Александр Асмолов

Острова сампагита

Предисловие

Идея создания этой книги родилась на приеме у губернатора Себу, когда в большом зале белоснежного дворца с колоннами под зажигательные ритмы барабанов ансамбль человек из тридцати в национальных костюмах отплясывал что-то настолько виртуозное, что многим было трудно усидеть на месте. Мелькали разноцветные юбки, невообразимые головные уборы, полуобнаженные гибкие тела, покрытые бусинками пота, а босые ступни беззвучно скользили по гладкому мраморному полу. Не было азартной дроби каблучков фламенко или выразительных жестов изящных длинных пальцев индийской танцовщицы, соблазнительного обнаженного живота восточной красавицы, так красноречиво вздрагивающей приоткрытыми бедрами, или дразнящего декольте разгоряченной смуглянки, отплясывающей цыганочку. В этом стремительном танце невысоких юрких фигурок было что-то иное. Словно тысячи небольших островов, сгрудившихся в западной части Тихого океана вокруг своего исторического центра в Себу, они роились вокруг чего-то значимого и незримого одновременно. У меня промелькнула мысль, что это и есть душа Филиппин, рожденная водоворотом исторических событий, переплетенная множеством национальных корней, уходящих в далекое прошлое, уникальных уголков, потрясающих своей красотой, и людей с удивительно открытыми, по-детски наивными взглядами.

Именно тогда мне захотелось подробнее рассказать о необыкновенной стране, с которой связаны мои самые нежные воспоминания пятнадцатилетней давности. В 1995 году я впервые прилетел на Филиппины в надежде на чудесное исцеление в руках хилера. Спортивная травма вынуждала менять привычный образ жизни, да и душа моя металась. Летом того года я встретил удивительно светлого человека. В клубе карате, президентом которого я в то время был, появилась она. Став сначала любимой ученицей, очень скоро она стала просто любимой. У нас были свои семьи и обязательства, но вспыхнувшие чувства все изменили. Две недели в том далеком октябре стали началом моей новой жизни. Хилер по имени Руди поднял меня на ноги в прямом смысле этого слова, а в душе утвердилась уверенность, что я встретил свою половину. Переполнявшие меня чувства вылились в первые рассказы, где за неровными строчками скорее виделись глаза любимой женщины, чем мысль об увиденном, которую я пытался выразить.

Впрочем, один из рассказов о хилере, опубликованный позже в сети Интернет, отозвался странным образом. Несколько лет назад корреспондент первого канала предложила мне принять участие в съемках фильма о филиппинских кудесниках, исцелявших недуги. От неожиданности я пытался отнекиваться, ссылаясь, что живу в Дубне, а не в столице, но съемочная группа приехала в наш небольшой городок.

Когда передачу о загадочных хилерах увидели миллионы зрителей первого канала страны, аккумулятор моего сотового телефона стал быстро разряжаться от многочисленных звонков абсолютно незнакомых людей. Забавное продолжение этой истории приключилось в Бельгии. Тогда я работал в известной торговой компании и по делам бывал в командировке в одном из старинных городов Европы – Генте. Как-то поздно вечером мы сидели с коллегой в небольшом ресторанчике на берегу канала, бывшего пару веков назад торговой артерией Бельгии, да и не только ее. Старое складское помещение было переделано в ресторан с бережным сохранением интерьера ушедшей эпохи. Уютный уголок со столиком на двоих и вид на огни засыпающего города располагали к беседе. Пользуясь случаем, мы, не стесняясь, расспрашивали друг друга о том, о чем никогда бы не стали говорить днем в офисе. Даже мой плохой английский не мешал беседе, плавно перешедшей на вечную тему. О женщинах. Наверное, я выпил лишнего, потому что стал рассказывать о том, как написал свои первые рассказы, которые для меня были скорее объяснением в любви, чем каким-то литературным опусом. Да и случилось все это на одном из Филиппинских островов…

И тут звонит мой сотовый. Взволнованный женский голос по-русски просит ей помочь. А в Москве уже за полночь. Пытаюсь объяснить соотечественнице, что я не в России, и разговор ей дорого обойдется. Оказывается, она звонит из США, где только утро. Тесен мир! Несколько минут напряженно слушаю сбивчивый рассказ о больном ребенке. Моя собеседница испробовала все известные ей способы, но не может вылечить сынишку. Увидела передачу с моим участием о хилерах и вот отыскала по телефону. Какие неожиданные встречи иногда преподносит нам судьба!

Честно говоря, я так растрогался тогда, что слезы навернулись на глазах. Мой коллега понимающе притих, показывая жестом, чтобы я не волновался… Не помню, сколько мы проговорили тогда с взволнованной мамашей, но у меня начал жалобно попискивать сотовый телефон, сигналя о том, что аккумулятор на пределе. М-да, только наше сочувствие и сопереживание бывает так неисчерпаемо. Мучения неизвестного мне мальчика и тревога его матери стали так близки в тот вечер, что я долго не мог успокоится. Вспомнились мои бессонные от боли ночи и грустные глаза людей, бравшихся помочь мне, но в итоге только разводивших руками. Впрочем, не все из них были искренни, и понимание этого только усиливало мои переживания. Последняя надежда, словно свет в темном длинном тоннеле, и у моей собеседницы из США, как и у меня когда-то, была связана с хилером. С тех пор мы не виделись и не говорили с ней, но мне кажется, что просто еще не время. Мир удивительно логичен.

Это воспоминание почему-то промелькнуло в моей памяти на приеме у губернатора, когда стремительный танец под зажигательный ритм барабанов навеял мысль о душе Филиппин. Она тут, в Себу, в самом центре страны из семи тысяч ста семи островов. В отличие от нашей русской души, которая часто представляется широкой, необъятной и необузданной, непонятной иностранцам в своей расточительности и нерациональности, душа Филиппин мне показалась сконцентрированной, динамичной, эдакой мощной пружиной, накапливающей в себе силу. Наши страны абсолютно различны. Россия – с ее огромными просторами и бескрайними заснеженными пейзажами, извилистыми тропинками в бесконечных лесах, широкими зеркалами рек и озер, непостижимыми размерами и запасами всего, что только может быть на земле. Черпают, а оно все есть и есть, и до края дойти невозможно. На Филиппинах все иначе. Крохотный островок, убогие хижины, скопище едва одетых человечков и бесчисленные сказочные пляжи с пальмами над чистейшей водой. Скалы, пещеры, водопады, вулканы и острова не похожие друг на друга. У нас – колокольня затопленной церкви посредине Волги, а у них – миниатюрная часовенка на островке в десять метров диаметром и ступеньки, чтобы из воды можно было подняться к изображению святой Девы и помолиться. У нас ежегодно умирает более полумиллиона русских от пьянства и переполненные детские дома, у них – многодетные семьи с минимальным достатком и удивительно трогательное отношение к детям. Мы все говорим на одном языке, но наша молодежь разделилась на «фа» и «антифа», «скинхедов» и «наших». У них более 160 языков и наречий, но около Семисот университетов, а старейший – «Святого Томаса» в Маниле отмечает свое 400-летие. Мы не можем определиться: Россия православная страна ли многоконфессиональная, а они гордятся, что Филиппины – единственная христианская страна в мусульманском мире. Мы очень разные и потому очень интересны друг другу.

Наверное, так может размышлять только русский, перепрыгивая из реальности в воспоминания, от личных переживаний к рассуждениям о судьбах мира. Но моя судьба удивительным образом переплелась с Филиппинами. Пятнадцать лет назад я попал в церковь, где на службе играл орган. Только позже узнал, что это единственный в мире орган из бамбука. У входа толпилось множество нарядно одетых прихожан, они искоса поглядывали на чужеземца, но не возмущались. Какое-то время я с любопытством, молча, наблюдал за происходящим. Вдруг мне показалось, что я слышу знакомый голос. Я тогда был безумно влюблен в свою избранницу, и мне часто мерещились всякие чудеса. Помню, как я стал медленно поворачиваться на голос и столкнулся с пронзительным взглядом. Большие карие глаза смотрели куда-то внутрь меня. Даже не помню, кто это был, мужчина или женщина. Взгляд был пронизывающим, гипнотизирующим, обращенный внутрь меня. Голос спросил, зачем я здесь, чего хочу. Все было, как в тумане, но отчетливо помню свой ответ. Я очень хотел приехать сюда с ней. Глаза приблизились, и после некоторой паузы голос спокойно произнес: «Так, приезжай».

Прошло пятнадцать лет. Мы давно женаты, и даже не верится, что когда-то только мечтали об этом. Лу стала известным фотохудожником, а у меня вышло два десятка книг. Неожиданно пришло приглашение поучаствовать в культурной программе второго экономического форума Россия-Филиппины, действующего под лозунгом «Вперед вместе». Это был знак. Мы полетели вместе – Лу провела мастер-класс по натюрмортам для фотографов Филиппин, а я, как автор написанных когда-то рассказов о Филиппинах, вручил губернатору Себу – очаровательной Гарсия Лопес Гвенделин – один из своих романов, вышедший на английском, и те самые рассказы.

Идея – нам с Лу стать соавторами книги об удивительной стране, сыгравшей большую роль в нашей жизни, возникла неожиданно и сразу понравилась обоим. Мы еще не знали, как и что будем делать, но ощущение, что мы это сделаем, было сильным. Очевидно, глаза наши излучали какую-то уверенность, когда в разговоре с вице-консулом Арми, там же на приеме у губернатора, мы поделились с ней своими планами. Помню реакцию этой удивительно разносторонней и энергичной женщины. Арми испытующе оглядела нас, переводя взгляд то на одного, то на другого, потом ее строгое лицо озарилось такой доброй улыбкой, что мы ответили тем же.

– Хорошая идея, ребята, – по-свойски непринужденно воскликнула она. – Было бы неплохо к рассказам пятнадцатилетней давности добавить современные. Для сравнения. Только вот беда…

Арми наморщила лоб, сделав страдальческое лицо.

– Мне придется сидеть ночами над учебником русского языка…

Ее подвижное лицо опять вспыхивает искренней улыбкой. Она умеет увлечь собеседников легкостью общения, даже каким-то азартом. Наверное, в детстве Арми была заводилой и не утратила с годами эту черту характера. Легкая на подъем, она тут же сообщает, что у них в Себу есть отличная типография, и книгу нужно непременно иллюстрировать хорошими фотографиями. Мы оба смотрим на Лу. Мой любимый фотохудожник растерянно кивает, боясь спугнуть едва родившуюся идею, которая сейчас подобна мотыльку, севшему на раскрытую ладонь. Одно неверное движение, и улетит.

– Мне очень понравились ваши работы, – Арми дружеским жестом касается плеча Лу. – Уверена, что все получится, потому что у вас зоркий взгляд. Как у охотника…

Мы растерянно улыбаемся, еще не веря, что так вот просто можно решить волнующий нас вопрос. Но Арми уже шутит:

– В конце предлагаю сделать надпись. При съемках никто не пострадал… Но только на английском. Именно такой вице-консул нам и запомнилась. Деловая хватка, обаяние, юмор и неожиданность. Очень напоминает погоду на Филиппинах – яркое солнце, ливень, жара, тайфун, безмятежный штиль и удивительно ясное небо. Впрочем, солнца и тепла безмерно больше.

Теперь в нашем кабинете несколько любимых фотографий, сделанных Лу в Себу. Мимолетные встречи оставили в наших душах много искреннего тепла и приятных воспоминаний. Далекая страна в океане стала удивительно нам близка. Прошла снежная зима, и родилась эта книга. С удовольствием делимся с вами, дорогой читатель, своими наблюдениями и впечатлениями. Надеемся, что и вы не останетесь равнодушны, и в вашем сердце появится желание побывать хотя бы на одном из семи тысяч ста семи островов.

Острова сампагита

Давным-давно, когда еще не было ни одной живой души на Земле, а Создатель трудился над горами и долинами, подумалось Ему, что мир будет не столь красив, если кроме бескрайнего океана и огромных материков с высокими горами, за верхушки которых цепляются облака, не будет на Земле чего-нибудь особенного. Крошечного. Приглядел Создатель укромное местечко и встряхнул натруженные ладони, к которым прилипли песчинки и мелкие камушки. Так в океане появилась целая вереница бесчисленных островов. Большие, маленькие и совсем крошечные, но только двух похожих среди них не было. Очень понравились Создателю эти бусинки в океане, словно последний штрих к большому полотну у великого художника. Улыбнулся Творец в свою могучую седую бороду и легким движением руки заселил те острова всевозможными цветами, травами, деревьями, птицами и зверушками, а в окрестных водах появилось великое множество морских обитателей. И все были равны меж собой, потому что у каждого была своя душа. Пусть крохотная, но все понимающая и способная творить добро. Залюбовался Великий Зодчий на свою работу и хотел было назвать это укромное местечко райским уголком, да решил оставить название за людьми, которые рано или поздно придут сюда. А чтобы не открылось это место всякому встречному, послал Господь тайфуны и смерчи охранять острова в океане.

Прошло немало времени с тех пор. Отважные мореплаватели на бамбуковых плотах и тростниковых лодках умело обходили коварные рифы, огромные волны и проливные дожди. Избегая опасности, они начали появляться в маленьких бухточках и на песчаных пляжах, которые охраняли высоченные пальмы. Впрочем, падающие с высоты кокосовые орехи не напугали пришельцев. Здесь было все, чтобы наслаждаться жизнью, и умолчать об этом никто не мог.

Легенды и песни о самом красивом уголке мира стали распространятся среди народов, живущих за многие месяцы пути от островов в океане. Все мечтали побывать там, но лишь сильным и смелым удавалось ступить на песчаные пляжи, что белее белой мякоти кокосового ореха. Первые поселенцы жили порознь, поскольку приплывали из разных стран и говорили на разных языках, благо островов было много. По старым обычаям своих народов они называли себя манобо, талагами, батаками, миндайя и прочая. И всяк старался возвыситься над другими, доказывая свои права не только на остров, где жил, но и на весь архипелаг. Ночи напролет они спорили у больших костров, выражая свои мысли и чувства в танце, ибо никто не понимал язык соседа.

Шли годы, дети их детей уже называли острова в океане своей Родиной, а споры у ночных костров не затихали. Они даже не смогли выбрать имя для райского уголка, где песок на пляжах белее белой мякоти кокосового ореха. Каждый говорил о себе – «я с островов», но это только запутывало их, однако никто не хотел уступать.

Однажды, в теплую ясную ночь, когда полная луна залила серебром уснувшее море, в племени агта родилась девочка, которую назвали Ита, а на соседнем острове, где жило племя аэта, родился мальчик, которого нарекли Эт. Очень скоро все стали замечать, что дети росли необычными. Они были не только очень красивыми и умными, они могли вселять любовь окружающим. Стоило кому-то повздорить, как Иту или Эта приводили в дом к спорщикам, и те тут же мирились и обнимались. Наступило счастливое мирное время, и никто не заметил, как Ита стала невестой, прекрасной, как утренний рассвет, а Эт просто покорил сердца всех девушек своего острова. Вожди обоих племен решили воспользоваться необычными способностями девушки и юноши, когда загорятся ночные костры на общем сборе.

Стоило красавцу Эту сделать несколько па на поляне споров, как языки пламени и сердца всех девушек у костра зашлись в пылком танце. Движения юноши были так красноречивы, а жесты столь выразительны, что сердце юной Иты замерло от восторга первой любви. Когда же пришел черед ее танца, поляна и лица зрителей вокруг озарились невиданным ранее светом. Эт был покорен красотой и нежностью Иты. Их души устремились навстречу друг другу, а сладостная эйфория наполнила тела. Это состояние по-разному звучит на разных языках, но танец не требует перевода. В ту ночь костры горели до утра, и все собравшиеся не могли глаз оторвать от танцующей пары влюбленных. Странным образом быстро решились все спорные вопросы, и оба племени начали готовиться к свадьбе. Только Иту и Эта разлучили, ибо, согласно местным обычаям, они не должны были видеть друг друга до определенного ритуала.

По архипелагу разлетелась весть не только о брачном договоре, но и о предстоящем объединении двух больших народов. Некоторым это показалось опасным, так как нарушало установившееся равновесие сил. Наиболее агрессивно настроенные вожди были так обеспокоены неожиданным поворотом событий, что решили пойти войной на остров, где жил Эт, чтобы воспрепятствовать свадьбе и, стало быть, объединению.

Тревожные звуки боевых барабанов известили о приближающейся беде, и мужчины племен аэта и агта заторопились на войну. Прощание влюбленных было коротким и очень трогательным. Они стояли на двух берегах, в том месте, где острова были совсем близко друг к другу. К тому времени Ита успела выучить только два слова на родном языке Эта, которые было принято говорить перед разлукой. Их перевод звучал примерно так – клянусь тебе. И девушка крикнула:

– Сампа гита!

Влюбленных разделял небольшой пролив да две полоски песчаного пляжа, который белее белой мякоти кокосового ореха. Легкий ветерок донес до Эта два заветных слова в виде слитых воедино звуков. Юноша понял их и ответил тем же. Он махнул Ите на прощание и поспешил к товарищам. Больше она его никогда не видела.

Война это самое большое зло на земле. Эт погиб. Ита не смогла пережить ужасное известие и умерла от тоски на том самом месте, где в последний раз видела возлюбленного. Там ее и похоронили. Вскоре весь берег у могилы девушки зарос кустами белых цветов, что белее белого песка на пляжах и белой мякоти кокосового ореха. В память о влюбленных цветы так и назвали. Сампагита.

С тех пор прошло много лет. Менялись эпохи и правители, но легенда о трогательной любви осталась в сердцах островитян навсегда, а чистые белые цветы теперь растут на всех семи тысячах ста семи островах. Они стали символом чистоты и верности, а недавно признаны поэтическим символом страны. Несмотря на возраст, островитяне надевают на шею своим избранникам пышные гирлянды белых цветов, что белее белого песка на пляжах и белой мякоти кокосового ореха, и тихо повторяют одно слово. Сампагита. И это звучит, как заклинание. Кто знает, вдруг эта встреча окажется последней, и они не успеют сказать самое важное. Гирлянды стали традицией, их дарят даже приезжающим. Любой, услышавший эту трогательную историю, навсегда связывает ее со всем архипелагом, называя его не иначе, как острова сампагита.

Хилер

Мне было за сорок, когда в составе команды молодых ребят я поехал на чемпионат Евразии по карате. И не в качестве тренера, а как боец. Возможно, в иное время такой поступок считался бы рискованным, но в начале 90-х неожиданная вседозволенность дала возможность проявиться не только в бизнесе, но и в спорте. Кто-то бескорыстно помогал своей команде, а кто-то вкладывал серьезные деньги в новые клубы и новые имена, рассчитывая на будущую отдачу. Тогда мое студенческое увлечение карате переросло в профессию – я 20 лет не снимал кимоно, был президентом клуба и с командой мальчишек часто ездил на семинары и соревнования во Францию. Возможность самому участвовать в крупном чемпионате была просто мечтой. Да и не я один был такой.

Фанаты откликнулись со всех уголков страны. На открытии чемпионата стал ясен его масштаб. Десяток лиц, знакомых по предыдущим соревнованиям, растворился среди нескольких сотен участников. Огромный стартовый взнос никого не остановил. Впрочем, и объявленные организаторами чемпионата непривычно большие денежные призы тоже не были целью. Каждый хотел доказать себе, что он первый. И это сразу стало заметно уже в отборочных поединках. Несмотря на заявленный бесконтактный уровень соревнований по правилам международной организации WUKO, судейская бригада заняла лояльную позицию при оценке жестких ударов в голову и спину. Полилась кровь, а бойцов после тяжелых нокаутов просто выносили с татами.

Мы жили в эпоху перемен. Ассоциации различных видов единоборств еще не обрели популярность, и все стремились занять главенствующую позицию в единой федерации каратэ страны. Со сменой лидера менялись правила проведения поединков – каждый стремился протащить своих бойцов, используя особенности судейства. Все эти «подковерные» интриги мне были хорошо знакомы, поскольку сам часто принимал участвовал в судейских бригадах соревнований, как аттестованный судья по карате всероссийской категории. Впрочем, тогда протесты и разбирательства ни к чему не приводили – устроители чемпионата Евразии по карате ссылались на положительный европейский опыт новых поправок в правилах. Молодые ребята, приехавшие из дальних уголков на первый в своей жизни солидный чемпионат, готовы были жертвовать всем ради громкого титула.

В полуфинале у меня была встреча с очень жестким парнем, который агрессивностью старался компенсировать недостаток техники. Я поймал его, когда он «провалился» на атаке, но в падении он достал меня ударом в позвоночник. В горячке поединка я еще как-то выстоял, проиграв по очкам, но утром не смог встать с кровати. Начался новый период жизни, резко и без предупреждений. Правая нога не слушалась, любое движение вызывало боль. Спать мог только урывками – стоило расслабившись во сне пошевелиться, как тут же просыпался от боли. Помимо физических проблем, мне пришлось расстаться со многим, что было дорого. Оказалось, что весь жизненный уклад был подчинен карате, но теперь это стало невозможным.

Я не был профессионалом карате в строгом смысле этого слова, поскольку основные деньги зарабатывал сисадмином в банке. Однако были ежедневные тренировки и утренние 10-километровые пробежки, работа в нескольких минутах ходьбы от дома, на первом этаже которого были два спортзала собственного клуба, где я, по сути, и жил. Каждый день, в 18:10, я менял банковскую униформу на кимоно, и начиналась моя вторая, главная, жизнь. Сначала вел тренировку у малышей, потом сам занимался со взрослыми. Дважды в неделю проводил третье занятие с оружием. После такой нагрузки долго не мог заснуть, пытаясь переводить книги по карате с английского и французского, пробовал осваивать японский, просматривал километры видеозаписей соревнований и учебных материалов. Еще подготовка к судейству, соревнованиям, зачетам, экзаменам, семинарам, поездкам во Францию и приему ответных визитов. Учеба на заочном в Международной Академии Боевых Искусств, куда дважды в год ездил на сессии.

Пишу об этом так подробно, чтобы было понятно, как в один миг эта жизнь стала недоступной. Конечно, я мог бы остаться просто тренером и участвовать в судействе, сидеть на тренировках и покрикивать на учеников… Нет, это было не для меня. Тогда я учился ходить, держась за стенку, выпил мешок таблеток, выписанных десятками врачей, не соглашался на операцию, на что-то надеясь. И однажды судьба столкнула меня с фирмой, которая посылала страждущих к филиппинскому хилеру, творящему чудеса. Раньше мне доводилось читать о тех, кто без хирургических инструментов проводит операции, причем успешные, но испытать это на себе… Впрочем, к тому времени я уже готов был на любые эксперименты. И, собрав с помощью друзей необходимую сумму, я через пару недель вылетел из Шереметьево навстречу неизвестности.

Перелет до Манилы был долгим, и уже в самолете мы познакомились со всем составом нашей группы. Десять соотечественников решились на отчаянный шаг по разным причинам: двое «реальных братков», Федя и Серега, чьи буйные головы были пробитыми разными предметами, но с одинаковыми последствиями; супружеская пара с пацаном лет семи, у которого с детства была проблема с шеей; еще одна супружеская пара, которая никак не могла родить наследника; две подруги бальзаковского возраста с женскими проблемами и бывший спортсмен в моем лице.

Случилось так, что моя соседка по самолету, переводчица Наташа, так хотевшая родить дочку, к тому моменту уже много прочитала об этих кудесниках и, найдя в моем лице благодарного слушателя, всю дорогу с восторгом рассказывала о хилерах. Оказывается, только на Филиппинах есть четыре благих места, где они могут творить свои чудеса. Объясняется это какими-то энергетическими воронками, которые сфокусированы в четырех горных деревеньках. Ведь все семь тысяч филиппинских островов раскинуты вдоль самой глубокой впадины Тихого океана. Внизу проходит стык тектонических плит, и вся страна просто живет на вулканах. Именно там, сквозь разломы в земной коре хлещут энергетические потоки небывалой силы, и только избранные умеют ею пользоваться. Их называют хилерами, от английского – исцелять. Причем – настоящие целители могут проводить свои операции только в тех четырех особых местах. Остальные «хилеры», гастролирующие по всему свету, попросту шарлатаны, даже если они и учились у филиппинских монахов.

Тогда рассказ Наташи был для меня не просто познавательным, он стал той ниточкой, за которую ухватился отчаявшийся от неудач в лечении неожиданной беды человек, уставший блуждать по темному лабиринту, на каждом повороте которого у него просто вытягивали деньги из карманов. К октябрю 1995 года я прошел столько «специалистов именно моей болезни», что с первого взгляда мог определять сумму, которую с меня запросят за услуги. В остальном они ничем не отличались. Я даже мог поддерживать научную беседу с использованием медицинской терминологии, но результат был всегда один. Вернее – его отсутствие.

Вот почему длинный рассказ Наташи во время многочасового перелета тем октябрьским днем стал для меня Рубиконом. Я слушал восторженный голос своей соседки и представлял того, кто может вернуть меня к нормальной жизни. Под гул турбин за бортом я прошел с еще неизвестным мне хилером долгую дорогу от пацана в одной из миллионов многодетных семей до целителя.

Путь целителя начинается с того, что по всем островам архипелага монахи ищут по известным только им критериям необычных детей и берут их на воспитание. Высоко в горах есть монастырь, где их обучают до совершеннолетия. Причем отсев достаточно большой: далеко не все выдерживают суровые условия или оправдывают надежды учителей. Таких возвращают к обычной жизни. Оставшиеся должны пройти суровый экзамен – 30-дневную «сухую» голодовку. Только тогда в человеке происходят какие-то изменения, и он становится хилером. Без пищи и воды послушник должен провести 30 дней в пещере за молитвами. В любой момент он может уйти или попросить помощи, но лишь выдержавший испытание затем проходит посвящение в хилеры. У него открывается способность видеть человека насквозь, со всеми недугами. Находясь только в одном из четырех уникальных мест, он способен концентрировать таинственную энергию для излечения болезней.

Мне, получившему атеистическое воспитание и проработавшему 15 лет научным сотрудником в международном центре ядерных исследований, это казалось чем-то запредельным. Однако сильное желание вернуться к нормальной жизни преодолевало все сомнения. И вот десять страждущих из далекой России входят во двор двухэтажного дома небольшого поселка, расположенного в том самом месте Филиппин. Настороженно озираясь по сторонам, рассаживаемся в плетеные кресла, стоящие в тени деревьев. Утреннее солнце по местным понятиям еще не припекает, но я жадно припадаю к стакану прохладного сока, поднесенного коренастой островитянкой. Через переводчика нам объясняют, что доктор Руди нас ждет и скоро примет. Хотя на островах государственным языком считается пилипино (так на Филиппинах называют тагальский), многие бегло говорят на английском. Я уже успел заметить, что к человеку с белой кожей отношение у местных очень уважительное, и они прощают все мои ошибки в английском и охотно отвечают на вопросы.

Осмотревшись, отмечаю, что дом хилера в деревушке один имеет два этажа. Остальные представляют собой какие-то хлипкие постройки с соломенной крышей, в окнах нет стекол, а из мебели в комнатках видны скатанные циновки в уголке и непременно телевизор на маленьком столике. Заметив мое любопытство, островитянка показывает на большой черный плакат у входа в дом хилера, где, как на школьной доске, мелом начертано расписание, и объясняет, что всю эту неделю Руди будет работать с нами. Список длинный. Наверное, в качестве рекламы рядом с фамилиями пациентов указаны страны. За Россией вижу США, Англию, Японию.

А вот и сам доктор Руди – энергичный, среднего роста, в цветастой рубашке с короткими рукавами. Он здоровается со всеми за руку, улыбается белозубой открытой улыбкой. Отмечаю сильную ладонь с короткими пальцами. Лицо умное, приятное, движения быстрые и точные. Выглядит лет на 30—35, хотя очки придают лицу солидность. Я уже заметил, что филиппинцы не носят очки вообще, даже солнцезащитные. Из разговора выясняется, что Руди уже 52 года, и в доме живет его семья – жена, пятеро детей, двое старших сыновей женаты, и уже есть внуки. Все помогают хилеру и работают по дому. Нас приглашают пройти в кабинет и, отодвинув белые простыни, отгораживающие часть двора, пропускают вперед. Я смотрю на соотечественников, приехавших сюда по разным причинам и из самых разных мест, но движимых единым желанием. Все как-то разом притихли и насторожились. Возможно, у многих этот шаг связан с последней надеждой.

Кабинет чем-то похож на маленький зрительный зал: десятка три стульев рядами стоят перед массивным деревянным столом, за которым в уголке какие-то иконы и картины, обрамленные странными символами, горят свечи и ощущается запах ароматизированных масел. На листе ватмана фраза по-английски, которую можно перевести как «я только инструмент в руках Божьих». Со всех сторон пространство огорожено белыми простынями, на которых покачивается тень деревьев. Тишина и прохлада успокаивают. Нас рассаживают на стулья и проводят инструктаж: сидеть тихо, слушаться Руди, можно выходить во двор, можно снимать на фото и видео, но нельзя пересекать белую линию – и показывают на черту, отделяющую стулья от стола. Очевидно, на нем все и будет происходить. Откуда-то выскакивает курица и важно прохаживается под столом. Ее быстро выгоняют, и тишина восстанавливается. Я вспоминаю своих родителей-медиков: видели бы они эту «операционную». Наверное, я – неисправимый скептик.

Жестом Руди предлагает встать и помолиться. Краем глаза смотрю на своих спутников – сосредоточенные лица с закрытыми глазами и едва уловимые движения губ. Даже «братки» притихли. Вдруг ощущаю в себе странный порыв – складываю руки на груди и шепчу:

– Помоги мне, Господи.

Не знаю, сколько это продолжается. Нет ни огромных, подавляющих своим величием соборов, ни грандиозного органа, ни религиозной атрибутики, ни толпы, окружающей со всех сторон, но я впадаю в какой-то транс и все громче повторяю свой призыв к Создателю… Наконец сажусь вместе со всеми, не решаясь смотреть по сторонам, руки дрожат на коленях, а глаза «мокрые».

Руди стоит перед нами, молча вглядываясь в лица. Потом подходит к Наташе и протягивает руку. Театральным жестом подводит ее к столу. Она поднимается на приступочек и садится на стол лицом к нам. Руди стоит позади нее, он кладет ей ладонь на затылок и тихо говорит по-английски:

– Она вылечится быстрее всех, потому что верит сильнее вас.

Он укладывает Наташу на стол перед собой, пододвинув под голову какой-то деревянный брусок. Затаив дыхание, мы следим за его руками. Хилер потирает ладони и резким движением рассекает указательным пальцем пространство над Наташей. От головы до ног. Позже я узнаю, что так он вскрывает ауру пациента. Затем открытыми ладонями пробегает над всем телом, почти нигде не останавливаясь. Берет лист белой бумаги и подносит к голове своей первой пациентки. Такое впечатление, что он через него рассматривает что-то, поворачивая лист и наклоняясь. Наталья не выдерживает и начинает на английском объяснять ему свою проблему. Руди жестом останавливает ее и, подняв голову, обращается ко всем – не нужно ничего говорить, он сам все увидит и поймет. Продолжая вести лист бумаги над Наташей, он то и дело останавливается и что-то говорит своей жене. Та стоит справа у икон с блокнотом и карандашом. Не поднимая головы, записывает. Закончив процедуру, Руди обращается к переводчику. Он в сжатой форме объясняет нам всю Наташину жизнь и болезни, та все время утвердительно кивает головой.

Оборачиваюсь к супругу пациентки. Он весь подался вперед и, кажется, готов кинуться спасать Наташу. Высокий худощавый мужчина в летах. Руки опущены, но ладони с длинными вздрагивающими пальцами непроизвольно тянутся к жене. Он явно встревожен. Кадык судорожно дергается под выбритой кожей, словно мужику трудно дышать. На лице застыло испуганное выражение, будто супругу, как на цирковых представлениях, прямо сейчас будут распиливать циркулярной пилой. Позже Наташа ласково называла супруга Васенькой и нежно гладила по щеке. В тот момент ему явно этого не хватало. Очевидно, их связывает очень сильное чувство. Когда видишь такое со стороны, невольно начинаешь сопереживать. Наверное он долго не решался ехать в какую-то Тмутаракань, чтобы отдать любимую женщину на какие-то там опыты. Это написано у Васеньки на лице, а в глазах столько тоски и любви, что у меня заскребло на душе. Вспоминаю наш разговор с Наташей в самолете, вернее – ее вкрадчивый голос. Сразу представляю, как она уговаривала мужа, который, судя по всему, долго занимал какие-то руководящие посты на службе, но дома покорялся этой тихой ласковой женщине. Очевидно, они давно хотят иметь своего ребенка и пройдут все испытания, чтобы он, наконец, родился.

Проследив направление взгляда Васеньки, наталкиваюсь на безмятежное лицо Наташи. Она улыбается, пытаясь успокоить супруга. Не могу понять, откуда хилер знает обычно скрываемые женщиной подробности своих болезней. Возможно, действительно, что-то увидел сквозь лист простой бумаги, а, может, сопровождающий нас переводчик подсказал, чтобы утвердить нас в том, что немалые деньги потрачены не зря. Так или иначе, на всех страждущих это произвело впечатление. Кто-то, как Наташа, слепо верит хилеру, кто-то, подобно мне, еще сомневается. Однако мы очень хотим излечиться от своих недугов, и любое подтверждение удивительных способностей Руди внушает нам оптимизм.

Спокойно переждав наши восторги, хилер продолжил – сегодня будет чистка всего организма, и для этого нужно снять одежду. Если кто-то не хочет демонстрировать свое тело зрителям, он может попросить их выйти или не фотографировать. Наташа гордо заявляет, что ради святого дела она согласна на все. Мы с ее супругом достаем видеокамеры, а кто-то уже начал щелкать фотоаппаратом. Васенька, как ледокол, бесцеремонно продвигается вперед, расталкивая коленками свободные стулья и усаживается впереди. Я чуть приподнимаюсь, упираясь локтями в спинку стула, чтобы камера не дрожала, и замираю, увидев в окуляр картинку.

Передо мной руки хилера. Они быстро двигаются по всему телу пациентки, иногда останавливаясь и углубляясь в плоть на один-два сантиметра. Неожиданно брызнула кровь. Кто-то из женщин непроизвольно вскрикнул, но мастер даже не посмотрел в нашу сторону. Две его миниатюрные дочери-ассистентки ватными тампонами ловко вытирают струйки крови, скатывающиеся от невидимых нам ран на теле Наташи. Думаю, что она ненамного младше меня и не спортсменка. Тело соотечественницы довольно рыхлое, да и лежит она на высоком столе, так что деталей «операции», происходящей у нас на глазах, никому не видно. Используя возможности своей видеокамеры, максимально приближаю изображение.

Сильные пальцы Руди наполовину в теле Наташи. Он то и дело толчками выдавливает из тела пациентки какие-то кровавые сгустки и бросает их в чашу, стоящую рядом на столе. Ассистентка, словно в кадрах кинохроники из операционной, смахивает салфеткой бусинки выступившего пота на лбу целителя. Он быстро споласкивает руки в чаше с водой, поданной второй ассистенткой, и продолжает движение пальцев по телу пациентки. Когда его ладони продвинулись к животу и почти наполовину погрузились в него, Наташа застонала.

Васенька, снимавший на видео с первого ряда, вскочил. Его высокая фигура загораживает мне весь стол. Невольно отклоняясь в сторону, чтобы не потерять интересный кадр. Далее происходит нечто странное. Васенька так испугался за супругу, что не заметил, как заступил за белую линию на земле, отделявшую зрителей от стола. И тут же незримая волна, словно от мощного взрыва, толкает и его, и меня в грудь, отбрасывая назад. В полете краем глаза вижу, как простыни взметнулись вверх огромными белыми пузырями. Ощущаю боль, словно от сильнейшего удара копытом в грудь. И, перелетая пару рядов стульев, уже в падении, успеваю заметить бледное лицо Наташи, задранные вверх ноги ее супруга и отлетевшего к противоположной стене хилера.

Все происходит в долю секунды, но мои навыки боя в карате позволяют четко запомнить детали, словно в замедленной съемке. При этом не было ни единого звука, только стук опрокинутых стульев и падающих тел. Сидевшие справа от нас ничего не почувствовали, но, ошарашенные всем увиденным, застыли на месте от неожиданности. Откуда-то прибежали дети Руди и кинулись на помощь. Сыновья усадили маэстро в кресло и начали натирать какими-то мазями, а дочери хлопочут около Наташи. Все это сопровождалось заклинаньями и жестами. Соотечественники приводят в чувства виновника катаклизма, а «братки» трясут меня за плечи и навешивают на всякий случай оплеухи, не обращая внимания на мои жесты, которыми я пытаюсь просигналить, что не могу вдохнуть. Наконец, один из них усаживает меня на стул и просто вырывает из рук камеру, которой я размахиваю перед ним. Я протестую, как могу, боясь потерять уникальный фрагмент видео. От чего судорожно ловлю раскрытым ртом воздух и хрипло выдыхаю, пытаясь попросить, чтобы он не нажал что-нибудь.

Когда все успокоились, и мы, как нашкодившие первоклашки, уставились на Руди, он еще раз строго сказал, что за линию могут заходить только члены его семьи. На этом первый сеанс закончился, т. к. хилер был не в силах продолжать работу. Сопровождавшие нас филиппинцы долго извинялись перед маэстро и, усадив нас в автобус, всю обратную дорогу повторяли правила проведения сеансов у целителя.

Впечатлений было столько, что остаток дня мы только обсуждали случившееся и просматривали видеозаписи. Однако ни у меня, ни у Васеньки записи с того момента, как он заступил за белую линию, не было. То ли мы оба от неожиданности выключили камеры, то ли запись стерта каким-то мощным импульсом. Так или иначе, но на обеих кассетах с одного и того же момента запись обрывалась. До поздней ночи мы сидели на террасе приютившего нас небольшого отеля, слушая шум океана и вспоминая загадочные случаи из жизни, то и дело возвращаясь к «взрыву на белой линии». Вдали от родных мест и знакомых мы как-то быстро подружились, объединенные общей целью. Хуже всех выглядел Наташин муж, он пытался оправдываться, а Наташа прижимала его голову к груди и тихонько гладила. Она давно простила его, хотя была явно расстроена произошедшим инцидентом. Да и мы все были встревожены не на шутку – как бы это не отразилось на ней. Никто не понимал, что же все-таки произошло там, на белой линии. Удивительные русские женщины, они могут жертвовать, прощать и успокаивать, забывая о себе. Это дорогого стоит.

На следующее утро, помолившись, хилер продолжил наши процедуры. Он распределил нас по очереди – как он объяснил – по сложности проблем. Сначала на столе побывали «братки». Их огромные тела были разукрашены наколками и рубцами. Руди с интересом разглядывал их, иногда спрашивая через переводчика, что сие обозначает. Здоровенный Федор смущался, как мальчик, поясняя скрытый от непосвященного смысл запечатленных на нем фраз. Рассматривать и тщательно изучать было что, и хилер не торопился. Потом с Федей, распростертым на столе в одних атласных трусах, словно подопытный кролик, произошел забавный случай, который моя камера частично зафиксировала.

Просматривая покалеченного в какой-то разборке «братка» через свой белый лист бумаги, Руди остановился над его атласными трусами и вопросительно посмотрел на Федора. Тот хихикнул и отвернулся. Целитель пожал плечами и опять вернулся к заинтересовавшему его месту под атласной материей. Держа в одной руке свой лист бумаги, другой хилер вертел Федю так и эдак. Потом обратился к пациенту через переводчика, мол, надо снять трусы – они ему мешают смотреть. У мужчин эта фраза вызвала улыбку, а дамы, переглянувшись, зарделись. Бедный Федя застеснялся, заерзал и попросил дам удалиться. Мы с Васенькой убрали видеокамеры и притихли. Двухметровый детина с наколотыми красотками и обитателями преисподней, виновато улыбаясь, ткнул пальцем в причинное место и сказал:

– Там у меня, это… Шарики вшиты…

Хилер вопросительно посмотрел на Федю, потом опять на обсуждаемое место под атласом и спросил:

– Зачем?

Совсем засмущавшись, Федя пролепетал:

– Чтобы женщин удовлетворять…

Руди засмеялся, покачал головой, спросил, не мешает ли, и продолжил осмотр оставшейся территории с наколками. Позже я все выпытывал у Феди, не рассказывал ли он кому-нибудь о столь интимной подробности. Он поклялся, что даже из близких друзей никто не знал об этой необычной операции. Дело давнее. Юный соблазнитель женских сердец решился на нее в самом начале «взрослой» жизни после обидных слов, услышанных от мимолетной знакомой… Как такую особенность под атласом заметил хилер, для меня осталось загадкой.

Все мы в тот день прошли общую очистку организма и даже как-то привыкли к манипуляциям хилера. Сначала резким движением вдоль тела рассекалась аура, затем сильные короткие пальцы врезались в плоть, текла кровь, потом хилер извлекал из раны какие-то окровавленные сгустки, объясняя, что это – сконцентрированные болезни. Все было одинаково, но очень необычно. Руди работал виртуозно, как актер, демонстрируя большой арсенал приемов и объясняя попутно через переводчика, что именно он находил у каждого из нас, материализовывал это и удалял. Потом дочери-ассистентки быстро стирали с наших тел ватными тампонами кровь, а целитель втирал какую-то мазь. По команде маэстро пациент, как ни в чем не бывало, вставал со стола, демонстрируя красные пятна на тех местах, где только что из тела брызгала кровь.

Я был седьмым в очереди. Руди сказал, что не нашел каких-то серьезных проблем, уделив мне лишь несколько минут. Что-то диктуя жене, хилер втирал в меня пахучий бальзам. И все! В конце встречи я все-таки еще раз попытался поговорить с хилером и показать привезенные рентгеновские снимки, но Руди мягко остановил меня и спокойно сказал, что он все знает. Потом сложил у своей щеки ладошки, прикрыл глазки и причмокнул. Тогда я не придал этим жестам никакого внимания. Разочарование и сомнения наполнили мою душу. На обратном пути я силился понять, что же происходит. Допустим, фокусник средней руки может продемонстрировать подобные фокусы с кровью и кусочками извлекаемой плоти. Легко. Но разглядеть Федин секрет… Не думаю, что они как-то сговорились.

Остаток дня мы опять провели за разговорами на террасе. Поскольку после того, как хилер «вскрыл нашу ауру», нам запрещалось неделю мыться вообще, мы не ходили ни на пляж, ни в бассейн отеля. Запах ароматических масел от бальзамов, которые хилер втирал в каждого после «вскрытия ауры», окружал нас, как облако. Нельзя сказать, что это было неприятно. Наоборот, приносило некое успокоение и прохладу. Несмотря на октябрь, днем было жарко. К тому же инструкция поведения, озвученная Руди на ближайшие три месяца, запрещала нам прикасаться и к спиртному. Тогда я уже открыл для себя первоклассный кофе, который выращивали и обжаривали на островах. Надо признаться, что последнее время я выпивал дюжину чашек крепкого кофе днем, чтобы взбодрить себя после бессонных ночей. Боли так и не отпускали меня. Остальные «пациенты» оценили свежевыжатые соки. Особенно – манго.

Мы замкнулись в своем маленьком круге и обсуждали только то, ради чего приехали. Каждый делился своими впечатлениями и переживаниями. Мне показалось, что одни преувеличивали воздействие хилера, другие, наоборот, скептически отзывались о происходящем. И только Наташа не принимала участия в спорах, повторяя одно: поверьте, и все получится. Надо сказать, что второй день принес новые аргументы в ее пользу. В ту ночь я впервые за последний год спокойно спал! Не ворочаясь и не вставая от боли. До самого утра. Я спал как младенец, как счастливчик, как праведник. Меня пришли будить на завтрак. Я проспал все на свете! Поначалу пытался разобраться и объяснить такой сон каким-нибудь наркотиком в том пахучем бальзаме, который запрещалось смывать. Однако очень скоро махнул на все рукой и почувствовал себя таким счастливым… Это может понять только тот, кто утратил что-то очень дорогое, долго пытался вернуть и вот, наконец, обрел. И уже не важно, как это произошло. Главное – случилось. Мне хотелось верить во все чудеса на земле, и я боялся спугнуть охватившую меня эйфорию.

Третий день хилер посвятил снятию порчи и сглаза. Он по слоям снимал проблемы, подбираясь к главной. Суть этой процедуры состояла в том, что Руди укладывал нас по очереди на стол и после неких манипуляций подносил к стопам какой-то черный предмет. Если по телу пробегали судороги, то в этом месте нужно было работать. Дамы бальзаковского возраста очень стеснялись своих тел и проблем и всегда просили нас выйти. Меня и семилетнего Димку, у которого плохо поворачивалась шея, сглазы и порчи обошли стороной, а вот когда к Серегиной ноге хилер поднес свой черный предмет, здоровенный детина как-то по-женски взвизгнул и скрючился.

Руки хилера концентрическими кругами прошлись по телу «братка» и остановились у солнечного сплетения Сергея. Медленно вводя пальцы куда-то под мощные ребра, Руди стал там что-то искать. Мы молча сидели на своих местах, боясь помешать работе целителя. Спустя какое-то время, хилер остановился, и на его напряженном лице промелькнула тень улыбки. Очень медленно он стал вынимать окровавленные пальцы из мускулистого тела и потом извлек небольшой камушек. Показав его нам и Сереге, он осторожно положил окатыш в большой таз. Пока ассистентки вытирали окровавленного Серегу, он спросил у Руди, можно ли взять камень с собой, на память. Хилер замотал головой и серьезно предупредил, что кто-то очень хочет Серегиной смерти, и камень непременно нужно уничтожить.

Наташе тоже не повезло: у нее Руди нашел проклятье. Долго и медленно он вытаскивал из-под ее левой груди длинный изогнутый предмет, похожий на рыбью кость. Так же медленно он положил его рядом с Серегиным камнем в большой таз. Мы не снимали на видео и не доставали фотоаппараты, боясь, что вспышка помешает этой милой женщине, ставшей за несколько дней всем нам хорошим другом. Она не только искренне верила сама, но и всячески помогала поверить нам. В отличие отдам бальзаковского возраста, Наташа не прогоняла мужчин при своих «операциях», обнажаясь перед нами, как перед соратниками, а не соглядатаями. И это было так трогательно, что все искренне переживали за нее, более, чем за кого бы то ни было.

Когда ассистентки помогли Наташе одеться и посадили рядом с нами, Руди плеснул какой-то жидкостью в большой таз и поджег. С минуту пламя полыхало совсем без дыма, а губы у хилера беззвучно шевелились. Увлеченные этим ярким ритуалом, мы смотрели на язычки пламени и верили, что вот так просто целитель может избавлять каждого от чьей-то зависти и черной порчи. Это вселяло веру в чистоту и справедливость нашего несовершенного мира.

После прощальной молитвы Руди выглядел усталым и молчаливым. Это настроение передалось и нам. Наверное все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Кто-то, даже очень сильный, взваливает на свои плечи нелегкую работу по борьбе с человеческим злом. Злом, которое не пришло откуда-то извне, а возникло по чьей-то воле. Причем не всякий из нас может сотворить зло самостоятельно, но он может обратиться к черному колдуну, и тот за деньги совершит зло. О люди, почему вы не можете жить в мире!

Остаток дня мы провели на террасе, почти не разговаривая. Федя попытался было намекнуть на выпивку, но все так сурово глянули на него, что он затих. Нам это показалось святотатством. Что касается меня, то я перестал сомневаться и искать какие-то несоответствия в действиях хилера. Ко мне вернулась жизнью без боли. Едва стемнело, я отправился спать. И чудо повторилось. Всю ночь я спал, не просыпаясь. На любом боку и в любом положении. Вскочил рано утром и долго бродил по длинному песчаному пляжу вдоль отеля. Стопы ощущали прохладный и влажный после отлива песок, а я все наматывал километры, прислушиваясь к правой ноге. Никаких признаков боли.

Следующий день Руди назвал «операционным»: многие из нас подверглись болезненным экзекуциям. Феде целитель как-то через глаз проник пальцами в голову и вытащил двухсантиметровую опухоль, которая вызывала жуткие головные боли. Сереге он положил ватку с каким-то лекарством, казалось, раздвинув ребра руками. Делал он это быстро, резкими движениями пальцев, что даже на видео трудно было что-то рассмотреть за потоками крови и ватными тампонами. Хотя всех нас больше волновал положительный результат, нежели какое-то познание тайны. Обеих дам бальзаковского возраста и маленького Диму доктор Руди отказался «оперировать». Оказывается, если порок врожденный, или уже было хирургическое вмешательство, или проблема не мешает жить, таких пациентов хилеры не трогают.

