он ее, ты что, не видишь? – с неменьшей досадой посмотрел на нее Сашка. – Логически рассуждая, если бы сломал – были бы обломки. А это труха.

Сашка очень любил рассуждать логически.

– Ну ладно тебе, Сашка, какая разница, труха или обломки, – примирительно сказал Пашка. – Главное, что это пес сделал, так?

– И мы из-за него кошечку не поймали! – подхватила Валя.

Люда всхлипнула. И все почувствовали себя так, словно не кошку какую-то там черную не смогли поймать, а лишились чего-то самого дорогого на свете! Ничего им в эту минуту так не хотелось, как эту кошечку подержать в руках, погладить – и забрать с собой домой!

– А может, она еще где-нибудь здесь? – спросила Валя и с надеждой осмотрелась, вытягивая шею. И радостно взвизгнула: – Смотрите, вот она!

Все оглянулись – и тоже очень обрадовались. Кошка сидела на перилах старой облупленной детской горки, утонувшей в зарослях крапивы. Сидела и умывалась черной шелковой лапкой – так красиво и безмятежно, что все восхищенно заахали и кинулись к ней, словно не замечая крапивы. А вот крапива их очень даже замечала и отмечала, особенно голоногих девчонок, но им все было нипочем! Пашка, добравшийся до горки первым, уже полез было на нее, однако кошка спрыгнула вниз и шмыгнула под горку, в какую-то маленькую каморку, которую никто из ребят до этого не замечал из-за высокой травы.

Само собой, все они разом кинулись туда, застряли, пыхтели, отталкивая друг друга, но Валя оказалась не только самой длинной, но и самой худой. Она ввинтилась между Пашкой и Сашкой – и первой пролезла в каморку.

Тут Вале пришлось согнуться в три погибели, и она принялась озираться. Кошку не нашла, зато увидела кое-что, из-за чего мгновенно о ней позабыла.

Удивительно, но о кошке точно так же враз позабыли и Пашка с Сашкой, и Люда. Они с восторгом уставились на одежду, кучкой лежащую на земле. По обе стороны ее валялись кроссовки, скинутые явно впопыхах.

– Смотрите! – завопила Валя. – Это джинсы Тунца! И майка его!

– И кроссы его, – добавила Люда.

Ну, девчонки вообще более приметливы, чем парни, однако и Пашка с Сашкой согласились, что барахлишко принадлежит Дохлому Тунцу.

– И что? – изумился Пашка. – Он все сбросил и голышом отсюда чесанул? Как же мы не заметили такой картины?

Девчонки захихикали, жеманно отводя глаза. Но Сашка, который очень любил рассуждать логически, сказал:

– Глупости. Он переоделся в какие-нибудь другие вещи. И ушел.

– Переоделся именно здесь? – переспросила Валя, до которой, наверное, из-за ее роста, вообще туго доходило. – А почему домой не пошел?

– Ну, может, новые шмотки такие классные купил, что не мог утерпеть, – предположила Люда.

Сашка посмотрел на нее с презрением. Конечно, Дохлый Тунец был сущим валенком, но все же оставался каким-никаким, а мальчишкой. Сашка решительно не мог представить мальчишку, который бы так вздернулся из-за нового барахла, что стал бы в него переодеваться в парке, под детской горкой. Девчонка – да, могла: у них же, у девчонок, крыша сразу трогается в путь, когда они видят новые тряпки. А мальчишка…

Вообразить такое у Сашки не хватало фантазии.

– Я знаю! – страшным шепотом провозгласил Пашка. – Тунец переоделся нарочно! Он кому-то мозги пудрит. Прикидывается, будто он – это не он! Понимаете?

Разъяснение всем понравилось. И очень хотелось узнать, что же такое задумал Дохлый Тунец, кого собрался обмануть.

Но как это узнаешь? Не будешь же сидеть и ждать его возвращения здесь, в каморке под горкой, куда уже начали собираться парковые комары, почуявшие свежую кровушку.

– Слушайте! – восторженно завопила Валя. – А давайте мы Тунцовы одежки отсюда унесем! Заберем с собой, а ему записку напишем, что отдадим только тогда, когда он расскажет, зачем переодевался.

– Да ну, еще записку писать, – проныла Люда, которая вообще была ленива. – Пускай побегает поищет, а потом, вечером, мы ему позвоним и сообщим, что это мы шмотки взяли. И пускай все рассказывает!

Представив, как Тунец подергается, все повеселели. Одежду свернули и сунули в пыльный старый пластиковый пакет, который завалялся в углу каморки. Кроссовки понесли отдельно.

С великим трудом, повизгивая и ругаясь, вылезли из крапивы, недоумевая, как это так лихо в нее залезли. Остановились, с ужасом рассматривая красные пятна на коже и почесываясь. Про кошку уже никто не вспоминал. Вообще все как-то выходило так, будто полезли ребята в крапиву из-за Тунца. И все на него страшно разозлились! Тащить домой его дурацкую одежду никому не хотелось, тем более что у пакета немедленно оторвались ручки. Вдобавок все вспомнили, что мороженого, ради которого пришли в парк, они так и не купили!

Почему?.. Наверное, тоже из-за Тунца!

– Слушайте, – брезгливо сказала Валя, – вон там мусорные ящики стоят – давайте выкинем все это барахло. Пусть Тунец поищет!

– Но тогда нам не узнать, зачем он переоделся! – рассудительно сказал Сашка.

– Да и фиг с ним! – отмахнулся Пашка. – Тунец дурак, и тайны у него дурацкие! Зачем они нам? Пошли лучше мороженое есть.

Путь к лотку с мороженым лежал как раз мимо мусорки – ну разве что чуть-чуть надо было свернуть. Ребята выбросили вещи Тунца, а потом, вытерев руки о траву (старательно приглядываясь, чтобы не схватиться за крапиву!), побежали есть мороженое. Каждый взял по два шарика. Сели на лавочку и стали наслаждаться, поглядывая на мусорные ящики.

Почему-то им было очень весело при мысли о том, что там лежат вещи этого дурака Тунца. Они непрестанно хихикали. И чуть не попадали от смеха со скамеечки, когда около мусорки появился какой-то человек в плаще с капюшоном, из-под которого торчала только буйная седая бородища, и, покопавшись в ящике, извлек оттуда пакет с одеждой Тунца и его кроссовки.

Довольно ухмыльнувшись, он потопал прочь, бережно держа пакет и что-то бормоча.

До ребят долетело:

– Ну, теперь-то он мне должок простит! Только все это в овраг еще надо отнести, как он велел…

«Он», смекнули ребята, это какой-нибудь скупщик секонд-хенда, добытого на помойках. А потом он свой вонючий товар продает кому-нибудь. Но ему долго придется искать такого же тощего покупателя, как Дохлый Тунец! Может, его и в природе не существует! А в каком-то овраге у дядьки в плаще, наверное, встреча с этим скупщиком. Явка. Стрелка у них там забита. Вот цирк!!!

Они так развеселились, что взяли еще по порции мороженого. И снова по два шарика!

Правда, сидеть в парке им больше не хотелось. И они ушли, вкусно хрупая вафельками.

Тогда хорошенькая черная кошечка, которая все это время сидела на ветке как раз над их головами, проворно спустилась по стволу клена на землю, ударилась об нее, обернулась клубком перекати-поля – и с невероятной скоростью унеслась куда-то, несомая ветром, который, к слову сказать, только что дул в противоположном направлении.

История Ярро

Начало зимы выдалось ветреным, снегопадным. На сером, будто бы неохотно проступающем рассвете воздух становился мягче, влажнее, а потом задувал ветер. Сначала еле-еле, а потом все сильней и сильней. Он наносил запахи встревоженных непогодой зверей, а вскоре уже ничего нельзя было разобрать, потому что струи стремительно летящего снега забивали ноздри и глаза.

Охотиться было почти невозможно: буран утихал только на короткое время перед рассветом.

Вскоре метель неожиданно резко стихла, чтобы больше не возобновляться. Улегся ветер, небо словно бы стало выше, по нему неслись, чередуясь, клочья белых и серых облаков – верховик не утихал, но лес уже не трогал. В такой день можно было бы подумать и об охоте: волки проголодались. Но Герро прежде всего решил обойти угодья стаи и восстановить границу.

С собой вожак взял Ярро.

Это был длинный и долгий путь. Снегу, рыхлого и влажного, выпало так много, что бежать стало почти невозможно. Приходилось в основном передвигаться прыжками, взрыхляя сугробы.

Сердце Ярро больно билось, дыхание стало жгучим. В горле пересохло. Он часто хватал зубами снег, стараясь поспеть за отцом, который неутомимо прыгал впереди, весь белый, в куржаке[3], останавливаясь то у крупных деревьев, то у занесенного бурелома, поднимая заднюю ногу – метил границы охотничьих владений. Потом отца сменил запыхавшийся Ярро.

Наконец он устал так, что уже почти ничего не видел. Ему все время хотелось лечь.

Но вот вдруг отец насторожился. Замер. Вскинул голову, уши стали торчком. Тело напряглось.

Ярро не мог справиться с дыханием, но Герро, покосившись в его сторону, угрожающе обнажил клыки.

В лесу было тихо-тихо, лишь, поскрипывая, терлись друг о друга голые ветви в вершинах деревьев. А прямо на волков тянуло кружащим голову ароматом пищи!

Ярро уловил запах распаленного скачкой по сугробам и бурелому оленя, его чуть отдающее горячей хвоей дыхание…

И вскоре он появился перед волками. Голова закинута назад, широкая грудь залеплена снегом, спина круто заиндевела. Огромные рога напоминали ветви роскошной сосны.

Олени часто бродили здесь, на гористом склоне. Особенно осенью, когда у них начинался гон и они носились по лесу, не разбирая троп и не чуя опасности. Но, наверное, из-за обильных снегопадов стадо оленей не могло уже прокормиться на прежнем месте. Обычно зимой они спускались с редколесных холмов в долины, где легче найти корм. А этот забрел на сопку.

Так или иначе, олень ничего не найдет здесь, а вот волки, похоже, нашли добычу.

И тут олень их учуял. На миг он застыл, угрожающе нагнув рога. Герро длинными прыжками приближался к нему, будто собираясь атаковать в лоб, а тем временем Ярро обходил оленя сбоку. Рыхлые сугробы и бурелом замедляли его бег.

Олень скосил налившийся кровью глаз и увидел Ярро. Будь впереди только один волк, олень обязательно попробовал бы на нем свои копыта и рога. Но связываться с двумя ему не хотелось. У него еще есть возможность уйти и оставить с носом этих двух серых наглецов.

Тем временем по узкому, стиснутому крутыми сопками руслу реки шел человек. Иногда, обнаружив знакомую примету, он сворачивал со слегка припорошенного льда – ветром, как в трубу, унесло весь снег, но все-таки по реке идти легче, чем по бурелому, – и заходил в чащу.

Человек был недоволен. Этот многодневный снегопад похоронил все капканы…

Ему хотелось найти хоть какую-то добычу, чтобы принести ее в город и похвастать перед друзьями.

С достоинством держа голову, олень повернулся спиной к Герро и пустился вскачь.

Ярро взвизгнул с досады. Добыча уходит!

Он растерялся, сел было на лапы, но, увидев, какую скорость набирает, начав погоню, его отец, вскочил и кинулся следом.

Чтобы не столкнуться с Ярро, олень взял чуть в сторону. Ему приходилось то и дело наклонять голову, чтобы не запутаться рогами в ветвях. Скорость бега все-таки замедлялась.

Ярро, поняв замысел отца, бежал по краю ельника: отсекал оленя от чистого пространства, направлял его на неудобный склон. Под сугробами трудно было различить камни, и олень часто останавливался.

Но вот ельник кончился. Выбравшись на открытое место, олень горделиво оглянулся, закинул голову и снова понесся огромными скачками. Он разгадал, что задумали волки, но это его не испугало. Он был уверен, что сможет уйти к спасительным склонам на крутом берегу и там, встав на обрыве, не подпустит к себе волков!

Солнце садилось. Дальние сопки утрачивали четкость очертаний, растворялись в дымке. Над их смутной голубизной плыла красноватая полоса заката. Вверху она словно бы линяла, желтела, переходя в зеленовато-вечернюю, медленно сгущающуюся синеву.

День истлевал, и вышину уже проколола своим ледяным лучиком первая дрожащая звезда.

Человек нехотя оторвал от нее взор – и чуть не вскрикнул. На крутом выступе нависшей над берегом скалы, четкий и темный, словно бы нарисованный стремительным взмахом кисти на еще светлом фоне неба, возник силуэт оленя.

Казалось, из-под копыт, секущих камни, летят искры. Наконец олень вскочил на скалу и быстро повернулся к волкам, угрожающе нагнув голову. Он победил.

С трех сторон клыкастые камни, сзади обрыв. Пусть сунутся!..

Ярро бросился было к нему, но сорвался с камня и закружился, бессильно поскуливая. Неудача!..

Герро, подавляя злобный рык, усмиряя сорванное дыхание, сел, отвернув острую морду, но сторожа косым взглядом каждое движение сухих точеных ног оленя. Этот рогач умеет только быстро бегать. Сам себя загнал на обрыв и конечно радуется: спасен!

Герро лег, вытянулся. Волки умеют ждать. Они будут караулить сколько понадобится. Лежать, сидеть в снегу – ждать! Надолго ли хватит сил у оленя? Терпения у волков больше.

Ярро понял отца и радостно прищурился.

Конечно, есть хочется… Но пройдет немного времени, и он, уворачиваясь от бешено машущих в последних судорогах копыт – одного удара их достаточно, чтобы пробить грудь волка! – намертво прижмет оленя к земле, вцепившись в его шею, ощущая колючий, жесткий запах его шерсти, упругость кожи, вкус распаленной страхом крови…

Крупный, красивый, зрелый самец! Удача просится в руки. Вот это добыча! Будет чем гордиться!

Человек сорвал с плеча ружье и, почти не целясь, выстрелил.

Гром прокатился над сопками. Олень неуклюже свалился за камень.

Ярро растерялся. Почему упал олень? Почему зимой гремит гром?

Тем временем Герро, который вначале тоже остолбенел, удивляясь падению оленя, вдруг повернулся и длинными прыжками, словно усталости и не бывало, понесся к ельнику.

Опытный волк знал, что означает гром среди зимы. К тому же этот гром один раз не бьет… Да, волчья добыча стала добычей человека, но с этим придется смириться. Пока возможно, надо позаботиться о себе и стае, которая не должна остаться без вожака.

Он бежал со всех ног, не оглядываясь на Ярро: волк должен следовать за вожаком, если хочет остаться жив.

И действительно, первым порывом Ярро было броситься за отцом. Но уже через миг лапы сами понесли его к обрыву.

Гром… падение оленя… непонятное поведение всегда храброго Герро… И что-то, наверное ненависть, которую Ярро берег в себе и которой гордился, подсказала ему: там человек!

* * *

Клубок пыльной травы выкатился из зеркала прямо на меня – и мигом обернулся сначала черной кошечкой, а потом Шамаханской царицей, вернее Гатикой.

Я с горечью посмотрел на нее, а она отвела свои зеленые глаза.

Вот же шустрая какая ведьмина внучка! Зря ее бабка укоряла да бранила! Гатика везде поспела! Не удалось ей протащить ребят под веткой и в зверей превратить, так она их заставила мою одежду спрятать.

Хотя разве Гатика виновата? Никто никого на самом деле не заставлял. Эта компания сама по себе решила мне напакостить. Такая уж эта публика пакостная…

Да какая разница, кто виноват? Главное, что одежды моей больше нет, а значит, а не могу вернуться в человеческий облик. Зерцало-мерцало, даром что кривое, показало мне мою горькую судьбину с необычайной прямотой!

– Ну, понял теперь, что назад тебе пути нет? – послышался голос карги. – Нагляделся на дружков своих? Тяжко было? Понятно! Больно уж зло над тобой подшутили, да? Ну, чтоб тебе неохота стало их вспоминать, чтоб не тосковать о прошлом, глотни-ка забудущего зелья!

Она взяла позеленелый медный черпак, валявшийся на грязном земляном полу пещеры, и щедро зачерпнула из котла, который продолжал булькать, распространяя вокруг себя мерзкое зловоние.

Красная, как рак, вареная лягушка с пронзительным кваканьем выскочила из черпака и плюхнулась обратно в котел, взметнув множество брызг.

– А, волчьи ягоды и корни мандрагоры! – зло прорычала карга.

Я вспомнил, что уже слышал это выражение. Видимо, это было какое-то специальное ведьминское ругательство.

– Не готово! – ярилась сова. – Надо еще покипеть. Мало терпкости, и вообще… Вот как лягухи до мягкости разварятся – тогда и выпьешь.

Стоило представить, что придется пить какую-то вонючую жижу, в которой будут плавать разваренные до мягкости лягухи – да и еще невесть что туда «для терпкости» намешано! – как меня едва не вырвало. Я начал так дергаться, что, чудилось, даже стены пещеры задрожали. На голову посыпались какие-то сушеные травы и не менее сушеные зверушки.

– Тихо! – рявкнула ведьма, замахнувшись на меня плеткой – похоже, той же самой, которой она хлестала Гатику. – Сейчас шкуру вспорю так, что…

Шкуру вспорет?!

Так ведь это то, что мне нужно! Может быть, мне удастся наизнанку вывернуться, как я в парке вывернулся! Снова стать человеком! Сбежать отсюда! Не знаю куда, не знаю как, пусть голышом, пусть босиком через леса и долы – но я бы вырвался!

Видимо, все мои мечты слишком отчетливо нарисовались у меня на лице… ну, то есть на морде, потому что ведьма ехидно расхохоталась.

– Зря встрепенулся, оборотень! – злорадно сказала она. – Коли одежда твоя спрятана незнамо где, нет тебе пути назад.

Она отбросила плетку и с натугой помешала черпаком в котле.

– Долгонько еще ждать, – пробормотала огорченно.

Я старался не думать о том, как меня это обрадовало. Чтобы ведьма не догадалась о моих мыслях! Лично я готов был ждать, пока забудущее зелье сварится, сколько угодно долго! Может, за это время я сообразил бы, как смыться отсюда!

Да, похоже, не думать мне не удалось…

– Больно прыток да ретив! – проворчала карга, покосившись на меня. – Смыться, ишь, вознамерился! Кажись, одним зельем тебя не удержишь… Да что это я! – вдруг хлопнула она себя по лбу, однако никакого звука слышно не было, потому что перья, покрывавшие совиную голову, смягчили шлепок. – У меня же волосы, волосы же есть… Я готовилась, ждала тебя! Я ж знала, что ты рано или поздно ко мне попадешь! Должен попасть! Потому что нету у невров такой силищи, которая меня б осилила!

«Опять какие-то невры… – подумал я. – Что же это значит?»

В это время карга пошарила в куче мусора, сваленной в углу, и вытащила тонкую прядь волос, перехваченную сухой травинкой. Волосы были женские – длинные, чуть вьющиеся. И цвет у них был красивый-красивый – пепельный.

Я вдруг вспомнил, как читал «Трех толстяков», и спросил у родителей:

«Тут написано, что волосы у Суок были «такого цвета, как перья у маленьких серых птичек». А почему просто не написать – серые?»

«Потому что они были, наверное, не серые, – пояснила мама, – а пепельные!»

«Такие, как у нашей мамы», – сказал отец и осторожно заправил ей за ухо легкую кудрявую прядь.

И вот сейчас эта мерзкая карга, эта сова, эта ведьма, эта vieille chouette держала в своих толстых когтистых пальцах прядь именно такого цвета, какими бывают перья у маленьких серых птичек.

Пепельного цвета. Как у моей мамы!

– Узнал матушкины волосы? – растроганно прошипела карга.

Примерно с такой же степенью растроганности могла шипеть змея перед трупом человека, которого она только что ужалила до смерти.

– Это хорошо… Вот из них мы сейчас для тебя путы и сплетем! Они тебя покрепче любого зелья повяжут!

И все же я не мог поверить, что это волосы моей мамы. Как они здесь могли оказаться? К тому же ведь мама уже давно…

И тут все мысли вылетели у меня из головы. Я остолбенело следил, как ведьма выволокла на середину пещеры огромную деревянную кадку. Сразу стало ясно, откуда так несло навозом!

В эту кадку ведьма проворно зарыла прядь пепельных волос, а потом выхватила из очага полено, на одном конце которого играли языки пламени, и принялась водить поленом над навозом, бормоча при этом что-то неразборчивое.

Да я, строго говоря, и не вслушивался особо – больно надо! Не до того мне было. Я смотрел, как над навозом начал куриться парок, а потом оттуда полезли тоненькие серые змейки… нет, не серые, а того самого цвета…

Пепельные!

Это мамины волосы в змеек превратились. Нет, их ведьма превратила!

– Догадался, вижу! – хмыкнула она, взглянув в мою перекошенную от страха физиономию… ну или морду, да назовите как хотите, мне уже все равно! – Ну прямо на глазах умнеешь! Радуйся этому, пока живой!

С этими словами карга собрала змеек одной рукой, пальцами другой провела меж ними, словно причесывала – и швырнула на меня!

Не знаю, орут ли волки, собаки или оборотни, но я орал так, что у меня аж горло судорогой свело. Потом закашлялся – чуть не задохнулся!

Когда немного пришел в себя и перестал дрожмя дрожать, посмотрел на ведьму – а она опять хохотала, широко разевая свой совиный клюв и щуря страшные черные глаза.

Да, повезло ей нынче, ничего не скажешь! Устроил ей цирк Дохлый Тунец, оборотень-неудачник!

Я покосился на свое туловище, думая, что змейки болтаются на мне, как присосавшиеся пиявки, однако их видно не было: похоже, шмыгнули в мою шерсть и там залегли, затаились. Но кое-где, я чувствовал, в кожу мне впиваются маленькие острые зубки.

– Вот-вот, – кивнула ведьма. – Это змеи в тебя впились. Ты будешь буянить – а они кровь твоей матушки пить будут. Тебе-то ничего, легкую боль почувствуешь, а она упадет обескровленная! Так что лучше смирись и не дергайся.

Я замер. Только сердце колотилось как бешеное!

– Да откуда же вы волосы моей мамы взяли? – спросил с безнадежной тоской.

– Их мне принес тот же человек, который сделал тебя оборотнем еще до твоего рождения, – ответила ведьма. – Хочешь знать, как это произошло?

Я не хотел смотреть… не хотел, но вдруг услышал голос – человеческий голос, не ведьминский! Я сразу узнал его. Это был голос дяди Вади!

Ох, как я ему обрадовался! Начал оглядываться, хотя сразу понял, что это ерунда.

Каким чудом дядя Вадя оказался бы в пещере?! Голос шел из кривого зерцала…

А потом я увидел и самого дядю Вадю. Но он был совсем другой, не такой, каким я его помнил. Гораздо моложе, нормально подстриженный и без этой его дурацкой седой бородищи, которая вечно торчит во все стороны и в которой застревает еда. Он был очень даже симпатичный, дядя Вадя!

Он стоял в прихожей какой-то квартиры и доставал из рюкзака здоровенный сверток в полиэтиленовом пакете. Из свертка пахнуло мясом, кровью, и я невольно вздрогнул – так вдруг подвело живот. Я же ничего не ел со вчерашнего дня. Завтракать не хотелось. Шоколадный батончик, который мне дала в мастерской Марья Петровна, где-то потерялся. А сейчас сколько времени? Сколько часов – или дней?! – прошло с тех пор, как я примчался вслед за черной кошкой в заросший овраг неподалеку от кладбища, откуда меня утащила в своих когтях ведьма-сова?

Папа и мама, наверное, меня уже обыскались… может, даже потеряли надежду найти…

Но я тут же забыл обо всем на свете, потому что увидел в зеркале… папу и маму. Но так же, как и дядю Вадю, я узнал их не сразу. Они были не такие, как сейчас!

У мамы была смешная, недлинная растрепанная коса. Я сразу эту косу вспомнил. Она лежала, завернутая в шелковый платок, в старой шкатулке. Мама постриглась перед моим рождением: говорила, у нее в это время почему-то стали очень сильно лезть волосы, и теперь она всегда носила их довольно короткими, а косу сохранила на память. Значит, я вижу маму такой, какой она была еще до моего появления на свет?! Ну да, вот почему она такая молоденькая, тоненькая, на девчонку похожа! А рядом с ней стоит какой-то старшеклассник, очень напоминающий моего папу… да это же он и есть, тоже ужасно молодой. Не старшеклассник, конечно, а студент. Папа и мама поженились, когда учились на втором курсе.

Папа такой смешной, тощий! А я-то не мог понять, в кого я такой задохлик уродился!

Хотя оба мои родителя в молодые годы были ужасно худые – вот смех! – теперь папа накачал в тренажерке такие мышцы, что запросто меня и маму разом поднимает, ну а она нарочно голодом себя морит, чтобы не толстеть, и говорит, что я своим рождением перевернул весь ее метаболизм.

Вот смех!

А где это они находятся? Да это вроде наша прихожая, наша квартира!

Только обои другие. И вешалка простенькая, и зеркало маленькое… Теперь здесь все по-другому!

Видимо, так прихожая выглядела, когда мама с папой туда только переехали.

Пока я таращился на моих молоденьких родителей и разглядывал тесную прихожую, я от изумления даже не слышал, о чем они там с дядей Вадей говорят. И вдруг до меня снова донесся его голос.

– Не, ребята, даже и не думайте отказываться! – твердил дядя Вадя. – Когда еще счастье выпадет оленины поесть?! Молодой зверь, жирка нагулял в меру, мясо мягкое, быстро приготовится. Можно в красном вине потушить, можно в томате. Ну, перчик, лучок, чесночок – это самой собой… В охотку поедите, за уши не оттянешь! А то уж больно вы тощие да бледные! Понимаю, студенты, денег мало, на спичках экономите. С недоедания у вас и дитёнок никак не заводится. Берите мясо и даже не думайте отказываться!

– Спасибо, дядя Вадя, – вежливо сказал мой молодой папа. – Большое спасибо.

И взял сверток.

– Спасибо, – шепнула мама и покраснела.

Ага, вот в кого я такой застенчивый и вечно краснею, надо или не надо!

– Кушайте на здоровье, – ухмыльнулся дядя Вадя. – Спасибо скажите доброму боженьке, который мне помог нож вытащить, пока этот чокнутый волк лаял! Если бы я его в бок не саданул, не видать бы вам ни оленины, ни дяди Вади!

И он жизнерадостно захохотал.

– Вот посмотрите, потом фотку щелкнул! – Дядя Вадя показал фотографию, сделанную, видимо, «Полароидом»: олень упал, уронив рога в снег, а на его боку лежит мертвый волк, и кровь стекает по его шерсти.

Именно эта фотография была помещена в дяди-Вадиной книжке на тринадцатой странице. На той странице, которой я порезался…

А потом, пожелав приятного аппетита, дядя Вадя ушел.

Мои родители, которые меня еще не родили, смотрели друг на друга и улыбались.

– Как-то неудобно получается, – робко сказала мама. – Что это он вдруг так расщедрился?

– Видимо, олень был настолько большой, что все мясо в их холодильник не поместилось, – хмыкнул отец. – Вот тетя Вика и сказала ему: отнеси, мол, племяннику, не выбрасывать же!

– Это ужасно, что мы так говорим, – сказала мама смущенно. – Может, он от чистого сердца…

– Да, зря я, в самом деле, – виновато кивнул отец. – Просто вспомнил вдруг, как я прожил у них недели две – на каникулы приезжал. Давно, мне лет пятнадцать было. Я из деревни приехал – толстый был такой, а за эти две недели отощал изрядно. Тетя Вика, сама знаешь, такая скупердяйка! Да это ерунда. Я все равно эти дни, что у них провел, добром вспоминаю. У них была собака, лайка, совсем щенок. Чудесная такая! Ее звали Сильва.

– Сильва? – засмеялась мама.

– Ну да. Как ни странно, охотничьих собак очень часто этим именем называют. Короче, эта собачка болела, простудилась, и я с ней возился день и ночь. Думаю, именно благодаря мне она выздоровела. Ох, как я к ней привязался, как ее полюбил! Умолял, чтобы мне ее отдали. Всяко в деревне лайке было бы лучше, чем в городской квартире! Не отдали, конечно… Хотели чистопородных щенков разводить!

– Что-то я не помню у них собаки, – удивилась мама. – Или она уже умерла?

– Дядя Вадя говорил, что он ее какому-то охотнику продал, – ответил отец. – И правильно сделал – охотничья же собака! Но я ее до сих пор помню!

– Осторожней! – воскликнула мама. – Кровь из пакета на пол капает! Пойдем на кухню. Вообще, знаешь… спасибо твоему дяде. Так ужасно захотелось жареного мяса – ты просто не представляешь! С картошкой!

– Отлично представляю! – сказал отец и облизнулся. – Ну, пошли его жарить! А картошку – пюре, ага?

– Ага, – засмеялась мама – и ее смех был последним, что я услышал, а улыбающееся лицо – последним, что увидел…

– Мама! – завопил я, но зеркало померкло.

История Ярро

Человек склонился над оленем, все еще не веря своим глазам, не веря удаче. Удачным выстрелом он ранил зверя, и тот от боли потерял способность двигаться. Если бы это был человек, можно было бы сказать, что он потерял сознание!

Надо пристрелить его, пока не очухался, потому что раненый олень может быть так же опасен, как дикий зверь, как волк!

А он уже приходит в себя…

Человек передернул затвор, спустил курок, но выстрела не последовало.

Он не перезарядил «тулку»! А олень на глазах набирался сил! Рана оказалась не такой уж и тяжелой. Сейчас он бросится на врага, подцепит его рогами – и…

И вдруг человек уловил краем глаза какое-то движение.

Он поднял глаза к той скале, где только что стоял олень, – и обомлел, увидев бегущего на него волка!

Человек не был в лесу новичком. И все же он растерялся и только тупо смотрел, как волк вскочил на шею оленю и перервал ему горло зубами, как бы утверждая свое право на эту добычу. А потом, жадно глотнув крови умирающей жертвы, повернулся к новой.

Так вот он какой, человек! Не страшный, не злой с виду… Но это же человек! И Ярро прыгнул на него, еще чувствуя в пасти вкус крови оленя.

Сейчас он узнает, каков на вкус человек!

Тяжесть волка опрокинула охотника, Ярро придавил его сверху, почти уткнувшись пастью в судорожно запрокинутое лицо. Он не чувствовал, как локоть человека больно уперся ему в горло, как другой рукой тот осыпает его ударами, рвет шерсть на загривке. Напряженно оскалившись, он уже готов был вонзиться в теплое, живое, дрожащее горло…

И вдруг ошеломляющая волна запахов накатила на Ярро. Он замер, придавливая своим телом распростертого на снегу человека, и силы внезапно покинули его.

Ярро задохнулся, захлебнулся в воспоминаниях, которые, оказывается, сама того не зная, оставила в его зубах, когтях, глазах, каждом волоске Сильва.

Значит, она научила его не только ненавидеть человека? Он словно бы ощутил на затылке мерное и ласковое шевеление человеческой ладони и почувствовал, что в нем борются ненависть к этому существу – и внезапное желание отдать за него жизнь.

Ярро чувствовал себя одновременно и предателем, и другом…

Такого разрывающего ощущения не мог знать ни один настоящий волк, и это, смутно чувствовал Ярро, выбрасывало его вон из стаи. Теперь он действительно был чужой: чужой отцу-волку, чужой матери-собаке, чужой себе, чужой этому полуживому от страха, долгожданному человеку, которого не мог убить!

Горло Ярро сжалось. Он отпрянул от распростертого человека. Странные звуки рвали его грудь, и от звуков этих так и захотелось навсегда остаться на снегу стылым комком!

Он зажмурился, откидывая голову, и вдруг мучительно, надрывно и неумело… залаял.

Человек какое-то время смотрел на странного волка, не веря своим ушам, не веря глазам. Наконец кое-как перевел дыхание и осторожно нашарил на ремне ножны.

* * *

Я рванулся вперед, но увидел только серую морду совы с этой ее мохнатой медвежьей челюстью, которая на меня вовсю скалилась.

Типа, веселилась!

– Оборотнем сделаться – дело нехитрое, – сказала карга. – Кого укусить, кого под заговоренной веткой протащить, кого поясом заколдованным обвить. Ну и еще верное средство имеется. Если женщина поест мяса того зверя, которого убил волк, а потом у нее ребенок родится, то и он тоже рано или поздно, когда час его пробьет, волком взвоет и в шкуру оденется. Оленя ведь не этот охотник убил – оленю глотку волк перервал! А твоя матушка мяса поела. Потом тебя и родила. Два отца у тебя: один – человек, другой – волк. Как же тебе было не обернуться?! Ничего не скажешь, подгадил тебе этот охотничек… Ну что ж, если он убил пощадившего его – человека ли, зверя, – значит, навеки проклят был, навеки силам зла душу отдал, значит, теперь он легкая добыча!

– Для кого легкая добыча? – тупо спросил я.

– Да для кого угодно, – пожала сова плечами. – Кому понадобится слуга – для того и добыча. Теперь из него, как из глины, любой колдун или ведьма лепить может что хочет. Хоть дурное, хоть хорошее. Один колдун, враг мой, первым его себе подчинил. Однако Гатике удалось однажды набросить на него веревку с наузами[4] – он и мне стал служить! По моему приказу срезал прядь волос твоей матушки да принес мне, чтобы этими волосами тебя смертно связать.

Гатика чуть слышно фыркнула. И я, кажется, знал почему! Оставалось только диву даваться, что ведьма ничего не заметила…

Дядя Вадя не мог срезать эту длинную прядь у мамы с головы, потому что у нее волосы короткие! Она давным-давно подстриглась! Он мог только вытащить эту прядку из шкатулки, которая стояла наверху на серванте.

Дядя Вадя часто у нас бывал. Он все наши секреты знал.

Да какая разница – срезал или в шкатулке взял?! Главное, что это были мамины волосы. И они обратились в змей и присосались ко мне. И если я буду сопротивляться, моя мама погибнет!

Я так и обмер! Стоял как памятник, боясь змей прогневить.

– Вот и хорошо, – сказала карга таким довольным голосом, как будто моя покорность была мечтой всей ее жизни. – А теперь, для верности, глотни, волчишка, забудущего зельица. Оно аккурат дошло!

Зачерпнула жуткого огненного варева и поднесла к моим губам.

От этого его духа у меня в голове как бы смерклось, и мне стало до такой степени все на свете безразлично – даже то, что «лягухи», конечно, разварились до мягкости и этот кипящий напиток, конечно, прожжет мои внутренности насквозь! – что я покорно глотнул.

Я не почувствовал ничего. Ни вкуса, ни жара, ни запаха. Безразличие сковало меня словно крепкими цепями, и все звуки доносились как бы издалека.

– Дай ему допить, – услышал я голос ведьмы. – Да покрепче черпак держи, не обрызгайся, иначе тебя же до костей опалит! А я пойду местечко ему приготовлю. Да поуютней!

Она захохотала, а потом до меня донеслось хлопанье крыльев. Значит, сова улетела.

Но и это было мне безразлично. Так же как и голос какой-то девчонки, которая сердито тормошила меня и твердила:

– Очнись! Да очнись же! О, вот засоня! Проснись, слышишь?! Если бабка тебя такого в лес уволочет – всё, погибнешь сразу! Проснись же! Нет, никак! Что же мне делать?! А, знаю! Знаю!

И тут мне показалось, что грудь мне что-то скребет. Сначала слегка, а потом все сильнее, и вот уже боль сделалась такой ужасной, что одолела мое оцепенение.

Я очнулся, опустил глаза – и даже взвыл от изумления, увидев, что на моей груди сидят несколько разноцветных маленьких кошечек – черная, серая, белая, рыжая, полосатая, пятнистая – и всеми своими лапками, во все свои когти скребут мне шерсть… да так, словно душу мне насквозь проскребают! Теперь я завывал уже от боли!

Однако то, как мне кошки душу скребли, не понравилось не только мне, но также и змеям, затаившимся в моей шерсти. Они вдруг сплошняком полезли наружу, падали на пол, норовя расползтись по углам, и настал миг, когда я почувствовал, что ни одной змейки-кровопийцы на мне не осталось.

Кошки тоже все с меня спрыгнули и принялись стремительно носиться по пещере, этих змеюк вылавливая. Потом собрались все вместе, разом перекувырнулись – и вот уже передо мной стоит Гатика, зажав в кулачке прядку маминых пепельных волос. Раз – и швырнула их в огонь!

Я снова взвыл тоскливо, а Гатика строго сказала:

– Еще хорошо, что этот человек взял волосы состриженные, а не сам срезал их с головы твоей матушки! Тогда не удалось бы мне их выскрести из твоей души. А теперь слушай. Если бабка заметит, что я змей повытаскала и зелья тебе не дала, она и тебя, и меня прикончит. Ты должен вести себя так, чтобы она ни о чем не догадалась! Когда она появится, сразу ляг наземь и лежи, будто спать хочешь неодолимо. И не противься, когда в лес потащит. А уж когда она уйдет, попытайся как-нибудь удрать. Ищи грань лесную – она с тем оврагом смыкается, откуда тебя сова унесла.

– Не пойму, – пробормотал я. – Ты меня в овраг привела, этой старой карге отдала, а теперь спасаешь?

Ох, как она голову строптиво вскинула! Ох, как ее глазищи засверкали!

– Я тебя привела?! – взвизгнула заносчиво. – Да ведь ты сам за мной тащился как пришитый! Я, конечно, боялась бабку ослушаться, поэтому заманивала тебя, но все-таки потихоньку предупреждала – беги, мол, отсюда! Я же говорила тебе: отстань, пошел вон! Было дело?

– Ну, было, – согласился я.

– Чего не отстал, спрашивается? Ну вот можешь ты объяснить? Можешь мне сказать?!

Объяснить я мог. Сказать ей – нет…

– А тебя почему Гатикой зовут? – спросил я вместо ответа.

Она аж покраснела от злости!

– Да ведь я кошка! Потому и зовусь так на колдовских языках![5] Как меня должны еще звать?!

«Шамаханская царица», – чуть не брякнул я, но прикусил язык.

Девчонкам такое говорить нельзя! Больно много о себе воображать начинают!

Да Гатика и не ждала ответа:

– Хватит болтать! Слышу, бабка летит! Быстренько прикинься спящим, да не забудь так себя вести, как я велела, а не то и себя, и меня погубишь!

«Я тебя еще увижу?» – чуть не спросил я.

На счастье, не успел – в пещеру влетела сова.

Vieille chouette!

Старая карга, короче.

Я едва успел свалиться наземь и принять самый идиотский и самый сонный вид, на какой только был способен.

– Готов, – довольнехонько проухала сова. – Ну, на место!

Зазвенела цепь, которую с меня снимали, потом в мой загривок вцепились когти – и я почувствовал, что меня куда-то волокут.

– А я посплю… – мяукнула Гатика вслед. И сладко зевнула.

Сова волокла меня как мешок, а я мог думать только об одном: верю я Гатике или нет, плохая она или хорошая. С одной стороны – ведьмина внучка и хотела ребят оборотнями сделать. С другой – меня сначала прочь гнала, чтобы я в беду не влип, а потом выдрала из меня змей, когда на душе у меня кошки скребли.

И я вдруг понял, что «плохая», «хорошая» – эти слова, тусклые и однозначные, как будто бы картонные, остались в прошлой моей жизни, а теперь я попал в жизнь другую, где все куда сложней.

Вот я кто? Человек? Зверь? Нет, что-то среднее – оборотень. Так и Гатика. Внучка ведьмы, кошка, которая творит по приказу этой карги зло, но в то же время – девочка, Шамаханская царица, и она пытается меня спасти!

Что-то среднее…

Эти мысли настолько меня отвлекли, что я висел в когтях совы как мешок – и вдруг ударился о землю так резко и больно, что обязательно взвыл бы, если б не вспомнил, что полусонному и одуревшему пленнику, какого я обещал изображать, вообще должно быть все по барабану.

И промолчал, и плюхнулся плашмя – и услышал насмешливое совиное уханье:

– Ну, прощай, оборотень! Может, до утра доживешь…

Потом до меня донесся шелест крыльев. Шелест становился тише и тише. Я кое-как перевел дух и открыл сначала один глаз, потом второй.

Было темно. То есть я знал, что должно быть темно: вечер, звезды, луна, все такое, – но я все видел реально, как днем. Отчетливо видел кусты и деревья, которые столпились вокруг меня; истоптанную до земли траву, следы, которые оставили мои лапы…

Я посмотрел на эти следы, потряс головой, зажмурился, потому что глазам не поверил, опять их открыл – и снова не поверил. И принялся разглядывать свои следы.

Вот я, типа, не то волк, не то человек. То есть следы должен оставить или волчьи, или человечьи. Логично? Логично! Тогда с какого перепугу я оставлял вокруг себя какие-то перекрестные палочки?!

Да ведь это куриные следы… Я такие в деревне у бабушки видел. Но их оставляли куры или петухи. А я кто?!

Я тяжко вздохнул. До меня дошло, что быть оборотнем – это какая-то очень сложная штука. Гораздо сложнее того, что показывают в кино, скажем в «Гарри Поттере» или «Ван Хельсинге»!

Вот я, к примеру, почему стал оборотнем? Ну почему?!

Как это там сова говорила? Если есть в тебе волчья кровь, рано или поздно обернешься.

А может, потому, что моя фамилия Волков? Может, когда-то кто-то из моих предков и правда волком был?

Полный бред!

Нет! Ведьма же сказала, что меня сделали оборотнем. Кто? Дядя Вадя? Нет, он действовал по чьему-то приказу. Кто-то заставил его принести моим родителям оленье мясо… Кто это был? Зачем ему нужно, чтобы я стал оборотнем? Да неужели я никогда ничего не пойму в этой истории?!

Я с размаху стукнул лапой по земле – типа, как будто кулаком шарахнул – и снова увидел куриный след.

Да, куриный, хоть тресни!

Наверное, я такие следы оставляю, потому что ни волк, ни пес, ни человек. Потому что оборотень…

И вдруг заметил неподалеку другой след: внизу треугольник стопы, а над ним четыре отпечатка как бы пальцев с когтями.

Небось такие следы каждый видел! Их собаки небось в каждом дворе оставляют, ну в песочницах, к примеру, на мокрой земле…

И все же этот след был немного другой. Как бы в кулак собранный. Беспокойный! Яростный!

Сам не знаю почему, я сразу понял – это волчий след!

Его кто оставил?

Не я… кто-то другой…

Не тот ли, кто смотрит на меня из чащи? Не тот ли, кто ко мне подкрадывается сейчас?!

Нет, уже не подкрадывается! Ко мне кто-то бежит, громко топая и… крича?! Это люди?!.

* * *

Когда Пашка с Сашкой и Валя с Людой, невероятно довольные и веселые, вернулись из парка и вошли во двор, они увидели какого-то старикана.

В общем-то, они его и раньше встречали. Он жил в одном подъезде с Дохлым Тунцом.

Он был до того старый, что ребята каждый раз удивлялись, что видят его снова, что он еще не отправился к верхним людям.

Это Сашка в каких-то сказках, не то нанайских, не то якутских – ну, короче, северных, – прочитал такое выражение. Означает оно – коньки откинуть, дуба дать… помереть, словом. Клёвое выражение!

Короче, ребята каждый раз удивлялись, что этот дедок еще не отправился к верхним людям, такой он был замшелый.

Они торопливо буркнули хором: «Здрасьте!» – и только намылились мимо, как дедок прошамкал:

– Вы не видели Антона Волкова?

Какое-то время Сашка с Пашкой и Валя с Людой кумекали, кто это – Антон Волков. Наконец вспомнили, что раньше так звали человека, который ныне всем известен под кличкой Дохлый Тунец.

– Понимаете, – бубнил дедок, – я его утром на площадке встретил и попросил сходить в поликлинику – номер моего полиса поменять. Еще утром! Куда он с тех пор пропал?

Ребята переглянулись, разом сообразив, что видели Дохлого Тунца неподалеку от поликлиники. Практически через квартал от нее. Наверное, он побывал в поликлинике – а потом в парк пошел. И там зачем-то переоделся под горкой. Ну а одежду его…

Короче, понятно.

И тут ребята сообразили, что не посмотрели, что у Тунца было в карманах, когда свалили его барахлишко в пыльный пластиковый пакет и выкинули в мусорку. Может, там был полис этого старикашки. А теперь нет ни полиса, ни карманов, ни одежды Тунца, ни его самого.

Да, тяжко ему придется, когда надо будет соседу объяснять, где полис!

С другой стороны, это его проблемы. Не фиг было свое барахло где попало разбрасывать!

А может, он переложил дедкин полис в ту одежду, которую на себя напялил? Тогда и париться нечего!

Ребята переглянулись, потому что практически все подумали именно об этом. Им очень хотелось себя успокоить! И тут они заметили, что сосед Тунца смотрит на них очень пристально. И им показалось – конечно этого не могло быть на самом деле, но ведь показаться всякое может! – что он читает их мысли. И уже даже все прочитал.

Как-то стыдновато стало…

Хотя чего они такого сделали?!

– Да, – укоризненно протянул дед. – Наворотили вы дел…

И все даже испугались – а ведь правда наворотили!

– Надо как-то все это исправлять, да?

– Да! – дружно кивнули ребята, мигом почувствовав несказанное облегчение оттого, что навороченное можно, оказывается, исправить.

И они с надеждой уставились на старика-соседа, как будто он был каким-нибудь там Дамблдором, который сейчас раз-раз, палочкой волшебной махнет, скажет: «Акцио, одежда Тунца!» – и она снова очутится под горкой в парке Кулибина.

Однако палочкой дед не махал и «акцио» не говорил.

Он приказал:

– Пошли, да поскорей! – и похромал со двора.

Ребята нога за ногу потащились за ним, размышляя о том, что все на свете относительно. Поскорей, главное! Да он движется медленней, чем черепаха! Да он полдня до парка Кулибина будет добираться!

Но тут начались какие-то странности. Всем отлично было известно, что в парк надо было направо повернуть. А они почему-то пошли налево. То есть дед побрел налево, а ребята как привязанные потащились вслед за ним. Они еле-еле двигались, ну вот честное слово, а между тем кварталы мелькали мимо с такой скоростью, как в кино! Что-то прямо невероятное… Ахнуть не успели, а уже перешли улицу Ванеева, углубились в какие-то дворы, потом бах – и уже в самом конце Ошарской, и идут мимо каких-то гаражей, и старых домов, и поворота в Ветеринарный переулок, и кирпичного забора вокруг старинного-престаринного, самого старого в городе кладбища, которое называется Бугровское… От кладбища – опять же налево – круто спускалась в овраг трамвайная линия. Рельсы здорово заросли травищей и, такое впечатление, совершенно забыли, когда тут проходил последний трамвай.

Видимо, местное народонаселение пробиралось по узкой тропке. По обе стороны ее простирались – вот уж натурально! – заросли ясеня, больших деревьев и чахлой поросли, высоченной травы, сплошь оплетенной вьюнком.

Ребята снова повернули налево – этому уже никто не удивлялся – и оказались в каком-то овраге, среди высоченной травы.

Ого, как она пахла! Сыро, зелено… самую чуточку – какими-то цветами… землей пахло…

– А где этот… дед? – вдруг испуганно спросила Валя.

В самом деле – старик исчез.

– Зачем он нас сюда завел? – пискнула Люда. – Завел – и бросил!

Какие-то ужасы немедленно начали всем мерещиться. Главное, что они никак не могли вспомнить, откуда вообще пришли. То есть не представляли, каким путем вернуться.

– Мы все время налево поворачивали, – шепнул Пашка, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Значит, теперь направо!

– Пошли скорей! – скомандовал Сашка – и повернул налево.

– Ты куда? – закричали ребята, топчась на месте. Но как они ни силились, повернуть направо не могли при всем желании.

– Ладно! – крикнул Сашка, обреченно махнув рукой. – Сейчас немножко так пройдем, а потом все же повернем направо!

Они пытались, честно пытались – но напрасно.

Шли да шли. Постепенно трава сменялась древесными зарослями.

– Мы где?! – простонала дрожащим голосом Валя. – Пойдемте назад!

А куда там идти?! Тропинка почему-то исчезла. Впереди – да, впереди ее еще можно было разглядеть, а позади заросли сошлись так плотно, будто их заперли на ключ.

И вдруг невдалеке раздался вой.

Вообще там, в этом овраге, стояли, наверное, какие-нибудь старые частные дома, в которых запросто могли быть собаки. И почему бы одной из них не взять да не повыть на луну?

Да легко!

Но почему-то никто не поверил, что это выла собака. Почему-то все сразу подумали, что это волк.

Тут уж стало всем так страшно, что они, ничего не соображая, кинулись напролом в заросли – и вдруг увидели впереди полянку!

А на полянке стоял этот дед – сосед Дохлого Тунца.

Наконец-то! Он их выведет!

Ребята бросились было к старику, но вдруг остановились. Ноги дальше просто не шли! Какой-то невыразимой жутью веяло от этой одинокой фигуры, стоявшей посреди поляны, широко раскинув руки.

Еще там находился шалаш, перед шалашом – остатки поблекшего от времени и дождей кострища.

Старик делал руками какие-то странные движения, как будто манил к себе клочья тумана, которые выползали из чащи. Ну да, вокруг были уже не чахлые ясени, которые росли в овраге, а таки-ие деревьища… могучие стволы, кроны которых смыкались в вышине. Небо неостановимо наливалось густой вечерней синевой, в которой засветился бледный круг полной луны.

И вдруг старик страшно взвыл, глядя на эту луну!

Если Валя не рухнула в обморок тут же, на месте, Люда не свалилась рядом, а Сашка с Пашкой не чесанули со всех ног в неизвестном направлении, то лишь потому, что всех сковало непонятное оцепенение.

Они взмокли, они похолодели от ужаса, внутри они орали и звали на помощь, однако не могли издать ни звука.

Только слушали голос старика, только смотрели на медлительные, но в то же время точные движения его рук. И слушали шелест, который доносился из чащи, – он становился все громче, все отчетливей.

Чудилось, это шуршат листья и трава под чьими-то крадущимися шагами…

Повинуясь движениям старика, серые клочья тумана поднимались то выше, то ниже, образуя странные фигуры.

Но постепенно полупрозрачные тени наливались темнотой, их очертания становились четче и четче. Это оказались четырехлапые тени – остроухие, хвостатые, со светящимися глазами.

Старик снова взвыл – и тени метнулись к нему, издавая ответный вой. В нем слышались радость и покорность.

Волки, это были волки!

Хотя вели они себя как обычные собаки… Они припадали к ногам старика и терлись о его колени. И подпрыгивали. Ставили лапы ему на плечи. И валялись в траве, как щенята, и повизгивали, выпрашивая его ласку, и лизали ему руки.

Старик опустился на корточки и гладил, снова и снова гладил волков. А они лезли, лезли на него со всех сторон! И ребятам чудилось, что на поляне клубится огромное темно-серое облако, пронизанное яркими вспышками волчьих глаз и источающее протяжный, леденящий душу вой.

И вдруг старик исчез. А над зверями поднялся на задних лапах огромный седой волчище! Он еще раз протяжно завыл, а потом повернулся – и уставился на ребят огненными глазами.

И все волки начали медленно поворачивать к ним головы…

Но тут оцепенение, которое сковало ребят, исчезло так же внезапно, как нахлынуло на них! Они разом повернулись – и, не разбирая дороги, кинулись прочь от поляны.

* * *

Я огляделся – куда бежать?! – но что-то меня удержало. Метнулся за куст, затаился.

И чуть не заорал, когда прямо на меня из чащи, громко топая, выскочили Сашка с Пашкой и Люда с Валей.

Заклятые друзья! Лучшие враги!

Как же они тут оказались?!

Ну и видок у них был… буераки, реки, раки, руки-ноги береги. А они не берегли, факт!

Какого черта их сюда принесло? Глаза б мои на них не глядели!

И тут меня догадка будто камнем по голове ударила. Да ведь если эти лопухи ходячие здесь оказались, значит… значит, грань лесная, о которой говорила Гатика и через которую мне надо перебраться, чтобы спастись, где-то рядом! И надо только спросить у этих придурков, откуда они пришли!

И я без раздумий вылетел из-за куста.

И аж попятился – такой звуковой волной в меня ударило.

Ох, как они при виде меня завопили! Я чуть не оглох! И со злости рявкнул на них что есть мочи.

Они так и замерли. Прижались друг к дружке, таращатся на меня и трясутся!

– Еще один, – простонала Люда. – Я не могу… куда же нам теперь бежать? Здесь волк, сзади волки… Они нас сожрут!

– Это не волк, – буркнул Сашка, внимательно меня разглядывая. – Это пес. Я его где-то уже видел, точно!

– Да ведь это он на нас прыгнул в парке Кулибина! – завопил было Пашка, но оглянулся на лес и зашептал: – Он ветку сломал, а потом за кошкой помчался!

– Да ну, брось, – сказала Валя. – Это просто совпадение. С какой радости он здесь оказался?

«Хороша радость! Это для вас была радость, когда вы мои вещи выбрасывали, а для меня – засада, каких свет не видел!»

– Как темно… – простонала Валя. – Неужели нам всю ночь придется тут бродить?! Интересно, который сейчас час?

– Без четверти одиннадцать, – ответил я.

Мне не нужны были часы, чтобы знать время. Я просто посмотрел на луну. Знающие люди смотрят на солнце – и по его положению на небе могут довольно точно определить время. А луна – солнышко оборотней…

Я сам не понимал, откуда это знаю. Это моя новая суть дала мне знания!

И от них было страшно…

Вдруг меня аж в жар бросило: а что, если дар человеческой речи мною утрачен? То, что в ведьминой пещере с совой или Гатикой говорил, не в счет – они же тоже не люди!

Но, судя по выражениям лиц моих заклятых друзей, они меня отлично поняли!

Люда плюхнулась на пятую точку – да так на ней и осталась. Валя метнулась за спины Сашки и Пашки, но толку от этого было мало: во-первых, она торчала из-за них, как удочка из-за плеча рыбака, а во-вторых, Сашка с Пашкой и сами друг за дружку пытались спрятаться.

То есть, типа, страшно им видеть говорящего зверя!

А пакостить мне не страшно?!

– Вы одежду зачем в мусорку выбросили? – спросил я.

Они тихо взвыли – дружным слаженным хором.

И снова умолкли.

– Вас же русским языком спрашивают! – сердито сказал я. – Зачем одежду в мусорку выбросили? Да еще и ржали, как кони в поле! Весело вам было? Яму вырыть ближнему своему – это вам в кайф!

Сам не знаю, откуда эта «яма ближнему своему» мне на язык вспрыгнула.

А, вспомнил! Дядя Вадя жаловался на своего соседа, с которым вечно ссорился из-за того, где машину во дворе ставить, а потом на соседскую машину, поставленную на дяди-Вадино место, упала с крыши огроменная сосулька, и дядя Вадя сказал: мол, не фиг рыть яму ближнему своему, сам в нее попадешь!

Я тогда еще подумал, что сосед на самом деле дяде Ваде услугу оказал, приняв удар на себя, а он все наизнанку вывернул.

Дядя Вадя… при воспоминании о нем я чуть не зарычал. Он ведь и сам вырыл мне яму, да какую! Ну доберусь я до него, до предателя!

Мысли эти на какое-то мгновение меня отвлекли, и за это времечко ребята немножко очухались. Приняли, так сказать, правила игры!

Если вас приглашает на беседу говорящий зверь – отвечайте ему, как воспитанные люди!

– Мы никакую яму не рыли… – проблеял Сашка, и остальные подпели жалкими голосишками:

– Не рыли… она уже была вырыта… там, где пес на нас прыгнул… мы тут ни при чем, честно!

Я чуть не расхохотался – в таком ступоре от ужаса они были. Но, наверное, вид хохочущего пса совсем бы их с ума свел.

Кстати, а почему они меня упорно за собаку принимают? И почему вообще я лаять умею, если от волка произошел?!

Загадка… а спросить разгадку не у кого. Да и не до того сейчас.

Смех я сдержал. Сводить с ума ребят мне было не с руки. В смысле не с лапы. Потому что, если они чокнутся, кто мне путь к спасительной лесной грани укажет?

– Слушайте, вы, друзья детства, вы мне здорово напакостили. Из-за вас я завис в этой шкуре. Если не хотите, чтобы я вас тут загрыз, быстро колитесь: как вы сюда попали? Какой дорогой пришли?

– Да ты кто такой? – взвизгнул Сашка, делая какие-то странные движения перед лицом.

Да ведь это он перекреститься пытается, только не знает как! А Валя выставила вперед руку и смешно грозила мне растопыренными пальцами.

Ах вот оно что… на одном из них серебряное колечко…

Но, наверное, на оборотней серебро не слишком-то действует. Ну, серебряная пуля или, там, аналогичный кол – еще куда ни шло, а просто колечком помахать – ерунда на постном масле.

– Кто я такой? Скажу – не поверишь! – рявкнул я. – С ума сойдешь! Быстро говорите, как сюда прошли, не то…

И оскалил зубы.

Со стороны я себя, дело ясное, видеть не мог, но, наверное, выглядел как надо и должное впечатление произвел. Кажется, Людка вообще уже в обмороке!

А у Сашки вид был как у зомби, который ничего не понимает. Он как-то механически открыл рот и, постукивая от ужаса зубами, издал целый ряд не слишком членораздельных звуков:

– Ызлусьитерьамиезнмдрогинзд!

Пришлось включить мозг. Призвав на помощь всю свою сообразительность, я не без труда сложил фразу: «Мы заблудились, и теперь сами не знаем дороги назад!»

Ах, они не знают дороги?!. Мало того что одежду мою выбросили, лишили возможности обратиться человеком, так еще и вывести меня отсюда не могут?!

У меня явственно зачесались зубы и когти. Вот теперь я в самом деле почувствовал себя не человеком, а зверем. Да, та злоба, что темной волной захлестнула мою душу, была воистину звериной злобой…

Ох, как же я их ненавидел, всех четверых! Как же я ненавидел – этих безжалостных, глупых, жестоких придурков! С каким бы наслаждением я вонзил клыки в их глотки! С какой бы радостью рвал их на куски! Я с удовольствием сожрал бы их! В конце концов, я ведь ничего не ел чуть не сутки! Самое время уже и перекусить, чтобы сил набраться! И вот она, еда – сидит передо мной и трясется от ужаса. У моих жертв не хватит сил мне противиться! Где им, трусливым, слабым, глупым! Эти жалкие человеческие детеныши – всего-навсего добыча для зверей. Всего-навсего еда!

Я сглотнул слюну и приготовился к прыжку. Еще секунда – и я…

…И я внезапно замер, потому что не то увидел, не то почувствовал какую-то серую тьму с огненными глазами, которая летела сюда – бесшумно, не издавая ни звука, словно берегла силы для последнего броска.

Волчья стая! Сюда летит волчья стая!

Им нужны были эти человеческие детеныши.

Мои заклятые друзья! Мои лучшие враги!

Сашка с Пашкой и Валя с Людкой.

Я посмотрел на них. Я понимал, что вижу их в последний раз. Сейчас от них кровавые ошметки полетят. А потом волки доберутся до меня! Говорила же карга, что они ненавидят оборотней!

Надо резко делать ноги. В смысле лапы!

Я попытался, честно.

Но не смог.

Сейчас я был не человеком и не волком. Сейчас я был псом, который почувствовал, что людям грозит опасность. А его – мой! – долг – защищать людей…

Как защищали людей его – мои! – предки еще в незапамятные времена.

Таков инстинкт пса. И я ничего не мог с этим инстинктом поделать!

Ох, как я их всех ненавидел! Я их ненавидел до того, что готов был жизнь за них отдать…

Ничего не понимал, что со мной происходит. Но не мог иначе!

– Вы, придурки, живо лезьте на деревья, да повыше! – приказал я хриплым от ненависти голосом. – И сидите там, пока стая не уйдет. Понятно?

Они не шевельнулись.

– Нет-нет-нет, – пробормотал Сашка чуть слышно. – Мы сошли с ума. Или спим. Может, в том овраге росла какая-нибудь трава. Дурман. Белена. Не знаю какая! И мы нанюхались. И нам все это только кажется. Или все-таки мы сошли с ума.

– Ага, еще спойте, как фрекен Бок! – рявкнул я. – «А я сошла с ума! А я сошла с ума!» Слушайтесь меня! Тогда, может, спасете свои дурацкие жизни!

– Да ты кто такой?! – возопил Пашка, чуть не плача.

– Антон Волков, – буркнул я. – Не узнали?

Они разом поморгали своими вытаращенными глазками. Такое ощущение, что это имя они впервые слышали!

Ну конечно! Сколько лет прошло с тех пор, как они меня так называли!

Они мне не верят. А если не поверят, то погибнут…

Я не мог этого допустить, чтоб они все провалились!

– Помните, когда я пошел во французскую школу, то рассказал вам, что по-французски «тунец» – un thon, ан тон? И вы с тех пор стали звать меня Дохлым Тунцом? Я живу во втором подъезде, в тридцатой квартире.

– Тунец? – прошептал Пашка.

– Дохлый Тунец?! – прошептал Сашка.

Валя и Люда пошевелили губами, но мне некогда было ждать, когда они все меня поименуют.

– На деревья! – рыкнул я, да так грозно, что сам себя испугался. – Скорей!

Их словно ветром подхватило. Такого проворства я даже не ожидал, честно! Ну ладно, мальчишки, ну ладно, Валя с ее длиннющими нижними конечностями, – но ведь даже толстенькая Людка проворно заскочила на высоченное дерево, будто ее подпнул кто-то!

– А ты как же, Антон?! – вдруг спросил Сашка, свесившись с ветки.

Я не успел бы ответить, даже если бы захотел.

Серая тьма вырвалась из леса, клубясь и сверкая красными лютыми огнями.

Да, это были волки…

Я стоял один против них всех.

Господи Боже… Мамочка!

Как же их много!

Охота было удрать, и подальше, но я сжался в комок и тихо рычал, бегая глазами по узким серым мордам и выбирая первого, на которого прыгнуть.

Но они времени не дали выбрать!

Они ринулись вперед все разом!

Меня опрокинула серая масса. Звериные зубы впивались в меня, и вот уже один волчище вскочил мне на грудь и с ненавистью глянул в глаза, прежде чем перервать мне горло.

Вспышка между нашими взглядами!

Его вдруг словно отбросило!

И я почувствовал, что все волки отпрянули от меня.

Я кое-как поднялся… стоял, шатаясь, чувствуя, что все тело у меня уже искусано и терпеть боль нет сил.

А крови не было. Как раньше. Ну хоть кровью не истеку, и на том спасибо.

Но если волки передумают…

Но они не передумали. Они вели себя как-то странно… они пятились к лесу, всасывались в него и исчезали. Остался только тот волк, который чуть меня не загрыз.

Он лег на землю и положил голову на передние лапы. Вид у него был ошарашенный – и в тоже время виноватый.

Изредка он поглядывал на меня исподлобья – и тут же отводил глаза, словно мой взгляд его обжигал.

И еще там был один волк… огромный, белый… даже странно, что я его раньше не заметил.

Он смотрел на меня вприщур, но нижняя челюсть его странно двигалась. Сначала, с перепугу, я подумал, что, может, он что-то жует… может, какую-то часть меня уже отгрызли и он ее теперь пережевывает… Я даже быстренько оглядел себя украдкой, но волк как-то странно заскрипел, и я понял – он смеется! Смешно ему!

Потом белый волк пристально поглядел мне в глаза своими очень яркими желтыми глазами – как будто позвал куда-то.

Я не хотел идти, но пошел. Такой это был взгляд, что невозможно было противиться.

И вслед за нами потащился этот серый, который меня загрызать передумал.

Мы вошли в чащу. Я хотел оглянуться – как там ребята? – но побоялся, что волки поймут по моему взгляду, где они, и вернутся. А так, может, ребята смогут спуститься и удрать…

Ладно, хоть они спасутся. Может, маме скажут, где я и что со мной…

Ох, нет, лучше не надо!

Вдруг я услышал плеск. Ручей лесной? Ох, как запахло свежестью, как я захотел пить – до одури! Чуть с ума не сошел от жажды! И кинулся вперед, и выскочил на полянку. Это был травяной бережок узехонькой речки, бежавшей по светлым камешкам неглубокого дна.

Я припал к игривой, веселой, скачущей воде. Наконец напился. Выпрямился – и увидел, что оба волка сидят чуть в стороне. Словно вежливо ждут, когда я напьюсь.

Белый опять на меня посмотрел – словно позвал.

Я подошел и сел рядом.

Они, оказывается, устроились над небольшой тихой заводью – ее образовывал ручеек, забегая под оголенные корни старого дуба. Там, под этими корнями, наверное, было довольно глубоко, вот вода и успокаивалась.

В темном живом зеркале отражались трава, низко свесившиеся ветви дерева – и мы, все трое.

Волки смотрели в воду так пристально, словно хотели дно разглядеть. И я тоже туда уставился.

Не помню, сколько времени мы так сидели. Но я внезапно заметил, что на самом деле в воде отражается только один волк. Тот самый, который меня чуть не загрыз, а потом передумал.

Один волк и… два человека.

Два человека!

Я! Не оборотень, не волк – Антон Волков, он же Дохлый Тунец.

А рядом со мной – Ликандр Андронович.

Наш сосед!

* * *

Я чуть в воду не свалился…

Покосился на свою грудь и лапы, потом оглянулся – я, по-прежнему в серой с пятнами шкуре, и белый желтоглазый волчище сидит рядом со мной.

Посмотрел на отражение – я нормальный, и желтоглазый Ликандр Андронович тоже…

Смотрит на меня с усмешкой.

Что такое? Еще одно кривое зерцало, кривое мерцало?! Заводь тоже всякие чудеса показывает?

– Что это значит? – прохрипел я, глядя на отражение своего соседа. С человеком мне, понятно, проще было говорить, чем с волком! – Вы кто?!

– Вежливец, – ответил он.

– Ну да, это ваша фамилия, я знаю, но я спрашиваю – вы кто?! Почему все это…

– Я тебе и объясняю, кто я, – перебил сосед. – Ликантроп Ведающий, таково мое настоящее имя. Но люди со временем переиначили его на свой лад. Им так удобней произносить.

– Люди? – выдохнул я. – А вы… кто?

– Неужто сам не видишь? – усмехнулся он. – Ликантроп[6], что на древних языках означает человек-волк. Проще говоря, оборотень. Такой же, как и ты. А Вежливец… на самом деле надо говорить – Ведливец. Ведливый – ведающий – то есть знающий. Женщина – ведунья, мужчина – ведливец.

– Женщина – ведьма, – крикнул я, сразу вспомнив сову. – Мужчина – злой колдун!

– Отчего же непременно злой? – удивился Ликандр Андро… в смысле этот, как его.

– Да разве добрый человек станет волком?!

– Ну ты же стал. А разве ты злой?

– Меня заколдовали! Заколдовали!

– Не заколдовали, а призвали, – ответил он спокойно. – Так же как меня в свое время.

– Призвали? – хлопнул я глазами. – Кто призвал?!

– Невры.

Опять это слово! О неврах говорила и сова… Значит, нервы тут ни при чем…

– Судя по твоему виду, ты о неврах ничего не знаешь, – сказал Ликандр… то есть Ликантроп. – А между тем о них писал еще Геродот.

– Это вроде бы историк такой? – напряг я извилины. – Скифы, то-се…

– Верно. Великий Геродот писал о скифах, сколотах, а также и о неврах – жителях древнейшей страны Невриды. Они жили близ Западного Буга и Припяти – примерно там, где теперь находится Белоруссия. Предания гласят, что именно невры остановили скифского царя Арианту, властителя Северного Причерноморья. Покоритель многих земель сгинул в этом походе, где ему противостояли не простые люди, а оборотни. Геродот был уверен, что раз в год каждый невр превращается на несколько дней в волка, а потом снова принимает человеческий облик. На самом же деле только ведуны, стражи племени и воины владели даром оборотничества.

Жизнь невров в тех краях была очень трудной, и вот однажды некий молодой вождь увел часть племени в более южные и более плодородные земли. Те невры, которые остались в прежних краях, постепенно все обратились в волков. Ушедшие роднились с другими племенами, и оборотничество постепенно забывалось… Эта способность сохранилась лишь у немногих, да и они порой не ведают о своем тайном даре. Он пробуждается лишь тогда, когда необходимо помочь людям или защитить их.

– Ну так ведь вы сказали, что племени невров больше нету, – перебил я. – Какие ж тут могут быть потомки?

– Потомок – это не обязательно сын или внук, – улыбнулся Ликантроп. – Потомок – это может быть прапрапраправнук в десятом иди даже сотом колене. Понимаешь, Антон, невозможно перестать быть невром. Можно об этом не знать, но не быть им – нельзя.

– То есть я, типа, невр? – хмыкнул я недоверчиво.

– Это именно так, – кивнул Ликандр.

– А по какой линии, материнской или отцовской?

– Отцовской.

– Значит, мой папа тоже невр? – недоверчиво протянул я. – И он тоже волком оборачивался? Слабо верится…

– Если ты говоришь про Григория Васильевича, – сказал Ликантроп, – то он всегда был и будет человеком. Никто из его предков не принадлежал к племени невров.

– Вы что?! – так и взвился я. – Он не принадлежал, а я принадлежу?! Вы что, хотите сказать, что он мой не родной отец?! Да я на него похож – вылитый!

И осекся. Вдруг в памяти зазвучало уханье совы-карги:

«Если женщина поест мяса того зверя, которого убил волк, а потом у нее ребенок родится, то и он тоже рано или поздно, когда час его пробьет, волком взвоет и в шкуру оденется. Твоя матушка мяса поела. Потом тебя и родила. Два отца у тебя: один – человек, другой – волк. Как же тебе было не обернуться?!»

– Вижу, вспомнил, что тебе Ноктуа говорила? – понимающе кивнул Ликантроп.

– Мне это ведьма говорила! Сова! – возразил я. – Какая еще Ноктуа?

– Имя ведьмы – Ноктуа[7]. На одном из древнейших колдовских языков это и значит – сова.

Я сразу вспомнил Гатику. И вдруг спохватился:

– А откуда вы знаете, что мне говорила сова… ну, эта Ноктуа?

– Да ведь я ведливый, – усмехнулся Ликантроп. – Ведомо мне много.

– И небось ведаете, кто тот волк… и почему я вообще… зачем… и как мне обратно… обратно как…

Язык у меня заплетался от волнения и страха.

