Странности любви

Леонид Жуховицкий

Валентина Дорошенко

Любовь Ямская

Странности любви (сборник)

К читателям

У этой книги три равноправных автора: публицист Леонид Жуховицкий, прозаик Валентина Дорошенко и художник Любовь Ямская. У каждого из них свой взгляд на любовь со всеми ее странностями.

В. Дорошенко описывает отношения современных молодых людей, прежде всего студентов, в их сегодняшней конкретности.

Л. Жуховицкий анализирует болевые точки этих отношений, он пишет о неформалах, о кризисе сегодняшней семьи, о проблемах проституции и одиночества.

Л. Ямская, один из самых талантливых современных графиков, создает свой образ любви: ее тема — высокая эротика, заставляющая вспомнить знаменитые работы С. Красаускаса.

Понятия не имею, какое место в иерархии наших книжных графиков занимает Любовь Ямская. Возможно, очень скромное: ее имя пока что известно немногим. Но одно знаю достоверно, — что сам я буду рад, если все мои книжки станут выходить с рисунками Любы Ямской.

Лет десять назад приятель из «Комсомолки» принес мне десяток рисунков, точней, фотокопий с них. Работы просто ошеломили, ничего подобного я прежде не встречал. И дело было не только в мастерстве, в точности и тонкости штриха, в уровне владения ремеслом — сильных профессионалов в этой области у нас всегда хватало. Поражал взгляд автора на мир: мудрость, высокая духовность, открытая, смелая чувственность и бесконечная любовь к братьям по человечеству — то, что так редко сочетается в одном художнике.

Об авторе мне рассказали очень мало: девушка из Чебоксар, работает в издательстве, хорошо бы ей как-то помочь.

Помочь я пробовал. Увы… Сусловская камарилья, давившая и сжиравшая наше искусство, помимо всех своих иезуитских запретов, ввела еще и запрет на любовь. Почему-то нормальные отношения мужчины и женщины вызывали у идеологических держиморд такую ярость, словно все они были извращенцами. А на рисунках молодой художницы происходило именно то, что казалось безгрешному начальству совершенным непотребством: он и она, вопреки всем предписаниям, любили не родную партию, а друг друга. Изящный штрих передавал все, что связывает и разделяет близких людей: нежность, тоску, поиски родной души, легкомысленную и трагическую чехарду встреч, верность, предательство, чистую страсть и жестокую похоть. Это была графика, которую очень трудно забыть, но, увы, еще трудней оказалось опубликовать.

Я показал рисунки Ямской в двух издательствах. Работы с удовольствием повертели в руках, щедро похвалили, но, когда я предложил их напечатать, лишь добродушно посмеялись моей наивности.

К счастью, искусство переживает своих тюремщиков.

С художницей я познакомился значительно позже, случайно. Автор уверенных и безоглядно смелых работ оказался человеком стеснительным и даже робким. Что же, и так бывает. Хуже, когда автор решителен, а работы робки…

Мне очень повезло: две мои книжки вышли с рисунками Любы Ямской, а теперь вы держите в руках третью. Оценивать ее графику — ваше дело и ваше право. Я же могу лишь сказать, что завидую гармоничности молодой художницы. Она видит мир удивительно красивым и добрым. Впрочем, может, он такой и есть?

Леонид Жуховицкий

Любовь Ямская

Когда не нужны слова

Странности любви…

В лабиринтах и тупиках любви ломались лучшие перья всех времен и народов. Она с равной силой окрыляла великих и безвестных…

Написано о ней столько, что за жизнь не прочесть. И тем не менее один очень неглупый чеховский герой утверждал не без оснований: «До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что „тайна сия велика есть“, все же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными».

Итак, «тайна сия велика есть». Но миллионы людей стремятся проникнуть в нее отнюдь не из чистой любознательности…

Леонид Жуховицкий

Странности любви

У меня никакого выхода…

Сначала письма

«…Родом я из Таганрога. До призыва работал фрезеровщиком на комбайновом заводе, откуда призвали служить в пограничные войска, о чем и мечтал! Теперь — младший сержант. Зовут меня Владимир.

Обращаюсь с огромнейшей просьбой — помочь мне в одном личном вопросе. В письме ведь всего не расскажешь. Ну, как могу. За месяц до своего призыва я совсем неожиданно, очень просто и случайно познакомился с кареглазой девчонкой. Много нужно писать, чтобы вы смогли понять, как я ее любил; как мы с первого вечера начали понимать друг друга с полуслова, видно, мы действительно должны были встретиться с нею! До моей отправки в армию оставалось все меньше дней, а мы все сильнее привыкали друг к другу, и становилось тяжеловато на душе, что придется расстаться. Однажды вечером мы говорили о жизни, а потом разговор продолжили клятвой друг другу, что мы всегда, всю жизнь будем вместе, что, как бы ни было трудно ей, она будет меня ждать и обязательно дождется. Я смотрел ей в глаза и верил, потому что не мог не поверить. На память я подарил ей пластинку с песней, где есть такие слова: „Другой бы улицей прошел, тебя б не встретил, не нашел“. Она обещала приехать ко мне на проводы, но не приехала. Конечно, я был очень расстроен, но у меня оставалась надежда, что она по-прежнему моя и только моя. Недели через полторы я написал ей письмо. И вдруг очень скоро получаю долгожданный, дорогой ответ. Письмо было очень добродушное, родное, приятное. В нем она писала, чтоб я не обижался, что между нами по-прежнему все хорошо. Я написал ей очень большое письмо, а затем начал писать почти каждый день и с нетерпением ждал ответа. Но писем от нее до сих пор нет. И что уж я ей только не писал, о чем не просил, какие только вопросы не задавал. Но в ответ — молчание. Как мне быть? Я думаю, в любом случае (может, и парень другой у нее, только я этому почему-то не верю), но все же хотя бы какое-то письмо можно ведь написать? Невольно возникают дурные мысли: иногда я думаю, что с ней случилось что-то серьезное. Мне становится все безразличным, иногда кажется, просто с ума схожу. Прошло столько времени, а я все прежний и не могу ее забыть. Напишите ей, объясните все. Что мне остается делать, о ком мечтать, кого любить, кому верить или просто зачем тогда жить?»

«…Мне недавно исполнилось 18. Эти годы, кажется, должны были бы быть самыми радостными, счастливыми — все-таки это лучшие годы юности, а они выдались такими тяжелыми! Прежде всего — страшная болезнь, расстройство мозгового кровообращения. До сих пор я с ужасом вспоминаю бессонные ночи, когда заснуть не в состоянии и не помогают никакие лекарства; ночи, наполненные жутким страхом и тоской, когда больную голову сжимает невидимый обруч, и я с ужасом слышу какой-то гул моторов, вой и треск, как в испорченном радиоприемнике. Наверно, я бы не выдержала, если бы не друг, который тогда был веселым, добрым и сильным. Здесь и вымытые за меня полы, и решенные задачи по алгебре, которую я совершенно не могла понять, здесь и ласковое слово, и букеты цветов, которые он мог добыть в нашем степном городишке в Казахстане, и его смешные и трогательные песенки. Он чудесно играл на гитаре, пел и писал музыку. И боль отступала, исчезали страх и тоска. Часто он сочинял для меня забавные песенки, которые трогали меня до глубины души, а сейчас я не могу повторять без слез такие строчки:

Наберу тебе в лесу

Спелой землянички.

Наберу и принесу

Милой Вероничке

Но самой большой помощью и поддержкой был его взгляд. В минуты, когда мне весь свет был не мил, когда я ненавидела людей, себя, свою болезнь, когда приходила в расстроенную голову страшная мысль: „А когда же смерть?“ — я встречала его взгляд, ласковый и твердый. И этот взгляд, полный любви, внушал мне веру и надежду.

Да, это был истинный друг. Друг, которому веришь, как себе. И даже больше, чем себе. Именно он поставил меня на ноги, не давая ни на минуту потерять веру в счастье.

Гибель его была нелепа и бессмысленна. Дорожная катастрофа. Он оставался жив, но ненадолго. Когда меня в первый раз пустили к нему, он был весь в бинтах, подпорках и каких-то проволоках. Это было жутко. Я бы упала тут же, если бы не встретила снова его взгляд — по-прежнему твердый и ласковый. Он был прежний — добрый и сильный. Больше всего он переживал то горе, которое досталось из-за него на долю его матери и мне. Он старался утешить нас, шутил и смеялся так, что иногда я даже забывала, в каком он ужасном состоянии. Над его койкой висела старая гитара, которую он любил за сильный, глубокий звук. Он настоял, чтобы ее разрешили принести в больницу и повесить над кроватью. Играть он не мог. Он просил меня сыграть что-нибудь, и я играла как могла. А он слушал и мечтал вслух о том, как он сам будет играть на ней новые песенки. Не довелось. Когда я пришла к ему в последний раз (я, конечно, не знала, что это последний), он был задумчив и грустен. А под конец сказал: „Знаешь, гитару возьми с собой. Пусть у тебя будет“. Тогда я не поняла потрясающего смысла этих слов, не поняла, что это прощальный дар. На другой день я узнала, что он умер. Умер под утро, когда занимался майский солнечный день. Это был страшный удар, а я сама еще недавно оправилась от болезни…

Приближались выпускные экзамены. Все было как в тумане: не помню даже, что я говорила, что писала на экзаменах. Потом мы переехали в Крым. Но больше я не выдержала: сказалось все — и огромное горе, и напряжение экзаменов, и трудности долгой и нелегкой дороги, и я жила только от „скорой“ до „скорой“. Потом я пыталась устроиться на работу, но не вышло: где с 18 лет берут, где по здоровью не подхожу. И со своей мечтой — а я мечтала поступить в университет на филологический факультет — мне придется расстаться. Но я готовлюсь, буду пробовать силы в художественное училище. Год прошел со дня его смерти, а кажется, что вечность. Вот гитара висит с красным бантом. А его нет. Совсем не укладывается в голове. Кажется, он сейчас постучит в дверь и войдет — прежний, веселый и сильный. Снимет гитару и запоет песенки, которые он не успел спеть…

Не знаю даже, почему вам, совсем незнакомым людям, я высказала все, что не высказывала никому.

Вероника».

«Пишу вам о своей неудавшейся супружеской жизни. У меня уже нет больше сил жить так, и я не знаю, как мне быть дальше, помогите, посоветуйте!

Я никогда не распространяюсь о своих личных делах, близкие считают, что брак наш удачный, наверное, потому не могу пойти на разрыв, не могу причинить боль своим родителям. Мне 28 лет; скоро 7 лет моей семейной жизни, нашей дочке 5 лет. Муж вполне приличный человек и положительный, по всеобщему мнению. У него высшее образование, жену он не бьет, не скандалит, спиртным особенно не злоупотребляет.

Но знал бы кто, насколько это равнодушный, инертный человек! Не знаю, с его начинать, и вряд ли у меня получится что-нибудь вразумительное. Столько хочется написать…

Когда я стала замечать в нем равнодушие, непонимание? Хотя бы вот: на четвертый день после свадьбы он до четырех утра играл со своим братом в карты, в „дурака“. Но попробуйте ему скажите, что он меня не любит! Случилось так, что через пять месяцев после свадьбы я заболела и пролежала в больнице восемь месяцев с плевритом. Он приходил ко мне почти каждый день, и я не могу не быть благодарной ему за это.

А потом я выписалась из больницы. Очень хотела ребенка, а он относился к этому равнодушно. Здоровье у меня не отменное, но у него даже ни разу не возникло желание в чем-то помочь мне. Уже перед появлением дочери я на четвереньках ползаю, мою пол, а он спокойно сидит, газету читает. Он говорит, что я злопамятная. Но можно ли забыть, что за десять дней до родов, когда мы были на свадьбе у его друга, я почувствовала себя неважно. Он проводил меня домой, а сам вернулся обратно, „догуливать“.

Или примерно в те же дни — ушел на банкет, сказав мне: „Если тебе нельзя, так и я должен около тебя сидеть?!“

Можно ли забыть, что из роддома привез нас с дочкой в прокуренную, наспех убранную квартиру. Оказывается, всю ночь он „праздновал“ наше возвращение, а мне сразу пришлось приниматься за стирку и уборку. Казалось бы, он предупредителен, заботлив по отношению к другим. Он бегает, предупреждает чужих жен, что их муж задержится, даже если его никто не просит об этом, и в то же время спокойно может пройти мимо дома с работы, просидеть с товарищем за душевной беседой до двух часов ночи, не сообразив, что меня нужно предупредить об этом. Или выйдет проводить товарища, сказав, что минуть через пятнадцать вернется, но придет за полночь.

Может быть, вы думаете, что слишком строго с него спрашиваю? Нет, я редко регламентирую его время и то заранее знаю, что он придет тогда, когда ему захочется.

По дому у него обязанностей никаких. Он говорит, что, мол, все понимает, только не догадывается помочь, и нужно, чтобы я напоминала ему сама, просила, когда необходимо: „Коля, сделай, пожалуйста“. „Завтра“, „В выходной“, — отвечает, и на этом кончается его помощь.

Ну, вот еще случай. Сломались в серванте такие маленькие пластмассовые штучки, на которых держится полка. „Коля, — прошу, — сделай, пожалуйста“. „Сделал“: поставил под полкой карманный фонарь. Понадобился ему фонарь, забыл он, куда его определил. „Дочка, принеси мне фонарь“. Дочка вытаскивает фонарь, посуда летит на пол, но бог с ней, с посудой. Слава богу, дочку не ушибло при этом. А случилось это через месяц после того, как сломалась полка.

Вам, возможно, все мелочью кажется. Но сколько таких мелочей! Стыдно писать о том, что кажется само собой разумеющимся. Например, купание, смена белья, стрижка. Ему обязательно несколько раз нужно напомнить, чтобы он сходил постригся, помылся, надел чистую рубашку. Кажется, что он просто мертвый человек. По родительскому дому никогда не скучает; ответить родителям на письмо, поздравить их с праздником — не догадается, опять я.

Может, я сама виновата во всем, но уже не могу ничего сделать. Все мои объяснения бесполезны. Он говорит, что все понимает, что он сопьется, если меня не будет, и в то же время все остается по-прежнему.

Не знаю, смогла ли вам объяснить, что хотела. Я не могу написать своего имени: просто стыдно расписываться в своем бессилии, в неумении наладить собственную жизнь.

Я очень хочу, чтобы вы ответили мне. Возможно, все дело во мне? Но нет у меня никакого выхода. Может, хоть напечатанное слово как-то встряхнет его, заставит иначе взглянуть на нашу жизнь. Я не хочу иметь в своем доме равнодушного квартиранта, мне нужен муж, на которого можно опереться. Как мне быть?!

С уважением, Л.

Приморский край».

«…Я работаю на кирпичном заводе. Работа чисто физическая, и удовлетворение получаешь только от чрезмерной усталости во всем теле, когда не хочется двигаться, а лишь лежишь, ощущая свое тело, такое большое и тяжелое в этот момент.

Я люблю жизнь во всех ее проявлениях и часто думаю о ней. Любовь — одно из живых и ярких проявлений жизни. Любить неистово, до самозабвения могут только люди с богатым воображением, так как они способны вырвать из простой, обыденной жизни яркие, неповторимые краски. За любовь надо бороться, надо ее создавать, иногда даже лепить из малых кусочков. Это тоже творчество, это мужество: не отступать перед возникшими препятствиями. Как нет одинаковых произведений искусства, так нет и какого-то эталона хорошей и чистой любви.

Чтобы хоть что-то понять в жизни, я бросился в крайности: убегал в лес на целый месяц, шел пешком в мороз и слякоть, спал где придется, жил в палящих зноем песках, переменил много мест работы и профессий. И что же я вынес из всего этого? А то, что после дождя обязательно выглянет солнце, и если ты сегодня мерзнешь — завтра будешь греться до одури, повторяя про себя: „Бери тепло, пока есть возможность, и радуйся ему, ибо ничего нет в мире постоянного, и то, что к тебе так нечаянно нагрянуло, обязательно уйдет, чтобы вернуться в другой, новой форме“. И вот именно понимание этой неразрывности хорошего, существование добра и справедливости в различных их проявлениях и давало мне силы жить и устраиваться на новом, незнакомом месте.

Вспоминаю свою первую дружбу в школе с одной девчонкой. Эти недомолвки, взгляды украдкой, прогулки по городу и первый поцелуй, сухой и быстрый. Ведь я мог жить, как многие: жениться, осесть и быть примерным семьянином. Но неудовлетворенность собой, какая-то жажда узнать и испытать все на себе, — конечно, тут сказались и безотцовщина, и впечатления от множества прочитанных книг — толкнули меня из дома, и я поплыл от пристани к пристани, отбрасывая в пути шелуху наивных представлений.

Говоря о любви, я не хочу повторяться, так как о ней многие века толкуют на разных языках. Вечная тема, пока жив человек, пока он дышит и двигается, умирает и страдает, наделенный и обделенный этой большой тяжестью… От присутствия ее бывает ему тяжко, но, сбросив ее, он страдает от наступившей легкости.

Любой человек — это совершенство природы. Эдуардас Межелайтис в своих стихах воспевает именно это качество многогранности и великолепия созданного чуда. „…Продолжение птиц — самолеты; и развитие молний — ракеты. Это все придумано из круглой, словно шар земной, головы“. И как человек может быть неинтересным? Если ты в нем не видишь ничего хорошего — значит, сам обделен и скуден собой, пассивен к себе и безразличен. „Познай самого себя и тогда узнаешь других“, — говорили древние. Это изречение актуально и в наше время. В самовоспитании, самообразовании и заложена та пружина, которая дает толчок к действию, к борьбе за счастье.

Вот перед глазами стоит Галя, славная девчонка. Неказистая на вид, но душевная. Чувствует песню, способна на переживания. Как сейчас вижу снежинки на ее ресницах, раскрасневшееся лицо… Я жил тогда в отдаленном полярном поселке на берегу Карского моря. Помню долгий зимний вечер, когда мы пели и плясали под вой взбесившейся пурги; были стихи, было предложение соединить наши души и неопределенность ее ответа. Было мое отчаяние, побег на целые сутки в тундру и ночь на берегу реки. На всю жизнь запомнил ту ночь: перелет тысяч и тысяч гусей и уток. Тогда я пришел к выводу: без плохого не бывает хорошего. Чтобы поймать такую ночь, когда, казалось, не будет конца этому шуму крыльев, этой тяжелой, захватывающей работы живой массы с подбадривающим криком вожаков стаи, — можно пережить и еще большие несчастья, так как рядом с природой свое, личное кажется мелочным и ничтожным. Эта же песня, захватывающая своей искренностью, эта жизнь, настоящая жизнь, — лететь и лететь к своей цели, ощущая рядом с собой товарища.

Потом была Валя — „голубая кровь“, неожиданно возникшая в таежной глухой тайге. В цивилизованном городе она бы выглядела на своем месте, но в сильные морозы сибирской тайги, в тяжелых бытовых условиях только что начавшейся грандиозной стройки ей было нелегко. Мы нашли друг друга, и часть ее ноши перешла на мои плечи. Появилась теплая комната, обстановка… Ходили в гости, в кино, обнимались прямо на улице. Потом я уехал по вызову в Узбекистан, получил квартиру, ждал ее, но она не приехала.

Появилась Юля, уроженка Томской области, спокойная, деловая и хозяйственная. Муж ее бросил с ребенком и уехал. Воспитывалась в детдоме, играла на гармонии частушки. Этакая разбитная на вид женщина, но была преданной и честной. Никогда не ссорилась. Казалось бы, жизнь наладилась, но объявился муж, и я уступил ему дорогу.

Последняя — Анна. Хотя она была старше меня на три года, в моем представлении она осталась девчонкой по своей натуре. Въелась она в мою душу так крепко, что только спустя год, наполненный сплошными переживаниями и скитаниями, я немного успокоился. Постарел я на десять лет, но благодарю судьбу, что встретил Анну. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил, что оставил ее. Боялся, что все кончится трагедией, потому что чувствовал, что не могу противостоять ее пристрастию к „зеленому змию“, к бесшабашному и безрассудному поведению. Но какая сильная натура, которая даже в своей начавшейся агонии притягивает к себе!

Сейчас я весь в работе, хожу в кино, читальный зал, ищу хорошие стихи и перекладываю их на музыку для гитары. Часто натыкаешься на хорошие книги, и это вроде откровения, беседы с понимающим тебя товарищем. Совсем недавно я открыл для себя литовскую поэтессу Саломею Нерис и нахожу ее стихи самыми лучшими по внутреннему подтексту, заложенному в них. Мне кажется, надо всегда быть заполненным чем-нибудь — любимой работой, музыкой, хорошей книгой… Хлебом единым сыт не будешь. Но если придет любовь — зеленая улица ей, пускай я растворюсь в ней, так как нет ничего прекрасней этого священного чувства, этого одновременного удара двух сердец, бьющихся в налаженном и устроенном ритме.

До свидания.

С уважением к вам, Ленеслав».

Одиннадцатое плавание Колумба

Письмо о любви чаще всего вызывает у писателя-публициста чувство растерянности.

Публицистика — самая практическая часть литературы, своего рода отряд немедленного действия, скорая помощь, готовая сразу же отозваться на тревожный сигнал.

Человеку плохо?

Значит, надо помочь!

Пожалуй, в большинстве случаев удается: ведь публицист неплохо вооружен.

К вам несправедлив начальник? Ну что ж — законы писаны и для него. К тому же над начальником тоже есть начальство. Так что в подобном конфликте главное — быть правым.

Вас измотала квартирная склока? Разбираться в ней нужно и тягостно, но и тут можно найти концы. И тут есть правила, на которые можно опереться. Есть общественное мнение. Есть, наконец, простая человеческая совесть: не часто, но все же удается ее разбудить, и тогда она поднимается с колен, брезгливо отбрасывает копеечные счеты, и в ее светлом пламени сгорают дотла еще не посланные анонимки.

Во многих случаях можно поддержать человека.

Но вот просит помощи младший сержант Владимир, который за месяц до призыва «совсем неожиданно, очень просто и случайно познакомился с кареглазой девчонкой». Вот рассказывает он: «Однажды вечером мы говорили о жизни, а потом разговор продолжили клятвой друг другу, что мы всегда, всю жизнь будем вместе, что, как бы ни было ей трудно, она будет меня ждать и обязательно дождется. Я смотрел ей в глаза и верил, потому что не мог не поверить». Вот жалуется он: «Я написал ей очень большое письмо, а затем начал писать почти каждый день и с нетерпением ждал ответа. Но писем от нее нет до сих пор». Вот мучается: «Что мне остается делать, о ком мечтать, кого любить, кому верить или просто зачем тогда жить?» Вот просит: «Напишите ей, объясните все».

Да, плохо человеку.

Но чем я могу помочь вчерашнему фрезеровщику, младшему сержанту Володе?

Ну, допустим, напишу его «кареглазой девчонке». Допустим, объясню, какой он хороший, серьезный парень. Дам понять, что тяжелую ношу солдата он тащит сейчас не только за себя, но отчасти и за нее. Намекну, что хоть жизнь перед ней и длинная, но парень лучше Володи может ведь и не встретиться. Постараюсь передать, как ему сейчас плохо и больно.

А она прочтет все это, со всем согласится полностью — и ответит коротенькой фразой:

— Но я его не люблю.

И — конец. И — ничего не стоит вся моя логика, вся Володина правота. Перед детской, ничего не объясняющей фразой бессилен и младший сержант, и старший лейтенант, и даже генерал.

Все мы люди, все стремимся к справедливости. Но как много несправедливости в любви!

Уж как выделялась среди бедных провинциальных барышень глубиной и искренностью Татьяна Ларина! А Онегин ограничился тем, что прочел ей снисходительную и потому особенно обидную нотацию. А пылкий Ленский вообще ее не замечал — зато души не чаял в глупенькой Ольге.

А Джемма из тургеневских «Вешних вод»? Ведь была не просто красива — прекрасна. А как любила! Так что же увело героя повести в добровольные рабы к хищной и эгоистичной светской бабе?

Нет, Володя, бесполезно писать твоей кареглазой красавице. Если писать, так тебе…

Да, ушла девочка — больно! Но, видно, нитка, натянутая между вами, была слабая — оборвалась бы не сейчас, так позже. А девочка была бы уже женой, матерью твоего ребенка…

Тебе кажется, что кареглазая обманула. Но ведь по-своему она, пожалуй, оказалась честна. Конечно, плохо, что клялась в вечной любви. Однако и ее надо понять. Южный город, летняя ночь, а любовные клятвы так красивы, когда их слушаешь или произносишь сама. Кажется, еще чуть-чуть — все вдруг заговорят стихами, как в цветном фильме «Романс о влюбленных»…

…Так что, Володя, давай не придирайся к словам, даже если они так торжественны. И — спасибо девушкам, обманывающим в первый же месяц!

А тебе пожелаю найти подругу, в которой ты сумеешь разглядеть что-нибудь посущественнее, чем цвет глаз.

***

Четверо написали о любви, все по-разному.

Кто же из них счастливее?

Ответ звучит почти кощунственно, не сразу решаюсь его записать, но другого не вижу.

Девушка, у которой погиб друг.

Ее беда громадна, непоправима, не сравнима с прочими. Ушел человек, самый близкий, который ни по каким законам не мог, не должен был уйти.

Впрочем, он и не ушел. Хорошие люди, даже умирая, не бросают близких. Вот и этот — остался.

Остался воспоминаниями о вымытых полах и о цветах, бог знает как добытых в степном Казахстане. Остался смешной и такой человечной песенкой, придуманной специально для больной девочки:

Наберу тебе в лесу

Спелой землянички.

Наберу и принесу

Милой Вероничке.

Остался старой гитарой, подаренной в последний его день. Впрочем, «подарок» — слишком официальное, холодное слово. «Знаешь, гитару возьми с собой. Пусть у тебя будет». Вот и все.

Говорят, утопающий хватается за соломинку. Для умирающего и соломинки нет. Его единственный шанс хоть как-то уцепиться за жизнь — наша с вами память.

Вероника оказалась человеком надежным: погибший друг в ее памяти как живой.

Теперь, возможно, он будет жить в памяти многих читающих эту книжку. Он был маленькой частью человечества, но очень необходимой, потому что был добр — всякая утечка доброты болезненно воспринимается живущими на земле.

«Не знаю даже, почему вам я высказала все, чего не высказала никому», — пишет Вероника. Может, для того и высказала, чтобы мир после гибели ее друга не стал равнодушней и жестче? Или просто захотелось поделиться доставшимся ей богатством — дружбой веселого, доброго, сильного человека?

Вероника еще очень молода. И в то же время, судя по письму — вполне зрелый характер. Видимо, не случайно. Человеческая личность вырастает не на услышанном, а на пережитом. Веронику же судьба воспитала по-крупному: большая боль, большая радость, большое горе.

Никому не пожелаю такую школу. Но уж если выпала…

Человек, прошедший ее, вряд ли когда-нибудь станет трусливым и мелким.

А что хорошие люди не бросают близких и после смерти — это я сказал не для броского словца. Это действительно так.

Погибший друг Вероники защищает ее сейчас и будет защищать долго от всякой дешевки в человеческих отношениях, от хвастунов и вралей, от капризов чужого и собственного самолюбия, от расчетливости и покорности случаю.

Каждый человек, встреченный в будущем Вероникой, и она сама, прежде всего, она сама — должны будут постоянно выдерживать сравнение с погибшим, с его цветами и полями, с его песенкой для одного слушателя, с его мужеством перед лицом смерти и — что, наверное, еще трудней — добротой перед лицом смерти…

Вообще первая встреча с любовью значит в нашей дальнейшей жизни исключительно много.

Люди расчетливые и осторожные стараются входить в море постепенно, по шажку, не рискуя попасть под волну. Такие вступают во взрослую жизнь грамотными, но бездарными. Никакие потрясения им не грозят. В том числе и любовь — она ведь тоже потрясение.

А человек, хлебнувший хоть глоток настоящего счастья — во что бы это ни обошлось, — всю жизнь будет рваться только к нему, ни на что другое не соглашаясь.

Помню гордые слова уже немолодой женщины: «Я всегда находила мед среди патоки, потому что от первого поцелуя на моих губах — вкус меда…»

Мы боимся ранней любви, безрассудной любви, безответственной любви, а бояться надо отсутствия любви…

***

Типичная житейская история…

«Пишу вам о своей неудавшейся супружеской жизни. У меня уже больше нет сил жить так… Мне двадцать восемь лет, скоро семь лет моей семейной жизни, нашей дочке пять лет. Муж вполне приличный человек и положительный, по всеобщему мнению. У него высшее образование, жену он не бьет, не скандалист, спиртным особенно не злоупотребляет.

Но знал бы кто, насколько это равнодушный, инертный человек!»

Доказательства:

«…на четвертый день после свадьбы он до четырех играл со своим братом в карты, в „дурака“».

«Очень хотела ребенка, а он относился к этому равнодушно».

«…ни разу не возникло желание в чем-то помочь мне».

«…можно ли забыть, что за десять дней до родов, когда мы были на свадьбе у его друга, я почувствовала себя неважно. Он проводил меня домой, а сам вернулся обратно, „догуливать“», «…выйдет проводить товарища, сказав, что минут через пятнадцать вернется, а придет за полночь».

Объективная деталь: «Но попробуйте ему скажите, что он меня не любит! Случилось так, что через пять месяцев после свадьбы я заболела и пролежала в больнице восемь месяцев с плевритом. Он приходил ко мне почти каждый день, и я не могу не быть благодарной ему за это».

Вывод:

«Я не хочу иметь в своем доме равнодушного квартиранта, мне нужен муж, на которого можно опереться».

Надежда:

«Может, хоть напечатанное слово как-то встряхнет его, заставит иначе взглянуть на нашу жизнь».

Не сразу понимаешь, о чем это письмо.

Стоп! Да ведь оно тоже о любви! Увы, она проходит и такие стадии. Перед возрождением? Перед гибелью?

Типовая фраза из сусального очерка: «Их любовь прошла все испытания, и в конце концов они поженились».

А ведь слишком часто самым тяжелым испытанием для любви оказывается именно семья! Кажется, у женщины, приславшей столь горькое письмо, как раз такой случай…

Письмо под псевдонимом. Просто Л. из Приморского края. По такому адресу ни женщину, ни ее мужа не найти. И знаю я о них только то, что написано в письме, искреннем, но, конечно же, пристрастном: ведь изображаемую историю Л. не наблюдала со стороны, а участвовала в ней семью годами жизни!

К счастью, человеческое письмо — вещь очень емкая. Оно рассказывает об авторе порой куда больше, чем сам он знает о себе…

Л. пишет о своем муже подробно и аргументированно. Давайте примем на веру все, сказанное ею: ну, в самом деле, зачем ей выдумывать? Но не будем повторять ее жестокие и, вероятно, во многом справедливые слова в адрес мужа — она сказала достаточно, а в одном процессе два прокурора ни к чему. Лучше выступим адвокатами: посмотрим, нет ли у ее мужа смягчающих обстоятельств.

Мне кажется, есть. По крайней мере, одно: ему попалась тяжелая, эгоцентричная жена.

Эгоцентрик — человек, отсчитывающий мир от себя. Он голоден — все немедленно за стол! Он сыт — с обедом можно подождать. Он доволен — значит, мир разумен и справедлив. Ему плохо — значит, жизнь плоха, и все вокруг перед ним виноваты.

И это не из жестокости или вредности. Просто первая и самая сильная мысль эгоцентрика о себе. Словом, эгоист, не сознающий, что он эгоист…

Я очень не люблю писать плохое о живых, реально существующих людях — ведь резкое слово, произнесенное публично, причиняет тройную боль. Но человек, пославший искреннее письмо, вправе рассчитывать на искренний ответ. К тому ж Л. — псевдоним, и разговор у нас с ней не только не публичный, но даже не с глазу на глаз: она меня видит, а я ее нет. Поэтому пусть уж простит за неприглаженность формулировок…

Почему я называю Л. эгоцентристкой? Да потому, что об этом говорит само построение ее письма. Смотрите, как однотипна логика ее обвинений:

«У меня нет больше сил…» А у него есть? Ему каково? Об этом в довольно длинном письме — ни слова. Просто не думала.

«Очень хотела ребенка, а он относился к этому равнодушно». Верим — хотела. Но он-то, наверное, тоже чего-то хотел! Опять — ни слова. Не думала.

Так написано все письмо. Можно подумать, в этой семье лишь один обладает монопольным правом хотеть, чувствовать, стремиться, требовать. Другой оценивается узко: насколько хорошо и своевременно он эти хотения и требования выполнял.

И, как апофеоз:

«Я не хочу иметь в своем доме…»

Так и пишет — не «в нашем доме», а «в своем». Видимо, имеет основания так считать.

Стоит ли после этого удивляться, что муж, уйдя на пятнадцать минут, приходит за полночь? В не свой дом возвращаться никто не торопится…

Тщетно искал я в письме хоть намек: сама-то Л. любит мужа? Любила хоть когда-нибудь?

«Мне нужен муж…»

Да, ей нужен муж. Но ему-то, наверно, нужна жена! Он ведь тоже искал чего-то в браке — не только возможность удовлетворять требования живущей рядом женщины…

Что делать: любовь — это два человека, два характера, два внутренних мира. Семья одна — но человека-то все равно два!

Увы, слишком часто мы с этим не считаемся. Достаточно терпимые в общении с соседями и сослуживцами, в семье становимся агрессивными и непримиримыми. Ну, представьте на минуту, что это не муж, а сосед нашей корреспондентки обожает подкидного «дурака». Конечно, не лучшее хобби, но пусть его играет! Пошли ему судьба козырного туза и полный отбой королей! Но в подкидного играет муж, и это решительно меняет дело. Ведь Л. семь лет помнит, как он однажды играл с братом. Вдумайтесь — семь лет!

А теперь попробуем понять позицию мужа. Подкидной — мелочь, чушь. Еще какая чушь! Но тем обиднее. Не жена, а домашний деспот. К тому же уступи — и окажешься подкаблучником в глазах родного брата…

В результате «дурак» оказывается пробой сил, поднимается на принципиальную высоту. Отступать нельзя! «Дурак» становится как бы знаменем, гордым символом освобождения. Уходя к соседям играть в подкидного, муж значителен и трагичен, как Галилей перед инквизицией. А все-таки она вертится!

Да, в такой обстановке — не до любви. Вслушайтесь в интонацию Л. — даже фраза о том, что муж ее любит, звучит раздраженно и идет как бы в развитие скандала: «Но попробуйте ему скажите, что он меня не любит!»

Любовь — маленькое, но сложно устроенное государство. Тут возможны всякие формы отношений. И демократия, и анархия, и просвещенный абсолютизм, и даже, к сожалению, деспотия. Но — при одном условии: если форма эта принята добровольно. Нет ничего печальней и безнадежней, чем долгая, изматывающая борьба за власть.

Видимо, «в самом деле» Л. одержала победу. Ну и что — счастлива она? Тут как в знаменитой книжке Хемингуэя: победитель не получает ничего…

Многих из нас сбивает с толку первый, «медовый» период знакомства. Потом начинаются разочарования:

«Ведь когда ухаживал…»

«Раньше-то все понимала…»

Вот ведь какие лицемеры!

Но жалобы неправомерны — никто не притворялся и не врал.

В начальную, самую праздничную пору любви каждый из нас с удовольствием подчиняется капризам любимого существа, искренне и вдохновенно играет в раба. Счет обидам еще не начат, вопрос «Кто кого?» пока не стоит. Мы уступаем друг другу радостно, как уступаем ребенку в беге наперегонки.

Но ссора, другая — и кончился праздник. А в будни уже не до игры.

И вот каждый обиженно и скандально требует то, что ему недодано…

А ведь любовь — это когда я забочусь о тебе, а ты обо мне. Любовь — не для эгоцентриков…

Помню, еще в школе, в пионерском лагере, мы ходили в поход. Ночь выпала холодная, а у нас было по одеялу на двоих. Оказалось — не так уж страшно: проверь, укрыт ли сосед, укройся сам и спи в свое удовольствие.

Но двое мальчишек встали утром измученные и продрогшие. Оба оказались эгоцентриками: каждый и во сне тянул одеяло на себя…

***

Ленеслав из Архангельска — человек с явной литературной одаренностью. Его письмо — просто гимн любви: «…если придет любовь — зеленая улица ей, пускай я растворюсь в ней, так как нет ничего прекрасней этого священного чувства, этого одновременного удара двух сердец, бьющихся в налаженном и устроенном ритме».

Стиль письма, рваный график жизни, крайности биографии рисуют образ веселого и щедрого язычника, живущего открытыми, сильными страстями. Каждую из своих женщин он вспоминает хорошо, а это само по себе вызывает уважение: тоскливей всего, когда на развалинах любви начинается яростная дележка кастрюль или обид.

Но лично мне в письме Ленеслава чего-то не хватает. Может, эпилога каждой истории, коротенькой строчки: а что с этой женщиной сейчас?

От Гали убежал в тундру, на берег реки. Все. Конец воспоминанию.

Валю, «голубую кровь», ждал, но она не приехала.

Юлю уступил мужу.

Анну оставил, не выдержав ее «пристрастия к зеленому змию», «начавшейся агонии»…

Я не моралист, я писатель, и прекрасно знаю, что жизнь складывается по-всякому. Только ханжи уверяют, что ее нетрудно выстроить по заранее утвержденным образцам. Не зря мудрый народ куда чаще поет о разлуке и любовной беде, чем о супружеском благополучии.

Но в том-то и глубина любви, что ее не обрывает разлука — даже постоянная, без всякой надежды на встречу. Любовь надолго переживает так называемый «роман», а порой живет и без него.

Кем была для Петрарки Лаура? Даже руки ее ни разу не коснулся.

Любовь — это не «Будь счастлив со мной». Это — просто «Будь счастлив». Без всяких дополнительных условий. Как в, может быть, лучших строчках Пушкина:

Я вас любил так искренне, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Пожалуй, не будет большой натяжкой сказать, что любовь, ко всему прочему, еще и добровольно взятая на себя ответственность за судьбу другого.

Когда жены декабристов через всю Россию ехали в Сибирь к мужьям, у некоторых из них период романтической страсти уже кончился. Но ответственность за судьбу любимого человека осталась…

Что теперь с вашими женщинами, Ленеслав? Радуются? Страдают? Нуждаются в помощи? Почему в вашем письме об этом — ни строки?

Ответственность делает нашу жизнь тяжелей, но и богаче. Без нее наша «память сердца» становится не домом, где живут любимые, а шкафом, где выставлена коллекция собственных ощущений…

Откровенно говоря, меня лично к автору письма располагают не его декларации о необходимости самопознания, не красочное описание лёта гусей, не цитата из Межелайтиса, а простая человеческая фраза о короткой жизни с безрассудной, бесшабашной женщиной:

«Постарел я на десять лет…»

***

Показал эти письма молоденькой чертежнице и попросил высказаться. Мнение, ощущение — что хочет. Без всяких наводящих вопросов. Как говорят люди интеллигентные — «от фонаря».

Девушка прочла, минут пять молчала, а затем высказала мысль, для меня предельно неожиданную, а для ее восемнадцати лет — прямо фантастическую. Глядя поверх моей головы, она задумчиво и откровенно произнесла:

— По-моему, им всем надо погрузиться в быт и любить друг друга.

Я опешил. То есть как — в быт? Зачем — в быт? Ведь известно, что любовь и быт — непримиримые враги, что именно об убийственный быт разбиваются одна за одной любовные лодки…

Я уже готов был обрушить на голову собеседницы все свои недоумения, но вдруг вспомнил, что во взглядах на любовь моя студентка не одинока — у нее есть, по крайней мере, один союзник, причем достаточно серьезный.

А именно — Лев Николаевич Толстой.

В самом деле, вспомните — в какой глубокий, непричесанный быт погрузил писатель любимейшую свою героиню Наташу Ростову. Уж ей ли он не желал счастья! Желал и настаивал в эпилоге романа, что Наташа счастлива, и не вне быта, не вопреки быту — именно в быту.

А чтобы мысль его нельзя было облегчить и пригладить, писатель, жестокий в поисках правды, выбрал самые беспощадные, самые натуралистические детали:

«Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше».

Вот какой быт — до пятен на пеленках!

Классики тоже не боги. Соглашаться с любым их утверждением не обязательно. Но задуматься всегда стоит.

Разве не говорим мы сами, что любовь проверяется в испытаниях? Не клянемся делить с любимым человеком все трудности? Не стараемся взять на себя большую часть его ноши?

А есть ли испытание сложнее, трудность суровее, ноша тяжелее, чем быт?

Так, может, в этом и заключается истинная проверка любви — не просто пройти рядом сквозь быт, но и сделать его тягости радостями?

Счастлив тот, кому хоть раз в жизни довелось услышать:

«Ненавижу мыть полы, но в твоей комнате…»

Или:

«Не люблю пилить дрова, но для твоей печи…»

Дрова обычные, и полы обычные. Только тряпка в руках — словно алый парус любви…

Не верьте сказке про Золушку — ее туфелька была обыкновенной, кожаной. Просто держал ее в руках влюбленный принц.

А все наши любимые ходят в хрустальных башмачках…

Слово, взгляд, прикосновение, память — все это прекрасно, без этого нет любви. Но разве не из быта соткана ее плоть, ее костяк и мышцы?

Вероятно, любовь, ограниченная бытом, бедна. Но любовь, боящаяся быта, ненадежна. И кто знает, какая картина больше достойна стать ее символом: она и он, обнявшиеся на набережной в лунную ночь, — или двое, неторопливо моющие посуду после позднего ужина? Женщина у кухонной раковины, мужчина рядом, с посудным полотенцем в руках.

…Ненавижу мыть посуду! Но для тебя…

***

Монтажник со стажем в один год спрашивает: «Ну а все-таки, что же это такое — любовь? Есть у нее какие-нибудь законы? Или, как поется в довольно глупой арии, „ее нельзя никак поймать“»?

Человеку девятнадцать, а его на теорию потянуло…

Впрочем, по-своему, пожалуй, прав: еще год или месяц — и все на свете теории будут для него бесполезны.

А парень, видимо, серьезный: ведь вон как походя щелкнул по носу за отсутствие интеллектуальности не кого-нибудь, а саму прославленную Кармен!

Ну, да ладно, бог с ним — у нас разговор не о споре…

А в самом деле, что же она такое — любовь?

Вечная «Терра инкогнита», земля неизвестная, где каждый новый житель планеты, хочет он того или не хочет, все равно первооткрыватель, поневоле Колумб?

Может, искусство, где все — по вдохновению?

Или все же наука, у которой свои законы и правила, своя система исследований и методика побед?

Пожалуй, и то, и другое, и третье.

Новичок, например, всегда Колумб. Откуда ему знать, что за горизонтом? Материк или мель, почет или кандалы, всемирная слава или смерть в нищете? Будущее для новичка закрыто. Увы — редко, почти случайно натыкается он на свой Сан-Сальвадор.

Старая поговорка: «Первая любовь всегда несчастна».

Современные экономисты в подобных случаях спокойно констатируют: «Плата за некомпетентность».

А дурак — тот Колумб до гроба. Безрассудный, слепой, смешной мореплаватель. Его десятый корабль идет ко дну, а он принимается строить одиннадцатый.

Ну не дурак ли?..

А вдохновение — оно и в любви великая вещь. Потому что человеческие отношения тоже подвластны творчеству. Ведь как часто беззаветная любовь становится взаимной! Повезло человеку? Ну уж нет. Сам, своими руками, слезами, терпеньем, самоотверженностью сотворил то, что хотел. Вот уж кого стоит уважать! Ведь это потрудней, чем дом построить.

«Алые паруса» — на мой взгляд, не лучшая вещь Грина. Но символ, заключенный в романтической повести, жизненно точен. Ведь не было этой любви. Но — стала. Выдумана, выношена, выждана и, главное, — понятна. Алые паруса на реях — просто знак понимания.

Молодцы эти двое — Ассоль и Грей!

Правда, у творческого вдохновения свои крайности. Большой артист и знаток человеческих характеров Вертинский пел и такое:

Мне не нужно женщину,

Мне нужна лишь тема,

Чтобы в сердце вспыхнувшем

Зазвенел напев.

Я могу из падали

Создавать поэмы,

Я привык из горничных

Делать королев.

Хотя, может, это и не крайность? Может, просто завидная творческая способность любое человеческое существо поворачивать к себе лучшей стороной, действительно достойной любви? В конце концов, разве не этим занимается русская литература вот уже полтора века — с тех пор, как Пушкин разглядел в забитом, униженном станционном смотрителе ранимую и гордую человеческую душу?..

Наверное, романтики обидятся, но любовь, увы, может восприниматься и как наука. Не только «наука страсти нежной, которую воспел Назон», но и нечто попроще, нечто сугубо житейское, на уровне начальной арифметики.

Грустно, но факт. Изучив несложные приемы и методы, вполне можно привлечь внимание, вызвать страсть, ревность, можно дать, отнять и вновь дать надежду. Порой удается довольно долго держать в руках простодушную жертву, ловко управляя ее душевными порывами.

Эйнштейны тут не нужны, счет идет в пределах десятка. Как сесть, как встать, как не ответить на письмо, как одернуть юбку, как вовремя улыбнуться другому или обнять другую…

Человек, досконально освоивший эту кибернетику танцплощадок и посиделок, редко остается нелюбимым: в кого-нибудь да попадает шрапнельный заряд по приемчику собранного обаяния.

Нелюбимым не остается — зато живет нелюбящим. Еще неизвестно, что страшней. Паршивая штука — всю жизнь держать в наморднике собственную душу.

Но и это еще не все. Человеку, оказывается, мало быть просто любящим и любимым. Ему позарез необходимо быть понятым!

Ну скажите, что не хватало пушкинскому самозванцу? Чуть-чуть терпения — и получил бы сразу и корону, и Марину. Но что власть над страной и красавицей! Отрепьеву, умному, хитрому, азартному и не трусу, хотелось кое-чего посущественней: чтобы женщина поняла. Во имя этого — риск всем достигнутым. Во имя этого великая сцена у фонтана.

Говорят, Наполеон в молодости так страдал от женского непонимания, что потом всю жизнь мстил слабому полу по-мальчишески зло и изощренно. Даже жениться вместо себя послал подчиненного с доверенностью, маршала Бертье…

Так что же такое любовь?

Наука?

Искусство?

Колумбова тропа на воде?

Дело не в формулировках. Дело в жизненных дорогах, которые каждый выбирает для себя.

Какой путь безопасней — это, наверное, можно высчитать. Ну а кто проживет ярче и богаче…

Говорят, первая любовь всегда несчастна. Вы согласны выбросить ее из головы во имя пятой или седьмой, вполне благополучной?

Загадочное племя неформалов

Проблема контакта

Человечество, по сути, глубоко провинциально: мы привыкли отсчитывать мир от своего Урюпинска или Крыжополя. Сейчас вот грезим инопланетянами, ждем гостей из далеких миров, очень серьезно обсуждаем проблему контакта — верней, Контакта с заглавной буквы. Научная фантастика идет просто косяком. И везде, хоть в книге, хоть в кино, проблема решается однотипно: вылезло из огромной тарелки симпатичное чудовище в скафандре, задало случившемуся поблизости почтальону дяде Васе вопрос на непонятном наречии, дядя Вася возразил по-нашенски, а затем в ранце инопланетянина что-то хрустнуло, пискнуло, хрюкнуло (компьютер заработал!), и гость тоже заговорил по-нашенски, да еще с приятным крыжопольским акцентом. И правильно: хочет Контакта — пусть выражается понятно. То есть как мы.

В общем-то, проблема встречи делегации в скафандрах меня волнует во вторую очередь. А в первую тревожит контакт — Контакт! — иной…

Если судить по периодической печати — а она довольно точно улавливает потребность читателя, — наиболее популярный круг тем связан нынче с молодежью. Статьи о металлистах и люберах, юных наркоманах и рокерах просто из рук рвут, а валютные проститутки занимают на страницах прессы место не менее почетное, чем в более спокойные времена передовые доярки. Молодежной модой телевидение приправляет скучноватые передачи, как жесткое мясо шашлычным соусом. Молодежный жаргон проникает в быт интеллектуалов: вечерами серьезные социологи спешат на тусовку, чтобы там за чашкой чая обсудить тусовки молодежи. Неологизм «неформал» прочно вошел в устную речь и быстро внедряется в письменную. Да и в моей почте было все больше писем с одним, по сути, вопросом: что нынче за молодежь, чего они хотят, почему такие? И — как с ними разговаривать?

Увы, мы можем знать молодежь или не знать, понимать или не понимать, это, как говорится, ваши сложности, но разговора с нею не избежать. Везде — дома и на улице, в цехе и аудитории, в магазине и на пляже возникает множество ситуаций, когда интересы поколений так или иначе сталкиваются. Тут и необходим если не общий взгляд на вещи, то хотя бы общий, обоим собеседникам понятный язык. Проблема контакта. Контакта.

Активный пассив

А ведь совсем недавно все было так спокойно и хорошо, главное — ясно. Вот вам комсомол, передовой отряд, вот сплотившаяся вокруг него активная, сознательная молодежь, большая часть юношества, пока еще недоохваченная нашим влиянием. И как с этой болотистой категорией обращаться, тоже было ясно: по-дружески, терпеливо вовлекать в общественную жизнь, изобретательней проводить лекции и политинформации, помогать им, отсталым, заполнить пустоту своего существования яркими, интересными делами…

И вдруг — словно граната взорвалась, брызнув в толпу жаркими, опасными, непонятной формы осколками. Что случилось, где, кого, почему? Суета, тревога, растерянность…

Стоило снять с очков защитные фильтры, а с общественного мнения ограничительную узду, и оказалось, что болото вовсе не болото, что именно «пассив» наиболее самостоятелен и социально активен, что жизнь его вовсе не пуста, а, наоборот, заполнена нестандартными, трудными, рискованными и потому особо привлекательными делами. Выяснилось, что инертная, неорганизованная часть молодежи на самом деле прекрасно организована, сплочена и руководима — вот только сплочена не вокруг тех, кому из года в год, исправно или неисправно, но все же платят комсомольские взносы.

Кстати, поговорка, восходящая к классическим строчкам, нынче как бы изменила направление: сегодня комсомол, задрав штаны, бежит за неформалами, уговаривает работать вместе, предлагает помещения, деньги, помощь и защиту. Однако неформалы ко всем этим в основном искренним и бескорыстным призывам относятся прохладно (вот тут — инертны!). Ибо, как правило (еще одна неожиданность), в жизни они совсем неплохо устроены: и кровом обеспечены, и не нищие, и великолепно защищены, и сами при желании могут кому угодно помочь — хоть бы и комсомолу. Вот только желание это возникает предельно редко. Да и — в чем помочь-то? Помогать можно только в конкретном деле. А много ли таких дел у комсомола? Роль всеобщего помощника, не имеющего ни реальных прав, ни реальных обязанностей, ни, в силу этого, реальной ответственности, не тяжела, но и не слишком уважаема.

А неформалы, хороши они или плохи, умны или глупы, образованны или невежественны — по крайней мере, самостоятельны. И умны по своей воле, и глупы не по приказу.

Говорят, у них нет ни целей, ни идеалов. Сомнительное утверждение! Люди без цели не станут ли годами собираться вместе чуть ли не ежедневно? А цель предполагает хоть какой-то, но идеал — хотя бы просто наилучший вариант собственного будущего.

Другое дело, что эти цели и идеалы могут не совпадать с нашими, а то и впрямую противоречить им. Кстати, именно в этом сплошь и рядом обвиняют неформалов раздраженные взрослые, настаивающие, что все свои загадочные группы подростки создали по прямым указаниям Би-би-си и «Немецкой волны». Разумеется, на таком уровне мышления никакой контакт не получается, если не считать контактом обмен взаимными оскорблениями.

Так что же это за странное массовое явление? Что за организованный хаос? Как нам, взрослым, понять собственных детей?

В духе нашей же научной фантастики мы все ждем, что вот сейчас что-то хрустнет, пискнет, хрюкнет, сработает некий внутренний компьютер, и странные молодые люди заговорят точно по-нашенски, причем непременно с крыжопольским акцентом. И все станет ясно: где недовоспитали, где перебаловали, какую гайку ослабить, а какую подкрутить.

Боюсь, ожидания эти напрасны. Не заговорят. Ибо, во-первых, мало нуждаются в нашем понимании (иногда наоборот, заинтересованы в непонимании), во-вторых, сами не столь уж хорошо понимают себя, а в третьих, слишком часто не понимают нас: мы гадаем, что их тянет на тусовку, а они — что нас влечет на собрание.

Нет, расчет на хрюканье в компьютере чересчур оптимистичен. Наши юные инопланетяне осваивать крыжопольский акцент не станут. Придется самим разбираться в их языке.

А разобраться необходимо. Ведь даже не понимая молодежь, не видя ее цели, ее трудности, мы все равно ее учим, в меру своей удачливости воспитываем, вообще пытаемся ею руководить. Иначе нельзя, социальное положение обязывает — как-никак отцы. Но можно ли вести машину, не видя дороги? Тут можно таких дров наломать…

Ну и что?

О неформалах известно довольно много. Известно, как стригутся, как одеваются, что поют и танцуют, какую музыку предпочитают и еще всякое разное. И облик их, и манеры, и танцы вызывают порой просто шок. И тянет предположить, что у людей, одетых и стриженных до такой степени не так, и все прочее должно быть тоже предельно не так. И по-человечески я могу понять коллегу, который требует пресечь рок-музыку, ибо она якобы толкает молодежь к бездуховности, наркомании и свободной любви.

Но предположить наличие связи еще не значит ее доказать.

В любой из наших столиц, в городах-миллионниках, в портах, на курортах, в областных центрах молодежная толпа ярка, необычна и разнолика. Но даже в этой толпе выделяются необычностью группы парней и девушек, порой едва переступивших подростковый возраст, порой уже вошедших в зрелость. Попробуем всмотреться в них без предвзятости, учитывая только факты и отстраняя домыслы.

Вот идет парень лет двадцати, на шее у него цепочка белого металла, на куртке заклепки, а в правом ухе серьга. О чем это говорит? Если опираться на одни лишь факты, только о том, что на шее у него цепочка, на куртке заклепки, а в правом ухе серьга.

Нелепость, уродство, вызов? Не знаю. Может быть.

Но навстречу ему идет женщина лет сорока, почтенная во всех отношениях, мать семейства, член месткома и даже председатель кассы взаимопомощи. Разве придет вам в голову шальная идея объявить ее наркоманкой и жрицей свободной любви? А ведь у нее на шее тоже цепочка, да еще из желтого металла, а на блузке крупная брошь, а в ушах даже не одна, а целых две серьги!

Вот торопится в автобус миловидная девушка, стриженная почти «под ноль». Зачем? С какой стати? Что она этим хочет сказать?

Не знаю. Но вижу, как поблизости пересекает улицу колонка солдат, и каждый стрижен не почти, а вовсе «под ноль». Понимаю, у них на то есть причины. Но, может, и у нее есть причины?

Непривычное пугает. Когда почтенный гражданин, проходя по бульвару, видит на одной скамейке шестерых или восьмерых молодых людей, у каждого из которых на запястье нитка с бисером, он невольно убыстряет шаг: уж не затевают ли чего? Почему же его не страшат десять незнакомцев — у каждого на шее галстук! — которые закрываются на два часа в кабинете и велят никого не пускать? Уж эти-то точно что-то затевают!

Я не оправдываю крайности моды и не осуждаю их. Я просто предлагаю на них не сосредоточиваться. Ведь, уткнувшись глазом в блестящие заклепки или двухцветные волосы, можно проглядеть нечто гораздо более интересное, странное и значительное. Серьга в ухе? Да, серьга в ухе. Ну и что?

Конечно, иногда в пестром мире неформалов происходят события, далеко не забавные: то скандал, то драка, то кое-что совсем уж страшное.

Недавно позвонила знакомая журналистка из республиканской столицы и рассказала о жутковатой истории, случившейся в их красивом и культурном городе. Раскрыто преступление, вернее, цепь преступлений, совершенных группой «металлистов», в основном ребят из ПТУ. Парни изнасиловали девушек. Технология мероприятия была по-современному проста: знакомство на улице, предложение съездить за город послушать музыку и повеселиться, короткое путешествие в ближние окрестности на чью-то дачу, стакан-другой для настроения — а дальше собственно «веселье», существенно выходившее за рамки предварительной договоренности.

Поскольку речь сейчас о преступниках, а о не жертвах, не будем задавать вопрос, почему юные красавицы так легко соглашались прямо в вечер знакомства на романтический загородный вояж. Хотя одна деталь в какой-то степени может послужить им извинением: и знакомились с будущими потерпевшими, и предлагали путешествие с музыкой и весельем не парни, а девушки: девушки из той же «металлической» компании.

Обо всем этом кошмаре город только и говорит. Особых расхождений в оценках не наблюдается. Моя знакомая, которой журналистское удостоверение открыло двери следственной тюрьмы, солидарна с подавляющим большинством: дикарская музыка будит в человеке дикаря.

Полный невежда в сфере современных ритмов, я охотно принял бы это объяснение, такое простое и удобное. Увы, мешает другая история, происшедшая давно, лет двадцать с лишним назад.

Тогда я приехал в Покров, в воспитательную колонию, где за колючей оградой учились, работали, занимались в самодеятельности и с песней маршировали строем девчонки от четырнадцати до восемнадцати лет: и охотницы до чужого имущества, и хулиганки, и юные магдалины, уже познавшие все разновидности и группового и корыстного секса. Там я, в частности, познакомился со стеснительной девушкой лет пятнадцати из большого уральского города. Спросил, за что попала. Покраснев, она ответила, что плохо себя вела. А заместитель начальника колонии сказал мне:

— Вы ее личное дело почитайте. Просто Мопассан!

Я прочитал. Оказалось, что скромненькая девочка была в банде подростков от тринадцати до семнадцати лет — а руководила бандой тоже девушка, но постарше, лет восемнадцати. Любимым развлечением компании как раз и было заманивать в глухое место чужих девчонок и отдавать на забаву своим парням. Причем, повторяю, происходило это в начале шестидесятых, когда о рок-металле и слышно не было, а злонамеренные радиоволны перехватывались в эфире мощным улюлюканьем глушилок.

Наверное, в каждом человеке есть жестокость, угрожающая ближнему, и совесть, оберегающая его. Не стану гадать, почему злое начало время от времени берет верх — на анализ этой проблемы надо положить жизнь, и то без всякой гарантии на успех. Но выводить преступление целиком из музыкальных пристрастий нескольких подонков — это ведь тоже жестокость, ибо попутно мы шельмуем сотни и сотни ни в чем не повинных людей. Вероятно, любая случайность достойна анализа, но без всяких оснований объявлять ее закономерностью — недостойно. Когда бухгалтер в поволжской деревне топором убивает тещу, мы ведь не говорим, что его до этого довела бухгалтерия…

Три вопроса

Явление современных неформалов ставит перед нами целый ряд парадоксальных проблем. Вопросов, на которые, даже крепко подумав, непросто ответить.

В последние десятилетия в сфере потребления и организованного досуга бесспорно лидерство женщин. Тут даже исследований проводить не надо: загляните в театральный зал или в обувной отдел универмага. В пансионатах, домах отдыха, даже на турбазах женщины составляют стойкое и если не подавляющее, то сильно превосходящее большинство. Да и на дискотеках куда заметнее лучшая половина юного человечества.

А вот во всех неформальных группах, как в ордах древних кочевых завоевателей, полная и безоговорочная гегемония мужчин. Конечно, и девушки присоединяются к движению, но позже — их место в обозе, у котлов. Они напоминают не столько добровольных спутниц, сколько полонянок, захваченных в разоренных городах, торопливо и невнимательно рассованных по походным гаремам и увлеченных чужим порывом, цель которого им непонятна, а направление неизвестно.

Мужская гегемония — почему?

Еще вопрос. Как бы энергично ни заявляло себя новое течение, какими бы привлекательными атрибутами ни обладало, как быстро ни завоевывало бы массовых сторонников, вершинный его период невелик: два-три года. А там уже новое воинство выходит на жизненное ристалище.

Конечно же, все течет, все изменяется — но почему так быстро? Чем объяснить эту калейдоскопичность? По какой причине, шумно отработав свои два-три раунда, покидают ринг общественного внимания сперва хиппи, потом футбольные фанаты, центровые ребята, каратисты, панки… Почему металлисты, при мощной музыкальной поддержке стремительно прорвавшиеся к центральной арене, уже теснятся брейкерами, а у тех за спиной исподволь набирает вес и влияние пока еще замкнутая и потому особо таинственная «система»?

Каждый раз, когда возникает новое движение, мы, оправившись от первого шока, пытаемся его логично объяснить, чаще всего выводя ошеломляющую атрибутику из изменившихся жизненных условий. Так, недавно я был гостем мини-симпозиума молодых московских психологов, где умненькая и симпатичная аспирантка Оля, позвякивая шейной цепью, подробно объясняла, почему именно «металлизм» отвечает глубинным потребностям времени. Аргументы были убедительны: грохот эпохи требует и от музыки грохочущих ритмов, «металл» в наушниках плейера заглушает шум трамвая и метро, что имеет положительный медицинский эффект, и т. д. Молодая аспирантка даже привела цитату из кого-то популярного в меломанских кругах: мол, металлисты видом и поведением как бы имитируют людей, уже переживших ядерную войну. Вот ведь какие молодцы — одной пяткой уже вступили в тревожное будущее!.. Я соглашался с Олей, но думал: а что она скажет через год-полтора, когда металлисты уйдут на периферию молодежной жизни и юные идеологи новых групп с не меньшей убедительностью докажут, что лязгающий век толкает людей к шепоту, что примета времени — флейта, или скрипка, или вообще молчание?

Эпоха велика, при известном старании к ней приложится любой аргумент — но ни звездный час гитары пятнадцать лет назад, ни торжество меди сегодня одними ее противоречивыми пожеланиями не объяснишь. Причины регулярной смены пристрастий в молодежной среде требуют, пожалуй, иных толкований.

Может, просто меняется мода — надоедает одно, хочется другого?

Но — и это третий вопрос, который встает перед любым внимательным наблюдателем — этот процесс лишен хоть сколько-нибудь разумной логики.

Длинноволосых и бородатых вытесняют стриженые и бритые? Ясно. Тихую музыку побеждает громкая? Обидно, однако вполне в рамках диалектики. Но как уловить скрытую пружину молодежных течений, если вместо песен под гитару подростками вдруг овладевает псевдофутбольный ажиотаж, не слишком даже нуждающийся в самой игре, а в столкновение с ним приходит не, допустим, столь же фанатичная страсть к бадминтону, а тяга к панкам с их грубой одеждой и зелено-розовыми всклокоченными волосами. Следующая волна неформалов будет аккуратна в одежде и стрижке! Как бы не так — она объединится вокруг рок-групп с усиленной ролью меди. А вслед металлистам придут, оттянув на себя общественное внимание, не отвергающие их путь музыканты и меломаны, а вовсе танцоры-брейкеры, которые быстро начнут входить в силу и славу. Ну а с брейкерами, в свою очередь, конкурируют отнюдь не сторонники классического балета — их антагонисты, люберы, к танцам вообще равнодушные, зато умеют очень грамотно дать в челюсть.

Бессмыслица, мешанина, полный хаос!

Именно эта кричащая алогичность и раздражает больше всего, заставляя говорит о массовом безумии молодежи, о зловредном влиянии западных радиостанций — о духовном СПИДе и даже о закате подлинной культуры — ибо какую культуру сумеют унаследовать рокеры и брейкеры?

Однако нравственный суд над неформалами страдает целым рядом недостатков, начиная с процессуальных. Прокуроров полно, но адвокатов не видно, а подсудимые, похоже, в зал заседаний вообще не заглядывают по причине крайней занятости: то слушают рок-металл, то танцуют брейк, то гоняют на мотоциклах, то просто «тусуются» как бог на душу положит. Главный же недостаток процедуры, на мой взгляд, состоит в том, что в суд пошло дело, даже минимально не расследованное. Прежде чем судить о мере вины неформалов, да и просто о наличии вины, надо как минимум разобраться в мотивах их странного поведения.

Три ответа

Пожалуй, хватит вопросов — пора переходить к ответам.

Итак, почему все неформальные объединения, так будоражащие общественность, в основном мужские и уж во всяком случае функционируют при безоговорочном мужском лидерстве?

Очевидно, потому, что проблемы, которые они призваны решить, — мужские. Это парни объединяются. Жизнь толкает их друг к другу: в одиночку со своими заботами не справиться, а кроме как на сверстника и приятеля опереться не на кого.

Что за заботы? Мы почему-то с порога подозреваем, что поползновения юного акселерата непременно антисоциальны. А они в большинстве случаев естественны, просты и полностью правомерны. Парню хочется в принципе того же, что и любому из нас: завести друга, компанию, которая обеспечивает общение и хотя бы минимальную защиту, найти девушку (желание вполне оправданное!) и, наконец, самоутвердиться, то есть как бы узаконить в глазах окружающих сам факт своего пребывания на земле.

Короче — парню хочется стать мужчиной. Благородное и своевременное стремление! Кто-нибудь против?

Против никого, все — за.

Но вот вам конкретная ситуация. По улице идет шестнадцатилетний мальчик, не слишком красивый, особыми талантами не отмеченный, зато вежливый, скромный, не броско, но чисто одет, постриженный и без претензий. Что вы о нем скажете?

Да ничего вы о нем не скажете! Потому что просто его не заметите. И ровесники не заметят. И девочки, что вовсе уж обидно. Ибо главное его достоинство как раз в том и состоит, что он нам не мешает, не требует ни времени, ни сил, ни денег, ни умственного напряжения. Не отличник, но зато и не двоечник, не активист, но и не хулиган, не модник, но и не оборванец. Прекрасный молодой человек, побольше бы таких. И живет рядом и словно бы и не существует. Очень удобный мальчик.

Только это ведь нам с ним удобно. А ему, как бы несуществующему — каково?

Девочка в шестнадцать лет — юная королева. Перед ней одна за другой распахиваются самые заманчивые жизненные двери. На нее обращают внимание двадцатилетние, а то и двадцатипятилетние парни, она кокетничает со всеми подряд, жизнь набирает высоту, словно самолет на взлете. А парень в те же годы? Для него это возраст комплексов, косноязычия и прыщей. У него, как выразилась одна юная знакомая, ни кожи, ни рожи, ни имени.

Но стоит надеть на шею железную цепь, а на запястье железный браслет, а на куртку приклепать десяток железных блямб — и жизнь в корне меняется. Теперь он не мальчик без имени и лица — теперь он металлист. И незнакомые парни, каторжно звеня цепями, на улице подходят как к своему. И взрослые оборачиваются с интересом и страхом, и девочки сгорают от любопытства и жаждут познакомиться. Всем кажется, что человек, на котором столько железа, и живет не так, как мы, а лучше, рискованней, азартней. О нем пишут в газетах, говорят по телеку. При таком количестве черного металла даже в желтом металле особой необходимости нет — и без того в центре внимания.

Словом, нехитрый маскарад позволяет подростку решать целую кучу личных проблем, в том числе и самую важную: окружающее человечество безоговорочно признает факт его существования на земле.

Становится ли он мужчиной в результате всех этих метаморфоз? Да нет, конечно. Но — его словно бы берут на должность мужчины, как техника на инженерную ставку. И то хлеб!

Появление новых неформальных объединений каждые два-три года тоже объясняется вполне понятными причинами. В основном одной: на жизненное ристалище выходит новое поколение.

Это только нам, взрослым, кажется, что зеленый клок волос или серьга в ухе — наглый вызов именно нам. Да, конечно, и нам тоже — но в последнюю очередь. Ибо главный недруг и конкурент пятнадцатилетнего Васи — не родитель и не учитель, а восемнадцатилетний Петя, плечистый самоуверенный нахал, принадлежащий к группе неформалов, стоящей в центре общественного интереса. Петя, который и одет броско, и взрослыми, хоть и нехотя, признан, и напропалую гуляет с Васиными ровесницами — словом, начисто вытесняет Васю со всех лакомых пастбищ, как вожак оленьего стада молодого самца.

Что делать Васе? Примкнуть к Петиной неформальной команде в унизительной и бесперспективной роли последнего в строю?

Так что для пятнадцати-шестнадцатилетнего парня новое неформальное течение не забава, а необходимость. В чужом доме все квартиры заселены, кроме разве что дворницкой — значит, надо строить свой дом. Вася и строит.