Меня в этот раз Руди осматривал через свой белый лист бумаги очень тщательно. Поворачивал в разные стороны, с живота на спину, просил поднять или согнуть ногу. Мне показалось, что осмотр продолжался очень долго. Я даже поймал момент и, сгорая от любопытства, заглянул сверху на тот белый листок, что держал в руке хилер. Но там ничего не было. Руди заметил мое разочарование и улыбнулся. Через переводчика он объяснил, что только посвященному открыты тайны взаимодействия с таинственной энергией. Для остальных виден только белый лист бумаги. Я мысленно отругал себя за такое мальчишество, вспоминая слова Наташи: нужно только поверить. Закрыв глаза, тут же стал взывать о помощи ко всем известным мне святым. Через какое-то время Руд и воскликнул:

– Я все понял. Там кровеносный сосуд пережимается стертым суставом.

Будучи немного знакомым с анатомией, я судорожно пытался представить, как это может произойти и почему никто из многочисленных врачей с их техникой не мог этого понять. Тем временем Руди позвал своих сыновей, а дочери по его указанию начали готовить какую-то мазь, что-то смешивая в чашке. Меня раздели и уложили на бок. Руди навалился сверху, скручивая плечи вокруг позвоночника. Сыновья ухватили меня за руки и за ноги, упершись коленями в стол. По команде хилера они резко дернули меня в разные стороны. Да так сильно, что все во мне затрещало. Хилер тем временем как-то через паховую область начал проникать пальцем в мой тазобедренный сустав. Было больно. Я чувствовал, как горячая кровь пульсирует у меня на коже живота и бедре, стекая струйками вниз. Руди еще что-то крикнул, и моя правая нога захрустела от резкого рывка наружу. В глазах потемнело от боли. Позже, когда я пришел в себя, Федя рассказывал, что в тот момент я так дернулся, что чуть не вырвался у четырех державших меня мужиков.

Сознание то покидало меня, то возвращалось. Сквозь красную пелену ощущений мне казалось, что в правом тазобедренном суставе, рядом с первым пальцем хилера, куда-то еще глубже внутрь приникает второй. Много позже, еще и еще раз просматривая видеозапись, которую после долгих уговоров Васенька сделал моей камерой с первого ряда, я видел, как Руди проталкивал под кожу, прямо в сустав какую-то мазь. Тогда на столе перед хилером мгновения растянулись для меня в долгие мучительные минуты. Даже какое-то слово, произнесенное целителем в тот момент, растянулось, словно в замедленной съемке, в некое нечленораздельное мычание. Но точно помню, что я не торопил время, медленно-медленно повторяя про себя Наташины слова о вере. Так все и закончилось. Я очнулся от прохладного бальзама, который хилер втирал в мышцы правого бедра. Нога горела изнутри, и это прикосновение было приятным.

Надолго оставив синяки от вдавленных в мышцы сильных пальцев, меня отпустили. Ватные тампоны стерли кровь, а мягкие движения хилера успокоили боль. Сердце бешено колотилось, и пот крупными каплями скатывался по лицу. Глядя на мой ошалелый вид, Руди попросил меня подняться и сесть к нему спиной.

– Укольчик… Сейчас все пройдет.

Так я просидел пару минут и ничего не почувствовал. Хотя позже, просматривая видеозапись, я с интересом наблюдал, как Руди манипулирует руками у меня за спиной. Он словно собирал что-то открытой ладонью, потом сжимал кулак и, коротко замахнувшись, бросал в мою поясницу. На записи четко видно, что в этот момент я даже подпрыгивал на столе, словно меня действительно укололи. Хотя точно помню, что ничего не чувствовал тогда. Удовлетворенно кивнув самому себе, Руди похлопал меня по плечу и спросил:

– Ну, как себя чувствуешь?

На записи видно, как я ошалело пожал тогда плечами, еще ничего не понимая, но он легонько подтолкнул меня.

– Иди-иди.

Помню, что я испуганно схватился обеими руками за толстую столешницу, на которой сидел. Мне показалось, что она была горячей, как сковородка. И тем не менее, вставать было боязно.

– Давай, – шепнул он мне по-русски. Странно, но позже это слово еще часто слышалось мне во сне.

Минуту спустя, я сидел в окружении соотечественников, ставших для меня в этом далеком уголке близкими людьми. Они хлопали меня по плечам, заглядывали сочувственно в глаза, предлагали воды. Мне стало легко и спокойно на душе, как будто я перешагнул последнюю ступеньку самого высокого и сложного перевала и теперь тихо спускаюсь вниз.

В тот вечер мы надолго задержались на террасе, еще и еще раз обсуждая события дня. Хозяева нашего маленького отеля заботливо принесли большой телевизор, и все дружно просматривали записанное видео, разглядывая друг друга, выспрашивали и уточняли непонятные моменты. Каждый хотел понять, что и как происходило с другими. Но меня это перестало интересовать. Я не хотел думать, что это было – фокус или гипноз. Меня посетило удивительное спокойствие и уверенность. Чудо свершилось, теперь все будет хорошо. Я был словно опьянен былой легкостью движений. Приходилось останавливать себя от желания прыгнуть в «шпагат» или щелкнуть над головой «ма-васи-дзюдан». Память до сих пор хранит яркие краски и эмоции того удивительного заката, когда я ощутил свое второе рождение. Мне казалось, что вместе с багряным солнцем в океане исчезли все мои печали и тревоги. Густая ночь окутала чем-то манящим и волнующим, и радостное предчувствие овладело мной.

В последний день процедуры у хилера были несложными. Он еще раз уложил каждого из нас на свой «операционный» стол, прошелся с белым листом бумаги по всему телу, высматривая и устраняя остатки недугов. «Братки» заволновались было, напоминая Руди об оставленных в них ватках с лекарством. Маэстро грациозно извлек их, не забыв подшутить над Федей, что кое-что в нем еще осталось. Напоследок он ответил на все наши вопросы, напомнив, что еще три месяца нельзя прикасаться к спиртному. Мы посчитали – это было начало января. Объяснив целителю наши опасения о трезвой встрече Нового года, переводчик получил разрешение целителя на бокал шампанского для каждого.

Потом жена Руди, выполнявшая роль секретаря, зачитала по блокнотику замечания и рекомендации маэстро каждому из нас – о том, какие бальзамы и настойки нам нужно купить у него и как их применять. Оказывается, хилеры не берут деньги за лечение – иначе у них пропадет этот дар, но им можно продавать приготовленные в семье лекарства. Дамы бальзаковского возраста и «братки» набрали флакончиков и пакетиков с травами по тысяче долларов каждый. У меня эта сумма была в несколько раз меньше. Прощаясь, Руди сказал, что если болезнь вернется, то нужно будет еще раз приехать к нему, и показал фотографии очень известных людей, запечатленных у него на процедурах. Тогда мне даже не показалось, что это похоже на саморекламу.

Позже, проходя таможенный осмотр перед вылетом из Манилы, мы опять вспомнили хилера. Дело в том, что мое лицо привлекло внимание бдительных стражей безопасности полетов. Они вытащили из моего чемодана флакончики с бальзамом и начали размахивать руками, утверждая, что это горючая смесь и ее нельзя провозить в самолете. Однако достаточно было предъявить визитку доктора Руди и сказать, что это он приготовил снадобья, инцидент был исчерпан. Магия хилера распространялась далеко за пределы его дома.

Вернувшись домой, я строго выполнял указания целителя с далеких островов: сидел на диете, не прикасался к спиртному, делал массажи и компрессы. Весь пропах бальзамами, но ни на шаг не сворачивал с намеченного пути. И, надо сказать, что эффект был поразительный. Я вернулся к прежнему образу жизни и даже снова начал ходить на тренировки. Однако утром первого января почувствовал себя старой разбитой тележкой. Боли вновь вернулись, и вера в чудо померкла. Я повторял себе, что это случайно, что так не должно быть и все восстановится, но боль не проходила. Я шел из комнаты на кухню, снова держась за стену.

Не выдержав до полудня, решил поздравить тех, с кем вместе побывал у хилера, и узнать, как у них дела. Новости меня просто ошарашили: Федя в новогодний вечер потерял сознание за рулем и попал в аварию, у Сереги за два дня до этого начались приступы сильных головных болей, и он лежал в реанимации, до Наташи так и не дозвонился. Нельзя сказать, что все вернулось в исходную точку, но ухудшение было резким. Я словно полетел с обрыва.

Потом я еще долго анализировал случившееся, но ответа так и не нашел. Возможно, мы нарушили какое-то правило, возможно, кончилось действие какого-нибудь наркотика в бальзамах или это был тривиальный гипноз. Не знаю. Загадка до сих пор волнует меня, но я благодарен доктору Руди за возвращение, пусть и недолгое, моего прежнего красочного мира.

* * *

Прошло семь лет. Я работал в одной из многочисленных торговых компаний Москвы. Уже сильно хромал на правую ногу и не мыслил передвижения без машины. Однажды летом, пережидая на светофоре поток пешеходов, торопливо пробегавших по «зебре» на другую сторону проспекта, увидел знакомое лицо. Наташа вела за руку девчушку лет пяти. В нарядном платьишке, с бантами. Они были увлечены разговором и не смотрели по сторонам. Меня обуяла такая радость, что стал сигналить. Девчушка оглянулась и помахала ручонкой. Конечно, она не знала меня, да и не могла бы разглядеть в машине, но ее непосредственность и какая-то светлая вера, как и у Наташи, была начертана на лице Создателем. Воспоминания наполнили меня, воскрешая в памяти мельчайшие детали нашей далекой встречи.

Наверное, Наташа была права. Нужно было не искать логические объяснения феномену, а просто верить. Он же – хилер.

Себу

Когда-то, в те далекие времена, когда люди считали своим домом леса, поля, горы, долины и не отгораживались от этой красоты каменными коробками, а купались в прозрачных водах чистейших рек и озер, на одном острове в океане родился мальчик. В то счастливое время на свет появлялось много детей. Все они были коренастые, с кожей шоколадного оттенка и темными, как головешки волосами, а этот был необычным. От сверстников, что бегали голышом по бесконечным песчаным пляжам и собирали моллюсков при отливах, мальчишка по имени Нен отличался высокой стройной фигурой, а главное – белокурыми курчавыми волосами, спадавшими на спину, как накидка.

Старые люди на острове говаривали, что подобные странности порой случались, когда какая-нибудь прекрасная девственница увлекала любвеобильное сердце бога Ветта, повелевающего облаками и дождями над островами в океане. Ветт был очень ветреным и никогда не заботился о белокурых детях, предоставляя их Судьбе, а она часто была жестока. Светловолосые дети были подобны белым воронам, которых со временем стая изгоняла.

Только Нен был силен и удачлив. В любой игре или работе он был лучшим. Не проходило дня на острове, чтобы кто-то с восторгом не рассказал у ночного костра об очередной победе мальчика. И не только ловкость и отвага отличали его от собратьев. Находчивость, смекалка и удача стали незримым шлейфом, что увивался за его белокурыми волосами.

Время, как вода. То падает с небес, то уносится потоками в океан, то незаметно испаряется под обжигающим солнцем, оставляя в пригоршне малость, чтобы утолить жажду. Когда же ладонь не в силах будет зачерпнуть воду, чтобы можно было напиться из прозрачного источника, отведенное Судьбой время закончится, и раскаленное солнце заберет душу грешного на небеса.

Пришел день, и на острове умер вождь. По местным обычаям на его похоронах не горевали и не плакали. В тех краях было принято весело предавать останки земле в какой-нибудь высокой пещере. Поближе к богам. Верили, что души умерших ожидает лучшее будущее. Затем выбирали нового вождя. Подходили к этому серьезно и долго обсуждали. Но тогда все решилось как-то само собой. Очень быстро выбрали Нена. И не было равных ему в работе и охоте. У ночных костров начали звучать новые песни о сильном, как тайфун, воине или щедром, как весенние дожди, муже. В тот год на острове появилось много ребятишек. Поговаривали, что Нен покорил немало женских сердец, но скорее всего это было не так, ибо ни одного белокурого ребенка среди младенцев не было.

Однажды на охоте Нен забрел в такую глухую часть острова, где никто никогда не бывал. Там царствовала черная пантера. Выследил ее Нен и убил. Когда победитель снимал шкуру со своей жертвы, набросились на него четверо детенышей черной пантеры. Они были еще очень малы и не могли бы причинить серьезного вреда охотнику, но тот рассердился и убил их. И все четверо были самцами. Увидела это богиня Судьба и разгневалась. В облике серой пичуги села она на правое плечо Нена, и услышал воин, что дома у него осталось много таких вот самцов, которые жаждут его смерти.

С того дня стали отмечать, что вождь замкнулся и подозрительно поглядывает по сторонам. Удача отвернулась от его народа, а злой рок то и дело уносил невинные души. Не было войны, не извергались вулканы, но погибали воины и мальчики. Стали поговаривать у ночных костров, что кто-то из своих убивает соплеменников. Когда же исчез последний старик, Нен объявил, что отныне любой родившийся мальчик не достоин жизни, а все девочки станут воинами.

Еще не мало пролилось дождей на тот остров прежде, чем все девушки стали ловкими и сильными воинами. Они уже не охотились, а только завоевывали все новые и новые соседние острова, где убивали всех мужчин и мальчиков. Лишь немногим подросткам удавалось спрятаться, а потом бежать с покоренных островов куда глаза глядят. Те, кому посчастливилось выжить среди тайфунов и акул, рассказывали у ночных костров еще не покоренных островов, о кровожадном Нене и его войске.

Кто знает, что случилось бы с семью тысячами ста семью островами, которые вытянулись, как банан, в огромном океане, если бы на одном маленьком острове, куда еще не добрались захватчики, не родилась белокурая девочка, чьи кудряшки, как накидка, спадали на плечи. Она быстро росла, как травы после весенних ливней. Становилась сильной, как тайфуны, налетавшие на острова в океане, и любила больше всего на свете все семь тысяч сто семь островов в океане, о которых рассказывали старые люди у ночных костров.

Однажды на рассвете девушка покинула свой остров и отправилась навстречу Нену. Они столкнулись в смертельной схватке и оба погибли. Умирая, девушка завещала всем жить в мире и любви. Уставшие от бессмысленных жертв воины поклялись никогда более не воевать друг с другом, а только защищать свои острова в океане. Девушку похоронили на самой высокой вершине того острова, что расположен в середине семи тысяч ста семи островов, и назвали его в ее честь. Себу.

Шоколадные холмы

Иногда, глядя на толковый словарь Даля, особняком стоящий на книжной полке, мне думается, а отважится ли кто-нибудь составить подобный справочник, сформированный по особому правилу. Скажем, словарь удовольствий. Только ранжировать его не по алфавиту, а по значимости. Подозреваю, что тут автор столкнулся бы с большой проблемой – как навести порядок в этих сладких словах, ведь у каждого свои взгляды, не говоря о сиюминутных порывах. Даже в сказках предлагают исполнить три желания. Впрочем, отбросив мысли о еде или телесных наслаждениях, надеюсь, большинство согласится поставить на первое место одно красивое русское слово. Путешествие.

Меня всегда удивляло, что наши туристические компании предлагают купить туры, круизы или путевки, а то и еще крикливее – «горящие» туры. Признаться, не хочется, сломя голову, бежать на пожар или от него. Не знаю, используют ли подростки в своем лексиконе словечко «типа туриться», но это куцее «тур» вызывает ассоциацию с буйволом, волочащим в гору непомерную ношу или турниром на выживаемость в чужой стране. А хочется шествовать своим путем, как то предписывает удивительное русское слово. Ежели повезло в кои то веки, и меня официально отпустили от всех мирских забот, присвоив ненадолго счастливый титул «отпускник», то я хочу каждый миг отведенного времени получать удовольствие. Не пресытиться, не захмелеть, не устать, а шествовать во всем том, чего я никогда не видел, и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться… Короче, буду стоять насмерть за первую позицию в том сладком словаре удовольствий.

Вот представьте, что вы проснулись чудесным утром в сказочном отеле на берегу моря, где вода, как небеса – прозрачная до такой степени, что нужно взглянуть со стороны на отблеск солнечного зайчика, скользящего по невидимой волне, дабы понять, где начинается водная глядь. Сладко потянувшись в мягкой постели, еще не открывая глаз, вы задумались, а что бы такое заказать на завтрак. Ведь, шествуя по пути в ранге отпускника, грех не побаловать себя. Не берусь утверждать, но полагаю, что мечтательный список экзотических блюд оборвется на втором десятке наименований. Как начнется с клубники со сливками, так и закончится ананасами в шампанском. И это не потому, что мы убогий народ, слаще репы ничего не пробовавший, просто у одних детство прошло под знаком фабрики «Рот Фронт» а у других – «Сникерс». Не повезло кондитерской мастерской мещанина Ленова – ее за два века не раз переименовывали и меняли ассортимент. А все потому, что первоначально располагалась она на улице со смешным названием Малая Болвановка. Не верите? Там еще рядом церквушка была «Спас на Болванах». М-да… Вот и судьба такая.

Впрочем, вернемся к утреннему десерту. Многолетняя привычка вскакивать ни свет ни заря сказалась и в отпуске. Но мы свое возьмем. Накинув белоснежный халат, босиком выходим на балкон, а там красотища… Первые лучи восходящего солнца заигрывают с еще серыми облаками над морской гладью, и те, словно в смущении, слегка алеют по верхушкам. Нет, тут кофе, даже с хорошим коньяком, не подходит. Да и сочный манго как-то грубоват. Величественное шествие по своему пути предполагает нечто большее… Знаю, что предложить.

Шоколадные холмы. Да-да, именно холмы – по сотне метров в высоту, а по форме очень напоминают конфеты «трюфели». Тысячу штук. Берем? Надеюсь, мы одной крови и размениваться на пустяки, вроде десерта из мороженого и фруктов, не будем. Тогда пару минут на то, чтобы надеть шорты и футболку, а машина уже ждет у дверей.

Рано утром прокатиться по далекому острову в океане – одно удовольствие. Дороги еще не забиты разукрашенными джипни, тук-туками, трайциклами и велорикшами. Это будет после десяти, а те, кто спешил на рынок в Тагбиларан (это столица провинции Бохол на одноименном острове), уехали еще засветло. Так что мы доберемся в центр острова по дороге, ведущей к городку Кармен, спокойно, поглядывая по сторонам. Резко начинается лес. Высокие деревья подступают к самому асфальту, и привычных обочин или кювета не видно. Приходится включить ближний свет. Дорога петляет и медленно поднимается, поворот за поворотом.

Наконец выскакиваем на открытую местность и оглядываемся. Машина по уменьшающейся спирали поднимается к вершине большого холма. Несмотря на раннее утро, нас останавливает охранник в форме и говорит, что нужно купить билеты – несколько долларов на человека. Через две-три сотни метров на асфальтированном пяточке парковка и еще закрытые лавчонки. Мы первые. Это придает нам силы одолеть последний отрезок пути до смотровой площадки на самой вершине холма. Для отважных – прямая лестница в сотню ступенек, для остальных – пологая дорожка по периметру холма. Его выбрали не случайно – он самый высокий. Совершив бросок на его маковку, застываем от восторга.

Вокруг, сколько хватает взгляда, зеленая равнина, покрытая густым лесом – эдакая равнина на пяток километров в любую сторону. Она вся покрыта конусообразными холмами шоколадного цвета. В хаотичном порядке они разбросаны повсюду. Одни чуть больше, с заостренными вершинами, другие поменьше и пологие. Солнце уже поднялось и «поджаривает» восточные стороны этих гигантских «трюфелей». А меж ними, по низине ползет туман. Густой, не разлохмаченный ветром, он кажется рукавами величественной реки, вернее – молочными реками среди шоколадных берегов. Зрелище очень вкусное и необычное. Взгляд жадно перебегает с одной огромной шоколадки на другую, а их тут сотни. Воздух прозрачный и чистый, так что все кажется на расстоянии вытянутой руки. Так и тянет отломить кусочек лакомства. Тишина нависла над этой красотой, придавая всему сущему сказочный ореол. В ушах звучат знакомые слова – в тридевятом царстве… Все так и есть, только на самом деле.

Неожиданно потянул свежий ветерок. Это солнышко приподнялось повыше, и все пришло в движение. Туман стал рваться клочьями, обнажая зеленые прямоугольники полей меж холмами. Те из возвышенностей, что пониже, с пологими верхушками, теперь напоминают огромные стога сена. Впечатление странное. На Филиппинах быстро привыкаешь к тому, что все здесь меньшего масштаба – островки, люди, дороги, лодочки, лавчонки и лачуги… А тут вдруг огромные «трюфели» и «стога». Туман исчезает, забирая с собой темные оттенки горького шоколада и высвечивая светло-коричневые оттенки молочного. Второй десерт подан.

С океана потянулись пышные белые облака. Кучерявые и плотные, они дыбятся высоко в голубое небо. В прорехи меж ними яркое солнце выхватывает огромные светлые «трюфели», которые поблескивают, словно покрытые хрустящей вафельной коркой. Они выделяются на фоне более темных холмов, и все напоминает шоколадный набор в коробке. Во рту ощущается сладковатый привкус. Третий десерт подан.

Позади резанул по тишине звон колокола. Все оборачиваются. О висящий на площадке позади нас небольшой колокол цокнула монетка. Вокруг нее загалдела стайка сгрудившихся туристов. Японцев легко узнать среди всей путешествующей братии по одинаковым костюмчикам и панамкам, постоянно щелкающим фотоаппаратам и удивительной дисциплине. Стоит сопровождающему их гиду поднять ручонку вверх, как хихикающая стайка мигом замолкает и строится у своего «пионервожатого». После следующей команды строгого гида японцы устремились к парапету смотровой площадки. Без всякого стеснения и не отягощенные комплексом «извините, я к вам спиной» они атакуют бастион, сдерживающий зрителей от падения вниз, и начинают фотографироваться на сладком фоне. Настроение у нас резко падает, мы ретируемся в центр площадки, начинаем рассматривать колокол и переводить надпись рядом. Такое впечатление, что шоколадный десерт упал на пол, причем самым сладким местом вниз. Четвертая перемена блюд.

А надпись рядом с колоколом повествует, что если этот отпрыск знаменитых испанских звонниц подаст голос, то загаданное желание исполнится. Естественно, никакой веревки, чтобы подергать за его язычок, нет. Под рукой ни одного камушка, зато в кармане у любого туриста всегда отыщется монетка. Нетрудно догадаться, какие желания были загаданы. Учитывая широту души русского человека, можете представить, сколько монеток полетело, с какой силой и частотой они забарабанили о медное тельце исполнителя желаний. Короче, колокол зашелся на непрерывной ноте и перешел в набат. Казалось, реванш за наш «Варяг» вот-вот будет взят. Но тут японский гид просигналил на построение. Звон колокола еще не успел стихнуть, как сабо последнего самурая отстучали дробь по лестнице к парковке. Вновь над холмами воцарилась тишина. Окрыленные бескровной победой, мы просто подлетаем к самому краю смотровой площадки, ощущая себя одновременно тремя былинными русскими богатырями, отстоявшими Мать Сыру-Землю от басурман. Торопились не зря. На небе ни облачка, а залитые солнцем холмы просто плавятся от тропической жары. Их цвет стал нежно-коричневым, вязким, очень напоминающим шоколад «Аленка» из далеких шестидесятых. Кажется, он прилипает к рукам, и хочется облизать пальцы, перепачканные шоколадом. Пятая перемена блюд.

Припекает, а мы все не решаемся покинуть свой вкусный наблюдательный пункт. Но жажда берет свое, и сладкоежки, нехотя, спускаются по длинной лестнице к парковке. У некоторых вырывается жалобный стон. Пить!

В отеле на прохладной веранде с видом на море обсуждаем увиденное. Кто-то пытается умничать, что это просто известковые образования или выветренная порода, а то и просто коралловые отложения на некогда морском дне. Его не слушают. Ботаник долдонит о густой траве, покрывающей холмы, которая высыхает под солнцем и приобретает такой оттенок. Кто станет вникать. Знаток местного фольклора пытается поведать нам легенды о холмах и великанах. Кто ему поверит. Мы под впечатлением необычного, вернее, – уникального явления, и у каждого осталось свое мнение. Отмечу, что еда в этот день была какой-то блеклой и безвкусной, хотя меню в отеле роскошное.

К вечеру гурманы загрустили. С тоской глядя на море, они курили и потягивали местный ром. Нечто невысказанное во взгляде мешало наслаждаться тихими радостями. Наконец кто-то тихо произнес, что не верит, будто прежде все называли их холмами Кармен. Это были мысли вслух, не адресованные кому-то персонально, но все присутствующие поняли однозначно. Тут же группа метнулась к машине, потому что до заката оставалось немного. Всю недолгую дорогу к центру острова они молчали, напоминая собой охотников, подкрадывающихся к добыче. Когда последние лучи солнца еще освещали холмы на высокой равнине, гурманы застыли у парапета смотровой площадки, пытаясь успокоить дыхание. Но от увиденного сердце застучало сильнее, а дыхание перехватило вовсе. В алом отблеске заката растворялись шоколадные холмы. Их ярко рыжий цвет стал сливаться с палитрой зари, постепенно теряясь на ее фоне. Отчего-то стало так обидно и жалко эту красоту, что кто-то не выдержал и с горечью спросил: «А осенью дожди их совсем смоют?»

Все молча обернулись ко мне, словно прося защиты. Было неловко обнадеживать взрослых людей, что в дождливый период трава на холмах зазеленеет, а потом опять высохнет от палящего солнца. Ведь в тропиках нет ни осени, ни зимы. Это было лишним, и вот, откуда-то в ушах зазвучали слова неизвестной мне доселе легенды, которую я тут же рассказал…

Старые люди поговаривали, что на острове Бохол когда-то жил злой Дракон. Прятался он в глубоких извилистых пещерах, которых на острове было великое множество. Ведь название острова происходит от древнего индейского слова «бохо» – дыра. Кровожадный Дракон в конце каждого лета выползал на поверхность и требовал тысячу юных красавиц. Вожди местных племен не могли одолеть Дракона, хотя и не раз пытались. Но всякое сражение заканчивалось гибелью всех воинов.

Однажды на Бохоле родились близняшки, Лэй и Нэй. Девочки были очень дружны и не могли жить друг без друга. Никто и не заметил, как они выросли и стали красавицами. В Лэй влюбился сын вождя племени и стал свататься. А тут приблизился срок очередного появления Дракона, и вождь велел всем красавицам, кроме Лэй, собраться у холмов, куда всегда приползал Дракон за своим выкупом в тысячу девушек.

Взмолилась Лэй пощадить сестру, но вождь и слушать не хотел. Тогда девушка обратилась к Богам, чтобы те взяли ее красивое шоколадное тело и обернули им все холмы на острове, чтобы дракон позарился на сладкое угощение, а сестру и девушек не тронул. В те времена драконы жили долго и все знали. Даже про шоколад. Оценили Боги девичий порыв, да так и сделали. В положенный день выполз Дракон из пещеры и увидел, что его ожидает тысяча огромных холмов из шоколада. С жадностью кинулся он их грызть, да все зубы и обломал. С тех пор никто драконов на Бохоле больше не видел, зато каждый год, ктому времени, когда Дракон должен был появиться из пещеры, все холмы становятся шоколадными. Вдруг кто-то еще объявится. Так хрупкая, но отважная красавица по имени Лэй до сих пор оберегает свой родной остров…

Признаться, мне самому стало грустно от этой истории, а соотечественники поклялись больше не есть шоколад. Не знаю, разглядели они в нем красавицу Лэй или за свои зубы обеспокоились, но мы верим, что на Бохоле всегда будут стоять те шоколадные холмы.

Пангсанхан

Особенность Филиппин состоит, наверное, в том, что, позавтракав в пятизвездочном отеле, через пару часов езды на машине вы можете оказаться в таком экзотическом месте, что в обычной стране вам потребовалось бы лететь гораздо дольше. Не говорю о Московских пробках на дорогах, но все же из Манилы лучше выезжать рано утром, когда лишь одинокие джипни везут продавцов из окрестностей на рынок, а длинные вереницы тук-тук, рикш и трайсиклов дремлют, поджидая клиентов. Следуя этому правилу, мы еще вечером предупредили стюарда о своих намерениях, и рано утром около наших дверей в номера стояли фирменные пакеты с походным завтраком. Понимаю, что не все соотечественники могут позволить себе такой отдых, но, будем считать, что нам повезло.

Позевывая в удобном, тихо урчащем автобусе, мы с любопытством смотрели, как косые солнечные лучи поначалу играли яркими бликами на зеркальных витринах столичных отелей и ресторанов, потом тщетно пытались заглянуть в окна респектабельных домов дорогих кварталов, жильцы которых совсем недавно легли спать, а позже выхватывали в проемах разношерстных домов, похожих на латинские кварталы Нового Света, взъерошенные головы, ошарашенные владельцы которых в спешке собирались на работу. Все семнадцать городов, образующих Манилу, мелькали, как известные соотечественникам семнадцать мгновений. И природа, и социальные различия на Филиппинах настолько ярки, что порой кажутся придуманными каким-то фантазером из далекого детства.

Комфорт в путешествиях располагает к созерцанию и размышлению, поэтому рассказанная гидом легенда о двух братьях, породивших знаменитый водопад, и миссионере, впервые описавшем его, как-то не трогает. Почему-то все туристические справочники и гиды повторяют эти истории слово в слово, будто ленивые школьники, копирующие тексты друг у друга. Мне вспоминается курьезный случай с маркой, выпущенной еще до Второй Мировой войны в США. В пейзажной серии о достопримечательностях архипелага вместо водопада, который мы сегодня хотим увидеть воочию, американский художник изобразил Вернал-Фоллс из близкого его сердцу Иосемитского национального парка. Впрочем, оно и понятно. Все лучшее, по мнению бывших хозяев Филиппин, может быть только в Америке. Я бы на месте министра по туризму архипелага приказал бы наклеивать вместо визы в паспорта всех прибывающих в страну именно эту марку.

Плоские поля рисовых чеков и стройные рощи кокосовых пальм по обе стороны дороги быстро становятся привычными и даже родными. Вдалеке медленно проплывает многоэтажная коробка здания музея риса. Фонд Форда финансирует исследовательские работы по изучению всех сортов этого удивительного злака в юго-восточной Азии. Их тут собрано более 50 тысяч. Да, это хлеб не одной страны. Запомнилось, что на многих островах жители трижды в день едят жаренный рис. Надо сказать, что и мне он понравился. Не сравнить с той размазней, что долгие годы готовили на просторах нашей необъятной Родины из риса, выращиваемого на Кубани.

Автобус останавливается у маленького отеля с названием, показавшимся мне более индийским, чем филиппинским. Пангсанхан. Хотя местные его называют Магдапио. Здесь дышится удивительно легко. Солнце уже высоко, но жара не ощущается. Царящая тишина настораживает и обещает, что мы одни из первых увидим сегодня самый большой водопад на Филиппинах.

Быстро переодевшись, направляемся к причалу в одних плавках. Довольно широкая река плавно несет свои мутные воды к океану. Ее имя звучит словно какой-то африканский танец. Бумбунган. По ней нам предстоит подняться километров десять вверх по течению. У воды нас уже поджидают мускулистые «флибустьеры». Они широко улыбаются, приглашая к своим каноэ. На открытой воде островитяне традиционно используют «банку» – так называются катамараны с поплавками-противовесами. Для нас же приготовили нечто похожее на узкие пироги.

Курьезы начались сразу же при формировании экипажей. Для часового путешествия на лодках до интересовавшего нас водопада нужно было разбиться на двойки. Однако гребцы были в недоумении, как нас рассадить по длинным, выдолбленным из большого ствола дерева лодкам, рассчитанным явно на низкорослых худеньких азиатов. Ваш покорный слуга, благодаря своей небольшой комплекции, пошел в пару к простой русской даме с центнер весом. Пришлось убрать второе сиденье и усадить даму ровно по центру лодки, чтобы она не перевернулась. Эта процедура заняла минут пять, так как края лодки оказались в нескольких сантиметрах от поверхности воды, а при малейшем движении дамы лодка так раскачивалась, что оба гребца долго размахивали руками и что-то возбужденно говорили. В итоге с помощью переводчика с дамы взяли слово, что она в любых ситуациях будет сохранять спокойствие и неподвижность.

Другой наш спутник, которого мы звали Полковник, в сумме с 10-летним сыном тоже набрал больше полутора центнеров. Эту парочку, как и нас, минут пять грузили в лодку, а после подробно инструктировали. Но самое интересное произошло с господином, по фамилии Сухоносик. Обладатель огромного живота, на котором (по-моему мнению) могли разместиться графин с пивом, пара бокалов и обильная закуска, очень напоминал Карабаса-Барабаса. Разве что отсутствовала длинная борода. Бедные филиппинцы, увидев эту грузную фигуру, долго и темпераментно пытались возражать. Без перевода было ясно, что лодка не потянет – нужен броненосец или, на худой конец, баржа с буксиром. Но господина Сухоносика не так-то просто было переубедить. Не утруждая себя разговорами, он властным жестом показал «к ноге» и сделал суровое лицо. Гребцы сразу как-то сникли и, посовещавшись, послали гонца за подмогой.

К тому времени еще два экипажа упаковались в каноэ. Видя всю эту церемонию, оставшиеся три дамы из нашей команды ехать наотрез отказались. Подозреваю, из боязни, что их лодки просто не отойдут от причала. Благо, в отеле был бар, бассейн и магазинчик, – они нашли себе занятие на берегу. Через несколько минут к причалу медленно подошла не лодка, а скорее – авианосец по филиппинским масштабам. Человек шесть долго суетились вокруг этой посудины, усаживая командора в крейсер. В довершение ко всему, гребная команда Сухоносика составила четыре человека против обычных двух. Спокойно приняв сообщение о том, что платить за вояж к водопаду придется вчетверо больше, командор дал сигнал к отправлению.

Двумя звеньями мы вырулили на фарватер. Пока глубина позволяла, пара моторок натужно тарахтела, таща флотилию вверх по течению: одна – четыре наши лодки, другая, естественно, Сухоносика. Его дредноут сидел так низко, что бортов видно не было. Издалека складывалось впечатление, будто бы монументальная фигура сама скользит по водной глади подобно Будде. Наверное, из боязни перевернуться, он даже не поворачивал головы, чтобы осмотреть проплывающие мимо заросшие буйной зеленью берега. Минут через двадцать мы дошли до первого порога и расстались с моторками.

Гребцы принялись за дело. То садились на корточки на носу и на корме каноэ, они отчаянно гребли против течения короткими широкими веслами, то выскакивали на мелководье за борт и проталкивали лодку между камней. Уже через несколько минут мы оказались в бурлящей и ревущей горной реке. Было как-то совестно смотреть на маленьких щуплых гребцов, отчаянно боровшихся с течением. Хотя помочь им мы вряд ли могли: среди камней и пенящейся воды можно было легко поломать ноги и перевернуть лодку. Поэтому я только держал равновесие и поднимал над головой кофр с видеокамерой, упакованной в несколько слоев целлофана. Волны то и дело захлестывали через борт, и мы сидели наполовину в воде. Впередсмотрящая дама так вцепилась в борта лодки, что они жалобно скрипнули, но стали крепче из-за дополнительной крепежной конструкции.

Останавливаясь на отдых каждые десять минут, наши гребцы успевали ловко выгонять ладонями скопившуюся в лодке воду. Надо им отдать должное: несмотря на свои худенькие плечи, ребята свою работу делали исправно. Четыре наших экипажа медленно, но уверенно поднимались вверх, преодолевая быстрое течение и пороги. Труднее дело обстояло с крейсером под командованием Сухоносика. Не выдержав, командор решил помочь ребятам и попытался вылезти из лодки, но она перевернулась. Всех сбило с ног и потащило вниз. Команда быстро зацепилась за нужные места, поймала лодку и весла, и только адмирал все катился и катился вниз, пока его не прибило к отмели, где герой и был отловлен перепуганной командой. После некоторых восстановительных процедур командор был водружен на прежнее место, где поклялся не покидать боевого мостика ни при каких обстоятельствах. Перекрестившись, команда дала полный вперед.

Вскоре, первое напряжение спало, и мы стали осматриваться. Наша речка извивалась по дну огромного каньона, чьи отвесные стены метров на сто уходили вверх. Вода была прохладной, и солнце не тревожило, так что, вопреки своим ожиданиям, жары мы не испытывали. Снимать на видео было совершенно невозможно, так как нас то и дело с головой заливало. На одном из перекуров гребцы на «запыхавшемся» английском спросили меня, откуда мы. Узнав, что из России, тут же полюбопытствовали, все ли русские женщины такие (в смысле габаритов). Я их успокоил, что не все. Обрадованные этим фактом, аборигены рьяно продолжили свои усилия, и первое звено нашей флотилии было успешно доставлено к месту назначения. Правда, с большим опозданием.

Огромные куски скалы, видимо, упавшие при землетрясении, перегораживали реку, образуя небольшое озеро. Вода стремительно проносилась мимо и, обтекая валуны, с шумом и брызгами исчезала за поворотом. Откуда-то сверху, почти отвесно, низвергались огромные массы воды. Водопад гремел и прятался в облаках брызг, подсвеченных рождающимися и пропадающими радугами. Зрелище было величественным и вызывало удивительный восторг.

Как и полагалось по сценарию, мы десантировались на маленький островок, оставив в покое измученных гребцов. Закрепив лодки, они сели перекусить припасенными для них курицами, а мы размахивали руками и, стараясь перекричать водопад, показывали друг другу царящую вокруг красоту. Я освободил от защитной упаковки видеокамеру и стал снимать. В почти отвесных скалах то здесь, то там виднелись гроты и пещеры, покрытые мхом. Помимо массива низвергающегося в озеро водопада, со всех сторон каньона вниз летели многочисленные струйки воды. На глазок, высота была более сотни метров. В полете струи разбивались на крупные, играющие в лучах солнца, словно бриллианты чистой воды, капли. Эти сверкающие вереницы бус слегка покачивались в восходящих потоках воздуха. Водяная пыль, поднимаемая водопадом, окрашивалась вспыхивающими и гаснущими в разных местах радугами. Поскольку стены каньона, окружающие небольшое озеро, были отвесными, вверху было светлее, чем внизу, у воды. Это создавало иллюзию того яркого светлого туннеля, который, по описаниям испытавших клиническую смерть, ожидает праведников, покидающих сей бренный мир.

Наверное, мы надолго бы остались прикованными к этому жутковатому, но удивительно притягательному зрелищу, если бы не возглас одного из гребцов.

– Адмирал!

Как по команде, мы обернулись. Из-за поворота показалась баржа Сухоносика. Подобно каторжанам на галерах, его команда из последних сил молотила веслами, преодолевая оставшуюся сотню метров. На порогах им явно приходилось туго, но профессионалы тем и отличаются, что работу свою делают хорошо и до конца. Отдыхавшие гребцы кинулись к бедолагам на помощь. Авианосец пришвартовался. Под наши приветственные возгласы Сухоносика извлекли на берег, и он с энтузиазмом пытался поведать нам о подвигах его команды. Но было очень шумно, да и некогда. Все хотели поскорее ощутить мощь водопада на себе. Мы устремились к плоту, который должен был доставить нас через озеро прямо под водопад. Усадив командора в центре бамбукового плота и расположившись вокруг него, мы отчалили.

Наверное, не много русских было здесь, за десяток тысяч километров от Москвы. Может быть, поэтому какая-то гордость и волнение охватили каждого. Подтягиваясь за веревки, закрепленные в скалах, мы приблизились вплотную к огромным гудящим и пенящимся водяным столбам. Страх смешался с какимто мальчишеским восторгом. Еще несколько рывков – и мы окунулись в эту бушующую стихию. Трудно описать эти ощущения: масса воды просто вдавливает в плотик, он по колено уходит в воду и старается выскользнуть. Приходится балансировать, чтобы не улететь в воду. В груди рождается чувство борьбы и какой-то бесшабашной удали. Не слыша друг друга, мы что-то орем, захлебываясь от воды и радости, даже начинаем пританцовывать. Прямо под ногами загорается такая яркая и сочная радуга, что оторваться от нее нет сил. Исчезает она так же внезапно, как и появилась. Не случайно на плоту только мужчины – физически сложно устоять на ногах, особенно когда мы вновь втягиваем отброшенный плот в самую середину этой падающей лавины.

Сухоносик так и сидит в середине плота, широко раскинув толстые ноги. Подняться под напором воды ему не удавалось, но и в такой позе он выглядел удивительно счастливым. Словно приняв не менее литра водки по какому-то радостному событию, мужик что-то распевает от восторга, не обращая ни на кого внимания. Мне послышалось «наверх вы, товарищи, все по местам»… Впрочем, может, это я сам напевал, точно не помню. Красный от непрекращающихся ударов воды, этот могучий мужчина, видимо, нашел дело по себе и был счастлив. О его грузные плечи и живот разбивались огромные массы воды, а он, как утес, возвышался над кипящей водой, сохраняя равновесие нашего бамбукового плота.

Я заметил, что Полковник почему-то сжимает ладонями свою голову. До меня доходит, что он прячет от ударов воды свои великолепные уши. Водопад задал им хорошую трепку. Да и у меня ломит плечи, а в голове шумит от нескончаемого падающего потока. Несмотря на это, в душе какой-то подъем и радость. Оглядевшись, замечаю сквозь ливень, что лица всех мужиков светятся неподдельным детским счастьем. Мы все размахиваем руками и улыбаемся. При этом подтягиваем плот то в одну, то в другую сторону, стараясь удержать его в эпицентре водной стихии. Сопровождающие нас филиппинцы поддались общему возбуждению и тоже начали резвиться под падающей водой. Несмотря на многие отличия, сейчас мы объединены какой-то великой идеей. Как мальчишки с соседних улиц, которые радовались победе своей любимой футбольной команды. И эта радость легко объединила нас в считанные секунды. Я готов был в порыве обняться с любым из них и поведать самые сокровенные тайны. Душа была открыта и ликовала.

Не знаю, сколько времени мы так бесились под водопадом, но когда, насытившись, стали возвращаться, все вдруг смолкли и потупили глаза. То и дело оборачиваясь, мы что-то искали там, в шумящем водопаде, видимо, потеряв навсегда. Какая-то частичка каждого из нас осталась там, в ревущей и пенящейся воде. Переглянувшись с товарищами, я заметил счастливые мокрые лица с горящими глазами. Невольно все посмотрели на Сухоносика, так и сидевшего посередине плота, как бы ожидая от тамады нужного тоста в замолкнувшем отчего-то шумном застолье. Он почувствовал на себе наши взгляды и тихо произнес:

– Душевно…

Низкий голос и опущенные глаза командора заставили каждого испытать какую-то неловкость. Словно мы подглядывали или стали невольными свидетелями сокровенных слов, предназначенных самому близкому человеку. Молча, упрекая себя за чрезмерную ребяческую эмоциональность, мы засуетились, сели в лодки и отправились в обратный путь. На удивление, он был простым и быстрым. Увлекаемые потоками воды, наши пироги легко скользили между камней и водоворотов. Гребцы даже не выпрыгивали из лодок на перекатах, ловко избегая опасные места. Видеокамеру не пришлось прятать от брызг, и я снимал без остановки стены каньона, валуны, водовороты и летящую сверху воду, искрящуюся в лучах полуденного солнца.

Поднимающиеся по реке лодки уступали нам дорогу, прижимаясь к камням, и мы буквально в нескольких сантиметрах пролетали мимо их бортов. Пройдя последний порог, наши каноэ собрались у моторки, которая потащила флотилию по спокойной широкой воде к причалу. Притихшие, мы ошалело озирались по сторонам на кокосовые плантации, великолепные коттеджи по берегам и толпы детворы, то и дело выныривающие откуда-то на полянки вдоль реки и приветливо размахивающие руками. Я поднял голову и посмотрел на чистое голубое небо. Мне показалось, что в Подмосковье оно точно такое же, как и здесь, у водопада Пангсанхан.

Джипни

Впервые мне довелось прокатиться на джипни пятнадцать лет назад, в свой первый визит на Филиппины. Тогда они выглядели более помпезно и царствовали среди всевозможных рикш, тук-тук и разномастных трайциклов, поскольку их основа в корне отличалась от колесных собратьев. Не велосипед, мотороллер или мотоцикл были основой блестящих красавцев. Джипни строились на базе армейского джипа времен американского присутствия на архипелаге. Когда сенат могучего гостя посчитал пребывание военных баз невыгодным на островах, и янки стали упаковывать свои вещи, предприимчивые местные ребята предложили интендантам скупить все джипы, чтобы не тащить их за океан. Хотя цена и была смешной, по двести «зеленых» за машинку, ударили по рукам.

Сразу же появились мастерские, где умельцы оснащали надежное шасси кибиткой на два десятка посадочных мест. О комфорте речь не шла, в жарком климате даже в стеклах не было нужды. Зато желающих быстро и недорого прокатиться с ветерком среди многомиллионного населения было предостаточно. Традиционные рикши были сурово потеснены. Они, конечно, остались, особенно там, где были туристы, но рабочей лошадкой стали джипни. Их хозяева так гордились своими «скакунами», что делали все на заказ. Не только окраска и надписи на новеньких боках, но и несметное количество разнообразных радиоантенн, фар, подфарников, габаритных огней и мигалок украшали новенькие кузова. О каких-то стандартах на промышленное производство речь не шла – каждый экземпляр можно было узнать издалека.

Особо стоит сказать о названиях, которыми владельцы награждают свои джипни, словно корабли. Это может быть не просто женское имя, обязательно будет красочный эпитет, подробно описывающий все особенности дорогого сердцу хозяина человека. Часто встречаются имена библейских персонажей. Причем не только знаменитая пара учеников и последователей Христа, а и вся дюжина апостолов. Вам непременно попадутся на дорогах джипни, чьи борта украшает фамильная надпись – и это не просто «Хосе и сыновья», но имена всех братьев или племянников. Не обходится и без культовых имен из богатой истории автомобиля. Согласитесь, приятно прокатиться в машине, которая заявлена, как знаменитая модель «Кадиллака», или за рулем которой сидит лучший друг Шумахера. Впрочем, если поискать, непременно отыщется машина со скромной надписью во весь капот – «самый безумный из бешенных водителей, сдвинутых на скорости». Все эти перечисления скорее говорят не о бахвальстве владельцев, а об их отношении к джипни – национальному явлению и самой настоящей гордости. Поэтому вы не увидите водителя, в сердцах пинающего закапризничавшую машинку.

Именно машинку, потому, что она не более шести метров в длину. Помнится, поездка в шумном джипни даже для меня, не обладающего богатырской фигурой, была тесноватой на узкой низкой скамейке. Интерьер незамысловатый – журнальные картинки с пейзажами и красотками, замызганные японские календари, какие-то безделушки, талисманы, поблескивающие CD на веревочках и, конечно же, лики святых. Однако близость незнакомых и улыбчивых островитян, которые, как я понимал, судачили обо мне, накрепко отложилась в памяти. Словно школьники на переменке, они хихикали, толкая соседа в бок, и быстро что-то говорили на непонятном языке, и все время смеялись. Причем я чувствовал, что это было по-доброму, и улыбался вместе с ними, выставляя на всеобщее обозрение открытые ладони, и поворачивал их, демонстрируя свою белую кожу. Почему-то это выглядело так забавно, что мои соседи прыскали от смеха, едва прикрывая руками свои улыбки. Тогда я впервые сравнил филиппинцев с детьми, и это впечатление потом многократно повторялось.

Как-то случай привел меня в одну из мастерских джипни, которую все гордо называли заводом. Хозяин важно сопровождал горстку туристов, рассматривавших десяток джипни в разной стадии сборки. Запомнилось, что и рама, и большинство деталей кузова делалось из древесины пальмы, даже подушки для сидений плели из листьев и набивали опилками той же пальмы. И это не только из-за дороговизны отделочных материалов, которые обычно использует автопром, просто во влажном тропическом климате именно пальма служит дольше любой синтетики или пластика. О металле и говорить нечего.