Знает ли он, как мне обратно вернуться? Как человеком снова сделаться? Наверное, знает, если такой уж ведливый, как уверяет. Но скажет ли мне?..

– У твоего предка-невра, который в незапамятные времена навсегда обернулся волком, – спокойно, словно сказку рассказывал, начал Ликантроп, – через тысячелетия появился потомок по имени Герро. Волк, который и сам не знал, что в числе его предков были люди. Память о прошлом дремала в его крови. Однако у его сына по имени Ярро она обострилась. Его мать Барра – собака, сбежавшая от людей. Поэтому, кстати, ты умеешь лаять и на шкуре у тебя белые пятна. Ярро думал, что ненавидит человека за обиды, нанесенные матери, а на самом деле он ощущал желание служить человеку, заботиться о нем – и, чувствуя свое родство с ним, быть рядом с ним в той битве, которую и по сей день ведут потомки невров со своими исконными врагами – чудовищными колдовскими тварями, потомками Ехидны.

– К-кого-кого?! – от изумления я начал заикаться.

– Да-да, не удивляйся, – кивнуло мне отражение Ликантропа. – По преданию, скифы были порождены Ехидной – наполовину девой, наполовину змеей. Некоторые из них тоже стали чудовищными злыми колдунами и ведьмами – такими как Ноктуа. Эти твари, сохранившие и в мире мертвых страшные змеиные способности своей праматери Ехидны, иногда, в определенные промежутки времени, закономерность которых зависит от многого, в том числе и от звездных течений, ополчаются против своих бывших врагов. Им все равно, что вокруг них давно живут люди из других племен. Именно поэтому их козни распространились на целую планету… И колдуны-невры теперь в ответе не только за своих потомков, но и за весь род людской. Своим колдовством, унаследованным от Ехидны, чудовища вызывают ураганы, губят урожаи и леса, выводят реки из берегов, обрушивают на землю разъяренные морские волны, колеблют землю и даже небеса, мутят людям рассудок и вызывают неуемную жажду крови. Человечество убеждено, что это стихийные бедствия, аварии или техногенные катастрофы, разгул преступности, а на самом деле жизнь на Земле отравляет это древнее скифское колдовство! И если бы не ведливцы-невры, которые призваны охранять людей, очень возможно, что человечество давно бы погибло…

– Вы что, хотите сказать – это они меня… меня тоже… они…

Я заикался, бекал и мекал. А кто бы на моем месте не заикался, не бекал и не мекал, если бы узнал, что он, типа, призван человечество спасать вместе с какими-то там неврами?!

– Да, ты призван, но пока только к испытанию, – кивнуло отражение Ликантропа Ведливца. – Так мы поступаем со всеми новичками-неврами.

– К какому испытанию? – осторожно спросил я.

– Скоро расскажу.

– А Ноктуа – она, значит… она что, из потомков Ехидны? – предположил я, стараясь не поворачивать голову и смотреть только в воду, чтобы разговаривать не с волком, а с существом, хотя бы внешне похожим на человека.

– Ты угадал, – снова кивнуло отражение моего собеседника. – Она обладает страшным могуществом, кое в чем даже сильней меня. В своем зерцале-мерцале она видела каждый мой шаг… именно поэтому отправила Гатику следить за тобой. Она очень хотела завладеть тобой и покрепче привязать к себе. Даже ценой страшного предательства.

– Дядя Вадя… – проскрежетал я зубами. – Как он мог! Ведь он папин родственник! А волосы мамины ведьме принес! Предатель!

– Это лишь одно из его злодеяний, – сурово проговорил Ликантроп. – Именно на него набросился – но не смог убить – Ярро. Однако этот человек убил волка, который его пощадил. Да еще и запечатлел свое предательство на фотографии, а потом вставил этот снимок в свою книгу, решив похвалиться предательством перед другими людьми. Кроме того, не забывай: именно он отдал мясо оленя, убитого Ярро, твоим родителям. Именно он, по сути дела, сделал тебя оборотнем. Так что волосы, принесенные ведьме, – это всего лишь один шаг в череде других шагов, которые он совершал, идя по пути, проложенному для него ведьмой Ноктуа.

И я снова вспомнил слова совы: «Если он убил пощадившего его – человека ли, зверя, – навеки проклят будет, навеки силам зла душу отдал, теперь он легкая добыча!»

– Погодите, я не понимаю… – растерялся я. – Говорите, путь для него прокладывала Ноктуа? Но я помню, она сказала: «Теперь из него, как из глины, любой колдун или ведьма лепить может что хочет. Хоть дурное, хоть хорошее. Кому понадобится слуга – для того и добыча». Почему же вы не опередили ее? Почему не образумили дядю Вадю? Почему не начали лепить из него только хорошее?

– Потому что именно от него в свое время сбежала Барра, потрясенная его жестокостью. Он стал жертвой зла еще тогда, когда утопил ее детей. С той минуты он стал слугой других сил – тех, с которыми я пытаюсь бороться.

– Вы просто не стали с ним связываться, да? – зло спросил я. – Или не захотели? Но вы ведь знали, сколько зла он совершит! Знали, что меня сделает оборотнем! Почему его никто не остановил, не наказал?

– Ты поймешь это очень скоро, – сказал Ликантроп. – Если не поймешь сам, я тебе объясню немного позже. А пока о мести. Ты можешь отомстить этому человеку за все. Расправиться с ним.

– Как это? – хлопал я глазами. – В полицию на него заявить, что ли? Или маме с папой рассказать, что он натворил? Но для этого надо сначала человеком сделаться!

– Не совсем так, – мягко сказал Ликантроп. – Вернее, совершенно наоборот. Месть – это условие твоего превращения в человека. Тройная месть! Это и есть испытание для тебя как потомка невров, достойного сражаться за судьбу человечества.

– Как это?.. – повторил я, стараясь не смотреть на свое отражение, потому что настолько глупой физиономии в жизни не видел.

– Как сражаться за судьбу человечества? – повторил Ликантроп. – Ты успеешь об этом узнать, когда пройдешь испытание.

– Нет, я хотел спросить, что это такое – тройная месть?

– Тебе надо трижды отомстить своим врагам. Этот человек – лишь один из них. Думаю, с ним ты легко справишься.

– Но как? – растерянно спросил я.

– Например, напугав его до смерти, а потом убив, – подсказал Ликантроп. – В таком обличье, как сейчас, тебе это будет сделать не слишком трудно. Ты только представь… Представь!

Я представил…

…Я представил, как брожу под окнами дяди Вади, шурша травой и тихо подвывая. Он живет на втором этаже и конечно услышит.

Выглянет, крикнет сердито, думая, что это бродячая собака привязалась:

– Пошла! Пошла отсюда!

И в это время я прыгну с земли прямо на балкон. Я смогу, я знаю! Прыгну – и свалю дядю Вадю, и еще успею прорычать:

– Это тебе за все! За моего отца-волка! За то, что ты волосы моей мамы украл!

И перерву ему горло, и буду смотреть, как кровь из раны льется.

А он еще успеет простонать:

– Антошка, да ты что… я ж тебя из роддома забирал…

И дернется, и умрет.

А я, наверное, начну лизать его кровь – горячую, солоноватую, дымящуюся…

Я еще успел метнуться в кусты, прежде чем меня вырвало.

Когда вылез, тот волк, который с нами с Ликантропом остался на берегу, смотрел на меня ну натурально вытаращенными глазами!

Может, он никогда не видел, как волка рвет. А может, ни один волк, которого рвет, не кидается в кусты.

Ну, я же не как волк кинулся, а как человек.

Ликантроп тоже на меня смотрел… вприщур, но без особого удивления. Вернее, вообще без удивления.

– Насколько я понимаю, отомстить ему ты не сможешь, – проговорил он, словно приговор произнес.

Я слабо кивнул, понурясь.

Волк вдруг сжался в комок и изготовился к прыжку. Глаза его сверкнули лютым красным светом.

Ох, как он меня ненавидел!

Но почему? Только что относился ко мне вполне терпимо! Можно сказать, по-братски…

И вдруг до меня дошло!

Сторожа краем глаза волка, я повернулся к Ликантропу.

– Он что, тоже из… – Честно, я хотел сказать: «Из этих, из оборотней?» – но как-то сорвалось с языка: – Тоже из наших?

Белый волк сверкнул глазами:

– Из твоих, вернее. Он не оборотень, однако вы одной крови. Его отец был братом Ярро. И он, конечно, не может понять, почему это ты не можешь отомстить за своего отца.

Я тупо уставился на своего, не побоюсь этого слова, двоюродного брата.

Наверное, если бы мне показали его вчера, я бы в обморок грянулся. Или со смеху покатился бы: как это – волк человеку кузен?! А сейчас… наверное, уже просто удивляться устал. Удивлялку заело, как папа говорит, когда я приволакиваю три трояка по французскому подряд и родителям надоедает восклицать: «Да как же так можно, Антон?!»

А когда появляется четвертый трояк, папа и говорит: «Ну все, удивлялку заело! Пора принимать экстренные меры!»

И садится вместе со мной зубрить формы сюбжонктива[8] или устраивает диктовку на слова с о, eau или au…[9]

Папа, мамочка! Вернусь ли я к вам?! Ведь одно условие из тех трех, которые необходимы для моего обратного перевоплощения, я выполнить точно не смогу – и к гадалке не ходи, Ликантроп это сразу просек.

Проведал, так сказать. Ну, на то он и ведливец.

– А обязательно надо все три условия выполнить? – убитым голосом спросил я.

– Надо, обязательно, – подтвердил Ликантроп. – Иначе ты навсегда останешься волком. Не оборотнем, а именно волком, который будет нападать на всех, кто окажется рядом. Самые свирепые звери как раз получаются из тех невров, кто не прошел испытание.

– Но я уже точно не выполнил одно условие, – проскулил я.

– Даже два, – сурово ответил Ликантроп.

– Как два?! Вы мне только про одно говорили! – возмутился я.

– Да ты другое условие заранее не выполнил, – сказал Ликантроп – Белый Волк с таким холодным презрением, что меня аж съежило. – Ты бросился защищать своих врагов вместо того, чтобы расправиться с ними.

И поглядел поверх моей головы куда-то вдаль.

Я обернулся.

Под деревьями на краю полянки стояли Сашка с Пашкой и Валя с Людой.

А рядом с ними сидела черная кошка и настороженно смотрела на меня своими зеленющими глазищами.

* * *

Мой брат волк взрыкнул и бросился было на кошку, однако та оказалась проворней – взлетела на ветку и разлеглась на ней, свесив хвост и явно издеваясь над обескураженным зверем.

– А вот и ведьмина внучка явилась, – неприязненно протянул Ликантроп. – Бабка послала? Не уморили еще парня до смерти – надо дело закончить?

Кошка сердито зашипела и отвернулась, бросив на меня обиженный взгляд.

– Гатика меня не умаривала! – вступился я. – Она мне помогала. Если бы не она, я бы забудущего зелья напился. Она из меня змей повыцарапала! И сказала, что спастись можно через грань лесную.

– А ты знаешь, где грань лесная? – настороженно глянул на нее Белый Волк.

– Неужто ж нет? Как бы иначе я между миром людей и лесом туда-сюда бегала? – ухмыльнулась кошка… нет, уже не кошка – девчонка с черными длинными косами и в одежде, которая сидела на ней будто нарисованная.

Шамаханская царица!

Она устроилась на ветке, свесив ноги.

Мой брат волк косился на болтающиеся над ним черные балетки и хрипло рычал, однако, повинуясь суровому взгляду Белого Волка, с места не двигался.

Наконец он лег, положил морду на лапы и отвел взгляд от балеток.

От греха подальше!

Самое удивительное, что Сашка с Пашкой и Валя с Людой ничуть не удивились превращению кошки в девчонку. Вот уж у кого заело удивлялку, так это у них! Наверное, такого в этом лесу насмотрелись, что дальше некуда!

А может, не верят, что все это на самом деле происходит. Думают, типа сон, от которого можно проснуться на счет «три», или какой-нибудь квест с эффектом невесть скольких D, который когда-нибудь выключится.

Да… я это тоже проходил. Только ни сон не кончается, ни квест не выключается.

Белый Волк смотрел на Гатику по-прежнему недоброжелательно, и я решил продолжить свою защитительную речь:

– И вообще, она не родная ведьмина внучка. Сова ее на помойке нашла.

Белый Волк издал какой-то звук, напоминающий не то презрительный хохот, не то рычание.

Тоже презрительное.

– Эка невидаль! – проговорил он. – Да ведь это старинный ведьмовский обычай – подбирать выброшенных детей или вовсе погубленных младенцев. На Руси из таких бедолаг вырастали кикиморы или игоши – духи вредные, злопроказливые, бестелесные! Ну а попадется дитя к ведьме – она из него новую ведьму сделает. Как не сделать! Ведь если дитя матери родной не нужно, кому оно надобно? Только ведьме!

– Их мамы не любили и выбрасывали?! И из них кикиморы получались?! – возопила вдруг Валя, и они с Людой принялись рыдать дружным хором.

Ну надо же… я раньше и подумать не мог, что они такие… чувствительные… Может, их лес так изменил?..

– Моя мама раньше в роддоме работала, – угрюмо сказал Сашка. – Но потом ушла. Говорила, ей невыносимо было видеть детей, от которых некоторые женщины отказывались. Так переживала, что у нее сердце болеть стало. Ей всех хотелось усыновить или удочерить. А их отдавали в детдом…

– Ты глухой? – прорыдала Люда. – Эту девочку вообще на помойку выкинули! Чтобы она там умерла!

– Я не верю, что моя мама хотела меня убить! – воскликнула Гатика и легко спрыгнула с ветки.

Мой брат волк вскочил было, но Ликантроп только глянул – и он опять улегся, уткнув морду в лапы с невыносимо обиженным видом.

– Не знаю почему, но не верю, – продолжала Гатика. – Может быть, меня у мамы украли. Может быть, мама меня до сих пор ищет и надеется, что однажды вдруг раз – дверь откроется, и я приду!

– Запросто! – заверещали девчонки, перестав рыдать. – Надо дать в Интернет объявление с фотографией!

– В Интернет? Объявление с фотографией? – растерянно повторила Гатика, оглянувшись на меня.

И я понял, что для нее это такой же взрыв мозга, как для меня – ее умение оборачиваться то кошкой, то палкой, то клубком сена, то перекати-поле… то Шамаханской царицей.

– Мы тебе все покажем! – воскликнула Валя. – Мы тебе поможем!

– Моя тетя на телевидении работает, она про тебя передачу сделает, – подхватила Люда. – По всей области покажут! Тебя где нашли, в Нижнем Новгороде?

Гатика пожала плечами.

– Раскричались! – угрюмо проворчал Пашка. – А где она жить будет, если маму свою не найдет? Обратно в кошки пойдет?

– Я не хочу обратно в ведьмины кошки! – взвизгнула Гатика. – Если уйду, назад не вернусь!

– Жить можно у меня, – неожиданно для себя ляпнул я. – В смысле, у моих родителей. Похоже, я отсюда не выберусь. Придешь, маме расскажешь, как и что. Ну и будешь у них дочкой. Вместо сына.

– Погоди, – перебил Сашка. – Как это ты не выберешься?!

Я ничего не ответил. Просто отвернулся.

Не смотрел на них, но знал, что они переглядываются за моей спиной – и отводят друг от друга глаза.

– Это из-за того, что мы одежду спрятали? – вдруг испуганно спросила Валя. – Да?! Слушай… Ты нас прости!

– Прости! – загомонили все наперебой.

Девчонки снова зарыдали в голос.

Пашка тоже всхлипывал. Сашка глухо бубнил:

– Прости нас. Прости, мы же не знали!

Они не знали, что я их уже простил…

Еще когда Сашка залез на дерево, а потом свесился с ветки и спросил с тревогой: «А ты как же, Антон?!»

Да, я все простил. Но говорить об этом при Белом Волке не хотел.

А потом перехватил его холодный взгляд – и сообразил, что он все без объяснений знает. Не зря же намекнул, что я продул второе испытание еще более блистательно, чем прежнее, с дядей Вадей!

– Ладно, идите, – буркнул я. – Ищите грань лесную.

– Где же мы ее найдем?! – в отчаянии вскрикнул Пашка.

– Вас Гатика проводит, – с трудом сказал я. – Проводишь?

– Конечно, – закивала Шамаханская царица. – Провожу и…

– …и уйдешь с ними, – жестко приказал Белый Волк. – Перейдешь через грань – и станешь человеком. Сюда тебе путь будет закрыт. Навсегда. Навсегда.

– Я стану человеком? – недоверчиво повторила Гатика. – Но ведьма говорила, что для этого надо быть убитой другом и в огне сгореть… Она меня, значит, просто пугала?!

– Много колдовских путей существует, знаешь ли, – ощерил пасть Белый Волк в своей странной усмешке. – У нее – свой. У меня – свой. Станешь ты человеком, когда отведаешь человеческой еды и питья. После этого путь назад будет отрезан, грань для тебя закроется. – Пристально посмотрел на Гатику: – Уйдешь? Прежней жизни не пожалеешь? Подумай хорошенько!

– Пожалею?! – с ужасом переспросила Гатика. – О чем?! Вот он, – кивнула на меня, – видел, как я жила. В пещере! Среди змей и крыс! Среди зелья забудущего! С бабкой, которая меня то и дело колотила! Да я все это брошу – и не оглянусь! Я бы и раньше ушла, да думала: кому я нужна? Не человек, не кошка… А сейчас… Вдруг и правда маму найду?! Я должна попытаться!

– Но смотри, – медленно произнес Белый Волк, – если, не отведав пищи и питья человеческого, воротишься, то оставаться тебе навеки кошкой!

Так он это сказал – меня аж дрожь пробрала! Да и брата моего, волка, и друзей… заклятых моих друзей – тоже…

– Не вернусь! – крикнула Гатика. – Уйду и не вернусь!

– Куда это ты уходить собралась? – послышался голос, напоминающий глухое уханье, и мы все содрогнулись.

Глянули вверх – и увидели сову, которая парила над нами, насторожив свои оперенные кисточками уши.

Но вот, сложив крылья, она грянулась оземь – и обернулась горбатой толстой старухой с крючковатым носом, черными глазами, серыми перьями вместо волос и мохнатой медвежьей челюстью.

Ноктуа! Карга!

Она по-прежнему была в черном балахоне, увешанном связками гнилых желудей, а толстые пальцы с ногтями-когтями были унизаны перстнями-гнилушками. Только теперь она вдобавок перепоясалась жгутом из змей – похоже, она без змей шагу ступить не могла, вечно таскала их с собой, будто самых любименьких шушу![10] – и на этом отвратительном поясе висел небольшой топор с захватанной рукояткой и ржавым лезвием.

Я вдруг заметил, что в глазах Белого Волка, когда он взглянул на этот топор, мелькнуло выражение ужаса.

Ребята даже не орали, а тихонько поскуливали – на большее у них сил не осталось.

Ну факт: сова с медвежьей челюстью – это что-то! Я к ней тогда, в пещере, уже немножко пригляделся, попривык, а так, с бухты-барахты, это свежему человеку и крышу могло сильно повредить!

– Куда собралась, Гатика? – повторила ведьма презрительно. – К человечишкам? Я из тебя ведьму истинную, лютую сделать хотела! Уйдешь – останешься глупой, пресной, незрячей, тестом непропеченным, как все эти жалкие людишки. Силы лишишься! Пожалеешь ведь потом, да поздно будет! Знаешь, сколько красавиц готово душу дьяволу продать, чтоб хотя бы каплей моего могущества овладеть? А тебе все даром отдам! Всему научу!

– Что же раньше не учила? – с горечью спросила Гатика. – Что ж только била да бранила? А помнишь, как меня зимой на снег выбросила? Снежком присыпала, чтобы я замерзла? И если бы меня кто-то не отогрел, не спас…

– Это волки тебя тогда отогрели, – перебил ее Ликантроп. – Они снег продышали! А волков я послал, чтобы тебя спасти. И сейчас хочу спасти. Но за это… за это… я расскажу тебе про одно старинное кошачье колдовство – и… А ну, посмотри на меня!

Гатика замерла, глядя ему в глаза.

Ликантроп молчал, но, кажется, говорил ей что-то – и это могла услышать только она.

Гатика задрожала. Ей было страшно… что-то такое Ликантроп ей сказал, чего она испугалась до ужаса!

– Но если я это сделаю… – дрожащим голосом пробормотала она, – то… а как же я?.. Я же тогда…

– Сама решай, Гатика, – сказал Ликантроп.

– Не будь дурой, Гатика! Не слушай его! – заверещала ведьма. – Сгинешь! Пропадешь!

Ликантроп прищурился – и вдруг крикнул так, что закачались в страхе деревья, кроны их заметались и принялись сгребать ветвями звезды с неба:

– Бегите! Все бегите!

И Белый Волк бросился на сову в то же мгновение, как она бросилась на него.

* * *

Гатика – черная кошка – метнулась в чащу, ребята без раздумий чесанули за ней. Меня ноги тоже понесли следом, но на краю полянки я обернулся.

И показалось, будто я оглох – такая стояла в лесу страшная тишина.

Сова и Белый Волк бились насмерть, но все звуки этой битвы – дыхание, стоны, уханье совы и шум ее крыльев, скрежет когтей по траве, треск веток, которые в прыжке, пытаясь достать сову, сшибал Белый Волк, его злобное рычание, – все эти звуки уносились в небо, в котором царила чудовищная какофония: выл-завывал ветер, грохотал гром, черную звездную гладь пронзали молнии.

Мой брат волк пытался тоже присоединиться к битве, однако попусту бросался всем телом на какую-то прозрачную стену, которая окружила каргу и Ликантропа. Да, подкрепление Ликантропу не могло сквозь эту стену проникнуть, а Ноктуа, оказывается, явилась не одна! Из всех складок ее балахона повыползли змеи, большие и маленькие, браслеты превратились в змей и перстни тоже, и даже бусы-желуди рассыпались какими-то мерзкими летучими змейками, которые вились вокруг Белого Волка и беспрестанно атаковали его.

Белая шерсть его пестрела кровавыми пятнами; змеи обвивались вокруг его лап, взметнувшись на шею, пытались удушить, однако он был неодолим и неутомим. Змеиное воинство карги явно слабело, сама Ноктуа пятилась, пятилась, однако на морде ее не было страха, а медвежья косматая челюсть по-прежнему щерилась в злобной ухмылке.

Она что-то задумала, ясно! Какой-то подвох!

И стоило мне об этом подумать, как произошло нечто очень странное.

Ведьма сорвала с пояса свой топор и… рубанула ржавым лезвием одну из своих самых больших змей. Напополам ее разрубила!

Две половинки тугого змеиного туловища резко дернулись – и замерли, а раздвоенный язык, высовывавшийся из змеиного ядовитого рта, безжизненно повис.

Она сдохла.

Спятила Ноктуа, что ли?! Своих же союзников рубит?!

И тут я заметил, что ржавое лезвие топора сделалось черно-зеленым, а Белый Волк отпрянул с тем же выражением ужаса в глазах, которое я уже заметил раньше.

Значит, могучий, страшный Ликантроп почему-то боится этого топора, которым была убита змея… Может быть, это какое-нибудь неодолимое средство против оборотней?

Ведьма взмахнула топором – Белый Волк отпрянул, увернулся от удара, но наткнулся спиной на непроницаемую стену, окружавшую место битвы, и упал. Ведьма снова замахнулась…

И тут я рванулся вперед и вцепился зубами в руку ведьмы – в ту самую, которой она сжимала топор.

Ноктуа издала дикий, чудовищный, пронзительный, оглушительный вопль, завизжала… может, именно так кричал-свистел Соловей-разбойник, Одихмантьев сын, потому что я ну реально, ну просто физически, ну всем существом своим ощутил вот это самое, про что в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник» – мы ее в школе проходили – читал:

Как засвищет Соловей да по-соловьему,

Закричит, злодей-разбойник, по-звериному,

От его ли от посвиста соловьего,

И от его ли от покрика звериного

Все-то травушки-муравы заплетаются,

Все лазоревы цветочки осыпаются,

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей – то все мертвы лежат…

Наверное, если бы здесь были люди, они и впрямь лежали бы все мертвы, но мы с Ликантропом, оборотни, это дело пережили. Не скажу, что легко, но – пережили… Я даже зубы, вцепившиеся в ведьминскую руку, не разжал. И заставил-таки ее выпустить топор!

И только ощутив, как под моими зубами кожа ее покрывается совиными перьями, я запоздало удивился, что, оказывается, запросто преодолел защитную стену. Можно сказать, своим телом ее пробил!

Ведьма стремительно превращалась в сову, но змеи, перепугавшись ее ужасного вопля, пытались вернуться под защиту балахона, бестолково мельтешили вокруг ее ног, обвивались вокруг шеи. На какой-то миг Ноктуа сделалась ужасным существом с совиной головой и крыльями, человечьим туловищем и птичьими когтями на ногах. Но тут же зубы мои соскользнули с ее жестких перьев, карга стряхнула меня наземь и только собралась взлететь с болтающимися на хвосте змеищами, как на нее кинулись и Белый Волк, и мой брат, который теперь смог пробиться на помощь.

Они на нее кинулись, как Аслан на Белую Колдунью, и шансов у совы, конечно, не осталось…

От нее только пух и перья полетели под их когтями и зубами! Змеи, успевшие с ведьмы свалиться, улизнули в траву, и долго еще до меня доносилось трусливое шуршанье и легкий свист – это они пытались ускользнуть в глубь леса и скрыться там. Мне неохота было их преследовать – я понимал, что без карги они стали просто змеями: будут сидеть теперь под какими-нибудь коряжинами и с тоской вспоминать прежнюю житуху!

От ведьмы уже ничего не осталось, кроме нескольких легких перышек, да и Ликантроп, и волк постарались их уничтожить. Одно пометалось по траве, а потом ветерок унес его в лес.

– Кончено, – хрипло выговорил Ликантроп и опустился на траву. – Все кончено… мы одолели ведьму…

Слова вырвались из него с трудом.

Еще бы! Он был весь изранен, кровь стекала на морду.

Мой брат встал рядом, вопросительно смотрел на него.

– Погоди, – сказал Белый Волк. – Мне нужно кое-что сказать…

Он повернулся ко мне, и в его глазах, измученных, но по-прежнему яростных, я снова увидел холод и презрение.

Презрение?! После того как я прошиб эту дурацкую стену, которую, наверное, возвела карга взмахом своего совиного крыла, и спас, можно сказать, жизнь Ликантропу, – после этого он смотрит на меня с презрением?!

– Что, я опять что-то не так сделал? – с вызовом спросил я.

– Ты не прошел третье испытание, – проговорил Белый Волк безжалостно. – Оно было самым важным и превосходило все остальные. Если бы ты его прошел, две прошлые ошибки были бы тебе прощены. Если бы ты остался на месте и не бросился меня спасать…

Он задохнулся от слабости.

Я тоже – но от возмущения!

– То есть я должен был просто смотреть, как ведьма вас убивает?! – провизжал я по-щенячьи.

– Да.

– Но как… но почему?! Это ведь жестоко! Это бесчеловечно!

Он снова сделал такое движение пастью, словно с трудом сдержал усмешку.

– Да ведь ты уже не человек. А я никогда им и не был. Я – невр! Я – оборотень Ликантроп.

– Ладно, меня это не касается. Я испытание для невров не прошел, ну и пофиг, значит, человечество спасать – это не мое, – обиженно пробубнил я. – Крутью не вышел! Ну все-таки, ну объясните: ну почему я не должен был вам помогать?!

– Помнишь условие тройной мести? Отомстить трем врагам своим? – вприщур глянул Белый Волк.

– Ну да, а почему я должен был вообще вам мстить? – никак не врубался я. – За что?!

Он смотрел мне прямо в глаза, как смотрел в глаза Гатике:

– Вспомни…

И под действием этого взгляда в моей голове начали мелькать обрывки каких-то фраз, сцены из прошлого…

Вот Ноктуа рассказывает мне про дядю Вадю:

«Если он убил пощадившего его – человека ли, зверя, – навеки проклят будет, навеки силам зла душу отдал, теперь он легкая добыча!»

«Для кого легкая добыча?» – тупо говорю я.

«Да для кого угодно, – объясняет сова. – Кому понадобится слуга – для того и добыча. Теперь из него, как из глины, любой колдун или ведьма лепить может что хочет. Хоть дурное, хоть хорошее!»

Вот я сердито спрашиваю Ликантропа, почему он не опередил ведьму, почему, зная, сколько зла совершит дядя Вадя, и даже зная, что он сделает меня оборотнем, Белый Волк не остановил его. А он отвечает:

«Ты поймешь это очень скоро. Если не поймешь сам, я тебе объясню немного позже».

Что-то темное, страшное прошло в моих мыслях… словно черное облако проплыло, но в нем сверкали молнии, и это были догадки, которые меня пронзали, как молнии пронзают небо!

– Значит, это вам нужно было, чтобы я стал оборотнем! – выдохнул я. – Это вы надоумили дядю Вадю принести волчью добычу моим родителям… А Ноктуа – она сама говорила, что все время следила за вами! – об этом узнала, узнала, что я стану оборотнем, – и решила меня погубить. Но это было потом! А вы первый начали! Вы колдун, вы меня еще до рождения заколдовали. Вы еще хуже той ведьмы! Она сделала дядю Вадю своим слугой, но вам он первому послужил!

В глазах Белого Волка мелькнуло горделивое выражение.

Чем он гордился? Тем, что испортил мне жизнь? Тем, что лишил моих родителей сына?!

Или, может, моей догадливостью гордился?

Смешно…

– Так нечестно! – заорал я. – Нечестно! Вы должны были меня предупредить! Сказать, что это вы во всем виноваты! Тогда бы я…

– И что было бы тогда? – спросил Белый Волк с откровенной насмешкой, а мой брат поглядел на меня со столь же откровенным сожалением.

Ну да, они оба меня насквозь видели. Они знали, что я всяко бросился бы спасать Белого Волка от ведьмы. Что я не смог бы причинить ему зла!

Что я заранее проигрывал во всех играх, в которые они меня пытались вовлечь.

В общем, всё… Приплыли. Конец мне. Домой дороги нет.

Аллес капут, короче.

Надо дождаться, когда Белый Волк с этим его верным Санчо Пансой, моим братцем, уйдут, – и посмотреть, насколько глубока заводь. Мне самое время туда кануть – и не выплыть.

Чем такая жизнь… нет уж, спасибо, лучше лежать на дне, в синей, прохладной мгле!

Может, даже камешек на шею для верности привязать?

Хотя привязывать его волчьими лапами, которые теперь у меня вместо рук, весьма проблематично.

Вот же засада, даже не утопишься толком!

– Ладно, – вдруг начал Ликантроп слабым голосом, но не смог договорить, задохнулся.

Видно было, что ему ужасно плохо…

Мой брат волк растерянно сновал вокруг него и то порывался рвануть в лес – возможно, своих на подмогу позвать, – то припадал к земле с самым беспомощным выражением на морде.

Я чуть не ляпнул: «Может, «Скорую» вызвать?!» Потом вспомнил, что его полис остался у меня в кармане джинсов – а где те джинсы?! Да и вообще, такие понятия, как «Скорая» и «медицинский полис» ко мне теперь не имеют отношения.

Ну, это показатель того, что за каша была у меня в голове.

И вообще, кому это я собирался «Скорую» вызывать?! Своему врагу! Первому врагу!

Между прочим, почему я сюда попал? Потому что погнался за Гатикой. А где я ее увидел? В поликлинике! Ее туда сова отправила – меня подстерегать. А почему я в поликлинику пошел? Да потому, что меня этот Ликандр туда отправил!

У каждого были свои виды на меня. Но если бы Ликандр меня не сделал оборотнем, то и сова бы ко мне не привязалась!

Опять он во всем виноват! А я ему – «Скорую»…

Никакого у меня характера. Никакой злости. Ни рыба ни мясо!

Дохлый Тунец, короче.

– Ладно, – шепотом повторил Белый Волк, – так и быть, даю тебе еще одну возможность. Моим помощником тебе уже не стать, но человеком обернуться еще можешь.

– Как?! – завопил я, подскочив. – Каким образом?!

– Сейчас скажу… – Он дышал с трудом. – Но ты должен понять: если этого не сделаешь, остаться тебе волком навеки. Даже не оборотнем, запомни, – обыкновенным волком. Твое счастье, если тебя стая примет… но не верится что-то…

Он взглянул на моего брата, а тот – честное слово! – качнул головой с выражением такого отвращения, что я понял: быть принятым в стаю мне не светит никоим образом.

– Тяжко тебе придется, – продолжал Белый Волк. – Будешь одиночкой скитаться, летом бедовать, зимой голодать и замерзать. Так и застынешь однажды под елью, ничего о себе не помня, всеми забытый…

У меня все поплыло в глазах, и не сразу я понял, что это слезы.

Не знаю, плачут ли волки, но оборотни точно плачут… особенно когда подумают о маме с папой…

– Сделаешь все, что скажу? – спросил Белый Волк внезапно окрепшим голосом.

– Да! – рявкнул я.

Я знал, что сейчас на все готов. Я сделаю все! Я не виноват, что происхожу от невров! Я не виноват, что Ликантроп зачем-то сделал меня оборотнем! Я никого ни о чем не просил!

Я должен выбраться отсюда любой ценой. Я к маме хочу!

– Ну говорите, говорите уже! – взмолился я.

Белый Волк переглянулся с моим братом. Это был как бы неслышный разговор:

– Как думаешь, справится он?

– Этот? Да где ему!

Нет, они меня плохо знают! Я так хочу домой, в свою прежнюю жизнь, что все сделаю! Все!

– Хорошо, слушай, – устало проговорил Ликантроп. – Я сейчас укажу тебе путь к грани лесной. Так называется место, где этот мир смыкается с миром людей. Здесь – огромный дремучий лес, там – заросший овраг. Ты уже был в нем. Тебя сова оттуда притащила. Рядом с оврагом – старое кладбище…

Он рассказал, что я должен сделать, а потом добавил:

– Знай – это очень древнее средство для оборотня, чтобы вновь человеком сделаться. Это заповедная колдовская тайна… Но я тебе эту тайну открываю. Только помни – это твоя последняя возможность стать человеком!

Я кивнул. Потом еще раз и еще.

Последняя возможность…

Да!

И я ее не упущу!

– Теперь иди во-он туда, – показал Белый Волк. – И как только лунные лучи перекрестятся на твоем пути, шагни в самое перекрестье. Это и есть грань лесная.

Я задрал голову к небу.

Никакой луны и в помине нет! Тьма кромешная!

– Не волнуйся, – с еле уловимой усмешкой проговорил Ликантроп. – Луна свое дело сделает – ровно в полночь. Спеши, не задерживайся… прощай!

И, опустив голову на лапы, он уткнулся носом в землю.

Мой брат, жалобно взвыв, кинулся к нему и принялся зализывать его раны.

– Беги же, – простонал Белый Волк.

И я побежал.

* * *

Я раньше никогда не был ночью на кладбище. Да я вообще на кладбище раньше не ходил: слава богу, родня и знакомые живы!

Хотя нет, зимой умер в деревне, откуда отец родом, его родственник, и папа туда ездил. Но нас с мамой не взял – было ужасно холодно, и мы болели оба. Да мне и не хотелось. Но мама огорчалась, что не поехала, ей этот старикан нравился. Она даже молилась за него потом, когда папа уехал.

Вообще-то на Бугровском кладбище давно уже никого не хоронили. Оно ну очень старое! Если только у кого-то были здесь погребены родственники и рядом оставался клочок земли – тогда да, хоронили. А так оно – что-то вроде музея. Например, здесь находятся могилы писателя Мельникова-Печерского, разных знаменитых людей нашего города, аж с девятнадцатого века! Например, декабриста Ивана Анненкова и его жены-француженки, Полины Гёбль, которая за ним в Сибирь поехала.

Помню, нам, когда по истории декабристов проходили, предложили сходить на это кладбище на экскурсию к могилам Анненковых. Мы все отказались.

Ничего себе радость – среди могил гулять! Больно нужно!

А вот сейчас мне это было не просто нужно, но жизненно необходимо.

И здорово повезло, что Бугровское кладбище практически рядом с оврагом, где таится грань лесная. Две минуты – и я до него добежал. Другие-то кладбища все за городом. Далеко!

Конечно мне повезло.

Но до чего же здесь странно… Похоже на какой-то очень тихий город.

А в общем-то, это и есть город. Город мертвых.

Мертвый город. Потому он и тихий.

Я смотрел на черные и белые памятники, на которых играл бледный лунный свет, вглядывался в надписи, вслушивался в шуршание травы и в жестяной шелест искусственных венков, вдыхал запах цветов, увядающих или вовсе засохших, лежащих на могилах, – и диву давался: почему мне не страшно?!

Все-таки кладбище… ночь… призраки… мертвецы!

Да подумаешь!

Ну, кладбище. Ну, ночь. Ну, призраки. Ну, мертвецы!

Полночь только что миновала, и кладбищенские жители не замедлили появиться. Призраки мотались по дорожкам, и их можно было бы принять за бесформенные метельные вихри, если бы сейчас не стояло лето.

Но, честно сказать, бесформенными они казались только на первый взгляд. Чем больше я в них вглядывался, тем лучше различал силуэты и черты лиц. Может, конечно, я их видел потому, что оборотнем стал. А человек ничего бы не заметил. Призраки и правда были прозрачные и белесые, какими их описывают в книжках, но им, было такое ощущение, ни до чего не было дела: ни до меня – хотя, по идее, они должны были бы обрадоваться моему появлению и начать меня пугать! – ни до прочих призраков. Каждый кружил над той могилой, из которых вышел, словно охранял ее.

Они были ужасно унылыми и совершенно неромантичными. Никакого там звона ржавых цепей, душераздирающих стонов, замогильных шалостей и потусторонних шуток. Тоска смертная – в полном смысле слова.

Ожившие мертвецы оказались немного поинтересней. И, думаю, могли бы здорово напугать какого-нибудь бедолагу, который забрел бы ночью на кладбище и увидел, как они выбираются из могил!

Происходило это так: сначала вспучивалась земля, а памятник или надгробная плита накренялись – и начинали подпрыгивать. Потом они перемещались в сторону, а из разрытой земли показывалась крышка гроба или черная рука в обрывках сгнившей плоти.

То, что выбиралось из могил, выглядело ужасно. Даже странно, что люди – существа довольно красивые при жизни! – могут оказаться после смерти настолько… даже не знаю, как сказать… отвратительными!

Зачем только они наделены способностью покидать могилы! Без них на кладбище было так тихо, хорошо, местами даже симпатично! А это сборище облезлых скелетов, которые нагло гремели костями и пытались улыбнуться черными провалами ртов… и мерцание их пустых глазниц… и пряди всклокоченных волос, которые болтались на черепах и развевались от ветра…

Это было ужасно.

Я не боялся, но до чего же мне было противно, кто бы знал!

А уже стоило подумать о том, что мне предстоит…

Но я быстренько отогнал все сомнения и продолжал продвигаться по кладбищу с самым равнодушным видом, словно мне все по фигу, словно я здесь свой в доску и всякое такое видел-перевидел.

Я не знаю, было это какое-то особое время для мертвечиных прогулок или они еженощно по кладбищу прогуливаются, однако здесь оказалось весьма, извините за выражение, многолюдно.

Некоторые мертвецы вытаскивали из старых могил, обитатели которых уже вовсе разложились и почти рассыпались прахом, позеленевшие, светящиеся, как гнилушки, кости и даже глодали их, отвратительно причмокивая.

Заслышав мои шаги, мертвецы поворачивали черепа, видимо надеясь, что это какой-нибудь трусоватый человек пожаловал к ним – в качестве закуски или основного блюда к их погребальной пирушке. Но тотчас отворачивались – разочарованно, а некоторые даже со страхом.

Ну и отлично. Мне сейчас было не до новых знакомств. Я искал нужную могилу, внимательно вглядываясь в надписи на памятниках и крестах.

Белый Волк сказал, что этого мальчишку похоронили в семейной ограде всего три дня назад. Чтобы обратно в человека превратиться, мне нужно было сжечь клок от савана ребенка.

Именно от савана недавно погребенного ребенка…

Саван – это одежда, в которую одевают мертвых. То есть надо разрыть могилу, вскрыть гроб и оторвать клок от костюма пацана, или во что он там одет будет, – ну и сжечь.

Каким образом костер развести – меня не проинструктировали.

Ладно, может, до чего-нибудь додумаюсь, когда этот клок раздобуду.

Еще могилу надо найти…

И вдруг я услышал чей-то голос.

Детский голос.

– Дяденька, вы не видели мою маму? – спросил он.

Я резко обернулся.

Немного сбоку, за оградкой, стоял пацаненок лет пяти. Его голова была обмотана бинтом так, что казалось, будто на него надета шапочка.

Ничего себе, навернулся! В аварию попал, что ли? Ему в постели надо лежать, а не шляться по ночам на кладбище. Вон какой бледный, сразу видно, что плохо себя чувствует!

Может, тут поблизости больница есть? И он оттуда удрал, но заблудился и…

И вдруг до меня дошло!

Никакой больницы тут нет. Да и в какой больнице пациенты ходят в черненьких аккуратненьких костюмчиках, в белых рубашечках и в галстуках-бабочках?! А он был одет именно так.

У меня тоже был в детсаду такой галстук… В такой же мелкий белый горошек…

Нет, он не из детсада. И не из больницы…

Но главное даже не в этом! Он видит во мне человека! Он назвал меня дяденькой… ему лет пять, мне – тринадцать… ну, честно говоря, когда я в детсад ходил, мне все семиклассники казались практически стариками. Конечно я для него дяденька.

Он не сказал «собачка», не посвистел мне.

Он увидел, что я человек!

Мелькнула мысль, что я каким-то образом вернулся в нормальный облик. Покосился на себя… ну да, ждите ответа, как был волкопес – или песоволк, без разницы, – так им и остался!

Но мальчишка видит человека… Значит, это не простой мальчишка.

В смысле не живой. Это всего-навсего призрак.

Он был очень похож на человека, гораздо больше похож, чем все прочие бестелесные существа, на которых я тут уже нагляделся.

И все же было понятно, что он – призрак. Потому что за его спиной стоял дубовый крест, который просматривался так же отчетливо, как если бы его от меня ничего не загораживало.

Крест стоял на могиле, заваленной свежими цветами и венками. На табличке было написано: «Мишенька Кузнецов». Значит, мальчишку этого так звали. И еще там была дата рождения и смерти.

Ему исполнилось ровно пять лет. Он умер в день своего рождения. И случилось это три дня назад.

И его уже похоронили?! Так рано?!

И тут я вспомнил про того старика, к которому папа на похороны зимой ездил. Родители тогда говорили, что хоронят людей через три дня после смерти, потому что в эти три дня душа еще недалеко от тела, а потом она, точно в то время, в которое человек умер, отправляется на небеса, где ей сначала показывают рай – до девяти дней, а уж после девяти дней уводят смотреть на адские мучения, а потом, после сорока дней, святые небесные силы решают, куда душу определить, в рай или в ад.

Душа этого мальчишки пока еще была рядом с его мертвым телом.

– Дяденька, вы не видели мою маму? – повторил он.

Я помотал головой. Я смотрел на него и смотрел.

Именно его могила – та, которую я ищу.

Именно этот мальчишка – тот, о котором говорил Ликантроп, Белый Волк.

Именно этот мальчишка нужен мне, чтобы вернуться домой!

Мое спасение совсем рядом. Осталось только лапу протянуть… то есть руку.

Протянуть руку. Разрыть землю, докопаться до крышки гроба, сорвать ее и вытащить мертвое тело этого, как его… я только что прочитал на кресте, как его зовут, этого пацана…

Забыл. Да какая мне разница, как его зовут?! Мне не имя его нужно. Мне нужно кое-что из этой могилы.

Чтобы весь этот кошмар, который со мной творится, кончился! Чтоб я смог вернуться домой!

К маме с папой.

Вернуться – и все забыть!

Осталось сделать один шаг. Одно движение.

Достать из могилы мертвого мальчишку.

И все! И я свободен!

Мне страшно?

Нет.

Почему же я не могу? Почему не решаюсь?! Что, я слаб?

Нет! Я смогу! Смогу!

Он мертв. Ему уже все равно, что я с ним сделаю. А для меня это значит – вернуться! И вернуть всю мою прежнюю жизнь.

Я… сейчас. Только еще минуточку…

Я хочу вернуться. Я вернусь!

Ну! Только лапу… только руку протянуть!

– Ну так протяни, чего стоишь как пень! – проухало совсем рядом так внезапно, что я даже подскочил.

Повернулся… и глазам своим не поверил, увидев, что прямо перед моим носом в воздухе реет сова.

* * *

Карга! La vieille chouette! Старая ведьма!

Но она же погибла… Ее же в клочки разорвало… Откуда она тут взялась?

– В клочки-то в клочки, а все же одно перышко улетело! – хрипло, как бы заикаясь, ответила она, как и прежде, проникая в мои мысли. – А где одно перышко, там и вся сова-совушка! Вся в целости!

Ну уж прямо и в целости… Сразу было видно, что карга побывала в изрядной переделке и ей многого не хватало, чтобы принять прежний облик.

Вся какая-то полуобщипанная. Одно крыло короче другого, правая лапа вообще без когтей – какой-то окорочок торчит вместо нее. На лице, в смысле на морде, жуткие черные глаза горят по-прежнему, но клюв на сторону свернут, а медвежья челюсть не исчезла, такой и осталась.

– Да ладно, – ухнула сова, снисходительно махнув укороченным крылом, – уж какая есть! Главное, живая… вот уж когда я порадовалась, что тебя не ухайдокала до смерти!

– В каком смысле? – насторожился я.

– Так ты ж дал мне улизнуть, – хихикнула она этак по-свойски, этак компанейски, словно мы с ней были невесть какие друзья-подружки. – Мог бы крик поднять, чтобы Белый Волк с его помощничком меня прикончили, а ты промолчал… Как чувствовал, что я в долгу не останусь, что еще пригожусь тебе.

– Вот кошмар! – простонал я, вспоминая, как серое перышко унеслось в лес. Я его глазами проводил – и промолчал, да, правда. Думал, ничего страшного в этом нет. А оказывается…

– Дурашка, – ласковенько так, противненько проклекотала сова, – кошмар – это твое положение! Ведь не воротишься к своим… так и останешься зверюгой! Неужто в самом деле охота под какой-нибудь кривой елкой в метель сдохнуть? Могла бы, конечно, Гатика своими когтищами тебя спасти, Ликантроп ей эту тайну открыл – помнишь, как он в лесу смотрел на нее? – да ведь сбежала Гатика! И не вернется! Конечно, кому помирать охота? – Сова насмешливо ухнула. – Так что можешь только на себя полагаться. Ну и на меня… Хочешь человеком снова стать – давай шевелись, открывай могилу! Лапы у тебя крепкие. Скорей, ну! Всего-то и делов, что пару раз копнуть, а потом крышку когтями поддеть. А там клок зубами оторвать – пара пустяков. Одежка-то для мертвых на живую нитку шьется, вмиг справишься. Затем сжечь этот клок – и все! Все твои беды кончены!

– Сжечь? – тупо повторил я. – Где ж тут жечь?..

– Да я помогу, помогу костерок развести! – оживленно захлопотала сова. – Мне это раз плюнуть!

И она начала перхать своим покривившимся клювом на сухую траву, притопывать и приговаривать:

– Разгорись, огонь, не уймись, пожар! Пожги оборотня, человека оставь!

Потянуло дымком.

Сова затопталась быстрей, заухала погромче:

– Разгорись, огонь, не уймись, пожар! Пожги оборотня, человека оставь!

И в самом деле – в кучке травы просверкнул огонечек.

Я смотрел как зачарованный.

Вот оно – мое спасение! Я почти дома!

– Дяденька… – вдруг долетел до меня жалобный голосок. – Вы не видели мою маму? Она обещала ко мне каждый день приходить, а не пришла.

Опять этот мальчишка, как его… Мишенька Кузнецов…

– Сейчас ночь, – тупо проговорил я. – Ночью на кладбища никто не ходит.

– Но вы же пришли? – спросил мальчишка уже почти сквозь слезы.

– Я… нечаянно, – пробормотал я, не вполне понимая, что говорю. – Я заблудился. А твоя мама придет утром. Здесь, наверное, все сейчас закрыто. А утром ворота откроют – и она придет. Ты… подожди. Возвращайся в… – Я осекся. – Ну, туда, – мотнул головой в сторону могилы, – возвращайся, лежи тихонечко и жди маму.

– Ага, – уже повеселей сказал мальчишка. – Они мне тоже говорили, что мама утром обязательно придет и чтоб я спал, а мне как-то… холодно было. И страшно…

– Кто «они»? – не понял я.

– Мои прабабушки и прадедушки, – ласково сказал мальчишка. – Если б не они, мне бы тут вообще плохо было. Я бы, наверное, плакал все время. А они меня утешали…

Я пригляделся и заметил, что в той же оградке, где стоял крест с именем этого мальчишки, находится еще несколько могильных памятников и над ними реет несколько бледных силуэтов.

Значит, вот они – его прадедушки и прабабушки. Утешают малыша, пока не пришла мама… Заботятся о нем. И ужасно горюют, наверное, что он так рано оказался с ними!

– Да чего ты их боишься-то?! – нетерпеливо проухала сова. – Давай, ну! Они тебе не смогут помешать! Где им!

Я их не боялся. И даже не думал, что они могут мне помешать. Я просто представил себе утро.

Вот кладбищенские ворота открылись, и первой в них входит женщина в черном. Сама еле живая от горя, она идет проведать своего умершего сына. Она обещала ему приходить каждый день. В руках у нее конфеты и игрушки. Она каждый день будет приносить сюда конфеты и игрушки… Всю жизнь. Пока сама не умрет и ее не опустят в могилу рядом с могилой ее сына. Она надеется, что ждать придется недолго.

Она подходит к холмику, который вчера так заботливо убрала цветами, – и видит, что цветы и венки раскиданы, земля разрыта, крышка сорвана, а от одежды ее сына, ее маленького мертвого сына, оторван клок!

Что с ней станет, с этой женщиной, с этой матерью?..

Я лег на землю и уткнулся носом в лапы. Закрыл глаза и тихонько завыл.

Я не смогу. Я знаю, что не смогу этого сделать.

Мамочка, папа, вы меня простите… Я не вернусь.

– Ну! – уже даже не ухнула, а почти рявкнула на меня сова. – Вставай! Чего разлегся?!

Я не пошевелился.

Карга принялась злобно клевать меня, изо всех сил стараясь заставить подняться, но я не чувствовал боли.

Странное оцепенение овладело мной. Как будто кто-то натягивал на меня тяжелое темное одеяло. И чем плотнее укрывало оно меня, тем безразличней мне было все, что происходит. Краем сознания я понимал, что мое безвозвратное превращение в волка уже началось, что скоро во мне не останется ничего ни от оборотня, ни – тем более! – от человека, но ничего не мог с этим поделать. Да и не хотел.

Вдруг мне почудилось, будто какой-то вихрь по кладбищу пролетел.

Краем глаза я заметил, что призраки смятенно прильнули к своим могилам и даже ожившие мертвецы попрятались.

А сова заорала:

– Ты вернулась? Вернулась?!

Я чуть повернул голову на этот крик – и вдруг увидел черную кошку, которая быстро бежала среди могил. Глаза ее горели таким неистовым зеленым огнем, что неудивительно, если даже призраки и мертвецы перепугались!

Я бы, может, тоже испугался, если бы мне не было все равно… все равно…

Я когда-то видел эту кошку. И даже знал, как ее зовут. Но теперь вспомнить не мог.

– Не пущу! Не дам его спасать! Он должен клок савана сжечь, тогда вся моя сила ко мне вернется! – заверещала сова. – Это и для невра-оборотня последнее средство спастись, и для ведьмы из рода Ехидны!

Однако кошка прыгнула к ней с такой яростью, что карга отпрянула и… покачнувшись на своем «окорочке», свалилась в костерок, который сама же только что разожгла!

Вспыхнуло белым – и костерок тотчас погас. Одна зола осталась на его месте – серая, будто перья совиные.

Не было больше совы, карги, ведьмы… Не осталось от нее ни перышка!

Да что мне до этого? Мне все равно…

Я хотел прикрыть глаза, чтобы не видеть всей этой суеты, до которой мне не было никакого дела, однако кошка внезапно прыгнула ко мне, занесла свою лапку – и с силой царапнула меня по носу.

Ох, какая была боль!

Голову мою словно прострелило этой болью, глаза слезами заволокло.

Я подскочил, тряхнул головой, смахивая слезы, и тяжелое одеяло оцепенения свалилось с меня в один миг.

Теперь я мечтал об одном – схватить эту кошку и разорвать ее в клочки!

Но где там… схватишь ее!

Она рванула прочь – будто ветром ее унесло! Слилась с темнотой, но я видел, как мерцали ее зеленые глаза, когда она оглядывалась на меня, не то опасаясь погони, не то дразня.

Не надо было меня дразнить! Я и так летел за ней стрелой.

Кладбище огорожено стеной? Ворота заперты?

Чепуха!

Когда я пробирался сюда, я пролез под воротами, а сейчас перемахнул их вслед за кошкой, почти не заметив!

Мы пронеслись мимо каких-то человечьих домов, вломились в заросли, скатились вниз по склону, и здесь кошка вдруг обернулась ко мне, да так резко, что я чуть не налетел на нее, и снова царапнула меня по носу – поперек первой царапины.

Молния сверкнула в моих глазах! И в то же мгновение, одурев от боли, я вцепился в кошку зубами. Но тотчас меня скорчило, потом резко распрямило; все тело, все нутро, все существо мое зачесалось так, что я, забыв обо всем, начал неистово драть себя когтями. Шерсть полетела клочьями во все стороны, и я закричал от боли, когда нечаянно деранул себя изо всей силы ногтями по голой руке.

* * *

Только что была ночь, и темнота, и бледно светила луна, я помнил!

Откуда взялось солнце в зените? Почему сейчас не полночь, а полдень? Зеленая, остро пахнущая свежестью трава, и сплетение ясеневых ветвей, бросающих кружевную тень кругом, – и я стою как дурак, совершенно голый, прикрываюсь руками и суматошно оглядываюсь, не видит ли меня кто.

На счастье, никого рядом.

Нет, вон какой-то дядька в сером плаще дремлет на траве, привалившись спиной к стволу и склонив голову в капюшоне. Из него только седая бородища торчит. А рядом с ним валяется полураскрытый рюкзак, такой же замызганный, как плащ, и из рюкзака… нет, не может быть! – из рюкзака торчат мои джинсы и моя майка! Те самые, которые я снял под горкой в парке Кулибина, когда не смог одолеть в себе желания обратиться в волка.

Дурак! Ненормальный! Чего натворил!

Наобращался? Хватит!

Я метнулся к рюкзаку, выкинул из него свою одежду – здесь оказались даже трусы и носки, которые я, раздеваясь, сунул в карманы джинсов, и кроссы мои родимые были тут же!

Я напялил это на себя со страшной скоростью, потом проверил карманы. В одном лежат мои ключи, в другом – пластиковая карточка… да это же полис нашего соседа, Ликандра Андроновича, с которым я пошел в поликлинику… Когда?

Вчера? Сегодня? Сто лет назад?!

Посмотрел в небо. Солнце стояло в зените.

Совсем как тогда, когда я вышел из поликлиники!

Что происходит?

Что происходило?

Да и вообще – происходило ли хоть что-то?!

Я взглянул на дремлющего дядьку – и вдруг понял, что уже видел где-то этот серый плащ.

Где я его видел?

Да в зерцале-мерцале! Этот тип вытаскивал из мусорного ящика мои вещи, которые туда переправили Сашка с Пашкой и Валя с Любой.

Мои заклятые друзья! Мои лучшие враги, которых я простил.

А этот дядька…

Что-то знакомое было не только в его плаще, но и в седой бородище, которая торчала из-под капюшона.

Я осторожно, не дыша, заглянул ему в лицо.

И так и сел рядом с ним.

Это был дядя Вадя. Дядя Вадя… еще один мой враг, которого я тоже, выходит, простил?

Я сидел и качал головой. У нас дома в книжном шкафу стоит такая старинная-престаринная фарфоровая куколка – японка в кимоно, с высокой прической. Лица ее почти не видно, оно стерлось от времени. И краски кимоно поблекли. Но стоит к шкафу притронуться – книжку взять или просто ключ в скважине повернуть, – как головка куколки начинает туда-сюда качаться, как будто она предупреждает: «Осторожней! Почему? Я знаю почему, а вы все равно не поймете!»

Я понимал одно – что ничего не понимаю.

Хотя… не так уж и ничего!

Я вспомнил, как в зерцале-мерцале этот дядька в сером плаще, вытаскивая мои вещи из мусорки, бормотал:

«Ну, теперь-то он мне должок простит! Только в овраг еще это все надо отнести, как он велел…»

Кто простит ему должок?!

Я знал кто.

Тот, чей больничный полис лежал у меня в кармане. Это все Ликантроп, это он послал дядю Вадю забрать мою одежду и сюда, в овраг, принести… Дядя Вадя, наверное, плащ напялил, чтобы лицо спрятать, когда в мусорке будет рыться. Стыдно ему было!

Стыдно? А злым колдунам и ведьмам прислуживать не стыдно?!

Внезапно мне послышался какой-то странный звук. Будто стон, жалобный стон!

У меня сжалось сердце. Я повернулся, невольно задрожав… я заранее знал, что увижу!

Она лежала в траве, вытянувшись, дрожа, закидывая голову. Бархатные лапки ее подергивались, а черная шерсть была вся залита кровью, которая лилась из ужасной раны. Передняя лапка была почти оторвана.

Сюда вонзились мои зубищи.

Нет, не мои – волка! Оборотня!

Нет, мои…

– Гатика! – завопил я, подхватывая ее на руки, и они сразу же стали красными от крови, которая толчками вырывалась из раны.

Судорога прошла по ее телу, зеленые глаза померкли и неподвижно уставились на меня.

– Нет, Гатика! Нет! Не умирай!

От моего крика дядя Вадя подхватился, уставился очумело, даже, кажется, руку занес, чтобы перекреститься, но мне было не до него.

Я рванул вверх по тому самому склону, по которому только что – в полночь! – спускался сломя голову, преследуя черную кошку, которая… которая спасла меня.

«Могла бы, конечно, Гатика своими когтищами тебя спасти», – вспомнил я слова совы.

Гатика должна была уйти с ребятами, вернуться к людям.

Она осталась, чтобы помочь мне. Знала, что больше не обернется человеком, но осталась, чтобы мог вернуться домой я.

Наверное, в этом было какое-то особенное колдовство – поцарапать морду оборотню крест-накрест. Этому колдовству, конечно, и научил ее Ликантроп в лесу! У меня до сих пор горит лицо… наверняка на нем две полосы от ее когтей крест-накрест…

Вот чего так испугалась Гатика там, в лесу, стоя напротив Ликантропа и глядя ему в глаза. Знала, чем это может для нее кончиться!

Но он сказал, что у нее есть выбор. Она сделала выбор! Она спасла меня в ту самую минуту, когда я уже почти забыл дорогу назад. А я ее за это…

Нет! Здесь рядом ветеринарная клиника, я точно помню! Она как раз в Ветеринарном переулке! Я даже номер дома вспомнил – 4.

Там ей помогут!

– Гатика! – бормотал я. – Не умирай! Пожалуйста!

И вот я уже влетел в ворота больницы, и перебежал через двор, и ворвался в дверь, где остро, страшно пахло какой-то лечебной гадостью.

А может, болью и смертью.

Худой доктор в зеленой робе и такой же шапочке шел через прихожую, в которой стояла клеенчатая лавка и висели на стенах какие-то плакаты, – да так и замер при виде меня.

– Батюшки! – ахнул он и заорал: – Марья Петровна, лицо парню обработайте, пожалуйста! Скорей!

Прибежала, шлепая сланцами, как ластами, какая-то тетенька, чем-то мазнула меня по лицу.

И уставилась с любопытством:

– Что, не больно?!

Я не чувствовал ничего. Я смотрел на Гатику.

– Собаки порвали? – спросил доктор, осторожно вынимая ее из моих трясущихся рук.

Я кивнул и прохрипел:

– Спасите ее… пожалуйста…

Доктор пожал плечами и унес Гатику в какой-то кабинет.

– Ты сядь, – сказала медсестра. – Посиди. Неужели тебе не больно?!

Мне было больно до того, что я едва сдерживался, чтобы не заорать. Но не лицо у меня болело…

Чтобы не видеть удивленных глаз медсестры, я откинулся к стенке и зажмурился.

Слышал, как она постояла, повздыхала надо мной и ушла, шлепая своими ластами.

Я сидел и жмурился так крепко, как только мог. И бормотал:

– Ну пожалуйста… ну пожалуйста!

Сам не знаю, кого и о чем я просил.

Потом раздались другие шаги. Уже не шлепающие.

Я открыл глаза.

Доктор стоял передо мной.

Помолчал. Вздохнул.

– Слишком глубокая рана, – сказал он. – Потеря крови… ты понимаешь?

Я кивнул.

– Слушай, – сказал доктор, – я тебе не советую на нее смотреть. Зачем? Запомни ее живую. А ее просто сожгут. Это мгновение! Чем гнить где-нибудь в земле… это лучше, поверь. Согласен?

Я кивнул.

– Знаешь, говорят, все псы попадают в рай, – сказал доктор. – Думаю, вообще все животные туда попадают. Кошки тоже.

Я снова кивнул.

– У тебя лицо в самом деле не болит?

Я кивнул.

– Ну ладно, – сказала он, снова вздохнув. – Тогда пока. Иди. Жаль, но…

Я кивнул, встал и вышел оттуда, из этого запаха боли и смерти, в котором осталась Гатика.

Шамаханская царица.

* * *

Мне казалось, я шел долго-долго, хотя спешил изо всех сил. Легче мне не стало – просто хотелось поскорей увидеть кое-кого и кое о чем спросить. Дороги я не замечал, вообще шел как во сне и вздрогнул внезапно услышав знакомый голос:

– Кого мы видим! Дохлый Тунец собственной персоной!

Я осмотрелся.

А, это уже наш двор. Вон качели на малышковой площадке. На качелях сидит Валя. Люда ее раскачивает, и Валины длинные тощие ноги смешно гребут по траве. А Сашка с Пашкой подтягиваются на турнике.

– Это не просто Дохлый Тунец! – завопил Пашка. – Это Тунец Дохлый Полосатый! Особая порода! Редкий подвид!

– Кто тебя так разукрасил, Тунец?! – зашлись хохотом девчонки. И Сашка тоже.

Я стоял и смотрел на них как дурак.

Они все забыли! С ними как будто ничего не было!

Или правда не было?!

– Который час? – вдруг спросил Сашка.

– Час пятнадцать, – машинально ответил я, не глянув на запястье. Я ведь часы еще утром дома забыл.

Они все замолчали, как будто их внезапно заткнуло.

У них были такие лица…

Точно такие же лица были у них там, в лесу, когда какой-то там волк вдруг сказал им, что сейчас без четверти одиннадцать. Вот только Люда на пятую точку не шлепнулась. Наверное, потому, что крепко за качели держалась.

Сашка открыл рот, как будто хотел что-то сказать, – и закрыл.

Они стояли и молчали, не понимая, что происходит.

Как будто пытались вспомнить что-то, но сами не знали что.

Да и ладно. Пускай помучаются! Может, во сне эта история им приснится. Всем сразу!

И тут мне почудился чей-то пристальный взгляд.

Я повернул голову.

Это был он…

Колдун. Ликантроп. Белый Волк.

Вежливец!

Наш сосед.

Я спешил, чтобы его встретить и задать парочку вопросов, но сейчас просто не мог на него смотреть. Меня аж тошнило от злости! Я его ненавидел так, как не ненавидел никого и никогда в жизни! Те «теплые, дружеские чувства», которые я раньше испытывал к своим «лучшим друзьям», и рядом не стояли с этим всепоглощающим чувством ненависти, которое у меня возникло к Ликантропу.

– Ты сходил в поликлинику? – спросил он как ни в чем не бывало.

Ну, ребята… Такую кашу заварить – и строить из себя добренького дедушку?! Или он думает, что я такой же забывчивый, как Сашка с Пашкой и Валя с Людой?!

Нет! Ведьминого зелья забудущего я не выпил! Я все помню!

Вежливец выглядел еще старше, чем казался раньше. И вид у него был ужасно больной, измученный. Но мне не было его жаль. Ничуть!

Я тоже измучился. А Гатика вообще погибла! И все из-за него! Из-за его дурацкого колдовства, из-за его причуд!

А главное, вдруг с острой тоской подумал я, все было напрасно, потому что я не прошел испытаний…

Слабак я. Дохлый Тунец, и больше никто.

– Нате ваш дурацкий полис! – прошипел я, вытаскивая его из кармана. – А то вы не знаете, что я был в поликлинике? Вы все отлично знаете, не притворяйтесь! Где я был, что делал, как испытание на кладбище не прошел, как меня по вашей подсказке спасла Га…

Я задохнулся и не сразу смог продолжить, а потом зачастил с пятого на десятое:

– Вы знаете, кто послал дядю Вадю украсть мою одежду, чтобы оставить меня оборотнем! А потом он должен был ее в овраг принести, да? Вы знали, что я опять стану человеком и мне нужна будет одежда! Зачем вы грозили, что меня волком оставите? Зачем столько страхов нагородили? Чтобы Гатику погубить? Ведьмину внучку, как вы ее называли? А она собой ради меня пожертвовала!

– Это был ее выбор, – спокойно ответил Ликантроп. – Она могла этого не делать, но сделала. Уж в этом меня не стоит винить.

– Не стоит?! – прорычал я. – Но ведь это вы ей открыли какое-то кошачье колдовство! Если бы она не знала его, она бы не погибла!

– Тогда ты остался бы волком, – усмехнулся он. – Или это было бы лучше?

Я опустил голову.

Вспомнил, как сидел в лечебнице и ждал, оживет Гатика или нет, как молил кого-то: «Пожалуйста… Пожалуйста…»

Врагу такого не пожелаешь, честно!

– Да! Я уже был готов остаться волком! – крикнул я. – Я с этим уже смирился – там, на кладбище. Но появилась она! И я убил ее… Как мне жить, зная, что я убил ее… Шамаханскую царицу?! Ведь я… я ее… я в нее… Нет, вы не поймете! Вы не знаете, что это такое!

– Я все знаю и понимаю, – вздохнул Ликантроп. – Поверь: это очень тяжело – так много знать…

– Это уж точно! Было бы гораздо лучше, если бы я знать не знал ни о каких оборотнях, ни о каких геродотовых нервах! – воскликнул я.

– Неврах, – сказал сосед как ни в чем не бывало. Как будто я не кричал на него злобно, как будто не смотрел с ненавистью, от которой у меня аж глаза болели!

– Что? – не понял я.

– Не о нервах, а о неврах, – повторил он.

– Да какая разница?! – чуть ли не завопил я.

– Ну, это все-таки народ, к которому ты принадлежишь, и название его следует произносить правильно, – наставительно изрек сосед.

– Как это – я к ним принадлежу? – опешил я. – Я ж не прошел этих ваших испытаний…

– Ты их прошел все до единого, – строго взглянул он на меня желтыми волчьими глазами. – Разве можно стать спасителем человечества, будучи безжалостным и бесчеловечным? Сам посуди! Тебя вели жалость и желание помочь, спасти, защитить. Поэтому ты выдержал все испытания. Даже то, самое страшное, самое последнее – на кладбище.

Я ничего не мог сказать. Я только глазами хлопал.

– А как же Гатика? – наконец пробормотал я. – Я ведь ее… Она меня спасла, а я…

– Не думай об этом, – приказал Ликантроп. – Мы иногда не только побеждаем врагов, но и теряем друзей. А потом находим новых. Это судьба воина, она… такова. Она неумолима. Свыкнись с этим. Теперь ты должен ждать, когда тебя позовут – уже как воина. Как истинного невра.

– Значит, я теперь, типа, в строю? – прохрипел я зло. – И надо ждать, пока вы свистнете, потом быстренько снова превратиться в волка или служебного пса – и бежать, кусать и лаять? И забывать про всех, кого загрыз?!

– Ты все равно уже ничего не сможешь поделать со своей природой, – пожал плечами Ликантроп. – Ты – оборотень. Ты – невр. Ты – воин. Ты – призван.

– А если я не хочу?! – заорал я, да так, что чуть горло не сорвал.

Он глянул вприщур, и я вспомнил, что точно так же на меня смотрел Белый Волк:

– Ты уверен?

«Конечно!» – чуть не крикнул я…

И не смог.

Со мной что-то вдруг произошло. Я сначала не мог найти слова… потом понял.

Осознание – вот что произошло.

Я все это осознал. И принял.

Я не Дохлый Тунец! Я – оборотень. Я – невр. Я – воин. Я – призван! Скорость, сила, могущество – я ощущал их в себе, как никогда раньше. Это мое предназначение!

Я защитник.

Я человек.

Я защитник людей!

Теперь я знал, что почувствовал это еще в лесу, когда кинулся на волков один, чтобы защитить Сашку с Пашкой и Валю с Людой. Просто потому, что они – люди… А осознал – только сейчас.

Я посмотрел на Ликантропа и тихонько спросил:

– А когда меня позовут?

– Умей ждать, – улыбнулся он, и его желтые волчьи глаза одобрительно сверкнули. – Это тоже качество воина.

– Это трудно, – вздохнул я.

– Ты научишься, – спокойно кивнул Ликантроп. – А сейчас… мне кажется, ты кое о чем забыл.

Я растерянно посмотрел на него, а потом вдруг изо всех сил хлопнул себя по лбу лапой.

В смысле рукой.

– Ой, мне же в мастерскую надо! – спохватился я. – Штаны забрать! До свиданья, Ликандр Андронович! Я побегу, ладно?

– Беги, беги, – кивнул он и медленно, по-стариковски двинулся к нашему подъезду.

А я помчался в мастерскую.

Сначала, как водится, повернул налево… ну, к этому надо привыкнуть, это свойство оборотней! Так же как птичьи следы оставлять. Я теперь все про себя знал! Все знал!

Добежал до мастерской.

Вот привет! А дверь-то закрыта…

Я на всякий случай постучал, потом подергал дверь. Нет, закрыто!

