Генрих Фольрат Шумахер

Последняя любовь лорда Нельсона

«…Английский флот под моим командованием никогда не мог бы отправиться в Египет, если бы влияние леди Гамильтон на королеву не было причиной письменных приказов губернатору Сиракуз поддержать флот так, чтобы он мог запастись всем необходимым в любой гавани Сицилии. Мы пошли в Сиракузы, запаслись продовольствием, прибыли в Египет и уничтожили французский флот».

Из завещания Горацио Нельсона.

Глава первая

Круто развернувшись и обогнув мыс Мизено, корабль вошел в Неаполитанский залив. Он скользил под облаком белоснежных парусов, оставляя за собой серебристую полосу на темной синеве Тирренского моря, и быстро приближался к городу.

— Черт побери, что это случилось с моими глазами! — сердито воскликнул сэр Уильям, возвратившись с балкона в комнату за подзорной трубой. — Я не могу разглядеть флага. А вдруг это французский!

Эмма оторвалась на минуту от книги:

— Откуда бы ему взяться? Ты ведь говорил, что Гибралтар не пропускает ни одного французского корабля из Бреста или Гавра. А так как Худ окружил их средиземноморский флот в тулонской гавани…

— А вдруг ему не повезло? И самый великий полководец может однажды проиграть сражение…

— С Фридрихом Великим это случалось не раз, но Пруссия все же устояла. И Англия тоже не исчезнет с лица земли, если один из ее адмиралов потерпит поражение. Не стоит тебе из-за этого получать солнечные ожоги! Наверно, это один из новых кораблей Марии-Каролины. Я думала, ты уже привык постоянно их видеть. Она ведь достаточно часто демонстрирует их тебе!

Лорд Гамильтон остановился около Эммы, радостно улыбаясь.

— Ты тоже обратила на это внимание? Она хочет подчеркнуть, сколь важно для Англии ее союзничество. А ее молодые офицеры мечтают о том, чтобы сделать из Неаполя вторую Венецию. Весь народ думает только о постройке кораблей и обучении матросов. С тех пор как Мария-Каролина, чтобы построить флот, положила на алтарь отечества материнское наследство — бриллианты великой Марии-Терезии, — знать жертвует капиталы, богатые расстаются с половиной своего имущества…

— А бедные несут свои последние копейки. Я видела одного лаццарони[1] — больного, оборванного, полуживого от голода. Когда я проезжала мимо него с Марией-Каролиной, он вырвал из своего уха, да так, что кровь брызнула, тонкое серебряное колечко и бросил его ей в подол. Единственное, что у него было.

Голос ее прозвучал глухо и сурово. Сэр Уильям насмешливо кивнул:

— Они все сошли с ума. Отчасти из патриотизма, отчасти — из ненависти к королеве. Они бы с радостью отдали свой последний медяк, чтобы выкупить ее драгоценности. И все для того лишь, чтобы нельзя было сказать, будто хоть один корабль куплен на австрийские деньги, и чтобы Мария-Каролина не могла похваляться этим королевским подвигом.

Эмма встала, уронив книгу. Еле волоча ноги, она пересекла комнату и тяжело опустилась в кресло у балконной двери.

— Королевским подвигом! — повторила она медленно. — В том-то и дело! Она хвастает им и старается, чтобы каждый знал: Мария-Каролина продала свои драгоценности и носит фальшивые бриллианты, чтобы подарить Неаполю линейный корабль!

Сэр Уильям внимательно наблюдал за ней.

— Ты так говоришь об этом… а что, это — неправда?

— Это правда. И народ этому верит. Как дети верят сказке.

— Я не понимаю… Это — правда? И в то же время это — сказка?

Эмма скривила губы. Лицо ее выражало горечь.

— Недавно… Помнишь?.. Она опять боялась остаться на ночь одна и не отпускала меня. Среди ночи ей пришло в голову устроить спектакль. Она захотела быть Титом, меня — нарядить Береникой, которая обманом хочет стать императрицей Рима. Притащила сама костюмы, оделась и помогла одеться мне. Я должна была надеть все ее украшения, все фальшивые драгоценности. Но ей показалось, что этого недостаточно для восточной царицы, она сорвала их с меня, побежала к шкатулке, открыла в ней тайник, достала настоящие драгоценности, надела их на меня…

— Драгоценности Марии-Терезии?

— Все до единой. Увидев мое замешательство, она расхохоталась. Назвала историю сказкой, необходимой для того, чтобы выманивать деньги из карманов взрослых детей, — тон Эммы был полон мрачного негодования. — А лаццаро, вырвавший из уха свое кольцо, не знал, что королевы могут лгать.

Сэр Уильям пожал плечами.

— Ты слишком многого хочешь! В политике — как на войне. Дозволены все средства, Но, впрочем, эта «сказка»… Помнишь историю с ожерельем Марии-Антуанетты? В ней не было ни единого правдивого слова, но Филипп Орлеанский так ловко воспользовался ею, что репутация австриячки была безнадежно погублена. Можно было бы так же использовать и эту… Если когда-нибудь Марии-Каролине придет в голову чинить нам препятствия…

— И вы бы стали грозить ей разоблачением?

— Ну, это было бы слишком глупо. С ее мстительностью она бы никогда нам этого не простила. — Он сел, втянув голову в плечи, с хрустом ломая пальцы. — А если это будет на руку якобинцам? Со времени казни Людовика XVI и заключения в тюрьму Марии-Антуанетты они, естественно, видят в Марии-Каролине своего смертельного врага. Им бы это дало сюжет для еще одного очаровательного ядовитого памфлета, а их неаполитанские друзья-патриоты уж позаботились бы о том, чтобы Мария-Каролина прочла его. Она живет страстями и, как это свойственно женщине, руководствуется в политике чувствами. Она будет непримирима, захочет отомстить. А мы — единственные, кто может посодействовать ей в осуществлении этой мести. Стало быть, она без оглядки бросится нам в объятья. Но самое забавное, остроумное завершение этой истории… Знаешь, кто поможет нам в этом деле? Сами наши противники, эти галлы, считающие себя тончайшими умами на всем свете. Восхитительно, а? Питт придет от этого в восторг!

Он сел к письменному столу и схватил перо. Эмма вскочила:

— Ты хочешь писать Питту? Я ведь единственная, кому Мария-Каролина сказала это…

— Доверься мне. Ты останешься вне игры. Знает об этом король?

— Он поклялся ей честью молчать!

— Его честью? — он громко расхохотался. — Честь короля Носача! Спорим, что я не позже чем через час заставлю его проболтаться? Кстати — вот так мысль! Пусть он проболтается Руффо, кардиналу. Этот интриган косится на нас, англичан; он хотел бы сместить нашего Актона и стать премьер-министром. Если Фердинанд расскажет ему о драгоценностях, подозрение в авторстве памфлета падет на Руффо, и с ним будет навсегда покончено. Тогда как доверие Марии-Каролины к тебе останется непоколебленным.

— Да, она доверяет мне. Я — единственный человек, с которым она может говорить открыто, ничего не опасаясь. Потому что она любит меня, считает меня бескорыстной. А я — любым моим словом, любым выражением лица обманываю ее.

— Опять угрызения совести? — он нетерпеливо повел плечами. — Прошу тебя, ты — моя жена, англичанка… Ты обязана быть полезной мне и своей родине. А потом — ты ведь сама жаждала помогать мне, играть роль в политике. Ты мне предлагала это. Как раз скрытое, тайное манило тебя. Тебе хотелось, как богине, восседая за облаками, направлять судьбы. А теперь, когда тебе предоставляется такая возможность, ты еще колеблешься? Так как ставка в этой игре — народы и короли? Не выставляй себя на посмешище, дорогая! Вы, женщины, в своих салонах и будуарах делаете все то же самое, только в более мелких масштабах. Это — состязание интеллектов, самое тонкое на свете искусство. Была бы ты еще неумеха, а не мастер на все руки! Но будучи мастером, художницей высокого стиля…

Улыбнувшись, он кивнул ей и начал писать. Эмма молча уступила ему. Он был прав. Она сама хотела этого. Чтобы стать леди Гамильтон. Чтобы отомстить Гревиллу.

* * *

Эмма стояла за спиной сэра Уильяма и смотрела на его голову, склонившуюся над письмом. Эта голова казалась большой и значительной — вместилищем мощного мозга. Но в свадебную ночь, когда с головы сладострастного старца упал прикрывавший ее парик…

Однажды она уже видела черепа схожей формы. Еще во времена своей бедности. Маленькие черепа с размягченными костями, вдавленными висками, шишковатым затылком, тонкими, загнутыми по краям ушами — у порочных, хилых мальчиков. Той ночью она безрассудно бранила себя за то, что могла сравнить высокопоставленного лорда с воришками и мошенниками. Но теперь, после двух лет брака… Теперь она знала его.

Он мог смотреть вам в глаза честно и открыто, с доброй улыбкой, тогда как ложь не сходила у него с языка, а мозг продолжал плести коварные интриги. Он мог проливать слезы сочувствия над несчастьями своих собственных жертв. И мог так ловко замести следы, что все превозносили прямоту его характера, доброту его сердца. Мелкий вор и обманщик…

Но тех темных типов из притонов правосудие отправляло на виселицу, а сэр Уильям блистал в высшем обществе. И то, что у тех людей было грехом и преступлением, засчитывалось ему в добродетель и заслуги…

Разве он не вправе был насмехаться над бессмысленной глупостью жизни? Эмма сама была доказательством того, что тот, кто не стесняется в средствах, может достигнуть всего. Он перекупил ее у своего племянника за деньги, как рабыню. Так как был богат, а Гревилл оказался в нужде. Теперь, когда Эмма была его неотъемлемой собственностью, он откровенно, как ни в чем не бывало, признался в этой сделке. И посмеивался над ней, как над удачной шуткой. И называл это усмешкой философа над дурацкой комедией жизни, на которую он взирает с высоты холодного ума. О, эта злорадная, язвительная усмешка, переходящая в злобное хихиканье… Она всякий раз, как удар кнута, выводила Эмму из состояния завоеванного ею с таким трудом покоя, отравляла гневом ее кровь, рождала в мозгу тайные мысли.

А что, если бы она отплатила ему той же монетой, обманула его, бросила бы ему в лицо позор оскверненной супружеской постели? Смог бы он и тогда, сам оказавшись героем этого банального фарса, сохранить позу философа и посмеяться над собственной глупостью?

Придворные преклоняли перед ней колени, сам король ловил украдкой ее взгляд. Она могла бы безнаказанно пойти на такой шаг…

Почему же она не решалась на него? Может быть, в ней оставалось еще что-то от мещанской добропорядочности ее детства, восстававшее против этой новой лжи? Ибо ложью была бы любовь, которую она могла подарить мужчине. Она уже не способна была на подлинную любовь. Сердце ее было мертво…

И все же — очевидно, из-за преступной игры фантазии, — в ней все-таки накапливалось нечто чуждое, темное, всплывавшее в те мгновения, когда она теряла над собой контроль… Во время шумных придворных празднеств, в тенистых аллеях парка, в ночных прогулках по сверкающему в лунном свете заливу, когда из скользивших мимо лодок доносились до ее ушей страстные песни, шепот, приглушенные звуки тайных поцелуев…

Тогда ее начинали терзать мучительные сомнения, рождались вопросы, не покидавшие ее потом ни в вечной сутолоке ее утомительных дней, ни в одиночестве горячечных ночей. Она искала ответа. Страстно жаждала его и в то же время боялась. И была в отчаянии от того, что не находила его.

Что же все это значило?

«Неаполь, 10 сентября 1793».

Как только сэр Уильям завершил этой датой свое донесение, из гавани донесся раскат пушечного выстрела. И сразу же, постучав в дверь, в комнату вошел первый секретарь посольства.

— Простите за беспокойство, ваше превосходительство. Из гавани сообщают, что из Тулона прибывает «Агамемнон» из эскадры адмирала Худа. Одновременно явился курьер кабинета Феррери. Его величество хочет видеть ваше превосходительство.

Сэр Уильям засмеялся:

— Ну, конечно, еще бы! Он, наверно, натерпелся немало страху, пока «Агамемнон» не показал свой флаг. Если бы это было французское судно… Помните встречу, которая была девять месяцев назад, мистер Кларк? Нет? Да, правда, ведь тогда вас здесь еще не было!

И он не без злорадства во всех подробностях рассказал ему о событии, которое унизило неаполитанский двор в глазах всей Европы — французский адмирал Латуш-Тревилль возник со своим флотом в гавани и потребовал признания республики и удовлетворения за позор, который вследствие политики Марии-Каролины якобы постиг французского посла в Стамбуле. Он поручил эту миссию не одному из своих офицеров, а простому гренадеру Бельвиллю, который обращался с царствующим Бурбоном, как с рекрутом. Чтобы предотвратить обстрел города, Фердинанд вынужден был униженно просить прощения и пригласить французских офицеров на сушу на торжественное примирение. Но те, будучи «республиканцами», отказались от какого-либо контакта с «непальским деспотом».

— Гренадер внушил королю панический страх перед французами, — закончил сэр Уильям со смехом. — Неудивительно, что при мысли об известиях из Тулона его бросает в дрожь! Итак, передайте Феррери, что я явлюсь к его величеству. И посмотрите, пожалуйста, в своем регистре, что за корабль «Агамемнон» и кто им командует. Чтобы мне было легче скоротать время в ожидании его любопытного величества!

Секретарь раскрыл папку, которую держал наготове.

— Я предвидел вопрос вашего превосходительства и захватил его с собой. «Агамемнон» — линейный корабль с шестьюдесятью четырьмя орудиями, его командир — капитан Нельсон, отплывший 11 мая этого года из Спитхеда и в начале августа присоединившийся к эскадре лорда Худа, чтобы вместе с испанцами под командованием адмирала Лангара блокировать Марсель и Тулон…

Неожиданным жестом его прервала Эмма:

— Капитана зовут Нельсон? Горацио Нельсон?

Мистер Кларк еще раз заглянул в регистр.

— Горацио? Так точно, ваше превосходительство. Его зовут Горацио.

— Ты знаешь его? — спросил сэр Уильям.

Она обратила к нему безразличное лицо:

— Я его не знаю, но, должно быть, слышала когда-то это имя.

— Есть о нем какие-нибудь подробности в документах, мистер Кларк?

— Очень немногое, ваше превосходительство. Сын викария из Барнэм-Торпа, он в 1771 году, двенадцати лет, поступил во флот, в 1773 году участвовал в разведывательной экспедиции в Северный Ледовитый океан, в 1779 году он командовал боевым кораблем и участвовал в войне против Соединенных Штатов Америки, причем завоевал испанский форт Сан-Хуан. В 1780-м он возвратился в Англию, чтобы лечиться на водах Бата от паралича. В 1781-м — опять вернулся на службу, в 1784-м в Вест-Индии из-за требования, чтобы североамериканцы следовали Навигационным актам, вступил в конфликт со своим начальством.

— Ах да, я вспоминаю! — прервал его сэр Уильям, — он раскрыл контрабанду на корабельных верфях. У этого человека множество заслуг! Итак, доложите Феррери, и пусть будет наготове курьер в Лондон. Может быть, «Агамемнон» привез известия, которые нам нужно будет передать Министерству иностранных дел.

Он подождал, пока секретарь выйдет из комнаты, потом обратился к Эмме:

— Ты зашифруешь Питту «сказку»? Курьер может заодно прихватить ее.

Она поглядела на него долгим взглядом:

— Ты требуешь этого?

Он внимательно ее оглядел. Улыбка заиграла на его тонких губах:

— Разве это не мой долг?

Она холодно кивнула, села к письменному столу, начала шифровать. Но сэр Уильям не уходил. Казалось, что-то еще удерживает его. И она знала, что именно. Знала улыбку, с которой он оглядел ее.

Его присутствие нервировало ее. Она с нетерпением ждала его ухода. Хотела остаться одна, подумать.

Приехал Нельсон…

Неожиданно для нее самой вопрос, теснивший ее грудь, обрел словесную форму:

— А капитан «Агамемнона»… я спрашиваю, чтобы успеть приготовить все необходимое… Ты примешь его в посольстве?

— Устроить светский прием? Эти моряки с их руганью и манерами пьяниц — невозможно! К тому же своими разоблачениями в Вест-Индии этот человек настроил против себя Адмиралтейство. Так называемый реформатор, бьющийся головой об стенку. От такого лучше держаться подальше! — Он воспользовался ее вопросом, чтобы подойти к ней. Теперь он стоял рядом с ней, уставившись на нее с высоты своего роста. Вдруг он наклонился к ней, с горящими глазами, спертым дыханием.

— Тебе хочется, чтобы Питт не узнал о «сказке»? Может быть… если бы ты была ласкова со мной…

Он схватил ее руку, покрыл ее страстными поцелуями. Она снесла это, не пошевелившись. Но когда он, ободренный ее терпеливостью, обвил рукой ее стан, она не выдержала и, откинув голову, уклонилась от его губ.

— Нет, я не хочу!

Потом она одумалась, вспомнила, что она — его жена и уже не раз дарила ему свою благосклонность в обмен на исполнение своих желаний. С трудом попыталась улыбнуться:

— Прости… я устала… болит голова… в другой раз…

Устало протянула ему губы, но во время его поцелуя словно судорога свела ее упавшие руки.

Глава вторая

Наконец он ушел. Она взяла подзорную трубу, вышла на балкон, обвела взглядом бухту. Увидела корабль. Его высокие борта поднимались над водой, паруса были подобраны, он покачивался, стоя на якоре. Темные фигуры быстро двигались по палубам, стояли у рей, скользили вверх и вниз по мачтам. На юте один-единственный человек.

Нельсон…

Шляпа затемняла его лицо, Эмма не могла разглядеть его. И весь его облик не казался ей знакомым. Двенадцать лет назад, когда она впервые встретила его, он виделся ей другим…

Она опустила подзорную трубу, закрыла глаза. И из темноты стало выступать воспоминание, пока она не увидела всего, что было тогда…

* * *

Вернувшись в Англию из Индии, где он подорвал здоровье, Нельсон прослышал о лечебном методе доктора Грэхема и искал у него помощи; тайно, против желания своих родных. А помощницей доктора Грэхема была тогда Эмма.

Когда она, закутанная в плотное покрывало, вошла к Нельсону, он сидел в инвалидном кресле, парализованный, худой, как скелет, раздраженный болезнью, помешавшей ему принять участие в войне. Сначала он не обратил внимания на Эмму; потом, когда ее руки впервые коснулись его, он громко вскрикнул, как будто боль пронзила его.

Но под мягким поглаживанием ее рук он заснул.

— Вы меня видите? — спросила она, чтобы узнать, насколько действует на него ее сила. Он ответил сразу же. Описал ее лицо, фигуру. С восторгом отозвался о ее красоте. А ведь он никогда раньше не видел ее.

Потом он рассказал ей о своей болезни. О приступах лихорадки, которыми страдал еще в детстве, о том, как он бился в судорогах, которые начинались у него безо всякого внешнего повода, о том, как отнимались руки и ноги и начинались мучительные обмороки.

Потом доктор Грэхем произнес свой приговор: паралич может быть излечен, но против главного заболевания — обмороков — бессильна даже новейшая наука. Несчастный человек!

Эмма, потрясенная, смотрела на тонкое, молодое лицо. Она осторожно, мягким движением разбудила Нельсона. Открыв глаза, он улыбнулся ей — тихой улыбкой, до странного украсившей его. Но когда доктор Грэхем спросил его, что он чувствовал во время сна, он не мог вспомнить ничего…

* * *

И больше она его не видела. Его отец, набожный противник новой науки, забрал его из Лондона и повез на воды в Бат. И как все, что было ей когда-либо мило, исчез из ее жизни и Нельсон. Так она считала. Но теперь снова всплыли тени прошлого.

Приехал Нельсон…

Громкие крики прервали ее размышления. От замка по берегу двигалась толпа, провожая бег королевского барка к «Агамемнону». Под желтым шелковым балдахином сидел король, неловко помахивая руками в ответ на приветствия народа. Рядом с ним, несколько отступив назад, стоял сэр Уильям в своем сверкающем золотом посольском мундире; он в чем-то убеждал Фердинанда.

Нельсон встретил своего царственного гостя на нижней ступеньке корабельного трапа. Состоялся краткий разговор. Вдруг Фердинанд протянул руки и обнял моряка. Потом он, казалось, крикнул что-то следовавшим за ним лодкам.

На берегу тесно сбившаяся толпа пришла в движение, покатилась к городу, влилась в заполненные людьми улицы. Слышны были крики… Бурля, словно морские волны, толпа приблизилась к палаццо Сесса.

— Тулон взят, якобинский флот окружен. Да здравствует Англия! Да здравствует капитан «Агамемнона», спаситель Италии!

Предводительствуемый Нельсоном, в сопровождении сэра Уильяма Фердинанд поднялся по трапу на корабль, смеясь, подавая рукой знаки, посылая своему народу воздушные поцелуи. Как только он взошел на «Агамемнон», на главной мачте поднялся флаг с гербом обеих Сицилий и стал развеваться под британским крестом Святого Георгия. И это было как символ, как знак счастливого будущего Неаполя. Казалось, над слабым простерлись руки сильного…

Орудия «Агамемнона» прогремели салют королю. Откликнулись корабли в гавани, арсенал, цитадели, форты. Поднялись облачка дыма, повисли над заливом, заволокли голубизну неба. И тогда вступили благочестивые голоса церквей Санта-Мария дель Кармине, Санта-Анна дель Ломбарди, Сан-Доменико Маджиоре, собора Святого Януария…

Весь Неаполь объединился в тысячеголосый хор; от его благостного призыва, казалось, дрожала земля.

Странное волнение овладело Эммой. Крик толпы, гром пушек, плывущий в воздухе звон колоколов проникали в нее, сотрясали дрожью ее тело, вызывали слезы на глазах. Действовали на нее опьяняюще.

Она видела Нельсона в инвалидном кресле, там он лежал, не в силах шевельнуться. И тогда она горячо ему сочувствовала. Теперь же…

Ах, почему она женщина! Все триумфы красоты, все очарование искусств, все успехи политики — что они по сравнению с этим гимном военной славы, заполнившим небо и землю. Как прекрасно быть мужчиной, воином! Быть победителем, перед которым падает ниц человечество!

Теперь она завидовала ему…

Через час мистер Кларк принес ей записку от сэра Уильяма:

«Дорогая Эмма!

Тулон завоеван, французский флот захвачен. Подробности потом устно!

„Агамемнон“ останется тут на какое-то время, так как он должен доставить в Тулон неаполитанские войска для защиты города от нападения якобинцев, предводительствуемых Робеспьером и неким Бонапартом. Поэтому я пригласил мистера Нельсона жить у нас.

Сейчас мы на заседании государственного совета в замке. Как это ни странно, Носач, вопреки своему обыкновению, не спит; Мария-Каролина сияет. Оба в восторге от маленького капитана, в котором, право, если судить по взгляду и голосу, таится, кажется, нечто адмиральское. Он вручил мне рекомендательное письмо от принца Вильгельма, и королева намекнула мне тоже, что она хотела бы иметь его поблизости, на суше. Итак, я решил взять этого человека под свое покровительство. Отсюда и приглашение.

Отведи ему комнаты, которые мы отделали для принца. Толковый моряк с перспективным будущим в конце концов не менее ценен, чем распутный принц, промотавший свое прошлое, который к тому же сообщает о приезде, ввергает бедного посла в расходы, а потом еще и не является.

Мистер Нельсон хоть и не знаком с тобой, но шлет тебе привет. Он несколько неловок, не Адонис, но, впрочем, производит вполне приличное впечатление. Со стороны матери он в родстве с Уолполом. С М.-К., которая во всю делает ему авансы, он до смешного робок. Вряд ли он опытный ловелас.

Итак, приготовь все; я привезу его прямо из государственного совета. М.-К. передает тебе привет и надеется увидеть тебя завтра, а сегодня, как она говорит, тебе нужно выполнить по отношению к гостю свои обязанности хозяйки и быть с ним самой красивой и любезной.

Собственные мои пожелания совпадают с этими.

Целую твои руки и надеюсь еще сегодня передать им «сказку».

В спешке

твой

Уильям Гамильтон»

* * *

Она встретила Нельсона в греческой комнате, которая была достойным обрамлением ее красоты. Здесь она сама казалась порождением древней Эллады.

Увидев ее, он широко раскрыл глаза. В них отразилось удивление и восхищение и еще что-то, похожее на страх. Смущенно запинаясь, он просил извинить его за то, что он осмелился воспользоваться ее гостеприимством.

Она улыбнулась несколько иронически — она уже привыкла к молчаливому восхищению мужчин. Но то, что и Нельсон отдал дань ее красоте, было ей в глубине души неприятно. Почему он не был таким, каким она себе его представляла — совсем иным, чем другие?

Небрежным жестом она пригласила его сесть, ответила ему холодно. И невольно взяла тон салонной беседы, которая всегда была ей столь ненавистна.

— Приносящий добрые вести не нуждается в извинениях, мистер капитан. А тем более, когда он сам их виновник. Жаль только, что мы не могли предусмотреть ваше прибытие, чтобы наломать в наших садах веток лавра на полагающийся победителю Тулона венок!

— Победителю? — он уже почти уселся, но тут опять вскочил. Темная краска залила его лицо; голос звучал раздраженно. — Миледи простит меня, но я не знаю, кого она имеет в виду, говоря о победителе!

Сэр Уильям, смеясь, усадил его обратно в кресло.

— Недоразумение, мой дорогой капитан! Моя жена не думала чем-то обидеть вас! Ей ведь еще не известны подробности захвата Тулона! Позвольте мне на мгновение принять на себя роль посредника и направить к этой красивой стройной шхуне корабль разъяснений. Вы увидите, что она настроена не так уж враждебно и на почетных условиях готова даже спустить флаг.

И он рассказал Эмме то, что доложил государственному совету о захвате Тулона Нельсон. Истребление умеренных жирондистов Конвентом под предводительством Дантона и Робеспьера вызвало там мятеж. Когда же якобинцы, грабя и убивая, стали приближаться и возникла угроза городу, граждане Тулона вступили в переговоры с державшей блокаду объединенной эскадрой англичан и испанцев. Двадцать восьмого августа они передали город и блокированный в гавани флот лорду Худу и адмиралу Лангара.

— Франция потеряла пятьдесят восемь кораблей, — с триумфом закончил свой рассказ сэр Уильям. — Успех, который избавил нас от двух-трех кровавых сражений! Вы не согласны с этим, капитан?

Нельсон сдвинул брови.

— Потеряла? Разве Франция их потеряла? Они еще на воде, и Франция может еще отвоевать их. А ее удача — неудача Англии. По моему мнению, которое я и отстаивал в военном совете, их нужно было бы сразу сжечь. Но Лангара возражал!

Сэр Уильям кивнул:

— С позиции испанца. Если Франция исчезнет с моря, то Испания окажется бессильной перед Англией.

Глаза Нельсона засверкали:

— Но зачем Худ поддержал его? Тот, кто принимает чужую точку зрения, никогда не победит своих врагов. Захватить их и уничтожить — единственный возможный путь для Англии!

Сэр Уильям кивнул опять, полусоглашаясь с ним, полусочувствуя.

— Вы еще молоды, мой дорогой капитан; ваши мысли и чувства — это мысли и чувства воина! — сказал он назидательно. — Но государственный деятель не может открыто пренебрегать общественным мнением, он всегда должен сохранять видимость соблюдения закона. Знаете, как поступил бы я на месте Худа? Я бы взял пятьдесят восемь кораблей на хранение, только на хранение. И притом — для Людовика XVII. Ведь за него, как за сына и наследника Людовика XVI, мы ведем официально войну с республикой. И тогда право было бы на нашей стороне. Конечно, мы должны были бы вернуть ему корабли, как только он взойдет на трон. Но в конце концов мы и тогда нашли бы законное право уклониться от такой передачи. «Захватить и уничтожить!» — говорите вы как солдат; «Захватить и сохранить!» — говорю я как государственный деятель. И я думаю, что мой принцип имел бы кое-какие преимущества для старой Англии. Будем надеяться, что Худ не поторопился и оттянет окончательное решение до тех пор, пока не получит указания из Лондона.

Нельсон пожал плечами.

— Он уже решил! И притом совершенно в духе вашего превосходительства!

— В самом деле? Тогда у него больше таланта, чем я от него ожидал. Или у него были инструкции на этот случай. Питт ведь предвидит все возможности на годы вперед!

Эмма слушала молча. Теперь она медленно встала. Она думала об опьянении славой и величием, которое овладело ею менее двух часов назад. Нельсон виделся ей героем, победителем…

— И поэтому гремят пушки, звонят колокола, — еле выговорила она с отвращением. — Поэтому ликует народ! Да здравствует Нельсон, спаситель Италии! А все дело-то в дипломатическом ухищрении, в жульнической увертке!

Нельсон вспыхнул, хотел что-то ответить. Но сэр Уильям, разразившись своим хихикающим смехом, опередил его.

— Как хочешь назови это, дитя мое! Дело не в названии, а в сути случившегося. А для Англии оно прекрасно. Это признал даже сам Фердинанд. Когда Нельсон потребовал шесть тысяч матросов для Худа, он, не ожидая согласия Марии-Каролины, пошел на это по собственной инициативе. А охотнее всего он сам стал бы во главе своей лейб-гвардии липарийцев, чтобы еще раз завоевать французские корабли, — король и герой с ног до головы! Не воспринимайте мою жену трагически, мистер Нельсон. В ее мечтах мир выглядит более совершенным, чем он есть, и она сердится, если не все кругом прекрасно и благородно. Дамская романтика!

Нельсон взял себя в руки. Вежливо поклонился сэру Уильяму.

— Я хорошо понимаю вашу точку зрения, ваше превосходительство, — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто вроде иронии. — Но, кажется, я понимаю и миледи. Не правда ли, миледи думает, что меня осчастливила прославлявшая меня толпа неаполитанцев?

Он повернулся и взглянул ей прямо в глаза. Откинув голову, она выдержала его серьезный взгляд.

— Да, это так, сэр! Я так думаю!

Жесткая складка легла у его рта, придав ему жесткое выражение:

— Благодарю вас, миледи. Я бы хотел, чтобы все англичанки столь же мужественно отстаивали истину. Стало быть, вы считаете меня тщеславным выскочкой, который гонится за славой? Независимо от того, заслужена она или нет?

Ею овладело странное желание еще больше ранить его, еще более раздразнить.

— Если вы думаете иначе, почему вы не постарались избегнуть ложного блеска, почему вы приняли осанну толпы?

Он откинулся назад, как от нанесенного ею удара.

— У меня тоже есть своя маленькая гордость, миледи, хоть я и простой капитан. Ведь я здесь на службе его величества. С поручением от моего адмирала любой ценой добыть войска для Тулона. Для нас все зависело от сговорчивости Неаполя. Имел ли я право поколебать веру в нашу победу у народа, который должен дать нам солдат? Кроме того — аплодировали не мне лично: приветствовали мой флаг, английский флаг, с победой которого связаны надежды Италии. Мог ли я противиться этому? Даже если бы я не верил в эту победу! Но я верю в английский флаг, как верю в Бога. И надеюсь когда-нибудь доказать, что сегодня я был не совсем уж недостоин представлять крест Святого Георгия. Может статься, что миледи когда-нибудь представится возможность наломать для меня в садах Неаполя ветки лавра — или ветки кипариса. Это уж как повернется военная удача!

Он начал резко, а закончил в легком, почти шутливом тоне. Он не сводил с нее глаз, из них, казалось, бьет в ее глаза пламя.

Ее пронзило странное ощущение. Как он говорил о Боге! Как человек истинно верующий.

И еще она видела затаенную снисходительную усмешку, с которой сэр Уильям глядел на Нельсона, взгляд тайного насмешника на человека чести…

— Я верю вам, мистер Нельсон, — сказала она тепло, охваченная внезапным порывом. — Я снимаю с вас мои подозрения. Вы бы лучше поняли меня, если бы жили среди итальянцев. Все вокруг полно шпионства, сплетен, интриг. К тому же они так тщеславны! Разговаривая, они кричат, оглядываются на все стороны, желая убедиться, что их слушают и им аплодируют!

Сэр Уильям нетерпеливо задвигался:

— Художественные натуры хотят, чтобы их меряли особой меркой. Но ведь они должны быть симпатичны тебе. Ты ведь сама человек искусства, и они — родственные тебе натуры.

Она обратила к нему сверкающие глаза. Ее радовало, что своими словами она может задеть его самого, за двадцать девять лет работы послом в Италии давно уже ставшего итальянцем.

— Конечно, они — близкие нам, женщинам, натуры. Они — актеры, позеры, бабы, хитрые бабы. Но именно потому они и не симпатичны нам. Так как мы мечтаем о своей противоположности. О свободном сильном мужчине, на которого можно взирать снизу вверх и даже слегка побаиваться его. Да, мы хотим этого. Мы хотим бояться, когда любим, — она кивнула ему с улыбкой, напоминавшей его злорадное хихиканье. — Теперь ты знаешь, почему я боюсь тебя?

Спрятав свое недовольство под маской деланной радости, он схватил ее руку, нежно погладил ее.

— Мечтательница! Не правда ли, я женат на законченной фантазерке, мистер Нельсон?

Она знала, что в этот момент она и сэр Уильям являли собой картину ничем не омраченного, счастливого брачного союза. И читала в глазах Нельсона произведенное на него впечатление. А ведь увидев ее впервые, он смотрел на нее с сочувствием. На нее, двадцативосьмилетнюю женщину в расцвете красоты, рядом с шестидесятитрехлетним старцем.

Теперь он не будет сокрушаться, жалеть ее, не будет считать ее легкой добычей…

Глава третья

Наступила краткая пауза. Потом сэр Уильям поднялся, чтобы показать гостю свои прославленные помпейские сокровища. Он обошел с ним выставленные на обозрение вазы, скульптуры, урны, давал объяснения, рассказывал об обстоятельствах, при которых он их добыл, хвалил практичный ум Эммы, оказавший ему неоценимую помощь при раскопках в Кампании.

Затем вышла мать Эммы со слугой, подавшим мороженое и фрукты. Эмма сразу же почувствовала, что мать ее чем-то озабочена. В прошлом — служанка простого крестьянина, она никак не могла привыкнуть к блестящему положению, которое заняло ее дитя в роли жены английского посла и любимицы неаполитанской королевы. По малейшему поводу она трепетала, опасаясь внезапного крушения сказочного счастья.

Эмма двинулась ей навстречу.

— Что с тобой, мама, — тихо спросила она, — что случилось?

— Мне нужно поговорить с тобой! — зашептала старая женщина, бросив робкий взгляд на мужчин. — Когда был принесен багаж капитана, там был один матрос… Том Кидд, Эмма! Если он выдаст нас…

Эмма почувствовала, что бледнеет.

— Он видел тебя? Ты с ним говорила?

Мать только хотела ответить, как подошел сэр Уильям и в свойственной ему шутливой манере представил ей Нельсона:

— Мистер Горацио Нельсон, капитан «Агамемнона», герой дня. Миссис Кадоган, мать моей Эммы, жемчужина среди хозяек! Постарайтесь подружиться с ней, капитан. Она — министр по делам хозяйства с неограниченной властью.

Нельсон поздоровался почтительно, старая дама — смущенно.

— Я вас прошу не беспокоиться обо мне, мадам! — сказал он, и приветливая улыбка смягчила строгое выражение его серьезного лица. — Я привык к самой простой жизни. В скромном пасторском доме моего отца в Барнэм-Торпе нас сидело за столом девять детей. А наша корабельная обслуга… Когда мои офицеры хотят полакомиться чем-то особенным, они заказывают на обед «ириш-стью» — тушеную баранину с луком и картофелем по-ирландски. Простейшее в мире блюдо. И все же корабельный кок не в состоянии приготовить его… Тогда всякий раз на помощь призывается Том Кидд, владеющий особым рецептом!

Миссис Кадоган вздрогнула.

— Том Кидд?

— Мой старший боцман! Его родина — на берегу Уэллса у Ирландского моря. Оттуда у него и рецепт. Если он вас интересует — он принесет сюда мои пожитки…

— Ваш багаж уже прибыл! — сказала Эмма, скрывая за легким тоном беспокойство. — По крайней мере, моя мать сейчас сказала мне, что несколько матросов… Ты с ними говорила, мама?

— Я их даже не видала! — нехотя произнесла старая женщина. — И старшего боцмана тоже! Винченцо доложил мне об их приходе. Я распорядилась, чтобы им дали по стакану вина в комнате для слуг. Но старший боцман отказался, им нужно было сразу же вернуться на корабль.

Нельсон засмеялся:

— Узнаю Тома Кидда! У него неприязнь к Неаполю. Знаете, он пытался уговорить меня отклонить поручение лорда Худа. Он суеверен, как все наши моряки. Пришел ко мне смиренный, но очень мрачный. Он видел во сне, что я потеряю Джошуа, если отправлюсь в Неаполь. Моя жена поручила ему своего сына, стало быть, он обязан предупредить меня. С тех пор он не спускает глаз с мальчика. Ради него он и вернулся сразу же на «Агамемнон».

Так он женат, у него есть сын… и его простые, теплые слова свидетельствовали о том, что он всем сердцем был привязан к семье.

Эмма с трудом подавила поднявшееся в ней непонятное возбуждение:

— Ваш старший боцман, очевидно, хороший человек! — сказала она, заставив себя взять шутливый тон. — Боюсь только, что, пригласив вас, мы ввергли его в тяжелые сомнения. Может быть, я ошибаюсь, но мне думается, что ваша супруга поручила ему не только сына, но и мужа. А ведь бедняга не может одновременно находиться и в палаццо Сесса и на «Агамемноне». Что же нам делать? Ах, я придумала! Вы дадите мне разрешение забрать сюда и вашего сына, а вместе с ним бравого Тома Кидда, толкователя снов и любителя привидений; вы пробудили во мне желание увидеть этого человека. Не возражайте, мой мистер капитан! На суше вы — не командир. Здесь капитан — сэр Уильям, а я, я — его адмирал! Поэтому сядьте туда за мой письменный стол и пишите распоряжение вашему заместителю на «Агамемноне». Подателю сего безо всяких возражений, на ее казнь или милость, передать целиком и полностью старшего боцмана, Тома Кидда и… его зовут Джошуа?.. И Джошуа Нельсона, эсквайра.

Взяв его за руку, она подвела его к письменному столу. Подчиняясь ей, Нельсон набросал несколько строк на листе бумаги. Полусклонившись над его плечом, она следила за его рукой.

— Несбит? — удивленно прочла она. — Джошуа Несбит? Он не ваш сын?

По его открытому лицу словно пробежала тень:

— У меня нет детей. Джошуа — от первого брака моей жены с доктором Несбитом, который молодым умер в Вест-Индии.

Он встал и подал ей листок. Она бросила взгляд на часы, висевшие над письменным столом.

— Сейчас три часа. Когда будет обед, мама? В пять? Прекрасно. Итак, у меня два часа времени. Вы доверитесь на это время моему мужу, мистер Нельсон?

Сэр Уильям поднял на нее удивленный взгляд.

— Ты хочешь сама?..

Непринужденно расхохотавшись, она тряхнула длинными, спадавшими на плечи локонами.

— Прошу не портить мне моих маленьких сюрпризов! До свидания, мистер Нельсон. В пять!

* * *

На набережной у гавани она велела кучеру подождать, наняла лодку и попросила доставить ее на «Агамемнон».

Первый лейтенант почтительно встретил ее, когда же она показала ему письмо Нельсона, он выразил готовность выполнить любое ее желание. На ее просьбу позволить ей поговорить с глазу на глаз с Томом Киддом первый лейтенант отвел ее в каюту Нельсона и поспешил найти и послать к ней старшего боцмана.

Через мгновение явился Том. Кровь отхлынула от его лица, когда он узнал ее, он выставил руки, словно желая защититься от нее, и сделал движение к двери, чтобы уйти. Но она быстро подошла к нему и удержала его.

— Ты меня уже не узнаешь, Том?

Он вздрогнул от ее прикосновения и, как бы следуя внезапно принятому решению, собрался с духом.

— Было время, когда Том Кидд знал маленькую Эми Лайен, — проговорил он медленно, — он любил ее как сестру.

— И я отвечала тебе тем же, Том.

Казалось, он не слышал ее. Устремив глаза в пространство, он продолжал:

— А потом было время, когда Том Кидд знал мисс Эмму. Она училась в гимназии для благородных девиц. Затем, когда не стало богатства, она поступила в услужение. Она была храброй и гордой. И Том Кидд осмеливался лишь издали любоваться ею.

В его простых словах перед ней вставала вся ее жизнь. Как будто она оглянулась и увидела оставшуюся за спиной длинную дорогу, петлявшую среди гор и долин, с нее поднимались вечерние тени, чуть ли не торжественно реявшие над ней.

— Знаю, Том. Я тоже уважала тебя. Потому что ты был таким чутким и деликатным.

— К мисс Эмме приехали два человека: мистер Ромни, художник; мисс Келли, блудница. Они внушили мисс Эмме, что с такой красотой она может найти в Лондоне свое счастье. Она поверила им и последовала за ними.

Задетая скрытым обвинением, прозвучавшим в его словах, Эмма выпрямилась:

— Нет, совсем не поэтому, Том. Ты уже не помнишь, как оскорбляли меня мои бывшие соученицы? Только потому я и уехала.

— Том Кидд тоже так думал. Страх за нее толкнул его ей вослед. И наступил день, когда она, возмущенная, покинула мисс Келли…

— И ты принял меня и помог мне. Думаешь, я могла это забыть? Я и по сей день благодарна тебе за это.

— Том Кидд не искал благодарности. Он любил ее. Она же… Он не имел бы к ней претензий, если бы она подарила свое сердце другому. Но она продала его. Сэру Джону Уиллет-Пейну.

Он сказал это повышенным тоном, делая ударение на каждом слове. Эмма неподвижным взглядом в ужасе смотрела на него.

— Ты сошел с ума? Ты и не подозреваешь, почему я пошла на это! Потому что сэр Джон насильно забрал тебя в матросы, потому что я хотела спасти тебя!

Его губы задрожали.

— Том Кидд тоже думал так. Он хотел спасти ее от этого греха. Он сделал добровольно то, к чему никто не мог бы принудить его: он принес клятву королю! Он думал, что тогда она уйдет от сэра Джона, но она осталась у него. Пока он не бросил ее. И тогда она стала вести жизнь мисс Келли. Отдавалась каждому, кто хотел. Она поступала так[2], не правда ли?

Он все еще недвижно и отрешенно глядел в пустоту, как будто в углу каюты видел девушку, к которой были обращены все чувства его души и теперь она должна была сломиться и погибнуть под тяжестью его обвинений.

— Это правда! — сказала Эмма беззвучно. — Но Том, если бы ты знал…

Ее речь перешла в бормотание. Он помолчал, очевидно, ожидая от нее продолжения. Потом снова заговорил:

— Том Кидд не знал ничего об этом. Их разделяли в это время моря и страны. А когда он снова увидал ее… Для него она была все еще мисс Эммой. Самой дорогой на всей земле. Оставалась она для него такой же и тогда, когда он услыхал, что она живет с сэром Чарльзом Гревиллом. Она любила его. Так она сказала ему. И Том Кидд думал, что нет ничего более высокого и святого, чем жить для того, кого любишь.

Горький смех сорвался с ее губ.

— Нет ничего более высокого и святого…

Почему она так долго слушала его? Почему она позволяла ему быть ее судьей?

Его слова падали на нее, словно удары плети, жгли ее, она истекала кровью. И все же — странно, но она даже не могла сердиться на него. Легкая дрожь еще неведомого ей, почти физического сладострастия пронизывала ее.

— Нет ничего более высокого и святого!.. — повторила она еле дыша. — Почему ты не продолжаешь? Ты же видел ее высокую и святую любовь!

Он сжал губы.

— Ну да, что было ее любовью, я узнал, вернувшись на родину через несколько лет. Я искал ее у человека, которому принадлежало ее сердце. Но она… Этот человек обеднел, терпел нужду. Ее полюбил его богатый дядюшка, отеческой любовью. Она вызвалась поехать к нему, чтобы просить за возлюбленного. Он, ничего не подозревая, согласился на это, но потом…

Вдруг она совершенно успокоилась:

— И что потом?

— Потом… дядя женился на ней. Теперь она богата, теперь она леди…

— Леди Гамильтон?

— Леди Гамильтон!

— Дочь деревенской служанки и дровосека, не правда ли? Та, которую когда-то звали Эмма Лайен, мисс Эмма, маленькая Эми!

— Маленькая Эми…

Он дрожал. С губ его сорвался стон…

Глава четвертая

Она подошла к нему. Остановилась перед ним, так близко, что ее платье коснулось его.

Он был старше ее только на четыре года, ему едва исполнилось тридцать два года. Но волосы, когда-то темные и кудрявые, были уже белыми на висках. Глубокие морщины избороздили лоб и щеки, плечи подались вперед, как под гнетом большой тяжести. А глаза…

— Ты еще ни разу не взглянул на меня, Том! — сказала она спокойно и дружески. — Я так противна тебе? Или ты боишься меня?

Он медленно обратил к ней глаза… Это был взгляд неаполитанских монахов-аскетов, когда им встречалась Эмма. Полный презрения к грешнице, проклятия греховной женской красоте. Тогда как в глубине глаз, словно за завесой, горело слабое пламя тайного желания.

— Боюсь? — ответил он вопросом. — Чего мне бояться?

— Того, что ты вынес приговор, не выслушав меня! Того, что ты поверил человеку, который оклеветал меня, хоть он поступил со мной в тысячу раз хуже, чем сэр Джон. Ведь это Гревилл нашептал тебе все это, не правда ли?

Он выдержал ее взгляд, как бы желая проникнуть в глубины ее души.

— Я пошел к нему, спросил о вас…

— И когда ты не нашел меня, ты потребовал у него ответа. Он испугался и налгал тебе.

— Он плакал…

— Да, он мастер проливать слезы. Он научился этому от своего дядюшки. И ты ему поверил. Конечно, он был беден, в затруднительном положении. Он надеялся на сэра Уильяма. Тот влюбился в меня. Как отец? Стал бы отец в безумном порыве страсти совершенно неожиданно нападать на девушку?

Том широко раскрыл глаза:

— Он сделал это?

— В соседней комнате, подслушивая, сидел Гревилл. Когда мне удалось освободиться от напавшего на меня сэра Уильяма, они постарались замять это. Это, мол, было испытание моей верности… Я любила Гревилла, верила ему. Я была так далека от подозрений, что уступила его просьбе, поехала к дяде, хлопотала перед ним о помощи Гревиллу. Ты понял, что это был новый замысел? В Неаполе я оказалась на чужбине, мне неоткуда было ждать помощи, я могла искать защиты только у нашего посла. Нашего посла — сэра Уильяма. Когда он стал преследовать меня, я написала об этом Гревиллу. Во множестве писем я умоляла его спасти меня. Наконец пришел ответ — хочешь посмотреть его?

Она извлекла из складок платья листок бумаги и протянула ему. Он торопливо схватил его, прочел: «Завоюй сэра Уильяма. Гревилл».

— Четыре слова!.. Тогда мне все стало ясно. Если бы сэр Уильям получил меня, Гревилл стал бы его наследником, — она язвительно засмеялась. — А теперь — я его наследница, я, так как я тоже стала дурной женщиной! Научилась интригам. Он получил меня не раньше, чем я стала пред алтарем леди Гамильтон. Леди! Ты не рад, Том? Ты не желаешь мне счастья? Или ты не веришь мне? Тогда осуди меня, преломи над моей головой жезл.

Она крикнула ему это дрожащими губами, с горящими глазами. Он стоял перед ней, ни кровинки не было в его лице. Не мог произнести ни слова, лишь смотрел на нее. Но когда она хотела повернуться к двери, он упал перед ней на пол, целовал край ее платья, всхлипывал…

Она посмотрела на его опущенную голову, на подергивающиеся плечи…

— Том, мой старый, верный Том…

И вдруг опустилась рядом с ним, обняла его и заплакала с ним вместе. Над счастьем маленькой Эми.

* * *

Она медленно поднялась.

— Пойдем, Том, капитан Нельсон ждет своего сына. — И когда он испуганно, защищаясь, поднял руку, она дала ему письмо Нельсона. — Он этого хочет, Том.

Том казался совсем потерянным.

— Он хочет этого? Несмотря на то, что я сказал ему?

— Ах да, твой сон! Он говорил об этом. Что это был за сон, можешь ты мне сказать?

— Сказать?.. — густые тени легли на его глаза. — Это было на море, в шторм. По одному из мостков шел капитан Нельсон, рядом с ним женщина, за ними Джошуа. Вдруг мальчик бросился на своего отца, поднял на него руку. Нельсон обернулся… быть может, он толкнул его?.. Джошуа упал с душераздирающим криком и скрылся в волнах пролива… Но отец его двинулся дальше, даже не обернувшись поглядеть, что с его сыном. Он не помог ему, дал ему погибнуть, умереть.

Он замолчал.

— А женщина?

— На лице ее было покрывало. Но ее фигура… Когда-то я видел картину…

Он запнулся. Его взгляд робко скользнул по Эмме.

— Она была похожа на картину, Том? Цирцею, которую написал с меня Ромни?

Он в отчаянии опустил голову на грудь.

— Она была похожа на вас.

Она разразилась громким смехом.

— Странные ты видишь сны! Знаешь, кем была Цирцея? Прекрасной волшебницей; всех мужчин, приближавшихся к ней, она преображала. От безумной любви к ней они превращались в животных. Стало быть, Нельсон полюбит меня, а я — погублю его. Таков смысл твоего сна, не правда ли? Я погубила всех мужчин, которые приблизились ко мне: чистого принца Уэльского, нежного сэра Джона, сильного Ромни, честного Гревилла, достойного сэра Уильяма. А также видящего вещие сны Тома Кидда. Чтобы ты последовал за мной в Лондон, я лгала, что люблю тебя. Так как ты стал мне там в тягость, я устроила так, чтобы сэр Джон завербовал тебя в матросы. Чтобы насладиться видом твоей крови, я велела бить тебя плетьми, так как…

— Мисс Эмма! — закричал он, в ужасе вскинув руки, обороняясь от нее. — Перестаньте! Перестаньте! Довольно!

— Чего же ты хочешь? Ты позволил Гревиллу убедить себя, а потом раздумывал над этим и, наконец, увидел это во сне. И сон твой правдив, а я — лгунья. Ах, Том, твои сны!.. И твой Нельсон!.. У него ведь есть жена, с которой он счастлив. С чего ему влюбляться в меня! Разве он так испорчен, что ты ждешь этого от него?

— Он верный и чистый…

— Значит, ты боишься, что я влюблюсь в него? Леди Гамильтон в капитана корабля? Да, если бы он еще был богат! Ведь для меня это главное, не правда ли? Воистину, Том, если бы я не помнила все время о том, что мы выросли вместе, что ты когда-то был моим другом… Но к чему все эти слова! Иди, приведи сына Нельсона! Нам нужно спешить!

— Нам? Значит ли это, что мне можно будет остаться с Джошуа?

Она кивнула.

— Капитан Нельсон сказал, что ты поклялся его жене охранять молодого человека…

Лицо его просияло.

— В беде и опасности я поклялся быть рядом с ним. И поэтому… да, я должен отправиться с ним. Не опасайтесь, что я стану у вас на пути. Я знаю, что между Томом Киддом и мисс Эммой все теперь стало по-другому.

— Кстати, Том… никто не должен знать, что мы были раньше знакомы… Положение сэра Уильяма…

Она запнулась, покраснела под его долгим испытующим взглядом.

— Да, конечно, ради этого вы и пришли сюда. Вы боитесь меня. И все же Том Кидд за все эти годы не сказал ни одного дурного слова о маленькой Эми. Даже после того, что сказал ему Гревилл. И капитан Нел знает о ней только хорошее!

Она вздрогнула, пристально взглянула на него.

— Капитан Нел?

— Так мы, матросы, называем его. «Наш Нел — говорим мы — храбр как лев и тих как ягненок.»

— Ты ему рассказал? Все?

— Он заставил меня сделать это. Шесть лет назад. Мы пришли с «Бореасом» из Вест-Индии и встали в Портсмуте на якорь. В Вест-Индии Нел крепко ударил по рукам тех, кто против права и закона обогащался на насильственной вербовке матросов. Теперь лорды Адмиралтейства были его врагами. Они решили оскорблять и мучить его до тех пор, пока он не подаст в отставку. И на ревизию они послали в Портсмут на его корабль адмирала, с которым Нел был не в ладах. Одного из тех, ненавистных ему, кто всячески изводил матросов. Сэра Джона.

Эмма вскрикнула.

— Том…

— Сэра Джона Уиллет-Пейна!.. Он явился, высокомерный, с искаженным от злости лицом. Облазал все до трюма, все вынюхивал, все охаивал. Обтекаемыми словами, так что Нелу не за что было зацепиться. Под конец он явился к нам, матросам, стоявшим вдоль бортовой стенки около наших откидных коек. Он увидал меня, остановился, стал придираться ко мне, спросил, как мое имя. Я молчал. За меня ответил Нел. Тогда он пристально поглядел на меня. Уронил свою перчатку. «Подними, боцман», — сказал он. Я не шевельнулся. Он крикнул мне три раза. Я стиснув зубы, смотрел ему прямо в глаза. Тогда он выхватил саблю и занес ее над моей головой…

— Том…

— Он — один из тех, кто видит в матросе животное… Потом, на допросе, мне сказали, что я сломал его саблю. Только в последний момент удалось им вырвать сэра Джона из моих рук. Да, конечно, на кораблях было немало недовольства, в воздухе пахло бунтом. На моем примере хотели показать, что грозит бунтовщикам, и приговорили меня к смерти. Нел был единственным, кто возражал. Но голосовавших за казнь было больше. Так рассказывала мне позже жена. Жена Нела.

Он остановился. Лицо его просияло. И поглядев на письменный стол, повинуясь внутреннему зову, он молитвенно сложил руки.

Эмма невольно проследила за его взглядом. На письменном столе стоял портрет женщины с миловидным, невыразительным лицом, с улыбкой на губах.

Эмма долго рассматривала его.

— Это миссис Нельсон? — спросила она, отвернувшись. — Мать Джошуа?

Она была разочарована. Иначе представляла она себе повелительницу Нельсона — красивее, значительней.

Глаза Тома сияли.

— Она всегда была добра ко мне, во время поездки в Англию она с удовольствием следила за тем, как я играю с маленьким Джошуа. Узнав от Нела, что со мной приключилось, она не успокоилась до тех пор, пока ей не позволили увидеться со мной. Она пришла к преступному матросу, в темный трюм, где гнилая вода отравляла воздух, где шныряли крысы. Она заговорила со мной. Спросила, почему я набросился на сэра Джона. Я не отвечал, не защищался. Тогда она стала настаивать, допытываться, просить меня. Воззвала к моей чести. Неужели врагам Нела отныне будет позволено упрекать его в том, что он воспитывает из своих матросов бунтовщиков. И тогда я сказал ей, что было с вами, с сэром Джоном и со мной. Рассказал все. И что вы чуть не стали дурной женщиной. Оттого, что сделали доброе дело. Тогда я еще не говорил с мистером Гревиллом.

— А миссис Нельсон, Том? Что она сказала? Как она поступила?

— Она плакала над судьбой малышки Эми и восхищалась ею. Она страшно рассердилась на сэра Джона. Пошла к Нельсону, рассказала ему все. И он… Под флагом с крестом святого Георгия нет другого капитана, который сделал бы это ради простого матроса! Он поехал в Лондон, пошел к лордам Адмиралтейства. А когда они отказали ему — к королю. Мистер Питт помог ему. Они защитили и освободили меня. — Он выпрямился. Серьезно поглядел на Эмму. — Теперь вы поняли, что значит для Тома Кидда Нел и миссис Фанни? Разрешите, я пойду теперь за Джошуа и последую за вами.

Уязвленная его сухим тоном, Эмма жестом отпустила его. Но когда он уже собирался покинуть каюту, ею опять овладело беспокойство.

— Еще одно, Том! Ты назвал им мое имя?

Он остановился. Оглянулся. В глазах его было глубокое сочувствие.

— Я назвал только малышку Эми. Они не знают, кто она. Не знают, кем она стала. Ах, как вам приходится теперь все скрывать и прятаться! Вам, с уст которой не слетало раньше ни одного лживого слова!

— Раньше!

Она горько засмеялась. Молча прогнала его сердитым жестом.

Глава пятая

Джошуа очень понравился Эмме. Ему еще не исполнилось и пятнадцати, но в нем уже чувствовался мужчина. Когда он волновался, его большие серые глаза чернели, молодые руки и ноги напрягались, мягкий овал лица застывал. Он был очень хорош собой, в нем дремала неразбуженная страсть.

С Эммой он был сначала робок и неловок. Но во время поездки в палаццо Сесса, когда он остался один с ней в карете, он оживился, стал доверчивее. Пытаясь нащупать его интересы, Эмма расспрашивала его о жизни на «Агамемноне», о подробностях его службы, о его отце. Тут он растаял, потом загорелся. Неустанно рассказывал о мелких событиях из жизни капитана, демонстрировавших верность Нельсона долгу, безупречность его характера, доброту и сердечность.

Счастливый отец! Он был для своего сына идеалом мужчины! Что-то вроде тоски закралось в душу Эммы. И у нее был ребенок. Когда-то она мечтала о том, чтобы воспитать из него достойного человека, чтобы над дочерью не тяготели ошибки ее матери. Теперь маленькой Эмме было тринадцать лет. Она едва помнила свою мать. Никогда не слыхала имени своего отца. Жила под чужим именем в дальнем уголке Англии. Любовь получала от чужих людей. Любовь, купленную на деньги…

Слезы выступили на глазах Эммы. Поддавшись горячему чувству, она наклонилась, взяла в руки голову мальчика, хотела поцеловать его. Но отшатнулась, увидев растерянный взгляд его испуганных глаз.

Щеки его залились горячим румянцем…

* * *

Только поздно вечером Эмма попала в свою спальню, опустилась прямо у дверей на кушетку. Она смертельно устала. Как после целого дня тяжелой работы.

Что же случилось, отчего так сдали ее нервы? Прибыл корабль, она повидалась со старым другом юности, познакомилась с новыми людьми…

После ужина Нельсон рассказал о своей жене и об отце. Последние годы он прожил в доме викария в Барнэм-Торпе. Ему, впавшему в немилость, адмиралитет не доверил командования. Он стал сельским жителем, обрабатывал поля своего отца, охотился с соседними помещиками, занимался наукой и воспитанием Джошуа.

Откинувшись в кресле, Эмма внимала безыскусным речам Нельсона, теплому тону его голоса. Она могла бы часами слушать его, словно овеваемая ароматами цветущих полей. Потом она неохотно согласилась исполнить просьбу сэра Уильяма и спеть гостю одну из песен ее родины. Но когда под ее пальцами прозвучали первые аккорды арфы, она ощутила прилив ярости и исполнила одну из песен кельтских бардов — тех песен, которые столетиями хранил простой народ Уэльса — воинственные куплеты о рискованных морских походах, о погоне сильных за счастьем, о героической гибели…

В резком противоречии с простой крестьянской идиллией, восхваляемой Нельсоном, она пропела ему старые, гордые песни. Сама себе она казалась одной из тех бесстрашных лесных дев старинных сказаний, которые надевали на любимого щит, опоясывали его мечом и, подстрекая язвительны ми речами, отправляли его на бой и на смерть в бою…

Понял ли он ее?

В глазах его что-то вспыхнуло, кулаки сжались, как бы вокруг рукоятки меча…

А теперь она лежала без сил, вялая, несчастная, прислушиваясь к каждому звуку в ночной тишине огромного дома. В ожидании крадущихся шагов старика…

Сэр Уильям не отказал себе в удовольствии самолично проводить гостя в его комнату. Впереди них ступал слуга с зажженными свечами. Но когда Эмма хотела проститься с сэром Уильямом, подставив ему, как обычно, для поцелуя лоб, он запротестовал:

— Я еще приду к тебе! Ты ведь знаешь, нам надо еще кое-что обсудить. По поводу доклада Питту.

При этом он с улыбкой поглядел на Нельсона, даже слуге подмигнул — тщеславный фат, похваляющийся красотой своей жены.

Нельсон смущенно отвернулся, не заметив руки, которую протянула ему на прощанье Эмма.

Она, кажется, уже заснула. Но испуганно вскочила, когда на ее глаза упал яркий свет. С горящей свечой в руке вошел сэр Уильям. Он тщательно закрыл дверь, поставил свечу на стол, присел рядом с Эммой на край кушетки.

— Сегодня вечером ты была очень хороша. Тебе идет высокий драматизм. Новый нюанс. Над ним надо только еще немного поработать, и тогда он будет весьма эффектен.

Ее охватило отвращение к его голосу.

— Ты хочешь сказать, что я разыгрывала что-то перед Нельсоном?

— А разве нет? Или ты воистину чувствуешь себя героиней? Я тебя предостерегаю от этого. Это не модно в наш трезвый, просвещенный век. Впрочем, играла ты или нет, цель достигнута. Нельсон назвал тебя Орлеанской девой, которая могла бы вдохновить целый народ на героический подвиг. — Он захихикал. — Наивный он человек! Ты заметила, как он смутился, когда я сказал, что еще приду к тебе? Странный у него, должно быть, брак, если он все еще краснеет! Ну, в нашем Неаполе его от этого отучат. Но мне хотелось бы, чтобы наставницей была не ты!

Она поднялась одним рывком:

— Не я?

— Не столь бурно, дитя мое! То, что я сказал, — вполне невинно. Ты ведь сама говорила, что рада после всех этих итальянских ветреников встретить однажды настоящего мужчину. Между прочим, прими мою признательность за милую маленькую шутку, которую ты умудрилась направить в мой адрес! Я не имел бы ничего против маленькой, романтической интрижки. Это возвращает женщинам молодость, что может быть только приятно их мужьям. Но на этот раз я прошу тебя отказаться от этого. Я бы не хотел, чтобы меня тайком лишали моих преимуществ!

Она разразилась язвительным смехом:

— Ревнуешь?

Он покачал головой:

— Только из политических соображений. Разве я не писал тебе, что Мария-Каролина влюбилась в героя, о котором речь. Боже мой, у нее всегда был дурной вкус! Но мне это кстати. Я давно уже опасался, что она в один прекрасный день восхитится каким-нибудь неаполитанским патриотом, из тех, которые хотят, чтобы мы, англичане, убрались ко всем чертям. Если же она будет мечтать о храбром морском офицере Нельсоне, боготворить мою прекрасную леди, пользоваться советами бравого Актона, который и дальше будет получать инструкции от остающегося в тени Гамильтона, — тогда, мне думается, Питт может быть доволен. Но все это может быть успешным лишь в том случае, если моя романтическая Эмма не отнимет у сицилийской Семирамиды спасителя Италии. Подруге Эмме пришлось бы расплачиваться за то преступление, которое совершила Эмма-соперница. А наш мореплаватель Одиссей, кажется, слегка склонен к извержениям вулкана и прочим испытаниям силы. И вряд ли ему удалось бы проскользнуть невредимым между Сциллой и Харибдой. Но мы, его земляки, обязаны вернуть героя его Пенелопе, по возможности невредимым!

Он умолк, пробежал косым, горящим взглядом по ее лицу, кивнул головой, потер, хихикая, свои длинные сухие пальцы.

Она снова упала на кушетку. Ею опять овладела расслабляющая усталость.

— Это все, что ты мне хотел сказать? — спросила она, закрывал глаза. — Тогда уйди, прошу. Я больше не в силах слушать тебя.

С края кушетки он пододвинулся ближе.

— Значит, отослать доклад Питту?

Она приподнялась, но сразу же опять упала на подушку. Страшно хотелось спать.

— Делай, что хочешь! — пробормотала она. — Какое мне дело до Марии-Каролины!

Что-то зашуршало. Она с трудом приоткрыла веки и увидела, что он извлекает бумагу из своего шлафрока.

— Но сегодня утром… Ты упрекала себя… Если бы ты была ласкова со мной… Мы могли бы тогда сжечь ее здесь на свечке!

Глаза ее снова закрылись. Глухо, как из далекого далека доносился к ней его голос. Все ее собственные мысли улетели, как мыльные пузыри, превратившись в ничто. Ею овладели сон, блаженная тьма, забвение…

О, этот крик… Не голос ли Джошуа? Нельсон не обернулся. Он крепко держал ее руку. Двигался с ней, сквозь бушующий шторм к суше. Серая полоса моста над страшной пучиной была бесконечной…

Ах, а у нее горели ступни, дрожали колени.

Не лунный ли свет виден ей сквозь сомкнутые ресницы? Они ехали в барке, по залитому лунным светом морю, сквозь глухую беззвучную ночь. Мягким был голос Нельсона… горяч его взгляд, сладко целовал его рот…

Сэр Уильям?

Он погасил свет. Все погрузилось во тьму… Скрипя зубами, она приподнялась с подушек. И снова упала. Без сил, беспомощная перед ним.

Глава шестая

Нельсон еще не видел Италии. Моряку, проведшему почти всю свою жизнь на море, все было здесь незнакомо: страна, народ, жизнь. Подобно древнегерманским варварам, явившимся из северных лесов, он удивленно глядел на простирающийся у его ног новый, более прекрасный мир, озаренный более теплым солнцем, сияющий яркими красками.

Сэр Уильям не мог посвятить ему много времени, все его время было отдано политике. Так что единственным гидом Нельсона была Эмма.

Странно, но толкал ее на это сам сэр Уильям. Почему-то он уже не думал о том, что сказал о расположении Марии-Каролины к Нельсону. Или старый интриган выдумал это только для того, чтобы испытать Эмму? Во всяком случае, Мария-Каролина ни в чем не проявляла особого интереса к Нельсону. Она часто приглашала его к столу, отводила ему почетное место рядом с собой, устроила в его честь гала-представление в театре Сан-Карло. Но это могло быть понято и как дань стране, которую он представлял.

Безоблачны были те дни, когда Эмма с Нельсоном, Джошуа и Томом Киддом бродили по городу и его ближним окрестностям. Дальних прогулок не позволяло Нельсону чувство долга. Он мог внезапно понадобиться, если бы поступило какое-нибудь сообщение. «Агамемнон» должен быть готов к отплытию в любой момент.

Когда Эмма впервые увидела Неаполь, душа ее была полна тревог и заботы о будущем, «исполнена страдания, ненависти и борьбы». Что было ей тогда до Неаполя и хваленой прелести этого итальянского рая? Хотя сэр Уильям показывал ей все и знакомил ее со всеми достопримечательностями, ничто не пробудило в ней глубокого отклика. Не оставило следа в ее душе, лишь запало в память.

Но теперь…

Может быть, к ней вернулась запоздалая молодость? В этой стране, где все было вечной молодостью и вечной красотой? Под влиянием этого человека, сохранившего в своей душе такую способность восхищаться, которая могла бы устыдить даже его мальчика-сына?

Ах, они походили друг на друга, Нельсон и Эмма! Никогда до сих пор не были они по-настоящему молоды!

Он — выросший на суровой морской службе, в трудной борьбе за каждый маленький успех. Она — поднявшаяся из нищеты, проложившая себе путь наверх ценой позора и унижения.

Удивительно, как они понимали друг друга! Как будто одинаково думали, одинаково ощущали горячий восторг перед открывшейся им красотой.

Шагая рядом друг с другом, они были погружены в золотой поток, купали в нем радостно свои сердца, возвращали молодость своим душам…

Нельсону казалось, что Неаполь похож на Рим. Эмма открыла ему, что это — совершенно другой город, сам по себе — целый мир. Здесь они бродили не по развалинам былой роскоши цезарей, здесь ни Браманте, ни Микеланджело не возводили с бессмертной дерзостью своих шедевров, здесь не было папской власти, строившей дворцы из бронзы, дома из мрамора, венецианское золото не метнуло в море с римской отвагой[3] стрелы вечных молов.

Здесь исчезло прошлое. Власть имело только настоящее. Вместо роскошных куполов поднимались мягко округленные вершины, готические иглы скал — вместо мраморных колонн. Вечно созидающая природа рвала любые сковывающие ее цепи, не терпела нигде руки художника.

Как природа, так и народ. Погруженный в море изобилия и красоты, он жил только настоящим. Безмерно разрастался сам по себе, не требуя ни малейшей заботы, как лозы Позилиппо. Блаженствуя, он жил в свое удовольствие в навеки непорочном теле Италии, как народ Рима — в ее бессмертной душе.

Часто они еще на рассвете уходили из палаццо Сесса, смешивались с пестрым водоворотом толпы в Толедо, Ларго дель Кастелло, на Киайе, на набережной святой Лючии. К этому времени жонглеры, черные Пульчинеллы, белые паяцы[4] уже устанавливали свои подмостки, увеселяя с них народ своими бессмертными шутками. Быстрые, хорошо подвешенные языки проповедников и монахов собирали тысячи слушателей. Крича, смеясь, зазывая, косились маклеры, мелочные торговцы, рыбаки, извозчики, наводняли маленькие шербетные лавки и кофейни, перед которыми пирожники тут же на двухколесных тележках готовили и продавали свой товар.

И среди всего этого своеобразные существа — лаццарони. Не имея ни дома, ни пристанища, с открытой грудью и непокрытой головой, одетые в скудные льняные лохмотья, они беззаботно целыми днями стояли, прислонившись к стенкам домов или на перекрестках. Ждали, не подкинет ли им случай несколько медяков. Обязательные, добродушные, скромные по своей природе, они всегда были готовы ради святой веры убивать, поджигать, грабить, воровать. Не интересуясь сутью вещей, они наделяли всякий предмет душой: в гневе проклинали душу лимона, хлеба, стола, своих родителей, Христа. Королеву, которая не скрывала своего отвращения к лаццарони, они ненавидели, зато готовы были в любой момент принести себя в жертву королю. Фердинанд обращался с ними как с равными, позволяя им хватать себя за большой нос, соревновался с ними в грубых шутках. А когда был в добром расположении духа, отплясывал перед ними их национальный танец — тарантеллу. Сам продавал им причитающуюся ему часть добычи из королевских морей у Патрии и Фузаро, по-настоящему торгуясь из-за каждого медяка.

Нельсон недоверчиво покачивал головой, когда Эмма рассказывала ему все это. Но вскоре его собственные наблюдения подтверждали правдивость ее рассказов.

Он чувствовал себя едва ли не лично оскорбленным. Для него, офицера-консерватора, король был не только в теории, конституционно, но и в действительности главой государства. Поэтому он проклял французскую революцию, уничтожившую монархию, и был горячим сторонником Питта и Бёрке, страстным противником Фокса, который чуть ли не признал насильственные действия жирондистов законными.

А теперь еще этот Фердинанд, неаполитанский король! Мария-Каролина представлялась ему мученицей, так как она безропотно сносила этого супруга.

Эмма сочувственно улыбалась: как прост он был и как неопытен! Он, очевидно, не понимал, что жажда власти сильнее, чем страдания раненого сердца! Ведь и она сносила сэра Уильяма…

Во время этих маленьких прогулок Джошуа не отходил от Эммы. Следуя рыцарственным традициям испанского этикета, принятым в обращении придворных кавалеров с дамами, он не упускал ни одной возможности оказать ей маленький знак внимания. Он не позволял, чтобы кто-нибудь другой открыл ей дверцу кареты, ревниво следил за тем, чтобы при выходе из кареты она опиралась только на его руку. Он был счастлив, когда ему выпадала честь нести ее сумочку, ее зонтик, ее шаль. Когда вечерами на Хиайе, где собирался весь высший свет, они проносились стрелой по мягкой, вымощенной лавой дороге, мимо людских толп, меж двух бесконечных рядов карет, он неподвижно сидел против Эммы, нисколько не интересуясь окружавшей их пестротой жизни. Он не сводил с нее глаз, слышал, казалось, только ее голос, когда она рассказывала Нельсону о встречных. А однажды, когда, устав после долгой поездки, она приняла его робко протянутую ей руку, чтобы, опершись на нее, подняться по крутой лестнице палаццо в свою комнату, он шел рядом с ней бледный, затаив дыхание, словно боясь каким-нибудь неловким движением лишиться прикосновения ее руки.

Нельсон был рад смягчающему влиянию женственности Эммы на горячего, несколько одичавшего на морской службе мальчика. Он сам лишен был этого в молодости, и именно недостатку общения с образованными женщинами приписывал грубость нравов многих своих товарищей по флоту.

Но Том…

Может быть, он ревновал, потому что оказался не единственной, кроме родителей, привязанностью Джошуа? Его мрачные глаза суеверно следили за каждым движением мальчика…

* * *

Сэр Уильям воспользовался приездом «Агамемнона» в Неаполь, чтобы устроить одно из тех больших празднеств, которые благодаря красоте и искусству Эммы сделали английское посольство центром светской жизни. После того как Мария-Каролина на особой аудиенции дала сэру Уильяму согласие на свое присутствие, были разосланы и приняты приглашения двору, членам дипломатического корпуса, высшим представителям власти, самым знаменитым ученым.

На следующий день Нельсон в ответ на оказанное ему гостеприимство устраивал празднество на борту корабля. В программе был показ гостям устройства военного корабля и демонстрация веселых матросских игр, а под конец празднества — бал.

За время подготовки праздника Эмма мало виделась с Нельсоном. Зато с ней всегда был Джошуа. Она говорила шутя, что «одолжила» его у отца на это время для небольшого сюрприза в праздничный вечер. Нельсон часто просил ее показать ему «живые картины», слава о которых донеслась до него, несмотря на его затворническую корабельную жизнь. Но до сих пор она избегала этого. Ее удерживали сомнения: как он со своей серьезностью воспримет это искусство, основанное на классической красоте ее тела. А что, если он сочтет ее легкомысленной, фривольной… И все же ей не давало покоя тайное желание раскрыться перед ним — показать ему свою красоту, свои пороки, добродетели, склонности, чтобы он знал о ней все.

Она не осмеливалась даже додумать до конца свои мысли. И сама удивлялась этому. Что случилось за эти несколько коротких недель, что она так опасалась чужого мнения?

В праздничный вечер она рядом с сэром Уильямом встретила королевскую чету, попросила у Марии-Каролины позволения удалиться на короткое время и подала Джошуа условный знак.

Пылая нетерпением, он убежал, чтобы с помощью слуги Эммы Винченцо надеть на себя костюм Аскания, который она заказала для него. Он должен был изображать сына Энея, рассказывающего карфагенской царице о приключениях своего отца.

Она придумала эту группу как завершающую ряд живых картин, которые представила впервые во время пребывания Гете в Неаполе. В этой сцене была заложена тайная хвала Нельсону, чего не могли распознать другие. Ведь однажды он вошел к ней как раз тогда, когда Джошуа в ответ на ее расспросы рассказывал ей о прежних походах отца. Он, наверно, поймет намек.

Она быстро надела наряд Дидоны и поспешила в соседнюю комнату, чтобы еще раз проверить обстановку, которую она придумала для своих картин. Здесь висели длинные шелковые покрывала, которые она набрасывала на себя быстрыми движениями, создавая из мягкой ткани меняющиеся драпировки. Тогда ее различные позы выглядели живыми статуями в обрамлении из сверкающего мрамора. На маленьких столиках были разложены жаровни, курильницы, тамбурины, которые ей должен был подавать Винченцо в грот, в который Эмма попадала через потайной коридор, чтобы внезапно появиться перед зрителями. Слуга, облаченный в древнеримскую тогу, открывал и закрывал со стороны зала пурпурный занавес.

Все было в порядке. За занавесом Эмма слышала уже голос королевы, разговаривавшей с Нельсоном и сэром Уильямом. Вошел Винченцо, чтобы набросить на нее покрывала.

— А мистер Несбит? — спросила она нетерпеливо. — Он тоже готов?

Винченцо смущенно пожал плечами.

— Я уже было одел его, как вошел мистер Кидд, старший боцман. Он заговорил с мистером Несбитом по-английски, ваше сиятельство. Я не вполне понял. Но мне показалось, что мистер Кидд хотел помешать…

Он замолчал на полуслове. Ворвался Джошуа, за которым следовал по пятам Том.

— Он не хочет, чтобы я играл! — закричал мальчик сердито. — Он обращается со мной как с ребенком! Как будто он мой опекун!