Прошло время. Современные джипни и теперь трудно сравнить с популярными во всем мире микроавтобусами, но спутать их ни с чем нельзя. Они более похожи на разукрашенные цирковые вагончики. Канули в лету армейские легковушки. Теперь джипни имеют современные японские двигатели, корейскую трансмиссию и резину, но у всех обязательная открытая задняя подножка и масса поручней, позволяющих запрыгивать на ходу, висеть гроздьями или забираться на крышу в час пик. Кроме номера машины, маршрута и традиционно пышного названия, на каждом кузове красуется имя владельца и телефон, по которому можно позвонить, чтобы высказать свое мнение о мастерстве водителя. На задней подножке кондуктор-зазывала. Он выкрикивает номер маршрута и помогает пассажирам при посадке. Между пальцами у него зажаты разные банкноты, чтобы пассажиры могли быстро оплатить проезд. Никаких билетов. Джипни всегда притормозит, чтобы подобрать хотя бы одного пассажира. Пригнувшись, они заскакивают внутрь и рассаживаются по двум параллельным скамейкам вдоль бортов. Джипни быстро набирает скорость, ловко маневрируя между разношерстным уличным транспортом – от повозки на двух огромных деревянных колесах, которую тащит поденщик, до поблескивающей лаком новенькой Toyota.

Кстати, за пятнадцать лет новых машин на дорогах стало существенно больше. Особенно в глаза бросаются такси. Их много и, в основном, это новые японские машины. Чистенькие и с кондиционером. Поездка по городу обойдется в 3 доллара, но в пятницу вечером чуть дороже. У больших супермаркетов на посадку в такси очередь. Полисмен следит за порядком, но никто не пытается жульничать. Машины идут потоком, и очередь движется быстро. Надо сказать, что такси востребованы и доступны. Причем не раз замечал, что в большом городе таксисты не знают дороги. Явно приезжие из провинции, они останавливаются и спрашивают, как проехать. При этом «знатоки» могут указывать в противоположные стороны. Если пассажир уже не первый раз возвращается этим маршрутом в свою гостиницу, то он не выдерживает и начинает выполнять роль пилота.

Дело в том, что основная масса гостиниц располагается в прибрежной полосе. Там ориентироваться просто. Когда же турист выбирает недорогую гостиницу в центре города, найти ее сразу трудно. Нужно два-три раза свернуть вглубь какого-нибудь квартала, где и указатель-то сразу не найдешь. Зато через пару дней начинаешь свободно ориентироваться на улицах даже ночью. Это позволяет легко раствориться в яркой жизни экзотического города и все рассмотреть на расстоянии вытянутой руки. И джипни тут – незаменимый помощник – за несколько монеток вас доставят по адресу. Хотя, конечно, можно нанять и рикшу, который будет устало крутить педали, всем своим видом показывая, что за такой труд надобно бы и добавить. Впрочем, стоит только стрелкам часов повернуть к одиннадцати утра, как вы захотите пересесть в прохладный салон такси или экскурсионного автобуса, где кондиционер вернет к жизни. Даже филиппинцы с трудом переносят полуденный зной, укрывая головы и открытые участки тела тканью, а на плече носят чистое полотенце, чтобы смахивать капли пота.

Зато ранним утром лучи тысяч и тысяч разномастных фар врезаются в предрассветный сумрак. В Европе города начинают просыпаться с вокзалов, на Филиппинах – с пристаней. Конечно, на Лусоне, Минданао или Палаване тоже есть вокзалы, но большинство островов связывает единственная дорога, по которой снуют лодки, катера и паромы. Все они более менее традиционны для многих островных государств, и только джипни уникальны. Они так удачно вписались в филиппинские дороги, что многие не мыслят иного транспорта.

Трудиться джипни начинают еще до рассвета. С их помощью оживают рынки, потом народ, используя их, спешит на работу. Весь день палящее солнце раскаляет крыши этих непосед, которые и в короткие ливни не прекращают движение. Когда же на острова опускается ночь, джипни возвращают домой миллионы уставших граждан.

Мне встречались вдоль дорог своеобразные памятники этому уникальному явлению островного автопрома. Закопанные до середины колес джипни все так же выглядят нарядными и поблескивают яркими красками. Очевидно, хозяева пересели на новых коней, но о старых не забывают. Они не отправили своих верных товарищей на свалки, а оставили у дорог. Мимо пробегают тысячи других машин с армейским прошлым в названии. Возможно, они в чем-то более надежные и экономичные, но внешне так похожи. С нескрываемой любовью и заботой хозяева все так же украшают своих кормильцев десятками радиоантенн, фар и мигалок, их никелированные бока пестрят надписями, словно замысловатыми тэту, среди которых непременно отыщется имя водителя. Мне подумалось, что у нас в стране только любители ретро автомобилей так бережно относятся к вазовским «копейкам». А ведь они ровесники.

Будете на Филиппинах, непременно прокатитесь на джипни.

Карбон

Все дороги ведут в Рим, а улицы – к рынку. Эта древняя истина актуальна и сегодня, разве что речь идет не о дорогах. Мы убедились в этом даже на Филиппинах. Старейшая улица в Себу-Сити, заложенная испанцами почти пять веков назад и названная, естественно, именем Колумба, доведет до огромного рынка Карбон. У него есть меньший брат Табо-Ан, но туристу, то бишь нам, подавай самое лучшее.

Было еще темно, когда за нами в отель заехал на машине наш гид. Напару с Лу мы бы не решились на такую экскурсию, поэтому попросили сопровождать нас Ена. Это студент университета в Себу, выделенный нам администрацией на время бизнес форума. Невысокий шустрый парень с умными глазами, он все время спрашивает – удобно ли нам и не нужно ли воды. Накануне вечером, когда мы обсуждали с Еном поездку на Карбон, он разволновался и все спрашивал, зачем нам это. Хороший отель, чистое море, сладкое манго, короче, – отдыхай и радуйся жизни, но сбить нас с толку не так просто. Когда Лу выходит «на охоту», а я бегу рядом, как и положено оруженосцу, с полной боевой выкладкой, нас не остановить. Ен это быстро усвоил, но предупредил, чтобы от него – ни на шаг.

Рынок мы выбрали не случайно. Только здесь традиции не просто хранятся, они здесь живут. Все, что работает для туристов, естественно, адаптируется под них. Отели, магазины, музеи, рестораны и прочие заведения могут нести местные оттенки, колорит или стиль, но должны быть удобны для приезжих из разных стран, и только рынок всегда останется таким, как был сотни лет назад.

Даже в просвещенной Европе дважды в неделю площадь у кафедрального собора или центральная улица города отводятся под рынок. Правда, этот процесс давно стал цивилизованным – аккуратные фургончики, чистенькие прилавки, электропитание и водопровод от соседних домов, непременная уборка мусора и полицейский контроль. В общем, все налажено так, что к обеду вы не заметите на месте только что шумевшего рынка и следа – ни брошенного фантика, ни пятна на вымытой брусчатке.

Карбон остался прежним. Не знаю, берет ли он свое название от способа приготовления карбонада, но тот факт, что филиппинцы до сих пор много готовят и едят на улицах, говорит о большой достоверности этой гипотезы. К слову сказать, мы с Лу не раз сталкивались с тем, что филиппинцы не являются знатоками своей истории, а если и ответят на вопрос о своем прошлом, то по-своему. Тут наши народы очень схожи, мы живем сегодняшним днем.

Зато Карбон хранит традиции. Он, как и прежде, состоит из несколько кварталов, разделенных городскими улицами, по которым с трудом протискиваются трайциклы, велорикши и бесчисленные повозки. Постройки везде преимущественно одноэтажные и хлипкие. В глазах рябит от картонок, циновок, старых пластиковых упаковок и цветастых тряпочек. Лишь на крышах некоторых каменных домов устраивают какие-то спальни и сушат белье. Есть что-то вроде крытых павильонов, очевидно, на случай дождя. И все вперемешку с незатейливым домашним скарбом, сонными детьми, нечесаными мамашами, занимающимися обыденными заботами. Под развесистым деревом несколько грубосколоченных столиков и табуреточек. Рядом в кастрюльке на примусе что-то булькает. Двое мужчин с усталыми, перепачканными физиономиями медленно едят, низко склонившись над блеклыми мисочками.

Ен жестом предлагает свернуть направо, и мы следуем за ним. Лучи солнца проникают в глубь навесов, там происходит весь процесс превращения обитателей морских глубин в товар на прилавке. Зрелище и запах не из приятных, но такой колорит, что аппарат в руках у Лу щелкает короткими очередями. Да, лица здесь очень яркие, а эмоции неподдельные. Впрочем, филиппинцы очень смешливый народ. Как дети. Кто-то из продавцов заметил, что Лу направила свой объектив на сухого морщинистого старичка, тащившего огромный тюк на спине. Тут же все загалдели, выкрикивая имя мужчины, он бросил свое занятие и начал позировать. Пропал кадр!

Чуть поодаль за длинным прилавком из неструганных досок стоит коренастый круглолицый хозяин. Его брюшко едва прикрывает замусоленный фартук. В крепких руках тесак с широким лезвием. Разделанные тушки разных видов рыбы, кальмаров, осьминогов и еще чего-то навалены кучками. Едва он замечает интерес Лу, бросает тесак и вытирает руки фартуком. На лице расплывается улыбка. Тут же солидный торговец за работой превращается в добродушного многодетного папашу. Глядишь, сейчас леденец подарит. Ен спрашивает, не хотим ли мы что-нибудь купить. Он поможет сторговаться на лучшую цену, но мы вежливо отказываемся. Карбон так не похож на привычный нашему глазу магазин.

Потянулись длинные ряды куриных тушек, крылышек, ножек, грудок… За ними десяток толстых женщин заняты разделкой. Все тут же сортируется в большие пластиковые емкости. Кондиционеров или воды нет. Зрелище не для слабонервных, и мы почти бегом покидаем это поле брани. На ходу вспоминается реклама столичного «Ростикс» с фразой «хочется курочки?». М-да. Теперь это желание у меня долго не возникнет.

Ен предлагает перейти дорогу и посмотреть другую часть рынка. Это квартал видео и все, что с этим связано. Здесь нам кажется намного спокойнее, хотя со всех сторон гремит музыка и мелькают изображения на экранах. Конечно, соперничать с современными магазинами в сияющих чистотой «молах» и супермаркетах эти ларьки не в состоянии, но товара не меньше. Скорее всего, это нелегально ввезенное добро, и цены тут низкие, но нас интересует нечто иное. Вот колоритный парень в наколках, с экзотическим пирсингом и рыжим ирокезом. Он пританцовывает, демонстрируя свой товар. Честно говоря, на Филиппинах вижу это впервые. Обычно мужчины носят короткие стрижки или разнообразные бейсболки, а этот просто красавец. Дергаю Лу за рукав, чтобы она обратила внимание на местного хиппи. Но моя «охотница» поймала в объектив чумазую малышку, с восторгом смотрящую мультфильм. Дети везде одинаковы, а вот отношение к ним взрослых – разное. Мы не раз отмечали, что филиппинцы очень заботливы к своим отпрыскам. Знаю, что здесь не редкость многодетные семьи, а вот о детских домах, коих немало в России, я постеснялся спросить.

Мы остановились на минуту, пока Лу меняла флэшку в аппарате. Откуда-то выскочил наш встревоженный гид. Я пытаюсь шутить по-английски, что на все вопросы торговцев отвечал одной фразой, что Ен велел всем быть вежливыми с туристами. Впрочем, он зря беспокоился, никаких проблем не возникало. А когда мы попали в район, где торгуют фруктами, настроение поднялось. Под грудами всевозможных ананасов, бананов, манго и прочей экзотики ломятся столы. Ен берет то одно, то другое лакомство и предлагает нам попробовать, но мы не решаемся, хотя вокруг многие перед покупкой берут фрукты с прилавков на пробу, и не видно, чтобы кто-то что-то помыл в воде. Над столами свисают гроздья сушеных фруктов. Некоторые просвечивают насквозь утренние лучи солнца. Интересно, как делают те сушеные дольки манго, что мы упаковками покупаем в супермаркете. Они очень вкусные, просто объеденье. Ловлю вопросительный взгляд Лу. Очевидно, она подумала о том же. В ответ очень убедительно говорю, что на фабриках совсем иная технология. Современная.

Следуя за Еном, попадаем в мясные ряды. Тут разделывают свиные и говяжьи туши, делают разнообразный фарш и в огромных чанах перемешивают со специями. По узким проходам меж испачканными кровью лотками снуют покупатели. Все громко что-то обсуждают или торгуются. Лу метнулась куда-то в сторону. Следую за ней, не отставая ни на шаг. Не знаю, нарушаем ли мы какие-то границы или правила. Впрочем, относятся к нам доброжелательно. Все филиппинцы, завидев белого человека, улыбаются. Лу замерла, словно боясь кого-то вспугнуть. Следуя направлению объектива ее Canon, вижу, кого она сумела «поймать» в этой суете, и останавливаюсь тоже. Вот, что значит взгляд фотографа! В глубине лавки, среди свисающих, словно гирлянды, кусков красного свежего мяса стоит пожилая женщина в красной футболке. Рядом на столе гора сочного ливера, таз с кровью и большая разделочная доска. Массивный нож в умелых руках быстро нарезает огромные куски для американского стейка. У нас обычно рубщиками мяса работают мужчины, а тут наоборот. Женщина не слышит мои мысли и не отвлекается. Кадр получится колоритный. Однако долго находиться в окружении огромного количества сочащегося кровью сырого мяса нам не по душе. От тяжелого запаха начинает кружиться голова.

Выходим на дорогу, разделяющую кварталы рынка, чтобы перевести дух. Лу побледнела, но еще держится. Эти фотографы, словно маньяки, ради хорошего кадра готовы на все. Я спрашиваю у Ена, где можно посмотреть цветы. Он облегченно вздыхает и увлекает нас по дороге, заставленной повозками, лотками, обшарпанными старыми машинами и множеством торгового люда. Через несколько минут мы попадаем в разноцветный рай. Яркие цветы в огромных количествах стоят повсюду – в пластиковых корытах, тазиках, ведрах, еще не распакованных полиэтиленовых тюках в обхват двух рук… Это просто благоухающее море. Такое обилие форм и цветовых оттенков вызывает восторг даже у меня. Лу просто оживает среди своих любимых цветов. Она опять меняет флэшку в аппарате, который, как у Анки-пулеметчи-цы из знаменитого фильма братьев Васильевых «строчит», не переставая. Пожалуй, я еще ни разу в жизни не видел такого количества цветов. К своему стыду, знаю только розы и ромашки… ну, а все остальные – лютики. Тем не менее, даже среди убогих деревянных столов, замызганных пластмассовых емкостей, а то и просто на земле в рваной пленке, цветы приобретают какую-то новую форму. Они объединяются во что-то иное, становясь единой сущностью. Это стоит увидеть.

Хорошо, что мы именно так закончили свою экскурсию по старому рынку. Огромным цветущим раем остался в памяти Карбон.

Облака над Лусоном

Меня разбудили удары грома настоящей весенней подмосковной грозы. Не сразу соображаю, что я в отеле за тридевять земель от России, где уже осень и никой грозы нет. Любопытство заставляет подняться и подойти к окну. Огни реклам у шикарного подъезда отеля и на соседних высотках позволяют передвигаться по комнате, не включая свет. Запахло дождем. Стоя у окна вглядываюсь в темное небо. Низкая облачность словно делает ярче огни ночного города. Где-то совсем близко хлещет ливень, а тут его еще нет, стекло абсолютно сухое. Внизу, по дорогам снуют машины, распугивая светом фар неторопливые тук-туки и трайциклы. Ну, у этих хоть иногда сзади мигают габаритные огоньки, а вот трикад (велорикша), как ночная птица, двигается без опознавательных знаков. Причем улицы на архипелаге по ночам почти не освещаются, разве что в крупных городах. С электроэнергией постоянная проблема, ее не хватает, и часто целые районы погружаются во темноту.

Ослепительная вспышка молнии полоснула над городом, обнажая тысячи деталей. Никогда не мог заметить, бывает ли тень в такие моменты. Следом грянул раскатистый гром, и стена тропического ливня, словно цунами, поглотила город. Уже не раз наблюдал, как начинается дождь на Филиппинах – резко, без предупреждений и раздумий, как удар. Дожди плотные и компактные, они не бывают моросящими, когда серые тучи обкладывают на пару дней всю округу и нудно выдавливают из себя какие-то крохи. Здесь идут тропические ливни, просто заливающие все вокруг. В сезон дождей это может вылиться в проблему – реки выходят из берегов, а улицы превращаются в реки. Жителю Подмосковья трудно представить смерть от дождя, он может испортить настроение или, в худшем случае, праздник. Филиппинцы же относятся к дождям иначе – это источник жизни. На островах нет ледников, зимой не бывает снега, и единственный источник пресной воды дожди. От них зависит урожай и сама жизнь.

Мне вспомнилось, как в Израиле издревле собирают воду. Единственное большое озеро в стране – Кинерес, остальная вода в подземных пещерах и гротах. Дожди идут несколько раз зимой, все остальное время безоблачное небо и палящее солнце. На архипелаге иначе, здесь самые красивые облака, которые мне только приходилось видеть. И о них стоит сказать особо.

Затрудняюсь их систематизировать, не укладываются они в перистые или кучевые. Как описать облако во все небо – белое, клокочущее изнутри, чья форма так динамично меняется, что трудно оторваться, а оно все растет и растет, меняя очертания. Ветер пытается сдвинуть с места эту непостижимую гору, а она сопротивляется, пенится, как волна в миллионы тонн. А то вдруг налетят откуда-то тонкие, едва заметные в синеве нити и начнут вздуваться прямо на глазах, создавая и перетекая из одной картины в другую. Грандиозное шоу. В полдень бывают облака, как свечи. На фоне легких барашков вдруг рождаются высоченные столбы. Внутри словно котел бушует, выбрасывая клубы пара, они вихрятся, заворачиваются внутрь, вскипают. И все это растет только вверх, на километры. Где такое еще увидишь?

На месте какой-нибудь туристической фирмы нашел бы несколько отелей с видом на такую красоту и предлагал бы туры романтикам. По сезонам. Думаю, можно понаблюдать и выделить характерные типы. Их тут, по моим скромным подсчетам, десятки, а зимние отличаются от летних.

На рассвете облака совершенно фантастические. Море еще темное и удивительно спокойное, часто перед восходом солнца – просто зеркало. Утренний бриз нагоняет со стороны океана армады серых облаков. Приближаясь к берегу, они неравномерно светлеют, верхушки первыми вспыхивают розоватыми оттенками. Постепенно облако словно пропекается солнцем, как печкой, и меняет цвет от красного к фиолетовому. Температурный вектор направлен сверху вниз. И эта громадина налетает с размаху на восходящие потоки воздуха у берега и начинает заворачиваться назад. Так намокшие глыбы во время весеннего ледохода наползают одна на другую при заторах на реках. Только на ледоход мы смотрим сверху, а утреннюю феерию облаков – снизу, и все это еще отражается в зеркале темной воды океана. Впечатление такое, что остается лишь тонкая прослойка реального мира посредине закипающих от лучей восходящего солнца громадин. Они начинают все активнее бурлить сверху и снизу, и тут происходит фантасмагория. Лучи еще невидимого солнца начинают пронизывать облака, смещаясь вниз, к воде. Цветовая гамма стремительно переворачивается, картинка опрокидывается, и над зеркальной гладью моря вспыхивает край ослепительного солнца. Если при облачной погоде в ночной тьме и небо, и земля казались единым темным целым, то утреннее солнце разделяет их на небеса и бренную землю. Между ними начинают таять облака и очень быстро исчезают вообще. Просто сотворение мира!

Еще можно коллекционировать радугу. В Подмосковье они, конечно, бывают, но редко, да и не таких масштабов. Из-за того, что дожди на Филиппинах идут часто и очень компактно, радуга здесь частое явление. Да и рельеф архипелага позволяет наблюдать их великое множество. Особенно повезло тем, кто построил жилище не на берегу, в скопище людей, а на склоне горы. И это не отшельники, просто у человека есть средства построить виллу вдали от суеты и ездить туда на машине. Им дано видеть сразу несколько сочных ярких дуг, вспыхивающих под знойным солнцем. Радуги могут показаться сказочными гирляндами, развешенными рукой фантазера между облаками. Впрочем, живущим внизу, как правило, до них нет дела, а вот «небожителям» повезло. Несколько раз я приобщался к ним, посещая храмы на вершинах гор. Там и время, и помыслы иные – красота настолько захватывает, что начинаешь не только ощущать ее физически, но и верить, что только она спасет мир. Стоит только увидеть облака над Лусоном.

Баклайон

Писатели детективного жанра всегда начинают раскручивать нечто значимое и даже захватывающее из абсолютно неприметных мелочей. Одарил ли их Создатель каким-то особым чутьем или фантазией для читателя, не важно. Они будут вместе с автором, шаг за шагом, продвигаться в темноте разрозненных фактов и деталей, пока не перевернут последней страницы. В этом детектив сродни выступлению фокусника. Все могут догадаться, чем закончится действо, но главное-то не в том, что убит очень богатый человек или на сцене распилена хорошенькая ассистентка. Вопрос в другом – как это сделано: кто убийца или где двойное дно. В финале маэстро откроет секрет, скромно продемонстрировав свое превосходство перед читателем или зрителем. Правда, всегда найдется умник, который после того, как закроет книгу или выйдет из зала, громко крикнет, что обо всем догадался еще в середине действия. Скорее всего, он соврет. Зная, что убийца садовник или то, как ассистентка поджимает ноги в ящике, который рассекает циркулярная пила, никто не затаит дыхания. Будет скучно. Закон жанра подразумевает непременный секрет, и чем он запутаннее, тоньше и неожиданнее, тем интереснее.

Наша жизнь чем-то похожа на такую игру, только ее сюрпризы относятся непосредственно к нам, и мы переживаем их очень остро. Как в горе, так и в радости. Будучи на Бохоле, что расположен в южной части Филиппин, мы с Лу решили побывать в самой старой церкви архипелага. Отправляясь на ее поиски, мы и не подозревали, что откроем для себя гораздо большее.

Поискав информацию в Интернете, я разочаровался. На нескольких десятках сайтов туристических агентств была опубликована одна и та же фраза. А церковь необычная, один только год начала строительства чего стоит. 1717-ый. Правда, и добраться до нее нелегко. Эта дама преклонного возраста укрылась на острове, чье название произошло от местного словечка «бохо» – дыра. Речь идет о пещерах, коих тут великое множество. Впрочем, не будем отвлекаться.

Бохол не самый большой остров Филиппин, но в столице Тагбиларан есть и аэропорт и морской порт местного значения, а до соседнего острова Панглао можно добраться по современному автомобильному мосту. Вот где рай для дайверов. Даже с моста можно разглядеть насколько интересен пролив, разделяющий острова. Прозрачная вода и диковинный рельеф дна так и манят понырять. Все пляжи усыпаны удивительно белым песком. Говорят, его экспортируют в другие страны. Поначалу, одолевают сомнения, но, вспомнив удивительно красивый пляж на Канарах около Санта Круз, который абсолютно не похож на своих островных собратьев, начинаешь верить. Это к слову, а вот церковь Святого Августина на Панглао необычная. Признаться, первое впечатление вызвало улыбку. Белый трехарочный фасад с колоннами и большими круглыми часами над входом очень напоминал дом культуры в стране Советов. Колокольня справа прямая, как столб, зато козырек по периметру купола очень похож на детскую панамку. Скорее всего, церковь не раз перестраивали, так как неподалеку есть еще одна колокольня. Она явно старше, восьмиугольная в основании, из темного камня и трехъярусная.

Когда мы возвращались по мосту с Панглао на Бохол, мне припомнилось, что на Бохоле более тридцати церквей, и все активно работают. В который раз отмечаю, насколько сильны позиции католической веры у филиппинцев. Южнее, на Минданао, есть большие мусульманские общины, а тут сплошь католики. Прежде частенько замечал, что, проходя рядом с церковью, островитяне искренне крестятся. На службы стекается немало прихожан, среди которых буквально все возраста и народности. Оказалось, жители Бохола считаются самыми набожными среди филиппинцев.

Особо следует сказать о кафедральном соборе Сан Хосе в Тагбиларане. Полтора века назад центром острова считался Баклайон, а это местечко было ничем не примечательно. Его облюбовали монахи ордена Иезуитов. Скорее всего, не случайно – бухта здесь лучшая на острове. Прошло немного времени, и независимый приход в неизвестном ранее Табиларане стал процветать. Правда, вскоре монахов изгнали, церковь перестроили. Долгое время боковые стены заменяли арки, потому что места прихожанам не хватало. Позже было еще несколько реконструкций, и сегодня кафедральный собор выглядит монументально, а вот неподалеку есть часовня Святого Таинства (если я правильно перевел), и открыта она круглые сутки. Перед фасадом собора современная статуя Сан Хосе, а вот внутри изваяние покровителя явно восемнадцатого века. Алтарь более современный. Это наслоение стилей и времен говорит о бережном отношении к своей истории. Пятиярусная колокольня справа от собора выглядит печально, но народу вокруг много.

Выехав из Тагбиларана по прибрежному шоссе на север, через полчаса оказываемся в городке со странным названием Лун. Забавно, но в переводе с английского Loon звучит, как гагара или деревенщина, мужлан, а то и псих. Мы не стали фантазировать на эту тему, но городок и впрямь ничего из себя не представляет, одно-двухэтажные домишки, сотня лавчонок и магазинчиков, пара школ да небольшой парк, но нас ожидал сюрприз. Церковь Божьей Матери считается самой большой на Бохоле. Выглядит очень старой, без украшений и статуй. Скорее напоминает добротное укрепление, разве что симметричные восьмигранные колокольни, как двое близнецов по бокам от входа. А вот дорога, выложенная светлыми плитами среди зеленого травяного ковра к кованным воротам церкви, впечатляет. Настоящая дорога к храму. Место выбрано очень удачно – ровный пятачок на возвышенности. К старому городу, расположенному внизу у берега, ведет большая каменная лестница в четыре пролета. 174 ступеньки. Внутри церкви Божьей Матери великолепный алтарь во всю ширину с жизнеописанием Девы Марии, по бокам, между колон, доски с библейскими текстами. Можно долго ходить в тишине и рассматривать детали, главное не попасть на время службы, тогда народ набьется битком и ничего не увидишь.

Едем дальше. Свободное от машин шоссе вдоль береговой полосы бесконечных пляжей и аккуратных домиков ведет к городку Калапи. Население около трех тысяч жителей. Вообще-то, северная часть Бохола нам больше понравилась своей ухоженностью и чистотой. Название Калапи происходит от вида пальмы, хотя есть и созвучное блюдо из черепахи, запеченной в собственном панцире. Думаю, вряд ли покровитель городка – Сан Висенте Ферреру, проживший в смирении и служении богу, одобрил бы упоминание блюда из черепахи рядом со своим именем. Почти полтора века церковь, заложенная испанскими монахами, то перестраивалась, то разрушалась, пока перед Второй мировой войной не была воздвигнута в неоготическом стиле. В шестидесятые ее еще раз реставрировали. Нам она показалась самой нарядной. Трехъярусный белоснежный фасад, портик в готическом стиле, большие арочные окна и две голубые колокольни по бокам превращают церковь в некое облако на пригорке. Интерьер просто воздушный – коричневые скамейки вдоль всего зала, высоченные нерасписанные потолки, скромный бледно-голубой алтарь и очень много света. Захотелось послушать, как проходит служба при свечах, но не получилось. Говорят, что сюда привезли уникальный колокол из одной из разрушенных церквей Себу. Его имя связано с Иоанном Крестителем, которое очень почитается на Бохоле.

Хетафе – самый северный городок острова. Неподалеку в море – десяток маленьких островов и рифы, что делает места привлекательными для туристов, но не для судов. Интересно, что первоначально город назывался Амбакон, но был переименован и поныне носит имя одного из пригородов Мадрида. Конечно, испанский футбольный клуб Хетафе гораздо известнее в Европе, чем городок на Бохоле. А зря. Еще один сюрприз поджидал нас в виде церкви Святого Младенца. Ее современный облик абсолютно не похож ни на одну из тридцати двух церквей острова. Нежно-персиковый треугольный фасад с красной пирамидальной крышей по центру над колокольней. В нише над входом статуя Богоматери. По бокам большие тенистые навесы. Глядя на Santo Nino, испытываешь какое-то радостное чувство. Не то чтобы хотелось приплясывать, но настроение поднимается. Никакой помпезности или аскетизма. Интерьер тоже очень скромный.

Ехать по шоссе вдоль южного берега Бохола хочется очень медленно. Таких белоснежных пляжей мы не видели нигде. Все рекламы с пальмами и закатами над белым песком снимают здесь. Не случайно испанцы, англичане и американцы так яростно завоевывали эти острова. Все тут необычно. Церковь в городке с названием Дуэро тоже стала сюрпризом. Портик с четырьмя квадратными колоннами и пирамидальная крыша с огромным барельефом на библейскую тему. Современная колокольня слева явно недавно ремонтировалась, но крест на вершине так и остался покосившимся в сторону. Перед фасадом среди зелени беседка. Интерьер с резьбой по дереву выглядит очень интересно, но явно реставрировался. Очевидно, не случайно городок носит то же имя, что и бурная река в северной Испании. Тайфуны тут не редкость.

Особое место занимает церковь Непорочного Зачатия Девы Марии (если я правильно перевел) в Баклайоне. Она считается самой старой на Филиппинах. После подписания кровного союза между испанцами и островитянами в 1595 году двое миссионеров – Хуан де Торрес и Габриэль Санчес – пытались построить здесь хотя бы маленькую церковь из бамбука и соломы. Однако из-за постоянной угрозы нападения они вынуждены были уйти в центр Бохола, в городок со странным для русского человека названием – Лобок. Так же называется и река в том районе. До сих пор не умолкают споры о том, когда же началось строительство первой церкви в Баклайоне. Основная гипотеза гласит, что это было в 1717 году.

Внешний вид здания мрачноватый – серый камень, покрытый темной плесенью. Портик в три простых арки, узкие окна, треугольная крыша. Справа трехъярусная колокольня еще более удручающего вида. Неподалеку расположен старый женский монастырь. Когда-то в самой церкви держали пленников, тех, кто не особо радел католической вере. Сюрпризом стал интерьер. Войдя внутрь, мы ощутили удивительную легкость. Это, как говорят у нас, – намоленное место. Захотелось сесть на старые деревянные скамейки и помолчать, впитывая какую-то благодать. На душе стало спокойно и хорошо. Осматриваемся по сторонам. Старые каменные стены покрыты зеленым налетом. Скрипучая винтовая лесенка на деревянную кафедру. Потрясающий алтарь резного дерева, статуя Спасителя и Девы Марии из кости, вышитые золотой нитью старинные ткани, свисающие люстры с завитушками. Очень необычный пол —деревянные квадраты из темного и светлого дерева. Похоже, им три сотни лет. Тяжелые прямоугольные колонны с зеленоватой плесенью подпирают незатейливый свод.

Более всего поражает свет внутри церкви. Большие яркие витражи из старого толстого цветного стекла, кое-где прикрыты ставнями. Из круглых окон сверху льется яркий белый свет. Почему-то их сочетание действует успокаивающе, даже убаюкивает. Поблуждав немного в переплетении этих лучей, сажусь на скамейку и прикрываю глаза. Пока Лу занята съемкой, наслаждаюсь покоем. В голове начинают звучат строки, которые позже так и легли на бумагу.

Обитель светлых душ

За скрипучей, замшелой калиткой

Серый дворик с безликой стеной,

Весь потертою вымощен плиткой,

И ступенька за дверью резной.

В старом храме иконы и ладан,

У распятья дрожит огонек,

На холстах сцены рая и ада,

И латиницей несколько строк.

Тишина да негромкое эхо

Сторожат меж скамеек покой.

Чуждый мир и язык не помеха,

Толстых стен лишь касаюсь рукой.

Витражи шепчут радужным светом,

В окна хлещет расплавленный зной.

Светлых душ, что живут по заветам,

Здесь обитель. И храм здесь благой.

Затерянная долина

Hidden Valley. Обычно это название переводят как Затерянная долина, хотя иногда оно звучит как Секретная долина. Конечно, для туристических фирм не только на Филиппинах, но и по всему миру броское название уже полдела. Кто из нас не хотел бы в отпуске побывать в каком-то тайном месте, недоступном большинству. Мы ведь знаем, что просто так ничего не прячут, стало быть, есть, что скрывать, и есть, что посмотреть. А Юго-Восточная Азия как раз то самое место в представлении большинства туристов. Храмы Камбоджи, монастыри Китая, дворцы Таиланда – все это, несомненно, удивительное творение рук человеческих, а вот Филиппины просто насыщены творениями ее величества Природы. Каждый остров уникален, и не потому, что нефтяные шейхи инвестировали в его искусственный ландшафт баснословные деньги. Нет. Это было создано очень давно. Тысячи вулканов трудились над этим архипелагом, соревнуясь друг с другом в своей необузданной фантазии. И у них получилось. Все, сделанное позже руками человека, только попытка повторить это. Я бы сказал, перевести на язык, удобный человеку в быту или культах. Несомненно, язык красивый – иногда величественный, иногда лиричный, а порою просто необузданный в своей дерзости. И все же. Кто возьмется утверждать, что ученик превзошел Создателя. Именно Он творил здесь свои чудеса. И не случайно – острова, каждый из которых это маленький самодостаточный мир, отличаются от соседей. Этим все сказано – вот такой бы могла быть ваша земля, или – такой…

Всем, приезжающим на архипелаг, повезло, что канувшие в Лету правители островов не стали выравнивать, надстраивать или поворачивать то, что досталось им по наследству. Тысячи лет остаются нетронутыми большие водопады и маленькие гроты, высокогорные ущелья и подземные реки. А вот зданий с историей в один-два века очень мало, по пальцам пересчитаете. Даже портовые форты с многометровыми стенами сами разрушаются, не приживаются они здесь, потому что чужие.

Возможно, для того чтобы сберечь уникальный уголок от промышленного использования, местные жители и назвали его тайным, скрывали от посторонних глаз то, что исцеляет душу и тело. Так или иначе, это местечко, действительно, спрятано у подножья горы, в тропическом лесу, отделенном от побережья кокосовыми и банановыми плантациями. Конечно, сегодня туда проложена хорошая дорога, и даже построен отель для посетителей с достатком, но многие не задерживаются здесь надолго. Современный ритм жизни накладывает отпечаток и на отдых. Уже к вечеру европеец заскучает в тишине вековых деревьев и сбежит туда, где светит в оба глаза и дует в оба уха.

Так мне думалось по дороге к небольшому городку Аламинос, близ которого и затерялась та самая долина. Проезд сюда ограничен, поскольку источники снабжают водой весь близлежащий район, а содовые и минеральные ванны используются в лечебных целях. Принимающая нас туристическая фирма заранее заказала нам однодневные путевки, и мы быстро миновали охрану. Оставив свой «прохладный» автобус на стоянке, не спеша двинулись по бетонированной дорожке в духоту тропических джунглей.

Минут через пять наша небольшая группа оказалась у хижины, где нас ждал приятный сюрприз. Улыбчивые девушки в ярких одеждах, украшенных цветами, пригласили зайти и угостили прохладным соком манго. Сидя по периметру тенистой хижины, мы наслаждались густым ароматным напитком и вслушивались в окружающие нас звуки. Понятно, что это входило в программу, но неожиданный подарок сработал: настроение поднялось и, оглядевшись по-хозяйски, бодрым шагом соотечественники двинулись дальше, навстречу неизведанному. Отмечая знакомые глазу кокосовые и банановые пальмы, знакомимся с низкорослыми деревьями кофе и какао. Признаться, раньше не случалось потрогать руками плод какао. Большой, с явными дольками темно-желтого цвета, растет не на ветвях, а прямо на стволе. Урожай собирают два раза в год. Местные сорта кофе я уже попробовал и был в восторге.

Проводя аналогию с сухими красными винами (поклонником которых являюсь много лет), я бы сказал, что кофе из местного сорта арабики напоминает вкус чилийского мерло – густой, насыщенный, с приятным вишневым послевкусием. Возможно, местный кофе не такой мягкий, как бразильский или колумбийский, которые для меня ассоциируются с настоящим бордо. Впрочем, о вкусах не спорят, и пусть мне повезет попробовать когда-нибудь кофе из Йемена и Коста-Рики, тогда решусь написать что-нибудь «кофейное». Да, Филиппины входят в двадцатку стран-экспортеров кофе, хотя до нас настоящий арабика с Лусона или Миндонао навряд ли доходит. И только в дорогих барах пятизвездочных отелей Манилы или Кесон-Сити вам предложат за сотню баксов попробовать единственный сорт кофе, который «производится» на Филиппинах. Производится взято в кавычки не случайно. Дело в том, что главным «производителем» является маленький зверек, которого островитяне зовут аламидами. Он питается созревшими плодами кофе, вернее, их мякотью, а зерна выходят естественным образом, получив сильную обработку ферментами в пищеварительном тракте. Специальные сборщики отыскивают в горах произведенное… ну, сами понимаете, как. Впрочем, это для гурманов, я так и не рискнул попробовать.

Оставим дегустацию до лучших времен и вместе с соотечественниками, взбодренными от прожеванных кофейных листьев, направимся прямо к раздевалкам. Из ярких кабинок уже выходят в плавках и купальниках богатыри земли русской. Честно говоря, галдящая толпа туристов меня частенько удручает, и я по возможности стараюсь ее избежать. Приятнее самому увидеть и почувствовать что-то новое, да и снимать на видео удобнее: никто не лезет в кадр. А Затерянная долина как нельзя лучше подходит для такого уединения. Множество переплетающихся дорожек теряются в чаще тропического леса и могут увести в самые дальние закоулки. Рассматривая на входе схему заповедника, среди восьми бассейнов с разной температурой и водой я прочел необычное название – Бассейн влюбленных. Ну и, естественно, отправился на его поиски, ощущая себя первооткрывателем в чужой стране, но не праздношатающимся, а преследующим определенную цель.

С каким-то азартом я двигался по извилистым дорожкам, то ныряющим под огромными стволами поваленных деревьев, то перескакивающим по бамбуковым мостикам через заросшие ручейки. Взгляд каждую секунду жадно рыскал в поисках чего-то нового, а палец на кнопке записи видеокамеры нервно вздрагивал, как у ковбоя на спусковом крючке кольта. Вот среди бамбука застыли исполинские секвойи, чьи верхушки царят в вышине, а там сквозь густую листву проглядывают огромные, с ведро размером, пупырчатые плоды. Чуть дальше, у дорожки, над бамбуковым столом с аккуратными скамеечками свисают фиолетовые, похожие на гранат плоды неизвестного мне дерева. Возможно, экскурсовод и объяснил бы все названия и особенности этой красоты, да я вряд ли запомнил бы. Через подвесной мостик, раскачивающийся над прохладной расщелиной, где берет свое начало маленькая речка, перехожу в банановую рощу. Вперемежку здесь растут и большие кормовые (какие мы едим дома), и маленькие бананы (которые предпочитают островитяне). Как свечки на разных люстрах, они сгрудились в больших и маленьких, плотно упакованных пачках.

Шум падающей воды заставил меня свернуть влево, и вот я у небольшого водопада. Как и положено порядочным туристам, на его фоне по одному и группами в эффектных позах фотографируется народ. Правда, возраст и купальники не позволяют демонстрировать литые бронзовые тела, но это не смущает. Наоборот, как бы приравнивает их к окружающей красоте, и, услышав характерный щелчок, увековеченная личность гордо покидает пьедестал. У воды дежурит часовой с флажком, который жестами и на ломаном английском отпугивает любопытных от водопада. Очевидно, не зря, так как пробираться к пенящейся лавине по пояс в воде среди огромных валунов небезопасно. Лучше постоять на плоском, отполированном подошвами туристов камне и поглазеть вокруг. Надо сказать, что к обилию цветов так быстро привыкаешь, что они становятся чем-то естественным. Правда, их не высаживают в клумбах и не поливают заботливые руки. Цветы повсюду и, как я понимаю, все время цветут. Немного поснимав, я тоже покидаю безымянный водопад, направляясь на поиски источников.

За очередным поворотом, в низине вижу целую вереницу круглых бассейнов. Расположенные один над другим, в линеечку, они образуют живописный каскад. Кристально чистая вода по устланному камнями искусственному руслу перетекает из одного бассейна в другой, образуя кое-где маленькие водопады. Там с двух-трехметровой высоты на купальщиков льются теплые прозрачные струи. Можно часами лежать и стоять под ними, подставляя для массажа свое бренное тело. Бассейны, как правило, круглые, облицованные серым камнем и неброской керамической плиткой. Глубиной около полутора метров, они позволяют стоять на песчаном дне так, что у нормального азиата голова остается над водой. Можно, не двигаясь, долго наслаждаться в проточной воде и, задрав голову, смотреть сквозь пальмы на синее небо.

Обычные, минеральные, содовые, прохладные, теплые и горячие – так, что пар стоит, – бассейны чередовались по размерам, форме и оформлению. Попробовав несколько различных ванн, народ отдавал предпочтение какой-нибудь одной и наслаждался ею до потери пульса. Под навесом можно было укрыться от палящего солнца и выпить чего-нибудь прохладительного, при желании – расслабиться под умелыми руками массажиста и опять окунуться в целебные воды.

Скрытый от посторонних глаз, как и все влюбленные, Lovers pool прячется в густых зарослях, вдали от протоптанных дорожек. К счастью, я никого не застал там и с каким-то трепетом погрузился в его теплую воду. Прозрачная и лишенная всяких привкусов, она готова была принять вас, не изменяя, а добавляя что-то. Дизайнерам удалось создать романтическую обстановку вокруг, так что хотелось наслаждаться купанием бесконечно. Я, в полном смысле этого слова, окунулся в какую-то любовную атмосферу и предался воспоминаниям. Не знаю, сколько прошло времени, но от приятных мыслей пришлось отвлечься, заслышав шумные голоса. Это наша команда, разузнав о том, что есть «источник любви», ринулась вперед, чтобы припасть, так сказать, к основам. Обнаружив в этом «святом» месте меня одного, народ негодующе начал размахивать руками и укорять меня за сокрытие сего факта от общества. Лучшая половина с присущей ей серьезностью в делах амурных начала пытать меня, как «эксперта» в английском, о методах применения чудодейственной силы.

Слукавив, я перевел табличку у бассейна о температуре и составе воды в источнике, как инструкцию, в которой якобы было показано использовать воду для питья. Причем точно в граммах. Соотечественницы ринулись наполнять себя и имеющиеся емкости целебной влагой. Да простят меня милые дамы, но вода там проточная, чистая, и полоскание желудка ничего плохого не принесло бы. А главное, уверенность в том, что процесс может возродить былое и вовсе положительно сказался на общем самочувствии. Насладившись, полные влюбленности, с загадочными улыбками и томными взглядами, мы потянулись к тенистой веранде на ланч.

Рассевшись по двое за столиками с белоснежными скатертями, мы слушали мелодичные песни и вкушали необычную пищу. Правда, оглядевшись, я заметил, что наши дамы почти не притронулись к еде, а только о чем-то увлеченно рассказывали друг другу. Их можно понять: что еще так волнует сердце и согревает душу? По разрумянившимся лицам читалось, что всех охватило какое-то романтическое настроение, захотелось хором спеть какую-нибудь грустную русскую песню и отвести душу, но этого не произошло. Официанты бесшумно скользили между столиками, убирая посуду, а мы все сидели в тени веранды, поглядывая на окружавшие нас экзотические цветы, высоченные деревья тропического леса и развевающиеся от вентиляторов края скатерти. Перед отъездом собрались у Колодца счастья. По преданию, нужно было встать на камень, спиной к нему, загадать желание и попасть монеткой в колодец – тогда желание непременно сбудется. Все кидали до тех пор, пока, хлюпнув в воду, монетка не уходила на дно под аплодисменты зрителей, а счастливчик отправлялся навстречу загаданному.

Обратный путь в автобусе все молчали. То ли продолжительное купание отняло массу энергии, то ли прогулки по пересеченной местности потребовали массу сил, то ли воды необычного источника дали о себе знать – но все, как один, мы сладко спали, откинув назад сиденье и направив прохладную струю кондиционера на разгоряченную грудь. Водитель и гид тактично молчали и разбудили нас только у подъезда отеля. Мы так и не заметили, как покинули Затерянную долину – для нас не было утомительной дороги и остановок в дорожных пробках, поэтому и теперь каждому очень просто мысленно оказаться у необыкновенного источника и вспомнить что-нибудь романтическое. Кстати, я заметил, что, помимо воспоминаний, наши дамы еще долго хранили в холодильниках отеля свои бутылочки. В загадочной русской душе нашелся уголок и для Затерянной долины.

Губернатор острова Нук-Нукан

Знакомство с Филиппинами мне часто представляется неожиданной встречей со спящим драконом. Не со Змеем-Горынычем из русских сказок, не библейским обличием дьявола, а с загадочным восточным драконом, который является символом мудрости и силы, «яньским» началом всего светлого. Противоположное отношение к дракону у нас, потомков Русов, и жителей юго-восточной Азии было и останется надолго, ибо корни различны и глубоки. Даже молодому поколению соотечественников, воспитанному на фэнтези о добрых обитателях подземелий и пещер, трудно уйти от героического образа Святого Георгия, убивающего крылатого змея. Именно поэтому говорю о неожиданной встрече со спящим драконом, который на поверку оказался многоликим загадочным существом, откликающимся на любое прикосновение новым образом, совершенно не похожим на то представление о кровожадном монстре, коим пугали нас русские сказки.

Так, однажды, отправившись на рыбалку в надежде поймать парусника или марлина, мы открыли для себя нечто иное. Незримый дракон, растянувшийся на пару тысяч километров вдоль тихоокеанского архипелага, не захотел отдать нам ни одной приличной рыбины, которыми так богаты чистейшие воды у его островов. Он подарил нам удивительную встречу, оставшуюся в памяти, как добродушная улыбка незнакомого, хмурого человека.

Не будучи заядлыми рыбаками или любителями подводной охоты, мы с Лу хором откликнулись на предложение испытать счастье в ловле знаменитого обитателя здешних глубин – парусника с быстроходного катера. Как и полагается в таких случаях, рассвет мы встретили на борту несущейся по спокойной воде «Мэри». Пенный след за ее кормой расходился широкими усами, на волнах которых покачивались оставшиеся позади местные лодки со смешным названием «банки». При этом никто из рыбаков не выказал недовольства, а наоборот, приветствовали взмахом руки. Мы размотали снасти и, установив удилища в специальные отверстия по бортам, стали ждать. То ли не повезло с погодой, то ли наши бледные лица отпугивали рыбу, не знаю, но удача отвернулась на сей раз от пары новичков.

Под монотонный гул мощных двигателей «Мэри» мы ходили длинными зигзагами, рваными галсами и петляли по тем местам, где обычно никто не остается без улова, но даже скромные дорадо не удостоили нас своим вниманием. Заметив, как упало настроение пассажиров, капитан предложил сделать перерыв на завтрак. И это было вовремя. В навалившейся тишине мы покачивались посреди бескрайнего моря в удобных креслах, поглощая какие-то бутерброды и горячий кофе. Не припомню, что именно мы ели, но это было не главным. Морской воздух, утреннее солнце и отсутствие на горизонте каких-либо островов делали нас в собственных глазах настоящими моряками. Плеск волн за бортом, в которые можно с удовольствием опускать ладони, ощущая удивительную связь со спящим драконом – могучим, огромным и бесконечно добрым.

Новая попытка поймать голубого марлина тоже окончилась безрезультатно. Зато мы наткнулись в далеких водах на соотечественника. Его катер с помощником-филиппинцем одиноко покачивался на мелководье. Когда Андрей, заметив нас, вылез из воды, мы немного поболтали. Оказывается, он почти десять лет приезжает сюда на подводную охоту. Хотя это официально и не разрешено, столичный бизнесмен тратит немало средств на необычное хобби. Ныряя без акваланга, он старается подстрелить тунца и самостоятельно вытащить его на борт. Тяжелая напряженная работа, требующая и сноровки, и удачи, и упорства. Можно только представить, каков Андрей в своем бизнесе, если не боится нырять в одиночку далеко от берега и бороться с огромными рыбинами. Характер.

Нам, однако, так и не везет. Пробуем менять крючки и разноцветные приманки, крутим большие катушки спиннингов, но рыбацкое счастье притаилось где-то в другом месте, и мы никак не пересечемся. Солнце уже высоко и, несмотря на прохладный соленый ветерок, припекает. Капитан, показывает на зеленое пятнышко вдалеке и предлагает посетить небольшой остров. Нук-Нукан. Жаль, но смысл перевода этого забавного названия затерялся в прошлом. Приближаясь, мы с любопытством рассматриваем в середине морской глади несколько десятков пальм над абсолютно плоским пятачком в белой окантовке. В длину он метров триста. Завидев наш катер, на узкую полоску берега высыпает гурьба ребятишек. Они застенчиво прячутся друг за друга, но не уходят. Очевидно гости здесь редкость. За ними появляются и взрослые. Увидев наши светлые лица и развивающиеся из-под бейсболки белые локоны Лу, островитяне оживленно жестикулируют, то и дело показывая руками в нашу сторону. Мой любимый фотохудожник уже приготовился к охоте, а я гадаю, в каком облике спящий дракон предстанет на этот раз.