Наверное, Марья Петровна обедать ушла. Или в магазин. Ну, зайду попозже.

Зашел через час – закрыто. Через два – закрыто!

Так я и бегал до вечера туда-сюда.

Вообще это была проблема – чтобы мама не заметила исчезновения штанов. Сначала, конечно, ей оказалось не до них – когда увидела эту мою располосованную физиономию… пришлось придумать какую-то сумасшедшую кошку, которую я пытался снять с дерева, а она меня поцарапала. В общий счет и царапины на руке пошли…

До чего погано было на душе! Мама эту кошку ужасно ругала, а я еле сдерживался, чтобы не разреветься. И так продолжалось три дня: она меня мазала йодом, потому что царапины почему-то никак не заживали, и продолжала ругать кошку. А я молчал и скрежетал зубами.

Совсем не от боли! То есть от боли, но…

Ну понятно, короче.

Потом мне удалось убедить маму, что эти царапины на меня так подействовали, что я стал видеть без линз и без очков. Так что она перестала кошку ругать. Стало немножко легче…

Ну а теперь возвращаюсь к теме пижамных штанов.

Я две ночи спал в других, тщательно маскируясь простыней, когда мама заходила чмокнуть меня на ночь. А между тем приближалась суббота. В субботу мама меняет постельное белье и стирает. И, конечно, заметит исчезновение одной пары штанов. Причем никак ведь не объяснить, куда они девались! Мобильник или там ключи можно потерять или где-нибудь забыть. Но штаны-то пижамные где я мог забыть или потерять?!

Вот заботы, да, у спасителя человечества, у потомственного невра и оборотня! Кому рассказать – это же полный цирк!

Но вот однажды… однажды иду я уже в состоянии полной безнадеги мимо «Метелицы», смотрю – а дверь открыта!

Я прямо даже глазам не поверил. Но, конечно, ринулся туда со всех ног… или лап, как хотите.

Влетел в дверь…

И замер, как будто меня к полу прибили.

– Ой! – вскрикнула Марья Петровна, увидев меня. – Что с твоим лицом? Кошка поцарапала?

Я кивнул.

– Больно?!

Я помотал головой.

– Вот ужас, – вздохнула она сочувственно, а потом обратилась к какой-то девчонке, которая стояла перед ней:

– Подожди секундочку, я мальчику заказ отдам.

У девчонки были гладкие черные волосы, заплетенные в две косы, и зеленые глазищи. Она была тоненькая-претоненькая, как балеринка. Черная футболка и джинсы сидели на ней, будто нарисованные. На ногах – черные балетки.

И у нее была забинтована рука. Вся рука, до самого плеча.

– Что у тебя с рукой? – хрипло спросил я.

– Пес цапнул, – ответила девочка, глядя на меня исподлобья. – Но ничего страшного. Уже все заживает.

– Это подумать только! Звери озверели! – покачала головой Марья Петровна, убирая штаны в пакет и протягивая мне, но улыбаясь девчонке: – Его кошка поцарапала, тебя пес тяпнул! Но, выходит, все, что ни делается, все к лучшему. Если бы этот пес тебя не укусил, ты бы в больницу не попала. И мы бы с тобой не встретились…

– Как это? – тупо спросил я.

– Да так, – улыбнулась Марья Петровна. – У меня двенадцать лет назад украли дочь. Она была еще совсем малышкой… Я искала ее – где я ее только не искала! Знал бы ты, как тоскливо текла моя жизнь! И вдруг три дня назад – да вот как раз в тот день, когда ты здесь был! – я включила телевизор. – Она кивнула на старенький портативный ящик, стоящий в углу. – А там показывают фотографию какой-то девочки, которая ничего о себе не знает и не помнит. Ее нашли раненой, потерявшей память – около ветеринарной клиники. Знаешь клинику в Ветеринарном переулке?

Я покачнулся и схватился за стенку, чтобы не рухнуть.

– Представляешь, я как на ее фото посмотрела, сразу поняла, что это моя дочь, – долетел до меня голос мастерицы.

– Как это? – повторил я еще более тупо.

– Да так, что она как две капли воды похожа на своего отца! – ласково сказала Марья Петровна. – Мой муж погиб в автомобильной аварии. Он так и не узнал ни о рождении дочери, ни о ее исчезновении… Ну, я побежала в полицию, потом мы, конечно, сдали анализы ДНК… Они долго делаются, и документы оформляются долго, ведь у нее никаких бумаг вообще нет, и целая куча каких-то юридических тонкостей образовалась… Ей даже пока не разрешили у меня поселиться, мы только днем видимся… Но когда-нибудь же будут эти анализы готовы! И все поймут, что я не ошиблась. Я и так, без всякого там ДНК знаю, что моя доченька ко мне вернулась! Правда, вот, видишь, пес ее какой-то укусил… Пришлось даже уколы от столбняка делать – вдруг он был бешеный!

– Да нет, – осторожно пожала девчонка плечами. – Он не был бешеный, мама. Он… нечаянно меня укусил. У меня на футболке черная кошка была нарисована – может, она ему не понравилась.

– Черная кошка? – повторил я, тупея все больше.

Она кивнула и улыбнулась.

А я вспомнил… вспомнил слова ведьмы, совы, карги: «Чтобы человеком стать, тебе надо лучшим другом убитой быть, а потом в огне сгореть. Ну и как, скажи на милость, ты это устроишь? У тебя вот лучший друг есть?»

А Гатика ей отвечает: «Да у меня вообще никакого друга нет, ни лучшего, ни худшего! Да и как же может быть, чтобы лучший друг убил?.. Нет, такого не бывает!»

Значит, бывает! Все бывает! С нами, оборотнями, и не такое бывает!

Вот здорово!

Выходит, Ликантроп и это знал заранее? Выходит, и это он подстроил? Ну и ну… А я на него орал… ну ладно, встретимся – извинюсь. Наверняка он и это знал заранее – что я приду к нему извиняться.

Но сейчас это неважно. Сейчас важно не это…

Я перевел дыхание:

– А ты что-нибудь помнишь… из того, что раньше было?

Она хотела пожать плечами, но поморщилась от боли:

– Да я и сама не знаю, воспоминания это или сны.

Вот уж правда что…

– А как тебя зовут? – осторожно спросил я.

– Катерина, – сказал девчонка, сияя своими зелеными-презелеными глазами. – Но вообще можешь называть меня Кэт, потому что я очень люблю кошек. Очень-очень! Наверное, в прошлой жизни я была кошкой.

– Кэт?! – повторил я.

– Что ты так удивился? – усмехнулась она. – А как меня должны звать, по-твоему?

– Шамаханская царица! – ляпнул я и чуть язык не откусил.

Ведь девчонкам такое говорить нельзя! Больно много о себе воображать начинают!

Вот! Уже начала! Ишь, как улыбнулась!

– Да? – переспросила Кэт. – А я думала, ты скажешь – Гатика…

Твой личный кошмар

Часть первая. КОРРЕКТОР

– Да брось кукситься, тут вообще-то ничего, – сказала девчонка, стоявшая в дверях. – Жить можно. Иногда даже весело бывает. Главное, в петлю раньше времени не лезь.

– Что?! – Лёлька взглянула на нее, но разглядела только какое-то расплывающееся пятно вместо лица.

Она изо всех сил старалась удержать слезы, а они так и подступали к глазам. И даже уже немножко лились…

– В петлю не лезь, – повторила девчонка и сделала очень выразительный жест: обвела шею рукой, а потом как бы потянула вверх.

И закатила глаза, и высунула язык.

«Значит, это все-таки психушка!» – подумала Лёлька и наконец-то расплакалась.

Это психушка, а никакой не санаторий! Значит, ее все обманывали: и родители, и «дядя-доктор», и сопровождающий, который встретил ее на станции и привез сюда.

Значит, она все же чокнутая.

А всем чокнутым место в психушках.

И ничего удивительного нет в том, что водитель, который вез Лёльку и ее сопровождающего со станции, чесанул от санаторных ворот с третьей космической скоростью, едва пассажиры вышли из его машины и вытащили из багажника Лёлькин чемодан! Боялся, наверное, что из этой узкой зеленой калитки вывалится толпа психов и набросится на него.

Наверное, тут всякое бывало. Этот шофер небось часто сюда людей возит. Может, кто-нибудь из них на него и накидывался…

Лёльке, если честно, тоже очень хотелось накинуться. Накинуться, вцепиться в него – и не отпускать до тех пор, пока не отвезет ее обратно на станцию. А еще лучше – прямиком в город, на родимую улицу Фруктовую, где Лёлька прожила почти тринадцать лет своей жизни. И не возражала бы прожить еще десять раз по тринадцать!

Хотя, наверное, столько не живут… Ни на улице Фруктовой, ни на какой-нибудь другой.

– Лина, прекращай новенькую пугать, – строго сказал сопровождающий. – Дай ей время оглядеться, привыкнуть.

– А потом можно пугать? – нагловато ухмыльнулась девчонка, но сопровождающий не ответил, а только велел проводить Лёльку на третий этаж, добавив, что чемодан пока останется здесь.

Лина тихонько хмыкнула, но ничего не сказала.

Потом сопровождающий закрыл за собой дверь – и все.

Больше Лёлька его не видела.

Так же как и своего чемодана, между прочим.

Пока шли по коридору, Лёлька испуганно озиралась.

Лина больше про петлю не говорила, зато критически поглядывала на Лёлькину косу. И даже рот кривила в этакой ехидной ухмылочке.

Ну и что? По поводу ее прически Лёлька тоже могла бы ухмыльнуться! Потому что Линина прическа оказалась ну очень странной. Ее почти белые волосы были заплетены в десяток коротких и тощих торчащих в разные стороны косичек, закрепленных на концах маленькими смешными пластмассовыми заколочками в виде цветочков и бабочек. Такие косички называют мышиными хвостиками. И никакие заколочки положение не спасают!

А впрочем, какая разница, как Лина причесана? Ладно, хоть не наголо обрита!

Лёлька видела в каком-то фильме, что в психушках больных бреют наголо…

Тогда это не психушка?

Где, скажем, приемный покой? Где врачи и санитары со шприцами на изготовку и смирительными рубашками?

С каждым шагом Лёльке становилось все спокойнее.

Самый обыкновенный коридор. Белые двери по обе стороны. На дверях ни номеров, ни табличек. Противного больничного запаха не чувствовалось. Наоборот – из-за одной двери тянуло ароматом печенья с корицей.

Совершенно так же пахло дома, когда мама пекла это печенье. Этот запах был как бы привет из прежней жизни…

– Там что, столовая? – спросила Лёлька, только теперь почувствовав, что проголодалась.

Перед ее отъездом из Нижнего – уже четыре часа назад! – они с родителями поели в «Макдоналдсе» около вокзала. Вообще-то мама с папой никогда в «Макдоналдс» не ходили и Лёльке запрещали, хотя ей, конечно, иногда хотелось. Даже не иногда, а очень часто! Запрещали-запрещали, но вдруг сегодня повели туда и накормили всем, чего она только захотела.

Поедая гигантский бигмак, картошку фри, пирожок с вишней, мороженое с карамелью и запивая все это кока-колой, Лёлька вспомнила выражение: «Подсластить пилюлю», которое когда-то слышала или читала где-то, она уж не помнила. Это выражение означает, что какое-то горькое событие или тяжелую весть люди смягчают чем-нибудь приятным, радостным.

Видимо, подумала тогда Лёлька, ей предстоит принять не одну пригоршню самых что ни на есть горьких пилюль, если родители их так старательно подслащивают!

Ну что ж, Лёлька понимала, что лечение без пилюль не обходится. Она была готова покорно вытерпеть пребывание в этом закрытом санатории, где лечат таких же, как она: одержимых навязчивыми, страшными сновидениями. Нервных больных лечат. Вот только страшно боялась, что это все же психушка. Но родители так настойчиво уверяли, что это просто санаторий… И папин брат, врач-невропатолог, которого Лёлька всю жизнь звала «дядя-доктор» – он и достал путевку в этот санаторий, – тоже уверял, что это вовсе не психушка. У нее просто нервишки расшатались, как дядя-доктор это называл. Никакой шизофрении и всего такого ужасного!

Хотя, с другой стороны, с чего бы расшатываться нервишкам у Оли Ковалевой, которую все зовут Лёлькой, у этой самой обыкновенной девчонки, совершенно здоровой, спортивной, румяной, задиристой, которая никогда ни за словом, ни за делом в карман не лезла? Она всегда спала как топор и только год назад ни с того ни с сего стала видеть один и тот же сон…

Этот сон Лёлька утром не могла вспомнить, но он замучил ее и превратил в замкнутое, дергающееся, перепуганное, истеричное существо, которое пришлось на время (интересно бы знать, на какое!), даже не ожидая конца учебного года, забрать из школы и отправить в специализированный санаторий.

– Столовая? – в эту минуту повторила Лина. – Нет, столовая у нас своя, на нашем этаже. Сюда входить нельзя, разве не видишь надпись?

Лёлька могла бы поклясться, что минуту назад никакой надписи на двери не было.

И даже полминуты назад.

И даже полсекунды!

А сейчас она отчетливо разглядела яркие буквы: «Вход строго запрещен!».

Странно… Может, надпись видна только под определенным углом?

Может быть. Запросто. А еще может быть, что у Лёльки определенные глюки. Не такие, при которых видят того, чего нет, а другие.

Когда не видят то, что есть!

И значит, она все же чокнутая…

Странно – эта мысль уже не так напугала Лёльку, как прежде. Правильно говорят, что человек ко всему привыкает!

– А что там, за этой дверью, я даже не знаю, – продолжала Лина. – Но отсюда вечно пахнет копченой салакой. И очень охота в эту дверь сунуться! Знаешь, как я копченую салаку люблю! Больше всего на свете!

– Причем тут копченая салака? – удивилась Лёлька. – Пахнет печеньем с корицей!

Лина усмехнулась:

– Это уж кому как. Данила говорил, что арбузом пахнет. Адам – шоколадом. Джен – мандаринами. Гаэтано – козьим сыром. Мне вот копченой салакой пахнет. Тебе – печеньем с корицей. А почему так получается и что там на самом деле – ноубоди ноуз.

– Что? – удивилась Лёлька.

– Ноубоди ноуз. Это по-английски «никто знает».

– В смысле никто не знает? – уточнила Лёлька.

– Ну, можно и так сказать, – согласилась Лина. – У англичан ведь только одно отрицание в предложении. Но вообще-то, если дословно переводить, получается – никто знает. Круто звучит, да? Есть какой-то Ноубоди, и уж он-то знает…

– А что он знает? – спросила Лёлька дрожащим голосом.

– Да все, – пожала плечами Лина. – Ноубоди знает все! Почему каждый чувствует разный запах из-за этой двери. Почему на ней запрещающая табличка. Почему мы здесь. Почему сначала нельзя лезть в петлю, а потом можно. И куда они потом деваются – те, кто влез. И где они теперь… Ноубоди знает, понимаешь?

Лёлька тупо кивнула.

На самом деле она не понимала ничего. А кто бы понял на ее месте?!

Недоверчиво покосилась на Лину.

Крепкая, высокая, румяная, с очень светлыми, даже белесыми волосами, голубоглазая – самая обыкновенная девчонка. Одета в джинсики и белую майку.

На майке зеленая надпись: «Корректор».

На сумасшедшую Лина совершенно не похожа…

Коридор закончился, впереди показалась кабина лифта. Дверцы открылись, как только девочки подошли.

– Ишь, – буркнула Лина, – знает, что мы пришли. Ждет небось…

У Лёльки подкосились ноги.

Лифт знает? Лифт ждет?!

– Да ладно, привыкай, – сказала Лина, вталкивая ее в кабину, в которой не было привычной панели с кнопками этажей.

Дверцы закрылись, лифт пошел вверх.

– К чему привыкать? – спросила Лёлька.

– К тому, что тут за нами постоянно следят.

– Кто? – испуганно спросила Лёлька. – Врачи?

– Врачи – это которые лечат, – усмехнулась Лина. – В больнице. А это не больница. Это Корректор.

– Что?! Что ты говоришь? Какой Корректор?! – испугалась Лёлька.

– Какой-нибудь, – пожала плечами Лина, ткнув себя в надпись на груди. – Так называется это место, куда мы попали. Видишь майку? Думаешь, она моя? Фигушки! Все наше у нас забрали. Свой чемодан ты тоже больше не увидишь. Вернут только всякую ерунду, типа заколок, расчески, зубной щетки. Джинсы, кроссовки, носки, майки выдадут казенные. Пижамы и белье тоже.

– А планшет? А телефон?

– Фигушки, я же говорю, – повторила Лина. – Даже свою ручку не увидишь, даже блокнот! Скажи спасибо, что оставят имя! Тебя как зовут, кстати?

– Лёлька… – не сразу смогла выговорить та.

– Ну а я, как ты слышала, Лина. Все, приехали.

Лифт остановился. Дверцы раскрылись, и Лёлька даже отпрянула – такой оглушительный встретил ее ор, шум, хохот, рукоплескания и, как показалось в первую минуту, несчетное множество лиц.

– Привет, преступники и убийцы! – весело выкрикнула Лина. – Ну, вот вам новая игрушка!

* * *

Орел-наблюдатель, описывая круги в вышине, без умолку подавал сигналы, и клекот его становился все пронзительней, все тревожней.

«Пожалуй, не уйти», – устало подумал Данила, припадая спиной к дереву.

Если не дать себе хоть минутной передышки, он не вынесет этого сумасшедшего бега. Хотя, наверное, было бы даже лучше, если бы просто сердце не выдержало. Лучше умереть на бегу, пока не догнали.

Потому что все равно догонят, и тогда…

Птицеглавые отстали ненадолго, но они-то уж не потеряют след! Они никогда след не теряли! То, что Данила еще жив и оторвался от погони, – обычная их забава: погонять человека по лесу, пока в нем еще тлеет огонек надежды на спасение, а потом вдруг окружить со всех сторон и, обессиленного, задыхающегося, расстрелять в упор.

Данила тряхнул головой, отгоняя внезапное воспоминание, каким он видел сегодня Шурку: тело сплошь утыкано стрелами, ноги мучительно согнуты, словно, умирая, он все еще стремился убежать от страданий.

Не убежал. Так и остался в лесу, где ему не повезло…

Птицеглавые никогда не подбрасывали тела своих жертв к стенам форта: оставляли там же, где убивали. А другие одичавшие откровенно тешились горем и ужасом людей, когда те обнаруживали у стен форта изуродованные останки всех, кому не повезло в лесу.

Поэтому люди приучились держать себя в руках, не радовать врага. Вооруженные дежурные выходили, подбирали трупы и молча, деловито возвращались в форт.

Нелюди поднимали злобный, разочарованный вой и свист и долго еще метались по деревьям, норовя так раскачать ветви, чтобы допрыгнуть до стен форта. Но, во-первых, весь лес поблизости был надежно вырублен, во-вторых, сквозь стены проходил ток, а в-третьих, сверху они были щедро усыпаны битым стеклом.

Орел-наблюдатель вдруг заклекотал и резко пал с высоты, напрягая когти, словно хотел подхватить Данилу и вынести его из леса.

Понятно: погоня совсем близко! Диспетчер, наблюдавший за Данилой из форта и видевший округу телеобъективами, вживленными в глаза орла, не мог сейчас помочь ничем, кроме этих сигналов тревоги.

«Хорошо, хоть орел видит, – подумал Данила. – Наши будут знать, как и где меня убивали. Жаль, что я так и не успел ничего сделать, искупить вину… Интересно, родителям сообщат, что я погиб? Хотя вряд ли. Они, наверное, даже не знают, где я теперь. Думают, что я до сих пор сижу себе в санатории и, типа, лечусь неизвестно от чего. Надеются меня когда-нибудь увидеть…»

Странно: мысль о том, что родители даже не представляют, кто он и где, пришла в голову впервые. Почему Данила никогда об этом не задумывался? Почему почти забыл о них и о том, кем, каким он был раньше?

Почему-почему… некогда было! Здесь надо было выживать, спасаться и спасать других, работать в лесу, бороться…

И надеяться!

Но, кажется, надежды больше нет…

Данила с трудом отстранился от дерева. Запоздало спохватился, что забыл оглядеть его крону, прежде чем опереться о ствол. А вдруг в гуще ветвей свили гнездо одичавшие?!

Нет, крона чиста. Конечно, это ведь береза! Береза осталась единственным деревом, которое не подверглось мутации, и нелюди обходили его стороной.

Именно из березовой древесины люди делали стрелы для обычных луков. Птицеглавые предпочитали тростниковые. Даже без наконечников. Но все равно убойные, не хуже тех, которые использовали люди для огнестрелов!

Огнестрел – всего лишь железяка. Бездушная железяка. И стрелы у него такие же. А тростник ненавидел людей. Именно поэтому стрелы птицеглавых всегда попадали в цель и всегда убивали.

Тростник сам этого хотел!

Данила зачем-то осмотрел огнестрел, хотя и так знал, что в нем осталась всего одна стрела.

Хорошо бы успеть напоследок сшибить ею какого-нибудь птицеглавого. Чтоб знали Данилу Макарова!

Он погладил шершавую березовую кору и устало побежал дальше.

* * *

– Эй, да ты что? Ну давай, очнись уже! Ох и дура эта Лина! – жужжал рядом чей-то голос. – Лишь бы какую-нибудь глупость спороть. Джен, помоги ей сесть. Ребята, принесите кто-нибудь воды. Ага, спасибо. Ну…

Раздалось громкое «ф-фу!» – и в лицо Лёльке снопом ударили холодные брызги.

Она вскрикнула, дернулась и открыла глаза.

На нее встревоженно смотрели несколько ребят и девчонок. Один, рыжеволосый, кудрявый, какой-то необыкновенно толстощекий, держал в руке большую белую кружку.

Когда Лёлька открыла глаза, рыжеволосый сделал громкое глотательное движение – и щеки его разом похудели.

Лёлька поняла, что он уже набрал воды – снова брызнуть ей в лицо, а теперь проглотил.

– Привет, – буркнул рыжий, утирая рот свободной рукой. – Жива?

Лёлька кивнула, глядя на него с ужасом.

– Да брось! – сказал мальчишка с досадой. – У Лины самые нелепые шутки в мире. Никакие мы не убийцы, никакие не преступники. Ну, в смысле…

Он вдруг сморщился и озадаченно огляделся.

Остальные отводили глаза.

– Во всяком случае, в реале, – быстро проговорил мальчишка. – А что кому снится – это чепуха. Ясно?

Лёлька помотала головой. Вообще-то на ее месте так поступил бы каждый. Но все же главное она поняла: эти ребята и девчонки не собираются прямо сейчас резать ее или душить.

Может, даже и не соберутся никогда.

На маньяков они не слишком-то похожи…

С другой стороны, Лёлька что, знакома хоть с одним маньяком?! «Судьба Онегина хранила» – как сказал бы папа.

Хотя ночью, наверное, надо быть поосторожней с этими новыми знакомыми. Всякие психозы вроде бы именно по ночам обостряются.

Ей помогли встать.

Со всех сторон звучали имена: с ней знакомились, и она тоже тупо повторяла: «Лёлька, Лёлька…» – заодно пытаясь запомнить, что рыжего мальчишку, который брызгал ей в лицо водой, зовут Стюарт, а вон того, длинного и худого, – Захария, что красивая золотоволосая девочка – это Мадлен, брюнет с большими карими глазами – Гаэтано, коротко стриженная, угрюмая – Оксана, маленькая, похожая на куколку, – Труди, стройный, смуглый, узкоглазый – Джен…

В первую минуту Лёльке показалось, что их тут не счесть. Потом сообразила, что около десяти.

Лёлька быстро переводила глаза с одного на другого, пытаясь понять, почему все иностранцы – а ведь тут было немало иностранцев: этот Гаэтано, наверное, итальянец, Стюарт похож на англичанина или американца, Джен – конечно, китаец – так хорошо говорят по-русски. То есть вообще без акцента!

Или они здесь уже очень долго, поэтому научились? И ей тоже предстоит пробыть здесь долго?!

– Вы здесь уже давно? – спросила Лёлька, ни к кому особенно не обращаясь, испуганно вглядываясь в лица.

Ответил Стюарт:

– Не особенно. Но здесь очень быстро привыкаешь чувствовать себя как дома.

– Слабо верится, – пробормотала Лёлька.

– А ты поверь, – посоветовал Стюарт. – Так проще жить! – И добавил: – Кстати, у тебя замечательный английский.

– Что? – тупо моргнула Лёлька. – Какой еще английский?! У нас в школе французский…

– И французский отличный, – усмехнулась золотоволосая Мадлен.

– И итальянский, – весело добавил Гаэтано.

– А также немецкий, – хихикнула Труди.

Лёлька слышала со всех сторон голоса, уверявшие, что у нее классный испанский, иврит, украинский и даже китайский.

– А я думала, это у вас у всех отличный русский, – дрожащими губами произнесла Лёлька.

– Каждый из нас говорит на своем родном языке, – пояснил Стюарт. – Но мы отлично понимаем друг друга. Ведь мы в совершенстве узнаем чужой язык в ту же минуту, как слышим хоть слово, произнесенное на нем.

– Но как… как же это может быть?! – воскликнула Лёлька.

Стюарт пожал плечами:

– Ноубоди знает! Это только один из фокусов нашего Корректора. Ты Лину хорошо понимала? Ну вот! А она, между прочим, из Финляндии. Финский считается одним из самых трудных языков. А вот еще прикол хочешь? Где был вход в Корректор?

– В смысле? – озадачилась Лёлька. – В дверях, где еще! И там было крыльцо такое…

Кто-то засмеялся, но Стюарт нахмурился, и смешок смолк.

– В смысле в каком городе находился Корректор, в который ты попала? – уточнил Стюарт. – В России, я правильно понял?

– Ну а где же еще?! В России, недалеко от Нижнего Новгорода. А почему ты спрашиваешь?

– Да потому! – усмехнулся Стюарт. – Я жил в Чикаго, к примеру. Там же был и санаторий, куда меня отправили как бы лечиться. Санаторий оказался Корректором. Джен вон вообще из Шанхая. И в Корректор попал там же. Мадлен – из Ниццы, Лина – из Хельсинки… Ну и так далее. Мы входили в разные здания в разных городах и разных странах – но оказались все в одном месте.

Лёлька покачала головой.

– Не веришь? – усмехнулся Стюарт.

– Не знаю… как-то в голове не укладывается…

– Ничего, привыкнешь! – ободряюще сказал Стюарт. – Честное слово! Вот у кого хочешь спроси!

Лина огляделась.

Ребята весело кивали ей:

– Привыкнешь, привыкнешь!

– А где Лина? – спросила Лёлька, не увидев знакомого лица.

– Спустилась на первый этаж, – сказал Стюарт. – Обиделась, что мы тут на нее все заорали, когда ты в обморок хлопнулась. К тому же она сегодня дежурная. Теоретически, должна встречать новеньких – вдруг еще кого-то привезут.

Почему-то Лёльке стало чуть полегче от мысли, что сюда могут еще кого-то привезти.

Стюарт – похоже, он был здесь кем-то вроде старосты – сказал:

– Девочки, покажите новенькой свободную комнату, а то у нее ужин скоро. – Повернулся к Лёльке: – Первый ужин – нормальный. В столовой. Потом будешь в столовой только завтракать, остальное готовить сама.

– Почему? – удивилась Лёлька. – Из чего? Где я буду брать продукты?

– Узнаешь, – многозначительно сказал Стюарт. – Скоро ты все узнаешь!

– Нет, ну тебе трудно объяснить, что ли? – разволновалась Лёлька. – Тут у вас сплошные непонятки!

– Дальше их еще больше будет, – «успокоил» Стюарт. – Но ты сама все довольно быстро поймешь – со временем. А если сейчас тебе рассказать – в ступор впадешь. Так что…

– Ее в какую комнату отвести? – перебила Труди. – Где Адам жил?

– Да, конечно, – кивнул Стюарт. – Там хороший вид из окна. На березки. Успокаивает!

– А этот… Адам… он теперь где? – спросила Лёлька. – Почему он в своей комнате больше не живет? Он выписался? Выздоровел?

Труди прыснула, однако Стюарт так глянул, что она умолкла, словно подавилась.

– Ну… – начал Стюарт, но запнулся.

Пожал плечами. Огляделся, словно хотел, чтобы Лёльке ответил кто-то другой, но все молчали и отводили глаза.

Тогда Стюарт вздохнул и пояснил:

– Адаму был Сигнал. Курса он не окончил, но если Сигнал – это все! Значит, он срочно нужен. Надо спешить. Поэтому он полез в петлю. Ясно?

– Ясно… – проговорила Лёлька.

А что она могла еще сказать?!

* * *

Сумка с вживителями тяжело била по ногам, но Данила и не думал бросить ее.

Вживители берегли пуще глаза! Ведь после того как ставился этот крохотный чип, маленький дикий зверек или одичавшее домашнее животное начинали обожать людей как своих повелителей и друзей, готовы были жить с ними рядом, помогать, а если надо – защищать до последнего дыхания. И даже укусы диких или нелюдей на них больше не действовали, не превращали во врагов человека.

Если дикий конь укусит твоего коня в бою или во время погони, от которой зависят твое спасение и твоя жизнь, и тот сразу превратится в смертельного врага, – ты погиб. Если же у твоего коня стоит вживитель – укус ему нипочем. Он останется другом и будет сражаться с дикими вместе с тобой.

Данила потому и устал сегодня так сильно, что битых два часа гонял по полянке с жеребятами, играя в нечто среднее между чехардой и пятнашками. За это время ему удалось поставить шесть вживителей. Ох, как не вовремя появились эти птицеглавые!

Данила горько усмехнулся: а разве смерть к кому-то приходит вовремя? К тем двоим людям, которых он и та девчонка – даже имени ее он не знал! – убили во сне, она тоже пришла не вовремя.

А потом – не вовремя! – для всего человечества…

И теперь Данила пытается это исправить. Теперь ни жизнь его, ни смерть в счет не идут.

Теперь важно только то, что он успеет сделать, прежде чем погибнуть.

Например, спасти вживители.

Там, на поляне, Данила не смог сразу же броситься бежать: надо было собрать пустые футляры от вживителей, чтобы унести их с собой. Птицеглавые не должны были их увидеть!

Одичавшие не все утратили способность думать и анализировать. Особенной, какой-то леденящей сметливостью отличались именно птицеглавые. И люди страшно боялись: если хотя бы футляр попадется птицеглавым, они смогут догадаться о назначении вживителей, смогут обнаружить их у молодняка… и тогда люди будут обречены.

Без помощи прирученных животных им не выжить!

Горючее берегли только для движков, подававших энергию к водяным насосам и ток к ограде форта, да еще для летательных аппаратов. Боевая машина – дело хорошее, но что она без бензина? Железяка. Поэтому людям были необходимы верховые лошади, боевые слоны и верблюды, стражи-собаки и орлы-наблюдатели.

Мясо диких животных употреблять в пищу настрого запрещалось – и как в этом случае людям обойтись без прирученного скота? Размеры форта не позволяли строить большие скотофермы, а сооружать их вне форта тоже было нельзя – хотя бы из-за невозможности обеспечить охрану. Вот и приходилось добровольцам снова и снова уходить в лес с вживителями, которые избавляли птиц и животных от врожденной лютой ненависти к человеку…

Уходить в лес – и оставаться там навсегда, если не повезет…

Данила бежал уже из последних сил.

Какое там – бежал! Тащился от ствола к стволу, а охотничий свист птицеглавых был слышен все отчетливей.

Вдруг впереди открылась поляна, а за ней засверкала река. И Данила почувствовал, как сразу прибавилось сил, ноги заработали быстрей.

Еще две-три минуты – и он добежит до воды. Если бы сразу попасть на глубину… может быть, ему посчастливится утонуть? С вживителями в воде ничего не сделается, из форта потом пошлют прирученных селезней, они отыщут сумку и принесут обратно – к людям.

Ну а если на мелководье перехватят аквазавры?..

Данила содрогнулся.

Нет, уж лучше стрелы птицеглавых!

* * *

Этот Корректор оказался самым странным местом на свете…

Вообще-то он немножко – самую-пресамую чуточку! – был похож на летний лагерь, где Лёлька побывала в прошлом году. Само собой, лагерь располагался в лесу, а Корректор – в каком-то здании. Но в лагере тоже не было рядом ни мамы, ни папы: они приезжали только по воскресеньям, в родительские дни, – но все-таки Лёлька по ним не слишком скучала.

В лагере было весело и интересно, все новые друзья и подруги казались лучше прежних, оставшихся в школе и во дворе, с ними хотелось дружить, играть, болтать! Было много всяких развлечений – не то что дома, когда только и знай за уроками сидишь в то время, которое почему-то называется свободным.

И хотя по воскресеньям все радовались приезду мам и пап и охотно ели привезенную ими домашнюю еду, все же хотелось поскорей вернуться в отряд, угостить привезенной вкуснотищей всю компанию, угоститься тем, что привезли другим, поделиться новостями, которые сообщили родители, – и поскорей вернуться к веселой-превеселой лагерной жизни.

Об этой жизни Лёлька потом написала такое замечательное сочинение на тему «Как я провела лето», что ей не только поставили пятерку, но учительница литературы даже прочла ее сочинение вслух.

После этого весь класс порешил на следующее лето непременно поехать в «Чайку» – так назывался Лёлькин лагерь.

Само собой, за осень, зиму и весну желание отдыхать в той же компании, в которой и так с утра до вечера тусовался весь учебный год, у всех изрядно поостыло. И Лёлька точно знала, что в «Чайке» она не встретила бы никого из своих одноклассников. Каждый проводил бы лето по-своему!

Она ничего не имела против того, чтобы снова побывать в «Чайке», но вместо этого угодила в Корректор…

Здесь не было никаких родительских дней, да и ладно: о родителях Лёлька практически не вспоминала. Даже в голову не взбредало, что вот было бы здорово, если бы они приехали, чего-нибудь привезли… скажем, опять бигмак и пирожок с вишней, ну или еще чего-нибудь такого, вредного, но вкусного.

Лёлька не хотела ни бигмака, ни вишневого пирожка, ни встречи с кем бы то ни было. То есть она их не забыла, конечно, маму и папу, однако они словно бы отодвинулись от нее. Сделались не слишком нужными.

Машинально поругивая себя за эту черствость, Лёлька думала, что Корректор на нее таким образом воздействовал – а в то, что это дело рук (если у него были руки, конечно!) Корректора, она ни чуточки не сомневалась! – еще когда родители провожали ее на вокзале в Нижнем Новгороде.

А может, даже еще раньше! Ведь Лёлька не плакала, не ныла, не спрашивала, когда ее заберут из санатория домой, будут ли навещать…

И если она о чем-то тревожилась, то лишь о том, чтобы не оказаться в психушке.

А когда поняла, что это все же не психушка, мигом успокоилась!

Теперь Лёлька не сомневалась, что и мама с папой были точно так же стукнуты Корректором, как и она сама. Только этим глобальным компостированием мозга можно объяснить полное спокойствие родителей при прощании, отсутствие маминых слез и папиных наставлений.

А также то, что они совершенно безмятежно доверили единственную дочь санаторному сопровождающему – незнакомому человеку, которого увидели в эту минуту впервые в жизни. И отправили ее с ним невесть куда, в какой-то там санаторий… Причем о санатории они не знали совершенно ничего.

Ни адреса его, ни названия, ни фамилий врачей!

Ужасно странно!

Однако здесь, в Корректоре, Лёлька не сомневалась, что так и должно быть на самом деле. Потому что ни о родителях, ни о своей прошлой жизни не вспоминал никто из ее новых друзей.

Впрочем, друзьями их назвать было трудно… Они не болтали о пустяках, не вспоминали прошлое, не рассказывали о своих школах и одноклассниках, родственниках, о своих домашних животных…

У Лёльки, например, остался любимый кот Персик – еще маленький, котенок, можно сказать: бело-рыжий, ласковый такой! Но вспоминать о нем и с умилением рассказывать, какой он симпатяга, – это было совершенно неуместным в новой жизни. Тем более что в Корректоре Лёльку нарочно учили не любить животных и опасаться их!

Вообще-то чему здесь только не учили… Хотя на обычное учение это было мало похоже.

Прежде всего потому, что здесь не было никаких учителей. Все делали самостоятельно. Например, после дневного сна были тренировки в манеже, в тире или в спортзале.

Как правильно тренироваться и вообще что делать, узнавали из фильмов. Их смотрели с утра до полудня. Просыпались, завтракали в общей столовой (еду брали из особого стенного лифта) и шли в кинозал.

Он был разделен на индивидуальные кабинки, в каждой стоял монитор с наушниками.

Стоило сесть в кресло перед телевизором, как начинался просмотр.

Фильмы были самые разные! У каждого обитателя Корректора – свои. Правда, их не обсуждали – это было запрещено. Стюарт строго пресекал все попытки перемолвиться хоть словом на эту тему. Да, сказать по правде, особой охоты болтать о своих уроках почему-то не имелось ни у кого.

Наверное, тоже Корректор постарался…

Одним из первых Лёльке был показан фильм про то, как построить в лесу шалаш и защитить его от змей.

Оказывается, вокруг надо было положить волосяную веревку, которую змеи почему-то не могут решиться переползти.

Был фильм про то, как соорудить плот, нарубив деревьев. А если их, к примеру, не окажется, то плот можно собрать из самых неожиданных подручных материалов: шин, пластиковых бутылок, каких-то обломков, которые могут быть выброшены на берег волнами… Даже морская губка, высушенная солнцем и временем, могла пойти в ход!

Лёльку научили утолять жажду, посасывая гладкий камешек, и отыскивать в лесу неприметные тропы и ручейки.

Несколько дней подряд Лёлька училась делать стрелы. В самом начале фильма прозвучали загадочные слова: «Это пригодится, если у вас не окажется огнестрела».

Лёлька долго ломала голову, что это значит, но потом, так ни до чего и не додумавшись, просто забила на это, как и на прочие странные фразы, то и дело звучавшие с экрана.

Типа такой: «Если вы подбили нападающую на вас птицу, ни в коем случае не пытайтесь использовать ее мясо в пищу, а перья – для стрел. Это может быть смертельно опасно!»

А вообще-то сам фильм про изготовление стрел показался Лёльке очень интересным. Просмотрев его несколько раз, она наконец усвоила все премудрости и запомнила все советы.

Особенно настойчиво повторялось, что нельзя делать стрелы из тростника или других гибких прутьев. При этом диктор обронил очередную непонятку: «Тростниковые стрелы – главное орудие ваших врагов! Имейте в виду, что в лесу все деревья, кроме березы, вам враждебны. Особенно остерегайтесь клена».

Почему и что это означает, само собой, не объяснялось.

Для изготовления стрелы рекомендовались березовые штапики – Лёлька впервые слышала это слово, а означало оно кусок древесины, выпиленный как раз в тех размерах, в каких нужно было сделать стрелу.

Для оперения советовали использовать только кукушечьи перья.

Услышав это, Лёлька даже расхохоталась.

Чтобы эти перья раздобыть, кукушку надо сначала подстрелить, верно? А как ее подстрелить, если не будет оперенья? Ведь именно оно придает стреле точность полета, как бы выравнивает его, не дает вращаться и сбиваться с цели.

Нет, Лёлька не сама такая умная была – про это тоже из фильма узнала…

Вообще с этими перьями голову можно было сломать! Следовало брать их только из крыльев, причем запрещалось смешивать перья: берешь или только из правого крыла, или только из левого… Забудешь – стрела невесть куда полетит, только не в цель.

Довольно подробно говорилось о том, как изготовить тетиву.

Лёлька узнала, что стебли старой крапивы дают достаточно прочные волокна, которые можно скрутить вместе и получить вполне удовлетворительную тетиву.

При этом, само собой, не обошлось без очередной порции непоняток: «Если у вас закончились кевларовые[11] нити или вы оказались в лесу без огнестрела, ищите старую крапиву, она уже безвредна». Эти слова опять надолго заставили Лёльку призадуматься: к чему ее готовят? И зачем?!

Но она так и не додумалась ни до чего, а вопрос задать было некому. Все обитатели Корректора занимались по индивидуальным программам, обсуждать которые было не принято.

И только Стюарт однажды отвлекся от своих занятий, чтобы проводить Лёльку в тир, который находился на втором этаже.

Когда она попыталась спросить, почему должна смотреть такие странные фильмы, Стюарт только плечами пожал и буркнул:

– Ты же в Корректоре!

Типа, молчи, терпи и плачь.

Плакать Лёльке было неохота – но терпеть приходилось. Куда ж деваться-то?!

В тире Лёлька нашла все необходимое для изготовления стрелы. Кто принес туда штапик, острый нож, коричневато-сероватые кукушечьи перья, стебли крапивы, сырые жилы какого-то животного, комочек древесной смолки, точильный камень и обломок кости, она так и не узнала.

Да и не до того было.

Пришлось срочно вспоминать всю теорию, которую ей преподали в учебном фильме.

После немалых усилий Лёлька все же умудрилась обтесать штапик, расщепить его с одной стороны, запихать туда смолку и вставить оперенье.

Потом она отложила стрелу, чтобы высушить, и принялась обтачивать на камне обломок кости: ему предстояло стать наконечником.

Скрежеща костью по камню, а заодно зубами – от злости и усердия, Лёлька вспоминала наставление из фильма: «Если у вас не оказалось металлического наконечника, можно заострить саму стрелу и придать ей твердость, обжигая на огне. Но жесткий наконечник – кремневый или костяной – лучше».

Кремневый наконечник – это вообще из каких-то первобытных времен!

Почему ее таким странным вещам учат?

Зачем?!

Ответа, как обычно, не было…

Наконец Лёлька заострила кость, примотала сырыми (и довольно противными на ощупь!) жилами к стреле и оставила для просушки.

На другой день испытала свое изделие – сначала, конечно, сделав лук из прочного, гибкого березового прута и привязав крапивную тетиву.

В «яблочко» Лёлька не попала, однако угодила не слишком далеко от него. То есть ее рукомесло было не таким уж плохим! И стрелком она оказалась не самым худшим!

Кроме этого, Лёльку учили – для начала тоже в кинозале – тому, как приготовить еду: самой, на костре. Или на странной маленькой железной печке («Используйте только березовые дрова!» – настойчиво повторял диктор).

Был фильм и про то, как добыть продукты для приготовления еды.

Потом начались практические занятия.

Каждый из обитателей Корректора должен был отыскать себе разные продукты и готовил свои собственные обеды и ужины – как и предупредил в самом начале Стюарт. Для этого на первом этаже здания имелось несколько просторных тренажерных классов. Для каждого из ребят – свой. А зайти в чужой класс было невозможно: дверь открывалась только для того, кому в этом классе предстояло заниматься.

Неведомо, как в других, но в Лёлькином классе обстановка постоянно менялась. Невозможно было понять, как это делалось, но Лёлька оказывалась то на самом настоящем пшеничном поле, то в небольшом лесу, то в загоне среди нескольких живых – живее некуда! – коз или коров. Или, например, в птичнике, где сидели на яйцах квохчущие куры, утки или гусыни. Следовало собрать пшеничные колоски или ягоды, коз или коров подоить, яйца из-под несушек вытащить.

Про то, как доить, Лёлька посмотрела отдельный фильм. Даже дважды посмотрела!

Вообще это – научиться доить, а потом или пить парное молоко, или оставлять его скиснуть, чтобы сделать простоквашу, сметану или творог, – оказалось самым простым. Хотя сначала Лёлька была уверена, что у нее ничего не получится! Ничего, получилось – уже на второй день как миленькая обмывала животным вымя и проворно тянула за соски, выцеживая молоко.

Куда трудней оказалось выбрать среди нескольких животных то, которое доить можно.

Только у одной козы из пяти молоко было безвредным. У остальных – смертельно опасным.

Точно так же лишь одна из птиц готова была подпустить Лёльку к себе и позволить забрать яйца.

Пытаться запомнить, какую козу или корову ты сегодня доила, с какой курицей поладила – и назавтра пытаться найти ее же, было бессмысленно. Каждый день состояние животных и птиц менялось.

К примеру, вчера эта коза к тебе льнула как родная, а сегодня так и норовит рогами поддеть, и ее желтые глаза пылают злобой! А курица аж шипит змеиным шипом и готова насмерть заклевать!

Лёльке следовало научиться еще при входе в загон улавливать знаки опасности, которые животные подают. Чувствовать исходящую от них угрозу. И к таким не то что не прикасаться, но даже и не приближаться, чтобы не стать жертвой их ненависти.

За что ее могла ненавидеть какая-нибудь корова, которая видит ее в первый раз – ну и Лёлька, соответственно, тоже раньше с ней в один детсад не ходила! – понять было совершенно нереально.

Точно так же невозможно было объяснить и козью ненависть. Или, например, ненависть кур!

Ну ладно, это хоть живые существа со своими чудами и причудами! А вот за что Лёльку могли ненавидеть колоски на пшеничном поле или ягоды земляники на лесной поляне или шиповника в лесу?!

А они ненавидели – судя по частым уколам в пальцы, которые к концу урока распухали и болели.

Стоило выйти из тренажерного класса, боль утихала, но на душе было довольно пакостно – и это ощущение не проходило до тех пор, пока на следующем уроке тебе не удавалось без ущерба для пальцев найти больше колосков или собрать больше ягод.

Тогда настроение улучшалось.

Правда, еще предстояло эти колоски вышелушить, зерна провеять – то есть очистить от мякины (чешуек, в которые было «одето» каждое зернышко), растереть на камнях, а потом, замесив из этой «муки» с водой и яйцом тесто, испечь на раскаленном в костре камне лепешку.

Ну и съесть ее вместе с собранными ягодами.

Запивая молоком, которое ты сама надоила…

Однажды Лёлька плохо провеяла зерна, не заметила в муке жесткую ость, и та впилась ей в горло. Лёлька пыталась прокашляться – но никак.

Горло болело.

К вечеру обитатели Корректора собирались на первом этаже в огромном манеже, где учились ездить верхом – причем не только на лошадях, но и на верблюдах, на ослах, даже на слонах!

Это было одно из немногих совместных занятий.

Тут Лёлькино хриплое покашливание было замечено.

Стюарт приказал сказать «А» и долго с задумчивым видом всматривался ей в горло, пока Лёлька не стала задыхаться. Тогда Стюарт велел рот закрыть и сообщил, что видел какую-то острую штучку.

Пальцами в горло не добраться, ногтями штучку не подцепить. Нужен пинцет.

– Лина, помнишь, ты подавилась, тебе кто тогда помогал? Адам, Стелла, Омар или Данила? – спросил Стюарт.

– Да какая разница? – огрызнулась Лина. – Они все уже в петлю полезли. Их не спросишь!

– Ей Данила помог, – вмешалась Мадлен. – Я помню. Он сделал пинцет из двух деревяшек. Отшлифовал их, отполировал…

– Ага, он сто лет возился, – проворчала Лина, – я чуть не задохнулась из-за этой поганой саранчи!

– Ты ела саранчу? – прохрипела Лёлька, передернувшись от отвращения.

Саранча была насекомым, а насекомых она и раньше, дома, ужасно боялась. Всех, кроме божьих коровок.

Почему-то даже бабочек Лёлька страшилась, даже очень симпатичных кузнечиков! Стрекозы вызывали брезгливое отвращение, а при виде таракана она вообще могла заорать. Про пауков и гусениц лучше не вспоминать, тут и до обморока было недалеко…

Понятно, что одна мысль о том, что надо есть саранчу, чуть не повергла Лёльку в истерику:

– Ела саранчу?! Зачем?! Почему?!

– Ну, вот такая я злодейка-убийца-преступница, – проворчала Лина. – Такая мне кара предусмотрена. Да ладно, саранча – не самая большая гадость. Вы вот, русские, щелкаете подсолнечные семечки. Я как-то пробовала. Немножко похоже, честное слово. А гусеница вяленая – это вообще не похоже ни на что…

В ту минуту, когда Лёлька решила, что ее сейчас стошнит – прямо вот здесь, на глазах у всех! – появился Джен с деревянным пинцетом в руке.

– Тот самый пинцет! Откуда он у тебя? – изумилась Лина.

Стюарт прищурился:

– Джен, а ты ведь в Данилиной комнате теперь живешь… Неужели он оставил?! Мы же должны все свои инструменты забирать с собой…

– Нашел в нижнем ящике тумбочки, – сообщил Джен. – Может, Данила забыл.

– Данила забыл?! – Стюарт задумчиво покачал головой. – Он никогда ничего не забывал. Спорим, он нарочно пинцет оставил! Как чувствовал, что кому-нибудь пригодится! Ладно, опять скажи «А», – велел он Лёльке.

Лёлька сказала.

Этими щипчиками Стюарт вытащил ость мигом.

Лёлька, прохрипев «спасибо», решила наконец задать вопрос, который ей давно не давал покоя:

– О чем вы говорите? Почему Лина называет всех вас убийцами, злодеями, преступниками – и себя тоже? Почему вы понимаете, о чем речь, а я – нет?!

– Ты свой сон помнишь? – спросил Стюарт. – Ну, тот, из-за которого сюда попала?

– Нет, – покачала головой Лёлька. – Погоди, откуда ты знаешь, что я здесь из-за сна?!

– Потому что мы все здесь такие, – пояснил Стюарт. – Все! – Он оглядел собравшихся ребят: – У каждого свой сон. Но есть кое-что общее. Одно общее. В этом сне мы кого-то убили или совершили другое какое-то страшное преступление. Например, предательство… каждому свое, так сказать.

– Я никого не убивала и не предавала! – сердито сказала Лёлька.

– Не ори! – крикнула Лина, так сильно дернув ее за косу, что у Лёльки слезы выступили на глазах.

Она прижала руку к затылку.

Что-то мелькнуло в голове…

Вроде бы это уже было с ней: кто-то дернул ее за косу, да так больно, что… Что?..

Нет, не вспомнить.

– Эй! – сурово прикрикнул Стюарт. – Угомонись, Лина!

– А ты не командуй! – огрызнулась та. – А она пусть не врет! Не помнит сон, главное!

Она повернула к Лёльке сердитое раскрасневшееся лицо:

– Ты не можешь не помнить свой сон! Ты же из-за него съехала с катушек! Из-за него орала по ночам! Из-за него тебе пришлось обратиться к врачам! Из-за него тебя отправили в санаторий, который оказался Корректором! Что, скажешь, не так?

– Все так, все так! – закивала Лёлька. – И сон был… Но самое ужасное, что я, проснувшись, не могла вспомнить, почему так орала ночью. Помнила только, что кошмар! А о чем – не помнила.

– Не ври! – громко и яростно закричала Лина. У Лёльки даже зазвенело в ушах от ее крика! – У тебя что, вся память в косу ушла? Коса длинная, а память короткая?

– Оставь ты в покое ее косу, – проворчал Стюарт. – Чего пристала? Классная коса, как в сказке! А Данила, между прочим, свой сон тоже не сразу вспомнил. Он мне сам говорил. Вот и Лёлька не помнит. Но, наверное, скоро вспомнит!

– Странное совпадение, – заметил Джен. – Очень странное… Помните, у Стеллы и Максвелла было что-то похожее в снах? И они одновременно полезли в одну петлю… Может быть, и Лёлька окажется там, где теперь Данила?

– Она будет вместе с Данилой?! – аж поперхнулась Лина. – Эта дурочка с косой?! Нет! Это я буду там, где Данила!

– С чего ты взяла? – изумилась Труди.

– Потому что я так хочу! – буркнула Лина.

– Ну мало ли кто чего хочет, – прошептала застенчивая Труди. – Я, может, тоже…

Она осеклась и покраснела.

– Наверное, – лукаво сказал Джен, – все девчонки хотят оказаться там же, где Данила.

Мадлен улыбнулась ему:

– Не все…

– Ого-о! – ехидно протянула Лина. – Тили-тили-тесто?..

– Ты себе эту песенку спой, – спокойно ответила Мадлен. – Ты же в Данилу была влюблена как кошка, бегала за ним, разве что на шею не вешалась! Вспомни, сколько дней ты ревела, когда он в петлю полез!

Лина даже отшатнулась, как будто получила удар по лицу. Покраснела – нет, даже побагровела от ярости, и неизвестно, что бы она ответила Мадлен, если бы не вмешался Стюарт.

– А кстати о тесте! – воскликнул он. – Вернее, о муке! Есть еще одно совпадение между Данилой и Лёлькой. Эта чешуйка в ее горле… Ты пшеничные зерна вручную перемалываешь, да?

Лёлька кивнула.

– Ну вот видишь! – довольно улыбнулся Стюарт. – Я один раз видел, что у Данилы локоть был в муке испачкан. Похоже, он тоже зерна молол…

– Мука, лепешки! – мечтательно вздохнула Труди. – Это классно! А я ем змей.

– Змеи – это вкуснота! – так и подпрыгнул Джен.

Труди буквально перекосило:

– Нашел себе вкусноту. Гадость редкая!

– И правда… – робко поддержала Лёлька. – По-моему, тоже гадость!

– Вы просто не умеете их готовить, – засмеялся Джен. – И не знаете, что такое гадость на самом деле. Гадость – это синтетическая малина. Она похожа на синее-пресинее мыло. Но у него вкус малины.

– А у красных пещерных длиннорослей – вкус черствого хлеба, – грустно сказала Мадлен. – У черных – какой-то рыбы. Довольно тухлой, между прочим.

– Ты это ешь?! – недоверчиво уставилась на нее Лёлька. – Нет, серьезно?! А что такое длинноросли, кстати?

– Что-то вы разболтались, друзья! – сурово произнес Стюарт. – Нам запрещено обсуждать наши занятия, вы что, забыли?!

– Ну хочется же иногда поболтать, пообщаться, – жалобно прошептала Труди.

– Мы и так общаемся, – усмехнулся Стюарт. – Например, сейчас.

– Да ну, что это за общение! – капризно протянула Труди. – Того нельзя сказать, этого нельзя… Надоело!

– А мне надоело на ваши рожи смотреть! – вдруг выкрикнула со злостью Лина. – Ненавижу вас всех! Особенно эту дуру с косой! И вообще, достал меня Корректор! Выездка крабов-вездеходов… Дипломатия при общении с электрическими скатами… Эта саранча, которую мне жрать приходится… Достало все! Дос-та-ло! Пойду копченую салаку свою понюхаю. Хоть понюхаю, если поесть невозможно!

И она побежала к лифту.

Дверцы распахнулись.

Лина вошла.

Дверцы сомкнулись, лифт загудел.

Кабина пошла вниз.

– Что-то слишком часто она уходит эту копченую салаку нюхать, – озабоченно сказал Джен.

– Да уж, – мрачно кивнул Стюарт.

– Как думаешь, она выдержит? Вернется? – шепнул Джен.

Стюарт пожал плечами.

Остальные отводили глаза.

Лёлька смотрела на них, ничегошеньки не понимая, но спросить не смела.

Лина не вернулась.

* * *

Из чащи взвилась стрела – тростниковая стрела птицеглавых! – и пронзенный ею орел-наблюдатель начал медленно падать, планируя на широко раскинутых крыльях.

Так… Это было последнее, что оставалось Даниле от людей, от форта, от надежды!

Орел-наблюдатель убит.

Теперь очередь за Данилой.

«Господи, Господи! – взмолился он, внезапно вспомнив, как бабушка учила его, когда брала с собой в церковь. – Господи, помоги мне, спаси меня!»

Как странно, что он вдруг это вспомнил! Здесь, в Петле, прошлое забывалось еще прочнее, чем в Корректоре.

Почему он вспомнил бабушку? Это что-то значило? Может быть, и правда, что человек перед смертью вспоминает всю свою жизнь?

Вот и он вспомнил. Хотя что там особенно вспоминать – подумаешь, всего каких-то пятнадцать лет прожито!

Неужели он сегодня умрет?!

Он, Данила Макаров?!

«Господи, спаси меня, и я…»

Данила угрюмо усмехнулся, сообразив, что пообещать-то Богу в обмен на спасение ему решительно нечего.

«Спаси меня, и я всегда буду хорошо себя вести!» – сказал бы он раньше, еще когда жил дома и проводил лето у бабушки в деревне. Но то время давно, давно миновало, а на память о детстве и бабушке не осталось ничего. А здесь, в Петле, он и так «ведет себя хорошо»: дикого мяса не ест, воды сырой не пьет, а в лесу скорее предпочтет умереть от голода, чем сорвать хоть яблочко-дичок с дерева или малинку с куста – ведь все отравлено ненавистью к людям.

Не будешь себя «хорошо вести» – погибнешь страшной смертью. Или обратишься в такое… в такое… никакого воображения не хватит, чтобы это представить!

Нечего, нечего пообещать Богу, нечего Даниле отдать взамен спасения…

«Господи, спаси меня, и я опять буду добровольно уходить с вживителями в лес, искать всех этих жеребят, щенят, телят и котят, чтобы они, как их пращуры в незапамятные времена, верно служили людям – тем, кто еще остался, кто еще выживает на Земле! – чтобы помогали нам вернуть утраченную власть над природой. Господи, спаси меня!..»

Странно, что никто из его здешних знакомых никогда не молится, вдруг подумал Данила. У него тоже такой потребности не было.

И только сейчас, когда смерть ему, можно сказать, в глаза заглянула…

Неужели это все? Неужели осталось несколько мгновений – и конец?

Ну что ж… Рано или поздно смерть настигает всех!

Но это неважно.

В Петле думаешь только о будущем.

И даже не о своем!

О том, чтобы для человечества оно не стало таким страшным, каким сделали его Данила, Адам, Джен, Стюарт, Лина и все другие – те, кто еще оставался в Корректоре и кого туда еще привезут!

Ладно, сейчас не до тоски и не до пафосных мыслей.

Надо спешить к реке. Но если у воды заметны следы аквазавров, напоминающие черные разводы тины, то Данила останется на берегу – ждать птицеглавых.

Только бы успеть утопить сумку с вживителями! Шурка все же успел…

Но если Даниле повезет, он успеет еще и утопиться сам.

Ну! Еще не время сдаваться! Еще немного, немного!

* * *

– Где Лина? – спросила назавтра Лёлька.

Стюарт пожал плечами.

– Нет, ты знаешь! – настаивала Лёлька. – Ты тут все про всех знаешь!

– Не все и не про всех, – буркнул Стюарт. – И, честное слово, я даже не представляю, где теперь Лина.

– Может быть, залезла в петлю? – еле сдерживаясь, чтобы не заплакать, прошептала Лёлька. – Может быть, она тоже покончила с собой, как Адам, в комнате которого я живу?

– Ты что, думаешь, залезть в Петлю – это значит покончить с собой?! – хихикнул Стюарт.

– Ну да, – растерянно кивнула Лёлька. – Я так думала…

– И ты, конечно, представляешь себе всех повешенными? – веселился Стюарт. – Петля – значит, петля на шею? Типа, виселица такая?

– Ну да, – снова кивнула Лёлька. – Я думала, она находится где-то на четвертом этаже.

– Четвертого этажа в этом здании нет, – развел руками Стюарт. – Выше только небо… Ты что, не обратила внимания, когда подъезжала? Не смотрела, куда тебя везут?

– Да какая разница, смотрела я или нет, если меня все равно привезли не туда, куда я собиралась, – усмехнулась Лёлька. – Думала, санаторий, оказалось – Корректор.

– Да уж, – согласился Стюарт. – Мы все собирались не сюда, сюда мы уж точно не собирались! Ну так вот, слушай. Петля – это наш единственный шанс выжить. И не только наш!

– А чей еще? – удивилась Лёлька.

– Как минимум всего человечества! – засмеялся Стюарт.

– Ты шутишь, да? – слабо улыбнулась Лёлька. – Какие-то шутки у тебя…

Она хотела сказать «дурацкие», но побоялась обидеть Стюарта и в последний момент поправилась:

– Какие-то шутки у тебя… слишком уж глобальные…

– Глобальные, это верно, – согласился Стюарт. – Шутки?.. Хочешь считать это шутками – считай. Это неважно! Сейчас куда важней то, что Лины нет. Если ей был внезапный Сигнал, значит, она влезла в Петлю. Такое бывает… Так с Адамом было, например. Сигнал звучит до окончания курса. И надо отправляться, несмотря ни на что…

– Так в петлю отправляются или лезут?! – допытывалась Лёлька.

– У каждого своя Петля, и каждый добирается до нее по-своему! Идет, летит, лезет, едет, проваливается…

– Проваливается?! – ужаснулась Лёлька.

Стюарт закатил глаза:

– Ну ты зануда! Сама узнаешь, когда время придет. Меня сейчас гораздо больше интересует, что случилось с Линой… Это еще ничего, если ей был Сигнал. А вот если она все же зашла в дверь, откуда пахнет мороженым с карамелью…

– Ты про дверь на первом этаже? – уточнила Лёлька. – Но Лине там пахло копченой салакой!

– Да, точно, – кивнул Стюарт. – Мне – мороженым с карамелью… Да это не важно, чем пахло! Главное, что этот запах зовет нас обратно. В нашу прошлую жизнь. Домой… Понимаешь, отсюда у нас только два выхода. Мы можем или полезть в Петлю, или… войти в ту дверь на первом этаже. Оттуда исходит не просто запах, который нас манит. Это такое испытание – не поддаться зову прошлой жизни. Конечно, там на двери надпись: «Вход строго запрещен!» Но она не всегда видна…

– Да ты что?! – изумленно перебила Лёлька. – А я думала – я одна такая слепошарая, что не видела ее.

– Да, надпись видна не всегда, – повторил Стюарт. – Это проверка – помним ли мы, из-за чего находимся здесь? Помним ли, что от нас зависит? Помним ли, что открывать дверь нельзя ни в коем случае? В основном все помнят, поэтому никто даже не думает о побеге, как бы ни манила нас та дверь. Но вот Лина…

Он тяжело вздохнул.

– Но я-то не знаю, почему я здесь, – уныло прошептала Лёлька. – Я не помню…

– Ничего! – уверенно сказал Стюарт. – Обязательно вспомнишь. А пока достаточно того, что ты знаешь: в эту дверь входить запрещено, как бы ни хотелось.

– Да что же там? Что?! – вскричала Лёлька.

– Откуда я знаю? – пожал плечами Стюарт. – Если бы я ту дверь открыл, меня бы тут уже не было. Но если Лина нарушила запрет, значит… Значит, неизвестно, где она. Неведомо, куда ее могло занести! Может быть, она уже погибла. Может быть… может быть, стала нашим врагом. Ноубоди знает!

– Ноубоди-то ноубоди, – протянула Лёлька. – Но ведь и ты кое-что знаешь, не отпирайся. И даже очень много. Побольше остальных! Чуть что – все у тебя спрашивают… Почему?

– Потому что мне кое-что рассказали, – нехотя ответил Стюарт. – В самом деле – здесь все-таки должен быть человек, который хоть на какие-то вопросы новичков может ответить! Так остальным спокойней. Когда я сюда попал, таким человеком был Данила. Потом Данила окончил курс и полез в свою Петлю. Тогда… сказали мне.

– Кто? – допытывалась Лёлька. – Кто сказал?!

– Корректор, – буркнул Стюарт. – Кто же еще?

– Ты его видел?! – ахнула Лёлька. – Кто он?! Какой?!

– Корректора увидеть нельзя, – отрезал Стюарт. – Со мной от его имени говорил Сопровождающий. Помнишь того, кто тебя привез? Сопровождающий – просто человек, который… ну, которому доверяет Корректор. И дает ему некоторые поручения.

– Да кто ж такой Корректор?! – чуть не заорала Лёлька. – Он что, не человек, что ли?

– Ноубоди знает, – вздохнул Стюарт. – Я лично думаю, что он – Бог. Только не пугайся так, ладно? – попросил почти жалобно. – И вообще – хватит нервы друг другу мотать. Мне аж плохо от твоих вопросов. Да и тебе, как я погляжу, все хуже и хуже становится. Вон как побледнела… Не зря говорят: меньше знаешь – лучше спишь! Пойми – придет время, когда ты сама все поймешь и все узнаешь! Тебя к этому готовят. А сейчас пошли – урок механической выездки уже начался. Опаздывать нельзя. Опоздаешь – что-нибудь пропустишь, а это потом тебе жизни может стоить!

– Где? Когда? – безнадежно спросила Лёлька, совершенно не надеясь на ответ, однако Стюарт все же ответил:

– Когда-нибудь. Где-нибудь. В Петле!

И потащил Лёльку за собой в зал, откуда доносились рычание моторов и какое-то противное металлическое лязганье и скрежет.

Лёлька хотела еще что-то спросить, но тотчас про все забыла и застыла в дверях тренажерного зала, потому что никак не могла осмыслить того, что ей открылось.

Почему-то при словах «механическая выездка» ей представлялись уроки вождения мотоциклов или автомобилей. Но в этом зале – таком огромном, просторном, высоком (потолка не было видно!), что невозможно было вообще представить, как это могло разместиться в трехэтажном здании, оказались агрегаты, которые она видела только в фантастических фильмах, а некоторые и вообще не видела!

Там был мех – почти такой же, как в фильме «Аватар», только красный. Управляла им Труди, которая казалась в его кабине вообще Дюймовочкой.

Гаэтано вел какой-то ползучий предмет, который постоянно менял форму и очертания. Лёлька, сколько ни всматривалась, так и не поняла, куб это, пирамида или вообще шар.

Были какие-то многоногие сооружения, отдаленно напоминающие гигантских не то пауков, не то крабов, однако явно металлические. Может быть, это о них говорила Лина?..

Но самый потрясающий агрегат оказался у Джена. Хотя нет, это слово – агрегат – тут совершенно не подходило… Даже невозможно было вообразить, что эта огромная капля тускло-зеленой жидкости – тоже механизм! Собственно говоря, Джен и был этой каплей, которая то растекалась по земле, то обнимала собой деревья, то вползала на искусственные скалы. Можно было разглядеть очертания тела и лица Джена, но все это расплющивалось, вытягивалось, съеживалось…

В общем, уму непостижимо!

«Наверное, мы все попадем в будущее, – подумала Лёлька. – Ведь такой техники сейчас нет, она только в будущем возможна. И в довольно далеком! Вот только как это соединить: технику будущего – и необходимость самой собирать колоски, молоть муку? Или вообще саранчу жарить?!»

– Хватит таращиться, а то с ума сойдешь! – услышала Лёлька смешок Стюарта. – В первый раз запросто крышу сносит. Потом привыкнешь… если успеешь. Пошли, покажу тебе твой ветролов.

– Что?.. – пробормотала Лёлька. – Ветро… что?!

– Ветролов. Вон он, – показал Стюарт на какую-то корзинку в половину человеческого роста высотой и примерно такой же ширины.

У корзинки были небольшие крылья, скромно прижатые к ее бокам.

– Ты чего так удивилась? Разве тебе не показали фильм по управлению ветроловом?

– Не было такого фильма, – растерянно покачала головой Лёлька. – Честно, не было!

– Странно, – нахмурился Стюарт. – Такого еще не случалось, чтобы кто-то попадал на механическую выездку без всякой теоретической подготовки. Какая-то ошибка. Наверное, тебе сегодня надо просто посмотреть на ветролов, привыкнуть к нему. Думаю, завтра покажут учебный фильм, а уже потом будет практика – выездка.

– А этот ветролов… он вообще-то что делает? – опасливо спросила Лёлька.

Она была уверена, что Стюарт ответит: «Ноубоди знает!» – однако Стюарт ничего не сказал.

С ним что-то странное вдруг случилось.

Он вроде бы даже рот открыл – что-то сказать. Но ничего так и не произнес. Молчал и смотрел на Лёльку с каким-то странным выражением.

– Что? – удивленно спросила она, но не услышала своего голоса.

Его внезапно заглушил звук, похожий не то на пение огромной птицы, не то на колокольный звон.

Лёлька растерянно огляделась, не понимая, откуда исходит этот звук. Может быть, его издает какой-нибудь агрегат из тех, которые здесь работают?

Да нет, не похоже… Звук словно спускался с купола этого зала.

Купол был расписан облаками, и казалось, что звук нисходит с небес.

Но на него почему-то никто не обращал внимания! Все агрегаты продолжали действовать, ребята были заняты каждый своим делом.

Неужели никто не слышит этой удивительной мелодии?! Не может быть! Она ведь заглушает все вокруг. Стюарт что-то говорит Лёльке, а она ни слова не может разобрать.

Однако Стюарт снова показывает на эту дурацкую корзинку с крылышками… как ее там? Ветролов? Настаивает, чтобы Лёлька туда залезла?

«Да ведь я не знаю, как с этим управляться!» – хотела сказать она, но вместо этого только кивнула, откинула плетеную крышку – и покорно залезла в ветролов.

Крышка сразу захлопнулась. Лёлька подобрала колени к подбородку, чтобы поместиться в «корзинке».

Звук песни или колокольного перезвона стал таким громким, что Лёлька невольно зажмурилась.

И в эту минуту до нее вдруг дошло, с каким выражением смотрел на нее Стюарт.

С жалостью он смотрел!

Так смотрят на человека, когда прощаются с ним навсегда…

Часть вторая. В ПЕТЛЕ

Ноги подгибались. Идти уже не было сил. Упасть бы и больше не вставать…

Но как же страшно остаться в этом лесу!

Не лес, а кошмарный сон: темный, мрачный, заплесневелый, зловонный, непролазный; с колючими лианами, которые свешивались с вершин и норовили вцепиться в одежду и тело; заваленный полусгнившими стволами, которые рассыпались трухой, стоило на них наступить.

Бледные грибы, когда Лёлька подходила ближе, погружались в тускло-зеленый мох, а потом вырастали, вытягивались на тощих ножках, словно хотели проследить, куда она направляется…

Если бы она сама это знала!

Сюда они вместе с ветроловом просто свалились с неба, ну натурально, и в какой-то миг Лёлька думала, что все – ей конец пришел, теперь она уже костей не соберет! Однако эта летающая корзинка почему-то приземлилась довольно плавно, только вот на бок опрокинулась.

С трудом выбравшись, Лёлька попыталась понять, где находится. Неужели это один из тренажерных залов?..

Но в такой страшный зал она еще не попадала!

Нет, вдруг поняла Лёлька с пугающей ясностью, это не тренажерный зал. Это реальность!

«Да ведь я слышала Сигнал! – дошло вдруг до нее. – Это было не просто какое-то пение или звон – это был Сигнал!»

– Сигнал… – невольно произнесла Лёлька вслух – и даже испугалась звука собственного голоса. Он показался таким чуждым окружающему, что у нее волосы зашевелились на голове от ощущения жуткого одиночества!