— Я не понимаю, мистер Кидд, — сказала Эмма раздраженно. — По какой причине вы запрещаете Джошуа выступить со мной?

Он был очень бледен.

— Причина, миледи, в том, что леди Нельсон доверила мне своего сына! И… — он запнулся на мгновение, чтобы затем решительно продолжить на диалекте населения залива Ди, непонятном Джошуа. — Среди завербовавшихся на «Агамемноне» есть один матрос, который в молодости служил солдатом в войсках прусского короля. Он рассказывал, что когда король был еще мальчиком, он поехал со своим отцом в Дрезден. И там польский король показал ему красавицу. Отец прикрыл лицо своего сына шляпой и тут же вернулся с ним домой. Но было уже слишком поздно. Сын тайно сговорился с женщиной, она последовала за ним, и он нагляделся на нее себе на погибель. И всю свою жизнь был несчастен.

Ее лицо залилось гневным румянцем:

— Знаю я эту сказку! — прервала его она. — При чем тут она?

Он смерил ее долгим взглядом.

— Здешние люди сказали мне… с тех пор как вы в Неаполе… и от вас уже не один…

Голос отказал ему. Он отвернулся, обратив лицо к стене. Воцарилась зловещая тишина. Постепенно Эмма пришла в себя, распахнула дверь в свою гардеробную.

— Подождите там, Джошуа, потом я позову вас! А вы, Винченцо, подите в зал к мистеру Нельсону, незаметно попросите его на минутку зайти ко мне! Быстро!

Глава седьмая

Вся дрожа, она шагнула навстречу Нельсону.

— Вам давно уже хотелось видеть мои «живые картины». Сегодня я хотела показать их вам. И в том числе одну новую, здесь еще не известную. Дидону, внимающую рассказу Аскания о приключениях Энея. По моей просьбе Джошуа согласился представить Энея. Но мистер Кидд не согласен.

Нельсон удивленно взглянул на Тома.

— Не понимаю, Том? Почему бы нет?

Том вытянулся в струнку.

— Леди Гамильтон слишком красива, ваша милость! — голос его дрожал. — И мистер Джошуа… он только и говорит о ней. Я боюсь…

Нельсон вздрогнул, прервав его быстрым движением.

— Что ты выдумываешь? Как ты можешь так превратно истолковывать невинную привязанность мальчика? Кроме того… Ты оскорбляешь леди Гамильтон! Не сердитесь на него, миледи, за его страх. Это — добрая, верная душа, но иногда он не ведает, что творит. Он попросит у вас прощения и приведет сюда Джошуа. Правда, Том?

Он кивнул Тому с доброй улыбкой. Том не двинулся с места. Мрачные тени не сходили с его лица.

— Когда мы выходили из Барнэм-Торпа, мать мистера Джошуа поручила мне охранять ее сына от зла.

— Знаю, Том, знаю, иди уже!

— Я поклялся, ваша милость…

Кровь бросилась Нельсону в лицо. Он поспешно шагнул к Тому:

— Ты сошел с ума? Хочешь рассердить меня? Убирайся, говорю я тебе, убирайся!

Том невольно зажмурил глаза, не в силах выдержать горящего взгляда Нельсона.

— Ваша милость спасли Тому Кидду жизнь! — сказал он глухо, еле слышно. — Ваша милость избавили Тома Кидда от позора. Ваша милость не допустит, чтобы Том Кидд теперь нарушил свое слово и оказался клятвопреступником перед матерью мистера Джошуа.

Дрожь пробежала по телу Нельсона. С трудом овладев собой, он отвернулся от Тома.

— Хорошо, старший боцман! Вы ослушались меня! Будьте счастливы, что я говорил с вами не как ваш капитан. Но и этого достаточно. Больше вы не можете оставаться со мной!

Кровь отлила от лица Тома.

— Ваша милость… — с трудом произнес он, — ваша милость!

— Ни слова больше, старший боцман! Теперь говорит капитан. Отправляйтесь на борт, заступайте на службу! Как только мы снова придем в Тулон, вы покинете «Агамемнон»!

Том покорно уронил голову на грудь, по-матросски глубоко, неловко поклонился Нельсону, медленно направился к двери.

Его убитый вид разрывал ей сердце. Весь гнев ее испарился.

— Не будьте так строги к нему, мистер Нельсон! — попросила она. — Может быть, он не так уж и не прав…

— Оскорбляя даму?

Заколотилось сердце. Опять ею овладело желание говорить, сказать все. Она поспешила удержать Тома.

— Даму… для Тома я не дама, мистер Нельсон! Было время, когда он очень глубоко уважал меня, глубже, чем даму… Но теперь…

Том поднял руку, желая остановить ее:

— Не говорите, миледи! Не говорите ничего!

Она улыбнулась ему. Гневно и сочувственно.

— Ты видел, чтоб я когда-нибудь трусила? …Вы удивлены, мистер Нельсон? Вы не знаете, что мы с Томом земляки и в детстве играли друг с другом. Сейчас у меня нет времени рассказать вам все это. Нельзя заставлять ждать королеву. Но позже, если вы захотите выслушать меня… Прошу вас, разрешите и Тому присутствовать. Чтобы я могла оправдаться перед ним. Но еще только одно слово. Теперь я в ваших руках. Если здесь узнают об этом… о моем низком происхождении здесь известно, но не знают, что… Том рассказывал однажды миссис Нельсон о девушке… тогда, когда ему повстречался сэр Джон Уиллет-Пейн… о маленькой Эми…

Она запнулась, остановилась. Она думала, что все это будет просто. Но ах, как ей было трудно…

— Маленькая Эми? — Глаза Нельсона вдруг широко раскрылись. — Вы, миледи, вы?

Она молча кивнула.

Воцарилось тяжелое молчание. Потом Нельсон обратился к Тому:

— Иди в мою комнату. Подожди меня!..Где Джошуа, миледи?

Она открыла дверь гардеробной.

— Идите сюда, Джошуа, отец хочет видеть вас!

Мальчик влетел в комнату со смехом. Но пробегая мимо одного из зеркал, он увидел себя в сказочном костюме. Он остановился, покраснев. Нельсон подошел к нему, откинул ему голову, долгим взглядом поглядел ему в глаза. Потом со смехом оттолкнул его.

— Иди, юный Асканий, к карфагенской царице. Расскажи ей, что пережил Эней. Но не привирай, как это свойственно морякам. Ты — джентльмен, обязан всегда говорить правду!

Поклонившись Эмме, он ушел.

Началось представление…

Чувственность… Цирцея… Природа… Кассандра… Мария-Магдалина… вакханка… святая Цецилия.

На этом вечере в честь Нельсона и союза Неаполя с Англией она сначала представила только те позы, которые соответствовали картинам, что когда-то в Лондоне писал с нее Джордж Ромни. С их помощью он стал самым знаменитым портретистом Англии. В бесчисленном множестве копий в виде гравюр на меди они разлетелись по миру и стали известны всем образованным людям. И тут они были разложены по маленьким столикам в помпейском зале сэра Уильяма в роскошных папках. Их можно было сравнить с оригиналом и решить, польстил ли художник своей модели, стремясь запечатлеть на полотне ее идеальную классическую красоту.

Сперва, когда Эмма начала — один за другим — представлять различные образы в нежном обрамлении покрывал, гравюры ходили по рукам. Слышны были восклицания, выражающие удивление и восхищение. Но скоро гравюры были отложены в сторону. Очарование оригинала заставило забыть о сравнении с изображениями. За каждой позой следовала буря аплодисментов. Естественное очарование модели одержало победу над искусством большого художника.

Приближалась сцена Дидоны и Аскания.

Эммой овладело страшное волнение. Своему искусству она отдавала всю душу. В конце концов ему она была обязана и женитьбой на ней сэра Уильяма, и тем, что была принята в неаполитанском обществе, и благосклонностью королевы. Теперь у нее появилась соперница. Элизабет Виже-Лебрен, гонимая французской революцией, бежала в Неаполь, здесь она рассчитывала на столь же привилегированное положение у Марии-Каролины, какое она занимала у Марии-Антуанетты. Но на пути ее стояла Эмма. Она не могла не признать ее красоты. Испытывая нужду после своего переселения в чужую страну, она сама обеими руками схватилась за предложение сэра Уильяма, заказавшего ей портрет Эммы. Но, хитрая интриганка, художница осторожно подмешивала в громкие похвалы ее красоте тихие сомнения в силе ее интеллекта. Осторожно давала понять, что слава Эммы основана лишь на таланте Ромни, что ее вызывавшие всеобщее восхищение живые картины — изобретены им, а Эмма — только послушная его воле модель.

И неаполитанские дамы, снискавшие печальную славу своим уродством, подхватывали речи известной художницы. Называли Эмму неумной создательницей масок. Тогда как сам Ромни когда-то назвал Эмму своей музой, которая вдохновила его на многие произведения. И в своих письмах он жаловался, будто ничто уже не удается ему, так как ему недостает Эммы. Эммы, с ее силой чувства, богатой фантазией, способностью легко и быстро воплотить любое движение души…

Чтобы наказать лгуний, Эмма теперь придумывала для своих картин все новые и новые мотивы, намеренно не рассказывая их заранее сэру Уильяму, чтобы и ему не могли приписать их изобретения.

Голос слуги в зале провозгласил название очередной картины:

— Дидона и Асканий!

Наступила полная тишина. Открылся занавес. Большое зеркало на противоположной стене отражало освещенную свечами группу. Эмма видела каждую деталь во всех подробностях.

Положив руки на подлокотники античного кресла, сидела Дидона. Затаив дыхание, она напряженно подалась вперед, приоткрыла как бы для вопроса губы, устремила вдаль, высматривая что-то, глаза. К ее уху склонился Асканий, с протянутыми к ней в живом, живописном движении руками.

Он был очень хорош собой. Его загорелые стройные ноги и руки, темные курчавые волосы, его глаза цвета серого бархата эффектно выделялись на фоне белой стены грота. И этот контраст еще более оттенял победоносную прелесть златовласой царицы. Широкий вырез темного платья подчеркивал чистые линии ее головы, гордую шею, пышную округлость груди. Розовые тона спелого персика лежали на покрытом легким румянцем по-девичьи молодом лице. Нежный излом темных бровей над большими глазами цвета морской воды, благородный изгиб пурпурного рта. И все это в обрамлении отливающих пламенем распущенных волос…

Мгновение оба были недвижны. Потом, увлеченная величием услышанного, Дидона протянула руки к голове Аскания, мягко привлекла ее к своей груди, склонилась над ним и поцеловала, с трепетом ощутив свою молодую любовь к отцу, чистый лоб сына.

Это движение разрядило напряжение гостей, затаив дыхание, наблюдавших сцену. Мария-Каролина сама первая зааплодировала, подав тем самым знак к овации, за ней последовал весь зал, аплодируя, криками выражая свой восторг.

Над головой Джошуа Эмма улыбнулась Нельсону. Он сидел рядом с королевой, неподвижный, скованный. Глаза его горели восторгом.

В отличие от Энея он никогда уж не забудет образа Дидоны…

Но когда занавес закрылся в последний раз и она выпустила Джошуа из объятий, вид его испугал ее. Он поднялся, шатаясь; лицо его залилось темной краской, и вдруг он бросился к ней, обхватил ее шею и впился в ее губы жгучим поцелуем…

Глава восьмая

Вот так Эмма Лайен стала леди Гамильтон. А теперь осудите меня! Как осуждают меня мои враги!

Она медленно встала, бросила бумаги обратно в шкатулку, прошла мимо мужчин и вышла сквозь распахнутую дверь на балкон.

Она беспощадно раскрыла перед Нельсоном свою жизнь. Она дала ему заглянуть во все пропасти, через которые перешагнула. Показала ему сети обмана, сплетенного Гревиллом, для того чтобы толкнуть ее в объятья сэра Уильяма. И то, как отомстила ему. Она привела и доказательства — письма Гревилла сэру Уильяму. Она украла их в одну из злосчастных ночей.

Теперь ее позор был открыт Нельсону. А перед ней вставал вопрос…

Она ждала, как обвиняемая, приговора судьи, задыхаясь от изнеможения. Почему он молчал? Разве он не видел, что это страшное молчание губительно для нее?

Вдруг он поднялся. Она оглянулась, дрожа. Из темного угла, в котором он слушал ее, виднелось его бледное лицо в круге света от лампы. В глазах был странный блеск.

Остановившись перед Томом, он показал ему на дверь. Том молча вышел из комнаты.

А потом… Сердце Эммы забилось… он… пошел к балкону…

Но в этот момент возвратился Том в сопровождении мистера Кларка, державшего в руке бумагу.

Эмма поспешно вернулась в комнату, двинулась ему навстречу.

— Мистер Кларк? Что случилось?

Он отвесил поклон и с невозмутимым спокойствием дипломата подал бумагу Эмме.

— Винченцо сказал мне, что его сиятельство поехал с королем в Казерту. В таких случаях мне следует обращаться к миледи. А так как депеша, возможно, важная… ее доставила фелука от нашего консула в Сардинии…

Эмма вскрыла депешу, расшифровала ее и вернула секретарю.

— Пошлите ее с конным гонцом в Казерту. Консул пишет, что с берега наблюдали французские военные корабли.

Нельсон заволновался:

— У Сардинии? Неужели флот из Бреста тайно проник через Гибралтар?

Немного подумав, он обратился к Тому:

— Разбуди Джошуа, отправляйся с ним на корабль. Я сейчас же приду. Миледи, наверно, будет столь любезна, что даст в мое распоряжение нескольких людей, чтобы доставить мой багаж?

Она смотрела на него, онемев.

— Вы хотите уехать? Не простившись с их величествами, королем и королевой? А праздник, на который вы их всех пригласили?

Он сделал рукой отрывистое пренебрежительное движение. Голос его был тверд как сталь. Глаза горели.

— Я прошу вас передать мои извинения их величествам, я вынужден отказаться от праздника. Я — английский моряк, а тут появился враг. Не дадите ли вы мне копию депеши, мистер Кларк? Я должен иметь оправдание моей поездки в Сардинию перед лордом Худом!

Как только Кларк вышел из комнаты, он подошел к Эмме:

— Мне очень обидна эта помеха, миледи. Но война… Я благодарю его сиятельство от всего сердца за оказанное мне щедрое гостеприимство. Его сиятельство может быть уверен, что эти прекрасные недели… — Встретившись с ней взглядом, он смущенно замолчал. И с трудом, запинаясь, закончил: — Прощайте, миледи… Да дарует вам Бог счастье. Счастье..

Она горько улыбнулась.

— И это все? Вам больше нечего сказать маленькой Эми? В эти дни… Я надеялась, что обрела друга… Но теперь… когда я открыла ему всю правду… я потеряла его, мистер Нельсон? Я опять потеряла его?

Казалось, он был тронут. Искал слова. Не находил их. Потом, следуя внезапному порыву, он вынул листок бумаги.

— Сегодня утром я написал письмо моей жене. Я хотел послать его в Лондон с ближайшим курьером сэра Уильяма. Я позволил себе в нем суждение о миледи. Еще не зная того, что миледи мне только что рассказала. Не угодно ли миледи прочесть его?

Он подал ей письмо, указал нужное место. Эмма прочла:

«Леди Гамильтон исключительно добра и дружески расположена к Джошуа. Она — молодая женщина с безупречными манерами и вполне делает честь тому высокому положению, которого достигла.»

Эмма содрогнулась.

— Вы писали это сегодня утром! А теперь… вечером?

Мягкая, добрая улыбка озарила его строгое лицо.

— Мне нечего тут изменить, миледи! Не перешлете ли вы письмо моей жене?

Он подал ей его. На мгновение их руки встретились. И против ее воли что-то овладело ею. Она сжала его руку в своих руках, прижала ее к своей груди, к губам. На глазах выступили слезы.

— Мой друг! — пробормотала она. — Мой друг…

Вдруг случилось что-то странное…

В то время как горячий ток крови, поднявшись от сердца, пронзил ее до самых кончиков пальцев, она почувствовала, что рука Нельсона похолодела. На лбу его выступил пот. Лицо его стало восковым, как у мертвеца. Она испуганно выпустила его руку. Но она повисла неподвижно в воздухе. Как бы сама по себе, не подчиняясь воле того, кому она принадлежала. Нельсон беспомощно смотрел на нее, молча, с отчаянием бессилья. Губы его дрожали, как от озноба. Как будто от мраморных плит пола проникал в него ледяной холод.

Но вдруг, словно от удара молотом, кисть руки откинулась в сторону и стала биться в диких судорогах… Началась страшная борьба между ней и Нельсоном. Стиснув зубы, он пытался согнуть руку, раскрыть слипшиеся пальцы, но усилия его долго оставались тщетными. Наконец судорога прошла, пальцы раздвинулись, кисть упала.

Глубокий, прерывистый стон вырвался из груди Нельсона.

— Ничего, миледи! — быстро сказал он. — Это последствия лихорадки, которой я заболел в Вест-Индии. Простите за неприятное зрелище. И… прощайте! Прощайте!

Она видела его смущение, неуверенность. Молча дала ему уйти. Прислушивалась к шуму его шагов, пока он не стих в длинных коридорах. Потом заперла дверь. Ей казалось невозможным видеть этой ночью другие лица, слышать другие голоса. Пусть Джошуа и Том уедут, не попрощавшись с ней. Что ей до того! Она никогда уже не увидит Нельсона…

Никогда?

Она вышла на балкон, притаилась, оперла голову о ладони. Вглядывалась в темноту. Думала…

Теперь она поняла. Это прощание открыло ей глаза. И тот сумасшедший сон в объятиях сэра Уильяма. Она любила Нельсона. А теперь он уехал…

Никогда?

Когда-то она, поднявшись с лондонских улиц, бросилась в объятия Гревилла:

— Я люблю тебя! Возьми меня!

Тогда она была правдивой и высокой. Но сегодня, после долгого позора немилых ей объятий, с которыми она мирилась…

Может быть, Нельсон и не устоял бы против ее красоты. Но сердце его принадлежало жене. Соблазнительница толкала его к той же низости, от которой страдала ее собственная душа. А потом он бы презирал и проклинал ее.

Может быть, хорошо, что он уехал?..

И никогда?..

Она поднялась в ознобе, хотела вернуться в комнату. Но в это время на востоке забрезжил первый слабый проблеск нового дня. Она спешно пошла за подзорной трубой, поискала корабль.

Наконец она увидела его. На мачтах уже поднялись белые паруса, легкий утренний бриз надувал их. Из тишины выплыли четкие ритмы далекого пения. Матросы поднимали якорь. Корабль медленно заскользил по волнам. Стало светлее. Розовые лучи пронзили воздух. Вдруг бесчисленные потоки пурпурных лучей разлились по яркому сапфиру неба, по синеватому металлу моря, по сверкающему изумруду лугов. Потом они вознеслись на холмы, потекли на Мизенум, на Ишиа, на которой, как жертвенный алтарь, пылал Эпомео, тогда как дымная тень Везувия простиралась над морем.

Из этой тени появился «Агамемнон». Диадемы огней горели на концах его мачт, тело корабля было окутано пурпурным плащом. На пылающе алых крыльях своих парусов он, казалось, поднялся из моря, как из огромного гнезда, и устремился к солнцу. Царь-орел.

Он исчез за Мизенумом как раз тогда, когда взошло солнце. Оно натянуло золотую тетиву света над вершиной Монте Сомма. Хрустальное светлое утро поднялось из пучины моря.

Сияя в его лучах, улыбалась Партенопа[5].

Глава девятая

Шестого октября Нельсон сообщил сэру Уильяму о неудачной охоте на французские корабли и о своем возвращении к лорду Худу в Тулон. Он приложил письмо для Эммы, в котором Джошуа описывал свои впечатления от плавания. Эмма написала в ответ несколько дружеских строк, и между ней и далекими друзьями завязалась оживленная переписка, особенно с тех пор как сэр Уильям, перегруженный работой, поручил ей политические донесения флоту. Между ними почти еженедельно курсировали быстроходные парусники, обеспечивавшие Эмме полную печального очарования связь с тайно любимым человеком. В его письмах, нередко написанных наскоро, отражался, как в зеркале, его характер: его пламенный дух, победоносно сражающийся против телесного недуга, высокие устремления, набожность и любовь к родине. И все это принадлежало другой…

В ней тайно нарастал гнев на судьбу, которая так поздно привела к ней Нельсона. Радость, что он считал ее достойной разделять его высокие идеи. Боль от того, что она не может сделать ничего, чтобы помочь ему на его пути. Она твердо верила в его силу, в его будущность. Она мечтала о том далеком дне, когда сможет возложить на его лоб лавровый венок, в котором пока ему было отказано. Пусть счастье его сердца принадлежит другой, а все же его дух однажды, пусть хоть однажды, поднялся на высоты жизни вместе с духом Эммы: два белых огонька, слившиеся друг с другом, осветили на мгновение темноту ночи, в которой блуждала Эмма…

Теперь ей понятно было тихое блаженство Марии-Магдалины, когда ей было позволено омыть ноги Спасителя. Безропотное служение, не ведающее собственных желаний. Только право любить. Как служительнице храма Весты, с молитвой преклонить колени пред священным огнем собственного сердца…

Одинокими ночами ей случалось переживать блаженный восторг, когда она думала о нем, далеком. Бестелесный, он приближался к ней, свободный от низменной плотской оболочки. Она слышала его голос, видела его глаза — и с ней говорила его душа, погружала ее в звучащее море музыки, пронизывала ее тихо струящимся теплом. На поющих волнах лучей она поднималась все выше и выше, пока не растворялась вся целиком и не превращалась в один-единственный, нежный, трепещущий аккорд, который тихо угасал в золотом, залитом солнцем облачке…

А дни ее были наполнены грязными обыденными делами. Непрерывно приходилось плести новые интриги, заключать новые сделки, выдумывать новую ложь. Время двигалось по морю крови, и сквозь толстые стены палаццо Сесса проникал дым принесенных в жертву горящих гекатомб.

* * *

С тех пор как Эмма впервые женой посла вступила на придворный паркет, она стала доверенным лицом Марии-Каролины. Причин этого королева от нее не скрывала. Ее околдовала красота и открытость, скромность и естественность Эммы, и это напоминало ей ее юность под материнским крылышком Марии-Терезии, безыскусную веселую жизнь при венском дворе. Тогда как в Неаполе все дышало враждой, хитростью и интригами, едва прикрытыми окостеневшими формами испанского этикета. Окруженная со всех сторон наушниками, Мария-Каролина не могла ни сделать ничего, ни вымолвить самого безобидного слова, которое не было бы извращено, вывернуто наизнанку и использовано ее врагами с целью подорвать авторитет «австриячки» в народе. Не находя у короля защиты от клеветы и помощи в трудных делах правления, которые этот недоумок предоставлял вершить ей одной, Мария-Каролина ожесточилась за двадцать пять лет безрадостного брака. Она была одинока, окружена чуждым ей народом и платила недоверием и презрением за ненависть, которая преподносилась ей и в открытую, и под маской учтивости.

Появление Эммы было для нее лучом света после долгой ночи. Сэр Уильям был богат. Исполнял любое желание своего дорогого сокровища. Блеск двора не мог бы больше украсить ее. Скорее уж ее совершенная красота была лучшим украшением двора. Если у нее и были политические амбиции, то осуществляла она их только во благо королевы.

Англия все время была готовым на жертвы другом Неаполя, надежнейшей опорой Марии-Каролины в ее борьбе против революции, которая подступала все ближе и ближе, угрожая ее трону и наследству ее детей.

Кроме того, Эмма была не болтлива, тактична. Это доказали осторожные проверки. Она никогда не выдавала доверенного ей секрета, всегда в присутствии посторонних оказывала королеве полагающиеся ей почести. И, наконец, — эта красивая, неэгоистичная, молчаливая женщина пережила много трудного и была обладательницей нежной, много выстрадавшей души — Мария-Каролина могла изливать ей все свои заботы, всю свою боль, не опасаясь предательства или непонимания. Тем, чем для Марии-Антуанетты в ее счастливые дни была Луиза Ламбаль, была для Марии-Каролины Эмма: бескорыстной, бесхитростной подругой, каких редко встречают королевы на своем тернистом пути.

Так говорила Мария-Каролина в тихие вечерние часы, оставаясь наедине с Эммой. Тогда она была вся — женщина, вся — открытость и преданность. С материнской заботой она строила планы будущего своих семи детей, которые остались у нее из восемнадцати и которым при скромном состоянии семьи могло достаться лишь скудное наследство, жаловалась, стыдясь и гневясь, на низкие страстишки короля, оскорбляющие чувство образованной женщины и королевы. С тоской вспоминала о немногих часах счастья, которые достались ей в нищенском холоде брака по расчету. Когда-то она любила молодого князя Караманико. Той королевской любовью, уделом которой в те времена была только гибель. И принесла возлюбленного в жертву непреложным требованиям государства. Как и себя приносила в жертву — ежедневно и ежечасно…

При воспоминании об этой короткой весне ее сердца на волевом лице Марии-Каролины появлялся слабый свет, а утолщенная нижняя губа — наследие дома Габсбургов — дрожала, голос был глуховат. И Эмме чудилось, что от усталых слов веет пряным ароматом увядших роз.

* * *

Шестнадцатого октября голова Марии-Антуанетты упала под ножом гильотины. Через пять дней сэр Уильям через курьера получил известие об этом.

Никто не мог решиться сообщить королеве о судьбе сестры, которую она боготворила. Фердинанд трусливо бежал в один из своих охотничьих домиков, предоставив все премьер-министру. Сэр Джон Актон предпочел укрыться за спиной сэра Уильяма, получившего это известие. А сэр Уильям заранее содрогался, вспоминая о внезапных взрывах гнева Марии-Каролины. Он воззвал к Эмме, едва ли не умоляя ее о помощи. Та согласилась, бросив на «улыбающегося философа» насмешливый взгляд. Но когда вечером она сидела против ничего не подозревавшей подруги, которая с любовью выбрала самые роскошные фрукты из стоящей перед ней вазы и начала собственноручно чистить их для нее, у Эммы стало тяжело на сердце. Ей предстояло нанести несчастной, и так уже согнувшейся под гнетом собственной жизни, новый удар, который глубоко потрясет ее. Она, пряча страх, взялась за дело, окольными путями постепенно приближаясь к своей цели И всякий раз отступала со страхом от решающего слова.

Наконец Мария-Каролина, кажется, что-то поняла, Отложив фруктовый ножик, она устремила испытующий взгляд прямо в лицо Эмме:

— Вы, кажется, заняты чем-то другим, миледи! — сказала она с легким раздражением, непривычно титуловав ее. — В чем дело? Вы получили известия из Парижа? Вы уже дважды упомянули имя королевы!

При первом же резком слове Эмма встала.

— Будущее сиятельной сестры вашего величества пугает меня, — почтительно ответила она. — Не знаю почему, но в последние дни… я только и думаю о кровожадности якобинцев, с которой они посмели покуситься на священную особу их короля…

Мария-Каролина взглянула на нее удивленно.

— И вы связываете судьбу Людовика с судьбой моей сестры? Я не понимаю, почему. Не думаете же вы, что эти люди, поправшие человеческое достоинство, забудут, что Мария-Антуанетта австриячка? Ей бросили в лицо это слово как оскорбление. А теперь это может защитить ее. Они побоятся испортить отношения с австрийским императором. Когда в народе уляжется жажда крови, они будут рады вернуть ее и ее детей в Вену. Вы качаете головой? Говорите, миледи! Что вы об этом думаете?

Эмма печально подняла глаза.

— Жажда крови, ваше величество? Может быть, она охватила чернь. Но вожди… Я читала речи Робеспьера. Пыталась составить по ним образ этого человека. Он говорит бесстрастно, без ненависти. Но монархия представляется ему принципом, враждебным его принципу народовластия. Поэтому он стремится свергнуть трон и уничтожить короля и все, что связано с ним. Вы полагаете, ваше величество, что этот холодный, расчетливый человек побоится Австрии? Он, готовый и себя, и весь свой народ принести в жертву своим идеям?

Мария-Каролина вскочила в волнении.

— Миледи! Вы говорите так, будто одобряете эти идеи!

— Мне они отвратительны, как всем людям, имеющим сердце и способность чувствовать. И тем не менее, если поставить себя на место этих людей… Этот народ, зашедший так далеко, что потащил на эшафот своего безвинного короля, сможет ли он сделать шаг назад? Не станет ли он опасаться, что, если освободит королеву, она возвратится во главе войска, чтобы воздать ему за содеянное?

В глазах Марии-Каролины вспыхнул огонь:

— Беззащитную женщину! Невинных детей! Пусть они только посмеют! Пусть только посмеют! — Она быстро ходила взад и вперед по комнате. Потом неожиданно остановилась перед Эммой — лоб в морщинах, недоверчивый взгляд. — Отчего вы мне говорите все это, леди Гамильтон? То же говорят мне Актон, сэр Уильям, князь Кастельчикала, маркиз Ванни, прокуратор Гвидобальди. Они называют якобинские идеи заразой, которая распространилась из Парижа по всей Европе. Якобы и в Неаполь занесли эту заразу офицеры адмирала Латуш-Тревилля, тайно прибывшие в страну, чтобы отравить души нашей молодежи. Мне уже нельзя полагаться на собственный двор. Знать, чиновники, буржуа, армия, флот — весь народ в заговоре против трона — вот в чем меня постоянно стараются убедить. А теперь еще и вы, миледи! Вы используете несколько мгновений, выпавших мне для отдыха, чтобы начертать на стене кровавое привидение Людовика. Чего думают достичь таким образом? Свести меня с ума? Или толкнуть меня на то, чего не осмеливаются потребовать от меня открыто?

Голос ее был резким, с нотками угрозы, она не сводила глаз с Эммы. Может быть, она разгадала тайный замысел Актона и сэра Уильяма извлечь пользу для Англии из взаимного недоверия королевы и ее народа?

Эмма с трудом скрывала свою тревогу. Прибегнув к усвоенному в школе сэра Уильяма искусству притворства, она выпрямилась и смерила королеву сверкающим взглядом.

— Ваше величество велели мне сказать, что я думаю. Если мои слова не нравятся… Я — супруга английского посла. Да будет ваше величество так милостиво, что позволит мне удалиться.

Мария-Каролина, стиснув зубы, резко отвернулась:

— Как вам будет угодно, миледи!

Отвесив глубокий поклон, Эмма пошла к выходу. Но у двери королева догнала ее и удержала за платье:

— Ты и вправду уходишь? Разве ты не видишь, что я больна, что все мои силы исчерпаны?

— Ваше величество…

— Ах, оставь ты свои «величества»! Когда мы с глазу на глаз… Ну да, я оскорбила тебя… А все моя вспыльчивость! Я прошу у тебя прощения. Ну, довольна ты теперь?

Обняв Эмму, она повела ее снова к столу, усадила на диван, гладила ее щеки, улыбалась ей, целовала ее. Словно большое дитя, она играла с Эммой, как с куклой. Снова взяв в руки ножичек, она опять принялась чистить для Эммы апельсин и смеясь стала класть ей в рот сладкие дольки.

Эмма не сопротивлялась. Улыбалась шуткам, отзывалась на маленькие нежности. Но в ней зрела какая-то горечь. Она не видела пути для выполнения своей задачи. Королева все время ускользала от нее. Упрямая и настойчивая в политике, в личном общении она была нервна, неровна, бросалась из одной крайности в другую. Как будто в этой забавной игре находила отдохновение, как будто ее воля черпала в этом новые силы.

Она была, как Мария-Антуанетта, — легкомысленна и склонна к преувеличениям. Никогда не опасалась того, что ее поступки могут быть ложно истолкованы. Печальный опыт не сделал ее осторожнее. Она, казалось, уже снова забыла о памфлете, который только два месяца назад был опубликован против нее в Париже офранцузившимся миланцем графом Горани, хоть этот памфлет содержал все самое позорящее, что только можно было сказать о монархине, женщине, матери. Там, например, говорилось, что из восемнадцати детей у нее умерло одиннадцать, так как у нее был план намеренно, плохим обращением с ними, убить своих сыновей, дабы помочь Австрии завладеть Неаполем. И это при том, что она была нежнейшей матерью, а при отсутствии наследника к правлению пришли бы другие ветви дома Бурбонов, но никак не лотарингские Габсбурги. Ее дружбу с Эммой тоже облили грязью, намекая на позорные отношения, называя часы невинных бесед милетскими ночами. Как будто было противоестественным для одинокой, угнетенной заботами монархини искать утешения и возможности высказаться у своей подруги и единомышленницы.

Но народ верил этой клевете. Как парижская чернь верила слухам о Марии-Антуанетте и Луизе Ламбаль. Если бы к власти пришли эти лаццарони, высшее наслаждение которых — мучить невинных животных, они бы сделали с Эммой то же, что парижане с Ламбаль. Они бы с песнями понесли по улицам на пике голову Эммы…

Не сказав ни слова, презрительным жестом Мария-Каролина отодвинула в сторону книгу лжеца. Она — королева, дочь Марии-Терезии, она выше сиюминутного мнения толпы. Эмма же, напротив, жила в этом настоящем, ей приходилось непрерывно отстаивать свое положение, защищаясь от явных и скрытых нападок. Об этом Мария-Каролина как будто и не думала!

Был уже поздний вечер, когда дежурный камергер доложил о прибытии правительственного курьера Феррери. Мария-Каролина удивленно взглянула на него:

— Феррери? Разве он не в Перзано с королем?

— Он прискакал оттуда с письмом к вашему величеству.

Удивление Марии-Каролины росло. Подумав мгновение, она приказала впустить Феррери.

Феррери вошел, разгоряченный быстрой ездой. Нетвердым шагом направился к Марии-Каролине, остановился на приличествующем расстоянии, медленно открыл свою курьерскую сумку. Эмма поймала его быстрый, беспокойный взгляд. В ее голове мелькнула мысль. Фердинанд не знал, что она собиралась подготовить Марию-Каролину. Не написал ли он королеве то, о чем не посмел сказать ей?

Ее охватил страх. Доменико Чирилло, лейб-медик, определил неровность характера королевы как истерию, следствие многих родов и огорчений. Под все растущим напором забот эта болезнь, казалось, прогрессировала и при резком потрясении легко могла привести к катастрофе.

Когда Мария-Каролина схватила письмо, Эмма упала перед ней на колени:

— Не распечатывайте его, ваше величество! Не читайте его до тех пор, пока я…

— Что с вами, миледи? — спросила уязвленная королева. — И Феррери тоже не в себе.

Сломав печать, она развернула листок.

— Я заклинаю ваше величество, выслушайте меня! Вы спрашивали меня, почему я дважды…

Королева вздрогнула:

— Мария-Антуанетта?

Приблизив письмо к близоруким глазам, она поспешно стала читать, тихо, с трудом произнося слова. Вдруг она остановилась, смертельно побледнела. Страшная судорога сотрясла все ее тело. Она подпрыгнула, как от удара бича, открыла рот, как бы желая крикнуть. Взгляд ее дико блуждал по комнате… Он остановился на Феррери. Она смотрела на него, не узнавая. Потом… Зубы ее заскрипели, тело напряглось, лицо застыло, стало непроницаемым. Уронив письмо, она судорожно впилась в край стола.

Мгновение она стояла неподвижно. Потом вокруг губ появилось подобие улыбки.

— Не будете ли вы так добры, миледи, дать вон тот кошелек с моего письменного стола Феррери? — сказала она голосом, исходившим, казалось, из глубины ее груди. — Благодарю вас, Феррери, за вашу старательную службу королю. Теперь отдохните и завтра возвращайтесь в Перзано. Скажите его величеству, что я благодарю его за внимание и желаю ему доброй охоты.

Милостиво кивнула ему. И когда он покинул комнату, она все еще продолжала кивать, оборотившись к месту, где он стоял. С той же пустой улыбкой. Улыбкой тех, кто рожден королевами.

Потом руки ее ослабли. С душераздирающим криком Мария-Каролина упала на стол, со всего размаха ударившись лбом о дерево. Так лежала она долго, все время испуская на одной ноте страшный вой, который пыталась подавить всеми силами. За стенами к нему, конечно, прислушивались придворные подхалимы.

Этот болезненный звук разрывал Эмме сердце. Обхватив Марию-Каролину руками, она склонилась над ней. Окликала ее по имени, данному ей на ее любимой родине:

— Шарлотта!.. Шарлотта!.. Лотхен!

Мария-Каролина подняла голову, как бы прислушиваясь к далекому голосу:

— Тонерль? — пробормотала она, вдруг заговорив по-немецки: — Mein Tonerl! Mein liebes Tonerl![6].

Она задвигала руками по столу, как бы стремясь найти там другие руки, с любовью протянутые ей навстречу. Коснувшись при этом ножичка для фруктов, она резко вскочила, с ужасом в широко раскрытых глазах:

— Она мертва! Они убили ее! Убили и предали позору!

Диким движением она схватила ножик, словно желая вонзить его себе в грудь. Эмма удержала ее руку. Завязалась безмолвная борьба. Но вот рука Эммы соскользнула, ножик опустился, разрезал ей платье и упал на пол. И тут, словно на этом исчерпались ее силы, Мария-Каролина упала без сознания.

Эмма уложила ее на диван, бросилась в аванзал, велела послать за доктором Чирилло. Потом вернулась к королеве, прикрыв дверь от любопытных глаз. Только теперь она заметила, что была ранена — на груди ее была длинная резаная рана. Она кое-как перевязала ее, застегнула платье и пошла навстречу входившему Чирилло.

Чирилло много лет лечил королеву, знал ее болезни и говорил с ней, как строгий врач с больной, а не как подданный с королевой. Он привел ее в сознание, с помощью Эммы уложил в постель, предписал ей долгий сон, велел, чтобы никто этому не мешал. И так как она, свернувшись в клубок на подушках, с горьким смехом качала головой, он ввел ей морфий.

Он хотел остаться на ночь у ее постели. Но она резко воспротивилась этому. Ее сердило его бесстрастное лицо. Пусть с ней останется только Эмма. Она своенравно настаивала на своем, угрожала тем, что встанет, если он не уйдет. И в конце концов он подчинился ей.

Эмме было велено запереть все двери. Повсюду Марии-Каролине мерещились бледные, угрожающие лица, самый тихий шорох пугал ее. Несмотря на морфий, не приходил сон. Она непрерывно ворочалась на подушках. В полусне ей привиделась отрезанная голова Марии-Антуанетты. И в тот же миг она проснулась в смертельном ужасе, с жутким криком. И только когда Эмма, уступая ее мольбам, легла с ней в постель и крепко обняла ее, она успокоилась, закрыла глаза и, наконец, заснула.

Эмма долго не засыпала. Прислушивалась к дыханию спящей. Раздумывала о странностях жизненных дорог.

Матросская потаскушка с улиц Лондона возвысилась для того, чтобы королева могла спать спокойно…

Она проснулась от легкой боли, пронзившей грудь. Открыв глаза, она увидела Марию-Каролину, стоявшую у кровати и склонившуюся над ее раной. Покраснев, Эмма хотела укрыться, но Мария-Каролина не дала ей это сделать.

— Я помню! — сказала она медленно, с застывшим лицом. — Ты боролась со мной за ножик. И я пролила твою кровь. Дай мне посмотреть на рану, чтобы я всегда вспоминала о ней, если мне вздумается быть неблагодарной по отношению к тебе. Короли быстро все забывают. И хорошо, когда что-нибудь может помешать их забывчивости. Ибо я хочу теперь быть рядом с тобой только человеком, а не королевой. Клянусь головой убиенной! И так, как я сейчас поцелую тебя, буду я служить тебе всегда, когда бы ты ни потребовала этого! — Она низко склонилась и прижала к ране до странного холодные губы. — А ты… эта кровь сделала тебя моим солдатом… И пусть знают убийцы, что женщины умеют владеть мечом, когда оказывается, что этого не могут короли. Вставай, солдат, тебя ждет справедливость!

Не свихнулся ли ее разум от страшных событий этой ночи? Она стояла посреди комнаты, подняв руку, как для торжественной клятвы. На бледном лице горели жуткие глаза, ужасная улыбка обнажила ее острые зубы…

* * *

В тот же день она приказала Актону экстренно собрать государственный суд, куда входили князь Кастельчикала, маркиз Ванни, прокуратор Гвидобальди. Армия шпионов, клеветников, сбиров[7] преследовала всех, кто называл себя «патриотом» и объединялся в тайные общества, чтобы ввести в Неаполе провозглашенные в Париже «Права человека».

Увидев впервые фанатичное лицо Ванни, Эмма содрогнулась. Будет ли меч королевы в руках этого человека мечом справедливости?

Глава десятая

В конце декабря в посольство пришло письмо он Нельсона. Сэр Уильям попросил Эмму прочесть его.

При Тулоне ему изменила военная удача. Против всякого ожидания Наполеон Бонапарт, молодой французский артиллерийский офицер, по происхождению корсиканец, напал на самую укрепленную точку крепости — форт Лекэр, забросал его за короткое время восемью сотнями бомб, вынудил гарнизон отступить. А форт охранял всю гавань. У лорда Худа едва хватило времени на то, чтобы силами Англии захватить морское пространство. К счастью, ему удалось вовремя, еще до отплытия, сжечь большинство захваченных французских кораблей.

Сэр Уильям засмеялся.

— Стало быть, одержала верх программа Нельсона. Захватить и уничтожить, все равно — друга или врага. Ты удивлена? Конечно, и друга! Ведь завтра он может стать нашим врагом.

Она смотрела на него с отвращением.

— А право? Справедливость?

Он притворился удивленным.

— Право? Справедливость? Ах, ты имеешь в виду мою программу! Программу дипломатичного предлога для общественного мнения! Ты думаешь, здесь его не было? Худ конфисковал корабли для будущего его величества Людовика XVII. Тогда он был не вправе сжечь их. Но вот является этот Бонапарт. Он вынуждает Худа убраться оттуда со всех ног. Может ли Худ допустить, чтобы корабли Людовика попали в руки якобинца, врага монархии. Нет, в собственных интересах Людовика он должен спалить их! Прелестный парадокс, а, что? Я понимаю твое чувство, признаю, что этот пожар отдает немного дьяволом. Но такова жизнь. Английскую политику тоже не всегда вершат ангелы. — Посмеявшись своему каламбуру, он стал потирать руки, кивнув Эмме. — Продолжай, ты, маленькая невинность! Что пишет друг Нельсон о планах Худа?

Эмма стала читать дальше.

Недовольная парижским правительством террора, восстала под предводительством Паскуале Паоли большая часть Корсики, повела с гор войну с французскими гарнизонами Бастии, Сан-Флорейцо, Кальви. Лорд Худ послал к Паоли для переговоров сэра Гилберта Эллиота с предложением помощи. Остров будет отделен от Франции, получит конституцию и поступит под протекторат Англии, а Паоли займет пост вице-короля.

С тех пор Нельсон на «Агамемноне» колесит вдоль побережья, он перерезал пути Франции, атаковал наружные укрепления крепости Сан-Флоренцо, чтобы подготовить ее взятие — сразу же, как только прибудет лорд Худ с флотом и экспедиционными отрядами.

По мнению Нельсона, все происходило слишком медленно. Он горел нетерпением серьезно сразиться с врагом, заслужив почести и награды. Со здоровьем у него все в порядке. От жены он получил письма. Она просила особо поблагодарить леди Гамильтон за дружелюбный прием Джошуа. Джошуа получил боевое крещение в сражении с французскими кораблями, даже взял в плен одного офицера. Шпагу своего противника он хранит, чтобы положить ее к ногам леди Гамильтон, как только счастье снова приведет его в Неаполь. Он до сих пор с радостью вспоминает о прекрасных днях, проведенных в палаццо Сесса.

Том Кидд неразлучен с ним, но с каждым днем становится все более молчаливым и замкнутым. Кажется, леди Гамильтон тоже считала, что лучше удалить его от Джошуа? Не повредит ли развитию мальчика вечная ипохондрия Тома?

Нельсон завершал письмо просьбой передать его приветы и заверения в верности Марии-Каролине.

Сэр Уильям принес карту Средиземного моря и старательно изучал ее.

— Расположение островов удачно! — сказал он. — Но эти корсиканцы — дикое племя, привыкшее к убийствам и разбою. Будет нелегко отобрать у них Корсику.

— Отобрать у них? Ведь Нельсон писал, что они получат самостоятельность под управлением Паоли.

Он улыбнулся.

— Это обещал им Эллиот. Но что сделает Питт? Бьюсь о заклад, что вице-королем станет Эллиот, а Паоли исчезнет куда-нибудь, получив пенсию от короля Георга. Ведь было бы непростительной глупостью, если бы Питт не воспользовался такой прекрасной возможностью создать в Средиземном море второй опорный пункт. Он необходим нам. Пока нашим кораблям приходится возвращаться в Гибралтар всякий раз, как у них кончается провиант или вода, они боеспособны лишь наполовину. Совсем иное дело, если у нас будет взаимосвязанный ряд опорных морских точек и мы в известной мере посадим Европу от Гибралтара до Александрии на крепкую цепь, которой отрежем ее от Африки, Леванта, Индии… Питт — тот человек, который должен осуществить это. Гибралтар у нас есть, Корсику мы получим. Потом на очереди будет Сицилия… Ты опять удивляешься? Может быть, ты думаешь, что наши господа из Сити терпят убытки ради бурбонского носа короля Фердинанда или ради габсбургской нижней губы Марии-Каролины? Нет, они хотят соответствующих процентов на вложенные ими капиталы. Иначе не стоило бы затевать это дело.

Эмма встала, бледная от волнения.

— Ни за что на свете Мария-Каролина не отдаст Сицилии!

Он сделал насмешливый жест.

— Будет ли она принадлежать ей, если мы возьмем ее!

— Она строит корабли…

— Какой в них прок без матросов, капитанов, адмиралов? Неаполитанцы ленивы, они страдают водобоязнью.

— Но не молодые офицеры. Даже Нельсон считал, что они прекрасно держались у Тулона. К Караччоло он даже испытывал нечто вроде уважения.

Сэр Уильям пожал плечами.

— Единственная белая ворона. Да, если бы он был австрийцем! Мария-Каролина давно бы сделала его адмиралом. К тому же он еще и герцог. Не несет ли от этих Караччоло, как и вообще от всей этой нищей знати, тайным якобинством? Ванни уже так и вынюхивает все, что с ними связано. А там недалеко и маэстро Парадизо. Парадизо[8]… Прекрасное, кстати, имя для палача! Но даже если они получат их головы, что могут они поделать без флота? Корабли построены из дерева, легко воспламеняются. А здесь, в Неаполе или в Сицилии, для этого не надобно никакой дипломатии. Об этом позаботится любое извержение Везувия или Этны. Я боюсь, что против такой наивысшей силы даже Мария-Каролина мало что сможет предпринять!

Он сложил карту, кивнул Эмме со своей отвратительной улыбкой и ушел.

Эмма была оглушена. Ей чудилось приближение чего-то ужасного, против чего она бессильна. И она даже не могла предотвратить это, не предав своего народа, своей страны. По всем признакам наступило страшное время. Новое боролось со ста рым. События следовали одно за другим. Как будто невидимая рука стремилась силой низвергнуть все, что постепенно создавалось столетиями. Ничто не было прочно, все, казалось, расплывается.

* * *

События на Корсике принимали предсказанный сэром Уильямом оборот. Французам пришлось оставить Сан-Фьоренцо; сжигая свои корабли или потопив их в гавани, они отступили в Бастию.

Город был хорошо укреплен и имел почти пятитысячный гарнизон. Лорд Худ мог противопоставить им только тысячу четыреста матросов и солдат морской пехоты. Тем не менее Нельсон высказался за осаду. Взяв на себя командование матросами, он добился осуществления своего плана. Одиннадцатого апреля он начал обстрел противника, а двадцать четвертого мая доложил об успешном выполнении задачи:

«С наступлением дня мы узрели самое достославное, что только может предстать глазу англичанина и что мог свершить только англичанин, армия в четыре с половиной тысячи сложила оружие перед менее чем тысячей бриттов! Теперь остается только Кальви, и Корсика — наша»

Позже, из протоколов о переговорах, которые вела палата общин, Эмма узнала, что десятого августа Кальви пал. Парламент большинством голосов выразил флоту благодарность нации; но все отметили, что Нельсон не был даже упомянут.

Через неделю от него пришло письмо, в котором он рассказывал о завоевании последнего бастиона французов на Корсике, Жара была невыносимой и унесла не меньше осаждающих, чем пули врагов. И все-таки цель была достигнута. Нельсон принимал в операции самое деятельное участие. Даже когда двенадцатого июля на передовой батарее он был ранен осколками камней и ослеп на правый глаз, он не оставил поля боя.

Вместе с горячим признанием его заслуг лорд Худ переслал дневник осады Нельсона в Лондон. Но лорды Адмиралтейства не назвали его имени даже в числе раненых.

«Я сражался сто десять дней на море и на суше, предпринял три атаки на корабли, дважды нападал с „Агамемноном“ на Бастию, выдержал четыре морских битвы, отвоевал две деревни, сжег двенадцать кораблей. Насколько мне известно, никто не смог сделать большего. Мой верховный командующий похвалил меня, но кроме него никто меня не поблагодарил. И что еще более оскорбительно: за сражения, в ходе которых я был ранен, хвалят других, тех, кто в это время вдали от поля боя лежал в постели. Наверно, я был так нескромен, что надеялся на более справедливую награду?

Но ничего. Пусть мои лондонские враги замалчивают мои заслуги, пока им это удается. Когда-нибудь придет время, и они уже не смогут замолчать мою победу!»

В нескольких коротких строках он сообщал также последние новости о Корсике. Паоли приглашен в Лондон для дальнейших переговоров, вместо него вице-королем назначен Эллиот…

Сэр Уильям захохотал с чувством удовлетворенного тщеславия. Разве он не предсказал это? Но ему казалось неправильным, что Англия уже сейчас сбросила маску. Следовало бы сначала усыпить подозрительность этих горячих, недоверчивых корсиканцев, приучить их к британскому господству всевозможными уступками, которые потом можно было бы отобрать…

Эмма слушала его, не вникая в смысл его слов. Все ее мысли были о Нельсоне.

Его глаза! Его большие, прекрасные глаза! Они сияли как солнца, посылавшие ослепительные лучи…

А теперь…

* * *

В Неаполе Ванни прочесывал население. По обвинению в якобинских действиях арестовывали тех, у кого увидели запрещенную книжку или газету; тех, кто на манер французского актера Тальма не носил пудреного парика, а был пострижен «под Тита»; тех, кто общался с французами. Но так как судьи несмотря на долгие допросы не получали доказательств и молчание невинных называли запирательством, Ванни публично объявил о том, что все, донесшие об измене короне, получат высокое вознаграждение, государственные должности и орден Константина.

Теперь город кишел шпионами. Как голова медузы, поднялось недоверие всех ко всем. Страх владел умами. Подозрение отравляло семейную жизнь. Родители и дети, супруги, братья и сестры, начальники и подчиненные, духовники и исповедующиеся — все видели друг в друге тайных шпионов и доносчиков, готовых заслужить сребреники Иуды.

Судебный процесс тоже рисовал фантазии всякие ужасы. По испанскому образцу он был тайным, доказательства приводились письменные. Оплачиваемые шпионы, уволенная прислуга, выродки, заинтересованные в наследстве родственники считались свидетелями, заслуживающими доверия. Анонимные доносы имели силу доказательств. Обвиняемому никогда не разрешалось самому взять слово в свою защиту. Нанятые государственные служащие вели ее, как и обвинители, письменно. Приговор готовился за закрытыми дверями. Правда, члены суда имели право проглядеть судебные протоколы, но было пред писано принимать решение в определенный, весьма короткий срок. Поэтому они никогда не могли применить на деле своего права и решающим всегда оставалось мнение судебного следователя. Чтобы лишить обвиняемого спасительного разделения голосов поровну, всегда назначалось нечетное количество судей. Приговор не мог быть отменен, он вступал в силу сразу же после вынесения, последствием его было всегда бесчестие. Наказания были: смерть, тюрьма, ссылка.

В один из праздничных дней Томмазо Амато из Мессины, изрыгая проклятия Богу и королю, бросился на главный алтарь церкви Санта Мария дель Кармине, повалил священника, который хотел удержать его. Приведенный в государственный совет, он был, при двух воздержавшихся судьях, которые сочли его душевнобольным, осужден на смертную казнь и на следующее утро повешен под крики ликующей толпы на площади у Викарии[9].

Вечером того же дня письмо губернатора Мессины известило о том, что из сумасшедшего дома бежал больной по имени Томмазо Амато, который страдал ежегодными пароксизмами ярости…

Дворянская учащаяся молодежь основала кружок, в котором произносились пламенные речи о свободе и любви к родине. Их предводитель Пиетро ди Фалько подпал под подозрение, был арестован и предстал перед Ванни. Запуганный угрозами судьи, сулившего ему смертную казнь, поверив обещанию, что, покаявшись, он получит прощение, он признался во всем, назвал имена своих друзей. Без очной ставки с ними, он был отправлен в пожизненную ссылку на остров Тремити. А Ванни тем временем принялся за расследование этого дела. Было обвинено пятьдесят человек, десять были оправданы, тринадцать отделались небольшими наказаниями, двадцать были сосланы, трое — отправлены на галеры, трое — приговорены к смертной казни: Винченцо Витальяно, двадцати двух лет, двадцатилетний Эммануэле де Део, девятнадцатилетний Винченцо Гальяни талантливые юноши.

По свидетельству их учителей, они были надеждой родителей, любимцами соучеников. Устояв против всех попыток вырвать у них новые имена соучастников, они умерли на эшафоте, который Ванни, опасаясь народного возмущения, велел поставить под прицелом пушек Кастель Нуово.

В тот же день Доменико Чирилло сложил с себя должность лейб-медика Марии-Каролины.

Ужас овладел дворянством и высшими слоями буржуазии. Передавали из уст в уста высказывание Ванни, что вся страна кишит скрытыми республиканцами и не менее двадцати тысяч будут еще привлечены к суду. Говорили о восьмистах тринадцати процессах по обвинению в государственной измене, которые должны были привести к осуждению обвиняемых. Когда же Ванни не остановился перед преследованием высших сословий, древнейших дворянских семейств, высших сановников, когда по его приказу были заключены в тюрьму некто Колонна, сын князя Стильяно, некто Серра ди Кассано, родственник герцогов Караччоло, некий Риарио, один из графов ди Руво, и, наконец, даже Кавальере Медичи, губернатор самой Викарии, страх оказаться обвиненным, стремление снять с себя малейшее подозрение приняли масштабы всеобщего безумия.

В день казни одного из приговоренных брат его давал званый обед…

Отец играл на гитаре у открытого окна против эшафота, на котором его сын истекал кровью в руках Парадизо.

Глава одиннадцатая

Эмма не раз пыталась смягчить королеву. Но Мария-Каролина видела в каждом, кто заговаривал об улучшениях и реформах, ниспровергателя и совиновника смерти ее сестры. Она ссылалась на судьбу Людовика XVI, которая показала, к чему ведет несвоевременное великодушие. Она не желала впасть в ту же ошибку и не хотела успокоиться, пока не задушит зло в зародыше. И потом — разве она не защищала наследство своего рода? Ведь она — мать и должна бороться за права своих детей, как львица за своих детенышей.

Она отклоняла все просьбы о помиловании и наконец запретила даже говорить об этом.

Сэр Уильям тоже хотел, чтобы Эмма оставила свои попытки вступаться за кого-либо. Англии было только полезно, что Мария-Каролина расширяла пропасть между собой и неаполитанцами. Если она окажется перед враждебно настроенным народом, ей придется искать поддержки у иностранных держав. А из них лишь одна Англия в состоянии помочь королеве. Только Англия достигла успехов в борьбе против Франции, знаменам других союзников изменило счастье. И разве не казалось уже сегодня, что им хочется отказаться от заключенных соглашений?

Курсировали слухи о тайных переговорах. И в то же время нужна была определенность, чтобы уберечь Англию от ущерба.

Нет, Эмма не имеет права сердить королеву, пробуждать ее недоверие. Пусть катятся головы этих неаполитанских полишинелей, лишь бы только Мария-Каролина по-прежнему поддерживала тайными советами сэра Уильяма и Питта!

* * *

«Казерта, 29 апреля 1795

Дорогая миледи, только что прибыл курьер из Испании. Бильбао капитулировал, вся Бискайя в руках французов. Но двор, министры, несмотря на это, могут быть спокойны. Алкудиа сказал нашему послу, что потеря эта невелика, что все обернется к лучшему.

Мне это кажется непонятным. Так как французский генерал Монси, как это ни странно, оказывает всевозможные услуги испанским курьерам, дает им паспорта и рекомендации. Как это понимать? Я ломаю себе голову.

Депеша будет сейчас расшифрована, как только я узнаю что-нибудь еще, я сообщу Вам.

Адье, тысяча приветов сэру Уильяму.

Совершенно Ваша

Шарлотта.»

Эту записку Эмма получила рано утром. Через два часа прибыла вторая:

«Моя дражайшая миледи, я так расстроена и взволнована, что не знаю, что и делать. Надеюсь увидеть Вас завтра в десять часов.

К сему прилагаю депешу из Испании. Вы должны вернуть мне ее не позже, чем через двадцать четыре часа. Она должна быть у короля. Она содержит данные, интересные для английского правительства. Я сообщаю их Вам, чтобы доказать мое доверие к Вам и достойному шевалье. Прошу только не скомпрометировать меня! Адье! Сколько нужно нам завтра сказать друг другу!

Ваш верный друг

Шарлотта»

Депеша была адресована лично Фердинанду, датирована вторым апреля, имела подпись испанского короля Карла IV. Он строго доверительно обрисовал своему брату тяжелое положение, в которое его поставило продвижение французских войск в Пиренейских провинциях. Поэтому он опасался, что ему придется выйти из европейской коалиции против Франции и заключить мир с якобинцами. И уже сейчас сообщал об этом Фердинанду, чтобы тот мог вовремя принять меры.

Это известие показалось сэру Уильяму чрезвычайно важным. Если Карл IV выйдет из коалиции, англо-испанские объединенные морские силы уменьшатся более чем наполовину, в Средиземном море Англия была изолирована, и под угрозой оказались все успехи последних лет. К тому же Нельсон жаловался в своих письмах на плохое состояние флота, пострадавшего от штормов и болезней, распространившихся среди членов экипажа, в то время как донесения шпионов говорили о лихорадочном вооружении во французских гаванях.

Англии, казалось, предстоят тяжелые времена. Счастье еще, что Мария-Каролина в своей ненависти к убийцам сестры не побоялась открыть Гамильтонам доверительные сообщения своего деверя! Так они, по крайней мере, были предупреждены и могли предотвратить огромные потери.

Еще тем же вечером сделанная Эммой копия депеши вместе с запиской Марии-Каролины была отправлена в департамент иностранных дел в Лондон…

Через три месяца пришло еще одно письмо Карла IV, в котором он сообщал своему брату о заключении мира…

* * *

Теперь наступило время напряженного труда и волнений. Ежедневно со всех сторон прибывали сообщения, которые следовало принять, проверить и переправить дальше с верными нарочными. На театре военных действий удар следовал за ударом. Французские войска, освободившиеся на Пиренеях, усилили итальянскую армию. Шерер и Массена разбили австрийцев при Лоано, вся Ривьера оказалась в руках победителей. Нельсону, прикрывавшему отступление побежденных со стороны Генуи, пришлось зайти в доки Ливорно, чтобы хоть как-то подлатать «Агамемнон». Экипаж был в состоянии полного изнеможения, корабль — нещадно потрепан. Не осталось ни одной мачты, ни одной реи, ни одного паруса, не поврежденных пулями, а корпус корабля пришлось неделями оберегать, обвив вокруг него канаты. Джервис, новый адмирал средиземноморского флота, предложил Нельсону взамен больший корабль, но тот отказался. Он полюбил свой «Агамемнон» и не хотел расставаться со своими старыми боевыми товарищами.

В письмах он жаловался на медлительность союзников, австрийцев и сардинцев, которые не двигались с места, обрекал и его на бездеятельность. Тогда как французы…

Наполеон Бонапарт, его бывший противник в Тулоне, которому едва исполнилось двадцать шесть, был теперь главнокомандующим в Италии, Двадцать седьмого марта 1796 года он прибыл в главную ставку в Ницце и уже в первые дни апреля проявился новый неуемный дух: Монтенотте, Миллесимо, Дего, Мондови, Лоди — сколько имен, столько и побед. Четырнадцатого мая он вступил в Милан, пятнадцатого вынудил Сардинию принять разорительный мир. Прогнал остатки австрийской армии в Тироль. Завладел чуть ли не всей Ломбардией. Нагнал такой страх на герцогов Пармского и Моденского, что они добровольными дарами и уступками купили милость победителя. Вынудил папу Пия VI заключить мир.

Опасность все ближе и ближе подкрадывалась к Неаполю. Фердинанд дрожал за свой трон и проклинал тот день, когда дал провести себя и ввязался в спор с этими якобинцами из-за головы какой-то там женщины. Разве не рассыпались перед ними в прах все ухищрения старой военной школы? И на что ему английский флот в военном походе, который должен быть сухопутным?

После бурных сражений Мария-Каролина согласилась послать к Бонапарту князя Бельмонте-Пиньятелли с предложением мира. Генерал обещал перемирие, хотя решение о мире могла принять только Директория республики. Но он сам уже назвал основные условия мира: выплатить значительную сумму репараций, закрыть неаполитанские гавани для всех кораблей воюющих государств.

Против кого это было направлено, как не против Англии? Не хочет ли этот выплывший на мутных волнах революции корсиканец снова вернуть Францию к ее прежней борьбе против морского господства Англии?

И все же призванный Марией-Каролиной на совет, сэр Уильям порекомендовал ей заключить перемирие. Важно было выиграть время. Чтобы тайно вооружаться. Чтобы дать передышку разгромленным союзникам. Чтобы, объединившись наконец, собрав все силы, одним единственным мощным ударом раздавить голову гидре безумия и атеизма.

Мария-Каролина испугалась коварства такой двойной игры. Но тогда он показал ей копию письма, которую с помощью подкупа получил из Парижа. Бонапарт направил его Директории, чтобы оправдать себя и избегнуть упрека в заключенном слишком поспешно перемирии:

«Сейчас мы недостаточно сильны, чтобы осуществить месть; но придет время расплаты за все оскорбления. Ибо ненависть иностранцев к Франции угаснет не ранее, чем тогда, когда все новое станет старым».

Теперь Мария-Каролина перестала медлить и сомневаться и стала платить той же монетой. В знак своей благодарности за его расположение она послала Бонапарту драгоценную золотую табакерку со своим портретом. Но одновременно послала Эмме точный текст тайного договора об обороне и наступлении, который Карл IV заключил с Францией и отправил Фердинанду, приглашая и брата присоединиться к нему.

Отправляя в департамент иностранных дел в Лондоне переписанный ею объемистый документ, Эмма вручила курьеру и несколько строк для Гревилла.

«Теперь нам некогда написать тебе подробней; три дня и три ночи мы работали над важными письмами, которые отправляем с этим же курьером нашему правительству. Но ему не помешало бы быть более благодарным сэру Уильяму и особенно мне Мое положение здесь при дворе беспримерно; ни у кого до меня не было даже похожего. Но за это я не получила никакой благодарности и давно уже потеряла на нее надежду.

В остальном мы живем здесь в постоянном страхе. Бог знает, где мы будем и что с нами случится, если дела пойдут так и дальше…

Эмма.»

Двадцать первого сентября она послала в Лондон испано-французский союзный договор, и уже в начале октября сказались последствия этого. Эллиот получил предписание немедленно освободить Корсику. Вышел приказ флоту отступить перед превосходящими его в два раза силами союзников в Гибралтар и на дружественное побережье Португалии. Все испанские корабли, оставшиеся в английских гаванях, были конфискованы еще до того, как Карл IV объявил войну.

Кропотливый многолетний труд оказался напрасным, Англии пришлось отказаться от Средиземного моря. Но разве не благодаря усилиям Эммы это произошло без потерь и новая война могла быть начата даже с преимуществом?

Никому другому, а именно ей, Мария-Каролина доверила важнейший документ. Но она не получила ни слова признательности. Как будто в ее обязанности входило сносить назойливые ухаживания Фердинанда, применяться к капризным настроениям Марии-Каролины, отдавать свои ночи кропотливой шифровальной работе. Уж нет ли у нее в Лондоне тайного врага, действующего против нее?

Иногда у нее мелькала мысль, что, может быть, это месть Гревилла за то, что она помешала осуществлению его предательских планов и стала женой сэра Уильяма. Но потом она отказалась от этого подозрения. С тех пор как расстроилась его свадьба с дочерью лорда Миддлтона, он еще в большей степени, чем раньше, зависел от сэра Уильяма. Он бы не посмел интриговать против дядиной жены, которая могла заставить мужа лишить племянника наследства.

А больше она не знала в Лондоне никого, кто бы мог ненавидеть ее. Может быть, только принц Уэльский, ведь она дважды отвергла его любовные преследования. Но ветреный по натуре, он был связан тайным браком с Марией Анной Фицгерберт и вряд ли помнил еще об Эмме.

Нет, все дело, наверно, было в том, что, как сказал однажды Ромни, в Англии не было места женщине, занимающейся политикой. Высокомерные лорды из правительства не могли признать, что они были чем-то обязаны Эмме, и старались изо всех сил не замечать ее. И все же настанет день, когда мир узнает имя своей спасительницы. Она тайно начала вести записи, собирать доказательства.

* * *

«Мыс Сан-Висенти.

Тридцать семь испанских кораблей были разбиты девятнадцатью английскими…»

Карл IV прислал это сообщение, приложив к нему копию отчета, истребованного им от адмирала дона Хосе де Кордова. Мария-Каролина читала его Эмме, сверкая глазами и ликуя. Этот бурбонский выродок решил погибнуть не иначе, как предав священную миссию помазанника божьего — короля; теперь он расплатится за это!

Эмма тоже с трудом скрывала радость: среди английских полководцев чаще всего называли Нельсона. Ему одному приписывал Кордова свое поражение.

Сэр Джон Джервис дал английскому флоту сигнал пройти, открыв огонь, вдоль всей линии испанских кораблей. Когда этот маневр был повторен, Кордова попытался, быстро сманеврировав, напасть на арьергард англичан. И один только Нельсон предугадал это намерение. Действуя вопреки приказу своего адмирала, он внезапно покинул свое место в английской боевой линии и повел свой корабль навстречу эскадре, совершавшей обходной маневр, прямо на стотридцатишестиорудийный адмиральский корабль Кордовы «Сантиссима Тринидад»[10], самый большой корабль на свете. При поддержке одного лишь капитана Трубриджа с его кораблем «Куллоден» он принял бой и продолжал его даже тогда, когда на помощь «Сантиссима Тринидад» подошли шесть испанских линейных кораблей. В течение часа два англичанина принимали на себя сокрушительный огонь превосходящих сил противника, пока не подошел остальной английский флот. Задержанный в своем продвижении Нельсоном, отрезанный от большей части своей эскадры, Кордова дал сигнал к отступлению, радуясь, что не потерял ни одного из своих кораблей. Но уже в следующее мгновение два из них были вынуждены спустить флаг, так как «Кептен» Нельсона, беспомощный, казалось бы, и близкий к гибели после потери парусов, швартовых, передней мачты и руля, вдруг тяжело надвинулся на «Святого Николая» и стоявшего борт о борт с ним «Святого Иосифа». Как те английские доги, которые даже погибая не выпускают из зубов своих противников, он вцепился в оба корабля… Потом Нельсон во главе своих матросов проник через окно в шканцах на борт «Святого Николая», в десять минут завладел кораблем и сразу же взял на абордаж «Святого Иосифа». С развевающимися волосами, с почерневшим от порохового дыма лицом, с громовым голосом, одноглазый капитан возник перед суеверными испанцами как дьявол, явившийся из ада. Дрожа, бросаясь перед ним на колени, они сдали ему корабль.

Кордова заканчивал свой доклад указанием на новый боевой маневр Нельсона:

«…Боевая тактика этого англичанина кажется мне особо достойной внимания. Она совершенно иная, чем наша или французская. Мы предпочитаем дальний бой, пытаемся ошеломить врага нашими дальнобойными орудиями и разбить его такелаж, прежде чем приблизиться к нему. Нельсон же без единого выстрела приблизился к своему противнику и направил свой огонь на корпус корабля и на его команду, чтобы затем взять корабль на абордаж. Оттого у нас были большие потери людей, в то время как он потерял их относительно мало. Какая тактика предпочтительней, может решить только опыт большого сражения. Да будет мне дарована милость его величества, дабы я мог ответить на этот важный вопрос победой испанской тактики!»

Мария-Каролина отложила листок с презрительным смехом:

— Дальний бой или ближний бой! Потомок Кортеса и Пицарро вопрошает, на что ему решиться, на тактику трусливых баб или на тактику мужей! Когда будешь писать Нельсону, Эмма, скажи ему, что он правильно разгадал этих испанцев. Они — бабы, кто их схватит, тому они и отдаются!

Эмма послала в Лондон и копию доклада Кордовы. Но на этот раз не в департамент иностранных дел. Разве Нельсон не жаловался, что лорды Адмиралтейства враждебно к нему настроены? Поэтому она послала листок, не называя себя, сыну короля, принцу Вильгельму, герцогу Кларенсу, который молодым моряком проходил у Нельсона морскую службу…

* * *

В начале апреля написал Нельсон. Впервые за долгое время опять подробно.

О самой битве он едва упоминал. Она была уже два месяца назад. Но он вспоминал о последствиях. Равнодушный и холодный Джон Джервис обнял его, поблагодарил его в присутствии всех офицеров за его героическую жертву. Но когда они остались с глазу на глаз, он дал понять, что в своем докладе Адмиралтейству не будет особо упоминать его. Нельсон, конечно, решил битву в пользу англичан, но действовал в явном противоречии с прямыми приказами своего адмирала и тем самым нарушил дисциплину, за что ему полагалось бы тяжкое наказание. При двусмысленной позиции, которую заняло по отношению к нему Адмиралтейство, подробный доклад скорее повредит ему, чем принесет пользу. Но для того чтобы никому не отдать предпочтения перед Нельсоном, он вообще не станет выделять кого бы то ни было.

Нельсону не оставалось ничего иного, как согласиться. Но он был убит тем, что ему постоянно сопутствовало невезение. Он пользовался любой возможностью отличиться в бою, жертвовал своим здоровьем, смело бросался навстречу опасности — но никогда еще не был вознагражден за это. Став капитаном уже в двадцать один год, он после восемнадцати лет строжайшего исполнения своих обязанностей и тяжелой изнуряющей службы не продвинулся ни на шаг дальше. Не лучше ли было бы отказаться от бесперспективных стремлений, вернуться в Англию и где-нибудь в глухом уголке выращивать свою капусту?

Так он думал тогда. Но теперь в Англию, должно быть, просочились кое-какие подробности о битве. Король Георг возвел сэра Джона Джервиса в достоинство графа Сент Винсента и одновременно Нельсона — в чин контр-адмирала, наградив его рыцарским крестом ордена Бани, возводившим его в дворянское достоинство. Тут же города Бат, Норвич и Лондон пожаловали ему звание почетного гражданина. Отец написал ему, что проливает слезы радости. Но всей Англии все прославляли имя и заслуги его сына, от бродячих уличных певцов и до публичных театров.

Джошуа стал офицером. Он очень гордился своим новым званием. Даже Том Кидд, казалось, стал более веселым и жизнерадостным.

Письмо было светлым, солнечным. Эмма все снова и снова перечитывала его. Хранила его у своего сердца. Тайно целовала бумагу, которой касалась рука Нельсона. Сама смеялась над тем, что вела себя как маленькая пансионерка, но в следующий момент снова делала то же самое.

Ах, она любила его. Иначе, чем любила Гревилла. Тогда ее фантазия была еще отравлена опустошающей жизнью проданных ночей. Сладострастие, желание попасть в объятия красивого мужчины она приняла за любовь.

Позже, в ненавистном ей браке с сэром Уильямом, она стала холоднее, спокойнее. Тогда ей раскрылись внутренние связи жизни, она научилась лгать и притворяться. Тут она грешила уже не по велению своей горячей крови, а по холодному расчету. Потому что борьба за существование, казалось, требовала от нее этого греха.

Но теперь, когда она любила Нельсона… То, что он принадлежал другой и она могла думать о нем без тени вожделения, делало ее любовь к нему святой. Подобно чудесным нежным цветам возникали перед ней неистощимые, порожденные мечтами видения, наполняя душу ароматом фиалок и резеды.

Ее сердце было как затерянный пруд, поросший водяными лилиями, над ним, словно одинокая звезда в ночном небе, парило воспоминание о Нельсоне. Чистым и белым было ее отражение в неподвижных водах.

* * *

В конце августа от него прибыло еще одно письмо: короткие, рубленые фразы. Удивительно нескладный почерк…

Он пытался отобрать у испанцев Тенериф. Но эта операция не удалась ему. Когда он после ночного морского сражения вышел на берег, выстрел разбил ему правый локоть. Джошуа наложил ему повязку, воспользовавшись своим шелковым шейным платком; Том Кидд, разорвав свою рубашку, сделал перевязь для раненой руки. Им с трудом удалось снять с якоря стоявший у берега корабль и укрыть Нельсона от огня противника в безопасном месте.

Они спасли ему жизнь. Но, признавая это, он не может быть им благодарен. Рука потеряна, а безрукий капитан не пригоден к службе, он только в тягость своим друзьям и бесполезен своей родине.

Он вернулся в Англию, никому не нужный калека. Все кончено.

Глава двенадцатая

В середине ноября он написал опять Культя руки зажила, воды Бата укрепили его здоровье, через несколько недель врачи будут считать его выздоровевшим. Король на одной из аудиенций был весьма милостив к нему, собственноручно прикрепил ему орден Бани. Адмиралтейство назначило ему пенсию в тысячу фунтов.

Эта пенсия угнетала его. Значит, его считали неспособным к службе. Он, которому едва исполнилось тридцать девять лет, вынужден был отказаться от своей профессии и тем самым от всех своих честолюбивых надежд.

Он собирался отважиться еще на одну попытку у лорда Кейта, командующего флотом. Удастся ли ему это? У него в Адмиралтействе было так мало доброжелателей…

Его отчаяние разрывало сердце Эммы. Он, со своим неукротимым стремлением к великим подвигам, должен был погибать вдали от любимого моря, в душной атмосфере обыденности жизни. Но как ему помочь? Она размышляла неделю, не видя выхода.

И тут мистер Удни, английский генеральный консул в Ливорно, сообщил о том, что в Тулоне тайно снаряжается французский флот. Одновременно парижская Директория вызывающе заговорила с папой Пием VI, тогда как в Верхней Италии наблюдалось оживленное передвижение французских войск. Финансы республики были исчерпаны. Может быть, якобинцы задумали напасть на Папскую область и, угрожая Неаполю наземной и морской войной, разбоем пополнить свою опустевшую казну?

Мария-Каролина была в смертельном страхе. Она лихорадочно стремилась к тому, чтобы, собрав в своей стране последние силы, подготовиться к обороне. Слала письмо за письмом в Вену своей дочери-императрице с просьбами повлиять на императора, побудив его к оказанию помощи. Тогда как сама Австрия еще не могла оправиться от своих ран.

Мария-Каролина горько жаловалась на бездеятельность Англии. Лондон всячески тормозил выплату субсидий. С тех пор как была оставлена Корсика, ни один английский корабль не появился в Гибралтаре. Неужели Англия хотела бросить Неаполь на произвол судьбы?

Эмма воспользовалась этим настроением. По ее совету Мария-Каролина направила письмо самому королю Георгу, напомнив ему о своих заслугах перед Англией, о данных ей обещаниях. Теперь Англия обязана оказать помощь Неаполю, направив к нему флот, который праздно стоял у берегов Португалии. Или, по меньшей мере, послать эскадру к Тулону, чтобы задержать нападение французов на Неаполь, пока Мария-Каролина не завершит своих приготовлений. Не обязательно, чтобы эскадра была большой, если во главе ее будет стоять деятельный и испытанный в боях адмирал. Такой, как Нельсон…

Георг III написал в ответ несколько вежливых, ни к чему не обязывавших слов. И больше никакого ответа. А опасность все ближе и ближе подбиралась к верхней Италии.

«…Моя дорогая леди! Бертье вступил в Рим. Ему разрешили все, уже переданы заложники. Рим в руках французов.