Катер сбавляет ход и мягко утыкается носом в берег. Спрыгиваю на белый песок и помогаю Лу ступить на остров с названием Нук-Нукан. Детвора, хихикая, окружает нас. Они все босиком, и одежда почти не скрывает загорелые худощавые тела. Мальчишки дурачатся, толкают друг друга, с разбега прыгают в воду, девочки окружают Лу и украдкой трогают ее одежду. Слышу, как щелкает камера. Мой фотограф, припав на одно колено, почти в упор снимает улыбающиеся чумазые лица маленьких островитян.

Замечаю, как справа появляются еще двое – девчушка лет десяти тащит за руку упирающуюся сестренку лет пяти. Младшенькая просто прелесть: стройные ножки торчат из-под короткого цветастого платьишка, изящные ручонки… курчавые волосы и голубые глаза. Рядом со своими темнокожими собратьями она кажется ангелочком. Парочка остановилась рядом с Лу и разглядывает ее с нескрываемым восторгом. Камера строчит короткими очередями. Старшая что-то шепчет на ухо сестренке и подталкивает ее вперед. Та боязливо делает пару шажков к пришлому фотографу и аккуратно берет ее локон. Внимательно рассматривает и сравнивает со своим. Потом осторожно отпускает, словно пойманную птичку, и поднимает на Лу полные восторга большие голубые глаза. Эх, жаль, нет видеокамеры! Сценка просто потрясающая. Обе изучающе смотрят друг на друга, будто встретили родственника в чужом краю. Лу растерянно пробегает рукой по своим пустым кармашкам, потом сдергивает бейсболку и надевает очаровашке на курчавую шапку волос. Та обеими ручонками прижимает подарок к своему темечку и отвечает такой лучезарной улыбкой, что сердце мое вздрагивает. М-да… спящий дракон умеет смеяться.

Знакомство состоялось, и мы в окружении галдящей детворы идем на экскурсию по островку. Девчушка в бейсболке вцепилась ручонкой в штанину Лу и не отстает ни на шаг. Мой любимый фотограф стал центром внимания, а ко мне еще относятся настороженно. Наш капитан следует позади в качестве сопровождающего лица спонтанной делегации. Оставив песчаную полоску берега с несколькими рыбацкими лодками, мы проходим в глубь островка, за пальмы. Несколько десятков хижин, построенных из того, что приносит море и растет тут же. Тропинка приводит нас на утоптанную земляную площадку, представляющую из себя что-то вроде городской площади. В центре стоит добротный двухэтажный дом, на крышу которого с соседней пальмы свисает кабель телевизионной антенны. Под навесом установлен дизель-генератор. Похоже, тут живет самый богатый человек островка.

Напротив дома с антенной церквушка. Об этом говорит крест на крытой пальмовыми ветвями крыше и большая деревянная статуя Девы Марии с младенцем, заботливо раскрашенная свежими красками. Лу пытается все снимать, но детвора так плотно облепила ее и постоянно лезет в кадр, что я иду на помощь, но моя скромная персона мало кого интересует. Разве что появившийся откуда-то толстый подросток. Он важно держит в руке какой-то бутерброд и посматривает на меня. Замечаю, что остальные дети его сторонятся. Похоже, это сынок местного бая. Дракон грустно опускает веки.

Беру за руку худого пацана и спрашиваю по-английски где его дом, напрашиваясь в гости. На третьей попытке его брови с удивлением и восторгом взлетают вверх. Он что-то переспрашивает, и я на всякий случай утвердительно киваю. Мы направляемся с дружеским визитом к нему домой. Это недалеко, по тропинке метров тридцать, но суеты и шума столько, будто мы вышли па первомайскую демонстрацию в шестидесятые у нас дома. Сопровождающие лица делают нашу процессию торжественной и значимой. Впрочем, мое место номер два. Бесспорным лидером делегации избрана Лу. Детвора не отходит от нее ни на шаг, а взрослые при встрече улыбаются и отвешивают поклоны. Думаю, ее выбрали бы в губернаторы Нук-Нукана единогласно. Следом скромно плетемся мы с худым пацаном, единственным представителем местного электората, обратившим внимание на мою персону.

Хижина моего сторонника небольшая, покрыта пальмовыми листьями, с земляным полом и окном без стекол. Навстречу выходит невысокая женщина в длинном цветастом платье. Лу жестом спрашивает разрешение войти внутрь, я остаюсь у окна и рассматриваю интерьер с улицы. В гамаке посредине жилища кто-то спит, рядом на топчанчике годовалый малыш таращит на нас глазенки. Мягко говоря, все очень скромно. Отыскав мелочь в кармане своих парусиновых штанов, ссыпаю пацану в ладонь. Он радостно бежит показывать матери. Остальные, заметив это, тащат нас к своим домишкам. Хотя, хвастать им особо нечем. Какое-то гнетущее чувство вины и безысходности подталкивает нас обратно к песчаному берегу.

Морской ветерок, солнце и море возвращают радостное настроение. Пацаны с разбега влетают в прозрачную воду, обдавая всех брызгами. Они кувыркаются по белому песку среди рыбацких лодок отцов, и вода быстро сохнет на их худощавых телах. Девочки не отпускают Лу, заглядывая ей в глаза и смущенно пряча улыбки. Нас не покидает чувство, что мы принесли сюда какой-то праздник. Приподняв усталые морщинистые веки, дракон по-детски улыбается.

Сильные руки рыбаков подтолкнули наш катер, и он медленно разворачивается, уходя в море. Детвора машет руками, зайдя по пояс в воду, взрослые сгрудились на краешке белого песка. Отчего-то становится очень грустно. Лу молча машет рукой в ответ. Я обнимаю ее за плечи и пытаюсь пошутить:

– Знаешь, я бы остался, если бы тебя избрали губернатором острова Нук-Нукан.

Таал

Два дня нестерпимо палило солнце. Дорвавшись до моря с чистой теплой водой, мы с азартом купались просто до одури, закинув в дальний угол туристические проспекты и назойливые предложения о заманчивых экскурсиях. Какой русский не мечтает вернуться на работу в ноябре и удивить коллег загаром. Наивно полагая, что в это время на Филиппинах обгореть нельзя, мы ошиблись. Даже я, выросший на Черном море, загоравший обычно с марта по ноябрь и считавший свою шкурку закаленной, не избежал ожогов. Вторую ночь мы маялись, то подставляя разгоряченное тело под прохладный ветерок кондиционера, то принимая холодный душ. У Сереги из соседнего номера отеля стали облезать даже уши. Надо сказать, что они и так были немаленькими, а теперь приобрели бордовый оттенок и отслаивались тоненькими лоскутками. Мы подшучивали над ним, утешая, что столичные модницы специально обжигают кожу в солярии, чтобы сменить на новую, молодую, и теперь юный овал лица ему обеспечен.

Шутки шутками, но несколько дней нам не следовало появляться на пляже, и мы начали искать интересную экскурсию, чтобы отвлечься. Вспомнилась неудачная поездка в Тагайтай, где туман помешал увидеть самый маленький в мире вулкан. Стало обидно. Прогноз погоды был оптимистический, и я принялся за поиски проводника с машиной, который согласился бы доставить троих желающих к тому самому вулкану. Мы не стали связываться с группой, потому что все официальные агенты утверждали, что к вулкану никого не пускают. Последнее извержение было ровно 30 лет назад и унесло около 200 жизней, поэтому администрация закрыла туда доступ. Естественно, это только подогрело наш интерес.

Местный «сталкер» по имени Дэн явился на встречу в бар отеля поздно вечером и заявил, что сможет провести нас к самому жерлу вулкана. Мол, и у него там в корешах охранник, но стоить будет дорого. Наверное, наши лица сияли несказанной радостью, потому что озвученная сумма была большой не только для Филиппин. 10 000 песо на троих составляли примерно две среднемесячные заработные платы в Маниле. Пришлось угостить «сталкера» местным пивом «San Miguel» и признаться, что в далекой России не только знают эту марку, но и почитают – ведь ей более ста лет. За неосторожно оброненные слова две пары глаз соотечественников ревниво прожгли в моей тушке столько отверстий, что стало прохладно. Проводник заколебался. Мы выпили еще, и я бросил в игру следующий козырь, сказав, что испанский «San Miguel» просто самозванец и ни в какое сравнение с филиппинским «старшим братом» не идет. Но главное, что если мы сговоримся на 6000 песо, половину отдам ему сейчас. Хрустящие, только что полученные мною в банкомате отеля купюры с тройным портретом национальных героев, легли на столик перед «сталкером». Он еще колебался. Тогда я выдал фразу, о которой мы позже не раз вспоминали. Причем объяснить, какона родилась, я не могу до сих пор. Осторожно разгладив тысячную купюру, тычу пальцем в одного из героев и тихо говорю по-английски:

– Серега так похож на этого Хосе…

Потом повторяю по-русски для соотечественников. Звякнули стаканы, поставленные на столик, и все склонились над банкнотой. Незаметно толкаю под столом ноги ребят, чтобы они молчали и делали умный вид. Уже нежнее указываю на портрет того, что слева в троице, и поворачиваю голову чуть набок, чтобы лучше видно было. Добавляю по-английски для Дэна и по-русски для ребят:

– Хосе Сантос был генералом во время войны с японцами в 1944-ом. Его именем назван самый южный город Филиппин и аэропорт на Минданао…

Уши у Сереги почему-то побелели, и я уже оправдываюсь по-русски:

– Ну, в рекламке так написано. Крест на пузе!

Все трое кивают мне, и мы молча выпиваем. За Хосе. За боевого генерала времен Второй мировой войны, неожиданно сплотившего нас на далеком острове в Тихом океане. По глазам ребят вижу, что деньги отошли на какой-то дальний план, и все полны решимости во что бы то ни стало дойти, доползти, взять штурмом этот несчастный вулкан. Мы просто обязаны это сделать потому… Потому, что задеты какие-то струны в душе каждого. И это серьезно. Вот только «San Miguel» тут явно не к месту, но филиппинцы почти не пьют. Ладно, мы как-нибудь вернемся к этой теме, а пока расходимся, договариваясь о завтрашней поездке.

У нашего «сталкера» оказался вполне приличный джип. Уверенно выходя на встречную полосу, он обгоняет вереницы джипни и тук-тук. В который раз замечаю, что, несмотря на кажущееся нарушение всех правил дорожного движения и отсутствие какой-либо полиции на дорогах (видел их только в аэропорту), аварий нет. Во-первых, основной транспорт не превышает 40 километров в час, а, во-вторых, все водители достаточно корректны. Такси и редкие машины, вроде нашей, только коротко сигналят при обгонах, чтобы их пропустили. Возможно, глаз новичка еще не привык к обстановке и не замечает конфликтов, но складывается впечатление, что на дорогах их нет.

Останавливаемся у заправки. Дэн приглашает внутрь маленькой кафэшки и широким жестом дает распоряжение пацану заправить топливом бак и подать нам холодные напитки. Похоже, что обладатель любой машины здесь равносилен владельцу самолета в Европе, а общающийся на равных с белокожими – просто баловень судьбы. Мы не собираемся оспаривать что-либо, настроенные совсем на иное дело. Серега сегодня молчаливее обычного. Со вчерашнего вечера в шутку мы начали звать его «Хосе», и он особо не сопротивлялся. Когда же аналогичным образом к нему стал обращаться наш «сталкер», Серега выпрямил спину. Правда, его уши от этого не стали меньше облезать, но вид стал солиднее. Не в первый раз замечаю, что филиппинцы очень часто, если не всегда, обращаются друг к другу по прозвищу, а не по имени. Возможно, это просто знак дружеского расположения, возможно, особое отношение к настоящему имени, ведь у многих народов истинное имя человека держится в секрете, чтобы злые духи не воспользовались им. Так или иначе, Серега в две минуты стал не только «Хосе», но и каким-то носителем частички имиджа национального героя, к которому все мы отчего-то были неравнодушны.

За окно замелькали бескрайние поля ананасов и банановых плантаций. Когда джип проезжал мимо продавцов манго, которые буквально несколько дней назад привели меня в полный восторг, я даже не шелохнулся. Только почувствовал на себе суровый взгляд «Хосе» и гордо промолчал. Бывает, что сам себе не могу объяснить какие-то поступки. То незначительная мелочь вдруг становится значимой, то возведенная в ранг культового идола вещь низвергается с пьедестала в мгновенье ока. Возможно, я еще не нашел свое дело или место в жизни, а может, это какой-то генный аппарат внутри напоминает о главном. Как бы ни стыдили нас учителя из-за отсутствия ориентиров или святынь, думаю, все у нас есть. Просто мы не выпячиваем это, еще по-детски бравируя мнимой независимостью.

Довольно быстро добрались до уже знакомого нам городка Тагайтай, но останавливаться не стали. Дэн объяснил, что основная масса туристов именно здесь спускается к озеру Таал. Все побережье от местечка Талисай до Лаурел заставлено маленькими отельчиками, а то и просто палаточными лагерями, есть и лодки, но там много полиции. После извержения в 1965 разрешено лишь прокатиться по озеру, не приближаясь к вулкану на половину расстояния. Нарушителей тут же отлавливают и штрафуют. Попадешься еще раз, лодку конфискуют. Джип петляет по извилистой дороге, а внизу за деревьями мелькают палатки, домишки и множество разнокалиберных лодок. Все говорит о том, что дела у туристических фирм здесь процветают. Заметив мою ухмылку, Дэн поясняет, что при повышении активности вулкана всю братию внизу выгоняют с берега. Мы же поедем на противоположную сторону озера, к местечку с каким-то итальянским названием (ну, так мне показалось). Что-то вроде Агонсио.

Пока джип объезжает озеро, любуемся пейзажем, а виды замечательные. Все склоны к озеру покрыты зеленым лесом, кое-где видны заброшенные рисовые чеки. Наверное, вулканический пепел и обилие воды создают хорошие условия для урожая. По крайней мере, зелени очень много. Кое-где видны вымытые водой до самого камня, метра по два-три в ширину, стоки. Они извилистыми темными шрамами сбегают вниз, обнажая кое-где корни деревьев. До воды метров пятьсот, и склоны крутые. Не позавидуешь тому, кто окажется тут в ливень. Смоет, пардон, как в унитаз. Даже с высоты дороги видно, какая прозрачная вода в озере. Мне подумалось, что наши реки и озера каких-нибудь три-четыре сотни лет назад были такими же чистыми. И было жемчуга и рыбы в них немерено, а в лесах по берегам пушнина водилась. Лет тридцать, на моем недолгом веку, ученые и чиновники спорят о целлюлозном комбинате на Байкале, который все гадит и гадит в чистейшую воду самого большого озера в мире. И вся бумага, которую тот комбинат выпускает, идет на письма и проекты, которые те же ученые и чиновники пишут друг другу третий десяток лет. М-да, нет хозяина, который в своем колодце у родного дома запретил бы устраивать помойку.

С тоской и завистью смотрю на удивительное озеро Таал, рожденное, как и все на архипелаге, вулканом. Очевидно, этот вулкан затих на какое-то время, и в его жерле образовалось озеро дождевой воды. Нигде не видно каких-то вытекающих рек или водопадов. Края у кратера высоченные, скорее всего есть подземные реки. Много позже, во время появления на юге архипелага Фернана Магеллана со товарищи, вулкан проснулся, и в результате его извержения почти в центре озера появился новый остров из застывшей лавы. Неровный контур этого острова лежит зеленым пятном в прозрачных водах озера Таал, а с краю возвышается новый кратер. Он торчит над водой, как зуб, – со сколотой вершиной. Наверное, во время извержения новый вулкан напоминал неровно горевшую свечу. Сверху видно, что во втором кратере тоже есть озеро километра два в диаметре, но ярко зеленого цвета. Подумалось, что местные шаманы наверняка связывали извержение вулкана Таал с появлением испанских католиков на земле своих предков. Некоторые племена легко поменяли свое язычество на веру испанских колонизаторов, а вот на юге, который и сейчас считается мусульманским, с испанцами воевали долго.

Оглядываюсь на «Хосе». Серега сосредоточенно рассматривает мелькающий за деревьями островок с вулканом посредине озера. Толкаю его в плечо.

– Искупаемся?

Он молча смерил меня взглядом и пожал плечами. Похоже, мысли «потомка славного генерала» далеки отсюда. Мы невольно сравниваем то, что видим, с тем, что знаем. Особенно часто это бывает в путешествиях. Сколько раз замечал за собой, что поездки – это время раздумий. Именно поэтому случайные попутчики выкладывают незнакомцу правдивую историю своей жизни. Некоторые любят и приукрасить, но часто говорят как есть, потому что начинают сравнивать, анализировать. Думаю, Серега вполне бы мог стать борцом за свободу своего народа, есть в нем такая жилка – не может он тихо продавать пылесосы в магазине или укладывать ровными рядками стену из кирпичиков. Ему нужно Дело. С большой буквы. Такое, чтобы он чувствовал свою уникальность, проявлял чудеса храбрости, а не выполнял инструкции. Кто знает, может, в прежней жизни наш «Хосе» был в рядах тех самых захватчиков или островитян и приехал сейчас на архипелаг отнюдь не случайно. Говорю так потому, что чувствую, как зацепила его моя нелепая фраза о его схожести с портретом настоящего Хосе Сантоса.

Вспоминая рассказ хилера о том, что филиппинские монахи годами ходят по деревенькам, отыскивая одаренных детей, чтобы попробовать сделать из них будущих целителей, думаю, почему у нас на Руси нет сейчас такого монашеского ордена, чьи посланцы отыскивали бы вот таких пацанов, как Серега, чтобы сделать из них в будущем настоящих воинов. Чтобы охраняли они нашу землю от всякой нечисти. Почему у нас необученных, необстрелянных юнцов отрывают от матерей и бросают под пули горцев. Ведь не врут старые летописи, что при русских монастырях воспитывали ратников. Да каких! Троицкий монах Александр Пересвет, посланный преподобным Сергием, бился на Куликовом поле с татарским мурзой Челубеем… Куда все девалось?

«Сталкер» припарковал джип в тени деревьев и жестом командора приказал следовать за ним. Ну, собственно, никто и не возражал. По тропинке спускаемся к воде. У берега десяток разноцветных узких «банок» – катамараны с бамбуковыми поплавками-стабилизаторами. Только у этих высокие изогнутые носы, словно у венецианских гондол. М-да, предприимчивые здесь ребята. Перехватив мой взгляд, Дэн отрицательно качает головой и жестом показывает не останавливаться, но наперерез мне уже спешит островитянин и предлагает всего за 5000 песо прокатить нас по озеру. Молча проходим мимо. Чуть поодаль нас ждет хозяин не столь нарядной «банки», но явно знакомый «сталкера». Ждем пока они обменяются любезностями и узнают о здоровье родственников. По знаку командора рассаживаемся на узких сиденьях «банки». Хозяин выталкивает свой дредноут на глубину и заводит моторчик. «Хосе» составляет основной балласт и поэтому сидит посредине. Лодка быстро набирает скорость и ладно скользит к новому кратеру. До него километров десять.

Похоже, мы сегодня первыми «вышли в море». Вдоль противоположного берега пестрят неподвижные цепочки разноцветных лодок и катеров. Они еще ждут своих пассажиров. Моторчик не нарушает общей тишины, только позади нас углом расползается по водной глади едва заметная волна. Озеро величественно и безмятежно. Высокие края большого кратера старого вулкана закрывают от ветра. Вода удивительно прозрачная, под лодкой поблескивают серебристые бока какой-то рыбешки. Постепенно в косых лучах солнца теряется из вида дно. Глубоко. Мы начинаем осматриваться по сторонам, не выскочит ли наперерез полицейский катер, но спокойный вид лодочника вселяет надежду, что этого не произойдет. Хотя на воде прохладно, чувствуется, что солнышко здесь припекает. Молчим с полчаса, даже не задевая дежурную тему об обгоревших ушах «Хосе».

Берег нового кратера каменистый, кусты начинаются далеко от воды. Хозяин моторки, выключив движок, ловко подгребает к большому валуну, за которым укромное местечко, словно специально для его дредноута. Закатав штанины, выбираемся на округлые потеки давно застывшей лавы. Кое-где валяются осколки камней, скатившихся когда-то с кратера. «Сталкер» говорит, что лодочник подождет нас час-полтора, больше нам и не потребуется. Налегке поднимаемся по вымытой потоками воды ложбинке. То ли от быстрой ходьбы, то ли от набирающего силу солнца становится жарко. Растительность на самом кратере скудная. Сопя и смахивая капли пота, добираемся до кромки кратера. С этой стороны она самая высокая. Теперь понятно, почему отели и полиция с другой стороны.

С восторгом оглядываемся. Зрелище неординарное – мы стоим на вершине нового кратера, окруженного позади чистейшим озером, за которым возвышается почти ровная кромка старого кратера. Он существенно больше. Перед нами горловина нового кратера с зеленым озером внутри, а там есть еще маленький островок. Крошечный. Что-то мне напоминает присказку о Кощее и роковой иголке в яйце. Спускаться в кратер Дэн не рекомендует, да мы и сами чувствуем по запаху, что лучше не рисковать. Берег внизу какой-то неприятный, кислотного цвета с яркими красными подтеками. В озере совершенно непрозрачная зеленая вода, но кое-где она разбавлена молочными пятнами. Что-то там то ли бурлит, то ли растворяется. Поверхность маленького озера выглядит безжизненной и отталкивающей, как болото или пруд с затхлой водой, затянутой ряской. Впрочем, внутренние склоны маленького кратера покрыты зеленой растительностью, но исследовать их желания не возникает. Я даже заметил, что никто из нас не кинул вниз камень, что непременно бы сделали, находясь у любого другого берега. В округе никого, и это еще больше напрягает. Оборачиваюсь к «Хосе», он неподвижно стоит, засунув руки в карманы, и молча смотрит на зеленое озеро. Вернее – в него, словно в глаза противнику, который пытался вызвать его на поединок, но оказалось, что способен лишь петушиться и теперь сник. Какого-то восторга никто не испытывает.

Постояв еще какое-то время, возвращаемся к лодке. По дороге пытаюсь выяснить у «сталкера» как называются оба озера и который из вулканов Таал. Он пожимает плечами и отвечает однозначно – все Таал. Не первый раз отмечаю, что многие островитяне живут только в своем мире, зная лишь названия близлежащих островов. Все остальное для них Тмутаракань. Пытался как-то отыскать список названий всех 7107 островов архипелага. Не получилось, похоже, это военная тайна. С каждым шагом к чистому прозрачному озеру, появляется какая-то легкость, ребята даже начинают спускаться наперегонки. Мне за ними не угнаться, и я делаю вид, что просто очень жарко и лень ускоряться. Замечаю, что склон чистый, ни единого фантика. Скорее всего, это говорит не об отсутствии туристов, а о том, что тропические ливни смывают все лишнее.

Лодочник приветливо машет руками и улыбается. Мы отвечаем тем же. Прежде, чем забраться на борт его «банки», смотрю по сторонам. Во мне борются два противоречивых чувства – взять на память какой-нибудь камушек или нет. Ничего стоющего на глаза не попадается, и я решаю, что не судьба. Оборачиваюсь к верхушке кратера и говорю про себя, что лучше вернусь сюда как-нибудь с той, чье окно так долго светится в ночи, и хотя оно далеко отсюда, я часто вижу этот свет.

На обратной дороге Дэн предлагает заехать в ресторанчик, и это находит у всех живой отклик. Нас ждет столик с видом на озеро с прозрачной водой и кратером в виде сломанного зуба. Мне кажется странным, что ни в одном рекламном буклете нет легенды об этом сломанном зубе. Такое впечатление, что наши туроператоры только умеют копировать друг у друга тексты, не задумываясь о своем имидже и не пытаясь стать лучше. Наверное, просто не верят в свое будущее или не видят его, потому и не утруждают себя. Это грустно. Поднимая бокал, обещаю восполнить этот пробел и что-нибудь написать. «Сталкер» кивает, но по глазам вижу, что мой английский его не убедил. Да что с него взять, он же за рулем. «Хосе» просит официанта принести сразу бутылку, чтобы не бегать с рюмками. Он достает тысячную купюру и бережно разглаживает ее на столе. Указывает пальцем то в портрет своего «названного брата», то на себя, пытаясь что-то сказать. Я тихо подсказываю. Хосе Абад Сантос. Мы стоя пьем за генерала, погибшего, защищая свою страну. И нам становится так хорошо…

Эта трогательная история приключилась в октябре 1995-го на берегу удивительного озера с чистейшей водой, который снаружи окаймляет старый вулкан, внутри которого прячется новый, и всех троих называют одинаково. Таал.

Самый маленький вулкан

Давным-давно это было. Старые люди сказывают, что и они не помнят, от кого слышали эту историю, но то, что она была именно такой, не сомневаются. Ведь в ней говорится о маленьком острове из мелкого белого песка, что мельче и белее пшеничной муки, которую Небеса случайно рассыпали в седом Океане. И такой остров получился красивый, что Океан не стал слизывать его теплыми волнами в свою бездонную пучину. Оставил, чтобы любоваться в погожий солнечный денек. Вскоре остров приглянулся проплывающему мимо кокосовому ореху, одному из тех, что слывут заядлыми путешественниками. Стоит им вырасти на одном берегу высоченной пальмой, как они уже высматривают себе новый остров и, найдя, устремляются к неизведанному.

Однако, остров из белого мелкого песка, что мельче и белее пшеничной муки, так понравился кокосам, что остались они тут навсегда. Их детишки – орешки тоже не хотели скатываться в седой Океан, чтобы найти новые острова. Так и росли рядом. Кстати, Океан звали седым не потому, что он был стар. Никогда он не старился, а вот разгневаться мог, и тогда белые волны покрывали его словно сединой. Так и привыкли его называть. Поначалу седому Океану не понравилось, что пальмы выросли по берегам его любимого острова, но уж больно красиво получилось, да и остров издалека разглядеть можно. Тучи стали навещать остров, поливая чистыми Дождями. Тут же выросли и Бананы, и Манго, и Рамбунаты, и очень вкусный плод с красивым именем Дориан.

Однажды фрукты заспорили, кто слаще и полезнее всех на острове, и решили устроить состязание. Испугался тогда влюбленный в себя Дориан, что не будет первым, и задумал хитростью победить. Сговорился он с черным Драконом, которого заточил на дне кратера Океан. И не зря заточил, потому, что никого не любил злой Дракон, особенно свет Солнца. Стоило седому повелителю глубин отлучиться куда-нибудь по делам, как вырывался черный Дракон и начинал все уничтожать. Спасали только проливные тропические Дожди. Они могли своими водами охладить пыл огнедышащего Дракона. Место, откуда вырывался Дракон, назвали кратером Таал и, чтобы он вновь не появлялся оттуда, запечатали тот кратер чистым Озером.

Хитрый Дориан был очень сладким. Перед состязанием фруктов накормил он всех зверей и птиц острова своею сладкой-пресладкой мякотью. А в ту пору начался засушливый сезон. Кинулись все пить чистую воду прямо из Озера, которым был запечатан кратер по имени Таал, где Дракон сидел взаперти. Мигом обмелело Озеро, а дождей в тот период не было. Нашептал хитрый Дориан об этом черному Дракону. Тот и вырвался глубокой ночью из кратера, когда никто не ждал. Озера-то уже не было. И принялся огнедышащий Дракон все уничтожать на острове. Черный дым поднялся высоко в небо и закрыл Солнце. Зовут фрукты Дожди, а те опаздывают на помощь, не сезон.

Тогда бросился наперерез Дракону маленький отважный Манго. Мякоть у него была нежной и сладкой, а вот косточка очень твердой. Хотел черный Дракон перекусить Манго пополам, да зуб и сломал. Заскулил от боли Дракон, как нашкодивший Шакал, которому хвост прищемил справедливый Лев. Тут и Дожди подоспели, прогнали драчуна. Убежал он на дно кратера, а его сломанный зуб остался торчать из воды, политый Дождями. Теперь зуб превратился в маленький кратер посредине озера, которое тоже назвали Таал. Еще седой Океан всем в назидание наказал хитрого Дориана. С тех пор этого сластену зовут дуриан и запах у него такой, что разбегаются все, кто нос не успел закрыть. Правда, гурманы говорят, что вкус-то у дуриана остался прежний, да кто ж его пробовать станет. Зато нет на том маленьком острове из мелкого белого песка, что мельче и белее пшеничной муки, ничего слаще и вкуснее, чем манго. А сломанный зуб, что торчит посредине озера Таал, оставили без имени и называют просто – самый маленький вулкан.

Храм с драконами

Увидеть сладкие сны на рассвете или, затаив дыханье, ждать в предрассветной мгле момента, когда первые лучи солнца выхватят из полудремы верхушки гор, заглянут в окна храма, отбрасывая на отполированный миллионами ног пол длинные разноцветные тени. Каждый выбирает сам. Одни забираются в переполненные муравейники бетонных коробок, где утренний свет не мешает пребывать в иллюзорном мире до полудня, другие, вдали от людской суеты, обращают открытые ладони навстречу первым лучам солнца, чувствуя, как его тепло согревает душу в утренней прохладе. Каждый думает, что решает сам.

Станет ли его жизнь вечной борьбой или наслаждением, испытанием или удовольствием, ненавистью или любовью. Одни пытаются перехитрить судьбу, заглядывая в ее карты и не замечая грустной усмешки этой дамы, столько повидавшей на своем долгом веку, что все уловки наглецов она просчитывает на много ходов вперед. Другие покорно принимают все выпавшие беды, уговаривая себя, что так и должно быть. Каждый старается верить учителям, убеждающим нас, что всяк обязан пройти этот путь безропотно, до конца, благодарно приняв любую выпавшую роль. Красавицы и убогие, удачливые и проклятые, влюбленные и покинутые несут свой крест, время от времени с завистью поглядывая по сторонам. Каждый выбирает сам.

И появляются перебежчики, однажды решившие все поменять. Им кажется, что еще не поздно исправить ошибку, пусть даже на склоне лет. Одни долго взвешивают, перебирая возможные варианты, другие рубят с плеча, делая шаг с карниза. Каждый думает, что решает сам.

Одни, желая сделать правильный выбор, стремятся узнать будущее. Другие, растерявшись, жаждут совета. Все сводится к одному – суждено ли нам пройти начертанным путем, или мы сами напишем строчку в той великой книге, ну, или хотя бы подправим малость. Мы хотим верить, что где-то хранятся тайные знания об этом. Для страждущих строют храмы, для властителей возводят соборы, смертные делают капища, огораживая священное место силы простыми камнями. Каждому свое.

Рельеф филиппинского архипелага как нельзя лучше подходит для реализации любых идей. Плоское побережье для тех, кто целыми днями трудится в море и на полях, а вечером заглядывает в церковь; возвышенности, где любят селиться горожане со своими огромными корпусами международных корпораций и устремленными ввысь соборами; маленькие островки, где часовенки будто тянутся прямо из воды; а еще вершины гор, где монахи возводят удивительные храмы. Причем лояльность филиппинцев к различным религиозным течениям позволяет соседствовать в этой стране христианству, исламу, буддизму и прочим восточным течениям философского и мистического толка.

На склоне высокого холма, который между собой жители Себу называют «Беверли хилс» расположен таоиский монастырь. Дорога к нему лежит по охраняемой территории, обнесенной высоким забором и с вооруженными охранниками на пропускных пунктах. Шоссе петляет вдоль дорогих домов, поднимаясь все выше и выше. Сквозь сочную зелень проглядывают шикарные виллы, некоторые из которых выставлены на продажу. Чистота и порядок царят в этом райском местечке. В листве прячутся камеры видеонаблюдения, а по аллеям, примыкающим к шоссе, прогуливаются вооруженные охранники с собаками на поводке. Тишина и спокойствие «небожителей» на высоте. Из-за поворота показались яркоокрашенные строения монастыря.

Зелено-желто-красные стены, крутые лестницы, пагоды. Особняком, чуть слева, возвышается семиярусная колокольня. В соответствии с китайскими представлениями, она – центр накопления и удержания отрицательной энергии. Дорога опять петляет, и монастырь скрывается из виду. Возможно, это случайность, но такое впечатление, что появление на краткий миг чудесного вида на пагоды, задумано изначально, чтобы поманить путника и дать подумать, нужно ли ему сюда.

Таоизм имеет две ветви – религиозную и философскую, они впитали в себя немало мистических и шаманских представлений о мире, наверное, поэтому его почти никогда не признавали как государственную религию. Однако учение, направленное на то, чтобы сделать человека счастливым, всегда находило и находит отклик в народе. Каждому свое. Вернее – свой путь. Главное – найти его. И христиане, и мусульмане, и иудеи, и буддисты утверждают, что им этот путь известен. Поэтому существует различное отношение к смерти, медицине, целительству и обрядам. В раннем возрасте религию за нас выбирают взрослые, позднее мы сами можем это сделать, если захотим. Каждый решает сам.

Скромная калитка пропускает внутрь монастыря без платы или «фейсконтроля». Только короткие лестничные пролеты вверх. По девять ступенек каждая. Очень тихо, только звенькают колокольчики, чьи язычки теребит за привязанные к ним ленточки легкий ветерок. Вокруг много зелени и живых цветов. Утреннее солнце отбрасывает длинные тени, придавая окружающим предметам мистические образы. В это время посетителей еще нет, однако никто не выскакивает с проверкой и не задает подозрительных вопросов. На первой террасе большое открытое помещение. Все окрашено в яркие цвета, в отличие от привычных серых полутонов европейских соборов. Оставив обувь у входа, можно пройти внутрь и все не спеша рассмотреть. Похоже, это помещение для всех посетителей, где проводят какие-то общие мероприятия. Очень тихо, солнечно и пахнет цветами, впечатление, словно ты в беседке летнего сада у друзей на даче.

Еще два пролета по девять ступенек вверх к богато украшенному зданию с мощными колоннами. Здесь, у входа, два каменных льва, присевших на задние лапы. Зубы у зверюг обнажены, но морды безобидные. Справа в форме и при оружии охранник. Его колючий взгляд скользнул по первым посетителям, но не выказал никаких предостережений. Обувь, словно залог, остается около львов. Внутри большого зала места для хранения каких-то изображений, свитков и книг. Похоже, это священные реликвии, потому находятся под присмотром. В углу тлеют ароматические палочки с густым, насыщенным запахом. Закрыв глаза, легко представить себе, как тут проходят какие-нибудь службы или обряды. Чтобы попасть сюда первыми, пришлось встать засветло, поэтому при одной мысли о сосредоточении, непослушные веки тут же опускаются, и сознание уже готово погрузиться в сладостную нирвану. Оставив внизу все проблемы, тут можно расслабиться в тишине и подумать о главном. Каждому свое.

Очередные два пролета по девять ступенек – и на широкой террасе, огороженной солидной каменной оградой с широкими поручнями, чем-то напоминающими сталинский послевоенный стиль, встречают знакомые львы. Рядом три здания. Слева колокольня, и чуть поодаль зарешеченное, похожее на библиотеку, здание из красного кирпича, а в центре огромный храм, который был виден еще снизу. На его крыше зеленые змеи или бескрылые драконы. Всюду каменные кувшины с живыми цветами. Справа дорожка уходит в густую зелень, за которой виднеется еще один огромный дракон. Широкая лестница из девяти ступенек ведет на возвышенность к храму с массивными красными колоннами. Под изогнутой крышей фонарики из цветной бумаги и висит огромный барабан. Интерьер большого храма скромный, явно предназначен для проведения больших собраний, медитаций или церемоний. Все открыто настежь, навстречу утреннему солнцу и свежему ветерку. Так и тянет постоять у парапета и полюбоваться видом на бухту и город внизу. Потоки с узких улиц выплескиваются на проспекты, где движение с такой высоты просто незаметно. Время вокруг остановилось, словно увязло в незримой вязкой тишине. Представляется, как еще до рассвета монахи молча собираются в этом зале на молитву. Здесь, наверняка, хорошо думается. И не обязательно обращаться к Создателю, можно поразмышлять просто о чем-то важном. Таоизм отводит значимое место природе и ее проявлениям, загадкам и мистическим ритуалам. Наверное, поэтому он так востребован современниками. Важно, что здесь никто не навязывает иноверцам своих убеждений, не прибегает к агрессии во имя чего-то великого, как Крестовые походы, например. Каждый выбирает сам.

Если обойдете большой храм, позади него обнаружите бассейн с карпами и статуей рыбака в натуральную величину. Ленивые китайские карпы с желтыми пятнами медленно двигаются в прозрачной проточной воде. На них можно смотреть часами. Через некоторое время возникает впечатление, что на наш суетной мир кто-то вот также смотрит с высоты и посмеивается над людскими сиюминутными страстишками. Ведь окружающий мир огромен и прекрасен, глубок и многогранен, только подними голову. Впрочем, каждому свое.

Находившись по монастырю, хлебнув до одури чистого воздуха и тишины, хочется сесть и подумать. Однако скамеек или лавочек нигде не видно. Скорее всего, это не случайно, ибо поиски приведут в боковой зал храма со стульчиками по периметру и чайным столом. Стоит вам присесть на стульчик у стены, как откуда-то бесшумно появляется некое бесполое существо с белым фарфоровым чайником и жестом приглашает угоститься. Наливаете у столика чай в небольшие стеклянные стаканчики, чем-то похожие на турецкие. Возвращаетесь на место у стены. Вкус чая удивительно соответствует настроению. Неяркий, тонкий аромат, располагающий к раздумьям. Мелкие глотки обжигающего и вкусного напитка. Это просто блаженство. Он растекается внутри, очищая душу. Возможно, чай не простой, но сознание удивительно ясное и четкое. Мысли уносят вас далеко от этого храма, к самым важным событиям в жизни. Пожалуй, стоит выпить еще чашечку. Не торопясь направляетесь к чайному столику, а вас опережает бесполое существо в бесформенных одеждах. Свежезаваренный обжигающий чай снова в небольшом стаканчике согревает ладони. Возможно, тут бывают какие-то церемонии с напитком, но и сейчас, просто так, он удивительно хорош. Как это все-таки здорово, почувствовать себя в чужой стране своим. Каждому свое.

Покончив с чаем, осмотритесь и пройдите по залу. Судя по надписям на английском, здесь проходят то ли гадания, то ли предсказания. В углу ритуальные принадлежности, коими изобилуют столичные мистические салоны. Интересно, кто-то из наших доморощенных и дипломированных магов и волшебников бывал здесь когда-нибудь. Можно представить как, решившись на такой сеанс в храме, вы садитесь перед монахом и открываете душу. Нет, не рассказываете ему свою убогую жизнь или просите о чем-то, а просто не сопротивляетесь вдумчивому спокойному взгляду, проникающему вглубь. Интересно, каково это ощущение.

Оказывается, уже прошло более двух часов, и новые посетители начинают наполнять храм. Совсем не хочется делиться с ними своими мыслями и чувствами. Возникает желание покинуть стены монастыря и сохранить ощущение чистоты и единения с чем-то огромным, значимым, но незримым. Знакомые пролеты по девять ступенек ведут вниз, в суетный мир со своими вечными сиюминутными страстишками. В груди ощущение утраты и одновременной уверенности, что возвращение состоится. Неважно, когда и где. Но вам вновь захочется ощутить, как спокойно и хорошо было вашей душе на высоком холме, где стоит храм с драконами.

Магелланов крест

Раннее утро редко застает туриста на улицах Себу-Сити. Обычно гости предпочитают знакомиться с этим старым городом ночью, когда яркие огни заманчиво горят над разнообразными увеселительными заведениями, способными удовлетворить любое желание приезжего, разве что кроме познания истории. Но именно ею переполнены камни города, ставшего колыбелью христианства в юго-восточной Азии. Подобно священным храмам Иерусалима, стены Себу хранят немало интересных фактов. Да и тайн осталось не меньше. Например, известное со школьной скамьи первое кругосветное путешествие Магеллана, собственно, называется так неверно. Командор прошел лишь половину пути, навсегда оставшись в Себу. Если быть точным, то Фернан погиб в бою на берегу соседнего острова Мактан, куда теперь можно доехать из первой столицы Филиппин по одному из двух современных мостов. Загадочная смерть. До сих пор нет ясности в причинах, побудивших прихрамывающего Магеллана самому броситься навстречу смерти. Единственным достоверным источником считаются записи участника знаменитой экспедиции к островам Пряностей – Антонио Пигафетта, ставшего волею случая историографом экспедиции Магеллана. Основные же документы – судовой журнал, дневник и письма капитан-генерала, карты, лоции и прочие записи были сожжены вместе с кораблем, который пришлось оставить недалеко от Мактана.

Предполагается, что среди бесследно исчезнувших бумаг Фернана была и знаменитая карта, авторство которой приписывают немцу по имени Мартин Бехайм. Родившийся в Нюрнберге, он рос в семье купца и впитал страсть к путешествиям. Попав в 1484 году в Португалию по торговым делам, он через четыре года был посвящен в рыцари, но через пару лет вернулся на родину, получив большое наследство. Деньги позволили Мартину совершить путешествия в Египет и Святую землю, где он нашел нечто необычное. Спустя десять лет после своего первого посещения Португалии, Мартин вновь приезжает в страну и поселяется в Лиссабоне. Поговаривают, что там он встречался с Магелланом и передал ему карту, подробно изображавшую совершенно неизвестные в то время моря, острова и континенты. Именно она вселила в Фернана уверенность нового пути в Ост-Индию.

Надо сказать, что к концу XV века соперничество между Испанией и Португалией в завоевании новых колоний достигло такой враждебности, что папа Римский Александр VI в 1494 году подписал закон о разделе мира между вечными соперниками. Водные просторы восточнее нулевого меридиана отошли Португалии, западнее – Испании. Тогда еще никто не знал, что условную линию водораздела нужно будет продолжить и в юго-восточной Азии, замыкая в круг. Возможно, об этом догадывались лишь несколько человек, среди которых были Колумб, получивший подобную карту от флорентийского астронома и географа Паоло Тосканелли, и Магеллан, встретившийся с Мартином Бехаймом. Это определило их судьбу.

К великому сожалению Магеллана, в 1499 году Васко да Гама уже открыл восточный путь в Индию, и все усилия Фернана склонить короля Португалии к новой экспедиции оказались безрезультатными. Хотя, идею западного похода поддерживали многие известные моряки того времени, в том числе португальский картограф Фалеру. После долгих сомнений и удачной женитьбы военный моряк Магеллан, состоявший на службе у короля Маноэля около восьми лет, эмигрирует в Испанию и убеждает короля Карлоса I финансировать экспедицию по новому пути к островам с пряностями, которые тогда ценились дороже золота. Желание быстро обогатиться и обставить вечного соперника в лице Маноэля сыграли решающую роль, и королевская грамота обещала Магеллану двадцатую часть прибыли от всех вновь открытых островов. 20 сентября 1519 года флагман «Тринидад», а за ним «Сан-Антонио», «Консепсьон», «Виктория» и «Сантьяго» покидают порт Санлукар-де-Баррамеда, что немного севернее современного Кадиса. Трудности начались почти сразу. Испанские офицеры не желали подчиняться какому-то выскочке из вражеской Португалии. Капитан «Виктории» Мендоса поднял мятеж, но Фернан одолел бунтовщиков, ведь у него было «право ножа и веревки» над всеми членами армады от самого Карлоса I.

К тому времени прошло всего 13 лет с того майского дня, как Христофор Колумб открыл новый материк к югу от Кубы, а Магеллан уже ищет пролив у берегов Южной Америки, по которому он сможет выйти в неизведанный тогда океан на западе. Поговаривали, что командор пытался повторить путь испанца Бальбао, который уже прошел узким Панамским перешейком в океан западнее Америки еще шесть лет назад. Тем не менее, на долю экспедиции Магеллана выпало немало испытаний, особенно на зимовке в бухте Сан-Хулиан, прежде, чем пролив был найден. Именно в той бухте путь Фернана второй раз пересечется с Хуаном Себастьяном дель Кано, сыгравшим в судьбе кругосветки большую роль. Первая встреча с амбициозным баском состоялась годом ранее, когда скрывавшийся от правосудия Хуан искал средства к пропитанию в Севильи. Оба моряка погодки, им почти по сорок лет. Дель Кано уже успел заработать денег в итальянских походах, которые теперь назвали бы обычным пиратским разбоем, и купить себе корабль. После неудачной осады Триполи испанская казна отказала ему в компенсации, и капитан продал свой корабль, чтобы расплатиться с командой. Такой поступок в то время карался арестом и тюрьмой. Однако Хуану повезло. По совету своего земляка он попадает в экспедицию Магеллана.

Сложные условия зимовки в бухте Сан-Хулиан и неизвестность впереди подталкивают часть экспедиции к бунту. Среди них и дель Кано. Удивительная твердость командора и уверенность в успехе западного похода одержала верх над бунтовщиками. Часть из них была жестоко четвертована, часть высажена на необитаемый остров, часть помилована. Дель Кано в их числе. Повезло. После гибели на мели «Сантьяго» четыре корабля продолжили поиск пролива. Лишь в октябре 1520 года он был найден. Перед экспедицией открылись неизведанные просторы нового океана, который капитан-генерал назвал Тихим. Перед этой громадиной у некоторых нервы не выдержали, и «Сан Антонио» самовольно повернул домой.

До сих пор спорят, откуда у Фернана была такая уверенность в правильном выборе пути на Запад. Ведь никто из современников еще ни разу не прошел тем путем в «Южном море» к островам пряностей. Однако, командор сумел убедить всех членов экипажей оставшихся трех кораблей, что через несколько дней они увидят землю. Магеллан ошибался. Возможно, потому, что карта Мартина Бехайма была неточна. Неизвестно. Но марсовой увидел землю только через три месяца. Был апрель 1521 года. Выполняя обещание, данное королю Карлосу I о расширении владений Испании, командор начинает устанавливать кресты на открытых островах и обращать туземцев в католическую веру, обещая покровительство могущественной Испании. Первыми были острова Самаф и Хунар. Однако, не все островитяне стремились стать подданными далекой страны. Так случилось и на Себу.

Странно, но Магеллан дал вовлечь себя в интриги между вождями местных племен, преследующих свои цели. Возможно, открытие новых островов, мнимая доброжелательность туземцев и быстрое принятие ими христианской веры сыграли дурную шутку с Магелланом, а, может, это была чья-то тонкая игра на его тщеславии. Неизвестно. Но, так или иначе, Фернан обещает тогдашнему правителю Себу, радже Хумабону, поддержку в его борьбе с племенем соседнего острова Мактан. Ведь Магеллан уже заключил с Хумабоном кровный договор Сандуго, что означает на местном языке – единая кровь. Вместе с раджой капитан-генерал публично совершил священный для индейцев ритуал. Они закатали рукава и полоснули острыми лезвиями по венам на левой руке. Струйки крови стекли в один кубок с вином, которое потом было выпито. Теперь они связаны Сандуго. Командор обещает лично повести в бой своих моряков и наказать коварного вождя Лапу-Лапу с соседнего острова Мактан. Это было роковой ошибкой.

До сих пор никто не может объяснить, как опытный моряк, капитан-генерал, руководитель большой экспедиции, сорокалетний вояка, прошедший не одно сражение в Индии и получивший там два ранения, одно из которых сделало его хромым на всю оставшуюся жизнь, ринулся в атаку одним из первых. Причем атаку неподготовленную, начатую в самых неблагоприятных условиях для испанцев. Артиллерия трех боевых кораблей, стоящих на рейде, не произвела ни одного выстрела по туземцам. Небольшой отряд добровольцев, а не профессиональных солдат, десантировался во время отлива на скалистом берегу, что не позволило лодкам подойти к суше. Менее пятидесяти человек в тяжелых латах шли по пояс в воде навстречу граду дротиков, камней и стрел. Им противостояло около тысячи воинов местного племени, а испанцы не взяли с собой ни арбалетов, ни аркебуз, да и с десантных лодок их не поддержали ни одним выстрелом из легких пушек, залп которых разогнал бы любую толпу островитян.

