Аделаида Александровна Котовщикова

Кто моя мама

Потеряшка

Девочка играла на полу.

Ей было года три. Нечесаные кудряшки торчали светлыми штопорами. Голая спинка виднелась в прорехе незастегнутого платья.

Сидя на корточках, девочка держала в одной руке резиновую куклу, в другой — деревянную матрешку. Она ткнула куклой матрешку.

— Не суйся под ноги! Сдать бы тебя куда-нибудь!

Матрешка со стуком упала на пол. Девочка сжалась и бросила настороженный взгляд на кровать в углу комнаты. Там, прикрывшись пиджаком, спал мужчина. Он не шевельнулся.

Прижимая к себе куклу, девочка подошла к столу, уцепившись за край, приподнялась на цыпочки, оглядела неубранные тарелки с остатками еды. Дотянулась до обкусанного ломтя хлеба и стала с аппетитом жевать, время от времени тыча куском в куклины губы.

Раздался резкий звонок. Девочка вздрогнула и замерла. Позвонили вторично. Она подбежала к кровати, крикнула радостно:

— Звонят! Папа, звонят!

Мужчина задвигался, оперся на локоть и сел, растрепанный, недовольный.

— Что там еще? У Олимпиады свой ключ.

Он зевнул, пригладил волосы, накинул пиджак и отправился в переднюю. Следом затопали маленькие ноги.

Пришел контролер электротока.

— Счетчик здесь. Счет положите на столик. И не забудьте хорошенько захлопнуть дверь! — Мужчина вернулся в комнату.

Девочка с любопытством разглядывала контролера, молодого однорукого парня. Пустой рукав у него был засунут в карман спецовки.

Контролер записал показания счетчика и дружелюбно покосился на девочку:

— Что, хозяюшка, поглядываешь?

Девочка улыбнулась.

— Покажи другую руку, — сказала она.

Контролер усмехнулся.

— Чего захотела, глазастая! А если другой нету?

— А где другая?

— На войне осталась.

— А где война?

— Да уж четыре года, как кончилась. А памятку мне оставила… на всю жизнь.

Контролер потрепал девочку по щеке и вышел на площадку.

Девочка стояла и смотрела вслед. Дверь скрипнула: ее приоткрыл порыв ветра. Девочка просияла: сейчас покажется хороший дяденька! Но дяденьки нет. Видно, спрятался. Чтобы его искали. Он так играет.

Девочка подбежала к двери и выглянула. Шагнула на площадку. Дяденьки не было.

Это был самый нижний этаж, лишь одна ступенька отделяла его от асфальта двора. Девочка спрыгнула со ступеньки.

Посреди двора шелестели летней листвой деревья. В песке копошились ребятишки. Дети постарше играли в прятки. Девочка в голубом платье притаилась за толстым стволом. У скамейки стоял мальчишка. Он вытянул шею, озираясь.

И вдруг за воротами, в другом конце этого большого проходного двора, зазвучала песня.

— Моряки идут! Моряки! — завопил мальчишка и понесся к воротам. Девочка в голубом платье помчалась за ним. Со всех сторон бежали ребята. И маленькая растрепанная девочка побежала тоже.

Она стояла в толпе детей. По мостовой с песней рядами шагали матросы. Девочка несколько раз хлопнула в ладоши от радости: кругом так светло, весело, поют!

Но вот мостовая опустела. Ребята убежали обратно во двор. Девочка пошла было за ними. И вдруг впереди мелькнуло знакомое платье. Мамино платье!

— Мама! — закричала девочка и бросилась за платьем. — Мама!

— Догони, маленькая, догони маму! — подбодрила проходившая мимо женщина. — Ишь, как бегает шибко! — похвалила она.

Девочка бежала во всю прыть. Платье завернуло за угол, и девочка завернула. А платья-то и не видать! Ноги двигаются со всех сторон — в туфлях, в босоножках, в ботинках, — много ног. А маминого платья, синего в белый горошек, нет!

Девочка с размаху шлепнулась на тротуар и залилась плачем. И уже не видела, что ноги вокруг остановились. Она взлетела куда-то в воздух — подняли ее чьи-то руки. Слышит голоса:

— Найдем, найдем маму!

— К маме хочу! К маме! — плачет она.

В детской комнате девочка плакать перестала, только всхлипывала. Вздохнет и откусит от яблока: кто-то ей вложил яблоко в грязную ручку. И опять всхлипнет.

Полная старушка, сидя на скамейке, держала ее на коленях. Рядом стояли две женщины — втроем они принесли девочку в милицию.

Инспектор детской комнаты — пожилая, светловолосая, в темном костюме, поговорила с женщинами, что-то записала. Потом вышла из-за стола, присела на скамейку возле старушки и ласково взяла девочку за руку:

— Как же тебя зовут, потеряшка?

— Гу-аля, — с полным ртом прошептала девочка.

— Галя, — тихонько подсказала старушка. — Галя ее зовут.

— А фамилия твоя как?

— Я к маме хочу! — Девочка сморщилась — сейчас расплачется.

— Ты яблоко-то кушай, — посоветовала инспектор. — Хорошее яблочко.

Девочка посмотрела на яблоко, вздохнула прерывисто и откусила кусочек. Повозилась у старушки на коленях и произнесла задумчиво:

— Ба-бу-ся!

— Ах, ты, моя крошечка! — расчувствовалась старушка. — А мама твоя, наверно, в магазин пошла? Да, Галенька?

Распухшие от слез глаза девочки уставились в улыбающееся лицо старушки:

— И не в магазин. Ее в земельку зарыли.

Старушка тихонько охнула. Женщины растерянно переглянулись.

— Одета неряшливо, — вполголоса заметила инспектор. — Не видно материнского пригляда. — Она наклонилась к девочке. — Ну-ка, скажи нам, как твоя фамилия?

— Два года, — ответила девочка, — и половина.

— Умница какая, и сколько лет знает! — похвалила старушка. — А фамилия твоя как? Маму как по фамилии называли?

— Мо… ку-усева, — с усилием проговорила девочка и заболтала ножками.

— Макушева она! — обрадовалась старушка.

— Похоже, что так, — с некоторым сомнением согласилась инспектор.

— А где ты живешь?

— Дома. Я к маме хочу!

Адреса своего девочка не знала.

— Ну что же, товарищи, спасибо. — Инспектор встала. — Сейчас, Галя, я тебе игрушек дам. У нас много игрушек. Хорошие.

Старушка поцеловала девочку в щеку и посадила ее на скамейку.

— До свиданья, деточка! — Потопталась в нерешительности. — А теперь как же будет? Про мать-то она что сказала, помните?

— Ну, с кем-то она живет, — отозвалась инспектор. — Будут искать потеряшку, у нас и найдут.

Но о Гале Макушевой двух с половиной лет никто не справлялся. Никто ее не искал.

Гулина бабушка

В квартире часового мастера Мокроусова прозвенел звонок.

В дверь протиснулся мокрый зонтик. Потом показалась владелица зонтика, аккуратная, моложавая старушка в клетчатом добротном пальто и светлой шелковой шали.

Хозяин, плотный мужчина, тщательно одетый и выбритый, отступил, нахмурился.

Не замечая его замешательства, старушка деловито поставила раскрытый зонтик в угол передней.

— Экая дождина хлещет! Подол хоть выкручивай. Ну, здравствуй, Виктор Анатольич! Наташа дома? Ох, я ж ее и поругаю! На два письма мне не ответила! А я в Калинине заболела. Вот и прогостила у старшего сына больше трех месяцев…

— Наташа? — вымолвил мужчина подавленно. — Наташу уже два месяца как схоронили.

— Как?! — старушка выронила из рук свою большую, туго набитую сумку. — Наташа! Господи! Что ты говоришь?

— Так уж вышло. Заболела сильно. В больницу не хотела ложиться, а потом…

— Не уберег, сухарь! — жестко сказала старушка, и слезы потекли по ее полным щекам. — А Гуленька? Здорова?

— Видите ли… Настасья Акимовна… — Он замялся.

— Что? Что? — в страшной тревоге старушка подступила к мужчине. — Да говори!

— Гули тоже нет. Ее… украли. В сквере.

Старушка вся обмякла, опустила бессильно руки, казалось, она сейчас упадет.

— Это — что же? Бросил ребенка одного, аспид? Да как украли-то?

— Вы сядьте, Настасья Акимовна. Я заявил, сразу же заявил. Не могут найти.

Приткнувшись на стуле, старушка тряслась от рыданий:

— Да как это? Кто же ребенка украдет?

— Олимпиада Егоровна с ней гуляла в сквере. Тетка моя, помните, может? Я же работаю, за ней тетка присматривала. Ну, она, тетка Олимпиада, значит, отошла к ларьку… булочку, что ли, для Гули купить. Возвращается к скамейке, а девочки нет. Вы хоть узнайте, Настасья Акимовна, в милиции! Тогда же заявлено было… — Он назвал отделение милиции и посмотрел на часы. — Вы извините, я должен уйти, меня ждут срочные заказы. На вечернюю работу опаздываю.

Придавленная горем старушка брела под проливным дождем. Зонтик свой она забыла у Мокроусова. Шелковая шаль промокла, прилипла к голове. Она ничего не замечала.

Ей представлялся Степа, средний сын, веселый, жизнерадостный, рядом с молоденькой женой Наташей. Все трое — отец с матерью и бабушка — любуются крошечной Гулей… И вот заводские товарищи Степана произносят речи над опущенным в черную яму гробом. От тяжелого воспаления легких Степа так и не поправился — подвела старая фронтовая рана… Гуле два года, она протягивает ручонки, просит: «Баба, не уходи! Живи опять с нами!» Но она уходит, едва заслышит шаги часовщика. Новый муж Наташи не захотел, чтобы Настасья Акимовна жила с ними, и она переселилась к младшей дочери, навещает внучку в те часы, когда он на работе. Наташа все молчит: как-то притихла. Не жалуется, но бабушка видит, что она несчастна. К маленькой падчерице Мокроусов глубоко равнодушен, — не замечает ребенка.

«Гуленька моя! Как же ты осталась с ним без мамы?» — С ужасом думала бабушка.

Домой Настасья Акимовна вернулась в таком состоянии, что дочь и зять хотели вызвать врача. Но бабушка заставила их сейчас же ехать в отделение милиции, указанное Мокроусовым. И сама поехала, даже не обсушившись.

Действительно, месяца два назад было такое заявление, что 15 августа в Таврическом саду пропала девочка.

Вместе с дочерью Настасья Акимовна съездила за город, к тетке Олимпиаде. У нее был свой домик где-то под Ленинградом.

Эта грузная сварливая женщина очень не понравилась бабушке. Тетка даже сесть им не предложила, не стала и разговаривать: «Все в заявлении указано. Оставьте вы меня в покое!»

Заявили в угрозыск. Там обещали принять меры. Но поиски не дали результатов.

Мама Галя

Кончался октябрь одиннадцатого послевоенного года.

Ленинградское небо то улыбалось, то хмурилось. Окна двухэтажного дома, стоявшего посреди обширного двора на одной из улиц Петроградской стороны, то блестели, отражая солнечные лучи, то слезились каплями стекавшего по ним дождя.

Дом был длинный, с четырьмя подъездами. Его окружали старые толстые липы. Под липами пестрели клумбы с увядшими цветами, сморщенными и поникшими. Подальше торчали молодые деревца — тонкие, как прутики, березки и тополя. Вдоль ограды росли кусты смородины и малины.

За домом тянулись ряды черных, пустых уже грядок. Угол двора занимала спортивная площадка со вкопанными на ней столбами для волейбольной сетки.

В большой светлой и теплой комнате с цветами на окнах и вышитыми занавесками играли ребятишки.

Три мальчика что-то строили из разноцветных кирпичей. Толстый малыш пыхтя карабкался на деревянную лошадь. Девочки, расположившись на ступеньках небольшого помоста, с увлечением играли в куклы.

Кто рисовал за низеньким столиком, кто сосредоточенно насаживал на стержень яркие кольца пластмассовой «пирамидки». Кто разглядывал картинки в книжке или возился с игрушками.

Молоденькая воспитательница в белом халате стояла у окна и внимательно за всеми наблюдала. Но все были чем-нибудь заняты, никто не капризничал и не плакал.

Лишь один трехлетний мальчик не играл, не болтал, не смеялся. Он сидел на маленьком стуле и озирался по сторонам. Уголки губ его были опущены в плаксивой гримасе. Черные круглые глаза казались огромными на бледном личике. В них затаились испуг и ожидание.

Две девочки лет десяти, оживленные, с порозовевшими щеками, вбежали в комнату.

— Здравствуйте, Елена Алексеевна! Мы пришли помочь. Гулять пойдете?

А дети уже побросали игрушки:

— Галя и Света пришли! Галя! Галя!

Воспитательница улыбнулась:

— Здравствуйте, девочки! Погулять бы надо, конечно, да того и гляди дождь хлынет. Все небо в тучах.

— Не хлынет. Даже проясняется, — сказала рыжеватая коренастая девочка.

Ее подруга, худенькая, тонконогая, кареглазая с двумя тонкими русыми косичками, смеясь, тормошила обступивших ее ребят. Одного по голове погладит, другому шепнет что-то на ушко, третьей расправит загнувшийся передник. Но вот глаза девочки удивленно расширились. Она проворно отстранила от себя ребят:

— У вас новый малыш? Что же вы молчите?

В одну секунду она очутилась возле мальчика, одиноко сидящего на стуле, опустилась на корточки, взяла за руку, спросила ласково, со смешинкой в голосе:

— Почему ты такой вытаращенный? А? Как тебя зовут?

Губы малыша задрожали.

— Мама! — произнес он жалобно.

Слезы покатились из черных испуганных глаз.

— Галя! — окликнула воспитательница. — Ты очень его не тормоши. Его как приласкаешь — сразу в слезы. Я нарочно не трогаю, пусть осмотрится.

— Его Мишенька звать! — звонко сообщила пухлощекая девочка с бантом на макушке. — Его вчера привезли, а он все маму зовет.

— И плачет, и плачет! — весело, подхватила другая девочка.

— Идите играйте! — Галя махнула рукой на столпившихся кругом ребятишек. — Сейчас гулять пойдем.

Света спросила вполголоса:

— И где ж его мама?

— Ну, где! — Галя пожала плечами. — А ты спроси у Елены Алексеевны.

Света отошла с задумчивым видом.

— Маленький, бедный, — шептала Галя, лаская малыша. — Вытаращенный какой! Надо же!

Малыш обнял ее за шею:

— Мама! Мама! От… веди к маме!

— Ну, будет тебе, Мишук! Придет мама… потом… А ты поживешь тут, в малышевой группе. Здесь хорошо, весело…

Мальчик даже затрясся весь:

— Ма-аама!

— Ах так? — сказала Галя почти сердито. — Обязательно тебе надо маму, да? Ну, что ж! Давай, пока я буду твоей мамой! Буду приходить к тебе часто-часто… — Она утерла ему нос и щеки краем его передника. — Мама Галя! Понял? А сейчас пойдем на прогулку. Мама Галя не любит, чтобы ее сыночек плакал. Вот!

Она вела его за руку, и он шел покорно, сбоку тараща на нее свои глазища.

В раздевалке Света помогала воспитательнице и няне натягивать на ребят рейтузы, завязывать шапочки, надевать калоши.

Она шепнула Гале:

— Я узнала. У него маму в больницу свезли, операция… Папы нет…

— Ну и ладно… Надевай пальто, Мишенька! Сам не умеешь? Эх, ты!

Малыш покорно позволял вертеть себя во все стороны и не спускал глаз с Галиного улыбающегося лица. И вдруг протянул ногу в ботинке с развязавшимся шнурком:

— Завяжи, мама Галя!

Дым папиной трубки

И полчаса дошколята не погуляли — полил дождь. Пришлось спешно водворять их домой. А едва поснимали с малышей блестящие от воды калоши, дождь перестал, на улице посветлело. Но снова одевать всю эту беспомощную ораву Елена Алексеевна не разрешила.

Ветки лип во дворе роняли последние желтые листья. Опять накрапывал дождь. В накинутых на плечи пальто девочки, перескакивая через лужи, перебежали от подъезда дошкольников к своему подъезду.

В гардеробной Галя сказала с досадой:

— Почти и не погуляли малыши! А надо же им свежим воздухом дышать.

— Ну, воздуха у них достаточно, — возразила Света. — Проветривают постоянно. И никто там не курит. Не то, что у нас дома. Папка, знаешь, ка-ак закурит трубку, прямо сине в комнате станет! А мама сердится и на кухню его гонит. — Света рассмеялась.

— Почему сине в комнате? — тихо спросила Галя.

— Да от дыму же! — Света взглянула на Галю и вдруг смутилась.

У Светы папа — радист, а мама — метеоролог. Они уехали на Крайний Север. Целый год там пробудут. А родственников у них нет. Чтобы Света училась нормально в школе и не жила одна, ее и отдали пока в детский дом. Папа с мамой часто пишут ей письма. А как вернутся — возьмут свою дочку домой.

У многих ребят в детдоме есть какие-нибудь родственники; они навещают детей, приносят им гостинцы, и ребята к ним ездят по воскресеньям.

Перед такими воспитанниками, как Галя, у кого совсем никогда не было родных, Света почему-то чувствовала себя виноватой. Наверно, когда-нибудь и у Гали были родители, но она их не знала, потому что она — «найденыш».

— Галя, — сказала Света заискивающе, — научишь меня стебельчатому шву? Ты же теперь хорошо умеешь.

Она хотела сделать Гале приятное, поэтому и заговорила о шитье. Как раз шитье Гале не давалось. Она путала и рвала нитки, шить ей было скучно. Преподавательница по шитью Елизавета Степановна сокрушенно качала головой, глядя на Галину работу. Галя расстраивалась, даже всплакнула не раз. И вдруг в швейной мастерской стали шить передники для дошколят. Галю сначала к этим передникам и не подпускали. Но она попросила, и добрая Елизавета Степановна ей позволила. И что же? Галя работала так старательно и усердно, — уж очень ей хотелось поскорее нарядить малышей в новые красивые передники, — что научилась шить.

— А я, знаешь, о чем думаю, — озабоченно сказала Галя, как всегда после прогулки начищая щеткой туфли. — Валерку сегодня отпустили к матери. И опять она его пирожными обкормит!

— И что ты с этим Валеркой возишься? Ну что ты в этом плаксе противном нашла? Просто не понимаю.

— Ой! — вдруг воскликнула Галя. — Ведь Зина придет к нам на сбор! Я и забыла совсем!