А почему столь хаотична смена пристрастий, почему после музыки стрижка, а потом танец, а потом гоняют на мотоциклах, а потом нитка на запястье и манера жить? Да просто потому, что все это не имеет значения. Новому поколению нужен новый фирменный знак, новый флажок, новый клич, на который соберутся сторонники. Главное, чтобы знак был заметный, а флаг яркий, а клич громкий. Робкий вызов просто не заметят, ношеную перчатку не поднимут. «Металл» — годится, брейк — годится, зеленые волосы — в самый раз.

Разумеется, подростки не собираются раз в три года на некую конференцию для выработки новой идеи и униформы.

Просто из циркулирующих в обществе разнородных идей какая-то начинает одерживать верх — а там уж срабатывает закон толпы, и растерянные новобранцы собираются именно под победное знамя. Это как в универмаге: где очередь, туда и бегут.

Бунт потребителей

С полгода назад зашел разговор о неформалах на встрече с читателями. И один из моих собеседников, социолог лет сорока, сказал:

— Прекрасно их понимаю — и стремление выделиться, и самоутверждение, и протест. Но вот формы этого протеста… Почему все они приходят с Запада? Даже названия — хиппи, панки, рокеры. Даже моды. Мне, например, было бы гораздо приятней, если бы молодежь из протеста носила не джинсы и кроссовки, а… ну, что ли, лапти.

Я тогда ответил, что молодежь вовсе не стремится сделать приятное ему и мне. Скорее наоборот, ибо любой подросток знает, что самый верный способ оказаться в центре внимания — это вызвать раздражение окружающих. Мой оппонент не возражал, на том мини-полемика и кончилась.

Но ответить собеседнику оказалось легче, чем себе самому. Чем больше времени проходило с того разговора, тем более поверхностным и успокоительно-лживым казалось мне мое объяснение. Видимо, сработала во всех нас въевшаяся привычка не столько разбираться в молодежных проблемах, сколько отмахиваться от них. Инфантилизм, бравада, влияние заграницы, потребительские настроения, недоработки школы и семьи, ну и, конечно, стремление выделиться — вот, пожалуй, и весь набор наших аналитических отмычек. И, главное, его вполне хватает — почти каждый конкретный случай можно объяснить одной из этих причин.

Но не просматривается ли сквозь частокол частностей нечто более значительное и серьезное? Ведь когда скромный ремесленник изобрел ткацкий станок, а второй, пятый и сотый тоже что-то придумали, никому и в голову не приходило, что началась Великая Промышленная Революция, которая изменит облик планеты, больше, чем любое другое событие в истории…

Ведь что происходит? В течение нескольких десятилетий молодых убедительно, остроумно и ядовито высмеивают за пристрастие к иноземному тряпью, взывают к патриотическим чувствам, возмущаются идеологически-враждебной символикой на майках и штанах, а результат даже не нулевой, а минусовый. Чем дальше, тем быстрей, грамотней и азартней молодежь хватает любую новую моду — а моды, как знаем, все до единой оттуда…

Я всегда смотрел на этот процесс с юмором — игра, и не более того. А сейчас, вдумавшись, взглянул с некоторым даже уважением.

То, что в масштабах дня кажется мелкой и жалкой погоней за модой, на пространстве нескольких десятилетий видится уже по-иному. Упрямство приобретает черты настойчивости, бравада превращается в осознанный протест. Если же оценить явление в целом, я бы сказал, что перед нами не столько провинциальное подражание иноземщине, сколько сознательный и упорный потребительский бунт.

Да, патриотические увещевания по поводу чужих наклеек молодежь воспринимает с иронией, а то и с презрением. Но давайте всмотримся в этот трикотажно-кожевенный патриотизм. Какие ценности он защищает?

Прямо скажем — немалые. Прежде всего, право нашей легкой промышленности и дальше работать бездарно, держаться на мировом рынке одежды позади ладно бы Франции или Америки — а то ведь и Тайваня, и Гонконга, и неразличимой на карте Мальты. Приятно в варшавской витрине увидеть наш холодильник или хотя бы утюг, приятно узнать, что в Болгарии очередь на «Ладу» чуть ли не в десять лет, приятно, когда в Индии наши часы едва не рвут с руки. Но что-то ни разу за пределами Родины не встретились мне в торговой точке родные наши советские штаны. Может, расхватывают в момент?

Так плохо ли, что молодежь откровенно чурается идейной, но халтурной продукции своих в доску швейников и обувщиков? Может, патриотизм не в том, чтобы носить плохое, но отечественное, а в том, чтобы в своем отечестве тачать и шить хорошо?

Я не переоцениваю потребительский бунт. И все же вижу в нем росток надежды. Да, сегодня молодые ориентируются на мировой стандарт в негордом качестве потребителей. Но ведь завтра они станут производителями! Не скажется ли тогда в практической работе приобретенная эрудиция, да и просто привычка к хорошим вещам? Не захочет ли новый директор можайской фабрики посостязаться в костюмной области не с грозным конкурентом из Вереи, а с высокомерным коллегой из Лиона или Манчестера? Ведь очень уж тягостно изо дня в день гнать то, что сам никогда не наденешь…

Кстати, характер патриотизма неформалов виден в их отношении к искусству. Айтматова и Быкова они уважают больше, чем любого современного зарубежного прозаика, кроме, разве что, Маркеса. Ни один западный шансонье не составит в их среде даже символической конкуренции Окуджаве и Высоцкому. А вот танцуют — да, брейк. А что порекомендуете свое? Последним нашим достижением в демократической сфере массового танца был, насколько помню, «террикон»…

Хорошая книга, как и хорошая рубашка, не нуждается в покровительстве идеологии — она сама за себя постоит…

Сколько же их?

А вообще много ли у нас неформалов? Не создаем ли мы искусственно проблему вокруг малочисленных, но крикливых компашек, отвлекая внимание от более значительных явлений?

Никакой статистики у меня на этот счет нет. Да, наверное, и ни у кого нет.

Но я бы поставил вопрос по-иному: а много ли у нас неформалов? Много ли молодых (и не молодых) людей, которые связаны с окружающими отношениями только формальными?

Вот на этот вопрос ответить легко. Очень мало. Предельно мало. И каждый такой печальный одиночка нуждается в помощи как тяжело больной.

У всех на виду и на слуху неформалы, которые блестят или шумят. Ну а компания туристов-рыболовов, облюбовавшая глухую бухточку на Селигере и каждый июль разбивающая там свои палатки, — она что, формальна? А собиратели марок или икон, не учтенные никаким Дворцом культуры? А библиоманы, завсегдатаи книжных магазинов — нет, не спекулянты-«чернокнижники», а честные фанатики, одержимые идеей уловить в свой частный шкаф тоненький шедевр Андрея Андреевича или Беллы Ахатовны, давно уже перезнакомившиеся, подружившиеся и во имя общей цели сплотившиеся вокруг молоденькой, тощенькой, очкастенькой покровительницы из книжного магазина — они кто? А паладины магнитофонной ленты, собравшие и сохранившие сотни песен нашего прославленного и несчастливого барда, песен, нигде не публиковавшихся и существовавших только в момент звучания, — разве это не объединение с филиалами по всей стране? А рыцари меченой костяшки, доминошники, с их ежевечерними гулкими заседаниями за дощатым столом — ведь типичное неформальное объединение! Даже угрюмые инвалиды с захватанными стаканами неформально объединяются по трое…

Более того, многие узаконенные коллективы существуют и успешно функционируют только потому, что под форменной фуражкой вольно кучерявится не тронутая парикмахером голова. Скажем, клубы самодеятельной песни (КСП) преуспевают по всей стране именно в силу того, что хоть с опозданием дали легальную вывеску уже существующему движению.

Причастность к неформальной группе так же необходима человеку, как любовь, дружба, семья. В Древней Руси ни профсоюзов, ни клубов по интересам не было, но заставляло же что-то селиться рядом и стрельцов, и казаков, и гончаров: до сих пор держатся в названиях давно сгинувшие стрелецкие, казацкие и гончарные слободы. Как своя рубашка ближе к телу, так неформальное объединение ближе к душе. Это одна из последних линий обороны, тесноватая, но надежная цитадель внутри обширной городской стены. Поэтому бороться с неформальностью так же бесперспективно, как с дружбой или семьей.

Существовавшая долгие годы — да и сейчас, пожалуй, не отошедшая идея, что неформальные объединения возникают лишь потому, что мы в своей работе чего-то недосмотрели, не проконтролировали и не сумели отвлечь, на мой взгляд, глубоко непродуктивна — стоит неформальное формализовать и взять под контроль, как из кровоточащего пня тут же рванутся к небу двенадцать живых побегов.

Что останется?

Говорят, что любое неформальное молодежное движение — просто мода и, как всякая мода, быстро проходит. Словно пена морская: вздулась, опала, и нет ее, как и не было, одна ровная поверхность. Или эволюция прически: сперва отпустили волосы, потом сбрили — вот и весь результат.

Да, мода преходяща. Но что-то же остается? Вот была некогда шумная мода на географические открытия, на Колумбов и Магелланов. А потом прошла — уже лет полтораста никто ничего не открывает. Вот смотрите: мода прошла, а кое-что осталось — Америка, Австралия, Антарктида. Конечно, смешно сравнивать наших доморощенных неформалов с великими мореплавателями. Но, может, и их усилия дают хоть какой результат? Пусть не Америка, пусть Малые Антильские острова — но ведь тоже суша, вдруг когда и пригодится.

На мой взгляд, в целом ряде случаев наши неформалы плавали не зря.

Вспомним для начала смешных, жалких, со всех сторон пинаемых «стиляг» — любимых героев сатиры начала пятидесятых. Что осталось от их зеленых шляп, кричаще-пестрых галстуков, желтых туфель на толстой микропоре?

А ведь осталось! Стремление к яркости, даже наивное до анекдотичности, принесло пользу, помогло расшатать серый стереотип. И сегодняшняя московская, ленинградская, ростовская толпа украшает улицу, как парижская или варшавская. И, готовясь в зарубежный вояж, наш отечественный турист уже не мечется в панике по городу в поисках «выездного» костюма — спокойно надевает то, что висит в шкафу.

А романтическая волна «бардизма-менестрелизма»? Как же возмущала она чиновников шестидесятых годов полной своей неподконтрольностью! Уличную песню нельзя было ни запретить, ни, что еще более обидно, разрешить: фольклор космической эры переходил из уст в уста, с гитары на гитару, с кассеты на кассету, и просто некуда было влепить даже благородный штамп…

Мода ушла — а так много осталось! И дело не только в этом, что поющая молодежь выучила наизусть и разнесла по огромной стране удивительные стихи Булата Окуджавы, не только в том, что сохранила и передала сильно запоздавшим издателям сотни песен Владимира Высоцкого. Самодеятельная песня (этот хитроумный термин в конце концов кое-как культуру объединит с руководителями культуры) невольной, но жесткой конкуренцией заставила и профессиональную песню резко поднять порог допустимого — «Ландыши, ландыши, светлого мая привет» нынче уже не споешь…

А «хиппи первого призыва», элегантные неряхи обоего пола, длинноволосые оборванцы в джинсах, демонстративно заштопанных белыми нитками, поднявшие над странной своей толпой беззащитный лозунг «Любовь, а не война»? Сколько практической пользы принесли человечеству эти предельно непрактичные неформалы! Ведь совсем недавно на собрании, в театре, даже на дружеской вечеринке мы обязаны были походить друг на друга, как униформисты в цирке: черный костюм, черные ботинки, белая рубашка, черный галстук. А нынче доктор наук встречает зарубежного коллегу в старом свитере, и нисколько по этому поводу не комплексует, ибо зарубежный коллега скорей всего сам явится в старой куртке. Из века в век драные локти считались позором. И только интеллектуальные оборванцы послевоенной эпохи освободили от рабства перед собственным пиджаком нас.

Кстати, движение хиппи несло в своих глубинах два серьезных нравственных начала, которые, на мой взгляд, имеют немалое значение для будущего. Во-первых, демонстративный отказ встречать по одежке — по уму и только по уму. Во-вторых, бережное уважение к природе, ибо, выбрасывая ношеное во имя с иголочки нового, мы отправляем на свалку дубравы и ельники, черноземные степи и невосстановимые недра земли, не говоря уже о миллионах рабочих часов — невозвратных часов нашей жизни. Не разумней ли во всех отношениях «хипповать», донашивая до дыр не только носки и рубахи, но и холодильники, диваны, машины? И мы будем свободнее, и планета целее.

Ладно, это все давнее. Ну а из нынешнего — есть что полезное?

Думаю, есть. Тот же брейк. Вряд ли он сгинет бесследно в пучинах времен. То есть сам-то, конечно, сгинет, но след останется.

Танец этот, на случайный взгляд, до крайности нелеп. Ну, чего хорошего, когда молодой парень под музыку копирует движения роботов: руки, как рычаги, ноги, как рычаги, шея, как рычаг. Это «верхний» брейк, а есть еще и нижний — там вообще. Девушка, красотка, венец творения и вот она вертится сперва на голове, а после на ее противоположности! Где грация? Где изящество? Где нежность?

Да, лирическим танец брейк не назовет даже его лютый поклонник. Но почему же он довольно быстро на наших глазах овладевает, пусть не широкими, но все же массами? Почему появились фанатики новой моды? Отдающие музыкально-пластическому монстру чуть не весь свой досуг? Почему возникли даже неформальные объединения брейкеров? Просто новизной танца это не объяснишь. Ведь и шейк не так уж давно был новинкой, однако шейкеров не было. А вот брейкеры есть.

Когда в Вильнюсе проходил фестиваль брейка, его смело можно было назвать всесоюзным: соревновались команды «с южных гор до северных морей». По очереди выходили на эстраду и выясняли, кто энергичней вертится на голове и не на голове.

Эстетическую оценку новому танцу давать не берусь в силу полной некомпетентности. Но в том-то и дело, что брейк не столько танец, сколько — образ жизни, что ли. Его требования к молодому человеку высоки, а влияние на развитие личности весьма заметно.

Чтобы танцевать тот же шейк, от подростка требовалось что? Полчаса постоять у ограды танцплощадки, приглядываясь, полчаса самостоятельно подрыгаться в полутемном углу — и все, можно в круг, остальное добавится в процессе. С брейком так не получится.

Какими качествами должен обладать брейкер?

Музыкальностью, пластичностью, чувством ритма — это само собой. А еще — высокой спортивной подготовкой: попробуйте без нее покрутиться на голове. А еще артистизмом и чувством юмора, иначе танцевальная пародия на робота выйдет невыносимо скучной. А еще — быть хорошим товарищем: на соревнованиях брейкеры выступают командами, а какая же команда потерпит в своих рядах эгоиста и склочника? А еще — забыть о спиртном: где уж вертеться на голове тому, кто на ногах-то толком не стоит!

В каждом из нас живет актер. Плохонький, неталантливый, он все равно мечтает сыграть хоть какую-нибудь роль. Пародийное действо брейка — спасибо ему! — дает нам шанс. И когда танец выйдет из моды, после него, наверное, как раз и останется тоска по мини-театру для себя самого и сознание, что такое — возможно. А раз так, то артистизм, спрятанный в человеке, будет искать иной выход и рано или поздно его найдет…

Самым любопытным из сегодняшних неформальных объединений мне кажется «Система». Кто эти ребята, так изысканно лохматые, так красиво оборванные? Последние хиппи, арьергард, далеко отставший от основных сил, чудаки, прибежавшие в зал как раз к концу спектакля, к гаснущим огням и печальному разъезду? Похоже на то.

Но, пожалуй, есть в них нечто новое: нитка с бисером на запястье, «фенька». Зачем она?

Опознавательный знак. Чтобы свой узнал своего. Чтобы помог нуждающемуся или сам получил помощь. Словом, система. Что-то вроде кассы взаимопомощи, только денег в той кассе, как правило, нет.

Впрочем, новые хиппи, как и их предшественники, пытаются убедить человечество, что для счастья много денег не надо: было бы понимание, доброта и любовь.

Все изложенное выше — это, конечно, в идеальном варианте. С ниткой на запястье ходят и бездельники, и циничные попрошайки, и наркоманы. Но что делать, если у всякой идеи не только свои вершины, но и свои бездны?

В «Системе» особенно откровенно и наглядно выражена главная цель всех неформальных объединений: взаимная поддержка. И ясно видно, что неформалы решают, по сути, те же проблемы, что и мы, взрослые, но по-своему. Что вполне оправданно, ибо решать проблемы по-нашему у них возможности нет.

Скажем, я еду по своим делам в Ригу или Новосибирск. Еду и не слишком беспокоюсь о крыше над головой: приду в тамошний Союз писателей, попрошу помочь — уж куда-нибудь да устроят, на улице не останусь. И с обратным билетом пособят. Вообще позаботятся. Я им, правда, не брат и не сват — но ведь Союз писателей со всеми своими отделениями на то и существует, чтобы помогать писателям.

А инженер — ему как? Ведь Союза инженеров нет. Но он тоже найдет выход. Скажем, если металлург, первым делом выяснит, есть ли в городе металлургический завод. И — туда: выручайте, коллеги, я из вашей системы…

Да что там — мне знакомый газетчик рассказывал, как в результате какой-то транспортной неполадки очутился в незнакомом городе в чужой стране без языка и без гроша. Что делать? Бедствующий странник не слишком колебался: чуть не знаками выспросил адрес местной газеты и отправился туда. И ведь помогли — страны разные, язык разный, но система все же одна.

Кстати — даже слово то же самое!

Все мы состоим в какой-нибудь системе: ведомственной, дружеской, родственной. И «феньки» имеем, только иные — когда форменный китель, когда погоны, когда служебный пропуск, когда командировочное удостоверение. А десятикласснику или студентке техникума командировку никто не даст, вот они и предъявляют нитку с бисером.

Взрослые проблемы

Мы без конца обсуждаем молодежные проблемы.

Почему? Да просто пытаемся разобраться в их потребностях, желаниях, заблуждениях, просто хотим понять, что же с ними, с молодыми, происходит, почему так странно, так нелепо ведут себя.

Ну а у нас, у взрослых, разве проблем нет? Мы не ведем себя странно и даже нелепо?

Самый простой пример: почему на каждую новую моду мы бросаемся остервенело, как дворовый пес на незнакомые штаны? Танец, песню, прическу, юбку — все в штыки! А уж стиль отношений и тем более манеру жить…

Ну откуда в нас, умудренных, такая агрессивная аллергия на все, идущее от молодых? Что с нами-то происходит? Может, прежде, чем разобраться в подростках, надо понять себя?

Жизнь трудна, каждая ее ступенька оплачена синяками и потом. И как же быть нам, зрелым людям, ценой усилий и потерь наконец-то более или менее удобно устроившимся в неласковом мире, — как нам быть, когда сперва по углам, а потом и в парадных комнатах начинает вольготно располагаться поколение, еще ничего путного не сделавшее в жизни? И стулья переставлены, и вещи перевешаны, и книги переложены. Мы включаем радио, а они телевизор, мы телевизор, а они видеомагнитофон. Сколько лет мы потратили, чтобы до тонкостей понять наш традиционный, национальный, исконно русский канадский хоккей, а они болеют ладно бы еще за теннис, а то ведь вовсе за дельтапланеризм! В конце концов, кто в доме хозяин?!

И дело не только в самолюбии, не только в престиже. Постоянная смена вкусов и стилей вынуждает нас тратить энергию на множество ненужных дел: перешивать вполне хорошие брюки, прислушиваться к песням, которые нам не нравятся, осваивать информацию, в которой нет никакого практического смысла — скажем, что такое рок-металл, кто такие рокеры и почему один и тот же корень объединяет музыку и мотоцикл. Каждому взрослому хочется найти общий язык с молодежью. А как это сделать? Либо выучить чужой, либо добиться, чтобы они говорили на нашем. Какой путь лучше — тут можно спорить. А вот какой легче, ясно и без дискуссий. Я не одобряю, но по-человечески понимаю седого председателя колхоза, который утверждает, что от компьютеров на селе один беспорядок — кому охота на ночь глядя переучиваться!

У каждого поколения есть своя королевская пора, золотой возраст, когда и сила есть, и опыт набран, и знаний хватает, каждая любовь взаимна. И как же хочется именно в этот момент дать команду быстротекущему времени: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Как же хочется, чтобы отныне и навек лучшей стрижкой считался полубокс, чтобы на всех танцплощадках царило танго «Брызги шампанского», чтобы по всем программам Всесоюзного радио звучали песни Пахмутовой на слова Добронравова.

Команду-то дать можно, да кто послушает? Не успел порадоваться избытку сил, а уже у другого, у вчерашнего сопляка каждая любовь взаимна. И хочется отодвинуть эту смену власти подальше! Но — где тот Фауст или Мефистофель, которому под силу остановить мгновение!

Известно, что с выросшими детьми, даже хорошими, лучше разъезжаться — пусть у себя делают что хотят, а к нам в гости ходят. Но поколению с поколением не разъехаться — большой неблагоустроенный мир, на всех одна коммуналка. В нем живем, в нем и дальше жить. Молодежь и рада бы своими дискотеками нам не мешать, да куда ж ей деться? И нам некуда. Значит, и существовать надо по всем разумным коммунальным правилам, не отравляя друг другу жизнь, не превращая площади, парки, клубы и прочие места общего пользования в поля бестолковых и бессмысленных сражений…

Линия разлома

На беглый, а тем более пугливый взгляд, все неформалы на одно лицо: все яркие, все шумные, все вызывающие. Чтоб им всем пусто было!

На деле же пеструю молодую толпу отчетливо рассекает надвое жесткий, трудно переходимый рубеж.

Психолог Оля (я о ней уже говорил) предложила считать движения неформалов культурными инициативами молодежи. Идея интересная и применительно, скажем, к металлистам или брейкерам вполне годящаяся: хоть и в ограниченной сфере культуры, ребята эти весьма инициативны. Ну а если — люберы?

К сожалению, предложенным ключиком открывается не любая дверь…

Когда в «Огоньке» появился большой очерк о новом явлении и впервые прозвучало незнакомое слово, в периодике разгорелся любопытный спор. Тема дискуссии была вот какая: есть люберы или нет? Факт или химера? Вроде как о снежном человеке.

Глубинным изучением вопроса на месте я не занимался, в подмосковных Люберцах частного расследования не проводил, встречая на улице мускулистых ребят в мешковатых клетчатых штанах, о групповой принадлежности не расспрашивал. Вопрос, есть ли люберы, мое воображение не тревожил.

Так знал, что есть.

Есть, потому что не могут не быть. Всегда были и в обозримом будущем вряд ли переведутся. Так просто от них не избавишься.

После войны на московской окраине, где я учился в школе, были свои люберы — угрешские, таганские, барачные, из красных корпусов. И в Курске, где работал после института, их хватало. И в Ярославле, и в Рязани, куда наезжал. Никогда, увы, не были у нас в государстве дефицитом крепкие парни, норовящие все свои проблемы, индивидуальные, общественные, материальные и даже узко любовные решить ударом кулака: именно так, силовым порядком, пытался в свое время наладить личную жизнь любер шестнадцатого века, опричник Кирибеевич из знаменитой поэмы М. Ю. Лермонтова.

Правда, в той давней истории молодому человеку не повезло: кулак налетел на кулак, на лихого опричника нашелся удалой купец. Нынешние Кирибеевичи такой вариант предусматривают: они предпочитают выяснять отношения при решающем численном превосходстве…

Короче, сам факт существования люберов ни малейшего сомнения у меня не вызывает. Вызывает сомнение, а точнее, протест иное — то, что не по делу треплется устно и печатно доброе имя трудового и гостеприимного подмосковного городка. Где нет хулиганов? Везде хватает. Так какой же резон валить ответственность за это социальное уродство именно на Люберцы?

…Итак, решать свои мужские проблемы стремятся практически все молодые люди. Но — по-разному. Одни хоть скромно, хоть наивно, но созидая. Другие — только разрушая. Одни за свой счет, другие за чужой.

Именно тут проходит разлом, нравственный порог, по одну сторону которого борются за, по другую — против.

Поклонникам «металла» без конструктивной деятельности не просуществовать: приходится переписывать пленки, учиться на слух улавливать разницу между ансамблями, что по силам не всякому, доставать билеты на концерты кумиров и «болеть» за них, а также гнуть, клепать и чуть ли не ковать — ни цепь на шею, ни браслет на запястье в киосках не купишь. У брейкеров забот еще больше — один курс учения чего стоит! А у борцов против задача не в пример проще: втроем или впятером поймать металлиста и избить, а еще лучше отнять все цепи и браслеты, чтобы потом другому металлисту с выгодой продать.

Строго говоря, люберы находятся на иждивении у тех, с кем борются.

Увы, парень, пытающийся возвыситься на чьем-то унижении, рискует никогда не стать мужчиной: ни чужого ума, ни чужого умения таким путем не переймешь. Это только наивные каннибалы некогда полагали, что, съев ученого человека, они и сами станут образованней…

Новая ложь

В очень талантливом документальном фильме Юриса Подниекса «Легко ли быть молодым?» есть любопытная и очень характерная для наших дней сценка: парень лет семнадцати, укоризненно глядя на зрителей, выставляет счет эпохе и всему поколению родителей. Мы ни во что не верим — так или примерно так говорит он, но это не наша вина: мы ваши дети, это вы воспитали нас такими… И дальше в том же роде.

Хорошо помню реакцию взрослых зрителей на этот монолог: какая искренность, какая открытость! Наконец-то с экрана звучит правда о молодежи…

Мне речь паренька тоже очень понравилась, но совсем иным: как естественно держится перед камерой, как знает взрослую аудиторию, как умело ею манипулирует, точно попадая в незащищенные места!

Каких-нибудь десять, даже пять лет назад симпатичные юноши того же возраста в аналогичных ситуациях ясноглазо вещали: мы дети великой эпохи, романтики и оптимисты, преданные продолжатели отцов…

Кстати, куда они девались, звонкоголосые ребята, почти профессионально приветствовавшие все съезды, конференции, фестивали? Мучительно пересматривают лакейское прошлое? Или торопливо заучивают новый текст? Ведь не так уж они и постарели — еще вполне годятся для наших молодежных трибун.

В недавние времена именно не замутненный мыслью оптимизм и беззаветная вера во все без исключения идеалы оплачивались по высшей ставке и гарантировали быстрое продвижение по службе и почти бесхлопотное решение множества материальных благ. Нынче ветер перестроился: в общественном мнении критическое слово уже куда предпочтительней похвального. Тотальное безверие теперь в той же цене, как прежде оптимизм и всеобъемлющая вера. И первые ученики эпохи спешно перестраиваются под ветер. Вот только интонации выдают: юные хитрецы твердят о глобальном разочаровании со вкусом и даже удовольствием, успевая косящим глазом отметить произведенный эффект.

В отличие от лизоблюдствующей старой лжи я определил бы это явление как новую ложь.

Ведь эти ребята, которые, рванув рубаху на груди, лепят истину в лицо человечеству, откровенно врут. Но врут в полном соответствии с веяниями. Требовалось хвалить — хвалили. Требуется ругать — пожалуйста. Ребята просто перевернули пластинку. Надо послушать, как они говорят между собой или со взрослыми, которым доверяют. Там разговоры практические и вполне конструктивные. Парни очень толково используют общество, используют возможности ругаемых родителей и при этом прекрасно себя чувствуют. Кстати, на самом деле они и верят во многое: и в собственное удачное будущее, и в заботу старших, и даже в любовь. Да, да, и в любовь верят, и надеются на долгую жизнь под ее надежным кровом после того, как вдоволь набалуются заманчивыми плодами безверия.

Откровенно говоря, деловая хватка самодеятельных печориных вызывает у меня даже нечто вроде уважения: уж в чем, в чем, а в глупости их не обвинишь. Уловили момент, переориентировались и лихо режут правду-матку на аппетитные бутерброды. Тоже ведь надо уметь!

Любая жизненная мерзость вызывает естественный протест и у зрелых, и у юных. Но, как сказал когда-то Михаил Светлов, не надо делать из протеста амплуа…

Неформальная группа маляров

В Софии, удивительной болгарской столице, был создан Международный клуб молодежных проблем. Мне посчастливилось участвовать в его первом созыве.

Сказано было много интересного. Но больше всего поразили и озадачили, пожалуй, две цифры из выступления социолога Марии Динковой. Вот какие. В Болгарии девяносто процентов людей до тридцати лет не могут обойтись без материальной помощи родителей. В Болгарии половина людей до тридцати пяти лет не может обойтись без материальной помощи родителей.

Такая вот цифирь.

Очень хотелось бы знать аналогичные данные о нашей молодежи. Но — не знаю. То ли их нет, то ли есть, но не печатались, то ли печатались, да мне на глаза не попадались. По ощущению, у нас дела с молодежью обстоят примерно так же, как в братской славянской стране.

Говорим о социальном и духовном инфантилизме молодежи — справедливо говорим. Но— откуда взяться чему-нибудь иному, если инфантилизм экономический давно стал нормой. Разве взрослое сознание вырастет на фундаменте детского бытия?

Не в том ли, кстати, одна из основных причин многочисленных ранних разводов? Привычная и потому необременительная зависимость от родителей порождает приятное чувство независимости друг от друга. Ведь не цепью же прикованы! Умилительно слушать, как два иждивенца спорят, кто из них глава семьи… Там же, в Софии, я услышал острый и мудрый вопрос, который не идет из головы: «Мы охотно утверждаем, что молодежи принадлежит будущее. Почему мы никогда не говорим, что ей принадлежит настоящее?»

Мы без конца пытаемся изменить систему воспитания подростков, один эксперимент сменяет другой. В этой связи у меня вот какое предложение. Почему бы где-нибудь на просторах Родины чудесной не заложить нам еще один опыт — дать реальную возможность зарабатывать деньги ребятам четырнадцати, двенадцати, даже десяти лет? Может, тогда годам к семнадцати и сложатся неформальные группы краснодеревщиков, автомехаников, маляров?

На правах цирка

В последнее время печать, особенно молодежная, все активнее говорит о политических неформальных объединениях. Информация обширна, но расплывчата. Что за группы? Насколько многочисленны и влиятельны? Каковы их программы и цели?

Вопросов много, ответов почти нет. Да и как разобраться в этом хаосе, если в одном Ленинграде заявили о себе чуть не двести этого типа молодежных групп! Есть среди них многолюдные, есть состоящие из двух-трех человек. И все ищут места под общим солнцем.

Программы у этих групп разные, но схожие. Как правило, все они за демократию, за культуру, за природу. «Как правило» — это я из осторожности, ибо ни одной декларации против демократии, культуры и природы не встречал. Все за чистую воду, все за гласность и перестройку. И хоть бы кто-нибудь предлагал исторические памятники рушить — все требуют сохранить!

Прекрасные, прогрессивные, заслуживающие полной поддержки идеи.

Но — почему же этих неформальных форпостов гласности так много? Почему не два, не двадцать, а двести? Почему не объединятся ради благого дела, раз программы их чуть ли не текстуально совпадают?

Очень боюсь ненароком обидеть глубоко симпатичных мне московских ребят, отстоявших от немедленной гибели старинный купеческий особняк, чуть было не угодивший под катки и зубья третьего московского кольца, и молодых ленинградцев, мужественно пытавшихся, но не сумевших уберечь обветшалые, но столь дорогие горожанам стены бывшего «Англетера». И все же рискну обнародовать кое-какие свои сомнения.

Меня уже давно удручает крайне малый эффект широчайшей общественной кампании в защиту родной старины. На страницах газет — победа за победой, варвары-разрушители идейно разгромлены и посрамлены. На телевизионных ристалищах они выглядят не то что бледно — жалко. Шумные дискуссии завершаются вышестоящими решениями, строго предписывающими сберечь священные камни.

А потом? Увы, памятники, которые велено сохранить, — рушатся. Реже под ударами чугунной бабы, чаще сами по себе, как рушится рано или поздно все бесхозное.

И вот у меня такой вопрос: а нет ли некоего тайного порока в самом фундаменте наших многочисленных благородных инициатив?

Похоже, что есть. Печальный, застарелый, уже вошедший в традицию порок: бороться любим куда больше, чем работать. Не потому ли добровольцев, готовых хоть сейчас лечь под бульдозер, в сотни раз больше, чем охотников положить крепкий кирпич в ветхую стену. Если бы хоть один процент неформальных защитников вырастал в неформальных реставраторов!

Чего тут больше — стремления сберечь образы прошлого или желания утвердить себя? Не знаю, а гадать не хочу. С ответом придется подождать — его даст время и сами неформалы.

А непомерное количество разных политических групп со сходными программами я бы рискнул объяснить прежде всего тем, что ядро их составляют уже не подростки, а люди хоть и молодые, но уже уверенно шагнувшие за двадцать. В этом возрасте задачи иные — не столько слиться с массой, сколько выделиться из нее. А для этой цели чем больше групп, тем лучше. В тысячной толпе человек незаметен. А компания в пять или семь человек совсем иное дело — тут каждый важен и на виду. Если же у группы еще и загадочное название…

Сегодня идти в металлисты — все равно что переезжать на двенадцатую Мазутную, когда одиннадцать уже заселены, лучшие квартиры розданы, домкомы собраны, товарищеские суды под завязку укомплектованы, телефонная станция перегружена, свободных номеров нет и не светит. А кто такие, допустим, «митьки» и чего они хотят от многострадального человечества? Пока туманно. А раз туманно, значит, любопытно.

Новая неформальная группа — это новый интерес, новые репутации, новые неформальные вакансии.

Политические неформалы (будем называть их так, как они сами себя называют) издают целый ряд печатных, верней, машинописных органов. Тираж невелик, так сказать, на правах рукописи, зато объем вполне приличный, страничек сорок-пятьдесят.

Отличается ли этот новый «Самиздат» от прежнего, «эпохи застоя»?

Отличается, и сильно.

В старом «Самиздате» широко публиковались профессионалы, вплоть до классиков — Ахматовой, Пастернака, Цветаевой, Булгакова, Мандельштама, Платонова, Набокова. Сегодня недозволенное дозволено, писательские столы стремительно опустошаются, и нынешний «Самиздат», не в обиду ему будет сказано, по уровню близок к стенгазете гуманитарного вуза. Почти все, что поднимается выше, довольно легко пробивается в официальную печать — не в качестве статьи, так в виде письма в редакцию.

Какова, на мой взгляд, будущность неформальной печати? Думаю, захиреет, если не поддержать. А поддерживать надо: ведь стимулируем мы, в том числе и материально, самодеятельную драму, балет и даже цирк — почему же делать исключение для самодеятельных журналов и газет? Почему бы не узаконить их хотя бы на правах цирка?

Общественно активная молодежь пробует голос на стихийных митингах, пробует перо в самодеятельных журнальчиках. Не высшая комсомольская, диплома не дает — но ведь тоже школа социальной деятельности. Авось когда-нибудь и пригодится.

Если отойти подальше

Когда пытаешься обобщить и оценить пестрое явление неформалов, первый лежащий на поверхности вывод обескураживает: почти все не ново. И смена мод, и вольности в прическах, и мятеж в музыке, и шок в танце, и скандальность, и драчливость, и эпатаж. Многое, слишком многое было.

Так что же происходит?

Перелицовка известного? Старьевщик в очередной раз перетряхивает свои сундуки? Юбка, упавшая до щиколотки, вновь взлетает к бедру?

Но откуда же столь четкое и тревожное ощущение новизны?

Мне кажется, ощущение новизны дает новизна. Да, многое было. Но чего-то — не было. Что-то пришло впервые.

Вот уже целый ряд лет мы живем терпимо, то есть не голодно, не бедно. Но скучно. Нет, душа не бездельничает, мозги не простаивают. Однако ведущий цвет нашего досуга — серый.

Города пустеют рано. Театров мало, и лишь единичные резко выбиваются из ряда. Фильмов, которые стоит посмотреть, порядочно, но таких, которые не смотреть нельзя, — наперечет. Кафе, рестораны, вообще общепит — лучше не вспоминать: мы тут не только не великая держава, но даже и не развивающаяся страна, только по очередям у входа первые в мире. Клубы оказенены, зоны отдыха однообразны. Самая оптимистичная формулировка, которая приходит на ум, — что работы тут непочатый край.

Эту непочатость мы и сами чувствуем, ругаем себя, время от времени производим разные энергичные телодвижения: объявляем конкурсы на сценарии массовых мероприятий, придумываем отраслевые праздники — скоро в календаре придется отмечать красным редкие бесхозные дни, не принадлежащие ни ткачам, ни врачам, ни пожарным, ни мелиораторам. Словом, не сидим сложа руки, стараемся.

Общенародные праздники стремимся проводить не только торжественно, но и весело: загодя сколачиваем временные эстрады в парках и на площадях, готовим иллюминацию, стимулируем самодеятельность. Активно ищем новые формы.

Недавно я наблюдал такое зрелище: под моросящим дождичком ослик тащил тележку, а в ней трое — мужчина в розовой рубахе с пояском и две разукрашенных, нарумяненных девушки в ярких сарафанчиках. Мужчина погонял, одна девушка ела мороженое, другая просто сидела, устало сгорбившись, свесив с тележки ноги в стилизованных башмачках. Что ж, не только воинский наряд, но и карнавал нуждается в репетициях, в освоении маршрута, в подгонке костюмов, в отработке шуток. Веселье и яркость с неба не упадут…

А с чего это я вдруг про ослика и тележку? По делу ли такой зигзаг в разговоре о неформалах?

По делу. Очень по делу.

Художники-пуантилисты пишут картину точечными мазками. Смотришь вблизи — полный сумбур. Отойдешь подальше— все на месте, и сюжет, и контуры, и идея. Наши неформалы, по сути, и есть такие точки, вроде бы хаотично и даже бестолково разбросанные на холсте. Но — не поленись, отойди подальше.

С расстояния огромное полотно приобретает новые качества — отчетливость, осмысленность и даже своеобразную красоту. Ведь что произошло, что случилось с молодежью? А вот что: на наши улицы и площади выплеснулся карнавал. Да, да, товарищи, — карнавал. Никем не организованный, никак не оплаченный, на зрителе не апробированный, в инстанциях не утвержденный, а потому естественный, живой, изобретательный и энергичный. Эпатируют, раздражают? Так ведь карнавал и должен дразнить. Изощряются в одежде и прическах? А как не изощряться, если карнавал одновременно и парад масок, и их состязание, где премируется самая неожиданная, самая броская. Бросают вызов привычной морали? Но ведь и это традиционная черта празднества: во время карнавала все знакомы, все открыты, все на «ты».

Карнавальность — вот то новое, что принесли с собой неформалы восьмидесятых…

В конце хрущовской эпохи страна начала застраиваться однотипными кварталами панельных пятиэтажек — их не зло, но ехидно тут же окрестили «хрущобами». Многолетние поселенцы коммуналок и бараков стали получать скромное, зато отдельное жилье. Это было время хрупкого, неумелого, бедного, но какого же радостного уюта! А вот на улице, увы, глаз зверел от серой унылости типовухи. Хорошо, молодые художники нашли частично приемлемый выход: стали расписывать глухие торцы пятиэтажек «под плакат». Не красота, так хоть разнообразие.

Сегодняшние неформалы — это фрески наших улиц, красочные пятна на нейтральном фоне быта. Как зелень, хаотично разрастаясь, скрадывает неприглядность садово-огородных «скворечников», так пестрая толпа неформалов маскирует ошибки наших градостроителей. Вот — обновили Старый Арбат, сотней одинаковых фонарей беспощадно высветив нехватку опыта и вкуса. Ну и что делать? Миллионы ухлопали, не перестраивать же заново… Ладно, не беда — пришли неформалы, притащили мольберты и гитары, разложили картины, раскинули зонтики, вольно расселись прямо на плитах прогулочной мостовой — и ведь обжили, пусть не облагородили, но хотя бы одомашнили холодное пространство между фонарями. Прогулялся недавно от малого до большого кольца, прошел назад, от большого до малого, и вдруг сквозь модерн под ретро проступила узкая любимая улица, вдруг опять ощутилось, что не где-то, а именно здесь, в каком-то из тесных двориков в уже давние довоенные годы вырастал замкнутый мальчик с курчавыми волосами, экзотическим именем и огромным песенным даром…

Карнавал непредсказуем, и это с непривычки пугает. Но, может, не стоит пугаться? Пусть изощряются кто во что горазд, пусть готовят сюрпризы — развивая в процессе конечности и мозги? Вот представьте на один только момент: утром в понедельник наши юные возмутители спокойствия все без исключения облекутся в школьную форму, постригутся под полубокс, выучат одну на всех романтическую песню про БАМ и стоп! Все. На веки веков. Конец развитию.

Вот тогда, пожалуй, станет уже не тревожно, а страшно. Нет, пусть развлекаются как умеют и хотят.

Все равно ведь карнавал необходим. Так уж лучше эти, задиристые, смешные по молодости, чем оплаченные весельчаки в розовых рубахах из театрального реквизита…

Повод для тревоги

То, что делают неформалы, лично меня тревожит не слишком. Тревожит иное — то, чего они не делают.

Самоутверждение и вообще решение вечных проблем с помощью современной атрибутики отнимает время и силы. Много времени и много сил. На другое их часто уже не хватает.

Где-то сбоку от столбовой дороги в дискотеку остается большая литература, серьезная музыка, мыслящий театр и всякое другое, что помогает понять себя, людей и жизнь. До поры до времени без этого можно обойтись: внутри неформального объединения свой язык и свои законы. Но позже, когда беговая дорожка сделает поворот на жесткую прямую с двадцати до тридцати, как же трудно придется этим забавным ребятам! Приобретение профессии. Создание семьи. Устройство гнезда для тех, что появились или вот-вот появятся. Тут уж, увы, ничем не помогут ни заклепки на куртке, ни прическа «взрыв на макаронной фабрике», ни даже крепкий кулак. И компания — ну чем она пособит?

Глубина, не освоенная в юном возрасте, накажет в возрасте зрелом. Трудно будет с начальством. Трудно с подчиненными. Трудно с сослуживцами. Вообще трудно в ситуациях, которые издалека не предусмотреть.

Жизнь в стае удобна, но приучает к бездумности. За бездумность потом приходится дорого платить.

И — еще. Я часто встречаюсь со старшеклассниками, мне нравится их откровенность, но порой просто пугают косноязычие и однолинейность мышления. Дети телевизора и дискотек, прекрасно разбирающиеся в современных ритмах, — как же трудно они ориентируются в словах, как мучаются, пытаясь сформулировать простую мысль или точно определить собственное состояние. Сумеют ли они объяснить себя хоть одному, самому близкому человеку?

Будут ли они со временем приемлемыми работниками, для меня не вопрос — будут, куда денутся! А вот счастливыми — станут?

Не знаю. Нет, не знаю.

И это повод для тревоги.

Повод для надежды

Но главное в неформалах — не карнавальность.

Во все времена человечество любило серьезные игры. И у крестьян была масленица, и у рыцарей турниры. А нынешние маневры — это война понарошку, впрочем, порой с настоящими убитыми и ранеными, сгоревшими в упавших вертолетах и раздавленные в суматохе учебной танковой атаки? А простая прививка от оспы или дифтерии? Мы заставляем организм поиграть в болезнь, ознобом и малой головной болью откупаяеь от угрозы поопасней.

Играя, человек готовится к жизни.

Подростки играют везде, и у нас тоже. Вся пионерия — игра. Комсомольцы, заседая в комитетах и проводя собрания, как бы играют в старших по возрасту, не без основания рассчитывая, что полученные навыки когда-нибудь да пригодятся. Ну а «Зарница» — она ведь и по положению игра, правда, слишком уж расписанная сверху донизу, бескрылая, как «договорный» матч по футболу, хоть и прикрытая для респектабельности звучным именем космонавта или маршала.

Наше общество, пожалуй, все же движется к демократии, хоть и неуверенно, то и дело отступая, при каждом шаге настороженно пробуя землю ногой. Иначе в важном деле и нельзя — всем обрыдли лихие прыжки в светлое, но неясное будущее и начальственные ошибки, густо замешенные на чужой крови.

А параллельно с ответственным движением к демократии идет игра в демократию — шумная, азартная, корыстно-бесшабашная, плещущая через край и нестойкая, как пивная пена. Игра — слово многозначное, и наша игра в демократию тоже многозначна. Это и театр, и спорт, и лицемерие, когда назначение оформляется как выборы, и даже картежная забава — стремление быстро, а то и нечестно сорвать банк. Мы досадливо морщимся игра идет, а дела не видно! Но, может, и хорошо, что пока идет игра? Много ли стоит наспех сколоченная дивизия, которую сразу, без учений, кидают в бой?

Так вот, мне кажется, неформалы — это молодежная студия при нашем демократическом театре. Тут, как и положено в студии, все непрофессиональней, безалаберней, зато веселей и искренней. Да, рекламируют себя, прокладывают путь локтями, орут, перебивая друг друга, но исподволь, для самих себя незаметно учатся интересоваться не только собой, не только орать, но и слушать, выстаивать в схватке идей и задумываться, если чужая мысль разумней. Учатся понимать, что твоя компания не одна на свете. Учатся сосуществовать. Говорить, давая сказать другому, и жить, давая жить другим.

Вот такая школа демократии.

Прямо скажем — довольно бестолковая. Ибо все происходящее больше похоже не на воинские маневры, а на уличную свалку. Но что делать — ведь и нам, кто сегодня в возрасте учителей, не мешает основательно посидеть за партой. Практически все мы сейчас учимся в школе демократии, только в разных классах: министры в каком-нибудь восьмом, неформалы в подготовительном.

Умеют наши приготовишки пока мало, даже букварь не освоили. Но за дело взялись ретиво. И это — повод для надежды.

Как к ним относиться?

Так как же относиться к неформалам?

Я бы предложил три модели, дополняющие друг друга.

Первая — не относиться никак, то есть просто принимать их как факт, спокойно и с пониманием, как принимаем мы, например, весеннюю распутицу или листопад, или (пожалуй, наиболее точная аналогия) любовные вопли мартовских котов, которые, правда, мешают спать, зато в перспективе обещают решить важную народнохозяйственную задачу, освободив страну победившего социализма от амбарных вредителей.

Вторая, более трудоемкая, но более продуктивная — поощрять и стимулировать в неформалах творческое начало, выделяя хотя бы скромные средства на всевозможные смотры, конкурсы и фестивали. Когда-то наша неторопливая общественность успела ухватиться за самый хвост движения бардов, но даже эта весьма запоздавшая акция дала прекрасный результат — густую и жизнеспособную поросль доныне существующих клубов самодеятельной песни, которые, продолжая по сути оставаться неформальными, сумели все же самодеятельно найти форму, равно удобную и для них, и для общества.

Наконец третья модель — считать неформалов датчиками на теле эпохи, внимательно изучать их показания и не обижаться на этот нестандартный инструмент познания, как при анализе крови мы не обижаемся на лейкоциты, когда их слишком много, и на гемоглобин, когда он упал.

Мальчик и девочка

Арбат, самое начало сентября, самое начало вечера.

У дома, где книжный магазин, привалясь спиной к ровно крашенной розоватой стене, мальчик лет шестнадцати. Распахнутая куртка, свитерок. И в руках гитара. Вот такой уличный концерт.

Поет, конечно, Высоцкого. Шея тоненькая, голос слабенький, зато хрипит — ну просто Владимир Семенович! Здорово хрипит, умело.

На плитках мостовой, полукругом — слушатели. Аудитория что надо: парни-одногодки и, естественно, девочки. Рядом скамейки, но их игнорируют; кто не стоит, тот сидит прямо на мостовой. Хорошо сидят, вольнолюбиво, плевать им на условности. И слушают как надо: покуривая, переглядываясь и усмехаясь в нужных местах. Понимают, что к чему, — зря не усмехнутся.

Но — чу! Шаги. Особые шаги — уверенные, неторопливые, знающие себе цену. Представители порядка.

Мальчик видит их, но поет. До последнего поет. Ничего не боится — вот ведь какой молодец.

Дальше некоторая неразбериха. Милиционеры окружают певца. Слушатели окружают милиционера. Голоса:

— А чего, петь нельзя?

— Чего мы делаем-то?

— Гитара запрещена, да?

Но и милиционеры не лыком шиты. Тоже молодцы. Выждав паузу, один говорит:

— Попрошу.

Спокойно так — негромко, но весомо. Как раз нужная интонация. Профессионал!

— А чего он сделал-то?

— Вот там и разберемся.

— Да за что?

— Разберемся, товарищи.

Певец с тонкой шеей небрежно роняет:

— Да пожалуйста!

Словно одолжение сделал. Вот ведь какой! Без страха и упрека.

Идут. Мимо фонарей, мимо художников, разложивших на ковриках свои причиндалы. Мимо любопытных, дружно оборачивающихся вслед процессии. Впереди певец с милиционерами, сзади — слушатели, небольшая, но неуклонно растущая толпа.

Милиционер, явно лидирующий в паре, останавливается:

— А вас, товарищи, я, кажется, не приглашал.

— А что, мы тоже…

— Что он такого…

И опять в ответ профессионально, но уже с другой интонацией, построже:

— Попрошу.

— Да ладно! — говорит своим тонкошеий мальчик, словно командует. — Не надо. Сам.

Что сам, не уточняет, но и так ясно — и разберется, и правду отстоит. Толпа колеблется. Лишь девочка лет пятнадцати, длинноногая девочка в клетчатых штанах перехватывает у него из рук гитару.

— Сам, — повторяет мальчик и хочет вернуть гитару, но не тут-то было. Не отдает.

— Я тоже! — произносит непреклонно. Ну просто жена-декабристка!

Дальше идут вчетвером — два представителя власти, юный бард и девочка с гитарой. А разросшаяся толпа стоит в некоторой растерянности. Мальчик идет спокойно, голову несет гордо. И я вдруг понимаю, как же ему повезло. Теперь он не просто приарбатский девятиклассник, один из трехсот или семисот — теперь он протестант, диссидент, борец за правду и жертва произвола. Вроде бы пустяк, скучающие милиционеры спросят для порядка паспорт и отпустят, а судьба парню сделана года на три вперед. Гонимый, стойкий талант — вот он кто с этого дня. Мне бы в его годы такую репутацию!

А кто он, собственно? Металлист, панк, бард с Арбата, системник или еще какой-нибудь неформал?

Да какая, по сути, разница. Он мальчик шестнадцати лет, за которым несет гитару пятнадцатилетняя девочка…

Самая древняя профессия

Среди разнообразных открытий эпохи гласности проституция занимает важное, я бы даже сказал, почетное место. Спортивные новости, театральные скандалы, репортажи из вытрезвителя, исповеди раскаявшихся наркоманов отступают в тень перед детальными жизнеописаниями мастериц профессии, которая справедливо ли, нет ли, но считается древнейшей в истории человечества. Газетные и журнальные статьи на сверхнужную тему пересказывают близко к тексту на лавочках и в трамваях, в служебных коридорах и респектабельных кабинетах. Условия труда (риск профессиональных заболеваний, работа в ночную смену и т. д.) читателей интересуют средне. Зато заработки волнуют всех. Особым вниманием пользуются дамы, работающие, так сказать, на экспорт: их доходы журналисты исчисляют только в конвертируемой валюте. Говорят, один прижигатель нравственных язв упорно искал для фельетона героиню, специализирующуюся на странах Средиземноморского региона, чтобы на законных основаниях выразить ее суточный доход в итальянских дензнаках; сто долларов за сеанс, конечно, поражают воображение трудового народа, но сто тысяч лир — они же вообще ошеломят! Подумать только, мне за сто тридцать в месяц горбатиться, а она в ночь… и за что?!

Словом, если бы проституции не было, ее стоило бы выдумать: во-первых, в целях быстрейшего продвижения журналистов к вершинам популярности, во-вторых, хотя бы на время подписной кампании — борьба за нравственность с указанием цен вздувает тиражи так, что в пору ставить целлюлозно-бумажные комбинаты не только на Байкале, но и на сахарных пляжах Черноморского побережья.

При этом открытие в нашей стране постельного ремесла в чем-то сродни открытию Америки: и до Колумба существовала, и люди жили, землю пахали, огромные пирамиды строили, и европейцы туда плавали со времен викингов, и знаменитый генуэзец, говорят, имел нечто вроде карты. Но бесспорная заслуга прославленного адмирала состоит в том, что он открыл Америку официально.

Вот и с нашей темой примерно так же. Вроде и раньше все всё знали, но знали по отдельности и молча. А теперь знаем вместе и вслух.

Вслед за сатирической прессой рванулись в бой и прочие жанры. Готовятся к публикации повести, снимаются фильмы. Молодежные журналы печатают разоблачительные фотографии хмельных жриц платной любви, причем разоблачение полное, не прикрытое и лоскутком ткани — лишь что-то вроде фигового листика заслоняет для приличия глаза. Уже и на сценических подмостках морально нестойкие персонажи ныряют с профессиональными партнершами под шевелящееся одеяло, что вызывает в зале такой стон восторженного изумления, словно до третьего звонка никто из зрителей не подозревал о самой возможности подобного рода отношений между мужчиной и женщиной…

Так что же — не писать, не снимать, не печатать? Поставить перед сплетней жесткий барьер? Цедить факты сквозь тройную марлю, отжимая ненужные?

Да нет, конечно же, нет. Информация не колбаса, чтобы ее распределять по талонам, кому сколько положено. Пробовали не раз, и ничего путного из этого не получалось. И общество, и отдельный человек имеют полное право на полную информацию: ведь неточность в данных может легко обернуться грозной ошибкой в решении. Так что речь об ином.

Начальный период гласности вызвал вполне понятную, многолетней предыдущей ложью оправданную эйфорию: подумать только, обо всем свободно, прямо в лоб! Но прошли месяцы, информация стала еще откровенней и точней, а восторгов поубавилось. Ну, знаем правду, ну, видим беду в лицо. А дальше что?

Да хоть бы та же проституция. Десятка статей в периодике хватило, чтобы для миллионов людей картина стала ясна. А что изменилось? И что изменится в ближайшие месяцы или годы? Старинное женское ремесло пойдет на спад?

Увы, никаких оснований для оптимизма в этой сфере нет. Даже если введут закон о проституции и милиция уберет с тротуаров перед гостиницами сотню-другую наиболее одиозных профессионалок, не займут ли тут же освободившуюся территорию легионы бесстрашных, весело-циничных новобранок? Жаль женщин, потерявших себя, спивающихся, кочующих из одного вендиспансера в другой. Но втрое страшно за глупенькую девятиклассницу, которая через год или через неделю впервые возьмет за доставленное удовольствие — нет, не сто долларов, куда там — всего-навсего пятерку или трояк.

Так как же порвать порочную нить, разломать круг, разомкнуть цепь? Как добиться, чтобы свято место в привокзальном буфете или валютном баре оказалось наконец пусто?

Рецепты, предлагаемые сегодняшней периодикой, предельно просты. Впрочем, множественное число тут, пожалуй, неуместно: монополию держит единственное радикальное средство — каленое железо. Полемику вызывает лишь степень каления: как именно карать ударниц платной постели. Автор, на мой взгляд, самой серьезной и убедительной статьи о проституции в рижском «Роднике» предлагает: «Думается, то, что сделали в освобожденном Сайгоне с некоторыми шлюхами — согнали в публичный дом и подожгли, — это уж слишком. Но дать им возможность пару лет поработать на стройках народного хозяйства или в исправительных колониях — это именно то, что им нужно в порядке социальной терапии».

Ни согласиться с этим, ни возразить не могу. Будь я судьей и сиди на скамье подсудимых проституция, первое, что я сделал бы, — это отправил дело на доследование. Слишком мало пока знаем. Не разобрались.

Возможно, закон и нужен. Но уповать на его спасительную строгость наивно. Был ли в истории случай, чтобы жестокая кара сама по себе побеждала порок? Увы — он только уходил вглубь, становясь изощренней и коварней.

Чтобы всерьез бороться с проституцией, надо как минимум добраться до ее корней. Что за странный вид коммерческой деятельности? На чем держится? За счет чего живуч?

А ведь живуч, как еще живуч! Тысячи лет существует. И в наше время, в нашем обществе не только удержался, но и приобрел своеобразный престиж, заставив громко и увлеченно говорить о себе.

Чем проституция плоха, разбираться, пожалуй, не надо — про это писано достаточно. И разрушение души, и рассадник венболезней, и убийство любви путем превращения ее в товар. А вот о другом подумать стоит — чем же хороша?

В том, что хоть чем-то да хороша, у меня лично сомнений нет, иначе давно бы исчезла и след истаял. То есть, может, и не хороша, но… Все действительное — разумно — этот тезис, выдвинутый великим идеалистом, тысячекратно подтвердила практика. Проституция действительна, еще как действительна. Значит, и разумна.

В чем?

***

Вот, в кратком изложении, история Лены — назовем ее так.

В восемнадцать, студенткой, вышла замуж. В девятнадцать родила. Окончила институт, прилично владеет двумя языками. В двадцать два разошлась с мужем — без особых драм, просто не сложилось. Красива, имела успех у мужчин, но пользовалась этим успехом, по нынешним меркам, вполне умеренно. Впрочем, после развода было не до мужчин — стеной встали бытовые проблемы, нестрашные, но малоприятные.

Во-первых, жилье. Своего не было, возвращаться к родителям (в другой город) не хотелось — станут упрекать или жалеть. И вообще хотелось остаться в полюбившемся Ленинграде. Во-вторых, деньги. Зарплата — молодого специалиста. Алименты — с молодого специалиста. Подработать нелегко — дочка.

Временно поселилась у одной подруги.

У подруги бывали иностранцы. Иногда оставались ночевать. Ну и что? Свободная взрослая женщина… У друзей подруги были друзья. Красивая женщина в компании лишней не бывает — Лена лишней не оказалась. Спустя какое-то время выяснилось, что подруге дают деньги. Спустя еще время деньги, весьма не лишние, стала брать и Лена.

Постепенно жизнь существенно изменилась. Вместо работы — справка с места работы: и ходил на службу, и получал зарплату другой человек. Нужда в деньгах отпала — и сама прекрасно одета, и дочка ухожена. Вообще бытовые проблемы решались без особых хлопот.

Какой ценой? Но ведь, в конце концов, с иностранцами за деньги Лена проделывала то же самое, что ранее с соотечественниками бескорыстно.

Конечно же, был профессиональный риск. Несколько раз, увы, влипала. Ни в какие вендиспансеры не ходила: знакомый врач, два укола, сто рублей. Не дешево, зато минимум хлопот.

Исподволь вызрела мысль — выйти замуж за иностранца и уехать. Увы, не получилось. Скандинав, строительный рабочий, на которого Лена делала ставку и с которым около года было что-то вроде романа (ни с кем другим в это время Лена не встречалась), все же на ней не женился — не мог забыть, что поначалу оставлял ей деньги на столике.

В последние годы от прибыльного ремесла Лена отошла: и возраст за тридцать, и дочка подросла, и заниматься валютной проституцией стало небезопасно. Теперь работает, как все. Живет в кооперативной двухкомнатной, часть денег на которую дали родители: легкие доллары и разлетелись легко, за сверхдефицит переплачивала, не торгуясь, в гостиницах швейцары, коридорные и официанты тоже требовали своего, словом, если что к рукам и прилипло, то не так много, как кажется со стороны. Так что теперь и зарплата к месту, и алименты не вредят.

Словом, живет как все. И компания как компания. И романы, что время от времени возникают, бескорыстны. Может, и замуж выйдет, тем более что тоскует по нормальной семье.

Как видим, история вполне благополучная, особенно учитывая крайне рискованный характер ремесла. Везение не просто редкое — исключительное. Из множества одиссей я начал с этой именно потому, что Лена изловчилась пройти весь путь от начала до конца, ни разу серьезно не сорвавшись: ни скандала, ни позорного изгнания с работы, ни венбольницы, ни лишения родительских прав, ни навек грязной репутации, ни сто первого километра, вообще ни одного из тяжелых осложнений, с которыми практически неизбежно связан горизонтальный промысел. Все этапы пройдены — а значит, все виды. Так сказать, идеальная модель, без нокаутирующих ударов фортуны.

Историю Лены мне рассказала ее теперешняя близкая подруга, тридцатилетняя семейная женщина, образованная, служащая, ни в чем не выходящая за рамки порядочности.

Я спросил, что Лена за человек в личном общении, и услышал в ответ, что — хороший, добрый, интеллигентный. Лена меня, конечно, интересовала, но не меньше интересовала и сама подруга: почему в процессе рассказа в ней ни разу не вспыхнуло возмущение?

Я задал вопрос, возможно, не слишком тактичный:

— А вы в случае нужды могли бы таким способом зарабатывать?

Женщина немного подумала:

— Если очень прижмет, могла бы.

И во мне возмущение не вспыхнуло — скорее вызвал уважение честный ответ.

Размышляя над проблемой, я разговаривал с довольно большим количеством мужчин и женщин. Их отношение к проституции было разным: безразличие, озабоченность, неприязнь, снисходительность, зависть к заработкам (и это было). Негодованием не вскипел никто.

Негодование кипело лишь на страницах газет.

Я не социолог, никаких исследований не проводил и, естественно, на обобщение права не имею. Имею право лишь на ощущение. А оно вот какое: что-то неладно у нас с общественной нравственностью. С моралью — с ней все в порядке, потому что с ней всегда все в порядке, что надо, то и осудит. А вот с нравственностью…

Кстати, случайно ли гнев наших публицистов направлен прямо и однозначно именно против проституток? Не против торговли телом, а против торгующих телом? Когда-то великие наши писатели мучились вопросом, как спасти от гибели проституток — и Толстой в «Воскресении», и Достоевский в «Преступлении и наказании», и Куприн в «Яме». Нас же тревожит иное: как спасти молодых девушек от соблазнительного влияния проституции? И означать это может только одно: профессия, еще полвека назад считавшаяся предельно позорной, помаленьку набирает престиж, без лишнего шума, но все же поднимаясь по лестнице общественного мнения.

Впрочем, я, кажется, тороплюсь с выводами. Может, все как раз наоборот, и молчание нашей нравственности честней отражает жизненную закономерность, чем гневные всплески морали?

Для начала надо бы установить, что такое проституция. Говорят, с латыни переводится как осквернение, потеря чести. Но мало ли как приходит к человеку бесчестье! Пожалуй, в качестве рабочего определения вполне годится общепринятое — торговля телом.

Но если с этой позиции взглянуть на целый ряд жизненных явлений, даже при беглом анализе выяснится, что и валютные и вокзальные дамы в торговле туловищем вовсе не монополистки. Формы самопродажи куда многочисленней и прихотливей.

Конечно, за договорную сумму пойти с иноземцем в номер или с соотечественником в подъезд — проституция без всяких оговорок. Ну а, допустим, выгодное замужество, брак по корысти, стремительный прорыв к материальным благам, обеспеченный с тылу, и с флангов, и вообще со всех сторон загсовским штампом, — это что? Чем расплачивается расчетливая невеста за будущее многолетнее благополучие? Так почему же за розничную торговлю телом выселяют в дальние пригороды, а за оптовую преподносят цветы?

Впрочем, в оптовой коммерции со слабым полом успешно конкурируют рыцари и джентльмены.

В самом деле, что приносят на алтарь высокопоставленной семьи крепкие телом и неслабые духом, на все готовые и на все способные зятья? За что вознаграждают их молниеносной карьерой? Нет слов, прибывающие доходы они отрабатывают, но можно ли эти доходы безоговорочно назвать трудовыми? А если зятьев двигают вверх по линии дипломатической (вариант, кстати, весьма распространенный), не будет ли справедливо определить их основное занятие как валютную проституцию?

Наконец, не худо бы и установить, где конкретно начинается и где кончается тело. От макушки до пят или, так сказать, от сих до сих? Логично ли, воспрещая к продаже филейную часть, беспрестанно выкладывать на прилавок все остальное?

Когда талантливый человек во имя благ житейских ставит мозги на службу лживой, а то и подлой силе, как назвать занятие это? Впрочем, известно, как назвать, именно так и называем. Но что-то не припомню, чтобы за политическую или литературную проституцию волокли в отделение или высылали на сто первый километр.

Ну а совесть, таинственная субстанция, живущая, видимо, тоже где-то в нашем теле, ибо где же ей еще помещаться, — разве редко продается она? Недавно слышал, как падением нравов в молодежной среде возмущался деятель, регулярно предававший впавших в немилость друзей…

Нет, я вовсе не оправдываю продажу конкретного тела за конкретную сумму — я просто ищу место этого вида проституции в, так сказать, общем строю.

В «Литературной газете» я прочел откровенные, злые и горькие заметки Майи Ганиной о «другой культуре» — не той, что досталась нам от классиков, от интеллигентов высокой образованности и высокой порядочности, а об иной, реально, увы, существующей, жутковатой культуре, позволяющей халтурить и пьянствовать, врать и красть, позволяющей женщине бить корову и орать на ребенка. Все это вроде бы не ново — давно знаем. Но писательское открытие Ганиной в том, что она увидела во всем этом привычном кошмаре не отступление от норм культуры, а — культуру, уродливую, грязную, но сложившуюся, окрепшую, в противоестественном направлении, но развивающуюся.

Представим на момент всю толщу этой «другой культуры», где, помимо сказанного Ганиной, крупные хозяйственники воруют, низшие холуйствуют, высшие хамят, интеллигенты публично и даже печатно врут, где людям внушают, что послушание важней достоинства, а выгода выше правды, — так вот в «другую культуру» проституция вписывается естественно и органично. Этические категории — нравственно и безнравственно — тут неуместны: каждый изловчается как умеет. Годится иной вопрос: выгодно или невыгодно?

Впрочем, об этой важнейшей стороне проблемы — выгодно или невыгодно — есть смысл поговорить чуть позже…

***

Сегодня каждому ясно, какое огромное значение в жизни молодого человека имеет выбор пути. И не случайно о проблемах профессиональной ориентации так много, а порой и толково пишет молодежная печать. В общих чертах мы знаем, как овладевают специальностью юные сборщики и штамповщики, ткачихи и доярки, трактористы и монтажники, знаем, как приходит талантливое пополнение в большой спорт и большое кино.

Все это в высшей степени интересно и поучительно.

Но меня в данный момент интересует иное: каким путем приходят в древнюю свою профессию молодые проститутки?

Конкретных биографий множество — и все-таки ответить на этот вопрос крайне трудно. Ибо госэкзамены тут не сдают, дипломы не вручают, и трудно уловить грань, за которой любительница весело пожить становится профессионалкой.

Всмотритесь в эту лестницу — одна ступенька почти не отличается от другой…

Девушка познакомилась с мужчиной, зашла к нему послушать музыку и осталась ночевать. Хвалить, видимо, не за что, но при чем тут проституция?

Девушка познакомилась с мужчиной, зашла с ним в кафе-мороженое, а потом осталась ночевать.

Зашла с ним в ресторан, а потом осталась ночевать.

Осталась ночевать, а потом получила подарок.

Осталась ночевать, а потом получила деньги на подарок.

Осталась ночевать, а потом получила деньги — уже без ритуальной фразы: «Выбери, что нравится самой…»

Так где же роковой рубеж, а?

Кстати, «подарок» — не ступенька, а целый лестничный марш. И — никаких указателей, что можно, и что нет. Цветы? Это предписывается всеми газетными нравоучителями. А коробка конфет? А миленькие пластмассовые сережки? А косынка? А маечка? А кофточка? А — «выбери, что нравится самой»?

Так с какой же ступеньки в ужасе бросаться назад? Тут и взрослый-то, бывалый задумается. А каково бедной девушке? Всего-то и хотела порезвиться, пока молода, запастись воспоминаниями на отдаленную старость — глядишь, уже куплена и оплачена. Раз оплачена, два — а потом за так и обидно, и накладно. У девушек нынче расходы — сами знаете…

Вот еще одна конкретная биография. Имя — Люда. Возраст — около девятнадцати. Отец инвалид труда, пенсия маленькая, уважение окружающих соответствует пенсии. Мать работает в торговле, характер властный, года два назад, почувствовав, что власть кончается, стала раздражительной и крикливой. Старший брат — наладчик, работа разъездная, жизнь своя, отдельная, подробностей Люда не знает. Младшая сестра в шестом классе, учится старательно, вообще серьезная девочка, постоянно заботится об отце, осуждает Люду за легкомыслие, словом, пытается в одиночку противостоять разладу и распаду в семье.

Люда не красавица, но лицо приятное, фигурой тоже не обижена, мягка, женственна. Особым умом природа не наделила, зато доверчива, расположена к людям, добра. Стеснительна, говорит мало, в центр компании не лезет никогда, за что ценится подругами.