Несмотря на это, Ней с десятитысячным войском и большим артиллерийским обозом продвигается дальше. Цель легко угадать. Непрерывно прибывают новые войска, более тридцати тысяч, не считая тех, что уже находятся в Риме.

Я в отчаянии. На этой неделе еще один курьер будет отправлен в Лондон. Неужели и впрямь нет никакого средства напомнить вашей храброй нации о том, что она навсегда потеряет Италию, свою торговлю с нами, своих вернейших союзников, если не поможет нам?

Все это меня убивает. Адье. Ваш всегда готовый служить вам друг

Шарлотта.»

Двадцать первого мая пришло известие, которого давно ожидали со страхом; французский флот с тридцатью шестью тысячами десантных войск под командой Бонапарта покинул тулонскую гавань.

А на следующий день пришло письмо лорда Кейта сэру Уильяму. Уступая неоднократным настояниям Марии-Каролины, Адмиралтейство послало эскадру против «общего врага».

Под командованием адмирала Нельсона…

* * *

Удастся ли ему провести свои корабли невредимыми сквозь бури и опасности долгого морского похода? Встретит ли он французский флот? Одержит ли он победу?

Дни, полные вопросов, дни, полные мучений. Все известия лишены определенности. Ничего не известно о составе французского флота, о цели его похода, ничего не известно о числе кораблей Нельсона. Что, если он встретится с превосходящими силами противника? Он не уклонится от встречи с ним. И не переживет поражения.

Ах, за то она и любила его, что он таков. Что он не похож на тех холодно-расчетливых или непостоянных слабых полумужчин, с которыми ее сводила до сих пор судьба…

Тревога не позволяла ей сидеть на месте. Днем она жадно работала, потом наступало время разных развлечений. Оглушить себя и ни о чем не думать! Смертельно усталая, она поздней ночью едва добиралась до постели. Подремав немного, снова вскакивала. Она задыхалась, ей нужен был глоток свежего воздуха, нужно было увидеть над собой звезды, услышать тихие голоса моря.

Ведь этот же воздух овевал и его. Те же звезды освещали его путь. Не от него ли доносятся эти голоса?

Она выходила на балкон, ждала наступления дня, заливавшего все пурпуром и золотом. Как тогда, когда Нельсон исчез в пронизанной лучами утренней зари бесконечной дали.

С тех пор прошло уже пять лет.

* * *

Однажды утром, словно видение, за мысом Мизено появился корабль. Он выплыл из порхающих, исчезающих в море ночных теней. Пронизанный лучами света, он стоял на голубых волнах как огненный столп. Может быть, это был «Агамемнон»?

Она улыбнулась своим мыслям. «Агамемнон» давно разбит в бурях и битвах. И все же она бросилась в комнату за подзорной трубой.

Когда она вернулась, утренняя пелена тумана уже развеялась. Она отчетливо видела корабль, с быстротой стрелы скользивший по воде навстречу Неаполю.

За ним, вытянувшись на поверхности моря в длинную линию, недвижно стояла большая эскадра. Может быть, это тулонский флот?

Страх пронизал Эмму. Не упустил ли Нельсон своего противника? Может быть, он разбит наголову, мертв?

Дрожа, она вбежала в дом, разбудила сэра Уильяма. Когда она вместе с ним снова вышла на балкон, с крепости Санта Эльмо раздался пушечный выстрел. Одновременно гребная лодка коменданта гавани выскочила из-под арки арсенала. На борту незнакомого корабля сверкнула вспышка, ее приветствие с громом покатилось к Неаполю. Подчиняясь требованию крепости, он поднял свой флаг: белый крест Святого Георгия на голубом поле…

«Нельсон! — закричала Эмма. — Нельсон, Нельсон!» Она бросилась к перилам балкона, перегнулась через решетку, разглядывая корабль. Торжествующе рассмеялась.

Он здесь! Он здесь! Как она любила его! Как она его любила!

Но потом она почувствовала на своем плече руку сэра Уильяма. Встретила его пронзительный взгляд. Вздрогнула. Побледнела…

* * *

Но через час перед ней стоял не Нельсон. Нельсон остался на «Вэнгарде», с флотом, который он не мог покинуть. Капитан Трубридж передал его приветы друзьям и просьбу помочь его офицеру в переговорах с правительством Неаполя.

Отнесенный бурей далеко от намеченного пути, Нельсон разминулся с французским флотом. Зато он узнал от капитана захваченного судна, что поход Бонапарта был направлен не против Неаполя, а против Египта. Цель была понятна: завоевать страну Нила, революционизировать Турцию, лишить Англию возможности торговать с Левантом, угрожать Индии.

Нельсону сразу же стала ясна его задача. Даже ценой гибели его эскадры и собственной жизни он должен во что бы то ни стало уничтожить французский флот!

Но этот флот уже далеко и движется навстречу своей цели, в то время как он…

Буря нанесла тяжелый урон его кораблям. «Вэнгард», например, потерял все мачты. И что хуже всего — четыре быстрых фрегата Нельсона были сорваны с якорей и разбиты. И он теперь, как полководец без конницы, был неспособен обезопасить себя от внезапного нападения, выведать расположение и силы противника. Бесполезно было и возвращаться в Гибралтар для ремонта фрегатов и пополнения запаса провианта. В этом случае, прежде чем Нельсон смог бы продолжить свой путь, Бонапарт давно бы уже добрался до Египта и французский флот, не встретив сопротивления, вернулся бы в Тулон. А оттуда он мог бы поддерживать операцию с помощью отдельных маленьких эскадр, полное истребление которых было немыслимо.

На карте стояло все будущее Англии. А вместе с ним и честь Нельсона. Его бы постиг вечный позор, если бы он не решил этой самой высокой и самой святой задачи.

Был лишь один путь к спасению. Должен помочь Неаполь. Он должен открыть одну гавань, чтобы Нельсон мог восстановить в ней свой флот. И это должно произойти немедленно. Каждый потерянный час — проигранная битва…

Эмма, побелев, внимала Трубриджу. Всей тяжестью навалилась на нее опасность, грозившая Нельсону, Англии, всем. Сэр Уильям тоже почувствовал величие момента. Если ему не удастся эта миссия, ему придется уйти в отставку. Но то, чего требовал Нельсон, было совершенно невозможно. Неаполь имел перед Францией обязательство закрыть свои гавани для всех сражающихся держав. Впустив Нельсона, он бы нарушил договор и дал бы тем самым республике право развязать войну. А французское войско уже стояло на его границе, готовое напасть, как только представится малейший повод. Судьба Италии, Англии, Франции, всего мира зависела от решения, которое будет сейчас принято.

В отчаянии он просил совета у Эммы. Ее сердили его колебания. То, чего требовал Нельсон, должно быть сделано. Ведь Нельсон ждал. А здесь пока теряли время. Трубридж прибыл в пять часов, а теперь было уже шесть. Нужно, чтобы Актон немедленно созвал государственный совет.

Они поехали к Актону.

К министрам послали нарочных. В семь часов государственный совет собрался, наконец, в зале заседаний королевского дворца. Началось совещание.

Эмма сидела в уголке, прислушиваясь. Все время колыхались волны борьбы мнений, каждый вносил предложения, которые сразу же опровергались другими. Все были согласны лишь в том, что не следует вовлекать в это дело короля. Фердинанд никогда не стал бы подвергать себя опасности. Радовались тому, что он еще спит, никто не осмеливался нарушить его строгий приказ и разбудить его. Марию-Каролину тоже следовало исключить из игры. Ее горячая кровь могла толкнуть ее на совершение акта насилия, в то время как помочь здесь могла только хитрость.

Эта хитрость…

Ее придумал Актон. Следовало дать указание коменданту сиракузской гавани и составить его таким образом, чтобы тот подумал, что подчиняется приказу короля, оказывая тайную помощь Нельсону. Но текст приказа должен быть темным и допускать различные толкования. Если Франция потребует удовлетворения за нарушение договора, можно будет возложить вину на коменданта. Чего стоила жизнь одного-единственного человека, когда на карту была поставлена вся Европа!

Все проголосовали за это. Взялись за составление текста. Вертели, примеряли и взвешивали каждое слово.

Склонившись над большим, покрытым зеленым сукном столом, бледные от страха, с печатью замышляемого ими вероломства на лицах, эти правители целого народа, сдвинув головы, сговаривались предать ни в чем не повинного человека. Их хриплые голоса доносились до слуха Эммы.

Как ей все это было противно! И кто мог быть уверен, что комендант гавани не заметит двусмысленности приказа. И тогда все будет потеряно…

В ней нарастал необузданный гнев. Ее сердила трусливая низость этих людей, их жалкий страх, их хитросплетения. Ею вдруг овладело пьянящее желание сделать что-нибудь, как-то им помешать. Она тихо встала и покинула комнату.

Глава тринадцатая

Она нашла королеву сидящей в постели среди бумаг, рассыпанных по одеялу, по приставленному к изголовью столу, по полу.

Мария-Каролина сразу же догадалась, что случилось что-то важное.

— Известия от Нельсона? — воскликнула она навстречу входящей Эмме. — Быстро, не мучь меня долгими предисловиями! Скажи мне все!

Эмма подошла к ней, приглушила голос:

— Нельсон здесь!

Смертельно побледнев, Мария-Каролина вскочила:

— Здесь? — повторила она, запинаясь. — Он, он разбит, не правда ли? Так как иначе… гремели бы пушки, звонили бы колокола…

— Он не разбит, ваше величество! Но если вы позволите вашим министрам действовать на свое усмотрение, если вы не вмешаетесь сами, он не победит никогда!

Она быстро рассказала ей обо всем. Королева слушала ее внимательно и с интересом. Возбужденная, она вскочила с постели и в длинных ночных одеждах бегала по комнате.

— Что я могу поделать? — воскликнула она, когда Эмма закончила свой рассказ. — Министры правы. Если мы нарушим договор, нам это может стоить трона!

Эмма кивнула.

— А если вы не нарушите его, вам это обойдется не дешевле. Убийцы Марии-Антуанетты уже в Риме. Если Нельсон даст их флоту вернуться в Тулон, они будут представлять опасность для Сицилии, последнего прибежища вашего величества. Вся Италия станет по милости Франции республикой. Вы полагаете, что в этой республике будет место Бурбонам? — Она сурово взглянула на Марию-Каролину. — Может быть, только для нескольких могил. Как одна австриячка вышла из Парижского собора, чтобы положить свою голову под нож гильотины, так и перед другой австриячкой отворятся двери неапольского викариата…

— Довольно, миледи! — закричала Мария-Каролина, прикрыв лицо руками. — Как вы смеете!

Эмма холодно отвесила поклон.

— То, что я говорю — правда, ваше величество. Или, по крайней мере, то, что я считаю правдой!

Королева выпрямилась:

— Вы думаете, я боюсь? Меня страшит судьба моих детей. Обо мне самой… Моя сестра доказала, миледи, что дочери Марии-Терезии умеют умирать. Ну, к делу! Что требуется от меня?

— Министры считают излишним докучать вам судьбой Нельсона и Англии, — ответила Эмма язвительно. — Но мне думается, что я лучше знаю королеву Неаполя. Мария-Каролина не из тех, кто способен покинуть в беде друга, которого сам позвал. Я прошу ваше величество дать властям указ открыть Нельсону гавани Сицилии!

Направив на Марию-Каролину горящий взор, она указала на письменный стол. И как бы повинуясь непреодолимому побуждению, королева села и начала писать, бормоча про себя слова:

«Приказ коменданту сицилийской гавани гостеприимно принять эскадру адмирала Нельсона, снабдить ее водой и провиантом, помочь ему в ремонте кораблей и всем необходимым!»

Она хотела расписаться. Но вдруг отбросила перо, скомкала лист, вскочила.

— Я не могу! От этого зависит не только моя судьба, но и судьба моих детей, всего моего народа. Ни слова о моих обязательствах перед Англией! Иногда короли не имеют права сдерживать свои обещания. Не настаивайте больше, миледи, это невозможно.

Она сделала прощальный жест. Но Эмма не уходила. Она села на место Марии-Каролины и взяла чистый лист.

— Время не терпит! Не благоугодно ли будет ее величеству читать сразу же то, что я пишу?

И под взглядом удивленной королевы, глядевшей из-за ее плеча, она принялась быстро писать:

«Я, Эмма леди Гамильтон, признаю, что вчера, 17 июня 1798 года, я передала английскому адмиралу мистеру Горацио Нельсону приказ властям Сицилии, долженствующий открыть ему гавани королевства. Сей приказ сочинила я сама, подделав подпись королевы Марии-Каролины. Все это я совершила по собственному побуждению, без ведома и участия королевы, адмирала Нельсона или кого-либо еще. Из любви к моей родине и из ненависти к Франции.»

Мария-Каролина закричала:

— Это… это… Да ведаешь ли ты, что творишь?

Эмма кивнула спокойно:

— Я знаю, ваше величество, что отдаю вам мою голову. Я только считаю свой способ более честным, чем способ ваших министров, которые намерены совершить преступление по отношению к ничего не подозревающему человеку. В день, когда Нельсон будет побежден и Франция потребует от вас выдачи виновного, покажите эту бумагу и выдайте меня. Ваше величество может быть уверено, что леди Гамильтон сумеет умереть с таким же спокойным достоинством, как дочь Марии-Терезии.

И снова склонившись над листом бумаги, она поставила под ней дату и подпись — «Неаполь, 18-го июня 1798 года. Эмма Гамильтон».

— Завтрашнюю дату? А это для чего?

Эмма улыбнулась:

— Это более правдоподобно. Семнадцатого июня, взволнованная посланием Нельсона, я написала фальшивый документ. Только ночью я осознала всю серьезность возможных последствий моего поступка, и во мне заговорила совесть. На следующий день, восемнадцатого, я исповедовалась вам. Возмущенная, вы заставили меня сделать это письменное признание и прогнали меня от себя. Да, ваше величество, вам придется ввергнуть меня в немилость. По крайней мере, до тех пор, пока Нельсон не уничтожит французский флот!

Мария-Каролина испытующе взглянула ей в глаза:

— Ты веришь в него?

— Я верю в него, ваше величество!

— Так твердо веришь, что готова умереть за свою веру? Ты любишь его, Эмма? Ты его любишь?

Лицо Эммы застыло и побледнело. Она с гордостью выдержала взгляд королевы.

— Я люблю его!

Мария-Каролина тоже побледнела. Она поспешно отвернулась, тяжело зашагала взад и вперед по комнате. Вдруг разгладила смятый указ, подписала его, протянула Эмме, не глядя на нее.

— Возьмите! Для вашего Нельсона! — выдавила она из себя в вымученном, чуть ли не насмешливом тоне. — Вы, конечно, сообщите ему, что вы совершили ради него…

Горькая улыбка заиграла на губах Эммы, когда она взяла бумагу.

— Он никогда не должен узнать об этом. Он никогда не воспользовался бы обманом. Его благодарность будет обращена исключительно к вашему величеству!

Отвесив глубокий поклон, она повернулась к двери. Но королева последовала за ней и протянула ей ее признание.

— Возьмите и это, миледи, Мария-Каролина тоже не идет на обман!

Она хотела во что бы то ни стало вручить ей бумагу, но так как Эмма молча отказалась, она разразилась судорожными рыданиями, обняла Эмму, покрыла ее лицо быстрыми поцелуями.

Эмма почувствовала сострадание. Она читала в сердце стареющей женщины. Королева Мария-Каролина завидовала своей сопернице, что та могла принести своему любимому такую жертву. Завидовала ей и вместе с тем любила ее за это.

Когда Эмма пошла к двери, она наступила на лежащую на полу бумагу. Она подняла ее, положила на стол. Мария-Каролина молча наблюдала это.

* * *

В зале заседаний Актон кончил сочинять свой двусмысленный текст, подписал его от имени короля и как раз передавал его Трубриджу, когда вернулась Эмма. Никто не заметил ее отсутствия.

Капитан хотел сразу же уйти, но она попросила его немного задержаться. Она хочет передать с ним привет Нельсону, пару кратких слов. Быстро присела она за стол, стоявший в стороне, и стала писать:

«Дорогой сэр!

Я посылаю Вам бумагу, только что полученную от королевы. Поцелуйте ее и пошлите мне обратно, так как я обязана уберечь ее от чужих рук.

Всегда Ваша

Эмма».

Она незаметно сунула в письмо приказ Марии-Каролины, запечатала и отдала его Трубриджу, тот поспешно удалился. Эмма вздохнула с облегчением. Свершилось!

Она поехала домой вместе с сэром Уильямом. Только что, в пылу словесных сражений ему казалось, что все трудности позади. Теперь же, успокоившись, он снова стал сомневаться. А что, если комендант гавани — человек осторожный и не захочет ничем рисковать ради подписи Актона…

Он хотел вернуться и снова начать совещание. Тогда Эмма рассказала ему все. О борьбе с королевой, о победе Англии. Умолчала она только о цене. Сэр Уильям не должен был знать правды. Уж если дело дойдет до катастрофы, он сумеет разоблачить Марию-Каролину, чтобы спасти Эмму.

Сначала он от удивления лишился дара речи. Потом разразился чрезмерными излияниями восторга в адрес Эммы, королевы. Но под конец его восхищение сменилось скрытой враждебностью, породившей град упреков: Эмма не имела права действовать за его спиной. Теперь могут подумать, что он ничего не предпринял и не имел никакого влияния при дворе. И Трубридж должен был взять письмо от него, чтобы Нельсон убедился, что послу Англии был известен шаг, предпринятый его женой, и он одобрил его.

Эмма слушала его, улыбаясь украдкой. Как он тщеславен, сердится, что не может приписать себе заслуги перед Нельсоном. Сделала вид, что смущена, просила у него прощения за свою недогадливость. Но ошибку еще можно исправить. Если сэр Уильям сразу же напишет и пошлет мистера Кларка с письмом к Нельсону. Один из этих быстроходных парусников, которые всегда стоят в гавани наготове, мог бы догнать Трубриджа.

Сэр Уильям ухватился за эту мысль.

Мистер Кларк вернулся после обеда. Трубридж оказался на «Вэнгарде» раньше, чем он сумел догнать его.

Нельсон произнес перед своими ликующими офицерами восторженную речь, в которой прославлял леди Гамильтон, и Марию-Каролину. Только этим двум женщинам[11] обязаны они тем, что теперь им открыт путь к славе.

Пока матросы поднимали якоря, он написал в своей каюте письмо леди Гамильтон:

«Моя дорогая леди Гамильтон!

Бумагу королевы я поцеловал. Пожалуйста, передайте ей, что я надеюсь иметь честь поцеловать и ее руку, если судьба будет ко мне благосклонна Заверьте ее величество, что никто не желает ей счастья больше, чем я. Страдания ее семьи будут для нас в день битвы несокрушимым бастионом силы. Не опасайтесь за исход битвы. Господь с нами. Благослови Бог Вас и сэра Уильяма! Передайте ему, что я не могу тотчас ответить на его письмо

17 мая. Верный Вам

Горацио Нельсон»

В возбуждении Нельсон написал май вместо июня. Сэр Уильям насмехался над этим, с трудом сдерживая свой гнев. Во всяком случае он бы не стал с таким нетерпением ждать дня, который может принести ему смерть.

* * *

Через два дня она получила письмо от королевы. Бонапарт появился у Мальты и вынудил иоаннитов сдать остров.

Эмма переслала это известие Нельсону. Он ответил кратко, что немедленно выступает. И больше о нем ничего не было слышно.

Но Гара, французский посол, узнал, очевидно, от своих шпионов о пребывании английского флота в Сиракузах. В тоне угрозы он потребовал от правительства изгнания англичан со всех морских баз, отставки Актона, передачи мессинской гавани французским властям, завершения процесса о государственной измене, жертвы которого вот уже четыре года томились без суда и приговора в тюрьмах.

Под конец он намекнул на то, что ему все известно. Неаполь вместе с Англией плетет интриги против Франции; Актона и даже саму королеву можно заподозрить в тайной помощи Нельсону. И когда Актон свалил свою вину на коменданта гавани, Гара потребовал немедленного полного закрытия гавани ото всех и выдачи виновного чиновника в кандалах…

Казалось, близился час, когда Эмма должна была сдержать свое слово, чтобы спасти Марию-Каролину.

Но Эмма ни на мгновение не испытывала страха. Улыбаясь, ободряла Марию-Каролину. Чего было бояться? Ведь Нельсон двинул уже свой флот Нельсон победит.

Наконец пришло известие от него.

Из Сиракуз…

Снова из Сиракуз?…

Он побывал уже на Мальте. Но за шесть дней до его прибытия французский флот ушел дальше, в Египет. Он стал преследовать его, с величайшей скоростью достиг Александрии. Не обнаружив его и там, повернул на север, вдоль побережья Сирии в Малую Азию, а оттуда вдоль южного берега Крита обратно на восток. Не встретив противника, не получив о нем никаких сведений. У него не было фрегатов, без которых он был почти бессилен.

Теперь он снова в Сиракузах. Он близок к отчаянию. У него в груди такое ощущение, будто сердце его раздулось, будто что-то вот-вот оборвется.

И ему нужна питьевая вода и провиант для его кораблей.

А комендант гавани теперь чинит препятствия. Он не хочет уже признавать прежний приказ об открытии гавани. Он предъявил новый указ, который вменяет ему в обязанность строжайшее соблюдение нейтралитета.

Нельсон был вне себя.

«Такого поведения со стороны нации, которой мы пришли на помощь и за которую мы сражаемся, я понять не могу. Я так возмущен, что едва могу сохранять спокойствие, необходимое для того, чтобы написать даме Вашего ранга в подобающем тоне, привычном для меня при встречах с Вами. Какие у Вас и у сэра Уильяма мысли о будущем Средиземного моря? Если перед нами закроют все гавани королевства Сицилия, будет лучше и вовсе отступиться от этого дела. Клянусь Богом, эта двусмысленность возмущает меня! Тогда как у меня в мыслях только то, что нужно найти французов и излить на них мое мщение.»

Через час Эмма была у Марии-Каролины. Снова отказ, снова борьба. Снова, наконец, победа.

Вечером коменданту гавани был отправлен новый указ…

Через два дня пришел ответ, полный новой надежды.

«Благодаря Вам мы получили продовольствие и воду из источника Аретузы. Разве это не хорошее предзнаменование[12]? При первом благоприятном ветре мы выступаем. И клянусь Вам, вернусь я только украшенный лаврами или крытый кипарисом.

Нельсон.»

* * *

На следующий день Гара стал грозить отъездом. Казалось, война неизбежна.

Актон, трепеща, обещал расследовать дело и наказать виновных. И чтобы доказать добрую волю Неаполя, он согласился на требование Франции и возобновил судебное разбирательство по процессу о государственной измене. Из двух тысяч восьмисот обвиняемых, которые уже четыре года без приговора томились в тюрьмах, по делу большинства были проведены быстрые процессы, в результате которых подсудимые были оправданы и лишь немногие — приговорены к легким наказаниям. Но Ванни был уволен с должности. Преследуемый всеобщей ненавистью, он бежал из Неаполя и затерялся в одиночестве в какой-то далекой глуши.

Несмотря на все это, Гара не оставлял занятую им позицию угрозы. Мол, оправдание невинных — это не более чем долг правительства по отношению к самому себе. Удовлетворение может дать Франции только наказание виновных в двукратном нарушении нейтралитета. И открыто нападая на своего прямого противника, он требовал отозвания сэра Уильяма.

Спасение могла принести лишь победа Нельсона. Но эта победа…

Двадцать пятого июля Нельсон отплыл из Сиракуз. Теперь уже был в разгаре август, а от него — никаких известий… Весь мир ждал с лихорадочным нетерпением. Враги Нельсона ликовали. Распространяли самые дурные слухи о его загадочных блужданиях по морям. Одни называли его человеком неспособным, потерпевшим крах при первой же самостоятельной экспедиции, другие — тайным предателем, купленным на французские деньги.

Одна лишь Эмма во всеуслышанье защищала его. Разве счастье моряка больше, чем счастье любого другого солдата, не зависело от случая, каприза судьбы? Нельсона мог угнать от его цели неблагоприятный ветер, темная ночь могла без его ведома привести его к врагу; буря могла парализовать его боевую мощь. К тому же еще у Нельсона не было фрегатов…

Ее вера в него была неколебима, но страхи и опасения терзали ее. В висках, глазницах появилась сверлящая боль. В затылке у шеи кололо как острыми иголками. Порой кровь приливала к голове и начиналось такое головокружение, что Эмма вынуждена была спешно садиться, чтобы не упасть.

Сэр Уильям, озабоченный ее нездоровьем, пригласил доктора Чирилло. Тот осмотрел ее, покачал головой, повторил, что предостерегает ее от дальнейшего общения с королевой. Уже весь двор заражен ее далеко зашедшей истерией. Эмма противостояла ей дольше других, но теперь и она начинает чувствовать на себе тлетворное влияние этой болезни.

Эмма недоверчиво улыбнулась. Приписала его ожесточенные тирады против Марии-Каролины гневу и отвращению к королеве, старавшейся подавить в своем народе духовное начало, пославшей на эшафот несовершеннолетних мальчиков. Во всяком случае, в своем суждении о состоянии Эммы он ошибался. Ведь она уже страдала от таких приступов задолго до того, как встретилась с Марией-Каролиной. Но она не могла рассказать ему об этом. Как ни хотелось ей услышать мнение опытного врача и узнать истину о своей болезни, было опасно позволить заглянуть в ее темную, исполненную страданий жизнь той поры.

* * *

Чирилло был у нее первого сентября. Второго она почувствовала себя настолько лучше, что уговорила сэра Уильяма отправиться в Помпеи, чтобы завершить начатые раскопки. А третьего…

Уже рано утром слуга подал ей письмо. Доставили его два английских моряка. Они ожидают ответа в вестибюле.

Она сразу узнала почерк Нельсона. Дрожа, распечатала и прочла:

«Моя дорогая леди Гамильтон!

Скоро Вы сможете наконец узреть старую развалину — Горацио Нельсона. Может он рассчитывать на благосклонный приговор? Его аварии — почетные знаки. В лице подателей сего письма я позволю себе представить Вам капитанов Кэпла и Хоста. Они передадут Вам депеши, которые, смею надеяться, хоть немного соответствуют Вашим ожиданиям.

Горацио Нельсон».

Повинуясь поспешно данному ею знаку, слуга ввел капитанов. Задыхаясь, не в силах вымолвить слова, она поднялась со стула и устремила на них неподвижный взгляд.

Старший из них церемонно представился и представил своего спутника:

— Капитан Кэпл, миледи! Капитан Хост. Мы посланы адмиралом Нельсоном из Египта, из Абу-Кира…

— Победа? — воскликнула она. — Ради милости господней, скажите мне, это — победа?

Капитан Кэпл кивнул:

— Величайшая победа, какую видал до сих пор мир…

Он продолжал говорить, но она уже ничего не слышала. Вытянув перед собой руки, она без звука упала вперед, лицом вниз…

Глава четырнадцатая

Абу-Кир…

Может быть, она сама выкрикнула это слово?

Громко произнесенное, оно разбудило ее, и она оглядывала все вокруг блуждающим взором.

Доктор Чирилло склонился над ней и, держа ее руку, считал пульс. А на лоб кто-то клал ей холодный компресс.

Теперь она вспомнила. Она лишилась чувств от радости.

Победа! Победа!

Так стоило ли волноваться из-за какого-то шрама?

Повинуясь ее нетерпеливому жесту, доктор Чирилло вышел из комнаты. Она снова послала за капитанами, засыпала их страстно волновавшими ее вопросами. Ей нужно было знать все, она со жгучим интересом ловила каждую подробность, все было для нее одинаково важно. Слушая рассказы капитанов, она мысленно рисовала себе картины битвы. Словно эта мощная драма разыгрывалась перед ее глазами. Словно она сама участвовала в ней.

Перед ней простиралось спокойное море, погружалось в раскаленный пурпур солнце, белый берег на всем своем протяжении заполнялся темными толпами жителей Разетты и Александрии, стекавшихся сюда, чтобы увидеть битву. Она почувствовала легкое дыхание северо-западного ветра, гнавшего плавучие цитадели Нельсона в абукирскую бухту. Вот «Голиаф» и «Усердный», первые корабли его авангарда, с громким «ура» прорвали вражескую боевую линию. Без единого ответного выстрела выдержали они огонь французских линейных кораблей, канонерок и островных батарей; хладнокровно, как во время мирных маневров, прощупывали незнакомый берег; и вдруг слились с внезапно появившейся в тылу врага эскадрой Нельсона, отрезавшей французам путь к береговым батареям…

А теперь, когда наступила ночь, она была на «Вэнгарде». Рядом с Нельсоном. Видела его борьбу, его страдания, его победу.

Опасаясь, что враг может опять ускользнуть от него, он в дни погони за ним не дал себе ни минуты покоя. Теперь, во время боя, его организм, оказавшийся в невероятно тяжелых условиях, не выдержал: мучительные боли пронизывали его, напряженные нервы ответили судорогами, лихорадочная дрожь сотрясала его члены. Но ни звука жалобы не сорвалось с его губ, он не отдал ни одного неверного или нечеткого приказа. Его воля одержала победу над его немощью, и благодаря этому он сумел победить своих врагов.

В самый разгар битвы его ударило осколком в лоб. Его спешно перенесли в укрытый отсек для хранения канатов. Кровь лилась потоком, голову пронизывала резкая боль, он считал, что рана его смертельна, и готовился распроститься с жизнью. Перевязанный кое-как, он потребовал письменные принадлежности, начал диктовать депешу о ходе битвы. Но в этот момент донеслось бурное «ура» матросов. Не обращая внимания на рану, он бросился на палубу. Бледный, едва дыша, спросил о причине ликования. Адмирал Брюэ, командир нападавших, был охвачен пламенем…

На губах Нельсона заиграла странная мечтательная улыбка. Первым его приказом было — поспешить на помощь команде пылающего корабля.

Было спасено семьдесят душ. Но в десять часов пожар добрался до порохового склада, корабль взлетел в воздух.

Со страшным грохотом летели в пучину обломки, мачты, реи, трупы. Потом наступила торжественная тишина. Как будто по взаимному согласию прекратился огонь противников.

Но снова началась битва…

На рассвете Нельсон увидел истинные размеры своей победы. Только двум линейным кораблям и двум фрегатам, поспешно бежавшим с поля боя, удалось уйти от гибели.

Цель была достигнута: был уничтожен план Бонапарта обрести власть над Средиземным морем и угрожать Англии и Индии из Египта. Отечество было спасено. И бессмертным стало имя победителя…

Когда-то она высмеяла его. Пять лет назад, когда он впервые пришел к ней, увенчанный незаслуженной славой.

«Я надеюсь когда-нибудь доказать, что я не совсем уже недостоин представлять английский флаг. Может быть, миледи когда-нибудь представится возможность наломать для меня ветки лавра в садах Неаполя…»

Так он ответил ей тогда. Теперь он возвратился. Близился день, когда ей придется вручить ему лавры, в которых она отказала ему…

А что скажет Мария-Каролина?

«Моя милая, милая леди! Какое счастье! Какая слава! Какая заслуженная победа Вашей великой, благородной нации! И как огромна моя благодарность вам!

Я будто родилась заново. Целую моих детей, мужа. Каково мужество! Какова отвага! Если когда-нибудь будет написан портрет Нельсона, пусть он висит у меня, в моей комнате Моя благодарность навсегда запечатлена в моем сердце. Да здравствует Ваш храбрый народ! Да здравствует Ваш замечательный флот!

Свершился подвиг, навеки честь и хвала Вашим заслугам, непреходящая слава первому флагу мира.

Ура, ура, моя милейшая леди, я обезумела от радости. Еще сегодня вечером мне нужно увидеть обоих Ваших героев. Я скажу им. Даже если бы я не смогла ничего сказать, то одного было бы уже достаточно того, что я всегда была, есть и буду другом Англии.

Ах, как это возвышает душу, быть благодарной людям, которых любишь и уважаешь!

Мои сердечнейшие приветы сэру Уильяму Вас, моя милая, добрая, отважная, я целую, как целовала моих детей. Все мои чувствуют, чем мы Вам обязаны. Да сделает небо великой и счастливой Вашу великую нацию, способную на такие жертвы! Да дарует Бог мне и моим детям счастливую возможность отблагодарить отважного Нельсона и его героический флот!

До свидания сегодня вечером! Покажите мне хотя бы на портрете лицо Вашего героя! Адье! Адье!

Шарлотта.»

* * *

Через пять дней капитан Хост с письмом Эммы вернулся к Нельсону.

«Уважаемый, дорогой сэр! Как мне начать? Что мне Вам сказать?

Пишу с трудом. С последнего понедельника, получив Ваши строчки, я вне себя от радости, в лихорадочном волнении и счастье. Какая победа! С тех пор как стоит земля, не было еще никогда ничего подобного.

Казалось, сердце мое разорвется, когда я узнала об этом. Я потеряла сознание, упала, поранилась. Теперь я вполне здорова. Ах, умереть в такой момент… Наверно, это — самое прекрасное, самое возвышенное! Но умереть, не повидав, не обняв победителя с берегов Нила? Нет, я не хотела бы такого!..

Невозможно описать восторг Марии-Каролины. Она словно обезумела. Целует своего мужа, детей, бегает по комнате, плачет, смеется, кричит, ликует. И все это в одно и то же время. Прижимает каждого встречного к сердцу. И непрерывно говорит о Вас. „О храбрый Нельсон! Да защитит Бог нашего благородного освободителя! Нельсон! Нельсон! Победитель, спаситель Италии! Как мы должны быть тебе благодарны! Ах, если бы мое преисполненное благодарностью сердце могло сказать тебе уже теперь, каких мы исполнены к тебе чувств!“

Я даже не в состоянии описать Вам хотя бы приблизительно взрывы ее восторга. И неаполитанцы вне себя от радости. Если бы Вы были здесь, Вас замучили бы изъявления бурной любви. Сочиняют сонеты, складывают песни, устраивают иллюминации, народные празднества — все в честь Нельсона. Ни один из этих бесславных французов не смеет показаться на людях. А я… Честь моей родины, слава моего земляка наполняют сердце мое гордостью. И на меня падает луч его сияния. И я родилась в той стране, которая дала миру Нельсона и его героев.

Моя королева, которую я боготворю, написала мне два письма. Первое — днем, когда мы получили весть о победе, второе — вчера. Я посылаю их Вам. Сохраните их, они написаны ею собственноручно.

Ваши комнаты ждут Вас. Надеюсь, Вы не задержитесь надолго.

Благодаря Вашей победе сэр Уильям помолодел на десять лет, для полного счастья ему надо еще увидеться со своим другом. Приезжайте поскорее!

И к Вашему верному благодарному другу

Эмме Гамильтон.

Р.S. Королева посылает также бриллиантовое кольцо капитану Хосту, шесть пип[13] вина матросам, две бочки — офицерам и по гинее[14] на каждого. По ее просьбе я перевела на английский язык ее сопроводительное письмо Вам. Оно выдержано в таком стиле, будто это письмо незнакомки, которая любит Англию и восхищается Нельсоном. Так как война против Франции еще не объявлена, королева не может быть столь откровенной, как хотелось бы. Но она уже так вооружалась и так открыто демонстрировала свою радость по поводу победы, что ни у кого нет сомнений в характере ее мыслей. Она просит меня сказать Вам буквально следующее: ее страстное стремление увидеть Вас — более чем каприз беременной женщины[15], она будет несчастна навеки, если Вы не явитесь. Благослови ее Бог!

P.P.S. Еще я должна сказать Вам, как я теперь одеваюсь. Спросите Хоста. Моя шаль — синяя[16], с вышитыми на ней золотыми вымпелами. Мои серьги — якоря Нельсона. Все вместе — поэма моря, сонет Нелу.

Впрочем, прилагаю к сему пару сонетов. Может быть, послать Вам все, что о Вас написано? Но для этого мне пришлось бы зафрахтовать целый корабль.

Вы в состоянии прочесть мои каракули?

Я ребячусь, не правда ли? Но когда так радуешься. Еще раз, благослови Вас Господь! Благослови Вас Господь!

Эмма.»

* * *

С прощальной дворцовой аудиенции капитана Хоста сэр Уильям вернулся с запечатанным письмом от королевы Эмме.

Он отдал его с нарочито равнодушной миной. Но по тихому подрагиванию его век она разгадала его неудовлетворенное любопытство, его беспокойство. С тех пор, как она, не испросив предварительно его позволения, послала Нельсону с Трубриджем несколько строк в сопровождении тайного приказа Марии-Каролины, он, конечно, чувствовал, что она вышла из-под его опеки. Она усвоила все его уловки и приемы. Он уже не мог научить ее ничему новому. Заслуги и удачи в исполнении посольских обязанностей он приписывал себе, пожиная за то признание министерства иностранных дел. С возрастом он стал тщеславным бахвалом. В действительности же он только осуществлял идеи Эммы.

Она не завидовала его дешевой славе. Любила оставаться в тени, так она могла быть более полезна Нельсону, чем если бы стала хвастливо выставлять напоказ свое могущество. Когда-то она опасалась злости сэра Уильяма, ненавидела его злорадство. Теперь он представлялся ей едва ли не комическим персонажем. В комедии ее брака роли поменялись. Высокомерный человек, считавший себя всегда первым, он смотрел раньше на Эмму сверху вниз. Теперь он взирал на нее снизу вверх. Осторожно задавал ей вопросы, даже не решаясь дать выход своему любопытству.

С нарочитой медлительностью приняла она из его рук письмо Марии-Каролины, распечатала его. Из конверта выпал листок бумаги — ложное признание, которым Эмма брала на себя ответственность за нарушение нейтралитета… Наискосок Мария-Каролина начертала два слова: «Оплачено Абу-Киром». Эмма задумчиво сложила листок, сделала из него маленький кораблик, такой, какие она пускала в детстве по родной реке Ди, чтобы они плыли в далекое, таинственное море.

С улыбкой опустила она кораблик в наполненный водой умывальный тазик, подожгла его. С удивлением наблюдал все это сэр Уильям, едва скрывая злость и разочарование.

— Что ты делаешь? Разве в нем не было ничего важного?

Она бросила на него странный взгляд.

— Важное? Просто бумажный кораблик. Бумажный кораблик, с помощью которого Нельсон сжег «Ориент» при Абу-Кире!

Ведь так оно и было. Великая битва никогда не состоялась бы, пожар «Ориента» не вошел бы в мировую историю как победный факел Нельсона, если бы не этот листочек бумаги. И вот его пепел плавает в умывальном тазике леди Гамильтон, которая была некогда красавицей Эммой лондонских улиц…

Глава пятнадцатая

Двадцать второго сентября…

В этот день пять лет назад Эмма в последний раз видела Нельсона, исчезнувшего на «Агамемноне» в лучах восхода. Тогда он был простым, никому не известным капитаном корабля. И вот он возвращается в сиянии недавней славы…

Неаполь готовил ему торжественную встречу А в Неаполе — весь мир королей.

Теперь они могут свободно вздохнуть, уже не страшась тайных, грозивших им гибелью планов Бонапарта. А кому они этим обязаны? Сие известно только Марии-Каролине.

Ее благодарность выразилась в данном ею Эмме поручении. Притворившись больной, она деликатно уклонилась от торжественной встречи. Передала Эмме честь выразить спасителю благодарность Неаполя, радость — на глазах всего народа возложить лавровый венок на чело тайно любимого ею человека.

Королевой этого дня была Эмма.

Словно королева, плыла она сияющим полднем на королевском барке Сидела на палубе на высоком стуле Марии-Каролины, украшенном гербом испанских Бурбонов. Слушала льстивые речи короля, принимала низкие поклоны придворных вельмож. Ей рапортовал командир корабля герцог Франц Караччоло, адмирал королевства обеих Сицилии, отпрыск самых гордых княжеских родов Калабрии. Артисты отвешивали ей глубокие поклоны. Ей надлежало выбирать песни и мелодии, которые неслись во славу старой Англии над си ними водами Тирренского моря, исполняемые певцами Паизиелло и музыкантами Чимарозы. На нее с восхищением глядели пассажиры празднично разукрашенных лодок, стаями круживших около королевского корабля. В этой женщине, облаченной в сияющие белизной одежды, они чтили гения славы, который плыл впереди, чтобы приветствовать победителя.

Она была королевой. И плыла, как королева.

И вспомнился ей другой день — день, когда она впервые увидела королевский барк. На тихих водах залива Ди, далеко, у берегов Уэльса…

Сияющий розовыми, золотистыми, пурпурными, лазурно-голубыми красками корабль показался ей тогда большой заморской птицей, прибитой ветрами Ирландского моря к берегам ее родины.

Из него явилась прекрасная женщина. В переливающихся одеждах, подобно ящерице скользя по прибрежному песку, она шутила с простой девушкой. Огнем своих глаз, жаром губ, волшебством слов она разбудила дремавшие мечты молодого сердца. Она показалась Эмме королевой. А теперь…

С тех пор как принц Георг отдал свое сердце прекрасной Марии Анне Фицгерберт, никто уже не знал ничего об Арабелле Келли. Она была забыта. Словно ушла из жизни…

Королева…

Ах, только дочери старинных властительных родов становились королевами. И оставались ими даже в несчастье. Даже после смерти.

Лишенная всех знаков своего достоинства, брошенная на эшафот дочь Марии-Терезии никогда еще не обладала таким могуществом, как в момент, когда под ликующие клики толпы голова ее покатилась в песок. Даже бледная тень ее имени разжигала в мире пожар, заставляла литься кровь целых народов. Пустой самообман — думать, что можно уничтожить монархию, убивая королей. Их право на господство заложено самим Богом в основание земли, на нем зиждется человеческая вера.

А права Арабеллы Келли… Леди Гамильтон… Пусть она хороша собой, умна, талантлива. Имя ее — знаменито. И тем не менее она все та же Эмма Лайен, что некогда отправилась в погоню за счастьем. Она всем обязана слепому случаю, приведшему ее в объятия старого человека. Как только он умрет, померкнет ее слава. Она из тех авантюристок с большой дороги, все права которых зависят от каприза мужчины. Эти права — не более чем песок, нанесенный ветром. И следующая волна может смыть его…

Она — королева. Милостью сэра Уильяма.

С такими мыслями ехала она навстречу любимому. Иначе представляла она себе эту встречу пять лет назад. Тогда она была во власти раздражения и отвращения к старику, который унизил ее своей похотливостью. К миру, который вынуждал ее лгать. А она мечтала о руке, на которую смогла бы опереться, о сердце, которое любило бы ее.

Сегодня она едет навстречу Нельсону. Любит его. Сильнее, чем прежде. И все же…

Чего было ей ожидать от него? Он был пленником своей родины, своей славы, своей жены. После нескольких коротких недель призрачного счастья он бы отвернулся от нее. Как принц Георг отвернулся от Арабеллы Келли. А тогда она потеряет и сэра Уильяма. Его, по воле которого она обрела свои права…

Этого не должно случиться! Ей нельзя принадлежать Нельсону! Да что же это с ней такое? Почему именно сегодня приходят ей в голову все эти мысли? Может быть, в ней таится еще болезнь и делает ее мысли столь низкими? Неужто в свои тридцать три года она навеки утратила блаженство мечтаний юности, блаженство сладких разочарований? Ах, как изменилась она за эти пять лет!

Всеми силами души стремилась она увидеть любимого. Теперь она едет ему навстречу. И рассчитывает…

Вдруг она вздрогнула. Люди в лодках повскакали на ноги, замахали шляпами, платками и флажками, голоса их слились в единый громкий крик.

К Эмме поспешно приблизился адмирал Караччоло. Вытянув руку, он указал ей на приближающийся остров Капри. Из-за скалы Тиберия появился в лучах солнца флот, одержавший победу при Абу-Кире.

* * *

Нельсон! Нельсон!

Повторенное тысячами голосов, пронеслось над морем это имя. Подобно бесчисленной стае пестрых птиц взметнулись над всеми мачтами вымпелы и флаги. Загрохотали залпы орудий.

«Нельсон! Нельсон!..»

Барк неаполитанского короля, стройный, изящный, как морская ласточка, взял курс на плавучую крепость Британии. Один-единственный человек сошел по трапу «Вэнгарда»…

Жгучее нетерпение охватило Эмму. Вырвав свою руку из-под руки короля, она бросилась к соединявшему корабли трапу…

Она готовилась произнести торжественную речь, полную пламенного воодушевления. Но оказавшись перед Нельсоном, она забыла все. Она смотрела на него безмолвно, не дыша. Она видела почетные награды, о которых он писал ей. И видела то, что осталось от Горацио Нельсона…

Он стоял бледный, с провалившимися щеками, худой как скелет. В свисающем рукаве — дергающаяся культя отпиленной руки. Лоб выпуклый, покрытый багряными рубцами ожогов, старательно подштопанный клочком кожи. Под ним — глаза, обведенные землистыми кругами, один — наполовину скрыт распухшим веком, другой — нечто неподвижное, стеклянное, невидящее, мертвое.

— Боже мой, Боже мой, Нельсон? Возможно ли?

Ее душил страх. Расплавленный огонь потек по ее жилам. Перед глазами замелькали путаные черточки, невыносимо закололо в затылке и кончиках пальцев… Всеми силами сопротивлялась она припадку. Но все вокруг нее заколебалось. Корабль взмылся вверх. С карканьем налетели на нее тысячи ярких пестрых птиц, пол стал ускользать из-под ее ног, и стало темно… темно…

— Нельсон!.. Нельсон!..

* * *

Луч солнца проник сквозь косое окошко. Упал на портрет над письменным столом…

Эта холодная улыбка… она уже видела ее где-то? Жена Нельсона…

Неприязненно отвела она глаза. Увидела озабоченное лицо сэра Уильяма. А рядом с ним…

Ужас! Ужас!

Торжественной, достойной величия этого момента должна была быть встреча. Так ей мечталось об этом. Теперь все было загублено. Она хотела встать, извиниться перед Нельсоном. Но когда взглянула на него… Ей стало легче, когда она наконец смогла заплакать.

Плакать… над его искалеченным телом, над его погибшим лицом, над владевшей всем его существом глубокой печалью.

А он смиренно стоял перед ней, не осмеливаясь поднять на нее глаз. Он, победитель…

Она пыталась улыбнуться ему сквозь слезы. Взяла его руку. Нежно гладила ее. Старалась найти для него доброе слово…

Но он не отвечал. Он стоял молча. И ей тоже отказал голос. Между ними повисла страшная тишина…

Вошел король. В свойственной ему псевдодеревенской манере он громко приветствовал, «спасителя Бурбонов» и «освободителя Италии».

— Нельсон!.. Нельсон!

Все еще кричал народ, гремели пушки, звучал гимн бога морей. Гимн этого несчастного бога.

* * *

Фердинанд осмотрел «Вэнгард», нашел слова утешения для раненых, попросил представить ему капитанов флота, в том числе и молодого командующего «Талии» Джошуа Несбита, пасынка Нельсона.

Потом Нельсон взошел на королевский барк, где его встретил с почетом адмирал Караччоло, его соратник по Тулону. Сопровождаемые музыкой, под гром орудий цитадели, под звон колоколов и радостные крики лаццарони, густыми толпами расположившихся на набережных, вошли они в гавань Неаполя.

Ступив на сушу, Нельсон впервые обратился к Эмме. Протянув ей руку, он просил у нее позволения сопровождать ее. Впервые поднял он на нее свой глаз, и взгляд его был многозначителен. Залившись румянцем, она подала ему руку и последовала за ним сквозь плотно окружавшую их ли кующую толпу. Король, сэр Уильям, двор… никто не подумал о ней, ее пытались оттеснить в сторону, чтобы видеть Нельсона.

Эмма и Нельсон шагали рука об руку по празднично разукрашенным улицам, под балдахином горящего в вечерних пурпурных лучах неба. Перед ними толпы одетых в белое девушек осыпали их путь цветами, мальчики выпускали из клеток сот ни плененных птиц, возвращая им свободу в день, когда Неаполь чествовал своего освободителя. Толпы слепых стремились коснуться их одежд, женщины целовали их плечи, щеки, старики бросались перед ними на землю, стараясь, чтобы они перешагнули через них. Какой-то ирландский монах-францисканец встал на их пути и в пламенной речи требовал от Нельсона уничтожить антихриста, предрекая ему завоевание Рима[17].

Нельсон с трудом расчищал дорогу себе и Эмме, не выпускал ее руки. Она должна была разделить с ним все изливавшиеся на него похвалы, все это бурное, восторженное поклонение. Догадывался ли он, что она сделала ради него? Может быть, он хотел продемонстрировать свою благодарность ей перед всей Европой? Он шествовал как король, как победитель. А она была его королевой.

Весь Неаполь знал ее, приветствовал ее, восхищался ее красотой. Сравнивал ее с златокудрой Мадонной, подарившей человечеству Спасителя…

Когда процессия достигла палаццо Сесса, была уже ночь. Войдя под портал, Нельсон повернулся к толпе, молча приподнял в знак благодарности шляпу и быстро потянул за собой Эмму. Его, казалось, угнетала свойственная южанам избыточность восторгов и приветствий.

Но крики толпы продолжали доноситься до них. Непрерывно звучали их имена, и народ не успокоился до тех пор, пока оба они не вышли на балкон. И тогда тысячи голосов слились в единый, далеко разнесшийся приветственный крик.

И это словно послужило сигналом: у подножия дворца вспыхнул яркий свет, побежал вверх по стенам, залил все здание ослепительным потоком. А высоко на крыше в окружении сияющего лаврового венка горело имя Нельсона, как бы в расточительном изобилии изливая на старый город свет победы.

Неаполь ответил. Потоки света осенили все уголки города. От благородной вершины Капа ди Монте до украшенных серебряными пряжками лодыжек Ривьеры ди Кьяйя улыбающаяся Партенопейя укуталась в праздничный наряд, сотканный из солнц и звезд…

На балконе Эмма стояла рядом с Нельсоном. Там она впервые по-настоящему увидела его таким, каким он стал за эти пять лет.

Он был некрасив, невелик ростом, калека. Но в героическом ореоле, озарявшем его, он казался ей прекрасным. Шрамы, полученные в боях, облагораживали его. Он возвышался надо всеми известными ей людьми, как благородная вершина горы, покрытая зеленым лесом, над низкими песчаными барханами бесплодной пустыни.

Исчезли трезвые размышления и холодный расчет — словно упали цепи, которыми опутывала ее жизнь. Тепло, исходившее от Нельсона, вновь пробудило мечты ее одиноких ночей.

Она любит его. Так, как не любила никогда раньше. Любовью, которая опаляла ее тело огнем горячего желания, наполняла ее душу чистым светом благоговения.

Он внезапно повернулся к ней, указал на окружавшее их сияние и остановил на ней долгий взгляд.

— Всем этим я обязан вам! Вам! Вам!

Она покачала головой:

— Я смогла лишь убрать пару камешков с вашего пути. Не больше. Сама победа…

Он резко прервал ее:

— Я никогда не пришел бы к ней без вас! И Англия обязана всегда помнить об этом!

Она тихонько улыбнулась про себя:

— Англия? Разве я делала это ради Англии?

Он был близко от нее. Его горячее дыхание касалось ее щеки. Без слов он страстно сжал ее ладонь…

Сладкая дрожь охватила ее. Ах, будь что будет! Она любила его. Была готова принадлежать ему…

Она ждала дрожа. Склонилась к нему, но он… Он резко выпустил ее руку и нерешительно отдалился от нее. Как будто ему была неприятна ее близость.

Что оттолкнуло его? Быть может, ему вспомнилась холодная улыбка над его письменным столом?

Луч света упал на его лицо, выражавшее бессильный гнев, горькую печаль, усталое отречение. И что-то похожее на страх. Как будто его мучило сомнение…

Наступила долгая тишина. А потом вошел сэр Уильям.

Глава шестнадцатая

Уже назавтра рано поутру Нельсон был принят Марией-Каролиной. Без особого парада. На аудиенции присутствовали только сэр Уильям и Эмма. Все-таки нужно было еще соблюдать осторожность по отношению к Франции.

Улыбнувшись Эмме, Мария-Каролина заявила, что уже поправилась, рассыпалась в благодарностях Нельсону, спросила его совета по поводу шагов, которые она собиралась предпринять, чтобы избежать грозящей со стороны Рима опасности. Она просила своего зятя, немецкого кайзера, разрешить барону фон Маку перейти к ней на службу и заручилась его согласием.

Гениальный стратег и реформатор австрийской армии должен был высказать свое компетентное суждение о боеспособности неаполитанского войска и взять на себя верховное командование в ближайшей военной кампании. Его прибытия она ожидала в начале октября. Тогда она хотела бы созвать военный совет и просила Нельсона принять в нем участие. Она рассчитывала на его действенную помощь, что еще умножило бы ее благодарность. Само имя победителя на Ниле прибавит мужества и уверенности даже самым робким.

Единственный глаз Нельсона загорелся. Он увидал перед собой новый путь — вторым ударом на суше еще больше унизить заклятого врага Англии и тем самым, может быть, навсегда обезвредить его. Он радостно принял предложение Марии-Каролины, выразив полную готовность предоставить себя и свой флот в полное ее распоряжение.

Она милостиво протянула ему руку для поцелуя. И тот, кто чуть ли не в страхе отпрянул при прикосновении к Эмме, не дрогнув, без колебаний тотчас же прижал губы к изящной руке королевы.

Не влюблен ли он в Марию-Каролину?

Чувство, похожее на ревность, овладело Эммой. Но уже в следующее мгновение она улыбнулась своей недостойной мысли. Мария-Каролина была как ее сестра Мария-Антуанетта. Нельсон же был не Мирабо, который ради того, чтобы поцеловать руку королевы, отрекся от самого себя.

* * *

После аудиенции Эмма рука об руку с Нельсоном отправилась к морскому арсеналу. Необходимо было переправить с корабля раненых, пока еще дули свежие морские ветры.

Эмма подготовила все заранее, как только прибыло известие о приближении флота. Экипажи, носилки стояли наготове на берегу, слуги раздавали освежающие напитки. Корабельные медики передавали раненых с рук на руки госпитальным врачам, дежурным сестрам и братьям общества самаритян, представителям властей. Все происходило в полном порядке: ни толкотни, ни спешки, ни криков. И все же Эмма ощутила, как дрогнуло ее сердце. Когда мимо нее поплыли на носилках жертвы войны, на нее впервые повеяло ужасом сражений — оборотной стороной воинской славы. Сердце ее исполнилось горячего сочувствия. Но позже, когда все было закончено, когда ее окружили капитаны, превозносившие ее предусмотрительность и заботу, когда она читала в глазах Нельсона восхищение и благодарность, ею снова овладело опьянение новым счастьем. Чем были все эти жертвы по сравнению с ним, любимым, великолепным! Они были инструментами его величия, мелкими камешками в стремительно растущей пирамиде его подвигов! И они должны быть счастливы, что служили ему, что им была оказана честь пролить за него кровь…

Ах, эти мелкие душонки, которым казалось болезненным все, выходившее за рамки их ничтожного мирка! Они называли сентиментальностью и истерией то, что на самом деле было высочайшим полетом души, расцветом духовной жизни.

* * *

Среди капитанов был и Джошуа.

Она часто вспоминала красивого, живого мальчика, который некогда был ее постоянным спутником. Того, кто пробудил в ней материнские чувства, которые ей приходилось подавлять, когда дело касалось ее собственного ребенка…

Она была удивлена, насколько он изменился за это время. Высокий, всегда навытяжку, с резкими, неловкими жестами, он походил на тех офицеров, с засильем которых на флоте всегда боролся Нельсон. Своим высокомерным поведением и невниманием к другим людям они вызывали насмешки и ненависть иностранцев и где бы ни появлялись — всюду множили ряды врагов Англии.

Пока она беседовала с Трубриджем и другими капитанами, Джошуа держался вдали. Притворялся, что не видит ее. Пока вдруг не прозвучал голос Нельсона. Резкий, острый, словно с юта «Вэнгарда»:

— Капитан Несбит! На пару слов!

Джошуа вздрогнул и, чуть-чуть помедлив, пошел к Нельсону, отдал ему честь.

— Сэр?

Приглушив голос, Нельсон продолжал говорить. Но он стоял так близко к Эмме, что она все поняла.

— Капитан Несбит, вам известно, кому обязаны ваши раненые товарищи тем, что их приняли в Неаполе, и тем, что они получили таким образом возможность излечения? …Капитан Несбит! Я жду от вас ответа!

— Я полагаю, что известно, сэр, — ответил Джошуа, цедя слова сквозь зубы. — Говорят, что леди Гамильтон!

— Не только говорят, это так и есть. Все капитаны флота признали это и выразили надлежащую благодарность. Все, кроме вас. Капитан Несбит, не угодно ли вам наверстать упущенное?

Темный румянец залил щеки Джошуа. Он упрямо откинул голову.

— Ваша милость…

Но Нельсон прервал его. Быстрым движением он приблизился к сыну настолько, что их лица почти соприкоснулись.

— Леди Гамильтон — супруга британского посла, который замещает здесь его величество короля Георга. Мы — на службе, капитан Несбит, и только негодяй не выполняет своего долга, находясь на службе! — и повернулся к нему спиной.

Лицо Джошуа покрылось смертельной бледностью. Медленно, чуть ли не шатаясь, он приблизился к Эмме, что-то пробормотал, склонился над ее рукой, как бы для поцелуя, но не прикоснувшись к ней губами.

— Джошуа! — пробормотала она, пораженная его поведением. — Я вас умоляю, что с вами? За что вы на меня сердитесь?

Выпрямившись, он холодно взглянул на нее:

— Я не понимаю, миледи…

— Джошуа, я всегда была вам другом и, думается, вы раньше неплохо относились ко мне. А теперь… вдруг… Скажите, в чем дело? Позвольте мне пригласить вас к нам в палаццо Сесса. Я надеюсь, вы не забыли еще тех дней, которые мы провели там вместе…

Он презрительно пожал плечами:

— Это было так давно, миледи! Но если вы хотите показать мне дом. Как прикажете, миледи!..

Он отвесил неловкий поклон, отдал честь Нельсону и присоединился к другим офицерам.

На обратном пути она забросала Нельсона вопросами. Вдруг ей вспомнилось, что в его письмах давно уже не было приветов от Джошуа и вообще не упоминалось его имя.

Но он отвечал очень кратко и нехотя. Он и сам не мог объяснить себе, почему после Тенериффы между ним и Джошуа наступило отчуждение. Там Джошуа спас ему жизнь, ухаживал за ним неделями, как любящий сын. Но вдруг, за несколько дней до прибытия Нельсона в Англию, он исчез, оставив все на врача. Он, кажется, не появился даже к отплытию корабля. Попрощался мимоходом, холодно, как с чужим.

В своих заботах о будущем Нельсон не обратил особого внимания на странности поведения Джошуа. И только в Англии, в долгие часы постепенного выздоровления, он задумался над этим и справился о Джошуа у его матери. Но и она ничего не могла сказать ему. А Том Кидд, единственный, кто был близок Джошуа, остался с ним на флоте. Позже, когда Нельсон, возвращаясь к театру военных действий, получил командование эскадрой, к которой как капитан «Талии» принадлежал и Джошуа, тот старательно избегал отца, общаясь с ним только по делам службы.

На капитанских встречах он вел себя холодно и замкнуто. Постоянно искал повода к спору. Оспаривал влияние отца, главенство начальника, его мужество. И это он, до того видевший в Нельсоне свой идеал! Возможно ли, что в двадцать один год он находится на той юношеской стадии развития, когда сыновья из неясного стремления к оригинальности ополчаются на отцов? Он всегда делал противоположное тому, что желал и что ценил Нельсон. Педантично добросовестный на службе, он совершенно менялся, как только попадал на сушу. Тогда он пил все ночи напролет, играл, охотился за женщинами. С преднамеренной хвастливой откровенностью. Как будто он нарочно старался огорчить и задеть отца…

— Я напрасно пытался снова сблизиться с ним, — закончил Нельсон печально. — А теперь он, кажется, перенес свою неприязнь ко мне на моих друзей. Иначе откуда же взяться такому загадочному поведению по отношению к женщине, которую он сам прежде почти боготворил?

— А Том Кидд? — продолжала спрашивать Эмма. — Он еще с ним?

Нельсон покачал головой.

— Я оставил его в Англии. Своими темными предрассудками он вряд ли оказывал на Джошуа благоприятное влияние. И мне он стал в тягость. Он вечно следил за мной, пытаясь оградить меня от тысячи воображаемых опасностей. Но моя жена расположена к нему. Выходцы из Вест-Индии немного склонны к мистике.

Он сказал это в шутливом тоне. Но меж его бровей легла глубокая складка, старившая его.

Он выглядел больным и усталым. Казалось, что-то угнетало его.

* * *

Джошуа пришел тогда, когда палаццо Сесса был полон гостей. Неаполитанское общество изо всех сил стремилось увидеть вблизи героя Нила, получить приглашения на праздник, который в честь него устраивало посольство. Двадцать девятого сентября готовились отпраздновать рождение Нельсона.

Поэтому Эмме не удалось поговорить с Джошуа. И когда он, следуя приглашению сэра Уильяма, стал приходить часто, а потом чуть ли не ежедневно, он, казалось, нарочно старался избегать ее. Он был изысканно вежлив, в обществе никогда не нарушал приличий и даже присоединялся к похвалам, которые воздавали ее красоте и художественным талантам его товарищи. Причем достаточно громко, чтобы его голос мог достичь ушей Эммы. Но она была не в силах избавиться от неприятного ощущения. Часто, разговаривая с Нельсоном, она ловила на себе взгляд Джошуа. Как будто он издали хотел прочесть по ее губам то, что она говорила. Когда она смотрела на него, он отводил глаза как ни в чем не бывало.

Следил он за ней, что ли? Как Том следил за ней? Она улыбалась этому. Пусть Том передал ему все измышления Гревилла. Нельсон знал правду. Нельсон оправдал ее. Не все ли ей равно, что думают о ней другие!

* * *

Двадцать девятое сентября. Сороковой день рождения Нельсона… Вся Европа чествовала героя. Король Георг III возвел его в достоинство пэра Англии, даровав ему титул «Барон Нельсон Нильский из Барнэм-Торпа». О его славных подвигах говорилось в тронной речи, обращенной к парламенту, обе палаты проголосовали за ежегодную пенсию в две тысячи фунтов ему и двум ближайшим наследникам его нового титула.

Освобожденный от гнетущих забот о своей египетской провинции, турецкий султан прислал ему соболью шубу, плюмаж из драгоценных камней для украшения адмиральской шляпы и сумку с десятью тысячами цехинов[18] для раненых; мать-султанша присовокупила к этому золотую шкатулку, усыпанную драгоценными камнями. Русский император Павел I и король Сардинии прислали свои портреты в золотых, украшенных бриллиантами ларцах. Город Лондон преподнес ему золотой меч. Ост-индская компания — десять тысяч фунтов.

Капитаны флота наперебой оказывали ему почести — иногда, правда, их «находки» были достаточно грубыми, совершенно в моряцком духе. Капитан корабля «Свифтшир» Халлоуэлл, например, велел смастерить для него гроб из грот-мачты «Ориента», чтобы когда-нибудь героя похоронили в одном из его трофеев…

Неаполь превзошел себя в изъявлении восторгов. Толпы поздравителей стекались в виллу сэра Уильяма на Позилиппе, в центр торжеств. Высокая колонна, украшенная рострами, которую Эмма велела соорудить в память о победе, покрылась именами гостей. Восемьдесят были приглашены к обеду, восемьдесят — к ужину, и тысяча семьсот сорок гостей — на ночной бал.

Море света заливало обширные залы дома и зеленые аллеи парка. Красавицы в шуршащих шелковых платьях, статные мужчины в покрытых золотым шитьем мундирах двигались взад и вперед — живая река блеска и роскоши, текущая в русле славы под пьянящую бессмертную музыку Паизиелло и Чимарозы.

И надо всем этим — одно имя…

Оно было у всех на устах, глядело со всех ковров, приветствовало вас с каждого флага. Его инициалы были вышиты на ливреях слуг, на дамасте скатертей и салфеток, выгравированы на серебре приборов, горели золотом на хрустале бокалов.

Нельсон, всюду Нельсон.

Как имя, так и человек. Он возвышался надо всеми, невозможно было не отличить его от остальных. Его стройная фигура, изящные контуры его головы, его одухотворенное лицо высоко вознесли его над толпой посредственностей. И то, что он недавно назвал жалкими развалинами разбитого корабля, стало теперь знаком его величия. Не было здесь ни одного мужчины, который не смотрел бы благоговейно на пустой рукав его мундира, на шрамы на его лбу, и ни одной женщины, которая не ловила бы его взгляд.

Сколько ран, столько и побед.

Но для него среди всей этой цветущей красоты живой, казалось, была только одна женщина.

За столом, во время прогулок по залам и аллеям, и тогда, когда произносились торжественные речи, она всегда должна была быть рядом с ним, ему необходимо было чувствовать ее кисть у своего локтя. Он улыбался, когда улыбалась она, пил, когда пила она, ел, когда она ела. Громко, во всеуслышанье выражал он одобрение, когда она, уступая настойчивым просьбам гостей, показала на маленькой сцене виллы некоторые из ее «живых картин», изобразив помпейскую танцовщицу, музу танцев, влюбленную мечтательницу; восхищенно хвалил благородную прелесть ее линий, грацию движений, открыл с ней бал, танцевал только с ней. Ее имя не сходило с его губ.

Может быть, он только сейчас осознал свою славу? И хотел воздать ей свою благодарность за помощь, гораздо большую, чем она того заслужила? Обычно такой серьезный, почти робкий, он вдруг явился ей совсем в другом свете. Теперь он был словно необузданный, смеющийся мальчик, впервые отведавший огнетворного сладкого вина.

Она читала зависть на чужих лицах, слышала тайное шушуканье. Видела испытующий взгляд сэра Уильяма, серьезную настороженность Джошуа. Гордо подняв голову, она смеялась над несвободой мелких душ, расправляла плечи в гордом сознании своей красоты, своей силы. Разве не рождена она для любви? Только для этого и вознесла ее из тьмы на свет судьба. Для того, чтобы она любила Нельсона. Она, некогда простая служанка, — героя…

Глава семнадцатая

В одном из холмов за фонтанами парка по желанию Эммы был устроен обширный грот, вход в который был как занавесом прикрыт высоко бьющими струями фонтанов и ниспадающими зеркалами каскадов. И только когда отключали воду, видна была внутренность грота. По выложенной камнями перемычке можно было, не замочив ног, попасть из грота к поднимающемуся амфитеатром широкому полукругу лужайки, зеленая мурава которой терялась вдали за деревьями и боскетами.

Там было сооружено для Нельсона сиденье, подобное трону, к которому с обеих сторон примыкали более низкие кресла для капитанов флота, а все оставшееся пространство предназначалось для музыкантов и множества гостей. Между теми и другими слуги с факелами в руках образовали коридор, связывающий грот с троном.

Как бы выплыв из глубины вод, окруженная пятьюдесятью океанидами — красивейшими девушками Неаполя, в лучах разноцветных огней, Эмма в облике богини Фетиды должна была восславить Нельсона, покорителя морей, от имени своего царства. В волнах струящейся музыки Паизиелло она приблизится со своей свитой к трону, мелодичными строфами восславит гений Нельсона, преподнесет ему золотой трезубец как знак его власти над морями и осенит его чело лавровым венком, символом славы.

Праздник должен был завершиться под взрывы ракет и гром пушечных выстрелов, под свист шутих и при вспышках фейерверка всенародным гимном старой Англии, исполненным одновременно двумя оркестрами и двумя тысячами голосов:

«Rule, Britannia! Правь, Британия!»

* * *

Незадолго до полуночи она под каким-то предлогом ускользнула от Нельсона, поспешила в свою комнату, надела прозрачный, цвета морской волны наряд Фетиды, украшенный вышитыми золотыми якорями. Закутавшись шалью, она по боковой лестнице спустилась в парк. Трубные звуки фанфар начали торжественный марш во славу Нельсона, сейчас во главе толпы гостей сэр Уильям поведет Нельсона к площадке перед гротом.

Но когда Эмма вышла из дома, она увидела, что в парке, под зажженным канделябром стоит Джошуа. Охваченная невольным чувством страха, она хотела свернуть на боковую дорожку, но ее шаль зацепилась за агаву и повисла на ней. Джошуа увидал Эмму прежде, чем ей удалось отцепить шаль. Поспешно, чуть ли не бегом, он бросился к ней:

— Дозволено ли руке простого смертного отважиться на то, чтобы освободить нимфу из объятий чудища? — крикнул он как бы в шутку. Но голос его прозвучал напыщенно, смех его был искусственным. Отцепляя шаль, он склонился над Эммой и, глядя в упор, не спуская с нее глаз, воскликнул с деланным удивлением, как будто только сейчас ее узнал:

— Миледи? Богиня красоты собственной персоной? О как я благодарен судьбе, бросившей мне такой подарок. Банальная музыка, пустая болтовня, ничего не выражающие лица — все это надоело миледи, не правда ли? И мне тоже. Я возмечтал о нежной беседе с родственной мне душой. Бежал в парк. А вы, увидев, что я ухожу, поспешили за мной. Не так ли? Вы вспомнили о бедном Джошуа, которого вы просили объяснить вам свое поведение. Ну вот, теперь мы одни. Хотите выслушать, отчего я ненавижу вас? И почему я люблю вас?

Он схватил ее руку и крепко сжал. Его горящие глаза скользнули по ее лицу, она почувствовала запах винного перегара.

Ею овладел страх. Она вспомнила то, о чем говорил ей Нельсон. О склонности Джошуа к насилию, о его тяге к алкоголю, о его погоне за женщинами.

— Вы ошибаетесь, мистер Несбит! — сказала она спокойно, овладев собой. — Я не видела, как вы уходили, и отсюда ясно, что пришла я сюда не из-за вас!

Он захохотал с издевкой.

— Ах, да, вспоминаю. Достойный старец сэр Уильям говорил мне, что вы где-то здесь в саду преподнесете венок великому герою. А почему бы нет? Кому же известно, что он украшает себя чужими перьями? Да, миледи, не глядите на меня с таким удивлением! Благодаря чему он выиграл битву у Нила? Благодаря тому, что пихнул свои корабли между берегом и французами, лишив их защиты со стороны сухопутных фортов. Гениальный маневр, так ведь? И совершенно новый! Весь мир превозносит его за это. А те немногие, кто знают правду, молчат. Так как не хотят портить отношений со своим начальником. Скажу вам по секрету, миледи, что не он изобрел этот маневр. Изобрел его лорд Худ. Он испробовал его еще в девяносто четвертом году у Йерских островов. Тогда был неблагоприятный ветер, и маневр провалился. Но Нельсон, хитрец, запомнил его. Повторил его при Ниле. И стал тем самым великим Адмиралом. Благородная слава! За это он и заслужил лавровый венок! Ха-ха-ха!..

Он разразился хриплым смехом, кивая ей со злорадным блеском в глазах.

Она растерянно, не отводя глаз смотрела на него. Возмущенная, оглушенная страшным обвинением, которое он бросил человеку, от которого не видел ничего, кроме любви.

— Джошуа… — еле выговорила она. — Ведь он — ваш отец…

Он прервал ее яростным выкриком:

— Отнял у меня мою мать, и поэтому он мой отец? Отнял у меня Тома Кидда, и за это я должен быть ему благодарен? А теперь хочет и вас отнять у меня?.. Не качайте головой! Он хочет вас. Я это точно знаю, могу доказать. История, рассказанная Томом Киддом, пробудила в нем интерес к маленькой Эми!

— Маленькой Эми!..

Это имя, произнесенное шепотом, слетело с ее губ. Джошуа запнулся, как будто у него это слово вырвалось помимо воли. Но потом продолжал, перейдя на бормотание, ибо под действием алкоголя разум его омрачился, а язык — заплетался. Сбиваясь, его слова и мысли обгоняли друг друга, лишь время от времени обретая определенное направление.

— Да, миледи, маленькая Эми! Я немного знаю это милое дитя… Не только от Тома Кидда. Когда я был последний раз в Англии… Сэр Джон… Ведь его именно так звали?.. Сэр Джон Уиллет-Пейн и достопочтенный Чарльз Гревилл… Они стали добрыми друзьями. А мне было чистое удовольствие познакомиться по очереди с ними со всеми, бывшими друзьями маленькой Эми. Тогда-то я и узнал… Его королевское высочество, принц Георг Уэльский… Нет, вру! С ним я не говорил. Но мисс… Как там звали эту морфинистку, которая привезла маленькую Эми в Лондон?.. Кажется, мисс Келли?.. Ага, она сказала мне… Несмотря на свой официальный брак с Шарлоттой фон… Ну, она принцесса одного из этих смешных немецких княжеств… да, и несмотря на свой морганатический брак с этой Фицгерберт, толстячок, говорят, все еще безумно влюблен в маленькую Эми… Если она поставит своей целью… Что вы скажете, миледи, о Гебе Вестине в роли английской королевы? Ха-ха-ха!.. Не смейтесь, мадонна! Она хитра. Когда мне пришлось рассказывать историю… знаете, историю о моем отце Энее… глупые люди не заметили, в чем был смысл «живой картины». Но на корабле, во время ночных вахт… учишься думать, соображать!.. Почему Дидона выспрашивает Аскания? Потому что она любит его отца. Разве это не так, госпожа королева? Но Асканий… глупый юноша тоже любит ее! Он любит ее! любит ее! И воображает, что она тоже отвечает ему любо вью… Черт побери, почему она поцеловала меня, если не любила?.. А она любит Энея. Потому что он знаменит, потому что он герой. Что известно ей о Худе и Йерских островах? Нужно сказать ей это, объяснить ей. А если она и тогда… Осторожно, миледи, что вы делаете? Разве вам неизвестно, что он — муж моей матери?

Яростным рывком он притянул ее к себе, уставился ей в лицо, поднял руку, как бы намереваясь ударить ее. Но потом разразился страшными рыданиями, упал перед ней на колени, прижал лицо к ее платью.

— Если бы ты смогла поцеловать меня еще раз, Дидона… Ты так прекрасна… поцеловать, как тогда… поцеловать…

Собрав последние силы, она вырвалась, оставив в его руках свою шаль. Убежала, прячась за деревьями парка…

Его душераздирающие рыдания долго еще стояли в ее ушах… И все же…

Не было ли в этих пьяных речах чего-то помимо слепой ревности? «Он хочет вас», — сказал Джошуа. Пытался доказать это… Эти слова не выходили у нее из головы. Она замедлила шаг. Впала в глубокое раздумье…

Придя в грот, она расставила в надлежащем порядке ожидавших ее девушек, взяла в руки трезубец и лавровый венок. Прислушалась к шелесту взлетающих вверх и ниспадающих водных струй, к оглушающим фанфарам близящейся процессии, к слившимся в общий гул голосам собравшихся…

Вот она вышла из отступивших волн, пошла впереди океанид… по камням мостика, по зеленой лужайке, остановилась перед высоким троном героя.

Ах, какой ложью были слова Джошуа об украденной славе! Их нашептали ему завистники. Она верила в Нельсона. Всегда верила в него…

Она видела его раны — его почетные знаки. Она послала привет его единственному глазу, глазу героя. Начала восхвалять его подвиги… Протянула ему трезубец, наклонилась, чтобы надеть на его голову венок…

Она была как во сне. Во сне, полном красоты и сказочных чудес…

— Он долго дожидался своего героя, — шепнула она. — Я сплела его пять лет назад, в день, когда мы простились. И только теперь…

Рука ее коснулась его лба. Он вздрогнул в ужасе, ее пальцы запутались в его волосах…

И тогда в полной тишине вдруг прозвучал голос…

— Браво! Браво! Самсон и Далила! Новейшая «живая картина» леди Гамильтон!

Она вскрикнула, оглянулась.

Среди капитанов стоял Джошуа, подняв голову и уставившись на нее. Потом раздались его аплодисменты…

Ликующая толпа подхватила их, прорвала ряды слуг, окружила трон героя.

И когда смертельно побледневший Нельсон кланялся, зазвучал гимн старой Англии.

