Эдуард Николаевич Веркин

Мертвец

Над вечным покоем

— Телефон у тебя есть?

— Кате хочешь позвонить? — спросил Упырь.

— Я помотал головой.

— На, позвони. — Он достал мобильник.

— Да не хочу я никому звонить! — рыкнул я. — Не хочу! Просто спросил, на всякий случай…

— Ладно… — Упырь спрятал телефон. — Как скажешь…

Мы стояли у пруда, над головой скрипел флюгер. Предупредительный, гад, а пошёл бы он со своей предупредительностью…

— Катя хорошая, — неожиданно сказал Упырь. — Я с ней не очень знаком, но знаю, что она хорошая.

— С чего ты взял? А может, она дура?

— Нет, не дура. Они в августе на раскопки уезжают.

— На какие ещё раскопки?

Это я удивился.

— Да, про августовские раскопки я не слышал. В ближайшее время намечалась большая метеоритная экспедиция, это да, а вот раскопки… Про раскопки ничего.

— А ты не знал?! — Упырь аж захлебнулся. — Они на Чёрное море собираются! С этим, Николаем Ивановичем, ну, из музея который. Краеведческий кружок который! Они грант вроде получили. Да у него и без гранта денег много…

А вот тут, кстати, удивительного мало. В смысле грант меня не удивил. И про Катьку неудивительно, Катька в самом деле умная, все знают, она даже на областные олимпиады ездит. Откуда Упырь всё это знает? И эта экспедиция…

Радужная гадская рыба посмотрела на меня из воды голубым глазом, будто понимала что, тварь.

— Будут скифские захоронения раскапывать, — продолжал Упырь. — Курганы. Их расхищают чёрные археологи, и поэтому сейчас реализуется такая программа. Ну, сбережения. Надо то есть быстро раскопать самим, а то враги ещё быстрее раскопают…

В августе Катька будет раскапывать скифские захоронения, да. Отбиваясь от чёрных археологов облезлой сапёрной лопаткой. А я… Я не буду раскапывать захоронения. Разве что Сенька решит эксгумировать свою любимую болонку, он её уже два раза перезахоранивал, всё ему место не нравится. Говорит, хочет, чтобы местность, как у Левитана, была — «Над вечным покоем». Вот здесь бы ему понравилось, тут красивое место…

Не, зря он тогда книжку эту прочитал, не повезло. Мог бы быть нормальным, умный ведь. А, ладно с ним, с Сенькой. Вот Катька в августе уедет, худо это.

— На целую неделю отправляются, — закончил Упырь. — Будем жить в степи…

— Что? — не понял я. — Будем?

— Ну да. Я тоже, может, поеду. Если возьмут, конечно.

И Упырь невинно посмотрел мне в глаза. Так вот.

— Ты что, тоже археолог?

— У нас в школе поисковый отряд был, я туда ходил. Ну, в другом городе. Мы весной должны были ехать под Курск, но я вывихнул плечо. А потом в следующем году мы тоже готовились, но отец как раз переехал, и я уже не ходил в отряд. А ты сам что, не едешь на раскопки?

Я равнодушно пожал плечами.

— Я не археолог. — Я поглядел в пруд. — К тому же там жарко, а я плохо жару переношу. Задыхаться начинаю…

Эта дурацкая рыба всё пялилась и пялилась на меня, тяжело заглатывала воздух, хлопала оранжевыми губами, будто в пруду сидел птенец какой-то невиданной подводной птицы. Я не удержался, взял маленький камушек, щёлкнул его ногтем и попал этому карасю в лоб. Он обиженно булькнул и скрылся в корягах.

— Скифские курганы. — Я так, слегка презрительно, поморщился левой ноздрёй. — Да любой дурак курганы эти может раскапывать. Вот лучше бы провалы раскопали. Или донырнули туда.

— В провалы нырять?!

— А что? Всякие дайверы едут за полмира, чтобы куда-то нырнуть, — а тут у нас под боком отличные места для ныряния! Вот все говорят: Секацкий, Секацкий… А ты думаешь, куда Секацкий делся? Могу поспорить, что он в провал попал! И лежит там себе. А все боятся. Вот ты. Ты видел хоть один раз провал?

— Не…

— Ясно… Провал — это… Это провал. Туда две Эйфелевы башни войдут! Понял?

— Понял, — сказал Упырь.

И зачем-то добавил:

— Круто. Круто было бы посмотреть.

И тут же в ноги дало. Да так, что коленки скосились, так, что я покачнулся. И сразу же грохнуло. Мачта флюгера железно прогудела, сверху посыпалась ржавая крошка, стрела двинулась и издала противный и протяжный скрип. Упырь присел и слегка закрылся руками. Радужный карп за пятьсот баксов ошалело выскочил из своего водоёма и принялся кувыркаться по траве. То ли учения начались, то ли боеспособность поддерживают.

Бабушка рассказывала, что раньше тоже так вот часто запускали. Третье кольцо обороны, поясняла бабушка, Москва (и указывала пальцем в небо), ничего не поделаешь. Если американские ракеты пойдут на Москву через Северный полюс, тут их как раз встретят наши зенитки.

Карп подпрыгивал высоко и как-то неприятно осмысленно, будто не рыба тупая, а разумное существо. И звуки какие-то кашляющие ещё издавал, точно старичок. По траве побежали золотистые, красные и оранжевые чешуйки, их было много.

— Сейчас ещё бахнет… — растерянно сказал Упырь.

Но я и сам знал, что сейчас бахнет. Звуковой барьер. Ракета должна перейти звуковой барьер, при этом грохот не жиже, чем когда её отстреливают из шахты. Только земля не так сильно дрожит.

Снова грохнуло, красный карп принялся скакать ещё резвее. Упырь очнулся и кинулся ловить рыбину. Карп не давался, Упырь прыгнул, упал на колени и прижал его к траве. Ракета унеслась к горизонту, и больше её не было видно, только белый, наискосок, след.

Упырь поднялся. Карп хлестал его хвостом по морде, Упырь кое-как добрался до пруда и выпустил туда рыбину.

Не, никакого тебе вечного покоя.

— Надо сетку над водой натянуть, — посоветовал я. — А то выпрыгнет и сдохнет.

— Да, надо… — Упырь смотрел в небо и вытирал руки о штаны. — Папа сказал, что тут у нас новые ракеты установлены. Автоматические. Они могут проходить сквозь любую систему обороны. И стартуют самостоятельно, ими компьютеры управляют.

Ну конечно. У этого автоматические ракеты, Вырвиглаз врал, что смертники ими управляют…

— Обычные зенитные, — отмахнулся я. — Никакие не автоматические. Сбивать самолёты.

— Папа сказал, что это ракеты Гарантированного Взаимного Уничтожения. Даже если наша страна будет сожжена и все армии разбиты, ракеты продолжат стартовать. И мы будем отомщены в любом случае.

— Какого Уничтожения? Обязательного Взаимного?

— Гарантированного, — поправил Упырь. — Из-за этих ракет они на нас до сих пор не нападают.

— Кто они?

— Американцы, — уверенно ответил Упырь.

Настолько уверенно, что я даже подумал, что, скорее всего, так оно и есть.

— Но и зенитные ракеты тоже имеются. — Упырь посмотрел на свои руки, все в мелкой прилипшей чешуе. — Для того чтобы защищать настоящие. Потому что сначала они сразу ударят по стартовым площадкам, а когда эти ракеты полетят, то наши зенитные ракеты будут их сбивать, у них покрытие вот так разворачивается…

Упырь стал показывать руками, а я представил, как над нашим городом, над речками, над лесами, над крышами разворачивается сражение. Одни ракеты разрывают другие ракеты, гремит, с неба льётся огонь, падают дюралюминиевые обломки, всё горит, все бегут, как японцы от Годзиллы, и земля, как живая, вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает от стартов…

— Ты думаешь, почему моего папу сюда перевели? Потому что он лучший специалист по мобильным электроустановкам, а для автоматических ракет нужны мобильные электроустановки. Только это тайна, никому не рассказывай…

Я хотел пошутить, что расскажу это всё Вырвиглазу и тайне капут, но вовремя передумал — потом бы пришлось целый час убеждать его, что буду нем, как его карп. Вообще шутить вредно, ирония разлагает сознание — это нам на литературе сказали. По поводу Вырвиглаза, кстати.

Что верно.

— Мне пора, — сказал я, — жуков лучше вечером собирать, они как раз вялые. Медленно бегают.

Хотя они и так медленно бегают. Даже просто ползают.

— Пока, — кивнул я. — Завтра увидимся.

А как же ещё? Увидимся. Увидимся, куда деваться.

— Мороженое с собой возьмёшь? — неуверенно предложил Упырь. — С сиропом?

Я, конечно, отказался. Упырь стал предлагать ещё пиццу, но я ушёл без. Домой хочу, к себе хочу, не могу на этого смотреть.

Ушёл, ушёл.

От упырского дома до дороги есть специальный асфальтированный отросток, но я двинул напрямик, через Новый парк. Вообще этому парку уже сто лет, давно зарос, никто не отдыхает, зато щавель тут хороший. Нарву щавеля. А может, ещё подберёзовиков найду, говорят, кое-где повылезали.

Так и стало — щавеля до дороги целый пакет надёргал, а грибов не встретилось, так, возле трассы совсем наткнулся на здоровенный свинарь, брать не стал — тут лесовозы ездят, так что в этом свинаре один свинец, в серной кислоте не вымочить. Лесовозы и сейчас гнали, пыльные, страшные и опасные, каждый месяц пара штук да рассыпалась насмерть, хорошо хоть тут до моста чуть, у Риковского они сворачивают. На мосту было настоящее лето, пахло водой, деревом и даже солнцем вроде как. На левом ледоломе сидели рыболовы, совсем мелкие, на правом ледоломе загорали люди постарше, а один забрался на водомер и намеревался нырнуть в яму. А несколько человек уже ныряли по фарватеру — считалось, что два года назад пэвэошный солдат уронил тут автомат Калашникова и его так и не подняли. У нас народ вообще искательный, всё время что-то ищут. Ищут-ищут, найти никак не могут. А два мелких пацана так вообще закинули на провода блесну и старались её снять длинной палкой. Дурачки. Хорошо бы взять Упыря, привязать к межконтинентальной ракете и запустить куда-нибудь… В Джексонвилл.

У нас парень один раньше учился, сын главврача, по национальности немец. У них родичи жили в Америке, как раз в Джексонвилле. И он всё время в этот Джексонвилл хотел уехать и записаться в американскую морскую пехоту. И всё качался, качался, поднимал тяжести, чтобы соответствовать пехотинским параметрам. Надорвался в конце концов, варикозное расширение вен, и ещё что-то внутри у него расстроилось — так что в результате он даже не мог за водой сходить на колонку, потом уехали они…

Да. Я поднял пакет и вытряхнул щавель в воду. К листьям сразу же стала приставать рыбья мелочь, буль-буль. А я стоял у перил, смотрел на всё это и на всех этих вокруг, смотрел, как два длиннющих лесовоза пытаются разойтись на перекрёстке, и думал.

Думал о том, что должен убить Упыря.

Глава 1. Плохая примета

Так должно было быть. Красиво, как по-настоящему, с понтами.

Так.

«Мой брат — оригинальный человек.

Это правда. Многие специально выдумывают для своих историй разных оригинальных братьев, а мне и выдумывать не надо, у моего брата оригинальности хоть отчерпывай. Он её в «Боровик» сдавать может, как клюкву. Так уж получилось. Некоторых как половником в лоб отоварили, все люди как люди, а эти с необычностями. Бабушка моя говорит так — «ненарочненькие». Или «ненарошненькие», точно не знаю, как правильно. Наверное, это оттого, что в нашей семье все остальные очень обычные люди. Должна же была природа на ком-то отыграться?

Вот она на нём и отыгралась.

Хотя, если уж правду совсем говорить, в районе нашем мой брат не самый ещё. В Коммунаре парень живёт, так он анаконду в бане держит. Настоящую анаконду, из Латинской Америки, а где взял, неизвестно. И баню ему приходится каждый день топить, чтобы змея не замёрзла, хорошо хоть, что он ещё в леспромхозе работает — с дровами нет проблем. Из-за этой анаконды у парня куча неприятностей, его даже из дома выгнали, но он анаконду так и не выпустил.

Такой вот серпентолог.

Так что мой брат — это далеко не номер один, всё-таки он змею не держит.

Зато мой брат помешан на похоронах. Многие считают, что это даже круче анаконды, но я не согласен — с анакондой в бане нельзя соревноваться.

Сенька — похоронный маньяк просто, хоронит всех. Это из-за книжки. Он её на переезде нашёл, на столбе. Лежала себе книжка, красивая, дорогая, с картинками. И в этой книжке всех хоронили. На каждой странице. Психи какие-то похоронные. Сенька прочитал, подумал и заразился. Хоронить — это круто, сказал он и стал настоящим хоронякой.

А книжка делась куда-то, я её потом и не видел.

У него велосипед, он на нём объезжает окрестности. Сейчас асфальт везде положили, так что объезжать легко, не то что раньше. Сенька едет и на дорогах подбирает разную дохлую мелочь. Машин стало больше и этой мелочи тоже стало больше — раз в неделю Сенька обязательно кого-нибудь притаскивает. То ежа расплющенного, то кролика, то иволгу, но чаще всего собак. Как в книжке той совершенно.

Собак много в последнее время стало, это из-за того, что кладбище разрослось. Народ приобрёл привычку оставлять на могилах всякую еду — конфеты, печенье, бутерброды, за это пропитание долгое время велась борьба между собаками и воронами, победили четвероногие. Они очень расплодились в районе кладбища, были наглы и правила дорожного движения игнорировали. Отчего частенько попадали в аварии с летальным исходом.

Попадут, а потом валяются, растопырив лапы. Валяются, привлекают мух, а тут как раз появляется Сенька на своём велосипеде. Грузит труп, везёт к себе в сарай, а там уже мумифицирует. Ну, не по-настоящему, конечно, кишков не вынимает и мозг через серебряную трубочку не высасывает, доступными средствами оперирует, просто обматывает плотно скотчем, так что получается кокон. После чего кладёт в гроб и со всеми церемониями хоронит, всё как полагается, музыка играет, барабаны бьют, сборную Канады на кладбище везут…

Нормальный человек откуда-нибудь из Костромы в такое и не поверит, а оно правда.

Раньше Сенька мастерил настоящие гробы из сосновых досок, но потом понял, что это очень накладно. Доски дорогие, а гвозди приходится из разных полезных строений тырить, например из крольчатника. За крольчатник Сенька, кстати, был порот. И после этого стал всех хоронить в картонных коробках или во фруктовых ящиках. По средам с утра он всегда идёт к Озерову и берёт ненужную тару, так что у нас за домом целый запас уже, настоящая гора.

Вообще сначала Сенька закапывал всех за моим домом, но мать воспротивилась, поскольку хотела на этом месте развести хрен с прицелом на то, чтобы потом из него делать аджику к «Вятке» или к «России»[1]. Так что пришлось братцу другое место подыскивать. Впрочем, это только радости Сеньке добавило, поскольку он сначала осуществил торжественную эксгумацию прахов (я чуть от вони не задохнулся), а потом уже осуществил обратное захоронение на новом месте. Но где, не говорит, хотя я подозреваю.

Да, нормальный человек откуда-нибудь из Костромы в такое и не поверит, а оно правда.

Поэтому его Черепом и зовут. И даже чуть побаиваются и сторонятся. Да и сам Сенька этому способствует, распускает слухи о том, что каждый, кто его обидит, ляжет в гроб не позже чем через год.

И в настоящих похоронах он тоже участвует, кстати. Он как наденет свои чёрные очки, как обрядится в чёрный костюм, как повяжет траурную повязку — ну просто такой маленький ангел смерти, как с картинки. Поэтому «Ритуал-М», единственное похоронное бюро в нашем городе, его часто привлекает. Если у усопшего какие награды при жизни были, то Сенька идёт перед процессией и несёт их с важным видом на красной подушечке…»

Это в голове у меня так сложилось, здорово, как в книжках, полторы недели придумывал. А в тетради по-другому всё получилось. Убого.

«Мой брат Сенька — урод».

Вот что я написал.

«Это всё из-за книжки».

Ещё добавил. И всё, как руки к столу прибили.

Мой брат хоронить мастер, а я даже в тетрадке писать не умею. Хорошо. А он ещё и боксёр, между прочим. Но в это даже человек из Костромы не поверит.

Я закрыл тетрадь, стал злиться. Я как-то кино посмотрел про одного человека, так он там так бесился, что весь дрожал и валил направо-налево предметы. Усилием злобы. Поглядит на стакан, а он об стену. А ближе к концу фильма он так научился злиться, что мог даже машины переворачивать.

Мне бы так хотелось.

Поэтому я ещё раньше стал тренироваться. Ставил на полку спичечный коробок и пытался его уронить. Пыхтел, напрягался до красноты, иногда даже в животе начинало болеть, иногда даже глаза чуть не выскакивали. Но коробок не падал. Не падал и не падал, даже и не сдвигался.

И в этот раз тоже. Ничего.

Вообще пока что все мои упражнения привели лишь к тому, что вместо двух минут в самом начале тренировок я могу злиться почти пять, но пользы в этом никакой.

Сегодня я думал рекорд повалить, но прозлился только три с половиной — в окно потянуло картошкой, такой как раз, как я люблю: если сначала её сварить в мундирах, а потом остудить и уже потом пожарить с луком. Хорошо бы ещё колбаса была тоже. Я бросил злиться, стал думать про колбасу, потом ещё одну книжку немного почитал. Но в колбасном аромате читалось тяжело, какая-то рассредоточенность наваливалась, думалось только про еду.

Читал ровно двадцать минут и отправился в большой дом.

Я живу в старом доме, а родители — в новом. Вообще раньше все жили в старом доме, он маленький совсем и чёрный, один угол в землю врос, а потом отец взял кредит и стал строить новый, тоже деревянный, но побольше и посветлее, со вторым этажом. Он его, правда, до конца пока ещё не достроил, но жить уже можно. Вот все и ушли туда, я тоже ушёл, хотя мне в старом доме больше нравилось, там тише. Отец хотел продать старый на дрова, но бабка развопилась, что из этого дома её отец на войну уходил, ну, как всегда, короче. Так и не продали. И оказалось у нас на участке целых два дома.

А потом мне надоело жить со своими родственничками, и я переехал обратно. Теперь один, это здорово. Свои две комнаты, свой чердак, на чердаке, как полагается, всякая рухлядь. Сети, кастрюли, древний комод, в комоде тоже с пустотой напряжёнка: прелые рыбацкие снасти, поломанный колокольчик, ошейник старый, намордник, какие-то ещё собачьи принадлежности, мелкие шкатулки, много алюминиевых ложек, гайки… Ничего ценного. Я надеялся, что хоть сам комод ценный, но потом выяснил, что он вообще самодельный да ещё и из фанеры склёпанный…

Не антиквариат. Ну да ладно с ним, с комодом, лучше немного о себе. Живу я один, обедать хожу к родителям. Нет, в случае чего я и сам могу приготовить себе яичницу, но…

Короче, я вылез в окно, отправился в большой дом и пробрался на кухню.

Картошка доходила под крышкой. Мать стояла возле стола и резала лук большим ножом, быстро так. Я устроился между холодильниками, приложился виском к гладкому металлу. У нас два дома и два холодильника. И тоже — один новый и один старый. Старый холодильник мне тоже больше нравится, он такой круглый и похож почему-то на американскую машину. Его нам бабушка подарила. Мы ей морозильную камеру, а она нам этот «ЗИЛ». Забавная вещь такая — между решётками радиатора до сих пор торчат жёлтые плавательные лещиные пузыри — это от её брата, дяди Вани, он известным рыбаком был. Я гляжу на эти пузыри, и мне как-то странно, чего-то в этих пузырях… не пойму что…

Мать дорезала лук, засыпала под крышку, несколько раз встряхнула. Теперь минуту выждать, и всё, можно обедать. Ну, или ужинать.

Я достал из холодильника аджику, банку с огурцами и устроился на углу, мать устроилась рядом.

— Сенька где? — спросила.

— Не знаю. Кажется, он змею нашёл.

— Змею?

— Угу. — Я приступил к картошке. — Гадюку. Двухметровую. Возле реки. Народ огороды окучивал, а она выползла сдуру. Наверное, от жары. А они её лопатами. Мортал комбат, короче…

Жареную картошку надо есть деревянной ложкой, так она гораздо вкуснее. Мать хорошо жарила картошку, у неё сковорода специальная, ещё дореволюционная. Чугун. На такой хоть сапог жарь, всё равно получится.

— На суши похоже, — сказал я.

— Что? — не поняла мать.

— Ну, змея. Суши когда показывают, они тоже такие, рубленые. Ну а наш Сенька пронюхал, ну и сама понимаешь. Сейчас, наверное, эту кобру скотчем обматывает. А потом её хоронить повезёт…

— Не за столом, — поморщилась мать.

Я пожал плечами. Можно было бы уже и привыкнуть. Но мать привыкнуть не хочет.

Так что Сенька только к темноте прибудет. Можно его не ждать.

— Ты бы хоть ему сказал… — начала мать в миллионный раз. — Чтобы бросил всё это… Похоронное. Все уже смеются…

— А зачем бросать? — возразил я. — Бизнес этот перспективный, имеет большое будущее. Помнишь, в Костроме были — там на каждом углу или евро-окна, или похоронные бюро. Кстати, над братьями Райт тоже поначалу смеялись. А Сенька школу закончит, так сразу похоронное бюро и откроет. В городе он личность известная, все со своими покойниками к нему потянутся.

— Куда потянутся?

— Да вот сюда, — я опрометчиво махнул рукой в сторону двора. — Вот прямо сюда.

Мать с опаской покосилась в окно, будто там уже стояли раскрытые гробы, а неутешные родственники сидели на крышках и ели варёные яйца.

— А что? — спросил я. — Не в «табуретку» же ему идти. Если у человека есть талант, то его развивать надо, а не в землю закапывать.

— У него есть талант? — Мать вернулась к тарелке. — Какой же талант?

— Ну конечно, талант. — Я набрал в ложку побольше. — Талант — дело редкое…

Я просвистел «Похоронный марш», композитора не помню. Мать поглядела на меня строго, свист она не одобряла.

— Как у вас дела в школе?

— Нормально. — Я достал аджики, намазал на хлеб. — Грядки копаем. В этом году хотели аспарагусы посадить.

— Что?

— Спаржу, — объяснил я.

— Зачем вам спаржа? Лучше помидоров бы ещё…

— Не, — не согласился я. — Помидоры сто лет уже все едят. А спаржу ещё никто не пробовал.

— Помидоров вам мало…

— Ну вот ты же пиццу иногда печёшь? А раньше только пироги. Может, спаржа тоже вкусная? Может, у нас её тут везде выращивать будут. Повсеместно.

— Спаржу поливать надо, — задумчиво сказала мать. — Воду руками таскать будете?

— Скважину обещали пробурить.

— Ага, Шахов вам пробурит, ждите. Он нам в «Дружбе» потолок не может заделать, а ты говоришь — скважина.

Мать вздохнула. Протечка в потолке её уже целых полгода удручала. Удручала и удручала. На Восьмое марта из области привезли «Танцора диско», а коробки залило, сорвался аншлаг. Целых сорок зрителей не пришли. Это большая потеря для бюджета МУК «Дружба».

— Кстати, о кино. — Я выловил из банки огурец. — Кинотеатр-то когда нормальный будут делать? Ну хотя бы на триста мест, как в…

— А никогда не будут делать, — перебила мать. — Нерентабельно нормальный делать.

— Ну да, а про Анжелику крутить рентабельно… У вас хоть кто-нибудь в кино-то ходит?

Это я так спросил, знал, что не ходит.

— Ходит.

— Пять человек?

— Вчера двенадцать было.

— Ну да, — хихикнул я. — Это потому, что батор пришёл…

— Не батор, а санаторная школа, — поправила мать. — Откуда это слово у вас мерзкое?

— Да какая разница. Батор, он батор и есть. А в ваш кинотеатр только они и ходят. Баторцы. И Аня-дура.

— И что? — Мать даже от картошки отвлеклась. — И что? Пусть только санаторники ходят и Аня, пусть. Зато ходят. Лучше в кинотеатр ходить, чем по барам.

Я не стал спорить. Да и смысла нет спорить, у баторцев всё равно нет денег по барам лазать, а в кино их бесплатно пускают. Да я только за, у них в санаторке на самом деле развлечений никаких, библиотека сгорела, а спортзал вообще ужас: штанги сделаны из автомобильных осей, а канаты — из силовых кабелей, люди рассказывали. Компьютерный класс в прошлом году поставили, но ни игр, ни Интернета у них нет, а на что компьютерный класс без игр и Интернета?

Да и вообще они скоро все от своего тубера загнутся.

— А папаня где? — поинтересовался я. — Опять кто-нибудь палец на службе порезал?

Мать не ответила. И мы доедали в молчании. А потом, когда картошка закончилась и я поволок свою тарелку в мойку, она поглядела на часы.

Всё настроение испортила. Я нервничать начинаю, когда такие штуки происходят. Эта привычка у матери уже года два. Тогда отец со своей бригадой подключал лесопилку у сплавной, но что-то не катило у них там, и работали они ночью. Отец полез на эстакаду и в темноте свалился. Сначала вроде ничего, встал и пошёл, а потом вдруг ни с того ни с сего на ногах пошли чирьи. Пришлось в область ехать, да и то до конца не вылечили, всё равно появляются.

С тех пор мать, когда отец опаздывает, всегда смотрит на часы. Прямо как в кино или как в книгах, там все женщины, у которых мужья в полиции работают или в пожарных, смотрят на часы. Иногда я думаю: это в кино показывают, потому что женщины смотрят, или женщины смотрят, потому что показывают? Вообще это глупо — смотреть на часы, мне всегда хочется об этом матери сказать, но я не говорю, а нервничаю.

Это плохая примета. Зря она посмотрела. Я даже чай пить не стал, сказал, что зубы болят, и отправился к себе.

Хотел на чердак залезть, но заленился, да и настроение было нечердачное, на чердак лучше в дождь. Решил просто позвонить Катьке. Привинтил к линии телефон, набрал номер. Она оказалась дома. В трубке чего-то мощно орало.

— Ну, чего?

Она даже не поздоровалась.

— Да ничего, — сказал я.

— Слащёв, это ты, что ли?

— Ну я.

— Чего, делать больше нечего?

— Нечего, — признался я.

— Слащёв, давай я тебя на подсеку устрою, а? Работа простая — руби себе кусты, думать не надо. Как раз для тебя. И полдня всего.

— На подсеку…

— Соглашайся, Слащёв, где ты ещё такую пахоту найдёшь?

— Подумаю, — сказал я.

— Думай. — И Катька повесила трубку.

Я ещё хотел позвонить ей, но не стал. В левом плече появилась холодная капля — это было нехорошим признаком, ещё хуже, чем рассматривание часов. Эта капля означала, что я боюсь. Это от дурацкого поведения матери. Она стала пялиться на часы, и я начал бояться. А вдруг…

Подтянул телефон, отцепил его от кабеля. А то ещё зазвонит под ухом. Включил радио и стал слушать сначала помехи, а потом и до китайцев ручку докрутил, думал, они меня успокоят своим мяу-мяу. Но китайцы не помогли. Тогда я решил почитать. Я читаю только старые неизвестные книги. Именно неизвестные. Про разные заводы, про колхозы и зверофермы, а ещё лучше, если там электростанцию строят. И вредители вокруг. А в конце их — к стенке. Впрочем, без вредителей тоже ничего.

Это всё не оттого, что я стремлюсь к выпендрёжу. Хотя сначала на самом деле было так, хотелось мне отличаться, я же тоже человек. Угнетало меня — Сенька такой необычный, все его знают, а я всё мимо. Думал я, думал, чем мне необычным заняться, даже хотел метеорит начать искать, но потом передумал. Метеорит ведь все ищут, поиски метеорита у нас практически официально узаконены, это как религия, скоро вроде как даже намечается экспедиция.

А потом вдруг случайно — мы как раз в школе библиотеку перебирали — я наткнулся на ящик с какими-то жёлтыми и пыльными книгами. Их надо было нести к грузовику и кидать в макулатурный кузов, понести-то я понёс, но в утиль не кинул, вспомнил одну историю. Парень из соседнего района вот так же разбирал библиотеку, нашёл старые книги, хотел выкинуть, но решил сначала предкам показать, они у него книголюбы были. А те от восторга чуть на потолок не запрыгнули — среди всякой рухляди обнаружились первые сборники поэтов Серебряного века, да ещё чуть ли не с автографами. Оказалось, что прабабка этого типа собирала такие сборники…

Короче, они всё продали, купили катер и иномарку, вот так. Поэтому я коробку с книжками не в кузов кинул, а в кусты спрятал. А вечером притащил домой. В коробке не оказалось никаких первых изданий, ни вообще каких-то ценных книжек, разное старьё, годы издания с пятьдесят пятого по восемьдесят первый. Всё в основном про то, как на Западе туго живётся, какой там бандитизм, безработица, холодная война и другая пакость, все книжки тонкие, в палец. А одна потолще. «ЦРУ против СССР». Ну и ещё Медицинская энциклопедия. Я всё это под чердачную лестницу сбросил, а энциклопедию решил полистать, в таких энциклопедиях полезные вещи могут встретиться. Мало ли чем заболеешь? Но в энциклопедии всё были какие-то клещи, свищи и кожные болезни, причём с самыми неприятными картинками. Энциклопедию я Вырвиглазу отдал, Вырвиглаз был доволен, какого-то клеща на ксероксе расхлопал и на стену повесил над кроватью.

А потом, в дожди, я и за ЦРУ со скуки взялся. Сначала было тоскливо, но я решил дочитать. Дочитал про ЦРУ, потом за подлые приёмы холодной войны взялся да так и втянулся. Дальше уже стал разыскивать такие книжки в других местах, ну уже не только про политику, про всякое разное, ну про колхозы, элеваторы и электростанции, я уже говорил. Большим знатоком стал. Тупость, я понимаю, чтение порожняк, но при этом какое-то на редкость успокаивающее, читаешь — и как вата с потолка валится.

Но больше всего я такую фантастику люблю. Старую. Про происки разные. Ну типа реакционная буржуазная профессура втихаря построила на Луне гигантское зеркало, чтобы с помощью него выжигать урожаи на всей нашей территории. Или про подземный танк — изобретение учёного-маньяка из Массачусетского технологического института.

Просто чудесные книжки. Наш литрук говорит, что от них у меня вкус испортится, он однажды зашёл ко мне с комиссией гороно — они у нас раз в год всех обходят, смотрят, как народ живёт, — эти мои книжки увидел и обалдел просто. Сказал, что этой макулатуре место на свалке, я с ним не стал спорить. Но с тех пор на меня стали иногда поглядывать в школе, а однажды я слышал, как девчонки шептались, что я странный.

А мне только этого и надо.

Сегодня я как раз дочитывал про подземные танки. «Операция „Преисподняя“» — так повесть называлась. Ястребы из Пентагона выкрали изобретение учёного-маньяка, построили двадцать таких танков, загрузили на них ядерное оружие и отправились под Мексиканским заливом на Кубу, чтобы свергнуть Фиделя Кастро. Однако не тут-то было, простой кубинский пастух Хорхе, выпасая в горах Сьерра-Маэстро стада лам и викуний, услышал подземный гул и, заинтересовавшись, спустился в пещеры. С обычным кремнёвым ружьём.

Я как раз был на предпоследней странице. Израненный Хорхе, теряя силы, полз наверх, он должен был успеть сообщить о коварных планах американской военщины советским братьям, но тут телефон зазвонил.

Я рванул в большой дом, но мать меня, конечно, опередила.

Глава 2. Чума

Пошагал в сторону парка. Там бюстик. Бюстичек. Какому-то Петрову. Кто он — никто не знает. Вроде как врач. Перелил раненым кровь, а сам умер. А ему бюстик.

В парке есть несколько скамеек, а в самом конце стол, на нём я и устроился. Стол чистый, пьянь больничная за ним не сидит, тут морг недалеко, настроение не то.

Я расположился на скамеечке, достал тетрадь и ручку.

Должно было быть так.

«Ещё про Сеньку, моего брата.

Сенька ищет метеорит. Его у нас тут почти все ищут, Сенька тоже. Метеорит упал сто лет назад. Моя прапрабабушка видела, как он падал. А Секацкий знал, куда он упал.

Это был странный метеорит, не такой, как, например, Тунгусский. Ни взрыва, ни землетрясения, ни цунами, ничего подобного. Полоса по небу, и всё. Поэтому некоторые считают, что это была летающая тарелка. Корабль пришельцев, потерпевший катастрофу.

Пришельцев не бывает, я в них не верю. Но многие думают, что инопланетяне на самом деле есть. Приезжают сюда с экспедициями, ходят по лесу с железными загогулинами, только чернику топчут. А некоторые считают, что они в провалах скрываются.

Ждут. Хотя мне лично кажется, что это мэр специально слухи про пришельцев распространяет. Да, пришельцы, да, тарелка, да, пока не нашли, но в апреле видели, как их дружбаны прилетали собирать ценные обломки. Мэра можно понять, у него три магазина и конкуренция с Озеровым, а пришельцеискатели всю жрачку возле вокзала покупают, как раз где мэровская «Калинка».

А вообще у нас в пришельцев никто тоже не верит. Потому что в метеорит верят. Метеорит лучше пришельцев. Если это на самом деле тарелка, то её непременно заберут фээсбэшники. Вон в Пискарёве мальчишки откопали тарелку, так её уже на следующий день забрали (шутка). А на метеориты государству плевать пока. И при этом они очень дорого стоят. Если продать метеорит, то можно купить квартиру в Костроме…»

А получилось так.

«У нас ищут метеорит. В Пискарёве чуть не откопали тарелку. Мой брат её тоже видел».

И всё. Кучу времени просидел — а не так.

Со стороны железки послышался гудок. «Костромич». В смысле поезд Кострома — Свеча, бессмысленный и беспощадный. Я закрыл тетрадь, аккуратно свернул её в трубку, надел резинку, спрятал в карман.

Забавно. Вот только я упомянул Кострому, и как раз поезд в Кострому пошёл. Наверное, это хороший знак, ну, такое совпадение.

Поезд ещё продудел, он опаздывал почти на пятнадцать минут, хорошо хоть не на час. Пора было уже. Мне в смысле. Я побежал к травматологии.

Отец сидел на крыльце, на ступеньках, курил. С отцом ничего не случилось.

Серьёзного.

Вчера было так. Зазвонил звонок, я бросил книжку про Хорхе и подземные танки и рванул в большой дом. Матери уже не было. Быстро.

Я выскочил на улицу. Дверь в сарай открыта. Прохладно, несмотря на июнь. Мать расталкивала «ижак». «Ижак» у нас старый, ему уже тридцать лет, а может и больше, завести его — всё равно что двигатель вечный изобрести. Ухищряться надо. Мать ухищрялась, пинала стартёр, дёргала газ. Слишком шибко дёргала, свечи уже забрызгались, так что все её старания теперь были бессмысленны. Но она всё равно пинала и дёргала.

— Что случилось-то? — спросил я.

— Мать пинала и дёргала, пинала и дёргала.

— Может, скажешь всё-таки?!

— Авария, — ответила мать. — Они упали. Отец руку ожёг.

— Сильно?

— Не знаю…

— Так не заведётся. — Я осторожно её оттеснил. — Давай я.

Я выключил зажигание, прочихал цилиндры, толкнул стартёр.

— А остальные? С остальными как?

Мать промолчала. Я пнул стартёр ещё раз, резко, с протягом. Мотоцикл завёлся. Мы выкатили его на улицу, мать села за руль, я устроился у неё за спиной.

«Ижак» выл и дребезжал, скорость держалась совсем никакая, а до больницы было пять километров, её специально строили далеко, в реликтовой кедровой роще. Так что добирались мы долго. И тряско — задние амортизаторы протекли давно, а поршни в них стёрлись, так что ехать мне приходилось почти стоя. Я вообще сомневался, что эта колымага способна куда-либо добраться, лучше бы я пешком, пешком срезать можно.

Но мы доехали.

Возле приёмного покоя стояла новенькая «скорая», под большим тополем на боку блестела разорванным баком «хонда», видно, кто из городских навернулся. Или проезжие, с трассы. На крыльце курил круглый бритый парень, я его не знал.

Мать прислонила «ижак» к стене и вошла, я за ней, но меня остановили на вахте, а её пропустили. Я вернулся на улицу. Надо было ждать. Я стал ждать. Где-то музыка играла, жужжала бензопила, на станции лязгал товарняк, вечер как вечер. А я ждал. Мне казалось, что с отцом ничего страшного не случилось, день не такой, не день для страшного…

Потом показалась мать. Она улыбалась. А глаза красные.

— Ну что? — спросил я.

Хотя я уже понял, что всё в порядке. Убедился. Что на самом деле ничего непоправимого не произошло.

— Плечо вывихнул, — ответила мать. — Ну и током ударило. Недели две полежит. Ну и потом…

Она поглядела на бритого парня, тот всё понял и протянул ей сигарету с зажигалкой. Вообще мать не курила, а сейчас, видимо, переволновалась. Она долго искрила колёсиком, всё-таки добыла огонь, задымила, моргая ресницами. Хорошо, что её сейчас не видят.

— Котлов упал, — сказала она через полсигареты. — С опоры. Поломался здорово.

— Сильно?

— Угу. Руки-ноги, с черепом чего-то. В реанимации.

Плохо дело. Котлов — хороший мужик, всем помогает и почти всегда бесплатно. Даже Сеньке он и то помог. Сенька какую-то корову дохлую отыскал или овцу, точно не знаю, поволок её на своём велике и раму сломал. Котлов ему за просто так сварил. И вообще Котлов нормальный, месяц назад только женился.

Котлова жалко, и отцу будет плохо. У него из-за техники безопасности проблемы уже случались, а теперь… Котлов его прямой подчинённый — это раз. Вчера был ветер — это два. Не то чтобы уж совсем ураганный, но был. В ветер нельзя проводить монтажные работы. Скорее всего, отец не хотел никого посылать. Но откуда-нибудь позвонили. Позвонили, наорали, отец велел Котлову лезть на опору. И сам полез. Слетели оба. Котлову не повезло.

Отцу тоже не повезло. Злоупотребление служебным положением или как это там ещё называется? Короче, преступная неосторожность, повлёкшая…

А это ничем хорошим закончиться не может. Мать это понимала. Наверное, поэтому за первой сигаретой последовала вторая.

— Ты бы не курила, — сказал я, но она не услышала.

Я заметил, что курит мать по-настоящему, профессионально. А при мне она никогда к сигаретам не притрагивалась. Наверное, раньше дымила, в молодости.

— И что? — спросил я.

— Что «что»?

— Что с отцом будет?

Мать не ответила, потому что появился звук. Сначала я решил, что это бензовоз из Сибири тащится, но потом понял, что нет. Из-за леса выскочил вертолёт.

Мать забыла стряхнуть пепел, он дополз до фильтра, обжёг пальцы. Значит, на самом деле худо. Вертолёт только в самых поганых случаях вызывают. Зимой на грузовом дворе одного мужика брёвнами перемололо, тоже вот вертолёт прилетал. А мужик потом всё равно помер…

Вертолёт прогремел над корпусами и стал заходить на посадку на стадионе возле первой школы.

Скорее всего, за Котловым вертолёт.

— Поедем отсюда, — сказала мать.

Но мы не поехали. Вернее, далеко не уехали — почти сразу у «ижака» лопнула цепь. Так что всю дорогу до дома мы его толкали.

Так тот день и закончился.

Дома мы молчали, да и говорить совсем не хотелось. Мне лично. А назавтра, само собой, двинули с передачкой, отцу разрешили уже вставать. Утром с матерью сходили на рынок, купили сок, творог, сметану. Сенька с нами не соизволил, сказал, что раз там всё в порядке, то ему и беспокоиться нечего. У него и без этого дел немерено. Свинья.

Приёмные часы начинались после двенадцати, мы явились в одиннадцать. Я решил немножко посочинять, в этом деле нужна тренировка. Посочинял про метеорит, потом загремел «Костромич», и я побежал к травматологическому отделению. Ну, уже рассказывал.

Отец невесело сидел на ступеньках, выглядел старее, чем на самом деле. То и дело коротко оглядывался за плечо, ждал. Ну да, ждал, скоро дверь открылась, и на крыльце показался мужик в джинсах, чёрном пиджаке, в длинноносых кожаных туфлях. Отец сразу поднялся, и они принялись о чём-то негромко говорить. А потом заметили меня и замолчали. Мужик ещё что-то спросил, а отец кивнул.

Я подошёл ближе.

У мужика были необычные для нашей местности глаза. Какие-то слишком белые. Белые и неуловимые, будто в овсяном киселе плавали. Он скользнул этими кисельными глазами по мне и уставился на трубу котельной, на ней было написано: «Дура».

— Здравствуйте, — сказал я.

Мужик лениво зевнул, как-то стрясся со ступенек, равнодушно прошёл мимо меня. От него пахло духами. То есть одеколоном. Таким мрачным одеколоном, если бы я придумывал для такого одеколона название, я бы что-нибудь такое придумал: «Безнадёга», «Блокада», «Чума». «Чума» больше всего подходило, пожалуй.

Мурод настоящий, я их чувствую почему-то.

Эта кисельная чума направилась в сторону стоянки к здоровенному чёрному джипу и забралась в него, машина совершенно бесшумно покатила к больничному КПП. Понятно, подумал я, начальство отцово. Я подождал, пока это начальство не смоется окончательно, и сказал:

— Привет, па.

— Привет, — кивнул он. — Как дела?

— Нормально.

Отец рассеянно покачал головой.

Ну не знаю. Мне вот показалось, что он стеснялся. Причём не вообще стеснялся, а меня стеснялся. Старался не смотреть в глаза, напрягался, руки мял…

Вообще это было странно. Обычно мы с отцом в спокойных отношениях, безо всяких. Всё нормально, всё как надо. А тут… Тут ему будто стыдно за себя было, он даже что сказать мне, не знал. Молчал как пень сморчковый.

Не знаю, сколько бы мы так молчали, если бы не появилась мать. Она несла в руках большую бутылку морковного сока и какие-то более мелкие лекарства в пакете. А я и забыл совсем! Про апельсины, про другой сок, про творог, пришлось дуть за ними к памятнику. Успел, а то уже две вороны к творогу подкатывались.

Когда вернулся, они ругались. Не по-настоящему, а так, из-за морковного сока. Отец вяло отнекивался, а мать настаивала, говорила, что он гемоглобин повышает. Гемоглобин повышает вообще-то гранатовый сок, но он дороже.

Я появился, и они перестали лаяться — и снова на меня. Уставились, как в первый раз человека увидели. Но тогда меня это не насторожило вовсе, что-то я не о том всё думал, смотрел на эту трубу с «дурой» и думал, кто туда залезть решился. Ладно бы написал: «Люська — дура», это понятно. А просто «дура»…

— Когда комиссия приезжает? — спросил я.

Всегда, когда кого-нибудь калечит, приезжает комиссия, в этот раз должна тоже, я спросил для того, чтобы родители очухались слегка.

Они не ответили.

— Комиссия-то приезжает? — поинтересовался я во второй раз.

— Не приезжает, — ответил отец.

— А когда тебя выпишут?

— Не знаю… — Отец как-то покривился. — Через пару недель, наверное…

— Плечо болит?

Отец потрогал плечо пальцем и ничего не ответил. Я не знал, что ещё сказать. Как-то всё через коромысло получалось…

Наверное, это из-за больницы. В больнице люди чувствуют себя нехорошо. И те, кто лежит, и те, кто приходит в гости. Они как чужие становятся, как марсиане.

— Ты это… — Отец продолжал смотреть в сторону. — Там у нас забор вроде как… А, ладно. Мухобойку завтра принесите.

— Возьми сок, — снова сунулась мать.

Дальше опять покатил совсем бессмысленный разговор, я уже не прислушивался, смотрел на «дуру» на трубе, она меня просто загипнотизировала. Потом за ухо зацепился какой-то Чеков, и я вернулся в мир. Чековых в нашем городе вроде не было, и я стал прислушиваться. Они говорили, что этот Чеков вполне может помочь, это не доставит ему никаких затруднений. Даже больше, Чеков просто обязан помочь, это ему даже стоить ничего не будет…

— А кто такой Чеков? — спросил я.

Мать и отец уставились на меня. С такими дебильными выражениями на лицах, что даже грустно мне стало. Совсем. И я подумал: Сенька прав, что от визита отбрыкался. Вообще Сенька во многом прав. По жизни. А я дурак. Дурак, дурак, попёрся к папочке…

Наверное, Чеков этот и есть — с кисломолочными глазами. Не нравился он мне. И фамилия какая-то. С претензиями, но в целом глупая.

Глава 3. Ёрш на цыплячьих ножках

На следующий день мы снова ходили в больницу, хотя я и зарекался. Но отвертеться не получилось. Сенька с утра удрал, и проявлять сыновью любовь опять выпало мне. Так что после отработки я встретил на переезде мать, и мы отправились к отцу.

Он опять мялся и молчал. И с матерью происходило то же самое, едва мы приблизились к травматологии, на неё напал какой-то ступор. С отцом они разговаривали только об анализах, рентгенах и правильном питании. И опять я напряг изрядный ощущал. А отец на меня посматривал украдкой, что ли. Мне ещё почудилось, что он мне что-то сказать хотел, но не сказал. Тут явно было не всё в порядке. В кино, например, родители так смотрят на своих детишек в одном случае.

Когда им надо «кое-что сказать».

А родителям есть что сказать своим детишкам тоже только в одном случае. Вернее, в двух. Когда планируется увеличение семейства и когда родители собираются развестись.

Увеличение семейства отпадало. Не то чтобы совсем, принципиально отпадало, просто если бы это увеличение на самом деле ожидалось, в тайне бы его держать не стали. Появление Сеньки ведь в тайне не держали.

Оставался развод.

Но мои вряд ли разведутся, у них вроде всё в порядке, кредит вот недавно взяли. Хотя кто знает… У Семёнова вон тоже предки кредит взяли, а через месяц и вообще разъехались, Семёнов тогда весь зелёный ходил.

Та к что тут другое…

А может, отец болен?

Ну да… Отец терпеть не может в больницу ходить, если у него что и болит, то он никогда не говорит, терпит. А тут он плечо вывихнул, руку ожёг, стали его проверять и что-нибудь нашли, такое неизлечимое. Врачи определили, что ему совсем немного осталось, полтора месяца, и он не знает теперь, как все это нам рассказать. Матери рассказал, а нам, детям, не может…

Потом я думал об этом весь вечер и уснул с большим трудом. А ночью, вернее, под утро проснулся опять. И в башке вертелись опять мои странные родители, вертелись, никак не могли выскочить. К тому же сегодня с утра мне предстояло одному к отцу идти, мать не могла, у неё День города скоро, она к нему весь последний месяц готовится.

И я думал.

Вот я приду один, и отец решит мне поведать этот свой страшный секрет прямо сейчас и скажет: «Сядь, нам надо поговорить, ты уже взрослый — должен всё понять…»

Настроение у меня совсем испортилось, и спать расхотелось вовсе. Я решил встать и немного посочинять. Про Вырвиглаза попробую. Раз уж решил про всё и про всех, так, значит, про всё. Надо тренироваться. Результатов можно добиться только тренировкой, это точно. Каждый день тренируйся, и потом прошибёшь башкой кирпичную стену. Ну, если с разбегу, конечно.

Я и тренировался.

И вот.

«Вырвиглаза зовут Илья. По правде. Такое старомодное имя ему его отец придумал.

А матери у Вырвиглаза нет. Никогда не было, и что с ней случилось — неизвестно и покрыто тайной. Они с отцом приехали в наш город, когда Вырвиглазу было шесть лет, без матери. Тогда я с ним и познакомился, летом. Стояла жара, огороды выгорали, и приходилось таскать воду издалека. Все таскали, даже я таскал — маленькими вёдрами. Но всё равно огурцы желтели, картошка гнулась, а на яблонях плодились гусеницы, которых не брал даже дихлофос.

Мне это ненормальное таскание надоело, и я решился на крайние меры. Я отправился на ближайшее болото, предварительно набрав камней на ближайшем же карьере.

План мой был прост. Пробравшись на болото, я собирался набить побольше лягушек. Это обязательно должно было вызвать серьёзные осадки, поскольку всем известно — если убьёшь лягушку, долго ждать дождя не придётся.

На болоте я встретил ушастого мальчишку, явившегося сюда с аналогичными намерениями. Лягушек квакало много, они сидели везде: на кувшинках, на корягах, на кочках, и прежде чем эти дуры поняли, что над ними нависла серьёзная угроза, мы с Вырвиглазом успели устроить настоящий лягушачий геноцид.

Вырвиглаз кидал метче. Я пытался его догнать, моё отставание составляло целых пять лягушек, я во что бы то ни стало старался этот разрыв сократить и целился в горластую тварюку, вызывающе расположившуюся на дальней коряге. Но тут за спиной у меня здорово грохнуло, я ойкнул, и Вырвиглаз тоже ойкнул. Мы дружно оглянулись и обнаружили почти над собой здоровенную синюю тучу.

Потом мы бежали домой к Вырвиглазу, но всё равно не успели — градом нас прибило. Вырвиглаз сказал, что это оттого, что мы перестарались. Слишком много лягушек набили — вот и град. С тех пор мы и дружили. Вернее, приятельствовали. Потому что у меня в общем-то нет друзей.

Это не из-за того, что я какой-то особенный индивидуалист, ну или там какой-то ненормальный, или психика у меня травмирована как-то, нет, просто так получилось. Вырвиглаз мог бы стать моим другом, но он не такой человек. Непостоянный. То есть не так, наверное, он не непостоянный, а непредсказуемый. Иногда всё нормально неделю, иногда две, общаемся как люди, а потом у него что-то в голове перепрыгивает и он говорит какую-нибудь гадость. Про тебя или про твою семью. Не со зла, а такой у него просто характер.

Как дружить с таким человеком?

Никак.

Поэтому мы с ним общаемся, но не дружим. К тому же у него совсем отличные от моих интересы. Он любит рыбалку и летнюю и зимнюю. А я не люблю. Он себе машину хочет купить к восемнадцати, а я не хочу машину. К тому же он помешан на девчонках, а я к ним спокойно отношусь.

Так что мы не дружим с Вырвиглазом.

Его так зовут за то, что в третьем классе он поспорил с Гусечкиным. Сказал, что если он хоть раз в жизни, хоть одним глазом посмотрит в сторону девчонки, то он сам себе его вырвет.

Никакой глаз он, конечно, не вырвал».

Так я сочинил у себя в голове, а в тетрадке ничего вообще не записал. Ручка засохла, честное слово.

Потом я кое-что ещё вспомнил.

«Вырвиглаз — гонщик. Не вело или мото, а просто гонщик. Трепло, врун, короче. Сначала вроде ничего такого за ним не замечалось, хулиган как хулиган.

А потом уж не знаю, что с ним случилось, но стал он загибать.

Рассказывал, что когда они с отцом в Олений Бор за белыми ездили, то он там настоящего лепрекона встретил. И лепрекон ему подарил пуговицу. Вырвиглаз мне даже эту пуговицу показывал, пуговица как пуговица, железная, и никакие деньги искать не помогала, сколько мы с Вырвиглазом не пробовали. Нашли пару старых пятаков, но это, конечно, не считается.

Рассказывал, что у него в позвоночнике молибденовый штырь — что типа в детском саду он нехорошо ударился, и, чтобы не возникло искривление, ему в спину имплантировали самый современный протез, и он прижился. И теперь на этот штырь он может принимать разные радиостанции, но только ночью, когда воздух сухой и его проницаемость повышена.

Рассказывал, что через год его дядя привезёт из Аргентины щенка особой боевой породы; рассказывал, что его прапрадедушка служил на броненосце „Ослябя“ и погиб в Цусимском проливе; что однажды он поймал гигантского ерша с тремя глазами.

Много чего рассказывал, мне, наверное, на несколько тетрадей хватило бы.

Сначала я верил, я вообще человек доверчивый — мне скажут, а я и побегу. А потом Вырвиглаз рассказал, как он на подводной лодке ходил, причём не на простой, а на „Князе Серебряном“, да ещё когда они испытывали секретный подводный лазер. Тогда я и понял, что Вырвиглаз гонщик. Шумахер просто. Интересно, что с нормальным парнем должно случиться, чтобы он вдруг стал вруном?

А может, он всегда такой и был.

Ещё у него привычка, вернее, не привычка, а особенность поведения. Он говорит об одном, а потом резко перескакивает на что-то другое, иногда прямо посреди фразы. На первый взгляд кажется, что это оттого, что Вырвиглаз шизик, но потом, когда задумаешься, понимаешь, что это он специально всё делает. Чтобы казаться оригинальным. И наверняка всё это выработано путём длительных упражнений».

Это я тоже в голове. На бумаге не могу, сочинение больше чем на «четыре» у меня никогда не получалось. А тут ещё ручка, эти китайцы совсем распустились. Вот я, может, сейчас только собрался по-настоящему — всё, а ручки и нету!

Как всегда.

Я спрятал тетрадь в коробку, убрал всё под кровать и стал пробовать уснуть. Сон — хорошая штука, всякие дурные мысли перебивает…

Главное — всё-таки уснуть. И я уснуть пробовал. Наверное, два часа мучился. И только-только стало получаться, только запели в моей голове скоростные поезда, как на улице засвистели.

Вырвиглаз. Он всегда так с утра. Свистит, свиристель безмозглый.

Я выглянул в окно.

— Хватит спать. — Вырвиглаз покачивался на заборе. — Пора идти редиску сеять.

— Сейчас.

Я быстренько почистил зубы, сунул башку в бочку с дождевой водой. Задержал дыхание на полторы минуты, отряхнулся и вышел к Вырвиглазу. Вырвиглаз сказал мне какую-то обычную утреннюю гадость. Что-то вроде:

— Выглядишь как насосная фабрика.

Вырвиглаз — это человек, который ходит в цирк затем, чтобы пускать акробатам в глаза зайчики из лазерной указки в надежде, что кто-нибудь сорвётся и свалится на арену. А если ещё ногу сломает, так и вообще хорошо. Если бы у нас был цирк, он так бы и делал, никакого сомнения.

Он сказал мне, что я выгляжу как насосная фабрика, и мы отправились в школу.

До вокзала добрались минут за десять, оттуда уже совсем недалеко, но на рельсах стоял рудовоз. Я выступал за то, что надо всё-таки по пешеходному мосту, но Вырвиглазу было лень, и он полез под вагоны. Ну и я за ним полез под вагоны. Дежурный по вокзалу принялся ругаться через громкоговорители на столбах. Мы, конечно, побежали, и я стукнулся лбом о какую-то круглую железную штуку.

Когда перебрались на другую сторону, Вырвиглаз принялся смеяться над моей шишкой, а я его пнул в коленку. Он не обиделся и сразу же стал рассказывать про свой очередной успех на сердечном фронте.

— Вчера пошёл одну жабу провожать, в «Искорке» познакомились… — Вырвиглаз массировал ногу. — Ничего выдра, ну, так мне сначала показалось. Купил ей мороженое, думаю, ну, как полагается всё, всё по-человечески. Как говорили древние, не нарушая куртуазности поведения…

Это он не сам придумал, это он откуда-то.

— Да… — Вырвиглаз счастливо рыгнул и продолжил: — Провожаю, значит, провожаю, до самого дома допровожал, как пёс-поводырь. А она лыбится, как смерть. Говорю, давай, что ли, зубами постукаемся? А она хихикает, типа дурочку ломает. Я её цап — и давай к рябине прижимать, а она толкается! Такая мощная девка, крупняк, я аж отлетел, чуть столб не повалил. Ну и говорю ей, послушай, подруга, ты вообще тело не по размеру носишь, а она мне в рожу плюнула, прикинь, какая жаба?

Как оказалось, это была история про неуспех. Но оптимистический неуспех, жизнерадостный такой.

— Ну да фиг с ней, с коровой. Сегодня пойду в «Пружину», две других найду. Пойдём со мной?

Со стороны военного городка послышалась девятичасовая сирена, тоскливое начало дня, и мы, чтобы не опоздать уже совсем, побежали. Я Вырвиглаза, конечно, обогнал, бегает он плохо и вообще неловкий. Зато резкий. Вернее, раздёрганный. Я уже писал-придумывал, а сейчас вот поясню наглядно, как это выглядит. Он говорит:

— У этого чела была сеструха на два года старше, и он её ненавидел с детства, прямо со школьной скамьи. Сеструха на кондитерскую фабрику устроилась и растолстела, как бомба, а потом родила мальчишку и в детский дом его сразу сдала. А этот чел не мог переносить, что его племянник в детском доме, школу бросил, устроился на железку, а мальчишку к себе забрал. А сеструха его заболела диабетом…

И тут же, без всякого перерыва и паузы:

— Слыхал, наша физручка бронзовую медаль получила! На соревнованиях по пауэрлифтингу в самой области. Кряжистая женщина, мощный костяк, Настасья Петровна Муромец. Может, эта жаба, которая меня послала, может, она лифтёрша тоже?

Мне всё-таки упорно кажется, что он эту свою особенность специально натренировывал, нельзя от природы быть таким раздрыганным. Хотя кто знает, папаша у него тоже какой-то…

Ладно.

С девяти до двенадцати мы работали на огороде, отбывали трудовую повинность. Возле школы у нас огород и парники, в них чего только не выращивается, патиссоны, кстати, тоже. Но больше всего свёклы, морковки и лука — они нужны зимой в столовой, помощь в прокорме. У нас ещё ничего, баторцы вообще на самообеспечении: что вырастил, тем и пообедал, — настоящий естественный отбор. Каждый баторец может убить, освежевать и съесть кролика. Сырым. Это я шучу так. Но баторцы на самом деле кривоколенные, я видел, как один даже акацию свежую лопал.

У баторцев на огороде, кстати, насос есть. А у нас нет. В этом и заключается наша отработка — в орошении. Задача простая. Девочки пропалывают, мальчики таскают воду в большие баки. Каждый должен натаскать два бака. За три часа успеваешь. Но без всякого перерыва, таскай и таскай.

Три часа мы натирали мозоли вёдрами. От водокачки до огорода двести метров, на пятой ходке организм начинает ныть. Но по-другому нельзя, по шлангу вода не идёт: ты, чурило, не в Америке!

Вырвиглаз закончил на полбака раньше, уселся на старую бочку и принялся глумиться.

— Работа дураков любит, — хихикал он, — труд, мир, май! Арбайтен, Иван, и бюдешь карашо кюшайть! И бюдешь пить гоголь-моголь! Леденец, давай-давай, шевели батонами, мне нравится на тебя смотреть!

Других он тоже цеплял, но, как и я, они не обращали внимания. Все уже давно к Вырвиглазу привыкли, привыкли, что он такой вонливый. А любую вонь лучше не трогать, сама заглохнет и засохнет.

Так и оказалось. Вырвиглаз поиздевался немного и устал, спрятался за бочку, чтобы биологичка не видела, и стал курить.

Я таскал ровно до двенадцати, в двенадцать ноль две вылил последнее ведро. Потом расписался в тетрадочке. Остальные отработчики тоже расписались, и все вместе мы отправились в столовку, там давали котлеты с рожками и компот. Аппетит у народа был нормальный, мы стали есть, но тут Вырвиглаз рассказал известный анекдот про старюшку, тазик с соплями и про то, что «я туда пять лет сморкалась»…

Мужиков такой штукой прошибить было нельзя, они ели и дальше. А у девчонок аппетит испортился. Они всяко Вырвиглаза обозвали и ушли, а Вырвиглаз с похабным хохотом сгрузил себе все их котлеты и часть макарон.

Вырвиглаз всегда голодный. У них дома никогда никакой еды нет, ну разве что колбаса, картошка, лук и хлеб. Это не из-за какой-то особой бедности, это просто так. Папаша его дальнобойщик, он дома редко бывает, а когда бывает, то всегда готовит или яичницу, или суп из баранины. Вкусный, кстати. Когда папаша уезжает, Вырвиглаз съедает всю кастрюлю за два дня, а потом покупает в магазине колбасу, быструю лапшу и варит всё с луком. Мне кажется, он и на отработку ходит только из-за того, что там бесплатно кормят. Не за оценками же в самом деле?

Дело в том, что на отработку ходят только те, кто хочет исправить трояки по математике и химии, ну или по другим предметам. Конечно, если у тебя не больше трёх трояков. А у Вырвиглаза их семь, ему исправляй не исправляй. Так что он из-за кормёжки ходит, это точно. Хочет — ходит, не хочет — не ходит.

Летом Вырвиглазу вообще жизнь улыбается: в июне отработка, в июле в трудовой отряд запишется, в августе будет грибы собирать. В трудовом отряде тоже кормят, а в августе будет рыжики жарить, хорошо. Конечно, если год случится не грибной, Вырвиглазу придётся потуже, но ничего, в августе и щучий жор тоже, а он рыбак.

И всегда голодный, как баторец. Кстати, поэтому Вырвиглаз ко мне в дом и не заходит — боится, что моя матушка поймает его и начнёт кормить. А ему стыдно будет. Он и к остальным своим приятелям тоже не заглядывает по этой причине. Слишком гордый.

Но доедать котлеты за другими Вырвиглаз не стесняется, нет. Тут самое главное — вовремя рассказать про зелёные сопли, про кишки дохлых крыс или про повадки опарышей — ну чтобы девчонки не успели котлеты сильно понадкусывать.

У меня самого аппетита не было совсем, но я съел свою порцию, не хотел, чтобы она досталось этой Вырвиглазовской гадине, пусть рыжики собирает. Впрочем, ему и без моей котлеты хватило, ремень на две дырки разбавил.

После обеда мы могли быть свободными, и Вырвиглаз зачем-то поволок меня на второй этаж, в кабинет литературы. Сказал, что покажет выдающееся. Тухлятина. Не хотелось подниматься по лестнице и смотреть, как ещё извернулась больная фантазия Вырвиглаза. К тому же эти все Вырвиглазовы придумки всегда разной дрянью оборачивались. В прошлый раз вот, в мае. Вернулся этот гад с рыбалки и сказал, что нашёл ручей с золотым песком. Даже самородок продемонстрировал, размером с горошину. И вот в очередной выходной отправились мы на этот самый ручей, который, кстати, не за углом находился, пятнадцать километров отхлопали по лесу. Прибыли в эту Калифорнию и давай песок в ручье промывать, целую тонну, наверное, перелопатили, а ничего, кроме целого стада пиявок, не нашли. Зато пиявок было много. Это да.

И ничего ведь ему не скажешь — бесполезно.

С нехорошим предчувствием я перешагнул порог кабинета литературы. Быстро окинул взглядом помещение. Ничего. Ничего ужасного мне в глаза не бросилось, класс как класс.

С недоумением осмотрел комнату ещё раз. Ничего вроде…

Поглядел на Вырвиглаза. Вырвиглаз ухмылялся и мурлыкал своё любимое, ну, где заряжай ружья, собирай друзей. Значит, что-то тут всё же не так…

Тут я заметил. Крайний портрет справа.

Конечно, Кларва (Клара Вадимовна, учительница литературы, — сокращение, как при Циолковском, древнее, но прижилось) ничего не обнаружит. У неё ослабленное пожилое зрение, к тому же она уже привыкла ко всем этим классикам на стенах, для неё что Пушкин, что стена, что Мамин-Сибиряк, разницы нет, глаз замылен. Ну а я-то сразу просёк. Что это никакой не Короленко, писатель и гуманист, это, можно сказать, наоборот.

Крайним слева теперь висел Пятак Родионов. Пятак выглядел как обычно. Серый, мышиного цвета форменный китель, пиночетовская фуражка с кокардой, а на заднем фоне золотой молот, перекрещённый с циркулем, и танки.

Пятак зверски щурился, зрачки сузились, ярость так и брызгала. Родной, кстати, брат Катьки. Пятак, Пётр Родионов. По-моему, это была его афиша. Только не целиком. За рамками осталось самое интересное — руки. Ими Пятак производил не очень приличное действие, классику нашей литературы вовсе не полагающееся. Хотя классики ведь тоже люди.

— Ну и зачем?

— Как зачем?! — удивился Вырвиглаз. — В сентябре начнутся занятия, Катька придёт в класс и увидит своего братца…

— И что? — перебил я.

— Как что?

— Ну, увидит своего братца? И что?

— Восхитится. Она восхитится! И сразу поймёт, что это ты ей сделал сюрприз!

— Может, снимешь? — спросил я на всякий случай, хотя на сто процентов был уверен, что на это Вырвиглаз не пойдёт.

Вырвиглаз не ответил, отвернулся, аж уши от обиды затряслись.

Такого маразма я даже от Вырвиглаза не ожидал… Хотя нет, только от Вырвиглаза такого маразма ждать и стоило, он обожает тупые шутки. Но все его предыдущие выходки хоть какой-то логике поддавались. А тут…

— Зачем всё-таки? Смешного ничего нет. Что ты хочешь этим сказать, Вырвиглазец?

— А ничего не хочу сказать. Ненавижу эти рожи просто. Эти рожи мне просто — во!

Вырвиглаз постучал по кадыку ребром ладони. Интересно, чем это ему классики надоели?

— Во — мне просто эти рожи!

Я промолчал.

— Чего молчишь? Спроси у меня, почему я их ненавижу?

— Ну и почему?

— Потому что они мудрые. Такие мудрые глаза, такая вековая мудрость…

Вырвиглаз вскочил на стол, попробовал доплюнуть до Некрасова, но не доплюнул.

— Мудрые, жабы. Блевать я хочу от их мудрости! Мудрость — это самое страшное…

Зря я сюда пришёл. Теперь лучше подальше держаться, а то заплюёт. Вырвиглазовская философия ещё хуже вырвиглазовской золотой лихорадки.

Я при беседе с Вырвиглазом уже научился отключать связь мозга с ушами, он рассказывал, а я смотрел в окно, там ничего интересного не происходило. В центре школьного двора стоял тощий тип. Невысокий, в оранжевой футболке, в кепке. Тип смотрел себе под ноги. И всё. Больше я ничего не заметил.

— Я всегда говорил, что ты ничего не понимаешь. — Вырвиглаз спрыгнул на пол. — Ничего.

Он пнул дверь класса и вышел в коридор. Я тоже вышел. Вырвиглаз вернулся к двери кабинета и плюнул на ручку. И тут я вспомнил. Клара Вадимовна перед Новым годом организовывала традиционный спектакль. «Гамлет, или Сон в летнюю ночь», что-то вроде этого. Вырвиглаз очень хотел исполнить хотя бы маленькую, но роль. Но роль ему не досталась, Клара назначила на роли учеников из своего класса. Тогда Вырвиглаз решил спеть под гитару. Это ему разрешили. А лучше бы не разрешали. Вырвиглаз вышел на сцену, принялся петь, и зал заржал.

С тех пор Вырвиглаз затаил на Клару обиду. Так что это он не мне хотел приятное сделать, это он русичке хотел навредить. Низкий, жалкий Вырвиглаз. А ещё на классиков тянет…

Он наклонился над дверной ручкой и принялся фыркать и сопеть, видимо стремясь выдавить соплю. Мне на эту гадость смотреть совсем не хотелось, я направился к выходу. Вырвиглаз догнал меня почти на улице.

— Не получилось, — пожаловался он. — Денёк неудачный, я это сразу почуял, на «точку» пойдёшь?

— Не.

— Ну и дурак.

Он пересёк двор, задел плечом оранжевого типа, причём так сильно, что тот едва не упал, из чувства протеста перелез через забор в самом высоком месте и исчез. Вырвиглаз любил непредсказуемые выходки, считал, что такие поступки прибавляют ему загадочности.

Лучше бы уши мыл.

Я поглядел на часы. Приёмное время уже началось. Отец, наверное, ждёт меня на крыльце. Впрочем, от школы до больницы совсем ничего, пять минут.

Перелезать забор я не собирался, в нём хватало дыр.

— Привет, — сказал оранжевый, когда я проходил мимо.

— Привет, — машинально ответил я.

Он вроде как попытался даже руку мне протянуть, но я финтанул вправо.

По пути в больницу забежал в магазинчик, купил холодного лимонада. У нас свой лимонадный завод есть, он не загнулся почему-то. Лимонад стоит нормально и вкусный. Я приложил ко лбу бутылку, охладился, затем отщёлкнул крышку и выдул сразу половину.

По вкусу почти груша. На периферии зрения мелькнуло яркое пятно. Я осторожно оглянулся. Пятна не было. Показалось, что ли?

Свернул на Хлебозаводскую. Специально. Здесь всегда вкусно пахнет. Хлебом, квасом, печеньем. Хорошо тем, кто здесь живёт, хотя они, наверное, уже привыкли. Заглянул в магазинную лавку. Пустота, всё уже с утра разобрали, а то бы я батон купил, точно. Батон с лимонадом — лучшая еда.

Опять мелькнуло. Пятно. На этот раз я заметил, пятно было оранжевого цвета. Оранжевая футболка.

Мурод со школьного двора за мной следил. Это меня разозлило. Зачем он следит, псих, что ли? Я его вроде раньше не видел у нас. У нас город небольшой, пятнадцать тысяч по последней переписи, сказать, что все всех знают, нельзя, но если какой-нибудь пень покрасит волосы в сиреневый цвет, через неделю про это болтают даже за линией. А этого, в оранжевом, я раньше не видел. Хотя сейчас лето уже, на лето у нас многие из городов подтягиваются. И метеоритчики, и простотаки. Может, этот к бабушке приехал? Зачем тогда за мной наблюдает?

Псих. Точно псих.

Я прошлёпал до места, где Хлебозаводская пересекалась с улицей Горького, завернул за угол, прилип к забору и стал ждать. Через минуту вырулил и этот апельсин. Увидел меня, заулыбался, будто мы с ним в детском садике на одном горшке сидели.

Я шагнул к нему. Хотел взять за шкварник, встряхнуть слегка, но не встряхнул. Остановился.

В нём что-то не так было. Там, на школьном дворе, я этого не заметил, а теперь вот видел прекрасно, этот тип был какой-то… не знаю. Как если бы взяли привидение, вернули ему мясо и кровь, но не до конца, ликстричество, блин, кончилось. Материальность вернули, а жизненную энергию закачать забыли, вот он и ходит еле живой туда-сюда. И додохнуть никак не может.

Нескладный. Такое литературное слово, в книжках пишут, но подходит как нельзя лучше. Нескладный — значит, не так сложённый. Криво сложённый, кое-как, тяп-ляп, с ошибками. Это как раз про него. На плечах какие-то шишки, шея изогнутая, с буграми позвонков, так и хочется пересчитать. Дубиной. Тонюсенькие ручки торчат из плеч в разные стороны, будто там, за спиной, у него такие широчайшие мышцы, что рубашка не выдерживает. Но никаких мышц на самом деле нет, спина вполне впалая. Вот принято говорить, что грудь бывает впалая. Но и спина, оказывается, тоже впалая приключается.

