Вельяминовы. Время Бури

Книга первая

Нелли Шульман

© Нелли Шульман, 2015

© Анастасия Данилова, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Мехико, май 1936

По пятницам в ресторане Санборнса, в Casa de los Azulejos, танцевали танго. Огромные окна первого этажа распахивали в жаркую ночь. Вокруг электрических фонарей кружились белые мотыльки. Скрипка и аккордеон смешивались со звуками автомобильных гудков. Улицу Мадуро наполняли машины. Столичные жители начинали развлекаться ближе к полуночи.

К трем часам утра, в ресторане было накурено. Дым поднимался к разноцветным витражам стеклянного потолка. За коваными перилами галереи виднелись фрески и мозаики. Стены выложили плиткой из Пуэбло, белой с голубыми узорами. Официанты во фраках неслышно скользили среди пар, разнося французское шампанское, текилу и шотландский виски.

Смятую, накрахмаленную скатерть столика в углу засыпал пепел. Перед мужчинами красовались тарелки с остатками закусок, огненных тамале, с начинкой из перца чили, севиче из свежих, океанских креветок, размазанного по фарфору, зеленого гуакамоле. Они курили кубинские сигары. Старший, высокий, грузный человек лет пятидесяти, взял маленький стаканчик. Текила, в свете хрустальных люстр, отливала серебром.

– Это агава с равнин, – одобрительно сказал он, – понюхай, травами пахнет. Я скучал по ней, в Америке, – он пригладил редеющие, темные волосы. Мужчина залпом выпил, вытерев губы шелковой салфеткой.

– Значит, тебе отказали в комиссии на следующие фрески из-за скандала с портретом Ленина? – его спутник достал потрепанный блокнот:

– Ты не намереваешься подать в суд, Диего? Ты можешь получить неустойку, за нарушение контракта…, – он быстро писал: «У газеты есть хороший адвокат…»

– Я художник, – презрительно отозвался Диего Ривера, – а не стряпчий. Нельсон Рокфеллер сначала связывался с Матиссом и Пикассо. Оба оказались заняты, – он махнул официанту: «Еще бутылку!». В стекле играли огоньки свечей на столах, пахло табаком и женскими духами:

– Я сказал, что фреска, произведение искусства, и я должен быть свободен в творчестве. Он согласился, но, увидев портрет Ленина, взвился до небес. Я предложил, – Ривера усмехнулся, обнажив желтые, крупные зубы, – добавить Линкольна, но Рокфеллер был вне себя. Фреску сбили, – он разлил текилу по стаканам:

– Твое здоровье, Хорхе. Пиши, пиши, – он кивнул на блокнот, – я повторил фреску в Мехико, но никогда не мешает поддеть американцев. Тем более, у вас левая газета, – они выпили. Журналист вдохнул сладкий аромат цветов: «Это с улицы, жасмин. Хорошая весна в этом году».

Ривера повторил фреску, по фотографиям, сделанным его помощником. «Человек, управляющий Вселенной» украшал Дворец Изящных Искусств, в Мехико. Кроме Ленина, Ривера написал Маркса, Энгельса, Троцкого и отца Нельсона Рокфеллера. Джон Рокфеллер-младший, убежденный трезвенник, сидел за столиком с дамой, распивая спиртное. Над их головами висела чашка Петри с бледными спирохетами, возбудителями сифилиса.

– Такое понравится американцам, – довольно сказал Ривера, показывая журналистам фреску, в пустых залах Дворца, – непременно опубликуйте фотографии.

– Ты не боишься? – внезапно поинтересовался Хорхе.

– Ты был в России, ты коммунист, а привечаешь у себя Троцкого. Говорят, что Сталин приказал не оставлять сеньора Леона в живых. Он остановился в твоей резиденции…, – Ривера, казалось, его не слышал.

Он смотрел на дубовые, приоткрытые двери ресторана. С улицы доносился шум, визжали тормоза машин.

Высокая, стройная женщина, в скроенном по косой, шелковом, сером платье, сбросила шаль на руки швейцару. Метрдотель поклонился. Она прошла к пустому столику, рядом с эстрадой. В серебряном ведерке, на льду, лежала бутылка «Вдовы Клико». Черные, тяжелые волосы женщина стянула в пышный узел, украсив бриллиантовой заколкой, цветком жасмина. Закинув ногу на ногу, покачивая остроносой туфлей, она курила папиросу в мундштуке слоновой кости, отпивая шампанское. Чулок она не носила. Заиграла музыку, кто-то появился рядом со столиком, Алые губы улыбнулись, она приняла приглашение.

Платье женщины было вырезано на спине, почти до поясницы. На нежной, белой коже, выступали лопатки. Танцевала она мастерски, откинувшись на руки партнеру, подчиняясь ему. Ривера подумал:

– Танго. Мужчина в нем ведет. Мужчина всегда ведет…, – он знал, о связи жены и Троцкого:

– Наплевать. У меня три года ничего не случалось, с Америки. У нас открытый брак…, – он повернулся к журналисту. Художник, наставительно, сказал:

– Хорхе, сеньор Троцкий здесь по приглашению нашего президента, сеньора Карденаса. Я просто приютил изгнанника. Я коммунист, – Ривера выпил текилы, – но это не значит, что я должен подчиняться воле товарища Сталина. Здесь Мексика, а не Советский Союз. Мы от них не зависим. Он потушил сигару в серебряной пепельнице:

– Коммунизм ценен тем, что предполагает свободу собственного мнения, в отличие от национал-социалистов сеньора Адольфо Гитлера, – Ривера отряхнул от пепла хороший, но помятый, льняной костюм.

– Я туда еду, – заметил Хорхе:

– Плыву в Бремен, через Испанию. Я не спортивный журналист, но освещаю Олимпиаду…, – он усмехнулся:

– Редактор считает, что коммунист в моей роли более объективен, чем поклонники сеньора Адольфо и сеньора Бенито. Их, сам знаешь, хватает…, – Ривера долго, тяжело молчал:

– И сеньора Иосифа тоже. В Испании…, – он поднялся, – в Испании скоро начнется переворот, Хорхе. Я бы на твоем месте, – он встряхнул головой, – остался в Кадисе. Попадешь в самую гущу событий…., – он смотрел на тонкие, обнаженные до плеч руки женщины, на крой платья. У Риверы был точный глаз художника:

– От мадам Мадлен Вионне, – понял он, – у Фриды такие наряды есть. Она, наверное, европейка…, – музыка закончилась. Оркестр сразу заиграл следующую мелодию.

– Ты куда? – озабоченно спросил Хорхе. Ривера чуть пошатывался, но, учитывая четвертую бутылку текилы, держался достойно.

– Здоровый он человек, – завистливо подумал журналист, – впрочем, он говорил: «Муралист работает, как в цехе, на фабрике. Технология фресок со времен Рафаэля не изменилась. Я по десять часов в день провожу на лесах».

– Танцевать, – бросил через плечо Ривера. Он пошел к столику, где женщина подняла бокал с шампанским. Заиграли Por Una Cabeza сеньора Карлоса Гарделя, погибшего в прошлом году, в авиакатастрофе.

– Позвольте мне, мадам, – сказал он по-французски, доставая бутылку из ведерка: «Позвольте пригласить вас на танец. И позвольте заказать еще одну, – Ривера оценивающе посмотрел на шампанское, – эта заканчивается».

У нее были серые, огромные, дымные глаза, и длинные, черные ресницы. Пахло от женщины сладко, волнующе, жасмином. На пальце блестело золотое, обручальное кольцо и еще одно, с небольшим алмазом. «Отлично, – подумал Ривера, – замужние сами не заинтересованы в огласке».

– Не слишком ли много позволений? – черная, изящная бровь поднялась вверх. Она говорила по-испански. У нее был низкий, немного хриплый голос и акцент портеньо. За танцем она рассказала Ривере, что приехала в Мехико действительно, из Буэнос-Айреса.

Сеньора Ана улыбнулась, следуя за Риверой:

– Мой муж остался на побережье. У него дела, коммерческие. Мы здесь проездом, собираемся в Париж и на Лазурный берег. Моя семья живет в Аргентине с прошлого века, но я не терплю нашу зиму, и стараюсь проводить сезон на севере. Здесь теплее, – губы приоткрылись. Ривера увидел белые, острые зубы:

– Теплее, сеньор Диего…, – томно протянула сеньора Ана. Откинувшись в его руках, выгнув красивую спину, она достала изящной головой почти до пола. За столиками зааплодировали, Ривера прижал ее к себе. Ловко развернувшись, женщина продолжила танцевать.

Он забыл, что пришел сюда с журналистом. Сеньора Ана пригласила его за столик:

– Я не люблю проводить время на складах или в порту. Муж занимается бизнесом, я решила развлечься…, – он щелкнул перламутровой зажигалкой от Ронсона. Сеньора Ана прикурила:

– Я первый раз в Мехико, сеньор Диего, но много слышала о вашем городе. Пока что…, – женщина лукаво улыбнулась, – столица оправдывает мои ожидания…, – Ривера подумал, что ей чуть за тридцать, не больше. Одна, тонкая морщинка, пересекала высокий лоб. Стряхнув пепел, сеньора сняла длинными пальцами с губ крошки табака. Ногти у нее тоже были длинные, острые, ухоженные, накрашенные новинкой, алым лаком. Ривера вспомнил корриду, лужи крови, дымящиеся на песке, и точные, изящные движения матадора.

– Она танцует, – понял Ривера, – словно матадор, работающий с быком. Сначала подчиняется, делает вид, что бык победил, а потом, исподтишка, наносит решающий удар. Бык умирает счастливым, уверенным в своем превосходстве. Господи, кажется и я…

Сначала, он думал пригласить ее на корриду, но усмехнулся: «Как будто она не видела боя быков, в Аргентине». Женщина представилась сеньорой Аной Рихтер. И она, и ее муж, надежно, по словам сеньоры Аны, засевший в порту Веракрус, и не собирающийся посещать Мехико, происходили из семей немецких эмигрантов.

– Мы швейцарские немцы, – рассмеялась сеньора Ана, – однако, я никогда не была в Европе. Мы хотим увидеть Олимпиаду, – она загибала красивые пальцы, – Альпы, Париж, и остаться до бархатного сезона на Лазурном берегу. Муж встречается с деловыми партнерами, а я собираюсь ходить на примерки, и посещать музеи, – сеньора Рихтер любила живопись. Ривера надеялся, что женщина слышала о нем. Его ожидания оправдались. Сеньора Ана ахнула:

– Боже, не могу поверить. Я читала, в Буэнос-Айресе, о скандале с вашей фреской…, – она положила прохладную, нежную руку на пальцы Риверы:

– Какой позор, сеньор Диего. Художник должен быть свободным в творчестве…, – Ривера заставил себя не закрывать глаза, не выдыхать, так это было хорошо.

– У нее сильные пальцы, – понял Ривера, – мягкие, но сильные…, – он, искоса взглянул на узкие бедра, на тонкую талию, на почти незаметную под шелком платья, маленькую грудь:

– Сейчас в моде формы, но мне такие фигуры больше нравятся. Она должна хорошо носить мужскую одежду…, – Ривера предложил:

– Я делаю эскизы к будущей фреске. Хотите мне позировать, сеньора Ана? – легко покраснев, женщина кивнула. Ривера заказал шампанское, и деревенский кофе, в глиняных горшочках, с корицей и тростниковым сахаром. Сеньора Ана ела фрукты, и наполненные сладким кремом рогалики. Она рассказывала Ривере о Буэнос-Айресе, о семейной эстансии, на западе, у подножия Анд, о ложе в опере и особняке на океанском побережье. Она остановилась в «Эксельсиоре», на Пасео де ла Реформа.

Ривера хмыкнул: «Самый дорогой отель в городе. Когда построят „Мажестик“, на площади Конституции, они будут соревноваться, но пока у „Эксельсиора“ соперников нет».

Ривера научил ее пить «бандеру». Он поставил перед женщиной три стаканчика, с текилой, соком лайма и сангритой.

– Белое, красное, и зеленое, сеньора Ана, – он раскурил сигару, – цвета нашего флага.

Сеньора улыбнулась, принимая маленький поднос:

– Посмотрим, сеньор Диего, сколько знамен мы сможем поднять.

Она играла на фортепьяно. Окутывая ее плечи шалью, Ривера шепнул:

– У меня в мастерской стоит инструмент, сеньора Ана. Договорились. Обедаем вместе, потом приватная экскурсия во Дворец Изящных Искусств. Посмотрите на мои фрески, и отправимся в студию. Весна, свет долго держится…, – подумав о Фриде, он развеселился:

– Представлю ей Ану, как жену мецената. Она и вправду, богата. Может быть, захочет купить картину Фриды, – он едва удержался, чтобы не коснуться губами уха женщины. Троцкий жил в отдельно стоящем доме, среди пышно цветущих глициний, и в большой усадьбе не появлялся. Изгнанник славился осторожностью. В его коттедж даже не провели телефон.

На улице рассветало. Легкий, прохладный ветер носил по булыжнику раздавленные розы и гвоздики, старые газеты. Ривера успокоил себя: «Он к нам в дом не заходит. Сеньора Ана не знает, кто он такой».

Поцеловав женщине руку, Ривера усадил ее в гостиничный «Линкольн», цвета голубиного крыла. Опустив окошко, сеньора Ана помахала:

– Сегодня увидимся, сеньор Диего. Доброго вам утра! – она, озорно, рассмеялась. Машина заурчала, шофер включил фары. Лимузин тронулся, наехав задним колесом на кусок газеты: «Муссолини аннексирует Эфиопию». «Линкольн» исчез за углом. Засунув руки в карманы пиджака, Ривера вспомнил длинную, обнаженную, без ожерелий шею, украшенную маленьким, детским золотым крестиком. Тусклые, старые изумруды бросали отсветы на острые ключицы. Выбросив сигару, Ривера пошел домой, думая о ее серых, спокойных глазах.

Сеньора Ана Рихтер в этот день отказалась от «Линкольна», закрепленного за ее номером, трехкомнатным люксом, на верхнем этаже «Эксельсиора». С мраморного балкона открывалась панорама Пасео де Ла Реформа. Улицу выстроили во времена императора Максимилиана, в прошлом веке, сделав ее похожей на Елисейские поля.

Сеньора Ана сказала портье, что прогуляется по магазинам пешком. Женщина надела дневное, закрытое платье светлого шелка, парижские туфли на высоком каблуке. На плече висела сумочка от Луи Вюиттона.

– И багаж у нее от Вюиттона, – вспомнил портье, – впрочем, она с одним саквояжем приехала. Объяснила, что проведет в Мехико несколько дней. Какая красавица…, – он посмотрел вслед прямой спине. Платье спускалось ниже колен, сеньора Ана чуть покачивала узкими бедрами. Она носила шелковую, небольшую, шляпку, с вуалеткой, украшенную гроздью цветов жасмина. Сеньора Ана предупредила портье, что завтра выезжает, возвращаясь на побережье. Служащий предложил сеньоре Рихтер позаботиться о билетах на поезд. Женщина отмахнулась:

– Приедет мой муж. У него деловая встреча в городе. Большое спасибо, – искренне сказала сеньора Рихтер, – у вас замечательный отель. Я, непременно, порекомендую его друзьям, – портье покраснел от удовольствия. Сеньора Рихтер ушла. Он велел горничной, принести, при уборке номера свежие цветы. Постоялица завтра уезжала, такое было не в правилах, отеля, но портье хотелось еще раз услышать ее похвалу.

Она вернулась вечером. Мальчик в форменной курточке подхватил пакеты. Сеньора Ана заказала в номер легкий ужин, салат и креветок. Попросив кофе, и пачку дорогих папирос, постоялица велела ее не беспокоить. Сеньора вознеслась в сверкающем бронзой лифте на верхний этаж «Эксельсиора», где разместили четыре, лучших в гостинице, номера. Портье долго вдыхал запах жасмина, витавший над стойкой мореного дуба.

Отпустив мальчика с парой монет, сеньора Рихтер долго, внимательно осматривала комнаты.

Она проверила закладку в книге, лежавшей у кровати. Сеньора Ана читала «Таверну «Ямайка», Дафны Дю Морье, на английском языке. Книги подбирались очень аккуратно. Не было даже речи о том, чтобы оставить в номере, или держать дома, авторов, славящихся левыми, радикальными пристрастиями. В Буэнос-Айресе Рихтеры, считались консервативной парой, столпом католической церкви. Они много жертвовали на нужды национал-социалистов.

Пять лет назад в Буэнос-Айресе открылось отделение партии за границей. Сеньор Теодор Рихтер пригласил на обед руководителя бюро, ландесгруппенляйтера Далдорфа. За стейком и красным вином, сеньор Рихтер, доверительно сказал:

– Мы, как аргентинские граждане, не можем вступить в партию. Но, дорогой Юлиус, – Рихтер улыбнулся в красивую, темно-рыжую бороду, – вы можете рассчитывать на нашу поддержку.

В своем особняке, в дорогом районе Буэнос-Айреса, Рихтеры устраивали благотворительные вечеринки, в пользу партийной ячейки. Фрау Анна украшала дом красно-черными флагами, пекла швейцарские и немецкие сладости, играла на фортепьяно народные песни. Она была активисткой «Содружества женщин за границей». Дочка Рихтеров, Марта, ходила на собрания молодежной нацистской ячейки. Марта училась в частной школе Бельграно, и занималась с преподавательницей из оперы. На вечеринках девочка пела красивым сопрано «Хорста Весселя» или гимн Гитлерюгенда:

– Unsere Fahne flattert uns voran! – девочка откидывала назад блестящую старой бронзой волос голову. Зеленые глаза сияли, она поднимала руку в нацистском салюте. Гости, восторженно, хлопали.

Герр Рихтер принес Далдорфу папку с документами. Сеньора Ана лукавила, говоря с Риверой. Рихтеры приехали в Буэнос-Айрес не в прошлом веке, а лишь десять лет назад, из бывшей немецкой колонии в Юго-Западной Африке.

– После британской аннексии территорий, оставаться там стало совершенно невозможно, – недовольно сказал герр Теодор Рихтер, – однако интересы в золотодобыче я сохранил.

Ландесгруппенляйтер, внимательно, просмотрел семейные бумаги герра Теодора. Предок Рихтера приехал в Юго-Западную Африку из Цюриха, в позапрошлом веке, а предок фрау Анны, тоже из швейцарских немцев, и того раньше. Он перебирал свидетельства о крещении и венчании, на желтой, ветхой бумаге, выцветшие дагерротипы. Далдорф листал семейную Библию, отпечатанную в Цюрихе, во времена короля Фридриха Великого. Рихтер был щедрым жертвователем, партия нуждалась в деньгах. Далдорф пожал ему руку:

– Я отправлю документы в Берлин, но, думаю, решение будет положительным, герр Теодор. Передавайте привет семье. Жду вас на пиво, – он похлопал коммерсанта по плечу. Рихтер ему нравился. Далдорф любил степенных, спокойных людей, а герр Теодор был именно таким.

– И в конторе у него все отлично устроено, – Далдорф вспомнил блистающий чистотой зал, хорошеньких секретарш, печатные машинки, телефоны и мощные радиоприемник: «Основательный человек».

Ландесгруппенляйтер присовокупил к бумагам герра Рихтера хвалебную, рекомендацию. Через два месяца он вручил герру Теодору свидетельства о чистоте происхождения. Герр Рихтер был истинным арийцем, как и его жена с дочерью. Документы вернулись в сейф, стоявший в кабинете герра Теодора.

Они ничем не рисковали.

Настоящая семья Рихтеров десяток лет, как лежала в земле, в пустынных, жарких степях юго-запада Африки, рядом с пепелищем фермы. Даже после передачи колонии под протекторат Британии, в тех краях оставалось много немцев. На отдаленные поселения часто нападали кочевники. У всех в памяти была война, устроенная неграми в конце прошлого века. Пожару и убийству поселенцев никто не удивился.

Герр Рихтер занимался импортом и экспортом. Он арендовал банковские ячейки и часто появлялся в хранилищах с элегантным саквояжем от Гойара. Банки строго следили за неприкосновенностью операций. Герр Рихтер оставался в помещении один.

Предварительно он посещал склады в порту. Контора часто получала грузы из Европы. Сеньора Рихтера хорошо знали таможенники. Товары всегда приходили одинаковые. Рихтер импортировал английские ткани, чай, специи. Досмотр проходил формально.

Рихтер сказал Далдорфу, что покидает Буэнос-Айрес. Коммерсант хотел перевести дело на родину предков, в Цюрих. Ландесгруппенляйтер улыбнулся:

– Может быть, сразу в Германию, Теодор?

Они давно называли друг друга по имени. Герр Рихтер покраснел:

– Это большая честь, Юлиус. Посмотрим. Может быть, позже, когда Марта подрастет…, – дочери Рихтеров исполнилось двенадцать. Осенью Рихтеры отправили Марту, в закрытую школу, в Альпах. Они провели зиму в Буэнос-Айресе. Герр Рихтер уволил сотрудников, с тройным окладом, они продали особняк. Далдорф выдал им рекомендательные письма, для руководителя отделения национал-социалистической партии за границей, в Цюрихе.

Для всех, они отплывали из Буэнос-Айреса в Ливорно.

На самом деле, герр Рихтер нанял мощный «Линкольн». Ранним утром они с женой уехали на север, в Монтевидео. За ними отправились ящики с мебелью, коврами и домашней утварью. Груз доставили на пакетбот, идущий в Мексику, в Веракрус. Оттуда имущество Рихтеров ехало в Нью-Йорк, а потом в Италию.

Марта, обреталась не в Швейцарии. Теодор осенью отвез дочь в Америку. Отец поместил ее в школу Мадонны Милосердной, лучший в Нью-Йорке католический пансион для девочек. Марта, как и родители, свободно говорила на английском языке.

– Так лучше, – сказала Анна мужу, – в Мехико мы будем жить раздельно. Марте было бы с нами неудобно. Заберем, все, что нужно, из Нью-Йорка, и отправимся в Европу.

В Нью-Йорке их тоже ждали кое-какие, аккуратно упакованные ящики. Предложение Далдорфа было заманчивым, однако Теодор сказал жене дома, за чашкой кофе:

– Москва на такое не пойдет. Слишком опасно. Мы должны обосноваться в Швейцарии, в центре европейских операций. Оттуда будем наезжать в Берлин, в Париж, да и куда угодно…

Вытащив цветы из вазы, женщина подняла лепестки, ощупывая их длинными, красивыми пальцами. Их особняк в Буэнос-Айресе был чистым. Теодор каждую неделю, лично, проверял проводку, вентиляцию, и телефон. Дом в Цюрихе Рихтеры выбрали по присланным из Москвы фотографиям. Тамошний особняк тоже готовили к проживанию. Сеньора Рихтер знала, что техники не подведут.

– Удобно, что Теодор инженер, – переодевшись, она протерла лицо лосьоном от Элизабет Арден, – он даже доучиться успел, несмотря на все наши, – сеньора Рихтер повела рукой, – путешествия.

– Впрочем, я тоже, – у сеньоры Аны имелся диплом преподавателя языков, из университета Буэнос-Айреса.

Выйдя на балкон, она присела в кованое кресло, с чашкой кофе. Сеньора Ана обещала мужу, что с Риверой все пройдет легко. Теодор жил на безопасной квартире местных резидентов, однако женщин здесь не водилось. Жена Риверы, Фрида Кало, согласно досье, не любила посещать рестораны, и вообще была нелюдимой. Мужчина не годился. Сеньора Ана, в Буэнос-Айресе, пожала плечами:

– Дело двух дней. Оставлю ему записку, что приехал муж, поблагодарю за приятно проведенное время. Ты придешь, – она лежала на кровати, закинув руки за голову, – и починишь телефон, мой дорогой выпускник московского высшего технического училища, – Теодор заканчивал первые два курса в Санкт-Петербурге, но, после революции, завершил образование в Москве. Он провел губами по белой щеке:

– Мы с тобой почти двадцать лет друг друга знаем. Я только сейчас понял. Я в тебя сразу влюбился, на Финляндском вокзале.

– Мне было пятнадцать, – томно сказала Анна, – папа меня вывозил из Швейцарии с документами мальчика. Я надела штаны, какое-то старое пальто, и остригла голову. Не говори ерунды…, – сырой, апрельской ночью, в гудках паровозов, в шипении газовых фонарей, девятнадцатилетний Теодор, с другими товарищами, встречал Ленина на вокзале. Он, почти единственный среди большевиков, умел водить автомобиль. От Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов для приветствия Ленина, прислали большую делегацию меньшевиков и эсеров. Теодор предложил: «Я пригоню машину, на всякий случай. Вдруг будут провокации». Он подрабатывал шофером у председателя правления Волжско-Камского банка. Начальство отбыло на Лазурный берег, форд остался в полном распоряжении Теодора. Стоя на перроне, он все не верил, что увидит Ленина:

– Я, мальчишка, из бедной латышской семьи…, – Теодор Янсон учился в университете по стипендии. Закончив рижское, реальное училище с золотой медалью, он, еще в школе, стал интересоваться техникой. От призыва его освободили, как единственного сына, и студента. Добровольно идти в армию, Теодор не собирался. Война была империалистической. Все большевики были уверены, что она выльется в мировую революцию.

– Тогда, – говорил Теодор, – я встану в первые ряды тех, кто борется с капитализмом, и возьму в руки оружие.

Лил мелкий дождь, поезд из Гельсингфорса прибывал по расписанию. Они слышали шум на площади. Увидеть Ленина пришли тысячи людей, близлежащие улицы оцепили солдаты.

Ленин вышел из вагона в простом пальто, в кепке. Усталое лицо осветилось улыбкой:

– Как вас много, товарищи, я не ждал такой встречи…, – у него была крепкая рука. Ленин, весело, сказал председателю совета, меньшевику Чхеидзе:

– Пойдемте, поговорим с народом. Не стоит их разочаровывать.

– Владимир Ильич…, – растерянно отозвался Чхеидзе, – мы не рассчитывали…,

– Хватит рассчитывать, – резко оборвал его Ленин, – надо делать. Александр Данилович, – он обернулся, – организуйте все. Я на площадь, – он махнул в сторону входа на вокзал. Теодор услышал над своим ухом голос: «Вы еще кто такой?».

Высокий человек, в кожаной, потрепанной куртке, тоже в кепке, завязал вокруг шеи простой шарф.

Голубые глаза сверкнули холодом. Теодор, торопливо, сказал:

– Я товарищ Янсон, из Петроградского совета, занимаюсь студентами…, – он замер, поняв, с кем говорить. Рядом с мужчиной в кожанке стоял долговязый, худой, стриженый мальчишка в коротковатом пальто.

– Горский, – он подал руку.

Позже Теодор узнал, что он всегда так представляется. Он говорил просто: «Горский». Ничего добавлять не требовалось. Ленин, наедине, звал его по имени, так же делал и Сталин.

– Моя дочь Анна, – коротко сказал Александр Данилович Горский, – давайте, товарищ Янсон, если взялись за дело, то работайте. Надо обеспечить безопасность Владимира Ильича, надо позаботиться о багаже…, – он распоряжался, а Теодор смотрел в большие, серые глаза девочки.

– Это ваш первый визит в Петроград? – поинтересовался Янсон. Теодор обругал себя: «Что ты за дурак? Понятно, что она в эмиграции выросла».

Девчонка кивнула:

– Я никогда не была в России. Вы студент? – она порылась по карманам. Теодор, торопливо, чиркнул спичкой:

– Будущий инженер. У меня автомобиль, я умею водить…, – Анна, неожиданно, улыбнулась:

– Я тоже. Меня папа за руль в двенадцать лет посадил, – она обернулась к отцу: «Владимир Ильич начал выступать».

– Беги, – разрешил Горский, отмечая в списке чемоданы и саквояжи.

– Что вы стоите, товарищ Янсон, – ядовито поинтересовался Александр Данилович, – вы говорили об автомобиле. Подгоните машину к входу, она понадобится Владимиру Ильичу. И возвращайтесь сюда. Поможете мне с устройством товарищей на квартиры.

Теодор тогда не услышал речи Ленина.

В Буэнос-Айресе, муж, озабоченно, спросил у Анны:

– А если сеньора Кало заинтересуется тобой, захочет написать портрет? Она известная художница, им не принято отказывать. Придется задерживаться…, – Анна поцеловала его рыжий затылок:

– Дорогой мой, такого никогда не случится. Женщина, даже гениальная, как сеньора Кало, не собирается рисовать предполагаемую любовницу своего мужа. Если бы ты, хоть раз привел домой барышню, ты бы понял…, – у нее были сладкие, такие сладкие губы. Теодор, смешливо пробормотал: «Все собираюсь, двенадцать лет, и все никак не приведу».

Сеньора Кало, неодобрительно, посмотрев на гостью, ушла в студию. Ривера повел сеньору Рихтер к себе. Женщина играла художнику на фортепьяно, они пили вино, Ривера рисовал. Перед уходом сеньора Рихтер, тихо сказала: «Завтра я навещаю магазины, сеньор Диего, а следующий день у меня свободен. Мы можем отужинать вместе».

Он улыбнулся, глядя, как женщина надевает перед зеркалом шляпку: «Отужинать и потанцевать, сеньора Ана. Танго, как вчера». Она попросила разрешения воспользоваться телефоном. Сеньора Рихтер хотела вызвать гостиничный автомобиль. Ривера оставил ее одну, буквально на минуту. Сеньора Рихтер забыла карточку отеля, он пошел искать телефонную книгу. По его возвращению, сеньора Ана грустно сказала, что линия испорчена. Он, растерянно, оглянулся. Сеньора Рихтер предложила:

– Поймайте такси, напишите записку. Я заеду на телефонную станцию, передам вашу просьбу. Не тратьте время на бытовые мелочи, Диего. Вы творец, гений…, – сеньора Ана легко, мимолетно коснулась его руки. Ривера, с наслаждением, понял:

– Завтра. Завтра она станет моей, непременно…, – он так и сделал. Вернувшись, домой, Ривера постучал в мастерскую к жене. Художник, недовольно, сказал:

– Ты могла бы быть приветливее, Фрида. Она богатая женщина, заказала бы портрет…, – жена, наклонив голову, стояла перед чистым холстом. Она отрезала:

– Я все равно не стала бы ее рисовать. У нее глаза, – Фрида пощелкала смуглыми пальцами, – как у нагваля. Глаза мертвеца. Я не хочу такого на моих картинах…, – нагвалем в Мексике звали порождение дьявола, человека, умеющего обращаться в животных и птиц.

– Ты несешь чушь, – сочно отозвался Ривера, захлопнув дверь.

Сеньора Ана потянулась за кашемировой шалью. Она сидела, в одной шелковой пижаме, ночи были еще прохладными. Достав из блокнота рисунок Риверы, женщина полюбовалась изящно выгнутой спиной. Художник устроил ее на кушетке.

Разорвав бумагу, Анна Александровна Горская взяла отделанную золотой насечкой зажигалку. Следов оставлять было нельзя. Она смотрела на пламя в тяжелой пепельнице, на переливающиеся огни Мехико.

Завтра утром, усадьбу Риверы, навещал степенный, рыжебородый монтер, с жетоном телефонной станции. После его визита на безопасной квартире услышали бы все, что говорили обитатели дома Риверы, отвечая на звонки, набирая номера, да и просто лежа в постели. Пока такого было достаточно.

– Остальное потом, – Анна ткнула в пепельницу папиросой, – у нас груз на руках. Мерзавец Шейнман ничего о счетах не знал. Он бы не преминул раззвонить всем и каждому о золоте, которое большевики тайно вывозят на запад.

Бывший председатель Госбанка Шейнман восемь лет назад не вернулся из командировки в Германию. Он жил в Лондоне, избавляться от него было пока не с руки. Шейнману платили небольшое пособие и дали синекуру в конторе Интуриста. Он занимался зарубежными кредитами. Сведениями о средствах, что шли в Буэнос-Айрес и Нью-Йорк, с ним не делились.

Анна все равно, в шифровке, настояла на переводе золотого запаса в Цюрих.

– Швейцария останется нейтральной, – написала она, – а США и Аргентина будут участвовать в грядущем столкновении Германии с Англией и Америкой.

Сталин с ней согласился. Анна и Янсон покидали Южную Америку и обосновывались в Швейцарии, куда перевозилось золото. В Цюрихе находился центр советской разведки в Европе.

– Скоро увижу Марту, – ласково подумала женщина, положив руку на крестик.

Двенадцать лет назад, она сказала Янсону, что купила безделушку в берлинском антикварном магазине. Анна вернулась из Германии, после разгрома гамбургского восстания, со шрамом на левой руке. Сейчас он совсем сгладился.

– Один раз я Теодору солгала, – Анна закрыла глаза, – и никогда не признаюсь, откуда крестик. Пока я жива, никогда. Я не лгала ему об отце Марты. Я сказала, что сделала ошибку. Это правда, – она зажгла новую папиросу. Женщина застыла в кресле, глядя на медленно пустеющую улицу внизу.

Аккуратный, беленый дом стоял в хорошем пригороде Мехико, колонии Хуарес, неподалеку от парка Чапультепек. Занимало особняк двое испанцев, спокойные люди средних лет, вежливые, неприметной внешности. В гараже помещался скромный форд, на крыльце нежилась ухоженная кошка. По документам они считались братьями. Старший работал техником на телефонной станции, младший клерком в городской администрации. Они ходили на корриду, и болели за городскую футбольную команду. По праздникам, братья украшали дом мексиканскими флагами.

Появились они в пригороде лет пять назад. Никто не обращал на них внимания. Братья работали, ужинали на террасе, выходившей в усаженный глициниями сад, и сидели за книгами. Они любили музыку. Соседи слышали оперные арии, доносившиеся из радиоприемника. Братья, всегда, аккуратно выключали музыку с наступлением ночи.

Они приняли гостя, мужчину в хорошем, летнем льняном костюме, с подстриженной, темно-рыжей бородой. Его вообще не было заметно. Только по вечерам он сидел в плетеном кресле, за чашкой кофе, поглаживая кошку, лежавшую на коленях.

У него было безмятежное лицо человека, довольного жизнью.

После визита в усадьбу Риверы Теодор пришел в парк Чапультепек пешком. Общественные уборные здесь были бесплатными, служителей при них не водилось. В кожаной, рабочей сумке, под инструментами, лежали свернутые брюки и рубашка американской модели, со свободным воротом. Уборную Теодор покинул не монтером, а человеком, проводящим законный выходной в парке. Он даже купил в киоске мешочек с зернами. Теодор покормил уток, сидя на зеленой траве, у пруда, покуривая папиросу.

Оказавшись в особняке, он открыл неприметную дверь, ведущую в подвал. Братья, как истинные испанцы, оборудовали винный погреб на две сотни бутылок. В винах они, и вправду, разбирались, добродушно подумал Теодор.

Он проскользнул за деревянную стойку:

– В Грузии тоже хорошие виноградники. Грузины везде остаются грузинами…, – он вспомнил последний обед в Кремле, перед отъездом за границу, в скромной квартире товарища Сталина.

Ленин умер за полгода до этого, не успев увидеть Марту. Девочка родилась в Международный Женский День. Анна с Янсоном сразу сошлись на имени. Они понесли младенца во временный, деревянный Мавзолей у кремлевской стены. Марта спала, на руках у Анны. Оказавшись внутри, девочка оживилась, открыв зеленые, ясные глаза.

– Это Ленин, милая, – тихо сказала Анна дочери, – наш вождь, наше знамя…, – Янсон ласково обнял ее: «Твой отец обрадовался бы Марте, я знаю».

За два года до рождения Марты, Горского, комиссара Народно-Революционной Армии Дальневосточной Республики белогвардейцы сожгли заживо, в топке бронепоезда, под Волочаевкой.

Анна и Янсон тогда служили комиссарами в бригаде Котовского. Осень и зиму, после разгрома антоновского восстания, они провели на Тамбовщине, подавляя последние очаги сопротивления. Потом Анну вызвали в Москву. Ей надо было ехать курьером к товарищам, в Германию. В Гамбурге, немецкие коммунисты готовили восстание. В Москве она узнала, из телеграммы Блюхера, о гибели отца.

В Мавзолее, Янсон, отчего-то подумал:

– И на могилы не прийти. Пепел Горского по ветру развеяли, мать Анны в общей яме лежит…, – Анна не помнила мать. Когда девочке исполнился год, Горский с женой оставили дочь на попечение товарищей в Цюрихе, где родилась Анна. Они, нелегально уехали в Россию, участвовать в восстании. Фриду Горовиц застрелили на пресненских баррикадах. Раненый Горский, получив смертный приговор, бежал из Бутырской тюрьмы. Он делил камеру с Семеном Вороновым, тоже будущим героем гражданской войны. Воронов ждал виселицы за взрыв в здании петербургского суда, где погибли два десятка человек.

– Он тогда совсем юношей был, Воронов, – вспомнил Янсон, – двадцать лет ему исполнилось. Воронов погиб на Перекопе, оставив двоих мальчиков-близнецов сиротами.

– Петр и Степан, – Янсон вздохнул, – двенадцать лет им сейчас. Они присмотрены, но перед отъездом надо их навестить.

Близнецы Воронова родились тоже в Бутырской тюрьме. Их мать отбывала срок за экспроприацию ссудной кассы. Женщина умерла в камере, от чахотки, годовалых мальчишек сдали в казенный воспитательный дом. Воронов, вернувшись из ссылки, еле добился, чтобы ему отдали детей.

– В следующую ссылку, в Туруханск, они с отцом поехали. Товарищ Сталин с ними был, – Янсон обнимал Анну, – потом началась революция, гражданская…, Жалко мальчишек, – он так и сказал Анне. Жена кивнула:

– Конечно, милый. Мы надолго уезжаем. Петр со Степаном в образцовом детдоме, но все равно, отправимся к ним.

Янсон и Анна зарегистрировали брак, когда она вернулась из Германии. Они почти не видели друг друга на гражданской войне. Анна кочевала с отцом, только в польский поход Горский отправился один. Анна и Янсон встретились, когда Горский ушел в Польшу с армией Буденного. Янсон служил комиссаром в Волжско-Каспийской флотилии. Анну отправили к ним, для усиления партийной работы. Вместе с Раскольниковым и Орджоникидзе они высаживались в иранском порту Энзели, чтобы захватить уведенные белогвардейцами военные корабли.

Опять потеряв друг друга, они встретились после войны, на Лубянке. Янсон учил китайский язык. Его собирались послать в Харбин, для внедрения в белогвардейские круги. Анна ездила с короткими миссиями в Европу. Они обедали, пили кофе, ходили к Мейерхольду, и на выступления Маяковского. Янсон все собирался сказать, что любит ее, еще с Финляндского вокзала, однако одергивал себя:

– Партия никогда не разрешит вам пожениться. По отдельности вы ценнее, чем вместе. Ты никогда не шел против воли партии…, – Янсон подозревал, что Анна не останется курьером. Она свободно говорила на трех языках, проведя детство в Швейцарии. Когда она вернулась из Гамбурга, похудевшая, усталая, со шрамом на руке, Янсон, единственный раз в жизни, не стал советоваться с начальством. Теодор просто сказал, что любит ее и будет любить всегда.

Анна ждала ребенка.

Она стояла, засунув руки в карманы кожаной куртки, глядя на пустынную, с редкими фонарями, Лубянскую площадь.

– Я коммунист, – наконец, тихо, сказала девушка, – я не могу лгать товарищу по партии, Теодор. Я никому не говорила, я думала…, – она повела рукой:

– Сейчас такое просто. Один день в больнице, и все. Случилась…, – девушка помолчала, – ошибка.

Он вертел какую-то китайскую безделушку слоновой кости. На Лубянке, в кабинетах иностранного отдела, попадались самые неожиданные вещи, от монгольских шаманских бубнов, до журналов мод из Парижа.

– Анна…, – Теодор взял ее за руку, – это ребенок. Наш ребенок. Я обещаю, так будет всегда. Никто не должен знать…, – Анна повернулась. Янсон заметил под ее глазами темные круги:

– Я не могу ничего скрывать от партии, – она закусила губу, – отец учил меня, что коммунист всегда должен быть честным. И Волк так говорил. Отец мне рассказывал.

Волк, знаменитый революционер прошлого века, один из героев Первого Марта, погиб при покушении, на императора. Бабушка Анны, народоволка Хана Горовиц, умершая в Алексеевском равелине, тоже входила в пантеон жертв царского режима.

Теодор еле доказал Анне, что партию совершенно не интересует, кто отец ее ребенка, он, Янсон, или другой человек.

Анна могла быть такой же упрямой, как покойный Горский. Янсон с ним никогда не воевал, но слышал, что в польском походе, он не отпускал людей с военного совета, пока каждый из тридцати командиров не повторит, дословно, диспозицию будущего боя. Горский лично проверял условия жизни бойцов, ел с ними из одного котла, и спал под одной шинелью. После его гибели Блюхер привез с Дальнего Востока знаменитую, кожаную куртку, в которой Горский ходил со времен революции пятого года, ордена и старый маузер. Больше у отца Анны ничего не имелось. В Москве он спал на походной, холщовой койке, поставленной в передней квартиры Ленина в Кремле.

Они боялись, что Дзержинский и Сталин не одобрят их план. Анна, после Германии, горячо говорила о новой партии Адольфа Гитлера. Она утверждала, что коммунисты не должны обманываться упоминанием социализма в ее названии.

– Надо пристально за ними следить, – заметила Анна на совещании, – пивной путч в Мюнхене, просто проба сил. Они не хулиганы и крикуны, какими их пытаются представить некоторые недальновидные товарищи, – Анна, со значением, помолчала, – они рвутся к власти и получат ее, пользуясь популистскими, обманными лозунгами.

Узнав, что они собираются пожениться, Дзержинский усмехнулся:

– Бросайте китайский язык, товарищ Янсон. Немецкий у вас как родной, у товарища Горской тоже, – Феликс Эдмундович подошел к большой карте мира, – будем думать.

После смерти Ленина, осенью, Анна и Янсон, с Мартой на руках, тайно перешли границу под Себежем. С поддельными французскими паспортами они отплыли из Риги в Гавр. Теодор и Анна отправились на юго-запад Африки, подбирать подходящую семью немецких колонистов.

За винной стойкой братья оборудовали комнату с мощным радиоприемником и записывающей аппаратурой. Здесь собирались слушать разговоры в доме Риверы. Теодор отправил в Москву шифровку о выполнении первой части задания. Он принял от начальника секции нелегальных операций иностранного отдела, Эйтингона, дальнейшие распоряжения.

Отдел прислал досье на некоторых работников американского, как смешливо говорил Теодор, родственного ведомства. В Америке было много коммунистов, с готовностью сотрудничавших с разведкой СССР, однако им требовался человек, не имеющий ничего общего с радикалами, человек, не вызывающий подозрений.

– В министерстве обороны, – пробормотал Теодор, водя карандашом по ровным рядам цифр, – в бюро расследований. Посмотрим, – он, аккуратно, переписал информацию в блокнот, тоже шифром, и сжег черновики. Им с Анной предписывалось, выполнив вторую часть задания, расстаться в Нью-Йорке. Теодор перевозил груз в Цюрих, и открывал контору. В конце лета его ждали в Испании.

Агенты сообщали, что переворот неизбежен. Эйтингон написал, о решении советского правительства. В Испанию отправляли военных специалистов, для поддержки коммунистических сил. Янсон начал летать еще на гражданской войне. Ему поручалась работа с иностранными добровольцами. Они тоже собирались прибыть в Испанию, для противостояния реакции.

– Отличная возможность для вербовки, – Теодор быстро собрал саквояж, – приедут левые, демократы, военные из Франции, Англии, США. Коминтерн будет их организовывать, обучать…, – в Испанию Янсон ехал под настоящим именем, как коммунист и представитель Советского Союза.

Сварив чашку кофе, он вышел на террасу. День был жарким, кошка потерлась об его ноги. Теодор, добродушно, почесал ее за ушами. Он любил животных:

– В Цюрихе можно собаку завести…, – он блаженно закрыл глаза, – дом с участком. Марта порадуется. Будем ездить в горы, кататься на лыжах. Они к зиме из Москвы вернутся, непременно, – Анна и Марта из Нью-Йорка отправлялись в Гавр. В порту их ждал советский сухогруз. Анну вызывали в Москву, для доклада.

– Марту в пионеры примут, – весело подумал Янсон. Потушив папиросу, он поднялся. Пора было ехать в «Эксельсиор», за женой. Теодор приготовил ей маленький подарок.

Портье в гостинице «Эксельсиор» гадал, каким окажется муж сеньоры Рихтер и не ошибся в своих ожиданиях. Заехав за женой на такси, коммерсант не стал отпускать машину, посмотрев на золотой ролекс:

– Мы торопимся, у нас дела в городе.

Сеньор Рихтер носил отличный, льняной костюм, галстук, и золотые запонки. Пахло от него мужским одеколоном, Floris of London. Портье поклонился, принимая у сеньоры Аны записку в гостиничном конверте:

– Для моего друга. Его зовут сеньор Диего, – объяснила женщина, – он зайдет ближе к вечеру. Всего хорошего, большое спасибо, – горничная принесла портье чаевые, оставленные сеньорой Рихтер для персонала. Постоялица оказалась щедра. Портье проследил, как швейцар распахивает дверь для пары:

– Надеюсь, она вернется. Очень приятная гостья.

В записке Анна изменила почерк. Нельзя было оставлять хоть какие-то следы их пребывания в Мехико.

– Куда мы едем? – лукаво спросила Анна, вытянув ноги в парижских туфлях, откинувшись на спинку сиденья. Муж улыбался:

– Сначала пообедаем, а потом тебя ждет подарок. Пакетбот отплыл в Нью-Йорк, не беспокойся за вещи. Все в полном порядке.

Анна ласково пожала его руку. Они давно привыкли к легким разговорам в такси, гостиничных номерах, или ресторанах. Важные вещи они обсуждали дома, на прогулке в парке, или плавая в океане. Терраса ресторана в парке Чапультепек выходила на один из прудов, здесь подавали местную кухню. Анна, за тарелкой чили, сказала:

– Я буду скучать в Европе по такой еде, милый. В Швейцарии вряд ли ее найдешь.

Теодор вспомнил иранский плов, который они с Раскольниковым и Орджоникидзе ели на Каспии:

– Думаю, в Цюрихе можно купить кое-какие специи. Хотя с нашей родной, немецкой стряпней, ничто не сравнится.

В парке было немноголюдно, официант ушел, принеся заказ. Ландесгруппенляйтер Далдорф находился за пять тысяч миль отсюда, в Буэнос-Айресе. В цветах, стоявших на столе, вряд ли спрятали микрофоны. Теодор и Анна все равно, не могли себе позволить хотя бы намеком, или оговоркой, что-то выдать.

Нельзя было доставать и блокнот. Янсон хорошо знал, как развивается оптическая техника. Ближайшие деревья росли метров за двести. Кто угодно мог оказаться в развилке ветвей, с биноклем и фотоаппаратом. Он отпил испанского вина:

– Когда мы окажемся в Европе, можно будет навестить пляжи Средиземноморья.

Теодор иногда ловил себя на том, что они с Анной говорят фразами из учебников иностранных языков.

Жена, понимающе, опустила черные, длинные ресницы.

В саквояже Теодора лежали пистолеты, маленькие Walther PPK, калибра 7, 65. Оружие продавалось свободно, ничего подозрительного в револьверах не было. В аргентинских паспортах супругов Рихтер стояли американские и европейские визы. В Буэнос-Айресе, Рихтеры близко сошлись с дипломатами, приглашая их на званые обеды. Визы они получили за один день, без лишней волокиты. Американский посол был их другом по яхт-клубу. С англичанами Теодор ездил на охоту, в Анды и занимался поло. Рихтеры хорошо держались в седле, объясняя, что в Юго-Западной Африке привыкли к долгим конным прогулкам. Стреляли они отменно, а сеньор Рихтер получил лицензию пилота-любителя, в аэроклубе Буэнос-Айреса.

Незаметно, посмотрев на мужа, Анна вспомнила теплый, майский вечер, в Веракрусе, огоньки кораблей на рейде, свежую воду Карибского моря. Искупавшись, они сидели на белом песке. Анна обхватила руками колени. Она надела американский костюм для плавания, из черного нейлона, с обнаженными плечами. Мокрые волосы женщина скрутила в тяжелый узел. Анна отлично держалась на воде. На Каспии, в Энзели, во время боя с англичанами и белогвардейцами, корабль, где Анна служила комиссаром, получил пробоину. Она прыгнула в море, с десятиметровой высоты, и спасала не умевших плавать краснофлотцев.

Они молчали, передавая друг другу папиросу, глядя на пустынную воду. На востоке поднималась бледная, небольшая луна.

– Он мне вручал золотое оружие, – вдруг сказал Теодор: «Ты тогда в Екатеринбурге была, с отцом. Летом восемнадцатого года. После подавления эсеровского мятежа».

Анна пожала плечами:

– Ну и что? Когда я приехала из Тамбова, именно он мне показал телеграмму от Блюхера, о гибели папы. Я у него на диване спала. Он меня чаем отпаивал, бегал за лекарствами. Я простудилась тогда, – она смотрела куда-то вдаль:

– Теодор, он враг. Партия приняла решение о его, – Анна поискала слово, – устранении. Мы с тобой солдаты партии, и не можем с ней спорить, – она, твердо, пожала руку мужа: «Партия не ошибается».

– Да, – отозвался Янсон. Он видел усталое лицо Троцкого, пенсне, лежавшее на столе, поверх бумаг, слышал веселый голос:

– Товарищ Янсон доложил, что план по ликвидации эсеровского отребья выполнен, а сейчас, – Троцкий порылся в ящике, – у нас есть, о чем доложить товарищу Янсону! – Теодор помнил приказ, за подписью Троцкого:

– За проявленные твердость и мужество в борьбе с врагами советской власти наградить товарища Янсона, Теодора Яновича, именным золотым оружием.

– Даже деньги какие-то дали, – смешливо сказал себе Теодор.

– Товарищ Воронов с Колчаком сражался. Я купил хлеба, сахара, чаю, пошел к его мальчишкам, в детдом. Отличный ужин мы устроили, две буханки на тридцать человек поделили. Как в Библии, – Теодор получал отличные оценки у пастора, в реальном училище.

Маузер с золотой табличкой лежал в сейфе иностранного отдела, на Лубянке, рядом с их советскими документами, партийными билетами и орденами.

Выходя из ресторана, Анна подумала:

– Это мимолетное. Теодор, бывает таким, я его знаю. Во время антоновского мятежа, он сказал, что сам приведет в исполнение смертные приговоры заложникам. Настаивал, что мне будет трудно, среди них женщины, дети…, – Анна не говорила мужу о Екатеринбурге. Теодор знал, что она была в городе, с отцом, а больше, как решила Анна, ему не надо было ничего знать.

Такси привезло их на аэродром Бальбуэна. Зайдя в ангар, увидев двухместный, легкий самолет Boeing-Stearman, она ахнула: «Я не верю, милый!». Янсон рассмеялся:

– Ты любишь летать. Я его арендовал. Доберемся до севера, и пересечем границу пешком.

Он подал жене шлем и очки:

– Возьмем напрокат мощный автомобиль, и поедем в Нью-Йорк. Хочется увидеть Америку не из окна вагона, – техники погрузили саквояжи. Проверив двигатель, Теодор устроил жену на месте пассажира, сзади пилота.

Анна один раз сидела за штурвалом. Теодор, во время антоновского мятежа, руководил химической атакой на силы белых. Анна тогда попробовала управлять самолетом и ей понравилось.

– Надо будет в Цюрихе в аэроклуб записаться, – расправив шелковую, пурпурную юбку, она скинула пиджак, и сбросила туфли. Шлем, она сдвинула на затылок. Из-под темной кожи выбивались пряди черных, пахнущих жасмином волос. Теодор показал на карте маршрут. Из Мехико они летели в Матаморос, на крайнем западе границы. Напротив, стоял город Браунсвилль, в Техасе.

Теодор водил папиросой по карте, разложив ее на полу ангара:

– Потом вдоль побережья в Хьюстон, Новый Орлеан, Саванну, Чарльстон, и Нью-Йорк. Почти две тысячи миль, – довольно сказал муж.

– Будем вести машину по очереди, окажемся в Нью-Йорке раньше нашего пакетбота…, – карта лежала в сумочке от Луи Вюиттона.

Техники убрали лесенку. Выехав из ангара, самолет начал разгоняться.

– Отличный он пилот, – горячий ветер ударил в лицо. Анна натянула очки. Шелковый шарф развевался за ее спиной. Боинг оторвался от взлетной полосы. Самолет, покачиваясь, набирал высоту. Анна всегда любила смотреть на землю сверху. Перегнувшись через борт, она обернулась. Мехико уходил вдаль, под крылом боинга. Шарф сорвало с шеи, она рассмеялась: «Пусть». На нем был только ярлычок модного дома Шанель. Никто бы не увидел, ничего подозрительного в куске шелка. Она следила за его падением. Муж, одной рукой, не отрываясь от штурвала, передал ей блокнот:

– Из Москвы! – закричал он. Анна зашевелила губами.

– Очень хорошо, – решила она, – в Москве я расскажу о его настроениях. Просто слабость, он не связан с троцкистами, я ручаюсь. Но нельзя такое оставлять без внимания. Отец всегда учил, что коммунист, выполняя партийный долг, не колеблется. И Владимир Ильич так поступал. Я должна поставить партию в известность о его сомнениях. Это моя обязанность.

Она подумала, что Марта, наконец-то, сможет поучиться в советской школе, хоть и недолго. Анна дошла до записей мужа касательно досье на американцев.

Теодор выровнял самолет:

– Однофамильцы твоей матери! Мэтью и Меир Горовицы. Судя по сведениям, они какие-то дальние родственники. Молодые, холостые…, – Анна услышала смешок, – нам такие интересны.

Она крикнула в ответ: «Ты прав!»

Читая ряды цифр, Анна вспоминала потрепанный конверт. Девушке его передал Владимир Ильич, после смерти Горского. Анна училась в Швейцарии под фамилией матери. В Россию ее привезли с документами мальчика и, в Петрограде, выписали паспорт на имя Анны Горской. Владимир Ильич, за чаем, вздохнул:

– Александр мне письмо оставил, когда в Читу отправлялся, к Блюхеру. Сказал, что ты его должна получить, в случае…, – поднявшись, Владимир Ильич обнял Анну за плечи:

– Мне очень жаль, милая. Твой отец, он был…, – Ленин помолчал, – редким человеком. Человеком будущего…, – он погладил Анну по голове.

Конверт она открыла в своей крохотной комнате, в гостинице «Метрополь». В номере Анна держала немногие вещи, и отсыпалась в перерывах между поездками на фронт. Анна ожидала увидеть письмо от отца. Однако внутри лежало только ее свидетельство о рождении, выданное мэрией Цюриха, и еще одна бумага.

Анна, сначала, не поверила своим глазам. Ее родителями значились Фрида Горовиц, подданная Российской империи, и Александр Горовиц, подданный Соединенных Штатов Америки. Анна даже повертела бумагу, в поисках ошибки, Из свидетельства о браке, выписанного тоже, в Цюрихе, за два года до ее рождения, следовало, что Александр Горовиц был ровесником Ленина, и появился на свет в столице США. Родителей его звали Дэниел и Сара.

Анна присела на койку, держа бумаги. Она всю жизнь была уверена, что ее отец русский. Горский наизусть знал, чуть ли ни все стихи Некрасова. На вечеринках революционеров, он пел под гитару народные песни. Отец, правда, с детства говорил с Анной по-английски, однако девушка не придавала такому значения. Горский свободно объяснялся и на французском языке, и на немецком.

– Да, однофамильцы, – отозвалась Анна.

Она повторила: «Александр Горовиц, Вашингтон. Дэниел и Сара». Анна подозревала, что Владимир Ильич, друживший с Горским почти тридцать лет, знает о прошлом ее отца. Однако Ленин, никогда, ничего Анне не говорил. Янсону она тоже не стала ничего рассказывать. Конверт лежал на Лубянке, в полной безопасности. Никто бы не стал интересоваться его содержимым.

– Все равно, – сказала себе Анна, – надо поискать. Может быть, остались какие-то родственники, – муж напевал себе под нос. Она потребовала: «С начала, и вместе!»

У Анны было низкое меццо– сопрано.

Белая армия, черный барон,

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до Британских морей,

Красная Армия всех сильней…

Они спели все песни, что знали, по несколько раз.

Самолет удалялся, становясь точкой на горизонте, пропадая среди синего, полуденного неба, направляясь к американской границе.

Часть первая

Северная Америка, лето 1936

Нью-Йорк

Девочки в школе Мадонны Милосердной носили форму. Зимой ученицам выдавали шерстяные, темно-зеленые юбки и джемперы, с белой, накрахмаленной блузкой. На свитере вышивали эмблему пансиона, щит с католическим крестом, окруженным лавровыми ветвями и девиз: «Fides, Mores, Cultura».

Летом пансионерки переодевались в хлопковые платья, кремовые, с темно-зеленой полоской, и соломенные шляпки. Марта Рихтер тоже получила форму, хотя директриса школы, мать Агнес, знала, что за Мартой скоро приезжают родители. Телеграмму из Веракруса доставили неделю назад. Мистер Рихтер с женой находились на пути в Нью-Йорк.

В школе преподавали монахини конгрегации Сестер Милосердия, основанной в прошлом веке, матерью Кэтрин Маколи. Мать Агнес иногда думала, что мать Маколи, первая настоятельница, не одобрила бы существования школы. Сестры Милосердия были призваны помогать бедным и заботиться о бесплатном образовании, а не обучать девочек, отцы которых платили по несколько тысяч долларов в год за пансион. Однако мать Агнес напоминала себе, что конгрегации нужны деньги для школ в районах, где жили действительно нуждающиеся люди, бедные иммигранты из Италии и Пуэрто-Рико. Богатые католики из Чикаго и Бостона, с удовольствием, посылали дочерей в одну из самых дорогих школ страны. Девочек в академии училось немного, не больше пяти десятков.

Школа владела участком земли на Лонг-Айленде, выходящим к океанскому заливу. Кроме белокаменного здания академии, теннисных кортов, спортивной площадки и бассейна, здесь возвели отдельные коттеджи для пансионерок. Девочки жили по двое, в просторных комнатах, с отдельными ванными и общей столовой. У каждого класса имелась матрона, надзиравшая за девочками после занятий.

В академии поддерживали строгие правила. Книги, для библиотеки, покупались по списку, одобренному его высокопреосвященством Хейсом, архиепископом Нью-Йорка. Разумеется, в академию не допускали неприличные издания, «Гекельберри Финн», или «Зов Предков». В каждом коттедже для пансионерок устроили гостиную. Девочки проводили свободное время за чтением или разговорами. Академия позволяла только католические журналы, газеты библиотека не выписывала, радио запретили. В гостиных стояли проигрыватели, но пластинки покупали классические, Баха и Моцарта. Матери Агнес даже Бетховен казался сомнительным, не говоря о Вагнере.

– Гитлер любит Вагнера, – она просматривала расписание отъездов учащихся. Занятия закончились в прошлую субботу. Нынешнюю неделю посвятили спорту и экскурсиям. Потом девочек начинали забирать родители. О том, что Гитлер любит Вагнера, мать Агнес узнала случайно, ожидая приема в канцелярии архиепископа, разговорившись с монахиней рядом, в коричневой рясе кармелиток.

Сестра Франциска вернулась из паломничества в Польшу, к Ченстоховской мадонне. Монахиня и сама родилась в польской семье, в Чикаго. Паломники пришвартовались в Бремене. По словам сестры, Франциски, они проехали по Германии, и поняли, что происходит в стране.

Мать Агнес никогда не думала о Гитлере. В католических журналах и газетах писали, что он поддерживает церковь. Ватикан заключил с фюрером конкордат, а остальное мать Агнес не интересовало. Гитлер был европейцем, а не коммунистическим варваром, как Сталин.

Она услышала от сестры Франциски об арестах священников. В Германии говорили о новой программе убийства детей, считавшихся неполноценными. Евреям запретили вступать в браки с немцами и занимать государственные посты. Монахиня вздохнула:

– В Польше шепчутся, что скоро начнется война в Испании. Начнется переворот, коммунисты вырежут католиков…, – мать Агнес перекрестилась: «Да избавит нас от такого святая Мадонна, сестра Франциска».

Она не поверила монахине. Германия была цивилизованной страной, источником просвещения, родиной Гете и Баха. У матери Агнес имелся диплом бакалавра искусств. До войны она закончила Барнард-Колледж, в Нью-Йорке. Монахиня свободно говорила на французском и немецком языках. Девушка приняла обеты, когда ее жених погиб в битве на Марне. Мать Агнес преподавала девочкам языки. Большинство учениц выбирало французский курс, считающийся более изысканным, более подходящим для юной леди из хорошей семьи.

После выпуска из школы воспитанниц ждал год путешествий с родителями, по Европе. Девушки поступали в женские колледжи, где изучали легкие, приятные дисциплины, историю искусств, языки, литературу. На студенческой скамье они выходили замуж. Более красивые быстро получали предложения. Простушкам, если за ними не маячили отцовские деньги, приходилось подождать, работая в школах или на необременительных должностях в конторах. Некоторые девушки поступали в университет Джона Хопкинса, в Балтиморе, лучшую школу медицины в Америке, или технологический институт Массачусетса. Однако в академии Мадонны Милосердной таких учениц не водилось. В школе преподавали математику, физику и химию, но больше внимания уделяли изящным искусствам.

После приема у архиепископа, директриса зашла в собор Святого Патрика. В академии была часовня, девочки пели в хоре, но раз в месяц, в воскресенье, учениц обязательно привозили на мессу в главную католическую церковь страны. Мать Агнес присела на деревянную скамью, перебирая четки:

– Это слухи. Сестра Франциска сама призналась, что плохо владеет немецким языком. Она просто что-то не поняла. Мистер Гитлер, законно избранный глава государства, а не какой-то революционер, вроде Ленина или Сталина. Он культурный человек, и не будет преследовать церковь. Он из Австрии, он католик. Слухи, – твердо повторила сестра Агнес, перекрестившись на статую Мадонны:

– Даже в Америке, что только не болтают. Якобы в интернатах для индейских детей малышам запрещают на своих языках говорить, бьют, насильно крестят…, – мать Агнес всегда говорила монахиням, что к Иисусу человек должен прийти сам.

– Не может быть такого. Государственные учреждения создавали, чтобы индейцы могли получить образование. Как вообще можно бить детей? – она покачала головой. В школе Мадонны Милосердной девочек наказывали лишением экскурсий и дополнительными диктантами. Нужды в таких мерах обычно не возникало. Воспитанницы происходили из хороших, достойных семей, где дочерей учили аккуратности и послушанию.

Мать Агнес внесла в календарь дату приезда супругов Рихтер. Начальница достала папку Марты. Оценки у девочки были отличными. Она преуспевала в языках, музыке, и, неожиданно, в математике. Преподаватель написал, что мисс Рихтер занималась дополнительно, по университетскому учебнику.

– Первое причастие она в Швейцарии примет, – мать Агнес поднялась, – говорят, замечательная страна. Отличный воздух, горы, озера. Здесь, на Лонг-Айленде, тоже здоровый климат. У нас рядом океан, летом свежо, – лето, в Нью-Йорке, обычно было влажным, удушающим.

Сегодня младшие классы, по расписанию, шли в бассейн. Старших девочек мать Агнес и другие монахини везли в город. У них был намечен обычный врачебный осмотр, всегда проходивший в конце года. Потом учениц вели в Музей Естественной Истории, осматривать новую диораму африканской природы.

– Погуляем в Парке, – ласково подумала мать Агнес, – девочки мороженого поедят, вафель…, – родители оставляли ученицам карманные деньги. Открыла сейф, директриса, аккуратно, сверяясь по списку, поданному матронами, отсчитала купюры. После музея девочки получали на руки доллары и могли потратить деньги на лотках в Центральном Парке. В магазины воспитанниц не водили. Если ученица нуждалась в новом гребне, чулках, или белье, заказы выполняла матрона. Помада и румяна в школе запрещались, но мать Агнес знала, что, готовясь к выезду в город, некоторые девочки припрятывают в сумочки косметику, привзенную из дома. Мать Агнес помнила, как покойный жених катал ее на лодке, тоже в Центральном Парке.

– Двадцать три года прошло, – поняла монахиня, – мне за сорок. Иисус, – она перекрестилась, – упокой душу Фрэнка в обители своей, позаботься о нем…, – той весной, в Центральном Парке цвела сирень, а мать Агнес еще звали Агнессой. Она тогда тоже красила губы.

Директриса вышла из кабинета:

– Не надо их ругать. Они молодые девушки, пусть радуются…, – монахиня спустилась вниз.

Девочки стояли в парах, по возрасту. Мать Агнес нашла глазами бронзовые косы мисс Рихтер. Полюбовавшись прямой спиной девочки, монахиня, озабоченно, подумала:

– Она маленькая для своего возраста. Даже до пяти футов не дотягивает. Отец ее высокий. Хотя доктор Горовиц говорит, что с ней все в порядке, и в спорте она преуспевает…, – мисс Рихтер была капитаном команды по хоккею на траве, играла в теннис и отлично плавала.

– Подрастет, – решила мать Агнес: «Станет девушкой, и вытянется. Такое часто бывает». Академия пользовалась услугами известного детского врача, доктора Хаима Горовица. Девочек везли к нему в кабинет, на Пятую Авеню.

– Даже если не вырастет, – мать Агнес вышла вслед за ученицами на ухоженный двор, где стоял школьный автобус, – все равно, она очень хорошенькая. Сделает отличную партию в Швейцарии, выйдет за бизнесмена, промышленника, аристократа…, – девочки рассаживались по местам. В автобусе повеяло сладковатым запахом жевательной резинки. В академии жвачку, как и кока-колу, запрещали. Мать Агнес, неохотно, позволяла воспитанницам несколько пластинок во время поездок в город. Иначе девочки в один голос начинали жаловаться на тошноту.

Она обвела глазами ровные ряды соломенных шляпок. Мать Агнес подумала о своем первом бале, за год перед войной, в отеле Уолдорф-Астория, где она танцевала с покойным Фрэнком. Она помнила девушек в светлых, весенних платьях, изящно причесанные головы, украшенные цветами, юношей во фраках. Перед ее глазами встали фотографии изрытых снарядами полей во Франции, раненые на госпитальных носилках. Мать Агнес, сама не зная зачем, попросила:

– Иисус, только бы не случилось больше войны. Хотя с кем воевать, мы в европейские дела не вмешиваемся…, – она напомнила девочкам:

– От приемной доктора Горовица до музея мы пойдем пешком. Не забывайте о правилах поведения на улице, юные леди. Держим осанку, и, конечно, никакой, – мать Агнес неодобрительно поморщилась, – жвачки. В парке вы получите карманные деньги…, – девочки захлопали в ладоши. Автобус выехал в украшенные гербом школы, кованые ворота.

На утреннюю молитву, в синагогу Зихрон Эфраим, доктор Хаим Горовиц ходил пешком. Он жил на Вест-Сайд, синагога размещалась на другой стороне Манхэттена, однако доктор Горовиц всегда говорил, что врач должен не только советовать пациентам вести здоровый образ жизни, но и сам придерживаться таких принципов.

Миньян начинался в семь утра. Многие дети торопились в школы. Доктор Горовиц приподнимал шляпу, раскланиваясь со знакомыми малышами. Он всегда, был ласков и терпелив на осмотре, и славился легкой рукой. Даже после уколов маленькие пациенты не плакали. В медицинском кабинете Хаим устроил игровую комнату. В потрепанном, докторском саквояже лежал пакетик леденцов.

– Немного сладостей, – улыбался доктор Горовиц, – еще никому не повредили. Тем более детям, аккуратно чистящим зубы.

Он сверился с блокнотом. Сегодня день был легким, без операций. После миньяна он принимал девочек из школы Мадонны Милосердной, а потом шел на вокзал Гранд-Централ, встречать младшего сына. Меир приезжал экспрессом из столицы. Хаим отменил вечерних пациентов. Доктору хотелось побыть с мальчиком. Он провел рукой по еще густым, светлым, поседевшим волосам.

– Пятьдесят шесть, – подумал он, – я выгляжу моложе. Внук осенью появится, или внучка…., – он решил выпить еще чашку кофе. Хаим, согласно правилам, не завтракал перед молитвой. Минху он читал у себя в кабинете, а на вечернюю службу тоже заглядывал в Зихрон Эфраим, когда у него оставалось время после приема или операций. Старики, ходившие на молитву, советовались с ним о болезнях. Хаим, вспоминая отца, внимательно их выслушивал. Доктор Горовиц, называл их стариками, иногда напоминая себе, что и он сам немолод. Рав Горовиц, весело, говорил:

– Я тоже когда-нибудь стану стариком, милый. И я, и ты, и Натан, и даже мама твоя и сестры…, – на кухне было чисто. Миссис Якобсон, приходящая кухарка и уборщица, вчера приготовила обед, оставив тарелки в рефрижераторе от General Electric. Открыв дверцу, Хаим посмотрел на салаты, холодного цыпленка и шоколадный, немолочный торт. Он соблюдал кашрут, на Манхэттене такое было легко. Вокруг Центрального Парка красовалось два десятка кошерных ресторанов.

– Пойдем с Меиром к Рубену, на Пятьдесят Восьмую улицу – весело подумал Хаим, – поедим солонины, хлеба ржаного, огурцов…, – после смерти жены он с детьми, по воскресеньям, всегда обедал у Рубена. Даже когда они выросли, на каникулах, Хаим водил в ресторан всех троих. В Нью-Йорке учился только старший, Аарон. Эстер и Меир уехали, дочь в Балтимор, в университет Джона Хопкинса, а младший сын, в Гарвард.

Аарон, на следующей неделе, возвращался домой. Получив звание раввина в Еврейской Теологической Семинарии, старший сын отправился в Палестину, учиться в ешиве Судаковых. Ешиву так называли до сих пор, хотя покойный Бенцион, подумал доктор Горовиц, после бар-мицвы ни разу не переступал ее порога.

– Словно с вином, – Хаим достал из шкафа старую, медную турку, – мы давно землю Маншевицам продали, при жизни папы с мамой, а все равно, каждый раз я в кошерном магазине слышу: «Вино Горовицей». Маншевицы, наверное, обижаются…, – точной рукой врача Хаим насыпал ровно столько кофе, сколько он любил.

Землю рав Джошуа продал после хупы Натана. Женившись на одной из Бергеров, сын остался в Святой Земле. Хаим собирался изучать медицину.

Доктор Горовиц стоял над газовой плитой. Он был в отца, невысокий, легкий, и глаза у него тоже оказались серо-синие.

– У Меира с Эстер похожие, – он вылил кофе в чашку, – но только у Эстер светлые волосы. Мальчики темноволосые. Меир в меня, маленького роста, а Эстер с Аароном в мать пошли, высокие…, – он прошел в гостиную.

Доктор Горовиц, иногда, спрашивал себя, для чего ему нужна квартира в десять комнат, с двумя балконами, выходящими на Центральный Парк, со столовой, где могло усесться полсотни человек, с мраморными каминами, и тремя ванными. Воздух охлаждался кондиционером, до войны Хаим установил телефон. После смерти Этель доктор Горовиц остался один, с тремя детьми на руках. В этой квартире он вырастил малышей, здесь умерли его родители. Хаим не мог продать апартаменты. Он утешал себя тем, что старшему сыну двадцать шесть.

– Не женился на Святой Земле, но такое не страшно. Натан женился…, – дальше Хаим обычно не думал. Ему, до сих пор, было больно.

– Женится здесь, – сказал себе доктор Горовиц, – пусть невестка сюда переезжает. Я найду холостяцкую квартирку. Возьму отпуск, поеду к Эстер, в Амстердам…, – в университете Хопкинса дочь специализировалась по акушерству и гинекологии. Год назад, едва успев получить диплом, она вышла замуж за Давида Мендеса де Кардозо.

Доктор Кардозо, не достигнув тридцати, издал пять книг, защитил докторат, и преподавал в Лейденском университете. Как и его покойный отец, Давид занимался эпидемиологией. Профессор Шмуэль Кардозо работал с профессором Говардом Рикеттсом, изучавшим пятнистую лихорадку Скалистых Гор. Риккетс и Кардозо открыли переносчика ее бактерий, древесного клеща, а потом заинтересовались тифом.

– Успели понять, что тиф передается через насекомых, – доктор Горовиц курил, глядя на фотографию дочери и ее жениха под хупой, – только не знали, через каких. Через два дня сами заразились тифом, в Мексике, и умерли. Давид в два года отца потерял. Профессор Николь только восемь лет назад получил Нобелевскую премию за исследования по тифу. Вши виноваты, кто бы мог подумать…, – доктор Горовиц болел тифом, на войне. Он пошел в армию, полевым хирургом, и участвовал в битве на Марне.

Давид обретался в Маньчжурии, изучая чуму, однако к осени, к родам жены, обещал вернуться в Амстердам.

Хаим любовался дочерью, высокой, стройной, с украшенной кружевной фатой, светловолосой головой:

– Хорошо, что ребенка увидит. Он бродяга, Давид. Впрочем, эпидемиологи должны в поле работать…, – он радовался, что у сыновей спокойные профессии. Хаим боялся, что Аарон останется в Святой Земле. Кузен Авраам Судаков уговаривал Аарона бросить ешиву, и заняться работой на земле, в кибуце.

Сын Бенциона закончил, Еврейский Университет, в Иерусалиме. Он защитил докторат, по истории, но жил в поселении Кирьят Анавим, основанном его отцом:

Аарон, весело, писал:

– Я, папа, отговорился тем, что евреи пока что ходят в синагоги, а, значит, раввины тоже нужны. Заметь, что Авраам, с его образованием, все равно водит трактор, собирает виноград, и работает на кухне, в кибуце. У них очень хорошо, особенно для детей, – писал Аарон, – маленькая Циона наотрез, отказывается, переезжать в Иерусалим, однако придется. Ей надо учиться музыке, а в кибуце только простые классы, – Ционе Судаковой исполнилось восемь лет. Девочка была двоюродной племянницей и единственной родственницей Авраама.

– Один погром в Хевроне…, – доктор Горовиц смотрел на фотографии, – и никого не осталось. Ни Бенциона, несмотря на его дружбу с арабами, ни его жены, ни родителей Ционы. Девочку, как ни странно, арабы спасли. Ей всего годик тогда исполнился. Авраам, хотя бы, не коммунист, как покойный Бенцион был. Они начнут воевать, без стычек с британцами не обойдется. Иначе государство не построить, – Хаим ездил на Святую Землю, на хупу старшего брата. Он помнил ухоженные плантации в кооперативном поселении, в Петах-Тикве, и ровные ряды беленых домов.

– Теперь они университеты открыли, и даже музыку преподают…, – Хаим, как и его покойные родители, много жертвовал на нужды сионистов. Перед шабатом они с Этель всегда клали деньги в бело-голубую копилку. Фонды шли на покупку новых земель и помощь евреям, приезжавшим в Палестину.

Он потушил папиросу в медной, чеканной пепельнице. Мебель в квартире стояла старая, времен родителей. Землю в Калифорнии продали вовремя, хотя Хаим не любил так думать. За год перед землетрясением, разрушившим город, он увез родителей на восток. Рав Джошуа и миссис Горовиц не оправились от смерти старших дочерей. Родители умерли в одну неделю.

– Сначала мама ушла, – Хаим смотрел на ровные ряды книг матери, – а потом папа, через два дня. Хоронили их вместе…, – младший сын, став юристом, работал в Федеральном Бюро Расследований, у мистера Гувера. Юноша уверял отца, что занимается исключительно бумагами. «Кузен Мэтью военный, – улыбался Меир, – а я просто клерк, папа». Доктор Горовиц хотел верить словам сына, и у него почти получалось.

– Он еще не скоро женится, – Хаим поднялся, – двадцать один год мальчику.

Он обвел глазами снимки покойных сестер. Кроме него, из детей Горовицей осталась жива только Ривка, вернее, Роксанна Горр, звезда немого кино, снимавшаяся с Чарли Чаплином. Сестре было почти шестьдесят, она четыре раза выходила замуж, не под хупой, и сейчас жила в Лос-Анджелесе, с последним мужем, продюсером.

– Надеюсь, что последним, – смешливо пробормотал доктор Горовиц, подхватывая пустую чашку, – от Ривки, то есть Роксанны, всего можно ожидать.

Он весело подмигнул Роксанне, на плакате для фильма. Сестра, в бальном платье, при жемчугах, опиралась на мраморную колонну. Из-за угла высунулся человек в индийском тюрбане, с пистолетом.

– Роксанна Горр: В погоне за бриллиантами Могола, – Хаим ласково улыбнулся. Они с Ривкой удачно продали права на экранизации романов матери. По книгам миссис Горовиц снимали звуковые фильмы. Вестерн стал очень модным жанром.

Детей у сестры не появилось, однако Хаим ездил по всей Америке на бар-мицвы и свадьбы. Дети покойных сестер давно выдавали замуж и женили потомство.

Помыв чашку, он отряхнул пиджак.

– Кто мог подумать, что нас мало останется? Я неправ, насчет Натана, – одернул себя доктор Горовиц, – несчастье случилось не потому, что он женился. Не стоило ему после смерти жены из Иерусалима уезжать, но я сам в этой квартире не мог оставаться, когда Этель не стало. А здесь дети жили. У них-то детей не родилось. Тем более, ему пост в ешиве предложили. Он в Европу и отправился. Кто знал, что война начнется? – последнее письмо от брата пришло летом четырнадцатого года, из Слуцка, где преподавал Натан.

После войны, Хаим написал на Святую Землю, раву Мельцеру, бывшему главе знаменитой ешивы, и другу Натана. Рав Мельцер еле выбрался из Советского Союза, где оказался Слуцк после переворота и гражданской войны. Рав Мельцер ответил, что летом четырнадцатого года, Натан взял отпуск, и поехал в Варшаву, но оттуда не вернулся:

– Больше, – писал рав Мельцер, – никто о раве Горовице не слышал. Ешиву с началом войны распустили, не восстановив занятия.

Рав Мельцер посоветовал доктору Горовицу читать кадиш по старшему брату в июне. Тем месяцем Хаим получил от брата последнюю весточку, двадцать два года назад.

Доктор Горовиц так и делал. Хаим спустился вниз, по широкой, гранитной лестнице. В доме, имелись лифты, но Хаим почти ими не пользовался.

Раскланявшись с консьержем, негром, пожелав доброго утра, доктор Горовиц пошел на восток, к синагоге.

Фото родителей, с президентом Линкольном, стояло у доктора Горовица в кабинете, на рабочем столе. Марта, на первом приеме, осенью, восторженно спросила:

– Ваши родители знали Линкольна? А кто они, Странник и Странница? – девочка указала на подпись. Хаим не удивился тому, что мисс Рихтер узнала президента. Портрет Линкольна печатали на пятидолларовых купюрах, и во всех учебниках истории. Он, немного, рассказал девочке об истории семьи: «Мы в Америке триста лет живем, мисс Рихтер».

Марта, сама не зная, зачем, запоминала все, что ей говорил доктор Горовиц. У девочки была отличная память. Преподаватели математики, и здесь, и в школе Бельграно, в Буэнос-Айресе, удивлялись ее способности быстро, в уме, умножать четырехзначные числа. Посмотрев на задачу, или уравнение, Марта знала, как ее решать, и никогда не ошибалась. Отец говорил ей: «Станешь инженером, как я. Или будешь заниматься языками, как мама. К ним у тебя тоже отличные способности».

Марта знала, кто такие ее родители. Мать и отец рассказывали ей о Советском Союзе, о Москве, о съездах партии и пионерских отрядах, о Красной Армии, сражавшейся против белогвардейцев, и о великих стройках. Девочка могла указать на карте, где находятся тракторные заводы, где возводятся новые города. Вечером, лежа в постели, она мечтала о времени, когда ей повяжут красный галстук пионера, когда она увидит мавзолей Владимира Ильича, а, может быть, и товарища Сталина. Родители называли его Иосифом Виссарионовичем.

Марта вспоминала о деде, герое Гражданской Войны, соратнике Ленина и Сталина, о бабушке, погибшей на баррикадах, о прабабушке, умершей в Алексеевском равелине. Девочка хотела пройти в колонне пионеров и комсомольцев по Красной Площади, строить заводы и фабрики, управлять самолетом, бороться против капитализма.

Однако пока ей надо было посещать часовню, учить Библию, носить крестик, быть всегда вежливой, улыбчивой и молчать. Марта давно к такому привыкла. В Буэнос-Айресе у нее были подруги. Девочка ездила на эстансии, проводила время на пляже, играла в теннис и каталась на лошадях. Марту в школе любили. Она была аккуратной, исполнительной, получала хорошие оценки и скромно одевалась.

На собраниях молодежной нацистской ячейки ее тоже хвалили. Марта отлично пела, играла на фортепьяно, разучивала с другими подростками «Хорста Весселя». Она помогала устраивать праздники. В ячейке отмечали день рождения фюрера, годовщину пивного путча, день матери и день труда. Марта хорошо разбиралась в музыке, и делала доклады об операх Вагнера. Она не могла вступить в Jungmädelbund, младшее отделение Лиги Немецких Девушек, часть Гитлерюгенда. Как и в партию, туда допускались только граждане Германии.

Узнав, что Марта, с родителями, возвращается в Швейцарию, руководитель ячейки выдал девочке рекомендательное письмо. Нацист хвалил фрейлейн Рихтер, как носительницу истинно арийского духа. Конверт лежал у Марты в блокноте.

В академии Мадонны Милосердной Марта ничего о Гитлере не говорила. Она была просто девочкой из Аргентины, дочерью богатого коммерсанта. Марта близко сошлась со своей соседкой по комнате, Хелен Коркоран. На рождественские каникулы девочка ездила в поместье ее родителей, тоже на Лонг-Айленде. Марта рассказывала об Аргентине, о поездках в Анды. Она пела песни гаучо, имея большой успех у молодых людей, родственников Коркоранов, собравшихся в поместье на Рождество. Она даже потанцевала.

На следующий день после Рождества, старшие Коркораны уехали на обед к соседям. Молодежь сначала играла в снежки. Когда слуги, накрыв на стол, ушли, Хелен завела патефон. Звучал джаз. Дома, в Аргентине, родители таких пластинок не держали. Фюрер был против джаза, называя его музыкой дегенератов. У Рихтеров ставили только Баха, Моцарта, Бетховена и Вагнера, истинно арийских композиторов.

Марта не знала, как танцевать под такую музыку. Брат Хелен, учившийся на первом курсе Гарварда, пообещал, что научит ее. Фредди отлично танцевал. Он, одобрительно, сказал:

– Вы быстро схватываете, мисс Рихтер. Мы с вами будем, как Джинджер и Фред. Он мой тезка, – юноша расхохотался.

О Фреде Астере и Джинджер Роджерс Марта знала. В Буэнос-Айресе родители часто смотрели американские фильмы. Впрочем, герр Рихтер, на вечеринках, говорил, что предпочитает немецкое кино. В Буэнос-Айресе показывали новые ленты из Германии. На премьерах Рихтеры всегда сидели в одном из первых рядов.

Им с Фредди Коркораном аплодировали. Танец назывался свинг, Марта его хорошо запомнила. После каникул, в академии, они с Хелен практиковались в свинге, закрывшись в спальне, напевая себе под нос. В школе преподавали танцы, но о свинге и речи быть не могло. Учительница и танго считала неприличным. Девочки могли танцевать вальс.

Марта, однажды, сказала Хелен:

– В прошлом веке вальс запрещали. И вообще, – губы цвета спелой черешни улыбнулись, – общество меняется. Раньше девушки дипломов не могли получить, – Марта пока не знала, кем хочет стать. Она колебалась между инженерией и авиацией. Отец объяснил ей, что это смежные области.

– Выучишься на летчицу, – пообещал ей Теодор, – будешь строить новые модели самолетов, испытывать машины. Когда-нибудь, – он погладил Марту по голове, – на всей земле восторжествует коммунизм, и закончатся войны. Самолеты начнут перевозить людей на большие расстояния, без остановок…, – Чарльз Линдберг только восемь лет назад, впервые, пересек Атлантику на самолете, в одиночку.

Кумиром Марты была знаменитая американская летчица, Амелия Эрхарт. Марта вырезала из газет статьи о мисс Эрхарт и складывала в особую папку. Пока через Атлантику летали только дирижабли. Рихтеры, с гордостью, говорили, что самый большой цепеллин в мире, «Гинденбург», построен в Германии.

Пасхальные каникулы Марта тоже провела у Коркоранов. Она научилась играть джаз на фортепьяно, по слуху. Молодежь устроила танцевальную вечеринку. Девочка сказала Фредди Коркорану, что, в начале лета, уезжает с родителями в Европу. Марта заметила какую-то непонятную грусть в его глазах, но только хмыкнула: «Мы сдружились, поэтому он так на меня смотрит».

Она, иногда, жалела, что у них нет родственников.

В Буэнос-Айресе Марта приглашала домой подруг, но сначала должна была предупредить родителей. Она восхищалась отцом и матерью. Девочка, иногда, думала:

– Я бы так не сумела. Никто не догадывается, что они коммунисты, из Советского Союза…, – Марта говорила об этом с матерью. Анна вздохнула:

– Ты все умеешь, милая. Ты нам очень помогаешь, запомни. Спасибо тебе…, – Анна обняла дочь. Они немножко посидели, держась за руки.

Марта решила рассказать матери о докторе Горовице.

– Они однофамильцы, – поняла девочка, – с моей бабушкой. Пусть мама знает. Я и адрес его увидела…, – адрес Марта запомнила, посмотрев на конверт, лежавший на столе врача. Доктор жил у Центрального Парка.

Девочка, в сопровождении монахини, ушла. Хаим пробормотал:

– На редкость здоровый подросток. Она маленького роста, но вытянется, – он внес измерения в папку мисс Рихтер. Девочка была ростом ровно в пять футов, и весила немногим меньше девяноста фунтов.

– В теннис играет, – вспомнил доктор Горовиц, – плавает. Она хрупкая, но сильная…, – положив в портмоне чек от директрисы, он взглянул на фотографию родителей. Семейный кинжал дочь забрала в Амстердам. Хаим улыбнулся:

– В который раз он Атлантику пересекает. Может быть, наконец-то, в Европе останется.

Запирая кабинет, он вспомнил, что мисс Рихтер уезжает в Швейцарию. Доктор Горовиц пошел к подземке. День был теплым, он остановился на углу Пятой Авеню:

– Бедный Александр в Швейцарии погиб. Четырнадцать лет мальчику было. Тетя Аталия до конца жизни не оправилась. Утонул в Женевском озере, тело не нашли. Авраам покойный по нему кадиш читал. А теперь Мэтью по отцу читает…, – полковник Авраам Горовиц сгорел заживо под Аррасом, управляя одним из первых танков.

– Одни сироты, – отчего-то подумал доктор Горовиц, – Мэтью в шесть лет отца лишился. Господи, только бы они были счастливы, – Хаим пошел на платформу четвертой линии. Он ехал на вокзал Гранд-Сентрал, встречать младшего сына.

Вагон-ресторан в «Колумбе», экспрессе из столицы в Нью-Йорк, обслуживали официанты, негры. Негром был и бармен. Ресторан, как и весь поезд, был сегрегированным. В купе висело расписание обеда. Пассажиры из цветных вагонов посещали ресторан после белых.

«Колумб» шел со скоростью восемьдесят миль в час. За большими окнами виднелись зеленые, летние поля Нью-Джерси. Шуршали газеты, пахло сигарами и кофе. В тяжелых стаканах с янтарным виски позванивали кусочки льда. Толстый ковер скрадывал шаги, бармен ловко орудовал стальным шейкером. Официанты разносили стейки, и гамбургеры с жареной картошкой. Невысокий, темноволосый молодой человек, за столиком, в углу, внимательно, с карандашом в руках, изучал какие-то бумаги. Официант заметил цифры, столбики вычислений:

– Бухгалтер, наверное. Еще и очки носит…, – на носу юноши, действительно, красовались круглые очки в черепаховой оправе. Коротко подстриженные волосы немного растрепались. Молодой человек был одет в хороший, темно-синий костюм, и рубашку с открытым воротом. Галстук он снял, засунув в карман пиджака. В ресторан разрешалось приходить без галстука, но сбросить пиджак было нельзя. Джентльмены, в общественном месте, так не поступали.

В кабинете, в Бюро Расследований, Меир трудился в одной рубашке, закатав рукава. Он, бывало, еще и клал ноги на стол. Зайдя к Меиру, на прошлой неделе, мистер Гувер застал агента в таком виде. Босс усмехнулся. Меир, вскочив, спешно проглотил жвачку. Гувер похлопал его по плечу:

– Отдыхай. Правительство США, в отличие от бывшего твоего босса, не требует, чтобы мы носили галстуки,– Гувер подмигнул ему:

– Заканчивай экспертизу. Твой бывший работодатель скоро будет знакомиться с обвинительным заключением.

В Гарварде Меир специализировался на финансовом праве. Он мог бы поступить стажером в одну из крупных адвокатских контор на Манхэттене, но юноша, на третьем курсе, на каникулах, приехал в столицу. Кузен Мэтью Горовиц, тогда лейтенант, едва закончивший Вест-Пойнт, пожал плечами:

– Не понимаю, зачем тебе это нужно. Работая на правительство, денег не сделаешь, – недовольно сказал Мэтью, – хотя бы на меня посмотри.

До войны покойный Авраам Горовиц продал имение в Ньюпорте и городской особняк, вложив деньги в акции сталелитейных и химических компаний. Вдова полковника, мать Мэтью, в игре на бирже не разбиралась. Женщина поручила управление портфелем адвокатам. Она жила в хорошем доме на Дюпонт-Серкл. Мэтью учился в Вест-Пойнте. В черный четверг, семь лет назад, Горовицы потеряли все. Дом пришлось продать за долги. Миссис Горовиц слегла с ударом, и вскоре умерла.

Мэтью, в семнадцать лет, оказался круглым сиротой, без единого цента в кармане. Учился он за счет правительства. Получив звание лейтенанта и назначение в министерство обороны, юноша снял небольшую квартирку на Дюпонт-Серкл, рядом с галереей Филипса. Меир подозревал, что отец предлагал кузену Мэтью деньги. Доктор Горовиц не играл на бирже, не покупал акции, и не пострадал от финансового краха.

– Однако Мэтью гордый, – Меир, незаметно рассматривал красивое, жесткое лицо кузена, – он никогда на такое не согласится.

Меир просто ответил:

– Мне кажется, я смогу принести больше пользы Америке, именно здесь. Мистер Рузвельт избран президентом, стране надо встать на ноги…, – Мэтью хмыкнул, но узнал, по своим каналам, когда мистер Гувер, руководитель Бюро Расследований, собирается говорить с кандидатами на должность агента. К Гуверу обычно брали людей с военным опытом, или полицейских. Меир пришел в Бюро с потрепанным, студенческим портфелем, где лежали его работы по финансовому праву, бухгалтерии и математическому анализу. Гувер посмотрел на очки, на искренние, серо-синие глаза, в длинных ресницах:

– Стрелять вас научат, мистер Горовиц. Дело наживное. Такое…, – он положил руку на стопку отпечатанных на машинке листов, – не каждый умеет.

После окончания Гарварда Меир переехал в столицу. Он делил квартиру с Мэтью. Юноши пополам оплачивали счета и приходящую уборщицу, пожилую еврейскую женщину. Миссис Зильбер относилась к ним, как к собственным внукам, готовила обеды и пекла мальчикам, как она называла Мэтью и Меира, торты. Кузен успел стать капитаном. Денег появилось чуть больше, Мэтью позволил себе маленький, подержанный форд. Они старались, в немногие совпадавшие выходные, поехать за город, на Потомак, в Мэриленд или Виргинию.

– В конце концов, – говорил Мэтью, – мы оба дышим пылью над бумагами. Надо развеяться.

Они не спрашивали друг у друга, чем занимаются, Меир предполагал, что кузен, в министерстве обороны, работает в отделе анализа информации. По субботам они ходили в синагогу, часто получая приглашения на семейные обеды к отцам незамужних дочерей. Кузен Мэтью качал головой:

– Пока я не заработаю достаточно денег, чтобы вернуть образ жизни, которым славились Горовицы, о браке не может быть и речи. Я должен обеспечивать семью, детей…, – обрывая себя, он погружался в рабочие бумаги.

Меиру было двадцать один, о женитьбе юноша не думал.

– Аарон скоро невесту найдет, – юноша, рассеянно, погрыз карандаш, – ему двадцать шесть. В синагогах не любят холостых раввинов нанимать…, – осенью у них должен был появиться на свет племянник, или племянница. Юноша весело улыбнулся: «Можно в Амстердам съездить, если мистер Гувер мне отпуск даст».

Последние полгода Меир провел в Чикаго, трудясь младшим бухгалтером в известной на Среднем Западе конторе адвоката Бирнбаума. В Бюро давно подозревали, что Бирнбаум, помимо подготовки юридических бумаг и представления в суде известных фирм, ведет серую, подпольную документацию, обеспечивая безопасность незаконных операций чикагских гангстеров.

Меир нанялся к Бирнбауму с чужим паспортом. По документам он стал мистером Фельдхаймом, выпускником школы счетоводов, уроженцем Бруклина. Мистера Фельдхайма, исполнительного юношу, с отличными рекомендациями, в конторе ценили. Меир, аккуратно, посещал утренний миньян и субботнюю службу в синагоге, куда ходил патрон. Бирнбаум был соблюдающим человеком.

В конторе работала сотня счетоводов, но Меир, попадаясь на глаза, примелькался адвокату. Бирнбаум, пару раз, поговорил с ним на идиш, остановившись у стола. Мать Меира родилась в Польше. Все дети доктора Горовица отлично знали язык.

– Вы вроде юноша сообразительный, – заметил мистер Бирнбаум, – продолжайте отменно работать, и вас ждет повышение.

Меира допустили к документам, которые видели только доверенные лица адвоката. Ночами, в дешевой комнате на Южной Стороне Чикаго, в доме, где жили еврейские иммигранты, Меир внимательно, по памяти, записывал все, что узнавал за день, в блокноты. Он и в конторе, вечером, копировал нужные сведения. Мистера Фельдхайма хвалили за усердие. Юноша появлялся на рабочем месте раньше всех и уходил позже всех. После Песаха счетовод уволился, сославшись на несчастье в семье.

Быший патрон Меира сейчас занимал камеру в тюрьме Джолиет, под Чикаго. Он знакомился с делом, в котором было три тысячи страниц.

– Бери отпуск, – велел глава бюро, – побудь с отцом, с братом…, – Меиру показалось, что Гувер еще что-то хочет сказать. Босс пожевал папиросу:

– Стрелять ты не научился, дорогой агент Горовиц. Зато калькулятором орудуешь отлично, – на столе у Меира красовалась последняя модель электромеханической счетной машинки, фирмы Монро.

Меир покраснел. Он собирался сходить в тир, но ему было неловко. Юноша с четырнадцати лет носил очки, и считал, что никогда в жизни не попадет даже в край мишени. Мэтью Горовиц стрелял отменно. Кузен, два раза в неделю, занимался в тире. Меир вырос на Манхэттене, и даже не умел водить машину. В Нью-Йорке автомобили имелись только у хозяев загородных поместий. Меир ходил в школу пешком. После занятий он играл с друзьями в Центральном Парке или пробирался, через служебный вход, в Музей Метрополитен. Меир любил живопись, особенно старых мастеров.

– Еще научат, – сказал ему глава Бюро, но, как потом понял Меир, не объяснил, кто.

Допив кока-колу, он расплатился. Меир подхватил потрепанный портфель, студенческих времен:

– Я с Хануки папу не видел. Аарон вообще два года назад в Палестину отправился.

Улыбнувшись швейцару, он сам открыл дверь ресторана:

– Надо в Европу съездить. Увидеть Эстер, Давида, родственников, в Париже, в Лондоне…, – доктор Горовиц, аккуратно, писал и во Францию, и в Англию.

– Я никогда не был в Европе, – оказавшись в пустынном вагоне, Меир посмотрел на простые, наручные часы:

– Можно вздремнуть. Я последние две недели спал по четыре часа в сутки…, – Меир не заметил невидного мужчину в темном костюме, следовавшего за ним. Мужчина методично жевал стейк в ресторане, закрывшись New York Times, посматривая на затылок Меира. Когда юноша вышел, он тоже поднялся.

Меир шел по вагону для белых, думая об отце, брате, о том, что когда-нибудь, обязательно, в Америке исчезнет сегрегация. По документам они были белыми, но доктор Горовиц никогда не скрывал, что бабушка Бет цветная.

– И мы тоже, немного, – поезд тряхнуло на стыке рельс. Пошатнувшись, Меир едва удержался на ногах. Дверь купе по его правую руку отъехала назад, юноша оказался внутри. Невидный мужчина, подняв портфель, запер дверь изнутри, ключом проводника.

Океанские корабли, прибывающие в Нью-Йорк, швартовались у причалов на реке Гудзон. На корме «Графа Савойского», в летнем солнце, развевался итальянский флаг. Над палубой метались чайки. Подняв голову, Аарон Горовиц заметил голубей, порхавших рядом.

– Недалеко от суши, – он прищурился, – небоскребы видны.

Нос корабля усеивали пассажиры с биноклями, суетились матросы. «Граф Савойский» шел медленно, маневрируя за лоцманским катером. Лайнер брал на борт почти две тысячи человек. Здесь был кинотеатр, казино, и бассейны. От Яффо до Ливорно Аарон, с кузеном Авраамом Судаковым, добирался на простом корабле. В гавани, увидев «Графа Савойского», Авраам весело сказал:

– Окунешься в роскошь, после двух лет страданий без водопровода.

Аарон подтолкнул его: «Мне кажется, из меня вышел неплохой водонос».

В кибуце Кирьят Анавим, в Иудейских холмах, под Иерусалимом, водопровода не имелось. Кирьят Анавим основал покойный Бенцион Судаков. Землю под Цфатом, раньше принадлежавшую семье, безвозмездно передали кооперативным поселениям. На месте старой плантации этрогов давно стояли дома, Иерусалим рос вширь. Очутившись в Кирьят Анавим, Аарон поинтересовался у кузена, почему они не выращивают этроги. Авраам фыркнул:

– Папа хотел свиней завести, Аарон. Ты моего отца не знал, – Авраам усмехнулся, – он считал, что синагоги отвлекают евреев от классовой борьбы. Сейчас нам важнее обретение независимости – добавил кузен, – но только рав Кук поддерживает наше стремление к созданию еврейского государства.

Когда Аарон приехал в Палестину, рав Кук был болен, и редко вел занятия в ешиве Мерказ-а-Рав. Аарон успел, немного, поучиться с ним. Он вспомнил седую бороду, маленькие, внимательные глаза, старые очки, тихий голос:

– Я знаю, что многие нам вслед плюют, считают, что мы апикойросы, отступники. Покойный рав Судаков первым дал благословение поселенцам…, – они с раввином сидели напротив друг друга, разложив на столе тома Талмуда. За открытым окном стояла полуденная, блаженная тишина Иерусалима.

Аарон, привык к автомобилям, рефрижераторам, подземке, шуму радио на Таймс-сквер. По ночам он ворочался, таким спокойным был город. В Иерусалиме машины можно было пересчитать по пальцам. На них ездили только представители британской администрации. В кибуцах старые, запыленные грузовики, возили и ящики, и людей. Аарон жил в доме Судаковых, в сердце еврейского квартала, за углом от Стены. Кузен Авраам отдал ему ключи:

– Воду придется носить из колодца. Газа нет, и электричества тоже. Дом пятнадцать лет пустует, с тех пор, как мои родители Кирьят Анавим основали.

Авраам переехал в кибуц семи лет от роду. Он рос в палатке, работал на земле, и жил в крохотной, простой комнате. На стене висел флаг сионистов, портрет Герцля и семейные фотографии. Поступив в Еврейский Университет, Авраам, все равно, не оставил кибуц. Юноша, каждые выходные, приезжал в Кирьят Анавим. Аарон, гостя в кибуце, трудился наравне со всеми, на плантациях винограда, во фруктовом саду и на первой в стране молочной ферме. Рав Горовиц научился доить коров, водить трактор и стрелять. В Кирьят Анавим, как и во всех кибуцах, создали отряд самообороны.

В иерусалимском доме стояла мебель прошлого века, фортепьяно бабушки Полины. В библиотеке Аарон нашел книги пятидесятилетней давности. Он рассматривал старые альбомы с фотографиями рава Судакова и его жены Дины. Они, немного не дотянули до ста лет. Здесь был и дедушка Аарон Корвино, переваливший за сотню, и его жена. Кузен Авраам показал раву Горовицу их могилу на христианском кладбище.

– Дедушка Аарон в нашем саду умер, – Авраам положил камешек на белый мрамор, – под гранатовым деревом. Мне отец рассказывал. Весна была, после Пурима, все цвело. Дедушка сидел на скамейке, и улыбался, а вокруг него вились голуби, – Авраам, отчего-то вздохнул:

– Дед его, тоже священник, лежит у Гефсиманского сада, – кузен помолчал, – францисканцы ухаживают за могилой.

Они с Авраамом смотрели на тонкий крест, над именами Аарона и Полины, на изящные буквы: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь».

– Первое послание Иоанна, – сказал Авраам. Рав Горовиц, удивленно, посмотрел на кузена. Авраам рассмеялся:

– У меня докторат по истории средневековья, по крестовым походам. Я Евангелие наизусть знаю. И латынь у меня почти родной язык, как и у отца…, – Бенцион Судаков, окончив Сорбонну, защитил диссертацию по первым философам-утопистам, Томасу Мору и Кампанелле. Отец Авраама преподавал историю в первой еврейской гимназии, основанной в Палестине.

Дул теплый ветер, над Иерусалимом сияло солнце. Аарон повторил: «Кто не любит, тот не познал Бога. Это правильно, конечно».

Когда они шли по Виа Долороса к Яффским воротам, рав Горовиц спросил:

– Но хупу твой отец поставил?

Авраам развел руками:

– Дедушка Исаак еще был жив. Ему девяносто восемь исполнилось. И дедушка Аарон, и бабушки. Они папу и тетю Шуламит с младенчества вырастили, после гибели родителей. Папа просто не мог не пойти под хупу. Но это был последний раз, когда он в синагоге появился, – Авраам взглянул на кузена:

– Хорошо, что дедушка Исаак нового века не перевалил. Ему вряд ли бы понравилось, что тетя Шуламит из Вены с ребенком вернулась.

Шуламит Судакова училась в Венской консерватории, играла с оркестром Малера, но в Европе оставаться не стала, приехав обратно в Палестину с годовалым сыном, Амихаем. Об отце мальчика она ничего не говорила. Аарон видел фотографии покойного Амихая. Рав Горовиц покашлял:

– Авраам, он, как две капли воды, похож…, – Авраам Судаков кивнул:

– Похож. Одно лицо. Тетя Шуламит всегда молчала, а папа, разумеется, у нее не спрашивал. Она музыкальную школу основала, в Тель-Авиве. Амихай тоже музыку преподавал, и жена его. Они все пианисты были. И Циона будет, хотя она Бетховену предпочитает марши Бейтара, – Циона Судакова жила, с детьми кибуца, в общем доме. Учились они вместе, но к Ционе, два раза в неделю, приезжала госпожа Куперштейн, учительница музыки.

Аарон помнил высокую, сероглазую, рыжеволосую девочку, в коричневых шортах и рубашке Бейтара, молодежного крыла правых сионистов. В спальне детей кибуца висел портрет Иосифа Трумпельдора, героя сионистов, погибшего от рук арабов. Малыши сделали плакат с девизом Бейтара: «В крови и в огне пала Иудея, в крови и в огне она возродится!».

Подростков учили стрельбе из пистолета, военной дисциплине, они маршировали под барабанный бой. Госпожа Куперштейн, приехавшая в Палестину, два года назад, из Берлина, тихо сказала Аарону:

– Знаете, рав Горовиц, я видела, в Германии, штурмовиков Гитлера. Они тоже в коричневой форме ходят…, – она покачала поседевшей головой: «Не надо бы такого еврейским детям».

Аарон завел разговор с кузеном. Серые глаза Авраама похолодели:

– Здесь не диаспора, – отрезал Авраам Судаков, – здесь будущее еврейское государство. Хватит идеализма. Мой отец считал, что евреи и арабы могут жить в мире, если все станут коммунистами. Моего отца убили, арабы. Моего деда убили арабы, моего прапрадеда…, – он стал загибать сильные пальцы на больших, натруженных ладонях, – достаточно? Или бабушек прибавить, кузена Амихая и его жену? – зло поинтересовался Авраам:

– Мы должны сражаться с арабами, и освободиться от гнета британцев. Каждый еврей обязан участвовать в нашей борьбе.

За окном комнаты слышались детские голоса:

Бейтар!

Из прaхa и пeплa,

Из пoтa и крoви

Пoднимeтся плeмя

Вeликoe, гoрдoe плeмя;

Пoднимутся в силe и слaвe

Йoдeфeт, Maсaдa, Бeйтaр.

– Это Жаботинский написал, – вспомнил Аарон.

Зеев Жаботинский был лидером правых сионистов и кумиром Авраама Судакова.

Рав Горовиц подозревал, что в кибуце Кирьят Анавим, есть не только сады и молочная ферма. В Иудейских холмах, рядом с Иерусалимом было удобно хранить оружие и обучать добровольцев Иргуна, военизированной организации. По словам Авраама Судакова, Иргун создали для защиты еврейских поселений. Аарон сомневался, что дело ограничится только защитой, но напоминал себе, что он здесь гость.

Ему и не давали забыть. Приятель кузена Авраама по университету, поэт Яир Штерн, усмехнулся, когда Аарон, осторожно сказал:

– Мировое еврейство присоединилось к бойкоту немецких товаров, а в Палестине они продаются на каждом углу…, – сионистская федерация Германии, Англо-Палестинский банк и немецкое правительство подписали соглашение. Евреи Германии, покидавшие страну, должны были положить тысячу фунтов на счет в банке. Деньги использовались для покупки вещей, произведенных в Германии, и наводнивших Палестину. Евреи Америки, после прихода Гитлера к власти, отказывались приобретать немецкие товары.

– Не в Палестине, а в Израиле, – резко поправил его Штерн: «Нас не интересуют ваши бойкоты, Аарон. Если для освобождения от британского гнета нам придется сотрудничать с Гитлером и сражаться на его стороне, мы так и сделаем, понятно?»

– Людьми торгуете, – сочно заметил Аарон, затягиваясь папиросой. Они сидели у входа в каменный барак, над Иудейскими холмами заходило солнце. Пахло нагретой за день землей. Дети обливались водой у колодца. С фермы доносилось мычание коров, заканчивалась вечерняя дойка.

– Торгуем, – пожал плечами Авраам Судаков.

– Не забывай, нашему государству нужны люди. Молодые, здоровые еврейские юноши и девушки, а не старики, как госпожа Куперштейн и ее муж. Для этого мы ездим в Европу, выступаем перед евреями…, – Авраам подмигнул кузену: «Старики пусть едут в Америку. У вас богатая страна. Нам они ни к чему».

Вспомнив рассказы госпожи Куперштейн о Германии, рав Горовиц пообещал себе:

– Когда вернусь домой, не буду молчать. Все должны знать, что происходит, каждый еврей. Наша обязанность, помочь общинам Германии. Сказано: «Не стой над кровью брата своего».

Американское еврейство ограничивалось митингами. Осуждая Гитлера, ораторы призывали отказаться от немецких товаров.

– Этого мало, – вздохнул рав Горовиц, – пойду в «Джойнт». Папа к ним обращался, после войны, когда пытался дядю Натана найти. Евреям в Германии нужна помощь. У меня американский паспорт, я могу свободно въезжать в страну…, – он никому не стал рассказывать о своих планах, и даже отцу ничего не написал.

– Потом, – решил Аарон, – не надо, чтобы папа волновался.

Кузен Авраам плыл с ним в Ливорно. Он ехал в Рим, работать в библиотеке Ватикана. Авраам еще успевал готовить книгу о крестовых походах. Потом доктор Судаков отправлялся в Польшу, выступать перед тамошними евреями. На корабле, Аарон, смешливо спросил:

– У нас британские родственники имеются. Не выгонят тебя, из Иргуна, за коллаборационизм? – они стояли на палубе, глядя на бесконечный простор Средиземного моря.

Авраам почесал рыжие волосы. Голову он, конечно, не покрывал.

– Насколько я знаю, дядя Джон занимается европейскими делами. Очень бы не хотелось, чтобы он обратил внимание на Израиль, – кузен Авраам, упорно, назвал Палестину Израилем, и не собирался жениться, пока не увидит на своей земле еврейское государство.

– Не под хупой, разумеется, – весело заметил ему Аарон, – твой отец бы, не одобрил, – в кибуце шабат не соблюдали. Авраам отмахивался:

– Кроме рава Кука, остальные раввины мешают нашему делу. В старые времена, на Масаде, они сражались плечом к плечу, со всеми. Такое могло бы случиться и сейчас…, – он, со значением, посмотрел на Аарона. Рав Горовиц ничего не ответил.

– Не одобрил, – согласился Авраам: «Ты не представляешь себе, насколько мой отец был атеист».

Меру атеизма Бенциона Судакова рав Горовиц оценил, когда они с кузеном купались на тель-авивском пляже. Авраам объяснил:

– В моем поколении много таких юношей. Наши отцы все социалистами были. Во многих кибуцах, действительно, свиней разводили. Мне не мешает, – он похлопал Аарона по плечу: «Девушкам все равно».

Отношения в кибуце были легкие, пары сходились и расходились, приезжали гости из других поселений. Авраам, много раз, говорил раву Горовицу:

– Я бы на твоем месте не терял времени. Наши девушки другие, для них такое проще. Жениться не обязательно, здесь не Америка.

Мужчины и женщины называли друг друга не мужем и женой, а товарищами.

В Старом Городе все было иначе. Аарона, несколько раз, пытались сватать. Рав Коэн, глава сватов города, неодобрительно говорил:

– Вам двадцать шесть, рав Горовиц. В ваши годы у меня пятый ребенок родился. Не надо со свадьбой затягивать.

Оставшись один, Аарон покачал головой:

– Не могу. Папа всегда говорил, что надо ждать любви, и она придет, обязательно.

Он посоветовался с равом Куком. Наставник улыбнулся:

– Конечно. А вообще, – раввин откинулся на спинку кресла, в окно был слышен щебет птиц, – хорошо, что ты приехал, Аарон, – он помолчал: «Хорошо, когда евреи живут на своей земле».

Рав Горовиц рассматривал знакомую панораму Манхэттена, слушая крики чаек.

– Здесь тоже моя земля, – сказал себе Аарон, – здесь, в Германии. Везде, где живут евреи, везде, где я нужен…, – он подумал, что отец ждет на причале, в неизменном, сером костюме:

– Два года я их не видел. Папу, Меира…, И к Эстер не было времени заехать. Заеду,– решил Аарон, – когда в Германию отправлюсь.

Он вдохнул свежий, океанский ветер. Корабль огибал Манхэттен с юга. Аарон видел толпу людей на набережной, слышал гудки машин. Над палубой порхали белые голуби. Рав Горовиц достал из кармана крошки от хлеба. Аарон бросил их за борт, птицы захлопали крыльями, закружились над водой. «Граф Савойский» подходил к берегу.

Вашингтон

Второй отдел штаба армии США, занимавшийся военной разведкой, располагался в маленьких, душных комнатах, в глубинах старого здания, на Конститьюшен-авеню. Постройку возвели во время войны, как временное пристанище для разросшегося персонала штаба. Оглядывая пыльные углы и горы папок, вдоль стен в коридорах, Мэтью Горовиц напоминал себе, что нет ничего более постоянного, чем временные вещи.

Ходили разговоры, что скоро штаб переедет в новое здание, однако пока они ютились здесь, без кондиционеров, и кухни. В комнате стоял только электрический чайник. В такую погоду, подумал Мэтью, вытирая пот со лба, рефрижератор был бы уместнее. Коллега, капитан Мэллоу, перелистывал газету, положив ноги на стол.

– В Мичигане сто десять градусов, – сообщил Мэллоу, жуя жвачку, – сотни людей обращаются за медицинской помощью. Даже озера не помогают…, – Мэтью вспомнил коричневую, горячую на вид воду Потомака:

– Я хотел к океану поехать, на выходные. С отпуском Меира, с выходными можно распрощаться.

Они с кузеном оплачивали квартиру пополам, но Меир сказал, что вернется только осенью. Прикинув в уме, Мэтью понял, что придется брать дополнительные дежурства. Ему надо было рассчитаться с уборщицей, оплатить газ, и электричество. Вспомнив, что бензина в форде осталось мало, он махнул рукой: «Какой океан!».

Когда они с Мэтью уезжали на выходные, кузен, аккуратно, оплачивал свою часть расходов. Меир вообще был деликатным человеком. У доктора Горовица имелись деньги. Мэтью понимал, что кузен не бедствует, однако Меир не возражал против скромных пансионов и дешевых закусочных. Он всегда рассчитывался за бензин:

– Я не вожу машину, Мэтью. Мне неудобно, что ты за рулем.

Они ездили в Мэриленд и Виргинию. На пляже Мэтью видел компании, садившиеся в мощные катера. Он слышал смех девушек, наблюдал за их спутниками, красивыми, хорошо одетыми молодыми людьми. Он, незаметно, сжимал кулаки:

– Выскочки, дети недавних иммигрантов, водят дорогие автомобили, пьют шампанское, не считают каждый цент…, – Мэтью считал. Получая приглашения на обеды, капитан Горовиц напоминал себе, что отказываться невежливо. Визиты случались почти каждую неделю. В синагоге знали, что Горовицы пострадали от биржевого краха, но никто не подозревал, насколько.

Надо было купить цветы хозяйке дома, и почистить смокинг. Для приемов в загородных особняках требовалось такси. Мэтью никогда не садился за руль выпившим. После каждого обеда, капитан Горовиц, изучая банковский баланс, хотел зажмуриться. В конце месяца на счету оставалось не больше пары десятков долларов, хотя он отчаянно экономил, покупая самую дешевую еду. В добавление, во втором отделе никто не ходил в форме. Военным разведчикам ее не выдавали. Начальник штаба армии во всеуслышание заявлял, что небольшой департамент, пора закрыть.

– Никому они не нужны, – замечал генерал Крэйг, – Америка ни с кем не воюет, и не собирается. Доктрина вице-президента Вулфа и президента Адамса, провозглашенная президентом Монро, ясна, господа. Америка для американцев. Мы не вмешиваемся в европейские дела, а, тем более, в азиатские, – Крэйг добавлял:

– Мы защищены океанами, нам некого бояться. Мы послали войска в Европу, долг союзников велел нам оказать помощь, но больше такого не повторится.

На одежде было никак не сэкономить, но требования оставались строгими. На работе все служащие департамента появлялись в костюме. Расстегнув ворот рубашки, Мэтью распустил узел галстука. В кабинете царила невыносимая жара. Он понимал, что будущие дежурства окажутся такими же скучными, как рабочие дни. Документов поступало мало. На сводку они с Мэллоу тратили едва ли полчаса. Передав донесение, секретарю начальника штаба, они читали газеты, изредка перебрасываясь ленивыми замечаниями. Сводки поступали от военных атташе американских посольств в Европе и Азии. Мэтью, иногда, жалел, что пошел в армию. В Государственном Департаменте можно было бы быстрее продвинуться по службе. Мэллоу развеял его заблуждения. Кузен жены сослуживца трудился в Государственном Департаменте.

– Похожее болото, – сочно заметил офицер, – пока человека пошлют куда-нибудь за границу, он успеет геморрой заработать, сидя над бумагами. В точности как мы с тобой, – он широко зевнул.

Мэтью не забыл, как стрелять. Он два раза в неделю ходил в тир, и меткости, которой был знаменит в Вест-Пойнте, не потерял. Он иногда думал попросить перевод в действующую, вернее не действующую армию, но, судя по рассказам штабных офицеров, инспектировавших базы, в соединениях царила такая, же скука.

– Везде одно и то же, – Мэтью вспомнил сегодняшнюю сводку, – докладывать нечего.

Введя войска в Рейнскую область, покончив с демилитаризацией, Германия успокоилась. Судя по всему, немцы занимались только подготовкой к Олимпиаде.

– Войска, – презрительно хмыкнул Мэтью, – три батальона переправились на западный берег Рейна. Шум стоял такой, будто три армии на нем оказались, – они ожидали, что французы будут действовать. В конце концов, Германия нарушила версальские соглашения. Ничего не произошло. Британия, как выразился генерал Крэйг, пожала плечами: «Немцы зашли к себе на огород».

– Только Черчилль был против невмешательства, – Мэтью, поморщившись, отпил теплого кофе, – выступая в палате общин, он говорил, что Британия должна помочь Франции. Но в чем помогать? Французы даже мобилизацию армии не объявили, а теперь поздно спохватываться. Шахты и заводы Рура не лежат под пушками французов, а защищены штыками немецкой армии. Гитлер умный политик, надо отдать ему должное.

– Макс Шмелинг нокаутировал Джо Луиса в двенадцатом раунде, – Мэллоу закурил папиросу. В комнате запахло дешевым табаком.

– Молодец немец, я на него ставил, – Мэллоу, посчитав на пальцах, ухмыльнулся, – двадцатка в кармане. Миссис ожидает приятный сюрприз…, – они заговорили о боксе. Джо Луис был цветным. Офицеры долго спорили, кто лучше держится на ринге, цветные или белые.

– В любом случае, – подытожил Мэтью, – негры нечасто проигрывают белым. И бегают они быстрее. Хотя бы на Джесси Оуэнса посмотри…, – Мэллоу расхохотался:

– Потому, что они с плантаций удирали, до гражданской войны.

Мэллоу родился в Виргинии, предки офицера сражались на стороне конфедератов. Сослуживец этим гордился.

Больше за день ничего не произошло. После обеда принесли расшифрованные донесения из Токио. После создания в Маньчжурии марионеточного государства, японцы вели себя тихо. На совещаниях говорили, что вряд ли, в ближайшее время, можно ожидать большой войны в Китае.

– Им требовался плацдарм для нападения на Советы, – Мэтью просматривал радиограммы, – и они его получили. Островным государствам тяжело вести войну. Британия давно это поняла, и не вмешивается в европейские дела. Сталин занят своими заботами…, – из Москвы ничего интересного не сообщали. В Испании мог случиться военный переворот, сведения из Мадрида были довольно определенными. Подобное, как говорило начальство, оставалось внутренним делом страны.

– Нас такое вообще не касается, – император Хирохито назначил генерала Сиро Исии командующим отдела по предотвращению эпидемий, в Квантунской Армии. Мэтью вспомнил:

– Кузен Давид в Маньчжурии, чуму изучает. Охота человеку ездить в дикие места. Хотя он врач…, – штаб заканчивал работу ровно в пять вечера, по звонку. Мэллоу всегда торопился домой, к жене и ребенку. Он жил в пригороде столицы, в домике, купленном в рассрочку.

Мэтью пошел на Дюпонт-Серкл пешком. Вечер был жарким, на тротуарах гудела толпа. Надев легкие, шелковые платья, женщины сняли чулки. Пахло духами, над куполом Капитолия висело медное, огромное солнце. Мэтью подумал, что можно сходить в кино. Дома, с отъездом Меира, стало совсем одиноко. Подсчитав деньги в кошельке, капитан приуныл. Кино отменялось. Мэтью смотрел на девушек, стучавших каблуками по мостовым, на пробку из дорогих автомобилей, на горящие, многоцветные рекламы новых фильмов.

Когда умерла мать, дядя Хаим предложил Мэтью деньги, безвозмездно: «Мы семья, милый. К чему расчеты?». Мэтью, кадет Вест-Пойнта, отказался. Ему не хотелось чувствовать себя зависимым от родственников, пусть даже и от дяди Хаима, хотя деликатнее человека было не найти.

– Аарон с Меиром на него похожи, – засунув руки в карманы пиджака, Мэтью разглядывал бывший особняк Горовицей, – это семейное. Праведники, – зло сказал капитан Горовиц, – хорошо быть праведником с квартирой у Центрального Парка. В прошлом веке никого из них в приличное место не пустили бы. Бабушка Бет была цветная. Все об этом забыли. Как забыли о нашем доме…, – над мраморным портиком развевался красный флаг. В особняке Горовицей, с довоенного времени, размещалось сначала русское, а теперь советское посольство.

Сплюнув на мостовую, Мэтью закурил папироску. По дороге домой он прошел мимо бывшего особняка Бенджамин-Вулфов.

– Кузен Теодор его с большой выгодой продал, – Мэтью посмотрел на кованые ворота, – успел, до биржевого краха. Впрочем, у него денег достаточно. Строит виллы на Лазурном Берегу, для богачей. У всех есть деньги, кроме меня…, – он решил отправиться на Дюпонт-Серкл. В спальне он спрятал неплохой журнал, с фотографиями. Такие вещи открыто не продавали, но у Мэтью имелись знакомые среди агентов Бюро, занимавшихся рейдами на подпольные публичные дома. Мэтью не рисковал проститутками. Он был брезглив, и не хотел тратить деньги.