И она уже не осмелилась не то что проговорить, но даже прошептать то, что вдруг пришло в голову: «Это уже не Корректор. Это та самая Петля!»

Пробрал озноб. Лёлька охватила руками плечи, прислушиваясь, оглядываясь, пытаясь хоть как-то осмыслить весь ужас случившегося.

Ужас – и внезапность.

Она ведь еще не успела окончить курс, она так мало узнала, почти ничему не научилась!

Почему же ей вдруг подали Сигнал?!

Лёлька оглядывалась и прислушивалась, словно надеясь на ответ.

Но ответа никто не давал.

Лес был полон странных тресков, шорохов и звуков – до того неожиданных и пугающих, что Лёльке хотелось упасть лицом на землю, закрыть голову руками и сдаться на милость… кого?!

Кто-то приближался к ней, она это чувствовала. Бежал, скакал, несся… кто-то преследовал ее и не показывался лишь потому, что хотел посильней испугать!

Да куда уж сильней! Ее и так трясло ознобом ужаса!

Но кто это? Кто гонится за ней?

Неведомо…

Да кто бы ни был – вряд ли он способен на милость. Поэтому сдаваться нельзя. Надо уходить отсюда. Уйти подальше. Надо идти и идти!

Лёлька пошла как могла быстро, стараясь ни о чем не думать, только машинально сторонясь кленов, которые иногда мелькали неподалеку от тропы. Казалось или в самом деле клены издавали ей вслед какой-то скрежет?.. Оглянуться было страшно!

Лёлька и не оглядывалась, шла да шла вперед – и через несколько шагов заметила, что впереди стало светлее.

В самом деле деревья расступаются! И пахнет морем – йодом, солью, свежим ветром…

Впереди море?!

Какое здесь море? Такое же, как лес?

Пахло морем, но это оказалась река – унылая, серая, плоская, словно бы залитая асфальтом. Ее отделяла от леса полоса белесого песка, на котором там и сям чернело что-то вроде пены или тины.

Черные пятна Лёлька машинально обходила.

На этой полоске песка она чувствовала себя в большей безопасности, чем в лесу. Тут уж точно никто не подкрадется незаметно, никто не набросится неожиданно!

Однако в песке вязли ноги, так что идти становилось все труднее и труднее.

Как же она устала… И как хочется пить! Вода совсем близко, но неизвестно, можно ли ее пить. Уж больно на вид она… неприятная. Даже опасная!

Приостановилась, вытерла вспотевший лоб – и в этот миг что-то так рвануло ее сзади за косу, что Лёлька вскрикнула от боли.

Какое-то воспоминание, мучительное воспоминание тенью мелькнуло в голове – и исчезло…

Сейчас Лёлька могла думать только о том, как ей больно и страшно!

А она-то надеялась, что здесь никто не подкрадется незаметно!

Неведомая сила волокла в воду. Лёлька сопротивлялась, так сильно натягивая косу, что головы не могла повернуть, и все-таки принуждена была пятиться, вскрикивая от боли и покрываясь ледяным потом.

Еще бы! Ведь сзади, кроме плеска воды, слышался еще и тихий, бессмысленный смешок…

Лёлька была уже по колено в воде, когда до нее дошло, что ее могут вообще утопить. И, похоже, именно это и собираются сделать!

– Пустите меня! – закричала она так, что горло заболело.

Вдруг что-то резко свистнуло рядом, затылок Лёльки на миг обдало жаром, потом запахло паленым – и она почувствовала себя свободной.

Круто обернулась, ощутив странную легкость на затылке, – и остолбенела, глядя на существо, стоявшее перед ней.

Оно держало в руке русую косу – туго заплетенную косу, от которой исходил дымок, словно она была обожжена… пережжена!

Лёлька схватилась за голову, и на затылке волосы ее, теперь короткие и легкие, обвились меж пальцев.

Волосы были почему-то горячие, паленым пахло по-прежнему…

И страх, который охватил Лёльку, был прежде всего страхом оттого, что кто-то пережег ей косу, таким диким, невероятным образом освободив. И лишь потом она ужаснулась при виде существа, которое глядело на нее.

Глядело, вытаращив бессмысленные, рыбьи глаза на округлом, имеющем человеческие черты, но покрытом чешуей лице.

У этого существа было стройное девичье тело, но тоже чешуйчатое, зеленовато-серебристое – чудище со вздувающимися жабрами на шее, пахнущее стылой морской глубью, словно утопленница, много дней пролежавшая на дне!..

Такой жути Лёлька никогда не видела. Даже вообразить не могла, что такое существует!

Но самое кошмарное было то, что сбоку на голове этой жути торчала одна тощенькая и коротенькая – такие называют мышиными хвостиками! – белесая косичка, закрепленная на конце маленькой смешной пластмассовой заколочкой в виде розочки.

– Ты… ты… – пробормотала Лёлька, но больше ни слова не могла молвить.

Жуть булькнула белыми растянутыми рыбьими губами, словно пыталась что-то сказать. И тут Лёльку захлестнуло такое отвращение, что она размахнулась и ударила это чудище кулаком в лицо… или как там называлась ее морда!

Страшилище пошатнулось и плашмя рухнуло в воду, подняв тучу брызг и высоко воздев покрытую перламутровой чешуей руку, сжимавшую русую Лёлькину косу.

Какую-то долю секунды Лёлька медлила, едва не поддавшись искушению выхватить свою косу из этих перепончатых, с длинными синими ногтями пальцев.

Но безумнее сейчас уже ничего нельзя было сделать! И она кинулась прочь, к берегу, холодея от мысли, что вот сейчас из серых вод ка-ак восстанет еще какая-нибудь неведомая тварь, и уж из ее-то слизистых лап вырваться будет невозможно…

Лёлька ничего не видела от ужаса и поэтому заметила того, кто бежал ей навстречу из леса, лишь когда он очутился уже совсем рядом.

* * *

Данила выскочил на берег и сначала оторопело таращился, не в силах двинуться с места, тупо глядя на две фигуры.

Одна из них была нелюдь, это несомненно!

Однако не лесная нелюдь и не речная.

Даже не аквазавр…

Так вот что означал запах соли и йода на берегу лесной реки! Значит, сюда уже подобралось море!

Море вошло в реку и принесло с собой все свои ужасы, все химеры, все свое злодейство и ненависть к людям. Прибавились новые враги, понял Данила – и аж застонал от ощущения своей беспомощности. Прибавились новые враги, а он не сможет сообщить об этом, не сможет предупредить своих… Да и орел-наблюдатель погиб – значит, из форта ничего не увидят!

И только потом до него дошло, что нелюдь тащит в воду человека.

За косу тащит!

При виде этой туго натянутой длинной русой косы что-то будто мелькнуло у него в голове, туманное воспоминание какое-то, – но тотчас и растаяло.

Это была девчонка – обыкновенная, каких Данила видел только в прошлой своей жизни. Человеческая девчонка! Главным признаком ее принадлежности к роду человеческому была одежда. Нелюди-то совершенно не терпели вида одежды, норовили даже и с трупов ее сорвать.

Потом Данила разглядел, что на белой майке девчонки написано зелеными буквами: «Корректор» – и у него перехватило дыхание.

Значит, вот кого прислали к нему на помощь!

Он взмолился, он попросил о спасении… и для этой девчонки в Корректоре прозвучал Сигнал.

Да она же совсем малявка, что она успела узнать, чему научиться?! Почему прислали именно ее?!

Ноубоди знает, как обычно!

Однако что же это он стоит как дурак? В любую минуту из лесу вырвутся птицеглавые. К тому же нелюдь вот-вот затащит девчонку в воду. Затащит за косу… И утопит! Или из глубины вырвется какое-нибудь вовсе уж непредставимое чудовище, с которым Данила вообще не сможет справиться.

А если тут по-прежнему водятся аквазавры?..

Его передернуло ознобом жути и отвращения.

Хватит столбом стоять! Еще осталась последняя стрела! И даже если Данила промахнется, он отпугнет нелюдь самим выстрелом. Короткие стрелы огнестрела, арбалета с оптическим прицелом, самовозгорались в полете. Нелюди, как и всякое зверье, панически боялись огня!

Данила вскинул огнестрел, нажал на спусковой крючок… и его окатило холодным потом, когда он увидел, что из этого выстрела вышло.

Целился-то он в нелюдь, и попал бы – конечно попал бы! – однако она сильно дернулась назад, и его стрела вонзилась в натянутую струной косу девчонки. Причем вонзилась почти у самого затылка! Еще чуть-чуть – и вместо нелюди Данила подстрелил бы человека!

А так он всего лишь отстрелил косу. Пережег воспламенившимся острием огнестрела.

Коса… Коса…

Снова мелькнуло какое-то туманное воспоминание, но тотчас развеялось.

В точности как туман!

Девчонка едва удержалась на ногах, оглянулась на рухнувшую в воду нелюдь – и кинулась прочь от реки.

Данила помчался к ней навстречу.

Девчонка явно была не в себе, судя по тому, как ее шатало из стороны в сторону.

Данила понимал, что если она вот так, на бегу, ничего не соображая, врежется в него, то или с ума сойдет, или вообще рухнет замертво. Поэтому он замахал руками, закричал:

– Стой! Стой! Не бойся!

Девчонка замерла.

Лицо без кровинки, глаза неестественно огромные, взгляд полон ужаса, губы трясутся…

И Данила вдруг вспомнил, как он выглядит.

Куртку сбросил, пока гонялся за жеребятами – жарко было! – а потом забыл про нее, когда собирал вживители и уносил ноги. Майку снял, чтобы было чем вспотевший лоб вытирать, но по пути в нее вцепилось жри-дерево и вмиг размолотило в фарш своими колючками.

Не повезло, что налетел на жри-дерево, не успел обойти…

Повезло, что нашлось, чем его отвлечь, не то оно могло и в погоню броситься! А так всего лишь провело листом – зубастой пятерней – по груди да и отстало.

В той, другой жизни жри-дерево называлось кленом, вспомнил Данила. Любой человек из той жизни и теперь принимал бы его за клен… до тех пор, пока пятипалые растопыренные клешни не вцепились бы в неосторожно приблизившегося, разрывая его тело на части.

Почему-то именно красавцы-клены пережили самую тяжелую, самую лютую, самую человеконенавистническую мутацию!

В общем, Данила до пояса был покрыт запекшейся кровью и выглядел, конечно, пугающе. Из одежды на нем остались только потертые штаны из оленьей кожи, заправленные в высокие шнурованные сапоги.

Легко догадаться, что и лицо у него в крови, а волосы всклокочены.

Сущий индеец Джо, вождь краснокожих, последний из могикан – и это еще комплименты…

– Я человек! – крикнул он снова. – Я Данила! Данила Макаров!

Правильно сделал, что назвал свое имя. Девчонка же из Корректора. Там она не могла не слышать о Даниле.

И правда, взгляд ее прояснился.

Она остановилась, пытаясь отдышаться.

– Привет, – выговорила с трудом. – А меня зовут Оля Ковалева. Но лучше – Лёлька. А чего мы стоим?! Сейчас она как очухается, эта жуть! Как бросится на нас! Смотри!

Данила оглянулся.

И в самом деле – нелюдь пыталась подняться из воды!

– Бежим отсюда! Бежим в лес! – тормошила его Лёлька.

– В лес нельзя, – покачал головой Данила. – Там птицеглавые!

– Кто?!

– Еще узнаешь, – отмахнулся Данила. – Короче, в лес нельзя, да и здесь оставаться – тоже… Эх, был бы ветролов!

– Ветролов, – тупо повторила Лёлька и вдруг оживилась: – Я попала сюда на ветролове! Он остался в лесу! Ты умеешь его водить?

– Где он?! – радостно заорал Данила. – Далеко? Найдешь дорогу?

Лёлька обернулась к лесу, помедлила какое-то мгновение, отыскивая место, откуда вышла, – и кинулась вперед.

Данила сообразил, что они выбрались на берег параллельными тропами.

А говорят, параллельные прямые не пересекаются… Ну, это в нормальной жизни. А в Петле – сколько угодно!

Ребята ворвалась в лес и несколько минут бежали по едва заметной тропе, которую Лёлька находила удивительно легко, причем безошибочно огибала все опасные растения.

У Данилы немного отлегло от сердца.

Значит, ему прислали не полную и безнадежную начинашку. Кое-чему эта девчонка все же успела научиться в Корректоре!

Тропа оказалась довольно спокойной, жри-деревья не дергались, только иногда скрежетали вслед бегущим листьями-зубьями, да еще поганки-трупоеды настороженно поднимали головы. Но поскольку и Данила, и Лёлька были пока еще вполне живы, особого интереса поганки к ним не проявили и снова убрались в мох.

И вот наконец показалась прогалина, где Данила, к своему изумлению и восторгу, увидел лежащий на боку ветролов.

Ох, как сразу прибавилось сил и бодрости!

Данила забежал с того боку, на который запрокинулся ветролов, и принялся толкать его изо всех сил, стараясь перевернуть.

Лёлька бросилась ему помогать, и вот ветролов встал нормально.

– Теперь скорей в кабину… – начал Данила, но договорить не успел.

* * *

Затрещали ветви.

На поляну вылетел черный конь, и при виде его всадника Лёлька завопила от ужаса.

Завопишь тут, наверное!

Это было существо, имевшее загорелое, сильное, мускулистое тело человека – и голову огромной красноклювой птицы с роскошными желто-зелеными перьями.

Птицеглавый!

Всадник направлял коня только коленями, а в руках держал лук с навостренной стрелою. Он чуть откинулся назад, прицеливаясь, но этой доли секунды хватило, чтобы Данила, взлетев в прыжке, с маху ударил коня ногою в ноздри.

Конь коротко, мучительно ржанул – и от невыносимой боли пал на колени, ткнулся головой в траву, щедро окровавив ее.

Птицеглавый перекатился через его крутую шею, а подняться уже не успел: Данька пригвоздил его к земле его же красной стрелой, с силой вонзив ее в прикрытое разноцветными перьями горло.

Отскочив, толкнул оцепеневшую Лёльку:

– Залезай скорей! Сейчас и другие!..

Очнувшийся конь вскочил и вздыбился, занося над головой Данилы некованые, но от того не менее страшные в своей убийственной силе копыта.

Однако еще прежде, чем Лёлька успела вскрикнуть, Данька выхватил из-за пояса маленький кривой нож и метнул его в коня, в то же время отпрыгнув в сторону.

Нож тонко свистнул и распорол горло черному дикарю, который рухнул на то место, где только что стоял Данила, да так тяжело, что земля загудела.

Данила выдернул нож из дымящейся раны, вытер его о траву и вздохнул, глядя на поверженного коня, по телу которого пробегали последние судороги.

Ох, жаль! Красавец!.. Птицеглавые выбирали самых лучших. И это понятно. Было где выбирать! Все дикие табуны к их услугам, нелюдям не надо с вживителями по лесам мотаться.

Данила втолкнул Лёльку в ветролов, расправил его крылья, сложившиеся при посадке, и тоже забрался внутрь.

Мотор завелся сразу.

Ох, спасибо, Корректор!

Лёлька вцепилась в сиденье, делая странные глотательные движения.

Тошнит ее, что ли?! Ну ничего себе!

– У тебя практика механической выездки была? – спросил Данила, уже догадываясь, какой последует ответ.

Конечно, она покачала головой:

– Мне Стюарт только успел сказать, что эта штука называется ветролов, и сразу же раздался Сигнал.

– Стюарт? – оживился Данила. – Он еще там? В Корректоре? А кто еще остался?

– Джен, Труди, Гаэтано, – начала перечислять Лёлька. – Оксана, Захария… Да, еще Мадлен.

– Слушай, но они ведь уже давно в Корректоре, они все гораздо раньше тебя появились, – удивился Данила. – Они еще при мне были! Почему же тебе так быстро подали Сигнал?

– Не знаю, – буркнула Лёлька. – Стюарт говорил, что тебе, может быть, помощь нужна.

Данила только вздохнул.

– А Лина где? – спросил он, решив не уточнять, что помощь ему, конечно, была очень нужна, но только не от этой неопытной малявки. – Ты Лину не назвала. И Адама. Они что, уже окончили курс? Или для них раньше времени был Сигнал?

– Для Адама был, – кивнула Лёлька. – Я жила в его комнате. А Лина…

Она умолкла.

– Что – Лина? – рассеянно спросил Данила, выводя осторожно ветролов из-под сетки ветвей.

Деревья, которые, как все одичавшие, не выносили запаха горючего, поэтому не пытались вцепиться в ветролов, а отшатывались от него, освобождая путь наверх.

И вот они в небе!

– Лина, кажется, не выдержала, – наконец выговорила Лёлька слабым голосом. – Она вдруг исчезла. Стюарт очень тревожился, что она открыла ту дверь на первом этаже.

– Дверь на первом этаже! – воскликнул Данила, осторожно пытаясь поймать попутный ветер.

Мотор мотором, но горючее надо беречь, поэтому помощь ветра очень даже не помешает.

– Ох уж эта дверь! Как же из-за нее пахло арбузом, я прям с ума сходил! Обожаю арбузы! Здесь их нет, и слава богу, а то не выдержал бы – наелся каких-нибудь одичавших.

И вдруг Данила спохватился:

– Погоди! Но если Лина открыла эту дверь, значит… Значит, ее могло занести невесть куда?! И Корректор потерял над ней контроль? И никто не знает, где она теперь?

– Я знаю, – пробормотала Лёлька.

У нее был какой-то странный голос. Тошнит все-таки, что ли?

Данила повернул голову и увидел, что Лёлька плачет.

Это его так поразило, что он чуть не потерял управление.

Сколько же времени ему не приходилось видеть плачущих девчонок? Впрочем, плачущих взрослых женщин – тоже. Здесь было не до слез…

Но наконец до него дошел смысл Лёлькиных слов.

– Погоди, как это – ты знаешь, где Лина? – недоверчиво спросил он.

– Ты видел эту… которая меня в воду тащила? – всхлипнула Лёлька.

– Конечно! – хмыкнул Данила. – Это кем надо было быть, чтобы ее не видеть! Я же в нее стрелял!

И тут же вспомнил, что из этого выстрела вышло. И виновато сказала:

– Слушай, Лёлька ты меня извини. Я даже не понимаю, почему так промазал!

– Ты о чем? – удивилась Лёлька.

– Представляю, как ты испугалась, – бормотал Данила, снова и снова переживая этот ужасный миг, когда он чуть не убил человека… вот эту девчонку! – Я отлично стреляю, но эта тварь вдруг дернулась и тебя за собой дернула, понимаешь? Еще хорошо, что не в тебя попал, а только в косу… Прости, а?

Лёлька таращилась на него, то и дело моргая. Потом схватилась за голову, ощупала коротюсенькие неровные кудряшки – и Данила понял, что она просто забыла о том, что произошло.

Слишком много потрясений!

Вообще дурак он. Чего полез с извинениями? Может, так и обошлось бы – забыла бы она про косу? Хотя нет… Коса была просто замечательная!

Коса… Что связано с этой косой?! Почему при одной мысли о ней в голове будто что-то сдвигается и становится так страшно?..

– Так ты промахнулся? – пробормотала в это время Лёлька. – Промахнулся? Ты целился в Лину?! А попал в мою косу?!

– В какую Лину, ты о чем? – воззрился на нее Данила. – Это ж нелюдь была! Нелюдь морская!

Лёлька прижала руки ко рту, удерживая трясущиеся губы:

– Ты помнишь Лину? Помнишь ее косички?

– Конечно, – кивнул Данила. – Мы все над ними смеялись: мол, не надоедает же ей все время их заплетать.

– А ты помнишь, на косичках были такие заколочки: розочки, бабочки, птички?

– Ну ты скажешь! – хмыкнул Данила. – Это уже ваше девчачье дело – помнить всякие заколочки!

– Вот я их и запомнила! – закричала Лёлька. – И сегодня вспомнила, потому что на голове у этой, как ты ее называешь, нелюди морской была косичка! Одна из Лининых белесых косичек! С розовой розочкой! Это Лина была – там, на берегу! Она открыла ту дверь – и очутилась здесь. Она мою косу всегда ненавидела! Она поэтому меня за косу и тянула, что ненавидела ее! Я сразу поняла, что это Лина! А ты ее чуть не застрелил!

И Лёлька наконец-то разревелась.

Данила тупо смотрел перед собой.

Он не слишком-то разглядел нелюдь, но в таких мелочах девчонки и в самом деле куда приметливей, на их глаз можно положиться! И если Лина открыла запретную дверь…

Все могло случиться!

– Но как же она могла попасть сюда? Почему сюда? – пробормотал он. – У нее ведь была своя Петля… она могла стать чудовищем, но почему в нашей Петле?!

– Не в нашей, а в твоей! – прорыдала Лёлька. – Ты что, не замечал, что она была в тебя влюблена? Про это девчонки говорили… Она хотела оказаться там, где ты! Вот и оказалась!

Данила вспомнил выражение из той, другой жизни: мешком по голове стукнутый. Вот сейчас он совершенно точно понимал, что это означает.

Лина была в него влюблена?! Чепуха! Он ничего не замечал! Хотя, может быть, потому и не замечал, что Лина ему совсем не нравилась. Вот Джен сразу заметил, что Мадлен к нему неравнодушна, потому что сам в нее с первого взгляда влюбился. А Данила на Лину внимания не обращал…

Да теперь это неважно. Значит, вот какое наказание может ждать тех, кто вошел в запретную дверь…

Он не успел додумать.

Вдруг послышался звук сильного удара, ветролов тряхнуло, и сквозь днище, словно ядовитая змеиная голова, просунулось острие красной стрелы.

У Лёльки мигом высохли слезы:

– Опять птицеглавые?!

– Они!.. – процедил Данила.

– Так давай поднимемся выше!

– Нельзя… потолок. Да чтоб их жри-дерево пожрало! Форт уже совсем близко!

И впрямь – за лесом поднимались башни, поблескивали, вращаясь, локаторы-флюгеры, и Данила знал, что уже их заметили, их ждут, их «ведут» диспетчеры, надеясь спасти, но…

– Нам не успеть, ни за что не успеть! – в отчаянии прошептала Лёлька, всматриваясь вниз меж прутьями ветролова.

А там, совсем близко, на расстоянии полета стрелы, мчались по лесным тропам несколько птицеглавых, нагоняя аппарат, и их кони уже касались копытами медленно, так медленно ползущей тени ветролова.

– И-эх! – вдруг выкрикнул Данила. – А ну, держись!

Он ухватился покрепче за руль и заложил такой вираж, что легонький аппарат завалился набок.

Крыло согнулось под напором ветра, и какое-то мгновение Лёлька думала, что они сейчас рухнут. Однако Даниле удалось чудом выровнять аппарат, поймать воздушную струю и даже нарастить скорость.

К тому же несколько стрел пролетели мимо. Ради чего, собственно, все и делалось…

– Ужас какой, – пробормотала Лёлька, еле сдерживая тошноту.

– Ужас будет, если нас собьют! – буркнул Данила.

Он как напророчил!

Разом три стрелы пронзили днище, а еще одна, очевидно, задела мотор, потому что ветролов конвульсивно задрожал.

– Мы дотянем?! – взвизгнула Лёлька.

– Дотянем! – сквозь зубы процедил Данила, с трудом удерживая покалеченный аппарат в равновесии. – Если крылья не согнутся, если ветер не утихнет и если нас не заденет стрелами.

– Больно уж много «если»! – простонала Лёлька, глянула вниз – и обомлела.

Быстроногим диким коням удалось обогнать ветролов, и теперь птицеглавые, воздев к небу луки, цепью вытянулись по поляне, окружающей форт, оставаясь, однако, на безопасном расстоянии от стен.

Облететь эту цепь не было никакой возможности.

– Так, засада, – пробормотал Данила. – Будем прорываться.

– Нас сейчас собьют… – всхлипнула Лёлька и вдруг закричала изумленно: – Господи! А это что такое?!

Над башнями форта взвились две прирученные летучие собаки, таща за собой какое-то бесформенное белое полотнище. Под напором ветра оно расправилось, надуваясь, и Данила с Лёлькой увидели, что навстречу им, влекомая быстролетными псами, несется огромная человеческая фигура!

Лёлька так и замерла, уставившись на белое толстощекое чудище, которое, плавно покачиваясь, наплывало прямо на них. Однако перед самым ветроловом собаки вдруг резко нырнули, и надутое воздухом туловище проплыло под днищем.

На несколько мгновений оно заслонило ветролов от птицеглавых, и этого времени Даниле хватило, чтобы перевалить полосу пустого пространства, окружающую форт, и удалиться от стрел.

Данила повел ветролов вниз.

Лёлька оглянулась.

Белая фигура медленно снижалась, жалко сморщившись: из пробитой во многих местах оболочки выходил воздух. Утыканные стрелами псы безжизненно опускались вместе со своей ношей…

Но из ворот форта, тяжело раскачиваясь, уже выступал боевой слон, грозно топорща густую фиолетовую шерсть. Из кабинки, укрепленной на его могучей спине, вылетал прицельный огонь, гоня птицеглавых, которые всей сворой мчались под защиту леса.

– Сейчас садиться будем! Вон туда, на верхушку Диспетчерской башни! – весело предупредил Данила – и поспешно посадил, вернее уронил, измученный ветролов на окруженную каменными зубцами посадочную площадку.

От резкого толчка Лёльку швырнуло к нему, и они стукнулись головами так, что оба вскрикнули от боли.

И замерли, уставившись друг на друга.

– Я вспомнила! – потрясенно пробормотала Лёлька. – Я вспомнила сон! И тебя вспомнила!

– Я тоже тебя вспомнил, – вздохнул Данила. – И косу твою…

* * *

Сон был самый обыкновенный.

Городская окраина. Летний воскресный вечер. Тишина, редкие прохожие на тротуарах…

Мальчишка бежал по улице. Он ужасно спешил, потому что опаздывал на тренировку. Подбегая к перекрестку, подвернул ногу и, чтобы не упасть, совершил какой-то немыслимый пируэт. Замахал руками, повернулся на одной ноге….

Мимо проходила девчонка. Глянула на него:

– Ну ты и клоун! Оттуда, что ли?

И махнула рукой направо, туда, где за углом находилось здание городского цирка. А потом, усмехнувшись так ехидненько, так противненько, как умеют это делать только девчонки, пошла через дорогу. По ее спине вилась длинная коса.

Мальчишка оторопело смотрел вслед.

Вот же зараза… ну бывают же такие заразы!

Мальчишка бросился вперед и с силой дернул за эту косу.

А сам пошел себе дальше, хохоча во весь голос.

Девчонка возмущенно вскрикнула:

– Руки чешутся?! Хулиган! – и обеими руками толкнула его в спину. Да так сильно, что он покачнулся и упал на колени.

Девчонка невольно наткнулась на него и тоже упала на дорогу.

В это время из-за угла вынырнул автомобиль.

Еще миг – и он налетел бы на ребят! Однако водитель успел выкрутить руль в сторону – и машина резко свернула на тротуар, врезавшись в раскидистое дерево.

Человек попытался открыть дверь и выбраться, но в этот миг ствол переломился и упал сверху на кабину. Проломил ее и накрыл всей массой своих тяжелых ветвей. Видно было, что дерево очень старое – ствол изнутри трухлявый, потому и переломился так быстро.

Раздался грохот, звон разбитого стекла, а потом наступила тишина. Из машины никто не вылезал…

И вдруг ударил взрыв, да такой, что ребят отшвырнуло на противоположный тротуар.

Кое-как поднявшись на ноги, они с ужасом переглянулись – и бросились наутек в разные стороны, даже не оглядываясь на огромный костер, который запылал на тротуаре и к которому со всех сторон бежали люди.

Сон, в общем, был самый обыкновенный.

Ну, страшный, ну, даже кошмарный, ну… всякие бывают сны!

Только это был не просто сон.

* * *

Дверца ветролова вдруг распахнулась, и в кабину заглянул какой-то немолодой человек с очень яркими голубыми глазами и длинными, до плеч, светлыми, почти белыми, волосами.

– Данила! – воскликнул он. – Вернулся! Орел-наблюдатель прекратил передачу, и мы решили, что ты погиб, уже и надежду потеряли … Но где ты раздобыл этот ветролов?

– Это ее ветролов, – ответил Данила. – Ее зовут Лёлька.

– Из какого ты форта? – спросил незнакомец, устремляя на Лёльку пристальный взгляд очень ярких голубых глаз.

– Из того же, из какого я, – быстро сказал Данила. – Это… моя сестра.

– Что?! – воскликнул человек. – Но ты у нас уже давно! А она где была все это время?

– Искала меня, – буркнул Данила. – Пряталась в ветролове. Мы случайно встретились в лесу. Я спас ее от морской нелюди.

– Что?! – снова воскликнул незнакомец. – Уже и море подошло?

– Ну да, – кивнул Данила. – Я все расскажу, а ее, – он кивнул на Лёльку, – пока не надо ни о чем расспрашивать. Она очень напугана и устала.

Незнакомец сильно потер ладонью морщинистое лицо и сказал:

– Что-то ты темнишь. Как она могла выжить в лесу? Чем питалась?

– Я умею находить безопасные растения, – вдруг сказала Лёлька. – И умею делать березовые стрелы.

– Березовые стрелы?! Ну, теперь у нас все пойдет отлично! – со злой иронией воскликнул человек. – Теперь мы заживем!

Он подался назад, раздались удаляющиеся шаги. Потом что-то тяжело хлопнуло – дверь или крышка люка.

– Вряд ли он мне поверил, – пробурчал Данила. – Ну ладно, как-нибудь…

Лёлька испуганно поглядела на него:

– Он что, решил, что я такое же чудище, как Лина?

– Всякое бывало, – вздохнул Данила. – Как они только ни пытались к нам прорваться! Но ведь ты одета. А значит, не нелюдь.

– Я есть ужасно хочу, – пробормотала Лёлька, с трудом выбираясь из ветролова и разминая ноги, которые тоже сильно затекли. – Просто умираю. И пить. Меня в Корректоре и в самом деле учили колоски собирать и ягоды, я могу даже лепешек напечь, только в лесу было как-то не до того…

– Вот именно, – усмехнулся Данила. – Меня в Корректоре тоже многому учили, только здесь переучиваться пришлось. Тут не только Корректор корректирует жизнь, но, случается, жизнь корректирует Корректор, понимаешь?

– Нет, – призналась Лёлька. – Ты правильно сказал – я еще ничего не знаю и не понимаю. А главное – зачем меня сюда так срочно прислали. Зачем был Сигнал. Ну какой от меня толк?!

– Между прочим, если бы не твой ветролов, меня бы убили в лесу, – сказал Данила. – Так что какой-то толк от тебя все же есть.

– Так ведь не от меня, а от ветролова! – взвизгнула Лёлька. – Его вполне могли бы просто так, без меня отправить!

– Если отправили с тобой, значит, ты здесь нужна. Нужна, чтобы все исправить!

– Что исправить?!

– То, что случилось из-за нашего сна, – брякнул Данила.

– Объясни! – чуть не заорала Лёлька, схватившись за голову. – У меня уже мозг в трубочку скрутился!

Данила смотрел на кудряшки, обвившиеся вокруг ее пальцев.

Коса… Эта ее коса! Из-за нее-то, можно сказать, все и случилось…

Ну ладно. Сейчас речь о другом. Если эту девчонку прислали сюда так внезапно, значит, она что-то сможет сделать?

Кто она, эта Лёлька? Такая неумелая, слабая, плаксивая?

И все-таки они ведь были во сне вдвоем… И, видимо, пришло время, когда те двое, которые устроили для человечества этот страшный сон и трусливо разбежались в разные стороны, должны объединиться, чтобы исправить ошибку.

Надо это Лёльке объяснить.

Но немножко погодя. Данила немного подумает, подберет подходящие слова…

Подберет! Слова – не придорожные камешки. Их так просто не подберешь.

А придется!

– Тебе станет лучше, когда ты поешь, – сказал Данила. – Я схожу чего-нибудь принесу, а ты меня тут подожди. Только смотри не уходи никуда. Понятно?

– Можно я пойду с тобой? – взмолилась Лёлька, хватаясь за его руку, как утопающий за спасательный круг.

– Лучше не надо, – ответил Данила, пытаясь осторожно расцепить ее пальцы. – Там, в форте, полно народу, начнут тебя расспрашивать – а что ты ответишь? У тебя такой вид, знаешь… Ты в самом деле на одичавшую похожа. Перепугаешь людей, а еще больше перепугаешься сама. Подожди меня. Я мигом вернусь. Ты поешь – и в голове немножко прояснится. Я все объясню, честно! Объяснить нетрудно. Трудно будет понять, но тебе придется постараться.

– Ладно, – прошептала Лёлька, не глядя на него. – Иди. Я подожду.

Данила не тронулся с места.

– Ну иди, ты что? – удивленно поглядела на него Лёлька.

– Руку отпусти, – усмехнулся он.

Лёлька, кажется, только сейчас заметила, что держит Данилу за руку. Разжала пальцы и покраснела:

– Извини.

– Да ладно! – великодушно отмахнулся он и, откинув крышку, скрылся в каком-то люке.

Захлопывать ее Данила не стал – чтобы Лёльке было не так страшно в одиночестве.

Но ей все равно было страшно.

Очень…

Лёлька обхватила себя руками за плечи, чтобы не так трясло, и огляделась.

Ветролов стоял на круглой площадке, окруженной каменными зубцами. Это была вершина какой-то башни. Здесь же находился еще один ветролов – побольше, но тоже сущая корзинка с крылышками!

Вокруг до самого горизонта стелился-переливался темно-зеленый шелк леса, спокойно синело небо, серебрились легкие перышки облаков и катилось к закату солнце. А здесь вздымались флюгеры-локаторы, поблескивали зеркальные антенны…

И страшный контраст между проводами и лопастями, между каменной грозной башней, корзинками ветроловов, между тихим небом и пугающим лесом, людьми и чудовищами, которых она здесь уже навидалась, поразил Лёльку как удар.

Она на мгновение зажмурилась и так постояла, прижав руки к сердцу.

Слезы подступали к глазам – но какой смысл плакать? Никого нет рядом, кто мог бы успокоить.

Придет Данила, может быть, что-нибудь объяснит…

Хотя Лёлька и сама не такая уж тупая. Теперь она, по крайней мере, понимает, что имела в виду Лина, когда называла всех убийцами, злодеями и преступниками. И почему к этому имели отношение сны-кошмары.

Значит, все обитатели Корректора кого-то убивали во сне или совершали еще какие-то ужасные поступки… вызывали какие-то катастрофы…

Так вот почему Лёлька чуть не свихнулась! Вот почему почти год просыпалась со страшным криком, пугая всех домашних!

Ей было страшно, что она – убийца…

Вернее, убийцы они вдвоем с Данилой, которого она тоже видела во сне.

А он в своем сне, выходит, видел ее, Лёльку. Такой был у них общий сон.

В этом сне они вместе, вдвоем совершили ужасное преступление. Не нарочно, но… Из-за них погиб человек, который так и не смог выбраться из той взорвавшейся машины.

В сне Лёлька с Данилой удрали с места преступления.

Если бы их задержали, наверное, они были бы как-то наказаны, хотя оба еще несовершеннолетние, еще школьники. Лёлька училась в седьмом, Данила, наверное, в девятом или десятом. Они еще дети – вернее, подростки! Но, наверное, какие-то уголовные наказания предусмотрены и для подростков.

Однако они сбежали, и никто не узнал, кто стал виновником катастрофы…

И все же они были наказаны.

Сначала мучительными снами.

Потом отправкой в Корректор.

Теперь ссылкой сюда, в этот мир обезумевшей природы.

Кто же был тот человек, который погиб во сне по их вине? Из-за которого они с Данилой угодили сюда?

Сюда – куда? Что это? Какая-то колония для малолетних преступников?

Где же она располагается? В каком-нибудь параллельном пространстве? На другой планете? В будущем?

Перенестись в будущее в летающей корзинке – это, конечно, грандиозный, просто немыслимый крутяк! Смешно даже думать об этом!

Но Лёльке не было смешно.

Было очень страшно и очень тоскливо.

Она вдруг почувствовала себя совсем взрослой, даже, может быть, постаревшей.

Наверное, так всегда происходит с человеком, когда он остается один, а ему надо срочно принять очень важное решение. Не просто так: выучить проклятую, ненавистную физику – или забить вообще на это дело. А решить вопрос жизни или смерти. Или попытаться понять, где ты вообще находишься – в каком-таком параллельном пространстве?

Хотя параллельные пространства – это тоже из области ненавистной физики…

Нет. Самое тяжелое, оказывается, – это ощущать свою ответственность за каждое слово, каждый поступок. Лёлька этого раньше не понимала! Ведь если бы она тогда не посмеялась над Данилой, может быть, он не дернул бы ее за косу. И они бы не подрались. И ничего страшного бы не произошло! А так…

Как же все исправить?! Как все вернуть?

Лёлька знала, что теперь будет думать об этом постоянно…

И вдруг ее осенило!

Преступление совершено во сне. Значит, и наказание – только сон!

Все это один общий, долгий, страшный сон – Лёлькины кошмары, Корректор, изготовление стрел и прочее, ветролов – и весь этот странный мир…

Сон!

И теперь все дело только в том, чтобы проснуться!

Как же она раньше не догадалась?!

Счастье от этой догадки было таким безмерным, что Лёлька громко расхохоталась. Она посмотрела на лес, который только что казался наполненным ужасами, и снисходительно пожала плечами.

Чепуха. Все это сон! И Лина-нелюдь, и какие-то птицеглавые, и летающие собаки, пронзенные стрелами, и ветролов, и голубоглазый угрюмый человек, недоверчиво взиравший на нее, и Данила, и этот каменный парапет, на который она опирается, – все только сон.

Как проснуться? Элементарно. Если во сне они с Данилой кого-то убили – значит, и сами должны умереть! Кровь за кровь, смерть за смерть, и все такое.

На самом деле смертная казнь в цивилизованных странах отменена, но это ведь происходит во сне!

Она посмотрела через парапет.

Как высоко… Башня примерно с девятиэтажный дом… смотришь вниз – и голова кружится…

Внезапно кто-то сильно схватил ее за плечи и повернул.

Данила!

Лицо белое, глаза сплошь черные – а были вроде серые… Кажется, он здорово перепугался.

Сказал осипшим голосом:

– Не надейся. Это не сон. Я сначала тоже так думал – еще в Корректоре! – и даже тоже хотел… проснуться. Еще там. Но мне объяснили: чтобы все исправить, нужен подвиг, только подвиг!

– Подвиг? – тупо спросила Лёлька. – Какой?

– Пока не знаю. Может быть, как в войну – броситься на амбразуру, чтобы подавить вражеский огонь. Или с гранатой под танк…

– Под какой танк? – испуганно воскликнула Лёлька.

– Не знаю я! – дернул плечом Данила. – Надеюсь, когда придет время, не струшу.

– А я, может, струшу… – пробормотала Лёлька.

– Поживем – увидим, – вздохнул Данила.

– А кто тебе все объяснил – там, в Корректоре? – спросила Лёлька робко. – Ну, про подвиг.

– До меня там был старостой Омар, – нехотя ответил Данила. – Он вызвал Сопровождающего. Мне разъяснили, как и что… – Он посмотрел в Лёлькины перепуганные глаза и тяжело вздохнул: – Ладно, на пустой желудок всего этого не понять. Давай поедим, что ли.

Оглянулся – и начал подбирать валявшиеся вокруг лепешки, вареные яйца, кусок жареной курицы, большое красное яблоко, пластиковую бутылку с водой.

Лёлька поняла, что все это Данила нес ей, но уронил, когда бросился оттаскивать ее от парапета.

Лёлька заметила, что он не только раздобыл еду, но и надел на себя безрукавку из такой же светлой замши, как его штаны, и даже немного пригладил волосы.

Теперь вид у него был не такой дикий, как при первой встрече в лесу.

– Ешь давай, – буркнул Данила, подавая Лёльке продукты.

Открутил крышку бутылки, плеснул немного воды себе на ладонь и размазал по лицу.

Типа, умылся.

Лёлька опустилась на теплые от солнца каменные плиты и принялась механически жевать, запивая водой из той же самой бутылки.

Курицу она не любила, зато съела все три яйца.

Курицу в два счета уплел Данила.

Лепешки и яблоко они разделили пополам, воду тоже.

– Неужели в этом лесу можно найти безвредные яблоки? – вяло удивилась Лёлька.

– При форте устроена довольно большая система теплиц, – пояснил Данила. – Их охрана, поливка и все такое жрут чертову уйму энергии, но без свежих овощей и фруктов тут бы все от цинги померли.

– Ты так обо всем говоришь… привычно… как будто здесь давным-давно! – удивилась Лёлька. – А на самом деле сколько?

– Да недели две-три, – неуверенно сказал Данила. – Но тут вмиг ко всему привыкаешь.

– Значит, я тоже привыкну? Слабо верится! – покачала головой Лёлька. – Стюарт говорил, я к Корректору привыкну, но я не успела…

– Ну, может, здесь успеешь, – пожал плечами Данила. – Ты поела? Теперь я попытаюсь что-нибудь объяснить, хочешь?

– Ну давай, – прошептала Лёлька. Дыхание вдруг перехватило от страха…

– В общем… – с усилием выговорил Данила. – Скажи, ты веришь, что человек произошел от обезьяны?

– Ты дурак, и шутки у тебя дурацкие! – рассердилась Лёлька. – Нашел время!

– Это не шутки, – покачал головой Данила. – Это серьезный вопрос. Просто если ты веришь в дарвинизм, тебе будет гораздо труднее понять то, что я расскажу.

– Ну ладно, предположим, не верю, – буркнула Лёлька. – И что тогда?

– Тогда придется поверить, что человечество создал кто-то другой, – решительно ответил Данила. – И не просто так создал, но и присматривает за ним, и наставляет на путь истинный.

– И кто это? Бог, что ли? – усмехнулась Лёлька.

На самом деле ей не было смешно… Не далее как сегодня, несколько часов назад, она спросила у Стюарта, кто такой Корректор, и Стюарт ответил: «Я думаю, что он Бог».

И теперь Данила про то же!

От этого совпадения мурашки побежали по спине.

– Присматривает, наставляет на путь истинный, – повторил Данила, словно не слыша ее вопроса. – Иногда наказывает, иногда помогает что-то понять, иногда заставляет исправить какую-то ошибку. Важную, страшную ошибку, которая имела роковое значение для всего человечества…

– Исправить страшную ошибку? Это… ты про ту машину говоришь? – спросила Лёлька, чувствуя, как у нее вдруг похолодели руки, в то время как саму бросило в жар. – Про ту машину, в которой кто-то погиб?.. Кто там был? Ты знаешь? Скажи!

Но Данила не успел ответить. Внезапно загудела сирена, и раздался усиленный громкоговорителем голос:

– Внимание! Коменданта к воротам! Под стенами люди. Непосредственной опасности для форта нет. Внимание! Коменданта к воротам!..

* * *

– Потом поговорим! – вскочил Данила. – Бежим к воротам! Что-то случилось! За мной, за мной!

И прыгнул в люк.

Лёлька бросилась за ним, стараясь не отставать и в то же время с любопытством озираясь по сторонам.

Они бежали по бревенчатой мостовой небольшого городка. Только его стены да Диспетчерская башня, на которой остался ветролов, были сложены из камня, остальные же постройки оказались деревянными, с причудливыми лесенками и деревянными мостками, мягко пружинившими под ногами.

Стук шагов по деревянным настилам гулко отдавался вокруг.

Множество людей спешили куда-то, но Данила легко проскальзывал мимо них, таща за собой Лёльку, и они почти первыми начали подниматься по крутой лестнице, ведущей на стену форта.

И вот они оказались на высоте примерно третьего этажа – на широкой смотровой площадке. Под ногами хрустело битое стекло, вокруг перил обвивались оголенные провода. В одном месте провода были изолированы и уходили под настил.

Данила, безбоязненно подойдя к перилам именно здесь, низко наклонился, чтобы увидеть, что же происходит под стенами форта.

Запыхавшаяся Лёлька встала рядом, тоже наклонилась – и увидела внизу двух человек.

Они еле стояли, поддерживая друг друга.

Один из них был инвалид на деревянной ноге, а другой так сильно изранен, что вся одежда его пропиталась кровью.

Ветер трепал их непокрытые волосы.

В тишине, царившей вокруг, в тишине, которую нарушал только таинственный шелест ветра, и даже в свете солнца, которое клонилось к закату, ощущалась какая-то обреченность.

Такая же, как в этих двух молчаливых фигурах.

Они не били кулаками в створки ворот, не кричали, не молили о помощи. Без сомнения, они пришли издалека, чудом прорвавшись через лес, и неизвестно, сколько их товарищей полегло по пути.

И вот теперь они покорно ждали решения своей судьбы от тех, кто смотрел на них сверху.

А ворота все не открывались.

– Почему их не пускают? – прошептала Лёлька, ткнув Данилу в бок. – Ты посмотри, в каком они состоянии!

– Я вижу, – мягко ответил Данила, отводя ее руку, и Лёлька вдруг заметила, что глаза его устремлены вовсе не на двух несчастных, смиренно замерших под стенами форта, а за пределы пустой поляны, в сомкнутые ветви леса.

Только тут Лёлька поняла, что еще слышала она все это время, кроме ветра.

Лес тоже не безмолвствовал! Стоило лишь напрячь слух – и можно было уловить и треск валежника, и шум ветвей, и еще какие-то звуки, напоминающие то еле сдерживаемый рык, то дальний гомон потревоженной птичьей стаи.

И еще было ощущение немигающего ледяного взгляда, устремленного на тебя со всех сторон…

– Ничего себе – угрозы для форта нет! – пробормотал кто-то неподалеку, и Лёлька увидела того самого голубоглазого хмурого мужчину, который встретил их на башне.

– Кто это? – шепнула она, снова толкая Данилу, и тот едва слышно ответил:

– Комендант форта. Его зовут Эльф.

– Ты смеешься?! – изумилась Лёлька.

Уж на кого-кого, а на эльфа этот здоровенный загорелый дядька с длинными седыми волосами был ничуточки не похож.

На викинга он был похож куда больше!

– Тихо! – прошипел Данила так сердито, что Лёлька поняла: пора поумерить свое любопытство.

В эту минуту Эльф, наклоняясь, спросил негромко, но слова его отчетливо прозвенели в насторожившейся тишине:

– Откуда вы?

– Форт Левобережный, – донесся снизу слабый голос одноногого пришельца.

Он поднял голову, и Лёлька увидела, что его обожженное солнцем лицо искажено тоской. Увидела блеск непролитых слез в его глазах.

– Форт осажден? – снова спросил Эльф.

– Форт пал, – ответил одноногий и, резко качнувшись, с трудом устоял на деревяшке, в то же время поддерживая своего товарища.

А тот все тяжелее обвисал на его руках…

– Почему не подали сигнала бедствия?

– Диспетчерскую башню уничтожило первым же выбросом, – ответил одноногий.

– Каким еще выбросом?! – недоумевающе проговорил Эльф. – Чего?!

– Мы не знаем, что это было, – прохрипел одноногий. И вдруг голос его сорвался на крик: – Впустите нас! Откройте! Они уже рядом! Спасите нас!

– Внимание! – крикнул Эльф, резко вскинув руку. – Опасность для форта! Приготовиться к защите!

И в ту же минуту Лёлька увидела то, что Эльф заметил или почувствовал гораздо раньше.

Раздался треск ломающихся ветвей, и из леса, тяжело переваливаясь, вырвался зверь – отвратительная смесь гигантского крокодила и белого медведя. Весь покрытый грязной свалявшейся шерстью, он то и дело вздымался на задние лапы и широко разевал пасть, из которой высовывалось два длинных языка.

А за ним…

В свете меркнущего дня, призрачном, сизом свете они тоже казались призраками – те, кто несся к форту.

Порождения самого жуткого бреда не смогли бы сравниться с этими существами, которые возникли из леса, вмиг поглотив собою двух несчастных, которым так и не удалось спастись, хотя спасение казалось так близко. И уже скоро их оторванные от тел головы взметнулись над толпой нелюдей…

– Их не впустили! – застонала Лёлька, охрипнув от ужаса. – Почему их не спасли?!

– Эльф не мог допустить ни малейшего риска для форта, – буркнул Данила, и Лёлька услышала, что голос его дрожит не то от страха, не то от жалости.

Скорость, с какой одичавшие заполонили поляну, была подобна скорости стремительно нахлынувшей волны. И в этой толчее то одно, то другое чудовище оказывалось так близко, что можно было рассмотреть его кошмарный лик.

Там был рыжий пятнистый леопард с длинными ослиными ушами, сидевший верхом на голой безволосой собаке, напоминавшей уродливого дога.

Было обезьяноподобное существо с глупым, даже сконфуженным выражением толстощекого усатого лица.

Огромная улитка неуклюже переваливалась по земле.

Было существо с тонким и стройным девичьим телом, но с пушистой лисьей головой, все поросшее короткой мягкой голубоватой шерсткой.

И какая-то совсем по-человечески красивая нелюдь, с бессмысленно-злобными, неподвижными черными глазами, с крылышками на длинных ногах, вдруг подлетела совсем близко и захохотала, протягивая к Лёльке руки с длинными черными ногтями…

Послышался щелчок – и нелюдь, залившись кровью, рухнула к подножию стены.

Обернувшись, Лёлька увидела, что Эльф опустил руку с таким же оружием, каким ей перебил косу Данила.

Огнестрел, вспомнила Лёлька, это называется огнестрел…

Надо будет научиться стрелять и из него. Лук и обычные стрелы тут мало помогут…

Выстрел Эльфа вызвал в стаде нелюдей неистовый вой и визг. И когда в перила вдруг вонзилась уже знакомая Лёльке красная стрела, она поняла, что на поляне появились самые опасные враги – птицеглавые.

Данила оттащил ее от перил.

– Отражатели! – скомандовал Эльф.

Черные полукружья, тут и там закрепленные на стене, принятые Лёлькой сперва за прожекторы с закрытыми шторками, вдруг зеркально засверкали, наклоняясь к толпе. И, словно сигналя им в ответ, засверкали такие же полукружья, вмиг поднявшиеся вокруг поляны на суставчатых подпорах, как бы выросшие из земли.

Толпа одичавших наваливалась на них, но зеркала, словно диковинные цветы под ветром, раскачивались, гнулись до земли, вновь распрямлялись, и ледяной блеск их постепенно теплел, наливался разнообразием красок, мельтешащих вокруг, словно впитывая их в себя.

И наконец Лёлька увидела, что со стен форта и даже, казалось, с предзакатных облаков на толпу тоже бросаются чудовища!

Она в ужасе вскрикнула, но Данила успокаивающе похлопал ее по плечу:

– Тихо. Не бойся. На стенах и на поляне находится система телеобъективов. Они подают изображение на стены как на простейшие экраны, но вместо экранов там кривые зеркала.

Так вот почему перед чудовищами, метавшимися по поляне, оказались еще более кошмарные, еще более страшные существа, поняла Лёлька. Это было их собственное искаженное отражение…

Однако нелюдям этого было не понять!

Задние ряды в панике отхлынули к лесу, а вслед им со сторожевых башен враз ударили огнестрелы, повергая в бегство оставшихся.

– Дежурная группа, к ветролову! – раздалась команда Эльфа. – Нужно проверить, что там, в Левобережном. Не садиться ни в коем случае. Только смотреть!

– У меня нет наблюдателя, – сказал какой-то невысокий веснушчатый паренек – на вид ровесник Данилы. – Тоня в госпитале.

– Я полечу! – шагнул вперед Данила, однако Эльф остановил его:

– Мне нужно с тобой поговорить. Пусть летит она, – и его рука опустилась на плечо Лёльки.

Она даже покачнулась от неожиданности!

– Да ты что, Эльф, она же еще ничего не… – начал Данила, но Эльф раздраженно отмахнулся:

– Успокойся. Ничего с твоей сестрой не случится. Ей нужно просто понаблюдать и потом толково рассказать все, что она увидела. Ты на это способна? – обратился он к Лёльке с таким пренебрежением, что сразу стало понятно, какого он мнения о ее умственных способностях.

Интересно, почему?! Только потому, что он взрослый, а она девчонка?!

– Способна, – буркнула Лёлька, зло сверкнув глазами на Данилу, который пытался что-то сказать.

В самом деле, чем лучше она узнает это место, тем легче будет здесь освоиться.

– Куда надо идти? – спросила с вызовом.

Эльф смешно изогнул бровь, словно не ожидал от нее такого ответа, а парень протянул руку:

– Пошли со мной. Меня Хедли зовут, а тебя?

– Лёлька, – сказала она, улыбаясь в ответ на его улыбку.

Хедли весело кивнул и потащил Лёльку за собой так быстро, что она даже не успела оглянуться и попрощаться с Данилой.

* * *

Теми же мостиками и лестницами Хедли привел Лёльку на вершину Диспетчерской башни.

Проворно забрался в ветролов – в другой, не в тот, в котором прилетели Лёлька с Данилой. Махнул рукой:

– Давай сюда! Я тебя не видел раньше. Ты из какого форта?

– Из того же, из которого Данила, – повторила Лёлька то, что Данила ответил Эльфу, и испугалась: вдруг придется что-то объяснять Хедли – а что она может объяснить?

– Да я так и понял, что вы родственники, – усмехнулся Хедли. – Прихлопни крышку. Села?

Лёлька попыталась устроиться так, чтобы не задеть лежащий около Хедли огнестрел. Украдкой косилась на него, пытаясь понять, как эта штука работает. Так и не успела научиться стрелять из него!

– Готова? Тогда взлет! – скомандовал сам себе Хедли.

И ветролов взмыл ввысь так резко и стремительно, что у Лёльки желудок подкатил к горлу.

Там, в лесу, они с Данилой поднимались медленно, плавно, стараясь не задевать деревья, а тут… вжи-иг!

– В порядке? – спросил весело Хедли. – Ну, наблюдай, наблюдатель!

Попутный ветер удалось поймать сразу, и он плавно перенес летательный аппарат через поляну – так быстро, что охваченные паникой нелюди не успели заметить этого стремительного перелета, а потому птицеглавые не пустились в погоню и не начали расстреливать ветролов.

Он летел над померкшим лесом меж низких облаков – летел тихо, сам похожий на несомую ветром тучу.

Лелька вертела головой, но ничего особенного не видела. Только вдали парила какая-то птица.

– Там вроде орел, – робко сказала она. – Он на нас не нападет?

– Этот не нападет, это наш орел-наблюдатель, – успокоил Хедли. – У него в глазах телеобъективы. Идет прямая трансляция в форт.

– Ну вот, привет! – удивилась Лёлька. – Зачем тогда меня послали наблюдать?!

– А живые впечатления? – весело воскликнул Хедли. – Впечатления очевидца?! К тому же Эльф хотел, чтобы ты скорее втянулась в наши дела. Времени на привыкание, знаешь, нет.

– Да, – вздохнула Лёлька, – я понимаю. Мы скоро прилетим?

– До Левобережного еще минут пять, – ответил Хедли – и вдруг насторожился, подался вперед: – Там горит что-то или мне мерещится?

– Горит не горит, – не сразу отозвалась Лёлька, вглядываясь, – но что-то мерцает.

И впрямь – сумерки сгущались, однако на земле брезжил свет.

Через несколько минут стали видны черные зубчатые стены.

– Левобережный, – пробормотал Хедли. – Что делается… Что делается! Наводнение, что ли?!

Стены были озарены множеством разноцветных бликов. Их отбрасывало легкое колыханье волн, перекатывавшихся по поверхности чего-то плоского, плотного, упругого и медлительного, более всего напоминающего огромное количество разлитой ртути с этой ее зеркальной сонливостью.

– Смотри, стена рухнула, – заметил Хедли. – Диспетчерская башня развалилась! Ох ты! Полфорта залито! Да что, почти весь!

– Что это за жидкость? Может быть, река дошла сюда? Или море? – спросила Лёлька – и еле сдержала тошноту, вспомнив утренний кошмар: острый запах моря и Лину-нелюдь.

Она ведь осталась жива и, наверное, до сих пор бродит по берегу или плещется в глубине и, может быть, привязывает к своей чешуйчатой голове Лёлькину косу… к своей одинокой белесой косичке привязывает…

Бр-р! Лучше не вспоминать!

– Нет, это все-таки не вода, – сказал Хедли. – Какая-то клейкая масса… Точнее, биомасса. Био-био-масса-масса… Для краткости назовем ее Биомой, ты не против, Лёлька? Хорошее имя, да?

– Хорошее, – согласилась та, с трудом сдерживая дрожь, которая вдруг ее охватила.

Имя было, может, и хорошее, только очень уж страшное! И эта… масса страшная!

– Эта Биома как живая! – прошептала она.

– В самом деле, – сказал Хедли. – Еще один наш враг, я так понимаю. Откуда же она взялась, эта пакость?! Форт разрушила, сколько народу погубила! Гадина такая!

Внезапно Биома пришла в движение, словно почуяла приближение людей. Все новые и новые огни вспыхивали в ней, и скоро не только развалины форта, не только глубины леса озарились, но и в небе стало светло, как будто внезапно взошло солнце.

На поверхности Биомы начали вспучиваться пузырьки. Они росли, насыщались разнообразием цветов, а потом, отрываясь, всплывали все выше и выше, как радужные переливающиеся шары.

– Уходим! – сдавленно крикнул Хедли, и Лёлька увидела, что самый большой шар надвигается прямо на них.

А в нем…

А в нем поплыли, словно бы перетекая одно в другое, птичий испуганный глаз, полуприкрытый морщинистым красноватым веком; огонек оплывающей свечи, тоже напоминающий чей-то горящий глаз; полное зеленоватых слез прекрасное девичье око…

– Что это?! Кто это там?! – испуганно пискнула Лёлька.

– Это все ее жертвы! Все, что она пожрала, эта гнусная тварь! – закричал Хедли. – Люди, животные, предметы! Они все слились в одно! Да эта тварь хуже одичавших! Надо держаться от нее подальше!

Он уводил ветролов от радужного шара, однако тот не отставал.

– Придется ее отогнать, – сказал Хедли. – Иначе она потащится за нами к форту. А этого допустить нельзя. Возьми огнестрел, Лёлька. И влепи ей промеж глаз!

– Я еще не умею, – прошептала Лёлька. – Я только из простого лука стреляла.

– Дело нехитрое, – ободрил Хедли. – Прицелься, сними предохранитель и нажми на спусковой крючок. С такого расстояния не промахнешься.

Огнестрел оказался легче, чем думала Лёлька. Да и выстрел дался легко!

Она не промахнулась.

Стрела вонзилась в шар.

Лёлька думала, что сейчас шар лопнет, взорвется мириадами брызг. Она даже отстранилась инстинктивно, но – нет… нет!

Наоборот! Шар раздулся, вмиг вырос, и по стреле, торчащей из его округлого бока, вдруг поползла тягучая кроваво-красная струя.

Поползла, обвив собой стрелу, – и втянула ее внутрь шара.

А затем эта же струя, словно щупальце, медленно потянулась от шара к ветролову – безукоризненно прямо, точно! И Лёлька поняла, что Биома повторяет путь стрелы, непостижимым образом нащупывает ее след в воздухе.

Хедли резко повернул ветролов, пытаясь уйти в сторону, однако что-то рвануло их назад. Оглянувшись, Лёлька увидела, что красное щупальце все-таки уцепилось за крыло и сминает, сворачивает его!

Ветролов косо прянул к земле, но тут же падение замедлилось. Он повис, словно бы привязанный красной нитью к легко парящему шару.

Пол и потолок кабины поменялись местами. Хедли ударился о ручку дверцы. Та распахнулась.

Мелькнуло искаженное ужасом лицо – и Хедли полетел вниз.

И Лёлька, успевшая зацепиться за края люка, увидела, как Хедли врезался в Биому – и бесследно канул в нее.

Следом вылетел из кабины и исчез в Биоме огнестрел.

Радужный шар опускался все ниже, и ветролов, влачась за ним, мотался из стороны в сторону. Лёлька, выворачивая руки, цеплялась за что придется, чтобы не вылететь.

При новом броске ее почти вышвырнуло, но каким-то чудом ей все же удалось удержаться.

Ветролов мотался как маятник, и Лёлька заметила, что кабина зависает то над Биомой, то над еще не тронутой, еще не поглощенной этой тварью деревянной мостовой форта.

Думать, бояться, колебаться не было ни минуты.

Лёлька извернулась, уперлась руками и ногами в проем дверцы и, выждав, когда маятник ветролова оказался над спасительной мостовой, сильно оттолкнулась и метнулась вниз, на миг ощутив себя частицей ветра.

Она успела сгруппироваться и упала удачно – на корточки, но тут же тело ее утратило силы и безвольно распростерлось в каком-нибудь шаге от наползающего края Биомы.

Здесь, вблизи, чудовище утратило свой магнетический блеск и сходство с разлившейся ртутью. Исчезло ощущение мертвенности, тупой медлительности ее движения, ибо, как в том радужном шаре, который все еще парил над землей, так и в каждой капле Биомы теперь мелькали, сливаясь и перетекая друг в друга, зубчатые травы, и конские копыта, и руки людей, извилины древесных корней, волны золотых волос, чешуя, пузыри, перья… И снова, снова чьи-то глаза, с укором глядящие на Лёльку.

Почему? За что ее упрекают? В чем ее вина?!

Неужели это она виновата?..

Между тем пустой ветролов завис уже совсем низко, над самой поверхностью Биомы, и та начала размыкаться, готовая поглотить его.

Лёлька вскочила и кинулась было прочь, туда, где еще стояли целые, нетронутые постройки форта, как вдруг ее отвлек какой-то жалобный звук.

Обернулась и увидела на мостках, у самых своих ног, котенка.

Он был совсем еще крошечный, белый, в рыжевато-пепельных пятнах, пушистый, с большими ушами и желтыми глазами, с ярко-рыжим хвостом. Он был голоден, напуган…

Попытался сделать шаг, но лапки подогнулись, и котенок неловко плюхнулся на белое пушистое брюшко, опять слабо, жалобно мяукнув.

– Персик? – выдохнула Лёлька.

Хотя глупости, конечно, откуда бы здесь взялся ее котенок? Этот совсем другой!

Слезящиеся испуганные зелененькие глазки были устремлены прямо в Лёлькины глаза с такой мольбой, что у нее запершило в горле.

Наверное, этот котенок вывелся в форте и то ли не успел еще возненавидеть людей, то ли был лишен этой ненависти. А может быть, наступающая Биома пугала его как смерть. Даже человек казался менее ужасным, чем эта ползучая братская могила!

Лёлька подхватила котенка, побежала по пружинистым мосткам, и, пока бежала, ей все время казалось, что сзади слышится чье-то тяжелое, надсадное дыхание.

Это было дыхание Биомы…

Несомненно, новый враг человека был наделен разумом, ибо пустая скорлупка ветролова не утолила аппетита чудовища. Биома поняла: добыча ускользнула, – и бросилась в погоню.

Раза два Лёлька оглянулась, с ужасом замечая, что блеск Биомы померк. Она налилась чернотой, будто темной злобой, и неостановимо несется следом.

Трудно было различить дорогу в сгустившейся ночи, и только совы, как молчаливые призраки с горящими глазами, совы, беззвучные, как все это безмолвие мертвого форта, порой мелькали перед Лёлькой, заставляя ее шарахаться, чуть ли не падать. Однако она не выпускала из рук котенка, который цеплялся коготками за ее майку и, утыкаясь влажным носиком в разгоряченную шею, громко блаженно мурлыкал.

Внезапно Лёльке показалось, что рокот Биомы усилился.

Она замерла, вглядываясь – и через некоторое время увидела, что один из языков чудовища уже лижет тротуар параллельно ее пути. Вот-вот он перережет дорогу, замкнет губительное кольцо!

Затянет петлю…

Лёлька метнулась в сторону, ударилась плечом – и с разгона ввалилась в теплую тьму какого-то дома.

Одной рукой нашарила засов и опустила его в петли. Потом осторожно, на ощупь, двинулась вперед.

Под ноги попали ступеньки, и Лёлька начала подниматься по винтовой лестнице.

Дом был пуст, заброшен, но шаги и дыхание Лёльки гулко отдавались в тиши, и ей казалось, что вокруг есть и другие люди, хозяева дома, и они идут где-то совсем рядом, готовые защитить, спасти свою гостью…

Лестница привела Лёльку в застекленную башенку мансарды.

Заперев за собой люк, девочка села на маленький диванчик в углу, подняв глаза к темноте, царившей за окнами.

Эта тьма скрывала все страхи и ужасы, которые только можно было вообразить…

Котенок пригрелся и уснул, порой тяжко вздыхая и вздрагивая; тогда дрожь пробегала и по напряженному телу Лёльки.

Мысли все угасли, угасла и надежда, и только одно маячило в памяти: тот страшный костер на мостовой, в котором сгорела машина, – и человек, которого убили они с Данилой.

Она догадывалась: все вот это – то, что происходит с ней, то, что происходит с миром, – случилось потому, что однажды они подрались с Данилой на улице.

Подрались как дураки!

И кто-то из-за этого погиб…

Неизвестно, кто он был и чем занимался, однако почему-то именно из-за его гибели на человечество обрушилось страшное, убийственное будущее, в котором людям отведена роль загнанных, нечастных жертв.

Птицеглавые, нелюди, чудовищные монстры, кровожадные деревья, одичавшие, возненавидевшие человека животные – сейчас они объединились, слились в Биоме, которой невозможно противостоять.

Теперь она проглотит и Лёльку, и та ничего не успеет исправить.

Не успеет загладить свою вину. Не успеет совершить тот подвиг, о котором говорил Данила…

– Какой подвиг?! – в отчаянии прошептала Лёлька пересохшими губами. – Что я сейчас могу сделать?!

Показалось, будто дальнее эхо отозвалось ее шепоту. Прислушалась – и поняла, что ошиблась.

То было не эхо.

То было надсадное дыхание Биомы, навалившейся на дом, где скрывалась Лёлька. Дыхание Биомы, пожирающей этот дом своим тысячегорлым, тысячелапым телом…

Бежать? Куда?!

Спасаться? Где?! Как?!

Или она должна ждать? Может быть, ей откроется какая-то тайна Биомы?

Но как она сможет передать ее другим, если погибнет?!

А может быть, подвиг, о котором говорил Данила, состоит именно в том, чтобы принести себя в жертву Биоме? Молча, с достоинством, не плача, не крича, не моля о пощаде?

И тогда этот ужасный сон прекратится? Кошмар рассеется? Все станет так, как было раньше? Природа и мир, возненавидевшие человека, успокоятся?

Вопрос – окажется ли в этом успокоившемся мире она сама, Лёлька, Оля Ковалева?..

Может быть, да.

Может быть, нет.

Ноубоди знает!

Она не могла толком думать. Ужас пожирал все мысли.

Она не могла шевельнуться. Ужас парализовал тело.

Дом дрожал, качался. Трещали, сопротивляясь, бревна. Шуршала пакля в пазах. Истошно скрипели доски. Ходуном ходили ступени, как будто по ним поднимался великан.

А Лёлька все сидела в своем углу недвижимо, прижимая к себе теплого сопящего котенка, глядя в темное небо, где вдруг проглянула одинокая звезда – словно дружеское око, полное слез.

Но тотчас стекла жалобно задребезжали, и Лёлька увидела, что по ним медленно, но неостановимо расползаются черные щупальца Биомы.

А звезда все играла в вышине, мерцала, сияла, и Лёлька ловила ее светлый взор до самой последней минуты, пока все окно не затекло чернотой и в комнату не ввалилась Биома.

Но в этот последний миг, пока Лёлька еще чувствовала себя человеком, она вдруг все поняла! Поняла, что у людей есть оружие против нового и страшного врага! И она зарыдала, потому что рассказать об этом людям у нее уже не было шанса…

Ведь она сама теперь стала Биомой!

* * *

Следуя прихоти воздушных течений, ветролов то взмывал в небеса, то плавно уходил к земле. Иногда где-нибудь на опушке можно было разглядеть лису, которая поглощала добычу, приняв небрежный вид, будто ее ничто не интересовало. Возможно, она не питала злости к своей жертве… Видно было и волков, которые мирно дремали на солнцепеке, прикрыв свои всевидящие глаза.

Ветролов миновал небольшую гранитную гряду, окаймленную вечнозеленой бахромой.

В вышине мерно кружили ястребы. Очевидно, прохладные леса отражали жар, который поднимался над камнями, раскаленными солнцем, и ястребы с наслаждением парили в потоках воздуха.

Плечи Эльфа, ведущего ветролов, напряглись.

– Не видят они нас, что ли? – проворчал он. – Почему не нападают? Что за тишина, что за покой, не пойму! Ни птицеглавых, ни других нелюдей почему-то не видно. Затаились? Выжидают?..

Данила не ответил.

Он молчал весь вечер и всю ночь – с тех пор, как вернулся орел-наблюдатель, сопровождавший ветролов Хедли.

Ветролов, на которым улетела Лёлька…

В форте могли видеть происходящее с помощью орла-наблюдателя.

Видели разлив странного серебристого и в то же время многоцветного озера.

Видели вспучившийся шар. Видели, как Лёлька выстрелила в него – и что из этого вышло.

Видели гибель Хедли. Видели прыжок Лёльки из ветролова.

Больше не видели ничего. Для орла исчезновение из поля его зрения ветролова, который он сопровождал, было сигналом к немедленному возвращению в форт.

Когда стало ясно, что орел повернул назад, Данила только раз глянул на Эльфа – и отвернулся.

Тот не оправдывался.

Что проку? Он и сам понимал, что послал Лёльку на смерть.

Надо было отправить с Хедли кого-то поопытней, чем девчонка, только что попавшая в форт.

Но Эльф отправил ее.

Данила понимал: для Эльфа не имело никакого значения, что Лёлька – всего лишь девчонка!

Петля была миром жестоким и беспощадным – это Данила уже успел усвоить. Разницы между взрослыми и подростками почти не делали. Дети здесь мужали очень быстро. Они были практически постоянно предоставлены самим себе, а потому рано начинали жить той же полной опасностей жизнью, какой жили взрослые.

Никто никого и никогда не принуждал, не заставлял бросаться навстречу опасности. Но подростки добровольно уходили в лес, чтобы ставить вживители. Почему-то и молодняк одичавших животных, и детеныши зверей, даже самых свирепых, – все они легче шли на контакт с младшим поколением людей, чем со старшим. Данила и сам не раз в том убеждался.