Ага.

Нескладных людей полно, взять того же Вырвиглаза. Весь будто в разные стороны родился, бушует в нём тугая безумная дурь, всё время куда-то бежит, с кем-то ругается, что-то ломает, плюётся, кусается, царапает. Руки-ноги так и мелькают.

А здесь… короче, не Вырвиглаз. Какие-то вялые, макаронные движения. Я схватил его за шиворот, а он даже сопротивляться не стал, как мокрица какая. Улыбался, выставлял вперёд лопатообразную верхнюю челюсть с выступающими клыками. Но клыки были при этом прозрачные, что ли, через эмаль виднелись синие прожилки, зубные нервы…

Жуть.

И глаза.

Он их тоже выставлял, глаза у него были под стать. И зубам, и всему остальному имиджу. Дохлые, точно нарисованные на белом лице жидкой васильковой краской. Даже не нарисованные, нет, никто их не рисовал. Просто взяли кисть, обмакнули в банку и ткнули разляписто, а потом по окружности чуть подравняли. Когда Вырвиглаз приносит с рыбалки ершей, ему их чистить лень, и они у него в тазу целый день лежат, до тех пор пока папаша Вырвиглазов не начинает материться и потрошить их самостоятельно. Так вот, у этих ершей, которые сутки проваляются, у них такие точно глаза. Выцветше-лиловые, скучные, как неорганическая химия.

Кукла. От него исходила ненастоящесть, единственной настоящей деталью цвела эта оранжевая футболка, наверное, он её не случайно надел, чтобы хоть что-то сияло.

А вообще мурод. Из мультика сбежал. Есть такие мультики, я видел, там детей уродами всё время рисуют. То голова гигантская и квадратная, то глаза выпученные, то ещё какая аномалия, без аномалии никак. Этот оранжевый был таким вот мультиком. Ожившим. Вернее, отклеившимся.

Картон. Ходячий целлулоид. На цыплячьих ножках. Ёрш на цыплячьих ножках. Зомби. Дохляк. Труп. Жмур. Покойник.

Я его не только не треснул, я его даже отпустил. Мне показалось, что эта мертвечина принялась и на меня как-то заползать, руки стали холодеть, мне захотелось сжать кулаки и подуть в них или, ещё лучше, к печке приложиться. И стоять с ним рядом было как-то неприятно. Я видел по телику про мумий передачу. Так вот, многие смотрители музеев с мумиями рассказывали, что долго рядом с мумией находиться не стоит. Угнетается психика, нарушается координация движений, даже растения рядом с мумией плохо живут, чахнут на корню. Больше чем уверен, что у этого типа дома даже кактусы засыхают. Если вообще растут.

Мумия.

Стоять с ним рядом противно было, я даже назад отшагнул. Этот оранжевый труп с зубами тут же срочно спросил:

— Ты ведь Никита?

И с дикцией тоже. Проблемы. Дефект. У меня что, дефективная неделя?

— Тебе что надо? — спросил я так грубо, как только мог.

Оранжевый удивился. Так мне показалось, во всяком случае. Зубы выставились ещё на полтора сантиметра, пасть раззявилась.

— Ты не знаешь? — снова спросил он.

— Да что я должен знать?

— Ну это… — Апельсин пожал плечами. — Про нас.

Как просто. «Про нас». Что за день? Через полчаса мне предстоит, может, самый поганский разговор в моей жизни, а этот дурак меня задерживает. И какую-то чушь несёт.

— Ты и я… — продолжал булькать он. — Мы ведь…

Я плюнул ему под ноги, взял за руку, отвёл к забору. Прислонил к штакетнику, прижал, чтобы не отваливался. Хотел сказать что-нибудь героическое, но ничего подходящего не придумалось.

Поэтому я придавил его посильнее и отправился дальше, до больницы оставалось всего ничего.

Но он не отставал, тащился за мной. На отдалении, правда, но не особенно скрываясь. Как будто специально. Чтобы меня посильнее взбесить. Ну и это… Добился своего. Я разозлился как мамонт. Нервы у меня с утра были взвинчены, а этот дурак ещё раскрутил. Переполнил чашу народного терпения.

Я опять спрятался, на этот раз за дерево. А когда этот апельсин появился, выскочил.

Хотел по морде ему съездить, да опять не получилось, толкнул просто. Он в пыли растянулся, громыхнул конечностями, ушибся, кажется. Но ничего не сказал.

— Ещё за мной пойдёшь — зубы выбью! — пообещал я.

— Ладно… — промямлил он. — Ладно, Никита…

— Я тебе не Никита, — буркнул я.

— А я Денис…

— Очень приятно.

Я пнул пыль, так чтобы она этого Дениса окатила как следует, чтобы на зубах заскрипела. А он расчихался только и повторил снова:

— Меня Денисом зовут.

Ну вот, так я и познакомился с Упырём.

Глава 4. Полночная жаба

— Мне надо с тобой серьёзно поговорить.

Отец смял сигарету и бросил её под крыльцо.

Я испугался. Здорово испугался, просто мне даже холодно стало, такой колотун по коже прокатился, от пяток до основания черепа. Начало было просто классическое. Такого я как раз и боялся. Боялся, что он скажет мне эту фразу, ну, что надо серьёзно поговорить.

— Поговорить? — спросил я без всякого энтузиазма.

— Ну да… — Отец вдруг покраснел. — Поговорить. Серьёзно поговорить….

Отец отвернулся и увидел трубу. С «дурой».

— Забавно, — сказал он, — человек на трубу залез… И кому только приспичило?

— Да уж… Какой-то сам дурак…

Чего тянет? Приступал бы сразу к главному. Жутко не люблю длинных вступлений, они только всё ухудшают. И без того нервы из носа выпрыгивают, а он ещё тянет, тянет, тянитолкай какой.

— Туда ведь просто так не залезть, — отец кивнул на трубу, — надо постараться…

Мы что, теперь будем обсуждать, как какой-то дурак на трубе котельной написал слово «дура»?

— Ты хотел поговорить, — напомнил я.

— Да, — кивнул отец. — Хотел… Нам надо поговорить. Может, пойдём по парку погуляем?

— Ну пойдём.

Мы пошли. Сосновый парк тянется вокруг всего больничного городка, окружает его кольцом. Парк хороший, как лес, в грибные годы здесь даже маслята встречаются. А удобных тропинок так и не сосчитаешь. И скамейки полагаются.

Отец шагал первым, я за ним. Он всё молчал, потом вдруг остановился возле толстой сосны.

— Тут, Никита, такое дело… — начал он. — Видишь ли, я серьёзно влип, да… С этой аварией…

Я молчал. Ждал, пока сам не скажет.

— Я там напортачил. — Отец поморщился. — Послал Котлова, а он… ну, сам знаешь. В реанимации теперь. Вот… Комиссия приезжает разбираться. Поэтому мне… Поэтому так… Я тебя попросить хотел.

— Да?

— Да. Да, хотел попросить. Я не знаю, сколько тут пролежу… Наверное, мне придётся тут задержаться…

У отца как-то нос даже задёргался. И щека. Тик, что ли? Сейчас, наверное, скажет.

— Я хотел тебя попросить. — Отец, видимо, решился. — Об одном деле… Это очень важно для меня. Ты не мог бы для меня кое-что сделать…

Отец замолчал. В левом плече опять стало неприятно и холодно, но не вчерашняя ледяная капля, а настоящий тяжёлый орден вплавился в кожу.

— Ты можешь мне здорово помочь, — тихо сказал отец.

— Хорошо.

У меня проскочила дикая мысль — сейчас отец попросит раздобыть ему яд. Чтобы он мог уйти из жизни с достоинством, а не мучиться полтора месяца. И я тут же судорожно принялся думать, что мне делать? Рассказать матери? Попытаться отговорить? Подсунуть вместо яда глюкозу?

— Помочь… Это может тебе показаться…

Он вдруг замолчал. Я ждал. Когда закончится. Всё это.

Отец шумно выдохнул:

— Месяц, наверное, мне придётся проваландаться, а дров у нас нет… — сказал он.

Вот так так! Оказывается, дело в дровах!

— Что? — Мне показалось, что я ослышался.

— У нас один мужик лежит, — отец с каким-то облегчением улыбнулся, — он в гортопе работает, говорит, что в августе дрова подорожают.

— Дрова? — тупо спросил я.

— Дрова сильно подорожают. А у нас дровяник пустой совсем. Вот я чего и хочу тебе сказать. Вы с матерью выпишите машины две… а лучше три — горбыля, потом возьмите у Сухорукого за бутылку пилу…

— Ты что, об этом хотел со мной поговорить? — перебил я.

— Ну да, — кивнул отец. — Об этом. Сам понимаешь, я могу тут проваляться долго ещё, я говорил, а горбыль лучше всего сейчас выписывать, когда подорожает, то уже поздно…

Он врал. Он явно врал. И мне обидно было, что отец меня за дурака держит. Он думает, что я не понял. А я ведь не был дураком, я понимал, что историю про дрова он придумал только что, у сосны.

А главного так и не сказал. И ещё я понимал, что если я сейчас буду его расспрашивать, то он и вообще ничего не скажет. Поэтому я сделал равнодушное лицо и сказал:

— Дрова можно напилить. Только времени у меня мало, отработка у меня. А от Сеньки толку нету. А если дождь пойдёт? Погниют. Так что, может, не стоит выписывать?

— Ну да… — Отец почесал подбородок. — Да, правильно. Молодец! Думаешь! Ну ладно с дровами, с дровами сам разберусь, хуже, если грибы пойдут…

— Хуже, — согласился я.

— Да… — Отец потянулся за табаком, но потом передумал. — Я в этом году думал лисичек килограммов сорок насушить… Ну, да потом уж. Как у вас дела?

— Нормально.

— Что вообще? Как Катерина?

— Какая Катерина?

— Да ладно, — улыбнулся отец. — Она хорошая девчонка.

Я промолчал.

— У тебя как, серьёзные намерения? Или просто позажиматься?

Папаша лукаво мне подмигнул.

— Уже небось тискаетесь? — ехидно спросил он.

— Да нет… — зачем-то стал оправдываться я. — Мы вообще только ходим…

— Да ладно. — Отец хмыкнул. — Ты знаешь, я в твои годы…

— Мне пора. — Я остановил наметившийся было поток откровений. — Мне ещё надо там…

Отец улыбнулся. Я тоже улыбнулся. Сказал, что завтра зайду, и убежал. Прямо через парк ломанулся, башкой вперёд через две скамейки перепрыгнул. Бежал на остановку: возвращаться по Хлебопекарной улице мне совсем не хотелось, а вдруг там этот кретин оранжевый меня опять поджидает? А я сейчас зол, могу его ещё покалечить сильно.

К тому же я решил зайти к матери. Может, она что скажет? Её я хоть спросить смогу, ну, что на самом деле происходит.

А папаша молодец, лихо меня отшил. С Катькой. Чтобы лишних вопросов не задавал. Мастер.

Было уже два часа, и я как раз успел на автобус, добрался до «Дружбы» за пять минут. На ступенях скакали на горных велосипедах какие-то ребята, я их не знал, наверное, городские. Здорово скакали, как настоящие спортсмены. А один стоял перед доской с анонсом фильмов и снимал афишу на камеру. И хихикал.

Я пригляделся. У нас тут всяких шутников полно, любят афиши исправлять. Вместо «Город страха» получается «Хобот страха», вместо «Полночная жара» — «Полночная жаба», и всё в том же духе. А матери потом от департамента культуры втык.

Нет, всё в порядке, ошибок не было. И ничего весёлого вроде не было, кино как кино, что-то из репертуара Майкла Парэ. Видимо, именно это обстоятельство и представлялось парню весьма забавным, он щёлкал и щёлкал своей камерой, отходил чуть подальше и снова щёлкал. В прошлом году вот тоже один приезжал, фотограф. Снимал наших местных бомжей, а потом аж в Москве выставку открыл. Типа вот она, Настоящая Россия. Страна алкоголизма и близкородственного скрещивания. На фоне чахлых берёз. Большим успехом пользовалась выставка. А что, оно и понятно: на одного Зюзю посмотришь — полчаса хохочешь; когда Зюзя заходит в аптеку за боярышником, так ребята с другой стороны улицы перебегают — это же цирк настоящий. А этот парень, может, из афиш хочет выставку сделать, у нас сейчас свобода, каждый что хочет, то и делает. Хотя маловат он для художника, лет пятнадцать, наверное, тоже мне, работник культуры…

Этот работник культуры точно мысли мои просканировал, обернулся, подмигнул и тоже сфоткал. Я не знал, как на это реагировать, улыбнулся и направился в «Дружбу». Теперь окажусь на выставке. В Санкт-Петербурге. «Муроды России» — так выставка будет называться, спешите видеть.

В клубе было пусто. До вечернего сеанса ещё четыре часа, никого нет, лишь плёнкой горелой пахнет да где-то ведро железное брякает. Я пошёл на этот бряк и увидел мать. Она мыла пол. Зачем тут пол мыть? Всё равно приходит полтора человека. Но мать моет пол каждый день. Наверное, это ей значимости придаёт. Вообще пол должна обихаживать Сарапульцева, но у неё всё время что-то болит. Вот мать и моет.

Старается.

— Привет, ма. — Я чуть не поскользнулся, пол был уж слишком чистым.

— Привет. — Мать выпрямилась и сразу перешла к делу. — У отца был?

— Был.

— Ну и что? — Она поглядела на меня исподлобья. — Поговорили?

Значит, она специально к отцу сегодня не пошла. Чтобы не мешать нам, чтобы оставить нас, так сказать, наедине.

— Поговорили.

— И что?

— Я думаю, справлюсь.

— Ну и хорошо… Это хорошо. Конечно, это тяжело…

— Да я справлюсь. Делов-то, машину дров перепилить. В прошлом году две перепилили…

— Каких дров? — Мать остановилась.

Из-под швабры поползла грязная лужа.

— Как каких? Горбыля соснового. Я даже один справлюсь…

Мать подняла швабру, сняла тряпку, бросила в ведро, окатила меня брызгами.

— Значит, не сказал, — высморкалась она.

Значит, не сказал.

— Может, ты тогда мне объяснишь?

Мать уронила швабру, взяла меня за руку и потащила к себе в кабинет.

Кабинетом это называется только, на самом деле давно это уже никакой не кабинет, а не поймёшь что. Ржавые проекторы, пыльные динамики, коробки из-под фильмов, кубки, баскетбольные мячи, много вообще неизвестных штук, свободного места почти и не было, только вокруг стола немного. На три человека. Мать уселась под полкой с кубками, я под древним аккордеоном. На аккордеоне потрескались мехи, я даже подумал, что в нём вполне могут обитать мыши. Почему-то я так подумал.

— Молодец. — Мать покачала головой. — Молодец твой папаша, всё на меня свалил…

Она полезла в стол, стала что-то там искать, видимо сигареты. Не нашла. Захлопнула ящик с грохотом. Собралась.

— Дело в следующем. — Голос у матери стал решительным и противным. — У отца серьёзные неприятности, и ты должен ему помочь. На следующей неделе приедет комиссия, будут разбирать аварию. Ты можешь ему помочь.

Мать помолчала.

— В СМУ новый начальник, — сказала она. — У него большие связи. И в области, и в Москве. Он… сказал, что поспособствует.

— Понятно. Чтобы умилостивить нового начальника, надо ему отсыпать. Денег. Бабла. Баблоидов. А я при чём? У меня баблоидов нету.

— Отцу грозит два года. Конечно, его не посадят. Но на поселение вполне могут отправить.

Мать смотрела на меня. А я на неё. И на кубки. Когда-то кем-то завоёванные. И на мышиный аккордеон. А мать продолжала:

— Новый начальник уже, в общем-то, помог. Отец получит выговор, его лишат премии, сильно наказывать не будут. Но он нас попросил…

Мать замялась.

— Попросил, да… Они совсем недавно в наш город приехали… Короче, у него есть сын. Я не знаю, что там с этим сыном, он болеет чем-то. Редкая болезнь…

Она поморщилась. Я слушал. Мать спотыкалась, как Зюзя в глубокую пятницу.

— Видишь ли, у него проблемы из-за этой болезни, ему трудно находить друзей… Короче, ты…

Снова пауза. Подыскивает, как это лучше сформулировать. Чтобы мне не так обидно было. Да уж. Понятно, почему отец не смог сказать. Такое на самом деле трудно сказать.

— Короче…

Мать принялась мяться. Как будто ей тринадцать лет, её к директору школы вызвали, а у неё как раз ячмень на глазу небывалой силы.

— Тут такие вот дела…

Для нагнетания ситуации не хватало графина, сейчас как раз время было налить с дребезжанием воды, часть расплескать по столу.

А в глаза тоже не смотрит, как отец.

— Ты должен ему помочь, — выкрутилась мать. — Ты должен помочь этому мальчику. Ты слышишь?

Я слышал.

— Его отец очень нас выручил, ты теперь его выручишь. Мальчишку везде обижают, места живого нет, хулиганьё везде пристаёт… А ты сам знаешь, какие тут у нас живут, чуть не такой, так сразу привяжутся…

В охранники меня, значит. Мордоворота приставить им западло, я должен ходить. Нянькой.

— Он полжизни по больницам валялся, — мать набирала уверенности, — ему тяжело адаптироваться — новый город, новая обстановка…

Я пожал плечами. Я был удивлён. Если бы аккордеон над моей головой вдруг заговорил, я бы, наверное, меньше удивился. По больницам он валялся, видите ли… А мне-то что?

— Сенька не годится, — говорила мать, — сам знаешь, какой он безответственный…

Сенька не годится, а я, значит, гожусь. Гожусь.

— Тебе и делать ничего особо не надо. Просто будешь с ним ходить… Ну, куда вы с этим твоим Ильёй ходите? Он тебе не будет мешать, просто надо так…

Я всё не мог до конца понять — серьёзно она всё или как? Может, это шутка просто? Розыгрыш такой? Хи-хи, ха-ха? И я вдруг подумал: хорошо бы полка с кубками оборвалась, чтобы всё это весёлое железо обрушилось на матушку.

Меня это развеселило бы. Да, развеселило. У меня на лето куча планов, и в эти мои планы совсем не входила дружба с каким-то больным идиотом! Да даже если у меня не было бы целой кучи планов… Да надо мной весь город смеяться будет! Да даже не смеяться, даже хуже! Если честно, то я вообще никак не мог понять, как такое могло случиться?! Я что, вообще не человек, что ли? Тумбочка, табуретка? Вот так, просто взяли и назначили…

Милые родители, заряжайте ружья.

Не, это вообще как? Такое бывает?

— И что ты скажешь? — спросила мать. — Что молчишь?

А что мне ей было сказать? Что? Нет, я мог вообще-то, у меня в голове уже скопилось двенадцать километров самых добрых и ласковых слов на разные буквы.

— Ты должен нам всем помочь…

Сказала она в сто двадцать девятый раз.

Почему я должен всем помочь?

— Понимаешь, это всё, конечно…

— Вот сами с ним и дружите. Оба.

Сказал я. И поднялся из-за стола.

— Ты как с матерью разговариваешь?! — Мать тоже поднялась.

Ну да, это легче всего. Чуешь, что не прав, — иди в атаку. Вообще-то она на меня никогда не орёт. На Сеньку орёт, но ему по барабану, с него как с гуся.

Жизнь приятно удивляет.

— Ты как себя ведёшь?! — Мать выпрямилась и едва не стукнулась затылком о полку.

— Никак не веду, — ответил я и направился к выходу.

— Не смей огрызаться! — завопила мать.

Я даже испугался, что она сейчас на меня кинется, влепит пощёчину. Наверное, так оно бы и произошло, но дверь неожиданно открылась, и появилась Сарапульцева.

— Там Белов пришёл, — пробасила она, — принёс этот… ящик… музыку с кнопками. Включать собирается.

— Как включать? — Мать мгновенно перещёлкнулась на работу. — А он знает хоть, куда включать?!

Я проскользнул мимо Сарапульцевой, чуть не растянулся на скользком полу, добрался до двери, выскочил на улицу.

Снаружи было уже темно. Через реку переползала туча, велосипедисты рассосались, и фотосъёмщик тоже рассосался, на ступенях никого, дождь собирался, ветер.

Я не оглядываясь сбежал вниз, поглядел на афишу: всё ли в порядке? Так, для интереса. Всё нормально. «Колесницы богов» продолжали оставаться «Колесницами богов», сеансы: четырнадцать, семнадцать, десять — выведено кривым сарапульцевским почерком. Ветер пах водой, мокрой древесиной, бензином. Я плюнул на палец и исправил, Сарапульцева писала мелом, исправлялось легко. «Колесницы рогов». Вот так.

Полюбовался немножечко, затем пошагал в сторону дома, успеть до дождя. Возле восьмилетки меня окликнули. Я остановился. Оглянулся. Из остановки выглядывал тот самый тип. Оранжевый мурод, колесницы рогов, полночная жаба.

— Скоро дождь пойдёт, — сказал он. — Я люблю под дождём гулять, как в песенке. Только если он не очень холодный. В холодный дождь можно гидрокостюм надеть, а ещё лучше ирландский свитер. Есть такие ирландские свитера, их вяжут из специальной шерсти, она такая жирная, что в любой дождь не промокает. Правда, такие свитера совсем нельзя стирать, если их постирать, то они сразу испортятся. А ещё они немного пахнут. Мне отец хотел такой свитер из Дублина привезти, но потом у него…

И тут я догадался. Да, догадался. Понял. Допёр. Это он и есть. Этот дохляк оранжевый, это он. Тот самый.

Денис. Кажется, Денис. Денис Мертворожев, Денис, блин, Кровопийко. Денис Жиловёртов-Копыто, Гландынаружев-Резак.

Мой новый друг.

Глава 5. Неприятности

Я уже давно заметил. Неприятности притягиваются друг к другу.

Вчера я всё пытался как-то представить, что же произошло. Пытался обдумать… Как мои собственные родители взяли и так со мной поступили… Я здорово бесился, даже уснуть никак не мог, бродил по дому как сумасшедший, скрипел половицами. Никак не мог поверить, хотя и знал, что это на самом деле так. Они меня… Они меня сдали.

Это было… Я никак не мог придумать слово даже, потом всё-таки придумал. Это было мерзко. Мерзко.

Так мерзко и погано, что я даже, как полный придурок, принялся лупить по стене и лупил до тех пор, пока не сбил костяшки. Это меня чуть-чуть успокоило, я достал перекись водорода и залил кулак, кровь зашипела и запузырилась белым. Я смотрел на руку долго, даже не знаю, как долго, будто заворожило меня это пузырение. Потом встряхнулся. И увидел своё отражение в окне.

Я выглядел как человек, который решил в чём-то раскаяться.

Однажды я украл духи. Пять флаконов. Мы пошли в гости, уже не помню к кому, к родственникам кажется. Пока все гости и хозяева сидели за столом, я зашёл в спальню, а там собрал с туалетного столика всю парфюмерию, которую нашёл. Не знаю, зачем я это сделал, совершенно не помню. Но по пути домой мне вдруг стало стыдно. И когда мы вернулись, я признался в хищении. Мать долго ругалась, потом сложила в пакет награбленное и повела меня в милицию.

Возле районного отделения я совсем расплёлся. Почти готов был заплакать, однако ещё держался. До отделения оставалось совсем немного, у меня жутко болел живот, здорово вспотели руки и внутри дрожало, будто у меня разломалось там всё. Когда мы проходили мимо милицейского мотоцикла, я увидел своё отражение в зеркальце.

В милицию меня мать, конечно же, не отвела, но выражение своего лица я запомнил. Тогда я выглядел точно так же, как сейчас.

Жалко. Позорно. Будто в штаны наделал, и все об этом знают. Вот это страшное выражение моего лица во многом мне и помогло.

Пошли они!

Я немного успокоился. И решил немного почитать, начать новую книгу, я давно собирался. Называется «Последняя война». Толстая книжка, сантиметров в пять, не меньше. Тысяча девятьсот шестьдесят второго года издания, бумага ветхая и жёлтая, пахнет макулатурой. И, судя по картинке на обложке, про какие-то лучи. Империалистические лучи.

Пролог тоже ничего, мне понравился. Эсэсовец Зигфрид Шпандау на подводной лодке драпает в Бразилию, но прямо посреди Атлантического океана лодку перехватывают американские эсминцы. После непродолжительной бомбёжки Шпандау командует всплытие, сдаётся в плен. В результате чего в руки империалистических агрессоров попадают чертежи и прототип секретного оружия, способного, само собой, раскокать мир.

Книжка разворачивалась интересно и вообще оказалась удачной, я очень быстро уснул.

А проснулся рано, как обычно. Надо было идти на отработку. На отработку я решил не ходить. Валялся в койке. Скоро в животе забурчало, захотелось есть. Огляделся. Ничего питательного в окрестностях. Значит, придётся идти в большой дом завтракать. А там будет мать. А просто так я на неё не смогу смотреть, никаких сил не хватит…

И я решил немного позлиться. Злость укрепляет, я это давно ещё заметил, позлишься — и легче как-то. Я поставил на подоконник «Последнюю войну», сконцентрировался и стал злиться, старался книгу с подоконника столкнуть. Злобы у меня было через край, однако и в этот раз ничего не получилось, книга даже не сдвинулась, сколько я ни старался. Значит, мало во мне злобы, значит, надо мне и дальше.

Но злобой сыт не будешь, надо и подкрепиться немного. И я всё-таки отправился в большой дом.

Мать и Сенька уже сидели за столом, брякали ложками. Здороваться я не стал, сразу налил себе. Рассольник. Ненавижу рассольник. Он у матери получается синий и страшный, а по вкусу так и вообще кошатиной отдаёт какой-то, причём несвежей. Он всегда у неё такой получается, но сказать об этом нельзя. Во-первых, она сама рассольник уважает. А во-вторых, у нас в погребе бочка солёных огурцов. Их надо куда-то девать.

Так что рассольник у нас два раза в неделю.

Я ел. Если не будешь есть с аппетитом, мать обидится. А Сеньке на все эти церемонии плевать, он молодец. Он не любит перловку, выбирает её из супа и складывает справа от тарелки отдельной горкой, прямо на клеёнку.

Мать ему ничего не говорит. Молчит, хотя она вообще-то не в настроении, я это чувствую. Потому что ложкой гремит по-особому, звук получается раздражённым. Такой танец с саблями, но только не с саблями, а с ложками.

Так мы и брякали, и мамашкино бряканье становилось всё громче и громче, мне это надоело, и я где-то на середине тарелки сказал:

— Родионова поработать приглашает. На подсеку. Пойдём, Сенька?

— Я слишком мал ещё, у нас с четырнадцати можно работать, — сразу же ответил братец. — Особенно на таком вредном производстве. Там в этих кустах один свинец, а у меня растущий организм. Свинец очень на стекловидное тело плохо влияет. Можно ослепнуть раньше времени.

Сенька подтянул горчичницу, намазал на хлеб ненормально толстым слоем, откусил. Блаженно закрыл глаза.

Я просто видел, как у него в голове происходят термоядерные процессы, мать делала горчицу такой мощности, что мне на кончике ножа хватало. А Сенька мог ложками её есть. Непробиваемость — она во всём непробиваемость.

— Прекрати горчицу есть, — рыкнула мать, — гастрит заработаешь.

Обычно матери не жалко горчицы. Но сегодня, видимо, не тот день. Но Сеньке на все эти вопли сморкать через левую ноздрю.

— Сказала же — не ешь горчицу! — Мать забрала банку.

— Не… — помотал ушами Сенька. — От горчицы мысли прочищаются, от горчицы хорошо… А работать пусть Никита идёт, а я ещё молод.

— Ничего себе молод, — хмыкнул я. — Метеорит искать ты не молод, по дорогам шатаешься целыми днями…

— Спокойно, бразер, — перебил наглый Сенька. — Метеорит — это святое, ты пойми. Если я его найду, метеорит, мы отсюда в нормальное место переедем…

— Этот метеорит уже сто лет ищут — найти не могут, а ты найдёшь сразу!

— Они все дураки, — улыбнулся Сенька.

— А ты умный? — спросил я.

— А я умный.

— А если ты такой умный, то чего же у тебя…

— Прекратите, — оборвала мать. — Прекратите собачиться. Пусть ищет свой метеорит, не трогай его.

Опять она Сеньку защищает.

А про то, что кусты рубить вредно, мать ничего не сказала. Значит, придётся идти пахать. Убить Сеньку? Или пусть живёт? В конце концов, лучше пахать, чем с каким-то муродом возиться.

— И сколько там? — спросила мать.

— Это она насчёт денег.

— Сколько?

Я не ответил, добивал рассольник, скрипел перловкой, хрустел огурцами.

— Там нормально платят, — влез Сенька. — И работа тоже… плёвая. Там Синицын бригадиром, он каждое лето ребят набирает.

— Ну и правильно, — довольно сказала мать, — ну и хорошо. Месяц-другой поработаешь, это только на пользу.

Месяц-другой. Спасибо. Месяц-другой — это значит до августа. Может быть, даже до середины августа. А мне только на пользу. Ну да, мне только на пользу.

— Всё равно летом делать нечего, — сказала она. — А через годик-другой и Сеня пойдёт работать…

— Да-да, — подтвердил Сенька. — Обязательно. Я просто жду не дождусь, как бы пойти поработать! От энтузиазма у меня даже подмышки чешутся! Мы будем вместе там работать — Никита и я, брат с братом, плечом к плечу, как Минин и Пожарский…

Мать поглядела на Сеньку с укоризной, он заткнулся. А про вчерашнюю нашу беседу не вспомнила. То ли не хотела при Сеньке говорить, то ли моё согласие устроиться на работу как-то ситуацию поменяло…

Ладно, посмотрим.

Я потребил последнюю ложку этой баланды, поднялся из-за стола, сгрузил тарелку в мойку и отправился к себе. Полежать, подумать, книжку почитать, там как раз интересное пошло.

Открыл на двадцать седьмой странице, где тайный агент Пински похитил из лаборатории консервативного профессора Блэксворта чертежи генератора Е-вибраций. С помощью этого генератора хозяева агента Пински — миллиардер Морган и президент Вайсхауэр собирались сдетонировать все взрывчатые вещества на территории Советского Союза. Прочитал восемь страниц. Профессор Блэксворт облучил Е-вибрациями американскую ондатру, американская ондатра сожрала пескаря.

Я снял с полки телефон, скрутил провода, позвонил Катьке. Дома её не было, перезвонил в музей.

— Алло? — Катькин голос был преисполнен холодного официоза, будто я пересёкся с автоответчиком.

— Привет, — сказал я.

— Слащёв… — протянула она разочарованно. — Это ты…

— Что делаешь?

— Читаю, — ответила она.

Она вообще тоже читательница. Читает. Такое нынче редко. А родители только поощряют, не нарадуются. Для Катьки специально в книжный магазин даже новинки завозят. Обычно туда только детективы завозят, ну или как грибы солить, а для неё ещё и литературу настоящую. В единственном экземпляре. Задорого.

Это потому, что тётя Шура, Катькина мама, закончила только семь классов и хочет теперь, чтобы Катька пошла дальше её. Катька уже пошла, уже девять классов одолела. И кучу книг прочитала. Спроси её, кто такой Юкио Мисима, она скажет — японский писатель, который хотел стать диктатором, а только кишки себе расстроил. Всех литературных нобелевских лауреатов знает, а я только эту, которая про Нильса и бешеных гусей сочинила. Сельма Лагерлёф. Ну и наших тоже некоторых.

И вообще она разносторонняя. Катя Родионова.

— А я тоже, между прочим, читаю, — сказал я.

— Опять «Операция „Преисподняя“»? — ехидно осведомилась Родионова. — Опять про подземные танки?

— Не, «Последняя война». Интересно. Там про это, про то, как…

— Проклятые капиталисты чуть не уничтожили мир, — закончила Катька за меня.

— Ну да. В общих чертах. Но мы вместе читаем. Можно загадать желание.

— Я загадала.

— Я тоже.

Мы помолчали.

— Слащёв, — сказала Катька через минуту, — ты работать будешь?

— Не знаю. Я сторонник свободы личности…

— Короче, если решишь поработать, приходи в музей. Там поговорим.

И нагло разъединилась. Профессор Блэксворт облучил Е-лучами русскую выхухоль, русская выхухоль сдохла.

Я рассоединил провода, заложил книжку пиковой дамой и вышел на улицу.

Сенька сидел на моём крыльце и изучал карту. У него универсальная карта — он на ней всё обозначает: крестиками — места обнаружения и захоронения своих покойничков, кружочками — места метеоритных экспедиций.

— Жаль, что ты не в Египте живёшь, — сказал я.

— Почему?

— А ты не слышал? Это же классический случай, во всех газетах писали и по телику говорили. Как в Египте метеорит убил собаку. Просто мечта настоящая. И метеорит — и дохлая собака. Вот тут бы ты развернулся!

Я рассмеялся. Сенька тоже хихикнул.

— Смешно, — сказал он. — Я гляжу, тебя вдруг на трудовые подвиги потянуло?

— А тебя? Так и будешь дохлятину по окрестностям собирать?

Сенька многозначительно улыбнулся.

— У Шахова псина болеет, — сообщил он. — Мастино неаполитано, ну Диоген, ты знаешь, синего цвета. Он старый уже, рак у него.

— У Шахова?

— У какого Шахова, у псины его. На спине опухоль с два кулака, морда белая, не жилец. Издохнет скоро. А Шахов к нему привязан, он его чуть ли не с ложечки выкормил. Он ко мне уже обращался.

— Диоген?

— Шахов, идиот.

— Да? Прямо обращался?

— Ага, — мечтательно сказал Сенька. — Прямо обращался. Говорит, если сделаешь всё по высшему классу, сто баков подгоню.

— Как это по высшему классу? — не понял я.

— Ну как, как, — как водится, значит. Могила, скромная процессия, аккуратность, элегия из магнитофона.

— На кладбище же нельзя собак хоронить, там же только люди…

Я даже оторопел немного.

— Люди… Собаки — они же тоже как люди, — изрёк Сенька, — только говорить не умеют. К тому же это… собака — друг человека, это всем известно.

Я громко постучал себя по голове.

— Сеня, ты со своим метеоритом вообще… Кто тебе разрешит на кладбище собаку хоронить?

— Мне, конечно, не разрешат, — Сенька ухмыльнулся, — а Шахову разрешат, он человек авторитетный.

Мне нечего было сказать, я промолчал. Мэр города с моим братцем собираются похоронить на кладбище складчатую синюю седую собаку. Без комментариев.

На физиономии Сеньки сияло торжествующее выражение.

— А чего он в «Ритуал» не обратится? — я попытался это бодрое настроение испортить.

Лицо брата переплавилось из торжествующего в презрительное.

— «Ритуал»! — хмыкнул он. — Лошконавты, а не «Ритуал»! Да они покойников на грузовике возят!

— А ты что, катафалк, что ли, организуешь?

Сенька загадочно промолчал, потом сказал:

— Матуха на измене, сам видишь. У нас уже одна просрочка по кредиту была! Еле отбрыкались тогда.

— А при чём здесь кредит? — не понял я.

— При чём кредит? — Сенька округлил глаза. — Ты всё-таки притворяешься или на самом деле такой барановидный?

— Ну притворяюсь. И что?

Сенька стал рассказывать:

— Батон влетел в неприятности. Во-первых, там люди пострадали, а за это по макушке не погладят, это ясно. Папашу могут вполне под суд отдать — а это расходы. А во-вторых, там ещё трансформатор сгорел. Сам понимаешь, это ещё большие расходы. И вычитать будут из его зарплаты. Да батон вообще может загреметь! Вот мать и бесится. И денег нет, и папашу посадят. Втыкаешься?

Я втыкался.

— Про Ерёминых слыхал?

Я слыхал. У нас все про них слыхали. Ерёмины взяли кредит. У нас полгорода уже взяло, модно это. Эти дураки тоже взяли, купили тачку. Ездили везде с довольными рожами. Потом пьяный Ерёмин-старший упал в канаву вместе с тачкой, сломал руку. Как-то нехорошо сломал, и нехорошо срослось. А работал он на лесопилке. А кому на лесопилке нужен криворукий? Кредит Ерёмины не отдали. Банк один раз людей прислал, другой раз прислал, потом вдруг у Ерёминых дом сгорел. Короткое замыкание вроде как. Короче, продали Ерёмины всё, что могли, в долги влезли, кредит вроде как отдали. Сейчас живут почти в землянке в Нельше.

И без машины даже.

Кредит они брали в том же банке, что и мы.

— Вижу по роже, что въезжаешь, — хмыкнул Сенька. — Как ни крути, а на трудовые подвиги тебе придётся вписываться.

— А тебе?

— А я и так вписан. — Сенька потряс картой. — Только я по-умному, а ты тупорыльно. Ты за сто баксов будешь два месяца лианы рубить, а я за один день столько нашинкую.

Тошно жить. Сенька правду сказал — я за такие деньги на самом деле буду два месяца пыхтеть. Обидно.

— Ты сам виноват, — сказал Сенька. — В жизни надо заниматься только своим делом. Иметь свою ось. Стержень. Всегда! И рано или поздно это принесёт свои плоды.

Сенька аж распух от гордости. Тоже мне, стержневик.

— Вот так, брателло, — подмигнул он.

Я думал, что сейчас скажет, что я должен брать с него пример, но он не сказал.

— А ты, я вижу, уже нашёл свою ось, — усмехнулся я. — Будешь, значит, собак всю жизнь хоронить?

— Ладно, ты не раздувайся. — Сенька свернул карту, спрятал её за пазуху. — Поможешь мне с Диогеном, а я тебе половину бакселей подгоню. По-братски. Мамке скажешь, что на подсеке загибаешься, а сам можешь со своей Родионихой…

— Молчи, придурок, в лоб дам, — предупредил я.

— Ну-ну, не очень ты… Я тебе помочь хочу, а ты сразу бычишь…

На крыльцо выполз большой красный муравей, Сенька ловко в него плюнул и принялся наблюдать, как муравей пытается выбраться из вязкого пузыря. Надо будет переписать про Сеньку, я там про него очень мягко насочинял. Теперь напишу, что он настоящий мурод. Всё исправлю на фиг.

— Есть ещё вариант. — Сенька смилостивился, выручил муравья соломинкой и отправил насекомое в одуванчики. — Есть ещё один вариант.

— Какой?

— Ну как какой? Ты же с этим теперь корешишься, как его там… Денис?

Откуда эта сволочь знает?

— Так вот, насколько я знаю, этот Денис, он это… чувачок с деньгами. Ну так и лизни поглубже…

Тут я уж не удержался, в лоб ему треснул. А этот любитель дохлятины увернулся и как в сплетение мне засветит! Я язык чуть не откусил.

Сенька в стойку ещё встал, левый кулак выставил, правый поднял к челюсти, зенки свои задрал, Майк Тайсон.

Не, я, конечно, с ним бы разобрался, я сильнее и тяжелее, но мне с мелким драться стыдно, никакой доблести нет. Если победишь — поколотил сопляка, если проиграешь — ещё позорнее…

— Давай-давай, — подмигнул мне Сенька. — Иди, чемпион, я куплю тебе пластырь от мозолей…

— Дубло ты, — сказал я. — Ничего не понимаешь.

И я пошёл. В сторону краеведческого музея.

И через две минуты меня догнала мать.

— Ты подумал? — спросила она.

Глава 6. Собака Секацкого

Метров за сто от столовки я остановился. Потому что увидел его. Увидел и сразу понял, как его на самом деле зовут. Совсем не Денис. Его зовут Упырь. Издали он очень похож на упыря. Особенно когда ест. Зубки вываливаются, а верхняя челюсть такая, будто кастетом в неё вставили. И ещё я понял.

Что мне от него не отвязаться. Никак. Что если я сейчас его пошлю подальше, то мне этого не простят.

Мать станет ходить с хромым лицом. Разговаривать со мной не будет, будет рыкать и фыркать. И очень скоро я начну чувствовать, что во всех бедах нашей семьи виноват я.

Во всех бедах. Это я послал Котлова на опору, это я высвистал ветер, это из-за меня Котлов поломался. Это я взял тупой кредит на постройку дома… И вообще.

И так далее. Я буду виноват. Она со мной почти до вокзала шагала. И всё говорила, что я должен помочь. Должен помочь, должен помочь, должен помочь, у нас проблемы, у нас проблемы…

А если я соглашусь, то она сразу станет доброй и спокойной.

Выбора нет. Говорят, что выбор есть всегда, — это не так. Выбор — это когда между чёрным и белым. А если из двух зол, это уже не выбор. Неизбежность. Я попал в состояние неизбежности. Куда ни поверни — путь на самом деле один.

Упырь.

Вряд ли этот гад сюда припёрся пообедать. Что, у него дома есть нечего?

А откуда он знает, что я тут пойду? Чутьё? Не, у него точно чутьё. Наверное, у мертвецов у всех чутьё. На живых. Зомбацкое чутьё.

Он сидел на бетонных перилах столовки и ел что-то из пластиковой тарелки. Мимо пройти было нельзя, я остановился.

Я согласился.

Выхухоль сдохла.

Сел рядом с ним на перила, подавился бы он, что ли, так нет, не подавится.

— Вкусно? — спросил я.

— Угу, — промычал Упырь.

Я заглянул в тарелку. На самом деле плов, на самом деле вкусно, — во всяком случае, выглядит. Повара у нас хорошие.

Упырь выловил из тарелки кусок мяса с жиром, слопал, не поморщился. Даже Вырвиглаз и тот бы трижды подумал. А Упырь не подумал. Принялся подбирать со дна рисины.

— Меня ждёшь? — спросил я.

— Угу.

Он покончил с пловом, выкинул тарелку в урну. И вилку туда же.

— Зачем ждёшь?

— Как зачем? — Упырь вытирал пальцы салфеткой. — Ты же сам… ты же сам хотел…

— Чего это я хотел? — с подозрением спросил я.

— Ну как… Мне папа сказал, что ты хочешь со мной подружиться…

Упырь шмыгнул носом, наверное, аллергия. А может, простудился.

— Я хотел с тобой подружиться?

— Ну да…

И в самом деле. Я всю жизнь хотел с ним подружиться. Мечтал просто. Ну. Ладно. Ладно, сволочи, сами…

— А ты вообще кто?

— Я Денис… — растерянно пробормотал Упырь.

— Ах, Денис! — Я изобразил лёгкую радость. — Что же ты мне ничего сразу не сказал!

— Я сказал… Мы же вчера встречались…

— Вчера? — Я почесал голову. — Ну да… Там я тебя толкнул, кажется… Но ты сам виноват. Видишь ли, у нас тут какой-то дурак объявился. Подходит ко всем, знакомится. Ну, и общественность взволнованна, короче… А ты что тут сидишь?

— Да вот… Тебя жду. И обедаю.

— Я в музей, — сказал я. — Ты пойдёшь?

— Пойду.

Ну конечно, он тоже пойдёт. Урод. Жаба. Сволочь. Гад. Тварь. Жаба. Уже было. К тому же жабы — у Вырвиглаза.

— Ну и лады, — сказал я. — Там Катьке поможем, ей какое-то коромысло надо перенести, она одна не справляется.

Упырь кивнул. Мы двинули в сторону музея. По Любимова, потом через парк до Советской, а там уже прямо.

Музей — одно из двух последних построенных в нашем городе зданий, новее лишь налоговая. А так они очень похожи, только на музее нет спутниковой антенны. Музей в хорошем состоянии и внутри и снаружи. Это потому, что им заведует Озеров. Он наш местный олигарх, у него пять магазинов и две заправки. При этом он зоологический патриот и потому спонсирует местную культуру: музей, краеведческий кружок, участников исторических олимпиад.

К вместилищу культуры от Советской вела короткая, но вымощенная настоящим булыжником дорожка. Вход перегораживал полосатый, как в фильмах про Пушкина, шлагбаум, а рядом со шлагбаумом возвышалась тоже косополосатая караульная будка. Гренадёра, правда, в ней не было, была банка для пожертвований. Довольно заполненная — многие хотели сделать Озерову приятное, посягнуть же на банку не решался никто.

Мы обогнули шлагбаум по правому флангу (тоже специальная дорожка имелась), поднялись на резное крыльцо. Я толкнул тяжёлую купеческую дверь, звякнул колокольчик.

Музей описывать не буду. Обычный краеведческий музей. Оглобли, блестящие самовары, чёрные утюги, рыжие фотографии, простреленные немецкие каски времён войны, в отличном состоянии пулемёт, штыки, другая амуниция.

Чучело лося.

В общем, интересно, но второй раз прийти не хочется. Вот и сейчас народу было мало. Никого. За исключением Родионовой.

Катька сидела в антикварной качалке с лупой в руке и изучала предмет, по виду напоминавший старый ржавый арифмометр.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуйте, — прошептал Упырь.

Катька махнула на нас рукой и шикнула.

— Ты тут бывал? — спросил я Упыря.

— Нет.

— Ну так посмотри, поброди. Тут много интересного. Подкова восемнадцатого века, ознакомься…

— Хорошо.

Упырь отправился осматривать экспозицию.

— Руками только ничего не трогать! — рыкнула вслед Катька.

Упырь энергично покивал.

Я подошёл к Катьке поближе.

На столе рядом с ней лежал старый альбом. Фотографии вафельного цвета. Две маленькие, одна большая. На маленьких какие-то тётки с постными скуластыми лицами, большая поинтереснее. На ней был изображён мужчина в сапогах, в галифе, в сюртуке, в охотничьей шляпе и с ружьём на плече. Лицо такое барское и бородка ещё.

— Что за баран? — спросил я. — Прадедушка Родионов?

— Сам ты баран. — Катька ткнула меня бесценным арифмометром. — Это же сам Секацкий! Он был первым краеведом, ещё в тысяча девятьсот третьем году. Он сам наблюдал падение метеорита и возглавил первую экспедицию…

— Да знаю, знаю, — перебил я.

У нас все Секацкого знают, Секацкий для нас как Миклухо-Маклай для аборигенов. Если бы он тут подольше прожил, его у нас, наверное, съели бы из уважения. Хотя Миклухо-Маклая, кажется, не съели, это Кука съели. Хотя, может, их обоих съели, давно дело было.

Короче, в конце позапрошлого века Секацкого сослали в Костромскую губернию за какие-то листовки, но в самой Костроме ему тоже нельзя было жить, и он жил у нас. Ну и тут его увидел, метеорит то есть. Некоторые считают, что Секацкий тут даже втихаря женился и у него два сына родились. Точно это неизвестно, но Секацких у нас три двора, и в нашей школе ребята тоже учатся. Сначала они жутко фамилией своей гордились, потом к нам девушка приехала на педпрактику, она в русском языке хорошо разбиралась. И сказала, что то ли по-украински, то ли по-белорусски «сечь» — это «чикать». И фамилия «Секацкий» очень похожа на фамилию «Чикатило». Нашим школьным Секацким после этого туго пришлось, дразнили их здорово. Ну, сейчас уже забыли все, и снова они гордятся. Даже лучше им стало — побаиваться стали. Кто их знает, чего выкинут. С такой-то фамилией.

— Скопировать фотку можно? — спросил я.

Катька кивнула в сторону аппарата. Сделаю копию, потом при случае Сеньку шантажну. Это ценная информация, я никогда ещё не видел его фотографии. Я вообще не подозревал, что у Секацкого есть фотография, это ведь сто лет назад было. А оказывается, есть.

Я постучал ногтем по фотке и спросил:

— А ты что, тоже метеоритом интересуешься?

Катька фыркнула.

— Я интересуюсь историей нашего края, — сказала она важно. — А метеорит — часть истории. Не самая важная, но, безусловно, яркая. И наш краеведческий кружок в своих планах имеет изучение…

— А это что? — Я указал на прибор. — Арифмометр Секацкого? Если ты думаешь, что это на самом деле арифмометр Секацкого, то сильно ошибаешься. Арифмометр позже изобрели, информатик тогда рассказывал…

— Это ты ошибаешься, — усмехнулась Родионова. — Во-первых, информатик говорил, что это внедрили арифмометр в двадцатом веке, а изобрели его ещё в восемнадцатом. Так что этот вполне может Секацкому и принадлежать. Но дело в том, что это вообще не арифмометр Секацкого. Это шагомер Секацкого.

Откуда ты знаешь, что именно Секацкого?

— Смотри.

Катька повернула шагомер, и я увидел.

П. Ф. С. Гравировка на дне.

Пётр Фомич Секацкий.

— И что это даёт? — поинтересовался я.

— Многое даёт. Секацкий был пунктуальным человеком, в каждом своём путешествии он вёл дневник. И отмечал, сколько шагов он прошёл. Вот погляди, на циферблате отмечено девятнадцать тысяч шагов. Значит, он прошёл примерно десять километров. Если учесть, что расстояния принято измерять от почтового отделения…

— А может, наоборот? — предположил я. — Может, это не от почтового отделения, а от какой-нибудь одному ему известной метки? От какого-нибудь камня. Или дома. Или даже от дерева. Так что твои девятнадцать тысяч шагов ничего не значат. На сто процентов не значат. И нечего в лупу глядеть.

— Почему это не значат? — Катька отложила лупу.

— Рассуди здраво. Десять километров — это не расстояние. В радиусе десяти километров тут уже по двадцать раз всё обыскали. Так что он наверняка отмечал шаги от какой-то тайной отсечки.

Катька задумалась. Я огляделся. Упырь куда-то запропастился, не было его видно, может, в бочку какую залез. Хорошо.

— Возможно, ты и прав, — сказала она. — Возможно…

Она захлопнула альбом, взяла под мышку шагомер, проследовала к укрытому за печкой сейфу и спрятала в нём добро. Ключ повесила на шею. Пахло сушёным лосем, пахло веками.

— Ты же не ищешь метеорит, — напомнил я.

— Разумеется. — Родионова вернулась в кресло. — Я не маюсь дурью. Однако мне дорога истина. Николай Иванович планирует скоро небольшую экспедицию — чтобы раз и навсегда решить метеоритный вопрос. У нас будут спецназовские миноискатели. А потом, в августе…

— Где ты, интересно, возьмёшь спецназовские миноискатели? — спросил я.

— Николай Иванович возьмёт, — ответила Катька. — И карты тоже. Аэрофотосъёмочные карты. Так что мы раз и навсегда…

— Ладно, — мне надоел весь этот разговор, — раз и навсегда, значит, раз и навсегда. Ты что-то там насчёт работы говорила?

— Ну да, говорила. На подсеку пойдёшь? Отец тебя может к Синицину устроить, ему ребята нужны. Работа плёвая — кусты от дороги относить. Мужики, значит, пилят…

— А я отвожу, — закончил я. — Понятно. Сколько платят?

— Тысяча четыреста двадцать рублей. Зато работаешь до обеда, потом свободен.

— А справку надо? Ну, медицинскую?

— Да зачем тебе справка? Ты не в лётчики записываешься, а кусты относить. Вали без справки. Сегодня ещё успеешь. Сегодня успеешь, завтра будешь топориком тюкать.

— А ты почему, кстати, сама на отработку не ходишь? — спросил я. — Трудовой фронт, между прочим, оголён. Я вот надрываюсь лично, нам всем не хватает твоего крепкого плеча.

Странно. Когда поблизости оказывается Катька, у меня пробуждается несвойственное мне красноречие. И даже наглость какая-то. И так с пятого класса, между прочим. Рядом с Катькой во мне просыпался просто скрытый Вырвиглаз какой-то.

— Какая жалость… — Катька зевнула. — Я прогуливаю отработку… Теперь, наверное, я получу по труду… четыре.

«Четыре» она сказала с таким выражением лица, с каким некоторые девочки говорят «навоз».

Я вспомнил про навоз и тут же вспомнил про Упыря. Оглядел музейные пространства. Упырь стоял возле дальнего окна. Разглядывал что-то тёмное, кажется, тоже какое-то чучело.

— Чего это там? — кивнул я.

— Это твой друг, — ехидно ответила Родионова.

— Не, на четвереньках который?

— Твой друг на четвереньках?

— Хватит в остроумии упражняться, Катерина. Что за барсук?

— Это собака.

Я удивился. Никогда не думал, что из собак делают чучела. Хотя нет, делают. Из Белки и Стрелки сделали почётные чучела. Может, эта собака тоже космическая? Ну или какая другая выдающаяся. Может, она полицейского спасла?

— Эта собака космическая? — спросил я. — Или полицейского спасла?

Не знаю пока, Иваныч вчера только привёз. Говорит, музей какой-то в области закрыли, экспонаты по дешёвке продавали. Вот он и купил собаку эту. Машинку «Зингер», ещё чего-то купил. Не знаю, что в этой собаке такого уж выдающегося?

Внутренний Вырвиглаз подсказал: «Она, наверное, золотом гадила», но я его обуздал, взял за кадык.

— Это что, собака самого Секацкого? — спросил я.

— Нет… — растерянно пробормотала Катька.

— А почему, собственно, нет? Надо смотреть на мир шире. Скажите, что это его собака. Что с помощью этой собаки он отыскал метеорит. Но собака вдохнула слишком много радикалов цезия, отравилась и умерла. И попала в болото, где была законсервирована. Как мамонт.

— Мамонт… — как-то заоблачно сказала Катька, я услышал в её голосе некую мечтательность.

Найти мамонта — вот мечта каждого краеведа.

— Так вот, мой новый хороший друг… Он это… бывалый человек. Весь мир объездил. Тонкий знаток кухни. Он пробовал мамонта.

— Мамонта?

— Угу, — подтвердил я. — Разумеется, не свежего. Японцы покупают у камчадалов замороженных мамонтов и подают их в дорогих ресторанах. А он с отцом в Японии был.

— А кто у него отец?

— Чеков.

— Из СМУ?

— Угу.

Катька поглядела на Упыря с интересом, подумала немного и направилась к нему. И я.

— Ты что, на самом деле мамонта пробовал? — спросила она.

— Мамонта?

— Ну да, мамонта.

— Да не… А это кто? — Упырь погладил чучельного пса по голове.

— Это Вито. Ньюфаундленд. Собака самого Секацкого!

Мой персональный Вырвиглаз опять рвался наружу.

— Да? — Упырь аж присел перед псом, заглянул в пуговичные глаза. — Честно?

— Честное краеведческое, — поклялся я.

— Так, значит, ты не ел мамонта? — Катька была разочарована.

— Не ел…

Родионова утратила к Упырю интерес и вернулась к себе за стол.

— Слащёв, греби сюда.

Я подгрёб. Катька достала карандаш, постучала по столу.

— Значит, так, Слащёв, всё просто. Дуй к коммунальщикам, найди там Синицына и впишись. И завтра с утра можешь заступать.

— Как это завтра? — не понял я. — У меня завтра отработка…

— Дикий ты человек, Слащёв. Ты что, ничего не знаешь?

— Не знаю…

— Ну так знай. — Катька заложила карандаш за ухо. — Все, кто устраивается на настоящую работу, могут на отработку и не ходить.

— А оценки?

— С оценками всё тоже в порядке. Есть договорённость с роно: те, кто устраивается летом на работу, получают повышенные оценки. Приучают подрастающие поколения к труду! Главное — справку принести. Усёк?

Я усёк.

— Или ты уже передумал? Не хочешь работать?

— Почему не хочу, хочу…

— Я тоже хочу, — вдруг сказал Упырь.

Оторвался от околоземного пса и прибыл к столу.

Сначала я не понял. Я подумал, что он собаку эту чучельную хочет. Приобрести с невнятными целями. Может, там родственный дух ощущает или ещё что и мечтает украсить ею свою спальню.

— Хочешь заиметь дохлую собаку? — спросил я. — Это без проблем. Ты про братана моего слыхал?

Упырь помотал башкой.

— Его Череп зовут, он таких собак как раз собирает. Дохлых. Кошек ещё, ежей, зайцев. И фарширует… То есть это… чучела делает. Хобби такое. Когда он свежую собаку найдёт, я тебе скажу обязательно…

— Я хочу на подсеку.

Мне показалось, что я ослышался. Лось пах сильно, от этого можно ослышаться.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

Так, на всякий случай спросил, для общего порядка.

— Хочу на подсеку, — повторил Упырь.

— Ты что, дурак? — Катька даже повернулась в его сторону.

— Почему дурак? — не понял Упырь.

— Да, почему дурак? — влез я. — Человек хочет работать, это же здорово. Тебе в школе что говорили? Только труд сделал из обезьяны человека.

— Вот вы на работу и рвётесь? — хихикнула Катька.

— Куда идти надо? — мрачно осведомился я.

— Я же уже сказала, идите в коммунхоз, там вас оформят.

— А документы?

— Какие документы?! — рявкнула Катька. — Вы вообще кто, чтоб документы иметь? Идите и оформляйтесь. Я не пойму, вы что, решили мне на нервы воздействовать? Мешать мне пришли?

— Мы это… там… — как-то нелепо пробормотал Упырь.

— Валите отсюда! — заорала Катька.

Мы удалились. В смысле я удалился, ну и этот за мной. Я со злости перепрыгнул через шлагбаум, Упырь обогнул его сбоку.

— Зачем тебе работать? — спросил я. — У тебя что, денег нет?

— Есть. Просто интересно.

— Интересно работать?

— Ну да. Я ещё не пробовал. Нет, я работал, конечно, но не по-настоящему, не за деньги. Я был волонтёром, мы мусор убирали с городских улиц. Потом мы ещё за животными присматривали, одежду тоже собирали для больных детей, только всё это не за деньги, а просто…

Болтун, подумал я. Как Вырвиглаз. Только тот врёт, а этот просто треплется, бла-бла-бла, короче, все кровопийцы друг на друга похожи.

Так что поработать по-настоящему будет интересно очень…

— А папашка твой не воспротивится? — спросил я.

Упырь промолчал. Не, он точно дурак. Питается в столовой пловом, хочет на работу устроиться. Повезло мне.

— Ну смотри. Как хочешь. Пойдём.

Больше в этот день ничего интересного не произошло. Мы устроились на подсеку. Документов у нас на самом деле не спросили, Синицын меня знал, вернее, отца моего. И Упыриного отца тоже, видимо, знал. И он тоже с сомнением поглядел на Упыря, словно тот не уродцем был мелким, а снежным человеком из Кологрива, которого многие видели, а записываться в трудовой отряд этот человек пришёл вдруг к Синицын у.

Нас записали, велели завтра к восьми приходить на хоздвор в сапогах, остальное выдадут. Ещё бы они не записали! За полторы штуки кто впряжётся? Да ещё летом! Даже самые распоследние бомжи не работают. Это и понятно — пошёл в лес, набрал лисичек, сдал — и полторы штуки в день можно огрести.

Но лисички пока ещё не в росту.

— Ты что будешь делать? — спросил Упырь. — Ну сейчас, вечером?

— Ничего. Голова болит. Двину домой, натрусь лимоном.

— Лимоном?

— Лимоном. Корками. Натру виски, это здорово помогает. И спать лягу на правый бок.

Хочешь, пойдём ко мне. У нас ещё вещи не разобраны, но телик уже стоит, чего-нибудь поделаем…

— Я же говорю, голова болит. И вообще, надо до завтрашнего отдохнуть хорошо. Так что давай.

Мы разошлись. Конечно, у меня совсем не болела голова и к терапии цитрусовыми я совсем не хотел прибегать. Но домой всё равно пришлось вернуться. Сейчас там самый сезон — мать ещё не пришла с работы, Сеньки наверняка тоже нет, отец в больнице — тишина и свобода. Лучше дома побуду, почитаю разную чушь. Так спокойно. Я ускорил шаг и скоро был уже дома. Перелез через забор и пробрался к себе. Достал из-под кровати ящик, из него тетрадку, тихонечко влез на чердак и устроился возле трубы — мне нравится находиться рядом с кирпичной кладкой, старый кирпич вкусный — отломишь кусочек, сжуёшь, и на душе легко. А в детстве я вообще мог полкирпича срубать за милую душу.

Я открыл тетрадь.

Сначала хотел про бабушку свою написать, она у меня на очереди, но потом передумал, написал:

«Катя Родионова».

Собирайте друзей.

«Катька Родионова.

У Катерины естествоиспытательский ум. Она любит отыскивать новое, что-то систематизировать, записывать мелкими буквами в амбарные книги. Из таких получаются Софьи Ковалевские или даже Марии Склодовские-Кюри.

В пятом классе она составила грибную карту. Причём не сама составила, леса она не облаживала. Она просто обошла всех известных в городе грибников и долго их уговаривала раскрыть заветные местечки. Она послала эту карту на областной конкурс исследователей и заняла первое место. А карта потом стала очень популярна и теперь есть в каждом доме. Даже у нас.

Катька на этом не остановилась, наоборот даже. У неё какое-то жжение научное возникло, она стала бегать в кружки разные, книги стала читать. У нас немного кружков, Катька во всех занималась.

Потом она на очередном своём каком-то конкурсе выиграла компьютер. И с тех пор она стала ещё умней.

Мы с ней познакомились в третьем классе. Меня к ней посадили. Она была отличницей, а я слишком длинным, поэтому нас определили за предпоследнюю парту. На последней парте сидел Майер, он потом уехал. Маейр тогда поймал стрекозу, привязал её за нитку и спрятал в спичечный коробок. А нитку наружу вывел. Потом привязал эту нитку за волосы Катьки и выпустил стрекозу. Стрекоза взлетела и потянула за собой Катькину причёску.

Катька испугалась и завизжала. Все засмеялись, а я повернулся к Майеру. Повернулся я как-то неудачно, и рука моя попала прямо ему в нос. То ли нос у него был слишком нежным, то ли повернулся я слишком шибко, кровь потекла. Майер рассердился и набросился на меня прямо на уроке. Мы здорово подрались.

А Катька решила, что я это из-за неё. Так мы и стали дружить. Хотя это, конечно, нельзя назвать настоящей дружбой. Мы никуда вместе не ходим, не приглашаем друг друга на дни рождения, даже на разных партах сидим уже давно. Просто иногда разговариваем. Но почему-то ни с кем из других девчонок я вообще не общаюсь. Ну только „здравствуй“ — „до свидания“.

Катька интересная. У них вся семья интересная. Мать рыбу зимой удит, отец раньше был автогонщиком, но не простым, а на грузовиках. Брат — вообще всем известная личность. Пятак Родионов. Рокер, предводитель уже почти культовой группы, большой талант. А другой брат — боксёр, всему городу навешивает, Сенька к нему в секцию ходил. Говорят, у них дядя троюродный вообще космонавт. Только у него какая-то другая фамилия.

И дома у них всё время необычные какие-то вещи водятся, мне Вырвиглаз рассказывал — он там был с делегацией поклонников Пятака. Корабли в бутылках, самодельные электронные часы, панцирь зелёной черепахи, ещё многое другое. Есть даже настоящий скелет.

Катька — очень активная девочка. Я читал в журнале, что люди делятся на активных и вялых, у которых не хватает энергии. У Катьки энергии через край. Она всё время куда-то бежит и что-то делает.

А на самом деле Катька тоже ищет метеорит. Она об этом не говорит, но я-то знаю. И совсем не для того, чтобы что-то развенчать и поставить точку. Я в этом больше чем уверен».

Ну и опять — только «Катя Родионова», больше ничего. Говорят, что, когда рядом нечистая сила, даже молоко скисает. А мой друг Упырь…

Мой друг — упырь.

Ладно.

Глава 7. Дистанционный нокаут

— Привет, Спартак, — хихикнул Сенька на следующий день, с утра.

Я промолчал. Сенька чистил ботинки. Тщательно, полировал бархоткой, наносил воск, снова полировал, снова наносил, подогревал свечой, гляделся в своё отражение. Видимо, в ближайшее время намечались большие похороны, видимо, шаховский Диоген на самом деле был плох. Близок, близок День «С».

— Не, ты не Спартак, — продолжал глумиться Сенька. — Ты Петрушка. Дворовый мальчик князей Шереметевых…

— Почему мой брат такая сволочь? Потому что потому. Ладно, поглядим. Главное — держать себя спокойно. Не поддаваться на провокации.

— Куда ботиночки надраиваешь? — спросил я в ответ. — Косари забили зайца? А, нет, это, наверное, птичий грипп. Резня в курятнике, есть где разгуляться.

— Евлампий, — не унимался Сенька. — Дворовый мальчик Евлампий. Барыня отправила его в москательную лавку, купить полфунта олифы…

— Коровье бешенство, говорят, надвигается, — я тоже не отступал. — Ты запасся материалом? Труды предстоят немалые…

— Ты Герасим! — Сенька гляделся в свой ботинок. — Госпожа велит бросить в прорубь её никчёмную чихуахуа, ты бросаешь, потом всю жизнь страдаешь по утопленной собачке, ты видишь в ней родственную душу…

— По утопленным собачкам ты у нас большой спец.

— Нет, ты не Герасим, ты гувернант! Как там у Пушкина… «Мосье француз, Трике убогой…» Это ты — Трике убогой.

— А ты — вонючий гробовщик.

Умные аргументы я утратил, и мы замолчали. Отдохнули.

Сенька оставил в покое свои ботинки, бережно поставил их на подоконник. Выхватил из карманчика зеркальце, погляделся, остался недоволен причёской. Куда-то он явно собирался сегодня, наверное к мэру. Проведать здоровье Диогена. Собачки. Ну-ну.

— Идёшь работать, как я погляжу? — ухмыльнулся Сенька. — Это хорошо. Что на первую зарплату купишь? Цветы мамашке, костыли папашке?

Я не ответил. Не сказав ни слова, я отправился на работу, а по пути у меня возникла смешная идея. Роскошная такая, я сам себе хихикнул даже. И обдумывал эту идею на протяжении всей дороги.

Упырь уже поджидал меня. Не возле коммунхоза, на полпути. Околачивался у десятого магазина, смотрел, как разгружают хлеб. Меня завидел ещё издали, замахал рукой, не удержался, побежал навстречу. И никакой трещины в асфальте не нашлось, никакой вулкан не проснулся, сбоку не вылетел на полной скорости спасительный грузовик, вертолёт не потерял управление, видимо, ещё время не пришло.

— Привет! — воскликнул Упырь, точно брата своего увидел, украденного цыганами ещё во младенчестве.

Сапоги на нём были красные. На Упыре. Но не резиновые, а кожаные.

— Здорово, — сказал я. — Репеллентом намазался?

— Чем?

— Мазюкой от клещей. Знаешь, такие, энцефалитные. Один укусит — и всё, паралич мозга.

Упырь почесал шею. Будто к ней уже присосались.

— Ладно, не дёргайся, — успокоил я. — У меня у самого мазюки нет. Да и шанс поймать клещей в наших местах мал. Натрёмся бензином, они и не полезут. Давай поторапливаться, уже полвосьмого, косильщики уже собрались…

Возле коммунхоза мялась небольшая толпа. В полуготовности. Возле забора скучал «газон».

— Ого! — восхитился Упырь.

Вообще контингент был обычный для подобных сфер производства. Если говорить, как в телевизоре теперь говорят, люди с альтернативным родом занятий. Бомжары и всякие маргиналы подмостные. Ну как если бы в наш городок вдруг забросило из шестнадцатого века корабль с флибустьерами, и они решили немного подработать в привычной для себя сфере — помахать слегонца мачете. На неподготовленного человека это могло произвести впечатление, на меня нет, я ездил в пригородных поездах.

— Это наши коллеги, — сказал я. — Не бойся, они уже давно откинулись.

— Откуда откинулись? — не понял Упырь.

— С зоны. Да шучу, шучу, обычные алкаши, тихий народ. Если что, кричи. У тебя телефон какой?

Упырь достал телефон. iPhone. Дорогая, а главное, красивая штука. Не для наших местностей.

— Лучше спрячь, — посоветовал я. — И больше не бери с собой, здесь тебе не Канада. Упрут. И тебя, и сотик.

Упырь послушно спрятал аппарат. Мне не жалко было ни телефона Упыря, ни его самого, просто если бы у него спёрли этот телефон, то наверняка начались бы всякие разборки. И на меня бочару вскатили бы, я ведь за ним присматриваю.

Мы подошли ближе, устроились на старых шпалах возле забора и стали ждать. Из конторы коммунхоза слышался костяной звук — бригадир Синицын играл на бильярде. Флибустьеры курили такие плохие сигареты, что от них у меня даже на расстоянии начинало горло заворачиваться. Хорошо хоть недолго — шаровое бумканье стихло, и бригадир появился на пороге. Выглядел он помято.

— По машинам! — крикнул Синицын.

Флибустьеры забросили на плечи бензопилы и с лязгом шагнули к «газону». И разом из флибустьеров переделались в банду кинематографичных убийц, предпочитающих мачете более современные способы расчленения. Мы добрались до машины последними, и нам, конечно, достались самые поганые места — на колёсах. Любая колдобина отзывалась в позвоночном столбу. Хорошо, что ехали недолго и всё по асфальту.

Федеральную трассу уже давно строят, но никак не построят. То асфальта не хватает, то щебня, то ещё какой дряни строительной. Поэтому за время простоев вокруг трассы разрастаются всякие молодые берёзы-осины, их надо рубить. Каждый год.

Работа простая, как Катька и сказала. Убийцы топорами и пилами калечат кустарник, а мы с Упырём его относим подальше и собираем в кучи, потом сгниют. А может, не сгниют, может, японцы купят. Японцы вообще к нам давно подбираются, у нас для них много интересного. Целая река топляков. Целый Эверест шишек. Я уж про опилочные дороги молчу. Есть у нас такая древнерусская традиция — высыпать опилки на просёлочные дороги с целью улучшения прямоезжести. За десятилетия прения и трамбовки все эти опилки уже сами по себе переработались почти что в целлюлозу, можно просто её собирать. А у нас этих дорог километры. И Неходь ещё, одной Неходи на всю Японию хватит. Администрация города всё ведет с японцами переговоры, но никак не может договориться. В цене не сходятся. Ну да это не моё дело.

Мы с Упырём оказались самыми молодыми работягами, остальные были все мальчонки предпенсионного возраста, — скорее всего, их сюда с биржи труда подогнали. Я сразу взял хороший темп и заставил себя почувствовать к работе интерес, сказал себе, что не дурью маюсь, а занимаюсь важным и полезным делом. Когда работаешь с интересом, то время течёт гораздо быстрее. А потом мне ещё Упыря хотелось замотать. Замотать, чтобы он вернулся сегодня домой, раззудил бы болящие плечи, подумал бы хорошенько и решил, что завтра ему на труды выходить не стоит.