Не выдержав, Мэтью свернул к отелю Вилларда. Капитан Горовиц часто так делал. Он хотел посмотреть на дорогие автомобили, на уверенных мужчин, с золотыми запонками, в хороших костюмах. Они сопровождали ухоженных красавиц в шелковых платьях. Стеклянные двери крутились, к отелю подъезжали такси. На противоположной стороне Пенсильвании-авеню, Мэтью жадно разглядывал электрические огни, огромную, хрустальную люстру в вестибюле, мраморную лестницу отеля и вазы со свежими, пышными цветами.

В баре гостиницы было тихо. Официанты, негры, ловко наклоняясь над столиками, неслышно принимали заказы. Отложив The Washington Post, мужчина с темно-рыжей бородой поднес к губам тяжелый, хрустальный бокал с шотландским виски, двадцатилетней выдержки. Пахло осенью, дымом костра, палыми листьями. Высокий, красивый молодой человек, в дешевом, поношенном костюме, застыл напротив отеля. Теодор хорошо знал это голодное выражение глаз. Попросив официанта повторить выпивку, он достал блокнот. Теодор открыл страницу, испещренную цифрами, выглядевшими, как биржевые котировки. Он подчеркнул одну из строчек, серебряным карандашиком.

– Oh, what a tangled web we weave

When first we practice to deceive! – пробормотал Теодор себе под нос.

Резко повернувшись, юноша пошел на север. Янсон записал, на чистой странице блокнота, шифром: «Операция Паутина».

Немного посидев за виски, Янсон поднялся в номер. Мистер и миссис Рихтер занимали трехкомнатный люкс, на верхнем этаже отеля. С балкона открывалась панорама Вашингтона. Заходило солнце, над куполом Капитолия развевался американский флаг. Сбросив пиджак на кровать, Теодор устало закурил папиросу, облокотившись на гранитные перила.

Отсюда не было видно советского посольства, однако он помнил красное знамя над входом. Янсон закрыл глаза: «Как хочется домой».

Аргентина и Советский Союз не поддерживали дипломатических отношений. В Мексике посольство закрыли. За двенадцать лет они едва ли десяток, раз видели флаг Родины. В Буэнос-Айресе они были совсем одни, связь шла через радиограммы. Теодор каждые несколько месяцев менял дешевые квартиры в рабочих кварталах. Иногда их извещали, что в порту ожидается советский корабль. Они передавали домой отчетность, и получали московские газеты.

В Аргентине писали о великих стройках социализма, о достижениях СССР, однако ничто не могло заменить «Правды», с портретами ударников, с репортажами из Сибири и Дальнего Востока. Они читали, об открытии метрополитена в Москве, о трудовом подвиге Стаханова. Товарищ Чкалов собирался совершить перелет по «Сталинскому маршруту», из СССР в США, без посадок. Увидев глаза мужа, Анна погладила его по щеке:

– Скоро, милый. Мы добьемся торжества коммунизма, ты вернешься к авиации. Будешь возить пассажиров, – она отобрала у него газету, – испытывать новые самолеты…, – от нее пахло жасмином. Теодор вздохнул:

– Я знаю, милая. Надо работать, делать свое дело…, – он улыбнулся: «Ты пойдешь в школу, преподавать языки, заниматься с детьми…»

Оказавшись в Аргентине, они попросили разрешения, у Москвы, на второго ребенка. Малыш придал бы сеньору и сеньоре Рихтер еще больше правдоподобности. Им позволили беременность, однако ничего не получалось. Теодор, иногда, думал, что это его вина. Анне, он, конечно, ничего такого не говорил. Он никогда не спрашивал у жены об отце Марты.

– Я обещал, – напоминал себе Теодор, – я коммунист, и должен быть верным своему слову. Любой может сделать ошибку. Марта моя дочь, и так будет всегда, – она, действительно, была его ребенком.

В Москве, когда Марта была младенцем, Теодор вставал к ней, ночами, купал и менял пеленки. Дочка пошла, когда они жили в Юго-Западной Африке. Он водил ее за руки, слыша веселый, детский смех. Янсон заставлял себя не вспоминать ребенка настоящих Рихтеров, тоже девочку, двух лет от роду. Никого нельзя было оставлять в живых, от этого зависела безопасность операции и будущее страны. Он расчесывал бронзовые волосы Марты, заплетал ей косички и думал о разнесенном пулей затылке девочки. Ее мать умерла, держа ребенка на руках.

– Они не страдали, – сказал себе Теодор, – все случилось быстро. Они не поняли, что произошло. А Рихтер вообще спал.

– Моя вина, – он смотрел на вечерний, затихающий город.

Днем он вернулся с Юнион-стейшн, посадив Анну на экспресс «Колумб», отправляющийся в Нью-Йорк. Портье в гостинице Вилларда Теодор сказал, что у него назначены деловые встречи в столице. Потом он собирался присоединиться к жене.

Лето было жарким. Когда Теодор и Анна ехали с юга в Вашингтон, они часто останавливались на пляжах. «Линкольн», взятый в аренду, в Техасе, был чистым. Теодор все проверил. Вряд ли в захолустном городке Браунсвилле им бы подсунули машину с микрофонами.

Богатая пара ни у кого не вызывала подозрения. Они осматривали города по дороге, обедали в хороших ресторанах. В Чарльстоне Рихтеры сняли номер в отличной гостинице, и немного отдохнули. Они говорили о досье, поступившем из Москвы. В нем значилось около тридцати фамилий, но Теодор и Анна оставили только холостяков.

– Семейные люди опасны, – задумчиво сказала жена, – их легче разоблачить. Человек не может все время носить маску. Даже мы с тобой, – она смотрела вперед, уверенно держа руль, – иногда ее снимаем, – Теодор заметил какую-то грусть в ее серых глазах. Янсон сказал себе:

– Она устала. Нельзя все время быть в напряжении. Не надо ничего докладывать в Москву. Она отправится домой, с Мартой, отдохнет. Поживут на правительственной даче…, – дочь появилась на свет на такой даче, на Воробьевых горах. Анна собиралась поехать в родильный дом на Арбате, но схватки начались неожиданно. Им пришлось вызвать по телефону врача. Все прошло быстро, Марта родилась на рассвете, в неожиданно ясный, свежий, солнечный день начала весны. Теодор привез жене букет красных гвоздик.

Он и сейчас, на вокзале, купил ей фиалки. Теодор проверил, как она устроилась в купе первого класса. За кофе, в вокзальном ресторане, Анна указала глазами на вывеску: «Для цветных», над задней комнатой. Незаметно, под столом, пожав ей руку, Янсон сказал, одними губами: «Мы боремся и против такого, любовь моя». Они проехали южные штаты, видели уборные и фонтанчики с питьевой водой, для цветных, универсальные магазины и рестораны, с вывеской: «Только для белых». Они читали о сегрегации в Америке, но в первый раз встретились с ней воочию.

– Не в первый, – покачала головой жена, – индейцы в Аргентине не живут в городах, но к ним тоже относятся, как к скоту. В царские времена, похоже, обращались с евреями, поляками, латышами…, – они говорили дочери, что революция покончила с чертой оседлости, разрушила тюрьму народов и освободила угнетенную женщину.

– Любой человек может учиться в университете, – улыбалась Анна, – получить образование. Женщины становятся депутатами, заседают в Советах, ставят трудовые рекорды. Ты у нас будешь гражданином нового общества, милая, – она целовала бронзовые, теплые волосы.

Теодор стоял на балконе, думая о жене и Марте. Он должен был увидеть семью через несколько дней, после окончания операции.

Анна, по телефону, забронировала номер в «Уолдорф-Астории». У нее имелась доверенность, выписанная мистером Рихтером, на получение вкладов из банковских ячеек. У аргентинской конторы были счета и в Америке. Резиденты в Нью-Йорке, по документам, работали торговыми представителями. Некоторые счета закрыли. Средства лежали на складах, под видом американских товаров, отправлявшихся в Европу. Остальное получала Анна. Пакетбот из Веракруса выгрузил домашнюю утварь в Нью-Йорке, ящики ждали в порту. Груз уплывал в Ливорно, с Янсоном, а жена и дочь ехали в Гавр.

– Мы ненадолго расстаемся, – сказал себе Теодор, – до зимы. Может быть, – он вздохнул, – когда Анна отдохнет, все получится. Ей всего лишь тридцать четыре…, – он хотел еще ребенка.

В Цюрихе он открывал контору, нанимал персонал и размещал, груз в банковских ячейках. Они привозили в Швейцарию золотой запас партии, неприкосновенные средства. Они очень аккуратно, отчитывались по тратам. Драгоценности покупались с разрешения Москвы. Анна относилась к золоту и бриллиантам, как к достоянию Родины, и не считала их личным имуществом. Теодор понял, что у них и нет личного имущества, только несколько чемоданов с одеждой.

В Цюрихе его ждал французский паспорт. С ним Теодор ехал в Испанию. Их руководитель, Эйтингон, тоже летел в Испанию, под именем генерала Котова. Судя по всему, в Мадриде собиралось много представителей иностранного отдела, однако все они представлялись военными специалистами.

Составив короткий список из двенадцати человек, они передали сведения в Москву. Теодор встречался с третьим секретарем посольства, ответственным за разведывательную работу, в парке на берегу реки Потомак или в скромных ресторанах. За каждым из двенадцати установили негласную слежку. Теодор и Анна сами посмотрели на этих людей.

Он проводил капитана Мэтью Горовица до здания штаба армии, на Конститьюшн-авеню, и видел, как Меир Горовиц садится в поезд «Колумб». Теодор лично проверил их квартиру, записывая наблюдения в блокнот. То же самое сделали и с остальными десятью. Когда Анна уезжала, решение из Москвы еще не пришло.

Вернувшись с балкона в комнату, он, аккуратно, повесил пиджак на плечики. Теодор сказал жене, что Москва, скорее всего, какое-то время будет раздумывать. В конце концов, человек, которого они надеялись получить сейчас, был не однодневкой.

Разговаривая с Москвой, Теодор узнал, что для устранения Троцкого будут использоваться агенты в коммунистических кругах США и Франции. Это была его идея. Янсон, из Мехико послал радиограмму Эйтингону. Он напоминал, что Троцкий подпускает к себе только проверенных людей. Теодор все время слышал голос Анны: «Партия приняла решение, и мы должны его исполнять. Мы солдаты партии, а она не ошибается, Теодор».

– Не ошибается, – Янсон сидел на краю ванны, наполнявшейся чистой, горячей водой: «Это сантименты, слабость…, Анна права». Он вытер запотевшее зеркало.

– У меня морщины, – понял Янсон, – тридцать восемь исполнилось. Кажется, революция только вчера случилась, только вчера я Анну встретил…, – Янсон вспомнил, как они купались в Каспийском море, с матросами.

– Жара стояла, – лежа в ванной, он медленно курил папиросу, глядя в потолок, – совсем, как здесь.

Агент, которого они надеялись получить сейчас, должен был работать на будущее. В Москве знали об опытах в лаборатории Резерфорда, в Кембридже, о работе Нильса Бора, в Копенгагене, о деятельности нобелевского лауреата Гейзенберга, в Германии, об итальянском ученом Ферми. Ядерную физику ждал успех. Теодор написал Эйтингону, что рано или поздно кто-то получит действующее атомное оружие. В Советском Союзе велись подобные исследования, однако до результата было далеко.

– Все для блага коммунизма, – сказал себе Теодор, – после краха капиталистической системы гонка вооружений закончится. Пока нам надо быть начеку, мы окружены врагами. Даже в Советском Союзе есть лазутчики Запада…, – получив разрешение из Москвы на вербовку Паука, Янсон решил ничего не говорить Анне. Их направляли в Европу. Паук, после завершения операции, переходил под непосредственный надзор Эйтингона. Анна с ним бы никогда не встретилась. Янсон, после начального этапа, передавал Паука американскому отделу.

Теодор потушил окурок в серебряной пепельнице.

– Паук однофамилец ее матери, но все равно, не надо ей знать. Мало ли что. Во многих знаниях, как известно, многие печали, – он помнил тихий голос пастора на уроках Закона Божьего. Ребенком, Теодор ходил с матерью на мессу, в Риге. Янсон, иногда, ловил себя на том, что ему нравится в церкви. Он никому не упоминал о таком, даже Анне.

– Они однофамильцы, – повторил Теодор, – не родственники. Горовицей много, пять страниц в городской телефонной книге. Анна говорила, что Фрида Горовиц была единственным ребенком.

Теодор подозревал, что у половины работников иностранного отдела, есть родня за границей. Дзержинский, однажды, ядовито заметил: «У меня братья и сестры в панской Польше. Может быть, вы, товарищи, и меня отстраните от работы?».

– Дзержинский приговорил к расстрелу собственного брата, – Янсон закинул руки за голову, – за контрреволюционную деятельность. Ленин отменил приказ, велел Феликсу Эдмундовичу его отпустить. Ленин был мягким человеком, добрым…, – в иностранном отделе могли перестраховаться и отозвать Анну в Москву, не разрешив ей дальнейшую работу за границей. Теодор махнул рукой: «Эйтингон написал, что мать Анны и будущий Паук однофамильцы. Анна больше его не увидит. Никакой опасности нет».

Набросив халат, он заказал кофе в номер. Работать предстояло всю ночь. Завтра Теодор предполагал познакомиться с Пауком лично.

Мальчик в форменной курточке принес кофейник. Негр белозубо улыбнулся, приняв деньги: «Спасибо, сэр!». Теодор проводил глазами черные, кудрявые волосы под фуражкой:

– Все ради детей. Марты, этого мальчика. Чтобы они жили в другом мире, мире без войн, без угнетения…, – Теодор включил лампу под зеленым абажуром.

– Как у Владимира Ильича, – отчего-то подумал он, – в кремлевской квартире. Марта скоро пойдет в Мавзолей. Они годовщину революции в Москве встретят…, – седьмого ноября Анна готовила торжественный обед, для семьи. Они сидели с Мартой, рассказывая ей о революции и гражданской войне, о Ленине и Сталине, слушая ее восторженный голос. Теодор и Анна обещали дочери, что очень скоро она поедет в Советский Союз, и увидит, своими глазами, мощь Родины и новое, социалистическое общество. Теодор посмотрел на часы: «Анна скоро в Нью-Йорке будет».

Жену встречал гостиничный лимузин. Следующие несколько дней она занималась делами, а потом забирала Марту из школы. Включив радио, Теодор поймал Берлин. Передавали «Страсти по Матфею» Баха, дирижировал Караян. Он слушал знакомые строки Евангелия. Низкий, женский голос запел:

Erbarme dich, mein Gott,

Um meiner Zähren willen!

– Сжалься над нами, Господи, – Теодор начал писать.

Паук часто проходил мимо отеля Вилларда. О его привычках доложили следившие за ним люди, да и сам Теодор в этом удостоверился. После завтрака, Теодор пошел в галерею Филипса. В первый раз Янсон навестил музей, когда проверял квартиру на Дюпонт-Серкл, где жил Паук и его дальний кузен. Второй мистер Горовиц тоже был в коротком списке, однако, они колебались.

Юноше исполнился двадцать один год. Для вербовки часто предпочиталась молодежь. Мистер Горовиц, тем не менее, занимал должность агента в Бюро Расследований, и не имел отношения к армии, или государственным секретам.

– Они ловят гангстеров, – спокойно заметила Анна, – пусть он дальше этим занимается.

Теодор с Анной, в столице, следили за людьми из списка по отдельности. Так предписывали правила безопасности. Они были супругами, но даже супруги, смеялась Анна, не могли проводить все время рядом. Теодор ходил по залам, любуясь картинами. Он думал о времени, когда мировое искусство станет доступным народу. В Буэнос-Айресе они посещали и оперу, и художественный музей, с хорошей коллекцией импрессионистов.

Герр Рихтер, правда, всегда говорил, на вечеринках, о художественном гении арийских живописцев. Герр Теодор предпочитал классическое, одобренное партией искусство. В квартире висели пейзажи родной Швейцарии и копия портрета фюрера. Немецкий культурный центр распространял репродукции среди соотечественников.

Теодор остановился перед «Завтраком гребцов» Ренуара.

Они с Анной уехали из Москвы, когда город оправлялся после гражданской войны и разрухи. На многих домах, после октябрьских боев семнадцатого года, виднелись следы пуль и снарядов. Окна заколотили, в подворотнях, у костров, спали беспризорники.

– Советский Союз позаботился о каждом ребенке, – подумал Теодор, – здесь, после финансового краха миллионы людей потеряли сбережения, остались на улице. Никого их судьба не интересовала. Взять, хотя бы Паука…, – он внимательно читал досье предполагаемого агента. Осмотр квартиры принес еще больше информации.

В гостях, Теодор и Анна всегда запоминали мелочи. Они знали, что на мелочах, и проваливаются разведчики. Перед каждой вечеринкой, они проверяли комнаты. Впрочем, у них и не было ничего подозрительного. Радиопередатчик Теодор держал в чемодане, перевозя его с квартиры на квартиру. Корреспонденцию из Москвы они, немедленно, сжигали.

Он рассматривал веселые лица, улыбки девушек на картине.

– Столица преобразилась, – Теодор помнил фотографии первомайских парадов, – москвичи катаются на лодках, дарят цветы, ходят в рестораны. Ради такого мы и сражались, – Янсон спокойно относился к вещам. На гражданской войне, он, кроме именного оружия, возил только мешок с кое-какой одеждой и брошюрами Ленина. Ему нравились счастливые лица молодежи СССР.

– Они были детьми, во время гражданской войны, – думал Янсон: «Они вошли в светлое будущее, о котором мечтали Маркс, Энгельс и Ленин. Мы сделаем все, чтобы они никогда не узнали ужаса капитализма». Когда они ехали по Америке, Теодор сказал жене:

– Я уверен, что мы скоро построим социализм во всей планете. На бутылке «Кока-колы» напишут: «Произведено народным предприятием в городе Атланта».

Он улыбнулся, вспомнив разговор. Теодор посмотрел на золотой ролекс. У него оставалось пять минут.

Теодор направился к мужской уборной:

– Интересно, чем занимаются мальчишки Воронова? Двадцать четыре им, совсем взрослые. Степан авиацией бредил. Расспрашивал меня о воздушной атаке во время антоновского мятежа. Наверное, летчиком стал. Анна их найдет, когда в Москве окажется…, – в мужской уборной было тихо, пахло сосновым освежителем воздуха.

Теодор зашел в третью кабинку справа, рядом зажурчала вода. Быстро нагнувшись, он отдал блокнот, с планом операции «Паутина». Информацию посылали в Москву. Теодор узнал бы о положительном ответе в записке на имя мистера Рихтера, оставленной у портье, в отеле Вилларда.

Подождав, пока человек из посольства уйдет, он вымыл руки. Теодор продолжил смотреть картины. Коллекция здесь была отменной:

– В Москве, тоже много импрессионистов. Когда все закончится, стану пилотом гражданской авиации, Анна пойдет преподавать, в школу. Будем каждые выходные ходить в музеи, ездить за город…

Днем он гулял по Вашингтону, думая о Пауке.

На квартире, Теодор многое понял о предполагаемом агенте. Он осматривал комнаты в кожаных перчатках, медленно, аккуратно двигаясь, прислушиваясь к шагам на лестнице. В кармане у Теодора, как мера предосторожности, лежал вальтер.

Оба Горовица работали в правительственных учреждениях, и днем дома не появлялись. Они держали уборщицу. Служба наружного наблюдения сообщила, что пожилая женщина приходит раз в неделю.

– Молодые парни, – поморщился Теодор, – могли бы и сами пол вымыть. Я все умел, в их возрасте, – мать Янсона умерла, когда мальчику было шестнадцать. Реальное училище он заканчивал круглым сиротой, бегая по частным урокам.

Теодор перебирал вещи Паука:

– Он в семнадцать матери лишился, а отца и того раньше. Если бы он жил в нашей стране, он вырос бы совсем другим. Он еще может оказаться в Советском Союзе…, – Теодор сказал Москве, что Паука на страхе не завербуешь. Шантажировать его было нечем. Любви к социализму, у него тоже, пока, не имелось. Людей с левыми настроениями в правительственные органы не нанимали. Эйтингон предложил обыграть Паука в карты. Теодор, хоть и был хорошим картежником, не согласился.

– Паук не азартен, – написал Теодор, – он холоден и расчетлив. Мы используем логику, и любовь к порядку.

Сначала они думали подвести к Пауку девушку, но в посольстве, под рукой, никого не было. Ждать они не хотели.

– Потом, – сказал себе Теодор, – мы найдем ему постоянную подругу. Девушка за ним присмотрит, – он вспомнил о тонкой стопке журналов, под матрацем в спальне Паука. Теодор покачал головой:

– Отвратительное наследие буржуазного строя жизни, эксплуатация человеческих слабостей…, – просмотрев письма из банка, Янсон узнал баланс на счету. Он понял, сколько потеряла семья будущего агента, после банковского кризиса. Он ворошил поношенные рубашки и белье, вычищенные, старые костюмы, поднимал обувь и смотрел на стертые подошвы.

У Паука, неожиданно, имелись книги.

Теодор листал старый еврейский молитвенник. Он знал, что Паук и его кузен ходят в синагогу. Кроме молитвенника, на полке стояли романы. Паук читал Хемингуэя, Фицджеральда и Джека Лондона. Рядом лежал старый сборник стихов Байрона. На первой странице, выцветшими чернилами, значилось: «Аталия Вильямсон». Это была бабушка Паука. Янсон изучил его родословную. Его деда, генерала Горовица, похоронили на Арлингтонском кладбище. Теодор хотел найти семейный альбом, но оставалось мало времени. Он махнул рукой:

– Все ясно. Его отец погиб на войне, его дядя утонул, подростком, его мать умерла. Он совсем один…, – Теодор закрыл дверь: «Ему нужна семья».

Он смотрел на коричневую, жаркую воду Потомака. К вечеру стало еще жарче.

– Он романтик, – думал Теодор, – журналы ничего не значат. Это все, – Теодор поискал слово, – временное. По ночам он читает «Великого Гэтсби», представляя себя в дорогом особняке, на Лонг-Айленде, с любимой женщиной…, – Янсон усмехнулся: «Расчетлив, но романтичен. Это нам очень на руку». Теодор знал, что Паук не станет работать из лояльности к Советскому Союзу. Юноша не был замечен в коммунистических симпатиях.

– Не надо его пугать, – написал Теодор в плане операции, – не надо относиться к нему свысока. Мы помогаем человеку, оказавшемуся в тяжелом положении.

Он шел к гостинице, вспоминая тканое, индейское одеяло, и томагавк на стене спальни. Дед Паука, генерал Горовиц, погиб на индейских войнах. Его отец тоже служил на западе. «Резервации, – вздохнул Теодор, – такая же косность, как и сегрегация. Скоро Америка станет другой, и весь мир, вместе с ней».

В гостинице его ждал неподписанный конверт. Теодор прочел записку:

– У меня деловое свидание. Я вернусь, с партнером. Поужинаем здесь. Оставьте столик в ресторане, – поклонившись, портье, немного завистливо, посмотрел вслед ухоженному, холеному немцу.

– Говорят, они грубияны, – портье поднял телефонную трубку, – колбасниками называют. Мистер Рихтер настоящий джентльмен. Я слышал, что мистер Форд, поклонник мистера Гитлера…, Правильно, стране нужна твердая рука…, – он следил за широкими плечами мистера Рихтера. Немец пересек улицу, направляясь на Конститьюшен-авеню.

Теодор отлично знал, каким путем Паук ходит с работы. У молодого человека было три костюма, серый, синий, и темно-коричневый. Сегодня он надел серый пиджак. Теодор, невольно, улыбнулся:

– Коричневый, с экономным образом жизни, Паук мог бы еще носить. А серый не будет.

Янсон, по дороге, купил кофе навынос, в бумажном стаканчике.

– В Москве, наверняка, такие стаканы есть, – подумал Теодор: «Простая вещь, а очень удобно». Кофе остыл. Янсон не хотел обжигать будущего агента.

Держа стаканчик, он остановился на углу Конститьюшен-авеню. Было без пяти пять. Из дверей штаба армии потянулись на улицу первые, слабые стайки служащих. Сначала появились секретарши, в строгих платьях, или костюмах, с маленькими сумочками, с химическими кудрями. Девушки щебетали, застегивая жакеты, подкрашивая губы, охорашиваясь.

Паук, вышел на улицу, Теодор спокойно выбросил папиросу. Дождавшись, пока юноша минует угол, Янсон вывернул навстречу. Неловко, пошатнувшись, он вылил остывший кофе прямо на пиджак и рубашку Паука.

Визитную карточку, на хорошей, дорогой бумаге, Мэтью вложил в «Прощай, оружие» Хемингуэя. За распахнутым окном спальни, выходившим на Дюпонт-Серкл, стояла жаркая, тихая вашингтонская ночь. На выходные столичные жители разъезжались из города, устремляясь к океанским пляжам, на восток. Звенели цикады. Изредка слышался шорох автомобильных шин, звук тормозов. По беленому потолку комнаты метались отсветы фар.

Мэтью сидел на подоконнике, держа на коленях раскрытую книгу. Он смотрел на огонек папиросы, на пустые, черные окна домов напротив. В глубоком, темном небе мерцал, переливался Млечный Путь.

– Я выхожу, и мы идем по коридору и я ключом отпираю дверь и вхожу и потом снимаю телефонную трубку и прошу, чтобы принесли бутылку капри бьянка в серебряном ведерке полном льда и слышно как лед звенит в ведерке…, – Мэтью читал, при свете папиросы.

В ресторане Вилларда, на крахмальной скатерти, в ведерке со льдом, стояла запотевшая бутылка «Вдовы Клико». Принесли персики и клубнику, спелые, сладкие вишни. Они ели вальдорфский салат, холодный вишисуаз, отличный, мягкий, едва прожаренный стейк. Официант подал блюдо с французскими сырами. О многих Мэтью читал, но никогда их не пробовал. На фарфоровых тарелках, рядом с ореховым пирогом, блестели шарики ванильного мороженого. Они пили шампанское. К мясу мистер Теодор заказал отличное, красное бордо, десятилетней выдержки. Перед ними поставили кофе, но не из дешевого порошка в жестяных банках, который покупал Мэтью, а в изящных, серебряных чашках. Вдохнув ароматный, горький дымок, Мэтью услышал добродушный голос:

– Кофе сварили по-итальянски, мистер Горовиц, – каре-зеленые глаза улыбались, – очень рекомендую.

К десерту полагались маленькие рюмочки с ликером, пахнувшим, горьким апельсиновым цветом. Мистер Теодор сказал, что это Grand Marnier Cuvée du Centenaire, выпущенный десять лет назад, к столетнему юбилею компании. Мэтью никогда так не обедал, даже на званых приемах. Он не увидел, как мистер Теодор расплатился. Счет не принесли к столу. Новый знакомец поднял руку: «Мистер Горовиц, вы мой гость. Я чувствую себя виноватым, из-за моей неловкости».

Серый, потертый, облитый кофе пиджак, грязную рубашку, старый галстук завернули в фирменный пакет универсального магазина «Лорд и Тэйлор». Мэтью незаметно, щупал дорогой, ирландский лен нового костюма. Галстук тоже был новым, итальянского шелка, цвета голубиного крыла, с легкой, серебристой искрой. Ботинки остались теми же самыми, поношенными. Мэтью думал, что метрдотель обратит на них внимание, однако у мистера Теодора обувь оказалась тоже не новой. В Америке любили блестящие, скрипевшие при ходьбе ботинки. Мистер Теодор, будто догадался, о чем думает Мэтью. Он заметил, изучая меню:

– Английские аристократы, мистер Горовиц, никогда не появляются в новой обуви. Ботинки разнашивает кто-то из слуг, желательно, – он смешливо поднял бровь, – под проливным дождем, в грязи. Потом их может надеть лорд.

– Дядя Джон лорд, – вспомнил Мэтью. Принесли иранскую черную икру, на поджаренном, ржаном хлебе. Мэтью соблюдал кашрут только дома. Отец ходил в ортодоксальную синагогу, но поступал точно так же. Авраам Горовиц говорил:

– На улице, на службе, мы должны быть американцами, милый мой. Горовицы здесь триста лет живут. Мы не должны отличаться от всех остальных.

Мать Мэтью родилась в Филадельфии, в старой, хорошей еврейской семье. Родственники Мэтью не ставили рождественскую елку, но не видели ничего плохого в опере, театрах и светских книгах. Мать научила Мэтью играть на фортепьяно.

Он отлично знал французский и немецкий языки, разбирался в литературе, но в генеральном штабе такое никому не было нужно. Сослуживцы ничего, кроме служебных циркуляров, и газет, не читали. Говорили только о спорте. Особой популярностью пользовались скачки и бокс. Мэтью хорошо боксировал, и еще лучше стрелял, но нельзя, же было бесконечно обсуждать лошадей и нокауты.

Когда кузен Меир переехал в столицу, Мэтью стало легче. Меир тоже много читал. Они даже сходились во вкусах. Оба любили Хемингуэя, и Джека Лондона. За книгами Мэтью представлял себя таким же, как герои романов, человеком, не знающим страха, спокойным, и уверенным. Меир улыбался: «Не надо отправляться за Полярный Круг, чтобы стать героем, Мэтью. Можно просто, честно, служить своей стране».

Мэтью тогда читал книгу об экспедиции Амундсена на Северный Полюс. Амундсен, с покойным сэром Николасом Кроу, Вороном, открыл Северо-Западный проход. Они пробрались среди льдов, на крохотном шлюпе «Йоа», с командой из шести человек.

– Посмотри, – наставительно сказал Мэтью, – Амундсен, в предисловии, пишет: «Если бы Ворон был жив, он бы, без сомнения, пошел со мной к Северному полюсу». Но все открыто, – грустно добавил Мэтью, – исследовать нечего.

Серо-синие глаза кузена опасно заблестели. Мэтью удивлялся тому, как Меир, невысокий очкарик, на вид подросток, мог, иногда, преобразиться.

– Он, наверное, похож на дедушку Меира, который в Войне за Независимость участвовал, – думал Мэтью: «Его портретов не сохранилось, а жаль. Хотел бы я на него посмотреть». Сняв очки, кузен протер стекла платком:

– Ворон, дорогой мой, не только погиб где-то во льдах, но и потащил за собой жену, оставив двоих детей сиротами, без единого цента. Он продал все имущество покойной бабушки Мирьям, далеко не бедной женщины, чтобы финансировать экспедицию на поиски корабля, который, если и дошел триста лет назад до Антарктиды, то давно лежит на дне морском!

Укоризненно покачав головой, кузен вернулся к документам. Углубившись в книгу, Мэтью вспомнил, что Ворон был женат на сестре нынешнего герцога Экзетера, леди Джоанне.

– Ушли в экспедицию и не вернулись, – он переворачивал страницы, – никто о них больше, ничего не слышал. Но тело отца Ворон привез в Англию, нашел его могилу на севере, когда с Амундсеном обретался.

Мэтью подумал о замке дядя Джона, о сталелитейных и химических заводах «К и К». Европейская промышленность от американского биржевого краха не пострадала:

– Кузену Питеру в этом году двадцать один исполняется, – Мэтью отпил темно-красное бордо, – нравится это тете Юджинии, или нет, однако она должна передать сыну управление концерном. Ее, наверное, в палате общин склоняют на все лады, – леди Юджиния Кроу была депутатом от партии лейбористов. Питер Кроу, как намекали в письмах лондонские родственники, ушел из семьи, студентом Кембриджа, из-за дружбы с сэром Освальдом Мосли. Питер стал членом «Британского союза фашистов и национал-социалистов». Юноша руководил молодежной организацией чернорубашечников, как их называли, и с родственниками связей не поддерживал.

– Интересно, – подумал Мэтью, – он может в Германию перевести производство, когда войдет в права наследования. Если он поклонник мистера Гитлера, пусть рядом обосновывается, – за обедом они с мистером Теодором о политике не говорили.

К удивлению Мэтью, человек, неловко обливший его кофе, оказался русским инженером. Мистер Теодор приехал в Америку изучать постановку дел на автомобильных заводах. Советский Союз очень интересовал прогрессивный опыт американцев. Мэтью никогда еще не встречал русских. Отец кузена Питера был русским, однако он погиб на войне. Русским был и кузен Теодор, живший в Париже. Мэтью хотел сказать об этом новому знакомцу, но вовремя прикусил язык. Отца кузена Теодора убили, на гражданской войне. Кузен, с матерью, еле выбрался из России. Он был ярым, правого толка монархистом.

– Он коммунист, – Мэтью смотрел на спокойное, красивое лицо, мистера Теодора, – не надо ему о таком знать.

Выяснилось, что мистер Теодор в партию не вступал.

– У нас демократическая страна, мистер Горовиц, – объяснил инженер, – в конституции гарантирована свобода слова, свобода печати и собраний. Я сделал хорошую карьеру, пользуясь вашим языком, будучи беспартийным человеком, – мистер Теодор трудился старшим инженером на новом, автомобильном заводе, на реке Волге. Он показал Мэтью советский паспорт и дал ему визитную карточку:

– Я провел три месяца в Детройте, мистер Горовиц, не вылезал с конвейера. Мне кажется, я заслужил отдых, – мистер Теодор рассказывал о советских стройках, о красотах страны. Юноши, ровесники Мэтью, в Советском Союзе, командовали военными соединениями, и получали под ответственность заводские цеха.

– Мы ценим молодежь, мистер Горовиц, – заметил русский, – и даем ей развиваться. Любые поездки, обучение…., – он повел рукой, – со мной здесь работала целая делегация, ребята вашего возраста, – он улыбнулся.

Мэтью понял, что такие поездки оплачивало государство, как и отдых в гостиницах на побережье, как образование, от школы до университета, или обучение языкам. Английский у мистера Теодора был отменным. До революции он закончил инженерный факультет. Мистер Теодор водил машину, и даже самолет. Мэтью знал военных пилотов. Он и сам, иногда, думал пойти в авиацию. Однако в воздушных силах царила такая же скука, как и в остальной армии. Приятель, инспектировавший авиационную базу, сказал, что, кроме одного тренировочного полета в неделю, больше ничего в войсках не происходило.

– Как и везде, – мрачно подумал Мэтью:

– Только в Советском Союзе интересно. Они строят новые города, исследуют Арктику, летают через Тихий океан…, – они с мистером Теодором говорили о литературе. Русский читал и Хемингуэя, и Джека Лондона. Они даже поспорили. Мистер Теодор сказал:

– Хемингуэй, отличный писатель. Но в его книгах, к сожалению, царит уныние. Понятно, – он курил дорогие папиросы, поблескивали золотые запонки, – после войны Европа лежала в развалинах. Молодое поколение потеряло иллюзии, ориентиры. Сейчас другое время, мистер Горовиц, – он подмигнул Мэтью, – мне еще не исполнилось сорока, но, когда я смотрю на ваших ровесников, молодых командиров, инженеров, я себя, чувствую стариком…, – мистер Теодор подарил ему журнал «СССР на стройке», на английском языке.

Они расстались у отеля Вилларда. Мистер Теодор жил в советском посольстве. Мэтью, сам того не ожидая, улыбнулся: «Это наш семейный особняк. Его до войны продали. Я в нем никогда не был».

– Приходите, – радушно предложил русский.

– Я вам все покажу. Конечно, дом перестроили, но все равно, вам бы, наверное, было интересно посмотреть. В общем, – заключил мистер Теодор, – звоните мне в любое время, – он написал телефон на карточке, автоматической ручкой Паркера, с золотым пером.

Отложив Хэмингуэя, Мэтью взял журнал. «СССР на стройке» напоминал дорогие издания, которые Мэтью видел в книжных магазинах, Atlantic Monthly, New Yorker, Town and Country. Их читали ухоженные, уверенные юноши, которым завидовал Мэтью. В журнале, тоже были молодые лица, красивые, глянцевые фотографии.

Мэтью читал о своем ровеснике. Юноша, в двадцать четыре года, руководил строительством гидростанции. Под началом у молодого инженера было три тысячи рабочих. Он нашел статью о девушке, враче, уехавшей из столицы на Дальний Восток. Она отвечала за участок размером с четверть Франции. Девушка, светловолосая, высокая, в белом халате, напомнила Мэтью кузину Эстер.

– Эстер никуда не поедет, – усмехнулся Мэтью, – откроет кабинет в Амстердаме, и будет принимать богатых пациенток. Она у Центрального Парка выросла. Дядя Хаим тоже лечит соседей. Какой Дальний Восток! Я уверен, что кузен Давид, чуму изучает не ради помощи людям, а ради Нобелевской премии. Профессор Кардозо не успел ее получить, а Давид своего добьется. Все из-за денег…, – он читал о московском метрополитене, о театрах, рассматривал фотографии ресторанов на реке, счастливых, смеющихся людей. Здесь не было нищих, или безработных, носящих на себе рекламные плакаты. Здесь, казалось, не существовало горя, несчастий и болезней.

Мэтью повертел визитную карточку. Мистер Теодор признался, что еще не видел ничего в столице. Инженер приехал из Детройта после обеда:

– И сразу вас облил, – он развел руками, – прошу прощения. Я боялся, что вы на меня в суд подадите. Я слышал, у американцев национальный спорт, судиться друг с другом. Но я обязан возместить вам ущерб, – он рассчитывался у кассы, в «Лорде и Тэйлоре».

Мэтью, конечно, не стал бы подавать на мистера Теодора в суд. Адвокаты стоили немало, а денег у капитана Горовица не водилось. Мэтью понял, что русский не интересовался тем, где работает новый знакомец.

– Он гость нашей страны, – сказал себе юноша, – надо оставить у него хорошее впечатление об американцах…, – Мэтью соскочил с подоконника. Он хотел еще раз услышать добродушный, с легким акцентом голос, увидеть каре-зеленые, веселые глаза. Мистер Теодор не был похож на отца, но почему-то Мэтью подумал о покойном полковнике Горовице. Отец очень любил Мэтью, и всегда с ним возился. Юноша, взглянул на фото, висевшее на стене. Мэтью, трехлетний, сидел на пони, отец ласково придерживал его за плечи. От мистера Теодора пахло сандалом. Мэтью помнил этот аромат, с детства. Он и сам бы покупал эссенцию, однако флакон стоил дорого. Юноша пользовался дешевой, резкой туалетной водой.

На часах было почти одиннадцать.

– В любое время, – вспомнил Мэтью, поднимая телефонную трубку, – покажу ему город. Завтра я полдня дежурю. Обыкновенная вежливость, в конце концов.

Он набрал номер, сверяясь с карточкой.

Янсон ночевал в посольстве, у телефонного аппарата. Они с третьим секретарем, пили кофе. На столе лежал советский паспорт, с вклеенной фотографией Янсона, визитные карточки, журналы, письма от несуществующей семьи несуществующего инженера.

Третий секретарь был настроен скептически.

– Не позвонит он, Теодор Янович, – сказал коллега, – зачем ему? Он обыкновенный американец, ограниченный янки. Его интересуют только деньги и бокс.

– Вы у него дома не были, Дмитрий Иванович, – уверил его Янсон, – не обедали с ним, о книгах не говорили. Это наш юноша, – Янсон положил руку на сердце, – здесь, внутри. Только он еще сам об этом не знает…, – затрещал телефон. Подняв трубку, Янсон указал собеседнику на кнопку, рядом с аппаратом. Секретарь поспешно ее нажал. Все разговоры с Пауком записывались.

Положив ноги на стол, закурив, Янсон подмигнул третьему секретарю.

– Нет, нет, мистер Горовиц, вовсе не поздно. Я рад вас слышать…, – Янсон, улыбаясь, рассказывал Пауку, что сидит над отчетом о командировке.

– Будто со своим сыном говорит, – третий секретарь поднялся. Он хотел принести еще кофе, ночь обещала стать долгой.

Нью-Йорк

Завизжали тормоза потрепанного форда. Столб пыли повис над вытоптанной площадкой, над высоким, мощным железным ограждением, в три человеческих роста. По верху стальных щитов шла колючая проволока. На воротах висели таблички: «Собственность Правительства США. Проход строго воспрещен».

– Мистер Горовиц, – почти ласково сказал пожилой мужчина, сидевший на месте пассажира, – за сорок футов до маневра начинаете уводить руль вправо. Резко срываете ручной тормоз, крутите руль влево. Не до отказа, пожалуйста. Просто даете направление автомобилю. Поверьте, машину и без вашего дальнейшего участия развернет. Выжимаете сцепление, отпускаете ручник, руль на место. Сцепление оставляете в покое, даете по газам, – насвистывая какую-то джазовую песенку, мистер Чарльз безмятежно закурил папироску:

– Еще раз. Называется, бутлеггерский разворот. Ваши приятели в Чикаго им хорошо владеют. Вперед, – он указал на уходящую за жаркий горизонт, пустынную дорогу.

Меир, вцепившись в руль, тяжело дышал. Его обучили водить машину ровно за день. На следующий день он приехал на пароме сюда, в Хобокен. Инструктор, мистер Чарльз, не представившийся по фамилии, ждал Меира на форде, у ворот. Меир, сначала, думал, что они будут практиковаться в Хобокене. Мистер Чарльз кивнул на место водителя:

– Повозите меня по Нью-Йорку, мистер Горовиц. Я не местный. Покажете мне город, – он улыбнулся, в прокуренные усы. У мистера Чарльза был похожий с Меиром акцент. Юноша предпочел это не обсуждать.

Машину оборудовали вторым комплектом педалей. Только благодаря этой предосторожности экскурсия не завершилась преждевременно, в приемном покое госпиталя. Мистер Чарльз требовал от Меира рассказов о достопримечательностях Нью-Йорка, мимо которых они проезжали. На форде висела табличка «Ученик». Полиция, несмотря на многочисленные остановки, и виляние машины, на них внимания не обращала.

– У нас номера, – коротко заметил мистер Чарльз, – особые.

Какие это были номера, инструктор не объяснил. Меиру вообще, мало что объясняли.

В тире с ним занимался мистер Лео, человек средних лет, с резким, бруклинским акцентом. Меир, с удивлением, заметил, что мистер Лео тоже носит очки.

– Первый раз я их надел в десять лет, мистер Горовиц,– инструктор, разложил перед Меиром целый арсенал, – но на войне они мне не помешали получить Медаль Почета. И вам не помешают, обещаю.

Меир открыл рот. Он еще никогда не видел человека, награжденного Медалью Почета. Мистер Лео не снимал старой шляпы. Под ней, как подозревал Меир, армейский снайпер носил кипу.

Со стрельбой дело пошло веселее. Меир понял, что попадает вовсе не в край мишени, а туда, куда надо. Полигон выходил на океан. Воду тоже отгородили стальными щитами. Его учили водить катер, и нырять. Плавал Меир отменно, как любой мальчишка, выросший в Нью-Йорке, но с аппаратом Рукероля никогда еще не погружался, и вообще не видел такой конструкции.

Катером, впрочем, оказалось, управлять гораздо легче, чем автомобилем. Щиты, загораживавшие акваторию, поднимались. Инструктор, обучавший Меира, позволил ему выйти в море, под наблюдением.

Меир, в двадцатый раз, повторял проклятый маневр. Все его наставники были молчаливы. Человек, сидевший в купе «Колумба», с Washington Post, тоже говорил немного. Незнакомец носил простое, старомодное пенсне и покуривал короткую трубку. Получив портфель, Меир оглянулся. Мужчина напротив, махнул рукой. Двое, в невидных костюмах вышли, дверь закрылась.

Меир не испугался. Он покраснел, как обычно с ним случалось, когда он злился. Юноша, ядовито, начал:

– Здесь территория Соединенных Штатов Америки, мистер. Я американский гражданин, извольте объясниться…, – в его руке очутилась стальная фляга с кофе. Незнакомец, весело улыбнулся:

– Прошу прощения, мистер Горовиц. Мне, то есть нам, необходимо было с вами поговорить. Наедине, без посторонних глаз и ушей. Вы присаживайтесь, – предложил мужчина в пенсне, – до вокзала Гранд-Сентрал полтора часа. У нас есть время.

Он заинтересованно, посмотрел на Меира: «Вы покраснели. Вас что-то смутило?»

– Меня смутило, – саркастически отозвался Меир, – что я до сих пор не знаю, как обращаться к вам, дорогой мистер, – человек вынул у него из рук портфель.

– Пейте кофе, – посоветовал он, – моя жена варила, утром. Александр Македонский, как известно, отбирая солдат, давал им пощечину. Покрасневших людей, он ставил в первые ряды, а побледневших…,

– Во вторые, – кофе был крепким и горьким. Вытащив из кармана пиджака пачку папирос, Меир вопросительно посмотрел на собеседника. Мужчина кивнул.

– Во вторые, – повторил Меир, – потому что такие солдаты, хоть и не бросаются на врага, очертя голову, однако и они хороши в бою. Они выносливей. Бледнеть я тоже умею, – Меир, сам того не ожидая, рассмеялся.

– Не сомневаюсь, мистер Горовиц, – одобрительно заметил его собеседник. Он представился мистером Алленом Даллесом, работником, Государственного Департамента и секретарем Совета по Международным Отношениям. Меир слышал о них, краем уха. В Совет входили и демократы, и республиканцы. Неправительственная организация, Совет, как говорили, неофициально определял внешнюю политику страны.

– Я не дипломат, мистер Даллес, – растерянно, покашлял юноша, – я агент Бюро по Расследованиям, занимаюсь финансовыми преступлениями. Мистер Гувер….,

– Мистер Гувер поддерживает наше предложение, – прервал его Даллес, – он вас порекомендовал, мистер Горовиц. Не беспокойтесь, вы вернетесь в Бюро, после отпуска. На какое-то время, разумеется, – в окне проносились мирные, сонные городки Нью-Джерси.

Юноша напротив, вежливо ждал. Даллес думал, что Гувер, конечно, прав. Глава Бюро отлично разбирался в людях.

– Жалко его отдавать, – заметил Гувер, – но чего не сделаешь, ради безопасности страны. Не смотри, что он на подростка похож. Такие люди, как он, в бою лучше, выносливей. В любом бою, – Гувер подписал приказ о переводе агента Горовица.

– С доктриной Монро мы скоро покончим, – Даллес выбил трубку, – в следующем году Япония откроет войну против Китая. Самураи побеспокоят Советский Союз, на восточных границах. Европа, мистер Горовиц, скоро вспыхнет, как сухое сено. Америка не может оставаться в стороне, нам надо подготовиться. Понадобятся надежные работники, вроде вас…, – Меир, внимательно слушал. Юноша, честно сказал:

– Я знаю языки, но, мистер Даллес, я не умею стрелять, никогда в жизни не водил машину…, – Даллес отмахнулся:

– Вас научат, мистер Горовиц. Через две недели явитесь на службу. Потратите отпуск на знакомство с новым местом работы. Семья ваша не должна ни о чем знать. Вы получите телеграмму, отзывающую вас обратно в Вашингтон, в Бюро.

– А куда я поеду на самом деле? – поинтересовался Меир.

Даллес вскинул бровь: «Вы все узнаете, в нужное время».

Ежедневные отлучки в Хобокен Меир объяснял визитами в нью-йоркское отделение Бюро. Аарон каждое утро, после миньяна, тоже куда-то уходил. Брат говорил, что работает в библиотеке Еврейской Теологической Семинарии, но Меир видел какую-то грусть в его темных глазах.

Они с отцом обедали в ресторане Рубена. Доктор Горовиц расспрашивал старшего сына о Палестине, а младшего о Вашингтоне. Отец, следующей осенью собирался навестить Эстер, в Амстердаме, где проходил международный медицинский конгресс. Дочь написала, что Давид председательствует на секции эпидемиологов.

– Можем вместе поехать, – предложил доктор Горовиц, – посмотрите на племянника, или племянницу, увидим Лондон и Париж. Если вам отпуск дадут, – торопливо прибавил отец.

– Конгресс в ноябре, после праздников, – он взглянул на старшего сына, – с общиной не должно быть затруднений. Ты отправил письма? – Аарон намеревался предложить свою кандидатуру синагогам в Нью-Йорке. Доктор Горовиц обрадовался. Хаим не хотел, чтобы сын уезжал из города.

– Эстер в Европе, Меира я не вижу, – ласково сказал он, – хотя бы ты меня не бросай.

Старший брат кивнул. Меир, краем глаза, увидел, что Аарон покраснел.

Мистер Чарльз, наконец, отпустил его, что-то пробормотав на прощанье. Меиру хотелось думать, что он услышал похвалу, однако юноша не обольщался на счет своих способностей к вождению. Он быстро добежал до простой, деревянной душевой. Для занятий Меир привез в Хобокен старые, времен Гарварда джинсы, потрепанные теннисные туфли и пару спортивных рубашек. Растираясь полотенцем после душа, Меир заметил конверт, в шкафчике. Ему предписывалось явиться на полигон через два дня, в девять вечера.

– С одним вещевым мешком, – гласил постскриптум, – и вашим паспортом.

Вещевой мешок, армейского образца, красовался рядом с его костюмом и ботинками.

– Здесь даже аэродрома нет, – подумал Меир, – наверное, на машине поедем, куда-нибудь.

Он попрощался с молчаливыми охранниками. Брат ждал его в ресторане Рубена, на ланч. Паром отходил через четверть часа. Оглянувшись, Меир увидел форд, с мистером Чарльзом за рулем. Машина выезжала из ворот.

– Садись, – велел инструктор, – подброшу. Держись крепче, – Меир едва успел схватиться за ручку над головой. Форд заревел, стрелка подобралась к восьмидесяти милям в час. Он крикнул: «Я не знал, что можно так быстро водить!»

– Тебе нельзя, пока еще, – отрезал мистер Чарльз. Машина наклонилась на крутом повороте, не снижая скорости. Меир широко улыбнулся.

В ресторане Рубена было шумно, звенел колокольчик за стойкой. Официанты разносили тарелки со знаменитыми, огромными сэндвичами, из ржаного хлеба, солонины и маринованных огурцов. Кока-колы здесь не держали. Рубен подавал имбирное пиво, и лимонад. Аарон сидел у большого окна, выходившего на Пятьдесят Девятую улицу. Мимо пробегали мальчишки-разносчики, с коричневыми пакетами. На улице царила полуденная толчея, гудели такси, автобусы были разукрашены рекламами бродвейских мюзиклов и новых фильмов.

Клерки стояли в очереди к прилавку, где делали сэндвичи на вынос, бизнесмены в шляпах, заказывали ланчи, девушки устроились стайкой в углу. Хорошенькая брюнетка глядела на Аарона. Смутившись, она отвела глаза. Шляпа раввина Горовица лежала на стуле. Темные, вьющиеся волосы прикрывала черная, бархатная кипа. Архивариус «Джойнта», с которым Аарон работал в нью-йоркской конторе, носил похожую кипу.

Не сказав ничего отцу, рав Горовиц пошел в «Джойнт», через два дня после возвращения в Нью-Йорк. Его принял вице-президент, мистер Джеймс Розенберг.

Аарон едва успел сказать, что вернулся из Палестины, где слышал о политике нацистов по отношению к евреям. Розенберг устало прервал его: «Хорошо, рав Горовиц, что вы хотите собрать деньги, в общине, для помощи евреям Германии. У нас есть фотографии, есть люди…»

Аарон откашлялся:

– Вы меня не так поняли, мистер Розенберг. У меня нет общины. Здесь, я имею в виду, – Аарон указал за окно: «В Нью-Йорке. Я хочу, – он поднял темные глаза, – работать в Германии, мистер Розенберг».

В открытое окно слышался шум автомобилей, на Пятой Авеню. Из репродуктора доносилась какая-то джазовая песенка. Розенберг помолчал: «Я позвоню членам совета, рав Горовиц. Будем говорить серьезно».

Все оказалось просто. Нацисты были заинтересованы в том, чтобы на Олимпиаду приезжали туристы. Они легко давали визы американцам, даже еврейского происхождения. В паспорте Аарона не указывалось, что он еврей, однако, как кисло, заметил мистер Розенберг, вряд ли в нью-йоркском консульстве Германии, кто-то бы принял его за китайца. Тем не менее, Аарон, при визите, кипу надевать не стал. В консульстве он впервые, не на фотографии, увидел черно-красный флаг со свастикой. В его паспорте теперь красовалась такая же свастика, на визе. Аарону было неприятно смотреть на страницу.

В августе его ждали в Hochschule für die Wissenschaft des Judentums, берлинской семинарии для раввинов. Доктор Лео Бек, глава семинарии, брал его преподавателем Талмуда. Главным местом работы Аарона становилось представительство Джойнта в Берлине. Европейская контора находилась в Париже. В Берлине Джойнт помогал немецким евреям покинуть Германию. Увидев цифры, Аарон побледнел:

– Мистер Розенберг, почему из ста тысяч человек, в городе, эмигрировало, за год, только шестьсот? Им мало запрета на профессии, мало, что у них отняли немецкое гражданство, мало законов о чистоте расы? – Розенберг курил, сидя на краю стола.

– Рав Горовиц, – зло отозвался он, – они бы уехали, поверьте, но на эмиграцию в Палестину существует квота, а наша с вами страна тоже не всем выдает визы. Ваша задача, отправить этих людей прочь из Германии, каким хотите образом.

– Но куда? – Аарон смотрел на ворох нацистских газет, на фотографию костра перед Бранденбургскими воротами.

– Наш самый опасный враг, еврей, и тот, кто зависим от него. Еврей может думать только по-еврейски. Когда он пишет по-немецки, то он лжёт, – читал Аарон. Рав Горовиц вздрогнул. Розенберг положил руку ему на плечо: «Das war ein Vorspiel nur, dort, wo man Bücher, Verbrennt, verbrennt man auch am Ende Menschen. Гейне они тоже сжигали, рав Горовиц».

– В месте, где сжигают книги, потом будут жечь и людей, – вспомнил Аарон.

Розенберг добавил:

– Куда хотите, рав Горовиц. Туда, где наших братьев примут. Подальше от подобного, – он с отвращением посмотрел на Völkischer Beobachter.

Аарон отплывал в Бремен, через два дня. Отцу он, пока, ничего не сказал. Рав Горовиц намеревался посоветоваться с младшим братом.

– Меир здесь остается…, – Аарон заставил себя не вспоминать архивные папки, над которыми он сидел в Джойнте. Мистер Левин, человек в черной кипе, трудился здесь пятнадцать лет. Он помнил отца Аарона. Доктор Горовиц приходил в «Джойнт», в надежде найти брата. Аарон читал свидетельства евреев, уехавших из Германии, пролистывал нацистские публикации, разбирался в Нюрнбергских законах. Левин педантично занимался работой, собирая документы, наклеивая новые ярлычки на папки.

Они говорили на немецком языке, Аарону надо было практиковаться. Однажды, он спросил: «Что случилось в Польше, мистер Левин?». Аарон знал, что Советская Россия и Польша воевали, но больше ничего ему не было известно. Газеты он тогда не читал. Аарону в двадцатом году исполнилось всего десять лет. Левин, оценивающе, посмотрел на него. Зашаркав куда-то в глубины большой, комнаты, пожилой человек принес потертые папки, Аарон их принял. Левин, внезапно сказал:

– Ваш отец ничего не видел, рав Горовиц. Не надо, чтобы…, – архивист повел рукой.

Он принес Аарону свидетельства людей, выживших в погромах. Рав Горовиц знал о погромах в царской России, но его мать привезли в Америку маленькой девочкой. Все предки Аарона по отцовской линии были американцами. Дойдя до середины первой папки, Аарон быстро, накинул пиджак. Он и сам не понял, как оказался на пожарной лестнице. Сидя на железной ступени, вдыхая горький дым папиросы, Аарон плакал, кусая губы. Вымыв лицо, он вернулся в кабинет. Рядом с папками стоял стакан чая, Левин надписывал ярлычок. Архивариус поднял седую голову: «В Германии случится то же самое, рав Горовиц. Если не хуже».

– Не случится, – Аарон сжал зубы: «Для этого я туда и еду, мистер Левин».

Меир влетел в ресторан, запыхавшись, сразу заметив брата. Аарон сидел, над стаканом лимонада, глядя на улицу. Меир обернулся. Красивая, высокая женщина, в летнем, серого шелка костюме, шла к Центральному Парку, неся пакет из Bloomingdales. Черные, тяжелые волосы, падали на плечи.

– Залюбовался, и есть на что, – смешливо подумал юноша, – жениться ему пора.

Свернув за угол, женщина пропала из виду. Меир остановил официанта: «Два сэндвича, со всем, что полагается, и быстрее, пожалуйста».

Он только сейчас почувствовал, что проголодался.

– И горячих сосисок, и пирожков, с картошкой и кашей, – крикнул Меир вслед официанту. Он пробрался к столику брата через обеденную толкотню ресторана.

За красной дверью салона Элизабет Арден, на Пятой Авеню, царила тишина. Легко, приятно пахло цветами, из кабинетов доносились приглушенные, женские голоса. Миссис Рихтер, позвонив из отеля «Уолдорф-Астория», записалась на парижский массаж лица, маникюр и педикюр. Клиентке предложили передать пакет из универсального магазина, на хранение в гардероб. Женщина улыбнулась: «Спасибо. Пусть побудет со мной». В пакете было белье и чулки. Под ними лежал пухлый, запечатанный конверт.

Закрыв глаза, Анна вытянулась на массажном столе. Ее переодели в шелковый халат, убрав волосы под косынку. Дела в Нью-Йорке были закончены. Из столицы пришла телеграмма. Мистер Рихтер приезжал сегодня, на вокзал Гранд-Централ, вечерним экспрессом. «Мои встречи прошли удачно, – читала Анна отпечатанные, черные буквы, – очень скучаю о вас».

Анна забрала дочь из школы, они гуляли по Центральному Парку. Анна тихо рассказывала, как они поедут в Москву, как Марта увидит Кремль и Мавзолей, как ее примут в пионеры. Дочь крепко, доверчиво, держала ее за руку. От Марты пахло чем-то детским, сладкой жвачкой, ванильным мороженым. Нежная щека разрумянилась. Анна мучительно, думала: «Все ради нее, только ради нее…, Я хочу, чтобы Марта была в безопасности».

В Bloomingdales Анна купила дочери джинсы, рубашки, платья и юбки. Марта и Анна навестили музей Метрополитен и дневное представление в зале Карнеги. Играли Чайковского. Анна рассказала, что композитор дирижировал, на открытии зала, в конце прошлого века.

– Мои встречи прошли удачно, – сильные пальцы массажистки разглаживали ее лоб, – удачно….

Москва, скорее всего, дала согласие на вербовку одного из двенадцати, но муж никогда бы не сказал об этом Анне. Правила безопасности требовали, чтобы каждый из них знал как можно меньше. Такое было важно при аресте. Медицина продвинулась далеко вперед. Под влиянием новых препаратов, скополамина, амобарбитала и тиопентала натрия человек рассказывал все, даже без применения пыток. Анна была уверена, что в Москве тоже используют лекарства. Единственное, что она могла сделать, это приложить список двенадцати к материалам, запечатанным в конверт.

В Центральном Парке они взяли лодку, Марта отлично гребла. На середине пруда они говорили о Москве, о том, что Марта увидит парад в годовщину революции. Анна смотрела на играющие бронзой волосы дочери: «Если что-то случится, ее не пощадят». Случиться могло все, что угодно. Анна не знала, зачем ее вызывают в Москву. Официально, в радиограмме, говорилось о докладе.

– Теодора отправляют в Испанию…, – они сидели в летнем кафе, за бельгийскими вафлями с шоколадом, – нас разлучают. А если в Москве видели документы отца…, – Анна была почти уверена, что, кроме Владимира Ильича, никто не подозревал о настоящем происхождении Горского.

– Почти уверена, – повторяла она себе, – но папа дружил с Иосифом Виссарионовичем. Папа и с Троцким дружил. Троцкий подписал указ о награждении Теодора…, – Троцкий подписывал указы о награждении сотен человек. Партя приговорила Троцкого к смерти. Все люди, которые когда-то с ним встречались, стали подозрительными.

– Радек, – думала она, – Каменев, Зиновьев, Пятаков, Сокольников, Бухарин. Не Бухарин. Он был любимцем Ленина, и не Каменев, он чист…, – Анна подавила желание опустить голову в руки:

– Я ночевала у Троцкого на квартире, он за мной ухаживал, когда я болела. За двенадцать лет в Москве все изменилось, – впервые поняла Анна, – все другое. Я хотела доложить о настроениях Теодора, а если он меня опередил? Но ведь он меня любит…, – слушая болтовню дочери, она заставляла себя улыбаться.

В Америке, ей начал сниться Екатеринбург. В отеле Вилларда она поднималась, накидывая халат, и выходила на балкон. Она затягивалась папиросой, глядя на огни Вашингтона. Анна вспоминала темный, душный подвал, крики людей, свист пуль и тяжелый, металлический запах крови.

– Это не я его убила, – думала Анна, – не я выстрелила в мальчика. Вокруг было много людей, во главе с отцом. Стреляли все. Это была не моя пуля…, – она слышала незнакомый, холодный женский голос:

– Искупление еще не свершилось. До него далеко…, – она не понимала, кто говорит. Перед глазами вставал серый туман. Анна, пошатываясь, обхватывала голову руками: «Не надо больше, пожалуйста». Она не знала, у кого просит пощады.

В Вашингтоне, улучив момент, Анна зашла в публичную библиотеку. Пролистав подшивки газет, она нашла объявление о рождении отца, нашла некролог, спустя четырнадцать лет. Александр Горовиц утонул в Женевском озере, во время путешествия в Европу. Тело подростка не нашли.

– Утонул, – Анна пила слабый, горький кофе в какой-то дешевой забегаловке, – чтобы стать Александром Горским.

Ее дед был генералом, дядя, старший брат отца, погиб на войне. Анна поняла, что Мэтью Горовиц, ее кузен. В Нью-Йорке, дочь рассказала ей о докторе Хаиме Горовице и даже продиктовала адрес, у Центрального Парка. Анна ласково улыбнулась:

– Однофамильцы твоей бабушки, милая. Горовицей много, – она принесла телефонную книгу из передней гостиничного номера, – полсотни страниц.

Анна еще в столице узнала и о докторе Горовице, и о его детях.

– Мой отец был американским гражданином, – думала Анна, – и я, и Марта можем получить здешние паспорта, если я заберу документы из Москвы. Если нас выпустят обратно, если Теодора не арестуют. Или меня не арестуют, или нас обоих, – она не хотела думать о таком.

– Если он донес на меня…, – Анна закрывала глаза, чувствуя его поцелуи, обнимая мужа, – но о чем доносить? Троцкий, покупал мне аспирин и поил чаем, когда мой отец погиб. Даже о таком…, – она застонала: «Я тебя люблю, люблю…». Анна надеялась, что Теодор не сообщил ничего в Москву. Глядя в его спокойные, каре-зеленые глаза, женщина напоминала себе:

– Я тоже хотела рассказать о его сомнениях. Если он меня опередил? Если он хочет отдалиться от жены с троцкистскими связями? Марта ему не дочь, по крови. Он расстреливал детей, во время антоновского восстания. Белогвардейцы его называли, Латышским Зверем. Он и глазом не моргнет, если Марта…., – Анна обрывала себя. Такое было слишком больно.

– Но ведь и я, – она кусала губы, сдерживая стон, – я стреляла в девочек, моих ровесниц, в мальчика…., – услышав тяжелое дыхание мужа, Анна позволила себе всхлипнуть. Заплакать было бы подозрительно, она так никогда не делала. Это могло вызвать у Янсона вопросы.

Поехав на Арлингтонское кладбище, Анна постояла над могилами деда, прадеда, и дяди. Женщина смотрела на шестиконечные, еврейские звезды, на даты гибели. Горовицей было много. На старом, камне, серого гранита, было выбито: «Капитан Хаим Горовиц, Война за Независимость». В темно-синем, жарком небе кружили птицы.

Анна, оглядывалась, сжимая сумочку. Она села не в первое такси, а в третье, и не стала брать машину у отеля Вилларда. Она дошла до Пенсильвании-авеню, зная, что муж может пустить за ней слежку. Женщина велела себе быть осторожной. Анна вытерла глаза: «Я давно не плакала. Теодор ничего не увидит. Я вернусь в отель раньше него».

Прищурившись, она заметила русские буквы на надгробии, православный крест, над именем. Анна прочла фамилию. Женщина сжала руки в кулаки, до боли:

– Он мне рассказывал. Его дед здесь похоронен. Его бабушка была американкой. И он американец, он родился на Панамском канале, где его отец работал инженером. То есть он русский…, – Анна помнила шуршание дождя за окном, серые, мокрые, берлинские крыши. Женщина быстро сунула руку в карман пиджака. Она вцепилась зубами в шелковый платок, сдерживая вой.

– Я плакала, – она быстро, не оглядываясь, шла к выходу, – плакала, смеялась. И он тоже. Это в первый раз случилось, у меня, у него. Не думай о нем, – велела себе Анна, – забудь. Ты его никогда не увидишь…., – она положила руку на крохотный, золотой крестик, услышав его шепот:

– Он семейный, со времен незапамятных. Возьми его, возьми, любовь моя, – у него были нежные, такие нежные руки. Она села в такси:

– Всего неделя, тринадцать лет назад. Я не хочу о нем думать, не буду. Я не знаю, где он сейчас, и никак не узнать…, – машина стояла в пробке. Анна сомкнула пальцы на изорванном, шелковом платке. Надо было купить новый, точно такой же, а чек выбросить. По дороге к отелю Вилларда, она сделала массаж лица, в салоне при универсальном магазине. Веки почти не припухли. Анне показалось, что муж ничего не заметил.

Служащая одобрительно сказала:

– У мадам почти нет морщин. Вы, наверняка, ведете очень спокойный образ жизни.

Рассчитавшись, Анна оставила двадцать процентов на чай.

Марта ждала ее в гостинице. Анна купила дочери стопку женских журналов. Марта призналась, что в школе такое чтение запрещали. Женщина просмотрела глянцевые страницы, с фотографиями голливудских звезд, и модами сезона. Марта, с открытым ртом, изучала осенние платья от Шанель. Анна, ласково, подумала:

– Пусть. Я в двенадцать лет гранки вычитывала, для «Искры». Пусть…, – перед уходом она обняла дочь. Девочка вздохнула:

– Жаль, что мы с папой расстаемся. Но ведь ненадолго, мамочка? – Марта подняла ясные, зеленые глаза. Анна проверила номер, когда вселялась. Она не была инженером, но знала, где обычно размещают микрофоны. На первый взгляд, все было в порядке, однако она предупредила дочь, что свободно говорить они могут только в парке. Сейчас опасности не было. Мистер Рихтер, бизнесмен, много путешествовал. Его дочь, конечно, скучала по отцу.

– Ненадолго, – уверила ее Анна.

Муж отплывал завтра, на «Графе Савойском», в Ливорно. Ящики с грузом и домашней утварью лежали в трюме корабля. Резиденты в Нью-Йорке продолжали содержать безопасную квартиру, и переходили под начало вашингтонских товарищей. Проводив Янсона, Анна и Марта отправлялись в Гавр, в каюте первого класса французского лайнера.

В Гавре они сходили на берег, по аргентинским паспортам, и снимали номер в гостинице. Остальное было заботой работников, ждавших на советском сухогрузе.

Поймав четвертое по счету такси, Анна велела шоферу ехать на Брод-стрит, в Нижний Манхеттен, в деловой квартал. Она договорилась о встрече с адвокатской конторой Салливана и Кромвеля, крупной и уважаемой юридической практикой.

В машине, закурив папиросу, Анна велела себе не думать о том, что от Гавра два часа на поезде до Парижа.

– Во-первых, ты пока ничего не знаешь. Незачем разводить панику.

Она скосила глаза на пакет:

– Просто, – женщина поискала слово, – страховка. На всякий случай. Она мне понадобится, если придется спасать Марту. Во-вторых, – она вцепилась длинными пальцами в платок, – если бы он знал, что я его дочь, он бы первый меня пристрелил, я уверена. Он воевал, подростком, с отцом. И потом, на Перекопе…, – Анна помнила его голубые глаза, в рыжих ресницах, мозоли на больших, натруженных, руках рабочего.

– Он учился у Вальтера Гропиуса, в Веймаре…, – Анна сглотнула, – а в Берлин приехал практикантом, на стройку. Двадцать три ему тогда исполнилось. Сейчас тридцать шесть, он ровесник века. Где его искать…, – женщина сжала зубы:

– Нельзя бежать. Надо ехать в Москву, делать свое дело. Но Марта…, – она не могла оставить дочь в Нью-Йорке, или во Франции. Такое было равносильно признанию вины, и Марту все равно бы нашли. Вспомнив расспросы дочери о параде на Красной площади и Кремле, женщина прижала к себе пакет: «Ничего не случится. Просто страховка».

Она сидела в кабинете партнера, мистера Ламонта, любуясь панорамой Манхэттена. Фирма располагалась на тридцатых этажах небоскреба. Бесшумные лифты обслуживали мальчики в форменных курточках. «Салливан и Кромвель» приняли от миссис Рихтер, на ответственное хранение, пакет. Разумеется, юристы не интересовались тем, что в нем находится. Миссис Рихтер оставила четкие указания. Каждые полгода, в июне и декабре, от нее должно было прийти письмо, на абонентский ящик конторы. В случае неполучения корреспонденции, «Салливан и Кромвель» передавали пакет доктору Хаиму Горовицу, по оставленному миссис Рихтер адресу.

За чашкой хорошего кофе, Анна поинтересовалась, как ей получить американское гражданство. Ламонт, предупредительно, щелкнул зажигалкой: «Пользуясь свидетельством о браке вашего отца, миссис Рихтер, вы сможете заказать копию его метрики, в любом американском консульстве. По получении документа, вам и вашей дочери оформят паспорта».

Заплатив за пятилетнее обслуживание, миссис Рихтер ушла.

Вдыхая запах жасмина, адвокат думал о ее дымных, серых глазах, о черных прядях волос, падавших на стройную шею. Он вспомнил золотое, обручальное кольцо: «Редкая красавица, повезло ее мужу». Ламонт, аккуратно внес в календарь даты получения писем от миссис Рихтер. Он вызвал мальчика, звонком. Конверт отнесли в подвальное хранилище, укрепленное стальными щитами. Даже в случае взрыва здания «Салливан и Кромвель» гарантировали сохранность бумаг клиентов.

Анна возвращалась в гостиницу пешком. Она шла мимо витрин магазинов, думая о содержимом конверта. Она писала в блокнотах, сидя на скамейке в Центральном Парке. Анна указала сведения о тайных счетах в американских банках, имена людей в коммунистических кругах страны, работавших на Советский Союз, информацию об агентах в Британии и Европе.

– Отчет, – она закусила губу, – отчет, за двенадцать лет. Имена двенадцати человек тоже в конверте. И моего кузена, и сына доктора Горовица. Но я не могла, не могла иначе…, – к блокнотам она приложила письмо, на имя Хаима Горовица. Объяснив, кто она такая, Анна просила родственника, не распечатывая пакета, передать содержимое конверта лично президенту Соединенных Штатов Америки. Анна, посмотрела на доктора Горовица, в ресторане Рубена. Врач обедал со своими сыновьями. Женщина была уверена, что доктор Горовиц выполнит ее просьбу.

– Страховка, – она стояла на перекрестке, глядя на дамские часики, – просто страховка.

Ей надо было зайти в гостиницу и забрать Марту. Миссис Рихтер и мисс Рихтер встречали мужа и отца на вокзале. В гудках машин, в шуме, висевшем над улицей, Анна опять уловила голос: «Искупление еще не свершилось». Она услышала визг тормозов:

– Можно самой все закончить. Нельзя, – велела себе Анна, – пока Марта в опасности, нельзя. Я за нее отвечаю, я ее мать.

Подняв подбородок, выпрямив спину. Анна пошла к «Уолдоф-Астории», где ее ждала дочь.

С тех пор, как Эстер уехала в Амстердам, доктор Горовиц сам зажигал субботние свечи. Он потрепал младшего сына по голове:

– Помнишь, как ты у сестры всегда спички отнимал? – Хаим посмотрел на старшего сына. Рав Горовиц стоял, глядя на летний, ясный закат над Центральным Парком. Жара спала, с океана дул свежий, прохладный ветер. Вчера утром привратник принес телеграмму для младшего мистера Горовица. Меира вызывали в столицу, в Бюро. «Осенью я приеду, – весело заметил Меир, – проведу с тобой праздники, папа».

– Со мной и Аароном, – удивился отец. Меир не стал его поправлять. Выслушав старшего брата, в ресторане у Рубена, он твердо сказал:

– Папа должен знать, Аарон. Нельзя его обманывать. Он будет волноваться…, – вытащив из кармана маленький молитвенник, брат зашевелил губами. Закончив, Аарон закурил папиросу. Рав Горовиц взглянул на брата красивыми, темными глазами:

– Я не собирался ничего утаивать. Это наш отец. Я просто не знал…, – рав Горовиц замялся, – как лучше сказать. Он опять один остается.

– Во-первых, – рассудительно заметил Меир, – я буду его навещать. Четыре часа на поезде, недалеко, – с новой должностью, поездки могли оказаться затруднительными, однако юноша напомнил себе, что, после отпуска, он возвращается в Бюро. Никто не собирался посылать агента Горовица в Европу, или еще куда-нибудь.

– Во-вторых, – Меир загнул палец, – тебе дали визу на год. Надо будет получать новое разрешение на проживание. Приедешь в Амстердам, повидаешься с папой, с Эстер, увидишь племянника, или племянницу…, – Меир подмигнул брату. Аарон подтолкнул его в плечо: «Бухгалтер».

– Юрист, – весело улыбаясь, поправил его Меир, – но и бухгалтер тоже.

После исхода субботы, брат отплывал в Бремен. Меир отправлялся в Хобокен. Ему не сообщили, какие вещи брать в поездку. Подумав, Меир остановился на паре костюмов, джинсах и рубашках.

– Лето жаркое, – он сунул в мешок теннисные туфли, – но ботинки все равно понадобятся, и галстуки тоже. Вдруг мы отправляемся туда, где строгие правила насчет одежды.

Они с отцом повернули на восток, к синагоге. Меир шепнул брату:

– Сейчас. Я тебя знаю, во время шабата ты о таком говорить не станешь.

– Шабат начался, – усмехнулся Аарон. Дождавшись отца, Меир, нарочито громко сказал:

– Я побегу. Хочу с ребятами знакомыми поболтать, если в Нью-Йорке оказался.

Он быстро пошел вперед, маленький, легкий, с прямой спиной. Доктор Горовиц посмотрел на темные, растрепанные волосы:

– И в детстве он таким был. Вроде причешется, а потом опять голова в беспорядке. Мальчик мой…, – он почувствовал прикосновение руки старшего сына:

– Папа, – тихо начал Аарон, – ты послушай меня, пожалуйста.

Они останавливались, ожидая зеленого света, на перекрестках. В пятничной пробке, ползли такси и автобусы, играли, переливались рекламы. Из уличных репродукторов, гремели песенки. Пахло газом, духами, распустившимися цветами из парка, солью океанского ветра. Рестораны были ярко освещены, на террасах сновали официанты.

Хаим подумал:

– Завтра будет то же самое. Выпью кофе, пойду с мальчиками на молитву. Сядем за стол, поедим холодного цыпленка, салат, поговорим о проповеди раввина. Разделим газету, на три части, устроимся в гостиной, почитаем вслух. Кто-то из друзей помолвлен, у кого-то ребенок родился…, После шабата я запишу, что надо поздравление послать. Мирная жизнь, – доктор Горовиц вспомнил фотографии парадов в Берлине, знамена со свастикой, штурмовые отряды, маршировавшие по городу. Он, внезапно, остановился:

– Милый, будь осторожнее, пожалуйста. Я люблю тебя…, – доктор Горовиц пожал руку сына. Аарон, нарочито бодро, отозвался:

– Папа, евреи в беде, и мой долг, туда отправиться. Я американский гражданин, въезжаю в Германию легально. Никто меня не тронет. Обещаю, – он обнял отца, – я буду писать каждую неделю. Следующей осенью увидимся, в Амстердаме. Проводите меня, завтра, Меир на вокзал поедет…

– А я останусь совсем один, – завершил, про себя, доктор Горовиц. Он вздохнул:

– Нельзя их удерживать. Они взрослые люди, они служат нашему народу, нашей стране. Надо молиться за них…, – Аарон был выше. Потянувшись, отец погладил старшего сына по голове, как в детстве.

На каменные ступени синагоги падал яркий, электрический свет. Они, издалека, услышали смех. Меир стоял со старыми приятелями, из воскресной школы, Сдвинув на затылок кипу, он держал пиджак на одном пальце, за спиной, закатав рукава рубашки. Меир помахал отцу со старшим братом.

Усевшись на места Горовицей, пристроив галстук обратно на шею, он взглянул на Аарона. Рав Горовиц, едва заметно, кивнул. Меир, одними губами, сказал: «Молодец». Подмигнув брату, Аарон увидел, что отец улыбается. Доктор Горовиц обнял обоих сыновей за плечи:

– Здесь им бар-мицвы делали, здесь они под хупу встанут. Может быть, Аарон кого-нибудь в Германии встретит, привезет ее сюда. Кто спасает одну человеческую жизнь, тот спасает весь мир…, – напомнил себе Хаим:

– Сказано, что все евреи ответственны друг за друга, – открыв молитвенник, он услышал такие знакомые слова: «Славьте Бога, ибо Он благ, ибо вовек милость его».

Субботний вечер выдался свежим. Осматривая комнаты, Анна сказала дочери:

– Надень плащ, если собираешься на палубу. Ветер сильный.

Они занимали одну из лучших кают на «Нормандии», новом океанском лайнере Французской Трансатлантической Компании. На лайнере были бассейны, кинотеатр, столовая, отделанная хрустальными колоннами от Lalique, зимний сад, парижское бистро, и курительные комнаты в египетском стиле. Балкон каюты выходил на корму. К мадам Рихтер и ее дочери приставили вышколенную горничную. В гостиной каюты красовался кабинетный, палисандровый рояль. «Граф Савойский» час назад отплыл в Ливорно.

Прощаясь с мужем, Анна заставила себя не вспоминать его шепот, ночью:

– Если что-то, что-то получится, телеграфируй, немедленно…, – женщина думала о конверте, где-то в глубине хранилища фирмы «Салливан и Кромвель».

– Он хотел ребенка, – сильные руки мужа, обнимали ее, – но ничего не получалось. Мы расстаемся, я не знаю, что случится. И он не знает…, – они с Теодором не говорили о работе. Когда Марта ушла спать, на балконе, за чашкой кофе, муж коротко заметил: «В столице все прошло гладко. Впрочем, я и не сомневался в успешном исходе дел».

Янсон, действительно, остался доволен. Он, несколько раз, встречался с Пауком. Они пили кофе, обедали, гуляли по городу. Янсон познакомил Мэтью с товарищем, тоже инженером. Мистер Серж, как представил его Янсон, оставался в Америке на год, в длительной командировке. Юноша отлично говорил по-английски. Он был почти ровесником Паука, всего на несколько лет старше:

– Не спугните его, Сергей Васильевич, – проинструктировал Янсон молодого коллегу, – просто подружитесь. Начинайте работать, когда поступят указания из Москвы. Ходите с ним в театры, на концерты, занимайтесь боксом. Он рассказывал о спортивном клубе. Запишитесь туда, завяжите знакомства с его приятелями. В Москве подберут нужную девушку, пришлют ее на помощь. К тому времени Паук будет у нас на крючке и никуда не денется.

Теодор ничего не стал рассказывать жене, но отчитался в Москву. Начало операции «Паутина», судя по всему, оказалось удачным.

Когда Янсон заснул, Анна неслышно встала и прошла в ванную. В Вашингтоне, сходив к врачу, она купила все необходимое. Анна никогда не пользовалась такими вещами, но все оказалось просто. Умывшись, почистив зубы, женщина напомнила себе, что утром ей надо провести в ванной немного больше времени, чем обычно.

– Он не заметит, – подумала Анна, – он будет завтракать в постели. Пакетик положу в карман халата, а потом спрячу в ридикюле. Он не станет рыться у меня в сумочке.

Она не хотела рисковать ребенком, не зная, что ждет ее и дочь в Москве.

Марта закатила глаза: «Мамочка, лето на дворе». Бежевый плащ от Burberry девочка, небрежно, бросила поперек обитого шелком кресла.

– Все равно, – Анна поцеловала бронзовые волосы, – не хочется, чтобы ты простудилась, и я тоже, – она надела шерстяной жакет из новой коллекции Шанель, серого твида. Анна провела по шее пробкой от флакона Joy. Запахло жасмином. Марта накинула плащ: «Когда я вырасту и стану летчицей, куплю такие духи».

– Обязательно, – Анна заперла дверь каюты: «Попрощаемся с Америкой, и отправимся ужинать».

«Нормандия» была самым быстроходным из океанских лайнеров. Через пять дней они швартовались в Гавре. На палубе пассажиры рассматривали в бинокль сверкающие огни Манхэттена. Небоскребы уходили в огненный, алый закат. Марта прижалась к матери:

– Папиного корабля не видно. Тем более, он другим курсом шел. А этот лайнер…, – она прищурилась, – почти таким же, как и мы. Немецкий корабль, мама, – радостно сказала девочка. Заметив веселые искорки в ее глазах, Анна громко проговорила:

– В таких кораблях мы видим мощь Германии, милая, и гений фюрера.

Хорошо одетый мужчина, искоса посматривал на Анну. Брезгливо поморщившись, он отошел.

Бронзовые волосы Марты развевались по ветру. Анна смотрела на готические буквы по борту: «SS Bremen», на черно-красный флаг, со свастикой, за кормой.

– Ты ее еще увидишь, – прозвучал знакомый голос, в шуме ветра, – увидишь, обязательно. Просто будь твердой…, – Анна прижала к себе дочь. Девочка ахнула: «Мамочка! Голуби!»

Белые птицы кружились над темной водой океана, следуя за «Бременом». Корабли погудели, «Нормандия» вырвалась вперед. Марта смотрела на мерцающие огоньки Нью-Йорка, на удаляющиеся острова.

– Впереди Москва, – сказала себе девочка, – я начну ходить в советскую школу, стану пионеркой. Мамочка будет рядом…, – за год Марта соскучилась по родителям. Девочка была рада, что они с матерью возвращаются домой.

– С папой мы скоро встретимся, – твердо напомнила себе Марта, – жаль только, что ему не написать. Он выполняет задание партии, в Испании, где готовится революция…, – Марта, мимолетно, пожалела, что им нельзя поехать с отцом. Она услышала веселый голос матери:

– Одна девочка, кажется, проснется с насморком. Жаль, она могла бы завтра искупаться. Здесь есть бассейн, и даже вышка. Пять метров высотой, – Марта отлично прыгала в воду. Дочь спохватилась, запахнув плащ:

– Я готова съесть горячий бульон.

Анна расхохоталась. Они, держась за руки, пошли, в столовую первого класса.

Меир все никак не мог поверить своим глазам.

Они с отцом проводили Аарона. Юноша, ласково сказал:

– Я до вокзала доберусь, папа. Езжай домой, ты устал. Хорошей тебе недели. Я напишу, из Вашингтона.

Доктор Горовиц пробормотал: «Не делай из меня старика», но спорить не стал. Сын довез его в такси до Центрального Парка. Они обнялись, на прощание. Вещевой мешок Меира со вчерашнего утра лежал в камере хранения на причале паромов, отправлявшихся в Нью-Джерси. Меир оказался перед воротами полигона без четверти девять вечера. На горизонте поблескивали огни Хобокена, он услышал шум автомобильного мотора. Форд остановился рядом, мистер Даллес пожал ему руку: «Давай паспорт, он останется здесь».

Ворота открылись, Даллес вручил ему новые документы. Меир понял, что фото взяли из его личного дела в Бюро. Он помнил, как делал карточку в столице, прошлым годом. Теперь его звали Марком Хорвичем. Дата и место рождения не изменились.

– Добро пожаловать в Секретную Службу Соединенных Штатов, Ягненок, – усмехнулся Даллес. Щиты, загораживавшие акваторию, подняли. У причала, в свете прожекторов, юноша увидел что-то темное. Меир открыл рот, Даллес подтолкнул его:

– Мы с тобой оба маленького роста, очень удобно. Багажа много на нее не возьмешь. Все, что понадобится, купишь…., – он, неопределенно, махнул в сторону моря. Меир раньше видел подводные лодки только на фотографиях, и в кинохронике. В экипаже было пятеро молчаливых моряков. Меиру выделили каюту, скорее, закуток, с узкой койкой и предупредили, что курение на борту запрещено.

– Потерплю, – с готовностью отозвался юноша. Он понял, что не знает, куда направляется лодка.

Переодевшись в джинсы и спортивную рубашку, он стоял, рядом с Даллесом, в рубке, зачарованно глядя на темный экран. Меир знал, что такое телевидение. У них дома приемника не было, однако юноша встречал их в магазинах. Пока что регулярных передач не существовало, телевизионные программы выпускались радиостанциями.

– Это телевизор? – поинтересовался Меир у моряка, за экраном.

– Это техника, – коротко ответили ему. Меир кивнул: «Понятно». На экране начали передвигаться какие-то огоньки. Моряк сверился с отпечатанными на машинке листами:

– «Граф Савойский», он идет другим курсом, и «Нормандия» с «Бременом»…, – Меир вспомнил: «Аарон на «Бремене».

До отхода подводной лодки, Меир быстро рассказал Даллесу, куда плывет брат.

– У меня тоже брат есть, – отозвался босс, – партнер у «Салливан и Кромвель», на Манхэттене. Год назад, когда я из Германии вернулся, я Джону рассказал, что происходит в Берлине. Они закрыли тамошний офис, – Даллес, молча, смотрел на мерцающие огоньки. Наверху солнце касалось крыш небоскребов, дул холодный, океанский ветер. Здесь было тихо, только изредка переговаривались моряки. Почти неслышно шумела вентиляция.

– Неужели мы тоже в Германию отправляемся? – подумал Меир.

Даллес, будто услышав его, покачал головой: «Пока нет».

– Курс на Лиссабон, – велел он.

Проскользнув между двумя огоньками на экране, субмарина пошла на запад.

Интерлюдия

Варшава, лето 1936 года

Над столиками кабаре висел папиросный дым, оркестр наигрывал какую-то джазовую песенку. В полутьме пахло духами, вином. По стенам развесили афиши еврейских мюзиклов. Мужчина в хорошем, летнем льняном костюме, пожевал сигару:

– Три миллиона евреев в Польше. Театры, радио, кино, книги, газеты, кабаре. Словно в Нью-Йорке, золотой век, – он наклонился к своему спутнику:

– Яблоку упасть некуда. Или это потому, что вы здесь, мистер Джордж? – он подмигнул. Пан Ежи Петербургский ставил автограф на афишке. Он убрал ручку:

– Сегодня исполняют мою новую песню, пан Гарри. Я хотел, чтобы вы посмотрели на певицу. Танго на польском, – он подмигнул американцу, – мне кажется, вы не забыли язык.

Гарри Сандерс, один из вице-президентов Метро-Голдвин-Майер, закатил глаза. Сойдя на землю Америки, на острове Эллис, его отец, первым делом поменял фамилию, и дал детям английские имена. Сандерс родился Гиршем-Цви Сандлером, в Познани. Он отлично говорил и на идиш, и на польском, и на немецком языке.

Поездка в Европу шла отлично. Французы и немцы, с удовольствием, закупали голливудские фильмы. В Польше, Сандерс тоже провел удачные переговоры. Он отплывал в Америку из Бремена, с подписанными контрактами в кармане. Босс, Луис Майер, должен был остаться доволен.

Сандерс никогда еще не навещал Берлин. Город ему понравился. Столица готовилась к Олимпиаде, блистала новыми, только что законченными зданиями, низкими, дорогими автомобилями, широкими дорогами. Сандерса повезли на киностудию в Бабельсберге. Техническое оснащение Universum Film AG было отменным. Они ходили по павильонам, знакомились с режиссерами и актерами. Сандерс пытался не слышать ядовитый голос Фрица Ланга, звеневший у него в голове:

– Я еле выбрался из Германии, как человек еврейского происхождения, а сейчас Майер и Сандлер собираются продавать нацистам американские картины.

– Фриц, – успокаивающе заметил Сандерс, – они хорошо платят. Твои фильмы они все равно не купят, поверь мне. Ты художник, занимайся своим делом, а бизнес оставь продюсерам, – «Ярость», первый голливудский фильм Ланга, только что появился на экранах. Картина обещала стать хитом, как они говорили, нынешнего года.

– Не надо его обижать, – напомнил себе Сандерс, – они все не от мира сего. Даже Чаплин, даже Дитрих, даже Роксанна Горр. Ланг нужен, он приносит деньги. Не спорь с ним.

Сандерс взглянул на освещенную прожекторами, пустую сцену кабаре. Бархатный занавес раздвинули. Перед отъездом Сандерс обедал у Роксанны Горр, на ее огромной вилле. Дом в испанском, колониальном стиле выходил на океан. Вокруг бассейна мерцали свечи, официанты разносили хрустальные бокалы с «Вдовой Клико».

Приехали Чаплин с Полетт Годдар, Марлен Дитрих, подруга дивы. Чаплин рассказал, что думает над сценарием комедии о Гитлере:

– Его тупость остается только высмеивать, Роксанна. Юмор убивает зло.

Выпрямив красивую спину, закинув ногу на ногу, Роксанна покуривала сигарету в серебряном мундштуке. Большие, серо-голубые глаза опасно заблестели. Темные волосы дива небрежно уложила на затылке. Подол шелкового, вечернего платья, цвета глубокой лазури, от Эльзы Скиапарелли, раздувался океанским ветром.

– Говорят, она не носит Шанель, – вспомнил Сандерс, – потому что Коко не нанимает еврейских манекенщиц.

Роксанна не держала дома вещей, произведенных в Германии. Дива не посещала приемы в немецком консульстве. В прошлом году, на церемонии вручения Оскара, она прилюдно отказалась пожимать руку послу рейха. Продюсер помнил знаменитый, низкий, немного хрипловатый голос: «Я родилась Ривкой Горовиц. Я не хочу касаться нациста, даже кончиком пальца».

– Ты прав, Чарли, – неожиданно согласилась Роксанна.

– Однако, поверь мне, – она отпила шампанского, – рано или поздно юмора окажется недостаточно. В Германии заполыхали костры, как во времена инквизиции. Мои предки тоже на них всходили, – накрашенные губы искривились, – в незапамятные времена, за то, что отказывались креститься. Если мы промолчим, то же самое, произойдет и в Берлине, – она резко ткнула сигаретой в мраморную пепельницу. «Евреи, ведущие дела с нацистами, – дива, со значением, взглянула на Майера и Сандерса, – по крайней мере, обязаны помочь своим братьям в беде».

Майер, неуверенно потер лысину:

– Но, Роксанна, все в безопасности. Марлен здесь, хоть она и не еврейка, Ланг здесь. В Швейцарии Ремарк, Цвейг в Англии, Брехт в Дании. Фрейд в Австрии, в конце концов, хоть он и не артист, – пожал плечами президент студии.

– А остальные? – ядовито поинтересовалась Роксанна, щелкнув пальцами: «Филипп, принеси письмо от моего племянника».

Четвертый муж Роксанны, красавец-француз, на двадцать лет ее младше, игравший героя-любовника в последнем фильме дивы, послушно отправился за конвертом.

– Мой племянник, – сообщила Роксанна, – раввин Горовиц, мог бы остаться здесь, работать в богатой общине, где-нибудь на Лонг-Айленде. Однако он поехал в Берлин, помогать тамошним евреям.

– Дорогая тетя, – начала Роксанна, – как раввин, я не могу ходить в кабаре, но, даже если бы и мог, то все равно, было бы некуда. Еврейским артистам запрещено выступать перед арийской аудиторией, будь то театр, фильм, или даже симфонический концерт. Из берлинской оперы уволили всех музыкантов-евреев. Зрители неарийского происхождения не могут посещать кинотеатры и театры для арийцев. У евреев осталось несколько частных театров и кабаре, но денег на билеты у людей нет, многие остались без работы. Музыканты, актеры и певцы выживают, кто, как может…, – Роксанна гневно сказала:

– Наш долг им помочь, господа. Мой племянник не разбирается в искусстве, поэтому я, лично, отправлюсь в Германию, и устрою прослушивания. Сделаю вид, что хочу посетить Олимпиаду, – Роксанна тонко улыбнулась.

– Ты, Луис, – она взглянула на Майера, – поедешь в столицу, поговоришь с конгрессменами. Нужна отдельная квота на визы, для артистов…, – Сандерс покашлял:

– Роксанна, я не сомневаюсь, что они талантливые люди, однако они не знают английского языка…

– Я выучила, – резко заметила Марлен Дитрих.

– И Фриц Ланг выучил. И они выучат, не беспокойтесь…, – она взяла руку Роксанны: «Спасибо тебе».

Дива подняла ухоженную бровь: «Просто мой долг, как еврейки, и как артистки».

– И ведь она поехала, с мужем, – почти восхищенно подумал Сандерс, отпивая вино.

Перед отплытием в Германию, Роксанна успела выступить на двух ралли в Лос-Анджелесе, в поддержку еврейских поселений в Палестине. Весь Голливуд знал, что Роксанна, каждый год, перечисляет большие деньги Еврейскому Национальному Фонду. Сандерс вспомнил флаги сионистов, огромный, забитый людьми бальный зал отеля «Билтмор». Роксанна, в роскошном, цвета слоновой кости платье, пела «Атикву», с оркестром.

Музыканты закончили мелодию. Конферансье, весело сказал, на идиш:

– Дамы и господа, наша несравненная, пани Анеля Голд, самая красивая девушка Польши!

Пан Ежи Петербургский усмехнулся:

– Она в прошлом году получила корону, на конкурсе мисс Полония. Она Гольдшмидт, на самом деле. Пан доктор ей свою фамилию дал, как многим сиротам.

Паном доктором в Варшаве называли Генрика Гольдшмидта, директора еврейского детского дома, на Крохмальной улице.

– Восемнадцать лет ей, – шепнул пан Ежи, – она снялась, в двух фильмах, на идиш.

Аудитория замерла, Сандерс, невольно, сглотнул. Низкий, страстный, немного хрипловатый голос запел:

– Teraz nie pora szukać wymówek

fakt, że skończyło się…

На сцену вышла Роксанна Горр, только, подумал Сандерс, на сорок лет моложе.

– И выше, – прикинул он, – она пять футов десять дюймов, кажется. Даже без каблуков.

Она сколола в узел темные, тяжелые волосы. Серо-голубые глаза сверкали, переливались в свете прожекторов. Щеки, цвета смуглого, нежного персика, разрумянились. Зрители, казалось, забыли, как дышать. Он смотрел на стройную шею, на узкий, с горбинкой нос, на четкий очерк упрямого подбородка.

To ostatnia niedziela

dzisiaj się rozstaniemy,

dzisiaj się rozejdziemy

na wieczny czas….

Кабаре взревело. Поклонившись, пани Голд звонко сказала: «Аплодисменты пану Ежи, господа, автору танго!» Она подмигнула аудитории: «Сейчас потанцуем!». Пани Анеля убежала за кулисы. Сандерс хмыкнул:

– Английского она, конечно, не знает. Правильно Марлен говорила, выучит. Восемнадцать лет, цветок в росе. Она отлично держится на сцене. Надо найти ее фильмы. Наверняка, она и перед камерой хорошо работает. Мы из нее сделаем новую Гарбо, обещаю…, – Подняв голову, Сандерс открыл рот. Он сам был таким мальчишкой, в Познани, в старом, с отцовского плеча костюме, в большой, съезжающей на затылок, кепке, в растоптанных ботинках. Пани Анеля, приплясывала, звенела скрипка.

Зал взорвался. Сандерс успел подумать: «Она и в комедиях будет отлично смотреться, как Полетт…»

Az der Rebbe Elimeylekh

Iz gevorn zeyer freylekh,

Iz gevorn zeyer freylekh, Elimeylekh…., —

Усидеть на месте было невозможно. Оставив пиджак на спинке стула, он вспомнил бар-мицвы в Нижнем Ист-Сайде, и танцы, с другими мальчишками. Сандерс, тяжело дыша, вернулся за столик. Пани Анеля крикнула: «Нахес, иден!». Пан Ежи, добродушно заметил: «Понравилась вам пани Голд».

Сандерс, мысленно подбирая ей подходящий псевдоним, вытирая пот со лба, кивнул. Пан Ежи развел руками:

– Пани Анеля нас покидает. Уезжает в Париж, на следующей неделе. Кабаре просто, – композитор указал на сцену, – увлечение. Пани Анеля заведует швейной мастерской, на Крохмальной, в детском доме. Она послала свои эскизы в ателье мадам Скиапарелли, и ее взяли ассистенткой. Пан Ежи поднял бокал: «Скорее, мы услышим о модном доме Голд».

– Не страшно, – сказал себе Сандерс.

– Даже хорошо. Французы не слепые, они ее не пропустят. Она выучит язык, приобретет знакомства. Потом ей придется платить больший оклад, как звезде, но Марлен тоже себе имя в Германии заработала. Так и сделаем. Подождем, года два, и найдем мадемуазель Аннет, – он занес имя девушки в блокнот: «Шампанского, пан Ежи. Я угощаю».

В уборной, Анелю, как обычно, ждали букеты и конверты. Цветы она забирала для своих малышек, на Крохмальной. Письма, пробежав несколько строк, девушка выкидывала. Ей приходили приглашения на обеды от еврейских и польских промышленников, адвокатов и даже депутатов Сейма. Анелю звали в Закопане, или на морское побережье, обещали снять квартиру на Маршалковской и повезти в Париж.

– Я и еду в Париж, – умывшись, девушка быстро переоделась в костюм своего кроя, из серо-голубого, тонкого льна.

На Крохмальной, работникам детского дома, позволяли носить любую одежду. Доктор Гольдшмидт вздыхал: «Хватает и того, что дети в форменных костюмах ходят». Анеля выросла в необычном детском доме. Они издавали газету и журналы, играли в театре.

Пятилетней малышкой, Анеля впервые оказалась на сцене. До этого времени все думали, что девочка онемела. Она плохо помнила раннее детство. Пан доктор сказал, что, первые три года, в Варшаве, она только повторяла свое имя, на разные лады: «Хана. Ханеле». Однако спектакль Анеля, до сих пор, помнила отлично. Репетировали ханукальное представление. На сцене стояли греки и евреи, зажигались светильники, пели гимн: «Ма оз цур».

Анеля забралась на задние ряды, ее никто не заметил. Она следила за репетицией, широко открытыми глазами. Услышав что-то знакомое, девочка вспомнила низкий, красивый голос, огоньки свечей, блестящий, белый снег за окном. Она ощутила крепкие, теплые руки, положила голову на его плечо.

– Ханука, Ханеле…, – ее покачали. Девочка протянула ручку к огонькам: «Ханука, тате!». До нее донеслась песня. Анеля, в первый раз за три года, улыбнулась. Уверенно встав, она пошла к сцене.

Девочка быстро начала болтать, на польском языке и на идиш. Доктор Гольдшмидт, к тому времени собрал несколько консилиумов, приглашая педиатров из Берлина, и даже учеников доктора Фрейда, из Вены. Анализировать ребенка, было бесполезно. Кое-кто предложил подвергнуть ее гипнозу. Пан Генрик, резко отозвался:

– Я запрещаю. Это опасная, сомнительная практика. В ее случае, после всего, что она перенесла, она просто может не очнуться.

Когда девочку привезли в Варшаву, ей, на вид, было около двух лет. Весила она меньше годовалого ребенка, и кишела вшами. Малышка ползала на четвереньках, раскачиваясь, подражая, как поняли врачи, животным. Ее нашли польские крестьяне, в конце лета двадцатого года, в глухом лесу, под Белостоком. Окрестности города недавно оставила армия Советов, под командованием Тухачевского, с конницей Буденного и Горского.

Местечки лежали в руинах. Сиротские дома в Белостоке наполняли потерявшие родителей дети. Девочка могла сказать только свое имя, Хана. По ночам она не спала, забираясь под кровать, жалобно крича, словно зверек. Пан Генрик сидел с ней, укачивая ребенка, напевая колыбельные. После двух операций, врачи обещали доктору Гольдшмидту, что Хана никогда не узнает о случившемся.

– В таком возрасте, – профессор смотрел на маленькую, хрупкую фигурку на кровати, – девочки обычно умирают, после подобного. Внутренние разрывы, кровотечение. Ей посчастливилось. Она, видимо, вырвалась, успела убежать. Повреждения были только внешними. Мы все привели в порядок.

В палате было тихо, ребенок лежал под наркозом. Пан Генрик погладил девочку по темноволосой голове. Ресницы дрогнули, она что-то прошептала.

– Хана, – улыбнулся доктор Гольдшмидт, – Ханеле. Все будет хорошо, милая.

Хана ни о чем не подозревала. Девочка знала, что она сирота, однако на Крохмальной все были сиротами. Пан Генрик сказал, что ее нашли под Белостоком, а больше, как объяснил доктор, им ничего известно не было. Она, иногда, просыпалась, слыша ласковый, женский голос, стрекот швейной машинки. Пахло чем-то сладким, ее касались, мягкие руки. Это была мамочка.

– Маме, – Анеля натягивала на себя одеяло, – мамеле.

Ни у кого из них не было родителей, но Анелю, многие, считали счастливой. Она была слишком маленькой, и ничего не помнила. На Крохмальной жили дети, видевшие, как убили их отцов и матерей.

Собрав цветы, попрощавшись со служителем у артистического входа в кабаре, девушка выглянула наружу. Прошел быстрый, летний дождь, в лужах отражались крупные звезды. Крохмальная была за углом, Анеля всегда ходила пешком. Она посмотрела на освещенные окна. В кабаре еще играл оркестр, танцевали пары. Анеля помотала головой:

– Все потом. Мне надо создать себе имя, открыть мастерскую…, – учителя, в детском доме, хвалили ее за серьезность и сосредоточенность. У нее были отличные способности, Анеля свободно говорила на французском языке. Когда детей водили в художественный музей, девочка зарисовывала картины. Пан Генрик пригласил к ней преподавателя из академии. У Анели оказался верный глаз и чувство пропорции. Девочка рисовала каждый день, чтобы набить руку. Дети занимались в швейной мастерской, Анеля стала делать эскизы платьев и шляпок. Голос у нее тоже оказался отменный. Пан Гольдшмидт, было, предложил Анеле поступить в консерваторию. Девочка отказалась:

– Я хочу стать модельером, пан доктор. Как мадам Скиапарелли, – покупая женские журналы, Анеля внимательно изучала крой платьев. Девочка легко повторяла модели, в мастерской. Она шила и по своим эскизам.

Для Парижа требовались деньги. С шестнадцати лет Анеля пела в кабаре. Ее заметил продюсер, с киностудии, где производили фильмы на идиш. Девушка сыграла две роли, маленькие, но со словами, танцами и песнями. Анелю даже похвалили в еврейских газетах. Деньги она аккуратно откладывала, отдавая часть заработков в детский дом. Пану доктору всегда нужны были средства, сирот меньше не становилось. Она не выступала в шабат, всегда зажигала свечи и клала монеты в копилку, для Еврейского Национального Фонда.

Корона мисс Полонии тоже принесла злотые. Анеля отправилась на конкурс ради смеха. Ее подговорили девчонки из швейной мастерской. Девушка легко прошла все этапы, и стала одной из десяти финалисток. Еврейские газеты в Польше пестрили фотографиями: «Сирота с Крохмальной, королева красоты».

Анеля спала в маленькой комнатке, увешанной рисунками, учила девочек шитью, и раздавала еду в столовой. Весной этого года, скопив достаточно денег на билет до Парижа, она послала мадам Скиапарелли свои альбомы.

Анеля позвонила у дверей детского дома. Сторож впустил ее, усмехнувшись:

– Девчонки не спят. Цветов ждут, как обычно.

На третьем этаже крыла, где размещались девочки, пахло пудрой и духами. Поднявшись наверх, Анеля возмутилась: «Первый час ночи идет, куда это годится!». Девчонки, в ночных рубашках, сидели кружком на старом ковре общей гостиной. Облепив Анелю, они разобрали цветы.

– Что с вами делать, – вздохнула девушка, – и корону принесу.

Корону мисс Полонии примерила каждая девочка в детском доме, даже совсем малышки. Анеля сидела с девчонками, расчесывая косы, напевая новое танго пана Ежи. Кто-то из девочек прижался к ней:

– Жалко, что ты уезжаешь, Хана. Но все равно, ты словно принцесса, что жила в заточении…, – Анеля рассмеялась, скалывая волосы шпильками на затылке:

– Обычно за принцессой приезжает прекрасный принц, на белом коне, а я еду в Гдыню, в вагоне третьего класса, и плыву в Гавр, почти в трюме.

Через Данциг Анеля отправляться не хотела, хотя из тамошнего порта кораблей ходило больше. Они знали, что происходит в Германии. Некоторые евреи, уехавшие из рейха, получали польские визы, и обосновывались в Варшаве. Здесь были еврейские школы, театры, газеты, радиостанции. Немецкие евреи говорили о запрете на профессии, о том, что им не разрешается вступать в браки с немцами. Нацисты могли арестовать тебя даже за связь вне брака.

Анеля, иногда, мимолетно, думала о юношах. Обучение на Крохмальной было совместным, она привыкла к мальчикам с детства. Ничего особо интересного в них Анеля не находила. В любом случае, мужскую одежду, всегда шили мужчины. Она отменно кроила и пиджаки с брюками, но предпочитала дамские платья.

– Вовсе я не жила в заточении, – твердо сказала Анеля, окинув взглядом стены гостиной, – я буду очень скучать по нашей Крохмальной, и по всем вам, мои дорогие!

Пан доктор гордился успехами выпускников. На стенах гостиной преподаватели вешали вырезки из газет, местных и палестинских. Многие юноши и девушки уезжали на Святую Землю. Анеля нашла глазами объявление. Завтра, в зале еврейской гимназии, выступал посланец из Палестины, Авраам Судаков. Она подогнала девочек:

– Давайте спать. Завтра уборка, а потом, – Анеля указала на афишу, – послушаем о кибуцах. Споем «Атикву», все вместе…

Раввины запрещали женское пение, однако пан доктор не был религиозным человеком. Гольдшмидт считал, что девочки могут изучать музыку и выступать на сцене. Анеля даже носила брюки, собственного кроя, но не на улице. В Варшаве новая мода пока не прижилась, хотя в Голливуде брюки надевали и Марлен Дитрих, и другие дивы.

Она проследила, как укладываются девочки. У себя в комнате, Анеля растворила ставни, присев на подоконник. Внизу шуршали шины автомобилей. Анеля полюбовалась большой, яркой луной, поднявшейся над Варшавой. Между листами блокнота она вложила польский паспорт, билеты, и письмо. Его Анеля перечитывала каждый день:

– Дорогая мадемуазель Гольдшмидт! Я могу предложить вам должность ассистентки, в моем ателье, на полный рабочий день…, – Анеля послала мадам Скиапарелли свои фото, в собственноручно сшитых платьях. Модельер написала, что мадемуазель Гольдшмидт должна демонстрировать модели ее студии.

Анеля купила путеводитель по Парижу, с картой. Она отметила адреса ателье мадам, крупных парижских магазинов и Лувра. Анеля обвела карандашом Монмартр и Монпарнас, где жило много художников. В Латинском квартале, сдавались дешевые комнаты. Она собиралась подрабатывать натурщицей. Анеля знала, что в ателье начнет с раскроя и обметки петель, но ее это не пугало. Ее вообще ничего не пугало. Захлопнув блокнот, она замерла. Внизу послышался стук копыт.

– Пролетка, – сказала себе Анеля, – или телега. Ничего страшного.

Анеля заставила себя умыться и лечь в кровать. Она заснула, едва ее голова коснулась подушки. Девушка ворочалась, что-то бормотала. На половицах комнаты лежала дорожка лунного света, ветер шевелил простую, холщовую занавеску. Темно-красные, изящно вырезанные губы задвигались.

– Александр, – внезапно, прошептала Анеля, – Александр.

Большой зал еврейской гимназии украсили флагами, на стене висела нарисованная детьми карта Палестины. Приезжая в Европу, Авраам выступал на немецком, в Праге и Вене. Он отлично знал язык, хотя в семье Авраама говорили только на иврите. Покойный Бенцион Судаков наотрез отказывался, живя на земле Израиля, произнести хотя бы слово на другом языке. Мать Авраама приехала в Палестину из Польши.

– Папа за ней начал ухаживать, – смешливо подумал Авраам, – а мама тогда на иврите едва ли десяток слов знала. Но договорились как-то, – мать научила Авраама идиш и польскому языку. Работая в библиотеке Ватикана, Авраам пользовался итальянским языком. В Риме его называли доктором Судаковым. Для него, такое обращение было еще непривычно. Авраам защитил диссертацию в прошлом году. Его приглашали остаться на кафедре, в Еврейском Университете, но Авраам взял себе один курс, разведя руками:

– Сами понимаете, в кибуце много работы.

В Риме Авраам жил в скромной комнатке, рядом с Ватиканом. Он много времени проводил в библиотеке, но успел выступить перед местной общиной. Евреи Италии никуда уезжать не собирались, многие вступили в фашистскую партию. В отличие от Гитлера, дуче заявлял, что итальянские евреи, такие же итальянцы, как и все остальные.

– Это ненадолго, – заметил Авраам, гуляя по Риму с Карло Леви, – увидишь. Ты в Париж отправляешься, а лучше бы, – Авраам остановился, – в Палестину. Ты еврей.

Они с Карло познакомились на выступлении Авраама, в римской синагоге. Леви, создавшего антифашистскую группу «Справедливость и свобода», сначала держали в тюрьме, а потом сослали в глушь, на юг Италии. Он был освобожден, по амнистии, и собирался обосноваться во Франции.

Они стояли на берегу Тибра, любуясь замком Святого Ангела. Коричневая вода подбиралась к опорам моста. Лето, даже здесь, было дождливым.

Карло щелчком выбросил папиросу в реку:

– Еврей, Авраам. Однако я, прежде всего, антифашист. Моя обязанность, сражаться с нацистами, с дуче…, – Карло указал, на фашистские штандарты, украшавшие мост.

– Например, в Испании, – прибавил он, – потому что именно там все начнется. Ты бы мог туда поехать, – он посмотрел на Авраама, – ты отлично стреляешь…, – Авраам пожал широкими плечами:

– Это не моя война, Карло. Я не коммунист, и даже не социалист. Мне важнее, чтобы Израиль обрел независимость от британцев, чтобы арабы убрались с нашей земли…, – Карло, было, открыл рот, однако напомнил себе: «Не надо. Его родителей арабы убили. И когда все только закончится?»

Вслух, он сказал:

– Как знаешь. Евреи, все равно, не должны пачкать себя сотрудничеством с нацистами, даже ради обретения собственного государства. А здесь…, – Карло присвистнул, – здесь случится то же самое, что и в Германии, обещаю. Тем более, если папа будет молчать. Итальянцы слушают его святейшество.

Пока что, папа Пий воздерживался от осуждения нацизма. Ходили слухи, что в Германии арестовывают католических священников, высказывающихся против расовой политики Гитлера. В Ватикане знали, что Авраам еврей, однако он занимался среди ученых, пусть и монахов со священниками. За папиросами и кофе, в обеденный перерыв, они предпочитали обсуждать средневековье, а не политику Гитлера, или Муссолини.

– В средневековье случилось то же самое, ничего нового, – мрачно подумал Авраам: «И во времена римлян, и вообще…». Он вспомнил неожиданно веселый голос Карло Леви. Они рассматривали стены Колизея, увешанные фашистскими знаменами.

– Говорят, – приятель кивнул на здание, – у императора Тита была любовница, еврейка. Не Береника, еще одна. У них даже сын родился. Тит ее из Иерусалима привез, после разрушения Храма.

– Такое никак не проверить, – усмехнулся Авраам.

Оглядывая зал, он отчего-то вспомнил римский разговор. Людей пришло много. Авраам, с удовлетворением, думал, что и в Праге, и в Вене, он уговорил кое-какую молодежь отправиться в Палестину. Несмотря на его настойчивость, это было непросто. Евреи в Австрии и Чехословакии не страдали от ограничений на профессии, или от антисемитизма, как в Германии.

Выступая, Авраам объяснял, что земля Израиля меняется. В Иерусалиме и Хайфе открыли университеты, появились театры, кино, и даже консерватория. По приезду, ему надо было забрать Циону из кибуца. Племянница отправлялась в школу при Еврейском Университете, где устроили интернат, для одаренных детей. Авраам вздохнул:

– Ционе переезд не понравится. Но госпожа Куперштейн говорит, что ей надо серьезно заниматься музыкой. В кибуце такое невозможно. Конечно, с ее дедом…, – покойная тетя Шуламит, всегда держала фото отца Амихая на фортепьяно. Официально считалось, что она училась у Малера. В семье об этом не говорили. Бенцион, после смерти сестры, заметил сыну:

– Она из Вены уехала потому, что Малер на другой женщине женился. Ей предлагали контракты в Нью-Йорке, в Париже. В то время она считалась одной из самых одаренных пианисток Европы.

Госпожа Куперштейн ничего не знала о деде девочки, но говорила, что у Ционы редкий исполнительский талант.

– Придется ее переупрямить, – решил Авраам. Раздались аплодисменты, он начал говорить. Здесь, в Польше, он выступал на идиш. Рассказывая о жизни в кибуцах, он всегда упоминал, что города, Иерусалим, Тель-Авив и Хайфа, постепенно становятся все более современными.

Авраам вырос в деревне, но любил, подростком, гостить у тети Шуламит, в Тель-Авиве. Тетя жила в Неве Цедек, по соседству с домом писателя Агнона. В ее салоне собирались журналисты, музыканты, ученые. В ее гостиной Авраам познакомился с Давидом Бен-Гурионом. Кузен Амихай тоже учился в Венской консерватории, и встретил будущую жену в Австрии. Девушка приехала вслед за ним в Палестину. В салоне тети Шуламит говорили на иврите, но часто переходили на французский и немецкий языки. Отец Авраама саркастически, замечал: «Интеллектуалы должны присоединиться к нам, и обрабатывать землю, а не писать в газетах».

– Ты сам интеллектуал, папа, – весело отзывался подросток. Бенцион отмахивался:

– С тех пор, как мы основали кибуц, с философией покончено. Нужны трактористы и солдаты, а не философы.

– Папа был неправ, – понял Авраам: «Нужны все, не только рабочие и солдаты. Нужен каждый еврей». Он говорил, что для Израиля ценен любой человек, говорил о газетах и театрах, об архитектуре и музыке, о школах и университетах. Авраам заметил детей и подростков, одетых в форму:

– Ребята мне рассказывали. Они из сиротского дома, на Крохмальной. С ними учительница пришла. Но какая красавица…, – высокая, тонкая девушка, в светлом, летнем костюме, при шляпке, сидела рядом с малышами. Авраам, невольно, улыбнулся, глядя на стройную шею, на темные волосы, спускавшиеся на плечи. Спели «Атикву». Авраам слышал ее голос, низкий, мелодичный. Начали задавать вопросы, на столах готовили кофе и чай, а он все следил глазами за девушкой. Она, вместе с детьми, занималась устройством ярмарки. Ученики принесли сюда поделки, и продавали их в пользу Еврейского Национального Фонда. Авраам пообещал себе, что непременно, к ней подойдет.

– Я просто хочу поговорить, – он понял, что краснеет, – узнать, как ее зовут…

Приезжая в Тель-Авив, или в другие кибуцы, он никогда не стеснялся знакомиться с девушками. Они в Палестине были другими, особенно те, что тоже родились в стране. Дома все было легко, а здесь в диаспоре, люди вели себя иначе.

– Она, может быть, помолвлена, – угрюмо напомнил себе юноша. Авраам разозлился: «Подойдешь к ней, и все узнаешь».

Девушка его опередила. Он услышал веселый голос:

– Господин Судаков, где вам шили костюм? В Палестине? Меня зовут Хана. Хана Гольдшмидт…,– она протянула Аврааму тонкую руку, юноша, осторожно, ее пожал. У нее, неожиданно, оказались жесткие кончики пальцев. Авраам подумал: «Наверное, тоже музыкой занимается».

Анеля, из-под ресниц, посмотрела на него:

– Какой высокий. И рыжий, как огонь. А глаза серые. У нас я таких юношей и не видела…, – он держал ее руку. Анеля услышала стук копыт лошадей, скрип двери, почувствовала крепкие, надежные ладони. Кто-то поднимал ее, прижимал к себе, накрывал чем-то теплым. У Анели забилось сердце. Она даже поморгала, чтобы успокоиться. Юноша не отводил от нее глаз, признавшись:

– Да. В Тель-Авиве, портной. Он из Берлина приехал. Вам не нравится? – озабоченно, поинтересовался, Авраам. Девушка склонила набок изящную голову:

– Отчего же. Отменный крой. Я сама портниха, – объяснила она.

За чаем, они говорили о Палестине. Пани Анеля уезжала в Париж. Юноша, все время думал:

– Она похожа на Аарона, странно. Та же стать. У Аарона только глаза темные. Он говорил, что у его сестры и брата светлые глаза, серо-голубые. Как у нее…, – на нежных, смуглых щеках девушки играл румянец. Пани Анеля рассказала, что осталась круглой сиротой после погромов двадцатого года:

– Дядя Натан здесь пропал, в Польше, – вспомнил Авраам, – когда война началась. Не надо ей о таком говорить, она родителей потеряла…, – он предложил:

– Приезжайте к нам, пани Гольдшмидт. Откроете мастерскую, в Тель-Авиве. Я бы у вас первым клиентом был, – отчаянно добавил Авраам, – или вы на мужчин не шьете?

Темно-красные губы улыбались:

– Я на всех шью, господин Судаков. И вяжу…, – она достала из сумочки вязаную, белую кипу с голубым щитом Давида:

– Мои девочки продают. Возьмите, на память…, – Авраам, хоть и не покрывал голову, но кивнул:

– Я буду ее беречь, госпожа Гольдшмидт…, – он хотел предложить девушке сходить вечером в кино, или театр, но не успел. Она прощалась, желая ему удачи. Авраам заставил себя сказать: «Вам тоже, в Париже».

Пани Анелю позвали девочки, Авраама обступила молодежь из варшавского клуба Бейтар. Он смотрел вслед темным волосам, пока девушка не пропала в толпе. Авраам вздохнул: «Счастья ей, где бы она ни была».

Эпилог

Гранада, август 1936 года

Белокаменные дома на Пуэрто Реаль, заливало безжалостное, яркое солнце, журчал фонтан. Кафе вынесли на булыжную площадь кованые столы, легкий ветер трепал холщовые зонтики. Репродуктор, на углу, транслировал американскую песенку. До музыкальной программы передали новости из столицы. Диктор, уверенным голосом, говорил, что мятежники, под предводительством генерала Франко, скоро будут разбиты.

Силы путчистов продвигались от португальской границы на восток, к Мадриду. Страна разделилась на две части. Северо-запад, и север, кроме тонкой полоски побережья вокруг Бильбао, перешел на сторону военных, попытавшихся, месяц назад, устроить переворот. В Гранаде, в глубине республиканской территории, о войне ничего не напоминало. Девушки, оправляя короткие, чуть ниже колена юбки, сверкали смуглыми, гладкими ногами. На щитах были развешаны афиши американских фильмов. В Гранаде показывали «Ярость» Фрица Ланга, и «Даму с камелиями». Главную роль играла дива, Грета Гарбо.

Пахло цветами, изредка, по площади, лениво урча, проезжал автомобиль. На столах поблескивали стаканы с орчатой, миндальным молоком. Посетители потягивали лимонад и кофе. Для вина еще было рано, на больших часах стрелка едва подбиралась к десяти утра. Издалека доносился звон колоколов, над городом царила благословенная тишина выходного дня. Официанты разносили тарелки с медовыми печеньями, жаренными в оливковом масле, с покрытыми белым шоколадом пирожными альфахор. Выпечка в этом кафе была отменной. Над столиками реял папиросный дым, люди, зевая, шуршали газетами. Республиканская пресса писала, что мятеж захлебывается.

Высокий молодой человек, с волосами темного каштана, с неожиданно синими для испанца глазами, углубился в передовицу мадридского издания ABC. Месяц назад самая популярная газета в стране раскололась. В столице издание контролировали левые силы, законно избранные представители Народного Фронта. В Севилье печатали газету ABC, поддерживающую националистов, устроивших путч. Девушка за соседним столиком, облизав ложку от мороженого, вздохнула. Сколько бы взглядов она ни бросала в сторону молодого человека, он, упорно, не отрывался от газеты.

– Северянин, наверное, – подумала девушка, – у него глаза голубые. Он красивый…, – она посмотрела на широкие плечи, на смуглые, сильные руки. Молодой человек закатал рукава белоснежной рубашки, на спинке стула висел хороший, летний, пиджак, светлого льна. Галстук он не носил, и расстегнул ворот рубашки, американского покроя. Крестика на шее не имелось. Социалисты и коммунисты их и не надевали.