На эту тему написано немало. Встречаются даже рассказы, где говорится о мушкетах, которые отряд Магеллана успешно использовал в том роковом сражении, что есть преувеличение. Первый мушкет был действительно изобретен в 1521 году в Испании, которую Магеллан покинул почти двумя годами ранее и все время удалялся от ее берегов на Запад. И главное, в самый трагический момент короткого боя, когда с капитан-генерала дважды сбивали шлем, а потом ранили дротиком в правую руку, рядом с ним не оказалось не то что личной охраны, а вообще – никого. По преданию, он был убит самим вождем по имени Лапу-Лапу. Когда думаешь об этом, охватывают сомнения в логике происходящего. Складывается впечатление, что кто-то тщательно спланировал убийство Магеллана руками местного племени. И все вышло так нелепо. Разве что дель Кано остался на «Консепсьон» и не пострадал. Ему опять повезло.

А Фернана так и не нашли. Ни угрозы, ни богатый выкуп не помогли вернуть хотя бы тело командора, чтобы по христианскому обычаю придать земле на открытом им же архипелаге. Некоторые источники намекают на то, что судьбу Магеллана, два с половиной века спустя, повторил капитан королевских ВМС Джеймс Кук.

После гибели командора были избраны новые капитаны. «Тринидад» возглавил Дуарте Барбоса, «Консепсьон» – Хуан Серрано, «Викторию» – Луис Альфонсо де Гоес. Тем временем раджа Хумабон, поняв, как бороться с иноземцами, решился на рискованный шаг. В знак примирения недавно крещенный Магелланом католик сообщил, что приготовил золото и драгоценные камни для офицеров и пригласил делегацию испанцев на праздник. Он был сама любезность и выказывал высокие почести европейцам. Однако, с этого празднования никто из моряков, кроме почуявшего неладное офицера по фамилии Карвалью, не вернулся. Заподозрив что-то, он вовремя улизнул из-за стола и на шлюпке добрался до своего «Консепсьон». Это было 1 мая. Едва ранние лучи солнца осветили берег, моряки увидели толпу туземцев на берегу и своего недавно избранного командира, молившего о спасении. Капитан Серрано на коленях взывал ктоварищам со своего корабля о помощи. Однако, Карвалью, ставший в отсутствие капитана старшим на борту, отдал приказ поднять паруса. За ним последовали остальные. Увидев это, туземцы на глазах у испанцев казнили Серрано. Тогда кормчим на «Консепсьон» был Хуан дель Кано. Ему опять повезло.

Три корабля позорно бежали из злосчастной бухты, не отомстив за погибших товарищей. И это очень странно. Законы морского братства, совместные лишения в тесном пространстве кораблей, да и просто осознание того факта, что выжить на обратном пути можно только вместе, должны вызвать совсем иные чувства у людей далеко не робкого десятка. Ведь они не захотели стать торговцами в городах своей страны, а отправились на поиски золота и пряностей в неизведанные края. Причем тогда в трюмах не было богатства, и делить можно было только власть да возможную предстоящую славу первооткрывателей новых островов. Сегодня трудно ответить на вопрос, почему пушки трех кораблей смолчали на прощанье. Хотя совсем недавно, в день Сандуго, они дали праздничный залп. Не верится, что перед возвращением домой через воды, контролируемые португальцами, моряки не оставили себе достаточный запас боевых зарядов. Ведь за все путешествие корабли не участвовали ни в одной стычке с врагом.

Добравшись до берегов острова Бохол, расположенного в 70 километрах южнее Себу, испанцы остановились, чтобы пополнить запасы свежей пищи, пресной воды, а главное, – решить, что делать дальше. Их осталось 113 человек, и «Консепсьон» был сильно потрепан штормами. В результате коварства туземцев, экспедиция второй раз была обезглавлена, необходимо было определиться. Бросив якоря в одной из бухт, объявили общий сбор. На флагман прибыли почти все, оставшиеся в живых. Большинство осудило трусливый поступок Карвалью, и в результате выборов экспедицию возглавил дель Кано. Ему опять повезло.

Новый командор обосновался на «Тринидад» и начал энергично действовать. Прежде всего он распорядился сжечь свое судно, а вместе с ним все корабельные документы, карты, лоции, дневники и письма Магеллана. Для истории осталось только имя Фернана. Странный поступок с точки зрения порядочного человека, но вполне логичен в глазах того, кто сделал все, чтобы занять место Магеллана. Он знал, на чьей стороне будет удача.

Около полугода «Виктория» и «Тринидад» искали острова Пряностей, и это им удалось. Однако, кроме корицы, мускатного ореха, гвоздики и душистого перца на островах их ждали скверные новости. Король Португалии еще на этапе подготовки экспедиции Магеллана получал донесения от своих шпионов. Едва армада покинула порт Санлукар-де-Баррамеда, Мано-эль объявил Фернана дезертиром, велел отыскать и арестовать. Это было логично со стороны монарха, ведь Магеллан восемь лет отслужил в военно-морском флоте Португалии и присягал на верность королю. Перебравшись в Испанию, он поступил на службу к королю Карлосу I, что выглядело как предательство. Впрочем, к началу 1522 года и Фернана, и Маноэла уже не было в живых, но в те времена новости до окраин империй доходили медленно, и приказы никто не спешил отменять. Над экспедицией нависла угроза ареста.

Трюмы обоих кораблей были забиты пряностями, но предстояло еще вернуться домой. На очередном общем сборе мнения разделились – идти назад к испанским владениям в Панаме или прорываться в Севилью через Индийский океан, где хозяйничали португальцы. «Тринидад» пошел домой по Тихому океану, а «Виктория» под руководством дель Кано направилась к Африке. И опять Хуану повезло.

«Тринидад» из-за капризов погоды вынужден был вернуться и попал в плен к португальцам, а «Виктория» без проблем прошла около восьми тысяч миль по водам, контролируемым Португалией. Она успешно обогнула мыс Доброй Надежды, потеряв в штормах только одну из мачт. Голод и болезни преследовали команду «Виктории» весь путь домой, но моряки опасались приближаться к портам, где хозяйничали португальцы. Когда треть команды умерла, испанцы все же решились зайти в небольшой порт у островов Зеленого Мыса, чтобы обменять небольшую часть пряностей на еду и пресную воду. 13 человек во главе с дель Кано отправились на берег, но были задержаны португальцами на рынке. И опять Хуану повезло. Он единственный смог что-то сказать офицеру, и был отпущен. При этом португальцы конфисковали у испанских моряков только мешочек пряностей, взятый в качестве денег на рынок, но не проверили трюмы «Виктории». Странно, ведь пряностей там было столько, что, продав их впоследствии, испанская казна полностью компенсировала свои затраты на экспедицию Магеллана.

Как бы то ни было, 18 из 256 моряков, покинувших Севилью три года назад, все же вернулись домой в сентябре 1522 года. За мужество и великое открытие Хуан Себастьян дель Кано был посвящен королем Испании Карлосом I в рыцари, получил личный герб и стал называться де Элькано. По непонятным причинам он не оставил никаких документов или воспоминаний о знаменитой экспедиции. Ему и так повезло. Дневники Антонио Пигафетта, чудом оставшегося в живых на обратном пути, были переданы Карлосу I. Долгое время бесценные для потомков бумаги хранились в личных архивах монарха, ставшего вскоре именоваться императором Карлом V. Возможно, он хотел, чтобы первое кругосветное путешествие носило имя испанца, а не португальца. Впрочем, историки не признали за Хуаном первенство в кругосветном путешествии, оставив его за Магелланом, как и открытый командором пролив. Кто знает, что руководило ими. Возможно, Хуан Себастьян де Элькано был рожден под счастливой звездой, и ему без того повезло в жизни. Однако, слишком много невероятных совпадений, спасавших жизнь одного моряка в то лихое время, оставляет сомнения. Дай Бог, они разрешатся.

А в Себу осталась часовенка, чей потолок расписан сценами крещения островитян первым командором знаменитой экспедиции. Посредине той часовенки стоит высокий черный крест, внутрь которого вделаны фрагменты именно того креста, который согласно преданиям, установил здесь Фернан. Говорят, что многие стремились отщипнуть хоть кусочек креста, который когда-то держал в руках сам командор, потому, что он приносит удачу.

Как замысловаты причуды Фортуны. Счастливчик дель Кано остался живым в труднейшей экспедиции, известной, как первое кругосветное путешествие, и привел «Викторию» обратно в Севилью, но имя его почти никто не знает. Скромная усыпальница Магеллана находится напротив могилы его убийцы Лапу-Лапу на Мактане, и оба считаются героями Филиппин. Имя командора повторяют не только курсанты мореходных училищ всего мира, но школьники на уроках истории. Приобщиться к ней очень просто. Если не полениться и встать пораньше, можно увидеть без назойливых туристов одно редко пустующее место в первой столице Филиппин, где встречаются имена двух великих испанцев. Рядом с улицей Колумба есть чистенькая аллея с часовенкой, в которой стоит Магелланов крест.

Однажды утром

Желание выглядеть красиво свойственно не только женщине. Солидные города и страны веками стараются сохранить свое лицо. У них есть соперницы и поклонники, тайные вздыхатели и завистники, но главное, у них есть те, кто свою жизнь посвящает облику каменных красавиц. Антонио Гауди, Жан де Шель, Бартоломео Растрелли. Их имена переплелись в истории с Барселоной, Парижем и Питером не только потому, что они были великими зодчими, а, скорее, потому, что уникальный почерк каждого идеально вписывал свои строки в портреты вечных модниц, манящих почитателей красоты со всех уголков мира.

Дух соперничества присущ всему живому, разве что Запад склонен пронумеровать даже то, что трудно построить по ранжиру, а Восток не станет измерять и сравнивать, он начнет медитировать. Даже почитание красоты у нас проявляется по-разному, когда-то ее обожествляли и строили храмы, теперь устраивают конкурсы с номерками. Но бывает, что среди участниц на подиуме появится стройная босоногая островитянка в юбчонке из пышной травы и бусами из ракушек, едва прикрывающими изящную грудь, и зал замрет от восторга, а жюри отложит ручки с золотыми перьями, ибо нет ничего прекраснее в мире, чем то, что создала природа, а не скальпель хирурга.

Таковы, на мой взгляд, Филиппины. Конечно, здесь есть и старинные соборы, и современные небоскребы, музеи, памятники и университет, отпраздновавший четырехсотлетие, но этим европейца не удивить. Нотр-Дам начали строить, когда крестоносцы сражались на Святой земле с воинами Саладина за торжество христианской идеи, о которой на архипелаге услышат лишь четыре века спустя. Однако, таких, истинно верящих в Спасителя прихожан, как на Филиппинах, теперь в Европе нужно поискать. Храм Святого Семейства, Норт-Дам и Смольный собор теперь в основном осаждают толпы туристов, а вот в базилику Санто Ниньо в Себу даже утром буднего дня трудно войти. Перед ее входом останавливаются, чтобы перекреститься, не только набожные старушки. Студенты, только что оживленно обсуждавшие какие-то новости, умолкают и, смиренно опустив глаза, осеняют себя крестным знамением. Сомнений в их искренности не возникает, и это очень трогательно.

Общение с большинством из тех филиппинцев, кто повстречается вам во время путешествия, непременно будет приятным, и не потому, что вы богатый турист. Они открыты для общения, после которого у вас не остается ощущение чужака, что часто бывает в других странах. Разве что в Испании приезжий так же чувствует себя очень комфортно. В этом обе страны созвучны. Конечно, не стоит идеализировать, на островах есть и преступность, и вооруженные охранники на улицах не редкость. Их тут чуть меньше, чем в Израиле, но сумки так же кое-где проверяют на входе. Однако, на Филиппинах единственная в мире тюрьма, где осужденные четким строем в несколько сот человек под музыку исполняют хиты Майкла Джексона.

Конечно, не за этим большинство туристов едут на затерянные в океане острова. Здесь еще сохранились удивительной чистоты уголки природы и души тех, кто так искренне смотрит на мир. Вас покорят чистейшие морские глубины и белоснежные пляжи, пронзительно голубое небо с уходящими ввысь причудливыми облаками и лабиринты мистических пещер, зеленые равнины рисовых чеков и шоколадные холмы, о происхождении которых спорят до сих пор. В памяти непременно останутся улыбчивые лица и любопытные детские взгляды, которые встречаются на каждом шагу. На Филиппинах многие живут, мягко говоря, небогато, есть и те, кто, благодаря климату, не использует даже картонных коробок для временного жилья. Однако, беспризорных детей не видно. Родители возятся с ними на улицах, в магазинчиках, на рынках, таскают с собой за покупками, в церковь, собирать моллюсков при отливах. В восемь утра и в пять вечера улицы заполняются школьниками и студентами в униформе. В отличие от наших городов, где большую часть года детвора спешит в школу или домой в серо-черных курточках и пальтишках, часто сливаясь с общей толпой, на Филиппинах учеников видно издалека. Каждая школа или колледж имеют свою яркую форму, которую легко распознать.

Впрочем, дети во всех странах вызывают теплые чувства, а вот со стариками все обстоит сложнее. В благополучной Европе или Японии многие пенсионеры имеют средства, чтобы путешествовать, некоторые немцы на склоне лет переселяются в теплые страны, образуя небольшие кварталы-колонии. За высокими заборами в Испании и Аргентине встречаются баварские уголки, где пришлые стараются хранить свои национальные традиции и обычаи. Состоятельные арабы отправляют свои многочисленные семьи на жаркое время года в Скандинавию, где старики находят прохладу в уединенных отелях. Те европейцы, что победнее, коротают свои невеселые вечера в соседних кафе за единственной рюмочкой, стараясь угадать по собственной системе счастливые номера в лотерее.

На Филиппинах трудно встретить людей преклонного возраста в кафе. Особенно днем. Многие из них работают, где придется. Кто помогает по дому, кто вносит посильный вклад в семейное дело. Обычно это мелкая торговля или какие-то поделки для туристов. В многочисленных магазинчиках или на рынках порой встречаются удивительные личности. Усталые застывшие позы, сутулые плечи, морщинистые натруженные руки, но живые добрые глаза. Открытые лица, готовые улыбнуться незнакомцу, притягивают взгляд надолго. И тогда начинается немой диалог. Он происходит на каком-то давно утерянном языке, который дремлет в уголках наших душ и вдруг просыпается при такой встрече. Как красноречивы взгляды, как понятны выражения лица или неподвижных ладоней. Они говорят сами за себя. Какими-то образами и понятиями, доступными без толмачей. За секунды передается история всей жизни.

Если вам посчастливится, и вы испытаете нечто похожее, далекая страна станет настолько близка и понятна, что вы непременно захотите побывать здесь вновь. Тысячи островов и миллионы граждан вдруг превратятся в одно лицо, которое станет символом этой страны. Возможно, то будет смешливый мальчуган или танцовщица кабаре, бойкая продавщица или азартный игрок на петушиных боях, разговорчивый водитель джипни или деловой менеджер туристической компании. Как кому повезет или кто как воспринимает мир.

Однажды нам с Лу повстречались две монашки, совершавшие рано утром покупки. Четким маршрутом они быстро подходили к явно знакомым продавцам, в считанные секунды что-то складывали в свои корзинки и спешили дальше. Заметив фотокамеру в руках Лу, они не захотели фотографироваться и отвернулись. Попытка Лу опередить их и все-таки сделать хоть один снимок была обречена на неудачу. Монашки отворачивались, скрывая лица в светло-серых накидках, а продавцы сами что-то складывали им в корзинки.

Расстроенная Лу не могла скрыть навернувшихся слез и уткнулась лицом в мое плечо. Я принялся ее успокаивать, и почувствовал на себе взгляд. Моя правая щека ощутила тепло, словно прикосновение или дыхание. Медленно поворачиваюсь и сталкиваюсь со спокойным добрым взглядом. Неподалеку женщина, прервав свою работу, словно погладила нас, успокаивая. Она не улыбнулась и не махнула приветливо рукой, но во взгляде том было столько душевной щедрости, что сердце мое екнуло. Сколько так продолжалось не знаю, но память до сих пор хранит эту неожиданную встречу, яркие воспоминания о которой остались не только на кадре, сделанном однажды утром Лу.

Отлив

Отлив на утро обнажил

Пологий берег на Мактане,

Где что-то в лужах, как в капкане,

Трепещет из последних сил.

Пророком заалел восток,

Напоминая жизни бренность,

И мгла, превозмогая леность,

Растаяла. Ей вышел срок.

Поодаль, в зеркале небес,

Как цапли, тощие фигурки

Охотятся за жертвой юркой.

Лишь миг. И мир для той исчез.

однажды утром.

Тубабао

Рано или поздно мы задумываемся над своим происхождением. Однажды и я мысленно окинул взглядом три-четыре поколения назад и уперся в бабушкин альбом, который когда-то смотрел в детстве. Отыскав его среди прочих ненужных и забытых вещей, сделал для себя открытие. С фотографических карточек смотрят совершенно неизвестные люди. Когда о них кто-то мог многое рассказать, мне было неинтересно, а теперь просто некому. С чувством досады, в спешке, переворачиваю старые страницы в надежде отыскать знакомое лицо, но теряюсь в догадках. Смутные подсказки памяти только бередят душу, но ни имен, ни родственных отношений…

По очереди, бережно вынимаю карточки из альбома и подолгу рассматриваю. Фотографии выполнены на плотном тисненом картоне с вензелями, названием мастерской или фамилией фотографа. Полустертые надписи – Екатеринбург, 1902. Севастополь, 1911. Курск, 1905. Ростов, 1900. Некоторые карточки на обратной стороне хранят лаконичные надписи выцветшими чернилами. Мелькают имена и трогательные фразы со знакомым выражением. На память… Лихорадочно пытаюсь связать прочитанное и какие-то обрывки воспоминаний, но ничего не получается. Становится мучительно стыдно. Оставленное на добрую память, забыто.

Впрочем, не все так плохо. Изображения говорят сами за себя. Вглядываюсь и делаю очередное открытие. Они будто из другого мира. Приятные одухотворенные лица, спокойный уверенный взгляд. Все полны достоинства, какой-то внутренней силы. В голове мелькает сравнение с фотками (и это очень точное название) своих знакомых – либо развязная сценка за столом, либо дурашливая на природе, либо испуганная на документ, либо подражание гламурным красавицам на пляже. Да, фотографией это назвать сложно. Каждый раз знакомые словно играют какую-то роль. Чужую. А, может быть, мы все так и живем.

Мне вспомнилось об этом на Филиппино-Российском бизнес-форуме в Себу, куда мы с Лу были приглашены вице-консулом Арми. Нужно признаться, что принимающей стороне удалось создать дружескую атмосферу для деловых отношений и отдыха. Было приятно встретить среди гостей наших бывших соотечественников. Именно внешность и манера общения одного из них напомнила мне фотографии из старого бабушкиного альбома.

Михаил родился в семье иммигрантов, покинувших Россию после октябрьской революции. Его скромность и наше короткое знакомство не позволили узнать подробности, но когда разговор зашел о прежней России, он живо откликнулся и поведал интересную историю, растрогавшую меня и Лу до слез.

В декабре 1919-го, когда под ударами красных в Сибири белые отступали на восток, вместе с ними бежали те, кто не мог принять коммунистическую идею. Оставались позади Омск, Иркутск, Чита, а вместе с ними оставалось все меньше надежды на возвращение прежней спокойной жизни. Даже провозглашенный с помощью Англии Верховный Правитель России – знаменитый Колчак-Полярный, торопившийся из Токио в Иркутск, чтобы объединить и возглавить белое движение, ничего не смог сделать. Около пятисот тонн золотого запаса бывшей империи, почти не тронутого адмиралом для нужд белой армии, растворились в банках Токио и Харбина. Китай наполнили тысячи русских беженцев.

В тридцатые годы, когда в Китае боролись две враждующие силы – Мао и Чан Кайши, русские эмигранты стали заложниками политических интриг, в том числе и своей Родины. Когда же в 1949 году Мао победил в гражданской войне, нашим соотечественникам был предъявлен ультиматум – стать коммунистами или покинуть страну. Никто не захотел остаться в Китае. Однако, на многочисленные запросы в министерства иностранных дел самых разных государств о приеме русских беженцев чиновники отмалчивались, либо отказывали. Есть воспоминания о казаке Григории Болотове, который возглавлял в то время организацию русских эмигрантов на Дальнем Востоке. На одном из заседаний, где ему в очередной раз отказали в просьбе, решительный мужчина выхватил револьвер и приставил к своему виску – или он застрелится тут же, или просьбу удовлетворят. Согласие пришло только от правительства Филиппин.

Более 6000 русских разрешили на четыре месяца поселиться на острове Тубабао, что расположен в восточной части архипелага, около острова Самар. Это километров двести от Себу. В числе покинувших Шанхай и Харбин были казаки, интеллигенция, духовенство. Они расчистили на острове джунгли и построили большой палаточный лагерь из 14 районов, каждый из которых имел свое название. Общее место сборов было названо Красной площадью. Они выпускали газету (иногда – устную), ставили спектакли, смотрели фильмы, был свой оркестр, госпиталь, кухня, две церкви, особняком стояла деревянная постройка женского монастыря. Вместо запланированных четырех месяцев русские прожили в лагере более двух лет, а последний поселенец уехал в 1953 году.

Миша останавливает свой рассказ и спрашивает, неужели нам так интересно. Мы с Лу утвердительно киваем. Следующий вопрос был абсолютно неожиданным – не хотим ли мы посмотреть съемки с Тубабао…

Оказывается Мишин друг в память о «тубабайцах» собирает информацию по всему миру. Он не родственник и не потомок тех русских поселенцев, его просто очень взволновала эта история. Признаться, нам тоже захотелось увидеть это своими глазами. Мы договорились о встрече на следующий день.

Отменив запланированную экскурсию, мы в назначенный срок вошли в небольшой просмотровый зал Центра международных совещаний. Позади десятка кресел на столе стоял старенький узкопленочный кинопроектор. Миша коротко приветствует нас и заряжает бобину в аппарат, попутно объясняя, что выпросил у администрации Центра всего полчаса специально для нас. Тут все расписано на неделю вперед. Вскоре гаснет свет, и на экране возникают сценки черно-белой любительской хроники без звука.

Женщина прихорашивается у зеркала. Мужчины что-то мастерят прямо на земле. Дети играют с собакой. Группа молодежи купается на море – брызги, улыбки, игры. Кто-то катается на велосипеде вдоль тропинки между больших палаток. Женщины примеряют платье у портнихи. Нарядившись в явно новые платья и надев шляпки, они прогуливаются по дорожке. Кому-то приветливо машут рукой, приглашая в свою компанию. Собравшись вокруг гитариста, несколько человек поют у костра, похоже, что-то грустное и душевное.

Короткие сюжеты следуют один за другим. Судя по освещению, ракурсам и покачиванию камеры при съемке, кинолента явно склеена из, как теперь говорят, клипов разных операторов. Объединяет их одно – именно то чувство, которое возникло у меня, когда рассматривал дореволюционные фотографии родственников. Вот и сейчас с экрана на нас смотрели русские люди. Приятные открытые лица светятся какой-то внутренней силой, уверенностью и спокойствием. В них не чувствуется озлобленность или отчужденность из-за того, что они вынуждены были покинуть Родину, изгнаны из одной страны, а другая временно приютила их на затерянном острове в океане.

Они улыбаются с экрана, находясь не на бульваре Сан Мишель, Бродвее или Виа Витторио, не прогуливаясь у Бранденбургских ворот, Тауэра или Ла Скала. Они в джунглях, расчищенных своими руками. Как им удавалось сохранять присутствие духа на забытом Богом острове, ежедневно вкалывая и получая минимальную помощь от каких-то международных организаций. Они поддерживали друг друга и во что-то верили, абсолютно не зная, что будет с ними завтра. Это наши. Заброшенные судьбой на край света, но не утратившие веры и сострадания. Их лица и взгляды красноречивее любых фильмов о счастливой жизни на Родине в сталинскую эпоху.

Мелькает последний кадр, и экран становится девственно белым, словно с него мигом и навсегда стерли всю информацию. Мы с Лу переглядываемся, читая растерянность в глазах друг друга. Словно читая наши мысли, Миша спокойно объясняет, что его другу, решившему собрать все материалы по беженцам из Харбина и Шанхая помогают. Он собирает средства, чтобы оцифровать все пленки, подчистить и наложить звук. Словом, сделать фильм. Возможно, он когда-нибудь будет показан и в России. Дай-то Бог.

Мы прощаемся с Михаилом, неожиданно открывшим для нас еще одну страничку нашей истории. Историю о русских, выбравших вместо «светлого будущего» нелегкий путь на чужбину. Кто-то впоследствии обосновался в Мельбурне, кто-то в Маниле, кого-то приютил Сан-Франциско, а кого-то Рио-де-Жанейро. Только Россию заставили отвернуться от своих детей, развеянных ветрами революции по всему белому свету. Они нашли в себе силы как-то укрепиться в незнакомых странах, но не забыли и не озлобились на Родину. Россия так и осталась для них родной, а не мачехой. Это видно по внукам, которых воспитали они и их дети.

Я пишу эти строки отчасти для себя, но в большей степени для тех, чьи предки проделали немалый путь от Иркутска и Хабаровска до Сан-Диего и Ванкувера. Они не погнались за большой зарплатой или гонорарами, многие из них попросту бедствовали на чужбине, но остались гордыми и сохранили любовь к России. Их помнят дома, хотя лагерь беженцев давно исчез под натиском вечных джунглей на острове Тубабао.

Теплое южное море

Сумерки едва успели спрятать все вокруг под таинственным покрывалом, как ночная Волна скользнула на прибрежный валун и взметнулась вверх, изогнувшись своим гибким телом. Она поднялась на носочки и, звонко засмеявшись, закружилась в озорном танце. Соленые брызги полетели на дремавший рядом огромный, почти плоский Камень. Чуть приподнимаясь над водой, он прятался под шапкой зеленых скользких водорослей и терпеть не мог суеты и беспокойства. Ну ладно, днем, когда приезжая детвора в безуспешных попытках оседлать его с визгом и хохотом шлепалась в воду. Но ночью, когда можно насладиться покоем, эти вертихвостки так и норовят нарушить его степенный отдых. Недовольно заворчав, он притих, глядя на восторженную молодость, так щедро разбрызгивающую радость и счастье. Наверное, он вспомнил далекое прошлое, когда еще был голышом.

А прелестница, чувствуя пристальный взгляд, взволновалась тугим волнующим телом. Ажурная юбочка пены так эффектно подчеркивала искрящуюся стройную фигурку, что вечный труженик Прибой остановился, заглядевшись на неземную красоту. Прибрежная Галька, которую этот повеса то и дело дергал за косички, таская за собой в такт накату, сверкнула темными глазками. Она просто впилась ими в соперницу, не скрывая зависти к этой заморской штучке, но, потеряв равновесие, покатилась вниз.

Влажными зелеными очами Волна осмотрелась. На гладкой темной поверхности моря едва вздрагивали дорожки от разноцветных огней набережной и беззвучно скользящих катеров. Издалека доносилась развеселая музыка и женский смех.

– Ну что же вы… – обиделась Волна. – Смотрите, как я хороша! – и она взметнулась к ярким звездам.

Такой порыв трудно было не заметить. Она услышала, как чьи-то губы зашептали:

– Не спится мне, такая лунность,

Еще как будто берегу в душе…

Это двое, обнявшись, сидели на берегу. Их пальцы и судьбы переплелись. Волна почувствовала себя такой ненужной, такой одинокой в этом огромном мире, что ей стало холодно. От бессилия и охватившей тоски она стала таять на глазах, думая, как мимолетна наша жизнь во Вселенной…

И теплое южное море, грустно вздохнув, приняло ее в свои объятья.

Ужин под дождем

В южных странах темнеет быстро. Сумерки не успевают произвести впечатление чего-то таинственного или мистического, как ночь уже перекрашивает роскошную зелень прибрежных растений, белый песок на узкой полоске пляжа у отеля и нежный зеленовато-голубой оттенок прозрачных вод Тихого океана в единую черную массу. Жители северных широт немного теряются от такого резкого скачка и даже с опаской озираются по сторонам, пытаясь понять – не шутка ли это. Им кажется, что кто-то, не предупредив, выключил свет. Темнота проворна. Причем, она не опускается откуда-то сверху и не покрывает все окружающие предметы. Нет. Темнота, как воздух, неожиданно заполняет собою все пространство, меняя мир. И едва мы начинаем вдыхать ее, понимаем, что уже ночь. Душная, насыщенная запахами незнакомых тропических растений, она еще переполнена впечатлениями жаркого дня, но уже волнует приближением чего-то незримого и неизведанного.

Неподалеку, в темноте океана, беззвучно скользят скромные фонарики небольших лодок, а за ними – габаритные огни барж. Меж ними беззаботно мелькают яркие гирлянды прогулочных катеров. Жизнь не замирает с наступлением ночи, а в южных странах особенно. Некоторые возобновляют работу после жары, кто-то выходит на прогулку, иные решают, что могли бы немного заработать или испытать удачу. В тропиках многое по-другому, что и привлекает туристов в эти страны. Даже в межсезонье.

Мы с Лу сидим на балконе небольшого отеля у самой кромки океана, прислушиваясь к тишине. В это время года почти все номера пустуют, по крайней мере, в окнах, выходящих на океан, нигде, кроме наших, света нет. Это усиливает впечатление уединения. Лу, словно прочитав мои мысли, легко поднялась и погасила настольную лампу в комнате. Темнота окутала балкон и два плетеных кресла. Над головой засияли крупные звезды. Ночные шорохи и всплески волн стали слышнее. Мы словно объединились с этим миром, став частью тропической ночи. Плитка, которой уложен пол балкона, отдает накопленное за день тепло. Приятно прикасаться к ней голыми ступнями и даже пришлепывать. Отчего-то в голове зазвучал русской романс о ямщике, гнавшем куда-то своих лошадей. Мне начинают мерещиться наши бескрайние поля, засыпанные снегом, безлюдные дороги с сугробами по обочинам и пустые улицы, с которых пронизывающий ветер разогнал последних прохожих. Теперь я верю, что не только перелетные птицы улетают на юг. Души тех, кто прячется сейчас по домам от мороза, стремятся сюда, в тепло. Наверное, наши далекие предки когда-то жили здесь, и память на генном уровне хранит эти воспоминания, возвращая нас в благие места.

Лу вернулась на балкон с зажженной свечой и поставила ее на маленький столик между нашими креслами. Не перестаю удивляться, как ей удается всякий раз каким-то легким штрихом украсить наше жилье. И тогда даже простенький номер в отеле становится уютным и каким-то родным, а мне начинает казаться, что он давно ждал встречи с нами. Ночной мотылек запорхал над язычком свечи. Мы замерли в ожидании, наблюдая за ним. Жаль огорчать такой вечер, и Лу взмахивает рукой, отпугивая красивую бабочку. Сделав пару кругов, та скрывается в темноте, уступая место новому гостю. На перилах показалась маленькая ящерица. В ее больших влажных глазах отражается пламя свечи. Ящерица замерла, разглядывая нас. Возможно, ее привлек запах нарезанных кубиков манго. Тарелка с сочными плодами стоит на столике у наших кресел, но ночная гостья не решается приблизиться. Наконец, она делает явное глотательное движение и удаляется. Нам становится совестно. Лу подхватывает кусочек манго заостренной палочкой и кладет его на перила. Мы сидим какое-то время в ожидании, стараясь не двигаться. Капля густого сока скатывается с перил и шлепается на кафель. Из темноты выныривает наша недавняя знакомая. Она двигается короткими рывками и замирает, словно прислушивается. При этом большие темные глаза, не мигая, смотрят на нас. Она чуть приподнимает морду, словно принюхивается. Все тот же пронизывающий взгляд. Становится немного жутко. Сколько длится эта сценка, не знаю, но обрывается она резко. Буквально над нами вспыхивает ослепительная молния, заливая все ярким белым светом. Мы замираем от неожиданности, и тут же следует оглушительный раскат грома. Ящерка исчезает. Следом возникает шум дождя. Его еще нет, но голос его, словно волна, накрывает нас. Крупные капли начинают барабанить повсюду, быстро превращаясь в сплошные потоки. За несколько секунд мы промокаем до нитки. Вот это ливень! Настоящий тропический.

Опрокидывая плетеные стулья, врываемся в комнату. Срываем мокрую одежду и растираемся полотенцами. Нас охватывает странное возбуждение. Замечаю, что мы оба украдкой поглядываем на балконную дверь – не просочился ли кто следом. Нет, все спокойно. Запахнувшись в банные халаты, подходим к черному проему, за которым шумит ливень. Сплетающиеся толстые струи воды падают отвесно, образуя некое подобие стены. За ней трудно что-то разглядеть. Сверкает еще одна молния. Ее яркая вспышка выхватывает из темноты очертания согнувшихся под напором дождя банановых листьев, опрокинутых на балконе кресел и тонкой свечи, прибившейся к ножке столика. Я и раньше любил смотреть на дождь, а ливень просто завораживает. Возможно, это снова память, унаследованная мною от далеких предков с их страхом перед шальным взрывом стихии. Время останавливается, когда я смотрю на море или огонь, а шум дождя словно гипнотизирует.

Наверное, прошло немало времени, пока мы стояли у открытой балконной двери, всматриваясь в темноту дождя. Замечаем, как по полу расползается лужа, балкон пришлось закрыть. Сразу стало как-то одиноко и неуютно. Мы отгородились от тропического ливня, будто отвернулись от старого знакомого, а ведь он принес нам очищение. Не знаю от чего конкретно – от грехов или от ненужных мыслей, но на душе как-то тоскливо.

– А не поужинать ли нам? – непроизвольно вырывается у меня фраза.

Лу вопросительно смотрит и неуверенно кивает.

– Ужин под дождем! А? – вскакиваю я. – Ну, в ресторане, конечно…

Заботливые хозяева отеля припасли у двери номера огромный зонт. Мы заметили его еще в первый день отдыха. Я открываю зонтик и жестом приглашаю Лу к выходу. Она улыбается и демонстративно распахивает халат. М-да, придется подождать. Впрочем, сборы не занимают много времени, и вот мы уже с визгом и хохотом перепрыгиваем через лужи, пытаясь сохранять равновесие в мокрых шлепанцах.

Ресторан с видом на океан нам понравился еще раньше. Утром там бывает десяток отдыхающих, которые спешат на какие-то экскурсии, а вечером он обычно пустует. Похоже, что персонал скучал, не ожидая клиентов к такую непогоду. Это для местных жителей ливень дело привычное. Он неожиданно налетает и так же неожиданно стихает. Дожди на Филиппинах чем-то похожи на наши весенние грозы – они локальны. Наверняка, сейчас за несколько километров от отеля сухо, и видно только отблески молний. Местных не удивить ливнем – они знают, что все скоро закончится, а вот для туристов зимняя гроза в диковинку.

Увидев наше оживленное появление, персонал ресторана очнулся от дремы и заспешил навстречу. Надо сказать, что филиппинцы в большинстве своем очень приветливы, и не только по долгу службы. Сейчас им явно понравилось, что чужестранцы не ворчат на испорченный дождем вечер, а радуются, как дети. Я часто замечал, что к пришлым лучше относятся, если местные чувствуют симпатию со стороны приезжих к своей стране. Очевидно, это написано на наших лицах. Подошедший официант в какой-то яркой национальной одежде берет наш зонт, жестом приглашая к столику в центре веранды.

– Мами так идет это платье, – делает комплимент официант, помогая Лу сесть за стол.

Она счастливо улыбается, прикрывая ресницами вспыхнувший в глазах огонек. После длинной паузы смотрит на меня, пытаясь уловить, заметил ли я это. Ах, женщины, как мало вам нужно, чтобы почувствовать себя счастливыми. Хотя бы на миг. Мы давно знаем друг друга, чтобы что-то утаить. Лу беззвучно смеется, следом смех разбирает и меня. Через секунду мы уже хохочем друг над другом, или просто над собой, или просто потому, что судьбе было угодно свести нас вместе и окатить дождем на далеком острове в Тихом океане, когда в России уже холодно и выпал первый снег. Да, иногда в нашей жизни случаются удивительные минуты. И позже мы часто вспоминаем их, пытаясь понять, отчего же было так хорошо и что вообще это было, но загадка именно в том, что понять это достаточно сложно, а уж объяснить и подавно. Просто так бывает.

– Аперитив? – улыбающийся официант протягивает нам меню.

– Белое вино для мами и красное для меня, – быстро отвечаю я, не читая.

Поначалу нам было странно слышать это обращение к замужней женщине, но мы привыкли достаточно быстро и даже начали использовать его сами. Сначала в шутку, потом и всерьез. Есть что-то в этом слове близкое нашему слуху, хотя в России так никто не говорит. Впрочем, к хорошему быстро привыкаешь.

Ресторан этого отеля трудно отнести к дорогим с изысканной кухней, меню умещается на двух листиках, да и к посетителям персонал привыкает уже на третий день, так что выбор наш им известен заранее. Тем не менее, получив заказ, персонал демонстративно оживился. Сразу же зазвучала мелодия, которая понравилась нам накануне. Они стараются соответствовать в обслуживании заявленным звездам в рекламном буклете, хотя у многих еще свои представления о сервисе. Тем не менее, приятно отметить, что они запомнили наш интерес к исполнительнице. Признаться, мы с удивлением слушали множество известных мировых хитов в местной обработке. Они звучат повсюду и звучат неплохо. Вот и сейчас мы слушаем популярную несколько лет назад песенку, но это не копия. Она стала чуть мелодичнее, душевней.

Запах готовящейся рыбы на гриле смешивается с запахом ночного ливня. Улыбчивый официант принес Лу палочки в бумажном конверте. Он запомнил, что белокурая иностранка из какой-то далекой северной страны ловко управляется с рассыпчатым рисом, вылавливая из тарелки по одному зернышку. Ко мне это не относится. Лу демонстративно разламывает пару, и палочки щелкают в ее руках, словно кастаньеты. Я повержен и пытаюсь спрятаться за бокал. Мы опять смеемся, и снующие рядом филиппинцы улыбаются в ответ.

На душе удивительно спокойно и хорошо. Отчего-то вспомнился один французский ресторан, где вышколенный персонал привел меня в восторг, пардон, своими одинаковыми носками. У них были отработанные манеры, и, наверное, они могли бы долго объяснять невеже в моем лице различие оттенков одного и того же блюда, приготовленного в их замечательном ресторане и в том, что напротив. Однако, какого-то особого наслаждения я тогда не испытал. Более того, на всякий случай спрятал подальше под белоснежную скатерть свои ноги. Не потому, что вы могли подумать, просто было неуютно. Теперь же все было особенным, удивительно родным. Я смотрел на Лу и спрашивал себя – неужели за пятнадцать лет, что мы вместе, не пропало это чувство восторга, которое я испытываю рядом с этой удивительной женщиной.

– Я думаю, мы сюда еще вернемся, – она поднимает свой бокал, произнося фразу словно тост.

– Ты читаешь мои мысли? – чокаюсь в знак согласия.

– Нет, просто чувствую то же самое.

Дождь все еще шумел, огораживая плотной стеной небольшую веранду у океана. Нам стало так уютно и тепло на далеком острове, который не сразу-то и на карте отыщешь, но это было абсолютно неважно. Я давно заметил, что Филиппины обладают необычным свойством – становиться своими. Так иногда встречаются люди, общение с которыми приятно. Ловишь себя на мысли, будто ты давно знаком с этим человеком и можешь долго с ним говорить. Это интересно и приятно. Вот и Филиппины так. Без году неделя, а впечатление такое, что мы тут бывали, и не раз. Не зря Магеллан приплыл сюда когда-то, хотя и заплатил за визит жизнью. Наверное он должен был быть похоронен именно здесь. Место такое. Благое. Эта мысль частенько навещает меня на Филиппинах.

Вот и за ужином мне подумалось, что многое не просто в нашей жизни. Какие-то важные моменты непременно должны случаться. Наверное, поэтому мы так радостно восприняли этот ливень, отгородивший нас от всего мира и подаривший удивительный вечер на далеком острове в океане. И мне теперь вспоминается та счастливая улыбка Лу, которая ненадолго стала «мами». Задумываясь над этим, прихожу к выводу, что это не случайно. Ее так когда-то называли. Мами. В какой-то прошлой жизни. И тропический ливень нам просто напомнил об этом, сделав так, чтобы у нас состоялся ужин под дождем.

Южный крест

Уже была поздняя ночь, но долгожданной прохлады потянувший было с океана ветерок все не приносил. В темноте чувства обострялись, и влажный теплый воздух, казалось, можно было потрогать и даже покатать между кончиками пальцев. Густая зелень извилистых аллей прибрежной виллы и незримые в ночи пальмы над головой прятали и без того скромное освещение разбросанных по большой территории бунгало, замыкая окружающий мир на расстоянии вытянутой руки. Только ночные цветы, наперебой заполнявшие вокруг себя густыми ароматами неподвижный воздух, стирали появившиеся в воображении границы. К незнакомым южным запахам хотелось принюхиваться, представляя себя аборигеном, уверенно отыскивающим дорогу в темноте густых зарослей. Впрочем, большинство приехавших отдохнуть на далекий остров в океане не хотели менять привычный образ жизни.

Со стороны бара доносился звонкий женский смех, рокотал выстрелами боевика телевизор, через чье-то открытое окно были слышны взволнованные голоса. Натолкнувшись на эту волну шума, словно на реальное препятствие, посреди аллеи, ведущей к освещенной веранде, остановился мужчина. В тот момент отголоски вечеринки, на которой развлекались туристы, показались ему совершенно чуждыми тому лирическому настроению, что внезапно охватило его душу. Повернув в противоположную сторону, к океану, берег которого в эти часы всегда был пуст, мужчина двигался очень медленно, словно боялся что-то уронить. Вернее, он старался удержать в своем воображении внезапно вспыхнувший образ той удивительной женщины, что так волновала его последнее время. Сейчас она была в России, но тысячи километров, разделявшие их, казалось, только усиливали чувство. Порой он так явно ощущал ее рядом, что сдерживался, чтобы не протянуть руки для объятий. Вот и сейчас ее задумчивый взгляд вспыхнул светлячком в ночной тиши, увлекая к шелесту волн на пустынном пляже.

За неделю пребывания на вилле охрана привыкла к его ночным прогулкам и не препятствовала чудачествам странного гостя. Теперь тоже никто не мешал уединению. Когда твердая плитка, которой были выстланы аллеи на вилле, закончилась, он почувствовал под ногами что-то зыбкое. Словно перешагнул границу бытия, где все так неопределенно. И тут же над головой засияли звезды. Да-да, именно засияли, вспыхнув в глубокой темно-синей пустоте, так не похожей на нашу северную ночь. Это был знак. Что-то должно было произойти, и предчувствие наполняло тревогой.

Сев на еще теплый песок, он откинулся назад и стал разглядывать звезды, пытаясь понять, зачем он здесь. Ведь не случайно образ женщины с задумчивым взглядом привел его сюда. Небо было удивительным. Звезды располагались иначе и не складывались в привычные силуэты, разве что Млечный путь так же наискосок перечеркивал темную бездну над головой. Ему подумалось, отчего эту неделю он все время смотрел по сторонам и под ноги, не поднимая головы. А ведь именно там, в непостижимых глубинах космоса, скрыты великие тайны и предсказания.

Взгляд некоторое время блуждал по бескрайнему звездному небу, пока отчего-то не остановился. Ба, да это же Южный Крест. Когда-то в детстве он читал о нем в романах о пиратах и путешествиях в дальние страны, а теперь, прожив половину своей жизни, оказался на пустынном пляже сказочного островного государства и впервые увидел это созвездие. Мужчина попытался вспомнить какую-нибудь легенду наподобие той, что повествует о превращении прекрасной Каллисто в Большую Медведицу, да не смог. Интересно, какую легенду сочинили бы древние греки о Южном Кресте, если бы могли его видеть. Ведь у них крест был символом четырех стихий, хотя и равносторонний. У созвездия же перекладины не равны, и большая точно указывает на Южный полюс. Ему вспомнилось, что и у египтян тоже был крест, правда, его верхушка была совмещена с кругом, обозначавшим бесконечность. Это был символ бессмертия. Впрочем, наверное, и египтяне не могли наблюдать это созвездие. Из жителей северного полушария только островитяне в тропиках видят по ночам Южный Крест. Ему, жителю Подмосковья, посчастливилось.

Сколько людей так же, как он, смотрели на эти звезды, доверяя им свои мысли. Наверное, у каждого они были о чем-то большом и значимом. Трудно быть мелочным перед такой величественной красотой. Постепенно сознание его очистилось, и возникло состояние удивительного покоя. Исчезло время, и окружающий мир растворился в темноте. Наверное, таким бывает ощущение вечности – бескрайней, не поддающейся определениям и заполняющей собою все и вся. Как любовь. Вот! Это созвездие стало для него символом любви. Безграничной и непостижимой.

«Нужно будет непременно рассказать ей об этом», – пронеслось у него в голове.

И, поймав себя на этой мысли, он удивился тому, как он сроднился с этим милым образом за последнее время. Часто, разговаривая как со старинным другом детства, он доверял удивительной женщине с задумчивым взглядом самые сокровенные идеи и мечты. Но это не пугало его, он любил беседовать сразу за двоих, он жила в его душе. Вот и сейчас явственно ощущалось, что она все понимает.

Ему вспомнились последние слова перед отъездом. Они обнялись и долго так стояли, не решаясь разомкнуть рук. И только ее шепот:

– Да хранит тебя Бог…

У обоих перехватило дыхание от этих слов и неожиданных открытий. Очень ясно и просто они поняли, как дороги стали друг другу, как нужны, как любимы… Как и тогда, он почувствовал приближение того странного состояния, когда становилось трудно дышать. Душу окутывало волной бесконечной нежности, усыпляя и волнуя одновременно, обостряя какую-то потаенную чувственность, дремлющую в обыденной жизни. Было ли это когда-нибудь с ним раньше? Таких сильных приступов он не мог припомнить. Да, он влюблялся, и его любили, и он был счастлив и писал стихи. Правда, ему всегда не везло: его романтические иллюзии разбивались о прозу жизни. Потом все как-то успокаивалось и уже не тревожило его. Порой в душе поселялась меланхолия и сожаление о несбывшемся, но все это проходило достаточно спокойно, плавно, с тихой печалью.

Сейчас же он абсолютно не мог совладать с собой. Откуда-то изнутри поднималось невыразимое состояние блаженства. Оно накатывало совершенно неожиданно и овладевало им полностью. Он закрывал глаза и уходил, вернее, проваливался куда-то. Что это было? Он не знал. Душа вырывалась из каких-то оков и ликовала. Порой ему казалось, что это происходит не с ним, что он только сочувствует кому-то. Сознание как бы со стороны наблюдало за лихорадкой, охватившей душу. Мысли с трудом удерживались в голове, с каким-то эхом повторяя ускользающие фразы. Он никогда не пробовал наркотики, но, наверное, что-то подобное испытывали эти несчастные.

Правда, иногда его угнетали сомнения, имеет ли он на это право. Как посмел он ворваться в ее жизнь и менять свою, но это был голос разума. Каждый раз из глубин его души поднималась ослепительная волна счастья, сметавшая все сомнения и тревоги. Он любил удивительную женщину с задумчивым взглядом. И это чувство ожило в нем впервые. Прожитая ранее жизнь казалась некоей прелюдией к тому, что охватывало его сейчас, когда душу заполняла только она. Когда он даже не знал, стучит ли его сердце, дышит л и он вообще.

Это было такое сладостное ощущение, что весь мир становился каким-то второстепенным и незначительным. Каждый такой приступ поднимал его над суетой, и он готов был отдать за свою избранницу всю свою грешную жизнь. Это был какой-то душевный экстаз! Он даже не смог бы описать его потому, что не ощущал свое тело. Казалось, оно оставалось где-то там, в ином измерении. Порой ему казалось, что слезы заполняют закрытые глаза и ему нужно отворачиваться куда-нибудь, чтобы следы на щеках оставались незамеченными. И сколько продолжался такой побег из реальной жизни, он тоже не знал.

Когда же разум просыпался, и он мог что-то соображать, замутненное сознание медленно начинало воспринимать окружающую реальность, пытаясь вытеснить из памяти образ удивительной женщины с задумчивым взглядом. Это было не просто, и он еще долго наслаждался блуждающими видениями, словно после бурной физической близости, когда, насытившись друг другом, они лежали, обнявшись, и тихо целовались. Он уже не отдавал себе отчета в том, где – иллюзии, а где – реальность. Вот и теперь, сидя на безлюдном пляже далеко за полночь, он мысленно ласкал милый образ. Захотелось незаметно оказаться рядом с ней и тихо шепнуть на ухо:

– Я тебя очень-очень люблю.

Но только ночь была рядом, да в темно-синей бездне спокойно мерцал символ его удивительной любви – Южный крест.