Я вообще поражался, конечно. Ну, что этому барану в голову пришла идейка поработать, это понятно. Такому дурню, наверное, ещё и не такое придумывается. Но куда его родители смотрят? Если бы я был Чековым-старшим, то своего сына ни в жизнь не отпустил бы на такую кретинскую работу, да ещё в компании с социальными отбросами. Я бы его вообще на работу не пустил, он у меня лучше на ядерного физика обучался бы. Хотя, может, это такой воспитательный ход. Вон по телику показывают, что в Америке даже детишки миллионеров пашут в фастфуде, так что вполне реально, что упырские предки тоже на таких позициях стоят. Воспитание трудом. Трудишься за копейки и ценишь папашкины миллионы.

Но в целом, конечно, мрак.

Проработали мы четыре часа, до обеда, как положено, затем Синицын отвёз нас в город и вывалил в центре. У меня болели руки и спина, очень хотелось есть, а ещё хотелось поваляться на койке. Упырь снова принялся приглашать меня к себе в гости, но я сказал, что надо идти к отцу в больницу. Он отвязался, больной папаша — святое.

Ни в какие больницы я, разумеется, не пошёл. Но и домой не пошёл, отправился в центр. Надо было развернуть придуманную ещё утром комбинацию.

В центре нашего городка царит настоящее захолустье. Вообще, если честно, то у нас везде, конечно, захолустье, в центре это просто острее чувствуется. Если долго там гулять, то приходишь в странное состояние, описанное многими писателями, даже в книге «Последняя война» есть такое описание. Там профессор Блэксворт, устав мучить грызунов, ящериц и другую мелкую тварь, отправляется в Оклахому, туда, где он в детстве бегал меж золотых полей и запускал американского воздушного змея. И, увидев развалины своего семейного гнёздышка, он чувствует, что время исчезло и будто бы он оказался вне пространства, отрезанный от жизни непробиваемой стеной…

Вот и у меня такие же ощущения возникают. Наверное, оттого, что в сердце города нет никаких новых магазинов, никаких ярких вывесок, а есть много всего из прошлого века. Два жёлтых двухэтажных дома, построенных ещё пленными немцами. Пустырь на месте старого сгоревшего райсуда. Гостиница времён феодальной раздробленности. Множество давно брошенных сараев, которые прогнили так, что уже не горят, а сносить их некому. А страннее всего старая железобетонная штука, на которую вешали раньше всяких героев труда, а теперь там только всякие надписи сомнительного содержания. В основном с негативными характеристиками девушек, проживающих за линией. Рядом площадь, на которой даже нет до сих пор асфальта, а вокруг всякие учреждения, тоже все с каким-то замшелым духом и с не менее замшелыми вывесками.

Когда к нам заносит кого-то из Москвы или из Питера, то они смотрят на эти вывески и начинают оглядываться — проверяют, где они. Здесь или в каком-то другом уже времени. «Райпос», «Райбыт», «Гортоп», «Фооро». Я сам, когда это «Фооро» увидел, обалдел немного, потом папашка мне объяснил, что это всего лишь «Филиал областного общества рыболовов и охотников».

А ещё железная дорога рядом.

И здесь так бывает — приходишь, погуляешь вокруг сараев, посмотришь на железную дорогу немного, потом глядишь — уже полтора часа тю-тю.

Я сегодня бродить не стал, забрался в кусты между «Культтоварами» и библиотекой. Отсюда хороший вид — вся площадь на простреле, и сберкасса, и гостиница, и дом быта, то есть «Райбыт». Сити, одним словом, жизнь кипит. Вот и сегодня кипеж возле сберкассы наблюдался, народ что-то делил, гудел, пенсионеры бодро бились клюками и вцеплялись друг другу в глотки. Пенсия, однако. Это я шучу немного, сегодня клюками не бились, до пенсии ещё две недели. Да и наблюдал я в основном за гостиницей.

Гостиница — учреждение многопрофильное. Сама гостиница уже давно только на втором этаже, а на первом разные радости жизни обосновались. Две парикмахерские, компьютерный клуб, клуб трезвенников «Оптималь», похоронное бюро, телеателье, много другого. Ждать мне пришлось недолго, примерно через двадцать минут на пороге гостиницы образовался мой братик. Я правильно рассудил — парикмахерская начинает работать в полдень, Сенька мимо неё сегодня не пройдёт.

И он не прошёл.

И выглядел на все сто двадцать. Строгий серый костюм, строгие чёрные очки, ботинки блестят так, что через площадь слепишься, даже трость. Интересно, откуда у него трость?

Он немного покрасовался на крыльце, вальяжно поглядел на часы, затем направился вдоль улицы Крупской. Я выбрался из кустов и как бы невзначай со своим родственничком столкнулся. Будто случайно, только что лбами не стукнулись.

Сенька недовольно поморщился.

— Хорошо выглядишь, — я принял инициативу. — Куда ковыляешь? Проведать здоровье долгожданного пёсика?

— По делам, — не раскололся Сенька. — По делам, знаешь ли… А ты как? Норму-то справил?

Я покивал.

— Ясно. — Сенька поморщился. — Работа и труд, кирколопата… Впрочем, это твоё дело. Куда после смены? Домой или к барину?

Сенька поглядел на часы.

— Смотри, опоздаешь, барин не одобрит… Ещё высечет, не ровён час, сгоряча-то… Шпицрутенами. На конюшне.

Я сдержался.

— Ладно, Фрол, беги, — подмигнул мне Сенька. — А то ещё на самом деле влетит. Плёткой-семихвосткой…

— Да ты за меня не волнуйся, — успокоил я. — Я успею. Совсем забыл тебе сказать, кстати, я тут недавно в музее был нашем.

— Лося нюхал?

— Кто лося не нюхал? — меланхолично вздохнул я. — Только лось тут ни при чём, я тебе про другое хотел сказать. Так вот, брат мой, в музее выставлена собака Секацкого.

— Живая? — иронично спросил Сенька.

— Дурак, что ли? Живая… Чучело, конечно. Такое… чучельное.

— И что? — насторожился Сенька.

— Что, что — я же тебе русским языком говорю: собаку Секацкого нашли. Стоит себе в музее. Ньюфаундленд.

— Разве у Секацкого была собака? — не поверил брат.

— Была, — врал я. — Конечно, это всё пока в тайне держится — она у них как неучтённый экспонат проходит. Но Катька мне рассказала, что это точно псина самого Секацкого — её Озеров где-то выкупил…

— А кроме собаки? — прищурился Сенька. — Кроме собаки, ничего больше не нашли?

— Не знаю, — равнодушно сказал я. — Сам узнай. Ошейник, кажется, ещё там есть…

Тут я вспомнил про комод на чердаке, про ошейник в этом комоде, улыбнулся и подумал, что моё враньё стало неожиданно обрастать правдоподобием. Так, кстати, часто случается: чего-нибудь от души прогонишь, а потом вокруг этого вранья начинает всё организовываться как бы само собой. Правда, я не знал пока точно, зачем я всё это придумываю, но это был вопрос девятнадцатый.

— Ошейник, говоришь… — скучно промурлыкал Сенька, но я понял, что он заинтересовался.

Клюнул. Он всё-таки ещё молодой, хотя и такой умный вроде как.

— Ошейник пока не выставляется, пока в фондах хранится. Сам понимаешь, такую вещь не будут просто так выставлять, чтобы каждый дурак пришёл и посмотрел… Он пока в сейфе лежит. Но Катька мне уже показывала…

— Ну и?!

— Ошейник как ошейник. Тяжёлый, железный. Изучат и на пса приладят. Скоро.

Сенька задумался и стал с сомнением смотреть вдоль улицы Крупской.

— Очень интересная информация, бразер, очень интересная, — сказал он. — Спасибо, можешь идти…

— Сам можешь идти, — огрызнулся я.

И отправился домой. Больше всего мне хотелось сделать две вещи. Во-первых, всё-таки пообедать, физический труд — он голод вызывает. Во-вторых, мне хотелось подумать. Про то, что со мной произошло. На трезвую, то есть на спокойную голову. Я сказал себе, что думать не буду, но сейчас вот я вдруг понял, что не получается, начал думать ещё по пути домой, плёлся по Любимова и медленно наливался злобой.

Я догадывался, как всё это происходило, как мать и отец всё решали. Они так решали: «Из двух зол выбирать следует меньшее, а он всё равно ничего пока не понимает…» — ненавижу все эти народные мудрости.

Когда я начинал это представлять, ну, как они сидят и всё планируют про то, что я должен с этим гнилорожим дружить… Картина возникает в таких мелких и гадких подробностях, что я даже…

По-настоящему злиться нельзя. Во всяком случае, слишком часто. Можно заболеть. Вот взять соседей. Соловьёв, допустим, старший — злой как собака. И поэтому у него регулярно обостряется язва, его отправляют в Кострому, где делают операцию, примерно раз в год это происходит. И потом он даже в сортир сходить нормально не может, как зайдёт, так мат на всю улицу стоит. И всё это от злобы.

Хотя это он, может быть, как раз оттого злой, что больной? Ну, не знаю.

Короче, надо было что-то сделать для отвлечения. Для перемены мыслей. Для соскоку. И я стал думать про то, как неплохо бы взять и попасть в прошлое. Год этак в тысяча восемьсот двадцать седьмой. С моими сегодняшними знаниями.

Это всегда помогало. Настроение поднималось, я начинал воображать, как я всё правильно устрою. Как для начала я изобрету динамит, крекинг нефти и двигатель внутреннего сгорания, построю заводы и введу восьмичасовой рабочий день, как построю свой собственный город, как мне будет там хорошо жить, а на завтрак у меня всегда будет печёная курица и бутерброды с икрой.

Отчасти помогло и в этот раз. Я увлёкся строительством виртуальной империи, подзабыл про Упыря и не заметил, как добрался до дома.

Дома было хорошо. Родителей нет, а Сенька отправился хлопотать о похоронах пока ещё живой собаки Шахова. Я заглянул в холодильник, нашёл тушёную капусту, поставил греться на газ. Отломал от батона горбушку, стал есть.

Почти сразу в окно постучали. Я испугался, что это пожаловал голодный Вырвиглаз, но оказалось хуже.

Упырь.

Улыбался. Недавно же разошлись…

— А я это… К тебе решил зайти.

— Зачем?

— Просто. Мы уже сколько дней дружим, а так ещё толком и не поговорили.

— О чём? — спросил я.

— Обо всём.

По кухне пополз запах горелой капусты.

— Погоди, я сейчас.

Я не спеша перемешивал капусту и думал: неужели он такой дурак? Неужели он не понимает, что мне неохота с ним дружить? Неужели он такой кретинчик?

Капусту я спас, аппетит спасти не удалось. Поглядел в окно. Никуда он не делся, стоял под окном, нюхал георгин.

— У тебя хобби есть? — спросил он.

— Есть, — ответил я. — Люблю пожрать, знаешь ли.

— Я тоже, — хихикнул Упырь. — Мне мама даже говорит, что я такой обжора, каких свет не видел.

Да мне плевать, какой ты там обжора!

Подумал я, но вслух ничего не сказал.

— Тут у вас цветы такие хорошие, как называются?

Остатки аппетита стремительно рассасывались в прах. Упырь продолжал:

— А мы ещё не успели никаких цветов посадить, но мама посадит обязательно. Когда цветы возле дома растут — это здорово и красиво. Может, твоя мама моей маме даст потом семян…

За что мне всё это?! В прошлой жизни я был негодяем, это не вызывает никаких сомнений. Это точно. Я предавал Родину, отбирал у голодающих хлеб, жестоко обращался с животными. Теперь у меня есть Упырь. Моя мама даст его маме семян.

— У нас цветов нет пока, только старые какие-то, засохшие. И пруд во дворе. А папа в пруд рыбу выпустил, китайского оранжевого карпа, ему надо специальный корм привозить, специального китайского червя. Ты рыбалку любишь?

Я про рыбалку не ответил, сказал:

— Послушай, Денис, я это… У меня такая привычка, я не люблю есть, когда кто-нибудь рядом. Ты не мог бы посидеть у меня?

— У тебя?

— Ну да, в другом доме? В старом? Там посиди немного, посмотри, а я как пообедаю, так приду.

— Без проблем. Ты мне ключ дай только.

— Там открыто.

Упырь исчез. Я осторожно выглянул в окно. Упырь исчез.

Капуста остыла, была уже тёплая, я не люблю, когда тёплая. А, ладно…

Устроился за столом, взял ложку, стал есть без всякой радости. Может, кровь начать пить? Как Упырь. Буду выходить ночью, охотиться на баторцев. Хотя нет, на баторцев и не поохотишься даже, у них ведь туберкулёз.

Интересно, вампиры болеют туберкулёзом?

Капусту прикончил без всякого удовольствия. Хотя и не прикончил даже, так, дожевал. Приканчивать можно бифштекс размером с тарелку, или стерлядь под белым луковым соусом, или огромную тарелку с блинами. А капусту не прикончишь, она бессмертна.

Я помыл тарелку, поставил на огонь чайник. Выпью чаю. Мяты накрошу, успокоюсь слегка. Вспомнил про тетрадь! С записями. Вдруг Упырь найдёт? Не, там ничего не было, конечно, но вдруг — довоображает?

Рванул к себе.

Упырь скромно сидел на стульчике и читал «Последнюю войну». До тетради моей он не добрался.

— Классная книжка, — сказал Упырь. — А ещё что-нибудь такое есть?

— «ЦРУ против СССР». Рекомендую. Вся правда о холодной войне. Культовая книга, сейчас нигде уже не найти.

— Дашь почитать?! — загорелся Упырь.

— Дам.

Конечно, дам. Чем больше он читает, тем меньше мы общаемся.

— У тебя брат есть? — спросил Упырь. — Ты говорил тогда…

— Есть.

— A y меня нет, — грустно сказал Упырь. — А мне всегда хотелось…

— Тебе повезло, — перебил я. — Мой брат — редкий урод и психопат. Если бы у тебя был мой брат, твоя жизнь стала бы ужасна.

— Почему?

— У матери был авитаминоз во время беременности. А потом ещё… Ну, одного из моих предков закопали живьём. А он очухался в гробу. И четыре часа пытался из этого гроба выбраться, даже зубами грыз. Потом его всё-таки откопали, он остался жив и поседел, всё закончилось более-менее нормально. Но позже выяснилась забавная деталь — многие в нашей семье стали увлекаться похоронным бизнесом. Видимо, это отпечаталось в генетических структурах. И до сих пор проявляется, почти в каждом поколении. Мой брат вот теперь… Короче, он хочет кого-то похоронить. Он пока ещё держится, но при случае запросто похоронит любого. Живьём. Его надо опасаться.

Эту историю мне рассказал Вырвиглаз, я просто вместо него Сеньку вставил. Скорее всего, он её, как обычно, выдумал. А я ещё немного допридумал: Вырвиглазова история заканчивалась на том месте, где его предка откопали, и ничего в его генных картах не отпечаталось.

— Поэтому я и перебрался в другой дом, — закончил я.

— Как интересно… А у меня отец стреляет хорошо, он в детстве даже чемпионом был. А у тебя отец чем занимается?

— Он монтажник. Они же с твоим вместе работают.

Упырь промолчал почему-то. Я думал, что сейчас он скажет, что хорошо бы, чтобы его отец возил моего отца на работу, а мой отец дал бы его отцу отличные пассатижи, — это было бы здорово, но Упырь промолчал. Сидел, разглядывал комнату. Шея у него прыщеватая просто на редкость была, даже трудно определить, что хуже, шея или рожа.

— А что мы будем делать в выходные? — Упырь принялся изучать потолок.

Подгорелая капуста чуть не выскочила обратно. Но я удержался.

— Не знаю, — сказал я. — Как погода…

— Я в Интернете смотрел, написано, что жарко. Может, за грибами сходим?

— За грибами?

— Ну да. За грибами. Или на рыбалку. Что вообще надо делать?

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну чем вот ты занимаешься?

— В школу хожу. Потом уроки делаю. Книжки читаю.

— А летом? — продолжал допытываться Упырь. — Летом что делаешь? Вот сегодня? Ты сходил на работу, пообедал, дальше что ты будешь делать?

— Лежать буду.

Я улёгся в койку. Задрал ноги на спинку.

— Лежать? — удивился Упырь.

— Лежать. Ты не пробовал лежать днём?

— Зачем?

— Мысли отличные в голову приходят. О разном. Ты вот знаешь, что все великие изобретения были сделаны либо лёжа, либо в сортире? Наверное, это не случайно. Эдисон лампочку в сортире изобрёл.

— Лампочку Яблочков изобрёл, — поправил Упырь.

— Лёжа, — добавил я. — Он лежал на топчане в комнатах Прянишникова, смотрел на ползающих по потолку клопов и изобретал лампочку. А до этого полчаса сидел в сортире. А потом уже её Эдисон изобрёл. Тоже в сортире. Жизнь происходит в сортире. Человек за всю свою жизнь почти год в сортире сидит.

Я тут прямо как Вырвиглаз стал рассуждать.

Упырь почесал голову.

— Так что, для того, чтобы изобрести лампочку, достаточно сидеть в сортире?

— Не, просто сидеть недостаточно, надо иметь талант. Если у тебя есть талант — можешь сидеть. А если таланта нет — сиди не сиди, ничего не высидишь. Вот наш сосед — Соловьёв. Тоже изобретатель. Как идёт в туалет, так вся улица знает, что он изобретает. В таком, знаешь ли, изобретательском экстазе пребывает… Стёкла дрожат. И что, ты думаешь, в жизни он изобрёл? Только самогонный аппарат, вот и все изобретения. Так что это дело такое, тонкое…

Я замолчал, принял сосредоточенный вид и уставился в потолок. Упырь не знал, что ему, бедолаге, делать. Он в очередной раз ощупал своими кефирными глазками комнату, поглядывал на меня, поглядывал в окно. Но я молчал, я не собирался ему помогать. Я ждал.

А этот гад сидел. Сидел, вертелся, затем снова взял «Последнюю войну». Так и продолжалось. Я смотрел в потолочную балку, Упырь читал. Читал. Жаль, что книгой нельзя подавиться.

Не знаю, то ли от усталости, то ли от капусты — тушёная капуста — замечательное снотворное, лучше сгущёнки, — я уснул. Проспал, наверное, час, днём всегда недолго спишь.

Проснулся от негромкого разговора. Оглядел вполглаза комнату. Никого. Разговаривали на крыльце. Я медленно, чтобы не скрипнули пружины, выкрутился из койки, аккуратно продвинулся к двери, выглянул.

На ступеньках сидели Упырь и Сенька. Сенька продолжал пребывать в парадном виде, только пиджак снял. Он что-то рисовал в блокноте, объяснял, обводил руками наш небогатый горизонт.

Я прислушался.

Судя по всему, Сенька вправлял Упырю бизнес-проект. По организации первого в области и в Нечернозёмном регионе кладбища домашних животных. Причём не абы какого, а европейского класса с VIP-боксами, с охраной, с подсветкой, — одним словом, солидное кладбище, для солидных людей, то есть для солидных животных солидных людей.

Интересно, где он его организовывать собирается? Неужели в нашем городишке? Вряд ли. Солидных людей у нас маловато.

Я стал слушать дальше и выяснил, что кладбище домашних животных должно образоваться всё-таки в областном центре — там целевая группа наличествует.

Много достаточно богатого народа, которому жалко своих тузиков и ромуальдов на помойку в обувных коробках выкидывать.

— Я всё просчитал, — излагал Сенька, — клиенты у нас будут. Во-первых, там собачий питомник всероссийского значения, во-вторых, конный завод, в-третьих, Золотое кольцо. А иностранцы очень любят, чтобы их твари были не просто похоронены, а в значительных местах. Мы сможем выйти, таким образом, на международный рынок…

Упырь слушал, кивал серьёзно, будто на самом деле собирался заняться кладбищенским бизнесом. Я представил Ипатьевский монастырь в лучах заходящего солнца, представил маленькие аккуратные могилки возле древней стены, безутешных американцев и немцев, траурный звон… И как-то страшно мне стало даже, подумал я, что у брата моего может и в самом деле что-нибудь получиться.

Неосторожно наступил на половицу, она скрипнула, оба поглядели на меня. Я спросил:

— Ну что, Сенька, сдох у Шахова пёс?

— Что?

— Собака Шахова сдохла, спрашиваю?

— Нет пока, — вздохнул Сенька, — крепкая, тварюга, попалась. Но скоро сдохнет, я не сомневаюсь… Ладно, мне пора, много дел. Отдыхайте.

Сенька многозначительно кивнул Упырю и направился в большой дом.

— Что он тебе предлагал? — спросил я.

— Кладбище организовать. Для домашних животных…

— Я бы на твоём месте не соглашался. Это он говорит так, что для домашних животных. А на самом деле первым закопает тебя.

— Как?!

— Так. Псих, я же тебе говорил. Закопает тебя для тренировки. Сколько времени?

— Пять уже. Я прочитал, кстати, книжку.

— Когда это?

— У меня быстрочтение. Я в такую развивающую школу ходил, нас там учили всё делать быстро, быстро читать тоже. У нас был парень, так он вообще читал так — поглядит на страничку и уже всё, прочитал. У него было непосредственное восприятие действительности, минуя понятийный аппарат, он сразу воспринимал всё. То есть если он видел кучу рассыпанных спичек, то он сразу говорил, сколько их, как в «Человеке дождя», только он был не дурак, а вполне нормальный…

— У меня ещё есть отличная книга, — попытался я его остановить, — называется «ЦРУ против СССР», я тебе уже рекомендовал…

— А у нас нет библиотеки. Отец против книг, он считает, что книги набирают пыль и вообще держать книги — это пошло. Поэтому у нас все книги в компьютере, библиотека целая, сорок тысяч томов, там чего только нет, даже книги про охоту на Аляске, там, на Аляске, такие здоровенные утки водятся, и у них розовое мясо…

Я снял с полки «ЦРУ против СССР» и сунул Упырю, думал, может, он свалит. Куда там. Он сидел у меня почти четыре часа, до самого вечера, рассказывал про техники быстрого чтения и техники дальновидения, когда без всякого вооружённого глаза можно зрить вдаль, а потом сразу начинал про технику ниндзя, когда те без всяких приспособлений взбираются по совершенно гладкой стене…

Упыря вообще вдруг переклинило на всякие сверхвозможности, и в этот вечер я узнал о сверхвозможностях много. Как научиться задерживать дыхание на семнадцать минут с помощью особых упражнений для брюшного пресса, как печь специальные пироги — ешь и не толстеешь, даже, напротив, килограммы только тают. Как научиться дистанционному нокауту — концентрируешь в области солнечного сплетения энергию чи, а потом высвобождаешь её разом, и противник валится без сознания. Как овладеть секретами предвидения будущего — для этого достаточно научиться чувствовать лептонные потоки.

Как, как, как.

Как искать клады с помощью лаврового листа — его надо кипятить в лунной воде, а затем подвешивать на паутину, собранную в равноденствие. Как сварить обычные макароны так, чтобы из них получилась взрывчатка. И даже как прыгать с парашютом без парашюта, то есть вообще, просто так, используя внутренние левитационные возможности…

Когда солнце село, я уже знал столько, сколько мне не нужно было знать. Упырь говорил и говорил, а потом неожиданно замолчал, вспомнил про что-то важное. И удалился, оставив меня в глубоком дистанционном нокауте.

А ночью мне всё это ещё и снилось.

Глава 8. Афрокостромич

В этот раз Вырвиглаз зашёл. Свистеть не стал, проявил деликатность. Я проснулся, а в старом кресле сидит Вырвиглаз.

У меня в доме нет замков — у меня нечего красть, поэтому зайти может любой придурок. Например, Вырвиглаз. Я испугался, что этот гопник уже всё узнал и прибежал первым. Поглумиться, порадоваться, оказать, так сказать, всяческую поддержку.

Но он ничего не узнал; как только я увидел его рожу, так мне сразу так стало хорошо-хорошо. Потому что по физиономии у Вырвиглаза распространялся здоровенный фонарь. Насыщенного фиолетового цвета. Я бы сказал даже по-другому — вся гадкая рожа его представляла один большой синяк. Настоящее произведение искусства, мастер работал.

— Ударился? — поинтересовался я.

— Баторцы, — одним словом объяснил Вырвиглаз.

Понятно. Вообще-то мы с баторцами нормально живём. Они далеко — это раз, потом они всё-таки сироты, как-то с ними не прикалывает бодаться, — это два.

Гораздо больше проблем с линейщиками — ну, с теми, кто за железкой живёт. С этими драки постоянно случаются. По разным поводам, а чаще всего просто так, по традиции. Иногда по-крупному дерёмся, но это редко. А с баторцами и вообще всё тихо. Ну, конечно, мелкие конфликты всегда случаются, но это не в счёт. А тут так Вырвиглаза разукрасить…

— Ты похож на… Даже не знаю, на кого ты похож.

— Жабы… — Вырвиглаз пощупал разбитую рожу. — Как теперь…

— Ерунда, — успокоил я его. — Наденешь бандану, наденешь чёрные очки побольше, никто не заметит. Как, кстати, влетел?

— Круто, — ответил Вырвиглаз и принялся рассказывать.

Дело было так.

Шёл Вырвиглаз к себе. По улице Тимирязева. Улица эта — самая криволокотная, пыль, песок, живут одни пенсионеры, а половина домов вообще пустует. На перекрёстке с улицей Кирова Вырвиглаз остановился, чтобы попить из колонки. Под той самой берёзой, где повесился Лёнюшка. Тупо, но наш народ почему-то верит, что в этой колонке вода полезная, наверное, потому, что Лёнюшка был хорошим дядькой, только вот алкоголиком. Поэтому каждый, кто тут проходит, пьёт воду.

Вот и Вырвиглаз тоже. Стоял, пил водичку, оздоровлялся. А потом увидел, как со стороны телевышки тянутся баторцы.

Летом всегда так. У нас в городе две школы и одно ПТУ, больше никаких учебных заведений нет. Кто хочет высшее образование получить, тот уезжает, все остальные или работать, или в ПТУ — в «табуретку», на слесаря-табуретчика. У батора лишних денег нет, поэтому всех, кому стукнуло шестнадцать, переправляют в ПТУ. В общагу. И они переносят туда свои вещи по улице Тимирязева, это самый короткий путь.

Баторцев было много, человек тридцать. Такая скучная процессия, она волоклась со стороны телестанции, пыля, обливаясь потом, ругаясь, вызывая у окрестных собак приступы бешенства. Надо бы Вырвиглазу пройти себе дальше, спокойно, никого не трогая, но Вырвиглаз удержаться не смог. Прислонился к самоубийственной берёзе, дождался, пока процессия приблизится, и сказал:

— Привет, жабы, в новое болото ползёте?

В обычной обстановке баторцы вряд ли отреагировали бы, но тогда они были усталы и злы. И они немножко Вырвиглаза поколотили. Он пытался спасаться на берёзе, однако берёза не помогла и даже навредила — баторцы метко швырялись камнями. А один швырялся уж очень-очень метко и всё стремился попасть в лицо.

Одним словом, Вырвиглаз был бит.

И, судя по виду, жаждал мести.

— Ну и что? — спросил я. — У тебя есть пара килограммов пластита? Взорвём их крольчатник? Или давай так, мы заберёмся к ним на кухню, и ты им в макароны высморкаешься. Или ещё что-нибудь ужасное совершишь! Это будет мощно! Или вот так…

Я сделал серьёзное лицо.

— Вот. Сделаем так. Пойдём в лес, там у них в лесу есть кедровая роща… ну, где их дошкольная группа воздушные ванны принимает, фитонцидами дышат. Я буду прикрывать тылы, а ты, значит, выскочишь на поляну со зверскими криками, подбежишь к ним и хорошенько их изобьёшь! Как?

— Ты что, издеваешься, что ли? — принялся надуваться Вырвиглаз. — Ты что это?!

— Ну да, группа — это чересчур, тут ты прав, надо по-другому. Ты подкараулишь в лесу какого-нибудь сопляка из дошколят, изобьёшь его как следует…

— Тебе что, крысы сегодня снились?! — спросил он.

— Ладно, Вырвиглаз, я шучу. У тебя, видимо, есть план?

Вырвиглаз промолчал.

— Вообще-то у меня сегодня отработка, — сказал я. — И у тебя, кстати, тоже.

Вырвиглаз на секунду задумался.

— На пару дней можно и задвинуть, — хрюкнул он. — По уважительным причинам. Все так делают.

— Ну, если только…

Тут я вспомнил, что никакой отработки нет, есть суровые трудовые будни на подсеке.

— Я вообще-то на подсеку устроился, — сообщил я. — Так что до обеда всё равно не получится.

— В рабство записался? — презрительно облизался Вырвиглаз.

— Ага, в рабство… Какое рабство? Чего ты порешь? Меня Синицын на коленях умолял…

И тут я вспомнил про Упыря.

Я велел Вырвиглазу идти к колодцу, достать воды и опустить в неё морду — должно помочь. Немного. Вырвиглаз отправился к колодцу, а я подтянул телефон, подкрутился, нашёл в справочнике номер и набрал.

Трубку не брали долго, потом ответили. Сам Упырь.

— Да? — сказал он полусонным голосом.

— Привет, Денис. Узнал?

— Узнал! А я как раз хотел тут тебе позвонить, напомнить, что мы ведь совсем…

— Тут дело есть, — я перебил Упыря. — Не хочешь поучаствовать?

— Хочу, конечно! — Я даже почувствовал, как Упырь там просиял.

— Ну, тогда я тебя записываю. Сразу после рубки дров отправляемся. Ты как?

— Хорошо…

Я повесил трубку. День вроде как обещал быть удачным. Хорошо, когда день начинается с разбитой личности Вырвиглаза. Доброе предзнаменование. Вот той весной у Вырвиглаза врос ноготь на ноге, мощно врос, капитально, Вырвиглаз даже ходить не мог. Лежал на койке, стенал, а в больницу по причине трусости не спешил. Отец его как раз пребывал в рейсе, некому Вырвиглаза было вразумить по ушам. И вот он так лежал, лежал, а потом задумал помирать. Созвал своих приятелей, то есть меня, и завещал им всё самое ценное. Разную дрянь, одним словом. Какие-то поцарапанные кассеты и необитаемый террариум.

А потом у него так нога разболелась, что его на операцию положили. Таджибов был в командировке, и Вырвиглазом занимались какие-то практиканты. К тому же был конец месяца и наркоз закончился. Видимо, мучился Вырвиглаз хорошо — всё лето после того случая было нормальным, даже удачным. Может, и сегодня повезёт?

В окне показался Сенька.

— Там твой друг утопился, — лениво сообщил он. — У него родственники есть? Скажи им, что я всё сделаю по высшему разряду…

Это заветная Сенькина мечта — кого-нибудь по-настоящему похоронить, я уже говорил. Но пока к нему не обращаются, не воспринимают всерьёз. Сенька страдает. Он готов хоронить даже бесплатно, за свой счёт, но… Короче, говорил уже, кажется. Народ у нас косный.

— Плохо, что он здесь сдохнуть решил, — рассуждал Сенька, — там пруд есть, подальше, пусть бы в нём топился, а теперь будут говорить, что это я подстроил, а мне такая репутация…

Но я уже не слушал, я уже бежал к колодцу — а вдруг не врёт?

Вырвиглаз висел на большом ведре, бессильно, по-балерински опустив руки. Похоже было, что на самом деле утонул. Ещё не хватало. Я кинулся спасать этого гада, но, когда я подбежал близко, этот придурок вытряхнулся из ведра и завопил.

Шутка такая.

— Весело, — сказал я. — Долго придумывал?

— У меня возникла отличная идея, — Вырвиглаз отряхнулся, — как отомстить этим жабам…

— Ну?

— Отличная идея. — Вырвиглаз огляделся.

Увидел горох, направился к нему, принялся жрать вместе со стручками.

— Они купаются на карьере, — рассказывал он сквозь зелёный сок, — ну, ты знаешь, возле бетонки который. Они будут купаться, а мы подкрадёмся и стащим у них одежду. Как?

— Колоссально. А в чём месть?

— Как в чём? Баторцы обратно через лес в одних плавках пойдут. И босиком. Круто обдерутся, жабы.

— А если они по бетонке пойдут?

— А всё равно придурками будут выглядеть. Слушай, у тебя ничего пожрать нет?

— Окрошка. Там, на кухне, на полу.

— Нормально… А я гляжу, ты тоже с кем-то побуцкался?

Вырвиглаз указал глазом на мой разбитый кулак.

— Да так, поскользнулся.

— Ага, — соскалился Вырвиглаз, — поскользнулся. Я сам так жабски всё время поскальзываюсь.

Вырвиглаз замер, громко рыгнул и, счастливый, устремился в дом.

Окрошка прокисла ещё вчера. Стала склизкой и серой, я не осмелился её есть. А Вырвиглаз — человек с железным желудком, так что вполне вероятно, что он и не отравится. И вообще — кому сейчас легко?

Я вылил ведро на картошку, достал второе ведро, умылся. Поискал земляники. Земляника была ещё белая. Но её и белую можно есть. Я потянулся к ягоде, но из кухни послышался посудный гром, пришлось поспешить внутрь.

Вырвиглаз сидел на стуле и прямо из кастрюли рубал окрошку, доедал уже, ложка гремела по дну. А брякнула крышка, упала в сковородку.

— Классная окрошка, — чавкая, объявил Вырвиглаз. — Редиска сладкая, я люблю такую. Маманьке привет.

Сильно пахло кислятиной.

— Это Сенька делал. А редиску… ну, сам понимаешь, на кладбище…

Это Вырвиглаза ничуть не смутило.

— Значит, фосфору много. — Он оставил ложку и принялся хлебать прямо из кастрюли, через край. — Фосфор, он мозги укрепляет. А братец твой — жаба…

Надо тоже было перекусить — я намазал на чёрный хлеб вишнёвого варенья, сжевал. Вырвиглаз покончил с окрошкой и облизался, как сытый жирный пёс.

— Спасибо, Леденец, спасибо…

— На здоровье. Значит, так. Ты в час нас жди возле стадиона. Оттуда и отправимся. Понял?

— Не, жаба. Ещё пожрать есть?

— Вали давай. — Я подтолкнул Вырвиглаза к выходу.

— А можно я у тебя посплю?

— Нельзя.

Вырвиглаз ничего не сказал, просто удалился. Я отправился на работу.

Упырь ждал меня недалеко от коммунхоза. Стоял под акацией и старался изготовить свистульку. Под ногами у него зеленела целая горка стручков, свистулька не получалась.

— Привет. — Упырь протянул мне руку.

— Привет. — Я продемонстрировал ему пузыри на ладонях и от рукопожатия уклонился, в мозолях тоже бывает польза.

— А куда мы после работы пойдём?

— Так, — неопределённо ответил я, — нарисовалась одна проблемка. Надо кое с кем разобраться. Не, если ты не хочешь, можешь, конечно, не ходить…

— Почему, я хочу. Я как раз свободен.

— Вот и хорошо. Работать-работать, машина уже приехала.

Мы загрузились в машину с флибустьерами и отправились рубить тростник. И сегодня Упырь старался. Таскал кусты. Складывал их в аккуратные охапки. Не щадил себя, аж тошнотно становилось. И мне тоже пришлось напрягаться. Правда, только три часа: нас сегодня отпустили пораньше. Потом сразу на стадион.

Стадион был пустынен. На трибунах скучало множество ворон, на противоположных трибунах валялся Вырвиглаз, чёрное пятно на выбеленных скамейках. Правда, вблизи он опознавался с трудом — в осенней шапочке и в тёмных очках какого-то гламурноватого фасона, видимо, надел то, что попалось под руку, я даже подумал, что это табуреточник прибыл пересдавать какие-нибудь там зачёты и экзамены.

Мы подошли, но Вырвиглаз не поднялся, так и продолжал валяться.

— Это Вырвиглаз, — представил я. — Человек-амфибия.

— Привет, — доброжелательно кивнул Упырь.

— Познакомься, Вырвиглаз, — сказал я. — Это Денис.

Вырвиглаз поглядел на меня вопросительно. Сквозь очки. Но со скамеек не поднялся. Я совершенно не представлял, как мне объяснить наличие в нашей компании Упыря, поэтому сказал просто:

— Короче, это Денис. Он пойдёт с нами.

— С чего бы это вдруг? — осведомился Вырвиглаз.

— Он ненавидит баторцев, — брякнул я.

Я поглядел на Упыря.

— Да, — кивнул он, — ненавижу очень.

Вырвиглаз сел.

— Ненавидишь баторцев, значит? — спросил он.

— Угу.

Вырвиглаз протянул руку. Знакомство состоялось.

— Я тоже баторцев ненавижу, — сказал Вырвиглаз. — Редкие жабы. Такие твари. Где-то я тебя видел…

Он снял очки. Синяки расплылись и распространились практически на всю Вырвиглазову физию, так что он стал похож на негра. Афрокостромича. Я подумал, что вряд ли это только камешки, которыми обкидали его ловкие баторцы, наверняка они и руками ещё поработали. А Вырвиглаз постеснялся сказать, что ему разбили фейс так, по-простому.

— Здорово! — восхитился Упырь.

— Да уж… — вздохнул Вырвиглаз. — Теперь год заживать будет.

— Прикладывай аккумулятор, — посоветовал я.

— Чего?

— Аккумулятор прикладывай. От синяков помогают свинцовые примочки. Приложи аккумулятор, эффект будет зрим.

Вырвиглаз задумался, потом выдал:

— А если самому к камазовскому аккумулятору прикладываться? У отца на фуре здоровенные аккумуляторы, просто танки такие. Если к ним прислониться?

— О! Тогда эффект будет вообще грандиозным!

Вырвиглаз бережно потрогал лицо.

— Ладно, пойдём, — сказал он. — Обед закончился, эти жабы скоро вылезут.

И мы отправились в сторону леса.

От стадиона до батора совсем недалеко — километра полтора, наверное. А там ещё до карьера с километр. Летом все баторцы загорают на карьере, это их излюбленное место. Мы, городские, на карьер не суёмся. Даже не из-за того, что баторцев опасаемся, а из-за тубера. Все баторцы — носители, я уже говорил. И в карьере полным-полно палочек Коха. А нафиг нам эти палочки?

Сначала мы шагали по нормальной человеческой дороге, потом Вырвиглаз свернул в лес, сказал, что надо идти по нехоженым тропам, в противном случае рискуешь нарваться на баторскую засаду. Идея была довольно здравая, только вот пока мы добрались до карьера, я два раза влетал в какие-то канавы, раз пять вляпывался в на редкость крепкую паутину, а Вырвиглаз умудрился попасть ещё круче — в барсучью нору. Это украсило наше путешествие, Вырвиглаз стал орать, что сейчас его укусит бешеный барсук или бешеная лисица, летом их много, но Упырь сказал, что это не барсучья нора, а, скорее всего, змеиная…

Ну, а потом мы всё-таки дошли.

Глава 9. Муравейник

Карьер был круглым и красивым. Вода, по берегу жёлтый песочек, сразу за песочком начинали расти сосны, у противоположного берега зеленел камыш. Мы расположились под ёлками, Вырвиглаз достал из рюкзака верёвку и полбинокля. Хотя баторцев и без бинокля было отлично видно. Немного штук. Человек пять загорало, один устроился с удочкой рядом с камышами. Мирная картина, кукушка кукует.

— Говорят, что карьер — это тоже провал, — сказал Вырвиглаз. — Только его песком затянуло.

— Провал? — спросил Упырь. — Что такое провал?

Глаз Вырвиглаза недобро блеснул.

— Ты чего-нибудь про Биармию слыхал? — заговорщически спросил он.

— Ну так… Кое-что…

— Так вот, слушай. Когда гунны пришли, они выдавили всех на северо-восток, ну, разных хазаров там, других жаб. А чудь…

— Кто?

— Чудь, ну то есть биармийцы коренные, они сразу просекли, что с хазарами им общего языка никак не найти, и решили сгаситься. Уйти в землю. Ну, это так фигурально называется — в землю. На самом деле целая страна переселилась в разветвлённую систему глубоких пещер. Со стадами, кузницами, банями, ярмарками — целиком, короче. И теперь под землёй существует целая цивилизация — реки, озёра, города, — и везде чудь. А наши провалы — часть подземной страны, вентиляционные отверстия. Кстати, у провалов в тёмные ночи можно их увидеть — они выходят собирать грибы, ягоды, ну и другую полезную вещь. И ещё. Многие чудские женщины выходят на поверхность в поисках мужа, а поскольку они очень красивы, то недостатка в мужьях нет. Вот мой прадедушка был женат на чудской женщине…

Так, началась мифогизация. То есть неприкрытое враньё. Хотя провалы — такая штука, про которую врут все кому не лень.

Вообще, конечно, провалы — дело опасное. Каждый год кто-то туда проваливается, в МЧС даже есть специальный комплект оборудования — этих провальщиков доставать. А если корова исчезает или какая-нибудь мелочь вроде козы или собаки, то уж ясно, где искать, животных будто тянет туда. Хотя провалы и огорожены колючкой, но она давно сгнила, и все, кто рвутся, спокойно туда пролазят. Да и территория слишком большая — всю не обмотаешь. Одно хорошо — далеко идти. И никаких тропинок, никаких дорожек. Предыдущий мэр хотел к провалам провести более-менее проезжую дорогу, но Озеров не разрешил, сказал, что тогда провалы утратят всю привлекательность. И провалы оставались дикими. Но всё равно в них кто-то да проваливался.

Считается, что они и людей притягивают. Тянут, как говорит моя бабушка. Хочется к ним подойти и прыгнуть вниз. Не знаю, меня лично не тянет.

А многих других тянет.

Вырвиглаз брехал:

— …Её отец дал ей в приданое серебряного оленя весом в три пуда, прадед его продал и купил целое стадо коров. В начале прошлого века мы были самыми крупными скотопромышленниками во всём Поволжье!

Вырвиглаз надулся от гордости, будто он был не давним отпрыском скотопромышленников (в чём я сильно сомневался), а прямым потомком по крайней мере князей Голицыных.

— А ещё мой дед умел руду искать с помощью зуба мудрости. И он нашёл однажды чудотворное кадило…

И пошло, и покатилось. Помимо чудотворного кадила упоминались ещё и другие волшебные артефакты из материальной культуры чуди. Все эти вещи передавались в семье из поколения в поколение и неоднократно выручали предков Вырвиглаза в самых напряжённых жизненных ситуациях, но потом были утрачены в исторических бурях.

Такого беззастенчивого вранья я уже давно не слышал. Вырвиглаз с отцом совсем недавно к нам приехали, я уже говорил, так что никакого отношения ни к провалам, ни к чуди Вырвиглаз не имел и иметь не мог.

— Так ты что, типа чудь? — поинтересовался я, чтобы хоть как-то унять этот вральский оползень.

— Я биармиец! — с гордостью произнёс Вырвиглаз. — Потомок викингов! Потомок… Да что мне с тобой спорить? Ты вот сколько раз на провалах был? А я четыре.

— Сколько? — уже не удивился я.

— Я был там четыре раза, — с самым невозмутимым видом подтвердил Вырвиглаз. — Забавное место, такое, знаете…

— Ты там был четыре раза?

— Четыре или пять, я уже не помню. Два раза мы с отцом ходили, ондатру бить…

— Ондатру?

— Ну да. Там ондатры на провалах как жаб, её можно на шапки сдавать. И красиво там. Такая природа вообще… заповедная. Даже женьшень растёт.

Я язык чуть не прикусил — брехня была неправдоподобной до невероятности. Видимо, это и сам Вырвиглаз осознал. Однако идея женьшеня его увлекла, и он принялся врать дальше.

— Женьшень, — повторил он, — конечно, не такой большой, как в Китае, но зато более целительный. Женьшень, золотой корень, омег, другие полезные растения. Мы с отцом два рюкзака набили…

— А ондатр куда положили? — перебил я.

— Куда, куда — на кукан, — не растерялся Вырвиглаз.

— За жабры?

— Что «за жабры»? За какие ещё жабры, у ондатр жабр не бывает. И вообще, ондатр мы потом набили, а сначала женьшеня набрали.

— И его можно свободно собирать? — спросил Упырь. — Ну, женьшень?

— Сколько угодно, — заверил Вырвиглаз. — Только места надо знать. Ну и жертву правильную принести.

— Жертву?

— Угу, — мрачно кивнул Вырвиглаз. — Тамошнему духу. Там живёт дух-хранитель, и ему принято давать разные подношения. А если не дашь, то обязательно заблудишься, ногу сломаешь или вообще… Мы вот с отцом петуха чёрного закололи.

Упырь глядел на Вырвиглаза с восхищением, вдохновлённый Вырвиглаз продолжал:

— Но даже это не помогло, нас там два дня водило.

— Водило?

— Ага. Ну знаешь, как леший водит? Только круче. Еле выбрались оттуда, но зато потом женьшень продали и купили две дублёнки.

— А ондатры? — спросил я.

— Ондатры ондатрами, мы их потом сдали в Костроме… При чём здесь ондатры вообще, я про лешего говорю! Про провального духа то есть. Короче, если пойдёте на провалы, обязательно берите с собой чёрного петуха…

— Зачем нам на провалы? — Я плюнул. — Нам и тут хорошо…

— Только меня не зовите, я с вами не пойду, я уже насмотрелся. Лес Дуровой, а между сосен вообще какие-то глаза…

— Глаза? — насторожённо спросил Упырь.

— Глаза. Я же говорю, там дух…

— Да-да, — сочувственно покивал я. — Дух-с… Дух, это так… Я знаю, ты, старина, на желудок слаб, но этого не надо стесняться, вот взять Америку…

— Ты что, жаба, давно в пятачило не получал? — злобно осведомился Вырвиглаз.

— Спокойно, Вырвиглаз, без нервов, — остановил его я. — Тебе нельзя волноваться, желудок может и предать…

— Странно, — негромко сказал Упырь, — эти ребята… баторцы, они ещё появились. Новые пришли…

Мы повернулись к карьеру.

Баторцев на самом деле прибыло. И прибывало. Они выходили из леса и тащили на себе надутые камеры от грузовиков, камеры пружинили и глухо звенели. У воды баторцы сбросили их на песок и принялись подкачивать крякающим насосом.

— Зачем они это надувают? — спросил Упырь.

— Ну ты и баран, — хихикнул Вырвиглаз. — Самая глубина в центре, а возле берега один ил и головастики. Поэтому они с камер и купаются. На это весь наш расчёт.

— То есть?

Вырвиглаз указал пальцем на воткнутые в песок рогатки. На рогатках была развешена одежда. Я подивился продуманности Вырвиглазова плана — и про рогатки знает, и про камеры, наверняка не первый раз тут зависает.

Баторцы тем временем накачали камеры, связали их в подобие плота и спустили на воду. Вырвиглаз приложил к глазу полбинокля.

— Ну и коряги, — сказал он через минуту. — Девчонки коряги, парни доходяги, все ребристые, как караси…

— Да они ещё маленькие совсем, — возразил я.

— Всё равно коряги. Правду говорят, что баторские девки сплошь коряжистые…

— Ты что, сюда баб пришёл рассматривать?

— Да я не на баб смотрю, я на пацанов смотрю, ищу…

— Узнаёшь кого-нибудь? — спросил я. — Кто тебя по морде бил?

— Не-а… Да какая разница, кто. Надо это… выскакивать и… Короче, я не могу…

Вырвиглаз скосился в мою сторону.

— И что ты на меня смотришь? — прищурился я. — Я не пойду. У тебя же не нога повреждена, а рожа. Ты же не рожей ходишь?

— Они меня издали заметят, — довольно невразумительно сказал Вырвиглаз.

Я в свою очередь поглядел на Упыря.

— Что? — не понял тот.

На это я и рассчитывал.

— Точно! — обрадовался Вырвиглаз. — Знаешь, в нашей компании такая традиция — каждый новоприбывший должен… показать себя. Ну, проявить себя, понимаешь?

Опять враньё. Никакой такой традиции у нас нет. И самой компании у нас тоже нет.

— Понимаю, — кивнул Упырь.

— Теперь ты должен пойти туда, — Вырвиглаз указал на карьер, — и осторожно стянуть их одёжку и обувь. Чтобы эти жабы не заметили только. Ясно?

— Ясно.

— Ну, давай иди. А мы тебя поддержим.

Вырвиглаз подтолкнул этого дурня. Упырь скрючился и в полусогнутом состоянии стал подкрадываться к пляжу. Осторожно, как африканский охотник в саванне, копья не хватало. Он двигался, расставив треугольные локти, ненормально изогнув спину, здорово походил на хорька. Это было видно и по шее, и по локтям, и по затылку — хорек крадется в курятник.

Опасная личность, особенно если со спины, дайте мне томагавк.

Вырвиглаз на Упыря не смотрел — зажмурившись и приложив к другому глазу обломок бинокля, он наблюдал за баторцами на плоту, ничего больше не видел. А я видел. Как с другой стороны, со стороны кладбища, появилась компания взрослых и опасных уже баторцев лет пятнадцати. Упырь их не замечал, сосредоточившись на тряпках. Но и они его не замечали, болтали о чём-то, смеялись, кидались шишками.

Вырвиглаз глядел на тех, кто был на плоту.

Упырь и баторцы уверенно и неотвратимо, как пароходы в тумане, шли на пересечение.

Я молчал.

— А вон та ничего, — вдруг сказал Вырвиглаз, не отрываясь от бинокля. — Вон та, постарше которая. Правда, швабра, конечно, но волосы длинные. Я люблю, когда волосы длинные. Ты любишь, когда волосы длинные?

— Что? — не понял я.

— А я уважаю, — не обратил на меня внимания Вырвиглаз. — Чтобы космы были и чтобы такая… жилистая. Крепкая. Вон та коряга как раз подходит… А это что?

Вырвиглаз перевёл подзорную трубу на Упыря.

— Блин! — Вырвиглаз аж подпрыгнул. — Ты что, не видишь?

— Что не вижу?

— Баторцы! Старшаки!

Вырвиглаз заёрзал, затем позвал:

— Эй! Эй, ты!

Упырь не слышал. Продвигался. Ещё шагов двадцать — и баторцы его заметят.

— Стой, жаба! — засипел Вырвиглаз громче.

Упырь замер.

— Как его зовут?!

— Денис.

— Ден! — начал громко шипеть Вырвиглаз. — Ден, назад! Назад давай!

Упырь услышал. Он приподнял голову и тут же залёг и, чуть выждав, принялся пятиться. Не оборачиваясь.

— Давай! Давай! — шептал Вырвиглаз.

Взрослые баторцы скатились на пляж и уже вовсю располагались на песочке. Я им даже слегка позавидовал — будут теперь до вечера лежать, расслабляться, счастливые. И ни работы им, ни Вырвиглаза — нельзя, тубер не терпит физических и нервных перегрузок.

Подполз Упырь.

— Там эти… — объяснил он. — Пришли…

— Припёрлись, жабы. — Вырвиглаз плюнул в сторону карьера. — Обломилось. Ну ладно, в другой раз.

Он перевернулся на спину, стал грызть губы. Выглядел немного разочарованно.

— Что дальше? — спросил Упырь.

— Ходить отсюда, — сказал я хмуро, — что ещё тут делать…

Я уже представлял. Вот вернёмся домой, я снова лягу на койку, а Упырь будет торчать рядом. Торчать, глядеть белёсым глазом, дрожать худым кадыком, рассказывать про «ЦРУ против СССР», время замедлится. Бесконечность — это восьмёрка на боку, так сказал один мальчик.

— Да, надо уходить, — согласился Вырвиглаз. — Жабы победили.

Вырвиглаз сел.

— Пойдём, — он свернул верёвку, — пока пойдём. А вернёмся в воскресенье или в субботу лучше. Или в пятницу. Я на ту досковитую запал вообще… И тебе, Леденец, подберём кочерёжку. И тебе, Дениська. Ты каких девок любишь?

— В смысле? — не понял Упырь.

— Ну как «в смысле»! Вот мне волосатые нравятся, тощие и белобрысые, Леденец… не знаю, какие ему нравятся, он тип мутный. Мутант, короче. А тебе? Как тебе баторки?

— Я не знаю…

— А мне баторки самое то. Это ничего, что у них туберкулёз, надо просто жареную собачатину есть, тогда тубер не прилипнет…

Упырь глупо улыбался.

— Шучу, шучу, собачину можно не есть, — успокоил Вырвиглаз. — Да и вообще, пошли эти баторцы!

Вырвиглаз отпустил неприличный жест в сторону карьера и поковылял в лес. Мы за ним. В этот раз Вырвиглаз не хитрял, мы быстро выбрались на тропинку и направились к дому.

Я шагал последним и думал, что мне делать сегодня. От Упыря отвязаться не получилось, вряд ли он отвяжется добровольно, вторая половина дня испорчена. А я мог бы к Катьке сходить. Или поспать, или, не знаю, что-нибудь сделать хорошее. Но вместо этого мне предстоит Упырь. А вчера, когда мать допытывалась, почему я не сходил к отцу, я ничего не ответил. Сегодня тоже наверняка поинтересуется. Вот так — я должен и с этим дружить, и в больницу ходить, и, что самое позорное, при всём при этом я ещё должен делать нормальное лицо, точно у меня всё в порядке, точно ничего не происходит…

— Так какие тебе нравятся? — продолжал допытываться Вырвиглаз. — Некоторым такие пухленькие нравятся, но в баторе пухленьких нету, только такие чурчхелы…

— Мне та девочка понравилась, — сказал Упырь, — ну, которая в музее работает.

Вырвиглаз счастливо хлопнул в ладоши.

— Какая-какая девочка? — переспросил он.

— Ну, из музея. Кажется, её Катя зовут.

— Катя! — провыл Вырвиглаз. — Катя!

Идиот. Этот Упырь просто идиот. Просто все идиотические рекорды побивает, никогда таких не видел. Точно, в прошлой жизни я был редким гадом. Распространял поддельные пилюли для похудения. Оттого мне и воздаяние.

— А знаешь ли ты, Денис, что эта самая Катя — это не просто Катя? — вкрадчиво прошептал Вырвиглаз. — Эта самая Катя — она ведь…

Я вот что подумал. Что если сейчас Вырвиглаз перегнёт, то я ему добавлю. Рожа у него разбита, но зубы ещё некоторые целы. А зачем такой сволочи зубы? Пусть кашей питается.

Но мне всё-таки повезло — навстречу из-за поворота тропки выскочил синего цвета парень лет десяти. В шлёпанцах, в плавках, на голове — заклеенная во многих местах камера. Он увидел нас и всё понял, у них вообще понятливость повышенная, у баторцев. Но отступать было уже нельзя, он не отступил.

— Идём ровно, чтоб не спугнуть! — прошипел Вырвиглаз. — Не дёргаемся!

И уже громко сказал:

— Белые, они в Оленьем бору растут. Я туда завтра пойду. А вы пойдёте?

— Пойдём, — тоже громко ответил я. — А потом засушим.

Баторец шагал нам навстречу и осторожно, одними глазами, оглядывался. Мы поравнялись, и Вырвиглаз сдвинулся баторцу наперерез.

— Какая встреча! — рявкнул Вырвиглаз. — Какие люди в нашем стойле!

И драматическим жестом снял очки.

Баторец испугался. Он увидел Вырвиглаза без очков и, наверное, всё понял.

Что по-хорошему не уйти.

— Провиденье лишило врагов моих разума и послало их в руки мои! — Вырвиглаз облизнулся. — Ну, привет, жаба!

Баторец бросил камеру и попытался удрать. Но Вырвиглаз с неожиданной ловкостью его догнал, повалил, заломил руку за спину. Сильно так заломил, но баторец не закричал, крепкий попался.

— Вяжите его! — Вырвиглаз повернулся к нам. — Дайте верёвку!

— Сам вяжи, — ответил я.

— Ладно, жабы, без вас справлюсь…

Вырвиглаз попытался снять с плеча верёвку, но не получилось, и он выдернул из штанов ремень, уткнул баторца рожей в мох, связал ему руки. Баторец молчал. Немой, что ли, попался?

— Сейчас мы тебя, жабу, судить будем, — довольно промурлыкал Вырвиглаз. — По всей строгости.

— За что?! — Значит, не немой.

— За это! — Вырвиглаз ткнул пальцем себе в лицо.

— Это ведь не я! Это старшаки, наверное…

— Старшаки… — Вырвиглаз злобно сощурился. — Ты вот тоже через пару лет станешь…

Вырвиглаз задумался, а потом визгливо крикнул:

— А потом, значит, мне в морду?! Да?!

Баторец съёжился.

— Я тебя на сто лет отучу меня по морде бить! — заорал Вырвиглаз. — На тысячу лет!

Скрипнул громко зубами.

— Кто такие эти баторцы? — прошептал мне в ухо Упырь.

— Санаторно-лесная школа. Для детей-сирот. Батор.

— Лесная?

— Лесная.

— А почему батор?

— А кто его знает…

— А где баторцы учатся? В нашей школе?

Какой любознательный попался Упырь.

— Какая им школа, — усмехнулся я. — Они же туберкулёзники. Заразные многие — открытая форма. У них свои учителя, они в противогазах им преподают.

— В противогазах?

— В противогазах.

Что-то меня перекосило, я взял и прямо в лесу на тропинке рассказал Упырю сразу несколько наиболее популярных среди населения баек. Рассказал про мертвецкую в баторском подвале, про бродячий баторский тополь, про их столовую, про кролика само собой, про случай с бухгалтером Серембаевым. Упырь слушал.

А пока я рассказывал, Вырвиглаз придумывал экзекуцию, это по его роже читалось. Можно было просто отлупить этого попавшегося дурачка, но Вырвиглаз алкал (красивое слово!) большего, душа его беспокоилась. И Баторец поглядывал на него со страхом. И на нас со страхом.

Я рассказывал.

— Не так! — вдруг остановил меня Вырвиглаз. — Что ты гонишь, жаба! Они Серембаеву не ногти вырвали! Они его постригли, а на голову углей насыпали!

И без всякого перехода:

— Его надо посадить на муравейник!

И указал на баторца.

— Пойдём домой лучше, — предложил я.

Ну, спереть одежду — куда ни шло, но в муравейник сажать… Не люблю перегибов.

— Вы что, мне не друзья? — Вырвиглаз принялся раздуваться. — Я на вас понадеялся, а вы меня кидаете…

— И что? Нам теперь по всему лесу муравейник разыскивать?

Упырь с интересом смотрел на баторца.

— Ну давайте хоть немного поищем! — стал упрашивать Вырвиглаз. — Ну немного!

Мы согласились.

Не знаю, что уж такое, но с муравейниками в лесу оказалась просто засада. Болтались туда, болтались сюда — ничего. Один раз, правда, Упырь крикнул, что он видит муравейник, но это был совсем не муравейник, это была чага.

Вырвиглаз злился и ругал матушку-природу, которая не позаботилась о том, чтобы разместить на нашем пути надлежащее количество муравейников и, напротив, раскидала под ногами несметное количество коряг и трухлявин. К тому же ему передвигаться в штанах без ремня было не очень удобно, приходилось поддерживать.

Упырь глядел на всё это с наивным блеском в глазах, в подобных забавах он явно раньше не участвовал. Жил себе где-нибудь в Лондоне, а теперь вот у нас. В лесу, в поисках муравейника, в который мы собираемся посадить несчастного туберкулёзника.

Контраст, однако. А чего он хотел?! Это тебе не Пикадилли, это Нечерноземье, край суровых мужчин и верных женщин.

Баторец безропотно таскался за нами. То ли с участью своей уже смирился, то ли привык в муравейники садиться. А скорее всего, здорово испугался просто. Лицо у него покраснело, вот-вот захнычет, даже жалко.

Муравейник нашли почти у дороги. Большой, небоскрёбный, наверное, год строили. Даже с мухомором на верхушке.

— Красота! — обрадовался Вырвиглаз. — Жаба, вот он — твой трон!

И захихикал.

— Не надо, — пронюнил баторец.

Так жалобно пронюнил, что даже самое суровое сердце, сердце Вырвиглаза, дрогнуло.

— Да не ной ты, — сказал он, — чего, как жаба, в самом деле? Ну посидишь пять минут, ну покусают. Больно, но зато потом пороть будут — совсем не больно. Вас ведь в баторе по пятницам порют?

— Не-ет… — Баторец совсем расклеился.

— Ну всё равно полезно. Давай, чего тянуть, садись.

Вырвиглаз подобрал корявую палку, плюнул на неё и воткнул в самую макушку хвойной горы. Муравьи взбесились, всё как полагается. Забегали, засуетились.

— Готово, — удовлетворённо сказал Вырвиглаз. — Давай, жаба, садись.

— Не-е… — помотал головой баторец.

— Как это нет? — Вырвиглаз забыл про штаны, они упали.

— Я сам боюсь…

— Тебя что, сажать прикажешь? — разнервничался Вырвиглаз.

Баторец дрожал. Наверное, от холода. Хотя было жарко.

— Может, отпустим его? — робко предложил Упырь.

— Что значит «отпустим»?! — заорал Вырвиглаз. — Они меня искалечили! Его надо в муравейник!

Со стороны военного городка пэвэошников послышался вой. Сирена.

— Уже три! — возмутился Вырвиглаз. — А мы тут! Давай быстро!

Он сжал кулаки и шагнул к баторцу.

— Но я не могу сам… — пронюнил тот.

Время пришло.

— Ну давай, — я кивнул Упырю.

— Что «давай»? — не понял тот.

— Давай сажай его.

Баторец заскулил.

— Да я сам его посажу… — влез было Вырвиглаз.

— Нет, — я оттолкнул Вырвиглаза. — Это он должен. Пусть он посадит!

— Я не хочу… — Упырь помотал головой.

— Ты сам согласился, — напомнил я. — Ты же хочешь в нашу компанию? Это твоё испытание, это традиция. Так что давай.

Упырь поглядел на Вырвиглаза. Тот пожал плечами.

— Я никогда не пробовал… — с сомнением сказал Упырь.

Мы дружно хихикнули.

— Отпустите меня! — попросил баторец.

Он вообще… Я вдруг увидел его сандалии. Сандалии были тоже древними, такими же, как камера. И так же, как на камере, на этих сандалиях красовалась целая куча заплаток.

— Отпустите…

Но отпускать уже было нельзя. Если бы мы его отпустили, то всё вообще было бы тупо. Тупейше. Видимо, Вырвиглаз это тоже понимал.

— Давай! — Я подтолкнул Упыря.

Он шагнул к баторцу. Они были почти одного роста, Упырь чуть повыше и чуть, может, покрепче, всё-таки он был старше. Упырь обхватил баторца за плечи и неловко толкнул.

Баторец опустился в муравейник.

— Отлично! — Вырвиглаз подскочил с другой стороны, надавил пленнику на плечи. — Сейчас прочувствуешь! Будете знать, как меня по морде!

Баторец сидел спокойно. Несколько секунд. Потом муравьи взялись за дело.

И он заорал.

— Ничего, — хищно улыбался Вырвиглаз, — ничего, всю жизнь мне потом спасибо говорить будешь! Муравьиный яд полезен!

Баторец стонал и пытался вырваться. Но Вырвиглаз и Упырь держали крепко, и все эти виляния и дёрганья приводили лишь к одному — муравьи ярились ещё шибче. Неприятно смотреть, но я не отворачивался.

Вырвиглаз отпустил его только тогда, когда баторец обмяк и съехал вбок, перестал сопротивляться, только подвывал и корчился.

Вырвиглаз отряхивал Муравьёв, которые успели забраться и на него. Упырь выглядел испуганно. Он присел над баторцем и тупо тыкал его в руку. Баторец вздрагивал, по голым плечам и ногам носились озверевшие красные насекомые.

— С ним всё в порядке будет? — спросил Упырь.

— Да конечно, — заверил Вырвиглаз. — Эй, батор, ты живой?

Баторец кивнул.

— Ну, тогда поднимайся, а то дожрут тебя.

Пленник с трудом поднялся. Он покачивался, ноги и спина были красными и распухшими.

— Ходить можешь?

Баторец кивнул.

— Передавай привет своим подружкам. — Вырвиглаз подтолкнул его в спину. — Батор там.

Пленник, покачиваясь, побрёл в лес. По спине его ещё ползали муравьи.

— Ну что? — спросил я Вырвиглаза. — Полегчало?

— Ага. Очень. Жрать только охота. У вас ничего нет?

Я не ответил, а Упырь сказал:

— У меня есть. Пельмени. Дома…

— Пельмени — это хорошо. Я их жарю с салом. Давайте скорее.

И довольный Вырвиглаз пошагал скорее.

Через полкилометра тропинка свернула вправо и приблизилась к дороге. Вырвиглаз пребывал в прекрасном настроении, даже достал сигареты и принялся жизнерадостно курить и предлагать приобщиться к этому пороку Упырю.

— Зря отказываешься, — разглагольствовал он, — в курении нет никакого вреда, даже сплошная польза. Мой дядя страдал шпорой и головными болями одновременно, а как начал курить, так и всё прошло. Как рукой сняло. К тому же это ускоряет дренаж.

При этом Вырвиглаз довольно часто кашлял и плевался жёлтой слюной, что в пользу курения не свидетельствовало. И продолжал врать.

— Между прочим, табак — это растение из семейства паслёновых, что картошка, что помидоры, что табак. Поэтому есть салат из помидоров — это всё равно что курить. Ты ешь помидоры?

— Да, — отвечал Упырь.

— А картошку ешь?

Натиск Вырвиглаза был так сокрушителен, что я даже подумал, что Упырь закурит. Но он удержался.

— Зря, — прохрипел Вырвиглаз. — Зря. Многое теряешь. Девчонкам нравится, когда пацаны курят, поверь мне. Вот ты сказал, что тебе эта девчонка нравится, Катька…

Вырвиглаз покровительственно похлопал меня по плечу, я начал в очередной раз злиться.

— Так вот, чтобы произвести впечатление на эту дуру, ты должен так круто курить…

Тут мне повезло в очередной раз. Нет, Вырвиглаз не споткнулся и не сломал берцовую кость, не подавился сигаретой, нет, просто Упырь остановился.

— Решил подымить? — обрадовался Вырвиглаз.

Я уже давно заметил — стоит кому-то пристраститься к курению, как он начинает всех вокруг тоже пристращать. Одному травиться всегда скучно.

— Решил подымить? — спросил Вырвиглаз с надеждой.

— Нет, я слышу просто… — Упырь оглянулся в сторону дороги. — Что это там…

— Лесовоз, наверное, — отмахнулся Вырвиглаз. — Слушай, а у тебя точно есть пельмени?

— Это собаки…

Я прислушался.

Кусты со стороны дороги трещали, кто-то орал и свистел, и лай слышался. Лай мне меньше всего понравился. По слухам, опять же непроверенным, баторцы разводили на продажу служебных и бойцовых собак. Питбультерьеров. Это вполне могли они лаять.

— Баторцы! — прошептал Вырвиглаз. — Идут! Всё!

— Что теперь делать? — растерянно спросил Упырь.

Его рожица дёргалась, судя по частоте этих дёрганий, он вот-вот тоже должен был пустить слезу.

— Бежать, — сказал я.

И побежал.

Глава 10. Вечер

Сидели на чердаке. Мне как-то неприятно на душе было, угрюмо. Дождь бы пошёл, что ли, в дождь легче. Но осадков не предвиделось, погода хорошая. Я смотрел на закат, слушал Вырвиглаза. Он как раз вдвигал очередное враньё.

— Это очень популярно на западе, — рассказывал Вырвиглаз. — Пары, у которых нет детей, они усыновляют мертвецов. Всё законно. Помирает в Сьерра-Леоне какой-нибудь пацан, все документы оформляют, хоронят, всё по правилам. А потом ночью выкапывают и на специальном самолёте в Штаты. Главное — в течение двадцати часов успеть доставить в лабораторию. А там труп специальным оживлятором обрабатывают, закачивают в вены мастырку особую, потом током бьют, память новую вставляют, ну и готов. Андроид. Тут куча преимуществ. Во-первых, мертвецы покладистые, во-вторых, спокойные, в-третьих, мало жрут. Правда, и недостаток есть — они все редкие мутанты. Уроды настоящие. Вот как этот твой Денис. Могу поспорить, он где-нибудь в Сербии сдох, его откачали — и к нам…

— Он на своего отца похож, — остановил я Вырвиглаза.

— Всё равно зомби. Мертвяк. Трупер. Знаешь, как в песне — «Супер-трупер, ты-ны-ны-ны-ны-на…»

Что-то много вокруг меня мертвечины в последнее время. К Сеньке я уже привык, наверное, и к остальному тоже привыкну. Трупный дух витает надо мной, дует в чёрную трубу. Тьфу, гадость какая.

Может, не стоило его бросать одного, всё-таки он здесь новенький… А, ладно, дойдёт. Там дорога рядом. Да и баторцы, они не звери, поколотят слегка, пару зубов выбьют, ну и всё.

— А я думаю, что за пацан? А оказывается, это Чеков. Тот самый. Ты молодец, Леденец, вовремя прилип. Этот Денис может быть полезен.

— В смысле?

— В смысле — бабла у него, наверное, много.

Вырвиглаз мечтательно сощурился.

— А я, дурак, про пельмени ему… — и без всякого перехода: — Ему твоя Катька нравится, между прочим. Ты бы обеспокоился.

— Он урод, чего мне обеспокаиваться.

Вырвиглаз хихикнул.

— Родионова — дура, — сказал он. — Книжки читает, наукой занимается, стишата, наверное, пишет. Знаешь, такие девки обожают просто всяких страдальцев и недоносков, их это будоражит. Типа красавица любит калеку, у которого доброе сердце и богатый внутренний мир. Как в «Соборе Парижской Богоматери».

— Ты что, читал «Собор Парижской Богоматери»? — спросил я.

— Кино видал, — вывернулся Вырвиглаз. — И мультик. А у тебя внутренний мир богатый?

— Нормальный.

— Нормальный… — передразнил Вырвиглаз. — С нормальными никто не хочет дружить, сегодня рулит ненормальность. Ты хоть телик-то смотришь?

— Иногда.

— Иногда… — снова передразнил Вырвиглаз. — Смотри чаще, поумнеешь немного. Внутренний мир должен быть или богатый, или вообще должен отсутствовать. Вот у её братана Пятака внутренний мир богатый, он на гитарке умеет. И папка у неё тоже мужик непростой. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Я не понимал.

— Она ведь как рассуждает? Все мужики должны быть примерно как Пятак и её папашка. А ты не как, ты нормальный. Вот если бы ты мог стоять на голове и при этом играть задницей на банджо — ты был бы личностью. А так…

— А Ден что, умеет?

— Он похож на вампира. Это раз. А девки от вампиров просто тащатся, западают на них, как мухи на силос. К тому же он богатенький. Я думаю, что в нашей Шмырдяевке он самый завидный жених.

— Катька на него не запала, — поправил я.

— Ну да, это он на Катьку запал. Ты у него дома был?

— Нет.

— Он живёт в директорском особняке, за мостом. В том самом. Папаша его на «икс шестом» рассекает. И каждую пятницу — в Кострому.

— Зачем?