Когда ей было шестнадцать, случилось краткое подобие романа с малознакомым парнем постарше. Кроме испуга и боли, ничего не испытала, парень вскоре исчез, и еще около года жила по-прежнему, будто ничего и не произошло.

Потом познакомилась с двумя женщинами, знающими жизнь. Брали Люду в компанию, была вкусная еда, вино, к которому, к счастью, не пристрастилась, разговоры и, главное, ощущение праздника. От Люды, в общем, ничего не требовали, не принуждали. Но один мужчина понравился, другого не хотелось обидеть отказом, а там пошло. Окончила училище на парикмахера, но парикмахерская попалась плохая, заработки маленькие, вымогать чаевые не умела, клиентуру не приобрела — словом, ушла без сожаления. Так что теперь — чистая профессионалка, в том смысле, что другого заработка нет.

Этот тоже невелик и случаен. С иностранцами дела не имеет — нет ни опыта, ни наглости, ни собственного жилья, ни знания языков. Соотечественники порой дают деньги, кто сколько, порой ведут в ресторан, порой берут бутерброды и пирожные в гостиничном буфете. На одежду и косметику, в общем, хватает, а никаких планов, требующих крупных капиталовложений, у Люды нет.

Имеется и нечто вроде своей компании — несколько подруг и десяток молодых людей, которые в отличие от клиентов денег не дают. Уровень общения примитивный, на любительских началах используются все те же Людины и подруг профессиональные качества. Но все же возникает какая-то видимость человеческих отношений, тот нищенский минимум духовности, без которого просто не проживешь.

Между прочим, самый предприимчивый из парней компании предложил Люде в духе времени организовать, так сказать, кооператив: он возьмет на себя все менеджерские хлопоты (квартира, переговоры с клиентами, получение с них денег и т. д.) с тем, чтобы Люде и подругам осталась лишь творческая работа. Но тут покладистая Люда решительно отказалась — кому надо, это будет все равно, что в парикмахерской…

Резонный вопрос: зачем Люде такая жизнь?

Резонный ответ: другой у нее просто нет.

Разумеется, при должной настойчивости можно и приобрести специальность по душе, и поднять свой культурный уровень, и полностью сменить окружение. Но должной настойчивости у Люды нет. Вот если бы кто-то умный, добрый и волевой взял Люду за руку и… Но охотника взять Люду за руку пока что не нашлось.

В принципе Люде надо не так уж много: одеться, поесть, время от времени сходить в какое-нибудь веселое место и отдохнуть душой в компании. Но работник Люда плохой, собеседник неинтересный, средства на представительство родители не выделяют. За убогую пайку общения, кроме собственного туловища, ей заплатить нечем.

Люда живет не так, как хочет, а так, как может. Как получилось.

Когда-то проституток называли падшими, а то и погибшими созданиями. Теперь эти слова вызовут разве что недоумение. Лена, скромно, но безбедно живущая в своей двухкомнатной, услышав их, только усмехнется, а Люда и вовсе не поймет. Так что пора переходить к кардинальному вопросу — о выгоде. К богу нравственность, к черту мораль. Выгодно или невыгодно?

Если почитать репортаж с панели — выгодно, и еще как. Валюты — завались! Коньяка — залейся! И вообще сплошное парле ву франсе. Низменный порок разоблачается так, что слюнки текут.

Поскольку до недавних времен считалось, что проституции у нас нет, то и науки о ней нет, и статистики нет. Приходится пробавляться эмпирикой, выборочными данными, мнением бывалых людей. Что ж, лучше, чем ничего.

В портовом городе Риге я познакомился с одним из немногих специалистов-практиков по обсуждаемой проблеме. У майора милиции Марка Дубовицкого, начальника рижского приемника-распределителя УВД, шестьдесят подчиненных, сто двадцать мест в доме с решетками, двадцатидвухлетний стаж и огромный опыт. Позволю себе опереться на его суждения.

Проститутки делятся на четыре основные категории, каждая из которых заслуживает внятного описания.

Интерпроститутки — профессиональная аристократия. Иностранцы и только иностранцы. Не полиглотки, но кое-как объясниться могут, порой на нескольких языках. Клиентов ищут в гостиницах, но работают, как правило, на дому, снимая квартиры — в номерах хлопотно, опасно и заметно. Экспортное исполнение влечет за собой повышенную оплату — выражаясь артистически, концертная ставка этих дам до ста рублей. Или — до тридцати долларов. Взяли бы и больше — да кто ж им даст? Иностранец нынче тоже не дурак, имеет выбор и знает, что почем. Месячный заработок интерпроститутки порядка четырехсот-пятисот рублей. Почему так мало? Да потому, что иностранцы к ним в очереди не стоят. Вот придет раз в неделю белоснежный лайнер с туристами — тогда есть шанс.

Но и пять сотен на книжку не положишь — очень уж велики накладные расходы. За квартиру плати. За обмундирование плати. Да и чтобы гость оставил сто рублей, надо стол накрыть хотя бы на червонец, ты поскупишься, и он поскупится.

Даже среди валютных проституток миллионерш нет. Самая благополучная из замеченных в Риге имеет двухкомнатную квартиру и видеомагнитофон. Квартира досталась от матери, «видик» приобретен на свои. Ни машин, ни дач, ни прочих роскошеств, которые им приписывает молва.

Откуда же легенды о безумных дивидендах?

Во-первых, врут сами дамы. Их легко понять. За что могут (если могут) уважать проститутку, кроме высоченных заработков? Вот и сочиняет, пока верят.

Во-вторых, привирают журналисты. По той же причине, по которой прежде раздували сумасшедшие сверхпланы передовиков. Чем громадней цифра, тем интереснее читать. А какому пишущему не хочется, чтобы читатель разинул рот над его страницей?

В-третьих, охотно и упоенно врут сами читающие. Слаб человек, любит считать деньги в чужом кармане. Уж так нам хочется, чтобы футболист получал сто тысяч, а певица миллион, а проститутка тоже миллион, но в валюте!

Впрочем, и заработок на уровне доктора наук не плох, и интерпроститутки не бедствуют…

Вторая категория — совпроститутки. Эти обслуживают соотечественников, но не из патриотизма, а ввиду малой эрудиции. Предпочитают моряков из загранки, северян в отпуске и офицеров в командировке. Ставки значительно ниже, зато клиентура обширней. Увы, не брезгуют и прямой уголовщиной, вполне могут обшарить карманы подвыпившего клиента. Их охотничьи угодья — рестораны попроще, где нередко приходится и самим платить за свой ужин. Заработки от уровня молодого специалиста до кандидата наук — тут уж как повезет.

Третья категория — дальнобойщицы или плечевые. Их профиль — специфический автосервис на бескрайних дорогах страны. В кабинах огромных рефрижераторов, мощных панелевозов и скромных грузовичков они покрывают порой огромные расстояния, переходя с трассы на трассу, с «плеча» на «плечо», из машины в машину, от мужчины к мужчине. Шофера люди не бедные, но шальных денег у них нет. К тому же моторизованные ковбои эпохи НТР не обижены бескорыстным женским вниманием, так что на серьезный доход дальнобойщицам рассчитывать нечего. Они и не рассчитывают. Живут, как в командировке — кров оплачен, харчи оплачены, разве что дома зарплата не идет. Бывают и премиальные — кто даст на колготки, кто купит платьице, кто заменит туфли, разбитые о камни пяти климатических зон и семи часовых поясов.

Где же вербуются эти странствующие подмастерья, откуда берутся вольные коробейницы, месяцами таскающие свои нетяжелые короба, задешево распродающие не произведенный, не купленный, не на базе полученный товар?

Их в основном поставляют провинция, деревни, поселки, маленькие городки. Шумно и глупо распылив возраст первой любви, растеряв до зернышка то, что когда-то именовалось репутацией, до крайнего рубежа обострив отношения с родными и близкими, недавние выпускницы средних школ устремляют глаза на шоссе местного, республиканского, а еще лучше союзного значения. Романтика дальних дорог! Сладкая возможность и мир посмотреть, и себя показать, благо пока еще есть что показывать.

Им хочется многого, хотя чего конкретно, они затрудняются сказать. Хочется в Сочи и Ленинград, к Черному и Балтийскому, на Юг и на Север, в горы и тайгу, в Казань и Рязань. А если из дорожного разговора узнают про Конотоп или Кинешму, захочется и туда. Главное, пожить интересно, пока молода, чтобы на старости лет было что вспомнить.

В старости (а она приходит к проституткам удручающе быстро) они вспомнят гул мотора, вкус щей, одинаковый во всех придорожных забегаловках, и одинаковые сюжеты в разных кабинах…

И, наконец, последняя, четвертая категория — проститутки бездомные, те, что время от времени как раз и заполняют камеры приемника-распределителя. Эти неимущие по всем параметрам. Ничего нет — ни заработков, ни надежд, ни дома, ни прошлого (забыто, растеряно), ни родных, ни профессии, ибо даже в качестве проституток они никому не нужны. Впрочем, изредка по этой линии что-то все же перепадает — котлета в столовой и флакон одеколона подешевле. Без флакона нельзя: к сожалению, почти все бездомные проститутки — алкоголички.

Дубовицкий считает, что в Риге около трехсот профессиональных проституток. Дальнобойщицы здесь гости, и контингент делится между оставшимися категориями примерно в равных долях. И валютных треть, и бездомных треть.

Бездомные — это и есть бывшие валютные, бывшие портовые, бывшие разъездные. Мало кого минует чаша сия. Путь от ресторана при гостинице до кирпичного дома с решетками на окнах занимает, как правило, от двух до пятнадцати лет.

Иногда он еще короче.

Марина выросла на Урале в трудовой семье, родители с высшим образованием. Девочку держали строго, может быть, даже слишком строго, поэтому, окончив школу, город для дальнейшей учебы выбирала по принципу — подальше от дома.

Рига годилась.

В престижное училище поступить не удалось, в непрестижное не стала. Девочка, воспитанная «в правилах», вдруг выяснила, что за их рамками лежат чрезвычайно богатые возможности.

О дальнейшем вполне толково рассказала сама Марина — письменно, в приемнике-распределителе.

«Образ жизни: находилась в Юрмале в ресторане „Лидо“ и других. Вступала в половые связи только с женатыми мужчинами (так мне посоветовали), они мне платили посещением ресторана и другими видами услуг (билет в театр, на хороший концерт). Вступала в половые связи только с мужчинами, которые имели хорошие связи и деньги. Я сама ни за что не платила. Деньги, которые мне высылала мама, были маленькие, и на них в ресторан не сходишь. (Всего 100 рублей.) До приезда в Ригу я была девушка, стала женщиной сразу после приезда в этот город. С этого все и началось. Я поняла, что половыми связями можно себя обеспечить не работая, и занялась этим. Родители об этом ничего не знают, очень прошу ничего им об этом не сообщать, поскольку я сообщила родителям о том, что я хорошо устроена и работаю…

Хочу пояснить, что, кроме ресторанов и услуг, я иногда брала и деньги, по 50, по 25 рублей. Деньги клала в карман, я пересчитывала потом, но я предпочитала приехать через некоторое время и взять (под предлогом нужды) у них деньги. Эти деньги я тратила на модную одежду. Из Риги я выезжала в августе 1987 года на три дня в г. Таллинн, посмотреть город. Поехала к парню, с которым познакомилась в г. Риге, он богатый, работает кондитером, говорил, что от работы имеет большой навар. Я с ним вступала в половую связь, за что он содержал меня и купил мне билет на поезд.

Алкогольные напитки я не люблю, когда ложусь в постель с мужчиной, то стараюсь не пить. По-моему, алкоголь губит внешность, а я хочу сохранить лицо привлекательным.

Очень много знаю ребят из „фарцы“, отношения с ними нормальные, но близко с ними не схожусь, считаю, это мелкая сошка и показушники, деньги есть только у тех, кто „стоит в тени“. Меня просветил на этот счет один мужчина, я не знаю, кто он, но я его поняла и следую его принципам».

Этим принципам следует большинство профессионалок. Семейные мужчины предпочтительней потому, что в случае осложнений — а они возникают постоянно — не станут поднимать скандал. Женатые надежней — тут проститутки полностью солидарны с кадровиками солидных учреждений…

К каким нравственным результатам приводит «следование принципам», говорить не буду — у нас речь не о нравственности, а о выгоде. Так вот поражают прежде всего результаты экономические. Путь от девушки до бездомной проститутки Марина прошла за год с небольшим!

Кстати, как определяют эту самую бездомность?

Терпящих бедствие профессионалок милиционеры берут в основном на вокзале и рынке. Приметы — грязная одежда, опухшее лицо и запах — специфический запах давно не мытого тела…

При мне в рижский приемник доставили Нину (кстати, и в этом, и в прочих случаях имена женщин по понятным причинам изменены). Нина из Белоруссии, здесь уже полгода. Где живет? У знакомых, вот только не помнит ни фамилий, ни адресов. Высока, стройна, когда-то была, видимо, очень красива. Впрочем, что значит «когда-то» — ведь ей всего двадцать шесть! Да — по паспорту. А по виду сильно за тридцать. Тяжелая, изматывающая работа! Ведь когда биологическая система, созданная природой для любви, без конца запускается для корысти, это обходится дорого: организм изнашивается стремительно. Говорят, меньше всех живут летчики-испытатели и журналисты. Кто бы посчитал долголетие проституток!

Что нажила красавица Нина к своим двадцати шести? Все, что имеет, — на ней. Правда, в протоколе особо отмечены ценные предметы: часы «Полет» в корпусе белого металла и деньги в сумме 27 копеек монетами. Все!

Так куда же девались полтинники, четвертаки, червонцы, пятерки, трояки хотя бы? В какую прореху завалились доллары, фунты, марки и кроны? Во имя чего работа на износ?

Увы, жизнь горизонтальной коммерсантки — одна сплошная прореха. Даже Лена, умная, знающая два языка, не разбогатела. Что уж говорить о середнячках!

Да, проститутке дают немало денег. Но ведь и она дает направо и налево, не торгуясь и не считая: хозяйке за «хату», соседу за молчание, таксисту за покладистость, участковому за близорукость. А сколько берет сутенер по кличке Игорь за знакомство с «мужчинами кавказской национальности», как она сама же потом напишет в отделении милиции? Сколько хапнет предпринимательница по кличке Хромая, которая, утратив к тридцати годам потребительскую стоимость, торгует уже не своим, а чужим телом? Марина предпочитает иметь дело с женатыми, потому что они скандалить не станут. Но и подонки обоего пола предпочитают иметь дело с Мариной, потому что она тоже скандалить не станет. Не сомневаюсь, что красивая Нина была в цене. И летом ей, вероятно, жилось вполне прилично: и курортников много, и тепло. Но зима, как крыловской стрекозе, приносит проститутке тяжкие проблемы.

Курортники разъехались, туристы редки. Горожане вернулись из отпусков, дачи заколочены. Цены на жилье растут, на девушек падают. На что жить, под какой кровлей дождаться тепла?

Ехать домой? Но работа давно утеряна, связи с родными порваны либо до крайности напряжены. Приходится зимовать там, где застала зима. Где-то ночевать нужно каждый день. Теперь не до выбора, не до торга. Кто позовет, с тем и пойдет, просто за ужин и койку. А если не позовет никто? Вокзал, снова вокзал, а потом казенное пристанище в доме с решеткой на окнах. На месяц. Пока проверят подлинность документов, сделают анализы на туберкулез и венерические болезни и, если в лечении необходимости нет, устроят на работу.

Кошмарную, словно из дурного сна, прямо-таки символическую сцену изобразила в своей протокольной исповеди простодушная Марина, не поняв, что заглядывает в собственное будущее: «Знаю еще Маму-сан (кличка), 30–40 лет, фамилию и имя не знаю, она гуляет в парке около „Риги“ в темноте, где и подыскивает себе мужчин».

Проституция — улица с односторонним движением, от валютной к бездомной…

Так где же тут корысть?

Если взять одни сутки из жизни общедоступной дамы, вполне можно разинуть рот: за ночь она может получить больше, чем академик за день. Если же взять десять-пятнадцать лет, поразишься ее нищете. «По усам текло» порядочно, в рот не попало почти ничего. Практически проститутка отдает себя не за деньги, а за возможность подержать их в руках.

Согласно исследованию грузинских социологов, из сотни профессионалок лишь девять считают, что живут хорошо, и лишь семь изловчаются что-то отложить на неясное будущее. Если бы исследование проводилось среди ткачих и поварих, да что там, даже среди инженеров — и тут, я думаю, процент удачливых был бы куда выше…

Древнейшую в мире профессию принято считать безнравственной, но весьма выгодной. Объективный анализ показывает, что это не так. Торговля телом не более безнравственна, чем спекуляция должностью, талантом или душой. Но, увы, куда менее выгодна. Если бы красивая Нина хоть средненько, но училась и ходила на работу, как все, она бы имела сейчас куда больше, чем место на нарах в милицейской ночлежке, часы «Полет» в корпусе белого металла и деньги в сумме 27 копеек монетами…

***

А теперь придется вернуться к началу этих заметок.

Итак, раз проституция существовала во все времена, при всех социальных системах, значит, чем-то она хороша? Чем? Разговор не был бы до конца честным, если бы я не задал себе этот неосторожный, даже опасный вопрос.

А ведь он опасен. Стоило мне попытаться на страницах «Смены» исследовать острую и крайне болезненную проблему женского одиночества, как супруги Разумихины в «Нашем современнике» объявили меня ни много ни мало врагом семьи. Легко представить, как на этот раз вскинутся законные соавторы! Как возмутятся моралисты, которых интересуют не столько корни порока, сколько подробности, цены и адреса.

Но задача, закрытая для анализа, никогда не будет решена.

В каждой торговой сделке, в том числе и такой, как продажа собственного тела, участвуют, по меньшей мере, двое: продавец и покупатель. Пытаясь разобраться в истоках болезни, мы обычно смотрим на нее как бы из-за спины мужчины: почему эта женщина предлагает себя?

Но ведь предложение существует лишь там, где есть спрос. И, видимо, резонно спросить: почему эту женщину покупает этот мужчина? Кто они, потребители, все эти женатые, «стоящие в тени», иностранцы и «мужчины кавказской национальности»?

Стереотипное мышление услужливо рисует привычные образы сытых, богатых, наглых прожигателей жизни. Но первый же практический вопрос буквально ставит в тупик: а зачем им платить? Зачем тратить деньги на то, что при нынешних весьма вольных нравах так охотно и щедро дается даром?

Нелегко, очень нелегко представить уважающего себя мужчину, который, томясь пусть даже временным одиночеством, сует в карман бумажник и отправляется на специфический рынок, где все ряды мясные. Слишком уж много минусов у этой коммерческой акции. Во-первых, противно. Во-вторых, унизительно — неужели бесплатно на тебя никто не взглянет? В-третьих, стыдно: вдруг кто из знакомых засечет за покупкой столь непрестижного товара. В-четвертых, опасно: случайное знакомство с купленной женщиной сплошь и рядом приводит к неслучайному знакомству с венерологом, а в последнее время над платной койкой словно бы висит уж вовсе страшное — беспощадный топор СПИДа.

Так кто же они, мужчины, выкладывающие кровные свои рубли и доллары за то, чтобы напиться из корыта общего пользования?

Все просто и печально: те, кто не может найти себе хотя бы временную пару традиционным путем, то есть познакомиться, заговорить зубы, заинтересовать многозначительным молчанием, понять, высмеять, взять напором, взять «на слабо», очаровать романтичностью, потрясти оголтелым цинизмом или еще каким-нибудь способом добраться до весьма отзывчивой души современной независимой и непугливой женщины. Вероятно, из этого правила есть исключения. Но в большинстве случаев дело обстоит именно так: платная любовь — для закомплексованных, невезучих, убогих.

Стоп — а иностранцы?

Увы, и иностранцы. Больно об этом говорить, больно и негостеприимно, но не только в нашем отечестве водятся мужчины неумные, неинтересные, эмоционально глухие, не обладающие даже минимумом качеств, заставляющих женщину раскрыть сердце и объятия. Обладателям долларов и марок тоже свойственно порой косноязычие и мучительное неверие в себя, и им легче полезть в карман, чем раскрыть рот. Впрочем, что толку раскрывать рот, если не знаешь языка? Конечно, существует еще жест, улыбка, но ведь и улыбка есть не у каждого.

Чем ниже культура общения, тем больше требуется денег.

К нечистому источнику беда толкает не реже, чем вина.

Скажем, работящий, добросовестный, честный человек — но некрасив, неумен, необщителен. Шансы на женское внимание почти нулевые. Неужели смазливый бездельник и пройдоха имеет большее моральное право на радость? Деньги, заработанные трудягой, хоть как-то нивелируют вопиющую несправедливость.

Мы сетуем на недостаточно прочную нравственность моряков дальнего плавания. Но кто скажет, чего больше здесь — вины или беды? Долгие месяцы практически без берега. Да и всякий ли берег ласков? С детства помню красивую романтическую песенку: «Мы в море уходим, ребята, нам девушка машет рукой». Прекрасные слова, по старой памяти до сих пор за сердце берут. Но каждому ли машет с берега девушка? И — каждого ли встретит на берегу через полгода?

А солдат, у которого служба не только суровая, но и долгая, а вольные часы так кратки, что их вряд ли хватит даже на самую скорую бескорыстную любовь?

А неженатый офицер, вырвавшийся из дальнего гарнизона в краткосрочную командировку?

У меня нет стопроцентной уверенности, что, оказавшись вечером в чужом городе, все эти молодые люди скопом бросятся на лекцию, посвященную любви и дружбе.

Видимо, древнейшая профессия потому и прошла сквозь века, что помогала если не решать, то сглаживать эти и подобные им социально-психологические сложности. Можно даже сказать, что проституция нередко выступала как изломанная, извращенная, уродливая, но все же форма общественного милосердия.

Милосердие за деньги?

Да, милосердие за деньги. У нынешних больничных санитарок карманы халатов отвисли тоже не от леденцов. Акт внимания к больному — рубль, акт повышенного внимания — трешка. Плохо? Да, конечно, плохо! Но лучше, чем одиночество беспомощного человека в послеоперационный период в послеинфарктной палате…

Помимо общеизвестных прав — на работу, на образование, на жилье и т. д. — мужчины и женщины имеют право друг на друга. В особо несчастливых случаях постельная коммерция помогает это право реализовать, как корыстная санитарка, за трояк приносящая судно.

Есть у проблемы и такая грань. Когда-то мудрый Герцен написал, что красота — это тоже талант. Верно, талант — ни за что дается природой и, как всякая яркая одаренность, нарушает размеренное течение жизни, принося окружающим то радость, то беду.

Ну а одаренность в любви, в том числе и физической — разве она поровну распределяется между людьми? И легко ли жить по одному обычаю князю Мышкину и Дон Жуану, Татьяне Лариной и Кармен?

Чехов гениально написал, а Толстой гениально истолковал Душечку, глупую пухленькую женщину, обладающую единственным даром — без остатка растворяться в любимом человеке, будь то мужчина или ребенок. Но разве не встречаются в жизни душечки постельные, не умеющие, увы, иным способом талантливо выразить себя?

***

Так что же делать — принять проституцию как неизбежное зло, поставить под врачебный контроль, обложить налогом в качестве индивидуально-трудовой деятельности, словом, облагородить и легализовать? Такие идеи носятся в воздухе и даже проникают в печать, хотя и в иронической аранжировке.

Лично я с этой мыслью согласиться не могу. Причем по причине не столько практической, сколько… просто, как говорится, душа не принимает. И так в мире слишком многое продается и покупается. Если еще и любовь превратится в товар, во что через два-три поколения превратимся мы? Платный поцелуй, корыстное прикосновение — нет, только не это! Тут я, совсем как знаменитый чеховский персонаж, готов тупо твердить: этого не должно быть, потому что не должно быть никогда…

К сожалению, приходится учитывать и тот вариант, что жизнь вполне может с моими эмоциями не посчитаться. Повернет по-своему, и все. Мы примем свои жесткие меры, а проституция примет свои: уйдет глубже, приспособится, поумнеет и переживет наше негодование, как переживала все запреты до сих пор. Что делать с этой невеселой, но вполне реальной возможностью? Как уберечь сегодняшнюю девятиклассницу от послезавтрашнего принудительного анализа на сифилис и СПИД? Что противопоставить расчетливому разврату?

В мораль не верю, потому что нынешние девчонки сами в нее не верят. В страх не верю — чем их напугаешь! Если трезво поразмыслить, верить можно только в любовь. Вот она, пожалуй, убережет.

Правда, все наше воспитание в этой области придется перестроить.

Ведь столь единодушно осуждаемая циничная расчетливость молодежи не с неба свалилась — мы же сами ее в подростках и воспитали. Десятилетиями о всякой любви, кроме возвышенной, публичной, родителями контролируемой прелюдии к браку, говорили либо осуждающе, либо пренебрежительно — мол, уважающая себя девушка подобными постыдными глупостями заниматься не станет. Из книг любовь вымарывалась, из фильмов вырезалась. Под флагом борьбы за мораль шла оголтелая стерилизация души.

Ханжество никогда не приводило к добру — и на этот раз не привело. Уважающие себя девушки на осуждение плевали, а вот пренебрежение усвоили. Сегодня модно в слияние душ не верить, а слияние тел важным делом не считать — как говорится, интимная связь еще не повод для знакомства. Даже в брак вступают не для того, чтобы жить, а для того, чтобы пожить, пока будет приятно. Увы, связь без любви, даже при штампе в документе, долго приятной не бывает.

В последние годы много надежд на половое воспитание. Я эти упования разделяю лишь частично. Как не станешь поэтом, вызубрив три сотни рифм, так выученный по книжке поцелуй не прибавит вдохновения. Конечно, сексуальный ликбез необходим, и толковый учебник сексологии принесет какую-то пользу, но я больше надеюсь на бунинские «Темные аллеи», на Бернса, Есенина и Окуджаву.

Любовь не надо навязывать, не надо даже пропагандировать. Просто не нужно вытравлять ее из искусства. А уж там она сама за себя постоит…

Но это программа на десятилетия. А пока что делать? Сегодня, завтра, через год?

Сегодня, думаю, лучшее, что мы можем сделать, — это сказать о проституции правду. Всю правду. Можно с гневом, можно и без гнева, но пусть информация будет точной и полной. Пусть наша девятиклассница знает о древней профессии все: и про ресторанный столик с двадцатью пятью долларами за ночную услугу, и про нары в милицейском приемнике с двадцатью семью копейками в кармане…

Докажите ценность любви

— А докажите ценность любви! — сказала моя собеседница, симпатичная студентка двадцати двух лет.

Это весьма нестандартное предложение прозвучало и в обстановке нестандартной, о которой стоит рассказать подробнее.

В огромной Москве есть множество самых разнообразных компаний. Люди собираются вместе по сотне причин. Кто праздник отметить, кто в картишки перекинуться, кто коллективно помолчать у телека, кто поболтать под магнитофон, кто просто провести вечер на людях, в тепле и уюте, кто с благородной целью свести под одной крышей десяток не слишком удачливых мужчин и женщин — авось кому и повезет.

Компании принято ругать — на мой взгляд, зря. Все они, видимо, хоть чем-то, да хороши, иначе люди, себе не враги, вместе не собирались бы.

Но компания, в которой я тогда находился, резко отличалась от упомянутых выше. Телека не было, музыки не было, праздника не было, уют, если и был, не замечался, ибо собрались не ради него. Представьте: обычная московская квартира, неновая и небогатая. Человек пятнадцать — два психолога, социолог, физик, инженеры, преподаватели, музыкант, художник, переводчица, студенты. Что их объединяет? А вот что. Приблизительно раз в месяц они встречаются и целый вечер обсуждают ту или иную проблему. Диапазон почти безграничен: от новых теорий Вселенной до психологических аспектов общения. Кто-то, наиболее информированный, делает сообщение по теме, а затем вопросы, реплики, дискуссии. Вот такой симпозиум, только без президиума и стенографисток.

Зачем все это нужно музыканту или переводчице? Если вдуматься, нужно. Всесветно признано, что крупнейшие открытия делаются сегодня на стыке наук: биологии и химии, лингвистики и кибернетики и т. д. Это естественно — природа не позаботилась о том, чтобы строго и точно поделить себя между учеными советами отраслевых институтов. Правда, мои собеседники на великие открытия не покушались. Но, как теоретики и экспериментаторы ищут истину на стыке наук, так мы, простые смертные, хотим того или нет, живем на стыке проблемы. Достижения ядерной физики неожиданно и мощно влияют на нравственность молодежи, мир в семье вдруг рушится под воздействием рок-групп, названия которых растерянные родители не могут запомнить, а статья о гиподинамии заставляет задуматься человека, уже скопившего деньги на «Жигули». Кто угадает, на каком ухабе подбросит завтра судьба нашу сугубо частную жизнь, какие знания понадобятся срочно в поворотный момент? Так что вполне можно утвердить, что компания, к которой я на вечер присоединился, проводила время не только интересно, но и с пользой.

В это интеллигентное и любознательное общество я был приглашен не наблюдать, а работать. Тема — современная семья. Мне доверено сделать сообщение.

Польщенный и чуть-чуть испуганный непривычной ролью докладчика, я минут за двадцать изложил в общих чертах все, что думаю о современной семье. Диагноз тревожен. Исход неясен. Разводов множество. Выводы не очевидны и далеко не стопроцентны. Вполне возможно, что сейчас на наших глазах столь привычная форма человеческого общения клонится к зениту.

Я был предупрежден, что аудитория квалифицированная и недоверчивая, поэтому аргументы выбирал посильней и выражения тоже, преследуя задачу сугубо прикладную — расшевелить слушателей. Но реакции не наблюдалось: вполне вежливая тишина. Потом, когда я кончил, кто-то спокойно сказал, обращаясь к одному из сидевших за столом, полноватому мужчине в спортивной курточке:

— Ну да, ты примерно так излагал. Только выводы другие.

Тот согласился:

— Картина, в общем, совпадает. Вот прогноз…

— А какой у вас прогноз? — поинтересовался я.

Мужчина в курточке успокоил меня:

— Нет, нет, в общем, я со всем согласен. Действительно, семья распадается. Просто как социолог я оцениваю этот факт по-иному.

— Как?

Он улыбнулся:

— А, ничего страшного. Вполне естественный процесс. Семья никуда не девается, она просто меняет форму. В Штатах, например, разводов не намного меньше, чем у нас, а по статистике восемьдесят с лишним процентов людей живут в браке.

— В каком?

— Во втором, третьем… В одном из. С кем-то разошлись, с кем-то сошлись, но в каждый момент времени большинство живет парами, в семье. Практически мы идем к тому же.

— То есть меняются партнеры, а семья остается?

— Ну да.

Видимо, эта сторона проблемы в компании уже обсуждалась, теперь шел ликбез специально для меня.

— Это понятно, — сказал я, — когда касается двоих, нет проблемы. Хотят — встретились, хотят — разошлись. Но дети — с ними-то как?

Этот вопрос особого интереса не вызвал. Мужчина в куртке пожал плечами:

— Видимо, с матерью.

— А если она кочует из брака в брак?

Мужчина вновь пожал плечами, но не ответил, замялся. Зато молодая черноволосая женщина засмеялась и проговорила азартно:

— Кочуют вместе с ней!

— Разрастаясь в количестве?

— А что делать, — сказала она беззаботно, возможно, просто потому, что обсуждаемая ситуация от ее реальности была достаточно далека.

— А вы уверены, что им легко будет то и дело привыкать к новым папам?

Мужчина в курточке мягко возразил:

— Сейчас это, конечно, создает некоторые психологические сложности, потому что рядом есть иные семьи. А когда детям будет не с кем сравнивать, когда все будут жить так, это станет восприниматься как норма.

Кто-то заметил, что детей будет, видимо, воспитывать государство, и проблема вообще отпадет. Были высказаны и еще кое-какие идеи: о молодежных кооперативах и т. д.

В общем-то, все эти соображения я слышал и раньше, они меня не удивляли. Удивило и озадачило другое: мои симпатичные и развитые собеседники относились к возможному краху столь привычной нам формы семьи так бесстрастно, будто речь шла — ну, допустим, о смене сезона. Да, осень, да, прохладно, да, дождливо. Зато виноград сладок и арбузы дешевы. Надень плащ и живи в свое удовольствие.

У меня шевельнулось сомнение: а может, мои тревоги преувеличены? Может, это просто гипноз сильных выражений: гибель, распад, крах? Сами произносим слова и сами пугаемся. Возьмите любую гипотезу: чуть не ежедневно специалисты предрекают многочисленные напасти, бьют во все колокола, а рядовой человек живет, как и жил, и под колокольный этот грохот спокойно радуется радостям бытия.

Засоряются реки? А пляжи полны, к мазутным пятнам на воде привыкли, прекрасно оттираются песком. Вырубаются леса? Зато оборудуются новые зоны отдыха. Человечество вычерпывает из глубин последние канистры нефти? Плевать — атом выручит! Уровень шума в городах для человека невыносим? А человек не только выносит, но еще и сам врубает на полную все свои транзисторы, от души выплясывая под смертоносные децибелы…

Так, может, и распад привычной нам формы общежития вовсе не трагедия? Ведь как-то живем. Не та, так другая — какая-нибудь семья, да будет. Повывелась белорыбица? Подумаешь, будем есть бельдюгу и пристипому!

Наверное, вид у меня был достаточно растерянный, потому что кто-то успокоительно спросил:

— А что вас, собственно, пугает в распаде семьи?

Я ответил, что дело не в прочности загсового штампа, меня куда больше тревожит утрата очень дорогих человеческих отношений. Дружбы, любви, привязанности, взаимной заботы…

— У вас есть статистика?

Статистики у меня не было.

Мой главный оппонент решил мне помочь:

— Мы понимаем, вы писатель, а не ученый. Цифры не обязательны. Просто какой-нибудь пример, чтобы было понятно.

Я ответил, что вот уже лет десять провожу свое сугубо частное и вовсе не научное исследование. А именно — спрашиваю знакомых молодых людей об их жизненных планах. Ответы, в общем, однотипны. Образование. Утверждение себя в профессии. Семья. Ребенок, иногда двое. Квартира. Машина. Приличный уровень жизни. В общем, как правило, все разумно, реалистично, без фантастических запросов. Но — и это меня тревожит. То есть от любви, конечно, не отказываются, но между серьезными делами, отнюдь не отождествляя с семьей, так, чтобы не один пунктик плана не пострадал. Выпадает — хорошо, не выпадает — не трагедия. Что-то вроде выигрыша в Спортлото.

На этот раз ответом мне была задумчивая (наконец-то!) пауза. Потом кто-то произнес:

— Да, пожалуй, так оно и есть. В основные планы любовь не входит.

— Вот то-то и оно, — сказал я, ободренный этой полуподдержкой, — в нашей жизни любовь занимает все меньше и меньше места. А дальше что? Процесс медленный, но ведь и мамонты вымерли не в один день…

Тут энергично вступила в полемику моя молодая соседка, студентка с целеустремленным лицом современной деловой женщины.

— Ну и что? — сказала она. — Да, любовь значит для нас все меньше. Но ведь мы отказываемся от нее не просто так, а во имя других ценностей. Свобода, например, материальная независимость, творчество, познание жизни, еще многое другое.

Я возразил:

— Но все это вместе взятое все-таки не любовь.

Вот тут-то она и возразила:

— Ну и что? А докажите ценность любви!

Есть такое выражение: внутренний голос. Так вот в тот момент я явственно услышал целых два противоречащих друг другу внутренних голоса: писатель во мне вскрикнул от восторга — вот это фраза, вот это формула! — а человек ужаснулся — бог ты мой, до чего же мы докатились…

Не помню, как я тогда отговорился. Доказать ценность любви, в общем-то, не сумел.

***

Меньше всего хочу обвинять в чем-то мою симпатичную собеседницу. Наоборот, я ей благодарен: она выразила словами то, что, как говорится, давно уже носится в воздухе. Нравится нам это или нет, но то, что еще лет двадцать назад казалось аксиомой, сегодня потребовало доказательств. Ибо на невидимой бирже человеческих стремлений акции любви ощутимо упали.

Вот вам элементарный тест. Если бы предложили выбор: любовь или профессия, любовь или квартира, любовь или карьера, любовь или достаток, что бы вы ответили? Я вовсе не утверждаю, что вы отказались бы от любви. Но ведь заколебались? Да, даже самому себе приходится доказывать ценность любви.

Тенденция видна даже в мелочах. И в том, что эстрадные сладкопевцы все меньше налегают на лирику, а тексты их любовных стенаний все абстрактней и невыразительней. И в том, что традиционно-прекрасная тема первой любви почти полностью ушла из поэзии. И в самой нашей лексике: раньше обязывающе говорили «любят друг друга», теперь уклончиво замечают: «живут». А самих любящих (или, впрочем, и не любящих) все чаще именуют демократичным термином «партнеры».

Самое обидное, что и мы, литераторы, делаем все от нас зависящее, чтобы поставить любовь на место. Если критик ругает книгу за мелкотемье, можно не спрашивать, про что она — все прочие темы одна другой крупней. Если редактор требует вдвое урезать «койку», только для непосвященного идея выглядит кощунственно, а бывалый автор мгновенно поймет, куда нацелен авторитетный карандаш. Возьмите годичную подшивку любого журнала, хоть какая-нибудь редколлегия постаралась доказать ценность любви? В современной нашей прозе неземная страсть, как коверный в цирке, развлекает публику между серьезными «номерами».

***

В классической литературе ее место было иным.

Правда, можно услышать, что это иное дело, ибо великие и любовь изображали не «приземленную», а исключительно великую. Но это совсем не так: они честно описывали и анализировали реальную жизнь, со всеми ее противоречиями, от «Станционного смотрителя» до «Душечки» и «Ариадны». Великим был не масштаб предмета, а масштаб таланта.

Среди уроков гениев есть удивительные и даже загадочные.

Вот — Франция, начало сороковых, маленький городок в провинции, Иван Алексеевич Бунин. В мире война, а ему за семьдесят; по разным причинам жизнь может оборваться в любой момент. Время писать завещание.

А он пишет «Темные аллеи» — сорок рассказов о любви, книгу, поразительную по искренности и силе.

Но почему именно — о любви?

Приятно вернуться в молодость, прикоснуться к дорогим воспоминаниям?

Наверное, было и это. Но для Бунина мотив все же мелковат. Я думаю, он писал не о самом приятном, а самом важном, чему научила его долгая, бурная и трудная жизнь.

Он жил в эпоху войн и революций, привычный уклад то и дело разваливался, перестраивался и рушился вновь. Была возможность и понять, и проверить, что же именно даже в лютый шторм удерживает человека на плаву. И теперь Бунин бросал спасательный круг незнакомому потомку, который когда-нибудь, возможно, будет нуждаться в помощи.

Думаю, даже не тысячам, а миллионам людей успела помочь бунинская книжка о любви за эти сорок лет. Ибо топит нас в жизни разное, а спасение одно.

И еще загадка бунинской книги. Сорок любовных историй — и ни единой о счастливой супружеской любви! Ну, пусть бы просто о счастливой. Нет. Только случайности, мимолетности, драмы и печали, только начала без будущего. Едва успеют герои взяться за руки, прижаться кожей к коже, а уже рвет их друг от друга либо смертельная болезнь, либо выстрел ревнивца, либо чья-то недобрая воля, либо собственное легкомыслие, либо трагическая нелепость, либо вообще нечто неназванное: налетело, опрокинуло — и только обломки на воде.

Для современного критика-моралиста бунинская книга уязвима со всех сторон: и по части нравственности, и по части оптимизма. Мелкотемье, сплошь мелкотемье.

А ведь сам был счастлив в супружестве!

Чем же объяснить столь странную позицию классика, столь одностороннюю сюжетную ориентацию?

Трагическая эпоха диктовала трагические коллизии? Может, и диктовала. Но большие писатели не школьники и под диктовку не пишут, они — полноправные соавторы эпохи. Думаю, все проще: счастливую, длиной в жизнь любовь защищать не надо по той причине, что оппонентов не найдется. Такая любовь безоговорочно хороша, жаль только, встречается не часто. А Бунин написал о ценности того, что выпадает едва ли не каждому — выпадает, да ценить не умеем. Сколько злобных, ехидных, грязных слов придумано для неудачливой, неузаконенной, незащищенной любви!

Бунин перед уходом успел ее защитить.

Грамм золота — все равно золото. Короткая любовь — все равно любовь.

***

Любовь часто называют слабостью («проявила слабость»), а умение переступить через нее — гордостью. Меня всегда интересовали люди, лишенные этой слабости, научившиеся надежно и безболезненно давить свою любовь. С тревогой, даже некоторым страхом я следил за их судьбой — этим продуманным и холодноватым экспериментом на себе.

Правда, страх мой был не только за них, сколько за остальное человечество, чьи слабости мне так понятны и дороги. Показалось, что у этих, не зависящих от эмоций, огромная сила на беговой дорожке жизни, и со временем именно они будут диктовать любящим и потому слабым правила игры.

Теперь за человечество не боюсь: на множестве примеров убедился, что, как это ни парадоксально, на стайерской дистанции преимущество именно у слабых!

Когда-то я познакомился с парнем, казавшимся совершенно неуязвимым. Он был высок, светловолос, худощав, с небольшими трезвыми глазами. Уж не знаю, от кого досталось ему романтическое имя Рафаэль.

Он был довольно способный, с неглубоким, но хватким умом. А главной его силой была как раз вот эта сквозившая в алюминиевых глазах трезвость.

В двадцать три года Рафаэль был полностью свободен от всех видов любви: к женщине, к другу, даже к родителям, хотя вполне приемлемо ладил со всеми. Он неплохо окончил институт, хотя техническую свою профессию не любил. И работал неплохо, хотя работу не любил. И писал вполне «публикабельные» стихи, хотя поэзию не любил. И не без успеха пробовал себя в журналистике, хотя журналистику не любил.

Быстро оглядевшись во взрослой жизни, он остановился именно на журналистике, точно просчитав, что техническое образование плюс гуманитарные наклонности — отличный шанс продвинуться. В любой редакции есть много работы, которая не дает популярности, не привлекает читателя, но, как выражаются на планерках, «тоже нужна». Рафаэль решил стать специалистом именно в этой «тоже нужной» сфере, где конкуренция перьев не слишком велика. Правда, и тут есть свои короли, способные сделать любой материал популярным и даже сенсационным, но короли не любят административной работы. Рафаэль ее тоже не любил, но он не любил и творческую, и ему легко было из двух нелюбимых дорог выбрать ту, которая больше сулила.

При этом он вовсе не был человеком-машиной: легко приживался в новой компании, в меру интересовался девушками, имел много приятелей. Были люди, которых он высоко ценил, хотя именно ценил. И за добро он умел платить добром, хотя именно платил как деловой человек, дорожащий репутацией фирмы. Меня поражало, как деловито, без иллюзий планировал он свое будущее.

— Годам к двадцати восьми, — говорил он, — сделаю карьеру. Не очень большую, но уже буду обеими ногами на эскалаторе. Дальше самому трудно, придется жениться.

— На ком?

— Пока не знаю. Уровень — примерно дочка замминистра.

— Тогда уж лучше министра, — возразил я без иронии, невольно втягиваясь в его ловушку.

— Нет, — отвечал он тоже без иронии, — на это не потяну.

— А потом?

Мечтателем он не был, поэтому равнодушно пожал плечами:

— Там посмотрим. Зарываться не буду, но свое возьму.

К двадцати семи он заведовал отделом в скучноватой, но вполне солидной журналистской конторе, ему подчинялось около десятка человек. Уже были наработаны ценные связи и имелись вполне конкретные перспективы. Были люди, взявшие его в команду, — он их поддерживал, они его тянули. Словом, все шло, как намечалось, и удивляло только одно: о своих достижениях Рафаэль рассказывал не с радостью, не с гордостью, а с вызовом. Вызов-то — чему?

Потом мы не виделись года четыре. А когда встретились, я его едва узнал. Куда девалась подтянутость, энергия, напор! Располнел, обрюзг, глаза — как захватанный стакан алкоголика…

И — устойчивый запах спиртного.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Ничего.

Поговорили — и верно, ничего не случилось. Служба та же, ставка та же. Все то же, только инерция ушла.

— Но ты же собирался…

— А зачем?

— И на дочке замминистра?

— А зачем?

— Но ты же сам говорил: карьеру надо к тридцати пяти…

И снова в голосе озлобленность и вызов:

— А зачем?

…Сколько крепких мужиков, которым хватало и силы, и воли, сшибал с ног этот детский вопрос! А в самом деле — зачем?

Карьера? Но ведь это постоянная ответственность, труд, непрекращающаяся нервотрепка. А зачем? Во имя нелюбимой работы? Или нелюбимого человечества?

Деньги? А зачем? Чтобы тратить их на нелюбимых женщин?

Страшноватое это словечко.

А любящие таких вопросов никогда не задают.

Знакомая баскетболистка, чемпионка всех мыслимых соревнований, заслуженная и награжденная, как-то сказала мне:

— Так здорово, когда есть, для кого играть!

Мне кажется, алкоголиками и наркоманами становятся не жертвы несчастной любви, а как раз те, кто не умеет любить. К рюмке или к сигарете со зловещим зельем они тянутся не с горя, а от пустоты, чтобы хоть раз почувствовать то ощущение крылатости, которое любовь дает бесплатно и без ущерба для здоровья. К кому бы эта любовь ни была: к женщине, к детям, к родителям, к человечеству. Да хоть к собаке.

***

Разобраться в проблеме тем сложней, что сам предмет разговора очерчен неясно: поди разбери, где любовь, где не любовь. Недаром от нее под разными предлогами то и дело отлучают те или иные человеческие отношения.

Давно заметил, чем меньше человек сам способен любить, тем охотней он к слову «любовь» прилагает определение «настоящая».

Сын влюбился в женщину с ребенком? Сына надо спасать, это любовь не настоящая, а настоящая придет потом. Подруга влюблена, а я нет? Тем хуже для подруги, ибо она просто «гуляет» с соседским парнем, а вот я если уж когда-нибудь влюблюсь, так только по-настоящему.

И так далее.

Я неоднократно допытывался: а чем отличается любовь настоящая от просто любви? Похоже, вот чем: качеством. Просто любят кого попало, и исход отношений не угадать. А настоящая любовь всегда к стопроцентно достойному человеку, всегда стопроцентно взаимна и всегда увенчивается стопроцентно благополучным концом.

Лично я был бы безусловным сторонником настоящей любви, если бы кто-нибудь мог стопроцентно гарантировать эту тройную стопроцентность. Хотя и в этом варианте было бы свое «но»: уж очень нудновата и корыстна эта самая «настоящая» любовь. За каждую израсходованную эмоцию она требует немедленной, а то и предварительной оплаты — достоинствами, взаимностью, благополучным финалом и т. д. Деньги вперед!

Как правило, даже в самых счастливых альянсах абсолютного равенства нет: каждый любит в меру своей одаренности. Так вот, с точки зрения «настоящей» любви, сильнее любит дурак: он отдает больше, чем получает, и, значит, его обманывают. Зато сильнее любимый всегда в барыше.

Эта установка на выгоду при окончательном расчете таит в себе немало беды. И не для беззаветно любящих: они-то как раз получают чего хотят, ибо хотят побольше отдать. А вот коммерсантам худо: постоянно считают, что затратили и что поимели, и каждый раз выходит, что недодано. Супруг недодал. Дети недодали. Страна недодала. Так и живут себе в убыток…

А все-таки, что это такое — любовь? На мой взгляд, суть понятия уложится в короткую фразу: «Хочу, чтобы тебе было хорошо». И — никаких дополнительных условий. «Нам хорошо» — это уже справедливая, но сделка.

***

Способность любить, как смелость или порядочность, чаще проявляется либо во всем, либо нигде. Или есть, или нет.

Дефицит любви коварно возникает в самых неожиданных местах. Мы ужасаемся: да как такое может случиться?! Увы — может. И будет. Это «мелкая тема» мстит за унижения…

Подмосковье. Поздняя электричка. Две женщины и мужчина теребят газету.

— Вот нелюдь! — рубит пожилая.

— Н-да, вариант, — бормочет мужчина, углубляясь в текст.

А молодая женщина молчит.

Пробираюсь поближе, через полное плечо пожилой заглядываю в газету. Письмо в редакцию, заголовок — «Не пойму вашей морали». Читательница с Украины рассказывает о ситуации, в которой оказалась:

«…с одной стороны, понимала, что воспитывать нежеланного ребенка не смогу, а мои обращения к врачам оказались безуспешными. И вот тогда мне посоветовали обратиться в горздравотдел, где вежливо объяснили, что уже в роддоме я смогу от ребенка отказаться. Его усыновят те, для которых он составит счастье. Вскоре у меня родился мальчик, и я письменно от него отреклась. Позже узнала, что его взяла на воспитание семья военнослужащего. Казалось бы, все обошлось благополучно. Но тут-то все и началось. Об этой истории узнали мои сослуживцы, и даже ближайшие подруги отвернулись. А вскоре меня и вовсе уволили с работы с жуткой характеристикой, хотя до этой истории я была на хорошем счету.

Вот я и хочу у вас спросить: кому я сделала плохо, кто пострадал от моего поступка? И что это за мораль, которая направлена на то, чтобы растоптать жизнь женщины?»

— Еще в газету пишет! — возмущалась пожилая. — Уволили ее! За это не увольнять, а убивать надо!

— Н-да, — бормочет мужчина, то ли поддерживая, то ли сдерживая ее. — Может, и не убивать, но… Не та мать, что родила, а та, что вырастила…

А я думаю, что тут он, пожалуй, вместе с пословицей малость перегибает. Девять месяцев носить и рождать в муках — тоже труд, и немалый. Хоть частично, да мать.

— Может, у нее обстоятельства так сложились, — словно нехотя отзывается их молодая спутница.

— Обстоятельства?! — вскидывается пожилая.

А я слушаю ее возмущенные выкрики, сочувствую ее гневу, но не могу избавиться от тревожного ощущения, что и в письме полуматери есть какая-то правота, что нашей морали действительно не хватает логики.

В самом деле, в чем тут вина? Родила, а воспитывать не захотела?

Но такое обязательство она, заметим, и не брала. Ну, родила. Так ведь ей за это орден не дали и заплату не прибавили. Единственное, что она получила, — это право два ближайших десятилетия недосыпать, недоедать и недогуливать. А во имя чего? Чтобы через двадцать лет подросшее чадо сделало ручкой?

Когда-то все было более или менее ясно: в семье растет работник, потом за заботу заплатит работой. Теперь такой связи нет: работник по-прежнему растет в семье, но работает потом не на семью, а на общество в целом. И страхует человека от болезни и старости опять-таки общество. И родная или чужая рука в тяжелый момент подаст стакан воды, опять-таки неясно.

Словом, материальная польза от выросших детей проблематична.

Так почему же от полуматери отвернулись подруги? Почему уволили с работы с жуткой характеристикой? На каком основании так непреклонна наша мораль: ты родила — ты и расти?

Нет логики.

Все недосыпы, недогулы и прочие жертвы с лихвой оплачивает лишь одно: любовь к маленькому человечку. А если ее нет?

Так за что же окружающие карают нашу полумать? За то, что нет у нее этой любви?

Выходит, что так.

Но ведь вокруг нее полно людей, которые не любят кто мужа, кто жену, кто родителей, кто вообще никого. Так почему же именно на нее одну обрушились громы небесные? Почему им всем не любить можно, а ей нельзя? Кто докажет ей исключительную ценность и строгую обязательность именно ее любви?

У подруг и сослуживцев автора письма эмоций хватает, а логики нет. У полуматери логика есть…

В вагоне поздней электрички пожилая женщина тычет пальцем в грудь оппонентам:

— Вот у нас в доме кошка окотилась, а двоих котяток съела. Так ее мальчишки камнями гоняли, пока совсем не сбежала. Дети — и те понимают.

— Так та же съела, — осторожно вставляет мужчина и самим тоном, и улыбочкой показывает, что это не спор, а сугубо частное, притом шутливое замечание.

— Вот точно та самая кошка, — говорит пожилая, даже не глянув в его сторону.

— Ну, и чего ее теперь, камнями гонять?

Это уже молодая. Голос негромкий, но металл позванивает.

Пожилая женщина злится, повышает голос. Но злость — не логика.

— Платили бы на ребенка как надо, не бросала бы, — упрямо говорит молодая. Видно, тоже с характером — уперлась.

— Ладно, — уступает вдруг пожилая, — ладно. Пусть! Не виновата. А вот скажем: ты бы с нею задружила?

— Ну, дружить, может, и не стала бы, — равнодушно бросает молодая.

— А брата на такой женила бы?

— Брата не женила бы, — отвечает та подчеркнуто скучным тоном — дескать, это-то при чем?

— А в бригаду бы взяла?

— В бригаду и после заключения берем.

— А эту взяла бы?

После маленькой паузы:

— Взяла бы. Все равно же ей где-то работать надо.

— Ага! — ловит пожилая. — Задумалась! То-то!

Характерный разговор, характерная задумчивость. Людей, доказавших свою неспособность любить, опасаемся, а то и просто боимся. А ведь в быту, в работе они даже удобны: спокойны, малоконфликтны и достаточно предсказуемы.

Но в том-то и дело, что в спутники мы обычно выбираем человека не для обычного, а для трудного дня. Рано или поздно возникает ситуация, когда каждый из нас вынужден жертвовать либо собой, либо другим человеком. Пусть не жизнью — это случай исключительный. Ну, скажем, удобствами, карьерой, заработком, нервами, выгодой, покоем. Вот тут-то человек, не способный любить, и дает подножку ближнему — не для того, чтобы сделать ему плохо, а просто чтобы не сделать плохо себе. Ибо самопожертвование, даже в малом, держится на любви: к человечеству, к Родине, к близкому, к знакомому, даже к случайному человеку.

Может, ценность любви, в частности, в том, что она делает нас людьми в глазах людей?

…Перечитал письмо полуматери, и стало жутковато. До чего же неравная расстановка сил!

С одной стороны, бесхлопотная жизнь, молодость с ее радостями и развлечениями, рост профессионального опыта и, соответственно, зарплаты, перспектива нормального, как у всех, замужества, свой дом, своя семья, постепенное накопление разнообразных бытовых благ. А с другой — беспомощное существо, не умеющее пока даже головку держать. Ну что может новорожденный противопоставить перечисленным выше весомым житейским достижениям? Что реально он может дать матери?

Да только одно — возможность себя любить.

Мало? Совсем не мало — много. Но много только для тех, кому не надо доказывать ценность любви.

***

Дефицит души прорезается не только в таких вот крайних случаях. Возьмите хоть кривую разводов. Опять-таки оговорюсь: меня тревожит не канцелярская сторона дела, а то, с какой легкостью мы порой лишаем близких людей заботы и защиты.

Когда-то мы горой стояли за любой брак — блюли отчетность. Сегодня, бывает, относимся к семье как к неперспективной деревне: сломать, расселить по новым поселкам, и пусть благословляют прогресс.

На читательской конференции в Киеве я получил вот такую записку:

«Вы признаете, что наша семья все чаще распадается, и призываете ее укреплять. Но нет ли здесь противоречия? Стоит ли укреплять то, что все равно разваливается? Неужели вы считаете, что наша семья идеальна, или хотя бы уверены, что она вечна?»

Так вопрос ставится все чаще, и просто отмахнуться от него нельзя. Нынче семья уже не аксиома, ее необходимость приходится доказывать.

Идеальна? Да какой там идеал! И свары, и ссоры, и скандалы, и подавление личности, и цепь непрочных компромиссов, и выгодные браки, и выгодные разводы. Чего только не бывает!

Вечна? Увы, на нашей планете нет ничего вечного, и сама она скорей всего не вечна. Было время, семья сложилась, будет время, отомрет. Возможно, уже отмирает. И не исключено, что все, что мы можем сделать, — задержать процесс распада.

Так вот, нужно ли это делать? Стоит ли, как спрашивает автор записки, укреплять то, что все равно разваливается?

Абсолютно уверен — стоит!

Почему?

Попробую пояснить сравнением.

Все мы живем во временных жилищах. Наши дома постепенно ветшают, разрушаются, а, скажем, деревенские избы — те вообще довольно быстро гниют. Человек ладит новенький сруб, сыну достается еще крепкий дом, а у внука уже заботы и заботы.

Ничего не поделаешь: время от времени приходится покидать обветшалое обиталище.

Умный делает это так: поблизости или поодаль строит новый дом, а уж потом переходит туда из старого. Дурак поступает решительней: с телячьим восторгом доламывает тронутые порчей стены, заваливает крышу, а уж потом начинает соображать, где преклонить голову и укрыться от снега и дождя. Причем в решении этой проблемы ему везет крайне редко.

Так вот мы с вами новый дом пока что не построили. Хороша наша семья или не очень, но в этом жилище нам предстоит зимовать не год, не два, не три и не четыре. Здесь дети вырастут. Здесь внуки народятся. И в этих конкретных условиях перед каждым из нас стоит вполне конкретная историческая задача — не оказаться дураком…

Когда в Западной Сибири ударили фонтаны большой нефти, их маслянистые капли растеклись радужными пятнами по северным рекам. Туда же попали и мрачные ошметки мазута. А рыбе для продолжения рода нужна лишь чистая вода. И серебристая семга, краса и гордость северных рек, заметалась: вековечный инстинкт вступил в противоречие с сегодняшним рыбьим разумом. Целые стада ушли с привычных нерестилищ. Семгу стали встречать в реках и речушках, куда прежде она никогда не выходила: хоть рыба и не человек, но, если нельзя где глубже, приходится искать, где лучше…

Порой мне кажется, что сегодня любовь, как северная семга, полусознательно, полуинстинктивно нашаривает новые экологические ниши. Стремительно растущая цивилизация в чем-то помогает, от чего-то освобождается, от чего-то оберегает, но при этом теснит и теснит. Как и прославленной красной рыбе, никто не хочет любви зла — наоборот! Но разные жизненные надобности, энергично шуруя локтями, выходят на первый план, отодвигают — и все сокращается среда обитания, превращаясь в среду выживания.

Как уцелеть любви среди все возрастающего количества конкурирующих соблазнов?

Сами того не замечая, мы ставим на себе бесконечное количество экспериментов, ищем новые формы отношений, достаточно гибкие и жизнеспособные. В большинстве своем эти эксперименты вынуждены реальностью, не оставляющей иного выхода, — скажем, неполная семья. Но случаются и иные.

Об одном из них, романтическом и достаточно наивном, я хочу рассказать.

Как-то была у меня встреча со студентами журфака МГУ. Разговор получился долгий, шумный и откровенный. Заспорили, обстановка накалилась, и в запале полемики я сказал ребятам примерно следующее:

— Вы — будущее журналистики. Значит, просто обязаны пойти дальше нашего поколения, сделать то, на что мы не способны, понять то, чего мы не понимаем. А что получается? Разговариваем уже три часа, а вы меня ничем не удивили!

Прямо скажем, претензия эта была не слишком корректной: они пришли слушать, а не говорить, а задача удивить перед ними, в общем, не стояла. Тем более когда сидишь в зале, в тесноте, не так-то просто ни с того ни с сего встать и удивить.

Короче, мой риторический упрек был встречен неопределенными улыбками и затерялся в гуще дискуссии.

Но когда подошло к финалу, когда ребята просто окружили меня уже без всякого порядка, сквозь эту толкучку протиснулась русая девушка с фотоаппаратом. С почти равнодушной уверенностью, не суетясь, не прося ни позы, ни улыбки, шагая прямо по столам, она отщелкала полпленки, после чего, отодвинув кого-то плечом, сказала:

— Мы хотели бы встретиться с вами отдельно.

Тут я разглядел ее получше. Волосы до воротничка светлые, спокойные глаза, тяжеловатые движения и не совсем стандартная экипировка: естественно, джинсы и распахнутая курточка (как бы униформа той поры) — но при этом широкий флотский ремень, при этом в распахе курточки обычная матросская тельняшка. Все это обмундирование сидело на ней органично, как на трудном подростке послевоенной поры.

— Кто — мы? — спросил я.

— Вот мы, — уточнила она, — мы четверо.

Она небрежно показала большим пальцем куда-то за спину, и я увидел, что и в самом деле она как бы острие небольшой обособленной группки.

— Ладно, — сказал я, — позвоните и приходите в гости.

— Напишите, пожалуйста, телефон.

Я зашарил по карманам — как всегда, когда нужно, бумаги не было ни клочка.

— Напишите вот здесь, — буднично сказала девушка и протянула футляр от фотоаппарата, новенький, гладкой кожи, с мягким малиновым нутром. Жест, прямо скажу, был королевский.

Я заколебался — с детства боюсь хороших вещей.

— Вот здесь, — невозмутимо повторила девушка, и я осквернил нежную фланель чернильными каракулями.

Через день она позвонила, через два все четверо сидели у меня.

Познакомились: Оля (в той же тельняшке, куртку сняла), Жанна, Ваня, Гена. Я вопросительно смотрел на ребят.

— Видите ли, — сказал Гена и замялся.

— Давай, — подтолкнула Оля.

— В общем, — проговорил худенький Гена, самый из них молодой, — вот вы тогда сказали… — он смущенно улыбнулся и закончил: — В общем, мы хотим вас удивить.

— Давайте! — подхватил я не совсем с искренним энтузиазмом: я хозяин, они гости, ребята симпатичные, надо бы удивиться.

Гена посмотрел на своих:

— Ну, кто будет говорить?

— Говори ты, — отозвалась хорошенькая Жанна. У нее были широкие скулы, узковатые восточные глаза и неправдоподобно нежная кожа.

Честно говоря, мне было жалко ребят. После такой подготовки, после телефона на подкладке футляра, после тельняшки и лыжных ботинок с рантом, после торжественного прихода вчетвером, ну что они могут сказать?

— Мы — семья, — сказал Гена и снова улыбнулся.

— Вы — и… — попытался уточнить я, поочередно указывая глазами на девушек.

— Нет, — качнул головой Гена, — мы четверо.

— То есть, двое и двое?

Он опять улыбнулся — теперь моему непониманию — и объяснил:

— Мы все четверо — одна семья.

Делать удивленное лицо мне не пришлось: само сделалось.

— Постойте, братцы, — пробормотал я, — давайте-ка по порядку. У кого с кем из вас роман?

— Ни у кого ни с кем.

— И не было?

— И не было.

— Просто собираетесь пожениться, да? — предположил я в уже полном недоумении.

— Нет.

— Тогда почему вы — семья?

— Семья, — сказал худенький Гена.

Теперь они уже улыбались вчетвером.

Не хотел бы я в тот момент увидеть себя в зеркале…

Ваня — он был чуть постарше, но солидный, с чеховской бородкой — решил меня пожалеть:

— Мы хотим всю жизнь прожить вместе. Вчетвером.

— Как братья и сестры, что ли?

— В общем, да.

— А почему называете — семья?

— Ну а братья и сестры — разве не семья?

— A-а… Ну, да, — кивнул я. Состояние было, как при сотрясении мозга. — Стойте. Но ведь вы молодые. Так сказать, возраст любви… Неужели ни у кого — ничего?

— Да нормально, — успокоила Оля, — у всех все.

— На стороне, что ли?

Это пошлейшее «на стороне» в данном случае прозвучало совсем уж нелепо.

— Естественно, — мягко ответил Ваня.

— А если кто-нибудь серьезно влюбится? Захочет… — слово «жениться» вовремя застряло у меня в глотке, я наспех заменил его слащавым эвфемизмом, — не расставаться?

— Пускай.

— А как же…

— Ну и что? — сказала Оля скучным тоном. — Приведет, покажет. Если понравится, возьмем в семью.

— А не понравится?

— Тогда у них будет просто роман.

— А если ребенок?

— Будет наш ребенок, — сказала Жанна, — все дети будут наши.

— И давно у вас такая идея?

— У нас не идея, — возразил Гена, — у нас семья. Уже третий год семья.

— И не ссорились?

— Все четверо? Конечно, нет. Двое повздорят, остальные помирят.

Я ухватился за сомнение, лежавшее на поверхности:

— А распределение? Ведь через год вас раскидают по разным местам. Что тогда?

— Будем проситься вместе.

— А не согласятся?

— Мы уж думали, — сказал Ваня, — отработаем по два года и съедемся. Семья есть семья.

— Хорошо, — кивнул я, подчиняясь этой странной логике, — пусть семья. Но куда вы съедетесь-то? Где будете жить?

— Купим избу под Москвой. Когда-нибудь потом выстроим кооператив.

— А как возникла эта идея, жить семьей?

— Сперва было вроде игры, — объяснил Гена, — отец, мать, дети. А потом как-то постепенно дошло, что мы и в самом деле семья. Никто не будет понимать нас лучше, чем мы друг друга.

— Но ведь можно… — неуверенно начал я.

— Нельзя, — мрачно проговорила Оля, — начнется ревность, обиды, скандалы, все прочее. Мы так не хотим.

— Да, — кивнул Гена, — лучше жить семьей, но оставаться друзьями.

— Ясно, — сказал я, — давайте-ка, братцы, пить чай.

А что мне еще оставалось сказать?

Ставить чайник и ждать, пока он закипит, занятие великолепное, хотя бы потому, что на это нужно время. Я уже оправился от шока и помаленьку начал думать.

А в самом деле, думал я, почему бы и нет? Почему нельзя-то?

Ну с чего мы взяли, что семья — это обязательно он и она с детьми? Да, в эпоху малометражных квартир, шума городского, разобщенности, усталости и телевизоров сложилось именно так. Но кто сказал, что и в будущем человек должен жить так и только так? Кстати, в нашей стране веками существовали иные семьи, большие, разветвленные. Но факт, что так жить нужно. Но раз существовали, значит, так жить можно?

И разве большая традиционная семья держалась только на браке да кровном родстве?

Родители и дети — ладно. Ну, бабушки и дедушки. А остальные? Многочисленные братья и сестры, дяди и тети, зять, невестка, золовка, шурин, свояк, сват, крестный…

Люди охотно роднились, добровольно брали на себя пусть не тяжкую, но все же ответственность за весьма дальнего родича. Могли и любить друг друга, и не слишком жаловать, но бросить в трудную минуту даже незнакомого родственника никогда и нигде не считалось доблестью.

Но неужели пятилетнее студенческое братство, неужели тесная, проверенная дружба имеет меньше прав и обязанностей, чем случайное и весьма отдаленное родство, скрепленное разве что собутыльничеством за чьим-то свадебным столом? Неужели связи между, допустим, свояками крепче и справедливей, чем между этими четырьмя ребятами?

Сводный брат справедливо считается братом: гены разные, но росли-то вместе! Однако и с соседом по парте росли вместе, и связано с ним не меньше, чем с любым родственником. И однокурсница, с которой не было ничего, кроме щедрой и сладкой студенческой дружбы, иногда на всю жизнь становится практически сестрой, первой советчицей и помощницей, человеком, с которым связывает взаимная ответственность покрепче родственной. Мы, к сожалению, привыкли к разнообразным семейным изменам и предательствам, но попробуйте представить предательство фронтового друга! Дико, немыслимо…

Названый брат, названая сестра — когда-то существовали такие понятия. Теперь почти исчезли.

Не жалко ли?

Я думал: а ведь, пожалуй, вот такой необычной, как у этих ребят, большой семье будут не страшны многие беды семей нынешних. Причем беды, в которых сами супруги не столь уж и виноваты. Просто слишком много обязанностей лежит на нашей семье.

Как в любом, даже самом крохотном государстве должно быть все положенное от почты до армии, так и в любой семье из трех человек все равно существует незримое штатное расписание с множеством должностей. Добытчик нужен? Прежде всего, без денег не проживешь. Повар? А как же! Педагог-воспитатель? Естественно, как ребенок. Экономка? Иначе никаких денег не хватит. Умелец? Так ведь не бегать с каждой мелочью по мастерским. Массовик-затейник или, по-современному, диск-жокей? Без него нельзя — заскучают. Человек с сильным характером? А кто иначе будет решать? Человек с мягким характером? А кто иначе будет мирить?

Список можно продолжать и продолжать. А всей-то рабсилы на обширный штат — он да она.

Нет, четверо лучше, чем двое, в большой семье легче наладится разделение труда.

В обычной семье, думал я, любая крупная ссора сразу ставит людей на грань развода — ведь живут нос к носу, некуда расползтись, отлежаться, успокоиться. А в большой семье даже большая ссора всего-навсего с одним на пятерых или семерых, и расходиться вовсе не обязательно.

Наконец, такой странной семье не страшны никакие демографические парадоксы, тут можно не подсчитывать процент «женихов» и «невест»: ведь в такой семье может быть любое соотношение мужчин и женщин. Безмужние матери, возможно, сохранятся и в такой семье — а вот безотцовщины не будет!