Улыбка тарсиера

Оказавшись в любой незнакомой стране, всегда хочешь что-то взять на память. Фотография «Я и Париж» или пивная кружка из дорогого ресторана интересны только их владельцам. Сувенирная индустрия способная удовлетворить, казалось бы, самые экстравагантные фантазии, теряется перед заковыристым туристом. Один чудак собирал на своем теле тэту разных стран. Там, правда, было, где размахнуться, но демонстрировать коллекцию не всегда удобно.

Особо следует сказать о восточной торговле. Это не шопинг, не посещение европеизированных магазинчиков в отеле или на променаде вдоль пляжа с десятком ровненьких чистеньких бутиков, а столкновение с иным миром под названием восточный базар, насыщенным таким духом экзотики, что перехватывает дыхание. Если не заблудитесь среди бесчисленных рядов, где разделывают только что освежеванные туши или потрошат рыбу, нахваливают скакунов или баранов, предлагают попробовать финики или ковер на прочность, отведать сладости или сделать пару затяжек у кальяна, то непременно попадете в мир средневековых вещей, выставленных на продажу.

Кувшины, подносы, монеты, кинжалы, ятаганы, амбарные замки, зеркала, бусы, серьги, амулеты… Все можно потрогать и тут же представить, куда сие чудо поставить в своем доме. Туманится разум и меркнет воля, а руки, словно у зомби, сами тянутся к запыленной масляной лампе, точь-в-точь, как у Аладдина. Увесистая, старинная вещь на ладони, словно ключ от портала в иной мир. Лукавый хозяин антикварной лавки доверительно шепчет, что вещь подлинная. Из музея! Воровато озираясь, показывает, что на донышке лампы есть инвентарный номер. Это наповал… Даже озвученная цена с тремя нулями не выводит посетителя из транса. Мечтательно прикрыв глазки и поглаживая округлые линии уникальной вещицы, счастливчик пытается как-то осознать услышанную цифру, напрягая сознание, но оно не откликается, словно уже покинуло бренное тело и общается с духами бывших владельцев этого антиквариата.

Хорошо, если рядом окажется трезвомыслящий соотечественник, который вовремя впрыснет антидот, внятно произнеся стоимость в рублях. Но в том-то и проявляется искусство восточной торговли, что продавец еще долго будет жонглировать цифрами, рвать на себе волосы и одежду, доказывая кто жертва. Тут же появится группа поддержки в виде соседей и другого торгового люда… М-да. Нужно обладать завидной силой воли или отсутствием денег, чтобы устоять этому веками отточенному натиску, который есть не что иное, как спектакль. Вот только не все чужаки готовы в нем участвовать. Впрочем, фанаты или бывшие «челноки» быстро приобретают необходимый опыт и возвращаются к этому пиршеству азиатской экзотики и коварства. Занимая первые зрительские ряды, а то и места на импровизированной сцене, они начинают получать удовольствие от процесса.

Ведь секрет прост – услышав первую названную стоимость понравившейся вещицы, делите цифру пополам, к этой сумме будет стремиться продавец, идя на уступки. Задача покупателя стартовать в торгах от трети и понемногу прибавлять. Далее все зависит от вашего остроумия, обаяния, хитрости, знания каких-то имен или дат, психологии, наконец. Проявите фантазию и получите удовольствие от этой своеобразной шахматной партии. Занимая жесткую позицию, как под Сталинградом, и не уступая ни копейки, пришлый купец может просто обидеть хозяина. Есть традиции, и не вам их менять.

И все же, самая уникальная вещь, привезенная из забытого богом и туроператорами уголка света, со временем примелькается и станет частью интерьера. Только воспоминания об интересных открытиях и встречах остаются навсегда. Что-то незначительное потускнеет, а то и вовсе сотрется из памяти, но яркие эмоции согреют душу в житейское ненастье, когда озноб несправедливости и отчаяния проникает глубоко внутрь. И, что интересно, при встрече с давним приятелем, а то и случайным попутчиком, непременно захочется рассказать о той незабываемой минуте удивительного счастья, нахлынувшего так внезапно от какой-то незначительной мелочи, но запавшей в душу навсегда. Это неслучайно. Ради этого мы живем. Неосознанно ищем в несовершенном и несправедливом мире яркие крупицы добра и радости, становясь чище и светлее. Насколько успеем.

Путешествуя по Филиппинам, мы с Лу открывали для себя удивительный мир далекой страны, с культурой которой у нас, казалось, было мало общего. Однако, с каждым днем незримый барьер настороженности таял, словно от жаркого солнца тропиков, и, омытые короткими проливными дождями, мы становились другими, способными воспринимать какой-то новый язык. На нем говорило все вокруг нас, и мы понимали его не разумом, но сердцем. Так встреча с необычным милым зверьком осталась в памяти навсегда. Впрочем, и зверьком-то это чудо не назовешь – крошечное существо меньше котенка со странным названием. Долгопят или тарсиер.

В умных книгах о них говорится, что это один из самых древних видов приматов, родственник лемуров и прочее, но все это абсолютно не важно, когда смотришь долгопяту в глаза. Огромные, навыкате, желтоватого цвета, без белков, они совершенно не пропорциональны его голове. Сам тарсиер сантиметров десять, на ладошке уместится. Правда, с хвостом вдвое длиннее. Мордочка с маленьким темным носиком похожа то ли на тушканчика, то ли на ежонка. Ушки большие, почти прозрачные и очень подвижные. Но глазищи… Когда долгопят смотрит в ответ на пристальный взгляд чужака, замечаешь, что зрачки у него очень подвижные, то круглые, то узкие, как у кошки, только щелочки не вертикальные, а горизонтальные. И еще он не мигает, может уставиться на вас в упор, и все тут.

Присмотревшись, замечаешь на мордочке мимику. Время от времени долгопят словно улыбается. Это до того странно видеть у зверька, что тут же улыбаешься в ответ. Понимаю, что хозяева домашних питомцев тут же поправят меня, заявляя, что и собаки могут очаровательно улыбаться и преданно смотреть в глаза хозяину. Не буду спорить, но улыбка тарсиера так красноречива, что просто переворачивает все внутри. Если вы когда-нибудь мечтали о встрече с зелеными человечками, то на Филиппинах это возможно. Говорю так потому, что у этого зверька не лапа, а пять длинных тонких пальцев, как у пианиста. С крохотными подушечками и ногтями, подобными человеческим. Причем большой палец, как у нас, отставлен в сторону, так, что долгопят ловко обхватывает своей «пятерней» ветку или толстый стебель. Сразу же вспоминается мультфильм о пришельцах, у которых были именно такие тонкие длинные пальцы с несколькими миниатюрными суставчиками и подушечками на конце. Интересно, художники позаимствовали их у долгопята?

Если этой миниатюрной обезьянке надоест ваш пристальный взгляд, она свободно повернет голову назад, подставив затылок. При этом еще возмущенно попискивает. Впрочем, на этом протест против вторжения на его территорию заканчивается. Обхожу большой куст, в ветвях которого прячется тарсиер, но стоило мне приблизиться, как он опять отвернул голову на 180 градусов. Чуткие, розовые на просвет ушки настороженно вздрагивают. Слышу, как щелкает аппарат в руках Лу. Она «вышла на охоту» и осторожно приближается к «глазастику», стараясь поймать удачный ракурс. Долгопят в свою очередь спокойно смотрит в ответ. Между ними явно установился доброжелательный контакт. Подкрадываюсь с другой стороны и вижу, что долгопят снова улыбается. Это до того трогательно, что хочется прикоснуться к этой крохе. Все же я вспугнул тарсиера, он резко прыгает в сторону от меня. Метра на два. Без видимых усилий или подготовки. Совсем неплохо для такого малыша.

Медленно, стараясь не вспугнуть долгопята, мы крадемся за ним. Он почти незаметен в зелени соседнего деревца. Листья размером с ладонь могут служить ему убежищем от дождя, как Дюймовочке или Мальчику-с-пальчику. Тарсиер так комично прижался к ветке, обхватив ее длинными «человечьими» пальцами, что невозможно сдержать улыбку. Его тельце покрыто густой, короткой, шелковистой шерсткой, коричневатого оттенка с желтыми вкраплениями. Приходится прятать руки в карман, подальше от соблазна погладить зверька. Тут он решает заняться свои туалетом. Оказывается, пара ноготков на тонких длинных пальчиках имеет не плоские ноготки, а чуть заостренные. Быстрое почесывание, и желтые глаза опять неподвижно смотрят на нас. Тарсиер терпелив – сейчас день, а это все же ночной зверек.

Оказывается, живут они группами по 3—5 пар, но самки по очереди вынашивают по 2—3 детеныша. Зато воспитанием и кормлением долгопяты занимаются вместе. Ничего не скажешь, дружные ребята. Питаются в основном насекомыми. Были бы хорошими помощниками в доме, однако, в неволе они быстро гибнут. Жаль, что ради денег самыми маленькими обезьянками в мире торгуют и даже вывозят в другие страны. Напрасно, они настолько свободолюбивы, что не будут есть из чужих рук. Лучше поезжайте на Филиппины и сами узнайте, что такое улыбка тарсиера.

Сабонг

– Если хотите попробовать что-то из национальной кухни, поднимайтесь на верхний этаж.

С удивлением и некой растерянностью мы с Лу оборачиваемся на незнакомый голос. По-русски на Филиппинах мало кто говорит. Высокий худощавый европеец явно расположен к общению. Глаза живые, даже лукавые. Они кажутся слишком большими на открытом подвижном лице. Похоже, это наш соотечественник. Судя по бледной коже, мужчина здесь день-два. Это в России сейчас начинается зима, а на местных островах, если не обгореть, то уж приобрести кофейный оттенок может каждый.

– Простите, – опережает он наши вопросы, – вы так оживленно выбирали кафе для ланча, что я невольно решил вмешаться.

– Вы думаете, что самое интересное наверху? – первой находится Лу.

– Да. Здесь, как и у нас в России, все супермаркеты и развлекательные центры под гнетом иностранного. От названия до коврика. Даже свои сувениры филиппинцы пытаются стилизовать под американские.

Соотечественник демонстративно прикрывает глаза и покачивает почти седой головой, показывая, что возражать бесполезно. На первый взгляд он постарше нас. Свободная цветастая рубашка и светлые брюки ладно сидят на еще подтянутой спортивной фигуре.

– Не знаю, как в Америке, – не уступает Лу, – но ракушки здесь роскошные.

– Сдаюсь, – широким жестом он прижимает ладонь к груди и галантно склоняет седую шевелюру. – Позвольте представиться. Федор. Путешественник.

– Конюхов? – Лу язвительно прищуривается.

Он смеется первым, показывая, что оценил шутку и открыт к общению.

– Нет. Мне до него далеко. Я сухопутный… – очевидно заметив боевой настрой Лу, Федор быстро добавляет. – Турист.

Я называю свое имя, и мы пожимаем руки. Сразу отмечаю сильную ладонь уверенного человека. Приятно, что он не старается подчеркнуть свою хорошую физическую форму, а делает это быстро, без бравады, свойственной некоторым бывшим спортсменам. Заметив, что взгляд путешественника уже покинул мою скромную персону, торжественно представляю свою лучшую половину. Он расплывается в очаровательной улыбке, демонстрируя красивые зубы и глубокие морщины на худощавом лице.

– Рискну предположить, что Луиза художница, – наш новый знакомый чуть откидывает голову, словно стоит у мольберта и оценивает картину. – Очень цепкий взгляд. Я бы сказал – проницательный.

– Чтобы разглядеть туриста в толпе, особой наблюдательности не нужно.

Меня начинает напрягать эта дуэль, но Лу не выглядит агрессивной. Скорее, мужчина ей просто не понравился. Она не любит выскочек и никогда этого не скрывает. Кем бы тот ни был. Впрочем, Федор опять искренне смеется.

– Разве я не похож на этих ребятишек?

Мы действительно стоим посредине движущегося потока невысоких островитян, которые уважительно обтекают незримый островок вокруг троих светлокожих приезжих. Почти все они ниже меня или Лу, а уж Федор возвышается над ними, как Ало. Надеюсь, вы знаете, что Ало – самая высокая гора Филиппин.

Ситуация забавная, и мы тоже смеемся, оглядываясь по сторонам. Плотный строй круглолицых филиппинцев плавно огибает нас, синхронно поворачивая головы, и улыбается в ответ. Они порой так похожи на детей – наивные и добродушные – что чувство неловкости не покидает. Как бы не обидеть.

– Похоже, сейчас начнется сеанс в кино. Лучше пойдемте наверх, – Федор предлагает нам жестом двигаться за ним. – Вот там боковая лестница.

Судя по яркой рекламе над одним из холлов поблизости, наш знакомец прав. В угоду современной моде один этаж огромного торгово-развлекательного «мола» в центре города занимают кинотеатры. Федор, словно ледокол, прокладывает дорогу среди любителей «важнейшего из всех искусств», как утверждал мировой вождь пролетариата. Мы молча переглядываемся с Лу, решая, что делать. Она пожимает плечиком, мол, там видно будет. И мы догоняем уверенно продвигающегося впереди знатока.

– Тут вас хорошо накормят и не обманут, – подмигивает мне Федор. – Уличные закусочные только для местных. Приезжий вместе с колоритом может огрести там массу неприятностей. А здесь нечто среднее.

Заметив подозрительный взгляд Лу, добавляет:

– Не беспокойтесь, я тут уже бывал прежде. Испробовал на себе.

И, действительно, на последнем этаже расположены несколько кафе с простой едой, которую мы искали. Это нетрадиционные «Макдоналдс», «Ростик'с», «Пиццерия», «Суши-бар» или «Кофе-хауз» – коих теперь трудно не встретить в любом городе мира. Судя по предлагаемым блюдам, здесь филиппинская кухня.

Наш гид уверенно подходит к одной из простеньких закусочных и явно принюхивается. Полная островитянка по другую сторону раздачи с множеством горшочков, тарелок и кастрюлек хихикает, прикрываясь ладонью. Однако Федора это нисколько не смущает. Его рост позволяет, не сходя с места, в буквальном смысле этого слова совать свой любопытный нос во все судки перед ним. Он жестом просит хозяйку дать попробовать что-то, приглянувшееся ему, из парящей и булькающей снеди. Та улыбается и протягивает нашему долговязому гурману ложку с чем-то ароматным. Приятный запах доносится и до нас. Без тени иронии Федор со свистом принюхивается. Потом, прикрывая от показного блаженства глаза, вытягивает губы трубочкой и шумно всасывает что-то из ложечки. Смачно причмокивает.

Вышло очень комично. Повариха не может сдержать эмоций, и ее просто трясет от беззвучного смеха. Рядом появляются несколько филиппинцев и тоже смеются. Следом на ними и мы с Лу не можем сдержаться, глядя на этого артиста. В образовавшийся оазис заразительного смеха вливаются все новые и новые участники. Они так восприимчивы и эмоциональны, что через минуту все погружается в какое-то восторженное веселье. И только Федор остается неким островком серьезности – не открывая глаз, он любовно поглаживает себя по животу и блаженно улыбается. Да, он умеет не только привлекать внимание, но и повелевать толпой. Просто мастерски.

Сбежавшиеся на это шоу подмастерья, повара и уборщики соседних закусочных настойчиво зазывают Федора к себе. Стараясь перекричать друг друга в общем шуме, они бойко выкрикивают какие-то местные названия и лопочут по-английски, нахваливая свой товар. Федор остается непоколебим. Тогда несколько мальчишек цепляются за его одежду, пытаясь оттащить клиента от чересчур счастливого конкурента. На что толстуха за прилавком начинает голосить, отпугивая настойчивых поварят половником. Наш знаток, конечно, все слышит, но продолжает разыгрывать роль покоренного гурмана.

Признаться, я так увлечен этой сценой, что не сразу понимаю слова Лу. Она просит срочно достать камеру из рюкзака, который я постоянно таскаю на себе. Надо сказать, нелегкая это работа – носить фотоаппаратуру, необходимую для съемки. И чем маститее становится мастер, тем увесистее становится рюкзак, бывший некогда рюкзачком. Единственное, чему я научился за этот период становления моего любимого гуру – это быстро и аккуратно извлекать орудие труда Лу. Через пару секунд уже слышу щелчки затвора камеры. Лу не упустит такого всплеска эмоций, и репортаж состоится. Глядя на ее сосредоточенный вид, вспоминаю фразу нашего давнего знакомого Миши Левита. Однажды, заметив, как преобразилась Лу на съемке, он пожал плечами и просто сказал: «Что вы хотите. Она же фотограф!» Вот и сейчас Лу то припадает на колено, то наставляет объектив в упор на смеющегося человека, то почти ложится, чтобы выбрать нужный ракурс. Серии щелчков затвора едва различимы в общей суматохе.

– Господа, – доносится до меня в шутку возмущенный голос Федора, – мы будем кушать или где? Все ж остынет!

Он важно восседает за небольшим столом, уставленным тарелками и мисочками. Спина абсолютно прямая, а в нашу сторону даже не глядит. Словно нашкодившие школяры, мы послушно занимаем места рядом. Неожиданно наш гурман мягко улыбается и подмигивает.

– Не буду утомлять вас названиями этих блюд, но поверьте, это вкусно.

Признаться, мне очень понравился рыбный суп или уха, с которой мы начали маленькое пиршество. Насыщенный и необычный вкус, похоже, был именно тем, что нам хотелось попробовать на незнакомом острове. Куда там стандартным гамбургерам и суши, тут все иначе. А когда на тарелках появились благоухающие куски поросенка с такой зажаренной хрустящей корочкой, что мне захотелось ущипнуть себя. Не сплю ли? Раньше только в старых фильмах показывали царскую трапезу с зажаренными молочными поросятами на подносах и оливками в глазницах. М-да. Похоже, что наши лица отображали именно эти мысли, потому что хозяйка не раз подходит к нам, что-то добавляя и приговаривая. Федор снисходительно принимает эти почести, вполголоса приговаривая, что с ним не пропадешь. Я принял эту игру, поддакивая и нахваливая недюжинные актерские способности соотечественника, и только Лу еще иронично поглядывала в его сторону.

– Значит, я почти угадал вашу профессию, сударыня, – наш новый знакомый вальяжно откинулся на спинку стульчика, и тот простонал, то ли от испуга, то ли от восторга. – Фотохудожник на Филиппинах в сопровождении Федора… Это принесет вам удачу!

Лу промолчала, окинув собеседника снисходительным взглядом, но тот и не думал тушеваться. Жестом подозвав пацана, наблюдавшего за нами издалека, он сунул подбежавшему купюру и что-то быстро сказал. Мальчишка не торопится. Его восторженные карие глаза беззастенчиво изучают лицо высокого иностранца. Тот добродушно подмигивает и неожиданно корчит страшную рожу. Хлопчик вздрагивает и тут же понимающе улыбается. Не проронив ни слова, срывается с места.

– Я не стану навязываться вам в друзья или платить за обед, – спокойно продолжал путешественник, – позвольте только угостить вас кофе. На Филиппинах выращивают и обжаривают свой кофе. И он отменный. Только нужно знать, где его готовят. Парадокс, но сами филиппинцы почти не пьют кофе, и даже в хороших отелях подают всякую гадость. А тут как раз есть местечко. Это вас ни к чему не обязывает.

Он сделал актерскую паузу, глядя на Лу, но та спокойно парировала.

– Думаю, что могу предложить вам открыть для себя еще одну интересную грань Филиппин, – Федор загадочно улыбнулся. – А вот и кофе! – отвлекается он. – Бумажные стаканчики американские, а вкус необычный. Попробуйте.

Мы наслаждались действительно замечательным кофе, ожидая продолжения разговора. И он имел неожиданное продолжение.

– Вы знаете, что такое сабонг? – многозначительно произнес наш гид, на что мы лишь пожали плечами. – Этот азартный вид спорта уходит корнями в далекое прошлое нашей цивилизации. Историки спорят, кто принес его в древний Вавилон. То ли персы, то ли сирийцы – это доподлинно неизвестно. Археологи нашли характерные изображения на стенах индусских и сирийских храмов, которым не менее 5000 лет. В те времена бойцов сабонга почитали и молились им, как божествам. Позже Фемистокл вернулся из военного похода, подарив Афинам новое увлечение. Тогда они испытали на себе его власть. Вернее – страсть. Затем патриции сделали сабонг известным во всей римской империи. Вплоть до Адрианова вала. Менялись названия, но суть оставалась прежней. Азарт и огромные деньги сопровождали его по всему миру.

Рука Федора потянулась к нагрудному карману, но застыла на полпути.

– Бросил курить, но привычка еще сильна… Так вот. Сабонг вместе с легионерами покорил Англию, а следом – Испанию и Португалию. Конквистадоры и прочие джентльмены удачи разнесли сабонг по Новому Свету. Обе Америки и острова Карибского моря испытали его лихорадку, отдавая последние гроши. Магеллан в знаменитом кругосветном походе почти пятьсот лет назад открыл для Европы западный путь в Азию. Впрочем, как вы знаете, Фернан здесь и обрел свой покой, а Филиппины получили не только христианство, но и новую страсть. Они считают сабонг национальным достоянием. Надеюсь, вы догадались, что речь идет о петушиных боях.

Я заинтересовался, а Лу еще настороженно молчала.

– Почти во всех странах мира, пожалуй, за исключением Малайзии и Филиппин, петушиные бои запрещены, тут – это национальный вид спорта.

– Какой же это спорт? – удивилась Лу. – Корриду же не называют спортом.

– Не буду оспаривать определения, – смягчился увлеченный рассказчик. – Для филиппинцев это больше, чем спорт. Это азарт, страсть, возможность наживы и преступлений. Для кого-то это дело жизни… М-да. А вот собачьи бои запрещены.

– Я бы устроителей собачьих боев сама в ту клетку сажала, – не выдерживает Лу. – Хотят зрелищ, пусть сами колотят друг друга. Собаки-то при чем?

– Увы, – развел руками Федор, – кого только наши предки не науськивали друг на друга. Петухи, собаки, быки, тигры, львы, медведи, верблюды… Представьте себе – даже рыбки. И тоже под название петушки. Их выращивают в банках, стоящих напротив, а в один прекрасный день выпускают в общий аквариум. Бьются насмерть… Хотя по зрелищности навряд ли что-то сравнится с корридой… Кстати, вы видели глаза умирающего быка?

– Да, мы с Сашей были в Испании на корриде, – вскинулась Лу. – И больше никогда не пойдем. Отвратительное зрелище. Начинается все красиво, а заканчивается мерзко. Раненое животное уже без сил лежит и не сопротивляется, а эти красуются перед ним вооруженные и тыкают своими шпагами. То же мне – мачо! Если бы кто-то вышел в рукопашную один на один, это было бы по-честному. А так – явное убийство. Какой же это спорт?

– О, сдаюсь заранее, – Федор высоко над головой поднимает свои длинные руки. – Не хотел бы оказаться вашим противником… Во многом вы правы, но, согласитесь, там есть, что поснимать… – он провокационно переходит на шепот. – Страсти кипят нешуточные.

– Не разыгрывайте из себя Мефистофеля, – одернула его Лу.

– Каюсь, – зловеще улыбнулся наш собеседник, – грешен. Азарт – крест мой. Впрочем, страсть к подобным кровавым играм была давно известна на Руси.

– Вот как? – удивляюсь я. – Никогда не слышал, чтобы Русы устраивали что-то подобное…

– Ну, я не историк, – парирует Федор, – но одной из забав, неизвестных ныне, Русь славилась издревле. Держу пари, что вы тоже не знаете о ней.

Мы переглядываемся, теряясь в догадках.

– Я говорю о гусиных боях, – наш оппонент торжествующе наслаждается возникшей паузой. – Да, именно так. Наткнулся как-то на расшифровку одной берестяной грамоты. В Нижнем Новгороде в VIII веке подобным образом развлекались на ярмарках. Впрочем, никакого смертоубийства и в помине не было. Просто выбирали крупных гусей, не кормили несколько дней, а потом науськивали друг на друга при всем честном народе. Пух и перья летели, но не более того… Кулачные бои стенка на стенку были куда как более жестокими.

– И более честными, – просто выстреливает моя дорогая защитница животных.

– Вы правы, Лу… – он сконфузился. – Если позволите, я буду к вам обращаться не столь официозно. Договорились?

– Хорошо, Федюня, – не упустила своего Лу.

– Ну, вот и славно, – словно не заметив иронии, продолжает наш знаток. – В то далекое время Русь славилась гусями на всю Европу. Поговаривали, что перьями наших гусей написаны многие книги в просвещенных странах того времени. Особые были гуси и особые перья. Теперь все разбазарили…

Он помолчал, поглаживая нагрудный карман цветастой рубашки. Задумчивый взгляд был устремлен куда-то вдаль. Наверное – в прошлое. Мы не торопили собеседника, допивая кофе. Минутой позже он вдруг встрепенулся и резко продолжил.

– А ведь и Россию не миновал сабонг. Знаменитый граф Орлов привез модную тогда забаву из Европы. Фаворит Екатерины был охоч до развлечений – арабские скакуны, почтовые голуби, редкие вина, петушиные бои… Думаю, это не полный список. У нас вывели новую бойцовскую породу петухов. Правда, как и многое в России, они были не похожи на английских или испанских драчунов. Наши были крупнее и подрастали до боев к двум годам, а традиционно это возраст полутора лет. По одному из правил сабонга петухов для боя подбирают в пару по возрасту. Тут наши богатыри уступали, не дойдя до пика в подготовке. Впрочем, и русские правила поединков отличались от мировых.

– В чем же? – интересуюсь я.

– В России не устраивали так называемых «королевских боев», когда на ринг выпускают сразу два десятка петухов и ждут, пока останется только один. У нас не купировали бойцов – то есть не подрезали им гребешки, рана которых приводит к большой потери крови. Не подрезали перья, заостряя их к концам, как пики. Не надевали острые металлические шпоры перед поединком. Поэтому иностранцы презрительно говорят, что русские петухи бьются «босиком». Не отрубают голову побежденной птице прямо на ринге, как это делают в Малайзии.

– Живодеры, – вырывается у Лу.

– О, мир несовершенен! – разводит руками наш собеседник. – Но многие живут для удовольствий и не скрывают этого. Простите, если бы не мы съели этого замечательного поросенка, его съел бы кто-нибудь другой. Мало кто из принципа становится вегетарианцем. И не все соглашаются смотреть только исторические фильмы, где армии солдат в красивых мундирах красиво отдают свои жизни за идею. Есть азарт реального боя, когда смерть на расстоянии вытянутой руки, и без этого все теряет смысл.. Возможно, в молодости они сами рисковали, участвуя в поединках или гонках, прыгали с парашютом или висели над пропастью. Кто-то вообще бегал по горам с автоматом и пытался выжить, убив себе подобного. Любая религия осуждает такое насилие, но оставляет отдушину в виде сабонга. Человек ведь выращивает миллионы голов скота и птицы для запланированного убийства. Это звучит цинично, но это правда. Почему бы не сделать эту смерть красивой.

– А смерть может быть красивой? – удивляется Лу.

– Конечно, – воодушевляется Федор. – Раньше воина воспитывали для красивой смерти. Он знает, что все равно умрет, не дожив до старости. Вопрос в другом – как он умрет. Китайская культура вообще имеет понятия черной и белой смерти – то есть мучительной и долгой и, напротив, молниеносной и красивой. Самураи, ниндзя, камикадзе, шахиды… Все мечтали умереть красиво. Да, вспомните раненого Андрея Болконского, когда он лежал на поле боя с флагом полка. Это не я придумал, это граф Толстой написал. Не говорю уже о русской пословице, гласящей, что на миру и смерть красна.

– Наверное, я воспитывалась в другой стране, – не соглашается Лу.

– Отчего же, – возражает наш знаток. – У вас явно бойцовский характер, и уверен, что риск вам хорошо знаком. Только, простите, с возрастом вы нашли себя в творчестве. А это дар божий! Настоящих художников всегда мало. Много тех, кто вокруг них вьются, пытаясь примазаться. Они плетут интриги, воруют идеи, дружат против, хвалят тех, кто на Олимпе, и пинают свергнутых. На большее многие не способны. Они – зрители. Кто-то выбирает трибуны стадионов или цирков, а кто-то клавиатуру, используя анонимность Интернета…

Рука Федора опять скользнула по нагрудному карману.

– Эх, для хорошего разговора не хватает сигары. А вы, как я понимаю, не курите? Я вот тоже пытаюсь… Еще по кофейку?

Он жестом подозвал того же парнишку и попросил повторить.

– Общественная мораль или религия пытаются сделать нас чище и светлее, но они не могут противостоять азарту, который сродни наркомании… Я о сабонге… В средневековой Испании, например, петушиные бои сразу стали достоянием королевского двора и монополией монарха. Это же огромные деньги! Особенно там, где ставки можно делать в долг. Азартные игроки проигрывали не только состояния, но и крышу над головой. С легкой руки Орлова, и в России на петушиных боях ставки принимались в бриллиантах. Как ни боролись с сабонгом, ничего не могли сделать. Он только ушел в подполье.

Мальчишка принес кофе, но его пригубили только мы с Лу.

– Даже в СССР продолжали делать ставки. Правда, в 1960-м было смешное постановление Всесоюзного общества птицеводов, осуждающее петушиные бои, как что-то там порочащее.

Федор нервно рассмеялся и пошарил в нагрудном кармане.

– А несколько лет назад все то же общество, но теперь российских производителей птицы, одобрило петушиные бои, как развивающий спорт, способствующий выведению жизнестойких пород. Каково? Абсолютная глупость, но деньги… Вспомните синие и жилистые тушки, продававшиеся по талонам при «совке». Вот это были бойцы. Они выживали на птицефабриках, как и мы с вами когда-то в той стране. Он откидывается назад, обхватив руками затылок.

– Кстати, выведение бойцовских пород кропотливое, но прибыльное дело. Это сейчас все знают только бройлеров, которых забивают на мясо в 7—9 недель при достижении полутора-двух килограммов, а бойцы – дело иное. Веками шлифуют их особенности. Кланы хранят семейные тайны по пищевым добавкам и стимуляторам. Инкубаторы с новым поколением охраняют как банковские сейфы, а хорошее яйцо стоит сотню долларов. О методах тренировки я вообще не говорю. Это настоящий бизнес, а методика подготовки бойцов – наука.

– Интересно, – вскинулась Лу. – Как же это происходит?

– Опытный глаз специалиста в раннем возрасте определяет не только бойца, но и его стиль. Одни хорошо летают, другие быстро ползают по земле, иные напрыгивают, а кто-то сильно бьет лапой. Есть ломовики и технари… Поверьте, такие особенности можно развивать. Петушков не только готовят физически, но и дрессируют, как цирковых пуделей или медведей. Они должны всегда приземляться на обе лапы, высоко прыгать или прижиматься кземле при атаке, кувыркаться в сторону и бить шпагой. Еще их учат не бояться собственной крови и терпеть боль. Есть свои спарринг-партнеры, которым оборачивают мягкими колпачками клюв и когти. Это позволяет проводить в день десятки поединков и не терять бойцов. Практикуют и «бой с тенью» – это когда петух сражается со своим отражением в зеркале. Все по-настоящему. Клюнуть в глаз – это самое простое. Бойцов учат убивать. Ежедневно и кропотливо. Из поколения в поколение. Тут есть множество ферм бойцовых пород, которые делают на этом хорошие деньги.

На востоке есть целая индустрия, связанная с сабонгом. Она производит тренажеры, шпоры, корма, корзины для транспортировки на бои, массу аксессуаров. Нашим футбольным фанатам и не снилось то разнообразие одежды и побрякушек, которыми гордятся местные болельщики. Это для вас, приезжих, все филиппинцы на одно лицо, а местные быстро распознают в толпе «своих».

– Зенит – чемпион, – пытаюсь пошутить я.

– Это просто детский лепет по сравнению со страстями, которые разгораются на петушиных боях. У нас принято делать ставки на ипподромах или боях «без правил». Но особых традиций и культуры нет. Игроков мало. А у филиппинцев есть ритуал, когда отец приводит сынишку в первый раз на бои. Женщин к этому мужскому делу не допускают.

– У меня такое впечатление, – Лу испытующе смотрит на Федора, – что вы не просто так приехали на Филиппины.

– Какие там секреты. Посмотреть приехал. Да и по делам…

– То есть это не увлечение, а бизнес?

– Признаюсь, я заводчик бойцовых петухов, – улыбается наш собеседник. – Сейчас в России интерес к боям только возрождается. Через пяток лет хороший петух будет стоить, как здесь, до тысячи долларов. Вот и совмещаю приятное с полезным. А то у нас каждый бывший зоотехник объявляют о продаже прямых потомков из орловских курятников. Лохов пока много, но скоро народ станет поразборчивее. Тут большого ума не надо – клюв заостренный, чуть вниз, как у орла, мощное подклювье, шея литая, как у борца, бедра короткие, мощные… Впрочем, даже не это главное. Взгляд! Вот, что должно быть у бойца.

Федор подался вперед, изображая петуха с пламенным взглядом.

– Глаза навыкате, дерзкие. Вызов в них на бой смертный, а не наглость!

Он махнул рукой. И, огорченный чем-то неведомым, притих.

– Похоже, вы недавно потеряли лучшего бойца, – догадалась Лу. – И теперь в поисках замены.

– Вот люблю умных женщин! – взъерошенный «воин» неожиданно обмяк и по-доброму улыбнулся.

– Все они видят и понимают. Все знают… Но, не судьба.

Его рука то ли ищет сигареты в кармане рубашки, то ли растирает ноющую от нахлынувших воспоминаний грудь.

– Лу, а не поехать ли нам на бои? – он тут же переводит взгляд на меня, и, словно извиняясь, добавляет, – вместе, конечно. О деньгах не беспокойтесь. Я вижу, что вы ни разу не были на сабонге, и мне доставит настоящее удовольствие стать вашим первым гидом. Уверяю, что это достойное зрелище! Ничего низкого там нет. Все по-честному. Едем прямо сейчас… Соглашайтесь!

Лу вопросительно смотрит на меня, но я уже понял, что ее зацепил этот пламенный рассказ. Да и мне стало интересно. Но мы выжидающе молчим.

– Вас пропустят вместе со мной на лучшие места, – уверенно развеивает наши последние сомнения коварный заводчик. – Вы поснимаете вдоволь без каких-либо помех. Все, что захотите. Такого нигде больше нет… Соглашайтесь!

Такси останавливается на небольшой парковке у большого здания, напоминающего цирк. Завидев нас издалека, навстречу почти бежит коренастый филиппинец. Его английский звучит коряво, с каким-то сильным акцентом, но я понимаю, что он настойчиво пытается уверить, что именно без нас и не начинали. Пусть будет так. Федор сует мужчинке крупную купюру, и тот пулей летит кокошку кассы, успевая оборачиваться и жестами показывая, что, мол, сейчас все и начнется. Через минуту мы семеним за ним гуськом, протискиваясь между группами возбужденных и жестикулирующих мужчин. Дым висит под низкими потолками небольших помещений и узких коридоров. Похоже, нас проводят не через центральный вход, а какими-то путями «для своих». В одной из комнат вижу явных медиков. Они в халатах и шапочках, на столах разложены инструменты и перевязочные материалы, пол усыпан опилками.

– Это «скорая помощь», – бросает на ходу Федор. – Бойцы редко бегут с поля боя. Обычно их выносят. Да и не всех – сюда.

Далее продвигаемся мимо комнат, уставленных клетками с птицей. Наверное это «раздевалки», где готовятся к поединкам бойцы. Хозяева колдуют над питомцами. Они взволнованы не меньше тех, кому предстоит сражаться. В другой комнате идет какой-то торг. Несколько человек размахивают руками, попеременно показывая на клетку с бойцовым петухом.

– Берут петуха в аренду на бой, – поясняет наш гид. – Цена в принципе известна, но не поторговаться и нарушить обычай никто не решится. Кстати, вы тоже можете попытать счастья. За 3—4 сотни долларов вам уступят бойца, и он будет выступать от вашего имени. Правда, если он проиграет, придется оплатить и петуха. Это дорого. Но если выиграет, вы станете знаменитым и богатым… Может быть.

Федор нервно улыбается. Он возбужден не меньше участников боев и хозяев. Признаться, и меня начинает заводить вся эта атмосфера. Наконец, мы оказываемся в ярко освещенном зале. Под куполом небольшая, метров 6—7 арена, огороженная высокими прозрачными щитами. От нее концентрическими кругами поднимается пара десятков скамеек. Зрителей много, они толпятся в напряженном ожидании. Стоит низкий гул разномастных голосов. Кто-то перекрикивается со знакомым через арену, но в целом все спокойно.

– VIP! VIP! – выкрикивает сопровождающий нас филиппинец, жестами указывает на пустующие кресла у арены. – Это ваши места. Сейчас принесут колу.

Федор по-свойски устраивается первым, мы следуем его примеру. Скоро все вокруг приходит в движение. Возможно, это совпадение, а может, и вправду, ждали важного гостя. Утверждать трудно. На арену выходит солидный мужчина и что-то важно объявляет. Публика бурно откликается.

– По выходным крупные призы, – бросает через плечо Федор. – Сегодня обещают 500 000. Это более десяти тысяч долларов. Для них – деньги огромные. Берите камеру, Лу. Сейчас начнется.

Вижу, что наш заводчик уже на взводе. Он нервно похлопывает ладонями по коленкам, оглядывая публику. Передаю фотоаппарат Лу и присоединяюсь к нему. Вокруг нас мужчины самого разного возраста и достатка. У прозрачных пластиковых щитов, двухметровой стеной окружающих арену, вальяжно развалились в потертых кожаных креслах солидные зрители. Они неторопливо разговаривают с соседями, видно, хорошо зная друг друга. Некоторые курят сигары. Скорее всего, они собираются играть по-крупному. Судя по лицам, иностранцев среди них нет. Второй круг из десятка кресел попроще отведен под VIP-зрителей. Но нас сегодня всего трое. Зато следующие ряды над нами заняты целиком. Особенно многолюдно под куполом – там стоячие места и народу битком. Не думаю, что разница в цене на билет превышает пару долларов, но это небогатая страна.

– Первая пара, – толкает меня в бок знаток сапанга.

Два филиппинца выносят на центр арены нахохлившихся петухов. Рядом важный судья что-то оживленно говорит, публика помалкивает. Наконец он обращается к первому ряду, но никто не реагирует. Тогда рефери жестом дает команду сидящим рядом брокерам. Они вскакивают с мест и начинают что-то выкрикивать в публику, ловко показывая то один, то два пальца. Зрители отзываются, и начинается торг. Насколько я успеваю заметить, никто ничего не записывает. Все на доверии. Достаточно указать на кого-то одной рукой, а другой выкинуть несколько пальцев. Вверх или вниз. Очевидно кто-то предлагает ставку, другой ее принимает. Когда сумма согласована оба игрока передают брокеру банкноты. Он зажимает купюры в руке, демонстрируя деньги всем зрителям, и продолжает искать партнеров. Когда ставок больше нет, судья жестом предлагает хозяевам петухов начать поединок.

Те, не выпуская с рук питомцев, сначала подносят их к противнику и вынуждают пару раз клюнуть. У бойцов тут же встает дыбом холка, и они рвутся в драку. Хозяева осторожно снимают чехлы с острых шпаг на лапах и опускают бойцов на пол. Несколько секунд они еще удерживают соперников за хвосты, чтобы подзадорить еще больше. Наконец отпускают, и начинается схватка.

Я впервые видел это, и был даже как-то огорчен скоротечностью боя. Он длился не более минуты. Петушки столкнулись, полетели перья, и вот один уже лежит на боку. Без движений. Судья осторожно оттаскивает победителя, внимательно наблюдая за острой шпагой на его лапе, которая так и сверкает в ярких лучах ламп. Затем поднимает и поверженного противника. Демонстративно медленно сближает их. Победитель тут же начинает клевать своего врага, но тот не реагирует. Бой закончен.

Счастливый обладатель выигравшего поединок петушка ловко одевает чехол на шпагу своего питомца и гордо удаляется. Второй филиппинец очень расстроен. Он принимает из рук судьи бездыханное тело поверженного и, понурив голову, покидает арену. А брокеры уже рассчитываются с клиентами. Кто-то передает деньги в руки, кто-то просто кидает скомканную купюру. Я не успеваю особенно огорчиться отсутствием какого-то красочного действа, как уже новая пара появляется в центре арены. И вновь брокеры зазывают клиентов под общий гвалт и шум. Филиппинец, который сопровождал нас, обращается и ко мне с предложением испытать счастье.

– Сейчас ставки не делай, – предостерегает меня Федор от необдуманного поступка. – В начале идут новички. Много случайностей, да и выигрыш невелик. Осмотрись.

Следую его совету и только наблюдаю. Солидные игроки у арены со скучающим видом курят и разговаривают по сотовым. И только галерка наверху активно участвует в игре, делая ставки. Очевидно, они не высоки. Вторая пара начинает с традиционного науськивания и кидается в бой. Теперь я успеваю заметить, что один противник явно использует тактику напрыгивания, а второй ловко откатывается из-под него в сторону и атакует сбоку. В молниеносном ударе мелькает отблеск шпаги, и на прозрачный щит обильно брызгает кровь. Прямо перед нами. Наискосок. Федор, как и я невольно отпрянул назад. Затем он резко оборачивается ко мне.

– Ты видел! Вот это боец. Запомни его и потом сделай ставку.

Смотрю на Лу. Она явно позабыла, где находится и, выбрав угол, чтобы не было отблесков от пластика, снимает почти в упор петухов и разгоряченные лица зрителей. Взволнованно поднимаюсь, чтобы предупредить ее – мало ли как отреагирует проигравший. Но Федор останавливает меня, показывая жестом, что мои опасения напрасны. Осматриваюсь по сторонам. И действительно, несмотря на оглушающий шум, ликования и отчаяния, обмен купюрами происходит без малейшего напряга. Никто не возражает и не оспаривает результат. Традиции соблюдаются.

Следующая пара уже полностью завладевает моим вниманием. Не отрываясь, смотрю, прикидывая шансы каждого. Теперь и я различаю характеры бойцов, обращая внимание на детали их поведения. Прежде никогда не задумывался, что курицы могут отличаться чем-то кроме размера или цены за тушку, а теперь вижу характеры. Соседи предлагают мне пари, указывая то на одного, то на другого претендента, но я еще не готов к этому. Через минуту бойцы кидаются навстречу друг другу. Мелькают клювы и блестящие клинки. Оба соперника стараются перепрыгнуть друг друга, сталкиваясь грудь в грудь. Толпа ревет, поддерживая своих избранников. Пух и перья летят так, словно кто-то распотрошил подушку. В какой-то миг петухи падают рядом и лежат без движений. Только по вздымающимся бокам понятно, что они живы. Судья осторожно поднимает одного и второго, глядя на обвисшие лапы со шпагами. Пытается потыкать их клювами, но те не реагируют. Публика ревет, призывая продолжить поединок. Через пластик напротив нас вижу заплаканное лицо подростка, он прижимается к отцу и всхлипывает. Тот расстроен не меньше. Похоже, их общий любимец безнадежен. Бушующие страсти вокруг уже не волнуют этих зрителей. Да, суровые игры. Судья больше не пытается науськивать истекающих кровью птиц, показывая, что здесь ничья. Хозяева выходят на арену и забирают питомцев, сразу же пряча острые шпаги в ножны. Шум быстро стихает и брокеры возвращают все деньги. Ничья.

– Дай мне, пожалуйста, новую флешку, – слышу голос Лу. – Эта закончилась.

Вижу, что азарт борьбы не оставил и ее равнодушной. Хотя сейчас она «охотится» больше на игроков, чем на бойцов. Эмоций для репортажных кадров тут действительно море. Тем временем наш любитель сабонга по-английски о чем-то переговаривается с филиппинцем рядом. Понимаю только, что они выясняют имя хозяина одного из петухов.

Новая пара на арене. Судья еще не начал объявлять о них, но толпа, очевидно, хорошо зная драчунов, уже шумно приветствует «гладиаторов». Другое слово подобрать трудно. Все действо мне напоминает именно бои гладиаторов, не раз виденные в исторических голливудских фильмах. Наверное, у них одни корни, хотя сабонг мне теперь кажется прародителем. Но вот шум стихает, и рефери с пафосом что-то произносит в микрофон. Надо сказать, что «пилипино» – так филиппинцы называют свой язык – достаточно непривычен для уха европейца. Мелодичные фразы, словно нараспев звучат в тишине и теряются под куполом. Все чтут традиции. Первым делать ставки судья опять предлагает сидящим у арены. По жестам брокеров понимаю, что ставки немаленькие. Все оживляются, но не орут. Судья кому-то кивнул, и брокеры обратились к остальной публике. Зал взрывается в ответ. Мелькают руки, зазывно звучат голоса, но на этот раз все как-то однобоко. Понимаю, что лидер хорошо известен, и ставок против него нет. Тут вижу боковым зрением, что справа оживился грузный, больного вида мужчина. Указывая на рыжего противника фаворита, он начинает принимать и принимать ставки.

Похоже, что собирается играть против всех. Купюры рекой текут к брокерам от толстяка. Интрига подзадоривает и меня. Сосед справа явно рискует. Это видно и по его бордовому вспотевшему лицу. Наконец он останавливается и больше не заключает пари. Наверное, поставил все, что имел. Публика ревет, предлагая еще и еще, но тщетно. Судья понимает, что пора приступать к бою, и дает команду хозяевам бойцов начинать.

Зал взрывается, поддерживая своего фаворита. Каждый его выпад встречает бурный всплеск эмоций. Однако все заканчивается удивительно быстро. Фаворит падает замертво в какой-то неестественной позе, уткнувшись раскрытым клювом в опилки арены. Рыжий победитель садится сверху и продолжает клевать уже бездыханное тело. Похоже у него ни царапины. В абсолютной тишине судья аккуратно снимает убийцу с жертвы. Впрочем, это законный победитель. Зал в шоке, это видно по растерянным лицам. Попытки судьи продолжить поединок ни к чему не приводят. Обвисшая тушка бывшего фаворита неподвижна, рефери коротким жестом объявляет победителя. Все поворачиваются к толстяку, который просто сияет. Купюры рекой текут в пухлые руки соседа справа. Вижу, что какая-то часть денег остается у брокеров и еще одна доля передается на арену. Я так понимаю, что – в фонд будущего обладателя сегодняшнего приза.

– Вот так выигрывают целые состояния, – медленно и четко проговаривает Федор.

Следующие поединки проходят в меньшем напряжении. Теперь я различаю больше деталей в поединках, некоторые из которых длятся до пяти-шести минут. Однако такого накала страстей, как это было с рыжим незнакомцем, нет. Вижу, что многие ждут нового выхода бойца, хозяином которого является толстяк справа. Не случайно он сидел не в зоне больших игроков, а купил дешевый билет повыше. Это психолог.

Сделал только одну ставку и выиграл много. Очень много. Он не уходит, значит будет продолжение. Постепенно сабонг начинает напоминать мне покер, когда за столом появляется неизвестный сильный игрок. Все вроде бы идет своим чередом, но каждый ждет нового выпада незнакомца. И чем дольше продолжается спокойная игра, тем больше накаляется атмосфера. Так и сейчас. Зал вяло реагирует на очередную пару и настороженно ждет. Замечаю, что переговоры по сотовым оживились. Многие с кем-то советуются или уже принимают ставки на будущий поединок. Игра обещает быть крупной.

Наконец на арене вновь появляется рыжий победитель фаворита. Публика напряженно гудит. Судья делает свое дело, петухи изучают противника, а игроки ждут. Когда VIP-зона сделала ставки и брокеры обратились к зрителям, поднимается такой гвалт, что разобрать слова Федора я могу только приблизившись вплотную. Он советует ставить на рыжего. Достаю тысячную купюру и, кивнув на рыжего, протягиваю деньги нашему филиппинцу. Тот отчаянно жестикулирует, показывая на другого петуха, пытаясь убедить меня, что он того бойца хорошо знает, и результат известен заранее. Понимаю, что идет далеко не первый круг сегодняшних состязаний, и соперник рыжего очень знаменит в здешних местах, но настаиваю на своем. Толстяк справа опять принимает и принимает ставки. Судя по количеству пальцев, которые выбрасывают брокеры при заключении пари, суммы очень велики. Наконец, ставки сделаны, судья начинает бой.

И опять публика явно на стороне соперника рыжего бойца. Тот попроворнее и понаглее. Наседает, наскакивает и вдруг отлетает от почти незаметного удара лапой. Словно нога каратиста в круговом «маваси», шпага рыжего описывает блестящую дугу.