— В ресторан. Хорошую кухню уважает. Чухломские караси по-имперски. Пробовал?

— Нет.

— И никогда не попробуешь, — довольно сказал Вырвиглаз. — Сдохнешь в канаве, а карасей не попробуешь, будешь всю жизнь жрать макароны. А Чеков их каждую пятницу…

— Заткнулся бы ты, а?

Когда Вырвиглаз начинает рассуждать про то, что одни жрут макароны, а другие — карасей по-имперски и как всё надо сделать по-правильному, мне становится тяжело. Не, я не против, чтобы было так: мы — хорошие и правильные, карасей по-имперски нам, а они — поганые-распоганые, им в пятачину и правым боковым, даже макарон не достойны. Это всё так и надо. Но, порассуждав о макаронах, Вырвиглаз всегда перескакивает на мироустройство. Как бы он всё правильно забабахал, был бы строгим, но справедливым, это уж как водится. Я всё это уже много раз слышал и сам про такое часто думал, так что как дело доходит до макарон, я говорю:

— Заткнись, а?

Это сбивает Вырвиглаза, и он затыкается. Сейчас тоже заткнулся. Но ненадолго.

— Его папашу в Москву переведут… — задумчиво сказал Вырвиглаз. — Через пару лет. Не исключено, что возглавлять какое ведомство. А тут пока держат для того, чтобы компромата никто не нарыл, типа пережидает, чтобы появиться в последний момент…

— И откуда ты, Вырвиглаз, всё знаешь?

— Это неважно. Важно то, что он запал на Родиониху. Этим надо воспользоваться. Или у тебя уже есть планы по этому поводу?

— Отвали, Вырвиглаз, прикладывайся к аккумулятору. Слушай, чего ты ко мне припёрся, а? Шагай домой.

— Сам прикладывайся, жаба.

Хлопнула калитка. Не сильно. Но и не слабо. Значит, мать. Сенька хлопает сильно, отец средне, бабушка не хлопает вовсе, а я вообще через калитку стараюсь не ходить — у меня есть в заборе заветная доска, мне так ближе.

Это была мать. Мне её совсем не хотелось видеть, но она зашла.

Она меня редко навещает, а на чердак и вообще никогда не поднимается, а тут вот появилась. Ступеньки проскрипели, крышка люка откинулась.

Я догадывался, для чего она пришла.

— Илья, — обратилась она к Вырвиглазу, — иди домой.

Вот так, не теряя зря времени.

— А мы тут как раз про культуру говорили, — улыбнулся Вырвиглаз. — Культура в опасности, вы-то должны быть в курсе! Они хотят, чтобы мы писали «заяц» как «заец»…

— Илья! — Мать поглядела на Вырвиглаза выразительно.

— Всем плевать на культуру. — Вырвиглаз вывалился из кресла. — А вы сами говорили…

Мать топнула ногой.

— Завтра зайду в пять. — И Вырвиглаз скатился по лестнице.

Мать поглядела в окно, проверила, не подслушивает ли.

— Что вы там устроили? — спросила она.

— Где?

— Где… Не знаю где. В лесу. Денис не может сидеть. Что вы там с ним сделали?

— Это не мы, — спокойно ответил я. — Это баторцы. Мы тут ни при чём совсем. С чего это вдруг мы-то виноваты?

— Это ты! Это ты устроил! Ты, я знаю.

Мать пребывала не в духе, по глазам видно. Когда мать зла, глаза у неё маленькими делаются, как у японки.

— Совсем нет, не так всё было, не я. — Я зевнул. — Мы гуляли по лесу, искали можжевёловые ягоды, потом баторцы за нами погнались, и мы разделились. Это же понятно, что лучше было разделиться — так шансов меньше, что поймают… Я же не виноват, что он бегать не умеет! Они его и поймали. И посадили в муравейник. Поэтому он сидеть и не может. Баторцы — мстительные ребята.

Сам виноват.

— Сам виноват, — добавил я. — Денис сам во всём виноват…

— Чем же он виноват?

— Как это чем? Он сам… Мы пошли купаться, а навстречу баторец…

— Я тебя прошу! — занервничала мать. — Я тебя прошу этого мерзкого слова не употреблять!

— А как же тогда? Как же?.. Ну ладно, не баторец. Воспитанник санаторно-лесной школы. Мы идём, а этот… воспитанник… навстречу. А Денис что-то озверел вдруг ни с того ни с сего, как прыгнет, схватил его — и на муравейник. Ну, а потом они ему отомстили. Догнали и тоже в муравейник.

— Врёшь, — устало сказала мать. — Ты всё врёшь.

Она уселась на потолочную балку, вытерла лоб.

На платке остались синие разводы. Спешила с работы, значит.

— Почему так? — спросил она. — Он же хороший парень, а у тебя друзья… Хуже не придумаешь. Этот Илья. Как там его зовут, Вырвиглаз?

— А что?

— А ты знаешь, почему его так называют? Ты знаешь, что однажды он наловил полевых мышей, а потом выковыривал им глаза ножичком? Он же мелкий садист, неизвестно, откуда они вообще приехали.

Наговоры. Если человек не такой, как все, на него любой может наболтать. А Вырвиглазом его по другой причине назвали.

Мать меня не услышала, разумеется.

— Ты всегда находишь каких-то ненормальных друзей, — сказала она. — Ты помнишь Таратыгина?

Ещё бы. Я помнил Таратыгина. Таратыгин был моим первым другом. Мы познакомились ещё в детском саду, потом дружили до третьего класса, когда Таратыгина отправили куда-то, потому что он оказался долбанутым. Меня тогда тоже изрядно потрясли, думали, что я тоже чокнутый. Но обошлось.

Тогда вся эта история произвела на меня надлежащее впечатление, я тогда много думал, да, начнёшь с кем дружить, а окажется, что он какой-нибудь параноик и жрёт червяков…

— Таратыгин, Вырвиглаз, — мать покачала головой, — это же шоу! Компания уродов каких-то… Ты совершенно не разбираешься в людях!

— А зачем мне разбираться? За меня вы хорошо разбираетесь. Вы всё знаете, всё понимаете, мне и делать больше нечего. Теперь всё хорошо, теперь я дружу с Денисом, всё образовалось, ты можешь спать спокойно. И я могу спать спокойно.

Я демонстративно и громко и очень широко зевнул ещё раз.

— Что зеваешь? Стыдно?

Мне ничуть не было стыдно.

— Стыдно… — констатировала мать. — Он же больной, а вы над ним как?

— Все больные, — зевнул я ещё, буду зевать, зевать и зевать.

— Ты понимаешь, чем это может кончиться? — напряжённым шёпотом спросила мать. — Ты понимаешь, что наш отец сейчас в очень сложном положении?

Я прибег к приёму Вырвиглаза, резко сменил тему разговора.

— А профессор Блэксворт опять замучил выхухоль, — сказал я. — Так грустно.

— Что? — оторопела мать. — Что ты говоришь? Какой профессор?

— Это он нажаловался? — усмехнулся я. — Ну, что мы вроде как его обидели?

— Это мне Кошагина рассказала. Он был привязан к муравейнику.

— Да что ты говоришь! Прямо к муравейнику? Какой ужас!

Мать смотрела на меня поражённо. Как выхухоль на профессора Блэксворта. Когда он её замучивал.

— Баторский беспредел, — продолжал я. — Совсем озверели, туберкулёзнички, житья от них нет. Куда смотрит муниципалитет?

И в манере скучающих магазинных бабок добавил:

— Скоро всех нас тут перезаражают. Эти баторцы. Говорят, у них коровье бешенство!

— Замолчи! — рявкнула мать. — Перестань кривляться! А если его отец позвонит?!

— Куда? — назло тупо спросил я.

— К нам!

— Зачем?

— Затем… Затем, чтобы…

Мать захлебнулась.

Я пожал плечами, равнодушно промолчал.

— Завтра попросишь прощения. — Мать устало махнула рукой и отправилась вниз.

Ага. Попрошу прощения. Завтра. Два раза.

Я дождался, пока она уберётся в большой дом, и тоже спустился вниз. Достал тетрадку. Не то чтобы мне хотелось чего-то написать, нет, просто надо было тренироваться, а я давно не тренировался.

Аккуратно распрямил тетрадку на столе. Закрыл дверь, занавесил окна, приготовил самописец. Бумаги так и не купил, забыл совсем. Завтра куплю. Две пачки.

Вообще у меня по плану было описать сегодня мать, но я передумал её описывать. И решил про Таратыгина. Это вообще довольно интересная история. И странная. Я подышал на ручку, закрыл глаза, откинулся поудобнее на стуле и начал.

«Таратыгин был интересным. Шустрым таким и интересным, с ним не было скучно. С некоторыми ребятами, ну со мной например, скучно. Если пять таких, как я, соберутся вместе, они погибнут — кислород закиснет от тоски. А Таратыгин был другой. Он был как петарда. Искрил, подпрыгивал, готов был взорваться.

И всё время что-то придумывал. Он уже в садике устраивал экспедиции по поиску метеорита, мы искали его во дворе и даже яму вырыли, и одна девочка сломала в ней руку…»

Глава 11. И негра не убили, и щеночек спасся

Утро начиналось плохо.

Может, я сова и мне не следует подниматься так рано, следует отдыхать? Я отдыхаю, а утро в это самое время течёт само по себе…

Мечты.

Сегодняшнее утро началось с матери. Опять. С того же самого.

— Ты должен извиниться, — сказала она.

— Перед кем? — не понял я спросонья.

С утра вообще всё труднопонимаемо.

— Ты должен извиниться перед Денисом.

— Перед кем? — в этот раз я уже понял.

— Перед Денисом.

Я поглядел на будильник. Скоро на работу. Надо позавтракать, а тут всякой ерундой отвлекают. Упырём травят, не успел ещё глаз открыть, а он уже тут.

— Есть хочу, — сказал я. — Нас там не кормят, между прочим.

— Ты что, не слышишь?

Голос у матери стал твёрдым, предназначенным для давления. Это зря она.

— Не кормят, — повторил я.

— Извинись! — крикнула мать.

Я стал собираться.

— Ну я тебя прошу, — она перешла на просительский тон. — Ну что ты?

Что-то слишком уж резко перешла, надо было ей ещё немного поорать, тогда переход получился бы эффектнее.

— Я тебя прошу! Извинись!

Осень. Осень — это моё любимое время года. Красные ягоды, жёлтые листья. Если бы ещё в школу не ходить, всё бы вообще прекрасно было. А сейчас лето.

— Извинись!

Я не удержался и сказал:

— Пусть Сенька извинится.

— Что?

— Ничего. Мне пора на работу.

И ушёл, хотя мать что-то мне вслед ещё выговаривала. Хотела образумить.

Осень. Я шагал по улицам и думал, что хорошо бы, чтобы наступила осень вот сейчас. Пойти на реку, сесть на боны и смотреть в воду, на вялых осенних рыб. Вот чего мне хочется — чтобы везде осень.

Упырь ждал меня на обычном месте. И как ни в чём не бывало улыбался. Я вообще-то думал, что он вряд ли притащится. Но он был. И не выглядел ни больным, ни вообще… Бодро выглядел, турист-культурист настоящий. Муравьиный яд ему, видимо, только на пользу, может, здоровье даже укрепил.

— Ну что, как дела? — спросил я. — Вчера не заблудился?

— Не, — помотал он головой. — Там же рядом.

— Баторцы не догнали?

— Не. — Упырь улыбнулся. — Я быстро бегаю.

Про муравейник промолчал. Думает, как в кино дешёвом будет. Приходит хороший мальчик в класс, аборигенские негодяи его колотят, но он их перед директором школы не сдаёт. И местные негодяи начинают его жутко уважать, завязывается дружба и приязнь всякая.

А фиг тебе! Не будет так!

— А вы как добрались?

— Нормально. Вырвиглаз ключицу сломал, но она у него сразу же срослась. Вот и всё.

Упырь хихикнул.

— Это не шутка, — серьёзно сказал я. — Он сломал ключицу. Но поскольку он оборотень, она у него почти сразу срослась.

— Что?

— Оборотень он. А ты что, не заметил? У него же уши острые и брови сросшиеся. Ну да ладно, фиг с ним. Пойдём работать.

— Пойдём.

Корабль флибустьеров ждал нас у коммунхоза, флибустьеры курили и, как обычно, матерились.

— А мне твоя мама звонила, — сказал Упырь, когда машина тронулась.

Я чуть через бортик не перевалился. Наверное, я даже лицом изменился, — Упырь спросил у меня:

— Что это с тобой?

— Голова чего-то закружилась. Укачало, наверное. Зачем она звонила?

— Да я не понял даже, зачем. Я как раз собирался утром… Наверное, она тебе что-то хотела передать, да забыла потом. И сказала, что сегодня кино у них интересное.

— Что интересное?

— Кино. В клубе «Дружба». Твоя мама сказала, что здесь очень неплохой кинотеатр, настоящий, из старых. Слушай, давай в кино сходим, а?

Я молчал, никак не мог придумать, как бы отвязаться от него на вторую половину дня.

— Я никогда в старых кинотеатрах не был, было бы здорово сходить. Говорят, там совсем другая атмосфера…

— Отдохнуть сегодня хочу, — сказал я. — Плохо себя чувствую, не знаю, как работать.

— Может, отгул возьмёшь? Я думаю, можно взять отгулы за свой счёт…

— Не, — помотал я головой. — Не буду брать, потерплю как-нибудь.

Сегодня мы отъехали дальше, километров на десять, и там кусты оказались не такими приличными, как раньше, там кусты были запущенные, толщиной почти в две руки. И тяжёлые. В придачу пошёл дождь, которого я так хотел вчера и от которого было почему-то жарко, и у меня на самом деле заболела голова, это подтверждало то, что про здоровье не надо врать, обязательно сбудется.

Мы проработали четыре часа и вернулись домой, Синицын прислал крытую машину. Я злился и всю дорогу молчал, на вопросы Упыря не отвечал. Едва вернулись в город, как дождь закончился. Упырь меня ещё немного поуговаривал насчёт кино, но я отбрыкался. Вернулся домой, в большой дом, достал с печки сушёные апельсиновые корки, поплевал на них и натёр виски. После чего отправился к себе, решил немного почитать. Вообще-то я должен был работать как папа Карло — рядом с нашим забором валялись чуть ли не две машины дров.

С приятным, что называется, сюрпризом.

Дрова валялись вызывающе, судя по всему, предполагалось, что я все эти дрова должен пилить и складывать в поленницы. Вообще-то я всегда занимался дровами. Но только не сегодня. Сегодня я работать не собирался. И вообще в ближайшее время не собирался.

Пусть сами дрова пилят. Пусть на них хоть грибы прорастут, не притронусь.

Поэтому я немного повалялся в койке, почитал «Последнюю войну» и уснул с совершенно чистым сердцем — натирание висков весьма способствует засыпанию, во всяком случае, у меня так.

А проснулся оттого, что услышал щеколду. Она брякала, хотя раньше вроде бы громкостью не отличалась. Я выглянул в окно.

Пришла Катька. Я глядел, как она пытается справиться с щеколдой, и не мог понять, отчего она здесь? Что случилось такое?

Как-то раз видел по телику передачу про Анну Ахматову, про то, как она встречалась с каким-то французским писателем. И для того, чтобы правильно его встретить, весь день придумывала, как это сделать. И в конце концов встретила его то ли в кимоно, то ли в тунике, лёжа на кушетке и с папиросой в мундштуке. У меня не было совсем времени, да и кимоно износилось, я решил, что стоит Катьку встретить в задумчивости. Принял задумчивую позу, но тут обнаружил, что на мне почему-то надеты дурацкие и гигантских размеров красные башмаки. Я попытался эти башмаки стащить, но, к моему ужасу, правый ботинок цапнул меня за палец!

Тут я, конечно, проснулся.

В большом доме звонил телефон. Я дотянулся до телефона, прикрутился, снял трубку. Это на самом деле была Катька, сон оказался вроде как вещим.

— Слащёв, ты что, спишь? — спросила она. — Или опять всякое читаешь?

— Да так, — ответил я, — тут разное…

— Понятно. Извини, что твоё болото решила побеспокоить. Хочу сказать — пойдём сегодня в кино.

— Что?

— То. Ты что, уши себе отоспал? Я говорю, давай в кино сходим.

Странно, подумал я. Даже не странно, а подозрительно. С чего это вдруг Катька собралась в кино? Раньше мы в кино не хаживали, хотя я её приглашал неоднократно. А тут вот сама… Может, ей мать тоже позвонила? Попросила её, уговаривала, может быть, даже умоляла.

Нет, ну надо ж так!

— Ты что, Слащёв, оглох от счастья?

— Да нет, просто думаю…

— Ты что, ещё и думаешь? Ну ты скотина…

— Думаю, что надеть, — быстро исправился я. — Я тут постирал просто…

— Так ты идёшь? — спросила Катька.

— Да, да, конечно…

— Тогда в шесть возле «Дружбы».

И Родионова грохнула трубку на своём конце. Я поглядел на часы — четыре с хвостиком. Решил поваляться ещё. Лежал, представлял, как мать и Сенька пилят дрова, а потом обкладывают ими гараж и баню, а дрова падают обратно, а они их пристраивают и пристраивают, причём некоторые поленья им ещё в лоб и по ушам падают, да, было бы неплохо…

Тут я вспомнил, что Вырвиглаз обещался в пять часов заглянуть, а его мне видеть совсем не улыбалось.

Обрядился я быстро. За две минуты. На всякий случай даже через забор перелез рядом с черёмухой — чтобы не встретиться. И до «Дружбы» добирался переулками, меня даже собаки чуть не покусали.

Они ждали возле касс. Катька и Упырь. И подозрения мои только усилились. Какого чёрта они здесь оба? И возле касс? Упырь так улыбался, будто полтинник в лотерею выиграл.

Я подумал, что не стану спрашивать. Стану вести себя как ни в чём не бывало.

— Билеты есть? — усмехнулся я.

— Лучшие места. — Катька помахала у меня перед носом зелёными квадратиками.

— Здорово. А с чего это мы в кино решили сходить?

— Фильм хороший, — объяснила Катька. — Я уже два раза видела, но на большом экране — нет.

— А я вообще не видел, — сказал Упырь, хотя мне было чихать, видел он или не видел.

— Кино-то не новое. — Я кивнул на афишу. — И по телику уже крутили. Но всё равно. Шедевр.

— Вот и я говорю. Пойдём в зал?

И, не дожидаясь нас, Катька направилась к входу.

В фойе не было никого. Упырь сверился с часами и спросил:

— Отменили сеанс?

— Тут всегда так, — успокоил я. — Наш народ не очень шедевры уважает, ему всё блокбастеры подавай.

Дверь грохнула.

— Кого-то несёт, — сказал я. — Могу поспорить — это Аня-дура…

Но это оказалась не Аня, а гораздо хуже. Мимо нас прошествовал Вырвиглаз. И не один. Рядом с ним шагала толстая девчонка с длинной и тоже толстой косой, девчонка эта, кажется, на Пионерской жила. Нас Вырвиглаз не заметил и проследовал сразу в зал.

Интересно, каким чудом он тут? У него же тарелка, он в кино не ходит… И вдруг здесь. В этот «вдруг» я уже не очень верил…

— Илья пришёл, — обрадовался Упырь.

— И эта крыса тут, — с недовольством сказала Катька. — Почему у нас такой маленький город, а? Идём в кино и встречаем всякую сволочь…

Интересно, про кого она так? Крыса. Про девушку или про Вырвиглаза?

— Ты про кого это? — спросил я.

— Про твоего друга, конечно. А эту девчонку мне жалко просто, нашла с кем в кино ходить. Её мать одна воспитывает, на трёх работах пашет…

— Её мать одна воспитывает, а его отец один воспитывает — будет крепкая семья, — изрёк я.

— Дурак ты.

Мои подозрения стали просто в убеждённость перерастать. С чего бы это вдруг на фильм собрались все мои знакомые? Ну, кроме этой красавицы, её я не знал. Просто спецпросмотр какой-то, для избранных.

Дверь снова грохнула, и показалась Аня-дура.

Аня была высокая и грузная женщина лет пятидесяти. А может, и больше, никто не мог точно сказать, сколько ей, некоторые считали, что уже под восемьдесят, но благодаря дурости выглядит она гораздо моложе. Не знаю, когда она сошла с ума, может, так и родилась даже. Она была пуглива, издёргана, питалась только чаем с чёрным хлебом и тянулась к культуре. Посещала все фильмы и концерты хора ветеранов. Только ничего не понимала. Совсем. Если у неё спрашивали, про что было кино, она отвечала, что кино было хорошее. Маленькие дети с удовольствием кидали в неё камнями, дети постарше пугали мотоциклами, а взрослые стыдились, что в детстве кидались камнями и пугали мотоциклами.

Аня заприметила нас, сжалась и вдоль стенки быстро пробежала к входу в зал. Исчезла.

— Я слышала, у неё дома восемь телевизоров, — сказала Катька.

— Восемь? — удивился Упырь.

— Или десять. Она их про запас покупает. Раньше с телевизорами было плохо, вот она их и стала покупать. Всю зарплату тратит на телевизоры и радио. А сама ест только репу и хлеб, даже сахар не покупает.

— Она одна живёт?

— Не знаю. Мужа у неё точно нет, и детей тоже.

— С сестрой, — ответил я. — Сестра у неё нормальная, но совсем слепая.

— У нас тут всё так, — усмехнулась Катька. — Или слепая, или дура. Или вообще слепая дура. Весело живём. Говорят, что наш мэр как-то сказал, что в городской думе заседают такие кретины, что если бы он ввёл в её состав своего любимого пса, то никто бы этого даже не заметил.

Упырь рассмеялся.

— Что тут смешного? — спросила Катька. — Это похоже на латиноамериканскую литературу вообще-то. А когда жизнь становится похожа на латиноамериканскую литературу… Короче, это опасное сходство.

Катька была очень, очень начитанной девушкой, я уже говорил. Наверное, поэтому она мне и нравилась.

— А чего смешного-то? — поинтересовался я. — Может, объясните?

— Тут шутка, — сказал Упырь. — Катя на Калигулу намекает.

— На кого? — Я никакую шутку не понял.

— На Калигулу, — пояснила Катька. — Гай Юлий Германик по прозвищу Калигула, что означает Сапожок. Он сделал своего коня сенатором. Ты не знал?

А мне даже не стало стыдно, я уже привык к собственной заскорузлости, она даже меня самого перестала напрягать.

— Это неправда, — сказал я. — Мэр не хочет собаку депутатом сделать.

— Откуда ты знаешь? — сощурилась Катька.

— Знаю. Собака не может быть депутатом по состоянию здоровья — она больная совсем. И мэр, он её не в депутаты хочет, он ей мавзолей хочет воздвигнуть.

— Мавзолей? — поразился Упырь.

— Ага, — подтвердил я. — Маленький, скромный такой, двухэтажный мавзолей из гранита и чёрного мрамора. В память о друге. Собаку зовут Диоген.

— Я же говорю — Эквадор сплошной, — вздохнула Катька. — А ещё Европой хотим называться.

— Это тоже шутка, — сказал я.

— Я поняла. Но самое страшное в том, что сегодня шутка, а завтра не шутка. Такая специфика.

— Время такое. — Я тоже хотел быть умным и многозначительным.

— У нас всегда время одинаковое. — Катьку было не переумничать. — Я вот вчера читала записки здешнего урядника — Кафка реально отдыхает! В тысяча девятьсот первом году местный помещик Юткачёв построил подземный ход от своего дома до реки и по этому подземному ходу ездил в карете, запряжённой собаками.

— Дохлыми? — спросил я.

— Почему дохлыми, живыми. Вообще этот Юткачёв прибамбахами отличался ой какими! Сказал, что возведёт башню высотой в версту, чтобы было сам Санкт-Петербург видать. Расчистил место, нанял рабочих и стал строить. Ну, на башне он и кончился — все деньги вышли.

— У мэра полно денег, на мавзолей хватит, — сказал я. — К тому же я думаю, он прав.

— Кто? — насторожилась Катька.

— Как кто, этот… Калигула. Насчёт своего коня. Конь был бы прекрасным депутатом… то есть сенатором. И Диоген тоже бы подошёл. К тому же от собаки одни плюсы — ей и зарплату платить не надо.

Упырь рассмеялся.

— Вот потому, что вы все такие нигилисты, мы так плохо и живём, — изрекла Катька.

— Кто-кто? — переспросил очень тупой я. — Кто мы?

— Нигилисты. То есть пофигисты. Так что я даже не хочу с вами об этом разговаривать. Мы кино смотреть будем? Ещё немного — и у меня настроение испортится совсем…

— Идём, конечно, — сказал я. — Время уже…

— А это что? — Упырь кивнул на игровые автоматы.

— Автоматы, — объяснил я. — Только они не работают, их на праздники включают. Включат на День города, наверное.

— Придём? — с надеждой спросил Упырь.

— Посмотрим.

Я потёк к кинозалу. Катька и Упырь — за мной. Цок-цок-цок, я оглянулся. Правда, каблуки. Катька была в туфлях, в строгом платье и вообще красивая. Наверное, у меня лицо даже изменилось, Катька наверняка заметила, что произведённый эффект велик, так ещё подошла ко мне и взяла за руку.

Упырь болтался за спиной.

Из дверей выглянула носатая Сарапульцева, увидела нас и улыбнулась гаденько так. Сарапульцева похожа на свою фамилию, такая вся… ну, не знаю. Если бы случился мировой катаклизм, то среди выживших видов обязательно встретилась бы Сарапульцева. Она довольно крупная женщина, с объёмами, чем-то на Аню-дуру похожа и любит песни орать: «Во кузнице, во кузнице, во кузнице молодые кузнецы…»

Замуж хочет выйти. Очень. Только никто не берёт, боятся, что убьёт.

Громкая, своеехидная и наглая женщина. Я загодя припас билеты, чтобы предъявить ей на дальних подступах. Но не получилось.

— Что, невесту привёл? — осведомилась наглая Сарапульцева.

— Вы билеты проверяйте, — хмуро сказал я. — На вашей должности не следует разглагольствовать, а то кто-нибудь бомбу пронесёт.

— Хамло, — беззлобно ответила Сарапульцева. — Я вот матери твоей расскажу, что ты тут с девочками крутишься. Лучше бы на работу устроился, мать надрывается…

Внутренний Вырвиглаз, запрятанный в дебри Никиты Слащёва, очнулся.

— Сарапульцева, — сказал он, — вы злая и разнузданная женщина. Вам бы в МЧС работать.

Катька прыснула, Упырь робко улыбнулся, и мы оказались в зале. Сарапульцева ругалась вслед, ну да она вообще любит поругаться.

В зале пахло пылью и холодом. На передних сиденьях развалился Вырвиглаз со своей подружкой, больше никого. Я же говорю, всем плевать на шедевры. Мы устроились в самом центре на лучших местах и стали ждать.

Я наблюдал за потолком. Мне нравится здешний потолок, странный, волнистый, по нему будто проложены здоровенные толстые трубы, будто прямо по крыше кинотеатра проходит газопровод. Не знаю, зачем такие трубы было делать, разве что для акустики.

Катька достала телефон и играла в какую-то шариковую дребедень.

Упырь вертелся, всё его интересовало: и ошкарябанные стены, и деревянные стулья с поломанными спинками, и лампы, похожие больше всего на оживших и тут же окоченевших обратно горгулий. Когда к нам приезжали японцы, ну, договариваться насчёт опилок, они бродили по городу, ахали и всё фотографировали, всё снимали на видео. Улыбались и рубали наше мороженое по шесть рублей. Потом увидели кинотеатр и выразили желание его посетить. Мэр, сопровождавший делегацию, вызвал с утра мать, и она запустила им урезанный трёхсерийный вариант «Семнадцати мгновений весны», сохранявшийся для проверки проекторов.

Японцы тоже крутили головами и увековечивали на цифровых носителях потрескавшиеся стены и надписи на фанерных креслах, а уж похождения штандартенфюрера Штирлица их поразили просто в ил, я присутствовал на том просмотре и японцев видел. Правда, насчёт опилок договориться так и не удалось.

Так вот, Упырь тоже кинотеатром поразился. Я должен был, наверное, испытывать патриотическую гордость, но не испытывал ничего и ничуть.

— Давай играть в щелбаны, — неожиданно предложила Катька.

— Как это?

— Ну, каждый берёт свой билет и называет цифры номера. У кого меньше всех — тому пробивают разницу. Например, если у тебя два, а у меня пять, ты получаешь три щелбана. Играем?

Мы стали играть в щелбаны совсем как детсадовцы какие. У Упыря оказался последний билет, и все щелбаны достались ему. Катька, у которой обнаружились длинные аккуратные ногти, от своей порции пробива отказалась в мою пользу, а я уж Упырёнка не жалел, всаживал в его тощий лоб тяжеловесные фофаны, причём стремился вкладывать в каждый щелчок вес всего тела. Так что к концу нашей игры у Упыря на лбу образовалась такая приятная припухлость.

Пробил последний щелбан и отвалился на спинку.

— Полегчало? — зачем-то спросила Катька.

— Сама предложила играть, — нашёлся я.

— Да мне не больно… — отмахнулся Упырь.

Послышались тяжёлые шаги, пыхтенье и ругань — это Сарапульцева поднималась по узкой лесенке в кинопроекторную будку. Потом стало тихо, свет резко погас, и почти сразу же по экрану запрыгали кресты, звёзды, цифры и другая разная предфильмовая дребедень, а потом сразу заговорило кино.

Сначала я сидел и смотрел куда-то в сторону экрана, но не на сам экран. Я всё думал, как получилось, что мы тут все оказались вместе, и всё больше приходил к выводу, что мать моя приложила к этому руку.

Затем я неожиданно обнаружил, что идёт совсем не то, что было заявлено на афише. Новый фильм. И интересный. Не исключено было, что мать специально достала его из особого фонда — там новые фильмы в старых форматах, таких мало, но они есть.

Остальные тоже смотрели не отрываясь.

Ну, за исключением Вырвиглаза. Он сидел в вальяжной позе и пробирался рукой по спинке сиденья, — видимо, с целью приобнять свою спутницу, как всегда, в своём репертуаре.

Я увлёкся фильмом, а потом что-то грохнуло, и я увидел, как Вырвиглаз поднимается с пола, а его подружка направляется к двери. Вырвиглаз отряхнулся и с независимым видом устроился в кресле. Ближе к финалу я стал раздумывать, не стоит ли мне немного последовать примеру Вырвиглаза. Не в том смысле, что бы получить в лоб, а в смысле взять Катьку за руку.

Но так и не решился.

Фильм закончился, свет загорелся, Вырвиглаз дёрнул из зала, мы тоже выбрались из кресел и проследовали к выходу, возле которого уже поджидала нас счастливая Сарапульцева.

— Ну что, женихи? — подмигнула мне она. — С невестами-то перезнакомились?

Я не ответил, мы выбрались на улицу и остановились возле крайней колонны. Было ещё светло, домой идти не хотелось, хотелось пойти проводить Катьку. Рядом с остановкой ошивался озлобленный Вырвиглаз, ему хотелось подойти к нам, но он не знал, как это сделать, чтобы не быть осмеянным. Но он всё-таки не выдержал, приблизился, в предупредительных целях закурил. И огорошил:

— А вы в курсах, что Сарапульцева — негритянка?

Это пробило даже Катьку.

— С чего ты взял? — повелась она.

— Факт, — Вырвиглаз выпустил облако неприятного дыма, — эта жаба негритянка.

Я представил Сарапульцеву… Кто угодно, но не негритянка.

— Причём не простая, а принцесса, — продолжал врать Вырвиглаз. — Из королевского рода.

— Она же белая… — растерянно сказала Катька.

— Такое бывает, — вставил Упырь. — Если дедушка или бабушка были неграми, то…

— Точно, — кивнул Вырвиглаз. — У неё бабушка была негром. И дедушка. Они приезжали сюда перенимать опыт. Однажды они ехали на трелёвочном тракторе, и оторвался трос, оба негра погибли, а девчушка чёрненькая осталась, на ней потом один тракторист женился…

— Я же знаю мать Сарапульцевой, — перебила Катька. — Она же совсем не негритянка!

— Она до сих пор на лицо грим накладывает, — заявил Вырвиглаз. — Ты же её голой не видела?

Я в очередной раз подивился Вырвиглазовой безбашенности. И его безбашенности, и безбашенности его фантазии.

— А ты что, видел? — усмехнулась Катька.

— Конечно, — совершенно спокойно ответил Вырвиглаз. — Конечно, видел. Я когда маленький был, меня мать водила ещё в женскую баню, так я помню там чёрную тётю. Я у мамы спрашивал, а что это за чёрная тётенька, а мама отвечала: «Это Сарапульцева, она негритянка…»

— Вы же с отцом недавно сюда приехали, — подловила его Катька. — Как же ты видел её тогда?

Вырвиглаз понял, что заврался, и обиженно замолчал.

— А он просто другую негритянку в бане видел, — сказал я. — Другую негритянку в другой бане. И не негритянку, а эскимоску. Верней, эскимоса…

— Заткнись, — коротко рыкнул Вырвиглаз.

— Хватит, — брезгливо поморщилась Катька. — Давайте про кино лучше поговорим, что ли…

— Точно, — согласился я. — Кино мне понравилось. Не зря пошли, однако.

— Не зря, не зря, — покивал Упырь. — Мне тоже очень понравилось. И кино, и кинотеатр такой. В стиле ретро. Знаете, в Германии последнее время всё в таком стиле открывают, ну, как в ГДР чтобы было…

— Тебе понравилось? — не поверила Катька. — У тебя же у самого дома кинотеатр целый, наверное…

— Дома совсем не то, — покачал головой Упырь. — В настоящем кинотеатре по-другому всё. И места много, и запах…

— Это кошки просто, — сообщил цинический Вырвиглаз. — Действительно тонкий аромат.

— А ты, я вижу, ценитель… — парировала едкая Катька.

Вырвиглаз не нашёлся что ответить, задымил сильнее.

— Фильм сам по себе тоже интересный. — Упырь оглянулся на «Дружбу». — Не только кинотеатр… Мне всё очень понравилось.

Я подумал, что не стоит здесь долго задерживаться. Сеансов сегодня больше не будет, так что мать скоро отправится домой. А мне совсем не желалось с ней встречаться. К тому же если всё это мать организовала, то она сейчас может и на улицу выйти.

Чтобы закрепить успех. А то ещё скажет: «Никите так стыдно за то, что он устроил вчера…»

Тьфу!

— Пойдём, может? — предложил я, но меня никто не услышал.

— Нормальный фильм, это правильно, — согласилась Катька. — Надо будет диск прикупить. В коллекцию.

У Вырвиглаза, конечно, было другое мнение.

— Лажа, жабское кино, — сказал он.

Пустил на стену табачной слюной, попытался растереть ботинком, но потерял равновесие и чуть не упал.

— Лажа, говорю, — повторил Вырвиглаз. — Сироп.

— Почему это? — Катька прищурилась.

Катьке фильм понравился, я видел, как она сидела с прямой спиной. Так сидят, только когда очень интересно.

Вырвиглазу, кстати, тоже было интересно. Он сел по-барски развалясь и разбросав свои хамские ноги лишь после того, как дама отвергла его благосклонность.

Упыря я, правда, не понял. Весь фильм он сидел, положив голову на руки, а руки на спинку впередистоящего кресла. Смотрел. Но эмоций никаких на его лице не было. Надо было на фильм ужасов с ним идти.

Вот Вырвиглаз тот же. Больше всего любит фильмы ужасов. И всегда приглашает на просмотр меня. А когда мы глядим очередной кишечнополостной хоррор, то он громко смеётся, тычет меня в бок, вопит: «Какая байда» — и плюётся.

Это оттого, что Вырвиглаз — трус.

— Кинцо лажовое, — повторил Вырвиглаз. — Хорошо только, что почти бесплатное. А диск пусть дураки прикупают.

— И чем же оно лажовое? — прищурилась Катька ещё сильнее, так, что глаз почти не осталось.

— Да всем. Оригинальностей мало. Даже пню понятно, чем всё дело закончится. Для баранов кино. Для жаб.

— А мне вот непонятно было, чем всё закончится, — сказала Катька.

— Я же говорю, для баранов кино, — зевнул Вырвиглаз. — Предсказуемый конец…

— Непредсказуемый финал в принципе невозможен, — вдруг сказал Упырь. — Условно все финалы можно свести к двум: герой побеждает — герой погибает. Плюс и минус. Что-то ещё придумать сложно.

Вырвиглаз молчал. Упырь продолжал:

— Даже в авторском кино финалы предсказуемые. Можно создать непредсказуемое произведение — трудно вывести непредсказуемый финал. Кстати, историки кинематографа склоняются к тому, что отрицательный финал гораздо банальнее, чем положительный.

Мы все глядели на него. Катька даже с интересом. Вот уж не думал, что Упырь может говорить так. Какой умненький. Умненький уродец.

Рожей судьба обделила, мозгом зато укрепив.

— Чего это ты там выбулькнул? — спросил Вырвиглаз. — Я не расслышал даже, повтори, не будь жабой.

— Отрицательный финал банальней, — повторил Упырь. — Примерно в семидесяти процентах художественных произведений авторы избегают хеппи-энда. Эта тенденция чётко прослеживается примерно со второй половины восьмидесятых годов.

— Ты это сам придумал? — осведомился Вырвиглаз.

— Не, — честно признался Упырь, — в журнале прочитал. У меня память просто хорошая. Там пишется, что раньше в семидесятых-восьмидесятых был перекос в хеппи-энд, потом всем это уже надоело и стали снимать с плохими финалами. И увлеклись вроде как. На сегодняшний день считается почему-то, что плохой конец правдоподобнее, поэтому так и кино делают.

— Конечно, правдоподобнее! — Вырвиглаз снова плюнул. — Потому что жизнь такая! Потому что мир такой! И надо, чтобы в кино была правда! По-другому смотреть неинтересно.

Катька рассмеялась. Она очень умеет смеяться, если захочет, конечно. Искусство — посмеяться так, чтобы человеку начало казаться, что у него что-то к штанам прилипло. Чтобы он забеспокоился и начал вертеться, оглядываться и вспоминать, аккуратно ли он в последний раз посетил туалет.

— Чего ржёшь, кобыла? — насупился Вырвиглаз.

— Во-первых, я не кобыла, — совершенно спокойно сказала Катька. — Во-вторых, ты дегенерат и неудачник. В-третьих, я тебя понимаю. Тебя бортанула девчонка, ты отвергнут и чувствуешь себя полным ничтожеством… Ничего, к этому надо просто привыкнуть. И ты привыкнешь…

— А в-четвёртых?! — скрипнул зубами Вырвиглаз.

— А в-четвёртых, твоя логика — самая дерьмовая логика на свете.

Катька сбежала со ступеней и независимо поцокала в сторону своего Кирпичного. Я почувствовал облегчение, мать вот-вот должна была выйти с работы.

Упырь смотрел на меня, я вздохнул и отправился за Катькой. Мы отошли от кинотеатра метров на сто, Вырвиглаз догнал, забежал вперёд и встал на дороге.

— Почему это?! — Он сунул в зубы сигарету. — Почему это моя логика дерьмовая?

Упырь глядел то на неё, то на него. Я решал, как себя вести, если они пустятся в настоящую ссору. Придётся бить морду. Вырвиглаз, конечно, не сильно обидится, просто драться с ним — удовольствие небольшое. Впадает в настоящее психопатство, начинает плеваться, кидаться чем попало, краснеть лицом, — короче, зрелище безобразное. И всегда норовит поставить финальную точку, без этого просто успокоиться никак не может. Мастер подлого последнего удара.

— Ну скажи, почему моя логика дерьмовая? — Вырвиглаз чуть ли не подпрыгнул.

— Скажу. — Катька упёрла в бока кулаки. — Если следовать твоей паршивой логике, то должно быть так. Мир — помойка. Значит, и в фильмах должна быть помойка. Значит, и в книжках должна быть помойка. Везде должна быть помойка — это ведь правда! А чего ж ты тогда ешь, а? Хлебушек ешь, яичницу ешь, картошечку кушаешь. Да и от курочки не откажешься, наверное, да? Как же так, а? Мир — дерьмо, а ты курочку? Мир — дерьмо, так и жри дерьмо!

«Жри дерьмо» Катька уже проорала.

— Жри! — Катька даже ногой топнула.

— Да пошла ты! — тоже заорал Вырвиглаз. — У нас что сегодня, вечер шибко умных?! Леденец, может, и ты что-нибудь такое скажешь? Умное?

Мне кино в общем-то понравилось. И я был согласен с Катькой. И даже с Упырём я тоже был согласен, меня тоже забодали все эти фильмы, где в конце все подыхают. Посмотришь такой, и тоже в ящик хочется. И правда — плохой конец гораздо скучнее, он сейчас действительно в моде, некоторое кино уже с двадцатой минуты смотреть неинтересно — уже сразу по роже главного героя видно, что в конце его сбросят со скалы. Не, что главный герой всех победит, тоже видно, но те фильмы, где каждому достаётся по гробу, никогда не хочется пересматривать.

Кино мне понравилось, но соглашаться с Катькой я совершенно не собирался. Поэтому и сказал:

— Кино так себе. Много штамповки, все оборачиваются именно тогда, когда должны оборачиваться, злодеем оказывается тот, на кого трудно было подумать, негра не убивают, щенок спасается чудесным образом…

— Ну да! — перебила Катька. — Тебе надо, чтобы негр этого щеночка сожрал сырым! Тогда будет правда жизни! Сначала щеночка сожрал, затем дерьмо!

По дороге шла пара, люди лет тридцати, они остановились и поглядели на нас с испугом.

— А ну вас, — махнул рукой Вырвиглаз. — Чтобы я ещё с вами куда-то… Вы просто придурки. И жабы. Идите вы… Да идите вы!

— Сам иди к своим негритянкам! — Катька послала ему воздушный поцелуй.

Вырвиглаз снова плюнул, свернул налево, пролез через забор, спрыгнул в парк и растворился. Мы остались втроём. Стояли, молчали. Парочка ещё немного поглядела на нас и отправилась по своим делам.

— А я и не заметил даже… — негромко сказал Упырь. — А сейчас вот думаю — и на самом деле ведь так всё. И негра не убили, и щеночек спасся…

Мимо кривобокой утиной походкой проковыляла Аня-дура. Аня прижимала к боку древнюю коричневую сумку, из которой высовывалась рукоятка молотка. Для самообороны.

— Говорят, она уже одного убила, — негромко сказала Катька.

— Не добила. Она одного не добила. Его звали Илья.

— Может, ко мне пойдём? — предложил Упырь. — У меня много фильмов, даже новые есть. Пойдёмте, посмотрим?

Я представил упырский дом, представил упырский домашний кинотеатр с дорогими красными индикаторами, представил мебель из пупырчатой кожи и голубого стекла, представил упырскую маму в дорогом вечернем платье и подумал, что не хочу идти в упырские гости.

— У тебя попса какая-нибудь, наверное, — снисходительно фыркнул я. — Серьёзного бы чего, классики…

— У меня «Американская история Икс» есть…

— Хватит на сегодня искусства, — сказала Катька. — Проводите лучше меня, хочу спать.

— Отличная перспектива — провожать Катьку вместе с Упырём.

Но делать было нечего, пошли провожать. На полпути нас догнал отец Катьки на лошади. У них лошадь есть. Такая, широкого профиля — и огород вспахать, и за грибами сгонять, и просто для души. Катька тоже иногда катается, она неплохо ездит, я видел.

— Как отец? — спросил у меня Родионов-старший.

— Нормально, — ответил я.

— Передавай ему привет, — кивнул Родионов. — Катерина, ты ещё погуляешь или домой?

— Домой, па. Только я пешком.

Родионов кивнул и погрохотал в сторону Кирпичного.

— Раньше там жили ещё люди, несколько семей, но теперь они переехали, а Родионов скупил все брошенные дома и земли, так что теперь их семейство стало владеть таким довольно большим хутором. Собственный хутор! Второй старший братец Родионовой предлагал вообще переименовать Кирпичный в Родионовку, обнести забором и устроить настоящее имение. А чего, это вполне. Пруды там есть, сады там есть, старые дома можно снести. Везёт Катьке.

— У нас лошади не было, — сказал Упырь, — у нас крокодил жил. В большом аквариуме. А потом он выскочил и напал на тётю Люсю, экономку. Пришлось в зоопарк отдать.

Я хотел сострить, хотел спросить: «Тётю Люсю?» — но решил, что не стоит. И промолчал.

— А в другом городе у нас был броненосец. Это такой смешной зверь, похожий на свинью. Папа говорит, что броненосцы улучшают атмосферу, у них на работе тоже всегда броненосца держали, а маме он не нравился. Броненосец очень интересный, он если пугается, то сворачивается в мяч, как для боулинга. Папа у меня в боулинг здорово играет, они на работе устраивали раньше чемпионаты, и папа всегда побеждал…

Я слушал. Вернее, не слушал, а так, скользил в сантиметре от этого рассказа, цепляясь порой за колючки — боулинг, дайвинг, кроу-киллеры. Интересно, кто такие эти кроукиллеры? Убийцы какие-то…

Катька тоже была рассеянна, шагала, думала о чём-то, Упыря не слушала. Так что получалось, что он рассказывал будто сам себе.

Показался Кирпичный, и Катька сказала:

— Ну всё, дальше я сама.

Мы остановились.

— Одни-то до дому дойдёте? — насмешливо спросила она.

— Дойдём, — пообещал я.

— Ну давайте. — Катька сунула руки в карманы и потопала к своим владениям.

Возвращались мы уже почти в темноте и молча. Разошлись на перекрёстке, Упырь побежал к себе за мост, а я — к себе. Мне очень хотелось поговорить с матерью, даже лучше поругаться, поорать хорошенько. Мне хотелось сделать так, чтобы ей стало больно.

Но ничего не получилось. Горел свет. В большом доме на кухне сидели мать и Сенька. Они о чём-то разговаривали, мать смеялась. Я не стал заходить, потихоньку пробрался к себе. Достал свечку, отгородился листом картонки, чтобы не очень отсвечивало, и стал писать.

Писал долго и исписал две страницы такими словами, которых не стоило оставлять на бумаге и не стоило вообще произносить даже. Но страницы я эти не вырвал, а, наоборот, поставил дату и точное время. Потом прочитаю. Кстати, вполне может быть, эти две страницы будут мне полезны, потому что тут я от души всё написал. Говорят, что от таких слов должны сгущаться негативные энергетические поля. Только ничего не сгустилось.

Глава 12. Ошейник

Наш город — самое скучное место на планете. Тут никогда ничего не происходит. Последнее интересное событие — крушение поезда. Даже двух. Два товарняка лоб в лоб, всё перевернулось и встало в три этажа ростом.

А больше ничего.

Метеорит вот только. Но на самом деле нет никакого метеорита. А если и был когда-то, то его давно нашли. Некоторые считают, что метеорит этот, конечно, не метеорит, а корабль пришельцев, об этом я уже двадцать раз говорил. Пришельцы приземлились и теперь ждут своего часа, чтобы потом вылезти из глубин, ну и всех нас тут поработить.

Когда нас поработят, тогда город наш, наверное, прославится. А так…

Так одни поезда справа налево, слева направо гудят. От Вырвиглазова дома до железной дороги недалеко, и поезда будят в нём уезжальные настроения. Вообще, Вырвиглаз — типичный такой уезжальщик: сидит на крылечке, смотрит на составы и ноет о том, что в такой дыре не жизнь, а загнивание. Что ничего у нас нет, что всё тоскливо, что никаких перспектив, что он хочет поскорее дожить до восемнадцати, чтобы пойти в армейку. И сюда он уже не вернётся — или на контракт останется, или в Питер двинет, там жизнь настоящая…

Я его, конечно, не разочаровываю. Не говорю, что его, скорее всего, ни в какую армию не возьмут — там и без того дураков хоть отбавляй. И даже дальнобойщиком он не устроится — медкомиссию ему не пройти ни за что, права не дадут. А возьмут его на пилораму. И будет он там пилить, пилить и пилить, а потом лес кончится, и он уже не будет пилить…

По большому счёту я его понимаю. Тут скучно. Даже тяжело.

Вот вся неделя прошла вообще никак: ходили на работу, а после работы ничего не делали. Нет, делали, конечно, была тысяча каких-то пустых дел, а на самом деле — ничего. А если это ничего умножить на двадцать лет, то многие начинают задуриваться. Те, кто покрепче, уезжают в Кострому, на работу там устраиваются или в химдым поступают, а из Костромы уже и в Москву можно.

Наверное, я тоже хочу уехать.

Я об этом ещё не задумывался конкретно, но хочу. И даже не из-за каких-то там перспектив, а так. Отсюда. И подальше. Мне вообще хочется подальше. Особенно когда так пахнет котлетами.

Суббота. У матери выходной. Она что-то жарила, варила и отбивала, пахло не только по всему большому дому, но и ко мне залетало. Котлеты. Вчера бабушка принесла двух кроликов, теперь из них приготовлялись диетические котлеты, в больнице ведь надлежит диетически питаться, так здоровье восстановится скорее. И пироги, судя по запаху, пеклись. С капустой. И с яйцами, не диетические совсем. Одним словом, готовился большой поход в больницу. Так сказать, к одру. То есть, тьфу-тьфу-тьфу, к постели больного.

Даже Сенька и тот в подготовке участвовал — тёр морковь. В результате этих кулинарных манипуляций все окрестности здорово пропахли едой, а у меня не было аппетита, так что я даже забрался на чердак, там пахло больше пылью и осиным гнездом под потолком, размером с арбуз.

На чердаке есть небольшое оконце, из него видно только небо и рябину. Рядом с оконцем я поставил старое кресло, хотел посидеть немного, но глянул на буфет. И тут же вспомнил про свою идею.

А почему нет, собственно? Делать всё равно нечего.

Я быстренько сбегал на чердак, собрался, осторожно вылез из дома и попытался скрыться через свой излюбленный тайный ход.

— Куда? — из-за угла высунулся Сенька.

— Туда, — ответил я.

— К старпёру не пойдёшь?

— Уже ходил.

— Смотри, лишит наследства, — осклабился Сенька.

Я не стал спорить, сорвал зелёную картошку и пульнул в брата. Попал удачно, в лоб. Сенька тоже метнул картошку в ответ, но промазал.

— Ну ты, бразильская свинья… — начал ругаться Сенька.

Однако я запустил ещё одну картошку. И снова попал.

— Ма! — завопил предательский Сенька. — А он уходить собирается!

Мать немедленно появилась в окне. В руке чеснокодав.

— Ты куда? — спросила она. — Мы отца хотим навестить.

— Я не могу, — сразу же ответил я.

— Почему это?

— Мы с Денисом договорились встретиться, — тут же соврал я. — Хотим пойти покупаться…

— Покупаться! — возмутился Сенька. — Вчера покупаешься, мы идём к отцу! У тебя совесть вообще есть?! Отец, он, можно сказать…

Ему не хотелось тащить еду. Всё очень просто.

— Пусть идёт, — остановила его мать.

Сенька злобно харкнул в мою сторону. Не дохаркнул.

Я ушёл. Ни к какому Денису я не собирался идти. Надо было заглянуть в школу, кое-что сделать. Да и просто погулять.

В парке никого не было, только сосны скрипели. Я побродил немного возле эстрады, потом лёг на скамейку и ленился, наверное, с полчаса. Лениться очень полезно, тот, кто регулярно ленится, живёт гораздо дольше — у него организм отдыхает и самовосстанавливается. И сосуды в мозгу прочищаются. Я валялся на скамейке, слушал, как скрипят сосны. Мимо проковылял незнакомый алкаш, потом появился Розгин со своей дрессированной овчаркой и продолжил её дрессировать. Мне показалось, что он учит свою собаку искать грибы. Розгин свистел в свисток, вскрикивал, ругался и вообще шумел, мне эта активность надоела, и я отправился в школу.

В школе было по-летнему пусто. Из спортзала доносился грохот и кряканье — тренировались гиревики, у них скоро какая-то гиревая олимпиада. Вообще, гиря — самый демократичный вид спорта. Демократичнее его только шахматы: гиря стоит полторы тысячи, а шахматы всего двести рублей.

Мастерские находились рядом с актовым залом. Когда-то в актовом зале нашей школы чуть не побывала Валентина Терешкова, в зале всё подготовили, даже портрет на стене. Но она не приехала, что-то с машиной стряслось. С тех пор зал не ремонтировали, но он хорошо сохранился.

Дверь в мастерские была открыта. Пахло опилками, и железными, и деревянными. Геннадий Иванович сидел на стуле и задумчиво читал старый учебник по радиоэлектронике. Рядом на верстаке стоял здоровенный прибор с экраном и многочисленными ручками и тумблерами. Вокруг с хищными лицами кружились два очкарика с отвёртками из радиокружка.

Эти радиоэлектронщики всё время что-то разбирали, собирали, паяли, пожары устраивали. Но с пользой это у них получалось. Многие в политехнические вузы поступали, а в прошлом году Двойцов собрал самодельный компьютер даже. Правда, компьютер этот можно было только включать и выключать, но дизайн удался, такой техностильный, что его купила московская кинокомпания для съёмок фантастического триллера. Теперь Двойцов работал над действующей моделью компьютера.

— Здравствуйте, — сказал я.

Радиоэлектронщики не обратили на меня никакого внимания, муроды, а Геннадий Иванович обернулся.

— Привет, Никита, — кивнул он. — Тебе что надо?

Вообще у нас с ним хорошие отношения, Геннадий Иванович обладает главным достоинством настоящего учителя — он помнит всех своих учеников. Или по именам, или по фамилиям. Это ученики ценят. Я вот ценю.

— У тебя какие-то затруднения? — Геннадий Иванович поглядел на меня поверх очков.

— Да.

Радиоэлектронщики вдруг разом подняли свой прибор и потащили его из мастерских.

— Что это? — спросил я. — Боеголовка?

— Сейсмограф.

— Сейсмограф?

Сейсмографа я не ожидал. Хотя зря, наверное, Геннадий Иванович — человек широкий, в смысле интересы у него самые неожиданные. И ученики у него точно такие же, хотя их и мало. Ну кто, скажите, будет изобретать сейсмограф в наших краях?

А они изобретают.

— Угу, — подтвердил Геннадий Иванович. — Изобретаем.

— С чего это вдруг?

— Актуальное дело. В последнее время сплошные землетрясения, сплошные цунами, ты что, телевизор не смотришь?

Я пожал плечами.

— А предсказывать землетрясения не умеют. Вот мы и решили изобрести.

Масштабно, подумал я. Нобелевскую премию получат. Геннадий Иванович взойдёт на чёрную трибуну в чёрном блестящем фраке и пошлёт воздушный поцелуй шведской королеве…

Мне стало завидно.

— Очень интересная идея у ребят. — Геннадий Иванович поглядел зачем-то в окно. — Такая свежая, я даже не ожидал…

Геннадий Иванович поднялся со стула и приблизился к окну.

— А если не получится? — спросил я. — Ну, этот, сейсмограф?

— Скорее всего, не получится. Но шанс есть. Разве важно — получится или не получится? В жизни необходимо чем-то заниматься.

Геннадий Иванович выглянул на улицу.

Ну да. В жизни надо чем-то заниматься. Я тоже ходил в его кружок. Правда, не в радиоэлектронный, а в фото. Наверное, месяца три. Пока не понял, что не гожусь я в фотографы. И я бросил. А Геннадий Иванович совершенно не обиделся. Это мне тоже в Геннадии Ивановиче нравилось.

— А почему твой брат больше не заходит? — спросил он.

— Зачем?

— Ну как зачем, на кружок.

— На фотографический?

То, что Сенька занимается в фотографическом кружке, я мог допустить, фотография в похоронном деле — важная вещь.

— Нет, он тоже радиоэлектроникой занимался.

— Сенька — радиоэлектроникой?! — удивился я.

Вот так. Оказывается, мой брат не только гробовщик, он ещё и Попов в молодые годы.

— У него сейчас дел много, — сказал я. — Много работы.

Геннадий Иванович кивнул.

Появился юный радиоэлектронщик. Он тащил перед собой чёрную шестнадцатикилограммовую гирю, видимо из спортзала, краснел лицом и обливался потом. Мне вдруг захотелось, чтобы он уронил эту гирю на ногу и раздробил себе пальцы. Нет, я никакой неприязни к этому научному работнику не испытывал, но просто это наверняка было бы весело.

Радиоэлектронщик поставил гирю на подоконник и спросил в окно:

— Готов?

И сразу же толкнул гирю в круглый бок. Гиря бумкнула. Видимо, так они проверяли работоспособность своего агрегата.

— Ты чего-то спросить хотел?

Я достал из сумки ошейник.

— Ого! — удивился Геннадий Иванович. — Забавная вещица.

— Забавная?

— Весьма… — Геннадий Иванович взял ошейник и принялся его разглядывать. — Очень, очень интересная вещь. Погляди вот на замок.

Я вот про замок и хотел спросить. Я хочу этот ошейник подарить на день рождения одной девушке…

Геннадий Иванович поглядел на меня непонимающе.

— Нет, вы не так подумали. Я не девушке ошейник хочу подарить, а её собаке. А ключ куда-то потерялся. Вот я и подумал, что, может быть, вы посмотрите…

— Посмотрю… — Геннадий Иванович достал лупу с фонариком и стал разглядывать ошейник уже вооружённым взглядом. — Пойдём лучше ко мне, там поглядим…

Геннадий Иванович пригласил меня в свою каморку, ввинтил яркую лампочку, положил ошейник на стол, открыл нижний ящик стола. Ящик был забит ключами. Разных размеров, форм, расцветок. Там были тысячи ключей; наверное, Геннадий Иванович собирал их целую жизнь. Он достал жестяную коробку, вытряхнул на стол. Образовалась пирамидка блестящих маленьких ключиков, такие бывают у чемоданных замков, Геннадий Иванович принялся их быстро сортировать и нашёл ключик с какой-то кривой загогулиной. Капнул на него чуточку масла, вставил в замок ошейника и нажал. Замок щёлкнул, и ошейник расстегнулся.

— Ну вот, — Геннадий Иванович протянул мне ключик, — держи…

— Спасибо.

— Но тут ещё кое-что. — Геннадий Иванович продолжал разглядывать ошейник. — Интересная штукенция…

Геннадий Иванович снял с полки коробочку в потёртом чёрном бархате. В коробочке обнаружились тонкие и чрезвычайно блестящие инструменты, мне даже показалось, что хирургические. Трудовик взял один, похожий на длинную иглу, принялся ворочать ею в ошейнике и рассказывать:

— Сам ошейник железный. Металл твёрдый, но одновременно и мягкий, скорее всего, это латунь. Поверх металла ошейник покрыт толстой кожей, наверное воловьей. Очень толстая и очень дорогая кожа, сейчас такую найти трудно. Но это ещё не всё, поверх этой кожи ещё один слой плетёной кожи. Тонкая и кропотливая работа, такой ошейник немало стоит. И стоил. Отличная работа. Откуда он у тебя?

— На чердаке нашёл, — признался я. — В старом доме. В своём в смысле доме.

— Ты где живёшь?

— На Сорок лет Октября. Дом тридцать два.

— Дом такой с наличниками?

— Ага. Но он не наш, мы его давно ещё купили.

Геннадий Иванович задумался, явно что-то вспоминая.

— Там раньше жил старый учитель, — сказал он. — Историк. Я ещё у него учился… ну, и многие. Интересный дядька был.

Геннадий Иванович улыбнулся.

— Интересный. Рассказывал нам про клад Пугачёва.

— Про что?

— Про клад Пугачёва. Емельяна Пугачёва, бунтовщика. Его отряды проходили через наши места, а учитель верил, что они оставили здесь своё золото. Сказка, конечно…

— Почему?

— Отряды Пугачёва никогда здесь не были. Это легенда. А что касается ошейника… Вполне может быть, что это на самом деле вещь старого учителя. Ну, теперь твоя, конечно. Вообще, наш учитель воевал в Германии, много оттуда привёз разного. Помню одни часы…

— Может, и ошейник немецкий? — перебил я воспоминания славного детства.

— Нет, ошейник наш, немцы так не делают… Наш, но очень старый. Вполне может быть, девятнадцатый век даже. Ручная работа. Причём с секретом. Вот гляди сюда.

Геннадий Иванович сдвинул немного в сторону плетёную кожу, и под ней обнаружилась небольшая дверка.

— Что это? — Я был вообще-то поражён.

В голове у меня мгновенно промелькнули всевозможные предметы, приводившие к нахождениям немалых кладов. Золотые жуки, потайные кружки, кортики, фуражки, пепельницы и столешницы. В собачьем ошейнике никто сокровища ещё не находил.

— Сейчас откроем… — Геннадий Иванович извлёк из воротника булавку и осторожно поддел дверку.

За дверкой ничего не обнаружилось. Пустота. Какой-то хлам, похожий на истлевшую траву.

— Нету ничего… — разочарованно сказал я.

— Думал, драгоценности здесь? — улыбнулся трудовик.

— Ну как… Хорошо бы. Находят ведь клады…

— Скорее всего, это не для кладов, — сказал Геннадий Иванович. — Мне кажется, что в этом тайнике передавались записки. Какая-то большая собака, ну, например, сенбернар, работала почтальоном. А в ошейнике носила ценные документы или письма влюблённых. Так что можешь считать, что это историческая вещь.

Геннадий Иванович вернул мне ошейник. Я думал, что сейчас он спросит у меня про отца и мне придётся что-то соврать, а врать трудовику не хотелось.

— Спасибо, Геннадий Иванович, — сказал я.

— На здоровье. — Трудовик принялся собирать ключи обратно. — Приходи.

— Да, зайду обязательно.

Геннадий Иванович с сомнением покачал головой.

Я удалился. Навстречу мне по лестнице шагал радиоэлектронщик с гирей, на лице у него было написано страдание. А правильно — не изобретай сейсмограф, не в Японии живёшь.

Возле краеведческого музея грустно мялась привязанная к шлагбауму Катькина лошадь. Значит, Катька на месте. У неё велосипед хороший есть, но иногда она и на лошади рассекает.

Вообще по субботам Катька всегда в музее, ходит сюда как на работу. Да почему «как», на самом деле на работу, она там числится каким-то хранителем. Хранит бесценные прялки и плошки.

Двери, конечно, открыты: в храм культуры всегда должны быть открыты двери — вдруг кто решит приобщиться? Желающих, конечно, немного — местные уже по двадцать раз в музее побывали, приезжие редко приезжают, иностранцам пока не сезон. А вывеска тем не менее и по-нашему и по-английски написана. Катька английский учит. И ещё что-то учит. И ещё чем-то занимается. В жизни нужно быть успешным, так она говорит и старается. У неё даже лицо уже немного изменилось, стало как-то тоньше. Очки иногда надевать стала, мне кажется, очки ей очень идут. Очки и когда волосы в хвост собирает.

В музее всё как всегда, пыльно, тихо, пахнет лосем. В зале Катьки не было видно, две девчонки из краеведческого кружка вышивали то ли сарафаны, то ли другую какую этнографическую дребедень, музыка играла из магнитофончика. Идиллия. Увидели меня и захихикали, дуры.

— Где Родионова? — спросил я.

— Здесь.

Я обернулся.

Передо мной стояла Катька. Катерина то есть. Катя Родионова. В красном русском сарафане до пола, в каких-то других русских примочках, названия которых я не знал, и даже с косой. Коса была искусственная, но Катьке очень шла. Девчонкам идут косы, почти всем.

— Чего смотришь? — спросила она.

А чего мне было делать? Только смотреть. Но сказать долго ничего не мог. Русская красавица, блин, таких по телику только показывают.

— Чего припёрся-то, Слащёв? — осведомилась Катька.

— Я это…

— Что это? — подбоченилась Катька. — Шёл мимо, увидел лошадь, решил зайти?

— Ну да, увидел лошадь. Это, хочу сказать… Я вот одну вещь принёс.

Я достал из пакета ошейник.

— Что за дрянь? — спросила Катька. — Мы здесь лом не принимаем…

— На собаку, — кивнул я на чучело. — Ошейник принёс.

— Нам не нужно, — отвернулась Катька. — У нас своего барахла полно.

— Это не барахло, — возразил я. — Совсем не барахло. Во-первых, это девятнадцатый век…

— С чего ты решил?

— Посмотри на замок! — Я сунул ошейник Катьке под нос. — Такие только в девятнадцатом делали! На Тульском оружейном заводе! За основу взят механизм от швейцарских часов! Это настоящий раритет! Вообще, конечно, как хочешь, у Вырвиглаза отец в Кострому скоро едет, сдадим в антикварный магазин в торговых рядах…

— Ну-ну, — в голосе Катьки послышался интерес. — Во-вторых, что там?

— Во-первых, антиквариат, я тебе уже говорил. Во-вторых, это вещь с историей.

— А историю эту тебе тоже Вырвиглаз рассказал? — осведомилась Катька.

— Почему Вырвиглаз, это предание. Оно в моей семье передаётся из поколения в поколение…

Катька осторожно потрогала ошейник мизинцем.

— История, между прочим, про любовь, — сказал я.

— Про любовь? С ошейником?

— Послушай историю, а?

— Ну, давай послушаю.

Катька сняла кокошник, ну или что ещё там, с головы и улыбнулась. Русская красавица, точно.

— Так вот. Раньше, ещё в девятнадцатом веке, в нашем городе жили двое влюблённых…

— Мальчика звали Рома, а девочку — Юля, — перебила Катька.

— Нет, мальчика звали Краснухин, а девочку — Феклиста…

— Как?

— Феклиста. Они любили друг друга, но их семьи были против.

— Ну конечно, — вставила Катька. — Так оно и было…

— У мальчика жила собака, её звали Куку. Сенбернар. И вот этот Куку таскал записки от мальчика к девочке и обратно, они хотели даже вместе сбежать в Канаду и даже деньги уже стали готовить и накопили. И осталось только назначить день, и вот мальчик написал записку, запер её в ошейник и отправил к Феклисте. А брат Феклисты взял и собаку выследил и застрелил её из дробовика. И Феклиста и Краснухин в этот день не встретились и не встретились больше никогда. Через год Краснухин поступил в семинарию, а Феклиста вышла замуж за телеграфиста. Там даже пятна крови остались.

— Где?

— На ошейнике. От убитой собаки.

Я протянул Катьке ошейник. Никаких пятен там, конечно, не пятнилось, но надо же было что-то соврать.

Катька разглядывала ошейник долго, потом сказала:

— Да, пятна есть… Ладно, мы возьмём. Вещь на самом деле интересная. Оформим как дар. Придёшь на следующей неделе, мы тебя запишем в книгу почётных дарителей…

— А может, это… — замялся я. — Ну, что-нибудь такое…

Девицы-красавицы напрягли внимание. Я набрал воздуха и сказал погромче:

— У собаки Секацкого теперь будет настоящий дорогой ошейник!

Вышивальщицы мощно двинули ушками в мою сторону. Через неделю полгорода будет знать, что в краеведческом музее хранится настоящая собака Секацкого с настоящим ошейником. А Сенька уже знает.

— Чего мелешь? — разозлилась Катька.

— Советую сделать билеты платными, — сказал я. — В ближайшее время случится наплыв посетителей. Купишь себе коромысло.

Катька открыла от моей наглости рот, а я с чистым сердцем отправился домой. День явно удался.

Глава 13. Суббота и все остальные

День явно не удался. С субботами такое бывает.

Едва я вышел из музея, как сразу увидел его. Упыря, конечно.

Упырь стоял возле десятого магазина и жевал булку. В этом они с Вырвиглазом похожи, любители пожевать. Я оглядел окрестности. Бежать бесполезно — Упырь меня поджидал, заметил, замахал, сдвинулся. Скорее всего, он даже проследил за мной, сволочь бледнолицая, нет мне покоя. Ну что ему дома не сидится, а? Неужели у него дома ничего интересного нет? Компьютера? Посидел бы, поиграл во что-нибудь, поел бы пиццу, попил бы соку… Нет, он за мной будет болтаться, встречаться как бы случайно на пути, трепаться рядом с магазинами, бродить вдоль по моей улице, возникать в окне моём глазами своими…

Я направился к лошади.

Говорят, что, если лошадь как следует испугать, она начнёт пинаться и кусаться. Лягаться то есть. Вот я сейчас испугаю эту дурацкую кобылу, а она ухнет задней лапой, то есть копытом, и прямо в лоб Упырю.

Нет, я не верил в то, что так может получиться, но всё равно зачем-то стал пугать конягу.

Упырь приближался со счастливой рожей. Я принялся зверски скалиться, клыки показывать, думал, может, дрыгнется всё-таки, но коняшка не дрыгалась, такая была ко всему привычная, видимо.

Тогда я стукнул лошадь кулаком по носу. С таким же успехом я мог стукнуть кулаком по столетнему дубу. Эффект тот же. На секунду конь заинтересованно скосился на нос, затем опять утратил ко мне всякий интерес.

Тогда я его ущипнул. Хорошенько, с вывертом, за щетинистую переносицу.

Эта сволочь в меня чихнула. Не как верблюд, так, по-интеллигентски, по-лошадиному, одни брызги, но всё равно неприятно.

— Здорово! — приветствовал меня Упырь издали. — Ты к Кате ходил, да?

Я вспомнил «Последнюю войну». Главу, где у профессора Блэксворта возникли разногласия с его подопытными орангутанами. Один старый самец решил установить новую иерархию и покатил на Блэксворта бочару, но хитрый и опытный профессор ловко восстановил своё положение в стае. Он набросился на орангутана и сильно укусил того за ухо. Это было так неожиданно и брутально, что все остальные обезьяны признали превосходство Блэксворта, и он быстро упрочил авторитет человечества над приматами.

Я решил последовать примеру Блэксворта и укусил лошадь за мясистые фиолетовые ноздри.

Не скажу, что мне это понравилось.

Упырь приблизился на расстояние удара.

Я кусал.

Но чёртова родионовская лошадь оставалась совершенно невозмутима. И неуязвима. Я грыз её малоаппетитные ноздри, а она ничего не делала. Не лягалась, не брыкалась, стояла сама по себе.

Вру всё это я, не кусал я лошадь. Всё-таки не безумец. Не полный безумец.

— А я гляжу, ты или не ты? — Упырь подошёл.

— Это я.

Интересно, если бы кто-нибудь со стороны увидел, что я кусаю лошадь? Тогда уж точно про наше семейство стали бы рассказывать весёлое.

Я решил. Что буду жить дальше. Как ни в чём не бывало. Что постараюсь, изо всех сил постараюсь про всё это не думать. Потому что, если начнёшь думать, просто крыша соскочит, это точно.

И я решил. Решил считать это гуманитарной помощью. Только так. Только тогда всё это получится пережить. Денис. Парень с проблемами. Надо его поддержать. Надо ему помочь. Ему трудно жить.

Да, неприятности притягиваются друг к другу, это точно.