Я вдруг вспомнил: а ведь нечто подобное я уже встречал. Ну, конечно — степь, водохранилище, небольшой городок, огромная стройка, сестры Тунгусовы. Совсем, как у Чехова — три сестры.

Две из них были врачи, третья кончала институт, тот же, что и старшие. Их дом (обычная квартира в панельной пятиэтажке) в городке был известен и даже знаменит. У сестер Тунгусовых собирались по праздникам, по субботам, по случаю приезда в город интересных людей и просто так, во имя роскоши человеческого общения. И все было по высшему классу: дом скромный, стол скромный, общение роскошное…

Культурные события городка не обходились без сестер: на выставках, спектаклях, «капустниках» они были если не участниками и организаторами, то уж желанными гостями точно. С ними советовались начинающие режиссеры, их тройственные портреты писали местные художники, с ними городской архитектор обговаривал свои планы. Замечательная была семья!

Из троих замужем тогда была лишь младшая. Муж ее, рослый красивый парень, легко вошел в уже сложившуюся компанию и без ревности воспринимал, что квартира, где теперь обитал и он, по-прежнему именовалась домом сестер Тунгусовых.

Помню, я долго допытывался у младшей, не сложно ли ей, теперь замужней, вместе с сестрами. Она пожимала плечами и доказывала, что, наоборот, так лучше: всегда помогут, подменят, поддержат.

— И не ссоритесь?

— Нет.

— Но бывают же конфликтные ситуации?

— Конечно, — сказала младшая Тунгусова, — но ссориться вовсе не обязательно. Когда люди любят друг друга, они не ссорятся, а спокойно выясняют отношения…

Эту формулу я запомнил, она мне очень нравится, хотя сам я, увы, следовал ей не всегда…

Но ведь если, думал я теперь у себя на кухне, не совсем обычной, но прекрасной семьей могут жить сестры, то почему не могут друзья? Конечно, подобная семья вовсе не заменит нашу обычную парную — но, может, в чем-то дополнит ее?

Чайник закипел — кончилась и моя пауза на размышление…

— Ладно, ребята, — сказал я, — удивили. А избу присматривали?

— Я ездила, — отозвалась Оля, — найдем.

— Ну и сколько она стоит?

— Полторы-две тысячи.

— А деньги где возьмете?

— Пока неясно, — сказал Гена, — с этим у нас сложности.

— Раз так, братцы, — сказал я, — вступаю в ваше предприятие. Зимой выйдет книжка — гонорар на избу. Буду приезжать в гости. Возьмете в компанию?

Парой шуток скрепили соглашение…

Сколько же лет прошло с тех пор? Десять? Двенадцать?

Потратиться на избу мне, к сожалению, не пришлось.

Через полтора года ребята окончили университет. Все их «семейные» планы были в силе. Но решали не они, а комиссия по распределению, которая желание работать вместе не учла, да и на каком основании стала бы учитывать? Так и разметались ребята кто куда, как в бурю кораблики.

И через два года не смогли они собраться все вместе. Прежде всего потому, что «всех» уже не было — трагически, в уличной катастрофе, погиб Ваня. Да и два года разлуки немалый срок для любой семьи. Девушки вышли замуж, работают, рожают детей. Обе счастливы — то ли мужья попались хорошие, то ли сказалась выучка той, еще студенческой «семьи». Гена живет в Москве, и у него все сложилось, доволен и семьей, и работой.

Время от времени мы с ним встречаемся, вспоминаем романтическое прошлое с той их удивительной идеей. Вроде бы не о чем жалеть, и без того все вышло удачно, а жалко. Переписываются, встречаются, дружат семьями, а той семьи все же нет, распалась семья. Плывут кораблики, с волнами справляются, но каждый сам по себе.

Я вот думаю: случись какая беда, успеют ли друг к другу на помощь? Слишком малы кораблики, слишком разбросаны в море житейском.

Ладно, будем надеяться, никакая беда моих знакомых не подстережет, никакая помошь не понадобится.

А еще я пытаюсь понять: что же тогда у ребят было? Инфантилизм, возвышенная игра, наивное желание подольше задержаться в веселом и справедливом студенчестве? Или — прозрение, пророчество действием, самобеглая коляска полуграмотного умельца, потешный полк юного Петра? Прорыв в будущее, для которого на этот раз просто не хватило энергии и уверенности?

***

Сумел ли я хоть частично доказать ценность любви? Не знаю, задача оказалась сложней, чем я предполагал. Так, может, стоит воспользоваться правом, предоставленным мне собеседниками в компании, с которой начался разговор, — плюнуть на логику и просто рассказать о человеке, которому не надо доказывать ценность любви?

Этот человек прислал мне письмо, которое приведу полностью.

«Пишу вам впервые, никогда не писала незнакомому человеку. Но очень надо посоветоваться.

Мне семнадцать лет, я в этом году заканчиваю десять классов. Полгода назад я познакомилась с парнем, ему 29 лет. У него есть (была) жена и маленькая дочка. Но жена ушла от него, дочку оставила с ним. Ему очень трудно, днем на работе, а ночами приходится делать дела по хозяйству. И я решилась, приходила к нему, помогала, чем могла. Забирала Леночку из яслей, готовила, стирала. Вообще все, что могла.

Но деревня гудела, как муравейник, мне стало стыдно появляться на улице, а в школе учителя меня просто возненавидели. Дома с родителями постоянно были конфликты, но я ничего и слушать не хотела.

Тогда мама сказала — или он с дочкой, или мы, родители. Я испугалась уйти из дому и перестала к нему ходить.

Но тут с ним стало очень плохо. Я никогда не думала, что он будет пить, раньше он и в рот не брал. А тут стал приходить домой выпивши, за девочкой не следил, он потерял интерес к жизни. Он начал жить без цели.

Я не выдержала и опять вернулась к ним. Но он об этом и слышать не хочет. Нет, он любит меня, но говорит, чтобы я не приходила, не хочет, чтобы я мучилась из-за него. Но я твердо решила: что бы то ни было, как бы ни пришлось жить, я их не брошу.

Пить он не стал, меня уже не гонит. Но он стал молчать, замкнулся в себе, постоянно думает о чем-то. Но все-таки я не уйду, я верну его к жизни, хотя бы постараюсь. Закончу школу, и мы втроем уедем, обязательно уедем.

Только вот меня постоянно мучает вопрос: может, я не права, может, как говорит мама, он и без меня разобрался бы в своей жизни, а я только калечу себе жизнь, а ему все равно не помогу?

Посоветуйте, пожалуйста, как мне быть.

Удмуртская АССР. Надежда К.».

Издалека, из начала века к нам долетела дурашливая песенка, начинающаяся вопросом, который и я хотел бы сейчас задать: «Девочка Надя, чего тебе надо?»

Та Надя, из песенки, отвечала четко и в рифму: «Ничего не надо, кроме шоколада».

Ну а наша Надя из письма? Нашей Наде шоколад явно не светит. Никакого расчета на сладкую жизнь впереди. Нашей Наде плохо. Дома плохо, в школе плохо, любимый то гонит, то молчит. Девочка пытается хоть как-то наладить свою и чужую жизнь — деревня смотрит на нее в сто пар недобрых глаз, каждый, как амбразура. И на все эти амбразуры девочка Надя ежедневно ложится грудью.

При этом удовольствия или, как теперь выражаются, кайфа в Надиной любви, прямо скажем, мало. На необоримую страсть в письме и намека нет: тогда бы написала, что не может без него жить. Нет, тут иное — жить может, да не может видеть, как он опускается. Надин кайф — забрать чужую девочку из садика, сварить, подмести, постирать. Вот такая у девочки любовь — носом в корыто.

«Докажите ценность любви!» — азартно предложила мне московская студентка. Не знаю, можно ли доказывать ценность Надиной любви, но высчитать ее можно и довольно точно.

Значит, так:

1. Родительский дом (выгнали).

2. Симпатия учителей (утрачена).

3. Репутация в округе (лучше не вспоминать).

4. Родная деревня (придется уехать).

5. Ясное будущее под защитой старших (лучше не загадывать!).

Вот ведь как дорого заплатила девочка Надя за свою, носом в корыто, любовь!

Говорят, что нынешняя молодежь сплошь прагматики, без выгоды не сделают и шага. Не буду спорить, пусть прагматики. Пусть и наша Надя прагматик. Вот только хорошо бы отыскать, в чем ее выгода. Ведь не за так взвалила она на слабенькие плечики обломки чужой семьи!

Нет, не за так. Была корысть. Я даже догадываюсь какая. Хлопот ей мало — вот в чем дело. Мало ей хлопот!

Ведь раньше за одну себя голова болела. А теперь — за троих. Выгода, да еще какая.

Думаете, шучу? Нет, ирония тут ни при чем. Просто я давно знаю, а девочка Надя, видимо, вовремя сообразила, что на подкладке почти всяких хлопот лежит радость. Любимый человек мрачно молчит — Наде больно. Ну а если вдруг оживет, встанет на ноги, улыбнется? Кому радость? Ей — Наде. Дочка Леночка когда-нибудь притащит из школы первую пятерку, к кому кинется с порога с великой вестью?

Видите, не так уж девочка проста, своего не упустит. Раньше могла рассчитывать на одну радость, а теперь сразу на три. Чем не выгода?

А еще я думаю вот о чем: почему девочка Надя прислала мне письмо без обратного адреса? Почему отрезала пути для конкретной помощи? Даже имени ни одного не назвала, кроме Леночки, а Леночек в Удмуртии тысячи. Почему?

Я так полагаю — из любви. Ведь не чужие люди портят ей жизнь! Мать гонит из дому, а Надя ее любит. Учителя травят, а она обижается, но любит. И бурлящую сплетнями деревню любит — это ее родина, другой нет. Вот и не хочет Надя всех их, жестоких, но любимых, позорить всесветно, предпочитая в одиночку противостоять таким несправедливым напастям.

И еще тревожит меня один вопрос: а я сам вот так, как Надя, смог бы? Все, что имею, бросить в костер, чтобы близкому человеку стало хоть чуточку теплей?

Не знаю. Не уверен. Может, и не смог бы.

Так что, пожалуй, у Надиного письма есть и дополнительная, ею не придуманная, но мне-то понятная цель: напомнить мне, что я тоже человек и что душа, горящая вполнакала, постепенно становится дряблой, как мышцы у бездельника.

Мы собираемся вечерами, пьем чай, в порядке самообразования спорим на интересные темы, разя чужие аргументы своими доводами, а тем временем где-то в Удмуртии девочка Надя ведет свой упорный, свой неравный бой — доказывает ценность любви. В общем-то, за всех нас бьется.

Хоть бы победила!

Любовь Ямская

Когда не нужны слова

Валентина Дорошенко

Мисс Планета

Такие дела

Все мужики одинаковы. Твой, думаешь, тебе не изменял? Значит, слабак, не мужчина… Ах, вполне годится? Все же изменил разок? Один-единственный, да? Сам тебе признался? Так знай: мужчин, которые бы не изменяли своим женам, — единицы, но таких, которые изменили бы один раз, — нет совсем. Постель решает все. Сильнее ее есть только… знаешь, что? Новая постель. А ты не морщись, не морщись. Моя приятельница — она инженер в нашем курортоуправлении — два года шефа трясла, чтобы финансировать одну идею. Он — нельзя, нет средств, соответствующих параграфов, а переспала с ним — сразу все нашлось, и пути, и средства… Вот так!..

Да ты под зонтик, в тень отползай. А то приезжие как дорвутся до солнца, уж обуглятся в дым, а все терпят, терпят… Моря не надо, лишь бы чернее сковородки уехать. А потом болеют…

О чем ты спрашиваешь! В институт? Я что, ненормальная, что ли, до конца дней сидеть на ста тридцати? Да я в сто раз больше передком заработаю. Только время гони. Думаешь, сколько мне сейчас? Нет, не восемнадцать, скоро четвертак разменяю. Другие тоже думают, что восемнадцать, потому еще и в тираж не вышла…

А если честно, надоело все, ты б знала! Осточертело! Веришь, смотрю на мужика — и тотчас в постели его вижу… Страшное дело! Почему не завязываю? A-а, объяснять долго. И ради кого? Нет такого, понимаешь… Я только одного знала… Эй, ты там! Приглуши свою гуделку! Ты что, один на пляже? Да в гробу я твоих металлистов слышала! Понесут вперед ногами, тогда пусть хоть из пушки над ухом…

Так о чем мы? Ради кого завязать могла бы? Да нет, то было давно и неправда. И вообще это, как говорят, совсем другой мотив…

А ты слыхала, вчера на соседнем пляже нудистов повязали? Как за что? Голыми на пляж пришли. Оскорбление общественного мнения, ты ж понимаешь! Ну ханжи, ну лицемеры! Оскорбились, видишь ли! Менты тоже сволочи порядочные — с нас же кормятся — и с нас, и с нудистов. А пляжи от нас очищают. Я ж этого майора, который их в кутузку греб, как облупленного знаю. Он всех проституток сначала через собственное капэзэ пропустит, пока замок откроет. Блюститель, понимаешь! И вообще — на вид все ангелочки, а на самом деле…

И вообще… Проституток, какие сами по себе, у нас наказывают, а массовая проституция, по закону, процветает. За нее еще и бирюльки вешают…

Идеалы, говоришь? Были, конечно. Навалом. В шестнадцать знаешь как верила — страшное дело! Все у меня самое лучшее, самое идеальное — и семья, и школа, и жених. Да был, не удивляйся. И с родителями повезло. Батя — руководитель, туз, уважаемый в городе человек; мать тоже ничего — библиотекарь, весь город к ней за дефицитом на поклон. Вполне интеллигентные люди. Бывало, идешь по улице, городок-то небольшой, сама видишь, все про всех все знают… Идешь, а сзади шепчутся: «Дочка Шустина… Хорошая девочка…» Ну, я тоже — соответствовала. В общем, как в газетах пишут, атмосфера всеобщей любви и уважения… Учителя тоже со мной носились — и в обычной школе, и в музыкальной. Прямо как вторая Пахмутова, страшное дело! Училась в обеих на «кругленькие», подавала надежды, словом… Примерная девочка, комсомолка и тэ дэ… Чуть где какой конкурс, районный там, городской, олимпиада или фестиваль — я тут как тут, в первых рядах. Грамот — полная сумка. Думала: хвастану перед Генкой, когда из армии придет. Да нет, Генка — друг детства, на два года раньше меня школу окончил. Перед призывом гуляли мы, клятвы там — любить до гроба, ждать и все такое… Даже к родителям подкатил, официально меня застолбил. Дескать, как из армии, так сразу. «А пока в невестах походит». Какие письма из армии слал! «Осталось триста шестьдесят суток…» «Осталось ровно триста пятьдесят девять дней и триста пятьдесят восемь ночей (эта — на излете)…» «Такая тоска — хоть бы одним глазком тебя увидеть…» Не слабо, да? А как только катавасия с моим отцом закрутилась, так письма и прекратились. Нет, вру, прислал телеграмму: извини, прости, не поминай и тэ дэ…

Обвинили папу в волюнтаризме и взяточничестве… Как говорится, спутал собственный карман с государственным, недозволенные методы руководства, самоуправство и тэ дэ… Короче, пятерик отцу влепили, тогда многих начальников шуганули, но другие откупились, а у отца нечем было. Один его знакомый, с ним в стройуправлении работал, тоже под метлу попал — гривенник дали. А через три года вышел, кооператив открыл и сейчас там заправляет. Отец честным идиотом был, вот в чем беда.

Как только эта катавасия началась, все от нас отвернулись. Идешь по улице, а сзади: «Дочка Шустина, дочка Шустина…»

В общем, папик почти весь срок отмотал, пока оказалось: судебная ошибка, виновные понесут наказание и все такое… Только отцу-то от этого не легче: на том свете, мать говорит, все по единому тарифу платят. Под Новый год пришел, а летом, как у меня выпускные экзамены начались, у него приступ. Вызвали «скорую», там молоденькая врачиха дежурила, заставила его к машине пешком с четвертого этажа спускаться: «Я, что ли, его понесу? Санитаров у нас нету…» Оказалось — обширный инфаркт, в больнице и умер… А мать молодец, через год замуж вышла и в другой город — глаза никто не колет. И мне лафа — свобода! Ну, я тоже вначале на полгодика замуж сбегала. За Шурика, Генкина приятеля. Хотелось своему бывшему жениху насолить, другой задачи не было. Короче, промучилась полгода, а потом решила: чем с этим куркулем жить, лучше уж с разными, но чтобы не скупердяи были…

Ты глянь, глянь на ту бабу. Ну и купальничек — страшное дело! Британским флагом толстый зад обтянула и радуется. Думаешь, из политических соображений? Чтобы показать свое «фэ» мадам Тэтчер? Как бы не так! Просто хвастать заграничными шмотками перед соседями опасно — заложить могут. А какая ж радость от нахапанного барахла, если его никто не видит? Вот они на югах и выпендриваются. Мужик-то ее тоже весь в политике: очки фээргэховские, плавки — японские, а дальше — все русское, причем не в лучшем варианте. И техникой обложился: и плейер, и транзистор выставил… Нет, ты глянь, глянь, как руку на свою бабу положил! Такие сильнее всех нравственность блюдут, блюстители! Знаю я этих типов, попадались! Покупают все — дачи, машины, чины, должности… Оттого и баб покупают — одна их уже не тянет, а без желания — сама понимаешь… От пресыщенности и на передок слабы… Был у меня один, Алик. По профсоюзной линии колупался. Крупными делами ворочал. Крепкий мужик: плечи, рост, одним словом, мощь и сила. Это со стороны если. А в душе — несчастнейший человек. Жена от него ушла — травма на всю жизнь. Он и к врачам, и туда, и сюда — все без толку. Жена затюкала, слабый, слабый. Он и поверил… А со мной слабыми не бывают. Как мне удалось, это уж — извини подвинься! Секрет фирмы…

Ой, смотри, смотри — дельфины! Ишь, распрыгались, словно в волейбол играют…

Синее море, белый пароход, дельфины — хорошо, правда?.. Так о чем мы? Любовь? Было, и это было. Не хотела ворошить, да ладно уж, расскажу… Познакомились случайно. Иду как-то по улице, затылком чувствую, кто-то на меня смотрит, взглядом жжет. Оборачиваюсь — парень, моего возраста. На первый взгляд ничего особенного. Ну, высокий, ну, красивый, да мало ли у меня таких было! И отвернулась. Но тут же словно по голове стукнуло: я его знаю. Откуда? Обернулась опять, а его след простыл. Я — туда, сюда, нет, и все! Не то чтобы так с ходу в него втюрилась, нет. Просто зациклилась: где я его видела? А я, если заклинит, пока не выясню, не успокоюсь. Парень из приезжих, своих я наперечет знаю. Городок-то у нас небольшой, сама видишь. Думала, встречу опять на улице, куда он денется? Где бы ни была, куда бы ни шла, все в лица вглядываюсь — вдруг он! А он как в море канул. Уехал? Но что-то мне подсказывало: он здесь. Куда деться человеку в нашем городе? Мест для культурного отдыха у нас не так уж много. Летом море людей развлекает, а зимой? Если еще день солнечный, загорают кое-как на пляже, но ветер-то холодный, долго не высидишь. Ну, а если дождь, что тогда, скажем, парням из Донецка целый день делать? С утра до ночи в карты резаться? Так это они и дома могут. Сидеть по нескольку сеансов в кино? Они и так в своих шахтах света божьего не видят, а тут опять в темноту? Вот и остается — бутылка водки да хвост селедки. В общем, не хочешь пить, а станешь — время-то нужно убить. А у нас только и есть, где посидеть, так закрытый пивбар да кафе кооперативное, «Эврика» называется. Слыхала местную частушку? «Стою на полустаночке, в кармане две тараночки, а мимо бочку пива провезли…» Дефицит ведь создается не потому, что нет, а потому, что очень нужно. В общем, захожу случайно в эту «Эврику» и вижу — сидит. «Плзеньское» потягивает, а с ним рядом — Нинка Тортилла, кличка у нее такая. Тоже чешское хлещет и раками закусывает. Мне чуть дурно не сделалось, как эту Тортиллу увидела: неужели это его дама? Я ж ее как облупленную знаю, она продавцом в бакалее стоит. Смешно, чтобы я ее всерьез приняла. Ну какая она мне соперница? Толстая, неуклюжая, ноги сардельками, друг о дружку трутся. Голова маленькая, втянута в плечи, как в панцирь черепаший. Вылитая Тортилла! Ну а он себя с ней прямо по-джентльменски: пивко подливает, раков чистит, зажигалочку подносит…

Меня, понятно, там все знали: официант Сеня столик нашел, «завтрак синьоры» подал. Не знаешь такой? Сигареты с пивом. В общем, цежу помаленьку «Плзеньское», на соседний столик поглядываю. И чем больше смотрю на парня, тем сильнее разбегается сердце: бух-бух-бух, как дурак в колотушку. И ведь все прекрасно понимаю, ну ни к чему мне все это, ну видела и видела, мало ли где. Может, даже была с ним накоротке, разве всех упомнишь. Впрочем, этого бы я не забыла — такие парни долго помнятся. Где я могла его видеть?..

Ну, скажешь, не идиотка? На что трачу время! И зачем мне он?.. А сделать ничего не могу, смотрю и смотрю…

Тут вскоре Нинка отлучилась — я к парню: «Можно прикурить?» А у самой сигарета в пальцах прыгает. И ноги словно ватные. Прикурила, села рядом, гляжу на него. А он — на меня. Потом вдруг вспомнила, зачем искала его. «Послушай, где я тебя видела?» — «Может, во сне?» — улыбается. А улыбка — робкая, застенчивая, ну как у ребенка. Я ему: «Улыбнитесь еще, а?» А он покраснел, глаза опустил. А как поднял, я поняла: все — мой! Обо всем на свете забыла, про Тортиллу — тоже. Поставила его в неловкое положение: мне-то плевать на нее, а он все же джентльмен, с кем пришел, с тем и уйти должен. Зато я теперь знала, где искать его…

Приплелась к Нинкиному дому. Шторы у Тортиллы задвинуты наглухо, во дворе пес ненормальный — чуть поближе подойдешь, лает, как сумасшедший. Короче, вернулась домой ни с чем. На следующий день опять потащилась. Была умнее: подыскала подходящее место — напротив калитки, за кустиками. Стою час, второй — нет. Неужели он еще спит? Или его вообще там нет; может, он не у Нинки, а у кого-то другого поселился? Откуда я знаю? Постучать в калитку, вызвать его как-то? Но как? Сколько простояла, даже не помню. Потом ушла. Не успела выйти к центру, как увидела их в окне автобуса — его с Тортиллой. Хорошо, мотор с ходу подвернулся. Плюхнулась на заднее сиденье: «Гони, — говорю, — водило, за тем рейсовым!» А у самой сердце — бух-бух! Представляешь, докатилась, преследовать стала. А, плевать! Любой позор, унижение стерпеть готова!

Вышли они в другом конце поселка, направились к винному. А там народу, как на поминках, — магазин-то один на всю округу. Так вот, поняла, чем его Тортилла держит. Нет, не похож он на алкаша, это она его спаивает, чтобы не сбежал… Короче, вышли через час с копейками, за обе ручки сумку с бутылками прут. Оба — возбужденные, осчастливленные… Ну, ладно, думаю… На том же такси сгоняла домой за деньгами. Водителю дала стольник на спиртное и четвертак за услуги: «Жми, — говорю, — водило, назад к магазину. Отоварься с заднего хода. Бери все, что есть — водку, вино, коньяк, шампанское — на весь стольник…»

В эту ночь я даже не работала, спала спокойно: уже знала, что делать буду дальше. Утром выставила бутылки на подоконник, привела соседа-ханыгу: «Видишь? — спрашиваю. — Половина — твоя. Но при одном условии…» Дала ему Нинкин адрес…

Короче, через час сосед его привел, а сам отвалил сразу. А он стоит передо мной в мокром плаще, волосы ко лбу прилипли — ливень в тот день был. И затравленно так смотрит — то на дверь, то на бутылки на подоконнике… «Может, — говорю, — плащ снимешь? И… давай хоть познакомимся…»

«Дима я… — зацепил плащ на вешалку, опустился на стул, голову на руки уронил: — Гудит, как испорченный холодильник», — пожаловался.

«Сейчас исправим!» — обрадовалась, что он уже не собирается уходить, давай на стол накрывать.

Не помню уж, сколько времени сидели и разговаривали. Он мне всю свою жизнь рассказал. Что родился и вырос на Брянщине, там и родители его живут, и сестра старшая. Был еще и брат Алешка, но погиб. Как и почему, Дима не стал рассказывать. Сказал только, что родились они с разницей в полчаса: близнецы. Сюда приехал отдохнуть, «сменить обстановку»… И все про брата начинал, про брата. Как они за одной партой сидели, как разыгрывали учителей, по очереди отвечая уроки — их ведь не различить было, кто Дима, а кто Алешка… Даже сержант в армии их все время путал, они вместе в армии служили… За Алешку и пил он все время, и хоть я не очень поняла, что значит «там остался», но не стала уточнять — думала, что ему вспоминать тяжело, я видела, а меня другое волновало — рука сама к его голове тянулась. Уж и не помню, как оказалась у него на коленях. И вдруг поняла, что он в самом деле ребенок. Понимаешь! И целоваться-то как следует не умеет. Но мне это было даже приятно. Я никогда не думала, забыла просто, как можно потерять голову от одного поцелуя. А тут… Ну, чуть рассудок не помутился, веришь? Потянула Диму к кровати, а он на часы смотрит. Я поняла, своей Тортиллы боится, чуть не разревелась от обиды: «Обойдется твоя Нинка. Не пущу! Ты мой, мой, слышишь?» Обвила его шею руками, целую его, а он разжал мои руки, встал: «Не могу. Идти надо». Я подскочила к двери, сунула ключ за пазуху. Кричу ему: ты что, боишься ее, да? А он молчал, молчал, а потом вдруг говорит, что нет, не боится, просто Тортилла добрая… Короче, оттащила его от двери, еще водки налила, потом шампанского…

Ох шампанского его вдруг развезло. Глаза помутнели, его качало из стороны в сторону. Налила еще, но Димку передернуло, он отвел стакан, и тут я последний шанс использовала: «Давай по последней. За брата».

Он глотка два сделал, поперхнулся. Стаканом о зубы бьет. И плачет: «Алешка… брат… Алеш…» Мы уже на кровати лежали. Отобрала у него недопитое шампанское, поставила на тумбочку рядом с кроватью: «Не вернешь теперь твоего Алешу, что плакать зря?» А он все свое: «…Не успел я. Не успел… Не удержал его… Дыни ему захотелось. Там бахча была — арбузы и дыни. Огромные, от одного запаха спятить можно. Алеха и дунул за ними. Говорили ему — нельзя. Не послушался, думал — пронесет. А оно как ж-жахнет!..»

Тут его начало колотить, как в ознобе. Я накрыла его одеялом, а озноб не проходил. Потом вдруг бредить стал: «Жилет надень! Надень жилет!.. Ложись!..» Я ему принесла еще одно одеяло, легла рядом, по голове глажу… Он вдруг затих. Потом жалобно, как ребенок: «Не успел я. Дыни так пахли… Алешка рванул к бахче, а оно как жахнет! Там же все заминировано, понимаешь?..» И я вдруг вспомнила, где его видела. Пару лет назад передавали репортаж из Афганистана, про двух братьев-близнецов. К ним все корреспондент лип: «Как вам здесь служится? Расскажите нашим телезрительницам, как вы исполняете свой интернациональный долг?» — «Как и все. Исполняем», — и улыбаются. Помню, меня словно шилом тогда кольнуло: какая у них хорошая улыбка! Добрая и по-детски беззащитная. Да и сами они совсем еще дети. Жаль, если убьют, подумала тогда. Мужики из них выйдут что надо, уж я-то знаю в этом толк!

И вот теперь один из них… Думаешь, не тот? Может, и нет, но так похож… Нет, наверно, тот самый. Лежит и всхлипывает в моих объятиях. Ну как в романах, да? Только это очень уж грустный роман получился: с Димой-то у нас так ничего и не было. Я его хотела утешить, а он вдруг оттолкнул меня и страшно так закричал: «Не могу я с тобой ничего, понимаешь? Вообще НИЧЕГО не могу теперь!» И ушел.

Больше я его и не встретила. Искала потом, да не нашла. Тортилла сказала, уехал в неизвестном направлении. Рано утром собрался и уехал.

А с Нинкой мы подружились. Она мне после все рассказала. Он ведь, Дима-то, знал, чем я занимаюсь, ему про меня Тортилла все выложила. Да я на нее зла не держу — сама баба, все понимаю. А вот Диму жалко. Как он теперь будет жить, а?.. Что-то я разговорилась, да? Ну ладно… Такие дела…

Яшка — эгоцентрист

— Вот брошу пить! — грозился Яков.

А Зойка подливала и приговаривала:

— Ты прими, Яш, прими. Оно легчее станет, нерву подкрепит.

Яков зыркал на жену воспаленным глазом, кряхтел и, морщась, принимал подношение. Потому что супругу нельзя обидеть. А Зойка была красива: хоть положи, хоть поставь — все едино.

Показывают по телевизору ансамбль «Березка» или, скажем, фигурное катание показательное. Красавицы — одна другой краше. «Ядреные девки», — оценил бы кто другой. А Яшка: «Куда им до моей Зойки!» — зевнет и от ящика мерцающего отвернется.

А уж как поведет Зойка своим крутым плечом, как улыбнется ему во все тридцать два зуба, да обозначит ямочки на щеках, так Якову ничего больше не надо — смотрел бы и смотрел на эту улыбку, да жизни бы радовался.

Дочку он хотел назвать именем жены. Но Зойка вздыбилась — ни в какую: «Ищо чего! Хватит, что я всю жизнь этим именем мучаюсь». Дочь назвали Любашей.

Насчет жизни своей Зойка зря жалуется. Разве жизнь ее такая уж мытарная, зрящая? Работа на складе хоть и пыльная от мешков с мукой да крупами, а все ж почитаемая — в их поселке заведующую складом всяк знает и уважить торопится. А заодно и Яшку, как законного Зойкиного мужа и сторожа того же хозяйственного учреждения.

А что в город они перебраться не спешат, как другие, так это — по Яшкиному убеждению. Повидал он этих городов — и в области, и дальше. Ничего хорошего там нет — пыльней, чем у них на складе. И скверноты всякой хоть отбавляй. Откуда только она там берется? Может, сносится в города из небольших поселков, словно мусор из малых рек. А может, сама по себе растет, вылезает в городе, как тесто из большой квашни. Вот, скажем, Нинка, соседка их бывшая. Девка как девка была, пока двор в двор жили, — скромная, работящая, вся такая плавная, несуетливая. А как переехала, замуж в облцентре выскочила, так и споганилась. Яков, когда в область за бобиной для мотоцикла гонял, Нинку в конторе Агропрома встретил. Увидел — и ахнул. Вместо русой косы в руку толщиной рыжие патлы во все стороны торчат. Сама какая-то верченая, крученая и говорить стала быстро-быстро, словно на пожар сломя голову несется. Яшка к ней насчет бобины сунулся, ведь в Агропроме разве что черта лысого не достанешь. К тому же Нинкин шеф, как ему сказали, на черной «Волге» катает — у других отобрали, а у него нет. Стало быть, в силе мужик, во власти.

— Подмогни, а, Нин? — обратился к ней Яков. — Твоему шефу это раз плюнуть, не новую даже, от списанных мотоциклов… Бобин-то нигде нет, хоть плачь. А мотоцикл мне сейчас ой как нужен… Подмогнешь?

— Отчего ж не помочь по-соседски-то? — повела плечом Нинка. — Только за бобиной этой ко мне домой придешь. Я натурой беру. Мужик мой как раз в отъезде, по районам мотается. Так что — вечером, хоккей?

Яков покраснел, глаза опустил, стоит — не знает, что и ответить.

— Да ты не церемонься, — не унималась Нинка. — Пацана я к бабке отправлю, помех не будет. В общем, в девятнадцать ноль-ноль? Ты чего молчишь-то, Яш?..

Яшка выскочил на улицу, взмокший. «Ну и дела! — удивлялся про себя: — Ну почему нынче, чтобы чего-то добиться, надо обязательно натурой платить! Почему?»

В Москве у Якова тоже казус с женским полом вышел. Яков в столицу не часто ездил, хоть и жил у него там кум на Красной Пресне. Хороший кум, в каком-то важном институте мышей исследовал. А Якова в гости звал — дескать, пока зоопарк, под боком, зверюшек поглядишь, а то заселят их в тартарары, тогда поздно будет. Но ради зверюшек Яков ехать не собирался, а дел у него в Москве долго не находилось.

А тут как-то жена вздумала отправить Любашку на лето в Евпаторию, к родственнице на южные фрукты и море. Яков повез дочку. А Зоя осталась дома: склад в ту пору бросить было не на кого. Ехать пришлось через Москву, и Яков на обратном пути вспомнил приглашение кума, заехал на Красную Пресню. Кум встретил родню с радушием, выставил на стол пузырь с самодельным горючим. «А ты угадай, где я аппарат держу? Ни за что не угадаешь». В малогабаритной квартире никаких следов хитрого аппарата Яков не обнаружил. «Да вот он, тут, — рассмеялся кум, показывая на черный пластмассовый ящик с какими-то клавишами, на углу которого стояли две буквы: Б.К. — Вместе с бытовым компьютером смонтирован, не кисло?» Компьютер, по его словам, для горючего все рассчитывает — сколько чего класть, когда начинать, когда заканчивать. «Ну и ну, — качал головой Яков, дивясь умной машине. — Вот так пироги!» — «Это что, — скромничал кум, — один сотрудник из нашей лаборатории додумался все это дело в „дипломат“ уместить. Представляешь, пока идет на работу, она там производится, а придет — уже готовую наливают. Не кисло?»… Яков снова качал головой: что значит город! А у них в деревне? Про самовар деда Анисима и сарайчик Петровны всяк знает: и свой, и сторонний, и даже участковый — все на виду. Попробуй схоронись тут.

На следующий день Яков повел Любашку в зоопарк. Потом забросил дочь к куму, а сам по магазинам. Поручений вся деревня надавала.

В городе жарко, тесно, кругом очереди, толкотня. А уж как попал он в центр, как закрутился в трех заколдованных точках — ГУМ, ЦУМ, «Детский мир», так думал, живым не выберется. Хлестче, чем в Бермудском треугольнике, про который по телевизору в клубе путешествий рассказывали.

Одурев от магазинов, махнул на ВДНХ — решил спокойно походить по павильонам, глянуть, чего в народном хозяйстве достигли, чтобы было о чем в родной деревне порассказывать.

Ходил, пока солнце-то косые тени бросать стало. Часов у Якова не было, решил спросить время у девчушки, стоящей у фонтана с золотыми фигурами. Симпатичная такая девчушка, тоненькая, только юбка больно коротко обрезана.

— Девочка, — обратился к ней Яков, — сколько времени?

— Два часа пятьдесят рублей.

— Минут? — переспросил Яков.

— Рублей, дядя!

— Ах, бесстыдница! Ах, срамница! — все поняв, двинулся на нее Яков, хватаясь за свой широкий армейский ремень. — Я т-те покажу «пятьдесят рублей»!

— У-у, жадина! — кокетливо улыбнулась девица, но, увидев, что Яков всерьез расстегивает армейскую пряжку, растворилась в толпе зевак. А Яков задумался. «Почему она подошла именно ко мне? Может, у меня рожа блудливая или еще что не так?..» Бабка всегда учила: вини себя, а ближнего оправдай. Зло не в другом, а в тебе самом.

Это Яков знал еще от бабкиной матери, его прабабки, которая сожгла себя в ските. Яков, правда, так и не понял, почему. Хотела что-то доказать иноверцам, еретикам? Так чего ж себя-то губить?

Дома рассказал Зойке о московском приключении:

— Соплячка еще, пацанка, чуть старше нашей Любушки, а себе туда же: два часа — пятьдесят рублей!

— Это еще дешево, — хмыкнула Зойка. — Другие знаешь сколько дерут?

— Откуда мне знать-то?

— Прессу читать нужно, — подколола Зойка. — В больших городах они, говорят, кооперативы организуют. И государству, дескать, доход, и им польза: не надо по паркам да по гостиницам шастать, все легально, чин по чину.

— Тьфу, — сплюнул Яков, не поверив жене: чтобы разврат — и легально?

— Сам почитай, — обиделась Зойка, и Яков побежал к умывальнику: бабка приучила его мыть руки перед тем, как взяться за книгу или другую печатную мудрость.

Зойку это раздражало: «Ты вначале почитай, что там пишут, а уж потом руки мой…»

Зойка у него была грамотной, за прессой следила и гласность приветствовала:

— До каких пор нам в темноте жить? Знаешь, Яш, раньше мне бы невдомек, почему зубной пасты на складе нет. Не выписывают, хоть тресни! А теперь я знаю: ее заместо одеколона алкаши потребляют. Как-то разводят, пьют и балдеют. Понял?.. Или про этих самых… ну, легких девиц. Они, думаешь, вроде нас с тобой всю жизнь вкалывают? А денежки знаешь какие загребают? Ну-ка смекни, насколько можно по телефону наговорить. Ну?

— На червонец? — предположил Яков, нарочно преувеличивая цифру.

— На червонец, как же! — презрительно фыркнула Зойка и снова сунула ему под нос газету. — Четырехзначные числа на счетах за их телефонные разговоры! И это — за один только месяц, понял? Вот тебе и пироги…

— Так то ж в городе, Зой, четырехзначные, — успокаивал ее Яков. — У нас в деревне на столько разве наговоришь?

Яков, конечно, не то, что на червонец, и на полтинник не наговорит. А вот у Зойки язык привешен ладно. Потому что, не в пример Якову, прессу она читала регулярно и в журналы заглядывала. Яшка же, если и прочтет что, то сразу и забудет.

В современных передачах он тоже мало что смыслил. Идет по телевизору какой-нибудь детектив захватный с погонями, завываниями сирен, убийствами. Зойка с Любашей затаив дух смотрят — не оторвешь. А он берет удочки — и к озеру. «Да ты что, пап? — удивляется Любаша. — Посмотрел бы — интересно же!» А у Яшки перед глазами плещется серебристый окунь в белом эмалированном ведре. И — крупные, чистые капли воды на его голых коленках… Правда, таких больших рыбин, как он впервые поймал тогда с бабкой, ему больше не попадалось…

Вечером Яков брал казенную берданку и шел сторожить склад. Зойка, он знал, тоже уходила. Куда — тоже знал. Ревнивым Яков не был. То есть был когда-то, но Зойка отучила его от этого недостатка. Раньше, бывало, хватал свою берданку всякий раз, как только неладное заметит. Однажды увидел, что Зойка шебуршится с кем-то в темном углу за мешком с мукой, и бабахнул, не раздумывая. Соль, которой была заряжена берданка, не наделала материального ущерба, но свое прямое назначение выполнила: ухажер выскочил из-за мешков и, матерясь, пустился вон из склада. Зойка же на Якова и набросилась:

— Рехнутый! Псих ненормальный! Ты что ж наделал-то, а? Он же из области с ревизией приехал, а ты? По делу ведь приехал, понимаешь?..

— Убью, если еще раз увижу, — повторял Яков, перезаряжая берданку. — Пусть только сунутся!

— Будешь руки распускать, уйду! — строго предупредила Зойка.

Яков враз сник — угроза подействовала. Без Зойки ему не жить, он это знал.

— Какой ты эгоцентрист, Яш! — подтрунивала над ним Зойка.

Умной была, зараза, все ученые слова знала.

— Зой, а Зой, — медленно начинал он. — У них ведь тоже бабы есть, законные. Пусть их и лапают. Не могу я так, ну не могу!

— Эгоцентрист ты, Яш! — повторяла Зойка. — Че тут такого? За границей вон мужьями и женами запросто меняются. Запросто! Вот почитай!

— Я тебя уж не устраиваю? Ну, как мужчина?

— Дурак ты, Яшка! Таких мужчин еще поискать! Разве в этом дело?

— А в чем?

И Зойка, щадя его чувства, подносила граненый красного:

— Ты прими, Яш, прими. Оно и полегчает…

Яков принимал стакан, долго разглядывал на свет мутноватую красную жидкость. Ненавистный цвет, как от него у Якова с души воротит!

— Хоть бы беленького когда плеснула, — ворчал без особой надежды

— А где я беленького тебе возьму? — огрызается Зойка.

— Да хоть у деда Анисима.

— Конфисковали у него, не слыхал, что ль?

— Тогда у Петровны.

— А знаешь, сколько она теперь за пузырь дерет? Втрое цену заломила с перепугу. «Коль конфискуют, как у Анисима, — говорит, — так будет чем откупиться».

Яков вспомнил кума с Красной Пресни, его хитрый аппарат с компьютером, «дипломат», в котором, по словам кума, самогоночка по пути на работу сама готовилась, и подумал, что там, в городе, с этим делом куда легче.

Яков вздыхал и, морщась, принимал ненавистное красное зелье.

За стаканом красного времечко легко короталось. А что еще мужику надо? Утром, придя с дежурства, заставал жену веселой и работящей. К его приходу Зойка все успевала — и кур, скотину накормить, и Любашу проводить в школу, и мужа встретить. И все с улыбкой, с ямочками на щеках.

«Красивая! — вздыхал про себя Яков. — Может, я и впрямь не так чего-то понимаю? Зло не в другом…»

То был Зойкин день рождения. По пути со склада Яшка прихватил на рынке охапку тюльпанов: «Все равно ж срезанные», — утешал себя, осторожно неся цветы под мышкой.

Подходя к дому, Яков услышал истошный свинячий визг и всполошное куриное кудахтанье. Значит, скотина не кормлена, куры до сих пор в курятнике заперты. В хате, на кухонном столе, обнаружил огрызок черствого пирога с рисом, спеченного Зойкой третьего дня, и недопитый компот в кружке. «Любаша, стало быть, сама в школу убегла».

Яков ополоснул кружку, смел со стола крошки. Пристроил тюльпаны в глиняный кувшин из-под молока, поставил на стол. Пошел во двор, задал корм скоту, курей на волю выпустил. Потом вернулся в дом, думая прикорнуть чуток, чтобы Зойку быстрее дождаться. Но сон словно пуганая ворона — рядом полетает, а сесть боится.

Поворочавшись час с лишним, Яков встал, снова вышел на волю. Весеннее солнце крепко греет — в огороде лук, редис вовсю прет. Ветра нет, куры от жары в песочные лунки закопались. Тишь и благодать! Только на душе скребет да голова трещит. Яков подошел к кадке, макнул вихры в теплую дождевую воду; боль в голове чуток притихла, но не совсем.

Вернулся в хату, придирчиво пересмотрел и перевернул вверх дном выставленные у печи бутылки из-под красной — пусто. Обнаружил несколько пузырьков с иностранными нашлепками. Когда это Зойка их притащила? С кем распивала импортные напитки? Красивые пузыри, ничего не скажешь — и впрямь рука не поднимается выбросить, пробовал хоть что-то из них выжать, черта с два — чисто подобрано.

Стал искать в Зойкиных тайниках — может, где припрятала? Но отыскал лишь пропавший нонешней зимой нож, самодельную финку, подаренную ему кумом в Москве. Яшка о потере сокрушался — нож был основательный, хоть на медведя с таким иди! «Зло не в другом — в тебе самом».

Сунул зачем-то нож в правый сапог, за голенище. Стал глядеть дальше. Но нужного не нашел. «Где ж взять-то? У Петровны? Но у ней, Зойка говорила, втридорога, а Яков лишь мятый рубль в жениных шкатулках обнаружил. А душа горит, хоть из кадки заливай… Куды ж Зойка запропастилась?»

Вернулась дочка из школы, а жены все нет. Любаша лицом в мать — кругленькая, ровно блюдце, и ямочки при улыбке вырисовываются. А фигурка не мамкина — стройная, гибкая, что прутик ореховый, спорт ей хорошо дается. Прошлым летом, когда в четвертый перешла, ездила в спортивный лагерь под Сочи — одна от всего района.

Любуется Яков дочкой, кровинушкой своей и Зойкиной гордится. «Получилась, — признает с застенчивой улыбкой, — косточка наша ладно проросла…»

А натурой Люба в него: мягкая, незлобивая. Пока в школу не пошла, все с одной куклой играла — сидит, бывало, в уголке, не видно и не слышно. Так тихонечко и до школы доросла.

Да, Любаша его утеха и отрада. Если бы не дочь, Якову в такие минуты, как сейчас, совсем бы худо было.

Бродя по хате, он время от времени останавливался возле Любашиного стола. Дочка срисовывала какой-то чертеж из журнала «Крестьянка», напевая себе под нос.

— Что рисуешь, Люб? — поинтересовался Яков.

— Да выкройку, — промурлыкала Любаша.

Яков не хотел мешать, но было совсем тоскливо, и он снова вернулся к столу.

— Много уроков нынче задали?

— Да не, наша Сима Петровна в декрет ушла, а другому учителю не до нас, — охотно раскрыла тайны школьной жизни Любаша.

Яков покачал головой, все-то нынешние дети знают. И снова закругалял — из горницы в кухню; из кухни — в сени, на крыльцо, выглядает Зойку. А ее нет и нет.

Уже и солнце за ветлу перекинулось, и ветерок подымается, вздыбливает перья на курах, и они ходят по двору, будто ощетинившись. Скоро уже и скотину загонять…

— Куда ж мамка наша запропастилась? — вернувшись в хату, спросил Яков, останавливаясь перед Любашиным столом.

— Куда, куда, — беззлобно передразнила его дочь. — Загуляла небось, вот куда.

Яков глаза так и выпятил: как же так?! Чтобы дите, неразумное, как он думал, и в курсе! Да что ж это на белом свете-то происходит?

— Ты чтой-то язык распустила, а? — на всякий случай строго спросил отец. — Что значит «загуляла»?

— Так ведь опять ревизор из области приехал, ты что, не знал, что ли? — удивилась Любаша.

Яков глядел на дочь, думал: выросла девка за год, он и не заметил. И ноги стали еще длиннее. Представил, как будут глядеть на эти ножки мужики, и тихо застонал.

Любаша тем временем приладилась ножницами к подолу юбки. Яков прошлогодней зимой привез из области отрез из красного японского шелка, а Зойка сшила. Ладная получилась юбка, с фалдами. Любаша в ней ровно цветок аленький в солнце горит.

— Не смей! — взревел Яков, выхватывая из-под ножниц кумачовую тряпицу. — Не смей укорачивать!.. Два часа пятьдесят рублей!..

— Ты что, пап, рехнутый, что ли?

— У-у-у! — завыл вдруг Яков и выскочил из дома.

Перепуганные куры прыснули от него в разные стороны, и Яков побежал по улице, провожаемый истошным кудахтаньем и лаем соседских псов.

На перекрестке он спохватился, заметив красную юбку в руке, сунул алую тряпку за пазуху и уже спокойно продолжал свой путь.

На улице, где жила Петровна, буйно цвела сирень, выплескиваясь через низкие заборы и раскачивая над головой тяжелые душистые кисти. Яков всякий раз любовался этим буйством, но сейчас и не заметил. Не останавливаясь, толкнул калитку и направился прямо к двери сарайчика, в котором помещалась подпольная лавочка Петровны. С остервенелым лаем на Якова бросился хозяйский пес с густой, в репейниках, шерстью. Яков даже не цыкнул на него, даже ухом не повел, твердо идя к своей цели. Пес приотстал. Свирепствуя на расстоянии — для порядку.

Вспугнутая собачьим лаем, из сараюхи выскочила Петровна.

— Наливай! — приказал Яков, не дав ей опомниться.

— Что наливать-то? — фальшиво засмеялась Петровна.

— Наливай, тебе говорят! — двинулся мимо нее Яков и взялся за ручку сарая.

Петровна, быстро оценив обстановку, не противилась и, боком оттесняя Яшку, пообещала:

— Я щас, Яша, в один секунд! Ты тут подожди…

Вернулась почти мигом, держа в руках граненый стакан с мутной жидкостью. Яков выхватил стакан, громко крякнул, опорожнил стакан на одном дыхании. Вернул Петровне «тару» и, круто развернувшись, двинулся к выходу. У калитки остановился, будто вспомнив что-то.

— Зойка рассчитается потом…

Приезжие останавливались в клубе, в специальной комнате для гостей, и, если не показывали кино, тут было тихо и безлюдно.

Яков торкнулся поначалу в парадную дверь — заперта. Зашел с тыла — там в нужнике было разбито окно. Яков быстро пролез через него в клуб.

Спрыгнув с подоконника, достал кумов подарок, обтер лезвие о рукав. В клубе тихо, как в погребе. Ушли, что ли? — засомневался Яков, направляясь к гостевой комнате. Постоял перед дверью и, выдохнув, как перед граненым стаканом, рванул на себя ручку. И тут же захлопнул дверь…

…Испуганные грохотом, Зойка и ревизор вскочили с постели. Сонно тараща глаза, Зойка бросилась к двери, но она оказалась подпертой чем-то снаружи. У Зойки неприятно заныло в груди.

Ревизор налег на дверь крепким плечом и сдвинул преграду. Зойка глянула и ахнула — Яшка лежал на спине с перерезанным горлом. Из-под рубахи высовывалась красная Любашина юбка, сшитая Зойкой прошлой зимой из японского шелка…

Тещин подарок

«Да если б не эта, мы до сих пор бы с Верой жили. Не, про жену ничего плохого не скажу… Если б не эта… Как мы познакомились? Да не с той, а со своей будущей. Честно скажу, по ошибке. Шел к одной, попал к другой. Этажом ошибся, лестницы-то у нас темные, не то что у вас в столице. Да и поддатый был. Не сильно, в меру. Повод был, только что корочку об окончании училища получил, как не обмыть?! Ну, иду, весь из себя, как говорят: летная форма отутюжена, на груди птичка сверкает — бог неба! Девки встречные глазами сукно на кителе прожигают. В общем, все при мне, честно говорю. Поднимаюсь по лестнице, стучу. Дверь, знаю, открыта, и не дожидаясь ответа — вперед! Вхожу и вдруг — не та! Я аж протрезвел. Сидит под абажуром, вяжет. И моток белой шерсти, большой такой, по столу катается… А сама… Нет, не то чтобы сильно красивая. У меня куда клевее были! А вот шибануло в сердце — она. И сразу — бух-бух, как после тренажера. Она! И что скажу: не вскрикнула, не вздрогнула даже — незнакомец все же. Подняла голову: вам кого? Спокойно так. А я: вас! Выпалил и сам испугался. Смотрю на нее, она — на меня. Я вас слушаю, говорит. А я как дурак стою и глазами хлопаю. Язык прилип к зубам, слова не лезут. А она улыбается… Сколько мы так глазами друг друга, убей не помню! Позже она меня спрашивала: помнишь, я в недовязанном свитере, без одного рукава? „Нет, не помню, — говорю. — Хоть убей — не помню“. И что характерно — ни она, ни я друга друга ни о чем не спрашиваем. Кто такой, зачем пришел? Замужем она? Нет? Молчим, как рыба об лед. Не, мы, конечно, разговаривали, но молча. А сколько времени — час там, может, пять минут — не знаю. И тут стук в дверь, мать пришкандыбала. Ля-ля-ля, Верочка. Верочка, значит. Ну, и она меня представляет: мой знакомый… Валера, я подсказал. Так и познакомились… Что меня убило — стучит в собственную квартиру мать, это ж надо! Моя, царство ей небесное, в жизни до такого бы не додумалась. И дочь тоже: ой, мамочка, разреши представить… Нет, куда я попал, а? Ну, короче, пришла мать, сумку здоровенную притаранила. А она вся тетрадками да учебниками набита, аж швы расходятся. Так она ж учителка, догадался. Точно, учителка, и пальцы в мелу. И кофта мелом испачкана, и юбка тоже. А я с детства учителей не любил, с самого первого класса. Как чувствовал, что жизнь испортит… Ну, потом — чай, всякие там плюшки-ватрушки, домашнее варенье. Прихлебываю и думаю: видели бы наши курсанты, как я окончание училища обмываю, со смеху бы подохли! Верочкина мать нас развлекает, травит разные случаи из школьной жизни. Мол, представляете, кого мы выпускаем? Это же выпускные экзамены! А он элементарных вещей не знает. Член комиссии ему: напишите, чему равняется три в квадрате. Он пишет тройку и обводит ее квадратом. Представляете уровень знаний теперешней молодежи. И — тю-тю-тю… Глянет на меня, на мою птичку, значок об окончании училища, и снова: еще тю-тю-тю-тю… Я слушаю, не перебиваю: учительница все же, неудобно. А сам думаю: когда же ты уйдешь свои тетради проверять? Так хочется вдвоем с Верой остаться, аж в глазах темно. Ну, стала наконец чашки собирать. Думаю, все, а она: ты сыграй что-нибудь! Верочка музыкальную школу окончила. Хотела в консерваторию поступать, но… В общем, сыграй этюд Шопена…

И тут я смотрю — пианино в углу. Как глянул на этот черный ящик — ну гроб гробом! Такая тоска чего-то взяла: этюд Шопена… Нет, музыку-то я люблю, у самого сеструха на аккордеоне играет. А тут чего-то засосало под ложечкой — хоть беги! Вера то ли почувствовала, то ли вправду играть в другой раз сообразила. Отказалась, короче. И мне так хорошо вдруг стало, будто внеочередное звание присвоили. И так знаю, что она ученая.

Короче, сделал ей предложение. На следующий же день. Подстерег у дома… Ух, как я ждал ее в тот вечер, как волновался! Как пацан, ей-ей, в соседний подъезд прятался. Вроде как неожиданно встретил, случайно. Увидел и опять как в первую встречу. Язык присох. Но все же справился с собой. Ну, говорю, Вера, выходи за меня замуж! Сказал, как без парашюта прыгнул, а ну как пошлет меня зимой грибы собирать? А она вдруг выдает, что согласная. Надо, говорит, только маму спросить. Без кокетства, без всяких там женских штучек. Ну, в субботу купил пузырь, пошел свататься. И сеструху взял, она у меня на аккордеоне играет: мать, царство ей небесное, аккордеон купила. Я-то в музыке — ни в зуб ногой, а сеструха сечет классно. Будет о чем им с Верой поговорить, думаю. Ну, приходим, у них уже стол накрыт, цветы, скатерть настоящая. А рюмочки махонькие-махонькие. Я, как единственный мужик, разлил вино по этим наперсткам. Подняли „бокалы“ и все на меня смотрят, ждут. А у меня словно шасси заклинило. Вдруг, думаю, не так чего ляпну. Или с ошибкой грамматической — учительница все же. Хорошо, сеструха выручила. Давайте, говорит, выпьем за знакомство. За то, что собрались все вместе. Тут теща и засияла своей педагогической улыбкой: „Давайте!“ Выпили, закусили. Снова все на меня смотрят. А я — ну ни слова не могу выдать. Заклинило! Теща подняла свой наперсток. Выпьем, говорит, за то, чтобы мы чаще собирались вместе. Я не растерялся, налил вина прямо в стакан для пепси-колы и говорю: выпьем, говорю, за то, чтобы мы никогда не расставались! Мы с Верой решили соединить наши судьбы и просим вашего, Нина Николаевна, согласия… Эка закрутил! И что характерно, теща призналась позже, что я очень грамотно сформулировал свое предложение. Без единой грамматической ошибки, хоть пятерку ставь.

Свадьбу играли у них. Хотели было у меня, но я как подумал, что приведу Веру в наш курятник, как представил, что буду проводить ее через строй алкашей… У нашего дома пивнуха, они там с утра до ночи толкутся. Догоняют. Как-то набрал к свадьбе бутылок, несу домой. И у самого подъезда споткнулся, чуть сумку не выронил. Бутылки на всю улицу — дзень! Алкаши — шасть глазами в мою сторону! Враз как по команде головы повернули и смотрят. Преданно так, жалостливо, прям слезы наворачиваются… Ладно, отвлекся я… Короче, Веру, и особенно мамашу ее, не мог я туда привести.

После свадьбы, когда отгуляли и пришли в нашу комнату, я вдруг оробел. Сколько до этого девчат перепробовал, а тут вдруг боюсь прикоснуться. Сидим по краям кровати, телевизор смотрим. Она в белом платье, в фате. Я, тож как положено, в костюме. Сидим, загипнотизированные, на экране что-то мелькает, кто-то поет, а я думаю: как же к ней подступиться? Вижу, она тоже не в своей тарелке. Ну что, спрашиваю, жарко? Так раздевайся!..

Ну, ровно через девять месяцев, день в день, Ленка родилась. Вера вначале расстроилась: ты же сына хотел. Ничего, говорю, все моих фамилиев… Тут теща и встрянь: не фамилиев, грит, а фамилий… Принесла учебник по грамматике, давай мне правила талдычить. Ну, я выслушал, не перебивал — учительница все же. Так ей этого мало: понял? — пристает, — повтори! Ну и достала она меня! Каждый день правилами пичкала. И что доконало — только сядем за стол, она открывает учебник и начинает поучать. Дескать, у тебя дочка растет, научишь ее неправильной речи. До того заколебала, хоть с работы не приходи и есть не садись. К счастью, вскоре ее послали на курсы повышения квалификации. Вере, конечно, трудновато одной было, но зато я блаженствовал — никаких тебе правил, говори как бог на душу положит. А через год теща вернулась с курсов, и опять сначала, пошло-поехало…

Возвращаюсь как-то с рейса, вижу, дома что-то не так. Весь экипаж в сборе: жена с Ленкой на руках, теща при полном параде — выходной костюм, очки. И сеструха вместе с аккордеоном притащилась! Сидят за столом, меня ждут — все трое, с Ленкой в придачу. Ну я: в чем дело, к чему парад? Мы тут посоветовались, теща начала, тебе нужно высшее образование… Ну, дают! Зачем? Чтобы меньше получать? А они хором: у всех у нас высшее, надо и тебе поступать в институт. Сейчас, говорю, вот поброюсь — и побегу! Не „поброюсь“, а „побреюсь“. Нет, „поброюсь“! Нет, „побреюсь“! Посмотри у Даля… Короче, все ясно, за меня уж все решили… Чувствую, сейчас на аккордеонах-пианинах играть начнут, меня облагораживать! Хватит с меня ваших концертов, заорал, хватит! Так озверел, что выскочил на улицу в одних тапках.

Неделю они ко мне не приставали. Но потом все понеслось по новой. Я — слово, они: нет, не так! Надо — вот так. Чуть что — посмотри у Даля. Этого старика я просто возненавидел! Собственными руками задушил бы, если бы он еще жил. Раньше я домой бегом бежал, а теперь думаю: чего ради? Лучше с ребятами пивка погоняю, побалдею малость… Домой ноги не идут. И что характерно, теща еще и Веру против меня настроила. Собственная жена стала бочку на меня катить. Я ей по-хорошему говорю, уйми, мол, ты свою мамашу! Пусть не вмешивается в нашу жизнь. А она про свое: тебе и в самом деле надо русским заняться, как сочинение-то писать будешь? Да не собираюсь я его писать, и в институт поступать не собираюсь, на хрена он мне? Она мне: не ругайся! А я ей — я не ругаюсь, просто спрашиваю: на хрена?

Вечером жена собирает Ленку на прогулку — ей уж третий пошел. „Надень шарф, доченька!“ — „А на хлена?“ Теща в крик: „Ты видишь? Я же говорила! Чему он ребенка учит?!“ Жена в слезы: что ж ты, Валера, делаешь?! А при чем тут я? Она на улице все это каждый день слышит. Еще и похлестче. Но им не докажешь!

До того меня довели — я вообще перестал рот раскрывать. Ни слова не говорю, понимаешь? Так опять плохо: чего молчишь? Теща надулась, жена опять в слезы: почему ты маму обижаешь? Почему не хочешь учиться? А для Галки я в любом виде хорош — все принимает, в доску своя. Нет, у меня с ней ничего такого, ты не думай! Просто забегу иногда так, поскучать на пару. А такого — ничего, честно тебе скажу…

Но им же не докажешь! Теще кто-то насплетничал, она и жену настрополила: не буду с тобой, не могу!

Короче, ушел я от них. И в Мары сам напросился — вообще-то другой должен был сюда борт гнать.

С детства ненавидел учителей! Как знал, что жизнь испортят. Да если бы не эта женщина, мы бы с Верой… Больше всего за дочку обидно — без отца ведь растет. Хорошая девочка, ничего не скажешь. И что характерно… Тьфу ты, слово дурацкое прицепилось! Впилось, как гвоздь в каблук — не выцарапаешь!..

Мой собеседник мотнул головой, словно бы стряхивая с себя дурное наваждение. Потом поднял глаза, спросил:

— А в институт очень трудно поступить? Или не очень?..»

Весной бы поехали…

Ольга еще вчера загадала: дадут утром горячую воду, значит, разговор с Василием получится, и все будет так, как она задумала. Воду утром дали — впервые за месяц. Новый, восемьдесят шестой начинается как будто вполне удачно, тьфу, тьфу!

Когда мать и дочь проснулись, Василий уже ушел на работу. Ольга быстро сполоснулась и уступила место Нютке. Пока дочь фыркала и плескалась под душем, стала собирать стирку — коммунальными услугами надо пользоваться, пока дают. Васина майка насквозь пропитана едким, неприятным запахом комбината. Этот запах намертво въелся не только в белье, но и в кожу, волосы и, наверное, в кровь. От него у Ольги начинаются спазмы в горле, стоит мужу лечь рядом. Ну не ужасно ли — в самый нежный момент тебя начинает вдруг бить кашель. Да и моменты эти, признаться, случаются все реже. Василий приходит, когда она уже спит, а уходит, когда она еще не проснулась. И силы не те, что семь лет назад. Ах, какие у него были крепкие руки! Ольга помнит, как Василий одной левой выжимал ее раз десять вместо гири в качестве физзарядки. Она, конечно, сопротивлялась, колотя своими хлипкими кулаками по его могучим плечам, но он только смеялся. А тут как-то Ольга неосторожно стиснула эту самую руку, и Василий чуть не вскрикнул: оказывается, уже вторые сутки у него болит вся левая сторона. Нервы плюс химия.

Ну ничего, скоро всему этому придет конец, она уж постарается.

Окончательно опаздывая, вымыла все же голову, разогрела завивочные щипцы. Листая план сегодняшних мероприятий в группе, завивалась и поторапливала дочь:

— Нюта, положи в сумку два яблока. Не копайся, Нюта, мы опаз…

Конечно, в спешке обожглась щипцами, но даже это не испортило приподнятого настроения: сегодня все решится!

На улице высокий настрой несколько сник, прибитый жгучим январским ветром. Ольга старалась прикрыть Нютку собой, пока они, съежившись и уткнув носы в поднятые воротники пальто, бежали к автобусной остановке. А в голове вертелось: в Харькове сейчас плюс семь, по телевизору сообщали. Можно ходить в легком плаще, останавливаться где вздумается на улице, разговаривать свободно, не ежась и не прячась в воротники… А тут попробуй остановись!.. А мать пишет, уже петрушка под пленкой зеленеть стала…

Нютка, семенящая сзади, тихо подскуливала. Ольга подхватила дочь на руки, и она, ткнувшись в материнское плечо, тут же закашлялась. Ольга с ненавистью глянула в сторону целлюлозного комбината, темной шеренгой труб ощетинившегося над городом. «Опять, наверно, магистраль лопнула, — подумала, отворачиваясь от резко пахнущего протухшим яйцом ветра. — А ведь Василий треть суток на комбинате этой отравой дышит…»

У Ольги першило в горле, щипало в носу — дым сегодня был особенно едким. А могли бы жить на Украине, вдыхать здоровые деревенские запахи: земли, сочной зелени, цветущих садов. Могли бы, не будь муж таким упрямым. Ольгин отец как только не убеждал: пока я председатель, помогу, устрою. Хоть в районе, хоть у себя в хозяйстве. Не хочешь главным инженером, собственное место уступлю, давно на покой треба. И добрый будинок враз сложим — с этим нынче не дюже хлопотно… Уж как только не уговаривал! А Василий все одно: не мое это! Ну пойми — не мое!..

С трудом втиснулись в набитый битком автобус. После получасовой тряски, кое-как из него выбравшись, Ольга еще долго по частям приводила себя в порядок, проверяя пальто, пуговицы, пряжки на сапогах… прическа пострадала сильнее прочего: от нее только и осталось, что саднящий ожог на темени…

Скрючившись под пронзительным ветром, закрывая Нютке нос варежкой от едкого дыма, Ольга успокаивала себя: «Ничего, скоро со всем этим будет покончено: и с дымом, и с морозом, и с переполненными автобусами. Скоро, совсем скоро. Сегодня вечером…»

Нет, Ольга не верит в судьбу. Существует лишь цепь случайностей, которая мешает человеку устроить жизнь так, как он хочет. И как заслуживает. Случайно поступила она сразу после десятилетки в Харьковский университет — могла бы запросто не пройти по конкурсу. Случайно поехала в то лето в стройотряд — должны были посылать другой курс. Случайно познакомилась там с Василием. Их брак случайностью, может, и не назовешь, но ведь мог же быть и кто-то другой. «Втрескаешься в какого-нибудь проходимца, — переживала мать, — у тебя сквозняк в голове». Попался, слава богу, порядочный. Совершенно случайно место на Турбинном, куда распределили Василия, оказалось занятым, и уж совсем случайно он столкнулся с товарищем, который закончил институт на три года раньше и вдруг приехал в Харьков в командировку. Тесть этого приятеля руководил целлюлозно-бумажным комбинатом, вот и оказался Василий в Архангельском крае, соблазненный перспективой поступить на комбинат начальником варочного цеха, приличной квартирой, свободой творчества и гарантированным расположением начальства.

А то, что сама Ольга с университетским дипломом работает в детсаду, — разве это не игра случая? Просто Нютку надо было пристроить, а тут неожиданно освободилось место: на прежнюю воспитательницу родители подали в суд. Она, по их мнению, специально простуживала детей: вроде бы устала от их хорошей посещаемости: в ее группу той зимой ходили все тридцать.

Нет, все это лишь стечение обстоятельств, цепь случайностей без всяких закономерностей. Но Ольга не дает этой цепи опутать себя. Хватит уже случайностей… И почему их семья должна всю жизнь дышать технической гарью? Какой-то головотяп забыл что-то там включить или выключить, нажал не на ту кнопку, опустил не тот рычаг… А другой головотяп — или просто некомпетентный специалист — не так рассчитал, поставил не те очистные сооружения, не заменил вовремя изношенные трубы, не сделал чего-то или, наоборот, сделал, но не то. И весь город регулярно изо дня в день отравляет свои легкие, задыхается от ядовитых испарений.

Деревья вокруг комбината даже летом не покрываются зеленью — стоят с мертвенно-черными верхушками.

Когда Ольга приезжает в отпуск к родителям или к сестре, она несколько дней не чувствует никаких запахов. И лишь потом начинает дышать, дышать, дышать… «Да, воздух у нас — хоть на хлеб намазывай!» — улыбается мать, глядя, как Ольга, закрыв глаза, медленно впитывает в, себя пахучий утренний запах сочной ботвы в их огороде, цветущих кабачков, редиса, пряный аромат помидорных плетей. А Василий начинает различать запахи лишь к концу отпуска. И с каждым годом все позже и позже.

Ради чего все это? Льстит ощущать себя в двадцать восемь лет крупномасштабным деятелем? Тоже мне величина — начальник цеха! Передаточная инстанция постоянных втыков руководства собственным мастерам. «Приятно сознавать, что от тебя что-то зависит», — объяснил как-то жене.

А что зависит-то? Руководство ради плана экспортную партию вискозной целлюлозы посчитало как бессортную, и комбинат выполнил госпоставки. А Василий потом два месяца драл горло в отделе труда и зарплаты, доказывая, что им неверно сосчитали обработку, не так начислили премии. А своих, цеховых, в то же время успокаивал, уверял, что сами, мол, виноваты, нарушили технологическую схему. Потому и срезали премиальные.

А в прошлом квартале? Василий из цеха не вылезал, в три смены план гнал. А пресспат их продукцию не принял. Просто так, за здорово живешь — взял и не принял. Они-то свой план выполнили, а на варочный им наплевать — пусть как хотят, так и кувыркаются. Василия с комбината на «скорой» увезли — сердце. Это в двадцать-то восемь с мелочью!