Девушку политика не интересовала. Она хотела сходить субботним вечером в кино, посмотреть на Грету Гарбо, в парижских нарядах, и, может быть, даже позволить молодому человеку поцелуй. Она, в последний раз, стрельнула глазами в его сторону. Юноша не поднял головы. Надув губы, девушка отвернулась.

Отхлебнув лимонада, молодой человек затянулся папиросой. Он курил, разглядывая пустынную площадь. В отличие от посетителей кафе, юноша знал, что путчисты получают оружие и финансовую поддержку от Италии и Германии. Франция, несмотря на премьера-социалиста, под нажимом Британии, объявила полное эмбарго на экспорт оружия в Испанию.

Три человека в Париже, под фальшивыми именами, занимались регистрацией, по южноамериканским документам, фирм, призванных обойти запрет. Из Франции купленные самолеты перегоняли в Голландию, а оттуда, на республиканские территории Испании. Итальянские и немецкие бомбардировщики очистили от республиканских кораблей Гибралтарский пролив. Войска мятежников, из Марокко, беспрепятственно переправлялись на юг Испании, в Кадис, в анклав, удерживаемый путчистами.

Юноша хорошо помнил карту:

– Если Франко разделит силы, возьмет Мадрид в клещи, повернет на юг…, Ничего, – успокоил себя молодой человек, – за нами Барселона, восток страны. Республиканцы уступят нашему давлению, позволят сформировать интернациональные бригады…, – его начальник, генерал Котов, он же Наум Эйтингон, руководитель отдела нелегальных операций в ОГПУ, сейчас был в Мадриде.

Кроме переговоров с республиканским правительством, он выяснял, кто из итальянских и немецких коллег, как их весело называл Эйтингон, прибыл в Испанию. Они были уверены, что националисты, кроме помощи оружием, получили от дуче и фюрера военных советников, как гласных, так и негласных. Негласные считались их главной заботой. Еще в Москве, готовясь к отлету в Барселону, Эйтингон сказал:

– То, что мы сейчас начинаем, дело не одного дня, дорогой мой. Твоя задача, вызвать к себе доверие, познакомиться с ними, дать себя завербовать. Мы должны понять, с кем из них надо работать.

Лимонад в здешнем кафе подавали сладкий, такой, как любил молодой человек. Перед отъездом они с братом пошли в парк Горького. Сидя на скамейке, у Москвы-реки, они тоже пили лимонад. Проходящие мимо девушки, искоса, смотрели на брата. Он носил орден, полученный за летные испытания, две недели назад. Они не говорили о работе, но брат, невзначай, заметил:

– Я подал рапорт об отправке в Испанию. Когда ты вернешься, меня здесь может не оказаться.

Молодой человек кивнул. Они с братом делили трехкомнатную квартиру, в новом доме на Фрунзенской набережной. В Москве вряд ли кто из юношей их возраста мог похвастаться таким жильем, однако брат был, как их называли, сталинским соколом. Он участвовал в воздушных парадах, и проверял новые модели истребителей. Не было ничего неожиданного в том, что им дали квартиру. К тому же, именем их отца, героя гражданской войны, назывались улицы, поселки и теплоходы.

– Именем Горского тоже, – молодой человек, с удовольствием, съел медовое пирожное.

Кукушка, Анна Горская, вернулась с дочерью в Москву. Сокол, он же Янсон, работал здесь. Он, как и Эйтингон, как и молодой человек, изображал военного советника. Увидев его в Барселоне, Янсон не удивился. Он потрепал молодого человека по плечу:

– Я знал, что мы когда-нибудь встретимся. Жаль, что ты с моей женой и дочерью разминулся. Они благополучно добрались до дома. Если и твой брат сюда приедет, то они с вами не познакомятся. Пока, – добавил Сокол.

Молодой человек предполагал, что брата в Испанию не пошлют. Для работы такое было неудобно. Они с братом были похожи, как две капли воды, даже почерка у них были одинаковые. В школе брат писал за него контрольные по математике, а молодой человек сдавал за двоих языки.

Пробило одиннадцать, он заказал еще кофе: «Однако немецкий он выучил, и английский тоже. С акцентом, но говорит».

Молодой человек, в добавление к немецкому и английскому, знал еще и французский с испанским языком. Он легко копировал любую манеру речи, любой говор. В Барселоне, он пару дней поработал с каталонскими товарищами. Оказавшись на юге, он понял, что теперь все его принимают за каталонца. Юноша никого не разуверял, хотя его, как и всех советских специалистов, снабдили французскими документами.

Брат не знал, что он в Испании. Никто не знал, кроме Эйтингона и других членов делегации. Брату он сказал, что улетает на Дальний Восток, выполнять правительственное задание.

О документах, в сейфе на Лубянке тоже никто не знал. Эйтингон поручил ему подготовить возвращение в Москву Кукушки. Горской выделили квартиру в Первом Доме Советов на улице Серафимовича, прикрепили к распределителю, выписали эмку. Машины только недавно стали производить на Горьковском автомобильном заводе. Документы Кукушки и Сокола лежали в запечатанном пакете. Молодой человек понял, что к ним двенадцать лет никто не притрагивался. На полки только клали очередные коробочки с орденами.

Получив пакет, разбирая бумаги, он нашел старый, пожелтевший конверт. Молодой человек, разумеется, аккуратно его вскрыл. Партия учила, что у коммунистов не может быть секретов друг от друга. Прочитав документы, юноша долго сидел за столом, вглядываясь в нежное, зеленоватое небо весенней Москвы. Партия велела, в случае сомнения, советоваться со старшими товарищами.

Юноша решил миновать и Эйтингона, и народного комиссара Ягоду. Нарком, впрочем, был обречен. После процесса Зиновьева и Каменева Ягоду снимали с поста. Он пошел к лучшему другу отца. Именно он, в детстве, приезжал к ним с братом, привозя сахар и чай. Он утешал мальчишек, когда с Перекопа пришла весть о гибели Семена Воронова.

Старший товарищ просмотрел документы:

– Хорошо, что ты проявил бдительность. Партия знала об Александре Даниловиче. Он был чистый, честнейший человек…, – Сталин выбил трубку, – он ничего не скрывал от своих товарищей. Скрывать нечего, – Иосиф Виссарионович пожал плечами, – мы интернационалисты, для партии такие вещи неважны.

Заклеил конверт, вернув его к другим документам, юноша больше ни с кем об этом не говорил.

– Сокол нам тоже сахар и чай привозил, – вспомнил молодой человек, – когда его именным оружием наградили. Маузер в сейфе остался, с табличкой, за подписью председателя Реввоенсовета Троцкого, – он потер чисто выбритый, упрямый подбородок: «Посмотрим, как все сложится».

Эйтингон, о дальнейшей судьбе Сокола, пока что, не распространялся.

В любом случае, его жена и дочь оставались в Москве. Юноша был уверен, что Сокол пойдет на многое, чтобы их спасти.

– Он отлично провел операцию «Паутина», – думал юноша, – но, может быть, он все делает по заданию троцкистского подполья. Ему нельзя доверять. Он слишком много времени провел за границей. Или это Кукушка? – услышав, как остановилась машина, он встрепенулся.

Невысокий, легкий юноша, с растрепанными, темными волосами, в круглых очках, захлопнув дверцу, вразвалочку направился к свободному столику. Из кармана пиджака торчал английский путеводитель по Испании. Молодой человек, на плохом испанском языке, обильно жестикулируя, заказал кофе. Он углубился в изучение карты города. На машине висели прокатные номера: «Все равно туристы приезжают, – подумал юноша, – войны не боятся».

С противоположной стороны площади раздался гудок. Расплатившись, молодой человек пошел к потрепанному форду. Эйтингон сидел за рулем, в неизменной, старой кепке. Начальника, черноволосого, кареглазого, все принимали за испанца. На подбородке генерала Котова красовался шрам, наводящий на мысли о ранении, полученном где-нибудь на энсьерро, беге от быков. Эйтингон тоже свободно владел испанским языком.

Он бросил молодому человеку на колени конверт:

– Полюбуйся. Мы его в Мадриде сфотографировали. Кажется, представитель наших берлинских коллег при штабе генерала Франко. Некий Максимилиан фон Рабе. Граф, между прочим, – смешливо добавил Эйтингон, виляя по узким улочкам арабского квартала.

– Тебе с ним предстоит работать. Надо будет попробовать хоть что-то о нем узнать…, – молодой человек рассматривал фото, сделанное в кафе. Немец, судя по всему, был лишь немного его старше, высокий, изящный, светловолосый, в отменно скроенном костюме.

– Истинный ариец, – Эйтингон прикусил зубами папиросу, – отправим радиограмму в Москву. Когда Сокол вернется, посидим, подумаем, как лучше подобраться к господину фон Рабе.

– А где Сокол? – молодой человек перебирал карточки, разглядывая фото безмятежными, синими глазами.

– Сокол встречается с зятем мэра Гранады, – объяснил Эйтингон.

– Человек с левыми симпатиями, кумир Испании. Люди к нему прислушиваются. Он должен выступить в поддержку Народного Фронта, в газетах. Сокол хорошо работает с интеллектуалами, – Эйтингон пощелкал пальцами, – он университет заканчивал, хоть и технический, – он зевнул:

– Шесть часов за рулем. Быстрее бы до квартиры добраться. Зятя зовут Федериго Гарсия Лорка, – Эйтингон сплюнул за окно. Форд остановился у невидного дома. Развернувшись, машина задом въехала в узкий двор: «Поэт. Слышал ты о нем?»

– Очень хороший, – одобрительно сказал Петр Воронов, засовывая в карман пиджака конверт с фотографиями. Закрыв деревянные ворота, юноша добавил, по-русски:

– Пойдемте, Наум Исаакович, я кофе сварю. Колбаса есть, сделаю яичницу.

– Не колбаса, а чоризо, – расхохотался Эйтингон. Они нырнули в прохладу беленого полуподвала.

Мистер Марк Хорвич путешествовал по Испании легально. У него имелась трехмесячная виза, выданная консульством в Лиссабоне, до попытки переворота, и бумага из Университета Саламанки. В справке говорилось, что сеньор Хорвич записан на курсы испанского языка, начинающиеся в сентябре.

Меир иногда, жалел, что не сможет остаться в стране подольше и действительно, выучить испанский. Он быстро схватывал. Меир теперь мог прочесть заголовки газет и объясниться в кафе. Для всех он был американским туристом, вооруженным стопкой путеводителей и неизменным фотоаппаратом Кодака.

В Лиссабоне они с Даллесом расстались. Мистер Аллен полетел в Швейцарию, организовывать, в Берне, базу Секретной Службы в Европе. Меиру велели получить визу, сесть на поезд и добраться до Мадрида. В столице его ждали.

На фотоаппарате красовалась наклейка фирмы Кодак, однако камера была, как усмехнулся Даллес, уникальной.

– Экспериментальный образец, – он подмигнул Меиру, – берегите его, Ягненок.

Аппарат делал отличные, четкие снимки с большого расстояния и даже в темноте. Задание оказалось простым. Мистеру Хорвичу предстояло собрать альбом, по словам Даллеса, интересных для правительства США людей. В Мадриде Меир работал с представителем Государственного, Департамента, скромным юношей, его возраста, отлично знавшим испанский язык.

– Я из Техаса, – пожал плечами новый знакомый, – я с детства на нем говорю.

Меир не знал, как, на самом деле, зовут коллегу. Он представился Фрэнком. Фрэнк водил Меира по городу, показывая кафе, где собирались журналисты и политики, здания министерств, парламента, редакции газет и офисы партий, Народного Фронта, Фаланги, анархистов, и сторонников реставрации монархии, карлистов.

Даллес приказал Меиру ни в коем случае не лезть на рожон. Меира даже не снабдили пистолетом, мистеру Хорвичу оружие было ни к чему. Он только смотрел, слушал и запоминал. Через две недели мистеру Хорвичу предстояло вернуться в Лиссабон, и сесть на американский корабль. В Вашингтоне, Меир приводил в порядок заметки, получал отпечатанные фотографии и делал доклад на совместном заседании представителей военного ведомства, государственного департамента и Бюро.

По словам Фрэнка, в столице ходили упорные слухи, что правительство разрешит создание интернациональных, добровольческих бригад. Гуляя по Мадриду, Меир иногда думал, что и сам бы, с удовольствием, записался в подобную бригаду.

– Аарон в Германии, – говорил он себе, – он выполняет долг порядочного человека, еврея. А я? Я тоже, – твердо напоминал себе юноша:

– Когда понадобится, я возьму оружие в руки, и буду бороться с нацизмом. Но, если можно обойтись без кровопролития…, – увидев афиши новой выставки Дали, Меир пошел в галерею. Смотря на странный квадрат, из человеческих рук и ног, на низкий, пустынный, жаркий горизонт Испании, Меир вспоминал «Расстрел повстанцев» Гойи, человека в белой рубашке, поднявшего руки, зло кричащего что-то в лица солдат.

Меир бы, с удовольствием, проводил в музеях целые дни, но Даллес разрешил ему только съездить в Саламанку и записаться на курсы. Улучив немного времени, Меир завернул в Толедо. Он бродил по улицам бывшего еврейского квартала, слушая звон колоколов, вдыхая жаркий ветер.

– Если можно добиться мира…, – повторял себе юноша, – то надо это сделать.

В Мадриде никто не обращал внимания на забавного, молодого американца, в круглых очках, с картой города и фотоаппаратом. Меир снимал церкви и достопримечательности, уличные сцены. Часто в кадр попадали люди, сидящие в кафе. У него набралось материала на три альбома. По вечерам они с Фрэнком встречались в каком-нибудь дешевом ресторане, где Меир передавал коллеге пленки. Он слушал разговоры за соседними столами, на немецком и французском языках. Юноша запоминал имена, заносил сведения в блокноты, аккуратно, как будто бы Меир еще трудился счетоводом в адвокатской конторе мистера Бирнбаума. Даллес говорил, что в Испании, после путча, соберутся представители немецкой, итальянской и советской разведок. В Вашингтоне, они собирались сличить фотографии Меира с имеющимися данными, и начать собирать досье.

По ночам Меир сидел на подоконнике, в своей комнате, в дешевом студенческом пансионе. Испанцы начинали развлекаться после полуночи. Звенели гитары, на черном, жарком небе блестели звезды. Меир, несколько раз, заглядывал в подвальчики. Вино в Мадриде было отменным, и очень дешевым. Здесь, как и в Нью-Йорке, предпочитали свинг, и девушки тоже не обращали внимания на Меира. Он к такому привык, и не расстраивался. Юноша, все равно, отлично танцевал.

Фламенко он увидел в первый раз. Меир, сначала, не поверил своим глазам, так это было красиво. Он покуривал, слушая перебор гитары, чьи-то веселые голоса. Юноша вспоминал слова Даллеса, сказанные в Лиссабоне:

– Испания, полигон, Ягненок. Для нацистов, фашистов, русских. Страна, которую можно перетянуть на свою сторону, где можно получить поддержку идеям, испытать новое оружие…, – они стояли на берегу океана.

– Танки, – Даллес загибал пальцы, – самолеты, автоматические винтовки, пушки, – начальник повел рукой на восток, – такое для них важно. Испания и ее народ никого не интересуют.

– Войны не будет. Мы этого не позволим, – упрямо сказал себе Меир, сидя за столиком кафе в Гранаде.

Он приехал сюда, следуя за русскими. Оба, впрочем, отменно говорили на испанском языке. Меир, заметив их в Мадриде, пошел за парой, услышав незнакомые слова. Меир ничего не понял, но разобрал имена Сталина и Гитлера. Он дал клички русским, называя их, про себя, Бородой и Кепкой. Они жили в респектабельном отеле, по соседству с офисом Народного Фронта, и целые дни проводили с коммунистами. Меир не хотел рисковать и узнавать в гостинице их имена. Понятно было, что они приехали в Испанию с фальшивыми документами.

Борода и Кепка собирались на юг. Меир услышал о планах русских, сидя за два столика от них, в ресторане. Юноша начал разбирать испанский, до него донеслось слово «Гранада». Взяв в аренду старый форд, Меир переехал из своего пансиона в другой отель, напротив гостиницы русских. Они покинули Мадрид ранним утром. Меир поехал за ними, держа расстояние в две мили между машинами. У мистера Хорвича при себе был отличный бинокль. Он не боялся, что упустит русских из виду.

Меир сделал фото Красавца, щеголеватого парня, которого Кепка забрал из кафе.

– Борода пропал, – Меир сидел, попивая кофе, – Кепка его где-то высадил, что ли? Знать бы где…., – он уловил, в потоке испанского языка, по соседству, знакомое имя. Молодые люди, по виду, напоминали студентов. Меир мысленно составил нужную фразу. Он спросил, с акцентом, но довольно бойко:

– Извините, мне, наверное, послышалось. Вы говорили о поэте Лорке?

В Мадриде, Меир купил в лавке подержанных книг путеводители. Юноша наткнулся на поэтический сборник. Посмотрев на заглавие, он пошевелил губами: «Цыганское романсеро».

На полях красовались пометки карандашом. Задние, чистые листы были исписаны. Бывший хозяин книги, судя по всему, занимался переводами на английский язык.

Увидев фламенко, Меир понял, что раньше и не подозревал о настоящем танце. Со стихами случилось то же самое. Меир не знал, что можно так писать. Он засыпал и просыпался, бормоча:

Y que yo me la llevé al río

creyendo que era mozuela,

pero tenía marido.

Fue la noche de Santiago….

День святого Иакова, покровителя Испании, отмечали в июле. В августе ночи остались жаркими, сухими, пахнущими цветами и вином. Каблуки женщин стучали по булыжнику, шептали струны гитары, шуршали шины автомобилей.

То было ночью Сант-Яго,

и, словно сговору рады,

в округе огни погасли

и замерцали цикады.

Я сонных грудей коснулся,

последний проулок минув,

и жарко они раскрылись

кистями ночных жасминов…

Открывая глаза, Меир шарил по полу. Он затягивался папиросой, надевал очки и читал о цыганке-монахине, о зеленом цвете, пока в окне не вставал нежный мадридский рассвет.

Студенты немного говорили по-английски. Они объяснили Меиру, то есть мистеру Хорвичу, что Лорка обосновался в Гранаде, уехав из Мадрида после путча. Поэт выступал со статьями, готовилась постановка его пьесы. Ребята уверили Меира, что он, совершенно спокойно, может зайти к Лорке домой и попросить у него автограф.

– У него всегда открыта дверь, – заметил один из студентов, – он гордость Испании, у нас нет другого такого поэта. Он вне политики…, – его, конечно, прервали, начался спор. Меир решил:

– Завтра зайду, с утра. Я читал, он в Нью-Йорке учился. Мы сможем объясниться. Скажу ему, скажу…, – юноша не придумал, что скажет. Он увидел на противоположной стороне Пуэрто Реаль знакомую по Мадриду фигуру. Борода, оглянувшись, присел на кованый стул кафе. У Меира имелись его фотографии. Он ждал, кто подойдет к русскому.

Янсон остался доволен встречей. Лорка, хоть и водил знакомства и с коммунистами, и с фалангистами, придерживался левых взглядов. Лорка ездил в Буэнос-Айрес, но никакой опасности не существовало. Сеньор Рихтер не посещал выступления опасного авангардиста, им с Лоркой нигде было не встретиться. Янсон пришел к поэту с рекомендациями от его знакомцев, испанских коммунистов.

Эйтингон разрешил Теодору сказать, что он представляет Советский Союз, и защищает Испанию от фашизма. Лорка требовался, как знамя, как символ борьбы.

– Если он поддержит интернациональные бригады, – заметил Эйтингон, – это большая победа для нас.

Наум Исаакович зевнул: «Еще большей победой будет, если его убьют мятежники. Такого Испания им не простит, никогда».

Они с Лоркой отлично поговорили о Маяковском, Мейерхольде, Эйзенштейне и французских авангардистах. Теодор любил классическую музыку, и старых мастеров, но помнил, что когда-то авангардом считался импрессионизм. Картины Моне и Дега давно висели в музеях. Он читал Лорку, в библиотеке, в Буэнос-Айресе. Дома Рихтеры не могли держать столь сомнительную литературу. Лорка обрадовался, что гость знает его стихи. Темные глаза улыбнулись: «Я не думал, что вы так хорошо владеете испанским языком. В России меня, кажется, не переводили».

– Переведут, товарищ Лорка, – уверенно сказал Янсон.

– У нас отличные поэты…, – ему очень хотелось услышать, как Лорка читает стихи, но Янсон вздохнул:

– Ты здесь ради дела. Вы договорились. Он поедет в интернациональные бригады, напишет серию статей…., – Янсон вспоминал зимнюю, июльскую ночь, в Буэнос-Айресе, близкий шорох моря, белый песок.

– Даже не связаться с Анной, – тоскливо подумал Янсон, – и она мне не может написать. Ни она, ни Марта…, – он только знал, что жена и дочь, благополучно, добрались до Москвы.

– Может быть, получилось, с ребенком…, – он услышал мягкий голос Лорки:

– Давайте, я вам прочту кое-что, товарищ. Может быть, вы это знаете. Я вижу, что вы о близком человеке думаете…, – он помолчал. Янсон согласился: «О жене, товарищ Лорка. Она в Москве сейчас…»

У Лорки, несмотря на его юношескую легкость, оказался низкий, красивый голос. Он читал о ночи Сантьяго, о переливающихся голосах цикад, а Янсон вдыхал запах жасмина, видел ее нежные, цвета жемчуга плечи, черные волосы, падавшие на спину.

Он решил не возвращаться сразу на безопасную квартиру, а немного посидеть, вспоминая стихотворение.

Y que yo me la llevé al río

creyendo que era mozuela,

pero tenía marido.

Fue la noche de Santiago…

Янсон, устало, закрыл глаза. Задание было выполнено, отсюда он ехал в Барселону. В Каталонию пригоняли самолеты из Голландии. Он обучал местных ребят и летчиков из будущих интернациональных бригад.

– Мы от Франко и камня на камне не оставим, – весело подумал Теодор, – вместе с дуче и фюрером. Они узнают, что такое коммунистическая солидарность…, – рядом отодвинули стул.

– Сеньор Рихтер! – раздался веселый голос. Человек говорил на французском языке.

– Не ожидал, увидеть вас, в испанской глуши. Где сеньора Рихтер, где Марта, наша маленькая принцесса…, – Марта любила его рассказы о других планетах, о затерянных в пустынях волшебных городах. Она просила, маленькой девочкой: «Придумайте сказку только для меня, сеньор Антуан».

– Он обещал придумать, – вспомнил Теодор.

– Он, наверное, сюда, как журналист приехал. Я не могу скрывать такое от Эйтингона. Мы провалим операцию, он меня раскроет…, – приятель по аэроклубу в Буэнос-Айресе носил не форму почтового пилота, а обыкновенный штатский костюм.

– Я оставил семью на побережье, – Теодор помахал официанту, – и решил, досконально, изучить средневековую архитектуру. Очень, очень рад вас видеть, – он радушно пожал руку Антуану де Сент-Экзюпери. Янсон заказал еще два кофе.

Невысокий юноша в спортивном, американского кроя пиджаке, в круглых очках, ходил вокруг фонтана в центре площади, фотографируя его с разных сторон. Молодой человек сел в форд, машина медленно поползла прочь. Ленивые гранадские голуби, даже не поднялись с булыжника. Проводив глазами прокатные номера, Теодор заставил себя спокойно улыбнуться Экзюпери.

На кухне безопасной квартиры пахло кофе и хорошими, американскими сигаретами. Эйтингон сидел, бросив кепку на стол, глядя на Янсона. Теодор выяснил, что Экзюпери, действительно приехал сюда журналистом, от французской газеты «Энтрансижан». Янсон беспечно болтал, делая вид, что жена и дочь купаются на средиземноморских пляжах.

Экзюпери, озабоченно, сказал: «Плохое вы время выбрали для отдыха, сеньор Рихтер. Испания тлеет, и скоро вспыхнет, как стог сена». Теодор уверил его, что семья Рихтеров не собирается здесь долго оставаться. Янсон не упоминал о Лорке, но было понятно, что Экзюпери, писатель, посетит самого известного поэта Испании. Месье Антуан заметил, что встречается с Лоркой завтра:

– Я пропустил его визит в Буэнос-Айрес, – улыбнулся француз, – но здесь его увижу. Возьму интервью. Вы слышали о Лорке? – Янсон заставил себя покачать головой. Они распрощались. Сеньор Рихтер упомянул, что завтра уезжает обратно на побережье. Теодор шел на безопасную квартиру, вспоминая, как они с Экзюпери, в аэроклубе, летали вдвоем. Француз рассказывал о песках Сахары, где он служил пилотом на почтовой линии.

– Холмы под крылом самолета уже врезали свои черные тени в золото наступавшего вечера. Равнины начинали гореть ровным, неиссякаемым светом; в этой стране они расточают свое золото с той же щедростью, с какой еще долгое время после ухода зимы льют снежную белизну…, – шептал Теодор:

– Это он о Патагонии написал. Когда Марта была маленькой, он рассказывал ей сказки, о далеких планетах…, – Янсон остановился у края арабского квартала. В его голове билось: «То было ночью Сант-Яго, ночью Сант-Яго…». Он, внезапно, подумал, о том, чтобы развернуться и уехать из Гранады. У него при себе были деньги и французский паспорт. Он мог спокойно исчезнуть.

– Нельзя, – велел себе Теодор:

– Анна и Марта в Москве, в заложниках. Их не пощадят, если я…, – увидев ясные, зеленые глаза дочери, он тяжело вздохнул. Янсон ничего не скрыл от Эйтингона. Наум Исаакович выслушал его:

– Дурацкая случайность, Теодор Янович, от подобного никто не застрахован. Берите машину, поезжайте в Барселону, как предписывает задание. Мы с Петром обо всем позаботимся.

Янсон не предполагал, что один из братьев Вороновых станет чекистом. Петр рассказал Янсону, что Степан, его брат, испытывает новые истребители. Теодор усмехнулся: «Степа, еще в детстве, авиацией бредил, а ты как в чекисты пришел, Петр? Ты, вроде бы, никогда не говорил, что хочешь в НКВД работать».

– По комсомольскому набору, товарищ Янсон, – Петр поднял спокойные, синие глаза.

– Когда юридический факультет закончил, в университете. Степан в летном училище был, в Крыму. Я три года под началом товарища Эйтингона служу, в иностранном отделе, – Янсон не мог забыть двенадцатилетних мальчишек, которых они с Анной навещали, в детском доме, перед отъездом из Москвы.

– Марта тогда младенцем была, – подумал Янсон, – как время летит. Ее в пионеры приняли, она пойдет на парад, в годовщину революции…, – на гражданской войне, Янсон не встречался с отцом близнецов. Семен Воронов, рабочий, металлист из Петербурга, стал большевиком. Воронов устраивал взрывы и экспроприации, бежал из тюрем, отбывал ссылку с товарищем Сталиным. Он служил комиссаром у Фрунзе. Воронов погиб на Перекопе, когда остатки армии Врангеля чуть ли ни зубами вцепились в промерзлую крымскую землю, защищая последний оплот белогвардейцев.

– Все равно, мы их в море сбросили, – Теодор затянулся папиросой: «Ваш отец гордился бы вами, Петр».

Отца братья почти не помнили. Они жили с ним в Туруханске, маленькими детьми. После февральской революции, отец, покинув ссылку, привез их, пятилетних в Петроград. Воронов ушел в подполье, а Петра и Степана передавали с квартиры на квартиру. После Октября, их отправили в Москву, в детский дом. Судя по одной, сохранившейся фотографии, они были похожи на отца, тоже высокого, широкоплечего, с волосами темного каштана. В царское время близнецы считались незаконнорожденными, появившись на свет без церковного брака.

– Мы в тюрьме родились, – вспомнил Петр, – как мать Горской. То есть Горовиц. Отец ее Горовиц, а все думали, что он русский. Но Иосиф Виссарионович сказал, что мы интернационалисты. Сюда много иностранцев приедет, – Янсон занимался вербовкой добровольцев, из числа членов интербригад. С опытом жизни за границей, со знанием языков, он, как нельзя лучше подходил для задания.

Петр собирался подобраться ближе к Максимилиану фон Рабе. Воронова иностранный отдел готовил на роль двойного агента. Все понимали, что Гитлер не ограничится только Германией. В иностранном отделе говорили о возможном пакте с Италией и Японией, о грядущем столкновении двух капиталистических систем. В такой ситуации, Советскому Союзу требовалось знать о дальнейших планах нацистов.

Теодор не спросил, что собираются делать Эйтингон и Воронов.

– Я бы сделал то же самое, – собрав вещи, он завел форд, – то же самое. Этого требует безопасность операции, требует революционный долг. Анна говорила, что мы солдаты партии. Будь солдатом, места для сантиментов нет, – в темном небе Гранады мерцали, переливались, звезды, слышался треск цикад. Воронов стоял на балконе, затягиваясь папиросой. Юноша помахал: «Езжайте спокойно, Теодор Янович. Мы все, – он помедлил, – организуем. В Барселоне увидимся».

Эйтингон открыл деревянные ворота:

– Всю ночь не гони, почти семь сотен километров впереди. Передохни где-нибудь, Сокол…, – он потрепал Янсона по плечу. Включив фары, Янсон заставил себя не оглядываться. Он выезжал на дорогу, ведущую из города на восток, к побережью. Добравшись до моря, он собирался повернуть на север. Огоньки Гранады остались за спиной. Янсон нажал на тормоз, почти на вершине холма. Машина, дернувшись, застыла. Он глядел на сверкающий Млечный Путь. Теодор кусал губы:

– То было ночью Сант-Яго, ночью Сант-Яго…, Господи, – опустившись на пыльную, каменистую землю, он спрятал голову в ладонях, – Господи, прости меня, я не мог, не мог иначе…,– сверху послышался рокот. Увидев темные очертания самолетов, он велел себе вернуться за руль. Эскадра итальянских и немецких бомбардировщиков, шла с юга, из Кадиса, оказывать воздушную поддержку наступлению Франко. Янсону надо было ехать в Барселону, и делать свою работу.

Эйтингон вернулся в дом. На кухне горела керосиновая лампа, электричества сюда не провели. Петр вертел в длинных пальцах монетку:

– Француз, или испанец, Наум Исаакович? Или оба? Пистолет у меня готов. Где живет Лорка, я знаю, и Экзюпери тоже быстро найду…, – Эйтингон вспомнил:

– Он читал Лорку, он говорил. Какая разница, – рассердился начальник отдела. Он забрал у Воронова монету:

– Герр Рихтер нам еще понадобится, а Лорке Сокол представлялся своим настоящим именем. Нечего, – он прищелкнул пальцами, – здесь раздумывать. Убийство француза, журналиста, будет подозрительным. Лорка все равно обречен, – Эйтингон чиркнул спичкой:

– Убери кольт. Мы руки пачкать не собираемся.

– А как иначе? – удивился Петр. Эйтингон вздохнул: «Учись и запоминай. Закончим дела, и вернемся в Мадрид, вплотную знакомиться с твоим будущим опекуном, графом фон Рабе».

Петр, аккуратно, писал анонимное письмо о связи Лорки с московскими агентами. Он поинтересовался:

– Наум Исаакович, а что, – юноша указал на потолок, – из Москвы не поступало распоряжений насчет Сокола?

– Пока нет, – пожал плечами Эйтингон. Он пробежал глазами письмо:

– Отлично. Завтра, после такого, – он помахал бумагой, – Лорку совершенно точно арестуют и расстреляют. Испанские товарищи будут благодарны. Теперь фалангистов возненавидят еще больше, – он отправил Воронова подбрасывать письмо в штаб-квартиру гранадской Фаланги. Налив бокал хорошего, сухого вина, Эйтингон устроился на балконе, рассматривая звезды:

– Ничего, скоро здесь будет не протолкнуться от писателей. Появятся книги об испанской революции. Лорка, небольшая потеря. Товарищ Сталин всегда повторяет слова Горского, в нашей борьбе не избежать косвенного ущерба…, – операция «Паутина» началась отлично. Паук, пока не поставлял информации, но Эйтингон был уверен, что это время не за горами.

– Твое здоровье, Наум Исаакович, – смешливо сказал себе Эйтингон, – прекрасная работа.

Он потягивал сухое вино, купаясь в тепле августовской ночи.

Меир пришел к дому Лорки после завтрака. В роще миндальных деревьев распевались птицы. Держа томик стихов, юноша, удовлетворенно повторял про себя, испанские фразы. Меир несколько раз написал слова в блокноте. Ему хотелось сказать Лорке, что он еще никогда не слышал такой музыки, никогда не засыпал и не просыпался, думая о стихах. Над головой Меира шелестели серо-зеленые листья, сухая земля рассыпалась под ногами.

– Наверное, такое случается, – понял юноша, – когда любишь. Когда я встречу девушку…, – он покраснел, – я ей обязательно прочитаю эти стихи…., -прислушавшись, Меир замедлил шаг.

От дома доносились какие-то голоса. Меира с дороги заметно не было, юношу, надежно, скрывали деревья. Он увидел заведенную машину, и троих мужчин в синих рубашках фалангистов, с оружием. Лорка садился в старый форд. Меир узнал поэта по фотографиям. Он шагнул вперед, прижимая книгу к груди, забыв, что у него нет оружия, забыв, что ему нельзя вызывать подозрения, забыв обо всем.

Он только помнил жаркую ночь, шорох деревьев, плеск реки, темные косы, разметанные по белому песку. Юноша прошептал:

– То было ночью Сант-Яго, ночью Сант-Яго…, – машина рванулась с места. Выбежав на дорогу, Меир заметил залепленные грязью номера. Книга выпала в белую пыль, трещали цикады. Подняв стихи, Меир вытер обложку рукавом пиджака. Ему предстояло вернуться в Мадрид, и выполнять задание.

Часть вторая

Осень 1936 года

Лондон

Двухместный, лазоревый Jaguar SS100 с открытым верхом несся по Грейт-Рассел стрит. Машина ревела, виляя в потоке автомобилей, меняя полосы. Не снижая скорости, водитель свернул на Музеум-стрит и ловко припарковался у паба. Дверца распахнулась, высокая девушка в твидовой, темно-коричневой юбке по колено, сунула под мышку свернутые газеты, лежавшие на пассажирском сиденье. Белокурые волосы прикрывала шерстяная беретка. Прозрачные, светло-голубые глаза посмотрели на террасу паба.

Осень стояла отменная. На серой брусчатке тротуара шуршали рыжие листья. В голубом небе Блумсбери сияло полуденное солнце. Маленький самолетик кружил над крышами, таща рекламный лозунг зубной пасты Colgate. Завидев кого-то на террасе, девушка улыбнулась, сверкнув белыми зубами. Помахав приятелю, она подхватила из машины сумочку, потрепанной кожи, больше похожую на офицерский планшет. Обедающие мужчины, исподтишка провожали ее глазами. Каблуки девушки стучали по каменным ступеням. Она вздернула острый подбородок. Человек, ожидавший ее, поднялся. Они были почти одного роста. Поцеловав его в щеку, она попросила официанта: «Принесите мне кофе, пожалуйста».

– Поешь, – предложил ее приятель, высокий, темноволосый, в хорошо скроенном, но сильно помятом костюме. Рядом с тарелкой стояла переполненная пепельница, валялся исписанный блокнот.

– Мы на Флит-стрит перекусили, – отмахнулась девушка. Она сунула мужчине газету: «Полюбуйся, Джордж».

Он пролистал: «Социалистического рабочего»:

– Процессы в Москве представляют собой новый триумф в истории прогресса…, – на первой полосе газеты красовался отчет о суде над членами, как говорилось в газете, троцкистко-зиновьевского террористического центра.

Выхватив у него газету, девушка разъяренно смяла лист:

– Гарри Поллит, и все коммунисты Британии лижут задницу Сталину, – громко сказала она, принимая от официанта кофе, – однако они еще пожалеют.

За столиками по соседству наступило молчание. Девушка обвела глазами террасу и твердо повторила:

– Да, лижут задницу, господа поклонники тирана, живущие в Блумсбери. Пока вы пьете свое пиво, подумайте о жертвах Сталина, погибающих в Сибири. Надеюсь, пинта у вас застрянет в глотке…, – она достала из сумочки пачку папирос:

– Джордж, – девушка понизила голос, – я договорилась. Меня отправляют в Испанию, корреспондентом. Кембридж подождет, – она стряхнула пепел, – успею получить степень.

Он помолчал: «Тебе восемнадцать лет. Твоему отцу вряд ли такое понравится».

– Я не собираюсь у него ничего спрашивать, – небрежно заметила девушка, – тем более, мой брат в Кембридже. Он, кажется, никуда не собирается ехать. Я хочу писать репортажи о войне, а не сидеть на скучных лекциях…., – она положила руку на его пальцы:

– Джордж, ты должен отправиться в Барселону. Ты сможешь создать великую книгу, ты гений…, – мужчина покраснел. Девушка порылась в сумочке:

– Контакты товарищей из ПОУМ, рабочей партии марксистского единства. Они позаботятся о тебе, в Париже, переправят в Испанию.

Девушка, мечтательно, посмотрела куда-то вдаль:

– Я поеду к Троцкому, в Мексику, на интервью…, – мужчина пожал ее руку:

– Тони…, – у него были красивые, темные глаза:

– Тони, может быть, в Барселоне…, – он отвел глаза от белой, стройной, немного приоткрытой воротником жакета шеи. Крестика она, конечно, не носила. Подумав о жене, он разозлился:

– К черту! Я люблю Тони, она любит меня. Наверное, – напомнил себе он.

Они пока что только целовались, на вечере, устроенном в пользу борцов с фашизмом. После выступлений и ярмарки начались танцы. Он сразу заметил высокую, белокурую девушку, горячо спорившую в углу, с Гарри Поллитом и другими коммунистами. Девушка ударила кулаком по стене: «Сталин, гнусный палач, товарищ Поллит! Вы не можете отрицать того, что, убивая соратников, он расчищает дорогу к власти!». Вокруг зашумели, на эстраде пианист заиграл танго Гарделя. Собравшись с духом, Джордж подошел к девушке:

– Я с вами полностью согласен, товарищ. Может быть, – он кивнул на зал, – мы обсудим политику Сталина за танцем? – у нее были свежие, розовые губы, пахло от нее ландышем.

Позже она рассказала ему, чья она дочь. Девушка пожала плечами:

– Папа не в восторге от моих занятий, однако, Британия, свободная страна. Мне никто не может запретить коммунистические симпатии…, – она закончила, первый курс в Гиртон-колледже, в Кембридже, где изучала историю, и с шестнадцати лет печаталась в газетах. Она подписывалась настоящим именем и фамилией:

– Холландов много. Никто не подозревает, что это я. Семья, конечно, знает…, – он осторожно спросил у нее о кузене-фашисте. Тони презрительно искривила губы:

– Наш общий позор. Бедная тетя Юджиния, она от Уайтчепела избиралась в парламент. Мистер Кроу, – выплюнула девушка, – постоянно говорит, что надо выселить из Англии всех евреев, то есть тех, кто голосовал за его мать. Он с нами не видится, и хорошо, – подытожила Тони, – иначе я бы лично его пристрелила, мерзавца, вместе с его приятелем, сэром Освальдом Мосли.

– Может быть…, – она нежно улыбалась, – когда мы встретимся в Барселоне…, – девушка достала кошелек:

– Не спорь, я всегда плачу за себя сама. Увидимся в Испании, Джордж, – она легко поцеловала темноволосый, с едва заметный сединой висок. Девушка взглянула на золотые часики: «Мне надо в библиотеку, поработать с архивом бабушки Джоанны, для статьи об истории движения анархистов».

– Ты говорила, что не хочешь слушать скучные лекции, – напомнил ей мужчина. Тони вспомнила темный закуток в рабочем клубе, в Уайтчепеле, где они познакомились, и его шепот:

– Я тебя полюбил, сразу, когда увидел…, – Тони с шестнадцати лет научилась отвергать авансы женатых мужчин. На Флит-стрит, среди газетчиков, многие были не прочь завязать интрижку на стороне, с красивой девушкой.

– Посмотрим, в Барселоне, – сказала себе Тони, – как все сложится. В любом случае, надо в Испании избавиться от девственности. Стыд какой-то, в мои годы. Словно я Констанца, – она едва не фыркнула от смеха, – и ничем не интересуюсь, кроме физических экспериментов…, – она пожала плечами:

– Это не лекции, а бумаги бабушки Джоанны. Они, как раз, очень интересны. Мне пора бежать…, – она уходила, стуча каблуками. Джордж Оруэлл смотрел ей вслед:

– Интересно, а она как в Барселону попадет? Ей восемнадцать, у нее паспорта нет…, – он полюбовался прямой спиной, гордым разворотом стройных плеч:

– Попадет. Тони ничто не остановит, – на первой странице The Times он увидел сообщение о женщине-авиаторе, Берил Маркхэм, и ее рекордном, одиночном трансатлантическом полете. Мисс Мархкэм благополучно приземлилась в Нова-Скотии, в Канаде.

– Машину она водит, как не всякий мужчина умеет, – вспомнил Оруэлл, – стреляет. Может быть, и за штурвалом сидит. Ее кузен, сэр Стивен Кроу, знаменитый ас. В двадцать четыре года майор, новые самолеты испытывает…, – затягиваясь папиросой, он думал о голубых глазах Тони. Джордж повторил парижский адрес и телефон, в записке.

– Тиран…, – взяв «Социалистического рабочего», он посмотрел в глаза Сталину на фото, – человек, расчищающий пусть к власти. Тони права. Что бы случилось с нами, если бы мы жили в Советском Союзе? – взял блокнот, Оруэлл начал быстро писать.

Тони еще никогда не пользовалась архивом бабушки, хотя у нее, имелся читательский билет библиотеки. Девушку провели в маленький кабинет. Повертев справку из канцелярии Гиртон-колледжа, человек в нарукавниках поджал губы: «Обычно мы пускаем в архив ученых со степенью, мисс….»

– Леди, – ядовито поправила его Тони: «О чем сказано в бумаге, у вас в руках, уважаемый сэр. Леди Антония Холланд». Она редко пользовалась титулом, но Тони признавала, что иногда было полезно оказаться леди.

– Более того, – сладко прибавила она, – в правилах пользования архивом говорится: «Доступ к материалам должен быть открыт для исследователя любого пола, интересующегося историей социалистической мысли». Студент он, или нет, подобное не важно, – Тони выставила вперед стройную ногу в парижской туфле: «Я жду, уважаемый сэр!»

Дверь скрипнула. Веселый, мужской голос сказал:

– Слышу свою нетерпеливую племянницу. Мистер Блэк, – он кивнул служащему, – оформите доступ для леди Холланд. Я пока заберу ее попить чай…, – директор архивов Британского музея переложил костыль в левую руку. Дядя поздоровался с Тони.

– Дядя Джованни, – девушка покраснела, – я бы сама…, – Джованни ди Амальфи распахнул перед ней дверь:

– Я все равно по коридору проходил. Пойдем, – он подтолкнул Тони, – Лаура здесь. Утром прилетела из Рима, через Париж. Узнаешь первой о политике дуче, не дожидаясь пресс-конференции министра иностранных дел, – он ловко ковылял рядом с Тони.

Девушка подумала:

– Двадцать лет, как он ногу потерял, на войне. Папу газами отравили. И опять война может начаться. Кузен Аарон в Германии, евреям помогает. Ничего, – сказала себе Тони, – и я еду воевать. Пером, а, если понадобится, то пулей и штыком.

– Лаура дипломат, дядя Джованни, – недовольно пробормотала девушка, – она напрямую никогда ничего не скажет…., – в кабинете дяди пахло виргинским табаком. Темноволосая девушка, в брюках и мужской рубашке, положив ноги на стол, изучала пожелтевшую, ветхую брошюру.

– Она еще красивей стала, на Средиземноморье, – весело подумала Тони, – главное, чтобы она в Кембридж не ездила. Мой брат совсем с ума сойдет. Джон на два года младше Лауры, он еще студент, а она в посольстве работает. Джон для нее ребенок…, – Лаура ди Амальфи обернулась:

– Тони! Мы с тобой с прошлого лета не виделись. Папа, – она взяла Джованни за руку, – где ты такое нашел? – Лаура кивнула на брошюры. Джованни ласково погладил обложку:

– Здесь, моя милая, архивы еще описывать и описывать. Издания типографии Пьетро ди Амальфи, «Мученичество бронзового креста»…, – он порылся в столе:

– Кстати, о Японии. Кузен Наримуне заканчивает год в Кембридже. Ты его не встречала никогда, Лаура. Съезди, познакомься…, – Тони шепнула Лауре:

– Я его редко видела. Он пишет докторат, однако он тебе понравится. Он очень умный…, – на загорелых щеках Лауры виднелись мелкие веснушки. Она смешливо потерла нос: «Если ты, Тони, меня отвезешь. У тебя, наверняка, новая машина…»

– Спортивный Ягуар, подарок от папы, – гордо ответила леди Холланд.

– Он выдает сто миль в час. Поехали, – она подмигнула дяде Джованни, – не волнуйтесь за вашу дочь. Мы присмотрим за восходящей звездой министерства иностранных дел, – Лаура, искоса взглянула на отца:

– Не буду ничего говорить. Когда из Кембриджа приеду, не раньше. Еще ничего не решено. Официально я должна вернуться в Рим…, – принесли чай. Лаура жевала свежую булочку с изюмом:

– Потом. Встречусь с начальством, сделаю доклад о положении дел в Риме…., – она заставила себя не вспоминать тихий голос дяди Джона: «Япония нам очень интересна». Вслух, девушка бодро сказала:

– Отличные булочки. У вас хорошо кормят сотрудников, папа, в отличие от Уайтхолла.

Они болтали о полете мисс Маркхэм, о триумфе Джесси Оуэнса на Олимпиаде. Лаура, смотрела на побитые сединой волосы отца:

– Я два года в Риме провела. Опять папа один останется…, – она облизала сладкие пальцы. Джованни ласково сказал:

– Я попрошу, чтобы вам в дорогу булочек дали. Хотя с твоей скоростью вождения вы в Кембридже через час окажетесь, – подмигнул он Тони.

– Раньше, дядя Джованни, – уверила его девушка.

Зал Британского Союза Фашистов и Национал-Социалистов, в Бетнал Грине, усеивали красные флаги. Белая молния, в синем круге, прорезала знамена наискосок. На стенах висели портреты Муссолини и лидера Союза, сэра Освальда Мосли, Гитлера и штурмовиков СС. Над большим столом, над разложенными картами, склонились двое, невысокий, легкий юноша, в черной рубашке и брюках, форме офицеров Союза и мужчина постарше, в костюме хорошего твида, с небрежно причесанными, светлыми волосами. Власти разрешили марш трех тысяч фашистов через лондонский Ист-Энд. Юноша уверил собеседника, что чернорубашечники придут на митинг вооруженными.

– Евреи, – брезгливо сказал юноша, – пожалеют, что на свет родились. Мы берем пример с вас, герр фон Рабе, и пользуемся уроками великого фюрера. Британии нужны законы о чистоте крови, – в расстегнутом вороте рубашки сверкал крохотными бриллиантами золотой крестик. Крепкая, смуглая шея и загорелое лицо юноши, наводили на мысли об отдыхе на Средиземноморье.

В Германии, фон Рабе слышал о Питере Кроу. Освальд Мосли, на встрече с фюрером, назвал мистера Кроу своей правой рукой. Британец хвалил его за работу с молодежью.

Максимилиан оказался в Лондоне ненадолго. Задание исходило непосредственно от руководителя, рейхсфюрера СС Гиммлера. Фон Рабе должен был прощупать почву, и понять, куда надо двигаться дальше. Он смотрел на спокойное, красивое лицо юноши, на выгоревшие на концах волосы, темного каштана:

– Очень богатый человек. Он получил в управление концерн, летом. Повезло нам…, – Максимилиан напомнил себе, что, по возвращении в Испанию, он должен завербовать кого-то из русских.

– Добровольцы, в Интербригадах, – фон Рабе, покуривая, слушал мистера Кроу, – люди ненадежные. Сталин не доверяет иностранцам, и правильно делает. Нужен русский, коммунист…, – Максимилиан, тихонько, вздохнул:

– Такое непросто. Ему надо предложить деньги, или поймать на связи с девушкой. Они пуритане, им не прощают подобного поведения. По своей воле никто из этих коммунистических фанатиков к нам не придет…, – Максимилиан вступил в СС студентом, не достигнув двадцати лет, по личному разрешению Гиммлера. Фон Рабе два года, как работал в СД.

Макс пришел в службу безопасности рейха после окончания юридического факультета в университете Гейдельберга. Он, мимолетно, вспомнил о соученике, Виллеме де ла Марке. Виллем был на два курса младше фон Рабе. Когда-то семьи дружили, но с войной добрые отношения закончились. Замок де ла Марков разрушили во время немецкого наступления на Бельгию. Увидев имя Виллема в списке новых студентов, фон Рабе попытался пригласить его на пиво. Не подав руки, юноша отчеканил:

– Я о вас читал, герр фон Рабе, в газете. «Лидер нацистской молодежи в Гейдельберге». Извольте покинуть мою комнату. Я не хочу принимать у себя фашиста, – позже фон Рабе узнал, что молодой барон де ла Марк славится левыми взглядами.

– Бельгия станет частью Великой Германии, – пообещал себе Максимилиан, – как и вся Европа. Господину барону, с его социалистическими симпатиями, придется несладко.

Максимилиан носил звание гауптштурмфюрера. В следующем году к СС присоединялся Отто, их средний брат, закончивший медицинский факультет. Отто занимался программой обязательной стерилизации умственно отсталых и психически больных людей. Мистер Кроу очень заинтересовался опытом Германии в этой сфере.

– Вы все увидите, – пообещал Максимилиан, – меня, к сожалению, не будет в городе, – он развел руками, – дела. Вас встретит наш младший брат, Генрих, на аэродроме Темпельхоф. Он работает в министерстве экономики, считает народные деньги…, – фон Рабе улыбнулся. Генрих, по возрасту, еще не мог вступить в СС, но, конечно, был членом партии, как и отец, Теодор фон Рабе.

По инициативе графа предприятия фон Рабе национализировали. Отец получил золотой значок почетного члена НСДАП. Гитлер и руководство рейха обедали в берлинском особняке фон Рабе. Младшая сестра, двенадцатилетняя Эмма, была активисткой в младшем отделении Союза Немецких Девушек. Она не знала матери. Графиня умерла, когда девочке исполнился всего год. Эмму баловали и старшие братья, и отец. Максимилиану еще надо было расспросить мистера Кроу о лондонских магазинах. Фон Рабе хотел послать подарки младшей сестре:

– Если в Испании дело затянется, – Максимилиан записывал адреса, – то я еще нескоро в Берлин вернусь.

В Англию фон Рабе приехал легально, с визой, остановившись в посольстве, на случай слежки. Макс проверялся по дороге сюда, в Бетнал Грин, но никого не заметил:

– Англичане не знают, чем я занимаюсь, – успокоил он себя, – я навещаю Лондон. Это не запрещено, как не запрещено осматривать Кембридж.

Питер Кроу Максу понравился. Фон Рабе любил деловых, спокойных людей, юноша был именно таким. Они обсудили программу визита главы «К и К» в рейх. Сэр Освальд Мосли, на следующей неделе, женился в Берлине. Фюрер обещал стать свидетелем на свадьбе. Лидеры фашизма в Англии собирались приехать в немецкую столицу. Кроме торжества, главу «К и К» ждали деловые встречи с немецкими фирмами. Питера, юноша просил называть его по имени, интересовали сталелитейные и химические производства.

– Мой отец все организует, – пообещал Макс, – он, хоть и отдал заводы фон Рабе немецким трудящимся, однако у него осталось много друзей среди промышленников.

Питер пожал руку гостю: «Большое вам спасибо, граф фон Рабе. Жаль, что мы не увидимся, в Берлине…»

– Просто Макс, – попросил фон Рабе, – какие церемонии. Мы с вами члены одной партии, Питер, – юноша зарделся:

– Я не могу быть членом НСДАП, я иностранец. Это огромная честь…, – Макс потрепал его по плечу:

– Когда вы переведете производство в Германию, мистер Кроу, вы сможете принять гражданство…, – герр Кроу коротко кивнул: «Дело не одного дня, Макс. На меня работает пятьдесят тысяч человек, но я обещаю, рано или поздно мои заводы окажутся в рейхе».

Завершив планировать марш фашистов в Уайтчепеле, Питер посмотрел на золотые, наручные часы:

– Меня ждет самолет. Я в Ньюкасл отправляюсь, на заводы. Надо навестить производство, перед отпуском…, – он, тонко улыбнулся:

– Я за рулем, герр фон Рабе. Подбросить вас, куда-нибудь? – предложил Питер. Фон Рабе приехал сюда на такси. Он, искренне, ответил: «Большое спасибо!»

Автомобилем мистера Кроу, оказался роскошный роллс-ройс. По пути на вокзал Кингс-Кросс они болтали об Олимпиаде. Мистер Кроу пропустил состязания, потому что вступал в права наследования. Макс уверил его, что постройки, возведенные к состязаниям, служат народу Германии, и мистер Кроу сможет их посетить. Они распрощались у вокзала. Вечер был тихим, светлым, у входа продавали цветы. Провожая Макса на платформу, герр Кроу купил букет белых роз.

– На свидание идет, наверное, – смешливо подумал фон Рабе, устраиваясь в купе, разворачивая газету, – перед отлетом.

Однако мистер Кроу на свидание не собирался. Вернувшись в машину, Питер положил букет на соседнее сиденье, и завел роллс-ройс. В семь вечера, его ждали на аэродроме Хендона, где стоял самолет «К и К».

Джованни вручил девушкам, в дорогу, пакет с булочками. Он попросил Тони, по возможности, не превышать скорость. Джованни водил, до войны, но после ранения, пользовался только такси, и автобусами. Вернувшись в кабинет, он привел в порядок рабочий стол. Скоро за ним заезжала Юджиния. Обычно, после вечернего заседания в парламенте, леди Кроу отвозила Джованни домой. Загородный дом ди Амальфи продали. Отец Джованни купил городской особняк, на Брук-стрит, за углом Ганновер-сквер. Юджиния сохранила усадьбу Кроу, в Мейденхеде. Питер вырос в деревне, с детьми сэра Николаса Кроу, с Лаурой, дочерью Джованни, с Джоном и Тони Холланд.

Налив остывшего, китайского чая, Джованни закурил папиросу. Он сидел в большом, прошлого века кресле, глядя на семейные фотографии, украшавшие стену, на снимки родителей, умерших до войны. Франческо ди Амальфи служил посланником в Риме. Отец женился на девушке из старой, аристократической семьи Маттеи. Сам Джованни обвенчался рано, студентом, тоже в Италии. Его жена была из рода графов Дориа.

– Лаура родилась, за год до войны, – он стряхнул пепел, – Юджиния тогда замужем была. Бабушка Марта успела увидеть, как внучка ее к алтарю идет. Она к той поре Люси похоронила, Джон и Джоанна у нее на руках остались…, – отец нынешнего герцога погиб на бурской войне. Герцогиня Люси умерла, когда Джон и Джоанна были подростками. Джованни помнил похороны, на кладбище в Банбери. Люси работала с Мари и Пьером Кюри, изучая новые, радиоактивные материалы. Она умирала долго, постепенно слабея, но, все равно, ездила в кембриджскую лабораторию.

– Ее внучка тоже с радиацией работает, – вздохнул Джованни, – восемнадцать лет Констанце, а она Кембридж закончила. В четырнадцать лет поступила в Гиртон-колледж. Самый талантливый молодой физик Европы. Надеюсь, она осторожна. Николас вернулся из Арктики, с телом отца, и закружил голову Джоанне. Леди Холланд за него замуж вышла, а потом они оба сгинули во льдах. Дети сиротами остались, с титулом и без гроша денег, – когда Николас Кроу и его жена отплыли в Антарктиду, Констанце исполнился всего год, а ее брату, Стивену, семь.

Джованни, как всегда, пожалел, что после смерти жены, в двадцатом году, от испанки, не сделал предложение леди Юджинии.

– Просто Юджинии, – поправил себя Джованни, – титул она получила, став депутатом парламента. Однако зачем я ей нужен был, калека. И Лаура мать помнила. Да и Юджиния, Михаила любила так, как больше бы никого не полюбила…, – он помнил венчание на Ганновер-сквер и веселый голос бабушки Марты: «Я хочу правнуков увидеть, милые мои».

– Не увидела, – вздохнул Джованни:

– Погибла на «Титанике», с Мартином и его женой. И Михаил погиб, на войне, в Галиции. Кузен Петр в русской армии служил, военным инженером, Жанна в санитарном поезде работала, сестрой милосердия. Питер тоже отца не знал…, – дочь, в Париже, виделась и с кузеном Теодором, и с кузеном Мишелем, бароном де Лу.

– Они оба преуспевают, папа, – заметила Лаура, – Теодор по всей Франции строит, его в Америку приглашают. Он очень популярен, у миллионеров, – девушка хихикнула: «Тетю Жанну я не встречала. Кузен Теодор сказал, что она болеет, живет в деревне».

Они говорили то же самое, по просьбе Теодора.

Джованни услышал хмурый голос племянника:

– Мишель знает, но я вас прошу, дядя Джованни, тетя Юджиния, не надо, чтобы еще кто-то…, – он отвернулся, глядя голубыми, отцовскими глазами куда-то за окно особняка на Ганновер-сквер:

– Я нарушаю закон тем, что мама на рю Мобийон осталась. Сиделка надежная, мадам Дарю, консьержка, тоже не проболтается, и врач у меня свой, но все равно…, – Юджиния кивнула:

– Конечно, милый. И, может быть…, – Теодор сморгнул рыжими ресницами:

– Кузина Юджиния, маме за шестнадцать лет легче не стало, и никогда не станет. Ей просто лучше на рю Мобийон. Я помню, что было, когда я ее из Крыма вез…, – он покусал губы. Джованни, со значением, взглянул на леди Кроу. Больше они о таком не говорили.

– Тридцать шесть лет, – Джованни взглянул на старую фотографию племянника, времен учебы в Веймаре, у Вальтера Гропиуса.

– Не женился пока, но у него мать на руках. И Мишеля он вырастил…, – после гражданской войны, вернувшись с больной матерью в Париж, Теодор нашел кузена в холодной, огромной квартире на набережной Августинок. Барон Пьер де Лу погиб на войне. Восьмилетний Мишель ухаживал за лежавшей в чахотке матерью, ходил в школу, и убирал комнаты. Теодор отправил родню на Лазурный Берег, но было поздно. Баронесса умерла, а Мишель остался на попечении кузена.

– Вырастил, выучил…, – Джованни взял костыль, – Мишель реставратор, в Лувре работает. Тоже коммунист, – он усмехнулся:

– Все коммунисты, и у всех титулы. Тони, Мишель, молодой барон де ла Марк. Интересно, как старший Виллем к такому относится…, – когда Юджиния или Джованни заводили разговор о Тони, герцог отмахивался: «Детское увлечение, ей восемнадцать лет. Все пройдет».

– У бабушки Джоанны не прошло, – кисло заметил Джованни, себе под нос, складывая брошюры в стопку. Он надеялся, что Лауру не пошлют обратно в Италию, а оставят в министерстве, в Уайтхолле. Джованни скучал по дочери. Лаура, после Кембриджа, начала работать в министерстве иностранных дел. У девушки, как и у Джованни, был дар к языкам. Лауру отправили в посольство, в Рим.

– И японский она знает, – Джованни вымыл чашку в боковой каморке, – Наримуне будет, с кем поговорить.

Граф Дате Наримуне, тоже дипломат приехал в Англию год назад. Наримуне взял отпуск, чтобы завершить докторат по истории. Юноша писал об эпохе императора Мэйдзи.

– Не юноша, – Джованни взял шляпу, – двадцать шесть лет. Должно быть, он помолвлен, в Японии. Наримуне ничего не говорил, но японцы скрытные. Бабушка Эми отказывалась ставить свою фамилию под переводами. Мол, такое нескромно…, – Джованни проверил крыло. Исследователи разошлись, в маленьком читальном зале, было полутемно. Мистер Блэк запирал двери кабинета:

– Ваша племянница, мистер ди Амальфи, – сказал он недовольно, – оставила список документов, на две страницы. Надо снять фотокопии, послать ей в Кембридж…, – Джованни успокоил его: «Я вам помогу, мистер Блэк».

Роллс-ройс Юджинии ждал у служебного входа в библиотеку. Джованни, забираясь внутрь, поцеловал кузину в щеку. Она была в твидовом костюме, каштановые, коротко подстриженные волосы, спускались на стройную шею. Шляпу Юджиния бросила на заднее сиденье.

– Как прошло заседание? – поинтересовался Джованни, чиркнув спичкой. Выдохнув дым в полуоткрытое окно, Юджиния тронула машину:

– Консерваторы опять пытались меня дискредитировать. Лейбористы призывают к борьбе с Гитлером, то есть не все лейбористы, а только я, – усмехнулась леди Кроу, – настаивают на предоставлении убежища немецким евреям, а их собственные сыновья…, – она выбросила окурок за окно.

Сумерки прорезал свет фар. Покинув темные улицы Блумсбери, они выехали на Тоттенхем-Корт-Роуд. Улица забили автобусы и машинаы, сверкали рекламы, доносился шум толпы и джазовая музыка из репродукторов. Люди стояли в очередях на «Даму с камелиями», и новый фильм Чаплина. Они застряли в пробке, Юджиния смотрела прямо вперед.

Герцог строго запретил разговаривать в роллс-ройсе, еще четыре года назад.

– Я тебя на Ганновер-сквер высажу, и дальше поеду, по делам, – леди Кроу свернула к Мэйферу. Джованни оглянулся. Рядом со шляпой стоял саквояж от Гойяра. Он кивнул, коснувшись красивой, со старым, обручальным кольцом, руки: «Хорошо, Юджиния». Выйдя на Брук-стрит, у подъезда своего дома, он долго смотрел вслед удаляющимся огням роллс-ройса.

– Даже не попросил привет передать, – Джованни достал ключи: «Хотя такое тоже опасно». Он постоял, вдыхая прохладный воздух осени, любуясь огненным закатом. Опираясь на костыль, Джованни поднялся по ступеням особняка и захлопнул за собой дверь.

Юджиния гнала роллс-ройс к деревеньке Хитроу. Улетали они с базы королевской авиации в Норхольте, в пяти милях к западу от поселка. Из Хендона отправляться было нельзя. Тамошним аэропортом пользовались частные самолеты, на поле мог болтаться кто угодно.

В Хитроу Юджиния оставляла машину, и брала комнату на несколько дней, в местном пабе, под чужим именем. В деревеньке к ней привыкли. Существовала опасность, что ее узнают, по газетным фотографиям, однако пока ничего не произошло.

– Пусть звонят журналистам, – сказала Юджиния герцогу, – пусть сообщают, что депутат парламента встречается здесь с любовником. Пусть сюда хоть вся Флит-стрит явится, главное, чтобы…, – она осеклась. Джон помолчал: «Юджиния, мы делаем все, чтобы обеспечить его безопасность. Поверь мне».

Они с герцогом гуляли по Гайд-парку. Ничего подозрительного во встрече не было. Родственники могли встретиться на чашку чая, в кафе у Серпентайна. На Ладгейт-Хилл или в доме у герцога Юджиния, опасаясь слежки, появляться, не хотела. В любой из городских резиденций или в Мейденхеде, вести разговоры было опасно. Джон не гарантировал, что в особняках не установлены микрофоны. За Банбери и дом в Саутенде герцог ручался, но в деревню они приезжали только на выходные, несколько раз в месяц. Юджиния знала, что за ней наблюдают люди Мосли. В последний год, она заметила, что слежка ослабилось.

– Ему стали доверять, – объяснил ей герцог, – но все равно, нельзя терять бдительности.

Они не теряли.

В парке, Юджиния, подняв рыжий лист дуба, вспомнила о дереве на кладбище, в Мейденхеде, у церкви Святого Михаила. Четыре года назад, когда все было решено, перед отъездом сына в Кембридж, они пошли к бабушке Марте. Питер и Юджиния стояли у памятника погибшим на морях. Здесь сэр Николас Кроу похоронил своего отца. Мирьям лежала на родовом кладбище Мендес де Кардозо, в Амстердаме. Сын погладил строчки из Псалма: «Выходящие на кораблях в море, работники на водах великих, те видели творения Господа, и чудеса Его, в пучинах».

– Жалко, – тихо сказал Питер, – что я не знал бабушку. И папу тоже…, – он посмотрел на шпиль церкви. Юджиния улыбнулась:

– Мы с твоим папой здесь венчались, в храме его святого покровителя. Во дворе усадьбы шатер поставили…, – сын весело спросил: «Ты без наручников к алтарю шла?»

Юджиния Кроу приковала себя к ограде Букингемского дворца, в знак протеста, против очередного отказа предоставить женщинам избирательные права. Левой рукой она держала плакат: «Позор британскому парламенту». Сзади раздался мягкий, красивый голос, с акцентом: «Мисс, позвольте присоединиться к вашему негодованию».

В полицейском участке, куда за Юджинией приехала бабушка Марта, выяснилось, что они родственники. У ограды, молодой человек, невысокий, с волосами темного каштана, и лазоревыми глазами, успел сказать Юджинии, что он русский, из Санкт-Петербурга. Девушка открыла рот, чтобы сообщить о родне в Санкт-Петербурге, но рядом зазвучали свистки полисменов. В участке их разделили, из соображений приличия. Юджиния рассказала бабушке о молодом человеке.

– Только я не знаю, как его зовут, – девушка покраснела. Марта, решительно, заметила: «Узнаем». Она, внимательно, склонив голову, посмотрела на внучку:

– Воды выпей, ты дышишь часто, – буркнув что-то, Юджиния залпом опрокинула стакан.

Увидев арестованного, Марта рассмеялась:

– Михаил! Телеграмма из Парижа третьего дня пришла. Ты почему к Букингемскому дворцу отправился, а не на Ганновер-сквер? – юноша зарделся: «Хотел посмотреть на королевский дворец, бабушка Марта».

– И посмотрел, – подытожила Марта. Оставив залог в полицейском участке, она усадила внучку с Михаилом в автомобиль. Марта оказалась за рулем на седьмом десятке, но водила лучше многих мужчин.

Сын Николая Воронцова-Вельяминова приехал в Европу повидаться с родней. Четыре года назад, в здании суда, в Санкт-Петербурге, раздался взрыв. Погибло два десятка человек, среди них и судья Воронцов-Вельяминов, и его жена. Михаил, в то время практикант, заканчивал юридический факультет. По счастливой случайности, юноша не пришел тем утром в суд.

Он потерял и родителей, и младшего брата. Арсения Воронцова-Вельяминова, или Семена Воронова, по его большевистской кличке, арестовали, как организатора взрыва. Юношу приговорили к смертной казни, однако Арсений бежал из тюрьмы.

С тех пор, Михаил о брате ничего не слышал. Молодому человеку исполнилось двадцать пять, он сдал экзамены на звание присяжного поверенного.

Михаил сделал Юджинии предложение, в день, когда слушалось их дело, в суде. Юджинии предписали уплатить штраф, за нарушение общественного порядка. Михаил отделался замечанием. Судья предположил, что юноша, слабо владея английским языком, как любой иностранец, не понял плакат. Михаил, было, открыл рот. Бабушка дернула его за руку:

– Молчи, ради Бога, – прошипела Марта, – иначе тебя из страны вышлют. Ты, кажется, – она зорко посмотрела на молодого человека, – такого не хочешь.

Юджиния стояла на месте обвиняемого, маленькая, хрупкая, с прямой, гордой спиной, откинув изящную голову с узлом каштановых волос. Михаил, покраснев, что-то пробормотал.

Оставшись в Англии, он устроился юристом в контору мистера Бромли. Они с Юджинией поженились.

– Джованни тогда был женат, – леди Кроу держала сына за руку, – Николас обвенчался с Джоанной, Джон женился. Все овдовели, шестеро сирот на троих осталось. Но вырастили детей, слава Богу…, – после смерти отца, на «Титанике», Юджиния, в двадцать три года, оказалась главой концерна. Через год началась война, Михаил пошел добровольцем в армию. Он стал офицером в соединении, где служил дядя Юджинии, Петр Степанович Воронцов-Вельяминов.

– И Федор, – Юджиния всегда называла кузена русским именем, – при отце состоял, ординарцем. С четырнадцати лет он в армии. И тетя Жанна в госпитале работала…, – муж погиб мгновенно, при разрыве немецкого снаряда. Через три месяца после его смерти родился Питер.

Юджиния знала о племянниках мужа. Михаил, в тринадцатом году, ездил в Россию. Вернувшись, муж, мрачно, сказал:

– Семен, то есть Арсений, детей забрал и увез в ссылку…., – получив письмо от знакомых Михаила в тюремном управлении, извещавшее о рождении малышей, они решили растить мальчиков в Лондоне:

– Каким бы ни был мой брат, – отрезал Михаил, – дети ни в чем не виноваты. И они семья. Папа всегда нам…, мне, – он помолчал, – мне говорил, что нет ничего дороже семьи.

Юджиния положила голову ему на плечо:

– Конечно, милый. Мы их воспитаем, поставим на ноги…, – услышав, что дети в Сибири, Юджиния возмутилась: «Зачем твоего брата вообще к ним допустили! И почему его не повесили, до сих пор?»

Муж, угрюмо, затянулся папиросой:

– Арсений попал под амнистию государя. Он, правда, успел еще один срок заработать. Поехал в Туруханск, детей туда повез. Он, все-таки отец…, – вздохнул Михаил.

Свернув к деревеньке, Юджиния припарковалась у освещенного паба. В пятницу вечером завсегдатаи сидели допоздна. Из полуоткрытых дверей пахло табачным дымом, фермеры пили свою пятничную пинту.

Леди Кроу думала о лете, когда Федор, наконец, добрался до Европы, с остановкой в Стамбуле. Устроив Жанну на рю Мобийон, наняв хорошую сиделку, отправив Мишеля и его мать на юг Франции, кузен приехал в Лондон. Питер тогда был пятилетним ребенком. Юджиния не стала рассказывать сыну, что его дядя, Семен Воронов, убил Петра Степановича Воронцова-Вельяминова, и не стала, разумеется, говорить, что случилось с Жанной.

– Он тоже погиб, Семен…, – юноша помотал рыжей головой:

– Я никогда себе не прощу, что не увез маму в Ялту, что она осталась с отцом, на Перекопе…, – он вытер глаза. Юджиния, ласково сказала:

– Твоя мама с шестнадцати лет рядом с твоим отцом была, милый. Ты знаешь, ни на один день они не расставались. Она не могла его бросить. Не вини себя, может быть…, – заметив, как похолодели глаза Федора, она осеклась.

– Мама никогда не оправится, – сказал юноша, – болезнь…, – он помолчал, – не остановить, лекарств не существует. Просто вопрос, – Федор справился с собой, – времени. Разум к ней не вернется, – он все-таки заплакал. Юджиния наклонилась, обнимая его широкие плечи, шепча что-то ласковое. Когда большевики захватили Владивосток, из города отплыли последние корабли с остатками белой гвардии. Федору пришло письмо из Харбина, от его знакомца, детских лет, Гриши Старцева. Внук Алексея Старцева, переправившего Марту через Аргунь, служил у атамана Семенова. Церковь в Зерентуе, где венчались родители Федора, разрушили. Храм сжег комиссар Горский, загнав туда взятых в плен белых казаков.

– Кладбище тоже не сохранилось, – написал Федор из Парижа, – могилы Воронцовых-Вельяминовых перепахали снарядами. Юджиния, если бы я мог, я бы сам убил Горского, однако он тоже погиб…, – перо кузена остановилось. Федор, наконец, дописал:

– Что касается детей Воронова, Юджиния, то никто о них не слышал, и никто не знает, где они….

Когда сын подрос, Юджиния рассказала ему об отце, но о кузенах упоминать не стала. Михаил, до войны, защищал в суде суфражисток и отстаивал права рабочих. Она говорила о Петре Степановиче Воронцове-Вельяминове, строившем железную дорогу до Тихого океана, о его деде, декабристе. Питер, внимательно, слушал. Сын, тихо спросил:

– И никак могилы не найти теперь, мамочка, и церковь не восстановить?

Они сидели над картой Советского Союза. Юджиния вздохнула:

– Никак, милый. Дядя Натан тоже пропал, старший брат дяди Хаима. В Польше, когда война началась…, – Питер встряхнул головой:

– Все равно, мамочка. Когда-нибудь, я туда поеду, и все разыщу. Обязательно.

Пока что сын летел в Германию, что заставляло Юджинию, второй месяц, волноваться. Она напоминала себе, что раввин Горовиц тоже сейчас в Германии. Аарону, как еврею, это было опаснее, чем Питеру.

– Он мальчик, Джон…., – отчаянно сказала Юджиния герцогу, – ему всего двадцать один. Он четыре года жизнью рискует, с Мосли и его бандой. Может быть, отказаться от поездки? – Юджиния понимала, что такой шанс упускать нельзя. Питер в Берлине получил бы драгоценную информацию о военном потенциале Германии, и о будущих намерениях Гитлера.

Подхватив саквояж, забрав у хозяина ключи, Юджиния шмыгнула на черную лестницу. Леди Кроу успела открыть дверь комнаты, и разбросать постель. Сзади раздался знакомый, немного надтреснутый голос: «Машина ждет».

Герцог носил обычный, потрепанный пиджак, и старый пуловер из шотландской шерсти. Он пригладил коротко стриженые, светлые, с почти незаметной сединой волосы. Они все были почти ровесниками, однако Юджиния подумала:

– Джованни моего возраста, а выглядит старше Джона.

Герцогу было пятьдесят два:

– Он рано поседел, Джованни, – Юджиния вдохнула знакомый запах дымного леса, палой листвы. Женщина, отчего-то, сказала: «Я пистолет везу».

Джон подхватил ее саквояж:

– В Германию Питер оружие не возьмет, не надейся. Это все равно, что разгуливать по Берлину с плакатом: «Я сообщаю сведения британской разведке». Я его проинструктирую, чтобы он даже не приближался к раввину Горовицу. Впрочем, – Джон спустился вниз, – им и встречаться негде, – усадив Юджинию в черную, закрытую машину, герцог устроился за рулем.

На поле авиационной базы, Юджиния поняла: «Он не кашлял сегодня. Он говорил, что, волнуясь, не кашляет». Джона отравило ядовитыми газами под Ипром. В том сражении, тяжело ранило нынешнего барона де ла Марка, а во втором эшелоне, под обстрелом армейского госпиталя, погиб Пьер де Лу.

– Лаура приехала, Джованни ее в Кембридж отправил, – Юджиния поднялась по узкой, металлической лесенке на борт военного дугласа. Герцог подождал, пока закроют дверь:

– Я знаю, я заезжал в Уайтхолл, с утра. Ее в Японию, скорее всего, пошлют.

– Бедный Джованни, – Юджиния сняла шляпу. Самолет задрожал, разгоняясь:

– Ничего. Мы здесь, мы поможем…, – молодежь ничего не знала о Питере, так было безопасней. Она приняла от сержанта жестяную кружку с горячим кофе. В салоне было полутемно, в открытой двери кокпита, тускло светилась приборная доска. Лондон, россыпью мерцающих огней, уходил вдаль. Дуглас взял курс на север, к Ньюкаслу.

Ньюкасл

Большой, дубовый стол в кабинете Питера, в здании главного офиса концерна «К и К» остался с прошлого века. За ним сидели дед Питера, прадед, и прапрадед. На темном дереве виднелись пятна чернил. Когда-то на столе лежали чертежи первой железной дороги в Англии, лондонского метрополитена, химического завода, производившего бензин для автомобилей.

После войны мать перестроила здание, возвышающееся в центре Ньюкасла. Из огромного окна кабинета главы концерна виднелось Северное море, доки и склады в порту. Контору оснастили лифтами, телефонами, телеграфной комнатой, и внутренней пневматической почтой. На верхнем этаже устроили выход на террасу. Над столом висела золоченая эмблема, силуэт летящего ворона, и буквы: «К и К, Anno Domini 1248».

Держа чашку с остывшим кофе, Питер смотрел в окно, на вечернее небо, на огоньки города. Совещание закончилось час назад. Он отпустил людей по домам, или на рабочие места. На заводах «К и К» производство было непрерывным. Химические процессы, или плавка металла велись без выходных дней.

На заводах, никто, никогда не осмелился хотя бы намекнуть на политические пристрастия хозяина. Даже в Брук-клубе никто об этом не упоминал. Взгляды джентльмена не подлежали обсуждению, оставаясь его собственным делом. Питер знал, что в клубе есть люди, симпатизирующие Гитлеру, и снабжающие деньгами Британский Союз Фашистов. Перед отлетом в Берлин, Мосли сказал, что на свадьбе лидера нацистов Британии будет присутствовать фюрер, и высшее руководство НСДАП.

– Мы могли бы устроить двойное празднество, – подмигнул Мосли, – мою свадьбу, твою помолвку…, – Питер отшутился. Мосли говорил о своей будущей свояченице. Юнити Митфорд. Дочь барона Редсдейла, два года не давала Питеру прохода. Девушка болталась у него под ногами, напрашиваясь в гости. В Лондоне, Питер снимал холостяцкую квартиру в Сити, в доме для бизнесменов. На выходные его соседи уезжали к семьям, в деревню. Питера тоже обычно приглашали на уикенды, в поместья сторонников партии Мосли. Питер пока удачно уклонялся от авансов мисс Митфорд. Юноша вздохнул:

– Она в Берлине, с Дианой. Какая разница, – разозлился Питер, – скажу ей, нет, вот и все. Она мне не нравится, валькирия, – юноша, невольно, усмехнулся.

Мисс Митфорд, высокую, выше его, голубоглазую блондинку, фюрер, по слухам, называл эталоном арийской женщины.

Допив кофе, он спустился вниз, на личном лифте. Встречи в Ньюкасле были безопасными. В отличие от Лондона, здесь за Питером и леди Кроу не следили. На заводах Питер водил Mercedes-Benz 500K, подарок из Германии. На пассажирском сиденье машины лежал букет белых роз. Питер видел мать несколько раз в год, и всегда привозил ей цветы. Официально считалось, что он порвал с родней. Передача дел по управлению концерном, происходила усилиями поверенных. Питер и его мать не встречались. Ночами, в холостяцкой квартире, лежа на диване, закинув руки за голову, юноша думал о времени, когда он полетит на север. Дядя Джон привозил в Ньюкасл мать. Они гуляли по берегу моря, рассказывая друг другу, что случилось за время разлуки.

Питер сам предложил подобраться ближе к сэру Освальду Мосли. Он пришел к дяде Джону, закончив Итон.

– Будет очень достоверно, – спокойно сказал Питер, – если Маленький Джон внезапно, станет фашистом, никто это не купит. У него есть еврейская кровь. Он в Итоне дрался с теми, кто считал, что нацисты правы, преследуя евреев. А я не дрался, – смешливо заметил Питер, – я, дядя Джон, год над планом работал. Послушайте меня, – юноша начал рисовать схему.

Герцог предупредил Питера, что никто из ровесников не должен подозревать о его истинных взглядах.

– Слишком опасно, – объяснил дядя Джон, – я, твоя мать, и дядя Джованни не проболтаемся. У моего сына, у Стивена, у девочек, много друзей. Если до Мосли дойдут какие-то слухи, тебя не пощадят, Питер…, – лазоревые глаза погрустнели: «Рискну остракизмом родственников, дядя Джон. Ставь благо государства выше собственного блага, как вы говорите».

Питер отлично подходил для внедрения в среду фашистов, у него не было еврейской крови. Герцог никогда не скрывал, что его прабабушка была еврейкой, хоть и крещеной. Лейтенант Стивен Кроу гордо говорил о своей бабушке, докторе Кроу, одной из первых женщин-врачей в Англии. Покойный отец Питера, правда, был русским, но в Китае, и в Америке среди русских эмигрантов создавались фашистские партии.

– Он осторожен, – герцог изучал схему, оставленную юношей, – осторожен, умен. Он в прабабушку Марту такой вырос, в деда, в Юджинию. Питер никогда не очерствеет. У него сердце, как у отца его, как у деда. И у тебя сердце, – сказал себе герцог. Он вспомнил лазоревые глаза леди Кроу:

– Надо было сделать предложение, когда Элизабет умерла. Но у меня четверо на руках осталось, Джон, Тони, Стивен, Констанца. Я инвалид, мы кузены с Юджинией. Не думай о ней, – подытожил герцог.

Две недели назад герцог сходил к врачу. Джон привык к постоянному кашлю, и забеспокоился, когда он стал ослабевать. Доктор, на Харли-стрит, наблюдавший его с войны, развел руками:

– Ваша светлость, два десятка лет прошло. Легкие восстановили свою функцию. Вы здоровый человек…, – Джон поднял телефонную трубку. Пора было созывать совещание.

Свет фар мерседеса прорезал темноту ночной, деревенской дороги. Через три дня Питер улетал из Хендона в Берлин, Люфтганзой, через Амстердам. Он понимал, что не сможет увидеть кузину Эстер и кузена Давида, хотя со дня на день у них должен был родиться ребенок. Антисемиту Питеру Кроу не пристало встречаться с еврейскими родственниками.

Питер не превышал скорость. Он всегда водил аккуратно, и за три года стажа не получил ни одного замечания от полиции.

Следя за стрелкой спидометра, Питер думал, что кузен Аарон в Берлине, борется с нацизмом. Мать постоянно вносила запросы в парламент, об увеличении квоты на визы для немецких евреев, имеющих родственников в Британии. Питер напоминал себе, что надо обязательно рассказать дяде Джону о графе фон Рабе и его поездке в Кембридж. Он был уверен, что Максимилиан мог встретиться с графом Дате Наримуне. Ходили слухи о возможном пакте между Японией и Германией.

– Наримуне, – сказал себе Питер, – наверняка, шпион. Или Лаура, она должна была в Англию вернуться, я помню…, – он даже затормозил:

– Какая чушь мне в голову лезет! Лаура англичанка. Она, никогда в жизни не станет работать против своей страны. Я вообще прекратил доверять людям, с бандой Мосли…, – увидев мать, в свете фар, у кованых ворот усадьбы, он резко осадил мерседес.

Подхватив цветы, даже не выключив газ, он побежал к маме. Машина урчала, леди Кроу распахнула руки. Питер оказался в знакомых с детства, теплых, надежных объятьях. Юноша, невольно, всхлипнул:

– Мамочка…, Я скучал, скучал…, – он обнимал мать. Юджиния гладила его по голове:

– Ничего, ничего, сыночек. Скоро все закончится, милый мой…, – в ночном небе раздался рокот самолета с ближней авиационной базы. Питер прижал к себе мать, будто защищая ее от удаляющегося, грозного звука.

Самолет «К и К» приземлился на новом аэродроме, открытом в прошлом году, в деревне Вулсингтон, под Ньюкаслом. Поле было гражданским, открытым посторонним взглядам. Герцог привозил Юджинию на военный аэродром, где базировалась летная часть. К владениям армии примыкала усадьба, где они встречались с Питером.

Майор Стивен Кроу служил в Оксфордсшире, на новой базе королевских ВВС в деревне Бриз-Нортон. Он летал в составе двадцать четвертой эскадрильи. Соединение называли кузницей асов. Кроме испытаний новых самолетов, эскадрилья занималась перевозкой королевской семьи и правительства страны.

Электричество в старую усадьбу не провели. Джон и Питер сидели в гостиной при свете керосиновой лампы. С кухни доносился запах угольной гари и жареного мяса. Леди Кроу готовила ростбифы. Между герцогом и Питером красовался глиняный кувшин с элем, и два стакана. Табличка на рукоятке пистолета блестела тусклым, старым золотом: «Semper Fidelis Ad Semper Eadem». Юджиния не пользовалась оружием, но поменяла старую модель, на маленький, изящный дамский браунинг. Повертел его, юноша поймал укоризненный взгляд герцога. Джон протянул руку:

– Ваш семейный пистолет хорошо известен. Люди знают, что он, не в музее хранится. Не надо рисковать. И в любом случае, – Джон убрал оружие, – оно тебе не понадобится.

Перед ними лежала карта Берлина. Джон остался доволен. Питер, отлично, ориентировался в городе, разбираясь в метрополитене и трамваях. Мистер Кроу заселялся в отель «Адлон», на Унтер-ден-Линден. Из трехкомнатного люкса открывался вид на Бранденбургские ворота. Тем не менее, герцог считал, что знание транспорта еще никому не мешало.

– Держи, – Джон протянул юноше серебряный портсигар, – и повтори, что тебе надо сделать.

Питер вздохнул:

– В нем сломана защелка. На третий день по приезду, я должен прийти в ювелирный магазин на углу Фридрихштрассе и Кохштрассе. У них есть мастерская по ремонту. Мне надо сказать: «Это семейный портсигар, очень дорогой». Ответ:

– Не извольте беспокоиться, все будет в порядке…, – герцог, внезапно, усмехнулся:

– Лавка, кажется, со времен Фридриха Великого на том углу помещается. Династия сложилась…, – он затянулся папиросой: «А дальше?»

– На следующий день я забираю портсигар, – отчеканил Питер, – и нахожу в тайном отделении место и время встречи с человеком из антигитлеровского подполья. Получаю материалы, увожу сюда. Дядя Джон, – он поднял лазоревые глаза, – а почему вы ничего не положили в портсигар? – спросил Питер: «Сейчас, я имею в виду».

– У группы есть радиопередатчик, – сварливо, ответил герцог:

– Если узнаешь что-то срочное и важное, приходи опять в мастерскую. Материалы принесешь в портсигаре, шифровать ты умеешь…, – Питер отлично разбирался в математике. Кивнув, он стал рассказывать герцогу о семье графа фон Рабе. Джон, записывая, напряженно думал:

– Наримуне? Или, может быть, Лаура? Чушь. Лаура чиста, она вне подозрений…, – мисс ди Амальфи два года отработала в посольстве в Риме. Для всех она была младшим секретарем, ответственным за выдачу виз. Для Джона и Уайтхолла, ее звали Канарейкой. Канарейка собирала информацию о военном потенциале Италии и предполагаемом альянсе страны, с Германией и Японией. Формально она подчинялась министерству иностранных дел. Отчитывалась Лаура Хью Синклеру, своему непосредственному руководителю, в Секретной Разведывательной Службе, и Джону, ответственному за безопасность короны и страны в целом. Джованни не подозревал о настоящей работе дочери, хотя Лаура получила разрешение все рассказать отцу. Джованни доверяли, но, насколько знал Джон, девушка, пока молчала.

Граф Наримуне сразу привлек его внимание. Джон знал, что ученые и дипломаты, на поверку, часто оказываются разведчиками. Он не мог попросить сына следить за кузеном. Джон никогда такого не делал, считая наблюдение за родственниками недостойным занятием. Агенты, из Кембриджа, докладывали, что граф проводит время в библиотеке, с наставником, пьет чай с кузинами и занимается греблей. Наримуне, судя по всему, действительно писал диссертацию, и не интересовался ничем, ему не положенным.

– Например, лабораторией Резефорда, – кисло, подумал Джон.

Джона беспокоило то, что он не знал, откуда явился Максимилиан фон Рабе.

– Скорее всего, он в Испании обретался – Джон внес в таблицу сведения о среднем фон Рабе, – сейчас все на полуострове собрались. Маленького Джона можно было бы туда послать, однако он нужен, в Кембридже…, – для всех Джон заканчивал последний год университета.

Он, действительно, получал диплом и оставался на кафедре математики. Сын отвечал за безопасность лаборатории Резерфорда. Граф Хантингтон не знал о Канарейке, Лаура тоже о нем не подозревала. Джон решил:

– Экклезиаст был прав, во многих знаниях, многая печаль. Когда надо будет, они по-настоящему познакомятся…, – Джон поймал себя на том, что набрасывает на полях женское лицо. Это была не Канарейка, не дочь, не племянница. Чтобы спасти, ситуацию, он быстро пририсовал женщине бороду.

Питер видел портрет вверх ногами. Юноша одобрительно заметил:

– У вас хорошо получалась мама, дядя Джон, а теперь вы из нее лорда Биконсфильда сделали. Борода козлиная, – юноша расхохотался, герцог покраснел.

Леди Констанца Кроу два года работала в лаборатории, под началом Резерфорда. К восемнадцати годам она напечатала десяток статей в научных журналах. Констанца изучала процессы, происходившие при распаде атома. Племянница поступила в Кембридж в четырнадцать лет, оказавшись самым юным студентом, и училась по королевской стипендии.

Джон, до сих пор, не мог простить покойному сэру Николасу Кроу того, что кузен обдурил, как выражался Джон, младшую сестру герцога, леди Джоанну.

Николас вернулся из Арктики, триумфально пройдя до крайней западной точки острова Виктория, разыскав могилу отца. Исследования севера, в начале века, оставались модной темой. Николас выступал с открытыми лекциями, его фотографии печатались в газетах, сэра Кроу пригласили в Букингемский дворец. Николасу, к тому времени, было под сорок. Ворону отказала Жанна де Лу, девчонкой, и, насколько знала семья, больше предложений он никому не делал.

– И Джоанне не сделал бы, если бы я не приставил пистолет к его виску, – мрачно подумал Джон: «Ей двадцать лет едва исполнилось, что она понимала? Отец погиб, когда она девчонкой была. Мама, к тому времени, с постели не вставала. Бабушка Марта за ней ухаживала. Джоанна и призналась бабушке, что ждет ребенка».

Леди Мирьям Кроу, не практиковала, по возрасту, но все еще учила студенток. Мать Николаса предложила девушке обо всем позаботиться, при условии, что Джоанна поведет себя тихо. Марта, на восьмом десятке, взвилась до небес. Женщина пригрозила леди Кроу арестом, тюремным заключением, а, если понадобится, и смертной казнью. Джон поехал к Ворону. Держа его на прицеле, герцог выбил у кузена обещание жениться.

– Родился Стивен, – Джон вздохнул, – Николас продал приданое Джоанны, и ушел в экспедицию Амундсена. Джоанна за ним поехала, с ребенком на руках. Жила с инуитами, ждала мужа, – Джон чуть не выругался:

– Тетя Мирьям умерла, началась война…, – Ворон перед войной уехал изучать Тибет, оставив жену с малолетним ребенком на попечение родственников. Он пытался покорить гору Джомолунгма, но потерпел неудачу. Сэр Николас вернулся в Англию, родилась Констанца. Продав имущество матери, Ворон снарядил экспедицию в Антарктиду. Он отплыл на юг, с леди Джоанной, когда малышке исполнился год. Больше их никто не видел, а герцог еще пять лет оплачивал долговые расписки зятя. Джон помнил, как блаженно затуманивались глаза сестры, когда леди Джоанна говорила о Вороне. Герцог разозлился:

– Слава Богу, Констанца на мать не похожа. У нее нет чувств, один холодный расчет. Она еще и дурнушка, хотя нельзя такое говорить…, – Констанца уверяла дядю, что работа в лаборатории совершенно безопасна. Помня, как медленно и мучительно умирала мать, Джон всегда просил племянницу быть осторожной.

Он решил, по возвращении в Лондон, на всякий случай, телеграфировать сыну, шифром. Джон хотел усилить охрану лаборатории. К сожалению, у них не было никакого оправдания аресту графа фон Рабе. Джон объяснил это Питеру, юноша пожал плечами: «Я понимаю, дядя Джон. Просто обратите на него внимание».

За обедом они говорили о новостях. В Америке журналисты соревновались, кто быстрее совершит кругосветное путешествие, на самолете. Джон напомнил Питеру, что в Берлине ему нельзя будет даже пальцем пошевелить, для помощи евреям, или кузену Аарону. Юноша мрачно кивнул, Юджиния заметила:

– Мы постараемся сделать все, чтобы Британия приняла, хотя бы, тех несчастных, у кого здесь родственники имеются, – леди Кроу каждый день ездила в офис своего округа, в Уайтчепеле. Она составляла списки немецких евреев, со слов избирателей. Фамилии отправлялись в британское посольство, в Берлине, где люди получали визы на выезд в Лондон.

Джон шутил с Питером и Юджинией, но думал о данных Канарейки. Судя по всему, через три недели, ожидалось подписание секретного протокола об альянсе между Италией и Германией. Канарейка отправлялась в торговый отдел британского посольства в Токио. Лаура, как и ее отец, свободно владела японским языком.

– Она через Бомбей и Сингапур полетит, – понял Джон, – увидит Тессу…,

Доктор Тесса Вадия, ровесница Лауры, работала в детской благотворительной клинике, основанной ее бабушкой и дедушкой. В Бомбее докторов Вадия называли святыми. Джон, вслух сказал:

– Интересно, когда Элизу и Виллема канонизируют? Они блаженными признаны. Надо у Джованни спросить…, – Юджиния улыбнулась: «Это дело долгое, мне кажется».

Джон помнил, как они танцевали на первом балу Юджинии. Он тогда был помолвлен, с дочерью герцога Девонширского.

– Восемнадцать лет ей исполнилось, – подумал Джон, – а мне двадцать четыре. Я обвенчался, Михаил приехал, из России…, – герцог всегда давал матери и сыну попрощаться наедине. Питер уезжал на рассвете, а герцог с Юджинией, обычно, ложились отдохнуть.

Джон покуривал, на заднем крыльце, глядя на серую, влажную, дымку, над аэродромом. Дугласы прогревали моторы. Он услышал шорох шин, сзади раздались легкие шаги. Запахло сандалом. Леди Кроу всегда пользовалась мужской эссенцией. На белых щеках Джон заметил следы от слез. Опустившись рядом, Юджиния забрала у него папиросу.

Она курила, глядя прямо перед собой. Джон, наконец, сказал:

– Все с ним будет хорошо. Он твой сын, сын Михаила. Он справится. Марш фашистов, в твоем избирательном округе, не закончится кровопролитием, я обещаю. Питер мне рассказал о планах. Мы подготовимся…, – коснувшись ее руки, герцог, сам того не ожидая, вздрогнул. Юджиния прижалась щекой к его плечу:

– Только бы они все были счастливы…, Джон, – герцог увидел темные тени под лазоревыми глазами, – а если начнется война…

– Не начнется…, – длинные ресницы дрожали. Дуглас за оградой аэродрома, взревел, набирая скорость. Джон поцеловал опущенные, мокрые веки:

– Не начнется, Юджиния. Юджиния…, – она скользнула ему в руки, всхлипнув:

– Джон, давно, так давно…, – каштановые волосы щекотали ему губы. Краем глаза Джон увидел дуглас, несущийся над полем. Самолет уходил в низкое небо, пробивая пелену туч, исчезая в густом, холодном, северном тумане.

Кембридж

За окнами лаборатории моросил мелкий, надоедливый осенний дождь. На большом столе, среди стопок аккуратно сложенных бумаг, стояли старые, корабельные часы. Девушка в холщовом халате, с коротко стрижеными, рыжими волосами, перевернула колбу. Медленно падали белые песчинки. Под глазами цвета жженого сахара виднелись темные круги. Тонкие, хрупкие пальцы, покрывали чернильные пятна.

– Поставь подпись, – мужчина оторвался от документа, подсунув бумагу девушке, – патент, по праву, должен стать и твоим, Констанца.

Она помотала головой:

– Идея твоя, Лео. Я просто отвечала за эксперименты. Втайне от Крокодила, – тонкие губы, неожиданно, улыбнулись. Девушка заговорила, подражая голосу Резерфорда:

– Каждый, надеющийся, что преобразования атомных ядер станут источником энергии, исповедует вздор, господа!

Она хихикнула:

– Нет, Лео, мысль о цепной ядерной реакции принадлежит тебе. Я была на подхвате, – повертев часы с барка Амундсена, Констанца решительно вернула колбу на место. Подписавшись, Лео Силард хмуро заметил:

– Патент я отсылаю в Адмиралтейство, так безопаснее. Ферми, – неожиданно прибавил Силард, – зовет меня в Италию, – он почесал преждевременно поседевший висок.

Констанца внимательно читала патент, кусая кончик карандаша:

– В Италии, Лео, скоро случится то же самое, что и в Германии. Лучше езжай к Бору, в Копенгаген, а еще лучше, – Констанца исправила какие-то строчки, – в Америку. У Ферми жена еврейка, его в покое не оставят. И тебя не оставят, тебя из Берлинского университета уволили, – Силард, угрюмо, молчал, глядя за окно. Констанца, рассудительно, сказала:

– Лео, Гитлер может запретить евреям выезд за границу. Ты хочешь этого дождаться? Хочешь угодить в тюрьму и работать под охраной штурмовиков, на благо государства, лишившего тебя гражданства?

Вернув Силарду бумаги, девушка нашла на столе папиросы:

– Я, по их законам, тоже еврейка. Моя бабушка была еврейка. Или пусть, Крокодил ходатайствует за тебя, – оживилась Констанца, закуривая, – ты гениальный физик. Я уверена, что тебе разрешат остаться в Англии…, – посмотрев на лицо Силарда, она спохватилась:

– Прости. Тебе надо семью вывезти из Германии. Я уверена, – вздохнула Констанца, – что безумие скоро закончится, Лео.

Крокодил болел, Констанца и Силард наблюдали за его экспериментами. Ничего не афишируя, они вели и свои. Ученые пытались определить скорость управляемой цепной реакции, необходимую для извлечения из процесса распада атомов энергии. При Крокодиле Констанца, благоразумно, не упоминала о таких идеях. Резерфорд, решительно, отметал возможность подобного, называя эксперименты бессмысленной тратой времени и денег. Сидя за лабораторным столом, Констанца смотрела на стрелку часов. Большая часть работы состояла в ожидании. Кузина Тони давно прекратила интересоваться опытами Констанцы.

Они с Тони делили комнаты. Констанца, однажды, сказала:

– Я не делаю ничего интересного, Тони. У меня есть некие, – девушка пощелкала пальцами, – приборы. Внутрь помещаются материалы…

– Радиоактивные, – прервала ее Тони. Устроив ноги на столе, девушка просматривала черновик статьи. Кузина, дома, всегда носила брюки. Констанца, мимолетно, подумала:

– Ей идет мужская одежда. Она высокая, стройная…, – сама Констанца едва переросла, пять футов. Она тоже была стройной.

– Костлявой, – мрачно поправила себя Констанца, – с кривыми зубами, и маленькими глазками.

У леди Холланд, были большие, красивые, глаза, прозрачной, чистой голубизны.

– Радиоактивные, – согласилась Констанца, – но со времен Марии Кюри и бабушки Люси много воды утекло. Они тогда совсем не разбирались во влиянии новых элементов на здоровье человека. Ставили эксперименты, что называется, голыми руками. Все изменилось, – Констанца затянулась папироской:

– Материалы обрабатываются. Мы снимаем показания приборов, обсчитываем результаты. Либо наша гипотеза подтверждается, либо нет…, – девушка усмехнулась: «Если подтверждается, мы готовим статью, публикуемся…»

– Получаем Нобелевскую премию…, – весело встряла Тони.

Констанца покраснела:

– Мне до такого далеко, и не в премиях дело. Статью печатают, мы получаем критические отзывы, повторяем эксперимент. То же самое происходит, если гипотеза оказывается неверной. Я, большую часть времени, провожу за столом, за бумагами…, – она посмотрела куда-то вдаль:

– В точности как Джон.

Кузен занимался математикой, и часто помогал Констанце с вычислениями. Девушка вспомнила голубые глаза, коротко стриженые, светлые волосы, загорелое лицо. Джон был капитаном сборной по гребле и много времени проводил на воде.

– Оставь, – Констанца посмотрела на острые колени в простых чулках, – он твой кузен. Он будущий герцог, а ты бесприданница, и уродина, – Констанца иногда думала, что природа ошиблась и наделила ее старшего брата красотой, предназначавшейся ей. В Бога она не верила.

Констанца не помнила ни отца, ни матери. Стивен, в детстве, редко видел Ворона. Он говорил сестре, что девушка напоминает леди Джоанну.

– У тебя волосы мамины, – улыбался брат, – только более рыжие.

У Констанцы имелись и веснушки, не сходившие даже зимой. Стивен, как две капли воды, походил на покойного сэра Николаса Кроу, высокий, широкоплечий, с волосами темного каштана и лазоревыми глазами.

Констанца внимательно, записывала показания приборов. Они с Лео Силардом снимали цифры по отдельности, потом сверяя результаты. Девушка думала о Питере Кроу:

– Бедная тетя Юджиния, кто мог знать, что Питер фашистом станет? Маленький Джон о нем разговаривать не хочет, а они дружили, комнату в Итоне делили…, – взяв линейку, Констанца отчеркнула столбец. Существовала надежда, что, по окончании экспериментов, они нащупают путь к созданию прототипа, работающего ядерного двигателя.

Констанца заносила цифры в следующую графу:

– Распад атомов принесет благо человеку. Нам не придется добывать и сжигать нефть с углем. Рабочие будут трудиться в белых халатах. На энергетических станциях воцарится чистота…, – Констанца знала о влиянии радиации на здоровье человека, но в лаборатории они были надежно защищены. Физики, иногда, говорили, что ядерная реакция может послужить основой для создания оружия. Констанца, в ответ, горячо, замечала:

– Наука должна быть мирной, господа. Мадам Кюри, и моя бабушка, герцогиня Экзетер, работая вместе, не предполагали, что их открытия послужат, – Констанца морщилась, – грязным целям. Необходимо беречь честь ученых, и отказываться от подобных предложений.

Патент на цепную ядерную реакцию передали Адмиралтейству исключительно ради спокойствия. Констанца решила поговорить с тетей Юджинией о визах для Силарда и его семьи. Она надеялась, что правительство разрешит физику проживать в стране, если Силард займется проектами военных.

– Надо попробовать, – подытожила Констанца. Девушка погрузилась в столбцы цифр. Эксперимент был непрерывным, физики установили три смены. Констанца и Силард взяли послеобеденные часы. Они перекусили, не отходя от приборов.

Лабораторию обслуживали молчаливые, неприметные люди. Крокодил говорил, что они обеспечивают безопасность здания и ученых. Констанца подозревала, что техники подчиняются ведомству дяди Джона. Принесли сэндвичи и чай, на подносе, а потом пришли их сменщики. Попрощавшись с Лео, Констанца вернулась в свой кабинет. За окном шуршал дождь. Лаборатория стояла на окраине Кембриджа, здесь было тихо. Физики почти не пользовались автомобилями, предпочитая велосипеды. Крокодил ходил пешком, отмахиваясь от предложений завести машину: «Я до седьмого десятка дожил без них. Обойдусь и дальше».

Констанца не умела водить. В четырнадцать лет став студенткой, в семнадцать она получила диплом, и поступила в лабораторию. В Кембридже машина была ни к чему, а в Лондон она выбиралась редко. Все нужные книги доставлялись из столицы. Подняв голову от расчетов, Констанца посмотрела на стол. Стопки бумаг были докторатом. Девушка надеялась получить степень через год. Она знала, что о ней говорят, как о гении, однако никогда о таком не задумывалась. Крокодил получил нобелевскую премию, но не было человека скромнее его.

– Бабушка Люси тоже была скромной, дядя Джон рассказывал, – Констанца отхлебнула остывшего чая, – мадам Кюри говорила, что она не успела получить премию, из-за ранней смерти. Хотела бы я с ней повстречаться…, – стены кабинета Констанцы украшали семейные фотографии, прабабушек Марты и Полины, бабушек Мирьям и Люси. Герцогиню сняли в лаборатории, за опытом. Рядом она устроила портрет родителей, Ворона и леди Джоанны, и деда, погибшего бурской войне. Констанца записала в ежедневник: «Позвонить тете Юджинии, насчет Лео и его семьи». Она вспомнила, что кузен Аарон сейчас в Берлине. Авраам Судаков тоже вывозил евреев, в Палестину:

– Везде квоты. Палестина управляется британским правительством. Американцы дают визы только ученым, занимающимся вооружениями. Отвратительно, – твердо сказала Констанца, – пользоваться отчаянным положением людей, выкручивать им руки, заставлять делать то, чего они не хотят…, – в черновик доктората девушка вложила письмо молодого итальянского физика, Этторе Майорана. Он работал с Энрико Ферми, и прочел последнюю статью Констанцы, вышедшую летом. Майорана прислал свои размышления о скорости распада ядер. Углубившись в ровные строки, Констанца услышала стук в дверь.

– Мисс Констанца, – вежливо сказал служитель, – майор Кроу приехал, во дворе ждет.

В лаборатории они называли друг друга по именам. У Крокодила имелся баронский титул, и даже герб. Резерфорд подсмеивался над Констанцей: «Мы с вами похожи, леди Кроу. У меня птица киви на гербе, а у вас ворон». Констанца почти не вспоминала о том, что она леди.

Брат служил на базе Бриз-Нортон. Майор навещал Констанцу обычно по выходным, если у него не случалось дежурств. Стивен купил небольшой ягуар. Они, впятером, с графом Наримуне, ездили на пикники. Юноши играли в футбол, летом все купались. Констанце нравился молчаливый, вежливый кузен из Японии. Весной они выяснили, что граф, к двадцати шести годам, стал советником японского императора. Наримуне покраснел:

– Семейная традиция, леди Кроу-сан. Мой отец был советником, мой дед…, – девушка закатила глаза: «Просто Констанца, кузен». Леди Холланд, прислонившись к стволу дерева, согласилась: « И Тони, а не леди Холланд-сан».

Констанца сбежала по мокрым, гранитным ступеням. Дождь прекратился, зеленый газон у кирпичного здания был еще мокрым, гомонили птицы. Ветер нес на восток серые тучи, в разрывах появилось яркое небо. Крылья ягуара покрывала грязь. Стивен, неожиданно, в штатском костюме, покуривал папироску. Брат всегда носил кольцо Кроу, и держал при себе кортик Ворона, с золотым, изукрашенным кентаврами и наядами, эфесом. Заметив блеск серого, неземного металла, девушка, отчего-то, положила руку на золотой медальон. Констанца тоже никогда его не снимала. Майор Кроу раскрыл объятья, Констанца нырнула в его руки, как в детстве. Она помнила, крепкие, надежные ладони брата. Стивен учил ее ходить, терпел капризы, сидел с Констанцей, когда она болела. От брата пахло привычно, кедровой туалетной водой, авиационным бензином, табаком.

– Почему не в форме? – Констанца, отстранившись, пристально смотрела на его по-летнему смуглое лицо: «Что случилось, Стивен?»

Майор Кроу никому не должен был рассказывать, куда собирается. Несколько асов, по частной инициативе, взяли отпуск в армии, и встречались в Плимуте. На аэродроме, их ждал транспортный самолет. Совещание провели две недели назад, в подвальчике рядом с собором Святого Павла, за устрицами, шабли и жареной рыбой. Обзванивая ребят, Стивен мимолетно подумал, что они могут наткнуться на дядю Джона. Летчик успокоил себя: «Никому не запрещено есть устрицы, в компании друзей». За сигарами и кофе, Ворон, как Стивена звали в авиации, добродушно сказал:

– Кого не тянет лететь в Испанию, того мы не заставляем. Я не коммунист, и не социалист. Я просто хочу, – лазоревые глаза посмотрели куда-то вдаль, – чтобы мистер Гитлер, мистер Франко и мистер Муссолини получили урок, – он посерьезнел, – от нас, господа. Может быть, это их чему-то научит.

У испанских республиканцев были самолеты. Стивен точно знал, что эмбарго обходится стороной. Ходили слухи, о помощи Советского Союза испанцам, оружием и военным специалистами. Однако у франкистов имелись последние модели немецких истребителей, пилотируемые асами Люфтваффе. Британские летчики решили, что испанские антифашисты нуждаются в их опыте. Подумав о Германии, Стивен мрачно вспомнил родственника-нациста:

– У него хватает ума нам на глаза не попадаться. Он, наверняка, заводы в Германию переведет, если уже не начал этого делать. Бедная тетя Юджиния…, – Стивен и Констанца именно ее считали матерью. Леди Кроу вырастила их после ранней смерти жены дяди Джона.

– Констанца не проболтается, она только физикой интересуется, – решил Стивен. Наклонившись, майор прошептал что-то в ухо девушки. Констанца ахнула, он развел руками:

– Я не могу оставаться в стороне, сестренка, – красивые губы улыбнулись. Стивен добавил:

– Мы быстро фашистов разобьем, я взял отпуск на два месяца. Не было смысла просить на больший срок. Война надолго не затянется…, – они стояли, держась за руки, Констанца вздохнула:

– Будь осторожней, пожалуйста. Не лезь, как говорит дядя Джон, на рожон…, – майор поцеловал ей руку: «Обещаю, сестричка». Констанца была младше на шесть лет, но Стивен смотрел на нее снизу вверх. Он был просто выпускником военной академии, летчиком и офицером, а сестра состояла в переписке с Эйнштейном и Ферми, и печатала работы, в которых Стивен понимал только слова, да и то не все.

– Здесь безопасно, – напомнил себе Стивен, – лаборатория защищена, здание под охраной. Дядя Джон свое дело знает. Рядом Тони, Маленький Джон, Наримуне. Констанца не заскучает, – он так и сказал сестре. Девушка закатила темные глаза:

– У меня нет времени скучать. Ты привози, – она подтолкнула брата в плечо, – девушку оттуда. Тебе жениться пора, а мне, с твоими детьми возиться…., – к четырнадцати годам Констанца твердо решила, не выходить замуж и даже не терять девственности. Крокодил говорил, что подобное отвлекает от работы. О девственности он, конечно, не распространялся, однако Резерфорд, много раз, наставительно, замечал:

– Ваша бабушка могла себе позволить научную карьеру. Она была обеспечена и не знала, что такое хлопоты по дому. Вы, дорогая моя, бесприданница, красотой не отличаетесь. Аристократ или богач на вас не польстится. Значит, остается, ученый, как и вы. Ученые, моя милая, как все другие мужчины, требуют еды на столе, три раза в день. Дети, стирка, уборка…, – Резерфорд морщился: «Я еще не видел женщины, ученого, со счастливой семейной жизнью. Они все выглядят, как старые клячи. Не надо загонять себя в кабалу, если можно такого избегнуть…, – Констанца делала скидку на то, что Крокодил, дитя прошлого века, но доля правды в его словах была.

– Стивен тоже, – напоминала она себе, – вроде бы прогрессивный человек, а отказывает женщинам в праве, садиться за штурвал.

– Не бывает хороших женщин, пилотов, – коротко замечал майор Кроу, – ладно бы они сами погибали, но ведь тащат за собой технику, пассажиров…, – Констанца сказала себе:

– Девушки в Испании, все старомодные. Кухня, дети, церковь, как говорится. Стивену такое и нужно. Я его знаю. Он мечтает о жене, которая будет печь кексы и рожать маленьких Кроу…, – девушка едва не хихикнула.

– Посмотрим, – усмехнулся брат.

Они распрощались, охранники открыли высокие, железные ворота. Ягуар Стивена выехал на дорогу, ведущую от Кембриджа на юг. До города здесь ходил автобус. Майор Кроу поднял верх машины. Молодой человек, по виду студент, светловолосый, в твидовом костюме, и кепи, при трубке, сидел на остановке, углубившись в книгу. В зеркало заднего вида, маойр заметил, что сестра, в потрепанном халате, машет ему вслед.

– Я скоро вернусь, сестренка, – пообещал майор Кроу, нажав на газ, проезжая остановку. Мужчина в кепи, отложив книгу, достал из кармана бинокль. От ворот его видно не было, он мог спокойно разглядывать фрейлейн Констанцу Кроу и ее визитера. Максимилиан фон Рабе знал, что у девушки имеется брат, летчик:

– Скатертью дорога. Нет, но какая, – Макс поискал слово, – жаба. Смотреть противно. Бабушка у нее еврейка…, – Макс признавал, что есть полезные, нужные рейху евреи, но, все равно, думая о них, преодолевал брезгливость. Его средний брат, Отто, признался, что тоже борется с тошнотой, делая евреям операции по стерилизации.

– Отто очень чистоплотный, – подумал Макс, – но врачу это положено.

Ворота закрылись, мисс Кроу пропала из виду, Убрав бинокль, он внес наблюдения в блокнот, шифром. Фон Рабе не собирался подходить к мисс Кроу прямо сейчас. Операцию требовалось тщательно подготовить, изучив привычки, склонности и пристрастия девушки. Для этого гаупштурмфюрер фон Рабе и приехал в Кембридж. Захлопнув блокнот, он закурил папироску. Вытянув длинные ноги, Максимилиан засвистел «Марш Гренадеров», как полагалось англичанину, стойко ждущему запаздывающий автобус.

К вечеру опять полил дождь. Констанца, с тоской, посмотрела за окно. Иногда ее забирала Тони, после лекций. Кузина два дня назад уехала в Лондон, пообещав привезти Констанце новые, заказанные ей книги. В лаборатории сидела ночная смена физиков. Побродив по коридорам, девушка, решительно, взяла старый, времен первого курса плащ. На улице было холодно. Надвинув на голову капюшон, она вывела велосипед из деревянного сарая. Констанца, было, думала подождать автобуса, но вечером они ходили редко. Крутя педали, миновав остановку, девушка бросила мимолетный взгляд, в сторону мужчины, устроившегося на скамейке. Лицо было незнакомым. Констанца пожала плечами: «Наверное, чей-то гость». В лабораторию приезжали физики со всей Европы, навещали их и американцы. Макса дождь не пугал. Он хотел немного подождать и довести фрейлейн Кроу до ее комнат.

Макс знал, где живет Констанца, проследить за ней оказалось легко. Девушка делила квартиру с какой-то студенткой. Соседка, высокая, стройная, голубоглазая, с белокурыми волосами, Максу понравилась. Он даже, мысленно, прикинул на нее форму Союза Немецких Девушек, темно-синюю юбку и белую блузку. Результат ему пришелся по душе. Макс хотел подобраться к фрейлейн Кроу через соседку, однако девушка уехала, на спортивной машине. Пользуясь настоящим паспортом, он снял комнату в благопристойном пансионе. У него имелся фотоаппарат. Макс гулял по городу, делая снимки, любуясь старинными зданиями колледжей. По ночам он думал о белокурой девушке.

Членам СС воспрещались связи с неарийскими женщинами. Однако соседка фрейлейн Кроу, скорее всего, была англичанкой. Они, в отличие, от французов, считались потомками древних германских племен, как и скандинавы.

– Отто бы ее измерил, – смешливо подумал Макс, – у них есть инструменты, определяющие расовую чистоту. Но я уверен, что она близка к идеалу, – брат был помешан на расе ариев. Отто утверждал, что на севере, в просторах Арктики сохранились следы древних германцев. Он показал Максу и Генриху карту Гренландии:

– Никто не знает, что случилось с поселениями европейцев. Они могли уйти дальше, на север, на запад. У них чистая кровь…, – голубые глаза брата восторженно заблестели, – чище не бывает…, – Макс его поддержал, но, про себя, подумал:

– Вряд ли, столько лет прошло. Скорее всего, они умерли, от голода, от эпидемий…, – Отто считал их младшую сестру образцом арийской девушки. Он отослал параметры Эммы в Главное управление СС по вопросам расы и поселения, для использования в качестве эталона. Фон Рабе, с легкостью прошли проверку на чистоту крови. Родословная семьи прослеживалась по прямой линии, до семнадцатого века. Все предки фон Рабе трудились рудокопами, в горах Гарца.

– Отличная немецкая кровь, – с гордостью говорил их отец, – чистая и крепкая.

Макс думал о стройных, длинных ногах, высокой груди неизвестной девушки. Ожидалось, что члены СС создадут хорошие арийские семьи, для рождения и воспитания детей, будущих солдат фюрера и великой Германии. Случайные связи запрещались, но девушки, маршировавшие на съездах партии, часто возвращались домой беременными. Средний брат пожимал плечами:

– Какая разница? У их потомства будет хорошая, арийская кровь. Рейху понадобится много детей, Макс. Впереди война.

О войне в Германии говорили часто. Фюрер хотел присоединить к рейху Австрию, и другие, исконные, немецкие территории. В Силезии, Эльзасе, Лотарингии, Судетах тоже жили немцы. Предполагалось распространить власть фюрера на Европу, и на весь мир. Отто принес домой проект, по которому в Скандинавии собирались создать особые дома, для местных женщин.

– Они практически арийцы, – бодро сказал Отто, – им только надо подлить нашей крови. Женщина сможет обратиться в местное расовое управление, ей подберут…

– Самца-производителя, – сочно заметил младший брат, Генрих:

– Не забывай, Отто, фюрер учит, что крепкая семья, основа государства. Семья, а не дома терпимости, – юноша усмехнулся:

– Если тебе, или Максу, не терпится стать отцами, то женитесь. Я думаю, папа будет рад, – они сидели на террасе виллы фон Рабе, в Шарлоттенбурге, в окружении ухоженного парка, выходящего на озеро, с причалом для яхты. Фон Рабе держали свору овчарок и доберманов, в конюшне стояли кровные лошади. Семья ездила на морское побережье, под Росток, на виллу, и в Баварию, в охотничье шале, где они осенью стреляли куропаток, а зимой катались на лыжах.

Французские двери, ведущие в гостиную, распахнули, оттуда доносилась музыка. Эмма играла Бетховена. Макс любил «Аппассионату», ему всегда казалось, что в Бетховене воплотился дух арийской нации. Максу нравился и Моцарт, однако партия и фюрер предписывали слушать Вагнера. В опере, Макс всегда усаживался в задний ряд ложи фон Рабе, стараясь не зевать прилюдно. Во время долгих представлений он думал о работе.

Гауптштурмфюрер фон Рабе, в Кембридже, взял в аренду велосипед. Приезжая к лаборатории, рано утром, Макс прятал его в густых кустах на окраине дороги. По пути в Кембридж он вспомнил, что у пресловутого любителя коммунистов, барона де ла Марка, есть сестра. Семьи не поддерживали дружеских отношений, однако Макс увидел портрет на стене, когда пытался пригласить Виллема на пиво. Белокурую, хрупкую девушку сфотографировали в пышном платье, перед первым причастием.

– Они католики, – Макс въехал в город, – католики неблагонадежны. Они слушают своего римского папу, а не фюрера.

Занятия в колледжах закончились, студенты, несмотря на мелкий дождь, высыпали на улицу. Окна пабов и кафе осветились. Юноши и девушки торопились по тротуарам, под зонтиками, в плащах. Кто-то помахал фрейлейн Кроу. Макс решил не рисковать, девушка могла его заметить. Он свернул в боковую улицу. От лавки букиниста, отлично просматривался вход в квартиру фрейлейн Кроу. Макс остановился у плетеных корзин со старыми книгами, под холщовым навесом лавки, рассеянно, перелистывая какие-то брошюры. Давешняя, спортивная, лазоревая машина красовалась на тротуаре. Фрейлейн Кроу ахнула: «Лаура!». Изящная, темноволосая девушка, в твидовом костюме, поцеловала фрейлейн в щеку. Белокурая соседка открывала багажник.

– Мы заехали к «Фортнуму и Мэйсону», – Тони вытащила пакеты, – купили «Вдовы Клико». Не каждый день блудная дочь возвращается в alma mater, – подтолкнув Лауру, она передала Констанце свертки:

– Иранская икра, копченый лосось из Шотландии, перепелиные яйца, фуа-гра. Поднимаемся наверх и звоним моему брату, – Тони, весело, подумала:

– Может быть, Джон, объяснится, наконец. Но Лаура ему откажет, у нее карьера, а Джон мальчишка еще…, – вслух, Тони заметила:

– Сыграешь нам, Лаура. У нас есть инструмент. Мой брат гитару принесет…, – дверь, ведущая на лестницу, захлопнулась. Макс вписал имена девушек в блокнот. Он повторил, едва заметно улыбаясь: «Тони».

Телефон зазвонил, когда Маленький Джон сидел над правкой магистерской диссертации. Его наставником в Кембридже стал Уильям Пенни, из Пемброк-колледжа. Ученый, в тридцать лет защитил два доктората, по математике и математической физике. Пенни помогал с расчетами в лаборатории Резерфорда. Его все считали гением, но Пенни отмахивался:

– Мне далеко до вашей кузины, граф Хантингтон. Она физик уровня мистера Бора, мистера Ферми, мистера Гейзенберга, в Германии. Поверьте, мы еще увидим, как она будет управлять цепной ядерной реакцией и создаст работающий атомный двигатель.

С Пенни Джон занимался линейной алгеброй и дифференциальными уравнениями. Диссертацию он писал по теории аналитических функций, засыпая и просыпаясь с классической монографией Гурвица «Vorlesungen über allgemeine Funktionentheorie und Elliptischen Funktionen». Гурвиц давно умер. Глядя на ряды уравнений, Джон вспомнил, что ему рассказывал Пенни. После указа нацистов об изгнании евреев с преподавательских должностей, министр образования рейха, Руст, спросил у самого уважаемого математика страны, профессора Гильберта:

– Как обстоят дела с математикой в Геттингене, после чистки предмета от еврейского влияния?

Гильберту, на восьмом десятке лет, нечего было бояться. Профессор, коротко, ответил: «Математики в Геттингене больше нет».