Хотя это до меня ещё придумали. Народ типа. Вроде как пришла беда — отворяй ворота, полоска чёрная — полоска белая, ну и так далее.

И великие учёные тоже. Ну вот Ньютон. Всё друг к другу притягивается. Большое яблоко притягивает маленькое яблоко, они стукаются. Накроши в таз мелкой пробки — и она собьётся в кучу.

Так и в жизни. Всё в кучу.

Вот у меня брат. Сенька. Он помешан на кладбищенстве всяком, я к этому уже привык. А тут ещё Упырь. И Упырь свалился на меня только потому, что мой брат психопат. Притянулся ко мне Упырь. Кто мне скажет, что это не так? Никто не скажет.

Только я ещё не понял, кто планета, а кто яблоко. Кто поганей то есть, у кого поганская пальма первенства?

Я плюнул на асфальт. Лошадь стояла, смотрела на меня беззастенчивым глазом. Что-то ещё было в её взгляде издевательское и даже оскорбительное, глядела так, будто всё про меня знает и готова рассказать.

Я пнул эту сволочь в колено, в смысле лошадь пнул. Родионовская лошадь игогокнула.

— А я сегодня проснулся как на работу, ты прикинь!

— Круто, — сказал я.

— Проснулся, поболтался туда-сюда. Мама на шашлыки стала зазывать, а я ей говорю, не, не поеду, надоело мне уже, каждую субботу на шашлыки. Папа, конечно, обиделся немного, но я ему сказал, что в следующую субботу я с ними съезжу…

— Круто, — сказал я.

— Нормально. А ты куда сейчас собираешься? Легенды у меня никакой не было запасено.

— Не знаю, — ответил я.

— Пойдём ко мне?

— Не, нет настроения, потом как-нибудь сходим.

— Тогда пойдём к тебе. У тебя дома как-то спокойно. Это потому, что он обжитой, в нём долго люди жили. А у нас всё время дома необжитые, мы часто переезжаем. Только успеем вещи распаковать, как сразу уже уезжать приходится. Мама моя хочет иметь дом из белой глины, такие в Англии бывают…

Суббота была ужасна. Серая паутина, липкая, как хорошая жвачка. Я даже стал жалеть, что нет Вырвиглаза.

Вырвиглаз не зашёл. А я хотел его спросить, откуда он о кино узнал. Но он не сунулся. Воскресенье было ужасно.

Понедельник был ужасен, как каждый понедельник.

Вторник, среда — ничего хорошего.

Глава 14. «Маркус Вольф»

Позвонила Родионова.

— Слащёв, ты ещё не сдох?

— Не сдох, — ответил я.

— А жаль. Череп тебе шикарные похороны устроил бы…

Я промолчал. Катька пребывала в мизантропических настроениях, в таких настроениях она на язык зла, скажет гадость — потом станет переживать. Волосы ещё выпадут, не хочется Катьку без волос видеть.

— Я чего тебе звоню, Слащёв, — Катька хихикнула в трубку, — думаешь сегодня на танцы сходить?

— Сегодня же четверг…

В четверг дискотеки у нас не бывает. За линией бывает, на авторемонтном, но туда мы не суёмся, тамошние не любят посторонних.

— Четверг, — передразнила меня Катька. — Полено, сегодня «Вольфы» будут выступать.

— Чего?

— «Вольфы» играют. Вчера Пятак со своими приехали, День аквалангиста, между прочим, ты чего, Слащёв, снова мимо?

— Да не, не мимо… День аквалангиста?

— Да какая разница! — В трубке что-то шикнуло, прошуршало, мне в ухо аж угольной пылью дало. — Да какая разница, Слащёв! День аквалангиста, День В Ноздрю Пьяного Курсанта — праздник, короче. Пятак каждый день не приезжает.

Пятак — это Пётр, второй Катькин брат. Или первый. Ну, тот самый, портрет которого Вырвиглаз повесил в кабинете литературы. Пятак — музыкант, барабанщик, по-современному перкуссионист. Пять лет назад, когда ещё в первой школе учился. Пятак сколотил группу, назвал «Иммортал Коммунар». Коммунар — это опять же посёлок, на севере области, где парень анаконду в бане держит, там в последнее время опять медведей развелось. Но Пятак назвал группу не из-за медведей, а просто так, из-за политической конъюнктуры, они тогда как раз такие песни протеста пели, вроде как выступали с большевистских позиций. А сейчас они индастриал пилят, ну и какой-то новый у них ещё стиль, свой. Переименовались они тоже, это на пользу пошло. Слава пришла.

Да и песни стали поинтересней, Пятак творчески вырос. Мне кажется даже, что у него талант.

— Не, если ты не хочешь… — заскрипела Катька.

— Да не, хочу, — быстренько исправился я. — Я давно хотел послушать, в прошлый раз ангина у меня была…

— Мамочка не отпустила, — перебила Катька. — Она о тебе заботится. Мамочка сказала: «Горлышко болит», мамочка сказала: «Нужен Айболит…»

Поэтический талант бродит в крови Родионовых.

— Где встречаемся? — оборвал я это стихосложение.

— Возле Лёнчика, где ещё. Давай… Через полтора часа.

— Давай. Только это… Кать… Ну, если вдруг позвонит Денис, ты ему скажи, что… Ты лучше ему ничего не говори. Ты вообще трубку больше не бери, ладно? Кать, ты меня слышишь?

— Поздно, Слащёв, поздно.

Я хотел спросить, что именно поздно, но Катька хихикнула и отключилась. В трубке продолжало шуршать, будто там эскадрон сверчков поселился. Кстати, может, так оно и есть, телефон древний, надо будет проверить.

Поглядел на часы. Половина седьмого. Надо что сжевать. Хорошо бы с сыром. Горячего. Ну или бутерброд.

Я перебрался в родительский дом — время гнулось к ужину, не исключались тефтели, во всяком случае, приготовлялось что-то явно котлетного ассортимента: из кухни тянуло салом. Вообще тефтель с хлебом мне бы вполне не помешала, только потом будет в пузе ворчать, народ может и рассмеяться.

В кухне меня ждало разочарование. Это были не тефтели, это был хворост. Тесто, обугленное в постном масле. На столе в миске возвышалась уже целая гора, холестеринный Эльбрус. Мать стояла у плиты.

— Кушай, — предложила она.

— Лучше бы она оладий напекла, оладьи можно жевать. Хворост — нет.

— Садись, — мать кивнула на стул.

— Не хочу, — отказался я.

— Съедят ведь.

Я пожал плечами.

— Я пойду. Мне пора.

— Куда идёшь? — спросила мать.

— Пойду… — Я безразлично поглядел в окно. — Туда…

— Так куда? — поинтересовалась она.

— Ну это… Поброжу. У Катьки брат приехал.

— Петя?

— Угу. Со своей группой, смотреть пойдём.

— С Катей пойдёте?

Мать мило улыбнулась. Ну ещё бы. Сердце какой матери не бьётся радостно, когда её сын идёт на концерт с хорошей девушкой?

Она вышла из кухни, быстро вернулась, протянула мне тёплый стольник. На мороженое вроде как, на чипсы с луком и со сметаной. Сейчас скажет, что Катя — хорошая девушка.

— До дому её проводить не забудь.

Оригинально, однако.

Я взял деньги и удалился из кухни. Ненавижу такие штуки — сперва в рожу наплюют, потом задабривают. Может, ещё баблосов вытянуть?

Не дождётся.

— Долго не гуляйте, — взнапутствовала мать через форточку.

Это уж совсем тупо. Не люблю, когда просто так воздух трясут, бессмысленно. На стольник долго не погуляешь, это же всем известно.

— Слышишь? — уже нервно спросила она.

— Слышу.

Я отправился к себе. Посидел на диване. Почитал книгу. Коварный профессор Блэксворт пригласил к себе на переговоры президента Вайсхауэра с целью тайно обработать Е-вибрациями ещё и его. Профессор вмонтировал генератор в кресло президента, но прозорливый Вайсхауэр предусмотрительно надел свинцовые трусы. Я отложил книгу.

Оделся. Посмотрел в зеркало. Стою, отражаюсь. Постоял, подумал. Свернул дарованный стольник в полоску, закатал под ремешок от часов. Чтобы в животе неприлично не булькало, сжевал старый пирожок.

Готов. Двинул в сторону парка. Шагал по тротуару под акациями, думал про это подозрительное шуршание в трубке. Мысли мне в голову приходили самые неприятные. Конспирологические. Всё про этот шорох. Вдруг стал я представлять, что это и в самом деле не простой шорох. Ведь в нашей стране как: зашуршало в трубке — это значит, они берут тебя на поводок, подбираются. Они.

Они — это они. ФСБ, к примеру.

Я улыбнулся, проходящая мимо женщина поглядела на меня как на ненормального. Не, я, конечно, не параноик, не псих конченый, голосов не слышу, и я прекрасно понимаю, что вряд ли интересен ФСБ. А вот упырский папаша вполне мог мне в телефон что-то вставить, каких-нибудь жучков…

Не, глупо. Не буду об этом больше думать. И так тяжело. Хотя теперь будет трудновато: когда камушек попадает в кроссовок, а надо бежать и вытащить никак, думаешь только о камушке.

В результате я даже взял палку и стал стучать по железному забору, метров через двадцать мрачные мысли отпустили. Дойдя до конца парка, я повернул направо, продрался наискосок через иргу и вышел на главную клумбу.

Ленин приятно блестел. Сумерки, а он блестит, хотя никакой подсветки и нет: в краску что-то такое подмешано, светится само по себе. Это было красиво. И вообще памятник выглядел бодро и ухоженно. В нашем городе всего два памятника — Ленину и героям войны, ну ещё бюстик в больнице. Больше никаких достопримечательностей, никто у нас не останавливался, не «жил в этом доме с… по…», не «учился в этой школе», даже как-то неприлично — будто нашего города и не было никогда. Поэтому у нас за памятниками ухаживают и вандализации не предают. С Лениным только засада такая мелкая: слегка расковыряли — в белёном постаменте кариесно чернела узкая дыра, раньше в ней хранилась капсула времени, теперь пластиковые бутылки. А капсулу выдрали, думали, в ней золото.

Памятников у нас мало. Может, Пятаку когда-нибудь поставят. Ну или доску мемориальную привинтят на крайняк. К «Дружбе». Разумеется, посмертно привинтят. Петру Родионову. Музыканту. Трагически разбившемуся на параплане. Мне Пятака, конечно, жалко, но каждый уважающий себя рокер просто обязан трагически разбиться, престарелый рокер — это смех.

Катька сидела на бордюрчике под сенью руки вождя, и издали мне показалось, что она курит. Подойдя поближе, я понял, что это всего лишь сахарный петушок.

Возле памятника никого не толкалось, так, пара каких-то гэповских хмырей околачивалась, муроды, но их опасаться не стоит, все прекрасно знали, кто такая Катька, где её отец работает и кто у неё в братьях. Вязаться дураков не было.

Упыря не наблюдалось, у меня даже хорошее предчувствие возникло, я даже подумал, что, возможно, вечер случится интересный…

Но он тут же высунулся из кустов. Упырская поганская морда, я даже чуть в сторону не свернул от разочарования, всю неделю у меня перед глазами его рожа, я даже привыкать стал — пугающий факт. Взял себя в руки.

— Привет! — Упырь улыбнулся. — А у меня сегодня голова как раз болела, я думал, спать лягу, а тут как раз Катя позвонила…

Катька кивнула. Такие штуки в её духе. Мелкие необременительные пакости с дальним прицелом, именины сердца.

— Молодец, — сказал я. — Что позвонила…

— Конечно, молодец! — радостно согласился Упырь. — И ты молодец, что её попросил мне позвонить!

Я поглядел на Катьку. Это перебор даже для неё. Ну ладно.

— Я слышал про эту группу, они в неогранже играют. Причём с такими фолковыми элементами. Я люблю гранж, правда, сейчас он не очень в моде…

— Пойдёмте лучше. — Катька поднялась с бордюра. — А то толпотня начнётся.

Катька хрустнула леденцом, выплюнула на асфальт палочку и уверенно пошагала в сторону входа в парк. Мы с Упырём… то есть я с Упырём двинулся за ней.

Под аркой ворот жирным новеньким шёлком переливался флаг ГДР, циркуль перекрещивался с молотом, олицетворяя союз науки и труда, чёрный цвет символизировал чёрное прошлое, красный — героическое настоящее, золотой обещал светлое будущее. На концертах Пятака всегда гэдээровские флаги, фишка такая, Катька подпрыгнула, щёлкнула пальцем по полотну.

За аркой начиналась темнота. Тут даже днём темно от сосен. А ночью вообще мрак. И в прямом и в переносном смысле. Дорожка давала круг, поэтому мы двинули напрямик, через природу. Катька достала фонарик, но не включила, так что мы пробирались почти на ощупь. Натыкаясь на кусты, на парочки, на типов с пивом, на деревья тоже. Так темно, что даже глаза никак не могли привыкнуть.

— Почему так темно? — спросил Упырь, наткнувшись на дерево в очередной раз. — Тут что, электричества нет?

Я промолчал, а Катька ответила:

— Так всегда. Петька любит, чтобы было сначала темно. Так эффект сильнее.

— А что за звук? — спросил Упырь.

Звук был. Я задержал дыхание и услышал. Туканье. Будто долбил где-то здоровый дятел, слабоинтеллектуальная птица.

— Что-то тикает… — почти что шёпотом сказал Упырь.

— Это метроном, — пояснила Катька. — Чтобы народ не блудился. И вообще… Круто ведь?

Эффект в метрономе, безусловно, присутствовал. Звук пропускался через низкие фильтры, отчего казалось, что в парке бьётся какое-то страшное чёрное сердце. Готическая атмосфера.

— Круто, — согласился Упырь.

Мы пошагали на звук. Сердце билось всё сильнее и сильнее, динамики работали здорово, даже через подошвы чувствовалось, тук-тук-тук.

Стало чуть светлее — мы приблизились к эстраде, парк поредел, стало видно, что людей собралось много. Народ стоял возле деревьев, сидел на земле и на скамейках, справа возле эстрады блестели рулями мотоциклы.

Катька уверенно направилась к свободной скамейке, мы — за ней. Устроились. На скамейках немного было народу, сидеть на концерте вряд ли кто будет, всё-таки не ансамбль лошкарей выступает. Катька достала пакет с семечками, стала грызть. Я поглядел на часы. Пора бы уже и начинать…

— Оёё-ё! — зарычали за спиной.

Я подпрыгнул, Катька подавилась семечками и закашлялась, Упырь сжался.

Ну конечно! Куда без него? Пропустить он не мог.

— Привет, жабы! — счастливо захихикал Вырвиглаз.

— Урод ты, — Катька плюнула в Вырвиглаза, — зачем припёрся?

— Как это зачем?! Пятак здесь! Не, я уж оттопырюсь до посинения…

— Звук исчез, — сказал Упырь.

Звук действительно исчез. Сердце остановилось, инфаркт миокарда. И тут же заревели мотоциклы, и тут же вспыхнул свет, да так ярко, что я на минуту лишился всякого зрения. И заревело, и завизжало, загрохотало, будто взорвались одновременно двадцать вулканов. Звук был ничуть не слабее света, от одного этого звука зрение вполне могло расстроиться.

Через минуту аудиовизуальный шок стал помаленьку откатываться, и я кое-что стал уже различать.

Сцену. Сцена была пуста, то есть людей на ней совсем не было, одна аппаратура. Причём дорогая, кажется, — видимо, дела у Пятака на самом деле шли хорошо. Над аппаратурой гэдээровский флаг, уже большой.

Я огляделся.

Упырь сидел рядом, закрыв глаза.

Катька улыбалась и была явно довольна. И даже горда братом.

Вырвиглаз торчал справа.

Остальной народ стоял, придавленный звуком, затем звук оборвался, слышно было только мотоциклы.

— Давай! — закричали откуда-то из парка. — Пятак, сделай! Сделай!

— Сделай, жаба! — заорал и Вырвиглаз.

Но Пятак не объявился, вместо него на сцену вылетел Бо на мотоцикле. Ванька Соболев, байкер и пьянь известная, каждый месяц его в отделение забирают, а потом выпускают — его пахан в пожарке обербрандмейстером рулит. Бо уже здорово качался верхней частью, но на мотоцикле сидел как будёновец на Сивке, крепко. Бо газанул, подкатил к микрофону, стянул его со стойки и сказал:

— Хай, ботва, гниёте помаленьку?

— Гниём!!! — с энтузиазмом ответили зрители.

— Ну и шиш с вами!

— Пошёл вон! — крикнули ему в ответ.

— Да пошли вы сами!

Бо достал из кармана круглую флягу, свинтил крышку и отхлебнул изрядный глоток. После чего сказал:

— Я тут ваще по делу. Я тут для того, чтобы объявить…

— Ты грохнул своего папочку?

Все заржали.

— Да я его уже давно грохнул! — Бо тоже заржал. — Но я о другом сейчас…

— Неужели о мамочке? — не удержался Вырвиглаз.

Зрители уже загоготали.

— Если кто ещё тронет мою маму, — грозно сказал Бо, — то я ему все зубы переломаю! Так что заткнитесь лучше! А я пока скажу… Уроды! Возрадуйтесь и возликуйте! Сейчас будет работать…

На сцене появился Пятак. Пятак был могучим лохматым парнем в узких кожаных штанах, в драной джинсовой куртке, со зверским выражением на лице. Пятак подошёл к Бо, отобрал у него микрофон.

— Сейчас… будет… работать… — уже тихо пролаял Бо.

Пятак поглядел на Бо, махнул на него микрофоном:

— Бо, пошёл отсюда.

— Пошёл сам, урод, — счастливо сказал Бо, газанул своим примусом и слетел со сцены, чуть не задавив какую-то девчонку.

Пятак набрал воздуха и прорычал:

— Работает… «Маркус Вольф»!!!

Толпа завыла и вскинула руки, Вырвиглаз вскочил на скамейку, Катька ловко толкнула его под коленки, и Вырвиглаз свалился на землю. Упырь открыл свои молочные зенки и вовсю смотрел на будущую легенду русского рока.

Появились остальные музыканты, четверо, Пятак взял гитару и заиграл. Раньше он на барабанах лабал, я уже говорил, теперь вот и гитару освоил. Это и понятно — какой рокер без гитары?

Сначала музыка была спокойная, что-то вроде фламенко. Но постепенно она набирала оборотов и злости. Это было уже не чистое гитарное соло, к Пятаку подключился бас, подключился ударник, подключились мрачные клавиши; вызванный музыкой, появился ветер, причём не слабенький, хилый ветерок, а настоящий ветрина. Он раскачивал верхушки сосен, срывал с них ещё не сорванные прошлогодние шишки, швырялся в публику. Зашевелились подвешенные к соснам фонари, тени стали перемешиваться со светом.

Народу как-то стало больше, казалось, что музыка вытягивает из леса странных косматых людей, похожих на леших. Некоторые лешие были мне знакомы, других я видел впервые, наверное, это были настоящие поклонники, приехавшие откуда-то. С чёрно-красно-золотыми флагами на плечах, в вытертых джинсовых куртках и чёрных очках, с недобрыми лицами.

Вырвиглаз снова забрался на скамейку и теперь свистел и размахивал флагом — у него тоже оказался флаг.

Музыка сжималась в тугой пружинный комок, музыка распрямлялась, выбрасывая в разные стороны крючковатые железные щупальца, щупальца впивались в толпу, зацепили и меня. Пятак вроде ничего и не пел, но как-то все вокруг втянулись внутрь пространства, очерченного ритмом, как-то стукнулись друг о друга лбами…

Не знаю, как это получилось, но через некоторое время я обнаружил себя орущим. И Катька, и Вырвиглаз, и даже Упырь — они тоже орали и подпрыгивали. Катька стукала кулаками в круглую спину впередисидящего мужика, он, кажется, на маслозаводе работал, мужик иногда оглядывался, дышал табаком и безумно улыбался, ветер гнул сосны, фонари болтались.

Потом музыка обрезалась. Неожиданно и сразу, будто вырубили свет.

Народ ещё некоторое время шевелился в полуконтуженном состоянии, затем принялся оттаивать. Некоторые возвращались на скамейки, другие прислонялись к деревьям, а многие и просто на землю опускались. Вырвиглаз потёр горло, достал кулёк с семечками, принялся бессмысленно грызть.

Музыканты тоже пребывали в состоянии отключки, ударник как ненормальный чесал ладони. Пятак стоял на краю сцены и жадно пил воду прямо из большой пятилитровой бутылки.

Упырь глядел на меня ошалелыми глазами, Катька достала из рукава маленький флажок и интеллигентно размахивала им над головой. Вырвиглаз грыз семечки, очистки плевал в ту же впередисидящую круглую спину, но спина была упруга, очистки отскакивали.

Пятак напился, бросил бутылку на сцену, вернулся к микрофону.

— Теперь будет «Мунк», — просто сказал он.

«Мунка» я ещё не слышал, слышал только о нём.

Он должен был стать хитом металлического лета. Все, кто уже был знаком с «Мунком», отмечали удивительную гармонию текста и музыкальной основы.

«Мунк» бил по вершкам.

— Это я Пятаку идею подсказала, — похвасталась Катька. — «Мунк» — реальный, не то что всякие там бобики.

Надо было что-то сказать, ну чтобы пнюгой не стоять, ну я сказал:

— Странное название.

— Чего странного-то? — Катька подбросила флажок, поймала.

— Да так. Странно. Что это вообще означает?

Катька постучала флажком по голове, тоже мне Джоконда.

— Дурак ты, Леденец. — Вырвиглаз плюнул под ноги. — Тут же всё понятно.

— Что понятно?

— Да всё понятно. Это в честь Эдварда Мунка названо.

Я слушал.

— Ну давай, спроси, кто такой Эдвард Мунк? — Вырвиглаз обобрал с губы семечные очистки.

— Кто такой Эдвард Мунк?

— Это такой художник, — влез Упырь. — Он нарисовал кричащего человека…

— Даже он знает, — Вырвиглаз указал пальцем. — Один ты полено и жаба неграмотная. Может, ты и кто такой Маркус Вольф не знаешь?

Про Маркуса Вольфа я слышал, он недавно умер. Серьёзный был человек.

Пятак на сцене громко подышал в микрофон.

— «Мунк», — повторил он.

И тут же ударили басы. И вступил Пятак:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Вошло соло, и почти сразу же ударные.

— А-а-а-а!

С сосен посыпались уже не шишки, уже хвоя, с элеваторов возле станции сдёрнулись жирные голуби, заметались в синем свете, я видел, звякнули стёкла в окрестных домах, завыли сигнализации на машинах, пространство содрогнулось и зарыдало, Пятак рычал:

— А-а-а-а-а!

Других слов в песне не было. Но Пятак рычал так, что никаких слов и не хотелось, и так всё понятно.

— А-а-а!

Песня мне нравилась. Пятак вкладывался. И в голосе у него было… что-то было, короче. Трудно мне передать. Под конец композиции Пятак уселся на край сцены и бормотал уже, свесив ноги, хрипел что-то, как якутский шаман, обожравшийся мухоморами.

Замолчал. И все тоже молчали.

— Дальше неинтересно, — сказала мне прямо в ухо Катька. — Петька сказал, что всего петь не будет, так, пару песен, у него горло сегодня болит. Пойдём погуляем немного?

— Пойдём. — Я поглядел на Упыря.

— Я ещё посижу, — неожиданно сказал Упырь, — посмотрю. Интересно.

Катька слезла со скамейки, я тоже. Вырвиглаз, конечно, остался.

Мы уходили от сцены, сначала я думал, что мы просто идём, к «Замку» или к «Пружине», но потом понял, что мы идём к Оленьку.

Оленёк — это такой камень. Раньше на нём стоял гипсовый оленёнок, говорят, он сохранился ещё от старого деревянного кинотеатра, там справа от входа стоял оленёнок, а слева — такая же гипсовая собака. Дети почему-то очень любили этого оленька и всё время таскали родителей к нему, а потом какая-то пьяная мразь оленёнка свалила и разбила. А камень остался. Через год он оброс толстым мхом, и стали разные странные штуки возле этого камня замечаться. Беспокойные и капризные дети, если их поставить на камень, успокаивались и больше не капризничали. Если зубы сильно болели, он тоже помогал, и от спины, но это не всем.

Ещё и другие странные штуки происходили возле Оленька. Если подходил к нему какой-нибудь по-настоящему дрянной человек, то с этим человеком в скором времени обязательно случалась большая неприятность. И нередко со смертельным исходом. Так что люди с сомнительной репутацией подходить к Оленьку опасались. Поэтому возле него всегда было чисто, никаких окурков, никаких бутылок, никаких пакостей.

Хорошее место.

— И чего мы туда идём? — спросил я.

— Там спокойно, — ответила Катька.

— Ну да…

Мне немножко страшно даже стало. Потому что Оленёк не только целительными качествами отличался, он ещё считался камнем влюблённых. Считалось, что если парочка первый раз целуется возле этого камня, то история любви получается красивая и счастливая. Люди дружат, не ругаются, не обманывают друг друга, а когда приходит время расставаться, расстаются спокойно, без скандалов и истерик. Вот я и подумал: а вдруг Катька решила сейчас первый раз со мной поцеловаться? Вдруг, такое ведь бывает…

На окраине парка было не так темно, как в центре, виднелись звёзды и кусочек луны над башней водокачки. К камню вела протоптанная дорожка, теперь шагать надо было только по ней — чтобы не наступить на игрушку. Возле Оленька всегда много игрушек. Считается, что если камень помог психованному или даже больному ребёнку, то надо в благодарность оставить тут что-то — лучше всего игрушку.

Камень появился неожиданно, разбойником выскочил из-за сосен. Поговаривали, что камень вроде как ходячий, что в лунные ночи видели его то тут, то там по всему парку, но вот это, по моему мнению, полнейший бред. Не бывает бродячих камней. Вот и сейчас — камень хоть и проявился вдруг, но при этом находился на своём всегдашнем месте — как раз напротив кочегарки восьмилетней школы.

Катька остановилась. И я остановился. Думал, что сейчас вот-вот… Но она сказала:

— Смотри.

И пальцем указала. Я посмотрел.

Прямо перед нами на тропинке стоял блестящий пластмассовый грузовичок. Китайский, сразу видно.

Меня это несколько раздосадовало. Насколько я знал, целоваться в первый раз надо было как раз в непосредственной близости от камня, а не в пятнадцати метрах от него. Грузовичок же стоял как-то уж очень необычно, словно кто-то его тут нарочно выставил. И стеклянные фары так поблёскивали…

Красненько.

Но проявлять постыдное малодушие совсем не хотелось, я шагнул к машинке, наклонился, хотел откатить в сторону.

— Не надо! — остановила меня Катька.

— Почему?

— Ты что, не видишь? Не видишь, как он стоит? Отойди лучше.

Я отошёл.

— Он не хочет, чтобы мы тут были, — с досадой сказала Катька. — Не время, не место.

— Ерунда…

— Не ходи, говорю! — Катька поймала меня за локоть. — Тут постоим…

— Как знаешь.

Мы глядели на камень.

— А у меня в детстве нога подгибалась, — сказал я. — Бабушка меня на нём два часа держала. Потом прошло.

Чёртов камень. Тупой камень, не пустил. Не пустил, а мы могли бы и поцеловаться. Могли бы. Не везёт.

— Раньше тут олень был, — сказала Катька. — Я фотографию видела…

Она уселась на пень от сгнившей сосны. Я стоял рядом. Я ждал. Брать инициативу в свои руки не хотелось — Катька вполне могла обсмеять, выставить идиотом, ну и вообще.

Злость. Я почувствовал её лёгкий толчок в спину.

— Это правда, что тебя… — Катька кивнула в сторону музыки. — Ну, к нему… прикрепили, что ли… Правда?

— С чего ты взяла?

Я постарался усмехнуться как можно более пренебрежительно, злость продолжала толкаться.

— Да так, поговаривают…

Катька смотрела на меня и как бы сквозь.

— Да, — я покачал головой, — придумают же…

— А что, не так разве?

Я выдержал паузу, затем снисходительно сказал:

— Видишь ли, у его отца случились некоторые проблемы. Ну, раньше, до того, как его сюда перевели. Бизнес-свойства проблемы. Он был вынужден даже город поменять. А Упыря… ну то есть Дениса вроде как выкрасть пытались. Уже давно, но отец его на всякий случай не хочет, чтобы пацан один оставался. Вот меня и упросил.

— Так ты что, телохранитель, что ли?

— Да не, какой я телохранитель… Просто на всякий случай присматриваю. Чтобы с парнем ничего не случилось, я же говорю.

— Присматриваешь, значит?

Кажется, Катька не поверила. Как-то левая щека у неё презрительно дёрнулась, но только слегка, самую малость.

— Угу.

— И почём нынче рыбка? — ехидно осведомилась Катька.

— Нипочём. Я же не за деньги, а просто, попросили. У его папашки брат родной в Москве в одном вузе ректором, так что вот.

Это я только что выдумал. Экспромт. Сказал с наивозможной небрежностью.

— Нормально… — Катька кивнула уже без ехидства. — Нормально. Только он какой-то… Противный.

— Привыкай, теперь он в нашем классе учиться будет.

— Он же маленький! — удивилась Катька.

— Это он только с виду маленький, на самом деле он наш ровесник. Просто… ну…

Я огляделся.

— Он это… больной. Что-то эндокринологическое. Нельзя больше трёх килограммов поднимать. Жалко пацана, короче.

— Ясно. А я думала, что ты к нему в холуи просто записался.

Промолчал. А что мне было сказать? Я бы и дальше молчал и наливался злобой, но тут из темноты вывалился Вырвиглаз как нельзя кстати.

— Как это трогательно! — просюсюкал он. — Милые клянутся в вечной любви над гробом Бэмби…

— Чего концерт не слушаешь? — Я отошёл от камня, с независимым видом привалился к сосне.

— Всё, концерт накрылся, — сообщил Вырвиглаз. — У Пятака струны порвались, он всех подальше послал, теперь там диско-шмиско играет.

Я прислушался. «Маркус Вольф» больше не звучал, по парку действительно распространялось что-то приторно-карамельное: ты меня не полюбила — нечего любить дебила. Как раз те самые «бобики».

— Так и знал, что вы тут, — Вырвиглаз кивнул на камень. — Романтики. А я к тебе, Леденец, между прочим, не просто так. По делу. Там не успел сказать, а сейчас вот…

— Зачем? — не понял я.

— За бронепоездом, — ответил Вырвиглаз. — У меня к тебе конкретное предложение — пойдём в батор.

Катька скептически хмыкнула. Всё-таки скот. Не мог потом подвалить со своим батором, нет, надо вот так, при Катьке…

— Зачем? — опять тупо спросил я.

Ты чего? — хохотнул Вырвиглаз. — Не знаешь, зачем в батор ходят? Сегодня «Вольфы» выступали — это раз. Внеочередной дискач — это два. Все баторцы тут собрались, могу поспорить. А баторки у себя — они тяжёлую музыку не уважают. Так что батор в полном нашем распоряжении!

Катька громко прищёлкнула языком.

— Какое везение! — сказала она. — Какая удача! Спешите, может, чего обломится…

— А эту дуру, — Вырвиглаз кивнул на Катьку, — эту дуру брось, на фиг её.

Катька рассмеялась.

— В батор, в батор, в батор! Пойдём, Леденец!

— Прямо сейчас?

— Не, блин, послезавтра! Конечно, сейчас. Пойдём-пойдём, давно же собирались.

Вырвиглаз толкнул меня плечом и поковылял по дорожке.

Катька смотрела на меня.

Я стоял. Привалился к сосне загривком, чувствовал, как воротник вляпался в смолу.

— Ну, чего стоишь? — спросила Катька. — Давай поспешай. Батор ждёт своих героев. Беги, вы же давно собирались.

— Да пошла ты, — сказал я ей.

— Даже так? — удивилась Катька.

— Даже так.

Я отлепился шиворотом от смолы и тоже попёр по дорожке.

Злость окончательно сконцентрировалась в основании черепа, злость вела вперёд, в голове у меня вскипело, стрельнуло концентрированным микроволновым зарядом, даже темнота и та стала какой-то бордово-злой.

Навстречу катили мотоциклы, все с фарами и с фырканьем — «оппозиты», но не наши, наших я знаю всех. Я для интереса посмотрел на спину лидера, «Zebliaki Motorcycles» на фоне двух револьверов. Понятно, зверьё из Зебляков, я посторонился, сдвинул чуть на правую часть дорожки, зебляки были вообще бандой, плющили всех, операторы машинного доения. А Вырвиглаз пёр как торпеда «Шквал», зебляки его почему-то объезжали.

Достали. Вообще достали. Тварюги.

Глава 15. Батор

— У них же туберкулёз… — с сомнением сказал я.

— Да ерунда, — успокоил меня Вырвиглаз. — Тубер только к доходам прилипает, к нам не прилипнет.

— А на фиг тебе они вообще? Зачем? Других, что ли, не находишь?

— Как это на фиг?!! — горячился Вырвиглаз. — Все пацаны в батор ходят! Кто в батор не ходил — тот не мужик. Ты ходил вот?

— Не…

— Потому ты и лошандер такой. Я уже пять раз ходил, нормально там, реально.

— Сам ты лошандер…

— А ты лошидзе, — ответил Вырвиглаз.

Я не стал вступать в спор, начнёшь спорить — и узнаешь, что ты не только лошок и лошагер, но ещё и лошко, лошпен, лошуга, лошинда, лохштейн, ну и так далее.

Вообще ни в какой батор мне не хотелось. Я туда не ходил и ходить не собирался, баторские девчонки у меня никаких чувств не вызывали. Но тут уж так получилось. Катька…

Ну, короче, теперь отказываться было глупо. И к тому же я хотел сделать это назло.

Батор за городом. Как раз между городом и кладбищем, в лесу, может, я уже рассказывал. Там кедровая роща, довольно большая, в ней и устроены корпуса. Построено ещё до войны, раньше тут размещался противогазовый завод, а потом его перенесли за линию и привезли сюда туберкулёзников. С тех пор они тут и живут, отравляют окрестности. Сначала население наше немножко протестовало, потом плюнули, привыкли.

Я однажды видел паспорт баторца, так у него там написано было, что он здесь родился. То есть они вообще наши земляки. Забавно? Вообще, если подумать, у нас в городе много уже взрослых баторцев живёт, только они уже не воспринимаются как баторцы, потому что они взрослые, люди как люди.

Мы шагали по тёмной лесной тропинке, было довольно страшно, к тому же трусливый Вырвиглаз для поднятия собственного духа принялся пересказывать мне все виденные им фильмы ужасов. И в большинстве этих фильмов главные герои почему-то путешествовали по ночным лесам, степям и заброшенным зданиям.

Тогда он вдруг почувствовал, что за ним кто-то идёт. Такие мягкие-мягкие шаги и странный скрежет…

Я терпеливо всё это слушал, ожидая, когда Вырвиглаз сам испугается своих рассказов и заткнётся. Но он не заткнулся, а перешёл на другую тему.

— Слушай, Леденец, — сказал он неожиданно, — я чего у тебя хотел спросить? Ты с каких помидоров с этим Денисом связался? У нас на отработке Кузьков говорил, что тебя к нему вроде как приписали…

Спокойно, сказал себе я. Никаких нервов, никаких оправданий. И откуда они все знают…

— Баран ты, Вырвиглаз, — зевнул я. — Ты вот думаешь…

Я презрительно плюнул.

— А мне плевать, что ты думаешь, я и так знаю, что твой тупой ум уже успел навоображать. Только всё это не так. Совсем не так.

— Не так? — Вырвиглаз остановился и уставился в звёздное небо.

— Видишь ли, дружище Вырвиглаз, — сказал я, — дело тут в следующем. Ты же знаешь, отец Дениса — он теперь в монтаже самый бугристый. Так вот, как только они сюда приехали, так он моего отца очень сильно просил, чтобы я за этим Денисом присмотрел. У него чего-то с лёгкими…

— Тоже баторец, что ли? — презрительно спросил Вырвиглаз.

— Да при чём здесь баторцы? У них тубер, а у Дениса этого коллапс. Неконтролируемый коллапс лёгких.

— Что?

— Коллапс лёгких. Лёгкие ни с того ни с сего схлопываются, — пояснил я. — А сердце останавливается. Часы у него на руке видел?

— Ну.

— Это не часы, это прибор такой. Если с лёгкими начинаются проблемы, он начинает пищать.

— Ну а ты зачем? Если у него там есть специальный прибор, на фиг ты?

— Баран ты, Вырвиглаз, ещё раз тебе скажу, никакой фантазии. Прибор только пищать начинает, а кто врачей вызывать будет?

— У тебя же нет мобильного, — усмехнулся Вырвиглаз. — Как ты врачей вызывать будешь?

— У меня нет, у него есть. Достану из кармана и позвоню. Понятно?

— Понятно.

— Вот и хорошо. Вообще, конечно, меня всё это уже поддостало…

Я сделал усталое лицо.

— Но кто ж от плазмы откажется…

Вырвиглаз поскучнел.

— Но плазму — это только если до Нового года буду приглядывать. А так только… Не знаю, мне до Нового года не хочется, вообще муторно…

— Слушай, а давай с тобой поменяемся, — вдруг перебил меня Вырвиглаз.

— В смысле?

— Ну, в смысле я буду за ним присматривать. А ты будешь жить-поживать. Мне не в лом…

— Не, — я помотал башкой, — поздняк метаться, все билеты проданы. Что я, дурак, что ли, от своего счастья отказываться?

— Ну да, — покивал Вырвиглаз. — Это точно, конечно…

Вырвиглаз замолчал, и дальше мы шагали в тишине и в темноте.

Батор явился, Вырвиглаз столкнул меня с тропинки и затащил вглубь леса.

— Пришли, — прошептал он. — Вот он.

Корпусов не видно, через деревья просвечивались какие-то чудные синие огни, что-то стрекотало, и, как мне показалось, даже вода текла. Вырвиглаз мялся и разглядывал батор через половинку бинокля.

Разглядывал и разглядывал, мне показалось, что Вырвиглаз тянет время.

— Ну и что мы тут торчим? — спросил я.

— Да так. — Вырвиглаз закурил. — Отдыхаем. Там лезть придётся, так что лучше нам отдохнуть. Подождать, пока мышцы придут в тонус…

Не нужен был ему тонус, понятно сразу. От меня ему что-то нужно было.

Вырвиглаз выкурил две сигареты и сказал:

— В Тюмени два придурка взяли и другого придурка украли, у него папашка был бизнесмен. Двадцать тысяч с бизнесмена срубили. Долларов. А потом оказалось, что они его и не крали совсем, а просто сговорились и деньги поделили. Вот так.

— Ты к чему это? — спросил я.

— Да так, ни к чему, просто. История.

— Пошёл ты, — сказал я. — Пошёл ты в… Тюмень. Со своей историей.

— Да не, — Вырвиглаз выпустил дым, — я это не к тому, что Дэна надо похитить, ты не так понял…

— А я и так не понял, — помотал я головой.

— Ну правильно. Я просто к тому, что надо из него денег побольше выжать, он вроде как дурак. Ты скажи ему…

Вырвиглаз задумался.

— Ты скажи ему, что мы нашли карту Секацкого.

— Зачем?

— Ну как зачем? Скажешь, что нашли карту Секацкого и можем загнать по сходной цене…

— Дерьмовый план, — сказал я. — Если у нас есть карта, то зачем её нам продавать? Проще взять и самому найти. Он, конечно, дурачок, но не до такой степени…

— Ладно, проехали, — Вырвиглаз плюнул. — Нас ждёт великий батор! Ты пойдёшь? Или передумал уже? К своему этому поскачешь?

— Да пойду, пойду, — ответил я.

— Ну пойдём. — Вырвиглаз двинул вправо.

Он шагал медленно, всё время оглядываясь и дёргаясь, мы обогнули батор со стороны железной дороги и приблизились к хозяйственному двору. Забора не было. Нет, он когда-то был, хороший такой, с колючкой поверху, но новый баторский директор велел его снести.

— Вон то, белое, — гараж. — Вырвиглаз указал пальцем. — Сразу за гаражом жилой корпус, надо влезть на гараж, затем по крыше уже.

— А по-другому?

— По-другому тут никак нельзя, тут все через этот гараж лазают. Пойдём.

— А собаки? — остановил его я.

— Какие ещё собаки?

— Бойцовских пород. Говорят, тут они собак разводят. Помнишь, тогда лаяли…

Вырвиглаз задумался.

— Ну не знаю… — сказал он. — В детских учреждениях запрещено таких собак держать…

— А зачем они тогда забор поломали?

— Не знаю зачем… Тут рядом совсем. — Вырвиглаз кивнул на гараж. — Быстро побежим. А если что… Короче, если спалимся здесь, то прикинемся пьяными. А если дальше застукают — то мы спортсмены, совершаем пробежку.

— В джинсах?

— Да кто там разбирать будет. Ну, вперёд.

И рванул к гаражу. Я поддался стадному чувству и припустил за этим Казановой с разбитой рожей.

Вырвиглаз добежал до стены первым, замер, подпрыгнул, уцепился и стал карабкаться, как большая макака. Я подумал, что у меня так вряд ли получится. Но оказалось, что лезть по стене легко: в кладке отсутствовало множество кирпичей и подниматься было несложно, как по лестнице. Через минуту я был уже на крыше и огляделся.

Неприятным синим горели фонари. Светились окна на третьем этаже. Что-то гудело и булькало в стороне оранжерей. На территории никого, расчёт Вырвиглаза оказался точен, видимо, вся мужская часть на самом деле отправилась на «Маркуса».

Санаторная школа лежала перед нами, как город, оставленный на разграбление. Вырвиглаз хищно облизнулся и направился на четвереньках к противоположному краю сарая.

Я за ним. Не знаю, зачем я всё это делал, иногда делаешь то, что делать совсем не хочешь. И тоже на четвереньках.

Вырвиглаз неожиданно остановился.

— Что? — испугался я.

— У тебя шоколадка есть? — спросил он.

— Аппетит разыгрался?

— Да это не мне, баран, это этим жабам. — Вырвиглаз кивнул на корпус.

— Шоколадка?

— Ну не водки же бутылку! — психанул он. — Конечно, шоколадку! Все сюда с шоколадками ходят.

— Нет у меня ничего, — сказал я.

— Ладно, у меня две. «Алёнки». Ты тут подожди, я сейчас…

На крыше сарая было совсем темно, не видно почти ничего. Вырвиглаз нырнул куда-то в сторону и зашуршал по рубероиду.

— Тут где-то доска… — бормотал он. — Доска… Ага!

Вырвиглаз подтащил к себе толстую и широкую доску.

— Ну всё, — огляделся он, — поехали.

— А точно сюда надо?

— Сюда, — кивнул Вырвиглаз, — как раз третий этаж. Третий этаж — это девчачий, а на втором пацаны живут.

— А на первом?

Вырвиглаз не ответил, напрягся и стал передвигать доску с крыши на подоконник. Я не помогал. Я прикидывал, что будет с нами, если баторцы нас почикают.

Если верить народной молве, ничего хорошего с провинившимися не происходило. Баторцы не придумывали изощрённых способов мести, предпочитая проверенную временем классику. Делали «снежного человека». Ночных визитёров раздевали, мазали гудроном, посыпали прелой рыжей хвоей и отправляли в сторону города.

Мне совсем не улыбалось быть «снежным человеком». Правда, я быстро бегаю, но ведь всегда могут найтись люди, которые бегают быстрее. И вообще наша персональная война с баторцами стала что-то затягиваться. Надо было вместо себя Упыря послать, что-то я стормознул.

Стекло в раме приглушённо звякнуло, доска плотно пристроилась на подоконнике, Вырвиглаз поднялся с четверенек.

— Ну что, — подмигнул мне Вырвиглаз. — Двинули…

И он ступил на доску.

Доска сидела плотно, Вырвиглаз в четыре шага перебрался через воздух и прилип к окну. Третий этаж. Сверзишься — руки-ноги переломаешь. Впрочем, такие мелочи не могли помешать настоящему ловеласу. Он половчее ухватился за открытую форточку, потянул раму на себя. Окно отворилось. Вырвиглаз огляделся и спрыгнул внутрь.

В батор.

— Давай! — громко прошептал он. — Доска крепко держится!

Я стоял на краю крыши. Из открытого окна батора пахло кашей, молоком и топлёным сахаром.

— Ну, чего защемился! Давай!

— Не хочу, — так же громко прошептал я.

— Ты чего? — В голосе Вырвиглаза послышалось настоящее разочарование. — Ты чего, Леденец?

— Ничего. Просто не хочу.

Вырвиглаз секунду думал, затем махнул рукой и исчез в окне. Я остался один на крыше баторского гаража. Чтобы не привлекать внимания, лёг на спину и стал глядеть между звёзд. Лежал и думал о том, что я здесь забыл? Как-то глупо поссорился с Катькой… Даже не поссорился, а не знаю что. Можно было совсем не ругаться, но почему-то не получилось, поцапались. А я ведь вполне мог и уступить.

Мог, но не уступил, злоба навалилась. А может, так и надо? Чего я всё время всем уступаю, может, не надо никому уступать?

А потом я вдруг подумал, что неплохо бы взять и уронить эту доску вниз. Вырвиглаз прибежит к окну, а перебраться никак. А тут и баторцы подоспеют…

Я представил, как перемазанный гудроном Вырвиглаз будет ковылять в сторону города, и на сердце стало теплее. А потом скажу, что доска сама упала…

Из корпуса послышался визг, затем грохот, стопка кастрюль обвалилась. Потом по второму этажу один за другим стали зажигаться окна.

Я поднялся на ноги, подошёл к краю крыши и пнул носком ботинка доску.

Тихо. Ничего. Ни вздоха, ни удара, ничего. Доска будто зависла в воздухе. Я хотел уже посмотреть, не так ли это на самом деле. И тут же снизу грохнуло. И почти сразу в окне появился Вырвиглаз.

— Доска упала… — растерянно сказал я.

Вырвиглаз матюгнулся, взглянул вправо, взглянул влево. Слева тянулся штырь громоотвода.

— Ты что, совсем… — попытался было остановить его я.

Но Вырвиглаз уже встал на подоконник. Крики приближались. Вырвиглаз вытащил из кармана коричневые кожаные перчатки, дотянулся до громоотвода и шустро сполз вниз. Я выглянул из-за края крыши. Вырвиглаз смотрел на меня бледным лицом.

— Валим! Валим! Валим! — крикнул он и исчез.

Мне повезло. Я не провалился в гараж. Не сорвался при спуске со стены, сполз аккуратно, в таких вещах нельзя спешить. Вырвиглаз уже поджидал внизу. Мы успешно добежали до леса, выбрались на дорогу, а дальше передвигались трусцой, остановились где-то через километр. Вырвиглаз закурил в очередной раз. На этот раз без всякого удовольствия, даже с видимым отвращением.

— Что случилось? — спросил я.

— Что-что — спалился дёшево, — ответил Вырвиглаз. — Как щенок прыщавый. И эти тоже…

Он выпустил к звёздам длинную дымную струю. И тут я увидел, что на щеке у него несколько глубоких, но не лишённых изящества царапин. По царапинам сочится кровь.

— Жаба, — Вырвиглаз провёл рукой по щеке, увидел кровь, облизал, — жаба одна. Я её прижал к комоду слегонца, а она такая… Короче, когти сантиметровые. Расцарапала.

— А шоколадка? Надо было метнуть в неё, а пока она разбиралась бы с «Алёнкой», ты бы и действовал. Это же элементарно!

— Да, — Вырвиглаз достал из кармана помятую шоколадку, — я и забыл совсем. А как она мне в рожу вцепилась, а я ей и говорю: ты чего, козявка? А эта корова дёрнулась и на бидоны наткнулась…

— На бидоны? — не понял я.

— Ну да. У них там в казарме ихней вдоль стен бидоны стоят. Доярки, молочное счастье…

Вырвиглаз расхохотался.

— Они не доярки, — сказал я. — Это им просто молоко лосиное привозят. В Кологриве у Шахова лосеферма, а молоко помогает от туберкулёза. И от язвы.

— Оба! — Вырвиглаз достал сигареты. — Оба, жаба! Да ты, наверное, в баторку втрескался! Раз всё про них знаешь! Признавайся, Леденец!

— Да не втрескался я…

Вырвиглаз дымил. Сигарета зловеще освещала его лицо.

— Втрескался, жаба, втрескался! Недавно ещё тубером опасался заразиться, а теперь… Ты втрескался в доярку, жаба! Сегодня не мой день. И доска оборвалась. Пацаны рассказывали, что доска часто обрывается, советовали перчатки брать. Пригодилось. Точно, Слащёв, ты втюхался в баторку! Лосей будете вместе доить! Я прямо вижу: стоят лоси, а вы их доите, доите, доите! А прямо сейчас…

Вырвиглаз вдруг исчез. Вот только что он шагал от меня по правую руку — и вот его нет. Я остановился. Откуда-то из-под дорожной насыпи слышался мат и другие слова, даже более отвратительные, Вырвиглаз умел.

— Эй! — позвал я.

— Что «эй», слетел я…

Дальше опять последовал мат, и Вырвиглаз взобрался на асфальт. Он выглядел не очень плохо, так, немного перепачканно. Для Вырвиглаза перепачканно.

— Провалился.

— Так можно и башку свернуть, — Вырвиглаз злобно отряхивался, — куда деньги из бюджета расходуются?! А если бы я шею свернул? Кто бы отвечал?

Вырвиглаз рычал и не знал, как ему побольнее обидеть дорогу. Дорога была неприступна и необижаема в принципе, ничего с ней нельзя было сделать.

Вырвиглаз понял это и резко успокоился.

— Моя тётя провалилась в люк, — сказал он.

— Какая тётя?

— Из твоего любимого Кологрива. Провалилась в люк.

— В Кологриве нет никаких люков, — сказал я. — Это маленький город.

— Я же не сказал, что она в Кологриве провалилась, она в Саратове провалилась. Шагала себе по газону — и прямо в люк. Обе ноги себе сломала, причём и связки ещё порвала. Так потом она полгода в гипсе и на костылях. Причём не только в люк провалилась, но ещё проплыла по канализации двести метров до реки. И главное — виноватых не нашли, бомжики виноваты, они люк в лом сдали. Так что случайность. Человек изуродовался — а никто не виноват. Случайность. А я, между прочим, мог и покалечиться…

— И никто не виноват. Случайность. Действительно.

— Провалился, как в провал… А если бы люк был поглубже? — продолжал рассуждать Вырвиглаз. — Старушка какая могла бы вообще голову свернуть. И никакой компенсации родственникам, даром. Случайность такая…

Наверное, тогда я в первый раз и подумал. Подумал о том, что в жизни полно всяких нелепых случайностей. Целая куча случайностей, случается всё.

И большую часть этих случайностей к счастливым отнести трудно.

Тётка Вырвиглаза провалилась в люк. Конечно, у него не было никакой тётки, но всё равно, гипотетическая Вырвиглазова тётка провалилась в люк. Каждый день сотни тёток по всему миру проваливаются в сотни люков. Такое бывает. Неприятные случайности.

Глава 16. Старт

Через день опять была суббота.

Пятница получилась как пятница, я поработал, пообедал, поспал, а потом побежал купаться. Упырь встретил меня возле гэпа[2] и попёрся за мной, я так устал, что даже не стал ничего придумывать.

И ещё. Я впервые посмотрел на него спокойно. И совсем не потому, что я смирился.

Мы устроились на старых бонах и тупо лежали, поворачиваясь на солнце, оно работало сегодня не на всю, и можно было не опасаться ожога. Под вечер, правда, немного похолодало, и мы надели рубашки.

Досидели до самой вечерней сирены. Сирена над рекой — это красиво. Но мы не уходили — мне домой не хотелось, дома ничего интересного, а Упырь сидел не знаю зачем. Он сегодня не очень много нудил, только под конец что-то завёлся, стал рассказывать, как они с отцом собираются плыть по северным рекам и для этого запаслись специальными финскими блёснами особой, аэрокосмической формы. Эти блёсны должны были излучать особую энергию, которая неотразимо воздействовала на психику рыбы, возбуждала неукротимые пищевые рефлексы.

Сирена провыла, и рыболовы вдоль реки стали собираться, почему-то у нас всё делается только до девяти, после сирены все отправляются по домам. И мы тоже отправились, причём Упырь тащился за мной почти до крыльца, говорил, что его мама сегодня готовит лазанью, а он её терпеть не может…

Солнце, вода и болтовня Упыря меня утомили так, что я уснул, едва добравшись до постели. Да и вообще неделька выдалась нелёгкой.

Проснулся рано. Ну, для субботы рано, в восемь. И удачно. Вокруг никого: ни Сеньки, ни Вырвиглаза, ни Упыря — счастливое одиночество. Несколько минут я наслаждался этим одиночеством, потом…

Земля дрогнула.

Койка подпрыгнула, с полки покатились карандаши, из щелей между досками потолка посыпался всякий прах и дохлые пауки. Стёкла звякнули и продолжили звенеть, будто кто-то колотил по ним мелкими злыми молоточками.

Я выскочил из постели и выбежал на улицу. Утро. Передо мной проскакала пучеглазая курица, в соседнем дворе ошалело орали овцы и испуганно фыркал поросёнок. Я задрал голову.

Сначала ничего не было видно, затем в синеве загорелась яркая белая точка, секунду точка висела и вот стремительно двинулась наискосок, всё быстрее и быстрее, распарывая небо на неравные половины.

Потом грохнуло ещё раз, уже сильнее, стёкла чуть не попадали, а животина во всех окрестностях завыла уже хором, даже собаки и те завыли.

Зенитная ракета. А может, и не зенитная.

В газете ещё три месяца назад писали про то, что скоро, совсем в ближайшем времени, возобновятся ракетные пуски, что не стоит пугаться при громких звуках и колебаниях почвы — при стартах ракет это нормальное явление. Не стоит также заходить в запретные зоны, определённые знаками. А всем владельцам спутниковых навигаторов следует, во избежание неприятностей с областным отделом ФСБ, зарегистрировать приборы. В случае появления в городе или в окрестностях подозрительных лиц незамедлительно сообщать по контактным телефонам. Ну и так далее. Население должно с пониманием относиться, обороноспособность страны растёт, и не радоваться этому могут лишь лица с отсутствием патриотических корней…

И вот пуски возобновились.

Довольно странное зрелище. Чем-то похоже на самолёт. Когда высоко идёт реактивный самолёт, за ним остаётся след. Реверсивный, кажется, называется.

У ракеты он был мутный и толстый, какой-то опасный с виду. Да и сама ракета выглядела какой-то опасной: летела быстро, и непонятно было, что она там в своей морде несёт, то ли просто стальные шарики, то ли уран-238.

Беспокойно она летела.

Тишина разрушилась, и я сразу испугался. Что сейчас на улице засвистят, что послышатся из прихожей скучные шаги, или вломится нагло брат с похоронными планами, или ещё. Поэтому я быстренько умылся и, не позавтракав, свалил.

И никто мне не встретился. Ни Вырвиглаз, ни Упырь, что само по себе было необычно и являлось добрым предзнаменованием.

Я направлялся к Катьке.

Почему не пошёл вчера? Надо было дать девушке время. Чтобы она успокоилась, остыла. Я знаю Катьку, она злиться начинает быстро и так же быстро отходит. Дня ей вполне хватило бы. Ну, конечно, надо принести ей подарок, лучше всего шоколадку, шоколад — лучший друг девушек.

Я купил даже две — одну большую, другую маленькую. Так всегда стоит делать. Во всяком случае, по уверению Вырвиглаза. Сначала забрасываешь маленькую, затем большую. А вообще не надо устраивать из извинения фейерверк, всё должно происходить чинно и как бы невзначай. Шёл мимо, запнулся, заглянул, извинился. Даже не так, извиняться не надо, надо вести себя как ни в чём не бывало. Легко. Так и буду. Загляну в музей, скажу: «Как дела, Родионова?» Она, конечно, вспомнит про батор, а я скажу…

Интересно, что сказать? Как объяснить? Я стал вспоминать, что в подобных случаях говорят. Обычно говорят: «Это совсем не то, что ты подумала…» — но тогда лучше придумать что-нибудь поинтереснее…

Хотя что тут теперь придумаешь?

Разве что так вот. Сказать, что пошли не в батор, а в… Блин, у нас и пойти толком некуда. Сказать — на кладбище, так не поверит, что на кладбище ночью делать? Хотя один раз с Вырвиглазом мы на кладбище ходили. Вырвиглаз тогда рассказал, что там стало появляться привидение какой-то бабы и если этой бабе кинуть пресныш с яйцом, то она скажет, будешь ли ты богат или нет. А поскольку ему одному идти было страшно, он четыре дня долбал меня до тех пор, пока я не согласился. Мы купили в кулинарии два пирожка с рублеными яйцами и поползли, причём не на новое и благоустроенное кладбище, а на старое, заросшее строевым лесом. Это была неприятная и совсем не познавательная экскурсия. Конечно, никаких светящихся баб мы не увидели. Зато на нас напала небольшая стая на редкость агрессивных кладбищенских псов, и до утра нам пришлось спасаться на тополе.

Катьке можно было нагнать, что мы на самом деле собирались пойти на кладбище, искать одолень-траву, а чтобы никто не подумал, что мы психи, сказали, что пошли в батор. Это может сойти…

Я вдруг понял, что это никуда не годится. Катька далеко не дура, я уже говорил, а значит, история про одолень-траву не прокатит. Враньё только ухудшит положение. Поэтому лучше сказать правду.

И повиниться. Сказать, что был неправ, ну и так далее… И что до батора я, разумеется, не добрался, а, устыдившись, вернулся менее чем с полдороги…

Придумать покаянную речь я так и не смог, решил, что разберусь на месте. Погляжу на Катьку и сразу придумаю, что мне сказать.

Перед музеем я напрягся, захватил побольше воздуху — для психической устойчивости, напустил на лицо обыденности, да только всё это зря.

В музее Катькой и не пахло. Её краеведческие подружки сообщили мне, что кто-то там к Родионовым приехал и она сегодня не работает. Я послал девицам воздушный поцелуй и направился на Кирпичный.

Там вообще много домов осталось, и все теперь родионовские. Самый красивый дом на остром краю, возле леса. В грибной год можно боровики собирать чуть ли не за забором. Когда-то дом строили на две семьи, но потом Родионовы распространились и на вторую половину, так что теперь у них семь комнат, два гаража и большой сарай. Во дворе даже альпийская горка — несколько здоровенных валунов, а вокруг цветочки разные произрастают. Живописно. Рядом настоящая жаровня, столик, стулья, раскладной навес, всё для досуга граждан. И никаких огородов поблизости, только травка. А что вы хотите, двадцать первый век.

Родионовы отдыхали. За столиком сидела сама Катька, а напротив неё какой-то мурод в оранжевой кожаной куртке, явно не из нашего города. Это я сразу заметил, ну, что он чужой. Даже не по куртке, куртку можно и прикупить. И не по широким малиновым шнуркам, у нас некоторые уже тоже такие шнуруют. А по роже. Совсем другая она. Слишком подвижная и наглая. Наверное, москвич. Такие мордочки даже в Костроме не в ходу, или из Москвы, или с Дальнего Востока. И сидел так нагло, развалившись, пил из длинного стакана колу, причём со льдом, — дело у нас невиданное. Как бы лишний раз доказывая, что Родионовы — люди современные и продвинутые.

Катька с такой же рожицей тянула что-то зеленоватое, даже не знаю, капустный сок, что ли. Видимо, этот тип приходился Катьке брательником. Четвероюродным, из дружественного Талды-Кургана. Идиллия. Завтрак на траве, блин.

Катька меня увидела.

— Милости просим, Слащёв, заходи, — совершенно спокойно сказала она. — Мы тебя тут ждём давно.

Я вошёл на территорию родионовского фамильного гнезда.

Ну да, настоящее гнездо. Родовое. Вот взять наш дом. Дома. И новый и старый. Дома как дома, не самые плохие. Но совершенно никакие. Ну, живут какие-то. Слащёвы, Соловьёвы, Сарапульцевы, без разницы: в нашем доме может жить кто хочет. Хоть Мурадян. А вот когда видишь дом Родионовых, сразу ясно, что жить в нём могут только они. Хорошо иметь такой дом. Настоящий. В котором пьют колу со льдом.

К столику я подошёл расхлябанной походкой, без дальнейшего приглашения устроился рядом с Катькой.

— Привет, Екатерина, — сказал я. — А не познакомишь ли ты нас? А?

— Это Вова, — представила Катька, — это Слащёв.

— Никита, — добавил я. — Так меня зовут.

— Мы пожали руки.

— А Вова, он кто? — поинтересовался я. — Кузен?

— Брат. Троюродный.

— Ясно, — кивнул я. — Это хорошо. А у меня троюродный брат в цирке работает.

Это я вообще не знаю к чему сказал. У меня нет никакого троюродного брата. Тем более в цирке, я вообще цирк не уважаю.

— Как дела? — не в тему спросил этот Вова.

— Ничего, нормально. А у тебя?

— Тоже. Чем занимаешься?

— Он друг, — влезла Катька. — Мальчик.

Спокойно, сказал себе я. Равнодушие, сказал я себе. Хотя если честно, мне хотелось дотянуться до Катьки через стол, вытянуть её на себя и как следует боднуть в переносицу.

Но я только улыбнулся.

— Да вижу, что не девочка, — сказал этот Вова. — А чем занимаешься-то? Ну там, вообще?

— Я же говорю, — повторила Катька. — Он мальчик. Друг.

— В смысле?

Я молчал.

— Видишь ли, Владимир, наш Никита — профессиональный друг. Есть такая профессия.

Интересно всё-таки, откуда она знает? Просто догадывается? Или кто раззвонил? Мать могла разболтать Сарапульцевой, а что известно Сарапульцевой, то известно всем… Но, наверное, всё-таки догадалась.

— Это очень новое, перспективное направление, — продолжала Катька. — Есть целая куча людей, в основном ненормальные. Психически или физически. Ненормальные эти никак не могут найти себе друзей. И тут появляется наш Слащёв. И начинает дружить. Не за деньги, упаси бог, — за перспективы.

— Как это? — Вова поглядел на меня с интересом.

— Ну очень просто. Есть друзья перспективные, а есть друзья бесперспективные. Вот есть тут, например, один дурачок, его зовут Вырвиглаз. Так вот он — бесперспективный друг. Ему нечего терять, кроме его прыщей. Матери у него нет, а папаша всего лишь водила. Так с ним дружить бесперспективно, с него нечего взять…

— Я с ним не дружу по другой причине совсем, я уже говорил по какой. Потому что с ним дружить нельзя.

— Нищий во всех смыслах этого слова…

Родионова продолжала, я не перебивал, пусть.

Надо быть спокойным. Тогда никто не поверит, вернее, не отнесётся ко всему этому всерьёз, мало ли что люди болтают?

А вообще-то мне плевать. Плевать.

— А есть другой мальчик, его зовут Денис. У него папа богатенький, а самое главное, влиятельный. Он может поспособствовать в жизни, может помочь выбраться на поверхность…

Катька ткнула пальцем в солнце.

— И что? — поинтересовался Вова. — Здесь есть рынок? Ну, для перспективной дружбы?

— Представь себе. Есть.

Мне было больно. Самую чуть уже. Когда много больно, то чувствовать перестаёшь, привыкаешь. Я привык, адаптировался, мой болевой порог повысился, это биология.

Вот, например. Как-то раз, два года назад, Вырвиглаз решил стать каратистом. Прочитал в журнале, что Виктор Цой тоже был каратистом и всех крушил направо-налево своей чугунной рукой, и сам решил пойти по его стопам. А для каратиста что главное? Держать удар. Тебе бьют в голову какой-нибудь маваши-гири, а голова у тебя настолько деревянная, что вражеская нога отскакивает и по пути ломается. А верный способ придать телу мышечную твёрдость — набивать его. И Вырвиглаз стал набивать. Вырезал себе из берёзы дубинку на манер бейсбольной биты и принялся лупить себя по бокам, по рукам, по ногам, — короче, по всем поверхностям.

Месяц после начала упражнений Вырвиглаз ходил весь синий и жёлтый, потом синяки рассосались и тело действительно укрепилось. Боль чувствовалась гораздо меньше, Вырвиглаз научился прикладывать к себе зажигалку, ложиться спиной на битые бутылки и обливаться холодной водой.

Узрев видимые результаты подобной практики, Вырвиглаз решил не останавливаться на достигнутом и набить ещё и кулаки, чтобы потом ломать ими стены зданий и косые мышцы вражеских животов. Кулаки он набивал о чугунную сковородку, и скоро они приобрели угрожающую выпуклость и твёрдость, при каждом удобном случае Вырвиглаз их демонстрировал. Всё шло нормально, Вырвиглаз успешно продвигался по стезе экстремального членовредительства и скоро научился бы уже бить об голову бутылки и ломать кирпичи, но тут с ним приключилась незадача. Не знаю где, но думаю, на помойке Вырвиглаз обзавёлся рукописным манускриптом, в котором излагались тайные приёмы борьбы тсу-до и методы их изучения.

В частности, для того чтобы воспитать в руках особенно зверскую твёрдость (Вырвиглаз уверял, что люди, добившиеся такой твёрдости, могут легко рубить ладонью не только дрова, но при желании без проблем сносят врагу голову), надо бить ребром ладоней по ножу. Сначала по тупой стороне, а потом по острой. Главное — терпеть. Кровь течёт, а ты терпишь и бьёшь, бьёшь. Вырвиглаз принялся бить ладонью по ножу, и закончилось это для него госпитализацией и операцией.

Через месяц Вырвиглаз из больницы выписался, манускрипт сжёг, а карате забросил. Но сам пример его был показателен: бей ежедневно по лбу твёрдой деревянной, а потом железной ложкой, и через полгодика начнёшь безболезненно колоть фундук.

Или, наоборот, будут тебя ежедневно лупить по лбу, и лоб твой со временем закалится, и даже кокосовый орех тебе не покажется непосильной задачей.

Со мной что-то подобное случилось. Чувства притупились, лоб окреп.

И вообще, Катька, она не так всё поняла. Совсем. Не так. Она думает, что я из-за выгоды с Упырём вожусь…

А это даже и лучше. Пусть именно так и думает. Потому что правда гораздо гаже. Пусть думает, что за деньги. Отлично. Как это она там сказала? Профессиональный друг? Ну пусть. Пусть я буду профессиональным другом. Пусть отваливает, корова…

— Он — профессиональный друг, а его брат — профессиональный могильщик, — сказала Катька.

Ну да. А мой отец — профессиональный предатель. А моя мать…

— Ну да, — спокойно сказал я. — А что такого? Дружу. Дружу. И ты права, за интерес дружу. Денис мне поможет. Поступить в институт и уехать из этой дыры.

Катька вытаращилась на меня так, как будто у меня из носа выполз жук рогач со всем семейством.

— Так-так, — сказала она. — Значит, ты не пошутил… Ну ты и…

Катька презрительно плюнула на землю и принялась тянуть через соломинку зелёную бурду.

И тогда внутренний Вырвиглаз, гадкое чудище с раздвоенным языком пришло мне на помощь. Я сказал:

— Да брось, Катя, я тебя вообще-то уже простил. Киска, всё отлично.

Катька поперхнулась.

— Она у меня такая ветреница, просто вентилятор-гёрл…

Катька закашлялась.

— Прикинь, Вован, — я приобнял Родионову за плечи, придвинулся поближе, — потащились позавчера на точку, поплясать. Ну, пляшем, немного отдыхаем, потом я пополз в «Замок» лимонадика прикупить, короче. А там очередь, байкеры местные пиво жрут, ну, пришлось постоять. И вот я возвращаюсь назад, думаю, сейчас хорошенько телом подрыгаем, станцуем джаз… Возвращаюсь, а птичка-то и улетела! Оказывается, пока я боролся с пестяковскими моторезами, эта красавица ушла гулять с баторцем!

— С кем?

— Это такая местная банда, они всю округу в страхе держат. Мерзкие типы, все больны туберкулёзом. В открытой форме.

Вован поглядел на Катьку насторожённо.

— Потом так нагло заявляется как ни в чём не бывало, говорит, что ходила с подружкой разговаривать. Я ей говорю, поопасалась бы с такими подружками разговаривать, у таких подружек у каждой первой туберкулёз, палочки Коха так и роятся, как осы на арбузе. А она и отвечает, ничего, говорит, туберкулёз мне не страшен, я жареную собачатину ем регулярно…

— Сволочь… — восхищённо прошептала Катька. — Какая сволочь…

Дотянуться, зацепить за шею, цап, и носом о столешницу, раз, два, три. Хотя такое её поведение понятно. Объяснимо. После того, как я на её глазах отправился в батор…

Интересно всё-таки, зачем я туда попёрся?

— Ну ты и сволочь, — повторила она.

— Да ладно, — улыбнулся я. — Подумаешь. Вон корейцы всегда тузиков едят, и ничего, телевизор «Самсунг» в каждом втором доме…

— Скотина… — Катька начинала краснеть. — Гадина…

— И вот не знаю, что теперь делать? — сказал я. — Может, посоветуешь?

Вован поглядел на Катьку. Вырвиглаз во мне не унимался, Вырвиглазу было мало.

— Мне её прошлый хахаль говорил, что она вообще такая, — вздохнул я. — Он её увёл у предыдущего хахаля, сказал, что пообещал ей каждую неделю покупать две шоколадки.

— Какой хахаль? — оторопело спросила Катька. — Какой ещё хахаль?

— Какой, какой — Егор Стульчаков, он на АРЗ живёт. Он раньше ещё с Топаловой лазал. Так вот, тот хахаль, что был до меня, стал дружить с Катендрой за две шоколадки…

— Что?!! За две шоколадки?

Теперь она ошалела ещё больше, вслед за рогачом из моего носа вылезла сколопендра, а потом ещё вылетел дракон.

— За две, — подтвердил я.

И в подтверждение вышесказанного я достал из кармана шоколадки. Две.

Катька остолбенела.

— Да-да, — сокрушился я, — чёрного кобеля не отмоешь добела…

— Это я — кобель?! — взвизгнула Катька. — Это ты — кобель поганый!

— Спокойно, Катя, тут же все свои люди…

Она попыталась влепить мне пощёчину, но я уклонился.

— Да не парься ты, Катюха, — продолжал я, — у всякой девчонки есть свой Стульчаков…

— Га-а-а-д!

Рассвирепевшая Катька прыгнула, выставив на полкилометра свои крепкие ногти. И я снова увернулся, а она принялась за мной гоняться, стараясь вцепиться мне в волосы, ну или по-другому как уязвить. Мы бегали вокруг стола, я был шустрей, и уворачивался легко, и смеялся, и показывал язык, скоро Катька устала и остановилась.