Конечно, подростки гибли, и гибли часто. Но здесь, в Петле, люди с самого рождения жили с привычкой к скорой и неминуемой смерти.

До старости здесь не доживали.

Оставалось уже мало фортов, которым удавалось устоять перед натиском одичавших.

В любой миг мог настать и твой час…

Данила, едва оказавшись в Петле, увидел картину гибели Западного Форта: конечно, глазами орла-наблюдателя.

Над поселением завис гигантский летающий паук, а потом всей массой рухнул на Диспетчерскую башню. Все сплющилось: кабина диспетчеров, пульты… Люди погибли сразу, форт остался без энергии, а значит, без охраны.

Паук подох тоже. Его хитиновый панцирь проломился, оттуда потекла мерзкая белая слизь, запах которой парализовал людей, оказавшихся вблизи. И еще долго ворочались могучие паучьи жвалы, дергались в агонии клешни, сотрясались огромные лапы, сокрушая и перемалывая все что попадалось…

Потом сквозь проломленную стену прорвались одичавшие. Кого здесь только не было, каких чудовищ!

Данила почему-то особенно отчетливо запомнил лицо ужасного крылатого козла – да, у него именно человеческое лицо! С тонкими чертами, породистое, злобное…

Одичавшие рвали на куски, загрызали людей. Метались на конях птицеглавые, добивая из луков тех, кто хотел бежать. Потом стреляли во всех, кто попадался на глаза. Казалось, им было все равно, станет мишенью человек, зверь ли, нелюдь…

Данила быстро усвоил, что люди здесь, в Петле, встречали смерть как неизбежность, именно поэтому Эльф так спокойно распорядился жизнью Лёльки.

Данила страшно жалел, что так и не успел пересказать ей ничего из того, что узнал сам. С ним-то перед тем, как пришло время лезть в Петлю, довольно подробно поговорил Сопровождающий – некий посредник между людьми и Корректором.

А может быть, Лёлька и сама о чем-то догадывалась?..

Данила тоже начинал догадываться, и все же этот рассказ Сопровождающего стал для него пугающим откровением.

Лёлька должна была узнать кое-какие детали, подробности, но не успела. А теперь, очевидно, уже погибла, и Данила ничего ей не расскажет. Он опять остается один в этом страшном мире, который был сотворен не без его участия.

Но зачем, зачем Корректор послал сюда Лёльку?! Зачем – на такой короткий срок? Ведь это же бессмысленно!

А превращение Лины в нелюдь разве не бессмысленно?..

После разговора с Сопровождающим Данила всерьез уверился в том, что в существовании Корректора и в его действиях есть какой-то смысл.

Сейчас он снова начал в этом сомневаться…

Прошло еще несколько минут, и лес кончился. Теперь впереди лежало обширное плоскогорье, и ветролов завис над ним, словно замер в изумлении.

– Это что-то новое, – проворчал Эльф. – Здесь ведь сплошняком стояли леса. А теперь камни какие-то или мне кажется? Что случилось?

Данила молча пожал плечами. Откуда он знал?

– Спустимся как можно ниже – и вперед на тихом ходу, – сам себе скомандовал Эльф. – И посмотрим.

Он повел ветролов над самым плоскогорьем, и вскоре стало ясно, что назвать то, над чем они летели, можно было как угодно, только не камнями, не мертвой неподвижной поверхностью. Ведь она постоянно менялась.

Данила вспомнил, что когда-то – давным-давно, в другой своей жизни, еще до того, как его начал мучить сон! – видел в каком-то фильме последствия извержения вулкана. То, на что он смотрел сейчас, напоминало застывающую лаву. Но она была подернута тончайшей, как на вскипевшем молоке, пленкой.

Эта ненадежная преграда сдерживала кипение разноцветных огней, перетекающих в спирали, полосы, круги: голубые, алые, зеленые. Иной раз на поверхности вскипали небольшие водовороты, и похоже было, что некое необозримое существо тяжело дышит и нервно вздрагивает в неспокойном сне.

– Оно спит, – пробормотал Эльф. Значит, и ему тоже казалось, что внизу притаилось что-то живое и хищное!

– Можно спуститься еще ниже? – наконец заговорил Данила: шепотом, словно боясь спугнуть этот ужасный сон. – Или лучше сесть…

– Где ж тут сесть?! На эту поверхность? Ну уж нет!

– А вон там, видишь? – махнул рукой Данила. – В развалинах не найдем площадку?

– Это развалины Левобережного, – глухо проронил Эльф, и Данила невольно приподнялся и приник к оконцу ветролова, чувствуя, как кровь отливает от сердца и леденеет лицо.

На островке разломанной мостовой ютилось несколько искореженных домов, но там не было ни следа людей. Вообще ничего живого…

Даже одичавших!

– Ладно, попробуем сесть, – сказал Эльф и повел аппарат вниз.

Данила, приникший к окну, видел в спящей массе застывшие, недвижимые, распластанные силуэты растений, каких-то чудовищ – вроде льва с задними ногами и хвостом быка, крылатого коня со свирепым человеческим лицом, барана с хвостом скорпиона и почему-то одной огромной ногой… Это все было как сон, как кошмар, это мелькание внизу человеческих тел, остовов деревьев… Словно бы зеркало, сохранив в себе память о множестве отражавшихся в нем лиц и предметов, вдруг вздумало перетасовать свои воспоминания!

Наконец они отыскали место для посадки на мостовой форта.

Выбрались из ветролова, настороженно оглядываясь, держа наготове огнестрелы.

Однако каждый понимал, что стрелять в неведомое чудовище нельзя: они не забыли, что случилось после выстрела Лёльки!

– Когда же здесь успело все так зарасти, если форт Левобережный пал едва ли неделю назад? – пробормотал шедший рядом Эльф, и Данила только сейчас ощутил, что их шаги скрадывал мягкий травяной покров, затянувший мостовую.

Даже тяжелая поступь Эльфа сделалась почти бесшумной, и они не подошли, а словно бы подкрались к краю того, что сверху казалось плоскогорьем, затем – дремлющим чудовищем, а здесь, вблизи…

Эльф хрипло закашлялся, зажал рот, едва сдерживая рвоту, да и Данила сморщился от неодолимой тошноты при виде этого месива. Более всего оно напоминало непереваренную пищу, извергнутую каким-то существом.

К тому же месиво начинало все сильнее пульсировать, излучая радужное свечение, и это почему-то вселило в Данилу такой ужас, что он попятился подальше от края массы, таща за собой Эльфа.

И вовремя!

Округлые гладкие края массы подернулись рябью, поджимаясь, подтягиваясь, а затем клок ее вдруг резко полетел вперед, будто чудовище злобно выстрелило в людей.

Эльф успел отпрянуть и толкнуть Данилу так, что тот упал на бок, перекатился – и вскочил, не задетый этой ядовитой пулей. И тут же новый комок массы полетел в них!

Отбежали еще дальше, на пока не захваченную врагом мостовую, и стали там, под прикрытием деревянного кружевного затейливого павильончика, сплошь увитого мелкими белыми розами.

Масса между тем стреляла как реактивная установка, и все новые, новые островки ее вспучивались на мостовой, пересверкивая, будто бенгальские огни.

– Ишь, разошлась! – проворчал наконец Эльф, которому явно надоело стоять под защитой беседки, и он сделал Даниле знак отойти. И, как выяснилось, вовремя, потому что масса тотчас начала прицельно обстреливать стенку павильона.

Легкое строение закачалось, затрещало.

– Отходим! – скомандовал Эльф, прицеливаясь в стену беседки и выпуская серию коротких выстрелов, от которых изящное строение занялось, вспыхнуло костром.

Эльф и Данила стали под защитой горящей преграды.

Тем временем тугая волна живой массы изо всей силы ударилась о стену огня, на миг слившись с ним в белой слепящей вспышке. Язык этого общего пламени взвился в высоту, но тут же и рассыпался, оросив землю серебристым, тяжелым, как ртуть, дождем.

И тут Эльф с Данилой увидели, что́ возникает из капель обожженного чудища. И остолбенели…

Рядом с ними внезапно оказалось множество существ и вещей, словно бы выросших из-под земли или свалившихся с неба и являющих собою самые кошмарные создания, которые только можно было вообразить.

На ветвях могучего дуба качалась черепичная кровля дома. Нет, она не повисла на этих ветвях, заброшенная каким-нибудь взрывом или иной неведомой силой! Она была частью кроны!

Обозначились обломки крепостной стены, окружавшей недавно Левобережный, но все они были теперь броней, одевшей чудовищную, неподвижно распростертую дохлую гусеницу с полусотней лап, в которых были зажаты поломанные, искореженные огнестрелы, очевидно, недавно принадлежавшие, защитникам Левобережного.

Встала на клумбе дверь дома, на которой четко обрисовывался нежный женский профиль с розовым кустом на щеке и птичьей головой на длинной шее. Птица яростно клевала и эти цветы, и эту щеку, хотя сама вырастала из головы этой женщины.

А еще среди всей этой мешанины оказалось множество рыб, снующих по траве на коротеньких ножках и с тупым изумлением замирающих перед прекрасным женским портретом, косо торчащим из гигантской перламутровой раковины улитки.

Что-то затрепетало вверху, и Данила резко вскинул огнестрел.

Крошечные детки-нелюди, мелко трепеща крылышками, реяли в воздухе, то глядя серьезно, то хохоча.

У одного в руках невесть откуда оказалась коробка цветных мелков, и вот уже малыши расхватали мелки и начали старательно размалевывать каменную стену полуразвалившегося дома. Одному мешал острый рыбий хвост, который достался ему вместо ног, потому детенышу не удалось схватить мел, и его ангельская мордашка искривилась в беззвучном плаче.

К горлу Данилы подкатил ком.

Рядом громко всхлипнул Эльф – и вдруг затих, словно задохнулся.

Данила обернулся.

Эльф стоял недвижимо, бессильно свесив руки, без кровинки в лице, и расширенными глазами смотрел куда-то вдаль.

Данила проследил за его взглядом и понял, что перед ним оказалось самое страшное из того, что ему довелось увидеть в этом мире.

Потому что он увидел Лёльку.

* * *

Это было ее лицо, и руки, и плечи, обтянутые замурзанной футболкой с зеленой надписью: «Корректор», и ее короткие кудряшки. Она бежала, странно взмахивая руками, словно пугаясь своих размашистых движений, протяжных прыжков, пугалась той стремительности, с которой несли ее… с которой несли ее четыре лапы, ибо теперь лишь до пояса она была прежней Лёлькой, а ниже обладала гибким звериным телом, покрытым длинной мягкой шерстью – рыжевато-белой, с ярко-рыжим хвостом.

И джинсы выделялись на этой шерсти синеватыми линялыми пятнами.

Задние лапы были обуты в кроссовки.

Данила вскрикнул от ужаса – и прижал ладони ко рту.

Но Лёлька уже услышала его.

Она замерла, осторожно вытянув шею, пытаясь понять, откуда исходит звук, но лишь скользнула глазами по двум неподвижным человеческим фигурам – и отвлеклась на цветок, который слабо колыхался под ветром.

Лёлька трогала его лапой и низко-низко склонялась, приникая к нему лицом, пытаясь поймать легкий аромат. Она описывала вокруг цветка круги, недоверчиво поглядывая на трепещущие лиловые лепестки. Резко наскакивала на него, видимо недоумевая, почему цветок не пугается и не убегает, и досада, обида, почти печаль искажали порой ее лицо.

И вдруг, взбудораженная порывом ветра, Лёлька поежилась, а потом потянулась, раскинула руки и вновь пустилась вскачь. Глаза ее сияли, шерсть блестела, отливая то золотом, то серебром в солнечных нежарких лучах…

Данила стоял как окаменелый, а Эльф вдруг сорвался с места и кинулся к Лёльке.

Она чуть не налетела на него; замерла, попятилась, недоверчиво присматриваясь, вытягивая шею.

Эльф протянул к ней руки, но Лёлька отпрянула, подрагивая ноздрями, как будто ее раздражал запах человека. И тогда Эльф, пошевеливая пальцами, болезненно улыбаясь, негромко, успокаивающе пробормотал:

– Лёлька… кис-кис-кис…

Словно она и впрямь была кошкой, всего лишь кошкой!

И тут же, спохватившись, осекся.

А Данила по-прежнему не мог шевельнуться, только тяжелый стон – вернее хрип вырвался из его пересохших губ.

Кошка-Лёлька обернулась.

Какое-то мгновение они с Данилой неподвижно смотрели в глаза друг другу, потом ее вспыхнувший было взор потускнел, и Лёлька понуро побрела прочь. Но далеко не ушла, а остановилась над цветком и вновь принялась его рассматривать, то и дело взглядывая исподтишка на Данилу и хмурясь.

Вдруг она тонко вскрикнула и провела дрожащими руками по телу, как бы осознав себя наконец в новом и пугающем облике. А потом, испуская протяжные, рвущие душу вопли, метнулась прочь – туда, где еще полыхали беседка и ограда.

– Стой! – крикнул Данила так, что у него заломило в висках. – Стой!..

Но было поздно.

Лёлька с разбегу бросилась в костер, и пламя охватило ее.

Уже утихающий было огонь вспыхнул с новой силой, и какие-то мгновения подбежавшие Данила и Эльф ничего не видели в струящейся завесе дыма.

Потом они разглядели, как что-то черное рвется и мечется в центре огненного цветка, и вдруг лицо Лёльки глянуло на них, взметнувшись над костром. Казалось, оно отлито из сверкающего металла, с вихрями пламени вместо волос!

Но вот лицо как бы расплавилось и заструилось в костер.

Огонь вмиг погас, будто над ним растаял айсберг.

Данила отвернулся и даже зажмурился, не в силах смотреть на мертвое тело Лёльки, которое должно было лежать на пепелище.

Странный звук, раздавшийся где-то у его ног, заставил Данилу открыть глаза.

Он не слышал этого звука очень давно и даже не сразу вспомнил, что это мяуканье.

Опустил голову – и увидел крошечного ушастого котенка, который, отчаянно пища, улепетывал по траве, устлавшей мостовую, в панике озираясь и снова ускоряя бег. Был он белый, с пепельно-рыжими подпалинами и ярко-рыжим хвостом. И Данила долго провожал его остекленевшими от изумления глазами, пока его вдруг не осенила догадка и он не обернулся к костру…

На черных угольях лежала Лёлька.

Живая и невредимая! Ее футболка и джинсы были лишь слегка тронуты огнем.

Данила и Эльф подняли девочку и понесли к ветролову.

Она была без сознания, но вдруг прошептала, словно в бреду:

– Биома… Хедли назвал ее Биомой… Она боится огня, ее можно сжечь… я знаю, ведь я была ею!

Данила и Эльф переглянулись: о чем она говорит?! Но тотчас Данила догадался: Лёлька назвала имя их нового врага!

Это имя странным образом помогло понять, что же произошло, помогло понять, откуда взялась эта жуткая Биома.

И он снова вспомнил разговор с Сопровождающим – перед самым отправлением в Петлю.

* * *

Это был длинный и непростой разговор…

Сопровождающий назвал Корректор гигантским компьютером, электронным мозгом. Он нарочно употребил названия, которые были понятны и знакомы Даниле.

– Корректор оставили на Земле некие существа, которые зародили жизнь на нашей планете, засеяли ее семенами, собранными на самых разных планетах Вселенной, где существуют те или иные формы жизни, – говорил Сопровождающий. – Конечно, ты не должен воспринимать слова о семенах буквально. Творцы оставили на Земле некую сложную субстанцию, в которой были слиты воедино все формы жизни. Под действием времени и местных условий эти формы жизни должны были отъединиться друг от друга и развиваться самостоятельно. А Корректор всего лишь исправлял отношения людей и окружающего пространства, стараясь, чтобы человек мог сохранить на планете свою роль – не просто части природы, но и властелина ее. Венца творения!

Сопровождающий достал из кармана длинную веревку и разложил ее на земле, сделав на ней несколько широких петель.

И заговорил вновь:

– Представь, что веревка – это линия нормального развития отношений человека и природы. Однако оно вдруг начинает осложняться.

Он показал слабый узел одной петли:

– Однако ты видишь, что начало и конец петли находятся в одном месте. Это значит, что отношения могут еще вернуться в нормальное состояние. Но ведь может случиться нечто иное!

Сопровождающий крепко затянул петлю:

– Видишь этот узел? Его не распутать, если не приложить усилий!

Он быстро завязал все узлы на веревке:

– Теперь мы видим что-то неровное, узловатое, непригодное к использованию. Отношения человека и природы непоправимо нарушены. И распутывать все эти узлы нужно так долго, что человечество успеет вымереть за это время.

– А почему возникают петли и узлы? – спросил тогда Данила.

– Как правило, из-за деятельности людей, – сухо ответил Сопровождающий. – И дело не только в заражении окружающей среды или авариях на атомных электростанциях. Неразумная забота о природе может принести не меньший, а то и больший вред… Она может привести к экологическому безумию!

Представь себе ученого, который считал, что всякое насилие над природой – преступление. Он мечтал о том, чтобы человек оказался на равных с растениями и животными, зверями, насекомыми и птицами! Гармонично слился с природой, как было в самом начале развития жизни на земле.

Произнеся эти слова, Сопровождающий пристально взглянул на Данилу:

– Ты понимаешь?

– Пока не очень, – признался тот.

– Будем надеяться, в свое время поймешь, – задумчиво сказал Сопровождающий. – А пока продолжим.

Этот ученый решил наделить природу геном выживания – так он назвал свое изобретение. Он разработал некий препарат, который должен был, передаваясь по наследству, заставить живые существа и даже растения лучше сопротивляться воздействию человеческой деятельности. Делал бы их крепче, сильнее! Учил выживать в самых трудных обстоятельствах.

– Но ведь это хорошо, – робко замети Данила. – Мы должны беречь природу, охранять ее. Об этом говорят экологи, всякие там партии зеленых…

– Конечно, – согласился Сопровождающий. – Поэтому этого ученого и его идею очень многие поддержали. Тем более что он был подлинным энтузиастом, фанатично преданным своей идее. Фигурально выражаясь, он дал бы за нее сжечь себя на костре! Он был необычайно убедителен в своих доводах!

Опыты по внедрению гена выживания шли в экспериментальной лаборатории полным ходом. Но вдруг один из молодых сотрудников лаборатории заметил, что применение гена выживания не просто укрепляет жизнестойкость природы, а зарождает во всяком существе и даже растении стойкий антагонизм к человеку. Заставляет его ненавидеть человека как самого злобного врага!

Это показалось сотруднику опасным. Настолько опасным, что он начал собирать материалы против этого проекта. Он хотел открыть глаза людям на огромный риск, который готовит им внедрение гена выживания в массовых масштабах. Молодой сотрудник называл его теперь геном сопротивления.

Собранные им доказательства были настолько убедительны, что ему удалось бы победить создателя гена выживания. Удалось бы!

Но…

Но случилось так, что однажды этот человек попал в автомобильную катастрофу. И погиб…

Сгорела его машина – и все результаты его наблюдений, которые лежали в кейсе.

А опыты в лаборатории того ученого шли своим чередом. Но пока никто не замечал, что ненависть к человеку не только передавалась по наследству новым поколениям животных и растений – она распространялась, словно заразная болезнь!

Например, если безобидный домашний кот съедал зараженную геном сопротивления мышь, он становился врагом человека и нападал на него как тигр.

Если птица клевала зернышко, зараженное геном сопротивления, она становилась врагом человека и нападала на него!

Из семян зараженных растений вырастали растения, ненавидящие человека. Они становились ядовитыми…

Корректор мгновенно просчитал все последствия случившегося. Он увидел, что природа окажется пораженной геном сопротивления так стремительно, что люди ничего не успеют предпринять, чтобы защитить свою цивилизацию. За какие-то двадцать лет человек перестанет быть властелином природы – он будет лишь робко сопротивляться ей, чтобы выжить. Но окажется обречен на поражение. Человечество перестанет существовать.

– Значит, если бы тот сотрудник лаборатории не погиб в аварии, все оставалось бы как прежде? – спросил Данила.

Сопровождающий кивнул.

– А почему… он погиб? В смысле, что стало причиной этой аварии?

– Он пытался спасти двух детей, которые дрались на мостовой, – сказал Сопровождающий, глядя на Данилу так, что у того пересохло горло.

– Значит, вот что значил мой сон… – пробормотал Данила. – Но ведь это был только сон!

– Нет, это не сон. Это взгляд в будущее. Прогноз гибели человечества. Если ты не постараешься исправить то, что случилось из-за тебя, если не распутаешь эту петлю, прогноз сбудется.

Данила молчал, пытаясь понять и осмыслить то, что услышал.

– Но здесь много петель, – наконец проговорил он. – Значит, все мы, кто собрался здесь, в Корректоре…

– Ты не можешь представить, сколько раз Корректор спасал людей от гибели, – сказал Сопровождающий. – Люди неосторожны, как дети… И они бесстрашны, как дети. Именно поэтому Корректор пытается развязать петли грядущего, пока те, кто их запутывает, находятся еще в юном возрасте.

Да, каждый из тех, кого ты видел в Корректоре, невольно поставил человечество на грань смертельной опасности. И такие случаи будут повторяться всегда. Задача Корректора – помогать людям распутывать петли, которые они завязали. Чтобы на веревке не было узлов!

– Спасибо, что рассказали, – пробормотал Данила. – Теперь мне хоть немного легче. Теперь я знаю, как много от меня зависит, и буду, конечно, стараться…

Собственные слова показались ужасно неуклюжими, и он умолк.

Потом спросил:

– А если кто-то из нас – из тех, кого собрали в Корректоре, – откажется распутывать Петлю? Сбежит? Как он может это сделать?

– Ты помнишь дверь с манящими ароматами? – сказал Сопровождающий. – Вход туда запрещен! Однако если кто-то преступит запрет, он попадет в одну из Петель – в виде монстра. А в мире людей будет уничтожено все, что связано с ним: чтобы исключить возможность образования новой Петли. Он просто не родится на свет – в реальном мире.

Во время того разговора Данила сам не знал, почему задал такой вопрос. Но теперь, в Петле, ему стало легче понять, что случилось с Линой…

Она стала нелюдью! Врагом…

– Ты должен твердо усвоить: чтобы распутать Петлю, чтобы развязать смертельный узел, тебе придется рассчитывать только на себя. Все будет зависеть от тебя одного!

Это были последние слова Сопровождающего.

Вспоминая сейчас этот разговор, Данила представил себе узел на веревке, который завязывался все туже и туже. Именно это означало появление Биомы.

Да, люди скрылись от обезумевшей природы за стенами фортов, пропустили сквозь ограду ток. Люди вооружились, стали очень осторожны. Сила ненависти природы к человеку дошла до того, что лес вдруг перестал быть лесом, земля перестала быть землей, вода перестала быть водой, и даже одичавшие стали только частью этого нового существа.

Новое чудище – Биома – вобрало в себя все, что было в природе, кроме человека. Но ее конечная цель – постепенно растворить в себе и людей. Перемешать их с лесом, морем, землей, сделаться с ними единым существом. Только тогда природа перестанет ненавидеть человека, ибо он воистину сделается частью ее – а разве можно ненавидеть себя?!

…Втроем разместиться в ветролове было трудновато. Даниле пришлось сесть за руль, а Эльф взял Лёльку на руки.

Всю дорогу молчали. Только над фортом Данила вдруг сказал:

– Это началось с огня – наверное, должно и закончиться огнем.

– Что началось? – непонимающе покосился на него Эльф.

– Всё, – повел Данила рукой, словно обводя весь этот взбесившийся мир.

Он не мог посвятить Эльфа в свою историю, поведать ему о той роковой аварии и сгоревшей машине. Пришлось бы слишком долго рассказывать, да и вряд ли Эльф поверил бы в Корректор!

Сказал только:

– Помнишь, ты рассердился, когда увидел Лёльку? Ты не понимал, зачем она нам нужна. А ведь она указала нам путь. Она сказала, как победить Биому!

Мелькнула мысль, что он и сам мог бы додуматься до этого выхода!

Наверное, Корректор ждал, пока это произойдет. А потом отправил на помощь Лёльку, чтобы она, пожертвовав собой, встала на ту единственную тропинку, которая спасет человечество от окончательной гибели.

Эльф покосился на Данилу и проговорил задумчиво:

– Огонь так огонь.

* * *

К вечеру следующего дня боевая конница Северного форта шла к краю леса – туда, где начинались границы Левобережного, а значит, границы Биомы.

Конницу вели Данила и Эльф.

Лёлька, все еще не пришедшая толком в себя, осталась в форте.

В это же самое время и в том же самом направлении эскадрилья ветроловов тянула на воздушных шарах орудие, которое должно было одолеть Биому.

Это была гигантская платформа с десятком сквозных вертикальных шахт. В них были направлены стволы огнеметов. Данила называл эту штуку излучателем.

Всадники вытянулись цепочкой на опушке леса, под защитой деревьев.

Данила поразился: как быстро люди перестали бояться леса! Они не ненавидят природу – они всегда готовы к союзу с ней!

Так что, очень может быть, Петлю удастся распутать легче, чем кажется…

Вот только бы одолеть Биому!

А между тем она лежала совсем тихо, недвижимо и вроде даже мирно.

Но тотчас стало ясно – это затаившийся зверь!

Крик Эльфа разорвал тишину.

Данила увидел: из-под копыт коня Эльфа мелко брызжет маслянистая киноварная жидкость.

Повинуясь какому-то предчувствию, Данила бросил своего коня вперед. Эльф немыслимым прыжком перескочил на него и сел верхом позади Данилы.

Им удалось перепрыгнуть предательский ручей, незаметно подбежавший от Биомы и окруживший кричавшего почти человеческим голосом коня Эльфа, которого теперь охватывала отливающая металлом паутина.

Биома начала атаку!

Конь умолк, удушенный этой тварью, и Эльф хрипло скомандовал:

– Огонь!

Они с Данилой разом вскинули огнестрелы и дали сигнал наверх.

Тут же на ветроловах были перерезаны канаты, и аппараты со всей возможной скоростью разлетелись прочь от глыбы излучателя, висящей теперь только на воздушных шарах.

Из раскаленно мерцающих сквозных отверстий упали столбы света, нащупав взволнованно заколыхавшуюся Биому, а из них грянул ливень огня.

Какое-то мгновение казалось, что темно-маслянистая поверхность Биомы без всякого вреда приняла удар. Но вот огненный смерч, будто вздох некоего чудовища, опалил летучим жаром лица замерших вдали людей – и тут же костер, подожженный, чудилось, от тысяч солнц, вскипел над синей равниной Биомы!

Пламя сперва плясало на ее поверхности, словно пожирая некий защитный слой, но наконец начало проваливаться вглубь, то вовсе исчезая, то вновь взбрасываясь наверх многоцветными клубами, ослепляющими людей и животных.

Кони будто сошли с ума от страха! Их невозможно было удержать на месте. Всадникам пришлось спешиться и отвести коней в лес, в спасительную тьму.

Данила тотчас вернулся на опушку и, прикрыв лицо щитком ладони, смотрел и смотрел на пожар, стараясь не упустить миг, когда Биома перейдет от обороны к наступлению. И мысленно благодарил Эльфа, который настоял на бомбардировке огнем, а не согласился с идеей Данилы окружить Биому кольцом огнеметов.

«Так мы скорее доберемся до ее мозга и сердца», – сказал Эльф.

Он оказался прав, ибо теперь пылала вся Биома, а не только ее отдельные участки.

Клокотание огня постепенно меняло цвет. Прежде пламя было темнее, багровее снизу, но теперь эта тьма поднялась вверх, под самое небо, а у земли плавилась, кипела алая, как кровь, прозрачно-призрачная плазма, которая наконец-то начала изменять свое состояние и распадаться.

Данила и Эльф глядели на картину этого перерождения Биомы более или менее спокойно, однако остальные всадники, видевшие такое впервые, находились в состоянии, близком к безумию.

Некоторые, не выдержав, бежали в лес. Другие стояли, словно остолбенев, и глядели, глядели, как вырвалось вдруг из пламени стадо овец, покрытых мелкой червонно-золотой шерстью, и трудно было сказать, горят ли они на бегу или цвет их – лишь последняя метка Биомы.

Разом стряхнули с себя огонь и остатки совместного бытия огромный тигр и красная птица, которая тут же растаяла в синей вышине, как искра костра, а тигр еще метался перед огнем, словно не в силах был расстаться с другими – теми, чьей частью он был.

И бился, бился на краю пожара, стряхивая с себя жесткие перья и огромные крылья, какой-то птицеглавый… Нет, он прежде был птицеглавым, а теперь стал темноволосым юношей с изумленным до страдания лицом. От него ковылял прочь орел, опираясь на подломленное крыло…

По знаку Эльфа юношу отнесли подальше от огня.

Внезапно Данила, который с торжеством наблюдал картину разложения Биомы и уже ожидал близкой победы, насторожился.

Сквозь рев пламени пробился звук – пронзительный до такой степени, что Данила зажал ладонями уши, ибо мозг будто просверлили насквозь.

А вслед за тем…

Вслед за тем он заметил, что края Биомы начинают съеживаться, словно вся эта пылающая масса сжимается, сползается к центру, подбираясь, как зверь подбирается перед прыжком.

– Осторожней! – крикнул Данила. – Осторо…

И умолк, потрясенный.

Распад Биомы внезапно прекратился. И так же внезапно погас огонь, открыв взорам черную пузырящуюся массу, похожую на кипящую смолу. По мере того как подбирались ее края, оставляя за собой мертвые серые проплешины земли, в центре Биомы вспучивался черный ком.

Правая его сторона являла собой все ту же немыслимую путаницу тел, голов, ног, рогов, крыльев, веток, вещей, плавников, травинок, слез, камней, пены, хвостов, клювов, лиц, лепестков, чешуи и всего прочего, что намертво сжилось в Биоме.

Левая же была половиной огромного человеческого лица, искаженного судорогой ярости, и молнии извергал единственный глаз чудовища…

Кто это?! Откуда взялось это существо?!

И внезапно Данила вновь вспомнил слова Сопровождающего:

«Представь себе ученого, который считал, что всякое насилие над природой – преступление. Он мечтал о том, чтобы человек жил в полном единстве с природой. Чтобы стал не властелином ее, а всего лишь одной из многих частей. Чтобы оказался на равных с растениями и животными, зверями, насекомыми и птицами! Гармонично слился с природой, как было в самом начале развития жизни на Земле».

Тогда Данила не понял этих слов, но теперь они стали предельно ясны.

Выходит, перед ним – тот самый ученый, которого должен был остановить человек, погибший из-за Данилы? Выходит, это творец этого ужасного, взбесившегося мира?

Вот чего он хотел! Чтобы все стало как в момент создания жизни на Земле! Как это сказал Сопровождающий… «Творцы оставили на Земле некую сложную субстанцию, в которой были слиты воедино все формы жизни».

Значит, этот ученый хотел вернуть природу к «первоначальной гармонии»? То есть получается – отбросить планету в те времена, когда на ней еще не было живых существ?

И неизвестно, смогут ли они возродиться вновь…

А еще Сопровождающий говорил, что этот ученый был фанатично предан своей идее.

И это правда! Он не собирался отступать перед огнем!

Чудище разинуло пасть, и Данила увидел, что ветроловы и излучатель будто пушинки понеслись по небу к этому существу – и как бы влились в него. А с земли поднимался клуб темной пыли, срывая и унося с поверхности деревья, траву, камни…

Сейчас он доберется и до людей!

Все кружилось страшным вихрем, оборачивалось вокруг этого нового врага, вилось вокруг него петлей и словно бы завязываясь вместе с ним одним огромным, гигантским узлом.

Никаким огнестрелом нельзя было поразить чудовище, никаким ножом не разрезать этот узел, не разрубить никаким мечом.

Да и нет у Данилы этого меча…

Но сейчас затянется Петля! Сейчас все будет кончено для всех – и для людей, и для природы!

Ну что ж… значит, пришло время Даниле совершить его подвиг.

Броситься на амбразуру – и закрыть собой вражеский огонь. Или с гранатой под танк…

Иначе ведь нельзя!

Данила кинулся вперед, и крик Эльфа, пытавшегося его остановить, показался ему не громче шелеста травинки.

Руки его впились в извивы вихря и медленно потянули их в разные стороны.

Он не сомневался, что одолеет монстра! Ведь если бы остался жив тот человек, который погиб из-за Данилы и Лёльки, он победил бы создателя гена выживания, гена сопротивления!

Он погиб. Но теперь Данила вышел в бой вместо него! И он должен победить – любой ценой!

Черный смерч петлей обвился вокруг Данилы, взвился в небо, на миг заслонив солнце, – и тотчас развеялся без следа.

Эпилог

До начала тренировки оставалось каких-то пять минут, и Данила почти не сомневался, что опоздает.

Опаздывать было нельзя, иначе его отчислят из команды и выгонят из клуба. Иван Иваныч, тренер, так и сказал в прошлый раз:

– Макаров, еще одно опоздание – и мы с тобой простимся. А ты простишься с нами. На тебя нельзя рассчитывать. Ты всю команду способен подвести в самый ответственный момент. Это уже которое опоздание подряд? Четвертое? Ну вот скажи, почему ты опоздал три дня назад?

Данила отвел глаза:

– Маршрутки долго не было.

Он как раз выходил из дома, когда увидел соседского кота, который балансировал на задних лапах на перилах балкона, пытаясь поймать бабочку.

Конечно, Данила выхватил мобильник, чтобы заснять эту картину. Это было потрясающее зрелище, особенно когда кот вдруг сообразил, что вот-вот сорвется, и стал ловить уже не бабочку, а равновесие!

К счастью, поймал, а то у соседей не было бы кота. Все-таки пятый этаж…

Потом Данила еще раза два посмотрел, что получилось, потом вышел на Ютюб и загрузил видео, потом, пока мчался к остановке, еще проверял количество просмотров…

Ну и опоздал.

– Маршрутки долго не было… – грустно повторил Иван Иваныч. – А позавчера почему?

Данила отвел глаза:

– Маршрутка в пробке застряла.

Он реально старался не опоздать, но встретил Ваську Головина, который развернул каталог айфонов и стал спрашивать у Данилы совета, какой попросить в подарок у родителей ко дню рождения: серый, серебристый, золотистый или черный?

Даниле бы повернуться и уйти от этого буржуина, а он стоял как дурак и поддакивал: мол, конечно черный, нет, конечно белый, нет, конечно серый…

И новенькая «Нокия Люмия», которую недавно купила ему мама, показалась таким немыслимым отстоем рядом с будущим Васькиным айфоном, что Данила вообще про все на свете забыл, не только про тренировку.

Потом вспомнил, конечно, но было уже поздно.

– Маршрутка в пробке застряла, – грустно повторил тренер. – А вчера почему?

Данила отвел глаза:

– На дороге была авария. Пришлось объезжать.

Вчера Данила совершенно точно должен был успеть на тренировку вовремя, но, пробегая над помойной речкой Ржавкой (путь через овраги был самым коротким к остановке), увидел двух мальчишек, которые пытались в этой самой Ржавке ловить рыбу.

Данила, конечно, задержался, чтобы вразумить малолетних идиотов и сообщить, что в Ржавке, во-первых, отродясь ничего не водилось, а если бы и водилось, то одни какие-нибудь жуткие мутанты, которых даже кошкам нельзя давать, чтобы и кошки не мутировали! Однако пацаны оказались какими-то очень развязными и сказали Даниле, что думают по поводу его советов.

Пришлось задержаться еще больше, чтобы научить их прилично выражать свои мысли.

Ну и… он опять опоздал.

– На дороге была авария, – грустно повторил Иван Иваныч. – Пробки, то-се… Врал бы получше! Тренировки у нас в субботу, в самом конце дня. Да на дорогах в этом время сплошная пустота и блаженство! Знаешь, Макаров, у меня такое ощущение, что ты не в девятом классе учишься, а в третьем. Когда ты только повзрослеешь?! – рявкнул он, потеряв терпение. – У тебя отговорки совершенно детские. Видимо, тебе в нашей команде еще рановато тренироваться. Тебе надо в младшую группу перевестись. Давай договоримся. Опаздываешь завтра – и все. Конец игры. Договорились?

– Я не опоздаю, – мрачно буркнул Данила.

Опоздать было никак нельзя. Родители его отчисления не перенесут. Они так носятся с этой школой Олимпийского резерва… Да и самому неохота ее бросать. Нет, ну что он, в самом деле, как дитя малое, не может сосредоточиться?! Надо твердой поступью идти к цели. А его вечно шатает в разные стороны. Несерьезный человек.

Данила мчался вперед, то и дело поглядывая на часы.

Надо было пораньше выйти! Чего засиделся за этой стрелялкой?!

Но если он сейчас поднажмет… Может, еще есть шанс?..

Он поднажал… но внезапно подвернул ногу и, чтобы не упасть, совершил какой-то немыслимый пируэт. Замахал руками, повернулся на одной ноге…

Мимо проходила девчонка. Глянула на него искоса, бровями этак повела, губки поджала, словно удерживала насмешку, – и пошла через дорогу.

Данила посмотрел вслед.

Девчонка и девчонка, довольно тощая малявка – но какая у нее была коса!

Так и вилась по спине! Так и просилась, чтобы за нее дернули!

Как тут удержаться?!

Данила уже руку протянул…

«Когда ты только повзрослеешь?» – вдруг зазвучал в его ушах грозный голос Иван Иваныча.

Данила вздохнул… и помчался дальше, обогнав девчонку.

Мимо них по дороге быстро проехала машина. Водитель даже не заметил ребят: был погружен в свои размышления.

Рядом на сиденье лежала папка. Там хранились очень важные документы – результаты его научных исследований. Человек знал, что от его выводов зависит судьба человечества. Спасение всех людей!

Он даже не подозревал, что минуту назад избежал смертельной опасности. А уж какой опасности только что избежало человечество – этого и вообразить невозможно!

Дерево душ

Этого дерева нет ни на земле, ни на небе, оно существует только в шаманских снах.

Старинное поверье

Никиту разбудил звонок.

Машинально пошарил рядом, сначала пытаясь прихлопнуть будильник, потом – выключить мобильник.

Наконец дошло, что напрасно старается: звонили-то в дверь.

Дернул за цепочку бра.

Вспыхнул свет.

Как всегда, прежде всего Никита увидел мамино лицо, смотревшее на него с фотографии. И сонно улыбнулся в ответ на мамину улыбку.

Звонок раздался снова.

Что такое? Может быть, это папа?

Да нет, он должен прийти с работы только утром, а сейчас вон какая темнотища за окном!

К тому же у отца есть ключ.

Может, он его забыл?

Хотя папа никогда ничего не забывает…

На часах половина первого. Наверное, кто-то из соседей по ошибке позвонил не в свою квартиру.

Ну, тогда можно спать дальше. Сейчас этот человек спохватится и пойдет к своей двери.

А вдруг что-то случилось в подъезде? Вдруг пожар, утечка газа – и добрые люди хотят предупредить Никиту об опасности?

Он встал с дивана – и покачал головой, сам себя ругая. Заснул-то не в постели, не переодевшись на ночь! Как был в джинсах, футболке и толстовке от спортивного костюма, так и скорчился под пледом. А около дивана валяются кроссовки.

По идее, здесь должны валяться тапки, а кроссовкам место вообще в прихожей!

Да, будет лучше, если это в самом деле не папа пришел. А то задаст он перцу сыночку, который спит в одежде и шляется по дому в уличной обуви!

Никита сунул ноги в кроссовки, ломая задники, что, конечно, строго запрещалось делать, и, немножко дрожа от сонного озноба, потащился к входной двери.

– Кто там?

Нет ответа.

Посмотрел в глазок.

Лестничная площадка пуста…

Очень странно. Чьи-то ночные шутки? Или это и впрямь был заблудившийся сосед, который понял, что ошибся, и уже ушел к своей двери?

Ну, ушел так ушел!

Никита, позевывая, побрел обратно в свою комнату. По пути свернул на кухню и взял со стола большую кружку с водой.

Глотнул, сонно глядя в окно.

Напротив тянулся Амурский бульвар. Справа, на перекрестке с улицей Запарина, светофор перебирал огни, но зря старался: ни одной машины. И совершенно безлюдно.

Хотя нет – вот какой-то человек выбежал из-за угла дома и замер, оглядываясь, под фонарем. Длинная тень заметалась на тротуаре.

Странная какая тень! Без головы.

Человек с головой – а тень без.

Да ну, чепуха! Так не бывает.

В эту минуту где-то вдали раздался вой сирены.

Человек бросился через дорогу. Тень, конечно, метнулась за ним, размазалась по тротуару. И человек, и тень скрылись где-то во дворах.

«Может, беглый преступник? – встревоженно подумал Никита – Может, папе позвонить? Хотя что я скажу? Какой-то человек, у которого тень была без головы, дорогу перебегал? Да папа меня засмеет. И правильно сделает!»

Вдруг большая черная птица, похожая на ворону, мелькнула перед окном и даже задела стекло крылом!

Послышался противный скрип.

Никита отпрянул, передернулся.

Чего это птицы разлетались?! Им вроде давно пора отправиться на юг, в теплые края.

Хотя вороны вроде не улетают ни в какие такие края…

Или улетают?

Снова раздался звонок.

Никита так и подскочил!

Вернулся в прихожую, заглянул в глазок.

На площадке – никого. А звонок звенит.

Может, Валерка Пушкарев из пятого подъезда дурью мается? Он как-то рассказывал, что иногда заводит под кнопку звонка какую-то проволочку, что ли, и она то касается контакта, то нет.

Касается – раздается звонок. Не касается – нет.

Валерка называл эту штуку антисоседским изобретением века. С его помощью он намеревался мстить всяким вредным теткам и дядькам, которые жалуются его родителям: мол, Валерка иногда ленится выгуливать своего бультерьера Гада и позволяет ему присаживаться на коврики под чужими дверями. На самом деле буля зовут Гадор – в честь какого-то города в Испании, что ли, – но за исключительно мерзкий характер все называют его Гад.

Никита подозревал, что Валерка среди соседей тоже скоро заслужит такую же кличку!

А может, уже заслужил.

Никита не слишком внимательно слушал Валеркины россказни про «изобретение века», поэтому не уразумел, как оно работает. Но если бы Валеркин отец узнал, что его сынуля почему-то решил поиздеваться над дверным звонком подполковника полиции Зеленина, этому сынуле не поздоровилось бы.

И даже очень!

Однако подполковник Зеленин сейчас на службе. И если Никита хочет еще поспать, ему все же придется сначала посмотреть, что там Валерка нахимичил, и вытащить его хитрое приспособление из-под кнопки звонка.

А для этого все же придется открыть дверь…

Никита уже положил руку на замок, но вспомнил строжайший запрет отца: незнакомым людям дверь не открывать ни днем, ни тем более ночью! Никогда и ни под каким предлогом!

– Ты знаешь, где я работаю, – говорил отец. – Ты знаешь, что у меня есть враги. Они ищут мои уязвимые места. И теперь, когда не стало нашей мамы, мое главное уязвимое место – ты. Пожалуйста, Никитка, береги себя. Если я еще и тебя потеряю, я умру. Точно. Поэтому будь осторожен!

Никита убрал руку с замка и пошел было к себе в комнату, но снова раздался звонок.

– Да нету никого на площадке! – сердито сказал Никита.

Не себе сказал, а воображаемому папе.

– И ничего со мной не случится, если я открою. Я только посмотрю, что там Валерка под кнопку подсунул. И все! Честное слово! Спать же невозможно, а я завтра хотел встать пораньше, чтобы историю повторить и французский!

Почему надо завтра вставать пораньше, чтобы повторить историю и французский, почему это не было сделано вечером, Никита объяснять не стал. Зачем папе – даже воображаемому! – знать, что сын разленился, расхандрился и весь вечер просидел на диване просто так, бездельничая и уныло глядя в окно, за которым ветер обрывал желтую листву с берез во дворе и уносил ее куда-то в октябрьскую темноту? А иногда он поворачивал голову и смотрел на мамину фотографию, которая висела на стенке.

Сбоку на фотографии была надпись: «Моя любовь навеки с тобой, Улэкэн!»

Маму звали Улэкэн, что значило – хорошенькая. Она и правда была очень хорошенькая. Нет, настоящая красавица!

Никитина мама была нанайка, поэтому и носила такое странное имя. Ее предки издревле жили на берегах Амура – задолго до тех времен, когда в эти места пришли русские. Не зря нанайцев называют коренной народностью Приамурья.

Все знакомые называли маму на русский лад Юлей или Юлией Сергеевной, хотя на самом деле Никитиного деда звали не Сергеем, а Сурэ. Но отец Никиты, хоть он тоже русский, называл жену только Улэкэн.

Эта фотография висела в комнате Никиты сколько он себя помнил. Он там еще совсем младенец, вообще грудной. Лежит себе в маленькой кроватке – этакий смешной, туго запеленатый червячок, а мама, веселая и необычайно красивая, наклоняется над ним так низко, что ее длинные черные косы лежат рядом с Никитой. Мамины узкие черные глаза смеются, а в руке у нее – маленький бубен.

Это был не простой бубен. Мама сделала его из Никитиной рубашки.

Из той, в которой он родился.

Иногда про какого-то человека говорят: он, мол, родился в рубашке. Вот и Никита так родился.

Само собой, это была не ситцевая или там шелковая рубашка! Это просто как бы пузырь, в котором младенец до рождения лежит в материнском животе. Потом пузырь лопается, младенец из него выбирается – и появляется на свет. Но некоторые рождаются прямо в пузыре, который почему-то не лопается… И им очень везет, если они при этом умудряются не задохнуться.

Наверное, именно поэтому считается, что в этой рубашке рождаются особые везунчики и любимчики судьбы. Но Никита на собственном примере может сказать, что это полная ерунда. Иначе разве он остался бы без мамы?!

Но она, между прочим, очень обрадовалась, что сын родился в рубашке. И поступила так, как поступают в этом случае все нанайские матери. Этот лоскут кожи Улэкэн натянула на пяльцы, сделав маленький бубен, а потом повесила его над кроватью Никиты.

Конечно, этому крошечному бубну было очень далеко до больших, настоящих, увешанных бубенцами бубнов-унгчухунов, которыми нанайские шаманы – так у них называются колдуны – отгоняют злых духов и приманивают добрых! Но все же мама иногда снимала бубен со стены и тихонько стучала в него одним пальцем.

На счастье.

Чтобы напомнить духам: вот есть такой мальчишка – Никита Зеленин, Никита Бочон.

Так его фамилия звучала по-нанайски.

Конечно, Никита не помнил, как мама стучала в бубен: знал об этом только по рассказам.

А потом бубен куда-то исчез. Нет, его не украли, он не потерялся – мама зарыла его в землю, как водится у нанайцев.

Никита не знал, где зарыт бубен. Об этом даже папа не знал. Это была мамина тайна.

Так что вспомнить о существовании бубна можно было, только поглядев на ту фотографию, которая висела в Никитиной комнате и на которой мама была еще живой, еще не покинула сына.

На ту самую фотографию, где сбоку шла надпись: «Моя любовь навеки с тобой, Улэкэн!»

Те же самые слова написали на могильной плите…

Когда папа видел, что Никита сидел, уставившись на эту фотографию, он очень огорчался. Поэтому Никита делал это, только когда оставался дома один. Поглядывал то на мамину улыбку, то во двор, словно ждал: вот-вот из-за угла выйдет маленькая, тоненькая и необычайно красивая женщина с длинными черными косами и поднимет глаза к окну третьего этажа, откуда на нее смотрит сын.

Смотрит и ждет.

Всегда.

Каждый день!

Каждую минуту!

Уже целый год…

Вот по этой причине и надо было завтра утром повторять историю и французский. А значит, надо было выспаться. А значит, надо было, чтобы звонок перестал мешать. А значит…

Никита полязгал многочисленными замками и приотворил дверь. Осторожно высунул нос… и в образовавшуюся щель немедленно порскнуло что-то серое, пушистое, довольно толстое.

Порскнуло – и прошмыгнуло через прихожую в коридор, ведущий на кухню.

– Вот привет, – растерянно сказал Никита. – Кошка! Это она, что ли, звонила?!

Представить себе кошку, которая нажимала бы на кнопку звонка, не мог даже он со своим чрезмерно буйным воображением.

Так говорили мама, бабушка, папа, школьные учителя… Никита довольно-таки здорово злился, когда про это слышал.

Воображаешь – значит, выдумываешь, так? А он не выдумывал! Он и правда видел то, что видел!

К примеру, он иногда видел двух человек вместо одного. Нет, у него не двоилось в глазах! Потому что, когда двоится, видишь двух одинаковых людей. А Никита видел разных. Вернее, это был один и тот же человек, но как бы в разном настроении. Одно лицо у него могло быть веселым, а другое – грустным. Или одно добрым, а другое – злым. Или человек вообще мог пытаться идти в разные стороны…

Всякое бывало! Вот, к примеру, буквально только что он увидел тень без головы…

Тень без головы увидел, а в звонке совершенно ничего, никаких приспособлений, ни хитрых, ни примитивных, не обнаружил, как тщательно ни смотрел.

Получалось что? Или он их просто не заметил, или кошка все-таки сама…

Ну, это уж полная ерунда!

Никита пошел на кухню.

Честно говоря, он был даже рад, что в квартиру забежала кошка, и вовсе не собирался ее выгонять. Ему давно хотелось завести кошку или собаку. Но собаке будет, конечно, скучно: Никита целый день в школе, отец сутками на работе. А кошка может целый день спать, а вечером встречать хозяев у двери.

Это же здорово: вот Никита возвращается из школы, а она мчится в прихожую, мяукает радостно, подставляет голову под его руку, чтобы погладил, потом бежит на кухню, призывно оглядываясь, и он ее кормит… А ночью кошка забирается на Никитину кровать и устраивается у него в ногах. Или под боком. И мурлычет, пока не уснет.

«В холодильнике есть молоко и колбаса, – вспомнил Никита. – Для молока надо сегодня найти какое-нибудь ненужное блюдечко, а завтра можно попросить у папы денег и купить такие красивенькие плошки. Пластиковые. Одну для воды, другую для еды. И еще туалетный лоток. И кошачий корм. И травку пророщенную, чтоб стояла на подоконнике, а кошка ее ела…»

На кухне кошки не оказалось.

– Кис-кис! – сказал Никита. – Кис-кис-кис!

Кошка не шла.

Никита немного подождал. Потом прошел, киская, по комнатам.

Заглянул за диваны, под столы.

Кошки нигде не было.

Куда ж она пропала?!

Никита вернулся на кухню – и чуть не упал.

На табурете у стола сидел какой-то старик.

Никита оглянулся – дверь-то на площадку он оставил открытой! Заходи кто хочешь. Вот кто хочешь и вошел…

«Я гонялся за кошкой, а этот дед проник в чужую квартиру, – подумал Никита словами, которые довольно часто слышал от отца и его друзей-сослуживцев. Они даже дома разговаривали в основном о работе. – Дед проник в чужую, в смысле в нашу, квартиру, а кошка тем временем убежала».

– Потерял чего, хозяин молодой? – уютно усмехаясь, спросил старик.

Он был весь какой-то серый, точнее сивый, будто бы покрытый пылью, в замусоленной рубашке в мелкий горошек. Седая бороденка, седые нависшие брови, смешные усы… И яркие, веселые серые глаза.

Старик обхватил себя руками и попросил:

– Растопи печурку, сделай милость, а? Я гораздо озяб в сенях-то. Шибко уж они просторные, небось и не натопишь их!

Обалдевший Никита послушно взял спички и зажег одну из газовых горелок.

Незваный гость осторожно протянул к ней ладони, поросшие белым волосом, и похвалил:

– Хороший у тебя костерок! Беда, маленький, да ладно, спасибо и на том.

– Здравствуйте, – наконец вымолвил Никита, растерянно вертя спичечный коробок. – Вы… кто?

– А суседка я, – пояснил гость. – Дедушка-суседушка.

– Вон что! – облегченно сказал Никита. – Сосед! Вы, наверное, в наш дом недавно переехали, потому я вас ни разу и не видел. Вы с какого этажа? Из какой квартиры?

– Я суседка-то не твой, милочек. Не твой… – Глаза старика смотрели из белых зарослей оценивающе: – Это ты, значит, и есть мэрген, да еще и шаман? По виду и не скажешь. Хлипок больно. Иль потайное оружие скрываешь?

Кто такой мэрген, Никита отлично знал. По-нанайски это значит – «богатырь». Одна из самых любимых его сказок так и называлась: «Мэрген и его друзья». Мама ее сто раз ему читала, да и сам он тоже читал.

Слово «шаман» тоже было хорошо знакомым.

Но почему дед этот называет и мэргеном, и шаманом его, Никиту Зеленина? Смеется, что ли?

Нашел богатыря! Нашел колдуна!

Вообще дед очень странный. Говорит, что он сосед, но при этом – не Никитин сосед.

Чей же тогда?

И с чего он вдруг зашел в чужую квартиру?

А кошка-то! Где вообще кошка-то?!

Никита вдруг ощутил, что в кухне вкусно пахнет свежим, только что скошенным сеном.

Ох, какой же расчудесный запах!..

Обычно вот так расчудесно пахнет летом, когда косят траву на газонах.

Никита невольно глянул на окно: форточка закрыта, ну и все-таки октябрь сейчас – какое может быть свежее сено? Да еще на кухне!

– Почему я мэрген? – спросил он, отчего-то выбрав из десятка вопросов, мельтешивших в голове, именно этот.

– Вот я и говорю, слабоват на вид, – покачал головой дед-сосед, вернее дед-не-сосед. – Однако дзё комо не должен был ошибиться…

«Какой еще дзё комо?» – удивился Никита.

Вдруг темная тень мелькнула перед окном – птица снова чиркнула крылом по окну. Раздался противный такой скрип, у Никиты аж челюсти свело! А дед просто подскочил на табурете! Его глаза даже потускнели от ужаса!

– Ты дверку-то прикрыл, милок? – спросил он охрипшим голосом.

– Ой, нет! – спохватился Никита и, зачем-то сунув коробок в карман, понесся в прихожую.

Мигом запер все замки и только-только щелкнул последней защелкой, как в дверь снова позвонили!

«Так, – догадался Никита, – все же Валерка гениальный изобретатель. Дверь откроешь – все в порядке, звонок не звонит. Только закроешь – он опять начинает нервы мотать. И, главное, на площадке никого нет!»

Совершенно машинально он глянул в глазок – просто чтобы убедиться: за дверью – никого. Однако чуть не рухнул где стоял, увидав на площадке того же самого старика, который вроде бы должен сидеть на кухне и греть ладошки над газовой горелкой!

Вот – сивенький весь и седенький, белесая бороденка, рубашонка в мелкий горошек.

Как же он умудрился выскочить из квартиры?!

«А может, мне это снится?» – призадумался Никита.

– Впусти меня, милок, – простонал старик. – Обогрей! Шибко здесь холодно, в твоих сенях!

Никита поморгал-поморгал, потом, ни слова не говоря, пошел на кухню.

На лавке по-прежнему сидел давешний старикан и вытаращенными глазами смотрел на дверь.

– Это он? – прошептал, кивком указывая в сторону прихожей, а значит, и входной двери.

Никита кивнул, мигом поняв, кого дед имеет в виду.

– Ну и каков он нынче из себя, ирод этот? – стонущим шепотом спросил гость.

– Один в один вы, – сказал чистую правду Никита.

– Вот же сила нечистая! – пробурчал дед сердито. – Ни стыда у него, ни совести!

Звонок заставил его снова подскочить. Гнев с лица сошел, теперь оно опять стало испуганным.

– Не открывай! – простонал дедок. – Нипочем! Иначе нам обоим карачун настанет!

– А там кто? – спросил Никита, которого все происходящее не только не слишком пугало, но даже почти не удивляло.

«Все-таки это сон, – успокоил он себя. – А во сне чего только не насмотришься!»

– Он – ну, тот, который за дверью, – почему на вас так похож? – допытывался Никита. – Вы с ним братья-близнецы? Или, может, двойняшки?

Тут он едва не расхохотался, потому что вспомнил ужасно смешной сюжетик из одного старого-престарого «Ералаша». Этот сюжет еще папа в детстве смотрел и тоже над ним хохотал. Там один мальчишка подошел к двум абсолютно похожим малышам с лопатками и спрашивает:

– Вы двойняшки?

– Нет, – отвечают малыши, – мы близнецы.

– Значит, двойняшки! – уверяет мальчишка.

– Нет, близнецы!

– Значит, двойняшки!

И так они еще долго спорили, пока не появился еще один малыш, неотличимый от тех двух, и не сказал:

– Чего пристал? Мы не двойняшки, а тройняшки. Я писать ходил!

Конечно, сейчас Никита смех сдержал. Гость мог решить, что смеются над ним, а над взрослыми смеяться не стоит, даже если очень хочется. Невежливо, а главное, неполезно для здоровья. Пришлось бы объясняться и извиняться.

А впрочем, дед все равно не оставил Никите времени ни на смех, ни на извинения, ни на объяснения.

– Да что ж ты несешь, мэргенушко, батюшко?! – вскричал он сердито, всплеснув руками. – Брат! Двойник! Вот удумал, а?! Знаешь, кто он такой? Это для нас для всех наиперший враг!

– Для кого «для нас для всех»? – уточнил Никита. – Для нас с вами или в смысле и для России?

Дед посмотрел на него снисходительно:

– Для нас! Для России! Подымай выше, мэрген! Для всего мира подсолнечного!

Тут Никита не удержался и все же хихикнул.

Он-то раньше думал, что подсолнечным бывает только масло… А оказывается, и мир!

– Веселишься? – горько спроси дед. – А вот поди-ка на него еще разок погляди! Думаю, у него уже сила изошла – мою личину на себе держать. Увидишь теперь, каков он на деле! Но только смотри не открывай дверь! Ни за что! Поклянись!

– Да не открою я, – сказал Никита. – Зачем мне?

– Нет, ты поклянись! – не унимался дед. – Поклянись, что ни за что не откроешь! Ни за какие коврижки!

– Чем же клясться? – спросил Никита.

– Чем? – дед призадумался. – Ну, ты просто побожись. Только не стой рядом со мной. В сенцы ближние выйди.

– А почему? – удивился Никита.

– Да что ты все спрос да спрос! – рассердился старик. – Почему, почему! По кочану да по капусте! Иди вон в сенцы да божись! Только на меня при этом не смотри!

Никита вышел в коридор, но не удержался – глянул-таки через плечо. И увидел: дед мало того что под стол залез – еще и табуреткой загородился!

– Не смотри на меня, говорено же! – донеслось до Никиты сердитое шипенье. – Божись давай!

Никита послушно отвернулся и пробормотал, уставившись в стенку:

– Ей-богу, никому не открою дверь!

– Побожился? – донесся сдавленный голос.

– Все в порядке, – отозвался Никита и отправился к дверям, от которых несся очередной звонок.

Между прочим, дедушка-суседушка совершенно напрасно заставлял Никиту божиться. Потому что не только за какие-то там коврижки, но и вообще за все сокровища мира он не открыл бы двери тому кошмарику, которого разглядел в глазок!

От облика прежнего маленького, добродушного дедули ничего не осталось. Косматый, желтолицый, морщинистый, огромный старик маячил за дверью! Одет он был в бесформенный черно-серый (такое ощущение, что изрядно подернутый плесенью!) балахон, а на шее висели какие-то погремушки типа древесных корешков и просверленных камушков.

Его узкие черные глаза, чудилось, прожигали дверь насквозь. Из косогубого рта вырывалось не то рычание, не то шипение:

– Впусти меня! Приюти! Обогрей! Сил нет! Сейчас упаду да помру! Слабый я! Старый! Смилуйся!

Если бы Никита решил задавать вопросы, так сказать, по теме, первый был бы такой: раз вы, дедушка, такой старый и слабый, как говорите, отчего не постучали в какую-нибудь дверь на первом этаже, а поперлись аж на пятый, вдобавок без лифта? А во вторую очередь Никита спросил бы: кто ж просит о помощи таким злобным, угрожающим голосом?!

Впрочем, ни вопросы задавать, ни в какие-то разговоры пускаться с этим ужасным стариканом Никита не стал. Он просто повернулся – и дал деру прочь от двери.

Стало страшно! И даже не жуткая морда, которую он увидел в глазок, напугала Никиту, а то, что на площадке находился еще кто-то, кроме черного старика. Этот неизвестный то ли за спиной старика прятался, то ли вообще внутри него сидел!

Как это могло быть?! Никита не знал…

И еще… На площадке металась и плясала тень старика.

Эта тень была без головы!

Что, опять показалось? Не много ли нынче кажется?!

Вбежал в кухню. Дедка-суседка так к нему и бросился:

– Ну что? Видел? Каков он?

– Ужас… – еле смог пошевелить губами Никита.

– Вот! – зачем-то погрозил ему пальцем дедок. – А я что говорил! А ты божиться не хотел!

– Он кто такой, этот?.. – Никита помахал руками вокруг головы, изображая косматые волосы.

– Сам толком не ведаю, – вздохнул дед. – Знаю лишь, что нечисть злая, могучая! Я и сам, известное дело, нечистик, но мои проказы с евонными и равнять нельзя.

– Вы нечистик? – озадаченно нахмурился Никита. – В каком смысле?

– Говорено же тебе – суседка! Дедушка-суседушка! – повторил старик. – Неужто не понимаешь?

Никита поднял было плечи – пожать ими, – да так и остался стоять в этой позе, потому что грохот, раздавшийся из прихожей, заставил его окаменеть от ужаса.

Стучали в дверь. Нет, стучали – это не то слово!

В нее колотили так, словно хотели вышибить из косяка! Ломились яростно, и диву можно было даваться, что никто из Никитиных соседей не выскочил на площадку и не накричал на нарушителя ночного спокойствия.

Не исключено, что кто-нибудь все же высовывался. Но увидел эту жуткое существо – и счел за лучшее убраться в свою квартиру и запереться на все замки.

Конечно, могли бы в полицию позвонить или в МЧС…

А может, позвонили – и сейчас примчится наша кавалерия?

Как бы она не опоздала. Дом, честное же слово, вот-вот развалится!

– Чего ж это я стою колом? – вдруг спохватился дед. – Пора спасаться! Не то костей не соберем! Пойдут клочки по закоулочкам!

Он пошарил по карманам своих потертых штанов, попрыгал, потряс руками – и вдруг отовсюду на пол посыпалось сено. Похоже было, что перед тем, как наведаться к Никите, этот дедушка-соседушка долго лежал на каком-то там сеновале, вот сухая пахучая трава и набралась ему в карманы, в рукава, за пазуху и даже – Никита не поверил глазам, когда понял, во что был обут его ночной гость! – в лапти.

Потом старик проворно собрал сено – до последней травиночки! – закрутил его в тугой пучок, подсунул к горящей газовой горелке – и с этим маленьким факелом в руках со всех ног кинулся в прихожую.

Никита – за ним.

Честно говоря, он решил, что дедок сейчас бросится сражаться с этим ужастиком, который колотил в дверь. Типа, огнем пугать его будет. Хотя сначала понадобилось бы отпереть все замки и засовы, на которые дверь была заперта. А это, честно говоря, легче было сказать, чем сделать!

Однако дедка и в мыслях не держал кидаться в драку. Он подскочил к двери и принялся обводить ее горящим пучком сена. И над полом проводил дымную полосу, и под потолком, подпрыгивая при этом так высоко, словно был не древненьким старичком, а каким-нибудь резиновым мячиком с повышенной прыгучестью.

Никита стоял разинув рот и изумленно замечал, что стук в дверь становится все слабее и слабее, а потом и вовсе тишина наступила. В этой тишине вдруг раздался какой-то свистяще-шелестящий звук, как будто что-то пролетело по лестничной площадке – да и унеслось на нижние этажи. А потом Никита расслышал, как внизу грохнула дверь подъезда.

Дед облегченно вздохнул, смахнул пот со лба и сунул тлеющий жгут сена в карман штанов.

Никита аж ахнул – дырку ведь прожжет! – но ничего такого не случилось.

Это было удивительно, как, впрочем, и все, что здесь происходило.

Но, честно говоря, Никита не очень-то активно удивился. Спать вдруг захотелось ужасно! Ну просто хоть падай прямо на пол в прихожей!

Только как с этим дедом-соседом-не-соседом быть? Хорошо бы ему повежливей намекнуть, что ночь не лучшее время по гостям ходить…

– Пора двигать отсюда, покуда эта тварюга не надумала возвертаться, – проворчал дедок себе под нос и оценивающе оглядел Никиту: – Ну что, мэргенушко-шаманушко? Обувка у тебя крепкая? Ты кожушок какой-нито накинь да треухом не забудь головушку накрыть. Небось не лето на дворе!

– А зачем мне одеваться? – спросил Никита, так страшно зевая при этом, что сам ни слова из того, что сказал, не понял.

А вот незваный гость, как ни странно, все отлично понял! И ответил:

– Затем, что пора нам в путь, мэргенушко!

После этих слов старик подскочил к Никите – и вдруг мягко прикрыл ему лицо своей морщинистой волосатой ладонью.

– В дальний путь пора, шаманушко! – успел еще услышать Никита – и задохнулся от резкого запаха сена.

* * *

– Гаки, намо́чи горо! Гиагда горо, чадоа!..

Никите снилась песня. Снился женский голос – сизый, прохладный, плавно переливающийся, как амурская волна ясным осенним днем. Голос то блуждал в тайге, то взмывал к вершинам синих сопок[12], то исчезал на дне реки, то снова появлялся, качаясь на волнах.

Голос был знакомый. Никита знал, что слышал его раньше! Он вырос под этот поющий голос! Вырос под мамины песни! И под эту песню! Человек говорит: «Ворон, до моря далеко!» – а тот смеется: «Пешком далеко, а я уже там!»

Никита знал, что нельзя просыпаться, ведь мамин голос утихнет! – но ничего не смог с собой поделать – и проснулся.

Однако родной голос по-прежнему выпевал:

– Гаки, намо́чи горо! Гиагда горо, чадоа!..

Никита открыл глаза и увидел над собой низкий бревенчатый потолок.

Что еще такое?!

Суматошно огляделся.

Тут не только потолок бревенчатый! Кругом такие же стены с аккуратно проконопаченными пазами. В одной стене вырублено небольшое окошечко, в нем пыльное, мутное, треснутое стекло.

Над дверью прибита медвежья лапа с пятью растопыренными когтями.

Никита приподнялся и обнаружил, что полулежит на низкой деревянной лавке. Она была застелена звериными шкурами, вытертыми до пролысин. На них Никита и лежал – одетый, даже в куртке и лыжной вязаной шапке, обутый в незашнурованные кроссовки.

А мама где?!

Никита соскочил с лавки и, путаясь в шнурках, выбежал, сильно толкнув тяжелую разбухшую дверь, на крыльцо.

Призрачно синели дальние сопки, многоцветно сияла под солнцем осенняя тайга, а чуть ниже, под небольшим крутояром, весело скакала по камням прозрачная узенькая, но бурливая речка, вода которой струилась и переливалась под солнцем.

На другом бережку стояла мама. На ней была клетчатая рубашка и джинсы, заправленные в сапоги до колен. Длинная коса переброшена на грудь.

Мама поигрывала ее распушившимся концом и смотрела на Никиту.

Он ясно видел ее лицо: смуглое, круглое, с маленьким улыбчивым ртом, с тонкими, поднятыми к вискам бровями, с длинными узкими глазами, которые сияли такой нежностью, что Никита чуть не заплакал.

Как давно он ее не видел! Как соскучился по ней!

Почему все говорили, что мама умерла? Она живая! Вот она!

Никита спрыгнул к речке, перебежал ее по камешкам, схватил маму за руки, заглянул в ее глаза…

И тут вдруг настал миг какого-то помрачения, после чего Никита вновь обнаружил себя на крыльце избушки. Стоял, уткнувшись в пахнущую сырой древесиной дверь.

Оглянулся – мама медленно поднималась на сопку, словно бы таяла в сумраке тайги.

Никита бросился вдогонку. Снова спрыгнул на берег, снова перескочил через речку, но поздно – вокруг сгустились таежные тени, сквозь которые ничего не разглядишь.

Где мама? Куда скрылась?!

Никита бросился было в тайгу, как вдруг раздался хриплый голос:

– Погоди, мэрген. В тайге беда. Заблудишься – пропадешь. Не ходи в тайгу. Иди сюда. К нам иди.

Никита повернул голову.

На взгорке, на противоположном берегу речушки, стояли старые-престарые дома – обветшалые, перекошенные от времени и непогоды.

Видимо, раньше здесь была деревушка. Но теперь от улиц не осталось и следа. И улицы, и огороды сплошь заросли сорняками, да так, что напоминали джунгли. Заборы где обрушились, где еще держались на честном слове. Некоторые крыши были подняты деревьями, проросшими сквозь дома.

Только одна избушка выглядела пристойно. Перед ней простиралась выкошенная лужайка на самом краю берега. На лужайке были сложены старые, потемневшие от дождей и времени бревна.

Вот на этих-то бревнах сидели два старика и приглашающе махали Никите.

Он побрел к ним, иногда оглядываясь на лес.

Перешел речку, поднялся на взгорок, уставился на стариков, пробормотав неуклюжее «здрасте» непослушными, дрожащими губами.

Один старик был худощавый, круглолицый, с редкими седыми волосами, собранными в косицу. Смуглое, будто бы прокопченное лицо изрезано множеством морщин. Тяжелые веки почти прикрывали узкие глаза. Это был, конечно, нанаец, старый нанаец, одетый в засаленный халат мутного, неразличимого цвета и обутый в поношенные торбаса[13].

– Бачигоапу, лоча мэрген, – сказал он скрипучим голосом.

Эти слова Никита знал. По-нанайски это значит – здравствуй, русский богатырь.

– Бачигоапу, – ответил он с трудом, потому что в горле першило.

– Ветер сильный, да? – спросил старик. – Слезу вышибает?

Никита торопливо вытер глаза.

Не было никакого ветра. При чем тут вообще ветер…

– Беда, какой ветрило! – подхватил другой старик, на которого Никита в первую минуту не обратил внимания. А теперь взглянул на него – и ахнул, потому что это был тот самый дедка-суседка, пахнущий свежим сеном, который минувшей ночью наведывался в Никитину кухню, а потом прогонял ужасного гостя… этот гость чуть дом по камешку не разнес!