Джон, внимательно, с карандашом в руках, проверял вычисления. Когда в Кембридж приехал кузен Наримуне, Джон предложил ему поселиться вместе. Два года прожив один, юноша отчаянно скучал. Сестра и Констанца обосновались по соседству, но Джон, в Итоне, делил кров с кузеном Питером. Он привык, что рядом всегда кто-то есть. Джон, до сих пор, не мог поверить, что кузен стал фашистом. В начале первого года в Кембридже, увидев у Питера на стенах плакаты Британского Союза Фашистов, Джон, изумленно, спросил:

– Ты умом тронулся? Тебя, может быть, в реку окунуть, чтобы ты в себя пришел?

Лазоревые глаза кузена похолодели:

– Евреи, паразиты на здоровом теле Британии. Мистер Гитлер правильно сделал, что ограничил…, – Джон прервал его:

– Еще одно слово, и ты сильно пожалеешь, что заговорил о таком. У меня есть еврейская кровь, и я не позволю…, – Питер захлопнул дверь перед его носом. На следующее утро, Джон обнаружил на кухне записку. Кузен извещал, что нашел себе новую квартиру. С тех пор они, ни разу не разговаривали.

Питер разгуливал по Кембриджу в форме штурмовиков Мосли, и организовывал фашистские собрания. Кузен не общался даже с тетей Юджинией. Маленький Джон потерял мать семилетним ребенком. Он не верил, что человек, по собственной воле, может отказаться от родителей.

– Отказаться от мамы…, – вздохнул он, ровняя стопки листов, – бедная тетя Юджиния, она его одна вырастила. Его, и всех нас. Она всем была, как мама. А теперь…, – Джон, несколько раз, пытался поговорить с отцом о Питере. Герцог разводил руками:

– Милый мой, он взрослый человек. Совершеннолетний. И потом, – отец усмехался, – мало ли кто чем увлекается, в молодости. Посмотри хотя бы на Тони.

Сестра выступала на коммунистических собраниях, писала в радикальные газеты, водила дружбу с левыми активистами. Джон считал, что, в любом случае, коммунисты не так опасны, как нацисты. Он закинул руки за голову:

– Сталин, как Гитлер, тоже начал избавляться от соперников. Но евреев он не трогает. Наоборот, принимает беженцев из Германии, помогает антифашистам…, – после испанского путча Джон попросил разрешения у отца поехать в Мадрид.

– Нечего тебе делать в Испании, – отрезал герцог, – твои занятия в Кембридже, важнее.

Отец имел в виду не дифференциальные уравнения. Лаборатория Резерфорда была известна на весь мир, в ней работали знаменитые физики. Констанца изучала процесс распада ядер атома. Похожими исследованиями занимались Ферми, в Италии, Гейзенберг, в Германии, Нильс Бор, в Копенгагене.

– И русские. И американцы, – устроившись на подоконнике, Джон закурил папиросу, – я больше, чем уверен…, – кузен Мэтью трудился в министерстве обороны, в Вашингтоне. Дядя Хаим написал, что его старший сын уехал в Берлин, помогать тамошним евреям. Джон помрачнел:

– А я сижу здесь и устраиваю проверки систем безопасности в лаборатории. Но такое тоже важно…, – днем Джону принесли шифрованную телеграмму от отца.

Они дождались гостя, некоего гауптштурмфюрера СС, Максимилиана фон Рабе. Джон не стал звонить отцу и спрашивать, откуда герцог знает о визите. Отец приложил описание немца, Джон хорошо его запомнил. Однако искать Рабе в городе было затруднительно. Хозяева пансионов не записывали данные паспортов постояльцеы. Джон, все равно, решил завтра отправить двух агентов по местным гостиницам, и держать глаза открытыми. Кембридж был небольшим городом. Констанце он ничего говорить не хотел, не стоило излишне волновать кузину. Джон помнил, как физики относятся к охране лаборатории. Крокодил, много раз, говорил ему:

– Мой юный друг, мы не воюем, и не собираемся. Мы ведем исключительно мирные исследования, никого они не заинтересуют, – Джон заметил Резерфорду:

– Поверьте, все делается для вашего спокойствия. Вы и не увидите наших, – Джон поискал слово, – сотрудников.

С приездом кузена Наримуне, Джону стало немного веселее. Граф оказался тихим, скромным юношей. Кузен никогда не упоминал о своем титуле, не говорил, что его отец дружил с покойным императором Тайсе. Семья Дате была близка ко двору еще со времен деда нынешнего императора Хирохито, реформатора Мэйдзи. Бабушка, и мать Наримуне служили фрейлинами у императриц. Кузен лишился родителей в тринадцать лет, после великого землетрясения Канто, в Токио.

– Они навещали столицу, – спокойно сказал Наримуне, – а я жил в Киото. Я имел честь учиться с младшим сыном императора Тайсе, принцем Такамацу, – красивое лицо кузена даже не дрогнуло. Джон вспомнил:

– Лаура рассказывала, что они никогда не проявляют чувств на людях, не плачут. В землетрясении больше сотни тысяч человек погибло, но все равно, речь идет о его родителях…, – на стене комнаты Наримуне висел формальный, официальный портрет графа и графини, сделанный на свадьбе, после русско-японской войны.

Отец кузена носил форму полковника, графиня сидела в роскошном кимоно, с высокой прической. Мать Наримуне была дочерью маркиза Ямаути, из княжества Тоса. Родовой замок в Сендае стоял пустым, кузен жил в Токио, где работал в министерстве иностранных дел. Джон поинтересовался крестом из бронзовых хризантем. Наримуне улыбнулся:

– Уважаемый император Мэйдзи провозгласил свободу исповедования религий. В Сендае много христиан, они молятся у священной реликвии…, – кузен, через две недели, возвращался домой. Наримуне защитил диссертацию, и готовил ее к изданию, отдельной книгой.

Джон понял, что ему будет не хватать кузена. Они, по очереди, убирали квартиру и ходили в магазины. Наримуне отлично знал английский, французский, и немецкий языки. Он признался, что покойный отец готовил его к карьере военного.

– Мой уважаемый отец был инженером, как и мой уважаемый дед, в честь которого я назван, – Наримуне всегда говорил о своих предках стоя, – однако мне больше нравится история, дипломатия…, – Джон кивнул:

– Дядя Джованни говорил, что твой дед строил первую железную дорогу в Японии. Он учился здесь, в Кембридже.

Они с кузеном остановились на мосту через реку, любуясь шпилями церквей:

– Поэтому я и хотел сюда поехать, в память о моих уважаемых предках, – закончил Наримуне.

Кузен отлично водил машину, плавал, играл в футбол. Он обучил Джона фехтованию, объяснив:

– На западе оно вышло из моды, а у нас каждый самурай владеет боевыми искусствами, – в седле Наримуне тоже держался отменно. Они с Джоном часто брали лошадей. Джон, в свою очередь, наставлял кузена в гребле. Юноша, однажды, поинтересовался: «Ты тоже самурай?»

Наримуне опустил весла, от удивления:

– Как иначе? Я прямой потомок Одноглазого Дракона, моему роду восемьсот лет. Конечно, я самурай, – молодой человек кивнул, – я служу императору и своей стране.

На стене гостиной висело родословное древо. Наримуне разглядывал тонкий рисунок:

– У нас тоже есть такая гравюра, в Японии. К сожалению, моему отцу пришлось сражаться против уважаемого отца кузена Теодора, во время войны. Очень надеюсь, что этого никогда больше не случится, – Джон не обсуждал с кузеном политику, захват Японией Маньчжурии и предполагаемый альянс родины кузена с Италией и Германией. Прошлой осенью, он попытался спросить о будущих планах императора. Наримуне прервал его:

– Почтительно прощу прощения, Джон-сан, но я не имею права обсуждать воплощение божества…, – Джон закатил глаза и больше, ни о чем не упоминал.

Сестра велела ему принести гитару. Тони хихикнула в телефон:

– Мы позвали подружек, за тобой кузен Наримуне и юноши. Устроим настоящую вечеринку. Мы с Лаурой давно не виделись…, – положив телефонную трубку, Джон понял, что краснеет.

– Зачем я ей нужен, – юноша пошел в ванную, – она меня на два года старше. Она дипломат, государственный служащий…, – Джон, недовольно, посмотрел на загорелое, неприметное лицо:

– Тони красавица, а я на папу похож, как две капли воды, – на крепкой шее висел медвежий клык в тусклой, медной оправе. Быстро вымывшись, взяв чистую рубашку, Джон обзвонил приятелей. Подхватив старую, семейную гитару, привезенную прадедом из Южной Африки, он постучал к Наримуне. Кузен спал на кровати, но устроил в комнате угол, где повесил свиток с каллиграфией. На стене красовался отцовский меч.

Выслушав Джона, юноша улыбнулся:

– Я буду очень рад познакомиться с Лаурой-сан. Джованни-сан много о ней говорил, – Наримуне задумался:

– Надо, наверное, смокинг надеть…, – он, озабоченно, взглянул на Джона. Юноша расхохотался:

– Мы идем не на светский прием, и не в императорский дворец. Рубашку смени…, – кузен был в хорошем, твидовом пиджаке. Он провел рукой по черным, коротко подстриженным волосам: «Я быстро».

– Интересно, – Джон, покуривал в передней, – он ничего о девушках не говорит. Впрочем, он скрытный. Такое у них считается личным…, – потушив папироску, юноша услышал голос кузена: «Надо зайти за цветами, по дороге».

– Ожидается десяток девушек, – усмехнулся граф Хантингтон, – можно без букетов обойтись. Зонтик возьми, моросит, – Наримуне твердо повторил: «Значит, купим десять букетов».

– Они не только скрытные, – весело сказал себе Джон, сбегая по лестнице, – они еще и упрямые. Констанца тоже такая. Кровь Ворона, ничего не поделаешь. Интересно, кузен Стивен будет на вечеринке, или он дежурит? Полсотни миль до базы, вряд ли он приедет…, – выйдя на сумеречную улицу, юноши направились к цветочной лавке.

На кухне царила лабораторная чистота. Лаура поняла, что кузины ничего не готовят, только варят кофе и, может, быть, яйца. Она так и сказала Тони. Девушка усмехнулась:

– Мы еще тосты делаем. Хорошо, когда в квартире живет физик. Все электрические приборы работают…, – она обвела рукой кухоньку:

– Рефрижератор, тостер, чайник…, – здесь не имелось даже фартука. Сняв жакет, Лаура повязала вокруг талии чистое кухонное полотенце. Девушка подозревала, что оно редко использовалось. Начав готовить закуски, Лаура отправила замерзшую, чихающую Констанцу в ванную. За стеной гудела газовая колонка, на кухне было тепло. Кроме ящика шампанского, студенты собирались принести вино и виски.

– Не так часто мы тебя видим, – Тони сидела на подоконнике, – надо отметить встречу. Познакомишься с кузеном Наримуне, он очень приятный…, – Тони, искоса посмотрела на изящную голову кузины. Лаура стянула в узел волосы, замотав локоны шелковым шарфом.

– Интересно, – Тони покачала стройной ногой, – ей двадцать три года. Она, наверное, давно…, И не спросишь, – Тони посмотрела на загорелые щеки кузины, – неудобно. Она одна в Риме квартиру снимает. Наверняка у нее кто-то есть. Тетя Юджиния мне все рассказывала, но, может быть, поинтересоваться…, – Тони ничего не решила. Констанца, закутавшись в старый халат из шотландки, всунула взъерошенную, рыжую голову на кухню: «Помочь?»

Кузина напоминала Тони воробья, тонкими, немного кривоватыми, ногами, с острыми коленками. Констанца покупала одежду в детских отделах универсальных магазинов. Девушка, до сих пор, носила школьные вещи, плиссированные, шерстяные юбки ниже колена, чулки темного хлопка и разумные, как их называла тетя Юджиния, туфли, на плоской подошве, с перепонкой. Размер ноги у кузины был детский. Хрупкие ручки покрывали несмываемые пятна чернил. Тони отмахнулась:

– Мы сами справимся. Платье надень, все же вечеринка.

Под напором тети Юджинии, Констанца сшила шелковое платье, по модели из парижского журнала. В нем кузина казалась девочкой, нарядившейся в одежду матери. Туфли на высоком каблуке Констанца покупать отказалась, углубившись в какие-то формулы. Тони поняла, что кузину заинтересовало распределения давления на поверхность, в зависимости от высоты каблука. Тони обменялась взглядами с тетей Юджинией. Женщина, со значением, покачала головой. Дама из обувного отдела в Harrods, молча, унесла коробки.

Тетя Юджиния одевалась в Париже. Леди Кроу летала во Францию два раза в год, на показы коллекций модельеров. Она и Тони приучила к отлично скроенным вещам. Тетя носила брюки, но не прилюдно. Голливудские дивы появлялись в брюках на публике, но в Европе женщины пока надевали их только на загородные прогулки, или для езды на велосипеде. Тони считала такое косностью. Она не только смело ходила по Кембриджу в брюках, но и на теннисном корте играла в шортах. Девушка пожимала плечами:

– Американки все так делают. И все носят открытые купальники, – приехав в университет, Тони пошла в бассейн в американской модели купальника, из двух частей. Девушки в Британии такое не надевали. Она помнила завистливые взгляды студенток и шепоток за ее спиной. Тони рассказала Лауре о купальнике. Кузина отозвалась:

– Я видела похожие модели, в Италии. На Капри, в Портофино. Итальянки отлично одеваются, – Лаура задумалась, – но, на мой вкус, немного вызывающе. Я предпочитаю парижский стиль.

Гардероб Лаура оставила в Лондоне, взяв в Кембридж только саквояж. Тони помогала его разобрать. Она поселила Лауру в своей комнате:

– Констанца в семь утра на велосипед садится, чтобы в лабораторию ехать, а мы с тобой поспим. Завтра суббота, торопиться некуда, – Тони, с одобрением, смотрела на шелковое платье девушки, от Мадлен Вионне, на парижские чулки и шарф от Hermes.

Лаура виделась в Париже с обоими кузенами. Мишель провел ее в реставрационные мастерские Лувра, где он работал. Тони думала о записке, которую она передала Джорджу Оруэллу, в Лондоне. Мишель де Лу помогал переправлять журналистов и бойцов интернациональных бригад в Испанию. Тони знала, что барон де Лу коммунист:

– Очень хорошо. Может быть, мы с ним встретимся. Кузен Теодор, конечно, никуда не поедет. Он политикой не интересуется, и левых не поддерживает. Скорее, наоборот, – Тони, невольно, улыбнулась. Констанца сказала, что виделась с братом. Майор Кроу отправлялся в Испанию из Плимута. Девушка спохватилась: «Только это секрет!». Тони, уверенным голосом, ответила:

– Мы никому не расскажем, можешь не волноваться.

Слушалая рассказы Лауры об итальянской Ривьере, Тони считала в уме. До Плимута было чуть больше двухсот миль. По словам Констанцы, дуглас вылетал в понедельник утром. Тони собиралась оказаться в Плимуте в воскресенье днем, и остановиться в «Золотом Вороне», у мистера Берри. Ей еще предстояло попасть на самолет.

В Лондоне Тони зашла в Coutts & Co, на Парк-лейн, где отец открыл ей счет. Девушка сняла достаточно средств наличными, чтобы обустроиться в Испании. Ни брату, ни отцу она ничего говорить не хотела, предполагая послать им письмо. В Плимуте она собиралась сходить в дамский салон, и сделать короткую прическу. Тони пока не знала, как проберется на дуглас. К майору Кроу подходить было бесполезно, кузен шутить не любил. Майор отвел бы ее в полицию, предварительно позвонив отцу, в Лондон.

– Его не соблазнишь, – подумала Тони, – Стивен джентльмен…, – она твердо решила избавиться в Испании от девственности.

– Хотя бы с Джорджем, – сказала себе Тони, – он меня любит. И туда кузен Мишель может приехать. Я видела фото, он очень красивый. Светловолосый, как я…, – чиркнув спичкой, она подмигнула Лауре:

– Пикники на пляже, моторные катера, аристократы, поездки в казино. Жизнь дипломата кажется очень привлекательной…, – в темных, больших глазах Лауры промелькнул какой-то холодок.

Девушка прислушалась:

– Кажется, Констанца готова. Пора на стол накрывать. Я вам Шопена сыграю, – пообещала Лаура, – твой брат его любит, – она понесла в гостиную сэндвичи. Тони смотрела на стройную спину в шелковом платье:

– За ней, наверняка, какой-нибудь итальянский граф ухаживает, или даже герцог. У нее и мать, и бабушка тамошние аристократки, – Лаура раскладывала сэндвичи на фарфоровые тарелки.

Поступив в Кембридж, Констанца поселилась в этой квартире, под надзором пожилой вдовы. Девочке было всего четырнадцать. Юджиния сказала герцогу:

– Не надо ее одну оставлять, мало ли что. Она ничего неразумного не сделает, но на всякий случай.

Потом вдова съехала, в квартире появилась Тони. Герцог прислал из Банбери ящики со старым серебром и фарфором, гравюры, ковры, книги и кабинетное фортепьяно. Тони играла, но предпочитала джазовые мелодии, и танго.

Тони поставила тяжелые подсвечники, на фортепьяно:

– Так романтичней, – весело сказала девушка.

Лаура перебирала ноты, глядя на трепещущие огоньки свечей. В Риме окна ее квартиры выходили на купол собора святого Петра. Лаура иногда ходила туда, к воскресной мессе, однако предпочитала маленькие церкви.

– Надо в Лондоне исповедоваться, – напомнила себе девушка, – в Бромптонской оратории. Я почти год не исповедовалась, с прошлого лета…, – в Риме Лаура не рисковала. За работниками посольства следили люди из контрразведки Муссолини. Формально, священники не могли раскрывать тайну исповеди. Однако, по Латеранским соглашениям, папа получил от Муссолини не только суверенную территорию Ватикана, но и пятьдесят миллионов британских фунтов. Деньги вложили в ценные бумаги, обеспечивающие святому престолу безбедное существование. Прелаты сообщали чернорубашечникам о настроениях прихожан.

Лаура выбрала ноктюрн Шопена. Она часто играла его в Риме, оставаясь одна. Поездки на Капри и в Портофино, полеты в Венецию на личных самолетах поклонников и лыжи в Альпах были работой. За Лаурой ухаживали крупные военные чины, и дипломаты. Она должна была держать уши открытыми, запоминать информацию, полученную в светских разговорах, и передавать сведения в Лондон.

– Дуче подписывает соглашение с Германией, – горько подумала Лаура, – без войны не обойтись…, – она обвела глазами прибранную гостиную. Констанца, в шелке мышиного цвета, устроилась на диване, погрузившись в тетрадь с вычислениями. Тони укладывала в серебряное ведерко бутылки шампанского. Лаура предполагала, что теперь она поедет в Токио. Девушка не знала, как сказать об этом отцу:

– Разберусь. Есть телеграф, в конце концов, есть почта…, – из Рима Лаура писала Джованни аккуратно, каждую неделю.

– Если и Япония присоединится к пакту, – присев рядом с Констанцей, Лаура вынула тетрадь из ее рук, – столкновения не избежать. Британия остается одна, хотя есть французы, чехи, поляки, наши союзники. Американцы не помогут, они не вмешиваются в европейские дела, – Констанца возмутилась: «Я только начала считать!»

– Вечеринки, – со значением сказала Лаура, – устраивают, чтобы танцевать, Констанца. Веселиться…, – она отнесла тетрадь в спальню кузины. Девушка пробормотала: «Я и танцевать не умею».

К облегчению Констанцы, ее никто не приглашал. Вечер она провела на диване, со знакомым юношей, мистером Тьюрингом, соучеником Маленького Джона, обсуждая тензорное исчисление и работы Эйнштейна.

Лаура передала ей бокал шампанского, но Констанца, даже на семейных обедах, не пила ничего, крепче воды. Ей не нравился вкус спиртного. Она пожимала плечами:

– Почему я должна пить то, что мне неприятно?

Как и обещала Тони, юноши принесли виски. Леди Холланд играла на фортепьяно свинг, все танцевали, а потом к инструменту села Лаура. Джон никак не осмеливался пригласить ее. Юноша решил:

– И не надо. Я буду в Лондоне, она тоже…, – поток темных, мягких волос падал на узкую спину. Кузина немного покачивалась, в такт музыке. Джон помнил ноктюрн, его часто играла тетя Юджиния. Леди Кроу говорила, что это была любимая музыка бабушки Марты. Гостиная затихла, мелодия вырывалась в открытые окна.

Сидя на подоконнике, Джон полюбовался тусклыми звездами. Улицы опустели. На противоположной стороне, он заметил какого-то прохожего, высокого, в твидовом костюме и кепи.

– Просто скажи ей, что ты хочешь с ней встретиться, – велел себе Джон:

– Перед портретом бабушки Тео, в Национальной Галерее…, – девушка опустила веки, длинные пальцы бегали по клавишам.

– Она со мной не танцевала, – Джон разозлился:

– Конечно, не танцевала, дурак ты этакий. Ты ее не приглашал. Она только одно танго и танцевала, с Наримуне. Она очень хорошо двигается…, – после танго Лаура и Наримуне уселись куда-то в угол. Юноша хмыкнул:

– Они на японском языке говорят. Наримуне здесь его почти не использует, только со своим наставником, ориенталистом. Они родственники, и довольно близкие…, – им с Наримуне надо было рано уходить, каждое утро они занимались греблей. Собравшись с духом, Джон отвел Лауру в сторону. Смуглые щеки кузины раскраснелись. Юноша откашлялся:

– Лаура, я в Лондон собираюсь. Может быть, сходим в Национальную Галерею?

Большие, темные глаза кузины блестели. Наримуне, вежливо попрощавшись, ждал на лестнице. Джон услышал из гостиной голос сестры:

– У нас еще несколько бутылок виски, предлагаю сыграть в правду или действие!

Джон успокоил себя:

– Констанца спать отправилась, ничего с Тони не случится. Одни девушки остались. Мы последними из юношей уходим.

Лаура кивнула: «Я на следующей неделе в Лондон возвращаюсь. Позвони мне, Джон». Юноша спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, что-то насвистывая:

– Скажу ей, что она мне давно нравится, что она…, – Наримуне открыл дверь на улицу. Джон поинтересовался: «Как тебе кузина Лаура?»

– Очень достойная девушка, – коротко ответил граф. Замотав шею шарфом, кузен сунул руки в карманы пиджака. Больше от него Джон ничего не добился.

Тони проснулась от головной боли. В гостиной было темно, она услышала чье-то сопение. Девушка, с трудом, слезла с дивана, оправив измятое платье. Наступив на пустую бутылку, Тони, вполголоса чертыхнулась. К горлу подступила тошнота. На ковре виднелись очертания спящих людей. Тони смутно помнила, что Лаура пошла, спать, а она с подругами начала соревноваться, кто залпом выпьет больше стаканчиков с виски.

Тони добралась до ванной:

– Виски, шампанское, вино, кто-то принес эль…, – голова гудела. Едва удержавшись на ногах, Тони подергала ручку ванной. Дверь, изнутри, закрыли на защелку. Тони не хотела выяснять, что происходит. Она, на ощупь, добралась до кухни. В раковине громоздились грязные тарелки. Пахло табаком, потом, духами. Тони увидела в углу лужицу подсыхающей рвоты. Девушку едва не стошнило. На столе стояла недопитая бутылка виски:

– Прополощу рот. Я зубы не почистила, перед тем, как на диван упасть. Виски все дезинфицирует, – часы пробили два ночи. Она отхлебнула виски. Девушку едва не вывернуло.

– На улице никого нет, – сказала себе Тони, – я подышу воздухом, все пройдет…

У нее не было сил надеть туфли. Тони босиком, спустилась вниз, в лицо ударил свежий ветер с реки. Она согнулась вдвое. Девушку начало тошнить, прямо на углу дома. По ногам потекла теплая жидкость. Тони поняла:

– Я никогда так не напивалась, даже на первом курсе…, – она закашлялась, виски рванулось вверх. Тони ощутила у себя на плече чью-то крепкую руку:

– Тихо, тихо, – сказал незнакомый голос, – сейчас вам станет лучше…, – Тони икнула. Ее опять вырвало, перед глазами все плыло.

– Я вас отведу домой, мисс, – предложил незнакомец. Тони ткнула рукой куда-то наверх:

– Я здесь, здесь живу…, – к ее губам приложили флягу. Тони, невольно, глотнула. Жидкость обожгла ей горло, в голове опять зашумело.

– Пойдемте, мисс, – ее подтолкнули, Опершись на его руку, девушка блаженно, пьяно закрыла глаза.

Сквозь сон, Тони услышала шуршание дождя. Протянув руку, она попыталась найти рядом коробочку папирос. Тони всегда клала их на столик, у кровати.

– Встану, – сказала себе Тони, – и сделаю кофе. Крепкий, горький. Выпью две чашки, залпом, покурю и заберусь под холодный душ…, – Тони именно так избавлялась от похмелья. На первом курсе они с подружками часто выпивали. Все приятельницы Тони родились в обеспеченных семьях. Родители оплачивали девушкам квартиры, и переводили ежемесячное содержание. Кузина Констанца зарабатывала сама. Герцог помогал племянникам, но Констанца и в школе, и в университете получала стипендию, и умудрялась кое-что откладывать. Деньги за свои статьи Тони быстро тратила. Девушка любила ходить в театры и устраивать вечеринки.

– Больше никогда не буду пить, – в который раз пообещала себе Тони, – где проклятые папиросы?

Приподнявшись, Тони замерла. Комната оказалась совершенно незнакомой. Оглядевшись, Тони заметила на простом комоде часы. Стрелки показывали без четверти шесть. Она помнила прохладный ветер с реки.

– Я была на улице, – поняла Тони, – а что случилось потом? Мы пили, с девочками. Лаура и Констанца пошли спать. Что произошло? – на потрепанном ковре лежало ее помятое платье. Рядом Тони заметила белье. Форточку приоткрыли, на улице моросил мелкий дождь. Все тело болело. Тони не представляла, где она находится. Комната была пуста, шкаф раскрыт. На вешалке болтались плечики.

Тони взялась руками за голову. Белокурые волосы растрепались. Скосив глаза на грудь, она заметила несколько свежих синяков. Заставив себя не дрожать, Тони скинула простыню. Девушка взглянула на свои ноги, в темных потеках засохшей крови. Почувствовав тупую, саднящую боль внутри, Тони, с усилием встала. Голова закружилась, она схватилась за спинку кровати.

– Я ничего не помню…, – поняла девушка, – совсем ничего…, – в зеркале отражались распухшие, искусанные губы, темные круги под большими глазами. На шее красовались синяки. Она прислушалась, вокруг было тихо. Толкнув дверь в углу, Тони оказалась в скромной ванной. На выложенном плиткой полу валялись влажные полотенца.

Тони залезла под ледяной душ.

Она поливала себя, стуча зубами от холода. В голове постепенно прояснялось. Тони вспомнила довоенную брошюру бабушки Мирьям. Девушка нашла экземпляр в кипе старых книг, в библиотеке, на Ганновер-сквер.

– Нужна спринцовка, кристаллы Конди. Дома они есть, в аптечке. Промыть слабым раствором. Поздно…, – девушка, с отвращением, кое-как, вытерлась полотенцем.

– Не пришлось ждать Испании, – Тони одевалась, – но какой мерзавец. Он воспользовался тем, что я была пьяна. Джентльмен бы никогда так не поступил…, – мужчина, кем бы он, ни был, привел ее в какой-то пансион. Туфель Тони не нашла. Она наклонилась над кроватью. Подавляя тошноту, Тони старалась не рассматривать пятна. На подушке она увидела несколько светлых, коротких волос. Больше ни одного следа постояльца в комнате не осталось. Вдохнув запах пота, крови, чего-то кислого, девушка, босиком, выскользнула за дверь.

У комнаты оказался отдельный вход. Съежившись от холода, вздрагивая, Тони обежала трехэтажный дом, с вывеской пансиона. На улице было пустынно, Кембридж спал. На углу красовалась табличка с названием улицы. Тони была в десяти минутах ходьбы от дома. Девушка и не помнила, как миновала переулки.

Тони взлетела по своей лестнице. Дверь квартиры была полуоткрыта, внутри царила тишина. В гостиной храпели подруги. Тони, на цыпочках, прокралась в спальню. Лаура, свернувшись в клубочек, уткнула темноволосую голову в подушку. Тони взяла из гардероба чистое белье, американские джинсы и фланелевую рубашку с высоким воротом. Забрызганное вином и рвотой платье, отправилось в корзину, в ванной.

Стоя над плитой, затягиваясь папиросой, Тони следила за кофе.

По закону, прервать беременность, можно было только в случае угрозы жизни матери. Тетя Юджиния, семь лет назад, участвовала в подготовке билля. Леди Кроу, с женщинами-врачами, и активистами лейбористской партии, хотела основать ассоциацию по реформе законодательства об абортах, но пока ничего не изменилось. Аборт запрещали даже в случае изнасилования.

– Официально закон таков, – Тони пила крепкий кофе, морщась, глотая дым, – но, я уверена, есть врачи, делающие операции, и не только среди бедняков, в Уайтчепеле. С папой нельзя говорить и с Джоном тоже. Надо пойти к тете Юджинии. А если, – она глубоко затянулась, – если болезнь…, – Тони не хотела думать о таком.

– Испания католическая страна, – сказала она себе, – но и там есть врачи. Так даже лучше. Никто, ничего, не узнает…, – засучив рукава рубашки, девушка убрала кухню. Когда Констанца, в халате, зевая, прошла в ванную, квартира сияла чистотой. Выбросив пустые бутылки, девушка вымыла посуду, и сделала кофе с тостами, для подружек. За завтраком, слушая и не слыша болтовню о вечеринке, Тони поняла, что в Кембридже посещать врача нельзя. В маленьком городе могли пойти слухи.

– Я не собираюсь отказываться от своих планов, из-за подонка, – зло сказала себе Тони, – я еду бороться с фашизмом, и ничто меня не остановит. В Испании найду надежного доктора…, – она решила вернуться в пансион и попытаться выяснить имя неизвестного мужчины.

– Он мог остановиться в гостинице, просто как мистер Джон Смит, – мрачно поняла Тони, – но мне надо узнать, кто он такой. Я его найду, отомщу…, – она, небрежно, заметила Констанце и проснувшейся Лауре, что завтра уезжает на север, в Манчестер, готовить статью о профсоюзном движении. У Тони было свободное расписание, она уже начала работать над тезисами. Тони писала об истории социалистической мысли в прошлом веке. Гиртон-колледж, без возражений, освободил Тони от посещения лекций.

Лаура собиралась на кафедру ориенталистики, встретиться с учителями. Кузина повертела тонкую чашку:

– Кузен Наримуне тоже придет. Он обещал мне показать коллекции дедушки Джованни и бабушки Эми…, – Лаура, немного, покраснела. На вечеринке она говорила с Наримуне о Японии. Кузен рассказывал ей о своих родителях. Он отлично танцевал. Лаура похвалила его, Наримуне смутился:

– Я бываю на приемах, Лаура-сан, но я не люблю светской жизни. В Токио я всегда занят, работаю, а в Сендае, дома, все просто, по-деревенски. Конечно, – поправил себя граф, – у нас есть замок, но в нем только слуги обитают…, – Лаура, в детстве, рассматривала фотографии прабабушки Эми, высокой, с прямой спиной, с уложенными в старомодную прическу волосами. В особняке на Брук-стрит, в библиотеке, стояло полное собрание книг бабушки Вероники. Маленькой девочкой Лаура больше всего любила устроиться в кресле, с коробкой конфет. Перелистывая пожелтевшие страницы, она читала о смелых капитанах, арктических путешествиях, итальянских патриотах и мормонах. Отец посмеивался: «На здоровье, милая». Кузен Наримуне тоже был знаком с книгами.

Он смущенно улыбнулся:

– Ваш уважаемый отец, Лаура-сан, показывал мне библиотеку. Я читал «Цветок вишни»…, – темные глаза юноши блестели смехом:

– Вероника-сан немного, как бы это сказать…, – Наримуне замялся.

– Изменила историю, – согласилась Лаура:

– Бабушка Эми спасла своего будущего мужа, а не наоборот. Но в книге тоже хорошо получилось, Наримуне-сан…, – она вытащила папиросу. Изящные, красивые, смуглые руки щелкнули зажигалкой. Лаура заметила, что кузен покраснел.

– Что со мной, – рассердилась Лаура, – можно подумать, что я с мужчиной ни разу в жизни не танцевала, не говорила…, – принимая ухаживания итальянцев, в Риме, Лаура держала поклонников на расстоянии, не позволяя им ничего, кроме редких поцелуев. Лауру воспитывали католичкой, ее покойная мать была очень набожной, отец дружил со священниками. Лаура намеревалась хранить девственность, до свадьбы. Пока что ей ничего не мешало. Лаура не испытывала тяги к приударявшим за ней мужчинам. С легкой руки Муссолини, идеалом в Италии считался властный, напористый, самолюбивый человек, желательно военный.

Поклонники Лауры относились к женщинам свысока, видя в них, согласно урокам дуче, бессловесных, хорошеньких пустышек. Лаура защитила магистерскую диссертацию по Данте, однако ее итальянских знакомых поэзия не интересовала, как и ее знание языков, и любовь к искусству. Женщине полагалось сидеть в шезлонге, на корме яхты, загорать, купаться и щебетать о голливудских дивах.

Она, отчего-то вспомнила кузена Мишеля.

– Он тоже такой, – подумала Лаура, – как Наримуне. Он меня слушал. Я соскучилась по разговору с умным человеком, – вздохнула девушка, – устала все время быть начеку, все запоминать, все анализировать. Я не хочу работать. Я в отпуске, в конце концов…, – девушка не упоминала ни парижским кузенам, ни Наримуне, что ее могут послать в Японию.

На следующей неделе Лаура возвращалась в Лондон, для доклада на совещании представителей Секретной Разведывательной Службы, министерства иностранных дел и военного ведомства. Она, мимолетно, вспомнила о предложении кузена Джона сходить в Национальную Галерею. Девушка улыбнулась: «Он мне картины Холландов покажет».

В Париже Мишель устроил ей экскурсию по Лувру, в день, когда музей закрывали для посетителей. Лаура видела картину, над которой работал Мишель, «Мадонну канцлера Ролена», Яна ван Эйка. Она следила за длинными, ловкими пальцами кузена. Он, осторожно, касался ярких, совсем не потускневших красок. На рабочем столе лежала коробка, присланная из Национальной Библиотеки. Мишель занимался и манускриптами, реставрируя миниатюры и бумагу.

Он водил Лауру в ночные клубы, они танцевали, говорили о живописи и музыке. Лаура остановилась в хорошей гостинице, у Люксембургского сада. Кузен Теодор жил по соседству, снимая квартиру, у Сен-Жермен-де-Пре. Апартаменты на рю Мобийон, как он сказал, были сданы. Старший кузен достраивал виллу на Лазурном берегу. Улучив время, он привел Лауру и Мишеля на выставку. Мишель не только реставрировал картины, но и писал об искусстве.

– У меня старомодные вкусы, – сказал он весело, – мой отец собирал импрессионистов. Вы видели, кузина, коллекция небольшая, но хорошая. Но на подобные вещи…, – Мишель остановился перед чашкой и блюдцем, с приклеенным мехом, – мои симпатии не распространяются…, – он склонил голову:

– Теодор дружит с этой компанией, экспрессионистами, сюрреалистами, но ограничивается архитектурным рисунком, – Мишель указал на изящные гравюры:

– Архитектура требует умения держать в руках карандаш…, – понизив голос, он предупредил Лауру:

– При нем не критикуйте чашку, кузина. Творение его любовницы, мадемуазель Оппенгейм…, – высокая, худая девушка, в брюках и асимметричной, болтающейся на костлявых плечах хламиде, стояла перед собственным фотографическим портретом.

– У нее грудь есть, – озорно подумала Лаура, – а в такой одежде и не скажешь. Смелая девушка, снимается обнаженной, и не против, выставлять фотографии…, – мадемуазель Оппенгейм громко рассуждала о свободе искусства. Чашка с мехом олицетворяла подавленную буржуазным обществом женскую сексуальность, наконец-то получившую возможность самовыражения.

– Одна из любовниц, – со значением, прибавил Мишель.

– Кузен Теодор в Париже, известен, как бы это сказать, вольным образом жизни, – они с Мишелем сходили на представление «Креолки» Оффенбаха, в театре Мариньи. Заглавную партию пела американка, мулатка, мадемуазель Жозефина Бейкер. По словам Мишеля, она была близко знакома с кузеном Теодором.

– И Аннабелла с ним дружит, – Мишель указал на афиши, на Елисейских полях, – она звезда кино, снимается с Жаном Габеном…, – Лаура весело замахала рукой: «Я поняла, поняла, кузен Мишель».

Лаура и Наримуне договорились, по возвращению в Лондон, сходить в Британский музей, в галереи Кроу.

– Просто встретимся, – Лаура одевалась в спальне, – он родственник, дальний. Он в Токио возвращается, на следующей неделе. Но, если меня пошлют в Японию, мы увидимся…, – девушка присела на кровать, держа чулки:

– Ничего не случится, – твердо решила Лаура, – он дворянин, хоть и японский. Но я заметила, как он смотрел на меня…, – она вспомнила голубые глаза кузена Мишеля, в Париже. Барон де Лу провожал ее, на вокзале Гар-дю-Нор. Свистели поезда, пахло гарью. Он вздохнул:

– Приезжайте, кузина Лаура. Может быть…, – молодой человек помолчал, – возьмете отпуск. Вы Бельгию никогда не навещали. В Мон-Сен-Мартене очень красиво. Дядя Виллем восстановил замок, после войны. В церкви саркофаги бабушки Элизы и дедушки Виллема, к ним паломники со всей Европы собираются…, – Лаура рассмеялась: «Вы коммунист, кузен, вам не положено верить в Бога».

Мишель улыбался:

– Меня крестили, кузина. И первое причастие у меня было, в церкви Сен-Сюльпис, нашей семейной. Теодор меня на занятия водил. Он меня вырастил, после смерти родителей…, – Лаура покачала головой: «Вы его критикуете, в статьях».

Мишель развел руками:

– Когда он строит что-нибудь уродливое, кузина. Я не любитель стиля месье Гропиуса. Впрочем, Теодор не обижается. Да и что ему критика? Он самый дорогой архитектор в стране. У него очередь на три года вперед…, – у кузена, действительно, в работе, одновременно, было с десяток зданий и квартир. В его бюро трудились пятнадцать человек.

Лаура подошла к зеркалу. Загорелые щеки покраснели.

– Наримуне вежливый человек, – сердито сказала себе девушка, – и кузен Мишель тоже. Им нравится со мной разговаривать. Наконец-то, я могу не делать вид, что интересуюсь только Марлен Дитрих и лаком для ногтей, – решительно стянув волосы в узел, она выбрала строгий, твидовый костюм. Констанца уехала в лабораторию, Тони ушла в библиотеку. Накинув плащ, Лаура взяла зонтик. Кузен Наримуне ждал ее в полдень, у входа в Гиртон-колледж. Они договорились пообедать:

– В кафе. Он бы тебя не пригласил домой, такое не принято. Он дворянин, джентльмен…, – Лаура шла к Гиртон-колледжу, думая о его красивых, темных глазах.

Тони, конечно, не отправилась в библиотеку. Тщательно одевшись, она разыскала пансион. Тони захватила последний номер «Известий Королевского Общества». Она помнила номер комнаты, где проснулась утром. Все оказалось просто. В передней гостиницы приятно пахло кофе и жареным беконом. Пожилой хозяин всплеснул руками. Мисс, хоть и принесла обещанный постояльцу журнал, но разминулась с гостем. Он выехал рано утром, не оставив адреса. Хозяину не было известно, куда он отправился. Тони вспомнила расписание поездов. Мужчина мог быть где угодно. Спрашивать о его имени было подозрительно, однако Тони, обаятельно улыбнувшись, попросила у хозяина стакан воды. Старичок направился в столовую. Девушка, быстро, справилась в книге постояльцев.

Попрощавшись, она вышла на улицу. Тони стояла под мелким дождем, подняв воротник плаща, сжимая журнал.

– Немец, – повторяла она, – Максимилиан фон Рабе. Клянусь, я его найду, и убью, – она зашагала к дому. Пора было собираться. До рассвета Тони намеревалась выехать в Плимут.

Плимут

На двери двухэтажной пристройки, во дворе гостиницы «Золотой Ворон», висела табличка: «Сегодня музей закрыт». На зеленом, сочном газоне, под серым небом, разгуливали вороны. Внутри пахло воском для полов и солью. Дул ветер с моря. Мистер Сэмуэль Берри упер руки в бока, разглядывая визитера, седоволосого человека с тростью. Склонившись над застекленным стендом, он внимательно изучал карту работы первого Ворона.

– Сэр Джеффри, – недовольно сказал Берри, – когда откроют музей, я все отдам.

Сэр Джеффри Календер, директор будущего морского музея, в Гринвиче, убрал лупу. Он, терпеливо заметил:

– Мистер Берри, я привез письмо от его величества, с благодарностью за то, что вы передаете коллекцию стране. Музей открывается в следующем году. Надо привести в порядок экспонаты, сделать каталоги. У меня личный вагон. Я обещаю, что все будет доставлено в Лондон, в целости и сохранности. И, конечно, помещено в комнаты Берри. Они так и будут называться, с табличкой…, – Берри, прихрамывал. На войне он служил поваром, и несколько раз был ранен. Хозяин гостиницы прошел к подоконнику:

– Поймите меня, сэр Джеффри. Четвертый век здесь «Золотой Ворон» стоит. Четвертый век моя семья вещи собирает…, – сэр Джеффри помнил папки с картами и письмами, личные вещи капитанов, флаг Британии, из тонкой, оленьей кожи. Он улыбнулся:

– Вас, и семью, приглашают на открытие музея, мистер Берри. В присутствии его величества и принцессы Элизабет…, – над черепичной крышей «Золотого Ворона» появилась какая-то тень. Истребитель Supermarine Spitfire шел низко, на бреющем полете. Он пронесся на юг, к заливу. Берри проводил его глазами:

– Стивен за штурвалом. Завтра они в Испанию отправляются.

Приехав в Плимут в штатском, летчики остановились в «Золотом Вороне». Их было пятеро, из разных эскадрилий, все они испытывали новые модели самолетов. В первый вечер, за сигарами и виски, майор Кроу сказал:

– Английских машин в Испании нет. Сядем на французские истребители, Dewoitine. Они тоже неплохи. Или, может быть, – улыбнулся он, – русские пустят нас за штурвалы И-15. На них, говорят, можно на вираже догнать свой хвост, – Ворон поднял стакан:

– От винта, господа. Мистер Гитлер и его шайка пожалеют, что на свет родились.

Авиаторы, каждое утро, в машине Ворона, ездили на летное поле. Берри видел, какие вещи они вытворяют в небе. Хозяин гостиницы вздыхал:

– Господи, хоть бы они живыми вернулись.

Стивена хозяин гостиницы помнил мальчишкой. Семьи Кроу и Холландов привозили в Плимут детей, показать реликвии Берри, и выйти на яхте в открытое море.

– Больше не мальчишка, – Берри показалось, что истребитель, озорно, покачал крыльями, – двадцать четыре года. Спросил, где у нас надежные девушки.

Надежные девушки в Плимуте, на базе королевского флота, всегда были под рукой. Постояльцы вели себя тихо, не напивались, и не устраивали драк с моряками. После обеда они сидели в библиотеке у Берри, разбираясь в авиационных чертежах, изучая карты Испании, а вечером уезжали в город, на танцы, или в кино. Летчики возвращались за полночь, с теми самыми девушками.

– В Испании, – весело сказал майор Кроу, – у нас ничего такого не случится, мистер Берри. Мы в отпуске, – он подмигнул хозяину гостиницы, – мы имеем право, отдохнуть, – закинув сильные руки за голову, он сладко потянулся.

Оправив старый пиджак, Берри вздернул подбородок:

– Начну авиационную коллекцию, сэр Джеффри, если вы у меня морскую забираете. Или вы и авиационный музей собираетесь устраивать? – ядовито прибавил хозяин гостиницы.

Сэр Джеффри развел руками: «Авиации, мистер Берри, едва ли два десятка лет. Рано еще…»

– Начну, – решительно тряхнул головой Берри.

– Пойдемте, сэр Джеффри. Сегодня пирог с бараниной и устрицами, камбала жареная, лобстер в винном соусе, и пирог яблочный. Лучший английский эль…, – на стоянке для автомобилей стоял забрызганный грязью, лазоревый, спортивный ягуар.

– Дорогая машина, – он открыл дверь перед гостем, – постояльцы, что ли, какие-то приехали? Не было телеграммы, и номера все заняты, – в гостинице имелось три десятка комнат. Они никогда не пустовали. Летом здесь жили отдыхающие, у «Золотого Ворона» был свой участок пляжа. Зимой и в межсезонье у Берри останавливались моряки и летчики с аэродрома.

Сэр Джеффри пошел к себе, переодеться к обеду. Берри задержался у стойки портье, просматривая газеты. Ворон предупредил, чтобы Берри не болтал о миссии. Хозяин даже обиделся:

– Помилуйте, сэр Стивен, со времен короля Якова такого не было, чтобы мы рот открывали. Все, что здесь происходит, – Берри обвел рукой старые, закопченные дубовые балки на потолке пивной, – здесь и остается. Вы просто отдыхать приехали.

В газетах предсказывали победу президента Рузвельта, в Америке. Он шел на второй срок. Об Испании ничего не писали. Берри свернул The Times:

– И не будут. Считается, что это внутреннее дело испанцев. И очень зря. Правильно Ворон говорил, начинается борьба с Гитлером…, – Берри подумал, что сыну всего двадцать лет. Мальчик работал на аэродроме, заведуя столовой. Берри получил контракт от министерства обороны на снабжение провизией морской и летной баз.

– Еще, не приведи Господь, – он похромал в пивную, – мистер Гитлер вздумает на Францию напасть, или на Польшу. Мы будем обязаны вмешаться, американцев Европа не интересует. Они только на исходе войны солдат во Францию послали…, – Берри остановился перед большой картой мира, украшавшей стену пивной, рядом с фотографиями моряков, авиаторов, самолетов и кораблей. Берри разглядывал очертания стран:

– Русские, коммунисты, однако они против Гитлера. Все, кто против него, нашими союзниками будут…, – Берри обвел глазами зал. Перед обедом всегда царило затишье. Высокий, коротко стриженый, белокурый паренек потягивал из стакана с элем. Одет он был по-американски, в ковбойские штаны и рубашку в клетку. На полу, лежала потрепанная, кожаная сумка. Паренек обернулся. Берри узнал большие, светло-голубые, прозрачные глаза.

Тони добралась до Плимута к обеду, выжимая из ягуара все, на что была способна машина. Она предполагала, что кузен Стивен остановился в «Золотом Вороне». Тони не собиралась попадаться ему на глаза. Всю дорогу она повторяла имя немца. Тони решила никому не говорить о том, что случилось.

Девушка курила, приоткрыв окно машины, вдыхая влажный воздух:

– С последствиями, я сама разберусь. Папа сможет найти этого…, – она поморщилась, – но зачем? Не надо папу волновать. У него много работы, он занимается безопасностью страны…, – в Кембридже Тони сочинила письмо отцу и брату. Бумага лежала в сумке. Тони призывала их не волноваться, обещая вернуться из Испании через год. Она собиралась стать настоящим корреспондентом, и написать книгу о войне.

Тони пила горький, скверно заваренный кофе на какой-то заправке: «В следующий раз все будет по любви. Я ничего не помню, – она покраснела, – ничего не поняла. В следующий раз все случится иначе».

В Плимуте, в простой парикмахерской, она коротко постриглась. Хозяйка, неодобрительно, смотрела на джинсы и рубашку Тони, однако от чаевых не отказалась. Голова немного мерзла. Тони напомнила себе, что в Испании надо купить теплую куртку и шапку. Она не знала, куда идет дуглас, но предполагала, что не в Мадрид. Тони слышала, что столицу Испании осадили войска Франко.

– Наверное, в Барселону, – обрадовалась Тони, – на востоке республиканцы, коммунисты, ПОУМ…, – у Тони имелись редакционные удостоверения трех левых газет. Испанского языка она не знала, однако отлично говорила на французском и немецком языках.

– Подхвачу, – уверенно сказала себе Тони, – я способная. Лаура, то ли пять, то ли шесть языков знает, а дядя Джованни еще больше.

Паренек слез со стула, розовые губы улыбнулись:

– Мистер Берри, – смущенно сказал юноша, – вы меня не помните, наверное. Мы с отцом и братом у вас жили, давно. Тони Холланд, – Берри пожал протянутую руку:

– Отчего же не помню, леди Холланд? Очень хорошо вы мне известны, – он улыбался в седоватую бородку.

– Присядем, мистер Берри, – решительно велела Тони, – надо поговорить. Хотите эля? – она, внезапно, покраснела: «Простите, вы здесь хозяин…»

– Хочу, – весело отозвался Берри, забирая у нее стакан. Тони боялась, что хозяин «Золотого Ворона» ей откажет. Он повертел журналистские удостоверения:

– Все в Испанию собираются. А ты откуда знаешь, что майор Кроу туда летит? – он зорко взглянул на девушку.

– Сестра его сказала, Констанца, – удивленно ответила Тони:

– Мы с ней квартиру снимаем, в Кембридже. Мистер Берри, мне надо машину вернуть, в Лондон, и отправить письмо моему отцу, – Тони протянула конверт:

– Только, пожалуйста, – она покраснела, – майор Кроу не должен знать, что я улетела. Здесь военная база…, – Берри цедил свой эль. Он смешливо заметил: «Улетишь. Не ты первая, не ты последняя, дорогая моя. Отец тебя, что ли, послал?»

Вспомнив: «Если врешь, то ври до конца», девушка, решительно, кивнула: «Да».

Берри принес ей пирога с бараниной и устрицами. Устроившись в библиотеке, с кофе, папиросами, и газетами, Тони подождала машины. Сын Берри, тоже Сэмуэль, провез ее на аэродром вечером, в маленьком грузовике. Тони спряталась среди ящиков с овощами, накрывшись холщовыми мешками. Похолодало, шел мелкий дождь. Охранники летного поля только мельком взглянули в кузов. Младший Берри остановил грузовик у транспортного самолета. Люки, ведущие в багажное отделение, были открыты. Летчики брали в Испанию, несколько ящиков сигар и виски. Сын Берри устроил Тони в темном углу, под парашютами, предупредив, что курить здесь нельзя. У Тони была маленькая, стальная фляга, тоже с виски.

Она лежала, подсунув сумку под стриженую голову. Тони думала об отце и брате. Она попросила мистера Берри отправить письмо не сейчас, а через неделю. Для всех Тони уехала в Манчестер.

– Они не будут волноваться, – твердо сказала себе девушка, – все говорят, что к Рождеству фашистов разобьют. Я вернусь домой с материалами для книги. Поеду в Мексику, возьму интервью у Троцкого…, – в Испании она хотела купить оружие и найти Оруэлла.

– И кузена Мишеля, – Тони натянула на себя куртку из провощенного холста, – я сказала, что в следующий раз все случится по любви…, – она заснула, опасаясь, что увидит прошлую ночь. Однако Тони приснилась их баржа, «Чайка», идущая по узкой, тихой реке в Банбери. Она видела зеленые ветви деревьев, слышала блаженный, ласковый детский смех. Маленький, годовалый ребенок, белокурый, толстенький, ковылял по палубе. Тони улыбалась во сне.

На рассвете техники начали прогревать моторы дугласа. Поднявшись в кабину, летчики убрали лесенку и задраили дверь. Майор Кроу сам сел за штурвал, приняв от штурмана метеопрогноз:

– Нас поболтает над Бискайским заливом, но не в первый раз. Посадок не делаем, да и негде. К обеду увидим собор Саграда Фамилия. Вряд ли его в этом году достроят, – в кокпите раздался дружный смех.

Стивен первый раз поднялся в воздух четырнадцатилетним кадетом, с инструктором.

– Я носил вас на орлиных крыльях, и принес вас к Себе…, – майор легким, привычным движением потянул на себя штурвал. Заревели двигатели, дуглас разгонялся, взмывая вверх, пробивая серую пелену туч. Машина ушла в голубое, утреннее небо, на высоту в десять тысяч футов. Вороны вспорхнули с травы аэродрома. Птицы парили в воздухе, будто провожая самолет на юго-запад, в простор открытого моря.

Лондон

Тусклая, красная лампочка освещала лоток для проявления фотопленки. В крохотной, темной комнатке стояла тишина. В подвале немецкого посольства на Белгрейв-сквер оборудовали лабораторию. Макс фон Рабе смотрел на медленно проступающие черно-белые очертания. Он, еще раз, поздравил себя с тем, что предусмотрительно выяснил имя соседки фрейлейн Кроу. В писчебумажной лавке, по соседству с квартирой, Макс купил хороший блокнот в кожаной обложке. Он сделал вид, что хочет послать одной из девушек подарок:

– Только, к сожалению, я не помню ее фамилии. Высокая блондинка, ее зовут Тони. Мы в библиотеке познакомились.

– Леди Холланд, – одобрительно сказал владелец лавки. Макс едва не выронил кошелек.

– Она однофамилица, – сказал себе гауптштурмфюрер, – просто совпадение.

В Берлине отлично знали, кто такой Джон Холланд, герцог Экзетер, близкий друг члена парламента от консервативной партии, Уинстона Черчилля. Считалось, что политическая карьера Черчилля закончена, он давно не занимал никаких постов в кабинете. Рейхсфюрер СС Гиммлер этому не верил.

– Мы увидим его второй взлет, – заметил Гиммлер, – или третий? Неважно, в общем. Такие люди, как Черчилль, добровольно политику не покидают, – Черчилль выступал против нынешнего премьер-министра Британии, Болдуина, критикуя подписание военно-морского договора с Германией. Соглашение шло вразрез с версальскими договоренностями, но все понимали, что итоги войны скоро окажутся пересмотренными.

Джон Холланд не входил в кабинет министров, но было известно, что он отвечает за внутреннюю безопасность Британии. Из лавки, Макс пошел в публичную библиотеку. Справившись у Дебретта, он понял, что у герцога двое детей, наследник титула, граф Хантингтон, двадцати одного года, и леди Антония, восемнадцати лет.

– Тони, – пробормотал Макс. Вернувшись к дому, где размещалась квартира девушек, он стал терпеливо ждать. Фон Рабе и не предполагал, что ему повезет. Макс рассчитывал, что кто-нибудь появится на улице, однако не надеялся, что увидит саму леди Антонию. Девушка едва стояла на ногах.

В кармане у Макса лежал билет на первый, шестичасовой поезд в Лондон. Он был совершенно уверен, что девушка не только не запомнила его лица, но и вообще ничего не запомнила.

– Она поймет, что случилось, – Макс закурил папиросу и вынул пленку из проявителя, – однако она понятия не имеет, кто я такой и где меня искать. В пансион она не пойдет, ей будет стыдно…, – Макс собирался сам напечатать фотографии. Аппарат у него был отличным. Гауптштурмфюрер, ночью, еще раз убедился в надежности модели. Нести пленку в обыкновенную лабораторию было невозможно. Увидев снимки, любой фотограф немедленно позвал бы полицию.

Закончив, Макс развесил сырые отпечатки. Его лицо в кадр не попало, гауптштурмфюрер всегда отличался предусмотрительностью. Он достал блокнот, с вырезкой из прошлогоднего номера The Lady. Макс полюбовался фотографией. Леди Антонию Холланд, в бальном платье, при жемчугах, сфотографировали с пятью другими дебютантками:

– Очаровательная дочь герцога Экзетера представлена ко двору, – прочитал Макс:

– Она все, что угодно сделает, только бы снимки не попали в прессу. А они попадут, и непременно, если леди Холланд не будет вести себя так, как надо. А как надо, – Макс потушил окурок, – я ей расскажу. Она у меня на крючке, а, значит, и фрейлейн Кроу тоже, – в блокноте у Макса лежали исчерпывающие сведения о расписании фрейлейн Констанцы, о ее привычках и склонностях, о режиме охраны лаборатории.

Он поднялся: «В любом случае, мы пока подготавливаем почву».

Фрейлейн Кроу должна была работать на благо Германии. Фон Рабе получил исчерпывающие распоряжения. Нобелевский лауреат, гордость немецкой науки, Вернер Гейзенберг назвал фрейлейн Кроу самым талантливым физиком Европы. То же самое утверждал и Вернер фон Браун, занимавшийся созданием реактивных двигателей и ракетостроением.

– Надо к ней кого-нибудь подвести, – фон Рабе собирал высохшие фотографии в конверт, – не арийца. Она почти еврейка. Ее отец был евреем, по матери. Даже ради выполнения задания нельзя идти на преступление против расы. У нас, наверняка, есть какие-то евреи, выполняющие наши указания, не могут не быть. Или итальянца, француза. Она женщина, хоть и уродливая. Женщина всегда подчиняется мужчине. Как леди Антония подчинится мне…, – фотографии Макс намеревался забрать в Испанию. Оставлять их в посольстве или пересылать в Берлин было опасно. Собрав негативы, Макс уложил их отдельно. Конверт уходил с дипломатической почтой в Берлин, и ложился в сейф на Принц-Альбрехштрассе, в здании СД, где работал Макс.

По возвращении в Мадрид, Максу предстояло подобрать нужного русского и попробовать его завербовать. Он привел в порядок лабораторию и закрыл дверь. Гауптштурмфюрер собирался отправить шифрованную радиограмму, сообщающую о выполнении задания и пройтись по магазинам, рекомендованным герром Кроу. Макс хотел послать подарки младшей сестре.

Завтра он уезжал в Испанию через Париж. Республиканцы не контролировали северо-восток страны, в Бильбао и вокруг обосновались франкисты. Перейти границу было легко. Насвистывая «Хорста Весселя», Макс поднялся наверх, в комнату, где сидели связисты.

Джон устроился на бархатном диване, глядя на портрет мадемуазель Бенджаман. Женщина, гордо, поднимала голову. Смуглые щеки, темные, огромные глаза напомнили Джону о Лауре. Он позвонил кузине вечером, когда закончилось совещание на Ладгейт-Хилл. Гауптштурмфюрер фон Рабе действительно провел в Кембридже несколько дней. Однако, к тому времени, когда обнаружили данные о его регистрации, немец покинул город. Искать его в Лондоне было равнозначно охоте за иголкой в стоге сена. Джон видел, что отец недоволен, но герцог развел руками:

– Резефорд отказывается переводить лабораторию, – отец пощелкал пальцами, – в более уединенное место. В чем-то он прав, ученые не могут покидать университет…,– отец иногда, украдкой, поглядывал на часы.

– Он хорошо выглядит, – понял юноша, – словно отдохнул. Но какой отдых, с кризисом короны…, – монарх твердо решил жениться на миссис Симпсон, американке, еще не разведенной со вторым мужем. После совещания, сидя с Джоном в подвальном ресторанчике, за устрицами, герцог вздохнул:

– Смотрите за лабораторией, как следует. Понятно, что фон Рабе сюда приезжал не ради Наримуне-сан. Япония войдет в альянс с Германией, но цель его визита была другой. Все равно, – отец отпил вина, – у нас не было никаких причин его арестовывать. А ты что, – он зорко взглянул на сына, – грустный какой-то? Упустили немца? Не страшно, – отец потрепал его по плечу, – дождемся следующего гостя. Он был не последний, я уверен.

Джон ничего не сказал отцу о встрече с Лаурой. На вечеринке Джон играл Scarborough Fair. За окном шелестел мелкий, осенний дождь. Он смотрел на темные волосы Лауры, на длинные ресницы, на едва заметный румянец на смуглых щеках. Юноша вспомнил: «Then she’ll be a true love of mine». Он, зачем-то, положил руку на медвежий клык, висевший на шее.

– Может быть, – подумал Джон, – Лаура его возьмет, как память. Может быть, она мне напишет…, – услышав сзади легкие шаги, он вскочил, оправляя твидовый пиджак. Лаура пришла в строгом, официальном костюме, при шляпе. Джон сглотнул: «Здравствуй. Ты, наверное, прямо из Уайтхолла сюда?»

Лаура, устало, кивнула. Совещание продолжалось почти всю ночь. На рассвете она приехала на такси домой. Джованни, впустив ее, ничего не спрашивая, велел дочери ложиться спать. Она не стала говорить отцу, что летит в Токио. Лаура упала на кровать: «Потом, все потом».

На следующей неделе она улетала через Каир в Бомбей, а оттуда в Сингапур. Кузен Наримуне, оказывается, плыл в Токио. Лаура прибывала в Японию раньше него. Она оставалась Канарейкой, в ее обязанности входил сбор сведений о японской армии. На совещании утверждали, что японцы не ограничатся созданием марионеточного государства, а рано или поздно, откроют войну в Маньчжурии. Начальник Секретной Службы, руководитель Лауры, Хью Синклер, заметил:

– Мы интересуемся активностью Японии в Китае и на Тихом океане. У нас Гонконг, Сингапур, рядом Индия, Бирма, Австралия. Я уверен, что американцы и русские держат агентов в Токио. У американцев военный флот, у русских тоже, да еще и Дальний Восток. Японцы непременно попробуют на прочность их оборону…, – Лаура пока не придумала, как ей сказать отцу о новом назначении.

Они с Джоном гуляли по галереям, а потом пришли обратно к портрету мадемуазель Бенджаман. – Они чем-то похожи, – юноша, искоса, глядел на Лауру, – хотя они не родственники. Не прямые родственники, то есть. Кузен Теодор, в Париже, он прямой потомок мадемуазель Бенджаман. Но портрет миссис ди Амальфи писала…, – Джон напомнил об этом Лауре. Девушка улыбнулась:

– У нас есть пастели ее руки, семейные. Очень интересно их рассматривать. Бабушка Изабелла была отличный живописец…, – они сидели на диване, немного поодаль друг от друга. Джон, наконец, собрался с духом. Волосы Лаура убрала под шляпу, на загорелый висок спускалась темная прядь. Закинув ногу на ногу, девушка обхватила колено тонкими пальцами.

– Лаура…, – Джон откашлялся, – я давно хотел сказать, в Кембридже, два года назад…, – он зарделся:

– Ты мне очень нравишься, Лаура, и, если я тебе по душе, то…, – юноша смешался: «Я понимаю, у тебя работа…»

Лаура помотала головой:

– Не работа, Джон. Спасибо тебе, – она поднялась, Джон сразу встал:

– Просто…, – Лаура отвернулась, – просто мне нравится другой человек, – Джон пожал протянутую руку. Стук ее каблуков затих, юноша попросил: «Пусть она будет счастлива, пожалуйста».

Сбежав по ступеням Национальной Галереи, Лаура огляделась в поисках такси. День стоял яркий, свежий. Над Трафальгарской колонной кружились птицы, площадь забили автобусы, люди торопились в подземку. Замахав, Лаура рванула на себя дверцу автомобиля:

– Ничего не хочу загадывать, – она выдохнула, – ни о чем не хочу думать. Скажу ему, вот и все. Я знаю, где он остановился, он мне говорил, – бешено, прерывисто билось сердце.

– В Блумсбери, пожалуйста, – выдавила из себя Лаура. Она сжала руки в кулаки: «Как будет, так и будет».

Сидя в такси, она повторяла:

– Нельзя, нельзя. Если о таком узнают в Уайтхолле, а, тем более, если слухи дойдут до Хью или дяди Джона, меня с волчьим билетом выгонят из министерства. Это смерть карьеры. Дядя Джон не посмотрит на то, что я родственница, – чтобы отвлечься, Лаура закурила папиросу. Девушка нашла в сумке телеграмму от кузины, из Бомбея. В особняке семьи Вадия устроили благотворительную детскую клинику, Тесса жила при больнице. Ожидая самолета в Сингапур, Лаура заселялась в гостиницу. Тесса обещала за ней присмотреть, пока кузина гостила в городе.

– Она моя ровесница, – Лаура комкала телеграмму, – получила в Бомбее, диплом врача. Отец ее был врачом, и дед. Мистер Грегори, что на леди Джейн женился. Они помогали прокаженным, лечили их. Тетя Юджиния говорила, что их в Индии святыми называют, как бабушку Элизу и дедушку Виллема, – блаженные Елизавета и Виллем Бельгийские считались покровителями целомудрия. Паре молились об избавлении от запретных страстей.

– И мне надо помолиться, – Лаура сжала руки, – меня совсем не такому учили. Мы никогда не поженимся, он не католик, я не японка. Они войдут в альянс с Гитлером, – Лаура рассердилась:

– Пакт здесь совсем не причем. Наримуне любит свою родину, он благородный человек…, – такси остановилось на светофоре. По словам тети Юджинии, Тесса, хоть и ходила в церковь, но стала буддийской монахиней.

– Так разве можно? – недоуменно спросила Лаура. Женщина развела руками:

– Ее отец лечил покойного Далай-Ламу, того, что три года назад умер. Тесса с детства в Лхасе росла, мать ее в Китае родилась. Она крестилась, чтобы обвенчаться, но все равно…, – леди Кроу улыбалась:

– Тесса училась у Далай-Ламы, девочкой, а пять лет назад обеты приняла. Буддисты не видят ничего плохого в том, что она церковь посещает, а священники в Индии к такому привыкли.

Лаура решила: «Если я его не застану, то развернусь и уйду».

Наримуне жил в хорошем, скромном пансионе неподалеку от Британского музея. Они с кузеном бродили по галереям Кроу, рассматривая индийские, китайские и японские вещи. Наримуне говорил о японском искусстве. В замке, у него был сад камней и сад воды. Кузен описывал горные деревни, к западу от Сендая, буддистские монастыри, водопады, старые сосны, и соколов, кружащихся в небе. Наримуне читал стихи Сайге и отрывки из «Записок у изголовья».

Лаура рассказывала о тосканских городах, о Сиене и Сан-Джиминиано, о каменных башнях, фресках Джотто и венецианских палаццо. Они не касались друг друга. Наримуне открывал для нее дверь, и отодвигал стул, в ресторане. Они, изредка, краснея, смотрели друг на друга. У него были длинные, темные ресницы, красивые, глубокие глаза.

Кузен называл ее Лаурой-сан, терпеливо, вежливо поправляя ее ошибки в японском языке. Лаура, в Кембридже, попросила его говорить по-японски, ссылаясь на то, что ей необходима практика. О своем предполагаемом, а теперь случившемся назначении, она не упоминала.

– Развернусь и уйду, – девушка, подняла руку к звонку, – значит, не судьба, значит…, – дверь распахнулась, она отпрянула.

Он ворочался всю ночь, вспоминая темные волосы, нежную, смуглую шею, тонкие щиколотки, в туфлях на высоком каблуке. Она играла Шопена, склонившись над фортепьяно, в ее локонах золотыми искрами отражались огоньки свечей. На вечеринку пришло много девушек, но Наримуне никого не видел, кроме нее. Длинные пальцы бегали по клавишам, он вдыхал запах цветов.

Ночью, сидя на подоконнике своей комнаты, он слушал шум капель, стучавших по крыше, и писал стихи. Так было положено поступать, когда человек чувствовал то, что сейчас переполняло его, горькую, пронзительную боль. Наримуне говорил себе, что больше никогда ее не увидит. Он отплывал в Японию, а Лаура оставалась в Европе. Юноша написал о дожде, шуршащем у входа в горную хижину, о мокрой траве на лужайке, об одиноком крике птицы, высоко, в скалах. Он, конечно, сжег бумагу. Как и всех аристократов, его учили стихосложению, однако Наримуне не испытывал иллюзий относительно своих способностей. Он сдул пепел со смуглой ладони:

– Больше ничего не случится. Вы встретитесь в Лондоне, а потом расстанетесь.

Юноша напоминал себе, что самурай не должен поддаваться страстям.

– Она не японка, – говорил себе Наримуне, – вы родственники, но люди разных стран. Ничего не получится…, – он одевался, чтобы пойти на Брук-стрит, когда за дверью раздались шаги.

– Если Лауры дома не окажется, – пообещал Наримуне, – развернусь и уйду. Значит, не судьба. Попрощаюсь письмом и уеду…, – она стояла, сжимая сумку. На Музеум-стрит, ветер вздувал желтые, осенние листья. Девушка часто дышала, темно-красные губы разомкнулись:

– Наримуне-сан, – Лаура смотрела вниз, – я знаю, что вы скоро уезжаете. Я хотела сказать, сказать…, – переступив через порог, он привлек девушку к себе, не думая о прохожих. Лаура задохнулась, оказавшись в его руках. Сумка и шляпа полетели куда-то в угол передней. Он, не глядя, захлопнул дверь. От мягких, теплых волос пахло цветами.

– Вишня, – понял Наримуне, – это вишня. Она вся, как цветок…, – Лаура, приникла к его губам:

– Ночью, когда ждешь своего возлюбленного, каждый легкий звук заставляет тебя вздрагивать: шелест дождя или шорох ветра. Я ждала, так ждала тебя…, – опустившись на колени, целуя ее ноги, он прижался головой к теплым коленям. Лаура оказалась рядом, на ковре. В передней было полутемно, он услышал слабый, легкий стон. Наримуне шептал что-то неразборчивое, нежное, целуя ее шею, маленькую, смуглую грудь, поднимая ее на руки, унося в спальню.

Лаура добралась на Брук-стрит, к вечеру. Она боялась, что отец окажется дома. Наримуне хотел поехать к Джованни и попросить ее руки, однако Лаура уверила его, что предложение можно сделать и позже. Ей пришлось сказать, что она едет в Токио. Они лежали, держась за руки. Наримуне зарылся лицом в ее волосы:

– Очень хорошо, любовь моя. Можно сразу пожениться. Я знаю, ты католичка, но нашим священникам, в храме, такое неважно…, – он поцеловал стройные плечи:

– Мы разберемся. Можно написать римскому папе, попросить разрешения на венчание. В Токио есть католический собор, прошлого века. И у меня в семье были католики. Или поедем в Сендай, – он приподнялся на локте, – на Холм Хризантем…, – Лауре не хотелось думать ни об Уайтхолле, ни о Секретной Разведывательной Службе, ни о дяде Джоне, ни о карьере.

Она даже не предполагала, что такое бывает. Лаура немного знала, чего стоит ждать, однако не чувствовала ни боли, ни страха. Она счастливо закрывала глаза, и смеялась, обнимая Наримуне.

– Только бы папа ничего не заметил, – в ванной, Лаура привела себя в порядок, – или тетя Юджиния. Хотя она обычно на обед не остается, привозит папу и уезжает…, – завтра с утра Лауру ждали в Уайтхолле. Начиналась подготовка к ее новому назначению. Потом они с Наримуне ехали в сады Кью. Лаура застыла с чулками в руках:

– А потом…, – она даже пошатнулась, так это было сладко, – потом…, В Токио я сниму квартиру. Мы сможем свободно встречаться, ночевать друг у друга…, – услышав голоса, Лаура заторопилась. В зеркале отражалось счастливое, разрумянившееся лицо. Быстро натянув домашнее платье, она закрутила волосы узлом на затылке.

– Надо сходить к врачу, женщине, – сказала себе Лаура, – хотя мы были осторожны. Он меня старше, он в таком разбирается. Но все равно, надо быть уверенной. Схожу, перед отъездом, – она спустилась вниз.

Роллс-ройс тети Юджинии поворачивал с Брук-стрит на Ганновер-сквер. Отец стоял у открытой двери, опираясь на костыль. Лаура взглянула на его поседевшую, темноволосую голову:

– Он опять один остается. Когда я выйду замуж, за Наримуне, я в Японии обоснуюсь…, – Лаура, мимолетно, подумала о войне. Девушка успокоила себя:

– Ничего не случится. Даже если Япония вступит в конфликт с Китаем, или Советским Союзом, Британии это не коснется. Папа обрадуется, Наримуне наш родственник…, – в пансионе, она сказала:

– Милый, если ты сейчас сделаешь предложение, папе будет нелегко. Я уезжаю, он меня давно не видел. Я получу отпуск, мы вернемся в Англию, и поговорим…, – Наримуне тяжело вздохнул:

– Хорошо. Это твой уважаемый отец, ты его дочь. Я не могу прекословить. Я просто хочу…, – он провел губами по ее запястью, Лаура чуть слышно застонала, – хочу, чтобы ты стала моей женой, милая. Как можно скорее…, – она уверенно сказала: «Через год, обещаю».

– Придется уйти из министерства, – успела подумать Лаура. Почувствовав его руку, она откинулась назад, на подушки, и все стало неважно.

– Ты вся сияешь, – добродушно заметил Джованни, любуясь ее стройной фигурой в темном платье.

– Никогда не думал, что музей благотворно влияет на цвет лица, – он усмехнулся: «Кажется, что ты плавала, или в теннис играла».

Лаура забыла, что ходила в Национальную Галерею.

– Напишу Джону, – решила она, – попрощаюсь, поблагодарю его. Он хороший человек, пусть будет счастлив. И кузинам напишу, они меня приютили…, – от пиджака отца пахло архивной пылью, и виргинским табаком.

– У него морщины, – поняла Лаура, – на лбу, вокруг глаз, а ему пятидесяти не исполнилось. Он порадуется, когда узнает. В Японию самолеты летают, всего десять дней, и ты на месте. Очень быстро, – она, как в детстве, положила голову на плечо отца:

Лаура помолчала:

– Папа, я в Токио еду, на следующей неделе. Но у меня отпуск, через год, – торопливо прибавила девушка, – и я буду писать, телеграфировать…

Джованни гладил темные волосы:

– На Холме Хризантем помолись, – наконец, сказал отец, глядя в открытую дверь на синее, яркое, осеннее небо:

– Я все…, – он прервался, – все понимаю, милая…, – Лаура всхлипнула:

– Давай завтра к мессе сходим, – она обнимала Джованни, – как в детстве, помнишь? После войны…, – девочкой, отец водил ее на воскресную мессу в Бромптонскую ораторию. После службы они всегда шли в Гайд-парк, и сидели в кафе. Лаура ела мороженое с вафлями, Джованни пил кофе. Он подхватывал костыль: «Мне кажется, кое-кто нас заждался».

Лаура, в бархатном пальто, бросала кусочки вафель птицам. Утки и лебеди толкались у берега пруда, отец крепко держал ее за руку.

– Сходим, доченька, – ласково отозвался Джованни, – и помни, главное, чтобы ты была счастлива…, – Лаура постояла, прижавшись к нему. Девушка подтолкнула отца:

– Ты проголодался. Сделаю флорентийские бифштексы, откроем бутылку вина, из тех, что я привезла. Я кофе сварю, поиграю тебе Шопена…, – она говорила, а Джованни вспоминал карту:

– Господи, как далеко. Ничего страшного, – успокоил он себя:

– Лаура взрослая девочка, разумная. Я не один остаюсь, здесь Юджиния, Джон, дети. Лаура вернется, выйдет замуж, буду возиться с внуками, – он поцеловал теплые, пахнущие вишней волосы: «Спасибо тебе, доченька».

Косой свет пробивался через высокие окна Палаты Общин. На скамьях оппозиции ободрительно зашумели, закричали: «Слушайте, слушайте!»

Глядя на министра здравоохранения, Юджиния, упрямо повторила:

– Я, как депутат от Бетнал Грин и Боу, настаиваю, ваша светлость, на полном отчете о ходе расселения трущоб. Позорно, что в наше время, когда мы пользуемся водопроводом и канализацией, в центре Лондона люди живут в худших условиях, чем где-нибудь в Экваториальной Африке…, – кабинет Юджинии располагался в сердце Ист-Энда, на Брик-лейн.

Леди Кроу приезжала в избирательный округ на метро. Юджиния считала невозможным появляться в Ист-Энде на роскошной машине. Она пешком обходила улицы, говорила с людьми, выслушивала жалобы на домовладельцев, поднимающих арендную плату, встречалась с врачами, обслуживавшими избирателей. Женщина обедала в дешевой забегаловке, сидя за столом с докерами и ремесленниками. Юджиния опекала убежище для женщин и детей, основанное покойной тетей Полиной. Она свободно объяснялась с избирателями-евреями. Леди Кроу хорошо знала немецкий язык. За восемь лет, что она пробыла депутатом от Уайтчепеля, Юджиния начала немного говорить на идиш.

Министр здравоохранения, сэр Кингсли Вуд огладил седоватую бороду:

– Согласно предложенному вами и вашими коллегами плану, уважаемый депутат, – он поклонился в сторону Юджинии, – каждый месяц мы расселяем около двадцати пяти тысяч человек, по всей стране. Конечно, есть затруднения…

– Разумеется, ваша светлость, – Юджиния сжала губы:

– Из разговора с моими избирателями стало ясно, что многие домовладельцы отказываются предоставлять жилье людям с большими семьями.

Она со значением посмотрела на министра здравоохранения:

– Мы настаиваем на рассмотрении каждого такого случая. Мы просим обратить внимание на то, чтобы пожилые люди и семьи с маленькими детьми, если они переселяются в многоэтажные дома, были бы обеспечены лифтами…, – на скамьях консерваторов кто-то закатил глаза, но Юджиния не обратила на это внимания.

В первый раз, услышав ее в Палате, герцог, весело, заметил:

– Ты словно бульдог. Вцепишься в бедных министров, и не оставляешь их в покое, пока не добьешься своего. Думаю, тебе до конца жизни место в Палате обеспечено. Избиратели тебя никуда не отпустят.

В Уайтчепеле, как ни странно, люди были деликатными и не говорили с Юджинией о ее сыне. Кто-то из докеров, на приеме, вздохнул:

– Разные вещи случаются, леди Кроу. Это не ваша вина…, – извинившись, он перевел разговор на что-то другое. Питер, вчера улетел в Берлин, через Амстердам. Провожать его было невозможно. Сына, как обычно, окружали штурмовики Мосли.

– Только бы все хорошо сложилось, – попросила Юджиния, слушая голос министра здравоохранения, – только бы он не рисковал, мальчик мой…, – герцог уверил ее, что визит Питера в Германию безопасен, однако сын встречался с руководством нацистской партии, и лично с Гитлером.

– Я бы не смогла, – внезапно, поняла леди Кроу, – не смогла бы сохранить спокойствие…, – дослушав министра, она вежливо сказала:

– Я ожидаю к декабрю получить полный отчет о расселении в моем избирательном округе и в других округах, где мы имеем дело со скоплением трущоб…, – лейбористы стали аплодировать. Опустившись на скамью, Юджиния поняла, что краснеет.

Она заставляла себя не думать о Джоне. В Ньюкасле, все оказалось просто. Они пошли наверх, и задернули шторы. Оказавшись в его руках, Юджиния, наконец-то, позволила себе заплакать. Она лежала, уткнувшись лицом в его крепкое плечо. Женщина бормотала:

– Пусть бы Питер вернулся, Джон, пусть бы вернулся…, – у него были сухие, ласковые, горячие губы. Почувствовав его поцелуй, Юджиния, устало, облегченно закрыла глаза.

– Вернется, – слышала она шепот, – я тебе обещаю, милая. Все с ним будет хорошо…, – в комнате пахло дымным, осенним лесом, она распустила узел каштановых волос, старая кровать заскрипела. Юджиния, застонала: «Господи, как долго. Я и забыла, как это бывает».

Герцог предложил пожениться, тихо, без излишнего шума. Однако Юджиния знала, что, в случае брака, ей придется оставить парламентскую скамью. Герцог был государственным служащим, хотя это не афишировалось. Она лежала, перебирая сильные пальцы. Джон улыбался:

– Я все-таки джентльмен, дорогая моя. Но ты права…, – Юджиния обняла его.

Джон, вдруг, сказал:

– Я, в общем, давно такого хотел. Но все, – он повел рукой, – не складывалось. А теперь сложилось, – он поцеловал теплый висок, – надеюсь, до конца наших дней…, – его сердце билось ровно, размеренно. Юджиния, слушая четкие удары, неожиданно, поинтересовалась:

– Давно хотел, говоришь. А чего ты ждал тогда?

– У тебя имелся…, – недовольно отозвался Джон, – прямой потомок Шарлеманя, или как его…, Я всего лишь наследник какого-то римского офицера, сидевшего на стене Адриана и сражавшегося с дикими пиктами. До времен Вильгельма Завоевателя у нас титула не было. Куда мне с ним тягаться? – Юджиния расхохоталась.

В один из ее визитов в Париж, Мишель познакомил тетю с французским графом, вдовцом. Племянник реставрировал его семейные картины.

– Я не смогла встречаться с мужчиной, проводившим больше времени перед зеркалом, чем я сама, – задумчиво сказала Юджиния:

– По тебе видно, что ты перед зеркалом только бреешься. Я тебе новый пуловер куплю, в Лондоне. В старом, – она взглянула на ковер, – моль дырки проела.

– Можно заштопать, – он окунул руки в распущенные, тяжелые, каштановые волосы:

– Старое, оно не всегда негодное, Юджиния…, – она прикусила губу, сдерживая стон.

Юджиния очнулась от голоса кого-то из консерваторов:

– Уважаемая депутат долго и горячо говорила о нуждах своих избирателей. А известно ли уважаемому депутату, что ее избиратели подвергаются опасности, являясь мишенью для отвратительных, антисемитских выходок членов так называемого «Британского Союза Фашистов», где, на первых ролях, подвизается сын уважаемого депутата, мистер Питер Кроу? – консерваторы затопали ногами. Юджиния, сжав зубы, заставила себя поднять голову.

После дебатов, добравшись до кабинета, она попросила секретаря принести крепкого кофе. Консерваторы внесли билль о запрещении ношения униформы гражданскими лицами. Штурмовики Мосли, во главе с Питером, пока что свободно разгуливали по Лондону в черных рубашках. Мистер Адамс, депутат от Лидса, известный антифашист, прямо назвал Питера опасным сумасшедшим.

– Все, как обычно, – Юджиния взялась за почту: «Что Адамс говорил? Мы три года бездействуем, наблюдая появление нового британского фюрера, мистера Мосли, и его правой руки, мистера Кроу».

Сверху лежала телеграмма. Юджиния распечатала ее:

– Дорогие родственники, вчера появились на свет мальчики, близнецы, по шесть фунтов каждый, здоровые и крепкие. Эстер себя отлично чувствует, посылаем нашу любовь…, – телеграмму подписал Давид Мендес де Кардозо:

– Добрался из Маньчжурии, или где он обретался. Успел к родам. Хаим обрадуется, два внука. А у меня, когда появятся? – подумав о Маньчжурии, Юджиния вспомнила, что Наримуне отплывает на следующей неделе в Японию. Лаура, по словам герцога, получила назначение в Токио.

– Они встретятся, – Юджиния закурила папироску, – но бедный Джованни. Италия почти рядом, а теперь Лаура далеко, на краю света…, – Юджиния сама читала почту и отвечала на письма.

Погрузившись в работу, она встрепенулась, когда заскрипела дверь. Леди Кроу поднялась, оправляя бежевый, твидовый жакет от мадам Скиапарелли: «Чем я обязана, сэр Уинстон…»

У него было лицо бульдога, твердое, упорное.

– Я вашему секретарю велел еще две чашки кофе принести. Голова болит, – Черчилль помолчал, – погода меняется. Бабье лето закончилось, – он, неожиданно легко, опустился в кресло.

Юджиния еще никогда не разговаривала наедине с хорошим другом герцога, бывшим членом кабинета министров, а ныне просто депутатом парламента. В бытность Черчилля министром внутренних дел он отдавал приказы о подавлении демонстраций суфражисток, в которых участвовала тогда еще мисс Юджиния Кроу.

Он пил кофе, покуривая сигару:

– У вас подбородок вашей бабушки, леди Кроу. Я имел честь ее знать, когда она еще, так сказать, в отставку не ушла. Вы в то время с плакатами разгуливали, добиваясь предоставления женщинам избирательного права. Ее подбородком железо можно было резать, вашим тоже. Вы сегодня хорошо держались, в Палате, – он стряхнул пепел.

Юджиния вскинула подбородок:

– Добивались, и добились, сэр Уинстон. Вы у меня хотели что-то спросить? – он покачал головой:

– В общем, нет. Считайте, что я пришел сказать вам комплимент, леди Кроу.

У двери Черчилль оглянулся:

– Вам и вашей семье. Вы четыреста лет служите Британии, и, я уверен, будете делать это и дальше.

Он обвел рукой кабинет:

– Здесь, на ваших заводах, и даже, – Черчилль повернул бронзовую ручку, – на континенте, – серые глаза потеплели:

– Мы этого не забудем, обещаю.

Черчилль тихо вышел, Юджиния оперлась на стол:

– Он знает. Джон говорил, что три человека знают, кроме меня, самого Джона и Джованни. Даже король ничего не подозревает. Так безопасней…, – по Лондону ходили слухи, что миссис Симпсон, предполагаемая жена короля, близка с новым послом нацистской Германии, Иоахимом фон Риббентропом. Юджиния присела на край стола: «Знает. Он пришел, чтобы поддержать меня».

Возвращаясь в кабинет, он думал, что политика умиротворения Гитлера, ведущаяся премьер-министром, рано или поздно покажет полную непригодность. Он понимал, что Британии придется выбирать между бесчестием сделки с нацистами, и войной, и она, скорее всего, выберет бесчестие. Остановившись у окна, он посмотрел на серую Темзу:

– То есть войну. Другого не случится.

Вода вздувалась под сильным ветром с востока, по мосту тек поток автомобилей, над Темзой кружились чайки. Черчилль знал, что Британия не была готова к войне:

– Надо готовиться, – разозлился он, – правильно Джон говорил. Вооружать авиацию, менять истребители, заниматься военным флотом. Когда я стану премьер-министром, – решил Черчилль, – я ее заберу в кабинет. Возьмет на себя промышленность, она отлично разбирается в производстве. Сын ее, наверняка, в армию захочет пойти, но я его не отпущу. Пусть управляет концерном. Нам понадобится сталь, много…, – он вздохнул:

– Если он доживет до войны.

Черчилль слышал, как депутаты осторожно обходят его по дуге, стараясь даже не дышать. Он еще немного постоял, и пошел к себе.

За обедом, на Ганновер-сквер, Юджиния упомянула о визите Черчилля. Джон усмехнулся:

– Он хотел на тебя поближе посмотреть. Должно быть, какие-то планы строит, на будущее…, – Юджиния оглядела отделанную каррарским мрамором столовую: «Джованни совсем один остается, надо ему помочь».

– Поможем, – согласился герцог, помахав телеграммой, что Юджиния принесла из палаты:

– Поедем в Harrods, выберем подарки. Скоро и мы с тобой, – он взял ее руку, – внуков дождемся, – они говорили свободно, герцог ручался за особняк. Юджиния сначала стеснялась приходить сюда. В особой комнате, на первом этаже круглосуточно дежурили охранники. Джон поднял бровь:

– На шестом десятке мне неудобно пользоваться нашим традиционным способом ухаживания, то есть люком в крыше. Люди у меня проверенные, никаких слухов не пойдет.

В кабинете герцога, над камином, висел: «Подвиг сэра Стивена Кроу в порту Картахены». Они разожгли огонь. Погода, действительно, менялась, вечер был сырым. Юджиния, посмотрела на золотистые искорки в бокале портвейна:

– Стивен на него похож, – она кивнула на портрет, – лицо упрямое. Зачем он отпуск взял, ты мне говорил? – герцог погладил теплый шелк платья на плече:

– Должно быть, в Испанию отправился, с приятелями, – отозвался он:

– Такого им никто запретить не может. Решили провести отпуск на юге…, – Юджиния прижалась головой к его груди:

– Кровь Ворона. Впрочем, и у нас она имеется, и у Холландов. У всех, в общем…, – проводив сына в Кембридж, Джон велел ему держать глаза открытыми и сообщать обо всех подозрительных визитерах. По словам Маленького Джона, Тони уехала в Манчестер, писать статью о профсоюзах.

– Пройдет, – успокоил себя герцог, – это юношеское. Бабушка Полина курьером у Маркса подвизалась, по молодости лет. Тони получит диплом, встретит хорошего человека, выйдет замуж…, – дальше он старался не думать. Джон вообще, в последние дни, предпочитал думать только о делах. Канарейка готовилась к отлету. Они надеялись, что теперь получат, свежую информацию о планах японских военных.

– Давид работал в Маньчжурии, – вспомнил Джон, – однако он врач. Он с японской армией, должно быть, и не сталкивался.

– Надо Хаиму поздравление отправить, – сказал он вслух, забирая у Юджинии хрустальный бокал.

– Но я пока что не дед, а ты не бабушка…, – она шептала что-то ласковое, а Джон вспоминал разложенные по столу рентгеновские снимки, в кабинете врача, на Харли-стрит.

– Но я почти прекратил кашлять, – растерянно сказал Джон. Указка обвела светлое пятно на левом легком.

Доктор сочувственно посмотрел на него:

– Ваша светлость, вы прекратили кашлять, потому, что легкие оправились. Следы отравления исчезли. Болезнь…, – он замялся. Джон прервал его: «Опухоль».

– Опухоль, – согласился врач, – к вашему давнему поражению отношения не имеет. Кашель вернется. Начнутся боли, слабость…, – Джон застегнул потрепанный пиджак: «Я знаю, доктор. Моя мать умерла от рака, когда ей еще пятидесяти не исполнилось. Сколько мне осталось?»

Он вдыхал пряный аромат сандала, целовал обнаженное, белое плечо, слышал легкий стон:

– Два года. Может быть, три. Три, пожалуйста. Мы не готовы к войне, совсем не готовы. Господи, дай нам хотя бы немного времени…, – Джон поцеловал лазоревые глаза Юджинии, нежные веки:

– Я тебя люблю, – сказал он тихо, – так люблю.

Юджиния замерла в его руках. Джон обнимал ее, слыша шорох осеннего дождя за окном.

Часть третья

Париж, осень 1936

Он любил приезжать на стройку рано утром, перед рассветом, когда рабочие еще не приходили, и здание было тихим. Он касался ладонью стен, чувствуя надежность прохладного, крепкого камня. Вилла стояла на своем участке, в Нейи-сюр-Сен, примыкая к Булонскому лесу. Гропиус, в Веймаре, учил их, что здание должно быть функциональным и простым.

– Как сама природа,– говорил архитектор, – в ней нет излишеств. Функция диктует форму, а не наоборот. У каждого животного и растения есть своя ниша. Занимая ее, они обретают наиболее подходящие очертания. Подобное должно случиться и с вашими постройками. Сделайте их частью окружающего пространства.

Оставив на дороге низкий, черный лимузин Renault, он открыл ворота, грубо сваренные из серой, индустриальной стали. Участок обнесли оградой из портлендского камня. Материалы для виллы заказывались в Англии и Америке. Он не вел дела с Италией и Германией. Один из поставщиков, предложил немецкие краски, по очень выгодной цене. Он разъярился:

– Мой учитель, месье Гропиус, еле вырвался из нацистской Германии. Пока я жив, ни в одном моем здании, не будет и гвоздя, произведенного в странах, где правят Гитлер и Муссолини.

В его архитектурном бюро, из пятнадцати работников, треть была недавними эмигрантами из Германии. Поехав к министру внутренних дел, он убедил чиновника, что эти люди принесут пользу Франции. Гропиус был в безопасности, в Англии, однако Мис ван дер Роэ, тоже его учитель, не мог выехать из Германии. Школу Баухауса, его колыбель, рагзгромили штурмовики.

Он смотрел на еще не отделанную виллу. Участок, естественным образом, понижался к юго-западу. Оценивая местность, он вспоминал дома в Оклахоме, Техасе и Аризоне.

– Солнце, – пробормотал он, – заходящее солнце, и простор.

Все получилось именно так, как он хотел. Сдела низкую террасу перед юго-западным фасадом, он поставил на стену огромные окна. Вилла будто следила за солнцем. Здание вписывалось в рельеф участка, поднимаясь вверх, простираясь по склону небольшого холма. Выстроенная из белоснежного, драгоценного колорадского мрамора вилла, напоминала раковину, опоясанную лентой сверкающего в рассветном солнце стекла.

Он, иногда, подумывал о переезде в Америку, где он получил две таблички. В Филадельфии, он выстроил синагогу, из серого гранита, напоминающую диковинный цветок, а в Сан-Франциско, в долине Напа, на берегу озера, возвел загородную виллу для местного магната. Здание, казалось, вырастало из тихой, зеркальной воды.

Фрэнк Ллойд Райт обещал ему отличные комиссии в Америке. Он считался самым талантливым из молодых архитекторов Европы. У него имелось американское гражданство. Он родился на Панамском канале, где его отец заведовал возведением шлюзов.

Однако в Америку надо было плыть на лайнере. С матерью на руках, путь был невозможен, как невозможно было ее оставить во Франции. Он позволял себе уезжать не больше чем на два-три месяца, иначе матери становилось хуже. Она привыкла к его визитам, дважды в неделю. Каждый раз, когда ему надо было отлучиться, он долго и терпеливо объяснял матери, что непременно вернется.

Голубые глаза были детскими, доверчивыми, она отворачивалась, смотря куда-то вдаль. Он, несколько раз, повторял свои слова. Тогда мать начинала понимать, хотя бы немногое.

Неврологический сифилис протекал медленно, однако ноги матери уже парализовало, несколько лет назад. Она постепенно теряла зрение, и страдала припадками. Он вез ее из Ялты в Стамбул, в грязном, забитом людьми трюме одного из последних пароходов. Мать лежала, свернувшись в клубочек. Она стонала, едва слышно, будто раненое, умирающее животное. Он боялся, что мать, бродя, не в себе, по деревням на Перекопе, заразилась тифом, однако жара у нее не было. Он не успел, вернувшись с ней в Ялту, позвать врача.

Толпа осаждала пароходы, стреляя в воздух, падая с трапов в холодную, ноябрьскую воду Черного моря. Выл ветер, гремели обледеневшие снасти. Махновцы форсировали Сиваш и прорвали оборону белой гвардии. Ходили слухи, что взяты Джанкой и Симферополь, что красные, каждый день, расстреливают сотни военнопленных и гражданских.

За два месяца до этого отец отправил его с Перекопа в Ялту. Он, сначала, сопротивлялся. Отец вздохнул:

– Поучишься немного, милый мой. Ты с четырнадцати лет воюешь. В Ялте много профессоров, из Москвы, из столицы. Надо думать о будущем, Федька, – отец потрепал его по рыжей голове. Отец руководил строительством укреплений на Перекопе, мать заведовала медицинскими сестрами. Федор перед отъездом зашел в полевой госпиталь. Он обнял мать, наклонившись, вдыхая тонкий аромат ландыша. Она не доходила сыну головой и до плеча. Белокурые волосы она убрала под серый, сестринский платок. Голубые, яркие глаза улыбнулись.

– Я за отцом присмотрю, – пообещала Жанна Генриховна, – не волнуйся. Возьми, – она стянула с пальца, кольцо с алмазом, – может быть, в Ялте девушку встретишь, что по душе придется. Все здесь собрались…, – мать помолчала, – а тебе двадцать лет, милый…, – поцеловав мать в теплый, высокий лоб, он повесил кольцо на цепочку от крестика.

Если бы он тогда не забрал алмаз, то камень, конечно бы, сгинул, как сгинул отец, расстрелянный комиссаром Вороновым на глазах у матери, как угас ее разум, как пропало все.

Он стоял, засунув руки в карманы английской, замшевой куртки, глядя на виллу.

В Ялте он месяц поучился у профессора из Академии Художеств, черчению и архитектурному рисунку. На Перекопе было спокойно, но потом гонец от Врангеля привез известия, что красные перешли в контрнаступление, окружив часть, где служил отец, где размещался госпиталь матери.

Федор поехал на север. По словам Врангеля, отца расстреляли, а мать пропала без вести. Выслушав генерала, Федор угрюмо сказал:

– Я, ваше превосходительство, демобилизованный. Штатский. Студент. Вы не можете запретить мне перейти линию фронта. Я должен найти тело отца, должен…, – он запнулся. Врангель кивнул: «Не могу, Федор Петрович. Бог вам в помощь».

Тело отца он не отыскал. Оно, наверное, до сих пор лежало в пустынных просторах Северного Крыма, в неизвестной могиле.

– Как церковь в Зерентуе, – Федор поднял желтый, осенний лист, – один пепел от храма остался. Прах и пепел…, – мать он нашел в разоренной красными деревне, за линией фронта. В поселке стояла какая-то кавалерийская часть.

Отца расстрелял комиссар Воронов. Федор знал, кто такой Воронов на самом деле. Покойный дядя Михаил, до войны рассказал все его отцу, а отец ничего от Федора не скрывал. Врангель сообщил Федору, что Воронова убили через два дня после смерти полковника Воронцова-Вельяминова. Сжав зубы, Федор заставил себя не материться.

Он бродил по деревням, в тулупе и шапке. Конец осени оказался неожиданно холодным. Федор притворялся крестьянином, строителем. Он и не ждал, что мать жива, однако, в одной из деревень услышал, что красные держат при себе какую-то женщину, безъязыкую, потерявшую разум.

Для него не составило труда, ночью, пробравшись в избу, где стояли командиры, перестрелять пять человек. Федор воевал с четырнадцати лет, и отлично владел оружием. Он вытащил мать из чулана, почти обнаженную, в рваной рубашке, со сбившимися в колтун волосами, с порезанными, грязными ногами. Федор не поверил крестьянам, сказавшим, что женщина не в себе. Однако все оказалось правдой. Мать так и не оправилась.

Денег у них не было. Все вклады отца лежали в Волжско-Камском банке. Средства, как и все остальное, как и вся прошлая их жизнь, превратились в прах. В Париже их ждала квартира, в Лондоне жила родня, однако до Европы надо было доехать. Устроившись в Стамбуле грузчиком, Федор отправил телеграмму тете Юджинии. Он, наконец, привел мать к врачу. Прошло два месяца, как они отплыли из Крыма. Доктор сказал, что, если бы лечение начали сразу, то сифилис мог бы остановиться.

– Сальварсан очень эффективен, – врач развел руками, – но мы потеряли время. Боюсь, теперь болезнь будет прогрессировать.

Мать сидела, сложив руки на коленях, глядя куда-то вдаль. Федор заставил себя успокоиться. Юноша, тихо, спросил: «Она даже меня не узнает. Долго…, долго так будет продолжаться?»

– Может быть, – врач ободряюще взглянул на него, – когда вы довезете ее до Франции, до привычной обстановки, что-то изменится. Я, к сожалению, видел много женщин, бежавших из России. Женщин, девочек…, Пережитое ими, господин Воронцов-Вельяминов, неописуемо. Человеческий разум часто не может с таким справиться…, – в Стамбуле Федор отдал матери кольцо, в надежде, что она узнает камень. Чуда не случилось. Она не узнавала ни иконы Богородицы, ни семейного клинка. Вещи остались в Ялте, отец не брал реликвии на Перекоп. На рю Мобийон, матери, действительно, стало немного легче. Она бродила, ощупывая стены. Федор даже заметил на ее лице тень улыбки.

Мадам Дарю, похудевшая, из-за войны, но бодрая, всплеснула руками:

– Месье Теодор, не беспокойтесь. Моя кузина отменная сиделка, всю войну прошла. Мы о мадам Жанне позаботимся. Вы займитесь месье бароном…, – Федор сначала не понял, о ком говорит консьержка. Дядя Пьер погиб, в сражении при Ипре, но Федор помнил его сына годовалым, толстеньким, белокурым ребенком.

В квартире на набережной Августинок он нашел высокого, худого, восьмилетнего мальчишку. Мишель ухаживал за больной матерью, ходил в школу, и каждый день занимался рисунком в Лувре. Кузен хотел стать реставратором, он любил историю, и отлично знал все картины в музее.

– Я еще бабушку Марту помню, – Федор, невольно, коснулся шеи. Тринадцать лет он носил простой, серебряный крестик.

– Из нас, молодых, никто ее не знал. А я помню…, – он увидел подернутые, сединой, бронзовые волосы, вдохнул запах виргинского табака, почувствовал прикосновение крепкой, маленькой руки.

Приходя на рю Мобийон, Федор обнимал мать, но редко дожидался ответных объятий. Руки у Жанны слабели. Она сидела в инвалидном кресле, на балконе, глядя на крыши, Сен-Жермен-де Пре. Медсестра читала ей газеты и книги. Федор купил патефон, и пластинки с любимой музыкой матери, Моцартом и Шопеном. Гулять она не могла, с тех пор, как ей парализовало ноги. Жанна не любила покидать квартиру. Она дрожала, слыша гудки машин, и закрывала голову руками. Врач навещал мать каждую неделю, но Федор, знал, что остается только ждать.

Когда он учился у Гропиуса, в Германии, он каждые два месяца ездил домой, повидать мать.

– Если бы я взял кольцо в Берлин, – подумал Федор, – я бы его отдал. Я бы ей все отдал…, Тринадцать лет прошло, – рассердился он на себя, – оставь, забудь. Ты ее больше никогда не увидишь. Где ее искать, немку по имени Анна…, – он больше ничего о ней не знал.

Каждую ночь, тринадцать лет, он искал ее рядом, видел дымные, туманные серые глаза, целовал черные, пахнущие жасмином волосы. Он держал в потайном отделении блокнота рисунок, сделанный в его комнате, в Митте. За окном хлестал дождь. Она лежала, обнаженная, закинув тонкую руку за голову. На жемчужной коже виднелся розовый, свежий шрам, немного выше локтя.

Федор тогда не спросил, откуда он.

– Забудь, – он посмотрел на часы, – оставь, Федор Петрович.

Он должен был успеть на два ремонта, встретиться с новым заказчиком, заехать к матери, с провизией от Фошона. Вечером кузен ждал его в кабаре Le Gerny, на Елисейских полях. Пела малышка Пиаф. Федор хотел позвонить какой-нибудь подружке, но махнул рукой.

Обед предполагался холостяцким. У кузена гостил его коммунистический приятель, Джордж Оруэлл. Писатель в Париже не оставался, а ехал в Испанию. Мишель, кажется, в Мадрид, не собирался. Федор, думая об этом, облегченно выдыхал. Он вырастил и выучил мальчишку, и совсем не хотел, чтобы кузен, в двадцать четыре года, сгинул где-нибудь в окопах.

– Он стрелять не умеет, – пробормотал Федор, – а я до сих пор не забыл, как это делается. Он коммунист, – Федор закурил «Галуаз», – но лучше коммунист, чем нацист. Бедная тетя Юджиния…, – ворота заскрипели, он обернулся.

– Месье Корнель! – удивился десятник, месье Эвре: «Вроде все в порядке. Сегодня отделкой занимаемся, как положено».

В Европе и Америке, Федор строил под именем Корнеля, так было удобнее. Он понимал, что в России ему никогда, ничего не возвести.

– Папа Транссибирскую дорогу прокладывал, мосты проектировал. Дорога осталась, а отца больше нет. Ничего нет…, – он аккуратно выбросил окурок в ящик для мусора. Федор штрафовал рабочих за грязь на участке.

– Я ненадолго, месье Эвре, – они прошли в деревянную времянку. Федор, сбросил куртку: «Дайте-ка мой наряд».

Старую, холщовую куртку и штаны покрывали пятна краски и мела. Взглянув в расписание работ на стене, он похлопал десятника по плечу: «У меня есть время, месье Эвре».

Лестницы уходили вверх, на второй этаж. У стен огромной гостиной стояли леса. Федор подхватил ведро со штукатуркой: «Начнем».

Рабочий кабинет Мишеля в Лувре помещался в крыле Денон, выходящем на Сену. Для реставрации был важен свет, а река отражала солнце, даже в пасмурный день. Сияние наполняло просторную, с высоким, лепным потолком, комнату. Вдоль стены выстроились картонные ящики. Наследники Эдмона де Ротшильда, умершего два года назад, согласно завещанию, передали музею коллекцию барона, четыре тысячи гравюр, три тысячи рисунков, пять сотен картин, лежавших в подвале, и рукописные книги. Мишель предпочитал не интересоваться точным количеством ценностей, понимая, что разбор коллекции займет года два.

На работу он ходил пешком, вдоль Сены, вспоминая год, проведенный в Италии. Мишель учился в Сорбонне, а потом Теодор отправил его на юг. Кузен заметил, что ни один архитектор или художник еще не миновал Рима и Флоренции.

– Теодор сам туда ездил, – Мишель сидел на подоконнике, любуясь Левым берегом, – тогда Муссолини уже был диктатором. Вернувшись, он сказал, что больше и ногой не ступит в фашистские страны. Он не берет никаких заказов из Италии, или Германии. Впрочем, в Германию его никто и не пригласит, – на столе у Мишеля лежала L'Humanité с его статьей о нацистской чистке немецких музеев от «дегенеративного» искусства. Так в Германии называли экспрессионизм, сюрреализм, и архитектуру Баухауса.

Мишель не был поклонником новых стилей, однако написал, что месье Эгон Шиле, был и остается великим художником, а президент Имперской Палаты Изобразительных Искусств, месье Адольф Циглер, должен стыдиться, что запятнал свое имя гонениями на признанных мастеров. В статье цитировались слова Циглера:

– Уродливые строения Гропиуса, и его учеников, в частности, дегенеративные проекты герра Корнеля, не имеют права называться архитектурой.

До прихода Гитлера к власти, кузен успел, вместе с Гропиусом, выстроить во Франкфурте жилой квартал с доступными домами, для рабочих.

– Теодору понравится, – усмехнулся Мишель, – надо взять газету, в кабаре. Как Циглер может писать такое? Он сам художник и неплохой…, барон легко соскочил с подоконника.

В кабинетах запрещали держать чайники, или электрические плитки. За кофе Мишель ходил вниз, в столовую для работников музея. Курил он во дворе. Картины, и графика не любили табачного дыма. Посреди мастерской, на мольберте, укрытое холстом, стояло «Купание Батшевы» Рембрандта. Мишель проводил обыкновенный, ежегодный уход за картиной. Приподняв холст, он посмотрел на золотистые волосы обнаженной женщины. Модель Рембрандта всегда напоминала ему кузину Элизу, из Мон-Сен-Мартена. Мишель, глядя на нее, невольно покраснел. Когда кузина Лаура гостила в Париже, он, украдкой, любовался ее темными волосами, тонкими, красивыми руками. На набережной Августинок стояло фортепьяно матери Мишеля. Кузина, приходя на обеды, играла Моцарта и Шопена.

– Оставь, – сказал себе Мишель, – у нее карьера, она государственный служащий. Она родственница. И кузина Элиза тоже.

Мишель каждый год ездил в Бельгию. Во время войны коллекцию де ла Марков надежно укрыли в подвалах. Мон-Сен-Мартен пострадал от артиллерийских обстрелов, но замок восстановили. С картинами, несмотря на четыре года войны, ничего не случилось. Дядя Виллем, все равно, приглашал Мишеля присмотреть за коллекцией.

Молодой барон де ла Марк был его ровесником, юноши сдружились. Виллем даже взял Мишеля в шахты, посмотреть, как добывают уголь. Отца Виллема тяжело ранило, на войне. Когда сын закончил Гейдельбергский университет, и вернулся в Бельгию, дядя Виллем передал управление делами в его руки. Элизе исполнилось семнадцать. Кузина училась в монастыре траппистинок, в Флерюсе. На летние каникулы девушка приезжала домой. Мишель, осторожно, поинтересовался, собирается ли она получать университетский диплом. Элиза удивилась:

– Разумеется, кузен. Я хочу стать журналистом, поступлю в Лувен. Я в монастыре, – девушка улыбнулась, – но это просто семейная традиция. Мама тоже в пансионе училась, и вообще…, – Элиза повела рукой:

– Мама и папа, очень набожные люди. Им было бы тяжело, если бы я отказалась в обители жить. У нас хорошая школа, – гордо добавила Элиза, – и математику преподают, и физику. У многих сестер есть дипломы.

Де ла Марки ездили в паломничества, в Рим, на благословение к его святейшеству, в Лурд, и в Лизье, в строящуюся базилику Святой Терезы. Блаженная Елизавета Бельгийская, мать дяди Виллема, дружила со святой. Тереза, в «Истории святой души», назвала баронессу духовной наставницей.

В Мон-Сен-Мартене, в храме Иоанна Крестителя, стояли саркофаги Элизы и Виллема. В городок стекались католические паломники со всей Европы. Дядя Виллем рассказал Мишелю, что его родители умерли в один день, почти в одно мгновение. Они стояли в церкви, глядя на вышивки святой Бернадетты, на письма святой Терезы. Дядя Виллем вздохнул:

– Они долго прожили. Всегда были рядом, всегда вместе. Папа Пий меня уверил, что через несколько лет их канонизируют, – барон перекрестился. Мишель, отчего-то подумал: «Интересно, как это, быть сыном двух святых?»

Дядя Виллем, тихий, скромный человек, признался Мишелю, что хотел принять обеты.

– Но мама и папа сказали, что и в мире можно праведником быть, – он развел руками, – как они делали. Я поздно женился, после сорока…, – тетя Тереза, жена дяди Виллема была на десять лет его младше. Она провела почти всю жизнь в монастыре. Девушка покинула обитель, оказавшись единственной наследницей графского титула. Ее неженатый, младший брат, погиб в Бельгийском Конго, во время научной экспедиции. Тете Терезе, когда она вышла замуж, было за тридцать. Мишель, иногда, подозревал, что дядя Виллем и его жена, после появления детей, решили вести такую же жизнь, как и его родители. Однако у кузенов он, конечно, об этом не спрашивал.

Мишель поинтересовался у дяди Виллема, почему тот пошел в армию. Барон удивился:

– Как иначе, милый? Это моя страна, моя родина. Надо было ее защищать. Я верующий человек, но и кюре воевали, капелланами. Гитлер поплатится за то, что в Германии происходит, с католиками…, – дядя Виллем помрачнел:

– Убивать детей, лишать людей права завести семью…, – немецкие паломники, приезжавшие в Мон-Сен-Мартен, рассказывали об арестах священников. По слухам, в особых центрах, врачи умерщвляли умственно отсталых детей, и стерилизовали психически больных. Папа Пий пока молчал, а, значит, молчали и католики. Мишель был уверен, что это ненадолго.

– Невозможно, – он спустился вниз, – невозможно, чтобы так продолжалось. Кузен Аарон в Берлине, пытается спасти несчастных…, Господи, – он перекрестился, – помоги им, пожалуйста. И Джордж в Испанию едет…, – Оруэлл жил у него в квартире, на набережной Августинок.

Летом франкисты устроили попытку переворота. Мишель, по заданию партии, помогал переправлять в Испанию европейских коммунистов. На набережной Августинок, в рабочем кабинете, Мишель устроил мастерскую. Он отлично работал с бумагой и печатями, подделывал любой почерк, и снабжал товарищей нужными документами. Теодор ни о чем не подозревал. Мишель опасался, что кузену такое не понравится. Он привык относиться к Теодору, как к отцу. Родного отца Мишель не помнил. Барон де Лу отправился в армию, начальником госпиталя, когда мальчику исполнилось два года.

– Ладно, – успокоил себя Мишель, – Теодор у меня нечасто бывает. Я аккуратен, всегда все прячу.

Он курил, отпивая крепкий кофе, щурясь от яркого солнца, слыша гудки автомобилей на набережной. Мишель размышлял, какие краски использовал Рембрандт для волос Батшевы, цвета старого, тусклого золота. Ему, внезапно, пришло в голову, что он бы пригодился и в Германии. Он бы мог обеспечивать евреев проездными документами.

– Надо поговорить с товарищами, – сказал себе Мишель. Над ухом раздался голос служителя: «Месье де Лу, возьмите почту, чтобы к вам не подниматься. И вам записка, месье Верне вызывает».

Директор музея просил Мишеля зайти. Юноша почесал белокурую голову:

– Наверняка, поторопит меня с разбором картин Ротшильдов.

Прислали гранки его статьи о Рембрандте, пришло письмо из музея в Ренне. Мишеля просили сделать экспертизу картин, недавно предложенных дарителями.

– Еще время надо найти, – хмыкнул Мишель, – хотя можно заодно посмотреть, как обстоят дела в отеле Монтреваль.

После войны, де ла Марки подарили здание государству. В особняке разместили, городскую художественную галерею. Охотничий дом стоял в долине Мерлина. Де ла Марки, приезжая во Францию, часто его навещали. Сверху лежала телеграмма. Распечатав ее, Мишель улыбнулся. Кузен Давид сообщал о рождении близнецов.

– Надо съездить, подарки купить, – Мишель взглянул на часы: «Сначала к директору».

Он предполагал, что месье Верне будет интересоваться, как обстоят дела с каталогом коллекции, но директор помахал перед его носом официальным письмом на бланке Лиги Наций.

– Вы отправляетесь в Мадрид, месье де Лу, – Верне оценивающе глянул на Мишеля:

– Я помню, вы диссертацию по испанской живописи писали. Лига Наций рекомендовала Музею Прадо эвакуировать коллекции, на случай, – Верне пощелкал длинными пальцами, – непредвиденных обстоятельств. Поедете представителем от европейского художественного сообщества, с мандатом Лиги Наций, – он остановился у огромного окна, выходящего на Квадратный Двор. Мишель понимал, что непредвиденными обстоятельствами может оказаться штурм Мадрида войсками франкистов.

– Они испанцы, – сказал себе Мишель, – они не станут стрелять по национальным сокровищам, по Веласкесу, Эль Греко, Гойе…, – Мишель хорошо знал испанский язык, со времен поездок в Мадрид, где он занимался с куратором в Музее Прадо.

– Довоенных поездок, – поправил он себя.

У него оставалось две недели на профилактику Рембрандта, и передачу коллегам работы по коллекции Ротшильда. Потом его ждали в Мадриде. Спускаясь в подвалы, Мишель напомнил себе, что надо проверить гранки статьи, и написать в Ренн. Он прислонился к стене:

– Теодор будет волноваться. Но я не могу не поехать, это моя обязанность, как художника, как реставратора, а вовсе не как коммуниста, – Мишель, невольно, улыбнулся: «Теодор поймет. Он сам архитектор».

Мишель, решил, до отъезда, сделать черновой каталог. Он внес в документы две сотни холстов, сверяясь с бумагами, полученными от наследников барона. Для каждой картины требовалось определить провенанс, разобраться с авторством и оценить состояние живописи.

В подвалах было тихо. Он работал у большого стола, рядом с полукруглым, выходящим во двор окном. Электричества сюда не провели. В сумерках Мишель включал реставрационный фонарик.

– Как шахтеры, – Мишель склонился над столом, – они тоже лампы на голове носят. Только у меня каски нет…, – достав из ящика очередную картину, он, осторожно, открыл холст.

– Не может быть такого…, – пробормотал Мишель. Он быстро поднялся наверх, в комнату служителей, где стоял телефон. Кузен, на его счастье, оказался в бюро. Мишелю не пришлось искать его по строительным площадкам.

– Приезжай немедленно в Лувр, – велел Мишель, – ты должен все увидеть.

Во дворе, в окнах крыла Сюлли играло низкое, вечернее солнце. Дул ветер с реки, звонили колокола Нотр-Дам. Мишель вспомнил четкий, красивый почерк на обратной стороне картины, выцветшие чернила. Он глубоко затянулся папиросой:

– Не думал я, что такое случится.

О картине Мишелю рассказывал Теодор. Кузен слышал о холсте от бабушки Марты. Он, единственный, из молодежи, видел ее, в Лондоне. Кузену исполнилось тринадцать, когда бабушка, с дядей Мартином, и его женой, погибла, на «Титанике».

Ожидая кузена, Мишель принес холст наверх, в кабинет. Он вспомнил кладбище в Мейденхеде, с гранитным памятником, тем, кто не вернулся с морей. Мишель, отчего-то, подумал:

– Кузен Стивен летчик. Он не коммунист, однако, он вряд ли останется в стороне от борьбы с фашистами.

Они знали, что Питер Кроу, поклонник Гитлера. Мишель не встречал сына тети Юджинии. Когда юноша навещал Лондон, кузен уже порвал с семьей.

– Как он может, – поморщился Мишель, – долг любого просвещенного человека, сейчас, бороться с нацистами…, – Мишель, аккуратно устроил, холст на рабочем столе. Он предполагал, что не встретит затруднений у директора музея. Картина числилась в составе коллекции Ротшильдов, но в каталоге проходила, как творение неизвестного художника, конца восемнадцатого века.

– Надо сообщить тете Юджинии, – размышлял Мишель, – она говорила, что бабушка Марта оставила описание картины, в конторе у Бромли.

В провенансе говорилось, что холст купили в семидесятых годах прошлого века, у парижского антиквара. Мишель повертел расписку от продавца картины:

– После Коммуны. Тетя Марта в Париже жила, во время Коммуны. Мне Теодор рассказывал, – Мишель не застал бабушки Эжени, она умерла до его рождения.

– И тетя Жанна после Коммуны родилась…, – Мишель навещал тетю. Она, правда, его не узнавала, и не могла узнать, однако Жанне нравилось рассматривать художественные альбомы, что ей приносил племянник. Мишель хорошо помнил, как болела и умирала его мать. Уходя с рю Мобийон, он заворачивал в церковь Сен-Сюльпис и садился куда-нибудь на задние ряды. Он не молился, только просил, чтобы тете Жанне и кузену стало немного легче.

Мишель вступил в партию студентом Эколь де Лувр. Он учился в те времена, когда и дня в университетах не обходилось без стычек между социалистами и сторонниками правых, радикальных движений, Аксьон Франсез, и лиги «Огненных крестов».

Мишель, хоть и был наследником титула, отказался вступать в Аксьон Франсез. Они поддерживали восстановление во Франции монархии. Мишель, терпеливо, замечал:

– Господа, Третьей Республике шесть десятков лет. Если вы хотите пересмотреть итоги революции, то для подобного уже поздно.

К чести Аксьон Франсез, они не разделяли фашистских идей. Тем не менее, Мишель прекрасно понимал, что молодчики из правых союзов не любят Гитлера и Муссолини просто за то, что они не французы, а вовсе не из-за недовольства их политикой. Мишелю всегда был противен антисемитизм. Когда речь заходила о том, что иностранцы ничего хорошего Франции не принесли, он напоминал о «Джоконде».

– Король Франциск Первый, – усмехался Мишель, – вас бы не поддержал, господа монархисты. Вы бы, дай вам волю, и Леонардо изгнали из Франции.

Он пришел в коммунистическую партию потому, что для него не оставалось другого выбора. Мишель посещал церковь, но не был верующим католиком, и не признавал авторитета папы. Правые силы были откровенно неприятны. Оставались только левые. С кузеном они о таком говорили редко. Теодор, монархист, ходил на службу в православный собор, на рю Дарю, но всегда брезгливо отзывался о тех кругах в русской эмиграции, что проповедовали идеи фашизма.

Теодор хмуро сказал:

– Хватает и того, что в русском общевоинском союзе, антисемит на антисемите. Когда я в Берлине жил, – кузен усмехнулся, – несколько раз, как бы это выразиться, наглядно объяснял, что русский дворянин никогда себя подобной грязью не пачкал, – он, со значением посмотрел на кулак:

– Мальчишкой я себе мог позволить подраться. Сейчас иногда тоже хочется, – почти весело добавил Теодор.

Кузена часто приглашали на разные монархические съезды, но Теодор отмахивался:

– Я предпочитаю работать, а не болтать языком. Я не политик, и никогда им не стану. Тем более, – ядовито добавлял кузен, – они даже не могут договориться, кто является законным наследником престола…, – Теодор, в общем, был не против демократической формы правления в России. Он замечал, что надо трезво смотреть на вещи:

– Россия, какой она была, ушла, и более, никогда не вернется, – грустно говорил он: «И мы туда тоже не вернемся».

– У него есть родственники в Советском Союзе, – вспомнил Мишель.

– Дети Воронова, мальчики. Теодор не собирается им мстить, не такой он человек, да и где их найдешь. Семью разбросало…, – отца Мишеля похоронили в братской могиле, под Ипром. Мать была погребена в Ницце, где она умерла, но Мишель всегда посещал Пер-Лашез. Каждое первое мая на склепе появлялись красные гвоздики. Коммунисты приносили букеты к надписи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Мишель тоже приходил на Пер-Лашез с цветами. Он стоял, читая высеченные в мраморе буквы:

– Господь, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас. Теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. Будь верен до смерти, и я дам тебе венец жизни. Dulce et decorum est pro patria mori. Пролетарии, всех стран, соединяйтесь! – юноша думал, что и тетю Жанну, и его, Мишеля, тоже похоронят здесь.

Над золотой водой Сены парили речные чайки.

– Нашел, о чем размышлять, – рассердился Мишель, – тебе двадцать четыре года. У тебя вся жизнь впереди. Ты еще девушку не встретил…, – он не спрашивал у кузена, собирается ли Теодор жениться.

Кузен жил в огромной квартире, с отдельной студией, и верхним светом, на последнем этаже хорошего дома у аббатства Сен-Жермен-де Пре. Убирала у него консьержка. Кузен предпочитал, обедать с персоналом и рабочими, в бюро или на стройках, но часто устраивал вечеринки. Теодор приглашал писателей, художников, политиков, актрис и просто красивых моделей. Кузен постоянно менял подружек, ни одна из них в студии надолго не задерживалась.