— Сволочь, — сказала она. — Сволочуга…

Вован смотрел на нас непонимающе. Никак не мог просечь, что тут происходит — дружеские пляски или на самом деле конфликт. Тогда я избавил его от сомнений.

— Плохо в вашем роду воспитывают женщин, Вован, плохо, — сказал я.

— Он чего? — спросил у Катьки этот болван.

Из центра приехал, а тормозит.

— Он дурак, — ответила Родионова. — Врежь ему.

— На самом деле дебил… — сказал этот мурод и направился ко мне лениво. — Просто дерьмо.

— Как, ты сказал, тебя зовут по-настоящему? — спросил я. — Гуано? Не уверен, что очень приятно…

— Это ты гуано, — уточнил Вован. — Такое же, как твой дед.

Тогда я его толкнул. Старался попасть так, чтобы этот кузен потерял равновесие, но Вован устоял и толкнул меня в ответ. И я устоял.

Катька молчала. Наблюдала.

Я вернулся к столу, налил себе колы, отпил немного, затем плюнул в стакан, затем плеснул в Вована.

Тут уж он не стал терять никакого времени, кинулся на меня. Кажется, он был каратистом. Или кунг-фуистом, ну, короче, стиль цапли или стиль пьяной девочки, я в них не разбираюсь, замяукал и стал руками совершать глупые движения прямо у меня перед носом. Я мяукать не стал, сразу треснул ему по фанере. Он чуть-чуть сбил мою руку, но я всё равно попал.

Тогда Вован рассвирепел и кинулся на меня уже с воодушевлением. Он шипел, рычал и слюной брызгался, движения его были бестолковы, но всё-таки кое-что он умел, особенно ногами. Если от рук я ещё как-то отбивался и даже отвечал, то копыта его наносили вред несомненный. Этот гад исхитрялся и всё время бил своим тупым ботинком мне в голень, прямо в кость, зараза. Очень больно.

Когда он влупил мне в голень раз восемь, уже я рассвирепел и решил по-быстрому перевести дело в партер, схватил этого дурня поперёк тушки и уронил. Боднул в подбородок и принялся лупить, стараясь попасть по ушам и по носу. Иногда проходило.

Ну, потом, когда мы уже начали кататься по клумбе, ломать цветы, горшок какой-то разбили и перемазались торфом, потом появился брат Катьки. Не Пятак, боксёр который. Он постоял над нами, позевал, потом наклонился и быстро ткнул кулаком сначала в этого Вовку, затем в меня.

Не знаю, как Вовке, а мне досталось в печень. Короткий, несильный, хлёсткий удар, очень болезненный, по-боксёрски профессиональный. Я ойкнул, отцепился от Вована и с трудом поднялся на ноги. Вовка тоже поднялся.

— Кто ж так дерётся? — насмешливо сказал брат. — Надо так.

Он сделал почти невидимое движение, и Вовка снова оказался на поломанной клумбе. Повернулся ко мне, лениво выбросил в сторону моего живота левую руку, я закрылся и тут же получил в лоб тыльной стороной ладони. И тоже сбрыкнулся.

— Ладно, лопухи. — Катькин брат миролюбиво потёр кулаки. — Если хотите, приходите завтра в РСУ, позанимаемся.

И, повернувшись в Катьке, добавил:

— Растёшь, сестрёнка. Мужики из-за тебя уже бьются. Поздравляю.

Легко взбежал по крыльцу, исчез дома. Катька поглядела на нас, а потом на меня персонально.

— Точно, дурак, — сказала она в мою сторону.

Я с удовольствием отметил, что оранжевая куртка Вована почернела, и так хорошо, что вряд ли её теперь получится отстирать, разве что в химчистке.

— Вали отсюда, придурок, — хлюпнул Вован.

Я пожал плечами.

— Кать, да брось ты, — улыбнулся я. — Ничего страшного. Я тебя простил. Давай завтра сходим в пончиковую.

— Пошёл ты, — устало отмахнулась Катька. — Сам. В пончиковую…

Ну да, и нет у нас никакой пончиковой вообще.

— Да брось…

— А, — Катька направилась к дому.

Кузен Вован — за ней. Внутренний Вырвиглаз хотел что-то крикнуть им вслед, но я заткнул его. Я не знал, что думать. Примирения не состоялось. Напряжённость не была снята, и вообще… Я вообще не знаю, что такое получилось, дрянь какая-то… Наговорил гадостей…

Мне стало так противно, что я даже решил об этом всём не думать. Достал из кармана шоколадки. Они были смяты в некрасивые комки, фольга и бумага прилипли, я взял и стал жевать вместе с фольгой. Во рту образовался сладкий железный ком, он не разжёвывался, хрустел и лязгал, переминаясь. Редкостная дрянь.

Потом я остановился у колонки, постирал куртку и немного вытер штаны. Чище не стало. Ну и ладно. В голове горело, наверное от злости. Я подобрал с земли толстую щепку, загнал её над трубой — чтобы вода текла непрерывно. Сунул голову под струю и держал, держал, пока не почувствовал, как холод проходит до самых пяток, а из них дальше, в землю.

Там же, возле колонки, я понял вдруг ещё кое-что. Что на Кирпичном рядом со мной был совсем не внутренний Вырвиглаз. Нет, не он.

Это был я. Я сам. Вот так.

Вернулась мать. Со мной общаться не соизволила, взяла пилу и стала вызывающе пилить дрова. А я стал вызывающе лежать в койке, лежал, думал, кое-что записывал.

Вечером припёрся Вырвиглаз, но уже не внутренний. И вдруг рассказал, что он знает, где находятся ракетные базы. И что на самом деле это совсем не зенитные ракеты, а баллистические, причём вооружённые управляемыми боеголовками. Что нацелены эти боеголовки в основном на США, а их, американские, ракеты уж обязательно нацелены на нас, так что в случае чего наш город испарится одним из первых.

— А ты знаешь, какое у них управление?

— Компьютеры, наверное, — предположил я, надо было молчать, а я брякнул, дурак.

— Компьютеры… — передразнил меня Вырвиглаз. — Сам ты компьютер, никакой фантазии… Там сидят камикадзе. Смертники то есть. Как на японских торпедах.

— На чём?

— На японских торпедах, — повторил Вырвиглаз. — Ты что, не знаешь? Японцы придумали такие торпеды, которые наводились магнитами. А потом американцы придумали, как сбивать эти торпеды локаторами. И тогда японцы стали в торпеды сажать смертников. Эти жабы топили американские корабли только так. А все наши перед японскими технологиями просто преклоняются, вот и решили тоже камикадзе в ракеты сажать. Это же быку понятно.

— Мне непонятно, — сказал я. — А вдруг он испугается?

— Смертник не испугается, — заверил меня Вырвиглаз. — Тут всё надёжно.

Я с сомнением покачал головой. Не, ясно было, что Вырвиглаз опять гонит, просто непохоже, что это он сам выдумал. Хотя, кажется, показывали такой фильм старый, там на самом деле подобное происходило, японцы пленных заставляли на торпеды садиться, какие-то электроды им в голову, что ли, вшивали…

— Смертник — это дёшево, надёжно, эффективно. — Вырвиглаз говорил лозунгами. — Во-первых, фактор неожиданности. Ракеты могут быть запрограммированы на одни цели — а в последний момент смертник их перенаправляет на другие. Летит на Вашингтон, а сворачивает на Лос-Анджелес. Бах! Во-вторых, электронику можно сбить микроволнами — как те японские торпеды. Специальным коротковолновым излучением. А смертника ничем не собьёшь, он всегда отвернуть успеет. В-третьих, точность попадания очень высокая…

— А если смертники ракеты на нас направят? — перебил я. — Ну в смысле на свою страну?

— Не направят, — с авторитетом заявил Вырвиглаз. — Они все патриоты.

На патриотизме Вырвиглаз замолчал, задумался, и я понял, что он выдумывает очередное своё враньё. И оказался прав. На всё про всё ему понадобилось всего четыре минуты, по истечении которых Вырвиглаз с видом последней степени секретности сообщил, что он знал одного парня, который два года работал смертником, но потом у него стало падать зрение, и его списали, взяв подписку о неразглашении. Но он разгласил Вырвиглазу, а потом куда-то исчез.

Я поинтересовался, почему это в смертники вербуют детей, хотя не сомневался, что и на этот вопрос у Вырвиглаза есть ответ.

— Потому что смертником может служить или ребёнок, или карлик, — заявил он. — В боеголовке мало места, взрослый туда никак не влезет. А карлик влезет. Такое вот жабство. Меня тоже в смертники звали…

Страсть к перегибам — главный недостаток во всём Вырвиглазовом вранье. Он никогда не может удержаться в рамках, что мгновенно делает все его рассказы абсолютно неправдоподобными. Вот вроде бы врёт-врёт, и враньё такое вздорное, что даже начинаешь ему понемногу верить, и когда до полного доверия остаётся всего лишь один незначительный шаг, Вырвиглаз сообщает, что ему тоже предлагали завербоваться в смертники. Или что он сам видел. Снежного человека, летающую тарелку, чудовище, обитающее в провалах, — оно носилось по небу и пугало население своим пронзительным видом.

— Конечно, смертникам круто жить, — мечтательно сказал он. — Им всё что хочешь дают. Хочешь мотоцикл — пожалуйста, хочешь с красавицами самыми главными пообщаться — да сколько угодно, ты герой. А какая жрачка? Икра, омары, блины из гусиной печенки, королевские ананасы… А в промежутках можно ездить в путешествия. Одного смертника в детстве здорово дразнили, так он взял и всех своих обидчиков отправил в Антарктиду…

— А почему тебя не взяли? — остановил его я.

— Что? Куда не взяли?

— В смертники? Дефект какой?

— А, это не меня не взяли, — отмахнулся он. — Это я к ним не пошёл. Они меня вообще умоляли. У меня показатели очень хорошие. Твёрдая рука, отличная реакция, стабильная психика. А ты говоришь — дефект. Да если бы я захотел, то давно уже жрал бы икру и… И вообще нормально жил бы.

— А что же ты не захотел?

— А на фиг мне это надо? — поморщился Вырвиглаз. — Обстановка международная напряжённая слишком, так что профессия рисковая. К тому же я, как ты знаешь, широкоплеч, а ракеты очень узкие…

Я чуть не хохотнул. Габариты у Вырвиглаза случились не очень богатырские, при должной сноровке его не то что в боеголовку, его в снаряд можно упаковать.

— Вообще это тайна. — Вырвиглаз кинул в меня карандашом. — Из-за неё, может, не одного человека убили. Возможно, они за мной уже охотятся, так что будь осторожен…

Ага. Буду. Буду осторожен. Я буду очень осторожен.

Глава 17. Шкандаль

Прадедушку своего я не знал, потому что его убили на войне. Прабабушка давно умерла. А бабушка у меня замечательная. Ей шестьдесят лет, она работает на телевышке, моет полы, курит сигареты.

Дедушка мой неизвестен. Ну, во всяком случае, мой отец, конечно, что-нибудь по этому поводу знает.

Но не рассказывает. А бабушка рассказывает только то, что рассказывает. Что дедушка мой был мерзавцем, много пил, и она, глядя на это, вышвырнула его как дристливого дристёнка. Ну и, разумеется, он сдох в бичёвском вагончике, где-то в районе города Мирного, на алмазных приисках. А может, в Минусинске.

Бабушка у меня о-го-го! Берёт шестнадцатикилограммовую гирю и забрасывает её на гараж! Бодрая старушка, с активной жизненной позицией. Коммунистка. Когда из библиотеки выбрасывали сочинения Карла Маркса, она перетащила их к себе домой, я ей помогал. И сочинения Ленина, и сочинения Сталина, и другие милые её сердцу сочинения. А поскольку бабушка живёт в маленьком однокомнатном домике, то получилось так, что живёт она в буквальном смысле среди книг. И со стен на неё смотрят суровые классики диалектического материализма.

Бабушка сама суровая. Она же коммунистка, я уже сообщал. Только, в отличие от многих других бабушек, она не считает, что в советское время было хорошо. Она считает, что было плохо всегда. А хорошо станет только потом, в светлом будущем, когда наступит настоящий, стопроцентный коммунизм, в который бабушка верит.

Бабушка презирает всех неверующих. В смысле в коммунизм неверующих — в Бога бабушка сама не верит.

У неё вообще сложный характер. Она не любит слабаков. И всем говорит в лицо только правду. Даже мэру. В прошлом году в больнице отравилось девяносто человек, приехали столичные журналисты, и бабушка дала им интервью, хотя никакого отношения к больнице не имела. В интервью она сказала, что наш мэр «толстомордый засранец и коррупционер»… Ну и много ещё чего сказала, за что в наши дни по головке не гладят. Но бабушке ничего не сделали. Потому что в своё время бабушка Приняла Участие. Я это специально большими буквами пишу. Потому что, видимо, на самом деле было большое Участие.

Доподлинно известно, что бабушка в своё время училась в Москве, занималась английским языком и ещё чем-то, а после института куда-то исчезла на двенадцать лет, а потом вернулась в наш городишко и больше никогда из него не выезжала.

Это самые тёмные годы в биографии моей бабушки, где она находилась и чем занималась — совершенно неизвестно. Сама бабушка говорит, что работала на Севере, зарабатывала деньги на дом, да так ничего не заработала. И даже фотографии показывала, где она на Севере. На фотографиях, правда, ничего такого особо заполярного не видно, просто молодая бабушка стоит у стены, а вокруг снег и какие-то сосульки. Вообще так можно стоять где угодно.

А один раз вообще произошёл забавный случай.

Я пришёл к бабушке в гости. Вообще я к ней редко в гости хожу, бабушка этого не любит. В гости она приглашает только в том случае, если надо ей что-то дома поправить. Но если уж приглашает, то кормит хорошо и чаем угощает роскошным, причём вкусны не только печенье и варенье, но и сам чай. Я люблю к бабушке в гости ходить.

В тот раз у бабушки сломался забор.

Если у бабушки ломается какая мелочь, она сама её чинит. Топор, плита или розетка — это всё ей самой доступно. А забор — это уже не по нраву: слишком много досок, занудная слишком штука. А мне — терпимо. Я его быстренько починил и отправился в дом. Громко работал телевизор, в прихожей кипел самовар — бабушка, совсем как в кино, уважала только самовары, — на столе теснилось варенье, ломаная шоколадка в сухарнице и дорогие орехи в гранёном стакане. Я не стал терять времени, серьёзно приступил к чаепитию, оно не терпит суеты.

Бабушка сидела в комнате и глядела передачу про какие-то наши прошлые победы. По экрану гоняли танки, развевался звёздно-полосатый флаг, ещё молодой бородатый мужик грозил кулаком мировому империализму, — одним словом, какая-то скукотень. Я работал над чаем, налегая главным образом на орехи.

Ещё в передаче участвовали старые дядьки в форме и без, рассуждали о холодной войне и тайных операциях. Я смотрел вполглаза, орехи и шоколадка были гораздо интереснее отставных джеймсов бондов. И вдруг бабушка увидела одного человека в студии и рассмеялась. Она смеялась и хлопала себя по коленкам, будто не серьёзная передача, а анекдоты рассказывают.

Я забыл про чай, подошёл к бабушке, спросил, что тут смешного, но она вдруг принялась на меня кричать, а потом и вообще выгнала.

Я об этом никому не сказал, но кое-какие выводы сделал. Так что бабушка у меня, по всей видимости, непростая.

Вообще я ей даже завидую немного. В шестьдесят лет обладать такой мощной энергией… У меня такой нет. Иногда мне кажется, что она даже моложе меня. Если не внешне, то внутренне, по настрою души. Она вообще старость презирает. Над старушками издевается. Встретит на улице и спрашивает, накопили ли денег на похороны, а то правительство велело без денег закатывать в асфальт, так он крепче получается.

Старушки пугаются.

Или начинает рассказывать про то, что готовится специальный указ, по которому всех, кому стукнуло семьдесят, будут за ненадобностью вывозить на Землю Франца-Иосифа, а там они пусть сами устраиваются, кто как может.

Старушки падают в обморок.

Вообще, я думаю, моя бабушка — выдающаяся личность. Даже более выдающаяся, чем Сенька. Не удивлюсь, если она умеет метать мачете и сворачивать шеи.

Наверное, поэтому она с нами и не живёт. Мы самые обыкновенные. Скучные…

— Твой отец — дурак, — сказала бабушка вместо приветствия.

— Здорово, ба, — ответил я.

— Здорово. — Бабушка уселась рядом со мной на койке.

Пощупала мне лоб.

— У тебя горячий лоб, ты не болен?

— Нет.

— А это что?

Бабушка схватила мою руку, принялась разглядывать. Затем показала мне свою ладонь.

— У тебя вся рука в мозолях. Как у меня.

— И что? — спросил я в ответ.

— Твой отец — идиот и неудачник, — констатировала бабушка. — Я поражаюсь, как у меня получился такой…

Бабушка достала из сумки походную аптечку. Сейчас будет меня лечить. Но она не стала лечить, поглядела-поглядела и спрятала аптечку обратно.

— И так выздоровеешь, — сказала она. — В твоём возрасте люди как собаки — глупые и всё на них заживает. И ты заживёшь.

— Ага, — согласно кивнул я, — заживу.

Бабушка принялась разглядывать потолок. Ничего в потолке интересного не было, потолок как потолок, но я знал, что такое вот разглядывание всегда предваряет Большую Беседу. Это когда бабушка учит, как надо. Вообще она заходит только по самым важным случаям. И если уж зашла, то, значит, имеет намерение поговорить о чём-нибудь важном.

— Тебе надо отсюда уезжать.

Я угадал. В этот раз намечалась Беседа о Моём Будущем.

— Заканчивай школу — и уезжай, — повторила бабушка. — Только так можно. Надо рвать корни, если будешь цепляться за корни, всю жизнь простоишь на одном месте. Посмотри на своего отца.

Бабушка указала пальцем в сторону большого дома.

— Кто твой отец? Никто. Инженер. А у него был талант.

Бабушка замолчала. Потом сказала:

— Он мог уехать, мог стать человеком… Но он никуда не уехал. Испугался. Хотя я его и отсылала. Знаешь, это такой город… Чуть зазеваешься — и уже никогда отсюда не выберешься. Твой отец не выбрался, пошёл работать монтажником.

— Но сейчас он инженер… — возразил я. — Это нормально…

— Нормально… — с презрением хмыкнула бабушка. — Нормально — это когда человек занимается своим делом, а он не занимается своим делом. Он трус.

Вообще-то это непедагогично. Ругать родителей в присутствии детей. Но бабушке на педагогику чихать, у неё своя педагогика.

— Ну да бес с ним, он человек уже конченый, — поставила бабушка приговор. — Давай о тебе. Ты надумал что-нибудь? Куда поедешь?

Я вообще не думал пока, куда поехать и кем стать. Поэтому я и не ответил.

— Ты не знаешь, — заключила бабушка. — Это плохо. Но у тебя ещё есть время. Подумай. И помни, что тот, кто сиднем сидит в своей норе, — тот ничего в жизни не добивается. Ты хочешь быть похожим на своего отца?

Я не хотел. Я вспомнил отца на крыльце больницы, я не хотел быть на него похожим.

— С какой это радости ты вдруг рубишь ёлки? — спросила бабушка.

— Я кусты рублю, ёлки там не растут.

— Разницы не вижу, ёлки тоже кусты. Почему ты рубишь кусты?

— Работаю, — ответил я. — Что такого…

— Дети не должны работать, дети должны учиться, купаться и скакать по лесам, — изрекла бабушка. — Я начала работать с десяти лет и ничего хорошего в этом не вижу. Почему ты работаешь?

Я растерялся немного. Почему работаю… Потому что руки есть.

— Заставили, — кивнула бабуля. — Сказали, что кредиты надо отдавать?

— Да нет, ничего не сказали…

А кое о чём и говорить не надо. Кредиты…

Мне показалось, что сейчас бабушка даже плюнет от презрения, но она удержалась.

Взрослые у нас лодыри, дети трудятся. — Она начинала злиться. — Привыкли при старой власти бездельничать и сейчас работать не хотят. Кредиты берут, машины покупают, вечные должники…

Бабушка поднялась с койки.

— С твоим отцом я поговорю, — ровным голосом сказала она. — Прямо сейчас.

— Не надо, ба…

— И как у него только сыновья родились, не пойму… У таких должны только девки родиться. Хотя… Наверное, это не у него сыновья родились, наверное, это у твоей матери родились, она как мужик…

Бабушка засмеялась и смеялась долго и со злым удовольствием.

— Ладно, пора, кажется, завтракать, — поглядела на часы. — Я пойду, а ты давай просыпайся. Кажется, твоя мать пельменей налепила. Дурь какая…

— Почему дурь?

— Кто же пельмени ест с утра? Только сирена отвыла, а она пельмени вертит. Пельмени надо варить вечером и есть в сумерках, так правильно. А мать твоя вообще ничего не понимает.

Мою мать бабушка не любит. Вообще все свекрови не любят невесток, это обычное дело. Но бабушка не любит мою мать по другим причинам. Мать белоруска, а бабушка их не уважает, считает, что белорусы могут только картошку трескать да на пиле играть. И ещё она считает мать слишком умной для моего отца. А слишком умная жена всегда себе на уме. Ну и вообще.

— А знаешь, почему вечером? Потому что после пельменей спать хочется. Утром наешься и целый день сам ходишь как пельмень. Утром надо кашу есть. Пять минут тебе.

Бабушка удалилась. За пять минут я оделся, поболтал головой в колодце. Судя по всему, целью бабушки была не только беседа со мной. Со мной она только разминалась, так, набирала жёлчи для грядущего скандала.

Бабушка любит поскандалить, она даже не скандалит, а трамбует всех, как асфальтоукладчик. Мне кажется, она это делает сугубо в физкультурных целях, чтобы в сосудах не скапливалось слишком много бляшек.

Видимо, время для чистки сосудов пришло.

Я отправился в большой дом.

Отец сидел за столом и молол в кофемолке перец. На столе белел мукой фанерный лист, а на нём аккуратными рядами выстроились пельмени. Слева были с мясом, посредине — с рыбой, а справа — с грибами. Шумел газ, возле плиты Сенька ворочал шумовкой в кастрюльках. Это у нас такой обычай — варить разные пельмени в разных кастрюлях, а потом в одно блюдо сваливать, поливать маслом, посыпать зеленью, перемешивать. Потом надо подождать, пока все они не пропитаются, и можно разбирать.

Пельмени, конечно, здорово, но я больше вареники с картошкой люблю. И жареные блинчики с курицей. Но пельмени тоже здорово. Бабушка сидела возле холодильника и наблюдала за процессом со скептическим видом.

Матери не было почему-то.

Я устроился за столом.

— Как дела? — спросил отец.

— Лучше всех, — бодро ответил я. — И зверский аппетит.

— А как работа?

— Лучше всех, — так же ответил я. — И вызывает зверский аппетит.

— Да… Я гляжу, дрова привезли…

— Привезли, — тут же сказал я, — дрова привезли. Когда я смотрю на эти дрова, у меня возникает зверский аппетит.

Отец замолчал.

— Сенька, когда будет? — спросил я.

Сенька выудил из кастрюли пельмень, подул, слопал целиком.

— Готово, — сказал он и принялся вываливать пельмени в глубокую тарелку.

И тут же появилась мать с банкой сметаны.

— Я гляжу, уже всё поспело, — сказала мать. — Ну, давайте кушать…

Мать пристроила банку в самом центре стола, после чего достала из буфета стопку тарелок и вилки. Отец вытряхнул из кофемолки перец, наполнил им перечницу, полил пельмени топлёным маслом.

Я устроился за столом первым, не стал терять времени, нагрёб себе побольше пельменей, выковырял сметанный кусок, бросил его сверху, посыпал перцем и стал есть.

Пельмени были хороши, в пельменях, в отличие от рассольников, мать толк знала.

Бабушка поступила по-другому — подтянула к себе всю большую миску и брезгливо сгрузила себе два пельменя.

Отец, мать и Сенька разделили остальное. Я торопился. Пельмени у матери всегда слишком большие, и я их обычно сначала располовиниваю, потом макаю в сметану и в перец, но тут я не церемонился и жевал целиком. Я прекрасно чувствовал, как под потолком сгущается электричество Большого Скандала, и спешил разобраться с завтраком до него.

Кстати, Сенька тоже торопился, Сенька не дурак. Отец и мать ели, как обычно, а бабушка уныло возила пельменем по тарелке, из разорённого пельменного бока вываливались чёрные грибы.

— Тесто жёсткое, — сказала вдруг она, и я понял, что это начало.

Бабушка уронила вилку на стол.

— Да хорошее тесто, — возразил отец. — И начинка получилась…

— Тесто резиновое, в грибах песок. У вас тут что, песчаный карьер?

— Мама… — попытался остановить бабушку отец.

— Не перебивай, — ледяным голосом сказала бабушка, и отец замолк.

Мы с Сенькой продолжали добивать свои порции, аппетит у отца и матери поубавился. Так им. С бабушкой лучше не вязаться.

— Когда тебя окончательно выпишут? — спросила бабушка отца.

— Не знаю, наверное, скоро…

— Наверное?

— Наверное… Доктор сказал, что надо сдать анализы…

— А тебе не кажется, что анализы надо было раньше сдавать? Какие ещё анализы?!

Бабушка с силой размазала пельмень по тарелке — чвак!

— Мне надо на томографию в Москву ехать…

— Тебе не поможет томография, — ухмыльнулась бабушка. — Не поможет…

Она отодвинула тарелку.

— Я тебе сколько раз говорила — чтобы не посылали ребят на работу! — сказала бабушка голосом старой учительницы.

Родители дружно поглядели на меня. Я как ни в чём не бывало разбирался с рыбным героем.

— Мы что, мало в своё время вкалывали?! — Бабушка прищурилась. — Мы зачем пахали? Чтобы теперь дети на службу ходили?!

Бабушка пёрла как крейсер, мне самому даже страшно стало, показалось, что вот-вот бабушка выхватит из-под стола чёрный революционный маузер и скажет: «Ну что, Козьма, пшеничку-то прятал?» Хотя маузеры — это, кажется, до неё ещё были, во времена прабабушки, тогда друг друга обожали к стенке ставить.

— Ты — взрослый мужчина — не можешь обеспечить свою семью! Ты как воспитываешь своих детей?

— Мы нормально их воспитываем! — сказали мать и отец вместе.

— Кем они у тебя вырастут? Кем? Лесорубами? Могильщиками? Тряпка.

Отец молчал.

— Тряпка. И всегда был тряпкой. И бабу себе выбрал… такую…

— Ты мужчина или как? — не выдержала мать.

— Это у тебя, милочка, надо спросить, — тут же нашлась бабушка.

Мать брякнула вилку о тарелку и выбежала. Отец тоже вскочил.

— Беги за ней! Давай! — усмехнулась бабка.

Отец обречённо сел обратно.

— Я же говорю, тряпка… — Бабушка закурила и вспомнила о нас. — А вы что тут сидите?! А ну брысь!

Мы с Сенькой не заставили себя ждать, побросали вилки и сдёрнули, отошли к колодцу, чтобы вопли были не слышны, сели на скамейку.

— Между прочим, бабка всё тебе завещала, — сказал он.

— Что «всё»?

— Хибару свою, — заржал Сенька. — И хибару и огород. Так что ты теперь король недвижимости.

Сенька подумал, затем добавил:

— Холуй ещё.

Мы подрались.

Глава 18. Гарантированное взаимное уничтожение

Я насчитал восемь. Восемь разновидностей.

Клубничное, шоколадное, дынное, вишнёвое, апельсиновое, крем-брюле, фисташковое. И восьмой сорт — особый, с печеньем, нарезанным маленькими кубиками, с зелёным изюмом и ещё каким-то незнакомым фруктом, ни на что вообще не похожим, а название так я и вообще не запомнил. Вкусное мороженое.

И отдельный для него холодильник, между прочим. Зеркального цвета, посмотришь, а там кривая рожа, будто пылью подавился.

— А можно его ещё так делать. — Упырь достал из холодильника две бутылки, одну оранжевую, другую шоколадного цвета.

В шоколадной оказался, конечно же, шоколадный сироп. Густой, почти чёрный. Упырь соорудил из крем-брюле изрядную пирамиду и залил сверху этим сиропом.

— А оранжевый сюда не подходит, — сказал он. — А к твоему подходит, попробуй.

Я взял холодную бутылку апельсинового цвета. На ней было что-то написано по-английски, но читать я не стал, просто свинтил колпачок и залил неизвестное мороженое с неизвестными фруктами неизвестным сиропом.

— Надо немного подождать, — посоветовал Упырь, — тогда вкуснее.

Я подождал минуту, потом принялся разбираться с этим оранжевым чудом. Оранжевый сироп оказался совсем не апельсиновым, как я думал, а тоже непонятным и точно газированным. Язык щипало, а во рту взрывались пузырьки, необычно, я даже не заметил, как съел почти всё.

— «Герцог Вильгельм» называется. Вкусно ведь?

— Я покивал.

— Ешь ещё. — Упырь подвинул мне по столу банку с клубничным.

— Горло заболит, — ответил я.

— А есть такие таблетки специальные…

— Мне таблетками нельзя лечиться, — сказал я.

— Почему? — удивился Упырь.

Я хотел сначала соврать, что печень больная, но потом подумал, что Упырь начнёт мне советовать от печени какие-нибудь капсулы, какую-нибудь «Омегу-3» или ещё чего из обширных запасов своего папаши. Поэтому я просто промолчал.

— А можно пиццу разогреть… — неуверенно предложил Упырь.

Есть уже не хотелось. Жаль, что Вырвиглаза нет, он бы всё смолотил. И мороженое, и пиццу, и орехи, и финики, и страусиный стейк в мерзлотном состоянии.

Я поднялся из-за стола и свалил из кухни. Упырь там ещё чем-то гремел, наверное, вкусноту в холодильник прятал, а я прошёл в холл и бухнулся на диван. С размаху, чтобы в диване что-нибудь хрустнуло и отвалилось. Но в нём ничего не хрустнуло, диван был крепкий. Вон Родионовы купили диван в кредит, года не прошло, из спинки стали скобы выскакивать, а сложить-разложить уже и вообще нельзя. А упырский диван могучий. Новый, но сделан как старый. На века. Я сидел, проваливаясь по плечи, разглядывал, как тут у них всё устроено, как жизнь протекает.

Этот дом лет пять назад построил директор хлебозавода. Первый в нашем городе дом с черепичной крышей и автоматическими воротами, ну, которые сами открываются, от кнопки. Причём черепица зелёная. А ещё подземный гараж, флюгер и каменный забор, через который ничего не было видно, сколько ни подпрыгивай. Говорили, что у хлебозаводчика там медведь бегает вместо собаки, что там карусель на заднем дворе, да вообще много чего говорили. Потом директор хлебозавода куда-то уехал, а дом продал владельцу бензоколонок.

Вырвиглаз как-то врал, что он был тут. В промежутке между директором хлебозавода и бензозаправщиком дом пустовал. Вырвиглаз перелез через забор, забрался внутрь, а там… Ну, дальше он уже врать начал — что нашёл в доме две пыточные комнаты, арсенал с базуками, странные статуи и подозрительные знаки на стенах.

Что на заднем дворе никакая не карусель, а часы смерти…

Гнал, короче.

Ничего тут такого не было. После заправщика тут жил какой-то американец, менеджер, это когда ещё собирались у нас целлюлозный открывать. Завод не открыли, американец уехал, ещё несколько человек там жили, но никто подолгу не задерживался. Сейчас вот поселились родители Упыря и сам Упырь. Никаких медведей, комнат смерти, даже карусели. Дом как дом, Упырь мне показал. Два этажа. Всё ещё в синей плёнке, не успели переехать, только кухня полностью распакована. Ярко-зелёного цвета, в неё меня Упырь сразу и потащил.

Это меня разозлило ещё больше, ну, что в кухню. Я вообще не хотел к нему, сегодня у меня были другие планы. Но потом передумал. Решил, что узнать, как живёт твой главный враг, совсем неплохо. Даже хорошо.

И мы пошли к Упырю.

Вроде как посмотреть в Интернете про Секацкого. Как оказалось, сам Упырь тоже метеоритом заинтересовался, не помешался, как все остальные, а так, стал проявлять любопытство, думает, наверное, найти. Хотя зачем ему метеорит, у него и так всё есть. Восемь сортов в холодильнике.

И ещё специальный отдельный холодильник для воды, вот так.

Вот такой вот герцог Вильгельм…

Мне, конечно, ничего этого не надо. Ни Секацкого, ни метеорита, но я подумал, что если действительно удастся найти инфу про метеор, то это будет полезно: сплавлю её Сеньке под каким-нибудь соусом…

Так что решил посетить. Для общей полезности жизни.

В холле стоял большой телевизор. Такого большого я вообще никогда не видел, у матери в «Дружбе» зеркало так и то, наверное, меньше. В футбол можно на этом телевизоре играть, если плашмя его устроить. Ещё какая-то электроника, много, целыми небоскрёбами. Кажется, аудиосистемы. Разных годов производства, даже старые совсем. А из одной машины даже электролампы торчали, как в чёрно-белых телевизорах.

— Это хай-энд. — Из кухни появился Упырь.

— Чего? — не понял я.

— Настоящая музыка, без примесей. Вот смотри. У меня папа коллекционирует. Вот тут.

Упырь вытащил из-за дивана коробку, а из коробки пластинку. Обычную, чёрную.

— А чего не лазер? — усмехнулся я.

— Лазер — это попсня, американская дискотека. Настоящий звук только на виниле. Для ценителей. Для аудиофилов. Цифровая технология выхолащивает, добавляет железа, только настоящие лампы могут предоставить объём…

Он повертел пластинку кончиками пальцев, изучил на предмет царапин, остался доволен. Аккуратно устроил диск на толстый стеклянный круг, опустил на винил звукосниматель, повернул рычаг. Загорелся старомодный, как на электронных часах, зелёный огонёк, через несколько секунд откуда-то, будто отовсюду сразу, послышался звук. Скрипка. Потом… потом мне не удалось определить инструменты. Музыка сначала будто кралась, затем стала приплясывать, а потом и вообще пустилась в дикий танец, не знаю, с саблями или без. Мощно и глубоко… Никогда такого не слышал.

Мне понравилось. Я даже подумал, что не зря пришёл. Ну, в какой-то степени не зря, а так зря, конечно.

И хай-энд этот выглядел тоже здорово, хотя мне такого и даром не надо. Во-первых, пульта нет, а каждый раз, чтобы песню переключить, надо от дивана отрываться. Во-вторых, на одну пластинку много музыки всё равно не влезет, а я люблю, чтобы много.

Хотя звучит здорово.

В тот момент, когда музыка начала окончательно беситься, скакать и безумствовать, Упырь ткнул меня в бок твёрдым локтем.

— Чувствуешь? — спросил он. — Сен-Санс. Особенно хороши басы, правда? Сабвуферы на холодной плазме, а кабели с платиновыми…

— Хорошая музыка.

— При чём здесь музыка? — сказал Упырь проникновенно. — Тут же не музыка важна, тут важно звучание!

Я даже удивился. Мне показалось, что Упырь расшевелился вроде как, я посмотрел на него, но понял, что ничего он не расшевелился. Просто сказал то, что услышал где-то или прочитал. Или отец ему прочитал. А по-настоящему как он был жмурным, так и остался, морда бледная, губы синие. Упырь есть Упырь.

Сен-Санс сдох на выдохе, звукосниматель прошуршал и отнялся. Проигрыватель остановился, зелёный свет погас.

— А можем кино посмотреть, — предложил Упырь. — У меня есть «Волосы зла», они только-только в Америке вышли, я уже скачал. Правда, перевода нет, но я могу переводить сразу…

— Английский знаешь?

— Ну да. А ты не знаешь?

— Со словарём, — буркнул я. — Может, займёмся Секацким уже? Поздно, а нам завтра лес с утра валить.

— Ну давай. Давай, если хочешь. Надо в комнату подняться, компьютер там.

Мы направились в комнату, на второй этаж. Я зачем-то сосчитал ступеньки, их оказалось восемнадцать.

— Ты здорово придумал — завёл себе целый дом, — бубнил Упырь по пути. — Я тоже хотел в гараже жить, но там машина стоит, места совсем нет. А если машину на улице хранить, то полировка покроется микроязвами: капельки воды — они как линзы, потом придётся заново полировать, а отец говорит, что лучше новую машину купить, чем старую перекрашивать…

Мы остановились возле двери.

— Сначала он хотел минивэн, но так и не купил, а купил универсал, он сказал, что дороги у нас очень плохие, по ухабам вся подвеска только так раздолбается. Лучше бы вообще «ровер» взять, такой, настоящий, но там подушек безопасности нет и кондиционера, и он вообще железный. Так что папа взял универсал…

Имя Упырь ему идёт, но Сушила тоже бы прокатило. Поскольку мозги сушит. Или Компостер. Потому что компостирует.

Он ещё много чего рассказал бы, но я кивнул на дверь.

— Да-да, — закивал Упырь. — Сейчас… Слушай, а давай построим такой дом в лесу, а? Или шалаш на берегу реки? Там у нас будет котелок, соль, удочки под крышей, картошка…

Этого мне ещё не хватало. Удочки под крышей! Спички в жестяной банке, сейчас зарыдаю.

— Потом построим, — сказал я. — В июле.

Ну да…

Упырь толкнул дверь.

Тут я немного уже удивился. Я думал, комната у Упыря другая. Ожидал увидеть что-нибудь такое, в американском духе. Но ничего подобного. Кровать, компьютер, какое-то барахло в углу, тоже под синей плёнкой. И всё. Ни самолётов под потолком, ни Юнион Джека на стене. Даже чучела выхухоли и того нет, замучил её профессор Блэксворт.

Ботинки под окном. Здоровенные. Всё.

Упырь тут же упал за компьютер, принялся стучать по клавиатуре, мышкой возить. Потом заскрипел-замигал модем, потом тихо стало, и по экрану побежали какие-то картинки, по большей части звёздное небо в разных разворотах.

— Садись поближе, — повернулся ко мне Упырь.

Я сел поближе.

— Я по четырём машинам сразу иду, так что… вот. Смотри.

Экран сделался чёрным, а сверху зловещими белыми буквами написалось: «Секацкий Пётр Фомич». И внизу мелкими буковками почти страница добавилась. Я стал читать.

Ничего нового, тут это у нас каждый знает.

Секацкий Пётр Фомич, родился тогда-то, умер тогда-то, геолог, путешественник, эсер, находился в наших краях в ссылке. Увлекался охотой, во время одной из вылазок стал свидетелем падения метеорита.

В месте падения возник пожар, Секацкий зарисовал на карте место и вынужден был уйти. А на следующий год он вернулся, но место густо, просто ненормально густо заросло молодым ельником. Секацкий подумал, что метеорит этот не просто камень, что отличается он некими необычными свойствами. Впрочем, поиски успехом не увенчались, Секацкий заболел. Как он умер, не известно, но известно, что через два года рыбаки нашли на берегу его вещи и дневник тоже. Без карты. А у нас территория, как водится, — двадцать восемь Бельгий.

Об этой истории забыли, в начале века других проблем по горло хватало, а всплыл дневник в шестидесятых годах, его какой-то местный краевед раскопал, предшественник Озерова. Ну и пошло…

Вот и Упырь теперь в искатели записался.

Зря я к нему всё-таки приволокся. Что бы такого придумать, чтобы свалить по-быстрому?

— А про метеорит ничего… — растерянно сказал Упырь.

— А ты что думал, что там тебе координаты напишут? — усмехнулся я.

— Нет…

Я отодвинулся от компьютера и стал глядеть в окно. Там ничего интересного не происходило, лето как лето.

Упырь что-то там ещё выстукивал по клавиатуре, но и выстукивал как-то так, трупацки, как будто костяшки по клавишам цокают, повеситься хочется. А повода свалить я всё никак не мог придумать.

— Хочешь города посмотреть? — спросил Упырь.

— Какие города?

— Разные. Барселону, Дублин, Токио. В этих городах камеры стоят, можно на них по компьютеру выйти. Давай посмотрим? Давай?

Даже губа затряслась. И вдруг я подумал. Кто самый опасный враг? Самый опасный враг — это самый близкий друг.

— Ну давай посмотрим, — сказал я.

Я вернулся к монитору, и мы полчаса разглядывали площади, мосты, стадионы, парки, соборы и рестораны.

Но это тоже в общем-то оказалось интересно. Города. Больше всего мне понравилось, что города все разноцветные, у каждого свой цвет. Одни синие, другие оранжевые, некоторые белые и зелёные, а в некоторых вообще была ночь. Красивые. А в одном городе прямо на площади жарили рыбу или каких-то других трепангов, и так вкусно жарили, что я даже пожалел, что отказался от пиццы.

— Нравится? — спросил Упырь, когда мы обогнули весь шарик два раза.

— Ничего. А почему именно эти города? Почему нету… ну, Филадельфии?

— Не знаю… — растерянно сказал Упырь. — Можем ещё фотоальбом поглядеть. Поглядим?

День всё равно пропал. Во всяком случае, вторая половина. Чего терять было? И я ещё двадцать минут сидел и смотрел фотоальбомы. Собор Парижской Богоматери, Диснейленд, сфинкс и пирамиды. Самого Упыря на фотках не встречалось, наверное, он снимал.

Я вытерпел. Все пирамиды, всех дромадеров, все эти лавки с золотом, думал, что всё уже. Но Упырь не унимался. Он запинал альбомы под кровать и сказал, что у него есть сноуборды. Мы отправились в кладовку.

В кладовке обнаружились не только сноуборды. Там были обыкновенные лыжи, горные лыжи, микролыжи, водные лыжи и даже какие-то песчаные лыжи.

— Папка в Египте на них катался, — пояснил Упырь.

Разве может нормальный человек иметь такую чёртову кучу лыж? Зачем такая куча лыж? Зачем песчаные лыжи? Впрочем, кроме песчаных лыж, там было и другое спортивное оборудование: ролики, теннисные ракетки, велосипед, а в углу скучала свеженькая боксёрская груша. Причём видно, что груша не из дешёвых. Да и всё остальное тоже не с распродажи.

— А тут есть где кататься? — Упырь подышал на свой борд, протёр его рукавом.

— Есть, — ответил я.

— Это хорошо. Я люблю кататься. А грибы у вас растут?

— Растут.

Упырь продемонстрировал мне электрическую сушилку для грибов — сушит, но не жжёт. По-моему, чушь. Бабка грибы в печке сушит, на соломе, получается здорово, лучше, чем в любой сушилке.

— А рыба?

— И рыба растёт, — сказал я.

— А у нас эхолот! Сейчас покажу…

— Я верю…

Но Упырь всё равно показал. Эхолот.

— Тут такая штука… — Упырь принялся демонстрировать мне достоинства аппарата. — Можно рыбу находить за сто метров…

Я терпел. Кусал потихоньку язык, чтобы не взбеситься.

— Надо только правильно отъюстировать всё. А потом можно купить японскую леску и финских воблеров…

Тут мне в голову пришла идея.

— Пойдём посмотрим флюгер, — предложил я.

— Флюгер? Точно… Про флюгер я и забыл совсем. Ну пойдём… А про Секацкого не будем больше?

— Да у меня уже времени мало, мне надо матери помочь, — соврал я.

— Давай и я помогу!

— Ну да. Я ей дома буду помогать… Картошку окучивать будем. И этих… колорадских жуков собирать.

— Колорадских жуков?! — Упырь аж язык от восторженности вывалил.

Я испугался, что влетел ещё и на вечер. Конечно, что такое вечер после целой вампирской недели… Но я тут же успокоился, понял, что путь спасения нащупан.

— Ага, — кивнул я. — В этом году просто немерено их, говорят, опять из Канады завезли. Новый вид, сок такой жгучий, что даже резиновые перчатки прожигает.

Упырь потух. Потёр себя по щеке. Жучиный сок — опасная штука.

— Ну ладно, пойдём.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Никакой карусели на заднем дворе не было, был пруд. Самодельный, но аккуратный, с высокими бортиками. Над прудом возвышался флюгер, он шевелился с жестяным звуком. Мы сидели в доме, а тут ветер, потянуло со стороны реки…

И флюгер оказался самый обычный. А пруд глубокий, дна не видно. Ценный пруд.

— Папа сюда карпов специальных посадит, — сообщил Упырь. — Знаешь, такие карпы есть — по пятьсот долларов. Сам карп красный, а на спине оранжевые и белые пятна. Один уже тут живёт.

Упырь стал плюхать пальцами по воде, и откуда-то со дна всплыла здоровенная рыба радужной расцветки. Рыба вопросительно поглядела на Упыря, а тот сказал:

— В Москве на Птичьем рынке его купили. Он комаров ест. Полезный.

— Телефон у тебя есть?

— Кате хочешь позвонить? — спросил Упырь.

Я помотал головой.

— На, позвони. — Он достал мобильник.

— Да не хочу я никому звонить! — рыкнул я. — Не хочу! Просто спросил, на всякий случай…

— Ладно… — Упырь спрятал телефон. — Как скажешь…

Мы стояли у пруда, над головой скрипел флюгер. Предупредительный, гад, а пошёл бы он со своей предупредительностью…

— Катя хорошая, — неожиданно сказал Упырь. — Я с ней не очень знаком, но знаю, что она хорошая.

— С чего ты взял? А может, она дура?

— Нет, не дура. Они в августе на раскопки уезжают.

— На какие ещё раскопки?

Это я удивился.

Да, про августовские раскопки я не слышал. В ближайшее время намечалась большая метеоритная экспедиция, это да, а вот раскопки… Про раскопки ничего.

— А ты не знал?! — Упырь аж захлебнулся. — Они на Чёрное море собираются! С этим, Николаем Ивановичем, ну, из музея который. Краеведческий кружок который! Они грант вроде получили. Да у него и без гранта денег много…

А вот тут, кстати, удивительного мало. В смысле грант меня не удивил. И про Катьку неудивительно, Катька в самом деле умная, все знают, она даже на областные олимпиады ездит. Откуда Упырь всё это знает? И эта экспедиция…

Радужная гадская рыба посмотрела на меня из воды голубым глазом, будто понимала что, тварь.

— Будут скифские захоронения раскапывать, — продолжал Упырь. — Курганы. Их расхищают чёрные археологи, и поэтому сейчас реализуется такая программа. Ну, сбережения. Надо то есть быстро раскопать самим, а то враги ещё быстрее раскопают…

В августе Катька будет раскапывать скифские захоронения, да. Отбиваясь от чёрных археологов облезлой сапёрной лопаткой. А я… Я не буду раскапывать захоронения. Разве что Сенька решит эксгумировать свою любимую болонку, он её уже два раза перезахоранивал, всё ему место не нравится. Говорит, хочет, чтобы местность, как у Левитана, была — «Над вечным покоем». Вот здесь бы ему понравилось, тут красивое место…

Не, зря он тогда книжку эту прочитал, не повезло. Мог бы быть нормальным, умный ведь. А, ладно с ним, с Сенькой. Вот Катька в августе уедет, худо это.

— На целую неделю отправляются, — закончил Упырь. — Будем жить в степи…

— Что? — не понял я. — Будем?

— Ну да. Я тоже, может, поеду. Если возьмут, конечно.

И Упырь невинно посмотрел мне в глаза. Так вот.

— Ты что, тоже археолог?

— У нас в школе поисковый отряд был, я туда ходил. Ну, в другом городе. Мы весной должны были ехать под Курск, но я вывихнул плечо. А потом в следующем году мы тоже готовились, но отец как раз переехал, и я уже не ходил в отряд. А ты сам что, не едешь на раскопки?

Я равнодушно пожал плечами.

— Я не археолог. — Я поглядел в пруд. — К тому же там жарко, а я плохо жару переношу. Задыхаться начинаю…

Эта дурацкая рыба всё пялилась и пялилась на меня, тяжело заглатывала воздух, хлопала оранжевыми губами, будто в пруду сидел птенец какой-то невиданной подводной птицы. Я не удержался, взял маленький камушек, щёлкнул его ногтем и попал этому карасю в лоб. Он обиженно булькнул и скрылся в корягах.

— Скифские курганы. — Я так, слегка презрительно, поморщился левой ноздрёй. — Да любой дурак курганы эти может раскапывать. Вот лучше бы провалы раскопали. Или донырнули туда.

— В провалы нырять?!

— А что? Всякие дайверы едут за полмира, чтобы куда-то нырнуть, — а тут у нас под боком отличные места для ныряния! Вот все говорят: Секацкий, Секацкий… А ты думаешь, куда Секацкий делся? Могу поспорить, что он в провал попал! И лежит там себе. А все боятся. Вот ты. Ты видел хоть один раз провал?

— Не…

— Ясно… Провал — это… Это провал. Туда две Эйфелевы башни войдут! Понял?

— Понял, — сказал Упырь.

И зачем-то добавил:

— Круто. Круто было бы посмотреть.

И тут же в ноги дало. Да так, что коленки скосились, так, что я покачнулся. И сразу же грохнуло. Мачта флюгера железно прогудела, сверху посыпалась ржавая крошка, стрела двинулась и издала противный и протяжный скрип. Упырь присел и слегка закрылся руками. Радужный карп за пятьсот баксов ошалело выскочил из своего водоёма и принялся кувыркаться по траве. То ли учения начались, то ли боеспособность поддерживают.

Бабушка рассказывала, что раньше тоже так вот часто запускали. Третье кольцо обороны, поясняла бабушка, Москва (и указывала пальцем в небо), ничего не поделаешь. Если американские ракеты пойдут на Москву через Северный полюс, тут их как раз встретят наши зенитки.

Карп подпрыгивал высоко и как-то неприятно осмысленно, будто не рыба тупая, а разумное существо. И звуки какие-то кашляющие ещё издавал, точно старичок. По траве побежали золотистые, красные и оранжевые чешуйки, их было много.

— Сейчас ещё бахнет… — растерянно сказал Упырь.

Но я и сам знал, что сейчас бахнет. Звуковой барьер. Ракета должна перейти звуковой барьер, при этом грохот не жиже, чем когда её отстреливают из шахты. Только земля не так сильно дрожит.

Снова грохнуло, красный карп принялся скакать ещё резвее. Упырь очнулся и кинулся ловить рыбину. Карп не давался, Упырь прыгнул, упал на колени и прижал его к траве. Ракета унеслась к горизонту, и больше её не было видно, только белый, наискосок, след.

Упырь поднялся. Карп хлестал его хвостом по морде, Упырь кое-как добрался до пруда и выпустил туда рыбину.

Не, никакого тебе вечного покоя.

— Надо сетку над водой натянуть, — посоветовал я. — А то выпрыгнет и сдохнет.

— Да, надо… — Упырь смотрел в небо и вытирал руки о штаны. — Папа сказал, что тут у нас новые ракеты установлены. Автоматические. Они могут проходить сквозь любую систему обороны. И стартуют самостоятельно, ими компьютеры управляют.

— Ну конечно. У этого автоматические ракеты, Вырвиглаз врал, что смертники ими управляют…

— Обычные зенитные, — отмахнулся я. — Никакие не автоматические. Сбивать самолёты.

— Папа сказал, что это ракеты Гарантированного Взаимного Уничтожения. Даже если наша страна будет сожжена и все армии разбиты, ракеты продолжат стартовать. И мы будем отомщены в любом случае.

— Какого Уничтожения? Обязательного Взаимного?

— Гарантированного, — поправил Упырь. — Из-за этих ракет они на нас до сих пор не нападают.

— Кто они?

— Американцы, — уверенно ответил Упырь.

Настолько уверенно, что я даже подумал, что, скорее всего, так оно и есть.

Но и зенитные ракеты тоже имеются. — Упырь посмотрел на свои руки, все в мелкой прилипшей чешуе. — Для того чтобы защищать настоящие. Потому что сначала они сразу ударят по стартовым площадкам, а когда эти ракеты полетят, то наши зенитные ракеты будут их сбивать, у них покрытие вот так разворачивается…

Упырь стал показывать руками, а я представил, как над нашим городом, над речками, над лесами, над крышами разворачивается сражение. Одни ракеты разрывают другие ракеты, гремит, с неба льётся огонь, падают дюралюминиевые обломки, всё горит, все бегут, как японцы от Годзиллы, и земля, как живая, вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает от стартов…

— Ты думаешь, почему моего папу сюда перевели? Потому что он лучший специалист по мобильным электроустановкам, а для автоматических ракет нужны мобильные электроустановки. Только это тайна, никому не рассказывай…

Я хотел пошутить, что расскажу это всё Вырвиглазу и тайне капут, но вовремя передумал — потом бы пришлось целый час убеждать его, что буду нем, как его карп. Вообще шутить вредно, ирония разлагает сознание — это нам на литературе сказали. По поводу Вырвиглаза, кстати.

Что верно.

— Мне пора, — сказал я, — жуков лучше вечером собирать, они как раз вялые. Медленно бегают.

Хотя они и так медленно бегают. Даже просто ползают.

— Пока, — кивнул я. — Завтра увидимся.

— А как же ещё? Увидимся. Увидимся, куда деваться.

— Мороженое с собой возьмёшь? — неуверенно предложил Упырь. — С сиропом?

— Я, конечно, отказался. Упырь стал предлагать ещё пиццу, но я ушёл без. Домой хочу, к себе хочу, не могу на этого смотреть.

Ушёл, ушёл.

От упырского дома до дороги есть специальный асфальтированный отросток, но я двинул напрямик, через Новый парк. Вообще этому парку уже сто лет, давно зарос, никто не отдыхает, зато щавель тут хороший. Нарву щавеля. А может, ещё подберёзовиков найду, говорят, кое-где повылезали.

Так и стало — щавеля до дороги целый пакет надёргал, а грибов не встретилось, так, возле трассы совсем наткнулся на здоровенный свинарь, брать не стал — тут лесовозы ездят, так что в этом свинаре один свинец, в серной кислоте не вымочить. Лесовозы и сейчас гнали, пыльные, страшные и опасные, каждый месяц пара штук да рассыпалась насмерть, хорошо хоть тут до моста чуть, у Риковского они сворачивают.

На мосту было настоящее лето, пахло водой, деревом и даже солнцем вроде как. На левом ледоломе сидели рыболовы, совсем мелкие, на правом ледоломе загорали люди постарше, а один забрался на водомер и намеревался нырнуть в яму. А несколько человек уже ныряли по фарватеру — считалось, что два года назад пэвэошный солдат уронил тут автомат Калашникова и его так и не подняли. У нас народ вообще искательный, всё время что-то ищут. Ищут-ищут, найти никак не могут. А два мелких пацана так вообще закинули на провода блесну и старались её снять длинной палкой. Дурачки. Хорошо бы взять Упыря, привязать к межконтинентальной ракете и запустить куда-нибудь… В Джексонвилл.

У нас парень один раньше учился, сын главврача, по национальности немец. У них родичи жили в Америке, как раз в Джексонвилле. И он всё время в этот Джексонвилл хотел уехать и записаться в американскую морскую пехоту. И всё качался, качался, поднимал тяжести, чтобы соответствовать пехотинским параметрам. Надорвался в конце концов, варикозное расширение вен, и ещё что-то внутри у него расстроилось — так что в результате он даже не мог за водой сходить на колонку, потом уехали они…

Да. Я поднял пакет и вытряхнул щавель в воду. К листьям сразу же стала приставать рыбья мелочь, буль-буль. А я стоял у перил, смотрел на всё это и на всех этих вокруг, смотрел, как два длиннющих лесовоза пытаются разойтись на перекрёстке, и думал.

Думал о том, что должен убить Упыря.

Глава 19. Охота за Вырвиглазом

После обеда погода стала портиться. Не то дождь собирался, не то уже собрался кое-где — на горизонте из туч пробивались треугольные солнечные лучи, и наша тоскливая местность даже какой-то древнеегипетский вид обретала, в том смысле, что египтяне придумали свои пирамиды, глядя на солнечные лучи. Но у нас тут никто никогда пирамиды бы не придумал, разве что сараи пирамидальные, сено хранить.

Но и таких нет. Придумщиков. Попади в наши веси какой-нибудь Тутмос Третий, так он вообще сразу в колодец прыгнул бы с отчаяния.

Кровать моя установлена так, что из неё прекрасно видна улица. И даже часть гаража Соловьёвых, который так таинственно светится по ночам. Вот и сейчас я валялся в койке, глядел на улицу и старался ни о чём не думать.

Думал, что дождь — тоже неплохо: дрова начнут гнить.

Но и об этом не в полную силу думал. Поскольку слышал, что если отключить мозг полностью, то энергопотребление его падёт до нуля, энергия перенаправится, и ты почувствуешь удивительный душевный подъём, такой, что можно даже взлететь. Ну или ещё чего полезное.

Я старался, отключал мозг, это было не так-то просто, когда я почти уже его отключил и почувствовал, как из него оттекает последняя кровь, разумеется, показался Упырь.

Он шагал по дороге, держал зонтик и иногда выглядывал из-под него на небо. Кровь немедленно вернулась к мозговым канавкам. Но приступ ярости был не такой сильный, как всегда, так себе, пять баллов по шкале Рихтера. У меня даже зубы не заболели. Просто захотелось раствориться. Исчезнуть. Просочиться между половицами. Но это вряд ли получится. Вряд ли. Наверное, это от работы. Когда человек много работает, злости в нём становится меньше.

А может, и не становится.

Упырь явно торопился ко мне. А куда ещё? Не к Соловьёвым же… Может, сходить в лес, запастись осиной, наделать кольев? Или пригласить его на чесночные бутерброды? На чесночные бутерброды с кольями.

А можно просто удрать. Есть ещё минуты две, могу выскочить из койки, разбежаться и выпрыгнуть в окно, затем вдоль бани, за забор и огородами, огородами…

Но потом я подумал, что мне не хочется никуда уходить из собственного дома. Пошёл он. Никуда не побегу. Почему я должен всё время бегать? К тому же… Ну да ладно.

Я перевернулся на спину.

Упырь явился без стука. Как быстро люди наглеют.

— Там Илья попал в беду, — выпалил он без всяких приветствий.

Какая новость! Вырвиглаз попал в беду.

— Илья попал в беду! — взволнованно повторил Упырь.

— Да что ты говоришь, — равнодушно сказал я. — Это просто ужасно…

— С ним что-то нехорошее случилось.

— Неужели в баню сходил, помылся? Ну тогда, конечно, да, большие неприятности.

— Большие неприятности, это точно. Мне кажется, нам надо пойти к нему.

— Что сделать? — не расслышал я.

— Пойти к нему. К Илье. Пойдём к Илье, а?

Что вот за фигня? Почему всё со всеми вокруг происходит, а я должен бежать на выручку? Почему я вообще кого-то должен выручать? У меня что, своей жизни, что ли, нет, почему все со своими жизнями в мою влезают? Вырвиглаз меня уже забодал, он всё время влетает в неприятности, а я должен его спасать…

Я взял «Последнюю войну».

«Ночь была чёрной и бархатной, будто опустилось на землю войлочное покрывало. Профессор Блэксворт осторожно спустился по лестнице, судорожно сжимая во вспотевшей руке верный кольт…» — прочитал я.

— Ты что это? — растерянно спросил Упырь.

— А что?

— Ну как что? Надо как-то Илье помочь…

— Опять.

Я перевернул страницу. Профессор Блэксворт решил модифицировать свои Е-лучи и воздействовать с их помощью на окружающих, подавлять их волю, направлять её в нужное русло и стать в конце концов властелином мира.

— Ты что? — повторил Упырь. — Пойдём скорее…

— Да брось, — отмахнулся я. — Вырвиглаз всегда в пакостные истории попадает, раз в неделю. И ничего.

— Ты не понимаешь! — Упырь был взволнован. — Мне кажется, тут что-то важное…

— С чего ты взял?

— С того. Я вернулся домой, посмотрел телефон, а там пропущенный вызов. И номер незнакомый совсем.

— А с чего ты взял, что это Вырвиглаз? — спросил я.

— Не знаю… Просто кто мне мог ещё позвонить?

— Логично, — сказал я, — тебе мог позвонить только Вырвиглаз.

— Вот и я так подумал. Наверное, он тебе сначала позвонил, но не дозвонился. И тогда решил уже до меня дозваниваться, а у меня телефон как раз дома был, ты же тогда сказал, что не надо брать на работу…

— Теперь я виноват, да?

— Да нет, что ты, — замахал руками Упырь, — никто не виноват, так случилось просто. Я вот и подумал, что с ним что-то произошло, а он смог только мне…

— Знаешь, что с ним произошло? Я тебе расскажу, что с ним произошло. Шагал он вдоль забора, смотрел на рейки. А потом вдруг взял и ни с того ни с сего треснул по забору рукой, так, от души, от дури бессмысленной своей. И посадил занозу. А потом он вдруг подумал, что у него будет заражение от этой занозы. И загрустил. А когда загрустил, то начал всем звонить. А кому ему звонить, кроме как нам с тобой? У него друзей никаких больше нет, кроме как ты да я. Вот и всё. Хочешь пойти вытаскивать занозу?

— Может, его даже похитили! — не услышал меня Упырь. — Мне кажется, его похитили…

Мама дорогая! Ему казалось, что Вырвиглаза похитили! И я должен с этим разбираться.

Мне захотелось его треснуть. Табуреткой. Размахнуться как следует и влупить в переносицу. Покрепче. Ему что, бедняге, совсем делать нечего? У него же всё есть. Восемнадцать сноубордов и виндсёрф. Что за человек, а? У него есть всё, а он хочет пойти вынимать занозу у Вырвиглаза.

— Его похитили! Иначе почему…

— Тут ты, Денис, ошибся, — сказал я как можно спокойнее. — Очень сильно ошибся.

— Почему?

— Ну какой дурак будет похищать Вырвиглаза? У них же совсем нет денег, за Вырвиглаза вообще ничего не дадут… Единственный вариант — он сам себя похитил, некоторые так делают. Украдут самого себя, а потом со своих родителей бабло стрясают…

Упырь на секунду задумался.

— А если его похитили… ну, знаешь, некоторых похищают для трансплантации…

— Ты имеешь в виду — на запчасти? — спросил я.

Упырь кивнул.

— Это тоже вряд ли. — Я зевнул. — Вырвиглаз только с виду такой шустрый, на самом деле он хроник. В смысле куча заболеваний всяких. Его органы никому не нужны даже даром. Так что это заноза. Смертельная заноза…

Упырь задумался.

— Какая заноза? — В комнату вошёл Сенька. — Какая смертельная?

— Ага. Вырвиглаз занозил смертельную занозу. В икроножную мышцу. И подхватил гангрену. Теперь помирает. Помирает и так жалобно стонет: «Пусть меня похоронит Слащёв Сеня с улицы Сорок лет Октября, дом тридцать два, пусть меня похоронит Слащёв Сеня с улицы Сорок лет Октября, дом тридцать два…»

— А… — разочарованно протянул Сенька. — Глумитесь понемногу…

— А если это маньяк? — совсем уже шёпотом спросил Упырь. — Если Илью похитил маньяк?

— Вырвиглаза похитил маньяк? — заинтересовался Сенька. И тут же рассмеялся:

— Да кому этот дефективный нужен? К тому же… я не завидую тем дуракам, кто собрался его похитить. Он же им всю жизнь под откос пустит. Кстати, Денис, у тебя Интернет дома нормальный?

— Нормальный, — кивнул Упырь.

— Я к тебе зайду, а? — принялся навязываться Сенька. — Мне надо кое-что разузнать, а в компьютерный класс не пускают по поводу лета. А если идти в клуб, то у них там коннект хилый, сам понимаешь…

Упырь смотрел на меня. Пялился так, что сосуды в глазах перекручивались.

— Ну ладно, — отступил Сенька, — разберётесь со своим придурком, ещё поговорим…

Брат растворился.

— Он прав, — сказал я. — Никакой маньяк Вырвиглаза не похищал. Их у нас просто нет, они все в область едут, там есть где развернуться. Ты просто раньше в городе жил, в городе по-другому всё…

Вдруг я поймал себя на том, что разговариваю с Упырём. Не просто отвечаю на вопросы, а разговариваю. Это было плохо. Когда ты начинаешь разговаривать с мертвецами — это скверный признак.

— Знаешь, у меня нехорошие предчувствия такие…

— Да ничего с ним не случилось, уймись! — злобно сказал я. — Ничего! Такое бывает регулярно… Папаша его вернулся из рейса, нажрался с заработанных бабок, поколотил Вырвиглаза, вот и всё. И ничего, что поколотил. Жив-здоров Вырвиглаз. Он ведь как гиена — чем чаще бьют, тем крепче шкура. Я-то его знаю.

— А вдруг отец его покалечит?

— Да не покалечит. Он его часто бьёт, а до сих пор не убил. И вообще, погода шепчет — будет дождь.

— Может, мне своему отцу позвонить? — Упырь достал телефон.

Какое сочувствие. Какое человеколюбие. Гуманизм. Эпоха Возрождения, честное слово.

— Я ему скажу, что надо помочь, он обязательно приедет, вот увидишь! — Упырь зачем-то продемонстрировал мне записную книжку в мобильнике.

Я помотал головой.

— Если ты позвонишь своему папашке, то Вырвиглазов папашка точно его угрохает, можешь не сомневаться. У него папашка — мрак. Вот представь Вырвиглаза, только в сорок раз гадючистей. Так что лучше по-тихому, по-семейному…

Упырь замолчал.

Я вернулся к книжке. Лежал и читал, то есть делал вид, что читаю: читать в присутствии Упыря у меня не очень хорошо получалось. А Упырь сидел. И смотрел на меня. А я смотрел в книгу. А он на меня.

Так продолжалось минут пять, не меньше. Потом я не выдержал.

— Ладно. Пойдём. Пойдём посмотрим, что там такое. Хотя вероятнее всего, что Вырвиглаз нас просто разыгрывает.

— А если нет?

Пришлось вылезти, пришлось одеться. Перед тем как выйти на улицу, я заглянул в большой дом. Телефонная трубка действительно лежала на боку. Может, кто задел, а может, Сенька снял, он вредничать любит.

Пока мы добирались до дома Вырвиглаза, Упырь молчал. И напрягался. Надувался воздухом, расправлял плечи, озирался по сторонам, громко дышал. Всё это напряжение ему совершенно не шло, при его росте и весе выглядело смешно. Но очень хотелось ему казаться больше и страшнее.

Вырвиглазова улица — кривая и ухабистая, с лужами, с ряской в этих лужах, с жуками-плавунцами. Вырвиглаз жил в самом дальнем доме, это был самый страшный и мрачный дом, даже вагонкой не обшит. Ни цветов, ни огорода, сразу ясно, что в доме живут одни мужчины.

Дверь закрыта, воняет какой-то кислятиной, будто свиньям стряпали. Кругом разруха. То есть если судить по виду, всё в порядке.

Калитка была наплевательски открыта, из дома слышалось глухое мычание.

— Что это? — вздрогнул Упырь.

— Мычит, — ответил я. — Вырвиглаз мычит.

— Почему он мычит?

— Папаша язык ему отрезал, вот он и мычит.

У Упыря дёрнулась щека.

— Да нет, — успокоил я, — просто отец его в подпол посадил.

— В подвал?

— Ага. Чтобы он подумал над своим поведением. Ладно, валим отсюда.

— А как же Илья?

— Да ничего, посидит, с крысами пообщается, может, наберётся ума…

— А почему он мычит? Отец его что, связал и рот заткнул?

Это на самом деле было странно. Ну, связать папаша его, допустим, мог, но рот затыкать… Это уже перебор. Так что вполне могло случиться, что Вырвиглазу на самом деле нужна помощь.

— Как-то всё тут… — Упырь поёжился. — У меня нехорошие предчувствия…

Вырвиглаз замычал как-то чересчур хрипло. Это меня насторожило. Вырвиглаз не стал бы так мычать, если бы его в подвал посадили.

— Надо обойти вокруг, — предложил я. — Ты справа, я слева. Давай.

— Так нельзя, — возразил Упырь. — Никогда не надо разделяться, во всех фильмах это главная ошибка…

— Не боись, бензопилу они давно уже пропили.

Но я решил с Упырём не спорить, и мы отправились вокруг дома вместе.

На заднем дворе в кирпичном фундаменте красовалась дыра. Пролезет средних размеров свинья или Вырвиглаз.

— Дыра… — задумчиво сказал Упырь. — Надо туда…

— Валяй, — кивнул я. — Осторожнее только, там может быть крысоловка.

— Зачем крысоловка?

— Для крыс.

Я подобрал с земли камень, швырнул в дыру. Никто там не кукарекнул.

— Ну ладно. — Упырь наклонился.

Он явно собирался в дыру.

— Можете не лазить, — сказал Вырвиглазов голос. — Меня там нет. Заходите через крыльцо.

— Вот видишь. — Я повернулся к Упырю. — Жив-здоров, даже разговаривает. Давай к крыльцу.

В прихожей была разлита липкая красная жидкость, не кровь, варенье какое-то.

— Осторожно! — крикнул Вырвиглаз. — Осторожно, там сироп растёкся…

Внутри жилище Вырвиглаза мало отличалось от жилища Вырвиглаза снаружи. Будто взбесились тут двадцать восемь собак. Сам Вырвиглаз сидел за столом и, конечно же, лопал. Лапшу. Со своим патологическим аппетитом. Чавк. Чавк. Не мог не жрать.

Он не был связан. И не был побит. Он был побрит.

Вырвиглаз отставил тарелку и стал заводить будильник. Упырь разглядывал помещение. В углу шевельнулась грязная куча, и послышалось то самое жалкое мычание. После чего из кучи образовался дядя Лёша, Вырвиглазов отец. Выглядел дядя Лёша помято и синевато, как старый баклажан.

Упырь отскочил в сторону.

— Не дёргайтесь, это батон, — сказал Вырвиглаз. — Я его немного связал…

Я сразу подумал, что это наглядный пример того, что детки растут. Сначала пьяный папаша с воспитательными целями сына в подвал сажал, теперь сынуля подрос, стал сильным. И всё поменялось.

— Что тут случилось? — шёпотом спросил Упырь.

— Вот, сыночек связал, — пронюнил дядя Лёша. — Растил его, поил его…

— Давайте на улицу, — мрачно сказал Вырвиглаз.

— А мне здесь очень нравится, — сказал я. — Так познавательно…

Вырвиглаз громко скрипнул зубами. Вышли. Там на крыльце Вырвиглаз рассказал свою унылую историю.

А история была проста, как полбатона.

Папаша на самом деле вернулся из рейса, и вернулся с деньгами. И был весел: рейс удался. Он подарил Вырвиглазу мобильный телефон, конечно, не самый дорогой, но и не самый дешёвый, сказал, что нашёл в Саратове постоянных клиентов, если пойдёт дело, то следующим летом они смогут съездить в Турцию.

Вырвиглаз телефону был рад, однако чувствовал некоторое напряжение. Поскольку ни одна из поездок отца не заканчивалась мирным семейным праздником, почти все они заканчивались совсем наоборот.