— Черенкова Зина? Из нашего четвертого «а»?

— Ну, конечно! Вдруг она уже пришла и меня ищет? А нам еще переодеться надо, мы в домашних платьях.

— Говорила я тебе: опоздаем!

Девочки помчались вверх по лестнице в свою спальню.

Все хотят мира

Рубашки мальчиков и кофточки девочек сверкали белизной. Алели пионерские галстуки. Зал выглядел очень нарядным. Зина осматривалась по сторонам.

На окнах длинные занавеси оранжевого цвета. И в хмурый день кажется, что их коснулось солнце. Большой портрет Ленина украшен еловыми ветками. Вдоль одной стены полки, на них, — лучшие работы детдомовских ребят за последний год. Удивительно красивы вырезные коробочки из прозрачного плексигласа. А черепахи из половинки еловой шишки с пластилиновыми головами и лапами — до чего же здорово их смастерили первоклассники и второклассники! Разные гайки, болты и шайбы поблескивают полированными гранями. Старшие воспитанники выточили их в механической мастерской.

Металлические детали мало интересовали Зину. Зато платья, кофточки, вышивки она могла подолгу рассматривать с неослабевающим любопытством. Старшие девочки шьют платья и для младших, и для самих себя, а уж как они кукол наряжают — просто залюбуешься!

Зине нравится в детском доме. Она даже не ожидала, что здесь так хорошо: красиво, уютно, весело.

Но где же Галя? Пригласила, а сама куда-то запропастилась. Зина вся извертелась на своем месте, без конца оглядываясь на дверь. Ребята расселись на скамейках. А Гали все не видать!

Зина надулась и уже хотела обидеться по-серьезному, но тут появилась Галя. Она потеснила сидевших возле Зины ребят и уселась рядом.

— Где ты была? Как тебе не стыдно! — сердито зашептала Зина. — Я тебя два часа жду!

— У малышей была! Ой, какой он загорелый!

Эти слова относились к человеку в темно-синей морской форме, стоявшему на сцене. Моряк, видимо, недавно вернулся из дальнего плавания и был очень смуглый. Светлые волосы резко выделялись на коричневом лбу.

Моряк побывал во Вьетнаме и в Индонезии, видел тропические деревья, обезьян, попугаев. Ребята слушали его рассказ, затаив дыхание.

— В одном из портов Вьетнама, — говорил моряк, — к нам подошел паренек в широкой такой круглой шляпе из пальмовых листьев. Руки к груди прижал. Так он нас приветствовал, у них за руку не здороваются. И вдруг говорит по-русски: «Мир! Мир!» Через переводчика мы узнали, что у этого мальчика и мать и отца убили французские колонизаторы…

— Как это, наверно, страшно — война! — прошептала Галя, сжимая руку Зины. — Вон, видишь, у стенки прислонился мальчик? Это Витя, он уже в десятом классе, у него тоже отца и мать убили на войне. Да у всех наших старших на фронте убитые… Знаешь, мы переписываемся с ребятами из Чехословакии и ГДР, так и они все хотят, чтобы не было войны.

— Да уж, конечно, не надо войны! — согласилась Зина.

Кончил моряк рассказывать и стал на вопросы отвечать. Ребята хотели знать, большой ли корабль, на котором моряк плавал, участвовал ли он сам в морских сражениях, как становятся моряками, есть ли во Вьетнаме пионеры, видел ли он крокодилов, слонов и бегемотов, какие там дома, как дрессируют обезьян…

— Какие же вы дотошные! — засмеялся моряк и вытер лоб большим белым платком.

Наконец, пионервожатая сказала:

— Ну, поблагодарим нашего гостя! Из-за ваших вопросов он, пожалуй, на корабль опоздает.

Под шумные хлопки она увела моряка из зала. Ребята стали расходиться.

— Я тоже буду моряком! — мечтательно сказал пятиклассник Геня. — И поплыву в Африку.

— А я полечу на Сатурн! — заявил Юра Пахомов.

Зина фыркнула:

— На Сатурн!

— А что такого? — в один голос закричало сразу несколько мальчиков. — И ничего смешного, правда полетит! Не Юрка, так кто-нибудь другой. Потому что в нашей стране все могут сделать!

К ним подошла воспитательница Софья Павловна:

— О чем вы спорите?

— Софья Павловна, ведь правда, советские люди на Сатурн полетят? — Юра сердито покосился на Зину.

— Конечно, когда-нибудь полетят, — сказала Софья Павловна. — Советская наука всего достигнет. Лишь бы только войн на земле не было! Не мешали бы нам…

Валерка

В групповой девочки вместе с воспитательницей Софьей Павловной перебирали бумажные костюмы и маски. Надо было решить, что сделать заново, что можно поправить или переделать к предстоящему костюмированному утреннику.

Софья Павловна, женщина средних лет со светлыми стрижеными волосами, сидела на стуле у раскрытого шкафа. Колени ее были завалены гирляндами бумажных цветов.

Ребята так привыкли к своей воспитательнице, видя ее возле себя постоянно, что спроси у них, как она выглядит, какое у нее лицо, красивое или некрасивое, как она сегодня одета, они затруднились бы ответить. Но если бы вдруг Софья Павловна пришла в измятой блузке или в нечищенных туфлях, это заметила бы каждая девочка. В выходные дни Софьи Павловны им все время ее не хватало. Захотят ребята о чем-нибудь спросить, посоветоваться — и невольно оглядываются: а где же Софья Павловна?

Девочки примеряли маски, надевали на себя поверх платьев костюмы и смеялись.

Мальчики играли в настольный хоккей и временами орали, будто их режут.

Галя сидела у окна, облокотившись на подоконник и прижав ладони к ушам. Она читала «Школу» Гайдара. Скорей бы уж начался телевизор и мальчики убрались бы в зал.

Кто-то тронул Галю за плечо, она обернулась. Перед ней стоял второклассник Валерка Громов. Значит, шесть часов? Его отпустили до шести. Молодец, не опоздал.

Валерка вытянул из кармана пальто какой-то сверточек:

— Это тебе!

Довольная ухмылка расплылась по его толстощекому лицу, маленькие глазки, окруженные белесыми ресницами, превратились в щелочки. Валерка напоминал вислоухого, нескладного щенка, вдобавок он косолапил, ступал вразвалку, носками внутрь.

В бумажке оказалось раздавленное пирожное с кремом.

— Я хотел и это съесть, — признался Валерка, — да про тебя вспомнил.

— Зачем оно мне? — напустилась на него Галя. — Что нам, сладкого, что ли, не дают? Сегодня на третье был яблочный мусс, если хочешь знать! Ты бы пальчики облизал. Вон на карман намазал свое пирожное. Фу! Носовой платок не потерял, грязнуля?

Валерка извлек из кармана вельветовых штанов темно-серый комочек.

— Ты им что вытирал — нос или водосточные трубы? — Галя счистила следы крема с Валеркиной криво застегнутой куртки. Потом застегнула ее как следует. Взяла с подоконника пирожное:

— Ваня и Коля Ситниковы! Подите сюда!

Первоклассники-близнецы оторвались от созерцания игры в хоккей и приблизились к Гале. Она разломила пополам пирожное и дала им:

— Кушайте! Вы умники! Не то, что мой Валерка, неряшка противный!

— Валерик, а почему ты ботинки не вычистил, как пришел? — сказала Софья Павловна. — Сейчас же отправляйся в гардеробную. По лужам так и шагаешь, точно нет тебе другой дороги. Каждый месяц кастелянша не будет тебе ботинки выдавать.

Валерка переступил с ноги на ногу и угрюмо скосил глаза на свои грязные ботинки.

— Ступай! Ступай! — Галя слегка подтолкнула его в спину. — Почистись! Умойся!

Нехотя Валерка поплелся в гардеробную. Только от Гали он готов был стерпеть любые упреки.

Своим неровным характером он досаждал не только воспитательницам и учителям в школе, но и ребятам. То он хохотал так, что стекла звенели, шумел, скакал, приставал ко всем, то набычивался, на вопросы не отвечал, грубил, ревел по пустякам.

Галя задумалась над раскрытой книгой. Ох, этот Валерка! Девочки часто удивляются, что Галя без конца с ним возится. А как с ним не возиться, если его никто не любит? Вот у первоклашки Любочки Цветковой сколько угодно шефов. Старшие девочки наперерыв ухаживают за Любочкиными густыми волосами, расчесывают ей косы, платья наглаживают, сказки читают, ласкают ее. Любочка всем нравится: хорошенькая, чистенькая, отличница. В детском доме она недавно и сразу стала всеобщей любимицей.

А Валерка совсем другой… Как-то Галя видела Валеркину мать, когда она пришла за Валеркой. Мать у Валерки кондукторша, живет в общежитии. Она еще молодая, сильно завитая, нарядная. На Валерку часто кричит, ругает за что-нибудь тут же, еще не выйдя из вестибюля. Хватает за руку и уводит, целуя на ходу и обещая повести его в зоосад и в кино. Как это они хотят сразу пойти в два места, непонятно…

Чей-то звонкий голос крикнул за дверью:

— Телевизор пустили!

Торопясь доиграть в хоккей, мальчишки завопили пуще прежнего. Девочки поспешно укладывали в шкаф костюмы.

— Игры за собой уберите! — приказала Софья Павловна.

Топот ног за Галиной спиной выплеснулся в коридор, дробно прокатился по нему, удаляясь.

Галя с двух сторон заслонила глаза ладонями и прижалась лицом к оконному стеклу. Стал виден двор, погруженный в густые сумерки. Деревья мотало ветром. Галя вглядывалась в полутьму, и ей представлялось, что за толстыми липами нет каменной ограды с железной решеткой, а простирается лес.

Летом они выезжали на дачу. Однажды во время дальней прогулки Галя отстала и вдруг очутилась совсем одна в лесной чаще.

Сладкая пахучая тишина затопила ее всю, с макушки до сандалий, надетых на босу ногу. Лишь тоненько что-то звенело в пронизанной солнцем листве, и не понять было, звенит ли у Гали в ушах или какая-нибудь стрекоза так трепещет своими крыльями. А пахло-то как! Галя закрыла глаза, подставив лицо нежным и теплым волнам воздуха.

А сейчас лес, наверно, мрачный, таинственный. Мокрые стволы тихонько гудят, к чему-то прислушиваются. Деревьям и кустам жаль потерянной листвы, что сорвала с них осень.

Может быть, качая ветвями, они зовут снег? Под снежным одеялом им теплее.

Пойти бы по осеннему унылому лесу дальше и дальше, углубиться между стволами в чащу. Как там страшно, должно быть, и… как хорошо!

Галя вздрогнула, так живо ей вообразилось, что щеки ее коснулась мокрая ветка, будто чья-то осторожная рука.

Она оглянулась, и лес пропал.

Групповая комната залита электричеством, у шкафа валяются бумажный цветок и кусок разорванной ленты. Галя машинально подняла с пола обрывки и положила на стол.

В дверь заглянул кудрявый юноша.

— А, вот ты где, Макушева! — протянул он многозначительно. — Ты зачем это авторитет детсовета подрываешь, а?

— Подрываю? Я? — Галя снизу вверх удивленно смотрела на высокого девятиклассника.

— Конечно, подрываешь. Кто Юрке Пахомову книгу принес?

Галя покраснела.

— Понимаешь, Аркаша, иду я мимо канцелярии, а там Юра сидит на диване. И он меня позвал тихонечко так: «Галя! Галя!» И попросил принести ему из тумбочки «Таинственный остров». Сказал, где лежит…

— А ты его не спросила, почему он сам не пойдет за книгой?

— Он сказал, что ему нельзя вставать с дивана…

— А что его председатель детсовета в моем лице наказал за драку, он тебе не объяснил?

— Немножко объяснил… Но, Аркаша, ведь ему так скучно было! Одному. Когда все побежали играть.

— Наказывают не для того, чтобы было весело. За подрыв общественной организации тебя надо вызвать на совет отряда!

— Ну, вызывай! — Галя вздохнула.

— Кстати, не думай, что Юрка тебя выдал. Я его спросил: «Откуда книга?» Он сказал: «Появилась». И все.

— А как же ты узнал, что это я принесла?

— Догадался.

— Просто так — сам? Какой же ты, значит, умный! — с уважением сказала Галя.

— Ну, не совсем-то просто так… Там первоклассники бегали в коридоре. Я их спросил, кто входил в канцелярию. Входило несколько человек. Ну, и путем исключения…

— Как это — путем исключения?

— Как в геометрии. У тебя еще нос не дорос.

— У тебя зато дорос! — обиделась Галя и помчалась в зал.

Хорошее настроение

Галя шла по улице и улыбалась. Настроение было радостное, приподнятое.

Сколько сегодня хорошего случилось!

За страшную контрольную по арифметике Галя получила пятерку. Вот уж не думала! Никогда у нее нет полной уверенности, что она все-все, — «до точечки», как говорит Ира Коршунова, — решила правильно. И вдруг пятерка!

Больше всего у Гали четверок, пятерки бывают по-русскому, за изложение, по чтению, конечно, и по географии. Галя очень любит географию. Потому что там про другие страны, где она не была. Самое любимое Галино занятие — читать книги. Но ведь чтение книг не школьный предмет.

А не любит Галя арифметику. Задачи попадаются удивительно противные — никак не сообразишь, как к ним подступиться. Ломаешь, ломаешь голову…

Уроки Галя готовит всегда долго, но не потому, что так уж плохо или медленно соображает. Просто часто приходится отвлекаться. За одним столом с ней учат уроки Валерка и Лариса, тоже второклассница. Лариса-то способная, все на лету схватывает. Но отчаянная вертушка, то и дело ее нужно останавливать. А с Валеркой беда. Он ленив, думать не хочет, пишет грязно. Галя по своему учебнику прочитает два абзаца и смотрит, что получилось у Валерки. А получилось у него одно огорчение. И Галя ему то задачу растолковывает, то заставляет упражнение переписать. А потом ей свой урок надо снова читать — она уже позабыла, на чем остановилась.

Софья Павловна часто говорит:

— Галя, не расстраивайся так из-за Валерки! Ты уж слишком много на него времени тратишь. Другие тоже за младшими присматривают, а и свои уроки успевают быстро готовить.

Но хорошо другим ребятам, если они такие умные: и свое успевают делать без задержки, и другим помочь. А Галя не умеет не расстраиваться.

Так что пятерка за контрольную по арифметике — удача немалая. Но Галя про нее и думать забыла, когда пришел из школы Валерка. На весь коридор он заорал:

— Га-аля! Я за диктовку четверку получил!

— Да что ты! — удивилась Галя. — Вот хорошо-то!

Они схватились за руки и запрыгали от радости.

Еще хорошее: Софья Павловна сказала, что в воскресенье будет экскурсия по городу. За ребятами на специальном автобусе приедут шефы с завода. Галя уже ездила к Смольному и по другим историческим местам.

В каком прекрасном городе они живут! С каким удовольствием Галя шагает по улице!

День холодный, но ясный. Улица убегает вдаль, и дома на ней разноцветные: серые, желтые, красно-кирпичные. Стоят ровным строем, одни с балконами, другие с колоннами, третьи с лепными украшениями. По голубому небу несутся облака, а в речке Карповке расплываются, быстро двигаются узоры из фиолетовых, коричневых, сизых пятен.

Галя идет к Зине в гости. Одна идет, как совсем самостоятельный человек. Немножко странно идти так одной, чуть-чуть робеешь, — всегда ведь они вместе ходят — в школу, из школы, на экскурсию…

Уже давно Зина приглашает Галю к себе, давно обижается:

— Я к вам сколько раз приходила, а ты ко мне ни разу! Вечно тебе некогда, всегда ты занята, просто даже противно!

Но Галя и правда постоянно занята: то их группа по детскому дому дежурит, то у них банный день, то встреча с кем-нибудь, то к малышам необходимо сбегать, то в швейной мастерской занятия, то кружок, — Галя в хоровом кружке состоит. Всегда какие-нибудь дела.

А сегодня Галю отпустили сразу после обеда. Все ребята гулять пошли, а она к Зине.

Как идти, где ее дом, Зина столько раз объясняла, что нашла его Галя без труда. Во дворе отыскала по табличке, в каком подъезде квартира номер пять, поднялась по лестнице и с внезапно забившимся сердцем несмело нажала кнопку звонка.

В гостях

Зина сама открыла дверь. И запрыгала от радости:

— Пришла! Пришла! Наконец-то! — она живо стащила с подруги пальто и потянула ее в комнату.

Смущенье и застенчивость овладели Галей. Присев на край дивана, она теребила в руке носовой платок, вынутый из рукава воскресного платья, в которое нарядилась, отправляясь в гости.

Зина суетилась вокруг:

— Знаешь, как я тебя ждала! Просто невозможно! Сейчас я тебе покажу своих кукол. Теперь я уж редко в них играю, только все их переодеваю, знаешь? Раздену да опять одену в другое платье. Сейчас, сейчас! Мигом все притащу!

Она куда-то убежала. Галя подняла глаза, осматриваясь. Клеенка в разводах. Горшок с фикусом. На стене две картины, какие-то пейзажи…

Вдруг Галя почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась.

Из-за буфета выглядывал мальчик лет шести-семи в матросском шерстяном костюме. Большие светло-карие глаза не мигая рассматривали Галю. Едва она обернулась, мальчик юркнул за свое прикрытие.

— А я знаю! — раздалось за буфетом. — Ты в детдоме живешь!

— Верно! — улыбнулась Галя. — А почему ты прячешься? Иди-ка сюда!

— Из-за Зинки. Тебя Галя зовут?

— Какой ты догадливый! Вылезай, я отгадаю твое имя!

Мальчик охотно покинул свое убежище и вытянулся перед Галей, выпятив грудь. Галя притянула его за плечи поближе, деловито нахмурившись, вгляделась в румяное лицо.

— А-а, вижу, тебя Максимка зовут.

— Вот так отгадала! — расхохотался мальчик.

— Ну, значит, Антипка!

— Сама ты Антипка!

В этот момент появилась Зина. Одной рукой она крепко прижимала к себе кукол, другой катила перед собой игрушечную коляску, в которой восседала большая кукла в сборчатом платье.

— А этот уже здесь! — закричала Зина сердито. — Уходи сейчас же!

— Почему ты его гонишь? — с удивлением и упреком спросила Галя.