И тотчас Никита вспомнил мягкую ладонь, прижатую к своему лицу, усыпляющий запах сена…

– Чудится мне, что ли? – пробормотал Никита.

– Прежде больше чудилось, – отозвался дедка. – Народ был православный, вот сатана-то и сомущал!

– Сатана?!

– Ну, сила нечистая. Мы-то вон кто? Нечисть, нежить – одно слово!

– Вы?! – невежливо ткнул пальцем Никита.

– Агаюшки, ага, – закивал тот. – Забыл? Я ж тебе говорил: мол, нечистик я. И он такой же, дзё комо. Слышь-ко, дзё комо, – обратился он к узкоглазому старичку, – наш-то мэрген ничегошеньки не понимает, а?

– Не понимает, однако, – согласился тот уныло.

– Неужто мы с тобой промашку дали? – всплеснул руками дедка.

– Дали, однако, – вздохнул второй старик.

– О чем вы тут говорите? – не выдержал Никита. – Где моя мама? Как я сюда попал? Что это за место?

– Деревенька, вишь ты, стояла здесь в старину. – Дедка повел вокруг рукой. – Деревеньку Завитинкой называли, а речку – Завитой. Прежде шире была, бурливей, а теперь шагом перешагнешь – иссохла. С тоски, может? Жили, да… Скотина велась. Лошадушки… Ах, какие были лошадушки! – чуть ли не простонал он. – Мужики зверя били, шишковали, ягоду брали, грибы. А рыбы-то сколько лавливали! Крепко, хорошо обжились. А потом парни да девки из родных домов в другие края подались. В камнях нынче живут, родительских свычаев и обычаев не чтят. Старики кто к детям уехал, кто помер. Обветшали избешки, развалились. И никто доможила не покличет: «Дедушка домовой, выходи домой!» Брожу я ночами по улочкам опустелым, филинов да нетопырей пугаю кликом-плачем… – И дед залился мелкими слезами, утираясь рукавом заношенной рубахи.

Никита смотрел на него, вытаращив глаза.

Домовой?! Так вот в каком смысле он называл себя нечистью!

Ну да, всякие там черти, домовые, лешие, водяные, банники и впрямь называются нечистой силой.

Да нет, этого просто не может быть…

Или может?

Наверное, может. Каким-то ведь образом Никита здесь оказался! Не пешком пришел, не на самолете прилетел. Его определенно перенес дедка.

Дедка-домовой.

Но зачем?!

– Зачем вы меня сюда притащили?! – воскликнул он отчаянно.

Заговорил другой старичок, который назывался дзё комо:

– Давным-давно тут недалеко стойбище[14] стояло издавна. Тайга большая, всем места хватает. Дедушка тигр живет, медведь живет – он как человек все равно, – косуля живет, лесные люди тоже. Лоча – русские пришли, и они жить стали. Тайга большая! Хорошо было… Русские на счастье лапу медвежью прибивали, хэдени[15] – подкову. Все было по-соседски. Ой-ой-ой, давно это было. Дзё комо в каждой юрте жил, в среднем столбе.

– Дзё комо тоже домовой? – перебил Никита.

– Ежели по-нашему, по-русски, – конечно домовой, – кивнул дедка-суседка. – Мы же одним делом с дзё комо занимаемся – жилье человеческое оберегаем.

«Товарищи по работе, – сообразил Никита. – И еще есть такое слово – коллеги… Домовой и дзё комо – коллеги!»

Он непременно засмеялся бы, да вот беда – смеялку заело туго-натуго.

И ничего удивительного!

– Дзё комо – душа дома, душа счастья, – продолжал «коллега» домового. – Комо большой – значит, хозяин его богатый, комо маленький – хозяин бедный.

Никита смерил старичка взглядом.

Дзё комо кивнул:

– Да, мой хозяин не шибко себе богатый был. Однако ничего, хорошо жили. Ой-ой-ой, давно это было! – Голос его задрожал. – Даже тени тех, кто жил здесь когда-то, исчезли. Столбы у вешал для неводов покосились, сгнили… Молодые ушли! Заветы предков забыли! Даже от наследственных шаманских даров отказываются! В каменных стойбищах, как и русские, живут. Тайга им чужая. Раньше как было? Человек в тайге живет – человек тайгу бережет. Теперь человек в тайге не живет – из тайги только забирает. Злой человек стал. Все равно как росомаха! Норовит даже дерево Омиа-мони погубить!

Никита хотел возмущенно заявить, что все эти истории, конечно, очень интересны, но на его вопросы – как и зачем он сюда попал и где мама – никто и не думает отвечать. Однако не успел ни возмутиться, ни заявить.

Домовой и дзё комо вдруг насторожились, испуганно огляделись. Потом вскочили, поддерживая друг друга.

Дзё комо торопливо проговорил:

– Я камлал, в большой бубен бил, у костра плясал, как шаман все равно. Духи сказали: в каменном стойбище русский саман-гэен[16] живет. Он поможет сохранить Омиа-мони от той росомахи, которая к священному дереву нечистые руки тянет…

– Дзё комо, батюшка ты мой! – перебил его домовой голосом, похожим на всполошенный птичий крик. – Идет! Уже близко!

– Бежим! – испуганно закричал дзё комо. – Скорей-скорей!

Старички опрометью кинулись к избушке, однако, к изумлению Никиты, сделав каких-то два шага, бестолково затоптались на месте.

Видно было, что они напрягают все силы, чтобы убежать, но не могут. Лужайка под их ногами была словно намагничена!

– Вот вы где! – раздался громовой голос. – Вот вы где, гнилые рыбьи потроха!

Старички аж к земле приклонились от этого крика, а Никита резко обернулся… видно, слишком резко, потому что аж вокруг своей оси повернулся. И еще раз, и еще! Как начал крутиться – так никак не остановится.

Все летело вокруг бесконечным хороводом: лес, избушка, заброшенная деревня, река, снова лес, избушка – и снова, снова то же самое… Аж в голове помутилось и тошнота подкатила к горлу!

Внезапно Никита остановился, зашатался, потом его повело в сторону – и он повалился на холодную пожухлую траву, хватая ртом воздух и с трудом пытаясь отдышаться.

Ну да, в космонавты его точно никогда не возьмут. С таким вестибулярным аппаратом Никита даже на карусели не катался – тошнило на первом же круге. А тут будто в центрифугу его сунули!

Повернулся вниз лицом, зажмурился, мучительно сглатывая и сдерживая подступающую рвоту. Ничего, вроде полегче стало. Но еще не скоро Никита смог поднять отяжелевшую голову и осмотреться.

Бедные старички-домовые все еще продолжали свой бег на месте! Видно было, что они совсем выбились из сил. Дышали с трудом, то и дело вытирали лбы.

– Ну что? – громко захохотал кто-то. – Ой, как худо? Уморились, помет дохлой птицы, вонючая лягушачья икра? Больше не посмеете меня ослушаться?

Бедные старички замотали головами, что-то жалобно лепеча.

До Никиты донеслось:

– Ой-ой-ой! Хозяин горы, Владыка тайги, помилуй нас!

Потом послышались всхлипывания. Домовые – что русский, что нанайский – молили о пощаде. Но кого?

Сколько Никита ни оглядывался, он никого не видел.

– Что, пиктэ? Не понимаешь ничего? – спросил презрительный голос.

И только тут до Никиты дошло, что этот неведомый и невидимый, которого домовые называют хозяином горы и тайги, говорит по-нанайски! И Никита все понимает!

Мама иногда учила его своему родному языку. Однако за тот год, когда ее не было рядом, Никита почти все забыл. А сейчас понимал каждое слово! Например, он сразу вспомнил, что «пиктэ» означает «малыш, деточка».

Это он – пиктэ!

Довольно-таки оскорбительное обращение к человеку тринадцати лет от роду. Все равно что назвать его глупым младенцем!

Следовало, конечно, ответить чем-то подобным, однако Никита не успел: за спиной что-то вдруг засвистело, словно вихрь пронесся… но это оказался никакой не вихрь, а огромный черный медведь с необычайно ехидной и хитрой, словно у лисы, мордой.

Из-за этого он выглядел как-то особенно жутко и противно!

Вдобавок у него было три горба…

Никита онемел от ужаса и только и мог что пялить глаза на этого зверюгу, который увесисто и тяжело протопал на задних лапах к крыльцу и схватил за шкирку обоих домовых: и русского, и нанайского.

При этом они вдруг непонятным образом уменьшились в размерах. Вот только что были старички как старички, только очень уж странненькие, а теперь – ну будто какие-то куклы!

Потом медведь размахнулся – и швырнул домовых в сторону, да еще и прокричал при этом:

– Бокта-бокта, бонгари-бонгари! Кубарем, вдребезги!

Бедняги исчезли – только жалобный крик донесся откуда-то издалека. А потом медведь воздел лапы, провел ими по своей морде, по туловищу, да с такой силой, словно хотел свою черную шкуру с себя содрать!

Никита аж передернулся от отвращения! Но тут шкура и в самом деле с медведя сползла, а под ней… а под ней оказался тот косматый и желтолицый, морщинистый и огромный старик, которого Никита совсем недавно видел перед своей дверью!

Впрочем, при ближайшем рассмотрении он оказался не таким уж стариком. В черных волосах ни сединки, лицо сморщила злобная гримаса, а не годы. Однако на нем по-прежнему был бесформенный черный балахон, а на шее болтались погремушки из древесных корешков и просверленных камешков. Взгляд этих черных глаз был, как и раньше, жгучим и свирепым, но, странное дело, прежнего ужаса перед ним Никита уже не испытывал.

Может, уже попривык к этому кошмарику? Говорят, что человек ко всему привыкает.

Нет, что-то изменилось в самом незнакомце… а что, Никита пока не понимал. Вроде бы он такой же, как в первый раз… и все-таки немного другой. И дело было вовсе не в том, что теперь через его плечо висел на веревке большой бубен из темной кожи, расписанный непонятными узорами и украшенный маленькими звериными хвостиками и какими-то побрякушками! Что-то, наоборот, как бы исчезло…

Но Никита не успел понять что.

– Ну, мэрген, – хохотнул кошмарик, – страшно тебе?

Никита только хотел выкрикнуть – мол, нет, ничуточки не страшно! – однако незнакомец не дал ему и рта раскрыть.

– А нечего было лезть сюда, если страшно! – рявкнул он. – Тебя на пир звали? Нет. На бой звали? Нет! Собрался Омиа-мони спасать? Но против ветра стрелу пускать – самому пораниться! Так что поостерегись, если хочешь живым остаться!

С этими словами кошмарик протянул к Никите руку, растопырив темные длинные пальцы с покрытыми смолой ногтями, потом повел рукой вверх – и Никиту приподняло над землей.

Незнакомец щелкнул пальцами – и Никита влетел по воздуху в открытую дверь избушки, где был довольно небрежно брошен на пол. Дверь захлопнулась с такой силой, что медвежья лапа свалилась с притолоки на пол.

Из-за двери раздался презрительный голос:

– Эй, дитятко! Чтоб за порог ни шагу! Сиди и жди, когда чужак за тобой придет. Он тебя домой вернет. Дождешься его – может быть, живой останешься. Сунешься один в тайгу – ветры обвеют твои обглоданные косточки! Понял, что говорю?

К мутному, треснутому стеклу снаружи приникла пугающая рожа, черные глаза словно бы вонзились в глаза Никиты, и грозный голос проревел:

– Понял? Сиди и жди! Не то погибнешь страшной смертью!

И все исчезло.

* * *

Некоторое время Никита тупо сидел на полу и пытался понять, что происходит. Понять никак не получалось – ведь происходило что-то невероятное.

Какой-то круговорот нечистой силы, честное слово! Сначала русский домовой, потом нанайский – этот, как его, дзё комо, – да еще шаман появился… В том, что этот черный и косматый был шаманом, Никита не сомневался: все-таки он повидал немало книжек с изображениями шаманов у своей мамы, которая занималась нанайской этнографией[17]. И одежда незнакомца об этом говорила, и главное – бубен.

Шаманов без бубнов не бывает, это всем известно. Если видишь бубен – ищи рядом шамана, не ошибешься. Именно с помощью бубнов шаманы общаются со своими сэвенами – духами-покровителями. Сэвены бывают светлыми и темными, то есть добрыми и злыми, ну и шаманы, соответственно, – белыми и черными.

Вот этот, который здесь только что был, – он, конечно, черный. Это сразу понятно. Как он расправился с беднягами домовыми! Как стращал Никиту!

При одном воспоминании о его злобном взгляде пробирала дрожь и даже думать не хотелось о том, чтобы ослушаться угроз и хотя бы нос из избушки высунуть. Конечно, это будет самое разумное: не нарываться на новые неприятности – достаточно и тех, в которые Никиту уже втравили домовые! – и терпеливо дожидаться какого-то там чужака-спасителя.

Наверное, это окажется охотник, который сюда забредет своими таежными тропами. Может быть, у него даже найдется мобильный телефон, с которого Никита позвонит папе и успокоит его: мол, я жив-здоров, правда, не знаю, где нахожусь и что со мной случилось, но в основном все нормально.

Хотя не факт, что здесь, в тайге, ловится сигнал мобильной связи. Может быть, придется ждать, пока спаситель отвезет Никиту в какое-нибудь село, и только тогда удастся связаться с отцом.

А вдруг это село окажется далеко? Вдруг еще долго ждать того счастливого момента, когда Никита сможет крикнуть в телефонную трубку: «Папка, это я! Я жив, со мной все в порядке!»

При мысли об отце у Никиты сжалось сердце. Даже думать страшно, как он сейчас волнуется, как переживает! Небось всю полицию на ноги поднял. Особенно если соседи рассказали, какой шум-гром-грохот стоял ночью возле дверей квартиры Зелениных! А потом из-за запертой двери невероятным образом пропал сын полковника полиции…

«А с чего я, интересно, взял, что дверь осталась закрытой? – вдруг подумал Никита. – Может быть, ее открыли изнутри и меня спокойненько вынесли? Может быть, никаких чудес не было, а это самое обыкновенное похищение? И все, что со мной случилось, устроено из-за отца, который вышел на след или даже арестовал какого-нибудь опасного преступника?»

От этой догадки Никите стало полегче. Ведь человеку всегда становится легче, если он находит понятное объяснение непоняткам.

Да конечно! Как он раньше не догадался? Ему морочили голову ряженые! И домовой – никакой не домовой, а ряженый, и дзё комо тоже. Вся эта болтовня про мэргенов и шаманов, про старые деревни и стойбища, а также про какое-то там священное дерево Омиа-мони – всего-навсего густой туман, который похитители напустили, чтобы Никита не смог понять, что с ним происходит, а главное, не смог бы потом толком описать этих злодеев. А на всякий случай его еще и попытались запугать самым страшным образом, напустив на него профессионального экстрасенса, который был переодет шаманом…

Могучий, конечно, экстрасенс! Вон как зашвырнул Никиту в избушку! А уж как медведем-то классно притворялся!

Полковник полиции Дмитрий Васильевич Зеленин не слишком-то посвящал сына в свои рабочие дела, однако Никита все же иногда слышал обрывки его служебных разговоров по телефону или с товарищами и знал: полгода назад полиция искала одного экстрасенса, который наживался на людских бедах. Этот «чудодей» требовал огромные деньги за то, чтобы указать, где находится пропавший человек, или, к примеру, найти вора, которого не может обнаружить полиция, или даже вылечить кого-нибудь от страшной болезни. Доведенные до отчаяния люди были готовы на все! На самом деле это был не экстрасенс, а шарлатан, но он обладал чрезвычайно сильным даром внушения, и его клиенты некоторое время верили в то, что он говорил, а потом оказывалось, что все это были галлюцинации: и возвращение исчезнувшего родственника, и обнаружение преступника, и выздоровление… Времени действия галлюцинации экстрасенсу как раз хватало, чтобы получить деньги – и исчезнуть с ними.

Его искали не только на Дальнем Востоке, но и по всей стране, и наконец арестовали.

Конечно, он был не единственным на свете. Вот по телевизору «Битву экстрасенсов» посмотришь – и покажется, что этих колдунов хоть пруд пруди! Есть такие и среди преступников, конечно…

Вот такие преступники и похитили сына полковника Зеленина, и заточили… заточили…

Заточили?

Никита вскочил с пола и бросился к двери. Толкнул ее и вылетел на крыльцо – так легко она подалась.

Какое же это заточение?! Разве так бывает, чтобы похищенного никто не охранял?

Да он же запросто может сбежать! Хоть на все четыре стороны!

Вот только вопрос: которую из этих четырех сторон выбрать?..

Кругом тайга. И хоть солнце еще довольно ярко светит, оно уже перевалило зенит. Значит, через несколько часов начнет темнеть. И если Никита не успеет к вечеру добраться до людей, ему придется заночевать в тайге.

Страшновато…

Хотя еще здорово повезло, что дома он машинально сунул в карман спички! Значит, можно развести костер, если и в самом деле придется ночевать в лесу. Пересидит как-нибудь до утра у костра, а потом пойдет дальше.

А если выберет неправильную дорогу? И еще одну ночь придется провести в лесу? Или даже не одну?.. Да он же просто-напросто погибнет от голода! В октябре уже ни грибов, ни ягод не найдешь. Сбить с кедра шишку не так-то легко. Это медведю под силу кедр покачнуть, а люди, чтобы сбить шишки, колотят по стволам особым огромным молотом, который так и называется – ко́лот.

У него, понятное дело, колота нету, да и пышных вечнозеленых кедровых вершин что-то не видать среди разноцветной, уже изрядно поредевшей тайги. Елки там и сям торчат, а кедров нету…

Все-таки какую же из четырех сторон выбрать?!

И вдруг его осенило.

Мама! Мама привиделась ему во-он на той тропке!

Наверное, не зря. Наверное, именно туда ему и надо идти!

Ну что ж…

Никита на минуточку вернулся в избушку – просто на всякий случай, чтобы проверить, нет ли там какой-нибудь еды.

Заглянул в поросший пылью сундук, потом под лавку.

Ничегошеньки!

И что, эти похитители рассчитывали, что он будет здесь терпеливо помирать с голоду, поджидая чужака-спасителя?!

А может быть, этот чужак появится очень скоро? Никита даже проголодаться не успеет – а спаситель тут как тут?

Хотя, если честно, проголодаться Никита уже успел. Да еще как! Он ведь не завтракал, а сейчас время обеда. И подкрепиться, конечно, было бы очень кстати, прежде чем пускаться в путь.

Но подкрепляться нечем… Значит, надо потуже затянуть пояс.

И идти, идти…

Туда, где он видел маму. Живую?..

Улэкэн Зеленина, мама Никиты, погибла год назад. Она утонула, купаясь в Амуре, во время одной из своих этнографических экспедиций в тайге Сихотэ-Алиня[18]. Улэкэн затянуло в водоворот, да так быстро, что никто из ее спутников, которые загорали на берегу, не успел ее спасти.

Улэкэн искали много, много дней, но так и не нашли. Поэтому в гроб положили только вещи, которые остались на берегу: клетчатую ковбойку, джинсы, кроссовки…

Отец не позволил Никите присутствовать на маминых похоронах, и с собой на кладбище брал очень редко.

На самом деле Никита и сам не очень хотел туда ездить. Зачем?! Ведь мамы там все равно нет, ни живой, ни мертвой.

Но однажды ему приснилось, что он пришел на кладбище, отодвинул могильную плиту с надписью: «Моя любовь навеки с тобой, Улэкэн!» – и спустился вниз.

Никите не было страшно ни на кладбище, ни в могиле, однако стало очень страшно, когда он увидел, что гроб пуст.

Что это значило? Куда могла подеваться из гроба мамина одежда? Кто ее забрал?

Может быть, сама мама?..

Наутро Никита спросил отца, что значил этот сон.

Отец побледнел.

– Этот сон значил, что тебе это все приснилось, – сказал он угрюмо.

– Но кто забрал мамину одежду?! – закричал Никита.

– Это был только сон, – хрипло ответил отец. – Не мучай меня, слышишь? Я сам не знаю, как все это пережил. Только начал привыкать, что ее больше нет с нами, а тут ты со своим сном… Не мучай меня!

С тех пор Никита никогда не заговаривал с отцом о маме. Старался его не мучить. Но про сон так и не забыл. И не переставал думать: кто же забрал мамины вещи из гроба?

Теперь стало ясно: сама мама и забрала свои вещи! Ведь когда она утонула, она была в одном купальнике. Потом ей стало холодно, и тогда она…

Никита схватился за голову.

О чем это он?! Что придумывает?! Ведь одежда из маминого гроба исчезла во сне! А призрак мамы он видел наяву!

Призрак – наяву?..

Никита помотал головой, чтобы в ней немножко просветлело, поднял медвежью лапу и положил ее на подоконник (заново прибивать к притолоке было и неохота, и нечем), вышел на крыльцо – да так и ахнул.

На берегу речки – правда, совсем не в той стороне, где он видел маму! – стоял какой-то человек и пристально смотрел на Никиту. Солнце светило ему в спину, так что ни лица, ни одежды не разглядеть, однако видно было, что он держит в руке длинную удочку, а рядом на траве лежит кукан с нанизанной на него рыбой.

Кукан, если кто не знает, – это проволока, веревка или вовсе ивовый прут. Кукан продевают под жабры пойманной рыбе, а потом эту связку опускают в воду, чтобы добыча до времени не уснула. Когда рыбалка закончена, некоторые так и несут улов до дому на кукане: чтобы похвастаться перед прохожими.

Никита раньше очень любил ходить с отцом на рыбалку. Но потом, после маминой гибели, они забросили это дело. Однако кое-какие рыбацкие премудрости Никита, конечно, позабыть не успел. Например, что такое кукан.

А впрочем, какая, вообще говоря, разница, что это такое?! Главное, что спаситель появился так быстро!

Никита бросился к нему со всех ног, но почти сразу остановился.

Солнце по-прежнему било в глаза, он ничего толком не видел, но в нос вдруг ударил какой-то ужасный запах. Гнилой-прегнилой! Аж тошнота накатила!

Никита зажал рот и нос руками, пытаясь понять, что же это вдруг так несусветно завоняло, – и вдруг, случайно опустив глаза, увидел, что к нему ползут омерзительные белые червяки. Целая стая – или как они там называются, червяковые сообщества?!

А ползут они – откуда бы вы думали? Из этой самой рыбы, которая была нацеплена на кукан!

Никита пригляделся и понял, что было бы очень удивительно, если бы из нее не ползли червяки, потому что рыба оказалась совершенно тухлая, скользкая, гнилая. Да и кукан зеленоватой плесенью покрыт!

Никита заслонил глаза от солнца ладонью, испуганно взглянул на рыбака – да так и сел.

Ноги подкосились…

Еще бы! На него уставил свои вытекшие глазницы полуразложившийся труп, одетый в какие-то гнилые лохмотья! Из них один за другим выползали черви, которые целыми комками падали наземь и ползли к Никите.

Он вскочил и попятился, в ужасе переводя взгляд то на мертвеца, то на червей, которые все приближались и приближались.

Конечно, надо было бежать, бежать опрометью, но ноги совершенно не повиновались. Никита только и мог что неуверенно пятиться и слабо отмахиваться, словно надеясь прогнать этот зловонный ужас.

Но ничего не получалось.

Мало того! Полусгнивший рот вдруг разошелся в улыбке, из гнилой гортани вырвались какие-то звуки. А потом мертвец вскинул руку и, загремев костлявым желтым плечом, махнул удилищем, явно собираясь поймать Никиту, будто какого-нибудь карася!

Только чудом Никита успел отпрянуть от ржавого крючка, воистину каким-то чудом! Поскользнулся, упал, содрогнулся, испугавшись, что свалился на червяков и они сейчас поползут по нему, залезут в карманы, потом расползутся по телу, по лицу, скользнут в ноздри и в уши… и тогда на берегу этой речки окажется два трупа. Один уже изрядно протухший, омерзительно воняющий, а другой совершенно свежий.

Свежий – это будет труп Никиты Зеленина…

Его словно кипятком ошпарило!

На самом деле не кипятком, а ужасом, конечно.

Смертельным ужасом, вот уж правда что!

Никита вскочил и, не чуя ног, метнулся к дому. Влетел, захлопнул за собой дверь, начал лихорадочно искать на ней какую-нибудь задвижку, засов, замок… но на этой изъеденной временем, ненадежной двери ничего такого не оказалось!

Он подскочил к сундуку и с силой, которую прежде даже не подозревал в себе, сдвинул его с места и начал толкать к двери. Через полметра, однако, выдохся, а главное – смекнул, что дверь-то все равно наружу открывается, так что подставляй к ней сундук, не подставляй – вряд ли это помешает червям вползти в избушку и наброситься на Никиту. А за ними, конечно, явится их хозяин, их, можно сказать, прародитель – ведь червяки ползут из него! – и вскоре почерневшие зубы трупа вопьются в Никитино горло, а костлявые пальцы начнут разрывать на части его еще теплое тело.

Впрочем, Никита вряд ли это почувствует: скорей всего, черви удушат его еще раньше…

Он заорал и принялся лихорадочно озираться, пытаясь измыслить, куда можно спрятаться в этой избушке, где все углы пустые, а из мебели – всего только лавка да сундук.

Спрятаться в сундук? Нет, в него Никите не поместиться.

В печку залезть?

Он повернулся к печке, и вдруг его взгляд упал на окно.

И Никита замер, не веря своим глазам…

Конечно, стекло было мутное и треснувшее, однако не настолько, чтобы через него невозможно было разглядеть тропинку, ведущую к берегу речки.

По этой тропинке должен был идти мертвец – пожирать Никиту.

Однако тропинка была пуста.

Может, он уже на крыльце – труп?!

Нет, тихо, ничьи кости на ступеньках не гремят…

Никита бросил панический взгляд на пол – и не обнаружил на нем ни одного могильного червяка.

Подождал еще немножко, унимая бешено колотящееся сердце. Даже руки пришлось к груди прижать, потому что оно реально норовило выскочить!

Потом сделал шаг к двери и, вертясь во все стороны, принялся обозревать окружающее пространство.

Ни червей, ни мертвеца, ни гнилой рыбы на кукане. Кукана тоже нет. А главное – Никита больше не чувствует этого тошнотворного запаха разложения!

Прошло какое-то время, прежде чем он высунулся, толком огляделся – и с облегчением признал, что трупа и в помине нет. Мертвец исчез со всеми своими прибамбасами. По-научному прибамбасы называются аксессуарами…

Это слово, такое заумное, такое мудреное, вдруг невесть почему вылезло из каких-то закоулков Никитиной памяти. Однако вылезло оно очень вовремя, потому что потянуло за собой другое – не менее мудреное! И это другое слово было – экстрасенс…

– Ох я дурак! – пробормотал Никита и сел на пороге.

Ноги снова подкосились, на сей раз – от облегчения.

– Дурак я, дурак… Да это ж опять они голову морочат – эти, которые меня похитили! Обхохотались, наверное, глядя, как я скакал по берегу!

Злость на него нахлынула – ну просто лютая. Это же надо – так издеваться над человеком, а?! Это же что ж такое?! Ну похитили вы Никиту Зеленина, ну всякое в жизни бывает, – ну так обращайтесь с ним как порядочные бандиты! Заприте в подвале или где-нибудь еще, требуйте, чтобы написал письмо папе с просьбой о выкупе, или на камеру его снимите!

А эти что делают?! С ума свести его хотят, что ли?..

Ну да ничего! Не на таковского напали!

Теперь Никита понял, что надо делать. Ни на что не обращать внимания, вот что!

Пусть банда экстрасенсов напускает на него каких угодно страхов-ужасов – он и бровью не поведет!

Мертвецы толпами – да пожалуйста!

Волки, медведи, да хоть тигры стаями – нет проблем!

Сила нечистая всех национальностей – на здоровье!

Никита все равно будет идти своей дорогой.

Вернее, тропой.

Той самой тропой, на которой недавно видел маму. Маминой тропой…

И в путь он отправится незамедлительно. Солнце, конечно, склоняется, однако до темноты еще куча времени!

Никита сделал решительный шаг с крыльца, и вдруг раздался треск, да такой, словно из тайги ломилась целая толпа медведей, волков, тигров, домовых, дзё комо и шаманов!

А потом что-то тяжело грохнуло…

Никита так и ахнул: поперек заветной маминой тропы, перегородив ее, лежала огромная ель.

* * *

На глюк, наведенный похитителями-эктрасенсами, это мало походило. Ель, наверное, упала сама. Еще содрогались деревья, которые она задела своей вершиной, еще осыпалась земля с огромного корня-выворотня.

Никита раньше бывал в тайге с родителями и знал, что деревья могут падать вроде бы ни с того ни с сего. Деревья – как люди: одни долго мучаются от неизлечимых болезней, а другие внезапно падают мертвыми посреди своей жизненной дороги.

Вот так, видимо, и эта ель – упала, потому что пришел ее срок.

Жаль, конечно, что он пришел вот прямо сейчас, но, с другой стороны, спасибо большое, что это не произошло, когда на этом месте находился Никита…

Ель была огромная! Тропу она преградила надежно. Перелезать через нее, сразу понял Никита, – себе дороже: оборвется весь, будет накрепко исколот иголками и изранен острыми сучьями.

Ну что ж, придется елку обойти. Взять немного правее или левее, а потом вернуться на тропку. И уже идти, никуда не сворачивая.

Никита немного поразмыслил, какую все же сторону выбрать, а потом свернул влево – просто потому, что лес там казался пореже, а справа стоял сплошной стеной.

Идти было легко. Зарослей подлеска[19] – а это сущее мучение для путников в тайге! – здесь почти не встречалось. Почва мягко пружинила по ногами, и Никита шел быстро, с удовольствием. Наконец он спохватился, что пора брать правее, чтобы вернуться на тропу.

Но оказалось проще захотеть, чем это сделать. То есть Никита повернул направо, но тропа что-то не находилась…

Теоретически он должен был подниматься на сопку, но почему-то по-прежнему спускался в низину. Почва становилась все мягче и мягче. Местами мох проминался так, что нога проваливалась чуть ли не по щиколотку. Воздух сделался влажным, гниловатым, и Никита начал с беспокойством озираться: не маячит ли поблизости еще один дурно пахнущий глюк?!

Чем дальше он шел, тем сильней проникался уверенностью, что его снова морочат похитители. Дурак был, конечно, когда поверил: ель, мол, сама упала.

Как же! Сама! Они постарались, эти…

Надо было переть напролом через тропу – глядишь, сейчас уже на сопку поднялся бы и смог бы оглядеть окрестности: вдруг да увидел бы какое-нибудь село или, на худой конец, дорогу нормальную?!

А пока под ногами все громче чавкает грязь. И все реже удается обращать внимание на то, что пальцы на ногах промокли и застыли.

Понятное дело, что и это – глюк, но что-то уж больно реальный! Хотя и мертвечуга казался сначала ну о-очень реальным, даже чересчур. А потом исчез.

Вот и сырость под ногами, конечно, исчезнет, надо только немножко потерпеть. Хотя это трудно – вода уж очень холодная. Как бы судорогой ноги не свело!

Судорога, хоть и воображаемая, – поганая штука!

Никита огляделся – и чуть не начал ругаться самыми нехорошими словами, которые только знал. Само собой, произносить что-то подобное ему было запрещено («Если ты не хочешь уподобляться всяким отбросам общества» – как говорил папа), но все же иногда образование пополняется как бы само собой…

Повод вспомнить запретные слова у Никиты сейчас имелся, и даже весьма основательный! Потому что он, сам того не заметив, оказался посреди большого луга, покрытого множеством мелких лужиц. Трава на этом лугу была зеленая, свежая – ну еще бы, в такой-то сырости! – и только местами виднелись кочки, покрытые пожухлой, словно заржавелой травой.

Вот те на… Да он на болоте?!

Это ж надо!

Всякий, кто хоть что-то слышал о болотах, знает, что иногда они выглядят как очень миленькие зеленые лужайки. Конечно, сыроватые на вид, а так – вполне безобидные! Однако шагнешь на эту зелень – провалишься в стылую глубь, и тогда поминай как звали! Ну а места, покрытые сухой, как бы ржавой травой, – безопасные. То есть выбираться отсюда, с этой болотины, куда забрел Никита, нужно именно по неприглядной ржавчине, а не по зелени.

Но это имело бы смысл, если бы он оказался на настоящем болоте! А здесь – глюк. Он уже дважды повелся на происки врагов (а кто ему экстрасенсы, как не враги?!), и, конечно, они считают его дураком и лохом.

Один раз Никита их повеселил, когда драпал от полусгнившего рыбака и его подручных, могильных червей. Второй раз – когда поперся, как полный валенок, в обход «упавшей» елки. И теперь похитители, конечно, уже запаслись чипсами или там воздушной кукурузой, готовясь развлекаться во время третьего действия комедийного спектакля «Никита Зеленин в плену экстрасенсов, или Крыша едет все дальше и дальше».

Они, похоже, ожидают, что этот шут гороховый сейчас начнет неуклюже скакать с кочки на кочку, изо всех сил пытаясь не наступить на зелень, которая, конечно, совершенно надежна! А вот не ухнет ли под его весом какая-нибудь «безопасная» кочка в жуткую глубь – это еще вопрос.

Конечно, до смерти Никита не утонет – у экстрасенсов уже была масса возможностей его угробить, – но побарахтается достаточно, чтобы эта компашка успела закатиться от смеха в самый дальний угол тайги.

Ну нет! Всё! Хватит с вас веселеньких картинок!

С этой мыслью Никита ступил на зеленую муравушку, покрытую бисеринками влаги, – и аж захохотал злорадно, ибо никуда, конечно, не провалился. Правда, хохот довольно быстро унялся, потому что от холода перехватило дыхание.

Значит, нечего стоять, надо идти дальше, да поскорей!

Никита решительно шагнул вперед – и ухнул в леденящую глубь по колени.

Невольный крик вырвался изо рта, а следующий вопль обратился в какой-то ледяной комочек, застрявший в горле. Растаять у этого комочка не было ни единого шанса, потому все внутри Никиты застыло.

Он попытался шагнуть в сторону, однако замер, обнаружив, что вокруг все, абсолютно все зелено, опасно-зелено и как-то особенно мокро: сплошь лужицы, которые враз стеклись вокруг него.

Так это не глюк… Это самое настоящее болото!

Кажется, оно называется марь, вдруг вспомнил Никита.

В эту марь можно провалиться по горлышко, в ней можно утонуть – потому что не за что уцепиться, не на что опереться, дно будет уходить из-под ног, но еще раньше, чем Никита утонет, у него разорвется сердце – от мертвящего холода, от ужаса, от осознания того, что он не вернется к папе…

Зачем он свернул с тропы?! Почему был так невнимателен на пути, так самонадеян?!

И что теперь делать?!

Никита огляделся, смахивая слезы страха, которые так и хлынули из глаз, и только сейчас заметил, что на мари тут и там торчат не только кочки, но и чахлые деревца, уже лишившиеся листвы. Вроде бы это ольха, вся покрытая наростами бледного, заплесневелого мха.

Эх, если бы можно было дотянуться хотя бы до одного из деревьев! Вцепиться в его ветки, подтянуть к себе или подтянуться к нему, сломать его, использовать как посох, которым можно ощупывать путь, находить надежные места! И выбраться на твердую землю!

Никита затравленно озирался, прикидывая расстояние, которое отделяло его от деревьев, и вдруг обнаружил, что от одного из них тянется почти под поверхностью воды довольно длинный корень. Тянется – и обрывается не слишком далеко от Никиты!

Даже удивительно, что он сразу не заметил этот корень! Как бы за него схватиться? Эх, была бы рука длинней сантиметров на десять, ну или этот корень был бы подлинней!..

Он в очередной раз вытер глаза, которые слезились не только от страха, но и от напряжения, – и тихонько ахнул, обнаружив, что корень реально стал ближе.

Как же это возможно? А, понятно, наверное, его течением колышет, ну и подносит к Никите.

Но вот вопрос: а в болотах бывает течение? В них же по определению вода стоячая, поэтому болотный запах такой противный. На мари запаха нет никакого, только сыростью несет, поверхность смертельных лужиц гладкая, ничего не шелохнется, не колыхнется…

Наверное, это подводные течения несут корень. Давайте, давайте, течения, постарайтесь еще немножко! Буквально минуточка – и Никита за него схватится, точно схватится!

Стоп. А вдруг это змея? Какая-нибудь водяная змея?!

Вот только змеи тут не хватало!

Никита вглядывался в воду до рези в глазах.

Ничего похожего. Не змея. Нормальный спасительный корень!

Он все ближе, ближе… Никита изо всех сил вытянул руку, и вдруг над его головой раздалось громкое карканье.

От неожиданности он чуть не рухнул в ледяную воду, но все же сделал какой-то почти акробатический финт, чудом удержав равновесие, и краем глаза увидел большую черную ворону, которая улетела куда-то за лес… а краем другого глаза заметил еще что-то… словно бы какое-то существо – как раз под той чахлой ольхой, откуда тянулся спасительный корень.

Выпрямившись, Никита уставился туда, но там, кроме воды, дерева и корня, ничего не было. А между тем мгновение назад он видел что-то надутое, рыхлое, сероватое, в бледных синих и зеленых пятнах… и целый комок щупальцев, серых и коричневых! Одно из них тянулось к Никите.

Да что за чушь! Нет ничего. Это ему померещилось. Это точно был глюк!

Так, все понятно. Экстрасенсы реально решили погубить Никиту посреди мари. Или утопить, или заморозить до смерти. Поняв, что он вот-вот спасется, схватившись за корень, они подпустили ворону. Никита должен был, перепугавшись, упасть в болотину. Не упал – и тогда они изобразили это мерзкое чудище. Чтобы Никита не схватился за корень! Чтобы наверняка погиб!

А вот фиг вам!

Никита отчаянно вытянулся – вот-вот поймает корень!

– Ну миленький, ну подтянись еще немножечко! – прошептал он, и корень словно бы послушался.

Подтянулся, подплыл к Никитиным пальцам, а потом… а потом взял да и обвился вокруг них и как бы пополз по руке Никиты выше и выше – мокрый, ледяной, омерзительный! – и рука мигом онемела, и чем выше полз корень, тем больше мертвело все тело.

Никита ошеломленно помотал головой – и наконец разглядел то, что заметил еще раньше, но счел призраком, глюком.

Оказывается, чахлая ольха вырастала из серой голой головы какого-то существа, медленно поднимавшегося из воды. У него был один зловеще прищуренный красный глаз посреди морщинистого выпуклого лба и полный желтых зубов рот. Вернее, пасть, которая злобно оскалилась, когда Никита, не веря глазам, уставился на это чудище. Между зубов змеились щупальца, словно жадные, непомерно длинные языки, и сейчас одно из них по-свойски пожимало Никите руку, подбираясь все выше и выше, к локтю.

Он не решался освободиться от щупальца, чтобы и другая рука не стала его добычей. А между тем было отчетливо видно, как в темной воде скользит еще один «корень ольхи» – еще одно щупальце, – подбираясь к ногам Никиты.

Он вдруг понял, что через несколько мгновений будет сдернут в воду, а там… а там он станет добычей этого болотного кошмара! Щупальца будут душить его, зубы – рвать.

А может быть, тварь сейчас сыта. И упрячет тело Никиты под ольху, в ледяную воду. Типа, в холодильник положит. Про запас…

Нет! Нет, уж лучше самому утопиться!

Никита отпрянул, пытаясь упасть на спину, чтобы погрузиться в воду и поскорей покончить с этим ужасом, однако щупальце натянулось и удержало его, а потом продолжило подтягиваться по его руке – все ближе и ближе к плечу.

И вдруг что-то пронеслось над головой, раздался шум крыльев.

Никита взглянул вверх и вновь увидел ворону, которая кружила над ним, то снижаясь, то опускаясь.

Вот… уже и ворона прилетела, готовая его клевать, а ведь он еще жив!

– Я еще жив! – выкрикнул Никита, но голос мигом сорвался от смертного ужаса, от слез, которые было не удержать.

А щупальце ползло, ползло, уже почти к плечу поднялось…

Ворона снова пошла на низкий вираж, явно целясь в глаза Никите, и вдруг он разглядел: птица что-то сжимает в когтях! Через миг это что-то полетело на него… и Никита машинально поймал его свободной рукой.

Это был жгут сена.

Никита тупо уставился на него, и тут звонкий девчоночий голос прокричал откуда-то сзади:

– Спичку! Спичку зажги! Скорей!

Это ворона, что ли, кричала?!

Такой была первая Никитина мысль. А вторая: какую спичку?! Где взять спичку среди этой болотины, почти сделавшись добычей страшного чудовища?!

«Да господи… да в кармане же! – вдруг сообразил Никита. – Я же на кухне спичечный коробок в карман положил!»

И тут же мелькнуло воспоминание: дедка-домовой там, дома у Никиты, в прихожей, машет жгутом горящего сена перед дверью – и то косматое, черное, жуткое создание, которое ломилось в нее, бросается в бегство.

У Никиты сейчас есть и сено, и спички. А что, если…

Надежда придала сил. Извернувшись, Никита выхватил коробок из кармана, чуть не выронив сено в воду. Но хватило ума понять, что тогда он совсем пропадет, а потому, стиснув жгут зубами и сунув коробок под мышку, Никита кое-как достал из него одну спичку, изо всех сил стараясь, чтобы они все не высыпались.

Щупальце настороженно замерло, но тут же от ольхи, где сидело довольнехонькое чудище, уже, конечно, предвкушавшее, как оно полакомится человечиной, раздался такой пронзительный вой, что у Никиты заложило уши.

Чудовище было явно разъярено.

Всё! Щупальце сейчас потянет его в воду!

Никита стремительно чиркнул спичкой, вскинул ее к лицу.

Сено мигом вспыхнуло, но Никита успел выхватить жгут изо рта, прежде чем огонь коснулся лица.

Замахнулся этим маленьким факелом на щупальце… нет, уже не на что оказалось замахиваться! Щупальце отпустило его руку и со страшной скоростью, взбаламучивая воду, втягивалось обратно, под ольху: туда, где, злобно визжа, погружалась в глубину болотная тварюга.

С невероятным облегчением Никита поднял затекшую, оледенелую, словно бы измятую, нет, даже изжеванную руку, – и едва успел поймать падающий из-под мышки коробок.

Ну уж нет! Неизвестно, что его ждет! Надо беречь спички. Вот только бы сеном еще разжиться…

Никита сунул коробок в карман и замер, с опаской поглядывая на догорающий жгут.

Что же теперь делать? Спасительное сено догорит, и эта гадость опять вылезет?!

– Поворачивайся и иди к берегу! – раздался тот же голос за спиной, и Никита резко повернулся, почти уверенный, что увидит сейчас кричащую человеческим голосом ворону.

Но никакой вороны там не оказалось. Зато совсем недалеко, на ржавом краешке твердой почвы, стояла какая-то девчонка и хмуро смотрела на Никиту.

* * *

– Тебе же сказали – сиди и жди! Чего в болото полез?! Ты охотник? Нет. Ты мэрген? Нет. Зачем тогда к сунгун-нгэвен пошел? Дулу-дулу ты, больше никто! А, да что с тобой говорить!

Она ворчала беспрестанно. С трудом переводила дыхание, запыхавшись от быстрой ходьбы, поддерживала спотыкающегося на каждом шагу Никиту – и снова ворчала и ворчала.

Он не спорил, молчал. Молчание, как известно, знак согласия. Никита и впрямь был согласен с этими упреками. Он и сам не знал, зачем полез в болото. И вполне заслуживал быть названным дулу-дулу – тупицей. Правда, он не понял, что такое сунгун-нгэвен, но спрашивать было неохота. Еще нарвешься на очередное «дулу-дулу» или на что-нибудь похуже!

Короче, Никита помалкивал и только все косился на свою ворчливую спасительницу.

– Чего так смотришь? – буркнула она однажды. – У меня уже щека горит!

Никита виновато отвел глаза.

Конечно, он смотрел так! Потому что пытался разглядеть в ее волосах или на одежде черные перышки.

Вороньи перышки…

А что? Летала над ним ворона-спасительница? Летала. Потом ворона куда-то исчезла? Исчезла.

Она исчезла, а на берегу вдруг нарисовалась смуглая черноглазая девчонка с короткими коричневыми кудряшками, одетая в коричневый нанайский амири – халат с желтым орнаментом по подолу, обутая в мягкие торбаса.

Нет, на превратившуюся ворону она была не слишком похожа. И все же эта девчонка практически спасла Никиту…

Во-первых, она следила за каждым его шагом, пока он выбирался из болота, подсказывая, куда ступить. Потом мигом нашла едва заметную тропу и, крепко держа Никиту за руку, бросилась бежать и мигом вывела его к той самой избушке на берегу сверкающей речки, откуда он ушел так недавно – и так давно.

Солнце уже садилось, сумерки сгущались, когда они подошли к крыльцу.

– Разувайся, – скомандовала девчонка. – Сушить твои чуни[20] надо! Портянки сушить надо! Синие штаны – не знаю, как зовут, – сушить надо! Насквозь промок!

И скрылась в избушке.

Ну что ж, она опять была права…

Никита покорно плюхнулся на крыльцо и принялся стягивать мокрые кроссовки, названные чунями, носки (портянки), ну а насчет джинсов (синих штанов) решил не спешить, хоть они и промокли до колен. Что ж он, в одних трусах останется?!

Через несколько минут, когда он сидел босой и выжимал противные ледяные носки, девчонка снова возникла на крыльце и положила перед Никитой какой-то сверток. Это оказались сухие и чистые штаны из ветхой ткани неопределенного цвета и валенки с кожаными заплатками на пятках. А также две выбеленные временем тряпицы.

– Где взяла? – удивился Никита.

– В избушке, – буркнула она.

– Не было там ничего! – возразил Никита. – Я все обшарил, когда еду искал. Ничего не нашел.

– Значит, плохо искал! – пожала плечами девчонка. – Этими портянками ноги обмотай, валенки надень, штаны промокшие давай – сушить надо!

И снова исчезла в домишке.

Никита усмехнулся. Портянки он раньше только в кино видел. Наверное, и эти портянки, и штаны, и валенки остались от прежних хозяев дома. Про которых рассказывал домовой.

Наконец Никита послушался и переоделся, а потом кое-как обулся. Все оказалось очень велико, на штанах не было никаких застежек, и пришлось подхватить их какой-то веревкой, которая, на счастье, нашлась в кармане.

А что оставалось делать, как не слушаться? Во-первых, эта зануда-спасительница, сразу чувствуется, так просто не отвяжется, а во-вторых, в мокрых штанах ноги застыли до ломоты.

– Переоделся? – высунулась зануда. – Иди есть, пока все горячее!

Никита, который как раз собрал со ступенек все свои вещи, снова их выронил – от изумления.

Как это – есть? Что? Где она еду нашла?!

Но тут же из приотворенной двери потянуло таким живым, крепким, сладостным духом вареной картошки, что Никита ринулся вперед – и споткнулся на пороге.

Вот чудеса! Неужели это та самая пустая, пыльная, холодная избенка, где он проснулся утром, где понапрасну искал хоть корочку хлеба?

Сейчас здесь было необычайно тепло. Печка топилась; на ней булькал, выкипая, горшок с водой. На столе в большой жестяной миске дымилась гора картошки. На обрывке бересты была насыпана горка крупной соли, лежала вязанка вяленой черемши. Тут же стояли жестяные кружки, полные горячей воды, в которых размокала сушеная черемуха.

На столе горела большая толстая свеча, и с ней, да еще в отблесках огня, игравшего в печи, было почти светло.

Это просто какая-то фантастика, честное слово! Никита и незнакомая девчонка вернулись в избешку минут пять, ну десять назад, и успеть растопить печь и приготовить еду было просто немыслимо… Особенно если учесть, что никакой картошки тут раньше не было!

А может, еду кто-то принес? И печку натопил? И картошку сварил в ожидании возвращения Никиты?

Кто? Уж не домовой ли?..

Однако думать об этом Никита сейчас не мог. В голове мутилось от голода и усталости, и всеми его помыслами и поступками управлял только пустой желудок.

Короче, через полсекунды Никита уже сидел за столом и ел все подряд, диву даваясь, что самая обыкновенная картошка в мундире может быть такой умопомрачительно вкусной.

Девчонка проворно развесила его джинсы и носки на каких-то рогульках поближе к печке, поставила рядом кроссовки – и тоже села за стол. Аккуратно откусывала от горячей картофелины маленькие кусочки и настороженно поблескивала своими узкими и длинными черными глазами.

– Тебя как зовут? – наконец спросил наевшийся Никита. – Как ты меня нашла? Кто все здесь наготовил? Кто еду принес?

– Сиулиэ, – сказала она. – Меня зовут Сиулиэ.

Никита кивнул и уставился на нее выжидательно. Однако Сиулиэ помалкивала и отвечать на прочие вопросы явно не собиралась.

Хорошо. Никита решил зайти с другой стороны.

– А что такое сунгун-нгэвен?

– Кочка – плохой черт, – буркнула Сиулиэ. – В болоте живет. Зачем к нему полез?!

– Откуда я знал, что там кто-то живет, тем более плохой черт? – пожал плечами Никита.

– Везде кто-нибудь да живет, – наставительно сказала Сиулиэ. – В горах – калгама с длинными ногами и острой головой, в болоте – сунгун-нгэвен, из реки киата – утопленник – может выйти, из-под земли харги норовит свой коготь высунуть… У каждого места свой амбан – злой дух.

– Утопленника я уже видел, – передернулся Никита. – Это было незабываемо… Слушай, а куда ворона делась?

– Какая ворона?

– Ну такая, черная! – Никита для наглядности даже руками помахал и прохрипел: – Карр! Карр!

– А, ты про гаки говоришь! – усмехнулась Сиулиэ. – Это ворон был, а не ворона! Гаки небось в лес улетел. Что ему на болоте делать!

– Откуда ворон знал, что горящее сено поможет против болотного черта? – спросил Никита.

– Сено? – Сиулиэ уставилась на него с таким видом, словно он произнес неприличное слово. – Сам ты сено! Это богдо был! Богдо, понимаешь?!

Никита покачал головой.

Сиулиэ смотрела презрительно:

– Да, это правда: ничего ты не знаешь, ничего не понимаешь, ничего не видишь! Мимо сокровища пройдешь – не оглянешься! Руки у тебя гоё-гоё – вкривь да вкось! Боги-предки куда смотрели, когда тебе…

Она вдруг умолкла, словно испугалась сказать лишнее.

– Слушай, ты не можешь объяснить, что происходит?! – разозлился Никита. – Конечно, ты меня спасла и все такое, но это совершенно не дает тебе права…

Сиулиэ вскочила. Глаза ее насмешливо блеснули:

– А что тебе объяснять, сын моей гугу? Ты все равно ничего не поймешь! Жить хочешь – сиди на месте и жди, когда усатый-бородатый чужак придет!

И кинулась к выходу.

Хлопнула дверь.

Никита тупо смотрел ей вслед.

Ему казалось, что кто-то очень крепко навернул его по голове.

Еще бы!

Во-первых, Сиулиэ назвала приметы чужака, которого Никита должен ждать. Он будет усатый и бородатый.

Откуда она это знает?!

Во-вторых, она тоже велела Никите сидеть в избушке, как велел медведь-шаман. Она что, его слушается?!

Очень странно! А ведь такая хорошая девчонка, хоть и ворчунья… И жизнь Никите спасла.

Но самое главное…

От волнения Никита больше не мог сидеть. Вскочил и начал ходить туда-сюда по избушке, волоча по полу неуклюжие разношенные старые валенки.

Самое главное было в том, что Сиулиэ назвала Никиту «сын моей гугу»!

Он знал не только некоторые нанайские слова, но и старинные обычаи. Например, раньше считалось плохой приметой называть человека по имени. Чтобы злые духи к нему не прицепились! Следовало сказать: сын такого-то, или дочь такой-то, или брат, или сестра кого-то.

Сиулиэ назвала Никиту, согласно этому старинному обычаю, сыном своей тети.

Гугу – по-нанайски «тетя». Сестра отца или матери.

То есть что же это получается?! Улэкэн, мама Никиты, была сестрой кого-то из родителей Сиулиэ? А сама Сиулиэ – его, Никиты, двоюродная сестра?!

Но у мамы не было никакого брата, ни старшего, ни младшего, и сестры не было! Никита отлично помнил: она рассказывала, что ее мать умерла, когда родила Улэкэн, а отец вскоре погиб на охоте.

Что же все это значит? Кто они – родители Сиулиэ? И почему она выдает их за брата или сестру Улэкэн?!

* * *

Никита долго сидел около печки. Дождался, пока догорят угли, и только тогда закрыл вьюшку. У Зелениных была дача на Третьем Воронеже[21], и раньше вся семья часто ездила туда зимой – на лыжах кататься. Иногда оставались ночевать в бревенчатом доме. Тогда Никита и научился следить за печкой. Так что не такой он был и никчемный, каким считала его Сиулиэ!

Он даже порядок на столе навел, сложив остатки черемши в ту же миску, где лежала картошка, а крошки смел и бросил в печку.

Мама всегда так делала и говорила: «Подю[22] покормили, Подя доволен будет!»

Никита тоже так сказал.

Картошки оставалось немного, но на завтра еще хватит. А завтра, может, появится этот… бородатый чужак, который спасет Никиту.

А зачем чужаку это нужно? Как-то странно, что незнакомый человек нарочно приедет в глухую тайгу в поисках Никиты Зеленина… Или он случайно тут окажется? Отправится, например, на охоту… Ну и что? Бросит все свои дела, чтобы спасать какого-то мальчишку?

Но самое главное – откуда всем здешним обитателям известно, что сюда кто-то приедет?! И даже известно, что он будет бородатый?!

Или это ерунда полная? И ждать Никите некого?

В конце концов он до того устал от этих мыслей, что начал клевать носом, сидя за столом.

Пора было устраиваться на ночлег.

Он переоделся в свои джинсы, которые уже высохли, надел носки, поверх них обмотал ноги портянками. Если ноги ночью совсем замерзнут, можно надеть валенки.

Никита положил их в изголовье лавки. Вместо подушки. Осмотрел «постельные принадлежности». Какие-то пыльные, вытертые до проплешин звериные шкуры: волчья, медвежья и даже почему-то коровья… Лежать на них и тем более укрываться ими было неохота и даже, честно говоря, страшновато. Хотя, казалось бы, что страшного в старых безголовых шкурах?! Медвежья лапа с пятью растопыренными когтями, лежавшая на подоконнике, выглядела куда страшней. Хотя, казалось бы, что страшного в отрубленной и довольно-таки облезлой медвежьей лапе?!

Никита передвинул лавку вплотную к печке, надеясь, что там сохранится тепло до утра, и свернулся на ней клубочком. Было нереально жестко и неудобно.

Не выдержав, все же постелил на лавку волчью и медвежью шкуры. Коровью свернул в трубку и поставил в угол.

Свечки задул; угольки в печке погасли, в избушке стало темно.

Никита покрепче зажмурился. Было страшно.

– Гаки, намо́чи горо! Гиагда горо, чадоа, – забормотал он себе под нос. – Ворон, до моря далеко! Пешком далеко, а я уже там!

Сколько раз засыпал он под эту мамину колыбельную. Заснул и сейчас…

Никита не знал, долго спал или нет, но проснулся оттого, что стало душно.

Открыл глаза.

Белая круглая холодная луна липла к мутному стеклу. Бледно-голубые, словно бы дымящиеся полосы света протянулись по полу и по стенам.

Никита лежал на спине. На грудь навалилось что-то теплое и мягкое.

Это была толстая кошка. Ее серая шерсть в лунном свете сверкала, будто каждая шерстинка была усыпана бриллиантовой пылью.

– Брысь! – шепнул Никита сонно. – Брысь-ка!

– Мэргенушко, батюшко! – отозвался слабый старческий голос. – Я это! Дедко-суседко!

Никита резко сел. Кошка скатилась с его груди на колени, но он брезгливо дернулся – кошка мягко упала на пол и отскочила в угол, сливаясь с темнотой. Теперь только два желто-зеленых огонька выдавали ее присутствие.

– Чего вам от меня надо? – Никита сам не ожидал, что может так яростно, воистину по-кошачьи шипеть. – Зачем вы меня сюда притащили? Брысь!

Огоньки погасли. Резко запахло сеном, и Никита, вспомнив, чему предшествовал этот запах в прошлый раз, схватил с лавки валенок и швырнул его в угол.

Зашипело, жалобно мяукнуло.

– Чего вам от меня нужно?! – закричал Никита. – Куда еще собираетесь меня затащить?!

– Домой, мэргенушко, родименький! – раздался стонущий шепот. – Домой возверну! Прости меня, я-то думал…

– Домой? – Никита привстал. – Но ведь этот, как его, хозяин горы и тайги велел сидеть и ждать! И девчонка тут одна была, то же самое говорила…

– Нельзя здесь сидеть! – всполошенно забормотал домовой. – Никак нельзя! Такая беда будет, что вовсе не оберешься! Сейчас я тебя отсель отправлю…

– Да он же вас в порошок сотрет, этот ужасный шаман! – перебил Никита.

– Эх, мэргенушко! Я ж бессмертный, – раздался слабый смешок. – Меня не больно-то сотрешь! Вот разве что пальнешь пулей наговоренной, чертополохом жженым окуренной… Будем уповать, что никто не додумается. Послушай, добрый молодец, я пред тобой сильно виноват… и дзё комо тоже виноват. Мы ведь почему оплошали? Как узнали, что ты наследник…

Домовой вдруг умолк.

– Чей наследник? – настороженно спросил Никита.

– Много будешь знать – скоро состаришься! – буркнул дедка. – Заболтался я не в меру, а надо дело делать. Ты только не бойся, мэргенушко! Сейчас я живенько… Ой, беда, не успел! Не успел!

Что-то сильно, резко прошумело за окном. Затрещали деревья, взвыл ветер. Лунный свет стал ослепительным, как будто в окно лупили прожекторы.

Внезапно Никита почувствовал: какая-то неведомая сила приподнимает его над лавкой.

Домовой жалобно запищал, заохал.

Что-то зашуршало – это шкуры, на которых раньше лежал Никита, соскользнули на пол.

А он так и остался висеть над лавкой, изумленно тараща глаза.

Серая кошка опрометью кинулась из угла, в котором таилась, к двери.

Но добежать не успела!

Одна из шкур – волчья – поднялась над полом и метнулась к кошке. Поддела ее когтистой лапой, да так, что бедная животина с жалобным мявом взлетела в воздух, а потом тяжело плюхнулась на пол. Шкура немедленно начала перекатывать ее по полу лапами. Кошка шипела, пыталась отбиваться, царапала шкуру.

И тут возле лавки завозилось что-то еще, а потом поднялось – большое, бурое… Медвежья шкура!

От ее пинка кошка звучно влипла в стену. Избушка вроде бы даже зашаталась.

– Охохонюшки, помилосердствуй! – жалобно взвизгнул домовой. – Прости, хозяин горы и леса, прости!

– Вон отсюда! – проревел чей-то голос, и дверь распахнулась.

В лунном свете был виден какой-то серый комок, вылетевший из дома, плюхнувшийся на крыльцо и с кряхтеньем и оханьем покатившийся словно колобок вниз, под берег.

Выходит, зря домовушка храбрился…

Никита задергался, пытаясь разорвать оцепенение, опуститься на лавку, встать, но ничего сделать не смог.

– Сиди и жди, сколько раз говорить! – раздался злобный рык за окном. – Не то напущу на тебя ихаксу – коровью шкуру!

И тут Никита увидел, как из угла выползает, медленно разворачиваясь, коровья шкура, которую он туда засунул.

Белесая, до проплешин вытертая. Без копыт, без головы, гулко скрежещущая, будто жестяная, она медленно надвинулась на Никиту и вдруг испустила хриплое мычание.

Жуткое, омерзительное – и в то же время издевательское…

Никита обмер. Волосы встали дыбом, аж кожа на голове натянулась!

Ихакса довольно хрюкнула, словно принадлежала не корове, а свинье, а потом все три шкуры вывалились на крыльцо. Дверь за ними захлопнулась – и Никита, словно его отпустило, с грохотом свалился на лавку, а с нее – на пол, изрядно ударившись.

– Жди! – проревело за окном. – Уже скоро!

И пошел, пошел в тайгу, в даль дальнюю гул-треск, постепенно затихая, словно кто-то уходил прочь от избушки, поколачивая по стволам деревьев дубинкой.

– Мамочка! – простонал Никита. – Что же это делается? Когда это кончится? Кто мне может все это объяснить, я же ничегошеньки не понимаю!

Ответа не было.

Тогда Никита улегся на непокрытую лавку, снова свернулся клубком и опять чуть слышно забормотал:

– Гаки, намо́чи горо! Гиагда горо, чадоа!.. Ворон, до моря далеко! Пешком далеко, а я уже там!

И пусть не сразу, пусть не скоро, но мамина песенка все же опять помогла ему уснуть.

* * *

– Ты еще долго дрыхнуть собираешься?

Никита привскочил на лавке и ошалело огляделся.

От ночи и следа не осталось! Веселые пылинки толпились в утренних солнечных лучах, пронизавших избушку.

А напротив Никиты на сундуке сидел человек.

Не домовой, не дзё комо, не шаман, не ворчунья Сиулиэ!

Самый обыкновенный человек… В высоких шнурованных ботинках на толстой подошве, в которых удобно ходить что по тайге, что по дороге. В пятнистых штанах с множеством карманов. В столь же многокарманном стеганом жилете поверх серого свитера. На широком надежном поясе были прилажены ножны: из них торчала костяная рукоять охотничьего ножа.

Лицо незнакомца было красивым, смуглым, с прищуренными карими глазами. Возле глаз залегли морщинки. Волосы смоляно-черные, а вот в бородке и усах там и сям белели седые волоски.

Да-да! Возле его рта аккуратной подковкой лежали усы, а подбородок окружала курчавая бородка.

Как ни был ошарашен Никита, он сразу смекнул, что перед ним тот самый бородатый чужак, которого ему велел ждать черный шаман.

Хотя нет, шаман говорил просто про чужака. Бородатым его назвала Сиулиэ.

Да какая разница? Главное, что он появился – этот человек, который выведет Никиту из тайги! А как его называют местные обитатели – не столь важно!

– Ты кто? – спросил гость. – Откуда здесь взялся? Явно не абориген. По-моему, я тебя где-то видел… Нет, не помню! Честно говоря, я даже предположить не мог кого-то здесь встретить! Как ты сюда попал?!

– Меня зовут Никита Зеленин, – начал Никита. – Я из Хабаровска.

Представиться – это оказалось самое простое. А вот объяснить, как сюда попал…

Никита замялся, не зная, с чего начать, однако незнакомец не дал ему договорить. Лицо его стало изумленным:

– Никита Зеленин?! Погоди… вот же черт! Ты – сын Улэкэн! – Он несколько раз кивнул, словно подтверждая свои слова. – Как же я сразу не догадался! Вы же с ней одно лицо, только у тебя глаза шире и нос картошкой – в отца.

– Вы знали мою маму?! – недоверчиво воскликнул Никита.

– Знал, – кивнул незнакомец. – Мы работали вместе. Я тоже занимаюсь этнографией. Твоя мама никогда не упоминала Вальтера Солгина?

Никита пожал плечами:

– Не знаю. Я не слышал.

– Может, просто забыл?

– Да ну, я бы такое имя запомнил – Вальтер. Вы немец?

Гость расхохотался:

– Ты что! Разве бывают такие узкоглазые немцы? Я такой же полукровка, как ты. Отец – русский, мать – хэдени. Знаешь, кто такие хэдени?

Никита кивнул. Хэдени – то же, что нани. То есть нанайцы, по-русски говоря.

– Да, Улэкэн… – тихо проговорил Вальтер. – Я ее хорошо помню. Я был с ней в экспедиции, когда она… – Он вздохнул. – Как все нелепо вышло! Вот только что мы ее видели – и вдруг ее уже нет! Мы ныряли как сумасшедшие, пытаясь ее спасти. Не поверишь, меня самого почти без сознания из реки вытащили, аж кровь носом шла от перенапряжения. С нами были местные проводники – они сказали, что Улэкэн дед забрал.

– Какой дед? – испуганно спросил Никита.

– Ее, – посмотрел ему в глаза Вальтер. – Твой прадед, значит. Он был знаменитый шаман, разве ты не знал?

Никита покачал головой.

– Ну и ладно, – пожал плечами Вальтер. – Наверное, твоя мама не хотела, чтобы ты знал. А может, считала, что ты еще маленький – знать такое. Впрочем, думаю, она и Дмитрию, ну отцу твоему, ничего не говорила. Не любила об этом вспоминать.

– А вы и с папой знакомы? – спросил растерянно Никита.

– Конечно, – кивнул Вальтер. – Мы все, сотрудники Улэкэн из краеведческого музея, этнографы, несколько раз бывали у вас дома. Ты в самом деле меня не помнишь?

Никита пожал плечами. К маме часто приходили разные люди, это правда, но Никита с ними не больно-то общался, с этими взрослыми. Он в своей комнате сидел. То уроки делал, то читал, то в какие-нибудь стрелялки играл.

Вообще-то ему было неловко сказать Вальтеру, что он его не помнит. Все-таки этот человек пытался маму спасти… и у него аж кровь носом шла…

– Немножко помню, – соврал Никита, и в это самое мгновение понял, что не слишком-то и врет. Он и в самом деле видел Вальтера Солгина раньше – но вот где и когда?

Или это только кажется теперь?

– Да неважно, – великодушно отмахнулся Вальтер. – Главное в другом! Как ты здесь оказался, скажи на милость?! В жизни не поверю, чтобы полковник Зеленин взял тебя с собой на охоту и оставил одного в этой жилухе![23]

– Нет, конечно, – пожал плечами Никита. – Папа не увлекается охотой. На работе слишком занят. А сюда я попал…

Он снова запнулся, мучительно пытаясь выдумать какое-нибудь правдоподобное объяснение.

Было страшно сказать правду. Во-первых, Вальтер ни за что не поверит, во-вторых, решит, что Никита просто спятил!

Наконец решился:

– Я не знаю, как сюда попал, честно. Ночью кто-то позвонил в дверь, я открыл как дурак, а там оказался какой-то странный дед, ну, он… он усыпил меня… похоже, каким-нибудь эфиром, потому что очень сеном пахло. И я оказался здесь. Я думаю, что меня похитила банда каких-то экстрасенсов.

Вальтер так и подскочил:

– Банда… кого?!

– Экстрасенсов, – робко повторил Никита, чувствуя себя полным дулу-дулу, как его назвала вредная Сиулиэ!

Собственные слова казались ему самому совершенно нелепыми, неправдоподобными, и надежды на то, что в них поверит этот посторонний человек, не было никакой.

– А экстрасенсы тут при чем? – озадаченно спросил Вальтер. – В жизни не слышал, чтобы они похищениями пробавлялись!

– Мне папа рассказывал, что был один экстрасенс, который людям совершенно потрясающе головы морочил, – виновато пояснил Никита. – А эти знаете, как умеют головы морочить?! Вы даже не представляете! Какие только глюки они мне не наводили! И домового я видел, и дзё комо, и какого-то шамана не шамана, медведя не медведя… – спешил Никита перечислить своих врагов. – И утопленник из воды выходил, и ель падала, и какой-то этот… как его… плохой черт-кочка меня чуть в болото не утащил!

– Плохой черт-кочка? Сунгун-нгэвен, что ли? – деловито уточнил Вальтер.

– Ага, – обалдело кивнул Никита. – А вы откуда знаете?!

– Я этнограф, не забывай. Кандидатскую диссертацию писал по нанайской мифологии. Сейчас над докторской работаю.

– А у нее тема какая? – спросил Никита, очень радуясь, что разговор принял такое взрослое, такое серьезное направление.

– «Шаманская болезнь», – ответил Вальтер. – Слышал про такую?

– Понятно, – прошептал Никита.

У него вдруг перехватило горло.

Он не знал, что это за штука – шаманская болезнь, но с шаманами уже успел познакомиться, и даже очень близко! Тот черный, косматый, который ломился в его дверь, а потом швырял за горы за леса домового и дзё комо и оживлял старые, до дыр вытертые шкуры, – этот шаман точно был больной! Злостью своей больной!

– Вот уж не думаю, что тебе это понятно! – рассмеялся Вальтер. – Да и ладно, зачем тебе знать такие ужасные вещи? Но давай-ка решим, что нам теперь делать. По идее, я, конечно, должен сейчас повернуть в обратный путь и вывести тебя из тайги. Но никак не могу этого сделать! Я ведь не зря именно сегодня сюда приехал. Я этого дня ждал… очень долго ждал. Именно сегодня…

Он осекся. Огляделся.

Поднялся, подошел к столу, взял холодную картофелину, откусил разок, сморщился, швырнул в угол.

– Однако твои экстрасенсы явно решили морить тебя голодом! – усмехнулся Вальтер. – Припас скудноват… Да и постель у тебя могла быть помягче. Ты что, уже вторую ночь на этих голых досках проводишь?

– Нет, тут сначала шкуры лежали: волчья, медвежья и коровья, ее ихакса зовут, но сегодня ночью они все ушли в тайгу, когда домового выгоняли, – простодушно ляпнул Никита – и в тот же миг прикусил язык.

Всё! Теперь Вальтер уж точно решит, что он чокнулся! Вон как прищурился… смотрит как врач на безнадежного пациента.

– Ага, – спокойно сказал Вальтер. – И это тоже были глюки, наведенные экстрасенсами? Или… не глюки?

– Я не знаю, – вздохнув, признался Никита. – Я совсем запутался, честно!

– Может быть, попытаемся распутать вместе? – предложил Вальтер. – Давай для начала поедим – только не эту гадость, я ненавижу картошку в мундире, особенно холодную! У меня нормальная еда с собой. Какао полный термос. И пока будем есть, ты мне все расскажешь. А потом решим, что нам делать.

Вальтер, конечно, был не такой проворный, как Сиулиэ, которая вмиг и печку растопила, и картошки наварила, достав ее, наверное, из воздуха, – но все равно минут через десять Никита ел бутерброды с ветчиной, сыром, тёшей[24], хрустел яблоком, глотал горячее какао и рассказывал, рассказывал обо всем, что с ним случилось, – начиная со звонка в дверь и заканчивая издевательским мычанием ихаксы.

Он ни словом не обмолвился только о том, что видел на тропинке призрак мамы.