Тучи стали сгущаться уже после обеда. Помывшись под летним душем, отец отправился в город и вернулся через три часа в слишком хорошем настроении. С собой он принёс торт, лимонад, ещё кое-какие продукты. Вырвиглаз помрачнел ещё больше, торт был верным признаком.

Отец прополол грядку лука и ушёл снова.

Вырвиглаз остался один. Настроение было не очень искристое, и Вырвиглаз решил покрасить волосы. У настоящего любителя тяжёлой музыки должны присутствовать чёрные волосы, а сам Вырвиглаз волосами нужного цвета не обладал, его лохмы были заурядно-шатенистыми, к тому же довольно жидкими. Поэтому Вырвиглаз периодически придавал им более брутальный вид. Вот и вчера тоже решил. Прикупил краску, нагрел воды, протёр зеркало…

Но тут снова заявился отец. Он был немногословен, что свидетельствовало о том, что сегодня папаша уже изрядно нагрузился. Вырвиглазу пришлось прекратить свои приготовления и состряпать отцу большую яичницу с салом. Отец кивнул и принялся молча ковыряться в сковороде. За окнами темнело, Вырвиглаз ждал. Ситуация могла развиваться так:

отец мог съесть яичницу, погрустить и отправиться спать;

отец мог съесть яичницу, погрустить и начать бузить.

Второе случалось чаще.

Яичница была съедена, отец включил телевизор и принялся грустить. Вырвиглаз ждал, болтая кисточкой в банке с краской. Время шло, отец начинал подрёмывать и зевать, Вырвиглаз решил уже, что вечер закончится мирно, однако не повезло. Отец проснулся и заявил, что он совсем не прочь отведать холодца.

Вырвиглаз продолжал разводить краску в миске. Отец возжелал холодца громче. Вырвиглаз понял, что дело пошло по худшему сценарию. И лучше укрыться в бане, поспать там.

— Сиди, — тихо сказал отец и удалился твёрдой походкой.

Вырвиглаз попытался спастись в окно, но рама не поддалась. Дверь же оказалась подпёрта с другой стороны, Вырвиглаз толкнул её плечом, но только ушибся.

Через минуту явился папаша с ружьём.

Отец уселся на табуретке, зажал ружьё коленями и принялся медленно его заряжать.

Вырвиглазу было тошно и скучно одновременно. Потому что он прекрасно знал две вещи. Ружьё не стреляет и никогда не стреляло. Но после ружья обычно следовала вспышка ярости, заканчивавшаяся подвалом. В подвале сидеть не хотелось, на вечер у Вырвиглаза имелись другие планы.

Отец зарядил ружьё и принялся прилаживать его к виску. Вырвиглаз смотрел. Он знал, что произойдёт сейчас. Сейчас отец начнёт ныть. И будет ныть долго, нудно, а если пошевельнуться, то нытьё мгновенно переплавится в ярость. Поэтому Вырвиглаз терпел.

Впрочем, долго терпеть ему не пришлось, отец поглядел на ружьё и с отвращением уронил его на пол. Затем он немного пришёл в бешенство и минут десять гонялся за Вырвиглазом по комнате с ремнём, Вырвиглаз был ловок и отстегать себя не дал. Под конец отец устал и сказал, что пойдёт немного покурит, а потом вернётся и продолжит разговор. Отец приоткрыл дверь, и Вырвиглаз попытался выскользнуть, однако не удалось, отец в прыжке ухватил сына за пятку, и дальше Вырвиглаз уже не пытался сопротивляться — у отца были цепкие шофёрские руки. Он отволок Вырвиглаза на кухню, спустил его в подвал и, поднатужившись, сдвинул на крышку газовую плиту.

Подвал был достаточно комфортабельным местом, Вырвиглаз, привыкший к частым подземным заточениям, оборудовал его по возможности удобствами: диванчиком, магнитофоном, пледом и весёлым освещением, которое не отключалось снаружи.

Он открыл банку вишнёвого компота, устроился на диване, включил музыку и стал отдыхать. Вырвиглаз знал, что до утра отец его не выпустит и что сделать с этим ничего нельзя. Поэтому не напрягался. Даже уснул. Проснулся в семь часов утра. Наверху тишина.

Вообще-то папаша уже должен был проснуться, устыдиться и выпустить Вырвиглаза наружу, но этого не произошло.

И тогда он испугался. Историй про то, как пьяные захлёбывались в чашке чая, давились до смерти своими собственными носками или засыпали с непотушенной сигаретой в гараже, он знал много. И представил, что папашка его вдруг окочурился от перебора сивушных масел и теперь он, Вырвиглаз, просидит тут долго. Ну, не очень долго, но за это время папашку могут объесть крысы, или собаки, или жуки скарабеи, да мало ли вокруг голодной фауны?

Почему-то именно это обстоятельство больше всего Вырвиглаза и напрягало. Ему не хотелось, чтобы папашу объели. Поэтому Вырвиглаз пораскинул мозгами и решил, что надо из подвала выбираться самостоятельно.

— И тогда ты мне позвонил, — как-то удовлетворённо сказал Упырь.

— Я тебе не звонил.

— Как?

— Так. Как я мог позвонить из подвала?

— Ты сказал, что отец тебе телефон подарил, — напомнил я.

— Телефон подарил, симку не подарил. Да и номер я твой не знаю.

Упырь глупо улыбался.

— Ладно, какая разница, — махнул рукой Вырвиглаз. — Вылез я наружу, сунулся в дом, а тут этот как кинется. Наверное, он от грохота очнулся и протрезвел. Ну, короче, напал на меня с ножницами и давай кромсать… Остриг, как бобика…

Вырвиглаз погладил синюю башку.

— Ну, не налысо, налысо это уже я сам. Просто обкорнал так, что смотреть противно, точно у меня лишай. Пришлось закончить. Уродски получилось.

Это точно. Голова у Вырвиглаза шишковата и бугровата, будто изнутри её так и распирает. Я даже удивился, как он умудрился так ловко обриться — по таким буграм ни один комбайн бы не прошёл.

— Ну да, — согласился я, — на Джима Моррисона ты теперь не очень похож.

Вырвиглаз постучался головой о стену.

— Хотел его убить, — сказал он. — Но потом пожалел. У меня, кроме него, ведь нет никого… Икры хотите?

И, не дожидаясь ответа, принёс из кухни большую консервную банку, на две трети заполненную икрой. И ложки.

— Ешьте, — сказал Вырвиглаз. — Всё равно испортится.

— Ты что, в смертники записался? — спросил я.

— Почему?

— Ты же сам говорил, что им выдают икру.

Вырвиглаз сделал непонимающее лицо, типа про смертников он ничего и не рассказывал.

— Ты что-то путаешь, — сказал он. — Я про смертников совсем другое говорил. Я говорил, что в колхозе «Наш путь» работают одни смертники за такую зарплату. А икра — это совсем другая икра…

Вырвиглаз указал пальцем на потолок. Можно подумать, кто-то его тут на самом деле прослушивал.

— Это совсем другая икра. Конфискат. В Астрахани втихаря её продают сами менты. Кушайте.

Чёрной икры я никогда не пробовал, однако ничего выдающегося в ней не нашёл. Рыбой пахнет, на языке лопается, ничего вроде, на шпроты похоже.

— Надо с хлебом и маслом есть, — пояснил Вырвиглаз. — А так невкусно. А ни хлеба, ни масла у нас нет.

И потрогал голову.

А Упырь вообще икру не стал пробовать. Наверное, надоела она ему.

— Он тебя бил? — спросил он с интересом Вырвиглаза.

Вырвиглаз отмахнулся.

— Ерунда, — сказал он. — Побил немного, жаба, конечно. Это даже хорошо…

Вырвиглаз задумчиво поглядел на банку, зачерпнул икры, стал есть без всякого удовольствия.

— Почему хорошо? — спросил Упырь.

— Потому что сегодня он проснётся и ему станет стыдно. Даст денег, сходим в пельменную. Жаль, что побрил, жаба… — Вырвиглаз постучал ложкой по ставшей звонкой голове. — Ну да ничего, отрастёт. В этом даже что-то есть…

Вырвиглаз погляделся в своё отражение в окне. На самом деле в такой причёске что-то было — Вырвиглаз стал похож на обезьянку. Не на большую, могучую обезьяну, которую уважаешь и опасаешься, а на мелкую и поганскую, в которую хочется кинуть камнем. И не просто кинуть, а попасть ещё, чтобы она заверещала и запрыгнула к себе на баобаб или на секвойю, на свою африканскую берёзу, короче, а потом долго и жалобно пищала, облизывая лапку.

А вообще Вырвиглаз даже стал похож на Упыря, они почти сравнялись по паскудности, близнецы просто.

— Это даже хорошо, — сказал Вырвиглаз. — Этим жабам-баторцам нельзя бриться наголо. Это не просто запрещено, а строжайше запрещено, типа не харкай в колодец — отрыгнётся. И я на фоне всеобщей лохматости буду нормально выглядеть.

— Почему нельзя бриться? — поинтересовался Упырь.

— Это страшная история, — Вырвиглаз всё поглаживал и поглаживал свою лысину. — Страшная и зловещая… Двадцать лет назад один баторец организовал тайное общество, оно называлось «Батор навсегда». И все, кто в него входил, брили голову и носили валенки с белыми бумбончиками. А целью этого общества было постепенное внедрение всех баторцев в разные отрасли жизни. Потом это общество разгромили, но многие его члены не отступились от своей клятвы. Вот ты премьер-министра видел? Лысый. И министр обороны.

— Они что, баторцы? — удивлялся Упырь.

— Все, — беззастенчиво врал Вырвиглаз. — И многие другие. Кстати, общество это в баторе возродилось, только теперь они не бреются. И в баторе бриться налысо вообще всем запрещено — для конспирации…

Я уже не слушал. Вырвиглаз втюхивал Упырю очередной крючковатый плод своей шизофантазии, за окном капал дождь, он начался, пока мы гостили у Вырвиглаза. По дороге безнадёжно брела промокшая и грязная собака.

Так я вот и думаю, что теперь мне, лысому, теперь в баторе будет зелёная улица. Я лысый, а они, жабы, все волосатые, как медведи. Вообще лысым быть круто. Лысый человек — он гораздо волосатей, чем волосатый…

Я глядел на улицу.

Грязная собака поймала неосмотрительно высунувшуюся лягушку, настроение у собаки улучшилось, и она потрусила дальше уже с энтузиазмом.

Глава 20. Бобик сдох

Сенька сиял. Именно сиял, это очень точное слово, хотя и захватанное. Сиял, как лужа в солнечный день. Это сияние могло быть вызвано двумя событиями. Или Сенька разузнал, где лежит метеорит. Или отошёл в мир иной пёс Шахова Диоген.

— У меня к тебе дело, — серьёзно сказал Сенька.

— Бобик сдох? — осведомился я.

— Какой ещё бобик? а, бобик… Ну да, скончался. Преставился, а ты откуда знаешь?

Спросил Сенька с подозрением. Будто я собирался покуситься на его приоритеты в похоронной области.

— Откуда знаешь? — Сенька помрачнел.

— В «Ритуале» узнал, — соврал я. — Иду с работы, а возле «Ритуала» шаховский автомобиль стоит…

— Врёшь! — злобно рявкнул Сенька. — Врёшь! Я там весь день караулил, не подъезжал туда Шахов!

— Подъезжал, — спокойно сказал я. — Просто он с чёрного хода подъезжал, ты не заметил…

— Я бы заметил! Я и за чёрным ходом смотрел…

— Просмотрел, — продолжал издеваться я. — Ты просмотрел, а ребята из «Ритуала» не просмотрели…

Сенька исчез. Растворился со скоростью старого опытного вампира. Через пять минут появился уже успокоенный.

— Приколы прикалываем? — спросил Сенька. — Шутки шутим? Никто с Шаховым не связывался, я ему сейчас звонил.

— И что?

— И то. Предыдущие договорённости остаются в силе. Через день, то есть послезавтра, состоится погребение.

— Поздравляю, — сказал я. — Осуществляются твои мечты. Слушай, а любимой коровы у Шахова нет? Или любимого лося, он, кажется, лосефермой владеет.

— Лосефермой? — заинтересовался Сенька.

— Лосефермой, — подтвердил я.

И тут же увидел картину, что образовалась в Сенькиной голове. Лосеферма. В глухой костромской тайге. Эпидемия ящура. Лоси дохнут целыми пачками. Меж дохлыми лосями, весь в чёрном, шествует Сенька. С золотой лопатой и в кожаных галифе. А над головой — вертолёт.

Хотя нет. Если лоси дохнут пачками — это уже не искусство, это уже конвейер.

— Ты у меня что-то спросить хотел?

— Ну да… — Сенька очнулся. — Хотел. Я тебе уже предлагал слегонца подработать…

— Кем?

— Будем хоронить Диогена, нужны помощники.

— Какие?

— Какие, какие — всякие. Для представительства хотя бы… Согласен? Тебе бабло ведь не помешает.

Принимать участие в похоронах собаки…

Вдруг я подумал, что это, конечно, маразм, даже супермаразм, но, с другой стороны, всё, что происходит в последнее время со мной, особой вменяемостью не отличается. Всё маразм. В семье маразм, вокруг маразм, с Катькой маразм… Почему бы не похоронить собаку?

К тому же мы живём в провинции, а все нормальные провинциалы должны чудить. Изобретать дирижабли, строить высотные бани, печь самые большие в мире блины, играть в мотобол, жевать сосновую смолу, хоронить собак и другой мелкий рогатый скот. Это простительно провинциалам, скажу больше, это им присуще. Вот тот же Шахов — он хотел ведь ввести своего пса в городскую думу.

Каков поп — таков и притоп. Так говорила моя бабушка.

К тому же мои родители всегда хотели, чтобы я был похож на моего младшего брата, чтобы я брал с него пример. Вот я и буду брать с него пример.

Хоронить собак.

За было гораздо больше, чем против, и я согласился.

— Ну нормально. — Сенька уселся на подоконник. — Но требуется ещё два человека.

— Зачем?

— Как зачем? А гроб кто понесёт? Четыре человека нужны, а у нас пока только двое. Ты да я.

— А сам Шахов? — спросил я. — Его что, не будет?

— Ты что, дурилка? Шахов — мэр, можно сказать — государственный деятель. У него же политическое лицо, он не может хоронить собаку. Если про это узнают в области — его же на смех поднимут.

— Напротив, — сказал я, — в России полно оригинальных мэров. Кто с парашютом прыгает, кто под воду ныряет, а кто вообще городошник. Подумаешь, похоронил собаку. Все хоронят. Мэру, конечно, не возбраняется хоронить собаку. Но губернатор уже не может никаких собак погребать. Губернатор может себе позволить лишь скромные развлечения, а, допустим, президент…

Сенька задрал глаза к потолку.

— Президент может… президент вообще ничего не может.

— Наш мэр что, в президенты собирается?

— Плох тот мэр, что не хочет стать президентом, — ответил Сенька. — Поэтому он и не хочет хоронить собаку. Он дальновиден! Собаку должны похоронить мы, за это нам и заплатят. Так что нам нужны ещё двое. Понимаешь, я мог бы позвать кого-нибудь из своих одноклассников, однако это может меня тоже в дальнейшем скомпрометировать. Про меня и так чёрт-те чего рассказывают… Поэтому лучше привлечь людей со стороны. Так сказать, в порядке аутсорсинга.

Умный. Мой братик не только оригинальный, он ещё и умный. Аутсорсинг. Я вот и не знаю даже, что это за слово.

— Так ты можешь кого-нибудь позвать? — спросил он.

— Могу. Я могу.

— Отлично. Тогда послезавтра будь готов. Я тоже буду… Работы много, сам понимаешь, всё должно пройти на уровне… На уровне.

Сенька удалился.

Я пропустил все приготовления. Весь следующий после нашего разговора день я провёл на работе. Погребение Диогена было назначено на четверг. Чтобы освободиться к четвергу, пришлось работать всю среду. И всю среду мы с Упырём пахали как сивки-бурки.

Это оказалось не так легко. И очень скучно. Никогда не думал, что работать так тяжело. К шести часам вечера, когда Спицын скомандовал погрузку, я был вымотан, как верблюд, пересёкший Сахару. Добрался до дому и сразу спать. А уже в шесть утра меня поднял Сенька.

Я быстренько сбегал на колодец, помылся, почистил зубы, обрядился в костюм и чёрные ботинки, приготовился, короче. Потому что рядом с нашим домом уже стояла грузопассажирская «газель» с прорезанными в фургоне окнами, за рулём сидел Дроков, водитель мэра, Сенька стоял рядом.

Мы погрузились в автомобиль и направились к Вырвиглазу.

Вырвиглаз поджидал нас на крыльце, сидел, курил, играл в тетрис на старом геймпаде. «Газель» остановилась, Вырвиглаз бросил тетрис в одну сторону, окурок в другую, насвистывая что-то неприличное, погрузился в фургон.

После чего отправились за Упырём. До дома его мы, впрочем, не доехали, поскольку прямо за мостом нас встречал сам Упырь в парадной форме. В костюме. Мы скатили на вертолётное поле, и Сенька произвёл смотр. Выстроил нас в шеренгу и оглядел пристально.

Остался, само собой, недоволен. Отвёл меня в сторону. Забраковал для начала Вырвиглаза.

— Что у него с лицом? — спросил он шёпотом. — У него лицо какое-то желтушное…

— Да какая разница, какое у него лицо? — возразил я. — Он же гроб не лицом держать будет…

— Лицо должно соответствовать торжественности ситуации. К тому же Дроков снимать на камеру будет. Мэр поглядит, а там такая рожа… Его что, били, что ли?

— Упал человек, — ответил я. — Что теперь, его всю жизнь пинать?

— А почему он лысый?

— По-твоему, собаку должны хоронить только волосатые?

На тупой вопрос — тупой ответ. Сенька не нашёл чем возразить.

Он подышал на запонки, подумал, потом забраковал и Упыря.

— А у этого что за лицо? — поморщился он. — Ты что, нарочно его, что ли, позвал? У нас что, маскарад, что ли? У нас серьёзное мероприятие, тризна, можно сказать…

— Не, если не хочешь… — начал я.

— Ладно, ладно, не бузи, — примирительно сказал Сенька. — Только вот… Шахов просил, чтобы всё было пристойно. А у нас… Какие-то уродцы…

— Щенок ты ещё, Сенька, — прошипел я. — Ладно Вырвиглаз, шут с ним, он погоды не делает. Хотя по большому счёту он тоже к месту.

— С чего это он к месту?

— Он — представитель народа. Народ пришёл выразить нашему многоуважаемому мэру уважение в лице его усопшей собаки…

Маразм так маразм. До конца.

К моему удивлению, Сенька к этому бреду прислушался. Между нами разница всего ничего, а разрыв в мировоззрении уже капитальный. То, что для меня — маразм, для него уже норма. У нашей страны нет будущего, это точно.

— Ты так считаешь? — спросил мой брат.

— Ну конечно. А что касается Дениса…

Я осторожно кивнул на Упыря.

— Он — это вообще находка. Ты знаешь, как Шахову будет приятно, когда он узнает, что сын главного инженера СМУ, человека со связями в Москве, провожал в последний путь его домашнего любимца?

Сенька молчал.

— Если Вырвиглаз — это как бы народ, то Денис — это как бы элита. И они сливаются в едином порыве перед лицом постигшей их трагедии.

Никогда в жизни я не нёс большей ерунды. Это была глобальная ерунда, тотальная, чушь, возведённая в двадцатую степень. Но с другой стороны, кретинизм в наши дни уже и не кретинизм, а индивидуальность.

— Я об этом не думал… — Сенька почесал подбородок. — Пожалуй, ты прав. Надо Дениса переставить передним правым. Вообще хорошо бы, чтобы он нёс на подушечке медали Диогена, но в связи с нехваткой кадров обойдёмся без них. Пусть только причешется.

— Он обязательно причешется, — заверил я. — К церемонии.

— Как приходится работать, — горестно сказал Сенька. — Никаких условий, ничего… Ну ладно, всё образуется.

Мой брат снова стал бодрым и активным. Ещё бы — пробил его звёздный час.

— По машинам! — скомандовал Сенька. — Денис, иди сюда.

И Сенька пригласил Упыря в кабину.

Нам же с Вырвиглазом достались места в фургоне, по сторонам от гроба.

Гроб был хороший, дорогой, с ручками, бархатной подкладкой и золотистыми застёжками. Он настраивал на серьёзный лад, и даже Вырвиглаз ничего при виде этого гроба не сказал. На мой взгляд, гроб был несколько длинноват, не думал, что собаки такие длинные. Хотя Диоген мастино неаполитано, а это псы крупные…

Впрочем, хозяина гроба пока не было.

Мы устроились на скамейках, захлопнули дверцы, машина рванула с места.

— А Череп твой не промах, — завистливо усмехнулся Вырвиглаз. — В такие молодые годы — и уже рядом с мэром…

— Рядом с его дохлой собакой, — поправил я.

— Это без разницы, — отмахнулся Вырвиглаз. — Тут нужно умение иметь. И везение. Везение в жизни главней всего остального. Если человеку везёт, всё остальное уже и неважно совсем.

— Не, Вырвиглаз, не так, — не согласился я. — Везение — опасная вещь.

— С чего это?

— С того. Вот я так считаю — у каждой вещи есть свои границы. У везения, у счастья, у здоровья. И этот запас может быть израсходован или на всякую ерунду, или на полезные вещи. Получается, что лучше ничего никогда не выигрывать. Потому что выиграешь — и запас удачи растратится, а когда тебе удача может реально понадобиться, её под рукой уже и не окажется.

Вырвиглаз задумался. Весёленькое выражение с его лица сошло, он сидел и молчал. А потом вдруг поднялся и лёг в гроб.

Это в его духе, выходки подобные. Ему кажется, что он оригинален. Бедняга.

— Интересно, — спросил он из глубин, — это обычный гроб или специальный, собачий?

— Вообще-то не надо бы так… — сказал я. — С такими штуками не шутят. Очень плохая примета.

— Лажа. Только жабы в такое верят. К тому же… Когда ещё представится такая возможность? Только когда сдохнешь. А когда сдохнешь, то никакого удовольствия ты от этого не получишь, могу поспорить… Попробуй, тут удобно.

— Спасибо, мне и здесь пока хорошо.

Машина остановилась. Вырвиглаз замер и закрыл глаза. Дверцы открылись.

— Что это?! — в бешенстве прошипел Сенька.

И тут же появился водитель Дроков с работающей видеокамерой. Он увидел Вырвиглаза в гробу, и на лице его возникли начальственные непонятки.

— Чё за вошь? — грубо спросил он.

Но камеру не отпустил, продолжал фиксировать.

— Ты чего в гробу лежишь, щенок?!

— А как же без этого? — Сенька влез в кадр. — Это элемент процедуры. Надо же проверить изделие.

Быстро нашёлся. Аутсорсинг…

— Проверить?

— Конечно, проверить! А если мы туда Диогена положим, а гроб сломается? Что будет, сами понимаете. Не, если вы настаиваете, мы не будем, конечно…

— Ладно, — не отрываясь от камеры, кивнул Дроков. — Верно, надо гроб проверить. Ты, синемордый, не вставай, лежи, а вы давайте поднимите-ка его.

— В смысле? — не понял Сенька.

— Чё непонятного-то? Берите гроб и тащите от машины и до забора, проверьте, как всё там.

— Да-да, сейчас-сейчас. — Сенька занял место возле левой ноги Вырвиглаза и кивнул нам с Упырём.

Я проклял Вырвиглаза за его любопытство и Сеньку за его находчивость. Взялся за ручки. Мы поднапружились и подняли гроб. Вырвиглаз был тяжёл. На меня к тому же навалилась самая грузная его часть — верхняя. Сенька и Упырь держали за ноги.

Вырвиглаз трагически вздохнул и задудел на губах «Похоронный марш».

Мы на дрожащих ногах двинулись к забору. Я подумал, что, пожалуй, слишком несерьёзно относился к хобби Сеньки — похоронное дело оказалось довольно нелёгким, как в прямом, так и в переносном смысле.

Мимо проходила ранняя старушка в трауре. Конечно же, она перекрестилась, и, конечно же, гадский Вырвиглаз не удержался. Он резко сел в гробу и хриплым голосом вопросил:

— Мать, где тут баня, не подскажешь?

Старушка помертвело дёрнула в сторону, наткнулась на забор и рванула вдоль него, проламывая кусты и вытаптывая насаждения. Вырвиглаз орал вслед:

— Куда же ты, шалунья?!

Мы не удержались, поставили гроб на травку. Вырвиглаз вылез, отряхнулся и сказал:

— А ничего, нормально. Немножко тесновато, но в целом — да, неплохо… Никто не хочет?

Я ржал. Упырь ржал. Сенька хихикал, поглядывая на мэрского водителя. Дроков выключил камеру и смеялся от души.

— Ладно, — серьёзно сказал Дроков через пару минут, — теперь к делу, уже время. Давайте.

Сенька расправил помявшийся бархат, стряхнул пыль, мы подняли гроб и направились вглубь больничной территории. Дроков остался сторожить машину. Сначала я думал, что мы идём к главному зданию, но мы свернули. Сенька уверенно шагал первым, видимо, был неплохо знаком с этой дорогой. Неподалёку от главной кочегарки располагалось небольшое и приземистое здание зелёного цвета, похожее на дот. Сенька велел нам подождать, а сам постучал в дверь.

Она почти сразу открылась, и Сенька исчез внутри.

— Деловой у тебя братан. — Вырвиглаз закурил. — Всё организовал, всё устроил. Не зря про него рассказывают… Интересно, поминки будут? Вообще-то Шахов должен бы устроить…

Сенька появился в дверях и позвал нас. Мы спустились в бункер. Внизу было полно дров, пахло смолой, возле окна на столе лежала синеватая, цвета Вырвиглазовой головы собака. Как живая. Даже глаза блестели. Упырь остановился на лестнице.

— Лучше бы побыстрее. — Откуда-то сбоку показался толстый человек в чёрном халате. — Может главврач прийти, по головке не погладит…

— Как работа? — осведомился Сенька.

— Проверяй.

Сенька подошёл к Диогену. Проверил блеск глаз, белизну зубов, мягкость кожи. Понюхал даже. Подёргал за хвост. Остался доволен.

— Давайте грузите, — указал он на собаку.

Мы приблизились к столу и замерли в нерешительности. Я лично не знал, как грузить мумифицированных собак, но Вырвиглаз был человеком решительным. Он подставил к столу две табуретки, на них водрузил гроб. Затем выразительно поглядел на меня. Пришлось подключаться.

Псина оказалась на редкость тяжёлой, килограммов восемьдесят, не меньше. В этот раз я благоразумно взялся за задние лапы. И мы свалили пса в гроб. Немного косо, но потом Сенька его выровнял. Упырь поморщился. Бедолага. Дохляк вонючий.

После чего мы опять впряглись, взвалили гроб на плечи и потащили свой скорбный груз в сторону «газели». Не знаю, мне вот показалось, что Диоген был по крайней мере в два раза тяжелее Вырвиглаза.

И в этот раз Вырвиглаз «Похоронный марш» не гундосил.

Навстречу нам опять попалась та же бабушка, уж чего она делала с утра в больничном городке, я не знаю. Бабушка выглядела как-то глаукомно, видимо, наша встреча не прошла для неё даром. Мне стало её жалко.

Мне всех бабушек жалко, всех на свете. Нет, иногда, ну, когда я, допустим, еду в автобусе, мне их не жалко, но обычно жалко. Я хотел проскользнуть мимо старушки по возможности незамеченным, но не получилось.

Сначала ей подмигнул воскресший Вырвиглаз. Старушка перекосилась. Затем она увидела, кого мы несли. И это деморализовало её окончательно. Она попробовала было перекреститься, но силы её оставили. Бабулька прислонилась к поленнице и бессмысленно смотрела на процессию.

— Не бойся, мать, Му-му хороним, — просипел Вырвиглаз.

Бабулька сказала: «У-у-о». Мы проследовали к «газели».

— Рожи скорбные сделайте, — проскрипел Сенька.

Дроков снимал. Мы загрузили гроб с Диогеном в фургон, немного постояли для приличия.

— Ну, вперёд. — Сенька подхватил Упыря под локоть и потащил к кабине.

Я и Вырвиглаз залезли в фургон. «Газель» дёрнулась, и мы поехали. Было не темно, так, лёгкий полумрак, но даже в этом полумраке мне казалось, что в гробу лежит не собака, а человек. Настоящий. Синий карлик.

Наверное, так казалось и Вырвиглазу — он смотрел на пса не отрываясь, и я уже испугался, что сейчас Вырвиглаз поведает мне тоскливую историю про то, как друг его отца, моряк торгового флота, отправился в Новую Зеландию, но попал в шторм. Корабль затонул, а его самого выбросило на странный остров, населённый алаписами, или псоглавцами. И на этом острове было у него много разных приключений, но в конце он, само собой, выбрался. Но, когда вернулся домой, заметил странную штуку — его голова постепенно превращается в пёсью морду…

Ну, такую историю рассказал бы мне Вырвиглаз. А в конце добавил бы, что знал этого мужика лично, мужик ему фляжку подарил из особой тыквы, но её потом короеды проточили.

А ещё мне казалось, что вот вдруг сейчас Диоген повернётся на бок, скажет «гав», и глаза его загорятся зловещим красным светом.

Вырвиглазу тоже было не по себе, в конце концов он не выдержал. Достал из кармана пачку. Я думал, что он сам сейчас закурит, но Вырвиглаз поступил оригинальнее. Он разжал зубы Диогена перочинным ножиком, вставил в них сигарету и поджёг.

Никогда не видели курящую собаку? Я один раз видел вообще-то. Живую, Серько, она обитала на ремзаводе и была изрядно развращена местными стропальщиками. Серько пил пиво, курил папиросы и имел соответствующий вид: толстый, лысый, с одышкой, дребезжащим лаем и мутным жуликоватым взглядом. А дохлую курящую собаку я ещё не видал.

— Балдеет, — удовлетворённо сказал Вырвиглаз.

— Хорош, — сказал я. — Психично всё это…

— Да ладно, — отмахнулся Вырвиглаз. — Не человек ведь. Пусть животина напоследок порадуется. Слушай, я вот что придумал. Я тоже работать устроюсь. Я вчера в центр занятости заглядывал, им в батор истопник требуется. Устроюсь. Ты представь только, какие это перспективы…

Вырвиглаз принялся ржать, я даже позавидовал его жизнерадостности. Смеётся. А я уже не помню, когда в последний раз смеялся, не смешно мне, блин.

Машину тряхнуло, пепел с сигареты осыпался — и прямо на морду Диогена. Усы тут же сплавились, а шерсть задымилась.

— А, жаба! — Вырвиглаз дунул на шерсть, но она только сильнее загорелась.

Вырвиглаз засуетился, принялся плевать на собачью морду, потом додумался — подхватил с пола тряпку и пламя всё-таки сбил.

— Ну, слава богу. — Вырвиглаз попытался открыть окно. — Помнишь ту, мощную?

— Какую ещё мощную?

— Ну, ту жабу, с которой я в кино ходил? Такую, в теле?

— Ну помню.

— Заболела. Прикинь? Заболела менингитом, дура. Могу поспорить — это она из-за того фильма. Он на неё разрушающе подействовал.

Я фыркнул. В фургоне пахло палёной собачьей шерстью, от этого здорово першило в горле.

— Чего ты хмыкаешь? — осведомился Вырвиглаз.

— Хмыкаю. С тобой пообщаешься — и сразу менингит. Слушай, Вырвиглаз, я, пожалуй, в батор письмо подмётное напишу. Чтобы они тебя на километр не подпускали, ты у них всё поголовье размягчением мозга перезаражаешь…

— Да это она меня сама чуть не заразила! Давай, говорит, старичок, поцелуемся, и как вцепится! Я еле отбился!

— И что?

— Что, что — теперь думаю. Думаю, может, я менингитом тоже заразился?

— Это серьёзно, — сказал я. — Менингит не шутка. А вот ты первые симптомы знаешь?

— Нет.

— Ну, это такие обычные симптомы, примерно как у ОРЗ. Ты как заметишь, что сопли появились или температура подниматься стала, ты сразу беги в поликлинику…

Вырвиглаз вздохнул. Мы помолчали.

— Слушай, Вырвиглаз, а тебе не казалось, что мы… Ну, какой-то чушью занимаемся? Чем-то ненормальным?

— Нет. А что ненормального-то?

— Ну, собаку едем хоронить…

Вырвиглаз плюнул под ноги. Участие в собачьих похоронах его не смущало.

— Ты неправильно понимаешь обстановку, — сказал он. — Если бы мы хоронили какую-нибудь шавку, то мы были бы психами, ну вот как твой брат. Но поскольку мы хороним мастифа, то тут всё в порядке…

Машина вдруг резко поползла вверх, Вырвиглаз прилип к окну, потом сказал:

— Не на кладбище едем.

Я попытался тоже разглядеть что-то через окно, но ничего не разглядывалось. Машина упорно тянулась вверх, двигатель урчал, у Диогена подрагивал нос, будто он был ещё жив.

— Слушай, — испуганно сказал Вырвиглаз, — а почему не на кладбище-то?

— Не знаю…

— А может, тут не всё чисто?

— В каком смысле?

— В таком. Ну, знаешь, тот китайский император, который умер?

— Они все умерли.

— Да не, — Вырвиглаз подсел ко мне, — ты не понимаешь. Тот, который помер и велел убить всех своих коней, всех своих собак, всех своих наложниц. Всех, короче. И закопать вместе с собой, чтобы на том свете не скучно было. На горку, кажется, едем…

— Ну и?

— Ну и. А что, если Шахов велел нас прибить? Чтобы его собаке веселилось? Прибить в тихом уголочке и похоронить рядом с этим…

Вырвиглаз пнул гроб.

— Чтобы ему было с кем играться в собачьем раю!

— Ерунда.

— Ерунда… — покачал головой Вырвиглаз. — А я вот такую историю слыхал. Тоже про мэра, из Сибири. Он у себя стал на народные деньги строить подводную лодку. Небольшую такую, прогулочного класса. А потом, когда подводная лодка уже построилась, взял да и вышел на ней в Енисей. Типа проверить ходовые качества, а с собой взял всю городскую администрацию. Они там фуршет устроили, танцы, ну, всё как полагается, а мэр потихонечку проскрипел на мостик, надел акваланг и открыл кингстоны. Лодка утонула со всеми чиновниками, а сам мэр спасся.

— Зачем он это сделал?

— А вот. От широты души. И, что самое главное, никто уже ничего не может доказать. Этот мэр продолжает оставаться мэром. И ещё одну лодку строит. А ты говоришь, зачем…

Могу поспорить, что эту историю Вырвиглаз выдумал только что, у гроба. Или в гробу. Ничего враньё, не самый последний сорт, мне понравилось. Я как-то живо представил, как этот мэр открывает кингстоны на своей лодке и студёная вода Енисея заливает беспечных членов администрации. Я бы сам построил такую лодку, жаль, что всё это враньё.

— Так что мэры — люди непредсказуемые, кто знает, что у них в голове. Я вот этому Дрокову не доверяю совсем, рожа страшная. И камера.

— А что камера?

— Камера, — хмыкнул Вырвиглаз. — Знаешь, сейчас это в почёте… Хоум-видео разное… Мне кажется, мы на Горку едем…

Машина остановилась.

— Ну вот, — трагически сказал Вырвиглаз. — Приехали…

Дверцы открылись.

Вырвиглаз оказался прав, это была Горка. Большая.

Горка была самым живописным местом во всей нашей округе. Прямо посреди лесистой равнины возвышался высоченный, поросший лесом бугор. С западной стороны склон Горки был пологий, с востока круто обрывался, словно кто-то скусил половину холма, а выплюнул в километре отсюда, и в результате образовалась Малая Горка.

Но мы приехали на Большую. Но не на главное место над обрывом, а чуть справа, там, где к нему лепилась кургузая берёзовая роща.

— Сделайте скорбные рожи! — велел Сенька. — Сейчас будет церемония. Берём гроб и несём его к берёзам.

Мы с трудом вытащили наружу гроб, подняли на плечи.

— К берёзам, я сказал! — повторил Сенька.

Мы направились к берёзам. Мне показалось, что за время поездки Диоген стал ещё тяжелее. А может, я просто устал уже.

— Что-то у него с мордой? — поморщился привередливый Сенька.

— Моль, наверное, — ответил Вырвиглаз. — Надо было нафталином пересыпать.

— Я вам пересыплю! — скрежетал Сенька. — Если что-то Шахов заметит, нас всех пересыплют, и не нафталином, а сырой землёй…

— Не дёргайся, Череп, — посоветовал Вырвиглаз. — А то на самом деле заметят…

— Плавно несите, в ногу, — руководил Сенька. — Вон к той штуке, к плешке…

В роще было расчищено небольшое круглое пространство. В центре располагался… Больше всего это было похоже на сруб. Сруб большого колодца или небольшой бани, богато украшенный цветами, лентами и еловыми ветками. Сначала я не догадался, но потом понял. Викингов так хоронили. Каждого знатного викинга после смерти устраивали в таком специальном корабле, пропитанном смолой, затем сжигали. И вместе с дымом доблестный викинг отправлялся прямиком в Валгаллу. Видимо, тут тоже что-то такое намечалось.

Да, Сенька работал с размахом. Я впервые серьёзно подумал, что, вполне может быть, у моего братца на самом деле талант.

Никакой могилы в окрестностях не наблюдалось.

А почему мы на кладбище не поехали? Ты же говорил, что на кладбище будем хоронить? — шёпотом спросил я.

Сенька помотал головой.

— Хоронить на кладбище собаку — это значит бросать вызов общественной морали, — изрёк Сенька. — К тому же Диоген не принадлежал ни к одной из известных конфессий и не оставил никаких распоряжений о своём погребении…

Я никак не мог понять, серьёзно это говорит Сенька или прикалывается. А он продолжал:

— …Поэтому мы пришли к некоторому компромиссу. Я изучил похоронные обряды народов мира и предложил на выбор несколько. В результате остановились на скандинавском варианте. Это строго, достойно и не затронет ничьих чувств.

— Ну, Череп, ты крут, — с уважением прохрюкал Вырвиглаз.

Я промолчал. Я с этой крутизной каждый день общаюсь.

Мы оттащили гроб к этому скандинавскому срубу. Он оказался несколько высоковат, и нам пришлось поднять пса почти на вытянутые вверх руки, а Вырвиглаз ещё подтолкнул его лбом. Сенька приставил лесенку, взобрался и обложил Диогена аккуратными, какими-то просто нерусскими даже полешками. Почти сразу сильно запахло спиртом, но канистры видно не было — Сенька явно не хотел портить кадр, поскольку Дроков упорно всё это снимал.

Сенька спрыгнул на землю и сделал знак. Мы отодвинулись в сторону, выстроились.

— Я хочу произнести несколько слов, — Сенька повернулся к камере. — Сегодня мы прощаемся с Диогеном…

А почему бы нет? Почему, собственно? Во всех странах маются дурью, чем мы хуже? Мы тоже люди. Султан Брунея построил для своего любимого дромадера специальный бассейн, и не где-то, а прямо в Сахаре, и длиной в двести метров, между прочим. А наш мэр Шахов по обряду викингов хоронит своего пса. Всё в порядке. Друзья, заряжайте ружья…

Так я думал. Потому что мне надо было себя оправдать, потому что мой мозг отчаянно сопротивлялся всему этому разрушительному бреду. Самооправдание — лучшая форма психотерапии, так по телику говорят.

— …Был верным другом, защитником и товарищем. В трудные моменты жизни он помогал…

Помогал своим друзьям и всем, кто нуждался в его помощи…

Трудно приходилось Сеньке. Организовать похороны — одно дело, сочинить надгробную речь, да ещё по собаке, — совсем другое. Мне кажется, речь не удалась. Впрочем, недостатки речуги Сенька компенсировал надрывностью и эмоциональностью. Возможно, он даже глаза натёр лучком, чтобы обрыдаться в подходящий момент…

Хотя нет, это я уж слишком, Диоген всё-таки прожил не болонкой, а большой, могучей собакой, слёзы тут совсем ни к чему.

Или стихи. Я подумал, что сейчас Сенька обязательно стихи какие-нибудь прочитает, поставит акцент. «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» — обычно все главы администраций любят Есенина.

Но великий русский поэт не был осквернён, Сенька выдержал надлежащую траурную паузу, затем откуда-то, я даже не заметил откуда, мой брат извлёк факел. Я узнал факел — из нашей школы, валялся в каморке психолога и иногда использовался во время спортивных соревнований. Насколько я понял, он работал на сухом спирте или ещё на чём-то горючесмазочном.

Сенька встряхнул факел, щёлкнул зажигалкой. Факел вспыхнул, но как-то незапланированно — по всей поверхности. Сенька сдунул огонь с древка и стал ждать. Ждал, держа факел над головой.

Завыла сирена. Девять часов.

Сенька торжественно кивнул и зашвырнул факел в сруб. Огонь пополз по еловым веткам, взбежал на гроб, окутал его оранжевым, затрещала шерсть, что-то сильно вспыхнуло внутри, и всё — уже ничего не видно, только пламя. Сенька не пожалел спирта и дрова правильно расположил, всё горело хорошо и весело, даже с рёвом.

Мы стояли вокруг, а Дроков снимал.

Всё это долго довольно продлилось, больше часа. И всё это время мы держались на ногах, у меня даже спина заболела. И голова болела. От чего-то. Потом весь этот костёр всё ж таки прогорел. Сруб обрушился сам в себя, угли завелись по новой, но уже ненадолго. И скоро перед нами уже возвышалась всего лишь горка чёрных головешек и серого, грязноватого пепла.

Я поглядел в кострище. Говорят, что, когда сжигают, всегда остаётся сердце — там самые крепкие мышцы. Но никаких сердец, костей и других субпродуктов не было. Ровный пепел и крупные угли. Наверное, Диоген был хорошим псом, он сгорел равномерно.

Сенька принёс резную деревянную урну и наполнил её пеплом.

На этом главная часть мероприятия была закончена, Дроков выключил камеру и поглядел на часы.

Мы вернулись к «газели». Мне хотелось пить.

— Тут нам… передал… — Сенька достал из кабины корзинку. — Немного перекусить…

Вырвиглаз сразу забурчал желудком и отобрал у Сеньки припасы. Еда была неплохая. Салат из креветок, салат из ветчины, оливки, цыплята, соки разные. Мы отошли чуть в сторону, устроились на краю обрыва и поели. Вкусно.

Потом молчали, говорить не хотелось, как на настоящих похоронах.

— А мне понравилось, — сказал вдруг Упырь. — Интересно.

— Не то слово, — сыто икнул Вырвиглаз. — Я раньше и не думал… Тебя, Череп, уважаю реально. А что с урной будете делать? Развеете?

— Ну, возможно, — уклончиво ответил Сенька. — Мы этот вопрос обсудим…

— Надо развеять, — авторитетно посоветовал Вырвиглаз. — В обязательном порядке. Только надо сделать это круто. Я бы сделал так. Я бы поднялся на вертолёте, взлетел бы над полями, блин, затем бы прыгнул с парашютом и в прыжке развеял бы! Это жестоко! А ещё лучше…

Глаза Вырвиглаза блеснули мелким безумием.

— А ещё лучше над провалами развеять! Вот это да! Это вообще!

Сенька промолчал.

— А где эти провалы всё-таки находятся? — спросил Упырь.

— И не спрашивай даже, не хочу, чтобы твоя смерть осталась на моей совести.

Вырвиглаз хохотнул. И тут же сказал:

— Они на севере, в лесах. Там ещё Филькин ключ, оттуда уже дойти можно. Кстати, этот дурак Озеров скоро устраивает метеоритную экспедицию… Через неделю. Или через две. Или через три. На днях, короче. И они мимо провалов как раз проходить будут, придурки. Я не собираюсь в эти провалы идти, я уже там пятнадцать раз был, ничего интересного…

— Ты это уже рассказывал, — напомнил я. — И про Биармию ещё рассказывал…

Но Вырвиглаз, конечно, не услышал.

— Там не всё чисто, — заявил он. — Могу точно сказать. Вы про двухголового волка слышали?

— Нет, — ответил простодушный Упырь. — А там что, волки есть двухголовые?

— Вот то-то и оно, — вздохнул Вырвиглаз. — Не слышали…

— И что? — спросил я в унылом предвкушении, мне не хотелось, чтобы Вырвиглаз сейчас рассказал что-нибудь из своего сопельного репертуара. — Что этот твой двухголовый волк? Знак грядущего апокалипсиса? Или солитёры в лещах заведутся?

— Жабы вы, смеётесь всё. Смотрите, досмеётесь! Солитёры… Вы смеётесь, а между тем у нас под боком вызревает настоящая катастрофа. Это был не простой двухголовый волк, каких везде полно, это волк-мутант. Вернее, пришелец-мутант. Его споры хранились в метеорите, а когда метеорит упал, они напали на пробегающего мимо волка и внедрились в него, и волк стал жабским пришельцем! Один охотник пошёл на уток и увидел этого волка, хотел застрелить, но не получилось: волк вдруг исчез. Подпрыгнул и просто исчез. Но на самом деле он не исчез, он бегает вокруг и высматривает, где лучше нанести первый удар…

— Вырвиглаз, — не выдержал я, — ты бы хоть подумал немного для разнообразия, а? Если бы пришелец собирался в кого-то вселяться, то уж во всяком случае он не стал бы вселяться в двухголового волка. Ему ведь нужно оставаться незамеченным. Он бы вселился в простую собаку, которая совершенно обычна, зачем в двухголового волка?

Вырвиглаз ничуть не запарился и сразу же ответил, что двухголовый волк гораздо выгодней, чем одноголовая собака.

— Двухголового волка сразу заметят, его поймают и начнут исследовать, повезут в Москву, и пришелец сразу же внедрится в учёных…

Голова заболела сильней. То ли от этой околесицы, то ли погода меняться стала: перестраивались в небе воздушные потоки, и давило гораздо сильнее, а изнутри черепа, чтобы справиться с давлением внешним, тоже начинало давить, и голова трещала. А может, на самом деле от вранья.

— …А потом он вселится в лауреата Нобелевской премии, а потом, когда лауреат пойдёт на встречу с президентом, он вселится и в президента, — закончил Вырвиглаз. — А вы всё хохочете. Этот пришелец начнёт ядерную войну, а мы, между прочим, на самом острие удара…

Я представил, как споры, обитавшие сначала в двухголовом волке, по цепочке внедряются в президента, как нашу страну порабощает межзвёздная тварина, как она начинает мировую войну, и в самом деле чуть не засмеялся.

— Но жабу эту пока не поймали, — успокоил Вырвиглаз. — Она тут бродит. Возможно, это был даже управляемый метеорит, возможно, что волк его охраняет…

Ещё чуть-чуть — и он бы дошёл до главного вранья, что это был вовсе не метеорит, а потерпевший крушение космический корабль. Поэтому я его остановил.

— Ты же говорил, что там дух какой-то, — напомнил я. — В провалах. Дух провалов. Как же тогда там может быть пришелец, если там дух? Ты говорил, что вы с отцом туда ходили и жертву приносили этому духу…

— Дух там тоже есть, — совершенно спокойно ответил Вырвиглаз. — Там же не один провал, а несколько. В одном провале дух, в другом провале пришелец. А может, это и вообще всё в одном — и дух и пришелец…

— Ты рассказывал, что там женьшень растёт…

— Я рассказывал? — с недоумением уставился на меня Вырвиглаз. — Да ты, Леденец, просто перегрелся. Вот уж не думал, что собачьи поминки на тебя повлияют. А может, ты в секту записался?

— В какую ещё секту?

— В свидетелей Иеговы. Они тут к нам приходили недавно. Дьявол здесь, говорят, уверуйте, пока не поздно, спасётся только сто тысяч. А я им говорю, я язычник, бабуси. Верую только в Родомысла. Скоро Купала, говорю, приходите, будем голыми через костры прыгать. Вы будете отлично смотреться топлес! Ну, они и свинтили. Сказали, что к тебе пошли. Видимо, дошли.

— Я не в секте! — сорвался я. — Не в секте!

— Как знаешь, — с сытым миролюбием сказал Вырвиглаз. — Не в секте так не в секте. Твоё дело. В баторе вроде бы есть какая-то секта, но туда только баторцев пускают, я когда в батор устроюсь истопником, тоже вступлю. Кстати, на выходных — День города. Надо обязательно пойти.

— Зачем? — спросил я.

— Ну как зачем? Мы теперь в нашей Гниловке не последние люди, с мэром на одной ноге, собаку его благоустроили. На короткой то есть ноге. Можем так запросто подойти, сказать: «Чувак, как дела?»

Сенька с опаской поглядел на Дрокова. Но Дроков не услышал.

— А если серьёзно, — в очередной раз спросил Упырь, — как-нибудь на эти провалы можно попасть?

Салат с креветками неуклюже шевельнулся в моём животе.

Дальше не буду рассказывать: до самого вечера ничего интересного уже и не происходило. Мы съездили к Шахову, там нас тоже покормили, и сам мэр сидел за столом с нами и ел пироги с рыбой. Всё это происходило за какой-то прозрачной горячечной стеной, мне было плохо, когда приду домой, надо будет что-то выпить. Принять пилюли.

Вырвиглаз был доволен через край. Вёл себя с достоинством, не сквернословил и даже поиграл с внуком мэра, маленьким мальчиком с больными локтями. Мне показалось, что мальчик на самом деле жалел Диогена — у мальчика были красные глаза и пятна на щеках.

А может, его просто выпороли.

— А где эти провалы находятся?

— И не спрашивай. Не хочу, чтобы твоя смерть осталась на моей совести.

Глава 21. День котлеты

Вырвиглаз сидел на «Ветерке».

Эту карусель поставили лет пять назад, я её ещё застал, даже покатался. Теперь от «Ветерка» осталась лишь кривая железина, которую пытались сдать в металлолом, но не получалось. Краска с этой железины облезла, и она стала похожа на скульптуру современного искусства. Те самые американцы, которые строить завод собирались, так и считали, что это арт-объект. Арт-объект, так они её и называли. И фотографировались они в городе лишь в некоторых местах: у Ленина, у героев войны, у этой загогулины.

А Вырвиглаз тут предпочитал сидеть, на железке. Причём он не просто сидел как люди, а явно поджидал меня с Упырём. Рядом с ним банка сгущёнки. Открытая. Вот иногда говорят: похож на обожравшегося кота. Вырвиглаз был похож не на кота, а на собаку. На собаку, обожравшуюся сгущёнкой, именно так.

Когда-то у Сарапульцевой жила собачка, такая беспородная, смесь болонки с пылесосом. И размерами с кабачок. Эта болонка очень любила пожрать, причём не просто чего-нибудь, а только сладенькое. Конфеты, шоколадки, печенье, сахаросодержащие продукты. От этого она жутко растолстела и заболела диабетом, отчего шерсть по всему туловищу выпала, и псина приобрела страшноватый сиреневый вид. Но своего пагубного пристрастия псина не оставила и охотилась на всё сладкое; однажды Сарапульцева открыла сгущенку и ушла по делам, а эта псина залезла мордой в банку, вылизала всё молоко и застряла. А поскольку после сгущёнки хочется всегда спать, она, невзирая на застрятость, нагло уснула — так её и застали.

Вот Вырвиглаз очень и очень на эту болонку походил. Только, к сожалению, без банки на голове.

Кстати, конец псинки был незавидным: Сарапульцева решила травить крыс и прикупила вкусненькой приманки, а эта тварь не смогла устоять, обожралась крысиного яду и околела мгновенно.

— Привет, жабы! — крикнул он нам и съехал вниз.

Рожа такая масленая-масленая, в кои-то веки Вырвиглаз выглядел довольно.

— Так и знал, что вас встречу. — Вырвиглаз достал из кармана горсть фисташек. — Орешки будете?

Мы не отказались.

— А где Жабетта? — поинтересовался Вырвиглаз.

Но я не отреагировал. Ел себе фисташки. Я сегодня себя неплохо чувствовал, видимо, болезнь отступала, не успев наступить.

— А вы прямо теперь как однояйцевые близнецы! — заржал Вырвиглаз. — Снова вместе, снова рядом…

— Сам ты однояйцевый, — ответил я. — Только не близнец.

— Не будем ссориться, — примиряюще сказал Вырвиглаз. — Пойдём на праздник жизни, у меня сегодня отличное настроение.

Вырвиглаз счастливо сощурился и стал сжимать-разжимать кулаки.

— Отчего же так? — спросил я. — Неужели ты патриот нашего города?

— Я тебе про мэра говорил? А во-вторых, пирожки будут с брусникой, — Вырвиглаз почесался, — к чёрту патриотизм. Шашлыки будут, картошка, жрачка вкусная. В газете писали, хор приедет выступать…

— Пенсионеров? — уточнил я.

— Каких пенсионеров, наоборот совсем. Девчачий. Из Шарьи. «Шарьинские колокольчики». Там такие девицы…

Вырвиглаз покачал головой.

— Поют песни и играют на саксофонах, интересная программа, пойдёмте…

Вырвиглаз потянул нас вглубь парка.

— Я никогда на таких концертах не был… — бормотал Упырь. — Девушки с саксофонами…

— И не будешь, — успокоил его я.

— Не тормозим, народ уже собрался. — Вырвиглазу не терпелось.

Народ действительно собирался. Парк стал похож на цветастую клумбу, а если честно, то на свалку. Всё перемешано. Пахнет, даже издали слышно: шашлыки и пироги, запах печёного мяса и комбижира. Вообще на День города много народа приходит, — наверное, половина жителей. Только те, кто совсем ходить не способны, дома сидят. Потому что весело. На самом деле весело. Конкурсы придумывают, луна-парки, бывает, приезжают, разные другие развлечения. Вот на прошлый День привезли настоящие «хаммер» и «харлей», за двадцатку каждый мог за рулём посидеть, так народ чуть ли не до вечера радовался.

В этот раз техники я пока не видел, зато на волейбольной площадке происходило нечто интересное. По асфальтовому квадрату носились обряженные в цветастые костюмы богатыри, они сшибались, падали, разлетались в разные стороны, ругались, орали и пытались поймать яйцеобразный мяч, какой-то дядька свистел в свисток, а чуть поодаль под сосной скучала студентка с зелёной повязкой на рукаве.

Летний лагерь. Американский футбол. Мэр обещал, что по поводу Дня города ребята из летнего лагеря сыграют в американский футбол. Мэр сказал — мэр сделал. Мэр сказал, что воздаст своей собаке гвардейские почести, — и воздал. Железный человек, стану таким.

Вообще в летнем лагере хорошо, я раньше всегда в него ездил. А теперь по возрасту не подхожу.

— Докатились, — презрительно процедил Вырвиглаз, — играем в эту тупую игру. Скоро флаг американский начнём возле дома поднимать. Все продались с потрохами.

Но по роже читалось, что и он сам не прочь сыграть в эту тупую игру и продаться с потрохами, только вот покупателя не находится.

— Нечего тут стоять, — сказал Вырвиглаз. — Двигаем к пирожкам…

— А у нас в школе тоже секция работала, — Упырь кивнул на американских футболистов. — Только меня не взяли… А другие ребята играли. А ещё у нас в школе…

— А у нас в школе сортир через дорогу был, — сурово перебил Вырвиглаз. — Дэн, харэ тут нам по воспоминаниям давить, пойдём подавим по…

Вырвиглаз всмотрелся в глубину парка, даже на цыпочки привстал. Про сортир через дорогу — это правда, кстати.

— Двинем… короче… к эстраде, — закончил Вырвиглаз. — Скоро начнётся.

И мы направились в центр парка. Вырвиглаз поспешал первым, я за ним. Упырь вновь погрузился в воспоминания про то, в какой он раньше хорошей школе учился:

— Там разные секции, все дела, хотя школа считалась с математическим уклоном, у нас там даже лазеры, модель синхрофазотрона, счётчики Гейгера…

Вырвиглаз сосредоточенно разглядывал парк, но видно было плохо, парк был большой, к тому же ближе к центру стояли какие-то фургоны. С эстрады хрипели саксофоны, видимо, шарьинские саксофонистки старались.

— Но эта школа мне тоже очень нравится, — бубнил Упырь. — В маленьких школах очень хорошо учиться, знания усваиваются гораздо плотнее. Я всегда мечтал учиться в маленькой школе, так там всё по-семейному. В одной школе, в которой я учился, она тоже была совсем маленькая, так там театр имелся! Это здорово, когда в школе есть настоящий театр…

— А круто мы вчера псину похоронили, — опять оборвал его Вырвиглаз. — Мне понравилось.

Упырь смотрел на него секунду непонимающе, потом сказал:

— Да, да, здорово. Я раньше вёл блог, теперь собираюсь его возобновить, я там обязательно про всё это напишу. Это же настоящее, самое настоящее приключение! Я так рад. Когда я жил в Ярославле, я там собирался…

Да уж. Собачьи похороны меня тоже развлекли. То есть отвлекли. И отвлекли и развлекли. Мимо проследовали вьетнамцы с рынка. Все одинаковые, низкорослые и с виду голодные.

— У, китаёзы! — недружелюбно прорычал вслед Вырвиглаз. — Развелось…

— Это вьетнамцы, — поправил Упырь.

— Не вижу разницы. Желтозадые.

Вьетнамцы ускорились: явно услышали Вырвиглаза.

— А вы знаете, почему америкосы по поводу узкоглазых не парятся? — спросил он.

— Ну почему? — спросил я, чтобы дальше он не приставал.

— Потому что у них есть специальный газ. Про расовое оружие слыхали? Которое мочит только чёрных, только жёлтых или только белых, по цвету кожи. Так вот, когда китайцы перевалят за два миллиарда, американцы распылят над Китаем свою микстуру. И тогда количество китайцев достигнет тридцати миллионов. Денис, — Вырвиглаз повернулся к Упырю, — слушай, Денис, у меня к тебе дело. Большой важности…

Заработали динамики на соснах, и тут же с разных сторон завыли саксофоны. Такая заводная мелодия, от которой хотелось приплясывать. Мы поспешили к эстраде.

— Мама дорогая… — только и выдохнул Вырвиглаз.

Сразу было ясно, что нам здесь делать нечего. Шарьинские саксофонистки саксофонили явно не про нас. Красивые. Очень красивые. Взрослые. В центре сцены стояла, видимо, самая главная их исполнительница — блондинка в коротком чёрном платье. Она играла какую-то известную мелодию, но играла её так, что все вокруг смотрели только на неё. Она была…

Вырвиглаз развернулся и пошёл прочь. И мы с Упырём тоже. Потому что почувствовали вдруг, что…

Ну, короче, я не могу это рассказать. Встреча с красотой. От этого всё настроение сразу пропало, я почувствовал себя совсем плохо.

— Да и играют они тоже так себе, — сказал вдруг Вырвиглаз. — В музыкалке Голяков играет лучше… Пойдёмте лучше на конкурсы.

— Да ну их, эти конкурсы, — отмахнулся я. — Что в них интересного? Полчаса махать топором, чтобы получить стакан лимонада…

— В четыре часа можно будет в «Дружбу», — сказал Вырвиглаз. — Шахов в честь Дня города привёз из Костромы настоящий фильм и специальный портативный проектор. В газете писали, что фильм нормальный. Не то что мы тогда смотрели, с этой дурой…

Я промолчал. До четырёх часов надо было чем-то заниматься. Бродить туда-сюда по парку или в «Пружину», по случаю Дня города туда пускали всех.

Со сцены долетали саксофонные звуки, от которых становилось ещё грустнее. Я вдруг вспомнил про Катьку, но ничего не почувствовал. Мне не хотелось видеть Катьку и даже думать про неё не хотелось.

Вырвиглаз продолжал:

— Пишут, что кино вообще нормальное. Про то, как на Землю пришельцы напали, с Марса кажется, по Герберту Уэллсу. Слышали про кладбище?

— Про какое?

— Как про какое? Про наше, родименькое. Звёздный городок которое. Такие вещи там происходят, просто вообще, мозги заворачиваются. Знаете Жорку Рыжего?

— Нет, — рассеянно сказал я.

— Ну, это побоку, он редкая жаба. Он пошёл на кладбище навестить любимого дедушку, он хороший внук и ходит к дедушке каждый месяц. Идёт себе, идёт, никого не трогает, птички поют, и вдруг глядит, а из-под надгробного камня торчит рука.

Я не слышал, не очень хорошо слышал, Вырвиглаз громко повторил:

— Там рука из могилы торчала!

— Да что ты говоришь! — удивился я. — Рука…

Не свежая, конечно, старая, с такими червяками… — Вырвиглаз весьма убедительно пошевелил языком. — Он, короче, как увидел, так вообще обделался, как жаба. Побежал, баран, ну и ногу сломал, сейчас в травме лежит. А над кладбищем по ночам туман синий распространяется, это не к добру.

— Вырвиглаз, — сказал я. — Ты когда-нибудь перестанешь врать? Хотя бы день ты можешь не врать? В честь Дня города?

— А я и не вру, можешь сам сходить. Сходи, сходи, посмотри, там между всеми могилами скелеты валяются! При стартах земля трясётся, расходится, и скелеты вытряхиваются наружу, все дело в разнице давления. И вообще, войска собираются вводить.

— Зачем?

— Как зачем? А вдруг они поднимутся? Восстанут! Если они на поверхность как-то пробираются, то вдруг в один прекрасный день они ещё и оживут! Это вполне может случиться, в ракеты заливают гептил, а от гептила хоть кто оживёт. Это настоящий мутаген. Будет круто! Вот у вас ружьё есть?

— Есть, — ответил Упырь. — Помповое многозарядное…

— В случае чего отстреляетесь, — успокоил Вырвиглаз. — Главное, бить им в голову и сохранять хладнокровие. Ты умеешь сохранять хладнокровие? Я тебя научу…

Я вдруг заскучал по шарьинским красавицам. Недавно их ведь видел и вот уже заскучал. Мне захотелось отправиться к ним, к эстраде, сесть куда-нибудь, и посмотреть, и послушать. И неправда, что они играть не умеют, — умеют. И очень хорошо они даже умеют играть.

Для того чтобы обрести это ценное качество, надо взять несколько иголок, хорошенько их продезинфицировать и начать загонять себе под ногти. Знаешь, под ногтями есть такие нервные окончания, если их разрушить, то становишься таким спокойным, как стрекоза…

Вдруг саксофон стих, в репродукторах захрустело, и голос ведущего объявил, что птицефабрика «Глав-бройлер», ассортимент продукции которой широко представлен в нашем городе, проводит промоакцию «Сорок бифштексов». Вернее, даже не акцию, а конкурс. Конкурс поедателей котлет. То есть опять же бифштексов. Принять участие могут все желающие, а приз самый что ни на есть достойный — кухонный комбайн.

— Ну пойдём, — сказал Вырвиглаз.

— Куда? Хор уже выступил… Или ты это, хочешь подойти познакомиться? Так я тебе могу сразу сказать — шансов нет. С такой башкой ты вообще… Батор, батор и ещё три раза батор.

— Да я понимаю, не дурак. Я говорю, пойдём на котлетный конкурс. Хочу поучаствовать.

— Зачем тебе кухонный комбайн?

— Буду это делать… — Вырвиглаз не придумал по-быстрому, что сказать. — Соки выжимать. Это облегчит домашний труд, там, в этом комбайне, столько функций…

Тут я вдруг подумал, что Вырвиглаз явился на праздник города совсем не из-за того, чтобы пообщаться с красавицами из «Шарьинского колокольчика», он ведь не дурак на самом деле. Дурак, но не до такой же степени. Нет, он, оказывается, явился побеждать в конкурсе пожирателей котлет! Хотя, может, и нет, может, он пришёл сюда и за тем и за другим. Человек разносторонен. Сожрал банку сгущёнки, попялился на красоток да ещё и в котлетных бегах хочет развернуться.

— Может, и мне тоже поучаствовать? А то как-то получается, что жизнь моя состоит из котлетных конкурсов, в которых я не участвую.

— Хорошая идея вообще-то, — сказал я. — Я тоже поучаствую. А вдруг повезёт?

Вырвиглаз поглядел на меня с ревностью. Будто я у него уже отобрал этот комбайн.

— А я тоже хочу поучаствовать, — сказал вдруг Упырь.

— В чём? — не понял я.

— В поедании котлет. Я тоже хочу попробовать. Я никогда в этом раньше не участвовал, это, наверное, очень интересно.

На Упыря Вырвиглаз взглянул равнодушно: видимо, конкурента в нём не видел. Оно и понятно, на настоящего пожирателя Упырь не походил совершенно.

— Вернёмся к эстраде, — сказал Вырвиглаз. — Там уже все жабы…

— Мы вернулись.

На сцене, где ещё совсем недавно звучали бессмертные композиции «Маркуса Вольфа», где играли на саксофонах прекрасные и недоступные красавицы из Шарьи, теперь стояли две жаровни, а длинный парень в поварском колпаке жарил котлеты со скоростью блинного автомата, тяп-ляп, тяп-ляп, двумя руками, как настоящий ковбой. Гора котлет высилась, а котлетный запах перебивал даже аромат хвои.

— Да я один могу это сожрать, — заявил Вырвиглаз. — На завтрак. Все эти котлеты и ещё трёхлитровую банку майонеза!

Ведущий на сцене тем временем состроил себе бутерброд с котлетой, откусил от него сразу половину, прожевал.

— Хороши котлетки, — объявил он. — Весьма, однако. Пусть все желающие подойдут поближе. Подходите, подходите! Смелее!

Народ стал придвигаться к сцене. Желающих оказалось немало, человек двести, не меньше. Мы тоже придвинулись.

— К сожалению, мы не можем записать на соревнования всех. — Ведущий поклонился толпе. — И для того, чтобы определить двадцатку участников, мы проведём предварительный отбор.

Ведущий щёлкнул пальцами, и у него в руках вдруг оказалась чаша с конфетками.

— Ловите, — сказал он.

И швырнул конфеты с эстрады.

Толпа сомкнулась, произошла небольшая давка. Я был сразу вытеснен куда-то в сторону, конфет мне, конечно, не досталось.

А Вырвиглазу досталось. Он выбрался из свалки, слегка расплющенный, но счастливый.

— Чуть не раздавили, жабы, — прокомментировал он. — Но вот она, ириска!

Вырвиглаз продемонстрировал конфету.

— А тебя, я вижу, оттёрли, — усмехнулся Вырвиглаз.

— Не очень-то и хотелось. Жевать жареные петушиные гребешки… удовольствие сомнительное.

— Все лохи так говорят, — тут же сказал Вырвиглаз. — Сейчас этот Денис вылезет и тоже скажет…

Упырь выбрался, но ничего подобного он не сказал, к удивлению, он тоже раздобыл себе конфету.

— Молодец, Денис, — сказал Вырвиглаз. — Мои шансы на победу повышаются.

— Я котлеты вообще-то не люблю, — улыбнулся Упырь. — Я люблю суши…

— А я люблю груши. Не парься, Дениська, сейчас мы немножечко пообедаем…

Вырвиглаз поволок Упыря к эстраде.

На сцену уже выносили столы, я насчитал двадцать. Столы, крепкие стулья, вилки, ножи, салфетки и глубокие пластиковые вёдра, — видимо, для того, кто слаб желудком. Оператор настраивал камеру, у края кулис раскладывал свой чемоданчик доктор, появившиеся официанты уже разносили по столикам котлеты, заинтересованный народ устраивался на скамейках.

Ведущий проверил конфеты, затем расположил участников по столам.

Пожиратели подобрались на славу. В основном взрослые мужики сурового вида, из тех, кто привык питаться в столовых и блинных и поэтому мог сожрать хоть варёное седло. Ребят почти не было, женщин тоже мало. Была Сарапульцева, хотя раньше я её не замечал. По-моему, Сарапульцева являлась главным претендентом на комбайн. Комбайн претендует на комбайн.

Участники вооружились вилками, ведущий протрубил что-то о русских просторах и русских желудках, после чего объявил, что на поедание отводится десять минут, кто смолотит больше — тот и джедай.

— Приятного аппетита! — пожелал ведущий, и соревнование началось.

Почти сразу в лидеры вырвалась Сарапульцева, как я и ожидал. Она пожирала котлеты целиком, в два жевка, гора перед ней стремительно сокращалась.

Вырвиглаз отставал ненамного. А Упырь, казалось, никуда не торопился, жевал себе с механичностью мясорубки. Чавк-чавк.

А вдруг он и на самом деле механизм? Вдруг его сделали по заказу? Где-нибудь в тайных лабораториях Новой Зеландии?

Хотя нет. По заказу не стали бы такого урода делать, состряпали бы получше. Покрасивше, поровнее. Хотя, может быть, его родители психи? Что я про них знаю? Только папашу видел…

Глаза у него такие же. Как у папаши. Белые. Простоквашные. Вырастет, тоже станет инженером. А как же? По-другому нельзя. Не разомкнётся связь времён…

Сидит, жуёт. Гад. Какие-то движения у него даже паскудные, как будто таракан какой, залез на стол, и перемалывает, и перемалывает, только что жвалы не щёлкают. Смотреть тяжело.

Минуте на четвёртой мне вся эта пакость надоела, особенно после того, как одного мужика вывернуло. Ведро подставить он не успел, и всё его художественное творчество попало на блюдо с котлетами и потекло вниз со стола. Меня замутило, и я откланялся. Побродил между всякими конкурсами, поучаствовал в «Весёлом дровосеке», потом устроился на самом краю парка, рядом с мороженщицей. Мороженое уже кончилось, девушка-продавщица задумчиво смотрела вглубь холодильника, будто там у неё сидела царевна-лягушка. Царевич-лягуш. И мороженщица была в раздумьях, целовать его или так, заморозить на память.

Парк гудел, смеялся, грохал, я сидел на скамейке. Со стороны эстрады послышался восторженный вопль. Мороженщица оторвалась от своего принца и уставилась на меня. И тут же напротив нас остановилась «скорая». Из неё выскочили санитары с носилками и быстро побежали по направлению к эстраде. Кому-то там стало плохо. Очень скоро прояснилось кому. Санитары вернулись к машине уже нагруженные — на носилках возвышалась Сарапульцева. Она стонала и выла, живот её был похож на большой глобус, он громко булькал и урчал. Сарапульцева проиграла.

Я поднялся со скамейки, приблизился и участливо спросил:

— Ногу подвернули?

Сарапульцева прокляла меня взглядом.

— Ничего, до свадьбы заживёт.

Сарапульцева прокляла меня ещё раз.

Её погрузили в машину и повезли на промывание желудка. Ничего, ей только на пользу. Жалко, что мозги промыть нельзя.

Потом опять со стороны эстрады завопили и, кроме того, рявкнули фанфары: бум-турум-бурум. Я подождал, пока всё это закончится, и отправился посмотреть, в чьи руки попало кухонное счастье.