Мальчик надулся, обиженно опустил голову. Но тут же заскакал на одной ноге, запел:

— Зи-инка — корзинка,

Спереди резинка…

— Котька, я папе пожалуюсь! Видишь, Галя, какой он приставучий. Отойди подальше, слышишь? — Зина стала рассаживать на диване кукол. — В коляске — это Лариса. Погляди, Галя, какая она славненькая! Глаза закрывающиеся. Она считалась первой красавицей, да вот негодяй Котька ей самый-самый кончик носа отбил. Без кончика носа уже и не первая красавица, правда? А эта маленькая, с матерчатой головой, Соня. Она младшая и приставучая. Вроде Котьки. Я ее не люблю. Она на побегушках у других кукол.

— Как это — на побегушках? — спросила Галя.

— Ну, значит, ее посылают сбегать туда-сюда, принести что-нибудь.

— Бабушка сейчас побежала в магазин за сметаной, — перебил Котя. — Так она, что ли, на побегушках?

— Кому я говорю — не мешай! Я уверена, что во всем нашем классе, да, наверно, во всей школе, ни у кого нет такого надоедливого брата! — Зина замахнулась кукольным платьем.

Котя отпрыгнул в сторону.

— Ну, ка-ак ты на него! — протянула Галя, вся порозовев. — Ты бы ему чулок заштопала. А то, гляди, дырка раздерется во все колено.

— Бабушка придет и заштопает. Ну, давай играть. У тебя будут Нонна, Маша и голышок в конвертике, а у меня Лариса и Наденька.

— А Соня у кого? — осведомился Котя.

Зина не удостоила его ответом.

— Галочка, устраивайся в этом углу дивана. А я в этом. Сейчас я к тебе со своими дочками в гости приду.

— А у меня кто будет? — не унимался Котя.

— А ты сам сейчас за дверью будешь! — Зина схватила брата за плечи и потащила его к двери. Мальчик упирался, сжав губы и стиснув кулаки.

— Подожди! Подожди! — воскликнула Галя. — А Котя будет охотником. Да-да! Он, понимаешь, шел по лесу и вдруг нашел… знаешь, кого? Твою Соню. Она не на побегушках, а просто заблудилась. И он — охотник, значит, — приводит Соню и спрашивает: «Это ваша девочка?»

Галя говорила быстро, весело, оживленно. Зина отпустила Котю. Оба слушали с любопытством.

— «Это ваша девочка?» — спросит охотник. А Сони уже хватились. Это группа детдома гуляла в лесу, одна девочка потерялась. Вот они все гуляют… — Галя разместила кукол в разных позах на полу.

— Ягоды и грибы ищут, — подхватила Зина.

— А где же Соня? — тоненьким голосом спросила Галя. Кукла в ее руках поворачивалась во все стороны, явно оглядываясь с недоумением и беспокойством.

— Я ее недавно видел вон у того куста, — отозвалась Лариса с закрывающимися глазами и даже ухитрилась пожать плечами в Зининых руках. — А теперь ее там нет!

И вот Котя приблизился к дивану и, почему-то вверх ногами прижимая к себе Соню, произнес взволнованным голосом:

— Это не ваша девочка заблудилась в лесу?

Увлеченные игрой дети не заметили, как в комнату вошла бабушка.

— Может, сейчас пообедаете? Или маму с папой подождем?

— Ах, бабушка, ты пришла! Как мы играем интересно! — закричала Зина.

— Я охотник, бабушка! — Котя подскакивал от восторга. — Я девочку в лесу нашел!

Галя в смущении поднялась с полу, где она сидела, окруженная куклами, промолвила тихо:

— Здравствуйте!

— Бабушка, это Галя придумала так играть, — суетился Котя. — Это Галя!

Бабушка погладила Галю по голове, заглянула ей в лицо:

— Вот, значит, Галя какая выдумщица! — Вдруг она растерянно заморгала. — Тебя Галя зовут, деточка?

— Ну, конечно! — вмешалась Зина. — Ведь уже десять раз сказали. Ты нам не мешай, бабушка! Сейчас самое интересное будет: Соню надо переодеть, она в лесу вся промокла. Обедать мы потом будем.

Бабушка пожевала губами, задумчиво еще поглядела на Галю, отчаянно смущенную этими пристальными взглядами, и вышла из комнаты.

— А, может быть, Галя хочет обедать! — заявил Котя. — Какая ты, Зинка!

Зина смутилась.

— Без тебя знаю! — бросила она Коте. — Просто спросить не успела. Галочка, может быть, ты хочешь сейчас обедать? Не ждать папу с мамой?

— Что ты! Что ты! — испугалась Галя. — Я уже обедала. И вообще я не знаю, сколько времени. Я уже так долго здесь…

Из кухни донесся голос бабушки:

— Зина! А, Зинушка, поди сюда!

Зина упорхнула и через минуту вернулась:

— Бабушка твою фамилию спрашивала. Ну, так как? Сказать ей, чтобы накрывала на стол?

— Нет, нет! Я же обедала перед уходом. А сколько времени?

— Да вон часы! — показала Зина на стену. — Еще рано совсем. Четверть пятого.

— Четверть пятого! — ахнула Галя. — Уже скоро за уроки сядут. До свиданья, Зиночка! — Она потрепала Котю по взлохмаченной голове. — Бабушке скажи «до свидания» от меня.

— Да не выдумывай ты! — закричала Зина. — Я тебя не отпущу без обеда. Выдумала уходить! Мы же не доиграли еще! Рано совсем!

— Давай дверь запрем! — предложил Котя, блестя глазами. — Она и не уйдет.

— Ах ты, озорнишка! — покачала головой Галя. — Зиночка, где мое пальто? Я и так, наверно, запоздаю. Софья Павловна не хотела меня в будний день отпускать, а Мария Лукьяновна, она у нас такая добрая, говорит: «Иди, только чтобы ровно в половине пятого была на месте, в групповой».

— Фу-у, как скучно! — скривилась Зина. — Вечно у тебя что-нибудь… Не держи дверь, Котька! Еще достанется ей, если опоздает.

— Ничего мне не достанется! А я же обещала.

— Обещала! Подумаешь! Если б это не ты, а кто другой, я бы прямо обиделась, что ты так убегаешь. А на тебя ведь и рассердиться-то как следует нельзя.

— Почему?

— Так ведь ты сиротинка!

Секунду Галя простояла безмолвно. Потом густая краска залила ее щеки.

— И ничего подобного! — прошептала она негодующе. — И… Ну, и пожалуйста! И очень надо…

Она метнулась в переднюю, не зажигая света, отыскала на вешалке свое пальто, торопливо напялила его на себя.

Зина кинулась за ней.

— Галя, ну, что ты! Я же нечаянно, просто так… Галочка, ну, не сердись!

Котя маячил в дверях, переводя пристальный вопрошающий взгляд с сестры на Галю.

Галя ткнулась в дверь, с усилием отперла ее и выскочила на улицу.

Почти всю дорогу до детского дома она бежала бегом. И не только потому, что боялась опоздать, не хотела обмануть Марию Лукьяновну: ведь обещала ей вернуться в половине пятого! Нет, не только поэтому.

Гале хотелось как можно скорее очутиться в детском доме, со своими ребятами. Там все свое, родное, там никто не назовет ее так противно: «сиротинка».

Зинины переживания

Зина Черенкова частенько меняла подруг. Почему так получалось, она и сама не понимала.

Вот подружится Зина с какой-нибудь одноклассницей, и кажется ей, что на всем свете нет девочки лучше: и умница она, и веселая, и особенная, и так с ней интересно шептаться на переменах, а то и на уроках. Обо всем, обо всем хочется рассказать именно этой подружке, всеми своими мыслями поделиться.

Зина не нахвалится подружкой, дома маме и бабушке все уши прожужжит о том, какая Таня хорошая. «Да ведь ты, кажется, с Маней дружила?» — скажет мама. «Ну, что Маня!» — с досадой ответит Зина. — «Ничего ваша Маня не понимает… Вот Таня, и верно, замечательная девочка!»

Несколько дней, иногда неделю, длится безоблачное счастье. А потом подружка скажет что-нибудь не так или вздумает прогуляться на перемене не с Зиной, а с другой девочкой, да еще и похвалит за что-нибудь. Ну, и дружбе конец. Но иначе получилось с Галей.

Вместе с другими воспитанниками детского дома Галю перевели в Зинин класс только в этом году. Зина сразу обратила внимание на худенькую девочку с глубокими карими глазами и двумя тонкими косичками. «Садись со мной!» — предложила ей Зина. Галя кивнула и положила свой портфель с книгами в Зинину парту.

С первых минут знакомства Зину потянуло к Гале, а когда познакомились ближе, она Зине еще больше понравилась, хотя прошла не неделя и не две, а почти вся первая четверть. Это было поразительно. Зина сама удивлялась.

И вот когда Галя в первый раз пришла к ней, словно бес какой дернул Зину за язык… Надо же было случиться такому несчастью!

Кажется, легче было бы Зине с размаху вонзить себе иголку в руку или в ногу, чем перед кем-нибудь извиниться. Уступчивостью Зина уж никак не отличалась. И все-таки она решила попросить у Гали прошения!

Однако при виде Гали у Зины вылетели из головы все заготовленные извинительные фразы. Зина смутилась и молча сунула свой портфель в парту. Если бы Галя посмотрела на нее сердито или косо, или отвернулась, Зина сказала бы: «Ты все еще сердишься на меня? Извини, пожалуйста. Я сказала, не подумав». Но Галя держалась просто, как всегда, будто и не было вчерашнего. И Зина растерялась. Однако, заметив ее замешательство, и Галя нахмурилась, как-то притихла. Потом торопливо спросила:

— У тебя в задаче во втором вопросе тоже получилось две тысячи двадцать тонн?

— Кажется, две тысячи двадцать. — Зина поспешно достала из портфеля тетрадь по арифметике. Она рассердилась на себя за эту поспешность, почти заискивающую, и сильно покраснела. А Галя, наоборот, побледнела и вдруг сказала очень вежливо, как совсем чужой:

— Спасибо, я уже вижу, что мы решили одинаково.

Теперь просить прощения было уже невозможно. Зине показалось, что только что она страшно унизилась перед Галей. Самым веселым тоном, какой ей удалось придать своему голосу, она окликнула девочку, сидящую через проход:

— Лена, после школы пойдем вместе, я тебе что-то интересное расскажу! — Искоса она видела, как Галя, опустив глаза, раскладывает на парте тетрадь и задачник.

На уроке они ни разу не взглянули друг на друга. Едва прозвенел звонок, Зина вскочила, схватила под руку Лену и увлекла ее в коридор.

«Сама виновата!» — думала она про Галю. — Я ведь так хотела попросить у нее прощения!»

А Галя гуляла по коридору со Светой Корневой, рассеянно слушала ее рассказ о полярной станции на острове Вайгач. Света вчера получила письмо от родителей и ни о чем другом ни думать, ни говорить не могла. Всегда Галя рада была послушать о диковинной жизни в снежной сугробной дали, но сейчас мысли ее были заняты Зиной.

«Значит, она больше не придет ко мне?» — с грустью думала Галя. — Напрасно я вчера так на нее рассердилась, она не подумав сказала, просто так, а не для того, чтобы меня обидеть…»

Расставание

Гале было очень жаль, что так получилось с Зиной. Исправить ничего было нельзя, потому что на другой день Зина в школу не пришла. Вскоре в классе узнали, что у нее корь. Навестить больную Софья Павловна Гале не разрешила.

Но через несколько дней Галю ждало огорчение гораздо более сильное.

В дошкольный сектор Галя бегала часто, однако случалось из-за всяких дел и пропустить несколько дней. И всегда она мчалась туда со всех ног, главное, чтобы скорей увидеть своего Мишутку. Он кидался Гале на шею с радостным криком: «Мама Галя пришла!» Привыкнув, он стал проявлять строптивость: заберет себе кучу игрушек, сядет возле них на пол и руками загородит: «Мои, никому не дам. Только маме Гале все отдам!» Галя ему за такую жадность выговаривала, учила его дружить со всеми. Если Миша упрямился, стоило ей сказать: «Ну, так я твоей мамой не буду», и он сразу уступал.

Как-то Галя пошла к дошколятам до обеда. Когда она проходила по коридору мимо кабинета врача, оттуда выглянула медсестра.

— Да вот она идет! — воскликнула сестричка. — Галя, поди сюда!

В кабинете стояли врач и медсестра в белых халатах и невысокая молодая женщина в сером жакете. А возле нее… Галя широко раскрыла глаза. К ногам женщины прижался Мишук, в отглаженном костюмчике, с огромным бантом под подбородком, в новеньких красных ботиночках. Он-то что здесь делает?

— Мама Галя! Мама Галя! — Миша затопал к ней.

— Такая маленькая! — с изумлением произнесла вполголоса женщина. Она привлекла к себе Галю, шепнула: — Спасибо тебе, девочка!

Галя молчала. За что ее благодарит эта незнакомая женщина? Ей хотелось взять на руки Мишука и скорее унести его в малышевую группу.

— На одного сыночка у тебя будет меньше, мама Галя, — сказала врач детского дома Валентина Сергеевна. — Мишина мама поправилась, выписалась из больницы. И берёт Мишеньку домой.

Галя присела на корточки перед Мишей, обняла его и вдруг неожиданно для самой себя заплакала. И сейчас же басом заревел Миша.

— Вот так раз! — сказала медсестра. — Оказывается, ты у нас нажил себе сильный голос, бывало, тоненько плакал, как цыпленок пищит.

А у Гали слезы лились совсем беззвучно. Она глотала их, задерживала дыхание. Ей было очень стыдно, что она, такая большая, при всех плачет, но не могла удержаться.

— Давайте, Валентина Сергеевна, и мы с вами заплачем, — шутливо предложила медсестра. — Вот воды-то наберется! Радоваться надо, Галочка, а ты реку развела.

— Мы Галю с собой возьмем! — закричал Миша. — Да, мама, возьмем?

— Где его пальто, мамаша? — спросила медсестра.

— Была бы возможность, разве бы я не взяла? — извиняющимся тоном пробормотала женщина и высморкалась в скомканный платочек.

— Все ясно, мамаша! — строго сказала Валентина Сергеевна. — Ну, Галя, целуй Мишу и беги к себе!

Миша втерся мокрым носом Гале в щеку и так крепко ухватился за ее шею, что Валентине Сергеевне пришлось его отрывать. Она за руку увела Галю из медкабинета.

— В гости к нам приходи! Слышишь, девочка? — крикнула вслед Мишина мать. — Непременно приходи!

Безмолвный разговор

Тряпкой Галя сгоняла грязную воду. Мутные ручейки, послушно сбегая, обнажали коричневые половицы. А начисто протертый пол блестел влажно и уютно. На другом конце коридора шлепала по лужам и пыхтела толстая Сима.

— Галя! Ты скорей меня дойдешь до лестницы, подожди тогда.

— А я тебе помогу! — отозвалась Галя на жалобный призыв.

Из зала доносилось шорханье щеток по паркету и мальчишеские голоса. Самые младшие девочки протирали сырыми тряпками перила лестниц и дверные притолоки. Софья Павловна, повязавшись косынкой, сновала взад-вперед по всем этажам и комнатам. Всем помогала, объясняла, что и как надо делать.

— Га-аля! Макушева-а! Тебя Мария Лукьяновна зовет!

Геня из третьей группы орал снизу, стоя у нижней ступеньки лестницы.

Галя перегнулась через перила:

— Зачем? Не знаешь?

— Не знаю-у!

…Мария Лукьяновна сидела за столом в своем кабинете. Внимательно и ласково она посмотрела на Галю.

— Ну, Галя, как у тебя сегодня в школе? Вызывали тебя?

— Нет, сегодня не вызывали. — Галя невольно скосила глаза на диван.

Там сидели двое посторонних: пожилой военный в шинели и красивая женщина в светлом осеннем пальто и изящной шляпке.

— А что это ты в самом старом платье? — спокойно спросила Мария Лукьяновна. — Да, ведь вы дежурные сегодня, убираете, — вспомнила она. — Какую ты книжку сейчас читаешь, Галя?

— Прочла «Школу» Гайдара, а сейчас начала «Белеет парус»…

Галя чувствовала себя стесненной. В вопросах директора не было ничего необычного. Постоянно Мария Лукьяновна звала к себе ребят, и вовсе не только для того, чтобы пожурить за что-нибудь, а просто так — узнать, как поживают. Но почему она разговаривает с Галей при чужих?

Галя опять посмотрела украдкой на диван. И встретилась взглядом с военным. Широкое добродушное лицо с мясистым носом хранило невозмутимое выражение. Но глаза под светлыми, словно выгоревшими бровями вдруг весело и быстро подмигнули Гале и спросили, показав на Марию Лукьяновну:

«Строгая она?»

«Добрая!» — глазами же ответила Галя.

«Ну, это хорошо!» — сказали глаза военного, и опять взгляд его стал безмятежным, лишь где-то в самой глубине мерцали плутовские искорки.

Было просто поразительно, что так молниеносно и безошибочно, без единого звука, они поняли друг друга. Галины щеки порозовели, ей вдруг стало весело.

— Ну, иди, девочка, — сказала Мария Лукьяновна.

В дверях Галя быстро оглянулась. Устремленный на нее взгляд военного сказал ей усмешливо:

«А я так и знал, что ты оглянешься!»

Галя едет в такси

В воскресенье утром, после завтрака, Галя хотела пойти в читальню. Но привязалась со своими секретами Маня Ветошкина. У этой голубоглазой, остр он осень кой девочки со светлыми, почти белыми волосами, всегда в запасе была куча «секретов». По пять раз в день она, как заговорщик, что-то шептала на ухо то той, то другой девочке.

На этот раз «секрет» заключался в том, что им привезли новые зимние шапочки.

— Хорошенькие такие! Я бегала в бельевую, видела там, наша кастелянша их пересчитывала. Но ты пока никому-никому не говори!

Галя пожала плечами.

— Могу не говорить. Только ведь мы их на голове носить будем, все равно все увидят.

— А заранее пусть только мы вдвоем знаем! — Маня победоносно задрала свой острый носик.

Галя побежала в первый этаж, в читальню. Когда она спустилась с лестницы, входная дверь открылась. Галя подняла глаза на вошедшего, и ноги ее словно приковались к полу.

— Здравствуй, Галя!

С улыбкой на широком лице тот самый военный, так удививший Галю два дня назад, размашисто шагнул к ней.

Растерянно улыбаясь, Галя смотрела на него во все глаза.

Из своего кабинета вышла Мария Лукьяновна.

— Здравствуйте! — она раскланялась с военным и повернулась к Гале. — Как ты кстати подошла! Знакомься, Галя. Это полковник Павел Федотович Поликеев. Он и его жена, Калерия Дмитриевна, приглашают тебя сегодня к себе в гости. Хочешь к ним поехать?