* * *

Этой ночью она не заснула. Погрузившись в глубокие размышления, она сидела, не зажигая света. Прислушивалась…

В сутолоке поздравлений Нельсон сумел перекинуться парой слов с Трубриджем — коротко, резко; словно отдавал приказ. И тогда Трубридж незаметно убрал Джошуа и отвел его в палаццо Сесса, в комнату Нельсона. Потом как ни в чем не бывало, продолжая беседу, Нельсон вместе с Эммой и сэром Уильямом поехал в город. Попрощался с ними в вестибюле, поблагодарил их за блистательный праздник.

Теперь Эмма прислушивалась к глухому шуму его шагов. Он тоже не знал покоя. Очевидно, ждал, когда проспится пьяный сын.

Далила была куртизанкой. Совратила Самсона. Отрезала ему волосы, уничтожив его силу воина и мужчины. О, какое оскорбление!..

Правда, лишь немногие поняли этот выкрик. Но даже если его услыхали только Эмма и Нельсон…

Пусть виновные робко прикрываются трусливым молчанием. На них же не было вины. Они не могут спокойно принять оскорбление, как бы подтверждая тем самым правоту оскорбившего их.

Но какими могут быть последствия? Что еще может случиться?… Не было вины…

Но ведь в день их встречи он желал близости с нею и боролся с собой. Она же, готовая принадлежать ему, ждала, что он возьмет ее в свои объятия. И то, что с тех пор он всячески избегал возможности остаться с ней наедине… Разве бежал бы он от той, к кому совершенно равнодушен?

Да, в мыслях они уже согрешили… Грехом были их устремленные друг на друга глаза, дрожащие руки, тайные вздохи.

Нужно ли было сознаваться в этом? Действия их были ненаказуемы, их можно было не стыдиться. А что если они только прикрывались ими, выступая против обвинителя как невинные? Чтобы мир не поверил ему?..

И как наказать за оскорбление, не причинив Джошуа вреда.

Странно, но она не могла всерьез сердиться на него! Ах, он любил ее. Его сердце взывало к ней, тогда как рот его оскорблял ее…

Как тяжко! До чего же тяжко!

И эти непрекращающиеся шаги…

Что, если ей подняться к нему? Подумать вместе с ним о решении, которого он один не мог принять? Да, опять это она, греховная совратительница — ее кровь. Она ударяла ей в голову, затмевала ее разум, лживо подыскивала невинные, чистые побуждения. А сама тайком будила ее чувства, вызывала в ней запретные плотские желания… Ну что ей до Джошуа? Ей нужен был Нельсон, Нельсон! К нему толкала ее кровь, только к нему!

Все совершенные ею ошибки были порождены этой кровью… И невозможно было пойти к нему. Это невозможно сегодня и останется невозможным навсегда! Никогда уже не смогут они просто побыть наедине друг с другом. Всегда станут звучать в их ушах слова Джошуа. Всегда будут они читать мысли о них в глазах друг друга. Эти лживые слова отдалили их друг от друга вернее, чем это могли бы сделать любые раздумья, любые препятствия.

Все было кончено.

Наконец утих шум шагов. Настала полная тишина. Она медленно поднялась, подошла к окну, открыла ставни. Повеяло прохладой. Над Монте Сомма поднималось солнце.

Дрожа как в лихорадке, она отпрянула от яркого света. Пошла к двери спальни. Ею овладела усталость, желание покоя, полного забвения.

Всему конец! Всему! Всему!

И тут…

Кажется, это был голос Нельсона!

А теперь — Джошуа…

Кто это закричал?

Ею овладел смертельный страх. Как безумная бросилась она из комнаты… по лестнице, по длинному темному коридору… к двери Нельсона…

Заперто…

Задыхаясь, схватилась она за косяк. Готовая при первой же услышанной угрозе броситься на дверь, сломать замок. В ушах ее стоял непрерывный шум водопада. И все же она слышала каждое слово, каждый шорох…

Глава восемнадцатая

Ты опять оскорбил леди Гамильтон. Без малейших на то оснований. Я требую, чтобы ты просил у нее прощения.

— Повторяю, сэр, я не желаю!

— Джошуа! Если этого не произойдет… я обращусь к твоей матери. Пусть она решит, позволительно ли ее сыну настолько пренебречь приличиями и справедливостью, чтобы позволить себе оскорбить достопочтенную леди.

Глухой звук, изданный Джошуа…

— К моей матери? Сделайте это, сэр, если вы хотите причинить ей безмерную боль. Пусть она узнает, почему ее супруг рвется в защитники этой достопочтенной леди.

— Я не понимаю тебя. Что означают твои темные намеки? Выскажи мне все открыто, как это положено между мужчинами!

— Вы хотите этого? Ну, хорошо! Вы помните осаду Тенериффы? Ах, да, вы потеряли там руку!.. Итак, отец был ранен, близок к концу. Сын выхаживал его…

— Джошуа…

— Сын выхаживал его. Так как знал, что потеря супруга разбила бы сердце его матери. И так как уважал этого человека. И еще потому, что видел в нем оплот верности и чувства долга. Потому что он… Ну, ладно, он сидел день и ночь у его постели, наблюдал за каждым его вздохом, мучился его болью. И вечером, когда поднималась температура, когда больного начинали преследовать дикие фантазии… Нет, сэр, тогда сын не всегда бодрствовал. Однажды его настолько одолела усталость, что он заснул. Но когда он проснулся… Продолжать, сэр?

— Продолжай, продолжай!

— Больной встал, дотащился до письменного стола, открыл тайник, сорвал повязку, так что кровь хлынула из его раны. По-видимому, он хотел умереть. Так как стал калекой, считал себя никому не нужным. По крайней мере, так я думал, когда бросился к нему. Но не в этом было дело. Вернее, не только в этом. Сказать вам, чей портрет держал он в руках? Не портрет своей жены, тот стоял на полочке и видел все это. Видел, как он целовал портрет другой женщины. Да, сэр, он целовал его без конца. Плакал. Кричал, что с ним все кончено. Что бесславный калека, он никогда уже не осмелится явиться к ней, прославленной красавице. Назвать имя, которое он выкрикивал? Имя Далилы, которая уже лишила его всей силы еще до того, как ее пальцы коснулись его волос!

Голос его звучал ужасно. Он был как нож, наносящий рану.

— И поэтому ты покинул меня? И едва попрощался со мной, когда я возвращался в Англию?

— Поэтому, сэр! Кто мы теперь друг другу?

— И все же, Джошуа… Я увидел этот портрет в Лондоне, в художественной лавке… и купил его. На память. Я думал о леди Гамильтон только как о даме, которая подарила мне свою дружбу. И никогда с нечистым чувством. Никогда, Джошуа, не было у меня мысли о ней, которую мне нужно было бы скрыть от твоей матери!

— Но в своих снах вы любили ее!

— В моих снах… Мне неизвестно ничего о моих снах. Ты хочешь возложить на меня ответственность за то, о чем я ничего не знаю?

Резкий, непримиримый хохот Джошуа…

— Ну а теперь… Я ведь сказал вам! Теперь вы это знаете!

Неторопливый, полный раздумья ответ…

— Индусы называют сны мыслями сердца. Ах, никогда нельзя быть уверенным в своем сердце… Ты спрашиваешь, кто мы теперь друг другу? Может быть, ты и прав. Может быть, нам лучше расстаться. Мне очень жаль, но… Ладно! Для Трубриджа у меня есть депеши в Кадикс. Их должен был доставить Хост. Теперь к Трубриджу отправишься ты. Вот тебе приказ для Трубриджа. Он скажет тебе все подробнее. Ты согласен с этим, Джошуа?

— Согласен ли я? Решает адмирал!

— Не адмирал отдает тебе приказание. Отец просит тебя…

— Отец! Если бы адмирал действительно был моим отцом, он отказался бы от своих снов и бежал бы от мыслей своего сердца на другой конец земли!

— Разве я могу бежать? Я на службе, как и ты, и должен подчиняться своему начальству. Я здесь по его приказу…

— И значит… ха-ха-ха! — Самсон останется у Далилы!

Глухой стон из груди Нельсона. Долгое, мучительное молчание. И словно удары молота, слова:

— А теперь приказывает адмирал! Капитан Несбит, через два часа «Талия» поднимет якоря. Вы останетесь в Кадиксе до нового приказа. И горе вам, если вы скажете хоть кому-нибудь что-нибудь оскорбительное о леди Гамильтон! Не забывайте, что, оскорбляя ее, вы оскорбляете и британского посла в Неаполе, и политику вашего короля. Тогда имя вашей матери уже не защитит вас. Я вас привлеку к ответу как бесчестного клеветника. Идите!

Шаги направились к двери… Эмма отпрянула, укрылась за статуей богоматери в ближайшей нише…

И сразу же мимо нее и вниз по лестнице пронесся Джошуа. С глухим ударом захлопнулась входная дверь. Полная тишина.

Она вышла из ниши и хотела было уже направиться к лестнице. Но что-то заставило ее…

И вот она у двери Нельсона, нажала ручку, вошла…

* * *

Он стоял у окна в позе человека, погруженного в красоту открывшегося перед ним пейзажа. Но вряд ли он видел что-нибудь перед собой. Голова его была прижата к дереву оконного переплета, плечи вздрагивали.

Эмма стояла у двери, прислонясь к стене и глядя на него. Она ждала…

Но вот он обернулся. Увидел ее…

— Я была там, за дверью, — сказала она медленно. — Я слышала все, и вот теперь я у вас.

Она шагнула к нему. Но он крикнул, подняв в защиту руку:

— Миледи, если вы хоть немного благосклонны ко мне… Оставьте меня, миледи, оставьте меня! Вы не знаете…

Он запнулся. Взгляд его, как бы в поисках помощи, блуждал в пустоте.

Она не остановилась.

— Немного благосклонна… Разве вы не знаете, что я была вашей с первой же минуты? Том Кидд был прав. Это — судьба. Нас влечет друг к другу, и мы не можем от этого спастись. Даже Джошуа невольно способствовал судьбе: желая разлучить нас, именно он привел нас друг к другу!

Она была уже рядом с ним, смотрела на него с мягкой, тихой улыбкой на дрожащих губах. Положила голову на его плечо. Закрыла глаза, шепча:

— Горацио… любимый… герой мой…

Он привлек ее к себе.

— Даже под страхом смерти, — пробормотал он в отчаянии, — даже под страхом смерти…

* * *

В окно широкой полосой вливался солнечный свет. Радостная, опьяненная победой, Эмма встала, подошла к окну, постояла, купаясь в горячем солнечном сиянии, как в море, дарующем силу. Она чувствовала свое могущество, словно к небу вознесла ее волна возвышенной гордости. Словно в ней жил Бог.

Сияющими от радости глазами обвела она залив, город, горы, острова, долины. Теперь все это принадлежало ей. Ей и ему. Чтобы они гуляли здесь, принимая жизнь и жизнь даря. Чтобы природа служила им и они служили природе. Обняв друг друга, они погружались в ее лоно. В вечно зеленеющий, вечно цветущий, вечно плодоносящий сад любви…

Раскинув объятия, она повернулась к Нельсону, позвала его по имени. Но он…

Откинувшись назад, скорчившись, лежал он на диване…

* * *

Она не стала спасаться бегством. Она поступила так, как будто была уже много лет близка с ним. Пустила в ход все, чему когда-то научилась у доктора Грехема…

Мягкими поглаживаниями, какими избавляла когда-то ипохондрика Ромни от страха смерти, она постаралась ослабить ток крови, бросившийся Нельсону в голову. И когда, начав приходить в себя, он, устыдившись по-мужски своей слабости, хотел вырваться из ее рук, она не отпустила его. Обняла, стала уговаривать, просила довериться ей в доказательство его любви.

И тогда он рассказал ей все.

Его отец постепенно угасал от нервного заболевания. Он, очевидно, унаследовал от отца эту болезнь. Родился он слабым и никогда еще не чувствовал себя совершенно здоровым. Страх перед припадками, которые внезапно случались с ним при малейшем радостном или печальном возбуждении, постоянно отравлял ему даже самое невинное удовольствие. Во Франции, когда ему было двадцать пять лет, он впервые влюбился в молоденькую дочь англиканского пастора из Сант-Омера. Целый год припадки щадили его. И тогда он решил посвататься к любимой… В момент объяснения случился припадок. Она в ужасе его отвергла.

С Фанни Несбит его сблизила спокойная дружба. И его привязанность к Джошуа. Они поженились; не ведая страсти, он не страшился близости. И все же, в свадебную ночь… снова был приступ. И потом они просто жили рядом друг с другом. При ее холодности она, казалось, не чувствовала себя лишенной чего-либо. Его мучила мечта о большой, неведомой ему любви, на которой зиждется весь род человеческий. Мечтал о высочайшем, самом святом откровении созидательницы-природы, о том, что одно только и способно сделать человека мужчиной, созидателем новой жизни. Мечтал о ребенке…

Всякий раз, когда он возвращался на родину после скитаний по морям, он был полон надежды. Может быть, наконец это жалкое тело подчинится стремлению души… Напрасные мечты! Конвульсивное сокращение нерва продолжало повергать его в обморок. К чему иметь душу, если ей было заказано любить?

И стоило ли тогда вообще жить?

Его отчаянный взгляд был неподвижен. Он погрузился в мрачное молчание.

Теперь ей стало понятно, почему он так боялся всякого физического соприкосновения с ней. Как будто даже ее тихое дыхание рождало в нем парализующий страх.

О, какие муки! Ему приходилось избегать того, что он любил! Того, чего желал всеми силами своего страстного сердца!

И все же… Он думал, что ему следует умереть, но ведь он жив. А что если все это только воображение? Ошибка его разгоряченной страхом фантазии?

Она склонилась над ним, обняла его за плечи, приложила губы к его уху:

— Вы помните доктора Грехема? Ученые называли его шарлатаном, а его новую науку — обманом. Но он исцелил многих. А я — я была его помощницей. Все, что он знал, он передал мне Суеверные люди сказали бы, что это случилось для того, чтобы я вылечила Нельсона. Нужно только, чтобы вы верили мне, доверяли мне. Быть может, тогда в один прекрасный день…

Прислушавшись, он поднял голову. Устремил на нее неподвижный взгляд, повторил вслед за ней:

— Быть может…

Обезумев от страдания и любви, она бросилась к нему, прижала его к своей груди, покрыла его лицо трепетными поцелуями.

— В один прекрасный день… о, как я хочу этого! Я хочу этого всеми силами моей души!..И знаю, это случится. В один прекрасный день я подарю тебе… ребенка, Горацио, нашего ребенка…

Глава девятнадцатая

Хоть обычно к обеду почти всегда приходили гости, в этот послепраздничный день дома были только свои. Когда Эмма вошла в большую столовую, сэра Уильяма еще не было. Вынужденно сдержанная в присутствии матери, она тайком глазами послала привет Нельсону и принялась молча слушать, как он расхваливал вчерашний удачный выбор праздничных блюд, приготовленных под руководством старой дамы. Он всегда держался с ней доверительно и любезно, как с матерью.

Наконец явился сэр Уильям. Эмма невольно затрепетала, увидав его. Этой ночью она ни разу даже не вспомнила о нем. И только теперь ее вдруг внезапно пронзила мысль, что произошедшее касается и его тоже. Он был как будто в прекрасном настроении, так и сиял. Поинтересовался здоровьем каждого из присутствующих, пожал руку Нельсону, поцеловал Эмму в лоб, потрепал по плечу миссис Кадоган. Потом оглянулся, как бы в поисках кого-то:

— А юный Асканий Дидоны? Он еще не пришел? Мы сегодня ведь своей семьей, я пригласил и его откушать с нами.

Нельсон вздрогнул:

— Джошуа… — с трудом выговорил он. — Он не придет. Я вынужден был послать его в Кадикс… мне нужен был верный гонец…

Сэр Уильям засмеялся.

— И вы выбрали именно Джошуа? Воистину, на службе, оказывается, вовсе неинтересно быть вашим сыном. Едва он попривык к нашему неаполитанскому раю, как адмирал-отец уже опять шлет его как архангела с огненным мечом. Ну, в конце концов, ему не повредит глоток свежего воздуха. Думаю, ему нужно немного поостыть. Вчера он был, как бы это сказать, — немного дерзок. Он был на волосок от того, чтобы испортить нам самый блестящий номер нашей программы. Ну, конечно, молодая горячая кровь. К тому же — старое вино. И когда знаешь, как он обожает своего отца… И это немедленно выливается при всяком подходящем и неподходящем случае в крики «браво» и аплодисменты. Хорошо еще, что я сразу же подал знак музыкантам. Поэтому никто ничего не заметил. — Он поочередно остановил взгляд на Нельсоне и Эмме, потирая руки. Потом указал на накрытый стол. — Начнем? Миссис Кадоган, лучшая теща на свете, позвольте повести вас к столу! Я уже вижу по глазам милостивого господина адмирала, что он похитит у меня жену. Возьми сиятельного лорда, Эмили, и плыви с ним на ту сторону стола визави нас, почтенных стариков! Идем, матушка, сядем напротив этих молодых людей!

Шутя сделав ей реверанс, он предложил ей руку. Но она с улыбкой отклонила его предложение:

— Мне очень жаль, сэр Уильям. Но я уже пообедала. Вы же знаете, я обедаю раньше. Я вошла сюда только взглянуть, все ли в порядке. Из-за праздников слуги стали немного небрежничать.

Он состроил комически огорченное лицо:

— Всегда мне не везет с женщинами. Мне так хотелось бы немного поболтать с вами. Ведь эти дети все время говорят о великих вещах. А я — в стороне. Просто сижу как третий лишний. Ну, тогда сделайте что-нибудь для моей бедной души. Перед тем как соснуть на часок, пошлите небу набожную молитву за мужа вашей дочери, грешного насмешника.

Он проводил ее к двери, простился с ней, вернулся. И все в своей утрированно комичной манере, придававшей его юмору нечто вызывающее. Усевшись против Эммы и Нельсона, он продолжал непрерывно болтать, пока слуга подавал обед.

— Джошуа в Кадикс? Вдруг, ни с того ни с сего?

Нельсон, бледный, сидел рядом с Эммой, опустив глаза в свою тарелку.

— Я послал туда еще из Египта корабль «Леандр» с известием о победе. Но он не прибыл. Его захватил «Женеро», один из французских кораблей, спасшихся бегством. Вчера я получил сообщение об этом. Во время бала. Таким образом, лорд Сент-Винсент, наверно, еще не знает ничего об Абу-Кире. А так как Джошуа — самый молодой капитан…

Он запнулся. Как будто бы слова застревали у него во рту. Сэр Уильям кивнул.

— Ему нужно было уехать. Конечно. Ах, эти вечные дела! Не успел праздник кончиться, как опять за работу! Вот почему я на рассвете видел еще у вас свет.

Эмма с трудом скрыла свой испуг:

— Ты видел…

Как бы вспомнив что-то, он хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах, да! Ты ведь еще ничего не знаешь! Со мною было то же, что с Нельсоном. Едва я переоделся после бала, как на меня напал мистер Кларк с курьером из Лондона. Лордам из министерства иностранных дел опять было не совладать со своим любопытством. Им потребовался подробный доклад о том, почему Неаполь все еще не открывает нам свои гавани. Для меня — это пустяк в восемнадцать страниц. Но наш кунктатор мистер Кларк… я уж думал, что мы никогда не закончим шифровку. Когда взошло солнце, мое терпение лопнуло. Я хотел попросить тебя помочь мне. Поднялся наверх, постучался в твою дверь. Но ты не отвечала. Тогда я сообразил, что, пережив все волнения этого дня, ты безусловно заслужила право на крепкий сон. Устыдившись, я опять удалился, как изгнанный супруг…

Он похихикал, засмеялся, скорчил комическую гримасу.

Когда взошло солнце… А дверь! Эта дверь, в которую стучался сэр Уильям… У нее было такое чувство, будто кровь в ее жилах превратилась в лед…

— Ты бы зашел! — пролепетала она. — Дверь ведь была открыта, правда? Было так жарко. Я не спала. Я сидела на балконе.

Она смолкла, поймав на себе пристальный взгляд Нельсона. Ах, вот теперь она делает то, что всегда считала отвратительным и подлым! То, что люди лгут из-за любви…

Радостно захохотав, сэр Уильям всплеснул руками:

— И ты, Брут? Значит, мы все трое не спали! Ну, вы, счастливчики, отоспались зато потом. А я, бедный, умученный посол… Все утро открывались и закрывались двери. Пришло еще одно письмо от Марии-Каролины. Она чувствует себя неважно. Просит меня посодействовать тому, чтобы Чирилло взялся снова лечить ее.

— Чирилло? — быстро повторила Эмма, стараясь не упустить возможности сменить тему разговора. — Не думаю, что он пойдет на это, — и, обращаясь к Нельсону, она пояснила: — она ему отвратительна. Прежде он был ее лейб-медиком, но после того, как по ее указанию казнили студентов, он отказался от этой должности.

Он попробовал поддержать этот разговор:

— Вы писали мне тогда об этом и о том, что он не любит нас, англичан.

— Для него мы — губители Неаполя. Но его ненависть — только риторическая. Врач в нем берет верх над политиком. Ко мне он, например, всегда очень внимателен.

Странная улыбка, провоцирующая, хищная, не сходила с лица сэра Уильяма.

— Он полагает, что встретился здесь с интересным случаем, он называет его в шутку «horror vacui» — голодом сердца. Очень лестно мне, кто по закону обязан снабжать это сердце животворным питанием, а что, нет? Не беспокойся, Эмили, я не воспринимаю это трагически. Это его конек. Он считает всех наших дам истеричками, что, право, не было бы чудом при их полном безделии и раскаленных неаполитанских небесах. Поэтому, carissimo[19], Бога ради, не заводите здесь связей. Никогда не известно, что тебя ждет с этими загадочными душами. Они с легкостью прибегают к яду и кинжалу, и вот мы, иностранцы, уже понемногу начинаем им подражать. Но что я говорю! Для вас, супруга sans peur et sans reproche[20], такой опасности не существует. Кстати, вы получаете письма от леди Нельсон? Жаль, что ее здесь нет, что она не может присутствовать при триумфе своего героя! Я с нетерпением жду возможности познакомиться с ней. Так приворожить к себе странствующего мужа, чтобы он сохранял верность, несмотря на все разлуки и экзотические соблазны, — должно быть, она владеет какими-то колдовскими чарами. Не сердитесь, illustrissimo[21]. Вы, человек… Вы, человек, чуждый мира, еще не знаете нас, людей светских.

Чтобы не показаться в смешном свете, мы сами надо всем шутим. И даже над самым святым, над нашими женами. Если говорить серьезно, я испытываю величайшее уважение к леди Нельсон и восхищаюсь ею, и был бы в восторге, если бы Эмме удалось добиться ее дружбы. Ты не хотела бы воспользоваться случаем, дорогая, и написать ей? И пошли ей все маленькие милые воспоминания, которые ты собрала за эти дни. И не забудь объяснить ей причину внезапного отъезда Джошуа. Чтобы она не думала, что мы здесь плохо относились к нему. Напиши еще сегодня, хорошо? А теперь — возьми в руки свой бокал! А его милость лорд позволит нам под итальянским небом выпить это благородное французское шампанское за здоровье далекой, верной, отважной, доверяющей ему жены моряка.

Последние слова он произнес стоя. Торжественным, серьезным тоном, резко контрастировавшим с его недавним деланно-шутливым. И звонко чокнулся своим бокалом с бокалом Нельсона.

Нельсон тоже встал. Пробормотав слова благодарности, он ответил на привет сэра Уильяма. Потом направил свой бокал в сторону Эммы. Но руку его свело судорогой. Вино выплеснулось на скатерть. Тонкий бокал сломался. Взгляд Нельсона был недвижно устремлен вперед. И вдруг он тяжело упал на свой стул.

Эмма не только не отважилась помочь ему, но даже и взглянуть на него не смела. Первый же ее взгляд, первое же движение выдали бы все.

Сэр Уильям поспешил к нему, склонился над ним:

— Нельсон, что с вами? Может быть, послать за врачом?

Нельсон выпрямился с трудом, попытался улыбнуться.

— Это — просто приступ слабости, который сейчас пройдет. Последствия лихорадки, которой я болел по пути сюда. Не беспокойтесь! Все уже прошло!

Сэр Уильям покачал головой.

— А может быть, это что-нибудь более серьезное? Волнения военного похода, поездка, празднества — я боюсь, вы слишком напрягли свои нервы. Нет, вы должны позволить мне позвать доктора Чирилло. Я бы никогда не простил себе, если бы Нельсон — гордость Англии — пострадал в моем доме.

Голос его был мягок. Дрожал, как бы под действием глубокой заботы. Он пристально смотрел на Нельсона.

Эмме был знаком этот холодный, пронзительный взгляд. Так он смотрел на жуков и бабочек, которых насаживал живыми на булавки для своих коллекций. Как будто его услаждали конвульсии несчастных тварей.

Но вот этот взгляд от Нельсона обратился к ней.

* * *

Было время, когда она ненавидела сэра Уильяма. Хотела ему отомстить, изменить ему. Чтобы швырнуть ему в лицо позор оскверненного ложа. Увидеть гримасу, в которую превратится величественная улыбка философа, когда он узрит в себе комичную фигуру из фарса собственной супружеской жизни.

Но потом она встретила Нельсона. Когда считала, что сердце ее уже мертво. А в ней все рвалось тогда к новой жизни. Новая любовь разрослась и вытеснила из ее души старую ненависть. Сэр Уильям стал ей безразличен, она не замечала его, его будто и не было. Но теперь, когда он подозревает ее… и будет и дальше следить за ними… и узнает правду…

Опять она принялась за расчеты? Малодушно, как тогда, когда ехала навстречу Нельсону.

Нет, она ни о чем не сожалела. Была готова от всего отказаться ради Нельсона. Но он… он ведь связан, он зависит от жены, семьи, своего положения. Найдет ли он в себе силы остаться с ней? Порвать со всем, что любил?

Ах, теперь она боялась сэра Уильяма. Теперь она во власти того, кого презирала. Достаточно одного его слова, и она потеряет Нельсона.

* * *

После обеда он привел Чирилло и заставил Нельсона показаться ему. Лицо Чирилло стало серьезным и озабоченным. Он пригрозил катастрофой, если Нельсон не будет щадить себя. Неаполь с его постоянной шумной суетой для него губителен. Самое лучшее для него — хотя бы на время удалиться в сельскую тишину. Может быть, в Кастелламаре. Знаменитые серные ванны и кислые источники в сочетании с лечением молоком ослиц придали бы эластичность его нервам, обновили бы кровь в его ослабленном лихорадкой теле.

Сэр Уильям оживленно поддакивал ему.

— Я сам не раз бывал там, замечательное действие. К тому же менее часа езды до Неаполя. Стало быть, рядом с нами, если мы вам понадобимся. И там есть старый королевский замок, построенный герцогами Анжуйскими, чтобы укрываться во время чумы. Замечательные парки, прекрасные каштановые аллеи, восхитительные виды на залив и Везувий. В народе его называют «Казино Квисисана» — «Здесь становятся здоровыми». Мария-Каролина с радостью предоставит его в ваше распоряжение. Не напишешь ли ей быстренько маленькое, хорошенькое письмецо, Эмили? Если мистер Кларк сейчас отнесет ей это письмо, вечером он вернется с ее указанием управителю замка, так что завтра вы сможете поселиться там. Вы удивлены, милорд? Да неужели вы думаете, будто я так бессердечен, что запрячу вас совершенно одного в чужое для вас место. Самого меня, к сожалению, удерживает здесь мадам Политика; хорошо, если я смогу иногда приехать к вам на часок-другой. Но к чему иметь жену, если ее нельзя разочек одолжить доброму другу? Не правда ли, Эмили, ты согласна? Конечно, при условии, что вы доверяете ее искусству ухаживать за больными. Я со своей стороны всячески могу рекомендовать ее. Разве я в мои шестьдесят восемь лет не выгляжу Аполлоном? Ну так как, мой друг? Хотите вы довериться этим прекрасным, нежным рукам, чтобы они исцелили вас?

Шутил он, что ли? И случайно ли высказал то, чем с сегодняшней ночи было переполнено ее сердце? Пряча за смехом свое беспокойство, она пошла к письменному столу, чтобы набросать письмо Марии-Каролине.

Нельсон тоже рассмеялся. Нерадостным смехом, в котором трепетал такой же страх. Все трое смеялись, смеялись…

Только Чирилло оставался серьезным.

— Если позволите, ваше сиятельство, — сказал он твердо, со свойственным ему прямодушием, — вы ведь искали моего совета… Честно говоря, я считаю, что будет лучше, если милорд отправится в Кастелламаре один. Необходимо полное, ничем не нарушаемое одиночество. Болезнь его милости лорда необычна. Весь его организм пострадал от постоянной, часто внезапной смены настроений. И потом — при осмотре я заметил некоторые особенности, которые обычно свойственны только женщинам. И прежде всего — чрезвычайную возбудимость, причины которой неясны… почти граничащую с истерией…

Сэр Уильям чуть не вскрикнул от радости:

— Истерия! Ну не говорил ли я вам о коньке Чирилло, милорд? И вот он опять взобрался на него и скачет. Подобно блаженной памяти рыцарю Дон Кихоту Ламанчскому, он видит везде привидения. Вы — гений, схвативший в Индии лихорадку, и, стало быть, вы — истеричны. Эмили тоже что-то вроде гения, и ее подруга Мария-Каролина — истеричка, стало быть, и она истеричка тоже. Истерик-мужчина и истеричка-женщина, Боже мой, их нельзя подпускать друг к другу! Если их объединить, они обязательно будут действовать друг на друга, будут накалять друг друга. Если они поладят, то перевернут вселенную. Если не поладят — то будут смерти и убийства. Да, да, милорд, беда неизбежна в любом случае, если вы не уйдете с дороги моей жены. При таком menage-a-deux[22] один всегда бывает съеден. Вопрос только в том, чьи челюсти крепче. И при всех обстоятельствах они оказываются крепче у женщины. Видите, какие у нее чудесные, белые, крепкие зубы! Берегитесь ее, милорд, берегитесь — она вас съест! Она вас съест!

Он прямо трясся от радости. Переводил взгляд с одного на другую. Как бы приглашал их посмеяться над своими шутками. А в глубине этих глаз Эмме опять виделись вспыхивающие искорки холодного, пронизывающего злорадства.

Чирилло поднялся, едва скрывая недовольство.

— Его превосходительству угодно утрировать! — произнес он холодно. — Я и не думал говорить ничего подобного. Правда…

— Вы сердитесь на меня, carissimo dottore[23]? — прервал сэр Уильям, доверительно похлопывая его по плечу. — Правда, несмотря на все мое уважение к вашей теории, я не доверяю ей. По крайней мере, здесь нет интересных клинических случаев. Лорд Нельсон несколько изнурен своим походом. А жена моя совершенно здорова. Иначе разве смогла бы она так долго выносить меня? Единственный интересный клинический случай здесь — это я. Так как я решаюсь оставить мою жену одну с таким победоносным героем. Не истерика ли это? Но и это — только обманный ход, Чирилло. Я попрошу миссис Кадоган тоже поехать в качестве дуэньи. Собственно говоря, только из-за злых языков. Так как ей там нечего оберегать. Вашим землякам, carissimo, я бы конечно такого не доверил. Они научились у ваших древних римлян, как пробираться к чужим женам. Мы же бритты, не правда ли, милорд? Честные, порядочные, деловые люди. Правда, мы покупаем себе жен, но не крадем их. Ну, пойдем, Чирилло, отведем вашего конька в стойло. А вы, милорд, спокойно направьте ваш потерпевший аварию корабль в священную гавань дружбы, которая в то же время и храм здоровья. Ну что, Эмма, готово твое письмецо Марии-Каролине? Благодарю тебя, я отнесу его мистеру Кларку. Я — невыносимый болтун, не правда ли? Но боже мой! Терпение, бедная женщина! Бьет час избавления. В Кастелламаре ты отдохнешь от меня.

И кивая ей и Нельсону, размахивая письмецом, увлекая за собой Чирилло, он вышел танцующей походкой. Напевая гавот Люлли на новый, сочиненный им самим текст:

— «Мы вовсе не воры… мы вовсе не воры…»

Его высокий, старчески дрожащий голос доносился до них из коридора. Он все время повторял одни и те же страшные слова…

— Как будто он все знает! — пробормотал бледный Нельсон. — Как будто он знает все!

Но она бросилась ему на грудь. Прижалась к его губам.

— Мы будем вместе, совсем одни! Одни!.. Одни!..

* * *

Кастелламаре…

Как только стало известно о переезде туда Нельсона, все неаполитанское общество стеклось на курорт, куда прежде ездили только больные. Назойливые просили представить их ему, любопытным хотелось увидеть его больным. Участливые старались оказать ему дружескую услугу. Экипажи с визитерами непрерывно подъезжали к казино Квисисана. Толпы зевак заполняли аллеи парка, осаждали двери, подглядывали в окна. Теперь ему открылась докучная обратная сторона славы — быть предметом жадного любопытства толпы, с которой ничто его не связывало.

Так как напор после первых дней не стал стихать, пришлось вмешаться Эмме. Она велела выгнать из парка зевак, запереть двери, останавливать экипажи у границы казино и заворачивать их назад. Знакомым, друзьям, даже постоянным посетителям палаццо Сесса беспощадно отказывали. Оставляли без ответа письма, в которых отвергнутые выражали свое недовольство. Она знала, что множит тем самым число своих врагов и дает злым языкам повод к коварным сплетням. Но все это было ей безразлично. Пусть позорят ее, злословят о ее связи с Нельсоном! Только бы его оставили в покое, не разрушили бы идиллии, которую она старалась для него создать. В этой идиллии сердце его должно было почерпнуть неведомую ему до сих пор радость, а душа — обрести еще незнакомое ей ощущение своего полного господства над телом.

И желанная идиллия наступила, окутала его и ее своим волшебством. Теперь, когда они были вместе и далеко ото всех…

С юности Нельсон привык к суровой жизни моряка. К жизни под принуждением, с нескончаемыми, расписанными по часам обязанностями. В годы, свободные от службы, он тоже привнес этот строгий порядок, подчинявший даже праздность строгим формулам. Он никогда еще не вкушал наслаждения отсутствием правил, восторгов свободы выбора.

Всему этому учила его Эмма. Она отбросила все, что было с трудом привито ей школярским педантизмом Гревилла и не менее педантичным культом красоты сэра Уильяма. И опять превратилась в следующее лишь сиюминутному побуждению простодушное дитя, которому под кивающими ей кустами у реки Ди привиделись во сне фантастические сказки.

Они покидали парк только днем, на два часа, когда в закрытой карете ездили к серным источникам. Огромный парк окружал казино со всех сторон. В нем было множество тенистых аллей, украшенных барочными завитушками маленьких храмов, укрытых зеленью прудов, благоухающих зарослей роз, роскошных беседок, увитых виноградом. Никто, кроме них, не имел сюда доступа. Живые изгороди из густой, устремленной к небу туи защищали от посторонних взглядов. Здесь они были укрыты от всего мира, слившись всем своим существом с окружающей природой, которая не ведала добра и зла.

Как первые люди на земле ели они плоды сада, пили из его источников. Вставали вместе с солнцем, обнявшись бродили по холмам и долинам, укрывались от полуденного зноя под спасительным пологом деревьев. Живительная вечерняя прохлада снова манила их на лоно природы; держась за руки, они погружались в прохладную влагу прудов, в траве безмолвных лугов ожидали первого луча луны. А ночи они проводили в укромных уголках маленьких храмов, пред алтарями древних языческих богов. Их изображения, казалось, с улыбкой взирали на ложе влюбленных. Они узнали все о таинственной жизни земли, о полете цветочной пыльцы, о набухании плодов, о полных страстного ожидания голосах ночи. Они стали сами частью вечно созидающей заново, вечно преобразующей природы.

На десятый день, когда впервые приехал сюда сэр Уильям, он с удивлением оглядел Нельсона.

— У вас появились розовые пухлые щеки атлета и звенящий шаг кирасира! Чирилло блестяще опровергнут! Ну, не говорил ли я, что у моей жены волшебные руки? Там, где царит ее забота, — там выздоравливают. Квисисана! Квисисана!

Он шутливо произнес свою речь, как заклинание, как бы благословляя, простер руки над головами стоящих перед ним, улыбался им сияющими глазами.

Но Эмме и Нельсону показалось, будто этот сияющий взгляд сыпал холодные кристаллы льда на молодые побеги их счастья.

* * *

Потом он рассказал им о своих новостях.

Гара был отозван, на его место назначен граф Сан-Мишель. Один из кровавых, голосовавших за казнь Людовика XVI. Его назначение было прямым оскорблением Марии-Каролины, оно внушило новые надежды «патриотам», оживило подрывную работу тайных клубов. К невыполненным требованиям, которые выдвигал Гара, он добавил еще одно: снижение численности армии до 10 000 человек. Цель была совершенно ясна: напасть на обезоруженный Неаполь и объединить его с остальной Италией в единую республику под французским протекторатом, а Бурбонов — изгнать.

С другой стороны, прибыл барон Мак, верховный главнокомандующий, приглашенный кайзером, и осмотрел расположение войск в Сан-Джермино. Придя в восторг, он назвал неаполитанскую армию лучшей в Европе и заявил, что с такой армией ему будет нетрудно обратить французов в бегство.

А Фердинанд все еще отказывался отдать приказ о наступлении. Единственным, чего добилась от него Мария-Каролина, был созыв военного совета в Казерте. Она просила Нельсона участвовать в нем завтра, напомнив о данном им обещании. Она ожидала и Эмму. Задачей совета было: объединенными усилиями привести трусливого короля к принятию мужественного решения.

И, наконец, сэр Уильям увенчал свое вторжение в тихий мир казино Квисисана передачей Нельсону письма, прибывшего только утром с нарочным из Кадикса.

Прибыл ли туда Джошуа? И как он обрисовал старшему адмиралу положение в Неаполе?

Лорд Сент-Винсент поздравлял Нельсона с его победой и высказывал сожаление, что тот был снова ранен. А затем он приказывал ему незамедлительно покинуть Неаполь, плыть к Мальте, очистить остров от французов, захватить замок и гавань для размещения в ней английского флота. Вежливое по форме послание было по сути жестким и четким приказом и не оставляло возможности выбора.

Девять дней продолжалась идиллия в Кастелламаре. Теперь ей пришел конец…

* * *

Нельсон как будто и не думал об этом. С азартом и усердием он взялся за приготовления к отъезду. Уже шестнадцатого он хотел отправиться в путь.

Может быть, Эмма наскучила ему? Ах, она мечтала о герое. И гордилась тем, что обрела его. А теперь она печалится оттого, что одной лишь любви ему недостаточно, что он — не дамский угодник?

Она попыталась весело улыбнуться ему. Старалась не замечать злорадного взгляда сэра Уильяма. Но в сердце ее был мучительный страх.

Возвратится ли к ней возлюбленный после новых опасностей? А если судьба дарует ей это счастье, то каким он возвратится? Он, на теле которого столько страшных ран — свидетельств битв.

Глава двадцатая

Мария-Каролина открыла заседание пламенной речью. Путем неслыханных жертв довели войско до шестидесяти пяти тысяч человек. Им командуют опытные офицеры, в бароне Маке мы обрели искушенного главнокомандующего. И теперь отказаться от всего этого? По приказу этих цареубийц, которые, провозглашая с энергией рыночных зазывал свои идеалы, прячут за ними только жажду крови и добычи?

— Я понимаю, что если мы не покоримся им, будет война. Но чем мы рискуем? Великие державы уже заключили новый союз. Одна только Австрия посылает шестидесятитысячное войско в Верхнюю Италию; за ней следует Россия с огромной армией. Англия шлет деньги, оружие, обмундирование для войска, ее сильная эскадра крейсирует у берегов Италии. А Неаполь хочет отстать от них, спрятаться за пустыми отговорками, навлечь на себя упрек в трусости?

Закончив речь, она бросила гневный взгляд на Фердинанда, который беспокойно ерзал в своем кресле.

— Но я готов послать войска! — выкрикнул он слезливым тоном обруганного ребенка. — Но только не сейчас. Сам кайзер посоветовал мне в собственноручном письме выступить не раньше, чем его войска войдут в Ломбардию!

Нижняя толстая губа Марии-Каролины выдвинулась вперед, придавая ее лицу выражение высокомерного презрения.

— Ваше величество забывает, что события давно уже обогнали это письмо. Когда оно было написано, не было еще битвы при Абу-Кире, Бонапарт со своим сорокатысячным войском не был еще отрезан в Египте от Европы, Шампионне в Риме не был еще так ослаблен отсылкой корпуса на Рейн, что в его распоряжении осталось едва ли двадцать тысяч войска. Что же нам — дожидаться, пока он опять умножит свои силы? Еще никогда военная удача не была так близка к нам, как теперь. Но каждый потерянный день идет на пользу нашим врагам!

— И наши друзья в Папской области просят нас поскорее выступить! — бросил Актон своим высоким голосом. — Если мы будем медлить, их симпатии к Неаполю остынут. Тосканский двор даже полагает, что он пропал уже сейчас.

Фердинанд прикрыл себе уши обеими руками.

— А разве я не пропал, если сделаю то, чего вы хотите? Эти хитрые французы только того и ждут, чтобы я вышел за пределы границы. Они ведь знают, что без флота они со мной ничего не смогут поделать. Караччоло, ты неаполитанец, ты знаешь наш народ! Скажи королеве, можно ли красивыми речами о свободе, равенстве, братстве подвигнуть на измену мне хоть одного нищего лаццаро!

Адмирал герцог Караччоло склонил перед королевой свою седую голову.

— Это так, ваше величество. Если французы посмеют войти в Неаполь, вся страна как один человек поднимется против них.

Мария-Каролина горько поджала губы.

— А заговоры против трона, которые мы раскрывали все эти годы, пока здесь был Латуш-Тревиль?

Тонкая улыбка появилась на лице Караччоло.

— Позволит ваше величество мне сказать открыто? Не ваше величество раскрывало эти мнимые заговоры и не назначенные Неаполем судьи. Это делал Ванни. Честолюбец, пользовавшийся всяким случаем, чтобы выдвинуться. Когда милостью вашего величества процессы попали в настоящий суд, почти все обвиняемые были оправданы. Осталось лишь несколько молодых горячих голов. Болтунов, которых подвел их длинный язык. Так как…

Он запнулся, подыскивая подходящее слово.

— Выложи-ка всю правду, как на духу, Франческо! — со смехом крикнул Фердинанд. — Молодые люди практиковались, чтобы не забыть родного языка. Так как здесь вообще говорят только по-немецки и по-английски!

Он с ухмылкой наблюдал действие нанесенного им удара в спину. Но когда сэр Уильям быстро вскочил, чтобы возразить ему, он втянул свою твердолобую голову в плечи, испуганно согнулся, словно опасаясь удара молнии.

— Не говорите ничего, сэр Уильям, не говорите ничего! Я знаю! Я знаю! Мне нельзя уже даже хорошенько пошутить! А ведь шутка была недурна, сэр Уильям? А, что?

Хохоча, он бросился опять в свое кресло. Злорадно подмигнув Марии-Каролине, которая сидела против него с пылающим лицом, сгорая от стыда за его недостойное поведение.

— Во всяком случае, ее величество может быть уверена, — серьезно заключил Караччоло, — что все слухи о заговорах против короля — лживы, придуманы бессовестными людьми, пытавшимися извлечь выгоду из того, что они сеяли недоверие между королевским домом и народом.

Сэр Уильям поднял глаза:

— Вы можете назвать нам имена, господин герцог? Мне во всех отношениях было бы интересно познакомиться поближе с этими почтенными людьми.

Караччоло ответил ему пристальным взглядом:

— Сожалею, ваше превосходительство! Я недостаточно дипломат, чтобы не запутаться на скользких дорожках интриги. Я моряк и как моряк владею лишь одним словом. И я готов поручиться этим словом, а к тому же и моей головой, что ни один неаполитанец не может предать свою родину и свою веру иностранцам!

— А короля, господин герцог? — резко бросила Мария-Каролина. — Готовы вы поручиться своей головой и за безопасность короля? Может быть, лжив и другой слух — что патриоты рассматривают Бурбонов как чужаков, стоящих вне так называемой итальянской отчизны?

Караччоло закусил губу.

— Ваше величество, кто сказал вашему величеству…

Но Фердинанд не дал ему договорить. Ему давно уже надоел этот скучный совет. Испытывая, как всегда, страх перед окончательным решением, он поднялся:

— Ах, оставьте все это! Я знаю моих неаполитанцев. И не боюсь их. Они пройдут сквозь огонь ради меня, лаццарони, горожане, знать, все! Почему я должен первым рисковать своей шкурой? Когда выступит кайзер, выступлю и я. Ни на день раньше. А теперь кончим, не правда ли? Мы заседаем уже достаточно долго. Пойдем со мной, Франческо! Ты ведь любишь собак. Мой друг, маркграф Ансбаха, прислал мне свору собак для охоты на кабанов. Воистину, скажу тебе, роскошные экземпляры. Хочется показать их тебе. Господа, кто желает, присоединяйтесь.

Взяв под руку Караччоло, он собирался уже покинуть зал. Но поймав выразительный взгляд сэра Уильяма, Актон задержал его.

— Я прошу ваше величество уделить нам еще минуту внимания. Как изволит вспомнить его величество, два дворянина, Этторе Руво и лейтенант Фердинандо Априле, неделю назад тайно покинули Неаполь…

Король неохотно остановился.

— Ну и что с того? Руво, очевидно, в своих калабрийских владениях, а Априле — у него, конечно, опять какая-нибудь любовная интрижка! И меня мучат такой ерундой!

— Да простит меня ваше величество, но шеф тайной полиции сообщает, что обоих видели в Риме…

Фердинанд вздрогнул:

— Что? Что вы это говорите? В Риме? Что им нужно в Риме?

— Сожалею, что должен огорчить ваше величество. Но моя обязанность сообщить вам, что оба поступили офицерами во французскую армию.

Король, подняв руку, подошел к Актону, словно хотел ударить его.

— Это ложь! Этого не может быть! Неаполитанцы, дворяне, офицеры… Берегитесь, господин министр! Если вы обманываете меня…

Актон выпрямился, смерил короля взглядом, мечущим молнии:

— Я не неаполитанец, я не ручаюсь своей головой за то, чего не могу доказать. Но тем не менее я не обманываю ваше величество. Нашему агенту в Риме удалось получить копии грамот о производстве их в чин. Взгляните сами, ваше величество.

Он схватил документ со стола и в открытом виде поднес его Фердинанду. Король бросил на него взгляд, но не будучи в состоянии прочесть французский текст, сразу же возвратил его. Темная краска залила его лицо, в глазах появилось свирепое выражение.

— Значит, это правда? Ах, неблагодарные, они еще меня узнают! Отдайте их под суд, Актон! Немедленно! Доставьте мне приговор! И… Чего ты хочешь, Караччоло? Почему ты прерываешь меня?

Адмирал поднял руку, словно заклиная его. Теперь он почтительно приблизился:

— Ваше величество, я прошу слова милости. Я не оправдываю Руво и Априле — я осуждаю их поступок… Но обстоятельства, которые толкнули их на это… Руво, пламенная душа, до сих пор не нашедший в Италии применения своим способностям… Априле, несправедливо потерпевший тяжелое наказание за незначительную служебную ошибку… — оба принадлежат к нашим лучшим семьям… если бы его величество проявил в данном случае милосердие… я уверен, что они, раскаявшись, вернулись бы.

Фердинанд опять уселся. Его взгляд неуверенно скользил по залу.

— Правильно, — пробормотал он про себя, — у них много родственников, сторонников… Может быть, и лучше обратиться к милосердию, а не к праву.

Мария-Каролина резко рассмеялась:

— Почему бы вашему величеству не позволить еще этим господам указать цареубийцам дорогу в Неаполь? Тогда королю уже не нужно будет мучительно размышлять о своем праве на милосердие.

Разорвав дрожащими пальцами свой кружевной платок, она беззвучно всхлипывала от гнева.

Вдруг поднялся Нельсон. Пошел к королю; выпрямившись, застыл перед ним.

— Ваше величество, отпустите меня! Я считаю, что дальнейшее мое пребывание в Неаполе бесцельно. И так как я необходим в другом месте…

Смущенно, с удивлением смотрел на него король.

— Вы хотите уехать? Совсем покинуть Неаполь?

— Я отправляюсь, чтобы взять Мальту. Потом я попрошу у моего начальства дальнейших распоряжений. Я не хочу попасть в положение, обязывающее меня встречаться по службе с людьми, с которыми офицер моего короля не должен соприкасаться. — Он отвесил быстрый поклон. Посмотрел на Караччоло, который бросился к нему через весь зал.

— Господин герцог?

— Прошу объяснения, милорд! Кого вы имеете в виду под людьми, с которыми не хотите встречаться?

Нельсон холодно улыбнулся.

— Кого? Перебежчиков под чужие знамена, изменников, клятвопреступников. И тех, кто защищает их.

— Милорд, объяснить что-то по-человечески не означает брать их под свою защиту.

— Господин герцог!.. Рекомендовать королю проявить милость к изменнику равносильно тому, чтобы стать его сообщником. Как может рассчитывать на верность король, не наказывающий за измену? На мачту изменника, господин адмирал Караччоло! Тело его — рыбам! Такова обязанность и таков обычай, принятый на любом честном флоте. Пусть и флот Неаполя научится этому!

Со всей высокомерной гордостью британца он отвернулся от адмирала. Медленно пошел к Марии-Каролине.

Рука Караччоло внезапно схватилась за эфес шпаги. Эмма крикнула в ужасе:

— Берегись, Горацио!

* * *

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Вдруг сэр Уильям разразился громким смехом.

— Прошу прощения, но… моя жена очень смешна, правда? Она не привыкла к военным советам. Когда мнения сталкиваются, она сразу же думает, что должно воспоследовать несчастье. Воистину, Эмили, ты совершенно не поняла безобидного жеста господина герцога. А вы, милый Горацио, простите, но вы тоже совершили ошибку. Господин герцог вовсе не собирался брать под защиту этих бездельников. Он хотел только объяснить его величеству, что они действовали по личным мотивам, а не из-за того, что вся знать обуреваема изменническими настроениями. Что не следует возлагать на нее вину за эту измену. Я правильно интерпретировал, господин герцог? Ну вот, недоразумение разрешено, и нет никаких причин сердиться друг на друга. Я вовсе не хочу сказать, что разделяю мнение господина герцога о так называемых патриотах. К сожалению, у меня тут есть свои собственные наблюдения. Эти господа и в самом деле немного заигрывают с революционными идеями якобинцев. Поэтому… как представитель дружественной Неаполю державы, я не могу умолчать о том, что вторжение французов было бы очень опасно. Несмотря на всю любовь народа к его величеству. Ведь мы уже знаем, чего стоит благосклонность народа. У Людовика XVI тоже не было ни одного личного врага!

Он произнес все это легким, чуть ли не шутливым тоном, находившимся в резком противоречии с содержанием его слов. Тем сильнее оказалось действие этой речи.

Со смертельным страхом на лице Фердинанд вскочил и забегал по залу.

— Это правда, они его любили! — простонал он. — Все, все! И все же они потащили его на эшафот. Под нож гильотины. Как мясники.

— И когда голова его упала в песок, — прервала его Мария-Каролина грубым голосом, — они смеялись. Все. Все лаццарони Парижа.

Король наградил ее разъяренным взглядом. Хотел что-то ответить. Но страх его был сильнее гнева. Беспомощно, как дитя, стоял он перед сэром Уильямом, умоляюще глядя на него.

— Что мне делать? Что мне делать? Один говорит — наступать, другой — выжидать. Я ничего в этом не понимаю, я не солдат. Помогите мне, сэр Уильям, дайте мне совет!

Сэр Уильям пожал плечами.

— Я тоже не солдат, ваше величество. А дилетанта нельзя слушаться в таком важнейшем вопросе. Но ведь в полном распоряжении вашего величества находятся два таких признанных специалиста! Барон Мак, создатель новой австрийской армии, доверенный своего суверенного императора, и лорд Нельсон, победитель Нила!

В течение всего совета Мак не вымолвил еще ни единого слова. Скрючившись в кресле, он непрерывно ощупывал свои суставы, строил болезненные гримасы, испускал тайные вздохи. Его мучила подагра. Теперь он с трудом выпрямился.

— Еще не могу высказать суждения! — выкрикнул он тонкой фистулой. — При всем желании не могу! Здесь я только четыре дня, еще не присмотрелся. Мой господин император… если предостерегает от спешки… имеет свои основания! Австрия еще не справилась… не вооружилась до конца. Но королева — ее величество… если хочет воспользоваться моментом… не так уж не права! Шампионне слаб. Несомненно. Большая стратегическая ошибка Директории… его корпус посылать на Рейн… Армия и Неаполь, наоборот, сильны. Армия великолепна. Лучшая в Европе. Так я назвал ее. Не возьму этих слов обратно. И сам пригожусь. Три-четыре недели подготовки — и можно отправляться на марш. Через восемь дней после того Рим будет свободен. Их величества могут положиться. Мак за это ручается.

Кивая головой, он снова уселся. Снова стал вздыхать, щупать свои суставы.

Фердинанд уставился на него, словно не понял ни слова. Потом смущенно повернулся к Нельсону.

— Милорд, прошу вас… вы стоите вне партий… Что вы мне посоветуете? Говорите прямо! Что бы вы сделали, если были бы на моем месте?

Эммой овладело беспокойство, что-то вроде испуга. Этот необузданный король… Этот подагрик генерал… Она невольно подняла руку к Нельсону, чтобы предостеречь его. Но он, казалось, ничего не замечал.

Смерив короля взглядом, метавшим молнии, он выпрямился:

— Вашему величеству угодно спросить меня? Мои сражения уже дали ответ. Не дальнее, а ближнее сражение! Если бы я был в этом королевстве королем и дела мои шли бы хорошо — я бы, с божьей помощью, бросился на врага со шпагой в руке. Победа или смерть!

В страстном возбуждении Мария-Каролина хлопнула в ладоши:

— Победа или смерть! Таков Нельсон! Прислушайтесь к нему, ваше величество. Вот это — мужчина!

— Победа или смерть, — дрожа, повторил и король. — А другой возможности нет? Нет, милорд, нет?

— Для короля, каким я его себе представляю, нет! Кто-нибудь другой, конечно, мог бы сидеть на месте. Глотать все оскорбления. Дожидаться, когда его выкинут из его королевства[24].

Фердинанд вздрогнул, как от удара.

— Милорд…

— Одно из двух, ваше величество! Третьего не дано!

Голос его звучал, как вибрирующая сталь. Глаза метали молнии. Худое лицо горело.

Фердинанд робко отступил, со стоном упал в кресло.

— Хорошо, хорошо, если уж тому должно быть… Но я не несу ответственности. Слышишь, Караччоло, что я говорю? Я ответственности не несу. Ты — свидетель того, как меня мучат!..Ну, хорошо! Велите подготовить приказ о мобилизации армии, Актон!

Министр поспешно вынул бумагу из своего портфеля, положил ее перед королем.

— Это уже сделано, ваше величество. Нет только подписи вашего величества!

Губы Фердинанда дрожали. Казалось, вот-вот он заплачет.

— Ах, вы знали заранее, что доведете меня до того, что…

Подписал. Брызгающим пером. Мария-Каролина бросилась к документу с ликующим криком, прижала его к своей груди, к губам. В глазах ее горела дикая радость.

— Это — война, господа! О Мария-Антуанетта! Сестра! Невинно убиенная! Наконец-то за твою кровь воздадут твоим палачам!

Министры, генералы окружили ее, принося поздравления. Она отдавала им всем приказы. Маку она дала месяц на подготовку, на план операций. Потом армия должна была напасть на римские войска. Без объявления войны. Как меч божий…

Никто не обращал внимания на короля. Схватившись за руку Караччоло, он встал, с трудом пошел к двери. Но прежде чем он покинул зал, его настиг Актон.

— А Руво, Априле, ваше величество? Как вы прикажете поступить с ними?

По грузной фигуре короля прошла дрожь.

— Изменники! Изменники! Они виновны в том, что я подписал кровавый приказ. И поэтому — ах, я подпишу и ваш… ваш, — и заметив в глазах Караччоло просьбу о помиловании, он напал на него: — Молчи, Франческо, если не хочешь, чтобы я поверил тому, что говорят о тебе твои враги! Нужно наказать примерно. Голову долой, Актон[25]!Голову долой! Голову долой!

Он без конца повторял эти два слова, как будто они доставляли ему жестокое удовольствие. Злобная гримаса искривила его толстые губы, обнажив крупные зубы. Зубы неукрощенного зверя.

* * *

— Почему вы делали мне знаки, когда король захотел узнать мое мнение? — спросил вдруг Нельсон, когда он с Эммой и сэром Уильямом возвращался в палаццо Сесса. — Чтобы предостеречь меня?

Эмма кивнула.

— Мне хотелось, чтобы вы не советовали так открыто начать войну. Если она кончится неудачно…

— Вы не верите в армию? — прервал он ее обиженно. — Она ведь отличилась в Верхней Италии! Даже ее противник Бонапарт похвалил ее!

— Кавалерию! Две тысячи человек. Но сама армия… Ах, как она создавалась! Из каждой общины второго сентября вдруг забрили по восемь человек на тысячу душ. Без закона, без подготовки, без медицинского обследования. Все по грубому произволу. Ни с чем не считаясь, людей оторвали от их семейств. И теперь они кричат об обмане и подкупах, насилии и несправедливости. Можно ли упрекнуть их, если они не желают сражаться?

Сэр Уильям насмешливо повел плечами.

— Дай им только помаршировать вслед за барабаном. Водка и палочные удары двинут их вперед! Впрочем, и у нас в Англии матросов насильно вербуют на службу!

Нельсон гневно откинул голову:

— Варварство, недостойное свободного народа!

— Конечно! Но разве они стали оттого трусливы? Ах, что там, Эмили, ты пессимистка! И только портишь настроение нашему другу!

Она печально покачала головой:

— Наши матросы — британцы. Хоть и по принуждению, но они сражаются за свою родину, за своего наследственного короля. Для неаполитанцев же Бурбоны — испанцы, чужие. Как осторожно старался Караччоло не смешивать родину и королевский двор, когда приносил клятву в верности Неаполю.

Нельсон презрительно кивнул:

— Двуличный человек! Как все эти итальянцы!

— Можно ли ожидать правдивости от народа, который уже тысячу лет находится в постоянно растущей зависимости от чужеземцев? И потом — что знают они о Марии-Антуанетте? Они должны рисковать своим добром и своей жизнью ради неведомой им усопшей? Ах, я боюсь, очень боюсь… Если бы я могла предвидеть, что король переложит на вас решение… Ваша слава… Ваша молодая слава… я видела, как она рождается… растет… как прекрасное дитя. Я люблю вашу славу так, будто это мое собственное дитя. Если оно преждевременно умрет…

Она печально взглянула на него. Глаза ее были полны слез. Сэр Уильям засмеялся.

— Ну, не трогательна ли она, наша Эмма? Типичная наша женщина. Мой друг Гете, знаменитый немецкий поэт, правильно изобразил их. Сентиментально, крайне чувствительно, преклоняясь перед божественной красотой их душ. К счастью, лорд Нельсон не незрелый Вертер, а британский моряк, знающий, в чем тут дело. Действительно, предположим, что король Носач будет разбит. Что тогда? Его зять-император не сможет оставить его в беде и должен будет выступить против Франции. Но в этом случае Россия обязана прийти ему на помощь. Значит, война примет общеевропейский характер. Между нами говоря, такая война нужна нам, англичанам для того, чтобы без вмешательства посторонних поместить овечек в наши загоны. Разве мы уже не начали? Вы отправляетесь теперь на Мальту, милорд. Вы думаете, что мы рискуем неким Нельсоном, чтобы завоевать для некоего Фердинанда остров, который будет означать для нас отличную стоянку для флота. А если допустить худший случай, это немыслимое королевство обеих Сицилий прикажет долго жить. Я не желаю этого отважной Марии-Каролине, но — мы были бы наследничками, прячущими за слезами радостный смех. Поэтому не позволяйте нашей дорогой мечтательнице морочить вам голову! Вы сегодня совершили нечто, на чем мы, дипломаты, — к нашему позору — давно уже зря ломаем зубы. Вы раскачали этот чурбан, этого короля, и это — воистину, милый друг, если Англия забудет вам это — тогда она не стоит Абу-Кира! Примите мои поздравления! Искренне поздравляю вас с вашей первой победой в высокой политике!

Он схватил руку Нельсона. В восторге тряс ее. Все лицо его так и сияло радостным восхищением, сквозь которое, как какой-то странный отблеск, прорывалась хитрая насмешка в глазах и лукавое хихиканье исподтишка.

Нельсон ничего не ответил. Слабая улыбка застыла на его губах, а на лоб легла тяжелая тень.

Глава двадцать первая

Лагерь в Сан-Джермано, 5 ноября 1798 г.

Дорогой друг!

Только что пришло сюда известие, что Вы завоевали Гоццо и осаждаете Ла-Валетту. Большое ликование. Ожидают, что теперь уже скоро Крест Иоаннитов снова будет развеваться надо всей Мальтой. Ах, какое заблуждение! И все же королева просит Вас вернуться поскорей. Мак объявил, что армия готова к войне, но не хочет начинать ее без Вас. В то время как он отправится прямо на Рим, он хочет, чтобы Вы одновременно взяли Ливорно с моря и высадили десант в шесть тысяч человек под командованием генерала Назелли, который с тыла нападет на Шампионне.

Мария-Каролина — в восторге, верит в быстрый успех. У нее есть в Париже тайный агент, который сообщает ей о тамошних настроениях. По его мнению, директория впала у народа в немилость; к тому же не хватает денег на ведение войны. Поэтому Шампионне вроде бы получил приказ отступить перед неаполитанцами без боя. Италию нужно на какое-то время сдать.

Правда ли это? Когда я выразила сомнение, Мария-Каролина показала мне сообщение. Я узнала почерк. Это — тот же агент, что состоит на службе и у сэра Уильяма. А сэр Уильям делает все, чтобы была война…

Мое положение ужасно. С одной стороны — королева, которая не сделала мне ничего дурного, с другой — моя родина, сэр Уильям, Вы. Если мои опасения подтвердятся, от чего оборони нас Господь, мы должны принять сторону Марии-Каролины. Она заслужила это уже Сиракузами. А теперь мы еще взвалили на себя эту ответственность! Разве мы могли бы торжествовать, оставив ее в горе? Но нет надобности говорить об этом такому рыцарственному герою, как Вы.

Я знаю, что через несколько дней Вы уже будете здесь. При одной мысли об этом сердце мое трепещет от радости. И все же страх не оставляет меня.

Все мне видится лишь применительно к Горацио. Всякий раз я спрашиваю себя, хорошо это для Горацио или плохо.

С тех пор как война объявлена, Мария-Каролина как будто совершенно изменилась. Она непрерывно говорит о будущих победах, завоеваниях. С ее точки зрения, дело не только в том, чтобы прогнать французов, скорее надо расширить владения Неаполя.

Она не покидает Сан-Джермано. Когда солдат обучают строевой и полевой службе, она всегда тут как тут, во все вмешивается. Она заказала себе что-то вроде военной формы — голубую амазонку с золотыми пуговицами и лилиями, вышитыми на воротнике. К этому — генеральскую шляпу, с длинным белым пером. И во всем этом она носится галопом вдоль линии построения и биваков, а я должна сопровождать ее.

Король тоже полон воинственного воодушевления, с тех пор как думает, что до сражений дело не дойдет. Он хочет стать во главе армии, вернуться завоевателем Рима и в звании главнокомандующего повысить уважение лаццарони к себе как королю.

Не это ли — фарс жизни, о котором так любит говорить сэр Уильям?

Сэр Уильям…

Странно, что он ни разу не напомнил мне предостерегающего Вас от Караччоло крика в зале военного совета, которого я не смогла сдержать. Я многого в нем не понимаю. Иногда мне кажется, что он все знает. Но потом, когда я спокойно обдумываю его слова, они опять кажутся мне совершенно невинными. Как будто тайные намеки были только случайностью. Недоверчивой делает меня, конечно, и мой страх.

Но я и думать об этом не желаю. Я хочу думать только об одном, о том, что я должна быть сильной и отважной, когда Горацио возвратится к своей

Эмме.

Р. S. Я не хотела писать об этом, но, наверно, будет лучше, если ты сразу же об этом узнаешь.

Только что приходил ко мне сэр Уильям. Он сказал, что получил письма из Лондона. Там якобы распространились слухи об интимных отношениях лорда Нельсона с некой неаполитанкой. Его друзья чрезвычайно боятся за него, и леди Нельсон хочет поэтому поехать в Неаполь. Имя неаполитанки пока неизвестно, но приняты все меры, чтобы разузнать его, и в том числе конфиденциально обратились с этим и к посольству.

А потом он спросил меня, не известно ли мне что-нибудь об этом…

Ах, любимый, каково мне это было! И вместе с тем я была полна гордости, что это никакая не неаполитанка, что это я — та самая, которую любит Нельсон.

Но потом стало тяжко на сердце. Сколько еще продлится мое счастье? Если приедет та, что имеет на него право… Тогда моя любовь останется без ответа. И сердце мое умрет под опадающими листьями…

Э.»

* * *

Через пять дней он был в Неаполе. Когда он вошел к ней, она обезумела от радости, ей хотелось броситься ему навстречу. Но увидев его серьезное лицо, она подумала о том, что он объявит ей свое решение, и приветствовала его крайне сдержанно. Кроме того, в этот момент они не были наедине. Палаццо Сесса было полно людей, казалось, было превращено в военный склад. Врачи получали медикаменты, перевязочный материал, теплые одеяла для раненых и предстоящей военной кампании; светские дамы резали бинты, щипали корпию, солдаты выносили из хозяйственных помещений горы мяса, хлеба, различных плодов. Все время звали Эмму, ожидая ее разъяснений и распоряжений. Она еле нашла спокойную минуту, чтобы прочесть письмо, полученное Нельсоном из Англии.

«Мой дорогой лорд!

Можно ли мне во имя нашей старой дружбы обратиться к Вам с откровенным словом?

Я очень беспокоюсь за Вас и вместе со мной — Ваши лучшие друзья. По правде говоря, мы жалеем всем сердцем, что Вы остаетесь в Неаполе. Здесь о Вас ходят слухи, которые я не решаюсь Вам передать из страха оскорбить Вас. К тому же Вы, наверно, сами догадываетесь о их содержании…

Ваша милая, чудесная жена тоже напишет Вам сегодня об этом. В общем, у нее все в порядке, но она полна беспокойства и печали. Надо ли этому удивляться?

Она просит передать Вам, что если Вы не вернетесь к ней тотчас же, она твердо решила поехать к Вам в Неаполь…

Простите мне мою назойливость, она вызвана моей сердечной склонностью к Вам, и не сердитесь, что я столь краток. Предмет по своей природе столь деликатен, что я не могу коснуться его подробней.

Ваш верный друг

Александр Дэвидсон.»

Побелев, Эмма вернула листок. Мучительно старалась извлечь из своей гортани хоть один звук, чтобы заговорить.

— Значит, сэр Уильям не лгал, — наконец произнесла она голосом, который ей самой показался чужим и холодным. — А вы, милорд, что вы ответили?

Его глаза скользнули по дамам, которые были в комнате и с любопытством поглядывали на них. Его лицо окаменело под гнетом вынужденного притворства, но сквозь приглушенный голос рвалось пламя страсти:

— Ты еще спрашиваешь? Какой малой кажется тебе моя любовь! Моя жена — она не приедет. Мои друзья… Разве есть у меня друзья кроме тебя? Никто не может разлучить нас! Никто! Никто!

Он посмотрел на нее. С улыбкой. Эта железная улыбка… Она пристально смотрела на него, а между тем в ней бушевало пламя.

— Уходи, уходи, — вдруг зашептала она, как безумная. — Если ты не уйдешь, я поцелую тебя… здесь… при всех этих людях.

* * *

Вечером они поехали в Сан-Джермано. На большой смотр войскам, который должен был состояться завтра. Эмма сидела рядом с сэром Уильямом, Нельсон — напротив нее.

Все время поездки сэр Уильям болтал. Его голос непрерывно проникал в ее уши подобно шуму быстрого родника. Но до нее не доходил смысл его речей. И она даже не старалась понять их. Она сидела, устало откинув голову на подушки, сквозь полуопущенные веки глядя на Нельсона. Под прикрытием широкого плаща ее рука покоилась в его руке.

Его не было целый месяц, который показался таким долгим. А теперь в Сан-Джермано, в толчее военного лагеря они, наверно, никогда уже не останутся друг с другом наедине. Оттуда без задержки он уйдет на корабль. В Ливорно, на войну…

Ах, трусливая оглядка на людскую болтовню! Почему она не сделала раньше того, к чему толкала ее кровь! А теперь они, быть может, уже никогда в жизни не обменяются снова поцелуем…

* * *

Сант-Джермано…

В будущей военной операции Мак хотел внезапным броском своих шестидесяти тысяч неаполитанцев выкинуть из Рима двадцать тысяч французов Шампионне, потеснить их к армии возвращающегося из Ливорно генерала Назелли и вместе с ним взять в окружение. Более слабой частью войска, изображавшей французов Шампионне, командовал маркиз Дама, французский беженец, находившийся на службе Неаполя, более сильной — сам главнокомандующий. Каменный мостик через ручей символизировал Рим. Через него следовало потеснить Дама в тыл Назелли.

Сели на коней, поскакали на вершину одного из холмов, возвышавшихся над долиной. Сэр Уильям, король, Эмма, Мария-Каролина, Нельсон. За ними разместились полукругом офицеры Нельсона, свита их величеств, привилегированные зрители из высшего общества. Сзади — сдерживаемая сбиррами и жандармами темная масса народа.

Начались маневры. Поднимаясь из оврага, разворачивались эскадроны, батареи, батальоны. Четко очерченные, они возникали в прозрачном утреннем воздухе, как фигуры на полях шахматной доски. Между ними метался Мак. Скрюченный подагрой, он, согнувшись пополам, сидел в экипаже, запряженном четверкой коней. То мчался вперед, чтобы воодушевлять войска стремительными движениями своих длинных рук, то быстро, как пулей скошенный, откидывался на подушки экипажа.

Мелким и комичным представлялось все это Эмме. Главнокомандующий, который со своей суматошной деловитостью был похож на дергающегося картонного плясуна в руках фокусника; солдаты, которых, как пестро наряженных кукол, казалось, водили на невидимых ниточках, да и все маневры в целом выглядели спектаклем ярмарочного театра марионеток, на котором зазывными огромными буквами было выставлено напоказ название пьесы.

Прогулка в Рим…

Но Мария-Каролина была в восхищении. Она непрерывно направляла внимание Нельсона на движение войск, расхваливала дальновидность и энергию Мака, открывала все новые черты его гения. И так как Нельсон был весьма сдержан, она всячески старалась убедить его, обрушивая на него потоки слов, как будто ей хотелось силой добиться от него благоприятного отзыва. Не пыталась ли она с помощью похвалы, вырванной из его уст, унять собственный страх?

Теперь армия Мака приближалась к мосту. Перед ней отступали батальоны Дама, казалось, вот-вот они рассеются в беспорядочном бегстве. Вздымались облака пыли…

Вдруг Нельсон поднял к глазам свой бинокль.

— Что это там? Вы видите, ваше величество, лесок справа от мостика? Недавно это был правый фланг Мака. Теперь же он у него в тылу. Что там происходит?

Мария-Каролина и Эмма вгляделись туда. В стремительной атаке из леса выскочил кавалерийский полк и бросился на арьергард Мака. Полевые батареи заняли вершину ближней горки и открыли уничтожающий огонь. Пехота развернулась, пошла в атаку со штыками наперевес, оглашая воздух шумными криками. Одновременно только что еще спасавшиеся бегством толпы солдат Дама обратились против своих преследователей и отбросили их в бурной атаке. Возник гигантский клубок, в середине которого качался экипаж Мака, словно колеблемый беспорядочно движущейся массой смешавшихся полков. Внезапно раздался громкий сигнал рожка, подхваченный дюжиной пронзительных труб. Все остановилось.

Мария-Каролина опустила свой лорнет. Повернулась к Эмме лицом, на котором королевское достоинство боролось с беспокойством.

— Гони вперед коня, чтобы король меня не услышал! — шепнула она. — А вы, милорд, пожалуйста, поближе ко мне! Эти люди, выскочившие из лесочка, на них ведь были белые нарукавные повязки — опознавательный знак группы Дама? Каким образом они оказались вдруг в тылу Мака? Поклянитесь честью, милорд, сказать мне правду!

Нельсон склонился в седле. На его мрачном лице мелькала злая ирония.

— Правду, ваше величество? Барон Мак не счел необходимым прикрыть свои фланги, попал в засаду, устроенную ему Дама, и спасся от полного уничтожения лишь тем, что приказал дать сигнал к прекращению боя. Гениальный выход из положения! Боюсь только, что Шампионне не очень-то станет считаться с ним!

Кровь отхлынула от лица Марии-Каролины.

— Стало быть, вы ни во что не ставите Мака?

— Полководца, который не знает первооснов своего ремесла? Энергичного человека, которому для того чтобы передвигаться, нужны пять экипажей и двадцать лошадей?

— Вы очень суровы, милорд…

— Суров? Я не упрекаю его в физических недостатках. Я сам — калека. Но и ум его превратился в труху. Hic Rodus, hic salta![26]. Королевство не может опираться на ломкие подагрические ноги бахвала. Дай Бог, чтобы я ошибался. Но пророчествовать здесь легко. Через пятнадцать дней после того, как Мак перешел границу Рима, Шампионне стоит у Неаполя! Если мне позволено будет дать вам совет, ваше величество… Гоните вы этого человека ко всем чертям!

Она покачала головой, тяжело дыша:

— Невозможно! Император… мы зависим от него… он никогда не простил бы нам этого…

— Тогда откажитесь от похода!

— После того, как мы так далеко зашли? Слишком поздно, нам уже нет пути назад. И даже короля я уже не смогу удержать. Что я ему скажу? А эти патриоты… они бы назвали его трусом, стали бы еще более унижать королевское имя. — Взгляд ее блуждал по экипажам знати, по темным толпам народа, видневшимся вдали. — Я так и слышу, как они смеются… Смеются… Дайте мне другой совет, милорд!

Он пожал плечами:

— Другой? Подождать, пока Мак победит. Быть может…

— А если он будет разбит?

— Спасаться бегством…

На ней остановился его пытливый взгляд. Она гневно вскрикнула. Ее рука обхватила рукоять хлыста, переломив ее.

— Милорд!

Он опять склонился перед ней.

— Ваше величество взывало к моей чести и к истине!

Она опустила глаза, сжала зубы. Пришпорила своего коня. Так, что он сделал испуганный бросок вперед. Там она остановилась. Одна — на вершине холма. На виду у всех, выпрямившись в неподвижной позе, с каменным непроницаемым лицом. Королева…

* * *

Приблизился экипаж Мака и остановился в некотором отдалении. Главнокомандующий, покинув его, поднялся на самую вершину холма и доложил их величествам об окончании маневров. На его побледневшем лице можно было прочесть с трудом скрываемое смущение.

Царила тишина. Только от далеких экипажей, от стоявших за ними темных толп доносились сдержанные смешки.

Глаза Марии-Каролины грозно вспыхнули. Потом по ее застывшим чертам вдруг расплылась благосклонная улыбка. Склонившись с седла, она протянула Маку свою руку.

— Благодарю вас, милый барон! — сказала она нарочито громко. — Вы представили нам удивительное доказательство своего полководческого искусства. А вы — довольны ли вы своими солдатами? Оправдали ли они ваши ожидания?

Повеселев, он прижал ее руку к губам и с энтузиазмом поцеловал кончики своих пальцев.

— Чрезвычайно, ваше величество! Чрезвычайно! Правда… Ее величеству, наверно, и самой было благоугодно заметить… у моста произошла небольшая ошибка! Расстановка там была… э-гм… несколько… против регламента. Но это только мелочь. В серьезном случае она бы… э-гм… точно соответствовала… предписаниям. Войска, как было сказано, — превосходнейшие в Европе. Они побьют любого врага, обратят его в бегство. Из Италии, через Альпы. Туда, куда только повелит ваше величество.

— И во Францию? И в Париж?

Это выкрикнул звонкий, сильный голос. Все повернулись в ту сторону, откуда этот голос прозвучал.