Была бы хоть зарплата приличная, а то ведь каких-то сто семьдесят. А надбавки, премиальные — это когда все идеально. Но их допотопное оборудование чихать хотело на все идеалы. Этому несознательному элементу объяснить, что перестройка, что надо поинтенсивнее, что — «даешь, даешь, даешь!..» Вот Василий и крутится…

Нет, не надо Ольге с мужа никаких премий, никаких надбавок. Ей нужен здоровый муж, а не молодой инвалид, у которого к вечеру немеет левая сторона, и молоко за вредность не помогает. Надо спасать Василия, хоть он и сопротивляется. Ну, ничего, теперь Ольга будет действовать тоньше, умнее, без лобовых атак и нажима. Василий обожает дочь…

Придя в сад, Нютка отправилась гулять с группой. «На экскурсию пойдем», — информировала Ольгу воспитательница Нюткиной группы Шурочка Зотова. «Какая экскурсия в этакий мороз?!» — передернула плечами Ольга. «По местам боевой славы», — уточнила Шурочка, и Ольга повернула к корпусу, не сочтя возможным вмешиваться в программу патриотического воспитания подрастающего поколения.

Едва Ольга открыла дверь, как услышала энергичный детский рев. Ночная няня брезгливо и грубо сдирала присохшие штанишки с ревущего в голос карапуза. Ольга недовольно поморщилась, но промолчала: няньку можно понять — одна на тридцать с лишним душ, да еще в малышевке. И если бы не собственные двойняшки, которых иначе в детсад не пристроить ни за какие коврижки, не пошла бы она на восемьдесят пять рублей, подтирать чужие зады. Сейчас, похоже, детсад только и держится на безвыходности мам — самый надежный цемент для государственного учреждения.

У Ольги группа самая маленькая, всего двадцать семь человек, но она все равно зашивается. Улыбнуться каждому — и то время надо, не говоря уж о каком-то там индивидуальном подходе, развитии фантазии, творчества и прочих идеалов дидактики.

Сегодня в группе Ольги по плану — лепка, занятие «не бей лежачего», можно будет все спокойно обмозговать.

Теперь тактика Ольги — оперирование голыми фактами. Медицинский документ вернее слов: справка, выданная педиатром, убедит Василия, что надо срочно менять климат: нельзя же ребенку дышать отравленным воздухом при начинающейся астме.

Ольга представила лицо Василия, когда он будет читать написанное ее подругой медицинское заключение. Конечно, грех спекулировать на отцовских чувствах, но ведь эта ложь во спасение. Просто у Ольги нет другого выхода… Она даже представила, как станет расписывать Васе их будущее житье — щедро, не жалея красок:

— Представляешь, отдельный дом! Такой современный коттедж из розового кирпича, окруженный садом. Со всеми удобствами, с окнами во всю стену, с верандой. Нет, с двумя верандами — с одной и с другой стороны, такие сейчас строят в сельской местности. А хочешь, будет сруб. Да, да, настоящий деревенский сруб, так романтичнее, с резными наличниками, с певучими половицами в сенцах… Русскую печь сложим, у отца есть знакомый старичок печник, сделает по высшему классу. А на крыше обязательно конька соорудим, как у отца. Пусть себе красуется, в небо летит. Во дворе непременно колодезь выкопаем. Будем пить чистую родниковую воду. Впрочем, колодезь не обязательно, из-под крана тоже неплохая. Да и сруб тоже не обязательно — пусть уж будет коттедж. Романтика романтикой, а от современных удобств глупо отказываться. Но вот камин — это непременно… А уж свое хозяйство заведем наверняка. Семейный подряд сейчас поддерживают на всех уровнях. И у сестры есть опыт. Их ферма уже сейчас доходы дает, но им, конечно, трудно вдвоем с мужем, а когда мы присоединимся… Одно поле можно гречкой засеять — для запаха, да и в цене она сейчас. Отец с техникой подсобит, обещал. Неудобье будем на сено скашивать, а на речке запруду сделаем, карпа запустим. Нютке надо перед школой фосфору поднабраться, да и Васе не помешает. А на заработанные деньги купим пианино. У Нютки прекрасный слух, пусть учится. И видеомагнитофон сможем себе позволить. И «Жигули»… Ведь хочется же по-человечески, по-нормальному…

Нет, теперь она пойдет другим путем. Теперь…

Ольга подошла к окну и смотрела, как Шурочка Зотова выводит Нюткину группу на экскурсию по местам боевой славы. Дети идут парами дисциплинированно, взявшись за руки. Нютка — последняя, в паре с Александрой, дочкой Шурочки. Так ее пожелал назвать отец. Своих «Алексашек» он обожает. Нютка и Саша самые маленькие и самые тихие в группе, потому, наверно, и сдружились. Обе в одинаковых пальтишках мышиного цвета, закутанные по самые глаза, нахохлившиеся, кругленькие, словно два клубочка серой шерсти.

Уже выйдя за калитку, Нютка вдруг обернулась и, увидев в окне мать, заулыбалась, лихо подмигнув ей обоими глазами сразу. По-отцовски — он тоже не умеет прищуривать по одному глазу, только вместе.

«Потерпи, доченька, скоро не будешь кутаться, — мысленно пообещала Ольга Нютке, улыбаясь в ответ. — Теперь уж совсем скоро…»

«Пора тоже вести детей на прогулку, — решила Ольга. — Заодно зайду в кабинет врача, за справкой. Да простит меня бог, что я своего ребенка в это вовлекаю. В конце концов, для ее же блага!.. И Василий поймет… Ну, не хочешь в Харьков, поедем в Запорожье. Или в другой какой город… Вон подруга пишет из Припяти: „Приезжайте, город у нас большой, всем дело найдется“. Весной бы и поехали…

Что ж, новый. 1986-й начинался вполне удачно…

Новогодняя ночь в Афинах

Шилов, Михаил Семенович, инженер, возраст и рост — средние, семейное положение — обычное. Жена, двое детей, одна любовница. Жизнь — без взлетов, по налаженной схеме: работа — дом — работа. Летом — приусадебный участок, сады-огороды. Все.

И тем не менее Шилов считал себя везучим. Не то, чтобы удача преследовала его, как ревнивая супруга, — нет. Но все же из виду не упускала.

Взять хотя бы с этой поездкой. Греция, страна античной культуры, родина Гомера. Платон и Аристофан, храм Геры, святилища богов и прочие архитектурные шедевры Древней Эллады. Кто не заплатит восемьсот рэ с профсоюзной скидкой?

А что такое три путевки на отдел? Все равно что три куска на весь проект — тьфу, и говорить не о чем. Шилов, конечно, не думал и не надеялся. В жеребьевке участвовал не столько из-за путевки, сколько из-за Симочки, она все это организовывала, резала квадратами ватман, плюсы-минусы рисовала, за шапкой в гардероб бегала.

Шилов одним из последних запустил руку в шапку и, глядя в Симочкины голубые глаза, вытянул плюс — ну надо же!

"Хорошие у вас глаза, Симочка, — вынужден был признать после жеребьевки. — Если бы не они…"

Но самое приятное то, что и Симочке достался плюс. Случай не так уж слеп, как принято считать: он видит, кто достоин.

А насчет Симочки двух мнений нет. Это же Симочка, настоящая женщина, а не конь в юбке, каких навалом в их объединении. Целый табун — стекла дрожат от топота копыт. "Ну че, Шилов-Мылов, опять стреляешь? Трояк до аванса?" А когда настроение лирическое, то так: "Ну че, Шилов, курнем на пару?"

А Симочка… Нет, вообще-то женщина — это балласт в любом производстве. Но такие, как Симочка, в структуре их объединения необходимы: всякое предприятие должно, как известно, состоять из умных мужчин (мозговой центр) и красивых женщин (питательная среда для этого центра, этакая "чашка Петри"). Тогда научный прогресс быстро поскачет в гору. Деловые качества для "чашки Петри" не строго обязательны, хотя Симочке их не занимать.

Зайдешь к ним в экономический: "Симочка, как насчет сметы? Горю!" — "Сделаем. Завтра — пойдет?" Нет, это вовсе не значит, что — всегда пожалуйста. И отказывала, бывает. Но как! Ах, как эта женщина умеет отказывать!.. Уходишь, будто миллион выиграл.

А если к этому добавить, что Симочка и по-немецки шпрэхает. Не шибко, конечно, но вполне достаточно, чтобы немцы ее понимали.

А теперь в одну страну в одной группе. Симочка, Шилов и еще третий, из лаборатории. Некто Правый, но он не в счет. Даже фамилия у него какая-то несерьезная: Правый. А если он не прав — все равно Правый? И быть "левым" ему как бы уже неудобно. Потому что на роду написано: правый. Нет, несерьезная, дурацкая фамилия, прямо скажем. Шилов — тоже не ахти, но все же в ней есть острота, интрига, подковырка. А Правый — скучно, пресно. У Симочки — тонкий вкус, разберется.

Не верилось до последней минуты: неужто все так просто? Выиграл жеребьевку, оформил документы, полетел. Но именно так оно и было. Сверкающий, многоликий, многоязычный аэровокзал в Афинах рассеял последние сомнения: Шилов в Греции. Нет, подумать только: он, Шилов, и Древняя Эллада! Родина богов. И не только совместимы — страна эгейской культуры находилась теперь как бы в зависимости от Шилова, от его туристского настроения. Вот, дескать, Михаил Семеныч, извольте взглянуть: это — Акрополь, цитадель античной культуры, центр… и так далее. А это — памятники византийского средневековья (все они значились в программе). А это… Нет, это — не так важно для мировой цивилизации.

Нет уж, позвольте! Позвольте мне решать — что важно, а что — нет.

А вот это мне и самому неинтересно. Да плевать, что палеолит, — неинтересно, и все тут. Не хочу!

Шилову категорически везло на родной земле. Разрешалось взять только одну по ноль пять (от сорока градусов и выше) и одну — сухого. А он проскочил через таможню с двумя "Сибирскими". Решил: отберут — черт с ним, а нет — лишняя бутылка за рубежом — это целый клад! Ведь одну придется пожертвовать на встречу Нового года — так договорились ("Новый год в Древней Элладе, на родине Гомера! Это ли не романтика?"). "Одну отдам на общее благо, пусть, — рассуждал Шилов, — а одну разопью с Симочкой. После официального торжества". В самолете он поделился с ней своим планом. Симочка одобрительно улыбнулась, ее ладонь легла на подлокотник рядом с его рукой — сиденья достались рядом, тоже счастливое совпадение.

Везло Шилову и в чужой стране: обе "Сибирские" благополучно пересекли рубеж и вместе с багажом вернулись к хозяину. А у некоторых не вернулись. Какой-то чин из их управления охал в Афинском аэропорту: "Вскрыли, сволочи! Обе бутылки увели. А я думал, только у нас жулики…"

Обидно: на Новый год одной бутылкой будет меньше. Однако в гостинице выяснилось, что новогодний стол недосчитает и еще нескольких пузырей. Руководителю группы Чаприну, члену партбюро их объединения, низкорослому тучноватому человеку с розовыми, как у девушки, губами и тонкой шеей, во время ужина пожаловался вначале один: "У меня тоже вытащили. Из багажа. В аэропорту я не глянул, тут стал распаковывать — на тебе…" Потом еще и еще: "И у меня вытащили". "И у меня".

Шилов сидел рядом с руководителем. "Что же это за праздник без спиртного? Тем более Новый год! Тем более на родине Гомера!" — расстроился Шилов.

"Сориентировались! — скривил свои розовые губы руководитель. — Быстро работают, сволочи! На производстве бы так…"

И видя, что до Шилова не дошло, пояснил: водку-то тут загнать можно. За приличные драхмы, между прочим.

До чего мелок человек! Просто жалок в своей мелочности — думал, лежа у себя в постели, Шилов. В комфортабельном номере на широкой кровати с хрустящими простынями ему почему-то не спалось. "А Симочка небось видит уже седьмой сон", — с некоторым упреком решил он, поворачиваясь на правый бок. Да, Симочка…

После общего торжества в баре они с Симочкой зайдут к нему: с соседом по номеру он договорится. Симочка — в чем-то воздушном, парящем, зовущем в космические дали. Он же… Ну, не важно в чем. Главное — он, Шилов, безупречно галантен, предупредителен и в меру настойчив. Вино снимет с Симочки лишнюю скованность — Шилов присовокупит к общественным градусам и свою лишнюю. Надо уважать мудрость древних, гласивших: "Ин винум веритас". Да, истина, истинная сущность человека — прекрасная, любящая сущность — в большинстве своем сокрыта, загнана глубоко вовнутрь, обезображена прокрустовым ложем производственной необходимости.

Здесь, на родине Гомера, уютном треугольном полуострове, омываемом теплыми морями, все будет по-другому. Прекрасный праздник на прекрасной земле.

А жене и детям он привезет подарки. Небо его не накажет — его праздник будет не за их счет. И Римме что-нибудь привезет. Глупое, обидное слово "любовница" придумано праздными развратниками. Шилову Римма нужна для того, чтобы выжить. Женщина, умеющая выслушать, посочувствовать, утешить. Не столько женщина, сколько уши — внимательные, доброжелательные. Жене-то и некогда, и неинтересно. За шестнадцать лет совместной жизни они уже наизусть выучили, что скажет один и что ответит другой. А Римма..

Нет, Симочка — совсем другое. Симочка — это… это… Скорее бы Новый год!

Шилов уснул, улыбаясь.

Ах, как радостно ждать праздник. Да еще такой — праздник в празднике. Ведь Афины — это фестиваль красок, вечной гармонии, изящества линий, форм. Храм Нике, храм Зевса, "Башня ветров", руины древнего театра… Голова кругом от этих великих развалин.

Вечером, после обязательной программы — пешие прогулки по городу. Нет, это надо видеть — античность в сочетании с модерном. Акрополь и Xилтон-отель, византийские церкви и современные магазины. И все это помноженное на рождественские торжества — гирлянды огней, неоновых ламп, великолепие праздничных витрин, радостная суета, шум улиц, приподнятое настроение, вспышки реклам, на все лады воспевающих Христов день рождения.

Единственное, что портило настроение, — это цены. Ну пусть бы праздничные, пусть втридорога, но не на все б товары! Американскому толстосуму, может, и лестно купить какой-нибудь изысканный рождественский сувенир по вздутой цене, но ведь нашим туристам это ни к чему. Тут уж не до изыска — какой-нибудь бы ширпотреб, желательно уцененный.

Чем больше Шилов изучал витрины, тем муторней становилось на душе: Ну, жене что-нибудь подберет на оставшиеся деньги — она не обидится. А вот детям хотелось что-то модное, из барахлишка! Девки-то, считай, невесты: седьмой и восьмой классы. За горло хоть и не берут — до этого пока не дошло, но Шилову и самому неприятно, что его дочери всю жизнь в золушках ходят. Пока есть возможность, надо приодеть. Нет, варенку он им покупать не станет — пусть хоть десять раз модно. Он присмотрел им шелковые платьица, в одном стиле, но все же разные. Женственно, элегантно и никогда не выйдет из моды. К ним бы еще по паре туфель в тон — тогда был бы полный ансамбль. Хоть на Олимпиаду, хоть на вечер или дискотеку — красиво, элегантно…

Он представил, как взвизгнут от радости девчонки, глянув на себя в зеркало, и бросятся к нему, повиснут.

Ой, еще же Римме подарок! Да, да, непременно… Нет, туфли отпадают. А, если подыскать на развале? Там бывает вполне приличная обувь. Тогда, может, и хватит?

Проблема валюты волновала, судя по всему, не одного Шилова. Кто-то в шутку предложил отказаться от очередного музея, а деньги за билеты раздать группе. В знак протеста: дескать, культура должна быть доступна народу. У нас-то музеи гроши стоят, а тут…

"Большой бизнес на культуре не сделаешь, лучше вступить в мафию", — посоветовал Правый и вызвал улыбку Симочки, вот стервец!

После экскурсии возвращались пешком. Правый пошел с ними — с Шиловым и Симочкой. Но Шилов взял Симочку под руку и удачно затерялся с ней в толпе. Они остались одни.

Шилов чувствовал с ней себя легко и просто. Симочка с такой непринужденностью, с такой детской непосредственностью воспринимала жизнь, радуясь всему, что ее окружало. "Ой, какая великолепная лепка! А этот фронтон! А здесь, вы только взгляните, Михаил! Какие величественные руины… Ой, Миша, ну до чего прелестная кукла! Да нет, вот эта, в витрине. Настоящая принцесса. Моя Татка просто умерла бы от счастья, если бы я привезла ей такую. Но цена!"

Шилов уже прикинул: эта рождественская принцесса стоит дороже, чем два платья, которые он присмотрел для своих девчонок.

А в соседней витрине, где ширпотреб, цены вполне умеренные. Кошельки, сумки, изделия из кожи, которых у нас и на выставках-то не увидишь. А вот… У Шилова даже дыхание захватило… Туфли! Такие, о которых он мечтал для дочек — изящные, легкие, на модном каблучке. Красуются в скромной витрине, сверкая новой краской. И главное — к платью подходят, словно по заказу. Он быстро подсчитал в уме — нет, не хватит. Правда, сущего пустяка, но тем обиднее…

Шилов взял Симочку под руку, оттащил от витрины.

— В новогоднюю ночь мы сходим к морю — это недалеко от гостиницы. Луна, шум прибоя, гомеровские ритмы… Это будет самая незабываемая ночь. На всю жизнь, — посмотрел Симочке в глаза. И весело уточнил: — Но вначале отдадим дань традиции. У меня в холодильнике кое-что для этого припасено…

Он чувствовал тепло ее тела, упругость бедра. Не выдержал — отпустил руку, пошел рядом. Это будет незабываемая ночь, повторил про себя. Надо закинуть удочки соседу по комнате Зарину насчет его планов на эту ночь. Прямо сегодня. Зарин парень свой, из завкома, — поймет. У Шилова с ним полный контакт.

Зарина он застал за чтением какой-то записки. "Вот, полюбуйся, горничные хотят бизнес сделать", — протянул Шилову листок. На нем синим фломастером была нарисована бутылка, на этикетке которой значилось: "рашен водка". От бутылки шла стрелка к нарисованным рядом греческим драхмам, и указана цена. "Ого! — вырвалось у Шилова. — Приличная сумма. Наша водка у них, похоже, в цене".

— Еще бы: экзотик! Перед Новым годом они за нее заломят — будь здоров. Раз в двадцать дороже того, что нам предлагают.

— Хочешь поторговаться? — усмехнулся Шилов.

— Да нет, просто зло берет. Я видел, как бармены тут алкогольные коктейли делают: стакан пепси или сока и пять граммов алкоголя. "Миксд дринк" называется. А цены-то!.. Да еще за "экзотик" накинут, жулики. Хорошо, что мы со своими пузырями придем. Впрочем… — Он повертел рисунок в руках, покачал головой. — Слушай, а зачем нам этот Новый год? Нет, в бар, конечно, можно сходить, но пузыри… Не лучше ли их — того?

Шилов долго не мог уснуть. Делил, умножал, вычитал и складывал. Нет, туфли не проходят, как ни крути… Ах, какие они изящные, какие новенькие… На развале — совсем не тот товарный вид, это не подарок. А эти… Старшая на дискотеки в мамкиных бегает, все каблуки ободрала…

А что жене привезти? А Римме?

В тяжелый сон яркими вспышками врывалась блестящая витрина со сверкающими новой краской туфлями. Нет, это не витрина блестит, это ореол из золотых драхм, окружающих облюбованные Шиловым туфли…

Утром, после завтрака, Шилов поднялся в номер — забыл сигареты— и столкнулся с горничной. Она смотрела на него откровенно вопросительным взглядом и слегка улыбалась. Он сделал вид, что не понял, открыл дверь. "Водка, сэр? Бизнес?" — бросила горничная ему в спину. "Ноу, ноу, найн! Никаких бизнесов", — проворчал Шилов и захлопнул дверь.

Сунул в карман сигареты, уже взялся за ручку, но вдруг подумал: может, взять с собой пузырь-то? Хотя бы один, а то сопрут еще, чего доброго.

Открыл холодильник, вынул из фруктовницы замаскированную несколькими номерами "Правды" бутылку "Сибирской", сунул в сумку. Вторая надежно спрятана в чемодане, оттуда вряд ли уведут.

Сегодня по программе — Пирей, потом обед в загородном ресторане. Морской порт Шилова потряс меньше, чем он ожидал. То ли погода была не подходящей — дождь, сырость; то ли просто устал после бессонной ночи. А тут еще бутылка мешала: в капроновой сумке, куда он ее сунул, ее очертания просматривались слишком явно. Шилов спрятал все это хозяйство под куртку: вначале повесил сумку на плечо, продев правую руку в капроновые ручки, а потом надел куртку. В каком-то американском боевике Шилов видел, как переодетые полицейские скрывают свои пистолеты, подвешивая их под пиджаком к плечу. И себе сделал так же.

Но бутылка при ходьбе раскачивалась, ударяя ему в бок, стукалась о дверки автобуса при выходе и посадке. Приходилось все время помнить о ней, придерживать. В порту она несколько раз угодила в какие-то железные сваи; раздавался глухой удар, Шилов вздрагивал, украдкой озирался: заметил ли кто? Какая уж тут экскурсия, какие достопримечательности! Скорее бы избавиться от этого "пистолета". И Симочку под руку взять боится: еще заподозрит неладное…

Обедал он в куртке. Руководитель группы пристально глянул на него, но промолчал. Шилов обливался потом над тарелкой протертого супа — больно горячий.

Он уже пожалел, что так грубо ответил горничной: сейчас не было бы никаких проблем. Впрочем, с горничной опасно дело иметь, узнает руководитель, мало ли что! Нет, в отеле — нельзя.

Капроновые ручки то и дело соскакивали с плеча, и он на лету подхватывал бутылку, судорожно прижимая к боку локоть. Ложка плясала в руке, суп расплескивался. "Вот идиот! — клял себя Шилов. — Надо было на левую надеть, а не на правую…"

Между первым и вторым блюдами пришлось сбегать в туалет, сменить руку. Теперь можно прижимать "Сибирскую" левой, а правой — спокойно есть.

Когда официант разносил десерт, он наклонился к Шилову и шепнул: "Водка?" Шилов вздрогнул, побледнел: неужели заметил?

Но официант подошел еще к нескольким из их группы и тоже что-то шептал на ухо. Туристы смущенно улыбались, озираясь на соседей. "Боятся, — понял Шилов. — Правильно делают. Но потом, уверен, загонят, когда никто не будет видеть. Или уже загнали…"

В автобус он не сел. Руководителю сказал: расстроился желудок, не до экскурсии. Доберусь, мол, сам, не беспокойтесь. Помахал Симочке, сверкнув взглядом в сторону Правого, — этот стервец тут же плюхнулся на освобожденное им место, рядом с Симочкой. Дождался, когда автобус надежно скроется из вида, чтобы и пыль улеглась, и только тогда вернулся в ресторан.

Но зал был пуст, столы прибраны. Где у них тут раздача? Заглянул в одну дверь, вторую. Наткнулся на какого-то усатого грека: "У господина проблемы?" — "Ноу, ноу, мерси!" Пришлось выкатываться из ресторана, ждать на улице. Однако официант не появлялся. "Наверно, домой уехал", — сообразил Шилов: стоянка, заполненная, как он заметил перед обедом, автомобилями, была пуста.

Может, этому усачу предложить? Но как?

Шилов зашел за угол ресторана, выждал удобный момент — прохожих не видно — и, сбросив куртку, освободил плечо от капроновой сумки. Ух, сразу полегчало!

Усач никак не мог взять в толк, что Шилов хочет, показывая бутылку в сумке. Принял, видно, ее за подарок. "О-о, сувенир?" — и усы поплыли в стороны. "Ноу, ноу, — объяснил Шилов, краснея: — Мани, мани — драхмы!" Грек покачал головой, усы встали на место.

Шилов выскочил из ресторана. Щеки — словно их горячим утюгом гладят, в висках стучит.

Но, пройдя несколько улиц, он успокоился. Не получилось — и не надо. "К лучшему", — решил. Иначе как объяснишь Симочке? Разбил? Но она же не дура, сразу поймет, что врет он. Правда, "разбил", можно сказать, руководителю группы и зажать ту, что обещал для общего стола. Но, с другой стороны, с членом партбюро лучше не связываться. Будет потом эту бутылку Шилову каждый раз в строку ставить.

В общем, все к лучшему. А туфли купит на развале — все равно лучше, чем в нашей "Весне" или "Доме обуви".

Вернется сейчас в номер, снова упрячет "Сибирскую" под "Правдой" в фруктовнице. Или в морозилке — завтра же тридцать первое…

Однако через час, отмахав еще несколько километров, Шилов понял, что в гостиницу он может сегодня и не попасть. Ноги гудят, спину ломит, колени не сгибаются. А до города, судя по карте, еще о-го-го! Транспорт у них дорогой, о такси и думать нечего. Сволочи-капиталисты, ругался про себя Шилов, наживаются на нуждах народа. У нас вон за пятак из одного конца Москвы в другой и обратно. А тут… Нет, "Сибирскую" загнать придется, а что делать?

По пути ему попадались магазины, кафе. Он зашел в один-другой, стыдливо раскрыл капроновую сумку. Но люди, к которым он обращался, отрицательно качали головой, окидывая его подозрительным взглядом. "Еще полицию вызовут", — испугался Шилов. Господи, до чего унизительно все это! Противно и гнусно. Плюнуть, послать все к чертовой бабушке! И сувениры, и туфли, и платья…

Нет, платья для девчонок он все же привезет. И сувениры для жены и для Риммы — на равных. Пусть ему придется идти всю ночь, денег на транспорт он не потратит — дудки!

И вдруг — восточный базар. Вот удача! Уж тут-то можно купить и продать все, что угодно, — хоть черта лысого, как говорила его мать. Шилов не торопясь пошел между рядов, прицениваясь, присматриваясь.

Да, но кому предложить, как сказать? Ведь не этой женщине, торгующей сорочками и женскими трусиками. Зачем ей?

Да и этому старику в черной тюбетейке, продающему глиняные кувшины, не предложишь: на шиша ему его водка.

Еще один дед — жестянщик.

Снова старуха.

А тут кто? Ну, этот продавец кустарных сувениров — совсем другое дело. Шилову он сразу понравился. Молод, энергичен, с загорелым открытым лицом и застенчивой улыбкой. Но глаза блестят плутоватым блеском: наверняка потребляет по маленькой.

— Эй, браток… камрад, — обратился к нему Шилов, словами и жестами объясняя, что ему надо.

Дескать — настоящая, русская, сибирская — высший класс. Тут такой не бывает…

Молодой продавец понял и застенчиво улыбнулся: "Ноу. Алкохол — ноу. Мусмим, мусмим — ноу алкохоль! Мусмим", — тыкал себя пальцем в грудь.

Он мусульманин, понял Шилов и, пробормотав извинения, ринулся прочь.

Стало темнеть. Ноги налились чугуном, в голове стучало. Все, больше не могу! Беру такси — и катитесь вы все к черту!

Такси, конечно, не взял, сел на автобус — до города. Там пришлось сделать пересадку.

"Теперь и на одну пару туфель не хватит, не то что на две", — вздыхал Шилов, отсчитывая драхмы на билет.

На следующий день, тридцать первого, была только одна экскурсия — до обеда. А после свободное время. Предполагалось, что туристы должны подготовиться к встрече Нового года, отдохнуть.

Шилов сдал одну бутылку руководителю группы, а со второй пошел в город, спрятав ее в капроновой сумке.

Симочке сказал, что разбил. Краснея и заикаясь, объяснил, как это случилось, — вынимал из морозильника, она выскользнула из рук и — хлоп. Вот досада! Поверила Симочка или нет, трудно сказать.

Во всяком случае, вида не подала, даже утешала: не расстраивайтесь, бывает…

"До чего хорошая женщина, — думал Шилов. — Продам "Сибирскую" и куплю ей цветов. Непременно".

Он шел быстро: до центра далеко, нужно успеть туда и обратно. Он уже знал, где именно пристроит бутылку — Зарин, с которым он поделился своими проблемами, дал точную информацию. "Торопись, — предупредил его сосед по номеру. — Завтра за твою бутылку дадут в три раза меньше". Разговор этот, Шилов знал, останется между ними: Зарин — свой человек, хотя и член завкома.

Шилов уже дошел до описанного Зариным места, стал переходить улицу и вдруг за что-то зацепился, не удержал равновесия, шлепнулся на тротуар. Капроновая сумка, которую он держал в руке, отлетела в сторону. Шилов вскочил на ноги, подхватил сумку. Из нее быстро закапало на тротуар…

Созвездие креста

— Хоть бы мужа, что ли, себе привезла! — наставляла мать, помогая Тане укладывать чемодан.

— Из таких поездок, ма, мужья не привозятся, — отмахивалась она, смеясь несколько громче, чем требовалось. — Да и наша специфика…

— В двадцать восемь не до специфики!.. Зачем ты эти кирпичи насовала? Нечего взад-вперед…

Мать твердо вынула из чемодана англо-русский словарь, книги о Древнем Египте. Считает, что туда чемодан должен ехать пустым, а оттуда максимально полным. И с ее доводами спорить бесполезно: очень матери хочется, чтобы дочь обзавелась сразу всем — приданым, мужем, гарантией устойчивого будущего… Ладно, успеет вернуть чемодану словари и книги, еще два дня до отъезда.

До последней минуты Таню не покидало беспокойство: вдруг что-нибудь произойдет, как всегда, в последнюю минуту. Или поездка вообще не состоится. Или напарница Светка сломает ногу, и Таней привычно заткнут образовавшуюся брешь — все переводчицы-"француженки" сейчас в декрете, работать с туристами некому, а у Тани этот язык — второй основной. Или, не дай бог, кто-нибудь из последней ее группы переоценит достоинства русской кухни, и тогда Таня тем более вынуждена будет задержаться. Или, наконец, в самом Египте произойдет государственный переворот ультрас, тогда вообще никаких турпоездок, тем более группы журналистов, чья репутация во всем мире оставляет желать…

Такая группа и такая поездка у Тани впервые за четыре года ее работы в Интуристе. Интересно, да и языковая практика, опять же. И хотя Каир, понятно, не Лондон, но и не Москва и ее окрестности с туристами из Африки, которым самим в английском попрактиковаться не мешает. Честно говоря, Таня устала и от столичных достопримечательностей. "Перед вами памятник полководцам народного ополчения в период польской интервенции Минину и Пожарскому, скульптор Мартос. Как видите, Минин стоит, Пожарский сидит. Нет, наоборот, Пожарский стоит, а Минин… Нет, наоборот…" И терпеливо-вежливый взгляд иностранных гостей, в котором полное безразличие, кто где… Зарапортуешься изо дня в день талдычить одно и то же. Да и туристы попадаются разные: "Танья, а сколько кирпичей в кремльевской стене?" Не ответишь ведь "Сам посчитай!"

В загранпоездке интересная группа — просто дар божий. А тут не какие-нибудь функционеры из агропрома, которых ничего, кроме магазинов, не интересует. Писатели и журналисты, цвет советской интеллигенции. Элита! Лучший, отобранный в результате селекции и предназначенный для дальнейшего размножения вида. Таня почти воочию видела, как Творец в белом халате за огромным столом рассматривает в микроскоп серую кишащую массу и вдруг — наконец-то! — извлекает стерильным пинцетом крупицу мироздания и кладет в хрустальную колбочку — для дальнейших опытов.

Из курса истории Таня смутно помнила, что элитой называют эксплуататорское меньшинство, наживавшееся на большинстве и обреченное быть сметенным этим большинством, так сказать, "раздавлено колесом истории". История историей, но в сознании Тани эти понятия смешались, приобретали другой смысл, и слово "меньшинство" воспринималось ею как что-то маленькое и беззащитное, внушающее явное почтение. И Таня серьезно готовилась к этой недельной поездке. Засела в библиотеке, конспектировала историю Египта, вникала в его культуру, религию. И обязательно — мифологию: журналисты народ дотошный, поймают на незнании чего-то, позору не оберешься…

Таня позвонила матери: "Не успевает заехать домой". Мать на такси привезла к автобусу ее чемодан. Без словарей, конечно.

Наконец все осталось позади — волнения, паспортные стрессы, четырехчасовой полет до Каира. Первое знакомство с городом, обед в ресторане, откуда видны пирамиды, снова автобусная экскурсия.

Мухаммед, египетский Танин коллега, старается понравиться — понимает, что перед ним не простые смертные Советского Союза. Он студент последнего курса Каирского университета, по-английски говорит вполне сносно. Черноволосый, черноглазый, в черном поношенном костюме и с белой повязкой через плечо, на котором держится его сломанная левая рука ("мотор-инцидент"), — выкладывается, как Таня поняла, не только для элиты.

— Таня, вы первая красивая гида, с которой мне пришлось работать, — признался Мухаммед, когда закончил обязательную программу в районе Гиза. — До этого были одни мымры.

Последнее слово — Танин вольный перевод. Может, не "мымры", а "уродины" или что-то в этом роде.

Мухаммед в университете изучает и русский, однако говорить не отваживается. Правда, на обратном пути к гостинице, перед тем, как окончательно выключить уже ненужный микрофон, все же решился на одну фразу по-русски, обратясь к группе:

— Вопросов есть?

Вопросов не было, и Мухаммед повесил микрофон на держатель.

И обратился к сидевшей рядом Тане:

— Можно я вам подарю маленький сувенир? Это египетский жук-скарабей, символ счастья и семейного благополучия.

В Таниной характеристике значится: "Морально устойчива, в быту скромна".

— Ой, что вы, Мухаммед… — Таня с тревогой глянула в зеркальце заднего вида автобуса: реагирует ли группа на попытку флирта с ней египетского гада. Хотя они и говорили с Мухаммедом по-английски, осторожность не мешала: журналисты — народ образованный, языки, безусловно, знают.

Однако туристы, уставшие от обилия впечатлений, отдыхали, откинувшись на спинки сидений. Им было абсолютно все равно, что делают и как развлекаются гиды в свободное от работы время.

Люди в группе подобрались в основном пожилые, семейные. На тридцать человек — десять супружеских пар плюс три очень пожилые женщины, и остальные семь — мужчины от тридцати пяти до шестидесяти. В международных паспортах семейное положение не отмечается, и все семеро ходили в холостых, оказывали Тане милые знаки внимания. Из чистой вежливости, конечно: Таня была не так наивна, чтобы рассчитывать на что-то серьезное, и, вспоминая мамино напутствие, лишь улыбалась. Мама просто отстала от жизни: серьезного в сфере эмоций не осталось, интересы ушли в политику и экономику. Ну а хотите поухаживать — пожалуйста! Благо это никому ничего не стоит. Вот так! Вопросов есть?

В зеркало Таня увидела: кто-то поднялся с задних рядов, стал продвигаться вперед. В зеркале запрыгали серая клинообразная бородка и очки в легкой золотой оправе. Калинин Михаил Ильич, почти полный тезка первого Всероссийского старосты. И внешность — точь-в-точь как у того, высеченного из камня, рядом с Военторгом. У Тани даже закралась мысль: специально небось подчеркивает сходство. Или, может, это просто его стиль. Благообразная внешность диктовала изысканные манеры: когда выходили из автобуса, Калинин подавал дамам руку. И вчера, на аэродроме, тоже подавал. Раскланивается со всеми со старомодной галантностью: "Доброй вам ночи, сударыня!.."

Таня сидела рядом с ним в самолете и не без удовольствия принимала церемонные ухаживания: "Вам сок или пепси, Танюша? Вино, я вижу, вы не жалуете?"

Получая в Москве документы, заглянула в паспорт Калинина — для информации. Год рождения — тридцатый. Под шестьдесят, а выглядит еще вполне. И что за дурная традиция — не ставить отметок о семейном положении в международных паспортах?! Будто пересек границу — и чувствуй себя вольной птицей, ни жены, ни детей, ни прошлого — одно настоящее. Глупость, конечно, все это. Таня нисколько не сомневалась в его добропорядочности. Женат, конечно, на какой-нибудь интеллигентной старушке, божьем одуванчике. В лучшем случае вдовец.

Одет Калинин в элегантный серый костюм, как раз по здешней погоде. На лацкане посверкивает желтая лауреатская кругляшка какой-то премии; Золотая оправа очков, понятно, не под нее подбиралась, но гармонирует.

Подойдя к Тане, Калинин слегка улыбнулся Мухаммеду, как бы прося прощения за прерванный разговор, и обратился к ней:

— Танюша, отсюда виден Крест?

— Крест? Какой крест?

— Правильнее — созвездие Креста: На небе.

— Н-не знаю, сейчас спрошу у Мухаммеда, — покраснела Таня: такого вопроса она не предусмотрела. В расстройстве даже забыла, как по-английски "созвездие".

Мухаммед в астрономии явно тоже был не силен. Тщетно Таня тыкала пальцем в автобусное стекло, показывая на темнеющее небо: "Виден отсюда Крест или нет? Ну что ты, никогда на небо не смотришь?" Мухаммед лишь смущенно улыбался, пожимал плечами; Калинин терпеливо ждал, стоя в проходе. Тане тоже хотелось встать и стоять, пока он с ней будет разговаривать, просто с трудом удерживала себя от такого желания.

— Не морочь ты гидам голову, — посоветовали Калинину из глубины автобуса. — Выйди и глянь на небо, виден твой Крест или нет.

Таня с благодарностью посмотрела на говорившего: Аркадий Аркадьевич Вонави, поджарый пятидесятипятилетний мужчина с умными красивыми глазами и с благородной сединой на висках. Самый высокий в группе. И жена ему под стать — высокая, с гордой посадкой головы, когда-то явно красивая, но и сейчас, располнев, резвости движений не утратила. Работает на радио. Фамилия у них итальянская, а лица у обоих хронически наши, славянские. Может, для экрана псевдоним взял? Вонави ведет по телевизору популярные передачи на нравственно-этическую тему. Таня заметила, как взволновались в самолете стюардессы, узнав в нем звезду телеэкрана. Просили автограф, перевели в пустующий первый класс, и жена тоже, кажется, снималась в каких-то телефильмах, но Таня не помнила, в каких именно. Отношения между супругами были очень трогательные: Вонави обращается к жене не иначе как "ангел мой".

— Спроси гида, до которого здесь магазины работают, — наклонилась к Вонави его жена.

Он продолжал сидеть, прикрыв глаза.

— Спроси, — повторяла громче.

Аркадий Аркадьевич толкнул ее коленкой, и мадам Вонави умолкла.

— Прости, ангел мой, — с некоторым запозданием покаялся Аркадий Аркадьевич.

Таня очень живо представила: ее, уже состарившуюся, с дряблой шеей, прикрытой шелковым шарфом, кто-то нежно берет за руку и дряхлым голосом произносит: "Прости, ангел мой". Мой ангел… Да нынешняя молодежь и слов-то таких не знает! "Ну, ты, мать!" или еще лучше: "Телка".

У гостиницы Таня, пропустив туристов, вышла последней, убедившись, что в автобусе никто не забыл вещей.

Калинин терпеливо ждал у подножки, подал руку. Таня смутилась, а Михаил Ильич, воспользовавшись заминкой, поднес ее руку к — губам и церемонно поцеловал.

Таня, выйдя из автобуса, задрала голову.

— "Вопросов есть?" — шутливо спародировал Калинин. И, догадавшись, что именно она ищет на небе, вздохнул: — К сожалению, тучи. Ничего не видно — ни Креста, ни других звезд. Кроме…

И слегка пожал Танину руку.

В ярко освещенном вестибюле сновали юркие носильщики, подстерегая западных иностранцев — с наших туристов, они знали, "бакшиш" не сорвешь. Несколько человек из московской группы еще ожидали у лифта, остальные уже поднялись наверх. Таня стояла у ступенек, вдыхая теплый декабрьский воздух. Идти в гостиницу почему-то не хотелось.

— Зима, а тепло, как у нас в мае, верно? — словно прочел ее мысли Калинин. — "Зимний вечер в Египте". Неплохое название, как вы считаете, Танюша? Красивое у вас имя! Татьяна Ларина. Вы мне очень напоминаете мою первую девушку. Ее тоже звали Таня. У нее были такие же красивые…

— Не слушайте этого старого ловеласа, Танечка! — услышала сзади громкий смех. — Эти комплименты он говорил еще моей бабушке. Пошли, старик, мне надо с тобой посоветоваться.

Вонави, держа одной рукой жену за локоть, подхватил под руку смутившегося Калинина.

— Ой, мне тоже надо с вами посоветоваться, — спохватилась Таня. — Насчет встречи с египетскими писателями. Завтра придет представитель из консульства, надо уточнить дату.

— А нужна ли нам эта встреча? — Вонави посмотрел на Калинина. — Думаю, наши египетские коллеги тоже не сильно на нее рвутся.

— Верно, — оживился Михаил Ильич. — Программа и без того напряженная, личного времени почти нет. Надо ведь и магазинам отдать должное. Местные лавочки ве-есьма любопытны. Может, вместе туда заглянем, Танюша?

Калинин улыбнулся ей одними глазами. Он выглядел усталым, и Таня подумала: в самом деле, зачем им эта встреча? Пусть отдохнут. Да и магазины на последний день оставлять не следует.

Интересно, думала Таня, что Калинин выберет для своей жены? Наверняка захочет привезти что-нибудь необычное, с местным колоритом. А в ответ получит теплый взгляд, улыбку, любовь и взаимопонимание…

Когда экскурсии заканчивались, Калинин подзывал Таню на сиденье рядом с ним — специально занимал. И пока автобус мчал к гостинице, они говорили. Таню подкупала его сдержанная, ненавязчивая манера. "С ним уйдет то немногое, что досталось нашей нации в наследство от старой интеллигенции", — вспомнила, глядя в увеличенные стеклами глаза Калинина, прочитанную в старинной книге фразу.

— О чем вы пишете? — спросила она как-то Калинина. — У вас есть что-нибудь с собой? Дайте почитать.

Калинин покачал головой: нет, с собой он ничего не взял. Впрочем… Покопавшись в карманах, нашел сложенную в несколько раз газетную полоску. "Чуть на самокрутки не пустил, — пошутил. — Последняя публикация. Взгляните, если интересно…"

Это был очерк об Урале, об истории края, начиная с петровских времен — демидовские заводы, каторжный труд крепостных, жизнь холопов, людей "подлого сословья", клетские избы, бараки. И другая жизнь, новая архитектура городов, построенных бывшими "работными людьми", наплевательское отношение местных властей к памятникам старины, гибель традиции, рассуждение о нравственности. Язык сочный, колоритный. Тане особенно понравился диалог автора с местной старушкой у разрушенной церкви. "Сами повинны, сынок, сами! Никто с нас кресты не сдирал и храмы за нас не порушал — сами! — убеждала старушка. — Креста на нас нет…"

Таня попросила Калинина подарить ей газету — хотела прочесть очерк еще раз, не торопясь.

Убирая газету в сумку, заметила на обратной стороне фотографию: здоровый парень в белом халате, из-под которого просматривалась форменная гимнастерка, держал в руках упитанного поросенка. Улыбался, почесывая его за ухом, а он блаженно щурил свои свинячьи глазки. Подпись под фотографией гласила: "Ах, какое это было сало!" Фотокорреспондент Л. Форин. Как следовало из его короткой заметки, рекламировалось подсобное хозяйство какой-то воинской части: "Сами готовили, — с гордостью ответил руководитель округа, — солдаты сами за хрюшками ухаживают…"

— Повеселились? — усмехнулся Калинин, заметив Танино удивление. И, кивнув на противоположный ряд кресел, разъяснил: — Вон он, автор, Лева Форин.

— Наш Лева? — не поверила Таня, обернувшись на Леву, который тихо улыбался своим мыслям на заднем сиденье, с неизменной корреспондентской сумкой на коленях. — Тот самый Л. Форин? Именно он подложил такую большую свинью нашим Вооруженным Силам?

— Думаете, он специально? Показать новую нравственность бывшего "подлого сословия"?

Калинин пожал плечами:

— Боюсь, Танюша, вы видите больше, чем сам автор.

В следующий раз Таня подсела к "молодым" — выяснить у Льва Форина, специально ли он поместил свой двусмысленный снимок на обратной стороне калининского очерка или нет.

Лев только улыбнулся и промолчал. Зато другие на нее набросились:

— Вы, Танечка, уделяете слишком много времени метру Калинину! Не верьте этому старому демагогу! Его поколение себя дискредитировало всей своей жизнью. Держитесь лучше нас, молодых, не прогадаете.

— И чем он только вас обворожил, Танечка? Уж не своим ли серебром? — и лукавый взгляд, и поглаживание воображаемой бородки. — А может, своим латунным золотом? — и рука скользит к воображаемой медали на лацкане пиджака.

— Зачем обижаете хорошего человека? — вступился за Таню Форин. И, открыв свою корреспондентскую сумку, достал оттуда конфету "Белочка", угостил: память о Родине.

— Спасибо. А я думала, у вас там аппаратура. Вы не снимаете Каир?

— Хоть тут отдохну от съемок, Танечка…

Форин снова ушел в себя, забыв про Таню, и она тихонько поднялась, пересела к Калинину.

— О чем это они вам напевали? — поинтересовался Михаил Ильич. И, угадав, откуда ветер дует, вздохнул: — Ох, уж эти мне молодые! Давно за сорок, а они все еще в литературных мальчиках бегают. Мускулов много, а мастерства — кот наплакал. Вот и шумят: свергают, топчут… Борцы, называются! А в конечном счете борются за собственное место, за льготы, которые дает членский билет. Вы не представляете, Танюша, какая сейчас идет грызня в Союзе писателей…

Калинин принялся рассказывать о литературной грызне, о новых "западниках" и старых "славянофилах", "русофобах" и всех остальных… Таня не всегда улавливала суть — уж больно сложен литературный процесс… Одно поняла: борются в основном те, кого не печатают. Те, кто "в струе", в драки особо не лезут.

— Нового, Танюша, человечество уже изобрести не может. Так, модификации прежних моделей… Знаете, как изменилась простая формула "ты — мне, я — тебе"? Ты — мне, я — ему, а уже он — тебе.

— Разве и в литературе есть рэкет?

— У вас быстрая реакция, Танюша, — похвалил Калинин. — Не хотите попробовать свои силы в литературе? У меня как раз освободилось место литсекретаря…

Таня хотела спросить, что делает литсекретарь, но постеснялась.

А между тем вокруг кипела торговая жизнь. Времени на магазины правда не оставалось: программа напряженная, заканчиваются поездки поздно, и большинство магазинов уже закрыто. Но мелкие лавчонки торгуют вовсю, зазывалы чуть не за руку хватают, затаскивают вовнутрь. От их криков, мельтешения красочных витрин, яркого света — рябит в глазах, закладывает уши.

Как-то небольшой группой они возвращались в гостиницу через центр пешком. Со всех сторон неслись зазывные крики — на английском, французском, итальянском:

— Скарабей, сеньора, скарабей!

— Пирамидас, пирамидас, мадам!

— Папирус, сэр, сувенире…

Таня задержалась у небольшого лотка с раскрашенными свитками папируса — оригинальный сувенир, а главное — дешевый. Лев Форин тоже протиснулся к лотку, Калинин прикрывал тыл. Торговец перевел взгляд с Тани на Форина, глянул на их пыльную обувь, снова на лица и вдруг обрадованно забормотал: "Русский? Русский? Икра? Водка? Шампань? О-о, бизнес, чейндж, чейндж", — показывал поочередно на свой товар и на Левину сумку.

Странно они тут английское "чейндж" понимают, усмехнулась Таня, отходя от лавки.

— Здесь это значит — безденежный обмен, товар на товар. Чейндж, одним словом. У наших-то где валюта? Вот и шуруют вовсю. Унизительно, говорите? А мы привыкли к этому. Раз унизишься, зато на несколько лет себя обеспечишь. И детишек, самое главное… Ой, да какие там сливки, Танечка! Ни сливок, ни молока не осталось, не видите, что ли?

Таня остановилась, молча уставилась на Форина.

— Шампань, водка? — подскочил к ним какой-то торговец.

— Нет! — резко ответила Таня, отходя от грязно одетого торговца.

— И до чего же чисто русские слова выговаривают! Где только научились?

— Не догадываетесь? — усмехнулся Форин и стал перечислять, загибая пальцы: — Асуанская ГЭС, Суэцкий канал, строительство разных комплексов… Короче, крепко наши ребятки тут поработали, поднатаскали местных в русском. Да и сами кой-чему поднаучились. "Чейндж", "бизнес" тоже без акцента произносят, заметили?

Таня улыбнулась: эти слова, легко усвоенные их группой, воспринимались всеми как синонимы.

— Кстати, — доверительно наклонился к ней Форин, — на наши простые карандаши тут можно выменять вполне приличные вещи. Те же папирусы, например. Прекрасный сувенир!..

Началось все неожиданно, перед самым отъездом из Каира. Вонави вдруг подумал, что два дня на Асуан — слишком много, одного вполне хватит. Свою мысль высказал резко: "Что там смотреть? Плотину? Я ее видел, еще когда строилась. Лучше уж этот день отдать Луксору". Группа дружно поддержала:

— Конечно, на Луксор!

За полдня там ничего и не посмотришь. Не видеть Луксора — не видеть Египта. Стали требовать, чтобы Таня и Мухаммед связались с консульством, вызвали представителя фирмы и заменили программу с Асуана на Луксор.

Таня, конечно, растерялась. Что это, костяшки на счетах — взять и перебросить! Должны же понимать, что все заранее договорено, оплачено — и еда, и обслуживание, и транспорт. А главное — гостиницы. Знают же, какие бешеные деньги они тут стоят и как загодя бронируются. И вообще, за такое самоуправство в два счета с работы вылетишь…

"Ничего не бойтесь, Танюша, — словно бы прочтя ее мысли, успокаивал Калинин. — Мы — с вами. Флаг Союза писателей в руки — и вперед!"

Таня поняла: писатели защитят. И в самом деле, зачем им Асуан, что там интересного. А вот Луксор… И развила бурную деятельность: связалась с консульством, с фирмой, объясняла, доказывала: "Эта группа особая, им Луксор просто необходим, они писать про него будут" — и так далее. Правдами-неправдами, включая личное обаяние, выбила этот лишний день. Фирма обещала устроить и транспорт, и экскурсию, и гостиницу.

В Луксоре выяснилось, что фирма гостиницей не обеспечила. То есть по количеству мест — да, а по количеству номеров — нет. Группе выделили всего два двухместных номера-люкса, а остальные — трех и четырехместные. Это значит — по две семьи или одна семейная пара плюс кто-то из "неженатых". И тщетно Таня ругалась с администрацией отеля, требуя соответствующие номера. Но номеров не было. Мухаммед убеждал Таню брать то, что дают — через час и этого может не быть, и кивал в сторону ожидающих в вестибюле туристов, нахлынувших в Луксор на уик-энд. Таня кипятилась, доказывала, стараясь не слишком кричать, — и в гневе, как говорил Калинин, человек должен выглядеть достойно. Но получилось плохо: голос ее не слушался, то и дело срываясь на крикливые ноты. "Это же не простая публика — писатели и журналисты. У них друзья во всем мире. Так прославят ваш отель, что сюда никто не приедет!.."

Администраторы вежливо улыбались: мы тут ни при чем. Фирма должна была заказать заранее. И Таня поняла, что дальнейшее сопротивление бесполезно: Мухаммед уже несколько раз звонил в Каир, пытался связаться с представителем фирмы тут, в Луксоре, но никого не застал: суббота.

Забрала ключи — и к группе. Все ожидали ее в холле, кое-кто уже дремал в креслах, устав от дороги.

Вонави, входивший под руку с Калининым в отель — дышали свежим воздухом, — шутливо окликнул ее:

— Танюша, вопросов есть?

— Есть, к сожалению. И очень серьезный. У нас два номера-люкс, а остальные спаренные. Как быть?

— Отдать люксы Калинину и мне, потому что он — лауреат Госпремии, а я его друг.

К ним уже подошли остальные. Узнав, в чем дело, проснулись и те, кто дремал в креслах. Поднялся шум.

— Расселяться по трое-четверо? Абсурд!

— Да что они в самом-то деле?! Оплачено за двухместное размещение, значит, не имеют права!

— Почему Мухаммед не вызвал представителя фирмы? Подать его сюда!

Таня объясняла: Мухаммед ни при чем, работники фирмы вне досягаемости, да и они вряд ли смогут что-то сделать сейчас: за лишний день в Луксоре приходится жертвовать удобствами.

— Но они обещали! — волновался Вонави. — Это же несолидно! Негостеприимно, в конце концов!

— Фирма, называется! — поддержал его Калинин. — Родня нашему Интуристу!

Вместе двинулись к хозяину гостиницы, прихватив Таню и Мухаммеда. Таня переводила с русского на английский, Мухаммед с английского на арабский, но хозяин все равно ничего не понимал: все номера заняты. И сколько ни кричи, возмущайся или грози обесславить на весь мир гостиницу вместе с ее хозяином, ответ один — ноу румз. Ледяной отказ, но с вежливой улыбкой.

На дворе — ночь, в вестибюле — уставшая, издерганная группа. Пришлось согласиться на то, что есть.

Да, но как распределять это "что есть"? Кому — люксы, а кому спать по трое-четверо! Предлагалось люксы разыграть, остальные — на добровольных началах. Другие возражали: люксы — на добровольных началах, самым пожилым парам: остальные разыграть или разобрать "полюбовно", в четырехместные — по две пары, в трех — по одной плюс кого-нибудь из холостых. "Традиционный треугольник? — зло подкалывали третьи. — Кто ж добровольно согласится идти в общежитие? И пожилых у нас полгруппы, а люксов всего два. Нет, надо по-другому…"

— Верно, — согласился Вонави, — люксы — наиболее заслуженным писателям. Например, Калинину, как лауреату и…

— …вам, как его другу, верно?

Предложение Вонави, словно подземный толчок, привело в движение всю группу.

— Что значит "заслуженным"? Это по какой шкале?

— По золотой, надо думать, — предположил кто-то, обласкав ироническим взглядом лацкан калининского пиджака, украшенного желтой кругляшкой.

— Пусть уж при жизни на груди, чем на подушке впереди, — процитировал Вонави, защищая приятеля.

Но на него дружно набросились: что это вас так задело?

— Близкая тема.

— Хватит с нас дутых авторитетов!

— Почему это дутых? — возмутился Калинин, двинувшись в сторону говорящего. — Вы сами-то кто? Что вы такого создали? Кто вас читает?

— И после этого будет писать о гибели русской традиции…

— Вы бы хотели монополизировать это право?

— Товарищи, товарищи, давайте не отвлекаться!..

Таня стояла красная, время от времени поглядывая на Мухаммеда, говорившего с кем-то из администрации у регистрационного прилавка. Специально отвлекает их от разбушевавшейся русской стихии?

Разыгрывать решили все — и люксы, и простые номера. Таня вырвала из своего блокнота двойной листок в клеточку — чистой бумаги ни у кого не оказалось, аккуратно разорвала его по количеству комнат, стараясь, чтобы все листки были одинаковых размеров и формы.

Жеребьевка проходила нервно, Таня несколько раз лазила в сумку за валидолом — успокоить расстроенных, тех, у кого не люкс. Когда все закончилось, то оказалось, что двум парам жребиев не хватило. Они еще и не тянули, а шапка, в которую ссыпали скрученные бумажки с отметками, пуста. "Как же так? — растерялась Таня. — Я же ровно по числу ключей". Она нервно теребила подковку на шее — институтская привычка трогать в минуты душевного напряжения талисман крепко въелась в кровь.

Предположить, что кто-то, желая увеличить шанс на люкс, вытащил два номера, она, конечно, не могла. Значит, ошиблась, нарезая бумажки. Но ведь точно по числу ключей…

Пришлось бегать по номерам, искать свободные места — каждый, получив ключ, торопился уйти к себе.

Было неловко и стыдно стучать в каждый номер, ждать, пока откроют (многие уже легли), объяснять происшедшую накладку и канючить случайное лишнее место. А те четверо, внизу, конечно, нервничают, жены шипят на мужей, мужья бросают недобрые взгляды на Таню. С одной дамой случилась истерика — пришлось вызвать врача ("фирма оплатит").

Наконец всех разместила, вестибюль опустел. Таня тихо пробралась в свою комнату — четырехместный женский номер, разделась в темноте и, уткнувшись в подушку, тихо заплакала. Одна из женщин стонала во сне, другая громко всхлипывала. Потом всхлипы перешли в храп…

Уснула Таня только под утро. Когда она открыла глаза, в комнате никого, все кровати убраны. В окно вовсю ломилось солнце, в косых лучах весело мельтешили пылинки. Вскочила, стала одеваться. Жизнь прекрасна, плохое только сон.

Но нет, вчерашний вечер ей не приснился: из зеркала глядело бледное, осунувшееся лицо с припухшими веками и синяками под глазами. Лихорадка жеребьевки, накал страстей, ее беготня по этажам, от номера к номеру, в поисках места для двух пар — все было на самом деле.

Солнечный луч скользнул по зеркалу, стерев ее бледный отпечаток. Таня зажмурилась. "Ну и что? Ничего такого! Писатели народ эмоциональный, все естественно. Сегодня — интересная программа, дворцы, храм Луксора — все перетрется, забудется".

Мраморные блоки, величественные развалины, уходящие в небо колонны — лотосы… Неужели все это смог забитый раб?

Таня чувствовала себя придавленной громадами храмов и пирамид, голос ее звучал глухо, когда она переводила: "Мы с вами находимся на территории древних Фив… Это — аллея сфинксов, ведущая к храму… Второй пилон и двор были построены в правление Рамзеса II… За гипостилем следует святилище со статуями богов…"

Загипнотизированная зрелищем могучих сфинксов, статуями древних богов и фараонов, Таня не заметила, как растаяла ее группа. Из двадцати человек осталось три старушки, соседки по комнате и один пожилой журналист, прилежно следовавший за гидом с раскрытым блокнотом.

— А где остальные? — удивилась она.

— Кто где, — пожал плечами журналист. — Разошлись…

— Как "разошлись"? Куда? — Таня нащупала подковку на шее, машинально накрутила на палец цепочку. — У нас же еще Карнак… А Калинин, он — тоже?

И вдруг увидела его чуть в стороне, у высохшего бассейна — древние фараоны омывали здесь свои священные тела тысячи лет назад. Калинин стоял, прислонившись к могучей колонне, и молча изучал сухое дно древнего бассейна. Очки в золотой оправе пылали, отражая жгучее африканское солнце.

— Михаил Ильич! — бросилась к нему Таня. — Вы не ушли? Ой, как хорошо!..

— Цепочку порвете, — усмехнулся Калинин, переводя взгляд с бассейна на Танин палец.

— Ничего, она прочная. Это же не золото, подделка. Подковка — золотая, а цепочка — нет, — Таня почему-то покраснела.

Взгляд Михаила Ильича, сосредоточенный на ее шее, стал более пристальным. Таня покраснела еще больше.

— Надо торопиться: автобус уже ждет. У нас ведь еще Карнак…

— Карнаку придется обойтись без меня. Устал. Пройдусь по набережной — и на покой…

После экскурсии Таня пошла пешком через торговую часть города: купить сувениры. Времени-то — день-другой, и все, а она, кроме пары папирусов и гипсовой головки Нефертити, ничего не приобрела. А завтра — воскресенье, магазины в Каире будут закрыты. К тому же Форин прав: в провинции — дешевле. Что же купить матери, чтобы не дорого и солидно?

Чем больше темнело, тем ярче, сочнее проступали краски витрин. Чего тут только нет! И тряпье, и украшения — от дешевой бижутерии до серебра и злата. Рядом — восточные сладости, горы фруктов — финики, бананы, инжир. Тележки с горячими лепешками. Одна перевернулась, лепешки — веером по тротуару. Хозяин шустро их подобрал и, даже не сдув пыль, — снова на тележку (ничего, купят). Грязь и блеск витрин, роскошь и нищета — все вперемежку. Арабы и турки с кальяном, надменные туристы, тут же бывшие колонизаторы в шортах — брезгливо обходят сидящих на пыльном асфальте нищих. Старинные кабриолеты за вполне сносную цену или просто за сувенир везут туристов по достопримечательностям: между ними снуют иностранцы на велосипедах — за валюту можно себе позволить взять их напрокат. А вон и наши — Таня обрадованно устремилась навстречу, но они ее не заметили, прошли мимо. Дурацкий инстинкт стадности: не избавишься, как от неверного произношения.

Вонави, судя по всему, считает так же: сам стоит в стороне, возвышаясь над низкорослыми арабами, а жена в это время что-то горячо доказывает продавцу джинсовых "варенок". Явно хочется привезти сыну-студенту джинсовый костюм, а наличных денег — либо на куртку, либо на штаны…

Что же купить матери? Черт бы побрал это их изобилие! Когда нет выбора, и мучиться не надо, а тут… Глаза надолго прилипают к прилавкам. "Ледер, сеньора, ледер". Да, кожа здесь дешевая. Может, купить кожаную сумку — ею можно по очереди с матерью пользоваться. "Ледер, сеньора, ледер!"

Кажется, пересмотрела все изделия из кожи. Самые разные — и по форме, и по качеству, по цвету. Тут и гладкие, блестящие, и матовые, и тисненые, разноцветные: бежевые, голубые, синие, розовые — всех цветов радуги. А вот… Взгляд споткнулся и замер, упершись во что-то до боли знакомое. Объемная черная сумка-кофр, с какими ходят все фотокорреспонденты мира. Подняла глаза — так и есть: он, Форин. Что-то втолковывает владельцу лавки, перемежая английские слова с русскими: смущается, краснеет, запинаясь. Может, помочь?

Но Форин, преодолев смущение, уже построил довольно сносную фразу на английском: "Видите ли… дело в том, что денег нам дают мало, а вот русский сувенир…" — похлопал по корреспондентской суме. "О-о! Чейндж, чейндж, — сразу понял хозяин лавки. — Водка? Шампань, кавьяр?"

Боком Таня вышла из лавки — Форин, слава богу, ее не заметил. Вспомнила его грустное, в красных пятнах лицо, опущенный взгляд. Бедный Форин! Унизительно чувствовать себя нищим в богатой стране.

На соседней улочке краски еще ярче, запахи острее. Ну что все-таки купить для матери?

"Коралль, сеньора, коралль…" А что, прекрасный подарок — нитка кораллов. "Камешки" тут тоже дешевые. Прицениваясь, Таня обходила одну лавку за другой. Торговцы восторженно показывали розовые нити: сеньоре подлиннее? покороче? Щелкали зажигалкой — показать, что это не пластик — настоящий коралл. В третьей лавке Таня решилась. Прежде чем войти, долго рассматривала витрину, сопоставляя длину нити и цену. Пересчитала наличные и, зажав египетские фунты в кулак, смело шагнула внутрь.

Не успела переступить порог, как услышала знакомое слово "чейндж". Продавец мотал головой и тянул из рук мужчины облюбованную им золотую цепочку: "Ноу чейндж, ноу! Мани — йес, чейндж — ноу!" Покупатель цепочку из рук не выпускал и настаивал на своем: дескать, "чейндж йес", а "мани" — ноу. Ну нет денег, нет! И взять негде.

Таня вспыхнула и как ошпаренная выскочила из лавки, чуть не сбив проезжающего мимо велосипедиста. Мужчиной, пытавшимся купить, вернее, выменять золотую цепочку, был Михаил Ильич Калинин…

Петляя по узким улочкам, думала об одном: только бы ни с кем не встретиться! Прежде чем войти в магазин, всматривалась в открытую дверь: нет ли там своих. Но, несмотря на меры предосторожности, столкнулась — нос к носу. И именно с Калининым!

— Какая приятная встреча! — обрадовался Михаил Ильич. — Как успехи? Отоварились? А я только наполовину. Надо для наследницы еще что-нибудь поискать. Показать вам мою наследницу? Вот, смотрите.

Вынул из внутреннего кармана бумажник, достал фотографию. С цветного снимка глянула симпатичная женщина, чуть старше Тани, с пышными светлыми волосами и годовалая девчушка, такая же светловолосая и кукольно-голубоглазая, как мать.

— Какая очаровательная! — искренне восхитилась Таня ребенком. — Внучка?

— Дочка, — сверкнул очками Калинин. — С моей женой… Для жены-то уже есть подарок, а вот для дочки… Смотрите, какую ей цепочку купил. Очаровательная, верно? И совсем не дорого. Вам бы тоже она пошла. На такой шее, как у вас, Танюша, нужно носить только самой высшей пробы. Сейчас мы вместе зайдем и выберем. Я знаю тут одну лавочку…

— Нет, спасибо, — Таня поспешно простилась с Калининым и быстро пошла прочь из торгового квартала.

На набережной безлюдно и тихо. Внизу мерно плещется Нил. Неспешно несет свои усохшие воды мимо храмов и пирамид, построенных рабами на заре человеческого разума.

Таня опустилась на гранитную ступеньку и, задрав голову, стала искать на небе созвездие Креста…

Опасный возраст

Самый опасный этап беременности, говорят, — первые два-три месяца. У Нины так и вышло: лежала на сохранении, пила отвары из трав, делала все, что кто-нибудь посоветует… Кое-как удержала, но сил и здоровья на это вылетело порядочно.

А едва выписалась из больницы, снабженная советами беречь себя и не волноваться, как тут же и навалилось. Может, усугубило тогдашнее состояние, или кривая биоритма пошла на минус — Нина одно время увлекалась расчетами, старательно вырисовывая свои синусоиды, но неприятности посыпались со всех сторон.

Не утвердили проект отдела, сразу поползли слухи, будто их КБ вообще ликвидируют или в лучшем случае сольют с другим, превратят в придаток; о премии, понятно, надо забыть на долгие месяцы, если не вовсе. Моральный ущерб, отягощенный материальным, привел отдел в тягостное уныние, сродни траурному.

Ко всему прочему Нина потеряла часы. Ну ладно бы просто модные или безумно дорогие — это, в конце концов, вполне переживаемо. Хуже всего, что это был подарок мужа. Коленька знал: Нина давно мечтала о таких — японских, из черной пластмассы, с музыкальным перезвоном. И когда она сказала, что наконец забеременела, муж на радостях купил у дошлого коллеги чеки и поехал в "Березку"…

Потеря часов повлекла за собой и другие, более серьезные. Нина в приметы не очень верила, но факт был налицо.

Коленька, с которым Нина счастливо прожила целую пятилетку, теперь, когда, казалось бы, судьба подарила им новую радость, вдруг сник. Не загулял, не захандрил, а именно сник. Окаменеет за своим кульманом с резинкой в руке, словно вспоминает, какую линию собирался стереть. А стоит Нине подойти или просто сделать шаг в его сторону, тотчас начинает изображать бурную деятельность. Домой придет — поест молчком и бухнется на диван, повернется лицом к стенке и делает вид, что уснул.

Нине и раньше говорили, что Коленьку слишком часто видят в главном корпусе, в секретариате генерального директора объединения. Леночка Вибина, смазливая хохотушка, которая за два года своей секретарской работы сумела очаровать всех мужчин объединения, начиная с вахтера и кончая самим генеральным. Держится со всеми ровно — легко и весело, никому не отдавая явного предпочтения и, как утверждали, никого не пуская дальше определенных границ, ею самой установленных. Видимо, Леночка хочет честно выйти замуж, и это особенно восхищает и распаляет завзятых ловеласов.

Нина была не столько ревнива, сколько старалась себе это внушить. Но однажды, когда, как всегда вместе, они пошли в столовую, и Николай стал в очередь, а Нина села, занимая столик… Леночка направлялась к буфету легкой, танцующей походкой, нарядная и свободная, как ее распахнутый розовый пиджак, сшитый, конечно, не на фабрике "Весна". Николай увидел ее и вспыхнул — Нине показалось, она даже почувствовала жар от его щек. Он выскочил из очереди, рванулся к буфету, но наткнулся на взгляд жены и неловко подошел к ее столику:

— Я пока пирожных возьму. К чаю…

И заспешил к буфету, натыкаясь на встречных, едва не сбивая их с ног.

"Даже забыл, что я не ем пирожных", — подумала Нина, с тоской глядя ему в спину.

И вечерами — та же повернутая к ней спина. Но лучше уж спина, чем глаза, если в них — такая безысходность, такая тоска, что Нине становилось бесконечно жаль мужа.

"Глупый, на что же он надеется? Неужели не понимает, что он этой Леночке — до лампочки? А может, думает, что будь он свободным…"

И делалось так тошно, что однажды Нина не выдержала:

— Послушай, Коль, я в таком положении, а ты… тебе… Короче, не лучше ли нам пожить какое-то время врозь? Ты говорил, мама плохо себя чувствует. Может, тебе переехать пока к ней?