Галя кивнула, вся раскрасневшись и от смущенья глядя себе под ноги. Воспитанников детского дома нередко приглашали в гости их шефы с завода и из института, но Гале еще не приходилось ни к кому ездить.

— Тогда оденься, девочка, шарфик не забудь надеть, сегодня ветрено. Но к шести часам вы ее привезете, — обратилась директор к полковнику.

— Уж больно рано, — сказал он жалобно.

— Ну, так и быть, разрешаю привезти ее к семи тридцати. Но не позднее.

— Слушаюсь, — наклонил голову полковник. — Будет доставлена в целости и сохранности.

Дома, решетки скверов, тротуары со множеством прохожих быстро приближались, надвигались, а затем проплывали с обеих сторон. Сбоку, совсем близко, высится голубая стенка троллейбуса, а вот уже и нет ее — ускользнула. Проносятся мимо трамваи, битком набитые пассажирами. Или это они сами проносятся мимо трамваев?

Неужели это Галя едет в такси? Как странно! А рядом с ней сидит широкоплечий плотный человек в военной форме. Беззвучно шевеля губами, Галя повторяет про себя: «Па-вел Фе-до-тович!»

Он показывает Гале через стекло:

— Голубую мечеть видишь? Красивая, верно? А вон там — высокая — Петропавловская крепость.

— Я знаю, — кивает Галя. — Туда при царе революционеров заточали. В казематы.

— Правильно. Вот какая ты молодец!.. Это Кировский мост. Прежде назывался Троицкий.

Колышатся на Неве волны, свинцово поблескивают. Галя едва успевает взглянуть на водный простор, а их такси уже огибает Марсово поле. Потом стоит в веренице машин перед Невским проспектом…

На просторной площади Павел Федотович говорит:

— Сенная какая красивая стала! Теперь она — площадь Мира. А когда-то здесь была толчея, грязища. Помню, мальчишкой я здесь щегла торговал. Страсть как хотелось купить! Так и не пришлось — копейки не хватило.

— Копейки?! — удивленно смеется Галя.

— А что ты думаешь? Копейка в те годы была для меня целым капиталом. Впрочем, тогда вскоре же все и перевернулось: пришла революция!

— Вы брали штурмом Зимний? — тоненьким от застенчивости голосом спросила Галя.

Павел Федотович усмешливо покосился на свою спутницу.

— Я тебе, наверно, кажусь лет этак на девяносто… Когда Зимний брали, мне лет двенадцать было отроду.

Галя опять смеется: такому солидному не хватало копейки на щегла?! И вовсе она не думала, что ему уже девяносто лет!

— А ты никак хохотушка? — с удовольствием сказал Павел Федотович. — Эх ты, цапелька!

Но когда они вылезли из машины и вошли в подъезд высокого серого дома с балконами и балюстрадами, Галя притихла. Павел Федотович подбадривающе ей подмигнул, и она ответила несмелой улыбкой.

Жена Павла Федотовича, Калерия Дмитриевна, показалась Гале еще красивее, чем когда она видела ее в первый раз. Высокая, статная, в нарядном платье, с пышной прической. Она пожала Гале руку, как взрослой.

— Здравствуй, Галя! — Серые красивые глаза внимательно с головы до ног оглядели Галю. — Садись на диван, будь как дома. Сейчас я вас напою кофе. И мы пойдем погуляем до обеда или… что ты хочешь делать, Павел?

— Придумаем, что делать. Ну как, Галя, нравится тебе у нас? Давай-ка пройдемся по квартире, я тебе все покажу.

Павел Федотович взял Галю за руку и провел ее по всем комнатам.

Она рассматривала картины на стенах, цветы в горшках и в вазах, фарфоровые статуэтки и вышитые подушки на диване, длинные ажурные занавеси на окнах.

— А у нас занавеси вышивали девочки сами… Конечно, они не такие красивые, как у вас, но тоже очень хорошие.

Павел Федотович засмеялся.

За Галиной спиной раздался спокойный мелодичный голос Калерии Дмитриевны:

— Это очень хорошо, что вас приучают к рукоделию. А ты любишь вышивать?

Галя обернулась и покраснела:

— Я плохо вышиваю. У нас очень хорошо Марина и Надя вышивают. Они уже в седьмом классе.

— Всему научишься и ты! — весело сказал Павел Федотович. — Чему захочешь, тому и научишься!

В угловой комнате стоял большой письменный стол, книги беспорядочно теснились за стеклянной дверцей шкафа, а на стене висело несколько фотографий.

Приглядевшись, Галя поняла, почему фотографии, такие разные, показались ей в первый момент одинаковыми. Все эти люди, снятые то на фоне деревьев, то в землянке, то на улице, то просто в комнате, одеты в военную форму.

— Мои боевые друзья, — проследив Галин взгляд, сказал полковник и вздохнул. — Если бы ты знала, девочка, какие среди них замечательные люди…

— Были? — спросила Галя и смутилась.

Он пристально посмотрел на нее.

— Многие — да, были… На фронтах погибли.

В спальне Галя увидела какую-то девочку с большими, немного испуганными глазами. Косички у девочки висели двумя мышиными хвостиками, тонкие ноги в ботинках стояли на блестящем паркете как-то неуверенно. Галя поняла, что это она сама отражается в большом зеркале, и невольно одернула платье.

Павел Федотович взял Галю за руку и повел в столовую.

Кофе пили из фарфоровых чашечек, таких хорошеньких, что Галя боялась свою чашку разбить и пила очень осторожно. Пирожные в вазе напомнили ей Валерку. Она задумалась и пролила на белоснежную скатерть кофе.

Смутилась Галя так, что чуть не заплакала. На гладком лбу Калерии Дмитриевны приподнялись тонкие брови. Только это еле заметное движение и указывало на то, что она заметила Галину оплошность. А Павел Федотович, наверно, и правда не видел кофейных пятнышек. Мало того — он и сам нечаянно пролил немножко кофе на скатерть.

— Павел! — укоризненно сказала Калерия Дмитриевна.

— Что? Ах, кофе пролил? Подумаешь, беда! — сказал он равнодушно и продолжал с воодушевлением рассказывать про северных оленей:

— Удивительное это животное — северный олень! Снег копытами разрывает в метр толщиной, ягель отыскивает. Разроет такую ямищу, что весь в нее уйдет, только зад торчит. И нюхает в яме ноздрями. Если пахнет ягелем, дальше роет, а нет — может, там река внизу, под снеговой толщей, — бросит рыть. А как разроет до ягеля — не ест, уйдет дальше рыть. Оленихи и оленята в уже готовой яме роются — мох поедают. Ну прямо молодчага этот северный олень!

Галя обо всем забыла, слушая рассказы Павла Федотовича. В тундре он ездил на оленях и на собаках, в пустыне — на верблюдах. Плавал и на теплоходах, и на плотах. Летал на самолетах над горными кряжами.

— А где вы не были? — спросила Галя.

— Как так — где я не был?

— Да вы же везде побывали!

— Ну, везде… Скажешь тоже, Галка! Страна наша, знаешь, какая преогромная! Но малость поездил, конечно…

Гулять не пошли, — погода плохая. Павел Федотович предложил Гале поиграть в «морской бой».

— Да у нас мальчишки в это играют! — сказала Галя. — Я не умею.

— А мы что — хуже мальчишек? Живо тебя научу!

Играл в эту немудреную игру Павел Федотович с необыкновенным увлечением, волновался, сердился, когда ему не удавалось найти Галину подлодку. Галя от души веселилась, ей казалось, что уже давным-давно она знает Павла Федотовича. Она заливалась смехом над его промахами. Калерия Дмитриевна вышивала гладью дорожку и изредка своим спокойным голосом задавала Гале вопросы о жизни в детском доме.

Часов в шесть пообедали. Павел Федотович вызвал по телефону такси и отвез Галю в детский дом.

Поразительная новость

Директор Мария Лукьяновна производила впечатление на редкость уравновешенного человека.

Ровный, как натянутая ниточка, пробор разделял ее темные с сильной проседью волосы, собранные на затылке в аккуратный узел. Все складочки темно-синего платья, облегавшего высокую, полную фигуру, всегда были тщательно отглажены. Движения ее неторопливы, речь также нетороплива, звучна и ясна, — всегда понятно, за что она бранит или хвалит. Лицо доброе и какое-то светлое.

Если Мария Лукьяновна сердилась или огорчалась, легкие морщинки набегали между ее бровями, голос становился приглушенным и твердым. Но даже в минуты гнева она почти не повышала голоса.

Такой знали своего директора воспитанники детского дома. И никто из них не подозревал, как много волнений скрывалось за этим внешним спокойствием. Просто Мария Лукьяновна умела держать себя в руках.

После ужина Мария Лукьяновна вызвала Галю к себе в кабинет.

— Галочка, тебе понравилось у Поликеевых?

— Понравилось. Павел Федотович столько интересного рассказывал! Он такой веселый! Знаете, он везде-везде побывал!

— А Калерия Дмитриевна тоже тебе понравилась?

— Она тоже хорошая, — не задумываясь ответила Галя. — Ведь она его жена!

Мария Лукьяновна подавила легкий вздох, помолчала.

— Что бы ты сказала, Галочка, если бы Поликеевы предложили тебе совсем у них поселиться?

— Как совсем?!

— Павел Федотович и Калерия Дмитриевна хотят тебя взять на опеку, девочка. Чтобы ты у них жила. Ведь своих детей у них нет.

Галя растерялась.

— И… я уйду из детского дома? Не буду тут жить?

— Конечно, одновременно в двух местах жить нельзя. Ты будешь приходить к нам в гости.

Галя раскраснелась. Неужели у нее будет своя собственная мама? Правда, сколько ни думала Галя о маме, никогда не представляла ее себе такой, как Калерия Дмитриевна. «Может быть, она просто кажется такой… гордой? — с внезапной нежностью подумала Галя. — Ведь и папа же у меня будет. Павел Федотович!»

Внезапно ее худенькое подвижное лицо омрачилось.

— А Валерка как же?

— Ну, что ж Валерка? Постараемся, чтобы он не очень почувствовал твое отсутствие. У Валерки ведь есть мать. Она вот-вот получит комнату и тогда заберет его к себе.

— Мишеньки уже нет — забрали, — задумчиво сказала Галя. Мария Лукьяновна отметила про себя, что впервые Галин голос не дрогнул при упоминании об ее маленьком любимце. — Света Корнева все равно уйдет домой, как только ее папа с мамой вернутся с зимовки… К девочкам я часто-часто буду приходить в гости. И к вам тоже! — Галины глаза доверчиво улыбнулись.

— Я вижу, ты согласна. Ну и хорошо. Значит, все в порядке.

Мария Лукьяновна смотрела вслед уходившей Гале, и сердце у нее сжималось. Но зачем заранее терзать себя тревогой?

Поразительная новость разнеслась по детскому дому: Галя Макушева уходит, ее берут к себе полковник с женой!

Взволнованная, с горящими глазами Галя носилась по всем этажам, заглядывая то в спальни, то в пионерскую комнату, то в зал. Дом казался ей каким-то немножко другим, хоть и знала она в нем каждый уголок. Не верилось, что она и правда уедет отсюда.

Не только Софья Павловна, но и воспитательницы других групп говорили ей что-то ласковое, желали счастья. Девочки радовались за Галю, но и негодовали:

— Да зачем же именно Галю забирают? Пусть бы кого-нибудь другого. Уж очень жалко Галю! Нашу Галю увозят, куда это годится?!

— А кому же я буду секреты говорить? — жалобно спросила Маня Ветошкина.

Председатель детсовета Аркаша Петров подмигнул Гале:

— Эх, прособирался я тебя тогда за Юрку Пахомова пропесочить!

Всем Галя улыбалась немножко виновато. До чего же все тут у них хорошие! Она и не знала, что так ее любят.

Валерка подскочил к Гале. Губы и подбородок были у него по обыкновению вымазаны, на этот раз — чернилами.

— Что там врут, будто ты уезжаешь? Будто кто-то тебя, это самое… в дочки берет?

Галя обняла Валерку за плечи:

— Валерочка! Это… правда!

Маленькие глазки Валерки никогда еще не распахивались так широко. Секунду он остолбенело и как-то искоса вглядывался в Галю. Потом круто повернулся и побежал прочь, загребая своими косолапыми ногами.

Галя кинулась за ним, настигла его в самом конце коридора, поймала за рукав.

— Валерка! Я буду приходить…

Он отворачивался, пригибал голову к коленям, пряча лицо, толкая Галю локтями.

— Да что же это! — шептала Галя, насильно поворачивая к себе насупленное, угрюмое лицо Валерки.

Наконец ей удалось усадить его на диван. Пока не позвали их группу ужинать, Галя уговаривала Валерку, чтобы он без нее слушался. Она часто-часто будет его навещать и попросит, чтобы его к ней в гости брали.

Валерка сопел и молчал.

На новом месте

Все это было удивительно. Точно не на самом деле, а кто-то выдумал и рассказал Гале о ней самой.

Большое зеркало в спальне снова отразило тонконогую несмело державшуюся девочку. Но теперь девочка была не в воскресном платье, а в школьной форме.

«Мы же как приходили, всегда в домашние платья переодевались, — подумала Галя. — А тут я так и буду все в форме ходить?»

Жена Павла Федотовича достала из шкафа и протянула Гале что-то пестрое, яркое.

— Пока не сшили платьев, вот тебе халатик для дома.

И до чего же хорошенький был халатик! Вот бы девочкам понравился!

Когда Галя, смущенно улыбаясь, вышла в столовую, Павел Федотович рассмеялся:

— Ба-атюшки! Вот так царица Шамаханская! Из «Сказки о Золотом петушке», помнишь?

Галя тоже засмеялась. Потом нерешительно подняла глаза на Калерию Дмитриевну:

— А мне вас называть… мамой? Да?

На щеках Калерии Дмитриевны проступила легкая краска. Она посмотрела куда-то поверх Галиной головы.

— Пожалуй, не стоит… Называй меня лучше тетей Калей. Пока… Ведь мы тебя взяли на опеку…

Галя опустила глаза, покрепче сжала губы, чтобы они не задрожали.

— Ну, значит меня ты будешь называть дядей Пашей!

Павел Федотович сказал это после небольшой паузы, которая ему понадобилась, чтобы сделать свой голос очень веселым.

«Он хотел, чтобы я называла его папой», — обрадованно подумала Галя.

— Пойдем, я тебе покажу твою комнату, — сказала Калерия Дмитриевна. — Прежде тут было… вроде маленькой гостиной, — объяснила она.

Неважно, что тут было прежде. Но сейчас здесь стояла кровать, застеленная шерстяным пушистым одеялом с белоснежной накидкой на подушке. Белизной постели Галю не удивишь — у них в детском доме все спальни сверкают чистотой. Но вот небольшой письменный стол! На нем лампа под белым матовым абажуром, стеклянная чернильница с металлической крышечкой, красивая пластмассовая вставочка.

— Здесь ты будешь готовить уроки.

— Одна на всем столе? — спросила Галя.

Калерия Дмитриевна вопросительно взглянула на девочку и не нашлась, что ответить.

— Выдвинь-ка ящики! — посоветовал с плутовской улыбкой Павел Федотович. — Хорошо ли они открываются?

Галя, потянув за металлическую ручку, выдвинула ящик и ахнула от восторга: книги в разноцветных переплетах!

— Это мой подарочек тебе на новоселье! — Павел Федотович радовался не меньше Гали.

— Спасибо! Спасибо! — шептала Галя, перебирая книги. — Я прочитаю их, а потом Свете дам прочитать, хорошо? И Наташе, и Мане! А Вова из пятого класса, знаете, как любит читать!

Павел Федотович усмехнулся и погладил Галю по голове.

Одна

Дня через два после переезда Гали к Поликеевым, под вечер, Павлу Федотовичу позвонили по телефону и он ушел, обещав скоро вернуться. Калерия Дмитриевна пошла зачем-то в магазин. Галя осталась в квартире одна.

Она сидела в столовой на диване и читала. Но прочитав две страницы, подняла голову от книги. Что-то мешало ей, будто чего-то не хватало.

Как тихо кругом! Галя настороженно вслушивалась. Ни одного звука! Словно Галя оглохла. Смутное беспокойство охватило ее.

За окнами, за длинными прозрачными занавесями, все больше тускнел сумрачный дождливый день. С картины на стене печально светила рыжая луна над стоячей неподвижной водой. Открыты двери в спальню и в кабинет Павла Федотовича. Там в полутемной глубине все молчит…

Изо всех углов ползет тишина. Подбирается к Гале. А она одна! Совсем, совсем одна! Никогда еще она не чувствовала себя такой покинутой.

Сердце у Гали сжалось. Потом сильно забилось от внезапного страха. Вдруг сейчас кто-нибудь войдет? Кто же может войти? Только Павел Федотович или Калерия Дмитриевна. А вдруг… воры?

Галя плотнее забилась в самый угол дивана, поджала ноги, напряженно прислушиваясь. Кажется, чьи-то шаги? Нет, это над головой. На третьем этаже кто-то дробно пробежал. Через потолок слышно. Шажки мелкие, частые. Ребенок? У Гали отлегло на душе. Чего бояться?

И в эту самую минуту тишину разорвали громкие, страшные звуки: зашумело, защелкало, заскрежетало…

— Дя-адя-а Па-аша! — завопила Галя и заревела, как маленькая.

— Что? Что такое? — раздался встревоженный голос.

Яркий электрический свет залил комнату.

Павел Федотович в шинели, в фуражке, обеспокоенно наклонился над Галей.

— Что случилось? Почему ты плачешь?

Галя стремительно прижалась к сырой от дождя шинели:

— Там кто-то щелкнул… Железом лязгал! В темноте…

— А ты свет почему не зажгла? Каля-то где?

— Она в магазин пошла… Я не знаю, где выключатель.

Павел Федотович снял фуражку, сбросил на стул шинель и сел рядом с Галей. Широкое лицо его было необычно растерянно и полно жалости.

— Железом кто-то щелкал? Что ты выдумываешь? Начиталась сказок…

И тут опять негромко щелкнуло.

Глаза у Гали стали огромными.

— Слышите! Слышите!

— Да это в ванной! В трубах зашумело. — Павел Федотович расхохотался. — Неужели никогда не слышала? Иной раз так загрохочет, защелкает! Э-э, Галка, да ты трусишка! — Он посадил ее к себе на колени, обнял за плечи. — Ты маленькая дурочка, вот ты кто! Брали большую девочку, а оказывается, взяли маленькую. Это Калерия хотела большую. Не было у нас детей — с маленькими она уж совсем не привыкла… Я-то хотел маленькую, ну, не в пеленках, конечно, а все-таки поменьше. Видно, по-моему и вышло!