В одном из экипажей переднего ряда стояла стройная женщина. Держа в руках грифель и записную книжку, она смотрела на генерала своими огромными черными глазами. С деланной невинностью, за которой прятался заранее обдуманный спортивный интерес.

Эмма сразу же узнала ее. Элеонора Фонсека, из семьи Пиментелли, самая знаменитая поэтесса Неаполя. Когда-то поклонница Марии-Каролины, теперь, со времени казни студентов, подобно своему другу Чирилло, ее самая злая противница. Муза патриотов…

Мак тоже повернулся к ней.

— Что угодно? — спросил он, смущенно отыскивая свой лорнет, затерявшийся в жабо его широкого, болтающегося на нем мундира.

— Не совсем понял. Что угодно? Что угодно?..

Она немного приподняла свою книжку.

— Я — писательница, ваше превосходительство. Я собираюсь написать поэму о чужеземных героях на итальянской земле. Этот славный день не должен быть в нем упущен[27]. Но решающим будет суждение вашего превосходительства. Поэтому я не могла преодолеть искушения спросить, будет ли его превосходительство в состоянии повести неаполитанских воинов на Францию, на Париж.

Он засмеялся. Беззлобно, весело, польщенный.

— Почему бы нет? Если тому быть суждено, если тому быть суждено.

Она кивнула. С мнимой серьезностью.

— И если позволит французская полиция. Не правда ли? Так как без разрешения французской полиции… а она, говорят, очень строга и не любит видеть в Париже чужеземцев. Может быть, его превосходительство попросит заранее пропуск у Шампионне…

Только теперь до него дошло, что это — насмешка. Темная краска залила всю его голову, он вскочил, хотел что-то ответить, но общий громкий хохот заглушил его голос. Смеялась знать в своих экипажах, смеялись темные толпы народа. Весь Неаполь, казалось, присоединился к этой взорвавшейся языками пламени насмешке над украшенным орденами главнокомандующим и его прогулкой в Рим. Над оставшейся без защиты королевой. Над солдатами, отправлявшимися в кровопролитные сражения. А ведь под пестрыми марионеточными мундирами бились сердца их земляков. А они смеялись, как перед балаганами Пальясси…

Мария-Каролина подъехала к Нельсону, ее дикий взгляд впился в его бледное от гнева лицо:

— Видите эту орду лжецов, воров, безбожников? Разве она не достойна того, чтобы ее смели с лица земли? Помогите мне, милорд, покарать их. Отплатить им за все зло, что они мне причинили. Вы обещаете мне это, милорд? Обещаете мне это? Поклянитесь честью мужчины!

Она протянула ему руку. Смущенный ее резкостью, он не сразу протянул ей свою.

— Ваше величество…

Она презрительно поджала губы.

— Друзья в несчастье. Ну да… ну да… — тихий, болезненный стон вырвался из ее груди. — Мои дети… мои дети…

Он пожал ей руку. Все ей пообещал.

Глава двадцать вторая

Поход на Рим…

24 ноября армия в составе пяти корпусов пересекла границу, после того как Нельсон с шестым корпусом, который возглавил Назелли, взял курс под парусами на Ливорно. Очевидно, парижский агент Марии-Каролины снабдил ее верной информацией. Шампионне, не отважившись ни на единый выстрел, отступил, оставив в замке Святого Ангела всего лишь 500 человек. Двадцать девятого Фердинанд торжественно вступил в Рим.

При нем были его любимцы с псарни, а также задушевные друзья: князь Бельмонте-Пиньятелли, министр; герцог Асколи, обершталмейстер; высшие сановники его двора.

Неаполь был иллюминирован. Возносил благодарственные молитвы. Приступил к строительству триумфальной арки в честь покорителя Рима.

Европа была изумлена.

«Народам Верхней Италии.

Впервые, благодаря неаполитанской армии под предводительством героя Мака, раздался в Европе похоронный звон по врагам тронов и народов! Со стен Капитолия он возвестил правителям Европы: нас пробуждения пробил!

Порабощенные народы Верхней Италии! Следуйте примеру Неаполя, поднимайтесь! Сбросьте свои цепи, разорвите их! Очистите от безбожников святую землю отечества!

От имени Его величества короля обеих Сицилий

князь Бельмонте-Пиньятелли.»

Рим, палаццо Фарнезе,

29 ноября 1798.

«Ваше Святейшество!

Божьей милостью и с чудодейственной помощью святого Януария[28] сего дня вступили Мы победителем в святой город. Довольно оскверняли его безбожники. Теперь настиг их Святой крест и Наш меч. Объятые ужасом, они искали спасения в бегстве. Ваше Святейшество может вновь, без всяких опасений, принять верховную власть, отеческое попечение над Вашими землями и народами. Наш благочестивый меч и впредь всегда сумеет защитить священную особу Вашего Святейшества и Ваши права.

А потому откажитесь, Ваше Святейшество, от Вашего излишне скромного убежища в Картезианском монастыре! Придите, как некогда наша Лоретская Божья Матерь, под крылья серафимов и возродите Вашим святым присутствием чистоту Ватикана!

Дать Вашему Святейшеству возможность вновь отслужить мессу в соборе Св. Петра в день Рождества нашего Спасителя сочтет высочайшей честью и радостью.

Вашего Святейшества верный слуга и преданный сын Фердинанд IV Бурбон, король обеих Сицилий и Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, великий герцог Тосканский.»

Фердинанд пребывал в Риме. Мак, оставив для его защиты 3000 человек, двинулся дальше.

И вот, наконец; в дело вступил Шампионне. Лучшая армия Европы встретилась с противником.

С 3000 французов встретился при Фермо первый корпус, 9000 солдат под командованием генерала Мишеру — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 2000 французов встретился при Терни второй корпус, 4000 солдат под командованием полковника Санфилиппо — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 400 французов встретился при Виковаро третий корпус, 1000 солдат, полковник Джустини — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 17 000 французов хотел сразиться при Канталупо четвертый корпус, 25 000 солдат под командованием самого генерала Мака, но узнав еще на марше о судьбе остальных, разбежались, исчезли в Абруцци.

С 25 000 объединенных сил французов встретился под Тосканеллой пятый корпус, 6000 солдат под командованием генерала Дама вступили в бой и завоевали возможность отойти без преследования в Неаполь[29].

Поход на Рим…

Неаполь погасил огни иллюминации. Сыпал проклятиями. Разрушил триумфальную арку.

Европа хохотала.

* * *

Фердинанд размышлял.

В замке Святого Ангела все еще оставались 500 солдат генерала Шампионне. Правда, они обязались не стрелять из пушек, так как в противном случае за каждый выстрел был бы отдан в руки разъяренной толпы один из их лежавших в госпитале раненых товарищей. А что если они получили бы сведения с театра военных действий, вышли бы из замка Святого Ангела и захватили Фердинанда…

Эти чертовы псы способны на все. И 3000 солдат Мака бежали бы от них, как зайцы. Пожалуй, тоже исчезли бы в Абруцци.

Не вернее ли находиться поближе к Неаполю?

Седьмого декабря он перебрался в Альбано, на шестнадцать миль[30] ближе к Неаполю.

Восьмого Бельмонте-Пиньятелли принес ему на подпись два правительственных документа. Но Фердинанд как раз кормил собак, и для других дел у него времени не было. Князь оставил документы и просил короля хотя бы прочитать их.

Девятого Фердинанд велел подождать до утра десятого. Десятого утром Пиньятелли выказал едва ли не нетерпение.

— Ваше величество всемилостивейше извинит меня, но Актон настоятельно просил уладить это еще в Риме. Теперь мы уже в Альбано. Если мы будем и дальше ждать… нам же требуется документ. Надо подсчитать военные расходы.

На мгновение Фердинанд прервал игру со своими собаками.

— Подсчитать расходы? Почему же ты сразу мне не сказал? В хорошем хозяйстве все должно быть подсчитано. Каждый заяц, каждый перепел, каждая рыба. У меня будет именно так. Приходи снова вечером, тогда я все подпишу. Непременно!

Вечером Фердинанд разрешил министру прочитать документы вслух, но едва Пиньятелли приступил к чтению, снаружи донесся глухой шум. Далекие раскаты.

Фердинанд вздрогнул.

— Ты слышал, Бельмонте? Что это?

Князь изменился в лице.

— Вероятно, гроза, ваше величество.

— В это время года? Слышишь, опять! — он вскочил. — Бельмонте, это пушечные выстрелы, около Рима, а может быть, и в Риме. Этот Шампионне…

— Ваше величество…

— Не возражай, это Шампионне, я знаю. Он проглотил Мака, а теперь идет, чтобы и меня… Вот, снова! Однако надо, чтобы он застал меня в полной готовности. Но… да… я должен немедленно сделать несколько распоряжений. Не трудись, Бельмонте, подожди здесь! Я сразу же вернусь.

И он поспешно выбежал.

Через полчаса Пиньятелли услышал шум отъезжающей кареты. Он подошел к окну и с любопытством стал всматриваться сквозь потоки дождя. При свете факела, который держал слуга, он увидел садящего на козлах рядом с кучером Феррери и старавшихся загнать в карету полдюжины собак Асколи с королем.

Схватив оба документа, Пиньятелли поспешно сбежал вниз.

Фердинанд и собаки находились уже в карете, Асколи собирался в нее влезть.

С трудом переводя дыхание, Пиньятелли подошел к дверце.

— Государь… Ваше величество ведь не намерены покинуть Альбано?

Фердинанд спрятал лицо в темной глубине кареты.

— Что это ты выдумал? Покинуть? Как так? Мы только немного покатаемся. Мои бедные животные. Псарня здесь слишком тесная. Говорю тебе, они захиреют! Им нужен свежий воздух. Ну, Асколи, что там? А, твои документы. Возьми их у него, Асколи, чтобы он оставил меня в покое. Завтра рано утром тебе их доставят, Бельмонте! Я их ночью прочитаю и подпишу. Ну, уселся ты наконец, Асколи? Вперед, Феррери!

Коляска тронулась, обдала министра фонтаном грязи и исчезла в ночи.

Когда последние дома Альбано остались позади, король внезапно положил руку на плечо Асколи.

— Асколи, мы росли вместе, детьми мы играли друг с другом. Другие государи забывают друзей юности, но я, став королем… разве не дал я тебе прибыльной должности, разве не сделал тебя своим обершталмейстером?

Асколи согнулся в поклоне, насколько это ему удалось среди неспокойных собак.

— Ваше величество всегда были милостивы и благосклонны ко мне.

— Да, так и было, Асколи, именно так. И я буду еще более милостив, если… Ах, Асколи, эти якобинцы, они приговорили нас, королей, к смерти. И все же мы, короли, делаем все, чтобы наши подданные были счастливы. Разве я не рисковал за них жизнью, когда начал войну?

Асколи вновь поклонился.

— Вся Европа восхищается вашим величеством. А народ…

— Он любит меня! — поспешно прервал Фердинанд. — Я знаю, каждый пойдет за меня в огонь. И ты тоже, Асколи? И ты?

— Ваше величество…

— Асколи, если я тебе скажу, что моя жизнь под угрозой, но ты можешь ее спасти, ты сделаешь это, Асколи? Сделаешь?

Герцог прижал руку к груди.

— Только прикажите, ваше величество.

Фердинанд, довольный, хлопнул его по плечу.

— Я знал верность Асколи. Ну, итак… Я получил важное известие и должен немедленно ехать в Казерту и, к сожалению, не смогу вернуться в Альбано. Мы по дороге возьмем почтовых лошадей. Подготовить подставу не было времени. Так что давай, Асколи, обменяемся одеждой, прямо сейчас, здесь, в карете. У нас одинаковые фигуры, да и вообще мы похожи. Каждый примет тебя за короля, а меня за обершталмейстера.

— Однако дорога на Неаполь еще вполне безопасна, ваше величество.

— Безопасна? Разве у этих французов нет своих людей повсюду? Якобинцы убили прямо на улице моего предка Генриха IV Французского, первого Бурбона[31]. А в нынешние времена, при усовершенствованных ружьях — пуля из засады… Ты колеблешься, Асколи?

Герцог снял с себя верхнюю одежду. Они переоделись, пересели, и на почтовых станциях, пока меняли лошадей, Фердинанд выходил из кареты, приносил еду и вино, обслуживал Асколи и собак и непрерывно отвешивал при этом поклоны. Как лакей.

Они мчались всю ночь и весь следующий день, незадолго до приезда в Казерту снова поменялись одеждой и в одиннадцать часов вечера прибыли в замок. Фердинанд казался удрученным. Однако услыхав, что королевы в Казерте нет, он вздохнул с облегчением. Приказал подать обильный ужин.

Когда подали рыбу, он внезапно вспомнил о документах Пиньятелли.

— Ты взял их с собой, Асколи? Посмотрим, что это такое. Читай вслух!

Первый документ содержал объявление войны Неаполем Франции.

Фердинанд, удивленный, положил рыбный нож.

— Разве оно еще не отправлено? Ах да, помню, Шампионне следовало захватить врасплох. Но захвачен ли он врасплох в действительности? И разве война еще не закончилась? Ничего не отвечай, Асколи. Ты ничего в этом не понимаешь, и я, слава святому Януарию, тоже. Но моя австрийская гувернантка[32] хочет, чтобы я это подписал. Так что принеси перо, чернила и мою печать, а не то не будет мне житья.

Он подписал.

Герцог прочел второй документ.

«Жители Абруцци!

В этот момент, когда я пребываю в столице христианского мира, дабы возродить святую церковь, французы, хотя я и делал все возможное для того, чтобы жить с ними в мире, угрожают напасть на Абруцци. Но их настигнет кара. С могучей армией я двинусь на них и их уничтожу.

Жители Абруцци, вооружайтесь! Памятуя свою исконную храбрость, спешите сюда! Защитите веру! Заслоните от врага вашего короля и отца! Ведь и он рискует своей жизнью и готов пожертвовать ею, чтобы спасти алтари, очаги, честь жен своих возлюбленных подданных, их свободу.

Горе бесчестному, который не откликнется на призыв своего короля или покинет его знамя! Возмутителя, врага церкви и трона, его постигнет кара!

Дано в Риме в палаццо Фарнезе

8 декабря 1798.»

Фердинанд снова поставил свою подпись, приложил к бумагам печать и протянул их Асколи.

— Передай их Феррари, и пусть он сейчас же отправляется с ними к Пиньятелли. Мне жаль беднягу, но долг, долг! Да, и вели закладывать маленький охотничий возок, поедем в Сан-Лэучо[33]. Я обещал крошке Симонетте, что позволю ей отпраздновать свадьбу, как только вернусь из Рима. А вежливость королей в том и заключается, что они не заставляют ждать. Правда? Не заставляют ждать.

На его толстых губах появилась улыбка фавна.

* * *

После фарса — драма…

Шампионне двинулся вперед, отбросил жителей Абруцци, перешел границу Неаполя. Перед ним повсюду раскрывались ворота крепостей, воздвигались республиканские деревья свободы. Мак, находясь в Капуе, попытался собрать рассеявшиеся войска и организовать сопротивление. Но уже восемнадцатого декабря он заявил королевской чете, что не в силах сдержать Шампионне, и поспешно бежал в Сицилию.

Неаполь был охвачен ужасом.

Власти в полном смятении кидались от одной партии к другой и ничего не предпринимали, наблюдая разгул страстей. Почти не таясь, патриоты обсуждали на своих собраниях средства и возможности проложить врагу путь в столицу; намеревались захватить Нельсона и сэра Уильяма, чтобы после вступления Шампионне использовать их в качестве заложников в случае обстрела города английским флотом.

В отличие от них лаццарони требовали сопротивления до последней черты. Проклиная безбожников-якобинцев, они собирались толпами на улицах и площадях, тысячами осаждали королевский дворец, требуя оружия. Сметая все границы, прорвалась их пустившая глубокие корни ненависть к чужеземцам. Как банды разбойников, врывались они в дома, где думали найти французов, вытаскивали подозреваемых на улицы, осыпали их бранью, избивали и грабили.

Однако еще более дикой была их пламенная ненависть к патриотам. Ненависть фанатиков к безбожникам, невежд к образованным, бедняков к богатым. На улицах оборванец уже плевал вслед хорошо одетому человеку, нищий проклинал руку, протягивавшую ему подаяние. Несчастное стечение обстоятельств даст им в руки оружие — и Неаполь обагрится кровью своих граждан.

* * *

Эмма переживала страшные дни. До сих пор она узнавала о катастрофе как бы издалека, и рассказы нередко были неправдоподобны. Теперь все разыгрывалось у нее на глазах, в непосредственной близости. Перед ней обнажилось илистое дно глубин, возникла атмосфера плесени и гнили, в которой мрачная гроза, затмившая свет небес, рассыпала над ее головой мертвенно-желтые молнии, зажигающие пожары.

Неужели трагедия Марии-Антуанетты, над которой только что опустился занавес, теперь повторится здесь, в Неаполе? С другой дочерью Марии-Терезии? С Эммой Гамильтон, которую называли Ламбаль Неаполя?

Дни мучительной неизвестности, дни ужаса.

И все-таки дни пьянящего взлета.

Теперь она могла наконец в полной мере показать Нельсону, какова она. Он должен признать, что она имеет право на место в его сердце. Что матросская девка лондонских портовых кабаков сильнее всех этих дрожащих от страха принцев, герцогов, князей.

Он один возвышался среди трусливых рабских душ. Боролся с ревущим штормом, с клокочущим потоком. Британец.

Эмма готова была стать рядом с ним. Дух от его духа, плоть от его плоти, кровь от его крови. Британка.

Так некогда Ева стала рядом с Адамом, ибо весь земной ужас надвинулся на изгнанных из рая.

В непреклонной гордости солдата, исполненный глубокого презрения ко всему итальянскому, он был намерен противостоять посягательствам патриотов. Сказал, что скорее убьет себя, чем останется заложником в их руках.

Она знала, что это не пустые слова. Она трепетала за его жизнь, но не показывала ему этого, лишь обращалась к нему с холодными доводами разума. Кому на пользу, если он выполнит свой замысел? Если он погибнет, он нарушит данное Марии-Каролине слово и лишит ее последней опоры. Если же он, напротив, покинет Неаполь и двор И войдет на «Вэнгарде» в гавань…

И она развернула перед ним то, что шутя называла «план кампании трех отважных». Нельсон на «Вэнгарде» смог бы защитить от нападения королевский замок и посольство и подготовить корабль для бегства королевской четы. Сэр Уильям в палаццо Сесса своей самой безмятежной улыбкой ввел бы в заблуждение соглядатаев. Эмма осуществляла бы связь с Марией-Каролиной, разрушала интриги противников и подталкивала колеблющегося короля к принятию решения. Двигаясь порознь, все они собрались бы затем на «Вэнгарде», чтобы своим бегством совместно нанести удар врагу.

Она обдумала все детали, нашла наилучшие способы преодоления всех трудностей. Восхищенный сэр Уильям был полностью с ней согласен, Наконец сдался и Нельсон.

Неужели прав был Чирилло, предсказав, что проявленная Марией-Каролиной сверхъестественная сила воли, обостренная ее страданиями, очень быстро угаснет?

Идя к королеве, Эмма не могла не думать о сцене, разыгравшейся после смерти Марии-Антуанетты. О горящих глазах, скрежещущих зубах, окаменевшем лице. Теперь она увидала нечто совершенно иное.

Ей едва удалось проникнуть к королеве. Запершись в своей спальне, за занавешенными окнами, Мария-Каролина никого не желала видеть и плакала не переставая. Если поступали какие-либо известия, она приоткрывала дверь и выслушивала их через щель, словно опасаясь нападения. Затем снова тщательно запирала дверь, торопливо усаживалась за письменный стол и покрывала лист бумаги беспорядочными строчками. Без знаков препинания, многократно повторяя одни и те же слова, тайнописью, лимонным соком — и сама не могла ничего разобрать. Она записывала ничтожнейшие мелочи, оплакивала свою участь и участь своих детей, осыпала упреками людей и судьбу. Каждый вечер она отсылала эти листки с курьером своей царственной дочери в Вену, затем принимала морфий и погружалась в тяжелый сон, подобный смерти, после которого пробуждалась обессиленная, с истерзанными нервами. Чтобы снова приняться за бессмысленные и бесполезные дневные дела.

Неужели она не чувствовала, что этими непрестанными жалобами притупляет сострадание дочери и вызывает досаду императора? По-видимому, и осторожные намеки Эммы на то, что политика великого государства не может определяться чувствами и семейными интересами правителей, не доходили до ее сознания. Она упорно стояла на том, что первейший долг императора — прийти на помощь дочери Марии-Терезии.

А затем она вновь принималась безутешно рыдать и сетовать: без помощи Австрии Неаполь пропадет. Сам он уже ничего не может. А бегство в Сицилию…

Да, дети должны бежать. Пусть и король спасется. Но она, Мария-Каролина, дочь великой Марии-Терезии…

На какое-то мгновение вновь вспыхивала былая гордость, но потом она опять слабела и сдавалась. Она устала, хочет умереть. Не пошевелит больше и пальцем ради сохранения этой жалкой жизни.

Эмме пришлось обратиться со своим проектом к королю. Тот держал в руках тетрадь. Со времени своего возвращения из Рима он приходил к Марии-Каролине лишь в тех случаях, когда от этого невозможно было уклониться. Его приглашали через специального курьера, он высылал вперед придворных и затем появлялся в сопровождении своих неаполитанских друзей. Словно хотел иметь свидетелей, которые слышали бы каждое произнесенное слово и могли снять с него вину перед лицом общественного мнения.

Она была несчастной женщиной, эта королева. От ее планов не осталось ничего, кроме надежды на быструю смерть.

Глава двадцать третья

Войдя, Эмма обнаружила, что приемная короля битком набита стражей, офицерами, чиновниками. Дежурный адъютант тотчас же пошел доложить о ней. Однако, возвратившись после продолжительного отсутствия, он кратко отказал ей в приеме: король не принимает, у него важное совещание с кардиналом Руффо. Пусть она попробует изложить свое дело на бумаге.

Руффо! Не это ли причина жалоб Марии-Каролины? Неужели антианглийская группировка опутала короля такими прочными сетями, что никто не мог попасть к нему без ее разрешения?

Кардинал был главой этой группировки. Изгнанный Пием VI из Рима из-за каких-то темных дел, он вернулся к себе на родину, в Неаполь, и пустил в ход все влияние своей могущественной семьи, пока Фердинанд не предоставил ему смехотворную должность интенданта Сан-Лэучо. Управляющего тайными развлечениями короля.

С тех пор, став одним из самых близких друзей Фердинанда, он старался увеличить отчуждение между ним и королевой и уничтожить влияние на него англичан. Целью кардинала было сместить Актона и занять его место. Он, подобно сэру Уильяму, был холодным честолюбцем. Продвигался осторожно, нащупывая почву, окольными путями. Свое вероломство прятал за безмятежной благожелательной улыбкой человеколюба.

Наступивший теперь час растерянности показался ему благоприятным для того, чтобы полностью осуществить свои планы и прибрать к рукам Фердинанда.

Необходимо было принять решение. Дорог был каждый миг. То, что можно было сделать для победы над Руффо, следовало делать без промедления.

Но как попасть к королю?

У нее мелькнула счастливая мысль. Она быстро спросила письменные принадлежности, сказав, что в соответствии с приказом короля хочет изложить свое дело письменно.

«Ваше величество!

Говорят, что Вас держат в Вашей комнате в заточении. Предоставьте мне минутную аудиенцию, чтобы я могла убедиться, справедливы ли эти слухи. Если меня в течение четверти часа не впустят к Вам, я буду считать их доказанными. Тогда лорд Нельсон приведет флот в боевую готовность, возьмет под прицел замок и город и высадит войска для освобождения Вашего величества.

Эмма Гамильтон.»

Она сложила листок, запечатала его своей печаткой-брелоком и протянула адъютанту.

— Выслушайте, господин полковник, что я вам поручаю! — сказала она серьезным, почти угрожающим тоном. — Моими устами с вами говорит Англия. Эта записка должна быть немедленно вручена королю в собственные руки. Если вы откажетесь передать ее, последствия падут на вашу голову. Поторопитесь, или будет слишком поздно.

Он неохотно взял записку и ушел. Сразу же вслед затем он возвратился и пригласил Эмму.

Фердинанд сидел с раздосадованным видом в тени оконной портьеры. Вокруг него стояли князь Пиньятелли, герцог Караччоло, князь Кастельчикала, маркиз Галло, префект полиции Неаполя, чиновники, знать, как будто они хотели заслонить его от Эммы.

Кардинал Руффо встретил ее уже в дверях.

— Но, прекрасная миледи, что за мысль! — воскликнул он. — Нигде не бывает король свободнее и в большей безопасности, нежели в кругу своих подданных. Убедитесь сами! — В уголках его рта пряталась злобная улыбка. — Или дело не только в этом? Тогда я прошу сообщить мне, что желает миледи от его величества.

Эмма посмотрела прямо в его хитрые глаза.

— Так как король здесь, я не нуждаюсь в посредничестве вашего преосвященства. Я хочу сама говорить с его величеством.

Она хотела пройти мимо кардинала, но он удержал ее, положив ей на плечо руку.

— Его величеству нельзя мешать. Важное совещание…

— В котором участвует ваше преосвященство? — Она громко рассмеялась, стряхнув его руку. — Вероятно, речь идет о знаменитой колонии Сан-Лэучо. Ведь ваше преосвященство — ее интендант. Неужели там опять требуется наделить приданым одну из прекрасных прях?

Она окинула его взглядом, полным насмешки и презрения. Глаза Руффо засверкали, но он сразу же подавил свое возмущение и попытался весело улыбнуться. Однако, когда он хотел ответить, вмешался со злым смехом Фердинанд.

— Сдавайся, Фабрицио! Твоя римская логика еще не доросла до острого язычка миледи. — Он неуклюже поднялся. — Итак, я здесь, миледи. Что я могу для вас сделать?

Он говорил так, как будто собирался оказать ей протекцию. Он, кто, вероятно, уже завтра лишится последней пяди своей земли. Она смерила его взглядом сверкающих глаз.

— Я пришла в интересах вашего величества! Не для того, чтобы о чем-то просить. Генерал Мак советовал перевести двор в Сицилию. Посол Великобритании, хотя он совершенно не обязан это делать, тем не менее из сочувствия к судьбе королевской семьи предложил содействие, свое и лорда Нельсона. С тех пор положение Неаполя с каждым днем становится все хуже. Поэтому я задаю вашему величеству вопрос: пришли ли ваше величество хотя бы к какому-нибудь решению?

Фердинанд был растерян и как бы в поисках помощи оглядывал окружающих.

— Еще нет, еще нет! Но… и… да, я извещу сэра Уильяма, извещу…

Эмма холодно кивнула.

— Но тогда я должна поставить ваше величество в известность, что с завтрашнего дня британское посольство находится на флагманском корабле лорда Нельсона «Вэнгард».

Фердинанд отпрянул. Раздались громкие удивленные возгласы присутствующих. С покрасневшим лицом подошел префект полиции.

— Почему, миледи? Ничто не угрожает безопасности его превосходительства. Я сам принял все меры для защиты посольств.

— От черни. Это мне известно, господин префект. А от патриотов? А от дворянства?

Раздались крики. Все столпились вокруг Эммы.

— Что это вы говорите, миледи? — воскликнул Караччоло. — Как вы осмеливаетесь подозревать дворянство? — Наполовину обнажив свою шпагу, он преклонил перед Фердинандом колено. — Ваше величество, не слушайте пустых слов людей, которым страх затмил разум. Клянусь головой, дворянство хранит верность своему королю. А так называемые патриоты… Это химера, ваше величество! Во всем Неаполе не сыскать того, что леди называет патриотами!

Он поднялся и смерил Эмму яростным взглядом. Она подошла к нему вплотную, презрительно улыбнулась, вызывающе покачала бедрами.

— Вы уже однажды хотели поручиться своей головой, господин герцог. Похоже, вы не очень высоко ее цените. Потому что ваши утверждения легко опровергнуть. Вы говорите, дворянство хранит верность. Хорошо! — Она обвела глазами стоящих вокруг и повысила голос: — В собрании дворянства, происходившем в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое этого месяца на вилле в Позилиппо, было предложено предотвратить обстрел Неаполя английским флотом после вступления Шампионне, силой захватив Нельсона и сэра Уильяма и заключив их в тюрьму. Господин префект полиции, не спросите ли вы Джузеппе Риарио, герцога Корлето, кто внес это предложение? Оно было принято. Осуществить его должны были студенты «Госпиталя неисцелимых». Князь Пиньятелли-Стронголи, не спросите ли вы Винченцо, князя Пиньятелли-Стронголи, вашего кузена, кто предложил свою кандидатуру на роль организатора покушения? Пленники должны были содержаться в таком месте, куда не было бы доступа никому, кроме патриотов. Господин герцог Караччоло, не спросите ли вы Николино Караччоло, коменданта Санто-Эльмо, вашего племянника, кто предоставил в распоряжение патриотов подземную темницу этого замка? Ах, конечно, господа, дворянство хранит верность. Нет никаких патриотов. Да здравствует король!

С насмешливым хохотом она тряхнула локонами.

Воцарилась мертвая тишина. Фердинанд снова сел. Его лицо выражало беспомощность и отчаяние. Дрожащей рукой он гладил левретку, положившую голову ему на колени.

— Миледи… — пробормотал он наконец, запинаясь. — Миледи…

Его дрожащий голос вызвал шквал возмущения. Эмму засыпали упреками и требовали от короля строжайшего расследования.

— Никогда еще лояльное дворянство страны не подвергалось подобному поношению! — кричал Караччоло. — Нет ни слова правды в том, что говорила леди. Я требую доказательств, создания следственной комиссии, допроса обвиненных людей…

— Пока солдаты Шампионне не прекратят дело, — засмеялась Эмма. — Сколько дней отводите вы юрисдикции короля, господин герцог?

Однако он ее не слушал, продолжая кричать и кидая яростные взгляды.

— Все это — порождение страха. Только трусливые бабы обращаются в бегство под воздействием фантастических выдумок истеричных женщин.

— Караччоло! — закричал Фердинанд. — Ты заходишь слишком далеко! Я приказываю тебе молчать!

Он снова вскочил с места, оттолкнув левретку. Какое-то мгновение он действительно выглядел королем. Затем вновь сник.

Эмма выдержала бурю молча, сжав губы. Теперь она склонилась перед Фердинандом в поклоне.

— Благодарю ваше величество за то, что вы нашли слова в защиту мужества победителя при Абу-Кире, однако он не нуждается в ней. — И стремительно подойдя к Караччоло, она указала пальцем на его руку, глаз и лоб. — В каком бою потеряли вы эту руку, господин адмирал? Где — этот глаз! Какая пуля оставила этот шрам на вашем лбу? Ах, сударь, неужто вы не понимаете, почему такие люди, как Нельсон и сэр Уильям, навлекают на себя обвинение в трусости? Потому что они хотят сохранить королю, их повелителю, его столицу. Неужели вы думаете, что вашим тайным заговорщикам удалось бы взять такого Нельсона живым? А сэр Уильям, остался бы он в живых или нет, я, его жена, вот этой моей рукой сделала бы первый выстрел из пушек «Вэнгарда» по Санто-Эльмо. Мы — британцы, господин адмирал, британцы!

Она высокомерно отвернулась от него и обратилась к Фердинанду.

— Ваше величество, я прекрасно знаю, что это заговор против друзей короля, а не против него самого. Пока еще! А впоследствии… Людовик XVI тоже отрекся от своих истинных друзей и бросился в объятия жирондистов, «патриотов» Парижа. А кто пришел после жирондистов?

Фердинанд протестующе поднял обе руки, словно заслоняясь от страшной картины, возникшей перед ним.

— Прекратите, миледи! — закричал он. — Прекратите!

И охваченный внезапным приступом ярости, он так ударил ногой левретку, что та с громким воем перелетела через всю комнату.

За все это время Руффо не произнес ни слова. Закрыв глаза, скрестив руки на груди, он стоял за стулом короля, как будто вся эта ссора его ничуть не занимала. Однако, несмотря на присущее ему искусство не выдать себя ни единым взглядом, ни единым жестом, на его гладком лице лежала как бы тень удовлетворения. Словно его радовала победа Эммы.

Нет, он не изменился. Он был точно таким же противником англичан, как и Караччоло. Он просто завидовал адмиралу, пользовавшемуся расположением короля, и стремился властвовать над Фердинандом единолично. Его радовало поражение соперника.

Ну а теперь он поднимет перчатку, которую бросила ему Эмма сразу после своего появления.

Радость сражения, подобная сладострастию, разливалась по ее жилам, возбуждала нервы. Она казалась себе фехтовальщиком, в одиночку победившим отряд наступавших на нее противников. Потребовался острый взгляд, чтобы распознать их уловки, увидеть их уязвимые места. Парировать обманный выпад, нанести мгновенный удар.

Она с улыбкой наблюдала, как Руффо открыл глаза, склонился над стулом Фердинанда. Подошла поближе, чтобы лучше услышать его тихую, медлительную речь.

— Возможно, леди Гамильтон не так уж не права, ваше величество. После жирондистов пришли якобинцы и гильотина. Но и мнение герцога Караччоло кажется обоснованным. Фердинанд IV не Людовик XVI, Неаполь не Париж, а богобоязненные лаццарони, еще не утратившие облик человеческий, — не женщины из Зала для игры в мяч. И обвинения миледи против дворянства, возможно, справедливы, но в единичных, прискорбных, исключительных случаях, а отнюдь не в целом.

Он сделал паузу. Поклонился Эмме и Караччоло, слегка опустив и согнув руки, как будто приветствовал противников рапирой.

Фердинанд выпрямился.

— Хоть бы ты яснее говорил, Фабрицио! — сказал он с досадой. — Что, оба правы, и леди и герцог?

— Правы и все-таки не правы, ваше величество. Леди Гамильтон… Я прошу миледи не пытаться прервать меня. Его величество, несомненно, предоставит затем слово также и миледи! Леди Гамильтон рекомендует переезд на Сицилию. Но там ваше величество неминуемо попадет в определенную зависимость от иностранной державы, называть которую я не хочу, но которой миледи не совсем чужда. Кроме того, Сицилия как государство самостоятельна и связана с Неаполем только личной унией короля. Переезд туда был бы истолкован врагами монархии как бегство за границу.

Караччоло закивал головой.

— Как постыдное бегство! Как предательство по отношению к стране! Имя короля было бы обесчещено!

Багрово покраснев, Фердинанд вскочил и стукнул кулаком по спинке своего стула.

— Франческо! Во имя святого Януария, если бы я не знал, что в мыслях у тебя нет ничего дурного… А ты, Фабрицио, не трать так много слов! Едва можно понять, что ты хочешь сказать.

Не меняя выражения лица, Руффо продолжал.

— С другой стороны, пребывание вашего величества в Неаполе, как это предлагает господин герцог, также весьма рискованно. Именно здесь наиболее сильны противоречия в отдельных сословиях. А перед дверью стоит могущественный внешний враг. Готов ли господин герцог дать гарантии того, что никто не посягнет на венценосца?

Он искоса бросил на Караччоло острый взгляд. Герцог в ярости хотел возразить, но его опередил Фердинанд.

— Не начинай все сызнова, Франческо! Ты хочешь разгромить Шампионне в одиночку, после того как перед ним отступило шестьдесят тысяч солдат? Я и не подумаю оставаться в Неаполе. Либо я отправлюсь, как хочет леди, в Сицилию, либо я сделаю, как хочет Руффо, и…

Кардинал поспешно его перебил.

— Прошу ваше величество меня извинить, но позвольте мне напомнить, что мой план требует величайшей осторожности и абсолютного молчания.

— Ах, эти вечные опасения! Здесь ведь все свои. И леди Гамильтон тоже ничего не разболтает, я знаю ее. Она — единственная женщина, умеющая молчать. Ну что, миледи? Даете Руффо слово?

Эмма пожала плечами.

— Ваше величество были столь милостивы, что встали на мою защиту. Но, к сожалению, я не могу брать на себя никаких обязательств. — Она шагнула к кардиналу и слегка склонилась перед ним, как бы делая выпад. — Я думаю, что как раз ваш план мне известен, ваше преосвященство. Разве вы не имеете в виду послать королеву и королевских детей в Сицилию, с тем чтобы сам его величество отправился в Калабрию?

Руффо едва заметно вздрогнул.

— Калабрия? Как пришло это миледи в голову?

— Когда Людовик XVI бежал из Парижа… вы помните, ваше преосвященство, наш тогдашний разговор? Вы осуждали его идею бежать за границу. Говорили, что посоветовали бы ему выслать Марию-Антуанетту, ненавистную австриячку, из Франции и по возможности вовсе с ней расстаться. Затем он должен был бы мчаться в Вандею и оттуда, осадив Париж, отвоевать его. Разве было не так, ваше преосвященство?

— Я не помню, миледи. Я также не вижу, при чем тут Калабрия.

— Разве Калабрия — не Вандея Неаполя? На первый взгляд ваш план неплох. Важные бароны этого края — родственники вашего преосвященства; в их лице король получил бы поддержку. Особенно если бы его величество при выборе главнокомандующего для будущей армии проявил чуткость.

Он попытался изобразить удивленную улыбку.

— Вы целите в меня, миледи? Я кардинал, а не генерал.

Эмма тоже улыбнулась.

— Ваше преосвященство слишком скромны. Всем известна многосторонность кардинала Руффо. Помимо сочинений о водопроводах и о разведении голубей, у сэра Уильяма имеются талантливые работы кардинала о передвижениях войск, вооружении кавалерии. Но, быть может, ваше преосвященство отдало бы предпочтение деятельности в должности, скажем, премьер-министра или наместника королевства?

Он бросил быстрый опасливый взгляд на короля, затем, словно напуганный собственной неосторожностью, поспешно опустил глаза.

— Я не понимаю миледи. Сэр Джон Актон пользуется полным доверием его величества. Вообще я просил бы оставить мою персону в стороне. Она лишена здесь какого бы то ни было значения. Миледи находится в заблуждении. В моем плане речь не идет о Калабрии.

Он отвернулся, скрестил руки на груди и снова стал за стулом короля. Как будто с Эммой было покончено.

Какое-то мгновение она стояла словно оглушенная. Неужели она ошибалась в нем? Но что же тогда означало смущение короля?

Нужен был еще один, последний выпад.

— Ваше преосвященство сняли с моих плеч тяжкую заботу, — сказала она и как бы облегченно вздохнула, — и освободили себя самого от ответственности, которую вы не смогли бы нести. Потому что пребывание в Калабрии оказалось бы самым дурным советом, который можно было дать королю. Это подвергло бы персону его величества величайшей, самой непосредственной опасности.

Дрожащие руки Руффо разжались, как будто он получил удар. Фердинанд вскочил.

— Фабрицио, если ты что-то утаил от меня…

— Ваше величество, при всем моем благоговении… я вынужден протестовать…

— Да что там! К черту все эти тайны. Как ты можешь требовать от меня молчания, если так много поставлено на карту? Да, миледи, Руффо предложил мне Калабрию. Теперь являетесь вы с какими-то темными намеками, бросаете ему обвинения. Как мне принять решение, если все вы противоречите друг другу?

Он в ярости забегал по комнате.

— Я не обвиняю господина кардинала, — сказала Эмма спокойно. — Я убеждена, что он так же мало осведомлен о происходящем сейчас в Калабрии, как и ваше величество. Или, быть может, ваше преосвященство знает некоего Джузеппе Логотету?

— Логотету? — повторил он. — Я слышу это имя впервые.

По его искреннему удивлению видно было, что он не лжет.

— Верю. Да и было бы странно, если бы безбожник имел отношение к служителю церкви. Потому что Логотета патриот, якобинец. В тот же самый день, когда король с армией выступил в поход на Рим, словом, в тот же день, когда королевство оказалось без армии, Логотета исчез из Неаполя. Через два дня он объявился в Калабрии. Начал распространять там революционные идеи. Разжигал злобу людей по поводу усиленной вербовки солдат, недовольство крестьян из-за давления на них местных баронов. А сегодня…

Она намеренно замолчала. Окинула Руффо взглядом, словно выискивая на нем место, в которое хотела нанести удар.

Он все еще стоял за стулом короля. Но глаза его больше не были закрыты. С каким-то неуверенным выражением они останавливались на Эмме, на напряженных лицах присутствующих, снова на Эмме.

— А сегодня? — настойчиво спросил Фердинанд, затаив дыхание. — Что сегодня?

Не обращая на короля внимания, она не спускала глаз с Руффо. Наклонилась вперед и нанесла удар. С яростью.

— К сожалению, сегодня Калабрия вашего преосвященства, кажется, уже не Вандея. У Логотеты есть сторонники в Реджо, Пальми, Баньяре, Сцилле, Скалетте…

Руффо резко разжал руки. Его кисти с растопыренными пальцами вскинулись в конвульсивном движении, словно он выронил оружие. И внезапно он, пошатываясь, вышел из-за стула.

— Это неправда, миледи! Баньяра, Сцилла, Скалетта? Этого не может быть. Это невозможно, ваше величество, невозможно!

Эмма улыбнулась.

— Потому что эти места — ленные владения семьи вашего преосвященства? Ах, господин кардинал, боюсь, что и крестьяне Калабрии предпочтут танцевать вокруг зеленого якобинского дерева свободы, а не вокруг каменных колонн[34] баронов.

Он стоял перед ней с пожелтевшим восковым лицом, с блуждающим взглядом.

— Эти обвинения… откуда у вас все это, миледи? Как вы узнаете о вещах, о которых даже полиции короля ничего не известно? Не якобинка ли вы?

Он бросил ей это оскорбление как последний, отчаянный удар поверженного. Она с состраданием пожала плечами.

— Я — английская леди, господин кардинал. Если бы ваше преосвященство знали Англию, то поняли бы, что там существование якобинцев невозможно. А как я узнала обо всем этом? Да Боже мой, просто забота о его величестве сделала сэра Уильяма любознательным. И притом — я вовсе не хочу обидеть господина префекта — похоже, королевская полиция имеет несчастье делать свои открытия лишь после того, как факт свершился…

Конец своей речи она заменила выразительной улыбкой. Сделала в адрес Руффо прощальный жест, как бы салютуя поверженному противнику.

Дуэль была закончена.

И все-таки успех ее не радовал. Она ни при каких обстоятельствах не смогла бы солгать другу или себе самой. Но в политике, перед этими постоянно лгавшими итальянцами…

Заговор в Калабрии был уже раскрыт. Анджело ди Фиоре, прокурор в Катанцаро, арестовал Логотету и семьдесят четыре его сторонника и посадил их в Мессине в тюрьму.

Это известие пришло в палаццо Сесса утром. При нерадивости и медлительности королевских учреждений оно достигло бы Фердинанда только спустя несколько недель, когда он уже давно был бы в Сицилии вместе с Марией-Каролиной.

Она солгала. Или, во всяком случае, сказала лишь половину правды; этому она научилась у сэра Уильяма.

Но разве величие Англии не стоило полуправды?

Глава двадцать четвертая

Руффо снова стал за стулом короля и, словно обессилев, прислонился к стене. В двух шагах от него в оконной нише стоял Караччоло, тяжело дыша и обмахивая покрасневшее лицо платком. Все прочие были бледны и молча ожидали ответа короля, который одновременно решал и их судьбу.

Никто не произнес ни слова.

Внезапно Фердинанд подошел к Эмме. Спрятав лицо от придворных, он понизил голос до шепота.

— Поездка по морю в это время года… я-то не боюсь шторма, но королева, дети, самочувствие наследной принцессы…

Страх, который он отрицал, был написан на его лице с судорожно подергивающимися губами. Он, страстный рыболов, отваживался спуститься на воду, только когда в небе не было ни облачка.

Она спрятала насмешливую улыбку.

— Я не могу судить о путешествии на корабле, ваше величество. Быть может, ваше величество обратится за советом к лорду Нельсону?

Он охотно согласился.

— И еще сэр Уильям… Он должен мне помочь. Мое состояние, состояние королевы, вещи из Помпеи, сокровище святого Януария — я ничего не оставлю этому Шампионне! Могут лорд Нельсон и сэр Уильям быстро прийти ко мне? Сейчас же? Миледи говорила о каком-то покушении… Я боюсь, что лорд Нельсон не захочет сойти на сушу.

Она изучила Фердинанда и знала, что надо пользоваться его сиюминутным настроением.

— Если ваше величество разрешит мне написать лорду Нельсону несколько слов, то он в течение часа будет здесь. Но мне нужен надежный посыльный.

Он кивнул.

— Это сделает Феррери. Он человек верный и умеет молчать.

Он принял решение, и теперь ему казалось, что все делается недостаточно быстро. Он собственноручно принес письменные принадлежности, сам пошел в приемную, позвал Феррери.

Эмма писала медленно, обдумывая каждое слово.

Опасаясь, что ее письма могут перехватывать, она договорилась с Нельсоном и сэром Уильямом об условном языке. Слово «господин» означало короля, «жена» — королеву, «дом» — замок, «маленькая Эми» — Эмму, «источник Аретузы» — Сицилию, в память о той помощи, которую получил там Нельсон перед битвой при Абу-Кире. Подземный ход, известный только доверенным лицам королевы, который вел из морского арсенала в спальню Марии-Каролины, назывался «известная дорога». Эмма описывала его Нельсону, он не мог пропустить его.

Закончив писать, она просмотрела записку еще раз.

«Дорогой друг!

Господин очень болен и хочет безотлагательно ехать для лечения к источнику Аретузы. Его сопровождает жена. Наконец-то осуществятся наши желания.

Я не могу оставить дом. Должна помогать паковать вещи, выпроваживать мешающих нам гостей. Так что приходите по известной дороге ко мне, и мы обсудим все, что нужно. Но соблюдайте осторожность, чтобы никто ничего не заметил.

Полная страстного ожидания

Ваша маленькая Эми.»

Разве это не было похоже на любовную записку влюбленной горничной своему поклоннику? Никто не стал бы искать здесь тайный смысл.

Она с улыбкой запечатала записку, вручила ее Феррери, дала ему указания. Но когда она с ним разговаривала, взгляд ее упал на зеркало, висевшее на противоположной стене. Она невольно присмотрелась более пристально.

И увидела, что Караччоло, по-прежнему стоя в оконной нише, обмахивал платком свое покрасневшее лицо. Казалось, его возбуждение все еще не улеглось. Он дважды ронял платок, тот падал на подоконник, и он снова поспешно его поднимал.

Вдруг он уронил платок на пол и торопливо прошел в приемную.

— Не уходите еще, Феррери, подождите! — крикнул он курьеру и обратился к Фердинанду. — Ваше величество, я еще раз заклинаю вас! Если вы оставите Неаполь, вы сдадите его врагу. Чем заслужили мы ваше недоверие? Нас чернят чужеземцы, которые ничего о нас не знают, не понимают нашего характера. Даже армия была организована иностранцами, иностранцы ею и командовали. Но народ, мы все… разве вы не знаете, чего требуют тысячи людей, которые в тоскливом ожидании смотрят на ваши окна? Они требуют оружия, чтобы защитить своего короля, смыть позор Неаполя, отдать свою жизнь за отечество. Ваше величество, пока еще не слишком поздно…

Им владело такое волнение, что он не мог больше говорить. Но в этот момент с площади донеслись крики толпы, как будто народ его услыхал.

— Да здравствует король! Долой чужеземцев! Смерть якобинцам! Оружия! Дайте нам оружие!

Дрожащий префект полиции вышел на площадь, чтобы своим появлением успокоить народ и подбодрить сбиров, которые, окружив замок, несли его охрану.

Караччоло упал перед Фердинандом на колени.

— Ваше величество, прислушайтесь к голосу вашего верного народа! Во имя всего, что вам дорого, я молю вас, ради чести вашего имени, ради наследия ваших детей!

Фердинанд был в растерянности. Его взор боязливо обратился к окну.

— Если бы я знал… Фабрицио, это лаццарони?

Кардинал подошел к стулу, посмотрел сквозь щель в занавесях.

— Хорошо одетые люди, третье сословие, студенты…

Король вздрогнул.

— Студенты?

Эмма насмешливо расхохоталась.

— Смотрите, ваше преосвященство, не наступите на носовой платок, лежащий у ваших ног. Господин герцог уронил его как раз перед тем, как народ начал кричать.

Караччоло в ярости вскочил.

— Миледи…

Однако Фердинанд не дал ему говорить.

— Ради святого Януария, Франческо, ты злоупотребляешь моим терпением. Ты думаешь, я должен слушать одного тебя? Патриоты, Фабрицио? Ты полагаешь, что это патриоты?

Руффо холодно пожал плечами.

— Кто может утверждать это с уверенностью? Во всяком случае, Феррери хорошо сделает, если заговорит по-французски, когда его задержат по пути к лорду Нельсону.

С пепельно-серым лицом Фердинанд повернулся к курьеру.

— Что же ты стоишь, Антонио? Почему ты еще здесь? Иди, говорю я, иди!

Феррери ушел.

Эмма с удивлением выслушала предостережение кардинала. Почему он хотел, чтобы ее послание дошло до Нельсона? Теперь, когда Фердинанд решился на переезд в Сицилию, не добивался ли этот хитрец расположения Англии?

* * *

Все еще раздавались крики, народ требовал появления короля. Слышны были и угрозы. «Фердинанд, наверное, уже бежал, — кричали в толпе, — бросил Неаполь на произвол судьбы; надо идти штурмом на замок и захватить предателей-придворных».

Беспорядок и сумятица усиливались, все больше приближаясь к замку.

Префект полиции, задыхаясь, вновь появился в комнате.

— Они прорвали цепь, разогнали моих людей. Теперь они столпились у дверей, ваше величество, что…?

— Чего вы от меня хотите? — прервал его охваченный диким страхом король. — Разве я — префект полиции? Замок битком набит солдатами, а вы спрашиваете, что вам делать! Если эти канальи не хотят иначе, велите стрелять, сударь, велите стрелять!

— Но войска… я опасаюсь…

Побледнев, Фердинанд тупо уставился на него.

— Эти трусы! Эти трусы! — проговорил он со стоном. — Даже в своих собственных четырех стенах я не в безопасности!

Внезапно кровь бросилась ему в лицо. Он в ярости схватил Караччоло за руку и стал изо всех сил трясти ее.

— И ты еще хочешь, чтобы я оставался здесь? В этом рассаднике вероломства и предательства? Ах, ты… знаешь, что я думаю? Ты, ты сам…

— Государь! — закричал герцог, с силой вырвавшись из рук Фердинанда. — Ваше величество хочет лишить себя самого верного из своих слуг?

Его глаза горели, он скрежетал зубами, лицо под белыми волосами пылало.

Фердинанд отшатнулся.

— Если бы ты был королем… — пробормотал он, словно извиняясь, — если бы ты был королем…

По лицу Караччоло промелькнула хмурая улыбка.

— Будь я королем, я бы постарался, чтоб моим друзьям не было так трудно хранить мне верность. Моим друзьям и моему народу. Потому что я всегда и до последнего вздоха буду повторять: народ Неаполя верен своему королю. Желает ли король испытать его? Что ж, пусть он покажется своему народу, произнесет лишь несколько скупых успокоительных слов, слов глубокого убеждения и веры — и этот самый народ, убивающий сбиров короля, чтобы к нему проникнуть, бросится ему в ноги и будет слепо повиноваться мановению его руки.

Он с надеждой склонился перед Фердинандом и умоляюще посмотрел на него.

— Ваше величество…

Короля окружили также Пиньятелли, Галло и другие придворные и настаивали, чтобы он хоть на мгновение вышел на балкон соседней комнаты.

— Да позволит мне король пойти впереди него и прикрыть его своим телом от любого покушения, — умоляюще проговорил префект полиции.

Фердинанд не отвечал. Закусив губу, прижав руки к вискам, он застыл в молчаливом отчаянии.

Караччоло ударил об пол шпагой.

— Неужели дом Бурбонов лишится Неаполя? — закричал он громким голосом. — Неужели его величество король боится?

И наконец Фердинанд уступил.

Прикрывая короля, его окружили Караччоло, Пиньятелли, Кастельчикала, Галло. Перед ним шел префект полиции. В таком порядке они вышли на балкон соседней комнаты.

Их встретили ликующими криками. Затем воцарилась мертвая тишина.

И в этой тишине король Носач обратился к своему народу…

Если народ сохранит спокойствие, если Караччоло и его друзьям удастся унять страх короля… ведь только страх был тем, что гнало его из Неаполя.

Нетерпение Эммы становилось непереносимым. Спрятавшись за портьерой, она смотрела в окно.

Руффо хорошо разглядел толпу. Это действительно были представители третьего сословия, купцы, студенты. Они внимательно слушали Фердинанда. Только когда он делал паузы, они с воодушевлением подавали голос; раздавались громкие выкрики. Простирая к нему руки, люди просили, чтобы он остался. Били себя в грудь. Предлагали ему свое имущество и жизнь. Требовали, чтобы он вел их на врага.

Кто же они? «Патриоты»? Богоотступники? Республиканцы? Или Караччоло был прав, утверждая, что они — не враги короля, и не напрасно считал, что недоверие к ним Марии-Каролины — заблуждение, которое постоянно подогревалось политикой сэра Уильяма и клеветой карьериста Ванни?

Если это было так…

Ее мысли путались. Тяжелым грузом давило сомнение. В ней поднялось вдруг что-то темное и страшное. Желание, дикое, жестокое, страстное желание, чтобы хоть один из людей там внизу поднял камень, швырнул его в этого бахвала-короля, прикидывающегося храбрецом, и тем доказал бы правоту Нельсона, Эммы, Англии!

Кто-то тронул ее за руку. Вздрогнув, она обернулась. Перед ней стоял Руффо.

— Удивительно, не правда ли, как спокойны эти люди! Пожалуй, Караччоло все-таки выиграет партию. Если только ничто не помешает.

Не угадал ли он ее мысли?

Он пошевелил губами, затем встал опять за стулом короля и устремил взгляд на площадь.

Внезапно крики заглушили голос Фердинанда. Они донеслись из того угла площади, где начиналась улица, ведущая к гавани.

Рывком распахнув окно, Эмма высунулась из него.

На площадь ринулись темные оборванные фигуры. Замелькали палки, молотки, металлические прутья. Над ними развевалось нечто вроде знамени: черный крест на обрывке парусины.

Впереди с непокрытой головой вихрем мчался один-единственный человек. Он несколько раз спотыкался, падал, снова поднимался. И продолжал свой бег.

Подбежав к площади, он увидел толпу перед замком, оторопел и попытался свернуть в боковую улицу, но преследователи отрезали ему путь. Издав отчаянный крик, он бросился в свободное пространство между дворцом и толпой.

Навстречу ему несся рев разнузданной своры:

— Бейте его, бейте! Это шпион, французский шпион!

На этот рев откликнулась внезапным криком толпа. В общем порыве она устремилась навстречу бегущему.

Перед порталом она его настигла. Брошенный кем-то молот попал ему по ноге. Подняв руки, он рухнул на землю.

По нему прокатился людской вал. Его грудь протыкали ножи, его члены дробили металлические прутья.

— Долой якобинцев! Смерть врагам Неаполя! Да здравствует король!

Грубые руки вновь подняли его, подтащили под балкон и подбросили вверх, к Фердинанду. На мгновение лицо умирающего показалось над бушующим морем голов.

— Феррери! — закричала Эмма. — Феррери!

Не промелькнула ли тень улыбки на бледном лице?

Феррери снова исчез под ногами беснующейся толпы. Боровские руки обшарили его, сорвали с него одежду и оставили его лежать обнаженным. Однако он еще вздрагивал, и тогда какой-то мальчишка подобрался к нему и камнем размозжил ему голову.

* * *

Около Эммы послышалось невнятное бормотанье.

— Я не хотел этого… не хотел… не хотел.

С закрытыми глазами, скрестив руки на груди, стоял Руффо. Он был совершенно неподвижен, и только губы его шевелились. Из них толчками вырывались слова, как будто какая-то невидимая рука выжимала эти звуки из его горла.

— Я не хотел этого… не хотел… не хотел.

Эмма с ужасом смотрела на него. Она вдруг вспомнила, что именно посоветовал он Феррери и что кричала потом эта свора[35].

Казалось, ее взгляд проник сквозь его веки. По его лицу пробежала дрожь, он умолк. Открыв глаза, он попытался взглянуть на Эмму и выдавить улыбку.

— Вы человек счастливый, миледи, а кто счастлив, тот прав. Пожалуйста, засвидетельствуйте мое почтение сэру Уильяму и лорду Нельсону.

Он отдал ей глубокий поклон и удалился бесшумными, скользящими шагами. Мрачный, словно тень из потустороннего мира.

* * *

Часом позже Эмма через потайной ход привела в комнату Марии-Каролины Нельсона и сэра Уильяма. Королева встретила их радостным возгласом.

Фердинанд побывал у нее, помирился с ней и наконец-то согласился на бегство в Сицилию. Приготовления, осуществление отъезда, назначение временного правительства в Неаполе — все это он предоставил ей, поставив лишь одно условие — из его имущества ничто не должно пропасть.

Казалось, Мария-Каролина преисполнена нового мужества, новых надежд. Ее глаза горели жаждой повелевать. Совещание она начала с воодушевлением.

Позднее к ним присоединился Фердинанд. Из любопытства он настоял на том, чтобы его лейб-врач осмотрел тело Феррери в его присутствии. Он насчитал сорок две ножевых раны.

— Я вообще не понимаю, как это произошло. Дать поймать себя таким канальям, позволить заколоть себя, как быка! Конечно, он вел себя бессмысленно, как болван.

И обругав погибшего, он бросил Эмме то, что лейб-врач нашел в его горле — изжеванный, размякший кусочек бумаги.

Любовная записка горничной…

Глава двадцать пятая

День и ночь осаждал народ дворец. Слуги сновали с испуганными лицами, ловили каждый взгляд, прислушивались к каждому слову. Могли ли они не опасаться, что их убьют, как Феррери, лишь только толпа, заметив побег Фердинанда, в ярости кинется на штурм замка?

Побег мог быть успешным лишь при условии соблюдения строжайшей тайны.

«Кампания троих отважных» началась.

Чтобы рассеять подозрения и отвлечь внимание общества, послы держав, дружественных Неаполю, — Англии, Австрии, России, Португалии и Турции — устроили ряд блестящих празднеств. Парадные кареты со скороходами и факельщиками проезжали по заполненным народом улицам, фасады посольств были украшены иллюминацией, их двери и окна раскрыты, чтобы смех гостей, звуки музыки, звон посуды и бокалов достигли ушей зевак. И сияя весельем, перед избранным обществом Неаполя появлялась Эмма, исполняла помпейские танцы, демонстрировала свою красоту в новых живых картинах. Можно ли было заподозрить, что Мария-Каролина предпринимает последние отчаянные шаги, если ее ближайшая подруга живет так беззаботно, только удовольствиями.

Все остальное время Эмма в лихорадочной спешке отдавала работе. Следовало выполнить условие, поставленное Фердинандом, — спасти его состояние. Иначе он вполне мог в последний момент от всего отказаться и броситься в объятия Караччоло или Руффо.

Вернувшись после празднеств домой, еще в легком бальном платье, кое-как защитившись от холода наброшенной на себя шалью, она прочитывала поздно ночью тайные, переданные с надежными посыльными письма Марии-Каролины.

«Моя дорогая миледи, у нас с четверга нет никаких известий от Мака. Я умираю от сердцебиений и страха. Сегодня вечером я пошлю Вам наши испанские деньги, короля и мои. Их 60/т[36]. Это все наше достояние; к сожалению, мы никогда не экономили. Драгоценности всей семьи я отправлю завтра вечером, чтобы вверить их порядочности лорда Нельсона. Об остальных деньгах генерал Актон с ним уже говорил, они должны пойти на оплату армии, флота и т. д. и т. д. Их повезет Саверио, человек верный и надежный.

Я написала это письмо еще вчера, но зная о празднике в Ницце, не хотела затруднять Вас дополнительно. Поэтому посылаю все сегодня вечером.

Прощайте, мои приветы шевалье, уважаемому милорду — нашему спасителю, всей его отважной нации. Сохраните Вашу дружбу ко мне. Ах, как много доказательств ее Вы мне уже дали. Прощайте. Навеки

Ваш благодарный, верный друг

Шарлотта.»

Из ночи в ночь новые послания, новые записки. Непрерывно прибывали сундуки, кофры, тюки, в которые Мария-Каролина при содействии принцесс и посвященных в тайну дам из ближайшего окружения паковала в течение дня то, что было необходимо для поездки.

«Моя дорогая миледи, при этом посылаю еще три кофра и маленький сундучок. В трех первых немного льняного белья для моих детей, которое понадобится на корабле; в сундуке несколько платьев. Надеюсь, я Вас не слишком утруждаю. Прощайте, моя дражайшая. На всю мою жизнь обязана я Вам вечной благодарностью.

Ваша верная

Шарлотта.»

Все это следовало подготовить в подвалах палаццо Сесса к перевозке морем и, снабдив надписью крупными буквами «Собственность лорда Нельсона», передать этот груз матросам, которые днем перетаскивали его на «Вэнгард» и в нанятые сэром Уильямом сицилийские фелуки. Чтобы держать в узде подозрительность и алчность лаццарони, транспорт передвигался по улицам под британским флагом.

К этому добавлялось все то, что Фердинанд желал во что бы то ни стало спасти для себя.

Он хотел взять с собой все, не оставив ни одной вещи. От не представляющих никакой ценности пустяков он отказался лишь тогда, когда выяснилось, что на кораблях не хватит помещений. Он был вне себя от необходимости расстаться со своими собаками, однако шествие сквозь уличную толпу тявкающих королевских любимцев неминуемо вызвало бы подозрение.

Отчетливо проявились его жадность, его низкое корыстолюбие. Глухой к доводам Пиньятелли и Караччоло, что нельзя забирать у государства все средства, необходимые для обороны от внешнего врага, он настоял на том, чтобы опустошить казну. Пусть эти подлые чиновники увидят, каково им будет управиться! Разве за долгие годы мира они с помощью мошенничества и надувательства не набили свои карманы? И если им придется вернуть награбленное, это будет лишь справедливым возмездием.

Но при этом он наистрожайше приказал, Пиньятелли, которого оставлял королевским наместником, оказывать максимальное сопротивление и возложил на него ответственность за любую ошибку, любое упущение. Даже самых доверенных лиц он упорно продолжал мистифицировать, утверждая, что поездка на Сицилию — лишь временная перемена местопребывания, а никак уж не бегство и тем более не отречение от престола.

Таким образом, на какой-то момент все богатства Неаполя оказались в руках Эммы. Миллионы государственных денег в монетах, сокровище святого Януария, золото и серебро в слитках. Сокровища королевских замков, музеев Капо ди Монте и Казерты, раскопок Помпеи и Геркуланума. Ювелирные изделия, кружева, одежда, бумаги, рукописи, документы…

Она на все давала расписки и препровождала полученное Нельсону, а тот в свою очередь посылал подробные сообщения Сент-Винсенту.

«14 декабря с тремя кораблями португальского флота в здешнюю гавань прибыл из Ливорно маркиз де Ницца. В это время угроза личной безопасности сицилийского короля час от часу возрастала; обнаружились новые тайные заговоры, даже предательство самого военного министра Бегство во всех его подробностях было подготовлено с достойным восхищения умом перепиской леди Гамильтон с королевой. Их многолетняя привычка ежедневно переписываться не позволила в чем-то их теперь заподозрить Из ночи в ночь леди Гамильтон получает имущество королевской семьи и багаж тех многочисленных персон, которые должны отправиться в плавание По моей описи у меня на хранении добрых два с половиной миллиона фунтов стерлингов…»

Ни одной минуты не думала Эмма о себе. Она была словно в опьянении, наслаждаясь своим самопожертвованием. Ради спасения своего имущества она и пальцем не шевельнула. Сэр Уильям с трудом запаковал ценные картины, греческие вазы, античные скульптуры и отправил их на «Колоссе» в Англию. Все прочее было оставлено.

В нескольких наскоро набросанных строках Эмма просила Гревилла принять и сохранить все посланное.

«Мы оставили три полностью меблированных дома, всех наших лошадей, шесть или семь экипажей. Надеюсь, это удовлетворит нищих французов! Взять с собой больше мы не могли, иначе навлекли бы на королевскую семью подозрение в бегстве.»

В трудах и заботах пролетали дни. Все ближе было двадцать первое декабря, день побега, а с ним и новые тяготы. Появились просители, как осведомленные, так и приведенные слухами, распространившимися по городу. Они стремились избегнуть ярости черни, разграбления имущества врагом и хотели плыть с королевской семьей в Сицилию. Все они требовали от Эммы посредничества в получении разрешения от Марии-Каролины. Их число все время росло, приемная никогда не бывала свободна от людей, ожидающих помощи.

Явился и Ванни…

Некогда — обвинитель казненного юноши.

Когда Эмма увидела его, ей показалось, что перед ней первопричина всех тех несчастий, которые теперь опустошали благословенные поля и нивы итальянского рая. Руки этого человека были обагрены кровью убитых юношей, и из этой крови, подобно ядовитым грибам, проросли в королевский дом Неаполя побеги разрушения. У истоков стояла ложь…

Вспугнутый наступающими французами, страшась мести патриотов, он прибыл в Неаполь из своего укрытия. И теперь обратился к Эмме с просьбой об убежище на одном из кораблей. Он сказал, что готов довольствоваться самым темным углом в трюме, куском сухого хлеба. Только бы жизнь спасти, жизнь!

Но места было мало. На тысячи людей приходилось едва ли двадцать пять судов. Эмма не осмелилась принять решение сама и передала его просьбу Марии-Каролине.

Он приходил ежедневно. Утром, днем, вечером. Робко проскальзывал через боковую дверь. Ждал в углу приемной. Не осмеливался задавать вопросы и только с немою мольбой ловил взгляд Эммы.

Не забыла ли его королева?

Эмма испытывала отвращение — и сострадание. Его взгляд, лихорадочное подергивание его губ внушали ей ужас.

Девятнадцатого Мария-Каролина прислала большой список тех, кому следовало разрешить посадку на корабли, и образец удостоверения для капитанов кораблей. Три амурчика, гравюра по рисунку Буше; один из них, стоя под кипарисом, дул в трубу, а двое других жестами манили к себе. Под ними надпись рукой Марии-Каролины: Jmbarcate vi prega М.С.[37]

С чувством сострадания Эмма просмотрела список, поискала в сопроводительной записке…

Имя Ванни там не значилось.

Его лицо стало пепельно-бледным. Какое-то мгновение он колебался, затем подошел к ней и положил на ее письменный стол запечатанную записку. Осторожно, как бы боясь коснуться ее руки, дотронуться до ее платья.

— Если завтра утром я не приду… может случиться, что мне что-либо помещает… не пошлет ли миледи это королеве?

Завтра…

Она подняла на него испытующий взгляд, но он уже повернулся и вышел, медленно, как будто охваченный усталостью.

На следующий день Мария-Каролина прислала еще один список. Так как в приемной было полно ожидающих, Эмма просмотрела его до того, как прочитала сопроводительную записку. Имя Ванни стояло в списке!

Однако поверх этого имени была жирная черта, как бы проведенная дрожащей рукой.

Эмма поспешно прочитала приложенное к списку письмо.

«Дражайшая миледи! Ежедневное скопление народа, публичные убийства — разве это не показывает, что нам предстоит? Я чувствую в душе смерть. Если бы не наш спаситель… исполненная доверия, я с моими невинными детьми отдаю себя в его руки.

При этом посылаю список лиц, которым я дала удостоверения. Так как несчастливцы не осмеливались обратиться с просьбой, о них, пожалуй, могли и позабыть — по злобе или из мести. Прощайте. Ах, если бы я могла хоть раз показать Вам, как я Вам благодарна! Пребываю самой несчастной из жен, матерей, королев, но постоянно Вашим верным другом.

Шарлотта.

Душа моя разорвана, сердце кровоточит…

Ванни… Несчастный застрелился сегодня утром. Я осыпаю себя за него горькими упреками.»

«Завтра…» Снова зазвучал в ушах Эммы тот странный голос, каким произнес. Ванни это слово. И тут она вспомнила об оставленном им для королевы письме. Она нерешительно смотрела на него. Посылать ли? А если оно умножит печаль королевы, и без того охваченной отчаянием?

Она решительно прочитала письмо.

«Неблагодарный двор вероломно бросает меня на произвол судьбы, беспощадный враг преследует меня. И нет мне пристанища!

Я отказываюсь от жизни, которая мне в тягость. Пусть моя участь сделает судей мудрее.

Ванни.»

Нечто мрачное, тяжкое поднялось перед Эммой из кратких строк. Ей вспомнилось, что сказала когда-то Мария-Каролина о благодарности королей. Но она тут же отогнала мрачные мысли. Разве она когда-нибудь рассчитывала на награду?

К тому же Ванни погиб не из-за неблагодарности Марии-Каролины. Его погубила собственная вина. Он был одним из тех гниющих деревьев, которые тысячами валил ураган времени.

Она разорвала письмо и бросила обрывки к другим, ожидающим предания истребительному огню.

* * *

Двадцать первое декабря, день бегства…

Вечером Келим-Эффенди, турецкий посол, устроил пышный праздник в честь сэра Уильяма. В 9 часов Эмма появилась в новом обличье — Евфросинии, Талии и исполнительницы тарантеллы. А затем, пока сэр Уильям, улыбаясь, принимал в зале восхищенные похвалы гостей, Эмма быстро надела в гардеробной грубое платье женщины из народа и через боковую дверь выскользнула на улицу.

Перед дворцом группами слонялись лаццарони, осаждали портал, заглядывали в освещенные окна, выкрикивали чудовищные проклятия в адрес этих бессердечных чужеземцев, танцующих и смеющихся, когда вся страна в такой нужде. Затем они столпились вокруг одного из экипажей, который как раз подъехал и остановился перед порталом. Узнав герб сэра Уильяма на дверце, они разразились бранью в его адрес и в адрес Эммы.

Тупой, старый шут, кричали они, нелепый рогоносец, не видит, что жена обманывает его. Не довольствуясь ролью возлюбленной австриячки, она завела еще и любовника — английского лорда, этот кое-как зачиненный, собранный из кожи и костей остов некоего Нельсона. С тех пор эти трое правят Неаполем. Разве не они втравили короля в войну? Потому что им нужен предлог, чтобы тянуть еще больше соков из несчастного народа. Вот к ним и текут деньги рекой. Все видят, как они эти деньги транжирят. Каждую ночь рыжая на другом празднестве, на ней все лучшие платья, все более дорогие украшения. А тем временем австриячка держит короля в замке в заточении. Через своих ставленников распустила слух, что бежала с ним в Сицилию. Но никого она этим не обманула. Без своей леди она из Неаполя не уедет. Придет день, и они дождутся возмездия, когда народ штурмом возьмет замок, освободит короля и бросит всех иностранцев в выгребные ямы.

Эмма слушала все это, улыбаясь легковерию толпы. Экипаж остановился здесь по ее приказу, чтобы люди поверили, будто «рыжая» все еще на празднике; чтобы отвлечь внимание шпионов от боковой двери.

Прикрыв лицо краем головного платка, она смешалась с толпой, со смехом отвечая на грубые оклики мужчин шутками на языке простонародья, и будто праздно слоняясь, прошла меж них.

Пробираясь обходным путем к южному углу арсенала на Молозильо, условленному месту встречи, она ни на мгновение не испытывала страха. Все это было ей давно знакомо. Со времен нищеты и бедствий, когда она бродила по пропитанным туманом, наполненным криками пьяной матросни улицам лондонского портового квартала.

Быть может, предусмотрительная судьба старалась закалить ее нервы для этой ночи, когда должно было все решиться?

Вступив в спасительную тень арсенала, она увидала на воде лодку. Гребцы сидели неподвижно, погрузив весла в воду, как бы готовые к стремительному броску вперед.

Она испугалась. Где же те три барка, которые должны были переправить на корабли Нельсона королевскую семью, министров, послов союзных держав, свиту? Неужели бегство не удалось?

С бьющимся сердцем поспешила она к потайному входу в подземный коридор. Она решила пойти к Марии-Каролине, чтобы в час опасности быть с нею. И если все погибло, вместе с нею умереть.

Но пройдя несколько шагов, она остановилась. Ей навстречу двигался человек, он был один. Вот он назвал ее имя, и по голосу она узнала его. Нельсон.

Едва дыша, она подбежала, бросилась ему на грудь, стала его расспрашивать.

Он кратко рассказал ей, что ее мать добралась до «Вэнгарда», выехав последней каретой из палаццо Cecca. В половине десятого сам Нельсон поднялся по подземному ходу в комнату Марии-Каролины, нашел там всю королевскую семью и беспрепятственно вывел ее тем же путем. Час тому назад барки с беглецами отошли и, вероятно, уже достигли линии кораблей. Фердинанд спасся бегством от своего народа удачнее, чем Людовик XVI.

Эмма вздохнула с облегчением. Однако волнение все еще не отпускало ее. Сэр Уильям?

Ну что же спрашивать, где он. Этот ловкач, так хорошо знающий Неаполь, конечно, проберется на корабль. Но Нельсон… то, что она была с ним наедине…

Прижавшись к его груди, она слушала удары его сердца, внимала звучанию его голоса.

Он остался здесь с маленькой лодкой, поджидал ее и сэра Уильяма. Он, конечно, не предполагал, что они смогут быстро выбраться. Однако проходила минута за минутой, он представил себе ее одинокий путь в ночи… этот сброд на улицах… и уже готов был бросить все на произвол судьбы и бежать ей навстречу.

Еще и сейчас его голос дрожал от страха за нее. А его лицо…

Она придвинулась ближе, жадно вглядываясь в него.

Как он бледен! Он, герой, для которого собственная жизнь ничего не значила, почувствовал слабость при одной мысли об опасности, грозящей его возлюбленной.

Как сладостно было это ощущение. Оно пробудило в ней желание. Ночи Кастелламаре… С того момента не прошло и двух месяцев, но ей это казалось вечностью. Поездка на Мальту, в Сан-Джермано, в Ливорно, поспешные приготовления к побегу. Все время между ними вставало что-то, разделявшее их. Они никогда не бывали наедине.

Но теперь… Дело завершено. В их душах еще не утих азарт борьбы, триумф свершения.

В такой момент — зачать дитя…

Она крепко прижалась к нему, потянулась к его губам…

Но он… Он внезапно отстранил ее и пошел навстречу сэру Уильяму.

Глава двадцать шестая

На следующее утро бесчисленные лодки покрывали водную гладь залива, окружая «Вэнгард». Пассажиры возбужденно выкрикивали имя короля, сотрясали воздух жалобными воплями, заклинали Фердинанда остаться. Однако он не показывался. Он приказал Актону спроваживать все эти городские комитеты, депутации магистрата, представителей купечества и ремесленников, которые поднимались на борт корабля. Принял он только преподобного кардинала-архиепископа Капече Дзурло. Кратко разъяснил ему, что страна предала своего короля и теперь он поневоле доверился морю.

Неаполитанские линейные корабли «Саннита» под командованием Караччоло и «Архимед» под командованием графа Турна должны были сопровождать «Вэнгард» в Палермо. В полдень их капитаны запросили приказ Фердинанда. Караччоло осмелился еще раз пасть королю в ноги: умолял его покинуть британское судно и перейти на «Санниту»; остаться на своей территории, а не отдаваться всецело на милость чужеземцев.

Фердинанд заколебался.

Но тут на герцога напустился Нельсон. Не хочет ли Караччоло опять поручиться своей головой за безопасность короля — он, едва справляющийся с собственными матросами[38]?

И тогда Фердинанд решительно отклонил просьбу.

Караччоло, мрачный, ушел с «Вэнгарда» и приказал спустить на грот-мачте королевский флаг.

* * *

С темного, покрытого тучами неба опустилась необычайно душная, давящая ночь. Матросы с монотонным пением подняли якоря. Подобно стае ночных птиц, эскадра расправила крылья.

Эмма стояла рядом с сэром Уильямом на корме, над ними на юте — Нельсон. Мимо медленно проплывал потерянный рай.

Лодки все еще заполняли море, на берегу кишели темные людские толпы. Но там, где появлялся «Вэнгард», тотчас же прекращалось всякое движение, замирал всякий звук. В угрюмом молчании смотрели дети Парфенона, как уплывает королевский герб обеих Сицилии, склонившийся перед крестом чужеземцев-англичан.