Как он обрадовался, какой благодарностью засветились его глаза! Нет, это надо было видеть.

Ночью, оставшись одна, Нина выла в подушку: "Ду-ура! Ну какая же я дура! Собственными руками…" — а на работе все было по-прежнему: мило улыбались друг другу, разговаривали, вместе обедали, изображая крепкую здоровую семью, и Николай, даже бровью не ведя, провожал Нину до метро перед тем как, торопливо поцеловав в щеку, раствориться в толпе…

И в этот самый черный период судьба подарила ей кусочек тепла.

Обычно Нина отказывалась от приглашений на посиделки и дружеские встречи. "Очень нужно мне сочувствие!" — зло думала про себя, зная, что подруги будут изо всех сил стараться отвлечь ее от дурных мыслей. Но Ира из планового отдела так настаивала, что Нина пошла. Компания и в самом деле оказалась общительная, талантливая и "простая в обращении". Были интересные разговоры, вкусная еда и песни под гитару — все, о чем Нина давно и думать забыла. А в конце вечера приятельница повела Нину в соседнюю комнату:

— Посмотри наше прибавление, — похвасталась, кивая в дальний угол комнаты, отгороженный креслом.

Там на теплой подстилке лежала Ирма, породистая сучка, английский сеттер. Три щенка сонно тыкались мордами в ее брюхо. Ирма блаженно щурилась, откинувшись так, чтобы ее малышам было удобно.

— Такие бутузы, ты посмотри! — восторгалась приятельница, выудив из коробки одного щенка. — Остальных мы уже продали, было всего шесть.

— Потешный! — улыбнулась Нина, принимая толстенькое, лопоухое существо с беспомощными короткими лапками и нестерпимо голубыми глазами.

Щенок запищал — тонким жалобным голоском, дрожа всеми четырьмя лапами. Ирма вскинулась, зарычала. Нина прижала щенка легонько к груди, чтобы успокоить. И щенок вдруг перестал дрожать, обхватил ее шею передними лапами, уткнулся влажным черным носом в ложбинку на шее и умиротворенно засопел. Нина замерла, боясь пошевелиться, и вдруг, поглаживая этот маленький, теплый комочек, прижавшийся к ней, поняла, что не сможет оторвать его от себя, расстаться с ним.

— Продай его мне, а? — попросила она подругу.

Так и ушла домой, прижимая к себе щенка, обхватившего ее за шею, прикрывая его воротником плаща от дождя и ветра. А когда почувствовала стекающую по груди теплую струйку, поняла, что они окончательно сроднились.

Назвала щенка Дунькой. Имя пришло само собой, сразу и навсегда, словно собака родилась с ним.

Теперь после работы Нина торопилась домой — выгулять Дуньку. Если раньше просыпалась с трудом, долго не поддаваясь настойчивому зову будильника, то теперь вставала сама, ровно в шесть, и шла с Дунькой гулять, не без удовольствия думая, что в этот "собачий час" встретит многих милых людей из своего дома и из соседних, о существовании которых она раньше и не подозревала.

Дунька носилась по двору, задрав хвост, вспугивая голубей и воробьев, наводя ужас на местных кошек. Нина заряжалась на весь рабочий день стойким оптимизмом и ощущением безотчетной светлой радости.

Когда ложилась спать, Дунька впрыгивала к ней в кровать и устраивалась под боком. Так и засыпали, согревая друг друга своим теплом.

По воскресеньям вместе ходили на рынок. А потом Нина обзванивала своих новых друзей, с которыми познакомилась благодаря Дуньке, и делилась с ними радостями роста, спрашивала совета: когда лучше делать прививку? Нужно ли давать витамины? Какие именно?..

Звонили и они ей, приглашали в гости.

На работе все вошло в свою колею. Проект все же утвердили, законное вознаграждение в виде премии было им выдано.

Но коллеги, кажется, что-то заподозрили: смотрели на нее с сочувствием, за глаза осуждая Николая. Ира из планового, встретив ее как-то у проходной, спросила напрямик:

— Ты что, с Николаем — все? Матерью-одиночкой остаться хочешь?

А Нину на самом деле не покидало ощущение счастья. Вернее, предчувствие его, явное, как шевеленье ребенка под сердцем. С приближением весны, когда до родов оставалось три месяца, это чувство усиливалось, заполняя всю ее так, что становилось трудно дышать.

Гуляя с Дунькой, Нина особенно остро ощущала радость бытия. Она закрывала глаза и подобно щенку, начинала тянуть носом, впитывая в себя тонкие, плывущие в воздухе потоки. В них было все — и липкий аромат набухающих почек, и теплое дыхание южных ветров, и еще что-то волнующее и тревожное…

Однажды в воскресенье, возвращаясь с прогулки, Нина увидела у подъезда Николая. Даже и не удивилась, сказала только:

— A-а, это ты? — И, взяв под руку, повела домой, словно они давно об этом договорились.

С приходом в дом мужчины Дунькина жизнь несколько осложнилась. Во-первых, сократилось время прогулок: у Нины появились другие обязанности. Во-вторых, ей пришлось потесниться. Для начала Дуньку прогнали с кровати: места для троих там явно не хватало. Наивная, она никак не могла уяснить, что это всерьез и надолго. Как только Нина с Колей выключали свет, Дунька прыгала к ним, стараясь устроиться между супругами. Коля, конечно, ее выпроваживал, бесцеремонно беря за холку и вышвыривая в отведенный для нее угол.

Наконец до Дуньки дошло, что отвоевать свое прежнее место не удастся. Прыгать на кровать она перестала, ложилась рядом и укоряюще смотрела вверх преданными глазами.

Сперва Коленька добродушно смеялся: "Вот дурочка! Думает, мы с ней играем…" Потом Дунька стала его сердить всерьез: "Ну надо же, никак не поймет, что это просто нечистоплотно…" Наконец Дунька достала его окончательно: вечером Николай выдворял собаку из комнаты и запирал дверь на защелку, специально для этой цели самолично им придуманную. И когда Дунька скулила, грозя перебудить весь дом, Николай начинал злиться: "Может, предложим ей вернуться к собственной маме? Как ты мне однажды предложила…"

Лишь утренние и вечерние прогулки оставались для Нины и Дуньки святыми. И даже Николай на них не покушался, не мог их украсть у нее. Дунька это знала: весь день, а потом ночь она жила ожиданием. И когда наконец раздавался звон поводка, Нина нарочно громко срывала его с крючка, собака просто теряла от счастья голову.

— Морду! — строго приказывала Нина, стараясь накинуть на нее ошейник. — Ишь разыгралась!..

Однажды поздно ночью Дуньку потревожили резкие шаги хозяина, а потом в квартире появились какие-то незнакомо пахнущие люди, и вскоре квартира опустела — все ушли.

Утром Николай вернулся один, неуверенно — Дунька сразу это почувствовала — потоптался в прихожей, потом рассеянно снял с вешалки поводок и, присев на корточки рядом с ничего не понимающей Дунькой, почесал ее за ухом, неловко застегивая ошейник:

— Сегодня со мной погуляешь, лады?

Три дня он выводил гулять Дуньку, и не только не сердился на нее, когда она скулила по ночам, тоскуя по хозяйке, но даже разрешил ей спать на прежнем месте — на кровати, рядом с ним.

Днем он ненадолго уходил куда-то, а вернувшись, принимался мыть полы, вытирать пыль и передвигать мебель. Потом вдруг взял Дунькину подстилку и унес ее в лоджию.

— Сейчас тепло уже, поживешь пока тут, — объяснил он Дуньке, ласково потрепав ее по холке.

Слов его Дунька не поняла, но покорно осталась спать там, куда ее определили.

А потом вернулась хозяйка. И не одна — с ее возвращением в квартире появилось новое живое существо, кричавшее по ночам, которое и переключило на себя все внимание хозяев.

Теперь они гуляли втроем: Нина выходила во двор со скрипучей коляской, а Дунька, свободная от поводка, бежала рядом.

В свой годовалый юбилей Петька вдруг разболелся. Врачи лечили его от простуды, но насморк держался слишком уж долго. И тогда Николай сам поставил диагноз:

— У ребенка явная аллергия. Я читал, что это бывает от собачьей шерсти. Надо избавляться от Дуньки.

— Как "избавляться"? — не поняла Нина.

— Это не вопрос. По-моему, чем скорее, тем лучше.

— Да что ты, Коленька! Разве так можно?..

— Глупости! — оборвал Николай. — Тебе кто дороже — собака или ребенок?

— Может, это вовсе не от шерсти, — вяло попыталась защищать Дуньку Нина. — Может, и не аллергия. Надо поговорить с врачом.

В тот же день побежала в поликлинику. Врач пожал плечами:

— Может, и не от шерсти. Но скорее всего аллергия. Надо сделать пробы на аллергены…

Наблюдать Николай не пожелал:

— Нечего на ребенке экспериментировать! Надо от Дуньки избавляться, — но глянув на побелевшее лицо жены, сказал: — Пусть она еще кому-нибудь принесет счастье — у тебя полно подруг-одиночек…

Нина вывела Дуньку вроде бы на прогулку. "Побегай, побегай, девочка", — подзадорила собаку, спуская поводок.

Дунька подошла к ближайшему кустику, без интереса понюхала его и, сделав то, чего от нее ждала хозяйка, снова вернулась к Нине.

"Ну побегай же, побегай, — легонько подтолкнула ее Нина. А про себя прибавила: — Последний раз в этом дворе".

Но Дунька от нее не отошла, смотрела печально и вопросительно.

— Ну, тогда пошли, — сказала, надевая поводок.

Дунька покорно подставила шею. Покорно пошла за хозяйкой.

— Ну чего ты? — уговаривала Нина. — Тебе будет хорошо. Будешь жить у хорошего человека. У моей подруги.

Дунька подняла голову, посмотрела на нее долгим, печальным взглядом. В нем не было ни осуждения, ни упрека. Просто — тихая, покорная печаль…

Мисс Планета

(Повесть)

Институт сродни вокзалу: те же толпы ожидающих, встречающих и провожающих у входа, та же суета; те же чемоданы, только меньших размеров, облагороженные названием "дипломат", сумки, набитые до отказа — и не только учебниками…

"Позвонить, что ли?" — лениво подумала Полина, проходя мимо телефонной будки у старого корпуса института.

…Расстались сухо.

"Все же едешь? — поинтересовался Володя, водя электробритвой по подбородку. — Тебя подвезти?"

"Зачем? Сиди, работай".

Не выключая бритвы, дотянулся до двойного сферического зеркала на подоконнике, принялся рассматривать укрупненное второй, увеличивающей стороной свое отражение: выпятил подбородок влево-вправо, остался, видно, недоволен, опять заработал бритвой. "Может, все же подвезти?" — повысил голос, перекрывая стрекотанье бритвы. "Зачем? — прокричала в ответ Полина. — Сумка не тяжелая, общественный транспорт вроде не бастует. Доберусь".

Щелкнул выключателем, снова проконсультировался с зеркалом. На сей раз качество, видать, удовлетворило: скулы блестели идеально. Выдернул шнур из розетки, побежал к мусорному ведру вычищать бритву, зажав круглое зеркало под мышкой. "Выронит", — подумала Полина, но промолчала, не хватало еще перед отъездом поссориться:

"Адрес бы оставила, — предложил, вернувшись в комнату и укладывая бритву в чехол. — Может, загляну как-нибудь на часок".

"Зачем?"

Еще раз придирчиво оглядел себя в зеркало, втирая в щеки одеколон: "Ну, как хочешь!"

Бросил зеркало на заваленный газетами и книгами журнальный столик. "Еще упадет", — подумала Полина, собираясь его переложить. Но тут зазвонил телефон, и она бросилась к аппарату. "Дашка? Я так и знала! Опять что-то забыла. Какую тетрадку? Где, у тебя в столе? Минуту… А, вот нашла, ты запишешь?" Сейчас же продиктовала дочери, что она просила — сегодня контрольная по алгебре. Положила трубку, вздохнула: после ее отъезда Дашке придется в срочном порядке заняться самоорганизацией — отец не станет копаться в ящиках стола, отыскивая ее забытые тетради.

"Ну что, присядем на дорожку?" Володя уже втиснулся в кресло рядом с журнальным столиком. Полина опустилась в соседнее.

Обвела прощальным взглядом комнату:

стенка из неполированного дерева — лет двенадцать назад еще можно было сравнительно легко приобрести в мебельном;

диван с изгрызенными ножками — Милка обтачивала об них свои неокрепшие зубы. Эти обглоданные деревяшки — единственная память об украденном прошлой весной коккер-спаниеле;

гитара в парусиновом чехле — последнее Дашкино увлечение; рядом ее стоптанный шлепанец — мчалась в школу, как всегда, с опозданием на пять минут, и сброшенный с ноги шлепанец не доехал по назначению;

стопка иностранных словарей на подоконнике — когда Володя работает над своими переводами, словари и справочники можно обнаружить в самых неожиданных местах — в туалетном шкафчике над унитазом, под диваном и креслами. А широкий подоконник в столовой — вполне законная и, главное, удобная складская полка. Скользнула взглядом в дверной проем на шведскую стенку в коридоре. Семь лет назад, когда Дашка пошла в школу, купили для ее занятий физкультурой, записали в секцию спортивной гимнастики. Володя тоже любил повисеть на ней — профилактика от радикулита. Дашка секцию забросила, Володя лечит радикулит тигровой мазью или перцовым пластырем. Собирается поставить вместо лесенки книжные полки — места для книг катастрофически не хватает. А сколько было радости, когда нашли ее наконец в загородных "Спорттоварах". Как повеселились, пока ее устанавливали! Володя извлек весь имеющийся в доме инструмент — от кусачек до маникюрных ножниц. Аккуратно разложил все на полу в коридоре, влез на стремянку и сверху командовал: "Даша, подай отвертку. Полина, линейку! Да нет, не эту, железную…" Прямо по Джерому Джерому! Когда прибил и хотел опробовать, стенка рухнула вместе с ним, хорошо, что не высоко залез, не ушибся. Пришлось сверлить стену, вбивать костыли, укреплять… А теперь — на слом…

Полине стало вдруг так обидно за эти старые, с облезшим лаком перекладины: "Давай не ломать, а, Володя? Что она, мешает, что ли?"

Муж вздернул брови: ты о чем? Проследил за Полининым взглядом, понял, усмехнулся: "С чего это вдруг? Великую Китайскую стену рушим, можно подумать! Впрочем… там видно будет… Ну, по коням?" — резко оттолкнулся от кресла, вскочил, задел журнальный столик; и зеркало с газет слетело на пол, дзенькнуло, колесом покатилось к батарее. Полина с Володей одновременно рванулись подхватить его, но только лбами сошлись. Мелкие трещины лучиками разбежались по всей поверхности увеличивающего стекла. Володя виновато глянул на Полину — она молчала. Перевернул зеркало другой стороной — целая. "Вот странно! Не разбилась, видишь?" — обрадованно показал ей зеркало. "Вижу", — сдержанно ответила Полина, потирая лоб, и подхватила сумку… Так и расстались.

…Проходя мимо телефонной будки, подумала: "Зря я так! Он и сам расстроился. Надо было успокоить — вторая же сторона не разбилась. Позвоню!"

Зашла в кабину, но трубка оказалась срезанной — вот досада! В вестибюле тоже есть автоматы, но открытые, спокойно не поговоришь — вокруг студенты. В новом корпусе тоже телефон, но пока туда добежишь! Сейчас подадут автобусы, начнется посадка. Придется все-таки звонить из вестибюля.

Автомат притулился у черного, запасного входа, ведущего во двор. Сейчас через эти двери таскали бревна, доски — лет десять, если не больше, собирались сделать ремонт и, похоже, собрались наконец.

Задняя дверь распахнута настежь, и Полина спиной чувствовала, как гуляет по вестибюлю сквозняк. Недавно она перекупалась в бассейне — ходят с Дашкой по абонементу, — схватила насморк, теперь наверняка добавит. "Господи, зачем я еду, кто меня гонит-то?" Зябко передернула плечами, достала из сумки носовой платок.

Опять набрала свой номер — опять занято, сквозь тонкие подошвы чувствовала чугунный холод литых плит. От времени и бесчисленных студенческих ног рисунок на центральных плитах стерся, но возле стен еще держится. Да и сам пол, казалось, просел, вроде бы прогнувшись в середине.

Полина переступила с ноги на ногу, посетовала: надо было хоть теплые носки надеть. И вообще сидеть дома — на сельхозработы вполне могли послать кого-нибудь из начинающих, таких, как Анечка, например.

В вестибюль как раз влетела ее коллега — серебристый плащ нараспашку, из-под него выглядывает светлая вязаная кофточка, туго обтягивающая Анину высокую грудь. "Это она на картошку собралась? — удивилась Полина, глядя на свои зашитые в двух местах кроссовки. — Впрочем, почему бы и нет? Молодой незамужней женщине и на сельхозработах надо выглядеть красиво".

— Привет! В буфете, говорят, селедку дают, — информировала Аня. — Схватим по килограммчику?

— Зачем? Что мы ее, на картошку потащим?

— А что? Картошка с селедочкой — это ж мечта! Пошли! Даешь студенческую романтику.

— Мне позвонить надо…

Полина снова сняла трубку, а Аня направилась к буфету.

Мимо Полины, бесцеремонно задевая ее сумками, пробегали студенты, и она вдруг с грустью подумала о том времени, когда сюда входили не торопясь, как в храм, и студенты уступали дорогу своим наставникам, а те чинно приподнимали шляпу в ответном приветствии. Первые годы, пока не обвыклась, Полина тоже входила в старый корпус с замирающим сердцем — подумать только, какие великие люди ступали по этим плитам, под этими сводами. Потом, само собой, привыкла, священной дрожи уже не испытывала. И Аня скоро привыкнет, никуда не денется, все реже о студенческой романтике говорить будет…

С Аней отношения у Полины сложились не сразу. Поступив, судя по всему, с чьей-то внушительной поддержкой, Анечка занималась плохо, сильно отставая от группы. И Полина не скрывала раздражения — ставила ей "неуд" за "неудом". В конце первого семестра к ней подошла заместитель декана с личной просьбой: "Не свирепствуй, пожалуйста. Дочь нашей преподавательницы, ты уж помягче с ней".

Полина обещала помочь — коллеги все же! Лишь попыталась выяснить у замдекана, почему в последнее время Аня не ходит на занятия. "Она тебя боится".

Пригласила Аню на индивидуальную консультацию. "Скажите, Аня, вы меня действительно боитесь?" Она потупила взор. "Так, боитесь. А теперь — еще честнее: меня или моих отметок?"

Анечка покраснела.

"Ясно! Знаете что? Давайте попробуем по-другому".

Дала Ане несколько заданий, потом проверила, подчеркнула ошибки — тетрадь запестрела пометками. "А теперь — ставьте себе отметку", — предложила студентке.

Аня долго вертела в руке красный карандаш. Потом умоляюще глянула на Полину: "Не могу, Полина Васильевна! Лучше — вы. Я знаю, что больше банана не заслуживаю…"

Постепенно Аня начала заниматься. Когда бы Полина ни заглянула в читальный зал, она там. Даже стало жалко девочку: ее сокурсницы — на дискотеку, на вечер или на видики, а она в библиотеку.

Диплом защитила с "отличием" и распределилась в свой же институт. Не без помощи мамы, надо полагать, но и не скажешь, что незаслуженно.

…Наконец Полина прозвонилась.

— Алло? — ответил несколько встревоженный голос мужа.

— Володя? Володенька, это я. Чуть было не уехала, а потом решила: ты ведь будешь переживать. Дай, думаю, позвоню…

— Правильно, — неуверенно поддержал Володя.

Судя по тону, был ошарашен — и звонком, и Полининым ласковым голосом.

— Ты не переживай, Володя. Дурная примета — это когда все зеркало бьется. А тут — половина, да и не разбилось, треснуло. Не переживай! — Муж оторопело молчал. — Вернусь — купим новое. Да, напомни Дашке, чтобы забрала сапоги из мастерской, я их вместе с твоими ботинками сдавала. Квитанция — в кухне на столе, под хлебницей. Чтобы не забыла… Ну, все, не скучайте! Да, ты спрашивал адрес. Записывай. Московская область… — продиктовала ему адрес. — Совхоз "Вперед". Если будет время — приезжай. Может, и Дашка захочет.

Муж стал горячо убеждать, что время, конечно, будет. Он его найдет, выкроит из жесткого своего рабочего расписания. И Дашку привезет — непременно…

"Сами делаем себя несчастными", — решила Полина, выходя из корпуса. И поймала себя на том, что улыбается…

Все же институт сродни вокзалу. Сходство увеличивалось тремя блестящими "Икарусами", перегородившими узкий проезд между старыми и новыми корпусами. Студенты атаковали их с таким веселым остервенением, что можно было подумать — и впрямь рвутся как можно скорее прибыть в совхоз "Вперед" и выйти на картофельное поле.

Старались втиснуться вместе с сумками, чемоданами, рюкзаками. Летели пуговицы, лопались "молнии", сухо трещали болоньевые куртки. Студенты напирали с таким неистовством, с такой бешеной страстью, будто штурмовали последний поезд времен гражданской войны. И каждый норовил вперед другого — занять место поудобнее.

— Галкин, ну куда ты лезешь? — отчитывал командир застрявшего в дверях студента в сомбреро из черного фетра и в тесном джинсовом костюме, поверх которого наброшена черная, до колен, накидка типа пончо. Этот его "картофельный" туалет, конечно, рассчитан на слабые нервы преподавателей. — Оставь чемодан в багажном отсеке. И рюкзак тоже. Ты что, на Камчатку собрался? Гитару возьми с собой — ладно уж! Ну, как ты…

— Как нас учили, — отбивался Галкин и, не обращая внимания на командира, пытался передать рюкзак через головы.

— Эй, боец, осади! Куда прешь-то? — возмущались отталкиваемые им студенты.

— Ты же культурный человек, Галкин! Будущий ин-тел-ли-гент! — нарочито назидательным тоном подпевали девушки, косясь на красивого командира.

Игорь Павлович, высокий стройный майор в ватной душегрейке поверх защитной гимнастерки, решил, судя по всему, не замечать издевки. Листая списки отъезжающих, пошел к следующему автобусу.

Военная кафедра, видно, сильно постаралась: выделила из своих рядов наиболее достойного и красивого, учтя, что ему придется бороться за дисциплину в более чем наполовину девчачьем отряде.

Общий гвалт и неразбериха усиливались родителями, бабушками и дедушками, пришедшими приводить любимых чад. Ну как не проводить — едут ведь на целый месяц. В неизвестность, в неудобья, в нехоженые дремучие края с холодными ветрами, дождями и уходящими за горизонт непочатыми бороздами картофельных клубней.

— Носки взяла?

— Взяла.

— Пижаму взяла?

— Взяла.

— А утюг?

— Ой, ну зачем мне там утюг, мама?!

— Ладно, я тебе его привезу… И горлышко береги! — мама до подбородка подтянула "молнию" на модной куртке дочери.

Глядя на разнаряженных студентов, их раздутые туалетами чемоданы, Полина поняла, как безнадежно отстала в вопросах трудовой эстетики: на картошку надела что постарее, похуже, хотела взять хоть одно нарядное платье, но подумала: "Ведь не в Большой собираюсь".

Рядом с Полиной пожилая женщина наставляла своего внука:

— Смотри, не простудись! Смотри…

— Смотрю, бабуля, смотрю, — таращит глаза здоровенный детина, изображая послушного ребенка.

Коротко прошуршав дождевиком, подбежала Аня.

— За чем давка? За духовными ценностями? Селедки не досталось, может, тут подфартит?.. Слушайте, надо с Игорем Павловичем поздороваться — командир все же, — увидев в хвосте автобусной колонны высокого майора, потянула Полину за рукав. Скинула на ходу дождевик, затолкала в сумку и осталась в туго облегающей ее высокую грудь вязаной кофточке.

— Здравия желаем, товарищ командир!

— Вольно, — улыбнулся Игорь Павлович, скользнув взглядом по вязаной кофточке. — Настроение, я смотрю, боевое?

— Еще бы! Сейчас один идиот завел — на весь день хватит! Чуть с ног не сбил, когда из буфета выходила. Извинился, а потом вдруг: "Вы с какого фака, девушка? Что-то я раньше вас не видел. Может, пойдем курнем где-нибудь… там?" Нет, представляете себе стиль, а?!

— Он хоть извинился, — успокоила Полина Аню: сходство со студенткой, безусловно, льстило ее молодой коллеге. — Меня тоже чуть не сбили, а извиниться времени не хватило.

— Обвал! Ну и студент пошел! Умственный потенциал страны! Наш культурный фонд!

— Притчу на этот счет знаете? — живо отреагировал Игорь Павлович. — "Можно ли считать себя культурным человеком, если окончишь три института?" — спросил профессор просветителя. "Да, можно, — ответил просветитель, — если один из этих институтов окончил ваш отец, а второй — ваш дед".

Полина тут же прикинула: что и как, и в каком исчислении? Выходило, что только во втором колене, как ни крути. Да и то, если считать областной техникум, который окончила ее мать, институтом.

Вот Дашку еще можно бы притянуть за уши к третьему поколению. Но она не желает: собирается поступать в ПТУ. В качества протеста, надо полагать. Только против чего, кого — Полина не могла взять в толк, не понимает, хоть убей! Стареет, наверно. Как-никак тридцать шестой отстукивает, не шутка! "От вашего поколения дурно пахнет, — выдала как-то Дашка. — Застойниками-отстойниками, вот чем! Вы нам — не указ!" — "Давай без революций, а, Даш?" — попросила Полина. "Сказала, пойду в пэтэушку — и пойду!"

Улыбнулась, представив этого бунтаря-одиночку. "Ой, мам, пуговица отлетела, пришей, а то я в школу опаздываю!" "Сунь, пожалуйста, словарь в сумку — сегодня диктант". "Выпиши, пожалуйста, формулу гидрата окиси…" И всегда ей не хватает пяти минут.

Оторвав взгляд от Аниной вязаной кофточки, Игорь Павлович перехватил Полинину улыбку, почему-то вспыхнул и заторопился к "Икарусам".

— Галкин! Где Галкин? — звал осипшим голосом, переходя от одного автобуса к другому. Он сбросил телогрейку, оставшись в защитной, под цвет глаз, рубашке.

— В багажном отсеке, вместе со своими чемоданами, — потешались студенты.

— Сопротивлялся, но мы его туда впихнули.

— Че врешь? Он не сопротивлялся…

И пошло-побежало от автобуса к автобусу:

— Потерялся мальчик, двадцати двух лет, в черном сомбреро и пончо. Нашедшего просим…

— Галкин, где ты? Гал-ки-ин!

— И вовсе он не Галкин. Он — Зойкин. Был Галкин, стал Зойкин…

— Как же Галка пережила это?

И, уже командиру, сжалившись над его резко севшим голосом:

— Да здесь он, здесь, Игорь Палыч. Не волнуйтесь, товарищ майор: дезертировать не дадим!

Командир, успокоившись, повернул к головному автобусу.

— В порядке у нас командир, правда? — толкнула Полину в бок Анечка. — Визитная карточка военной кафедры. И глаза военные, с зеленцой.

У одного из автобусов возникла перебранка. Игорь Павлович резко развернулся, заспешил на шум.

— Нет, мы вместе хотим! Вместе поедем, — капризно говорила некрасивая девушка, в насмешку прозванная студентами Нефертити. — А я говорю — вместе поедем!

Расталкивая сгрудившихся у дверей сокурсниц, пыталась вне очереди протиснуться внутрь, где улыбалась через оконное стекло ее миловидная сестра Зоя.

Таня и Зоя Мироновы — известны всему институту своей неразлучностью. Глянув на них со стороны, ни за что не догадаешься, что они — родные сестры. До чего же несправедлива природа: одной все, а другой… Правда, голова у Татьяны работает — будь здоров! Тут она не только Зоеньке, но, пожалуй, любому на курсе даст десять очков вперед. Однако девчонок за ум редко кто ценит.

— Что за шум, девочки?

Зычный голос Игоря Павловича и его обаятельная улыбка имели мгновенное действие — девушки затихли, заулыбались в ответ.

И Нефертити, воспользовавшись минутным замешательством, тут же проникла в салон.

Наконец, посадка окончена. Автобусы полностью укомплектованы студентами, чемоданами, рюкзаками и гитарами.

Полине с Аней достались места в хвосте последнего автобуса. "Что ж, у нас — демократия, — вздохнула Аня, с сожалением проводив взглядом Игоря Павловича, ехавшего в головном "Икарусе". И наконец-то задала единственный интересовавший ее вопрос: — Он женат?"

Полина пожала плечами: столько лет работает в институте, а с военруком ни разу не встречалась. Впрочем, военная кафедра — не только другой корпус, но словно другое государство…

Наконец кавалькада "Икарусов", украшенных табличками "Осторожно — дети!", приседая на неровностях дороги, поплыла мимо пап и мам, бабушек и дедушек, оставляя позади надежную защиту любящих сердец, привычный уют столичного быта. Из переулка вырулила черная "Волга" с институтским начальством, втиснулась между "Икарусами" и головной машиной ГАИ, украшенной васильковой мигалкой.

Побежали назад дома, переулки, скверы. Обходя монументально вписанную в нервный ритм движения колонну автобусов, сновали юркие легковушки, весело разгоняя нарушающих правила уличного движения пешеходов.

Полина смотрела в окно. О чем думала? О Володе, Дашке, покинутом доме?..

Проехали бассейн "Москва".

— Вы с дочкой здесь плаваете? — спросила Полину Аня.

— Что?

— У вас ведь сюда абонемент? Вы рассказывали…

Полина рассеянно кивнула.

— А ведь его засыпать будут. Храм Христа Спасителя собираются восстанавливать. Слыхали, наверно? Ребята говорили — больше тысячи подписей по институту собрали. Вы тоже подписались, Полина Васильевна?

— Подписалась.

— А я нет. Я как считаю — разве такой храм можно восстановить? Пусть уж остается этот общественный туалет — тоже памятник. Нашему варварству. Подумать только — яма вместо храма!..

Полина промолчала: не хотелось разговаривать.

— А может, мы это специально? — не унималась Анечка. — Рушим, а потом то же самое восстанавливаем. Храмы, веру, экономику… Чтобы поддержать всеобщую занятость. Короче, безработица нам не грозит, как думаете, Полина Васильевна?

— Смотря что считать безработицей, — с неожиданным раздражением ответила Полина.

— Нами изначально правит порочная идея разрушения, "до основанья, а затем"… Не затем — зачем? Ведь все, все уничтожили, испоганили — по всей стране запах сортира… не держава, а общественный туалет, — брезгливо поморщилась Анечка. — Неужели и правда — страна дураков? Помните: "Наша бедность — от нашей глупости, а глупость — от бедности". Еще в девятнадцатом веке сказано, помните?

— Они есть: культура, знания. А где они? Мы-то с вами знаем, за что дипломы даем, верно? "Как нас учили"… Помните притчу, которую рассказывал Игорь Павлович? "Можно ли считать себя культурным человеком, если…"

— Все причину ищем: кто виноват? Да сами мы, сами виноваты! Наше бескультурье, безграмотность.

— Верно! — согласилась Полина. — Хватит искать виновных! Надо строить заново…

За разговором не заметили, как началась загородная дорога. Сплошная радость — холмы, перелески. И поля, поля за ними. Бабочки, стрекозы, птицы поют. Как летом, хотя — сентябрь, осень на носу. Не за горами, надо думать, и поворот к совхозу "Вперед".

Вспомнила: у них с Володей все произошло на картошке. Сколько же лет тому? Если Дашке пятнадцатый… Господи, целая вечность! А кажется, все рядом, будто в соседней комнате. Вроде только вчера принимала поздравления с семнадцатилетием и поступлением в Московский пединститут. Мать со слезами провожала в столицу. Запихивая в сумку банки с вареньем, компотами, домашними солениями, наставляла: "Будешь жить у тети Кати, ей на шею не садись! Продукты покупай сама, готовь — в столовых быстро желудок попортишь… Тетку слушай — она у нас умница. И вообще единственная родная душа в Москве…" — "Почему единственная?" — обиженно напомнила Полина. Ее друг детства, два года назад покинувший их степной городок, уже учился в московском вузе. Ради него Полина и рвалась в столицу. Ради него…

Друг детства… Думала, на всю жизнь, а оказалось — случайный знакомый Володя. Мечтала об одном, вышла замуж за другого. Потому что первому оказалась не нужна. Он предал, а Володя всегда и везде был рядом. И в ту ужасную ночь, на картошке, когда думала, что все. Когда жизнь стала безразлична…

Володя казался сильным, уверенным в себе, но лишь среди словарей, текстов на фарси, немецком, древнеанглийском. А в повседневном быту — потерянный и беспомощный, словно большой ребенок. Долго не мог найти достойное применение своим талантам — метался, менял работу. Все было: периоды отчаяния, неверие в собственные силы, запойная, беспросветная тоска и безденежье, бессонные ночи… А потом — ее, Полины, зачеты и экзамены. Дашкина болезнь, парализующий сознание страх за дочку… В постоянной тревоге за нее и за Володю — вдруг не выдержит, сломается? — прошла почти половина их совместной жизни.

Когда наконец все страхи, тревоги и все метания остались позади — только живи и радуйся, — Володя вдруг…

— А дочь с кем? — словно подслушала ее мысли Анечка. — С мужем?

Полина рассеяно кивнула.

Широкую трассу сменила узкая бетонка, потом — грейдер. Миновали указатель "Пионерский лагерь "Зорька", и вот они на месте.

"Икарусы", освободясь от пассажиров с их рюкзаками, чемоданами и гитарами, развернулись и, сверкнув полированными боками, поплыли в обратную сторону. У ворот лагеря осталась лишь черная начальственная "Волга". Вскоре и она отчалит — когда начальство убедится, что высадка прошла благополучно и поголовье студенческо-преподавательского отряда не потеряло в численности, о чем можно будет с чистой совестью доложить в райкоме.

— Ох уж эта спешка! секретарь парткома института долго и проникновенно трясет руку командира, другая рука в это время нашаривает за спиной ручку автомобильной дверки.

— Главное, Игорь Павлович, кормите их как следует. А то начнут звонить родителям, те — туда, — поднял глаза к серому слезящемуся небу, — пойдут звонки, жалобы посыпятся. А ведь скоро перевыборы…

— Так звонки вроде уже не в моде, — улыбнулся командир. — Другие времена.

— Не в моде — чтобы поставить. А чтобы снять — сколько душе угодно, — хмыкнул секретарь. — Кушать, дорогой Игорь Павлович, всегда хочется, и кушать хорошо.

Проводив начальство, командир сбросил ватник, расстегнул воротник гимнастерки и поманил пальцем Полину и Анечку:

— Пошли, глянем, что там в нашей кухне жарится-парится. А ты, комиссар, ребят расквартировывай, — бросил очень высокому и очень худому человеку в черном матросском бушлате. Полина приняла его вначале за студента. — Кстати, прошу любить и жаловать: Александр Витальевич Нивелов, капитан, мой коллега и моя правая рука, — представил комиссара Полине и Анечке.

"Коллега?.. — удивилась про себя Полина. — Сколько же ему лет?"

— Это из-за худобы, — внес ясность Александр Витальевич, правильно истолковав недоуменный взгляд Полины. — А на самом деле я старый-престарый: две с половиной пятилетки срочной службы в стенах родного вуза.

"Значит, мы ровесники", — высчитала Полина.

В конце аллеи пожилая женщина, судя по виду, местный сторож, отчитывала:

— Ты чего ж это цветы топчешь, а? Пионерчики сажали, сажали, а ты! Вот бесстыдник!

Галкин пытался накрыть своим черным сомбреро желтую капустницу. Увидев приближающихся преподавателей, приветственно махнул им черной шляпой, и, перепрыгивая через цветущие астры, покинул клумбу.

— Ишь что делает! Все цветы потоптал, бесстыдник! Вы уж, товарищ начальник, накажите своим ребяткам, — повернулась к командиру. — Пусть поаккуратнее! И комнаты чтоб в чистоте держали, а то рук не хватит мыть да убирать. Со вчерашнего лета стены разукрашены — все ругательными словами исписаны. Пионерчики-то грамотные, читают. Тоже студенты жили…

— Не бойся, бабуся, — успокоил ее Игорь Павлович. — Наши студенты если и напишут, то на иностранном языке. Пионерчики не поймут.

Когда уборщица ушла, Игорь Павлович попросил Полину и Анечку:

— Вы и в самом деле последите, чтобы студенты не занимались художественной росписью.

— За ними уследишь! — невесело усмехнулась Анечка. — Вы с ними построже, Игорь Павлович. Совсем распустились, никакой дисциплины.

— Будет где нашим бойцам отдохнуть, диски покрутить, — порадовалась за студентов Полина, кивнув на большое двухэтажное здание. — И вообще, я вижу, условия царские.

— Да, — согласился Игорь Павлович, — санаторий и только.

Стал рассказывать, как выбивали этот пионерлагерь, сколько инстанций исходили. Райком уперся, ни в какую: "После ваших студентов капитальный ремонт нужен".

— Вообще-то их можно понять: разве наши студенты ценят хорошие условия? Видели бы, в каких мы бараках на сельхозработах жили…

— Нормальные бытовые условия, Игорь Павлович, сегодня в порядке вещей, — не согласилась с ним Анечка.

Ее грудь вздрагивала в такт шагам, и командиру, видно, стоило большого мужества смотреть прямо перед собой.

Столовая встретила их закрытыми дверями и подозрительной тишиной.

— Не похоже, чтобы тут что-то жарилось-парилось. — Полина втянула в себя свежий, не тронутый запахами кухни воздух. — Не прислали поваров?

Игорь Павлович никак не хотел мириться с очевидным — дергал замок, заглядывая в окна, несколько раз обежал вокруг здания.

— Не прислали! — пнул ногой пустую консервную банку, достал сигареты. — Надо звонить в Москву.

Повернулся кругом и быстрым четким шагом пошел прочь — Полина и Аня еле успевали за ним.

— Главную заповедь секретаря парткома мы, похоже, сегодня не выполним, — посочувствовала Полина командиру, нагоняя его. — Не накормим ведь…

— Накормим, — сухо заверил Игорь Павлович, не очень-то обманутый Полининым сочувственным тоном. — Сухим пайком отоварим. Сегодня, думаю, выкрутимся. А завтрак придется вам взять на себя. Поможете выкрутиться из бедственного положения?

Полина кивнула: раз "бедственное", надо выручать. А про себя ужаснулась: двести ртов! Тут двоих-то не знаешь, как накормить, а стольких…

Сухого пайка — двух яиц, плавленого сырка и пачки вафель "Ягодка", розданных на обед, хватило и на ужин: студенты обошлись собственными запасами, навязанными им любящими родителями. Ужин с песнями под гитару растянулся до отбоя.

Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал… —

пели в одном конце лагеря. И пока Аня бежала туда, напомнить, что завтра — рабочий день, ранний подъем, и вообще — режим есть режим, на другом конце начинали с веселым остервенением:

Картошка, картошка, картошка — страсть моя…

В общем — дорвались ребята до свободы.

В соседней с преподавательской комнате перебор шестиструнки — тихий, берущий за душу:

Ты у меня одна, словно в году весна.

Аня подняла было руку, но так и не решилась постучать, напомнить о режиме — больно уж песня хорошая:

Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна…

— Ну что, пойдем в "горизонт"? — Полина шмыгнула под одеяло, с удовольствием ощутив прохладный покой казенной постели. Вскоре и Анечка, щелкнув выключателем, последовала ее примеру.

…Нету другой такой ни за одной рекой…

За окном — залитая лунным светом ночь, за тонкой стенкой — плавный, неторопливый перебор гитары, и Полине под ее мелодию хорошо думалось.

Интересно, догадывается ли Дашка? Ведь ей скоро собственную семью строить. Насмотрится на родителей и не захочет. Полина, конечно, тщательно скрывает от нее свои отношения с мужем, но девочка уже взрослая, все читает по взглядам, даже по молчанию.

Из-за дочери и на развод не стала тогда подавать — отца Дашка обожает, и для нее это было бы жестокой травмой, что и говорить! И вообще — умные женщины, Полина знала, переступают через такие события, вероятные в каждой семье, как ни в чем не бывало и идут по жизни дальше. Она и сама не раз пыталась сыграть безразличие, отнестись к случившемуся с юмором. Но вдруг поняла, что актриса из нее никудышная, а чувство юмора где-то в желудке, обнаружить можно лишь с помощью желудочного зонда.

Сегодня она пересилила себя и позвонила. Теперь надо удержаться на этом уровне и не опускаться до мелочных выяснений. Да и если честно, то сама виновата — какая же ты женщина, если не можешь удержать мужчину? Тут уж никто ничем не поможет… Но звонил он, конечно, той своей — без всяких сомнений. Сообщить, что свободен и что… Опять?!

Странно: радость испаряется в момент, а обида — как деготь сквозь краску…

В корпусе угомонились. В наступившей тишине стало слышно, как ветер раскачивает сосновые лапы над крышей, плещет река под обрывом. В открытую форточку плывут непривычные, будоражащие запахи. А в окно так неистово, так осатанело светит луна, что совершенно невозможно уснуть.

Полина поднялась и, стараясь не разбудить Анечку, завесила простыней окно. Спрыгнула с подоконника, но не легла — осторожно выскользнула в коридор: проверить заодно, все ли в порядке.

В дальнем конце коридора наткнулась на Таню Миронову. Щадящий свет чахлой лампочки под потолком не скрывал печального несоответствия внешности Нефертити мировым стандартам, принятым в их институте. О таких говорят: "Лицо в нагрузку".

— Что, Таня, не спится? Луна не дает?

— Не бойтесь, Полина Васильевна, — буркнула Нефертити, — вешаться не собираюсь.

— Ну и шуточки у вас! Луна к черному юмору располагает?

— Да уж какой есть.

— А Зоя уже спит?

Взгляд Нефертити заледенел, и Полина поняла, что совершила промах: о сестре, видимо, не стоило сейчас спрашивать.

Случай или судьба, называй как знаешь, настойчиво и неотвратимо сталкивал Полину с сестрами Мироновыми. С первой встречи, когда она принимала у них вступительные экзамены и обе Мироновы попали в ее группу. Тогда Полина, понятно, еще не знала, что они сестры.

Когда отвечала по билету Таня — очень спокойно, в отличие от других поступающих, уверенно, — Полина, не без любопытства разглядывая ее некрасивое лицо, подумала: не буду придираться, не повезло девочке с внешностью, так пусть хотя бы с институтом повезет. Отвечала Миронова на верную пятерку, только под конец решила соригинальничать: на вопрос о задачах комсомола в свете решений последнего съезда ответила: "У комсомола одна задача: учиться порядочности". Полина попросила ответить подробнее: протокол экзамена — бумага серьезная. Но Миронова молчала, и тогда ассистирующая Полине напарница решила ей помочь: "Поясните, пожалуйста, это свое положение". — "Мое положение? — абитуриентка, похоже собиралась надерзить, но вовремя опомнилась: расставлять мебель в квартире, на которую еще нет ордера, опрометчиво, и, сделав просветленно-простецкое лицо, спросила невинным голосом: — А разве понятие "порядочность" нуждается в пояснении?" "Непростой орешек", — усмехнулась про себя Полина, торопливо выводя в экзаменационном листе пятерку.

Получив желаемое, Татьяна Миронова не обрадовалась, во всяком случае — ничем радости не выдала. Вместо слов благодарности кивнула в сторону готовящихся к ответу абитуриентов: "Вон та Миронова — моя младшая сестра. Если ее провалите, повешусь прямо перед вашим окном. Учтите!" И ушла. "Ну и ну! — Полина переглянулась с ассистенткой. — Ничего себе заявочки!" И тут же решила — приготовить для Мироновой-младшей пару дополнительных вопросов — разумеется, в рамках программы, но таких, на которые и не всякий преподаватель-то ответит. Пусть знают, как шантажировать экзаменаторов!

Когда Зоя Миронова ответила на билет, Полина поинтересовалась:

— Намного сестра старше вас?

— На двадцать минут.

— Выходит, вы двойняшки?

— Двойняшки.

"А девочка, кажется, ничего: скромная и, не в пример сестре, достаточно воспитанная, — решила Полина, любуясь ее открытой улыбкой. — Сделаю двойняшкам доброе дело, что мне стоит!" И не стала сыпать: "Думаю, мы вполне можем поставить хорошую отметку?" — повернулась к ассистентке. Та не возражала, Зое поставили четверку.

Дома, рассказывая мужу об экзамене, Полина покаялась, как взяла грех на душу в случае с Мироновыми, натянула младшей лишний балл. "Добрые дела всегда окупаются, — отозвался муж, изучавший "Вечерку". И, многозначительно глянув на Полину, протянул ей газету. — Ну-ка, читай громко и выразительно!" На последней странице было помещено объявление о конкурсе на замещение вакантной должности старшего преподавателя кафедры Полины в ее институте, из чего следовало, что никаких формальностей для вступления Полины в должность не осталось. Обычно этих объявлений полгода ждут, а тут месяца не прошло — и пожалуйста.

Приказ по институту о зачислении Полины на должность старшего преподавателя совпал с оглашением списков поступивших. Среди новых студентов были и сестры Мироновы, что Полина считала для себя добрым знаком. Однако Миронова-старшая ни на день не давала забыть о себе. Не прошло и половины первого семестра, как на Нефертити посыпались жалобы от всех преподавателей. "В ее группе невозможно вести занятия!" "Нефертити (теперь уже не только студенты, но и преподаватели между собой ее так звали) просто дурно воспитана".

Лектору по литературе Нефертити заявила: "Как вам можно верить? Сейчас вы нам читаете одно, а в наших учебниках написано совсем другое". — "Но учебник-то когда писался?! — пыталась парировать литераторша. — Тогда так думали и писали, это общеизвестно! Убеждения тоже меняются…"

Одному Миронова сорвала лекцию, другому — семинар, третьему — лабораторное занятие. Полине, куратору, приходилось во всем разбираться. "Надо же и с трудными студентами работать", — убеждала коллег и себя, прекрасно понимав, почему Нефертити бунтует. Спасало Миронову-старшую лишь то, что училась она блестяще. Видно, злость оттачивает ум лучше любого точила.

Но все уже устали от бесконечных протестов Нефертити. Она бурно, страстно была несогласна со всем на свете — с преподавателями, с правительством, с кооператорами и акционерными предприятиями. "Все это было. Было! — страдала она на политсеминарах. — Это надо просто знать. Сесть — и вызубрить".

Младшая Миронова из общего ряда не выделялась ничем: надежный "середняк". Однако таких в институте больше половины. И это закономерно: без тусклого фона не было бы и звезд видно. Зато с такими, как Зоя, никаких проблем: вежливы, уступчивы, незлобивы…

Отношения между сестрами были не из простых. Жгучая, ничем не скрываемая ревность Нефертити к Зоеньке стала притчей во языцех. Зоя это, конечно, знала. В обращении с сестрой у нее появилась легкая раздражительность, которая сестре казалась чуть ли не ненавистью. Нефертити затаивалась, замыкалась, давая себе слово никогда больше не подходить к сестре, не докучать ей своей любовью. Однако долго не выдерживала: стоило Зоеньке глянуть на нее с прежней ангельской улыбкой, как Таня все забывала.

Впрочем, долгих ссор не выдерживала и Зоя. И не только потому, что ей нужно было от сестры что-то конкретное: конспект по политэку, лабораторку или курсовую, которую та обещала за нее написать, — вовсе нет. Просто Зоенька нуждалась в полном всеобщем обожании, в атмосфере любви и преклонения, к которой она привыкла с раннего детства.

Старшая, сильнее привязанная к младшей, сильнее и страдала. Единственным средством от любви, как она догадывалась, была новая любовь. И Таня со свойственной ей неумностью бросалась на поиски очередной симпатии: забрасывала учебу, теряла покой и сон от яростного желания найти родственную душу.

Новая идея ее словно преображала: на щеках загорался румянец, в глазах появлялся загадочный блеск. Но ее одухотворенное поиском лицо вызывало лишь сочувствие…

Однако объект любви все не находился, ожидание не оправдывалось, и Танино лицо гасло. Как-то Аня передала Полине случайно слышанный в курилке ее разговор с сестрой: "Я так много могла бы им дать, так много! Не улыбайся, ты не о том подумала. Мне просто нужно отдавать. Меня распирает от этой потребности. А брать почему-то никто не хочет. Почему, а, Зоя?" "Несчастная, — посочувствовала тогда Аня Мироновой-старшей, — к ее бы мозгам Зоину мордашку!" Однако Полина отмела Анины соболезнования: если умная, то выстоит. Вот у меня соседка. Страшная — не приведи господь! Но — "баба с мозгом". Так вот она говорит: "Со своей головой я могу позволить себе любую внешность". И в самом деле, пользуется бешеным успехом у мужчин.

А что до совпадений… Нет, глупость все, чушь.

Разве можно всерьез утверждать, что случайное столкновение Володиной машины с другой и неподписанная характеристика Нефертити как-то взаимно связаны? Абсурд, разумеется. Мироновой-старшей на международном конгрессе, бок о бок с иностранцами, просто нельзя было работать: мало ли, что она там выкинет! Поэтому Полина, посоветовавшись с деканом, не подписала ее характеристику. Решили так: Зоя пусть работает на самом конгрессе, а Таня — по его обслуживанию. Тоже почетно, считают студенты, а то, что Нефертити хотела именно на конгрессе, и именно с сестрой, то — хотеть не вредно. И никакой связи нет с тем, что Володя в тот вечер собрался к приятелю на своем "Москвиче". Обычно он на метро к нему ездит, всего две остановки. Но Дашка опаздывала на занятия в секции, и Володя решил ее подбросить. Все это — в какие-то минуты: Дашка уже стояла у лифта, Володя увидел и крикнул: "Давай подвезу! Я мимо еду". Дорога скользкая, такси занесло на повороте, вот и… Володя и его "Москвич" не сильно пострадали, а Дашку пришлось в Филатовскую везти, шов накладывать. Хорошо, что глаз цел, только бровь рассечена…

И то, что сейчас, на картошке, Полина оказалась вместе с сестрами Мироновыми — тоже игра случая: должен был ехать другой курс…

… — Так почему не спится, Таня?

— Вам и впрямь интересно? — с вялой иронией спросила Нефертити. — Ну, в расстройстве я. Не то душа, не то желудок.

— Тогда зайдите в санчасть, попросите что-нибудь… сердечное.

Ответная улыбка Нефертити показала, что мир восстановлен.

— Идите спать, Таня, хорошо? — осторожно коснулась ее плеча Полина. — До завтра!

— Спокойной ночи, Полина Васильевна.

"Боже, если бы ты знала, как мы с тобой похожи! — подумала Полина, провожая ее взглядом. — Я тоже не знаю, куда деваться со своей любовью!"…

…Приблизительно в это время и приблизительно в этих же краях Полина сказала Володе, что согласна стать его женой. И он был так счастлив. А через несколько лет…

Кто-то пытался определить возраст любви. Интересно, что у него получилось? "Заведи и себе романчик — сразу все образуется…" — посоветовала Полине ее старшая сестра.

Когда муж ни с того ни с чего стал ревновать Полину к каждому встречному, она подумала: "Может, и права сестра? Хоть будет ради чего терпеть его оскорбления". Но…

Нет, ни во что сверхъестественное она не верила, а вот в наказание почему-то уверовала свято. Случится что-то в семье — простудится ли Дашка, Володя, отвергнут у мужа в очередной раз его перевод, еще какая-нибудь неприятность — Полина рассматривала это как кару ей, хранительнице очага, за какое-то ее неприглядное действо.

Много лет назад был случай, в начале их совместной с Володей жизни. Дашке едва исполнился год, и они отправили ее на весну и лето к Полининым родителям — сельский воздух, степное солнце, фрукты и прочие прелести юга. Полина сдавала весеннюю сессию, и муж вызвался отвезти дочь сам. Проводив их, Полина решила немного пройтись пешком подышать воздухом, весной, распускающимися почками. И вот тут, на пути с вокзала, столкнулась со своим другом детства, односельчанином, с которым вместе росли и ради которого поступала в московский вуз — он-то уже учился в столице. Предложил проводить. Полина согласилась: что ж тут такого? Ведь все давно перегорело и забылось. Юношеская любовь почти у всех бывает неудачной. Но пока шли к ее дому, разговаривая ни о чем, Полина поняла, что забылось не все — сердце замирало и проваливалось при каждом его случайном прикосновении. "Вот дура! — ругала себя. — Он же мне совершенно чужой! Я люблю Володю, только его. И никто мне больше не нужен. Только он и Дашка".

У двери она подала ему руку, а он неожиданно привлек ее к себе, поцеловал в плотно сжатые губы… Ей как-то удалось оттолкнуть его, запереться в своей пустой квартире. Он долго стучал, просил открыть. На следующий день его беспрерывные звонки не давали заняться делом, лишали воли, покоя, твердого намерения — не отвечать. А когда звонки прекратились, Полина вдруг поняла, что не сможет дальше жить, если не услышит его голос: подошла к телефону и, повернув к стенке их семейную фотографию — она, Володя и Дашка, — собралась набрать запретный номер. И в тот момент, когда протянула руку и уже дотронулась до трубки, раздался звонок междугородной. В тот самый момент!

Помнит, как обожгло ее ладонь, когда схватила трубку и услышала голос матери: "Дашка в больнице". Полина не поверила: здоровая жизнерадостная девочка, еще день назад бегала, гоняла по квартире, хохотала и вдруг… Нет, этого просто не может быть!

Тут же села на поезд — и к матери. В больнице выяснилось: результат нестерильно сделанной накануне прививки…

Ее вера в неотвратимость наказания, кары, доходила до нелепости. Как-то сестра похвалила Полинину новую косынку, приобретенную у перекупщика. Полина сдержала свой порыв тут же ее подарить: косынка хотя и маленькая, но дорогая, из натурального шелка, а жили они с Володей в ту пору бедновато. К тому же сестре, которая на десять лет старше Полины, она слишком ярка… Короче, не сделала подарок, носила сама. Но стала замечать, что у нее появились головные боли. Едва наденет косынку, так и начинает ломить в висках и ныть затылок. Снимет — все проходит. Полина понимала, что это — самовнушение, и ничего больше. Но головные боли прекратились лишь после того, как подарила косынку сестре.

Пять часов утра. Трещит будильник, надо вставать, готовить завтрак. А сна было всего-то несколько часов, и то неглубокого. Анечка сползает с кровати, не раскрывая глаз, натягивает джинсы.

"Интересно, как там Дашка без меня встает?" Володя, конечно, не будет ее долго расталкивать, заплетать косу, пока она сонно ковыряет вилкой, совать ей на ходу яблоко в сумку. Ни за что не станет! И правильно сделает…

Электрическая плита под темным зевом вытяжки, мрачная и холодная, как надгробный гранит, занимала почти всю кухню.

— Вы когда-нибудь готовили эту чертову пшенку? — поинтересовалась Анечка, чихая над пыльной крупой, найденной в кладовке.

— В таких количествах никогда, — призналась Полина, — просто не представляю, сколько сыпать на две сотни ртов… Полмешка хватит, как думаешь?

Плита никак не нагревалась, вода в огромных котлах не хотела закипать. Но самое страшное произошло потом: едва наметился слабый шум в котлах, лампочка на кухне вдруг погасла — отключили электричество, а до завтрака оставался всего час с небольшим — в восемь уже подадут автобусы.

Оставив Анечку сторожить котлы, Полина побежала к командиру: намаявшись накануне с расселением, он еще спал. Вместе разбудили комендантшу, потребовали ключи от кабинета директора, где за семью замками таился старенький телефонный аппарат. Связь с городом устанавливалась через два коммутатора, но все же это была связь. К счастью, свет вскоре дали. Но когда Полина вернулась на кухню и глянула на остывшие котлы, поняла, что пшенной каши студентам сегодня не видать, как собственного затылка. Срочно переключились на спасительную вермишель — оставалось всего ничего.

В общем, с завтраком запоздали, и голодные студенты, съевшие за вчерашний день все запасы, громко возмущались у двери столовой:

— Собираются нас сегодня кормить или нет?

— Лечебное голодание — дело добровольное.

Громче всех кричал Галкин, демонстративно затягивая ремень, хотя джинсовый костюм едва не лопался на его довольно плотном теле:

— Ну, дают! Где же трудовая дисциплина? На целых двадцать минут завтрак задержали!

— Куда торопишься? — поинтересовалась Нефертити, откровенно любуясь его шикарной шляпой из черного фетра. — Уж не на работу ли?

— Куда ж еще? На нее, родимую! — Галкин подмигнул Зоеньке Мироновой, глядя мимо ее старшей сестры.

В неизменном черном сомбреро и пончо, накинутом поверх джинсового костюма, Галкин, безусловно, выделялся среди прочих бойцов картофельного отряда. Командир, решивший успокоить ребят насчет задержки с завтраком, просто онемел, увидев этот его "рабочий" наряд.

— Ты никак в поле собрался? Нагнуться-то в джинсах сможешь?

— Придираетесь, Игорь Павлович.

— И небритый! Вон Беспутнов, как на праздник пришел — аккуратный, выбритый…

— Так у него не растет, товарищ командир!

— Выходит, праздник труда для тебя уже не праздник? — не остается в долгу его друг Беспутнов.

Галкин содрал с головы сомбреро и натянул его на глаза Беспутнова, уставившегося на сестер Мироновых.

Товарищи отрицательную приставку в фамилии опускают и зовут Боба Путным. Имя его тоже успешно эксплуатируется. Во все известные пословицы и поговорки, содержащие слово "Бог", студенты подставляют "Боб": "Ни Бобу свечка, ни черту кочерга", "Как Боб на душу положит", "Дела идут, слава Бобу", "Сам Боб велел", "Отдал Бобу душу"…

Имя Бориса Беспутного появлялось на устах студентов с не меньшей регулярностью, чем, скажем, слово "деньги" в какой-нибудь "Файнэншл таймс". И не только в священных этим именем пословицах. Беспутнов вошел в историю институтского ССХО как автор блестящего проекта, принятого всеми на "ура": за тот месяц, что они будут на картошке, отпраздновать все положенные на год праздники, и советские и церковные. А так как дней в месяце было меньше, чем известных им праздников, то решили отмечать по нескольку торжеств сразу, и не обязательно в хронологической последовательности. В ближайший выходной было решено праздновать Масленицу, Май, День Победы и День мелиоратора. Борис уже муку для блинов запасает и сочиняет новую программу для ансамбля "Блиц-гитары", организованного им вместе с Галкиным.

— Слушай, может, и Восьмое марта заодно отпразднуем? А то когда еще-то? — предложила Нефертити, стаскивая с него черное сомбреро и возвращая его хозяину.

— Надо подумать. Эй, Галкин!

— Да Зойкин он, Зойкин, — веселым хором поправляют девушки.

Наконец завтрак готов, студенты шумной толпой ввалились в столовую, устроили свару, норовя поскорее протиснуться к окну раздачи.

Половина сваренной с таким трудом вермишели осталась, естественно, на тарелках. Полина с Аней, наконец-то вымучившие из упрямых котлов и плиты это нехитрое кулинарное чудо, сами никак не могли сесть за стол. "Ничего, скоро освободимся, — успокаивала Полина свою голодную помощницу, — студенты, похоже, только чай пьют".

И вдруг Полина с Аней просто оторопели:

— Можно добавки, Полина Васильевна? — улыбаясь от уха до уха Александр Витальевич протягивал пустую тарелку в окно раздачи.

— Хоть весь котел! — опережая Полину, Аня выхватила у комиссара тарелку.

— К сожалению, котел не получится, Анна Ивановна. Вон совхозное начальство жалует, и — отменная была вермишелька! — снова улыбнулся Александр Витальевич и заспешил вслед за командиром встречать совхозное руководство.

— Вторая порция ему бы не помешала, — вздохнула Аня, сочувственно глядя на удаляющуюся тощую фигуру комиссара. — Даже бушлат его не спасает…

Игорь Павлович с преувеличенным энтузиазмом тряс руку плотному приземистому мужчине средних лет, судя по всему, директору:

— Как кстати, Михаил Дормидонтович! Позавтракать с нами не хотите? Вкусная сегодня вермишель, Анечка, сообразите две порции! — крикнул в раздачу, проводя в столовую директора и приехавшего с ним совхозного бригадира, в чье распоряжение поступал отряд.

— Спасибо, мы позавтракали, — отказался директор, окинув взглядом почти нетронутую студентами еду в тарелках. И, верно оценив обстановку, заявил прямо: — Хотите хорошо есть, выполняйте норму, — и назвал космическую цифру. На одни руки выходило в день больше двадцати мешков картофеля. — В наше время, когда все переходят на хозрасчет и самофинансирование, другого выхода нет, — развел руками директор.

— А вы сами-то уже перешли? — поинтересовался комиссар.

— Это не ваша забота. От вас требуются дисциплина и стахановские методы.

— Картошки-то хватит? — с ехидцей поддела Аня, вытирая тряпкой стол, за который они уселись.

— Вообще-то в этом году хорошо, картошки неурожай, — включился в разговор совхозный бригадир. — Так что вам повезло, а то в минувшем до белых мух собирали…

И споткнулся, сообразив, что переборщил, успокаивая их насчет размеров нынешнего урожая. Но тут же поправился:

— Ну, ничего, работу вам найдем. С этим полный порядок.

— А с нитратами-нитритами? — съязвила Аня.

Командир дипломатично заверил директора:

— Работать, Михаил Дормидонтович, будем в поте лица, затраты окупим. Но чем кормить бойцов сейчас? Есть-то им сейчас хочется.

— Хотеть не вредно — так говорят ваши студенты? — усмехнулся Директор. — А насчет аванса, на который вы, Игорь Павлович, намекаете… Так и быть, выпишу вам сотняшку-другую.

Директор откинулся на железную спинку общепитовского стула с видом доброго отчима, уважившего не слишком скромную просьбу нахального пасынка.

— Сколько? — разочарованно протянул Игорь Павлович. И, быстро подсчитав в уме, решил поторговаться: — А в райкоме обещали…

— С райкома и спрашивайте. А у нас — самофинансирование! — Припечатав ладонями стол, директор встал, кивнул бригадиру. — Ты покажи им, как чего, поставь на борозды, а я — погнал, лады? Ну а норму давать будете, так уж и быть — прирежем бычка, мясцом отряд отоварим. Верно, Филиппыч? Короче — работайте!

— При таком питании наработаешь! — не слишком, видимо, рассчитывая на сочувствие, напомнил все же командир, провожая директора из столовой.

Когда сели в автобус, чтобы ехать в поле, Полина забыла вдруг все — усталость, необычно ранний подъем, хилый завтрак, директора с его нормами и авансами…

Вокруг творилась невообразимая, неправдоподобная красота. Неяркое, невыспавшееся солнце робко всходило над краем леса, сгоняя мрачные тени, высвечивая сочные краски осени. Ало вспыхнули молодые клены, мелко задрожали золотые пятачки берез, выпукло проступили сквозь зеленые еще листья маслянисто-пунцовые гроздья рябины. Рядом с автобусом побежали разноцветные лоскутные одеяла полей, косо пришитых друг к другу — зеленые, желтые, палевые, темно-коричневые. И все это — чистое, сверкающе-умытое.

— Во просторы-то, верно? — вздохнула сидящая рядом с Полиной Нефертити.

Аню командир оставил хозяйничать на кухне — на случай, если повар вовремя не приедет, а Полину отправил со студентами в поле.

Оглушенные поначалу этой первозданной красотой, студенты начали потихоньку приходить в себя. С грохотом опускались стекла, выпрастывались наружу руки, жадно ловили прохладный осенний ветер. Многие впервые видели настоящую "кантри-сайд". Не по телевизору, а вот прямо за окном:

— Красота-то?

— Балдеж! Полный отпад! — восторгался Галкин, обнимая за плечи Зою Миронову.

— И речка совсем рядом — купаться можно.

— А луга-то, луга какие!

— Ой, смотри, смотри — корова! Траву грызет, наха-алка!

— В естественных условиях самофинансирования…

— Я тащусь!

Нефертити придвинулась ближе к Полине:

— Видите ту липовую аллею, Полина Васильевна? И развалины, к которой они ведут? Вот в такой усадьбе — ну, не в разрушенной, конечно, а в целой — мы с Зоей могли бы сейчас жить.

— Что? — Полина с трудом оторвалась от бегущих за окном красот, посмотрела, куда показывала Таня Миронова.

— Моя покойная бабка, урожденная Мурашева, говорила, что…

— Уж прямо и "урожденная", — улыбнулась Полина. — Не та ли самая Мурашева, из рода декабристов, которая…

— Та самая. Наша родственница по какой-то там линии.

Полина недоверчиво протянула:

— Так мы, выходит, в гости к вам едем?

— Почти: в соседнем поместье будем картошку убирать.

За центральной усадьбой автобус свернул вправо и, проехав полуразрушенную церковь, явно занятую под амбар, остановился на границе поля и леса.

На поле бригадир объяснил Полине и комиссару задачу:

— Будете подбирать за копалкой. Там корзины лежат, — кивнул на опушку леса, — под той березой, но чтобы вернуть все до единой!

— А куда ссыпать? — поинтересовался Александр Витальевич. — Где мешки?

— На поле пошукайте. Должны с прошлого года остаться.

— С прошлого?

— Студенты побросали, не вернули. Трактористы собрали чуток, а остальные — в боровках. Пошукайте! — посоветовал бригадир и удалился.

Из пяти картофелекопалок две стояли у опушки леса, ремонтировались. Остальные тарахтели, попыхивая голубым дымком, на разных концах поля. А поле-то — без конца и без края! Так показалось, судя по всему, не одной Полине.

— Неужели это все нам убирать? — услышала за своей спиной и, обернувшись, увидела Зою Миронову.

— Нет, Миронова, вам еще роту солдат выделят.

— Ладно уж, давайте хотя бы взвод. А что? — вдруг вдохновилась Зоя. И, капризно пристукнув резиновым сапогом по вспаханной земле, поинтересовалась: — Кого из нас военная кафедра готовит, а?

— Правильно мыслишь, — поддержала Зою Нефертити. — Мы — медсестры запаса, верно?

Подхватив грязную корзину, сестры Мироновы, потомки знаменитых Мурашевых, повернули к борозде, выдавливая в рыхлой почве большие ребристые следы.

Поле, усеянное студенческими спинами на длинных бороздах, напоминало огромные счеты с беспорядочно разбросанными костяшками.

Полина тоже взяла корзину, склонилась к борозде.

— Личным примером? — съязвил Александр Витальевич, присоединяясь к Полине и отбирая у нее тяжелую, словно вобравшую в себя все осенние дожди, корзину. — Ого! Ее и пустую-то не дотащишь, а уж с картошкой…

Полина энергично принялась за работу. Хотелось показать — и Александру Витальевичу и студентам, что она, преподаватель, тоже, в общем-то, "от сохи", не белоручка. Однако к середине борозды почувствовала легкое головокружение и выпрямилась.

— Может, хватит? — пристально посмотрел на нее Александр Витальевич, пересыпая в мешок картошку из корзины.

Вытянув шею, Полина глянула, сколько еще осталось до конца поля, и ей стало тоскливо.

— Товарищ комиссар, разрешите обратиться! — послышалось над самым ухом.

Полина подняла голову и увидела растущие из резиновых сапог ноги, а потом — всего Галкина, в черных трусиках и белой маечке, в каких выводят на солнечные ванны ребят в детском саду. Только вместо белой панамки голову прикрывала черная шляпа.

"Он небось и спит в своем сомбреро. — Полина с удовольствием разогнула затекшую спину. — Но пончо уже снял, модник несчастный".

— Товарищ комиссар, — Галкин стоял навытяжку, подчеркивая комичность своего вида, — разрешите доложить: мешки кончились! Куда картошку ссыпать прикажете?

— Куда? В кучи, наверно…

— Чтобы ей сподручнее гнить было? — Галкин перевел вопросительный взгляд с комиссара на Полину и снова на комиссара. Оба молчали, не зная, что ему на это сказать, и он подытожил: — Ну, как прикажете…

Галкин удалился, с душераздирающим звуком сдвинув каблуки резиновых сапог, отчего у Полины поползли по спине мурашки.

К ремонтирующимся у опушки копалкам прибавилась еще одна. Полина обвела взглядом поле и увидела над его краем, мягким горбом уходящим вдаль, к березняку, слабый голубой дымок.