– Я им звоню, – заметил Теодор, – когда мне надо, как бы это выразиться, отдохнуть. Иногда после такого хорошие идеи в голову приходят, – он усмехнулся, Мишель покраснел. Кузен, богатый человек, отлично зарабатывал проектами. Мишель и сам не бедствовал, хотя на счетах у него лежало меньше денег, чем у отца, до войны. Франция только к концу двадцатых годов оправилась от военных потерь. Потом начался банковский кризис в Америке, затронувший и европейские финансы.

Коллекция импрессионистов, стоила дорого, но Мишель не собирался ее продавать. Иногда он даже покупал на аукционах новые этюды и наброски. У него были и Ван Гог, и Модильяни, и Таможенник Руссо.

– Надо будет в Испании пройтись по лавкам, – решил он, – Веласкеса я не найду, но, может быть, что-то интересное попадется. И девушки в Испании красивые, я помню…, – дверь скрипнула. Кузен, с порога, смешливо поинтересовался: «Очередной сомнительный Леонардо?»

– Не сомнительный, – отозвался Мишель, указывая на картину. Голубые, обычно холодные глаза кузена потеплели.

Наклонившись над столом, они смотрели на изящную, стройную, маленькую девушку в черном сюртуке. Она сидела на камне у ручья, в тени большого дуба, чуть повернув голову. Бронзовые волосы блестели в лучах заходящего солнца. Девушка лукаво, одними губами, усмехалась.

Мишель перевернул картину: «Мадам Марта де Лу, Париж, 1778».

– В духе Ватто, – наконец, сказал Мишель: «Твой прапрадед был отличный художник, Теодор».

Кузен кивнул:

– Бабушка Марта была бы рада. Надо ее в Лондон отправить, тете Юджинии. Пусть займет свое место, где положено, рядом с бабушкой Мартой и миссис де ла Марк…, – Федор помнил портреты на Ганновер-сквер.

Над рабочим столом Мишеля висела гравюра в рамке, его собственной руки, герб рода де Лу. Взглянув на белого волка, в лазоревом поле, на три золотые лилии, Федор положил руку на плечо Мишелю:

– Правильный у вас девиз. Je me souviens. Спасибо, что меня позвал, – кузен улыбался. Мишель велел себе: «Сейчас».

К его удивлению, Теодор не стал ворчать:

– Я тебя в тир отведу, в субботу. Ты оружия никогда в жизни в руках не держал, а я отлично стреляю.

– Зачем? – запротестовал Мишель:

– Я еду с мандатом Лиги Наций, я работаю в музее…, – кузен прервал его:

– В России я видел, что с музеями делали, и как расстреливали людей с разными мандатами. Купим тебе револьвер, перед отъездом. Считай его подарком, – они осторожно убрали картину. Теодор посмотрел на часы:

– Пора к маме. В десять встречаемся на Елисейских полях, у клуба…, – оглянувшись, он окинул Мишеля долгим взглядом: «Молодец, что в Испанию ехать не отказался».

– Это мой долг, – просто ответил Мишель. Солнце садилось над крышами Левого Берега, птицы стаей летели над рекой, дул свежий, прохладный, осенний ветер. Устровшись у стола, он зажег лампу. Надо было отослать письмо тете Юджинии.

В крохотной артистической уборной кабаре Le Gerny пахло пудрой и табачным дымом. В окруженном электрическими светильниками зеркале отражалась маленькая, хрупкая девушка. Она стояла в центре уборной, приподняв подол черного, строгого, закрытого платья. Девушка, было, открыла рот. Темноволосая подруга, опустившись на колени, быстро подшивала платье. Анеля замахала рукой. Закатив глаза, Пиаф пыхнула сигаретой. Анеля сделала последние стежки: «Нельзя говорить, если на тебе что-то шьют. Иначе память зашьешь».

– Иногда такое к лучшему, – сочно заметила Пиаф, присаживаясь к зеркалу, встряхнув коротко стрижеными, черными, кудрявыми волосами:

– Я бы предпочла кое-что не помнить, дорогая моя, из прошлой жизни, – она зорко посмотрела на Анелю:

– Мы с тобой похожи. Ты в детстве не разговаривала, я слепой была…, – они познакомились в ателье. После выступлений в цирке Медрано, и в мюзик-холле «ABC», на Больших Бульварах, Пиаф стала звездой Франции. Она рассказала Анеле, что еще год назад жила в комнатушке на Монмартре, и пела на улицах. Пиаф пришла в ателье с наставником, поэтом Ассо. Он учил девушку одеваться, двигаться на сцене, писал для нее песни.

Анеля обустроилась в Париже, сняв комнатку в Латинском квартале, неподалеку от Сорбонны. Девушка купила в рассрочку швейную машинку. По выходным Анеля подрабатывала портнихой. В ателье, на площадь Вендом, она ходила пешком. Мадам Скиапарелли, просмотрев эскизы Анели, одобрительно кивнула:

– Пойдете ко мне ассистенткой, мадемуазель Гольдшмидт.

Мадам Эльза внимательно осмотрела ее:

– Будете демонстрировать модели, с вашей фигурой преступно этого не делать.

Анеля покраснела.

Девушка просыпалась рано. Она варила кофе и яйца на маленькой электрической плитке и садилась на подоконник комнатки. За окном уходили к горизонту черепичные крыши Парижа, рядом возвышался купол Пантеона. Пахло сухими, осенними листьями, перекликались птицы. Анеля, иногда даже щипала себя, не веря, что все вокруг правда.

Работы было много. Она появлялась в ателье одной из первых, готовила расписание примерок, занималась черновой отделкой одежды, и участвовала в показах. Когда Анеля впервые вышла на подиум, в Le Bon Marche, в ателье, на ее имя, начали приходить письма. Девушку звали в Довиль, на Лазурный Берег, обещали снять ей квартиру.

Анеля выбрасывала конверты, к такому она привыкла в Польше. Цветы она раздавала по дороге домой, девочкам, торговавшим на улице. У других моделей в студии были покровители, политики, адвокаты, промышленники. Анеля слышала о вечеринках в Сен-Жермен-де-Пре, о коктейлях и автомобильных прогулках, о полетах в Ниццу и Лондон. Она пожимала плечами: «Я здесь не для этого».

На осенние праздники она ходила в синагогу. У Анели имелось рекомендательное письмо от пана Генрика, доктора знала вся Европа. На женской галерее Анеля рассматривала бронзу и мрамор, хрустальные люстры, шелковые туалеты дам. В Варшаве сирот водили в простую синагогу, неподалеку от Крохмальной. В Париже люди тоже говорили о преследовании евреев в Германии. Одна из девушек в студии приехала в столицу из Кельна.

– Мне повезло, – темные глаза Розы похолодели, – мои родители из Эльзаса. Мы имеем право на французское гражданство, а остальные…, – она посмотрела куда-то вдаль. Анеля кивнула, помогая ей надеть вечернее платье:

– Я знаю. У нас в Польше много беженцев из Германии. Но, Роза, такое не может продолжаться. Рано или поздно…, – девушка повернулась к ней и отчеканила:

– Рано или поздно Гитлер захватит всю Европу. И тогда мы все, – красивые губы искривились, – будем тереть мостовые зубными щетками, под смех штурмовиков, как это делали мои родители! Они проезжали мимо магазина папы, увидели на вывеске еврейскую фамилию…, – сглотнув, Роза перевела разговор на что-то другое.

По воскресеньям Анеля ходила в Лувр. Служащие привыкли к высокой, темноволосой девушке, сидевшей на диванах с альбомом. Ее принимали за художницу. В букинистических лавках, в Латинском квартале, Анеля покупала старые номера модных журналов и книги по искусству. Она запоминала, как рисует мадам Скиапарелли, точными, уверенными движениями. Ателье занималось не только одеждой. Мадам создавала и украшения, и шляпы и даже духи. Она говорила:

– Ни одна деталь образа женщины не должна ускользнуть от нашего внимания. Пуговицы мы делаем особые, подходящие только к своей модели платья или костюма.

Мадам Эльза работала с художниками и писателями. В студии появлялись Жан Кокто, Альберто Джакометти, мадемуазель Мерет Оппенгейм.

Анеля вела дневник, записывая высказывания художников, рисуя модели платьев, шляп и обуви. Мадам Эльза хвалила ее за серьезность и сосредоточенность. Каждую неделю девушка ходила вольнослушательницей на лекции по истории искусства, в Эколь де Лувр. Мадам Эльза шила на будущую жену британского короля, миссис Симпсон. Они надеялись, что ателье получит комиссию по созданию свадебного платья. Анеля помнила сказку о Золушке. Девушка, иногда, думала:

– Миссис Симпсон тоже, наверное, не подозревала, что выйдет замуж за монарха. И я, могла ли я представить…, – Анеля хотела несколько лет провести у мадам Эльзы, накопить денег и открыть собственное ателье, пусть и маленькое. Многие девушки подрабатывали натурщицами. Анеля тоже, по выходным, отправлялась на Монмартр, где позировала художникам. Она, правда, отказывалась от обнаженной натуры, хотя за такие сеансы платили гораздо больше.

Девушка открыла счет в Лионском Кредите. Анеля аккуратно пополняла его, каждую неделю. Она почти не тратила денег, завтракая и ужиная чашкой кофе, и яйцом. Обед мадам устраивала в ателье. Рассыльный от Фошона приносил сыры и салат для девушек. Наряды Анеля шила сама, покупая ткань в еврейских лавках, в Марэ. Многие хозяева магазинов говорили на идиш, перебравшись во Францию из Польши после войны. Анеля торговалась, и ей всегда везло. Она выбирала отличную английскую шерсть, твид, итальянские шелка. Взяв несколько уроков у мастеров, в ателье мадам, Анеля даже научилась делать шляпки.

Она обнаружила несколько лавок, где обувь шили на заказ, дешевле, чем в универсальных магазинах. В кабаре она надела туфли на высоком каблуке, серой кожи, и серое, отливающее жемчугом, низко вырезанное вечернее платье.

Пиаф, на примерке в ателье, пригласила ее на выступление:

– Я тебе велю столик оставить, – она подмигнула девушке:

– Я тебе говорила, но как ты похожа на Роксанну Горр! Одно лицо.

Мадам Эльза тоже заметила, что Анеля напоминает актрису. Девушка долго разглядывала фотографии дивы в старом кинематографическом журнале. Цвета глаз было не разобрать, но Анеле почему-то казалось, что у мадам Горр они тоже серо-голубые.

– Потому, что она еврейка,– Анеля хихикнула: «Ривка Горовиц, я читала биографию».

– Видишь, она стала дивой, – наставительно сказала Пиаф, ожидая, пока Анеля заколет на ней раскроенное платье:

– Тебе надо появляться в свете, а не ужинать вареными яйцами, в одиночестве, под звуки патефона…, – девушки, невольно, рассмеялись. Анеля купила старый патефон, и американские пластинки. Английского языка она не знала, но несколько исполнителей пели на идиш. Анеля улыбалась, слыша знакомые слова.

– Тебя заметит какой-нибудь продюсер, – Пиаф повертелась перед зеркалом, – предложит роль, в кино, покровительство…, Ты работала перед камерой.

Анеля, с мелком в зубах, опустившись на колени, делала пометки на выкройке:

– Я хочу стать модельером, – неразборчиво сказала она, – я не для кино сюда приехала, Момо, – Пиаф не любила, когда ее звали по имени. Девушка настаивала на прозвище, придуманном покойным владельцем кабаре Le Gerny, наставником Пиаф, Луи Лепле.

– Одно другому не мешает, – отрезала певица:

– Надевай вечернее платье и приходи. Вареных яиц, правда, в клубе не подают, – Момо потрепала Анелю по голове:

– Я сама так ужинала, год назад. Выпьем шампанского…, – когда Анеля отдавала накидку в гардеробе, месье Ассо позвал ее:

– Мадемуазель Гольдшмидт, у Момо заминка с платьем…, – Пиаф зацепилась подолом за стул, из ткани торчали нитки. Анеля всегда носила в сумочке швейный набор.

Момо подмазала губы темно-красной помадой:

– Ты знаешь, что путь из артистической уборной в зал лежит через сцену? Я слышала, как ты поешь, – маленькая ручка уверенно легла на плечо Анели, – давай выступим, дуэтом, с вашей песней, – Пиаф пощелкала пальцами, – ты мне ее ставила. О девушке и юноше, – Пиаф, иногда, приходила в гости к Анеле. Она говорила, что хочет вернуться во времена молодости, когда Момо жила в комнатке на Пляс Пигаль.

– Ей всего двадцать один, – иногда, думала Анеля, – а глаза у нее пожилой женщины. Обо мне все заботились, я выросла в любви и ласке, а она подростком на улице оказалась, пела за сантимы, жила с мужчинами, дочка у нее умерла…, – Анеля подхватила сумочку:

– Хорошо. Тряхну стариной, что называется…, – они с Пиаф пели вместе. У них были почти одинаковые голоса, низкие, сильные.

– У нее сильнее, – вспомнила Анеля, – она могла бы стать оперной певицей…, – Момо отправилась посмотреть, свободен ли зал. Они хотели отрепетировать выступление. Вернувшись, Пиаф развела руками:

– Яблоку негде упасть. Пришел, кстати…, – оборвав себя, она потянула Анелю за руку:

– Раймонд организует инструмент, позову пианиста…, – они вышли в полутемный коридор. Большие глаза Пиаф блестели:

– Интересно, – подумала девушка, – кто в зале сидит? Знакомые ее, какие-то? Она весь Париж знает…, – Пиаф шла впереди, маленькая, с прямой спиной. Она, внезапно, обернулась:

– Знаешь, как говорят? Je ne regrette rien, я ни о чем не жалею…, – она пробормотала:

– Надо запомнить…, Сегодня такой день, – загадочно добавила Пиаф, – когда не надо ни о чем жалеть…, – она деловито подтолкнула Анелю:

– Пошли, что ты встала. У нас десять минут до начала программы.

Фортепьяно нашлось в заваленной костюмами репетиционной комнате, месье Ассо привел пианиста. Момо велела: «Начни, он подхватит мелодию». Анеля запела:

Vos ken brenen un nit oyfhern?

Vos ken benken, veynen on trern?

Пиаф, опираясь на фортепьяно, мрачно заметила:

– Сердце, конечно. Что еще может плакать без слез?

Она потушила окурок: «Еще раз, месье Франсуа. Скоро наш выход».

К вечеру пошел мелкий, холодный, осенний дождь. Лимузин Федора застрял в пробке на набережной, дворники размазывали по стеклу капли воды. В лужах отражались размытые огни фар, переливались огоньки светофоров. Гудели машины, ветер рвал из рук прохожих зонтики. Он привез на рю Мобийон провизию, и отпустил медсестру прогуляться. Федор сидел, держа в ладонях тонкую руку матери. На пальце играл синий алмаз.

Он рассказал, что Мишель нашел в Лувре семейную картину, считавшуюся потерянной. Федор говорил, что почти завершил строительство виллы, что встреча с новым заказчиком была удачной. Голубые, поблекшие глаза матери смотрели куда-то вдаль, она кивала. Федор не знал, понимает ли мать, кто перед ней. Иногда она гладила его по голове, как в детстве, называя Феденькой. Такое случалось редко, несколько раз в год. Федор потом приходил в студию, выпивал, залпом, стакан водки, и пытался заплакать. Ничего не получалось.

Последний раз он плакал тринадцать лет назад, дождливым, сырым берлинским летом. Вернувшись в свою комнату, в Митте, Федор нашел записку. Анна прощалась, и просила не искать ее. Он держал листок, глядя на ее почерк. Из глаз, сами собой, покатились слезы. Федор всхлипнул, вытирая лицо рукавом рабочей куртки. Присев на постель, он взял подушку. От холщовой наволочки пахло жасмином. Он разрыдался, уткнувшись в нее лицом:

– Зачем, зачем…, Что я сделал, что сказал?

Он долго вспоминал, что могло случиться, но в голову ничего не приходило. Не пришло и сейчас.

Пробка не двигалась. Открыв окно, вдыхая влажный, напоенный дождем и дымом, парижский воздух, он раздраженно закурил. Передавали последние известия. Диктор скороговоркой сообщил, что Германия и Япония собираются подписать антикоминтерновский пакт, направленный, как он выразился, на преодоление коммунистической угрозы. Начались спортивные новости. Федор сочно выматерился, по-русски.

Он всегда пресекал попытки втянуть его в эмигрантские политические игры. Федор говорил:

– Мой покойный отец воевал за Россию потому, что был русским аристократом, и не мог поступить иначе. России больше нет, воевать не за что. На карте, к востоку от Польши, – мрачно добавлял он, – находится другая страна. К России она отношения не имеет, господа.

– Пусть, – сказал себе Федор, – пусть что хотят, то и делают с Совдепией. Пусть поделят ее между собой, не жалко, – он выключил радио:

– Гитлер не посмеет напасть на Польшу, на Францию. Есть международные соглашения, он побоится поднять оружие. Не так много времени прошло, с конца войны. В Германии здравомыслящие люди. Рано или поздно, они избавятся от сумасшедшего…, – до прихода Гитлера к власти, Федор ездил к своим учителям, в школу Баухауса, но Берлина он избегал. Это было слишком больно.

Он помнил сырой, летний вечер, серую, как ее глаза, воду Шпрее. Закрывая глаза, он целовал прохладные, нежные губы. Он пришел в кафе Жости прямо со стройки. Федору исполнилось двадцать три, он два года учился в Веймаре, у Гропиуса. Мэтр впервые поручил ему отдельный проект, в Райниккендорфе, на северо-западе города, где строили квартал дешевых домов для рабочих. Страна только начинала оправляться после войны, но Берлин, несмотря, ни на что, оставался Берлином.

В тихом Веймаре, Федор привык ходить на лекции, заниматься в студии, и, по пятницам, сидеть с другими студентами за пивом. Отправляя его в Берлин, мэтр весело заметил:

– Возьмешь рекомендательные письма, познакомишься с писателями, режиссерами. Архитектура, часть общего художественного процесса, – оказавшись в Берлине, Федор не поверил своим глазам.

В первый месяц он только ходил по кабаре, театрам и кафе. Вывески красовались на каждом углу, в каждом втором подвальчике ставили пьесы и читали стихи. Федор познакомился с Брехтом, они были почти ровесниками. Он подрабатывал сценографией, оформляя спектакли многочисленных театриков. Утром и днем Федор пропадал на стройке, вечером сидел на представлениях, и возвращался в свою комнатку в Митте, в мансарде у Хакских Дворов, за полночь. Выходные Федор проводил на Музейном Острове, с альбомом. В этом году публике открыли доступ к бюсту Нефертити. Он копировал вавилонские плитки, и картины старых мастеров.

Федор избегал западных районов города. В Берлине обосновалось много выходцев из России, но Федор не хотел втягиваться в обычные склоки, которых ему хватило в Стамбуле и Париже. Он отлично знал, как эмиграция относится к новым стилям в искусстве. Для большинства беженцев из России даже импрессионизм был слишком смелым, а Федор учился в школе Баухауса, и оформлял спектакли левых режиссеров.

Однажды Федор все-таки забрел на Курфюрстендам. У дверей универсального магазина Kaufhaus des Westens, он столкнулся с бывшим соучеником. Родители Федора вернулись в Россию в тринадцатом году. Он успел попасть в Тенишевское училище.

Федор, еще в Веймаре, прочел в газете об убийстве бывшего лидера партии кадетов, господина Набокова. Стоя перед его сыном, он понял:

– Господи, мы почти десять лет не виделись. С июня четырнадцатого года, когда училище на каникулы распустили. Потом война началась…, – Набоков преподавал в Берлине английский язык и писал в эмигрантские газеты.

После исчезновения Анны, Федор пришел к соученику, с бутылкой шнапса. Он почти ничего не говорил, только, мрачно, заметил:

– Словно с Россией, дорогой мой. Мы думали, что она нас любит, а оказалось…, – он вылил остатки шнапса в стакан: «Оказалось, что нет». С Набоковым они вспоминали Россию. Позже Федор увидел в эмигрантской газете стихи о звездной ночи, об овраге, полном черемухи:

– Я ему рассказывал, – вспомнил Федор, – как меня расстреливали красные, когда мы с папой у Деникина служили. Я бежал, спасся. Восемнадцать лет мне исполнилось. И Анне тоже рассказывал. Я ей все рассказывал…, – Федор поморщился. Машины начали двигаться, он свернул на мост.

Набоков с женой пока оставались в Берлине. Такое было опасно, потому, что жена друга происходила из еврейской семьи:

– Надо их в Париж вытащить, – велел себе Федор, – а лучше в Америку отправить. От греха подальше, он великий писатель. Брехт, слава Богу, в Копенгагене, далеко от сумасшедшего, что книги жжет, и картины из музеев выбрасывает, – перед съездом с моста автомобили опять загудели.

В кафе Жости Брехт читал стихи.

Обжившись в Берлине, Федор замечал, как смотрят на него молоденькие актрисы, в театрах, где он оформлял спектакли. Он вспоминал слова матери:

– Надо дождаться любви, милый мой. Я в твоего отца влюбилась, когда увидела его. Мне восемь лет исполнилось, – голубые глаза засверкали смехом:

– В шестнадцать, в Сибирь за ним поехала, на Лену. Тетя Марта меня через всю Россию провезла, до Зерентуя…, – Федор шел к Потсдамер Плац, в прохладном, зеленом берлинском вечере. Церкви, где венчались родители, больше не существовало.

– Ничего нет, ничего не осталось…, – толкнув дверь кафе, окунувшись в табачный дым, Федор услышал сильный, немного хрипловатый голос Брехта:

Und auch den Kuss, ich hätt' ihn längst vergessen

Wenn nicht die Wolke da gewesen wär

Die weiß ich noch und werd ich immer wissen

Sie war sehr weiß und kam von oben her.

Сказать по правде, я б забыл и поцелуи,

Когда б ни облако в ту пору в вышине.

Не о тебе, о нём сейчас тоскую,

О белом облаке в дневной голубизне…

Федор остановился, будто наткнувшись на что-то. Он увидел коротко стриженые, черные, тяжелые волосы, белую, нежную шею, серые, туманные глаза.

Откинувшись на старом, рассохшемся стуле, девушка покуривала, кутаясь в простой, темный жакет, закинув ногу на ногу. Он смотрел на тонкую щиколотку в потрепанной туфельке, на длинные пальцы, державшие папиросу, на розовые, изящно вырезанные губы.

– Белое облако…, – Федор исподтишка, любовался ее высокой грудью. Девушка взглянула прямо на него, он почувствовал, что краснеет. Люди захлопали, кто-то присел к расстроенному пианино. Федор понял:

– Я и танцевать не умею. Когда мне было научиться? Я шесть лет воевал. Потом тюки таскал, в Стамбуле, теперь на стройке все время провожу…

Она умела танцевать. Девушка учила его, нежно, терпеливо, положив красивую руку на плечо. Ее звали Анна, она говорила не с берлинским акцентом, а с каким-то, Федору доселе неизвестным. Оказалось, что она родилась в Цюрихе. Федор понял, что она недавно в Берлине, в кафе ее никто не знал. Анна объяснила, что в городе она проездом, и направляется дальше. Куда, она не сказала, но Федору было все равно. От нее пахло жасмином, тонко, едва уловимо. Она не говорила, где остановилась, но это тоже было неважно. Они оба понимали, что с Потсдамер Плац уйдут вместе.

Они добрались до Шпрее, все еще не касаясь друг друга. Шуршал дождь, грохотали поезда метро над головой, на станции Фридрихштрассе. Федор, собравшись с силами, взял ее за руку. Он чувствовал, как стучит ее сердце, слышал, как она взволнованно, часто дышит, Анна скользнула ближе, и Федор больше ничего не мог сказать.

Он, до сих пор, видел ее всю, от нежных щиколоток, до свежего, круглого, розового шрама повыше локтя. Он помнил ее худые, выступающие ключицы, высокую, маленькую грудь. Он каждую ночь целовал мягкую, белоснежную кожу, длинные, влажные, черные ресницы. Улыбаясь в полутьме комнаты, освещенной уличными фонарями, и огнями реклам, Анна повторяла:

– Как хорошо, милый, как хорошо…., – у нее тоже все случилось в первый раз. Федор целовал ей руки:

– Я люблю тебя, Анна, люблю так, что и не знаю…, – она приложила палец к его губам:

– Я тоже, я тоже…, – черные волосы разметались по подушке, она стонала, а потом закричала. Они скатились с кровати на потрепанный ковер, Федор успел подумать: «Никого, никого мне больше не надо, никогда…»

Тринадцать лет, он ждал, что когда-нибудь, с кем-нибудь, забудет ее. Такого не случилось.

Проснувшись к вечеру, они не вставали с постели, ни ночью, ни весь следующий день. Федор рассказывал о войне, о том, что потерял отца, о том, что его мать болеет, и живет в Париже. Он показал ей родовой клинок, и образ Богородицы. Глаза девушки оставались серыми, спокойными, будто подернутыми туманом. Мать научила Федора играть на гитаре, он привез инструмент в Берлин. На вечеринках, в театрах, он пел русские романсы, красивым, низким баритоном. Они с Анной говорили на немецком языке, русский ей знать было неоткуда. Не удержавшись, Федор сыграл ей, как он сказал, не романс, а просто стихи. Он прочел их в эмигрантской газете, и подобрал музыку.

Божьи думы нерушимы,

Путь указанный.

Маленьким не быть большими,

Вольным связанными…

Анна сидела на кровати, обхватив обнаженные колени руками. Глаза девушки заблестели, будто она хотела заплакать, и не могла.

Лимузин, наконец-то, вырвался на Елисейские поля. Федор пробормотал:

– Неделя, всего неделя, тринадцать лет назад. Я ее звал, моя маленькая. Она высокой была, мне, конечно, не вровень, – в Федоре было больше двух метров роста, – но все равно…, – он вздохнул:

– Брехта я ей тоже читал, о Ханне Каш. Она тоже была Анна. Может быть, и не Анна, но я об этом никогда не узнаю…, – он брал ее лицо в ладони, розовые губы улыбались. Он шептал:

С глазами черней, чем омут речной,

В юбчонке с десятком заплаток,

Без ремесла, без гроша за душой,

Но с массой волос, что черной волной

Спускались до черных пяток,

Явилась, дитя мое, Ханна Каш,

Что накалывала фраеров,

Пришла с ветрами и ушла, как мираж.

В саванну по воле ветров….

– Пришла с ветрами и ушла, как мираж…

Ловко прижавшись к обочине тротуара, Федор отдал ключи мальчику в форменной курточке, выбежавшему из высоких, стеклянных дверей кабаре, навстречу лимузину. Моросил дождь, пахло гарью, над Парижем собрались серые, тяжелые тучи. Когда он прощался с матерью, Жанна перекрестила его. Склонив рыжую голову, Федор поцеловал медленно слабеющие, немного дрожащие пальцы.

– Я Анне предложение делал, – он смотрел на мокрые деревья, на толпу под зонтиками, на яркие афиши голливудских фильмов, – отдал крестик. Я хотел, чтобы мы всегда были вместе, как у Брехта:

Полсотни лет его верный страж,

Одна с ним душа и плоть.

Такова, дитя мое, Ханна Каш,

И да воздаст ей Господь.

– Одна с ним душа и плоть…, Брось, Федор Петрович, никогда такого не случится…, – он шагнул в ярко освещенный, увешанный афишами, вестибюль. Стряхнув капли воды с рыжих волос, Федор расстегнул пальто.

Метрдотель ждал его у входа в зал. Федор мог получить стол в лучших ресторанах города, только подняв телефонную трубку, но сейчас его приглашал кузен.

– Все равно, – смешливо подумал он, – шампанское не помешает. Момо его любит, я помню, – он, несколько раз звал Пиаф на вечеринки.

– Начнем с пяти бутылок, – Федор прошел в заботливо распахнутую дверь, – потом посмотрим. Икры, водки, как обычно…, – метрдотель почтительно, кивнул.

– И да воздаст ей Господь, – пронеслось у него в голове:

– Пусть будет счастлива, где бы она ни была. Я никогда ее не забуду…., – Федор помахал кузену, сидящему с Оруэллом. Поправил шелковый галстук с бриллиантовой булавкой, он пошел к столику, пробираясь между танцующими парами.

После закусок и шампанского принесли петуха в вине. Они заказали бордо, речь зашла о статье Мишеля в L’Humanite.

– Это не в первый раз, – почти весело сказал Федор, – гитлеровские газеты меня полоскали, вместе со школой Баухауса.

Он взял золотой портсигар:

– Для меня честь быть упомянутым в одном параграфе с моим учителем. Архитектура до сих пор дело цеховое, как в средние века. С тех времен мало что изменилось, – Федору, неожиданно, понравилось говорить с Оруэллом. Они обсуждали судебные процессы в Советском Союзе. Оруэлл пожал плечами:

– Большевики не выполнили обещаний. Вместо бесклассового общества, которое предполагалось построить, возник новый, правящий класс, более безжалостный и беспринципный. Наполовину гангстеры, наполовину патефоны, – презрительно добавил писатель, – они только могут, как шарманка, повторять сталинскую ложь…, – он внимательно оглядел Федора:

– Вы, мистер Корнель, как я понимаю, в Россию не собираетесь.

– Я оттуда еле вырвался, шестнадцать лет назад, – отозвался Воронцов-Вельяминов, – во время гражданской войны я даже в плен к ним попал. Правда, всего на два дня. Меня на расстрел водили, – он вспомнил запах черемухи, жаркую, июньскую ночь на Кубани.

В Добровольческой Армии генерала Деникина отец руководил инженерной частью, мать была сестрой милосердия. Федора определили в порученцы к Антону Ивановичу. В плену юноша оказался случайно, наткнувшись, в ночной разведке, на разъезд красных.

– Я помню комиссара, что меня избивал, – понял Федор, – Янсон его звали. Латыш. Молодой, немногим старше меня. Тоже рыжий. Он приказал меня расстрелять. Хорошо, что дело ночью случилось…, – пока его держали в сарае, Федор перетер веревки, ударил часового по затылку, забрал винтовку и бежал.

– Лето восемнадцатого года, было хорошее, – он покуривал, глядя на пустую эстраду, – теплое, дружное. Мы взяли Екатеринодар, пошли на Москву. Государя императора тем летом расстреляли, в Екатеринбурге. Его и семью…, – Федор тяжело вздохнул.

Он ездил к Деникину в гости. Старик любил Федора и радовался его визитам. Месяц назад, сидя у Антона Ивановича за чаем, Федор завел разговор об антикоминтерновском пакте.

– Я ему сказал, что пусть Германия и Япония воюют с Россией, пусть ее поделят…., – Федор услышал сильный, низкий голос Деникина:

– Дурак ты, Феденька. Твой батюшка покойный тебе, то же самое бы сказал, – отставной генерал прошелся по обставленной скромной мебелью гостиной. Он зорко посмотрел на Федора:

– Ничего у нас нет, кроме России…, – Федор, было, открыл рот. Деникин замахал рукой:

– Знаю, все знаю. Тем не менее, Феденька, повторяю тебе, без России мы ничто. Без нее русского языка не останется, книг наших, песен наших…

– Они давно о бандитах поют, Антон Иванович, – мрачно сказал Федор:

– Вы читали, что они с крестьянами сделали, с деревней. Расстреливают людей, потому, что у них корова имеется, – в эмигрантских газетах подробно освещали создание так называемых коллективных хозяйств.

Деникин отрезал:

– Поверь мне, Феденька, когда Гитлер нападет на Россию, нашим долгом будет помочь родине, – он помолчал:

– Русские люди поднимутся против большевиков, обещаю. Все вернется на круги своя.

– А нападет? – поинтересовался Федор. Из распахнутого окна тянуло сухим, острым ароматом осенних листьев. В голубом небе плыли на юг журавли.

– Вор у вора дубинку украл, – сочно отозвался Антон Иванович. Пришли его жена и дочка, и больше они о таком не говорили.

Он слушал разговор кузена и Оруэлла о Сталине, вспоминая слова Деникина: «Нашим долгом будет помочь родине».

Смотря на зал кабаре, Федор вспоминал ресторан Донона, где обедал с родителями весной четырнадцатого года, после Пасхи. Они жили в огромной квартире на Петроградской стороне. У отца был автомобиль, мать шила туалеты у парижских портных. Федор ходил в Тенишевское училище, играл в футбол и теннис, отец научил его водить машину. Они снимали роскошную дачу на курорте в Сестрорецке, с причалом для яхты. Отец работал главным инженером Путиловского завода, читал лекции в Технологическом институте, и консультировал по всей России.

Федор родился на Панамском канале, но первые годы жизни провел в Лондоне, под крылом бабушки Марты. Поехав на русско-японскую войну, родители оставили его в Британии. Он был единственным малышом в семье, кузина Юджиния училась в школе. Бабушка его баловала. Федор улыбнулся:

– Джон и Джоанна тоже подростками были. Увидеть бы ее сейчас, бабушку…, – после войны отец вернулся к строительству Транссибирской магистрали. Федор, с матерью, оставался рядом. Они путешествовали в особом вагоне. Родители учили его языкам, математике, и другим гимназическим предметам. Федор увидел и Байкал, и Амур, и Тихий океан.

– И хорошо выучили, – весело подумал он, – в Санкт-Петербурге, я отличником был.

Он помнил рождественскую елку на Петроградской стороне, дневное представление «Щелкунчика», родителей, уезжавших в оперу, или на бал, отца, в форме полковника инженерного ведомства, с орденами, мать, в шелковом платье с декольте, с уложенными в пышную прическу, белокурыми волосами.

– Началась война, – Федор налил себе половину хрустального бокала водки, – переворот, опять война…, – заиграл оркестр. Он, залпом, даже не поморщившись, выпил.

Федор поймал взгляд кузена:

– Вы тоже с Джорджем попробуйте. Говорят, в Испании есть советские посланцы. Познакомитесь с ними, они вас водку пить научат. Думаю, они еще не забыли, как это делать, в отличие от всего остального, – тяжело добавил Федор.

У Федора даже не спрашивали, собирается ли он ехать в Испанию.

– Да и зачем? – он слушал танго:

– Это не моя война. Хотя они против Гитлера. Как Мишель говорил? Долг каждого просвещенного человека, бороться с безумием. Я помню, отец отмахивался, когда дядя Михаил упоминал о большевиках. Папа считал их сумасшедшими, был убежден, что народ за ними никогда не пойдет. А немцы? – внезапно, остро подумал Федор:

– Неужели они подчинятся Гитлеру? Но Россия подчинилась. Ленину, Сталину. А кто не подчинился, тот бежал, как мы. Крысы покинули тонущий корабль…, – он разозлился на себя:

– Лучше, наверное, затонуть вместе с кораблем и сгинуть. Борьба бесполезна. Брехт уехал, Ремарк уехал. Их книги жгли на площадях. Зачем им, после такого, оставаться в Германии? – отогнав эти мысли, Федор щелкнул пальцами:

– Хватит о политике, господа. Мы в кабаре, положено танцевать. Я вижу Момо, – он прищурился, – с подружкой. Хорошенькая, кстати. Раздобудем третью девушку, – он подмигнул Оруэллу, – и посидим, как следует, – Федор послал за столик Пиаф бутылку «Вдовы Клико».

Он смотрел на изящный профиль подружки Момо. Темные, пышные, собранные на затылке волосы, переливались в свете прожекторов, щеки цвета смуглого персика раскраснелись. Девушка была в жемчужно-сером, вечернем платье.

– Она похожа на Роксанну Горр, – подумал Федор, – то есть тетю Ривку. Сестру дяди Хаима…, – вспомнив, что раввин Горовиц сейчас в Берлине, он решил:

– Сделаешь все, что угодно, а Набокова вывезешь и отправишь в Америку. Надо съездить к Корбюзье, составить список немецких архитекторов, художников, надавить на чиновников. Франция только выиграет, эти люди, признанные таланты. Франция и Америка…, – у Федора имелось два паспорта. Гражданство он получил сразу по возвращении в Париж. Все предки матери по отцовской линии были французами.

Девушка поднесла к губам бокал с шампанским, заиграли «Кумпарситу».

Федор поднялся:

– Начнем развлекаться, господа. Момо споет, но сначала пригласим дам за столик…, – он так и сделал. Пиаф кивнула. Подружка, высокая, тонкая, часто, взволнованно дышала. Девушка молчала, изредка подрагивая длинными ресницами. Глаза у нее были серо-голубые, большие. Федор заставил себя не вспоминать танго, что он танцевал с Анной, в Берлине. Он только сказал, что его зовут месье Теодор. Девушка выдавила из себя:

– Аннет…, Мадемуазель Аннет, месье…, – когда принесли бутылку шампанского, Пиаф шепнула:

– Месье Корнель, самый известный архитектор Франции, после Корбюзье. Я у него пела, на вечеринках. Очень богатый человек. И его кузен…, – Момо, отчего-то покраснела, – он в Лувре работает, художник. То есть реставратор…, – Пиаф, решительно, отпила «Вдовы Клико».

– Не надо ни о чем жалеть, – пробормотала она себе под нос. Месье Корнель появился у столика, и Анеля больше ни о чем не могла думать.

– Вы очень хорошо танцуете, – наконец, пролепетала она. Федор усмехнулся:

– Спасибо. Я вообще все хорошо делаю, мадемуазель. На совесть…, – он решил отвезти девушку домой, после программы.

– Отдохну, – подумал он. Танго закончилось. Федор склонил рыжую голову:

– Закажем еще шампанского, послушаем Момо…, – он даже не обернулся, уверенно направившись к своему столику. Федор знал, что девушка пойдет за ним. По дороге он велел официанту принести еще пять бутылок, и закусок, для дам. Такие девчонки обычно ужинали вареными яйцами. Отодвинув стул, он усадил Аннет. Момо успела позвать третью девушку, миленькую блондинку, устроив ее рядом с Оруэллом.

Федор потянулся за водкой: «Начнем веселиться, дамы и господа».

Анеля еще никогда не видела таких мужчин.

За танцем, Анеле приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть на него. Обычно мужчины были одного с ней роста, или даже ниже. Она видела его голубые глаза, рыжие ресницы, вдыхала теплый, пряный аромат. У Анели кружилась голова. Руки у него были уверенными, большими, с жесткими ладонями. Месье Теодор улыбнулся:

– Я архитектор. Я сам, бывает, с мастерком управляюсь. А вы шьете…, – он мимолетно провел пальцами по ее запястью, – я помню, вы говорили, что у мадам Скиапарелли работаете, – Анеля едва заставила себя устоять на ногах, так это было хорошо.

Когда за столом оказались дамы, разговор с политики перешел на кино и светские сплетни. Появившись на эстраде, Момо спела «Гимн легионеров». Зал взревел. Анеля поняла:

– Она не танцевала. Она за столиком сидела, с месье де Лу…, – щеки Момо отчего-то раскраснелись. Вернувшись в зал, выпив бокал шампанского, певица загадочно сказала:

– Скоро вас ждет маленький сюрприз, господа.

Оруэлл и его блондинка собрались уходить. Через неделю они с Мишелем ехали в Бордо. Оруэлл пересекал границу по фальшивым французским документам, изготовленным Мишелем. Барон ехал в Испанию вполне легально, с мандатом Лиги Наций. Оставшись за столиком с Момо, Мишель, внезапно, подумал:

– Надо ее пригласить танцевать, хотя бы из вежливости…, – Пиаф отмахнулась:

– Я никогда не танцую, месье де Лу, если можно избежать такого…, – она помолчала:

– Я помню, на последней вечеринке месье Корнеля вы рассказывали, что нацисты делают с искусством. Я тогда не дослушала, мне петь надо было…, – Момо, на мгновение, коснулась его руки: «Сейчас у меня есть время. Мне очень интересно, месье де Лу».

Момо, горько повторяла себе:

– Оставь. Он выпускник Эколь де Лувр, барон. У него титул времен королевы Марии Медичи…, – на одной из вечеринок Пиаф слышала, что гости говорят об истории. У него была красивая, совсем, юношеская улыбка, и большие, голубые глаза. Она, незаметно, любовалась его руками, длинными, ловкими пальцами, с едва видными пятнами краски. Поймав ее взгляд, Мишель рассмеялся:

– Они намертво въедаются, Момо. То есть, простите…, – он покраснел, – мадемуазель Пиаф…

Тонкая бровь взлетела вверх, она прикурила от зажженной спички:

– Просто Момо, месье де Лу. Я давно привыкла к такому имени. Или Пиаф…, – Мишель посмотрел в глубокие, темные глаза. Момо повела рукой:

– Я знаю, Гитлер запрещает легкую музыку, джаз. Он хочет, чтобы все маршировали в лад, как его штурмовики. Он велел не играть Мендельсона, потому что он еврей, – Момо скривилась. Они заговорили о музыке. Мишель любил Шопена и Сен-Санса, его покойная мать была хорошей пианисткой. Пиаф вздохнула:

– Вы тоже сиротой остались, ребенком совсем. Меня бабушка вырастила, – женщина коротко улыбнулась, – она бордель содержала, в Нормандии. Девочки меня любили, баловали…, – Мишель решительно поднялся:

– Пойдемте, Момо. Когда вы станете великой певицей, я буду рассказывать, что танцевал с Пиаф…, – бледные щеки женщины зарумянились. Она и вправду была, подумал Мишель, как птичка, как воробышек, маленькая, хрупкая.

– Нам с Аннет пора на сцену, – сказала Момо, когда оркестр замолк, – но мы еще увидимся, месье де Лу.

– Мишель, Момо, – попросил он. Женщина повторила хрипловатым голосом: «Мишель».

– Она, конечно, великая певица, – Мишель вспоминал ее детскую, тонкую руку в своей руке, – а ей всего двадцать один. Подумать только, она могла пропасть на улице. Мало ли таких девчонок на Монмартре прозябает…, – Теодор усмехнулся:

– Я не знал, что коммунисты хорошо танцуют. И где только научился? У меня на вечеринках ты вечно в углу стоишь, и критикуешь сюрреалистов, ретроград, – он похлопал кузена по плечу.

За танцем, с мадемуазель Аннет, они говорили мало. Федор заметил акцент в ее французском языке. Девушка, смущаясь, объяснила, что она приехала из Польши, сирота, и не помнит своих родителей. Звали ее, как выяснилось, мадемуазель Гольдшмидт. Ей исполнилось восемнадцать. «Вот почему она на тетю Ривку похожа, – сказал себе Федор, – она тоже еврейка. И у дяди Хаима такие же глаза, серо-синие».

Дядя Натан, старший брат дяди Хаима, пропал в Польше, во время войны, но, Федор, конечно, девушке о таком говорить не стал. От нее легко, неуловимо пахло цветами. Темный локон щекотал немного оттопыренное, смуглое, нежное ухо. На стройной шее билась синяя жилка:

– Анна, ее тоже зовут Анна. Брось, просто девчонка из ночного клуба. Их у тебя было десятки, и десятки будет. Привезешь ее домой, подаришь какую-нибудь безделушку…, – Федор никогда не пускал подружек в свою жизнь. Он удовлетворялся тем, что может позвонить по любому из телефонных номеров в записной книжке, заказать столик в хорошем ресторане, и приехать с девушкой в студию. Он никому не показывал семейных реликвий. Они хранились у матери, на рю Мобийон. Федор никому не рассказывал о войне и перевороте.

– Только с Анной я о таком говорил, – рука Аннет доверчиво лежала в его руке, девушка легко, изящно двигалась, следуя за ним, в танго, – только с ней…

В квартире Федор держал книги, старые, с пожелтевшими страницами, Пушкина и Достоевского, с посвящением автора отцу, с еще не стершимся шифрованным посланием на титульной странице. Они стояли в кабинете, на полке, рядом с рабочим столом. Туда девушкам хода не было.

Аннет призналась, что собирается петь, дуэтом с Момо. Федор, весело заметил:

– У вас много талантов, мадемуазель Гольдшмидт.

Девушка зарделась:

– Я снималась в кино, дома, в Польше. Правда, фильмы были на идиш. Их только евреи смотрят…, – увидев на эстраде девушек, в зале захлопали. Певица, сильным голосом, перекрывая шум, сказала:

– Песня с родины моей подруги, мадемуазель Аннет! Сердце может плакать без слез, а любовь, – Момо вздохнула, – никогда не заканчивается.

Федор узнал мелодию. Десятилетним мальчиком, он с родителями гостил в Америке. Кузина Юджиния прошлым годом вышла замуж за дядю Михаила, на свадьбу собралась вся семья. Родители решили показать ему, как смеялся отец, родину Федора. У дяди Хаима родился первый сын, Аарон. Они были на обрезании, в синагоге, и на банкете, в одном из кошерных ресторанов, на Манхэттене.

– Тетя Ривка, то есть Роксанна Горр, еще в кино снималась…, – вспомнил Федор: «Все Горовицы приехали, и она тоже». Роксанна и пела тогда, на банкете.

Сейчас перед ним стояла тоже она, высокая, изящная, темноволосая. Он слышал низкий, томный голос:

Meydl, meydl, kh'vil bay dir fregn,

Vos ken vaksn, vaksn on regn?

– Шейне мейделе, – весело пробормотал Федор. Они с отцом воевали в Галиции, где жило много евреев:

– Надо ей сказать, что она на Роксанну Горр похожа…, – прислушавшись, он похолодел. За соседним столом говорили на русском языке. Поняв, о чем идет речь, Федор сжал зубы:

– Нельзя начинать драку. Кроме меня, здесь русского никто не знает…

Высокий человек в смокинге поднялся, с бокалом в руках. Расплескивая шампанское, он пьяно крикнул, на французском языке: «Жиды все заполонили! Бейте жидов, господа!». Он швырнул бокал на сцену. Пианист отскочил от инструмента, девушки взвизгнули. Федор велел кузену: «Немедленно уведи их с эстрады и не пускай в зал!». Люди свистели, сцена опустела, однако русские никак не могли угомониться. Давешний господин, покачиваясь, заорал:

– Я покажу, что мы делали с жидами, когда я служил в белой гвардии!

Воронцов-Вельяминов засучил рукав рубашки. Господин не успел хоть что-то прибавить. Федор, встряхнув его, одним ударом, сломал ему нос.

Пошевелившись, Мишель открыл глаза. В спальне было темно, сквозь задернутые шторы пробивались лучи света. Почувствовав тепло рядом, он, неожиданно, улыбнулся. Мишель увел девушек со сцены, но мадемуазель Гольдшмидт наотрез отказалась садиться в такси. Она стояла, высокая, вровень Мишелю, серо-синие глаза сверкали гневом. Из кабаре слышался звон стекла, чей-то крик и свистки полицейских.

– Даже и речи о таком быть не может, – девушка вскинула подбородок, – позаботьтесь о Момо, месье де Лу, а я вернусь туда, – она махнула в сторону зала.

– Мадемуазель Гольдшмидт, – умоляюще сказал Мишель, – не надо. Вы слышали, что говорили эти люди…, – он, зло, подумал:

– Какой позор, в наше время, в цивилизованной стране. Очередные поклонники Гитлера, не иначе.

– Я такое не в первый раз слышу, месье де Лу, – выхватив у него сумочку, мадемуазель Аннет добавила, через плечо:

– Надо помочь месье Теодору…., То есть месье Корнелю…

Мишель, было, открыл рот, чтобы поинтересоваться, как мадемуазель Гольдшмидт собирается помочь кузену. Момо потянула его за рукав смокинга. Пиаф не доставала ему головой до плеча. Маленькие, хрупкие ручки оказались неожиданно сильными. Мадемуазель Гольдшмидт, решительно, скрылась за бархатной портьерой:

– С Аннет все будет в порядке, – услышал он смешливый шепот Момо, – не волнуйтесь. Отвезите меня домой, месье де Лу…, То есть Мишель…, – от черных, кудрявых, немного растрепанных волос пахло табачным дымом и шампанским. Ее тонкие пальцы легли в ладонь Мишеля. Он кивнул: «Конечно, Момо».

Она жила на Левом Берегу, на Монпарнасе. Такси ехало по мосту, посреди ночного, освещенного огнями реклам Парижа. Мишель говорил себе:

– Нельзя, нельзя. Ты ее не любишь, такое бесчестно. Вы никогда не будете вместе…, – он услышал шепот: «Не надо ни о чем жалеть…», ощутил легкое прикосновение сухих, ласковых губ. Мишель успел постучать в стекло, отделявшее салон такси от шофера:

– На набережную Августинок, пожалуйста.

Момо лежала, устроившись у него под рукой. Она едва слышно дышала, спокойно, как ребенок. Мишель поцеловал мягкие, черные волосы, провел губами по худому, детскому плечу. Она сонно, нежно сказала:

– Хорошо. Спасибо тебе, спасибо…, – зевнув, Момо опять задремала. Мишель гладил ее по голове, смотря на разбросанную по ковру одежду. Надо было позвонить кузену. Осторожно поднявшись, Мишель привел в порядок спальню. Под кровать закатилась пустая бутылка бордо. Он усмехнулся:

– Это я еще помню. Я Момо, говорил, что вино хорошего урожая. Почти десять лет, – Мишель отчего-то вздохнул. Он стоял над газовой плитой, следя за кофе, глядя на башни собора Парижской Богоматери. Ранее утро было серым, пасмурным. Над Сеной метались речные чайки, по мосту изредка проезжал автомобиль.

– Надо ей сказать…, – сняв кофейник с плиты, он достал чашки, – сказать…, – Мишель не придумал, что сказать. Из передней раздался звонок. Пока Мишель шел к телефону, он успел представить себе, что кузен в тюрьме, или того хуже, в госпитале. Он отхлебнул горького кофе: «Слушаю».

Голос Теодора звучал неожиданно бодро, и, удивился Мишель, даже весело. Кузен хохотнул: «Спал, должно быть. Ты Момо довез домой?»

– Довез, – Мишель покраснел. Кузен всегда мог понять, когда Мишель врал. Юноша надеялся, что по телефону это не заметно:

– Мадемуазель Гольдшмидт, в кабаре осталась, отказалась уезжать. С ней все в порядке? – спросил Мишель.

– Более чем, – уверил его кузен, – как и со мной. Кажется, мое здоровье тебя волнует меньше, – он рассмеялся:

– Шучу. Спи дальше, у тебя выходной, а у меня на пяти участках работа кипит.

Кузен отключился, напомнив Мишелю, что ждет его после обеда на Елисейских Полях, у оружейного магазина:

– Поедем в Булонский лес, – наставительно сказал Теодор,– пристреляем новый револьвер. Я свои обещания помню. За подарки кузену Давиду не беспокойся, я все организую, – Мишелю, опять, почудился смешок в его голосе.

Он аккуратно пристроил трубку на аппарат:

– Кажется, все обошлось. Впрочем, было много свидетелей. Мерзавец устроил скандал, в общественном месте…, – Мишель посмотрел на чашку кофе:

– Вернешься в спальню, и все скажешь. Нельзя лгать. Случаются ошибки…, – он взял поднос.

Момо проснулась.

Она сидела, придерживая простыню у плоской груди, покуривая сигарету, рассматривая картину Кеса ван Донгена, довоенный портрет матери Мишеля, напротив кровати. Отец заказал картину в двенадцатом году, когда родился Мишель. Он и не помнил мать такой, светской красавицей, в широкополой, по довоенной моде, шляпе. Мать заболела чахоткой, когда Мишелю исполнилось пять лет, и пришло известие о гибели отца под Ипром. До смерти матери, он видел ее только усталой, бледной, кашляющей в платок, с запавшими, болезненными глазами.

– Это твоя мама? – голос был нежным, тихим. Мишель кивнул: «Надо поговорить с Момо, надо…»

– Она была очень красивая, – ласково сказала Пиаф:

– Спасибо. Не беспокойся, я выпью кофе и уеду. Поймаю такси…, – ее глаза, немного, опухли. Мишель, внезапно, присел на кровать:

– Подожди…, – он взял маленькую ручку, коснулся тонких пальцев, – подожди, Момо. Я…, – залпом выпив кофе, она потушила окурок:

– Не сейчас. Потом…, – в полутьме ее глаза блестели, – потом ты все скажешь…, – Момо кивнула на гравюру с гербом рода де Лу, – Волк. Я тебя так ночью называла, – ощутив прикосновение его губ, она заставила себя не дрожать: «Ты, наверное, не помнишь…»

Он помнил. Момо шептала что-то ласковое, Мишель успел подумать: «Надо ей хотя бы сказать, что я в Мадрид еду…»

Оказалось, что об Испании он тоже говорил.

Момо, тяжело дыша, уткнулась головой в его плечо:

– Я знаю, Волк, – Мишель почувствовал, что она улыбается,– знаю. Ты делай свое дело, а я…, – женщина прервалась, – я буду петь…, – она прижалась к нему, Мишель поцеловал темные глаза:

– Спи. И я буду спать. Пообедаем, и я тебя провожу домой. С моим кузеном все хорошо, и с мадемуазель Гольдшмидт тоже…, – Момо хихикнула:

– Я тебе говорила. Спи, милый…, – слушая хрипловатый, низкий голос, он, сам того не ожидая, заснул. Момо, погладила его по щеке:

– Буду петь. И буду ждать тебя, мой Волк.

Она подавила вздох. Обняв, его, Пиаф задремала, крепко, без снов.

Федор вышел в приемную полицейского участка восьмого округа, рядом с президентским дворцом, когда на улице светало.

Дело было ясным, никто его задерживать не собирался. Господин, швырнувший бокал на сцену, получил обвинение в нарушении общественного порядка. Месье проводил время в камере. Полиция, уставшая от бесконечных маршей и протестов Аксьон Франсез и правых группировок, шутить с такими вещами не любила. Тем более, премьер-министр страны, месье Блюм, был евреем. Полицейский следователь, допрашивавший Федора, похлопал по бланку протокола:

– Месье Воронцов-Вельяминов, десяток свидетелей все подробно описали. Молодчики устроили дебош, бросали пустые бутылки, оказывали сопротивление полицейским. Вы вмешались, встали на защиту дам, так сказать, – полицейский улыбнулся, – любой судья вас поймет.

– Дам, так сказать…, – Федор отряхивал пиджак в крохотном, холодном туалете участка. В мутном зеркале виднелась разбитая бровь, и рассеченная губа. Коснувшись ссадины, он поморщился:

– Ладно. Мама вряд ли обратит внимание, – Федор умылся ледяной водой, – а остальным объясню, что произошел инцидент на стройке. У нас такие вещи случаются…, – голова болела. Он жадно выпил воды из-под крана. Заломило в затылке. Федор, с тоской, подумал о луковом супе, в забегаловке на Центральном Рынке, горячем, остром, тягучем.

– И стопку водки, – встряхнув головой, он сразу пожалел об этом, – прямо туда и поеду. Только надо позвонить Мишелю, узнать, что с девушками…, – он помнил низкий, сильный, уверенный голос:

– Оставьте меня в покое! Со мной все в порядке! Прекратите совать мне визитную карточку!

– Ерунда, – Федор старался не смотреть в сторону облицованной кафельной плиткой дыры в полу, – ей нечего было делать в кабаре…, – выпив еще воды, он наклонился над дырой.

Стало немного легче. Умывшись, он оперся спиной о стену:

– Или щей суточных. Русские рестораны закрыты. Бери такси, поезжай на Центральный Рынок, – разозлился Федор, – пусть бокал вина нальют. Но это был ее голос, я точно помню. Шейне мейделе, – он усмехнулся, – надо ее найти, через Момо…

Искать не пришлось.

Шейне мейделе, в шелковом, вечернем платье, сидела на деревянной скамье приемной. Держась за сумочку, девушка обеспокоенно глядела на дверь. Когда она открылась, Анеля вскочила: «Месье Корнель, с вами все в порядке?»

Анеля, отчего-то подумала:

– Он похож на господина Судакова, что в Варшаве выступал. Только он красивей, и выше. Господи, – разозлилась девушка, – о чем ты? Он не еврей, и женат, должно быть. Такие мужчины всегда женаты, – все мужчины, предлагавшие ей содержание, были старше ее, обеспечены, известны, и, конечно, у них имелась семья.

– Ты здесь, чтобы справиться, как у него дела, – напомнила себе девушка, – он благородный человек. Он за тебя вступился…, – приехав на такси, домой, Анеля не успела переодеться:

– Ему поесть нечего будет…, – девушка взяла медную кастрюльку, – найдется у них какая-то плитка…

На всю переднюю, упоительно, пахло курицей.

Она стояла, глядя в голубые глаза. Девушка спохватилась:

– У вас бровь рассечена. Надо промыть, у меня есть…, – зардевшись, Анеля вынула из сумки пузырек. На модных показах девушки часто пачкали платья губной помадой. Спирт отлично выводил пятна с шелка и шерсти. Анеля всегда носила склянку в сумочке.

Она, было, достала носовой платок. Вытащив зубами пробку, месье Корнель выпил половину пузырька:

– Очень вовремя, мадемуазель Гольдшмидт, – одобрительно сказал он, – большое спасибо. А это что? – он кивнул на кастрюльку.

Анеля даже ахнуть не успела, только приняла склянку:

– Куриный бульон. Наш, еврейский, я сама его варила. Я подумала, вы будете голодны, и привезла…

Месье Корнель жадно ел горячий, острый бульон. Анеля, бездумно, перебирала вещи в сумочке, вертя визитную карточку на дорогой бумаге: «Месье Альберт Пинкович, продюсер, Réalisation d'art cinématographique». Внизу нацарапали: «Позвоните мне касательно кинопроб».

– Я кричала на того мужчину, – вспомнила Анеля, – неудобно. Надо позвонить, из студии, извиниться…, – он отставил пустую кастрюльку. Анеля настояла на том, чтобы протереть его ссадины. Она касалась лица Федора, нежными, прохладными, длинными пальцами. Он, внезапно, весело сказал:

– Я вас домой хотел пригласить, мадемуазель Гольдшмидт.

– Зачем, месье Корнель? – серо-синие, большие глаза посмотрели на него. Федор покраснел: «Показать…». Он чуть не добавил, вспомнив рассказы бабушки Марты: «Коллекцию минералов».

Улыбаться было больно, но Федор все равно улыбнулся:

– Мои эскизы, проекты. Я думал, что вам будет интересно. И ваши наброски я бы посмотрел, с удовольствием. Спасибо, что меня спасли, – он указал на кастрюльку. Анеля прошептала:

– Это вы меня спасли, то есть меня и Момо. Я не думала, что в Париже такое бывает…, – она отвернулась.

– В Париже разные люди живут, – мрачно сообщил Федор, подавая ей руку. Он, было, хотел добавить, чтобы мадемуазель Гольдшмидт не боялась, потому что, если он будет рядом, то никогда больше такого не случится. Федор оборвал себя:

– Девушке восемнадцать лет. Зачем ты ей нужен? Она добрая душа, вот и все…

От нее пахло цветами и немного пряностями.

– Я вам хотел сказать, в кабаре…, – Федор взял кастрюлю, они вышли на пустынную, рассветную улицу:

– Вы очень похожи на американскую кинозвезду, Роксанну Горр. Она моя родственница, – Федор остановил такси, – дальняя.

– Мне говорили, – слабо улыбнулась Анеля.

Они ехали в полном молчании, отодвинувшись друг от друга. Девушка вспоминала:

– Он меня приглашал посмотреть эскизы, в студию. Конечно, он женат. Женатые мужчины всегда так делают…, – такси остановилось у ее двора. Федор, выйдя, открыв дверь, замялся:

– Если вы не заняты, в понедельник вечером…, Мне надо выбрать подарки, в Le Bon Marche, в честь рождения детей. Мы могли бы поужинать, на правом берегу…, – урчал двигатель рено, прохладный ветер играл прядями темных волос, Анеля прижимала к груди кастрюльку. Подняв глаза, она, дерзко, спросила:

– Подарок вашей жене, месье Корнель? У вас родился ребенок?

– Я холостяк, – хмуро ответил Федор, – бездетный. Подарок для моих кузенов, в Амстердаме. У них мальчики на свет появились, близнецы. Поможете? – она быстро, мимолетно, кивнула. Застучали каблучки, Федор проводил глазами стройную спину.

По дороге в студию, остановив такси у открытой цветочной лавки, он послал мадемуазель Гольдшмидт белые розы.

Деревья в Булонском лесу блестели ярким золотом, в тихом воздухе, медленно плыла паутинка. Мадемуазель Гольдшмидт подобрала сухой, цвета старой бронзы, лист. Федор заехал за ней, на лимузине. Она вышла во двор в твидовых брюках и коротком пальто. Темные волосы были непокрыты. У него даже, на одно мгновение, перехватило дыхание. Увидев его, мадемуазель Гольдшмидт, покраснела. Она сидела рядом с Федором, забросив ногу на ногу. Ведя машину, он, наконец, спросил: «Как прошли пробы?»

Анеля, из студии, позвонила месье Пинковичу. Девушка извинилась, объясняя, что была взволнована. Прервав ее, продюсер перешел на идиш. Он тоже оказался уроженцем Варшавы, переехавшим в Париж после войны.

– Госпожа Гольдшмидт, – весело сказал Пинкович, – я успел связаться с коллегами, в Польше, навел справки. Я понял, что у вас есть опыт работы перед камерой. И темперамент, – Анеля поняла, что месье Пинкович улыбается.

За ней прислали автомобиль. Анелю отвезли в Булонь-Бианкур, на западе Парижа, в киногородок. Месье Пинкович оказался быстрым, пожилым человеком, в отменно сшитом костюме, с вечно дымящейся папиросой в руке. Он провел Анелю по съемочным павильонам. В зале, на эстраде, где стояло фортепиано, месье Пинкович и еще несколько человек внимательно слушали ее пение. Они попросили девушку подвигаться по сцене и прочитать что-нибудь. Анеля выбрала басню Лафонтена, из тех, что она учила в Польше.

Ей принесли чашку кофе. Месье Альберт заметил:

– Вам это, наверное, постоянно говорят, но вы, действительно, очень похожи на Роксанну Горр. Она давно не снимается, однако зрители, – Пинкович повел рукой, – соскучились по такому типажу. Не очередная безликая крашеная блондинка, а женщина, – он стал загибать пальцы, – с характером, с волей, с умением привлечь мужчин…, – насчет последнего Анеля откровенно сомневалась, но велела себе молчать.

В Le Bon Marche, рассматривая с месье Корнелем детские кроватки из кедра, кружевные пеленки и серебряные погремушки, Анеля краснела. Девушке казалось, что их принимают за супругов. На кассе, когда месье Корнель рассчитывался, продавщица предложила отправить покупки на адрес резиденции мадам и месье.

Погремушки уехали в Амстердам.

Они с месье Корнелем отобедали в хорошем ресторане, на бульваре Осман. На улице, в магазинах Анелю принимали за обеспеченную женщину. Драгоценностей она не носила, но одежда у нее была отличного кроя, из дорогих тканей, обувь изящная. Сумочки Анеля делала сама, она умела работать с кожей и замшей.

Она знала, как вести себя в ресторанах. Анеля записалась в публичную библиотеку. Девушка читала пособия по этикету. К мадам Эльзе часто приходили знакомые художники и писатели. Обед сервировался в студии, вызванными поварами. Анеля, украдкой, наблюдала за манерами гостей.

Они с месье Корнелем говорили об искусстве. Он рассказывал Анеле о своих проектах:

– Мое приглашение остается в силе, мадемуазель Гольдшмидт. Я вижу, – он окинул Анелю пристальным взглядом, – у вас верная рука и точный глаз. Мне было бы интересно посмотреть на ваши модели.

Он отпил шампанского:

– Я рисую, каждый день. Вы могли бы мне позировать…, – Федор, отчего-то, не хотел думать о ней, как о десятках девушек, чьи телефоны значились у него в записной книжке.

– Нет, – поправил он себя, – о них я вообще не думаю. А о ней…, – о ней он думал часто, особенно, вечерами, у чертежной доски, медленно куря папиросу. Смотря на четкие линии, он понимал, что ему хочется показать проект шейне мейделе, как, смешливо, называл ее Федор.

В ресторане он коротко сказал, что воевал, подростком, юношей лишился отца, а его мать болеет и живет в деревне. О рю Мобийон в Париже никто, кроме Мишеля, доверенного врача, и сиделки, не подозревал. Федор не собирался ничего менять. По закону, мать надо было поместить в закрытую больницу. Федор не мог и подумать о таком. Он объяснил мадемуазель Гольдшмидт, что был в Галиции, на войне, и помнит несколько слов на идиш.

Ее серо-синие глаза заблестели:

– Я только знаю, месье Корнель, что меня под Белостоком нашли. Крестьяне, двухлетним ребенком. Советы с Польшей воевали, – Анеля вздохнула, – много евреев погибло, и мои родители тоже. Они местечки разоряли…, – Федор помнил, о комиссаре Конармии Горском, что потом сжег церковь в Зерентуе. Он, незаметно, сжал в кулаке, серебряную вилку:

– Не надо ей об этом говорить. Бедная девочка, в два года осиротеть…

Мадемуазель Гольдшмидт рассказывала ему о детском доме, где выросла. Когда речь зашла о Палестине, Федор отозвался:

– У меня и в Иерусалиме семья имеется. Господин Судаков, о котором вы говорили, он мой родственник. У меня есть…, – он осекся. Родословное древо хранилось на рю Мобийон. Мать любила его рассматривать, хотя Федор не был уверен, что она понимает написанное. Жанна держала на коленях большой рисунок, в рамке красного дерева, гладя его дрожащими пальцами.

– Что? – поинтересовалась Анеля. Он вздохнул:

– Проекты из Палестины. Некоторые мои соученики обосновались в Тель-Авиве, когда Гитлер, – Федор дернул щекой, – пришел к власти.

Они заговорили о Роксанне Горр. Федор рассказал девушке, что мадам Горр поехала в Берлин, вывозить еврейских артистов.

– Я, то же самое собираюсь сделать с художниками и архитекторами, – прибавил он, – на неделе встречаюсь с Ле Корбюзье. Будем решать, как им помочь.

Мадемуазель Гольдшмидт, внезапно, коснулась его руки:

– Спасибо вам, месье Корнель…, месье Теодор, – она покраснела.

Федор, почти, сварливо сказал: «Долг порядочного человека. Ешьте рыбу, она в этом ресторане всегда хорошая».

В Сен-Жермен-де-Пре, он долго стоял у окна, смотря на осенний закат, вспоминая быстрое, нежное прикосновение ее пальцев:

Божьи думы нерушимы,

Путь указанный.

Маленьким не быть большими,

Вольным связанными…, —

Федор разозлился:

– Придумал себе что-то, на старости лет. Она не Анна, и никогда Анной не станет. Красивая девушка, талантливая, с ней приятно появиться в обществе. Пройдет пробы, начнет сниматься, сделает коллекцию одежды, выйдет замуж за какого-нибудь Ротшильда. В общем, за еврея. Она тебе говорила, что синагогу посещает. Тебе с ней не по пути…, – подытожил Федор.

Они, все равно, ходили в рестораны, и в оперу. Федор подвозил ее домой на лимузине, и называл мадемуазель Гольдшмидт.

Девушка сидела, глядя вперед, на золотистые, багровые деревья по обеим сторонам дороги:

– Пробы прошли хорошо, месье Корнель. Месье Пинкович обещал подобрать эпизодическую роль, – Анеля обхватила пальцами колено, – а потом посмотрим. Мне псевдоним придумали, – темно-красные губы улыбнулись, – на киностудии сказали, что мадам Горр тоже не под своей настоящей фамилией играла. И мадам Гарбо…, – Анеля услышала уверенный голос продюсера:

– Я могу финансировать кинофильмы, как Пинкович. В титрах меня не указывают. Для французской публики нужна французская фамилия, дорогая моя.

– И Момо под псевдонимом выступает…, – вспомнила Анеля.

Момо появлялась на примерках со счастливыми, туманными глазами. Придя в комнатку к Анеле с пирожными от Фошона, Пиаф сказала:

– Я ничего не загадываю, милая. Но и не о чем не жалею…, – она сидела на подоконнике, затягиваясь папиросой: «Как будет, так и будет».

Анеля взяла ее руку:

– Я очень рада за тебя. И я обещаю, ничего не спрашивать.

– И как вас назвали? – припарковав машину, Федор открыл для нее дверь:

– Вам очень идет наряд, – он склонил голову, – отличный крой. Я вижу, что это ваша рука…, – Анеля долго вертелась перед зеркалом в дверце гардероба. Девушка тряхнула головой:

– Ничего страшного, если я надену брюки на загородную прогулку. Марлен Дитрих их носит, в конце концов.

– Спасибо…, – она засунула руки в карманы короткого пальто, темные волосы разметались по плечам:

– Я все сама шила, как обычно. А называли меня, – Анеля помолчала, – Аннет Аржан.

– Отлично, – Федор кивнул, – коротко, начинается на первую букву алфавита и запоминается. Аржан, потому, что вы Гольдшмидт, – они пошли к безлюдному озеру.

Федор хотел показать ей почти готовую виллу.

Анеля остановилась:

– Как здесь хорошо, месье Корнель. Я очень люблю осень…, – она держала бронзовый лист дуба. Анеля вспомнила тусклое, светящееся золото волос Батшевы на картине Рембрандта. Месье де Лу, перед отъездом, устроил ей приватную экскурсию в Лувр. Холст висел на своем месте. Анеля замерла:

– Это вы его реставрировали, оказывается…, – она смотрела на сидящую женщину. Анеля, внезапно, услышала мягкий, ласковый голос, стрекот швейной машинки, детский смех. На нее повеяло теплым ароматом пряностей:

Rozhinkes mit mandlen

Slof-zhe, Chanele, shlof….

Анеля, незаметно, помотала головой:

– Спи, Ханеле, спи. Мама моя так пела, наверное. Колыбельную об изюме и миндале. Я знаю песню, ничего удивительного…, – закрываяя глаза, она видела светлые волосы. Откуда-то, в голове появилось имя.

– Бася,– девушка рассердилась:

– Ты на картину смотришь, где Батшева нарисована. На идиш Батшева будет, Бася. Нечего больше придумывать.

Федор стоял, отведя от нее взгляд.

Он проводил кузена на вокзале Аустерлиц. Мишель и Оруэлл уезжали в Бордо. Федор был спокоен за мальчишку. Они купили хороший револьвер Colt-Browning. Кузен оказался неожиданно метким. Мишель пожал плечами: «Ты архитектор. В нашем деле важен верный глаз».

– Ты на рожон не лезь, – велел Федор, рассматривая спокойное лицо кузена. Мишель улыбался, глаза были немного, туманными:

– Влюблен, что ли? – насторожился Воронцов-Вельяминов:

– Давно пора, двадцать четыре года…, – Мишель перезарядил пистолет:

– Я не стрелять туда еду, Теодор, а обеспечивать сохранность полотен, отправлять их подальше от Мадрида, – Мишель вскинул револьвер:

– Но, если надо будет применить оружие, чтобы спасти людей, или живопись…, – он выпустил несколько пуль в мишень, – я так и сделаю, не сомневайся.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Федор, глядя на твердый подбородок, на упрямые, голубые глаза кузена.

Мишель почти опоздал к отправлению поезда. Федор, ядовито, заметил:

– В Испании окажись вовремя, иначе пропустишь штурм Мадрида франкистами.

От кузена пахло женскими духами, горьковатым, слабым ароматом цитрона.

– Интересно, что за дама? – Федор помахал вслед поезду:

– Рубашку он криво застегнул. Двадцать четыре года, я на год младше был, в Берлине…, – отогнав мысли об Анне, он пошел к выходу на стоянку для автомобилей.

Ведя мадемуазель Гольдшмидт к вилле, Федор вспоминал, как осенью тринадцатого года, он, с родителями, ездил в Царское Село. Он слышал голос отца, видел букет сухих, багровых листьев в руках матери. Его подергали за рукав, робкий голос проговорил:

– Месье Корнель…, Так красиво…, – Анеля, еще никогда не видела подобных зданий, даже на фотографиях. Белый мрамор блестел в лучах солнца. Вилла, казалось, вырастала из склона холма. Анеля подумала:

– Словно ракушка, на берегу моря. Будто она всегда здесь стояла…, – девушка обернулась. Голубые глаза месье Корнеля блестели. Он забрал осенний лист: «Знаете, что сегодня за день?»

– Девятнадцатое октября…, – недоуменно, отозвалась Анеля: «А почему…»

Федор смотрел куда-то вдаль:

– Я вам стихи почитаю, русские. Пушкина, – Федор вспомнил:

– Отец их читал, в Царском Селе, – он закрыл глаза: «Господи, как давно я их не слышал».

У него был красивый, низкий голос:

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор…

Листья шуршали, в синем, чистом небе плыло белое облако. Приподнявшись на цыпочки, Анеля коснулась губами его щеки.

Анеля обычно позировала в маленьких студиях на Монмартре, уставленных старой мебелью. У стен стояли холсты, пол усыпал пепел. Отопления в них не водилось. Комнатка Анели, в Латинском квартале, обогревалась печкой, работавшей на угольных брикетах. Хозяйка объяснила, что в таких каморках в прошлом веке жили слуги, работавшие в огромных, буржуазных квартирах на нижних этажах здания.

Анеля не унывала.

У нее было окно, выходящее на черепичные крыши. Она видела купол Пантеона, и порхающих в парижском небе голубей. Панорама стоила того, чтобы несколько раз в день взбираться по узкой, крутой лестнице на шестой этаж. Отдельной ванной в комнате не было. Жильцы ходили в общую умывальную, с каменными полами, и несколькими раковинами.

В подвале дома располагалась прачечная. Анеля взяла у хозяйки старый, оловянный таз. Девушка, ради экономии, стирала сама. Гладила она тоже сама, в дом провели электричество. Анеля, скрепя сердце, купила дорогую американскую новинку, утюг.

Мадам Эльза настаивала на безукоризненном внешнем виде девушек. Анеля встречала клиенток в приемной, помогала на примерках, вела календарь мадам. Ей требовалось выглядеть безупречно. Она внимательно следила за обувью и сумочками, отпаривала и гладила костюмы, носила хорошие чулки.

Незаметно вздохнув, Анеля посмотрела вниз, на те, самые чулки. Месье Корнель велел ей сесть в кресло на подиуме. Анеля сначала подражала мадам Эльзе и клиенткам. Выпрямив спину, девушка сомкнула ноги. Мадам никогда не перекрещивала щиколоток. Анеля, в метрополитене, практиковала такую позу.

Месье Корнель, рассмеявшись, отложил альбом:

– Нет, нет, мадемуазель Гольдшмидт, вы не магазинный манекен. Вы читаете газету, рядом камин…, – на коленях Анели лежала свернутая Le Figaro.

Войдя в студию, Анеля подавила восхищенный вздох.

Квартира занимала верхний этаж элегантного дома, неподалеку от аббатства Сен-Жермен-де Пре. В крыше устроили окна. Комнату заливал мягкий, рассеянный, свет осеннего дня. Анеля подумала, что это, скорее, зал во дворце, с высокими потолками, с мраморным камином. На полу, черного дерева, лежала шкура тигра. Пахло кедровыми поленьями, потрескивал огонь. В углу, на подиуме, стоял рояль, на стенах висели картины. Анеля заметила несколько статуй.

Месье Корнель собирал сюрреалистов и экспрессионистов. Он называл имена Пикассо, Дали, Жоана Миро и Кандинского. Кандинский учил месье Корнеля, в школе Баухауса. Месье Корнель показал ей скульптуры Бранкузи и Генри Мура. Глядя на картину Пикассо, Анеля робко спросила:

– Меня вы тоже в этом стиле нарисуете?

Он весело отозвался:

– Нет, мадемуазель Гольдшмидт. Я люблю современное искусство, но рисую академически, с юношеских лет.

В Булонском лесу, она, с часто стучащим сердцем ожидала ответного поцелуя. Он случился, но совсем не такой, каким его представляла девушка. Взяв ее руку, месье Корнель, осторожно, нежно прижался к ней губами. Анеля заставила себя не дрожать.

– Спасибо вам, – серьезно сказал мужчина, – я давно не вспоминал стихи. Спасибо за сегодняшний день, мадемуазель Гольдшмидт…, – месье Корнель довез ее до дома. Оказавшись в своей комнатке, Анеля расплакалась:

– Ты ему не нравишься, – мрачно сказала себе девушка, раздеваясь, – незачем что-то придумывать.

На следующий день он позвонил в студию. Анеля не могла отказать, не могла прекратить встречи. Она засыпала и просыпалась, думая о его голубых глазах. Девушка вспоминала сильные, надежные руки, рыжие, цвета ярких, осенних листьев, волосы.

– Читайте, – велел месье Корнель. Анеля откинулась на спинку большого кресла, забросив ногу на ногу.

– Я с шести утра на стройках. Радио только в машине слушаю. Хоть новости узнаю, – он рисовал быстрыми, точными, уверенными движениями.

В газете ничего интересного не было. Франкисты стояли под Мадридом. Анеля, обеспокоенно, спросила:

– Как вы думаете, месье Корнель, месье де Лу в Испании?

Почта из осажденного Мадрида не доставлялась. Федор вздохнул:

– Почти неделя прошла. Думаю, что да. Вернется он в Париж, мы все узнаем.

Республиканцы перевозили самые ценные картины, рисунки и сокровищницу испанских монархов на восток, в Валенсию. Война на тех территориях, пока не шла. Мишель развел руками:

– Если что-то случится, существует договоренность с правительством Швейцарии. Холсты отправят в Женеву, через Марсель, морским путем. Мы проводим картины.

Кузену, с кураторами Прадо, надо было упаковать пятьсот холстов и рисунков, не считая корон, скипетров, драгоценных часов и безделушек. Федор строил в Испании, до войны. Он повторил, про себя:

– До войны. Теперь это так будет называться.

Он помнил картины Эль Греко и Веласкеса. Федор сидел перед «Менинами», зарисовывая их, проведя в зале несколько часов. Любая из картин на черном рынке стоила миллионы франков.

– Не говоря о золоте, – сказал себе Федор, – в Испании случится то же самое, что и в России. За золото будут убивать.

Он заставлял себя не волноваться за кузена. Мишель был спокойным человеком, не склонным к необдуманным поступкам, внимательным и аккуратным. Федор набрасывал изящную, склоненную голову мадемуазель Гольдшмидт:

– Все равно. Я видел, как война меняет людей…, – девушка зашуршала газетой. Федор отложил альбом: «Отдохните, я кофе сварю».

– Я бы сама…, – запротестовала мадемуазель. Он усмехнулся:

– Вы гостья, мадемуазель Гольдшмидт. Я за вами поухаживаю.

Студию, от жилой части квартиры отделяла тяжелая, промышленного дизайна дверь. Здесь помещалась большая спальня, с отдельной ванной, и выходом на балкон, кабинет, запертый на ключ, и просторная кухня, в американском стиле.

По дороге, Федор проверил спальню. С утра приходила уборщица. В вазе работы Генри Мура стояли белые розы. Шелковое, постельное белье, пахло сандалом, горел камин. Федор стоял у плиты, глядя на стальной, простых очертаний кофейник.

Он не хотел торопить девушку, но видел, как блестят ее серо-голубые глаза. Мадемуазель Гольдшмидт часто дышала, и краснела, садясь в лимузин. Сегодня Федор отвез ее на завтрак в «Риц». Он часто появлялся в ресторане, по выходным дням. В зале сидела мадам Шанель. Окинув мадемуазель Гольдшмидт неприязненным взглядом, женщина отвернулась. Шанель завтракала с хорошо одетым, светловолосым, молодым мужчиной. Федор уловил в его французском языке немецкий акцент.

– Новый любовник, не иначе, – шепнул он мадемуазель Гольдшмидт, когда официант, налив им кофе, отошел:

– Он ее младше лет на двадцать, но мадам Коко таким славится…, – Анеля кивнула:

– Она в ателье никогда не заходит. Мадам Эльза и она…, – смешно закатив глаза, девушка провела пальцем по шее.

Скиапарелли и Шанель даже не здоровались.

Достав серебряные, датского дизайна чашки, Федор разлил кофе. Проснувшись сегодня с мыслями о шейне мейделе, он решил больше не откладывать.

– Она от меня уйдет, – Федор лежал в постели, рассматривая американскую люстру над головой, – я не еврей. Она снимется в кино, ее заметит Голливуд. Поедет в Америку, выйдет замуж за банкира, или промышленника…,

Он сладко потянулся: «Но просто так я ее отпустить не могу». Он предполагал, что станет у девушки первым, но, на всякий случай проверил шкатулку, в кедровом шкафчике, в ванной. Федор перенес ее в спальню, поближе к кровати. В рефрижераторе охлаждалось белое бордо. Он взял поднос:

– Видно, что она хочет карьеры, хочет добиться успеха. Долго она со мной не пробудет. Пока она влюблена, надо пользоваться моментом…, – он остановился в коридоре:

– Дурак ты, Федор Петрович. Ты и сам…, – Федор разозлился: «Хватит. Один раз я любил женщину, ничем хорошим это не закончилось. Больше я такой ошибки не сделаю».

Они пили кофе, Федор курил, присев на ручку кресла, просматривая альбом Анели. Девушка захватила свои эскизы. Анеля смотрела на красивый профиль, на расстегнутую, белоснежную, льняную рубашку, с закатанными рукавами. На крепкой шее висел маленький, серебряный крестик. От него пахло знакомо, теплыми, кружащими голову пряностями. Анеля поняла, что, если бы она не сидела, то вряд ли бы удержалась на ногах. Он напевал что-то, на русском языке, переворачивая листы.

Анеля понимала, что он не еврей, что он, никогда на ней не женится. Девушка сжала зубы:

– Все равно. Я никогда, никогда такого не чувствовала. Сейчас новое время, на это не обращают внимания. Я хочу быть с ним, столько, сколько получится…, – вздрогнув, она очнулась. Месье Корнель улыбался:

– Очень, очень хорошо…, – он вернул альбом. Сильные пальцы погладили ее ладонь:

– У вас точный глаз, мадемуазель Гольдшмидт…, – Федор провел губами по темному завитку волос над ухом, – точный глаз, верная рука. Я мог бы заниматься с вами рисованием…, – альбом соскользнул с ее колен. Анеля задохнулась, откинув голову. Это был поцелуй, который она себе представляла, оставшись одна. Оказавшись у него в объятьях, Анеля едва слышно, сладко застонала. Девушка ощутила его руку, на колене. Пальцы поднимались выше. Анеля, счастливо закрыла глаза.

Темнота. Свет, резкий, бьющий в лицо. Дверь слетает с петель. Треск выстрелов. Цокот копыт. Запах гари. Кто-то кричит, на улице, страшно, пронзительно. Какой-то ребенок, испуганно плачет, под кроватью.

– Бася, – слышит ребенок, – Бася, бери Ханеле, бери…., Бегите, бегите все…, – ребенок узнает голос. Девочка идет, всхлипывая, протягивая руки: «Тате! Тате!». Опять свет. Смех, лица людей сливаются в одно пятно. Их много, они держат в поводу лошадей. Светлые волосы, распущенные, сбившиеся, испачканные темным.

– Маме, – ребенок задыхается, рыдает, – мамеле…, – грубые, жесткие руки, опять крик:

– Нет! Нет! Ханеле! Отпустите дитя…

Боль, мгновенная, острая, раздирающая все тело. Голубые, холодные глаза. Боль, земля пахнет кровью, рядом копыта лошадей. Она ползет, пытаясь подняться. Откуда-то, несется:

– Ханеле! Беги! Александр, я прошу тебя, не надо, не надо…, – ее поднимают с земли, за волосы, бросают куда-то, смеются. Блестит выставленный штык. Она падает в знакомые, теплые руки отца, кричит, штык пронзает его тело, она вся в крови. Она слышит задушенный вопль: «Ханеле, беги!». Человек с голубыми глазами выдергивает винтовку. Люди, окружающие мать, расступаются. Кровь заливает девочке лицо. Она хочет стать невидимой, хочет спрятаться, хочет не быть.

Федор едва поймал ее.

Она ползла на четвереньках, подвывая, как зверь, раскачиваясь, мотая головой. Серо-голубые, остановившиеся глаза, невидяще взглянули на него. Она что-то шептала. Прислушавшись, Федор уловил имена, Ханеле и Бася. Он попытался прижать ее к себе, успокоить. Девушка оскалила зубы, закричала, забилась. Федор удержал ее, тихо говоря что-то ласковое, неразборчивое. Ее трясло, она выгибалась, пыталась вырваться.

Анеля обмякла, свернулась в клубочек, засунув большой палец в рот. Девушка лежала на полу, подергиваясь, дрожа. Федор видел припадки, у матери, но здесь у него были только слабые, успокоительные капли. Встречаяясь с мадемуазель Оппенгейм, он держал лекарство наготове при визитах любовницы. Художница славилась неуравновешенностью.

Федор боялся оставлять Аннет одну. Он попробовал поднять ее, девушка не стала сопротивляться. Она доверчиво прижалась головой к его груди. Девушка мычала какую-то песню на идиш, похожую на колыбельную.

В спальне он устроил ее на кровати, сняв туфли и жакет, и принес капель. Аннет покорно их выпила. Девушка залезла под одеяло. Она копошилась, а потом затихла. Федор похолодел:

– Нора. Она себе сделала нору. Она говорила, ее в лесу нашли. Господи…, – он поискал под шелком руку. Пальцы были холодными. Федор следил за пульсом, пока не понял, что Аннет задремала. Одеяла он поднимать не стал, и дверь в спальню оставил открытой.

В кабинете он взял телефонную книжку. Жак оказался дома, они с женой обедали. Федор, несколько раз, извинился, Лакан прервал его:

– Ничего страшного. Говори, я врач, у нас нет выходных.

Федор, сам не ходил к аналитикам, но читал Фрейда, и был заинтересован в его исследованиях. Лакан выслушал его:

– Ты все правильно сделал. Она ничего не вспомнит, когда проснется, не волнуйся. Будь рядом, и я должен начать с ней работать, немедленно.

Федор договорился о расписании визитов, об оплате, поблагодарил аналитика и повесил трубку. Он пометил в блокноте, что надо найти карту Польши, подробного масштаба, и сходить в парижский офис «Джойнта». Дядя Хаим искал пропавшего брата именно через «Джойнт». У них могли иметься сведения о погромах в Польше, пусть и двадцатилетней давности.

– И Аарон в «Джойнте» работает…, – выкурив сигарету, он вернулся в спальню. Ее пальцы, под одеялом, потеплели.

Он держал Аннет за руку:

Ландыш, ландыш белоснежный,

Розан аленький!

Каждый говорил ей нежно:

«Моя маленькая!»

– Моя маленькая…, – ласково повторил Федор:

– Не бойся, я здесь, я с тобой. Все будет хорошо, я обещаю…, – прижавшись щекой к изящным пальцам, он вдохнул запах цветов. Одеяло чуть приподнималось, Аннет спала. Федор сидел, боясь пошевелиться, слушая легкое, детское дыхание.

Часть четвертая

Германия, осень 1936

Берлин

Высокие, кованые ворота городской резиденции графов фон Рабе, украшала эмблема компании, террикон, окруженный готическими буквами: «Für die Größe von Deutschland». Черный кабриолет притормозил. Генрих фон Рабе улыбнулся:

– Девиз появился в прошлом веке, герр Кроу. Концерн принадлежит немецкому народу, но мы не забываем о нашем прошлом.

Младший фон Рабе заехал за Питером в отель «Адлон». Утром, портье, почтительно передал герру Кроу конверт с гербом. В изящном приглашении, отпечатанном, на атласной бумаге, говорилось, что граф Теодор фон Рабе ждет герра Кроу на обед. На приглашении красовалась свастика, такую же свастику Питер заметил на правой створке ворот виллы.

День был теплым, ярким, Унтер-ден-Линден усеивали золотые листья лип. Генрих предложил не поднимать верх кабриолета. Питер согласился:

– Заодно полюбуюсь Берлином, герр фон Рабе. В последние два дня, – Питер посмотрел на золотые часы, – кроме деловых встреч, у меня больше ни на что не оставалось времени.

Генрих встречал его на аэродроме Темпельхоф. Он, как и Питер, ходил в штатском, в безупречном, цвета голубиного крыла, костюме, в накрахмаленной рубашке. Сверкнули бриллиантовые запонки, юноша протянул крепкую руку. Он был лишь немного выше Питера, с каштаново-рыжими волосами, с внимательными, серыми глазами. По дороге Генрих рассказал, что закончил математический факультет в Геттингене, но не стал принимать предложение остаться при кафедре, а поступил в рейхсминистерство экономики, к герру Ялмару Шахту.

– Однако теперь, – Генрих затянулся папиросой, – создано Управление по четырёхлетнему плану, под началом рейхсштатгальтера Пруссии, Германа Геринга. Мы переводим производство на военные рельсы, герр Кроу. Я работаю в управлении 1-А, занимающемся горнодобывающей и промышленной продукцией…, – за два дня, проведенные в Берлине, Питер еще не привык к здешним рассуждениям о войне, как о чем-то обыденном, неизбежно долженствующем произойти.

Вчера, на встрече в управлении по четырехлетнему плану, бывший промышленник, а ныне рейхскомиссар Кеплер, руководитель управления планирования, прямо заметил Питеру, что Германия нуждается в потенциале заводов «К и К».

– У вас отличная сталь, – Кеплер стал загибать пальцы, – прекрасное химическое производство. После немецкого бензина ваш считается лучшим в Европе…, – Питер отпил хорошо заваренного кофе.

Бензин «К и К» был чище произведенного в Германии, но Питер предпочел не спорить, а кивнул. Кеплер подошел к большой карте Европы, на стене. Он широким жестом указал на запад:

– Мы поддерживаем генерала Франко, герр Кроу, не только потому, что должны остановить, коммунистическую заразу. Нам требуется полигон для испытания новых вооружений. Мы отправляем в Испанию авиационный легион «Кондор»…, – Питер, спокойно слушал, и задавал вопросы.

У него был назначен визит на предприятия «ИГ Фарбениндустри». Начальник отдела исследований и развития, герр Краух, обещал познакомить его с новейшими разработками немецких химиков.

Когда Генрих приехал в «Адлон», они выпили кофе, в вестибюле. Питер рассказал фон Рабе о будущих встречах с учеными. Граф рассмеялся:

– Мой старший брат, Отто, звонил сегодня. Он успевает к обеду, несмотря на занятость. В его центре используется продукция фирмы Degesch. Отто гордится, что медики и химики работают рука об руку, на благо Германии. Он вас отвезет взглянуть…, – Генрих точным, изящным движением вытащил ложечку из чашки, – на их результаты.

Берлин усеивали черно-красные, нацистские флаги, на каждом углу висели портреты фюрера.

На встречах, Питер делал только короткие пометки в своем блокноте. Все остальное было бы подозрительным. Главная работа начиналась вечером, когда он возвращался с приемов. В первый день Мосли и свиту приветствовал министр народного просвещения и пропаганды Геббельс. Вечером они посетили оперу. Пели «Лоэнгрина» Вагнера, постановка была отменной. Питер, сидя в ложе, вспоминал:

– Из оркестра уволили всех музыкантов-евреев, запретили исполнять Мендельсона…, – кузен Аарон был здесь, но Питер не мог и шагу сделать в сторону Ораниенбургерштрассе, где помещалась главная берлинская синагога. За ним не следили, по крайней мере, Питер такого не заметил, однако он не хотел рисковать.

За обедом, после оперы, они слушали рассуждения председателя имперской палаты изящных искусств, герра Циглера. Художник рассказывал, как Германия освобождается от еврейского влияния в музыке и живописи. Обедали они в элегантном ресторане, на Унтер-ден-Линден. Члены СС, приставленные к британской делегации, обещали посещение настоящей берлинской, рабочей пивной, и свиные ножки.

– Нашими объедками мы заткнем горло жидам, – усмехаясь, заметил один из эсэсовцев, – заставим их давиться свиными костями.

Мисс Митфорд, со старшей сестрой, навещала Мюнхен. Женщины намеревались появиться в Берлине к свадьбе, назначенной через неделю, в гостиной особняка Геббельса. Питер, облегченно, выдохнул.

Возвращаясь в номер, он заказывал кофе и начинал вспоминать. Дядя Джон запретил записывать, что бы то ни было. Даже говорить, сам с собой, Питер не имел права. Его люкс было не проверить, а техника развивалась очень быстро. Номер могли оборудовать фотоаппаратами и устройствами, фиксирующими речь.

Питер включал радио, Моцарта, Бетховена или Баха. Он откидывался в кресле, медленно куря папиросу. Он позволял себе встать, только обработав информацию, полученную за день. Питер был уверен, что по возвращении в Лондон все вспомнит. Он мог воспользоваться радиопередатчиком группы на Фридрихштрассе, однако пока Питер не выяснил ничего срочного. Модели истребителей, численность добровольцев Люфтваффе в Испании и планы рейха по переводу промышленности на военные рельсы могли подождать. Питер не хотел, без нужды, подвергать риску человека, взявшего у него портсигар.

Все оказалось легко.

Портье порекомендовал герру Кроу ювелирный магазин на Фридрихштрассе: «Очень уважаемая фирма, им двести лет». Питер пешком дошел до магазина. Портсигар принял пожилой человек, седоволосый, с лупой на голове. Услышав пароль, он отозвался:

– Не извольте волноваться, через два дня будет готово.

Сунув квитанцию в кошелек, Питер выпил кофе, в кондитерской напротив. Сердце стучало. Он велел себе успокоиться:

– Они рискуют гораздо больше, чем ты, постоянно находясь здесь. И Аарон рискует. Это твоя работа, на ближайшие несколько лет…, – война, судя по всему, была неизбежной.

Магазины на Фридрихштрассе бойко торговали, висели афиши голливудских фильмов. Он вдыхал запах осенних листьев, женских духов. Девушки, цокающие каблучками по тротуару, иногда, искоса поглядывали на Питера. У многих, на лацканах жакетов, виднелись значки со свастикой. Юноши носили похожие повязки на рукавах пиджаков. На улице было много людей в форме, прохаживались полицейские. Унтер-ден-Линден сияла чистотой, у подъездов отелей и магазинов стояли дорогие автомобили.

На обеде после оперы, он поднял, тост за процветание экономики рейха, и призвал всех покупать немецкие товары. Утром Питер отправился на Курфюрстендам, внеся вклад в процветание нацистской промышленности.

– В Лондоне все выброшу, – Питер, ожидая Генриха, фон Рабе, переодевался в номере, – ботинки ни в чем не виноваты, но противно.

Ботинки сшили из лучшей итальянской кожи.

– Сотрудничество наших стран, – важно заметил владелец магазина, – есть первооснова существования Европы. Берлин и Рим стоят на страже границ, не пропуская коммунистических идей…, – «Фолькишер Беобахтер» захлебывалась панегириками гению фюрера, подписавшего договор с Италией. Питер свернул газету:

– И с Японией подпишет. Тройственный пакт…,– он оглядел ресторан «Адлона», где сервировали завтрак. Питер увидел в углу японцев. Сидели здесь и американцы, бизнесмены, и венгры, и французы. Кормили в отеле отменно, но Питер преодолевал тошноту, глядя на антисемитские карикатуры в газете.

Выбирая ботинки, он заметил хозяину магазина:

– Над кассой, судя по всему, – Питер указал на стену, – раньше висело старое название.

Немец усмехнулся:

– Я сделаю ремонт, после рождественской распродажи. Фирма ариизирована, бывший владелец, – он брезгливо поморщился, – покинул страну.

Выяснилось, что новый хозяин раньше служил в магазине, старшим продавцом.

– Ариизирована, слово, какое придумали, – угрюмо сказал себе Питер.

Ворота распахнулись, они въехали на усыпанную мраморной крошкой дорогу, ведущую к массивному, выстроенному из серого гранита зданию виллы. Старший граф фон Рабе, Теодор, консультировал рейхсминистерство экономики и лично Германа Геринга. Отто работал в некоем центре, в Хадамаре, в земле Гессен. Генрих объяснил, что там лечат душевнобольных. Младшая сестра, Эмма, ходила в школу.

– С Максом вы встречались, – весело сказал Генрих, – он, к сожалению, очень занят. Постоянно разъезжает, обеспечивает безопасность рейха…, – где сейчас обретался гауптштурмфюрер фон Рабе, Генрих не упоминал. Питер предполагал, что Макс из Лондона отправился в Испанию.

– Непонятно, что он делал в Кембридже, – вздохнул Питер, – а Наримуне отплыл в Японию. Бесчестно подозревать человека в шпионаже, на основании его национальности, – рассердился Питер:

– Я уверен, что Наримуне не поддержит пакты. Хотя он дипломат, он рискует карьерой…, – Циглер, за обедом, пригласил Питера навестить мастерскую.

Генрих фон Рабе, гордо, сказал:

– Герр Циглер писал портрет нашего отца, и делал эскизы Эммы, как идеала арийской девушки. Непременно посетите его ателье, герр Кроу. Он любимый живописец фюрера, – серые глаза Генриха восхищенно заблестели, он заговорил о величии художественного гения Гитлера. Питер, устало, пожелал: «Заткнись, патефон проклятый».

Семья ждала на гранитных ступенях.

Старший граф фон Рабе, высокий, с остатками рыжих волос на голове, носил штатский костюм, с золотым значком почетного члена НСДАП. Партийный значок красовался и на груди у Отто. Молодой человек, почти вровень отцу, изящный, был в форме военного медика, старшего лейтенанта. Коротко постриженные, снежной белизны волосы шевелил теплый ветер, на Питера взглянули прозрачные, голубые глаза. Он вскинул руку в нацистском приветствии. Питер подумал:

– Истинный ариец, что называется. Они здесь все такие…, – у девочки тоже были белокурые волосы, темно-синяя юбка Союза Немецких Девушек и белая, накрахмаленная, рубашка, украшенная значками со свастикой.

– Хайль Гитлер! – услышал Питер звонкий, детский голос. Он заставил себя поднять руку: «Хайль Гитлер, господа!»

– Обед, обед, – добродушно заметил старший фон Рабе:

– Очень рад вас видеть, герр Кроу, – оказывается, они могли и просто подать руку новому знакомому. Питер пожал большую ладонь, сзади залаяла собака. Генрих фон Рабе держал на поводке ухоженную, холеную овчарку.

– Это Аттила, – улыбнулся молодой человек, – он родился в Дахау, в лагере для исправления врагов рейха. Их перевоспитывают, путем труда и обучения…, – Аттила зарычал.

Питер увидел глаза Генриха, спокойные, пристальные, оценивающие. Он потрепал овчарку по голове:

– Отличный пес. Пойдем, милый, – Генрих передал ему поводок. Они направились к выходящей на озеро террасе, где накрывали обед.

Окна квартиры раввина Горовица, на Гроссе Гамбургер штрассе, выходили на старое еврейское кладбище. Надгробных камней отсюда видно не было, вдоль ограды росли высокие, старые тополя. Аарон снял комнаты за полную рыночную цену, у пожилой еврейской пары, уехавшей в Америку. Он аккуратно, каждый месяц, перечислял плату через банк. Если бы не раввин Горовиц, то квартиру бы конфисковали. Официально такое называлось ариизацией недвижимости.

В государственных учреждениях, показывая американский паспорт, Аарон видел, как менялись лица чиновников. Не открывая документ, заметив только герб США, служащие любезно улыбались. У Аарона была борода, однако в Берлине их носили многие мужчины. Темные глаза, и вьющиеся волосы тоже ничего не означали. Гитлер, и Геббельс были темноволосыми. Взгляд чиновников падал на первую страницу, выражение лиц менялось. Аарон упрямо сжимал губы, зная, что с ним ничего не могут сделать. Он был иностранным гражданином, находился в Германии легально, его виза истекала только следующей осенью. Аарон напоминал себе, что ему надо быть осторожным. Он не имел права преступать закон. Его работа в Берлине была хоть какой-то гарантией того, что евреи города смогут покинуть Германию.

Отсюда, до синагоги на Ораниенбургерштрассе, где Аарон преподавал в раввинском колледже, где помещался его кабинет, было ровно пять минут хода, медленным шагом. После утренней молитвы он занимался Талмудом с наставником, главой колледжа, раввином Беком, потом приходили студенты. Во второй половине дня Аарон принимал посетителей.

Все было просто.

Евреи Берлина знали, что, если есть какая-то возможность найти их родственников, эмигрировавших в Британию, или Америку, пусть и в прошлом веке, то рав Горовиц это сделает. Он терпеливо выслушивал рассказы о двоюродных дядьях, или сестре прадеда, до войны, отправившейся из Гамбурга в Нью-Йорк. Аарон заносил данные в папки, и шел в американское или британское посольство. Чиновники Государственного Департамента, работавшие в Берлине, не отличались скоростью работы, но Аарон их не подгонял. Он знал, что если приглашение от американских родственников получено, и лежит в посольстве, то выдача визы непременно состоится.

Главным, как он объяснял посетителям, было найти родственников. Данные по Америке, Аарон отправлял в «Джойнт», в Нью-Йорке. Сведения об эмигрантах в Британию, уходили тете Юджинии, в Лондон. Люди меняли фамилии, имена, переезжали с места на место. Аарон, уверенно, говорил:

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Их найдут, непременно.

В большинстве случаев так оно и происходило. После звонка представителя «Джойнта» американцы высылали приглашение берлинским родственникам. На визы, тем не менее, существовала квота. Очередь, по расчетам Аарона, простиралась примерно на два года.

– На два года, – пробормотал он. Аарон стоял над плитой, ожидая, пока закипит кофейник:

– Значит, ты здесь проведешь еще два года. И вообще, столько, сколько понадобится…, – открыв форточку, он закурил папиросу.

Прослышав о раввине Горовице, в Берлин стали приезжать евреи из других городов. Аарон принимал всех, кого мог, уходя из кабинета после полуночи. Он устраивал людей на ночлег, успокаивая их: «Не бывало такого, чтобы я не выслушал человека».

Аарон успевал ходить в дом престарелых, два раза в неделю, вести утреннюю молитву. Рав Горовиц хоронил, людей умирало много. Он наблюдал за кашрутом в благотворительной столовой, при синагоге, и занимался с детьми. Пока нацисты не выгоняли ребятишек из государственных школ, в отличие от учителей еврейского происхождения. Аарон видел синяки на лицах мальчиков, угрюмые глаза подростков. Рав Горовиц понимал, что рано или поздно они прекратят посещать классы, где на стене висел портрет Гитлера, а на уроках читали выдержки из «Майн Кампф».

Эмиграцию в Палестину Британия, жестко, ограничивала. Леди Кроу, и другие депутаты парламента пытались увеличить квоты. Дети, в классах при синагоге, учили иврит, ремесла, и привыкали к обработке земли. В Берлине работали представители сионистских организаций. Приходя к ученикам, слыша «Атикву», Аарон горько спрашивал себя, доберется ли хоть кто-нибудь из них до Палестины.

– Не надо отчаиваться, – напоминал он себе, – тетя Ривка и ее друзья добились у Государственного Департамента увеличения квоты на визы для профессиональных артистов. Почти триста человек уехало, по программе. Не надо терять надежды…, – в первый раз Аарон потерял надежду, когда очередные, разысканные «Джойнтом», американские родственники, отказались высылать приглашение.

Рав Горовиц не знал, как сказать о таком паре, с двухлетним ребенком, сидевшей перед ним. Девочка возилась на диване с куклами. К Аарону приходили на прием всей семьей. Рав Горовиц держал в кабинете игрушки и детские книги, на иврите. Их привозили в Германию из Палестины.

Он смотрел в темные глаза герра Эдуарда Бронфмана, своего ровесника, бывшего преподавателя гимназии. Аарон видел надежду во взгляде его жены, бледной, взволнованной. Рав Горовиц не мог даже открыть рот. Он не представлял, как объяснить герру Бронфману, что его троюродный брат, живущий в Филадельфии, не захотел подписывать гарантию. Документ требовалось предоставить, при выдаче визы, в посольство. В гарантии говорилось, что родственники обязуются обеспечить финансовую поддержку новым эмигрантам, в Америке.

– Я буду работать, – растерянно сказал герр Бронфман, – рав Горовиц, я молодой человек, здоровый, я выучу английский язык. Где угодно, на стройке…, – он поднял руки, – я и сейчас…, – он не закончил.

Большинство берлинских евреев выживало, устраиваясь, за грошовую плату, на фабрики, заводы, и стройки. В городе оставались магазины, принадлежащие евреям. Туда, по закону, нельзя было нанимать арийцев, но мест в лавках на всех не хватало. Бывшие учителя, юристы, и музыканты давали частные уроки. Врачи могли обслуживать только евреев, женщины перебивались шитьем и уборкой.

Фрау Бронфман заплакала, тихо, чтобы не услышала девочка. Аарон посмотрел на кудрявую голову ребенка: «Я что-нибудь придумаю, герр Бронфман, обещаю».

В синагоге Аарон долго сидел, глядя на Ковчег Завета, перелистывая молитвенник, чувствуя, как собираются слезы в глазах.

Тетя Ривка была в городе. Роксанна, с мужем, ездила по Германии, прослушивая артистов, но сейчас вернулась в Берлин. Аарон отправился к ним на квартиру, Роксанна снимала апартаменты у Хакских Дворов. Тетя, в американском паспорте, значилась Роксанной Горр. В Германии никто не подозревал о ее еврейском происхождении. Тем не менее, Роксанна, наотрез, отказывалась посещать театры и концертные залы, куда пускали только арийцев.

– Мне там делать нечего, – кисло говорила тетя, – последним евреем в берлинской филармонии оставался бюст Мендельсона, но и его убрали.

Филипп сварил им кофе. Аарон рассказал тете о Бронфманах:

– Как он может, этот человек, из Филадельфии? Это его родственники, он еврей. Сказано, что все евреи ответственны друг за друга, тетя…,– Роксанна, внезапно, нежно, погладила племянника по голове:

– Разные люди бывают, милый. Впрочем, ты сам знаешь…, – она щелкнула пальцами:

– Филипп, принеси список. Сделаем Бронфманов, – Роксанна почесала нос, – не знаю, музыкантами, что ли…, – Аарон старался не злоупотреблять тетиной квотой, как он ее называл.

Кофейник засвистел, Аарон потушил папиросу.

Он покупал провизию в кошерных магазинах, но кофе в таких местах не водилось. Хозяева не могли себе позволить заказывать дорогие продукты из-за границы. В первый месяц жизни в Берлине Аарон перебивался эрзацем из цикория. Ему было противно заходить в магазины, где висело объявление: «Только для арийцев». Для зерен кофе кашрут не требовался, но Аарон, все равно, не мог преодолеть нежелание посещать такие лавки. Потом приехала тетя Ривка с мужем, они привезли кофе и американские сигареты.

– А потом…, – Аарон, улыбнувшись, прислушался. В ванной лилась вода, из-за двери доносилось сильное, высокое сопрано:

Die Lieb versüßet jede Plage,

Ihr opfert jede Kreatur….

Аарон подпел:

Sie würzet unsre Lebenstage,

Sie winkt im Kreise der Natur…

Он заглянул в спальню. Чулки валялись на ковре, юбка и шелковая блузка лежали рядом с кроватью, где они соскользнули, вчера, поздно вечером. Твидовый жакет висел на стуле. Лацкан украшал значок со свастикой. Сладко, уютно пахло ванилью. Аарон погладил теплую подушку.

– Mann und Weib und Weib und Mann,

Reichen an die Gottheit an…

Сопрано, казалось, взлетело вверх.

Аарон вспомнил:

– Мудрецы так говорили, о муже и жене. О том, что между ними Бог. Они, конечно, были правы.

Они, как понял Аарон, во всем оказались правы.

Спохватившись, что кофе остынет, рав Горовиц пошел в ванную, где тоже пахло ванилью. Натыкаясь в квартире на ее вещи, флакон с духами, пудреницу, сумочку, Аарон всегда улыбался.

Она сидела с мокрой головой. Рыже-золотые, как листья тополей на улице, волосы, покрывала белая пена американского шампуня. Бутылки привезла тетя Ривка. Устроившись на краю ванной, передав ей чашку кофе, Аарон засучил рукава халата. Он нежно, аккуратно тер худую спину. Рав Горовиц помялся:

– Габи, я договорился, в консульстве. Заключим брак, ты с тетей Ривкой и ее мужем отплывешь из Бремена. Папа и Меир тебя встретят в Нью-Йорке…,– мочалка упала в воду. Девушка независимо дернула плечами:

– Нет, Аарон. Я никуда не поеду. Мы поставим хупу, – красивая рука махнула в сторону двери, – сходим в консульство и я останусь здесь. С тобой. Моим мужем, – вздернув упрямый, прусский подбородок, она посмотрела на него глазами васильковой синевы. На изящном носу висела капля воды.

Аарон поцеловал ее в каплю. Он, умоляюще, сказал:

– Совет Евреев Германии обязан подавать все сведения о заключенных в синагоге браках в это ваше расовое ведомство…

– Их расовое ведомство, – ледяным тоном поправила его девушка. Она залпом допила кофе: «Передай мне полотенце, пожалуйста».

– Я сам, – вздохнул Аарон. Он вытирал ей голову, говоря, что она рискует концентрационным лагерем. По закону, немцы с еврейскими корнями, не имели права возвращаться в иудаизм. Данные о таких случаях отправлялись в министерство имперской безопасности.

Габи прервала его, завернувшись в полотенце:

– Доктор Лео Бек обещал, что раввинский суд потеряет мою папку. Гитлер мне, полукровке второй степени, запретил выходить замуж за немца. Об американцах в законе ничего не сказано, – она хлопнула дверью, Аарон отправился за ней в спальню.

Она сидела на кровати, натягивая чулки. Опустившись рядом, на ковер, он провел губами по нежной, белой коже, где-то под коленом:

– Габи, я вернусь в Америку, через два года, обещаю. Если ты мне не доверяешь, то есть не доверяешь браку без хупы…, – Аарон замолчал. Она, ласково стукнула его гребнем по голове:

– Я тебе доверяю, рав Горовиц. Жизнью своей. Я не хочу…, – она смотрела на золотые тополя в окне, – не хочу, чтобы мы расставались. И вообще, тебе на молитву надо…, – Габи отвернулась. Аарон поднялся, обнимая ее:

– Половина седьмого, любовь моя. Есть время. Я прошу тебя, прошу. Ты не можешь здесь оставаться. Пока никто не знает о твоей бабушке, но если узнают…,– он целовал теплые губы, слыша ее стон, думая, что у нее нет свидетельства об арийском происхождении.

Габи объяснила Аарону, что бумага требовалась только при устройстве на государственную службу. Успев закончить берлинскую консерваторию в прошлом году, до принятия нюрнбергских законов, она не стала поступать в оперную труппу. Габриэла фон Вальденбург знала, что для подтверждения арийской родословной ей придется предоставить свидетельства о рождении предков, до третьего колена. Никто не догадывался, что мать Габи была дочерью крестившейся еврейки.

Знали ее родители, однако они умерли. Габи угрюмо заметила:

– И очень хорошо. Папа бы не пережил нюрнбергских законов. Он Гитлера ненавидел, считал его необразованным, опасным сумасшедшим…, – Раймунд фон Вальденбург был генералом в отставке, известным военным историком.

– Я преподаю, частным образом, – отмахивалась Габи, – пою в концертах, тоже частных. Народные песни, – она горько смеялась:

– Немецкий фольклор не виноват, что ненормальный запретил Мендельсона и джаз, но все равно противно. Бумага мне, ни к чему, – бодро завершила Габи, – замуж я выходить не собираюсь…, – разговор случился два месяца назад. С тех пор фрейлейн фон Вальденбург, как ее шутливо называл Аарон, изменила свое мнение касательно брака.

Аарон лежал, гладя все еще влажные волосы. Он, тихо, сказал:

– Я тебя люблю. Мы что-нибудь придумаем…, – рав Горовиц вздохнул:

– В конце концов, можно пожениться только в консульстве. Тебя никто не тронет, станешь супругой американца. Подадим на получение гражданства…, – он поцеловал раскрасневшуюся щеку. Приподняшись на остром локте, Габи покачала головой:

– Ты раввин, у тебя должна быть хупа.

Аарон усмехнулся: «Твои предки тоже были такими упрямыми?»

– Какой из них? – поинтересовалась Габи:

– Принц Фридрих Людвиг Христиан Прусский, или раввин, который там похоронен, – она указала в сторону еврейского кладбища, – учитель Моше Мендельсона?

– Оба, – почти весело ответил Аарон: «Ты на этой неделе опять перед нацистами выступаешь?»

– Я перед ними все время выступаю, – мрачно отозвалась Габи:

– Народные песни. Какие-то гости из Британии, фашисты. Герр Мосли и его приятели. Я пою в особняке у Геббельса…, – Аарон одевался, чтобы идти в синагогу:

– Нельзя, чтобы она рисковала. Рано или поздно узнают, найдут архивные документы. Пока ее все принимают за арийку, но надо пожениться, пусть едет в Америку…, – он посмотрел на стройную спину. Габи причесывалась, перед зеркалом:

– Два года, без нее. Я без нее и дня не могу прожить, – понял Аарон. Рав Горовиц, нарочито бодро, сказал: «Кофе заканчивается».

– Я принесу, – отозвалась Габи. Девушка взяла его лицо в ладони:

– Я тебя люблю, рав Горовиц. Я к тете Ривке зайду, по дороге на урок. Ты отправляйся, – она нежно улыбнулась, – делай свое дело. И правда, – Габи потерлась головой о рукав его пиджака, – придумаем что-нибудь.

Проводив Аарона, она сделала себе чашку кофе.

На еврейском кладбище, за окном, был похоронен и Моше Мендельсон, и его учитель, предок Габи по материнской линии, главный раввин Берлина, Давид Франкель.

– И прабабушка с прадедушкой там лежат…, – Габи застыла над раковиной.

Из Берлина ей нельзя было уезжать и еще по одной причине, о которой раву Горовицу знать было не нужно. Она, с отвращением, надела жакет с нацистским значком. Девушка подхватила сумку, с рукописными нотами. На Гроссе Гамбургер штрассе было еще безлюдно. У обочины стоял низкий, черный автомобиль. Девушка прищурилась: «Он что здесь делает?»

Габи узнала графа Теодора фон Рабе. Она, несколько раз, пела на званых вечерах семьи. Граф постоял, несколько минут, не заходя на кладбище. Фон Рабе вернулся за руль, мерседес рванулся с места. Габи пожала плечами:

– Решил проехаться по утреннему Берлину, или они собрались кладбище сносить? С них станется, – дернув углом рта, она заперла дверь своими ключами.

Свернув на Ораниенбургерштрассе, Габи дождалась раннего трамвая. В восемь утра, она встречалась на станции Фридрихштрассе с руководителем подпольной группы.

Мастерская герра Циглера располагалась на верхнем этаже дома, неподалеку от Музейного Острова. Окна выходили на Шпрее. На тихой, серой воде реки покачивались лебеди. Вверх по течению шел прогулочный теплоход с нацистским флагом на корме.

Услышав, что Питер интересуется искусством, герр Циглер пригласил его на особый тур в берлинские музеи. Он показывал Питеру бесконечные картины с истинно немецким, как его называл Циглер, духом. Потом они пошли в здания, с археологическими коллекциями, к воротам Иштар и алтарю Пергамона. По словам Циглера, любимый архитектор Гитлера, Шпеер черпал вдохновение в творениях древних мастеров. Питер согласился, что нацистская архитектура, действительно, похожа на египетские храмы.

Делегации из Британии устроили просмотр фильма фрау Рифеншталь, «Триумф воли», посвященного «Съезду единства и силы», ежегодному собранию членов НСДАП в Нюрнберге. На экране шли бесконечные колонны штурмовиков. Красивые девушки, в купальниках и белых платьях, несли штандарты с орлом и свастиками. После фильма, Мосли громко сказал:

– Когда-нибудь, мы пройдем по улицам Лондона, в нацистской форме, и никто нас не остановит!

– Молодежь и студенты будут маршировать первыми! – поддержал его Питер, выкрикнув: «Хайль Гитлер!»

Он почти привык к этому приветствию.

Их привезли в клуб Гитлерюгенда, на занятие, посвященное нюрнбергским законам. Руководитель группы, начертив на доске схему, наставлял детей в бдительности по отношению к соученикам.

– Особенно опасны полукровки, – указка поползла по схеме, – они скрывают истинную сущность, притворяются немцами. Они даже могут с вами дружить. Настоящий арийский мальчик, верный сын фюрера, никогда не сядет за одну парту с полукровкой, не пойдет к нему в гости…, – Питер, предполагал, что евреи забрали детей из государственных школ.

На занятии дети рассказывали, как они избивали еврейских соучеников. Зашла речь о еврейских чертах лица, по рядам передавали папку с вырезанными из «Фолькишер Беобахтер» карикатурами. Питер едва сдержал тошноту.

Руководитель группы пригласил на занятие работника Главного управления СС по вопросам расы и поселения. Мальчишки восхищенно смотрели на молодого человека в черной форме. Унтерштурмфюрер показал особые инструменты, для измерения черт лица:

– Может быть, кто-то желает послужить примером истинно арийского происхождения?

Питер не рисковал. После обеда у графа фон Рабе его измерял Отто, в качестве, как угрюмо подумал Питер, десерта. Питер не мог понять, шутил ли Отто, или врач, действительно, получил задание, ненароком, проверить его арийские корни.

Мерки оказались идеальными. Отто пожал ему руку:

– Поздравляю. Если бы вы были мертвы, я бы использовал ваш череп для музея, – прозрачные, голубые глаза пристально его рассматривали. Питер заставил себя рассмеяться:

– Я завещаю свое тело для, нужд арийской науки, граф фон Рабе.

– Просто Отто, – попросил доктор: «Мы товарищи, Петер, какие церемонии…»

В гитлерюгенде все прошло отлично. Эсэсовец назвал Питера образцом арийской расы. За обедом в отеле Мосли подмигнул ему:

– Ты с Юнити составишь красивую пару, Питер. Нам нужны дети чистокровных родителей…, – Мосли пустился в рассуждения о евреях, портящих хорошую английскую кровь. Он похлопал Питера по плечу:

– Когда Юнити приедет в Берлин, сходите с ней в оперу, прогуляйтесь в парке…, – Питер, незаметно, сжав зубы, велел себе кивнуть.

Циглер повел его к бюсту Нефертити. Заходя в ротонду, где помещалась скульптура, художник умолк. Питер, облегченно, вздохнул:

– Слава Богу. Иначе я бы его задушил. Он чувствует, что при ней нельзя нести всякую чушь…, – мягкий, туманный свет падал сверху, в ротонде царила тишина. Питер любовался длинной, стройной шеей, миндалевидными глазами, устремленным куда-то вдаль взглядом. Он видел Нефертити, на фотографиях, но Питер понял, что они не могли передать всего очарования ее лица.

Он, отчего-то подумал:

– У Эммы фон Рабе, тоже такой разрез глаз. Интересно, откуда? Братья на нее не похожи. Еще одна шарманка…, – поморщился Питер.

Девочка говорила только о гении фюрера, и о занятиях в младшей группе Союза Немецких Девушек. После обеда она сыграла Бетховена. Питер, в первый раз, позволил себе выдохнуть. Эту сонату, медленную, плавную, любила мать.

– Вернусь домой, – пообещал себе Питер, – дядя Джон привезет маму на север. Мы с ней погуляем по берегу моря, она мне расскажет о Парламенте, о семье…, – вспомнив о легионе «Кондор», отправляющемся в Испанию, он усмехнулся:

– Стивен, наверняка, в стороне не останется. Полетит сражаться с Люфтваффе. Лаура в Японии будет работать…, – Япония, судя по всему, рассматривала возможность присоединения к пакту между Италией и Германией. Отто заметил, что фюрер назвал японцев почетными арийцами.

Упомянув об арийцах, Отто не мог остановиться. Он рассказал Питеру об экспедиции в Тибет. Путешествие планировало историческое общество «Аненербе». По слухам, в горах жили потомки древних ариев, голубоглазые, высокие блондины.

– У кузины Тессы мать китаянка, – вспомнил Питер. Он видел кузину только на фото. Черты лица у нее были европейские, но у отца Тессы была всего четверть индийской крови.

Отто принес карту Гренландии. Питер слушал теории о судьбе населявших остров потомков викингов. Он едва сдерживал зевоту, но долго терпеть не пришлось. После Бетховена Эмма, бравурно, заиграла «Хорста Весселя». Семья запела хором, Питер больше не рисковал тем, что заснет, под жужжание среднего фон Рабе.

Через несколько дней они с Отто и Генрихом ехали в Гессен. Генрих сопровождал Питера в его визитах на промышленные предприятия. Отто собирался показать гостю, как немецкая медицина использует разработки химиков.

Питер любовался Нефертити. Он очнулся от надоедливого голоса Циглера:

– Скульптура, достояние не только немецкого народа, герр Кроу, но и всего человечества. Фюрер часто приходит сюда, вдохновляясь красотой, сияющей через века…, – Циглер не упомянул, что археологу, нашедшему бюст Нефертити, Людвигу Борхардту, закрыли въезд в Германию, из-за еврейского происхождения его жены.

Питер не услышал от Циглера имени Генриха Симона, банкира-еврея, финансировавшего экспедции Борхарда. Симон подарил огромную коллекцию египетских ценностей Германии. В вестибюле, где висели таблички, с фамилиями патронов музея, Симона Питер тоже не нашел.