— А вот и не вышло по-вашему! — смущенно заявила Галя. — Потому что я большая.

— Да где уж там! И почему это «по-вашему»? Я тебе дядя Паша, так? Значит, все равно как отец. Ну, и говори мне «ты». Скажи: «Ты, дядя Паша, что-то стал толстеть».

— Дядя Паша… тебе вовсе не надо худеть, — тихонько сказала Галя.

Оба засмеялись. И не заметили, как вошла Калерия Дмитриевна. «Какая красивая», — как всегда, внезапно увидев жену Павла Федотовича, подумала Галя.

— У Гали лицо заплаканное? Что случилось?

— Представь, испугалась трубных звуков! — с улыбкой ответил Павел Федотович.

Брови у Калерии Дмитриевны слегка приподнялись.

— Каких это трубных звуков?

— Да в ванной фырчит иной раз. Вхожу, понимаешь, а она тут одна, в темноте…

— Не говорите! — шепнула Галя.

— Да, вот так-то! А ну, пошли, я тебе все-все выключатели покажу. И чтобы запомнила раз и навсегда!

Дядя Паша повел Галю от выключателя к выключателю. В передней сказал вполголоса:

— Да ты и не трусиха вовсе! Просто одна не привыкла, что я, не понимаю?

На секунду Галина голова прильнула к локтю Павла Федотовича.

Утром и днем

По утрам Павел Федотович и Галя завтракали вдвоем.

Ровно в семь часов полковник вставал по будильнику, почти никогда не успевавшему позвонить. Он открывал глаза без пяти семь, точно кто-то толкал его под бок, — так он объяснял Гале, — и нажимал на кнопочку звонка, еще только собиравшегося поднять трезвон.

По дороге в ванную дядя Паша тихонько стучал в дверь Галиной комнаты.

— Галка, вставай!

Услышав знакомый приглушенный голос, Галя вскакивала, одевалась. Когда она заглядывала в кухню, там на голубом венчике зажженной горелки уже закипал чайник.

Завтракали они всегда в кухне и очень старались не шуметь, чтобы не разбудить тетю Калю.

Первое время дядя Паша все делал сам: жарил яичницу, резал хлеб, ветчину, сыр. Потом это стала делать Галя. Только к яичнице дядя Паша ее не подпускал:

— Ладно уж! Еще обожжешься.

Гале доставляло огромное удовольствие приготовлять для дяди бутерброды, наливать ему чай — покрепче, как он любил, подвигать поближе вазочку с вареньем. В эти минуты она чувствовала себя взрослой, самостоятельной и очень нужной. Как же! Человек идет на трудную военную работу — надо же его хорошенько накормить.

Сидя за столом, покрытым клетчатой клеенкой, Павел Федотович смотрел, как Галя деловито и усердно хозяйничает, ходит от холодильника к столу, от стола к газовой плите. Все движения ее старательны, осторожны и, надо признаться, изрядно медленны. Украдкой Павел Федотович посматривал на ручные часы.

Если Галя особенно копалась, он говорил мягко:

— Разреши, я тебе помогу?

И через две минуты все было готово.

Отпивая чай, Павел Федотович спрашивал:

— А что, мальчишек в вашем классе по-прежнему больше, чем девочек?

— Конечно! — смеялась Галя. — Куда же они денутся? Дядя Паша, а я получила пятерку по географии.

— Знаю. Ты мне уже говорила.

— Да нет. Я еще одну пятерку по географии получила. Вчера. Об этой пятерке ты еще не знаешь.

— Молодец!

— А по арифметике все равно четверка. — Галя сокрушенно вздыхала. — Да еще с толстым минусом.

— Даже с толстым?! Ай-яй-яй! Тоненький минус еще куда ни шло, а толстый — беда прямо!

Оба хохотали. И оба испуганно закрывали рукой рот, оглядываясь на дверь.

Потом они шли по Московскому проспекту. Остановка автобуса, в котором ездил на службу Павел Федотович, находилась недалеко от школы. Выходило, что каждое утро он Галю провожал.

…К Галиному возвращению из школы вся квартира уже сверкала и блестела. Если бы Галя в каком-нибудь, самом укромном уголке кухни, ванной или передней, не говоря уж о комнатах, наткнулась на мусор, она решила бы, что ей померещилось. Пылинке, и той не было места там, где властвовала Калерия Дмитриевна. Особой метелочкой она смахивала пыль с каждой вазы и фарфоровой безделушки. По шкафам, подоконникам и стульям ежедневно прогуливалась тряпка. По дивану и коврам постоянно шаркал пылесос.

Разве плохая вещь — порядок? Конечно, отличная. Но если каждая вещь, будь то ажурная салфеточка, ваза с цветами или книга, как бы прикована незримыми цепями к строго определенному месту, то порядок может стать мученьем.

Как-то Галя оставила в столовой, на бархатной скатерти, тетрадку по арифметике. Она показывала ее дяде Паше и забыла там.

— Галя! — взволнованно окликнула ее Калерия Дмитриевна. — Чтобы этого больше не было! — Тонкий холеный палец указал на тетрадку. — У тебя есть свой письменный стол.

В другой раз в ящике Галиного письменного стола Калерия Дмитриевна обнаружила какой-то липкий комок в бумаге.

— Что это за гадость? — спросила она брезгливо.

Галя покраснела до слез.

— Это конфеты. Вы мне давали. И дядя Паша. Я отложила…

— Зачем? Тебе хочется сладкого, так спроси. Я тебе дам конфет.

— Я не для себя. Для Валерки, для близнецов Ситниковых… Ведь пойду же я к ним в гости…

— Какие близнецы? А, это ты про детдомовских детей? — догадалась Калерия Дмитриевна. — Пойдешь — так купим специально. А такую антисанитарию разводить немыслимо!

В детском доме Галя считалась аккуратной девочкой. Но Калерия Дмитриевна негромким ровным голосом, как бы вскользь, постоянно делала ей замечания: «Ты не повесила пальто на вешалку, а бросила его на стул. Нельзя быть такой неряшливой», «Галя, хорошенько почисти туфли, не думаешь же ты неряхой идти в школу?», «Пожалуйста, не задень за дорожку, еще уронишь вазу!».

Галя так боялась что-нибудь уронить, сломать, поцарапать, что в отсутствие дяди Паши почти не выходила из своей комнаты. Сразу после школы она обедала вместе с тетей Калей, тоже в кухне, но оттуда уже успевал выветриться утренний уют. Галя помогала тете Кале убрать посуду и сейчас же возвращалась в свою комнату.

В Галиной комнате

Эта комната стала свидетельницей многих тоскливых часов Галиной жизни.

За письменным столом так пусто… Галя пишет домашнее задание и невольно косится по сторонам. Так и тянет заглянуть в Валеркину тетрадку. Но ни Валерки, ни Ларисы рядом нет.

Что-то они делают сейчас? Наверно, тоже уроки готовят. А может быть, еще не начали… Просто ужасно, что она ни разу не съездила в детский дом! Одну ее не пускают. «Это на другом конце города, — говорит тетя Каля. — И вообще одной ездить в трамваях я не могу тебе разрешить». А отвезти туда Галю дяде Паше и тете Кале некогда.

Однажды за ужином пирожок с вишневым вареньем нечаянно раздавился у нее в руке, и вдруг Гале отчетливо вспомнилось, как Валерка принес раздавленное пирожное. Она положила пирожок на тарелочку, и слезы брызнули из ее глаз.

Дядя Паша переполошился:

— Что с тобой? Подавилась?

— Никогда не надо торопиться во время еды, — с легкой досадой произнесла тетя Каля.

Всхлипывая, Галя проговорила:

— Они думают, что я их забыла! Что я не хочу их видеть!

— Кто так думает? О ком ты говоришь? — спросила тетя Каля.

А дядя Паша сразу обо всем догадался и виновато сморщился:

— Ну, веришь ли, Галенька, никак не выбрать время! Свезла бы ее в детдом, а, Каля?

— Постараюсь, но точно обещать не могу. Я тоже очень занята… Галя, ты носовой платок опять где-то оставила?

Павел Федотович полез в карман, достал огромный носовой платок и задумчиво вытер Гале нос и щеки.

— Павел! Да ей же не два года!

— Пустяки! — рассеянно отозвался дядя Паша. — А знаешь что, Галка? Ты ведь можешь позвонить туда по телефону! И как это мы до сих пор не догадались? У меня есть номер детдомовского телефона. Спросишь, как они поживают, объяснишь, что ты никого не забыла, а просто всем очень некогда.

Теперь Галя нередко, когда тети Кали не было дома, звонила по телефону в детский дом. Один раз и девочки ей позвонили, звали приезжать к ним. Галя узнала, что теперь с Валеркой занимается комсомолка из института, который над детским домом шефствует. Она занимается с тремя отстающими. Но сам Валерка ни разу Гале не позвонил, хотя она и просила девочек заставить его это сделать…

Окно Галиной комнаты выходило на большой пустырь. Там кипела работа. Подъемный кран вытягивал длинную шею, словно гигантский гусь. Медленно поворачиваясь, он переносил с земли на строящийся этаж большую клетку, наполненную кирпичами.

Вот и они на даче строили мастерскую для «умелых рук». Даже первоклассники помогали таскать кирпичи и убирать мусор. А старшие ребята работали вместе с каменщиками.

Как весело было по утрам строиться на зарядку! Свежий воздух холодит голые руки и ноги. Ребята ежатся и смеются. Прогулки в лес и в поле!.. Да разве только на даче было хорошо?

Бесшумно в домашних туфлях входила Калерия Дмитриевна.

— Это ты так занимаешься? Беспрестанно в окно глядишь. Когда я мою листья растений, то в эту минуту только о листьях и думаю. Если не научишься сосредоточиваться, ничего у тебя не выйдет.

Тетя Каля хоть кого могла заставить делать так, как она хочет. Она садилась возле Гали с вышиваньем в руках, пока та готовила уроки. Стоило Гале начать рассеянно озираться по сторонам, как раздавалось непреклонное:

— Опять отвлекаешься? Если устала, — встань, подвигайся, пять минут займись гимнастикой.

Сама тетя Каля никогда не теряла времени даром. Весь день ее был строго распределен и заполнен самыми разнообразными занятиями. Отличная хозяйка, она держала в образцовом порядке всю квартиру, изучала английский язык, шила, вышивала, ухаживала за цветами, много читала, часто бывала в кино и в театре.

И для Гали она установила четкий режим дня: после школы — обед, затем двухчасовая прогулка, потом уроки. Вечерами, если не было дома дяди Паши, Галя читала.

Когда пятерки в Галином дневнике стали обычной отметкой, к ней два раза в неделю стала приходить учительница английского языка. Домашние задания по английскому тетя Каля всегда проверяла сама.

Она добросовестно заботилась о Гале. Но Гале пришлось бы очень плохо, если бы не дядя Паша. Заслышав его шаги, Галя вылетала из своей комнаты. Все вокруг моментально делалось веселым, уютным, интересным. Дядю Пашу ничуть не заботило, потеряла Галя носовой платок или нет, прибрала ли в ящиках стола. Его даже не очень волновало, не схватила ли Галя троечку. А вот что она видела на прогулке, с кем подружилась или поссорилась в школе и почему, в какой книге и что ей особенно понравилось, — все это занимало его так, будто он сам ходил в четвертый класс.

„Гусыня Серпуховская“

Гулять Гале разрешалось только во дворе, на улицу — ни шагу.

И Галя носу не высовывала за ворота.

Окруженный высокими жилыми корпусами двор был большой, с фонтаном, с дорожками, посыпанными гравием, с садовыми скамейками. В ясную погоду там гуляло много ребят. Галя затевала игры с малышами, к ней присоединялись девочки постарше.

С прогулки она возвращалась веселая, оживленная — ей казалось, что опять она побывала у дошколят в малышевой группе.

Но хорошие дни теперь выпадали редко. Дул холодный острый ветер, из серых туч сыпалась сырая крупа. А то часами сеял мелкий нудный дождик.

В плохую погоду Галя одиноко бегала по дорожкам, перескакивала лужи. Воображала, что путешествует по неизвестной стране. Вон та лужа — большое озеро в степи. Голый кустик с застрявшими кое-где бурыми комочками листьев — непроходимый лес. Блестящие от воды новенькие Галины ботики становились то болотными сапогами, то просто лодкой, в которой она переплывала море.

Задрав голову, она вглядывалась в окно шестого этажа. Может быть, «Гусыня Серпуховская» смотрит на нее через стекло?

Про себя Галя невольно употребляла это прозвище. Но вслух никогда так Тоню не называла. Ни разу, ни за что!

В новом своем классе Галя через несколько дней обнаружила, что мальчишки без конца дразнят одну девочку по фамилии Серпуховская.

— Здравствуй, Гусыня Серпуховская! — кричали они.

— А, Гусыня Серпуховская явилась! Как поживаешь, Гусыня Серпуховская?

Высокая сухопарая девочка в круглых роговых очках и правда напоминала гусенка. Свою длинную шею она еже вытягивала, вглядываясь в написанное на классной доске. Но мало ли кто кого напоминает, разве это значит, что надо изводить человека?

Услышав обидное прозвище, Серпуховская быстро оглядывалась, потом отворачивалась, втягивала голову в плечи, горбилась. Очки ее беспомощно блестели.

И Галя не вытерпела. Она вскочила за партой и крикнула мальчишкам:

— Какие же вы! Не товарищи! Вот у нас ребята никогда бы не позволили так дразнить кого-нибудь!

Мальчишки застыли от неожиданности: эта новенькая, такая робкая, застенчивая и вдруг — скажите, пожалуйста! — орет на них.

Первым опомнился Юра Киселев.

— У вас? — спросил он насмешливо. — Где это у вас?

— У нас… в детдоме!

— Так ты разве детдомовская?

Сорок пар глаз уставились на Галю.

Она покраснела. Но ответила с вызовом:

— Теперь — нет, а была! И не смейте дразнить эту девочку!

Карие глаза ее сверкнули так гневно, что озорники невольно стали смотреть куда-то в стену.

После уроков Тоня Серпуховская догнала Галю в школьном дворе.

— В какую тебе сторону? Я тебя провожу. Какая ты молодчина, не побоялась за меня вступиться! Эти Бычков и Семенов… Они и поколотить, могут. А ты, значит, была в детдоме? А где твоя мама? С кем ты теперь живешь?

Как это было приятно кому-то обо всем рассказать! С гордостью Галя говорила о своем детском доме: там все дружат между собой, никого не дают в обиду!

— У нас большие ребята, знаешь, какие умные! А маленькие в дошкольном секторе — вот уж кого я люблю! А, помню, раз у нас Маня с Валеркой поссорились, и как мы их мирили…

Разные случаи вспоминались Гале. Тогда они казались совсем неважными, о них и не думалось. А сейчас так приятно вспомнить!

Тоня слушала очень внимательно, удивлялась, расспрашивала о подробностях.

Из школы они теперь возвращались вместе. Оказалось, что живут они в одном доме, только на разных этажах.

На следующий же день Тоня пригласила Галю:

— Ты непременно ко мне приходи! Пойдем сейчас?

— Ой, что ты! Я не могу… — Галя покраснела.

— Почему?

— Меня тетя ждет…

Галя постеснялась признаться, что тетя Каля ей ни к кому не разрешает ходить.

Вскоре после переезда к Поликеевым, погуляв во дворе, Галя нерешительно спросила Калерию Дмитриевну:

— Можно, я пойду к Вере? Она меня зовет.

— К какой Вере?

— Она в пятой квартире живет. По третьей лестнице.

Лицо Калерии Дмитриевны стало недовольным.

— Уже узнала? Я не один год здесь живу и не знаю жильцов… Так вот, Галя, я терпеть не могу, когда дети шатаются по чужим квартирам. И тебе запрещаю это делать. От этого хождения по соседям только сплетни. Ты достаточно видишь детей в школе и во дворе.

Ослушаться Галя не смела. На площадке второго этажа перед квартирой Поликеевых они с Тоней прощались.

Но вот однажды четвертый класс отпустили раньше — не было последнего урока, физкультуры.

— Уж сегодня-то неужели ты не можешь зайти ко мне на минуточку? — упрашивала Тоня.

Поколебавшись, Галя решилась:

— Ну, только на одну минуточку… — она сильно покраснела. — Я тете Кале не скажу, она и не узнает.

— Все-таки она у тебя очень-очень строгая, да?

— Не строгая, а так просто…

Впервые Галя поехала на лифте. И прямо на шестой этаж. За стеклом странно, сверху вниз, проплывали ступеньки лестницы. Вдруг что-то громко щелкнуло, лязгнули чьи-то железные зубы. Галя вздрогнула.

— Не бойся! — сказала Тоня. — Это через этажи когда проходит, всегда так.

— Как зверь какой-то! — тихонько засмеялась Галя.

— Потому что техника, — успокоила ее Тоня.

В небольшой комнате, куда вошли девочки, было не очень-то прибрано: на столе стояла грязная посуда, на стуле валялось полотенце.

— Мама утром торопится, ей, знаешь, как далеко ездить на работу! Я сейчас все приберу, только покажу тебе что-то.

Откуда-то из-под письменного стола Тоня извлекла большую коробку и открыла ее. На кушетку посыпались вырезанные из картона и раскрашенные человечки, кот в сапогах, карета. Оказывается, Тоня мастерит бумажный кукольный театр — вот молодец!

Спускаясь по лестнице в свою квартиру, Галя приготовилась рассказать, что после физкультуры их еще немножко задержали в школе. Она переступила порог с волнением, страхом и стыдом. Вдобавок не могла придумать, зачем их задержали. Но ложь не понадобилась: тети Кали не было дома. Открыв дверь своим ключом, Галя с облегчением прочла записку в кухне на столе: «Обедай одна. Я уехала по делу».

Лиха беда — начало, так говорит пословица. Тайком от тети Кали Галя часто стала забегать к Тоне Серпуховской. Она ходила туда вместо прогулки во дворе.

Тонина мама работала счетоводом. Она была невысокого роста, — долговязая дочка ей почти до плеча выросла, — худенькая, близорукая и такая же добрая, как Тоня. В их комнате можно было встать, сесть и даже лечь куда угодно: хоть на кушетку, хоть на коврик на полу. Никто бы не осудил. Робкая в школе, Тоня держалась дома как старшая. Со строгой заботливостью она выговаривала матери: «Опять вчера теплое кашне не надела. А сегодня у тебя насморк. Беда мне с тобой!» Папа у Тони умер несколько лет назад, и Тоня с матерью были необыкновенно дружны.