Эмма вспомнила иные дни, когда эти же флаги, развеваемые ветром, сплетались под сияющим солнцем славы, как бы соединенные рукою удачи. День прибытия Нельсона после завоевания Тулона. День его встречи после победы на Ниле. Оба раза Неаполь, ликуя, приветствовал прибывшего. Теперь, когда Нельсон оставлял город, не прозвучал ни один голос, не раздалось ни одного оклика. Сквозь угрюмое безмолвие уходил «Вэнгард», и с ним — одинокий человек на юте.

И тут… Не блеснуло ли что-то у Позилиппо, как прощальный привет?

Словно поднявшись из моря, вспыхнуло багряное пламя. Как огненный шар, пробежал его отблеск по черной воде. Вот оно, простираясь в ночи, как будто коснулось туч указующим перстом. Взметнувшись высоко вверх, остановилось, перекатывая сверкающие волны, рассыпая во все стороны во тьму пылающие шары, швыряя в небо охапки света.

Затем вторая вспышка, третья, четвертая… целый сноп… пятьдесят, шестьдесят, сто.

Как одновременно всходящие солнца, они погружали залив, берег, город, горы в единое колышущееся, бурлящее море крови.

С судов, с побережья, даже с кораблей Нельсона раздался страшный, оглушительный крик. Поднимаясь от набережных, он гнал ужас по городу, к высоким кварталам на холмах и, тысячекратно усилив его, возвращал к морю. В домах засветились окна, по улицам задвигались факелы, скудный свет стал пробиваться сквозь сводчатые оконные проемы церквей и дворцов. Весь Неаполь окутался мерцающим огненным туманом, словно и бесцветные улицы были охвачены багряным огнем пожара.

Горел флот Неаполя.

А для того чтобы страху сопутствовал глас смирения, внезапно раздался похоронный звон из церкви Санта Мария дель Кармине. К нему присоединились колокола Святого Януария, затем, единым оглушительным ударом — остальные. Их глухие раскаты, всхлипывания, жалобные стенания казались криками живых существ, возносящих свое отчаяние к престолу господню.

Мария-Каролина, король, мужчины, женщины, дети — все бросились на палубу, засыпая друг друга вопросами. Ответа, однако, не требовалось. Один взгляд, брошенный на горящие корабли, открыл Марии-Каролине истину.

Напрасно угнетала она свой народ, напрасно навлекала на себя непомерными налогами ненависть богатых, напрасно проливали пот бедняки. Плоды многолетних трудов, вся надежда на будущее погибли.

Горел флот Неаполя.

Разразившись судорожными рыданиями, Мария-Каролина позволила Эмме и Нельсону отвести себя в каюту. Она боялась остаться одна, не отпускала их, не переставала плакать и стенать.

Как мог свершиться этот кошмар? Разве не было решено пожертвовать флотом только в крайнем случае? А Нельсон — разве он не обещал поставить безмачтовые, не пригодные для плавания суда под защиту своей остававшейся на месте блокирующей эскадры?

У Эммы внезапно вспыхнуло ужасное подозрение. В ее памяти возникли слова Нельсона, сказанные им после завоевания Тулона. Жестокие слова, которые впоследствии подтвердил пожар на судах Людовика XVII. Захватить и уничтожить.

Она в страхе старалась встретиться с ним взглядом.

Казалось, он отгадал ее мысли. Принес книгу приказов по «Вэнгарду» и показал ей страницу, на которой была записана инструкция для командиров блокирующей эскадры:

Неаполитанские военные суда поставить в стороне от португальско-британского флота, имеющие запасные мачты отвести к Сицилии, остальные а) в случае вторжения французов — в Неаполь, б) в случае народного восстания против законного правительства — сжечь.

Командиры подтвердили получение приказа своими подписями. Маркиз де Ницца — для португальских кораблей, коммодор Дональд Кэмпбелл — для британских. Все было в порядке.

И тем не менее — не был ли этот приказ выполнен уже сейчас? Без настоятельной необходимости? В то время как Шампионне стоял еще далеко от ворот Неаполя? Неужели в Неаполе вспыхнуло то самое народное восстание, которого опасались?

У Нельсона другого объяснения не было. И все-таки как только он придет в Палермо, он призовет капитанов к ответу[39].

Эмма перевела дыхание, словно сбросив тяжелый груз. Назвала себя низкой и мелкой душонкой. Даже по отношению к такому человеку, как Нельсон, она не сумела подавить в себе терзавшее ее недоверие, рожденное в глухих мрачных закоулках жизни. Ведь она же знала этого человека, его прямоту, честность. Никогда не был он способен на трусливое вероломство. Никогда не стал бы, подобно сэру Уильяму, с лицемерной улыбкой заверять в дружбе, питая в душе коварные умыслы.

Сэр Уильям… У нее мелькнуло воспоминание.

Не побывал ли в последние дни, перед самым отъездом, в палаццо Сесса Кэмпбелл? Сэр Уильям совещался с ним за закрытыми дверьми о судах, которые он хотел зафрахтовать для транспортировки в Палермо служащих посольства. Так он тогда сказал. А она, и сама делавшая все в глубокой тайне, не увидела в этом ничего плохого. Но теперь…

Она тихо встала и, оставив Нельсона у Марии-Каролины, пошла наверх. Сэр Уильям, облокотившись на парапет квартердека, наблюдал пожар в подзорную трубу. Тяжело дыша, она остановилась рядом с ним. Ждала, пока он повернется к ней. Но он не обращал на нее внимания, и тогда у нее вырвалось:

— Однажды, это было после Тулона, ты сообщил мне свою программу, свой морской закон. Помнишь? Захватить и уничтожить…

Опустив трубу, он прервал ее:

— Это была программа Нельсона.

— А ты ее дополнил. Взять и уничтожить, будь то враг или друг! Разве это было не так?

Он взглянул на нее искоса.

— Ах, вот что, тебе любопытно? Тебе хотелось бы узнать, не вылетела ли искра, превратившаяся в тот красивый огонек, из головы некоего старого господина?

Она кивнула.

— Да, вот именно. Это я и хочу узнать.

— А если бы и так?

В ней внезапно вспыхнула вся ее ненависть к нему. Ее гнев, вызванный тем, что она — жена его. Что он своими уроками лжи отравил ее душу. Что он вечно путался у нее под ногами, а она тосковала по Нельсону. Что он мучил ее и ее возлюбленного своими сверкающими взглядами, двусмысленными речами, многозначительными минами.

— Если бы это так и было, — повторила она медленно, подчеркивая каждое слово, — я бы сказала об этом Марии-Каролине. Я бы нашептала это Нельсону. Я бы громко прокричала об этом на весь свет.

Он отпрянул от нее. Уронил подзорную трубу.

— Что ты себе позволяешь? С ума ты сошла?

— С ума сошла? — она почувствовала, что у нее вдруг брызнули горячие слезы. — Ах, уж лучше бы я и вправду сошла с ума! Но так… эта жизнь в вечной, мучительной лжи…

Она умолкла. Сжала зубы, чтобы не разрыдаться от ярости. Устремила взгляд на мрачные волны, бушевавшие вокруг стремительно летящего корабля.

На какое-то мгновение сэр Уильям застыл в неподвижности, как будто оглушенный ее внезапной вспышкой. Затем, разыскав в темноте подзорную трубу, поднес ее к глазам и снова стал всматриваться в пламя у Позилиппо.

Крошечное, как светлячок в ночной мгле какого-то огромного сада, оно плясало на черных волнах, становясь все меньше и меньше.

— Ну, это все твоя нервозность! — сказал он наконец странным хриплым голосом. — Придет время, и ты отдохнешь от всех этих волнений. И потому… если я могу этим тебя успокоить… нет, я не Герострат, я сам не совершал поджога и не отдавал такого приказа. Один Бог знает, как это произошло. Быть может, от трубки пьяного матроса, а может быть — искра из кухни Сивиллы Кумской в добром старом Везувии там наверху. В любом случае это неожиданно кладет конец мечтам Марии-Каролины о новой Венеции. Я пойду, с твоего разрешения, выразить ей глубочайшее сочувствие Англии.

Подобрав свой плащ, он спустился по трапу с квартердека и исчез в дверях каюты. Но что-то как будто осталось после него. Его смех исподтишка.

И вот угасла последняя искра у Позилиппо.

* * *

Бледно-желтый свет разлился по небу, разорвав покров тумана вокруг корабля. Казалось, рядом с ним из глубин встают призрачные тени, трепещущие в пустоте. Как вскинутые вверх руки тонущих.

Скалы Капри?

Но на западе… зловещей угрозой вздымающаяся к тучам, гонимая к небу, движущаяся стена. Не бушевало ли там другое море, готовое ринуться на простиравшиеся под ним воды, по которым плыл «Вэнгард»?

Непривычно застывшим было лицо Нельсона на юте.

Внезапно его голос, резко прозвучавший в рупор, перекрыл шум волн. Казалось, этот властный голос проник во все утолки корабля. Согнал с мачт и рей стаю морских птиц, взлетевших с громкими криками, пробудил резкие звуки боцманских дудок. Они ответили с правого борта, с левого борта, из кубриков средней части корабля и бака. Вперемежку с ними звучали протяжные призывы палубного офицера:

Внимание! Внимание! Внимание! Вся вахта правого борта! Вы слышите сообщение? Вся вахта левого борта! Вся команда! Вся команда! Все с правого борта, выходите! Все с левого борта, выходите! Вся команда, выходите! Выходите! Встать с постели! Встать с постели! Встать с постели!

Люки извергали клубки человеческих тел, темные фигуры проносились по палубам, раскачивались на марсах. Сотни рук брали рифы, убирали паруса, и вот уже широкие поверхности парусов свернулись, исчезли трепещущие полотнища вымпелов и флагов. И словно погашенные ударами крыльев целой стаи ветров, пропали тусклые огни судовых фонарей. Остался лишь бледный свет с неба. Под ним, среди внезапно наступившей мертвой тишины, качался на волнах «Вэнгард».

Он походил на одного из сказочных гигантских животных доисторических времен. Вспугнутый ревом несущейся на него штормовой своры, он с угрозой выставил свой защищенный шипом нос, поднял черные рога своих мачт, хвостом своего руля вспенил воду в клокочущих бороздах моря. А пронзительный звон судового колокола был его яростным лаем, в то время как из черных складок брюха чудовища вырывался полный ужаса вопль его детенышей, находившихся на борту.

И вот приблизилось грохочущее чужое море. Погрузив небеса и воды во тьму, оно швырнуло корабль на исхлестанные вершины волн, закружило его в бурлящих воронках, бросило в зияющие провалы своей пучины. Со свистом, вздохами, завываниями ветра; скрипом, треском, стонами тросов, парусов, мачт; барабанным боем, стуком, ревом диких потоков дождя, низвергавшихся на палубы.

И вдруг — оглушительный, режущий слух треск.

Что-то длинное внезапно соскользнуло, подобно гигантской змее, с верхушки грот-мачты, прорвалось, разметая все, сквозь путаницу рей и пронеслось с хлопаньем и щелканьем по палубе.

Снова резкий голос, пронзительные звуки боцманских дудок, карабкающиеся наверх фигуры. Затем парус вознесся к тучам и, как стрела, исчез в ночи.

«Вэнгард» с трудом выровнялся. Кругом вновь был свет, вновь тишина. Его остов издал зловещий треск, к которому примешались вырывавшиеся из его чрева крики, стенания, молитвы находившихся там людей.

И все еще виднелось на юте застывшее лицо.

Ее отделяло от него не более двадцати шагов. Не воспользоваться ли ей минутой затишья?

Она решительно направилась к нему. Освободилась от каната, которым в поисках опоры обвила свои руки, и начала трудный переход.

Но сделав всего два шага, она что-то задела ногой, вспомнила, как это только что упало сверху, глухо ударив по деревянному настилу. Это лежало там, какая-то темная, неузнаваемая масса.

Она с любопытством наклонилась, чтобы рассмотреть это.

Матрос. Он лежал неподвижно, с раскинутыми руками, вытянув обнаженный торс, откинув ноги. Его лицо было обращено вверх, к темному, мрачному небу. Он не дышал, сердце его не билось. Наверное, был уже мертв.

Тихим, ласковым движением провела она рукой по его лбу, по глазам. Улыбнулась ему так же, как улыбалась она раненым из Абу-Кира. Разве не за Нельсона он умер? Разве он не выполнил свое предназначение?

Она осторожно перешагнула через него и пошла дальше.

Ее охватил бурный восторг. Ее восхищал шторм, развевавший ее волосы. Волны, хлеставшие ее лицо. Весь этот могучий разгул стихий.

Вновь ощутила она в себе горячую, пробуждающую все чувства силу, которая гнала ее вперед, в объятия Нельсона, навстречу желанному чуду.

Вот она на юте.

Он был не один. С ним был Харди, капитан «Вэнгарда». Повернувшись к Эмме спиной, они, казалось, пытались отыскать разбросанные штормом корабли эскадры.

Нельсон обернулся. Увидев ее, он вскрикнул, бросился к ней, устремил на нее пристальный, полный ужаса взгляд.

— Эмма… Миледи… как вы отважились! Почему вы не остались внизу?

Она улыбнулась ему, нашла его руку.

— В этом аду, среди страха и отчаяния? В то время как здесь наверху, у тебя… как у тебя хорошо, Горацио! Не гони меня, дорогой мой, позволь мне остаться у тебя. Я хочу видеть, как ты борешься. Умереть, если ты умрешь. Разве мы не принадлежим друг другу? Разве мы не единое целое?

Она прислонилась к нему и положила голову ему на грудь. Утратив самообладание, он не противился.

— Но Харди… неужели ты не видишь, что здесь Харди?

Она снова улыбнулась и обняла его.

— Харди… он — человек… что такое человек среди всего этого величия и красоты! В Кастелламаре… ты еще помнишь, как шли мы ночью по лугам и преклоняли колени пред богами? Пред богами? Нет, мы преклоняли колени друг перед другом, я пред тобою, ты предо мной. Мы сами были богами. Ах, как давно это было, как давно были мы наедине друг с другом! А здесь — здесь только шторм и вода…

Не обращая внимания на Харди, обнявшись, они с великим трудом покинули ют, спустились по трапу, прошли по коридору. Без плана, без цели, они шагали сквозь вопли охваченных ужасом людей, через тела валявшихся на полу больных, сквозь тошнотворные испарения этого пропитанного заразой ада. Они не замечали того, что их окружало. Ощущали лишь горячие прикосновения любимых рук, огненные поцелуи, лихорадочное биение пульса.

В конце коридора была открыта дверь. Порыв ветра захлопнул ее за ними.

Глава двадцать седьмая

Вдруг что-то затрещало, раскололось, разлетелось вдребезги. «Вэнгард» внезапно дал крен. Весь его корпус сотрясался.

Вслед за тем с юта раздался голос Харди, потом пронзительные звуки боцманских дудок, топот команды по трапам и палубе. Глухой стук, словно кто-то барабанил, что-то раскалывал, заколачивал. Как будто стремительно поднимавшиеся топоры ударяли по разлетающемуся дереву, по натянутым, звучащим, словно струны гигантской арфы, вантам.

Нельсон вскочил.

— Грот-мачта! Харди приказал срубить грот-мачту!

Он попытался высвободиться из ее объятий, но она не отпускала его. Прижала свои трепещущие, еще пылающие от его горячих поцелуев губы к его уху.

— Знаю, что я должна отпустить тебя. Мой герой должен быть там, где опасно. Знаю, что мне нельзя идти с тобой. Мой герой должен быть тверд, он не имеет права бояться за женщину. Я пойду к Марии-Каролине и буду там, пока ты меня не позовешь. Потому что если придет смерть, ты должен позвать меня. Если она придет к моему герою, она придет и ко мне. Слышишь? Ты обещаешь мне? Клянись твоей любовью ко мне, твоим честным именем.

Его ответом, его клятвой был последний пламенный поцелуй. Она отпустила его. Прислушалась к тому, как он стремительно убегал сквозь тьму. Рассердилась на ночь за то, что та не дала ей еще раз увидать любимое лицо, и сама посмеялась над собой. Разве его лицо не навеки в ее душе? Исхлестанное штормом. Бледное в тусклом свете небес. Застывшее лицо железного человека.

Если она зачала дитя… сына…

Когда-то она в роли Гебы Вестины возлежала в Храме здоровья на «божественном ложе» доктора Грэхема. Слушала врача-чудодея, говорившего, что он с помощью покачивания ложа, разноцветных огней, благоуханий, нежной музыки может заставить вялые нервы обрести свои прежние свойства, может превратить отравленную кровь в здоровую, в усталом лоне возродить былую плодовитость. Искусным воздействием на органы чувств он стремился вернуть мужчинам и женщинам утраченную способность рожать детей и передавать в наследство потомству силу, красоту, ум.

Она тогда смеялась над самонадеянностью и самообманом пророка, над слепой верой толпы. Подвергаясь действию всех этих хваленых раздражителей, не ощущала ровным счетом ничего. Не потому ли, что в те дни, дни одиночества, в ее опустошенной душе не было ни желаний, ни любви?

— Думайте о чем-либо, что вы любите, — говорил доктор Грэхем.

Теперь она любила.

Если она зачала дитя… сына…

Зачала в колышащейся гигантской постели моря, под огненными вспышками молний, в соленом дыхании морской волны, под звуки могучей музыки стихий.

Зачала в момент никогда до того не испытанного взлета души, возносящейся над всеми темными сторонами жизни.

Она все еще была во власти нахлынувших на нее ощущений. Ей не терпелось выразить свое сокровенное желание. И вдруг она упала на колени с горячей молитвой.

— Дай мне сына! Пусть он будет истинным мужчиной, как его отец!

В это мгновение она верила всей душой в того, кто был над всем земным, по ту сторону добра и зла, кто предначертал все судьбы мира. Верила, что благословляющая рука этого бесконечно загадочного существа простерлась над ней.

И в то же время эта рука, казалось, обрекла все кругом на смерть и уничтожение.

* * *

Когда она открыла дверь каюты, ей навстречу хлынул первый свет дня. Она невольно оглянулась, чтобы еще раз увидать то место, где была счастлива.

Очевидно, это была каюта судового офицера, который, следуя примеру Нельсона, предоставил свое жилье беженцам. Повсюду в диком беспорядке валялись одежда, книги, тюки, раскиданные штормом. Под потолком раскачивалась модель «Вэнгарда». Ниже темнело углубление для встроенной в стеку кровати. Одеяло было сорвано и брошено на пол. На полу лежала шляпа Нельсона.

Она узнала эту шляпу по султану. Она сама подарила ее Нельсону. Если нажать на потайную пружинку, то сдвигалась золотая пластина и становилась видна миниатюра с изображением Евфросинии.

Она с улыбкой подошла, чтобы поднять шляпу. Погладила промокшую материю, защищавшую голову Нельсона.

Но когда она снова повернулась к двери, ее взгляд упал на темный угол рядом с кроватью. Там были закреплены железными кольцами сундуки, кофры, тюки.

Там сидел сэр Уильям.

Он сидел, откинувшись назад, уронив подбородок на грудь, закрыв глаза.

Спал он? Как долго пробыл он здесь, рядом с их ложем, еще носившим следы неистовых объятий? Войти через закрытую дверь так, чтобы они не услыхали, он не мог.

Теперь он все знал.

Что ж, так было лучше. Невыносимой необходимости прятаться, трусливой лжи пришел конец. Она была готова держать ответ. Сказать без всяких уверток правду. Эта правда будет и ее местью, — за позорную сделку, которой был ее брак, за то бесчестье, которое она терпела годами.

Она решительно шагнула к нему и тронула его за плечо. Он подскочил, как будто внезапно пробудившись, и, словно напуганный ревом шторма, вскинул руки. В каждой руке он держал по пистолету. С судорожными движениями, с испуганным взглядом, он, казалось, выискивал цель.

Узнал он ее? Его глаза, его руки были направлены на ее лицо.

Уронив шляпу, она хотела броситься к нему, но он… он вдруг швырнул пистолеты в угол позади себя и разразился своим отвратительным хихиканьем, которое самые серьезные вещи превращало в фарс.

— Это ты, Эмма? Вот что бывает, если человека внезапно разбудить! Ты, пожалуй, подумала, что я хотел застрелить тебя? Я во сне сражался с патриотами. Они тащили Нельсона и меня в Санто-Эльмо, однако мы дали друг другу слово убить себя, но не остаться в их руках. А если бы один из нас оказался безоружным, другой исполнил бы по отношению к нему эту клятву. Героизм, не правда ли? О да, в своих снах и я иногда бываю героем. Ну а так как они его обезоружили… Я принял тебя за него. Счастье еще, что дверь открыта, так что я вовремя тебя узнал. А в темноте… право, я был на волосок от того, чтобы убить собственную жену. Мое сокровище, лучшую мою помощницу. Ну и крик поднялся бы во всем мире! О неудачном браке, о кокетстве жены, ревности мужа. А между тем нет на свете человека, который мог бы быть счастливее нас. Правда, любимая моя? Ты простила мне, что я нечаянно тебя напугал?

В своей слащавой, жеманной манере он подошел к ней и хотел потрепать ее по щеке. Она мрачно отстранила его. Ни одному слову из всего, что он наговорил, она не верила.

— А пистолеты? — выкрикнула она с едкой насмешкой. — Ты знал заранее, что они понадобятся тебе во сне?

На его лице мелькнула судорожная гримаса, но тут же он снова засмеялся, как бы сознавая свою вину.

— Пистолеты… Ну что ж, должен тебе сознаться в маленькой слабости. Мы ведь свои люди, и ты никому об этом не скажешь. Я боюсь утонуть. Нет, не потому что при этом умирают, я боюсь того, как умирают. Этот омерзительный вкус соленой воды во рту, это бульканье в горле — гнусно, гнусно! Поэтому, как гурман и джентльмен, я решил прибегнуть к менее безвкусному виду смерти, если «Вэнгарду» придет фантазия пойти ко дну[40]. Для того и пистолеты.

— Для того и пистолеты…

Она поспешно отвернулась и пошла к двери, чтобы не ударить его по его лживому лицу. Ей были невыносимы его голос, его аффектированная речь, все его повадки.

Он последовал за ней.

— Ты снова покидаешь меня, милая? А я надеялся, что ты останешься со мной. Разве не утешительно в час опасности знать, что рядом с тобой есть кто-то, кого ты любишь, на кого можешь положиться?

Она по-прежнему шла, не останавливаясь.

— Я должна быть у Марии-Каролины. Принц Альберт болен, и нет никого, кто мог бы ей помочь.

— Кроме тебя. Я это знаю и восхищаюсь тобой. Я спросил лишь потому, что подумал, будто ты собираешься к Нельсону.

— К Нельсону?

Она вздрогнула и остановилась, пристально глядя на него. Неужели он все-таки начнет разговор?

Он кивнул и показал шляпу Нельсона, которую держал в руке.

— Чтобы отдать его шляпу. Ты не занесешь ему? Раньше ее тут не было. Возможно, ты нашла ее где-нибудь в другом месте? Да, в шторм, царящий на море и в любви, многие лишаются большего, чем шляпа. Но раз ты собираешься к королеве, я сам отнесу Нельсону его шляпу. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что он не потерял и голову. Он будет смеяться, когда я ему это скажу.

Он с хихиканьем кивнул ей и торопливо ушел.

* * *

Кормовую часть судна Нельсон предназначил исключительно для королевской семьи и ее ближайшей свиты, но в своем теперешнем виде эти помещения и в самом деле походили на ад, с которым Эмма сравнила их раньше.

Отовсюду неслись жалобы, молитвы, стоны, проклятия.

Кругом лежали люди. По углам кают, в хозяйственных помещениях королевской кухни, в проходах, набитых багажом. Мужчины и женщины, господа и слуги — все перемешалось. Как будто беда безжалостно смела все барьеры, воздвигнутые традицией и общественным порядком. Казалось, угасло даже сознание человеческого единства. Никто не заботился о другом, каждый думал только о себе. Лишь когда на корабль обрушивался особенно сильный удар, голоса всех этих людей сливались в общий пронзительный крик.

Воздух там, за закрытыми люками, был чудовищным, удушающим, так как из трюма, наполненного трупами крыс, шел невыносимый запах.

Из салона навстречу Эмме раздался голос Фердинанда. Как ни удивительно, болезнь пока щадила его. Зато малодушие и страх овладели им еще сильнее. Лишившись каких бы то ни было признаков королевского достоинства, он носился среди своих безжизненно поникших на стульях друзей, рвал на себе волосы и выкрикивал страшные проклятия на вульгарном, вне всяких приличий языке лаццарони. Оглядываясь назад, он перебирал всю свою жизнь и хулил все, что сделали для него другие. Он проклинал Марию-Каролину, которая вынудила его начать войну, душу своего отца, который женил его на этой австриячке. А потом стал клясть лоно своей матери. Один лишь дьявол знает, с кем она путалась, от кого произвела на свет идиота[41]. Этому-то было хорошо, его холили и лелеяли, чего ему недоставало. А у него, Фердинанда, на шее это забытое Богом королевство, от которого он не получил ничего, кроме забот, неприятностей, мучений…

— И еще эта властолюбивая гувернантка! — закричал он, заметив Эмму. — Скажите ей, чтобы она никогда больше не вмешивалась в то, что ее не касается. Будь я проклят, если не прогоню ее, отважься она на это еще раз…

Его прервал громкий треск, похожий на тот, с которым топ-парус сорвался с грот-мачты и упал за борт. Фердинанд, растерянно упираясь в стенку каюты руками, боязливо прислушивался, ожидая, не последует ли еще что-нибудь.

Эмма посмотрела на него с презрительной улыбкой.

— На этот раз ваше величество миновала тяжкая участь отправиться на тот свет с проклятьем на устах. Однако в будущем, государь, вам следует быть осторожнее. Или вы полагаете, что грехи короля не идут в счет?

Он уставился на нее, вне себя от страха.

— Вы думаете? Вы думаете?

Он дрожа повернулся и позвал плачущим голосом:

— Гарано? Где Гарано?

Из угла поднялась темная фигура священника. Очевидно, и он поддался общей болезни.

— Ваше величество…

Фердинанд поспешно подошел к нему, стал рядом с ним на колени, сложил руки. И в то время как дон Гарано, обессиленный, чуть живой, упал назад в свой угол, король торопливо шептал ему что-то на ухо.

Он исповедовался.

Каждый раз, натворив что-либо, он шел на исповедь. Он верил, что одно это освобождает его от грехов, и без малейшего раскаяния грешил дальше.

Словно предчувствуя шторм, Нельсон приказал обить каюту королевы толстой прокладкой. Ею были покрыты потолок, пол, дверь, все стены. Поэтому шум шторма проникал сюда приглушенный, как будто издалека.

В центре помещения, привинченная к полу, изготовленная из крепкого дерева, с закругленными углами, стояла кровать. На ней лежала Мария-Каролина. Неподвижно, с бледным лицом, глаза закрыты, руки сложены на груди. Словно почившая королева, лежащая в гробу, который установлен для прощания перед последним плаваньем по морю.

Быть может, это был один из тех нервных припадков, которыми она страдала после смерти Марии-Антуанетты? Эмма, испуганная, торопливо подошла к ней, наклонилась над нею…

Мария-Каролина спала, но из-под ресниц у нее катились слезы. Капля за каплей текли они на запавшие щеки. Она спала — и плакала во сне.

Эмма хотела осторожно отойти.

— Он умер? — внезапно спросила Мария-Каролина, раскрыв глаза. — Ты пришла сказать мне, что мой маленький Альберт мертв?

Ее усталый голос, застывшее бледное лицо разрывали Эмме сердце. Она сразу же попыталась отогнать эти страшные мысли Марии-Каролины.

— Конечно, для своих семи лет принц Альберт очень хрупок. Но недомогание, охватившее его после завтрака, вызвано только резкими движениями корабля, а вовсе не серьезным заболеванием. У него небольшая лихорадка, но за ним смотрит Лало. А в преданности Дало государыня не должна сомневаться. Он — единственный из слуг, кто в этот час бедствий выполняет свой долг.

— Да, Лало — человек верный, но разве он может бороться с судьбой? То, что потомки Рудольфа Габсбурга умирают рано, предопределено Или это закон природы, наказание за внутрисемейные браки? Tu, felix Austria, nube![42] Ах, то, что когда-то казалось счастьем, сегодня — наша гибель. Наши силы иссякли, наша кровь испорчена. Моему брату Иосифу, когда он умер, было всего пятьдесят лет, Леопольду — сорок шесть. А мои дети — уже одиннадцать из них умерли. И Альберт не выживет. Или… он уже мертв, не так ли? Скажи мне. Я многое о нас передумала. Меня уже ничто не может испугать.

Она упорно это повторяла, не веря Эмминым словам, пока Эмма не принесла принца и не положила его к матери. В глазах Марии-Каролины зажегся радостный огонек. Она покрывала страстными поцелуями светлые локоны мальчика, покрасневшие от жара щеки, бессильно опущенные руки.

И на какое-то мгновение ребенок вернулся из забытья к действительности. Узнав мать, он улыбнулся ей. Затем снова впал в беспамятство. Обняв Марию-Каролину, он вдруг заговорил о Джемме, белой козочке, своей подруге детства, оставшейся в Казерте. Ему показалось, что это ее он держит в руках, видит ее грациозный облик, ощущает мягкие прикосновения ее шелковой шерстки.

Мария-Каролина отдала мальчика Эмме.

— Возьми его. В нем бушует лихорадка, во мне кровь. Он бы сгорел в моих объятиях. Но не уходи с ним, останься около меня. Сядь с ним на мою кровать, в ногах. Кровать велика, хватит всем троим места. Возьми его на колени, к своей груди. Нежно, очень нежно. Разве ты не знаешь, что ты — любовь? У тебя ему будет хорошо. Его смерть будет легкой, совсем легкой.

— Ваше величество…

— Он умрет. Я знаю это, он еще сегодня умрет. И разве так будет не лучше? Если бы он остался в живых, разве не стал бы он таким, как Леопольд[43]? Или как Бурбоны? Кровь Бурбонов тоже отравлена. Великая Мария-Терезия это знала. И все-таки она хотела, чтобы ее дети породнились с ними. Наверно, в золотых диадемах королев заключена какая-то темная сила, заставляющая их губить собственное потомство. А я — разве я поступила не так же? Со своими дочерьми, со своим сыном[44]. Хотя я знала это! Хотя я знала, знала… знала…

Ее речь превратилась в невнятное бормотание.

Весь день пролежала так Мария-Каролина, вытянувшись на кровати. Неподвижно, с бледным лицом, с закрытыми глазами. Как мертвая. Только крупные слезы, катившиеся из-под ресниц, говорили о том, что она жива, и еще — подрагивающие губы. Она непрерывно что-то бормотала, как бы отвечая какому-то кричащему в ней голосу. Кричащему и вопрошающему.

С наступлением вечера Эмма поднялась. Осторожно, чтобы Мария-Каролина не заметила. Но при первом же движении королева открыла глаза и вопросительно взглянула на Эмму.

Эмма молча приподняла мальчика и показала его матери. Он неподвижно лежал у нее на руках, и тень легкой улыбки застыла на его бескровных губках.

Он только что умер.

Мария-Каролина долго смотрела на него. И пока она смотрела, застывшая на мертвом лице улыбка, казалось, передалась ей и осушила ее слезы.

— Подожди, дитя мое! — прошептала она. — Подожди еще немного у врат. Мы все войдем вместе с тобой…

* * *

Час спустя Эмма поднялась на ют, чтобы сообщить Нельсону о смерти принца. Он встретил ее очень возбужденный.

Близок конец?

Но он, сияя, радостно указал на свет, видневшийся на юге над морем.

— Маяк Монте Пеллегрино! Завтра мы будем в Палермо.

Глава двадцать восьмая

Палермо[45], 5 января 1799

Мое возлюбленное дитя!

Король, твой отец, шлет курьеров в Вену и Лондон; я пользуюсь случаем, чтобы написать тебе. То, что я должна тебе сообщить, наше бегство, прощание с Неаполем, шторм, утрата Альберта в течение восьми часов, наши лишения — все это так печально, что я не нахожу в себе сил описать тебе это подробно. Я два дня пролежала тяжело больная, с сильным жаром и болью в горле. Твои сестры и Леопольд совершенно обессилены. Моя невестка[46], кажется, никак не может оправиться после родов; в последнюю ночь она так кашляла, что испачкала кровью два носовых платка.

Я опасаюсь, что у нее чахотка. А это заставляет меня беспокоиться за ее мужа, который спит с ней вместе Да и для моих девочек тесное общение с ней может быть вредно. Но это не изменить; наши условия не позволяют вести раздельное хозяйство.

Наше жилище… сырые стены, ни ковров, ни мебели, сырой и холодный воздух… смертельно! К тому же Сицилия совсем не похожа на Неаполь. Здесь есть конституция; без согласия парламента король не может получить ни единого су. И все-таки мы должны благо дарить Бога за то, что он дает нам хотя бы то.

Известия из Неаполя…

Я никогда не пойму, как оказалось возможным, чтобы шестнадцать-двадцать тысяч злодеев смогли поработить четыре миллиона людей, которые знать их не хотели.

21 января.

Прошло шестнадцать дней с того момента, как я начала это письмо. Однако наше неизменное несчастье хочет, чтобы дул неблагоприятный ветер.

Из Неаполя ежедневно поступают все боже тревожные известия. Заключено перемирие! С согласия наместника! Хотя Пиньятелли не имел на это никакого права, никаких полномочий!

Перемирие самое постыдное! Отданы Капуя, вся артиллерия, два с половиной миллиона душ, наши богатейшие провинции, в которых еще не ступала нога врагов; закрыты для наших союзников гавани обеих Сицилий. Мы никогда не согласимся с этим. Без нашей ратификации договор недействителен.

Мы как раз намеревались заявить наш протест, когда на императорском корабле прибыл наместник с высшими гвардейскими офицерами. Разумеется, Пиньятелли был тут же арестован. Теперь мы наконец узнали все обстоятельства. Едва король уехал, поднялось дворянство. Вопреки письменным приказам его величества, хотя и был назначен наместник, предатели заявили, что возьмут власть в свои руки, чтобы восстановить общественный порядок. Пиньятелли лишь слабо сопротивлялся. После этого они создали городскую гвардию и потребовали перемирия. Первый — генерал Мак. И когда Шампионне ответил, что он признает только гражданскую власть, Пиньятелли еще раз уступил и послал к нему князя Мильяно и герцога Джессо. Которые и подписали позорный договор.

Но тогда восстал народ. Более ста тысяч лаццарони. Они разоружили остатки войска, кричали: «Да здравствует король!» «Да здравствует Неаполь!» «Да здравствует святой Януарий!», выбрали генерала князя Молитерно, молодого, отважного, но легкомысленного человека, своим предводителем, захватили замки, гавань, военные поселения. Все было разграблено, министр финансов брошен в тюрьму, Пиньятелли оказался под угрозой.

И тогда он уехал. А Мак… он бросил армию, ничего нам не сообщив. Никто не знает, где он[47]. Саландра, который командует обломками армии, пишет только одно: «Он исчез». Мы не знаем, что нам об этом думать…

Дай мне Боже не сойти с ума! Если в результате демократизации или завоевания я потеряю Неаполь… я этого не переживу…

28 января

С пятнадцатого из Неаполя ни одного письма, никаких известий!

Прибывшие сюда жители Рагузы рассказывают, что в городе непрерывная стрельба из ружей и пушек. Дворянство и третье сословие намерены сдаться французам и основать аристократическую республику. Они предают свой самый священный долг ради Маммоны. Напротив, народ не хочет французов в Неаполе и готов защищать город до последнего. В городе беспорядки. Арестанты и каторжники с галер выпущены на свободу. Царит полная анархия.

Я только боюсь, что народ будет обманут, ибо что еще это может означать: за пятнадцать дней мы не получили ни единого сообщения? Где Марко, Симонетти, Коррадино, Спинелли? Где архиепископ? Где члены магистрата? Неужели никто больше и не думает о короле? Для меня это — жестокий урок…

Или… быть может, над городом уже развевается трехцветный флаг?

Так оно и будет. Мы потеряли все. Флот, артиллерию, склады; будущее моих детей; пять миллионов подданных; большую, богатейшую страну; более восьми миллионов ежегодного дохода…

Твой отец пытается делать все возможное, чтобы ему было не в чем себя упрекнуть. Так, он назначил кардинала Руффо наместником тех провинций, которые у него еще остались. Руффо хочет начать из Калабрии контрреволюционное движение. Ах, я не верю в успех. Я слишком хорошо понимаю этот план, он приведет нас к полному поражению. И я убеждена, что он осуществится. Если Неаполь будет целиком охвачен революционным движением, Сицилия последует за ним. А здесь революция будет гораздо более жестокой и кровавой. Ни один из нас не выберется живым.

Ах, мои дети, мои дети. Стоит мне их увидеть, как у мет тут же льются слезы…

Твой отец, по-видимому, чувствует себя хорошо и выглядит довольным. Быть может, из набожности, а возможно, из смирения. Он оборудовал себе прекрасный загородный дом, строит, сажает растения, рыбачит, охотится. Вечерами отправляется в театр, на балы-маскарады, развлекается, весел и в хорошем настроении. Неаполь для него словно страна готтентоттов; он и не думает о нем. Франц приблизительно так же. Девочки, Леопольд и я никогда не выходим из дома. После всего позора появиться перед людьми? Невозможно!

Шампионне живет в Казерте, занимает мои комнаты, спит на моей кровати. Они все разрушают и окончательно погубят дух дома.

Прощай, мое дорогое дитя. Как я живу… на острове на краю света… в то время как вся Италия принадлежит французам, а моря закрыты… может быть, я еще много месяцев буду лишена известий от тебя. Прощай, прощай. Желаю тебе удачных родов, здорового, сильного, красивого мальчика. Напиши мне, когда ты ожидаешь, чтобы я могла за тебя молиться. Это — единственное, что в моих силах…

Могу ли я просить тебя о помощи в нашей беде? Будешь ли ты хоть в малой мере нашей заступницей перед твоим мужем?

Если я умру… возьми моих детей на свое попечение Я прошу тебя от всего сердца. Девочки пусть поступят к салезианкам или постригутся в монахини. Они добрые, домовитые, привыкли к лишениям. Они никого не обременят. Лишь бы у них была крыша над головой! Если продать мои украшения, этого хватит на их содержание, им нужна лишь рука, которая бы их хоть как-то защищала. Бог вознаградит тебя за это через твоих детей…

9 февраля.

Мое дорогое дитя, продолжаю для тебя мой грустный дневник. Стараюсь заглушать свои стенания, чтобы не тревожить чрезмерно твою любящую душу. Но ничто нам не удается, даже самые незначительные мелочи.

Молитерно и Роккаромана[48] с большой частью дворянства отправились в Казерту для переговоров с Шампионне. Они увенчали свои преступления — продались[49]…

Народ, верный королю, что-то заподозрил. Решил расправиться со всеми якобинцами. У герцога делла Торре нашли французское письмо[50] и убили этого предателя, а также его брата. Поделом им.

Тогда преступниками овладел смертельный страх. Они снова стали просить Шампионне войти в Неаполь. Они непрерывно слали к нему гонцов. Среди них Альбанезе, Бисчелья, Доменико Чирилло. Наконец Шампионне согласился, но с условием, что они в качестве залога и в доказательство своей честности отдадут в его распоряжение замок Санто-Эльмо. Они пообещали. А чтобы усыпить подозрение народа, они затеяли кощунственную игру с верой народа в покровителя Неаполя, взяли статую святого Януария из собора и пронесли ее в торжественной процессии по городу. Духовенство читало проповеди о мире, а Молитерно — этот негодяй без веры, без нравственности, без принципов — босой, во власянице нес хоругвь. Затем, когда процессия вернулась в собор, он со стонами и слезами обратился к толпе. Заклинал ее возложить свои надежды на помощь святого, который порукой тому, что французы не станут хозяевами Неаполя. Потребовал от них клятву, что они будут стоять за дело отечества. Сперва он дал эту клятву сам, затем все с воодушевлением повторили ее за ним. Тут же он призвал их вернуться в свои жилища, к своим семьям; пригласил их прийти на следующий день в ратушу Сан-Лоренцо на общее собрание.

Они поверили ему. Разошлись…

В ту же ночь этот клятвопреступник хитростью завладел замком Санто-Эльмо, заперся там вместе с другими заговорщиками[51], и сообщил об этом Шампионне. Однако когда французы в четыре колонны двинулись вперед, народ поклялся в верности королю и принял сражение. Он в течение трех дней отражал все атаки и нагнал на французов такой страх, что Шампионне стал сомневаться в успешном исходе. Тогда Молитерно и якобинцы ночью тайно впустили отряд французов в Санто-Эльмо и по улице Мадонны Семи Скорбей провели их в тыл несчастным лаццарони. Все потеряно.

Якобинцы, торжествуя, водрузили сине-красно-желтый флаг, провозгласили Республику Везувия[52] и отдали замок своим товарищам. В течение трех часов его опустошили; остались только голые стены. Но когда Шампионне отдал на разграбление на восемнадцать часов весь город, что коснулось также дворянства и богачей, бедному старому архиепископу пришлось обратиться к Шампионне с просьбой. И тогда разграбление заменили огромной контрибуцией в размере от четырех до шести миллионов, которая должна быть выплачена в кратчайшие сроки. Так им и надо. У меня нет к ним и тени сострадания.

Затем они устроили торжество в честь Республики. Каждый должен был кричать «Да здравствует свобода!» Кто молчал, по тому стреляли.

В Директорию были избраны пятеро. Марио Пагано, чрезвычайно порочный, но талантливый человек, до сих пор был судьей в Адмиралтействе; бенедиктинец патер Капуто, близкий друг Галло, будучи наставником, испортил бесчисленное количество молодых людей; адвокат Фазуло — креатура Медичи; эти трое на протяжении трех лет находились под арестом как якобинцы, но вследствие бессилия правительства были снова освобождены. Королевский министр Флавио Пирелли — четвертый член Директории; это — тот самый, который защищал якобинцев во время процесса над ними. Пятый — торговец-антиквар Дзарилло, человек злоязычный, в свое время он в Капо ди Монте украл у короля камеи. Остальные члены Директории — Молитерно, Роккаромана, Франческо Пепе, Доменико Чирилло.

Наших отважных лаццарони разоружили, их предводителей расстреляли. Они потеряли десять тысяч человек, но при этом убили большое количество французов[53]. Из страха перед чумой трупы складывали в кучи и сжигали.

Для нас все кончено. Неаполь потерян. Преступление торжествует победу…

Многие из тех, кто прибыл сюда вместе с нами, уже требуют отпустить их, чтобы они могли вернуться в Неаполь. В том числе и Караччоло, которого мы всегда отличали. Ах, все это — удары кинжалом…

21 февраля.

В моем печальном изгнании, отрезанная от всего мира, я пишу тебе ежедневно, мое дорогое дитя, чтобы найти в моем горе немного утешения. Я удивляюсь, что еще не ослепла от постоянных слез…

Новости из Калабрии стали немного лучше. Отважный кардинал Руффо собрал небольшой отряд из 400 человек. Эти люди носят на одежде белый крест. Руффо движется с ними с места на место, читает проповеди на улицах, призывает к крестовому походу против безбожников. Его рвение достойно восхищения, уже повалено немало деревьев свободы. Теперь французы, помимо Неаполя, наложили и на провинции военную контрибуцию в пятнадцать миллионов дукатов. На одну только Калабрию приходится два с половиной миллиона. Дай Бог, чтобы это открыло народу глаза…

26 февраля.

В Неаполе все республиканское. Повсюду, в городе и в провинции, установили деревья свободы. Каждый мужчина причислен к национальной гвардии и носит сине-желто-красную нарукавную повязку. Французы располагаются в частных домах, живут за счет своих хозяев, ездят кататься в их экипажах. В театре играют самые вульгарные пьесы, «Бегство короля» и тому подобные прелести. Замок, наши владения, имущество наших детей — все конфисковано[54]. Люди, которых мы осыпали благодеяниями, служат Республике. О нас публикуют гнусные памфлеты. Короче говоря, происходит то, на что я никогда бы не сочла Неаполь способным и что разрывает мне сердце…

Ах, несмотря на добрые намерения простонародья, несмотря на отвращение, которое уже теперь питают многие к этой так называемой свободе, — несмотря на все это, Неаполь никогда не будет снова нашим, если не придет помощь извне, либо от твоего дорогого супруга, либо от русских. В Апулии, в Абруцци, в Калабрии, в Романье — повсюду растет недовольство, народ собирается толпами. Я думаю, что если довериться ему, сейчас, пожалуй, можно было бы освободить от чудовищ всю Италию. Как бы благословляла я тогда все мои потери, мои горести, мои страдания!

Многое еще хотела бы я тебе сказать, дорогое мое дитя, но у меня болит голова. Поцелуй за меня всех твоих милых детей, будь осторожна при родах, передай наши дружеские чувства твоему супругу Я прошу тебя думать о наших интересах и о моей семье.

Твоя глубоко тебя любящая мать и друг

Шарлотта.»

* * *

Известия, поступающие в Палермо, были теперь более достоверными и многочисленными.

Возмущенные вымогательством французских глашатаев свободы, напуганные восстаниями сторонников короля в провинциях, подкупленные щедро раздаваемым Марией-Каролиной золотом из увезенной государственной казны, день ото дня множились толпы тех, кто изменил Республике и теперь память о прежнем предательстве старался стереть удвоенным служебным рвением. И когда затем, после изгнания французов с Корфу и Ионических островов, у итальянского побережья появилась на сорока военных судах русско-турецкая десантная армия в составе 32 000 солдат, это движение стремительно распространилось по всему королевству.

Простонародье везде объединялось в банды. Бывшие солдаты королевской армии искали пропитание, бродяги с большой дороги — добычу, преследуемых преступников влекла безнаказанность.

В Абруцци после декабрьского воззвания Фердинанда не угасала партизанская война. Теперь ее раздул в истребительное пламя Пронио, бывший священник, затем солдат маркиза дель Васто. Приговоренный за убийство к галерам, он сумел освободиться, прибегнув к какой-то уловке.

В Терра ди Лаворо поднял королевское знамя Михаэль Пецца, убийца и грабитель. Народ, изумленный, назвал его «Фра Дьяволо» и «монах сатаны», потому что он всеми правдами и неправдами ухитрялся тысячи раз в течение двух лет уходить от преследования. Во главе сильного отряда он нападал на мелкие французские подразделения, убивал курьеров и всадников, которые, по его предположениям, везли письма или послания, и полностью прервал какую бы то ни было связь Неаполя с Римом.

Под Сорой объявил себя сторонником Бурбонов Гаэтано Маммоне, мельник по профессии, главарь большого партизанского отряда. Полагая, что сила и мужество человека находятся в крови, он собственноручно убил четыреста французов и неаполитанцев. Пил их кровь из человеческого черепа. Каждый раз, когда он обедал, перед ним на столе должна была лежать только что отрезанная, с еще дымящейся кровью человеческая голова.

Но в Апулии драма гражданской войны началась как фарс.

Бежав из-за своих преступлений с родины и спасаясь от французов, в деревню Монтеязи в поисках морской гавани, где можно было бы сесть на корабль, пришли Дечезари, в прошлом лакей, Боккечьямпо, солдат-дезертир, Колонна, разоблаченный мошенник, и Корбара, отбывший наказание вор. Чтобы получить пристанище в доме управляющего имением Джирунды, Дечезари рассказал хозяйке, взяв с нее клятву молчать, что среди его спутников находится кронпринц Неаполя Франц. Джирунда, продувной плут, которому его жена передала сказанное, принял участие в этом обмане. Учитывая легковерие и фанатизм крестьян, они решили поднять в пользу Бурбонов восстание, в ходе которого им досталась бы богатая добыча. Корбара должен был изображать крон принца Франца, Колонна — его камергера, Боккечьямпо — брата испанского короля, Дечезари — герцога Саксонского, в то время как Джирунда предупреждал бы о их появлении и выполнял роль очевидца и герольда.

Джирунда отправился в путь еще до рассвета; сообщил своим знакомым, что в его доме тайно остановились принцы; объяснил, какая удача ждет тех, кто первым к ним примкнет. Он встретил полное доверие. Люди собрались перед домом, выразили принцам свою готовность быть их слугами и воинами и проводили их до ближайшего селения. Эта игра повторялась повсюду и имела неизменный успех.

Усилил и укрепил общее доверие архиепископ Отранто. Он разглядел обман, так как давно знал кронпринца и лишь за год до этого сопровождал его в поездке по Апулии. Тем не менее он ничего не предпринял, чтобы разоблачить лжецов, надеясь, что все это послужит на пользу делу короля. Более того, он еще способствовал им, сказав с церковной кафедры, что каждый должен быть уверен в подлинности принца. Изменения в его наружности следует приписать непомерным тяготам войны и горю, вызванному несчастьями королевской семьи.

Теперь уже никто не осмеливался усомниться Каждому, кто не принимал участия в общем ликовании, народ грозил смертью. Когда корсиканцы появились в Бриндизи, их уже сопровождал большой отряд. Им был оказан торжественный прием; со всех сторон прибывали депутации; народ, притом вооруженный, шел толпами; создали лейб-гвардию, срубили республиканские деревья свободы и восстановили королевство.

Корбата воспользовался благоприятным моментом, угрозами вынудил сторонников Республики откупиться, сместил местные власти, назначил вместо них других людей и опустошил общественную казну. Затем, после дележа награбленного, он отплыл на Корфу якобы для того, чтобы привезти подкрепление. После множества приключений он прибыл в Палермо и как инициатор возвращения Апулии был милостиво принят Фердинандом. Боккечьямпо, Дечезари остались в качестве «генералов короля» создали военные отряды, кавалерию и артиллерию, взяв верх над всеми, кто им противился. Проповедовавшего мир архиепископа Капечелатро Тарентского они заключили в тюрьму, республикански настроенного епископа Серрао из Потенцы убили.

Наконец, разбитый французскими войсками при Бари, Боккечьямпо был пойман и привезен в Анкону, в то время как Дечезари искал убежища у Руффо Кардинал принял его, с улыбкой пожурил за обман и назначил генералом двух дивизионов «Армата Кристиана»

* * *

Руффо последовал за двором в Палермо и вновь предложил свой план захвата Неаполя из Калабрии. Но теперь, наученный горьким опытом, он отказался от мысли о личном участии Фердинанда. Он хотел лишь иметь полномочия от короля, чтобы получить возможность действовать с полным основанием и по праву.

Фердинанд, после страшных сцен бегства находившийся с королевой в ссоре, умышленно отстранив ее от государственных дел, не стал ни с кем советоваться, сразу же согласился и направил составленный Руффо проект полномочий Актону со строгим приказом снять копии и представить на подпись.

Этим документом кардинал был назначен наместником королевства Неаполь, в его распоряжение отдавались все необходимые средства и он наделялся неограниченными правами.

Было ли это триумфом партии противников иностранцев? И не лишится ли Англия ожидаемой выгоды от сицилийской операции, если Бурбоны получат помощь благодаря Руффо?

Актон, озабоченный, явился к сэру Уильяму и держал с ним, Нельсоном и Эммой совет.

Нельсон отнесся к кардиналу недостаточно серьезно, Актона он чуть ли не высмеял. Проявилось его презрение ко всему итальянскому, еще усиленное римской кампанией; он считал неаполитанцев едва ли не существами низшего порядка. Никогда, заявил он, поп, ничего не понимающий в военном деле, и народ, состоящий из трусов, не смогут противостоять такому генералу, как Шампионне, и закаленным в сражениях солдатам.

Однако Эмма возразила ему.

Конечно, эти люди ничему не обучены и живут лишь ради удовлетворения своих низменных инстинктов. Но если их разумно направить, то присущий им слепой религиозный фанатизм может породить у них необычайную храбрость и способность к безоглядному самопожертвованию. Кроме того, столетия постоянно меняющегося чужеземного владычества воспитали в них презрение к закону, чудовищную склонность к разбою и убийствам, так что достаточно дать им лишь повод, чтобы были сметены все человеческие преграды. А Руффо знает свой народ, который в руках хитроумного, хладнокровного, одетого в пурпурную мантию кардинала станет безвольным орудием осуществления его планов.

Эмма предостерегла их. Актон и сэр Уильям согласились с ней. Они проводили многие часы в бесплодных поисках способа помешать осуществлению этой операции. Теперь, когда Фердинанду лично уже не угрожала опасность, переубедить его было невозможно. Ставить препятствия на пути кардинала — оставалось тем единственным, что можно было сделать. Пожалуй, удалось бы настолько уменьшить обещанную ему помощь, что он сам отказался бы от своего плана как от безнадежного.

У Эммы эта политика малых дел вызвала насмешливую улыбку. Подобным способом с Руффо не справиться. Надо не препятствовать самой операции, а лишить Руффо возможности направить ее против Англии. В его полномочия надо незаметно включить кажущуюся безобидной оговорку, которая поставит его в зависимость от Палермо, позволит в любой момент пресечь его действия, перечеркнуть его планы, сделать недействительными его распоряжения. Для того чтобы склонить короля к такому изменению, Актону достаточно вызвать у него недоверие к Руффо.

Разве Руффо не был известен еще с Рима как интриган? Он походил на кондотьеров средневековья, пользовавшихся своей властью над наемными войсками для того, чтобы свергать своих князей с тронов и занимать их место самим или возводить на трон своих ставленников. Разве он не принадлежал к одному из самых знатных дворянских родов Италии, который вполне мог считать себя вправе дать стране отечественную королевскую династию, о которой она давно мечтала? Вряд ли он сам стремился к трону; но разве не было у него брата, такого как могущественный, чрезвычайно богатый герцог Баранелло, который, как это ни удивительно, остался, несмотря на все ужасы революции, в Неаполе? Действуя в соответствии с тайным соглашением между ним и кардиналом, он, возможно, всеми силами добивался доверия народа и все больше старался убедить его в окончательном падении Бурбонов. А тогда, если Руффо одержит победу… папский престол в бедственном положении, папа стар и болен, а кардинал — член конклава… почему же ему, такому влиятельному человеку, не привлечь на свою сторону преемника Пия VI и не добиться признания новой династии?

Всему этому надо помешать заранее с помощью оговорки в полномочиях…

С наслаждением художника развивая свою идею, Эмма говорила горячо и увлеченно, в том радостном опьянении собственной силой, свободной игрой ума, которое после дней Абу-Кира все чаще и чаще возникало у нее. Но в то время как Актон и сэр Уильям, восхищенные, соглашались с ней, она встретила взгляд Нельсона. Он смотрел на нее глазами, полными какого-то болезненного смущения. И внезапно Эмма осознала, как крепко она запуталась в лжи…

И все-таки…

Неужели он не понимал, что она боролась только ради него? Только ради него старалась сбить Руффо с ног?

Один лишь Нельсон имеет право вернуть Бурбонов в Неаполь. Лишь ему должна принадлежать слава этого деяния, благодарность отечества.

Что с того, что она солжет еще несколько раз! Она, которая и без того запятнана…

Глава двадцать девятая

Двадцать пятого января во время торжественной аудиенции Руффо получил королевский декрет, согласно которому он назначался наместником Неаполя. Этот декрет давал ему неограниченное право использовать все средства, которые он сочтет необходимыми для восстановления религии, защиты собственности, жизни, чести семьи, для вознаграждения за службу и для наказания за вину. Он мог смещать судей и чиновников всех рангов с их постов и заменять их другими по своему выбору; все войска с их командирами, все королевские кассы были в полном его распоряжении.

Фердинанд принял проект Руффо без всяких изменений, сделав лишь одно единственное небольшое добавление.

«Ваше высокопреосвященство будет регулярно докладывать мне, какие решения Вы приняли в пределах Ваших полномочий или какие намерены принять, и о тех случаях, когда время позволит Вам узнать мое решение и дождаться моих приказаний.»

Для начала Фердинанд приказал немедленно выплатить Руффо 3000 дукатов, еще 500 Руффо должен был получить от генерального казначея маркиза Такконе в Мессине, и, кроме того, ему назначалось ежемесячное пособие в 1500 дукатов. Маркиз Маласпина был назначен его адъютантом; генералу Данеро, коменданту Мессины, было дано распоряжение предоставить солдат, оружие, боеприпасы и оказывать всю возможную помощь.

Неужели Руффо не ощущал недоверия к нему, которое сказывалось в добавлении к декрету, в незначительности предоставленных ему средств, в почти не завуалированном наблюдении за ним, которое должен был осуществлять Маласпина? Он принял все с бесстрастным лицом, поблагодарил Фердинанда за доверие, простился с Марией-Каролиной, пообещав постоянно ей обо всем сообщать. На следующий день он отбыл в Мессину.

В Мессине Такконе заявил, что не получал указаний относительно 500 дукатов, а Данеро полагал, что, передав Руффо солдат и боевые припасы, он тем самым поставит под угрозу безопасность города. Оба разъяснили, что должны сперва запросить Палермо.

Руффо не стал ждать ответа и вместе с Маласпиной сел на корабль. У флага, развевавшегося на мачте его маленького судна, на одной стороне был королевский герб, на другой — святой крест и надпись:

In hoc signo vinces[55].

Знамя крестового похода против «патриотов» и якобинцев.

Он высадился на берег в южной Калабрии у Ла Катоны, поселился в доме герцога Баранелло, своего брата, поднял на крыше свой флаг. Разослав с курьерами манифесты епископам, священникам и в монастыри, он призвал народ подняться на спасение святой веры, отечества и короля, создать вооруженные отряды и направить их на соединение с ним у Пальми и Милето. Используя предписанное Республикой упразднение баронатов, фидеикоммиссов[56], провинциальных судов, он обещал ликвидированным воинским отрядам, чиновникам, милиции хлеб, кров, восстановление в должности. А чтобы получить необходимые средства, он конфисковал все имения, начиная с имения Собственного брата, владельцы которых жили вдали от своих подданных, под покровительством французов.

Успех был неслыханным.

Под водительством своих священников, нашив на одежду белые кресты и тем самым объявив себя санфедистами, поборниками веры, к Руффо устремились прихожане. К ним присоединились люди самые разношерстные: землевладельцы, духовенство, буржуа, ремесленники, солдаты уже не существующей армии, разбойники с большой дороги, беглые арестанты, бездельники, ищущие легкой добычи, и мстители, стремящиеся к безнаказанной расплате с врагом.

Он принимал под знамя креста всех без разбора, формировал батальоны, эскадроны, батареи и на торжественном богослужении окрестил их «войском веры», «Армата кристиана».

Затем он выступил в поход, под каким-то пред логом отправил Маласпину обратно на Сицилию, овладел Милетом, Монтелеоне, Катанцаро; несмотря на отчаянное сопротивление покорил Козенцу, столицу передней Калабрии; взял Паоло и сжег его дотла. Дечезари, Пронио, Фра Дьяволо, бывший каторжник с галер Панедиграно привели к нему свои дикие орды. Епископ Людовичи Поликастро призвал к оружию население прибрежных областей. Генерал Дама с летучим отрядом пересек внутренние районы, сея семена мятежа. Напрасно генерал Макдональд, преемник Шампионне, слал из Неаполя грозные манифесты, объявив сторонников короля и англичан вне закона, а их имущество конфискованным. «Армата Кристиана», грабя, убивая, предавая огню, катилась вперед, взяла штурмом Альтамуру, Гравину и открыла путь к Адриатическому морю. Русские и турки под командованием Мишеру высадились в заливе Манфредония. Пала Фоджа, последний республиканский город; Аверза, к северу от Неаполя, объявила себя сторонницей короля и перерезала связь столицы с Капуей. Мятеж распространился до побережья Гаеты, в то время как британские корабли, посланные Нельсоном, появились в Гаетском заливе и закрыли «патриотам» возможность уйти морем.

В это же время в Северной Италии австрийцы и русские под командованием Края и Суворова одержали блестящую победу над Шерером и Моро, овладели Миланом, Турином, Феррарой и угрожали Риму.

Макдональд был больше не в состоянии удерживать Неаполь. В ответ на призывы Моро о помощи он оставил полковника Межана с небольшим гарнизоном в Санто-Эльмо и направился на север, бросив «патриотов» и Республику на произвол судьбы.

Ликование Неаполя по поводу освобождения от французского ига было безмерно. Безмерно восхищение республиканскими идеалами. Но безмерны и заблуждения относительно величины и близости опасности. Основанное почитателем Робеспьера Антонио Сальфо «Патриотическое общество» радикалов захватило верховную власть, изгнало своих противников из законодательного корпуса, вынудило морского министра Дориа уйти в отставку и на его место посадило адмирала Караччоло. Две из наиболее уважаемых дам Неаполя, герцогиня Кассано и герцогиня Пополи, ходили из дома в дом, собирая золото, серебро, украшения, и на полученные средства сформировали три легиона ветеранов. Чтобы просветить лаццарони и привлечь их на свою сторону, устраивались под открытым небом лекции о человеческом достоинстве, порочности деспотизма, чистоте республики. Священники проповедовали около дерева свободы христианское братство и равенство, изображали Христа и святых демократами, называли Фердинанда и его сторонников изменниками, преданными анафеме. Архиепископ Капече Дзурло торжественно отлучил от церкви кардинала как злостного обманщика, врага божьего и человеческого. Показав пример идеального образа мыслей, Доменико Чирилло пожертвовал все свое состояние, а свое искусство врачевания отдал на службу всему обществу, отказавшись от какого бы то ни было вознаграждения. Пламенная музыка Чимарозы стала гимном свободе. Едкие сатиры на рабство властолюбия помещала Элеонора Фонсека де Пиментелли во вновь основанном «Мониторе ди Наполи». Художники и ученые предлагали увековечить итальянских героев мысли и духа: воздвигнуть достойный надгробный памятник Вергилию; великолепное здание в память Торквато Тассо в Сорренто; пантеон для всех, у кого были заслуги перед родиной, и на первом месте поместить здесь имена казненных юношей. При этом и тут не обошлось без карикатурных преувеличений: все, кого звали Фердинандом, должны были сменить имя. Ничто не должно было напоминать об изгнанных «тиранах» в свободной Партенопейской республике.

Однако в то время как государственный корабль, казалось, летел по волнам воодушевления к небесам идеала, эгоизм, с присущим ему низменным инстинктом почуяв опасность, стал искать спасения в лодке предательства, Молитерно, хитростью добившись назначения послом в далеком Париже, слал покаянные письма Марии-Каролине, сокрушенно вымаливал прощение и снятие опалы. Роккаромана бежал под каким-то предлогом из Неаполя, бросился в раскрытые объятия Руффо, принял от него пост главнокомандующего в Терра ди Лаворо и повел Фра Дьяволо с его бандитами на осаду Капуи против прежних друзей…

* * *

«Армата Кристиана» неудержимо неслась вперед.

Обеспокоенный известием, что большая французско-испанская эскадра «Галлиспана», под прикрытием густого тумана не замеченная сторожевыми судами лорда Сент-Винсента, прошла Гибралтар и приступила к снятию осады Неаполя, Руффо ускорил свое продвижение, занял Нолу и приготовился к наступлению на Неаполь.

Но вечером одиннадцатого июня его нагнал спешно отправленный из Палермо курьер. Фердинанд сообщал ему о предстоящем прибытии в залив кронпринца с эскадрой под командованием Нельсона и отдавал строгий приказ воздержаться от наступления на Неаполь.

Руффо ни минуты не колебался.

Назначив наступление на тринадцатое июня, день св. Антония Падуанского, он рано утром надел блестящее пурпурное кардинальское облачение, отслужил перед наскоро установленным алтарем мессу и подал сигнал к началу штурма.

Получив подкрепление со стороны турок и русских, поддержанная огнем британско-сицилийской эскадры под командованием капитана Фута и графа Турна, «Армата Кристиана» начала стремительное наступление на город, сломила сопротивление «патриотов» и вынудила канонерки Караччоло отступить. Было завоевано Гранателло, захвачен врасплох форт Вильена, разбиты у Понте делла Маддалена республиканские войска и взят приступом Кастелло дель Кармине.

На следующий день эти операции продолжались. Последний республиканский корпус был разгромлен у Торре дель Греко, замок Кастелламаре и остров Ревильяно взяты Футом. В предместьях уже раздавались дикие крики лаццарони в защиту короля, прямо на улицах убивали французов и их сторонников, врывались в их дома, грабили, мародерствовали, поджигали.

В это время к Руффо прибыл второй курьер Фердинанда. С тем же приказом, что и первый: прекратить наступление на Неаполь до появления Нельсона с флотом.

Кардинал ответил, что с радостью встретит прибытие Нельсона, хотя бы уже потому, что при этом будет легче обуздать чернь столицы и дикие элементы в «Армата Кристиана».

И он продолжил наступление.

Пятнадцатого июня он направил свои отряды в центральную часть города, в кровавых сражениях овладел улицей Толедо, палаццо Национале, кварталом Пиццофальконе и расположил свою штаб-квартиру на Понте делла Маддалена.

А тем временем чернь уже второй раз за год проливала кровь людей образованных. На Понте делла Маддалена Руффо получил письмо Марии-Каролины.

«Я желаю больше всего, чтобы город не подвергся кровопролитию и разграблению. Беспокоит мет только Санто-Эльмо. Коменданту должно быть предъявлено требование незамедлительно оставить замок, взяв с собой, может быть, пятьдесят, самое большее — сто якобинцев, но оставив в неприкосновенности все военное имущество.

Но ни в коем случае не следует вступать в переговоры с нашими собственными преступными мятежниками! Король в своей милости простит их, уменьшит им наказание. Но он никогда не будет вести с ними переговоры. С ними идет дело к концу. Они рады бы и дальше причинять зло, но уже не имеют такой возможности. Как мышь в мышеловке…»

На следующий день Руффо начал со своими противниками переговоры о капитуляции. С полковником Межаном в Санто-Эльмо. С «патриотами» в Кастель Нуово и Кастель д’Ово. Надеясь на прибытие французско-испанского флота, те делали вид, что согласны, и стараясь выиграть время, требовали четырехдневного перемирия. Якобы для того, чтобы обсудить условия капитуляции.

Руффо согласился, но воспротивился Фут. Пока кардинал не объяснил ему, что в этом случае они получают время для того, чтобы привести в исправное состояние осадные орудия и подготовить к обороне канонерки на случай, если флот Нельсона потерпит крушение или появятся французско-испанские корабли.

Тогда подписал перемирие и Фут.

В ночь с двадцать первого на двадцать второе Руффо отправил окончательный текст капитуляции.

«Замки Кастель Нуово и Кастель д’Ово передаются со всем вооружением, боеприпасами и продовольствием королевским войскам. Гарнизоны обоих фортов покидают их со всеми воинскими почестями, с развернутыми знаменами и барабанным боем, равно как с горящими фитилями, по одному на каждые два орудия, которые им разрешается взять с собой, и складывают оружие лишь на берегу моря. Личному составу, так же как всем находящимся в фортах лицам, желающим присоединиться к нему, разрешается свободный отъезд во Францию, и гарнизоны останутся в замках до тех пор, пока не будут стоять под парусами корабли для отправки в Тулон. Защита личности и имущества всех находящихся в обоих фортах индивидов обоего пола гарантируется. Архиепископ Салернский, маршал Мишеру, епископ Авеллинский[57] отдаются под защиту коменданта Санто-Эльмо, где они должны оставаться в качестве заложников до тех пор, пока не завершится посадка на корабли, отплывающие в Тулон. Все другие заложники и пленные, находящиеся в фортах, немедленно отпускаются на свободу.»

Это уже подписали наместник кардинал Руффо от имени короля неаполитанского, капитан Белли от русских, полковник Межан от французов, капитан Ахмед Бей от турок, генерал Масса и полковник Л’Аурора от «патриотов» Кастель Нуова и Кастель д’Ово.

Фут колебался.

Его мучили сомнения, одобрит ли его адмирал это явное пособничество «патриотам». Но Нельсон был далеко. Лишь вечером семнадцатого граф Турн сообщил, что британская эскадра, уже направлявшаяся в Неаполь, внезапно прервала свой поход и взяла курс на запад. Может быть, до Нельсона дошли известия о французско-испанском флоте, вынуждавшие его вернуться в Сицилию или выступить навстречу противнику? Если Нельсона постигла неудача, если в заливе появились превосходящие силы противника, разве Фут и Турн со своими немногочисленными, более мелкими судами избежали бы опасности быть отрезанными, подавленными и взятыми в плен? И разве в этом случае не возложили бы ответственности за все происшедшее на того, кто отказался поставить свою подпись?

Кроме того, наместник обладал всей полнотой власти, и кому же как не ему было лучше всего знать волю и намерения своего короля.

Фут подписал вторично.

Сообщение об этом вместе с копией документа и сопроводительным письмом кардинала он отправил Нельсону через капитана Хоста на корабле «Мьютин».

* * *

А что же Караччоло?

Двадцать третьего во второй половине дня Руффо посетила его племянница, молодая княгиня Мотта-Баньяра. Несмотря на свою беременность, она отправилась в путь, чтобы просить дядю за Караччоло.

После падения форта Вильена адмирал, переодетый матросом, тайно пробрался в Неаполь, явился к княгине и умолял ее спросить у кардинала, что тот ему посоветует, — остаться или бежать.

Княгиня была очень взволнована и просила Руффо взять несчастного под защиту. Однако в тот момент, когда кардинал хотел ей ответить, курьер из Палермо доставил письма Фердинанда и королевы.

В записке Марии-Каролины одна фраза была подчеркнута особо.

«Но лишь один ни в коем случае не должен получить возможности бежать во Францию: это недостойный Караччоло. Этот человек, вероломный и неблагодарный, знает все тайные гавани и скрытые бухты Неаполя и Сицилии. Он мог бы стать угрозой безопасности короля.»

Фердинанд писал почти дословно то же самое.

Руффо погрузился в раздумье и, казалось, совершенно забыл о княгине.

— А Караччоло? — спросила наконец Мотта-Баньяра. — Что ему сказать?

— Che fugga! Пусть бежит!

Глава тридцатая

Известие о том что французско-испанская эскадра прошла Гибралтарский пролив, повергло королевский двор Палермо в смятение и страх. Какие цели преследовал противник? Собирался ли он снять осаду Неаполя? Напасть на Сицилию? Если он имел более значительные десантные войска, всякое сопротивление было бесполезно. Нельсон также был бессилен. В гавани находился один лишь «Вэнгард», вся эскадра была разбита на мелкие отряды.

Было так же, как в мучительные дни после выступления Бонапарта из Тулона; каждый час мог принести ужасающие неожиданности.

Мгновенно решив отозвать Трубриджа и оставить у Неаполя только Фута с «Сихорсом», Нельсон стянул к себе со всех сторон подкрепление, поднял адмиральский флаг на «Фоудройанте» и выбрал местом стоянки Маритимо, крайнюю западную точку Сицилии, чтобы там ожидать противника.

Он крейсировал в течение десяти дней. Однако ни один вражеский парус так и не появился. Полный тревоги, он вернулся в Палермо.

То, что он услыхал от Эммы о Неаполе, усилило его беспокойство.

Руффо непрерывно продвигался вперед и стоял уже в виду столицы. Но с каждым очередным успехом его поведение становилось все более непонятным. Он отослал Маласпину обратно, отделался от всякого надзора. Назначив своего младшего брата Франческо инспектором «Армата Кристиана», он с его помощью усилил свое влияние на младших командиров Его доклады королю, Марии-Каролине, Актону приходили все реже. Выдержанные в льстивом верноподданническом тоне, они касались лишь несущественных, второстепенных мелочей и, казалось, сознательно затемняли его истинные намерения.

Не угадала ли Эмма случайно истину, когда она, следуя интуиции, приписала ему самые предательские цели? Не добивался ли он короны — для одного из своих братьев или для себя? Было самое время предпринять что либо против этого коварного человека.

Это было необходимо. Нельсон должен был отправиться в Неаполь.

Этого требовали и британские интересы. Разве Фут не сообщал о строительстве кораблей, предпринятом по приказу Караччоло на верфи Кастелламаре? Разве не нанес уже предатель ощутимый урон «Минерве» Турна, так как он не побоялся напасть со своими вновь построенными канонерками на корабль, которым сам раньше командовал? Какое давление начал он оказывать на Фута и Турна, едва к Неаполю приблизился французско-испанский флот? Стал бы Караччоло колебаться? Он установил бы с ним связь и сам принял бы командование в действиях против Сицилии, против Нельсона.

Возможно, французы даже увидели в нем того великого адмирала, которого до сих пор тщетно искали.

Так уговаривала Эмма Нельсона. Очень убедительно, стремясь умножить его славу, положить конец угнетавшей его бездеятельности. Потому что все это время он представал перед ней странно изменившимся. Как будто его, человека чести, мучила развращенность, царившая вокруг, коррупция придворных и знати, с которыми он вынужден был общаться. И как будто он все еще упрекал себя за то, что так горячо настаивал на этом несчастном римском походе и вовлек в него короля.

Не обязывало ли его чувство чести оставаться с теми, кого он обрек на бедствия и беспомощность? Он прикован к Фердинанду и Марии-Каролине, пока не будет в состоянии вернуть им утраченное.

Но теперь… разве не представилась такая, столь желанная возможность? Ведь в его распоряжении шестнадцать линейных кораблей, с помощью которых он мог подчинить своей воле и «патриотов», и Руффо.

Он с энтузиазмом согласился и возложил всю подготовку на Эмму.

В тот же день состоялось совещание у короля. Все, что предлагал Нельсон, получило одобрение. Фердинанд наделил его неограниченной властью, без всяких условий, безоговорочно. Правда, для того чтобы лишить Руффо влияния, противопоставив ему авторитет имени короля, в экспедиции принимал участие кронпринц. Однако Нельсон должен был оставаться при нем не только советником, но и руководителем.

Одновременно к кардиналу был отправлен курьер с приказом воздержаться от наступления на Неаполь до приезда кронпринца и Нельсона.

Вечером тринадцатого июня Нельсон с кронпринцем на борту «Фоудройанта» вышел в море.

Дул попутный ветер. Путешественники надеялись дойти до Неаполя менее чем за сорок восемь часов.

Четырнадцатого утром Нельсон был снова в Палермо.

По дороге корабли «Беллерофон» и «Пауэфул» передали ему приказ лорда Кейта, который сменил заболевшего Сент-Винсента на посту главнокомандующего эскадрами Средиземного моря. Адмирал сообщал, что сильный восточный ветер помешает ему преследовать французский флот в том случае, если этот флот направится из Тулона к Сицилии. А так как такое продвижение вполне возможно, Нельсону следует в первую очередь позаботиться о защите этого, имеющего столь важное значение острова.

Акцию против Неаполя пришлось отложить, если не отказаться от нее полностью. Нельсон срочно высадил кронпринца на берег.

Эмма виделась с Нельсоном всего несколько кратких мгновений. Он снова показался ей изменившимся. Исчезло его уныние, склонность к раздумью уступила место радостному настроению. Сражение на море, лицом к лицу с противником — это ведь совсем не то, что состязания в хитрости с попами и якобинцами, когда неизвестно, как далеко можно зайти, не запачкавшись.

Он говорил о новом Абу-Кире. Был полон боевого задора и радостного ожидания. Смеясь, распрощался с Эммой и вышел в море, взяв курс на Маритимо.

Но двадцать первого «Фоудройант» вновь вошел в бухту Палермо.

Высадившись на берег, Нельсон вместе с сэром Уильямом и Эммой отправился к королевской чете. Казалось, сама судьба отдала будущее Бурбонов в его руки. Накануне он получил от лорда Кейта приказ плыть в Неаполь и ожидать там противника, ближайшая цель которого, по-видимому, освобождение города от осады.

Фердинанд и Мария-Каролина встретили эту новость с восторгом. Однако когда Нельсон стал просить, чтобы его сопровождал кронпринц, королева испугалась. И ответила отказом. Можно ли подвергать наследника трона опасностям морского сражения?

Нельсон согласился с тем, что это невозможно Просил отправить вместе с ним хотя бы Актона или другого министра, наделенного полномочиями, который, при незнании Нельсоном языка, обычаев и законов страны, оказывал бы ему поддержку в предстоящих переговорах и письменных сношениях и предупреждал возможные ошибки.

Был срочно созван государственный совет. Актон отговорился болезнью, все другие также нашли причины, мешавшие им принять на себя эту миссию.