В мастерской Циглер надел испачканный краской халат:

– Становитесь в позу знаменосца, герр Кроу. Я пишу картину, прославляющую немецкую молодежь. Вы будете на первом плане. Вы, хоть и небольшого роста, – он, оценивающе, склонил голову, – однако черты лица у вас идеальные. Вечная, античная красота…, – Питер едва не закатил глаза, но приказал себе терпеть.

Циглер рисовал, рассказывая Питеру о чистке немецких музеев от произведений дегенеративного искусства.

– Здания мы тоже разрушим, – пообещал художник, – избавимся от миазмов Баухауса, отравляющих нашу землю. Останется только здоровое, арийское искусство, отображающее радостных, сильных людей…, – обведя глазами мастерскую, Питер застыл.

В окне, из-за туч, показалось солнце. Лучи заиграли в золотисто-рыжих волосах неизвестной, обнаженной девушки на картине. Она сидела, повернув изящную голову направо, будто кого-то ожидая. Увидев длинные ноги, маленькую грудь, Питер понял, что краснеет.

– Да, да…, – одобрительно отозвался Циглер, – например, наша берлинская артистка, Габриэла фон Вальденбург, на холсте. Она исполняет народные песни, выступала перед рейхсминистром Геббельсом. Старая, прусская семья. Образчик чистоты крови, как и графы, фон Рабе. Ее покойный отец воевал, дослужился до генерала…, – Питер слушал и не слышал. Он смотрел на упрямый очерк подбородка, на длинную, красивую шею.

На рисунке Циглера Питер получился римским легионером, в современном костюме. Он стоял, гордо вскинув голову. Художник заметил:

– Разумеется, на картине все будут обнажены. Красота тела, как у древних спартанцев…, – Питер еле вырвался из мастерской, сославшись на деловые встречи.

Он дошел пешком на Фридрихштрассе и забрал портсигар. В людных местах открывать его было нельзя. Выпив чашку кофе, Питер направился в Тиргартен. У входа в парк висела табличка, извещающая о запрете посещения для евреев. Здесь было безопасно. Питер позволил себе, опустившись на скамейку, крепко выругаться.

Вокруг было пустынно, погода испортилась, над Берлином повисли тяжелые тучи. Он прочел крохотную записку, вложенную в потайное отделение. Его ждали в Тиргартене, завтра, в церкви святого Матфея на утренней мессе, на третьей скамье справа. Питеру предписывалось спросить, у соседа, когда возвели храм.

В ответ он должен был услышать:

– При короле Фридрихе-Вильгельме, по образцу церквей в Северной Италии.

Питер сжег записку. Он смотрел на золотые кроны деревьев, вспоминая солнечные зайчики, в локонах девушки на картине.

– Габриэла фон Вальденбург, – откинувшись на спинку скамьи, Питер отчего-то улыбнулся, – я ее найду, обещаю.

На шумной станции Фридрихштрассе, по застекленному мосту грохотали поезда. Габи сидела на скамье, поставив сумку на колени. Рукописные ноты были шифром, разработанным руководителем Габи. Он показал девушке систему записей. Габи рассмеялась:

– Очень знакомо. Я с пяти лет музыкой занимаюсь, не забывай.

Следя за большими часами, Габи думала, стоит ли сказать руководителю о визите графа фон Рабе на еврейское кладбище.

– Даже не о визите, – поправила себя девушка, – он просто машину остановил. Если они решат уничтожить могилы, мы никак не сможем вмешаться.

Руководитель, наверное, единственный в Берлине, если не считать рава Горовица, и других раввинов, знал о происхождении Габи. Знал он и о раве Горовице. Габи все рассказала ему два месяца назад. Руководитель вздохнул:

– Уезжай, конечно…, – Габи раздула ноздри:

– А кто будет флиртовать с Геббельсом и остальной мразью? Ты знаешь, женщине они рассказывают сведения, которые не расскажут мужчине. Мы считаемся, – Габи постучала себя по лбу, – пустоголовыми красавицами. Мы все мечтаем выйти замуж за истинного арийца и рожать солдат для фюрера…, – они, медленно, прогуливались по аллеям Тиргартена.

Руководитель, искоса, посмотрел на девушку.

– Двадцать один год, – подумал он, – Господи, и все остальные молоды. Да и я сам…, – несмотря на возраст, он, иногда чувствовал себя стариком. В министерствах, особенно иностранных дел и экономики, и в армии, собралось много недовольных Гитлером людей из старых, аристократических семей, таких, как его собственная, или как семья Габи. Однако руководитель не мог рисковать и вводить их в подпольную группу. Он ограничивался ровесниками, бывшими соучениками, теми, за кого он ручался.

Он предполагал, что в Берлине есть и другие организации подпольщиков, но устанавливать с ними связь было опасно. Скорее всего, люди, входившие туда, принадлежали к социалистическим и коммунистическим кругам, и работали на Москву. Он не был антикоммунистом, хотя он, верующий человек, ходил в церковь, единственный из семьи. Искать контактов с коммунистами было невозможно. Члены партии, остававшиеся в Германии, ушли в подполье.

Сотрудничать с Британией он стал три года назад, учась в университете.

– Студенческий обмен, – усмехнулся руководитель, – визит из Кембриджа. Кто бы мог подумать. Хорошо, что я это сделал. Не так стыдно просыпаться каждое утро…, – он знал, что работает не против своей страны, а на ее благо. Он ненавидел Гитлера, презревшего нормы христианства, и отбросившего Германию в средние века.

Он закурил папиросу:

– Если станет известно, что ты вышла замуж за еврея, Габи, ты не сможешь появляться в обществе, и превратишься в парию. Не говоря о том, что тебя могут отправить в концлагерь…, – девушка топнула ногой, в изящной туфле:

– Не могут. Они не тронут жену американца, они…, – руководитель устало прервал ее:

– Ты еще не поняла? Ты не поняла, что им плевать на паспорта, визы и все остальное? Рава Горовица посадят в Дахау, а президент Рузвельт может хоть каждый день отправлять ноты Гитлеру. Никто их не прочитает, поверь мне. Я был в концентрационных лагерях, – горько прибавил руководитель, – я знаю, что это такое.

Он, разумеется, никогда не видел рава Горовица, но, судя по рассказам Габи, американец был достойным человеком. Руководитель, наставительно, заметил:

– Твой жених совершенно прав. Выходи за него замуж, тихо. Паспорт у тебя в порядке…, – Габи прервала его: «Ты бы оставил свою жену?»

– Я холостяк, и не намереваюсь это менять, – буркнул мужчина:

– Габи, не будь такой упрямой. Не рискуй своей жизнью, и жизнью рава Горовица. Ты говоришь, что через два года он вернется в Америку. Жди его, в безопасности…, – он посмотрел на еще летнюю, зеленую листву деревьев. Олимпиада только закончилась, в парке царила безукоризненная чистота. Они сели на скамейку с табличкой: «Только для арийцев». Габи, повозила ногой по песку: «Как ты не понимаешь? Я не могу оставить Аарона здесь, одного…»

Руководитель, мимолетно, подумал, что в спинку скамейки могут быть встроены микрофоны. СД оборудовало записывающими устройствами рестораны, кафе, номера в отелях, и даже церкви. Он рассердился на себя:

– В Тиргартене пять сотен скамеек. Я помню их бюджет. У них не было такой расходной статьи. Впрочем, наверняка, финансовое управление СД ведет серую бухгалтерию. Добраться бы до цифр…, – он коснулся руки девушки:

– Это приказ, он не обсуждается. Женитесь в консульстве, и уезжай отсюда.

Он поднялся:

– Ты вольная птица, а у меня обеденный перерыв заканчивается. Пора вешать номерок, – он пошел к выходу из парка.

– Не уехала, – недовольно думал руководитель, идя по платформе к скамейке, где сидела Габи. Он полюбовался золотисто-рыжими волосами девушки. Габи была в твидовом, цвета осенних листьев, костюме. Скрестив стройные ноги, она мечтательно смотрела на закопченный, стеклянный свод станции.

Руководитель часто пользовался метрополитеном. На станциях было удобно встречаться с членами группы. Три года назад, он услышал:

– В транспорте нет людей. В нем только пассажиры. Никто, никого не запоминает.

На работе, он пользовался репутацией серьезного человека, заботящегося о благе Германии. Страна готовилась к войне. Армия нуждалась в бензине, о чем он никогда не забывал упомянуть. Он поправил круглый значок НСДАП на лацкане хорошо скроенного пиджака. В университете он руководил ячейкой национал-социалистического союза студентов, и ходил в коричневой рубашке. В партию он вступил на последнем курсе. Через четыре года ему предстояло присоединиться к СС. Он, облегченно думал, что форму ему придется носить только по торжественным случаям. Члены СС, трудившиеся в министерствах, ходили в штатских костюмах.

Формы ему хватило на всю жизнь. Впервые он надел рубашку Гитлерюгенда семилетним мальчишкой, став одним из первых воспитанников. В своей комнате, он хранил грамоты и награды, полученные в детстве. Он бы, с удовольствием, сжег хлам, или выкинул его на свалку, но такого делать было нельзя.

– Поговорю, завтра с пастором, – вздохнул он, – все равно я на мессу иду. Хоть и по делам, – он, коротко, усмехнулся.

Пастор приезжал в Берлин редко. Он считался пацифистом, и врагом государства, его уволили с преподавательской должности в университете Берлина. Сейчас он учил студентов в подпольной семинарии, на востоке, и нечасто навещал столицу. Когда пастор бывал в городе, он служил мессу в церкви, где он получал сан священника, в Тиргартене.

Руководитель был вынужден посещать официальные храмы. Никто не знал о его связи с Исповедующей Церковью. Протестанты, выступавшие против гитлеровского режима, находились под наблюдением тайной полиции.

– Еще и священников вздумают арестовать, – горько подумал руководитель, – католические пастыри, выступавшие против Гитлера, в концлагерях сидят. Римский папа молчит. Сейчас нельзя молчать…, – коротко кивнув, он опустился рядом с девушкой.

Габи передала ему тетрадь с нотами. На работе, они ни у кого не вызывали подозрения. Он играл на фортепьяно, его научила покойная мать. Она умерла, когда мальчику исполнилось десять лет. Слушая музыку, он вспоминал прохладные, ласковые руки, и тихий голос. Именно с матерью он ходил в церковь, с раннего детства.

Габи почудилось, что глаза руководителя отчего-то заблестели. Он посмотрел на часы:

– Я уезжаю, в командировку, на несколько дней.

Он никогда не говорил, куда направляется. Габи и не спрашивала.

– Потом прием, у Геббельса…, – Габи помолчала. Рейхсминистр всегда приглашал ее на концерты. Геббельс ухаживал за девушкой, и настаивал, чтобы Габи начала работать на радио и записывать пластинки. Индустрия развлечений в рейхе подчинялась государству. Исполнителям предписывалось предъявить свидетельство чистоты арийского происхождения. Габи отговаривалась неопытностью, но Геббельс не оставлял попыток переубедить ее.

Руководитель поморщился:

– В честь свадьбы Мосли. Я туда не приду, – он закатил глаза, – я британских доморощенных фюреров видеть не могу. Свой Гитлер, свой Гиммлер…, – он посмотрел куда-то вдаль:

– Познакомься с ними, пофлиртуй. Они могут быть полезны. Связь, как обычно, – они обменивались письмами по городской почте. Ничего подозрительного в этом не было. Руководитель, и Габи происходили из кругов старой аристократии, их отцы знали друг друга. Габи бывала у руководителя дома.

Она проводила глазами крепкую спину в сером пиджаке, хороший портфель итальянской кожи. Выйдя на Фридрихштрассе, мужчина направился в центр, на Вильгельмплац, к министерству. Он не сказал Габи, что завтра, в церкви, встречается со связным из Лондона. Его учили, что сведения, которыми владеют члены группы, надо сводить к минимуму. Руководитель неоднократно убеждался в правоте наставников.

У него оставалось время до начала рабочего дня. Взяв чашку кофе, за столиком уличного кафе, он развернул «Фолькишер Беобахтер». Внизу страницы, петитом, сообщалось, что Рузвельт разгромил своего соперника на выборах, и начинает второй президентский срок.

– Очень хорошо, – облегченно подумал мужчина, – можно не беспокоиться, что в Америке появятся нацисты. Рузвельт такого не допустит. И в Англии их не будет. Мосли со свитой, просто клоуны, шарманки…, – он шел к министерству, легко помахивая портфелем, улыбаясь.

На квартире у Габи они оборудовали тайник. В нем лежали поддельные паспорта, на случай необходимости побега, деньги, и листовки, что они расклеивали в городе. О ювелирном магазине на Фридрихштрассе, о радиопередатчике, знал только он и хозяева лавки. Руководитель подозревал, что торговцы обосновались в Берлине еще до его рождения. Перед отъездом Габи, он собирался перенести тайник в другие апартаменты. Руководитель решил заняться этим после возвращения из командировки.

Поднявшись по гранитным ступеням министерства, завидев сослуживца, мужчина вскинул руку в партийном приветствии.

Первый урок у Габи был в одиннадцать утра, у Музейного Острова. Апартаменты Роксанны Горр находились по дороге. Девушка всегда заходила к ней на завтрак. Дива усмехалась:

– В Америке я раньше двух пополудни глаза не открываю. Здесь, с восьми утра, начинают передавать нацистские гимны, по уличному репродуктору. Волей-неволей проснешься.

Ее муж поехал в Бремен. Филипп надзирал за тем, чтобы артисты, получившие визы, сели на лайнеры, отправлявшиеся в Америку. В Нью-Йорке их встречали представители гильдии киноактеров США и профессионального союза артистов театра. Они организовывали для новых эмигрантов прослушивания и кинопробы. Роксанна заметила:

– Тебе было бы легче. Для оперы английский язык не требуется…, – Габи говорила с Аароном на немецком языке, а с его тетей по-французски.

Роксанна взяла ее руку:

– Впрочем, ты больше на сцену не выйдешь. Жаль, – она затянулась сигаретой, – голос у тебя отличный. Ты могла бы поступить в труппу Метрополитен-опера…, – Габи смутилась: «Тетя Ривка, вы знаете…»

– Знаю, знаю, – серо-синие глаза весело посмотрели на нее:

– Жена раввина не может петь публично. Будешь домашние концерты устраивать, для семьи.

Габи видела фотографии будущих родственников, знала о квартире у Центрального Парка, где жили Горовицы. Роксанна успокаивала девушку:

– Твой будущий свекор прекрасный человек, и дети его тоже. Сделаем, по дороге, остановку в Амстердаме. Познакомишься с Эстер, ее мужем. У них малыши на свет появились…, – Роксанна, со значением, поднимала бровь. Габи краснела.

Если бы не Роксанна Горр, Габи никогда бы не познакомилась с Аароном.

Подруга Габи по консерватории, Ирена Фогель, сказала, по секрету, что в еврейском кафе, на Ораниенбургерштрассе, прослушивают артистов. После принятия нюрнбергских законов Ирена ушла с последнего курса консерватории. Ее отца уволили из оркестра Берлинской филармонии, а мать была вынуждена покинуть школу, где преподавала музыку. Ирена не знала о бабушке Габи, девушки просто дружили. Габи приносила Фогелям кофе, и устраивала им частные уроки.

– Я спою джаз, – решительно заявила Ирена, тряхнув черноволосой головой, – хватит запретов сумасшедшего.

Габи пришла на вечер, чтобы поддержать подругу, но Ирена уговорила ее появиться на сцене. Девушка пела арию Рахили из «Еврейки» Галеви. Вагнер восторженно отзывался об опере, однако ее тоже запретили, вместе с музыкой Мейербера. Габи устала от бесконечных арий Вагнера. Девушка выбрала «Еврейку» потому, что любила партию Рахили. Четыре года назад, Габи, без всяких опасений, пела ее на занятиях.

Аарон потом признался ей, что никогда в жизни не посещал оперы.

Рав Горовиц развел руками:

– Я я в тебя сразу влюбился, когда зашел в кафе, за тетей и услышал твой голос. Увидел тебя…, – сердце Габи сильно, прерывисто, забилось. В кафе она заметила молодого, высокого мужчину, сидевшего в задних рядах. Темные волосы прикрывала кипа. Габи поняла, что не может отвести от него глаз. Она закончила арию, не глядя в его сторону, чувствуя, как раскраснелись щеки. Познакомила их тетя Роксанна. Мадам Горр велела Аарону проводить Габи домой.

Поднимаясь по лестнице в апартаменты Роксанны, девушка прислонилась к стене.

– Недавно расстались, – поняла она, – и я скучаю. Два года, два года без него…, – всхлипнув, Габи сжала сумку:

– Не могу, никак. Останусь здесь. Иначе нельзя, иначе я умру…, – она подышала:

– Он в Берлине совсем один, и тетя его уезжает. Я не имею права его бросать.

Она так и сказала Роксанне, в столовой. Дива завтракала вареным яйцом, черным кофе и сигаретами. Роксанна говорила, что ее мерки, со времен братьев Люмьер, не изменились.

Габи, мрачно, ковырялась в своем омлете. Роксанна улыбалась. Мадам Горр потушила окурок, зашуршал шелковый халат:

– Я все слышала, дорогая моя, но я слышала и моего племянника. Он вчера сидел здесь, – тонкая рука протянулась к стулу Габи, – и говорил, что не имеет права подвергать тебя опасности…, – в передней стояли сложенные чемоданы.

Роксанна, шепнув что-то, ласково поцеловала золотисто-рыжий затылок. Девушка подняла, васильковые глаза: «А если не получится?»

Дива развела руками:

– Я в Бога не верю, но на все воля Божья, как говорят. У тебя месяц остался, просто не пользуйся…, – она повела рукой. Габи зарделась.

Они с равом Горовицем мало что знали.

Аарон, как он говорил, читал мудрецов. Габи помнила рассказы замужних подруг. Мать Габи умерла несколько лет назад, девушка еще училась в школе. Кроме мадам Роксанны, как тогда называла ее Габи, ей больше было некуда пойти. Роксанна успокоила ее, объяснив, что такое случается и от волнения тоже. Она дала девушке адрес доктора Граффенберга, известного гинеколога. Врача, как и других евреев, уволили из государственной клиники. Нацисты запретили продавать и выписывать средства предохранения. Габи поняла, что в Берлине их доставали у еврейских докторов.

Граффенберг объяснил, что еврейские семьи сейчас воздерживались от рождения детей: «Незачем рисковать, – хмуро сказал он, – неизвестно, что случится завтра».

– Тебе веселее будет, – подытожила Роксанна, – с ребенком. Два года незаметно пролетят, Аарон вернется…, – Роксанна не стала говорить девушке, что племянник мог решить остаться в Германии. Аарон о таком не упоминал, но женщина видела упрямое выражение его глаз.

Габи высморкалась:

– Я с Аароном поговорю. Спасибо вам, тетя Ривка…, – они вздрогнули. Репродуктор, под окном, заиграл «Хорста Весселя». Восторженный голос диктора сообщил:

– Последние известия! В конце месяца, в Берлине, будет подписан антикоминтерновский пакт между рейхом и японской империей. Войска генерала Франко победоносно атакуют Мадрид…, – с треском захлопнув форточку, Роксанна задернула шторы:

– Доедай и будем собирать вещи.

Не проявленные пленки и записи из отеля «Адлон», на рассвете, курьер доставлял на улицу Принц-Альбрехтштрассе, в дом номер восемь. Здание возводили для коллекций берлинского музея декоративных искусств. По соседству возвышались деревянные щиты, загораживающие строительные участки. СД разрасталось, работникам требовалось больше места. Под нужды службы безопасности отошла и гостиница «Принц Альбрехт», и прилегающие постройки. Лаборатории СД размещались в подвале. В «Адлоне» оборудовали особый номер, где круглосуточно дежурили два сотрудника, наблюдавшие за аппаратурой.

Время было ранним, распогодилось, на улице сияло солнце. На ступенях управления, было еще пусто. Едва пробило семь утра. Шелленберг, сидя на краю стола, курил американскую сигарету, поигрывая линейкой. Пахло хорошим, крепким кофе. На столе лежали непросохшие отпечатки.

– Пора коллекцию собирать, – рассмеялся Макс фон Рабе, рассматривая фотографии. Гауптштурмфюрер приехал из Франции поздним вечером, на машине, и провел ночь в управлении. Сегодня он улетал с аэродрома Темпельхоф в Испанию, с добровольцами легиона «Кондор». Семью Макс посещать не собирался, он навестил Берлин только для доклада.

Шелленберг, весело, сказал:

– Снимки леди Антонии, мой дорогой, значительно более, – он пощелкал пальцами, – привлекательны. Сама леди Антония тоже. Где она сейчас? – поинтересовался Шелленберг

Макс удивился:

– В Кембридже, Вальтер. Куда она денется? – Макс и Шелленберг познакомились шесть лет назад, на семинаре по юриспруденции, в Гейдельберге. Шелленберг учился в Бонне, но приехал в университет Макса делать доклад.

– Мы с ним ровесники, – Макс рассматривал черно-белые фото обнаженной девушки, раскинувшейся на кровати, – он меня ниже на два ранга, однако он продвинется по службе. Вальтер только звание обершарфюрера получил, но Гиммлер его ценит…, – кабинет Гиммлера был прямо над их головами, на верхнем этаже здания.

Макс не гнался за шевронами. Чин гауптштурмфюрера ему дали благодаря просьбе отца. Отец и рейхсмаршал Геринг дружили, с войны.

Макс был недоволен, но граф Теодор развел руками:

– Милый мой, я не мог позволить, чтобы старший сын и наследник титула прозябал в ефрейторах…, – Макс, сварливо отозвался:

– Фюрер был ефрейтором, папа. Ладно, – вздохнул он, – я понимаю, ты хотел как лучше.

На работе, Макс никогда не упоминал о титуле. В Берлине он обедал в простой столовой, с остальными сотрудниками. По пятницам фон Рабе сидел с ребятами в пивной. В СС было мало людей с высшим образованием, хотя рейхсфюрер Гиммлер всегда подчеркивал, что для работника безопасности важно разбираться в истории и философии. У самого Гиммлера имелся диплом агронома. Рейхсфюрер любил возиться с землей. Он устроил в кабинете зимний сад, и радовался, получая в подарок редкие цветы. Макс и Шелленберг были одними из немногих работников СС, получивших университетские дипломы. Они дружили, Шелленберг часто обедал на вилле фон Рабе и проводил с ними выходные.

– Ребятам, в «Адлоне», не повезло, – присвистнул Макс, собирая фотографии:

– Думаю, они надеялись на большее, когда фрейлейн Митфорд начала раздеваться, – он вернул Шелленбергу конверт. Вальтер поскреб чисто выбритый подбородок:

– Что касается леди Антонии, то я, Максимилиан, просмотрел ее писания. Думаю, в Кембридже, она долго не просидит. Более того, я уверен, что леди Холланд на пути в Испанию. Ее могут завербовать русские, нам надо их опередить. Она должна работать на нас, и фотографии, которыми ты удачно обзавелся, помогут, – Шелленберг потушил сигарету:

– Забери их в Мадрид. Операция «Ловушка». Это ты отлично придумал.

– Медовая ловушка, – весело протянул Макс.

Они с Шелленбергом поговорили о результатах работы с мадам Шанель. Клиентки салона были женами министров и генералов. Разведку рейха интересовали разговоры, на примерках. Представившись сотрудником немецкого посольства в Париже, Макс посылал женщине цветы, возил ее на прогулки и осыпал комплиментами. Мадам Коко была его старше почти на тридцать лет, однако по женщине этого было не видно. Больше всего Макс боялся, что Шанель к нему привяжется. Он утверждал, что любит и боготворит ее, но вынужден, из-за работы, часто отлучаться из Парижа.

– Если я в городе, – Макс, на коленях, целовал ее руки, – я сразу, сразу, свяжусь с тобой…, – Шанель показала ему ателье. Макс внимательно смотрел на стены, на расположение мебели, прикидывая места для будущих микрофонов. В Париже он поймал себя на мыслях о фрейлейн Констанце Кроу.

– Потому, что я вынужден изображать любовь к старухе, – сердито сказал себе Макс.

– Констанца полукровка. Мы ее похитим, запрем в Дахау, или еще где-нибудь. Она начнет работать на благо рейха…, – ведя машину по отличным немецким автобанам, он вспоминал рыжие волосы, глаза цвета жженого сахара, простой, лабораторный халат, не приподнимающийся на плоской груди девушки.

Макс велел себе успокоиться:

– Если леди Антония в Испании, она от меня никуда не денется. Я у нее был первым, для женщин такое важно. Она ничего не помнит, но я ей напомню…, – он взял у Шелленберга сигарету:

– Как фрейлейн Митфорд оказалась у него в номере? Вальтер, признавайся, ты ее подослал, – Макс улыбался.

Шелленберг поднял красивые, изящные ладони:

– Клянусь, что нет. Частная инициатива фрейлейн Юнити, от начала и до конца. Должно быть, уговорила горничную, ей открыли комнаты. Герр Кроу хладнокровный человек, – он соскочил со стола, – даже глазом не моргнул, – Шелленберг нажал на кнопку новинки, магнетофона компании AEG.

Качество записи оставляло желать лучшего, однако они явственно слышали гневный голос герра Кроу:

– Мисс Митфорд, немедленно оденьтесь и покиньте номер! Фюрер учит, что семья есть основа национал-социалистического государства. Я не собираюсь потакать вашей распущенности. Я не хочу вас позорить, и не буду сообщать фюреру Мосли о безнравственной выходке…, – Шелленберг выключил запись:

– Вообще, Макс, он чист. Обедал у тебя дома, твой отец возил его в Люфтваффе, к рейхсмаршалу Герингу, твои младшие братья отправляются с ним в Гессен. Герр Питер ни в чем не замечен. Даже снимки из ванной нам ничего не дали, – Шелленберг, тонко, усмехнулся.

Макс настоял на проверке Питера Кроу. Со времени их свидания в Лондоне, Макс, вспоминая спокойные, лазоревые глаза, отчего-то ежился.

– Он растерялся, – недовольно заметил гауптштурмфюрер, – потому, что к нему ввалилась эта валькирия. Она его выше на голову, Вальтер. Нет, нет, – Макс тоже встал, – надо найти подходящую девушку. Будет прием, в честь свадьбы Мосли. Рейхсминистр приглашает актрис, певиц. Посмотри, на кого обратит внимание герр Кроу, вызови ее сюда. Это ее долг, как арийской девушки, ради Германии, ради фюрера…, – Шелленберг кивнул.

Он был уверен, что Макс преувеличивает. Герр Кроу, судя по всему, был вне, каких бы то ни было, подозрений.

– Ладно, – Шелленберг скрыл зевок, – дополнительная проверка не помешает, Макс прав. Герр Кроу вернется из Гессена, и я все устрою.

Они с фон Рабе обсудили будущую операцию «Крючок». Шелленберг заказал досье на молодых европейских физиков. Просмотрев сведения, они остановились на Этторе Майорана, ученике Энрико Ферми.

– Тоже гений, судя по отзывам, – Шелленберг, потянулся, – они в постели будут физические процессы обсуждать. Главное, выманить фрейлейн Кроу на континент, а об остальном мы позаботимся.

Майорана пока не дал согласия на работу. Шелленберг, лично собирался полететь в Рим, чтобы, по душам, поговорить с итальянцем.

Спускаясь в подвальную столовую, на завтрак, Шелленберг, внезапно, остановился:

– Ты говорил, что Генрих в церковь ходит.

Макс пожал плечами:

– Это у него от мамы. Он младший ребенок, мы ближе к отцу были. Мама всегда с Генрихом возилась. Она была очень, верующая женщина, – Максу исполнилось пятнадцать, когда отец приехал за ними в швейцарский пансион. Отто и Макс учились в Альпах с конца войны, потом к ним присоединился Генрих.

Отец хмуро сказал мальчикам, что у них родилась сестра, Эмма, а графиня Фредерика умерла. В Берлине, дети увидели годовалую, толстенькую, белокурую девочку. Эмма бойко ходила и даже начала лепетать.

– Эмма на свет появилась, но папа нам ничего не написал, – понял Макс, – мы о ней через год узнали. Она болела, наверное. Папа с мамой решили нас не волновать…, – доверчиво подойдя к Максу, подростку, девочка протянула маленькую ручку. Гауптштурмфюрер фон Рабе понял, что улыбается:

– Даже дома не побывать. Надеюсь, ей понравились подарки…, – из Лондона он отправил сестре, свитера шотландской шерсти, и альбом для нот, от Aspinal. Макс хотел послать Эмме духи, но Союз Немецких Девушек не одобрял использование косметики. Стоя у прилавка в Harrods, он вздохнул: «Куплю ей духи, когда она замуж выйдет. Впрочем, до такого еще далеко».

Макс пока жениться не собирался. С его работой было легче оставаться холостяком.

Брат посещал мессу в новом, мемориальном храме Мартина Лютера. Здание украшали свастики, в нем служили лояльные фюреру священники, из контролируемой государством Имперской Церкви.

– Ходит, – кивнул Макс, – но если ты хочешь, чтобы Генрих сообщал сведения о пасторах, не поддерживающих фюрера, то моему брату неоткуда их взять. Генрих никогда в жизни не зайдет в церковь, где служат всякие Нимеллеры…, – фон Рабе скривился.

– Бонхофферы и прочие Лихтенберги, – поддержал его приятель. Они зашли в столовую. Шелленберг добавил:

– Впрочем, последний католик, но какая разница. Так называемым пасторам место в лагере готово. Пишут жалобы, проповедуют о правах евреев…, – они взяли хлеба, сыра, ливерной колбасы и кофе. В столовой было шумно, многие служащие предпочитали завтракать именно здесь. Сюда поднималась и ночная смена, обслуживающая тюремное крыло. Они пили кофе перед уходом с работы.

– Пока мы курим, – Шелленберг выложил на стол сигареты, – но говорят, что скоро партия запретит табак на рабочих местах, – Макс отхлебнул кофе:

– Будем подчиняться приказу партии, Вальтер, – они надеялись, что леди Антония будет поставлять им сведения из Лондона, и устроит встречу фрейлейн Кроу и ее итальянского поклонника. Макс увидел, на мгновение, немного грустные, темные глаза фрейлейн Кроу. Он заставил себя слушать Шелленберга:

– Забудь о ней, – велел себе Макс. Вслух, он заметил:

– Служба наблюдения Бонхоффера потеряла. Герр пастор, наверняка, на пути в Берлин. У него остались какие-то прихожане…, – Макс поморщился.

Шелленберг, было, решил, после завтрака, сходить к коллегам из отдела IV B 2, занимавшимся протестантами. Бонхоффер получил сан священника в церкви святого Матфея, в Тиргартене. Пастор мог навестить храм. Шелленберг хотел указать коллегам, что туда стоит послать агентов, но махнул рукой:

– Это не мое дело. Я не отвечаю за внутреннюю безопасность, мои заботы лежат за границей.

Они с Максом заговорили о будущей работе разведки рейха с членами, так называемых интернациональных бригад, воевавших на стороне республиканского правительства Испании.

Питер, медленно шел по берегу канала Ландвер. Утро было ясным, свежим. Траву покрывали желтые, осенние листья. Они лежали и на дорожке серого булыжника, по краю воды. Питер поднялся рано, и был одним из первых на завтраке. Он просматривал газету:

– Я все правильно сделал. Дядя Джон предупреждал, что за мной начнут следить.

Мужчина, незаметно, поморщился:

– Для моей репутации, может быть, стоило…, – он и думать о таком не хотел.

Мисс Митфорд, яростно, хлопнула дверью. Налив себе французского коньяка, из бара, он, устало опустился в кресло. Питер курил, разглядывая вечерний, освещенный бульвар Унтер-ден-Линден, красивый силуэт Бранденбургских ворот. Его номер, один из лучших в «Адлоне», располагался на углу. Отсюда был виден и Тиргартен. Верхушки деревьев золотились в закатном солнце.

Питер закрыл глаза:

– Оставь. Габриэла, наверняка такая же шарманка, как и остальные. Верная дочь фюрера и рейха. Но подозрительно, если я вообще не стану обращать внимания на девушек…, – Питер знал, что с приходом Гитлера к власти гомосексуалистов начали отправлять в концентрационные лагеря. Он тяжело вздохнул:

– Могут пойти слухи. В Лондоне я тоже избегаю свиданий…, – закинув руки за голову, он потянулся. Питеру были противны женщины, привечающие фашистов. На выходные, он ездил в загородные поместья сторонников Мосли, но проводил время за бильярдом, охотой, или в библиотеке. К тому же, он совсем не был уверен, что Мосли его не подозревает.

– Тоже хороший ученик фюрера, – Питер сидел с закрытыми глазами, – они здесь все друг за другом следят.

Мосли мог попросить кого-то из знакомых женщин втереться к Питеру в доверие. Он, все равно, подумал о картине, в мастерской у Циглера:

– Может быть, она не такая, Габриэла, – с надеждой сказал Питер, – есть здесь хорошие девушки…, – впервые, за последние три года, он захотел обнять кого-то, кроме, матери, вернуться в теплый дом, сесть у камина, и рассказать о своем дне:

– Я вымотался, – Питер покачал головой, – я всегда в напряжении. Но если я найду, Габриэлу, я не смогу ей рассказать правды о себе. Это опасно…, – Питер, внезапно, разозлился:

– Понятно, что начнется война. Парламент наложит запрет на игры в фашизм. Мне недолго осталось притворяться. Надо встретить ее, и, если я придусь ей по душе…, – Питер не хотел искать девушку через нацистов, приставленных к делегации. Такое могло показаться странным и вызвать опасения.

– Звонить ей нельзя, – он бросил взгляд на справочник номеров Берлина, у аппарата, – даже если у нее есть телефон. Что я ей скажу? «Здравствуйте, я видел вас на картине. Вы мне понравились, и я хочу с вами встретиться», – Питер поймал себя на улыбке:

– Она испугается и будет права. Надо как-то увидеть ее, на концерте…, – рейхсминистр Геббельс отмечал свадьбу Мосли и Дианы Митфорд торжественным приемом. Он пообещал делегации лучших артистов Берлина:

– Может быть, и она придет…, – Питер заснул, вспоминая золотисто-рыжие волосы, длинные ноги, стройную, прямую спину.

Наклонившись, он подобрал сухой лист с дорожки. Сзади слышались размеренные удары колокола. В Лондоне Питер не посещал церковь, фашисты туда не заглядывали. Когда Питер виделся с мамой в Ньюкасле, они ходили в простой, деревенский храм. На мессе, Питер вспоминал семейную церковь, в Мейденхеде. Маленьким мальчиком, он сидел рядом с мамой, держа теплую руку, листая молитвенник. Юджиния видела, как блестят его глаза. Женщина шептала:

– Потерпи немного, милый. Скоро все закончится, ты вернешься домой…

Питер бросил лист в канал:

– Все удивятся. Никто не догадывается, кроме мамы, дяди Джона, и дяди Джованни. Придется объяснять, что все ради дела…, – он засунул руки в карманы кашемирового пальто:

– Интересно, чем Отто фон Рабе занимается, в центре? Как они используют достижения химиков? Наверное, фармация какая-нибудь…, – Питер знал об опытах бактериолога Флеминга с плесневыми грибами. Он читал статью ученого о новом веществе, пенициллине, однако Питер понимал, что до клинических образцов еще далеко.

– А если немцы добились успеха? – подумал Питер:

– Может быть, в больнице у Отто применяют пенициллин? У IG Farben отличные лаборатории. Люди с нездоровой психикой тоже страдают обыкновенными заболеваниями…, – за обедом, в присутствии младшей сестры, отец семейства и братья не говорили о работе.

Они обсуждали Олимпиаду. Средний фон Рабе, как идеальный образец арийца, участвовал в церемонии открытия игр. Отто гордо сказал:

– Партия поручила мне быть знаменосцем, с другими отборными представителями расы…, – заговорив о черной заразе, как ее называл Отто, они перешли на евреев. Отто и Генрих высказывались об опасности загрязнения, чистой, немецкой крови. Питер рассматривал элегантный, мейсенский фарфор, хрусталь и серебро:

– Господи, скорей бы все закончилось. Мне в Гессен ехать, с ними…, – Отто и Генрих, отличные спортсмены, занимались плаванием и теннисом. Эмма тоже ходила в бассейн. Питер, с детства, играл в теннис. Генрих сказал, что они, непременно, должны встретиться на кортах, в его клубе.

– Встретимся, – мрачно пожелал Питер, поднимаясь по гранитной лестнице, к церкви. Храм стоял на берегу канала. В записке указали, что месса начинается в половине восьмого утра. Питер, завтракая, понял, что в воскресенье в Берлине никто рано не просыпается.

Он шел через пустынную площадь Потсдамер-плац, думая о времени, когда город освободится от черно-красных флагов и свастик:

– Это помешательство, – сказал себе Питер, – недолгое. Немцы разумные люди. Они не потерпят Гитлера. Видно, что фюрер сумасшедший. В Англии за Мосли стоит всего кучка людей…, – Питер вспомнил бесконечные колонны штурмовиков на партийных съездах. Перед ним встали стеклянные, холодные глаза Отто фон Рабе:

– Расовое ведомство СС приняло решение о создании коллекции черепов неполноценных народов. По мнению фюрера, славяне тоже к ним относятся. Вы говорили, что ваш отец русский…, – он окинул Питера быстрым, цепким взглядом.

Питер, надменно, ответил:

– Мой отец, по прямой линии, происходил от варягов. Викингов, следы которых вы хотите найти. Вы можете не ездить в Гренландию, Отто – Питер усмехнулся, – я здесь, перед вами…, – он вскинул подбородок. Питер увидел, как Отто, мимолетно, почти незаметно облизал губы кончиком языка. Ему совсем не хотелось посещать центр, где работал доктор фон Рабе, однако отказываться было поздно.

Отто признался, что общество «Аненербе», изучающее историю и наследие арийцев, планирует экспедицию в Тибет. Отто был активистом во всей этой, как подумал Питер, откровенной ерунде. Доктор фон Рабе надеялся, что его отберут в участники.

– Очень хорошо, – обрадовался Питер, – в Тибете горы, ледники. Пусть он себе шею сломает…, – Питер потянул на себя тяжелую дверь церкви.

Она, и вправду, была построена в стиле храмов Северной Италии, изящная, из розового песчаника, с высокой колокольней. Питер, мимолетно, подумал:

– Дядя Джон говорил, что священники, и католические, и протестантские, сообщают в службу безопасности о настроениях паствы. Но если бы место было опасным, подпольщики не назначили бы здесь встречу…, – в зале сидело не больше двух десятков человек. Месса только началась. Священник, высокий, крепкий, с лысоватой головой, носил старые очки, в стальной оправе.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сильным голосом сказал пастор. Община начала креститься. Питер, не глядя, скользнул на третью скамью справа, где сидел мужчина, в штатском костюме. Повесив пальто на спинку скамейки, прихожанин углубился в молитвенник.

– Исповедую Богу всемогущему. Блаженной Марии всегда Деве. Блаженным Михаилу Архангелу, Иоанну Крестителю, святым Апостолам Петру и Павлу, всем святым, и вам, братья, что я согрешил много мыслию, словом и делом…, – Питер, осторожно, бросил взгляд на соседа. Он застыл, увидев серые, спокойные глаза Генриха фон Рабе.

Питер, невольно, отодвинулся.

Пастор, с министрантом, прочитал покаянную молитву. Община начала: «Господи, помилуй». Месса шла на немецком языке. Листая страницы молитвенника, Питер понял, что не может сложить знакомые буквы в слова. Младший фон Рабе спокойно шептал молитву, крестясь, в положенных местах.

– Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения…, – запела община. Питер, бессильно, подумал:

– Кто знал, что он здесь окажется. Почему он именно на этой скамье сидит? Если за мной следили? Если люди на Фридрихштрассе, подставные марионетки, а настоящие хозяева лавки давно в гестапо? Но дядя Джон мне описал приметы человека, все сходилось. Я бы не стал отдавать портсигар, если бы увидел кого-то, незнакомого…

Если записку в портсигаре прочитали, на улице Принц Альбрехтштрассе, то Питеру надо было молчать. Произнести пароль означало расписаться в сотрудничестве с британской разведкой. Вряд ли после такого он бы покинул Берлин живым. Питер посмотрел на простой крест, темного дерева, над алтарем.

– Господи, – попросил он, – пожалуйста, помоги мне. Я совсем, совсем не знаю, что делать…, – почувствовав слезы на глазах, Питер выдохнул:

– Успокойся. Во-первых, не думаю, что СД догадывается о магазине на Фридрихштрассе. Люди, конечно, могут быть двойными агентами…, – он сжал руки в кулаки:

– Хватит. Хватит подозревать все и вся. Если я встану, и уйду, то я не выполню задание. Это, во-первых. Во-вторых…, – община, в унисон, читала Символ Веры:

– Во-вторых, я уверен, что не все немцы разделяют сумасшествие Гитлера. Может быть, Генрих, из таких людей…, – Питер решил рискнуть.

Мать учила его, что в делах надо соединять тщательный расчет и стремление к новому.

– Твоя прабабушка, – улыбалась Юджиния, – на восьмом десятке лет настояла на строительстве, в Ньюкасле завода по производству бензина. Папа убеждал ее, что для автомобилей много горючего не требуется, а она указывала пальцем в небо: «Мартин, поверь, скоро аппараты братьев Райт начнут перевозить людей из Лондона в Париж».

– В конце концов, – вздохнул Питер, – о Фридрихштрассе я им не скажу. Я им вообще ничего не скажу, я уверен. Но, если это подпольщики, то я себе никогда не прощу молчания. Им гораздо тяжелее, чем мне…, – в церкви было прохладно, Питер остался в пальто. Он обвел глазами зал. На мессу пришли, в основном, пожилые люди. Молодежи он видел мало, и совсем не было детей.

– Здесь нет свастик, – понял Питер, – нет нацистских флагов. Я видел, они, и храмы своими символами украшают. Священники не чураются в партийной форме ходить, и вскидывать руку…, – здешний священник носил потрепанный серый костюм, и старую, шелковую столу. Пастор читал Евангелие, любимый отрывок Питера, о Марфе и Марии:

– Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему…, – прошептал Питер:

– Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли, сему? Она говорит Ему: так, Господи! я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир.

Началась проповедь, Питер подался вперед. Священник говорил сильным, низким голосом. Сняв очки, он вертел пенсне в руках, иногда откладывая на кафедру, иногда вытирая высокий лоб платком. Пастор говорил, что надо верить в Иисуса. Сын Божий прекратит страдания людей, и на земле наступит мир:

– Но недостаточно верить, находясь дома. Каждый христианин должен сейчас выйти навстречу Иисусу и помогать ему. Мы помним о заключенных, принимающих муки в застенках, во имя своих убеждений, и не отрекающихся от них…,

Община читала молитву за людей, терпящих поношения. Пастор, вздохнул:

– Господи, позаботься о братьях наших, детях Авраама, верующих в Единого Бога. Дай им покой и утешение на их стезе, дай нам силы помочь им…, – Питер сглотнул:

– Если бы Генрих работал на нацистов, он бы никогда в жизни не пришел в такую церковь. Даже ради того, чтобы меня арестовать. Все прихожане…, – они запели гимн, – рискуют концлагерем, и священник в первую очередь…, – заставив себя успокоиться, Питер передвинулся на скамье.

Лицо Генриха фон Рабе не изменилось. Он, как ни в чем, не бывало, пел.

– У него голос хороший, – отчего-то подумал Питер, – красивый тенор. Он говорил, он умеет на фортепьяно играть, как и Эмма. Его мать покойная научила…, – на пиджаке фон Рабе не было значка НСДАП. Питер положил руку на свой крестик: «Помоги мне Бог».

Фашисты не посещали церкви, но Питер, все равно, носил крест. Глядя на тусклое золото, на крохотные бриллианты, он вспоминал упрямый подбородок миссис де ла Марк, на старой картине, в библиотеке на Ганновер-сквер, и японскую гравюру, где прабабушка Марта сидела, выпрямив спину, вскинув голову.

– Они справились, – говорил себе Питер, – и ты справишься.

Гимн закончился, пастор раскладывал Святые Дары.

Питер, тихо, откашлялся: «Вы не знаете, когда построили этот храм?»

Длинные, темные ресницы дрогнули. Генрих отложил молитвенник:

– При кайзере Фридрихе-Вильгельме, по образцу церквей в Северной Италии. Если вы интересуетесь архитектурой, я покажу приделы, после службы.

Больше они ничего не сказали.

Пастор благословил хлеб и вино. Они подошли, с общиной, к причастию. Питер, в последний раз, причащался в Ньюкасле, когда видел мать. С неизвестно откуда взявшейся злобой, он пообещал себе:

– Когда все закончится, буду ходить в церковь каждое воскресенье. Туда, где меня крестили, на Ганновер-сквер, или в наш семейный храм, в Мейденхеде. И обвенчаюсь, непременно. Какое венчание? – вздохнул он: «Война скоро начнется…»

– И закончится, – твердо сказал Питер, возвращаясь на свое место:

– Гитлер не посмеет напасть на Британию. Если он поднимет оружие против Чехословакии, Польши, мы вмешаемся. Мы обязаны, по договорам…, – пастор поднял руки. Улыбка у него была неожиданно добрая. Питер понял:

– Он не всегда такой. Видно, каким он был до Гитлера, до того, как все здесь стало другим.

– Идите с миром и служите с радостью, – пастор перекрестил их. Генрих тронул Питера за плечо: «Я обещал экскурсию, герр Кроу».

Они пили кофе в крохотном кабинете священника. Пастора звали Дитрих Бонхоффер. Он руководил тайной семинарией Исповедующей Церкви, на востоке Германии.

– Мы скрываемся от властей, – он развел руками, спохватившись:

– Берите печенье, Петер. Имбирное, очень вкусное. Прихожане приносят. Раньше женщины стол накрывали, после службы, а теперь…, – он не закончил. Окно кабинета было открыто в парк. Солнце медленно поднималось над каналом, Питер услышал пение птиц. Генрих, улыбаясь, сидел на подоконнике, с чашкой в руках.

Бонхоффер приехал в Берлин тайно. Священник объяснил, что в этом храме он получил сан. Здесь служил пастор, принадлежавший к Исповедующей Церкви:

– Пока нас не запретили, – вздохнул герр Дитрих, – но все к тому идет.

Генрих представил Питера, как гостя. Они говорили о книге пастора, о Нагорной Проповеди. Бонхоффер поднялся:

– Должны принести ребенка крестить. Вы знаете, Петер, – он помолчал, – я слышу, что у вас акцент, но не буду спрашивать, откуда вы. Помните, – пастор надел очки, – сейчас христианин не просто избегает греха, а бесстрашно исполняет волю Бога. Бог, – пастор указал за окно, – Он не с ними. Рано или поздно все закончится…, – он перекрестил Питера:

– Но пока надо, как говорится, идти навстречу Иисусу. Даже если вы будете проходить долиной смертной тени.

Они с Генрихом забрали пальто. У купели стояла семья, в скромной одежде. Дитя, просыпаясь, хныкало. Генрих, почти весело, подтолкнул его к двери: «Пойдемте, не будем мешать. Нам есть о чем поговорить, Петер».

Они уселись на скамейку, рядом с каналом. Генрих глядел на противоположный берег:

– Вы отменно притворяетесь, герр Кроу. Я и не предполагал, что подобное возможно. Я вам поверил, да и кто бы ни поверил. Все равно, будьте осторожны. Я точно не знаю…, – он помолчал:

– Но думаю, что ваш номер в «Адлоне» оборудован, – Генрих повел рукой, – техническими приспособлениями.

Питер рассказал о визите мисс Митфорд.

Генрих, задумчиво, заметил:

– Они вас проверяли. Говорите, девушка и в Лондоне вам прохода не давала…, Наверное, они решили, что вы здесь расслабитесь. Это не последняя проверка…, – Генрих выбросил окурок в воду:

– Может быть, сказать ему о Габи? Нет, зачем? Видно, что он осторожен и ничего себе не позволит, на приеме. Габи не надо о нем знать, она скоро уедет…, – Питер, было, хотел поинтересоваться у Генриха о Габриэле фон Вальденбург, но покачал головой:

– Ни к чему. Видно, что у него много забот. Он глава подпольной группы, он не обязан искать понравившуюся тебе девушку. Сам справишься…, – они говорили о будущем визите в Гессен, об информации, что Питер отвезет в Лондон. Генрих встал:

– Я вас накормлю завтраком, неподалеку. Место тихое, никто не помешает…, – они направились к выходу из парка. Питер остановился, глядя в серые глаза мужчины:

– Генрих…, Вы были в центре, где ваш брат трудится?

– Был, – фон Рабе смотрел куда-то поверх его головы. В каштановых волосах играло утреннее солнце:

– Отто очень гордится своей работой. Вы все увидите, – Питеру показалось, что Генрих собирается продолжить, однако фон Рабе посмотрел на часы:

– Завтра утром мы с Отто заберем вас из «Адлона», на машине. Возьмите саквояж. Мы дня три в Гессене проведем.

– Увидите…, – Питер вспоминал тихий голос пастора: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»

– Не убоюсь зла, – повторил Питер. Он пошел вслед за Генрихом фон Рабе.

Хадамар, Гессен

В коридоре клиники пахло хлорной известью, кафельные полы блистали чистотой. Питер рассматривал плакат на стене. Врач в белом халате, немного похожий на Отто фон Рабе, положил руку на плечо пациенту, в больничной одежде.

– Содержание человека, страдающего наследственными болезнями, стоит, в среднем, шестьдесят тысяч рейхсмарок. Гражданин, это и твои деньги тоже, – Питер увидел призыв: «Читайте орган Расового Бюро НСДАП, журнал «Новый Человек».

Питер успел познакомиться с подшивкой «Нового Человека». Врачи и медсестры жили при клинике, здесь были и комнаты для гостей. В Хадамар часто приезжали доктора из других больниц, на семинары и для обмена опытом. Центр считался в Германии передовым. В общей комнате стояло радио и фортепьяно, по стенам развесили репродукции работ нацистских художников. На книжной полке лежали красочные номера «Нового Человека». Питер, вечером, просмотрел несколько номеров. Все было привычным. Журналисты писали об опасности еврейской крови. В статьях говорилось, что долг каждой арийской семьи, иметь много детей, а душевнобольные люди представляют собой обузу для государственного бюджета.

Питер рассматривал глянцевые фотографии, с идеальными немецкими родителями и детьми. Он перевернул страницу: «Программа по стерилизации выполняется успешно». Он пробежал глазами большой материал о клинике в Хадамаре. Отто фон Рабе улыбался, наклонившись над операционным столом.

За обедом доктор фон Рабе рассказал, что работает в центре два года, приехав сюда после окончания медицинского факультета.

– Макс учился в Гейдельберге, – Отто не сводил глаз с лица Питера, – Генрих отправился в Геттинген, а я не стал покидать Берлин. Разумеется, – он долил Питеру сидра, – я не посещал лекции профессоров-евреев. Это было до того, как фюрер, в его великой мудрости, подписал нюрнбергские законы. Я поэтому закончил, университет годом позже, – Отто усмехнулся:

– Предметы, что вели евреи, я изучал экстерном…, – Питер, искоса, взглянул на Генриха. Младший фон Рабе спокойно ел:

– Отличные сосиски, Отто. Видно, что вы здесь в окружении фермеров. Очень свежее мясо, в Берлине такого не найдешь, – вытерев губы салфеткой, Генрих бросил на Питера короткий, предостерегающий взгляд.

До приезда в клинику они с Генрихом два дня провели на фабриках Гессена. Питер увидел химический завод IG Farben, завод фотоаппаратов фирмы Leica и предприятие, где выпускали народный автомобиль, фольксваген. Они высадили Отто фон Рабе у ворот клиники. Мерседес вернулся на шоссе, Генрих закурил:

– В машине можно говорить спокойно, Петер. Один из моих, – он поискал слово, – ребят, работает в Люфтваффе. Он инженер, проверяет мерседес, почти каждую неделю. За автомобиль, – Генрих, почти ласково погладил руль, – я ручаюсь.

Больше ни за что ручаться было нельзя.

По дороге Генрих объяснил Питеру, что СД может прослушивать какое угодно помещение, включая рестораны, пивные, театры, и церкви. Остановившись в гостинице, на автобане, между Франкфуртом и Кельном, они пошли гулять. Генрих сказал:

– Фотоаппараты, что ты видел, поступают в свободную продажу. Для СД Leica выпускает особые модели, ими снабжаются агенты. Мой брат, например…, – мужчины, сидели на скамейке, среди вечернего, тихого леса. Неподалеку блестело маленькое озеро. Питер подумал: «Здесь могут быть микрофоны….»

Генрих, будто услышав его, покачал головой:

– СД не подслушивает разговоры, ведущиеся в захолустном лесу, в Гессене. Но во всех общественных местах, надо быть осторожным. У меня это в крови, – он закинул руки за голову:

– Возвращаясь к фотоаппаратам, такими устройствами, думаю, оборудован твой номер в «Адлоне». Они тебя фотографировали в постели, в ванной…, – Питер покраснел, Генрих добавил: «Мисс Митфорд, разумеется, тоже».

Питер заметил, что, для большей достоверности, ему, по возвращении в Берлин надо пофлиртовать с какой-нибудь девушкой. Он, было, хотел упомянуть о Габриэле фон Вальденбург, но прикусил язык. Генрих рассмеялся:

– На прием, в честь свадьбы, придет член моей группы. Я передам твою просьбу…, – серые глаза потеплели:

– Она очень хорошая девушка. Слава Богу, помолвлена с американцем, и скоро уезжает…, – Генрих повел рукой. В Гессене, было теплее, чем в Берлине. Они пошли гулять без пальто. Питер посмотрел на птиц, прыгавших по зеленой траве:

– А ты…, – в поездке они перешли на «ты», – не хочешь уехать, Генрих?

Он бросил птицам крошки хлеба:

– Я немец, Петер. Это моя страна, мой народ. Они больны, они страдают, и я не могу их оставить…, – Генрих помолчал:

– Я христианин. Иисус здесь, в Германии, он мучается с заключенными в лагерях. Он в центрах, где так называемые врачи, вроде моего брата, – его лицо исказилось, – издеваются над больными. Иисус всегда с гонимыми людьми, Петер. Мы, христиане, должны оставаться с Ним, – твердо заключил Генрих. Он вздохнул:

– Я надеюсь, что мой отец, Эмма, не такие люди, как Макс и Отто. Остерегайся Макса, – Генрих поднялся: «Он очень умный человек, и очень опасный, Петер. Думаю, тебя проверяют, именно по его инициативе».

Генрих не рассказывал Питеру, как он стал работать на Британию. Он только упомянул, что это случилось в университете, три года назад.

– Я тогда к фашистам пришел, – рассмеялся Питер. Он замер:

– Три года назад, на втором курсе. Маленький Джон в Германию ездил, в Геттинген. По обмену, на две недели.

Они возвращались к гостинице, Генрих остановился:

– Передавай привет, – он подмигнул Питеру:

– Я знаю, он в Кембридже, на кафедре. Он очень хороший математик …, – фон Рабе посмотрел на заходящее солнце, – хотя недолго нам осталось заниматься наукой. Скоро война. Меня в армию не отпустят, – он покусывал травинку, – я считаюсь ценным специалистом. Шахт и Рейнгардт меня любят, – Генрих заведовал математическими расчетами по программе статс-секретаря министерства финансов, Фрица Рейнгардта, призванной ликвидировать безработицу в Германии, за счет льгот промышленникам, создающим новые рабочие места.

– Профсоюзы они уничтожили, – горько заметил Генрих, когда Питер похвалил автобан, – люди, лишенные защиты, вынуждены довольствоваться низкой заработной платой, строить автобаны, или трудиться на конвейере, без права на забастовку.

Почти всех профсоюзных лидеров арестовали:

– Католиков, протестантов, социалистов, коммунистов…, – фон Рабе махнул рукой, – Гитлер не делает между ними различия.

Гитлер собирался присутствовать на свадьбе Мосли. Питер, осторожно, спросил Генриха: «Какой он?»

Красивое лицо закаменело:

– Сумасшедший, – отчеканил Генрих, – как мой средний брат. Вы делаете из него законно избранного политика, человека, с которым можно вести переговоры. Запомните, с тем же успехом вы можете пытаться говорить с душевнобольным…, – они замедлили шаг, у входа в гостиницу. Генрих выбросил травинку:

– Он заразил безумием всю Германию, Петер. Война, просто вопрос времени. С вами, или со Сталиным…, – Генрих указал на восток: «Передай что, Гитлер и Сталин могут объединиться».

– Он коммунист, – удивился Питер, – а Гитлер….

– Два мерзавца быстро договорятся, поверь мне, – сочно ответил Генрих, посмотрев на часы:

– Пошли, здесь хорошая говядина. В клинике у моего брата придется, есть больничную пищу, если он не раскошелится нам на сосиски…, – доктор фон Рабе не употреблял алкоголь, не курил, не ел сладкого и был вегетарианцем, как фюрер.

Отто постоянно мыл руки, даже во время обеда, отлучаясь из-за стола.

Врач улыбался:

– Ничего не поделаешь, привычка. Мы, доктора, славимся чистоплотностью. Благодаря мерам по антисептике, применяемым в центре, меньше одного процента женщин умирает после операции. Это лучшие показатели по Германии, – Питер, сделав усилие, кивнул: «Очень впечатляет». Отто провел их по больничным палатам и операционным. Согласно закону, принятому три года назад, стерилизации, по решению особых судов, подлежали умственно отсталые, психически больные, и страдающие алкоголизмом. Доктор повел рукой:

– И другие, не имеющие ценности для общества, люди. Американцы тоже проводят программы гигиены общества. К нам приезжали коллеги. В Америке, как и в Германии, запрещены межрасовые браки.

Питер хотел заметить, что не во всех штатах, однако оборвал себя, увидев, как посмотрел на него младший фон Рабе. Пациентов в центр привозили на автобусах, из других городов. Они проводили здесь несколько недель, а потом возвращались в свои больницы.

– Мы пока применяем только хирургические методы, – они стояли в чистой операционной, – однако исследователи работают над процессом химической стерилизации, – объяснил Отто:

– Радиоактивное облучение, использование йода, нитрата серебра, дешевле, чем операции. Многие из пациентов не имеют родственников. Государство платит за их пребывание в клинике. Мы хотим сэкономить деньги рейху, – Отто похлопал младшего брата по плечу: «Генрих всегда о таком напоминает».

– И буду, – весело отозвался Генрих: «Нельзя забывать, что впереди война, Отто».

Готовясь к войне, медики, совместно с химиками, разработали новую процедуру по, как выразился Отто, радикальному решению проблемы неполноценного населения.

Младший фон Рабе стоял рядом, тоже изучая плакат. Питер думал:

– Как он может? У него лицо не меняется, никогда. У меня мама, дядя Джон, я знаю, что все скоро закончится. Ему даже поговорить не с кем. С пастором, но ведь он нечасто в Берлин приезжает.

Еще на заводах, Генрих сказал:

– Они мои братья, но такое неважно. Они оба мерзавцы. Я даже не знаю, кто из них хуже. Они не христиане. Отто язычеством увлекается, – Генрих поморщился, – а Макс вообще ни во что не верит, только в партию и фюрера. И в деньги, конечно, – фон Рабе усмехнулся:

– Макс ждет начала войны, чтобы, как следует, нажиться. Драгоценности, картины…, -Генрих, коротко, вздохнул:

– Отец не такой. Он дружит с Герингом, но это ничего не значит. Папа аристократ, был монархистом. Я надеюсь, привлечь Эмму к работе, когда она подрастет. Она умная девочка…, – Генрих не закончил. Питер попросил: «Ты будь осторожней, пожалуйста».

– Я математик, – отозвался Генрих, – я всегда, все просчитываю.

Отто ушел готовить процедуру, оставив их в коридоре. Питер, шепотом, спросил: «Христиане, не протестуют против программ по стерилизации?»

– Те, кто протестует, отправляются в лагеря, – тихо отозвался Генрих:

– Папа римский ничего не говорит, а католики его слушают…, – Отто поднимался по лестнице, смотря на каштановые волосы герра Кроу.

– Нельзя, нельзя…, – велел себе врач:

– Опасно, он может донести. И Генрих здесь. Но, как хочется, чтобы это был он…, – Отто оборвал себя.

Для процедуры Отто выбрал ребенка, умственно отсталого мальчика восьми лет.

Доктор фон Рабе не любил детей. Отто никогда не уводил их на особую консультацию, как он именовал прием в кабинете. Он забирал подростков и молодых мужчин, глухонемых. Это было гарантией того, что они ничего не расскажут. Впрочем, думал Отто, даже если бы они и могли говорить, никто бы им не поверил. Однако доктор фон Рабе не хотел рисковать.

– Ради него бы я рискнул, – мучительно подумал Отто, – рискнул бы всем. Надо излечиться. Это расстройство, временное. Надо найти девушку, арийку. Надо жениться, завести детей…, – Отто знал, что его, как он выражался, порок, наказывается заключением в лагере. Фон Рабе ничего не мог сделать. Им привозили папки будущих пациентов. Отто, мысленно, отмечал тех, на кого он хотел бы посмотреть лично. Приезжали автобусы, Отто сравнивал фотографии и лица людей, и принимал решение.

Он был добр к больным, и приносил им сладости. Умственно отсталые, в большинстве своем, были доверчивы, и улыбались знакомому врачу. Отто, в кабинете, гладил их по голове и кормил конфетами. Некоторые, потом, плакали, от боли, Отто их утешал.

Мистер Кроу повернулся, Отто увидел лазоревые глаза. Врач, невольно, покраснев, заставил себя успокоиться:

– Он здесь ночует. Не смей, ты ставишь под удар карьеру. Он донесет, даже если ничего не случится. А если он и сам такой? – внезапно, подумал Отто:

– Он не говорил, что у него есть невеста. Хотя он молод. Забудь, – строго велел он себе. Врач откашлялся:

– Все готово. Процедурная в подвале, я вас провожу. Мы делали такие…, – Отто помялся…, – вмешательства. В этот раз все тоже пройдет удачно…, – он провел рукой по белокурым, стриженым под машинку волосам. Отто сбил невидимую пылинку с сияющего чистотой халата. В разговоре с Питером Генрих пожал плечами:

– Не знаю, что они придумали. Может быть, действительно, как ты говоришь, лечат пенициллином. Понятно, что они не хотят распространяться о новом лекарстве, раньше времени.

Глаза Отто фон Рабе светились восторгом.

– Вы увидите будущее немецкой медицины, – гордо сказал врач, распахивая дверь на лестницу. Ощутив холод, снизу, Питер поежился. Отто пошел вперед. Они стали спускаться по выложенным плиткой ступеням.

Окон в подвале не имелось, он освещался белым, электрическим светом. Комнату отделали таким же белым кафелем. Процедура была экспериментальной, помещение подготовили месяц назад. Фон Рабе и другие врачи колебались, выбирая метод. Американские коллеги поделились опытом умерщвления людей, приговоренных к смертной казни. Больше десятка лет в Америке использовались газовые камеры.

На совещании в Берлине, посвященном будущей программе по дезинфекции рейха, как ее называли доктора, личный врач фюрера, Карл Брандт, заметил:

– Американцы правы. Инъекции требуют расходов. Надо покупать лекарства у фармацевтических фирм, оплачивать работу врачей и медсестер…, – его поддержал главный медицинский советник Берлина, доктор Конти:

– Более того, господа, пропускная способность центров должна увеличиваться. У нас есть план, – Конти указал на бумаги, разложенные по столу, – и мы не будем от него отступать. Мы выполняем волю фюрера.

Контролем исполнения воли фюрера, занимался начальник его личной канцелярии, партайгеноссе Боулер, тихий человек в круглых очках, известный пристрастием к витиевато написанным документам. Он не вмешивался в дискуссию врачей.

Боулер только, мягко, заметил:

– Не забывайте, господа, у нас есть три года, чтобы наладить процесс. За это время вы должны добиться идеальных результатов. Ваши находки будут использоваться, в отношении представителей неполноценных рас.

Медики работали, рука об руку, с инженерами и химиками. Американцы устраивали отдельные помещения для дезинфекции. Газ, пущенный в больничную палату, мог распространиться по коридорам, и отравить медицинский персонал. В Америке такое несчастье произошло с охранниками тюрьмы, где впервые использовался метод. Кроме беспокойства о здоровье работников, существовала проблема стоимости дезинфекции. Угарный газ был незаметен для человека, люди просто задыхались. Однако, чтобы его получить, требовалось жечь бензин. Партайгеноссе Боулер не преминул напомнить врачам, что рейх закупает нефть за золото:

– Пока мы не добрались до каспийских промыслов, надо экономить горючее.

Фирма Degesch выпускала пестицид, на основе синильной кислоты, под названием Циклон-Б. Вещество разработали два десятка лет назад, в группе под руководством нобелевского лауреата, химика Габера. Габер, еврей, покинул рейх. Экономисты подсчитали, что, использование газа обойдется дешевле. Боулер добавил:

– Персонал, занимающийся дезинфекцией, надо проинструктировать об утилизации золотых зубов, – он поправил очки, – присутствующих во рту объектов. Особые пометки в бумагах, на телах, и так далее…, – рейх нуждался в золоте.

На семинаре они говорили и об изъятии головного мозга у объектов дезинфекции. Коллеги, изучающие наследственные и психические болезни, были заинтересованы в образцах.

Восьмилетний мальчик Пауль, ничего этого не знал. Он только знал, что сегодня было тепло. Ему дали сладкую конфету. Он сидел, наклонив светловолосую голову, на кафельном полу. Пауль все время улыбался. Он был ласковым ребенком, хотя и не умел говорить, а только мычал, на разные лады. Мальчик любил возиться с игрушками. Утром у него появилась новое занятие, деревянная пирамидка. Пауль сосредоточенно снимал кольца, моргая раскосыми глазами. Он был сиротой, сыном неизвестного отца. Мать оставила его в детском приюте. На папке Пауля сделали пометку, отобрав ребенка для опытов с новой программой дезинфекции. Комната была ему незнакома, но Пауля увлекла игрушка. Он даже не обратил внимания, что тяжелая, железная дверь захлопнулась. Мальчик остался один.

Отто обернулся к гостям:

– Все просто. Гранулы отравляющего вещества попадают в камеру по специальным трубам. Они подвергаются воздействию воды, и начинают испускать газ. Объект умирает в течение десяти минут…, – Отто посмотрел на часы:

– В случае детей, как сейчас, все занимает меньше времени. Мы собираемся, в будущем, использовать камеру для массовых операций…, – он положил ладонь на рычаг:

– Перед вами, Петер, процедура, которая изменит рейх, очистит его от вредных элементов…, – Питер стоял, молча, не двигаясь.

Мальчик, подняв голову, широко улыбнулся.

Посмотрев на Генриха фон Рабе, Питер даже испугался. Серые глаза блестели ледяным огнем, Генрих побледнел.

– Думаю, Отто, – спокойно сказал Генрих, – не стоит использовать камеру для одного объекта. Тратить газ, электричество, твое время, в конце концов. Мы поняли ход процесса, большое спасибо. Я уверен, что в будущем программу ждет успех…, – Генрих похлопал брата по ладони. Белые, ухоженные пальцы Отто лежали на рычаге:

– Вы молодцы. Наше министерство поощряет экономию ресурсов рейха. Он ведь, – Генрих коротко кивнул на дверь, – никуда не убежит. Присоединишь его к массовой акции…, – Отто помялся:

– Я хотел, чтобы Петер увидел наши достижения, работу химиков…

– Я увидел, – Питер, изо всех сил, заставлял себя удержаться на ногах:

– Прогресс медицины рейха, науки, расцветающей под мудрым руководством фюрера, очень впечатляет…, – борясь с тошнотой, он велел себе:

– Нельзя! Не сейчас! Ребенок еще в камере…, – Генрих фон Рабе снял руку брата с рычага:

– Надо открыть дверь, Отто. Ты говорил, что объекты могут испугаться, производить шум…

– Поэтому мы оборудуем камеры в подвалах, – пожал плечами Отто фон Рабе.

Брат был прав. Гранулы газа расходовались в соответствии с планом. Пауль ожидал других детей, которых должны были доставить в центр. Процедура над ним была личной инициативой Отто. Доктор, со вздохом, открыл дверь. Показав собранную пирамидку, ребенок захлопал в ладоши. Генрих проследил глазами за братом, Отто вел мальчика наверх. Питер покачнулся, Генрих прошипел, сквозь зубы: «Не здесь! Терпи, слышишь меня!»

Его рвало. Он стоял на коленях, перед унитазом, в маленьком туалете их комнаты, обессилено дыша, плача, хватая ртом воздух. Генрих осторожно, аккуратно, поддерживал его голову.

– Дай пистолет, – шепотом потребовал Питер, – немедленно. Я его лично застрелю…, – его опять вывернуло. Питер жалобно разрыдался, опустив в ладони мокрое от слез, испачканное рвотой лицо:

– Дай пистолет, иначе…, – он вспоминал ласковую улыбку мальчика. Выходя из камеры, ребенок что-то весело промычал.

– Дай пистолет, – Питер кусал губы, – они все…, – Генрих довел его до умывальника.

– Звери и мерзавцы, – он подождал, пока Питер плеснет себе в лицо ледяной водой. Генрих протянул ему полотенце: «Пистолета я тебе не дам».

– Потому, что это твой брат, – мрачно сказал Питер, присев на край ванны. Он поискал по карманам сигареты. Руки тряслись. Забрав у него зажигалку, Генрих устроился рядом:

– Дурак, – устало сказал фон Рабе, – он мне не брат. Он бешеное, больное животное, как и все они. Пистолета я тебе не дам, потому что у меня его нет, это, во-первых, а во-вторых, если ты его убьешь, это ничего не изменит. Тебя повесят, – Генрих вздохнул, – а на его место придет другой…, – фон Рабе выругался.

– Пусть лучше меня повесят, – Питер, сгорбившись, курил, – я не уверен, что смогу после такого жить дальше.

Генрих, внезапно, грубо встряхнув его за плечи, ударил по лицу.

Рука фон Рабе оказалась тяжелой:

– Я живу, – коротко сказал мужчина, – выполняя свой долг, человека и христианина. И ты должен жить, Петер. Если не мы…, – он распахнул дверь в комнату, – то все будет продолжаться дальше. Вставай, приведи себя в порядок, и отправляйся на знакомство с врачами центра, куда тебя пригласил Отто. Извинись, скажи, что у меня дела…, – Генрих достал из гардероба саквояж.

Питер не двигался:

– Мальчика все равно убьют, Генрих, – окурок жег Питеру пальцы, – зачем все, если его убьют…, – Питер опустился на свою кровать.

– Не убьют, – Генрих фон Рабе надел пиджак:

– За это отвечаю я. Постарайся отдохнуть, тебе завтра машину вести. Я вернусь поздно вечером.

Комната выходила на служебный двор клиники. Больные подметали золотые листья, лежавшие на камнях. Небо было синим, ярким, почти летним. Питер, в первый раз, обратил внимание на осколки стекла, по верху мощной ограды. Мерседес Генриха выехал из кованых ворот.

– Он здесь один, маленький. Все остальные взрослые…, – ребенок сидел на крыльце, в суконной курточке, в старой шапке, перебирая кольца пирамидки. Взяв со ступеней рыжий лист, мальчик рассматривал его, наклонив голову. Питер всхлипывал, не стирая слез с лица: «Не убоюсь зла, не убоюсь зла….»

Питер нашел в себе силы сходить на вечеринку. Медсестра играла на пианино «Хорста Весселя», сотрудники пели хором, зал украшали плакаты со свастикой. Отто фон Рабе познакомил его с персоналом центра, Питер даже выступил с коротким сообщением о фашизме в Британии. Ему аплодировали.

Сославшись на то, что ему надо посидеть с материалами, с заводов, Питер заперся в комнате. В сумерках он подошел к зеркалу, над умывальником. Лазоревые глаза, немного, припухли. Питер устало смотрел на свое отражение. Коснувшись седого волоса на виске, он зажег лампу и разложил на столе блокноты. Питер шевелил губами, запоминая информацию, но видел перед собой не цифры, а раскосые глазки мальчика, добрую, широкую улыбку.

Генрих вернулся за полночь. Питер еще не ложился спать. Выйдя из ванной, Генрих коротко заметил:

– Все хорошо. Дождемся…, – он повел рукой…, – и уедем. Ложись, пожалуйста, – попросил он Питера, – ты устал.

Генрих сидел на подоконнике, покуривая в форточку, глядя на освещенные окна палат. Больные отправлялись спать. На рассвете, у ворот должна была появиться простая телега. Генрих вспоминал куриц, уток, и коров, ферму, где он побывал сегодня. В рейхе отлично велась документация. Ребенка не могли отправить сюда из детского приюта без согласия родственников.

– Родственники за ним и приедут, – подытожил Генрих, – они задержались, потому, что неграмотные. Пришло письмо, они живут в глуши, в Вестервальде. Пока они к пастору сходили, пока он весточку прочитал…, – Генрих смотрел на крупные, яркие звезды:

– Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Как дальше? Отвечая ему, Иисус спросил: чего ты хочешь от Меня? Слепой сказал Ему: Учитель! чтобы мне прозреть. Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и пошел за Иисусом по дороге. Господи, – Генрих перекрестился, – дай Германии прозреть, прошу тебя…, – он долго оставался у окна, прислонившись виском к прохладной стене, слушая дыхание Питера.

Завтракали они в отдельной столовой, для врачей. Отто за столом не появился. Доктор пришел, когда Питер и Генрих пили кофе.

– Простите, – недовольно сказал Отто, усаживаясь, – с утра пришлось заниматься бумажными делами. За вчерашним ребенком приехали родственники…, – он взял свежий хлеб и тушеной капусты, – непонятно, откуда они взялись. Приют утверждал, что у Пауля нет семьи…, – Генрих пожал плечами:

– Должно быть, послали письмо, по последнему адресу пребывания матери. Его из родильного дома передали. Это процедура, так всегда делают.

– Они говорят, что, мол, это их внук, – Отто энергично жевал, – семь лет они о себе знать не давали, а сейчас нашлись…, – Питер, молча, размешивал сахар в чашке с кофе. Генрих, ободряюще, сказал: «Не расстраивайся, Отто. Не последний у тебя объект».

– Они еле расписаться могут, Рейнеры, – презрительно заметил доктор фон Рабе, – совсем неграмотные люди. Стыдно, Петер, перед вами, – он вздохнул, – у нас цивилизованная страна, а здесь такое…,

В столовой было тихо, врачи ушли на обход:

– Что вы, Отто, – улыбнулся Питер, – они, наверняка, старики. У вас отличный центр. Я непременно расскажу о нем, когда вернусь в Британию…, – он велел себе: «Подай ему руку!»

У доктора фон Рабе были холодные, длинные пальцы. Питеру показалось, что Отто, легонько, погладил его ладонь. Мужчина вздрогнул: «Почудилось. Надо руки помыть».

Во дворе Питер увидел пожилую женщину, в простом, фермерском платье, и темном, старом пальто, с потрепанной шляпой на голове. Мужчина, в жилетке и пиджаке, в грязных сапогах, курил трубку на козлах телеги.

Завидев Питера и Генриха, сняв кепку, он, почтительно, поклонился. Пауль сидел на сене, в курточке, прижимая к груди пирамидку. Женщина устроилась рядом, ласково обняв мальчика. Ее муж тронул лошадей, телега выехала из ворот больницы. Пауль помахал им.

В мерседсе, на шоссе, Генрих заметил:

– Они очень хорошие люди, Рейнеры. Христиане. У нас есть…, -мужчина помолчал, – есть такие адреса. Надежные. На случай чего-то подобного.

Питер вел машину, они включили радио. Берлин передавал «Волшебную флейту». Питер, осторожно, заметил:

– Ты слышал, что говорил…, – Питер понял, что не может назвать его по имени, – твой брат. Программа заработает через три года. Кто-нибудь донесет, что у Рейнеров умственно отсталый внук. Суд вынесет решение, его заберут…, – Генрих, устало, закрыл глаза:

– Они христиане, Петер. Они скорее сами пойдут на эшафот, чем позволят убить невинную душу. И я тоже, конечно, – дальше они ехали в полном молчании. Вдоль автобана золотились осенние перелески, Питер снижал скорость, когда впереди появлялись деревни. Дорога шла на северо-восток, к Берлину.

Питер понял:

– Вчера ночью, я проснулся, и плакал. Господи, спасибо, что Ты спас дитя. Как хочется побыть с кем-то рядом, положить голову на плечо….. – по радио пели дуэт Mann und Weib:

– Даже девушка из группы Генриха, будет танцевать со мной по заданию…, – Питер взглянул на указатели. Генрих, не открывая глаз, зевнул:

– Прямо, никуда сворачивать не надо. Я дорогу из Берлина во Франкфурт и Кельн наизусть знаю.

У певицы было красивое, высокое сопрано. Питер, сам того не ожидая, спросил:

– Ты знаешь такую артистку, Габриэлу фон Вальденбург…, – поняв, что краснеет, Питер пробурчал:

– Я ее на картине видел, в мастерской у Циглера…,– краем глаза, он увидел, что Генрих улыбается:

– Она с тобой флиртовать будет, на приеме. Я ее предупрежу…, – Генрих подумал, что Габи может обмолвиться раву Горовицу, но успокоил себя:

– Он совершенно точно, никому, ничего не разболтает. Да и кому говорить? Где рав Горовиц, и где Петер? Они не увидятся, в Берлине…, – Питер вспоминал слова Генриха:

– Она помолвлена, с американцем…, – он, горько, мимолетно вздохнул: «Пусть будет счастлива».

Пообедали они в какой-то деревне. Репродуктор играл марши, на ресторане развевался нацистский флаг.

Питер и Генрих устроились в саду, с пивом и сосисками.

Питер не мог забыть прозрачные, холодные глаза Отто, ухоженную руку, лежавшую на рычаге. Он даже, незаметно, передернул плечами. В общественных местах, они с Генрихом почти не разговаривали. Сил на верноподданническую болтовню не было, а все остальное могло оказаться опасным.

Питер курил, опираясь на крыло мерседеса, глядя в небо. Журавли плыли на юг, пахло сухими листьями. Он, отчего-то спросил: «А ты жениться не собираешься, Генрих?»

Фон Рабе заливал воду в двигатель. Он отряхнул руки:

– Нет. Если я пойду на эшафот, то моя жена и дети отправятся в концлагерь. Я был в Дахау. Пока все не закончится, – он посмотрел на черно-красное знамя, – я не имею права подвергать близких людей опасности. Отца и Эмму не тронут, они от меня отрекутся, – Генрих горько улыбнулся, – а мои братья, сами накинут петлю мне на шею…, – подхватив ведро, он ушел к ресторану.

Питер выбросил окурок:

– Все только началось. Он прав. Мне тоже ничего нельзя. Господи, я уеду, а Генрих здесь останется, один. У него группа, но все равно…, – выехав на шоссе, Питер велел: «Спи. Я часто один езжу, ничего страшного».

Он вел машину к Берлину, Генрих дремал. Опера закончилась. Диктор важно сказал: «Прослушайте беседу о превосходстве арийской крови, подготовленную специалистами из Расового Бюро НСДАП». Питер, поморщившись, выключил радио.

Берлин

Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии, гауляйтер Берлина, доктор Йозеф Геббельс никогда не танцевал. На искалеченной детским остеомиелитом, укороченной правой ноге он носил металлический ортез и особый ботинок. Геббельс хромал, и стеснялся маленького роста.

Сэр Освальд Мосли тоже не танцевал, даже со своей женой. Мосли был ранен на войне, и волочил ногу. Свита Мосли пришла на прием в черной форме британского союза фашистов. Члены СС тоже надели черные мундиры. Остальные гости появились в коричневых, партийных кителях. Только женские наряды переливались яркими цветами. Диана, хоть это и был ее второй брак, выбрала светлое, шелковое платье.

Женщина танцевала. Геббельс, устроившись у окна, следил за прямой спиной, за белоснежными плечами:

– Она похожа на «Венеру» Боттичелли, – подумал рейхсминистр, – очень красивая женщина. И она высокая, под стать фюреру Мосли.

Мосли во всем подражал Гитлеру, даже усы у него были такие же. Фюрер уехал, когда начали разносить шампанское, после отрывка из «Тристана и Изольды» Вагнера. Все знали, что Гитлер не пьет.

Свадьба была тихой. На церемонии, в кабинете Геббельса присутствовали только новобрачные, фюрер и сестра Дианы. Гитлер был шафером у Мосли, а Юнити, подружкой невесты.

Геббельс, как гауляйтер Берлина, имел право заключать браки. Он выдал Мосли и Диане свидетельство, зная, что они не собираются афишировать свадьбу. По возвращении в Лондон штурмовики Мосли должны были вплотную, как говорил герр Петер Кроу, заняться евреями в Ист-Энде. Он сам и Мосли рисковали тюрьмой. В таких обстоятельствах подвергать опасности близких людей было неразумно. Сестра Дианы тоже танцевала, с кем-то из СС. Геббельс посмотрел на Юнити:

– Неудивительно, что она фюреру нравится. Словно сошла с оперной сцены. У нее даже второе имя, Валькирия.

Дед Юнити дружил с Рихардом Вагнером, кумиром Гитлера.

Геббельс предпочитал изящных женщин.

– Как фрейлейн Габриэла, – он улыбнулся, – скоро я ее услышу.

Габриэла фон Вальденбург выступала с народными песнями. В большой гостиной Геббельса было шумно, слуги с подносами закусок ловко пробирались между гостями. Подавали русскую икру, на поджаренном, ржаном, немецком хлебе, устрицы из Остенде, паштет из гусиной печени. На ужине их ждал хагепетер, оленина из Тюрингии, айсбайн с кислой капустой, свежие креветки и копченый угорь, лучшие рейнские вина и венгерский токай. Кондитеры привезли торт с белым марципаном, баварский крем и баумкухен.

Музыканты из филармонии сыграли несколько сонат Бетховена. Геббельс любил классическую музыку. Среди верхушки рейха у него одного было хорошее, академическое образование и докторат по немецкой литературе.

Геббельс, удовлетворенно, понял, что герр Питер Кроу интересуется искусством. На первом приеме, они обсуждали стихи Гете. Герр Петер даже читал их наизусть. Герр Кроу прислал в подарок Геббельсу редкую книгу, первый перевод «Страданий юного Вертера» на английский язык, сделанный в конце восемнадцатого века. Питер купил том у букиниста на Чаринг-Кросс. Экземпляр, с пометками Байрона, находился в архиве покойной бабушки Джоанны, однако Питер не собирался раздаривать сокровища Британского музея нацистам.

Они и сейчас говорили об искусстве, устроившись на диване, с бокалами шампанского. Питер упомянул, что был в мастерской Циглера, и ездил на заводы, в Гессене. Он восхитился немецкими живописцами, воспевающими физический труд, во славу рейха. Циглер написал портрет Геббельса, сделав его суровым, арийским красавцем. Рейхсминистр держал картину в кабинете, и часто ловил себя на том, что исподтишка ей любуется. Герр Кроу, оказывается, тоже позировал мэтру. Геббельс, весело сказал:

– Значит, увидим вас на картине, посвященной немецкой молодежи, герр Петер. И может быть, – он тонко улыбнулся, – вы начнете чаще посещать Германию? Мы старались, чтобы вам понравилось…, – на совещаниях, где присутствовал Геббельс, неоднократно говорилось, что Германии нужна сталь и бензин заводов Кроу. Герр Петер любовался танцующими парами.

Играли венский вальс. Гитлер любил музыку Штрауса, Кальмана и Легара. Геббельс, озабоченно подумал:

– Ходили слухи, что у Штрауса дед был еврей. Он принял католицизм, но все равно…., Легар на крестившейся еврейке женат, а Кальман и просто еврей. Надо что-то с ними делать…, – в рейхе существовал статус «почетных арийцев».

Ученые и деятели искусства могли его получить, но Геббельс понимал, что Цвейг и Фейхтвангер, предпочтут умереть, нежели чем вернуться в рейх, пусть и с почестями.

– И Брехт, и Ремарк…, – Геббельс поморщился:

– Они не евреи, они немцы. Гениальные немцы…, – рейхсминистр отлично разбирался в литературе. Оставшиеся в рейхе писатели годились только на то, чтобы точить карандаши Фейхтвангеру и Ремарку. Геббельс услышал голос герра Кроу:

– Я начал учить немецкий язык в семнадцать лет, рейхсминистр, когда поступил в Кембридж. Я восхищаюсь гением фюрера, вашей страной…, – лазоревые глаза герра Кроу блестели. Геббельс, мимолетно, подумал:

– Если он переедет в Германию, у меня будет с кем поболтать о музыке, о книгах…, – говоря с Геббельсом, Питер видел ласковую улыбку мальчика Пауля:

– Все ради него, – напоминал себе Питер, – ради него, и других детей. Ради больных, над которыми измываются так называемые врачи, ради евреев Германии. Ради страны. Правильно Генрих говорил, когда мы к Берлину подъезжали. Мы работаем для того, чтобы немцы прозрели. Поэтому терпи, и делай свое дело.

Немецкий язык Питер начал учить в четыре года, с французским и русским. Мать хотела, чтобы он знал язык покойного отца. По-русски Питер давно не говорил, и пообещал себе:

– Когда все закончится, когда я вернусь домой, опять начну заниматься. Стивен даже лучше меня справлялся. Он в Испании, наверняка. Туда много добровольцев поехало, из Советского Союза тоже…, – Питер учился с детьми Холландов. Кузина Тони тоже знала русский язык, как и Маленький Джон, как и Констанца Кроу.

– Они сами захотели на занятия ходить, – смешливо подумал Питер, – не могли перенести, что я учу язык, которого они не знают. Господи, семью бы увидеть…, – они с Геббельсом перешли на обсуждение голливудских лент. Питер старательно избегал упоминаний о Фрице Ланге и Марлен Дитрих. Он помнил тихий голос дяди Джона:

– Геббельс, по слухам, лично занимается нацистским кинематографом. Он большой любитель актрис, певиц. Ты понимаешь, о чем я.

Питер кивнул: «Конечно».

По возвращению в Берлин они с Генрихом играли на кортах, в его спортивном клубе. У сетки можно было поговорить спокойно. Генрих предупредил фрейлейн фон Вальденбург. Девушка собиралась принять ухаживания Питера.

– Все равно ненадолго, – почти весело заметил Питер, подбросив мяч, – скоро мы уезжаем…, – посмотрев на лицо Генриха, он обругал себя:

– Мог бы прикусить язык. Ты уезжаешь, а он остается. И Габриэла покидает Германию…, – фон Рабе, неожиданно, улыбнулся:

– Ничего. У меня хорошие ребята. Мы справимся. Помни, – он забрал мяч у Питера, – фрейлейн Юнити на тебя больше не обращает внимания, но это ничего не значит. За тобой следят, и будут следить. На приеме, скорее всего, появится кто-то из СД.

Шелленберг тоже не танцевал, он был на работе.

Стоя у стены, он, внимательно рассматривал герра Питера Кроу. Раньше Вальтер видел его только на фото. Шелленбергу герр Кроу понравился. Несмотря на небольшой рост, осанка у него была отличная, спортивная. Шелленберг вспомнил досье:

– Он увлекается греблей и теннисом, в футбол играет, как все англичане. Отец его на войне погиб, он был русский…, – русские эмигранты, консультировавшие СД, объяснили Шелленбергу, что покойный отец герра Кроу происходил из семьи, по крови старшей, чем Романовы.

– У них никогда не было титула, – задумчиво ответил Шелленберг. Он услышал смешок:

– Герр Вальтер, подобным людям титул не нужен. Они дальние родственники царской династии. Воронцовы-Вельяминовы, по прямой линии, происходят от варягов, или викингов, как вы их называете.

Глаза у герра Кроу были спокойные, пристальные, лазоревые. Он углубился в разговор с Геббельсом. Молодой человек, изредка, посматривал на кружащиеся пары. Шелленберг напомнил себе:

– Надо обратить внимание, на ту, кого он пригласит. Пока он не танцевал, но только третий вальс. К тому же, из женщин здесь леди Мосли и Юнити, – Шелленберг, невольно, улыбнулся, вспомнив фотографии мисс Митфорд, – и оперные дамы…, – очередь до легких жанров пока не дошла. На приеме пели любимые актрисы Геббельса.

Вальс закончился, музыканты поклонились. Геббельс шепнул Питеру:

– Сейчас выступит наша молодая певица, Габриэла фон Вальденбург. Старая песня, прошлого века…, – рейхсфюрер вздохнул:

– Очень трогательная, герр Кроу. Моя любимая…, – бархатные шторы, скрывавшие устроенный в гостиной подиум, отдернулись. Он услышал аплодисменты:

Циглер, оказывается, преуменьшил ее красоту.

Золотисто-рыжие волосы, заплетенные в косы, падали на стройную спину. Габриэла оделась в традиционный костюм женщин из гор Гарца, жен и дочерей рудокопов. Черная, пышная, юбка едва закрывала колени, на белую, кружевную блузу девушка накинула расшитую шаль. Длинные ноги в простых, крестьянских туфлях сверкали летним загаром. Она пела высоким, сильным сопрано:

Ich hab die Nacht geträumet

wohl einen schweren Traum,

es wuchs in meinem Garten

ein Rosmarienbaum….

Геббельс всхлипнул, Питер сжал зубы:

– Все они такие. Гитлер со мной о собаках разговаривал. Об овчарке своей…, – Питер заставил себя успокоиться:

– Мелкие чиновники. Неудачники, дорвавшиеся до власти, оболванившие страну…, – он помнил влажное, холодное пожатие вялой руки Гитлера. Питер потом пошел в умывальную, и долго тер ладони мылом.

Габриэла пела о золотом кувшине, выпавшем из рук. Среди осколков виднелись алые капли.

Was mag der Traum bedeuten?

Ach Liebster, bist du tot?

Геббельс прошептал:

– Ах, герр Кроу, как это прекрасно…, – зал взорвался аплодисментами. Габриэла поклонилась:

– Следующую песню я посвящаю нашим доблестным штурмовикам! Я уверена, что мне будут подпевать!

– Im Wald, im grunen Walde…, – Габи маршировала по сцене, эсэсовцы довольно ревели. Питер слышал ее голос:

– Ach Liebster, bist du tot? Может быть, мой любимый мертв…, – он твердо сказал себе: «Ерунда. Я с ней потанцую, отвезу ее домой, и все. Никакой опасности нет».

Питер попросил: «Представьте меня фрейлейн фон Вальденбург, пожалуйста».

После выступления фрейлейн фон Вальденбург переоделась в сшитое по косой, струящееся платье сиреневого шелка. У нее была узкая, нежная спина, пахло от девушки свежими цветами. Косы Габриэла уложила на затылке. Геббельс подвел к ней, как выразился рейхсминистр, ближайшего помощника фюрера Мосли. Габи подала герру Кроу руку для поцелуя.

Габи получила письмо от Генриха, городской почтой. В короткой записке говорилось: «Дорогая фрейлейн фон Вальденбург, прилагаю ноты заинтересовавшего вас отрывка из Бетховена». Габи сидела над нотами, с карандашом в руке: «Герр Питер Кроу. Конечно, я с ним потанцую».

Аарону о задании знать было не нужно. Габи потихоньку готовилась к отъезду, передавая уроки знакомым частным преподавателям. Генрих хотел перенести тайник в другую квартиру. Габи надо было выбрать безопасное время для визита группы.

– Не сегодня, – решила она, танцуя с Питером, – сегодня Аарон у меня ночует…, – Габи, невольно, покраснела. От квартиры рава Горовица было ближе до синагоги, но Аарон часто оставался у нее. Он даже принес посуду.

– Мне хочется, чтобы тебе было уютно, – Аарон обнимал ее, – ты здесь выросла, а я снимаю комнаты.

В первый раз все случилось тоже в ее квартире, когда Аарон пошел провожать Габи, после вечеринки в еврейском кафе. У двери подъезда, рав Горовиц, повертел шляпу:

– Фрейлейн фон Вальденбург, я не знаю, как это сказать, и вы меня, наверное, посчитаете сумасшедшим…, Аарон прервался:

– Я такого никогда в жизни, никому не говорил, фрейлейн фон Вальденбург…, – Габи теребила сумочку. Рав Горовиц рассказывал ей о Святой Земле, и о Нью-Йорке. Габи очнулась, когда они все-таки добрались домой, через три часа после того, как ушли из кафе.

Они стояли у ограды кладбища на Гроссе Гамбургер штрассе. Рав Горовиц упомянул, что здесь похоронен Моше Мендельсон. Габи кивнула:

– Я знаю. Рядом и мои семейные могилы. Моя бабушка крестилась, рав Горовиц, – васильковые глаза взглянули на него, – но нацистам все равно. Я для них полукровка, не немка, а для евреев…,

– А для евреев вы еврейка, – у него был низкий, мягкий голос, – фрейлейн фон Вальденбург…, – она сглотнула:

– Просто Габриэла, рав Горовиц, пожалуйста…, – Габи была готова гулять всю ночь, слушая его. Они исходили все Митте, стояли на берегу Шпрее, Габи читала ему Гейне:

Но та, кто всех больше терзала

Меня до последнего дня,

Враждою ко мне не пылала,

Любить – не любила меня…,

Гейне в рейхе запретили, и выбросили из школьных программ, но Габи, конечно, его помнила. Помнил и Аарон:

Твои глаза – сапфира два,

Два дорогих сапфира.

И счастлив тот, кто обретет

Два этих синих мира…

Габи, тихонько, вздохнула.

Аарон смутился:

– У вас тоже синие глаза, фрейлейн фон Вальденбург. То есть Габриэла, простите…, – Габи знала, что он раввин, что его нельзя трогать, но у подъезда, поднявшись на цыпочки, коснулась губами его щеки: «Тогда и я потеряла рассудок, рав Горовиц».

Все оказалось просто. Аарон, позже, признался ей, что первый раз в жизни пропустил молитву в миньяне.

– С тех пор, как мне тринадцать лет исполнилось, – весело сказал рав Горовиц, обнимая Габи, целуя пряди распущенных, золотисто-рыжих волос, – но я не мог, не мог оставить тебя, и никогда не оставлю…, – за окном давно поднялось солнце, звенели трамваи. Репродуктор, внизу, трещал что-то, голосом Геббельса. Габи задернула шторы, в спальне стало тихо. Она закрыла глаза, от счастья:

– Господи, я не верю, что такое бывает. В первый раз, и так хорошо…, – Аарон рассказал ей еврейскую легенду, о том, что ангелы, охраняющие людей, встречаются на небесах, и решают, кто кому предназначен.

– Я знал…, – он приник губами к белой шее, – знал, когда собирался сюда ехать, что ты здесь, что я тебя встречу. Так и случилось…, -репродуктор замолк. За окном перекликались голуби:

– Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…, – Аарон шептал ей, что в Германии, все непременно изменится, что безумие не может продолжаться долго:

– Мы вернемся сюда, или поедем на Святую Землю, или останемся в Америке…, – Габи прикладывала палец к его губам: «Я даже еще не еврейка, милый».

Раввинский суд уверил ее, что Габи надо просто окунуться в микву. Раввин Лео Бек, пригласив ее в кабинет, за чаем, тяжело вздохнул:

– Но не здесь, фрейлейн фон Вальденбург, – он почесал в седоватой бороде:

– Не надо ставить под удар нашу работу. Вы сами знаете, что они…, – раввин махнул в сторону Ораниенбургерштрассе, – следят за каждым нашим шагом. Нацисты могут выслать рава Горовица из Германии. Тогда евреи окажутся без помощи, без поддержки…, – Габи, опустив голову, глядела на половицы:

– Он раввин, – тихо сказала девушка, – нельзя, без хупы…, – сняв простые очки, доктор Бек протер их носовым платком:

– Фрейлейн фон Вальденбург, Габриэла, через два года вы встретитесь и поставите хупу. Рав Горовиц…, – он помолчал: «Я знаю, что у него особенная душа, Габриэла. Он всегда будет с вами, что бы ни случилось».

Аарон рассказал ей, что раву Беку много раз предлагали уехать из Германии, и обосноваться в Британии, или Америке. Глава общины отказывался, ссылаясь на то, что пока евреи живут в Берлине, он должен оставаться с ними.

Танцуя, Габи в первый раз подумала, что Аарон тоже может захотеть, потом, вернуться в Германию. Девушка вздохнула, про себя:

– Что делать? Это его долг, иначе нельзя…, – она почувствовала слезы на глазах. Герр Кроу шепнул: «Простите. Я, наверное, неловок. Я очень, давно не танцевал».

Питер, действительно, в последний раз танцевал четыре года назад, когда он еще жил дома, на Ганновер-сквер:

– С кузиной Лаурой, – вспомнил Питер, – она из Кембриджа приехала, на каникулы. Сейчас она в Японии…, – Питер, в Лондоне, и в деревне, в поместьях сторонников Мосли, избегал танцев. Он знал, что фрейлейн Габриэла помолвлена, но, все равно, подумал:

– Господи, как бы я хотел не притворяться больше. Обнять любимую девушку, поговорить с ней…, – во время танца и на балконе, где Питер курил, они болтали о пустяках.

Габи рассказывала Питеру о народных песнях. Девушка, украдкой, поглядывала на часики. Аарон еще был в синагоге. Вечером он занимался со студентами, и принимал посетителей, не дождавшихся очереди утром:

– Я его оттуда заберу, – решила Габи, – поедем домой…, – она, блаженно, закрыла глаза.

Завтра, на Ораниенбургерштрассе, в еврейском кафе, тетя Ривка устраивала прощальную вечеринку с артистами. Люди, что называется, сидели на чемоданах, ожидая паспортов с американскими визами. Фогели, всей семьей, уезжали по программе. Габи пока не говорила подруге о предполагаемом браке. Ирена, всхлипывая, обещала писать, а Габи, озорно, думала: «Она удивится, когда миссис Горовиц ей позвонит, в Америке».

Миссис Горовиц Габи становилась во вторник, в американском консульстве. В конце недели, она получала паспорт с визой, и ехала в Бремен. Билеты на лайнер были куплены. Ключи от квартиры Габи Аарон передавал семье с четырьмя детьми. Хозяин выселил их из дома, не желая сдавать комнаты евреям, люди ютились у родственников. Габи брала только семейные альбомы. Она заплатила сторожу на кладбище, рав Горовиц обещал присмотреть за могилами ее родителей. В синагоге для нее приготовили рекомендательное письмо, раввинскому суду, в Нью-Йорке.

На газонах виллы Геббельса, расставили фонарики, из гостиной слышались звуки вальса. Говоря с девушкой, Питер понимал, что она думает о чем-то другом. Васильковые глаза нежно, томно блестели, она часто дышала. Габи не слушала голос герра Кроу. Она надеялась, что в Бремене все станет ясно:

– Я успею Аарону сказать, – поняла Габи, – он обрадуется. Я ему телеграфирую, из Нью-Йорка. Дядя Хаим врач, все будет хорошо. В июне, в начале лета мальчик родится, или девочка. Или сразу двое, как у сестры Аарона, – озабоченно подумала Габи.

Аарон прочел ей письмо от Эстер. Мальчиков назвали Иосиф и Шмуэль, однако про обрезание сестра Аарона ничего не писала. Рав Горовиц пожал плечами:

– Давид, мой зять, он вольнодумец, современный человек. Он даже под хупу не хотел идти, но Эстер настояла на своем…, – Аарон усмехнулся:

– Мы все мягкие, и я, и Меир, и папа, но сестра у нас с твердым характером. Вы с ней увидитесь, на детей посмотрите…, – лайнер два дня стоял в порту Амстердама, прежде чем отправиться дальше, в Гавр и Нью-Йорк. Аарон рассказывал Габи о семье. Получив записку от Генриха, девушка рассмеялась:

– Аарону я не буду говорить о его кузене, мало ли что. Им не встретиться, нигде…, – Габи обвела глазами шелковые портьеры, мраморные перила балкона: «Не встретиться».

Питер, неслышно, попросил:

– Встаньте ближе, пожалуйста. Мы потанцуем, сядем рядом, на ужине, и я вас отвезу домой…, – их губы легонько соприкоснулись. Кто-то сзади закашлялся: «Простите…»

Габи даже не увидела его лица.

Девушка покачала головой:

– Вы у «Адлона» выйдите. Я не домой еду, вам туда…, Габи помолчала, – нельзя. Позвоните мне завтра, – она сунула Питеру в руку визитку, – пригласите на обед…, – он кивнул, обнимая Габи: «Они слушают мой телефон».

Они танцевали еще два вальса. Ведя фрейлейн фон Вальденбург к столу, герр Кроу громко заметил, что рассчитывает с ней завтра увидеться. Габи нежно, смущенно улыбалась.

Шелленберга, конечно, к обеду не пригласили. Обершарфюрер СС на такое и не рассчитывал. Увидев и услышав то, что ему было нужно, Вальтер спустился в гараж. Он перекусил сосисками и пивом, с другими шоферами и охранниками. На Принц-Альбрехтштрассе для нужд слежки держали незаметные, черные опели, с залепленными грязью номерами. Для полиции, у Шелленберга имелось удостоверение работника СД.

Он дождался, пока герр Кроу и фрейлейн фон Вальденбург выйдут на ступени особняка. За ними приехало такси. Шелленберг вел машину на восток, в центр, удерживая безопасное расстояние. Герр Кроу мог повезти девушку в «Адлон», или решить провести ночь на ее квартире. Шелленберг махнул рукой:

– Даже если они поедут к Габриэле, ничего страшного. Вызову ее, поговорю по душам. Она хорошая немецкая девушка, и поможет рейху.

К его удивлению, у освещенного подъезда «Адлона» герр Кроу покинул машину один.

– Джентльмен, – недовольно пробормотал Шелленберг, – не проводил даму. Или она хочет набить себе цену, получить безделушку, прежде чем ноги раздвинуть? – обершарфюрер не испытывал иллюзий касательно нравов современных женщин. Он убедился в своей правоте, увидев фотографии, сделанные фон Рабе в Британии. Подобные снимки продавали из-под полы, в сомнительных кварталах.

– Газеты обрадуются, – заметил Шелленберг, – скандал гарантирован. Леди Антония Холланд…, – он добавил сочное словечко. Фон Рабе усмехнулся:

– Пришлось отвесить ей пару пощечин, прежде чем она поняла, что надо делать. Леди Холланд, разумеется, ничего не вспомнит. Она едва на ногах держалась.

Такси свернуло с Фридрихштрассе на Ораниенбургерштрассе. Машина остановилась напротив входа в синагогу. Ночь была тихой, еврейский квартал спал, только в нескольких окнах горел свет. Шелленберг нахмурился:

– Живет она здесь, что ли? Но здесь и жить негде…, – на другой стороне улицы, вокруг дворца Монбижу, был разбит парк.

Фрейлейн фон Вальденбург вышла из синагоги под руку с высоким мужчиной, в шляпе. Шелленберг выругался себе под нос. Фотоаппарата он не взял, а ехать за камерой было нельзя, иначе он бы упустил девушку и ее спутника.

– Еврей, – Вальтер следовал за такси, – теперь фрейлейн фон Вальденбург все, что угодно сделает ради рейха. За такое в концлагерь отправляют, – такси высадило парочку рядом с шестиэтажным домом, неподалеку от Музейного острова. Квартира, как понял Шелленберг, располагалась на последнем этаже. Увидев свет в окнах, он развернул опель.

На Принц-Альбрехтштрассе, Шелленберг принес из столовой крепкого кофе и разбудил дежурного. Он велел к утру составить полное досье на фрейлейн Габриэлу фон Вальденбург. Шелленберг загибал пальцы:

– Сведения о ее родителях, бабушках, дедушках, учителях, подругах. Все, что найдете, в общем…, – он смотрел на пустынный, ночной Берлин в окне кабинета:

– Они поцеловались, у входа в синагогу. Еврей тоже рискует концлагерем. Вот и славно, – потушив сигарету, Шелленберг принялся за работу.

После нацистских вечеринок, Габи всегада лежала в ванной. Она вышла на кухню, в старом, шелковом халате, с закрученными на голове, влажными косами, Аарон сделал чай. Рав Горовиц принес из синагоги печенье. Ночь была теплой, они устроились на подоконнике. Аарон обнимал Габи. Девушка тихо сказала:

– Все равно, милый, два года…, – рав Горовиц прижал ее к себе:

– Я буду писать, любовь моя. Каждый день. Ты мои письма начнешь выбрасывать, их будет много…, – Габи всхлипнула:

– Я их все буду хранить, и читать, каждый день. Я пошлю тебе фотографию маленького. Аарон, – она испугалась, – а обрезание? Ты на нем должен быть…, – почувствовав его теплые, ласковые руки, Габи блаженно закрыла глаза:

– Родится девочка, я уверен, такая же красивая, как ты, – смешливо сказал Аарон, – а потом мальчик. И еще мальчик, или девочка. Спой мне, пожалуйста, любовь моя…, – Габи, едва слышно, запела:

Was mag der Traum bedeuten?

Ach Liebster, bist du tot? ….

Она смотрела в наполненное звездами небо. Аарон шепнул:

– Я здесь, мое счастье. Здесь, с тобой, и мы никогда не расстанемся.

Белый голубь, сорвавшись с крыши дома напротив, раскинул крылья. Девушка кивнула: «Никогда, Аарон».

Кабачок, куда их привезли эсэсовцы, неожиданно, понравился Питеру. Назывался он Zur Letzten Instanz, «У последней инстанции». Трехэтажный, беленый дом стоял на улице Вайссенштрассе, неподалеку от Музейного Острова, в квартале Николаифиртель. Отсюда, когда-то, начинался Берлин. Чуть ли не самая старая пивная в городе размещалась в одном и том же здании с шестнадцатого века. Над крышами квартала возвышался двойной шпиль древней церкви Святого Николая. В ней служил пастором отец мученика Хорста Весселя, героя рейха. Делегацию из Британии возили к мемориалу Хорста Весселя. Мосли, с Питером, возложил венки на могилу.

Питер услышал столько о Хорсте Весселе, Герберте Норкусе, юноше из гитлерюгенда, убитом коммунистами, и последней жертве, как выражались эсэсовцы, мирового еврейства, главе НСДАП в Швейцарии, Вильгельме Густлоффе, что мог бы сам читать лекции о жизни героев. Мосли сказал, что британская молодежь тоже должна чтить память мучеников. Питер кивнул: «Я подготовлю встречи со студентами, по возвращении в Лондон».

Густлоффа застрелил еврейский студент, Давид Франкфуртер. Питер понимал, что Гитлер запретил проводить ответные акции против евреев Германии, потому, что впереди была Олимпиада. Фюрер не хотел международного бойкота.

– Соревнования закончились, теперь у них развязаны руки, – мрачно подумал Питер, когда эсэсовцы везли их по Юденштрассе, к пивной, – они могут, как угодно издеваться над евреями. Полмиллиона их осталось, в Германии, – эсэсовец, за рулем мерседеса, хохотнул:

– Здесь еврейское гнездо, в Митте. Юденштрассе, Ораниенбургерштрассе. Синагоги, кладбища, лавки. Обещаю, мы очистим город от жидовской заразы…, – он широко повел рукой.

В пивной они устроились за сдвинутыми столами, в углу зала. Питер обвел глазами посетителей. Как и обещали эсэсовцы, здесь собирались рабочие. Стены украшали черно-красные флаги нацистов и плакаты НСДАП, но Питер заметил, что мало у кого из посетителей имелись значки членов партии. Эсэсовцы шумели, заказывая пиво и айсбайн. Питер никак не мог отделаться от чувства, что на него кто-то смотрит.

Шелленберг действительно, пристально изучал герра Кроу.

Со своим правильным, но не запоминающимся лицом, Вальтер сливался с толпой людей. Обершарфюрер много раз убеждался, что объекты слежки не обращают на него внимания. Все эсэсовцы надели черную форму. Вальтер был уверен, что герр Кроу не станет разглядывать невысокого, светловолосого мужчину, похожего на сотни других берлинцев. Шелленберг отхлебнул белого, берлинского пива, с малиновым сиропом. Они решили начать с Berliner Weisse, а к сосискам и айсбайну с кислой капустой заказали крепкий сорт доппельбок.

Утром Шелленбергу принесли досье на фрейлейн певицу, как весело называл ее Вальтер. Он внимательно изучил данные, однако, на первый взгляд, ничего подозрительного не увидел. Перед обедом позвонили из «Адлона». Герр Кроу пригласил фрейлейн фон Вальденбург в хороший ресторан на Унтер-ден-Линден. Шелленберг отправил туда двоих агентов, мужчину и женщину.

Зал не оборудовали микрофонами. Вопреки слухам, о которых Шелленберг отлично знал, СД не ставило аппаратуру во все общественные заведения. У них и бюджета на такое не имелось. Служба безопасности опиралась на хозяев пивных и кафе. Люди, с готовностью, доносили о разговорах гостей. Никому не хотелось терять дело, и оказываться на улице. Герр Кроу и фрейлейн певица болтали о красотах Берлина, о музыке, и даже не держались за руки.

Шелленберг был разочарован. Он впервые подумал, что герр Кроу может обладать иными пристрастиями:

– Англичане все такие…, – Вальтер, почти не глядя, листал досье фрейлейн, – он в закрытой школе учился. Какой нормальный мужчина выгонит женщину, что сама пришла, сама разделась. Фрейлейн Юнити довольно привлекательна, не говоря о Габриэле. Она попросту красавица…, – Шелленберг бросил взгляд на страницу. Перед ним лежала копия свидетельства о венчании, прошлого века. Прочитав готический шрифт, он поздравил себя с удачей.

Бабушка фрейлейн Габи, по материнской линии, в девичестве звалась Фанни Франкель. Единственная дочь Мозеса и Ребекки Франкель, Фанни крестилась двадцатилетней девушкой, перед венчанием. Шелленберг велел принести справку о Франкелях. Фрейлейн Габи, по прямой линии, происходила от главного раввина Берлина, учителя философа Мендельсона. Отпустив дежурного, Шелленберг задумался. По нюрнбергским законам, фрейлейн фон Вальденбург считалась полукровкой, второй степени.

– Она любимица Геббельса…, – Вальтер покусал карандаш, – если фрейлейн, как бы это выразиться, уступит ухаживаниям рейхсминистра, Геббельс устроит ей свидетельство арийки, несмотря на свой антисемитизм.

Геббельс славился пристрастием к красивым женщинам.

Вальтер вспомнил еврея, с которым фрейлейн Габриэла приехала домой:

– Мы ее заберем на Принц-Альбрехтштрассе. Сделаем вид, что не знаем о ее, так сказать, тайне. Может быть, – понял Вальтер, – она и сама не имеет представления о еврейской крови. Таких людей много. Скажем, что нам известна ее запрещенная связь. Если Геббельс узнает о таком, фрейлейн Габи распрощается с карьерой. Пообещаем, что она спасет себя от концентрационного лагеря, если уложит герра Кроу в постель. Она ему ничего не говорила об жиде…,– Шелленберг, в который раз, пожалел, что у него не оказалось при себе фотоаппарата. На Ораниенбургерштрассе, ночью, он заметил, что еврей высокого роста, и у него темная борода.

– Таких жидов в городе полсотни тысяч, – кисло подумал Вальтер, – где его искать? Впрочем, нам он не понадобится. Нам нужна фрейлейн Габи…, – он решил лично приехать на квартиру фрейлейн во вторник, с утра:

– Может быть, и ее любовник в постели окажется, – улыбнулся Шелленберг, – застанем их тепленькими…

Когда принесли свиные ножки, разговор зашел о названии кабачка. В двадцатых годах неподалеку возвели здание суда, поэтому пивную переименовали.

– У последней инстанции, – рассмеялся кто-то, залпом осушив бокал с пивом, – обратной дороги нет! И у жидов не будет, мы их уничтожим…, – эсэсовцы затянули «Хорста Весселя», на столах появился шнапс. Питер, устало, подумал:

– Надо потерпеть до конца недели, до отлета. Генрих меня проводит. Еще один обед в резиденции фон Рабе, на этот раз без среднего брата, слава Богу…, – Питер поймал взгляд незаметного, среднего роста эсэсовца, светловолосого, с голубыми глазами:

– Он похож на гауптштурмфюрера фон Рабе. Только Максимилиан выше. Моя тень…, -в ресторане, заметив пару, за соседним столом, Питер подмигнул фрейлейн Габи. Весь обед они обсуждали берлинские музеи и сонаты Бетховена. Помня наставления Генриха, Питер воздерживался от сомнительных разговоров в публичных местах.

– Надо его запомнить, – велел себе Питер, проглатывая шнапс, – и описать Генриху. Наверняка, коллега его брата по СД. Обершарфюрер…, – Питер хорошо разбирался в эсэсовских знаках, различия.

В «Адлоне», он, каждый вечер, садился в кресло, глядя на Бранденбургские ворота, и слушал музыку. По возвращении в Британию, Питер намеревался посетить заводы в Ньюкасле. Им с дядей Джоном предстояла долгая работа. Генрих передал зашифрованные материалы о потенциале немецкой экономики, развитии Люфтваффе и военно-морского флота. Генрих не распространялся о таком, но Питер понял, что в его группе есть инженеры, дипломаты, и военные. Фон Рабе объяснил:

– Мои соученики, знакомые нашей семьи. Старые, аристократические фамилии. Многие в Германии ненавидят Гитлера. Когда-нибудь чаша терпения переполнится, и его…, – Генрих повел рукой:

– Партия без Гитлера долго не проживет, Петер. Она распадется, лишится лидера…, – они с Генрихом сидели на скамье в Тиргартене.

Питер, замявшись, пожал плечами:

– Я не уверен. Есть Геринг, Геббельс, Гиммлер, в конце концов. Есть СС. Ты говорил, что в нем служат одни фанатики…, – Генрих кивнул:

– Они все такие Петер. Но не забывай, в Германии остались люди, голосовавшие за социалистов и коммунистов, остались христиане…, – кроме информации от Генриха, Питер повторял, слова, сказанные за день, на встречах. Он перебирал данные, запоминая самые мелкие подробности. В отеле «Адлон», он, внезапно, понял:

– Меня никто не будет слушать. У меня нет документов о программе дезинфекции. Никто не поверит, что в наше время, в цивилизованной стране, можно убить ребенка, потому, что он умственно отсталый…, – вспомнив улыбку мальчика, Питер разозлился:

– Поверят. Если понадобится, я вернусь сюда, и привезу доказательства. Надо прекратить безумие, Германия должна опомниться…, – он сидел, закрыв глаза:

– Все знают о Нюрнбергских законах, о стерилизации душевнобольных. Знают, и не разорвали отношения с Гитлером. Миру все равно, – горько понял Питер, – все равно, что происходит в Германии. Внутренние дела страны. Пока Гитлер не поднимет оружие, никто не пошевелится, – Генрих, в Тиргартене, спокойно сказал:

– Сначала Австрия, Петер. На юге хватает нацистов. Мы, то есть они, просто введем туда войска. Австрия добровольно присоединится к Германии. Потом…, – взяв палочку, он стал рисовать на песке дорожки, – потом Судетская область. В ней много немцев…

– И в ней уран, – мрачно заметил Питер: «Он гораздо важнее, чем все судетские немцы, вместе взятые».

Генрих кивнул:

– Да. А потом…, – фон Рабе помолчал, – потом Польша. Сначала Гитлер договорится со Сталиным. От Польши ничего не останется, восток отойдет советам, а запад присоединится к рейху.

Забрав палочку, Питер яростно стер линии:

– Чехословакия не отдаст Судеты Гитлеру. С какой стати? Это историческая часть страны, и международное сообщество…, – Генрих устало прервал его:

– Международное сообщество заботится о своей выгоде, а не о восточных славянах. И Сталину интересны территории на западе Советского Союза. Конечно, – фон Рабе взглянул на Питера, – если бы Франция, Британия и Америка объединились со Сталиным…, – Питер покачал головой:

– Никогда такого не случится. Как говорят в Британии, большевизм, наш главный враг.

Они с Генрихом долго сидели, молча, глядя на Бранденбургские ворота, где развевались нацистские флаги.

Гремел «Хорст Вессель», они передавали по кругу бутылку со шнапсом. Кто-то из эсэсовцев, пьяно, крикнул:

– Неподалеку жиды! Надо им показать, кто хозяева в Берлине, и во всей Германии! Мы найдем жидовское сборище, заставим их лизать подошвы наших сапог…, – эсэсовцы и британцы, покачиваясь, бросали на залитый пивом стол купюры. Вспомнив о внимательных глазах неизвестного обершарфюрера, Питер заставил себя рассмеяться:

– Поучимся у товарищей по партии! Нам предстоит сделать то же самое в Ист-Энде! Бей жидов! – Мосли обнял его: «Я знал, Питер, что ты мой самый верный соратник! Бей жидов!»

Толпа, перекликаясь, хохоча, повалила к машинам, припаркованным на Вайссенштрассе.

В отдельный кабинет кафе Зильберштейна, на Ораниенбургерштрассе, за плотно закрытую дверь, доносилось низкое, томное контральто фрейлейн Ирены Фогель:

Summertime and the livin' is easy

Fish are jumpin' and the cotton is high

Oh, your daddy's rich and your ma is good lookin»

So hush little baby, don’t you cry…

Девушка пела почти без акцента.

Аарон вспомнил:

– Габи мне говорила. Фогели полгода английский язык учили. Они молодцы, конечно, – рав Горовиц успевал бесплатно преподавать язык тем, кто ждал виз. Аарон не мог подумать о том, чтобы брать с людей деньги. Когда отыграли музыканты, герр Зильберштейн, хозяин кафе, шепнул раву Беку:

– Я в отдельную комнату чаю принес. Сейчас дамы будут петь…, – поднявшись, рав Бек зааплодировал:

– Аванс, дорогие фрау и фрейлейн, – заметил раввин, – в знак восхищения вашими талантами.

По вечерам в кафе подавали чай, домашний лимонад и выпечку. Кухней заведовала жена хозяина. Утром и днем здесь, за средства «Джойнта», кормили благотворительными обедами еврейских стариков. Аарон приходил к Зильберштейну наблюдать за кашрутом. Он смотрел на пожилых людей, на женщин, еще покрывавших головы, на седые волосы и пальто, довоенного кроя:

– Они никому не нужны. У них нет денег, чтобы уехать в Святую Землю…, – в первые, месяцы, в Берлине, Аарон несколько раз спорил с представителями сионистских организаций, разумеется, не публично. Он заставлял себя сдерживаться:

– Конечно, будущему государству требуется молодежь, сильные, здоровые люди, дети. Но те, кому шестьдесят, и семьдесят, они тоже евреи…, – посланец со Святой Земли окинул Аарона долгим взглядом: «Везите их в Америку. Не вам рассуждать о нуждах еврейского государства, рав Горовиц. Вы оттуда сбежали, как трус».

Аарон, ядовито, отозвался: «Конечно, сбежал. В самое безопасное для евреев место, в Германию».

– Чтобы воровать у нас евреев! – взорвался молодой человек, его ровесник. Аарон, что с ним бывало редко, разъярился: «Это не состязание, господин Бен-Цви! Евреи имеют право выбирать, где им жить!»

– Всякий еврей, осташийся в галуте, – надменно сказал Бен-Цви, – предает свой народ, рав Горовиц, – велев себе ничего не отвечать, Аарон, преувеличенно аккуратно, закрыл дверь. Старики считали, что американским родственникам они ни к чему, и даже не появлялись в очереди у кабинета Аарона.

Два раза в неделю, рав Горовиц вел молитву, в благотворительном доме, содержавшемся еврейской общиной. Завтракая со стариками, Аарон, невзначай выспрашивал у них, о семье. Ничего не говоря, он заносил сведения в списки, и появлялся у своих подопечных, с конвертами. Старики изумлялись тому, что нашли их двоюродных племянников или дальних кузенов. Аарон разводил руками: «Понятия не имею, как это случилось. Должно быть, ваша родня сама пришла в «Джойнт».

В кабинете, собрались одни раввины. За чаем и печеньем они обсудили празднование Хануки, уроки в еврейской школе. Голос фрейлейн Ирены затих, раздались аплодисменты.

– Габи тоже петь будет, – ласково улыбнулся Аарон:

– Дуэтом с фрейлейн Иреной, из Мендельсона…, – кафе Зильберштейна размещалось в полуподвале, наискосок от синагоги. Окна выходили на Ораниенбургерштрассе. Изредка по улице громыхал трамвай, а в остальном воскресный вечер был тихим. Редкие фонари качались под ветром, отбрасывая полосы света на темную улицу. Аарон увидел отблеск автомобильных фар, раздались гудки. Машины остановились, они услышали хохот: «Кафе Зильберштейна! Сюда, ребята!»