Именно у Тони Галя стала понимать, что такое деньги.

Поселившись у Поликеевых, она вскоре спросила задумчиво:

— А кто вам столько всего дал?

— О чем ты, Галя? — спросила Калерия Дмитриевна.

И Павел Федотович смотрел с недоумением.

— Ну, все это… Диван. И стулья. Большое зеркало…

— Как так «дал»? — слегка раздражилась Калерия Дмитриевна. — Мы все это купили. На свои деньги.

— Купили? Где?

— В магазинах, конечно.

Павел Федотович стал объяснять Гале, что люди работают, за работу свою получают деньги, а потом на эти деньги покупают все, что надо: еду, одежду, мебель.

— Ну что за наивность! — пожала плечами Калерия Дмитриевна. — Бесхитростность, простодушие… это даже приятно. Но такое уж слишком!

— Чего ты удивляешься? — отозвался Павел Федотович. — В детском доме ведь все дают: ботинки, простыни… Откуда ей знать? Вот эта фарфоровая собачка, например, стоит тридцать рублей, — попытался он объяснить Гале.

— Как дорого! — ужаснулась Галя. — Ведь она такая маленькая.

— А за этот ковер мы заплатили полторы тысячи.

— Мало за такой большой, — серьезно заметила Галя.

Павел Федотович расхохотался.

Тоня и ее мама ничего Гале не объясняли. Но они при ней советовались, что купить, как истратить полученную зарплату, чтобы хватило до следующей получки. И Галя сама поняла, что заработанные рубли это — хлеб, и теплая шапочка Тоне, и яблоки, и школьные тетрадки…

Вскоре она удивила своих опекунов, вдруг заявив:

— Дядя Паша, вы с тетей Калей уж очень много денег на меня тратите, вдруг у вас не хватит до конца месяца?

— Прогресс! — изумился Павел Федотович. — Не беспокойся, маленькая, хватит.

Однажды Калерия Дмитриевна подозрительно спросила вернувшуюся с прогулки Галю:

— Где ты гуляла? На улице дождь, а у тебя пальто сухое.

Галя вспыхнула.

— Я под аркой стояла, где ворота…

В это время зазвонил телефон. Калерия Дмитриевна занялась разговором с приятельницей, и расспрашивать не стала, у нее было столько своих дел. Она жила своей жизнью, а Галя — своей. Тетя Каля приказывала, Галя подчинялась. Они приспособились друг к другу. И, может быть, так бы все и шло мирно и гладко, если бы не лилии.

Белые лилии

Сослуживец Павла Федотовича подарил Калерии Дмитриевне большой букет лилий. Он привез их с юга, где проводил отпуск. Лилии прилетели в Ленинград на самолете в продолговатом ящичке. Длинные стебли были засунуты в пробирки с водой, пробирки обложены сырым мохом, каждый цветок обернут тонкой папиросной бумагой. Так лилии упаковали в цветочном питомнике. Они прекрасно сохранились.

— Какая прелесть! — Тетя Каля была в восторге.

Лилии и правда были очень красивы. Белоснежные, причудливо изогнутые лепестки казались фарфоровыми. Вся комната стала нарядной от этого ослепительного букета.

Калерия Дмитриевна поставила лилии в свою любимую вазу из чешского хрусталя. Ваза красовалась на круглом тонконогом высоком столике. И так странно было видеть лилии на фоне окна: снаружи на подоконнике толстым слоем лежал снег.

Тетя Каля меняла воду в вазе, подсыпала туда немного сахарного песку и чуть-чуть аспирина. Прошла неделя, потом полторы недели, а лилии стояли все такие же свежие.

А потом наступил тот день… Сколько бы ни прожила Галя на свете, она никогда его не забудет.

Немножко Галя простудилась, и в школу ее не пустили. Часов в двенадцать дня тетя Каля уехала по своим делам. Перед уходом из дому она попросила Галю вымыть чайную посуду, не добавив всегдашнее: «Только, пожалуйста, осторожнее. Не разбей чего-нибудь!» И посмотрела она на Галю ласково. Галя подумала: «Все-таки тетя Каля хорошая. Просто уж такой характер у нее… совсем другой, чем у дяди Паши. Чем же она виновата? Может и сама не рада, что она не такая, как он…»

В этот раз тетя Каля так торопилась куда-то, что не успела заняться утренней приборкой. Чтобы сделать ей приятное, Галя по собственному почину осторожно смахнула воображаемую пыль с мебели, только не тронула безделушки на туалетном столике и на буфете. По столику, на котором стояла ваза с лилиями, она, чуть дыша, слегка провела тряпкой. Потом стала подметать щеткой пол.

Подметая возле окон, Галя посмотрела во двор.

Ребятишки играют. До чего смешные! Как неуклюжие медвежата! В зимних пальто руки поворачиваются плохо, торчат в стороны. На санках сидит Юрка, ему еще трех лет не исполнилось. А везет санки Катенька, она на будущий год в школу пойдет. Витьке второкласснику неймется. Весь снегом облеплен, на одной ноге конек, лезет к малышам, толкает санки сзади. Ой, да он хочет их отнять!

Галя бросила щетку и постучала пальцем по стеклу. Нет, не слышат. Тогда она влезла на подоконник, распахнула широкую форточку, высунулась:

— Витя! Зачем маленьких обижаешь?

Чистый, холодящий воздух потек в комнату. Запахло снегом, свежестью.

— Я не обижаю, — закричал Витька. — Они мои санки забрали!

Второй этаж невысоко, все слышно, как в комнате.

— Ну и пусть поиграют! Жалко тебе, что ли?

Юрка сполз с санок, топтался на снегу, задирая голову: откуда Галин голос слышится?

Витька дернул санки к себе. Они подтолкнули Юрку. Тот качнулся и опрокинулся лицом вниз. Секунда тишины — и малыш зашелся отчаянным ревом.

— Поднимите его скорей! Он стукнулся! — испуганно закричала Галя.

Витька подхватил Юрку под мышки, поставил на ноги. Галя вскрикнула: все лицо мальчика было залито кровью.

— Об конек мой стукнулся! — громогласно сообщил Витька. — У меня на коньке кровь.

— Ой! Да что же это? Надо водой кровь остановить. Не смей снегом! — закричала она, видя, что Витька уже загреб полную пригоршню снега. — Снег грязный! Не можете ничего!.. Витька, Витька! Тащите его сюда, ко мне!

Галя скорей-скорей спрыгнула с подоконника, опрометью кинулась в переднюю, отперла дверь. Витя волок ревущего Юрку. Катенька спешила за ними. Подхватив мальчика на руки, Галя сама внесла его в квартиру, положила навзничь на диван, схватила в ванной комнате первое попавшееся полотенце, намочила его под краном, прижала к Юркиной окровавленной щеке.

Витька и Катенька толкались в дверях.

— А можно нам? — нерешительно спросил Витька. — Тебя не заругают?

— Пальто снимите, ноги оботрите, там тряпка в передней. И ничего не трогайте!

Наспех отдав эти приказания, Галя открыла буфет, достала из вазочки шоколадную конфету и вложила ее в Юркин открытый рот. Крик прекратился, будто отрезали. Галя обмыла Юркины щеки.

Витя и Катя стояли у дивана, озирали столовую. Потом они осторожно двинулись вокруг стола, к буфету, к окнам.

— Собачка! Уточка! — Катенька радостно показывала пальцем на буфет.

Витьку фарфоровые безделушки не интересовали. Со всех сторон он разглядывал большой радиоприемник.

Галя склонилась над Юркой. Внезапно она услышала стук, звон. Быстро оглянулась… Нельзя было поверить глазам!

Хрустальные осколки мутно блестят в луже на полу. Валяются белые осыпавшиеся лепестки. Одна лилия раздавлена. Оторопевший, с вытаращенными от испуга глазами, Витька стоит на ней своим оттаявшим в комнате валенком.

Галя в ужасе смотрела на разметанные по полу лилии. «Надо подобрать, которые целые?..»

От громкого вопля Галя задрожала. Как в тумане она увидела в дверях высокую женщину в тети Калиной шубе. В первую секунду она не узнала свою приемную тетку: покрытое красными пятнами лицо женщины было некрасиво. Рукой в перчатке она провела по лбу, сбив на затылок меховую шапочку:

— Ты… Ты… Да как ты смела, дрянная девчонка!

Громко заплакала испуганная Катенька. Оглушительно заревел Юрка.

Двухголосый рев привел Галю в себя. Дрожащими руками она вытерла Юрке рот, обхватила его поперек туловища, потащила в переднюю. Витька и Катенька бросились за Галей. Калерия Дмитриевна брезгливо отступила, когда дети просунулись мимо нее.

Галя молча помогала ребятам одеться. Они торопились как на пожаре, оглядывались на дверь в столовую, от спешки не попадали руками в рукава.

Выпроводив ребят, Галя пошла в свою комнату и машинально села у стола.

Что теперь будет? Лилии, ваза… На диване, кажется, шоколад намазан… На полу наслежено…

В каком-то отупении, не смея шелохнуться, Галя просидела очень долго. В квартире стояла полная тишина. Стало смеркаться. Гале захотелось есть, потом пить. Но она продолжала сидеть неподвижно. Так она и задремала, склонив голову на сложенные руки.

Другого выхода нет

Галю разбудил громкий возбужденный разговор за стеной.

— Тряпки, цветы, стекляшки! — гремел голос Павла Федотовича. — Да пусть оно все провалится! Наплевать на это, понимаешь? Начхать, да и все!

Что-то проговорила Калерия Дмитриевна.

— Да понимаю я, что не в этом одном твои интересы! Все-все знаю… Если бы не эта внезапная командировка! А так все одно к одному… Но не выдумывай, что она плохо воспитана. Привела детей, так это как раз не доказывает… Ох, нескладица!

Все затихло. Немного погодя раздались шаги под дверью Галиной комнаты. Заботливо приглушенный голос спросил:

— Спишь, девочка?

Щелкнул выключатель. Галя зажмурила глаза от яркого света.

— Ты за столом? — изумленно воскликнул дядя Паша. — А тетя Каля сказала: ты спишь. А бледная! Галя, ты сегодня обедала?

Галя слабо мотнула головой.

— Боже мой! — пробормотал он. — Идем, покушаем! Я с голоду пропадаю.

Придерживая за плечи, он отвел ее в кухню, посадил за стол.

— Может, тут в виду чрезвычайных событий и есть нечего? Ага! Суп и котлеты в духовке…

— Я не хочу есть, — чуть слышно промолвила Галя. — Я… позвала ребят… Витька разбил вазу с лилиями.

— Ну и шут с ними — и с лилиями, и с вазой!

— Тете Кале не шут с ними, — так же тихо, безжизненным голосом сказала Галя.

Он крякнул:

— Чуть не обжегся! Тут с вами, пожалуй, спички зажигать разучишься!

— Юрка маленький поранил щеку о Витькин конек, поэтому я и позвала их… — Галя закрыла лицо руками и горько заплакала.

На пустой сковородке шипело, пригорая, масло. Павел Федотович сидел у стола, держа Галю на коленях.

— Не плачь, маленькая моя дурочка! Не рви мне сердце! — Он помолчал. — Галя!.. Ведь я уезжаю.

— Уезжаешь? Ты? — она еще не понимала вполне, но внутри у нее стало как-то пусто.

— В командировку посылают, Галенька! — Он привстал, шагнул к плитке, держа Галю под мышкой, повернул рукоятку газовой горелки под сковородкой и снова сел. — Далеко посылают. Да и надолго. Может, на год, может, на два.

— А тетя Каля едет с тобой?

— Нет, не едет. Никто со мной не едет. Один еду. Так-то.

Галя молчала. Зачем, куда он едет, она не спрашивала — она уже знала от него, что военным таких вопросов не задают.

— Я буду тебе писать, — сказал Павел Федотович. — И ты мне обязана отвечать, слышишь?

— Я не умею писать письма. Я никогда не писала!

— Да ну? Так-таки ни одного письма? — Он по-детски удивился.

— Конечно, — серьезно ответила Галя. — Кому же мне писать? У меня ведь никого-никого нет.

— А вот мне и будешь писать! — он прокашлялся. — Галенька! Еще хочу тебе сказать… Понимаешь, я когда ехал домой с вестью о командировке, думал: вот уеду, — Кале будет не так одиноко с тобой. И вы вдвоем даже крепче сживетесь. А тетя Каля… говорит, что ей… это самое… трудно будет без меня… И что…

Прямо глядя ему в лицо, Галя перебила:

— А меня примут обратно в детский дом?

Он был удивлен и тронут ее догадливостью и благодарен ей за то, что уже не надо было говорить того, что сказать было так тяжело и трудно.

— А примут меня обратно? — повторила Галя. — Ты попроси Марию Лукьяновну. А то куда же я денусь?

И тут Павел Федотович сделал такое, за что ему от любой воспитательницы попало бы: он вдруг заморгал и высморкался в подол Галиного платья.

— Пусть попробует тебя кто-нибудь не принять! — проворчал он глухо.

Возвращение

Ни о разбитой вазе, ни о погубленных лилиях, ни о других бесчинствах Галиных гостей между Калерией Дмитриевной и Галей не было сказано ни слова.

Вечером накормленная дядей Пашей Галя сразу легла спать, а когда наутро она вышла в столовую, там и следа не осталось от вчерашнего разгрома: пол блестел, на диван была наброшена свежая декоративная ткань.

Тетя Каля поздоровалась с Галей спокойно, с приветливой и прохладной вежливостью. Слова извинения застряли у Гали в горле. Калерия Дмитриевна озабоченно заговорила о том, что надо съездить в магазины, купить всякие дорожные мелочи для Павла Федотовича, и момент для извинения был окончательно упущен.

Через открытую дверь Галя увидела в спальне два открытых чемодана, большой и поменьше.

«Для дяди Паши, — подумала Галя. — Уже собирают его».

Красивая квартира показалась ей совсем чужой.

Пока Павел Федотович ездил на службу — в этот день ненадолго — и еще по каким-то делам, Галя читала в своей комнате. После обеда, необычно раннего, приготовленного наспех, тетя Каля сейчас же уехала, сказав «до свидания» мужу и Гале.

Посидев немного, Павел Федотович поднялся, сказал бодро:

— Ну, девочка, позвоню на автостанцию. Поедем и мы!

Галя поняла, что больше не увидит тетю Калю, и заволновалась:

— Ты скажи ей от меня «до свиданья»! Скажешь, дядя Паша? И что я прошу прощения за лилии. И за вазу.

— Будет исполнено! — Он сам обмотал ей шею шарфом, поправил шапочку, вытащил зажатую воротничком косичку.

Опять Галя ехала в такси. И совершила тот же путь, только в обратном направлении.

Но на этот раз дядя Паша не объяснял, где они едут. Молча, о чем-то сосредоточенно думая, он посматривал на Галю с растерянной нежностью, и чем дальше они ехали, тем все больше мрачнело его доброе широкое лицо с седыми бровями. Галя сидела рядом, крепко вцепившись пальцами в рукав его шинели.

Когда такси остановилось у ворот детского дома, дядя Паша сказал:

— Постой! Погоди! — Он притянул к себе Галю и крепко расцеловал ее в обе щеки. — Слушай, Галка! Ты все равно моя родная племянница, поняла? Я пришлю свой адрес, по какому мне писать. И если не станешь отвечать, пощады не жди! А вернусь — нагряну к тебе в гости! Ну, будь здорова, маленькая!

— Ты сразу напиши! — прижимаясь лицом к немножко колючему подбородку, сказала Галя.

Она проворно пошла к воротам.

— Фитюлька, подожди! А чемодан?

Шофер достал чемодан из багажника и поставил его на тротуар.

Галя обернулась.

— А зачем он мне?

— Как? Там твои платья, белье…

— Ведь у нас в детском доме все есть!

— Еще книги твои.

— А, книги — это хорошо!

В вестибюль к ним сразу вышла Мария Лукьяновна.

— Здравствуй, Галочка!

Она ни о чем не спрашивала, и Галя поняла: неизвестно когда дядя Паша обо всем ей рассказал.

Еще раз Павел Федотович поцеловал Галю, и застекленная тяжелая дверь захлопнулась за ним.

На момент ей показалось, что жизнь у Поликеевых, та, другая школа, Тоня Серпуховская — ой! Она с ней не простилась, какой ужас! — все было сном. Будто никуда она из детского дома не уезжала. Такое все вокруг привычное, свое: по обе стороны вестибюля — коридор, открытая дверь в кабинет директора, лестница, тишина в обоих этажах: сейчас время приготовления уроков. А ей, Гале, и уроки не заданы… Странно!

Какой-то мальчуган лет девяти, стуча каблуками, сбежал вниз по лестнице. Кто это, Галя не успела сообразить: спотыкаясь от торопливости, мальчик ринулся обратно наверх.

Как он успел так быстро сообщить о Галином появлении, непонятно. Но Мария Лукьяновна и Галя поднялись всего на несколько ступенек, а им навстречу со всех ног бежали девочки из Галиной группы:

— Галя! Наконец-то!

— Галочка, здравствуй! Как ты живешь?

— И не стыдно было так долго не приходить?

Ее стремительно обнимало сразу много рук. Кто-то целовал в щеку, кто-то прижался к плечу. Вон Света Корнева — значит, еще не вернулись с зимовки ее родители, вон Люба Попова, и Жанна, и Таня… Все говорят разом:

— Не толкайтесь, девочки! Я тоже хочу к Гале!

— Да не отпихивай ты меня, Ленка! Вечно тебе больше всех надо!

— Давайте посадим ее куда-нибудь, и пусть рассказывает!

Гурьбой девочки отвели Галю на диван в верхнем коридоре. Уселись вплотную, держа Галю за руки, обступили со всех сторон.

— За то, что ты так совсем не приходила, мы тебя до самого спанья не отпустим! — весело пригрозила Света.

— А я и не уйду никуда! — нахмурив брови, сказала Галя. — Я совсем приехала.

Сразу стало очень тихо. Но неловкое изумленное молчание длилось не больше полминуты.

— Почему совсем? Как так совсем?

— Он уезжает, дядя Паша! Далеко и надолго…

— На войну, да? — у Саши Прохорова загорелись глаза. — Он ведь военный, этот твой, который тебя усыновлял.

— И не усыновлял, во-первых, а на опеку, — терпеливо объяснила Галя. — Он мой дядя. И не на войну, а просто в военную командировку.