Сам не знал почему. Наверное, потому, что это было как бы между ним и мамой. Их общая тайна. И никому нельзя было ее открыть, даже такому хорошему ее знакомому, как Вальтер Солгин.

Хотя Никите очень понравился Вальтер. Понравилось, как серьезно он с ним, с мальчишкой, говорит – как со взрослым.

Выслушав, Вальтер долго молчал. Никита суетливо помогал ему убирать со стола, выбросил вчерашнюю картошку и черемшу на задворки избенки, среди засохших будыльев[25].

Кормить Подю в присутствии Вальтера было неловко, да и печку больше не топили – так что бог огня все равно спал и не обижался.

– Значит, шаман и эта девочка велели тебе ждать усатого и бородатого чужака, а домовой сначала тебя сюда притащил, потому что ты какой-то там наследник, а потом хотел убрать отсюда, боясь за твою жизнь? – наконец спросил Вальтер.

Никита кивнул.

– Бред полный, – пробормотал Вальтер. – Ничего не понимаю! То есть вообще ничего! Откуда эти… аборигены, – он хмыкнул, – могли знать, что я сюда приеду?!

– Ну так ведь они же экстрасенсы, – робко сказал Никита. – Они мысли читают и все такое…

– Я тебя умоляю! – устало сказал Вальтер. – Зачем каким-то местным экстрасенсам читать мои мысли?! И при чем тут вообще ты? Каким боком тебя к моим делам привязали?! Или… Погоди-погоди…

Он открыл дверь, вышел на крыльцо, постоял, озирая окрестности, потом вернулся в избушку и сказал, пристально глядя на Никиту:

– Кажется, я понял. Это все затеяно ради того, чтобы не пустить меня к дереву.

– К какому дереву?! – непонимающе посмотрел на него Никита. – Здесь их целая тайга!

– О нет! Это дерево – одно. Одно на свете. Это Омиа-мони. Дерево душ.

– Чьих душ? – обалдело спросил Никита.

– Вообще всех, – нетерпеливо дернул плечом Вальтер. – Всех нерожденных душ! Да неужели тебе никогда не приходилось слышать про Омиа-мони? Разве Улэкэн ничего не говорила о нем?

Никита только хотел сказать, что в жизни не слышал ни про какое такое Омиа-мони, – но осекся.

– Ну? – насторожился Вальтер. – Говорила Улэкэн?

– Нет, – покачал головой Никита, – мама не говорила. Дзё комо говорил! Он сказал, что все изменилось, что теперь человек стал злой, как росомаха, и норовит даже дерево Омиа-мони погубить.

– А еще что? – настойчиво сказал Вальтер. – Что-нибудь еще этот дзё комо сказал?

– Он не успел. Появился шаман и начал его с домовым сначала всяко обзывать – ну, там, и отбросы они, и гнилые рыбьи потроха, и все такое, а потом как схватил их, как зашвырнул куда-то…

– Так, понятно, – вдруг хлопнул в ладоши Вальтер. – Значит, у нас имеются две враждующие стороны, верно? С одной стороны – домовой и дзё комо, которые пытаются спасти Омиа-мони, а с другой – шаман, которого они до ужаса боятся, но которому стараются помешать погубить Омиа-мони. Так?

– Вроде так, – растерянно согласился Никита. – Но при чем тут я? Они называли меня шаманом, мэргеном… а я кто? Никто!

– Ну почему же никто? – усмехнулся Вальтер. – Как минимум ты – сын своего отца.

– Значит, я правильно догадался! – вскричал Никита. – Значит, это папины враги меня похитили и навели на меня глюки! Только почему… почему эти глюки между собой борются? Домовой и дзё комо – против шамана?

– В психиатрии есть такое понятие – антагонистический бред, – пояснил Вальтер. – При нем вполне возможна борьба галлюцинаций.

– В психиатрии? – У Никиты даже голос сел. – То есть я псих?!

– Да нормальный ты, – отмахнулся Вальтер. – А вот эти – враги твоего отца – явно ненормальные, если решили, что меня можно к этому делу припутать.

Никита только глазами хлопал. Теперь он вообще перестал хоть что-то понимать!

– Слушай, это неприятно рассказывать, – хмуро сказал Вальтер. – В общем, у нас с твоим отцом в молодости были… недоразумения, понимаешь? Из-за твоей мамы. Ну, я ее любил. А она вышла за Дмитрия Зеленина. Но это было давно, все в прошлом, у нас потом установились прекрасные отношения, мы с Улэкэн вместе работали, с твоим отцом тоже все сложилось вполне цивилизованно… Понимаешь?

Никита кивнул.

– И вот теперь враги твоего отца похищают тебя, надеясь свалить это на меня! Как бы из мести я это сделал, – продолжал Вальтер. – Наверняка Зеленину сообщат, где ты находишься, чтобы он сюда примчался – и увидел тут заодно и меня. Конечно, все скоро разъяснится, но тогда к дереву я сегодня не попаду. Значит, еще год ждать придется, а за год… за год всякое может случиться!

– Так, – сказал Никита, – значит, это все устроено и против папы, и против вас? Но как так может быть, что у вас с папой одни и те же враги?!

Вальтер вздохнул:

– Не хотел я тебе этого говорить… Не хотел! Но выходит, что сказать нужно. Есть у нас с твоим отцом один общий враг. Его зовут Дегдэ.

– Дегдэ – «пожар»! – воскликнул Никита. – Ого! Вот это имя…

– Ишь ты, – удивился Вальтер. – Так ты нанайский язык знаешь?

– Немножко, – поскромничал Никита. – Только некоторые слова.

– Ну что ж, это неплохо, – кивнул Вальтер. – Нужно знать язык своих предков. Ну так вот, слушай дальше. Этот Дегдэ выдает себя за шамана. Ты прав – это очень сильный экстрасенс. Тебе понятно такое слово – конкуренция?

– Конечно! Что я, совсем темный, что ли? – даже обиделся Никита. – Конкурирующие фирмы, то-сё…

– Конкурируют не только фирмы, но и люди, – сказал Вальтер. – В том числе и творческие личности, и ученые. Борьба за оригинальные идеи идет страшная! А уж если это связано с артефактами… Знаешь, что такое артефакты?

– Ну, вообще-то… – туманно пробормотал Никита. – Великое кольцо… я про него фильмы смотрел. Это вроде и есть артефакт. Только я словами объяснить не могу.

– Я могу, – улыбнулся Вальтер. – Артефакт – это некий предмет или объект, имеющий символическое значение для людей. Омиа-мони – такой артефакт. Кроме того, это… Ну ладно, не полезем в научные дебри, это слишком сложно. Твоя мама собиралась писать научную работу об этом Дереве Душ. Но был еще один человек, интересовавшийся той же темой. Ее конкурент. Ты понимаешь, о ком я говорю?

– Этот экстрасенс, который шаманом притворяется? – быстро сказал Никита. – Дегдэ?

– Быстро соображаешь, – одобрительно сказал Вальтер. – Он самый! После гибели Улэкэн все ее записи по Омиа-мони пропали. Я подозреваю, что их украл Дегдэ. Но он знает, что для моей работы – о шаманской болезни – мне тоже очень важно побывать около Дерева Душ. И Дегдэ боится, что после этого у него появится еще один серьезный конкурент.

– Вы? – догадался Никита.

– Я, – кивнул Вальтер.

– Да что в этом дереве такого? – недоуменно спросил Никита.

– Как бы тебе объяснить… – протянул Вальтер. – Я сам около него не был. Сначала я думал, что это всего лишь легенда, но потом поверил в нее. Вокруг Омиа-мони особая атмосфера. Непредставимая! Словами этого не выразить – это надо почувствовать. Судя по рассказам, которые передаются из поколения в поколение, больные возле Омиа-мони исцеляются, а какую необыкновенную подпитку получает мозг! Разум просветляется! А если отломить ветку Омиа-мони, то получишь этакий долговечный интеллектуально-энергетический стимулятор. Конечно, об этом дереве мало кто знает. Таких людей можно по пальцам пересчитать даже среди хэдени. Одной из них была Улэкэн. А ей рассказал ее дед-шаман. Можно вообразить, что бы произошло, если бы тайна и местонахождение Омиа-мони стали общеизвестны. Да его бы на шишки-иголки растащили!

– Оно с шишками и иголками? – удивился Никита. – Как ель?

– Как будто кедр, – уточнил Вальтер. – Вековой, вернее, правековой кедр! Может быть, он помнит зарождение жизни на Земле… Вот увидишь его – и сам поймешь.

– Увижу?! – радостно вскричал Никита. – Значит, вы меня тут не оставите? С собой возьмете? А я думал, вы сами к этому кедру пойдете, а потом за мной вернетесь.

– Туда-обратно меньше чем за сутки не обернешься, это во-первых, – сказал Вальтер. – А если ты еще одну ночь здесь проведешь, – небрежным жестом обвел он избушку, – не знаю, чем это для тебя кончится! Как бы тебя тут до смерти эти «экстрасенсы» не ухайдакали! Пойдешь со мной. А во-вторых… Я вообще считаю, что тебе Омиа-мони обязательно нужно увидеть.

– Почему?

– Потому что… – Вальтер в упор взглянул на Никиту. – Потому что оно дает ответ на самые важные в жизни вопросы. Я думаю, ты хочешь узнать, кто убил Улэкэн?

* * *

Куртку Вальтер велел Никите снять и положить в некое подобие рюкзака, которое проворно соорудил из найденного в избушке старого мешка и обрывка веревки.

Интересно, почему в этой избушке находилось все что угодно и кем угодно, только не Никитой?! Сиулиэ нашла еду, Вальтер – мешок… А он, Никита, – только вытертые шкуры, да и те против него ополчились и в тайгу сбежали!

Собираясь, Никита увидел на подоконнике медвежью лапу. Взял ее, повертел – она была вытертая, совсем не страшная, с высохшими скрюченными когтями – и зачем-то сунул в мешок.

В эту избушку он вряд ли вернется. Эта лапа будет сувениром! Вдруг когда-нибудь захочется вспомнить эти «веселые» приключения? Посмотрит на лапу – и вспомнит.

Хотя сейчас плохо верится, что захочется все это вспоминать…

– Оборвешься весь в тайге, живого места не останется, – заботливо сказал Вальтер и дал Никите взамен куртки поношенную энцефалитку[26] с капюшоном: – Всегда беру с собой запас одежды. Мало ли что – дождь, заморозки. Да и ночью чем больше под себя подстелешь, тем здоровее утром встанешь, даже если и спальник есть. А это, – показал он чехол ружья, – «Сайга». Охотничий карабин, магазин на десять патронов. На самый крайний случай. Тайга, знаешь, тюх не любит!

Никита восхищенно кивнул.

Вальтер подогнал свой джип (он доехал до заброшенной деревеньки по почти заросшей проселочной дороге, которую незнающий человек ни за что не нашел бы!) поближе к избушке, потом поудобней переложил свой рюкзак.

Наконец они пошли, осторожно перебравшись через ель, которая так и лежала поперек тропы.

Никита сначала пытался смотреть по сторонам, но мало что видел. Из головы не шло то, что рассказал Вальтер о смерти мамы…

Думал он об этом беспрестанно, не замечая ельников, осинников и березняков, сквозь которые они продирались. Вернее, продирался-то прежде всего Вальтер: он шел чуть впереди и, если подлесок становился густым, сразу пускал в ход небольшой удобный топорик, так что Никите передвигаться было легче. Тем не менее совсем скоро он так устал, что Вальтер, недовольно покусывая губу, все-таки позволил ему передохнуть полчасика.

Едва Никита сел на выворотень и закрыл глаза, как перед ним возникло мамино лицо, и он даже сквозь сон почувствовал, что ресницы намокли от слез.

Неужели это правда? Неужели правда, что маму убили? Отравили, и поэтому она потеряла сознание и утонула?!

Нет, в том-то и дело, что Вальтер ни в чем не уверен. Это были просто его предположения. Ему казалось, что Улэкэн перед этим роковым купанием была какая-то странная… В тот день, поссорившись с ней, из экспедиции ушел Дегдэ. Вальтер не знал почему, однако Улэкэн с Дегдэ долго сидели в палатке (Улэкэн была начальником экспедиции, палатки раскинули на окраине стойбища), что-то обсуждали, пили чай, а потом принялись ругаться. Все слышали, как Улэкэн громко выкрикнула: «Никогда в жизни! Это не для меня!» И вскоре Дегдэ ушел.

Выйдя из палатки, Улэкэн держалась неестественно нервно: то смеялась, то плакала. Обсуждать ссору с Дегдэ не хотела. А потом пошла купаться – и утонула.

Вальтер предполагал, что мстительный Дегдэ подсыпал ей что-то в чай или в табак. Улэкэн, как и многие нанайки, с юности курила маленькую, изящную китайскую трубочку с легким, ароматным, сладко пахнущим табаком…

Но чай вылили, кисет и трубка затерялись, а тело Улэкэн не нашли.

– Я начал говорить нашим сотрудникам, что подозреваю Дегдэ, но меня никто не слушал, – рассказывал Вальтер. – Все считали, что я оговариваю его из-за нашего соперничества в работе. И я замолчал. А потом и сам подумал – а вдруг я возвожу напраслину на человека? Обвинить легко, а если он ни при чем?! Но теперь… благодаря Омиа-мони… мы точно узнаем, утонула Улэкэн сама или была отравлена.

Потом Вальтер посмотрел на побледневшего Никиту и сказал с жалостью:

– Зря я тебе это сказал… ты еще ребенок, а я на тебя такую тяжесть взвалил!

– Я не ребенок, – буркнул Никита и больше ничего не говорил.

«Вот почему я видел мамин призрак! – думал он по пути. – Вот почему она мне привиделась! Она хочет, чтобы я узнал имя ее убийцы и отомстил за нее!»

И вдруг ударила мысль: «А что, если мама не утонула? Если она осталась жива? Но тогда почему она не вернулась домой? Потеряла память, забыла нас?! Или не захотела к нам возвращаться? К папе и ко мне?»

От этой мысли Никита чуть не упал. Если Омиа-мони даст ответ на этот вопрос, то он готов идти к нему день и ночь!

Эх, жаль, папе нельзя позвонить и обо всем этом сообщить! Но, как и следовало ожидать, мобильный телефон Вальтера здесь не мог поймать сигнал.

Прыгать по склону приходилось боком, выворачивая ноги на скользком курумнике[27], но вскоре пошла полоса молодого осинника. Почва здесь была пружинистая, серо-зеленый мох сразу отдавал влагу.

Никита вспомнил, как забрел на марь, – и аж вспотел от страха. Но он – этот, как его, дулу-дулу, по-местному – натуральный ботаник, а Вальтер – настоящий таежник. С ним не пропадешь!

И вдруг Никита ткнулся лицом во что-то мягкое.

Оказалось, рюкзак! Вальтер остановился и сквозь поредевшие деревья смотрел вниз. Там бежала по камешкам речка, а на другом берегу виднелись очертания какой-то избушки.

– Тебе это ничего не напоминает? – спросил Вальтер, не оборачиваясь.

Никита тихонько ахнул.

Это была та же самая избушка, куда его привел домовой!

Та же самая избушка, где он ночевал!

– Но как же так?.. – снова и снова повторял Никита, страшно расстроенный. – Почему же мы заблудились?

– Да не заблудились! – фыркнул Вальтер. – Не мы заблудились, а нас заблудили! Понимаешь разницу?

Он быстро выложил на стол припасы, заставил Никиту снова поесть, сам поспешно сжевал бутерброд – и опять проворно упаковал вещи.

– Да, крепко здешние ребята обороняются, – сказал он не то насмешливо, не то сердито. – Это же надо – у наших леших повадки переняли! Слыхал, что лешие человека по лесу водят? И эти… Не только меня, но даже компас с пути сбили!

Вальтер задумчиво посмотрел на свои часы-компас. Потом снял их с запястья и спрятал в карман. Решительно сказал:

– Теперь пойдем не в гору, а по руслу речки. Уж ее-то течение они изменить не смогут! Я помню карту здешних мест – речка пусть в обход, но приведет нас куда надо. Только идти нужно будет быстрей, Никита. Сможешь? Выдержишь? Ноги не натер? Помни: Омиа-мони открывается людям один раз в году. Не успеем – придется возвращаться ни с чем.

– Я выдержу, – прошептал Никита, пошевеливая в кроссовках пальцами: нет, вроде не натер, ничего не болит.

По руслу идти оказалось труднее, чем по сопкам: мокрые камни выскальзывали из-под ног, то и дело приходилось взбираться на кручи, к которым вплотную прижималась речка: она незаметно слилась с другой, широкой и скорой, так что перескакивать ее и тем более переходить вброд в поисках удобной дороги сделалось вовсе невозможным.

Миновали сплошь желтый лиственничник. Кое-где иголочки уже осыпались, покрыв склон мягкой прозрачной желтоватой кисеей. Они напоминали ранний снег неведомого, фантастического оттенка.

Небо было серое, непроглядное, но желтизна хвои смягчала его суровость, веселила глаз. Серая до черноты студеная река оставляла в извивах сугробы ноздреватой пены. Течение здесь было очень быстрое, глубокая стремнина рябила, отливала как сталь радужной, неожиданной синевой – чешуйчатая, гибкая, словно спина неведомого водяного зверя.

Никита заметил, что отстает. Вальтер уже взбирался на сопку, обходя завал на повороте реки. Видно, многие годы здесь застревали подмытые и унесенные течением стволы, и теперь все это напоминало кучу гигантского хвороста, небрежно брошенную каким-то великаном.

– Не отставай! – крикнул Вальтер, обернувшись. Приостановился, поджидая Никиту и внимательно глядя, как он идет. Потом махнул рукой и пошел дальше.

«Тащусь как старуха, – недовольно подумал Никита. – Наверное, Вальтер уже жалеет, что взял меня с собой!»

Он смерил взглядом завал и сопку, по которой надо было его обойти. И вдруг его осенило, как можно выиграть время и сократить путь! Никита полез прямо на завал – сперва робко, потом быстрее. Бревна, казалось, лежали крепко, сцепившись сучьями и корнями.

Вдруг солнце неожиданно показалось из-за серой мглы и ударило светом в спину Никите. Тень его, длинная-предлинная, вытянулась до сопки, словно пытаясь догнать Вальтера.

Тот обернулся, крикнул:

– Куда ты залез?!

И внезапно Никите показалось, что за спиной Вальтера кто-то стоит.

Черная косматая фигура… И у ее тени не было головы!

– Осторожней! – завопил Никита, но тотчас потерял равновесие.

Ноги его скользнули по влажной коре и провалились в непонятную пустоту. Какие-то мгновения он висел на вывернутых заплечным мешком руках, а потом руки с болью выскользнули из веревочных лямок, и Никита, цепляясь за корявые выступы, ударяясь о стволы, соскользнул в узкий причудливый колодец, случайно образованный природой, и упал на каменистое сырое дно, онемев от боли и неожиданности.

Мешок мягко свалился ему на голову.

* * *

Никите казалось, что его сунули в какую-то сырую клетку. Высоко-высоко висел клочок мутного неба. Сквозь переплетение бревен и сучьев брезжил свет. Из-под мелкой гальки сочилась вода.

Никита встал на камень посуше и растерянно огляделся. Вдруг почудилось, что это корявое сплетение стволов, обглоданных течением, камнями, временем, сейчас свалится прямо на него!

Он закричал, попытался вскарабкаться по стволу, скользя и ломая ногти. Сорвался, перемазавшись квелой, разложившейся корой. Вскочил, вцепился было в ветки, как в прутья решетки, тряхнул изо всей силы – но тут же отпрянул, испугавшись, что это жуткое сооружение и впрямь рухнет и придавит его.

И тут раздался голос сверху:

– Э-ге-гей! Ни-ки-та!

Вальтер вернулся. Вернулся!

– Я здесь! – сипло выкрикнул Никита.

– Вылезай быстро!

– Не могу! Скользко, гладко, не за что уцепиться.

– Кой амбан[28] нес тебя на эту гору? – возмущенно завопил Вальтер.

– Не знаю, – честно ответил Никита. – Я хотел вас быстрей догнать… а потом мне что-то показалось, и я поскользнулся…

– Что тебе показалось? – рявкнул Вальтер.

– Тот черный шаман рядом с вами… и тень без головы!

– Какая еще тень без головы? – изумился Вальтер.

– Ну, я вам забыл рассказать… – промямлил Никита. – Там, еще дома, у этого шамана, который ломился ко мне в дверь, – у него тень была без головы. А еще раньше я в окошко видел человека, который бежал… и у него тоже тень была без головы.

– Слушай, – каким-то странным тоном спросил Вальтер. Голос его звучал гулко, как в трубе. – А ты сам как – с головой? Может, она у тебя отвалилась, пока ты падал? Ты о чем вообще говоришь?! Какая еще тень без головы?! Ты лучше думай, как выбираться из этого колодца будешь?

– Не знаю, – растерянно промямлил Никита. – Может, у вас веревка есть?

– Веревку тебе? – крикнул Вальтер сердито. – Ремня тебе, а не веревку. Нет у меня веревки! Надо к машине вернуться, чтобы ее принести!

– Вы сейчас к машине пойдете? – затаив дыхание, спросил Никита.

– А что делать?! – зло ответил Вальтер. – Эх, все мои планы псу под хвост!.. Опять к избушке, опять сюда… Стемнеет. Найду ли я ночью Омиа-мони?..

Никиту пробрала дрожь. А если сейчас Вальтер скажет, что придется сидеть тут до завтра?

А ведь придется. Даже если Вальтер так не скажет…

– Нет, – хрипло крикнул он, – идите сначала к дереву! Спросите про маму! Потом… потом за веревкой. Я подожду.

– Сдурел? – сердито спросил Вальтер. – Как я тебя тут брошу? Замерзнешь!

– Не замерзну. У меня куртка есть.

– Ну, в общем-то, ты вполне можешь развести костер, – задумчиво проговорил Вальтер. – Сушняка я тебе наберу. И зажигалку брошу.

– Да у меня спички в кармане! – похвастался Никита. – Я нечаянно прихватил из дому.

– Повезло, – буркнул Вальтер. – А ты правда сумеешь развести костер?

– Конечно! – храбро вопил Никита. – Я сумею! Не волнуйтесь! Со мной ничего не случится! Главное – про маму узнать!

Вальтер помолчал, потом неохотно сказал:

– Ладно, посторонись, чтобы я тебя сушняком не зашиб.

Вскоре вниз полетели охапки сухой травы, мелко наломанные ветки. Упала сухая суковатая дубинка, от которой Никита еле успел увернуться.

Потом сверху снова раздался голос Вальтера:

– Слушай… это плохая идея была, про костер. Лучше его не разводи, обожжешься весь, там слишком мало места! Потерпи как-нибудь. Но я буду бегом бежать, чтобы скорей вернуться! Сейчас я тебе сброшу свою куртку, завернув в нее всю еду и термос. Держи! Будешь есть, пить – не замерзнешь!

– А вы как же?! – возмущенно завопил Никита. – Вы же тоже проголодаетесь! И холодно будет без куртки!

– Да ты смеешься, что ли? – сердито спросил Вальтер. – Я сейчас буду бежать как марафонец, понял? И не до еды мне! Ну ладно. Я пошел. В смысле побежал. Держись, Никита. Я вернусь!

– Хорошо! – крикнул Никита, дав изрядного петуха.

Голос сорвался.

Ему страшно хотелось выкрикнуть: «Не уходите!»

* * *

Комель[29] одного ствола выступал из-под нагромождения остальных, и Никита устало опустился на это более чем неудобное сиденье. Зажмурился, чувствуя, что больше всего на свете ему хочется сейчас уснуть, чтобы проснуться дома.

И чтоб никакая нечистая сила больше его не морочила!

Но ведь тогда он ничего не узнает. Ни про маму. Ни того, чего хотели от него домовой и дзё комо…

Эх, если бы выбраться отсюда!

Но как?

Ему хотелось что-то делать. Стоило представить, что придется провести здесь в бессмысленном безделье много часов, как к глазам подкатывали слезы.

На сырой гальке валялась куртка Вальтера. Никита подобрал ее, развернул, посмотрел на аккуратно завернутые продукты, термос. О еде даже думать было тошно. Но продукты все-таки лучше сложить в мешок.

Развязал его, вытащил оттуда свою куртку – и чуть не заорал с перепугу, наткнувшись на эту дурацкую медвежью лапу, о которой совершенно забыл. Собрал в мешок продукты, надел куртку, энцефалитку подложил под себя, а сверху накрылся курткой Вальтера.

Сидеть просто так было невыносимо. И эта сырость пробирала до костей! А что, если все же развести хотя бы маленький костерочек?

Ну просто чтобы воздух нагреть?

Он свернул сухую траву жгутом. Почему Сиулиэ называла эту штуку богдо?

Да какая разница?!

Чиркнул спичкой, зажег траву.

Хотя нет, Вальтер был прав, это и правда плохая идея. Дым слишком сильный и едкий, глаза ест.

Никита ткнул горящий жгут в сырую гальку, но это тоже оказалась плохая идея: дым повалил еще сильней. Он отшатнулся, наступил на что-то, чуть не упал.

Это снова оказалась дурацкая медвежья лапа! Никита пнул ее со всей злости – и снова чуть не рухнул, услышав недовольный девчоночий возглас:

– Тише, больно!

Потом послышался резкий свист – и внезапно дым словно по волшебству вытянуло наружу.

Никита протер глаза.

Медвежья лапа исчезла. Перед ним стояла… смуглая девчонка с короткими коричневыми кудряшками, одетая в коричневый нанайский амири – халат с желтым орнаментом по подолу, – обутая в мягкие торбаса.

Сиулиэ?!

– Бачигоапу, лоча! – буркнула она, не слишком-то приветливо блеснув узкими черными глазами. – Здравствуй, русский. Хочешь отсюда выбраться?

– Ка-ак… ка-ак… – заикнулся ошеломленный Никита.

– Как выбраться? – переспросила Сиулиэ. – Агди сиварина найдем, он выведет.

– Н-нет, я хотел спросить, ка-ак… ка-ак ты здесь ока-азалась, – продолжал заикаться Никита.

– Так ты ж сам меня с собой прихватил, – пожала плечами Сиулиэ. – Спасибо, что подобрал, в мешок свой положил, а то бы я тебя не скоро догнала.

– Медвежья лапа… – пробормотал Никита. – Медвежья лапа!

– Ишь ты! – усмехнулась Сиулиэ. – Не такой уж ты дулу-дулу! Умеешь думать, когда хочешь!

– Ты кто такая? – резко спросил Никита. – Кто ты?!

Сиулиэ смотрела задумчиво:

– Как сказать – не знаю… У тебя русский крестик на шее висит – он как называется?

– Оберег, – подумав, вспомнил Никита. – Талисман.

– Вот и я твой оберег, – кивнула Сиулиэ. – Твой талисман. Сиулиэ – такое мое имя. Здесь, в тайге, в нашей земле, твой русский крестик не справится. Ему помогать надо. Для этого у тебя есть я. Нас много – разных сиулиэ! Оберегаем человека, только от смерти спасти не в силах. Тут уж ему самому придется справляться.

– Ты… сидела в медвежьей лапе?.. – спросил Никита недоверчиво.

Сиулиэ развела руками:

– Лучше не спрашивай, лоча. Я не смогу объяснить… Это еще с тех времен ведется, когда медведь, человек, ворон, заяц, орел, волк, деревья, трава – все братьями были. Друг другу на помощь приходили. Потом враждовать стали… Но старинное волшебство, которое человеку даровали Эндури-Ама, бог-отец, и другие великие божества, сохранилось. Однако открывается оно не всякому…

– А почему мне открылось? – затаив дыхание спросил Никита.

– Потом узнаешь, – лукаво улыбнулась Сиулиэ. – Мне говорить не велено.

– Кем не велено? – настаивал Никита.

– И этого говорить не велено! – засмеялась Сиулиэ.

– Я не пойму… – пробормотал Никита. – Ты вышла из медвежьей лапы, а разговариваешь как нормальная девчонка! Как будто ты в одном классе со мной учишься. А ты же на самом деле древняя, ты небось даже телевизор никогда не смотрела… ты должна говорить на этом… как его… древненанайском языке!

– На каком языке?! – Узкие глаза Сиулиэ от удивления стали круглыми.

Никита только плечами пожал.

– Я говорю на том языке и так, чтобы ты меня понимал, – объяснила Сиулиэ. – Я говорю так, как говорил бы твой русский друг, лоча анда!

– А если бы я был древний старик, значит, ты была бы бабушкой и говорила как говорят старушки? – недоверчиво спросил Никита.

Сиулиэ хохотала так долго, что он даже обиделся. Отвернулся, нахмурился.

– Сиулиэ – всегда или мальчики, или девочки, мы стариками быть не можем, не умеем, – наконец сказала она. – Но уж конечно рядом с почтенным человеком я бы так не смеялась!

Никита сердито фыркнул:

– Смех без причины – признак дурачины!

Зря он это сказал. Потому что Сиулиэ опять расхохоталась. Кое-как выговорила:

– Я очень рада, что я – твоя Сиулиэ. Весело с тобой, лоча!

– Почему ты меня лоча называешь? – буркнул Никита. – Я не только русский, но и хэдени. И вообще, меня Никитой зовут. Ни-ки-то-ой!

– Никито́й? – Сиулиэ сделала брови домиком. – Хорошее имя – Никито́й!

– Да не Никито́й! – прыснул он.

– Как не Никито́й? – удивилась Сиулиэ. – Ты сам сказал: «Меня Никито-ой зовут!»

– Ты что, вообще дулу-дулу? – спросил он ехидно. – Имя – Никита. Зовут – Ни-ки-той!

– Ладно, – махнула рукой Сиулиэ. – Буду звать тебя или Никито́й, или лоча. Как больше нравится?

– Эх, – вздохнул он безнадежно, – да зови как хочешь! Погоди! – вспомнил он вдруг. – Но если ты не настоящая девчонка, почему ты назвала меня сыном своей гугу, то есть своей тети? Получается, твоей тетей была моя мама? Как, ну вот объясни мне, как это возможно?!

– Очень просто, – пожала плечами Сиулиэ. – Я из рода Мапа, Медведя. Твоя мама, а значит, и ты – из рода Гаки, Ворона. Прародители наших родов были братьями и сестрами, так что мы все по сию пору родня. Понимаешь?!

– Нет, – ошарашенно покачал головой Никита. – Значит, ворон, который мне сено сбросил там, в болоте, – мой родственник?!

Еще он хотел спросить, не тот ли самый ворон еще в городе бился в его окно, чтобы предупредить о появлении шамана, но не успел.

– Не сено! – просто-таки рявкнула Сиулиэ. – Не сено, а богдо! Богдо – дух, фигуру которого делают из сена. Простое сено подожги – ничего не будет, кроме огня, а вот богдо своим пламенем может какую угодно нечисть напугать.

– Так вот что такое богдо! – воскликнул Никита. – Буду знать. Но как же так могло быть…

Он удивился, откуда же домовой мог знать это старинное нанайское волшебство, но догадался, что дедке-суседке вполне мог сказать его приятель дзё комо – нанайский домовой.

– Пора нам в путь, Никито́й, – нетерпеливо проговорила в это время Сиулиэ. – Пора спасать Омиа-мони!

– От кого? – быстро спросил Никита. – От того злого шамана? У которого тень без головы?

– Да какой он шаман! – презрительно скривила губы Сиулиэ. – Кандыках, больше никто! Это самые злые существа! Они живут среди людей, но отличить их можно только по тени, у которой нет головы. У кандыкаха много дёптон – оболочек. Он их быстро сбрасывает и быстро меняет. Но как ни притворяйся, а все же он не сможет увидеть Омиа-мони. Дерево душ видит только шаман!

– Значит, я не увижу?! – испугался Никита. – Но как же так?! Я должен спросить Омиа-мони, что случилось с моей мамой! Я должен это знать!

– Узнаешь, Никито́й! – уверенно сказала Сиулиэ. – Я тебе помогу. Ну а теперь давай выбираться отсюда.

– Наверх полезем? – предположил Никита.

– Нет, не так! – качнула головой Сиулиэ. – Через Нижний мир уйдем.

– Что, будем землю копать? – недоверчиво спросил Никита. – Чем?!

– Агди сиварин поможет! – спокойно ответила Сиулиэ.

Она принялась внимательно всматриваться в нагромождение древесных стволов, которое их окружало. Взобралась на выступ ствола почти на уровне головы Никиты. Девочка двигалась необычайно легко, словно взлетала.

– Что ты ищешь? – не выдержал Никита.

– Агди сиварин. Громовой камень.

– Это еще что такое?

– Не мешай, Никито́й! – отмахнулась Сиулиэ. И вдруг радостно закричала: – Нашла!

И принялась расковыривать щель в бревне, из которой торчало что-то темное, вроде камня, который непонятным образом застрял в стволе.

– Покажи, что там! – Никита от любопытства аж подпрыгивал.

– Вытащу – сам увидишь, – буркнула Сиулиэ, продолжая скрести ствол.

«Не слишком-то почтительно она со мной обращается, – угрюмо подумал Никита. – Ворчит да ворчит! А она кто? Всего лишь мой охранник! Могла бы быть и повежливей! Я ведь как бы ее начальник. Она мне служит. А что получается?!»

Ответить себе на этот вопрос он не успел.

Галька под ногами внезапно начала разъезжаться.

– Что там та… – начал было Никита, и вдруг какая-то сила вздернула его вверх.

Он не совсем понял, как это произошло, только он в один миг оказался рядом с Сиулиэ, как будто она его за ворот втащила!

– Держись крепче, Никито́й! – прошипела Сиулиэ, подвигаясь на узком выступе, чтобы ему было удобней стоять.

Никита схватился за осклизлые ветви обеими руками и с опаской поглядел вниз.

И увидел, как сквозь гальку просунулся из-под земли большой острый нож.

Нет, тотчас же понял Никита, это не нож – это острый коготь! Звериный коготь размером с нож! Но тотчас показалась не звериная лапа, а человеческая рука – огромная волосатая ручища… Она пошарила туда-сюда, вонзила коготь в брошенный Никитой мешок, повертела его так и сяк, а потом дырка в земле увеличилась – и оттуда высунулась косматая человеческая голова.

В первую минуту показалось, что это вернулся шаман, уже не раз виденный Никитой… но нет! Шаман, как ни был страшен, выглядел бы просто красавчиком по сравнению с этим жутким, смертельно бледным существом, все круглое лицо которого было изъедено черными пятнами гнили.

Бешеные, косящие от злобы красные глаза осмотрели мешок, разинулся огромный рот с черными корявыми зубами – и коготь поднес мешок к этому рту. С хрустом сомкнулись зубищи, откусив не меньше половины, огромный красный язык облизнулся – и голова, медленно погружаясь в землю, скрылась, а вслед за ней втянулась и ручища с когтем, на который был по-прежнему нацеплен мешок.

В прорытую ими ямину еще какое-то время сыпалась галька, но вот все стихло.

Никита почувствовал, что задыхается, и сообразил: все это время он не дышал. Вообще не дышал!

– Х-хто… хто это был? – прохрипел он, с трудом заставляя шевелиться одеревеневшие от страха губы.

– Харги, – спокойно ответила Сиулиэ, продолжая что-то выковыривать из бревна. – Хранитель Каэмэн – всего Подземного мира. Бальбука – рука с когтем – его помощник. Бальбука пищу для харги добывает. Хорошо, если бы твой мешок ему по вкусу пришелся, – тогда, может быть, успеем мимо него незаметно прошмыгнуть. Ну, давай спускаться.

Она положила руку на плечо Никиты и спрыгнула со ствола, на котором они стояли.

Нет… она не спрыгнула. Она спокойно шагнула с бревна вниз, но не рухнула, а медленно, плавно опустилась на землю – и Никита рядом с ней.

Только когда они твердо встали на ноги, Сиулиэ убрала руку с его плеча, и он вдруг догадался, что все это время был как будто приклеен к ее маленькой смуглой ладошке…

– Смотри сюда, Никито́й, – велела Сиулиэ и разжала стиснутые пальцы другой руки.

На ее ладони Никита увидел длинный острый камешек, похожий на стрелку.

– В это дерево когда-то давным-давно (так давно, что твоих предков еще на свете не было!) гром ударил, – пояснила Сиулиэ. – Дерево твердое было, крепкое – кусочек грома обломился и остался в нем. Это и есть агди сиварин.

– Да нет, – возразил Никита, – я читал, на самом деле не так было. Молния ударяла в землю – камни, почва, песок как бы спекались от этого удара… вот и получались такие громовые стрелы.

– В землю? – повторила Сиулиэ. – А как же агди сиварин в дерево попал?!

– Ну, не знаю… Может быть, какой-нибудь охотник громовую стрелку подобрал, к своему копью приделал как наконечник, копье в какого-нибудь зверя бросил, да промахнулся – в дерево попал.

– Дулу-дулу ты, Никито́й! – вздохнула Сиулиэ. – Где это видано, чтобы агди сиварин промахнулся?! Разве молния бьет мимо?! Смотри!

Она перекинула стрелку с ладони на ладонь, что-то так быстро бормоча по-нанайски, что ни слова не разобрать, а потом снова протянула руку к Никите, и тот увидел, что стрелка изменила очертания. Теперь она напоминала фигурку маленького человечка с головой, руками и ногами. Она росла-росла – и вот Сиулиэ уже не могла ее удержать.

Фигурка упала наземь – и в тот же миг оказалась ростом выше Сиулиэ и Никиты!

В голове у агди сиварина сверкали огненные острия, из глаз били молнии, и Никита невольно отшатнулся, стараясь при этом не касаться сырых бревен. Молния – это же разряд высокого напряжения, по физике проходили! Как бы не шарахнуло…

– А он точно за нас? – спросил дрожащим голосом. – Ты уверена?

– За нас, за нас, – успокоила Сиулиэ. – Если бы агди сиварин был живой, он бы за тебя жизнь отдал, Никито́й!

– Почему?! – прошептал он, изумленный до потери голоса.

– Узнаешь еще, – буркнула Сиулиэ. – Больно много спрашиваешь! Сейчас не до разговоров. Идти пора!

– Куда идти?

– А вот гляди! – велела Сиулиэ, и Никита увидел, что агди сиварин вонзил свои трехпалые руки в землю – и в ней тотчас открылся лаз в глубину.

– Это ход в подземный мир. Нам туда! – сказала Сиулиэ.

– Да ты что, зачем мы туда пойдем?! Там же харги с этой своей… как ее… бабулькой! – закричал перепуганный Никита, но Сиулиэ только расхохоталась в ответ:

– Не с бабулькой, а с баль-бу-кой! Ничего не бойся, Никито́й! Мэрген ты или нет?!

«Нет!» – хотел выкрикнуть он… однако язык почему-то не повернулся.

– Мэрген, мэрген, – тяжело вздохнул Никита и покорно спустил ноги в яму, куда уже спрыгнула Сиулиэ.

* * *

Сразу стало ужасно темно – только какие-то вспышки изредка рассеивали эту тьму, и Никита понял, что это вспыхивают огненные кинжалы в голове агди сиварина и сияют его глаза, указывая им дорогу.

Твердая маленькая ладошка Сиулиэ нашла его руку – стало поспокойней.

Никита не знал, долго или нет они шли, ощущения времени здесь как бы не существовало, – но вот впереди слегка забрезжило: словно бы сумерки настали или, наоборот, пришла предрассветная пора.

Издалека слышался шум какой-то быстро бегущей реки.

«Ага! – смекнул Никита. – Мы вылезли из подземного хода наверх. Это, наверное, шумит та самая река, вдоль которой мы с Вальтером шли. Хотя нет, наверх выбраться мы с Сиулиэ не могли: вроде все время вниз направлялись. Но вот что странно: раз мы под землей, должно быть вообще темно. А небо светлеет…»

– Ни в Каэмэн, ни в Буни нет ни дня, ни ночи, – прошептала Сиулиэ, словно услышала его мысли.

«Каэмэн – Подземный мир», – очень кстати вспомнил Никита и спросил:

– Что такое Буни?

– Земля умерших предков, – небрежно бросила Сиулиэ. – Обиталище мертвых!

Никита чуть не рухнул где стоял! Ничего себе… Ничего себе спасительница-талисман-оберег! Куда завела?! Хотя она же предупреждала, что от смерти не сможет спасти… То есть Никита, типа, уже умер?!

– Не выдумывай, – усмехнулась Сиулиэ, снова непостижимым образом поняв, о чем он думает. – Ты жив, Никито́й. До Буни надо обязательно добраться! Страшный путь, ой какой страшный… только иначе нам к Омиа-мони не пройти.

– А как же Вальтер говорил, что к нему по тайге можно выйти? – озадаченно спросил Никита. – Разве мы не могли наверх выбраться! Ты же вон как здорово прыгаешь!

– Прыгаешь! – фыркнула Сиулиэ. – Скажешь тоже, Никито́й! Пойми: я где угодно пройду и куда угодно. Но ты можешь попасть к Омиа-мони только этим путем – если вообще хочешь увидеть его.

– Хочу! – так и загорелся Никита. – И еще я хочу у него кое-что спросить.

– Знаю, что спросить хочешь! – Улыбка Сиулиэ сверкнула так же ярко, как молнии агди сиварина. – Получишь свой ответ!

– Откуда т-ты… – опять начал заикаться изумленный Никита, однако Сиулиэ вдруг с силой сжала его руку:

– Тише! Смотри, там харги!

Никита взглянул в ту сторону, куда она показывала, и даже попятился – так ему захотелось оказаться подальше отсюда!

Он увидел косматую голову и согбенную спину, заросшую волосом, словно у обезьяны. Харги сидел на каком-то черном бревне, громко чавкая и мерзко рыгая. От всего Никитиного имущества уже остались только жалкие обрывки мешка, обломки сухих веток, термос да пара бутербродов – с чем именно, на таком расстоянии было не различить.

Да и охоты различать, честно говоря, особой не было!

Бальбука старательно нанизал бутерброды и клок ткани на коготь и сунул в пасть харги, который тотчас громко зачавкал, от удовольствия суча ногами. Впрочем, вместо ног у него были две культи: одна выше колена, другая – ниже.

Культи были перепачканы какой-то серой гадостью, и Никита, присмотревшись, увидел, что это пепел. Все вокруг было усыпано пеплом.

И вдруг Никита догадался, что это не тот пепел, какой образуется после пожара! Это прах, тлен, в который обращаются тела людей и животных спустя много-много времени после смерти. И черные стволы деревьев, там и сям торчащие из этого пепла, были умершими деревьями.

Подземное царство мертвых… Вот оно какое!

Вдруг раздался громкий хрип и кашель. Харги вскочил, сунул бальбуку в пасть, пытаясь вытащить застрявший там… металлический термос Вальтера. Однако коготь только попусту скреб по термосу, не в силах его зацепить.

– Харги подавился! – прошептала Сиулиэ. – Бежим скорей, пока ему не до нас!

Она ринулась вперед с какой-то несусветной скоростью, волоча Никиту за собой, однако как раз в то мгновение, когда они, вздымая прах и подавляя желание расчихаться, мчались мимо харги, коготь бальбуки ухитрился проткнуть обшивку термоса и вытащить его из пасти чудища.

Свободной ручищей харги вытер свои косые красные слезящиеся глаза и уставился на ребят.

Испустив рев, от которого у Никиты подкосились ноги, он простер вперед бальбуку, однако храбрый громовой камень метнулся наперед – и всеми своими молниями ударил в термос, насаженный на коготь!

Ох, как шарахнуло, как заискрило!.. Казалось, огненная змея скользнула по термосу, когтю, по волосатой лапе – и обвилась вокруг туловища харги.

Его мотало из стороны в сторону, трясло, било-колотило! Свободной ручищей он попытался сорвать термос с когтя – однако получил новый разряд от агди сиварина.

Легко догадаться, что на уроках физики харги бывать отродясь не приходилось, поэтому о токе высокого напряжения он и слыхом не слыхал.

– Бежим! – повторила Сиулиэ и опять потащила Никиту вперед.

Впрочем, через несколько шагов он не выдержал – оглянулся и благодарно подумал: «Спасибо, Вальтер! Спасибо за термос!»

Поверженный харги лежал на земле, тело его слабо подрагивало. Рядом валялся темный узкий камешек. Агди сиварин, похоже, выпустил все молнии…

Жизнь не жизнь, но все свои силы он отдал за Никиту!

– Давай, давай, – тянула за руку Сиулиэ. – Харги скоро очнется!

– Что ж агди сиварин его не прикончил?! – возмутился Никита.

– Эх, Никито́й, – вздохнула Сиулиэ. – Ты какой-то очень глупый мэрген. Прикончить харги можно – но тогда кто будет дорогу в Буни охранять? Знаешь, сколько народу захочет сюда спуститься, своих дорогих покойников разыскать? Нельзя харги убивать! Он людям нужен, как ночь – дню, как тьма – свету, как смерть – жизни!

– Погоди, – задыхаясь, спросил Никита, – ты сказала, люди спустились бы сюда, чтобы покойников искать? Значит… в Буни собираются все мертвецы?!

– Все души умерших, – поправила Сиулиэ. – Только души!

– Значит, я смогу увидеть душу моей мамы?!

Сиулиэ взглянула исподлобья:

– Ты хочешь все сразу, Никито́й. До обиталища душ еще долго идти. Сначала надо через реку Тунео переправиться!

– Тунео!.. – в ужасе повторил Никита, взглянув наконец на реку, шум которой он все это время слышал, но на которую не обращал внимания.

И вот теперь он смотрел на темные воды, которые, казалось, все состояли из бурно шевелящегося месива камней и обломков бревен. Даже «брызги», которые то и дело «всплескивали» над Тунео, были не водяными, а острыми обломками камней или щепой!

– Как же мы переправимся через этот ужас? – прошептал Никита.

– На лодке, – пожала плечами Сиулиэ. – Как же иначе? А вот и она.

Никита не видел никакой лодки, но покорно полез вслед за Сиулиэ по камням и обломкам деревьев, которыми был усыпан берег Тунео. Вся разница между рекой и берегом была в том, что камни и обломки на берегу лежали неподвижно, а в реке неслись со страшной скоростью.

И наконец он увидел, что рядом с движущимися камнями (рекой) на неподвижных камнях (берегу) в самом деле лежит что-то вроде узкой лодки-долбленки. Такие обычно называют оморочками. Но эта лодка почему-то была накрыта сверху туго натянутой, хотя и старой, рваной циновкой, плетенной из ивовых прутьев, потемневших от времени. Сама лодка тоже была битая, дырявая…

– Неужели она сможет по этой Тунео плыть?! – недоверчиво спросил Никита.

– Только она и проплывет, – уверенно кивнула Сиулиэ. – Она души мертвых перевозит в Буни – ну и нас заодно перевезет!

Никита опасливо вгляделся. Лодка была явно пуста.

Повезло, что сейчас ни одна-разъединая мертвая душа не стремится переплыть эту ужасную Тунео!

– Ладно, – вздохнул Никита. – Только давай внутрь, под циновку спрячемся. А то такими «брызгами» под голове получишь – не обрадуешься!

– Под циновку?! – воззрилась на него Сиулиэ, и Никита впервые увидел страх на ее лице. – Да ведь это не простая лодка! Это хэвур… гроб! Залезешь туда – уже не выйдешь живым! Даже заглядывать под циновку не смей – сразу умрешь!

И тут Никита, словно ударило его, снова вспомнил свой сон – о том, как он заглянул в гроб, где должны были лежать мамины вещи, но ничего там не нашел.

Он заглянул в гроб – и остался жив…

Но это было во сне.

А сейчас?! Неужто это все наяву с ним происходит?

Может, и это тоже сон? Может, если ущипнуть себя за руку, да покрепче, проснешься – и окажется, что все это глюки, наведенные проклятущими экстрасенсами?..

И в эту минуту Никита взвыл от боли, потому что в его руку вонзились чьи-то ногти… даже, можно сказать, когти!

Да это Сиулиэ! Это она его ущипнула!

– Ты что?! – заорал Никита. – С ума сошла?! Больно же!!!

– Но ты же сам хотел себя ущипнуть, – обиделась Сиулиэ. – Я решила помочь. Я же твоя помощница…

– Слушай, помощница, ты мои мысли читаешь, да? Признавайся! – сердито зашипел Никита.

– Успокойся, Никито́й, я читать не умею, – хихикнула Сиулиэ. – Ты вслух говорил: мол, хорошо бы ущипнуть себя и проснуться… Но толку не будет, как видишь!

– Вижу, – вздохнул он. – Слушай, в следующий раз, если я тебя прямо не попрошу, ты меня не щипай, ладно?

– Как скажешь, – пожала плечами Сиулиэ, и Никиту вдруг словно ударило: ну не может этого быть, не может – она и говорит, и выглядит как самая обыкновенная девчонка! Это все какое-то наваждение!

– Да хватит тебе, Никито́й, – нетерпеливо бросила Сиулиэ. – Ну необыкновенная я, необыкновенная! Усвой – и привыкни уже к этому! А теперь давай руку. Надо залезть на хэвур. Только очень прошу, не вздумай под циновку даже нос сунуть! Пропадешь, и даже я спасти не смогу!

– Да понял я, не дурак! – пробурчал Никита, протягивая руку, на которой еще оставались болезненные красные следы ногтей (а может, когтей медвежьей лапы?!).

Сиулиэ потянула его за собой – и в следующее мгновение он уже стоял на туго натянутой циновке, покрывавшей плавучий гроб.

– Теперь держись! – велела она.

Вообще-то это было проще сказать, чем сделать, потому что ни за что, кроме ее руки, держаться Никита не мог, а Сиулиэ и сама качалась из стороны в сторону, чуть не сваливаясь со скользкой циновки, пока хэвур плыл… нет, не плыл, а буквально ковылял через нагромождения камней и бревен, которые ведь не просто так лежали, а как бы «текли»!

От обычной лодки уже остались бы одни щепки… вот только обычная лодка никогда, конечно, сюда бы не поплыла! Что обычной лодке делать в царстве мертвых?!

Что нормальному человеку делать в царстве мертвых?!

Есть что делать!

Маму свою искать.

«А что я буду делать, если и правда ее увижу? – растерянно подумал Никита. – Что?! Брошусь к ней? А если она меня не узнает? Если она уже всех нас забыла? И меня, и папу… Что тогда?!»

– Быстро, прыгай, Никито́й! – раздался вдруг рядом громкий крик Сиулиэ. – Быстро, а то хэвур обратно поплывет!

Вот те на, а он и не заметил, что гроб уже причалил! Да, надо поспешить!

Сиулиэ с силой толкнула Никиту, и он словно бы перелетел на неподвижные камни берега.

Огляделся.

На первый взгляд этот берег ничем не отличался от того, с которого они переправились, и Никита даже подумал сначала, что причуды течения ужасной реки Тунео вернули их обратно, во владения харги. Точно так же громоздились на самом берегу россыпи камней и бревен, точно так же стелился кругом серо-белый прах. Но внезапно Никита увидел, что на этом прахе отпечатываются странные, почти неразличимые следы… следы босых человеческих ног, больших и маленьких. При этом он не видел никого, кто оставлял эти следы!

Никита в испуге вцепился в руку Сиулиэ, и девочка едва слышно прошептала:

– Скрой свой страх, Никито́й! Если буникэн – обитатели загробного мира – увидят, что ты их боишься, они очень сильно обидятся и не пустят нас дальше!

Никита постарался успокоиться.

«Подумаешь, загробный мир! – сказал он себе, храбрясь изо всех сил и стараясь не чувствовать струек холодного пота, которые бежали по спине. – Подумаешь, привидения! Да я их сколько раз в кино видел и ужастики про них читал! Они же совсем не страшные: не завывают, не бросаются на меня… Миролюбивые такие, приятненькие…»

– Хорошо, хорошо, – бормотала Сиулиэ, одобрительно сжимая Никите руку, словно слышала, что он думал.

А может, и правда слышала. Она такая. Она может!

Спустя некоторое время Никита начал различать силуэты неопределенной формы, проплывающие мимо.

Да, это фигуры людей! Только они совсем прозрачные!

– Призраки, – шепнула Сиулиэ. – И произнесла чуть громче: – Бачигоапу, буникэн!

Послышался слабый-слабый шелест, как будто бы тихий-претихий ветер шевелил сухую траву, и Никита догадался, что буникэн отвечают Сиулиэ.

Он не мог разобрать слова, которые они произносили, не мог разглядеть их лица, но Сиулиэ, похоже, удавалось и то и другое, потому что она беспрестанно кивала по сторонам, словно приветствовала всех, и трещала языком как сорока:

– Бачигоапу, старинный друг Уленда! О, и ты здесь, Чумбоки! Помнишь, какие опасности нам с тобой пришлось одолеть? Печально, что тебя свалила болезнь, но что поделаешь, ведь все мы рано или поздно придем в Буни! Понгса, Киле! Вы и здесь рядом, братья-мэргены! Потомки с гордостью воспевают ваши подвиги!

Чем дальше шли Сиулиэ и Никита, тем отчетливей становились лица и фигуры призраков.

– Бачигоапу, красавица Янгоки! – продолжала Сиулиэ. – Твой сынок давно вырос, поехал в хатон[30] учиться, вернулся в родное стойбище… очень большой человек стал! У него уже и дети, и внуки… младшую девочку тоже Янгоки назвали – в твою честь! Она вырастет такой же прекрасной, как ты! Бачигоапу, храбрый охотник Падали! Знаешь, тот тигр, которого ты убил и которым был убит, сейчас стоит в самом большом музее Хабаровска! И под ним висит табличка с твои именем… Бачигоапу, Сулунгу Оненко! Благодаря тебе слова на языке хэдени учат дети лоча, а слова на языке лоча учат дети хэдени, чтобы лучше понимать друг друга!

«Сулунгу Оненко? – чуть не завопил Никита. – Это он?! Знаменитый ученый, который составил нанайско-русский словарь?! Этот словарь у нас дома в книжном шкафу стоит. Мама говорила, что он для нанайцев – то же, что «Толковый словарь» Даля для русских! Я читал, очень интересно!»

Он завертел головой, стараясь разглядеть призрак Сулунгу Оненко, но Сиулиэ дернула его за руку:

– Живому нельзя с мертвыми разговаривать. Дальше пошли!

По пути Сиулиэ здоровалась с новыми и новыми буникэн, и Никита только диву давался, что Сиулиэ знает здесь, кажется, всех.

Постепенно он сообразил, что те призраки, которых вообще не различить и не расслышать, те, которые оставляют лишь слабые следы во прахе, пришли в Буни вообще в незапамятные времена, а чем лучше какой-нибудь буникэн виден и чем более четкие следы оставляет, тем меньший срок миновал со дня его смерти.

«Значит, – догадался Никита, – если моя мама здесь, я смогу ее разглядеть! Она ведь не очень давно умерла. Я попрошу Сиулиэ с ней поговорить, пусть спросит, почему ее нет с нами, почему она погибла!»

Он вертел головой, всматриваясь в новые и новые призрачные лица, но маму по-прежнему не видел.

И вдруг издали донесся резкий свист ветра. Буникэн так и бросились врассыпную! Лица тех, кого можно было разглядеть, выражали ужас, и все призраки явно спешили оказаться как можно дальше от пришельцев, с которыми только что были очень приветливы.

Им удавалось скрыться тем легче, чем круче завивался вихрь вокруг Сиулиэ и Никиты. Чудилось, что кто-то со страшной силой метет прах со стороны реки.

Что это? Ветер ни с того ни с сего поднялся? Или…

– Харги, – хрипло, даваясь прахом, который так и лез в рот и нос, пробормотала Сиулиэ. – Беда, Никито́й! Если харги тебя увидит, если поймет, что ты живой человек…

Она осеклась, но Никита и сам понял, что это будет именно тот случай, когда даже Сиулиэ окажется бессильной помочь ему спастись.

– Бежим? – предложил Никита. – У него же какие-то култышки вместо ног! Мы быстрей бегаем, особенно ты.

Однако Сиулиэ покачала головой:

– Харги передвигается и на ногах, и на руках, и на голове. От него не убежать даже мне!

Но вдруг нахмуренные брови Сиулиэ разошлись. Она с силой начала тормошить Никиту, заставляя его вынуть руки из рукавов и спрятать их внутрь куртки, а потом надвинула ему на лицо капюшон энцефалитки и велела как можно ниже склонить голову.

– Молчи! – прошипела она. – Все время молчи! Я постараюсь обмануть харги!

И схватила его за плечо, удерживая на месте, потому что ноги Никиты так и норовили пуститься в бегство!

Теперь Никита ничего не видел, кроме летящего по его ногам праха, но вдруг свист ветра прекратился, и он услышал голос – тяжелый, неуклюжий, грубый, словно при каждом слове говоривший перекатывал во рту камни:

– Погоди, май![31] Постой! Кого это ты ведешь?

– Разве не видишь, харги? – ответила Сиулиэ с таким спокойствием, что можно было подумать, будто она ничуточки не боится жуткого чудища. И только плечо Никиты чувствовало, как дрожит ее рука.

Да, Сиулиэ с трудом сдерживала страх!

– Разве не видишь? – повторила она. – Мугдэ – душу умершего человека – веду в Буни.

– Душу ведешь? – перекатил камни во рту харги. – А мне сдается, это не душа, а живой человек…

– Что ты говоришь, харги?! – возмущенно воскликнула Сиулиэ, но Никита почувствовал, что рука ее задрожала еще сильней. – Разве человек так низко опускает голову? Разве закрывает лицо? Разве руки в рукава не просовывает? Видел ты у человека такую одежду? Это бунэ – саван, – а не одежда! Разве человек молчит все время? Разве человек не побежал бы от тебя со всех ног?..

– Твоя правда, май, – согласился харги. – Теперь вижу, что это душа, которая идет к своему пристанищу. Но только почему ведешь ее ты, а не какой-нибудь шаман?

– Ша… шаман? – на мгновение растерялась Сиулиэ. – Когда этой душе настало время в Буни следовать, все шаманы заняты были. Кто каса – поминальный обряд – вершил, кто больного лечил, в бубен бил, кто над новорожденным камлал и звал своих добрых духов-сэвенов, чтобы всю жизнь они охраняли человека…

– И поэтому ты эту душу сама повела, май? – пренебрежительно проворчал харги. – Но это непорядок. Ты же знаешь, что только шаман может вести душу в Буни! А ты всего-навсего май. А-айх!

Харги вдруг закашлялся, давясь. То ли взметенный им самим ветер попал в глотку, то ли, что вполне возможно, недожеванный термос Вальтера до сих пор давал о себе знать.

И Никита снова мысленно поблагодарил Вальтера.

– Ладно, – буркнул харги, наконец прокашлявшись. – Раз ты уже здесь, так и быть, веди эту душу дальше. Но ты должна помнить, май, что законы для Верхнего и Нижнего миров установили не мы с тобой, а великий Эндури-Ама, бог-отец, когда создавал небо и землю. А ты нарушила закон моего мира, значит, должна расплатиться. И ты знаешь чем!

– Знаю, – прошептала Сиулиэ так тихо, что Никита едва расслышал ее голос. – Я расплачусь, клянусь отцом своего рода, Мапой-медведем!

– Ну, тогда иди, – довольно прорычал харги, – веди душу куда надо!

Никита почувствовал, что рука Сиулиэ надавила на его плечо, заставляя сдвинуться с места, и он с трудом сделал дрожащими ногами шаг, потом еще шаг…

Сиулиэ шла рядом молча – ну и Никита не решался слова сказать, хотя ему очень хотелось спросить, что имел в виду харги под расплатой.

Наконец Сиулиэ вздохнула и проговорила:

– Снимай капюшон. Давай смотреть, может быть, здесь увидим душу Улэкэн.

Никита мигом забыл про все на свете. Сунул руки в рукава, стянул капюшон, и принялся внимательно всматриваться в силуэты и лица буникэн, которые снова и снова попадались навстречу.

Но мамы не было…

Они шли долго-долго, и вот впереди показалась высокая стена, плетенная из ивовых прутьев.

– Что это? – удивился Никита.

– Буни закончился, – пояснила Сиулиэ. – Там, за стеной, начинаются дёргиль – дороги шаманов. Души туда выйти не могут.

– Но я так и не нашел маминой души, – разочарованно сказал Никита, – что же это значит?! Может быть, ты ее видела?

– Нет, я ее не видела, – задумчиво оглядываясь, пробормотала Сиулиэ. – Может быть, ее здесь вообще нет? Может быть, Улэкэн забрал Луна?[32] Говорят, он берет к себе души красавиц, которые умерли молодыми. А может быть, небесные люди взяли ее – перебирать самоцветные каменья по ночам, чтобы на небе сияли огоньки-звезды? Я не знаю, где она…

Тут Сиулиэ осеклась, а потом тихо сказала:

– Но подожди! А это еще что такое?!

И она вдруг побежала к какому-то обитателю загробного мира, который ничем не отличался бы от прочих, когда бы не корчился и вообще не совершал каких-то странных, пляшущих телодвижений… Если, конечно, это слово возможно употребить по отношению к бесплотному призраку! Похоже было, что он тащит что-то, пытаясь это скрыть под своим бунэ, саваном, однако это неведомое пытается вырваться и убежать.

– Смотри, Никито́й! – вскричала Сиулиэ. – Смотри! Эта мертвая душа попыталась увести в мертвый мир чью-то живую душу! Буникэн! Отдай мне ее! Слышишь?! Ты не смеешь брать ее с собой! Только шаман может сопровождать душу в Буни! Отпусти ее – или я позову харги, который бросит тебя в Тунео!

Буникэн перепугался – это было сразу видно. Он отшатнулся, поскользнулся, повалился на серо-белый прах, который устилал все вокруг, – и из-под полы его погребального одеяния выскользнуло что-то вроде бабочки с головой женщины и длинными распущенными волосами. И лицо, и тело, и волны длинных волос были почти совершенно прозрачны, однако Никита сразу узнал ее…

Да он где угодно узнал бы ее, и в Нижнем мире, и в Верхнем! Сколько раз он видел ее лицо! Сколько раз звал ее во сне и плакал оттого, что она не возвращалась!

– Мама! – закричал он что было сил, но прозрачная, призрачная бабочка-Улэкэн уже исчезла среди низких мутных облаков, которые заволакивали небеса Буни.

– Я видел ее! – кричал Никита, протягивая вверх руки. – Я видел ее душу!

И подумал: «Эх, я дурак! Надо было запеть ее песню – тогда, может быть, она не улетела бы, она вспомнила бы меня!»

– Теперь я понимаю, что произошло, – пробормотала Сиулиэ. – Улэкэн лежала в тайге без сознания, а в это время чья-то мугдэ направлялась в Буни. То ли шамана-проводника не было рядом, то ли он зазевался, но мугдэ наступила на тень Улэкэн – и взяла ее с собой. А забрать тень какого-то человека – все равно что забрать его душу!

– Значит… значит…

Голос от волнения так дрожал, что Никита не мог говорить и был вынужден обхватить себя обеими руками. Тряска стал меньше, и он кое-как произнес:

– Значит, если вернуть мамину душу на землю, она оживет?

– Не так все просто! – вздохнула Сиулиэ. – Мало вернуть душу на землю – надо вернуть ее телу Улэкэн. А это можно сделать только возле дерева Омиа-мони.

– Омиа-мони, Дерево Душ… – медленно повторил Никита. – Понимаю! Ты говорила, что увидеть Омиа-мони может только шаман… И ты обещала мне помочь увидеть его!

Сиулиэ взглянула исподлобья и отвела глаза:

– Ну да, я обещала. Но только…

– Что? – испугался Никита.

– Понимаешь, Никито́й… – с запинкой сказала Сиулиэ, – я больше не могу тебе помогать. И я не смогу проводить тебя к Омиа-мони. У тебя будут другие проводники.

– Другие? А почему? – забеспокоился он.

– Не спрашивай о том, чего я все равно не смогу объяснить, – раздраженно ответила Сиулиэ.

Никита обиделся.

Ничего себе талисман! Ничего себе оберег! Да разве так бывает, чтобы талисман вдруг бросил того, кого должен охранять?! А Сиулиэ собирается его бросить…

Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Он и без нее отлично обойдется!

– Это правда, Никито́й, – усмехнулась Сиулиэ, и Никита насупился, поняв, что она снова каким-то неведомым образом проникла в его мысли. – Ты отлично обойдешься без меня. Ты увидишь Омиа-мони… но только при одном условии.

– Каком еще условии? – насторожился он.

– Ты должен принять наследство.

– В смысле?! – изумленно воззрился Никита. – Чье? От кого?

– Ты должен принять наследство своего прадеда – то самое, от которого отказалась Улэкэн. Это и стало причиной несчастий, которые ее постигли. И если хочешь все исправить, ты должен принять наследство.

– Да что ты твердишь одно и то же! – сердито воскликнул Никита. – Объясни толком, что это значит!

– Это значит, что ты должен стать шаманом, – сказала Сиулиэ.

– Кем-кем? – засмеялся Никита, однако Сиулиэ даже не улыбнулась в ответ.

Она смотрела на него строго, требовательно… и в то же время печально.

– Ты серьезно, что ли? – прошептал Никита.

Она кивнула:

– Ради этого я тебе помогала. Ради этого отдал свои силы агди сиварин. Ради этого спасал тебя ворон. Чтобы ты стал шаманом!

– А что это значит? Я надену такой длинный халат, найду какой-нибудь бубен и буду что-нибудь кричать? – попытался пошутить Никита.

– Бубен тебе придется найти, это точно, – сказала Сиулиэ. – И не какой-нибудь, а свой! Свой унгчухун! Свой собственный шаманский бубен! Но сначала нужно, чтобы твоя душа перевернулась и стала духом!

Голос ее зазвенел так, что воздух вокруг словно бы заколыхался.

– Что-о? – испуганно прошептал Никита.

Сиулиэ не ответила, а вдруг нагнулась, набрала полные горсти белесого праха, выпрямилась – и… и бросила прах в лицо Никите!

Ему залепило глаза, ноздри, он сразу же начал задыхаться, скреб грудь, пытаясь поймать хоть глоток воздуха, чихал, кашлял… Наконец ощутил, что дышать может, но чувствовал себя таким слабым, что его аж качало из стороны в сторону. Чудилось, самый прозрачный из буникэнов и то крепче его!

– Зачем ты это сделала, Сиулиэ? – пробормотал Никита, чувствуя, что у него не осталось сил даже упрекать ее. – Ох, голова кружится… кажется, я сейчас упаду… Помоги мне, слышишь? Подойди!..

Сиулиэ не подошла, не помогла.

Никита кое-как протер глаза, огляделся.

Он остался один.

Сиулиэ исчезла.

* * *

Никита еще какое-то время всматривался в окружающую блеклую муть, не в силах постичь того, что она могла уйти, покинуть его, бросить на произвол всех злых духов и жутких существ, от которых должна была его защищать.

Предательница!

Ну и пожалуйста!

Но теперь приходилось рассчитывать только на себя… И для начала надо было решить, куда идти.

Впереди маячила эта стена, отделявшая Буни от владений шаманов. Через нее что, надо перелезть? Да она ведь до неба, она упирается в облака! Разве хватит сил одолеть такую высоту? А если… а если Никита полезет на эту стену и обрушит ее? Она такая хлипкая на вид!

Что ж тогда произойдет?! Даже подумать страшно!

Вот если бы поискать какой-то обход…

Никита озирался по сторонам, как вдруг опустил глаза – да так и ахнул, увидев цепочку птичьих следов, которые тянулись мимо него справа налево.

Никита судорожно кашлянул от волнения. Следы замерли, как будто птица, которая их оставляла, приостановилась и повернулась к Никите. Он мог бы чем угодно поклясться, что чувствует на себе чей-то взгляд!

Сделал шаг влево – и птичьи следы немедленно начали вытягиваться в цепочку вновь. Более того! Никите отчетливо послышался чей-то одобрительный голос:

– Моей дорогой идешь, знаешь, кто я!

Разобрать, мужчине или женщине, человеку, зверю или птице принадлежит голос, Никита не мог. Голос был хриплым, глухим, но вонзался в мозг и причинял такую боль, как если бы в висок ткнули острый нож.

Никита двинулся вперед. Шел-шел – и наконец заметил, что местность вокруг изменилась. Плетеный забор исчез, и Никита понял, что находится уже не в Буни, а в каких-то других землях.

Эти земли были очень похожи на обыкновенную тайгу. Стеной стоят деревья, почти лишенные листвы, под ногами пожухлая трава…

А вот какая-то тропа. Там и сям виднелись следы торбасов, и Никита догадался, что здесь ступала уже не босая бестелесная нога буникэна – здесь проходят шаманы!

И все же это не был тот мир, в котором живут люди. Это был особый мир, будто подернутый вечными бледными сумерками и освещенный только далекими-далекими, почти неразличимыми звездами.

Странная страна… Не страна смерти, но и не страна жизни.

Страна колдовства!

Возле тропы торчали три столба – три грубо обтесанных ствола.

– Что ты видишь, нэку? – спросил тот же голос.

Нэку – это обычное среди нанайцев обращение старших родственников к младшим.

Что же это получалось? С Никитой говорит какой-то его родственник? Тот самый, который оставляет птичьи следы?!

Да уж не тот ли это Ворон, о котором упоминала Сиулиэ? Предок Ворон?! Тот самый, который спасал его в болоте? Тот самый, который предупреждал об опасности в городе?

– Гак, гак! – послышалось одобрительное восклицание, и Никита понял, что угадал.

– Три столба, – с трудом (горло почему-то саднило как при ангине!) выдавил он.

– Это не простые столбы: они называются торокан, – рассказал предок. – На них сядут духи-помощники, которых мы к тебе позовем. Но пока ты должен войти в дёкасон – дом, который принадлежал твоим прадедам-шаманам.

Никита присмотрелся.

В самом деле – впереди находилось какое-то строение. Честно говоря, больше всего оно походило не на дом, а на грубо построенный амбар о восьми ногах: что-то вроде бабки-ёжкиной избушки на курьих ножках.

Вернее, многоножках…

Да, шаманское обиталище выглядело не больно-то приглядно и казалось довольно заброшенным: ограда повалилась, из земли и травы торчали какие-то давно упавшие деревянные фигуры. Лестница, по которой можно было бы взобраться к двери, тоже валялась в стороне.

Никита шагнул было мимо ограды, но тотчас остановился.

Предки – значит старики. К тому же не вполне понятно, живые они или мертвые. Может, здесь вообще некому порядок навести.

Выходит, придется это сделать ему.