– Габи…, – Аарон поднялся, – нельзя, чтобы Габи видели. Только бы она не успела на сцену выйти…, – дверь распахнули. Зильберштейн прошептал:

– Служебный вход открыт. Приехало СС, уходите, немедленно уходите…, – в кафе повисла тишина, раздался выстрел. Аарон, было, рванулся в зал. Рав Бек схватил его за руку:

– Уводите фрейлейн фон Вальденбург и мадам Горр. И не смейте сами возвращаться…, – они заметили в коридоре черные кители. Эсэсовцы закричали: «Ни одному жиду не удастся спрятаться. Тащите их в зал, ребята!». У Аарона, в кармане пиджака, лежал американский паспорт. Он посмотрел на раввинов:

– Я здесь самый молодой, раву Беку седьмой десяток идет, – Аарон первым вышел из комнаты. Он остановился перед невысоким, светловолосым эсэсовцем, с нашивками обершарфюрера:

– Господа, это всего лишь вечеринка. Нам не запрещено собираться, такого закона нет…, – обершарфюрер презрительно взглянул на него. Лениво подняв руку, он ударил Аарона по лицу: «Без разговоров, я сказал! А то на коленях в зал поползешь!». Аарон успел подумать:

– Только бы Габи за сценой осталась…, – дуло пистолета уперлось ему в спину, щека горела. Аарон, подняв голову, пошел в зал.

Эстраду в кафе Зильберштейна закрывали потертые, бархатные занавеси. Уволенные еврейские актеры и музыканты выступали здесь, по вечерам. По рядам пускали поднос, но Зильберштейн отказывался забирать процент: «Еще чего не хватало. Это заповедь, мицва. У меня пока свое кафе, а людям есть нечего». На первом отделении концерта, сидя рядом с Аароном и тетей Ривкой, Габи поняла:

– Пришло много пар. Юноши, девушки. Господи, они на свиданиях. Все равно, несмотря ни на что…, – она, невольно, отерла глаза. Аарон незаметно взял ее за руку. Рав Горовиц не отпускал ее ладони, до конца сонаты Моцарта, что играл отец Ирены Фогель.

Аарон смешливо шепнул ей: «Раввины удаляются». Габи улыбнулась:

– Мое последнее выступление, на публике. У нас хупа через два года, но все равно, я стану женой Аарона…, – по нюрнбергским законам, брак, заключенный в консульстве, или за границей, в обход правил, считался недействительным. Габи и Аарона такое не волновало. Она не собиралась показывать брачное свидетельство нацистам. В конце недели Габриэла получала американскую визу. В Нью-Йорке она подавала прошение о гражданстве США:

– Маленькая родится американкой, – весело сказал Аарон, – наша Этель…, – они хотели назвать ребенка в честь покойной матери рава Горовица.

Тетя Ривка пришла за кулисы, помочь Габи с Иреной переодеться в концертные платья. Подруга быстро скалывала черные косы на затылке, устроившись перед зеркалом. Кафе Зильберштейна было маленьким, на вечеринку собралось больше сотни человек. Роксанна застегивала молнию на спине Габи. Они услышали грохот сапог и пьяный смех. Миссис Горр велела девушкам:

– Ни слова! Даже не дышите. И вообще…, – она толкнула Ирену в угол:

– Сидите здесь, обе!

Роксанна накрыла девушку платьями, та прошептала:

– Фрау Горр, но мои родители…, – Габи уцепилась за руку Роксанны:

– Тетя Ривка, но Аарон…, – Роксанна смотрела в зал, через щель в занавесе. Она повернулась к девушке: «Тихо!»

Габи, внезапно, вскинула голову:

– Я пойду туда, я должна…, – она закусила губу. Роксанна встряхнула ее за плечи:

– Ты должна выжить и уехать отсюда! Не делай ничего безрассудного…, – она попыталась оттолкнуть девушку от кулис. Габи заметила Питера Кроу, в черной форме штурмовиков Мосли. Столы в кафе перевернули. Эсэсовцы и британцы согнали посетителей в угол, держа их под пистолетами. Женщины тихо всхлипывали, мужчины подняли руки. Габи узнала самого Мосли. Девушка, мимолетно, подумала:

– Светловолосого эсэсовца я где-то встречала. У него самое обычное лицо…, – она услышала шепот тети Ривки:

– Габи, милая, не смотри, не надо. Отвернись, я прошу тебя…, – в начале века, молоденькой театральной актрисой, Роксанна участвовала в концертах, в Нью-Йорке, в помощь пострадавшим от погромов в царской России. Она видела фото разоренных местечек. Роксанна подумала:

– Натан, должно быть, в погроме погиб. С войны о нем никто, ничего, не слышал. Вот как это было…, – она не хотела, чтобы Габи смотрела в зал.

– Тетя Ривка…, – она услышала шепот девушки, – что они делают…, – эсэсовцы плевали на пол. Мосли закричал:

– Пусть они вылижут пол, на наших глазах! Нет…, – расхохотавшись, британец расстегнул брюки:

– Пусть узнают, где их место! Питер, помогай…, – он обернулся.

Питер узнал кузена Аарона. Он помнил фотографии, в семейном альбоме, на Ганновер-сквер. Темные глаза рава Горовица блеснули ненавистью. Он опустился на колени, в центре зала, с другими раввинами. Эсэсовцы и свита Мосли окружили их, смеясь, плюя в их лица. Питер слышал звук пощечин. Пожилого человека схватили за бороду и прижали к половицам, заставляя вылизывать плевки. Сзади, кто-то из женщин шептал: «Господи, сделай что-нибудь. Господи, накажи их, пожалуйста…»

– Это все не со мной, – подумал Питер, – это страшный сон, он закончится. Я не смогу, я никогда не смогу. Кузен Аарон меня узнал, у них есть снимки…, – Аарон, действительно, узнал Питера. Он пытался вытереть лицо от слюны, слыша хохот над головой. Кто-то разбил ему рот, кровь потекла по бороде, он почувствовал резкий запах мочи: «Господи, дай мне силы все вынести. Это только начало…».

Роксанна Горр не сводила глаз с Питера. Она вспомнила фотографии:

– Фашист, мерзавец. Бедная Юджиния, как у нее могло вырасти такое чудовище…, – Питер, медленно, будто нехотя, пошел в центр зала. Роксанна вздрогнула, сзади раздался отчаянный голос Габи:

– Тетя Ривка, герр Кроу здесь не случайно…, – Габи нельзя было рассказывать о Питере, однако девушка разозлилась:

– Это его родственники! Они должны знать, что герр Кроу выполняет задание, что он против нацизма. Иначе они никогда в жизни ему не простят…

Роксанна выслушала быстрый, задыхающийся шепот Габи. Она даже не спросила, откуда девушка все это знает. Актриса тряхнула темноволосой головой:

– Господи, бедный мальчик…, – Роксанну любили все режиссеры, у которых она снималась. Дива славилась тем, что понимала указания сразу, без лишних объяснений.

– Жаль, что я сама так и не встала по ту сторону камеры, – Роксанна, незаметно, спустилась в зал, – впрочем, у меня есть время. Чарли бы понравилась такая мизансцена, она в его стиле. Надо ему рассказать, когда я в Америку вернусь. Если вернусь, – поправила себя Роксанна. Она перегородила дорогу Питеру. Дива была его выше на голову.

Он поднял глаза:

– Это тетя Ривка, то есть Роксанна Горр. Она еще не уехала из Германии…, – Питер не успел отклонить голову.

– Будьте вы прокляты, – прогремел знаменитый, низкий, хрипловатый голос. Роксанна Горр, набрав полный рот слюны, плюнула в лицо Питеру. Кто-то из эсэсовцев схватил ее за руку. Роксанна, победно, улыбнулась:

– Немедленно отпустите меня! Я американская гражданка, сюда приедет посол США! – она вытащила из кармана жакета от Скиапарелли паспорт. Золотой орел заблестел под лампами, эсэсовцы расступились. Шелленберг увидел бриллианты, переливавшиеся на длинных пальцах женщины:

– Черт ее сюда принес. Туристка, богатая. Одно дело, наши местные жиды, а с иностранцами не надо связываться. Она и не еврейка, скорее всего. Американцы все такие, защищают черных, евреев…, – он, в последний раз, ударил сапогом кого-то из раввинов. Эсэсовцы потянулись прочь из зала. Питер, выходя вслед за Мосли, поймал взгляд тети Ривки. Женщина, едва заметно, кивнула.

Питер вытер лицо:

– Должно быть, фрейлейн Габриэла здесь оказалась. Генрих говорил, что у нее жених американец. Наверное, какой-нибудь артист, приехал сюда с тетей Ривкой. Господи, спасибо, спасибо тебе…, – Питер выдохнул. Мосли подтолкнул его в плечо:

– Не расстраивайся. В Уайтчепеле мы повстречаемся лицом к лицу, с жидами. Надо еще выпить, – крикнул Мосли, эсэсовцы одобрительно зашумели. Питер сжал руку в кулак:

– Напьюсь так, чтобы ничего не помнить. Нельзя…, – он болезненно поморщился:

– Ничего нельзя. Надо смотреть, слушать и запоминать…, – завернув в крохотный туалет, умывшись, Питер пошел на улицу, где эсэсовцы рассаживались по машинам.

Габи осталась за кулисами.

Она сидела на покосившемся стуле, в концертном платье, и плакала. Ирена увела родителей. Столы в кафе поставили на место, пол вымыли. Габи трясло, она вспоминала окровавленное лицо Аарона, его поднятые руки:

– Господи, пусть они сдохнут. Прямо сейчас, прямо сегодня…, – Габи вскинула голову. Ему подбили глаз, на скуле виднелся синяк, кровь засохла в бороде. Аарон выбросил испорченный пиджак. Кто-то из посетителей, отдав ему рубашку, ушел домой в одном свитере. Мыться здесь было негде. Он кое-как привел себя в порядок, в туалете.

Габи прижалась щекой к его руке. Аарон погладил ее по голове: «Тетя Ривка мне все объяснила, как могла. А теперь объясни ты, Габи».

Она только мелко закивала.

Рав Горовиц отменил занятия со студентами и утренний прием. Поднявшись на рассвете, Аарон долго смотрел на золотые кроны деревьев, у ограды кладбища, на легкую, белую дымку, над улицей. Приоткрыв окно, он закурил, вдыхая сырой, влажный воздух, морщась от боли в разбитой губе. Синяк под глазом пожелтел. Аарон усмехнулся:

– В консульстве, наверняка, таких женихов еще не видели.

Габи рассказала ему все в кафе. Рав Горовиц вздохнул:

– Не надо было ничего от меня скрывать, милая. Впрочем, – он обнял девушку, – скоро все закончится, для тебя…, – васильковые глаза заблестели, Габи прижалась к нему: «Пойдем к тебе, милый».

На квартире она заставила его лечь в ванну, принесла кофе и папиросы. Она ласково мыла ему голову:

– Тебе нельзя приходить в «Адлон», милый. За герром Кроу следят. Мне кажется, я узнала обершарфюрера, который…, – Габи отвернулась. Она смотрела на выложенную белой, кафельной плиткой стену. Девушка заставляла себя не плакать:

– Аарону тяжелей, чем тебе. Надо быть сильной, ради него. Надо позвонить Генриху…, – обычно они не злоупотребляли телефонными разговорами. В аппарат фон Рабе, могли поставить микрофоны. Однако сейчас нельзя было тянуть.

Утром она набрала номер Генриха в первом, попавшемся по дороге кафе, у Хакских дворов. Девушка щебетала, рассказывая о приеме у Геббельса, сожалея, что Генрих не смог прийти. Габи спохватилась:

– Я вас заговорила, граф фон Рабе. Я сегодня еду на прогулку, в Груневальд. Говорят, что деревья у озера Крумме Ланке особенно красивы. Я даже перенесла послеобеденный урок, в три часа дня. Tschüss!

СД могло послать к озеру Крумме Ланке хоть сотню агентов. Никого, кроме берлинцев, прогуливающих собак, они бы в парке не обнаружили. Генрих понял, что его ждут в три часа дня у выхода из одноименной станции метрополитена. По дороге туда, рав Горовиц ловил удивленные взгляды пассажиров. Он был хорошо одет, однако на лице виднелись следы побоев.

Он вышел со станции без двух минут три. Габи описала ему Генриха фон Рабе. Рав Горовиц заметил невысокого мужчину, с каштановыми волосами. Он стоял спиной к метро, изучая афиши берлинских кинотеатров. Солнце вышло из-за туч. Аарон, неожиданно, улыбнулся:

– У него кто-то рыжий был в семье. Интересно, – он замедлил шаг, – где сейчас Авраам? Наверняка, он не останется в стороне. Он говорил, что в Польшу поедет, после Рима. Его и сюда могут прислать…, – глаза у Генриха оказались серые, спокойные, внимательные, рука, крепкая. Они медленно пошли по направлению к предыдущей станции метро, Онкель Томс Хютте.

На улице разговаривать было безопасней, чем в кафе или пивной. Генрих посмотрел на часы:

– Я должен вернуться на работу, рав Горовиц. Я сделал вид, что иду к дантисту. Хорошо, что у нас, так сказать, свой дантист…, – он усмехнулся.

Генрих предполагал перенести тайник из квартиры Габи в кабинет дантиста. Франц был сыном зубного врача, лечившего всю семью. Они с Генрихом дружили с детства. Отец Франца работал в рейхсминистерстве здравоохранения, заведуя ариизацией практик, принадлежавших врачам-евреям. Полгода назад отец предложил юноше кабинет. Франц, разговаривая с Генрихом, скривился:

– Не могу. Врача с тридцатилетним стажем выбросили на улицу, потому, что он еврей…, – Генрих, твердо, велел:

– Это надо для дела. Отец тебе обеспечит больных. Ты знаешь, что люди в кресле нервничают. Они успокаиваются, когда врач с ними болтает.

– Ты не нервничаешь, – рассмеялся Франц. Генрих вздохнул: «Поверь мне, у меня много других поводов для тревоги».

Габи рассказала Аарону о тайнике. Рав Горовиц, недовольно заметил:

– Как вы могли? Она девушка, такое опасно…, – Генрих остановился:

– Аарон, в группе есть и другие девушки. Габи живет одна, у нее безопасная квартира. Была, – Генрих помолчал:

– Обершарфюрер, друг моего старшего брата. Его зовут Вальтер Шелленберг. Насколько я знаю, он в СД занимается разведкой за границей. Думаю, они хотели использовать Габи, чтобы ближе подобраться к Петеру…, – они присели на скамейку. Мимо проезжали редкие машины. День был серым, ветреным, солнце исчезло, по мостовой крутились опавшие листья. Генрих, искоса, посмотрел на рава Горовица. Под глазом у мужчины красовался синяк, он упрямо сжал губы.

– Простите, – вдруг, сказал Генрих, – простите нас. Немцев. Я не знаю, как…, – Аарон молчал. Маляр, на противоположной стороне улицы, орудовал кистью, закрашивая снятую с магазина вывеску:

– Ломбард. Прием вещей на комиссию. Юлиус Голд…, – дальше шел синий, свежий цвет. Аарон затягивался сигаретой:

– Знаете, я читал о погромах, в царской России. Во время войны, тоже убивали евреев. Мой дядя пропал, без вести, в Польше. Старший брат моего отца. Но я не думал, что сейчас…, Вы говорили, что у Шелленберга, университетское образование? Впрочем…, – прервал себя Аарон, – у Геббельса тоже…, – они поднялись.

Генрих слушал, как рав Горовиц рассказывает о своей работе:

– Чуть больше, чем три тысячи человек в этом году уехало, из Берлина. В городе сто тысяч евреев. Господи, не успеть, никому не успеть…, – он прервал рава Горовица:

– Я прошу вас, прошу. Сделайте все, что угодно, надавите, на кого хотите, в Америке, в Британии, но спасите хотя бы детей…, – Аарон покачал головой: «Родители никогда не отпустят детей одних, Генрих».

– Это пока, – коротко заметил фон Рабе. Они расстались у входа в метро. Генрих велел Аарону погулять четверть часа по улице.

– Я постараюсь устроить вам встречу с Петером, до его отъезда, – пообещал фон Рабе, – вы родственники. Я подумаю, как все сделать безопасным образом, – он взял у Аарона его адрес.

В тайнике, на квартире у Габи, не было оружия. В нем лежали только поддельные паспорта и запас рейхсмарок, на случай, как объяснил фон Рабе, нужды. Он пожал плечами:

– Еще можно уехать. Пока не началась война…, – Аарон, внезапно, подумал:

– Даже если начнется, я не покину Германию, Европу. Пока я могу спасти евреев, надо это делать, любой ценой. Я американский гражданин. Америка, скорее всего, останется нейтральной.

Они с Генрихом договорились встретиться в восемь утра, у дома Габриэлы. Вечером в понедельник Аарон дошел туда пешком. Габи открыла дверь, он улыбнулся:

– Все хорошо, любовь моя. Завтра мы поженимся, в конце недели получишь паспорт, и забудешь обо всем…, – он посмотрел в ее васильковые глаза:

– Плакала. Бедная моя девочка…, – Габи указала за окно, где, на соседнем доме развевался нацистский флаг:

– Вряд ли забуду, – мрачно сказала девушка. Она спохватилась: «Давай, я хотя бы чаю сделаю…»

Аарон помог вскрыть половицы в гостиной и сложить паспорта с деньгами в саквояж. Генрих относил его в другое место, тоже надежное. Габи и Аарон собирались гулять по Берлину до открытия консульства. Заключение брака назначили на десять утра. Тетя Ривка была свидетельницей.

– Даже кольца не купил…, – Аарон запер дверь квартиры. На миньян он тоже не пошел, помолившись дома. Он хотел остаться у Габи, но потом вздохнул:

– Отдохни. Это не хупа, но все равно, не положено жениху и невесте сейчас видеться. Спи спокойно, мое счастье. Я буду думать о тебе…, – цветочные лавки были еще закрыты. Аарон решил:

– По дороге в консульство за букетом зайду. Кольцо я ей перед хупой отдам. Господи, ребенку, к тому, времени, полтора года исполнится. Она ходить начнет, лепетать. Габи мне пошлет фотографии.

Габи сказала, что в Бремене все станет ясно.

Аарон шел к Музейному Острову, думая, как проводит жену в Бремене, как получит телеграмму из Нью-Йорка, что Габи, благополучно, добралась до Америки. Посчитав, он понял, что ребенок родится в июне. Он видел не серый, утренний, тихий Берлин, не нацистские флаги, а Центральный Парк и Габи, на скамейке, рядом с низкой коляской. У них в кладовке лежала такая коляска. В ней возили и самого Аарона, и его брата, и сестру.

Аарон почему-то был уверен, что родится девочка, похожая на Габи. Летнее солнце играло золотистыми искрами в волосах жены, над ее головой шелестела летняя, пышная листва.

Свернув на улицу, где жила Габи, рав Горовиц остановился, будто натолкнувшись на что-то. У подъезда припарковали два черных мерседеса.

– Это ничего не значит…, – шторы на ее окнах были задернуты: «Мало ли, зачем они приехали». Номера машин залепили грязью. Аарон взглянул в конец улицы. Генрих фон Рабе, стоя на набережной Шпрее, тоже не двигался с места. Чайки кружили над серой водой. Генрих засунул руки в карманы пальто. Невозможно было подойти к раву Горовицу. Генрих не видел, остался ли кто-то в машинах. Фон Рабе, отчего-то, взглянул на часы:

– Половина восьмого утра. Они следили за Габи. Вчера, в метро, когда мы встречались с Аароном, я никого не заметил. Паспорта и деньги у нее на квартире…, – документы и купюры никак не указывали на группу Генриха. В бумаги даже не вклеили фото.

Генрих знал, как допрашивают в СД. Старший брат, иногда, делился с ними подробностями работы. Генрих ездил в Дахау, когда занимался математическими расчетами по эффективности содержания концентрационных лагерей.

Габи могла выдать и его, и других членов группы. Он понимал, что ему надо уйти, сейчас, надо предупредить других, надо уехать из Берлина. Польская граница охранялась хуже, до Одера было ближе. Стиснутые пальцы болели:

– СД тоже это понимает. Они все перекроют. Или отправиться на север, к морю, уйти с рыбаками, куда угодно…, – в рейхе отлично наладили связь. Габи могла заговорить сегодня. К вечеру данные о разыскиваемых СД людях отправились бы в региональные отделения службы безопасности, по всей Германии. У Генриха не было еще одного паспорта. Он мог пойти на Фридрихштрассе, Габи об этих людях не знала, но знал Петер.

– Петера не выпустят живым из Берлина, – бессильно подумал Генрих. По улице проехала машина, на тротуарах начали появляться люди. Рав Горовиц, вскинув голову, глядел на окна Габи.

– Его отправят в Дахау…, – у Генриха не было при себе оружия. Он понял, что за Габи приехало, по меньшей мере, пятеро гестаповцев.

Их, действительно, было пятеро, во главе с Шелленбергом. Они позвонили в дверь в четверть восьмого. Габи, на кухне, в халате, варила кофе.

Девушка, непонимающе, обвела глазами людей на лестничной площадке:

– Это он, – поняла Габи, – обершарфюрер, вчерашний. Он был на приеме у Геббельса, я вспомнила…, – сердце быстро, часто колотилось. Подумав, что Аарон и Генрих идут на квартиру, Габи успокоила себя:

– У подъезда машины будут стоять. Они всегда на машинах приезжают…, – Габи, нарочито спокойно, сказала: «Я не понимаю, господа…»

– Оденьтесь, фрейлейн фон Вальденбург…, – Вальтер обругал себя за то, что не взял на арест кого-то из женщин-агентов. Фрейлейн певица не собиралась надевать платье при мужчинах, а Вальтер не хотел выпускать ее из виду. Вальтер обвел глазами старые портреты, прошлого века, мозаичный столик с нотными папками, вдохнул запах выпечки.

– От нее пахнет…, – понял Шелленберг. Девушка придерживала у шеи воротник халата:

– Может быть, еврей здесь…, – он вспомнил вчерашнего раввина, которому он дал пощечину:

– Он тоже был высокий, темноволосый…, – убрав жетон СД, Шелленберг повторил:

– Одевайтесь, фрейлейн, и проследуйте с нами. Осмотреть квартиру! – велел он эсэсовцам. Васильковые глаза расширились, она отступила к высокой двери гостиной. Шелленберг успел схватить ее за руку: «Вы останетесь здесь».

Еврея они не нашли. В квартире, кроме фрейлейн, никого не оказалось. Открыв принесенный саквояж, увидев бланки паспортов и пачки денег, Шелленберг присвистнул:

– Большая удача, но теперь ее никак не использовать в операции с герром Кроу. Гестапо заберет фрейлейн себе, и не успокоится, пока она все не расскажет. После такого она будет годна только для эшафота в Моабите, куда и отправится. Хотя можно с ними договориться, разработать комбинацию, держать ее под присмотром…, – Вальтер поинтересовался содержимым саквояжа. Фрейлейн, отвернувшись, ничего не ответила.

Он не стал настаивать, зная, что на Принц-Альбрехтштрассе она станет более сговорчивой. Вальтер еще не видел людей, у которых бы в тюремном крыле, не развязывался язык.

– Переоденьтесь, – он кивнул на спальню, – при открытой двери. Я жду, фрейлейн…, – у нее была прямая, узкая спина.

Габи вошла в комнату, где пахло ванилью, от разобранной постели.

– Я все расскажу, – она взяла из гардероба какое-то платье, – все. Я боюсь боли, всегда боялась. В первый раз, с Аароном, тоже. Но я просто забыла обо всем, так мне было хорошо…, – комкая шелк платья, она подошла к окну. Девушка посмотрела вниз, на улицу. Небо было еще серым. Она увидела Аарона. Рав Горовиц не сводил глаз с ее подъезда.

– И Генрих здесь…, – Габи сбросила с плеч халат, – надо, чтобы они ушли, оба. Я знаю обо всей группе, знаю о герре Кроу…, – Шелленберг даже закрыл глаза, ослепленный белой кожей, распущенными, тускло блестящими волосами. Услышав резкий треск рамы, он крикнул: «Держите ее!»

– Аарон мне говорил, – Габи вскочила на подоконник, – говорил, как в микву окунаются. Именно так. Господи, пусть он будет счастлив, пожалуйста…, – раскинув руки, Габи шагнула вниз.

Ударившись о капот мерседеса, она соскользнула на дорогу. За телом тянулся кровавый след. Она скорчилась на булыжнике мостовой, волосы разметались в луже. Она дрогнула, в последний раз, вытянувшись у колеса машины. Тонкая рука замерла, пошарив по камням. Из подъезда выскочили эсэсовцы, Аарон узнал Шелленберга. Они побежали к телу Габи.

Генрих фон Рабе свернул на набережную. Аарон, быстрым шагом, пошел прочь, не видя, куда идет, сдерживая слезы. Миновав две улицы, Аарон нашел какую-то подворотню. Он упал на колени, рыдая, уткнувшись лицом в стену. Рав Горовиц вздрогнул от бравурного марша. Репродуктор над головой ожил, Аарон услышал «Хорста Весселя». Он закрыл голову руками: «Ненавижу! Господи, прокляни их, прошу тебя, прошу!». Он раскачивался, радио звенело детскими голосами:

– Высоко знамя реет над отрядом,

Штурмовики чеканят твердый шаг…

Аарон вспомнил высокий, ласковый голос: «Ach Liebster, bist du tot?», нежные руки, шепот: «Мы никогда, никогда не расстанемся…»

– Никогда, – поднявшись, он протянул руку. Аарон был выше шести футов ростом. Репродуктор, захрипев, захлебнулся. Посмотрев на вырванные с мясом провода, Аарон брезгливо отшвырнул их прочь.

Он вытер лицо, рукавом пальто, заставляя себя твердо держаться на ногах. Рав Горовиц вышел на улицу, сжав руки в кулаки. Он пробирался между прохожими, повторяя:

– Никогда, никогда. Пока я жив, пока я могу бороться, я останусь здесь.

Некролог Габриэлы фон Вальденбург опубликовали в Berliner Tageblatt, единственной газете в Германии, где министерство пропаганды разрешало не печатать антисемитские материалы, и статьи, пропагандирующие нацизм. Сделано было это для сохранения видимости существования в Германии свободной прессы. Редактором газеты назначили Пауля Шеффера, известного на западе журналиста. В некрологе, за подписью генерального музыкального директора Германии, Герберта фон Караяна, говорилось о трагической смерти юной, одаренной певицы, о большой потере для немецкого искусства.

Эмма фон Рабе, за обедом, вздохнула:

– Жалко фрейлейн Габриэлу. Моя учительница сказала, что она случайно сорвалась из окна. Выронила что-то, не удержалась, поскользнулась…, – Генрих, и Питер обменялись короткими взглядами.

Обед накрыли в малой столовой. С утра лил мелкий, надоедливый дождь. Аттила лежал у французских дверей, с тоской поглядывая на мраморную террасу. Граф фон Рабе посетовал:

– Не погулять тебе, как следует, милый. Генрих, возьмите зонтики, плащи. Хотя бы немного пройдитесь. Герр Кроу, – граф Теодор улыбнулся, – вы у нас теперь будете частым гостем?

Лазоревые глаза мужчины были спокойны, он отпил рейнского вина:

– Да, я решил снять апартаменты, пока не подберу себе что-то постоянное. Благодаря мудрой политике ариизациии, в городе много подходящих квартир и особняков.

Питер отставил бокал: «Перевести мои предприятия в Германию, дело не одного дня».

Питер въезжал в апартаменты у Хакских дворов, что занимала тетя Ривка.

Когда мужчины пришли на квартиру, Аарон сидел на большой, просторной кухне, держа в руках чашку кофе, уставившись в стену. Генрих рассказал Питеру о смерти Габи, приехав вечером понедельника в «Адлон», отведя его в Тиргартен. Они медленно шли по аллее. Питер, твердо, сказал:

– Я должен увидеть Аарона, Генрих. Что хочешь, то и делай, но мы обязаны встретиться. И я решил, – прикрыв спичку от ветра, он глубоко затянулся, – решил снять квартиру. Обещал в вашем министерстве, что сверну производство в Англии…, – он посмотрел на затянутое тучами небо: «Это долгий процесс, не меньше двух лет. Думаю, мне удастся поводить их за нос».

Генрих запретил Питеру приближаться к делам подпольщиков:

– Не надо рисковать. Занимайся светской жизнью, езди по заводам и фабрикам. Девушку…, – он осекся: «Прости, пожалуйста».

Они долго молчали, стоя на развилке аллей. Питер выбросил окурок:

– Я что-нибудь придумаю. Ты мне запрещаешь, – его голос похолодел, – но у меня и своя информация появится. Я каждые два месяца собираюсь летать в Англию. Если будет что-то срочное, пользуйтесь радиопередатчиком. Но, если я здесь, удобнее посылать сведения через меня. Я пока вне подозрений…, – он дернул краем рта. Генрих коснулся его плеча: «У тебя волосы седые, на виске».

Ничего не ответив, Питер поднял воротник пальто:

– С тобой мы будем встречаться в свете. Играть в теннис, ходить в бассейн. Введешь меня в хорошее общество…, – тяжело вздохнув, Питер напомнил Генриху: «Аарон».

– Я все сделаю, – пообещал фон Рабе. В пятницу, после завтрака, портье подал Питеру записку. Генрих ждал его у Музейного Острова. Питер дошел туда пешком, проверяясь, но слежки не заметил.

Тетя Ривка встретила их в передней квартиры. В углу стояли чемоданы. Он открыл рот, чтобы представить Генриха, миссис Горр отмахнулась:

– Я знаю, милые. Аарон мне рассказал.

Наклонившись, она обняла Питера:

– Бедный мой мальчик. Прости, что я…, – тетя погладила его по щеке. Питер заставил себя улыбнуться:

– Вам спасибо, тетя. Если бы не вы…, – от нее пахло парижскими духами, у нее было мягкое, как у мамы, плечо. Питер подавил в себе желание уткнуться в него и заплакать. Роксанна указала на кухню:

– Побудьте с ним. Он ко мне пришел, в понедельник. Я хотела врача вызвать, испугалась. Вроде оправился он, но все равно…, – Роксанна понизила голос:

– Я ему велела не провожать меня в Бремен. Ему тяжело будет. Останьтесь с ним, – Роксанна окутала шею песцом. На улице похолодало. Дива, перед отъездом, скупила ткани в еврейских лавках.

– На меня с десяток портних шьет, – Роксанна взяла сумочку, – хотя бы дам людям заработать.

Дверь хлопнула, Генрих вспомнил:

– Аарон говорил. Она по всей Германии ездила, прослушивала еврейских артистов. Ей шестой десяток…, – взглянув на дверь кухни, он услышал голос Питера: «Пошли».

Они просто сидели рядом с Аароном. Питер заметил, как запали его глаза. Аарон вздохнул:

– Я, конечно, никому, ничего не скажу, и тетя Ривка тоже…, – поднявшись, он постоял у окна, выходившего на закрытый, ухоженный, с вазами для цветов двор.

Аарон не мог даже сходить на погребение. В некрологе было сказано, что Габриэлу похоронят рядом с родителями. Аарон поднялся с постели, в среду, и дошел до синагоги. Рав Бек позвал его к себе в кабинет. Аарон, было, хотел, извиниться, но глава общины покачал головой:

– Не надо, милый. Фрау Горр позвонила, все объяснила…, – обычно добрые глаза раввина изменились. Он замялся:

– Аарон, ты молодой человек, тебе тридцати не исполнилось. Если с тобой что-то случится, то евреи этой страны пострадают. Пожалуйста, – раввин положил большую, теплую ладонь на его пальцы, – я прошу тебя, не надо…, – он замолчал. Аарон, смотря на половицы, кивнул:

– Я все понимаю, рав Бек. Я больше не буду…, – он вышел. В большом зале синагоги было пусто. Сев на первую попавшуюся скамью, Аарон зашептал:

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…, – Аарон прочитал кадиш, громко, глядя на, задернутый бархатным занавесом Ковчег Завета, прося Бога дать ей покой в присутствии Своем. Он все равно решил добавить имя Габриэлы к надгробию ее прабабушки.

Питер и Генрих ушли, Аарон, в ванной, посмотрел на себя в зеркало. Генрих напомнил о еврейских детях. Питер кивнул:

– Когда я увижу маму, то попрошу, чтобы лейбористы подготовили проект такого билля. На всякий случай. Мало ли что…, – он обнял Аарона за плечи:

– Ты помни, то, что ты делаешь, оно…, – Питер не договорил.

Аарон помнил.

Он разглядывал свое лицо. Синяк под глазом почти пропал. Он, на мгновение, ощутил прикосновение ее рук, вдохнул запах ванили. Взяв портфель, Аарон запер дверь. Его ждали люди, на послеобеденном приеме.

Старший граф фон Рабе проводил глазами сына. Генрих шел рядом с герром Кроу. Эмма тоже взяла дождевик. Дочь вела Аттилу за поводок, а потом отпустила его. Теодор стоял у дверей, выходивших на террасу, глядя на собаку, бегающую по мокрым газонам. Дочь смеялась, бросая овчарке палочку. Сын и герр Кроу о чем-то разговаривали:

– Хорошо, что он здесь обоснуется, – граф курил сигару, – Макс в разъездах, Отто в своем центре. Генрих много работает, ему нужна компания. Герр Кроу образованный человек…, – он, все-таки, не выдержал.

Взяв плащ из гардероба, граф Теодор спустился на лифте в подземный гараж. Шофер играл в карты, с охранником, в служебной комнате. Завидев хозяина, он поднялся. Теодор улыбнулся: «Ничего, Альберт. У меня голова разболелась, мне за рулем легче».

Граф поехал на восток, в Митте. Проезжая по Фридрихштрассе, он увидел над крышами золотой отблеск. Купол синагоги уходил в туманное, дождливое небо:

– Три года я у них не был, – фон Рабе свернул на Ораниенбургерштрассе, – после пожара Рейхстага последний раз их навещал. И кладбище тоже…, – он оставил в синагоге деньги, для ухода за могилой. Даже зная, что надгробие будет в порядке, Теодор, все равно, просыпался ночью, вспоминая серый мрамор, тусклую бронзу надписи. Гитлер пришел к власти, у него на руках были дети, он больше не мог позволить себе появляться на еврейском кладбище. Он смотрел в белый потолок спальни, слушая тишину виллы: «Опять я ее оставил. Как тогда, как тогда. Опять она одна».

Теодор ездил по Гроссер Гамбургер штрассе, изредка, рано утром и поздно вечером, останавливая машину. Он делал это, когда был уверен, что улица пуста, что его никто не увидит. Тихие похороны прошли одиннадцать лет назад. На кладбище давно никого не погребали, однако Теодор попросил раввина выполнить его просьбу. Здесь стояли надгробия предков женщины, которую он любил. Она, иногда, смеялась: «Обещай, что меня похоронят здесь. Не хочу покидать Митте. Я в нем родилась, в нем и останусь».

Теодор обнимал ее: «Ты меня на двадцать лет младше, любовь моя. Никто не умрет».

– Никто не умрет. Потом было пышное погребение…, – граф заставлял себя не думать о смерти жены:

– Она оставила записку, говорила, что не могла пережить такого. Фредерика была верующая женщина. Самоубийство грех, грех…, – припарковав машину на углу, он закурил папиросу, из пачки шофера. Граф вдыхал дым едкого табака. Над кронами деревьев кружились белые голуби. Двое, молодой мужчина, и пожилая дама, вышли из ворот.

– Должно быть, мать и сын, – понял Теодор, – они похожи.

Роксанна взяла племянника под руку:

– Очень хорошо получилось, милый. Просто Габриэла, так и надо. Пойдем…, – она похлопала Аарона по рукаву пальто, – я обед приготовила, и пора на вокзал…, – заметив черный мерседес, Аарон отвернулся:

– Такая же машина, как те. Не могу больше об этом думать, не буду…, – сердце болело постоянной, привычной болью. Белые голуби расхаживали по краю лужи, хлопая крыльями, вода пузырилась, бежала по брусчатке Ораниенбургерштрассе. Прогремел трамвай, украшенный свастикой. Аарон вздохнул:

– Как будто свет ушел из мира. Господи, и теперь так будет всегда. Надо просто жить, дальше, надо делать свое дело…, – пара пропала из виду. Теодор курил, глядя на кладбище. Могилу он мог бы найти с закрытыми глазами, в женском ряду, третьем справа.

– Эмма тогда с няней осталась. Когда я вернулся, она ручки ко мне протянула и спросила: «Мама…»

– Господи, если бы я не уехал, я бы привез врача, спас ее. Воспаление легких, от этого не умирают. Еще тридцати ей не было. Никто не узнает, – твердо сказал себе граф:

– Никто не знал, кроме меня и Фредерики. Она мертва, а я ничего, никогда не скажу. Ни Эмме, ни другим. Пока я жив, и даже после смерти…, – он завел машину и поехал домой, к семье.

Часть пятая

Мадрид, осень 1936

Хранилище коллекции графики размещалось на втором, нижнем ярусе служебных помещений музея Прадо. Здесь всегда было полутемно и сухо, бумага боялась сырости и света. Рисунки и офорты лежали в папках, на деревянных стеллажах, расставленных вдоль большой, с высокими сводами, комнаты. Мишель спустился со стремянки, осторожно неся обеими руками очередную папку.

Картины Эль Греко, Веласкеса и Гойи позавчера, особым поездом, отправились в Валенсию. Из Мадрида уехала сокровищница Прадо. По слухам, часть золотого запаса республиканского правительства, тоже покинула столицу. Слитки, как шептались в городе, грузили на корабли, уходящие в Советский Союз. Армия Франко стояла у западных окрестностей Мадрида, но все кафе и рестораны были открыты. Город не затихал до рассвета. Говорили, что у Франко двадцать пять тысяч вооруженных бойцов.

На прошлой неделе немецкие юнкерсы, с летчиками Люфтваффе, впервые бомбили Мадрид. На площади Плаза де Колон осколки убили шестнадцать человек, больше сотни было ранено. Мишель слышал звуки атаки краем уха. Они с коллегами упаковывали картины. Вечером, по дороге в пансион, он увидел на стенах домов республиканские плакаты. Легион «Кондор» обвинялся в смерти гражданских людей. Летчики расстреляли очередь за бесплатным молоком для детей. В толпе, на которую сбросили бомбы, стояли почти одни женщины.

Из открытых кафе слышались звуки фламенко. Осень стояла теплая, сухая. На мостовой Пасео дель Прадо валялись раздавленные гусеницами танков каштаны. Ветер носил по городу листовки, сброшенные с итальянских самолетов: «Испанцы! Жители Мадрида! Сдайте город, иначе националисты сотрут столицу с лица земли!».

Русские танки шли колонной на запад, по бульварам, с железнодорожного вокзала. Тротуары были усеяны людьми, развевались красные флаги Народного Фронта и ПОУМ. Женщины всхлипывали, бросая под машины цветы. Пахло гарью и сухой испанской землей, ревели двигатели. Мишель тогда подумал: «Все только начинается». Танки отправились из города прямо в сражение.

В кафе, за вином, бойцы республиканской армии рассказывали о стычках на западе и юге. До прибытия советского подкрепления, республиканцы останавливали продвижение колонн Франко только бутылками с горючей смесью. У националистов были итальянские и немецкие танки. Оружие доставляли в Испанию через Лиссабон и северные порты. Мишель сидел за одним столом с ровесниками, в армейской форме, с обожженными, забинтованными руками, со следами пороха на лицах. Мужчина напоминал себе: «Ты здесь не для сражений. У тебя есть задание, есть работа. Если все уйдут в окопы, картины останутся без защиты».

С началом осады Мадрида, музеи закрыли для публики. Кураторы упаковывали живопись и драгоценности, составляли списки картин, отправляющихся на восток, и очищали залы, перенося коллекции в подвалы. Все надеялись, что Прадо не будут бомбить.

В городе говорили, что у франкистов есть помощники, пятая колонна, люди, готовые сдать Мадрид. Мишель замечал, как, иногда, смотрят друг на друга посетители кафе. В их взглядах читалась смесь подозрения и опаски. Франкисты находились в каких-то десяти километрах от центральных районов. У республиканцев армия была больше, однако в воздухе они отчаянно проигрывали. Мадрид защищал жалкий десяток французских истребителей, доставленных кружным путем, через Голландию. Франция и Британия строго соблюдали эмбарго на ввоз оружия в Испанию.

Кузен Стивен, за бутылкой риохи, сочно сказал:

– Гитлеру и Муссолини наплевать на эмбарго. Ничего, – майор Кроу закинул руки за голову, – скоро приедут русские чато, появятся интернациональные бригады…, – он выпустил дым к потолку кабачка, – станет немного легче. Мерзавцы, – Стивен выругался, – из Люфтваффе, пожалеют, что на свет родились…, – с майором Кроу Мишель столкнулся случайно, на Пасео дель Прадо.

Он, еще в Париже, подозревал, что кузен не останется в Англии, зная о гражданской войне. Мишель, остановившись, даже открыл рот. Они шли по бульвару, в летных комбинезонах, со шлемами. Кто-то из прохожих крикнул: «Ура! Ура нашим доблестным летчикам!». Мишель увидел, как широко улыбается кузен: «Стивен такой же».

В последний раз они виделись четыре года назад, в Лондоне. Кузен Питер еще не стал фашистом, Мишель учился в Сорбонне, а Стивен летал с нашивками лейтенанта.

– Стивен! – позвал Мишель по-английски. Кузен повернулся, лазоревые глаза блеснули смехом: «Товарищ барон! Не ожидал тебя увидеть». В Мадриде майора Кроу окрестили Куэрво, как и его предка, Ворона. Заказывая третью бутылку, Стивен подмигнул Мишелю:

– У меня на фюзеляже три птицы, мой дорогой. Два юнкерса и один итальянец. Остальные звезды рисуют, а я воронов…, – Стивен посерьезнел:

– Немцы хорошие пилоты. В скорости мы пока проигрываем, французские машины устарели. Но бомбить город мы не позволим. Еще чего не хватало, убивать женщин, детей…, – раскурив сигару, он передал коробку Мишелю:

– Отличные, кубинские. Пока докуриваем запасы из дома, но скоро попробуем местный табак…, – Мишель уезжал в Валенсию, с последним поездом из Прадо. Майор кивнул:

– Очень хорошо. С подонков станется, они и на музей бомбы сбросят, – он залпом выпил стакан риохи:

– Не смей здесь сидеть, товарищ барон, – он зорко посмотрел на Мишеля: «У тебя хотя бы револьвер есть?»

В Мадриде почти все ходили с оружием. Мишель похлопал по карману пиджака:

– Браунинг. Кузен Теодор мне купил, в Париже. И стрелять он меня научил.

Стивен хохотнул:

– Тогда я спокоен. Но в воздух не просись, – он покачал головой, – гражданских лиц мы на базу не пускаем.

Военный аэродром республиканцев располагался в Барахасе, по соседству с закрытым, после начала войны, аэропортом.

Зашла речь о переброске интербригад из Барселоны на мадридский фронт. Стивен вздохнул:

– По воздуху было бы удобнее. Но, пока чато сюда не прибыли, мы не сможем обеспечить защиту авиамоста. Придется ждать поездов…, – он помялся. Кузен, неожиданно покраснел:

– Мы с ребятами хотели в музей сходить, Мишель, но у вас закрыто. Может быть…, – Мишель подтолкнул его в плечо:

– Помнишь, как мы с тобой и Лаурой в Национальной Галерее бродили, четыре года назад? Приводи летчиков. Устрою вам экскурсию.

– Экскурсию…, – Мишель смотрел на стройную, в сером холщовом халате спину девушки, склонившейся над столом. Темные волосы были убраны в узел. На голове, как и у Мишеля, светила реставрационная лампа:

– Знал бы я, что все так обернется, с экскурсией…, – она записала что-то в большой журнал, справа от офорта:

– Мишель! Мы не закончили с Гойей, а у меня вечером свидание, – девушка невольно хихикнула, – и завтра приезжает Антония, из Барселоны. Мне надо приготовить ей комнату.

Помощник куратора отдела графики разогнулась: «Долго я буду ждать следующей папки? Эту надо упаковывать».

Рисунки и офорты заворачивались в папиросную бумагу. На столе лежал Modo de volar, из серии Los Disparates, с личной подписью Гойи. Мишель заглянул коллеге через плечо. Она пристально смотрела на темное небо, на людей с крыльями, парящих на гравюре.

– Гойя все знал, – тихо сказала девушка, – все предчувствовал. Он будто сейчас рисовал…, – она деловито велела: «Продолжаем».

Они приступили к следующей папке. Мишель, осторожно, сказал:

– Изабелла, не стоит в Мадриде оставаться. Даже правительство уезжает в Валенсию, слухи такие ходят, – торопливо добавил Мишель, увидев, как похолодели ее темные глаза: «Поезд через три дня отправляется…»

Ее светлость Изабелла Мария Луиза Фернандес де Веласко, герцогиня Фриас вздернула изящный нос:

– Значит, мы устроим вечеринку, в честь твоего отъезда, дорогой Волк. Я никуда не двинусь, пока Куэрво здесь, – отчеканила она:

– Когда франкистов отбросят от Мадрида, мы улетим в Британию, и обвенчаемся…, – девушка аккуратно вносила в список офорты из новой папки:

– Посмотрю на картину, что ты в Лондон отправил…, – Мишель взглянул на ее длинные, испачканные пятнами краски пальцы: «У вас тоже Гойя есть, ты говорила».

Изабелла кивнула: «Портрет моего прапрадеда. Он в Бургосе висит, в замке».

Герцог Фриас, отец Изабеллы, оставался в Бургосе, на территории франкистов. Наследный герцог, ее старший брат, служил полковником в войсках националистов. Он, судя по всему, сейчас осаждал Мадрид. Изабелла пожимала плечами:

– Они решили продать честь испанских грандов за содержание от фашистов. Мы получили титул от Фердинанда Арагонского, в пятнадцатом веке. Мы кровные родственники герцогов Медина-Сидония, через дочь принцессы Эболи. Хочется им втаптывать историю нашего рода в грязь, пусть занимаются таким и дальше, – она хмыкнула:

– Я с ними в ссоре, с той поры, когда уехала в университет, в Саламанку. Они считают, что женщине дипломы ни к чему…, – по завещанию деда по матери, графа Фонтао, Изабелла получала большое содержание.

– Он был просвещенный человек, – сказала девушка Мишелю, – инженер. Я у него единственная внучка, все остальные мальчики, – Изабелла рассмеялась: «Он меня очень баловал, в детстве».

Герцогиня снимала большую квартиру на Пасео дель Прадо. Мишель удивился, когда она заговорила о леди Антонии Холланд. Изабелла объяснила, что девушки познакомились в мадридском штабе Народного Фронта. Изабелла знала многих республиканцев, хотя сама не принадлежала к партии. Герцогиня замечала:

– Я просто испанка. Меня заботит моя страна, Мишель. Война ничего хорошего не принесет, и мне противно…, – она морщилась, – что по моей земле разгуливают нацисты.

Мишель совершенно точно знал, что Изабелла ходит к мессе. Она улыбалась: «В некоторых вещах я старомодна».

Мишель, искоса, посмотрел на маленькую грудь под халатом:

– Интересно, в каких еще? Но Стивен джентльмен, он никогда себе не позволит…, – на экскурсии, в залах Прадо, Мишель заметил, как майор Кроу смотрит на Изабеллу. Мишель позвал коллегу, когда они пошли в собрание графики. На следующий день, выходя из музея, Мишель натолкнулся на кузена, в гражданском костюме, с букетом цветов. Стивен что-то промямлил, по мраморной лестнице застучали каблуки. Мишель услышал голос, с милым акцентом: «Дон Эстебан! Рада вас видеть!».

Изабелла учила английский язык в университете. Когда у нее жила Тони, герцогиня практиковалась с леди Холланд, преподавая ей испанский. Кузина Тони прислала телеграмму. Она приезжала с интербригадами из Барселоны, военным корреспондентом. Мишель аккуратно спросил, знают ли в Лондоне, что Антония здесь. Коллега подняла бровь:

– Разумеется. Она летом письмо его светлости отправила. Антония очень разумная девушка, – одобрительно добавила испанка, – я такими себе и представляла англичанок. Моя покойная мать, – Изабелла перекрестилась, – служила фрейлиной у ее величества Виктории Эухении. Виктория тоже англичанка, – королевская семья пять лет находилась в изгнании, хотя на стороне Франко сражалось много монархистов:

– Как мой брат, – призналась герцогиня, – но такое бесчестно, Мишель. Нельзя продавать страну нацистам, даже ради того, чтобы вернуть на трон его величество…, – Мишель все пытался уговорить Изабеллу покинуть Мадрид. Девушка, наотрез, отказывалась. Сидя с ней и Стивеном в кафе, Мишель заметил, что они, украдкой, держатся за руки. Он понял, что герцогиня и кузен собираются пожениться, в Лондоне.

– Пусть будут счастливы, – весело думал Мишель. На него тоже смотрели девушки. Изабелла, даже, несколько раз, пыталась познакомить его с подругами. Однако Мишель вспоминал большие, доверчивые глаза Момо. Пиаф, поднявшись на цыпочки, поцеловала его, в передней парижской квартиры: «Я буду ждать тебя, Волк».

Он лежал на узкой кровати, в дешевой комнате пансиона:

– Нельзя. Надо сказать Момо, что я ее не люблю…,– Мишель обещал себе: «Скажу. Доберусь до Парижа, и скажу».

Картины и графика, пока что, оставались в Валенсии, рядом собирался обосноваться и Мишель. Неизвестно было, что случится с шедеврами дальше, но, в любом случае, Мишель был обязан обеспечить их безопасность.

– И обеспечу, – угрюмо сказал он, запирая хранилище. Изабелла убежала на свидание с кузеном, оставив после себя легкий аромат лаванды. Мишель поднялся наверх. Почти все кураторы уехали на восток, музей опустел. Он шел по огромным залам, мимо голых стен, вспоминая, где висели «Менины» и «Обнаженная маха». Женщина, чем-то напоминала Мишелю Момо.

Отдав ключи, сторожу, он остановился рядом с выходом, который тоже назывался в честь Гойи. Мишель, с наслаждением закурил. Бронзовый Гойя, напротив, стоял, опираясь на трость. Лицо художника было упрямым.

– Все будет хорошо, – пообещал ему Мишель, прищурившись от заходящего солнца, – картины уехали, а скоро мы графику отправим.

Небо было тихим, самолетов он не увидел. Гранитный постамент памятника пестрил республиканскими плакатами: «Все на защиту Мадрида!». Сверившись с часами, он решил, что надо сначала перекусить. В Мадриде, занимаясь офортами и рисунками, он начал писать статью о серии «Капричос».

– Бутылку вина, – размышлял Мишель, идя к Пасео дель Прадо, к открытым кафе, – каких-нибудь тапас, а кофе я в пансионе сварю.

Хозяйка разрешала постояльцем пользоваться кухней. Дешевый кофе привозили в республиканские порты из Латинской Америки.

Мишель не заметил невысокого, молодого человека, по виду студента, в круглых очках и твидовом пиджаке. Темные волосы немного растрепались. Поднявшись со скамейки, юноша сунул в карман блокнот и последовал за Мишелем.

Мистер Марк Хорвич легко продлил испанскую визу в республиканском консульстве, в Нью-Йорке. В анкете он написал, что хочет продолжить изучение языка. Мистер Хорвич говорил с консулом по-испански. У него был сильный акцент, но, в остальном, юноша бойко справлялся даже с довольно сложными оборотами. Консул развел руками:

– Саламанка занята мятежниками, Мадрид в осаде, но вы можете поехать в Барселону, в Валенсию. Там отличные университеты, – мистер Хорвич уверил его, что так и сделает. Будущему студенту выдали визу на год. Оказавшись на улице, посмотрев на страницу паспорта, он, хмуро, сказал себе под нос: «Неизвестно, что случится через год». Купив на лотке кошерный хот-дог, юноша пошел в Центральный Парк. Отец не знал, что Меир в городе.

После первого визита в Испанию, Меир объяснил доктору Горовицу, что его ждет очередное задание в Бюро, для которого надо будет разъезжать по всей стране. Отец поцеловал его в лоб:

– Что делать, милый. Пиши…, – доктор Горовиц замялся, – когда будет возможно. Аарон молодец, каждые две недели весточки посылает. И ты меня не забывай.

В Лиссабоне Меир получил сообщение от мистера Даллеса. Ему предписывалось сделать доклад в Вашингтоне и вернуться в Испанию. Босс предупредил, что командировка продлится несколько месяцев. Паспорт Хорвича Меир оставил на базе, в Хобокене. Здесь лежало и его оружие, небольшой, удобный браунинг. Даллес велел ему ничего не говорить кузену о новой работе. Приехав в столицу, Меир повторил Мэтью ту же историю, о задании с разъездами. Он, озабоченно, подумал:

– Как теперь Мэтью будет за квартиру платить? У него немного денег…, – к удивлению Меира, кузена новости не особо взволновали.

В квартире было чисто. Меир заметил несколько хороших, новых костюмов кузена, шелковые галстуки и ботинки, судя по всему, ручной работы. Ездил Мэтью на старом форде, но в рефрижераторе лежали французские сыры. На кухне появилась винная стойка, с бордо и бургундскими винами. Мэтью курил хорошие сигареты. Он купил электрическую машинку, для помола кофе. В гостиной Меир наткнулася на коробку кубинских сигар. Пахло от кузена сандалом, пряно, волнующе. Мэтью повел рукой:

– У меня новая должность. Я представитель второго отдела штаба армии при некоторых научных учреждениях. Вспомнили, что у меня были отличные оценки по математике и физике, – Мэтью усмехнулся, – что я знаю языки…, – кузен загорел, в кладовой стояла доска для серфинга.

Меир понял, какие научные учреждения опекает Мэтью. Он присвистнул:

– Предусмотрительно. У профессора Лоуренса, в Беркли, изучают структуру ядра атома. И в Кембридже, у Резерфорда тем же занимаются. Кузина Констанца тоже физик…, – они, правда, не знали, где работает кузина Констанца. Тетя Юджиния сообщила, что девушка досрочно закончила, университет, и пишет докторат:

– В восемнадцать лет, – восхищенно подумал Мэтью, – впрочем, она в четырнадцать в Кембридж поступила. Я европейскую родню только на фото видел. Кроме кузена Давида, конечно.

Отец сказал Меиру, что близнецам не делали обрезания:

– Давид, как врач, считает, что процедура, – доктор Горовиц усмехнулся, – отжила свое. При нынешних стандартах гигиены она больше не нужна…, – они с отцом сидели в ресторане Рубена. Меир поперхнулся солониной: «Папа, что за чушь…»

Доктор Горовиц похлопал сына по спине:

– Кто я такой, чтобы спорить с будущим Нобелевским лауреатом? Я лечу детей от свинки и накладываю гипс, милый мой. Тем более, он отец…, – Хаим вспомнил строки из письма дочери: «Мы с Давидом поссорились, однако я не смогла его переспорить. В Европе многие евреи отказались от обрезания. К нам приезжают евреи из Германии, те, у кого здесь живут родственники. Они говорят, что никто не хочет рисковать судьбой детей…, – сын, из Берлина, уклончиво писал, что евреям тяжело, однако он делает все возможное, для помощи общине. Хаим поймал себя на том, что у него началась бессонница. Ночами он сидел в кабинете, читая статьи по медицине, покуривая. Он брал семейный альбом, рассматривая лица детей:

– Уже не дети. Может быть, уговорить Давида и Эстер сюда переехать? Но Гитлер не нападет на Голландию, на Францию. Он не нарушит международные соглашения…, – дочь прислала фото близнецов. Младенцы лежали в одной колыбели. Хаим улыбнулся:

– Следующей осенью поеду в Амстердам. Увижу Аарона, ему визу продлевать надо. На конгрессе побываю, где Давид выступает…, – доктор Мендес де Кардозо собирался год провести в Голландии, работая над новой монографией о чуме. Потом зять хотел вернуться в Маньчжурию.

Хаим испугался, что Эстер тоже намеревается поехать с мужем, да еще и забрать с собой малышей, однако дочь решила через год взять няню, и вернуться к приему пациенток.

Меир, прожевав солонину, отпил лимонада. Юноша кисло сказал:

– Я помню. Он хупу не хотел ставить. Собирался отделаться походом к мировому судье. Хорошо, что у Эстер твердый характер…, – Меир скучал по сестре. Он был на три года младше. Эстер пыталась им верховодить, Меир сопротивлялся. Аарон всегда мирил их, после ссор:

– И по Аарону скучаю, – вздохнул Меир, – может быть, мистер Даллес даст мне отпуск, следующей осенью. Я бы тоже в Амстердам съездил, побыл с семьей…, – пока, что Меиру надо было оставаться в Мадриде.

Он приехал в столицу, высадившись в Валенсии. Меир добрался до Европы на сухогрузе. Корабль шел из Нью-Джерси в Ливорно, со стоянкой в Испании. Несколько кают занимали его коллеги. Меир понял, что эти люди отправляются в Швейцарию, к Даллесу. Он познакомился с ними на совещании, в Вашингтоне. Они встречались в течение недели, в неприметном особняке, неподалеку от Дюпонт-Серкл, приходя к завтраку, и прощаясь после темноты. Вел заседания Даллес. Речь шла о создании баз американской разведки в Европе и Азии.

Они сидели вокруг овального стола, усеянного бумагами, картонными стаканчиками с остывшим кофе и коробками из-под сэндвичей и гамбургеров. Даллес курил короткую трубку, остальные зажигали папиросы во время перерывов. Называли они друг друга по именам. Меир заметил среди коллег несколько человек с военной выправкой, но здесь было больше гражданских людей. Кроме Даллеса, все были молоды, а самым молодым был как раз Меир.

Юношу, впрочем, это не смутило. Альбом вызвал большой интерес, особенно части, касающиеся русских. Даллес выбил трубку:

– В Испанию отправятся добровольцы из левых кругов, коммунисты. Разумеется, – прибавил он, – я не собираюсь подозревать в каждом человеке, сражающемся с фашизмом, агента Советов, но мы должны быть осторожны. В Испании появятся представители русской разведки. Уже появились….

Как они не старались, но настоящие имена изображенных на снимках людей остались тайной. Меир держал альбом в сейфе, в подвале особняка, не принося его в квартиру на Дюпонт-Серкл. Юноша не подозревал, что кузен Мэтью мог бы с легкостью узнать человека, которого он, про себя, называл Бородой.

В Мадриде, Меир должен был постараться найти этих людей. То же самое относилось и к светловолосому, высокому, изящному немцу. Меир много раз фотографировал его в кафе. Сравнив лица с данными досье, они поняли, что немец встречался с представителями итальянского и германского посольств. Летом, эти страны поддерживали дипломатические отношения с правительством республиканцев. Сейчас, официально, все связи были разорваны. Летчики Люфтваффе бомбили Мадрид.

– Официально, – Меир шел по Пасео дель Прадо, засунув руки в карманы пиджака. Пистолет он носил при себе, ничего подозрительного в этом не было. Половина Испании ходила с оружием. В кафе и ресторанах винтовки прислоняли к краю столика.

Меир приехал в Мадрид с одним саквояжем, где лежала одежда, бритва, зубная щетка, и томик Лорки. По ночам, в пансионе, он садился на подоконник, перелистывая страницы. Меир никому не говорил о том, что он видел на дороге в Гранаде, в роще апельсиновых деревьев. Он знал, что Лорка пропал без вести. Меир повторял:

– Я виноват. Надо было вмешаться…, – он шептал:

– То было ночью Сант-Яго, ночью Сант-Яго…, – Меир понимал, что в Гранаде он ничего не смог бы сделать, но сердце все равно болело. Он устало закрывал глаза:

– Больше ты не останешься в стороне, никогда. Даже если тебе нельзя рисковать, все равно рискуй. Ты умный парень, Меир Горовиц, – он чувствовал, что улыбается, – ты что-нибудь придумаешь.

Зрительная память у Меира была отменной. В детстве, бродя по Музею Метрополитен, он легко запоминал расположение картин. Лица на семейных фотографиях он тоже знал, назубок. По приезду в Мадрид, Меир хотел сходить в Прадо. Музей оказался закрыт. Объясняясь со сторожем, юноша услышал шаги на лестнице. Подняв голову, он быстро попрощался со стариком.

Он понятия не имел, вспомнит ли его кузен Мишель де Лу, юноши никогда не виделись, но Меир сейчас не собирался с ним здороваться. Кузен носил холщовый халат, работника музейного фонда. На скамейке, за памятником Гойе, Меир закурил:

– Он реставратор в Лувре. Наверное, сюда приехал картины эвакуировать…, – Меир подождал, пока кузен выбросит папиросу и вернется в музей.

Разговорчивый сторож подтвердил что, коллекции, действительно вывозят. Вечером, оставшись у Прадо, Меир увидел и Мишеля, и кузена Стивена Кроу. Летчик пришел в форме армии республиканцев, с букетом. Мишель покинул музей с хорошенькой, высокой, темноволосой девушкой. Меир понял, что за ней ухаживает не Мишель, а Стивен. Он довел родственников до кафе, и услышал, что девушку зовут Изабеллой:

– Они в безопасности. Стивен здесь тоже летает. Вообще, это не моя забота. Хотя кузен Мишель коммунист…, – Меир рассердился: «Бесчестно подозревать человека в шпионаже, только потому, что он коммунист».

Кузен был в хорошем, серого твида пиджаке, в расстегнутой на крепкой шее льняной рубашке. Меир старался не терять из вида белокурую голову, играющую золотом в лучах вечернего солнца. За столиками кафе рассаживались люди. По мостовой ехали военные грузовики: «На Франко!» – было написано на деревянном борту: «Бей нацистов!».

Бойцы, в кузове, подняли красное знамя ПОУМ, с серпом и молотом. Ребята затянули:

Negras tormentas agitan los aires

nubes oscuras nos impiden ver…

«На баррикадах» была гимном анархистов, но в республиканской Испании ее пели все. Меир тоже успел выучить слова.

– Товарищи! – крикнули из-за столика: «Все на борьбу с фашизмом!». Свернув в боковую улицу, кузен спустился в какой-то подвальчик. Меир окинул взглядом толпу на бульваре, женщин, торговавших цветами, мальчишек с газетами, машины с флагами:

– Пятая колонна, проклятая пятая колонна. Она существует, наверняка…, – то, что Меир собирался сделать, противоречило всем указаниям начальства. Однако он просто не мог поступить иначе.

Меир не знал, что заставило его вернуться к Прадо на следующий день, однако юноша об этом не пожалел. Вечером кузен опять вышел из музея со знакомой девушкой. Они распрощались на углу площади, где Меир увидел знакомое лицо.

– Вот оно как, – только и сказал юноша: «Он тоже здесь. Впрочем, этого следовало ожидать».

В тайнике, в саквояже, у него лежали фотографии. Ночью, при свете лампы, Меир достал снимки, убедившись, что никакой ошибки нет. Одна из карточек сейчас была при нем.

В беленом зале он взял у стойки бокал с риохой. Набрав на тарелку тапас, картошки в томатном соусе, анчоусов, козьего сыра, Меир огляделся. Кузен сидел в углу, склонившись над блокнотом.

Меир подошел к его столику: «Простите, здесь не занято?»

– Можете говорить по-английски, – рассеянно сказал кузен. Меир заметил, что листок испещрен рисунками, цифрами, и стрелками:

– Это Гойя, – понял Меир: «Капричос». Он, должно быть, офорты изучает…, – Меир осторожно сказал: «Здравствуйте, месье де Лу. То есть, кузен Мишель».

Глаза у кузена были голубые, яркие, на пальцах Меир заметил пятна от краски. Он, растерянно, ответил:

– Здравствуйте, только я…, – Мишель нахмурился:

– Кузен Меир. Сын дяди Хаима, из Америки. Я вас только на фото видел. Что вы…, – Меир отпил вина:

– Все потом. И тише, – он усмехнулся, – если хотите ко мне правильно обращаться, то меня зовут мистер Хорвич. Марк Хорвич…, – щека кузена покраснела:

– Послушайте, – нарочито спокойно сказал Мишель, – я не знаю, чем вы занимаетесь в Мадриде, но я здесь с заданием от Лиги Наций, с мандатом…, – Меир стащил из пачки кузена сигарету:

– Очень хорошо. Я в ваши дела вмешиваться не собираюсь, – он щелкнул зажигалкой, – но за вами следят, кузен. Этот человек, – Меир выложил на стол карточку:

– Он знает, где вы живете, знает, где квартира вашей коллеги, сеньоры Изабеллы, – прибавил Меир.

Мишель, раздраженно, поинтересовался: «Вы тоже за нами следили?».

Сняв круглые очки, кузен протер стекла платком:

– Так получилось, Мишель. Вы знакомы? – он кивнул на фото.

– Первый раз в жизни его вижу, – искренне ответил Мишель, разглядывая высокого, изящного, светловолосого мужчину, снятого за столиком кафе. Он пил кофе и читал испанскую газету:

– Кто это? – у кузена, за очками, оказались серо-синие, большие глаза, в длинных ресницах:

– Двадцать один ему, – вспомнил Мишель:

– Совсем мальчишка. Или нет…, – Меир, грустно, посмотрел на него:

– Понятия не имею. Я знаю, что он немец, вот и все…, – он твердо добавил:

– Мн не нравится, что он отирается у Прадо, кузен Мишель. Будьте осторожней, вы, и ваша коллега. И кузена Стивена предупредите, – Мишель открыл рот, но юноша растворился в толпе, осаждавшей стойку.

– Даже на вечеринку его не пригласил…, – пробормотал Мишель:

– Какая вечеринка, он здесь с чужим паспортом…, – на столе осталась карточка. Сзади, карандашом, было написано: «Пансион „Бельградо“, номер 14. Мистер Марк Хорвич». Дальше шел телефонный номер. Мишель убрал фото в блокнот: «Вот и познакомились, кузен Меир».

На Меркадо Сан Мигуэль было шумно. Покупатели толпились у лотков с овощами, выбирали хамон и сыры. На деревянных стойках висели гирлянды чеснока, в холщовых мешках виднелась копченая паприка из Эстремадуры, в бочках плавала живая форель. Мадрид пока не голодал, франкисты окружали город только с запада.

Изабелла сидела за столиком кафе, макая чурос в крепкий, сладкий кофе с молоком, блаженно жмурясь. Утреннее солнце заливало булыжники узкого прохода теплым, нежным светом. Над рынком плыл колокольный звон, в церквях начиналась утренняя месса. Через неделю город отмечал праздник Мадонны Альмуденской, святой покровительницы Мадрида. Изабелла подозревала, что даже франкисты в это день не будут атаковать или поднимать самолеты в воздух.

Подумав о самолетах, она вспомнила Куэрво. Девушка, озабоченно перекрестилась: «Мадонна Лоретская, святой Иосиф из Купертино, святая Тереза, сохраните моего жениха, пожалуйста». Изабелла спросила в церкви, кто покровительствует авиации. Девушка аккуратно молилась, всем троим святым. Она хотела дать Куэрво четки, освященные в Лизье, в базилике святой Терезы, но майор улыбнулся: «Пусть у тебя останутся. Я привык с кортиком летать». Изабелла, восхищенно, смотрела на золотых наяд и кентавров, украшавших эфес. Она разбиралась в старинном оружии. В Бургосе, в замке, его было много.

– Четыреста лет эфесу, – думала девушка, – его носил первый Куэрво. Как только он сохранился? – Стивен никогда не расставался с кортиком.

– Ты все увидишь, любовь моя, – пообещал майор Кроу, – наши картины семейные. Они все нашлись, благодаря Мишелю. Познакомишься с моей сестрой…, – Изабелла немного боялась встречи с сеньорой Констанцей. Жених уверял ее, что девушки подружатся.

– Она очень умная, – вздыхала Изабелла, – мне Антония рассказывала. Она докторат пишет…, – Стивен обнял ее:

– И ты напишешь. Бриз-Нортон недалеко от Оксфорда. Будешь ездить, заниматься в библиотеке…, – он замялся:

– На базе все просто. Это деревня, а ты привыкла…, – он обвел глазами обставленную антикварной мебелью гостиную, в квартире Изабеллы, на Пасео дель Прадо. Девушка сидела в большом, прошлого века кресле, поджав ноги. Стивен устроился рядом. Она рассматривала тускло блестящее, металлическое кольцо у себя на ладони. Изабелла никогда не видела метеоритов. Стивен рассказал ей и о семейном медальоне, что носила Констанца. Он нежно поцеловал девушку в щеку:

– Возьми кольцо, любовь моя. Пожалуйста, – Стивен указал за окно, – к Рождеству мы отбросим франкистов от города, улетим в Лондон и обвенчаемся. Констанца станет подружкой, хоть она и в Бога не верит…, – Изабелла покачала головой:

– Нельзя, милый, не положено. Ты мне кольцо только на венчании отдашь. Иначе это плохая примета…, – майор Кроу пожал плечами: «Мы помолвлены».

– Тайно, – герцогиня покраснела:

– Но, я думаю, Мишель догадывается. Он видел нас. И Антонии я скажу, если она сюда приедет…, – жених спрашивал у Изабеллы, как леди Антония попала в Испанию. Девушка разводила руками: «Не знаю. Наверное, через Францию, как все остальные. Она мне не говорила».

– Ладно, – пробурчал майор Кроу, забирая кольцо:

– Будь, по-твоему, кастильская упрямица, – он рассмеялся: «Значит, дядя Джон разрешил Антонии остаться здесь».

– Да, – удивилась Изабелла:

– Отец ей телеграмму прислал, до начала осады. А что ты говорил о деревне…, – девушка прижалась темноволосой головой к его руке, – это неважно, милый. Я тебя люблю, и хочу быть твоей женой.

Ведя машину в Барахас, на летное поле, Стивен думал, что у него за душой нет ничего, кроме майорского жалования. Дядя Джон платил за их с Констанцей образование, они жили в особняке на Ганновер-сквер, или в Банбери, а летом ездили в Саутенд. Герцог воспитывал их, как собственных детей, тетя Юджиния была для них матерью. Подростком, Стивен понял, что покойный отец лишил их с Констанцей состояния. Сэр Николас Фрэнсис, перед арктической экспедицией, продал дом покойной матери на Харли-стрит, парижскую квартиру, виллы в Ницце и Остенде.

– Бабушка Мирьям ему всю жизнь деньги давала, на путешествия, – мрачно вспомнил Стивен: «Отец и нас с Констанцей хотел в Антарктиду взять. Мама даже вещи наши собрала».

Стивену тогда исполнилось восемь лет. Он хорошо помнил отца, вернувшегося из Гималаев, с горным загаром. Отец рассказывал о Лхасе. Сэр Николас виделся с доктором Вадия и его семьей. Он говорил о покорении Тибета, о шерпах, яках, морозах, сковывающих горные реки, и ветрах, сбивающих человека с ног. Сэр Николас возил Стивена на верфи, где строился «Ворон». Отец намеревался сделать мальчика юнгой. Констанце шел второй год. Леди Джоанна покупала детям теплую одежду, складывала учебники Стивена: «Побудешь с отцом. Ты его редко видел…»

Стивен вообще его не видел.

Отец уехал в Тибет еще до войны. Сэр Николас пробыл в Индии, Непале и Китае почти четыре года, изучая горный хребет, составляя подробную карту. Стивен знал отца по фотографиям, с мистером Амундсеном, на борту шлюпа, что прошел Северо-Западным проходом, с мистером Скоттом, погибшим в Антарктиде, тем годом, когда родился Стивен, с другими путешественниками.

Пока отец путешествовал в Тибете, Стивен и леди Джоанна жили на Ганновер-сквер. В спальне матери висела фотография, сделанная в Арктике. Леди Джоанна, в парке и эскимосских штанах, стояла у иглу, держа на руках маленького Стивена. Мать водила его на семейное кладбище, в Мейденхед, к могиле деда. Сэр Николас привез останки с острова Виктория, однако больше ничего не нашел. Слухи о кладбище европейских моряков, о том, что на острове живет загадочное племя эскимосов, остались слухами.

Они были почти готовы к отплытию, когда из Европы вернулся дядя Джон. Его жена, за год до этого, умерла от испанки. Маленький Джон и Антония жили в Мейденхеде, с Питером Кроу. Стивен помнил гневный голос дяди:

– Джоанна, подумай, что ты делаешь! Твой муж не знает, что такое ответственность за семью, но ты мать! Ты не повезешь детей во льды, рискуя их жизнями. Хватит и того, что ты больше года провела в Арктике, потащив туда ребенка. Я не позволю тебе убивать моих племянников, – дядя, в сердцах, хлопнул дверью.

Стивен стоял за углом коридора. Он быстро поднялся в детскую.

– Может быть, – думал мальчик, – папа и мама возьмут меня, а Констанцу оставят…, – он прошел в соседнюю комнату. Няня гладила, в гардеробной. Констанца, свернувшись в клубочек, спала в кроватке. Стивен посмотрел на рыжие волосы сестры:

– Я тебя никогда не брошу, – пообещал он, – никогда.

К удивлению Стивена, родители не спорили с дядей Джоном. Через месяц они отплыли из Плимута. Стивен, с пирса, помахал вслед корме «Ворона». Дымок удалялся за горизонт. Море было чистым, темно-синим, кричали чайки. Они приехали в Плимут всей семьей и жили в «Золотом Вороне», у мистера Берри. Констанца сидела на руках у тети Юджинии, в холщовом платьице. Девочка весело смеялась: «Птицы! Птицы летают!». Сестра начала говорить в восемь месяцев, а к полутора годам могла читать.

– Они вернутся, обязательно, – Стивен поморгал. Мальчик не хотел, чтобы остальные видели, как он плачет. Тогда он видел родителей в последний раз в жизни. Стивен запомнил широкие плечи отца в брезентовой, морской куртке, рыжие, коротко стриженые волосы матери. Он до сих пор чувствовал запах соли и слышал шум волн.

Майор Кроу хотел, когда-нибудь, взять длительный отпуск, для исследования Антарктиды на самолете. Для этого были нужны деньги, которых у Стивена не имелось.

Он остановил машину перед воротами аэродрома:

– Я знаю примерный маршрут экспедиции. Мимо островов, где первый Ворон обретался, и потом на юг. Папа был уверен, что сэр Николас и леди Констанца тем же путем шли. Я помню, он мне рассказывал.

Кроме средств, для путешествия требовалось еще и мирное время. Стивен понимал, что больше такой роскоши не ожидается.

Он спал со своими ребятами, в общей комнате. Майор Кроу не знал другой жизни. В шестнадцать лет, покинув Итон, он поступил кадетом в летную школу Королевских Военно-Воздушных сил, в Уилтшире, а потом обосновался на базе в Шотландии. Год назад, получив нашивки лидера эскадрильи, или майора, как его бы называли в сухопутных войсках, Стивен приехал на базу Бриз-Нортон, и стал заниматься испытаниями новой техники. Он снял в деревне, домик, но майор в нем только ночевал, да и, то не всегда.

– Изабелла в замке выросла…, – на стене деревянной будки висело расписание вылетов. Ребята были в воздухе. Стивен посмотрел в жаркое небо:

– Скорей бы сюда чато перегнали, из Барселоны. Говорят, у русских отличные летчики…, – герцогиня, много раз, убеждала его, что она жила в Саламанке, снимая комнату с другими студентками.

– Я и готовить умею, и стирать…, – девушка улыбалась, – буду за тобой ухаживать, как положено…

Стивен должен был ждать, пока вернутся истребители. Он, все, равно, переоделся в комбинезон и взял шлем. Самолеты обслуживали испанские механики, отличные ребята. Англичане объяснялись с ними на пальцах, но техника везде была похожа. Трава на поле зазеленела, несколько ночей подряд шли дожди. Присев на землю, майор Кроу закурил сигарету. Над полем кружились вороны, было тихо:

– Ничего, мы справимся. Мы любим, друг друга, все будет хорошо.

В Барахас не доносились артиллерийские залпы. Аэродром находился на севере, далеко от позиций франкистов.

Увидев Изабеллу, Стивен не мог отвести от нее глаз. Он не надеялся, что девушка согласится на свидание, но на следующий день, приехал в Прадо с букетом цветов. Они ходили в кино, Изабелла водила его в кафе, где танцевали фламенко. Она и сама выходила в зал, в длинной, черной, отделанной кружевами юбке, пристукивая каблуками, с гитарой. Герцогиня родилась на севере, в Кастилии, но знала южные танцы. Стивен слушал ее низкий, красивый голос:

– Зачем я ей? Я просто офицер, летчик…, – начиналось танго, она лежала в его руках, тонко, едва уловимо пахло лавандой. Она поднимала темные глаза: «Вы отлично танцуете, дон Эстебан». Алые губы улыбались. Стивен краснел: «Спасибо, сеньора Изабелла».

Через неделю после знакомства он сделал предложение, ни на что не рассчитывая. Он вспомнил, как в воздухе, испытывая самолеты, шел на рискованные маневры: «Откажет, так откажет. Но я всегда, всегда буду любить ее, пока я жив…»

Она согласилась, а потом призналась:

– Я боялась, что я просто…, – Изабелла смутилась, – просто приключение, что ты улетишь…, – Стивен стоял на коленях, целуя ее руки: «Только вместе с тобой».

Герцогиня никогда не поднималась в воздух. Майор Кроу, с удовольствием представлял, как посадит ее в кокпите, на свободное кресло, как дуглас разбежится по взлетной полосе и возьмет курс на север. Он уверил Изабеллу, что в Лондоне они быстро получат разрешение на венчание от архиепископа Вестминстера, его высокопреосвященства, Артура Хинсли. Дядя Джованни был его хорошим другом. Стивен предложил написать еще и папе римскому. Девушка покачала головой:

– Хватит и архиепископа. Не хочу тянуть. Не беспокойся, позволение отца мне не нужно…, – большие глаза погрустнели:

– Мне почти двадцать три, я совершеннолетняя. Я с отцом и братом, не виделась, с тех пор, как в Саламанку отправилась, в университет.

Стивен встрепенулся. Через поле бежал механик, размахивая телеграммой.

– Чато, чато…, – майор Кроу забрал бумагу. Телеграмма была на испанском языке, однако все, что надо, он понял. Три десятка чато шли сюда из Барселоны, с русскими летчиками. Командовал эскадрильей, как значилось в подписи, товарищ Янсон. Стивен посмотрел на горизонт. Истребители возвращались с патрулирования города. Посчитав черные точки, майор понял, что сегодня, пока что, обошлось без потерь. Стивен потрепал механика по плечу: «Todo irá bien, camarada».

Расплатившись, Изабелла подхватила плетеную корзинку с яйцами, бургосской морсильей, сыром манчего и овощами. У нее лежала отличная ветчина, хамон. Для вечеринки она купила бочонок вина из бодеги Вега Сицилия, в Вальядолиде, лучшего в Испании. Девушка проводила глазами высокого, широкоплечего молодого человека, в коричневой форме республиканцев, с трехцветной повязкой на рукаве кителя. Солнце играло в каштановых, выгоревших на концах, волосах. Он тоже нес корзинку с провизией. Юноша исчез в толпе. Изабелла томно подумала: «Он похож на Стивена. Глаза такие же, лазоревые».

Кроме покровителей авиации, она усердно, молилась блаженной Елизавете Бельгийской. Стивен обещал свозить ее в Мон-Сен-Мартен, к саркофагам блаженных, после венчания. Герцогиня едва не рассмеялась: «К тому времени это не понадобится». Изабелла напоминала себе, что порядочная девушка должна стоять у алтаря такой же, как вышла из купели. Удержаться было трудно, но все знали, что блаженная Елизавета помогает избавиться от подобных желаний. «Посмотри на леди Антонию, – сердито сказала себе Изабелла, – она ведет себя, как положено. Ей всего восемнадцать, а она очень серьезна. За ней ухаживали офицеры, когда она в Мадриде жила, однако она только книгой занималась. Надеюсь, она хотя бы на фронт не поедет…, – герцогиня вышла на бульвар. Утро было жарким. Леди Антония приезжала сегодня вечером, завтра они собирались устроить праздник, почти семейный. Прищурилась, Изабелла увидела знакомую машину, припаркованную у обочины.

Стивен забрал у нее корзинку:

– Я приехал ради лучшего завтрака в городе, любовь моя. К нам вчера пришли чато, – он указал на небо, – я познакомился с русскими летчиками. Отличные ребята. Видишь, – он прислушался, – у нас сорок истребителей сегодня в воздухе. Мадрид больше не будут бомбить, – город, действительно, был тихим, даже колокола замолкли. Началась месса.

– Все, кто не на мессе, и не на рынке, – они зашли в прохладный подъезд, – спят еще. Суббота…, – подумала Изабелла. Дверь захлопнулась, она ахнула, оказавшись в его сильных руках. Корзинка стояла на полу, Стивен целовал ее, девушка шепнула:

– Мне кажется, ты здесь не только ради завтрака…, – она откинула голову назад, темные волосы упали на спину: «Пойдем, наверх, скорее…»

Высокий, светловолосый молодой человек, в штатском, прислонился к углу дома напротив. Он покуривал папиросу, закрывшись газетой. О герцогине Фриас Максу рассказал ее брат, герцог Альфонсо. Полковник националистов нелестно отзывался о сестре. Испанец был уверен, что шлюха, как он называл девушку, начала раздвигать ноги в Саламанке, и продолжила в Мадриде:

– Наш отец ее давно вычеркнул из завещания, – пожал плечами дон Альфонсо, – она пошла против его воли, уехала учиться. Живет одна, работает. Позор семьи, – сеньора Изабелла, как, оказалось, была куратором в музее Прадо. В Испании царила неразбериха. Из страны, без особых трудностей, можно было вывезти ценные картины.

Макс хотел начать коллекцию. Фон Рабе стал следить за сеньорой Изабеллой. В Испании он обретался с хорошими французскими документами, и свободно переходил линию фронта. Он слышал, что Изабелла и ее приятель, тоже сотрудник Прадо, обсуждают леди Антонию Холланд:

– Вальтер был прав. Она здесь, в Испании. Очень хорошо, с ней мы разыграем операцию «Ловушка».

Вчера в Барахасе приземлились русские летчики. Об этом говорил весь Мадрид. Максу надо было выбрать подходящего человека.

– И брат фрейлейн Констанцы здесь…, – к его удивлению, шторы в квартире не задернули. У Макса было хорошее зрение. Сеньора Изабелла хлопотала на кухне, сэр Стивен раскрыл окно. Присев на подоконник, летчик закурил:

– Может быть, герцог Альфонсо и неправ, касательно сестры…, – хмыкнул Макс:

– Хотя какая мне разница? Мне фрейлейн Изабелла нужна, чтобы оказаться в Прадо. А с леди Антонией я сам разберусь…, – в Мадриде Макс и коллеги оборудовали безопасную квартиру, на третьем этаже хорошего дома, неподалеку от Королевского Театра. В апартаментах должна была пройти «Ловушка». Макс был уверен в успехе операции. Он знал, что леди Антония, увидев фотографии, будет готова на все.

– Я посмотрю, как она развлекается, – усмехнулся Макс, – но сначала напомню о ее кембриджских приключениях. На трезвую голову, так сказать.

Свернув газету, он быстро пошел к рынку.

Изабелла сделала тортилью и кофе. Они со Стивеном устроились на подоконнике:

– Я гитару возьму, в Англию, – сказала девушка, – Мишель хочет свою купить. Он теперь хорошо играет.

– И мне будешь играть…, – Стивен поцеловал теплый затылок, пахнущий лавандой:

– Каждый вечер. Песню, о Вороне и донье Изабелле. Я ее с детства помню. Дядя Джон тоже на гитаре играет. И он, и его сын. Ты, получается, родственница той Изабеллы…, – герцогиня была дальним, потомком принцессы Эболи, сестры легендарной возлюбленной Ворона.

– Ты наследник Ворона, – девушка повернулась: «Тоже Куэрво. У тебя больше птиц на фюзеляже появится, если чато теперь летают…»

– Очень бы хотелось обойтись без такого, – сварливо заметил Стивен, – и увидеть, что франкисты убрались отсюда восвояси. Спой мне, – попросил майор Кроу.

Она пела, низким голосом:

Descansa el fondo del mar

Verdes comos los ojos

Su nombre era Isabel

Ella muria por amor…,

Стивен обнимал ее, смотря в чистое, утреннее небо Мадрида.

Поезд подходил к вокзалу Аточа.

Вагон качало на стыках, окно открыли. В купе вливался жаркий, послеполуденный воздух. Антония, закинув ногу за ногу, затягиваясь папироской, внимательно читала письмо. Девушка была в коричневой, военного образца юбке, и таком же кителе, в крепких, запыленных ботинках. На деревянной полке валялась небрежно брошенная, холщовая сумка, с пачкой отпечатанных на машинке листов. Из вагона слышалось пение «Интернационала». Антония, невольно, улыбнулась.

Оруэлл остался в Барселоне, в бараках Ленина, где обучались прибывающие в Испанию бойцы интернациональных бригад. Встретившись с ним в штабе ПОУМ, Тони посмотрела в темные глаза:

– Как все далеко. Лондон, споры на собраниях, ухаживания. Не хочу даже думать о таком…, – в первый вечер Оруэлл пригласил ее в кафе, на бульваре Лас Рамблас. Антония снимала комнату, неподалеку. Девушка поняла, что Оруэлл хочет у нее остаться. Она не позволила проводить себя, покачав головой:

– Нет, Джордж. Здесь не Лондон. Если в городе узнают, что ты ночевал у меня, то все другие выстроятся в очередь к моей двери…, – светло-голубые глаза были прозрачными, спокойными. Оруэлл вытащил кошелек:

– Как хочешь. Я слышал, ты много времени проводишь с анархистом, товарищем Буэнавентурой. Видимо, он оказался расторопнее…, – Антония холодно прервала Оруэлла:

– Ты рискуешь пощечиной. Товарищ Дурутти, один из героев моей будущей книги. Ты знаешь, что я интересуюсь анархизмом и троцкизмом…, – Антония оплатила свою половину счета сама.

Почта на республиканских территориях пока работала неплохо. Тони получала длинные, подробные письма, от герцогини Изабеллы. Она знала, что кузен Мишель в Мадриде, знала, что майор Кроу и подруга обручились. Тони надеялась, что летчик не станет выспрашивать, как Тони оказалась в Испании. На всякий случай леди Холланд придумала историю о поездке через Францию.

В Барселоне, оказавшись на аэродроме, девушка подождала, пока экипаж уйдет. Она быстро выскользнула из дугласа. Добравшись до вокзала, Тони первым поездом отправилась в Мадрид. В столице, в штабе Народного Фронта, она предъявила рекомендательные письма от левых газет, и познакомилась с Изабеллой. Тони уехала обратно в Барселону, когда стало известно, что англичане перелетают в столицу.

– Ладно, – девушка покусала карандаш, – Стивен на меня внимания не обратит. Тем более, я сказала Изабелле, что папа прислал телеграмму. Может быть, он действительно, со мной связался…, – Тони, примерно, предполагала, что написал отец. Она честно отправила весточку из Барселоны, указав, что ей надо отвечать до востребования, на городской почтамт. Тони больше там не появлялась. Она понятия не имела, сколько писем и телеграмм ее ждет. Проверять корреспонденцию она не хотела. Девушка, все равно боялась, что отец либо сам приедет в Испанию, либо пришлет Маленького Джона.

– Но на этот случай, – Тони помахала письмом, – у меня есть путь отступления.

Книга была почти готова.

Тони не хватало нескольких глав, прежде всего, рассказа о русских добровольцах. В Барселоне она проводила время с анархистами. Посланцы из Советского Союза в их штаб не заглядывали. Они не появлялись и на мероприятиях ПОУМ, куда ходила Тони. ПОУМ поддерживала Троцкого, не разделяя политику Сталина. В любом случае, в Барселоне были только советские летчики, а к аэродрому Тони старалась не приближаться. Майор Кроу мог в любой момент прилететь из Мадрида.

– Все равно придется его увидеть, – поняла Тони:

– Ладно, он меня познакомит с кем-то из советских ребят. Заодно русский язык буду практиковать. Стивен, наверняка, тоже с ними по-русски говорит…, – она, еще раз, просмотрела письмо. Из Барселоны Тони отправила весточку знаменитой американской коммунистке, Джульетте Пойнц. Ходили слухи, что Пойнц ездила в Москву. По возвращении, товарищ Пойнц выступила на собрании партии, где яростно критиковала Сталина. Судя по разговорам, она видела в Москве процессы над так называемыми агентами троцкистского шпионского центра. Осужденных, во главе с Зиновьевым и Каменевым, расстреляли. Тони понимала, что шестнадцатью казнями Сталин не ограничится.

Пойнц ждала Тони в Нью-Йорке. Она была готова дать подробное интервью о своем пребывании в Москве:

– Ваша книга, товарищ Холланд, послужит делу разоблачения Сталина, как тирана, извратившего принципы коммунизма.

Товарищ Пойнц посоветовала Тони сначала навестить Троцкого, в Мексике. Товарищ Джульетта обещала отправить ему рекомендательное письмо. Паспорт у леди Холланд был в порядке. Тони хотела дождаться, пока франкистов отбросят от Мадрида, поговорить с русскими добровольцами, и отправиться в порт Валенсии. Она неплохо объяснялась на испанском языке. Девушка была уверена, что сможет и в Мехико писать в газеты.

– А потом Америка…, – Тони просматривала блокнот:

– До Рождества в Испании все закончится. Республиканцы вернутся к власти, мятеж подавят…, – Тони прикидывала, как ей пробраться в Советский Союз. Она хотела своими глазами увидеть империю зла, как ее называла девушка:

– Советский народ не виноват, – напомнила себе Антония, – они коммунисты. Они верят в идеалы Маркса и Энгельса. Сталин извратил наследие классиков, изменил принципам равенства и братства, заветам революции…, – с настоящим паспортом в Советский Союз было никак не въехать. Тони писала в левые газеты под своим именем:

– Что-нибудь придумаю, – подытожила девушка. Она подставила лицо солнцу:

– Можно изготовить фальшивые документы. Джордж с такими бумагами приехал, очень хорошей работы. Он паспорт где-то в Париже достал. Притворюсь туристкой, получу визу…, – дверь купе отворилась. Товарищ Буэнавентура сверкнул белыми зубами: «Товарищ Тони, ирландцы отказываются петь без вашего соло».

Анархист, как и все остальные, сначала, пытался за ней ухаживать. Тони, строго, сказала: «Товарищ Дурутти, мы в Испании ради торжества идей социализма, а не для бездумных развлечений. Если бы я хотела танцевать, я бы осталась в Лондоне».

Тони, наотрез, отказывалась, от приглашений в кино и рестораны, от прогулок на барселонский пляж:

– Я подожду любви, – говорила себе девушка, – кузен Мишель в Мадриде. Может быть, с ним все случится…, – Тони не помнила, что с ней произошло в Кембридже. Она боялась последствий, но ничего не произошло. В Барселон врач уверил ее, что девушка совершенно здорова. Испания, была католической страной, но за несколько лет республики, здесь стало возможно купить средства, давно и свободно продающиеся в Британии. Тони так и сделала. Девушка даже приобрела их с запасом, на всякий случай. Потушив папироску, девушка натянула коричневую пилотку, с трехцветной кокардой республиканцев:

– Интересно, Изабелла и Стивен…, Нет, нет, она католичка, верующая, а Стивен джентльмен. Они будут ждать до венчания. Целуются, наверное, и все, – Тони скрыла улыбку:

– И я буду целоваться. И не только, – она надеялась, что с кузеном Мишелем все получится:

– Он тоже коммунист, – вспомнила Тони, – у нас общие интересы, общие цели. Подонок фон Рабе пусть горит в аду, я даже лица его не помню. И не хочу помнить…, – бойцы сидели на деревянных скамьях вдоль вагона. Завидев девушку, они зашумели:

– Товарищ Тони! Без вас песня не складывается…, – отец научил Маленького Джона и Тони играть на гитаре. Тони тряхнула коротко стрижеными, белокурыми волосами: «С удовольствием, товарищи!»

Бойцы республиканской армии не пили. В Испании вообще пили мало. Герцогиня за вечер не заканчивала один бокал риохи. Изабелла пожимала плечами:

– Зачем? Надо терять голову от музыки, от танцев, а вовсе не от спиртного…, – Тони и сама заказывала в кафе и ресторанах один бокал. Девушка, иногда, горько думала: «Если бы я не была такой дурой, в Кембридже. Ничего, больше такого не повторится…»

Гитара зазвенела, Тони запела, высоким сопрано

The people's flag is deepest red,

It shrouded of our martyred dead.

Бойцы подхватили:

Then raise the scarlet standard high.

Within its shade we live and die.

Поезд медленно въезжал на вокзал. На перроне развевались алые флаги Народного Фронта. Состав встречали мадридцы. Бойцы, во главе с Бонавентурой, маршем отправлялись, в западные предместья, на фронт. Тони, в тамбуре, подхватила сумку и портативную печатную машинку. Она пожала руку анархисту:

– Я в понедельник приеду в окопы, товарищ Дурутти. Увидимся, – девушка соскочила на платформу. Бойцы строились в колонну, гремел «Интернационал». Тони, счастливо, подумала: «Так будет на всей земле, очень скоро…».

Забежав в штаб мадридского фронта, Тони выпила кофе с корреспондентами. Девушка договорилась, что понедельник утром сядет на машину, идущую в Карабанчель, где ожидались особенно ожесточенные бои, с участием танков. Спускаясь по широкой, увешанной плакатами лестнице, Тони едва не натолкнулась на кузена Стивена. Юноша, в форме республиканцев, извинился, с каталонским акцентом. Тони выдохнула:

– Он просто похож. Волосы каштановые, глаза синие. И он загорел. Впрочем, мы все загорели…, – она кивнула: «Ничего страшного, товарищ». Девушка спустилась вниз. Молодой человек стоял, глядя вслед ее длинным, загорелым ногам, стройной спине, в коричневом кителе.

Тони шла по Пасео дель Прадо, помахивая футляром от пишущей машинки, ловя восхищенные взгляды мужчин. Сиеста закончилась, кафе понемногу открывались.

Она заглянула в подвальчик напротив дома Изабеллы: «Сеньор Фернандо, рада вас видеть!»

– Сеньора Антония! – всплеснул руками хозяин:

– Вы еще похорошели. Писать будете? – он, лукаво, кивнул на футляр. Летом Антония, под каштаном, сидя за кованым столиком, писала первые главы книги.

– Просто выпью кофе с молоком, – весело отозвалась Тони.

Сеньор Фернандо, принес ей и чурос. Откинувшись на спинку стула, девушка покачала ногой:

– Пробуду здесь до Рождества, а потом в Валенсию, и оттуда, в Мексику. Поверить не могу, я увижу Троцкого. За книгу издатели передерутся…

– Здравствуйте, сеньора Антония, – раздался рядом вежливый голос. Высокий, изящный, молодой человек, галантно приподнял шляпу: «Вы позволите присесть?»

– Я вас не знаю, – недоуменно сказала Тони, но махнула рукой: «Пожалуйста». От него пахло осенней, палой травой. Пристальные, голубые глаза, спокойно смотрели на Тони. Светлые, коротко подстриженные волосы шевелил ветер.

– Вы журналист, – тихо сказал молодой человек. Тони поняла:

– У него акцент. Не могу понять, какой. Может быть, он русский? Это большая удача…, – незнакомец наклонился к ней:

– Я читал ваши статьи, сеньора, в барселонских газетах. У меня есть информация, которая вам будет интересна. О пятой колонне…, – Тони едва не поперхнулась кофе, но велела себе успокоиться. О пятой колонне она услышала в штабе Народного Фронта. Подозревали, что Мадрид наводнен не только сторонниками Франко, но и немецкими агентами.

– У меня машина, – он указал на рено, припаркованный у обочины, – я отдам вам бумаги, и привезу сюда. Надо быть осторожными, за мной могут следить.

Прожевав чурос, Тони залпом допила кофе. Бросив на столик серебро, девушка устроилась на месте пассажира, поставив пишущую машинку на пол. Надев шоферские перчатки, молодой человек тронул машину с места. Рено взревел. Машина нырнула в переулок, направляясь на север, к дороге в Барахас.

Из Барселоны в Мадрид Петр Воронов, с Эйтингоном, летел на транспортном самолете ТБ-3. Янсон сидел за штурвалом. Они пока не получили указаний из Москвы относительно дальнейшей судьбы Сокола. Эйтингон заметил:

– Думаю, скоро все станет ясно. Но нельзя выпускать его из виду, Петр. Мало ли что…, – в Барселоне, Янсон, с другими советскими специалистами обучал испанских летчиков и добровольцев интернациональных бригад. Эйтингон и Петр занимались вывозом золотого запаса Испании в СССР, и разрабатывали будущую мадридскую операцию. Петру требовалось найти графа фон Рабе, познакомиться, и позволить себя завербовать. Через Воронова советская разведка хотела снабжать немцев дезинформацией.

Пока никто не знал, с кем Гитлер вступит в войну, но, по мнению Эйтингона, скорее всего, сражения ждали капиталистические страны.

– Что нам очень на руку, – хохотнул генерал Котов. Они сидели на балконе безопасной квартиры. На горизонте виднелись очертания собора Саграда Фамилия. Город спал, над морем вставал нежный, теплый осенний рассвет. Разлив кофе, Воронов опустился на плетеный стул: «Гитлер займется войной на западе, а мы ударим с востока. Восстановим власть рабочих и крестьян в Польше, и во всей Европе».

– Именно, – одобрительно кивнул Эйтингон:

– Гамбургское восстание не удалось, но я уверен, что трудовой класс Германии встретит наши войска цветами. Мы увидим, как весь мир объединится, под знаменем Ленина и Сталина.

Пока что надо было избавиться от Троцкого. Первый процесс в Москве прошел успешно. Коллеги искали и выявляли предателей, получавших указания от изгнанника. Эйтингон велел Петру:

– Это не твоя забота. С Троцким поработает подготовленный человек, наш соратник, с запада. Нам необходимо обезглавить троцкизм в его логове, в Америке…, – у них имелся список американских соратников Троцкого. Первой значилась Джульетта Пойнц. Эйтингон скривился:

– Проклятая змея. Втерлась в доверие к СССР, работала в Коминтерне, ездила с миссиями в Китай, а теперь выступает с лживыми обвинениями. Ей мы займемся в первую очередь, и Миллером тоже.

Генерала Миллера, нынешнего председателя РОВСа, организации белогвардейцев в Европе, ждала судьба его предшественника, генерала Кутепова. Того похитили шесть лет назад, в Париже. Эйтингон участвовал в операции по его захвату. Петр тогда учился в университете, и ничего, разумеется, об этом не знал. Эйтингон коротко сказал: «Кутепова мы до Москвы не довезли, но с Миллером такой ошибки не сделаем».

Занять место Миллера в РОВС должен был давно завербованный советской разведкой, бывший белогвардейский генерал Скоблин, он же Фермер.

– В случае войны с Гитлером, – сердито сказал Эйтингон, – нам не нужна пятая колонна, бывшие русские. Они, уверяю тебя, сразу побегут записываться в нацисты.

Эйтингон и Петр не боялись, что Янсон, из Барселоны, перелетит к франкистам. Линия фронта проходила далеко от города. Чато поднимались в воздух только для тренировок.

– В Мадриде, – напомнил Эйтингон, – надо следить за Соколом. В столице английские летчики, интернациональные бригады, десять километров до позиций франкистов. Сам знаешь, сейчас в Испанию, кто только не едет, и анархисты и троцкисты. Сокол может ожидать связного, от своего руководителя, – мрачно заметил Эйтингон.

Москва пока не сообщала своего решения, однако они были уверены, что Янсон связан с Троцким. Он работал в Мехико, с Кукушкой, он получал от Троцкого наградное оружие. Сокол мог, все эти годы, скрывать свое истинное лицо.

– Кукушка тоже, – размышлял Петр, – в списках, осужденных по первому процессу, ее не значилось, но в Москве просто следят за ее связями. Они хотят ликвидировать шпионское гнездо одним ударом. Она никуда не денется, у нее дочь на руках. Дочь, наверняка, тоже заражена троцкизмом, с такими родителями…, – пока они летели в Мадрид, Петр, незаметно, разглядывал широкие плечи Янсона.

Дверь в кокпит оставили открытой, на всякий случай. Второй пилот и радист были вне подозрений, но Эйтингон и Воронов не хотели рисковать. Им совсем не улыбалось оказаться в расположении франкистов, если бы Янсон вздумал изменить курс самолета. В этом случае они бы начали стрелять, но у Сокола тоже имелось оружие. Он мог, до вылета, завербовать остальной экипаж. Только когда самолет сел в Барахасе, Эйтингон и Петр позволили себе отвести глаза от кабины пилотов.

Сокол был, как обычно, спокоен и приветлив. Он шутил с Петром, сожалея, что не увидит его брата. Им, изредка, присылали весточки из дома. Степан сообщил, что в рапорте ему отказали. Брат готовил выступление летчиков на большом авиационном празднике, в честь годовщины революции.

Петр не ожидал появления брата в Испании, но, все равно, облегченно выдохнул. Ему не хотелось, чтобы в Мадриде оказался человек, похожий на него, как две капли воды. С точки зрения работы такое было неудобно. Янсон, в разговоре с Петром, улыбнулся:

– Ничего. Скоро полетим в Москву, ты Степана увидишь, я семью…, – Петр заметил грусть в каре-зеленых глазах Сокола.

Янсон дождался радиограммы от жены.

Марта пошла в школу, в седьмой класс. Дочь приняли в пионеры. Анна работала в иностранном отделе ОГПУ. Иностранный отдел сейчас назывался седьмым отделом Главного Управления Государственной Безопасности, но Анна пользовалась привычным названием. Янсон долго вертел в руках бумагу. Радиограмму, конечно, полагалось, сжечь, что он и сделал. Перед расставанием, в Нью-Йорке, он хотел попросить Анну о каком-то знаке, в будущих радиограммах, который бы указывал, что жена и дочь в безопасности. Янсон оборвал себя:

– Зачем? Неужели ты не доверяешь советскому государству, своей колыбели? Анну вызывают на доклад, зимой вы увидитесь в Цюрихе…, – скомкав листок, он щелкнул зажигалкой. Янсон смотрел на пламя в медной пепельнице, думая, что весточку мог отправить кто угодно. Анна знала расстрелянных троцкистских шпионов, Зиновьева и Каменева. Янсон, в Петрограде, возил Зиновьева на форде, когда тот был председателем городского совета, после революции. Янсон выбросил пепел за окно.

Анна могла быть мертва. Он понял, что не хочет размшлять о таком, а тем более, о том, что могло случиться с дочерью, после ареста Анны. Он лежал в своей комнате, в домике, где помещались летчики, на барселонском аэродроме, слушая тишину ночи:

– Или она назвала иностранный отдел, как и раньше, пытаясь дать мне понять, что это она писала радиограмму? Анна не может быть троцкисткой, она чиста перед партией. Троцкий покупал ей аспирин и готовил чай. Она никогда не поддерживала его взгляды. Я бы знал, она бы выдала себя…, – Янсон затягивался папиросой:

– Не смей подозревать свою жену, такое бесчестно…, – по телефону с Анной было не поговорить. Ему оставалось надеяться, что в Москве все, действительно, в порядке. Он представлял Марту, в пионерском галстуке. Янсон, невольно, улыбался:

– Анна получит приглашение на Красную площадь, Марта увидит парад…,– он успокаивал себя: «Все будет хорошо».

В самолете, Воронов просматривал досье на генерала Миллера, полученное из Парижа: «Интересно, почему я хорошо справляюсь с языками? У Степана к ним мало способностей. Зато он разбирается в математике, в физике».

В детском доме преподавали немецкий язык. Вел уроки политический эмигрант, коммунист, покинувший страну после Гамбургского восстания. Петр начал заниматься в тринадцать лет. Через год подросток свободно говорил, с берлинским акцентом, похожим на речь товарища Фридриха, их учителя. То же самое случилось и с другими языками. По-французски Воронов объяснялся, как парижанин. Когда он начал учить французский, в университете, Петр, иногда, просыпался ночью, слыша далекие звуки. Он хмурился, пытаясь понять, кто это. Петр помнил сугробы на улице, старую избу, свет керосиновой лампы, и низкий, мужской голос. Человек пел песню, на французском языке.

– Это ссылка, – думал Петр:

– Туруханск, где мы с отцом жили. Странно, что я все запомнил. Нам со Степаном два года тогда исполнилось. Даже не Туруханск. Курейка. Деревня на Енисее. Это не Иосиф Виссарионович, он не знает французского языка. А кто тогда? Отец тоже не знал. Должно быть, их кто-то навещал, в ссылке…, – в биографии отца говорилось, что Семен Воронов трудился рабочим-металлистом, на Обуховском заводе. Ему негде было выучить французский язык.

Петр хотел спросить у брата, не помнит ли он такого гостя, но махнул рукой: «Ерунда. Детским воспоминаниям нельзя верить». Однако, он мог повторить слова, услышанные от неизвестного мужчины, во сне:

Au clair de la lune

Mon ami Pierrot[1]

Prête-moi ta plume

Pour écrire un mot.

Как потом узнал Петр, это была французская колыбельная.

В Мадриде они с Эйтингоном остановились на безопасной квартире, у рынка Сан-Мигуэль. Им требовалось следить за Янсоном и постараться найти графа Максимилиана фон Рабе. Все надеялись, что прибытие эскадрильи чато и бригад добровольцев остановит продвижение франкистов. Город несколько раз бомбили юнкерсы. В штабе фронта боялись, что, с продолжением осады гражданское население может взбунтоваться и перейти на сторону националистов. Шептались, что в городе много агентов франкистов и немецких разведчиков.

– Одного из них надо найти…, – стоя на лестнице штаба, Петр вспоминал неизвестную девушку, с которой он столкнулся. Воронов понял, что она не испанка. У нее были коротко стриженые, белокурые волосы, прозрачные, голубые глаза и легкий акцент в языке. Короткая, чуть ниже колена юбка, едва прикрывала загорелые ноги. Она даже коснулась его грудью, мимолетно, на одно мгновение.

У него еще ничего такого не случалось. Он подозревал, что и у Степана тоже. Мимолетные связи считались признаком буржуазного образа жизни. Комсомольцы и коммунисты должны были воздерживаться от подобных вещей. В Москве Петр и не думал о подобном. Оказавшись в Испании, он понял, что ему не нравятся советские девушки.

Незнакомка, на лестнице, носила полувоенную форму. Она двигалась изящно, спина у нее была прямая. Девушка шла, покачивая узкими бедрами. Петр подумал:

– Она, наверное, хорошо танцует, как и все здешние девушки…, – он вел машину к Барахасу, представляя незнакомку без ее юбки и кителя. Петр оборвал себя: «Ты ее больше никогда не увидишь». У нее были свежие, розовые губы и длинные, темные ресницы. Петр, в Москве, никогда не встречал таких женщин.

– Ноги, – понял он, – летом девушки в Москве тоже ходят без чулок. Но у нее были гладкие ноги. Я и не знал, что такое возможно…, – он остановил машину на запыленной, деревенской дороге. На западе разгорался ветреный, алый закат. Тройка истребителей шла на посадку. Подышав, успокоившись, он завел рено.

Воронов ехал не на аэродром. Республиканское правительство приняло решение о расстреле заложников, из городских тюрем. Арестовывали священников, симпатизировавших националистам, политиков, жен и детей офицеров Франко. Перед отъездом в Валенсию, правительство передало полномочия по обороне города спешно сформированному совету. Руководителем комитета общественной охраны назначили Сантьяго Каррильо, коммуниста. Он, вместе с генералом Орловым и Эйтингоном, представителями советской разведки, организовывал расстрелы.

Заключенных, грузовиками, вывозили на поля в Паракуэльос-де-Харама. Трупы хоронили в общих рвах. Расстрелы начинались вечером и продолжались всю ночь. Воронов припарковал рено рядом с вереницей пустых машин. Два грузовика стояли прямо в поле.

Петр заметил Эйтингона, в неизменной кепке. Генерал Котов внимательно наблюдал за взводом республиканских солдат. В Испании быстро темнело. Полоса заката едва виднелась на горизонте. В штабе фронта Петру сказали, что у них нет досье на предполагаемых немецких агентов. Воронов, в общем, и не надеялся его получить. Понятно было, что фон Рабе придется искать самим.

За грузовиками солдаты копали ров, оттаскивая трупы. Петр пожал руку Эйтингону. Начальник усмехнулся:

– Жаль, ты не видел. Янсон приезжал, научил товарищей, как правильно расстреливать. При казни белогвардейцев, после антоновского восстания, они использовали пулеметы. Сокол отлично владеет оружием, хоть сейчас в окопы…, – Эйтингон указал на несколько чешских пулеметов ZB-26, расставленных по полю.

Заревел мотор очередного грузовика, солдаты откинули борта. Эйтингон похлопал Воронова по плечу:

– Невозможно разговаривать в таком шуме. Поехали в город, на квартиру. Здесь все будет в порядке, – он обернулся, – сегодня в плане стоит пять сотен человек. Ребята его выполнят.

Воронов безучастно посмотрел на женщин с детьми. Солдаты выстраивали их вдоль наспех возведенной стены, из деревянных щитов. Было ветрено, развевались подолы платьев. Дети плакали, матери прикрывали их головы руками. Заработали пулеметы, Воронов поморщился: «Действительно, самого себя не слышишь. Машина рядом, Наум Исаакович».

Они пошли к дороге, на поле настала тишина. Эйтингон посмотрел на часы:

– Дело пошло веселее. Янсон сегодня летал в связке с английским пилотом. Очень его хвалил. Некий майор Стивен Кроу. Запомни его, – велел разведчик, – надо ближе к нему присмотреться.

Кивнув, Петр открыл Эйтингону дверь машины.

В квартире на Пасео дель Прадо было тихо. С улицы слышался шум голосов, музыка. Скрипели тормоза, издалека доносились гудки автомобилей. По высокому потолку метались отсветы фар. Тони лежала, в своей комнате, не зажигая электричества, затягиваясь папиросой.

Она добралась на бульвар после полуночи. Рено вилял по узким улицам Мадрида. Она сидела, молча, глядя прямо вперед. Девушка надеялась, что Изабеллы дома не окажется. Поднявшись на второй этаж, по выложенной плиткой лестнице, Тони позвонила в тяжелую, старомодную дверь квартиры. Подождав несколько минут, она приподняла цветочный горшок на подоконнике. Летом они оставляли здесь ключи. Связка придавливала записку: «Ушла на свидание с майором Кроу, буду поздно. Надеюсь, ты благополучно добралась до Мадрида. На кухне сыр и хамон. Целую, приятных снов».

Тони смогла открыть дверь и поставить пишущую машинку на пол. Бросив сумку, она опустилась на деревянные половицы, уронив голову в ладони. Девушка скривила лицо от боли, часто дыша, беззвучно завывая.

Машина не доехала до Барахаса. Рено даже не покинул центр города. Миновав Королевский театр, молодой человек припарковал автомобиль у элегантного дома. Тони узнала кафе, на первом этаже, куда они с Изабеллой часто ходили, летом. Водитель вежливо подал ей руку. Вздернув подбородок, Тони подхватила машинку: «Спасибо, товарищ, я сама».

Его глаза, на мгновение изменились.

– Третий этаж, – коротко сказал молодой человек, – дверь справа. Можете не волноваться, место безопасное.

В полном молчании они поднялись наверх. Водитель открыл дверь квартиры, Тони увидела большое зеркало в передней, столик черного дерева с телефонным аппаратом. Она повернулась к молодому человеку: «Давайте…»

Девушка осеклась. Он стоял, едва заметно улыбаясь, держа в руке браунинг. У Тони был свое оружие:

– Наверняка, франкист. Но у него акцент в испанском языке. Немец? – она не успела потянуться к висевшей на плече сумке. Не сводя с нее оружия, водитель легко снял ремень и пристроил торбу на крючок:

– Вещи побудут здесь, леди Холланд. Пойдемте, – он указал браунингом на двери, у Тони за спиной.

– Он знает мой титул…, – Тони оказалась в скромно обставленной гостиной. Девушка заметила радиоприемник, патефон и старомодный шкаф. На полках лежало несколько испанских книг, стол покрывала кружевная скатерть. Вторые двери были приоткрыты. Тони, краем глаза, увидела кровать. Он даже отодвинул для нее венский стул.

Дуло пистолета уперлось ей в висок. Холодный голос, размеренно, сказал:

– Сейчас я буду говорить, а вы слушать. Понятно? – он пошевелил пистолетом. Тони заставила себя кивнуть. Она скосила глаза в сторону окон. Их в гостиной было два, они выходили во двор. Молодой человек, коротко, заметил:

– Не советую производить шума, леди Холланд. Иначе свидание закончится, – он щелкнул пальцами свободной руки, – неприятным образом.

Он знал о Тони очень многое. Он рассказал, что девушка училась в Кембридже и писала в левые газеты, что она дочь герцога Экзетера, близкого друга Уинстона Черчилля, и у нее есть старший брат, наследник титула. Незнакомец не представился. Тони, внимательно, слушала его:

– У него не английский акцент, и не французский. Кажется, он немец. Максимилиан фон Рабе…, – она вспомнила запись в книге постояльцев, в пансионе, в Кембридже:

– Я уверена, это он. Он за мной следил, и в Англии и здесь…,– лицо леди Антонии дернулось:

– Сучка. Она ходила в пансион, и выяснила мое имя. Она слышит акцент…, – Макс заставил себя успокоиться: «Ничего страшного. Когда она увидит фотографии, она все забудет, даже как ее зовут».

Разложив отпечатки веером на столе, он придавил снимки браунингом. Рядом Макс пристроил вырезку из журнала «Леди». Увидев животный ужас в ее глазах, фон Рабе поздравил себя: «Все пройдет отлично».

Макс подготовил схему квартиры. Он собирался провести леди Антонию по обозначенным в ней точкам, и обучить девушку правильным, как это называл Макс, позициям. Он хотел получить фотографии с отчетливо изображенными лицами. В Кембридже он делал снимки сам. Макс боялся, что они получатся размытыми, однако немецкая техника не подвела. Квартиру оборудовали несколькими камерами и микрофонами. Звук Максу тоже был важен. Он хотел, чтобы леди Антония и ее гость не проводили время молча.

– Вряд ли такое случится, – усмехнулся он про себя, – я помню, она довольно громкая девушка. Но мне нужно, чтобы русский тоже говорил. Значит, так и будет.

Тони не могла поверить своим глазам. Она никогда в жизни не видела таких снимков. Девушку затошнило, она прижала руку ко рту, но справилась с собой. Она смотрела на вырезку из «Леди»:

– Я помню платье. Из шелка, цвета слоновой кости. Я надела мамины жемчуга. Папа подарил маме ожерелье, когда я родилась…, – Тони, с другими дебютантками, делала реверанс его величеству, и принцу Уэльскому. Тони помнила имена девушек, помнила вкус чая, в Букингемском дворце:

– Ее величество рассказывала, как меня крестили…, – мать Антонии, леди Элизабет, была фрейлиной у Марии Текской. Королева стала крестной матерью девушки:

– Принцесса Уэльская спрашивала, не хочу ли я стать фрейлиной. Его величество сказал, что очень ценит заслуги моего отца перед короной…, – Антония не могла отвести глаз от фотографий, четких, резких. Лица мужчины видно не было. Тони, наконец, нашла силы поднять голову:

– Вы мерзавец, мистер фон Рабе! Это насилие, я могла бы пойти в полицию…, – она осеклась, заметив его усмешку:

– Но не пошли, леди Холланд, а отправились в Испанию. Меня, право, – он поморщился, – не интересуют ваши занятия, статьи…, – Макс повертел браунинг: «Я предлагаю вам сотрудничество».

Все было просто и понятно. Мистер фон Рабе обещал Тони, что, в случае отказа, фотографии отправятся в редакции лондонских газет.

Закурив, он подвинул ей пачку папирос:

– В Британии свобода прессы. Уверяю, леди Холланд, – он перешел на английский язык, немецкий акцент стал сильнее, – редакторы обрадуются. Я вижу…, – он весело сощурил голубые глаза, – вижу верстку полосы. Фото из «Леди», или другое, из светского журнала, а рядом…, – Макс поднял снимок. Тони смотрела на себя, стоящую на коленях: «Не надо. Пожалуйста, не надо…»

– Леди Антония в будуаре, – издевательски сказал мужчина, – на спине, на четвереньках…, – Тони, не выдержав, заплакала. Она была журналистом, и знала, что мистер фон Рабе прав. Девушка вспоминала газеты на Флит-стрит, которые называли таблоидами, Daily Mail и The Daily Mirror. Владелец, покойный лорд Хармсворт, славился пристрастием к сенсационным материалам. После его смерти издания продолжали похожую политику:

– Папа…, – бессильно подумала Тони, – папе придется уйти в отставку. Господи, почему я была такая дура? Я не смогу семье в глаза смотреть, после такого…, – она вспомнила тихий голос отца: «Ставь благо государства выше собственного».

– Если папа уйдет в отставку, – поняла Тони,– это плохо для страны. Мы начнем войну с Гитлером, рано или поздно. Папа обеспечивает безопасность Британии, и Маленький Джон тоже…, – она курила, пальцы тряслись. Тони вдыхала едкий дым, глядя на белое, обнаженное тело, на раздвинутые ноги. На фотографии она наклонилась над столом. Лицо, прижатое к скатерти, смотрело прямо в камеру.

– У вас был спусковой трос, – внезапно, сказала Тони. Она разбиралась в фотографии и делала отличные снимки. В сумке лежала американская камера. Торба висела в передней, добраться до нее было невозможно, но Тони поняла, что никогда не забудет его лица.

Он стряхнул пепел: «Думаю, нет смысла обсуждать тонкости фотографической техники, милая моя. Принимайте решение».

Потушив окурок, Тони велела руке не дрожать: «Что мне надо сделать?». Кивнув, немец начал говорить. Он обещал, что, после выполнения задания, Тони получит в свое полное распоряжение отпечатки и негативы. Негативы лежали в сейфе, на улице Принц Альбрехт-штрассе. Макс, разумеется, не собирался отдавать их леди Антонии.

– Она на крючке, – поздравил себя Макс, показывая девушке фото будущего гостя, – и никуда с него не сорвется. Она подведет нас к фрейлейн Кроу, будет поставлять информацию, которой владеет ее отец…, – Макс замер:

– Она родственница герра Петера Кроу. Мы ее уложим к нему в постель. Вальтер может не найти подходящую девушку в Германии. Герр Петер пока вне подозрений, но дополнительная проверка не помешает…, – рассматривая фотографию, леди Антония вздрогнула.

На аэродром в Барахасе гражданским лицам хода не было, но Макса это не остановило. Фотоаппарат у него был отменным, объектив мощным. Макс парковал рено за полкилометра от ворот. Снимки выходили отличной четкости. Они с коллегами долго просматривали фото, но людей среднего возраста отмели сразу.

– С одной стороны, – задумчиво сказал Макс, – они боятся не только партии, но и жен. С другой стороны, их жены в России. Семейные мужчины, страдают без ласки. Ей восемнадцать, у нее длинные ноги, на нее любой клюнет. Однако молодежь более перспективна, если мы говорим о долговременных отношениях. Не с Далилой, – такое имя они дали леди Антонии, – а с нами, – они выбрали юношу, появлявшегося в обществе так называемого генерала Котова. Настоящее имя человека в кепке им узнать не удалось. Макс, презрительно, скривился:

– Еврей. У меня на них чутье. Среди коммунистов много евреев. Фюрер, в своей мудрости, отправил их в концлагеря…, – Макс ожидал, что Сталин, рано или поздно, поступит так же. Юноша евреем не был. Они промерили его лицо особыми, миниатюрными инструментами. Имени его они пока не знали, но это была работа Далилы.

Макс объяснил, что девушке надо познакомиться с объектом и привести его на квартиру, где они сидели. Белокурая голова клонилась все ниже. Он услышал тихий голос: «И все?»

– Конечно, нет, – удивился фон Рабе, поднимаясь:

– Не волнуйтесь, леди Антония. Я все покажу и расскажу…, – Тони вдохнула горький запах осенней травы. Длинные пальцы расстегнули пуговицы на ее кителе, рука скользнула под шелк рубашки Тони, погладила маленькую грудь. Она не могла двинуться с места. Фон Рабе провел губами по ее шее:

– Запоминайте, что вам надо сделать и где. Целоваться можете в передней, поцелуи нас не интересуют.

Макс поднял ее со стула:

– Здесь должен сидеть я, а вы должны стоять…, – заставив ее опуститься на колени, он расстегнул брюки:

– Вы такое делали, в Кембридже. Фотографии тому подтверждение. Неловко, правда, но я вас обучу…, – Тони поняла, что камеру встроили в раму картины, висящей на стене.

Он, небрежно, потрепал ее по голове:

– Лучше. Он должен раздеть вас и сам раздеться. Можете помогать, он будет взволнован…, – Тони стояла в шелковых панталонах и короткой рубашке, отведя глаза. Фон Рабе схватил ее за подбородок:

– Не отворачивайтесь, милочка. На фото у вас должен быть страстный взгляд. Если бы я хотел нанять проститутку, я бы так и сделал…, – он снял с девушки белье:

– Теперь стол. В Кембридже вы стояли, постоите и здесь. Непременно заставьте его сделать это…, – Тони, невольно, застонала. Он усмехнулся, снизу:

– Мы одни, но с гостем будьте раскованной, смелой…, – она вонзила ногти в кружевную скатерть, возненавидев себя за это. Тони, задыхаясь, попросила:

– Пожалуйста. Не надо, чтобы я…, – девушка услышала, как он улыбается:

– У меня все приготовлено, моя дорогая. Но с гостем придется быть безрассудной. Иначе он начнет задавать вопросы…, – Тони тяжело дышала, стол раскачивался, скрипел. Она скомкала скатерть и засунула себе в рот.