Три часа тянулся безрезультатный разговор. Наконец Эмма потеряла терпение. Сверкая глазами, с едкой насмешкой высказавшись в адрес трусливых душонок, она заявила, что готова сама плыть с Нельсоном.

На мгновение все застыли в смущенном молчании, ошеломленные. Но когда Мария-Каролина растроганно обняла свою подругу, когда Фердинанд поблагодарил ее за это новое доказательство ее преданности, — тогда все окружили ее восхваляя ее мужество, называя ее намерение наилучшим разрешением всех трудностей.

Сэр Уильям дал согласие. При условии, что и ему будет позволено присоединиться.

Эмма удивленно взглянула на него. О нем она вовсе и не думала. Она представляла себе недели наедине с Нельсоном; великие дни, полные совместных трудов и опасностей, долгожданные ночи, полные любви, подобные тем блаженным ночам Кастелламаре…

И вот вклинивается фигура старого мужа. Всякий раз, когда Эмма хотела сама распорядиться своей судьбой, он предъявлял на нее права. Как будто угадывал ее мысли, прочитывал тайные мечты.

Но странно: несмотря на это, он никогда не становился ей поперек дороги. Старательно поддерживал свою дружбу с Нельсоном. Не успокоился до тех пор, пока они не поселились в Палермо под одной крышей. Не был ли он слеп ко всему, что происходило вокруг него? Или опасался публичного скандала, который заставил бы его расстаться с Эммой, с Нельсоном?

Он покрывал все ее опрометчивые поступки, заслонял ее. Как сводня-дуэнья, которая растягивает свой плащ, чтобы скрыть от чужих взглядов целующуюся пару. Но избегал каких бы то ни было объяснений с Эммой.

Она так и не разобралась в нем. Давно уже перестала ломать над этим голову. Жила, окруженная его любовью, не думая о завтрашнем дне.

Да и мог ли он причинить ей зло? Нельсон никогда с ней не расстанется.

Теперь она снова в этом убедилась. По его горячей радости, вызванной ее решением. По воодушевлению, с которым он восхвалял ее мужество, ее готовность принести жертву.

Ах, она и сама восхищалась собою, тем, что обладала такой силой. Старалась все снова и снова проявить ее перед ним.

В ней зародилась новая надежда, охватив ее душу огнем. Если ей улыбнется счастье и они столкнуться с вражеским флотом… и будут вместе сражаться…

Быть может, грохот орудий, свист пуль, тысячекратная угроза смерти сделают то, на что был неспособен шторм.

* * *

К Неаполю…

Никогда еще Эмма не видала Нельсона в таком возбуждении, как во время этого плавания. Он не ел, не спал. Непрестанно жаловался на черепашью медлительность «Фоудройанта».

И все время сэр Уильям и Эмма должны были находиться при нем. Как будто он боялся остаться наедине с собой. Даже в эти короткие летние ночи он не хотел их отпускать. Если же сэр Уильям, сраженный усталостью, шел спать, Нельсон молча с мольбой смотрел на Эмму.

Она слишком охотно уступала ему. Как только сэр Уильям засыпал, она прокрадывалась к Нельсону, в его каюту. И задыхаясь, дрожа от страсти, бросалась ему на грудь.

Но он… в разгар поцелуев он вдруг замирал, высвобождался из ее объятий и погружался в мрачные раздумья. И затем начинал говорить о Неаполе.

Что его там ждет? Вел ли уже Руффо переговоры с замками? Подписал ли уже договоры? Договоры, которые опозорят государство и которые все-таки навсегда останутся договорами. Имеющими юридическую силу, заключенными от имени короля.

Разумеется, у Фердинанда были добрые намерения. Он оказал Нельсону честь, предоставив ему самому все решать. Но тем самым он переложил на его плечи всю ответственность, получил возможность в любом случае объявить виновным именно его.

А если с ним поступят несправедливо, и это покроет его позором, запятнает его честь…

Что делать? Что делать?

Она слишком хорошо его понимала. Понимала его сомнения, стремление к ясности, желание иметь путеводную нить на том пути, который ему предстояло преодолеть. Но, в сущности, разве не было все совсем просто?

Нельсон — английский солдат. Его путеводная звезда — величие Англии. Его святой долг — защитить Англию от всего, что может оказаться ей во вред. А Фердинанд — союзник Англии. То, что постигнет его, постигнет и Англию. Кто восстал против него, восстал и против Англии. Чужой народ, чужие обычаи, воззрения, законы — разве это имеет значение?

Солдат Англии — одновременно и солдат Фердинанда.

Здесь король, там мятежники. Может ли пострадать честь человека, действующего против мятежников так, как он и должен действовать, будучи солдатом короля?

И разве они не предатели, эти союзники врага? Разве распространяются на них законы мирного времени? Не сами ли они подчинили себя законам войны?

Законы войны…

Не они ли та путеводная нить, та заповедь, которую он силился отыскать?

Глава тридцать первая

К Неаполю. Еще одна ночь.

Эмма оставалась с Нельсоном на юте. Облокотившись рядом друг с другом о парапет, они смотрели на сверкающие в лунном свете волны. Разговаривать осмеливались только шепотом.

Ожидание грядущего легло на них тяжким грузом. Воспоминание о прошлом вплетало в это ожидание темные нити.

Сегодня было двадцать четвертое июня. Прошло ровно полгода с того дня — двадцать четвертого декабря, когда в этих же водах, по которым «Фоудройант» сейчас прокладывал блистающую серебром борозду, «Вэнгард» вел жестокую борьбу за спасение. «Вэнгард» нес отчаявшихся беглецов в неведомое будущее; «Фоудройант» возвращал торжествующих мстителей к верной победе.

И вот в первых лучах солнца появились дымящийся Везувий, Пунта делла Кампанелла, Сорренто, Кастелламаре, райский амфитеатр Неаполя с его мысами, островами, горами…

Высоко над городом, вонзаясь в расплавленное золото неба, — башни и бастионы…

Санто-Эльмо.

Протянув руку, Нельсон указал наверх.

Над Санто-Эльмо еще развевался трехцветный флаг Французской республики. Но над Кастель Нуово, Кастель д’Ово, Понте делла Маддалена, над Прочидой, над британскими и сицилийскими суда ми, в гавани — везде реяли белые флаги перемирия!

Свидетельство предательского договора? Знак позора?

Резко прозвучал голос Нельсона, обращенный к офицеру у сигнальной мачты.

Взвились пестрые флажки, образуя меняющиеся сочетания. Корабли эскадры ответили, и на каждом из них величественно поднялся королевский флаг Сицилии и распростерся под британским Георгиевским крестом. И в это же время над морем разнесся гром королевского орудийного салюта. Угрожающее, подобное реву рассвирепевшего чудовища, прокатилось это приветствие над мятежным городом.

На кораблях, стоявших в гавани, началось движение. Внезапно повсюду появились сицилийские флаги. И со стороны входа в гавань ответили пушки быстро приближающегося стройного брига.

Эмма узнала его с первого взгляда. Когда-то «Мьютин» принес в Неаполь первую весточку об Абу-Кире.

Капитан Хост поднялся на борт.

По поручению Фута он как раз собирался разыскать адмирала в Палермо или у острова Маритимо. Передать ему оправдания Фута и текст соглашения, достигнутого с «патриотами».

Ибо была подписана капитуляция. В ночь с двадцать первого на двадцать второе, два дня тому назад.

Вопреки категорическому, часто повторявшемуся запрету короля, Руффо предоставил запятнавшим себя кровью мятежникам возможность беспрепятственно покинуть город, гарантировал им полную безнаказанность, оказал военные почести и признал за ними права воюющей стороны.

Если такова награда за государственную измену, то какой же честолюбивый солдат посвятит тогда королю свой меч, свою жизнь?

* * *

Флот с шумом вошел в гавань. Остановившись у окончания мола, он в боевом порядке встал на якорь: от Прочиды к нему подошли канонерки и суда, вооруженные мортирами, чтобы защитить его фланги. В это же время Нельсон обменялся сигналами с Футом.

Внезапно белый флаг Руффо исчез. Вместо него взвился британский военный флаг, разрывая перемирие и капитуляцию.

Фут явился на «Фоудройант». В оправдание своей подписи сослался на королевское всемогущество Руффо. Нельсон холодно его выслушал.

— Я не признаю ваш образ действий. Единственным вашим оправданием служат добрые намерения. Да и где вам одолеть коварство кардинала Руффо. Этого низкого человека, который теперь старается создать в Неаполе новую партию, враждебную королю[58]. Вот вы и поставили имя британца под позорным документом. Вы другого мнения? Тогда ваш долг — протестовать[59]. — Он мгновение ждал, но Фут молчал. — Хорошо, Смотрите только, как вам оправдаться перед королевой!

Он сделал прощальный жест. Фут, побледнев, поклонился и ушел.

Для того чтобы на британское имя не упала даже тень упрека в несправедливости, следовало сообщить об отмене перемирия и капитуляции французам в Санто-Эльмо и «неаполитанским якобинцам» в Кастель Нуово и Кастель д’Ово. Составив обращение к ним, Нельсон дал им два часа сроку на то, чтобы сдаться. И только при этом условии разрешил французам беспрепятственный вывод войск.

Он сделал три копии и отправил их через капитанов Трубриджа и Болла кардиналу Руффо с просьбой передать эти копии по соответствующим адресам и объединить свои отряды с вооруженными силами капитанов.

На той же лодке, которая доставила капитанов к Понте делла Маддалена, Руффо прибыл на «Фоудройант».

Нельсон приветствовал наместника салютом из тринадцати орудий, встретил его на трапе и провел в свою каюту, где его уже ждали Эмма и сэр Уильям.

Начались переговоры.

Руффо протестовал против возобновления военных действий, настаивал на сохранении условий капитуляции и дал объяснение относительно тех обстоятельств, которые заставили его эту капитуляцию подписать.

После недавнего письма короля, сказал Руффо, он все время опасался, что с минуты на минуту появится «Галлиспана». Надо было приложить все усилия, чтобы овладеть замками раньше. Переговоры велись при постоянном согласовании их с Футом и при его участии. Имя капитана под документом — гарантия его законности.

Вместо Нельсона ему отвечал в качестве переводчика сэр Уильям. Монархи, сказал он, не имеют обыкновения вступать в переговоры с мятежными подданными. Договор содержит не только полное признание республики в качестве воюющей стороны, он также ставит королевство в нетерпимое положение. Получается, что люди, которые публично осыпали королевский дом бесстыдными оскорблениями, теперь вправе, не принося даже извинений, противиться воле короля и королевы в их же собственной столице. И пребывание там разрешено им не благодаря королевской милости, а является их законным правом, которое они добыли, как равные у равных, силой оружия.

Руффо возразил. Если бы капитуляция заслуживала такого безоговорочного осуждения — чего он, однако, не признает, — то тогда, пожалуй, имелись бы основания не подписывать ее. Но это ни в коей мере не дает права не выполнить уже заключенное соглашение.

Возник горячий обмен мнениями, никто не хотел уступить. Прошел час, но стороны не продвинулись ни на шаг. Сэр Уильям обессиленно откинулся на спинку стула.

Его сменила Эмма.

Подписанную капитуляцию следует соблюдать? А вообще имел ли кардинал право, имел ли он полномочия ее подписывать? Разве не запретили ему категорически и король и королева вступать в переговоры с мятежниками как с воюющей стороной и давать им согласие на беспрепятственный вывод войск? Разве он не получил семнадцатого еще одно послание от Марии-Каролины, в котором это запрещение было повторено в самых недвусмысленных выражениях? И несмотря на это, он девятнадцатого, то есть два дня спустя, одобряет постыдный договор.

Ни при каких обстоятельствах, ни на основании частного, ни на основании публичного права нельзя вынудить кого-либо признать то, что вопреки его воле, вопреки данным ему полномочиям было подписано кем-то другим.

Руффо снова хотел возразить. Но Нельсон поднялся и отодвинул свой стул.

— Довольно споров! Адмиралу кардинала не переспорить. Кроме того, его преосвященство изволит все время называть предателей и мятежников патриотами. Я больше не в состоянии выносить такое унижение этого слова. Еще один лишь вопрос! Я прошу ваше преосвященство ответить на него по совести. Что предпримет ваше преосвященство, если я буду настаивать на отказе от перемирия и капитуляции и начну военные действия?

Кардинал встал.

— Милорд не запятнает славы Абу-Кира нарушением договора!

Ни одна черта не дрогнула в лице Нельсона.

— Ваше преосвященство соблаговолит предоставить мне самому заботу о моей славе.

— В таком случае, милорд… Я сдам все позиции, которые уступила мне по условиям капитуляции противная сторона. Я выведу свои войска. Я предоставлю милорду самому завоевывать замки.

— Ваше преосвященство не поддержит меня?

— Ни одним человеком, ни одной пушкой!

— А если мятежники попытаются прорваться к берегу?

— Я не стану им препятствовать. Напротив, именно к этому я и буду их призывать[60].

Нельсон отвернулся, несколько раз прошел по каюте. Взял себя в руки.

— Хорошо. О своих решениях я сообщу вашему преосвященству письменно.

С той же церемонной вежливостью, с которой он встретил кардинала, он проводил его к трапу, дождался, пока лодка отплыла, и вернулся в каюту.

Весь день он совещался с сэром Уильямом и Эммой. Разработал вместе с ними меморандум для Руффо. И выразил в нем окончательное, не подлежащее отмене решение: достигнутое соглашение не может проводиться в жизнь без утверждения его королем, графом Сент-Винсентом и лордом Кейтом.

Этот документ он вручил Трубриджу и Боллу для передачи кардиналу. А также записку сэра Уильяма.

«Милорд Нельсон просил меня заверить Вас в том, что с его стороны не последует никаких действий, нарушающих перемирие, которое заключено Вашим преосвященством с замками Неаполя.

Уильям Гамильтон.»

Трубридж и Болл должны были также объявить, что Нельсон не будет возражать против погрузки мятежников на корабли и примет на себя защиту Неаполя против нападений с моря.

Однако на это они были уполномочены лишь в том случае, если Руффо признает основное: что только король вправе принять решение о законности капитуляции. И если он разрешит довести до сведения мятежников манифест Нельсона, в котором их призывают к безоговорочной покорности воле и милости их сюзерена.

Утром двадцать шестого Трубридж и Болл отправились к Понте делла Маддалена.

К вечеру они вернулись.

Предложения Нельсона были приняты, мятежники согласились с условиями манифеста, сдались на милость короля.

Нельсон немедленно отдал приказ солдатам морской пехоты высадиться на берег, занять замки, поднять на них королевские флаги, сдавшихся людей доставить на борт стоящих наготове транспортных барков.

Верили они, что отделаются высылкой во Францию? Они охотно следовали за британскими солдатами. Не видели ничего плохого в том, что барки, пришвартованные вплотную друг к другу, снялись с якоря под пушками флота.

Разве все они не знали короля? Разве не глумились над ним, когда он на рынке торговал своей рыбой, когда дурачился с лаццарони, бросал на женщин влюбленные взгляды?

Он был бы рад дешево отделаться от критиканов, отправив их во Францию. Плохой правитель, он был хорошим человеком.

* * *

Утром двадцать восьмого Харди доложил о прибытии сицилийского корвета.

Он прибыл из Палермо. Доставил письма от короля и Актона Нельсону и сэру Уильяму, от Марии-Каролины Эмме.

«Палермо, 25 июня 1799

Моя дорогая миледи!

Я получила Ваше милое письмо вместе с письмом от шевалье для Актона и немедленно отправляю этот корабль назад. Актон сообщает лорду Нельсону волю короля, и сам король прилагает собственноручную записку для дорогого адмирала. Я полностью с ними согласна.

С пятнадцатого до двадцать первого мы ни разу не получали от кардинала известий, и сегодня он пишет Актону с величайшим небрежением Нам же — ни строчки. О переговорах он пишет немного, о своих действиях — совсем ничего и только вскользь перечисляет назначенных им чиновников. Среди них — виновные или подозреваемые, которым ни в коем случае нельзя было разрешить занимать какие-то посты.

Дальше я излагаю основные положения, из которых король и я исходим. Мы представляем их на рассмотрение нашего дорогого адмирала, его превосходного сердца и ума.

Заключить соглашение с этими канальями — мятежниками совершенно невозможно. Следует положить переговорам конец. Французский гарнизон Санто-Эльмо должен быть выведен оттуда и в сопровождении парламентера отправлен в Марсель или Тулон. Что же касается мятежных патриотов, то они должны сложить оружие и сдаться на милость короля. Главных вожаков и участников следует наказать в назидание другим, остальных можно выслать, после того как они дадут подписку, что под страхом смертной казни никогда не вернутся в земли короля. Это же относится и к женщинам, которые участвовали в революции.

Здесь не требуется государственного суда. Речь не идет ни о процессе, ни о подозрениях; дело достоверно, доказано, очевидно. Если преступники не захотят подчиниться внушающей уважение власти адмирала, следует в случае необходимости ввести войска извне, бедным женщинам и детям, обеспечить свободный отъезд, силой захватить оба замка, с виновными действовать по законам военного времени.

Итак, дорогая моя миледи, посоветуйте милорду Нельсону поступить с Неаполем, как с каким-либо мятежным городом Ирландии, который вел себя таким же образом. С количеством считаться не следует; несколько тысяч преступников не сделают Францию сильнее, в то время как мы почувствуем себя лучше. Речь идет о нашем спокойствии в будущем. Этого требует наш верный народ.

Ваш навеки верный друг Шарлотта.»

В своей записке Нельсону Фердинанд высказывал то же самое отрицательное суждение о какой бы то ни было капитуляции и ссылался на большое письмо Актона, содержащее его пожелания.

В свою очередь Актон от имени короля просил уничтожить все невыгодные для трона соглашения, захватить мятежников и вплоть до вынесения им приговора держать их под стражей на британских судах. На том же корабле был доставлен приказ кардиналу подчиниться Нельсону, способствуя ему в его действиях. Если же он тем не менее станет Нельсону противиться, тот вправе воспользоваться предоставленными ему полномочиями — взять Руффо под стражу и отправить его в Палермо как арестованного за преступления против государства.

* * *

Тем же вечером Нельсон отправил Фута в Палермо с сообщением, что он разорвал соглашение о капитуляции. Затем он приказал обыскать барки, доставить всех республиканских высших чиновников и деятелей на борт «Фоудройанта», заковать их в кандалы и поместить в темный, превращенный в тюрьму кубрик[61].

Спрятавшись за перегородкой, Эмма смотрела, как они проходили мимо. Она узнала почти всех. Когда-то мирно с ними общалась; улыбаясь, слушала, как они восхваляли красоту, грацию, искусство «белокурой Мадонны».

И вот… Они шагали молча, с гордым презрением на ставших суровыми лицах. Габриеле Мантоне, военный министр республики; Оронцио Масса, Бассет, генералы; Эрколе д’Агнезе, Доменико Чирилло, президенты комитетов…

Увидев Чирилло, она бросилась вперед. Схватила его руку, хотела что-то сказать и разразилась слезами.

Он взглянул на нее и тихо покачал головой, как делал раньше, предостерегая ее от проявлений чрезмерной пылкости. Мягко отодвинул ее руку и пошел дальше.

С ним — длинная вереница спутников. Звеня кандалами, они исчезали в черном провале люка.

Глава тридцать вторая

На следующее утро Харди доложил, что схвачен Караччоло.

Переодетый крестьянином, герцог нашел убежище у одного из своих прежних слуг. Но слуга этот, польстившись на обещанную за голову Караччоло награду, сообщил о нем полковнику «Армата Кристиана» Шипьоне делла Марра. Марра, разделявший общее недоверие к кардиналу, утаил от него этот донос, сам во главе нескольких приближенных лиц ночью напал на спящего герцога, велел заковать его в кандалы и отправил на «Фоудройант».

На губах Нельсона промелькнула улыбка, полная горького презрения.

— Что же вы сделали с этим образцом всех клятвопреступников, Харди?

Капитан посмотрел ему прямо в глаза.

— С позволения вашего лордства… Я приказал снять с него наручники, предложил ему прохладительные напитки. А так как он от них отказался, я поместил его в пустую каюту, поставил у дверей двух человек с заряженными ружьями и поручил лейтенанту Паркинсону его охранять.

Глаза Нельсона засверкали.

— Скажите Паркинсону, что он отвечает за жизнь этого человека своей честью. А сами вы, Харди, приготовьтесь отправиться с посланием к графу Турну на «Минерву». Быстро прошу вас, быстро!

Капитан поспешно удалился. Нельсон сел за письменный стол и начал писать.

Эмма тихо подошла к нему.

— Горацио…

Но Харди уже вернулся. Нельсон вручил ему письмо. Подождал, пока Харди ушел, и затем повернулся к Эмме.

— Военный суд из офицеров неаполитанского флота под председательством Турна вынесет приговор Караччоло. Его преступления общеизвестны. Нарушение присяги и служебного долга, государственная измена, явно враждебное отношение к флагу, кораблям, к товарищам, отданным под его командование. Если его судьи — люди чести, то будет просто вынести приговор: смертная казнь через повешение.

Эмма вскочила, дрожа:

— Горацио! Вспомни, он старик… из уважаемого рода…

— Разве седые волосы и дворянство дают привилегию совершать подлости?

— Но… говорят, что якобинцы угрозами заставили его…

— Кто может заставить честного человека поступать недостойно? И даже если он на какое-то мгновение поддался слабости, почему он потом не поступил так же, как сотни других, бежавших на Прочиду? Ему достаточно часто представлялась такая возможность. Однако он остался. Повел свои канонерки против «Минервы». Потому что он рассчитывал на «Галлиспану»! Но для того, чтобы в случае самого плохого исхода иметь оправдание, он сделал вид, что его заставили. Лицемер он, трусливый предатель, бесчестный солдат. Не стоит и щепотки пороха. Если приговор будет таков, как я ожидаю…

Она со страхом схватила его за руку.

— Ты ведь не позволишь сделать это, Горацио? Ты подождешь приезда короля?

— Короля? При чем тут король? Мне поручено наказать кого-либо в пример другим. Можно ли найти что-нибудь лучше? Я — верховный судья, уполномочен решать вопросы жизни и смерти. Не забывай, что капитуляция Руффо никак не защищает Караччоло. Его не было в замках, когда ее подписали. Как солдат-дезертир он подлежит суду по законам военного времени. Приговор будет приведен в исполнение. Он не прав, правда на моей стороне. — Его губы тронула горькая усмешка. — И тем не менее я знаю, что мои недруги поднимутся против меня, обвинят в нарушении договора, в жестокости, в мстительности. И в том, что поддаюсь наущению леди Гамильтон… Не прерывай меня, возлюбленная моя! Разве ты не видишь, как тяжело мне об этом говорить?

Чтобы успокоить ее, он попытался привлечь ее к себе. Но она высвободилась и, бледная, пристально смотрела на него.

— Поэтому? Поэтому все последнее время ты держался со мной так замкнуто?

Он кивнул.

— Я хочу один нести ответственность за все, что здесь происходит. Тебя не должно коснуться злословие. И поэтому я прошу тебя, будь сегодня подальше от меня. Запрись в своей каюте. Не впускай никого, пока я сам не приду. Обещаешь мне это? Ради нашей любви.

Он нежно привлек ее к себе на грудь. Гладил ее волосы. Целовал ее дрожащие губы.

Оглушенная странным сочетанием в нем нежной заботливости с угрюмой сосредоточенностью, она согласилась. Сделала так, как он сказал.

Один раз ей показалось, что кто-то остановился перед ее дверью и нажал на ручку[62]. Но, наверно, она ошиблась. Шаги прозвучали дальше… затихли.

* * *

Наконец в четыре часа пришел Нельсон. Повел ее к обеду в свою каюту. Там уже был сэр Уильям. И какой-то гость.

Совершая увеселительную прогулку по Средиземному морю, лорд Нортвик час тому назад прибыл на своей яхте в Неаполь, чтобы выразить победителю Абу-Кира свое восхищение.

Он восторженно приветствовал Эмму; заявил, что счастлив познакомиться одновременно с величайшим героем-моряком и с самой прекрасной женщиной на земле, и повел Эмму к столу. И пока подавали на стол, он рассказывал о Палермо, где провел два дня. Он привез множество новостей и смог даже рассказать о комической ситуации в духе Боккаччо, в которую, по слухам, недавно попал король.

— Это бросает яркий свет на так называемую бешеную ревность итальянцев, — сказал он смеясь. — Миледи знает княгиню Лючию Мильяччо?

Эмма рассеянно кивнула. Ей казалась невыносимой его манерная болтовня, в то время как ее терзали думы о сегодняшних страшных событиях.

— Я ее видела несколько раз. Она очень хороша собой. Говорят, король ухаживает за ней, но безуспешно.

Лорд Нортвик улыбнулся.

— Кто знает! Однажды ночью Мильяччо выиграл в карты невероятно большую сумму и поэтому неожиданно рано вернулся домой. Увидев, что в спальне жены еще горит свет, он вошел к ней, чтобы сообщить о своем выигрыше. Ибо говорят, что донна Лючия предпочитает и в отношениях с супругом выступать в роли Данаи, раскрывая ему сердце лишь под золотым дождем. Но когда Мильяччо принялся играть роль Зевса, из-под кровати послышался вздох. Князь в ярости бросился за своей шпагой, извлек вздыхавшего и увидел погонщика мулов. И хотя этот человек старался спрятать лицо, Миньяччо узнал нос Бурбонов. Это был его величество, король Носач.

Лорд Нортвик сделал паузу, чтобы увеличить эффект.

— А Мильяччо? — спросил сэр Уильям. — Что он сделал?

Лорд хотел продолжить. Но в этот момент раздался грохот пушечного выстрела, сопровождаемый глухим барабанным боем.

Удивленный Нортвик обратился к Нельсону.

— Это стреляют по Санто-Эльмо? Или, быть может, я даже буду иметь удовольствие присутствовать на рандеву вашего лордства с легендарной дамой «Галлиспаной»?!

Нельсон покачал головой.

— Мне жаль, что приходится разочаровать вас, милорд. Это был лишь сигнал к исполнению приговора. На «Минерве» повесили дезертира.

Эмма почувствовала, что лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Она судорожно схватилась обеими руками за свой стул, чтобы не упасть.

— Караччоло? — с усилием проговорила она. — Это Караччоло?

Сэр Уильям кивнул. Захихикал. Плоско пошутил.

— Бедный герцог так часто клялся в верности своей головой, что ему не следует удивляться, если ее в конце концов отняли у него.

Нельсон бросил на него сердитый взгляд. Затем обратился к Нортвику.

— Разрешите мне, милорд, ввести леди Гамильтон в курс дела. Как видите, я до такой степени нахожусь под влиянием миледи, что она даже не знает о происшедшем.

И он объяснил.

В десять часов Караччоло предстал перед военным судом. Он немедленно назвал графа Турна своим личным врагом. Но так как он не привел никаких доказательств, а Турн, сославшись на присягу, заявил о своей беспристрастности, Нельсон как председатель суда отвел возражение Караччоло. Затем Караччоло стал оправдывать свою измену тем давлением, которое оказывали на него республиканцы. Однако на вопрос, почему он не воспользовался многократно представлявшейся ему возможностью бежать на Прочиду, он ответить не сумел. Затем, видя, что дело его проиграно, он обрушился с дикими обвинениями на короля. Он заявил, что Фердинанд своим постыдным бегством первый подал пример дезертирства и государственной измены. И под конец обвинил судей в том, что они вынесли приговор заранее. Пусть, сказал он, возмездие господне падет на них, их детей и детей их детей.

Приговоренный к смертной казни через повешение, он через лейтенанта Паркинсона обратился к Нельсону с просьбой заменить ее менее позорной смертью.

— В приговоре были изложены все подробности, — серьезно сказал Нельсон. — Его должны были повесить на фок-рее «Минервы», прежде служившей его флагманским кораблем, против которого он повернул орудия. Его тело должно висеть там как предостережение у всех на виду до захода солнца, а затем будет перерезан канат, и оно упадет в море. На съедение рыбам. Дабы ничто на земле не напоминало о тех, кто попрал честь. Его судили строго по закону его же соотечественники, его же товарищи по оружию. Я не имел никакого права возражать им и вынужден был отклонить его просьбу. Я смог лишь дать ему время на то, чтобы он получил утешение от своей религии. Это свершилось, так что миледи может быть спокойна. Честь британского имени не запятнана смертью этого предателя.

Он кивнул ей, улыбнулся. И как бы демонстрируя, что совесть ничуть его не тревожит, он шутливо обратился к лорду Нортвику, повторив вопрос сэра Уильяма:

— А Мильяччо, милорд? Что он сделал, узнав короля?

— Мильяччо? Он низко поклонился. Забормотал извинения. Вложил шпагу в ножны. Сгреб деньги, поцеловал супруге ручку и исчез.

— А вы, милорд? Откуда вам это известно?

Лорд лукаво подмигнул.

— Мне рассказала об этом сама княгиня Лючия[63]. Когда я осматривал место действия…

* * *

«Палермо, 2 июля 1799.

Моя дорогая миледи!

С сердечной благодарностью получила я Ваши четыре письма и список арестованных якобинцев. Это — перечень величайших преступников из всех, когда-либо у нас существовавших. Я уже читала о печальном, но заслуженном конце несчастного безумца Караччоло. Могу себе представить, что выстрадало при этом Ваше жалостливое сердце, и тем больше моя благодарность Вам. Сегодня вечером прибыл португальский бриг «Баллон» с письмами нашего дорогого адмирала королю. В связи с ними король склоняется к тому, чтобы завтра вечером отправиться в Неаполь. Это стоит мне горьких слез и будет стоить еще больше; король не счел разумным, чтобы я ехала с ним.

Его должен сопровождать Актон, а также Кастельчикала и Асколи. Они поплывут на нашем фрегате «Сирена», эскортируемом судами «Сихорс» и «Баллон».

Теперь я вынуждена воззвать к Вашей дружбе, милейшая миледи, и просить Вас писать мне абсолютно обо всем, что только будет там происходить. Ибо все мои корреспонденты стали замолкать. Вероятно, они считают, что я больше не смогу быть им полезна, и опасаются скомпрометировать себя. Но я надеюсь, что мой дорогой друг не забудет изгнанников в Палермо.

Пусть это будет мне наукой. Ах, сердце мое переполнено. Как много могла бы я еще сказать!

Прощайте, моя дорогая миледи. Посочувствуйте мне и не забывайте меня. Я заклинаю Вас писать мне обо всем. И будьте уверены, что я от всего сердца и на всю жизнь есть и остаюсь искренне преданным и благодарным Вам Вашим другом.

Шарлотта.»

* * *

Весть о приближении короля с быстротой молнии распространилась по Неаполю. Когда он 10 июля появился на «Сирене» в заливе, бесчисленные барки окружили корабль, толпы людей всех сословий заполнили набережную Кьяйя и Маринеллы.

Со всех военных кораблей гремели пушечные выстрелы — королевский салют. Осадные батареи Трубриджа, придвинутые на шестьсот шагов к стенам Санто-Эльмо, с удвоенной яростью извергали огонь по тому единственному в Неаполе месту, над которым еще развевался трехцветный флаг Франции. Люди на берегу и на воде в восторге выкрикивали нескончаемые приветствия.

Это перемежалось с яростными требованиями мести, воздаяния. Потрясая оружием, обезумевшие лаццарони и члены «Армата Кристиана» призывали смерть и гибель на всех «патриотов» и «якобинцев», требовали для них смертных приговоров: Guistizia! Правосудие!

Сияя, посылая во все стороны воздушные поцелуи, Фердинанд поднялся на «Фоудройант», который он, дрожа от страха перед ядрами с Санто-Эльмо и перед вероломными кинжалами якобинцев, избрал своей резиденцией. Вокруг него безостановочно гремели приветственные крики толпы. Но ликование достигло кульминации, когда он на палубе обнял Нельсона, поцеловал руку Эмме и похлопал сэра Уильяма по плечу.

Viva il re! Viva Nelson! Viva lady Hamilton!

Viva il ambasciatore inglese![64]

И как будто сам. Бог пожелал чем-то ознаменовать победу королевства — выстрел из орудий Трубриджа раздробил в это мгновение древко трехцветного флага на Санто-Эльмо[65]. Превратившись в клочья, знамя республики упало в пыль. Вместо него появился белый парламентерский флаг — знак капитуляции.

Затем на «Фоудройанте» появился Руффо. Выразив королю свои верноподданнические чувства, он заговорил о капитуляции и просил короля согласиться на нее.

Фердинанд прервал его.

— Я должен присоединиться к мнению милорда Нельсона, ваше преосвященство, — сказал он официально, избегая прежней доверительности. — Долг королей — вознаграждать заслуги, наказывать преступления. Поэтому я отвергаю капитуляцию и предаю мятежников специальному суду. Этого требует от меня, своего короля, и мой верный народ. Слышите, ваше преосвященство, как они кричат, призывая к правосудию? Глас народа — глас Божий!

Руффо, побледнев, заговорил об отставке.

— Государь, — с трудом проговорил он. — Если ваше величество больше не нуждается в моей службе…

Фердинанд медленно покачал головой. Упрямо сохраняя свою неестественную невозмутимость, он продолжал говорить. Он нанизывал слова без всякого выражения, как будто отвечал с трудом заученный урок.

— Я преисполнен благодарности за то великое дело, которое вы, ваше преосвященство, осуществили. Моя вера в преданность вашего преосвященства непоколебима. Поэтому, освобождая вас от ответственной должности наместника, введенной только в связи с чрезвычайным положением, я прошу вас как моего штатгальтера и главнокомандующего занять место председателя в Верховном государственном совете, который я собираюсь вновь создать. Подчиняясь единственно и исключительно мне, он будет получать мои указания через сэра Джона Актона и князя Кастельчикала. Пусть ваше преосвященство рассматривает как еще одно проявление моего уважения к вам поручение брату вашего преосвященства, Франческо, заслуженному инспектору моей отважной «Армата Кристиана», отвезти в Палермо взятые в качестве трофеев знамена французов и мятежников и положить их к ногам ее величества королевы как знак победы правого дела.

Он милостиво протянул кардиналу руку. И Руффо, склонившись, поцеловал ее.

Эмма следила за этим с чувством сострадания. Она видела замкнутое лицо человека, который из ничего создал армию, чтобы вновь посадить этого короля на трон. Видела насмешливые улыбки Актона, сэра Уильяма, придворных. Видела будущее Руффо таким, каким оно вырисовывалось из всемилостивой речи Фердинанда.

Окруженный сторонниками Актона, Руффо, поставленный во главе этого Государственного совета, будет просто ничего не значащей, одетой в пышную мантию марионеткой. Выставленной напоказ, если она скажет «да», отброшенной в сторону, если скажет «нет». В то время как брата будут держать в качестве заложника при дворе в Палермо.

Руффо лишен влияния, Караччоло мертв, патриоты уничтожены — Англия победила всех противников.

И тем не менее у Эммы не было ощущения триумфа.

Она шла подобно лунатику. Поднималась все выше и выше, обратив взор лишь к блистающим звездам в небесах. И вот, достигнув вершины, разбуженная тем громом, который возвещал смерть Караччоло, она оглянулась на пройденный путь, на мрачные тени поверженных жертв.

Ее охватил ужас. Перед собственными деяниями, перед колдовским очарованием той силы, которая привела ее сюда.

Мария-Каролина говорила о темной силе, которая жила в золотой диадеме королев. Теперь Эмма поверила в это. Теперь, когда она сама была королевой.

Не той королевой, радостной и блестящей, которая ехала навстречу победителю Абу-Кира. А королевой, в руки которой Мария-Каролина отдала свою власть. Власть над жизнью и смертью…

Имел ли в виду Чирилло манию величия, когда он назвал болезнь королев истерией? Болезнь, которая передается по наследству? Которая овладевает всеми, приблизившимися к ним?

Чирилло…

Он лежал у ее ног в мрачном кубрике, слышал крики толпы, требовавшей смерти его и его спутников, — той самой толпы, которая всего лишь несколько дней назад благословляла его искусство целителя, всегда готового прийти на помощь…

Ее охватил страх за будущее. А если с ней будет так же, как с Чирилло, Руффо, Марией-Каролиной?

И отвращение к красивым словам власть имущих. Вопли этой толпы, радеющей лишь о своей выгоде, Фердинанд назвал гласом Бога — этот кровожадный рев воров, разбойников, убийц.

Но затем она встретила взгляд Нельсона. И все страхи покинули ее.

Он — не Фердинанд. И народ Англии не таков, как народ Неаполя.

Глава тридцать третья

День за днем принимал Фердинанд на борту «Фоудройанта» депутации из всех частей королевства, день за днем заверял он их в своей милости и благосклонности. Но одновременно он подписывал декреты, которыми объявлялось о создании нового государственного суда для наказания «патриотов». Председательствовал Феличе Дамьяни, однако душой дела был Винченцо Спечале. Судья строгий, беспристрастный, для которого престиж человека не имел никакого значения, но одержимый страстью изобличить каждого подозреваемого, осудить каждого обвиняемого.

Повторялись времена Ванни. Через несколько недель в тюрьмах Неаполя томилось уже восемь тысяч человек. И это число все росло и росло.

Нельсон испугался. Он иначе представлял себе правосудие, к которому советовал Фердинанду прибегнуть. Недолгий строгий суд над зачинщиками, и затем спокойствие, восстановление государства.

Он часто просил короля изменить процесс Фердинанд милостиво его выслушивал, одобрял его и — ничего не менял В нем обнаружилась теперь вся жестокость труса. Прежде, пока не затрагивались его собственные интересы, он нередко проявлял добродушие. Но теперь, так как ему надо было укрепить свою безопасность и власть, оказалось, что это добродушие было скорее слабостью, чем положительной чертой характера. Никакое наказание не представлялось ему слишком суровым, никакое устрашение — достаточно действенным.

И соединяя хитрость крестьянина с жестокостью деспота, он перенес приведение смертных приговоров в исполнение на время своего возвращения в Палермо. Тогда вся ответственность возлагалась бы на судей Giunta di Stato[66], а имя короля, чистое и незапятнанное, сияло бы сквозь мрачную мглу гонений.

Эмма часто вспоминала Чирилло. Придумывала планы его спасения. Говорила о нем с Нельсоном, просила его замолвить слово перед королем.

Нельсон и сам сожалел о страшной участи Чирилло. Охотно помог бы ему. Но как смел он заступаться только за него? Потому лишь, что Чирилло был его врачом? В то время как сотни людей, чья вина была меньше, молили о милосердии?

Это было невозможно. Честь и справедливость не допускали этого.

* * *

Гнетущий июльский зной висел в эти дни над водами залива, высушивал дерево кораблей, давил на людские нервы и умы.

В утренние и вечерние часы, когда веял свежий ветер с моря, Нельсон приказывал спустить на воду катер «Фоудройанта» с командой, и вместе с королем, Эммой, сэром Уильямом и частью придворных отправлялся под парусом к островам или вдоль городского побережья осматривать многочисленные приметы сражений.

Фердинанд ни разу не разрешил пристать к берегу. Повсюду чудились ему засады, притаившиеся убийцы. Встречные лодки должны были уступать катеру дорогу, не приближаясь к нему; рыбаки — немедленно вынимать сети и изо всех сил грести прочь. С тех пор как одной из рыбачьих лодок, недостаточно быстро отошедшей, продырявил дно снаряд, выпущенный из орудия с катера, они стремительно уплывали, как только показывался флаг с королевским гербом.

Однажды утром какая-то флотилия рыбачьих лодок не только не уступила катеру дорогу, но стремительно помчалась навстречу ему. Удивленный капитан Харди замедлил ход и приказал сделать предупредительный выстрел. Тогда лодки бросились в разные стороны, в то время как сидевшие в них люди издавали громкие крики, с ужасом указывая на какой-то темный предмет, выступавший вдалеке из воды.

Казалось, это была большая рыба, которую течение залива гнало к Неаполю.

Фердинанд при приближении флотилии сбежал в каюту. После сообщения Харди он вздохнул с облегчением. Затем вместе со свитой поднялся на палубу, чтобы взглянуть на диковинное морское чудовище. И в то время как остальные обменивались шутливыми предположениями, он взял подзорную трубу, принесенную капитаном Харди, и стал всматриваться в приближающийся загадочный предмет.

Внезапно он громко засмеялся.

— Наверно, парни уже с самого раннего утра пьяны, что приняли кусок дерева за рыбу. Это дерево, мачта, — он протянул трубу Эмме. — Не посмотрите ли и вы, миледи?

Эмма вгляделась.

— Я не могу полностью согласиться с вашим величеством, — сказала она шутливо. — Мне кажется, у этой штуки есть голова. А под ней я вижу что-то похожее на грудь. Если бы мы были не в Средиземном море, я решила бы, что это тюлень.

Фердинанд вскочил.

— Тюлень? Это возможно. Здесь должна водиться одна разновидность, с белым брюхом. Мне кажется, их называют тюлень-монах. Я ни разу их не видал. Капитан Харди, есть у вас на борту гарпун? Ружье — это не для морской охоты, здесь нужен гарпун. Прикажите узнать. Быстро, чтоб животное от нас не ушло!

Страстный рыбак, он сиял от радости. Не отводил от глаз подзорной трубы.

— В самом деле, я думаю, леди Гамильтон права. Голова, грудь — это может быть только тюлень. Похоже, животное ничуть не боится. Вы только взгляните, как оно к нам плывет. Харди! Харди! Где же он с гарпуном?

Он посмотрел на трап, ведущий на палубу. Но так как капитан все еще не появился, он снова стал наблюдать за животным.

И вдруг он выронил подзорную трубу и протянул руку, словно отгоняя кого-то. Смертельная бледность разлилась по его лицу. Широко раскрытыми глазами он уставился на темное тело на воде.

Странный пловец медленно подплывал к катеру… ближе… ближе…

Он встал в волнах, поднявшись из воды по грудь. Ничто в нем не шелохнулось. Его белые волосы блестели на солнце.

Голова его слегка откинулась назад, так что лицо было полностью освещено. Оно было бледным и застывшим, восковое мертвое лицо. Подбородок, низко опущенный, оттянул губы книзу и лежал на сильно вытянутой шее, вокруг которой вилось что-то, похожее на оборванный конец веревки. В широко раскрытом рту видны были крепкие зубы, черный язык. И глаза… эти страшные, смотрящие в небо глаза.

— Караччоло! — закричала в ужасе Эмма, ухватившись за Нельсона. — Караччоло! Ведь это он?

Воцарилась жуткая тишина. Все, замерев, не спускали глаз с покойника. Каждому казалось, будто к нему, к нему одному обращен немой вопрос, рвущийся из открытого, как в последнем крике, рта, укоряющий взгляд угасших глаз.

Не в силах шевельнуться, стоял и Фердинанд. Двигались только его губы, судорожно, как бы в поисках слов, которые нарушат тягостную тишину.

Внезапно эти слова вырвались у него. Словно вой избитого животного.

— Что тебе надо от меня? Что тебе надо от меня, Франческо? Что тебе надо от меня?

Казалось, по лицу покойника промелькнуло нечто, похожее на насмешливую улыбку. Он медленно повернулся и поплыл дальше. К Неаполю.

Дон Гарано приблизился к королю.

— Душа казненного испытывает муки, ибо его тело должно, не зная покоя, странствовать по морям. Караччоло явился просить ваше величество о погребении в освященной земле.

Словно лишившись рассудка, Фердинанд осенил себя крестным знамением.

— Погребение, погребение? Он должен быть погребен!

Духовник короля отошел с низким поклоном, в то время как сэр Уильям обратился к Фердинанду. В его глазах блестела насмешка, но голос был ласков.

— Вероятно, дон Гарано правильно все объяснил, государь. Однако это происшествие можно истолковать и по-иному. Душа Караччоло стонет под тяжестью своих грехов и не может найти покоя, пока не получит их отпущения. Потому-то она и послала сюда тело. Чтобы просить у вашего величества прощения за совершенное предательство.

Король снова перекрестился.

— Вы так думаете, вы так думаете? Он ждет прощения? Пусть он его получит, пусть! — Захлебываясь словами, он выкрикивал вслед Караччоло: — Я прощаю тебя! Слышишь, Франческо? Я тебя прощаю!

Запинаясь, он приказал Актону послать к рыбакам Санта Лючии, поручить им извлечь тело Караччоло из воды и передать его священнику собора Сант Мария ла Катена для погребения.

Он хотел спуститься в каюту, но у него подгибались ноги. Он вынужден был ухватиться за перила, чтобы не упасть.

У Эммы появилась одна мысль. Она быстро подошла к Фердинанду и предложила ему руку. Отвела его вниз. Расстегнула на нем сюртук, чтобы он не задыхался. Принесла ему освежающий напиток.

Он позволял делать с собой что угодно. Был как беспомощное дитя и дрожащим голосом благодарил Эмму.

Тогда она решилась. Упала перед ним на колени. И просила даровать жизнь Чирилло.

Он долго противился. Наконец, так как она не сдавалась, напоминая ему обо всех услугах, которые Чирилло как врач оказывал королеве, королевским детям, ему самому, он уступил. Обещал помиловать. Но поставил одно лишь условие.

Чирилло должен был принести публичные извинения. Признать свое преступление. Отречься от якобинцев.

* * *

Вечером она рассказала это Нельсону и просила его позволить ей поговорить с Чирилло.

На какое-то мгновение проблеск улыбки мелькнул на его мрачном и строгом лице. Не стонала ли втайне его душа под гнетом кровавых расправ? Он сразу же приказал Харди освободить заключенного от оков и незаметно провести его в каюту.

Час спустя вошел Чирилло.

Эмма вскрикнула, увидав его. Ах, во что превратили прошедшие недели его благородное, одухотворенное лицо филантропа, его узкие тонкие руки врача-чудодея, его высокий прямой стан полного сил мужчины!

Ослепленный ярким светом в каюте, он сразу остановился около двери. Молча, с опущенной головой. Лишь когда Эмма бросилась к нему, он поднял глаза.

— Вы, миледи?

Его мягкий голос разрывал ей сердце. Остановившись перед ним, она разразилась слезами. Протянула к нему руки, но не осмелилась коснуться его. Боялась причинить боль его израненному телу.

— Чирилло, Чирилло…

Он тихо покачал головой.

— Не надо плакать, миледи. Разве я вам не говорил постоянно, что вы не должны волноваться? А лорд Нельсон? Он чувствует себя лучше? Вы ведь знаете, что после Кастелламаре…

Нельсон вышел из темного угла, в котором он до сих пор стоял.

— Я здесь, дон Чирилло.

Чирилло вздрогнул. Сделал движение, как будто хотел обратиться в бегство. Затем опомнился. Медленно подошел ближе и внимательно посмотрел на Нельсона.

Словно какая-то тень промелькнула в его глазах.

— Боюсь, я больше не смогу быть вам полезным, милорд. У меня пропали все мои инструменты. А мои руки…

— Я велел привести вас не для того, чтобы вы лечили меня, дон Чирилло. Миледи пожелала говорить с вами. Но если вы позволите, я останусь здесь.

Слабая улыбка тронула губы врача.

— Однако если миледи хочет посоветоваться со мной…

Неужели он всегда думал только о других и никогда о себе самом? Эмма почувствовала мучительное нетерпеливое желание все ему сказать. Но он так слаб, не повредит ли ему радость?

— Речь идет не обо мне, Чирилло. Я хочу сделать вам предложение. Но сперва… не правда ли, вы примете приглашение поесть со мной, как в прежние времена? Вы ведь знаете, при этом легче идет беседа.

Она отошла в сторону и указала ему на накрытый стол, стоявший в соседней комнате. Она заботливо подготовила трапезу. Выбрала легкие блюда, легкое вино — то, что годилось полуголодному человеку. Постелила на стол ослепительно белую скатерть, положила среди тарелок розы, зажгла нежно-розовую лампу, уютно бросавшую на все мягкий свет.

Из груди Чирилло вырвалось что-то похожее на крик. В его глазах сверкнула радость. С жадностью протянув дрожащие руки, он бросился к столу, выхватил из корзинки хлебец и хотел спрятать его на груди.

Затем как бы опомнился. Медленно вынул его и нерешительно положил на край стола.

— Нет, мне нельзя есть. Я знаю, у вас добрые намерения. Но это напомнило бы мне о том, что было когда-то. Я человек, я слаб и могу поддаться искушению. А мне понадобятся все мои силы, когда придет последний час.

Не лишился ли он рассудка среди ужасов гражданской войны, в муках неволи? Что-то шепча про себя, он отодвинулся от стола. Крепо зажмурил глаза, словно для того, чтобы больше туда не смотреть.

Коснувшись его руки, Эмма удержала его.

— Последний? А если не будет последнего? Если все будет хорошо?

Он вздрогнул. Остановился. Сразу открыл глаза.

— Капитуляция осуществится? Король согласился?

— Не капитуляция, Чирилло. Он хочет помиловать вас. Если вы исполните то, что он требует.

И она в немногих словах все ему разъяснила. Там на столе письменные принадлежности, сказала она. Ему надо написать лишь несколько слов: что он сожалеет о происшедшем, просит простить его, признает свои республиканские заблуждения. И тогда уже завтра он будет на свободе. Сможет идти, куда захочет.

Чирилло слушал ее серьезно, с участливым вниманием врача. Как будто ожидающий от него помощи больной рассказывал ему о своей болезни. И когда Эмма кончила свой рассказ, его губы тронула улыбка сострадания.

— Смогу идти, куда захочу? — медленно повторил он, как будто обращаясь с вопросом к какому-то голосу внутри. — В эту последнюю ночь, перед тем как сдаться, разве не требовал я от всех торжественной клятвы и в беде и под страхом смерти сохранить верность правому делу? И не я ли первый в этом клялся? Если я сделаю так, как хочет король, изменю клятве, чтобы спасти свою жизнь… Разве не будет мне сопутствовать сознание моего вероломства везде, куда бы я ни пошел? — Он выпрямился, взглянул на Эмму с симпатией. — Благодарю вас, миледи, за вашу доброту, но я не вправе сделать то, чего требует король. Общество назвало бы меня предателем.

Удивленная, озадаченная, Эмма вспылила.

— Общество? С каких пор интересуется доктор Чирилло мнением общества?

Он кивнул.

— Это правда, раньше я о нем не заботился. Когда я жил только для себя, думал только о своей науке. Но потом… Не знаю, поймет ли меня миледи. Передо мной встала задача: надо было оправдать в глазах общества лишенное признания, оклеветанное дело. И если я теперь отступлюсь, как раз в то время, когда это дело должно выдержать испытание огнем, разве не предстанет оно дурным, не подвергнется насмешкам и новой клевете? Не будет ли похоронено навеки?

— О каком деле вы говорите? О деле знати? Ваше ли это дело?

Он снова улыбнулся.

— Вы имеете в виду аристократическую республику? Я не аристократ и не республиканец. И ни в коей мере не противник королевской власти. Были короли, отдававшие моему делу всю свою душу, — Фридрих Прусский, Иосиф Австрийский. И тем не менее я приветствовал Партенопейскую республику и служил ей, потому что она казалась мне переходом к лучшему. Как средство сделать доступным для всех то, что теперь принадлежит лишь немногим. Разве вы сами не называли зачастую лаццарони животными, лишенными разума? Однако они обладают тем же разумом, чувствами, желаниями, что и мы. Но они грубы, они во власти первобытных инстинктов. Вот это и было тем, чего я желал: чтобы эти животные превратились в людей.

— И поэтому вы отреклись от принципа королевской власти.

— Не от принципа, миледи. Только от власти Бурбонов. Уж не думаете ли вы, что такой Фердинанд может насаждать просвещение?

— Но Мария-Каролина…

Его лицо помрачнело.

— Да, вначале я в нее верил, на нее надеялся. Когда она появилась здесь. Молодая, с живым умом, любящая все прекрасное. Но потом, когда она разглядела пустого человека рядом с собой, когда после ежегодных родов стала больной, когда ее прекрасные качества переродились… когда не знающая препон энергия превратилась во властолюбие; властолюбие, вскормленное лестью, — в черствость, жестокость, ненависть ко всякому, кто ей противоречит; когда она приказала казнить молодых мечтателей-студентов — я понял, что она уже не может вернуться к прежнему; что болезнь разрушила в ней все великое, благородное, прекрасное; что она никогда не станет просветительницей своего народа. Разве не должен я был тогда отказаться от своих обязанностей при ней? Служить Марии-Каролине — не значит ли это служить дурному делу?

Он удрученно покачал головой и повернулся, словно собираясь уйти.

Внезапно из своего угла вышел Нельсон. Взгляд его единственного глаза был страшен. Он тяжело дышал. Голос его звучал резко и язвительно.

— Что вы там говорите, Чирилло? Служить Марии-Каролине значит служить дурному делу? Ну а я, который ей служит, — что скажете вы обо мне?

Чирилло вздрогнул, откинул голову назад. Казалось, с его губ сейчас сорвутся жестокие слова.

Но уже через мгновение он смотрел на Нельсона спокойно.

— Вы, милорд? Вы служите своему отечеству.

Краска бросилась Нельсону в лицо.

— Я вас не понимаю. Не угодно ли вам говорить яснее? Или вы боитесь?

В глазах Чирилло зажегся огонь.

— Я не солдат, милорд. Не моряк, как вы. Но вам не кажется, что и врач должен обладать мужеством? Ну, хорошо. Служа Марии-Каролине, вы служите своему отечеству. И вы любите его, считаете его великим, просвещенным, прогрессивным. Оно свободно! Свободно! Идеал государства. Оно возвышается, подобно башне, над всеми нами, остальными, которые влачат свое существование в рабстве, невежестве, предрассудках. В вашем отечестве правит народ. Ваш парламент — образец для всех государственных учреждений. Вы с гордостью оглядываетесь на историю Англии, радуясь достигнутому. Называете неизбежностью то, что дорога к вашей свободе пролегла по трупам ваших королей; что деспотизм одиночек превратился в господство дворянства, а оно — в право граждан на полную самостоятельность. А мы, милорд, — разве не то же самое сделали и мы, но только без крови, когда воспользовались позорным бегством труса, чтобы избавиться от этой карикатуры на короля? Когда защищали нашу жизнь, нашу культуру от невежественных, алчных, жаждущих крови полчищ людей, которых к тому же все время подстрекали? И Англия все-таки называет нас якобинцами, безбожниками, предателями. Все-таки, служа Марии-Каролине, утверждает, что служит человечеству. Все-таки посылает своих свободных сыновей, чтобы удушить сынов Неаполя, стремящихся к той же свободе. Все-таки, служа Марии-Каролине, утверждает, что служит человечеству. Все-таки, милорд, все-таки! Может ли быть добром то, что убивает добро?

Он выкрикивал все это, пылал гневом. Стремительно, страстно, прервать его было невозможно. И наконец обессиленный, тяжело дыша, прислонился к стене.

— Извините, милорд, я увлекся. Я должен был подумать о том, что первейший долг офицера — следовать приказам своего отечества. Как я всегда верил, что должен слушаться приказов моего. Трагическая судьба распорядилась так, что мы оказались врагами, в то время как на самом деле мы должны быть братьями. Вычеркните из памяти мои неразумные слова. И думайте обо мне без гнева. Будьте здоровы, милорд. Будьте здоровы, миледи! Будьте здоровы.

Он простился с Эммой последним взглядом. Ушел.

Дверь за ним осталась полуоткрытой. И Эмма видела, как он протянул руки ожидающим его солдатам. Кандалы с лязганьем замкнулись.

Нельсон стоял неподвижно.

— Милый, — прошептала она. — Милый…

Поспешно подошла к нему, хотела прижаться.

Но он уже падал ей на руки, Начался приступ.

Глава тридцать четвертая

Неаполь вновь принадлежал Бурбонам. Первого августа флот праздновал годовщину победы при Абу-Кире, после чего Нельсон с королем, Актоном, Эммой и сэром Уильямом возвратился на «Фоудройанте» в Палермо.

Торжественно встреченный, Фердинанд въехал в город. Отправился на праздничное богослужение в собор, предстал перед своим ликующим народом.

«Спасителям Бурбонов» была выражена королевская благодарность. Нельсон был удостоен титула герцога Бронте[67]. Получил богатое имение и годовую ренту в 18 000 дукатов. Ему был подарен украшенный бриллиантами меч, который Карл III некогда вручил своему сыну вместе с троном Неаполя. Сэру Уильяму Фердинанд подарил свой портрет в раме, усыпанной драгоценными камнями. Мария-Каролина возложила на шею Эммы драгоценную золотую цепь, на которой висел портрет дарительницы. Оправа портрета была из превосходных бриллиантов и, искусно подобранные, они составили надпись «Eterna gratitudine» (вечная благодарность). И дабы возместить Эмме туалеты, брошенные ею при поспешном бегстве в палаццо Сесса, королева послала ей полный гардероб — шелковые платья, обшитое кружевами белье, шляпы, обувь, шали.

Праздники следовали за праздниками. Увеселительные прогулки по воде и на суше, охота, балы, ночные набеги на пристанища простонародья в порту, маскарады, игра, попойки.

Не хотелось ли Нельсону швырнуть этих пловцов обратно в море, отогнать эти лица, заставить эти голоса умолкнуть?

Он, прежде находивший тщеславное удовлетворение в том, что его, британского офицера, выделяет из шумной толпы этих необузданных итальянцев сдержанность и присущая мужчине серьезность, теперь вел себя, как они. Бросился в водоворот развлечений, не думал о своих обязанностях, требовавших его усилий; отдавался удовольствиям везде, где только их находил, без разбора.

Эмма должна была постоянно сопровождать его. Как когда-то сэр Джон Уиллет-Пейн, он тащил ее от одного развлечения к другому. Когда она уставала, он громко смеялся. Будил ее, если она засыпала в его объятиях. Был ненасытен, измышляя все новые поцелуи, новые ласки.

Все, чего со времен Кастелламаре достигла Эмма благодаря своему искусству, воспринятому от доктора Грэхема, достигла с помощью мягких прикосновений рук, с помощью спокойной неясности, все это было утрачено.

Снова начались припадки.

Однако теперь их вызывал уже не страх. Подобные карающим мстителям, они порождались чрезмерностью наслаждений.

И тем не менее Нельсон непрестанно множил наслаждения, словно хотел парализовать свой мозг и тем продлить дурманящее действие игры, объятий, опьянения.

Его друзья, офицеры флота, его товарищи по оружию в былых боях, с тревогой следили за переменами в его поведении. Просили Эмму уговорить его изменить образ жизни.

Они, наверно, думали, что она его подстрекает. В то время как это он, не слушая ее горячих просьб, все снова и снова бросался в пьянящий вихрь и увлекал за собой Эмму.

Наконец, уповая на старую боевую дружбу, Трубридж отважился сам с матросской простотой обратиться к Нельсону.

«Милорд! Простите меня, но писать Вам заставляет меня мое искреннее уважение к Вам. Я опасаюсь, что Ваше здоровье страдает от празднеств в Палермо. Если это так, то флот проклянет всех святых этой страны.

Я знаю, что Вам не может доставить удовольствие просиживать все ночи за карточным столом. А тогда зачем же приносить все — здоровье, радости, деньги, покой — в жертву нравам страны, в которой Вы вовсе не намерены остаться?

Вы не имеете понятия и о половине того, что здесь происходит, так же как и о тех толках, которые этим вызваны. Если бы Вы знали, что чувствуют из-за Вас Ваши друзья, Вы бы, несомненно, отказались от всех этих ночных сборищ…»

Подействовало ли это предостережение, но только Нельсон внезапно все прекратил и на «Фоудройанте» покинул Палермо. После переговоров с лордом Кейтом он взял курс на Мальту и приступил к активным военным действиям, стремясь захватить остров, все еще занятый французами.

И все-таки Эмму не радовало это благое решение. Все его письма говорили об отвращении к жизни, о мрачных мыслях, о смерти.

* * *

В Неаполе вершил дела Спечале.

В связи с огромным количеством жертв он нашел слишком высокой ту цену в шесть дукатов, которую потребовал Томмазо Парадизо, палач, за каждую казнь. Ему назначили сто дукатов в месяц, дав гарантию на год, и разрешили расходы наличными ставить в счет особо.

Затем начался процесс.

Требовалось осудить на изгнание, на смерть всех, кто письменно или устно распространял что-либо порочащее короля, королевскую семью, религию; каждого, кто стал богоотступником уже по одному тому, что не воспротивился злодеяниям республики.

Было разрешено применение пыток. Защитников на процесс не допустили. Апелляции не принимались. Еженедельно по четвергам выносили приговор, по пятницам его сообщали осужденным, по субботам совершалась казнь.

Четырнадцатого августа пошел на смерть генерал Оронцио Масса из рода герцогов Галиньяни, подписавший капитуляцию Кастель Нуово. Шестью днями позже — Элеонора Фонсека де Пиментель, поэтесса; Габриеле Натале, епископ; князь Колонна; герцог Кассано…

Двадцать девятого октября — Доменико Чирилло, законодатель, врач, всемирно известный автор науки о пульсе.

Были казнены художники, поэты, писатели.

Ученые, проповедники, учителя. Офицеры, купцы, чиновники. Умирал цвет искусства, науки, дворянства. Умирало все, что возвышалось в садах итальянского рая, было зелено и полно сил.

А те, которые не были казнены, истлели в тюрьмах. Лишившись корней, увяли на чужбине.

* * *

Крики негодования раздавались по всей Европе.

По приказу своих правительств послы различных держав в Палермо делали представления, указывали на вред, который причиняет королевской власти неоправданная жестокость, призывали к прекращению казней, к объявлению амнистии. Изгнанные из Неаполя «патриоты» мстили бесчисленными памфлетами, выдвигая тяжелейшие обвинения против Марии-Каролины, сэра Уильяма, Нельсона, Эммы.

Марию-Каролину они обвиняли в коварстве, жестокости, мстительности. Она-де с целью вынудить Фердинанда начать войну против Франции подсунула ему через дворцового курьера Феррери фальшивое письмо, в котором император Франц советовал незамедлительно нанести удар. Когда затем, вопреки ожиданиям, кампания завершилась позором, она из страха, что курьер ее выдаст, раздала народу пять тысяч дукатов, с тем чтобы Феррери был убит, и одновременно с помощью этого страшного кровавого злодеяния заставила короля бежать из Неаполя. Затем перед отплытием в Сицилию она якобы оставила наместнику Пиньятелли тайную инструкцию, согласно которой он должен был подстрекать народ к мятежу, раздавать ему оружие, насаждать беспорядок и беззаконие, поджечь город и флот и обращаться со знатью так, чтобы в Неаполе не осталось из них ни одной живой души. И наконец, это она-де была инициатором бесчисленных смертных приговоров и казней и уговорила Нельсона противозаконно аннулировать капитуляцию. Подослала к нему леди Гамильтон, свою любовницу, и заставила ее отдаться ему и потребовать у него за это голову Караччоло.

Сама Эмма, говорилось в памфлетах, проявила кровожадную радость по поводу конца Караччоло, любуясь этим чудовищным спектаклем. «Идем, Бронте[68], — сказала она своему любовнику, — посмотрим еще разок на бедного Караччоло». Они отправились на «Минерву» и с шутками и смехом прогуливались под телом повешенного. В конце концов Эмма употребила всю свою постыдную власть над Нельсоном, чтобы заставить его отдать палачу тех неаполитанцев, которые хоть когда-либо не проявили требуемой покорности по отношению к ней — в прошлом лондонской уличной девке.

Но против Фердинанда не раздалось ни одного голоса. Разве не правила вместо него Мария-Каролина, любительница женщин, убийца собственных детей, новая Мессалина? И разве не была леди Гамильтон при этой достойной сестре Марии-Антуанетты тем же, чем была для самой французской королевы Ламбаль?

Все эти обвинения, подхваченные парижскими памфлетистами, врагами англичан и Бурбонов, сторонниками революции во всех странах, стремительно распространялись и везде вызывали доверие. Даже в Англии.

Третьего февраля 1800 года в палате общин в Лондоне прозвучало публичное обвинение из уст главы либеральной оппозиции, противника знаменитого Уильяма Питта, не менее знаменитого Чарльза Джеймса Фокса.

«…Говорят, Неаполь освобожден. Однако, если я хорошо осведомлен, это совершено с такой жестокостью в самых различных ее проявлениях и настолько чудовищно, что при рассказах об этом замирает сердце. Да, Англия не совсем безупречна, если распространяемые слухи справедливы. Говорят, что часть неаполитанских республиканцев нашла убежище в Кастель Нуово и Кастель д’Ово. Они согласились на капитуляцию при содействии британского офицера, и британское имя было порукой. Договорились, что их личность и имущество неприкосновенны и что они будут перевезены в Тулон. В соответствии с этим их доставили на борт корабля. Однако прежде чем они отплыли, их имущество было конфисковано, часть из них схвачена и брошена в тюрьму; некоторые, вопреки британскому поручительству, казнены…»

С тактом, присущим публичным выступлениям в Англии, Фокс не назвал имен. Но всему миру было известно, о ком шла речь.

Еще до этого сэр Уильям ходатайствовал о предоставлении ему полугодичного отпуска для приезда в Англию, чтобы восстановить свое подорванное здоровье.

Теперь он получил ответ.

Прошение было принято. Назван заместитель, который одновременно должен был стать преемником сэра Уильяма.

Отставка — благодарность отечества.

* * *

Сэр Уильям принял удар невозмутимо. Ничего не предпринял, чтобы его отразить. Улыбался по поводу гнева Эммы. Злорадно хихикал про себя.

Быть может, радовался ее разлуке с Нельсоном?

Мария-Каролина была вне себя.

«…Моя дорогая миледи, я безутешна. Ах, я уже вижу, как все будет. Сперва мы теряем вас, лучших наших друзей, затем нашего героя Нельсона и, наконец, дружбу и союз с Англией.

Как Вы думаете, что можно предпринять, чтобы предотвратить эту беду? Ибо я считаю это бедой как для государства, так и для меня самой. Я сделаю все, что Вы мне посоветуете.

Адье, мой дорогой друг, моя милая Эмма. Не печальтесь слишком сильно.

На глаза мои навертываются слезы. Дайте мне совет! Совет!

В счастье или в несчастье — на всю жизнь я буду и останусь неизменно Вашим искренним, истинным, нежным, благодарным, преданным, а теперь и совершенно несчастным другом.

Шарлотта.

P.S. Как Вы считаете, что если бы шевалье отказался от своего отпуска? Мотивируя это тем, что он не может покинуть нас теперь в нашем тяжелом положении? И если бы король написал в Лондон то же самое? Не пронеслась ли бы тогда гроза мимо?»

Она горько жаловалась на все еще натянутые отношения между нею и Фердинандом. Он был с ней более строптив, чем когда-либо прежде. С каким-то детским упрямством он все время поступал вопреки ее желанию. Не лучше ли будет поэтому, если Эмма сама попросит его вмешаться?

Она непрерывно настаивала на этом, пока Эмма не согласилась и не попросила у короля аудиенции.

При первых же словах Эммы лицо Фердинанда стало багровым, он забегал по комнате и начал выкрикивать дикие проклятия.

Она хочет остаться? Уж не думает ли она, что он и дальше будет терпеть женское самоуправство? Разве не указывает уже на нее пальцем вся Европа из-за той роли, которую она играла перед Неаполем? Она должна быть ему благодарна за то, что его добродушие позволяет ей вернуться в Англию, избегнув публичного скандала!

Эмма слушала, смертельно побледнев, ни слова не говоря. Наконец у него перехватило дыхание. Собрав все свое мужество, она взглянула на него с горькой улыбкой.

— В таком случае ваше величество, вероятно, сами потребовали отзыва сэра Уильяма?

Смущение еще усилило его гнев.

— Ну а если я это сделал? Что тогда?

— Ваше величество подумали о том, что отставка сэра Уильяма в данный момент перекладывает на нас всю ответственность за происшедшее?

Он обеими руками закрыл уши.

— Я хочу покоя, хочу быть хозяином в своем доме. Ступайте, миледи! Оставьте меня!

Она разразилась язвительным хохотом.

— Ах, вашему величеству требуется козел отпущения, который примет на себя стрелы ваших противников? Примерно как тогда, когда Асколи был удостоен чести заслонять ваше величество от пуль якобинцев?

— Миледи… миледи…

Вне себя от ярости он бросился к ней и замахнулся на нее.

Она не отшатнулась. Смерила его сверху донизу взглядом, исполненным глубочайшего презрения.

Повернулась к нему спиной. И ушла.

На следующий день Мария-Каролина писала:

«Моя дорогая миледи!

Вчера, после Вашего ухода, разыгралась сцена… Безумные крики… Яростный рев… Он собирался убить Вас, выкинуть из окна, приказать привести Вашего мужа. Жаловался, что Вы повернулись к нему спиной. Сцена была ужасающая.

На сердце у меня тяжело от горя и забот. Для меня существует лишь одно из двух: либо уйти, либо умереть от гнева.

Если Вы уедете весной и покинете меня в моем нынешнем положении…

Даже если Вы должны в ноябре вернуться, Вы больше не найдете своего друга в живых.

Шарлотта.»

А Нельсон?

Слишком гордая для того, чтобы обнаружить перед ним свою боль от предстоящей разлуки, Эмма в двух строках сообщила ему на Мальту об увольнении сэра Уильяма.

В ответ она получила четыре написанные второпях строчки.

«Любимая! Я люблю тебя… нет, я тебя боготворю. И если бы ты была свободна, а я нашел бы тебя под забором, — без всяких колебаний я женился бы на тебе

Нельсон.»

Десять дней спустя он внезапно пришел на «Фоудройанте» в Палермо.

Близкую победу над Мальтой он уступил Трубриджу и Боллу. Все было брошено — положение, слава, будущее. Он ушел в отставку…

Глава тридцать пятая

Моя дорогая миледи!

Ах, дорогой друг, сколько слез пролила я по поводу нашей разлуки! И как растрогала меня Ваша дружба, множество серьезных доказательств которой Вы дали!

Да благословит Вас небо и да пошлет оно Вам столько счастья, сколько его желает Вам мое сердце. Я повторяю то, что так часто говорила Вам: во все времена, что бы ни случилось, всегда, всегда Эмма, Эмма, моя милая Эмма останется другом моего сердца, моей сестрой. И ничто не может поколебать мою любовь к ней!

Рассчитывайте на нее. Еще раз примите мою горячую благодарность за все, что Вы для меня делали, и за Вашу верную дружбу. Пишите мне, сообщайте мне обо всем, что имеет к Вам отношение. Так же, как это буду делать я. И берегите Ваше драгоценное здоровье.

Шевалье — сердечные пожелания и заверения в моей дружбе. Много тысяч благодарностей герою Нельсону. Воспоминание о нем не угаснет в моем благодарном сердце. Адье. Да пошлет Вам небо то, о ниспослании чего от всего сердца молит для Вас Ваша навеки Вам благодарная, искренне преданная нежная мать и друг

Шарлотта.»

* * *

Десятого июня «Фоудройант» поднял якоря для последнего плавания по синим волнам того моря, на котором разыгрывались все сражения последних лет.

Снова стояла Эмма рядом с Нельсоном и сэром Уильямом на юте. Смотрела назад на циклопические нагромождения прибрежных скал, на исчезающие дворцы Палермо, на медленно погружающуюся в воду вершину горы Пеллегрино.

Горевать ли ей по тем с трудом завоеванным высотам, которые она теперь покидала? Радоваться, подобно Нельсону, что осталось позади все мрачное, мучительное?

Или… страшиться того, что надвигалось, что должно было прийти?

В ту ночь, ночь чествования победителя при Абу-Кире, она, дрожа, стояла под дверью Нельсона, прислушиваясь к чудовищным обвинениям Джошуа.

Самсон и Далила…

Она вышла к нему, согбенному горем. Вырвала у него признание в его сомнениях. И потеряв рассудок от сострадания и любви, заключила его в объятия.

— Я хочу этого! И я знаю, так будет. Придет день, когда я подарю его тебе. Дитя, Горацио, твое дитя!

Она ему обещала. Все это время она страстно желала ребенка. День за днем, час за часом мечтала о нем.

Для него, для него…

Но теперь… если он отвернется от нее, ее покинет…

Ведь на родине его ждет жена, и она одна лишь имеет права на него.

Эмма погрузилась в мрачные раздумья.

Ей был неприятен яркий солнечный свет, движение волн, качка на корабле.

Она, хладнокровно перенесшая борьбу «Вэнгарда» со штормом, теперь боялась мягкого покачивания на волнах спокойного моря.

Она крадучись ушла с палубы, пробралась в свою каюту, упала на кровать, свернулась в клубок и думала, думала.

Пришел Нельсон. Он постучал в запертую дверь, окликнул Эмму.

Она с трудом поднялась и пошла, чтобы створить ему. Он испуганно забросал ее вопросами. Она попыталась весело ему улыбнуться и шуткой рассеять его тревогу.

Но среди разговора ей показалось, что все вокруг нее вертится. Она почувствовала какую-то дрожь и пульсацию внутри. Это не было биением ее сердца.

Сказать ему об этом? Сказать?

Но пока она еще размышляла и спрашивала себя, с ее губ уже сорвалось признание.

Обезумев от радости, он в восторге привлек ее к себе и стал покрывать неистовыми поцелуями ее лицо, шею, руки.

Затем опомнился. Заботливо усадил ее, опустился перед ней на пол и положил голову ей на колени.

Робко, с нежностью, с благоговением прислушивался к чуду, таившемуся внутри нее.

* * *

«17 октября 1800.

Моя дорогая миледи!

Я надеюсь, что мое письмо застанет Вас уже в Англии, что шевалье вполне здоров, что нашего великого Нельсона там ценят, любят, чествуют, как того заслуживают его характер и его славные дела.

Мальта завоевана. Французы изгнаны оттуда. Это, несомненно, хорошо и радует. И тем не менее король и все мы чувствуем себя чрезвычайно оскорбленными тем, что при подписании капитуляции нас обошли молчанием, хотя мы предоставили войска, артиллерию, боеприпасы, И разве не нам принадлежит древнейшее, неоспоримое право на этот остров?

Теперь там развевается один лишь британский флаг.

Больно видеть, как основательно нас провели; вдвойне больно, когда такая страшная несправедливость исходит от друзей.

Мои дружеские чувства к Англии были искренними, полными преданности; все наши поступки, беды, потери, заботы — следствие этого. Разве я не права, называя такой образ действий жестоким? Тем более жестоким, что я вынуждена молчать, когда весь мир теперь меня спрашивает: «Исцелились ли вы наконец от вашей англомании?»[69]

Все, это, пожалуй, можно было бы вынести. Вопреки всему мы доверяем Англии и, разумеется, довольны тем, что позицией, которая господствует над островом Сицилией, владеет дружественная держава. Но форма! Это пренебрежение после такой услужливости, доверия, сердечности с нашей стороны!

Как часто я думала: если бы мои друзья все еще были здесь, этого ни в коем случае не могло бы произойти.

Адье, моя дорогая миледи. Я, как всегда, была с Вами совершенно откровенна. Надеюсь, Вы не изменили своего отношения ко мне. Мои чувства к Вам неизменны.

Далеко от Вас или вблизи, я всегда Ваш благодарный, верный друг

Шарлотта.»

Сэр Уильям насмешливо улыбнулся, прочитав это письмо.

— Боже мой, не должны женщины заниматься политикой. Со свойственной ей сентиментальностью она действительно думает, что получила бы Мальту, если бы мы оставались в Палермо. И теперь еще не понимает, почему я получил отставку.

Озадаченная, Эмма посмотрела на него с удивлением.

— Разве не из-за казней?

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Из-за такой мелочи? Отчасти из-за Мальты. Потому что я обещал им этот остров. Разумеется, лишь на словах. Но главным образом из-за Фердинанда. Понимаешь? Он стал действовать независимо от Марии-Каролины. Мы же связаны с ней теснейшим образом и в этих условиях приносили бы Англии больше вреда, чем пользы. Так что лорды из министерства иностранных дел были вынуждены посадить на мое место нового человека, еще никак себя не проявившего. Поэтому требование Фердинанда отозвать меня пришлось им более чем кстати. Они могли ему еще вдобавок внушить, что убрали меня только из дружеских чувств к нему и Актону. Славный Носач! Он возомнил, что будет сам править. Думает, что Актон выполняет только его приказания. Жаль, жаль, что меня не будет, когда ему все станет с Мальтой ясно.

И он злорадно расхохотался, представив себе обескураженное лицо Фердинанда.

* * *

Возвращение домой…

Они в шторм пересекли Ла-Манш и 6 ноября сошли в Ярмуте на берег.