— Да сейчас и нет войны! Скажешь тоже! — Жанна толкнула Сашу, тот свалился с валика дивана. Ребята засмеялись.

— А у него ведь жена есть. Она тоже в командировку уезжает? — спросила Таня Верхова.

— Нет… А Валерка где?

— Да, наверно, голубей побежал кормить. Он же теперь голубятник!

— Как любит их, знаешь!

— А нам комсомольцы с завода подарили три пары новых голубей!

— Сизых две. И коричневых. А вчера учительница заболела, новая пришла, молодая. Нам книжку читала.

Наперебой Гале стали рассказывать о последних новостях: к новому году разучивают танцы и песни, Игоря Медникова забрала к себе тетка насовсем, поступили три новых мальчика и одна девочка, сбор одного отряда был прямо на заводе, в Красном уголке, их группа ходила на экскурсию в Зоологический музей… Нет, Гали здесь долго не было: сколько всего наслучалось!

— Галя, ты что же не идешь ко мне здороваться?

Галя вскочила с дивана.

— Здравствуйте, Софья Павловна.

Воспитательница обняла ее:

— А ты поправилась. Хорошо выглядишь. Ну, мы все очень рады, что ты опять с нами. А вы все отправляйтесь уроки учить. Только начали и выскочили…

В групповой Галя увидела, наконец, Валерку. Она сгребла его в охапку. Ее поцелуй пришелся ему куда-то за ухом. Валерка хихикал сконфуженно, отворачивался, ежился.

Приготовив уроки, он сразу убежал куда-то. К сидевшей возле Софьи Павловны Гале и не подошел, даже не взглянул в ее сторону.

«Отвык», — подумала Галя, и ей стало грустно.

А на другой день в школе, в своем прежнем классе, Галя встретилась с Зиной Черенковой.

Изумленная Зина ликовала, хлопала в ладоши, как маленькая.

— Какой случай замечательный, что ты вернулась! — восхищалась она. — Я так без тебя скучала, без конца, без конца думала, неужели я тебя больше никогда в жизни не увижу? И вот ты опять здесь! Знаешь, про тебя и Котька наш спрашивал: «А где это девочка, что играть умеет?» Точно я не умею играть, ну, не дурак ли? Ты к нам придешь непременно, обязательно, слышишь?

Гале стало совестно: Зина так радуется, говорит, скучала очень, а сама она вспомнила ли о ней хорошенько хоть два раза? Кажется, нет…

Кто моя мама?

Мария Лукьяновна с тревогой присматривалась к Гале Макушевой. Прежде живая, веселая, общительная девочка стала замкнутой, сдержанной. Временами она пристально, настороженно, с недетской серьезностью и как-то отчужденно вглядывалась в лица воспитательниц и ребят. Случалось, ее заставали забившейся куда-нибудь в укромный уголок. Она сидела неподвижно, с выражением тоски на лице. Иногда ее приходилось окликать по несколько раз.

Однажды Софья Павловна пожаловалась директору на Галину грубость.

— Галя грубит? — Мария Лукьяновна поморщилась, как от боли. — Это так на нее непохоже.

— Конечно, непохоже, — согласилась Софья Павловна. — Бросила пальто на окне в гардеробной. Я ей говорю: «Что же ты раскидала? Прибери!» А она мне: «А не все равно, где что лежит?» Резко так.

Мария Лукьяновна вздохнула.

— Пришлите ко мне Галю после ужина, — попросила она.

Покорно сложив на коленях руки, Галя с безразличным видом сидела на диване в кабинете Марии Лукьяновны.

— Ну, Галочка, как ты поживаешь?

— Хорошо.

— А по-моему, не совсем… — Мария Лукьяновна мимоходом, будто невзначай, прикрыла дверь в коридор и присела на диван возле Гали. — Вчера к нам приходила Мария Евдокимовна из завкома. Стала с ребятами беседовать, хотела с тобой поговорить, а ты повернулась и ушла. Ни за что обидела хорошую женщину. Она так любит детей…

Недоверчивая улыбка скользнула по Галиным губам.

— Я вижу, что ты не веришь… А ведь ты ее не знаешь! Люди бывают такие разные… — Мария Лукьяновна осеклась: девочка ее не слушала.

С внезапно запылавшими щеками Галя перевела дыхание.

— Я хотела вас спросить… — произнесла она запинаясь. — Хотела попросить… узнайте как-нибудь! Пожалуйста!

— Что узнать? Ты не волнуйся, говори спокойно!

— Кто моя мама? — в смятении вырвалось у Гали. — Кто? Ведь была же она! Дети без мам не родятся.

— Галочка! Послушай!

— Вдруг она живет где-нибудь? У многих наших ребят есть мамы. И моя вдруг есть… где-нибудь? Как вы думаете, кто она? — Галя зарыдала.

Мария Лукьяновна обняла Галю, прижала к себе.

— Девочка моя! Я не знаю… Неужели бы я тебе не сказала! Тебя маленькую нашли…

Галя оттолкнула обнимавшие ее руки.

— Кто она? Кто? Как же она… могла меня бросить?

— А почему, — тихо сказала Мария Лукьяновна, — ты непременно считаешь, что это она тебя бросила, твоя мама? Может быть, ее в живых не было, когда ты оказалась… брошенной. Не смей думать о матери плохо, когда ты не знаешь! А я так уверена, — голос ее зазвучал твердо, убежденно, — что она была хорошая. Слышишь? Уверена! И сколько людей хороших на свете, гораздо больше, чем плохих! Разве твой дядя Павел плохой?

— Хо-ро-ший! — пробормотала Галя.

— И он бы ни за что с тобой не расстался, если б не уезжал!

Галя опять заплакала, но совсем по-другому — тоненько, жалобно.

— Ой! Голова болит…

— Побледнела как… Ляг скорей!

Встревоженная Мария Лукьяновна уложила Галю на диван, пощупала ей лоб:

— Да ты горячая, как печка!

Она выглянула в коридор и первому попавшемуся воспитаннику приказала позвать медсестру.

* * *

Галя лежала на койке в больничной палате. Горячий туман окутывал ее, давил на голову, мешал дышать.

Над ней наклонялись какие-то тетеньки в белых халатах. Пришел дядя Паша, тоже в белом халате и в белой шапочке.

— Ты разве не уехал? — Гале казалось, что она крикнула очень громко.

— Что ты там шепчешь, а? — лицо дяди Паши приблизилось к ней и вдруг стало чужим, только глаза оставались его — светлые и добрые-предобрые.

Потом острая боль в ноге заставила ее вскрикнуть.

Чей-то голос уговаривал:

— Ничего, деточка, потерпи! Вот сделали укол — жар спадет…

Никто не замечал, что белые лилии, как змеи, ползут ей на грудь, лезут в лицо. Гале приходилось самой отталкивать их двумя руками.

— Да прогоните же их!

Плача от ужаса, она катилась с высокой горы в пропасть, а лилии скользили за ней. «Да как же ты смела, дрянная девчонка?..»

Сколько так продолжалось, Галя не знала. Однажды утром она открыла глаза и увидела окно. Оно было большое, светлое. Ясные стекла прозрачно сверкали в переплетах белых рам. За окном светило солнце и росло дерево. На ветках, искрясь, лежал снег.

Палата, вся белая, залитая светом, была уставлена кроватями. На одной из них лежала девочка с огненно-рыжими волосами и смотрела на Галю. И на других кроватях лежали или сидели какие-то дети.

У Гали ничего не болело, но, посмотрев вокруг, она вдруг очень устала. Закрыла глаза и заснула. И ей ничего не снилось.

Встреча

— Почему ты ничего не ешь? Температура спала. Теперь должна кушать! А то и не поправишься. Смотри, руки как спички стали…

Медицинская сестра садилась на табуретку возле кровати и сама протягивала к ее губам ложку с супом.

Из вежливости Галя съедала две-три ложечки. Потом отворачивалась:

— Не хочу!

Если сестра или няня настаивали, Галя начинала беззвучно плакать. Из-под плотно закрытых век катились на подушку слезы.

— Просто беда какая-то! — сестра со вздохом отходила от кровати. — Ну, что ты с ней станешь делать?

А Галя повертывалась лицом к стене. Она ничего не хотела: ни есть, ни разговаривать, ни смотреть ни на кого.

Сестра остригла ее машинкой. От этого голове было легко, прохладно и приятно. На кого она похожа теперь? На мальчика? Но думать тоже не хотелось…

Ребята все учатся — ну и пусть… И в школу не хотелось. Тоня Серпуховская где-то далеко-далеко осталась… Дядя Паша еще дальше. Может быть, и забыл ее уже? Нет, помнит, конечно. Но помнит так ужасно далеко, неизвестно где… Про маму даже Мария Лукьяновна не может узнать. Мамы не было, нет и не будет никогда.

Галя начинала плакать, бессильно и неслышно. Она много спала, а то лежала просто так, с закрытыми глазами, тихо-тихо, делая вид, что спит. Лишь бы ее не трогали.

Как-то днем до нее донеслось сквозь дрему чье-то хныканье и басовитый голос няньки:

— Вот я тебя, сынок, укрою! Тепленько будет, хорошо…

Галя открыла глаза. На пустую кровать справа от нее толстая няня укладывала нового больного. Это был мальчик лет трех с половиной. Едва няня отошла, он сейчас же сел, жалобно хныча.

Все лицо у него было красное, в скарлатинозной сыпи, белым треугольником резко выделялись нос и подбородок, черными пятнами — круглые глаза. Он испуганно таращил их по сторонам.

Неужели?! Сердце у Гали заколотилось. Она оперлась на локоть, вся подалась вперед… Чудо какое!

— Мишенька! — изумленно окликнула Галя слабым голосом.

Мальчик повернул голову. Сделав усилие, Галя села и спустила ноги с кровати. Ее немножко шатало.

— Ты не узнаешь меня? Мишук! Маленький мой! Ведь это же я, твоя мама Галя!

— Мама Галя в детском доме живет, — хрипло произнес мальчик. Он помолчал. — У мамы Гали волоса. Вот!

— Волоса? — как эхо, повторила Галя. — Ах да, я же стриженная!

Она улыбнулась. Два колеблющихся шага — и вот она сидит на Мишиной кровати, обхватив его двумя руками. От радости Галя тоненько смеется. Она счастлива!

— Это что за обнимки такие? — Толстая няня спешила к ним. — Ишь ты! Пластом лежала, ложку каши не заставишь проглотить, а тут — на тебе! Марш на свою кровать!

— Да она же его мама Галя! — вступилась рыжая девочка.

Прижимая к себе Мишу, Галя оглянулась на нее с благодарностью. Как же она ее прежде не замечала?

— Родные, что ли? — спросила няня.

— Нянечка! Это наш Мишенька! Он в нашем детском доме жил! — радостно объяснила Галя.

— Повстречались, значит? — одобрила нянька. — Экая вам благодать! А на постель свою, все одно, отправляйся! Обход сейчас будет.

Радость

Врач, высокий, широкоплечий, светлоглазый человек, весело подмигнул Гале:

— Что, свечечка, поправляешься? А ты как, морковная рожица? — Он пощекотал Мишу под подбородком. — Глаза-то зачем в ваксу окунул?

Каким шутником оказался этот доктор! Ребята, сидя на своих кроватях, ему заранее в рот смотрели: чем он их рассмешит?

И другие врачи, сестры, нянечки были просто замечательные люди.

— Иди, помощница, утешай Ниночку! — подзывала Галю дежурная сестра. — Сейчас ей укольчик будет.

Галя придерживала за плечи шестилетнюю белокурую Ниночку, распростертую в кровати на животе, и приговаривала:

— И не больно! И не больно! Один миг! А зато поправишься быстро! Вот и все, пожалуйста!

— Сказку расскажи за то, что я не кричала! — повернув к Гале залитое слезами лицо, требовала Ниночка.

Галя подолгу рассказывала сказки, читала вслух книги, которые нашлись в библиотеке скарлатинного отделения. Миша неизменно сидел у нее на коленях. Болезнь у него была легкая, температура спала через два дня, но капризничал он много. Во время уколов отчаянно орал, вцепившись руками в Галю, не хотел есть.

Теперь Гале все приходилось съедать. Оставь-ка хоть кусочек на тарелке, — Миша закричит:

— А сама? А сама? Мне велишь! Какая!

— Ох, мама Галя, избалуешь ты молодца окончательно! — укоряли ее сестры.

Толстая няня, тетя Стеша, положила на табуретку у Галиной кровати большущий пакет:

— Ну, пляши, мама Галя! Корреспонденции тебе целая куча. А это передача. Зараз к письмам приложена.

Галя с недоумением переводила глаза с пакета на сложенные записки. Что это? Откуда?

Она разорвала плотную оберточную бумагу. Апельсины! Как много! На всю палату хватит. Печенье в пачках. Мармелад.

Галя живо раздала апельсины и развернула записки.

Все внутри у нее затрепетало. Да неужели это ей одной столько написано?

«Дорогая Галя! Мы знаем, что тебе лучше, что скоро ты совсем поправишься, и очень радуемся!»

Кто это пишет? «Мария Лукьяновна». Милая, хорошая Мария Лукьяновна!

«Тебе пришли две открытки от Павла Федотовича…»

На момент буквы запрыгали. Галя впилась глазами в строчки.

«Одна еще прежде, а другая сегодня утром. Тогда я не могла тебе переслать, — у тебя была очень высокая температура. Но сейчас тоже не посылаю, а переписала для тебя текст. Открытки очень красивые, ты, конечно, захочешь их сохранить, а из скарлатинного отделения их не вернут. Павлу Федотовичу я уже написала, что ты больна.

Будь умницей, моя девочка, слушайся врачей».

А на обороте того же листка стояло:

«Галка моя, здравствуй! Все думаю о тебе. Осматривал незнакомый город. Говорят здесь не по-русски. Работы много. Пиши, как живешь. Будь здорова! Твой дядя Павел».

И ниже, с новой строки:

«Дорогая Галя! Что же ты не написала ни строчки? Я начинаю беспокоиться и сердиться. Ходил в здешний зоосад, видел слона. Эта обезьянка на открытке немножко похожа на тебя, но, конечно, ты гораздо красивее. Большой привет от меня всем твоим ребятам, воспитательницам и Марии Лукьяновне! Твой дядя Павел».

Дядя Паша! Седые брови нарочно хмурятся, а глаза смеются. Как хорошо, что Мария Лукьяновна уже ответила ему и он знает, что Галя не бессовестная, не просто так не писала.

Хорошо, что существует тихий час. Впервые с тех пор, как появился в палате Миша, Галя была так рада тихому часу.

Лежа и стараясь не шуршать, она под сонное дыханье спящих детей читала драгоценные бумажки.

Коротенькие записки от девочек. Света, Люба, Сима пишут: «Поправляйся скорей! Мы без тебя скучаем».

А вот записка подлиннее:

«Милая Галочка! Я пишу у вас внизу на диване. Мама ждет. Она не отпустила меня одну — очень далеко, и боялась, что я сама не найду. Как я тебя разыскала, это целая история. У лифтерши я узнала, что ты вернулась в детский дом, потому что твой дядя Паша уехал…»

Да кто же это пишет? Недоумевающая Галя заглянула в конец листочка и чуть не ахнула на всю палату. Тоня! Тоня Серпуховская! Чудеса!

«Потом в канцелярии нашей школы мне сказали, где твой детский дом, и мы с мамой поехали, а ты в больнице. Галочка, поправляйся и приезжай ко мне! Тоня Серпуховская».

А глупые мальчишки ее «Гусыней» называли!

Вошла сестра и сказала шепотом:

— Думаешь, я не вижу через стекло, что ты тут читальню устроила? Спи сейчас же. И глаза портишь, сумерки в комнате.

Когда сестра, убрав письма в тумбочку, оглянулась, Галя уже спала, продолжая и во сне счастливо улыбаться.

Дома

Выписалась Галя из больницы позднее Миши, хотя поступила раньше. У нее вдруг распухли железки на шее. Пока не вылечили это осложнение после скарлатины, ее не отпустили.

Завуч Екатерина Дмитриевна привезла Галю в детский дом. Едва они вошли, Екатерину Дмитриевну позвал зачем-то завхоз.

В знакомом вестибюле тишина: все ребята в школе. Как всегда, дверь в кабинет директора открыта. Галя никогда не задумывалась, почему она всегда открыта и прикрывается ненадолго, только когда приходят совсем посторонние посетители. Но это хорошо, что дверь бывает открыта…

Бесшумно Галя подошла к этой двери. Директор сидела за столом и что-то писала. Но вот она положила ручку, сняла очки и задумалась.

У Гали дрогнуло сердце: эта пожилая, полная женщина с усталым и добрым лицом — до чего она своя, близкая, родная. Услышав шум шагов, Мария Лукьяновна подняла голову. Лицо ее озарилось радостью. Она быстро встала, протянула руки навстречу.

Галя бросилась к ней, обеими руками обвила ее шею, прижалась.

— Вернулась? Наконец-то! Родная моя, — прошептала Мария Лукьяновна, целуя Галю. Она сняла с нее шапочку. — Стриженная! Ежик какой смешной! — Провела рукой по Галиной голове. — Как я беспокоилась о тебе, девочка моя! Теперь все будет хорошо. Ты опять дома!

— Вы… — тихонько сказала Галя. — Вы — наша мама!

— Ну конечно! А ты не знала, глупенькая? Ну, как ты? Совсем хорошо себя чувствуешь?

— Совсем. Я там Мишеньку видела! Подумайте, мы в одной палате были!

— Да знаю я, знаю — засмеялась Мария Лукьяновна. — Все знаю…

— Сколько я в школе пропустила — ужас! — с тревогой сказала Галя. — Что же со мной будет? Хорошо хоть, что зимние каникулы были, никто не занимался…

— А я уже договорилась с Майей Владимировной. Знаешь, из института лаборантка? Она с Валериком Громовым и Петей Ерошиным занималась, а теперь с тобой займется.

И об этом подумала Мария Лукьяновна — что за человек!

А потом из школы пришли ребята… Уже к концу дня Галя, сначала только смеявшаяся смущенно, стала сердиться: все наперерыв ухаживали за ней. «Не устала ли ты? Может, отдохнешь?», «Не толкай Галю, она еще слабая!» В столовой дежурные кричали в окошко раздатчикам: «Гале Макушевой наложите побольше. Ей поправляться надо». «Ты не скачи зря, — говорила Софья Павловна, — не утомляйся». Мария Лукьяновна зашла в спальню: «Немножко отставьте от окна Галину кровать — не надуло бы».