Не без труда подняв невысокую ограду, он поставил ее на место и укрепил, подперев сучьями покрепче. Потом отряхнул от земли и травы деревянные фигуры, расставил их вокруг дёкасона и долго смотрел в узкоглазые лица.

Это были изображения его предков. Судя по потемневшему дереву – очень далеких! Чего они только не навидались на своем веку! Наверное, они знали всё на свете.

– Где моя мама? – спросил Никита шепотом.

Ни одна фигура не ответила, только над головой что-то резко прошумело, будто птица какая-то пронеслась.

И снова раздалось одобрительное:

– Гак! Гак!

Похоже, предку Ворону понравилось, что потомок навел тут подобие порядка. Типа, похвалил.

Никита двинулся вперед, размышляя, что может его ждать в этом шаманском дёкасоне. Деваться некуда – придется туда войти, хотя и страшновато. Вот если бы рядом была Сиулиэ…

Ах, как ему не хватало сейчас Сиулиэ! В его душе обида мешалась с тоской по ней, такой веселой, храброй, смешливой, сообразительной и надежной. Неужели они больше никогда не увидятся?! Если бы Сиулиэ снова появилась, Никита, конечно, сделал бы вид, что сердится, но быстро простил бы ее…

Он даже оглянулся в надежде, что сейчас Сиулиэ вдруг откуда-нибудь возьмется, но вокруг по-прежнему было тихо и пусто.

Лесенка, которую Никита поднял и прислонил к помосту перед входом в дёкасон, казалась такой шаткой и ветхой! Не верилось, что она выдержит его вес – пусть и небольшой, но все-таки вес живого человека, и он был почти уверен, что не доберется до верха – так угрожающе трещали ступеньки! – но все же каким-то образом дополз до щелястой двери и толкнул ее.

И тотчас от него словно черные мыши порскнули в разные стороны!

Нет, это были не мыши – это были какие-то голокожие, осклизлые, многоногие существа с мерзкими человеческими лицами!

Они добежали до стен, шмыгнули в щели, но, похоже, быстренько поняли, что Никита перепугался не меньше, чем они, а потому начали высовывать свои наглые носы и нахально поглядывать на Никиту. Некоторые даже дразнили его маленькими красными языками, ужасно похожими на тех противных червячков, которыми любители аквариумных рыбок кормят своих лупоглазых холоднокровных питомцев.

Бр-р, пакость ужасная!

Кажется, эти червячки называются трубочниками.

Почему-то Никите казалось очень важно вспомнить, как именно эти червяки называются. Он потратил на это некоторое время, и голокожие твари совсем осмелели: вылезли изо всех щелей и начали к нему подкрадываться. Вид у них, со всеми этими ужимками, был довольно смехотворный, однако Никита прекрасно понимал, что, если местные обитатели до него доберутся, весело ему не будет!

Была бы какая-нибудь щетка, он бы в два счета вымел эту нечисть наружу! Что-то подсказывало ему, что они забрались в дом именно потому, что им не шибко по нраву осенняя тайга. Очень может быть, там им настал бы конец.

Вот и прекрасно. Только чем бы их все же вымести…

Не успел Никита об этом подумать, как перед ним на пол упало большое воронье перо. Иссиня-черное, крепкое, густое!

Из него получилась бесподобная метелка! Стоило слегка повести пером по полу, как в рядах красноязычных противников настало явное смятенье. Никита размахнулся пером посильнее… И в то же мгновение рядом зазвучал громкий голос, который он уже слышал, – голос предка Ворона:

– Ганин, злые духи, прочь идите!

Бэ, человека отравляющий, и ты прочь иди!

Бусиэ, человека истощающий, тоже прочь иди!

Орки, человека убивающий, вместе с другими прочь иди!

Через какое-то мгновение ни одной твари уже и в помине не было.

Никита огляделся.

Он находился словно в небольшой прихожей. С одной стороны – дверь на улицу, куда только что были выметены злые духи. А с другой – еще одна дверь.

Никита заколебался, открывать ли ее, как вдруг услышал слабые голоса:

– Мы твоя родня, приходи!

Никита решился – и распахнул дверь.

И ноги у него подкосились. В глазах помутилось.

Комната была совершенно пуста, но в ней словно красные волны ходили и шумели, шумели голоса…

Или нет? Или это все мерещилось?

Никита чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Качался, пытаясь за что-нибудь схватиться, хоть за воздух… но вот силы окончательно оставили его, и он упал навзничь, уставившись в низкий потолок.

Его трясло в ужасном ознобе, и все кости ломило так, словно кто-то пришел и начал бить по ним молотком.

– Кажется, я заболел, – пробормотал пересохшими губами. – Наверное, у меня температура.

Он потрогал лоб и испугался – лоб был раскаленный, а руки, наоборот, как лед.

Стало страшно. Ведь так и умереть можно! Умереть в доме своих предков…

Они что, нарочно его сюда зазвали? Чтобы он к ним пришел в буквальном смысле? Они мертвы – и он должен умереть?

А началось с того, что Сиулиэ швырнула ему в лицо прах мертвых…

Значит, она тоже хотела погубить того, кого обещала охранять?

Или… или это что-то другое?

– Что это со мной? – прошептал Никита одеревеневшими губами так тихо, что и сам себя не слышал.

– Саман эну! Шаманская болезнь! – раздался голос Ворона.

Словно ветром ледяным повеяло в лицо Никите от этих слов!

Какие страшные слова… Но то, что произошло потом, оказалось еще страшнее.

Ворон наконец появился во плоти – огромный, ростом с человека. Красные глаза его казались огненными углями посреди черных, гладких, отливающих смолой перьев.

Он наклонился над распростертым Никитой – и вдруг двумя мгновенными и точными ударами клюва выклевал ему глаза.

Никита не чувствовал боли, но ужас, который охватил его, ослепшего, заставил истошно закричать. Но он тут же перестал слышать свой голос, ощутил вкус крови во рту – и понял, что Ворон вырвал ему язык.

Никита пытался загородиться руками, но рук у него уже не было… не было и ног. Сильный удар в грудь потряс его тело, потом показалось, будто что-то вытянули из его груди, – и Никита понял, что лишился души. И вот настал черед его сердца, которое было вырвано одним движением острого клюва.

Теперь Никита был мертв.

Но вот странно: при этом он слышал все, что происходило вокруг, а вокруг, кажется, толпились какие-то люди… он слышал их голоса, но слышал также и рык животных, и клёкот птиц, и шелест листьев и трав, и стрекот кузнечиков, и даже трепет крыльев бабочек и стрекоз…

И над всем этим вздымался голос Ворона, который громко выкрикивал:

– Месяц, когда шуга по Амуру идет, еще не настал.

Месяц, когда приходит кета, уже миновал.

Месяц, когда на охоту едут, – этот месяц идет[33].

В месяце, когда на охоту едут, к нам наш правнук явился,

Наш потомок явился, чтобы дар наш принять,

Чтобы саман-гэеном стать.

Взяли мы его глаза, взяли его кости, взяли его сердце,

Вынули его человеческую душу – панян.

Сейчас землей и травой очистим, морями и реками омоем,

Береговым ветром обдуем, солнцем обсушим —

Нашему саман-гэену вернем.

Сиун и Биа – Солнце и Луна,

Бя Малгуни – Небесная Река,

Ходан Хосиктани – Неподвижная Звезда,

Эринку – Звезда Утренняя,

Эрин Токинаку – Первая Вечерняя Звезда,

И ты, Хоракта – Мерцающая Звезда, —

Вселите в него нёкта – шаманский дух!

И тут Никита почувствовал, что силы возвращаются к нему. Он был жив! Жар спал, слабости и в помине не было, руки и ноги окрепли, а глаза обрели необычайную зоркость. Только в голове царила полная мешанина. Там появилось слишком много новых сведений, которые еще предстояло осмыслить! Например… ну, например, он – прежний – не знал, что с ним происходило и что это за штука такая ужасная – саман эну, шаманская болезнь. Теперь все стало ясно. Оказывается, случается она с человеком, который понимает: он должен стать шаманом, духи предков-шаманов зовут его. И болезнь эта проходит тяжело: человеку кажется, будто его рвут на части… а потом собирают тело заново.

И вместо слабой человечьей души он получает дух шамана.

Теперь Никита был облачен в шаманские одежды. Длинная рубаха, шапка с медвежьим хвостиком, гиасидан – венок из «говорящих стружек» инау, пояс, украшенный амулетами, длинный ремень, на котором держали шамана во время камлания, чтобы не улетел на небо безвозвратно. Торбаса, штаны из мягкой оленьей кожи…

На полу лежал гисил – колотушка для бубна.

Никита растерянно огляделся – но где же сам унгчухун? Где бубен? Шаманов без бубна не бывает…

Без бубна он не увидит заветного дерева Омиа-мони!

– Иди, – раздался голос предка-Ворона, – иди ищи свой бубен!

– Куда же идти? – спросил Никита.

– Тебя наставят прадеды, которых я призову! – ответил Ворон, и снова зазвучала его песнь:

– Эндури-Ама, бог-отец,

И ты, Подя, бог-огонь,

И ты, Нанги, хозяин земли,

На Эндурни, хозяин тайги,

Хурен-Эдени, хозяин гор,

Мукэ Эндурни, хозяин воды,

И сам Гака-Ама, отец воронов, —

Покажите шаману путь к его бубну!

Пока у тебя есть унгчухун – ты настоящий шаман!

Ударь в него – и предки помогут тебе.

* * *

Это было немного похоже на путешествие с Сиулиэ. Во всяком случае, иногда Никите казалось, что чьи-то руки касаются его плеча, и тогда он шел быстрее, даже на самом крутом подъеме.

Но вскоре вокруг стало темнее. Завывал ветер, деревья скрипели, и казалось, что кто-то огромный и злобный непрестанно скрежещет зубами.

Протяжная песнь Ворона давно стихла. Никита подумал, что, наверное, из мира шаманов он перешел в какой-то другой мир. Еще более мрачный, тревожный, чем владения харги.

И возникло отчетливое ощущение, что его спина, которая совсем недавно казалась защищенной и как бы даже согретой тем мощным сопровождением, которое призвал ему на помощь предок-Ворон, стала зябнуть.

– Подя? – окликнул Никита. – Нанги? Гака-Ама, Ворон-Отец?

Ответа не было. И не только потому, что не дорос он еще до этой чести – напрямую беседовать с богами! – а потому, что сейчас он остался один и мог рассчитывать только на себя.

Опять только на себя.

Ну что ж… Никита продолжал идти.

Уже совсем стемнело. Ночь этого мира текла вокруг словно река, несла Никиту на своих волнах, и дно уходило из-под ног!

Но вот откуда-то начали доноситься какие-то глухие звуки, которые с каждым шагом становились все громче и громче:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!

И снова:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар!..

И вдруг Никита понял, что это такое. Да ведь это удары бубна!

Откуда же они доносятся?

Такое ощущение, что прямо из-под ног!

Никита упал на колени, потом вытянулся плашмя, уткнувшись лицом в холодную сухую землю.

Звуки бубна не утихали:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!..

Никита поднял голову и вгляделся в темноту, пытаясь понять, куда попал.

И не поверил своим глазам…

Да это же кладбище! Заброшенное кладбище!

Никита лежал на осевшем, поросшем жухлой травой могильном холме. Вокруг, сколько можно было различить в темноте, торчали полуразрушенные шалаши, которые с незапамятных времен ставили на могилах нанайцев, желавших быть похороненными по старинному обряду своего народа.

Почерневшие от времени фигуры сэвенов, торчащие тут и там, напоминали обглоданные пожаром остовы деревьев.

Можно было подумать, что здесь место упокоения целого стойбища!..

Такие места называются сусу – гиблые места, заброшенные. Мрачные, как сама смерть, которая витает вокруг…

Больше всего на свете Никита хотел бы вскочить и броситься прочь, но было так страшно, что он даже шевельнуться не мог. Кроме того, не перестал звучать бубен. И он должен был понять, откуда все-таки идет этот звук.

Никита задрожал от страха и холода, который проникал в его тело от студеной могильной земли… и, словно в ответ, земля под ним дрогнула. Казалось, кто-то пытался выбраться из могилы, на которой он лежал.

Земля колыхалась все сильнее, как будто некое существо билось, рвалось из ее недр. Наконец с легким треском лопнули корни трав, сковывающих землю, и что-то вырвалось из-под нее.

Никита ощутил сырой, стылый земляной дух, а потом что-то ударило его в лицо.

Это было что-то небольшое, круглое, туго натянутое на обруч. И оно тихонько позвякивало:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!..

Маленький бубен?..

Да ведь это его бубен! Тот самый, сделанный мамой из рубашки, в которой родился Никита!

Так вот куда она его спрятала…

Вот он, заветный шаманский унгчухун!

Никита схватил бубен, поднял его над головой, стукнул пальцами несколько раз – и с наслаждением, как голос друга, услышал звонкую песнь:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!

Вокруг вмиг стало светлее, потом еще светлей… Теперь над головой стояло солнце, которое лишь недавно перешло линию зенита, сияла под солнцем хвоя елей, золотились иголочки лиственниц, жестяно шелестела медно-рыжая листва дубов, которые никогда не раздевались на зиму, а только больше и больше рыжели.

Никита внезапно заметил, что он снова одет так, как раньше. Правда, энцефалитка Вальтера куда-то подевалась. А так-то все было прежнее: футболка, куртка, носки и кроссовки, а также джинсы, в кармане которых лежал полураздавленный коробок со спичками.

Что значило это переодевание?.. Неужели он вернулся в обычный мир – мир людей? Илу – так называла этот мир Сиулиэ…

Наверное, да.

Но, наверное, то, что Никита стал шаманом, здесь следует держать в секрете…

И в это мгновение он почувствовал, что рядом кто-то есть. Сунул маленький бубен в карман куртки, обернулся – и увидел сидящего на поваленном стволе старика – худощавого, круглолицего, с редкими седыми волосами, собранными в косицу. Смуглое лицо изрезано множеством морщин. Тяжелые веки почти прикрывали узкие глаза. Он был одет в засаленный халат мутного, неразличимого цвета и обут в потертые торбаса.

– Бачигоапу, лоча саман-гэен, – сказал старик скрипучим голосом. – Не узнал?

Разумеется, Никита его узнал, сразу узнал! Ведь это был не кто иной, как дзё комо!

Само собой, тут же рядом оказался дедка-суседка – все такой же сивенький, седенький, добродушный.

– Ну что, мэргенушко, теперь ты и в самом деле шаманушко? – хохотнул он.

Да, все Никитины секреты эта русско-нанайская парочка домовых, похоже, видела насквозь…

– Вы меня друг другу прям с рук на руки передаете, – удивился он. – Сначала Сиулиэ вела, потом предок Ворон, потом духи, которых он позвал. Теперь вы появились…

– Так ведь мы все о дереве Омиа-мони печемся, – развел руками домовой. – Вот мы и выворачиваемся наизнанку, чтоб тебе подсобить! Ведь ты – наша главная надёжа!

– Ну да, типа Гарри Поттер, – тихонько хмыкнул Никита. – А что ж меня Сиулиэ бросила, если я ваша главная… эта самая… надёжа? – спросил погромче – и сам на себя разозлился, потому что голос его зазвенел от обиды.

«Ну что я переживаю как девчонка? – подумал зло. – Она говорила, что я без нее обойдусь, ну я и обошелся!»

– Сиулиэ?! – возмущенно завопил дзё комо. – Сиулиэ тебя бросила?!

– Тихо, тихо, дружечка мой, дзё комо, – засуетился домовой, – тише, тише! Откуда мэргенушке нашему про все знать-ведать? А ты, добрый молодец, – укоризненно взглянул он на Никиту, – коли шаманом зовешься, учись дальше своего носа видеть! Неужто не понял, почему Сиулиэ тебя покинула?

– Понял бы – не спрашивал, – буркнул Никита, чуя что-то недоброе. – А что… с ней случилось что-нибудь?

– Что-нибудь?! Что-нибудь?! – снова так и взвился дзё комо, но домовой опять вцепился в рукав своего вспыльчивого приятеля:

– Тише, тише… я сам скажу.

– А, ладно, – неохотно согласился дзё комо, – говори ты.

– Понимаешь, мэрген, – тихо сказал домовой, – нельзя не шаманам провожать души в мертвый мир. За это самозванцам приходится расплачиваться.

– Что случилось с Сиулиэ?! – закричал Никита.

– Отныне она навечно заключена в май, медвежью лапу, – прорычал дзё комо. – Больше она из нее не выйдет, никому не поможет, никого не спасет. И все из-за тебя!

– «Из-за тебя»! – сердито передразнил домовой. – Да не из-за него! Зря рычишь, зря рявкаешь! Такова доля у всех сиулиэ – человеку служить, даже если погибнуть за него придется! Сам знаешь, сколько их таких, из медвежьих лап, да вороньих перьев, да орлиных клювов, свои жизни за человека положили. Числа им нет! А почему? Потому что планида у них такая! Вот и эта девчонка верой и правдой нашему мэргену служила. А почему? Потому что Омиа-мони спасать нужно!

– Нужно-то нужно, – буркнул дзё комо и покосился на Никиту, – да сможет ли он?

– Почему я? – не выдержал тот. – Ну ладно, я должен был стать шаманом, чтобы маму найти… Но почему именно я должен спасать Омиа-мони?! Что, настоящих шаманов в природе не осталось?

– Потому что именно твой предок Ворон в незапамятные времена принес Эндури тот орешек, из которого выросло Дерево Душ, – пояснил дзё комо. – И сейчас, когда беда настала, только ты и можешь священное древо спасти.

Никита споткнулся.

– А… какая беда? – пробормотал встревоженно.

– Такая, что один супостат задумал Омиа-мони погубить. Тот самый, что в дверь к тебе ломился, то одну, то другую личину надевая.

– Стойте! – вскинул руку дзё комо. – Мы пришли.

Его круглое лицо стало настороженным. Он прижал палец к губам и осторожно поманил домового и Никиту за собой. Они сделали еще несколько шагов – и перед ними открылось дерево, при виде которого Никита даже покачнулся, пораженный и изумленный.

Да… ничего подобного он раньше и представить не мог!

* * *

Раньше это были просто слова – Омиа-мони, Дерево Душ: красивые слова, в смысл которых Никита не слишком-то вдумывался. Теперь он смотрел – и душа его восхищалась и трепетала.

Это был кедр – такой высокий, такой огромный, что у Никиты захватило дух.

Вершины было не разглядеть. То одно, то другое облачко цеплялось за ветки, да так и оставались висеть на них, словно охапки нетающего снега.

Неяркие, полускрытые облаками солнечные лучи лениво дремали в развилках ветвей, но золотистые, крепкие, истекающие ароматом шишки сияли еще ярче солнца!

Да нет же, разглядел Никита – это не шишки, это маленькие гнездышки: казалось, они растут на ветвях дерева.

– Там живут души еще не рожденных людей – оми, – прошептал дзё комо. – А в дуплах обитают души не рожденных еще шаманов. Там гнездилась и твоя душа. На первый взгляд, души шаманов – все равно что птенцы перелетных птиц.

– Значит, моя душа была как бы вороненком? – тихонько хихикнул Никита.

– Она была маленьким гаки, – ласково сказал дзё комо. – Совсем маленьким. Птенчиком!

Никита не мог отвести глаз от Омиа-мони.

Пушистые пучки его длинных игл отливали то живой синевой, то чистотой изумрудной зелени, то окутывались лиловым туманом. Ветви медленно подрагивали, словно переговаривались с ветром. Многоцветные чешуйки коры мягко посверкивали, и свет плыл по стволу и ветвям.

Распушив хвосты, перелетали по ним рыжие и серые веселые белки, сновали серьезные бурундуки, отмеченные по спинкам следами пяти медвежьих когтей.

Из-за толстого сука высунулась узкая хитроватая мордочка белогрудого гималайского медвежонка. Оглядевшись, он начал ловко карабкаться вверх, будто по ступенькам поднимался, шаловливо тянул к белкам короткие лапы.

И еще множество зверушек, названия которых и не знал Никита, сновало по ветвям. И птицы сидели то здесь, то там, будто притянутые негаснущим теплом.

У подножия Омиа-мони, на ярко-зеленой траве, которой не коснулось – и, может быть, никогда не касалось и не коснется! – осеннее увядание, мирно подремывали, свернувшись клубком или безмятежно раскинувшись, тигры и медведи, рыси и кабаны. Бродили косули, изюбри, волки… Мирно было, спокойно, будто старое мудрое дерево хранило мир и покой всей тайги.

Никите тоже захотелось прилечь там, на траве, приткнувшись к мягкому и теплому звериному боку! Но в это же время он заметил неподалеку, на той же поляне, другое дерево – и насторожился.

Это была старая лиственница – сухая, с обломанной вершиной, сплошь белая из-за опутавшей ее паутины. Здесь не порхали птицы, не прыгали белки. Белое дерево, чудилось, спало непробудным сном.

– А это что такое? – испуганно выдохнул Никита.

Он не мог смотреть на это дерево без страха. Оно напоминало все самое ужасное, что ему пришлось пережить: гибель мамы, хватку ледяного щупальца болотного чудовища, бегство от харги, исчезновение Сиулиэ, безмолвие могил в тайге…

– Это мугдэкен, – едва слышно прошептал дзё комо. – Пристанище мертвых душ, которых еще не сопроводили в Буни.

– Почему такое страшное дерево здесь? – спросил Никита. – Почему оно стоит рядом с Омиа-мони?

– Потому что смерть всегда стоит рядом с жизнью, – сурово сказал дзё комо. – И надо помнить об этом, чтобы беречь жизнь и ценить ее.

Внезапно он резко отпрянул за куст, дернув за собой Никиту и домового.

На поляну вышел Вальтер.

«Вальтер!» – чуть не вскрикнул Никита, но звука не смог издать, пораженный его видом.

Вальтер еле шел – понурый, с заплетающимися ногами. Кое-где одежда его была порвана – видимо, путь по тайге дался ему нелегко. Чувствовалось, что он смертельно устал.

На плече висел расчехленный карабин. Он немножко напоминал настоящие автоматы, которые Никита видел в кино.

– Где-то здесь, – бормотал Вальтер себе под нос. – Оно должно быть где-то здесь! Я помню старинную карту! Я не мог сбиться с пути. Оно где-то здесь!

Изредка Вальтер поднимал голову и озирался. Казалось, он не замечает ни Омиа-мони, ни зверей, которые разлеглись вокруг. Наступил на лапку вольготно раскинувшемуся тигренку – и пошел себе дальше.

Малыш смешно взвизгнул, вскочил, обиженно поглядев на Вальтера, повернулся к тигрице. Она лениво встала, потянулась и собралась в комок, готовясь к прыжку…

– Вальтер! – завопил Никита, выскакивая из-за куста. – Осторожней! А ты тише! – погрозил он пальцем тигрице.

И та послушалась. Замерла, наклонила голову и легла рядом со своим малышом, исподлобья поглядывая то на Никиту, то на Вальтера.

А тот молча, растерянно моргая, таращился на Никиту.

– Вы что? – удивленно спросил Никита. – Не узнаете меня?!

– Ты как сюда попал?! – недоверчиво спросил Вальтер. – Как выбрался? Как смог вылезти из завала?!

– Ну, это долго рассказывать, – хмыкнул Никита. – Сначала мне помогла Сиулиэ… это такая волшебная девчонка, которая сидела в медвежьей лапе. Она провела меня мимо харги, помогла переправиться через реку Тунео, потом мы прошли через Буни, потом… Ой, вы знаете, я видел в Буни мамину душу! И Сиулиэ сказала, что ее возможно вернуть, и в этом поможет Омиа-мони. Я, правда, еще не слишком-то понял, как это сделать, но такое дерево, наверное, и в самом деле может творить самые невероятные чудеса!

Он протараторил все это на одном дыхании – и только потом сообразил, каким невообразимым бредом могут показаться его слова нормальному человеку.

То-то Вальтер смотрит с таким странным выражением! Глаза его все больше расширяются…

– Какое дерево? – наконец спросил он. – Ты о чем?

– Про Омиа-мони, – растерянно сказал Никита.

– А где оно? – шепотом спросил Вальтер.

– Вот, – повел рукой Никита.

Вальтер внимательно всмотрелся в том направлении, потом спросил недоверчиво:

– Так ты что, его видишь?

– Конечно, – кивнул Никита.

– Ты меня разыгрываешь!

– Да нет же! – схватил его за руку Никита. – Посмотрите вот сюда!

Вальтер побледнел и покачнулся. Глаза его расширились:

– Вижу! Не может быть… Я вижу Омиа-мони!

Он изумленно всплеснул руками – но тут же растерянно оглянулся на Никиту:

– Оно исчезло!

– Да нет, оно тут, – успокоил Никита, снова беря за руку Вальтера. – Теперь видите?

– Теперь вижу, – кивнул тот. – Но как же это может быть?! Почему я его вижу, только когда держу тебя за руку?! Ведь Омиа-мони может увидеть только шаман! А я не вижу! Значит… я не шаман? Я не шаман… А ты…

В его голосе звучало такое разочарование, такое огорчение, что Никите стало неловко. И он с запинкой пробормотал:

– Я не хотел, честно! Я согласился стать шаманом только ради того, чтобы мамину душу вернуть. Понимаете, когда Сиулиэ осталась в Буни, предок Ворон привел меня в дёкасон, это такая избушка на курьих ножках в тайге… и у меня там началась саман эну, шаманская болезнь. Я думал, что умираю, а это, оказывается, разные духи из меня вынули душу, потом обратно вложили, ну а потом я нашел бубен, который мама сделала, а потом…

– Да нет же, нет! – перебил Вальтер. – Этого не может быть! Как же так? Это я должен был стать шаманом! Я изучал их обряды! Я ездил в экспедиции, чтобы видеть их камлания! Я хотел писать научный труд про саман эну! Я готов был на все, чтобы увидеть Омиа-мони!

– Да вы не огорчайтесь, – сказал Никита. – Думаете, это такая большая радость – шаманом стать? Знаете, как я намучился, пока меня духи по частям разбирали! Думал, вообще умру.

– Я тоже готов был умереть ради этого, – пробормотал Вальтер.

– Ничего, ничего, – продолжал утешать Никита, – когда я с вами, вы можете видеть Омиа-мони. Ну и смотрите на него сколько хотите. Вы же хотели его какой-то там особенной энергией зарядиться, да? Честно, я тоже чувствую, что здесь все особенное вокруг него… и воздух другой, и вообще… ну, я не знаю, как сказать… Короче, заряжайтесь сколько хотите!

Вальтер взглянул на него и слабо усмехнулся:

– Значит, ты мне поможешь? Это классно. Спасибо… Мне нужно подойти к дереву поближе, но все эти звери меня точно к нему не подпустят, а тебя они определенно слушаются. Проводи меня. Я хочу отломить ветку. Одну небольшую ветку.

– Ну ладно, – согласился Никита, – пошли.

Они сделали всего шаг к дереву, однако звери мигом вышли из своей блаженной дремоты.

Кабан принялся рыть клыками землю. Гималайский медвежонок спрятался за ствол Омиа-мони и настороженно выглядывал оттуда.

Белки и бурундуки замерли на ветвях, а птицы взволнованно захлопали крыльями.

Вскочила на тоненькие ножки косуля.

Изюбрь выжидательно наклонил корону рогов.

Тигрица подняла голову, насторожилась.

– Что-то я не пойму, почему они так встревожились, – растерянно пробормотал Никита. – Не хотят нас пропустить, что ли?

– И не пропустят! – послышался дрожащий от негодования голос.

Дзё комо! Выскочил из-за куста, вытянулся во весь свой небольшой рост, погрозил пальцем:

– Даже место вокруг Омиа-мони священно, его нельзя осквернять жадностью.

– Сюда бабы приходят, чтобы ребятишек родить, – подхватил домовой, становясь рядом с товарищем. – Придет, съест орешек – а вместе с зернышком в нее детская душенька перепорхнет.

– Да разве только души людей там растут? Тигрицы, зайчихи, медведицы, изюбрихи сюда приходят, – продолжал дзё комо, и старческий голос его дрожал от волнения. – Даже змеи! Тайга всех родила, всем жизнь дала. Женщина зернышко съест – человек родится. Тигрица проглотит – тигр родится. Орлица склюет – орел родится.

– А вот и сила нечистая появилась, – хмыкнул Вальтер, с любопытством разглядывая старичков. – Этого я узнал, – ткнул он пальцем в домового. – А это, судя по многочисленным прочитанным мною книгам, дзё комо? Будем знакомы!

«Почему Вальтер говорит, что узнал домового? – удивился Никита. – Разве видел его раньше? Хотя да, я же все подробно рассказывал…»

– Угомонитесь, нечистики, – весело сказал Вальтер, – я не собираюсь причинять вред Омиа-мони. Мне нужна только одна ветка!

– Нельзя Омиа-мони ломать! – заверещал дзё комо. – Нельзя его ранить. Живая кровь, его сила, из него уйдет!

– Что, из этого великого дерева уйдет вся сила из-за какой-то одной ветки?! – недоверчиво воскликнул Вальтер. – Вот уж во что не могу поверить!

– Да, правда что… – пробормотал Никита. – Может, как-нибудь обойдется?

– Не обойдется! – хрипло выкрикнул домовой. – Есть в мире то, чего нельзя трогать! Губить нельзя!

И вдруг Никиту поразила одна мысль. Если Вальтер не видит дерево, значит, он не увидит и ветку, не сможет до нее дотронуться. Тогда какой же смысл отламывать ее?! Неужели Вальтер этого не понимает?

Он взглянул на домового – и даже похолодел от выражения страшного отчаяния, которое искажало его лицо. Такое же отчаяние было и на лице дзё комо. И Никита понял: и в самом деле может случиться нечто ужасное, если Вальтер отломит хотя бы одну ветку от заветного кедра.

Он слышал, есть такая страшная болезнь – гемофилия. Это когда кровь не сворачивается. Человек может истечь кровью из-за самой пустяковой царапины.

Может, и с Деревом Душ так? Может, оно и впрямь лишится жизненных сил из-за какой-нибудь одной ветки?

Но, судя по выражению лица Вальтера, он этого не понимает… не хочет понимать! И как опасно, угрожающе блестят его глаза… Мечта об Омиа-мони помутила его рассудок. И никакие доводы дзё комо и домового на него не действуют. Он никому не верит и никого не слышит.

А вот Никита верит этим двумя старичкам…

Было страшно стыдно перед Вальтером, но Никита понимал, что иначе поступить не может. Надо одному, без Вальтера, подойти к дереву и сделать вид, будто он что-то отламывает. А потом это что-то… это ничто! – вручить Вальтеру. И сказать, что…

– Да ты хитер, – холодно усмехнулся в эту минуту Вальтер. – Хитер… решил обмануть меня, да? Нет уж, мы к дереву вместе пойдем! Ты отломишь ветку и отдашь ее мне. И это должно произойти на моих глазах!

– Вальтер, – прошептал Никита, – но вы же не можете меня все время с собой водить, правда? Всю жизнь ведь не будете меня за собой таскать? Когда мы расстанемся, вы же снова перестанете видеть и Омиа-мони, и ветку! Тогда какой же смысл…

– Ты мне, главное, веточку отломи, Никита Зеленин, – ухмыльнулся Вальтер. – А как дальше быть, мы потом подумаем!

И он резко шагнул вперед, таща Никиту за собой.

Тигрица поднялась, потянулась, словно переливаясь всем телом, и сделала к ним несколько мягких шагов.

Вальтер, не отпуская Никиту, свободной рукой сорвал с плеча ружье.

Это движение еще больше насторожило зверей. Однако все они смотрели на Вальтера без особой вражды.

Да, но… и один-то взгляд звериный трудно вынести, а тут столько непонятных глаз устремлено! И когда тигрица вновь двинулась к нему, нервы Вальтера не выдержали.

Он взметнул карабин и выстрелил.

Раз, другой!..

– Аба! Нет! – в один голос вскричали дзё комо и домовой.

Никита покачнулся. Он упал бы, но Вальтер удержал его свободной рукой.

Словно вихрь пронесся над ними! Когда прояснилось в глазах, Никита увидел, что поляна у священного дерева почти пуста.

Звери разбежались, птицы разлетелись. На поляне лежала только убитая тигрица, и неожиданно выглянувшее, словно на шум, солнце играло на ее шелковистой шерсти.

А рядом, то припадая к еще теплому боку матери, то поднимая голову, топтался тигренок-сеголеток. Он переступал широкими передними лапами, не решаясь нападать, играя в наступление. Был он лобастый и ушастый, а на круглой голове шерсть еще не приобрела яркого оранжевого оттенка – была песочно-желтой, мягкой. Из розовой замшевой пасти тигренка рвался не рев, а обиженный, слабенький рык:

– Аггррх-ха! Аггррх-ха!

Секунду Вальтер стоял неподвижно, словно любуясь тигренком, а потом снова вскинул карабин.

Никита рванул что было сил свою руку, чтобы сбить прицел.

Не удалось.

Выстрел грянул… но пулю принял домовой, который успел выскочить из-за куста и прикрыть собой тигриного малыша.

Тот одним прыжком скрылся в зарослях.

– Анда! Друг! – вскричал дзё комо и в отчаянии рухнул наземь.

У Никиты подкосились ноги, но Вальтер продолжал держать его, поглядывая на горстку пепла, которая осталась от тела домового, и бормоча:

– Вот так здорово! Все-таки я молодец! Не зря столько книг по демонологии[34] прочел! Правильно сделал, что окурил и патроны и ружье дымом чертополоха. Вернейшее средство против всякой нечисти! Больше эта пакость никому голову не будет морочить!

«Да, – вспомнил Никита. – Домовой говорил, что только таким средством его можно погубить… Но за что, почему?!.»

– Что вы наделали! – едва шевеля непослушными губами, проговорил он.

– Ничего, переживем! – Вальтер сильно тряхнул его: – Ну! Хватит ныть! Пошли к дереву! Отломишь ветку и дашь мне, а потом можешь валить на все четыре стороны! Ни жалкие шаманские фокусы, ни происки твоего отца, ни проклятия твоей мамаши мне уже не будут страшны! Плевать, что я не увижу ветку, – главное, что она у меня будет!

– Что? – перебил Никита. – Проклятия моей мамы?

– Я просил у нее только то, что ей самой не было нужно! – выкрикнул Вальтер. – Дар, от которого она отказалась! Мои силы по сравнению с этим даром были просто ерундой! А он сделал бы их безмерными! А она… а Улэкэн назвала меня разрушителем человеческих судеб! Она говорила, что не зря я ношу такую фамилию. Со-лгин. «Ты всегда готов солгать!» – говорила она. И называла меня лжецом и преступником! Она выдала меня своему мужу! Сказала ему, что я беру с людей деньги и морочу им головы! А ведь я делал их счастливыми! Они готовы были заплатить любые деньги, потому что искренне верили, что те, кого они потеряли, возвращаются к ним! Пусть недолго, но верили!

И тут Никиту осенило.

– Так вы и есть тот самый экстрасенс? – прошептал он севшим голосом. – Которого папа в тюрьму посадил? А вы оттуда бежали?

– Бежал, бежал, – усмехнулся Вальтер. – И почти сразу рванул к Омиа-мони. Сначала у меня было одно дело в городе… Но оно сорвалось, мне помешали. Я решил не терять время и отправился в тайгу. Увидел тебя и понял, что судьба на моей стороне. Мне бы очень хотелось отомстить тебе за твоих родителей, но я отпущу тебя, клянусь, как только получу ветку Омиа-мони.

– Не верь ему! – крикнул дзё комо, приподнимаясь.

Карабин в руке Вальтера дернулся вновь, а на траве появилась еще одна горстка седого старого пепла.

Такого же, какой Никита видел в Буни. Мертвого праха…

– Ну! – крикнул Вальтер, с силой выкручивая руку Никите. – Иди к дереву! Веди меня!

Никита рванулся что было сил, но Вальтер вцепился в него поистине мертвой хваткой!

– Эй, пиктэ! – раздался вдруг громовой голос откуда-то со стороны. – Стой где стоишь!

Никита содрогнулся. Он узнал этот голос.

Это был голос врага!

Еще одного врага…

Огромный трехгорбый медведь в два прыжка подлетел к дереву, ухмыльнулся своей ужасной хитрой лисьей мордой, вздыбился на задних лапах – и перед Никитой оказался тот самый косматый, жуткий шаман, которого он видел перед своей дверью, потом возле лесной избушки, а потом – около завала стоящим за спиной Вальтера, когда вдруг выглянуло солнце – и короткая, безголовая тень внезапно протянулась от фигуры невесть откуда взявшегося шамана.

И вот он здесь…

Вальтер, не отпуская руки Никиты, резко обернулся на голос шамана – и отшатнулся с криком:

– Дегдэ!

Дегдэ?! Человек, чье имя значит «пожар»?

Тот, кто, очень может быть, отравил Улэкэн?!

Никита рванулся с такой силой, что Вальтер невольно выпустил его руку.

И тотчас вскинул карабин:

– Стой! Стреляю! Удрать решил?! От меня не убежишь!

Никита не думал сейчас ни о нем, ни о Дереве Душ. Он думал только о том, что перед ним стоит убийца мамы!

Он мчался к шаману и вдруг услышал, как позади щелкнул спущенный курок.

* * *

Если бы раньше кто-то сказал Никите, что человек может услышать свист пули, которая летит в него, он бы ни за что не поверил.

Теперь знал: может!

Потому что он сам это слышал…

Метнувшись что было сил вперед, он надеялся убежать от этой смертельной пули, которой предназначено было убить его, но тут Дегдэ вытянул вперед руки и прогремел:

– Дёлона! Окаменей!

Никита почувствовал, что его ноги страшно отяжелели. Он ощутил, что у него не осталось ни дыхания, ни возможности двигаться, ни теплоты в оледенелом теле. Он слышал гулкие удары своего сердца, которые отдавались в ушах… Похоже, будто молотом стучали о камень!

Однако глаза Никиты по-прежнему видели… более того: не в силах повернуть голову, он мог разглядеть все не только перед собой, но и вокруг себя!

Он даже самого себя видел – камень причудливой формы, в котором невозможно было узнать человека. И на этот камень совершенно нелепым образом была напялена прежняя Никитина одежда, которая почему-то не окаменела.

Неудивительно, что Вальтер таращится на него с таким изумлением!

– Ну ты даешь, Дегдэ… – выдохнул он.

Шаман не промолвил ни слова. Он только усмехнулся. Лицо его было холодным и безжалостным.

Вальтер, не сводя с него глаз, нагнулся и вынул из травы какой-то камешек.

– И пуля окаменела… – пробормотал он. – Что же это значит, а?

Узкие глаза Дегдэ сощурились еще больше. Теперь они напоминали два лезвия.

– Ты никогда не тронешь Омиа-мони! – прорычал шаман. – И не увидишь его!

– Так вот зачем ты прикончил мальчишку, – расхохотался Вальтер. – Я стрелял ему по ногам, а ты превратил его в камень, чтобы я не заставил его помогать мне! Ах вы, хранители священных артефактов! Люди для вас – ничто! Жалкий мусор!

– Я знал, что так случится, – буркнул Дегдэ. – Это они… – Он кивком указал на две жалкие кучки праха, оставшиеся от домового и дзё комо. – Они, неразумные, притащили сюда мальчишку! Я камлал, в огонь смотрел, с духами предков говорил. Они сказали, что враг, который может уничтожить Омиа-мони, снова на свободе. Этот враг – ты! Я решил тебя ждать. Но они… эти бедняги, – снова указал он на останки домового и дзё комо, – решили, что мальчишка унаследовал какие-то силы от своего прадеда-шамана и сможет защитить от тебя Омиа-мони. А потом поняли, что он – просто мальчишка, что не может ничего! И хотели его вернуть домой. Но я их прогнал, а ему велел сидеть и ждать. И Сиулиэ, которая слушала меня во всем – ведь я шаман из рода Медведя! – велела ему то же самое. Ждать!

– Чего ждать? – спросил Вальтер. – Или… кого?

– Кого, – ухмыльнулся Дегдэ. – Тебя!

– Я так и думал, – кивнул Вальтер. – Так и знал, что ты оставил мне мальчишку в качестве приманки. Ты надеялся, что, увидев его, я забуду про Омиа-мони и прежде всего вспомню о мести полковнику Зеленину, который посадил меня в тюрьму. Надеялся, что вернусь в город шантажировать Зеленина жизнью сына, выторговать у него обещание больше не преследовать меня. И пока буду этим заниматься, день, когда можно видеть Омиа-мони, минует… – Он захохотал. – Напрасно ты на это рассчитывал, Дегдэ. Ты меня недооценил. Месть важна, однако куда важнее – могущество! Оно дает власть! Ведь если я заполучу ветку Омиа-мони, мне не будет страшен Зеленин! Всей полиции мира не напугать меня и не взять! – Он расхохотался еще громче: – Ты хотел меня использовать, верно? Ведь ты тоже хотел отомстить Зеленину? Но решил сделать это моими руками. Отомстить за то, что Улэкэн ушла к нему! Ты ведь любил ее?

– Она была мне сестрой! – прошептал Дегдэ. – Моей младшей сестрой! Моя мать любила ее как дочь! Когда ее родители умерли, мы взяли ее к себе, она была у нас в семье поянго – самое младшее, самое любимое дитя! Мы выросли вместе. Мои родители знали, кем был ее дед. Мы надеялись, что она унаследует дар… А она ушла к этому русскому, вышла за него замуж и стала самой обыкновенной женщиной…

– И за это ты ее отравил? – резко спросил Вальтер.

– Лжешь! – взревел Дегдэ. – Это ты ее убил! Она сама сказала мне!

Никита почувствовал, что сердце его забилось изнутри о каменную клетку груди, словно готово было пробить ее. Он даже подумал, что оба его врага услышат этот грохот.

Но камень не дал трещины, и враги ничего не услышали.

– Что, как всегда камлал, в бубен бил? – ухмыльнулся Вальтер. – И на твой зов прилетела ее душа и открыла тебе эту тайну? Мальчишка вон тоже говорил, что видел ее душу в Буни! Чушь, чепуха! Все это смеху подобно!

– Твоя мать – хэдени, верно? – спросил Дегдэ. – И ты учил наш язык?

– Конечно! – вскричал Вальтер.

– Но ты учил его очень плохо, – презрительно бросил Дегдэ. – Ты не понимаешь, что означает твоя фамилия! «Солгин» по-нанайски – это не шаман, это «простой человек». И ты в самом деле – простой человек! Ты хотел получить от Улэкэн ее наследственный дар, дар великого шаманства, но сам-то ты в этот дар не веришь! Ты не веришь, что шаман может видеть духов и говорить с ними. Как же ты можешь увидеть Омиа-мони, Дерево Душ?! Ты всегда был и остался чужаком! И ты нам чужой, и мы тебе чужие. Наших тайн ты никогда не постигнешь, потому что хочешь получить их только для себя!

– А-а! – взревел Вальтер с ненавистью. – Значит, я чужак? Простой человек?! Не шаман? Ну и ты больше не будешь шаманом!

Он вскинул карабин, но выстрела не последовало. Снова щелчок курка – но Дегдэ вмиг обернулся медведем и одним прыжком скрылся в тайге.

А выстрела снова не прозвучало!

Вальтер чертыхнулся, отстегнул магазин карабина, заглянул в него, бросил, пошарил по карманам – и отшвырнул оружие, проворчав:

– Патроны кончились! Да ладно!

Вальтер бросился прочь от Омиа-мони, и на миг живое сердце Никиты пронзила надежда, что он задумал убежать, но нет: Вальтер подскочил к мугдэкен – засохшей лиственнице, пристанищу мертвых душ – и принялся обирать с нее белую паутину. Сухие ветви обламывались с громким треском, и Вальтер радостно закричал:

– Так даже лучше! Быстрей дело пойдет! Ты измучило меня, проклятое дерево! И если ты не поможешь мне, то не поможешь больше никому! Я тебя уничтожу!

Никита подумал: как же странно, что Вальтер не видит Омиа-мони, но при этом видит мугдэкен, – а потом сообразил: боги сделали Омиа-мони невидимым, чтобы охранить его, чтобы никто не мог причинить вред зарождающимся жизням. А мертвое и так мертво, куда уж хуже-то…

Между тем Вальтер двигался с каким-то невообразимым проворством! А Никита мог только беспомощно наблюдать, как он подтаскивает к Омиа-мони сухие ветки, покрытые седой паутиной.

Оказывается, Вальтер отлично запомнил то направление, в котором находилось Омиа-мони, и, даже не видя его, действовал почти безошибочно, потому ворох ветвей был навален почти вплотную к стволу Дерева Душ. И их становилось все больше.

Вальтер очень старался! Подпрыгивал, повисал на ветвях мугдэкен, чтобы сломать их своей тяжестью, падал, исцарапал руки и лицо, но будто не чувствовал боли. Карабкался по стволу, чтобы наломать еще больше веток, опутанных паутиной. Прыгая вниз, ушиб ногу, стал хромать – но продолжал метаться по поляне, освещенной солнцем… и вслед за Вальтером металась его тень.

Короткая тень без головы!

Никита смотрел на эту тень. Он ведь ничего не мог, только смотреть и думать. И мысли его были необычайно ясны. Ведь он больше ничего не мог – только думать. Теперь многое стало понятно… жаль, что поздно!

Так вот он – кандыках, о котором рассказывала Сиулиэ! Вальтер, а вовсе не Дегдэ!

Значит, это Вальтер звонил в квартиру Зелениных – тогда, в ту ночь.

Вальтер принимал образы то домового, то шамана! То-то Никите казалось, когда он смотрел в глазок, что сквозь шамана он будто видит другого человека! Он видел Вальтера…

Это был Вальтер, который обладал редкостным даром внушения. Вот и Никите внушил, что тот видит домового, потом шамана…

А может быть, образ того сильного и доброго человека, бесстрашного охотника, который пришел к Никите в избушку, тоже был не более чем внушением? Глюком?

Какой же это кошмар… Чудище из болота – реальное существо, и путешествие в Буни было реальным, и сказочный кедр Омиа-мони, и то, что Никита сейчас стоит каменный, – реально. А доброе лицо Вальтера было наваждением…

Теперь, потное, красное, облепленное белесой паутиной, оно напоминало звериную морду.

Злобную морду!

Вся его доброта – наваждение, притворство, глюк, за которым кроется только зло.

Теперь стало совершенно ясно: там, на завале, Вальтер принял вид шамана нарочно, пытаясь напугать Никиту, чтобы он сорвался в ловушку из бревен и сучьев. Вальтер опасался, что домовой и дзё комо снова собьют его с пути, каким-то образом воздействуя через Никиту, и решил бросить его и отправиться в Омиа-мони в одиночестве. У него и мысли не было, что он не сможет увидеть Дерево Душ! Он хотел отломить ветку, а потом вернуться за Никитой. Или не вернуться, что больше похоже на правду… Он же сам сказал, что надеялся обрести огромное могущество, заполучив ветку Омиа-мони. Никите, конечно, предстояло умереть в этом завале. А жизнь полковника Зеленина, потерявшего единственного сына, стала бы кошмаром…

А ведь она и будет кошмаром, вдруг осознал Никита. Отец останется один… Ведь Никите никогда не выбраться из этого камня! Дегдэ и не подумает его спасать. Он оставил Никиту в избушке как приманку для Вальтера! Чтобы привести Вальтера к Омиа-мони и здесь погубить.

Но… почему же не губит сейчас?! Что же он медлит?! Ведь Омиа-мони уже почти на высоту человеческого роста обложен сушняком! Белые паутинки порхают, липнут к веткам кедра, и они постепенно усыхают, словно смерть касается их своей рукой.

Конечно смерть. Ведь мугдэкен – дерево мертвых. Неужели смерть одолеет жизнь?!

Почему Дегдэ не спасает Омиа-мони? Боится? Чего же может испугаться такой могущественный шаман?

Но в следующий миг Никита понял, что Дегдэ было чего испугаться! Понял потому, что снова увидел лицо Вальтера. Вернее, то, что от него осталось.

Страшная звериная морда исчезла. Но то, что теперь было у Вальтера вместо головы… Если бы Дегдэ не превратил Никиту в камень, тот упал бы без сознания от страха или кинулся бы прочь как сумасшедший, а может быть, и в самом деле сойдя с ума. Потому что у Вальтера вместо головы теперь был комок седой паутины, шевелящийся как живой. Такой же паутиной были покрыты его руки и шея. Наверное, и все тело Вальтера проросло ею, потому что оно нелепо гнулось и изгибалось при каждом движении, словно было лишено костей.

Но страшнее всего было то, что сквозь паутину смотрели глаза Вальтера – две оранжевые, полные ненависти точки. Рта не было, от голоса остался только шипящий шепот, исходящий из головы… однако Никита странным образом слышал и понимал каждое слово!

– Хватит, – шептал Вальтер. – Если я его не вижу, так пусть его никто не увидит. Больше никто! Никогда!

Мягкими белесыми лапами, в которые превратились его руки – ладони напоминали теперь какие-то безобразные волосатые варежки! – он начал шарить по карманам. Вытащил зажигалку, поглядел на нее, словно любуясь, злорадно захохотал – и нажал на кремень… еще раз… колесико щелкало, проворачивалось, однако ни одной искры так и не вылетело.

Вальтер был не в силах поджечь Дерево Душ!

Если бы Никита мог, он бы с облегчением перевел дух.

Если бы Никита мог, он бы заплакал от счастья!

Хотя хорошо, что не заплакал, потому что вытереть слезы ему было бы нечем.

Да и рано он радовался…

Вальтер в ярости отшвырнул зажигалку, метнулся взад-вперед, вцепившись своими волосатыми «варежками» в голову, которая мягко прогибалась при каждом прикосновении, – и вдруг замер.

Взгляд его оранжевых глаз обратился к Никите.

Среди путаницы паутины в середине его головы приоткрылась узкая щель – и из нее вырвался ехидный, хриплый, шипящий, словно бы тоже волосатый смешок…

Если бы Никита мог, он бы окаменел от ужаса – хотя куда уж больше каменеть-то! – потому что понял, о чем сейчас подумал Вальтер.

И Никита вспомнил: он из глубины завала кричал, что у него в кармане остались спички, поэтому можно развести костер…

Спички в кармане!

Вальтер медленными шагами, клонясь из стороны в сторону и делая нелепые, мягкие движения своими бесплотными руками, чтобы удержать равновесие, направился к Никите.

«Нет, нет, нет!» – кричал Никита что было сил – но не слышал ни звука. И никто не мог его услышать, потому что камень безмолвен.

– Оч-ч-чень х-х-хорош-ш-шо, – шипел, шелестел Вальтер. – Прос-с-сто отлич-ч-чно!

Волосатые «варежки» не без усилий нашарили коробок и вытащили его из кармана джинсов.

Оранжевые глаза встретились с глазами Никиты – и снова из щели рта вырвался смешок:

– Так ты, оказывается, жив, камень? Ты можешь видеть? Ну что ж, полюбуйся на дегдэ! – Он громко захохотал: – Полюбуйся на дуэнтэ дегдэ – лесной пожар!

Вальтер чиркнул спичкой – и… и в тот же миг вспыхнул, вспыхнул весь, с ног до головы! Коротко, бурно рванул загоревшийся коробок в его руке, и клочок черно-сине-красного пламени – все, что осталось от Вальтера! – упал наземь… упал на паутину, которой было затянуто все вокруг Омиа-мони… и огонь побежал, побежал, побежал к Дереву Душ, заключая поляну в пылающее кольцо.

– Нет! – закричал Никита, закричало все существо его: – Нет!

Надо погасить огонь. Надо спасти Омиа-мони!

Он рвался, пытаясь вырваться на волю, но не мог. Рвался что было сил, но не мог! Однако его стремление было таким неодолимым, что заставило камень задрожать, закачаться.

И этой дрожи отозвалось легкое гудение бубна, спрятанного в кармане куртки.

– Таонг-танг! – услышал Никита – и не поверил себе. – Таонг-танг!

Сначала тихо. Потом громче и громче:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!

Колдовские шаманские звуки!

Каменные узы распались.

Никита даже не сразу понял, что произошло, упал… но тотчас сообразил, что свободен, – и кинулся к огню, который был уже совсем близко от Омиа-мони.

Стянул куртку и принялся бить ею по жадному пламени. На траве остались черные пятна ожогов.

Шапка свалилась, куртка плавилась в руках – в ней было слишком много синтетики! Никита отшвырнул ее, стащил толстовку от спортивного костюма и снова начал хлестать по огню. Он бил его руками, топтал, готов был давить его всем телом. Раздирал горло в кашле, задыхался, но не останавливался.

И огонь погас!

Не веря глазам, Никита огляделся – и рухнул на траву, переводя дыхание.

Он не думал ни о чем – он просто дышал. Сильно пахло гарью, но больше ничего и нигде не дымилось. Дуэнтэ дегдэ – лесной пожар – был побежден.

Вдруг что-то защекотало в носу, Никита чихнул. Какая-то паутинка залетела…

Паутинка?!

Он вскочил. Да ведь Омиа-мони по-прежнему опутан паутиной! И сохнут, сохнут нижние ветви, и превратились в комки паутины гнездышки душ…

Никита вскочил и принялся оттаскивать от кедра сухие ветви. Их было много, и паутина взвилась густым белым облаком от его резких движений и опутала верхние ветви.

Да что ж это – еще хуже стало?!.

Никита остановился. Он бессилен один справиться со смертью!

Огляделся.

Тишина тайги смотрела на него.

Да почему же никто из этих шаманов и разных предков даже пальцем не шевельнет?!

Если бы Никита знал какие-нибудь заклинания, он просил бы сейчас помощи у зверей, птиц, облаков!

А вдруг они отзовутся, если позвать? Прилетят на песню бубна?

Бубен! Где он? Где заветный шаманский унгчухун, что поет: «Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!»

Где-то же Никита его бросил?..

Он огляделся – и с трудом разглядел среди пятен сгоревшей травы обугленные обломки пялец, на которые мама когда-то натянула его «рубашку» – по старинному шаманскому обряду.

Бубен сгорел.

– Что ж я наделал?! – в отчаянии прошептал Никита.

Все. Он больше не шаман. Предок Ворон ведь предупреждал:

– Пока у тебя есть унгчухун – ты настоящий шаман!

Ударь в него – и предки помогут тебе.

Но теперь бубна у Никиты нет. Теперь он никто. Он больше не шаман! Он никого не сможет позвать на помощь.

Что же делать?! Разве ему справиться с этим обилием паутины, с этой белой летучей смертью?

Если бы Сиулиэ была здесь… Она бы помогла!

И вдруг почудилось, будто рядом зазвучал знакомый веселый голос:

«Ничего не бойся, Никито́й! Мэрген ты или нет?!»

– Мэрген, мэрген, – тяжело вздохнул Никита и кое-как двинулся вперед.

Он по одной оттащил покрытые паутиной ветки обратно к мертвому дереву и принялся обирать паутину со ствола и длинных игл кедра.

Паутина была очень липкая, забивала ноздри, мешала дышать, склеивала ресницы. Он как-то вдруг страшно устал, пальцы бессильно скребли кору, а паутина не снималась…

Никита прижался к стволу Омиа-мони, обнял его, но ноги не держали. Он медленно сполз на землю и почувствовал, что больше ему не встать.

Стало так тихо, словно паутина приглушила все звуки. И в этой белой, мутной тишине вдруг раздался громкий, почти оглушительный грохот бубна – настоящего шаманского бубна.

Они исходили из глубины тайги:

– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!

Колдовские звуки понеслись над тайгой – и словно свежим ветром повеяло над ней! Потом раздался шум… тайфун шел по земле и по небу?

Нет, это летели птицы. Десятки птиц! Они подлетали к Омиа-мони, хватали клювами мертвящие паутинки – и уносили обратно к лиственнице-мугдэкен.

И вот уже Дерево Душ очищено от паутины… Но по-прежнему сухи его нижние ветви, желты иглы, тускла кора, и сияние золотых шишек – гнездышек душ – померкло.

Послышался гулкий топот.

Затрещал подлесок.

Вырвались на поляну звери – десятки зверей! Изюбри, волки, кабаны, медведи, зайцы, тигры… Белки-летяги перенеслись на ветви кедра словно на крыльях. Звери прижимались к сухим иглам, потускневшему стволу и померкшим шишкам – и великое Дерево Душ, которое тысячелетиями питало своей силой тайгу, теперь с благодарностью принимало помощь этой тайги.

Живое сияние вернулось к нему, и ветер, поднятый крыльями птиц, очистил небо, и солнце снова прилегло в развилинах ветвей…

Никита вдруг почувствовал, что кто-то тормошит его, заставляя встать. Повернул голову – и встретился взглядом с глазами тигренка!

Того самого…

Они были не злыми, не испуганными: светлые-светлые, зелено-желтые, совсем детские глаза. В них играли солнечные зайчики, как на мелководье, и Никита слабо улыбнулся.

Тигренок все тыкался в него усатой мордочкой и мягкой лапой, и наконец Никита с превеликим усилием поднял себя на ноги, вздохнул полной грудью – ах, как же легко дышалось теперь на поляне! – и огляделся.

Звери устраивались вокруг дерева с прежним спокойствием, и в поднявшейся, ожившей изумрудной траве уже невозможно было разглядеть ни убитой тигрицы, ни двух горсток сероватого праха, оставшихся от домового и дзё комо… ни черного пепла, в который превратился Вальтер.

Никита опустил руку на голову тигренка и погладил его мягкую шерстку.

Зашуршала трава под чьими-то тяжелыми шагами.

Никита замер.

На поляну вышел Дегдэ.

– Не бойся меня, – сказал он. – Я превратил тебя в камень, чтобы спасти от пули… Клянусь своим предком Медведем! И вот ты жив, шаман!

Никита отвернулся.

– Думаешь, унгчухун потерял – шаманом быть перестал? – усмехнулся Дегдэ. – Без бубна трудно, да… Но тот, кто добровольно принял наследство прадедов, тот, кто переболел шаманской болезнью, – тот уже не может перестать быть шаманом!

Никита снова повернулся к нему, посмотрел недоверчиво.

– Прости меня, – сказал Дегдэ. – В моих силах было отправить тебя домой и спасти от Солгина. Но я не мог допустить, чтобы великий наследственный дар шаманства пропал зря! Ты должен был его принять, и ты его принял! Но мало сделаться шаманом. Нельзя надеяться только на волшебные силы. Надо и самому быть храбрым и самоотверженным. Ты именно таков! Я проверял тебя… И ты справился! Поэтому твой предок-Ворон может гордиться тобой! Мой предок Медведь, твой родич, может гордиться тобой! Твой прадед-шаман может гордиться тобой. И если бы Улэкэн узнала, как ты спасал Омиа-мони, она гордилась бы тобой!

Вдруг Дегдэ осекся, и лицо его померкло.

– Моя мама! – воскликнул Никита. – Вы говорили, что она сказала вам, будто Солгин отравил ее! Значит, она жива?! Где она?

– Подожди здесь, – сказал Дегдэ и скрылся в тайге.

Никита напряженно смотрел ему вслед. Неужели Дегдэ сейчас приведет маму?!

И вот Дегдэ появился.

На руках он нес женщину в клетчатой рубашке и джинсах. Распустившиеся концы ее длинной косы сплетались с травой.

Чудилось, она спит…

«Мама!» – хотел закричать Никита, но не смог.

– За то, что Улэкэн разоблачила Солгина перед полицией, он тайком дал ей гуку – яд, – угрюмо проговорил Дегдэ. – Дал еще до того, как она поехала в экспедицию! Потом он был уже арестован, но знал, что рано или поздно отрава окажет свое действие.

Так и случилось… Духи подсказали мне, что Улэкэн в опасности, и я следил за экспедицией.

Когда Улэкэн начала тонуть, я ударил в свой бубен и созвал всех предков: своих – медведей – и ее – воронов. Предки собрались и стали просить Мукэ Эндурни, хозяина воды, которому повинуется даже великий Мангбу, Амур, – стали просить спасти Улэкэн. И волны вынесли ее на берег – так далеко от того места, где она вошла в воду, что люди ее не нашли.

Но я тоже был далеко… И пока я спешил к ней, чья-то душа, которая самовольно отправилась в Буни, забрала с собой душу Улэкэн.

Поверь – если бы я мог, я вернул бы ее к жизни! Но ее душа была спрятана так, что даже харги не знал об этом. Я ходил в Буни, искал ее, но не нашел!

Харги помог мне проникнуть в могилу и забрать из гроба вещи Улэкэн. Я думал, душа вернется, если на тело надеть прежние одежды. Это старинная шаманская тайна. Но нет…

Иногда тело Улэкэн поднималось и бродило по таежным тропам. Иногда, призвав на помощь духов-сэвенов, я проникал в ее мысли – и так узнал, кто такой Солгин и на что он способен. Но тело без души – это мертвое тело. А душа без тела – всего лишь призрак…

Поверь, я отдал бы жизнь, чтобы вернуть к жизни мою младшую сестру! Однако я ничего не смог сделать. Но ты… Это правда, что ты видел душу Улэкэн в Буни? Где она теперь?

– Я не знаю, – наконец смог выговорить Никита. – Она улетела от меня.

– Но в свое тело душа так и не вернулась, – вздохнул Дегдэ. – Значит, она до сих пор скитается в Буни, ищет дорогу назад, но не может найти.

– Я готов пойти туда и поискать ее, – прохрипел Никита. – Я ведь шаман…

– Нет, – покачал головой Дегдэ. – За пропавшей душой можно прийти только раз… А я уже приходил за ней.

– Значит, что? – пробормотал Никита.

Дегдэ вздохнул, словно не знал, что ответить.

Конечно, он знал. И Никита знал его ответ – этот страшный, безнадежный ответ…

– Положите ее, – попросил он, и Дегдэ опустил тело Улэкэн на траву.

Тигренок немедленно подошел и плюхнулся, привалившись к ее боку словно котенок.

Наверное, он подумал, что это его мама вернулась.

Но это была мама Никиты. И она не вернулась.

И что, никогда-никогда не вернется?!

Никита сел рядом, осторожно поглаживая ее черные волосы.

– Мама, – прошептал он, – мамочка, проснись пожалуйста, а?

Тишина. Вечный сон…

Она уснула и не проснется.

Пусть же спит спокойно.

– Гаки, намо́чи горо! – пропел Никита дрожащим голосом ту любимую колыбельную, которую когда-то пела ему мама. Ну вот… теперь он споет эту песенку ей. На прощание. – Гиагда горо, чадоа!..

Что-то легко прошелестело в вышине.

Бабочка, похожая на женщину с длинными волосами, спорхнула с ветвей Омиа-мони, коснулась крыльями губ Улэкэн – и исчезла.

Губы разомкнулись.

Улэкэн вздохнула и открыла глаза.

* * *

Никиту разбудил звонок.

Машинально пошарил рядом, сначала пытаясь прихлопнуть будильник, потом выключить мобильник.

Наконец дошло, что напрасно старается: звонили-то в дверь.

Дернул за цепочку бра.

Вспыхнул свет.

Как всегда, прежде всего Никита увидел мамино лицо, смотревшее на него с фотографии. И сонно улыбнулся в ответ на мамину улыбку.

Звонок раздался снова.

Что такое? Может быть, это папа?

Да нет, он должен прийти с работы только утром, а сейчас вон какая темнотища за окном!

К тому же у отца есть ключ.

Может, он его забыл?

Хотя папа никогда ничего не забывает…

На часах половина первого. Наверное, кто-то из соседей по ошибке позвонил не в свою квартиру.

Никита встал с дивана – и покачал головой, сам себя ругая. Заснул-то не в постели, не переодевшись на ночь! Как был в джинсах, футболке и толстовке от спортивного костюма, так и скорчился под пледом. А около дивана валяются кроссовки.

По идее, здесь должны валяться тапки, а кроссовкам место вообще в прихожей!

Да ладно…

Никита сунул ноги в кроссовки, ломая задники, что, конечно, строго запрещалось делать, и, немножко дрожа от сонного озноба, потащился к входной двери.

– Кто там?

– Никита, это я, – послышался мамин голос. – Ключ потеряла, представляешь?!

Мама?!

Никита остолбенел.

Там, за дверью, мама? Живая мама?

Так значит, все это был сон? Только сон?!

– Никита, – сердито сказал мамин голос, – ты что, забыл про меня? Или лег поспать на половичке под дверью?

Никита кинулся открывать:

– Мама! Ты вернулась! Ты же собиралась только в понедельник приехать…

– Ты что, не рад? – перебила Улэкэн, прижимая к себе сына. От нее пахло ветром, тайгой, дымом костра – от нее всегда так пахло, когда она возвращалась из своих этнографических экспедиций. – А папа очень обрадовался, когда я ему позвонила! Сказал, что постарается сбежать с работы пораньше.

– Я рад, – пробормотал Никита, таращась на нее и втаскивая с лестничной площадки огромный рюкзак. – Ты что, я очень рад!!! Я просто еще… не проснулся.

– Вижу-вижу! – засмеялась Улэкэн. – Пользуешься полной бесконтрольностью, да? – Она дернула его за полу толстовки. – А кроссовки-то… ужас! Ладно, быстро сними их и надень тапки. Переоденься в пижаму и иди досыпать. Я – в ванну, а то прокоптилась вся у костров. Толком утром поговорим.

– Интересно было? – спросил Никита, снова обнимая ее.

– Еще бы! – сказала Улэкэн. – Знаешь, мы нашли в тайге тигренка. Наверное, мать его погибла… Почему-то он решил, что я его мама, все ко мне прижимался. Мы вызвали охотоведов, и они буквально на днях доставят его в наш зоопарк. Обязательно сходим на него посмотреть!

– Тигренка? – пробормотал Никита. – Лучше бы ты его домой привезла.

– Ну уж нет, это не игрушка! – покачала головой Улэкэн. – Но зато я тебе потрясающий сувенир привезла. Очень редкая вещь, очень старинная.

Она расстегнула боковой карман рюкзака и вытащила потертую медвежью лапу с пятью растопыренными когтями.

Никита покачнулся.

– Знаешь, что это такое? – начала мама. – Это…

– Это май – волшебная медвежья лапа, – перебил Никита. – В таких лапах живут сиулиэ.

– Что?! – изумленно воскликнула мама. – Откуда ты знаешь про сиулиэ?! Словарь Сулунгу Оненко читал? Молодец!

– Я… видел сон, – опуская глаза, объяснил Никита. – Сон про сиулиэ и про Омиа-мони. Слышала про такое дерево?

– Ого! – усмехнулась мама. – Омиа-мони! Дерево Душ! Еще бы я не слышала! Но ты знаешь, говорят, что такого дерева нет на свете – оно существует только в шаманских снах!

– Ну, может, мне нечаянно приснился сон какого-нибудь шамана, – пробурчал Никита.

– Загадочно, – покачала головой мама. – Очень загадочно! Ладно, мы об этом еще поговорим.

И пошла в ванную.

Никита взял медвежью лапу и прижал ее к щеке.

– Привет, Сиулиэ! – шепнул он.

– Привет, Никито́й! – раздалось в ответ.

Примечания

1

Двоеточие над буквой, например «ï», называется трема́ и обозначает раздельное произношение буквосочетания. Скажем, во французском языке сочетание «oi» обычно читается как «уа», а «oï» – как «ои». (Здесь и далее прим. автора.)

2

«Тулка» – знаменитая еще с XIX века марка охотничьих ружей. Их выпускали на Тульском оружейном заводе, отсюда и название.

3

Куржак – иней, выступающий в сильные морозы на ветках деревьев или на вспотевшей звериной шерсти.

4

Наузы – узлы (древнерус.).

5

Кошка – гата на древнегреческом, гатта – на латыни. Слова из этих языков часто используются в колдовских заклинаниях.

6

Слово «ликантроп» происходит от двух древнегреческих слов: ликос – волк, антропос – человек.

7

Ноктуа (лат.) – сова.

8

Subjonctif – сослагательное наклонение во французском языке, требующее особых форм некоторых глаголов.

9

Буквосочетания eau и au тоже произносятся как «о».

10

Chouchous – любимчики (франц.).

11

Кевлар – сверхпрочное и сверхгибкое волокно.

12

Сопками на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири называют небольшие горы, холмы. – Здесь и далее прим. автора.

13

Торбаса – обувь народов Сибири, Дальнего Востока, Севера: сапоги или полусапожки, сшитые мехом наружу. На лето их шьют из выделанной кожи. Более теплые называются унты.

14

Так называется селение коренных народов Дальнего Востока и Сибири.

15

Хэдени – то же, что нанайцы.

16

Саман-гэен – шаман-колдун (нанайск.).

17

Этнография – наука, которая изучает особенности быта, нравов, культуры той или иной народности.

18

Сихотэ-Алинь – горный массив на Дальнем Востоке.

19

Подлесок – мелкие молодые деревца, которые частоколом вырастают между старыми, высокими и затрудняют путь.

20

Чуни – коротенькие, по щиколотку, войлочные или кожаные сапожки; так же называют сапоги или валенки с обрезанными голенищами.

21

Третий Воронеж – дачная местность близ Хабаровска.

22

Подя – бог огня в нанайской мифологии.

23

Жилуха – избушка, домишко, зимовье, шалаш. Так охотники-дальневосточники называют любое строение.

24

Тёша – дальневосточное название копченых брюшек кеты.

25

Будылья – сухие стебли сорняков.

26

Энцефалитка – так таежники называют куртки от противоэнцефалитных костюмов, защищающие от укусов энцефалитных клещей и неотвязной таежной мошки, с плотно завязывающимся капюшоном и рукавами на резинке.

27

Курумник – так на Дальнем Востоке и в Сибири называют скользкие каменные россыпи, покрывающие склоны гор или сопок.

28

Амбан – черт (нанайск.).

29

Комель – толстая часть ствола дерева над корнем.

30

Хатон – город (нанайск.).

31

Май – медвежья лапа (нанайск.).

32

Биа (Луна) в нанайской мифологии – божество мужского рода, а Сиун (Солнце) – женского.

33

Имеются в виду ноябрь, сентябрь и октябрь соответственно. Так они называются в нанайской мифологии.

34

Демонология – наука, которая изучает верования различных народов в нечистую силу – демонов.

Content

Елена Арсеньева
Большая книга ужасов 63 (сборник)

Долг оборотня

Твой личный кошмар

Часть первая. КОРРЕКТОР

Часть вторая. В ПЕТЛЕ

Эпилог

Дерево душ

Примечания