Его противник бьется с размаха о прозрачный щит, оставляя на нем кровавое пятно. К своему великому удивлению замечаю, что шея у несчастного почти перерезана, и голова болтается на лоскутке кожи. Обезглавленный соперник падает и тут же вскакивает. Делает несколько неосознанных прыжков, а кровь при этом фонтанирует над обрубком шеи. Затем в абсолютной тишине валится замертво.

Поворачиваюсь в сторону толстяка. Он подпрыгивает так высоко, что мне кажется, его будут ловить внизу. Вздох разочарования проносится по залу. То ли оттого, что он не разбился, то ли от проигрыша. И снова река купюр течет в пухлые, дрожащие от возбуждения руки толстяка. Он в лихорадке засовывает их в появившуюся сумку. Явно подготовился товарищ. Похоже ему проиграли все кроме меня. Филиппинец возвращает мне тысячную купюру и выигрыш. Пересчитываю. Там восемьсот песо. Он ожидает мой вопросительный взгляд, жестом показывая, что одна сотня ушла на арену, вторая осталась у него. Я выиграл почти двадцать долларов. Для многих зрителей это солидная сумма.

Следующие бои проходили какой-то невзрачной чередой, до безобразия похожие друг на друга. Разве что была пара, закончившая поединок очень быстро, – один из противников с позором бежал. Никто его не стал принуждать, но под улюлюканье изгнали. Все ждали рыжего. Я волновался так, словно сам должен был выйти на ринг. Поглядывая на Федора, понял, что и он в таком же возбуждении.

– Финал, – толкает меня в бок знаток сабонга.

На арене рыжий. Противник у него так и рвется в бой. Оба словно и не сражались до этого. Свежие и полны сил. Глазища горят, клювами щелкают. Может, их наркотиками пичкают перед выходом. Процедура перед боем затянулась. На арене уже трое судей, но на них мало кто обращает внимания. Наконец, все формальности соблюдены, и VIP-зрители начинают делать ставки. Вижу, как сидящие в первом ряду игроки достают откуда-то здоровенные бумажники с ладонь толщиной. В ход пошли денежные пачки. И опять ниточка ассоциаций протягивается к покеру. Там всегда решающим является последний ход. Вся игра идет ради него.

На лице нашего филиппинца растерянность, похоже, такие суммы здесь редкость. Брокеры начинают игру со зрителями. В зале бушует шторм. Некоторые размахивают только одной рукой, второй прижимая сотовый телефон к уху. Я тоже делаю ставку на рыжего. Но все внимание, конечно, сосредоточено на толстяке справа. Он едва успевает пригоршнями раздавать купюры из своей необъятной сумки. Один из брокеров хватается за голову, нервными жестами уточняя сумму пари с игроком. Тот соглашается. Брокер поворачивается к раскрасневшемуся толстяку и выбрасывает перед собой несколько раз ладони с растопыренными пальцами. В зале воцаряется необычная тишина. Взволнованный сосед справа какое-то время копошится в своей сумке, потом утвердительно кивает. Становится так тихо, что слышно, как сопят возбужденные зрители, передающие сумку толстяка ошалевшему брокеру. Шепотом спрашиваю Федора, что это означает.

– Миллион… – растерянно отвечает он.

Бой начался под такой оглушительный взрыв голосов, что стало не по себе. Ощущается невероятное возбуждение. Я, помимо своей воли, вместе со зрителями начинаю орать, поддерживая своего. Мои мышцы напрягаются синхронно с тем, кто бьется на арене. Разум растворяется в заполнившем все существо азарте, и я делаю выпады и ухожу от ударов вместе с рыжим. Темп поединка с каждой атакой все нарастает. Петухи демонстрируют такой арсенал приемов, что я едва успеваю понять, как они это делают. Вот это школа! Брызжет кровь, летят остатки перьев, но они не останавливаются. Напряжение в зале такое, что его можно пощупать. После неудачной атаки противник рыжего падает. Он лежит с вывернутым крылом и не может подняться. Публика взрывается, пытаясь помочь ему, но тщетно. Судья не торопится вмешиваться. Рыжий с разбега подпрыгивает, чтобы оседлать поверженного противника и добить. Зал замер. В тот миг, когда рыжий должен вцепиться когтями в спину лежащего петуха, тот молниеносно перевернулся и резким ударом вонзил в атакующего свою шпагу. Смерть была мгновенной. Это происходит в полутора метрах от меня, и я отчетливо вижу детали. Время останавливается, словно это моя жизнь прервалась в ту секунду. Больше всего запомнилось, как рыжий встретился с вечностью. Это было неожиданно для него, но страха или какого-то испуга перед неизбежной смертью не было. Мне показалось, что он даже гордо вскинул израненную голову, выпячивая грудь навстречу блеснувшему клинку. Это было удивительно красиво. Завораживающе. Неожиданно для меня открылся совершенно незнакомый мир. Переполненный эмоциями и страстями. Так иногда открывается случайный попутчик, рассказывая сокровенное незнакомцу. Но то – люди, а это петух.

Рыжий повалился на противника, заливая его своей кровью. Задумка неизвестного тренера была потрясающей и выполнена просто мастерски. Сидящие наверху не сразу поняли, что произошло, продолжая криками поддерживать своего фаворита. Когда же судья осторожно подошел к застывшим, словно в объятиях, бойцам, над ареной нависла тишина. Мало кто понимал, чья взяла. Воображаемая чаша весов поединка для них еще могла качнуться в любую сторону, и зал замер, словно боясь потревожить невидимую стрелку, готовую указать победителя. Справа что-то хрустнуло. Оборачиваюсь и вижу, что над бледным толстяком склонился щупленький мужичонка. Он взволнованно хлопочет над сделавшим миллионную ставку игроком, который выглядит сейчас более безжизненно, чем его мертвый петух. Впрочем, это кроме меня никого не волнует. Все взгляды устремлены на застывшую пару.

В нависшей тишине судья осторожно поднял обоих противников и встряхнул рыжего, чтобы вытащить застрявшее лезвие шпаги. Затем положил обоих по разные стороны от себя, демонстрируя публике, что бойцы еще могли бы продолжить. Рыжий так и остался лежать неподвижно, а его противник, как ни в чем не бывало, поднялся и принял горделивую позу победителя. Он даже не пытался атаковать, просто наблюдал за поверженным. Теперь и остальные поняли, что были зрителями великолепного спектакля, разыгранного по нотам какого-то таинственного режиссера. И выигрыш стоил того.

Судья объявил победителя. Публика взревела. Брокеры принялись рассчитываться с игроками. К счастливцам потекли купюры, скомканные банкноты летели через ограду на арену. Радость и отчаяние заполнили зал. Я еще раз посмотрел направо. Толстяк сполз на пол, щуплый человечек сделал несчастному укол и начал массировать грудь. Впрочем, кто был на этом спектакле охотником, а кто – жертвой, для меня осталось загадкой. Длинными узкими коридорами мы покидали зал, когда там еще бушевали страсти.

– Много проиграл? – тихо спросила меня Лу.

Я растерянно пошарил по карманам и понял, что поставил все, что там было. Хорошо, что это были не последние наши финансы в поездке.

– Я отвезу вас в гостиницу, – поспешил выручить меня Федор. – Азарт многое отнимает, но и дает не меньше. А? Надеюсь, у Лу охота была более удачной. Ну, и я кое-кого тут присмотрел в партнеры. Вот вам и сабонг.

Багио

До поездки на Филиппины с этим названием у меня ассоциировался только чемпионат мира по шахматам, состоявшийся перед Московской олимпиадой, когда Карпов с минимальным перевесом обыграл Корчного. Для нас, живущих в стране победившего социализма, тот шахматный турнир преподносился, как сражение двух идеологий. Бежавший из страны Кориной должен был проиграть во что бы то ни стало. Не трудно представить, в каком напряжении работали тогда не только претендент на шахматную корону, но и все сопровождающие лица, чьи семьи остались дома заложниками.

Мне припомнилась эта история за ужином на веранде виллы Сьерра Виста в кругу соотечественников, занесенных сюда совсем иными проблемами. Навряд ли кто-то из них играл в шахматы или читал мемуары участников той баталии. Все кануло в лету. Как и этот жаркий, несмотря на теперешнюю осень в России, день. На Филиппинах быстро темнеет, полутонов почти нет. Переход от светлого к темному, от суши к океану, от прошлого к настоящему происходит здесь странным для европейца образом, как и многое другое.

В шесть вечера по местному времени раскаленная гладь океана поглотила солнечный диск, не оставив на своей безмятежной поверхности и следа. Опустившаяся тьма была просто пугающей. Мне не удалось разглядеть в ней ни единого огонька, словно разом исчезли в пучине все корабли, лодки и острова, коих здесь предостаточно. Ночной океан показался мне черной дырой, где пропадает все сущее.

На веранде вспыхнули разноцветные гирлянды, еще резче очерчивая границу небытия. Заботливые официанты зажгли свечи на столиках, и стало как-то уютно и спокойно. Тут же из темноты выпорхнули большие, темной расцветки бабочки. Они кружились над язычками пламени, и огромные тени, в такт движениям их крыльев, бесшумными призраками сновали по потолку. Привлеченные этим движением на мощных балках перекрытий веранды появились ящерки. В их огромных влажных глазах отражались огоньки свечей. Казалось, что все застывшие на потолке твари уставились на меня и выжидают. Впечатление не из приятных. Принесший сок официант заметил мой настороженный взгляд, заулыбался и принялся успокаивать – ящерицы не кусают больших мальчиков, они охотятся только на комаров. Пристыженный, откидываюсь на спинку плетеного кресла и отмечаю, что надо мной пополнение. Коричневый жук с мощными передними клешнями медленно ползет вдоль балки. В детстве я был бы героем всей улицы, попадись мне такой красавец в руки. Он угодил бы в спичечный коробок и без устали скреб бы своими коготками, пытаясь вырваться на свободу, а детвора с восхищением прикладывала бы коробок к уху и слушала. М-да, наши дети теперь развлекаются иначе.

Оглядываюсь, стараясь незаметно рассмотреть посетителей виллы. Наши увлечены трапезой. Держатся вместе, да и заказывают одинаковые блюда. Появившаяся недавно возможность самостоятельно выезжать из страны, да еще и выбирать маршрут, делает их заметными в любой одежде. Иное дело – семья американцев в центре зала – они везде ведут себя как хозяева. Не одергивают детей, которые быстро осваивают любую территорию, обильно едят, мало употребляют спиртного и почти не курят. Мой плохой английский едва позволяет понять, о чем они так громко говорят. Зато с филиппинцами общаться много проще. Акцент мягкий и простые фразы, они прощают ошибки, в отличие от носителей языка. На архипелаге около ста наречий, и английский принят вторым национальным языком. Надо сказать, что молодежь говорит на нем очень уверенно. От этих рассуждений меня отвлекает вопрос официанта:

– Сэр едет завтра в Багио?

Утвердительно киваю.

– Возьмите свитер. Там холодно.

Это звучит забавно. Вылетая из Москвы, я спрятал в чемодан теплую одежду и обувь, оставшись в шортах и футболке. Даже октябрьская ночь кажется здесь душной, а подсвеченная изнутри неестественно голубая вода в бассейне манит постоянно. Впрочем, все наши делают вид, что дома у каждого бассейн не хуже и переодеваться сейчас просто лень. Интересно, что означает в понятии филиппинца «холодно».

Я читал, что Багио является летней столицей, расположенной высоко в горах. Вместе с Манилой они находятся на Лусоне – одном из крупнейших островов. Почти три сотни километров, разделяют не просто две столицы, они разделяют два мира. У нас иначе. Северная столица в Питере еще и теперь сохранила отблеск былой красоты. Она свысока смотрит на Московские высотки, повелевающие страной. Но, так или иначе, в обеих наших столицах говорят на одном языке, да и погода почти одинакова. На Филиппинах все по-другому.

В Маниле и окрестностях говорят на пилипино (выросшем из тагальского), а в Багио и остальных горных селениях признают только язык игоротов (непокорных племен, обитавших здесь еще до прихода испанцев). Причем игороты были весьма воинственны, они долго не принимали христианство и могли запросто вместе со скальпом снять у чужака и голову. Говорят, что в горных районах до сих пор остались повстанцы, воюющие с правительством. Ну, террористы мне не попадались, а вот вооруженную помповыми ружьями охрану у дверей банка или супермаркета видел. Как похоже на наших кавказцев. Впрочем, есть и отличие.

Багио считается студенческим центром не только Филиппин, но и близлежащих государств юго-восточной Азии. С удивлением узнал, что там б университетов и почти 20 тысяч студентов. Много корейцев, но есть и японцы. Впрочем, это и понятно – цены даже для россиян очень привлекательны.

Перебор в памяти этих фактов не встревожил ящерицу надо мной. Жук, который мог бы стать гордостью любой детской коллекции, исчез из вида, а вот дальний родственник варана так и остался в дозоре. Легкий бриз принес дыхание океана, и мне захотелось пройтись. Обменявшись парой гастрономических фраз с соотечественниками, освобождавшими от нарезанных плодов манго очередное блюдо, я вышел из освещенной веранды во тьму. Впечатление было именно такое. С каждым осторожным шагом за спиной затихали голоса, и я все глубже погружался в тишину. Конечно, под ногами еще оставалась ухоженная, выложенная плиткой дорожка, а не сплетение корней тропического леса. Однако подстриженные кусты и огромные, словно лопухи, пальмовые листья быстро создавали иллюзию дремучей непроходимой чащи.

Надо сказать, что чем дальше на островах от больших городов, тем чаще отключается электроэнергия. Без предупреждений. Ее экономят повсюду, но на правительство не сетуют, терпеливо дожидаясь возвращения светлого блага цивилизации. Наверное, поэтому ночное освещение дорожек на вилле не предусмотрено. Впереди отчетливо слышен шум волн на берегу. Неожиданно натыкаюсь на запертую дверь решетки. Выход на пляж закрыт. Справа бесшумно появляется тень, и луч электрического фонарика бьет по глазам. Это охранник. Он советует не выходить за территорию. Мы еще обмениваемся несколькими фразами, и прежде, чем он растворяется во тьме, успеваю заметить поблескивающую рукоятку солидного пистолета в кобуре. Ну, что же, спать я буду спокойно.

Утреннее солнце отблескивало в зеркальной поверхности окружавшей нас речушки, когда мы выехали за ворота виллы. Кстати, название Сьерра Виста переводится как место с видом на горы. Дорога плавно поворачивает вдоль побережья, а впереди над пальмами уже виднеются горы. Совершенно спокойный океан сливается с ровными тростниковыми и рисовыми полями, натыкаясь вдалеке на груды разбросанных гор, чьи вершины прячутся в облаках. Говорят, что действующие вулканы то и дело беспокоят местных жителей, иногда, к сожалению, очень серьезно. Однако без них не было бы Филиппин. Поэтому не побывать в горах – все равно что не видеть Филиппин. А одно из удивительных мест, вернее – курортов в горах, это Багио.

Расположенный за перевалом, на высоте около тысячи двухсот метров над уровнем моря, Багио стоит на месте горной деревеньки. Задуманный как туристический городок на двадцать тысяч жителей, сегодня он вырос раз в десять и еще строится. Хотя главное там – летняя резиденция президента страны. Понятно, что в жару из пыльной и душной Манилы туда тянутся и крупные чиновники, и «золотая» молодежь, и те бизнесмены, которые могут себе позволить такой отдых. Сразу вспоминается запрет для романовской династии отдыхать за пределами империи. Вот и строили они дворцы в Ливадии, да ездили летом на север, в город со шведским название Гельсингфорс. Припоминается, что и в эмиратах многие богатые люди летом тоже отправляют свои семьи к скандинавам. Жару никто не любит. Уж лучше наши снега, да морозы. Как без них Новый год встречают…

Пока вы читали эти строки, наш автобус упорно поднимался по горному серпантину одной из трех дорог, ведущих в Багио. Именно ее строили при активном участии бывшего президента Маркоса: он способствовал разработке проекта, курировал строительство и не забыл установить свой бюст так, чтобы его было видно с любого места этой горной дороги. В поездке кажется, что сорокаметровый бетонный монумент все время обращен к тебе лицом, символизируя непобедимость бывшего диктатора. Никто не может подкрасться к нему со спины. После свержения Маркоса пытались свергнуть и монумент. Однако тот был сделан на совесть, и после двух неудачных взрывов его оставили в покое. Теперь есть что показать туристам. Филиппинцы с гордостью говорят об истории своей страны, при этом терпимо относятся к памятникам ушедших монархов, господствовавших здесь около трехсот лет испанцев, а позже и американцев.

Водитель командует – перекур. Автобус подруливает к заасфальтированной стоянке. Это минут на двадцать. Все высыпают осмотреться и сделать фотографии. Солнце уже припекает, что сразу ощущается после кондиционера в салоне. Вдоль обочины ряд лотков с сувенирами и фруктами мало кого заинтересовал. Большинство пассажиров бросилось к огромному постаменту у дороги. Восемнадцатиметровый железобетонный орел с распростертыми над дорогой крыльями держит в когтях настоящее дерево. Это впечатляет. Переводчик рассказывает, что на Филиппинах обитают самые большие в мире орлы, название этого вида переводится как «поедающие обезьян». Размах крыльев этих охотников может достигать пяти метров. Их и сейчас еще можно видеть в горах. Далее никто слушать не хочет, народ кидается занимать места под мощными крыльями постамента, чтобы получить фото на память. Авторы предусмотрительно сделали удобные ступеньки, дабы вездесущие туристы не сломали себе что-нибудь при штурме поедающего обезьян. Глядя на туристов, копошащихся у мощных когтей изваяния хищника, мне кажется, что название его глубоко символично. Наконец, интерес публики иссякает, и мне выпадает несколько минут, чтобы снять на видео панораму с наездом на крупный план. Надо сказать, что взор у орла вызывает восторг. Я бы именно так изобразил этого красавца на гербе страны, но там красуется лев, как символ Испании, и американский белоголовый орлан. Правда, в одной лапе у филиппинского орла всего три стрелы, а не 13, как у большого брата. Скорее всего, это символ трех островных групп архипелага – Лусон, Минданао и Висайя.

Мои рассуждения об особенностях геральдики прерывают призывы соотечественников. На остановке началась бойкая торговля прохладительными напитками и фруктами, многие из которых вызревают неподалеку. Надо сказать, что пить при такой жаре можно бесконечно и безрезультатно, спасают только кондиционеры – в отеле, в машине, в магазине, в офисе. И только в Багио европеец может вздохнуть легко: горный воздух существенно прохладнее, чем на побережье. Но об этом не думаешь по дороге, когда вокруг тебя – то обрывы, то отвесные скалы, то приютившиеся над сказочным ущельем, утопающие в зелени домишки. Признаться, дорога, по которой мы ехали, оставила очень благоприятное впечатление – хороший асфальт и отсутствие ям. Правда, почему-то отсутствовали и ограждения вдоль пропасти, что заставляло сидящих с той стороны автобуса молча ожидать счастливого окончания поездки. Ведь колес, катящихся по краешку асфальтированной ленты, им из окна не видно.

Следующая остановка была на перевале. Перед ним двигатель автобуса натужно завыл, давая понять, как ему тяжело. Водитель отключил кондиционер, и мы потели вместе с металлическим бедолагой, потребляющим, в отличие от нас, бензин. Но все закончилось успешно, и с чувством выполненного долга, шумная компания высыпала из перегретого автобуса на свежий воздух. А он был действительно свежий. Солнце приятно ласкало кожу, но жары и влажности, как внизу, не чувствовалось. Почти прозрачное голубое небо, вершины гор и удивительная, звенящая тишина. Я повернулся в сторону океана и увидел потрясающе красивую картину. Дорога, петляя, уходила вниз и терялась за полоской легких облаков, а дальше, во всю ширь, серебрилась гладь океана, в которую, как черные рога буйвола, полумесяцем врезалась прибрежная полоса, окаймляющая большую бухту.

Раньше Филиппины представлялись мне маленьким островным государством, а теперь я глаз не мог оторвать от этого чарующего зрелища. Где-то далеко внизу остались тростниковые хижины и тяжелый труд на рисовых полях, непрезентабельный вид маленьких городов и убогий быт их обитателей. Отсюда виделось нечто необыкновенное, завораживающее, манящее. Неслучайно тихоокеанский флот США имел на Филиппинах несколько военных баз, одна из которых была реабилитационной, где послужившие отечеству капралы и генералы залечивали раны. Наверное, среди этой красоты быстрее можно было вернуться к нормальной жизни. Но вот уже пять лет, как после извержения вулкана, нанесшего большой урон военным базам, американцы ушли, оставив все постройки. Теперь на месте той базы, где вояки восстанавливали силы, располагается частный гольф-клуб, членство в котором стоит не менее тридцати тысяч долларов в год. Коттеджи, игровые поля и служебные постройки расположены в живописной горной местности, составляющей немалую часть всего Багио. В программу нашей поездки входило посещение этой бывшей базы.

Автобус долго петлял по ухоженным дорожкам среди зеленых лужаек, теннисных кортов, ярких клумб, аккуратных коттеджей и редких обитателей этого райского уголка. Мы даже не стали задумываться, что впервые побывали на «вражеском военном объекте», где даже в полдень нежарко и можно посидеть на резной скамейке под соснами, наслаждаясь горными пейзажами. Изысканный дизайн ландшафта и удивительная чистота создают особенный уют. Веет тишиной и спокойствием. Не знаю, кто планировал всю эту красоту, но получилось замечательно. Туристы любят бродить по тенистым аллеям, сидеть на лавочках у крутых склонов, играть на лужайке Политических споров, уставленной скульптурами известных лидеров, или фотографироваться у маленькой статуи Свободы. Правда, гуляя по территории, частенько приходится упираться в таблички с надписью «проход закрыт» или «частная собственность». Но здесь это – обычное дело. Чаще всего посетители задерживаются у театра под открытым небом. Примостившийся в естественном ущелье, он гармонично вписывается в общий настрой этого огромного парка. Места зрителей поднимаются очень высоко над открытой сценой, которая, как и сиденья, сделана из местного камня, давно поросшего мхом. Думается, что в таком театре зритель при плохой игре актеров или скучной пьесе легко мог переключиться на окружающий пейзаж и не жалеть, что пришел сюда. Уезжая, мы с завистью смотрели на счастливчиков, неторопливо игравших в гольф на полях с идеально зеленой травой.

По дороге в Багио автобус останавливается еще у одного перевала. У обрыва смотровая площадка. На пятачке народ долго толпится, что-то выкрикивая. Когда очередь дошла до меня, и я оказался у самого края, внезапно перехватило дыхание. Скала круто обрывается и уходит в сторону глубоким ущельем. Напротив, возможно, в километре, другая почти отвесная стенка. Вскидываю видеокамеру и начинаю снимать длинную панораму. Справа слышу разговор. Речь незнакомая, это не наши туристы. Медленно поворачиваюсь вправо, и вижу в видоискателе двоих крестьян, поднимающихся с осликом по крутой петляющей горной тропинке. Это они разговаривают между собой. Люди далеко, я не должен бы их слышать, но речь отчетливая. Догадываюсь, что ущелье обладает таким звуковым эффектом – усиливать, не искажая. Кто-то зовет меня к машине, и я вижу в видоискателе, как парочка с осликом останавливается и, глядя в мою сторону, машет мне руками. Приветствую их в ответ. Да, акустика потрясающая.

Еще одна короткая остановка. У поворота дороги небольшая стоянка около массивных чугунных ворот. Как у нашей столичной мэрии. Ворота заперты, но мы вываливаемся из автобуса шумной гурьбой к позолоченным, словно пики, прутьям грандиозного сооружения. Оказывается, это и есть летняя резиденция Президента республики. The Mansion. За оградой идеально подстриженные сочного зеленого цвета лужайки. Аккуратная песчаная дорожка ведет вглубь, где виднеются ажурные стены старинного здания, напоминающего средневековый французский или испанский замок. Надо сказать, что из-за различных военных конфликтов на Филиппинах не так много вековых построек. В основном это несколько соборов и портовых фортов. Зато современных небоскребов в крупных городах теперь предостаточно. Не дождавшись великосветского приема, продолжаем поездку.

Вот и улицы Багио. В стиле чувствуется влияние и Азии, и Европы. Впрочем, масштаб города весьма скромный. В центре, как и положено – рынок, правда, его называют CBD – Central Business District. He сказал бы, что здесь можно прогуливаться или, не торопясь, что-то покупать, а вот поснимать тут есть что. Ларьки, магазинчики, восточная экзотика, такие колоритные личности, что сразу получается готовый видеорепортаж. Но наши туристы воротят нос от запахов, и мы перемещаемся в более цивильный район – Session Road. Да, тут все по-европейски чисто и уютно. На витринах мелькают названия известных брендов, аккуратные ресторанчики и кафе. Конечно, это не Тверская или Невский проспект, но прогуляться и купить сувениры тут можно.

Увлекшись съемкой, отстаю от группы. Меня кто-то похлопывает по плечу. Улыбчивый филиппинец что-то бойко лопочет, то поднося к моему носу сухой длинный палец с коричневым ногтем, то указывая им в землю. Из его пылкой речи на ломанном английском улавливаю часто повторяющееся слово: «Балут!» Понимаю, что всего за тысячу песо (чуть больше двадцати американских долларов) он намеревается «впарить» мне это счастье. Пока абориген безуспешно пытается облапошить залетного «Джона», как он меня называет, в моей голове рождается ассоциация. Балут – баламут. Что соответствует внешнему виду напористого торговца и созвучности названия необходимой мне, по его мнению, вещи.

Выручает подоспевший переводчик. Оказывается, мне предлагали шедевр местной кулинарии. Балут – это гусиное яйцо с уже оформившимся зародышем с обозначившимися перьями и клювом. Такое яйцо закапывают в землю на месяц. Возможно, оно и не протухло в местном климате, но аппетита у меня не вызывает. Переводчик начинает долго объяснять, что главное в балут не само яйцо, а та жизненная сила, которая была в уже готовом появиться на свет существе. Кроме того мы могли видеть в Маниле продавцов этого, пардон, лакомства. Очевидно, это аргумент в глазах продавца. Более того, балут очень популярен среди мужчин, готовящихся к интимной близости. Якобы, именно поэтому в каждой филиппинской семье не менее пяти детей. Возможно, но в таких вопросах я не склонен к экспериментам, и мы расстаемся с напористым продавцом.

Однако среди соотечественников нашлись более отважные люди, и балут был востребован. Не знаю, что они ощутили, но тут же потребовали продолжения банкета. Перекусить жаждали все, однако мнения разделились по поводу ресторанов. Одних продолжало тянуть на подвиги, и они зазывали в местную закусочную с блюдом (да простят меня любители братьев наших меньших) из собак. Им противились почитатели гамбургеров и жареной картошки, что в изобилии предлагали стандартные закусочных торгового центра. Я примкнул к романтикам, желавшим отведать что-нибудь из национальной кухни, но в цивильном ресторане, где здоровью среднестатистического европейца не нанесут существенный урон. Спорить не стали, благо все было рядом. Переводчик назначил место встречи и просветил по поводу цен и чаевых, доверил нас здравому смыслу, сам же отправился сопровождать «экстремалов».

Не буду утомлять повествованием о блюдах, рецептах и названиях. Скажу лишь, что меня удивило. Оказывается, главенствующее место в филиппинской кухне занимают не фрукты и овощи, коих здесь великое разнообразие, и даже не рыба. Главное – свинина. Затем – курица и говядина. Рис заменяет хлеб и присутствует на столе, как в чистом виде, так и в разнообразных блюдах. Много сладкого, что, впрочем, свойственно Востоку. В том числе и мясо в различных сладких соусах. Мне пришелся по вкусу рыбный наваристый суп с овощами. Название не помню.

Понравился и сам традиционный ресторан, где посетители сидят за большими круглыми столами, у которых в центре расположен большой вращающийся круг. Официанты приносят блюда в больших мисках и кастрюльках с половниками, расставляя по периметру центрального круга. Его можно провернуть рукой, пододвигая к себе какое-то блюдо. Каждый кладет в свою тарелку все, что душа пожелает. Удобно. И все это на веранде с драконами и с видом на небольшой парк с маленьким искусственным озером. Веет прохладой, и желание вкушать вкусную пищу не отпускает. Приглядываясь, заметил, что только нам дали ножи и вилки, местные посетители управляются только ложками или палочками. Тишина и чистый прохладный воздух «заоблачного города» после обеда располагают к неторопливой беседе за чашкой ароматного кофе.

Вернувшийся переводчик не дал нам расслабиться, и вот мы вновь торопимся к одной из достопримечательностей Багио – серебряной лавке. Так здесь называют большой трехэтажный дом, вмещающий в себя и мастерские, и магазин, и офис, и общежитие. Возможно, раньше все начиналось с маленькой лавчонки, но теперь от нее осталось одно название. Из серебра, добываемого на одном из семи горных рудников, тут делают такое разнообразие украшений и сувениров, что лучшая туристическая половина задерживается у прилавков до тех пор, пока в кошельках еще остается хоть одна купюра. Несмотря на строгие меры предосторожности (я заметил четырех охранников внутри и двоих снаружи с помповыми ружьями), нам никто не запрещал пройти в мастерскую, расположенную в соседней с торговым залом комнате, где вручную всю эту красоту делают. Причем ни охраны, ни сопровождающих лиц с нами не было. Я ходил с включенной видеокамерой между маленькими столами, где серебро плавили, ковали, паяли, строгали, шлифовали… Тут же стояли подносы с уже готовыми изделиями, а под столами – коробки с серебряной стружкой, обрезками и каким-то ломом. Мне показалось, что на нас никто не обращал никакого внимания. Я заметил за приоткрытой дверью небольшой комнаты двухэтажные нары, где спали после обеда усталые люди. Очевидно, мы не внушали особого уважения персоналу магазина, поскольку нас не пригласили на верхний этаж, где находились офис и апартаменты хозяина. Однако все мы покидали серебряную лавку в приподнятом настроении, дамы – от сознания того, что обладают совершенно уникальными серебряными поделками, а мужчины – от чувства сопричастности к этому удивительному процессу.

В пятом часу стало прохладно. Дышалось легко, как дома, но нас стали смущать взгляды прохожих, удивленно взирающих на наши шорты и майки. Я заметил, что нам все чаще стали встречаться одетые в разноцветные куртки и свитера люди. Оказывается, в это время здесь всегда наползает туман, вернее, это облако задерживается на перевале.

Возвращаясь домой, автобус вынырнул из узких улиц Багио на серпантин горной дороги и закрутился в нем, унося нас вниз. Совсем скоро мы окунулись в такой густой туман, что все притихли на сиденьях, очевидно, как и я, задумавшись над тем, как водитель умудряется что-то видеть и не свалиться с обрыва на такой скорости. Фары встречных машин едва пробивали перед собой густую пелену, то вспыхивая совсем близко, то исчезая вовсе. Мы буквально плыли в середине того, что снизу выглядело как обычное облако. Через какое-то время туман стал редеть, и ветер безжалостно рвал его на причудливые лохмотья, открывая нам поразительное по своей красоте зрелище океанского заката. Совсем скоро горная дорога перешла в ровное прибрежное шоссе, и мы по счастливому стечению обстоятельств оказались у самой воды в тот момент, когда огромное раскаленное солнце коснулось океанской глади. Вода стала неожиданно фиолетового цвета и удивительно спокойной. Все вокруг как будто замерло, в оцепенении прощаясь с солнцем и этим днем, словно с короткой прожитой жизнью.

На «свою» виллу Сьера-Виста мы приехали уже затемно. Приятно было отметить, что нас ждали. Первый вопрос звучал искренне:

– Ну что, замерзли?

Как им было объяснить, что такое холод в понимании русского человека, поэтому мы заторопились переодеваться, чтобы плюхнуться с разбега в воду, кто – в теплые волны океана, кто в более прохладный голубой бассейн под кокосовыми пальмами. Был еще час до ужина, и можно было плавать и плавать, наслаждаясь одновременно реальностью и воспоминаниями о «заоблачном городе» Багио.

Бамбуковый орган

Филиппинцы очень музыкальный народ. Все считают себя певцами. В любой деревушке есть оркестрик бамбуковых инструментов и пара теноров, а о гитарах, производимых на архипелаге, ходят легенды. Инструменты из местных пород красного дерева обладают удивительно сочным тембром. Их инкрустированные деки частенько мелькают на улицах, с ними сталкиваешься в аэропорту или в зале ожидания любого портового терминала. Примечательно, что филиппинцы не слушают мировые эстрадные хиты в оригинале, а переписывают их на свой лад. Конечно, мелодия какого-нибудь шлягера узнаваема, но аранжировка и вокал свои. На любом средненьком острове вам непременно повстречаются не только кафе с караоке, но и на пляже вы услышите разноголосые ансамбли, соревнующиеся под аккомпанемент караоке или гитар. На радио и телевидении музыкальные программы, напоминающие «алло, мы ищем таланты» очень популярны. И, надо сказать, голоса красивые и сильные.

Наверное, именно эта особенность филиппинцев была подмечена миссионерами, появившимися на архипелаге вслед за Магелланом и Легаспи. Обращая местное население в католическую веру, священники строили храмы и, наверняка, пытались привезти сюда орган. Однако влажный тропический климат и технологии XVI века не давали шансов металлическим трубам прижиться на островах. Нужно было дождаться приезда в Манилу удивительного священника и строителя Диего Сера де ла Вирген дель Кармен. Ему уже было 54 года, когда в 1816 году он убедил власти в возможности постройки органа из бамбука, который используют в Юго-Восточной Азии почти во всех отраслях.

Строительству предшествовали длительные эксперименты. Удаляя перегородки в коленцах воздушных камер, Диего сначала вымачивал в соленой соде стебли разной длинны и диаметра, а затем выдерживал их в горячем песке, добиваясь нужного эффекта. Оказалось, что такой податливый материал, как бамбук, не сразу уступает чужой воле. Он растет быстро, но цветет раз в четверть века.

Восемь лет понадобилось упорному мастеру, чтобы создать первый и единственный в мире бамбуковый орган в небольшом городке Лас-Пинас, что расположен в десяти километрах к югу от центра столицы. Церковные власти рисковать не стали и отвели под эксперимент небольшую церковь Святого Иосифа, а не кафедральный собор. Большое видится на расстоянии.

Сейчас Лас-Пинас входит в состав Метро-Манила, точнее – в ее южную часть, что расположена на перешейке между Манильским заливом и Лагуной. Недавно этот городок получил звание самого чистого и зеленого города в Большой Маниле, а среди местного населения известен своими крупными торговыми центрами европейского уровня. Впрочем, туристов привлекает именно уникальный орган, звучание которого знатоки распознают сразу. Не случайно в 2010 году был проведен уже 35 международный фестиваль органной музыки именно в церкви Св. Иосифа. Следует отметить, музыкальная общественность очень трепетно относится к этому музыкальному инструменту почтенного возраста. Жаль, он не имеет собственного имени.

После землетрясения 1880 года орган был поврежден и долгое время не использовался. Однако еще при Фердинанде Маркосе энтузиасты стали давать благотворительные концерты для сбора средств на его восстановление. Осенью 1974 года орган разобрали и доставили в Бонн, где для «южанина» создали «родные» условия – камеру с температурой плюс 35 градусов и 90-процентной влажностью. Специалисты трудились, словно в бане. Только немецкая педантичность и аккуратность могла спасти инструмент. На реанимацию ушло восемь месяцев, и в начале следующего года в честь возвращения уникального органа состоялся первый фестиваль. Теперь он проходит ежегодно, собирая звезд и поклонников органной музыки. Вторая половина февраля выбрана не случайно, это одно из лучших времен года на Филиппинах, когда заканчивается сухой нежаркий сезон, а шоколадные холмы на Бохоле приобретают именно такой цвет.

Площадь перед церковью Св. Иосифа выложена большими плитами. Серые с розовым. Справа в тени деревьев скульптура за оградой изображает Диего и нескольких помощников за работой. Естественно, священник ближе всех к Богу, и вся его фигура отображает творческий порыв. Здание церкви сложено из серого камня, несколько зарешеченных окон, слева примыкает четырехъярусная колокольня, совсем не привычная глазу православного посетителя. Скорее, это похоже на форт, чем на храм. Солидные деревянные ворота закрывают вход, по обеим сторонам которого расположены статуи Иосифа, а над ними, в нише, статуя Девы Марии. Рядом солидный щит из толстых деревянных досок с большими медными буквами. Там написано «Приход Св. Джозефа. Основан в 1975 г.» Одно имя в различном написании (Иосиф и Джозеф) вносит путаницу среди туристов из разных стран.

Посетители степенно заполняют церковь, где по обе стороны от центрального прохода к алтарю традиционные для католиков деревянные скамейки. Нарядный алтарь ярко освещен в полумраке. Лучше садиться по правую сторону, поскольку над проходом, в середине зала, расположен тот самый орган. Его разнообразные трубы нависают с третьего яруса, параллельно алтарю. На втором ярусе вдоль органа идет маленький балкончик, где видны клавиши, освещенный пюпитр и ряд вертикальных регистров. Из тысячи труб органа 900 так и остались бамбуковыми, некоторые даже специально заполняют водой для извлечения соответствующих звуков.

Перед началом мессы публика ведет себя степенно, хотя, конечно, все то и дело задирают вверх головы, стараясь рассмотреть детали в полумраке. На фоне серого камня желтоватый фон органа с огромной плоской короной наверху выглядит загадочно. Очертания вертикальных труб инструмента привычны, они подсвечены огоньками иллюминации, а вот ряд коротких горизонтальных труб выглядит непривычно, словно козырек над пультом управления органа.

Откуда-то появляется исполнитель. Он быстро продвигается по второму ярусу, прямо над центральным проходом. Его невысокая фигура мелькает за деревянными перилами, вызывая оживление среди публики. К сожалению, сидящим слева от прохода его не видно. Услышав, как жалобно скрипнуло сиденье наверху, все затихают. Шелест переворачиваемых листов с нотами эхом разносится под сводом церкви. Нависает тревожная тишина. Все замирают в ожидании.

Первые пассажи неожиданно разрывают полумрак. Чистые звуки органа властно завладевают присутствующими. Эту музыку нужно слушать только здесь. Написанное кем-то несколько веков назад, живет только под сводами храма. Именно здесь, в сочетании полумрака, старинных икон и картин, словно отгороженные от реального мира ярким алтарем, звуки живут под высокими сводами храма, создавая нечто невыразимо величественное и мощное. Почему-то в сознании всплывают воспоминания ночных дискотек – они настолько блеклы по сравнению с неистовым органом, что вызывают невольную улыбку. Разве может что-то тягаться с этим штормом в храме. Это силища! Время останавливается, мир сначала сужается, да так, что хочется закрыть глаза, а затем скачком разрывает границы, открывая нечто новое в восприятии. Музыка заполняет все вокруг, начиная звучать и внутри.

Стихает последний аккорд, заметавшись под сводами купола и, наконец, исчезнув где-то в темноте. Никто еще не решается двинуться с места, ожидая продолжения, но тишина настаивает на окончании исполнения. Аплодисменты сначала робко, а затем все смелее заполняют пустоту. Невысокий человечек на втором ярусе неуклюже разворачивается на узком балкончике к публике. Его лица не разглядеть на фоне освещенного лампами пюпитра. Он кланяется несколько раз и так же быстро, как появился, уходит. Его нескладная фигура мелькает за деревянными перилами. Все.

Неторопливо народ покидает свои места на неудобных деревянных скамейках с высокими спинками. Я же следом за любопытными посетителями поднимаюсь на второй ярус, чтобы посмотреть на орган поближе. Винтовая узкая лестница поскрипывает, словно возмущается посторонним. Нужно сказать, что на втором ярусе просторно, очевидно, рассчитано на солидный хор. Орган небольшой, не сравнить с теми, что я слушал в европейских соборах. Большинство труб действительно из бамбука. Клавиши истертые, в один ряд. Обойдя пульт слева, упираюсь в ограждающие задник перила с предупреждающей надписью на табличке. Далее видны большие меха, действие которых приводится с помощью сильных ног. Очевидно, все сохранилось в подлиннике с того самого 1824 года, когда здесь прозвучала первая месса.

Уходить не хочется. Сажусь еще раз на пустующую скамью. Вспоминается, как некоторое время назад я был здесь с экскурсией впервые. То случилось как-то стихийно, теперь впечатление совсем иное. Кладу ладони на отполированное дерево стоящей впереди скамьи и представляю, как пару веков назад молодые люди приходили в церковь не только пообщаться с Создателем, но и увидеть кого-то, а повезет, встретиться взглядами. Обстановка и настроение возвышенное, особенно, если услышать голос органа, сделанного из бамбука.

Хэй

Ночные огни Манилы трудно спутать с иллюминацией Давао или Себу. Примкнувшие к столице Кесон-Сити, Калукан, Пасиг и прочие города образовали огромную конурбацию[1] на берегу Манильского залива, которая, словно гигантский маяк, издалека видна снующим в ночи яхтам и самолетам. После недолгого пребывания в Большой Маниле вы без труда узнаете по цепочкам ярких огней променад набережной, контуры средневековых стен форта Бонифаско, подсвеченный кафедральный собор, темный изгиб реки Пасинг, где ютятся бесчисленные лачуги бедняков, крикливые рекламы отелей в районе Эрмит или не спящие по ночам небоскребы делового Макати. Все перемешано, как на восточном базаре, где главенствует традиция, а не здравый смысл. Ночная Манила завораживает, словно нескончаемый фейерверк в кромешной темноте. Переводя взгляд с одного яркого островка на другой, зритель теряется в дебрях разнообразных стилей и форм. С тайной горестью он осознает, что даже краешек этого пышного пирога мудрено надкусить за то время, что отпущено ему судьбой в этой удивительной стране, лежащей в нескольких сотнях километров от экватора.

Неуемная жажда приключений выманит любого из его уютного отеля на просторы ночной Манилы. Дышащая тропическим зноем и дразнящая соблазнами столица Филиппин под покровом темноты становится центром неизведанных наслаждений. Они на каждом шагу. Экзотические запахи всевозможных ресторанов и кафе, полуобнаженные тела у дверей клубов и дансингов, пестрящие этикетками брустверы баров, отгораживают посетителей от всего трезвого мира. Все так доступно, только выбирай. Но когда организм устанет от кокосового пива, пальмового вина или местного рома, насытится хрустящей корочкой жареного поросенка и блюдами из всевозможных обитателей морских глубин, а затуманенное сознание потеряется в догадках на шоу трансвеститов, вернуть к жизни обессиленных путешественников сможет только представление национальной танцевальной группы. Об этом знают все экскурсоводы и умело используют последний шанс, чтобы не потерять своих туристов, изможденных собственными открытиями неизведанной страны.

Опровергая утверждения преподавателей народного танца в современных университетах культуры Урюпинска и Гадюкино, которые вдалбливают своим слушателям, что национальные танцы аборигенов тропических стран медлительны и плавны из-за жаркого климата, филиппинские народные танцы поражают своим темпераментом. Что там гопак или кадриль, ча-ча-ча или джайв, даже виртуозные ирландские танцы блекнут перед экспрессией и дерзостью филиппинцев. Веками этот перекресток морских путей накапливал в себе черты сумасшедшей джиги, знойной хабанеры и арабского танца живота. Конечно, для разномастных туристов все танцевальные группы столичных ресторанов готовят современную программу, скорее напоминающую меню Макдональдс, простенькие блюда которого востребованы в любой стране. Достаточно только откинуться на спинку кресла и помолчать.

На небольшой сцене ресторанчика под незамысловатую мелодию инструмента, напоминающего ксилофон, пары каких-то щипковых и барабана десяток невысоких стройных танцоров работает весь вечер. Это не концерт, а, скорее, действо с участием посетителей, потому что добрая половина номеров заканчивается тем, что нарядные артисты вытаскивают на сцену подвыпившего клиента и раскручивают его на танец. Смельчаку быстро надевают венок, ожерелье из ярких цветов или вручают пару больших вееров. Новоиспеченный «народный» исполнитель босиком, как и все на сцене, под дружные аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей и участников группы начинает разучивать пару движений. По мере их освоения, ритм танца возрастает, и вот уже пот катится градом по сосредоточенному лицу «солиста». Вокруг него увивается хоровод всей труппы, создавая иллюзию легкости и самого танца, и его изучения.

Это так подкупает зрителей, что на следующий танец уже отбоя нет от желающих. Ведущий выбирает кого-то покрупнее, и его уводят за кулисы. Благо, в ресторанах нет жестких требований к одежде, и через минуту богатырь появляется на сцене в одной юбчонке из длинной травы. Среди гибких стройных островитян его грузная фигура с большим животом, волосатой грудью и толстыми ногами с огромными голыми пятками выглядит уморительно. Кто-то даже включает видеокамеру. Публика аплодирует, но новичку не дают расслабиться. Его берут за руки красотки из труппы, облаченные в такие же легкие одежды, и начинают плавные движения бедрами. Это так эротично, что «солист» пытается повторять. Танцоры делают вид, что в восторге от нового коллеги, а публика ликует абсолютно искренне. Через пару минут живот, напоминающий инструмент главного калибра сводного оркестра японских барабанщиков, начинает совершать такие замысловатые движения, что резинка пышной юбчонки из травы не выдерживает. Дальнейшее событие сразило бы наповал всех зрителей, но помощь рядом. Молниеносные движения ловких рук танцовщиц успевают спасти положение. Впрочем, «солист» так увлечен сладострастным движением изящных, едва прикрытых травинкам бедер, увивающихся около него шоколадных тел, что не замечает подвоха. Коварная публика, в надежде, что резинка все-таки капитулирует, неистово подбадривает и без того запыхавшегося мамонтенка в юбчонке.

Ритм ускоряется. На авансцену откуда-то выскальзывает босоногая красотка с такими соблазнительными формами, что, скорее, похожа на стриптизершу из Лас-Вегаса, чем островитянку. Ее костюмчик из длинной травы не в силах скрыть то, что так неистово рвется наружу. Со всех сторон сверкают фотовспышки. Наверное, хореограф труппы слегка отступил от национальных канонов, смело трактуя некоторые движения, и у соблазнительницы получается просто завораживающий танец живота. Мужская половина зрителей напрягается и застывает на месте, напоминая тигра в зарослях, готового к прыжку. Они даже не замечают тумаков от своих спутниц, которые ревностно пытаются охранять собственность. Но куда там… Труднее всего приходится «солисту». Перед ним на расстоянии вытянутой руки плещется море соблазна, не просто обдавая брызгами, а накрывая волнами с головой. Бедолага бросает в бой последние резервы и начинает так стараться, что о коварной резинке на юбчонке задумываются все окружающие. Положение спасает соблазнительница. Звучит короткое «Хэй», и в эффектном па она обрывает танец, следом останавливается музыка и вся труппа. Только длинные травинки непослушных юбчонок еще колеблются, обнажая шоколадные бедра, да слышно тяжелое дыхание «солиста» и сопение «тигров», так и не покинувших засаду.

Чтобы дать зрителям отдохнуть и обсудить увиденное, на сцену выпускают толстенького танцора с деревянным мечом. Его одежда из какой-то тонкой полупрозрачной ткани и забавная шапочка, возможно, и символизируют местного воина, но в глазах приезжих все выглядит нелепо. Должно быть, это самый солидный из танцевальной труппы или даже ее руководитель, но его облик никак не сочетается с образом воина. Заметно, что вояка на сцене старается придать значимость своим коротким шажкам и плавным движениям деревянной палочки в пухлой ручонке. Впрочем, внимание зрителей сосредоточено на вернувшемся к столу недавнем «солисте». Он герой вечера. Над ним подшучивают, показывая экраны мобильных телефонов, где запечатлены захватывающие моменты дебюта с островитянками.

Очевидно, реакция зрителей так предсказуема, что следующий номер на сцене вновь заставляет притихнуть посетителей ресторанчика. На этот раз действо напоминает девчонок со скакалкой во дворе. Только вместо вращающейся веревки юноши, разбившись по двое, постукивают о пол парами бамбуковых шестов, на третий счет сводя их вместе. Ритм чем-то напоминает хит Меркури конца семидесятых годов. Девчушки, а иначе невысоких стройных танцовщиц трудно назвать, переступают босиком, не давая себя задеть бамбуковыми шестами. Едва зритель понял смысл происходящего, темп ускоряется. Появляется еще одна пара бамбуковых шестов, а перешагивание перерастает в танец. Участники разбиваются на пары и с визгом выскакивают на середину сцены, высоко подбрасывая коленки. Вниз никто не смотрит. Под босыми ступнями, словно кнуты, щелкают бамбуковые жерди. Лица танцоров обращены друг к другу. Музыки нет, только ускоряющийся ритм ударов и девичий визг. Гид поясняет, что это тиниклинг, и так кричит птица с похожим названием. Наверное, она должна быть похожа на цаплю.