На Марию Лукьяновну рассердиться Галя не могла, а на ребят накинулась:

— Да что вы обо мне, как о стеклянной? Вернулась в свой дом, а тут меня всякими заботами хотят извести! Опять заболею да в больницу попаду из-за ваших приставаний!

— А мы тебя никуда больше не отдадим — ни в больницу, никуда! — решительно заявила толстая Сима.

Да что же это такое?

В феврале через город пролетали метели. Снегу навалило столько, что снегоочистительные машины не успевали его сгребать своими клешнями. Вьюжный ветер скособочил сугробы — снежные валы, лежавшие вдоль реки Карповки, накренились на один бок. На кривой верхушке сугроба неуклюже скакала большая ворона.

Котя Черенков стоял в воротах своего двора. С подчеркнуто небрежным видом засунув руки в карманы коротковатого пальтишки и устремив взор на сугроб, он неумело и пискливо насвистывал.

Можно было подумать, что он поглощен скачущей вороной и совсем не слышит обидных криков девочки в малиновом капоре. Девочка, ростом не выше Коти, стояла поодаль на заснеженном тротуаре и кричала пронзительно и негодующе:

— Вот как соберутся наши из первого «г», они тебе покажут, покажут! Узнаешь, как толкаться!

Эта девчонка совсем не из их двора, а просто откуда-то из соседнего дома, лазила по сугробу напротив Котиных ворот. И ничего он ей не сделал, только немножко толкнул в спину. А она возьми да и заройся носом в снег!

Какая-то высокая девочка в вязаной шапочке прошла мимо Коти в ворота. Но вдруг повернула обратно.

— А ведь ты Котя? Я тебя сразу не узнала, так ты вырос!

Худенькое улыбающееся лицо девочки с большими карими глазами вроде он и видел когда-то.

— Зина дома, да? Ну, я пошла. Еще увижу тебя, если ты не очень долго будешь гулять.

Крикунья в малиновом капоре стояла на порядочном расстоянии и не могла слышать их разговора. Едва высокая девочка скрылась во дворе, первоклассница снова принялась вопить:

— Ага! Вот я твоей старшей сестре нажалуюсь, какой ты озорник, в сугробы толкаешься!

— А ты же мою сестру не знаешь!

Девочка расхохоталась.

— А сейчас-то я ее видела! С тобой стояла. Что, съел?

— Эта, что стояла? — удивился Котя. — Какая же это сестра? Вовсе незнакомая!

А в квартире Черенковых всех привела в недоумение бабушка.

Когда Зина ввела в столовую худенькую, стриженную под мальчика девочку, бабушка всплеснула руками, роняя спицы, бросилась к гостье и заключила ее в объятия.

— Степушка! Родной мой! Милый! — бормотала она, целуя Зинину подружку.

Все разинули рот. Пораженная Зина воскликнула:

— Бабушка! Это же Галя! Как ты ее называешь?

Зинина мать выпустила из рук шитье. Зинин отец отложил газету. Оба с изумлением наблюдали неожиданную сцену.

Галя ничего не понимала, но тоже прильнула к старушке, поцеловала дряблую морщинистую щеку.

Гладя ее по голове, бабушка сказала:

— Как вошла ты, милушка, ну, гляжу: вылитый Степочка! Волосы стриженые, шейка худенькая, вытянутая. Он, да и только! Когда ему годков одиннадцать было, точь в точь такой был. Ты-то, Ксеничка, не помнишь разве? — обратилась она к дочери.

— Всех ты, мама, напугала, — сказала Ксения Петровна. — Галочка, нам Зина рассказывала, что ты долго болела. Теперь хорошо себя чувствуешь?

— Давно уже совсем хорошо, — ответила Галя. — Спасибо. Бабушка, — спросила она робко, — а кто это Степочка?

— Сыночек мой, деточка. Уж больно ты мне его напомнила… Звонят…

— Зина, открой! — велела мать. — Это Котя, должно быть.

Котя ворвался красный, весь в снегу.

— Вот эта самая девочка к Зине шла, — заговорил он возбужденно, показывая на Галю, — а там одна девчонка пристала ко мне, что это моя сестра! В таком капоре девчонка. И не верит, говорит: «Ты на нее похож!» А ты мне, бабушка, говорила, что я на дядю Степу похож! Что ж мне, на всех людей похожему быть?

— Оба вы и похожи на Степу, — ответила бабушка и торопливо пошла из комнаты.

— Котька, ступай почистись! А вы, девочки, идите играйте.

— Мальчиком я Степана не знал, — задумчиво проговорил Леонид Иванович, когда девочки вышли. — Но эта девочка и взрослого его напоминает. Ты разве не находишь?

— Сама я не подумала, а как мама сказала, так вижу: и верно. Но, может быть, нам так кажется? Случайное сходство? Тип, безусловно, тот же. У Степы были такие же карие глаза, глубокий разрез… И форма лица…

Вошла бабушка и протянула дочери и зятю две выцветшие фотокарточки:

— Тут Степочке одиннадцать лет, а вот здесь десять, в третьем классе снимали. — Бабушка утирала слезы.

— Нос у девочки потоньше, — промолвил Леонид Иванович, рассматривая фотографию. — Но вообще… Поразительно!

Они посмотрели друг на друга.

— Да что же это такое? — тихо воскликнула Ксения Петровна.

Личное дело Макушевой Галины

На столе директора детского дома лежала раскрытая папка: «Личное дело воспитанницы Макушевой Галины Викторовны». Родители Зины и Коти Черенковых вчитывались в каждую бумажку.

— Справки из милиции, из детского распределителя, из Дома ребенка… И везде «Галя Макушева», а наша ведь Леночка или Гуля, как ее называли, Емельянова. Ничего нам эти бумаги не дают. — Ксения Петровна сокрушенно покачала головой. — А ведь похожа она на Степу и правда поразительно!

— Детский дом ничем больше вам помочь не может, — сказала Мария Лукьяновна. — Но советую все-таки сходить в то отделение милиции, откуда девочка попала в распределитель. Может быть, там записаны еще какие-нибудь подробности. Они же просто дают выписку…

— Времени-то много прошло! — заметил Леонид Иванович.

— Архивов не выбрасывают. Это отделение милиции в районе Лиговки… Кстати, вы говорили, что ваша маленькая племянница до исчезновения жила именно в этом районе?

— Да, но пропала она в Таврическом саду, — сказала Ксения Петровна.

— А называла она своего отчима папой?

— Называла. Но почему вы спрашиваете?

— Помнится, вы говорили, что его зовут Виктор Анатольевич, а у нашей Гали отчество «Викторовна». Конечно, это может быть чистым совпадением…

— Как вы наблюдательны! — сказал Черенков. — Нам и в голову не пришло.

— Не будем строить догадки. Надо попытаться еще раз все выяснить… А по воскресеньям к вам в семью Галя пусть ходит. Она приходит от вас всегда такая радостная. И Зину мы уже давно знаем, — Мария Лукьяновна улыбнулась.

— Избалованная она у нас, — смущенно призналась Ксения Петровна. — Но с Галей она очень хороша: во всем старается ей уступить, даже угодить.

— Очень это нашей Зине полезно — кому-то уступать, — добавил Леонид Иванович.

За воротами детского дома Черенковы постояли в раздумье. Потом пошли потихоньку.

Синели снега. Мутная мгла спускалась на город.

— Знаешь, что я придумала, — сказала Ксения Петровна. — Давай завтра сразу после работы съездим к этой тетке Олимпиаде, с которой Гуля была в саду. Пусть она расскажет, как все было!

— Съездим, если хочешь. Ты, главное, не волнуйся. Даже осунулась за эти дни…

— Маме пока ни слова, что мы выясняем, — попросила Ксения Петровна. — А знаешь, она Галю «Гулей» называет.

— И я заметил. То Галей, то Гулей. Странно, что она не требует, чтобы выясняли. Только просит: «Возьмем ее к нам!»

— Мы ей правильно сказали, что не так это просто. В Гороно и в детском доме могут и не согласиться, ведь ее уже брали на опеку… неудачно…

А на следующий день под вечер Леонид Иванович вел жену через поселок Тайцы к пригородному поезду.

Ксения Петровна плакала, спотыкалась, гневно повторяла:

— Какая подлость! Так обмануть!

— Мы сразу с поезда поедем в милицию на Лиговке, — сказал. Леонид Иванович. — Действительно, с ума можно сойти! Бабушка бедная без конца ходила в этот сад…

До самого Ленинграда, сидя в поезде, они вспоминали подробности свидания с теткой Гулиного отчима.

Жила тетка Олимпиада в том же домике с палисадником и небольшим огородом, что и восемь лет назад. Но теперь дом покосился, железо на крыше прохудилось. Дом состарился, имел запущенный вид, и такой же вид имела его владелица. Прежде массивная, грузная, но крепкая пожилая женщина превратилась в худую, изможденную старуху.

Черенковы присели на табуретки у стола.

— Стульев-то нет, простите, — скрипучим голосом сказала тетка Олимпиада. — Старые поломались, новых купить не на что. — И добавила со злой усмешечкой: — Все сбереженья вымотал мой-то… преподобный… А теперь, конечно… не нужна стала! Болею, доходов никаких…

— Вы о ком, Олимпиада Егоровна? — стараясь говорить участливо, спросила Ксения Петровна.

— Да племяш мой, Витька. Сколько я на него тратилась, чем только не помогала, как о сыне родном заботилась. А теперь и на порог меня не пускает… Да это я так — к слову. Вы, наверно, насчет картошки. Мешков пять осталось, могу продать.

— Нет, нет, мы не за картошкой. Мы с мужем приехали к вам… Олимпиада Егоровна, вы меня не узнаете? Я как-то была у вас с моей матерью, Гулиной бабушкой…

У тетки Олимпиады потемнело лицо.

— Какая такая «Гулина бабушка»? — спросила она угрюмо. — Ничего я не знаю!

— Ну как же! — заволновалась Ксения Петровна. — Ваш племянник Виктор Анатольевич был женат на вдове моего брата. У Наташи была девочка. Она гуляла с вами в Таврическом саду…

Тетка мрачно смотрела куда-то в угол.

— Он же тогда заявлял, Витька.

— Очень похожая на Степу девочка была найдена на Литовской улице, недалеко от дома вашего племянника…

— Теперь? — угрюмый взгляд остановился на лице Черенкова.

— Да не теперь! — нетерпеливо сказала Ксения Петровна. — А тогда, она была на Лиговке подобрана семь лет назад, сейчас она в детском доме. И отчество у нее «Викторовна»…

— Я ничего не подписывала! — перебивая Ксению Петровну, резко сказала тетка Олимпиада. — Моей рукой там, в заявлении, и буковки не проставлено. Все он сам, Витька…

— Но вы нам, пожалуйста, расскажите все, как было! Все подробно вспомните!

— Нечего мне вспоминать! Это уж пусть Витенька вспоминает, куда он девчонку дел!

— Как «дел»? — в ужасе спросила Ксения Петровна. — Вы же с ней в Таврическом…

— Да какой там Таврический! — голос у тетки Олимпиады вдруг обрел прежнюю сварливость. — Ни в каком Таврическом я с ней не была. Упустил он ее сам как-то из квартиры, а то и нарочно на улице бросил — с него станется! И еще недели полторы заявить собирался…

— Но как же это? Как же? — воскликнула Ксения Петровна.

— А что — как же? — с раздражением заговорила тетка Олимпиада. — Пришла я в тот день к Витьке, а квартира пустая — ни его, ни девчонки. Приехал он вечером, я его спрашиваю: «Девчонку у приятеля на даче, что ли, оставил?» Он говорит: «Ты что? Я уходил, она спала, ее и не слыхать было». Ну, осмотрели мы всю квартиру — нигде ее нет. Он говорит: «Тут контролер из электротока приходил. Не утащил же он ее?» Да чего чепуху-то молоть! Зачем она контролеру? Я говорю: «Может, сама во двор вышла? Вечно гулять просится». А он злится: «Через запертую-то дверь?» А все время она была заперта? Мало ли что он уверяет, а спросонок да после выпивки мог и не помнить. Подумал он и говорит: «Если кто про девчонку спросит, скажу, что я ее к тебе за город отвез». Ведь не нужна она ему была вовсе, каждый день меня попрекал: «Надо ее сдать куда-нибудь! Опять не разузнала насчет детдома!»

Ксения Петровна тихонько плакала.

— Дальше! — сказал Черенков, когда тетка приостановилась.

— Я-то тут не ответчица, все он, Витька! Мой дом я ему, ясное дело, запретила сюда припутывать, требовала, чтобы заявил. А он на квартиру указывать не хотел: обыскивать, говорит, будут. Ну и придумал про Таврический, благо в другом районе, от дома подальше. Да еще и собирался долго. Вот вы его и припирайте к стенке, Витеньку прекрасного, пусть ему мои слезки отольются, сколько он меня потом обижал! А мое дело сторона.

В детской комнате милиции на Лиговке нашлась подробная запись, сделанная инспектором в августе 1949 года. Там было сказано, что трехлетняя «потеряшка» называет себя не то Галей, не то Гулей, фамилию произносит неясно: «Мокусева» или «Мокрусева», возможно, что это «Макушева» или «Макрушева». На вопрос, как зовут папу, ответила — «Витя», как зовут маму, — ответила «Натаса». Очевидно, имя отца — Виктор, матери — Наталья…

Бабушка и внучка

Весеннее солнце заглядывало в окна. В открытую форточку вместе с теплым воздухом врывались чириканье воробьев и веселые крики ребят, пускавших кораблики в лужах на дворе.

— Окна пора открыть и вымыть, — озабоченно сказала бабушка. — Да вот руки не доходят.

— Твои руки пусть и не дойдут до окон, — отозвалась Галя, поднимая голову от учебника. — Неужели мы не отковыряем замазку и не вымоем рамы и стекла? Правда, Зина?

— Что ж… можно, — без особого энтузиазма согласилась Зина. — Я еще не мыла, но можно попробовать.

Девочки учили уроки за большим обеденным столом. На другой половине стола бабушка что-то кроила. Время от времени она снимала очки и отправлялась на кухню помешать в кастрюлях.

Мысленно Зина пересчитала окна у них в квартире, — в столовой два, в спальне два, в кухне — одно, — и легонько вздохнула. С тех пор, как поселилась у них Галя, жизнь стала интереснее, но кое в чем труднее.

Галя старается бабушке во всем помочь.

А Зине же неловко сидеть сложа руки, когда Галя подметает, стирает, моет посуду, штопает Котькины чулки. Приходится и ей заниматься домашней работой.

Уже недели три прошло, как Галя у них поселилась, а Зина все не может опомниться, что выпала ей на долю такая редкая удача: лучшая из ее подруг оказалась ее собственной двоюродной сестрой. Кто бы мог подумать! Зина гордится перед ребятами всех четвертых классов, а у них в школе четыре четвертых класса: у других-то ребят, небось, не нашлась сестра, а у нее нашлась! И Галиным дядей Павлом Зина тоже гордится, хоть и не видела его никогда. Но она читала его письма. Галя ей все показывала: и первые открытки, и письма, где дядя Павел писал: «Эх, Галка, Галка! И как тебя угораздило заболеть скарлатиной?», и то письмо, где он удивлялся и радовался, что Галя нашла своих родных…

— Бабушка, а когда мы теперь к Мишеньке пойдем? — спросила Галя.

Маленький черноглазый Мишка один раз побывал у них со своей мамой, а то все бабушка с Галей к ним ездят. Зато девочки из детского дома приходят постоянно, и Галя в детский дом очень часто бегает. Она детский дом по-прежнему своим считает. Говорит: «Вот я богатая какая стала: два родных дома у меня, просто удивительно!» Изредка приезжает Тоня Серпуховская. Галя говорит, что она очень умная. Может быть это и верно, только Зине не нравится, что Галя так к Тоне привязана, могла бы и поменьше восхищаться Тониным умом. Есть у Гали теперь сестра и брат, — ну и пусть с ними дружит!

Пока Зина обо всем раздумывала, Галя кончила учить уроки и пошла на кухню к бабушке. Сейчас же бабушка ее приласкала:

— Ласточка моя! Птичка пригожая!

Первые дни бабушка Галю от себя ни на минуту не отпускала, словно боялась, что опять она потеряется.

Затаив дыхание, Галя слушала рассказы бабушки о своих папе и маме. Теперь Галя хорошо знает, кто ее мама… была! Правду сказала Мария Лукьяновна, что мама Галю не бросила. Разве такая хорошая мама когда-нибудь бросила бы свою дочку? И кто папа был, Галя знает. Долго-долго она вглядывалась в их лица на фотографии.

Целый альбом разных фотографий показала ей бабушка, а про одну сказала:

— Насквозь я ее проглядела…

На фотографической карточке улыбалась маленькая, лет полутора девочка с бантом на светлых кудряшках.

— Кто это? — спросила Галя.

— Да ты, моя лапушка! Ты!

— Неужели? — удивилась Галя. — Какая смешная! Веселенькая…

Так вот она, маленькая Гуля-Леночка Емельянова, о которой больше семи лет так горевала бабушка. Очень странно было Гале на нее глядеть и не верилось, что это — она сама.

Прибежал со двора уже загоревший на весеннем солнце Котя.

— Почтальон хотел в наш ящик сунуть! А я у него взял. Вот!

На протянутом конверте знакомым почерком было написано:

«Настасье Акимовне и Галине Степановне Емельяновым»

— Бабушка, дядя Паша тебе, значит, ответил! — обрадовалась Галя. — Ты же ему писала. А фамилию одну поставил, видишь? Правильно! Мы ведь обе теперь Емельяновы.

Гале вписали в метрику ее прежние отчество и фамилию, а имя свое она менять не захотела: слишком к нему привыкла.

Бабушка любовно смотрела, как ее Гуля-Галя, сияя от радости, распечатывает конверт, и мысленно благодарила всех хороших людей, повстречавшихся на пути ее внучки.

Content

Аделаида Александровна Котовщикова
Кто моя мама

Потеряшка

Гулина бабушка

Мама Галя

Дым папиной трубки

Все хотят мира

Валерка

Хорошее настроение

В гостях

Зинины переживания

Расставание

Безмолвный разговор

Галя едет в такси

Поразительная новость

На новом месте

Одна

Утром и днем

В Галиной комнате

„Гусыня Серпуховская“

Белые лилии

Другого выхода нет

Возвращение

Кто моя мама?

Встреча

Радость

Дома

Да что же это такое?

Личное дело Макушевой Галины

Бабушка и внучка