– Очень хорошо…, – похвалил ее фон Рабе:

– Повернитесь. Он подхватывает вас на руки, снимок вместе, и пусть несет вас в спальню…, – Тони оказалась у него на руках. Девушка, на мгновение, закрыла глаза: «Это не со мной, это дурной сон…»

В ванной ей стало больно. Она заплакала:

– Пожалуйста, не надо, зачем…, – фон Рабе наставительно, сказал:

– У вас не будет никаких средств под рукой. Терпите, так вы сможете избежать нежелательных последствий. О болезнях не беспокойтесь, у коммунистов с этим строго…, – Тони сдавленно рыдала, стоя на четвереньках, уронив голову на холодную плитку. Потом он разрешил ей принять ванну. Макс положил голову девушки себе на плечо:

– Улыбайтесь, леди Холланд. Вы утолили страсть, что называется. У вас должно быть довольное, счастливое лицо, и у него тоже. Запомните, куда вам надо смотреть, – он, почти ласково, поцеловал Тони в лоб: «Все получится, непременно».

В понедельник вечером, после поездки на фронт, Тони надо было вернуться в штаб армии. Фон Рабе сказал, что будущий гость, рано или поздно, там появится:

– Пофлиртуете, коснетесь его руки. Он молодой человек, он не устоит. Ведите его танцевать, и сюда, – фон Рабе курил, она одевалась.

Тони скорчилась на половицах:

– Может быть, меня убьют, в понедельник. Так было бы для всех лучше. Он обещал, что я должна сделать только это…, – тело, до сих пор, болело. Фон Рабе предупредил, что за квартирой на Пасео дель Прадо следят. В руках Тони была жизнь ее подруги и кузена Стивена:

– Не вздумайте бегать в республиканскую милицию, – фон Рабе вез ее домой, – тогда ваши фото отправятся в Лондон, а герцогиня Фриас и ваш кузен живыми Мадрид не покинут.

Тони знала, что так и произойдет. Девушка видела это в его голубых, спокойных глазах. Она повернулась на бок:

– Я все сделаю, и забуду о нем, навсегда. Уеду в Америку…, – Тони помнила каштановые волосы юноши, с которым она столкнулась на лестнице, в штабе фронта, слышала голос, с каталонским акцентом.

– Он русский, – горько подумала Тони, – русский, коммунист. А я его предаю…, – она выдохнула: «Только один раз».

В патефоне крутилась пластинка. Низкий голос покойного Гарделя пел о губах, что целуя, уносят грусть. В темном, звездном небе виднелись белые, блуждающие огни. Франкисты пока не поднимали самолеты в воздух по ночам, но майор Кроу сказал, что от них всего можно было ждать. На кухне горел свет, девушки готовили закуски. В гостиной, вспыхивали огоньки папирос. Стивен и Мишель сидели на подоконнике.

– Во время ночных налетов нельзя зажигать электричество, – майор Кроу смотрел на небо, – они будут бросать бомбы на освещенные дома, – летчик помолчал: «Впрочем, ты этого не увидишь. Завтра поезд уходит?»

Мишель кивнул. Состав немного задержался. Кураторы решили вывезти как можно больше картин, но сейчас все было готово. Завтрашним утром Мишель, на вокзале Аточа, в последний раз проверял вагоны. Днем он возвращался в Прадо, где Изабелла готовила к переносу в подвальные хранилища остатки коллекции графики, а вечером отправлялся в Валенсию.

– Очень хорошо, – пробормотал майор Кроу:

– Я бы, конечно, хотел, чтобы она, – майор коротко кивнул в сторону кухни, – с тобой уехала. И Антония тоже…, – он поморщился. Кузина Тони, увидев летчика, сказала, что отец разрешил ей поехать в Испанию. Майор Кроу отчего-то в этом сомневался. Девушка отводила глаза и краснела.

– Не просить же ее показать телеграмму от дяди Джона…, – недовольно подумал Стивен:

– Она совершеннолетняя, ей восемнадцать. Я здесь не в качестве дуэньи, в конце концов…, – он даже улыбнулся. У герцогини Фриас, в детстве, была дуэнья. Изабелла закатывала глаза:

– Она меня до семнадцати лет водила в школу, и встречала после уроков. Потом я стукнула кулаком по столу…, – Стивен поймал нежные пальцы и поцеловал их, – и уехала в Саламанку, одна…, – почувствовав его губы на запястье, Изабелла скрыла дрожь:

– Господи, скорей бы…, – Стивен поднял лазоревые глаза:

– Хочешь…, – он вдыхал запах лаванды, – хочешь, мы здесь обвенчаемся? В Мадриде. Прямо сейчас…, – длинные ресницы дрогнули: «Ты не католик».

– Могу стать, – неразборчиво ответил Стивен:

– У меня в семье много католиков. Дядя Джованни, кузина Лаура, родня с континента. А кто не католики, те евреи…, – он рассмеялся. Девушка поцеловала его:

– Скоро, милый. Осталось совсем немного, – Изабелла хихикнула: «Я слышала, русские против церкви, как наши республиканцы. Я только одного коммуниста знаю, который к священникам уважительно относится».

– Мишеля, – кивнул майор Кроу. Он вспомнил: «А я знаю и второго».

С мистером Теодором они, неожиданно, много говорили о Библии.

Стивен хорошо знал Писание. В Итоне, и в летной школе, он любил посещать службу. Мать не водила его в церковь. Леди Джоанна, как и Ворон, была неверующей. Стивен сам начал бегать в храм святого Георга, на Ганновер-сквер. Мальчику нравился запах ладана, медленный, успокаивающий порядок молитв. Поднимая самолет в небо, он шептал: «Я носил вас будто на орлиных крыльях, и принес вас к Себе». Когда Стивен служил в Шотландии, он часто летал над океаном. В низком, сером небе, он был один. Ревели моторы истребителя, под крылом простиралась бесконечная, водная гладь:

– Интересно, когда человек преодолеет барьер атмосферы? Поднимется в безвоздушное пространство? Господь, конечно, знает, что рано или поздно мы это сделаем. Полетим на другие планеты…, – Стивен, весело, хмыкал: «Я бы полетел, конечно».

Мистер Теодор привез из города, книгу француза, летчика Антуана де Сент-Экзюпери. Стивен прочел ее за одну ночь. Француз служил почтовым пилотом в Сахаре. Он писал о том, что Стивен и сам чувствовал, только не мог подобрать подходящих слов. Мистер Теодор улыбнулся, когда Стивен возвращал книгу:

– Я знаю, о чем вы, майор Кроу. Каждый летчик такое испытывал, хотя бы один раз. Когда…, – он повел рукой. Стивен, тихо, сказал: «Когда знаешь, что над тобой, крылья Бога, когда понимаешь, что ты в Его руке. Словно ты птенец, и в первый раз срываешься с края гнезда».

Каре-зеленые глаза русского потеплели. Он долго молчал, глядя в пустынное небо.

Приехав расстреливать заложников, Янсон рассказал Эйтингону о майоре Кроу. Англичанин был хорошим летчиком. Теодор поднимался в воздух, с его звеном:

– Он, конечно, молод, всего двадцать четыре года. Ему надо наработать опыт. Он с шестнадцати лет за штурвалом, испытывает самолеты…, – он увидел огонек интереса в глазах Эйтингона. Янсон добавил: «Он не коммунист, и даже не социалист. Верующий, ходит в церковь. Он помолвлен с местной девушкой, католичкой….»

Генерал Котов оттопырил губу:

– Ты тоже в церковь ходил, Сокол. А меня к Торе вызывали, в тринадцать лет. Работай с ним, – коротко велел Эйтингон, – а я постараюсь достать его досье. Придется заказывать материалы кружным путем, через Париж…, – Янсон кивнул.

Он продолжал говорить с майором Кроу о книгах и живописи. Янсон успокаивал себя тем, что досье пока не доставили, а подобные беседы тоже были частью вербовки. Ему требовалось приучить к себе будущего агента. Майор Кроу, по службе, имел доступ к новой технике, а, значит, был нужен советской разведке. О том, что происходит с Пауком, Янсон у коллеги не спрашивал. Теодор видел, что Эйтингон в хорошем настроении.

Генерал Котов, действительно, остался доволен донесениями из Америки. Паук получил новую, перспективную должность, такую, какая была им нужна. Он снабжал приятеля, советского инженера, информацией о разработках американских ученых. Эйтингон собирался, в будущем году, навестить Паука, познакомиться с агентом лично, и привлечь его к устранению Джульетты Пойнц.

– И Петра возьму в Нью-Йорк, – размышлял Эйтингон, – они ровесники, подружатся. Паук еврей, мы с ним найдем общий язык, – Эйтингон, в случае нужды, пользовался своим происхождением. Он знал, что Янсон тоже так делает. Эйтингон хлопал его по плечу:

– Правильно, Сокол. Если майор Кроу хочет говорить о Библии, и этом…, – Наум Исаакович пощелкал пальцами:

– О Бахе, – усмехнулся Янсон. Эйтингон кивнул: «О нем, да. Пусть говорит, ты для такого лучший собеседник».

Они с кузеном помолчали. Стивен вздохнул:

– Изабелла не уедет, несмотря на то, что я много раз ее просил. Антония тоже упрямая девушка. На фронт собралась, – майор покрутил головой. После прибытия интернациональных бригад, и целого дня беспрерывных боев на западе, линия фронта стабилизировалась. Республиканцы отбили университетский квартал. Они хотели использовать затишье для дополнительного укрепления города.

Мишель потушил папиросу: «Сейчас». Переписав адрес кузена Меира, то есть мистера Марка Хорвича, в блокнот, он стер карандаш с обратной стороны фотографии. Мишель понимал, что не стоит объявлять всем и каждому, где живет родственник. В Стивене и других он был уверен, но все равно, осторожность не мешала.

– Карточка ко мне попала совершенно случайно, – предупредил Стивена Мишель: «Мне сказали, что этот человек, немец, следит за Прадо. Ты его не видел, на аэродроме?»

Стивен повертел снимок:

– Гражданских лиц в Барахас не пускают, у нас строго с такими вещами. Тем более, с тех пор, как русские приехали. Нет, – майор Кроу задумался, – никогда в жизни его не встречал, – он зажег фонарик и внимательно рассмотрел человека на фото: «Но я его запомню. Девушкам не говори, – велел Стивен, – незачем им волноваться. А как его зовут?»

Тони замерла на пороге гостиной, с фарфоровым блюдом в руках.

Она чуть не сказала: «Максимилиан фон Рабе».

Девушка сжала тарелку:

– Молчи. Он обещал, что убьет всех, Изабеллу, Стивена. Стивен каждый день, жизнью рискует. Молчи. Сделай все, что надо, получи фото, уезжай в Валенсию, а оттуда в Америку. Фон Рабе не будет меня преследовать, я ему больше не нужна…, – Тони старалась не думать о неизвестном, русском юноше:

– Он даже не узнает, кто я такая…, – поняла Тони:

– Только мое имя, и все. Он не пойдет в штаб фронта, не станет выяснять мою личность…, – фон Рабе сказал, что она не должна больше встречаться с юношей: «Один раз, – улыбнулся гауптштурмфюрер, – ничего другого от вас не требуется, леди Холланд».

– Это пока один раз, – прибавил, про себя, Макс, – а там посмотрим. Леди Холланд у нас на крючке. Она уложит его в постель столько раз, сколько понадобится для дела. Я бы их даже поженил, – фон Рабе расхохотался, разговаривая с коллегами, – но такого никогда не случится. Их обоих, в этом случае, расстреляют, а нам подобный исход не нужен. Мы хотим, чтобы Муха работал долго и продуктивно, на благо Германии.

Фон Рабе не хотел называть агента Самсоном, еврейским именем. Он не мог преодолеть брезгливость. Русского решили окрестить Мухой:

– Он сядет на мед, – весело сказал Макс, – да и кто бы ни сел…, – встречаясь с леди Холланд, Макс поймал себя на том, что представляет фрейлейн Кроу.

– Прекрати, – разозлился фон Рабе, – прекрати вспоминать еврейку с кривыми ногами и плоской грудью. Леди Антония всегда в твоем распоряжении. Она раздвинет ноги по щелчку пальцев…, – девушка сдерживала крик, а он слышал голос фрейлейн Кроу, видел рыжие, коротко стриженые волосы:

– У нее только одна бабушка еврейка. Можно выписать ей свидетельство почетной арийки. Она гениальный физик, она нужна рейху. Она согласится, непременно. Она ученый, разумный человек. Не хочет же она всю жизнь просидеть в Дахау, пусть и в особом блоке. Получит свидетельство, и я на ней женюсь…, – Макс, не выдержал и застонал, так это было хорошо:

– Привяжу ее к себе. Женщина никуда не убежит от мужчины. Леди Антония тому пример…, – он держал девушку за плечи. Тони лежала на боку:

– Уберите голову в подушку. Нужно, чтобы его лицо четко отразилось в объективе.

Тони покачнулась, но заставила себя выпрямиться: Она позвала:

– Стол готов, а потом потанцуем.

Она посмотрела на белокурые волосы Мишеля:

– Если я ему понравлюсь, если он меня отведет в свой пансион, я ему все расскажу. О фотографиях, о фон Рабе. Но тогда он пойдет в республиканскую милицию. Стивен обо всем узнает…, – они зажгли свечи на кухне. Тони надеялась, что все спишут румянец на близкие огоньки:

– Господи, какой стыд. Только бы он поцеловал меня, только бы захотел…, – кузен ей сразу пришелся по душе. Тони рассказывала о Барселоне и Оруэлле. Мишель, весело, заметил:

– Я ему документы сделал, кузина. У меня мастерская в Париже оборудована. Когда здесь все закончится…, – он повел рукой, – я хочу в Германию отправиться. Кузен Аарон евреев вывозит, я буду ему помогать, с фальшивыми бумагами, – спокойно прибавил Мишель. Майор Кроу, одобрительно, проворчал:

– Молодец. Надо выпить за то, чтобы Гитлер, наконец, провалился в тартарары, вместе со всей бандой…, – они чокнулись. Герцогиня, серьезно, кивнула: «Так оно и случится».

В гостиной играл патефон, они танцевали танго Гарделя. Тони надела шелковое, купленное в Барселоне платье, чуть ниже колена. Она взяла у герцогини парижские духи и тоже пахла горьковатой лавандой. Девушка, незаметно, оглянулась на подругу и майора Кроу. Она шепнула на ухо Мишелю:

– Кажется, мы немного мешаем. Давайте, убежим на кухню, покурим…, – Тони первой присела на подоконник. Она закинула ногу на ногу, край платья задрался, белая кожа мерцала в огоньках звезд. Мишель велел себе отвести глаза от стройной ноги. Во время танго она прижималась к нему маленькой грудью. Белокурые, коротко стриженые волосы, были совсем рядом, она легко, неслышно дышала. Тони затягивалась папиросой. Девушка посмотрела на него, большими, прозрачными глазами:

– Моя прабабушка Полина, что в Иерусалиме похоронена, и прадедушка тоже на вечеринке встретились, в Уайтчепеле. Коммунистической вечеринке, – смешливо прибавила девушка:

– Они влюбились друг в друга, с первого взгляда. Испытали взаимное влечение…, – понизив голос, Тони придвинулась ближе к Мишелю: «Вы верите в любовь с первого взгляда, кузен?»

Он вспомнил темные глаза Момо, ее шепот: «Я буду тебя ждать, мой Волк…».

– Верю, – кивнул Мишель. Рука девушки легла ему на плечо:

– И я верю. И во влечение тоже…, – за дверью слышалась музыка:

– Давайте потанцуем здесь…, – Тони скользнула ближе, – только мы с вами. Или пойдем к вам, в пансион…, – Мишель выбросил окурок за окно:

– Нельзя. Такое бесчестно. Хватит и того, что Момо…, – он соскочил с подоконника:

– Верю, кузина. Но не здесь, и не сейчас. Мне надо идти, завтра меня ждут на вокзале, на рассвете. Спасибо за вечеринку, рад был познакомиться…, – дверь хлопнула. Тони опустила голову, глотая слезы: «Значит, так тому и быть».

Утром Изабелла осталась в хранилище графики одна. Мишель, с рассветом отправился на вокзал Аточа. Пять вагонов с картинами и графикой охраняли республиканские солдаты. Поезд шел по территории, не занятой франкистами, но правительство не хотело рисковать национальным достоянием Испании.

Изабелла описывала и складывала в свободные папки оставшиеся рисунки, гравюры и офорты. Подняв голову от кураторского журнала, девушка, внезапно, вздохнула. Вчера Мишель ушел, Тони отправилась спать, а они со Стивеном долго оставались в гостиной. Изабелла, краснея, вертела ручку:

– Почти ничего не случилось. Но я и не знала, что может быть так хорошо. После свадьбы будет еще лучше…, – жених, ласково взял ее лицо в ладони:

– Я уверен, что мы вернемся в Мадрид, любовь моя, – тихо сказал Стивен:

– Франкистов разобьют, мы приедем в Испанию. Я знаю, ты будешь скучать по своей стране…, – прикусив губу, Изабелла коротко, сдавленно всхлипнула:

– Буду, милый. Но я не боюсь, ты со мной…, – от распущенных, темных волос пахло лавандой. Стивен зарылся в них лицом, поцеловал круглую косточку на шее, горячее ухо. Он что-то зашептал, Изабелла хихикнула:

– Я видела, что ей Мишель понравился. Но, мне кажется, что у товарища барона, есть девушка, в Париже. У него лицо такое…, – Стивен целовал ее глаза, немного влажные, белые щеки, тонкие ключицы.

Город затих, но по небу блуждали белые огни. Прожектора стояли на аэродроме Барахас. Республиканцы боялись ночных налетов. На фронте царило затишье, но франкисты могли воспользоваться передышкой, чтобы неожиданно атаковать город.

В призрачном свете ее глаза блестели. Изабелла чуть слышно, сдерживаясь, стонала:

– Иди, иди ко мне. Я тоже хочу…, – Стивен увидел белый свет на ее волосах:

– Словно она поседела. Господи, скорее бы война закончилась…, – даже когда он чувствовал ласковую, ловкую руку, когда и сам сжал зубы, чтобы не закричать, Стивен повторял себе: «Это только начало».

Он сказал это Изабелле, имея в виду совсем другое. Девушка лежала головой на его плече. Она вся была теплая, близкая, она еще не успела отдышаться:

– Только начало. Я буду ждать продолжения, мой Ворон. С большим нетерпением, – Изабелла, внезапно, приподнялась на локте: «А ты летал ночью?»

Стивен закинул руки за голову. Лазоревые глаза улыбнулись:

– Много раз. И с тобой полетаю. Это как будто бы…, – приподнявшись, он устроил ее у себя на груди, – как будто бы видишь Бога, Белла. Как сейчас…, – Стивен обнял девушку, она задремала. Изабелла спала, а он повторял: «Только начало, только начало…»

Он отнес Изабеллу в ее комнату и устроил под одеялом. Утром он летел с мистером Теодором, и русскими ребятами, на патрулирование города. Стивен вел машину по ночному Мадриду, вспоминая ее поцелуи, ее задыхающийся шепот:

– Я люблю тебя, Ворон, так люблю…, – он посмотрел в звездное небо. Лучи прожекторов встретились, все вокруг залил резкий, яркий свет. Стивен, невольно, перекрестился.

Изабелла взяла конверт, лежавший перед ней. Рисунок было не отправить на вокзал. Она хотела отдать его Мишелю, и попросить довезти до Валенсии в багаже.

Набросок Веласкеса, для картины: «Христос и христианская душа», хранился в библиотеке Института Ховельяноса, на севере Испании, в Хихоне. Старший куратор отдела графики связался с коллегами летом. Рисунок прислали в Мадрид. Это был один из шести сохранившихся набросков, руки мастера. Остальные пять были упакованы. Хихон находился в республиканском анклаве, прямой путь на столицу отрезали франкисты. Конверт добрался до Прадо сегодня утром, через Памплону, кружным путем, с надежными людьми.

Изабелла осторожно, вынула завернутый в папиросную бумагу эскиз, набросок фигуры ангела, стоявшего на картине справа. Полотно хранилось в Лондоне, в Национальной Галерее. Изабелла знала его только по репродукциям.

– В Лондоне сразу отправлюсь туда…, – она рассматривала четкие, резкие линии, – увижу эту картину, «Венеру с зеркалом». Стивен обещал мне показать галереи в Британском музее, основанные его семьей…, – свинцовый карандаш Веласкеса был уверенным, бумага лишь немного пожелтела. Изабелла любовалась искусно нарисованными складками мантии.

Сзади раздался кашель. Вежливый голос, на хорошем испанском языке, с легким акцентом, сказал:

– Прощу прощения, сеньора Фриас. Сторож меня направил сюда. Я корреспондент L’Humanite, в Мадриде. Товарищ Лоран. Филипп Лоран…, – Изабелла окинула взглядом высокого, изящного, светловолосого молодого человека, в сером костюме, с трехцветной повязкой республиканцев, на рукаве пиджака. Он смутился: «Я, наверное, не вовремя».

– Жаль, что Мишель на вокзале, – подумала Изабелла. Девушка протянула руку, перейдя на французский язык: «Рада познакомиться, сеньор Лоран».

Месье Филипп долго совал ей паспорт и редакционное удостоверение. Изабелла отмахнулась:

– Я запомнила, как вас зовут. Вы, должно быть, знаете Мишеля де Лу. Он мой коллега. Он представляет Лигу Наций, организовывает эвакуацию картин. Он говорил, что писал для вашей газеты…, – в планы фон Рабе встреча с французом, пока что, не входила.

Он разглядел на столе у девушки какой-то рисунок, однако Макса видел сторож. Ему надо было покинуть Прадо без ненужных инцидентов. Макс, всего лишь, хотел узнать время отправления поезда на Валенсию и режим его охраны. Он мог бы рискнуть и дождаться самого Мишеля де Лу, но Макс, услышав, что француз, оказывается, сотрудничал с L’Humanite, изменил планы.

– Он помнит журналистов, – сказал себе фон Рабе, – он может задать ненужные вопросы…, – паспорт и удостоверение были сделаны отменно, в Берлине, но Макс не хотел провала личной, как он ее называл, операции.

Слушая рассказ Изабеллы о поезде, он писал в блокнот. Девушка улыбнулась:

– Рисунок Веласкеса мы получили только сегодня, из Хихона. Сеньор де Лу возьмет его на вокзал.

Макс отлично знал, где живет сеньор де Лу. Фон Рабе намеревался зайти к нему в пансион, вечером. На поезд нападать было, разумеется, бессмысленно. Состав шел по республиканской территории, под охраной. Он бросил взгляд на Веласкеса: «Отлично. Не картина, но тоже ценная вещь».

Месье Лоран распрощался, обещав прислать сеньоре газету, со статьей о том, как республика заботится о сохранении культурных ценностей. Проводив его взглядом, Изабелла вернулась к работе. Она стояла на стремянке, доставая последние папки, когда на пороге появилась белокурая голова Мишеля.

На вокзале Аточа, проверяя вагоны, Мишель говорил себе:

– Я поступил правильно. Нельзя размениваться, надо ждать любви. Момо меня любит…, – Мишель, каждый раз, вспоминая девушку, краснел:

– Зачем я это сделал? Она ждет, надеется. Доберусь до Парижа, и сразу с ней поговорю.

Мишель вспомнил руку кузины Антонии, у себя на плече: «Никогда больше я такого не позволю».

– С поездом все в порядке…, – позвал он. Изабелла, неловко переступила ногами. Стремянка закачалась, папки полетели на каменный пол. Мишель крикнул: «Стой спокойно, я подберу». Опустившись на колени, он замер. В свете реставрационного фонарика, на голове у Изабеллы, он увидел под стеллажом запыленную папку.

Они перебирали старые, пожелтевшие гравюры. Герцогиня, недовольно, сказала:

– Должно быть, одна из папок, присланных Национальной Библиотекой. У них плохо с описями единиц хранения…, – девушка поискала на папке штамп, – видишь, даже не понять, откуда все собрано.

– Из Франции, – Мишель внимательно, смотрел на гравюры:

– Судя по орфографии языка на подписях, семнадцатый век. Датированная вещь, – обрадовался Мишель:

– 1634 год, царствование Людовика Тринадцатого…, – перед ними, судя по всему, была чья-то частная коллекция. Мишель пожал плечами:

– Очень бессистемно. Виды городов, ботанические рисунки, иллюстрации к Библии. Хозяин, кажется, скупал все, что ему под руку попадалось…, – папка была старой, выцветшей кожи, с потускневшими, медными застежками. Мишель провел по ней пальцами:

– Дай-ка лупу и включи мою лампу.

Мишель реставрировал старинные инкунабулы. Он знал, что переплет книги может скрывать потайные карманы. Нащупав уплотнение в папке, Мишель даже задышал как можно тише. Изабелла принесла скальпель. Длинные пальцы порхали над переплетом. Он работал медленно, что-то бормоча себе под нос.

Мишель не хотел повредить то, что находилось внутри, хотя в тайнике мог оказаться совершенно ненужный документ. Мишель, однажды, нашел в обложке Библии шестнадцатого века долговую расписку.

Сначала он вытащил пожелтевшую, свернутую бумагу. За ней лежало еще что-то, но Мишель велел себе не торопиться. Почерк был четким, красивым, летящим. Чернила сильно выцвели. Он читал, не веря своим глазам:

– Дорогой Франсуа, если ты меня переживешь, знай, что содержимое папки скрывает самый ценный рисунок, из всех, что я когда-либо видел. Я приобрел эскиз в Нижних Землях, у старьевщика, не догадывавшегося об авторстве вещи. Картина, для которой делался набросок, к сожалению, утеряна. Нам остается довольствоваться линиями, оставленными рукой мастера из Брюгге. Всегда любящий тебя, Стефан Корнель.

Он слышал, как бьется сердце Изабеллы. Герцогиня, робко, спросила:

– Корнель, планироваший сады Люксембургского дворца? Твой предок, дальний. Я знаю, он работал в Испании, в Эскориале.

– Он здесь умер, – Мишель смотрел на записку:

– Он привез сюда папку, где хранилось лучшее, из его коллекции. Шевалье де Молиньяк, его друг, на месяц месье Корнеля пережил. Похоронил Стефана и сам умер. Им обоим седьмой десяток шел. Тело отправили во Францию, папка осталась здесь, и пролежала в Мадриде почти триста лет. Мастер из Брюгге, – Мишель глубоко вздохнул:

– Ладно, – сказал он себе, – я картину дедушки Теодора отыскал, по случайности. Но такое, такое…, – Изабелла помотала головой:

– Невозможно, Мишель. Два молодых куратора не находят в какой-то заброшенной папке рисунок, рисунок…, – она не могла произнести имя.

Мишель отложил записку:

– Я ему верю. Он был декоратором, художником. Он разбирался в таких вещах. Надо посмотреть…, – руки подрагивали. Сначала они очистили место на столе. Мишель напомнил себе, что, если месье Корнель прав, то рисунку пять сотен лет. Они должны были быть особенно осторожными.

Перед ними лежала бумага, плотной, флорентийской работы. Он рисовал серебряным карандашом, с добавлением охры. Мишель понял, что никакой ошибки нет. Это была та же рука, что и на «Святой Варваре», та же четкость линий, и проработка деталей.

Мишель видел эту руку в Лувре, почти каждый день. Он часто поднимался к «Мадонне канцлера Ролена», любуясь неземным, чистым светом, заливавшим полотно, изящной головой Богоматери, нежным лицом.

Обнаженная женщина, с распущенными, тронутыми охрой волосами, стояла в тазу, служанка держала наготове полотенце. Под ногами, мешалась маленькая собачка. На стене висело зеркало, с узорной рамой, в нем отражалась узкая спина купальщицы. Свет шел слева, через окно с мелким переплетом. Внизу они увидели подпись: «ALS IK KAN. 1433»

– Как я мог, – прошептала Изабелла:

– Бартоломео Фачио писал, что у племянника герцога Урбинского была картина, с обнаженной женщиной, со служанкой, с зеркалом. Мишель, остались только копии. В Антверпене и в музее Фогга, в Америке, очень плохого качества…, – Мишель видел антверпенскую копию. На холсте женщина отворачивалась, закрывая глаза. Здесь она глядела прямо вперед, откинув голову. Натурщица была худощавой, с плоской грудью, невысокой. Они разглядывали собачку, ковер на половицах, раму зеркала, испещренную завитушками. Мишель, тихо, сказал:

– В Лондоне, в Национальной Галерее, посмотришь на портрет четы Арнольфини. Ковер очень похож. Его рисунок, никаких сомнений.

Он посчитал на пальцах. В мире осталось двадцать три работы ван Эйка. Десять были подписаны и датированы.

– Теперь одиннадцать, – поправил себя Мишель:

– Давай его упаковывать, с Веласкесом. Когда я доберусь до Валенсии, я передам эскиз старшему куратору. После войны…, – он твердо повторил, – после войны устройте выставку, обязательно. И меня пригласите, – он, весело улыбнулся: «На твое венчание со Стивеном я не попаду, но сюда приеду».

Изабелла заворачивала рисунок: «Но если месье Корнель твой родственник…»

Мишель закатил глаза:

– Папка триста лет в Испании провела, пусть здесь и остается. И вообще, – рисунок скрылся под тонкой бумагой, – это ценность, принадлежащая всему миру. То есть, у него нет цены, конечно…, – Изабелла снабдила его папкой. Мишель поцеловал ее в щеку:

– Обещаю, все будет в полной сохранности. До сих пор не верю…, – он строго велел:

– Начинай диссертацию писать, в Оксфорде. Думаю…, – он обвел глазами пустынное хранилище, – когда-нибудь все закончится, и мы вернемся к мирной жизни.

Проводив Мишеля, Изабелла вспомнила, что Тони сегодня поздно вернется с фронта. Девушка спохватилась:

– Я не сказала Мишелю о визите корреспондента, месье Лорана. Ничего страшного, он просто журналист…, – ей надо было перенести оставшиеся папки в хранилище, и забежать на рынок. Завтра майор Кроу патрулировал город. Вечером Изабелла пригласила его на ужин.

– Только ужин…, – напомнила себе Изабелла, – и больше ничего.

Девушка собрала гравюры в папку месье Стефана:

– Все равно надо их описать. Порядок есть порядок. Коллекция триста лет лежала в разных закоулках.

Изабелла открыла чистый разворот кураторского журнала. Девушка, начала, красивым почерком:

– Номер один. Гравюра, датированная 1634 годом, изображение Нового Моста и острова Ситэ, в Париже….

Утром Мишель торопился на вокзал и не успел сложить саквояж. Расплатившись с хозяйкой, сварив себе последнюю чашку кофе, он отдал сеньоре Мартинес зерна: «Не везти же мне пакет до Валенсии». Сеньора приняла бумажный фунтик. Женщина, немного замешкавшись, перекрестила Мишеля:

– Хоть вы и коммунист, сеньор де Лу, но я видела, вы церковь навещаете. Храни вас святая Мадонна. Спасибо, что музей спасаете…, – сеньора Мартинес вздохнула. Мишель, в Мадриде, часто навещал храмы, рассматривая фрески и картины. После первой бомбежки, он пошел в маленькую церковь, по соседству с пансионом. Мишель преклонил колени перед распятием: «Господи, пожалуйста, вмешайся, сделай что-нибудь. Сказано: «Да не поднимет народ на народ меча, и не станут больше учиться воевать».

– Вам спасибо, – Мишель коснулся губами сухой, загорелой руки. До мятежа у сеньоры Мартинес жили студенты университета. Сейчас вокруг университета вырыли окопы. Мишель знал, что где-то среди войск республиканцев, младший сын сеньоры Мартинес. Старший, армейский офицер, воевал на стороне Франко.

– Как у Изабеллы, – Мишель вращал ручку мельницы для кофе. Он поднялся наверх, с фаянсовой чашкой. Папка с рисунками лежала на столе, саквояж красовался на полу. До отхода поезда оставалось два часа:

– Или это не ван Эйк…, – Мишель рассердился на себя:

– Композиция, детали, все, как на утерянной картине. Видно, что это его рука. В России были три ван Эйка, – вспомнил Мишель, – они продали картины, чтобы собрать деньги на индустриализацию. Господи, какие безумцы. Продали Рафаэля, Тициана, Синайский Кодекс Библии,….– «Портрет четы Арнольфини» попал в Британию после наполеоновских войн.

– Войска Веллингтона неплохо здесь поживились. Рисунок ван Эйка, несомненно,– Мишель осторожно открыл конверт, – только на утраченной картине женщина сама держит полотенце. Из соображений скромности, – он даже усмехнулся. Мишель наклонился над папкой. Ему надо было сложить вещи и отправляться на вокзал Аточа, однако мужчина пообещал себе:

– Четверть часа. Занесу в тетрадь все детали. Может быть, на бумаге есть водяные знаки. Может быть, ван Эйк оставил не только подпись, но и еще что-нибудь…, – он протянул руку за лупой. В хранилище, Мишель заметил, что рама круглого зеркала, за спиной купальщицы, украшена резьбой:

– Какие-то странные узоры…, – пробормотал он, – они больше похожи на буквы. Только я никогда не видел таких букв…, – если это был язык, то не европейский. Пошарив по столу, Мишель нашел блокнот и карандаш. Это, конечно, могли быть просто узоры, но средневековые художники часто оставляли на картинах и миниатюрах зашифрованные послания. Он положил перед собой тетрадь, в дверь постучали.

Гауптштурмфюрер фон Рабе был уверен, что у француза нет никакого оружия. Месье де Лу не выглядел человеком, хоть когда-нибудь, державшим в руках пистолет. Фон Рабе сказал себе: «Минутное дело». На его Walther PPK поставили глушитель. Пансион месье де Лу не отличался обилием жильцов, но Макс не хотел привлекать к себе внимания.

Фон Рабе надо было вскоре оказаться в доме у Королевского театра. Двое коллег следило за штабом мадридского фронта. Они должны были удостовериться, что первая часть операции «Ловушка» прошла удачно. Коллеги собирались препроводить Далилу и русского в кафе, и довести их до безопасной квартиры. Техника стояла в соседнем помещении. Макс хотел услышать все, что будет говориться этой ночью. Он дежурил с работником СД, из прибалтийских немцев. Эсэсовец знал русский язык. Макс привлек его к операции для немедленного перевода слов будущего агента. После обработки фотографий Макс намеревался лично встретиться с Мухой. Ему надо было понять, что выболтает русский, на квартире. Макс подготовил подборку статей леди Антонии Холланд. Увидев материалы, русский, как любил говорить фон Рабе, забыл бы собственное имя.

Обсуждая операцию, в Берлине, с Шелленбергом, Макс расхохотался:

– Она в каждой статье называет Сталина тираном, извратившим принципы коммунизма. Русского расстреляют, немедленно. Поклонница Троцкого, у них с таким шутить не любят.

– Кто там еще? – недовольно пробормотал Мишель. Сунув блокнот в карман рубашки, он взял браунинг. Откинув засов, мужчина успел подумать:

– Меир был прав. Он следил за Прадо, он знает, где мы живем. Надо найти Изабеллу, немедленно…, – он даже не успел поднять пистолет. Почувствовав резкую боль в груди, Мишель опустил глаза вниз. Рубашку заливала темная, быстрая кровь, он покачнулся. Фон Рабе, подхватив его, опустил на половицы. Макс не стал рисковать еще одним выстрелом, в голову. Он просто ударил рукоятью пистолета по белокурому, испачканному кровью затылку. На половицы натекла лужа. Голубые глаза закатились, он обмяк.

Переступив через тело, Макс подошел к столу. Положив набросок Веласкеса в конверт, он безучастно посмотрел на рисунок, под включенной лампой. Обнаженная женщина напомнила ему фрейлейн Кроу, только у той были короткие волосы. В углу рисунка Макс увидел дату. Фон Рабе пожал плечами:

– Наверняка, ученическая вещь. Подражание мастерам Ренессанса. Может быть, Мишель и делал. Покойный Мишель, – он усмехнулся. Женщина смотрела прямо на него. Макс, сам не зная, зачем, устроил набросок рядом с Веласкесом:

– Ценности он не представляет, но пусть будет при мне. В Берлине его в кабинете повешу. Все равно скоро фрейлейн Констанца станет моей женой…, – Шелленберг летел в Рим, для разговора с герром Этторе Майорана. Сначала они хотели использовать для знакомства физиков Далилу. Закрывая дверь номера, Макс решил:

– Незачем. Далила пусть остается вне подозрений, в Британии. Она понадобится для герра Питера Кроу. Пусть даже за него замуж выйдет, я разрешу. Для Кроу и для работы с русским…, – убрав конверт в карман пиджака, Макс закурил, насвистывая какую-то голливудскую песенку:

– Герр Майорана сам познакомится с фрейлейн Кроу. Они ученые, оба не от мира сего. Они найдут общий язык. Познакомится, сделает вид, что очарован, пригласит ее в Италию…, – потом в дело вступало СД. Макс не сомневался в успехе операции. Он шел по узкой улице, направляясь к Королевскому театру. Вечер был теплым, в кафе сидели бойцы республиканской армии, с девушками. Опустившись на кованый стул, он заказал кофе с молоком. У него еще оставалось время.

– Затишье, – он посмотрел на темное, почти ночное небо, – но это ненадолго. Скоро легион «Кондор» преподнесет городу сюрприз. Хорошо, что мы знаем о налете. Не хочется погибать под дружественным огнем. Но я и не погибну, – Макс вытянул длинные ноги, покуривая, рассматривая девушек:

– Я увижу торжество идей фюрера, увижу моих детей, в форме Гитлерюгенда. Увижу, как Эмма замуж выходит, как Отто и Генрих женятся…, – он вспомнил колонны штурмовиков, на партийном съезде, в Нюрнберге:

– Рейх будет простираться от Атлантического океана до Сибири, – уверенно сказал себе Макс, – от Гренландии, и до Ганга. Гений фюрера осветит нашу жизнь, мы получим новое оружие, оружие возмездия. Германия станет хозяином мира, – расплатившись, он исчез в шумной, вечерней толпе.

Табльдот в пансионе «Бельградо» накрывали в общей столовой, но постояльцы могли забрать тарелку наверх. Сеньор Хорвич, обычно, уносил еду в комнату. Меир любил читать за обедом. Когда Меир был ребенком, отец всегда журил его за эту привычку.

Меир устроился на подоконнике, с тарелкой бобов и картошки. Свинины он не ел, приходилось, чтобы не вызвать подозрений, выдавать себя за вегетарианца. Такое в Европе считалось американской блажью, никто не задавал лишних вопросов.

Меир пережевывал несоленые бобы, читая газету:

В Нью-Йорке, первым делом, пойду к Рубену. Поем солонины, хот-догов, закажу гамбургер. Два гамбургера…, – картошка была поджаристой, вкусной. Меир улыбнулся: «Ее я бы еще съел, с удовольствием».

Меир следил за аэродромом Барахас. Он, много раз, видел старых знакомых, Кепку и Бороду. Он понял, что Борода летчик, однако оба русских носили штатское. Молодого человека, которого он в Гранаде назвал Красавцем, Меир в Барахасе не встречал, не попадался он и в городе. Впрочем, в Мадриде скопились десятки тысяч людей, беженцы с территорий, занятых франкистами. В такой неразберихе Меиру, вряд ли, удалось бы, кого-то найти, однако он не терял надежды. Отставив пустую тарелку, юноша закурил:

– Кузен Стивен с русскими летает. Надо его перехватить, в городе, когда он к невесте поедет. Поговорить, объяснить, что я не слежу за русскими, мне просто надо знать их имена…, – Меир покрутил головой:

– Стивен мне не поверит. Он укажет на дверь, и будет прав. Не надо родственников в работу вмешивать…, – он услышал старческий голос из-за двери: «Сеньор Хорвич! Вас к телефону».

Повесив трубку, Меир посмотрел на часы. Аптеки были еще открыты. Форд-кабриолет, взятый напрокат, он парковал во дворе пансиона. Меир завел машину:

– Бензина хватит. Мерзавец, как осмелел. Разберусь с Мишелем, посажу его на поезд, и вернусь в штаб мадридского фронта. Разрешения у меня нет, но плевать я хотел на разрешения. Зло надо наказать. У него в кармане, в конце концов, национальное достояние Испании.

Он застал Мишеля, в одних брюках, босиком, с тряпкой в руке. В комнате стоял металлический запах крови. Меир забрал тряпку: «Сядь, пожалуйста. Тебя едва не убили, а ты вздумал пол мыть».

– Неудобно…, – лицо кузена было бледным, – перед сеньорой Мартинес. Если бы ни блокнот, в кармане…, – на полу валялись остатки тетради.

– Его заметки по Гойе, – Меир достал из кармана пиджака аптечный пакет:

– Обработаю твою рану…, – он посмотрел на засохшую кровь на груди у кузена, – выпьешь вина, и поедем догонять поезд. О немце не беспокойся, я обо всем позабочусь. Он только Веласкеса забрал? – Мишель морщился от боли.

Очнулся он тоже от боли. Пробив блокнот, пуля засела под кожей, на груди. Мишель ее вытащил, стараясь не кричать, закусив руку зубами. Затылок ныл, но оказался целым.

– Я не могу говорить, что это ван Эйк, – кузен медленно, аккуратно бинтовал его, – не было экспертизы, ничего не было…, – он принял от Меира чистую рубашку:

– Веласкес и еще один рисунок. Неизвестный фламандский мастер, – Мишель покачнулся. Меир велел:

– Не делай резких движений. Ты много крови потерял. Пей…, – он налил Мишелю половину стакана риохи.

– Статью я восстановлю…, – Мишель собрал остатки окровавленной рубашки.

Он повертел блокнот:

– Мой предок, Робеспьер, стрелял в предка кузена Питера Кроу. У того была в кармане икона. Она сейчас у Теодора, в Париже. Образ остановил пулю. А меня Гойя спас…, – Меир забрал у кузена саквояж:

– Машина на улице. Я знаю, как идет железная дорога. Нагоним твой поезд…, – Меир вел машину. За городом, он выжал из форда все, на что был способен. Стрелка колебалась у отметки восьмидесяти миль. Дорога на восток была пустынной, деревни спали. Мишель сидел, закрыв глаза:

– Повезло ему, – Меир, искоса, посмотрел на кузена, – ничего не скажешь. Очень хочется, чтобы кто-нибудь пристрелил мистера Питера Кроу, фашиста…, – дорога шла рядом с полотном. Меир оглянулся. Увидев дальние огни локомотива, он прибавил скорости. Оказавшись у железнодорожного переезда, Меир резко остановил форд. Кузен встрепенулся: «Что ты делаешь?»

– Называется, бутлеггерский разворот. Хорошо, что здесь шлагбаума нет, иначе пришлось бы его сносить. Никак иначе они нас не заметят…, – загнав машину на рельсы, Меир повернул форд ветровым стеклом к западу. Он посмотрел на часы: «Через пять минут они окажутся здесь». Наверху сиял Млечный Путь, они услышали шум моторов. Чато патрулировали ночной Мадрид.

Мишель пожал Меиру руку: «Я знаю, ты найдешь немца».

– Найду, – юноша подтолкнул кузена:

– Иди, занимайся своим делом. Волк, – смешливо прибавил Меир. Он включил аварийный свет. Мишель вылез из машины и замахал приближающемуся поезду.

Петр Воронов приехал в штаб мадридского фронта, чтобы свериться со списками бойцов интербригад. Они с Эйтингоном хотели найти людей, которые могли оказаться полезными, в будущем. Социалисты и коммунисты их не интересовали. Члены партии охотно сотрудничали с разведкой СССР. Генерал Котов, наставительно, сказал:

– Добровольцы, как майор Кроу. Люди с образованием, с хорошими связями…, – Эйтингон помахал расшифрованной радиограммой из Парижа. У майора Кроу имелась младшая сестра, выпускница Кембриджа. Он состоял в родстве с известными английскими капиталистами, владельцами «К и К», его покойная мать была аристократкой. Летчик университета не заканчивал, но это ничего не значило. Сокол отзывался о нем, как о знающем, начитанном человеке.

– Он имеет доступ к новой технике, – устроившись в отдельном кабинете, Воронов потер глаза: «Накурили-то как». На фронте царила тишина. Франкисты, обломав зубы о прибывшее из Барселоны подкрепление, отошли на старые позиции. Среди колонн Дурутти было много анархистов и членов ПОУМ, но воевали они отменно.

Москва пока не присылала никаких распоряжений, относительно Сокола. Янсон летал на патрулирование Мадрида, обучал советских и западных добровольцев, и, как весело сказал Эйтингон, устраивал застолья. Они держали Сокола под присмотром, за это отвечал Наум Исаакович. В случае приказа об аресте Янсона, они отправляли изменника в Барселону, куда приходили советские корабли. В Испанию доставляли военную технику и специалистов, в СССР шел золотой запас страны. Петр в Барахасе не появлялся. Ему надо было найти Максимилиана фон Рабе. Немец, как сквозь землю провалился.

В кабинете было пусто, ветер шевелил развешанные по стенам плакаты: «Испанцы! Все на защиту Мадрида! Отбросим войска франкистов!». Петр, обычно, носил коричневую, республиканскую форму, но сегодня надел штатский костюм, с трехцветной повязкой.

Окно распахнули в теплый, томный вечер, звонили колокола. Завтра начинался праздник Мадонны Альмуденской, покровительницы города. Эйтингон хохотнул:

– Франкисты навестят церковь, налетов и атак ждать не стоит. Мы будем патрулировать город, но, мне кажется, все пройдет спокойно.

На улице слышалась музыка, шумела толпа. По дороге в штаб, Петр поймал себя на том, что надеется увидеть давешнюю, голубоглазую девушку. Спрашивать о ней Воронов не хотел. Слухи о его интересе могли дойти до генерала Котова, такое могло показаться подозрительным. Петр хорошо знал, какое значение на службе придается бдительности. Английские летчики свободно ездили в город, ходили в кафе, и танцевали с девушками.

– Они не только танцуют, – Петр, не выдержав, закурил сигарету, дыма было столько, что это ничего не меняло, – у майора Кроу местная невеста имеется. И не боится, вдруг она с франкистами связана…, – Петр вспомнил длинные, гладкие, смуглые ноги, в короткой юбке, стройную шею, с коротко стрижеными, белокурыми волосами, узкие бедра. Ночами, на безопасной квартире, Воронов просыпался, думая о ней. Он жил один, Эйтингон часто ночевал в Барахасе. Петр, все равно, не мог себе ничего позволить. Квартиру могли оборудовать техникой. Петр не знал, есть ли здесь камеры, но не хотел рисковать.

– В детдоме никаких камер не было…, – он лежал, закинув руки за голову, спрягая французские глаголы, ожидая, пока пройдет боль:

– И в университетском общежитии тоже было легче…, – Петр, невольно, улыбнулся. Ему, все равно, казалось, что девушка рядом. Он даже слышал ее легкое дыхание. Петру захотелось положить голову на смуглое плечо, и заснуть, обнимая теплую спину.

– Ты ее больше никогда не увидишь, – сердито напомнил себе Петр, занося в блокнот фамилии добровольцев и место их службы. Списки отпечатали по алфавиту. Он дошел до некоего Джона Брэдли, уроженца Лондона, двадцати одного года от роду, профсоюзного активиста. К сожалению, мистер Брэдли был, всего лишь, автомехаником. Судя по списку, он сражался в батальоне Тельмана. Подразделение, в составе двенадцатой интербригады, защищало университетский квартал. Воронов погрыз карандаш. Автомеханик им был ни к чему.

Дверь скрипнула, Петр поднял голову. В белокурых волосах играли золотые отсветы электрической лампы. Она стояла, в форменной юбке, в республиканском кителе, с потрепанной, холщовой сумкой через плечо. На рукаве виднелась трехцветная повязка. Розовые губы улыбнулись:

– Товарищ, у вас не найдется сигареты? Мы приехали с фронта, раздали пачки бойцам…, – фон Рабе велел Антонии молчать о том, что она журналистка:

– Такое подозрительно, милочка, – Макс погладил ее пониже спины, – мы не хотим, чтобы гость насторожился. Вы студентка, изучаете испанский язык, работаете переводчиком…, – Тони так и сказала. Юноша, покраснев, щелкнул зажигалкой. Наклонившись над огнем, Тони не стала сразу распрямляться. Поднимаясь по лестнице, она расстегнула верхние пуговицы кителя. Увидев белоснежную кожу, тускло блестевшую жемчугом, Петр даже забыл, что на столе лежат списки бойцов.

Тони бросила взгляд на машинописный лист:

– Так я и знала. Хорошо, что мы сегодня к университету не ездили, а были в Каса дель Кампо. Завтра попрощаюсь с Изабеллой, скажу, что мне надо в Барселону…, – Тони понимала, кто такой, на самом деле, автомеханик Джон Брэдли. Брат мог найти ее в любой момент, это был просто вопрос времени. Она присела на угол стола, покачав ногой:

– Вы из интербригад? – Тони кивнула на списки:

– Но у вас каталонский акцент. Я его слышала, я жила в Барселоне…, – круглое, гладкое, загорелое колено уходило под небрежно вздернутую юбку. Тони успела забежать домой и поменять обувь. На фронт она ездила в ботинках армейского образца, но танцевать в них было нельзя. Изабелла, в холщовом фартуке, на кухне, мариновала баранину:

– Мне теперь на работу не надо, – грустно сказала девушка, – музей окончательно закрыли…., – она помолчала:

– Хочешь, пообедай завтра с нами, я Стивена пригласила…, – Тони коснулась губами белой щеки:

– Я не хочу мешать, схожу куда-нибудь с журналистами…, – она улыбнулась:

– Складывай вещи, будущая леди Изабелла Кроу…, – герцогиня, нежно покраснела: «В Лондоне увидимся».

Юноша объяснил Тони, что он русский, из специалистов, приехавших в Испанию. Он работал военным переводчиком, с интербригадами. Стивен, на вечеринке, рассмеялся:

– Я знание русского языка держу при себе. Они с подозрением к такому относятся. У нас Теодор в родственниках, эмигрант…, – майор Кроу, добавил:

– Я, конечно, не позволяю себе слушать разговоры русских. Это бесчестно, порядочный человек себя так не ведет. Хотя ругательства я запомнил, – добродушно прибавил майор, – мистер Энтони, в детстве, нам ничего такого не преподавал…, – их учил русскому языку белоэмигрант, бывший офицер.

Тони не стала говорить юноше, что знает русский язык. Заходя в штаб фронта, она огляделась. Двое мужчин, в серых, неприметных костюмах, читали газеты в кафе. Один из немцев отогнул лист. Он указал Тони глазами на высокие двери подъезда.

– В кафе мы будем танцевать…,– обсуждая с юношей линию фронта, Тони рассматривала карту: «Они ничего не услышат, на мне нет микрофонов. Техника еще до такого не дошла. Наверное, – мрачно прибавила Тони про себя:

– Я должна, я обязана это сделать. Потом будь что будет…, – она надеялась, что юноша ей не откажет.

Его звали Петром, фамилии он не упомянул. От нее пахло чем-то горьковатым, свежим, она, прикуривая, касалась его руки. Воронов разозлился:

– Какого черта? Англичане ходят на свидания с местными девушками, и остальные тоже. Но я не знаю, что делать…, – он покраснел. Тони, лукаво, сказала:

– Здесь очень жарко. Если вы закончили дела, – она кивнула на списки, – я бы выпила лимонада, в кафе. Или холодной риохи…, – глаза у нее были светло-голубые, большие, прозрачные. Петр поймал себя на том, что ему наплевать на бдительность:

– Один раз, – сказал он себе, – один только раз. Никто не догадается. Или не один…, – ему, отчаянно, хотелось прикоснуться губами к длинным, темным ресницам:

– Не один раз, много. Всю жизнь…, – Тони соскочила со стола, они стояли совсем рядом. Девушка была высокой, но все равно, ниже его. Белокурые волосы немного растрепались:

– Подождите внизу, сеньора Антония, – попросил Петр, – я отнесу списки, и мы пойдем в кафе…, – он быстро сгреб документы. Тони застучала каблучками по лестнице. Воронов отправился в канцелярию. Из-за двери товарища Каррильо доносился ядовитый, голос:

– Вы мне предлагаете искать в Мадриде высокого, светловолосого, голубоглазого мужчину, отлично владеющего оружием? Предложили бы сразу искать иголку в стоге сена!

Петр насторожился.

Второй голос гневно возразил:

– Да, я не знаю его имени! Я только знаю, что он немец, и у него в кармане ваше национальное достояние, бесценный рисунок. Он покушался на убийство! Пошлите телеграмму в Валенсию, в конце концов. Вам все подтвердят, сеньор Каррильо! Я приходил сюда вчера ночью, но вас не застал…, – мужчина говорил на бойком испанском языке, но у него был сильный акцент.

– Я был на фронте, – глава комитета охраны порядка чиркнул спичкой, – чего, судя по всему, нельзя сказать о вас. Я не видел ваших документов, и не уверен, что они у вас вообще есть. Вы мне предлагаете напечатать плакаты о розыске, на основании непроверенных сведений…, – дверь задергалась, голоса стали неразборчивыми.

Отдав списки, Петр остановился на лестничной площадке:

– Фон Рабе ищут. Англичане или американцы. У того человека похожий акцент. Надо предупредить немца, он нам нужен. Но как его найти…, – Петр сбежал вниз. Они пошли в кафе у Королевского театра. Тони слушала его рассказы о Москве, о Советском Союзе. Они пили лимонад, а потом заказали бутылку риохи.

Город готовился к празднику, несмотря на осаду. Улицы и дома украсили цветами. Завтра процессия, со статуей Мадонны, шла с Пласа Майор на площадь, к кафедральному собору, на торжественную мессу. Тони лукаво указала на музыкантов: «В Советском Союзе танцуют танго, Петр?»

У него были лазоревые, большие глаза в темных ресницах:

– Танцуют, сеньора, но я много работал. Я не умею…, – Петру совсем не хотелось лгать девушке. Антония объяснила, что у нее много знакомых коммунистов, однако сама девушка к партии не принадлежала. Ей было всего восемнадцать. Петр рисковал должностью, партийным билетом, и даже, наверное, жизнью. Он повторил себе:

– Мне наплевать. Неужели я умру, не узнав, что это такое…, – посмотрев в угол кафе, он заставил себя улыбнуться:

– У меня не было времени научиться, сеньора.

Он, незаметно, взглянул туда еще раз:

– Интересно. Значит, они за нами следили. Пусть сеньора Антония поведет меня в танго. Посмотрим, чем все закончится…, – заиграли «Кумпарситу».

Она прижималась к нему маленькой грудью, у нее были нежные, прохладные пальцы. Приблизив губы к его уху, девушка шепнула, по-русски:

– Товарищ, я тоже коммунист. Товарищ, я должна предупредить, это ловушка…., – Тони услышала смешок в его голосе:

– Я понял, товарищ Антония. Вы не беспокойтесь, я с вами…, – Петр едва не прибавил: «Теперь так будет всегда». Облегченно, закрыв глаза, Тони ощутила его твердую, уверенную руку на талии. Петр едва удержался, чтобы не опустить ладонь ниже. Все складывалось, как нельзя лучше.

Они кружились по залу, переливался аккордеон, звенела скрипка. Петр коснулся губами ее шеи, мимолетно, на одно мгновение. Она откинула голову, щеки запылали, девушка ловко выгнула стройную спину, белокурая голова легла ему на плечо. Петр усмехнулся: «Фон Рабе останется доволен новым агентом, обещаю».

Тони не стала рассказывать Петру о фотографиях. Девушка, за танцем, повторяла:

– Он связан с разведкой, это понятно. Я не хочу в такое встревать. Фон Рабе отдаст фотографии, сегодня ночью. Завтра утром я уеду, в Валенсию, и сяду на корабль. В Мексике, в Америке, меня никто не найдет, ни фон Рабе, ни русские. В Нью-Йорке отнесу рукопись в издательство. Вернусь сюда, если продолжатся бои…, – Тони, все равно, невольно запоминала все, что говорил ей Петр о Советском Союзе.

Он оказался такой же шарманкой, как и остальные. В Барселоне, Тони иногда читала советские газеты. Их привозили в Испанию с кораблями. Она морщилась, пролистывая бесконечные славословия великому Сталину:

– Пуля, метившая в Сталина, метила и в наши сердца. Она должна была пройти миллионы сердец, ибо Сталин есть общее достояние наше, наша слава и честь. На швейной фабрике им. Тинякова стахановцы пальтового цеха внимательно знакомились с обвинительным заключением по делу троцкистко-зиновьевской банды…, – Тони, гневно, швырнула «Правду» в угол комнаты:

– Сталин избавляется от соперников. Какая чушь! Троцкий не состоит на содержании у Гитлера. Шестнадцать человек расстреляно. И это только те, о ком в газете написали. Их ждет большой террор, – поняла Тони. Закурив папироску, она вышла на балкон. В Барселоне стояла осенняя жара, поблескивало море. На углу, ребята с нарукавными повязками ПОУМ перешучивались с девушками:

– Как в Германии, когда Гитлер убил Рема, Штрассера, их сторонников. Ночь длинных ножей. Только, кажется, в Советском Союзе ночь станет вечной…, – взяв тетрадь, Тони начала быстро писать.

Петр говорил о новой Москве, о канале, строящемся от столицы до Волги, о еще одном канале, между Балтийским и Белым морями. Он рассказывал о заводах и фабриках, об освоении Дальнего Востока, о комсомольцах, покоряющих природу. Тони, вздохнула:

– Комсомольцы. Лучше бы признался, сколько заключенных погибло на стройках, сколько крестьян сослано в Сибирь, за то, что они владели землей. Ленин провел реформу, установил новую экономическую политику. Советский Союз мог стать примером для всего мира, образцом социалистического государства, но превратился в вотчину тирана. Сталин ничем не лучше Гитлера…, – Тони сделала вид, что немцы познакомились с ней случайно:

– Я знала, – шептала она Петру, – знала, что они хотят завербовать кого-то из русских. Я согласилась потому, что я коммунист. Я понимаю, вам важно иметь доступ к планам нацистов. И вы мне…, – Тони не закончила, ее щека зарделась:

– Вы мне…, – она заговорила о чем-то другом.

– Я ей нравлюсь…, – он все, никак не мог поверить:

– Нравлюсь. Наплевать, что они сделают фотографии. Расскажу все Науму Исааковичу. Антония разделяет наши идеалы. Мы всегда будем вместе, поедем домой, в Москву…, – Тони, шепотом, призналась, что в квартире стоят камеры и микрофоны. Она ощутила его горячее дыхание:

– Я обещаю, товарищ Антония, нацисты получат то, что хотят. Остальное предоставьте мне…, – он бросил на стол пару купюр. Тони поднялась на цыпочки: «Здесь, на третьем этаже…».

Ночь была звездной, ее глаза блестели, она легко, часто дышала. В арке, ведущей во двор дома, Тони закинула ему руки на шею. С улицы слышались гудки проезжающих машин, играла музыка, неподалеку:

– Один раз, – напомнила себе Тони, – для того, чтобы фон Рабе, оставил меня в покое. Петр не знает, кто я такая, и никогда не узнает. Он и фамилии моей не спрашивал, и я его тоже…, – у него были сухие, ласковые губы, горячие руки. Они быстро поднялись по лестнице на третий этаж. Вручив Тони, ключи от квартиры, при первой встрече, фон Рабе заметил:

– Не забудьте включить свет. Не стройте из себя скромницу. Нам нужны четкие, хорошие кадры.

Все было, понял Петр, как в его снах.

Оказавшись в передней, он забыл, что квартира оборудована техникой, что немцы слушают каждое их слово. Опустившись на колени, он целовал ее ноги, снимая туфли, прикасаясь губами к тонкой, загорелой щиколотке, вдыхая горьковатый аромат. Петр помнил запах, с того дня, когда они столкнулись на лестнице:

В кафе они говорили на испанском языке, но сейчас перешли на английский:

– Тони, иди ко мне, иди сюда…, – он еле вспомнил, что им надо быть в гостиной, еле понимал, что происходит. Она схватила его за руку:

– Сюда, сюда…, – Тони щелкнула рычажком выключателя. Все должно было случиться так, как ей велел фон Рабе. Тони не хотела вызывать у немца никаких подозрений:

– Петр не виноват, – она усадила юношу на стул, – не виноват, что оболванен тираном. Они все оболванены. Когда-нибудь, Советский Союз опомнится, обязательно. Нельзя подвергать его риску. Пусть выполняет задание, а я уеду, исчезну…, – Петр понял, что сны были просто снами.

– Я не мог себе представить…, – положив руки на растрепанную, белокурую голову, он потянул Тони к себе, расстегивая пуговицы кителя, чувствуя ее рядом, теплую, нежную, с длинными, гладкими ногами. Юбка упала на пол, он сбросил пиджак, затрещали пуговицы на рубашке.

Он не знал, что женщины, под военной формой, могут носить шелк. Под шелком все было гладким, обжигающим губы, сладким, как сахар. Он никогда не слышал, как стонет женщина.

Не осталось ничего вокруг, кроме нее. Он целовал белую, нежную шею, сжимая пальцы, комкающие скатерть, слышал ее крик. Он и сам закричал, счастливо, облегченно. Тони оказалась у него на руках, в спальне загорелся свет, он опустил ее на большую кровать. Девушка притянула его к себе, откидываясь на прохладные простыни.

В ванной, она лежала мокрой головой на его плече, счастливо, сонно улыбаясь. Петр, обнимая ее, под водой, вспомнил лихорадочный шепот:

– Сейчас нельзя. Я покажу тебе, что делать. Только осторожно…, – она закусила губу, выгнув спину, стоя на четвереньках. Это было так хорошо, что он, невольно, всхлипнул. Петр наклонил голову, целуя теплую талию, Тони помотала головой:

– Милый, еще, еще…, – постель пахла лавандой. Он прижимал Тони к себе, не в силах отпустить. Петр целовал ее плечи, слыша ровное, размеренное дыхание. Он шептал, по-русски: «Тонечка, я так люблю тебя, Тонечка…»

Микрофоны встроили в спинку кровати, провода шли в соседнюю квартиру. Сидя в наушниках, фон Рабе вопросительно посмотрел на соседа. Коллега написал в блокноте: «Ich liebe dich». Макс, удовлетворенно поднял большой палец вверх. Он посмотрел на часы. Далила должна была покинуть квартиру, как только русский крепко заснет. Макс взял комплект фотографий из Кембриджа. Катушки магнетофона медленно крутились. Они услышали шорох в наушниках. Далила одевалась.

– Я сейчас, – одними губами сказал Макс коллеге, – когда он проснется, надо за ним проследить. Он не знает, где живет Далила, поэтому пойдет к себе, скорее всего. В квартиру, у рынка…, – коллега кивнул.

На лестничной площадке горела одна, тусклая лампа. Антония покуривала папироску. Короткие волосы были еще влажными, капельки воды блестели в электрическом свете. Она застегнула пуговицы на воротнике кителя. Фон Рабе скрыл улыбку:

– Судя по всему, герр Петр на ней живого места не оставил. Я с удовольствием полюбуюсь на фото, и он тоже. Не говоря о подшивке статей леди Антонии. Связь с троцкисткой. Его сразу, как они говорят, поставят к стенке…, – Далила тоже прислонилась к стене:

– Как будто на расстрел пришла, – девушка стояла прямо, развернув плечи, – как будто она в Моабите…, – голубые, прозрачные глаза презрительно посмотрели на Макса. Антония, молча, протянула руку. Она сомкнула пальцы на фото: «Негативы, мистер фон Рабе».

Макс насторожился, но вспомнил, что Далила появилась в кафе без сумки:

– У нее нет оружия. Она меня не пристрелит, побоится. Она знает, что я здесь не один…, – Макс, внезапно, прижал девушку к стене. Она даже не могла пошевелиться:

– Негативы я отдам, когда посчитаю нужным…, – от него пахло табаком, у него были ловкие, цепкие пальцы. Тони попыталась вывернуться:

– Оставьте меня в покое. Вы получили, то, что хотели…, – Макс раздул ноздри:

– Милочка, заткнитесь. Я решаю, что делать…, – сучка вцепилась зубами ему в запястье. Фотографии полетели на пол. Макс ударил ее по лицу, из носа девушки закапала кровь:

– Молчите, – он развернул ее лицом к стене, – я ваш хозяин, и не вздумайте от меня убегать. Я вас найду, и вы об этом пожалеете…, – коленом раздвинув ей ноги, он задрал юбку к пояснице. Тони дернулась, сжав руки в кулаки:

– Если его не убьют русские, то убью я, обещаю. Рано или поздно я его застрелю…, – она почувствовала горячее, липкое у себя на ногах. Фон Рабе застегнулся:

– Поняли, леди Антония? Если нет, я могу повторить. Я могу сдать вас русским. Герр Петр, – он кивнул на дверь квартиры, – вас лично пристрелит, когда узнает, кто вы такая.

Он вытер руку об окровавленное лицо девушки:

– Ведите себя тихо, подчиняйтесь мне…, – фон Рабе ушел. Глубоко выдохнув, девушка собрала фотографии.

– Ему не жить, – зло подумала Тони, спускаясь вниз, – он мертвец. Его ищут и скоро найдут…, – Тони вспомнила фото в руках у Мишеля.

Проскользнув в туалет открытого кафе, девушка вымыла лицо. В маленьком зеркале отражались растрепанные волосы, круги под глазами:

– Кузен Мишель в Валенсии…, – девушка помотала головой:

– Нет, нет, он мне отказал. Ты встретишь человека, который тебя полюбит, и ты полюбишь его…, – закрывшись в хлипкой кабинке, Тони закурила. Унитаза здесь не было, только выложенная плиткой дырка в полу. Она медленно, методично рвала фотографии на мелкие кусочки:

– Когда это случится, я все расскажу. Он меня будет любить, он поймет…, – Тони дергала за цепочку, пока не увидела, что все обрывки исчезли.

Тщательно вымыв руки, она пошла домой.

– Изабелле объясню, что возвращаюсь в Барселону…, – на Пасео дель Прадо девушка услышала, шелест каштанов, под ветром:

– Сяду на первый поезд, в Валенсию, а оттуда в Мексику…, – она, обессилено, прислонилась к стволу дерева.

Наверху сверкал Млечный Путь:

– Мы обсуждали московские процессы, с Джорджем, в Барселоне. Он удивлялся, что обвиняемые признавались в несуществующих преступлениях…, – Тони горько улыбнулась:

– Иногда тебе угрожают чем-то, чего ты не можешь перенести, о чем не можешь подумать. Тогда ты говоришь:

– Не делайте этого со мной, сделайте с кем-нибудь другим…, – она подышала, вспомнив лазоревые глаза Петра.

Ей в голову пришли слова песенки, которую Тони выучила девочкой, в скаутском отряде:

Underneath the spreading chestnut tree

I loved him and he loved me…

Она шепнула:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня,

Я тебя, а ты меня… -

Тони съехала вниз, на брусчатку бульвара:

– Фон Рабе прав. Петр отдаст меня немцам, когда узнает, кто я такая. Надо забыть о нем, навсегда. Я так и сделаю. И я его отдам, чтобы спасти свою жизнь.

Тони подняла голову. В звездном небе слышался шум самолетных моторов. Проводив глазами республиканские истребители, девушка нашла в кармане кителя ключи. Пора было собираться. Тони хотела попасть на первый утренний поезд.

Утром бойцам батальона Тельмана разрешили отправиться в Мадрид. Они занимали окопы рядом с университетом. Франкисты отошли дальше, к западу. Товарищ Ренн, командир батальона, на поверке, сказал:

– Оставим дежурных, из каждой роты, а остальные…, – немец повел рукой в сторону города, – получают увольнительную, до полуночи.

У Ренна была отличная выправка. Во время войны он служил офицером в королевском саксонском лейб-гренадерском полку. Немцы рассказали англичанам, что Ренн происходил из старой, аристократической семьи. Его отец служил воспитателем у саксонских принцев. Командира, когда-то, звали Арнольд Фридрих Фит фон Гольсенау. Сменив имя, он отказался от титула, когда вступил в партию. И он, и комиссар батальона, товарищ Бредель, прошли через арест и превентивное заключение в концлагере. Многие бойцы батальона, где служил Джон Брэдли, знали, что такое тюрьма и Дахау. Немцы о таком говорить не любили. Джон, конечно, их и не расспрашивал.

Он обслуживал несколько танков и автомобили, приданные батальону, старые рено и форды. Ребята знали, что Джон не коммунист, но здесь воевали, разные люди. У них были немцы, англичане и русские. Советские ребята, пригнавшие в Мадрид танки, обучали бойцов управлению машинами.

Джон успел побывать за рычагами Т-26. Вечером он сидел, привалившись к закопченной стене университета, тяжело дыша. Рядом опустился командир его танка. Русский не понимал английского языка, в бою они объяснялись на пальцах. Джон не хотел показывать свое знание русского. В беспрерывном грохоте, чувствуя, как трясется, броня, в запахе гари, юноша успел подумать:

– Слова незнакомые, те, что он кричит. Мистер Энтони нас такому не учил…, – потом Джон узнал, что они означают. Вдалеке, на горизонте, догорали расстрелянные итальянские танки. Над разоренным университетским парком стелился тяжелый, черный дым. Бой начался в шесть утра. Ребята с передовой подняли батальон, в окопах франкистов начиналось движение. Над пробитыми снарядами, черепичными крышами университетских зданий, играл багровый закат.

Они с русским оказались тезками. Офицер на вид, был только немного старше Джона. Они передавали друг другу русскую папиросу. Джон морщился, ссадина на лице болела. Он ободрал щеку о край танкового люка, вытаскивая из машины раненого стрелка, передавая его санитарам. Русский потрепал его по плечу: «Молодец». Джон, невольно, улыбнулся: «Gracias, camarada».

– Первый бой…, – Джон стоял, в ряду других бойцов:

– С тех пор, сколько их было. Я здесь вторую неделю, и только вчера настало затишье.

Отец вызвал его из Кембриджа, когда пришло письмо от сестры. По телефону отец сказал, что хочет видеть его в Лондоне, немедленно. Ведя машину в столицу, Джон думал, что объявился немец, фон Рабе, следивший за лабораторией Резерфорда. Однако все оказалось хуже.

– Если может быть хуже…, – Джон вертел письмо с испанскими марками:

– Я виноват, я за ней не уследил. Но Тони сказала, что уезжает в Манчестер…, – отец сидел на подоконнике, покашливая, затягиваясь сигаретой, разглядывая купол собора святого Павла.

– Документы на столе, – коротко сказал он, – отплываешь из Плимута, послезавтра. Я бы тебя на самолете отправил, – поднявшись, герцог прошелся по голым половицам кабинета, – но сейчас ничего под рукой нет. За Кембридж не беспокойся, я туда пошлю человека. Как Констанца? – отец, зорко, посмотрел на Джона. Юноша, растерянно, сказал:

– Работает. Папа, – он замялся, – я ничего не знал, правда. Тони мне не говорила…

Он, впервые, заметил темные круги под глазами отца. Герцог носил старый, твидовый пиджак, с заплатками на локтях, потрепанный пуловер. Джон, отчего-то, положил ладонь на оправленный в медь клык, у себя на шее. Остановившись рядом, отец обнял его за плечи:

– Не знал, конечно. Да и кто бы мог знать…, – он поморщился, как от боли:

– В общем, рыбаки тебя высадят на северном побережье, на республиканской территории. Доберешься до Барселоны, найдешь Тони, привезешь ее домой. Сам не погибни только, – коротко усмехнулся отец:

– Шучу. Ты у нас человек осторожный, весь в меня. Майор Кроу там сейчас…, – он достал из кармана пиджака письмо:

– Теодор пишет, что Мишеля тоже в Мадрид отправили, музей Прадо эвакуировать…, – герцог передал сыну паспорт: «Согласно семейной традиции. Ты с двенадцати лет машину водишь, в технике разбираешься».

В Барселоне Тони не оказалось. Потолкавшись в штабах анархистов и ПОУМ, Джон выяснил, что сеньора Антония отправилась в Мадрид. Он пришел с профсоюзным билетом и удостоверением члена лейбористской партии в бараки Ленина. Через три дня, Джон сидел за рулем грузовика. Машина везла в Мадрид пушки и артиллерийские снаряды. Юноша надеялся, что в столице ему удастся найти сестру, однако, приехав с оружием в батальон Тельмана, он остался на позициях. Невозможно было бросать товарищей на передовой. Джон и не собирался такого делать.

– У католиков сегодня праздник, – сказал Ренн по-немецки. Командир перевел свои слова на английский, со скрипучим акцентом:

– Атак со стороны мятежников не ожидается. Съездите в город, – Ренн, неожиданно рассмеялся, – погуляйте, с девушками познакомьтесь…, – в Барселоне, Джон, исподтишка любовался испанками, но одергивал себя:

– Ты здесь не для такого. Найдешь Тони, доставишь ее в Англию. Папа ее запрет в Банбери, в компании с полицейским постом…, – Джон наливал бензин в старый форд, куда собиралось набиться, по меньшей мере, десять человек. Ренн разрешил взять батальонные машины:

– Пешком вы только к вечеру до Мадрида доберетесь.

Юноша вытер руки тряпкой:

– Как она может? Папе шестой десяток, у него виски седые. Он все нам отдал, один нас воспитывал, и не только нас, и Стивена с Констанцей. И Питера…, – Джон, в сердцах, сплюнул на землю:

– Мерзавец здесь не появится, хотя он и фашист. Он шкуру бережет…, – шествие штурмовиков Мосли по Кейбл-стрит закончилось, когда жители Уайтчепеля встретили их на баррикадах. Отец, весело, заметил:

– Избиратели тети Юджинии не подвели. Полиция пыталась навести порядок, – он развел руками, – на разрешенном мероприятии, но что-то мне подсказывает, сэру Мосли недолго осталось маршировать по Лондону в униформе, – кузена Питера, как понял Джон, в Уайтчепеле не было.

– Шкуру бережет, мерзавец…, – Джон завел форд. Юноша крикнул бойцам, курившим у входа в университет: «Машина подана!». Утро стояло отличное, солнечное, небо было совершенно пустым.

– Ни облачка, – Джон поднял голову, – ноябрь, а такая жара. Я здесь загорел…, – каждый день, стоя в очереди к зеркалам в университетском туалете, с бритвой, он думал:

– У меня лицо неприметное, как у папы. Стивен красавец, и Наримуне тоже. Не говоря о парижских кузенах, те в кино сниматься могут.

Они делали больше шестидесяти миль в час, в лицо бил теплый ветер. Джон затянул, высоким тенором:

It's a long way to Tipperary,

It's a long way to go.

It's a long way to Tipperary

To the sweetest girl I know!

Гитару он сюда не привез, но в батальоне в них не было недостатка. Джон успел выучить и немецкие песни, и даже русский «Авиамарш».

Goodbye, Piccadilly

Farewell, Leicester Square! – подхватили англичане.

Джон решил:

– Сначала схожу на Пласа Майор, откуда шествие начинается. Тони, скорее всего, там окажется. Она журналист, она такого не пропустит…, – навстречу ехал форд-кабриолет. В облаке пыли Джон увидел водителя, молодого, в круглых очках:

– Лицо очень знакомое. Наверное, я его в Барселоне встречал…, – в центре города, Джон велел приятелям: «Смотрите в оба. С парковкой сегодня будет плохо». Они, наконец, приткнули машину в каком-то дворе. Колокола звенели, люди шли с цветами. Джон проводил глазами высокую, красивую темноволосую девушку:

– Запомните, где машина стоит. Я вас по всем городским кафе искать не собираюсь, тем более, навеселе…, – в батальоне ввели сухой закон, но на увольнительные он не распространялся.

– Мне даже вина не выпить…, – Джон нашел девушку, но опять потерял ее из виду. Пласа Майор была запружена людьми. На носилках, колыхались статуи Мадонны. Пожилые женщины пришли в пышных юбках и кружевных мантильях. Над площадью плыли удары колоколов. Изабелла поднялась на цыпочки:

– Я ему сказала, чтобы стоял у статуи короля Филиппа. Правильно, столько людей, что немудрено, разминуться…, – Изабелла, утром, нашла на кухне записку от леди Антонии. Девушка уехала в Барселону. Герцогиня покраснела:

– Она ни о чем не подозревала. Она очень деликатная, конечно…, – достав бутылку хорошего вина, она перестелила постель, вдыхая запах лаванды. У Стивена сегодня был свободный от полетов день:

– И ночь тоже…, – девушка остановилась, с простынями в руках, – я не хочу больше ждать, не могу…, – она перекрестилась:

– Святая Мадонна, блаженная Елизавета, простите меня. Но мы любим, друг друга…, – завидев Изабеллу, Стивен пошел ей навстречу.

Она надела шелковое, ниже колена платье, гранатового цвета, на белой шее переливался тонкий, золотой крестик. Изабелла помахала, проталкиваясь через толпу.

Джон, открыв рот, смотрел на медленно двигающуюся процессию. Сквозь колокольный звон, он услышал какой-то звук, далекий, жужжащий, становящийся сильнее. Подняв голову, он увидел черные точки в голубом небе. Джон, даже не думая, закричал: «Воздух!»

Стивен успел ощутить пожатие теплой руки. Изабелла, внезапно, толкнула его на землю. Он вспомнил темную гостиную в квартире, легкое дыхание рядом.

– Мы думали, что франкисты не поднимут самолеты…, – он попытался перевернуться, защитить ее своим телом, прижать к булыжникам площади.

Загрохотали бомбы. Три юнкерса пронеслись над Пласа-Майор, прицельно расстреливая бегущих людей. Джон заметил черные кресты на крыльях. В голове зазвенело, она стала легкой.

– Контузия, – юноша почувствовал тянущую боль в затылке, – папа рассказывал, его ранило и контузило, в начале войны. Осенью четырнадцатого. Ему дали отпуск, а я родился летом пятнадцатого. Потом его под Ипром газами отравило…, – вокруг все гудело. Казалось, еще били колокола.

Джон заставил себя открыть глаза. Вокруг валялись расколотые, окровавленные куски статуй, растоптанные цветы. Юноша закашлялся. Над Пласа Майор висела белая, каменная пыль. Рядом бился отчаянный, женский крик, кто-то стонал. Джон сделал несколько шагов, среди неподвижно лежащих людей.

– Будьте вы прокляты, – повторяла женщина, – прокляты, убийцы, фашисты…, – раненый полз, оставляя за собой кровавый след. Мужчина стоял на коленях, спиной к нему, раскачиваясь. Джон услышал хриплый, низкий вой:

– Нет, нет, Господи, я прошу тебя, не надо…, – Джон замер, посмотрев в лазоревые глаза. Кузен, казалось, не узнавал его. Он плакал, удерживая в руках тело. Джон понял:

– Девушка, что я видел. Она была жива, а теперь…, – темные волосы покрыла каменная пыль. Джон подумал: «Будто поседела». Он глядел на кровь, текущую по рукам кузена, на изуродованную осколком голову девушки. Стивен поднялся и пошел куда-то, обнимая ее, неразборчиво бормоча. Джон, было, хотел догнать его, но пошатнулся и упал. Перед глазами встала пелена. Бил колокол, свистели пули, Джон опять заметил черные кресты на крыльях истребителей, проносящихся над площадью. Жалобно застонав, он потерял сознание.

Высокий, светловолосый, изящный молодой человек с утра обосновался в кафе, у рынка Сан-Мигуэль. Республиканские флаги на углах улиц приспустили. Ветер колыхал траурные банты. Согласно спешно напечатанным плакатам, при вчерашнем налете погибло более семидесяти человек. Около двухсот, было ранено. Максу очень не понравилось, что дом на бульваре Пасео дель Прадо, где обреталась леди Антония, оказался разрушенным. Он прошелся по улице вечером, после бомбежки. От здания остались одни руины, на булыжнике валялись обгорелые куски мебели. Кровь на тротуарах замыли. Большой каштан, напротив, дымился. Дерево раскололо на две части.

У легиона «Кондор» имелись координаты зданий в Мадриде, считавшихся нужными для оперативной деятельности. Макс, недовольно, закурил сигарету:

– Не скажешь им ничего. Люфтваффе есть Люфтваффе. Начнут объяснять, что при воздушном налете невозможно избежать, как они говорят, косвенного ущерба.

Косвенным ущербом могла стать леди Антония. Максу это было совсем не по душе. Его люди, осторожно, проверили мадридские госпитали. Среди раненых девушка не числилась, однако такое, ничего не значило.

– Ладно, – сказал себе Макс, – если она выжила, я ее найду.

Негативы, он уничтожать не собирался. Кембриджские снимки остались в Берлине, а мадридские были у него в кармане. Фотографии отпечатали утром. Проснувшись, русский дошел, как и предполагал Макс, до своей квартиры.

– Конечно, – размышлял гауптштурмфюрер, – они говорили в кафе, когда танцевали. На квартире она ничего подозрительного не выболтала, не сказала свою фамилию. Но Муха узнает от меня о леди Холланд. Не думаю, что за танго она ему что-то шептала, кроме милых глупостей. Леди Антония понимала, что не стоит ей себя выдавать…, – смерть Далилы ничего не меняла. Увидев фотографии, советские немедленно бы арестовали Муху.

Макс увидел русского, в республиканской форме. Юноша вышел из подъезда дома, где большевики, как подозревал фон Рабе, оборудовали безопасную квартиру.

Когда Петр проснулся, Антонии рядом не оказалось. Он понимал, что девушка не оставила записку, из соображений безопасности. Сбитая постель пахла лавандой, на подушке Петр заметил белокурые волоски. Он лежал, закинув руку за голову, куря папиросу:

– Я ее найду, обязательно. Найду и увезу в Советский Союз. Она наша девушка, коммунистка. Мы всегда останемся вместе…, – Петр понимал, что сейчас его тоже могут фотографировать, но не выдержал, и поднес к губам белокурый волос: «Тонечка…». Он вспомнил лихорадочный, быстрый шепот:

– Хорошо, так хорошо, милый…, – Петр улыбнулся:

– Она мне не откажет. Я люблю ее, и она тоже любит меня, я уверен. Ей надо было уйти, чтобы не подвергать меня опасности…, – по дороге домой, на рассвете, Петр заметил, что за ним следят. Он скрылся в подъезде: «Подожду, когда появится герр фон Рабе, собственной персоной».

Во время бомбежки Петр был в штабе мадридского фронта. Стекла в здании вылетели, но никто не пострадал. Он пришел на Пласа Майор, когда на площади стояли санитарные машины:

– А если она была здесь…, – испуганно подумал Петр:

– Но как ее найти, я даже фамилии ее не знаю…, – телефонная линия с Барахасом была нарушена. Петр дозвонился Эйтингону только вечером. Он коротко сказал, что немцы вступили в контакт, и он ожидает встречи с фон Рабе. Эйтингон хохотнул:

– Молодец, доложишь все подробно. У нас здесь…, – Наум Исаакович сочно выматерился:

– У нашего приятеля, майора Кроу, невеста при налете погибла. Я сказал Соколу, что в таком состоянии его и надо вербовать. Он не понимает, что вокруг происходит. Хорошо, конечно, что Сокол его водкой поил…, – слышно было, как Эйтингон закуривает:

– Но такого мало. Достаточно было просто немного нажать, что называется. Товарищ Янсон меня по матери послал. Улетел, с англичанами, бомбить аэродром франкистов. Не запретишь ему…, – Эйтингон, опять, выругался: «Хотя бы у тебя хорошие новости, Петр».

– Хорошие новости…, – Петр оглядел узкую улицу, кафе на углу.

Фон Рабе покуривал, вольготно раскинувшись в плетеном кресле. На рукаве пиджака немца красовалась трехцветная повязка республиканцев. Товарищ Каррильо уехал на фронт, но, насколько знал Петр, плакатов о розыске фон Рабе пока не печатали. Оставалось неизвестным, с кем говорил Каррильо. Воронов повторил себе:

– Англичане или американцы. Здесь есть шпионы западных стран, несомненно. Они хотят завербовать советских специалистов…, – проходя мимо столика фон Рабе, Петр услышал низкий, тихий голос:

– Сеньор, у меня есть информация, которая может оказаться для вас полезной…, – юноша обернулся, лазоревые глаза спокойно взглянули на него: «Я не знаю, кто вы такой».

– Я вам представлюсь, – пообещал фон Рабе, – непременно. Здесь неудобно говорить…, – он кивнул в сторону Королевского театра: «Встреча не займет много времени, обещаю». Они оказались у дома, знакомого русскому. Фон Рабе заметил, что юноша побледнел:

– Я не понимаю…, – он положил руку на карман кителя. Макс шепнул:

– Не надо доставать оружие, сеньор Петр. Подобное не в ваших интересах, поверьте…, – они поднялись на третий этаж, Макс открыл дверь квартиры:

– Планировка, вам, кажется, знакома. Гостиную найдете сами…, – в глазах русского метался страх.

Макс, невольно, потянул носом. Ему показалось, что в квартире, до сих пор, пахнет лавандой.

– Садитесь, сеньор Петр…, – он поставил перед юношей пепельницу и положил пачку немецких сигарет. Молодой человек вздрогнул:

– У меня есть…, – рука поползла в карман. Макс навел на него вальтер:

– Я вам не советовал совершать необдуманные поступки, сеньор Петр. Или товарищ Петр…, – он вынул из конверта фотографии. Гауптштурмфюрер остался довольным. Снимки получились отличного качества. Записи с микрофонов тоже оказались прекрасными. Макс подошел к магнетофону. Прибор, утром, водрузили рядом с радио. Фон Рабе нажал кнопку.

– Кажется, все происходило здесь…,– задумчиво сказал Макс, слушая женский крик: «Еще, еще…, Я хочу тебя, так хочу…». Русский не отводил глаз от фотографий.

– За столом…, – Макс наклонился над его плечом:

– И на стуле, и на кровати. Интересные снимки из ванной. За такие фото любой порнографический журнал заплатит хорошие деньги. Между прочим, – фон Рабе покашлял, – в Америке, во многих штатах, подобные практики наказываются тюрьмой. А как с этим обстоит дело в Советском Союзе? – он перемотал пленку на магнетофоне.

– Тонечка, – услышали они шепот, – я люблю тебя, Тонечка…, – у русского тряслись губы. Он попытался встать:

– Можете отправлять фото, куда хотите, – сеньор Петр откинул голову:

– Нет никакого преступления в том, что мужчина и женщина…, – Макс положил ему руку на плечо:

– Не торопитесь, товарищ Петр. Смотря, какая женщина…, – заставив юношу сесть, он отдал ему папку со статьями леди Антонии.

– Вы знаете языки, – небрежно заметил Макс, – разберетесь. Здесь и снимок имеется…, – он, ловким жестом, подсунул Петру вырезку из Freedom, – думаю, вам хорошо знакомо лицо девушки. И тело тоже…, – он рассмеялся. Freedom была органом британских анархистов.

Петр не верил своим глазам. С фото на него смотрела Тонечка, как он называл, про себя девушку. Она стояла на трибуне, под черным флагом анархистов. В подписи говорилось: «Антония Холланд выступает на собрании партии».

– Холланд, – одними губами, незаметно, прошептал Петр. Он знал, что запомнит ее имя, навсегда.

– Газеты ПОУМ, из Барселоны, – Макс расхаживал по гостиной, – тоже очень интересное чтение, товарищ Петр. Вы, в «Правде», пишете, что Троцкий и его банда находятся на содержании у нацистов. Мы читаем ваши публикации, – Макс поднял бровь:

– Мне кажется, – гауптштурмфюрер пощелкал пальцами, – все очень, как бы сказать, сходится. Связь с поклонницей Троцкого. У вас за такое недавно шестнадцать человек расстреляли. Несомненно, – он упер руки в стол, – вы тоже, товарищ Петр, получаете задания от шпионского центра в Мехико…, – Воронов слушал и не слышал его. Он знал, что Тонечка ошибается.

– Она молода, – сказал себе Воронов, – ей восемнадцать лет. Она запуталась. Когда мы с ней встретимся, я обязательно раскрою ей глаза. Она полюбит товарища Сталина, поймет, что именно он является лидером мирового коммунизма…, – Эйтингону о Тони рассказывать было нельзя. Как бы хорошо начальство не относилось к Петру, подобных ошибок не прощали. Он бы никогда не смог доказать своей невиновности.

– Даже Иосиф Виссарионович мне не поверит…, – горько подумал Петр, – но нельзя ничего скрывать от партии.

Он разозлился:

– Кукушка скрывала своего отца, американца. Зря, что ли, документы в запечатанном конверте лежали? Иосиф Виссарионович, правда, сказал, что партия знала о Горовице, но все равно…, – Петр поднял лазоревые глаза: «Что вы хотите?»

– Слышу голос разумного человека, – одобрительно отозвался фон Рабе: «Я сварю кофе, и мы с вами подробно поговорим, товарищ Петр».

Воронов уходил с квартиры с адресом безопасного ящика, в Париже, куда надо было отправлять письма. Фон Рабе пообещал, что его найдут, в Москве. Макс провожал взглядом спину Мухи:

– Очень хорошо. Он, все, что угодно сделает, только бы фотографии не попали в руки его начальства, в Москве. Будет поставлять сведения…, – Муха сказал, что у республиканцев есть приметы высокого, светловолосого немца. Макс, про себя выругался:

– В музее я представлялся французом. Неужели парень выжил? Но как? Я совершенно точно его застрелил. Ладно, – он оглядел квартиру, – хватит здесь болтаться. Ребята присмотрят за Мухой. Мне пора заняться фрейлейн Констанцей, и ее работой на благо рейха. Моей будущей женой, – Макс, почувствовал, что улыбается.

Петр встречался с Эйтингоном в штабе мадридского фронта. Он придумал историю о своей вербовке, о том, что он позволил себе изобразить пьяного.

Воронов шел, повторяя себе:

– Если все это правда, то они, действительно, держат меня в руках…, – Петр поднял голову. В небе барражировали самолеты:

– Я найду Тонечку. Это просто комбинация нацистов, ее оболгали. Иначе быть не может. Мы навсегда останемся вместе, – посмотрев на часы, Воронов прибавил шаг.

Добровольца Джона Брэдли отпустили из госпиталя спустя сутки после воздушного налета. Он очнулся еще в санитарной машине. Джон не был ранен, но врач сказал, что за всеми контуженными положено наблюдать, в течение дня. Джон лежал в большой палате. В темном окне гуляли лучи прожекторов. Иногда они скрещивались, в белом свете он видел силуэт истребителя. Летчики патрулировали Мадрид. Вечером, издалека, донесся грохот артиллерийских орудий. Джон подозревал, что войска республиканцев пошли в атаку, поддерживаемые авиацией:

– А я здесь сижу. А если…, – он приподнялся на узкой койке, – если Тони была на Пласа Майор? Я слышал, в приемном покое, больше семидесяти человек погибло. И кузен Стивен, надо его найти…, – Джон помнил остановившиеся, лазоревые глаза, слезы, текущие по загорелому лицу. Утром юноша, решительно, заявил, что чувствует себя отлично, голова у него не болит, и не кружится. Он, Джон Брэдли, должен был вернуться к месту службы, в батальон Тельмана.

Поводив у него перед глазами пальцем, врач заставил Джона пройти от стола к табуретке: «Что с вами делать, сеньор? Выписывайтесь».

В госпитале Тони не оказалось.

Джон проверил вывешенные внизу списки убитых и раненых. Многие в них значились без фамилий, просто с приметами. На праздник люди пришли без документов, без документов их убили.

Заметив очередь, тянущуюся по лестнице вниз, Джон вздохнул. Перед ним стояли родственники людей, не вернувшихся с Пласа Майор. В подвале размещался морг. Белокурая девушка в списках не значилась. Джон, все равно, решил поехать в Барахас и увидеть Стивена.

Оказавшись на улице, юноша понял, что юнкерсы бомбили не только центральную площадь. Джон шел мимо разрушенных домов, огибая куски черепицы, валявшиеся на земле. Он лукавил, сказав доктору, что у него не болит голова. Затылок еще ныл.

Зайдя в первое попавшееся кафе, юноша попросил крепкого кофе, без сахара. На улице было шумно, грохотали грузовики с добровольцами. Джон выпил кофе у стойки, покуривая сигарету, слушая последние известия по радио. На вокзал Аточа пришло три поезда с бойцами. Республиканская авиация вечером и ночью атаковала аэродромы и позиции франкистов. Истребители сбили три юнкерса, потеряв две машины.

– А если Стивен…, – испуганно, подумал, Джон:

– Он не станет, после такого, садиться за штурвал…, – пожилой хозяин, молча, протирал стаканы:

– Пусть немцы горят в аду, – наконец, заметил он, – Гитлер, и его подручные. Стрелять в невинных людей, в детей. Да хранят Иисус и все святые души убиенных мучеников, – он перекрестился. Джон кивнул: «Аминь». Машина, как ни странно, не пострадала. Джон нашел ее в том же дворе, где и оставил. Ребята, те из них, кто выжил, мрачно поправил себя Джон, либо лежали в госпиталях, либо сами добрались до университетского квартала.

Он вел форд на север, думая, что кузен Мишель тоже в городе. Музей Прадо легион «Кондор» не тронул, но кузен мог быть на площади, где вчера собралась половина Мадрида. Джона, несколько раз останавливали, проверяя документы. Он выехал на северную дорогу, когда солнце припекало. Джон вспоминал темноволосого юношу, в круглых очках, которого он видел за рулем форда-кабриолета:

– Очень знакомое лицо. Может быть, папа мне его показывал, в Лондоне, в досье. Итальянец, наверное, или франкист. На немца он не похож…, – Джон остановил машину перед воротами аэродрома. На заросшем травой поле стояли только старые, французские машины. Все чато были в воздухе. Джон протянул охранникам удостоверение бойца интербригад:

– Я с донесением, из батальона Тельмана. Для майора Стивена Кроу. Меня товарищ Ренн послал, наш командир, – добавил Джон. Он не хотел представляться родственником Стивена. Джон был здесь с чужими документами, ему совсем не улыбалось подводить кузена.

– Куэрво в небе, – охранник указал пальцем вверх: «Еще с утра. Ждите».

Джон закурил папироску:

– Все-таки полетел. Кто же эта девушка вчера была? Наверное, он ее здесь встретил. Бедный Стивен…, – двое мужчин прогуливались у деревянного домика диспетчеров.

Третий, в летном комбинезоне и шлеме, сидел, привалившись к колесу французского истребителя. У него была темно-рыжая, ухоженная борода. Он, недовольно, покусывал травинку.

Когда до Барахаса дошли вести о налете, Янсон поднял в воздух звено истребителей. Догнав «Кондор», они успели сбить один юнкерс, но и сами потеряли машину. Вылезая из кабины, Янсон заметил Эйтингона. Котов стоял у края поля, засунув руки в карманы пиджака. Завидев Янсона, он усмехнулся:

– Твой приятель из города приехал, Сокол. У него невеста на площади погибла. Пойди, поговори с ним…, – Янсон застал майора Кроу в комнате, где жили летчики. Англичанин сидел на койке, опустив руки на колени, раскачиваясь. Янсон смотрел на следы крови у него под ногтями, припорошенные каменной пылью волосы.

– Я сейчас, Стивен, – тихо сказал Янсон, – сейчас вернусь.

Он принес майору бутылку водки. Теодор не отходил от него, пока Стивен не выплакался. Он оставил невесту в морге:

– Дом ее тоже разбили. Моя кузина погибла…, Никого, никого не осталось…, – мальчик, как его про себя называл Янсон, уткнулся лицом ему в плечо:

– Дайте мне взлететь, мистер Янсон. Я не могу, я должен…, – Янсон никаких полетов не разрешил. После бутылки водки и пары стаканов виски, он велел майору спать:

– Я на твоей машине полечу, – Янсон, как ребенка, погладил его по голове: «Обещаю, что к твоим воронам, добавится звезда».

Летчики вернулись с ночной бомбежки аэродрома франкистов, с двумя сбитыми юнкерсами. Один из самолетов числился за Янсоном. Было за полночь, однако он сам нарисовал на фюзеляже, рядом с тремя черными воронами, алую звезду. Увидев ее, майор Кроу кивнул: «Вернусь еще с одной»

– И не остановить его, – Янсон смотрел в небо:

– Впрочем, кажется, он выправился немного, после вчерашнего.

На аэродроме было тихо, пахло бензином и нагретой травой, трещали кузнечики. На земле остался Янсон и еще несколько летчиков. Все остальные были в патруле.

Он вздохнул:

– Как бы я себя повел, если бы Анну, на моих глазах убили? Анну, или Марту. Не хочу думать о таком, – Янсон говорил себе, что его подозрения ничем не оправданы. Анна была чиста перед партией. Он ожидал увидеть жену и дочь зимой, в Цюрихе:

– Я Эйтингона, по матери, послал, – внезапно рассердился Янсон, – и правильно сделал. Майор Кроу вчера только и мог, что плакать. Он бы не понял, что я ему говорю…, – Янсон заметил черную точку на горизонте. Самолет шел с запада.

Наум Исаакович Эйтингон остался доволен. При встрече в штабе, Петр подробно рассказал о графе фон Рабе. Воронов рассмеялся:

– Надо готовить дезинформацию, Наум Исаакович. Всего лишь, стоило изобразить пьяного. Фон Рабе ко мне подсел, в кафе…, – лазоревые глаза юноши были спокойными, безмятежными:

– Немцы меня собираются Мухой звать. Даже обидно, я рассчитывал на что-то более, героическое…, – они сидели на подоконнике, в отведенном для советских специалистов кабинете, держа фаянсовые чашки с кофе:

– После налета, – задумчиво сказал Эйтингон, – нацистов здесь еще больше возненавидят. Такое нам на руку. Что касается имен…, – он протянул Воронову расшифрованную радиограмму из Москвы, – Сокол улетает. Вечером препроводишь его в Барселону. Разумеется, – Эйтингон, щелчком, выбросил окурок на улицу, – пока говорить ничего не стоит. Отзывают для доклада, как и Кукушку. Окажется в Москве, – генерал Котов ощерил зубы, – и сам все поймет. Кукушка, думаю, тоже поняла, хотя нам не сообщали, что с ней…, – Петр был уверен, что Кукушку, по возвращении в Москву, расстреляли.

Янсон, правда, показывал ему радиограмму от жены, но Воронов знал, что текст мог написать кто угодно, из коллег, на Лубянке. Эйтингон хмыкнул:

– На процесс его выводить не собираются. Он мелкая сошка, связной Троцкого. Думаю, они оба, с гражданской войны, продались с потрохами мерзавцу. Твой брат, судя по всему, на Дальний Восток полетит. Японцы скоро к нам полезут.

– И обломают зубы, – весело отозвался Петр. Горский, то есть Горовиц, сражался на Дальнем Востоке, комиссаром у Блюхера:

– Когда Горский бежал из тюрьмы, вместе с отцом, он через Америку до Европы добирался. Отец в подполье ушел, а Горский был в Японии…, – говоря с Эйтингоном, Петр заставлял себя улыбаться. Он все время думал о Тонечке. Воронов обрадовался, услышав, что сопровождает Янсона в Барселону:

– Если она писала для газет ПОУМ, она могла туда уехать. Я ее отыщу, обязательно. Я объясню, что она ошибается, что я ее люблю…, – Петр вспоминал ее поцелуи, нежные руки, белокурую голову, лежавшую у него на плече.

Янсон что-то кричал. Эйтингон взял бинокль. Возвращающийся истребитель горел. На фюзеляже виднелись черные птицы и алая, пятиконечная звезда. За самолетом неслись два юнкерса. Даже отсюда они заметили кресты на крыльях.

Джон привстал, сжав кулаки:

– У них есть самолеты. Неужели они не помогут…, – рыжебородый летчик приказал, по-русски: «По машинам, все!». Джон посмотрел в сторону тех двоих. Человек в потрепанной кепке улыбался. Юноша, в республиканской форме, наклонился к его уху.

– Он на кузена Стивена похож, – понял Джон, – наверное, его ровесник…, – юнкерсы висели на хвосте у чато, не давая ему сесть. Истребители кружили в жарком, синем небе. Эйтингон, выслушал Петра: «Незачем волноваться. Пусть взлетит. В последний раз, так сказать».

Он помахал Янсону. Сокол забрался в кабину французского истребителя: «Удачи, Теодор Янович!». Сокол поднял большой палец вверх. Самолеты уходили в небо, один за другим.

– Все будет хорошо, – облегченно подумал Джон. Один из охранников закричал: «Смотрите!»

Горящий самолет держался, на одном крыле, из-за горизонта выскочили еще три юнкерса. Джон сжал в пальцах клык на шее. Он облизал засохшие губы:

– Господи, пожалуйста, помоги. Я носил вас на орлиных крыльях, и принес вас к Себе. Пожалуйста…, – французский самолет, попав под огонь юнкерса, вспыхнул ярким цветком. Джон отвернулся: «Не могу смотреть».

Сверху слышался рев моторов, раздался взрыв. Чато все еще горел, но, выправившись, уходил от юнкерсов. Еще один французский самолет завис рядом. Затрещали пулеметы. Обломки сбитого истребителя, оставляя за собой пелену дыма, падали на свежую, зеленую, траву аэродрома.

Глаза Янсону заливал пот. Французские истребители были тихоходными, старыми. Юнкерсы, штурмовики, превосходили их по скорости и маневренности. За штурвалами сидели лучшие пилоты Люфтваффе.

Крыло у истребителя майора Кроу горело, однако пилот все равно стрелял. Чато оснащали четырьмя пулеметами Максима, приспособленными для авиационных нужд, с запасом в три тысячи патронов. Янсон видел, как взорвался истребитель, однако велел себе не думать об этом.

Их осталось четверо, вместе с чато, против пяти юнкерсов. В небе метался рев моторов и звуки пулеметных выстрелов. Скосив глаза на ребят, он быстро выбросил два пальца вверх. Янсон хотел, чтобы две оставшиеся французские машины отвлекли самолеты немцев.

Он надеялся, что вместе с майором Кроу справится с оставшимися тремя. Янсон заметил брызги крови на плексигласе кабины одного из юнкерсов.

– Так тебе и надо, – злорадно подумал Сокол. Немецкий летчик бессильно скорчился над штурвалом.

– Мальчик молодец. На горящей машине справляется, противника сбил…, – потеряв управление, юнкерс задымился. Чато, разгоняясь, разворачивался. Ребята, пулеметными очередями, отгоняли юнкерсов от аэродрома. Пылающий немец взорвался. Они с мальчиком остались вдвоем, против двух самолетов противника.

– То есть нас полтора, – успел улыбнуться Янсон, – я на консервной банке, а мальчик горит. Хорошо, что крыло, а не фюзеляж…, – капитан Кроу резко бросил самолет вверх. Янсон, невольно, открыл рот. Он еще никогда не видел, чтобы на горящем самолете делали боевой разворот. В Европе маневр называли иммельманом, в честь немецкого летчика, первым выполнившего его, на войне.

– Я безоружен, пока я ниже, – вспомнил Янсон слова Иммельмана:

– Он был прав. Иммельман в двадцать пять погиб. Мальчику двадцать четыре…, – потянув на себя штурвал, Янсон выжал из французского корыта все, на что оно было способно. Два юнкерса уходили, преследуемые ребятами. Он выдохнул: «Хорошо». Янсон оказался рядом с Куэрво. Через плексиглас колпака он видел упрямые очертания подбородка.

Юнкерсы карабкались вверх. Янсон понял, что Куэрво не просто так пошел на разворот. Чато набирал скорость, за крылом висел черный дым. Почувствовав, как немецкие пули вонзаются в обшивку его самолета, Янсон бросил истребитель в петлю. Он знал, что хочет сделать Куэрво:

– Не позволю. Он слишком молод. Надо, чтобы он жил…, – чато, завывая, понесся навстречу юнкерсу. Поставив самолет хвостом вверх, Янсон вошел в штопор. Куэрво задел горящим крылом кабину немца, юнкерс рванулся к напарнику. Янсон прошептал:

– Надо, чтобы жил…, – в реве моторов, перекрывая шум, в кабине послышалась музыка. Янсон, одними губами, попросил:

– Erbarme dich, mein Gott. Помилуй нас, Господи…, – перед ним встали зеленые глаза дочери, Анна обнимала его.

– Я вас люблю, милые мои…, – самолет, на полной скорости, врезался в фюзеляж юнкерса. Вторая машина, рядом, тоже загорелась. Пылающий истребитель расстреливал противника, с близкого расстояния. Стивен не снимал левую руку с пулемета. Он плакал, кусая губы:

– За него, за него. Он меня спас, я хотел пойти на таран. Спас, как Изабелла, закрыл своим телом…, – над аэродромом стелился тяжелый, черный дым. Эйтингон закинул голову вверх:

– Некого тебе сопровождать в Барселону, Петр. Более того, ему звание Героя дадут. Первый таран на войне…, – Наум Исаакович похлопал Воронова по плечу:

– Думаю, в Москве, на процессе, и без его показаний справятся. Пошли, – он посмотрел на часы, – надо отправить радиограмму в Москву, о подвиге товарища Янсона. У него семья…,– коротко добавил Эйтингон: «Им сообщат, если еще осталось, кому сообщать».

Зеленую траву поля усыпали хлопьями гари, пахло бензином и огнем. Джон понял, что плачет. Чато садился неуверенно, на одном крыле. На закопченном фюзеляже виднелись очертания трех черных воронов и пятиконечная, алая звезда.

Механики подставили лесенку, кабина открылась. Стащив с головы авиационный шлем, он медленно поднялся. Куэрво смотрел в небо. Истребители, отогнавшие юнкерсов, возвращались. Перекрестившись, Стивен спустился вниз. Механики, молча, расступились. Он пошел по полю, изредка нагибаясь, подбирая что-то, складывая в шлем.

Джон сжал кулаки:

– Ничего не осталось, не могло остаться. Двое немцев, русский. Смерть всех уравняла…, – кузен упрямо, медленно, обходил аэродром. Широкие плечи, в летном комбинезоне, скрылись за пеленой дыма.

Джона пустили внутрь, когда механики и бойцы убрали поле.

Он нашел кузена за деревянным столом в общей комнате. Стивен, сгорбившись, не отводил глаз от шлема. Джон увидел измученное, постаревшее лицо, запавшие лазоревые глаза. Куэрво провел ладонью по заросшим каштановой щетиной щекам. Джон вспомнил:

– Он рассказывал, в Англии. В день полета не бреются.

В комнате пахло горелой плотью. Джон откашлялся:

– Стивен, я все видел. Я тоже здесь воюю, в батальоне Тельмана, с чужими документами…, – Джон вздрогнул. В его руке оказался стакан.

– Я тебя помню, – кузен налил себе, до краев, – помню, на Пласа Майор. Я не знал, привиделся ты мне, или нет…, – Джон оглянулся, кузен велел:

– Пей. Это русская. Сейчас ребята еще принесут. Надо помянуть…, – он кивнул на шлем. Стивен залпом, не отрываясь, выпил стакан водки. Джон опрокинул половину своего: «Я сюда за Тони приехал. Она была здесь, в Барселоне…»

Закурив, кузен перебросил Джону пачку русских папирос. Юноша пошарил пальцами в картонной пачке, с очертаниями северной Европы.

– Беломорканал, – невольно, по складам, прочел он:

– Какой табак крепкий. У наших танкистов тоже такие папиросы есть…, – Стивен вздохнул:

– Тони у Изабеллы…, – он вытер глаза, – у Изабеллы жила, на квартире. Дом разбомбили, Джон…, – Стивен подошел к окну. Его чато потушили. Сегодня, до вечера, надо было отдать самолет в руки механиков, и подготовить машину для завтрашнего вылета. Он хотел нарисовать на фюзеляже еще одного ворона, и две звезды, в память о Янсоне. Потушив папиросу в простой, оловянной пепельнице, майор вернулся к столу. Мальчик уставился на бутылку водки, по лицу текли слезы. Стивен хотел налить ему еще, но Джон всхлипнул:

– Не надо, Ворон. Спасибо…, – светло-голубые глаза взглянули на него: «Мне машину вести, обратно на позиции».

Стивен присел:

– Уезжай домой, милый. Скажи дяде Джону, что Тони больше нет, никого нет…, – его голос оборвался. Джон сжал зубы:

– Ты здесь остаешься, ты будешь летать…, – к домику, через поле, шли летчики. Стивен кивнул:

– У меня отпуск, до Рождества, а потом придумаю, что-нибудь…, – Джон вспомнил завывание юнкерсов, кровь на булыжниках Пласа Майор, женский крик:

– Я никуда не уеду. Тони могла выжить. Я не верю, что она погибла. Я буду воевать дальше.

Не выдержав, Джон налил себе немного водки. Она, как и все вокруг, пахла гарью. Выпив, юноша пожал руку Стивену:

– Увидимся. Не отправляй меня домой, – кузен открыл рот, – я взрослый человек. Разберусь, что мне делать…, – услышав шум в передней, юноша, нарочито громко, сказал: «Я передам ваше донесение товарищу Ренну, майор».

Боец Джон Брэдли отдал честь летчикам, входившим в комнату. Оказавшись у ворот, Джон понял:

– Двое, следившие за небом, они не пилоты. Ушли куда-то…, – он запомнил их лица, и запомнил лицо человека, который час назад, покусывая травинку, безмятежно улыбался:

– Я даже не знаю, как его зовут, – Джон завел машину, – он спас Стивена, пожертвовал своей жизнью, ради него…, – выезжая на шоссе, Джон оглянулся.

Дым рассеялся, над аэродромом простиралось бескрайнее, жаркое небо. Наверху парил черный, большой ворон. Посмотрев на часы, на приборной доске форда, юноша прибавил газу. Он хотел до вечера прибыть на позиции батальона.

Джон Брэдли в эту ночь стоял в дозоре, в передовых окопах батальона Тельмана. За прошедшую неделю линия фронта несколько раз менялась. От барселонских колонн Дурутти, осталось едва ли триста человек, из четырех тысяч. Анархиста тяжело ранили, во время наступления. Он умер следующим днем.

Италия и Германия признали законным правительство мятежника Франко. Националисты, несколько раз, выводили на нейтральную полосу машину с репродуктором, передавая известия своего радио. Потом включалась запись. Диктор, наставительным голосом, говорил:

– Испанцы! Братья! Коммунисты водят вас за нос, присылая на нашу землю шпионов Сталина! Убивайте комиссаров, переходите на сторону правительства генерала Франко…, – после двух передач испанские ребята пришли к товарищу Ренну с просьбой ударить по машине прямой наводкой. Батальон так и сделал. Франкисты замолчали, и стали реже атаковать. Ходили слухи, что армия националистов истощена, и они ждут подкрепления от Гитлера.

Джон сумел, несколько раз съездить в Мадрид. Он внимательно просматривал списки погибших при бомбежках, ходил в морги, но сестру не нашел. Из Мадрида телеграмму в Лондон можно было послать только кружным путем, через Барселону. Джон не хотел сообщать отцу такие вести по почте:

– Потом, – решил он,– потом, когда я доберусь до Британии. Бедный папа, он всегда баловал Тони…, – мать Джона умерла от испанки, когда мальчику исполнилось шесть лет. Тони тогда была трехлетней малышкой. Девочка плакала, спрятавшись в руках у отца: «Мамочка, мамочка…». Джон вспомнил белокурые волосы сестры: «У Изабеллы хотя бы могила есть…»

Майор Стивен Кроу похоронил невесту на кладбище Альмудена, рядом с надгробием ее деда. Родовое кладбище герцогов было в Бургосе, на франкистской территории. Стивен вздохнул:

– Вряд ли ее отец тело примет. Деда она любила, всегда говорила о нем…, – на кладбище приехали английские летчики, те, кто еще не погиб. Вместе с Куэрво их осталось четверо. Из русских на похороны никто не пошел. Изабеллу отпевали в церкви, майор заказал по невесте погребальную мессу.

Джон смотрел на кузена, в республиканской форме. Куэрво, склонив голову, смотрел, как гроб опускают в сухую, красную землю. За поясом кителя поблескивал золоченый эфес кортика, загорелое лицо было хмурым. Стивен взял в ладонь комок земли. Перекрестившись, майор бросил его на крышку гроба:

– Девочка моя, прости меня, прости, пожалуйста…, – почти каждый день, возвращаясь с вылетов, он рисовал на фюзеляже чато силуэт черного ворона. Сердце все равно, болело. Слушая мессу, вспоминая Изабеллу, на Пласа Майор, Стивен тихо плакал. Он ощущал пожатие теплой руки. Ворон чувствовал, как ее пальцы холодеют, видел остановившиеся, мертвые глаза, вдыхал запах гари. Даже сбитые юнкерсы не помогали.

После смерти Янсона он стал командиром эскадрильи. Джон поздравил его, кузен коротко усмехнулся

– Я, видишь ли, в отпуске. Королевские военно-воздушные силы вряд ли примут во внимание мой боевой опыт…, – кузен взглянул на него прозрачными глазами:

– Это пока, Стивен, – после похорон они пошли в кафе, вдвоем, – все только начинается, – Джон обвел рукой столики, с бойцами в форме республиканской армии.

Майор кивнул. Летчики понимали, что впереди большая война. Русские ребята говорили о будущем столкновении с Японией, на Дальнем Востоке. В Европе, если не считать Испании, все было тихо. Стивен рассматривал карту:

– Ненадолго. Гитлер не ограничится Германией…, – они с Джоном избегали упоминать имя кузена Питера. Стивен, как-то раз, горько сказал:

– Хорошо, что юнкерсы пока не на его бензине летают, и на бомбы не его металл идет. Но, как ты говоришь, все впереди…, – на летном поле они с ребятами сделали маленький памятник, из обгоревших кусков сбитых самолетов. На монументе написали имена погибших пилотов, русских, англичан, испанцев. Первым Стивен поставил имя Янсона. Русский, однажды, весело сказал:

– Ворон, значит. Меня на гражданской войне Соколом звали. Войну мы, коммунисты, выиграли, и в схватке с нацизмом тоже победим…, – он похлопал Стивена по плечу. Майор Кроу, не говорил русским летчикам, что его родственник сражался на стороне белых и потерял на гражданской войне отца:

– Это их дело, – угрюмо сказал себе Стивен, – незачем в подобное вмешиваться. Мистер Янсон погиб, как герой. Не все ли равно, был он коммунистом, или нет…, – на аэродроме из русских остались только летчики, все остальные уехали.

Стивен помнил только похожего на испанца генерала Котова, а на остальных он просто не обращал внимания. Авиаторы проводили в небе по двенадцать часов. После патрулирования, оставались силы только на то, чтобы добраться до койки и заснуть. Иногда они сидели с гитарой, но Стивен, вспоминая Изабеллу, извинялся. Он не мог слышать испанские песни. Ему до сих пор казалось, что рядом звучит ее низкий, красивый голос.

Привалившись к стене окопа, Джон затягивался папироской. Ночи были прохладными, от земли тянуло сыростью. Вечером шел дождь, запах крови размыло. Повеяло ароматом свежей, зеленой травы. Джон понял, что ему придется добираться на северный берег кружным путем, через Памплону:

– Или сразу в Париж поехать…, – он вздохнул:

– Будет быстрее, наверное. И я с кузенами повидаюсь…, – Стивен сказал ему, что Мишель, до бомбежки, отправился в Валенсию. Он посмотрел на упрямо сжатые губы кузена:

– Джон, если бы Тони была жива, она бы дала о себе знать. Я здесь, в Мадриде. Она со мной виделась, она бы меня нашла…, – Джон решил, что ему надо вернуться на восточное побережье, побывать в Барселоне и Валенсии. Оставшись один, юноша сказал себе:

– Стивен прав, конечно. Ах, Тони, Тони…, – Джон даже не мог плакать, вспоминая сестру.

– Я должен вернуться к папе, – напомнил себе юноша, – ему тяжелее, он отец…, – каждый день Джон говорил себе, что надо уехать. Просыпаясь рядом с товарищами, он мотал головой: «Не могу».

Потушив окурок, юноша насторожился.

На востоке, над разбитыми франкистской артиллерией зданиями университета, поднимался ранний, слабый рассвет. Джон услышал стрельбу со стороны окопов националистов. Темноволосый человек быстро полз по взрыхленной пулями нейтральной полосе. Земля рядом с его головой брызнула фонтаном пыли. Подхватив винтовку, с оптическим прицелом, несколькими выстрелами заставил франкистов, ненадолго, замолчать. С их стороны заработал пулемет. Невысокий, легкий человек в грязном, штатском костюме, перевалился, тяжело дыша, через бруствер окопа. В руке он держал Browning High-Power. Джон навел на него винтовку.

Он смотрел на круглые, надколотые очки и не верил своим глазам. Джон вспомнил фотографии в альбоме, на Ганновер-сквер. Дядя Хаим, наклонившись, обнимал за плечи детей. Младший сын, в костюме, при галстуке, в кипе, широко улыбался, блестя очками:

– Бар-мицва Меира, – увидел Джон выгравированные на карточке буквы. Почесав пистолетом бровь, юноша поправил очки:

– Здравствуйте, кузен Джон.

Франкисты успокоились. Они передавали друг другу русскую папиросу и фляжку с крепким кофе. Кузен сказал, что здесь с чужими документами. Джон усмехнулся: «Я тоже». Меир потрепал его по плечу:

– Спасибо за поддержку огнем. Я бы, конечно, как полагается, линию фронта перешел, без шума, но…, – Меир махнул себе за спину, – некий полковник Альфонсо де Веласко слишком пристально интересовался моими американскими бумагами. Пришлось в спешке покинуть штаб франкистов…, – кузен заметил, как помрачнело лицо Джона: «Что такое?»

Выслушал его, Меир обнял кузена за плечи:

– Мне очень, очень жаль, Джон. Но, поверь мне, если тела не нашли, то Тони, может быть, жива…, – Меир подумал:

– Гауптштурмфюрер Максимилиан фон Рабе. Ради такого стоило рисковать. У нас хотя бы появилось имя…, – Меир, искоса, посмотрел на Джона:

– Значит, Борода погиб. Не буду спрашивать об именах русских, да он их не знает…, – понял Меир:

– Он один раз Барахас навещал. Придется остаться в Мадриде, или в Барселону поехать…, – Меир провел две недели за линией фронта, представляясь американским журналистом.

Франкисты, как и немецкие советники при штабе, охотно с ним говорили. Меир видел знакомого, высокого, светловолосого немца. Осторожно расспрашивая собеседников, он выяснил имя и звание мистера Максимилиана, как, мрачно, называл его юноша.

Рисунки, конечно, были при эсэсовце. Меир не мог рисковать, пытаясь их украсть. Джону он ничего этого рассказывать не стал. Меир только заметил:

– Думаю, ни я, ни ты не будем болтать, что видели друг друга, мистер Брэдли.

– Конечно, мистер Хорвич, – кивнул Джон. Над их головами зажужжали моторы чато. Джон достал полевой бинокль: «Смотри, кузен Стивен летит».

Джон проводил глазами крыло истребителей, самолет с алыми звездами на фюзеляже. Над позициями франкистов раздался грохот, проснулась артиллерийская батарея батальона. Джон взглянул на часы:

– Сейчас будет шумно. Ракета вверх пошла, – он прищурился, – Ренн на шесть утра назначил атаку. Надо отбить холмик, с которого в тебя стреляли…, – кузен сбросил пиджак: «Меир, ты уверен?»

– Марк, – поправил его кузен. Он протянул руку:

– Уверен, Джон. У тебя хотя бы имя свое осталось…, – юноша широко улыбнулся. Джон вспомнил: «Он мой ровесник, двадцать один». Он ощутил пожатие крепких, испачканных в грязи пальцев. Джон, озабоченно, спросил: «А очки?».

Меир протер стекла рукавом пропыленной рубашки:

– Очки мне никогда не мешали, и здесь не помешают…, – Джон обернулся.

Ребята из взвода бежали к окопам. Над их головами развевалось трехцветное знамя, на востоке вставало золотое, огромное солнце. Выждав, пока кто-то из франкистов поднимет голову, кузен выстрелил.

– Отлично, – уважительно пробормотал Джон. Он устроился рядом, с винтовкой.

.

Примечания

1

http://en.wikipedia.org/wiki/Pierrot

Content

Вельяминовы. Время Бури
Книга первая
Нелли Шульман

Пролог Мехико, май 1936

Часть первая Северная Америка, лето 1936

Нью-Йорк

Вашингтон

Нью-Йорк

Интерлюдия Варшава, лето 1936 года

Эпилог Гранада, август 1936 года

Часть вторая Осень 1936 года

Лондон

Ньюкасл

Кембридж

Плимут

Лондон

Часть третья Париж, осень 1936

Часть четвертая Германия, осень 1936

Берлин

Хадамар, Гессен

Берлин

Часть пятая Мадрид, осень 1936

.

Примечания