— Ого, куда копалка утопала! Нам за ней всем отрядом не угнаться!

— Нет, это не копалка, — сказал Александр Витальевич, вглядываясь в дальний конец поля. — Похоже, наши костер разложили. Картошку пекут. — И, глянув на часы, прокомментировал: — Рановато начали!

Постепенно согнутых над бороздами спин становилось все меньше, а дымков над опушкой прибавилось.

— Никакой дисциплины! — вздохнул Александр Витальевич, точно копируя командира. — Надо наводить порядок, Полина Васильевна.

Прочесывая опушку, отыскали "дезертиров" и возвращали полю его бойцов. Костры засыпали землей. Но вскоре оставили это бесполезное занятие. Комиссар присел на корточки у одного из отвоеванных костров, пошуровал веткой в золе:

— Интересно, тут что-нибудь найдем?.. Та-ак, одна, кажется, есть… "Яблоко земли", — уважительно произнес, выгребая из золы картофелину. — А у нас в Сибири — просто "яблоко".

— Выходит, вы сибиряк?

— Не похож? — усмехнулся Александр Витальевич, перебрасывая горячее "яблоко" из ладони в ладонь. — Не те габариты?

— Да нет, что вы!.. — Полина смущенно запнулась. Действительно: ее представление о могучих сибирских здоровяках никак не вязалось с хилым видом комиссара.

— За последние два месяца восемнадцать килограммов скинул, — вдруг разоткровенничался он. — Пока разводился, пока сына отсуживал… Не от-су-дил, — произнес раздельно, забыв перекинуть горячую картошку в другую ладонь. И, заметив сочувствие во взгляде Полины, поспешил защититься: — Ничего, отъемся тут на деревенских хлебах да на картошке. Командир привезет аванс, в совхозе бычка заколют…

Аванс съели за три дня. А картошки за это время собрали ровно треть нормы. Бычок же продолжал гулять на воле.

"С чем сегодня суп варить? Опять с вермишелью?" — интересовался присланный из Москвы повар Петя, флегматичный, вялого вида юноша, постоянно жующий резинку, которую он время от времени выдувал изо рта белым тугим шаром.

— В суп свой бабл-гам не урони! — брезгливо предупреждал командир.

Студенты тут же четверостишье:

Девочка в супе картошку нашла:

"Что это, Петя?" — спросила она.

Петя, задумавшись, долго молчал.

"Где же я жвачку свою потерял?"

Но дело свое Петя знал: даже вермишелевый суп все ели с удовольствием, считали, что Пете было известно с полсотни рецептов его приготовления.

Командир ежедневно общался с директором, в устной и письменной форме требуя дополнительных денег. Но результат был неизменным: "Здесь не касса взаимопомощи. Зарабатывайте", — отвечал Дормидонтович, или Дормир, как урезали его имя-отчество студенты.

Красивая мечта самофинансирования была, как все понимали, неосуществима — ни для отряда, ни для совхоза "Вперед", с легкой руки тех же студентов переименованного в "Полный вперед!".

Что на хлеб насущный надо зарабатывать, было ясно всем. Но как заставить непривычных к труду городских ребят, эти "цветы асфальта", выполнить норму в двадцать мешков, если они уже после третьего падали на борозду? С парнями проще, а вот девочки подняли бунт: "Не можем мы восемь часов подряд нагибаться и разгибаться!"

"Ничего-ничего, — пробовал отшутиться Игорь Павлович, — легче рожать будет. А то вконец разленились".

Грубый юмор командира действовал на девчонок благотворно, и на какое-то время они возвращались к своим рабочим местам. А потом все начиналось сначала: на одном чувстве юмора два поля, как известно, не вспашешь.

Первые час-полтора на поле еще что-то копошилось-теплилось — хлопотливо попыхивали голубым дымком копалки, вспарывая серую, слежавшуюся почву; обнадеживающе ползли вдоль борозд согнутые студенческие спины; росли, хоть и не слишком быстро, наполненные клубнями мешки.

Но вскоре эта радостная картина мирного труда распадалась на части — копалки одна за другой выходили из строя, отползая к лесу ремонтироваться, студенты разбредались кто куда: одни — глубоко в лес, по грибы, другие — на опушку разводить костры и печь картошку, коротая тем самым оставшееся до обеда время.

Одна Нефертити продолжала работать, с яростным упрямством, с каким-то ожесточением бросая в корзину грязные клубни.

— Ты что, больная? — весело удивлялись покидающие поле сокурсники.

— Хочешь в Книгу рекордов Гиннесса попасть?

— Надо ж хоть чем-то выделяться…

За ужином на стене столовой появилась "молния": Миронова-Нефертити, нарисованная вполне похоже, выжимает штангу, с обеих концов которой свешивается по огромному мешку с картошкой. Подпись гласила: "Вес взят!"

Командир торжественно вручил ей торт "Сюрприз", каким-то чудом добытый в сельской кооперации, поздравил, галантно поцеловав Тане ручку.

— А мои трудовые мозоли? — съехидничала Зоя, томно протягивая свою узкую ладонь. — Разве не заслуживают?

— Вполне! — Галкин, вскочив с места, чмокнул протянутую руку.

Миронова-старшая, с кривой усмешкой принимавшая поздравления, буркнула, метнув вызывающий взгляд в сторону недобро притихших сокурсников: "Будет за что меня убивать". И, демонстративно выставив вперед коробку с тортом, прошествовала на место, рядом с Зоей.

Игорь Павлович оповестил отряд о задуманном еще в институте мероприятии:

— Товарищи, внимание! В нашем ССХО объявляется конкурс красоты. Он пройдет в несколько туров, заключительный совместно с институтом кинематографии: их ССХО тут по соседству. Предлагаемое название конкурса "Мисс Планета". Этим подчеркивается значение… так сказать, глобальность мероприятия. Ни возрастных, ни профессиональных, ни других ограничений для участия в нем нет. Дерзайте, состязайтесь! Но, — поднял указательный палец, — помимо принятых в мировой практике обязательных условий конкурса — обаяние, остроумие и знание иностранного языка, у нас будут учитываться и ваши трудовые показатели, особенно в первом туре.

— У-у, — разочарованно загудели студенты, — выходит, не "Мисс Планета", а "Мисс Картошка"?

— Обвал! Полный вперед!

— Зачем же конкурс? И так ясно, кто эта "Мисс".

Нефертити, словно не слыша намеков, невозмутимо разрезала "Сюрприз" на небольшие кусочки.

— Объявляется конкурс на главную роль в фильме "Королева полей", — продолжали острить студенты.

— Награда в первом туре — переходящий торт "Сюрприз"!

— А что, вполне вкусный торт, — Зоя демонстративно запихнула в рот отрезанный сестрой кусок. — Даже очень!

— Эй, все-то не слопай! А то в качестве приза предложат дополнительную порцию вермишелевого супа…

Игорь Павлович пытался обаять расшумевшихся студентов белозубой улыбкой, но на него не обращали внимания.

— Тише, товарищи, тише! Во-первых, ваши трудовые успехи — не единственное условие, а одно из… А во-вторых, будет несколько победительниц. Так что состязайтесь на здоровье!

Студенты, перебивая друг друга, стали обсуждать конкурс и его условия.

— Товарщи, не так бурно! Тише, — успокаивал их Игорь Павлович. Но в конце концов махнул рукой, пошел к выходу, всем видом выражая: никакой дисциплины!

Полина с Аней догнали Игоря Павловича на выходе из столовой:

— Здорово все придумали, Игорь Павлович!

— И очень вовремя — конкурс поднимет их настроение, будут лучше работать: есть стимул.

Аня игриво сняла с вешалки свой великолепный дождевик.

— Кстати, киношники и в самом деле могут кого-нибудь из наших пригласить на съемки. Скажем, Зою Миронову.

— Или вас, Анна Ивановна, — поддержал игру Игорь Павлович, помогая Ане надеть плащ.

— Или меня, — добавила в шутку Полина.

— А что, серьезно! Никаких ограничений нет, почему бы вам двоим не принять участие в конкурсе? — Игорь Павлович перевел взгляд с Ани на Полину и обратно. — Вполне серьезно!

Полина расхохоталась. Аня, стягивая на высокой груди дождевик, с веселой скромностью опустила глаза:

— Надо подумать, Игорь Павлович.

— Тут и думать нечего, — поддержал Игоря Павловича подошедший к ним комиссар. — Конкурс-то для всего отряда. Значит, для преподавателей — тоже. Вы вполне могли бы претендовать на…

— По трудовым показателям? — съязвила Полина.

Все четверо вышли во влажную, пряно пахнущую опавшими листьями черноту. Отсюда, из зябкой тьмы осенней ночи, наполненный неоновым светом кубик столовой казался празднично-ярким аквариумом, царством тепла.

Предоставленные самим себе студенты на всю катушку наслаждались свободой, заполняя оставшееся до дискотеки время кто как мог — одни устраивались у телевизора, у шахматной доски или отправлялись послушать сестер Мироновых: обе закончили музыкальную школу, Таня даже собиралась поступать в консерваторию, но в последнюю минуту раздумала, вслед за Зоей подала документы в педагогический. Здесь на стареньком полурассохшемся пианино они часто устраивали сольные концерты в четыре руки. К ним присоединялись "Блиц-гитары" Галкина и Беспутнова, и, когда дискотека по каким-нибудь причинам срывалась, для танцев годился и этот оркестр.

Преподаватели в это время тоже отдыхали, собираясь в штаб-квартире командира, — слушали музыку, обсуждали текущие дела, гоняли чаи, принося кто чем богат — печенье, сушки, варенье. Заканчивались эти "заседания" штаба одновременно с дискотекой: дисциплина есть дисциплина.

— Я тут новую кассету обнаружил. Сегодня послушаем, — объявил Игорь Павлович, вынимая из кармана ключи.

— Сегодня я не с вами, — сказала Полина, останавливаясь у корпуса. — Хочу подышать свежим воздухом.

— Кто не с нами, тот против нас, — вспомнила Аня. Но тут же разрешила: — Подышите, Полина Васильевна. Свежий воздух скоро тоже станет дефицитом.

Влажной аллеей, с добросовестно подстриженными пионерами кустами жимолости, Полина медленно пересекала лагерь. Тугие гроздья маслянисто блестели в тускло-желтом свете редких фонарей. Пахло сырыми листьями, пожухлой травой, грибами. Ночная прохлада стала проникать под куртку, неприятно щекотать позвоночник. Надо было бы поддеть что-то теплое, но возвращаться не хотелось. Полина ускорила шаг.

Дашка небось до сих пор в своей легкой куртке бегает. Нужно срочно написать Володе, чтобы достал ее осеннее пальто, сам ведь не догадается. И чтобы уроки у нее проверял: чем больше муж будет занят дочерью, тем меньше останется у него времени на всякие глупости. И еще…

— Ух, еле догнал! Куда вы так припустили?

Полина вздрогнула от неожиданности: Александр Витальевич, накидывая на ходу черный бушлат, зашагал рядом.

— Прохладные стали вечера, верно?

— Замерзли? — сухо поинтересовалась Полина, не собираясь прощать комиссару прерванные мысли о своем доме. — Тоже мне, сибиряк!

— Сибиряк, Полина Васильевна, не тот, кто не мерзнет, а тот, кто хорошо одевается. — Александр Витальевич демонстративно поправил бушлат на плечах.

Полина сдержанно улыбнулась шутке и продолжала молча шагать по аллее.

— Кстати, Полина Васильевна, тут такой деликатный вопрос. Нефер… то есть сестра Зои Мироновой, зачастила в наш корпус. По ночам. К кому ходит, не знаю, но… непорядок, Полина Васильевна.

— По-моему, она Галкину симпатизирует. А он — ее сестре, Зое. И нам, наверное, в их дела лучше не влезать. Сами разберутся.

— Пожалуй, вы правы. Таня, видимо, неплохой человек. Но какая-то резкая, грубая.

— Просто она еще девочка. Бунтующая против несправедливости природы-матушки.

Через боковую калитку вышли к реке. Внизу, под обрывом, дремал Фроськин омут, получивший свое название в незапамятные времена, когда здесь, если верить молве, утопилась из-за неразделенной любви местная красавица.

— Ну и крутизна! Чуть оступишься — и…

Полина отошла от обрыва, повернула к лагерю.

— Грибами пахнет, чувствуете?

— Угу, — отозвался комиссар. — Вам не холодно?

Сбросил с плеч бушлат, протянул ей. Полина отвела его руки: что вы, какой там холод!

Они подошли к калитке. Александр Витальевич поднес руку к разбухшей от дождей древесине, преградил дорогу:

— Торопитесь?

— Хочу почитать перед сном.

— А может, еще погуляем?

— Нет. — Полина покачала головой.

Он посмотрел на нее долгим печальным взглядом и толкнул калитку.

"И вы тоже, Александр Витальевич, — подумала Полина, подходя к своему корпусу. — По той же банальной схеме. Господи, до чего все примитивно!"

…Тихий курортный городок близ Азова. Прибранные улочки, аккуратные игрушечно-маленькие участки перед домами. Полина так радовалась, что удалось достать три путевки — в кои-то веки выбрались отдохнуть всей семьей. Современный многоэтажный корпус со всеми удобствами, вполне приличная еда, обслуга — отдыхай, не хочу! Правда, Дашка все время ныла: "Пусти в пионерлагерь! Ненавижу курорты". Ей, конечно, скучно — сверстников тут почти нет. А Володя выглядел вполне довольным: играл с Дашкой в настольный теннис, ходил с Полиной и дочерью по грибы-ягоды, рыбачил. Только купался мало. "Это море для меня слишком мелкое, — смеясь, объяснял причину собственной лени. — Пока дойдешь до места, где можно плавать, вся охота пропадает".

К конце первой недели он вдруг загрустил. Перестал играть в теннис, к рыбалке тоже охладел. Сидел часами на берегу и глядел в морскую даль, делая вид, что читает. Полина старалась его развлечь как могла, но в ответ муж лишь вымучил на лице подобие улыбки.

Потом им овладело неясное беспокойство. Полина всей кожей это чувствовала. Взгляд стал напряженным, движения резкими, весь словно в узел стянут. Ему, видно, стоило больших усилий усидеть на одном месте. И не спешить к междугородному телефону-автомату, у которого Полина его несколько раз видела. "Редактору звонил", — объяснял муж, отводя взгляд.

А тут еще Дашка совсем скисла. "Не пустила в лагерь, отпусти к бабушке. Там девчонки в поход собираются. Я им написала, что тоже пойду". Полина возила ее на экскурсии, на концерты. Но она продолжала канючить: "Отпусти. Ну отпусти!"

Пришлось отпустить.

— Может, и я с ней поеду? — предложила Володе.

— Хочешь вконец испортить мне отпуск?

Без Дашки стало совсем тоскливо. Зато Володя ожил. Повеселел, с Полиной стал шутить, заигрывать, сделался необыкновенно разговорчивым. Вначале она обрадовалась, пока не поняла причину перемен в муже.

Эту женщину они часто встречали в поселке. Полина, наверно, не обратила бы на нее внимания — мало ли красивых, элегантно одетых курортниц. Но женщина чересчур уж пристально ее рассматривала. Может, знакомая? Сколько их в институте-то!.. Небольшой шрам над правой бровью женщину не портил, пожалуй, наоборот — даже придавал ее лицу некую пикантность.

Заметила и другое: Володя старательно не глядел в сторону незнакомки. Полине льстило, что муж не обращает внимания на красивых женщин. Но однажды они оказались четверо в одном лифте — Полина с мужем и эта женщина в паре с отдыхающим. Полина почувствовала, как напрягся Володя, не зная, куда деть руки, глаза.

Полина словно оказалась в магнитном поле между двумя полюсами. Лишь кавалер соперницы ничего не замечал — весело болтал, обсуждая только что просмотренный фильм.

Когда они вышли, Полина и Володя одновременно откинулись к стенке лифта, будто их внезапно выключили из сети высокого напряжения.

Володя снова замкнулся, и Полина с тревогой поняла, что муж ее — такой же, как все, и только помани его…

— Полина Васильевна, какую любовь вы исповедуете? — шумно встретила ее Аня.

— Не вероломную, — пыталась отшутиться Полина.

— Нет, серьезно? — Аня стояла перед зеркалом в трусиках и бюстгальтере, опоясанном сантиметровой лентой. — Не проходит! Обидно: бедра и талия — в пределах нормы, а грудь — нет, — сокрушалась, разглядывая деления.

— Ты что, решила участвовать в конкурсе красоты? — догадалась Полина, задергивая занавеску. — Всерьез, что ли?

— Нет, конечно. Но если бы и решила, все равно бы не прошла — не тот стандарт, — вздохнула, скатывая в рулончик сантиметр. — Просто…маленькая победа мне бы сейчас совсем не помешала.

Полина стянула куртку, сказала нарочито назидательным тоном:

— Победитель, Анна Ивановна, не тот, кто побеждает, а тот, кто считает себя непобедимым.

И, довольная тем, как удалось перекроить афоризм комиссара, отправилась спать.

С самого утра, едва Полина с Аней проснулись, к ним начали приходить за освобождением: у кого больные почки, у кого желудок. Другие просили освободить от полевых работ по обычным женским недомоганиям. "Слушайте, я же не гинеколог!" — взмолилась Анечка.

Каждый день Полина теребила командира: нужен врач. Командир по нескольку раз звонил в партком, чтобы надавил на райком, а райком, в свою очередь, — на Минздрав. Там уверяли: "Врач выделен. Ждите, должен подъехать".

Врача ждали все: и преподаватели и студенты. Отвели под медицинский кабинет отдельную комнату, на двери повесили плакат с крупной надписью: "Спасибо, доктор!" — под чашей, обвитой змеей.

Постепенно чаша стала наполняться пририсованными студенческой рукой камнями — по количеству прожитых ими без медицинской помощи дней. Змею раскрасили в угрожающе зеленый цвет, намекая на нежелательные последствия, если в медицинской помощи им и дальше будут отказывать. В лагере, само собой, царил сухой закон.

Согнать студентов с теплых, пусть жестких, постелей в промозглую предрассветную серость не было никакой возможности. Подъемом стройотрядовцев занимались все — и Полина с Аней, и командир с комиссаром. Игорю Павловичу, отвечающему за своевременный выход ребят на работу, доставалось больше всех. "Подъем! Под-дъем!" — срывая голос, стучал в закрытые двери.

Галкина однажды внесли в столовую на койке — он так и не проснулся. Только перевернулся на другой бок, когда ребята протискивали койку в узкие двери. "Устал, бедняга!" — "Еще бы — всю ночь трудился", — поглядывая в сторону Мироновых, притворно сочувствовали спящему Галкину.

Поднять девушек — тоже не легче. Аня предлагала привезти для этого мегафон. Наконец, сомнамбулами двигаясь по коридору, начинали стекаться к местам общего пользования. Потом нехотя натягивали резиновые сапоги, прихватывали полиэтиленовые пленки — на случай дождя и, сонно передвигая ногами, и глаз-то почти не раскрывая, часто без завтрака, направлялись прямо к автобусам. Невыспавшиеся, несчастные, но — накрашенные-намакияженные по всем канонам современной косметики. "Когда они только успевают?" — каждый раз удивлялась про себя Полина.

Намаявшись с подъемом, Игорь Павлович запирался в своей штаб-квартире и ложился досыпать, вывесив на двери табличку: "Командир — в поле. Просьба не беспокоить".

В этот раз, прежде чем отправиться на отдых, распределил обязанности: Аня с комиссаром — в правление, выбивать из Дормира обещанный дополнительный аванс, а Полина Васильевна со студентами — в поле.

Полина сама подсела к Нефертити — надо же поговорить с ней о Галкине. Но как?

— Как чувствуете себя, Таня?

— Нормально.

— Не выспались?

— Выспалась. Все нормально.

Нефертити упорно не смотрела в сторону Галкина с Зоей.

— А как вы… Расскажите мне… о своей бабушке. Вы ее помните?

— Слабо. Отдельные картины, как вспышки. Помню, например, как корову доила, когда в деревне жили — всегда в атласных туфельках. Почему-то эти атласные туфли и запомнились, — Нефертити поймала и выпустила в окно случайно залетевшую бабочку-капустницу. — Сейчас бы я ее, конечно, расспросила: интересно же, какие гены во мне бродят! Полностью бы это самое генеалогическое древо восстановила — до последнего листочка. Но…

— Но ваша мама наверняка знает.

— Что там она знает! — досадливо махнула рукой Миронова. — В те времена знать было не модно. Да и опасно, вы же понимаете. Ну а теперь…

— Теперь надо восстанавливать, Таня, — оптимистичным педагогическим тоном посоветовала Полина. И, вспомнив начало их картофельного пути, привела пример: — Вот как храм Христа Спасителя. Недалеко от нашего института, знаете?

— Еще бы!

— Сейчас многое хотят восстанавливать.

— Хотеть не вредно, — вяло усмехнулась Миронова. Но, перехватив взгляд Галкина, заговорила вдруг громко, откровенно ерничая: — А вообще-то я против! Ну что я буду иметь с этого храма? Я же атеистка, так меня учили. А в бассейн "Москва" у меня абонемент, круглый год плаваю. На пару с сеструхой, верно, Зой?

Миновав центральную усадьбу, автобус вдруг резко затормозил. Из преградившего дорогу "газика" выскочил директор, направился к ним.

— Ну-с, где тут наши доярки-телятницы? — всунув голову в предупредительно распахнутую водителем дверку, весело закричал в автобус.

— Пять человек туда и пять — сюда, — кивнул он на занятую под амбар полуразрушенную церковь и покосившийся деревянный сарай за нею.

Студенты недоуменно молчали. Игорь Павлович, вспомнила Полина, как-то бросил: "Дормир совсем обнаглел! Доярок на ферму требует".

— Мы так не договаривались, Михаил Дормидонтович. В договоре только картошка.

— Командир обещал, — наседал директор.

Полина нерешительно повернулась к студентам — может, в самом деле обещал?

— Кто хочет коров подоить? Есть добровольцы?

— Были б атласные туфли, я бы, пожалуй, пошла, — отозвалась Нефертити. — А в резиновых сапогах что-то не хочется.

— При чем тут какие-то туфли? — вскипел Дормир. И поощрил: — Давайте, давайте! Заодно бычка себе на суп выберете.

— Мы доверяем вашему вкусу, — острили студенты, наотрез отказываясь работать на ферме.

— Но командир обещал!

— Пусть он и доит.

Полина сочувственно улыбнулась директору, попросила водителя трогать.

— А еще аванс просят! Ладно, вы у меня попросите! — грозил Дормир, спрыгивая со ступеньки. — Белоручки! Интеллигенты, мать вашу так!

— Эй, полегче! Тут ведь девушки! — возмутился Галкин.

— Вы же культурный человек, — присоединился к нему Беспутнов.

Но директор уже шел к церкви-амбару.

— Неужели у нас все руководители такого уровня? — повернулась к Полине Нефертити, когда автобус отъехал от фермы.

— Что вы, Таня, есть много хуже. Этот ведь академию закончил.

Полина вспомнила, как Игорь Павлович по просьбе своего знакомого, уволенного в запас, забрасывал директору удочки насчет аренды нескольких га в местных краях. Дормир отшил Игоря Павловича вместе с неизвестным директору претендентом на совхозную собственность. "У нас своих прохиндеев хватает, кто хочет за государственный счет собственные карманы набивать. Чтобы еще чужих вскармливать, советских миллионеров плодить!"

— Короче, пусть пропадет, но другому не попадет. — Полина старалась отвлечь Миронову от ее мыслей, но она все же напряженно прислушивалась к происходящему за спиной — к веселому баску Галкина и беззаботному смеху Зои.

— Вы говорите — руководители. А дети? Нравственная ошибка…

Поговорить с Нефертити о Галкине так и не удалось — приехали на поле.

И тут же небо стало заволакивать тучами.

Если у природы нет, как считают, плохой погоды, то наверняка есть плохое настроение. Иначе как объяснить, что в солнечные дни все делается легко и просто. Даже картофельное поле с бороздами бесконечной длины не производит такого гнетущего действия. А вот в дождь… Мало того, что земля черная, сапоги и руки — тоже, так еще на душе мрак, непроглядная хмарь.

— Здорово мы смотримся со стороны, верно? Парусники двадцатого века, — громко говорила Нефертити, в расчете на отклик шедших впереди ее Галкина и Зои.

Вздувшиеся на спинах ребят блестящие от дождя полиэтиленовые пленки и в самом деле напоминали паруса под ветром, разбросанные по темным волнам огромного поля. С каждым порывом они крупно вздрагивали, словно готовые сорваться и полететь по застывшему морю.

— Пошто мы в эту глину здоровье свое закапываем? Все равно ж эту нитратную картошку жрать никто не будет — сгниет! — Борис Беспутнов придвинул свою корзину к Нефертити.

— Работай, работай! — поощрила она, поглядывая на соседнюю борозду, где сонно передвигался с набрякшим от дождя мешком Галкин.

— А зачем? Уже импортная идет. Читала?

— Нет, — буркнула Миронова, сердито толкая вперед корзину.

— Ну как же, в "Комсомолке"! Так и называется: "Картошка из Берлина".

— Вот дают! — восхитилась Нефертити так громко, чтобы слышно было и на соседней борозде. — До чего докатились! Картошка — из Берлина, пшеница — из Канады, стиральный порошок — из Индии. Весь мир на нас работает, не кисло, а?

— Верно! — с готовностью откликнулся Боб. — Больше всех выращиваем и больше всех по дороге теряем. Все рекорды Гиннесса переплюнули. Семьдесят лет с гаком учились!..

— Тебе ль, Боб, об учебе-то говорить, помолчал бы лучше, — вдруг ощетинилась Нефертити, глядя, как Галкин ссыпает в мешок собранную Зоей картошку. И, дождавшись, когда Зоя поплелась с пустой корзиной назад, крикнула сестре: — Валяй, валяй, Зоя! Один Берлин всю Россию не накормит.

— Для конкурса красоты стараетесь? — съязвил Беспутнов.

— А что? По трудовым показателям любому фору дадим.

Галкин завязал наполненный мешок, пнул его для большей прочности носком сапога и собрался было идти за другим. Но Нефертити его остановила:

— Ой, что это у тебя на шляпе?

— Отстань! — отрывисто бросил Галкин, однако стащил свое сомбреро, глянул на его поля. — Птичка, наверно, пролетала.

— Благодари бога, что коровы не летают!

Перескочила через борозду и, достав белоснежный платок, принялась очищать с тульи оскорбительное пятно. Галкин, воспользовавшись передышкой, распрямил широкие плечи и, шурша полиэтиленом, сладко потянулся, помесил резиновыми сапогами глинистую землю, разминая ноги:

— Э-э! Отличная погода, господа! А не испить ли нам чего покрепче?

Его взгляд устремился к другому концу поля, где стояли огромные бидоны с водой и куда направлялась Зоя.

— Надо же: в жару и стакана воды не выпросишь, а тут целых два бидона притащили!

— А у нас все навыворот: летом работают комбайны снегоуборочные, а зимой — картофелеуборочные, — радуясь взаимопониманию, зачастила Нефертити.

Не сводя глаз с другого конца поля, Галкин хлопал в вязкой жиже тяжелыми сапогами.

— А ты говоришь: "атласные туфельки".

Нефертити вскинула брови: оказывается, в автобусе Галкин не так уж сильно был занят Зоей. Оказывается, прислушивался и к тому, что говорила она, Таня…

— Ой, ты же ведь промок! Давай пленку получше натяну.

— Отстань!

— Возьми вот сухие варежки.

— Отстань!

— Забуксовал? — благодарно глянула на прочно увязшие в глине сапоги Галкина. — Помочь?

Он раздраженно дернул плечом, повернулся в сторону бидонов.

— А ты заметил, какое слово сейчас в самом ходу у газетчиков? Про-бук-сов-ка. Заметил? — поинтересовалась, загораживая собой ненужную перспективу на другом конце поля. — Только за что-нибудь возьмемся, как уже буксуем. И в экономике, и в праве, и в социальной сфере — везде. Во в трясину-то залезли! Никак выбраться не можем.

— Чёй-то ты в политику вдарилась? Хороший заменитель секса, да?

Галкин вызволил наконец из грязи свои сапоги и, обойдя Миронову-старшую, крупно зашагал к бидонам с водой. Вскоре оттуда донесся звон кружек и Зоин смех.

— У-у, жидкая, не иначе опять разбавленная, — хохмил Галкин, демонстративно выплескивая воду.

— Галкин правильно говорит, — Беспутнов снова подтянул к Нефертити корзину с картошкой. — Лучше бы сексом занималась.

— С тобой, что ли? — фыркнула Нефертити.

— А хотя бы. Ну и характерец у тебя, Миронова!

— Мою физию характером не исправишь, — засмеялась Миронова. И уже мягко, почти нежно, словно увещевая малое дитя, стала втолковывать Беспутнову: — Секс, Боренька, игрушка для родителей. У нас есть дела поважнее, верно?

Подмигнула потерявшему дар речи Беспутнову и пошла прочь, мужественно не глядя в сторону бидонов.

— Что происходит, а, Полина Васильевна? — пожаловалась, становясь в одну с Полиной борозду. — Куда идем? Кто перестраивать все это будет? Мы, что ли? "Духовный потенциал страны" — звучит, правда? Это мы-то?.. А откуда нам духовность черпать? Из чего? Где они, образцы-то?

— Видите ли, Таня, — попыталась ответить Полина. Но Нефертити ее не слушала.

— Ведь все уничтожили. Все, что тысячелетиями по крупицам собирали. Ну разве это по-хозяйски, а, Полина Васильевна? На голом месте вон и сурепка не растет. Вырубили под корень всю интеллигенцию, всех носителей культуры. Как же — аристократия чертова!

— История революций, Таня…

— История?! Растранжирили генофонд нации, а теперь с нас культуры требуют, нравственности. А на меня, может, умных генов не хватило! Дефицит — во всем, не только в порошке стиральном.

Она оторвалась от клубней, вытянув шею, наблюдала, как Галкин удалялся с Зоей к опушке, укрыв ее своей полиэтиленовой полой.

— Лишь бы урвать побольше. Только себе! А чтобы для других… Кто сейчас выйдет на Сенатскую площадь? Или на костер пойдет ради общего дела? Шкуроспасы! Хапуги! Обыватели!

— Ну не так уж все мрачно. Международные связи зато усиливаются — берлинскую картошку скоро кушать будем.

— Вместо берлинского печенья! Даже Смоленск на валюту картошку покупает, читали? Миллионы золотом тратим, а каких-то там тысяч рублей, чтобы овощехранилища построить, не находим. Не вредительство ли это? — Нефертити распрямилась. — А насчет международных связей вы совершенно правы. Мой дядька погиб в боях за Крым. А теперь мы его — без единого выстрела иностранцам отдаем. А остальное? Всякие совместные предприятия и акционерные общества — это что? Мой батя матери пантокрин в этом году искал — после операции он ей вот как нужен! Черта с два нашел, пока в Якутию к оленям не слетал. Да и то — с большим трудом добыл, потому что американцы там целый завод строят. Они нам — железки, мы им — оленей. А также — лес, газ, нефть. Все чрево земли-матери выкачали. Раздели ее, обстригли, голой по миру пустили, с протянутой рукой, — далеко отшвырнула попавшийся вместо клубня булыжник. — А потом тот же пантокрин, ту же бумагу у Америки на валюту покупать будем. Не говоря о всякой там пластиково-капроновой дряни.

— Сами не умеем перерабатывать, пусть хоть американцы, — выдавила Полина.

— А что мы умеем? Что? Митинговать? — Миронова зло швыряла в корзину осклизлые клубни. Вдруг ее рука замерла, взгляд беспомощно приклеился к другому концу поля. — Не хотите попить, Полина Васильевна? — спросила, выпрямляясь. — В горле пересохло.

И, громко чавкая резиновыми сапогами, Нефертити направилась к бидонам. Полину жажда не мучила, но отказать Мироновой было неудобно.

— Только портить умеем, разрушать. Потому что мы варвары. И обожаем свое варварство, наслаждаемся им…

Нефертити замолчала, сосредоточенно шагая по полю. Этот его необработанный участок с полегшими стеблями увядшей картофельной ботвы чем-то напоминал Полине картинку из школьного учебника по истории Древней Руси, где изображено поле брани: "…и наших полегло на том поле — тысяча, а врагов — тьма…"

Пожухлая ботва источала пряный запах тлена.

Галкин и Зоя уже мелькали меж берез, удаляясь к лесу. Нефертити с ненавистью выплеснула воду, сделав всего один глоток.

— Все отравлено, испоганено: вода, земля, культура, нравственность. Вы заметили, что тут птицы не поют? Ни одной на всем поле — даже галок нет. Войны не надо — сами вымрем.

Ветер рванул пленку, взметнув ее грязным парусом, брызнул в лицо холодной липкой водой. Нефертити бросила прощальный взгляд на опушку и повернула назад.

— Мы в этом году на Черном море отдыхали. Там почти все пляжи закрыты — говорят, где-то прорвало канализацию. Никак очистить не могут — который год! Пьем собственные испражнения, каково!

— Вместе с родителями отдыхали?

— Куда от них денешься. Галкин говорит: вырвать свободу у родителей — все равно что отнять кость у собаки.

— Галкин, я слыхала, талантливый парень?

— Ну? — снова насторожилась Нефертити. — Талантливый. Особенно в постели.

— Таня, как вы можете! Любовь — это же…

— Любовь? Любовь! — фыркнула Миронова. — Ой, держите меня пять человек — любовь!! Да кому она сейчас нужна, эта любовь? Техника, Полина Васильевна, простая техника. Вы что, не знаете, как это делается?

Полина покраснела.

— Нет, я не совсем то имела в виду, — виновато поправилась Миронова. — Любовь — это слишком утомительно. Зачем? В наш-то век? Век демократии и хозрасчета! "Без всяких эмоций", — как говорит Галкин.

— Демократия, — раздумчиво повторила Полина, с удовольствием отрываясь от клубней. — Трудновато дается нам сия наука.

— Так мы ж и учиться уже разучились! А демократия — наука.

Она быстро швыряла тяжелую от налипшей земли картошку, не давая Полине передохнуть.

— Вы не устали, Таня? — забеспокоилась Полина, глядя, как быстро наполняется очередная корзина. — Отдохнуть не хотите?

— Нет! — резко ответила Миронова. — Я обязательно выполню норму! Сделаю им это чертово изобилие! И гляну, как они будут бороться…

"Изобилие для нас хуже голода", — вспомнила Полина какую-то телепередачу.

После холодного мрачного поля, после дождя и ветра возвращение в лагерь казалось светлым праздником. Наспех сполоснув в большом корыте перед столовой сапоги, не заходя в корпус, студенты бежали скорее внутрь — не столько к хитрому Петиному ужину, сколько к теплу, свету, цивилизации.

Сваленная в кучу мокрая одежда вскоре начинала дымиться густым терпко пахнущим паром. Все столпились у свежей "молнии", обсуждая последние новости.

— Опять Нефертити все рекорды перекрыла!

— Конкурс красоты отменяется, "Мисс Картошка" уже есть!

— Слушай, Тань, имей же совесть! С твоими темпами у начальства "Сюрпризов" не хватит!

— Хочешь всю Россию нитратами закормить?

— Наоборот! В мешках-то картошке сподручнее гнить! — взял Нефертити под защиту Боб Беспутнов: — Зря бочку на человека катите.

— Все мы под Бобом ходим, — не остались в долгу студенты.

Не успели рассесться за столами, как к зданию, коротко посигналив, подкатил забрызганный грязью голубой "Жигуль". Игорь Павлович вышел встречать гостя, секретаря парткома института.

— Жаль, скат подвел, — сокрушался секретарь, поднимаясь с командиром по лестнице. — Хотел на поле успеть.

— Главное — на ужин не опоздали.

Потирая руки — руль-то холодный! — секретарь прошел в столовую, сел за стол. Студенты с интересом наблюдали, как он отнесется к ужину — треске с вермишелевым гарниром.

— А что? Очень вкусная вермишель, — похвалил, набив рот. — А треска вообще блеск! Ее ведь почти всю уже выловили, так что скоро и такой не будет.

Но, когда студенты разошлись, в тесном кругу преподавателей стал снимать со всех стружку:

— Что ж это вы студентов вермишелью закормили? Уже жалобы посыпались: три раза в день вермишель да рыба, рыба да вермишель.

— Директор обещал мясом отоварить, но… — слабо защищался командир.

— Надо требовать!

— Директор говорит, надо зарабатывать.

— Так в чем же дело? — иронично улыбнулся секретарь. — В старые времена, когда — из-под палки — это еще понятно Но теперь-то сельхозработы на добровольной основе! По доброй воле поехали!

Несмотря на бурлящие вокруг перемены, парторганизация в их институте не утратила своей руководящей роли. Поэтому секретарь мог позволить себе и иронию и выговор — рядовые члены партии, он знал, сильно возникать не станут.

— Ну ладно, — произнес уже добродушнее, — пошли глянем, как студенты проводят досуг. К конкурсу-то готовятся?

На первом этаже народу было мало — студенты отдыхали в корпусах, набираясь сил для танцев в дискотеке. Галкин с Беспутновым настраивали свои "блиц-гитары", Нефертити вяло постукивала одним пальцем по клавишам старого пианино, кто-то смотрел телевизор. Натренированно-бодрым голосом диктор сообщал:

— …Перестраивается и оборонная промышленность, нацеливая свои мощности на переработку сельскохозяйственной продукции. Не крылатые ракеты, а чипсы, картофельные котлеты и другие изделия…

— Ой, опять про картошку! Надоело! — Зоенька подошла к телевизору, собираясь переключить программу.

— Оставь, интересно же! — попросила Нефертити и тут же, аккомпанируя себе на расстроенном пианино, стала импровизировать:

Уже не делаем ракеты

И не тревожим Енисей,

Но, как и прежде, по котлетам

Мы позади планеты всей.

— Это, очевидно, называется "поэтом можешь ты не быть"? — улыбнулся Игорь Павлович, беря секретаря под локоть и направляясь с ним к двери.

— Постойте, постойте, — окликнула их Зоя. — Тут как раз про канадских фермеров передают. Они разоряются, потому что слишком много производят, девать некуда.

— Нам разорение не грозит, — подмигнул Зое командир.

— Оказывается, государство им доплачивает. И, как думаете, за что? За то, чтобы они меньше продукции выдавали. Каково?

— Надо же? — Галкин перестал бренчать на гитаре, прислушиваясь к разговору. — Платят, чтобы не работали!

— Вам, Галкин, за безделье никто платить не собирается, не волнуйтесь, — успокоил его командир и пошел к выходу догонять парторга.

— "У российских — собственная гордость", верно? — понеслось им вслед.

— Просто в Канаде едят мало, — попробовал кто-то объяснить причину разорения канадских фермеров, — а у нас тут…

— Нас тут совсем закормили! — усмехнулась Нефертити и заиграла в ритме марша: "Широка страна моя родная…" Она смогла извлечь вполне приличные звуки даже из этого рассохшегося ящика.

Командир и секретарь выходили из столовой, когда услышали надрывное коровье мычание. Прибежав во двор, увидели у фонарного столба, где секретарь поставил свою машину, привязанную к опоре породистую буренку. Корова мотала головой, буйствовала, норовя освободиться от пут, и грозила не только фонарному столбу, но и ни в чем не повинному "Жигуленку".

— Чьи шуточки? — строго допрашивал командир вызванных на место происшествия бойцов, пока секретарь отгонял машину в безопасное место.

— Кто-то из местных, — предположил Галкин.

Игорь Павлович строго глянул на говорившего:

— А где вы во время ужина были, Галкин? Ну, колитесь, куда шастали?

Друзья начали что-то врать насчет репетиции, но командира подобные отговорки не устроили, и они в конце концов сознались:

— Случайно, Игорь Палыч, ей-ей случайно. В темноте с бычком спутали.

— При чем тут бычок?

— При том, что Дормир… директор то есть, нам его обещал. Вот мы и решили, явочным порядком.

— А теперь тем же порядком — назад на ферму. Шагом марш!

— Так ведь обещал же! Хоть молока надоим… Ну, товарищ командир!

— Разговорчики в строю! — прикрикнул командир, отвязывая буренку и провожая взглядом Галкина и его дружка, суетливо подгонявших корову.

— Вы их накажите, со всей строгостью! — требовал секретарь. — Ведь эта скотина чуть мой "Жигуль" в металлолом не превратила. Построже, Игорь Павлович!

Командир обещал и, в свою очередь, попросил секретаря подтолкнуть вопрос о транспорте. "Без колес тут — сами видите. Давно ведь "газик" обещали".

После ужина руководство отряда собралось в штаб-квартире, вывесив, как всегда, на двери строгую таблицу: "Идет заседание штаба, просьба не мешать".

Но на этот раз преподаватели не просто гоняли чаи под тихую музыку кассетника и обменивались новостями. Главным сегодня было разработать задание для конкурса красоты. Но думалось всем почему-то плохо, коллективный мозг работал вяло, не в силах оторваться от картофельной темы.

— Пусть в качестве домашнего задания приготовят блюда из картошки. Чтобы побольше и повкусней. А мы попробуем.

— Лучше национальные картофельные блюда, разных стран.

— И пусть приведут все известные поговорки со словом "картошка". На английском и французском.

Аня не выдержала.

— Все "картошка" да "картошка". Тошнит от нее! Давайте что-нибудь другое.

— Вы правы, Анна Ивановна. Налейте-ка еще чайку, — протягивая пустую чашку, Игорь Павлович смотрел на Аню с такой мольбой, словно просил не чашку чая, а всю Вселенную.

Аня, поправив бретельку, вальяжно направилась к электрическому чайнику — наверно, представила, как должна ходить какая-нибудь "Мисс Планета".

— Почему без сахара пьете? — заметив, что Полина хлебает пустой чай, комиссар придвинул блюдце с рафинадом. — Все-таки калории.

Полина взяла кусочек рафинада — не хотелось обижать Александра Витальевича. Вообще-то сахар она не употребляла.

Александр Витальевич придвинулся ближе.

— Почему скромничаете? Берите, берите, — уговаривал, протягивая блюдце. — Хоть и по талонам, но пока дают!

Полина вынуждена была взять еще кусок.

— Сколько вам положить? — спросила Аня у командира, подходя к нему с чашкой.

— Побольше, Анна Ивановна! Люблю сладкое, грешен! Послушайте, ну что мы тут голову ломаем, задания придумываем? Может, пусть они пройдутся туда-сюда в купальниках, что-нибудь там споют, станцуют и хватит? — устало предложил командир, принимая из рук улыбающейся ему сонной, проникновенной улыбкой Анечки.

— Ну нет, — запротестовал Александр Витальевич. — Эка невидаль — в купальниках! В этом разве вся красота?

— А разве нет? — возмутилась Аня. — Совсем уже забыли, что такое женщина!

— Красота — это политика, — тонко улыбнулся Игорь Павлович. — Поэтому…

В дверь постучали.

— Кто там еще? — недовольно поднялся командир, направляясь к двери. За нею оказалась Зоя Миронова.

— Можно? — с похвальной вежливостью спросила Зоя, входя в комнату и пристально глянув на стоящую за спиной командира Аню. Перевела взгляд на Полину и комиссара, сидящих слишком близко друг к другу, и дисциплинированно потупила свой лукавый взор. — Не помешала?

— Помешала, — не слишком вежливо ответил командир. Но, глянув в Зоины раскаивающиеся глаза, помягчел: — Что случилось?

— Игорь Павлович, там местные ломятся. В смысле, на дискотеку. Как бы чего…

Не дослушав, Игорь Павлович выскочил из комнаты, побежал к столовой. Остальные — за ним.

В столовой творилось что-то невообразимое: крики, девчачий визг вперемежку с грохотом динамика. На полу перекатывался огромный клубок человеческих тел.

Командир с комиссаром тут же бросились разнимать драку. Но им это плохо удавалось. Осатанело молотя кулаками, ничего не видя, не слыша и не понимая, ребята избивали друг друга в тупом, озверелом восторге почуявших свежую кровь животных. С жадностью, с придыханием и каким-то нечеловеческим рыком впивались зубами, ногтями в соседа, не разбирая — свой это или чужой. Вдруг раздался милицейский свисток — у командира он, к счастью, оказался с собой.

Клубок на миг замер — этого оказалось достаточно, чтобы вырвать из него нескольких человек. Потом — еще нескольких, пока наконец не растащили всех в разные стороны.

Последним в этом намертво связанном узле оказался Галкин. Командир с трудом отодрал его побелевшие руки от никому не знакомого рыжего парня.

Местные нехотя покидали зал. А рыжий, в крупных светлых веснушках, как конь в яблоках, уходить не торопился: набычившись, зло глядел на Галкина. У обоих были расквашены носы, оба тяжело дышали, готовые, если бы не стоящий между ними командир, снова вцепиться друг в друга.

— Сомбреро свое подбери, — посоветовал Галкину Игорь Павлович, кивнув на измятую шляпу на пыльном полу. — И зайдешь ко мне, поговорим… А тебя я чтобы больше здесь не видел, понятно! — повернулся к рыжему.

Нефертити успела намочить платок и уже прикладывала к распухшей галкинской переносице. Второй платок, тоже мокрый, протянула рыжему:

— Возьми, Вась, приложи к носу-то.

— Когда же они познакомиться успели? — шепнула Полине Аня, провожая глазами покидающего дискотеку рыжего. — На танцах, что ли?

На улице Игорь Павлович отряхнул испачканную гимнастерку, повернулся к комиссару:

— Этого нам еще не хватало! Да-а, а этот рыжий ершистый, как петух! Да и Галкин хорош!

— Не поделили! Ну, теперь в гости повадятся! — остановился, поджидая Полину с Аней, комиссар. — Узнали дорожку…

Позже Аня рассказала:

— Самое смешное, Полина Васильевна, что не поделили-то они знаете кого? Ни в жисть не догадаетесь! Вашу Нефертити, да, да! Из-за нее Галкин этому рыжему в кудри вцепился.

— Вожак! Не потерпит, чтобы кто-то зашел на его территорию.

Наконец из дома пришло письмо — ответ на ее третье. "Слава богу, все в порядке", — поделилась Полина с Аней, пробегая глазами размашистые Дашкины строчки.

"…в школу я еще ни разу не опоздала, не волнуйся, но пока хожу в куртке — тепло.

Вообще мы с папой живем в полном мире и согласии — согласней чем с тобой, вот! Сейчас он готовит меня к олимпиаде (первый тур — в конце сентября, может, приедешь?). Уроки отец тоже проверяет — ты не волнуйся.

Заканчиваю, потому что отец боится, что не оставлю места для его любовного послания. Целую!"

Подписаться Дашка, конечно, забыла.

В своем "любовном послании" мелким старательным почерком муж сообщал, что все у них нормально, все есть, кроме времени. "Правлю рукопись, занимаюсь с Дашкой, делаю всякие текущие дела — быт совсем заел, хоть вешайся…" Остальная часть его послания была посвящена перечислению дел, которые он сделал и которые еще осталось сделать: "Белье из стирки забрал, обувь из мастерской получил, электрошнур (у ночника, помнишь?) заменил, сантехника вызвал. Ухлопал на это целый день — без конца звонил в домоуправление, несколько раз сам туда бегал, потом ждал до бесконечности… Короче, приезжай скорее — с тобой эти бытовые проблемы переживаются легче. А то мы с Дашкой крутимся, как белки в колесе, и никак не можем выбраться к тебе…"

Полина улыбнулась, представив себе этих двух белок: большого папу-белку и маленького бельчонка. Впрочем, не такого уж маленького…

В письмо была вложена газетная вырезка — рецензия на Володин перевод "Восточного эпоса".

Прочитала письмо и рецензию еще раз, потом сунула их в журнал "Огонек" — изучит, пока будет дозваниваться в Москву, — и отправилась на почту.

На душе светло и спокойно: дома все в порядке, Дашка здорова; Володя весь в работе, помогает дочери готовиться к Олимпиаде. Может, она увлечется языками и прекратит этот свой дурацкий бунт: "Сказала — в ПТУ, значит, пойду в пэтэушку". Этот ваш инкубаторский способ выведения интеллигентов! В гробу я его видела!"

Как важно, что Володины переводы похвалили в печати: может, перестанет комплексовать. "Может, в чиновники пойти? Творчество не для меня!" Короче, все хорошо, все на месте.

А что до остального или до остальных… Господи, какое это имеет значение!..

Проходя мимо комнаты, где жили сестры Мироновы, услышала странный звук. Дверь в комнату была приоткрыта, и Полина, заглянув, увидела Нефертити, с яростью разрывающую какие-то бумаги. Постучав, Полина вошла. Нефертити — она была одна в комнате, — уже сложила бумажные обрывки в глубокую общепитовскую тарелку и, чиркнув спичкой, любовалась пламенем.

— Классно горит, верно? — сощурив глаза, бросила Полине, не отрываясь от пламени.

Сдула пепел в открытое окно, нехорошим взглядом обвела комнату и, заметив лежащее на стуле черное сомбреро, вышвырнула его в окно — вслед за пеплом.

— Подлец! Подонок! Все мужики сволочи!

Глянула на остолбеневшую Полину и вдруг, рухнув на кровать, разрыдалась.

— Таня! — испугалась Полина, подходя к кровати и осторожно трогая Нефертити за плечо. — Танюша, ну не убивайся! Все будет хорошо, вот увидите. Просто он еще не знает, что вы ему нужны. Именно вы и никакая другая.

— И не узнает! — зло крикнула Нефертити, не переставая рыдать.

— А вот это от вас зависит — узнает или нет, — Полина специально не заметила, что имеет в виду Миронова. — Помните, кто-то сказал: мужчина — это то, что сделает из него женщина. Так что…

Нефертити горько плакала.

— Ну будет, Таня, а то глаза распухнут. Кстати, я все хотела вас спросить… Помните, вы мне про свою бабушку рассказывали? Как она корову в атласных туфельках доила, помните?

— Ну, — отозвалась Нефертити, все еще всхлипывая.

— Мне очень интересно: как корова отнеслась к этим атласным туфелькам? Заметила?

— Еще бы! — Нефертити встала, вытирая мокрые щеки.

— Ну и как она среагировала на бабушкины туфли?

— Классно! Раньше давала ведро молока в день, а с этими туфлями стала давать ведро в месяц, — улыбнулась Таня и потянулась за косметичкой. — Ой, и правда глаза красные… Нет, вообще-то бабка у меня была будь здоров! Знаете, почему в трудные годы выжила? И детей — то есть мою мать и ее брата — от голода спасла? Ни за что не поверите! Корову забрали, жрать нечего… Так она собирала лошадиные лепешки, каким-то особым способом их сушила, просеивала и добывала из них непереваренный овес. Зерно в общем. А потом молола его, пекла его. Вот! А ведь совсем, казалось, к жизни была не приспособлена.

— Да, — вздохнула Полина, — сильная личность ваша бабушка. Очень сильная…

— Ну, — согласилась Нефертити, извлекая из сумки косметичку. И, глянув в зеркало, ужаснулась: — Господи, на кого я похожа! И в самом деле рожа распухла.

— Пройдет, — успокоила ее Полина, — это не страшно — приложите мокрое полотенце. Пройдет…

Выходя из подъезда, Полина заметила метнувшуюся от Таниного окна чью-то тень. В падающем из открытых створок жиденьком свете вспыхнули рыжие вихры. Лица Полина не успела разглядеть, но была почти уверена, что оно ей знакомо.

Полина, забеспокоившись, обошла корпус, но никого не встретила и направилась дальней аллеей к выходу.

Осторожные ночные звуки леса, далекий плеск реки под обрывом, Фроськин омут. Легенда о местной красавице, утопившейся из-за неразделенной любви, вполне соответствовала этим глухим местам.

— Не спится?

Вздрогнув, Полина повернула голову и увидела выходящего из неосвещенной аллеи Александра Витальевича — в неизменном черном бушлате, накинутом на плечи, в кирзовых сапогах.

— Вы тут никого не встретили?

— Нет, — помахивая тонким ольховым прутиком, Александр Витальевич зашагал рядом. В его глазах Полина прочла вопрос, на который она не хотела бы отвечать. И она его опередила:

— Для меня срезали? — кивнула на прутик.

— Да вот, гляжу — вы к Фроськиному омуту направились, — с нарочитой лихостью стеганул прутиком по кирзовому сапогу.

— Ошиблись — к станции. Разговор с Москвой заказать.

— Не боитесь? В столь поздний час в столь дальнее плавание. Придется проводить.

— Вы слишком широко понимаете свой долг, — улыбнулась Полина, сворачивая зачем-то журнал трубкой.

— Что читаете?

— Так, воспоминания одного режиссера. Пишет, как его притесняли в застойные времена. Так расписал — слеза наворачивается. А на самом деле преуспевал и тогда, и сейчас: его внучка вместе с моей Дашкой учится. Серенький он какой-то, честно говоря.

— Сейчас модно вспоминать, даже то, чего не было. Очень удобно объяснять отсутствие таланта перегибами времени.

Исчерпав тему, они замолчали.

— Ваш сын… вы с ним часто видитесь? — прервала неловкую паузу Полина.

— К сожалению, нет. Жена говорит "Он должен от тебя отвыкать". Вот так… Хороший мальчик, способный: математика легко дается.

— Сколько ему?

— Скоро пятнадцать. Уже мой бушлат впору.

— Выходит, ровесник моей Дашке? Дочь решила в ПТУ поступать, ничего не могу с ней сделать.

— А мой — в мореходку.

— Муж, конечно, против, хочет, чтобы она языками занималась.

— Ваш муж, — начал Александр Витальевич и осекся. — Простите, я, наверно, не имею права задавать вам этот вопрос, но…

— Не надо, — перебила она его… — Пожалуйста, не надо. Давайте лучше поговорим… ну, скажем, за образование, как говорят в Одессе.

— А о чем тут говорить? — Александр Витальевич отвел нависшую над тропинкой еловую лапу, пропустил Полину вперед. — Какое же это образование, Полина Васильевна! Слезы, да и только!

Они вышли к остановке и увидели дымный след удаляющегося автобуса.

— Ну теперь жди! Может, пешком? — предложил Александр Витальевич. — Обувка вроде подходящая, — перевел взгляд со своих кирзовых сапог на ее "луноходы", бывшие в моде еще совсем недавно.

— Возвращались бы вы в лагерь, Александр Витальевич, — стала убеждать его Полина: домой, как она считала, ей нужно идти звонить одной, без провожатых. Примета, конечно, глупая, но так, на всякий случай. — Меня никто не похитит, честное слово.

— Одной в такую темь? И не просите!

Пошли через поле, стараясь сократить путь, но вскоре поняли, что экономия во времени им дорого обойдется.

— Ой, вот залезли-то! Поверхность прямо-таки лунная, не земная. — Полина с трудом вытаскивала из грязи ноги, рискуя остаться без своих "луноходов".

— Придется на буксир брать, — улыбнулся Александр Витальевич, взяв Полину за руку и потащив вперед. — Ой, руки какие холодные! Замерзли?

"А у него сильная рука, — удивилась Полина. — Сам вроде хрупкий, а рука — крепкая, мужская".

Ее озябшие пальцы быстро согрелись в его теплой ладони.

— Поворачиваем к дороге, Александр Витальевич! Иначе мы до утра отсюда не выберемся.

Вспухшие жилы борозд тянулись далеко-далеко, до самой станции, отмеченной жидкой цепочкой фонарей.

Картошка, судя по всему, вырыта здесь уже давно: разбросанные по всему полю картофельные пирамиды, добела отмытые дождями, зловеще проступают сквозь тьму, напоминая черепа на известной картине Верещагина.

— А ведь это безобразие кому-то выгодно. — Александр Витальевич кивнул на обреченные гнить в кучах клубни.

— Мне, например, — улыбнулась Полина, с удовольствием выбираясь на дорогу — тоже не бог весть какую, но все же не такую вязкую, как поле. — Я тут с удовольствием отдыхаю: от бесконечных заседаний, от занятий и, стыдно признаться, — от домашних дел. Безобразия, Александр Витальевич, всегда кому-то выгодны, так ведь?

— Ну, — осторожно согласился комиссар, не выпуская ее руки.

— И у студентов кругозор расширится. Так называемое наглядное обучение, — высвободив руку, махнула в сторону тускло белеющих картофельных пирамид.

— Да, "Полный вперед!", студенты правы, — поправив на плечах бушлат, нерешительно глянул на Полину.

— Ох, как станция еще далеко, — вздохнула Полина и быстро зашагала в сторону фонарей, просеянными зернами вкрапленных в темноту.

Опять наступила долгая пауза.

— А насчет образования вы совершенно правы, Александр Витальевич.

— Нет его у нас. Нет, мы школы новой не создали, и нового человека не воспитали…

— Новое, новое, — ворчливо повторил Александр Витальевич, с трудом включаясь в разговор. — Новая программа, новая школа… Будто старая гимназия так уж плохо учила. Или лицей. Помните, кого он выпускал?

— Сейчас на некоторых школах тоже дощечки прибили: "Лицей", — усмехнулась Полина. — А вы знаете, что бабушка наших Мироновых из рода Мурашевых? Декабристы то есть.

— Нет, не знаю. Нефертити, ну надо же! Впрочем, что-то в ней есть. В Зое, правда, больше, но и в Тане… Новое поколение? Да, — вернулся к своей мысли Александр Витальевич, — мы так упорно ищем новое — словно какой-то клад, который сразу нас обогатит, решит все проблемы.

— А что? Я где-то читала, что под обломками храма Христа Спасителя действительно обнаружили клад. Только там не написано, куда эти сокровища дели.

— На проект "Дворца Советов", куда ж еще! — в тон ей ответил Александр Витальевич. — Или какой-нибудь другой проект. А вы говорите — три поколения! Теперь, пожалуй, и в десятом утерянное не восстановишь…

"Какой я ему кажусь, должно быть, занудой", — вдруг подумала Полина.

— Хотите смешной случай из нашей практики? Мне рассказывала приятельница, она ведет английский в техвузе, принесла выпускникам-англоязычникам тест на… незнакомом немецком. Сказала, что — на английском, дала задание: прочесть, перевести, выделив основную мысль. Студенты мучились с полчаса, потом сдались: "Много незнакомых слов…"

— Подумаешь, не могли отличить английский текст от немецкого! Технари все же, — снисходительно защищал Александр Витальевич. — А вот один мой приятель из МГК рассказывал, как одна из его коллег принимала зачет у студентов… знаете где? Нет, не угадали: в ломбарде. А что — там ведь огромные очереди. В целях экономии времени, так сказать. Вот. Интенсификация учебного процесса.

— Да, намудрили мы с этой интенсификацией, — покачала головой Полина. — Как ни дергай морковку за хвостик, быстрей не вырастет.

Он вдруг споткнулся, угодив ногой в какую-то яму.

— Осторожно, — вскрикнула Полина, подхватывая свалившийся с его плеч тяжелый бушлат.

— Не хватало производственную травму тут схлопотать! — рассмеялся Александр Витальевич, принимая бушлат.

Он задержал на ней свой взгляд, и Полина, вспыхнув, отвернулась.

— Это — "за дальний поход"? — кивнула на приколотый к бушлату значок.

— Да, за экватор ходили, было дело, — Александр Витальевич вновь набросил бушлат на плечи. — А знаете, какая там жара? Все матросы только на "Огуречной палубе" и спасались. Там огурцы хранят, поэтому так и прозвали. Но все равно дико жарко! Нас всех хоть выкручивай — пот в десять ручьев… Да, всякое бывало: море есть море…

А еще я любил слушать морзянку. Сидишь в рубке и ловишь. Веселый такой отбой. По звуку уже знал, с какого корабля идут сигналы — с французского, американского или арабского… Ой, что-то я разговорился, — спохватился он.

— Я тоже скучаю без аудитории. Это профессиональное…

Оправдав, как она считала, комиссара в его собственных глазах, Полина снова замолчала.

"Интересно, мои ждут звонка или нет? Дашка, конечно, уже вернулась из секции. А Володя? Дома или нет?"

В небе полыхнула молния, вспоров крутую мглу. Над головой на миг озарились рваные клочья облаков, и тут же снова сомкнулась темь. Еще через мгновение просыпались тугие тяжелые раскаты.

Полина вздрогнула. Удар грома, так неожиданно ворвавшийся в ее мысли о доме, был, конечно, знаком. Только чего?

— Вас тут подожду? — предложил Александр Витальевич, усаживаясь на скамейку перед почтой.

Полина поспешила к окошку междугородной. "Все же следовало прийти сюда одной", — подумала, подавая заказ. Ею овладело вдруг непонятное беспокойство. Почему-то казалось, что на ее звонок никто сейчас не ответит.

Но трубку почти тут же подняли. Услышав сонный Дашкин голос, Полина тут же успокоилась.

Володя тоже оказался дома, уговаривал ее быстрее заканчивать свою "картофельную эпопею" и возвращаться в Москву.

"Вот странно, — удивилась Полина, выходя на улицу. — Все в порядке…"

На обратном пути тоже повезло: успели на последний автобус.

Когда сошли на своей остановке, Александр Витальевич попросил:

— Погуляем, а, Полина Васильевна? Куда вы все время так торопитесь?

— Так ведь дождь! Ух и хлынет сейчас! Надо поднажать…

В воротах столкнулись с рыжим парнем. Подняв воротник щегольской кооперативной куртки, парень воровато проскочил мимо Полины и комиссара и дунул к шоссе.

— Тот самый, что с Галкиным на дискотеке подрался. Я его уже видела сегодня.

— Да, командир прав: узнали дорожку, — вздохнул Александр Витальевич, придерживая для Полины тяжелую створку ворот. — Интересно, к кому это он?

Пройдя за ворота, остановился:

— Да совсем нет дождя, так, отдельные капли. Может, все же погуляем? Воздух-то какой, чувствуете?

Воздух и в самом деле был великолепный. От леса потянуло свежестью, запахом поздних ромашек и почему-то клубникой. Александр Витальевич сбросил бушлат и поднял над их головами.

Редкие капли глухо ударяли о плотную материю.

— Хороший зонт. Только тяжелый — долго не продержите. — И, попрощавшись с комиссаром, направилась к своему корпусу.

Все это было — и дождь, пахнущий ромашками, и веселый перестук упругих струй. У Александра Витальевича, конечно, — тоже. Было, было…

Правда, размазанная по полям влажная чернота совсем не похожа на жгучую, пахнущую полынью и морем, наполненную сладко-трескучими песнями цикад, смоляно сверкающую темь, каждые сутки заглатывающую их тихий курортный поселок.

Володя почти каждый вечер ездил на рыбалку — на какую-то речку, то ли озеро, час с небольшим на автобусе, — и возвращался, когда она уже спала.

После той истории с лифтом он стал не в меру замкнутым, сосредоточенным. Словно решал в уме сложное уравнение. "Не буду мешать", — решила Полина и делала вид, что ничего не замечает. И жалела: зря не уехала с Дашкой.

Та женщина приходила еще не раз в их санаторий. И всегда в сопровождении одного и того же отдыхающего. Полине было больно смотреть в это время на Володю: обычная сдержанность его оставляла, выражение лица становилось беспомощным и жалким. Прежде, когда они встречали женщину одну в поселке, Володя даже не глядел в ее сторону. А тут стал здороваться. Что ж, успокаивала себя Полина, двухминутное пребывание в лифте вполне сойдет за официальное знакомство. Но интонация, с какой он произносил это "здрассте", просящее, чуть ли не подобострастное выражение, с каким ловил ее взгляд!..

Как-то Полина, когда гостила с Дашкой у матери, попала в землетрясение. Это были, как потом выяснилось, лишь слабые отголоски того, что происходило за сотни километров от их городка.

Вначале они ничего не поняли, вдруг взбесилась люстра под потолком, зазвенела и поехала вниз посуда в серванте. Полина схватила Дашку и потащила к дверному проему — то ли сработал инстинкт, то ли когда-то где-то услышанное.

Нет, страх пришел потом. Вначале — непонимание, остолбенелая растерянность: что это? Потом — удивление, почти шок: как, неужели? И полная беспомощность: вот-вот все рухнет, погибнет, а ты ничего не сможешь сделать, ни крикнуть, ни спастись. От тебя ничего не зависит…

Наблюдая мужа и эту женщину, взгляды, которыми они обменивались, Полина испытывала то же чувство беспомощности. Вот-вот все рухнет, а ты — ни крикнуть, ни спасти. Каждый раз она как бы попадала в многовольтное напряжение, возникающее между мужем и женщиной при случайных столкновениях на улице, на пляже.

Старшая сестра учила: если станет совсем уж плохо, сделай прическу, надень какую-нибудь новую тряпку и посмотрись в зеркало. Сразу полегчает!

Накрутила челку на бигуди, перерыла чемодан в поисках обновы. Но ничего, кроме пары колготок, не обнаружила — все не раз надеванное.

Выбрала пестренький цветастый сарафан — не новый, правда, но и не сильно заношенный, босоножки на высоком каблуке. Оделась, покрутилась перед зеркалом. Но увидела свое лицо: бледность, проступающую сквозь загар, припухшие отчего-то веки, плакать вроде бы давно не плакала — и накопившийся было положительный заряд приказал долго жить. С отвращением отвернулась от зеркала. Но тут же снова повернулась, взбила прическу и, сощурив веки, пообещала: не дам сделать себя несчастной. Никому!

Достала тушь, косметику, слегка подвела глаза, наложила в нужных местах тени. Подмигнула себе зеркальной и, нарочито громко стуча каблуками, направилась к двери…

Выбежав к морю, сбросила с ног босоножки. Держа их в руках, быстро зашагала кромкой прибоя. Мокрый песок упруг и прохладен — приятно ощущать его голой ступней. Набегающая волна щекочет пятки, брызги ласкают загоревшие ноги. Сарафан развевается на ветру, играя в солнце яркими цветами.

— Куда вы так спешите? — услышала сзади голос. — Еле догнал!

Мужчина лет тридцати пяти — знакомый, сидит через два стола от них — спешил за ней следом. Полина заметила, что он давно наблюдает за ней — и в столовой перехватывала его пристальный изучающий взгляд, и на пляже. Она понимала, чего ищут здесь временные холостяки, и поводов для мало-мальски близкого знакомства не давала. А тут решила — пускай!

На следующее утро они снова встретились на пляже. "Плывем к буйку?" — "Плывем!" По пути он ей рассказывал, какая она хорошая, непохожая на других. Полина слушала. В нужных местах улыбалась.

Демонстративно, на глазах у мужа, она принимала его ухаживания. Володя это, очевидно, понял — в его взгляде проскользнула ирония: поиграть, дескать, решила?

Ах, так?! Обида придала решимости. И когда ее поклонник в очередной раз пригласил на чашку кофе, сказала: "Приду. После ужина". — "Дверь будет открыта, можно не стучать…"

Володя, как всегда, уехал на рыбалку. Она стала собираться.

Господи, что же в этих случаях надевают? И спросить-то не у кого.

Лихорадочно роясь в чемодане — время вдруг побежало, как сорвавшаяся с цепи собака, — Полина отбрасывала одну вещь за другой — та не по сезону теплая, эта — слишком яркая или чересчур мрачная. Сарафан — вызывающе открытый ("еще подумает, что соблазняю!"). И вдруг поняла, что надеть нечего.

Села перед разоренным чемоданом и чуть не заплакала. "Не пойду! Мне, в общем-то, совсем не хочется…"

"Можете не стучать, дверь будет открыта…" Интересно, Володя так же договаривается? Пойду!

Уже беззаботно, даже весело, набросила с трудом найденную светлую кофточку, потянулась за юбкой и… зацепила новыми колготками за угол кровати. "О господи, ну почему все против меня? Все против!" — простонала, наспех намазывая лаком для ногтей образовавшуюся над правым коленом дыру — снять колготки почему-то не пришло в голову. Ничего, под юбкой дыры видно не будет!

Теперь быстро причесаться, подмазать губы — и бегом наверх: время катастрофически приближалось к отбою.

На восьмой этаж поднималась, как на Голгофу. Все в ней кричало: "Не хочу! Не хочу!" Все мужчины стали ей противны — все одинаковы! Но она приказала себе: я должна, надо…

Несколько раз, встречая знакомых, проходила мимо нужного номера, спускалась вниз, снова поднималась, чувствуя себя преступником, пойманным врасплох.