Неисчислимые людские толпы ожидали их на набережной; окружив героя, они выражали ему свое восхищение.

Он почти не обращал на это внимания, беспокойно высматривая что-то.

Но никто из его семьи не явился, чтобы приветствовать вернувшегося домой героя. Ни отец, ни жена.

Стиснув зубы, Нельсон сел в роскошный парадный экипаж, который прислал за ним город Лондон, и настоял на том, чтобы Эмма, сэр Уильям и миссис Кадоган ехали вместе с ним.

Эмма прекрасно его понимала. Знала, что ему известна сплетня, маравшая его и Эмму. Он не отступил и принял бой. Он — гордый и верный человек. У него великая душа героя.

У ворот столицы его встречал лорд-мэр. В громких словах превознес его деяния, его бессмертную славу. Пригласил приехать на следующий день на прием в Гилдхолл, где ему вручат шпагу — почетную награду Сити за битву на Ниле. Преподнес ему на шелковой подушке золотую медаль, специально отчеканенную ко дню его возвращения.

Нельсон хотел ответить, но в этот момент к нему пробился сквозь толпу старик с длинными, белыми как снег волосами.

Нельсон вскрикнул, выскочил из экипажа и смеясь и плача бросился ему на шею, покрывая нежными поцелуями его лицо. Затем, не обращая внимания на происходящее, подвел его к экипажу и, сияя от радости, представил Эмме и сэру Уильяму.

— Миледи, сэр Уильям, это мой дорогой отец! А это, отец, леди Гамильтон и сэр Уильям, о которых я тебе часто писал. Леди Гамильтон — мой лучший, единственный друг. Леди Гамильтон, отец, — победительница при Абу-Кире!

Старик испытующе посмотрел на Эмму и кивнул, словно все поняв.

— Вы очень красивы, миледи, — сказал он тихо. — Могу ли я поблагодарить вас за то доброе, что вы делали моему сыну?

За доброе…

Она поняла тайный смысл сказанного. В ней поднялось что-то, похожее на горечь.

Но затем она подумала о том, что это — отец Нельсона. Что он не мог воспринять все иначе. Что его сердце наполняет горе и забота. Она низко склонилась перед ним, взяла его руку и мягко, нежно погладила ее, как будто просила прощения. И робко ему улыбнулась.

— А что же леди Нельсон? — внезапно спросил с насмешкой сэр Уильям. — Леди Нельсон не приехала в Лондон, чтобы приветствовать гордость Англии?

Нельсон огляделся и, затаив дыхание, посмотрел на отца.

Старый джентльмен покраснел от смущения.

— Фанни в Лондоне, — проговорил он запинаясь. — В нашем доме на Арлингтон-стрит. Мы договаривались приехать вместе, но она нехорошо себя чувствует.

В лице Нельсона что-то дрогнуло. С трудом овладев собой, он попрощался с лорд-мэром и депутацией, согласился присутствовать на приеме, сел с отцом в экипаж и дал знак ехать.

И вспомнив, что сэр Уильям Бекфорд предоставил в его распоряжение свой дом, он назвал кучеру адрес.

Особняк Неро, Кинг-стрит.

Нельсон вернулся из Гилдхолла, дрожа от гнева.

Хотела его жена ему отомстить? Устроить публичный скандал? Перед всей Англией смешать собственного мужа с грязью?

Лорд-мэр послал ей особое приглашение, и она его приняла. Но когда Нельсон явился в Гилдхолл, ее еще там не было.

Ее долго ждали и наконец отправили к ней посыльного. Он вернулся с пустой отговоркой: она плохо себя чувствует.

Но Нельсон не склонен был позволить ей сделать из него всеобщее посмешище. Еще во время торжества он поручил своему поверенному мистеру Хейслвуду переговорить с ней и потребовать развода.

Два дня спустя он вернулся после совещания с поверенным удрученный.

Леди Нельсон поручила передать ему ее требование порвать отношения с леди Гамильтон. На развод она никогда не согласится.

Затем Хейслвуд рассказал о слухах, ходивших по городу, в салонах, при дворе. Злые языки с жадностью занялись скандалом и уже принялись мешать правду с ложью. Распространять клевету самого худого сорта в адрес Эммы и сэра Уильяма.

Нельсон попросил своего друга продолжить переговоры. Убедить леди Нельсон покинуть Лондон и тем лишить все эти сплетни почвы. За это он готов на любую жертву.

Она наотрез отказалась и от этого. Заявила, что жена должна быть там же, где и муж.

Им овладела дикая злоба. Не уедет она — значит, уедет он. Что препятствует ему вновь поступить на службу? Его здоровье полностью восстановлено; возникла угроза новой войны[70]; герцог Кларенс предложил свое посредничество в урегулировании старых распрей с Адмиралтейством.

* * *

Для Эммы наступили тяжелые времена.

Чтобы не скомпрометировать ее еще сильнее, Нельсон покинул их общее жилище. Больше не осмеливался показываться с ней публично. Появлялся очень редко, только когда знал, что она одна.

Напротив, сэр Уильям настаивал на том, чтобы жить на широкую ногу. В награду за свою тридцатилетнюю службу он надеялся получить титул пэра Англии. Он снял на Пикадилли роскошный особняк, принимал своих старых друзей, устраивал для них, членов палаты лордов и придворных, пышные празднества.

Эмма должна была с улыбкой играть роль любезной хозяйки, демонстрировать гостям свои знаменитые «живые картины», петь валлийские песни. В то время как ее пронизывала боль и смертельный страх.

Ребенок…

Еще несколько недель, и он появится на свет.

Но она должна была это скрывать. Ей приходилось шнуроваться так, что у нее нередко перехватывало дыхание и сердце готово было остановиться.

Первого января Нельсон стал вице-адмиралом синего флага, а девятого он получил приказ незамедлительно отправиться в Плимут, принять командование на корабле «Сан Джозеф» и присоединиться к флоту лорда Сент-Винсента в Торбее.

Он пришел к Эмме растерянный. Сетовал на свою опрометчивость, на непредусмотрительность, так как оставлял ее одну в тяжелую минуту. Не знал, что ему делать.

Она с улыбкой успокаивала его. Говорила, что все предусмотрела, разработала прекрасный план и уже предприняла необходимые шаги для его осуществления.

Когда роды станут приближаться, она скажется, что у нее лихорадка, уйдет в свою комнату, будет лежать в постели. Сэр Уильям занимает другой флигель особняка и уже давно не посещает ее без предварительного доклада. Он ничего не заметит.

Мать — крестьянка и, значит, в достаточной мере подготовлена к тому, чтобы заменить повивальную бабку.

Как только эти недели будут позади, Эмма передаст ребенка одной женщине, которая обязалась заботливо его растить и хранить молчание.

Эмма давно знает эту миссис Гибсон[71] как женщину ловкую, которой вполне можно доверять, если хорошо ей платить.

Тем не менее Эмма была осторожна. Она сказала миссис Гибсон, что договаривается с ней по поручению одной своей подруги, некоей миссис Томсон, которая вынуждена утаить от своего мужа плод грешной любви к одному молодому морскому офицеру.

Разве не наилучшим образом она все устроила, чтобы сохранить тайну?

Нельсон может также воспользоваться этой выдумкой, чтобы переписываться с Эммой без опасений, что это станет известно. Поэтому Эмма и сделала возлюбленного миссис Томсон морским офицером. Как Эмма якобы покровительствует миссис Томсон, так он — ее возлюбленному, который якобы служит на корабле Нельсона. И от имени этого молодого человека он может совершенно спокойно писать Эмме, как будто пишет миссис Томсон. Если даже одно из этих писем и попадет в чужие руки, истина все-таки останется скрытой.

Избавленный от всех забот, он с восторгом согласился.

13 января он отбыл в Плимут.

В последний момент он еще раз пришел к Эмме и показал ей письмо, в котором сообщал леди Нельсон свое решение расстаться с ней навсегда.

«Лондон, 13 января 1801.

Дорогая Фанни!

Бог свидетель, ничто в тебе и в твоем поведении не дает мне права порвать с тобой. Тем не менее я вынужден тебя оставить. Я не могу поступить иначе.

Я сделал все, что в моих силах, чтобы обеспечить тебя[72]. Ты в этом убедишься, когда я умру. Единственное мое желание — быть предоставленным самому себе…

Желаю тебе счастья в твоей дальнейшей жизни.

Преданный тебе Нельсон и Бронте.»

Глава тридцать шестая

Ребенок родился в ночь на двадцать девятое января.

Еще охваченная дрожью после перенесенных страданий, Эмма набросала Нельсону на листке бумаги несколько строк и дала матери письмо для отправки.

Он сразу же ответил.

«Плимут, 1 февраля 1801.

Моя дорогая миледи!

Я думаю, что друг дорогой миссис Томсон с ума сойдет от радости. Он плачет, молится, делает тысячи глупостей. И при этом бедняга не осмеливается признаться, что именно его волнует. Я — единственный, с кем он может говорить откровенно. Он поклялся еще сегодня выпить за Ваше здоровье бокал вина, и накажи меня Бог, если я не сделаю то же самое, вопреки всем врачам Европы; потому что никто не предан ему больше, чем я. Вы — милый ангел, и Ваша доброта и участие к бедной миссис Томсон еще увеличивает мое уважение к Вам.

Я не в состоянии писать. Молодой человек рядом со мной мешает мне. Я думаю, он помешался. Он непрестанно болтает глупости о Вас и о ней. А я — я действительно так радуюсь с ним вместе, что больше не могу писать.

С сердечным приветом от него и от меня

Вам, уважаемая миледи, и миссис Томсон

всегда преданный Вам Нельсон и Бронте.

Плимут, 2 февраля 1801.

Моя дорогая миледи!

Только что здесь получен от лордов Адмиралтейства приказ, чтобы я пересел на трехпалубный корабль «Сент Джордж» и шел в Ярмут, после того как приму в Портсмуте десантный полк. Из Ярмута мы должны взять курс на Копенгаген; вынудить Данию отказаться от участия в вооруженном нейтралитете северных держав. Главнокомандующим назначен сэр Хайд Паркер. Не знаю уж, почему. Может быть, лорды припомнили мне наши былые распри? Но, возможно, они приняли решение в пользу Паркера потому, что он до сих пор был командующим на восточном побережье…

Ваш друг — добрая, нежная душа. Он страстно хочет увидать миссис Томсон и свое дитя. Но время для этого плохое.

Если удастся, я предоставлю ему на два-три дня отпуск, прежде чем мы отплывем в Портсмут.

Тогда, моя дорогая леди, Вы увидите, как бедняга Вам благодарен.

С искренним почтением

Ваш Нельсон и Бронте.

Плимут, 5 февраля 1801.

Дорогая миссис Томсон!

Ваш друг с радостью узнал из Вашего письма, что Вы снова на ногах и передали ребенка воспитательнице. Он просит меня, однако, сообщить Вам, что не положено крестить месячного или шестинедельного ребенка. Мы также надеемся, он и я, получить возможность еще раз побывать в городе до нашего отплытия в Балтийское море. Поэтому, если Вы согласны, он предлагает выбрать это время для крестин. Я с удовольствием согласился бы стать крестным отцом; так же как, наверно, леди Гамильтон — крестной матерью.

Далее, Ваш друг хотел бы, чтобы ребенка назвали Горацией и записали как дочь Иогема и Мораты Этнорб[73]. Если Вы прочтете фамилию в обратном порядке, а в именах переставите буквы, Вы обнаружите имена Ваших лучших и самых искренних друзей.

Передавая Вам самые сердечные приветы от Вашего друга, настоятельно прошу Вас засвидетельствовать мое почтение леди Гамильтон. Преданный Вам

Нельсон и Бронте.»

Вечером двадцать второго февраля он внезапно вошел в ее комнату, упал перед ней на колени, целовал ее ноги, край ее платья, руки, которые она в испуге подняла.

— Мать моего ребенка! — повторял он снова и снова. — Мать моего ребенка…

Затем он вскочил. Торопливо рассказал ей, что он прибыл тайком, без разрешения. В дороге не отдыхал, не ел, не спал.

В его распоряжении был всего один час. Затем он должен был ехать назад, чтобы идти на «Сент Джордже» в Портсмут, а оттуда двадцать восьмого в Ярмут.

Он как будто потерял голову от восхищения матерью, от тоски по ребенку. Настаивал на поездке к нему до тех пор, пока Эмма не оделась, села с ним в экипаж, который ждал на ближайшем углу, и поехала к миссис Гибсон.

А потом он стоял на коленях перед маленькой кроваткой, пожирая глазами нежное личико. Ждал, пока спавший ребенок открыл большие синие глаза.

Чудо! Чудо, сотворенное Богом!

Он не хотел уезжать. Решил отказаться от всего — от отечества, славы, побед и остаться со своим ребенком.

И только когда Эмма воззвала к его чести, заклиная его любовью к ней, он очнулся от опьянения своим отцовством. Вернулся с Эммой к ожидавшему их экипажу и спокойно с ней простился.

Не возникла ли перед ним новая, высокая, святая цель? Надо было заботиться о ребенке.

«Ярмут, 1 марта 1801

Жена моя!

Позволь мне так тебя называть. Перед небом, перед лицом Бога ты жена мне. Моя всем моим сердцем любимая, моя прекрасная жена!

Оливер передаст тебе это письмо; это надежно, и потому я могу говорить с тобой открыто и свободно.

Знай, моя Эмма: нет того на свете, чего бы я не сделал ради возможности жить вместе с тобой и нашим ребенком.

Я люблю тебя, люблю! Никого, никого до тебя не любил я. Никогда не доставался мне такой драгоценный залог любви, пока ты не отдала мне свою душу. И ты тоже никому до меня не дарила то, что мы называем истинной, верной любовью.

Моя обожаемая Эмма и моя страна — только они обе живут в моем сердце. Ах, а сердце у меня нежное, открытое. Доверься мне, доверься. Я никогда тебя не обману…

Твои милые письма я сжигаю. Я это делаю для твоего блага. И прошу тебя, сжигай и ты мои. Если хоть одно из них попадет в чужие руки или у тебя отберут их — весь мир вынесет нам приговор еще до того, как мы сможем объявить о наших отношениях[74].

Поцелуй и благослови нашу дорогую Горацию, как мысленно целует и благословляет тебя твой одну лишь тебя любящий

Нельсон и Бронте.»

* * *

Устав от вечных войн, от непрестанно увеличивающегося бремени, от тяжких непосильных налогов, английский народ требовал мира. В салонах, в газетах уже упоминали о секретных переговорах держав.

В своих письмах Нельсон тоже говорил о тоске по отдыху, покою. Но наслаждаться ими он хотел только вместе с Эммой. Ему казалась невыносимой жизнь с нею врозь, когда он лишь изредка с трудом добивался часа, чтобы побыть с ней наедине. К тому же его угнетало, что ему снова приходится пользоваться гостеприимством сэра Уильяма.

Уже со времен Неаполя его терзало отвратительное чувство, что он чем-то обязан этому человеку, у которого отнял жену.

Но состояние его здоровья было хуже, чем когда-либо. Ему был необходим свежий воздух и какое-то мирное занятие, которое отвлекало бы его. Дом, в котором он сам был бы хозяином, но который находился бы недалеко от Лондона. Он должен был оставаться вблизи от центра событий. И не хотел лишать Эмму круга ее друзей.

Эмма решила, что она нашла то, что нужно, в Мертон-плейс, поместье в графстве Серрей, на расстоянии восьми миль от города. Небольшой дом с удобно расположенными комнатами; красивый парк со старыми деревьями; 115 моргенов садов, лугов, лесистой местности. Тут протекал богатый рыбой ручей, который давал сэру Уильяму возможность предаваться страстно им любимой рыбной ловле.

Она отправила Нельсону письмо, в котором все это описала, и приложила наспех сделанный рисунок.

Он ответил незамедлительно.

«Тысяча благодарностей, любимая! Я нахожу, что идея Мертон-плейс восхитительна. Но так как Адмиралтейство не дает мне отпуска, я вынужден просить тебя потрудиться вместо меня. Господа Буль и Хейслвуд позаботятся о деловой стороне.

Я доверяю твоему вкусу. Ведь я часто говорил, что готов дать тебе пятьсот фунтов, если ты построишь мне дом. Ты обещала мне это, и вот теперь я ловлю тебя на слове.

Тем самым ты уполномочена мной устроить все так, как считаешь правильным. Ты сама. Я хочу лишь одного: чтобы все принадлежало мне. Свою жизнь там мы сумеем устроить; главное, что мы вместе.

Не привезешь ли ты в Мертон свой портрет? Тем самым ты проявишь свою любовь ко мне. А от меня, может быть, картину, изображающую сражение на Ниле?

Мне не хотелось бы, чтобы там жили книги сэра Уильяма; и вообще — ничего, что ему принадлежит…

Сможешь ли ты принять Мертон до 10 октября? Я надеюсь, что Адмиралтейство освободит меня еще до этого срока. Я ни в коем случае не останусь дольше.

Будь здорова, любимая! Ах, если бы я был уже у тебя, обходил бы рядом с тобой все красоты нашего рая!

Горацио.»

Первого октября был подписан прелиминарный Амьенский мир, двадцать второго Нельсон прибыл в Мертон-плейс.

Эмма, миссис Кадоган и сэр Уильям встречали его на границе имения; у дверей дома его приветствовали друзья и соседи; в столовой ждала праздничная трапеза — одновременно приветствие возвращающемуся домой герою и пир по случаю прибытия молодого хозяина поместья. Но главный сюрприз ждал его в соседнем кабинете.

Чувствуя, как страдает Нельсон от разлуки со своей семьей, Эмма обратилась к его отцу. Написала ему, как знаменит его сын; какую суровую жизнь вел он до сих пор; как велики беспокойство и озабоченность, одолевавшие его из-за болезни даже в редкие счастливые часы. Можно ли прилагать к поступкам героя мерки буржуазной морали? Препятствовать тому свободному, бурному расцвету его души, для которого он создан, при котором только и могут созреть прекрасные, вызывающие восхищение всего мира плоды? Может ли его отец оправдаться перед собой и перед отечеством, питал к сыну неприязнь из-за женщины, которая относится к величию своего собственного мужа холодно, почти враждебно, не понимая его?

Эмма отправила письмо со страхом в душе, но все обернулось к лучшему.

Отец Нельсона ответил, что готов помириться с сыном. Накануне приезда Нельсона все прибыли в Мертон-плейс. И когда Эмма открыла перед Нельсоном дверь в кабинет, они встретили его: отец, брат, преподобный Уильям Нельсон, со своим сыном Горацио и дочерью Шарлоттой, сестры, миссис Болтон и миссис Метчем, со своими мужьями и четырнадцатью детьми.

Нельсон, потеряв дар речи, остановился в дверях. Затем со смехом, в восторге бросился в раскрытые ему объятия.

* * *

В спокойном труде, в мирных радостях текли дни.

Старая любовь Нельсона к сельской жизни, зародившаяся еще в его юные годы, пробудилась вновь, и он радовался своим владениям, своей собственной земле. Он неустанно совершенствовал и расширял свое небольшое имение. Здания были надстроены, сад стал еще прекраснее, были высажены цветы, кустарник, деревья.

И снова Эмма всегда была рядом с ним. Блуждая по окрестностям, они появлялись в хижинах бедноты, помогали нуждающимся, для каждого находили приветливое, вселяющее бодрость слово. Иногда они гуляли по большим аллеям парка, которые он называл своим ютом; катались в маленькой лодке по ручью «Нил»; устраивали веселые состязания с сэром Уильямом в рыбкой ловле.

В Лондон Нельсон ездил лишь в тех случаях, когда в палате лордов обсуждались вопросы, касавшиеся мореплавания.

А когда он возвращался домой, ему всегда казалось, что он видит Мертон-плейс впервые. Он не переставал удивляться, что этот тихий мирный уголок принадлежит ему. Ему, перелетной морской птице.

Всякий раз, когда зимой ему приходилось ездить на заседания палаты лордов, он навещал Горацию в доме миссис Гибсон. Часами играл он с девочкой, любуясь ее тонким личиком, изящным обликом, радуясь первому лепету.

Но вот пришло лето. Повеяли теплые ветры, стало ярко светить солнце. Хорошо было бы увезти это нежное создание из пыльного города на благотворный деревенский воздух.

Неужели не было способа привезти Горацию в Мертон так, чтобы сэр Уильям ни о чем не догадался?

Эмма долго размышляла, и наконец ей показалось, что она придумала. Сообщила Нельсону.

Он в восторге согласился. Под каким-то предлогом уехал в Лондон и оттуда прислал сэру Уильяму письмо.

«Глубокоуважаемый, дорогой друг!

Разрешите мне обратиться к Вам с одним делом, за которое я болею душой.

Вы помните, что перед нашим отъездом из Италии[75], я говорил с Вами или с миледи о ребенке, который вследствие чрезвычайных обстоятельств был отдан под мое покровительство. Теперь ему полтора года. Ребенок рожден вне брака, и поэтому я не могу входить в подробности.

У меня возникло желание взять на летние месяцы бедное осиротевшее создание вместе с его воспитательницей в Мертон-плейс, чтобы укрепить его хрупкое здоровье. С другой стороны, мне не хотелось бы, чтобы что-то нарушило гармонию нашего совместного существования. Не поговорите ли Вы с миледи о таком прибавлении семейства и не сообщите ли мне, что она об этом думает?

Малышка воспитанна, послушна и хорошо ведет себя и, вероятно, никогда не даст повода для жалоб. Я был бы признателен Вам за быстрое решение этого вопроса. Если Вы согласитесь, я мог бы сразу привезти Горацию и ее воспитательницу.

С сердечными приветами Вам, леди Гамильтон и нашей милой миссис Кадоган

преданный Вам Нельсон и Бронте.»

Сэр Уильям прочел письмо Эмме.

— Перед нашим отъездом из Италии он говорил о ребенке? — спросил он затем словно с удивлением. — Ты что-нибудь знаешь об этом? Я не могу вспомнить.

Она с трудом выдержала его взгляд.

— Мне кажется, это было в Ливорно. Когда мы нашли в консульстве письма из Англии. Вот тогда он это и сказал.

— Так, так. Значит, я пропустил это мимо ушей. Ну, что удивительного — в этой суматохе! Тогда как раз пришло сообщение о Маренго. — Он покивал. — Впрочем, довольно странно, что Нельсон спрашивает у нас. Ведь Мертон-плейс принадлежит ему. Правда, он всегда был по отношению к нам очень деликатен. Так что ради Бога! В конце концов, дом достаточно велик, и можно уберечься от детского крика. А ты? Что мне написать ему от твоего имени?

— Что я рада малышке. Я охотно возьму ее под свое покровительство.

Он снова кивнул.

— Так я и думал, так и думал!

Эмма почувствовала, что бледнеет.

— Что ты имеешь в виду?

Он улыбнулся, потом захихикал.

— Ты же всегда хотела иметь ребенка. Значит, бедная маленькая сиротка Нельсона — для тебя желанный гость. Ведь вы, женщины, битком набиты материнскими чувствами. Даже по отношению к чужим детям. Так я и напишу Нельсону. Увидишь, как он будет тебе благодарен.

Спустя два дня Горация вместе с миссис Гибсон торжественно прибыла в Мертон-плейс.

Казалось, теперь в нем есть все для полного счастья.

Глава тридцать седьмая

Со дня весеннего равноденствия 1803 года сэр Уильям стал прихварывать. При первых признаках болезни семидесятитрехлетний старик махнул на себя рукой; отказывался поехать в Лондон, обратиться за помощью к врачу.

Но когда Нельсон был вызван Адмиралтейством в город на совещание в связи с новой военной угрозой[76], сэр Уильям настоял на том, чтобы вместе с Эммой присоединиться к нему.

— Неужели я должен остаться в одиночестве, когда упадет занавес после моей комедии? Неужели мой Горацио испортит эффект той шутки, которую я придумал для своего ухода со сцены? Тогда и вся пьеса не доставила бы мне удовольствия. Я стал бы в гробу ворочаться, в гробу!

Они все вместе поселились в особняке на Пикадилли. И пока Нельсон находился в Адмиралтействе, сэр Уильям сидел в глубоком кресле своей спальни, держал руку Эммы в своих руках и непрестанно говорил о друге. Называл его человеком чрезвычайно правдивым, не способным на какое бы то ни было притворство, на какую бы то ни было ложь, обман. Ярким лучом в это страшное, окутанное ядовитым туманом разложения время.

Как только он слышал приближающиеся шаги, лицо его светлело. Он протягивал входящему в комнату Нельсону руки, привлекал его к себе, не отпускал его. Ночи напролет сидел вместе с ним и Эммой, смеясь, болтая, перебирая общие воспоминания. Как будто старался не упустить ни одного мгновения, которое мог еще провести с ними.

Вечером пятого апреля Нельсон принес известие, что в ближайшее время Франции будет объявлена война и что он заявил о своей готовности принять верховное командование над Средиземноморским флотом.

Сэр Уильям пожелал ему счастья. Пожалел, что не может поехать вместе с ним, чтобы вновь увидеть Неаполь, Палермо, места былых триумфов. Затем погрузился в раздумье. Отпустил Эмму и Нельсона раньше обычного. Попросил их только завтра утром пить чай у него в комнате.

* * *

Он принял их, сидя в своем кресле у накрытого к завтраку стола. Пожал им руки. Кивком пригласил их сесть перед своими приборами. Попросил Эмму разливать чай; отослал камердинера.

— Я не понимаю, — пошутил он, — почему последний час нашего совместного пребывания должен быть отравлен присутствием постороннего лица.

Нельсон посмотрел на него с удивлением.

— Последний час? Что это пришло вам в голову?

Сэр Уильям засмеялся.

— Ну, я думаю, вы теперь будете настолько заняты приготовлениями к вашему средиземноморскому походу, что у вас останется не так уж много времени для старого, больного человека. Вот поэтому я и решил проститься с вами сегодня. — Он бросил взгляд на часы над камином. — Девять. Вы подарите мне час до десяти? Только шестьдесят минут. После этого я с благодарностью милостиво вас отпущу.

Его голос звучал странно, он словно над кем-то подтрунивал.

Эмма и Нельсон растерянно взглянули друг на друга. Возникла какая-то напряженность, они почувствовали смущение и умолкли.

Он, казалось, вовсе этого не замечал. С улыбкой взял стакан, который подала ему Эмма. Выпил чай одним глотком.

Уютно устроился в кресле и начал болтать.

Помнят ли они еще теорию истерии у мужчин и женщин, которую выдвинул Чирилло, когда он не хотел отпустить в Кастелламаре Эмму и Нельсона вместе? Забавным был этот доктор с его опасениями, что они будут оказывать друг на друга пагубное влияние. Все получилось совершенно иначе. Эта дружба породила только добро, все возвышенное и благородное. Величие Англии, славу Нельсона, счастье Эммы.

Ах, бедный Чирилло был слишком кабинетным врачом, слишком мало знал он действие сил природы. Не думал о том, что цветы украшают себя яркими красками, чтобы привлечь насекомых, помогающих опылению. Что самцы на глазах самок сражаются друг с другом, чтобы показать свою силу и победой над соперником завоевать благосклонность противоположного пола.

Героизм проявлялся всегда ради восхищенного взгляда самки.

Он с улыбкой кивнул Эмме. Пожал ей руку. Поблагодарил за то, что она сделала из Нельсона героя. Героя, чье величие равно ее красоте. Он чист, как она, не запятнан ни грехом, ни виной.

Ах, бедный Чирилло! Не опасался ли он, что два таких человека как Эмма и Нельсон не смогут жить вместе, не став жертвами неистовой взаимной любви?

Сэр Уильям уже тогда сам вразумил его. Он объяснил, что Нельсон — британец. Честный, порядочный, высокопоставленный человек, который, в отличие от итальянцев, ни в коем случае не смог бы украсть у друга жену.

Разве это не так?

И вспомнив гавот Люлли, к которому он в ту пору написал новые слова, он стал напевать:

— Нет, мы не воры… нет, мы не воры…

Его тихий, усталый голос перешел в странный дрожащий смех, который внезапно вырвался у него из горла. Откинувшись в кресле, он какое-то время лежал неподвижно, с закрытыми глазами.

Затем кивком подозвал Нельсона, как до этого Эмму. Пожал ему руку. Поблагодарил за то, что тот пощадил седины друга, не сделал его посмешищем, не отнял жену у старика.

Ибо что же должен был предпринять сэр Уильям, если бы Нельсон его обманул? Неужели сделать такую же глупость, как Том Тит[77], которая раззвонила повсюду о крушении своего брака, превратила это в публичный скандал, стала мишенью для насмешек? Разве не поют обманутым мужьям насмешливую песню о старом муже и молодой жене?

Ему оставалось бы только одно: подавить гнев, сделать хорошую мину при плохой игре, представиться человеком, ничего не подозревающим, простодушным. Но от всего этого его предохранила порядочность Эммы и Нельсона. И за это он им благодарен, сердечно благодарен. К сожалению, у него нет возможности вознаградить их по заслугам. Его завещание — лишь слабое отражение той признательности, которую он испытывает.

Правда, он не может полностью исключить из завещания Гревилла, как он вначале намеревался. Но Эмма увидит, сдержал ли он свое обещание сделать ее единственной наследницей. Ведь он обещал ей это в ту пору, когда она дала согласие стать его женой.

А Нельсон… Он и о нем подумал. Помнит ли он еще миниатюру с портретом Эммы, которой она украсила свой пояс на приеме после Абу-Кира? Разве не мечтал тогда Нельсон иметь эту миниатюру?

— Это должно было стать сюрпризом вам, Горацио, — медленно произнес он, с трудом переводя дыхание. — Но почему же я должен отказаться от удовольствия самому передать вам это?

Дрожащей рукой он указал на шкатулку, стоявшую на столе.

— Это там. Ты не принесешь мне ее, любимая?

Она безмолвно повиновалась. Пошла, хоть ноги не слушались ее. Подала ему шкатулку.

Но когда он вынул портрет, она вскрикнула.

— Портрет… Откуда он у тебя? Он исчез много лет назад. В последний раз я надевала его во время праздника на вилле в Позилиппо.

Сэр Уильям пристально посмотрел на нее своими холодными, сверкающими глазами.

— Нет, не там. Он был на тебе и после этого. Когда мы вернулись в палаццо Сесса, ночью, когда ты пошла к Нельсону.

Она в ужасе отпрянула и, словно отвергая сказанное, подняла руки.

— Когда я… когда я…

Ничто не дрогнуло в его лице.

— Я нашел его на следующий день за диваном. Я знал, что он там. Я видел, как он упал, когда ты бросилась в объятия Нельсона. Да, эти старые итальянские дворцы таят опасности. Повсюду потайные ходы, скрытые двери, замаскированные отверстия. Всю ночь я наблюдал, как вы целовались. И потом… я всегда был рядом с вами, но вы не знали этого. В Кастелламаре, на «Вэнгарде», в Палермо. Вы ничего не могли от меня утаить. Ты думаешь, я не слышал твоих криков, когда являлась на свет Горация, бедная сиротка?

Нельсон бросился к нему вне себя от боли, гнева, смятения.

— Так почему же вы не утаили это до самого конца? Почему вы теперь вытащили все это на свет божий? Теперь, когда вам от этого никакого прока.

Умирающий выпрямился. Страшная, заносчивая улыбка показалась на его губах.

— Неужели я должен уйти от вас дураком? Горемыкой, вспоминая которого, вы с состраданием пожмете плечами. Ах, добрый мой Горацио, ярким оперением своей славы ты затмил старую птицу в глазах самочки. И все-таки теперь ты повержен. Эмили, разве ты хоть немного не восхищаешься сэром Уильямом? Улыбающимся философом, великим комедиантом?

Он медленно нащупал кресло и упал в него; откинул голову на спинку. Слова срывались с его губ, отрывистые, почти беззвучные.

— Ну как, нравится вам шутка? Уход хорош, не так ли? Где же рукоплескания, друзья мои? Браво, сэр Уильям, браво… браво…

Он захихикал. Попытался соединить кончики пальцев.

Внезапно по его телу прошла дрожь. Он тяжело повалился назад. И вытянулся во всю длину.

* * *

Сэра Уильяма похоронили в фамильном склепе в Пемброкшире рядом с его первой женой. Месяц спустя в особняке на Пикадилли было вскрыто завещание.

Единственным наследником огромного состояния оказался Гревилл. Эмма получила легат в 800 фунтов и ренту на такую же сумму.

Подаяние…

Через две недели Гревилл потребовал от Эммы в течение трех дней освободить особняк.

Она вернулась в Мертон-плейс.

Нельсон подарил ей это имение и назначил ренту в 1200 фунтов. Одновременно он написал Марии-Каролине, известил ее о смерти сэра Уильяма и о его завещании.

В начале августа пришел ответ.

«26 июля 1803.

Моя дорогая миледи!

С большим сожалением я узнала о тяжелой утрате, которую Вы понесли со смертью доброго, почтенного шевалье. Я слышала также, к сожалению, что он оставил Вас в не очень благоприятном положении. Я искренне Вас жалею, как всегда испытывая живейший интерес ко всему, что Вас касается. Все мы часто вспоминаем то внимание, которое Вы нам оказывали, и от души Вас благодарим.

Адье, милая моя миледи. Я была бы очень рада, если бы время от времени узнавала о Вас.

Всегда Ваш верный друг

Шарлотта.»

С горькой улыбкой смотрела Эмма на портрет, который Мария-Каролина повесила когда-то на золотой цепочке ей на шею. Тогда, после тяжелых сицилийских дней.

Вокруг головы дочери Марии-Терезии сверкала надпись, выложенная из великолепных драгоценных камней, — королевский обет:

Eterna gratitudine…

Глава тридцать восьмая

Два долгих года разлуки, тоски.

Двадцатого мая 1803 года Нельсон отплыл на трехпалубном корабле «Виктори» к Средиземному морю, восемнадцатого августа 1805 года он вернулся.

Двадцатого он был в Мертон-плейс. У Эммы, у Горации. У тех, кого он любил.

Усталый человек.

Ему должно было исполниться сорок семь лет. Из них он провел почти непрерывно тридцать пять лет на море, в чужих странах. Не довольно ли? Неужели он еще недостаточно прославился, недостаточно послужил отечеству?

Он нуждался в покое, в тихой жизни без войн, в кругу близких. Мечтал о том дне, когда ему удастся назвать любимую своей, перед всем миром дать ей и ребенку свое имя.

Но второго сентября…

Еще на рассвете в Мертон-плейс прибыл капитан Блеквуд. Его прислало Адмиралтейство. Поступили важные сообщения.

Наполеон уже давно стремился осуществить план — переправиться с большой десантной армией через Па-де-Кале. В его военном лагере в Блонь-сюр-Мер находилось тридцатитысячное отборное войско, готовое к отплытию. Тысячи судов всех видов ждали в гаванях побережья его кивка, чтобы перекинуть десантную армию в Англию. Но не хватало большого флота, который мог бы обеспечить защиту армии от атак англичан.

Для того чтобы создать такой флот, объединились французская и испанская эскадры под командованием Вильнева и Гравины, к которым примкнули еще две эскадры, чтобы в составе тридцати шести линейных кораблей выйти из Кадикса и форсировать пролив Па-де-Кале. Правда, Наполеон, в отчаянии от чудовищной медлительности Вильнева, отправился со своими главными силами в поход на Рейн против австрийцев, которыми командовал Мак. Но разве не известна была та стремительность, с которой принимал решения французский император? Та сокрушительная сила, с которой он заставлял следовать его решениям? В тот момент, когда корабли Вильнева подошли бы к Булони, Наполеон, преодолев все препятствия, оказался бы в расположении войск, возглавил армаду и, как второй Вильгельм Завоеватель, ворвавшись со своими испытанными в боях солдатами в беззащитную Англию, подавил бы ее, поверг в прах.

Спасение было лишь в одном. Нельзя было допустить, чтобы флот Вильнева достиг Булони. Его следовало уничтожить.

Но кто мог справиться с такой грандиозной задачей? Кто соединял в себе неизменную бдительность, постоянную выдержку, смелость решений, героическое чувство долга, отвагу и презрение к смерти с гением прирожденного полководца?

Сам великий Уильям Питт назвал имя этого удивительного человека. Имя победителя при Сент-Винсенте, при Абу-Кире и Копенгагене…

Эмма слушала с блестящими глазами. Кровь ее кипела. Ее переполняла гордость за Нельсона, она была счастлива триумфом, который принес ему этот час. Лорды Адмиралтейства постоянно чинили ему препятствия. Несмотря на все его подвиги, доверяли ему командование словно из милости.

И вот они сами послали за ним, предложили ему пост главнокомандующего, умоляли его спасти отечество. Те самые спесивые лорды, которые когда-то смотрели на выскочку свысока, предъявили ему, лучшему, обвинения, объявили его, изувеченного в боях, непригодным к службе…

Но взглянув на Нельсона, она испугалась. Его согнутая спина, худоба, бледное осунувшееся лицо, ухудшившееся зрение его единственного глаза все указывало на пагубное действие тех чрезмерных нагрузок, которые он испытал, и на прогрессирующую, изнурявшую его болезнь.

Если он теперь поедет туда и снова окунется в разрушительную стихию штормов и сражений…

Казалось, страх ее души передался и ему. Он посмотрел на нее испытующе. Встретив ее взгляд, попытался улыбнуться, но это ему не удалось.

По словам Блеквуда, единственный глаз Нельсона всегда сверкал. Теперь этот блеск исчез.

Он поднялся, медленно, устало. Заговорил тихим голосом и запинаясь. Попросил время на раздумье.

Завтра Блеквуд должен прийти снова, чтобы узнать его решение.

Весь день он просидел в своей комнате за закрытой дверью. Даже по просьбе Эммы не от крыл ее. Она слышала, как он безостановочно ходит взад и вперед.

Но с наступлением ночи он пришел к ней. Сказал, что его убивают каменные стены и духота дома, и попросил ее выйти с ним в аллею парка.

— На ют, — проговорил он, принужденно улыбнувшись.

В парке он внезапно остановился и, задыхаясь, хриплым голосом, с отчаянием во взоре объявил о своем решении.

Он не хочет принимать предложение. Никогда больше не уедет из дома. Хочет остаться в Мертон-плейс с Эммой и Горацией и наконец-то насладиться своим домашним очагом, тихой мирной жизнью, которые он заработал долгими годами тревог и скитаний, в шумных сражениях…

Счастье?

Это счастье — для человека никому не известного, безымянного. Создан ли для этого герой, покрытый славой? Не были ли для него старческие болезни, медленное погружение в забвение хуже, мучительнее, чем ранняя смерть?

Эмма слишком хорошо его знала. Его хриплый, запинающийся голос, угасший взгляд показали ей, что с ним происходит. Втайне он страстно стремился к новой славе. К новым свершениям. К блистательному увенчанию величественного дела всей своей жизни. Но он подавил в себе это желание, постарался заглушить его.

Потому что он прикован к женщине, потому что породил дитя.

Самсон и Далила…

Неужели история славных дел скажет когда-нибудь то же, что говорит Джошуа? Что Эмма, леди Гамильтон, из тех покрытых позором женщин, превращавших мужчин в баб, героев в трусов.

Ею овладело какое-то дикое, яростное воодушевление. Она посмотрела на Нельсона горящими глазами, схватила его за плечи и встряхнула.

Он должен идти туда, куда призывает его долг и слава. Пусть погибнет женщина, которую он любит. Пусть умрет голодной смертью дитя, которое он породил. Что с того? Они — пыль, которая исчезнет без следа, унесенная легким порывом ветра. Никто не спросит, где они, что с ними стало. А герой — это гранитная, высоко вздымающаяся скала. Человечеству дано право ловить солнечный свет его глаз; черпать в нем утешение, веру, силу, когда оно, полное сомнений, взирает вверх из мрачных ущелий повседневности.

Он должен идти, должен!

Он не мог поверить, что в ее душе таится то же, что произносят ее губы. Но она повторяла ему это снова и снова.

На следующее утро он сообщил Блеквуду, что принимает назначение. Но когда капитан стал благодарить его, превознося его самопожертвование, Нельсон покачал головой и указал на Эмму:

— Если бы на свете было больше таких женщин, как Эмма, было бы и больше таких мужчин, как Нельсон.

* * *

Двадцать первое октября.

Трафальгар…

Из могучей армады Наполеона спаслось не более десятка кораблей. Окончательно утвердилось господство Англии на море. Героизм Нельсона был увенчан победой. Венцом смерти триумфатора.

Велика была победа, велико и ликование. Но народ торгашей все же счел, что потеря больше победы, траур выше ликования. Проявил свое благородство в скорби по павшему герою.

Эмма была убита горем. Она неделями не покидала своей комнаты. Лежала в постели, без слез, ее сотрясала лихорадка. Она выкрикивала имя Нельсона. Разговаривала с ним, нежно что-то шепча, словно он стоял перед ней, наклонялся над нею, обнимал ее, искал ее губы для страстного поцелуя.

Потом она снова часами сидела в углу, размышляла о чем-то, уставившись в пустоту, глухая к уговорам матери, равнодушная к детским ласкам Горации, безразличная ко всему, что ее окружало.

Ею владела лишь одна мысль. Владела всеми ее чувствами, каждым побуждением. Ведь в тот момент, когда он прощался с ней в Мертон-плейс, она знала, что он не вернется. И он тоже — ведь и он это знал.

Они прочли в глазах друг друга смертельный страх. И все-таки расстались, как будто речь шла о недолгой разлуке. Улыбнулись друг другу, гордые сознанием величия жертвы.

Теперь жертва принесена. Прошло опьянение героизмом. Она жила одним лишь Нельсоном. С его смертью умерла и она. Все было кончено.

Только узнав, что усопшего доставят на «Викторы» в Лондон, где местом его упокоения станет собор Св. Павла, она пришла в себя.

Итак, последнее прощание. А потом — туда, куда ушел он.

Шестого декабря «Виктори» стала на рейд в Спитхеде. Одиннадцатого она оттуда взяла курс на Ширнесс. Близ устья Темзы покойного перенесли на адмиральскую яхту «Четэм». По водной стихии, где он всегда сражался, прибыл павший победитель в столицу своей страны.

Все корабли, проходя мимо него, спускали флаги. Последний салют прозвучал с фортов Тилбери и Грейвзенд. Приглушенно звонили колокола города.

Вечером двадцать третьего декабря тело доставили в Инвалидный госпиталь в Гринвиче. Его встретил прежний учитель, наставник, соратник Нельсона лорд Худ; он поместил тело героя в диковинный дар Халлоуэлла — гроб, сделанный из грот-мачты «Ориента»; установил гроб для торжественного прощания в большом зале.

И потекли тысячные толпы, чтобы еще раз взглянуть на знакомые черты своего спасителя.

Затем — последнее прощание в белом зале здания Адмиралтейства.

Девятого января — последний этап.

Никогда еще не провожал Лондон усопшего с такими почестями. В благоговейном молчании толпился на улицах народ. Двадцать тысяч добровольцев выстроились цепью по обеим сторонам улиц. Шествие открывал воинский корпус, состоявший из представителей всех родов войск. Траурная колесница, увенчанная огромным катафалком, имела вид палубы флагманского корабля. За нею шли матросы «Виктори» со знаменем, изорванным в клочья в трафальгарском сражении. Затем принцы, сановники, необозримые ряды скорбящих близких.

И согласно желанию Нельсона, его тело принял собор Св. Павла. Принял в свое лоно. В тихий склеп, перед которым умолкали все штормы, немели все страсти, отлетали все заботы.

Мир пришел к воину, покой — к не ведавшему покоя.

* * *

Капитан Харди приехал к Эмме на Кларджес-стрит, где она снимала жилье для себя и Горации. Он принес ей прядь волос с головы усопшего и письмо, найденное на письменном столе в каюте адмирала.

Нельсон не закончил его. Ему помешало известие о приближении противника. Бросившись на палубу, он дал знак к началу боя, написав на сигнальной доске «Виктори» последний призыв к флоту Британии: «Англия ждет, что каждый выполнит свой долг».

То правило, которому он следовал всю жизнь, стало призывом к бою в его последнем, самом великом деле.

Эмма оросила дорогие ей волосы слезами, поцеловала бумагу, которой касалась верная, смелая рука.

— А потом? — спросила она, затаив дыхание. — Что было потом? Как попала в него эта злосчастная пуля, как закрыл он лицо, чтобы не путать своих людей, как перенесли его в кокпит — все то, о чем я читала в газетах? А остальное, Харди… Что он сказал? Как он умирал? Скажите мне все, Харди! Все!

— Я не мог находиться около него все время, миледи. Во время сражения место капитана на палубе. В первый раз я пошел к нему, чтобы доложить, что десять французско-испанских кораблей спустили флаги. Он радостно улыбнулся и поблагодарил меня. Затем по его лицу пробежало что-то, похожее на сожаление. «Я мертв, Харди, — сказал он. — Дело быстро идет к концу. Если бы только я дожил до победы, до великой победы. Подойдите ближе, Харди. Вы передадите мои волосы и все то, что мне здесь принадлежит, леди Гамильтон. Слышите, Харди? Я прошу вас об этом!» Я пообещал. Он снова улыбнулся мне. Но сразу же вслед за этим он вздрогнул. Чудовищный залп потряс корабль. «Виктори, Виктори, ты делаешь мне больно», — пробормотал он.

— А потом? Потом что?

— Я должен был идти наверх. Когда я через час вернулся к нему, он исповедовался доктору Скотту, нашему судовому священнику. Внезапно он выпрямился и громко произнес: «Доктор, я сказал вам, что сделал завещание? Вспомните, вспомните! Я поручаю леди Гамильтон и мою дочь Горацию моей стране! Моей стране и моему королю! Слава Богу, что я еще смог выполнить свой долг». Начались судороги. Обессиленный, он откинулся назад. Через некоторое время, отдохнув, он взглянул на меня. Я доложил, что взято четырнадцать кораблей. Он был уже так слаб, что не мог двигаться. Он лишь медленно поднял ко мне руку. «Четырнадцать, Харди? Я рассчитывал на двадцать[78]… на двадцать…» Он глубоко вздохнул и попытался приподняться. «Позаботьтесь о моей дорогой леди Гамильтон… помните о моей бедной леди Гамильтон… Поцелуй меня, Харди, поцелуй!» Я опустился около него на колени, поцеловал его в обе щеки. Мое ухо было около его рта. «Ближе, Харди, совсем близко! Я умираю, Харди… У меня лишь одна просьба, одна просьба… Когда я умру…»

Капитан замолчал. Словно он испугался того, что собирался сказать. Робко отвел взгляд.

Эмма посмотрела на него испытующе.

— «Когда я умру…» — повторила она. — Продолжайте, Харди. Что он сказал дальше? «Когда я умру…»

Харди встал. Он побледнел, руки дрожали.

— Освободите меня от этого, миледи…

Она покачала головой.

— Харди, между ним и мной не существовало никаких тайн. Я знала его страдания, его ночные борения, сомнения его души. Потому что все несправедливое, что он делал — он делал это не по своей воле — все несправедливое, Харди, мы делали вместе, оба. И вместе боролись с воспоминаниями. Что же это было — то, что он сказал? «Когда я умру…»

Ее мрачные глаза подавляли его. Тихим голосом, запинаясь, он проговорил:

— «Когда я умру, не бросайте меня в море, Харди… не бросайте в море!»

Эмма почувствовала ледяной озноб. Она невольно закрыла глаза, словно опасаясь увидеть нечто темное, вставшее перед ней подобно призраку.

И все-таки она его увидела. Увидала лицо страшного пловца, который стоял над сверкающими на солнце волнами залива, устремив взгляд на своих судей.

Караччоло…

Не видел ли это же и Нельсон в час прощания с жизнью?

— Но вы обещали ему, Харди? — спросила она, дрожа. — Вы обещали?

Капитан кивнул.

— Я обещал ему. Он медленно откинулся назад. Его голос был еле слышен. «Благослови тебя Бог, Харди… теперь я спокоен. Эмма, Эмма, я выполнил свой долг… свой долг…»

— А потом?

Глаза Харди наполнились слезами.

— Потом… ничего!

* * *

Умереть и ей? Бросить Горацию в своекорыстном мире, беззащитную, бесправную, лишенную имени? Но ведь Нельсон до последнего вздоха думал о будущем своего ребенка.

Горация была завещана им. Выполнение его воли было ее долгом, он возложил это на нее.

Он говорил о своем завещании и доктору Скотту, и Харди.

Она стала выяснять, где остались вещи Нельсона. Его заметки, письма, дневники.

Харди опечатал их и передал капитану Блеквуду, который по поручению Адмиралтейства прибыл в Спитхед на борт «Виктори». В Адмиралтействе этот объемистый пакет вскрыли, оставили служебные бумаги у себя, а частные отдали брату Нельсона Уильяму как представителю семьи.

Все было строго по закону.

Эмма написала Уильяму Нельсону.

С ним, как и со всей их семьей, она была в добрых отношениях. Он часто гостил в Мертон-плейс и всегда проявлял по отношению к ней дружелюбие. С улыбкой соглашался, когда адмирал высказывал свою излюбленную идею о будущем браке между Горацией и сыном Уильяма Горацио.

Преподобный Уильям Нельсон прибыл в Лондон на торжества по случаю погребения. В ответ на письмо Эммы он сразу же ее посетил.

Он еще не разбирал бумаги, сказал он; был перегружен делами. Король и парламент планируют оказание особых почестей павшему герою и осведомлялись у Уильяма о пожеланиях семьи. С тех пор он все время в пути, ведет отнимающие много времени переговоры с министрами, парламентскими комиссиями, королевскими чиновниками. Но теперь, зная, что для Эммы и Горации очень многое поставлено на карту, он немедленно проверит все бумаги и вручит ей кодицил[79], как только его найдет. Он сделает все, чтобы исполнить волю дорогого усопшего.

Он клятвенно обещал ей это; неустанно заверял ее в своем братском участии, в своей неизменной поддержке.

И все-таки у Эммы возникло чувство некоторого недоверия. Он напомнил ей Руффо. У него был такой же тихий, вкрадчивый голос, те же осторожные движения, тот же непроницаемый взгляд. Но что она могла сделать?

Она была Эммой Гамильтон. Закон не давал ей никакого основания требовать ознакомления с завещанием, оставленным Нельсоном. А Горация…

И она была бесправна. У нее не было даже права на отцовское имя.

Она напряженно и взволнованно следила за парламентскими дебатами. Наконец она прочитала сообщение о заседании, посвященном памяти Нельсона.

Королевским указом его брату был пожалован наследственный графский титул, парламент определил ему и обоим наследникам пэрства ренту в 2000 фунтов в год и, кроме того, 120 000 фунтов на покупку имения. Такую же ренту получила леди Нельсон, а каждая из сестер Нельсона — почетный дар в 20 000 фунтов.

О Горации никто не вспомнил.

Вечером того же дня она получила от нового графа через посыльного небольшой пакет. Посыльный по поручению графа сообщил, что разыскиваемое наконец нашлось в одном из дневников покойного и передается ей.

Эмма с трепетом вскрыла пакет. Прочла.

Обстоятельно и добросовестно Нельсон перечислял все услуги, оказанные Эммой в Неаполе ему и Англии, и давал им высокую оценку. Затем он обращался к королю и нации.

«Если бы я мог вознаградить ее за эти услуги, я не обращался бы сегодня к моей стране. Но теперь я поручаю Эмму Гамильтон моему королю, моему отечеству. Они справедливы и не откажут ей в необходимом для того, чтобы достойно поддерживать то положение в свете, которое она занимает.

Это же относится и к моей приемной дочери Горации Нельсон. Ее я также с полным доверием поручаю заботам моей страны. Пусть она отныне не носит никакого иного имени, кроме моего — Нельсон.

Это — те единственные милости, о которых я прошу Я молю о них в тот момент, когда иду сражаться за моего короля, за моих сограждан.

Для моих родственников мне нечего желать. О них в достаточной мере заботятся.

Боже, благослови моего короля! Боже, благослови мою страну! Благослови, Боже, всех, кто мне дорог!

Нельсон и Бронте.»

На какое-то мгновение Эмму словно оглушило. Затем ей все стало ясно.

Уильям Нельсон удерживал кодицил намеренно, пока парламент не принял решение о выплатах ему и семье. Из опасения, что, своевременно ознакомившись с ясно выраженной последней волей Нельсона, парламент передал бы часть средств Эмме и Горации.

Теперь он, наверно, смеялся над простодушной доверчивостью Эммы. Радовался, что выиграл эту игру.

Кто же станет уличать брата величайшего британского героя, человека, только что в торжественном собрании получившего титул графа, в обмане или хотя бы в небрежности?

Он был застрахован от любой жалобы, от утраты награбленного. Парламент ни в коем случае не стал бы отменять решение такого рода.

Всякая борьба за принадлежащее ей по праву и утаенное от нее была безнадежна.

И тем не менее Эмма начала эту борьбу. На следующий день послала дневник Нельсона Уильяму Питту. С сопроводительным письмом, в котором требовала признания и выполнения последней воли покойного.

Глава тридцать девятая

Годами вела она эту борьбу. Всеми силами своего горячего сердца. Борьбу ради Горации, но и ради себя самой.

Она отослала кодицил в декабре 1805 года, а двадцать третьего января 1806 умер Уильям Питт. В конце февраля ей кодицил вернули.

Она отправила его лорду Гренвиллу, новому министру. Она переписывалась с ним еще в Неаполе, когда он занимал должность статс-секретаря по иностранным делам; сообщала ему все те важные политические новости, которые узнавала от Марии-Каролины. Он лучше всех знал, какие услуги оказала она Нельсону и Англии. Это должно было стать долгом его совести — засвидетельствовать справедливость того, что писал Нельсон, и помочь выполнению воли национального героя.

Но он…

Он ей написал. Несколько холодных вежливых фраз, ни к чему его не обязывающих. Он ознакомится с кодицилом и тогда решит, надо ли докладывать о нем королю.

Королю, который в своей дворянской спеси никогда не мог простить сэру Уильяму мезальянса, а Нельсону — связи с бывшей служанкой.

На все ее обращения лорд Гренвилл давал тот же самый ответ.

В 1807 году он уступил свой пост Джорджу Каннингу.

У Эммы снова появилась надежда. По ее просьбе к ней присоединились друзья Нельсона и настаивали, чтобы министр помог наконец восторжествовать справедливости. Среди них были люди очень влиятельные и пользовавшиеся большим уважением: лорд Сент-Винсент, который был обязан Нельсону победой при Сент-Винсенте, а вместе с ней именем и титулом лорда; лорд Аберкорн, которого Нельсон сам посвятил в свои отношения с Эммой; Джордж Роуз, член парламента, бывший сотрудник Питта, известный во всей Англии своей неподкупной справедливостью.

Каннинг обещал сделать все, что в его силах. И тем не менее…

То ли король решил противопоставить свою волю воле покойного? То ли у нее имелся другой тайный враг, который ставил препоны министру, готовому ей помочь? Быть может, Георг, принц Уэльский, являвшийся регентом в периоды безумия своего отца, все еще не мог забыть, что она отвергла его любовные притязания?

Третьего июля 1808 года Роуз написал ей, что из продолжительного разговора с Каннингом он, к сожалению, вынес убеждение, что дело Эммы безнадежно.

Безнадежно?

В ней пробудился весь ее гнев. Она апеллировала к народу, передала кодицил в Докторс коммонс, опубликовала его в газетах.

Следствием был публичный скандал. Под впечатлением трагического конца Нельсона Эмме выражали сочувствие, старались утешить ее, проявляя участие. Теперь все это было забыто, и в памяти остались лишь скандальные отношения замужней женщины с женатым мужчиной. На нее вылился поток пасквилей, оскорбительных заявлений, историй, искажающих правду.

Ее обвиняли в том, что она неслыханно преувеличивала свои заслуги, якобы оказанные ею Англии. К тому же она как жена сэра Уильяма давно уже получила соответствующее вознаграждение. Имела наглость пытаться извлечь пользу из совершенно непонятного заблуждения великого усопшего. Того самого усопшего, чье незапятнанное имя она перед всем миром вываляла в грязи.

Он нее отказались все ее друзья. Роуз писал, что было бы самым лучшим для нее, для Англии, для всех, если бы она погрузилась в тьму забвения.

Ко всему этому прибавилась нужда. Со своей широкой натурой, слабоволием и мягкосердечием она никогда, в сущности, не интересовалась деньгами и их значением. Та мелочная экономия, которой когда-то требовал от нее Гревилл, давно была забыта при богатом бюджете палаццо Сесса, в расточительном блеске неаполитанского двора. Она всегда щедрой рукой наделяла деньгами всех нуждающихся в помощи, дорого платила за любую мелкую услугу, выполняла каждую свою прихоть. Не это ли тешило всегда тщеславие сэра Уильяма — с помощью драгоценной рамы придать своему сокровищу еще больший блеск? И разве страстная любовь Нельсона не избрала тот же, не имеющий пределов путь?

Но теперь приходилось ограничивать себя во всем, считать каждый пенс.

А между тем в ту пору, когда все вокруг нее было полно света, шума, блеска, она могла лишь заглушать великую боль своей любви, заставляла молчать мрачные голоса, звучавшие в ее душе.

Нет, не был создан для жизни во тьме этот идол героя!

Мертон-плейс пошел с молотка. Затем она по пала в лапы ростовщиков. Смерть матери лишила ее последней опоры. Дважды, трижды спасало ее сострадание прежних друзей. А потом перед ней открылись ворота Кингз-Бенча, долговой тюрьмы.

Но никогда, даже в самой тяжкой нужде, не позволила она себе вовлечь Горацию в свою по стыдную жизнь. Ни разу не признала себя ее матерью. Ни разу не истратила на себя ни пенса из тех денег, которые предназначал Нельсон на воспитание своего ребенка.

Его воля во все времена оставалась для нее священной.

Еще раз пришли ей на помощь. При условии, что она покинет Англию.

Она согласилась. Вышла из Кингз-Бенча с пятнадцатью фунтами в кармане. И вместе с Горацией отплыла во Францию.

«Кале, 12 сентября 1814.

Тысяча благодарностей, мой дорогой сэр Уильям[80], за Ваше милое письмо! Будь я уверена в завтрашнем дне Горации, я умерла бы счастливой. Если бы только мне удалось хоть немного облегчить ее тяжкую участь, завершить ее воспитание! Знает Бог, как благословляла бы я тех, кто исполнил бы это мое единственное, последнее желание!

Она уже читает, пишет и говорит по-итальянски, французски, английски, а теперь я учу ее немецкому и испанскому. Большие успехи делает она и в музыке.

Ах, меня удивляет, что я, с моим разбитым сердцем, все еще жива. Я достаточно близко видела все мирские радости, чтобы не тосковать по ним.

И все же — представьте себе положение ребенка Нельсона! Можете ли Вы понять, что я чувствую? Я, которая привыкла давать, — и знает Бог, как щедра была моя рука к несчастным — я теперь дошла до того, что прошу подаяния…

Эмма Гамильтон.»

Глава сороковая

Пятнадцатое января 1815 года миссис Хантер, живущая в Кале старая дама, по происхождению англичанка, жаловалась мяснику на Рю Франсез, что он послал для ее собак плохое мясо.

В этот момент в лавку вошел господин Реймс, бедный учитель английского языка.

— Ах, мадам, — сказал он дрожащим голосом, — я слышал о вашем милосердии по отношению к вашим соотечественникам. В двух шагах отсюда живет дама, которая с радостью приняла бы мясо, показавшееся вам слишком скверным для ваших собак.

Миссис Хантер посмотрела на него с удивлением и смущенно.

— Дама? Я бы охотно ей помогла, если это возможно. Не назовете ли вы ее имя?

Господин Реймс нерешительно взглянул на мясника, подошел к миссис Хантер поближе и шепотом назвал ей имя.

Миссис Хантер вздрогнула.

— Возлюбленная Нельсона?

И она поспешно увела его, попросив проводить ее к несчастной.

Рю Франсез 111.

На пороге полуразвалившегося домишка стояла девочка лет четырнадцати.

— Ваша мама дома, мисс Нельсон? — спросил господин Реймс.

Горация сердито посмотрела на него.

— Я вам уже один раз сказала, сударь, что эта женщина — не мать мне! Она лежит. Если хотите подняться к ней…

Она отвернулась, пожав плечами, и медленно пошла вниз по улице.

Господин Реймс и миссис Хантер поднялись по темной лестнице. Он пару раз постучал в полуоткрытую дверь; затем, так как никто не откликнулся, они нерешительно вошли в комнату.

На кровати, стоявшей у стены, лежала леди Гамильтон. Казалось, она спала. Прядь ее белых, как снег, волос падала на грубую наволочку ее подушки, лицо было обращено к стене.

Над кроватью висел портрет миссис Кадоган. И только. Комната была пуста. Нищенская, холодная.

Господин Реймс окликнул леди Гамильтон по имени. Она не ответила, не пошевелилась. Обеспокоенный, он подошел ближе и заглянул ей через плечо.

Она была мертва.

В застывших руках она держала маленький портрет в темной рамке. Портрет лорда Нельсона. Глаза ее были широко раскрыты и устремлены в пустоту.

И на тонком прозрачном лице словно застыл вопрос. Недоуменный вопрос наказанного ребенка о сущности бытия.

Этого необъяснимого бытия.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Нищий, оборвыш (ит.).

2

См. вышедший в этом же издательстве роман того же автора «Любовь и жизнь леди Гамильтон». (Примеч. авт.)

3

Мол Палестрины близ Венеции имеет надпись. «Auso Romano, Aere Veneto». Римским дерзанием, венецианскими деньгами (лат.). (Примеч. пер.)

4

Постоянные персонажи неаполитанских народных масок (Примеч. авт.)

5

Партенопа — сирена, гробница которой, по преданию, находилась в Неаполе. Отсюда — древнее поэтическое название Неаполя — Партенопея. (Примеч. пер.)

6

Моя дорогая Тони! (нем.).

7

Sbirresco (um.) — полицейский. (Примеч. пер.)

8

Paradiso (ит.) — рай, небеса (Примеч. пер.)

9

Главный суд Неаполя. (Примеч. nep.)

10

«Пресвятая Троица»

11

В своем завещании Нельсон повторил это утверждение: «Английский флот под моим командованием никогда не мог бы отправиться в Египет, если бы влияние леди Гамильтон на королеву не было непосредственной причиной письменных приказов губернатору Сиракуз поддержать флот так, чтобы он мог запастись всем необходимым в любой гавани Сицилии. Мы пошли в Сиракузы, запаслись продовольствием, прибыли в Египет и уничтожили французский флот». (Примеч. авт.)

12

Преследуемая сыном титана Океана Алфеем, спутница Артемиды нимфа Аретуса была превращена Артемидой в источник на острове Ортигия у Сиракуз, и влюбленный Алфей соединил с ней свои воды. Нельсон намекает здесь на свою погоню за французским флотом, который он хотел бы превратить в воду, т. е. уничтожить. (Примеч. авт.)

13

Пип (фр.) — приблизительно 2860 литров.

14

Гинея равна 21,5 маркам того времени.

15

Намек на тогдашнее состояние принцессы Клементины, невестки Марии-Каролины (Примеч. авт.)

16

Нельсон был адмиралом синего флага. (Примеч. авт.)

17

Исторический факт. Это пророчество сбылось, когда корабли Нельсона, поднявшись вверх по Тибру, вынудили к сдаче занятый французами Рим. (Примеч. авт.)

18

Примерно 92 500 марок.

19

Дражайший (ит.).

20

Без страха и упрека (фр.).

21

Глубокоуважаемый (ит.).

22

«Двойственный союз» (фр.).

23

Дорогой доктор (ит.).

24

Исторически подлинные слова Нельсона. (Примеч. авт.)

25

Априле был арестован и приговорен к пожизненному заключению; Руво бежал, но позже был казнен. (Примеч. авт.)

26

«Здесь Родос, здесь прыгай» — крылатые слова из басни Эзопа. Смысл выражения: «Покажи свою смелость сейчас, а не похваляйся старыми заслугами». (Примеч. пер.)

27

Позже она опубликовала в республиканском «Monitore di Napoli» описание маневров в Сан-Джермано, полное ядовитой насмешки над Марией-Каролиной. За эту статью она была обвинена в государственной измене, приговорена к смерти и казнена. (Примеч. авт.)

28

Покровитель Неаполя. (Примеч. авт.)

29

Шестой корпус под командованием генерала Назелли, транспортированный Нельсоном, без единого удара меча захватил Ливорно, так что уже 5 ноября Нельсон смог вернуться в Неаполь. Согласно приказу Мака, шестой корпус должен был ожидать в Ливорно дальнейших распоряжений, но Мак забыл о своем приказе. В начале следующего года корпус возвратился в Неаполь. (Примеч. авт.)

30

Приблизительно 30 км. (Примеч. авт.)

31

Нелепая ошибка Фердинанда. Генриха IV убил сторонник Лиги фанатик Равальяк, потому что Генрих Нантским эдиктом гарантировал гугенотам свободу вероисповедания (Примеч. авт.)

32

Так он называл королеву, которая в первое время после их свадьбы учила его чтению, письму и счету. (Примеч. авт.)

33

Основанная Фердинандом на патриархальных принципах колония семей прядильщиков шелка близ Казерты. Здесь он осуществлял jus primae noctis (право первой ночи). (Примеч. авт.)

34

Намек на происхождение Руффо из княжеского рода Колонна. (Примеч. авт.)

35

Феррери был убит, так как он в гавани по-французски осведомился о лодке. (Примеч. авт.)

36

Так в оригинале. 60 000 дукатов в испанской монете. (Примеч. авт.)

37

Пожалуйста, садитесь на корабль. М(ария)-К(аролина). (Примеч. авт.)

38

Незадолго до этого матросы «Санниты» подняли бунт. (Примеч. авт.)

39

Это было сделано, однако по распоряжению Марии-Каролины расследование прекратили. Да и что бы ей это дало? Флот сгорел, и королева нуждалась в Англии больше, чем когда-либо. Всего погибло: три линейных корабля по 74 орудия на каждом, один с 64, фрегат с 40, корвет с 24 пушками, несколько более мелких военных кораблей, 120 канонерских лодок, более 1000 центнеров пороха, множество метательных снарядов и различной боевой техники. Кораблям в верфи у Кастелламаре грозила та же участь. Их командир Франческо де Симоне уже получил приказ сжечь их, но выполнить это ему в последний момент помешали энергичные действия патриотически настроенных граждан. (Примеч. авт.)

40

Исторический факт. (Примеч… авт.)

41

Фердинанд был третьим сыном и не вступил бы на престол, если бы второй не родился слабоумным. (Примеч. авт.)

42

Ты, счастливая Австрия, сочетайся браком! — Крылатые слова, относящиеся к могуществу дома Габсбургов, основание которому положено благодаря семейным бракам. (Примеч. авт.)

43

Леопольд II Австрийский умер от последствий разгульной жизни.

44

Намек на три близкородственных брака между представителями Венского и Неаполитанского двора. (Примеч. авт.)

45

Из писем Марии-Каролины ее дочери Марии-Терезии, супруге императора Франца II Австрийского; по оригиналу хранящемуся в Императорском государственном архиве в Вене (Примеч. авт.)

46

Мария-Клементина, супруга кронпринца обеих Сицилий Франца, сестра императора Франца II, племянница Марии-Каролины, умерла в 1801 году от туберкулеза. (Примеч. авт.)

47

Пиньятелли бежал в одежде своей жены. Мак, переодетый, скрылся в лагере Шампионне, после настоятельных просьб получил у французского генерала пропуск, по дороге по приказу Директории был арестован и интернирован во Францию, откуда бежал в Вену. Впоследствии приобрел печальную известность капитуляцией в Ульме в 1805 году. Приговоренный к разжалованию и к двадцатилетнему заключению в крепости, он в 1808 году был помилован и умер в 1828 году в Санкт-Пельтене. (Примеч. авт.)

48

Герцог Роккаромана из рода Караччоло, так же как Молитерно, избран народным генералом. (Примеч. авт.)

49

Роковое заблуждение Марии-Каролины. Для того чтобы получить возможность подавить в городе анархию, Молитерно хотел быть уверен в отношении французов и просил Шампионне о продлении перемирия. Шампионне злорадно отказал ему. (Примеч. авт.)

50

Этот слух возник из-за опрометчивого замечания одного из слуг герцога, что его хозяин получил от Шампионне письмо Лаццарони ворвались во дворец знаменитого ученого, погубили его бесценные коллекции, физические инструменты, книги, картины, подожгли их. Они вырвали герцога и его высокообразованного брата Клементе Филомарино из объятий старой матери, умолявшей пощадить их, приволокли обоих на Страда делла Марина и сожгли живыми на костре, который тут же быстро сложили. (Примеч. авт.)

51

Среди них Винченцо Пиньятелли ди Стронголи и Джузеппе Риарио Корлето. Комендант Николино Караччоло, брат герцога Роккаромана, племянник адмирала Караччоло, открыл им ворота замка. (Примеч. авт.)

52

Марии-Каролине еще не было известно название «Партеноггейская республика», которое дали стране революционеры. 22 января Джузеппе Логотета, освобожденный из заключения в Санто-Эльмо, набросал состоящий из одиннадцати пунктов декрет, которым был низложен Фердинанд и провозглашена республика «на принципах свободы и равенства». Датирован он был «Первым днем первого года неаполитанской свободы». (Примеч. авт.)

53

Примерно тысячу человек. (Примеч. авт.)

54

Вместе с Шампионне в Неаполь в качестве комиссара Директории вошел Фэпул. Ссылаясь на право завоевания, он 3 февраля конфисковал в пользу Французской Республики всю собственность короля. Притом под это подпадало не только частное имущество Бурбонов, но также королевские дворцы, государственные земли, владения Мальтийского к Константинианского орденов, банки, фарфоровые и ковроткацкие фабрики, арсеналы, порты, склады, даже находящиеся еще в недрах земли сокровища Геркуланума и Помпеи. Эти притязания превращали якобы идеальные цели Французской Республики в разбойничий набег на собственность поверивших ей народов. Поэтому Шампионне отменил декрет и выдворил Фэпула. За это его впоследствии отозвали, посадили в тюрьму и обвинили в неповиновении Директории, но в конце концов оправдали. При преемнике Шампионне Макдональде Фэпул вернулся в Неаполь. Его алчность привела затем к отчуждению между неаполитанцами и французами, что Мария-Каролина, «the qreat queen» («великая королева»), как называл ее Нельсон, предвидела уже теперь. (Примеч. авт.)

55

Сим победиши. (Примеч. пер.)

56

Фидеикоммисс — дворянское имение, переходящее по наследству целиком одному члену семьи. (Примеч. пер.)

57

После ухода Макдональда были захвачены «патриотами» в качестве заложников. (Примеч. авт.)

58

Исторический факт. (Примеч. авт.)

59

В 1807 году, после смерти Нельсона, Фут пытался оправдаться, издав брошюру, в которой заявил, что поведение Нельсона повело к нарушению договора; он бросил ему упрек в том, что Нельсон, поддавшись чарам леди Гамильтон, позволил превратить себя в орудие мести Марии-Каролины. Если Фут придерживался этого мнения и в 1799 году, он как человек чести должен был протестовать, а в случае, если бы это не возымело действия, подать в отставку. (Примеч. авт.)

60

Руффо выполнил эту угрозу. Однако республиканцы, питавшие к кардиналу недоверие, опасались, что на суше они не смогут избежать встречи с отрядами Маммона и Фра Дьяволо, и настаивали на капитуляции и посадке на корабли. (Примеч. авт.)

61

Помещение на нижней палубе между грот-мачтой и бизань-мачтой, во время сражений служит пунктом медицинской помощи, в обычное время — место пребывания судовой команды. (Примеч. авт.)

62

Лейтенант Паркинсон, по просьбе Караччоло, искал Эмму, чтобы уговорить ее заступиться за герцога. (Примеч. авт.)

63

27 ноября 1814 года, через восемьдесят один день после кончины Марии-Каролины, последовавшей 8 сентября, Фердинанд вступил с княгиней после смерти ее мужа в морганатический брак.

64

Да здравствует король! Да здравствует Нельсон! Да здравствует леди Гамильтон! Да здравствует английский посол! (Примеч. пер.)

65

Полковник Межан, французский комендант замка, уже давно вел переговоры с Руффо и англичанами, требуя за сдачу крепости полтора миллиона франков. Эта цена казалась Фердинанду слишком высокой, и в конце концов сошлись на 800 000, при условии, что Межан выдаст всех отдавшихся под его защиту неаполитанцев. Не было ли падение трехцветного флага заранее обусловленной комедией? Введенный в заблуждение движением судов в гавани, Межан уже за несколько часов до этого вывесил белый парламентерский флаг, но при появлении Фердинанда снова заменил его трехцветным. Выдача «патриотов» произошла на следующий день. Межан построил всех обитателей замка, так же как и свои войска, и вывел их, причем сам указал королевским комиссарам на тех, кто не является французом. Среди них и на таких людей, как бывшие неаполитанские генералы Матера и Бельпуцци, которые уже давно служили во французской армии. (Примеч. авт.)

66

Государственный суд. (Примеч. пер.)

67

Сицилийский город близ Этны. (Примеч. авт.)

68

Нельсон получил этот титул лишь шесть недель спустя. (Примеч. авт.)

69

Мальта осталась английским владением. Позднее, после того, как вторая оккупация Неаполя Наполеоном снова вынудила Марию-Каролину бежать в Сицилию, она пыталась устранить британское влияние. После этого публичные нападки на нее стали принимать все большие размеры и брали начало в основном из английских источников, как об этом, в числе прочего, свидетельствует секретное донесение британского тайного агента лорда Джорджа Энесли министерству иностранных дел в Лондон (Библиотека Британского музея, рукопись 19426). Были использованы все симптомы ее усиливающейся болезни, чтобы представить ее морфинисткой, эротоманкой, безумной. В 1813 году, изгнанная Фердинандом под британским влиянием из Сицилии, она уехала в Вену и умерла от удара 8 сентября 1814 года в загородном замке Гетцендорф. (Примеч. авт.)

70

После победы бежавшего из Египта Наполеона при Маренго и генерала Моро у Гогенлиндена Австрия и Россия заключили с Францией мир. Затем по инициативе Наполеона северные державы во главе с царем Павлом возродили ту коалицию вооруженного нейтралитета, которая еще 20 лет тому назад, при Екатерине II, выступила против притязаний Англии и старого морского права. Казалось, все завоевания британской политики были утрачены. Только в Египте и на море Англия сохраняла преимущество. (Примеч. авт.)

71

См. роман того же автора «Любовь и жизнь леди Гамильтон». (Примеч. авт.)

72

Он назначил ей 1600 фунтов стерлингов в год, больше половины своего дохода, в качестве пенсиона, с которым она и возвратилась в Брайтон. (Примеч. авт.)

73

Анаграмма имен Эмма и Горацио Бронте (Emma Horatio Bronte). (Примеч. авт.)

74

В своем завещании Нельсон признал Горацию своей дочерью, не назвав леди Гамильтон матерью ребенка. Но леди Гамильтон и сама всю жизнь отрицала свое материнство, чтобы не быть отвергнутой высшим светом Англии. Как хорошо хранила она тайну, видно из того, что розыски своей матери, которые впоследствии, уже став супругой преподобного Уорда, предприняла Горация, не увенчались успехом. Истина вышла на свет позднее, когда Петигрю обнаружил переписку с Томсон, откуда и взяты приведенные письма. (Примеч. авт.)

75

При этой версии не могло возникнуть подозрение, что леди Гамильтон — мать ребенка. (Примеч. авт.)

76

Англия затягивала предписанное ей Амьенским мирным договором освобождение Мальты. Переговоры, которые велись по этому поводу с Францией, приобрели напряженный характер. Одновременно из военных портов северного побережья Франции стали поступать сведения о широкомасштабной подготовке к военным действиям. (Примеч. авт.)

77

Прозвище леди Нельсон. (Примеч. авт.)

78

Столько и было в действительности; Харди не мог сосчитать их в разгар сражения. (Примеч. авт.)

79

Кодицил — последняя воля завещателя или дополнение к завещанию. (Примеч. пер.)

80

Сэр Уильям Скотт, впоследствии лорд Стоуэлл, один из друзей Нельсона. (Примеч. авт.)

Content

Генрих Фольрат Шумахер
Последняя любовь лорда Нельсона

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Примечания