Тем временем, пары бамбуковых шестов развернули перпендикулярно, так, что в центре они образуют квадрат с полметра шириной. Танцорам приходится нелегко. Теперь, словно двери метро, под ними схлопываются жерди, движущиеся в разных направлениях. Но ни одного взгляда вниз, все на слух. По выражению лиц и блеску в глазах видно, что танцоров охватывает кураж. Темп опять ускоряется. Словно барабаны, рокочут удары бамбуковых шестов. Девушки и парни в упор смотрят друг на друга. Дерзко. Вызывающе. Кто кого перетанцует. Среди зрителей воцаряется тишина. Они не могут оторваться от этих мелькающих коленок и ступней. Когда же наступит предел?

Короткое звонкое «Хэй!» заставляет умолкнуть бамбуковые барабаны.

Мне припомнился этот зычный возглас много лет спустя, когда мы с Лу ехали на вечерний прием губернатора Себу. В машине журчал кондиционер и негромкая музыка, а водитель что-то мурлыкал себе под нос. Неожиданно зазвучала мелодия, очень напоминавшая тот танец в ресторане. Я стал прислушиваться. Когда же в финале грянуло звонкое «Хэй», а наш водитель легонько стукнул по рулю и синхронно выкрикнул «Хэй», сомнения рассеялись. Это был несомненно знак – что-то должно произойти этим вечером.

Надо сказать, что филиппинцы удивительно мелодичный народ. У многих хорошие голоса, и поют они постоянно. По радио и телевидению гораздо чаще звучат перепевки хитов, чем сами оригиналы. Очень много баров с караоке, а на пляжах они хором распевают популярные некогда песни от Мадонны до Леди Гага. После смерти Майкла Джексона сайт любительского видео YouTube.com был забит копиями клипа, снятого в тюрьме Себу на один из хитов короля поп музыки. Полторы тысячи зэков в оранжевых комбинезонах с огромной буквой «Р» на спине синхронно копировали движения Джексона под руководством его хореографа. Причем это было не первое тюремное видео. Один из клипов на свой хит, снятый ра нее втом же исправительном заведении, сам Майкл посмотрел и сразу же одобрил. Еще раньше в той же тюрьме был снят клип на популярную некогда песню из фильма «Миллионер из трущоб». Такое возможно только в Себу.

Здесь в конце каждого января проводятся танцевальные фестивали, цель которых не столько участие мастеров, сколько танцы на улицах, когда случайные пары обязаны познакомиться с тем, чтобы в будущем они, может быть, смогли бы продлить свои отношения. Скорее всего, эта традиция зародилась после принятия христианства на атолле. Подавляющее большинство филиппинцев католики, и развестись им практически невозможно. Только очень богатые люди могут покинуть пределы страны, чтобы где-то за рубежом получить развод. Внебрачные связи и дети не редкость. Многочисленные войны и тяжелый физический труд, как и в России, существенно исказили баланс мужского и женского населения. Уже после двадцати девушкам все сложнее выйти замуж. Возможно, поэтому так призывно выглядят движения бортпроводниц местной авиакомпании, которые в танце демонстрируют правила обращения со спасательным жилетом и кислородной маской в салоне, едва вы подниметесь на борт лайнера, чтобы полететь на Филиппины…

Мои размышления прервал офицер, проверяющий документы у водителя. Цепкий взгляд скользнул по нашим лицам и пригласительным. Через минуту мы шли по красной ковровой дорожке, раскатанной от высокой литой ограды до старинного особняка в глубине ухоженной территории, возвышающегося на десятка два ступенек. По обе стороны дорожки стояли стройные артисты в ярких национальных нарядах. Надо сказать, что Себу – сама история. Здесь впервые Магеллан высадился на берег, здесь самая старая улица Филиппин, здесь возведены первый испанский форт и резиденция первого епископа, да и сам Себу – первый город будущего государства и его первая столица. Расположенный в сердце 7107 островов, он впитал в себя все его богатое наследие и бережно хранит.

Именно поэтому гостям губернаторского дворца был предложен в тот вечер восхитительный концерт с участием нескольких танцевальных ансамблей, фольклорного хора и певицы, покорившей автора этих строк. Душевность и неподдельная грусть ее голоса была так созвучна русскому романсу, что тут же родилась идея совместного диска. Впрочем, мы говорим о танце. Его голос понятен каждому. Создатель лишил неразумные народы общего языка, дабы те не посягали на божественное, но танец остался. Древние греки говорили о трех великих удовольствиях смертных – сон, любовь и танец. Сумасбродный Нерон, заподозрив бунт, велел вывести на площади вечного города три тысячи танцоров, и те оказались сильнее армии. Язык жестов индийского танца настолько богат, что современники изучают его в университетах востока. Даже наша повседневная жизнь полна устоявшимися терминами: народные танцы, спортивные, латиноамериканские, современные, бальные, классические, ритуальные, уличные, эротические, «грязные», танцы на льду, танцы со звездами…

Пока я рассказывал Лу о танце «пожирателей огня», который видел в ресторанчике у вулкана Таал, где участники феерического действа то глотали горящие факелы, то извергали огонь, то ходили по углям, во дворце началось представление. Прежде всего поразили костюмы. Каждый танец исполнялся босиком в таких ярких и не похожих друг на друга одеждах, что глаза разбегались. Одни танцевали под музыку, другие – под аккомпанемент хлопков в ладоши, но большинство в таком темпе, что коллективы постоянно меняли друг друга, дабы успокоить дыхание. И финальное «Хэй» раскатисто звучало под сводами губернаторской резиденции.

Инсценированные рассказы о борьбе добра со злом, сельские сценки на тему урожая, лукавые истории девушек, заманивающих женихов, настолько азартны, что многие зрители отбивают такт, барабаня пальцами по столу. Кому-то не хватало привычных дробных стуков каблучков – ведь филиппинцы обычно танцуют босиком. Запомнились мужские танцы со стаканом воды на голове и скорлупой кокосового ореха. Выступления детей в любых странах подкупают своей искренностью, но в этой, отнюдь не богатой стране, к детям особое отношение. Оно проявилось и в танце, пропитанном такой любовью, что слезы наворачивались на глазах. Меняются костюмы и рисунок движений, но переводчик не нужен, а звонкое «Хэй» на последнем аккорде еще долго звучит в памяти.

В одном из танцев собраны все участники концерта. Они явно обращаются к губернатору Себу. Элегантная и обычно невозмутимая Гвенделин Гарсия не может сдержать улыбки. После каждого десятка тактов раздается оглушительное «Себу!» Смысл понятен без переводчика, и можно только позавидовать единству этой небольшой страны, разбросанной на тысячах островов в океане.

Неизменным успехом пользовался у зрителей тиниклинг. Под нарастающий темп ударов бамбуковых шестов танцовщики продемонстрировали такую потрясающую технику, что после звучного «Хэй» в финале никто из гостей не решился выйти в центр, чтобы попробовать повторить увиденное. А далее произошло неожиданное – в зале погас свет, и в темпе вальса его заполнили танцовщики со свечами. Ни одежды, ни лиц не было видно. Вереницы огоньков двигались очень плавно, то пересекаясь, то растекаясь по залу. Чем-то это напоминало метель, закружившую поблескивающие в косых лучах уличного фонаря крупные снежинки. Огоньки еще покружились, да так и растворились за пределами зала, не показав тех, кто незримо двигался с ними в темноте. Признаться, это было так неожиданно и так непохоже на все, увиденное ранее, что зрители еще долго хранили молчание, словно ожидая знакомое звонкое «Хэй».

Мне показалось, что Филиппины именно такие. Каждый остров особенный, в чем-то уникальный, непредсказуемый. И это их объединяет. Дай Бог, они сохранят это богатство, бережно хранимое предками.

Было заполночь, когда мы прощались после замечательного приема. Госпожа Гвенделин и неутомимая почетный-консул Арми, выслушивали слова благодарности и отвечали что-то приятное. Расставаться не хотелось, и все строили какие-то планы на будущее. Сжимая маленькие ладошки очаровательного губернатора, я ничего не стал говорить о книге, чувствуя, что непременно напишу. Впечатлений было много, и они до сих пор волнуют меня.

Усталые артисты в ярких костюмах, как и в первый раз, стояли вдоль красной ковровой дорожки, желая гостям доброй ночи. Некоторые из них были уже знакомы. Когда мы поравнялись с круглолицей девушкой, Лу сжала мой локоть. Я тоже узнал ту, что так виртуозно отплясывала тиниклинг. Очевидно, уловив наши восторженные взгляды, девушка застенчиво улыбнулась в ответ. Не знаю, насколько это было прилично, но, неожиданно для себя, я громко выкрикнул «Хэй». Не сговариваясь, окружавшие нас артисты ответили тем же. Это навсегда осталось в памяти, словно пароль в тот удивительный вечер, который начался и закончился для меня звонким и радостным «Хэй».

Сандуго

В 1565 году политическая жизнь Европы была обыденной. Во Франции король Карл IX, путешествующий с семьей и Генрихом Наваррским, чуть не был захвачен в плен гугенотами, впрочем, все закончилось мирно. В Англии Елизавета активно вела тайную переписку с Папой Римским, чтобы отстоять протестантство на Альбионе. В Германии герцог Альбрехт V основал Виттельбахскую сокровищницу, ставшую крупнейшей в Европе. На Руси Иван Грозный отрекся от престола и укатил в Александровскую слободу. Ватикан учредил епархиальный архив, нормализовав свое делопроизводство. В Испании утвердили административное образование под названием Ост-Индия, включавшее в себя острова азиатско-тихоокеанского региона: Марианские, Гуам, Каролинские и Филиппинские. К тому времени уже прошло 44 года со дня гибели Фернана Магеллана, открывшего Западные острова, которые позднее были названы в честь принца Испании Филиппа П. Это имя 7107 островов носят и поныне благодаря сеньору Руи Лопес де Вильялобос. В 1541 году он возглавил вторую экспедицию на Филиппины, чтобы закрепить за Испанией открытый Фернаном архипелаг, где командор и был убит. Впрочем, у Руи тоже была несчастливая судьба. Он основал пару поселений на Лусоне, но на родину так и не вернулся, погибнув три года спустя на острове Амбон в Индонезии.

Тем не менее это была эпоха удивительных открытий и завоеваний. Именно тогда королем Испании даже был учрежден титул аделантадо (первопроходец). Многие мечтали его получить, но список счастливчиков был невелик. В него не попали великие корсиканцы Колумб и Наполеон, один родился слишком рано, другой поздно. Кортес, завоевавший Мексику и уничтоживший ацтеков, умер всего лишь маркизом. Магеллан, Писарро и Легасли вошли в историю, став обладателями титула аделантадо. Фернан – за остров Пряностей, Фран-сиско – за Перу, а Мигель – за Филиппины. Именно последний считается одним из основателей страны из 7107 островов.

Долгое время Мигель Лопес де Легаспи не отличался особой храбростью и не слыл счастливчиком. Он прожил семьдесят лет, но лишь в 62 поймал птицу удачи за хвост. Это произошло в Мексике, куда он последовал за Кортесом в надежде разбогатеть. Почти сорок лет конкистадор провел в стране ацтеков, дослужившись до управляющего Мехико. А этот город был в то время столицей Новой Испании, куда помимо Мексики входили юго-западные штаты США, Гватемала, Никарагуа, Сальвадор, Коста-Рика и Куба. Все, что касалось Филиппин, номинально подчинявшихся вице-королю Новой Испании, было достаточно зыбко. Опытному Мигелю дали пять кораблей и поручили решить вопрос Западных островов.

Он прошел путем, открытым Магелланом более сорока лет назад, и высадился на острове Себу, недалеко от Мактана, где погиб Фернан. Учтя уроки своих предшественников, Мигель не стал полагаться на силу испанских клинков и мушкетов. Он был дипломатом, если так можно назвать конкистадора. Обойдя остров Мактан, ставший роковым для Магеллана, Легаспи направился к южным островам архипелага, рассчитывая встретить доброжелательных туземцев. Обстоятельства задержали его на Бохоле. В местечке Баклайон будущий аделантадо встретился с местным вождем по имени Дату Сикатуна. Выбрав правильную тактику ведения переговоров с островитянами, Мигелю удалось убедить их, что он совсем не похож на агрессивного португальца Магеллана и его вояк.

Сам того не подозревая, Легаспи выбрал очень удачное место. Дело в том, что Бохол частенько подвергался нападениям с расположенного южнее большого острова Минданаю, где господствовали мусульмане. Да и жестокость португальских колонизаторов здесь тоже была известна. Сдержанными манерами в разговоре и обещаниями покровительства со стороны испанской короны Мигель сумел склонить Сикатуна к союзу.

16 марта 1565 года состоялся Сандуго – ритуал местных индейцев, который европейцы назвали кровным договором. Дословно на языке местных племен это действо называлось «единая кровь». Дату и Мигель полоснули свои вены на руках и окропили привезенное вино кровью испанца и островитянина. Осушив кубок с получившимся напитком, оба поклялись в верности своих народов. Много лет спустя в Баклайоне, почти у самой воды, был поставлен памятник событию, которое считают началом истории нового государства. Несколько капель пролитой в тот день крови спасли многих.

Мы с Лу очень хотели побывать на том самом месте вдвоем, без экскурсоводов, часто повторяющих шаблонные фразы. Нам было интересно увидеть и понять все самим. Оказалось, что знаменитая церковь в Баклайоне, которая считается самой старой на Филиппинах, совсем рядом с памятником в честь Сандуго. Буквально – наискосок. Спускаемся от шоссе вниз по лестнице к большой площадке, в центре которой на пьедестале установлен монумент. Вылитая из какого-то металла группа в пять человек у стола, покрытого скатертью. Все пропорционально и естественно. Тщательно проработаны лица, детали одежды, доспехи и складки ткани. За столом на табуретах сидят двое с большими гранеными кружками, рядом стоят еще трое. Все мужчины в латах, при оружии и бородатые. Сразу не могу разобрать, кто есть кто. Присматриваюсь. По логике, с кружками должны быть европеец Легаспи и вождь Сикатуна. Трое стоящих рядом, судя по одежде и оружию, явно испанцы. Это сопровождающие лица.

Теперь ищу среди пятерых у стола знаменитого Дату, но двое, сидящих за столом, в моем понимании, мало походят на индейцев. Оба бородатые, вооружены мечами, у одного шлем на голове, второй положил его на стол. Рядом с ним на скатерти листы бумаги с какими-то знаками. Похоже на карту. Пытаюсь рассмотреть обувь, может, это послужит подсказкой. Но ступни всех мужчин, как и ножки стола залиты раствором, составляющим основание пьедестала. У меня мелькает в голове шутливый тост – за то, чтобы все оставались на местах.

Лу заметила мои изыскания и кивает на кружки – посмотри как они их держат. Ба! Вот, что значит взгляд фотографа. Сидящий за столом в шлеме своей левой ладонью просто поддерживает кружку снизу. Ему это явно непривычно. Второй, сидящий за столом без шлема, уверенно держит свою кружку правой рукой, как это сделал бы любой европеец. Это Легаспи. В восторге развожу руками, но еще не признаю свое поражение в процессе опознания.

Лу улыбается и советует мне присмотреться к лицу мужчины в шлеме. Соглашаюсь, он выглядит моложе испанца, которому по описаниям тогда уже было за шестьдесят. Я упорно не сдаюсь, спрашивая, а индейцы носили бороды? Лу пожимает плечиками и еще раз кивает на голову в шлеме. Да, это наповал! Как я мог не заметить, что у бородатого две серьги! Одну серьгу в средние века носили пираты, как символ захваченного корабля, воришки и цыгане в знак непокорности церкви, запрещавшей любые действия над телом (как и наколки), еще моряки носили серьгу, если огибали мыс Доброй Надежды. А вот две серьги уважающий себя европеец не нацепил бы – еще с древней Греции повелось, что так себя украшали те, кто торговал свои телом.

Это, конечно, аргумент, но меня так просто не возьмешь. С ходу кидаю еще несколько козырей – бородатый, сидящий за столом, не только в шлеме, но и в латах, в плаще, со щитом, с мечом, какая-то короткая юбчонка, наподобие пышных штанишек у пожилого с картой… И тут сам натыкаюсь взглядом на еще одно доказательство своего проигрыша. У всех испанцев одежда с длинными рукавами, а у нашего бородача только мощные бицепсы едва прикрыты, а на обнаженном правом запястье солидный браслет. М-да. Как я мог не заметить!

Вот он Дату Сикатуна. Приглядываюсь к нему тщательнее, благо, он не возражает. Красивое спокойное лицо азиата, с чуть раскосыми глазами, нос немного приплюснут, лицо округлое. Во всем облике чувствуется уверенность и сила. Такой мог быть вождем, и ему бы верили. Мелькает мысль, что никто из современных политиков такой внешностью не обладает. При более тщательном осмотре вижу, что меч с Дату не испанский – широкий, чуть изогнутый, с массивной рукоятью. Возможно, это военный трофей. Латы на его груди, скорее всего, сделаны из толстой кожи и переплетены жилами. Искусное литье позволяет разглядеть и детали щита у ног вождя – он круглый и плетеный, а не стальной, как у испанцев. Все мои сомнения исчезли.

Я еще долго хожу вокруг стола, где сидят Сикатуна и Легаспи. Прикасаюсь к деталям одежды и вооружения. Лу делает снимок на память – я в шутку приобщился к истории. А если серьезно, то прикосновение состоялось. Мне очень понравилось изображение Дату, почему-то верится, что он был именно таким. С Мигелем, вернее его памятником, мы встретились еще раз чуть позже. У форта Сан Педро в Себу установлен монумент Легаспи. Там он выглядит гораздо моложавее, чем в Баклайоне – нет залысин, а вот карта в правой руке, похоже, та же. Правда, пальцы на левой руке отломаны. Возможно, ко времени написания этих строк их уже восстановили.

Представляю, как в июле здесь собирается много людей, чтобы участвовать в шумном и веселом фестивале, который проводят сразу в честь нескольких событий, одно из которых считают датой создания Филиппин. Уважительно его называют по-старому. Сандуго.

Тагайтай

Вторым высокогорным курортом на Филиппинах считается Тагайтай. Городок расположен южнее Манилы на невысоком хребте, где, по мнению островитян, прохладно. Скажу сразу, что мне так не показалось, хотя, по сравнению с душной Манилой, свежий ветерок намного приятнее дыхания раскаленных солнцем стен столицы. Даже в конце октября, когда в Москве неуютная слякоть, и воспоминания по ушедшему лету особенно остры. В окрестностях Тагайтай состоятельные филиппинцы строят виллы с тенистыми садиками, что, несомненно, в глазах менее удачливых соотечественников признак большого достатка. Если, вдобавок к тому, владелец виллы еще приезжает туда на своей машине, тут комментарии излишни. В основном это подержанные машины из Кореи и Японии, но и они доступны немногим. Местный автопром ограничивается так называемыми джипни. Завод этих красавцев как раз по дороге в Тагайтай, и всем туристам, направляющимся в те края, предлагают его посетить.

Честно говоря, меня соблазнили на экскурсию не разукрашенные джипни, не знаменитая базилика святого Мартина и даже не уникальное горное озеро Таал (о чем я позже полностью изменил свое мнение), а возможность вживую посмотреть плантации ананасов и манго. Проспекты гласили, что провинция Тагайтай является фруктовым центром Филиппин. Именно там можно все посмотреть, пощупать и попробовать. С куста. Уже вижу скептические ухмылки читателя, мол, нашел, чем интересоваться на архипелаге. Соглашусь, что дайвинг в заливе Лейте или у коралловых рифов Минданао, посещение водопада в Пангсанхан или пещер на Палаване, купание на пляжах Боракая или операция у хилера, испанский собор XVI века или мусульманская мечеть XIV века интереснее. Но для меня многие страны ассоциируются с неким вкусом. Даже не буду спорить о нем, у каждого он свой. Например, в Испании – хамон, во Франции – бордо, в Бельгии – пиво фрамбезон, в Германии – ребрышки по-баварски, в Чехии – кнедлики, в Словакии – фасолевый суп, в Украине – сало с чесноком, в Финляндии – копченый лосось, в Израиле – финики, в Иордании – кофе, в Эмиратах – харис, в Турции – пахлава, в Египте – йогурт, в Тунисе – кус-кус, во Вьетнаме – кальмары на углях, а вот для Филиппин претендент уже обозначился.

Здесь растут самые сладкие в мире манго. Темно-желтые пахучие плоды с плотной кожицей размером с хорошую грушу. Продают повсюду и дешево. В гостиницах ни один шведский стол на завтрак не обходится без огромного блюда с нарезанным манго, а в кафе его подают половинками, надрезанными особым образом. В номере отеля мы достаточно быстро научились самостоятельно извлекать из спелого плода большую плоскую косточку, надрезать кубиками сочную плоть и как бы выворачивать ее наизнанку. Получается подобие вкусного ежика. При этом густой сок стекает до локтей, но оторваться невозможно. Сочные, сладкие, ароматные кубики бесконечным потоком проскальзывают куда-то внутрь, доставляя истинное наслаждение, а организм требует еще и еще. Через час таких упражнений достигаешь мастерства. Правда, затрудняюсь сказать, в чем более – в процессе приготовления или поглощения. Потом, стеная и охая, пробираешься на балкон и стекаешь в кресло. Закрываешь глаза и понимаешь, что мир прекрасен, но борьба за эту красоту требует жертв.

Так думалось в утренней полудреме, когда под жужжание кондиционера автобус бережно транспортировал мою тушку с группой любопытных, решивших осмотреть местные достопримечательности. Свернув у городка Танауан с хорошей трассы на Санта-Роза по направлению к возвышающимся вдали холмам, мы буквально сразу попали во фруктовый рай. В знак своей признательности благодатному краю жители установили арку с приветственной надписью над шоссе. А на арке огромные муляжи всех видов тропических фруктов, растущих здесь. Промышленности не видно, да она здесь и ни к чему, а вот ананасовые поля есть в изобилии. Останавливаемся у вереницы продавцов вдоль дороги. Увесистые ананасы с чубчиками листьев продают тут же у кромки поля, как у нас яблоки. Можно взять целые на вес или уже нарезанные в пакетиках, цена смешная. Надо сказать, что ананасы с грядок Лусона существенно вкуснее тех, что мы иногда едим дома – настолько сочные и сладкие, что и сравнивать трудно. Рядом продают пироги с ананасами – горячие, сладкие, пахнущие, словно из печи. А вокруг поля аккуратно засаженных квадратно-гнездовым способом кустов, из которых торчат, словно свечки ананасовые чубчики и хохолки.

Следующая остановка на перекрестке. Тут сразу можно попробовать папайю, гуава, рамбутан и дуриан. О репутации последнего я слышал и решился попробовать. Коренастый улыбчивый продавец предупреждает, что после алкоголя лучше не употреблять. Очевидно, распознал во мне русского. Я отрицательно мотаю головой и принюхиваюсь. Островитянин смеется, дурианы начинают пахнуть после того, как их разрежут, но подмигивает мне. Мол, запах ерунда, главное – результат – можешь смело приглашать в гости дюжину девчонок. Ни одна не останется без внимания. Оказывается, дурианы богаты афродизиаками. Не первый раз сталкиваюсь с упоминанием об этом. Какие-то они озабоченные на архипелаге. Тем временем продавец подыскал для меня экземпляр килограммов на десять. Объясняю, что мне только попробовать. Он опять смеется – главное – начать, потом не остановишься, да и цена почти одинакова. Догадываюсь, что он лукавит, но соглашаюсь, цена смешная. Не успел я что-то ответить, как продавец быстро срезал колючую кожуру и зачерпнул ложкой мякоть. В нос ударил такой запах, что я отшатнулся. Мотаю головой и пытаюсь ретироваться. Продавец не отстает, убеждая меня, что нужно только сделать первый шаг. Я так и не решился. Сунул ему купюру и сбежал – это не для меня. Если буду коллекционировать отрицательные запахи стран, то один претендент уже есть.

Следующая остановка у сада с невысокими деревьями, аккуратно посаженными в квадратах метров по десять, да и высота их примерно такая же. Листья сочные удлиненные, а под ними они. Манго. Продают тут же, у дороги. Правда, меня удивляет форма самого плода – не продолговатые, а сердечком. Да и размерчик иной – с полкило. Пытаюсь расспросить об этом продавца, а он начинает рассказывать мне какую-то легенду о добром мальчике, который всем помогал в своей недолгой жизни, и режет ломтики, режет. Я осторожно пробую и понимаю, что попал… Вернее – пропал. Остановиться не могу. Это нечто невообразимо вкусное. Что там крымские персики или узбекские дыни! Мальчик по имени Доминго погиб не зря, его сердце теперь поедают миллионы, впитывая добро. Сок течет до локтей, а я все дегустирую, попутно слушая, что манго используют в медицине для остановки кровотечений, укрепления сердечной мышцы и активизации мозга. О, да, это все для меня. Если вы когда-нибудь сравнивали зеленые помидоры, выросшие на подмосковной грядке, с кубанским сортом «бычье сердце», поймете мое открытие.

Приехав в Тагайтай, мы оставили автобус в мотеле, и пошли прогуляться по городку. К сожалению, нам не повезло с погодой: был туман, и красоты здешних мест ускользали от напряженного взгляда. Сопровождающий нас гид только показывал направления и объяснял, что мы должны были бы увидеть со смотровой площадки. Сквозь пелену тумана обозначились контуры гор, под ногами темнело пятно озера Таал с островом посредине. Говорят, это вулкан, который частенько напоминал о себе крестьянам в округе. Последний раз всего 22 года назад, поэтому жить кому-либо на берегах озера запрещено. Только рыбаки спускаются к воде попытать счастья в ловле. Но сколько мы ни всматривались, окрестности тонули в таком плотном тумане, что я даже не пытался достать видеокамеру. Все недружелюбно поглядывали в мою сторону, припоминая, что желание попробовать лучшее в мире манго у меня уже сбылось, а значит и день прожит не зря.

Чтобы как-то исправить упавшее настроение, гид предложил посмотреть необычную католическую церковь в пригороде Большой Манилы. Я почувствовал азарт, когда услышал, что там есть уникальный орган – единственный в мире из бамбуковых труб. Время в дороге пролетело незаметно, и мы подоспели вовремя, служба еще шла. Достав на ходу камеру, я как можно осторожнее вошел внутрь. Филиппинцы вежливо расступались, пропуская меня вперед. Возможно, в Эмиратах, Турции или Израиле я бы не решился на такую дерзость, но тут что-то подсказывало – табу нет. И действительно, шепча извинения и двигаясь подобно лебедю из одноименного балета, я молил Создателя об одном: пусть заиграет орган. И это случилось. При первых звуках я просто замер, оказавшись посредине прохода. Прямо над головой играл орган. Вот это удача! Камера фиксирует старые картины, свечи, распятье, пастора в белых одеждах и человечка за органом. В тот момент мне показалось, что все так символично и не случайно, что сердце заколотилось. Явственно почувствовал присутствие любимой женщины. Она была рядом. Откуда и как, не знаю, да это и не важно. В ту минуту мы были вместе. Послышался ее голос, и, оглянувшись в ту сторону, я наткнулся на странные карие глаза. Не могу сказать, кому они принадлежали – мужчине или женщине. Их взгляд был пронизывающим, гипнотизирующим, обращенный внутрь меня. Голос спросил, зачем я здесь, чего хочу. Все было, как в тумане, но отчетливо помню, свой ответ. Я очень хотел приехать сюда с ней. Глаза приблизились, и после некоторой паузы голос спокойно произнес: «Так, приезжай».

Вы спросите, не померещилось ли мне все это? Я верю, что так оно и было. Звуки органа и песнопения смолкли, народ начал расходиться, и людской волной меня вынесло наружу. Сопротивляться было бесполезно, я решил наведаться в церковь с органом еще раз, но уже в одиночестве. Все остальное в тот день прошло как-то стороной, не затрагивая моих эмоций. Мы посмотрели базилику, потом отправились на завод джипни, что располагался поблизости. Вообще-то, о джипни стоит поговорить особо. Вот еще две темы для новых рассказов.

Признаться, названия смешались в голове, запомнилось только обилие городов по именам святых: Санта-Роза, Сан-Антонио, Сан-Хосе, Сан-Педро, Санта-Терезиа, Сан-Пабо, Сан-Томас… Думаю, все это не зря.

Солнце клонилось к вечеру, когда гид предложил отобедать. Это было воспринято с энтузиазмом. В местном ресторанчике на десяток столиков играл маленький оркестрик из 5—7 человек. Хорошие голоса и замечательный звук гитар напомнили Испанию. Отдавая должное вкусному обеду, мы смотрели программу для туристов. На небольшой эстраде среди прочих номеров привлекла внимание семья «покорителей огня». Родители лет по шестьдесят (правда, выглядели они гораздо старше, т. к. средняя продолжительность жизни у мужчин на Филиппинах 45 лет) и двое сыновей лет по сорок. Они танцевали на углях, горящих головешках и «глотали» огонь горящих свечек. Наиболее смелые зрители тоже попробовали наступить на краешек потухшего костра и под аплодисменты гордо вернулись за свои столики, оставляя черные следы на полу. Надо сказать, что к приезжим здесь относятся очень хорошо, завидев человека со светлой кожей, обычно приветствуют широкими улыбками. Однако сервис для туризма еще не налажен. А вот сказочных мест и экзотики тут хватает.

По дороге в Манилу то и дело попадались целые районы скромных одинаковых домиков, причем у каж-до-го такого района свой съезд с трассы, оформленный в виде огромных ворот или арки с каким-нибудь звонким названием и обязательными охранниками. Гид пояснил, что это правительственная программа жилья «Филиппины-2000». Помогая оставшимся без крова после землетрясения и разгружая переполненную Манилу, власти делают вполне реальные шаги для реализации этой программы. В зависимости от вашего достатка, вы можете претендовать на бесплатное жилье или купить дом за 50—60 тысяч американских долларов, что для рядового филиппинца очень большие деньги. Минимальная зарплата в государственном секторе – 5,60 доллара в день, это примерно 125 долларов в месяц. А за окном автобуса – аккуратные поля ананасовых кустиков, банановых плантаций, стройных кокосовых пальм и самых сладких манго в мире. Ведь это Тагайтай.

Шоколадный остров

Давным-давно, когда каждая дорога вела к какому-нибудь королевству, где принцесса мечтала влюбиться в прекрасного юношу, принцы на белых конях скакали по бесконечным дорогам в поисках своих избранниц, а короли думали только о том, как набить сундуки золотом – на маленьком острове в огромном океане жил рыбак по имени Хосе. У него не было ничего, кроме старенькой лодки, доставшейся от деда. Отца и старших братьев забрал океан, и забота о семье легла на плечи юноши. Каждый утро Хосе отправлялся ловить рыбу и возвращался только к вечеру. Если день был удачным, он звал всех соседей на ужин, и они подолгу сидели у костра. Хосе уже минуло восемнадцать, и он стеснялся признаться, что в такие вечера больше всего любил слушать сказки о принцессах, живущих во дворцах, где на башенках развиваются флаги с драконами.

Однажды на рыбалке Хосе приметил на маленьком островке в океане черепаху. Островок был такой крохотный, что во время прилива скрывался под водой, и на нем ничего не росло. Только песок да ракушки. У таких островов даже имен не бывает. Подплыл Хосе поближе и видит, что у черепахи капают слезы.

– Отчего ты плачешь? – спросил юноша.

– Как мне не плакать, – отвечает она. – В воде меня поджидает акула. Когда начнется прилив, и островок накроют волны, я пропала. А дома меня ждут маленькие черепашки.

– Не беда! – Хосе спрыгнул на песок. – Я возьму тебя в лодку и отвезу куда скажешь.

Так он и сделал. Акула долго кружила вокруг старенькой лодки, но когда увидела, как блеснул гарпун в руках юноши, улизнула. Всю дорогу они молчали, а на прощанье черепаха поблагодарила рыбака и сказала, что золота или жемчуга у нее нет, а вот совет всегда найдется.

Шло время. В засушливый сезон рыба ушла на глубину, и Хосе приходилось отправляться все дальше от своего дома, чтобы хоть как-то прокормить семью. Однажды он рыбачил у красивого острова с бухтой, окаймленной песчаным пляжем, словно рогами буйволицы. На берегу стояли несколько больших лодок, и был разбит разноцветный шатер. Там отдыхала явно богатая публика, и Хосе решил предложить им купить у него рыбу, благо в тот день он поймал огромного тунца. Едва юноша подплыл поближе, как на берегу показались двое стражников с луками. Они подозрительно поглядывали на рыбака и расспрашивали, что ему нужно. Следом из шатра вышли несколько девушек в нарядных одеждах. Узнав, что Хосе предлагает только что пойманного тунца, они захотели посмотреть на большую рыбину.

Тунец был хорош. Сильный, с темно-синей мощной спиной, на которой могла бы прокатиться какая-нибудь из смешливых девушек, что окружили лодку. Они подшучивали друг над другом, представляя себя наездницами в океане. И тут Хосе увидел красавицу, чей взгляд темнее и таинственнее южной ночи. Все называли ее Принцесса и почтительно склоняли головы. Она, словно облако, парила над окружающими – такой прекрасной и недоступной казалась красавица юноше.

– Позволь подарить тебе этого тунца, – осмелился предложить рыбак.

– Ей дарят золото и бриллианты, – засмеялась подружки, – А нам ожерелье из жемчуга.

Пристыженный Хосе понурил голову, а все насмехались над ним. Даже двое стражников, опустив боевые луки, хохотали так, что их доспехи, словно рыбья чешуя, поблескивали на солнце.

– На следующей неделе наш король устраивает состязание для женихов, – добавил один из воинов. – Победитель будет просить руку и сердце Принцессы. Только не бери с собой рыбу… Тащи золото!

В тот день юноша долго не мог успокоиться. Он понимал, что безнадежно влюбился в красавицу, но бедность не позволит ему даже приблизится к Принцессе, не говоря уже о чем-то большем. Однако, любящее сердце не хотело брать в расчет какие-то условности, оно жаждало встречи с той, чей взгляд темнее и таинственнее южной ночи. И затосковал рыбак, влюбленный в королевскую дочь. Его лодка покачивалась на волнах, уносимая течением прочь от красивого острова с бухтой, окаймленной песчаным пляжем, словно рогами буйволицы.

– О чем печалишься, Хосе?

Юноша вздрогнул. Оглядевшись, он понял, что его лодка уткнулась в крохотный островок, который появляется среди океана только во время отлива. На пятачке из песка и ракушек лежала знакомая черепаха и большими влажными глазами смотрела на рыбака.

– Судьба не случайно сталкивает нас во второй раз, – задумчиво проговорила она. – Скоро закат, а ты не торопишься домой. Что случилось?

Хосе был так влюблен, что, не задумываясь, рассказал черепахе о Принцессе и состязании, которое устраивает ее отец для всех женихов. Сильные руки юноши безвольно лежали на борту старой лодки. Он готов был состязаться в ловкости, плавании, гребле, рыбацкой сноровке, поединке на мечах, наконец. Но вот золото… Хосе никогда еще не держал в руках ни одной золотой монетки. За рыбу, которую он иногда продавал, платили только медяки.

– Ты когда-нибудь ел шоколад? – неожиданно спросила черепаха.

– Нет, – отвлекся от своих грустных мыслей Хосе. – Но дедушка рассказывал как-то у костра, что шоколад очень вкусный и тает на солнце. Его делают в больших городах на фабриках.

– Да, – грустно улыбнулась черепаха. – Шоколад это лакомство для богатых. Я уверена, что твоя Принцесса его очень любит.

– А вот я его даже не пробовал, – рыбак смахнул с борта лодки прилипшую чешуйку в воду.

– Скоро у тебя будут шоколадные горы, – черепаха сверкнула глазами. – Целый шоколадный остров.

– Откуда?

– Ни о чем не спрашивай. Отправляйся на королевское состязание и сделай ставку в целый шоколадный остров.

– Но откуда же я его возьму? – развел руками рыбак.

– Два дня пути строго на запад от королевского дворца, – долгожительница океанских глубин уже плюхнулась в набежавшую волну. – И поторопись, скоро сезон дождей.

Хосе так и сделал.

Площадь перед королевским дворцом, на башнях которого развивались флаги с драконами, была заполнена претендентами на руку и приданое Принцессы. Тут были настоящие принцы соседних островов, наследники из дальних стран, жулики всех мастей и национальностей, странствующие рыцари и даже капитаны пиратских кораблей, чьи фрегаты и барки стояли на якоре у берега. Каждый притащил сундук, а то и два с монетами, самоцветами и прочими «ценностями», которые всю предыдущую ночь надраивал до блеска бархотками и притирками. Всяк готов был сверкнуть богатством. Только Хосе был налегке. Его светлые парусиновые штаны выглядели скромнее расшитых золотом камзолов слуг у большинства претендентов на руку Принцессы.

Стражники с боевыми луками, чьи доспехи сияли на солнце, как рыбья чешуя, не соврали. Королевское состязание сводилось к поиску самого богатого, а не того, кто сильнее, умнее или лучше всех скачет на коне и бьется на мечах. Каждый претендент подходил к королевскому казначею и объявлял свое богатство, словно делал ставку в карточной игре. В подтверждение открывал принесенный сундук. Если казначей подтверждал заявленную сумму, называли нового лидера состязания, если нет – оставался прежний. Когда же очередь дошла до Хосе, он сказал, что дает за Принцессу шоколадный остров. Ему не поверили. Однако, большую стоимость никто на состязании объявить не смог. Король, очень заинтересовавшийся целым островом шоколада, решил послать несколько доверенных лиц на разведку. Капитан самого быстроходного фрегата, стоявшего на рейде, предложил доставить проверяющих на остров и обратно. Всего-то два дня пути строго на запад. С ними отправилась и Принцесса.

Ветер был попутный, и уже на следующий вечер впередсмотрящий крикнул, что показался необычный остров. Все бросились к бортам, чтобы своими глазами увидеть чудо. И действительно, к ним приближался остров с холмами, точь-в-точь, как огромные трюфели. Принцесса взвизгнула от восторга и кинулась на шею Хосе, повторяя:

– У нас будет самая сладкая жизнь на свете!

Юноша онемел от счастья, а завистники отошли в сторону, ворча и бросая недовольные взгляды. Они не могли понять, откуда у бедного рыбака такое богатство, но на востоке случаются и не такие чудеса. У ночных костров рассказывают разные истории, в которых герои в один день находят или теряют несметные сокровища.

Правда, не всегда это золото.

Неожиданно с океана налетел ветер, и на горизонте показались черные облака. Надвигался шторм. Капитан фрегата приказал матросам укрыть судно в бухте шоколадного острова. Всем хотелось поскорее оказаться на берегу и отведать редкого лакомства, которое в те времена подавали только к королевскому столу, а тут его были целые горы. Едва фрегат бросил якорь в маленькой бухточке шоколадного острова, первые капли дождя застучали по палубе. А через мгновение на всех обрушился тропический ливень и бушевал целые сутки. Это начался сезон дождей.

Шторм стих так же неожиданно, как и появился. Он умчался в океан, а за ним следом – и тропический ливень. В наступившей тишине пассажиры и матросы высыпали на еще мокрую палубу, где их ждал сюрприз. Остров из шоколадного стал зеленым. И холмы, и равнина, и берег покрылись свежей зеленой травою. Так никто и не узнал, был ли остров на самом деле из шоколада, а дожди смыли его, или это было какое-то волшебство. Все спорили друг с другом, отчаянно доказывая свою точку зрения. При этом никто и не заметил, что Хосе с Принцессой исчезли, а когда это обнаружилось, кинулись на поиски. Их долго искали и на острове, и в океане, да только так ничего и не нашли.

Одни утверждали, что это проделки хитрого рыбака, другие – что это водяной дракон украл Принцессу, а третьи намекали на шторм. Однако толком никто ничего не знал. Позже, оказалось, что у короля еще несколько принцесс на выданье, одна другой краше, и за каждую монарх желает получить сундук с золотом. Женихи не переводились на площади у дворца, где на башенках развиваются флаги с драконами. О пропавших скоро забыли.

Только позже стали поговаривать люди, что на острове, где трава на склонах холмов в конце сухого сезона выгорает под знойным солнцем и становится точь-в-точь похожей на шоколад, кто-то построил большой дом и перевез в него большую семью с другого острова. Во главе той семьи был молодой рыбак с очень красивой женой. Ее почему-то все называли Принцессой и склонялись в почтительном поклоне при встрече. Но она не была чопорной занудой, а наоборот, оказалась веселого доброго нрава, работящая и, всегда счастливо улыбаясь, повторяла:

– Зачем нам грустить, ведь у нас есть целый шоколадный остров.

Леди консул

Расставаться всегда грустно. Особенно, если неожиданная встреча оказалась удивительно приятной, если совершенно незнакомые люди вдруг одарили искренним теплом, если почувствовался неподдельный интерес к себе и своей судьбе. Это не сыграть и не придумать. Это незаметно рождается где-то в душе, о чем не подозреваешь и не анализируешь, но понимаешь при расставании. Когда отчего-то защемит внутри, и сам по себе вдруг возникнет вопрос. Как, и это все? И завтра мы уже не встретимся?

Именно такое настроение было у нас с Лу, когда в последний день Филиппино-Российского бизнес-форума мы беседовали с Арми в одном из кафе Себу. Как всегда, почетный консул России в Себу и Бохоле была энергична и радушна. Она усадила гостей на удобные места с видом на современный город, умело выполняя роль хозяйки. Отчего-то вспомнились парижские кафе с миниатюрными столиками на тротуарах, расставленными в один рад вдоль стен домов. Не только туристы любят посидеть там часок-другой, наблюдая за жизнью одного из самых желанных городов мира. В Себу тоже очень интересно, только долго гулять по улицам даже осенью жарко. То и дело хочется укрыться в прохладе кондиционеров кафе и посмотреть через тонированное стекло на жизнь, которая не утихает, несмотря ни на что.

Глядя на наши восторженные взгляды, Арми признается, что тоже очень любит Себу. Давным-давно окончила здесь колледж Святой Терезы, да так и живет в городе, к которому часто можно применять эпитет – «САМЫЙ». Это самая первая столица Филиппин, это самый центр архипелага, здесь самый старый форт в стране и самые лучшие пляжи, здесь самый известный собор – базилика Санто-Нинье – и самый старинный символ христианства на островах – крест, который Магеллан установил на острове Себу, когда впервые сошел на его берег. Впрочем, Себу не самый большой город Филиппин, но для многих он стал родным, даже для приезжих вроде нас.

Вспоминаю как мы познакомились с Арми. Сначала была переписка с ее помощницей, нашей соотечественницей, Татьяной. Договариваясь о встрече, Таня написала, что в аэропорту будет Арми, она все и устроит. Признаться, это было несколько странно, но только до первого рукопожатия, похожего на всплеск энергии. У нас уже не возникало вопросов, кто хозяйка и что делать. Все решается как-то само собой, еще до возникновения проблемы. Через пару минут мы сидели в зале VIP-гостей, пили прохладные соки и обсуждали перелет. Потом хотели было перейти к программе форума, на который прилетели, но Арми широко улыбнулась и предложила сначала расслабиться и покупаться в море.

– У вас хороший отель, ребята, – как-то по-свойски сказала она. – Отдохните сегодня, только берегитесь солнца. Оно у нас жаркое.

Это дружеское отношение было очень приятно и потому отложилось в памяти. Позже я не раз ловил себя на мысли, что Арми умеет удивительно легко сочетать в общении деловые вопросы и юмор. Причем выглядит это очень естественно, ни капли фальши. Я даже как-то спросил ее об этом. Вообще-то такие вопросы, кои я люблю иногда задавать собеседникам, но она с улыбкой ответила, что это врожденное. Она всегда была лидером и с детства стремилась именно к этой работе. В колледже менеджмента уверенность в правильном выборе окрепла, и вся жизнь была посвящена любимому делу.

В кафе с видом на многолюдный Себу мне показалось возможным продолжить тему некогда начатого личного разговора с Арми. Оказывается, мы с почетным консулом погодки. Пишу об этом открыто, поскольку через год я на три месяца раньше отпраздную свой шестидесятилетний юбилей. Гостеприимная хозяйка тут же спрашивает о наших детях. Мы с Лу гордо сообщаем, что у нас их трое и уже трое внуков. Арми опять улыбается. У нее четверо детей и четверо внуков. Да, за этой энергичной женщиной не угнаться. Приходит время для вопроса о муже. Наш консул широко улыбается. Вы не поверите, его зовут Иисус. Но он простой адвокат, правда, много работает. Очень много.

Пока мы пробуем ароматно пахнущее национальное блюдо, выбранное по совету Арми, она вспоминает о задуманной книге. Нам приятно, что идея о публикации моих филиппинских рассказов с иллюстрациями Лу не осталась просто приятной фантазией. Договариваемся, что сначала книга выйдет в Москве, а потом – в Себу. Арми думает, что это будет востребовано, напоминая, с каким интересом прошло открытие бюста Льву Толстому, сделанного специально к открытию Филиппино-Российского бизнес-форума нашим скульптором Григорием Потоцким. И, действительно, на открытии было многолюдно, присутствовали губернатор Себу Гвенделин Гарсия Лопес и посол России на Филиппинах Николай Кудашев. Признаться, на меня большее впечатление произвела другая необычная скульптура Потоцкого, подаренная им Себу – Одуванчик. Григорий очень оригинальный автор. Он выдвинул идею одуванчика, как символа доброты, олицетворяющего Землю, который ее и спасет. Я цитирую вопрос одного журналиста о том, верит ли автор, что одуванчики спасут мир. Наш скульптор лихо ответил, что доброта, а не одуванчики, спасет. Одуванчики только символ.

Арми улыбается. Григорий добрый человек, это видно по его лицу. Она не столько верит в одуванчики, сколько в то, что через интерес к культуре наших стран появится интерес к туризму, а через него – к развитию деловых отношений. Вот это важно для обеих наших стран. Ловлю себя на мысли, что тут бы не помешал тост, но филиппинцы почти не употребляют спиртного. Не упускаю случая спросить, как Арми стала консулом России в Себу. Она опять улыбается. В 1996 году ей предложили сотрудничество с посольством России в организации художественных выставок русских авторов на Филиппинах. Ей очень понравилось. Арми живо обращается к Лу:

– Так и ваши работы попали на фотовыставку, проходившую в рамках экономического форума. И ваш мастер-класс по натюрмортам был интересен не только специалистам. Видеосюжеты об этом даже повторяли по нашим телевизионным каналам.

Мне подумалось, когда она все успевает. Арми тут же отвечает, словно слышит мой вопрос. Секрет прост – это интересно. Взгляды наших народов очень близки, хотя мы живем на берегах разных морей. Нужно только помочь разглядеть друг друга. Вот для этого выставки, концерты, скульптура, книга.

Арми молниеносно меняет тему.

– Ребята, вы должны попробовать все, что стоит перед вами, а то скажете потом, что консул кормила вас одними прожектами. Хотя, для меня они, как дети. Хочу, чтобы проекты были интересными, и к их идеям прислушивались. Вот поэтому я с энтузиазмом стала Председателем Филиппино-Российской деловой Ассамблеи, а в 2006 году согласилась с предложением поработать почетным консулом Российской Федерации в Себу. С тех пор многое удалось сделать, а меня так теперь и величают.

Арми опять улыбается. Я поднимаю бокал с холодной водой, а Лу поддерживает меня, и звучит короткий тост:

– За вас, леди консул.

Примечания

1

Конурбация (от лат. con – вместе и urbs – город) – городская агломерация полицентрического типа, имеющая в качестве ядер несколько более или менее одинаковых по размеру и значимости городов или городских территорий при отсутствии явно доминирующего центра.

Content

Александр Асмолов
Острова сампагита

Предисловие

Острова сампагита

Хилер

Себу

Шоколадные холмы

Пангсанхан

Джипни

Карбон

Облака над Лусоном

Баклайон

Затерянная долина

Губернатор острова Нук-Нукан

Таал

Самый маленький вулкан

Храм с драконами

Магелланов крест

Однажды утром

Тубабао

Теплое южное море

Ужин под дождем

Южный крест

Улыбка тарсиера

Сабонг

Багио

Бамбуковый орган

Хэй

Сандуго

Тагайтай

Шоколадный остров

Леди консул

Примечания