Все же дошла до запретной двери. Прежде, чем протянуть к ней руку, снова оглянулась — никого. А как же его зовут? Только сейчас дошло — они до сих пор не познакомились, обходясь нейтральным "вы". Он почему-то не спросил ее имени, она — тоже, неудобно первой-то! Как же теперь быть?.. Хотела повернуть назад, но тут дверь неслышно отворилась. Он втянул ее за руку в комнату и тут же заключил в объятья.

Уперлась руками в крутые плечи, желая оттолкнуть — куда там! "Минутку, — бормотала, вырываясь. — Минутку… А как… как же кофе?" — "Кофе? Ах, да! Кофе — непременно. С коньяком?"

Полина кивнула — а почему бы нет?

"Ты не торопишься?"

Сразу на "ты". Когда же имя спросить?

"Садись, — подтолкнул к дивану и принялся доставать из тумбочки кофе, мельницу, кипятильник. — Тебе с сахаром?" — поинтересовался, ссыпая в кипяток коричневый порошок и помешивая кофе мельхиоровой ложечкой.

"А Володя возит в командировки растворимый", — отметила про себя, Не зная, занести ли это мужу в "плюс" или в "минус".

Наливая из начатой бутылки (кого-то уже угощал) пятизвездочный коньяк, он подмигнул Полине: "Мы с тобой последние русские, которые пьют армянский коньяк ереванского разлива. Ну, за. нас?"

Полина пригубила и поставила рюмку на стол. "Э-э, так не пойдет! За нас надо до конца".

Возражать не стала: надо значит надо. С непривычки задохнулась, потеряла дыхание.

"Пей кофе", — посоветовал, по-прежнему игнорируя имя. И придвинулся вплотную — ей было безразлично, коньяк приглушил неприязнь. Только натянула пониже юбку, чтобы не увидел дыру над правым коленом. Незаметно включился магнитофон. Ритмичные звуки популярного рок-ансамбля приятно смешивались в туманный коктейль с пятизвездочным армянским.

Делая вид, что смакует кофе, Полина по капле отхлебывала из чашки. Под рокот магнитофона хозяин наклонился к вырезу ее платья. "Как… как вас зовут?" — поинтересовалась Полина, отодвигаясь. "Потом, потом", — шептал, целуя ее шею, грудь, лицо. Горячие, нетерпеливые ладони, прерывистое дыхание. Жадные пальцы скользнули по ее правому бедру. Полина отпрянула, прикрывая юбкой драный чулок. Он нетерпеливо отбросил мешающую ему руку, властно притянул Полину к себе. Они молча боролись — он клонил ее к подушке, диван глухо стонал, поскрипывая пружинами. "Какой отвратительный звук!.. Какие у него липкие, неприятные губы!.. Колготки-то бесстыже сверкают замазанной лаком дырой…"

— Кто-то стучит. Слышите?

— Нет. — Он отпрянул, прислушался. — Показалось. Я ведь закрыл дверь? Кажется, закрыл.

Встал, направился к прихожей. Полина рванулась следом и, чуть не сбив его с ног, вылетела из комнаты: дверь оказалась не заперта.

В своем номере, стоя под душем — надо протрезветь к возвращению мужа — и с удовольствием подставляя пылающие щеки под прохладную струю, она, как ни странно, не чувствовала ни капли раскаяния…

Утро было мрачным. Дождь громко барабанил по железной крыше корпуса. От такого ливня никакая пленка не укроет. Студенты группами и по одному выбегали на крыльцо, задирали вверх светящиеся радостью лица и громко ругали небесную канцелярию: "Ну и погода!" "Что ж за свинство-то? Опять нас в поле не пустят, да? Только разработались…" "Товарищ командир, а мы настаиваем!" — откровенно издевались над начальством, прекрасно зная, что оно отвечает за их здоровье. "Предлагаю отпраздновать сегодня Новый год — погодка подходящая. А заодно — и праздник красоты", — Боб Беспутнов подмигнул Нефертити.

— Ты-то какое отношение к празднику красоты имеешь? — возмутилась рядом стоящая Зоя.

Наконец приехал доктор — симпатичная студентка-третьекурсница Катя Роднина. Кто-то сразу пустил слух, что она родная сестра знаменитой когда-то фигуристки. Новость породила всякие толки, и Галкин добровольно вызвался установить истину. Однако Катя разочаровала — не сестра, не родственница даже. Но разочарованный было Галкин умолял ее получше потрясти свое генеалогическое древо — Катя ему явно приглянулась.

Галкин выяснил, что Катя запоздала не по собственной воле, а из-за недоразумения: институтское начальство, забыв о запросе из райкома, заслало ее на уборку картофеля в другой район.

С появлением врача число заболеваний резко сократилось: Катя за здорово живешь справку не выдавала, и ребята изменили тактику — стали приходить к кабинету по вечерам, приглашать врача на дискотеку. Особенно старался Галкин: с гитарой устраивался в коридоре перед медкабинетом и дергал струны, перманентно мурлыча про ненаглядную певунью, с которой в стогу ночевал…

Постепенно Галкин перешел на романсы, призывая врача отворить калитку. Но поскольку Катя и тогда не отворила, Галкин в сердцах сдернул с ее двери плакат "Спасибо, доктор" и заменил его другим: "Минздрав СССР предупреждаю…"

Обидевшись на Катю, Галкин перешел к верному, как он считал, способу уесть врачиху — переключил свое внимание на Таню Миронову, открыто ухаживая за нею. Аня, делая обход, обнаружила их в одной кровати.

— Послушайте, Галкин! Я вовсе не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, но… нельзя же так! Вам-то что, а вот Мироновой такая популярность… Зачем?

— Так я же без всяких эмоций, Анна Ивановна, — широко раскрыл наивные глаза Галкин.

— Вы — да, но Миронова — другой человек. Подумайте над этим…

По вечерам студенты выгоняли простуду дискотекой, а днем — чаем с шиповником и гитарой.

Командир решил срочно провести первый тур конкурса красоты, пока нет работы. Но девушки запротестовали — не тот товарный вид. Катя, не в силах справиться с наплывом больных, выдавала направления в районную больницу.

Два дня лил дождь, и два дня студенты не выходили в поле — лечились, сушились.

На третий небо очистилось, и распахнулась такая яростная синь, какая бывает только в июне. Настроение у бойцов сразу поднялось, в автобус, отвозящий их в поле, входили с шутками, забыв про хилый завтрак.

— Сегодня юбилейная дата: ровно половина срока! — подсчитал Галкин. — Объявляется конкурс под девизом "Лучше двадцать раз по разу, чем ни разу двадцать раз".

Хоть и жаловались студенты, что их юмор совсем отсырел от осенних муссонов, однако предложения посыпались почти сразу:

— В двадцатый раз командир ССХО пожаловался: "Никакой дисциплины. Ну, ни-ка-кой!"

— В двадцатый раз Бобу дали совсем не Бобову делянку.

— В двадцатый раз Галкина спросили, чей же он, в конце концов: Зойкин, Катькин или уже Танькин?

— В двадцатый раз переходящий торт "Сюрприз" перешел к Мироновой-старшей.

Праздничное настроение прибавило и поле: едва ребята высыпали из автобуса, как увидели приятный сюрприз — два громадных оранжевых комбайна и прицеп с кучей пустых мешков.

— У-у, мешки! — загудел хор приветственных голосов.

— У-у, техника! Обвал!

— Комбайн пришел на смену студенту!

— А комбайнеры-то, комбайнеры! Один другого краше!

— Так это же Вася! — Нефертити толкнула сестру. — Помнишь, на танцах?

Водители этих огненных махин спрыгнули на землю и зашагали к сестрам — оба такие же рыжие и похожие друг на друга, как их комбайны. Только у второго в отличие от Василия не было на лице веснушек.

— Вы, случаем, не братья? — спросила Нефертити, подавая Васе руку.

— Братья, — Василий просиял всеми своими веснушками. — Вот познакомьтесь: это — Иван, с города подмогнуть приехал. А они — сестры, — кивнул на Мироновых, явно радуясь такому совпадению.

— Родные? — усомнился Иван, недоверчиво переводя взгляд с Нефертити на Зою.

Галкин, грозно глядя из-под черного сомбреро, решительно двинулся в их сторону. Но у дороги затарахтел директорский "газик", и комбайнеры заспешили к своим машинам.

Командир распределил бойцов по огневым точкам, кого — на комбайн, кого за комбайном, кого — подчищать вчерашнее поле. Там, правда, осталась лишь неотличимая от комьев земли мелочь, но другого вскопанного поля не было, и пришлось озадачивать бойцов "мелочевкой". Туда послали девушек и не занятых за комбайном ребят: эта работа считалась намного легче, чем подбирать клубни за быстро движущейся техникой. Наиболее слабых пустили на комбайн — сидеть не стоять, а тем более не бежать за машиной. Нефертити, конечно, устроилась первой — села ближе к кабине водителя, на железном уступе в виде скамейки, тянувшейся по обеим сторонам траспортерной ленты. Сестра заняла место напротив. Галкин тоже было сунулся наверх, вслед за Таней, но девушки его оттуда сбросили.

— Совесть-то у тебя есть, Галкин?

— Конечно! Сколько надо-то — кило или два? А ты, Нефертити, могла бы со мной повежливее.

Но сидячее место все же освободил, встал за комбайном.

— Сырая больно земля, — покачал головой Вася, залезая в кабину, — ну да ладно, авось не застрянем!

Посмотрел на Таню и еще раз вздохнул:

— Больно сырая…

Оранжевый гигант крупно вздрогнул и, сотрясаясь всем своим многотонным железным телом, поплыл по полю. Второй, украшенный, как и первый, шестеркой девушек, тоже отчалил от края поля. Бойцы, меся резиновыми сапогами вязкую коричневую грязь, тронулись за набирающими темп машинами.

Комиссар шел сбоку — следил за качеством подборки.

— Чище, чище подбирайте, — советовал, переходя от одного комбайна к другому. — Галкин, смотри, сколько за собой оставил!

— Враги подбросили, Александр Витальевич.

Комиссар двинулся к другому полю, где за подборкой "мелочевки" присматривала Анна Ивановна.

Техника есть техника: с комбайнами жизнь показалась намного веселее, студенты это сразу почувствовали. Однако веселье продолжалось недолго: машины, не проработав и часа, встали.

— Я же говорил, земля сырая, — будто с упреком напомнил Васенька, спрыгивая на землю.

Шатаясь, посыпались с комбайна девушки.

— Ну и техника! Полный вперед! — охала, сползая с железной скамейки, Нефертити. — Трясет, словно в камнедробилке.

— Сама виновата, — мстительно улыбнулся Галкин. — Я ж предлагал…

Командира и комиссара волновали другие проблемы: чем занять бойцов на оставшиеся шесть часов рабочего времени? Мелочь уже почти подобрали. Над опушкой стали подниматься голубые дымки костров. Тут к ним снова заглянул директор. Командир заметил, что он против обычного не слишком торопливо выпрыгнул из своего "газика" и направился в их сторону: понял, в чем дело.

— Так что? — с тайным злорадством подследственного, уличившего своего обвинителя в подделке документов, спросил Игорь Павлович. — Фронта работ, как нам обещали, не обеспечили…

Председатель глянул на застывшие посреди поля комбайны поманил пальцем одного из братьев, Василия, приказал:

— Отцепи трактор, сгоняй за вилами. — И, повернувшись почему-то к комиссару, извиняющимся голосом объяснил: — Сегодня вилами поковыряете — техникой тут сейчас не возьмешь…

— Вилами? — возмутился Александр Витальевич. — Да наши студентки их и поднять-то не смогут.

Но директор уже заторопился к своей машине.

Василий потопал к своей — выполнять директорский приказ. Привез рабочий инструмент быстро и в достаточном количестве. Однако распределить его оказалось не так-то просто: вил оказалось гораздо больше, чем рук, желающих их заполучить.

— Их что, в мартенах отливали? — охнула Нефертити, откровенно кокетничая с комиссаром. — А вы не боитесь нас вооружать, Александр Витальевич?

— Кокетничать с начальством — аморально, — осадил Галкин, со значением взглянув на Нефертити. И, повернувшись к комиссару, провозгласил: — У меня рацпредложение. Мы, то есть наша бригада, до обеда обязуемся выполнить норму, а послеобеденное время — наше. Идет?

Александр Витальевич растерянно посмотрел на Полину: на поле положено отработать полный трудовой день. С другой стороны, почему бы и не поощрить студенческую инициативу? Глядишь, и других подстегнет. Но где "стахановцы" будут болтаться оставшуюся часть светлого дня? Отвечай потом за них.

— А качество не пострадает? — осторожно поинтересовалась Полина, поняв, почему комиссар колеблется.

— Чтоб я сдох… пардон, умер! — весело поклялся Галкин, подмигнув Нефертити. — Татьяна вон гарантирует, верно? Так что, Александр Витальевич? Ну, в виде эксперимента.

При слове "эксперимент" Полина аж вздрогнула. Но Александр Витальевич, улыбнувшись, разрешил:

— В конце концов, одним экспериментом больше, одним — меньше…

— Спасибо! — крикнул Галкин и, схватив за руку Нефертити, побежал к своим, размахивая сорванной с головы шляпой.

Полина и Александр Витальевич, конечно, догадывались, что Галкин и компания спешили отметить очередной праздник. То ли Рождество, то ли Новый год, то ли оба вместе. Полина видела, как Боб Беспутнов приволок из леса пушистые елочные ветви, а сестры Мироновы, которых ребята перетащили в свою бригаду, делали из раскрашенной бумаги игрушки и нанизывали на белую нитку комки ваты, завешивали комнату гирляндами. Зоя разучивала на клубном пианино какую-то рождественскую песенку, а Нефертити помогала сестре голосом — сырая земля и мокрые окоченелые клубни сделали свое дело: суставы пальцев припухли так, что в таперы она не годилась. Доктор Роднина предлагала ей дать справку и направляла в районную больницу, но Таня отказалась: "Вот отпразднуем, тогда, может быть…"

Приближая веселое событие, обе трудились в поте лица, не отставая от ребят.

Вскоре часть поля, где работал Галкин со своей компанией, стала похожа на горящий муравейник: бойцы бегали к мешкам с ведрами, наполненными картошкой, словно спасаясь от пожара, и еще быстрее, насколько позволяла влажная почва, возвращались назад с пустыми. Остальные дружно работали вилами.

— В таком темпе мы всю картошку за несколько дней уберем, — почти всерьез насторожился комиссар. — А чем будем дальше заниматься? Где возьмем этот самый "фронт работ"?

Полина улыбнулась, глядя, как Зоя, с удовольствием отбросив тяжелые вилы, побежала к огромному бидону с водой, поставленному заботливым руководством у края поля. Вода в нем катастрофически испарялась. "Дайте мне, а то помру!" — бросилась ей вслед Нефертити и зачерпнула из огромного бидона. Тут же подскакал Галкин и, вклинившись между сестрами, пил поочередно из их кружек.

— Удобно устроился, — хмыкнул комиссар.

— Завидуете? — сострила Полина и тут же пожалела: Александр Витальевич посмотрел на нее с осуждением.

— Гляну, как там Анна Ивановна работает, — смутившись, Полина повернула к соседнему полю.

— Не уходите, — Александр Витальевич осторожно взял Полину за руку. — Лучше посмотрите, какая вокруг красота: солнце, небо, зелень. Даже бабочки летают — как летом. Кто знает, повторится ли когда такой день? Во всяком случае, для нас с вами…

Полина мягко высвободила руку, зашагала к соседнему полю. "Вы что, всерьез, Александр Витальевич? Оглянитесь вокруг — столько молоденьких, симпатичных студенток! Зачем вам я? — И тут же с неистребимой, чисто бабьей гордостью, подумала: — А я еще могу нравиться…"

Но тут же спохватилась: "Как там Дашка и Володя?"

Не оставляющая все эти дни тревога о доме почему-то притупилась. Полина с ужасом поняла, что мысль о семье сегодня впервые пришла ей в голову.

— Полина Васильевна! — окликнули ее.

Обернувшись, увидела Галкина. Она круто развернулась, изменив маршрут, пошла навстречу. Галкин был чем-то радостно взбудоражен. "Опять что-то придумал", — догадалась Полина. И точно:

— Товарищ бригадир, — в обычной, слегка балагурной манере, еще издали закричал он. — У меня рацпредложение.

— Опять? — ужаснулась Полина размаху его трудового энтузиазма. — Что значит высбожденная энергия масс!

— Ну! — согласился Галкин, шагая рядом. И кивнул на мешки: — Как-никак, свой труд, не чужого дяди. Жалко!.. Ведь в этих хламидах картошке гнить еще проще, чем в кучах. Так вот, рацуха: давайте мы сами ее реализуем, а?

— Как это?

— Молча. Возьмем машину — и прямым ходом к потребителю, который, как вы знаете, жаждет. — И, самодовольно кивнув в сторону бригады, азартно вспарывающей вилами землю, похвастался: — Вон как пчелки трудятся. Одна Нефертити чего стоит! Хоть сейчас арендный договор заключай.

— Ей ферма нужна, — поддержала шутку Полина. — Она коров доить любит.

— В атласных туфельках? — вспомнил Галкин. И, возвращаясь к прерванному разговору, предложил:

— Нам бы какой-нибудь завалящий грузовичок, а остальное — мы сами. И убираем, и грузим, и на рынок поставляем, и деньги назад привозим, только выручку считай! И главное — совхозу выгодно, ведь мы только половину, прибыли себе, а остальное — им.

Полина молча смотрела на Галкина.

— Ладно, уговорили: сорок — себе, а шестьдесят — им. Нет, выгода-то какая, а?

— Вы, Галкин, с директором поторгуйтесь. Вон он как раз и подъехал.

Они направились к притормозившему у конца поля "газику".

Пропустив вперед бригадира, Галкин атаковал директора, вкратце изложив ему свое рацпредложение.

— Всего тридцать процентов нам, а остальное — вам, — распаляясь перспективой, торговался с директором. И, не заметив во взгляде директора большого энтузиазма, уступил: — Ладно, поговорю с ребятами, может, и на двадцать пять согласятся. Нам бы только грузовичок…

— Размечтались!

— Неужели в совхозе машин нет?

— Машины есть, нет горючего. По всей стране сейчас страда, читали небось?

— Зачем же мы убираем? Раз вывозить не на чем?

— Вот-вот дадут. Обещали.

— А когда вам дадут, вы нам отслюните? — снова вдохновился Галкин. — Для совхоза-то выгода зато какая!

— Какая там выгода! Тут бы с государством рассчитаться! — отмахнулся Дормир и прибавил шагу: бригадир о чем-то громко спорил со студентами.

— Что за шум? — подошел к ним директор.

— Нет, вы посмотрите, что они делают! На вилы картошку натыкают, подлецы!

— Эй, полегче! — возмутился Беспутнов, осаживая кричащего бригадира.

— Это же вредительство! Картошечка-то какая!

— Эли-итная! Она же белая, как ангел, а он ее — насквозь! — бригадир протянул комиссару проткнутый вилами клубень.

— А он что, сквозь землю светится, ангел ваш? — возмутился Беспутнов, обращаясь тем не менее к комиссару. — Случайно прокололи, когда выкапывали.

— Нет, не случайно! — настаивал бригадир. — А специально! Чтобы лишний раз не наклоняться, на вилы ее насаживали. Специально! Смотрите, вон еще одна. И вон, и вон… Все проколотые.

— Мы в институт сообщим, — сурово пригрозил директор. — Напишем, как вы работаете…

— Совсем неплохо они работают, — вступился за студентов комиссар. — Половину поля уже убрали.

— Это не уборка, это вредительство!

— Зачем зря кричать? — вмешался подбежавший на шум командир. — Надо разобраться.

— Верно, — поддержала подошедшая следом Анна Ивановна. — Студентам еще спасибо надо сказать, что они вилами ворочают.

— Ба-альшое спасибо, — сдернув кепку, переломился в шутовском поклоне бригадир. — Облагодетельствовали.

Полина глянула на облокотившуюся подбородком на черенок вил Нефертити, молча взирающую на разгорающийся скандал.

— И вообще все вручную. У студентов вон суставы на пальцах болят.

— Белоручки! — глаза директора загорелись неистребимой классовой ненавистью. Но, верно оценив обстановку, Дормир поспешил перевести ее классовую сущность в социальную: — Вообще работать не умеют, маменькины сынки да дочки! У меня картошка из-за них золотая выходит.

— Так и покупали бы на валюту, — бил по больному комиссар. — Дешевле было бы и вам и государству.

— Учите у себя в институте! А тут надо работать!

— А где он, фронт работ? И мешки не всегда бывают — хоть в карманы собирай.

О фронте работ Игорь Павлович напомнил, наверно, зря: директору нечем было крыть, и он взорвался:

— Для желающих "фронт" всегда найдется. Свеклу, турнепс надо дергать. На ферме доярки, скотники нужны. Вы просто не хотите. Еще и в фонд мира деньги должны перечислить, я так понимаю?

Командир сник: насчет фонда мира директор вывернул очень вовремя — без этих денег, грозил парторг, в институт лучше не возвращаться.

Нанеся последний удар, директор круто развернулся, направляясь к своему "газику". Но студенты преградили ему дорогу.

— Работу с нас спрашиваете, а жрать не даете. Сколько можно на вермишелевом супе держать?

— Неправда! — возмутился бригадир. — Вам третьего дня мяса отгрузили. Целых полтонны.

— С червями! Как на броненосце "Потемкине"!

— Обещали бычка заколоть.

— Бычок пусть погуляет. Заработать надо. — И, отодвинув перегородивших дорогу студентов, быстро зашагал к машине. Бригадир поспешил за ним.

Домой возвращались без песен и без шуток.

Утром смертельно не хотелось вставать. С трудом разлепив склеенные сном веки, Полина увидела мутный квадрат окна, словно задернутый грязной занавеской, и снова нырнула с головой под одеяло.

Но понежиться в сладком полусне не пришлось: ее достал под одеялом Анин голос:

— Полина Васильевна, надо вставать, поднимать студентов.

— Да чего же ты скучная, Анечка! "Надо, надо"… Хоть бы раз сказала: "Не надо", — сонно ворчала Полина, выползая из-под одеяла и одеваясь.

Но это оказалось не так просто. Задубевшие джинсы никак не натягивались.

— Что ж это за день такой тяжелый? Магнитная буря, что ли? — Полина подошла к окну, выглянула наружу: что на улице — дождь или туман?

— Студенты говорят — дождь, и отказываются идти на работу.

В коридоре стояла необычная тишина. Студенты уже проснулись, но выходить, судя по всему, не собирались — затаились за закрытыми изнутри дверьми. Полина с Аней постучали в одну комнату, вторую — никакого ответа.

— Не ломать же двери! — пожала плечами Аня, пробуя на прочность дверную ручку. — Надо посоветоваться с командиром!

В мужском корпусе первозданная тишина — ни души, кроме командира и комиссара, одиноких в пустом коридоре.

— И ваши забастовали? — сообразила Аня.

— Чем наши хуже ваших? — усмехнулся командир, вынимая из кармана сигареты.

— Что будем делать?

— Ждать, — безразлично буркнул командир. — Проголодаются — тут же встанут. Мы в штаб, обсудить сложившуюся обстановку.

— А мы? — вырвалось у Полины.

— А вы пока гляньте, что сегодня на завтрак.

Полина и комиссар вышли в густое молоко тумана.

В дверях столовой, прислонившись к косяку и засунув руки в карманы несвежего белого халата, вяло жевал жвачку Петя.

— Свежим воздухом дышите, — двусмысленно приветствовал его Александр Витальевич. Потянул носом: — Никак мясо подгорело?

Петя равнодушно глянул на комиссара, потом на Полину, выдул изо рта белый шар и молча отправился на кухню.

— Пошли чайку похлебаем? — предложил Полине комиссар, направляясь вслед за Петей.

Столовая благоухала на удивление съедобно.

— И в самом деле мясом пахнет… — Ничего не понимая, Полина повернулась к комиссару, который и сам остолбенело взирал через окошко раздачи на окутанную белым паром плиту.

Все стало ясно, когда в руках Пети появилась тарелка с рыхлыми ломтиками отварной колбасы.

— Хоть бы картошки наворовали, — лениво бунчал Петя, накладывая в тарелку вермишелевый гарнир. — Заколебали этой вермишелью! Захотите добавки — подойдете…

— Нет, что на белом свете творится, а, Полина Васильевна! — не переставал удивляться Александр Витальевич, сев за стол и подцепив на вилку колбасный ломтик. Старательно жуя, качал головой: — Что творится! Завтра, глядишь, и мяса дадут!

— Уже дали! — вспомнила слова бригадира Полина, крикнула в окошко раздачи: — Петь, а где мясо? Совхоз, говорят, нам полтонны отгрузил.

— Да вы его есть не будете, мясо это, — не переставая жевать резинку, напомнил повар. — По нем же черви с мой кулак ползают…

После теплой столовой и вполне вкусного завтрака утренний туман показался особенно пронизывающим.

— Не жарко, — зябко поежилась Полина.

— Вы не заболеваете? — Александр Витальевич с готовностью стянул с себя бушлат и набросил на ее плечи.

— Ну что вы! — смутилась Полина, возвращая бушлат. — Это из-за слишком калорийного завтрака. Непривычно как-то.

— Да-a, студенты не подозревают, какой их ждет сюрприз. Иначе давно бы повскакивали с постелей.

— А давайте проведем эксперимент? Возьмем кусочек колбасы и поводим перед носом спящего студента…

— Можно, только комнаты-то у них заперты…

На улице — ни души. Одна комендантша, она же садовник и уборщица, колдовала в тумане на клумбе за столовой.

— Бог в помощь, теть Клав! — приветствовала ее Полина. — Астрами студенческую жизнь украшаете?

— А че? Студенты ваши молодцы, стены ругательными словами не раскрашивают, — тетя Клава, приложив к пояснице испачканную землей ладонь, медленно распрямилась. — Молодцы!

— Да некогда им словотворчеством заниматься, работают, — вставил Александр Витальевич.

Тетю Клаву, никогда не забывающую срезать свежий букет для столовой или дискотеки, студенты слушались и уважали, хотя она их вздрючивала по первое число, если, не дай бог, кто срывал с клумбы цветок для любимой, промахивался, бросая окурок в урну, или как-то еще нарушал правила поведения во вверенном ей пионерском лагере.

Они дошли до конца аллеи, и Полина в нерешительности остановилась: вернуться назад или прогуляться к Фроськиному омуту.

— Что-то вас все время к этому омуту тянет? — перехватил ее взгляд Александр Витальевич. — Какая-то нездоровая тяга к тайнам истории. Может, к нашим полям лучше сходим? Глянем, убрали мешки или нет, чтобы командиру доложить.

Полина усмехнулась, но возражать не стала, покорно пошла следом — какая разница, куда идти?

Ближнее поле, которое начиналось сразу за лагерем, где студенты убирали на прошлой неделе (не пришел автобус, и пришлось "озадачивать" их тем, что было под рукой), производило тягостное впечатление. Картошка до сих пор не убрана, медленно гниет в мокрых мешках, сиротливо торчащих вдоль борозд. Остальная, на которую мешков не хватило, — ссыпана в кучи. Отмытые дождем, картофелины тускло белеют большими зловещими пирамидами, проступая из тумана.

— Да-с, — присвистнул Александр Витальевич, — картинка! Прямо верещагинский "Апофеоз войны", и главное — воровать удобно, дорога рядом. А что, сунул мешок в машину — и с концами… Петя прав: надо сказать студентам, чтобы хоть пару мешков на кухню отволокли. Пока есть под боком…

— А как же педагогика? — съязвила Полина.

— Какая уж тут педагогика! Все равно студенты видят, как она тут гниет, мимо ведь ездят. А вермишель и в самом деле уже в горло не лезет.

Дорога повернула от поля, повела вдоль широкой поляны к опушке. От скошенной травы в свежих стожках вкусно тянуло сеном.

Вдруг Полина заметила, что Александр Витальевич слегка прихрамывает.

— Ногу натерли?

— Немного. Надо носок поправить — сбился.

Свернул к ближайшему стожку, сбросил бушлат и, кинув его на стерню, плюхнулся на землю, стал натужно стаскивать сапог. Снова натянув сапог, откинулся на стожок, глубоко втянул в себя душистый сенной запах:

— Лепота! Посидим немного?

Полине как-то неудобно было напомнить Александру Витальевичу, что погода для этого не совсем подходящая — сыро все же. После некоторого колебания опустилась рядом. Стог пах лугом, рекой, разнотравьем.

— Лепота! — повторил Александр Витальевич; выдернул из стога травинку, закусил ее зубами. — Верно, Полина?

— Васильевна, — поправила она, повернувшись к Александру Витальевичу.

Он тоже повернулся к ней, их взгляды встретились, Полина поспешно отвела глаза в сторону. И тут заметила шагающего по дороге Галкина. Он так неожиданно возник из тумана, что Полина, не успев что-либо сообразить, вскочила на ноги и скрылась за стожком. Александр Витальевич, ничего еще не понимая, тоже последовал за ней. Уже подхватывая бушлат, увидел Галкина и все понял. А Полина тем временем была далеко — шла быстро, не оборачиваясь.

"Вот дура-то! — ругала себя. — Господи, какая дура! Чего вскочила? Словно меня застали на чем-то постыдном…" Но ведь и в самом деле застали — вдвоем, в уединенном месте. Что Галкин мог подумать? Не объяснишь же ему, что носок…

Александр, видимо, понимал ее состояние — молча шел сзади, соблюдал дистанцию. И, лишь дав порядочный крюк, когда они уже подходили к лагерю, нагнал, осторожно взял за локоть:

— Успокойтесь, ничего же не было…

— Глупо-то все как! — покачала головой. "Интересно, видел он нас или нет?"

В лагере было по-прежнему тихо — у ворот стоял пустой автобус, перед корпусом нарисовались в тумане два сонных студента и тут же исчезли в подъезде. "Плохи дела", — подумала Полина. Александр Витальевич, наверно, думал то же самое, она не решалась на него взглянуть.

Через несколько минут Аня рассказала, что произошло в их отсутствие, — капитан не мог говорить, сорвал голос, "беседуя" со студентами.

Отряд, оказывается, и в самом деле забастовал. Причину Аня так и не могла понять — кричали все сразу, были всем недовольны, начиная от погоды и кончая вилами, которыми заменили комбайны. Возмущались и тем, что плохо кормят и не вывезли с поля картошку: "Зачем же мы спины гнем? Она же все равно гниет!"

"Но мы-то тут при чем? — возмущалась Аня, обращаясь почему-то к командиру. — Можно подумать, будто мы технику и горючее поставляем!"

Потом студенты вспомнили, что картошка — дело добровольное. И ни за что не хотели слушать командира, тщетные его доводы, что думать об этом надо было в институте…

— Ну, мы тут тоже кое-что вспомнили, — заключила Аня: — "Кто не работает, тот не ест".

— Здесь мы, конечно, погорячились, — признал свою неправоту командир. — Не надо было смешивать политику с питанием. Вернее, надо, но не так. Потому что они совсем озверели: обойдемся без ваших кислых щей. А сегодня-то на завтрак знаете что? Колбаса с вермишелью.

Однако на завтрак студенты демонстративно не пошли. Галкин куда-то исчез — то ли в магазин, то ли на почту, звонить в Москву.

"Интересно, видел он все же нас с комиссаром или нет?" — вновь подумала Полина, чувствуя, что краснеет.

— Ну, что будем делать, господа? — хрипло поинтересовался командир.

Комиссар пожал плечами.

— Может, и нам забастовать? — предложила Полина.

— А что? — приняв шутку, оживился Игорь Павлович. Но тут же опять скис: — Если бы не эти чертовы деньги! Что мы в Фонд мира переводить будем?

— Ну что, чайком побалуемся? — Аня взяла чайник, пошла наливать воду.

— Золотой ты человек, Анна Ивановна, — просипел ей вслед Игорь Павлович. — Знаешь, чем горло мое полечить.

Полину слегка знобило, и она тоже с радостью подумала о стакане горячего чая.

— Ну, и что будем делать? — отхлебнув обжигающего чая, Александр Витальевич повторил вопрос командира.

— Закручивать гайки, что ж еще! — упорствовал Игорь Павлович.

— А как?

Игорь Павлович повернулся к Полине:

— Вы с Аней намекните студентам насчет недалекой уже сессии: зачетов, экзаменов. Припугните чуток.

— Хотите из нас пугало сделать? — усмехнулась Полина.

— Надо бить на их будущую стажировку, — предложила Аня. — Дескать, не будете работать, ни в какие колледжи не поедете.

Допив чай, Полина тихонько выскользнула из штаба: пусть поспорят без нее. Забежала в свою комнату, поддела под куртку теплый свитер — и к автобусной остановке. Решила позвонить в Москву, пока нет особых дел.

На почте оказалась огромная очередь — в основном их студенты. Из какой-то кабины доносился радостно взбудораженный голос: "Ма, мы тут бастуем… Бастуем, говорю. Вези чего пожрать. Побольше. И позвони родителям Зины и Гарика. И Маринкиным. Пускай тоже приволокут съестного. Да, да, побольше…"

Полина прикинула, что ждать ей часа два, и не солоно хлебавши повернула назад.

Пока стояла на автобусной остановке, выглянуло солнце. Туман рассеялся, открылся голубой кусочек неба. "Надо торопиться, а то еще без меня в поле уедут", — заволновалась, поглядывая на часы.

Но, приехав в лагерь, поняла, что волновалась напрасно. Студенты весело проводили время — из открытых окон доносилась музыка, смех, громкие возгласы. Рвалась наружу радость обретенной наконец долгожданной свободы. В поле, судя по всему, никто не собирался.

Командир в сопровождении комиссара и Анны Ивановны ходил из комнаты в комнату и, держа на больном горле ладонь, призывал студентов выйти на работу. Но они чихать хотели на его призывы. "Да, Фонд мира, похоже, не дождется наших отчислений", — вздыхал командир, направляясь к своей штаб-квартире лечить чаем горло. Аня обещала ему поставить компресс.

— Полина Васильевна, не хотите сходить на почту, в Москву позвонить? — предложил Александр Витальевич.

— Уже ходила. Там такая очередина!.. — Полина старалась избегать его взгляда.

Зайдя к Кате Родниной за аспирином, побрела к себе в комнату, отлежаться, почитать, а может, и поспать чуток.

Но уснуть было невозможно. Корпус гудел от неукротимого, яростного, запредельного какого-то веселья. Студенты прямо ошалели от свалившейся на них свободы — носились из комнаты в комнату, орали, смеялись, пели. Сдвигались столы, кровати, выбрасывались в коридор ненужные "картофельные" одежки — грязные куртки, свитера, перчатки, очищали, словно от скверны, комнаты, готовясь к чему-то новому, загадочно-прекрасному.

Студенты сновали из корпуса в корпус, перенося посуду, продукты — набег на местные магазины, судя по всему, оказался удачным. По коридору поплыли интригующие запахи. Из-за дверей неслись взбудораженные голоса, позвякивали бутылки.

— Нарзану не было, одна "Славянская". Пойдет?

— Сало резать?

— А к пиву что? Соленую капусту?

"Надо бы глянуть, не притащили бы чего покрепче", — лениво подумала Полина.

Но вставать и идти по комнатам с проверкой не хотелось, она повернулась к стене и сразу задремала.

Проснулась, как от удара, — в корпусе стояла подозрительная тишина. Рывком встала с кровати, вышла в коридор — никого.

Выбежала на улицу — солнце сияет, теплынь — лето, да и только!

Студенты тоже разбрелись по лагерю кто куда: одни просто сидели на лавочке, подставив лицо по-летнему теплому солнцу, другие лениво раскачивались на пионерских качелях, гоняли мяч по грязи футбольного поля.

Явное оживление, Полина заметила, происходило на зеленой лужайке между двумя корпусами, недалеко от клумбы, на которую заботливая тетя Клава высадила недавно поздние астры.

Подойдя к клумбе, где толпилось с десяток студентов, Полина увидела неподалеку живописную картину: на подстилке из нескольких одеял — голова к голове — лежали ничком несколько девушек в одних купальниках.

— Самое интересное проспали, Полина Васильевна, — обернулся к ней стоящий тут же Александр Витальевич.

— Точно, — подтвердил командир, закуривая. — Вот видите — лежачую забастовку устроили.

— Не забастовку, а… конкурс красоты, — нашелся Галкин, выходя из толпы. — А что? Начнем, девчата? Самый подходящий момент! Боб, тащи гитару. Будем выбирать "Мисс Планету".

— Каждый — себе?

— А что? Можно! Предлагайте конкурсные задания.

И тут же посыпалось:

— Первый конкурс — голых ножек!

— Девчата демонстрируют, ребята — отгадывают. Анонимный показ.

— Так и назовем: "Чьи это ножки?"

"Ни за что на свете не отгадала бы, где тут чьи", — решила Полина, не без любования глядя на обнаженные спины и ноги. Впрочем, не все одинаковые. У девушки в синем купальнике именно та "пара стройных женских ног", — поэт, безусловно, выбрал бы их. Да и фигурка, пожалуй, самая ладная. Первый приз достанется, конечно, ей. Кто же это, интересно? Густые длинные волосы закрывали лицо.

Мужчины, Полина заметила, тоже смотрят именно на синий купальник: Игорь Павлович даже про сигарету забыл — потухла.

Наконец девушкам надоело лежать лицом вниз и слушать колкости — задвигались, стали одеваться. Последней поднялась та, что в синем купальнике.

Отбросила волосы с лица и… Полина ахнула: Нефертити! Вот так сюрприз! По растерянности командира и комиссара было видно — не предполагали, что может таиться под уродливыми картофельными одеждами их подопечных.

Зоя по сравнению с сестрой явно проигрывала. А до чего красивые у Тани волосы!

Ребята восторженно загудели:

— У-у, класс!

— Ну, Миронова, выдала!

— "Ужель та самая Татьяна"?

Нефертити застенчиво улыбалась. Озаренное этой улыбкой ее лицо было таким одухотворенным, что казалось даже красивым.

Полина поискала глазами Галкина, как он реагирует? Его сдержанно-безразличная ухмылка говорила, что Танины достоинства не явились для него такой уж неожиданностью.

И опять подумала: "Видел или нет?"

Заметив Полинин взгляд, он с наигранным смущением надвинул на глаза свое сомбреро: "Ох, уж эти преподаватели! Насквозь тебя просвечивают", — вздохнул с деланной иронией.

Не видел! — отлегло от сердца.

У ворот тормознул директорский "газик", и командир с неохотой заспешил навстречу. Преподаватели последовали за ним.

— Почему не вышли на работу? — с ходу набросился Дормир на Игоря Павловича. — Что у вас тут происходит?

— Конкурс красоты, — ответила за командира Аня. — Понимаете, Михаил Дормидонтович, командир сорвал горло — ему трудно говорить.

— Трудно? — сверкнул глазами Дормир. — Нечего было лезть в командиры!

Круто развернулся и, не дав никому и рта раскрыть, вскочил в работающий "газик", рванул с места — только скаты взвизгнули.

Игорь Павлович глянул на Анну Ивановну: в самом деле, чего вмешалась? Справился бы как-нибудь и со своим севшим голосом.

Поле глаз не радовало: грязные, до сих пор не вывезенные мешки, отмытые дождями картофельные горы, которым для полного сходства с верещагинскими черепами только воронья не хватало.

А вот дальняя перспектива была прекрасна: огромный скошенный луг перед зеленой еще опушкой, затканная паутиной стерня, стожки с янтарным отливом. Полина, узнав тот, возле которого комиссар поправлял свой сбившийся носок, украдкой взглянула на Александра Витальевича и, встретив его взгляд, поспешно отвела глаза.

У развилки дорог они остановились, выбирая, которой возвращаться назад. На другом конце поля по отходящему от большака проселку медленно пробирался светлый "Москвич".

— Смелый водитель, — покачал головой Игорь Павлович, глядя на плохо просохшую дорогу. — Как он застрять-то не боится?

У Полины радостно кольнуло сердце: "Володя!"

Глаза не отрывались от светлого "Москвича". "Наш лагерь разыскивает", — догадалась и непроизвольно подняла было руку. Но машина вдруг остановилась.

— Ну вот, застрял, бедняга, — посочувствовала Аня, глядя на внезапно остановившуюся машину.

Передняя дверка распахнулась, из нее выскочил плечистый водитель, а за ним еще мужчина. Оглянувшись по сторонам, они быстро подбежали к ближайшему мешку и слаженным движением кинули его на заднее сиденье. Так же споро затолкали и второй мешок.

Все в немом оцепенении наблюдали эту сцену, длившуюся не более минуты, переглянулись и, не сговариваясь, бросились к "Москвичу". Но он не стал их ждать — на полной скорости рванул к большаку, оставив позади лишь голубое облачко выхлопных газов.

Не успел "Москвич" скрыться из виду, как с большака на проселок свернули "Жигули" и тоже направились к мешкам с картошкой. Все четверо рванули, размахивая руками и пытаясь криками отпугнуть любителя дармовой наживы.

— Э-эй! Убирайся отсюда! Мы номер запишем.

Но владелец "Жигулей", видно, был не из пугливых: спокойно впихнул в багажник мешок, не торопясь подошел к передней дверке и, послав бегущим воздушный поцелуй, без особой спешки тронулся с места. Насчет номера он был спокоен: заляпанный грязью номерной знак и вблизи-то трудно разобрать, а уж с такого расстояния…

— Ну, обнаглели! — не без восхищения констатировал запыхавшийся комиссар.

Командир, разгоряченный бегом, возмутился, забыл беречь горло.

— Этак они всю нашу картошку разворуют. Надо бы охрану организовать, часовых выставить.

— К каждому мешку часового не приставишь! — фыркнула Аня и повернула к лагерю.

Остальные уныло побрели за ней.

— Хорошо, что студенты не видят, как водители тут шуруют, — сказал Полине Александр Витальевич.

— Рано радуетесь, сегодня только пятница. Можно представить, что тут будет в субботу и воскресенье…

В лагере продолжалось веселье — шел, как все поняли, музыкальный конкурс.

Мы — дети застоя, с нас нечего взять,

Мы поздно родились — не нам отвечать… —

пели сестры Мироновы. Собравшиеся в круг студенты лихо подхватывали припев:

Эх, яблочко, куда ты котишься?

В совхоз "Вперед" попадешь — не воротишься.

И снова солировали Таня и Зоя:

Мы в бога не верим, а только лишь в класс,

"Аврора" стреляла не в белых, а в нас…

— Смотри-ка, — хмыкнул Игорь Павлович, подходя к кругу, — неплохо сестры-то спелись!

— В каком смысле? — вскинулась почему-то Аня.

"Отчего она сегодня такая ершистая?" — удивилась Полина.

Из-за Аниного плеча она наблюдала, как взволновались девушки, готовясь ко второму туру конкурса "Мисс Планета".

— Капитана — в жюри! — закричал кто-то. — Игорь Павлович, давайте сюда!

Аня метнула в его сторону многозначительный взгляд, и Игорь Павлович, сославшись на горло, отказался:

— Не могу. Пусть вот Александр Витальевич оценивает, — подтолкнул вперед комиссара, а сам вышел из круга и направился к корпусу.

— Игорь Павлович, — догнала его одна студентка. — А как насчет киношников? Вы не забыли?

— Нет, — бросил на ходу Игорь Павлович. — Но чтобы ехать к киношникам, нужно, кроме голых ножек, иметь и трудовые показатели. Не забыли?

— Для кого трудиться-то? Для автотуристов? Так им и этой картошки хватит: еще и половины мешков не разворовали, — с хорошо рассчитанной издевкой прокричала вслед удаляющемуся командиру и повернула к кругу.

Оттуда уже неслось:

Раз — картошка, два — картошка,

Раз — мешок, и два — мешок.

"Как бороться с изобилием?" —

Приглашаем на урок…

И тот же припев: про яблочко и про "не воротишься".

В субботу, едва рассвело, как лагерь заполнили разъяренные туристы. Вызвав командира, вручили ему подписанное несколькими десятками подписей письмо, в котором требовалось сурово наказать хулиганов, проживающих в пионерском лагере "Зорька". Тут же перечислялся материальный ущерб, нанесенный владельцам автотранспорта, приехавшим сюда на выходные дни, и пространно доказывалось, что такое поведение не совместимо со званием студента. Копию письма автовладельцы, по их словам, направляли в райком, а вторую грозились послать еще выше…

— Почему вы решили, что наши студенты? — отбивался командир. — Это еще надо доказать!

— А тут и доказывать нечего! — распалялся плотный мужчина в наброшенном поверх белой майки пальто, из-под которого выглядывали полосатые пижамные штаны. — Они в вашу сторону бежали. Одного я хорошо запомнил — в черной шляпе с большими полями. Я как раз в кустики вышел, а они — драпака. Все скаты, стервецы, прокололи! И прицеп с обрыва спустили… Если вы не примете меры…

Командир дал слово, что разберется. Вызвал Галкина. Он, конечно, возмутился:

— Да меня и близко там не было! Вообще не до того: конкурс красоты — вы же видели!

— Туристы тоже кое-что видели — черное сомбреро.

— Ночью все сомбреро черные…

Не успел командир разобраться с Галкиным и атаковавшими лагерь автотуристами, как началось новое нашествие — родителей. Приняв сигнал бедствия от своих голодающих детей, они устремились в лагерь на "Жигулях", "Запорожцах", "Тавриях", набитых провизией.

Студенты, тотчас забыв про конкурс красоты, бросились уничтожать привезенные родителями деликатесы.

Пустовавшие контейнеры за столовой стали быстро заполняться пищевыми отходами: арбузными и дынными корками, куриными костями, огрызками колбасы, консервными банками..

— Я просто боюсь за их желудки, — заволновалась Полина. — После нашего-то вермишелевого супчика каково?

— Точно, добром это не кончится, — поддержала ее Аня.

Командира, судя по всему, беспокоили те же проблемы:

— Не лопайте все подряд, — предупреждал, заглянув в корпус, — расстройства не боитесь?

— Всю жизнь бы так бояться, — хохотали студенты. — Присоединяйтесь к нам, Игорь Павлович! У нас ветчинка югославская и арбуз — на десерт.

— А у нас — дыня. Идите лучше к нам, — весело звали из соседней комнаты.

Во второй половине дня размах студенческого веселья достиг угрожающих размеров.

— Нет, добром это не кончится, — повторила Аня. — Надо их остановить! Пока не поздно…

Вместе они вышли в коридор. Острые запахи домашней кухни, солений, сигаретный дым — ароматы вольной жизни.

Из-за дверей доносился недвусмысленный звон стаканов, развязные возгласы. Полина с Аней постучали в одну из комнат — их не услышали. Переглянувшись, вошли без приглашения.

За сдвинутыми столами, уставленными снедью, теснились ребята и девушки. Комната была украшена цветами, флажками, красочными плакатами, славящими Первомай. Тут же красовались и огромные открытки с нарисованными восьмерками. "Заодно и Международный женский день отмечают", — догадалась Полина.

И почувствовала неуместность их появления на этом раздольном празднике: их просто не замечали — в упор не видели.

— Пошли отсюда, надо посоветоваться с командиром, — Аня утянула Полину из комнаты.

Во втором корпусе — такое же раздольное гульбище. Штаб-квартира оказалась заперта — ни командира, ни комиссара.

Заглянув в несколько комнат, Аня с Полиной наконец их обнаружили — в веселом обществе Галкина — Беспутнова и остальной компании. В бутылках торчали наломанные еловые ветки, плавали в сигаретном дыму свисающие с потолка бумажные снежинки — явно праздновался Новый год.

Игорь Павлович о чем-то оживленно разговаривал с Зоей Мироновой. В тот момент, когда вошли Полина с Аней, Зоя тянула губами из пачки сигарету, Игорь Павлович весело щелкнул зажигалкой, отчаянно высекая искры. Нефертити, зажатая между Галкиным и Беспутновым, разливала чай.

"И медперсонал здесь, — отметила присутствие Кати Родниной. — На случай, если понадобится "скорая помощь"?

В самом конце стола, отдельно от других, скучал Александр Витальевич — он, судя по всему, чувствовал себя не совсем уютно в этой компании. "И чего сидит? — удивилась про себя Полина. — Из солидарности с командиром?"

Первым их заметил Игорь Павлович:

— У-у, кто пришел! Анна Ивановна! Полина Васильевна! Давайте к столу: руководители должны быть со своим народом.

— Да здравствуют аппарат и демократия!

— Садитесь! Вот сюда, — радушно приглашали студенты, освобождая место за столом.

— Спасибо! — сухо поблагодарила Аня, — но Полина Васильевна плохо себя чувствует, ей надо лечь…

Полина еле поспевала за ней.

— Нет, что творится-то? Что творится! До чего докатились, а? — гневно обвиняла Аня, не сбавляя шагу. — До чего же доводит это панибратство? Командир называется!

— Может, у него не оставалось выбора, — пыталась защитить Игоря Павловича Полина, — как еще следить за порядком?

— Только обнимая студенток, как же еще?! Надо же опуститься до такого уровня! Чтобы со студентами! С плебсом…

— Неправда: Мироновы дворянских кровей, — шуткой пыталась утихомирить разбушевавшуюся Аню.

Но она плохо воспринимала юмор:

— Куда мы идем? Нет, ответьте, Полина Васильевна: куда? Если уж руководители черт знает что себе позволяют!..

Полина и в самом деле чувствовала себя неважно и, придя к себе, тут же легла в постель, приняв еще одну таблетку аспирина. Сквозь первый некрепкий сон ей послышалось, что кто-то тихо плачет. Аня? Хотела встать, но тут ее сморило, и она уже ничего не слышала.

Проснувшись среди ночи, почувствовала какую-то странную пустоту в комнате. Подняла голову — так и есть: Анина постель смята, но не разобрана, видно, еще не ложилась. Где же она? Что-то подсказывало, что не у командира.

Накинув поверх ночной рубашки Анин серебристый дождевик, вышла на улицу. Светила луна, выстелив мягким голубоватым светом спящий лагерь.

Обошла корпус, никого не встретив. Хотела уже возвращаться — ночной ветерок легко проникал под тонкий дождевик и ситцевую рубашку.

Но тут заметила женский силуэт, смутно проступающий на фоне берез за мужским корпусом.

Аня, вытянувшись в струнку на каком-то ржавом, поставленном вверх дном ведре, застыла мрачным изваянием перед полуосвещенным окном штаб-квартиры.

— Анечка! — окликнула ее Полина. — Ты что тут делаешь?

Аня вздрогнула, чуть не свалилась с ведра. Но все же устояла.

— Тс-с! Полина Васильевна. Я хочу видеть, кто там с ним.

— Да никого там нет! Успокойся, Аня, пойдем спать.

— Нет, есть! У него там кто-то есть — видите тени?

— Не вижу, тебе показалось. Это — от деревьев, не придумывай!

С трудом стащила Аню вниз, увела в корпус. Она дрожала еще больше Полины.

— Сейчас чаю вскипячу. Ложись.

Аня не сопротивлялась, послушно дала напоить себя чаем, уложить в постель.

Полина уснула только тогда, когда Анино дыхание стало ровным.

Воскресное утро выдалось тихим — было слышно, как лениво шуршит засыхающими листьями береза за окном. Мутное солнце сонно просвечивало сквозь туман — день обещал быть ясным.

Полина привычно вскочила с постели: проспала! Но в корпусе стояла глубокая тишина Вспомнив вчерашний день, подумала, что отряд и сегодня может не выйти на работу хотя это воскресенье было заранее объявлено "черным".

Как быть? "Надо посоветоваться с командиром", — улыбнулась, глядя на спящую Аню.

Вставать, естественно, не хотелось, к тому же болела голова и слегка знобило — ночная прогулка явно не прошла даром. "Что мне, больше всех надо?" — подумала, снова нырнув под одеяло.

Когда, окончательно проснувшись, Полина вышла в яркий солнечный день, ей показалось, что все уехали в поле. Но увидела на дальней скамейке комиссара и Аню, мирно загорающих на солнце, и поняла, что студенты еще просто-напросто спят.

У ворот командир с мрачным видом выслушивал разгневанного директора; каждую фразу Дормир сопровождал резким движением ладони — словно дрова колол. Потом повернулся к командиру спиной, сердито хлопнул дверцей "газика" и умчался прочь.

Аня, увидев идущего к ним командира, вскочила с лавочки и, схватив Александра Витальевича за руку, потянула его в противоположную сторону.

Игорь Павлович растерянно смотрел им вслед. "А что, они неплохо смотрятся", — подумала Полина. Но радости от своего нечаянного открытия почему-то не испытала.

— Ну, что будем делать? — подошел к ней Игорь Павлович. — Народ все еще бастует.

Полина глянула на невыспавшееся, небритое лицо командира и с неожиданной для самой себя резкостью ответила:

— Вы командир, вы и решайте.

По пути к себе завернула к Кате Родниной — взять тройчатку от головной боли. Кабинет оказался заперт. Полина, постучав на всякий случай, пошла было восвояси, но услышала за дверью легкое движение и остановилась.

Дверь открылась не сразу. Вид Кати показался Полине несколько странным: лицо красное, волосы встрепанные, глаза с виноватым испугом.

— Я, наверно, вас разбудила? — извинилась Полина.

Катя не отпустила дверную ручку и, спросив Полину, чего она хочет, смутилась:

— Минутку, я сейчас.

И скрылась за дверью, не пустив Полину в кабинет.

"Не иначе Галкин своего добился!" — предположила Полина, и, зажав в ладони выданные врачом таблетки, уже дошла до конца коридора, как вдруг дверь одной из комнат резко распахнулась, и, чуть не сбив Полину с ног, оттуда выскочила Нефертити. Подбежала к кабинету врача, рванула на себя дверную ручку, принялась изо всех сил дергать ее.

— Таня, что вы делаете! — Полина пыталась поймать ее обезумевшую руку. — Остановитесь, нельзя же так!

Нефертити ее словно не слышала.

Неожиданно щелкнул изнутри замок.

— Что случилось, Таня? — вскинула брови Катя Роднина.

Оттолкнув от порога врачиху, Нефертити бросилась в комнату, к открытому окну.

Полина вздохнула с облегчением, только взяв Миронову под руку и вытащив из кабинета.

Едва они вышли из корпуса, как увидели бегущую к ним навстречу Зою.

— Тань, а Тань, ты видишь, кто к нам в гости приехал? — закричала издали, показывая в сторону ворот.

За ними горел в лучах яркого солнца оранжевый "Кировец".

— Представляешь, Васенька! Вместе с братом. Классная тачка, верно?

Зоя оттащила сестру в сторону от Полины, зашептала что-то ей на ухо. Через секунду они обе уже бежали к воротам.

"Кировец", отфыркиваясь дымом, исчез из виду.

А через два часа командир собрал экстренное заседание штаба отряда, поставив на повестку дня вопрос об отчислении из ССХО Тани Мироновой.

— …мало того, что она нарушила приказ, воспользовалась государственной техникой в личных целях, — стараясь не очень горячиться, докладывал командир, — она преступила нормы нашего общежития. Она… — он кашлянул, соображая, как бы получше назвать вещи их собственными именами, но махнул рукой и сел, отвернулся к окну.

Впрочем, все и так знали, что стряслось.

Директор, возвращаясь через станцию в центральную усадьбу, заметил спрятанный в переулке оранжевый "Кировец". Быстро вычислив, где может быть водитель, пошел к винному магазину, к которому тянулся длинный растрепанный хвост. Здесь он их и застукал — Василия и Нефертити, уже успевших отовариться. В руках Василия была объемистая капроновая сумка, где под надежным прикрытием "Боржоми" директор обнаружил несколько бутылок "Русской". Впрочем, Нефертити тут же заявила, что сумка — ее, Вася только помогал нести.

Ивана и Зою, стоявших в очереди за продуктами, Дормир не заметил, и они благополучно смылись.

Василию директор приказал возвращаться в совхоз: "Сейчас разберемся!" А Нефертити передал из рук в руки командиру — вместе с вещественными доказательствами.

Миронова попыталась выкрутиться: это, дескать, для растирания, для больных суставов, так сказать, в лечебных целях. Но командир был не из тех, кого можно провести на мякине, — тут же организовал собрание.

— Предлагаю исключить Миронову из отряда и отправить в институт, сопроводив соответствующим письмом, — заключил Игорь Павлович. — Прошу высказываться.

Комиссар заерзал на стуле:

— Старшую исключить, а младшую оставить?..

— Предлагаете исключить обеих? — обрезал его командир.

— Может, она и в самом деле для натирки? — неуверенно сказала Аня.

— Не смешите коллег, Анна Ивановна! — вяло отреагировал Игорь Павлович. — Натирка за червонец?

— А если дешевле нету? — хмыкнул комиссар. — Попробуй-ка, найди ее.

— И вы пробовали?

— У Тани и в самом деле суставы болят.

— Товарищи, товарищи! — Командир постучал карандашом по столу. — Не забывайте, зачем мы собрались. Прошу по существу.

— А если по существу, — начала Полина, — то вы, Игорь Павлович, прекрасно понимаете, что это значит для Мироновой. Мы ведь не только характеристику ей испортим, но и…

— Она ее сама себе испортила! И если мы ее сейчас не накажем…

— …других будет трудно удержать в узде, — закончила за него Полина. — Известный способ закручивания гаек.

— Известный или нет, а я не вижу другого, чтобы навести дисциплину в отряде.

— Нечего было в командиры лезть, раз со зрением плохо, — повторила Полина слова директора.

— Вообще надо что-то делать, — не, глядя на Полину, предложил комиссар. — В отряде такое творится… Надо их остановить.

— Кнутом?

— Кнут, Полина Васильевна, надежный союзник любой демократии. И самое быстродействующее средство, — поддержал командир.

Аня, с тревогой переводившая взгляд с Полины на Игоря Павловича, поспешила вернуть их от политических дискуссий к повестке дня:

— Но Зоя виновата нисколько не меньше! Это она все затеяла, верно, Полина Васильевна?

— Ее вина недоказуема. А вот сестру директор поймал с поличным. Короче, давайте проголосуем. Полина Васильевна, как я понимаю, против исключения Мироновой. Кто за? — Комиссар, по-прежнему не глядя на Полину, медленно поднял руку. — А вы, Анна Ивановна? Воздержались, надо полагать? Итак — большинство за при одном против и одном воздержавшемся, — подвел итоги голосования.

Не успел командир отстукать свой приказ на машинке, как услышал крики и топот ног бегущих в сторону Фроськиного омута.

Бросившуюся в него Нефертити спасли — к счастью, в это время поблизости оказалась тетя Клава, промышлявшая удочкой для "щец из щучки". Таня отделалась сравнительно легко: наглоталась воды, да на теле было несколько кровоподтеков.

Когда Полина влетела в кабинет врача, куда поместили Миронову, Таня лежала лицом к стене, с закрытыми глазами и плотно сжатым ртом. Катя Роднина стерилизовала шприцы, а тетя Клава, сидящая у Таниного изголовья, гладила ее и причитала:

— Ой ты, деточка ты моя горькая, да разве ж так можно? Да что ж ты глазоньки-то свои не пожалела? И рученьки свои красивые не пощадила? Вон кожа-то у тебя какая белая да гладкая, — осторожно проводила жесткой, как терка, ладонью по голому Таниному плечу. — Вон синячищи какие здоровенные!.. Ничего, все пройдет, все уляжется. Я тоже, когда сыночка своего, Петеньку, похоронила… Он у меня шофером работал, позапрошлой зимой на машине разбился. Думала, не смогу жить, глаз никогда не выплачу. А вот живу. Той же задницей на той же табуретке сижу. Ничего…

За дверью столпились студенты, жаждущие прорваться к Мироновой, и Полина вышла их утихомирить:

— Расходитесь, Тане нужен сейчас покой, — уговаривала их.

Отогнав всех от двери, направилась было к себе, но ее догнал Галкин:

— Полина Васильевна… я… тут вот… короче, передайте это Тане, — достал из-под джинсовой куртки целлофановый сверток, неловко сунул его Полине.

— Что это?

— Да так, ерунда. Атласные туфельки — родители по моей просьбе достали. Блажь, конечно, ерунда… Но, может, ей будет приятно, а?

— Конечно. Но вы должны передать ей это сами. Не сейчас, конечно, потом.

Вернув Галкину сверток, отправилась в свою комнату: ее сильно знобило, болела голова.

Едва открыв дверь, услышала приглушенные рыдания.

— Аня, что случилось? — бросилась к кровати, на которой, уткнувшись лицом в подушки, плакала Аня.

Полина обняла ее за вздрагивающие плечи.

— Не надо, Полина Васильевна! Это я, я во всем виновата! Если бы я проголосовала против, Миронова бы…

— Успокойся, Аня, твой голос все равно бы ничего не решил: было бы фифти-фифти. А у командира — право выбора, ты же знаешь. Не из-за тебя же она…

— Из-за всего вместе, — всхлипывала Аня. — Нет, я должна была голосовать против. Должна! Командир… Игорь… он меня просто гипнотизирует.

Вдруг она перестала плакать, села в кровати.

— Я очень плохая, а, Полина Васильевна? Ведь у него семья. Правда, он говорит, что не живет с ними. Уже больше года. Но все равно. Мне ведь от него ничего не надо. Ничего, кроме ребенка.

И вдруг снова разрыдалась:

— Я так хочу ребенка, так хочу! Хочу быть матерью: воспитывать…

— Будешь, Анечка, будешь! Ложись, успокойся. Сейчас я чаю…

Сунула в кружку кипятильник, заварила чай. Налила стакан Ане и сама выпила — вместе с аспирином и тройчаткой, легла в постель.

Аня успокоилась, повернулась к лежащей Полине:

— И перед вами я виновата, Полина Васильевна. Я ведь хотела назло командиру. А Александр Витальевич…

— Анечка, да уймись ты, ради бога! — взмолилась Полина. — Иначе у меня голова разлетится на куски.

— Заболели? — встревожилась Аня. Вскочила с постели, приложила руку к Полининому лбу: — Да у вас жар, Полина Васильевна! Я врача позову! Катю…

— Не надо, я у нее была. Кате сейчас и без того дел хватает. Лучше укрой меня еще чем-нибудь.

Аня стащила со своей постели одеяло, укутала Полину и, сев на край ее кровати, вздохнула:

— Аборт делать не стану. Оставлю — пусть растет, верно? А трудно рожать, Полина Васильевна?

Остальное Полина плохо помнит: все смешалось, ушло в туман, ее лихорадило — не могла согреться под двумя одеялами. Температура полезла, горло будто наждаком драли. Катя Роднина кормила ее какими-то пилюлями, порошками… "Надо бы госпитализировать", — качала головой, глядя на градусник.

Но Полина, поддерживаемая Анечкой, уговорила Катю: "Вы же знаете, как в наших больницах лечат…"

Она впала в зыбкое забытье. Все воспринималось, словно через толщу воды. Кто-то приходил, уходил. Что-то говорили, делали, суетились. Иногда Полина как бы всплывала, приближалась к поверхности, начиная слышать, различать предметы. Но тут же снова опускалась на дно, и опять все смешивалось, теряло очертания. Чем глубже она погружалась, тем меньше хотелось подниматься на поверхность — тут, на глубине, хорошо, спокойно.

Аня, ужасно занудливая там, наверху, все чего-то требующая от Полины, впихивающая в нее какие-то порошки, таблетки, тут преображалась. Делалась плавной, неторопливой, с движениями, словно колыхание волн. Однажды Аня подплыла к ней такая загадочная, необычная. Волосы зеленые, как морские водоросли, а вместо ее высокой груди — два туго надутых воздушных шара, один розовый, другой — голубой. Только не синтетические, а из какой-то теплой живой материи. От них постоянно отделяются маленькие шарики — тоже розовые и голубые. Их словно бы выдувают — как мыльные пузыри, и они плывут по течению, покачиваясь и плавно вращаясь вокруг собственной оси. От этого вращения преображаются, превращаясь вначале в потешных головастиков, потом — в маленьких куклят-человечков: голубые — в мальчиков, а розовые — в девочек.

А сзади — то ли взрыв, то ли извержение какого-то подземного вулкана. С ним выбросилось много всякого мусора — коряги, камни, куски железа, обломки механизмов, гусеницы тракторов, поломанные вилы, гнилые картофельные клубни, изуродованные детские игрушки. Все это перемешивается, безобразной, угрожающей лавой надвигается на голубых и розовых головастиков. Вдруг Аня быстро поплыла наперерез грязному потоку. И он вдруг изменил направление, повернув в сторону. Хлам в нем стал переплавляться, превращаясь в огненную массу — словно расплавленный металл, ослепительной струей вытекающий из мартена. Вскоре плавная струя сломалась, рассыпалась мелкими осколками. И тут же, будто в рекламно-коммерческом телеканале "2x2", огненные осколки сбежались вместе, вспыхнув над Аниной головой сверкающим световым табло: "Мисс Планета". В Аниных волосах заблистала серебряная диадема, а в руках оказалось два свертка: в правой розовый, в левой — голубой.

Волны приносили что-то еще, знакомое и приятное. Но все это быстро уплывало наверх — Полина не успевала определить, что именно.

Не хотелось открывать глаза, но кто-то грубо тормошил ее за плечо.

— Полина Васильевна! Надо поесть. Ну, немного… Пока горячий бульончик…

Аня с общепитовской тарелкой в одной руке и с алюминиевой ложкой — в другой, стояла над ней и все повторяла:

— Надо поесть, надо. А то совсем сил не будет.

— Какая же ты зануда, Анна Ивановна!

Полина нехотя приподнялась с постели, оглядела комнату и поняла, что она выздоровела.

— Сколько ж я болела? — спросила, принимая из Аниных рук бульон.

— Несколько дней. Пропустили все события, Полина Васильевна. Ой, что тут было-о! На отряд напала какая-то эпидемия — всех скрутило за несколько часов. Так страшно было, Полина Васильевна! У всех вдруг расстроились желудки, началась рвота. Катя Роднина чуть не сдвинулась — ей же отвечать. Короче, лагерь закрыли, всех срочно увезли в Москву. А меня тут с вами оставили: я сказала Игорю, что так будет лучше.

— Как эта инфекция попала? С пищей?

— Скорее всего, у врачей тоже нет единого мнения. Одни говорят — виноваты арбузы и дыни. Другие валят на консервы, третьи — на совхозную картошку, она же вся нитратная. А может, это от воды: в центральной усадьбе канализацию прорвало, а у нас ведь от них водопровод. Вон санэпидемщики до сих пор работают, — кивнула в окно. — Я воду для нас родниковую ношу — у Фроськиного омута ключ бьет, знаете?

— Как Таня?

— Ничего. Чуть оклемалась и тут же уехала. Командир их вместе с Зоей отпустил. Галкин тоже в провожатые напрашивался, но Игорь Павлович сказал, что без него обойдутся. Ну да теперь уж встретились! И нам пора выметаться отсюда: надоело-о!

Полину вдруг так безудержно потянуло домой — ну просто невмоготу!

— Аня, посмотрите, какие есть сегодня электрички. Нам ведь недолго собираться, верно?

Она села в кровати, дотянулась до джинсов, стала одеваться. И вдруг комната поплыла перед глазами, Полина снова опустилась на подушку.

— Какая там электричка! Рано еще вам подниматься! — строго урезонила ее Аня. Но, увидев, как расстроилась Полина, помягчела:

— Ладно уж, покажу, каким транспортом мы в Москву поедем.

Помогла Полине одеться и, поддерживая за плечи, подвела к окну:

— Во-он видите?

У ворот лагеря стоял светлый "Москвич".

— Володин!

— Ага. Ваш муж уже давно вас дожидается. Пошел грибы собирать. Сейчас вернется…

Content

Странности любви

Леонид Жуховицкий Валентина Дорошенко Любовь Ямская Странности любви (сборник)

К читателям

Любовь Ямская Когда не нужны слова

Странности любви…

Леонид Жуховицкий Странности любви

У меня никакого выхода…

Сначала письма

Одиннадцатое плавание Колумба

Загадочное племя неформалов

Проблема контакта

Активный пассив

Ну и что?

Три вопроса

Три ответа

Бунт потребителей

Сколько же их?

Что останется?

Взрослые проблемы

Линия разлома

Новая ложь

Неформальная группа маляров

На правах цирка

Если отойти подальше

Повод для тревоги

Повод для надежды

Как к ним относиться?

Мальчик и девочка

Самая древняя профессия

Докажите ценность любви

Любовь Ямская Когда не нужны слова

Валентина Дорошенко Мисс Планета

Такие дела

Яшка — эгоцентрист

Тещин подарок

Весной бы поехали…

Новогодняя ночь в Афинах

Созвездие креста

Опасный возраст

Мисс Планета (Повесть)