Народ уже расходился. На эстраде оставался какой-то пузатый мужик в синей рубашке, мужик бубнил о превосходстве котлет ихней фабрики над котлетами других фабрик, получалось, что их котлеты вообще лучшие в целом мире.

Вырвиглаз стоял рядом со сценой, под сосной. Он был зол. Вернее, даже не зол, он был раздавлен.

Потому что рядом стоял Упырь. Счастливый. Упырь держал в руках коробку. Комбайн. Всё для вашего счастья. Мама его будет довольна.

— Поздравляю, — сказал я. — Никогда, Денис, в тебе не сомневался!

— Он как гусеница, — недовольно буркнул Вырвиглаз. — Точит, как автомат. Он сам как комбайн. Нет, конечно, я к нормальной еде человек непривычный, поэтому желудок сдал…

— Брось оправдываться. Ты дискредитировал себя как едок. Теперь тебя в батор не возьмут работать. Они ведь как набирают? Придёт к ним чувачок в истопники наниматься, а они перед ним ведро макарон! Сожрёт — записывают, не сожрёт — будь здоров. Ты какое место занял?

— Какая разница?!

— Значит, не выше четвёртого. Это позор.

Вырвиглаз хотел ещё что-то сказать, но тут на сцену поднялся Озеров, и все болтуны почтительно замолчали.

Озеров был как Озеров, в джинсах, в чёрно-белом полосатом свитерке, в бейсболке.

— Внимание! — Озеров помахал ручкой. — Немножко внимания! Я хочу сделать объявление. Вы, наверное, знаете, что скоро мы проведём большую краеведческую экспедицию. Два дня! С ночёвкой. Принять участие могут все желающие. Мы будем рады каждому. Экспедиция пройдёт по забытым дорогам нашего района, посетит заброшенную лесную деревню Думалово, — кстати, имение тётки Грибоедова. Также мы планируем благоустроить Филькин ключ — родник с целебной водой. Ну и, конечно, наш знаменитый метеорит. Мы попытаемся его найти.

Упырь даже на цыпочки привстал от внимания.

— Дополнительную информацию можно прочесть на информационном стенде краеведческого музея, я думаю, скоро она там появится. Ребята, приходите к нам. Надо любить свой край, надо знать свою историю!

Озеров помахал зрителям и физкультурно спрыгнул с эстрады.

— А ты не хочешь туда пойти? — спросил Упырь.

— Я? — усмехнулся Вырвиглаз. — Я не дурак, чтобы в эти экспедиции ходить. У меня и без того дел много…

— Нет, я Никиту спрашивал.

— А Леденец попрётся, — за меня ответил Вырвиглаз. — Эта его Родионова наверняка тоже в эту экспедицию пойдёт, а Леденец не сможет противостоять искушению.

— Вырвиглаз! — перебил его я. — Не надо срывать зло на других…

— А я не срываю, — вызывающе ответил Вырвиглаз. — Это ты нервничаешь. Это тебя девчонка задвинула, а я вполне благополучный. Нет, оно понятно, любовь до гроба…

Я шагнул к Вырвиглазу, но между нами встрял Упырь со своим комбайном.

— Ладно, — плюнул Вырвиглаз. — Ваше дело. Любитесь, идите в экспедиции, идите к чёртовой матери, мне по барабану…

— Филькин ключ… — протянул Упырь. — Никита, так ты как?

— Я подумаю. Наверное, пойду.

Вырвиглаз сочувственно покивал.

— А что мне теперь с ним делать? — глупо спросил Упырь. — Ну, с комбайном? У нас есть уже комбайн. Такой, весь из железа, настоящий, его папа из Германии привёз, он даже может кубиками резать, кидаешь туда морковку, а выскакивают кубики…

— Подари мне, — тут же предложил Вырвиглаз. — У меня нету. Нечем кубиками морковку рубить.

— Тебе и так хорошо, — сказал я. — Дай-ка…

Упырь послушно отдал мне коробку. Комбайн оказался на редкость лёгким, я думал, что комбайны тяжёлые. Так мне всегда казалось.

Со стороны волейбольной площадки шагали девчонки. В одинаковых трусах, в жёлтых майках с номерами. Кажется, баторские. Такие хилые и зелёные только в баторе водятся, им даже лосиное молоко не помогает.

Я перегородил их светлый путь.

Они переглянулись.

— Компания-производитель «Зубы Секацкого» проводит акцию на самую обаятельную улыбку! — рекламным голосом проворковал я. — Как известно, у Секацкого были самые белые зубы, самая обаятельная улыбка, поэтому он и стал народным героем. Мы, как продолжатели его дела, тоже стремимся к тому, чтобы улыбки граждан нашего города блистали белизной. Акция проводится сугубо среди жителей района. Допускаются улыбки индивидуальные и групповые, улыбнитесь индивидуально — и получите термос, улыбнитесь группой — и получите кухонный комбайн!

Я потряс коробкой. Баторские спортсменки переглянулись ещё раз.

— Активнее девушки, активнее! Кухонный комбайн — сам режет, сам рубит, сам готовит. На три-четыре! Чии-из!

Лучше б они не улыбались.

— Браво! — сказал я. — Ваша улыбка признана улыбкой дня. Компания «Зубы Секацкого» дарит вам кухонный комбайн!

И я сунул комбайн той, что стояла напротив меня.

— Поздравляю!

— И всё? — спросила старшая.

— И всё, — ответил я.

— И ничего платить не надо?

— И ничего платить не надо.

Я поклонился с молодеческой лихостью актёра Меньшикова и отошёл в сторонку. Баторские недоверчиво постояли, попереглядывались ещё, затем проковыляли мимо.

— Пока-пока! — Я отправил им всем воздушный поцелуй.

Они удалялись, неуверенно озираясь, точно ожидая, что я сейчас им вдогонку борзых атукну или пулю выпущу. Но постепенно всё-таки ускорились и скрылись между деревами.

Погожий летний денёк. День города.

— Баран, — вздохнул Вырвиглаз. — Просто так отдал… Надо было о встрече договориться, надо было сказать, что любишь свекольный салат с орехами, что мечтаешь попробовать, как этот комбайн приготовляет этот салат… А ты?

— Салат себе на тёрке натрёшь. Пойдём отсюда.

— До кино ещё два часа.

— Всё равно.

Два часа мы бродили по парку. Вырвиглаз цеплялся ко всем безопасным девчонкам — ну к тем, у которых не было парней, я просто брёл, глядя по сторонам, Упырь молчал, что-то обдумывал. Когда надоело ходить, мы вернулись к «Ветерку». Там уже много народу скопилось, но пока никто друг другу ещё не мешал, потому что было ещё рано. Устроились в сломанной детской вертушке. Я слопал пару мини-пицц из хлебопекарни Озерова, пиццы были ничего, сыру много. Вырвиглаз и Упырь от пицц отказались, я думаю, они ещё пару дней не смогут на еду смотреть.

Вырвиглаз посидел-посидел, затем достал сигареты. Закурил. Чтобы не заплыть жиром после лёгкого котлетного полдника.

— Зря ты куришь, — вдруг сказал Упырь.

— Ого. Первым заговорил. Какой прогресс. Наглеет, мнение своё высказывает. Дай палец — отъест руку. Две руки — вообще тебя сожрёт. Паразит мозга. Сжуёт его с бобами.

— Зря ты не куришь, — спокойно ответил Вырвиглаз. — Многого себя лишаешь.

— Это же вредно. Научно же доказано, половина болезней от курения и от холестерола…

— А я и не спорю. Я бы даже сказал, большая половина болезней. Табак убивает.

— А ты куришь! — Упырь, видимо, решил пуститься в душеспасительное плавание. — Если так курить, да к тому же такие сигареты, то ты и десяти лет не протянешь!

— Вот тут ты не прав, — Вырвиглаз нарочито аппетитно затянулся. — Тут ты гонишь. Через десять лет везде нанотехнологии будут. Особенно в медицине. Берёшь глотаешь нанотаблетку — и всё, нанороботы начинают своё действие. И через неделю ты здоров, как жаба! Все внутренности починены, всё там обновлено, укреплено, и можно дальше жить. Ни в чём себе не отказывая. Вот так-то. Так что я правильно делаю, что курю, потом мне все лёгкие всё равно отремонтируют. А у вас…

Вырвиглаз ткнул фильтром в меня, а потом в Упыря:

— А у вас, жабы, лёгкие впустую работают.

Вырвиглаз подышал в воздух.

— Мир стоит на пороге больших перемен, — сказал он. — Завтра всё будет не так, как сегодня. Всё….

Один придурок забрался по изогнутой ферме «Ветерка» доверху, прыгнул, сделал в воздухе сальто, приземлился на ноги, захромал.

Другой придурок заснял всё это на мобильник.

И я подумал, что тут Вырвиглаз ошибается. Завтра будет всё, как сегодня.

— А если не сделают нанотаблеток? — спросил я.

— Кто не курит и не пьёт — тот здоровеньким помрёт, — ответил Вырвиглаз.

И поступил в соответствии со своими повадками — плюнул. Но не как нормальные люди плюют, а, как всегда, с мерзотинкой — попал на медицинскую ромашку, прямо в выпуклое сердечко, и желтый харчок повис до земли. Если бы тут был тот фотограф — ну, который всякие российские пакости заснимает, а потом с фурором презентует в американском посольстве, — то он вот этот обхарканный цветочек наверняка бы заснял, распечатал бы два на три метра и прицепил название типа «Русский полдень» или «Любит — не любит».

— Но их, конечно, изобретут. — Вырвиглаз стрельнул в сторону бычок. — Изобретут. И всех вылечат. И все будут жить вечно.

Вечный Вырвиглаз. Что может быть хуже? Ну да. Я поглядел на Упыря. Хуже вечного Вырвиглаза может быть только вечный Упырь.

Вырвиглаз рассуждал дальше:

— Нанотехнологии — это надежда человечества. Вот прикинь, ты целуешься с какой-нибудь кочерёжкой. Раньше всё как было: ты ей передаёшь миллион микробов, она тебе передаёт миллион микробов, а теперь будет всё по-другому — с пользой. Ты ей — миллион своих нанороботов, а она тебе — своих. Хорошо.

— И чего?

— И ничего. — Вырвиглаз поглядел на дверь. — Нам повезло, что мы сейчас родились. Вот если бы мы родились двадцать лет назад, то шансов не было бы. А теперь есть. Мы увидим, как человек шагнёт к звёздам, тут тоже всё будет по-другому!

Он обвёл руками кусок мироздания за забором парка, от остановки до улицы Вокзальной. По нему шагали весёлые люди разного возраста, кто-то неплохо свистел, катались туда-сюда ребята на роликах, откуда-то доносилась музыка.

— Ладно, жабы, двинем в «Дружбу». Посмотрим нормальное кино, Шах всё-таки обещал. А то меня с вашего прошлого кино до сих пор тошнякает.

Мы вылезли из крутилки, пробрались через забор, потом через дорогу и оказались в «Дружбе».

В этот раз народу собралось много, можно сказать — полно. Наши горожане любят халяву. Припёрлись все и детей маленьких припёрли. Взрослые с солидными рожами бродили туда-сюда, мелочь бегала и путалась под ногами.

Матери не было. Наверное, сидит в киномеханицкой. Сарапульцева-то выбыла из строя, придётся матери самой с киноаппаратурой справляться.

В зал пока не пускали, и мы принялись бродить по фойе, так, бесцельно в общем-то.

— Автоматы включили! — вдруг радостно воскликнул Упырь. — Я пойду!

И шарахнулся к «Морскому бою», занял очередь. Я в эти автоматы уже давно во все переиграл, они мне были неинтересны, только раздражали своим кретинизмом. Особенно «Воздушный бой». Не, сорок лет назад, это, наверное, было пиком игрового прогресса, а сейчас…

Пойдём лучше к «столбу», — подтолкнул меня Вырвиглаз.

В противоположном от всяких там «боёв» углу разместился автомат, играющий на деньги. Ажиотажа возле него не наблюдалось, все, кто мог осчастливиться, уже осчастливились.

Рядом с аппаратом сидел хозяин вьетнамец. Вырвиглаз разменял у него двести рублей, устроился между двумя прожжённого вида мужиками и принялся кормить синий столбик деньгами.

Он стоял, тупо кидая пятёрки в тупую щель, а я стоял рядом и смотрел. Вырвиглазу не везло. Аппарат жрал монеты, а выдавал их обратно раз на пятый, а то и реже. А потом и вовсе затих. Было слышно, как денежки проваливаются в железные внутренности, и всё.

У Вырвиглаза осталось монет пять, не больше, и он начал свирепеть. А эти последние монеты он просто загнал внутрь, сопровождая каждую полновесным шлепком, так что вьетнамец начал даже волноваться.

Когда последняя монета исчезла и взаимности автомат не проявил никакой, Вырвиглаз просто почернел.

— Не везёт, — сказал я.

— Что значит «не везёт»? Это не «не везёт», это он подкрутил свою машинку! Эта японская морда подкрутила свою технику, теперь все только проигрывают!

Я нащупал в кармане пятёрку. Сдача от пиццы.

— Это просто невезенье, — сказал я. — Вот смотри.

Я сунул денежку в автомат. Внутри его что-то тут же щёлкнуло, и в лоток с победным звоном посыпались монеты. Тенц-тенц-тенц.

Они падали и падали, и все смотрели в мою сторону, а на лице у вьетнамца было такое грустное-грустное выражение.

Я в три приступа выгреб пятёрки, разменял их в обратную сторону. Пятьсот рублей.

Вырвиглаз глядел на меня с ненавистью.

— Спасибо, — сказал я. — Деньги мне пригодятся. Куплю на них…

— Слушай, Леденец, это нечестно, а?

— В этом суть игры. Я тебя за уши не тянул.

Вырвиглаз в ярости треснул по стене кулаком.

— Ты бы мне мои двести рублей отсыпал, а?! — спросил-потребовал он.

— Зачем тебе двести рублей, Вырвиглаз? В будущем всё равно одни нанотехнологии будут.

— Да пошёл ты…

Вырвиглаз рыкнул ещё что-то злобное и отправился на второй этаж. А я — к Упырю, он там вовсю разыгрался, топил корабль за кораблём, даже подводные лодки, и при каждом попадании подпрыгивал от хищного удовлетворения. Потом его время закончилось, и за перископом устроился какой-то мелкий мальчишка.

— Классная игрушка, — сказал Упырь. — Вообще… А я даже раньше таких не видел. Нет, я автоматы игровые, конечно, встречал, но они были совсем другие, такие крутые. А тут всё так просто…

На роже у него остался овал от резиновой маски.

Со стороны входа послышался смех. Смеялись ребятишки. Визжали от восторга. Радовались. Вопили. Хлопали шарики. Что-то звонко сыпалось по полу.

— Что там? — заинтересовался Упырь.

— Да ничего там, чушь какая-то…

— Там что-то такое… — Упырь поднялся на цыпочки. — Интересное…

— Ничего интересного. Там просто какая-то чушь…

— Там клоун! — выглядел Упырь совершенно счастливо. — Там клоун! Я обожаю клоунов!

Он побежал на звук колокольчика. Баран.

Я постоял некоторое время, а потом тоже потянулся к колокольчику. Лучше уж я буду там, чем тут.

Вокруг всей этой суматохи скопился народ, даже взрослые подтянулись, так что маленькая толпа образовалась. Я осторожно протиснулся сквозь.

Клоун был как клоун. Белое лицо с синими разводами, красные брови, красный нос, рыжий парик, сделанный из игрушечного льва, я-то знаю. Зелёный комбинезон, перекрашенный из комбинезона механика. Розовые ботинки с дурацкими бонбонами.

— А давайте теперь в паровозик! — дебильным голосом прочирикал клоун. — Чур, я первый!

— Ура!!! — вопили дети и выстраивались в паровозик.

Они топали по кругу, пыхтели, завывали, клоун лупил их надувным молотком и раздавал карамельки.

И Упырь. Тоже там был, тоже в паровозике. Пыхтел, руками двигал, как поршнями, смотреть тошнило.

— Иди сюда! — крикнул он мне.

Я сделал шаг назад. Упырь отцепился от паровозика и, приплясывая, подбежал ко мне:

— Пойдём, это здорово!

Но я отдёрнул руку. Клоун продолжал веселуху. Посыпались конфетти, серпантины и какой-то разноцветный рис, всё это крутилось и вертелось в безбашенном хороводе.

— Пойдём, это здорово!

— Не хочу!

Откуда-то неожиданно вынырнул Вырвиглаз, его только не хватало. Он поглядел на клоуна, поглядел на меня, ухмыльнулся.

— Твоя мамашка? — Вырвиглаз ткнул меня в бок.

Я сделал вид, что не заметил.

— Мамашка твоя? — уже громче спросил Вырвиглаз.

Я промолчал. Вырвиглаз идиотски рассмеялся.

— Твоя мама клоуном работает? — с интересом спросил Упырь. — А ты и не рассказывал! Это здорово! А я всегда в детстве хотел, чтобы у меня на дне рождения были клоуны! Только почему-то всё время не получалось…

— Классно скачет, — прокомментировал Вырвиглаз. — Смешно.

Клоун подпрыгивал между ребятами, нёс какую-то пургу про Бармалея, дул в какую-то гуделку.

— А я и не знал, что твоя матуха — клоун! — уже совсем громко сказал Вырвиглаз. — То-то я смотрю, что ты тоже такой клоун!

Я молчал.

— Мать прыгала и кривлялась. Не знаю, видела ли она меня.

У меня ласты есть зелёные, могу предложить, — заржал Вырвиглаз. — Классно к костюмчику пойдёт!

— Так это твоя мама? — тихо спросил Упырь.

Я молчал.

Глава 22. Слащёв и Ко

Воскресенье получилось коротким.

С утра заявился отец. Выглядел он вполне здорово. Закончил возню с дровами и объявил, что сегодня наше дружное семейство предпримет поездку на картошку, совмещённую с пикником. Мне не хотелось ехать ни на какую картошку, но ещё меньше мне хотелось видеть Упыря. И я решил, лучше на картошку.

Картошка разрослась хорошая, а пикник удался ниже среднего. Папаша чересчур рьяно взялся за шашлык. Шашлык делать он не умел, мясо горело, а то, что не горело, получалось сырым. К тому же они не купили нормального мяса, ни баранины, ни свинины, — купили окорочка, замариновали их и принялись жарить. Всем известно, что из окорочков получаются дрянные шашлыки. Невкусные. Зачем вообще было затевать всю эту семейную идиллию?

Освободился я только после обеда, даже ближе к вечеру.

И сразу отправился к музею.

Музей уже не работал, на информационном стенде висело объявление. Экспедиция должна была состояться в следующую субботу.

В следующую, совсем скоро. А потом они ещё поедут к курганам. В августе. Будут искать золото скифов и купаться в море. В глубоком Чёрном море, — говорят, оно пахнет сильнее всех остальных морей.

Но в объявлении про это ничего не говорилось. Зато там имелась специальная графа, поле для вписывания фамилий желающих, зудящих метеорито-исканием, и успели вписаться уже семь человек. Катька Родионова была, само собой, первой.

Я хотел что-нибудь нехорошее сделать, приписать к её фамилии что-нибудь дурацкое. Чтобы получилось такое, к примеру: Родионова-Кадык или Родионова-Сикосьнакось. Но вдруг я подумал, что на самом деле я совершенно этого не желаю.

Мне всё равно.

Я улыбнулся и отправился домой. Остановился возле ларька с мороженым. Купил две штуки, съел на месте, купил ещё две штуки, съел.

Рядом стояли две баторские девчонки.

Я их не знал, но то, что баторские, не сомневался: они в костюмах спортивных были. Девчонки смотрели на меня с интересом, но без удивления, баторцы вообще мало удивлялись, они как спартанцы — не удивляются и не спрашивают. Стояли, рубали шоколадное мороженое по семь пятьдесят в стаканчиках, тоже, кстати, по два стаканчика держали, один — в правой, другой — в левой. И облизывали тоже от каждого — по очереди. Старый приём, чтобы, если ещё кто подвалит, не угощать — вряд ли кто захочет обслюнявленное мороженое. Это как в столовке: чтобы, пока ты бегаешь за компотом, не сожрали котлету, надо на неё плюнуть. Тогда точно никто не покусится. Кроме Вырвиглаза, Вырвиглаз умеет ловко срезать верхнюю заплёванную часть. Он — настоящий баторец. По духу.

Я стоял возле ларька, хрустел, наслаждался воскресеньем. Эти две туберкулёзницы о чём-то своём трещали, сначала я не слушал, а потом, конечно, прислушался.

— Опять по доске? — спросила одна.

— Ага. Что за дураки? Этой истории про гараж и доску сто лет уже, а они всё равно лезут и лезут, придурки…

Баторки захихикали.

— Этот лысый, я его вчера на Дне города видела. Смешной.

— Только тогда он был волосатый. Такой волосатый, как хиппарина.

Они опять засмеялись.

— Да я тоже видела. Я тогда как раз на тумбочке стояла. А мне вообще стоять надоело, я в нишу залезла и сплю помаленьку. Потом вижу — крадётся по коридору прямо к нашей палате. Я никого вызывать не стала, пусть, думаю, крадётся, наши выдры как проснутся, они ему сделают. А этот волосатик крадётся, крадётся. Подошёл к двери и стал в скважину смотреть. Тупак?

— Тупак, — согласилась её подружка. — Как и все другие.

— Вот и я говорю. Он смотрел в скважину, смотрел, а потом вообще слушать стал. Не знаю, чего он там выслушал, но вдруг как дерганётся от двери. А морда вся перекривлена, испугался, как белка. И на тую наткнулся. Прямо харей! И всю харю себе расцарапал.

Девчонки захихикали.

— На туе ещё с Нового года игрушки битые, так он в них прямо влез! Как заорёт! Ну, вообще всё…

Девчонка вдруг замолчала и стала глядеть куда-то в сторону столовки. И вторая тоже стала туда смотреть, будто они видели то, чего не видел я. Наверное, с минуту смотрели, потом продолжили болтать:

— Ну да, этот дурак волосатый… Рожу расцарапал и как рванёт по коридору. И на бидоны напоролся! Звону на весь этаж, все проснулись, высовываться стали, а этот дохляк в окно высигнул…

Дальше было уже неинтересно. К тому же дальше я знал, что там будет. Эти чучундры стали рассказывать, как во всём баторе возник переполох, все побежали в лес охотиться на нарушителей покоя, а они вдвоём остроумно спустились в кухню и сожрали большущую варёную курицу.

Я дохрустел стаканчиком и поковылял домой. Улица Советская радовала пустотой, как всегда в воскресенье. Я брёл домой, пинал жестяную банку, она подпрыгивала и в конце концов улетела в кусты.

На перекрёстке с Вокзальной мне навстречу вышел пацан. Не помню уж, знал я его или не знал, да никакой в этом разницы. Пацан такой расхлябанный, что я даже в сторону отодвинулся, чтобы он меня не зацепил.

Я оглянулся и посмотрел ему в спину. На футболке была изображена какая-то полусгнившая личность с вывалившимися глазами и вывороченными зубами, мертвечина. Ну, и надпись. «Убей мертвеца».

Так вот.

Иногда всё лежит на поверхности, а человек долго, упорно отказывается понимать, что ему надо делать. Человек бывает удивительно туп. Тупаком бывает, как эти баторки сказали.

Прямой дорогой я домой решил не ходить, решил погулять. Бродил по улицам и улочкам, даже на стадион заглянул. К дому подобрался почти в темноте, когда уже свет зажёгся. Хотел сразу к себе, однако услышал. Отец и мать сидели на крыльце, разговаривали. Видимо, давно уже разговаривали, здорово пахло табачищем.

— Как он?

— Нормально.

— Нормально?

— Конечно, нормально, — сказала мать. — Нормально.

Пополз дым. Курят. Теперь вместе курят. Они меня достанут, я тоже начну курить, буду как Вырвиглаз.

Они долго курили, висела пауза, так что я решил, что они, возможно, даже и ушли, но тут отец сказал:

— Я думаю, что так нельзя. Это как-то… Нехорошо.

— А что делать?! — нервно сказала мать. — Разве был выбор?

— Не знаю…

— Это самый безболезненный способ. Да и он вроде бы ничего, спокойно воспринял. С этим парнем подружился, гуляют вместе. Даже работают вместе.

Отец промолчал.

— Тебя когда выписывают?

— Не знаю. Лучше мне всё-таки сейчас немножко полежать, сама понимаешь. Потом уже выйду, когда всё успокоится.

— Хорошо. Ты поспрашивал?

Я услышал, как чиркает колёсико зажигалки.

— Я в больнице поспрашивал, — сказал отец, — трое согласились, но много дать не могут, рублей по пятьсот.

— Ну, это нормально. А когда дни рождения?

— В августе и в сентябре. С работы кадровик обещал список подготовить, я думаю, человек десять тоже согласятся. Народ у нас не бедный, клоун на день рождения ребёнка — это как в кино. А как вчера? Как День города?

— А, что День города, — с досадой сказала мать, — Шахов пришёл, говорит, давай повесели детишек. И двести рублей выдал.

— Двести? Да уж… Может, петушков наделать?

— Да у нас все бабки с петушками ходят! Этих петушков по колено. Вот если бы машину для сахарной ваты купить — это да! Я вчера видела такую. Эта машина не очень дорого вообще-то стоит… А я могла бы продавать вату на мультяшных сеансах и в субботу и воскресенье на базаре…

— У нас нет денег, — раздражённо сказал отец, — ты же прекрасно знаешь. Какая ещё сахарная машина? Нет, надо подождать… нужен ещё хотя бы год, через год мы можем…

— Ладно, ладно, — перебила его мать, — не продолжай, всё понятно. Нет так нет. Знаешь, а мне надоело всё это. Очень.

— Придётся потерпеть.

И снова пауза.

— Ничего, — сказал отец. — Сенька у нас расторопный. Подрастёт, откроет похоронную контору «Слащёв и Ко». А это такой бизнес, который актуален всегда. Поможет старикам родителям. А ты, мать, купишь себе сапоги.

Отец рассмеялся.

Ну да, подумал я. Сенька. Сенька им поможет. Сахарную вату. Сахарную вату в гробу. Гроб в сахарной вате. Всё в сахарной вате, а сбоку цветочки.

Сенька им поможет.

— Пишет? — спросил отец.

— Вроде пишет.

И что ты по этому поводу думаешь?

Я осторожно выглянул.

Отец не курил, он ел хлеб. Прямо целую буханку. Держал её в кулаке, откусывал, уже до половины съел. Он так может две съесть, без масла и без чая.

— Думаю, что ничего плохого в этом нет. Я тоже сочиняла. Помнишь?

— Ну да. Повесть про сопротивление в концлагере. Помню, ты даже куда-то её посылала…

Отец снял горелую корку, отправит её теперь на квас.

— В «Пионерскую правду», — сказала мать.

Они вместе рассмеялись. Забавно. Оказывается, мать писала повести про концлагерь и посылала их в «Пионерскую правду». Значит, у меня это семейное.

— Ты не читала? Ну, что он там корябает?

— Нет, — ответила мать.

— Жаль… Он что, хочет писателем стать?

Мать хихикнула. Я спрятался.

— Нет. Всё гораздо проще. И сложней.

— Да?

— Катя Родионова, — мать сделала паузу, интересно бы посмотреть, что она в этой паузе делала, рожи, что ли, корчила? — Катя Родионова как-то сказала, что хочет выйти замуж за писателя. Она сказала, что писатели — самые интересные люди на свете.

Они опять засмеялись. А потом отец сказал, что девчонки начитаются «Мастера и Маргариты» и начинают воображать разное, я уже плохо расслышал, что он там ещё говорил, я уже ушёл.

Три года назад у меня была одна привычка. Я любил ковыряться в зубах, размазывать наковырянное по пальцам, а потом нюхать. И застали меня за этим делом. Мать. Вроде как и стыдно, но, с другой стороны, ничего уж особо страшного, у многих привычки гораздо страшнее, взять того же Вырвиглаза. Но противно было очень. От самого процесса застукивания. И с тех пор в зубах я не ковырялся.

Я вернулся к себе, достал тетрадку. Сначала изорвать хотел, но потом подумал, что это по-девчачьи слишком. А если жечь, то как-то театрально получается, так одни поэтишки драные поступают — жгут, вены вскрывают при большом стечении народа, с моста вроде как бросаются, а потом уступают уговорам. Надо какой-то мужской способ применить. И как можно скорей, а то передумаю.

Я взял тетрадь, сунул её в жестяную коробку, туда же сунул старую ржавую «ижачную» ось. Перемотал изолентой.

До колодца было тридцать метров, я снял крышку, разогнал водомерок, опустил коробку в воду. Она немного продержалась, потом всё. Без бульканья, без всякой суеты дурацкой.

Всё.

Почувствуй себя немножко Герасимом. Возвратился в свой дом. Холодно. Немного посидел в темноте, кровь стучала в ушах.

Темно. Уже совсем темно. Из окон по улице пробивается синий свет. Похитители мозгов прилетели. У Соловьёвых скандал, делят велосипед, даже мне слышно.

Я выбрался наружу. Дорога какая-то твёрдая, раньше я этого не замечал. Мне показалось, что она даже твёрже асфальта.

По рукам струились пупырышки, я не выдержал и побежал.

Над музеем горел фонарь. Хороший, галогеновый фонарь, энергии мало, свету много. Шлагбаум закрыт, я подлез. Над информационным стендом тоже лампочка. Своя, особая, маленькая.

В экспедицию записалось шестнадцать человек. Сбоку болталась ручка на верёвочке. Озеров — человек уважаемый, даже ручку у него никто не спёр. Я взял ручку и вписал.

Никита Слащёв.

Денис Чеков.

Глава 23. Блестящие ботинки

Я плохо спал. Мне снилось, что я в поезде. Лежу на верхней полке в купе, а вокруг какие-то штуки, одновременно круглые и квадратные. Я пытался с полки выбраться, но не получалось, эти кругло-квадратные вертелись вокруг и мешали. Но я всё равно пытался.

До утра.

Проснулся с трудом. И долго не мог понять, где нахожусь, проснулся или ещё нет, даже пытался нащупать эту бесформенную квадратно-круглую дрянь. Но нащупал только спинку кровати.

Очень хотелось пить. Поискал вокруг. Ничего.

Я плохо спал уже целую неделю. И плохо ел. И дышал плохо. Мне хотелось достать тетрадь и что-нибудь написать, но тетради не было.

Во вторник у меня вообще температура поднялась, так что мне пришлось даже пить водку с мёдом. На следующий день температура прошла, и я продолжал работать, а после работы готовился к экспедиции. Упырь тоже готовился, а в четверг мы вместе сходили на базар и по магазинам. Я не прикупил ничего, у меня для экспедиции всё было готово, мы раньше часто ходили в поход. А Упырь экипировался, взял тушёнку в железных банках, взял компас, ещё какую-то ерунду, не помню.

Потом мы двинулись, разумеется, ко мне, и Упырь долго рассказывал, как он ходил в походы до этого и как вчера он заглянул на геологический сайт и изучил особенности провалов в других областях, провалы эти — очень интересные объекты…

А в субботу я проснулся с трудом.

Рюкзак собран. Ещё с вечера. Старые кроссовки готовы. Всё готово. Мне было страшно. Я отправился в большой дом.

Мать жарила яичницу. Я сказал:

— Доброе утро.

— Доброе… — кивнула мать. — Какой-то бред на самом-то деле…

Я молчал. Напряжён был в последнее время я.

Мать потрясла газетой, шуганула муху.

— Чёрт-те что, — снова сказала. — Докатились. Ограбили краеведческий музей! Во что превращается город?

— Музей? — спросил я.

— Музей, музей. Вот почитай.

Мать кинула мне газету. На первой полосе и большими буквами. В духе таблоидов. «Ночь мёртвой собаки».

Но статьёй это трудно было назвать, скорее большая заметка. В заметке рассказывалось, что городская общественность возмущена дерзким ограблением центра городской культуры. Вчерашняя ночь ознаменовалась проникновением в краеведческий музей и похищением нескольких ценных экспонатов. Пресс-секретарь районного УВД сообщает, что кража, безусловно, имела заказной характер — злоумышленники знали, за чем шли. Похищено несколько мелких артефактов, но главной целью преступников стало недавно приобретённое музеем чучело собаки редкой породы. Отрабатывается версия, что кража связана с предпринимательской деятельностью известного городского бизнесмена Н. И. Озерова, который в ближайшее время собирается баллотироваться в депутаты областной думы.

— И какому дураку понадобилось чучело собаки? — спросила мать.

— И не говори, — согласился я. — Только дураку может такая дрянь понадобиться. Полному идиоту.

Я представил, как счастливый Сенька под покровом ночи тащится через город, нагруженный чучелом ньюфаундленда. Обливается потом, глаза горят, руки трясутся, в сердце предвкушение обладания. Метеоритом.

И мне стало очень, очень смешно, давно я так не смеялся.

Какое смешное время наступило, а? Да уж. А чуть раньше мне было страшно. А теперь смешно. Жалко только. Жалко, что Сеньку не поймали.

— Ты чего смеёшься? — спросила мать.

— Смешно.

— Болтунью будешь?

— Что-то мне не хочется… Мы же в поход идём, не хочу в путь наедаться…

Она подошла ко мне и поцеловала в лоб.

Всё будет просто. Очень просто. Скорее всего, мне даже не придётся ничего делать, провалы — штука опасная. Каждый год кто-то туда проваливается, в МЧС даже есть специальный комплект оборудования — доставать провалившихся. А если корова исчезает или какая-нибудь мелочь вроде козы или собаки, то уж ясно, где искать. И хотя провалы огорожены колючкой, она давно сгнила, и все, кто хочет, спокойно туда пролазят. Да и территория слишком большая — всю не обмотаешь. Одно хорошо — далеко идти до провалов, почти полдня. И лес не прогулочный, а сплошной буреломник. Предыдущий мэр хотел к провалам прорубить более-менее проезжую дорогу, однако Озеров не разрешил, сказал, что тогда провалы утратят всю привлекательность. Провалы оставались дикими. Но всё равно в них кто-то да проваливался.

Они притягивают. Тянут, как говорит моя бабушка. Хочется к ним подойти и прыгнуть вниз. Не знаю, меня лично не тянуло.

А многих других тянет.

Всё.

Время. Одиннадцать часов. В двенадцать все желающие принять участие в экспедиции должны подойти к краеведческому музею. Ровно в полдень.

— Всё будет хорошо, — сказал я матери. — Просто замечательно.

Холодно. Вообще холодно, и на улице, и так. Хотя и одиннадцать часов уже. И темно как-то, и от Соловьёвых по улице полз сивушный запах — Соловьёв-старший завершал возгонку своих чудесных эликсиров, способствовавших язволечению. В апреле его уже штрафанули, но он упорствовал в своих заблуждениях.

Надо настучать.

Я пожелал себе всяческих удач и спустился до Любимова, до асфальта. За магазином привычно пристроился в переулке неугомонный гаишник Кочкин, ждал клиентов. В прошлом году он оштрафовал родного дядю, и это не легенда. На меня Кочкин внимания не обратил, чего-то он там колупал в радаре, наверное, доплеровский эффект отыскивал.

После Кочкина я свернул на Пионерскую, тут можно срезать через пустые дома метров пятьсот, главное, чтобы собак не встретилось. Собак не встретилось. И пьянь, несмотря на субботу, тоже не встретилась, спокойно добрался до музея.

Вокруг музея было полно народу, все сидели на лужайке и галдели будто специально, точно попросили их шуметь и всячески веселиться. Как стая клестов, однажды зимой видел их. И вообще не думал, что в очередную метеоритную экспедицию соберётся столько желающих, я вписался семнадцатым, а здесь уже до фига людишек собралось. Наверное, из-за того, что эту экспедицию организовывал Озеров. С Озеровым интересно. Он умный и богатый, отец говорит, что если снова вдруг случится революция, то Озерова убьют первым, если он вовремя в Канаду не удерёт.

Такие у нас не приживаются, сказал отец.

Много людишек — хорошо, как раз то, что нужно.

Озеров переписывал участников экспедиции, проверял снаряжение, раздавал советы. На шее у него болтался гигантских размеров свисток, выполненный в технике гжели, иногда он в этот свисток посвистывал — то ли от радости, то ли с целью взбодрения окрестностей.

Олигарх уездного разлива.

Рядом с планшеткой шагала Родионова. Вид у неё был важный и счастливый, одета по-туристски, свисток, правда, обычный, физкультурный. Катька тоже переписывала поголовье, тоже проверяла снаряжение и раздавала советы.

Остальные занимались кто чем. Большая часть жевала какие-то бутерброды, варёные яйца и редиску, чуть справа, возле дискового ларька, весьма удачно расположилась бабулька, она всегда семечками и петушками торговала, но как звать её, я не знал.

Упырь тоже жевал, я его сразу увидел. Наши все по большей части в камуфляже, а Упырь в чём-то таком оранжево-фиолетовом, этакая клякса в болоте. Он меня не увидел пока, к счастью.

А я расположился так, чтобы Катька наткнулась на меня. И она наткнулась.

— Фамилия? — спросила не глядя.

— Да ладно, Кать… — примирительно сказал я. — Чего ты?

— Ты как тут? Сам или на службе?

Катька кивнула в сторону Упыря.

— Слащёв, — сказал я.

— Что?

— Слащёв моя фамилия. Через «ё», пожалуйста, я в ёфикаторы вступил.

— Ёфикатор, блин… — Катька вписала меня в положенную графу и отправилась дальше.

— А снаряжение? — спросил я вдогонку. — Проверять не будешь?

— Сам проверяй, — даже не оборачиваясь.

Ну-ну. Пускай, пускай. Я лениво закинул за плечо рюкзак и направился к Упырю.

Упырь сидел на рюкзаке, пил кофе из пузатой металлической чашки. Грелся.

— Здорово, Денис. — Я устроился рядом. — Как настроение?

— Классное. — Упырь вскочил, засуетился, принялся доставать из рюкзака термос. — Отец тоже говорит, в походы надо ходить, в походах интересно. А мама кофе сделала особый, с корицей.

Упырь сунул мне под нос термос, корицей не пахло.

— Я ещё взял такие специальные пакеты…

Упырь достал из рюкзака запаянный в фольгу пакет.

— Это папка из Америки привёз, — пояснил он. — Паёк американских солдат. Съешь такой пакет — и целый день сыт. Один солдат несёт пакеты на пять дней…

— Отлично, — сказал я. — Прекрасная вещь. Будем как американские солдаты…

Я осторожно искал Катьку, она продолжала инспектировать туристов.

— Ещё папа настоящие ботинки привёз…

— Да-да… — рассеянно сказал я. — Блестящие ботинки — это чудесно…

— Какие блестящие? — не понял Упырь.

— При чём здесь блестящие? — теперь уже я не понял.

— Ты сказал «блестящие ботинки».

— Я?

Упырь уверенно кивнул.

Как, однако… Я отвернулся и осторожно, чтобы никто не заметил, приложил ко лбу ладонь. Ничего не почувствовал. Конечно, ничего не почувствуешь — температура, она ведь везде.

А может, и нет её.

— Солнце напекло, — сказал я. — Слушай, Денис, ты тут постой немного, а я похожу…

Однажды я упал в обморок. Без всяких на то причин. Шёл по улице, затем меня вдруг повело в сторону, я ухватился за рябину, но никакие ухвачивания мне не помогли, я очнулся уже на травке.

Голову втягивало куда-то в шею, в глазах скрипел песок, я сел, и меня чуть не стошнило.

Сейчас я чувствовал примерно то же, и надо было срочно сбить это состояние. Выкинуть его из головы. Ведь если начнёшь думать про то, что ты сейчас упадёшь в обморок, то обязательно в него и упадёшь. Поэтому надо было срочно отвлечься, что-то сделать. Я огляделся, направился к старушке, прикупил семечек, а затем ещё и леденцов на палочке, их уже не знаю зачем. Никогда не летал на самолёте, но там, кажется, леденцы выдают, чтобы уши не закладывало, может, мне сейчас тоже поможет.

Упырь от меня не отстал и тоже набрал леденцов, а семечек покупать не стал.

— Крупные семечки, — сказал он мне. — Такие семечки только в Турции есть, мне папа тоже привозил. А эти ботинки из Америки, тут такой каблук специальный, он пружинит при ходьбе, как раз идти на долгие расстояния очень удобно…

Голова втягивалась в плечи.

— Очень удобно, — бубнил Упырь, — я однажды тоже в такой же поход ходил, и мне очень помогло, если хочешь, я скажу, и папа тебе тоже привезёт, они очень удобные…

— Очень удобные, — согласно кивал я, — чрезвычайно удобные…

Что он пристал ко мне со своими ботинками? Что же так голова-то болтается… Нет, надо было на эту неделю отгулы брать.

Я развернул петушок, но он оказался не кислый, а сладкий, и от жжёного сахара замутило сильнее.

— Что это с тобой? — заметил Упырь. — Что-то ты нехорошо выглядишь…

— Солнце напекло, я же говорю…

— У меня есть таблетки от укачивания…

Упырь полез в карманы, и я ужаснулся, что сейчас он будет нудно искать аптечку и рассказывать, что вот эти таблетки его папа привёз из Египта, а вот эти пастилки — из Словении, прямо с завода. К счастью, Озеров свистнул в свисток — и Упырь остановился.

— Стройся! — крикнул Озеров. — Инструктаж!

— Инструктаж, — сказал я. — Послушаем…

Народ засуетился, и очень скоро мы выстроились неровным полукругом, в центре устроился Озеров и стал бить оловянной ложкой в оловянную миску. Когда все успокоились, Озеров сказал:

— Несколько слов касательно…

Касательно экспедиции. Озеров очертил маршрут, рассказал, как и куда и правила поведения в лесу: пива не пить, табак не курить, во всём слушаться его, иначе легко утонуть в болоте, быть задранным медведем или наткнуться на сук. Ну и так далее, и так далее, и так далее.

Я не очень слушал, мне хотелось пить, и внутри что-то дрожало. Упырь, наоборот, даже уши от внимания расправил.

— Наша задача проста, — закончил Озеров через несколько минут. — Мы должны хорошо погулять, хорошо отдохнуть, набраться хорошего настроения.

Он подождал, пока по полукругу пойдёт недоуменный ропот, и закончил уже окончательно:

— Ну и, разумеется, найти метеорит. У нас есть миноискатели, карты и целая куча энтузиазма!

Народ засвистел, заулюлюкал, некоторые даже в ладоши захлопали, проявили тот самый энтузиазм. Назойливо запиликал телефон, Озеров вытащил трубку, начался разговор, посвящённый двум тоннам говядины, акцизам на табак, рисовой крупе и рису в расфасовке. Мы все стояли вокруг и терпеливо ждали. Озеров закончил переговоры, демонстративно отключил трубку.

— Вопросы есть? — Озеров оглядел народ.

Вопросов не было, все и так всё знали.

Я ткнул Упыря локтем.

— Есть. — Он проснулся и выступил вперёд. — Я хотел насчёт провалов спросить. Мы к провалам… не пойдём?

— К провалам мы не пойдём ни в коем случае, — громко объявил Озеров. — Провалы чрезвычайно опасны, и без специального оборудования туда нельзя. Хотя мы будем на Филькином ключе, а это достаточно близко. Но к провалам мы даже не приблизимся.

— А то ещё провалимся, — пошутил кто-то, и все засмеялись.

— Совершенно верно, — серьёзно сказал Озеров. — Наш поход рассчитан на два дня, и я настоятельно всех прошу не разбегаться по лесу, держаться кучно! Лес — это не игрушки!

— В нём кукуют кукушки! — выкрикнул юморист, и все уже заржали.

И Озеров тоже заржал. А затем снова просвистел в свисток и крикнул:

— А теперь — вперёд!

Городок у нас маленький, я уже говорил это тысячу раз. Встань возле главпочтамта, иди в любую сторону, через двадцать минут будешь в лесу. Ну, максимум через полчаса. В грибной год грибы растут везде, даже на Советской. Благодать. Так что с походами — никаких проблем.

Вообще.

Мы выстроились в неровную колонну и весело потопали в сторону Риковского моста, бодро погромыхивая туристической посудой, побулькивая запасённым какао. Упырь устремился в первые ряды, но я остановил:

— Будем последними.

— Почему?

— Меньше народу — больше кислороду. И это… Я с Катькой поцапался немного, сам понимаешь… Ну, да ты, наверное, в курсе… Так что пока не стоит глаза ей мозолить, лучше чуть подотстать слегка.

— Конечно-конечно, — закивал Упырь, оценив мою откровенность. — Конечно, так лучше.

— К тому же последними идти легче. Первые пробивают воздух, за ними создаётся разряжённая зона, затрачивается меньше электричества.

— Какого электричества?

— Душевного. Правда, есть риск попасть в зону душевной турбулентности, но наш пилот крепко держит курс.

Я кивнул на Озерова.

— Прикалываешься…

— Я совершенно серьезён, — сказал я. — Идём последними.

Возле Риковского моста Озеров остановился и прочитал лекцию про мост. Когда построен, для чего построен, сколько самоубийц с него утопилось, ну и в том же духе. Если так и дальше будет, если Озеров будет про каждую осину читать лекцию, мы до метеорита никогда не доберёмся вообще.

После моста мы свернули направо, прошлёпали немного вдоль берега, а потом начался уже и лес. В этой стороне от города хорошие леса: лесопильщики не добрались.

Озеров держался в середине колонны. Он насвистывал какую-то песенку, потом предложил и народу что-нибудь спеть, для придания бодрости. И сам сразу затянул: «Как на Чёрный ерик, как на Чёрный ерик выгнали казаки…» — ну и так далее. Про десять тысяч лошадей. И все дружно и как-то бешено подхватили. Мне петь совсем не хотелось, но выпадать из строя нельзя было, я тоже затянул про братцев и лихого атамана.

Упырь подпевал. Любо, братцы, любо.

Через два часа похода Озеров объявил привал. Народ раскидался под соснами, мы с Упырём расположились под одинокой ёлкой. Озеров бодро бродил вокруг, пересчитывал контингент. Нас тоже пересчитал. На Упыре задержался чуть дольше, — возможно, узнал. Это даже лучше.

— Гонит Озеров. — Я сорвал еловый хвостик, стал жевать. — Гонит.

— Почему?

— Не хочет никого к провалам подпускать. В прошлом году туда хотели провести дорогу, но Озеров не разрешил. Почему? Потому что там на самом деле что-то есть. В провалах.

— И что там есть?

Я промолчал, пожал плечами.

— Я опять в Интернете смотрел, — сказал Упырь, — про провалы. Там ещё в девятнадцатом веке что-то странное происходило…

— А ты что думал, — я выплюнул зелёную жвачку, — наш город вообще необычное место. И всё время что-то происходит. Загадочное такое… Вот мы возле музея собирались сегодня. А в музее окно разбито — видал?

— Ну да, — кивнул Упырь, — видал. И в газете писали. Ограбление случилось…

— Ограбление! — плюнул я. — Да ты сам подумай — кто в нашем городе осмелится грабить Озерова? Никто. Дураков нет. К тому же грабить его любимый музей… Чревато для жизни. Кто мог украсть у Озерова, кроме самого Озерова?

— Так он что, сам у себя украл? — удивился Упырь.

— А почему бы и нет? Главное — создать дымовую завесу, чтобы всё непонятно было, чтобы вокруг суета, беготня. Экспедиция, кража из музея, никто не врубается… И между прочим, украдена была не фигня какая, не прялка антикварная. Ты знаешь, что спёрли?

— Ну, знаю. Чучело. Той собаки.

— «Той собаки…» — передразнил я. — Это не какая-то «та собака», это…

Я остановился, и мы отстали ещё немного.

— Это собака самого Секацкого, — шёпотом сказал я. — Только то никто не знает. Мне Катька проболталась, Озеров собаку в провале каком-то нашёл, она там замумифицированно лежала. Но это не просто собака Секацкого.

Я сделал уже совсем конспиративное лицо.

— У неё есть ошейник, — сказал я. — Но это не простой ошейник, это ошейник с картой. В нём тайник, а в тайнике карта. С точным местоположением метеорита. Вот мы сейчас идём в экспедицию — искать вроде как метеорит. А тем временем дружбаны Озерова собираются исследовать провалы! Всё подготовлено! Альпинистское снаряжение, акваланги, всё, что надо…

— Это ты точно знаешь? — насторожился Упырь.

— Нет, не точно, конечно, это же всё тайна. Но всё на это похоже. Всё сходится. Ты думаешь, что этот звонок про крупу и говядину — это просто звонок?

— Да…

— Не исключено, что это знак. Он так подал знак своим, что мы вышли. И что скоро можно будет выдвигаться в сторону провалов. А кража — это прикрытие, чтобы все думали, что это кто-то другой затеял…

По-моему, я гнал уже совсем. Даже сам запутался в этих хитросплетениях. Но Упырь ничего не заметил. Он думал о чём-то. Думал, хмурил бледный лоб, тёр его ладонью.

— Я, конечно, могу позвонить папе, — сказал он, — но он сейчас очень занят, они чего-то там восстанавливают…

Я почувствовал мороз. По шее, очень неприятно, будто мелкие иголочки. Нехороший такой мороз.

Озеров добыл откуда-то гитару и опять принялся петь, теперь только в музыкальном сопровождении. Снова про братцев казаков.

Я украдкой поглядел на Катьку. Она не пела, сохраняла серьёзность. И явно на меня дулась. Я стал изо всех сил не обращать на неё внимания, и она, конечно, не утерпела. Терпеливым вообще быть нелегко.

— Ну и как? — спросила злобно.

— Что как?

— Выбрал, куда поступать будешь?

— А, ты всё об этом… — спокойно улыбнулся я. — Да, выбрал.

— Это хорошо. Хорошо, когда человек знает, что хочет.

И, фыркнув, убежала. Я подмигнул Упырю. Упырь кивнул.

— Подъём! — засвистел Озеров. — Поспешим! Время не ждёт!

Все с лязгом поднялись, выстроились в колонну. Время не ждёт.

Следующие полчаса мы бодро шагали по лесной тропинке. Иногда Озеров свистел в свисток и устраивал что-нибудь. Например, орал:

— В ногу все на раз-два-три!

Мы начинали шагать в ногу, и с сосен осыпались шишки, иголки и кора. Это было смешно. Хорошо хоть клещи в наших местах не водились. В больших количествах.

Или загадки. Озеров знал целую кучу совершенно оригинальных загадок, я раньше таких даже не слышал. И большую часть этих загадок разгадал, конечно же, Упырь. Умненький попался. Такой умный, что даже рядом стоять было тяжело, я ни одну не разгадал. Ну, один раз я был на правильном пути.

Пару загадок Катька разгадала, весело. Левой-правой, левой-правой, топ-топ-топ.

— Подтянуться! — принялся звать Озеров. — Подтянуться! Почти пришли!

Тропа расширилась, стала похожа на дорогу и начала подниматься к узкоколейке. Народ заулюлюкал и побежал, мы с Упырём не спешили и подтянулись к узкоколейке последними.

— Дорога, — улыбнулся Упырь. — Узкоколейка…

Я бы не назвал это узкоколейкой. Это была скорее какая-то кривоколейка. Все рельсы были ломаные и какие-то вывернутые, чуть ли не в спирали закрученные. Но блестели — движение, значит, продолжалось.

Озеров встал на рельс.

— Внимание, полезная информация! — Озеров дунул в свисток. — Эту узкоколейку построили в тысяча девятьсот двадцать девятом году, она ведёт к месторождению глины, там раньше был керамический заводик и посёлок. Два года назад мы этот заводик возродили, так что теперь там делают коллекционную посуду и даже фарфор. Ну и посёлок тоже поднимается. Раз в неделю туда ходит поезд. До него…

Озеров поглядел на часы:

— До него, собственно, уже совсем ничего, поезд уже запаздывает… Придётся отрезать машинисту мизинец.

Озеров рассмеялся, и мы все тоже рассмеялись.

— А нет, — он указал на рельсы, — придётся мизинец оставить, жаль, жаль, рельсы звенят, зовут нас в дорогу…

Ничего рельсы не звенели, тут всё было по-другому, с узкоколейной спецификой. Сначала рельсы начали подрагивать, потом продольно шевелиться, как вытянутые в бесконечность змеи, потом задёргались. А когда до транспорта осталось совсем немного, они начали корчиться. Именно корчиться. Это было неприятное зрелище — рельсы были совсем как живые. Противно. Я заметил, что многие тоже отвернулись.

— Всем по сторонам! — объявил громогласно Озеров. — Мотовоз опасен для жизни!

Из-за поворота показался вагон. Пожалуй, когда-то давно, лет сорок назад, это именовалось гордым именем «мотрисса», сейчас же от мотриссы ничего не осталось. Ржавая посудина со следами свежей сварки и пятнами мазута по бортам. За штурвалом сидел толсторожий мужик в зелёной футболке, мужик точно спрыгнул с плаката про происки зелёного змия.

Успешные происки.

Я на всякий случай отступил подальше, Вырвиглаз рассказывал, что как-то раз, кажется после Нового года, этот толсторожий сбил оленя. Мне не хотелось, чтобы он меня сбил сейчас.

Вагон снизил скорость, затем вообще остановился. Двери не открылись, их просто не было. Народ бойко устремился занимать места, Озеров подбадривал, рекомендовал располагаться равномерно во избежание возникновения нежелательных дифферентов.

Упырь тоже рванул к мотриссе, но я его остановил.

— Обратно не спеши. Последним зайдёшь, первым выйдешь — золотое учкудукское правило.

Мы устроились на задних, самых трясучих местах, поручней не нашлось, и мы схватились за спинки сидений. Остальные тоже держались, словно мы все собирались прокатиться не на старой мотодрезине, а на истребителе или на американских горках.

— Все готовы? — осведомился Озеров. — Тогда вперёд! Эй, капитан, трогай!

Капитан прохрюкал что-то на языке пещерных людей, схватился за рычаги, где-то в районе носа загудело, где-то под полом громко хрустнуло, колесница смерти сдвинулась с места.

Поездка получилась весёленькая. Тряска, лязг, рёв, «любо, братцы, любо…», ну и всё по списку. В пути нам были предложены закуски и напитки: шоколадные батончики с орехами и изюмом, буржуинская газировка. От щедрот среднего и малого бизнеса. Все были довольны. А вечером Озеров обещал устроить большой костёр, настоящую кашу и охоту на раков в ручье. Все были в восторге. А Упырь принялся шептать мне, что он пробовал лангустов, омаров, гигантских креветок и тигровых креветок и какого-то совсем диковинного морского паука, а раков не пробовал, но слышал, что их надо варить обязательно с укропом, рак — это закуска патриота.

Что-то он нервничал. И поглядывал на Катьку. Как бы невзначай — типа хотел завязать шнурки, а тут взгляд упал. Но Катька на него никакого внимания не обращала, она была занята обсуждением маршрута с Озеровым. Я смотрел в окно, ничего интересного.

Тряслись мы почти час. Остановились.

— На выход! — принялся командовать Озеров. — Стройся! На первый-второй рассчитайсь!

Мы выползли на волю. Меня слегка покачивало, Упырь вообще за вагон держался.

— Прибыли! Отдыхайте, разминайте кости. Потом разгружайтесь. После обеда сходим к Филькину ручью, затем ночёвка. Кроме того, вы можете воспользоваться прекрасной возможностью: я имею в виду, мальчики — направо, девочки — налево! Только подальше!

Озеров рассмеялся.

Мне направо не хотелось, я уселся на насыпь, стал щёлкать семечки.

Катька руководила. У какого-то паренька, я его не знал совсем, разошёлся по дну рюкзак, он зашивал его, а Катька стояла рядом и поучала. Озеров тоже что-то объяснял собравшимся вокруг него ребятам. Упырь бродил кругами, поглядывал то на меня, то на Катьку, то в лес. Побродив так пару минут, уселся рядом со мной.

— Чего ты к ней не подходишь? — осторожно спросил он.

— А, — беспечно отмахнулся я, — надоела… Всё равно ничего не получается. У неё запросы, сам знаешь. Ей герой нужен, а я вообще в метеорит не верю.

— Так ты что, больше не хочешь с ней дружить?

— Нет, наверное, — я мрачно поглядел на дрезину. — Не знаю…

— Зря, — с сочувствием сказал Упырь. — Зря…

— А… — Я махнул рукой. — Пускай…

Опять засвистел Озеров. Что он всё время свистит, разговаривать, что ли, совсем разучился?

Озеров собирал всех в круг. Ага, понятно, сейчас обрушится очередная лекция.

Так оно и оказалось. Озеров дождался подобающей тишины и поведал:

— Сейчас я расскажу вам про наши замечательные провалы. Итак. Провалы — это уникальные природные образования, представляющие собой типичные карстовые разломы. Многие считают, что в провалах заключён ключ к разгадке тайны метеорита. Многие считают, что в провалах лежит даже сам метеорит. Это не так. В провалы было организовано уже несколько экспедиций, и знаете, какая самая интересная находка?

— Какая? — спросили туристы.

— «Запорожец». Старый «запорожец». Так что в провалах нет совершенно ничего интересного… Кстати, что такое карст? Кто знает?

— Я! — крикнула Катька. — Я знаю. Карст — это результат вымывания известковых пород водой. Это подземные пещеры, подземные реки, выходы на поверхность, колодцы…

— Вот именно, спасибо, — остановил Катьку Озеров. — Так вот, провалы — это как раз всё, что перечислила наша Катерина. Это довольно опасное место даже для профессионалов, а без специального оборудования туда вообще нечего соваться. Тут кто-то спрашивал сегодня про провалы, так я хочу сказать, что к ним мы не пойдём. К тому же должен вам сказать, что совсем недавно возле одного из разломов было обнаружено капище…

— Чего? — не расслышал Упырь.

— Капище, — повторил я.

— Поэтому туда ходить не следует. Наш музей сейчас подал заявку на открытие полевых исследований, так что в следующем году мы, возможно, сможем это всё разобрать. Конечно, нужна подготовка. Поэтому приглашаю всех в наш кружок.

— А курганы? — спросил кто-то. — Скифские которые?

— На курганы мы, безусловно, едем, — ответил Озеров. — Состав группы утверждён, это ребята из краеведческого кружка.

— Я тоже, наверное, поеду, — шепнул мне Упырь. — У меня допуск есть.

Я промолчал.

Археологи, блин…

— Ещё о провалах, — сказал Озеров. — Провалы стали объектом мифотворчества. Что про них только не выдумывают, я не буду вдаваться в подробности. Повторюсь, существует упорное заблуждение, что будто бы именно в одном из провалов и лежит метеорит. Это миф, не более. Человек, который, предположительно, знал, где упал метеорит, — я имею в виду, разумеется, Секацкого, — так вот, Секацкий ни разу не упоминает в своих записках о провалах…

— Ловко гнёт, — прошептал я Упырю. — Секацкий ни разу не упоминает… Да он специально, может, не упоминает. Может, он как раз не хотел, чтобы в провалах искали. Я, конечно, в метеорит не верю, но мне лично кажется, что Секацкий не очень желал, чтобы этот метеорит нашли.

— Почему?

— Как почему? Если бы он нашёл метеорит, его бы немного попомнили, а потом забыли бы. А так его уже несколько поколений помнят, так он живее всех живых. Понятно? Не, Секацкий не дурак.

— Так что провалы — это всего лишь провалы, — закончил Озеров. — И я всем, повторяю, всем категорически не рекомендую к провалам соваться. Понятно?

«Понятно» Озеров сказал в этакой бандюганской манере, разве что пальцы не загнул.

— Понятно! — дружно ответил народ.

— Вот и хорошо. Здесь мы устроим привал. Расставляйте палатки! Те, у кого нет своих палаток, могут получить в дрезине. Потом будем разжигать костры…

Народ кинулся устраиваться.

У нас своя палатка была. В смысле у Упыря. Какая-то непростая — шедевр финского палаткостроения, одним словом. Я хотел помочь, но Упырь сказал, что он сам разберётся. Во-первых, у него есть инструкция, во-вторых, ему интересно.

Тем лучше.

Я вернулся к линии. Встал на рельсу, повернулся спиной к западу. Загадал: если дойду до ста шагов — всё получится. Рельс был тёплый, кривой и узкий. Маслянистый ещё. Я шагал, покачивась, как балерина на проволоке. Некоторое время у меня получалось, но долго я, конечно, не удержался. Соскочил на пятьдесят седьмом шаге.

Всё равно всё получится. Я упрямо прошёл сто шагов. Потом ещё сто. Потом решил прогуляться ещё немного. Сходил, наверное, на полкилометра, захотелось побыть одному.

Побыл. Посидел на рельсе, птичек послушал, они душевно так пели. Чёрной смородиной подышал — вдоль линии над канавами растекались душистые заросли. Наломал молоденьких веточек, к чаю. Вернулся.

К Катьке. Надо было подойти, холст требовал последнего штриха.

Она разглядывала что-то по карте.

Я улыбнулся.

— Что надобно? — спросила неприветливо. — Мозоль натёр? Пластырь нужен?

— Не, не нужен. Вы на самом деле на провалы не собираетесь?

— Не собираемся. Мы же не дураки. А тебе-то что?

Катька сощурилась.

— Да нет, ничего, я-то во всю эту байду провальную не верю. Денис просто интересуется…

Я кивнул в сторону Упыря. На всякий. Вдруг она забыла, кто такой Денис.

— Я знаю, он к нам подходил.

— Про провалы спрашивал? — как бы невзначай осведомился я.

Катька не ответила.

— Чего-то он как-то… — я покрутил пальцами в районе головы. — Ладно, проехали.

— Что проехали?

— Да ничего. Просто. Ты как думаешь, найдём метеорит?

Катька фыркнула.

— Ладно, — сказал я. — Пойду. Может, в субботу в кино сходим?

— Ыгу, — загадочно ответила Катька. — Вали отсюда.

Упырь ковырялся с бечёвками, стержнями и колышками. Палатку надо было поставить правильно. На самом краю. Специально.

— Подальше от этой дуры, — объяснил я ему.

Упырь понимающе кивал. Только с палаткой у него дело совсем не ладилось, заплёлся в шнурах. Ну, короче, дело не покатило, пришлось мне на помощь ему спешить.

Мы установили палатку рядом с сосной, затем Озеров опять всех созвал, и они рванули на Филькин ручей ловить раков.

А я нет, не хотелось мне, дежурил по лагерю.

Вернулись все уже ближе к сумеркам, раков не добыли, но довольные — о-го-го. Упырь тоже доволен.

Я развёл костёр, подвесил котелок с водой, накрошил в него смородиновых веток. Мы сидели и пили чай. Упырь был каким-то напряжённым, то и дело обжигался, а потом стал замачивать в кружке тульский пряник. А потом ещё умотал куда-то, к другим кострам, и неожиданно вернулся с гитарой.

Я раньше на гитару ходил, — сообщил он. — Ну, на классическую, конечно, но тот, кто освоил классическую гитару, тот после хоть на балалайке сыграет. Я много песен знаю…

Упырь подстроил гитару и принялся бренчать.

Это был всему миру известный рокерский репертуар, и про дурачка было, и про «всё идёт по плану», и про пачку сигарет, и про «милая моя, солнышко лесное» — всё, что надо. С костром всё что угодно покатит. Впрочем, и пел и играл Упырь хорошо, к нам даже подсели девчонки от соседних костров, штуки три. Слушали, смотрели на Упыря с восхищением. Девчонки всегда любят тех, кто на гитарах умеет.

Пел Упырь хорошо, но это уже ничего не решало.

— Давай спать, Денис, — сказал я.

И в подтверждение зевнул громко, так, чтобы всему лесу стало понятно, что спать я хочу смертельно.

Девчонки стали ныть и уговаривать, тогда я сказал, что они могут делать всё, что им заблагорассудится, а я лично — спать. Я спать хочу.

Они ещё долго сидели. Упырь пел, девчонки хихикали. Долго. Я даже, кажется, уснул по-настоящему.

А потом случилось то, что должно было случиться.

Вообще-то я не верил. Не очень верил. Не до конца верил. Что всё получится так легко. Что всё вообще получится. А оно получилось. Упырь просунулся в палатку, долго сидел у входа.

Потом спросил:

— Никит, ты спишь?

Я не ответил. Упырь повторил:

— Никит, ты спишь?

— Ну что?

— А ты знаешь дорогу?

— Куда? — Я сделал вид, что не понял. — Куда ещё?

— Туда, на провалы?

— Ну как… У нас все её знают. Только тяжело, конечно… Тяжёлый маршрут.

Захотелось пить. Сильно. Ночь, а жарко. Хотя и не ночь уже, светает. Часа четыре, наверное.

Пора.

Глава 24. Лосиный лев

Мы продвигались на север. У меня был компас, мы следовали за синей стрелкой, за остриём.

К провалам.

Можно было и без компаса: уже час как начался голубой с красноватыми пятнами мох — верный признак того, что скоро. Из провалов расползалась какая-то минеральная дрянь, и из-за неё мох приобретал такой цвет. Те, кто поднимался над нашими лесами на вертолёте, говорили, что провалы сверху похожи на озеро, на аккуратную сиреневую кляксу.

На самом деле я никогда не был возле самих провалов. У нас вообще мало кто к ним ходил, в основном только врут разное, вот как Вырвиглаз, к примеру. А бывать тут мало кто бывал — и далеко, и место гиблое.

Мы шагали на север, мох трещал и стрелялся, а Упырь болтал и никак не мог заткнуться.

— …Но туда мы так и не попали в тот год. Мы давно вообще собирались съездить туда, и папа и мама. Доминиканская Республика — это вообще рай, я книгу про это читал. Там можно ничего не делать, только лежать под пальмой и лежать, и пляжи там такие — дикие. Можно кататься на гигантских черепахах, есть черепахи, которым по триста лет, и в глубине их панцирей живут маленькие крабы. Там делают кокосовое масло, а кокосовое молоко даже в умывальники наливают. Самое главное, взять побольше средств от комаров, там здоровенные комары и кусаются…

Иногда я оглядывался, так, на всякий случай. Озеров уже наверняка отправился за нами. Он понял, что мы удрали к провалам, просчитал всё и спешил за нами. Озеров быстро по лесу ходит, я думаю, он может даже бежать. Но у меня всё равно есть время. Часа четыре или три.

Упырь болтал.

— …Я даже стал изучать испанский язык. Ты слышал про дауншифтинг? Это такие люди, они разбогатели, а потом плюнули на всё и уехали в Доминикану. Они живут в таких хижинах, ловят рыбу и ничего не делают…

Сначала я долго не мог понять, что это с ним. Нет, он, конечно, не отличался молчаливостью и раньше, но теперь вообще будто прорвало его. Наверное, он чувствовал. Люди чувствуют такие вещи, и не только люди, животные тоже. И всё время на меня поглядывал.

— …Но у папы тогда не получилось ничего, его как раз повысили, и мы никуда не поехали. А мама поехала на курорт. А я уж и не поехал, мне надо было в школу идти. Слушай, а если вдруг папа узнает, что мы сбежали, как он разозлится! Надо будет ему сказать, что мы случайно заблудились. Давай скажем, что ночью мы услышали, как в нашу палатку кто-то лезет, испугались и убежали, а потом в лесу заблудились…

Я молчал. Я не мог почему-то с ним разговаривать. Мне было противно. И жарко, пот всё время набегал на глаза. И с языком происходило что-то ненормальное, он стал разбухать у основания, а может, это мне уже просто казалось.

— …И потом, у нас ничего не получилось. У нас почему-то всегда ничего не получалось. В другой раз мы собирались в Египет, на пирамиды смотреть, я целый год готовился, надо было научиться с трубкой дышать, и я дышал в ванной, даже хорошо научился, но потом мама уехала вдруг в Прагу…

Он болтал, мне даже казалось, что он забыл, что мы идём к провалам искать Секацкого, вёл себя так, будто мы на самом деле в походе. Знакомимся с достопримечательностями, собираем чагу разную, лопух сушим.

— …В Праге такие замки, там привидения везде живут…

Вдруг он остановился. Я тоже остановился. Упырь спросил:

— Слушай, Никит, а почему именно сейчас они решили к провалам пойти? Ведь и раньше можно было спокойно всё сделать, ведь правильно?

— Правильно, — согласился я. — Но, видишь ли, тут многое в одну точку сошлось. Во-первых, собаку с ошейником только недавно обнаружили, а значит, карта появилась совсем недавно. А во-вторых, ракеты.

— Ракеты? При чём здесь ракеты?

— Ты что, не помнишь, что Вырвиглаз про кладбище рассказывал?

— Нет…

— От этих пусков трясётся земля, — сказал я. — А от этой тряски наружу вываливается всё, что в земле находится. В Филисове даже кости носорога вывалились.

— Носорога?

— Ну да, волосатого. Или шерстистого, не знаю, как точно. Там берег реки обвалился, и наружу выступили кости. С провалами то же самое. Так что там могла тоже земля обвалиться, и всё, что под глиняными наносами было, оно и открылось. Метеорит мог запросто проявиться. Поэтому Озеров туда наверняка уже свою банду отправил. Ну или отправит скоро, и мы должны их опередить. Ты же не хочешь, чтобы метеорит достался Озерову?

— Он его в музей хочет поместить… — возразил Упырь.

— В музей! — усмехнулся я. — В Лондонский музей метеоритов! Продать за сто тысяч баксов он его хочет, вот что он хочет. А может, даже и дороже. Знаешь, сейчас метеориты в цену входят, из них такие украшения делают… А земля в последнее время тряслась, отчего там могло всё что угодно наружу вылезти. Даже метеорит. Ты думаешь, где собаку Секацкого нашли? Тут. Она вытряхнулась из земли… Короче, надо идти…

Где-то далеко-далеко завёлся дятел, тук-тук-тук, тупая дробь.

— Кукушка. — Упырь поглядел в небо. — Кукушка, кукушка, сколько мне лет осталось?

Не знаю, наверное, из-за температуры волосы у меня на голове поднялись от этих его слов. А этот дурак ещё и повторил:

— Кукушка, кукушка, сколько мне лет осталось?

Вральский дятел выстукивал дробь своим деревянным носом, стремился всей мордой к запрятанному в глубине мясистому короеду, щедро обещая Упырю десятки, даже сотни лет жизни.

— Классно, — сказал довольный Упырь, — кукушка мне много отсчитала!

Я не стал его разубеждать. Кукушка так кукушка. Хорошая примета.

— Надо идти, — повторил я.

— Ну да, пойдём…

Лес менялся. Он был уже как парк: редкие сосны, камни между ними, округлые, склизкие, лучше было на них не наступать.

Упырь снова остановился. Что ж он всё время так? Чувствует, что ли?

— Что? — спросил я. — Что ещё?

— Волк.

— Какой волк?

— Двухголовый… — совсем шёпотом сказал Упырь.

— Я хихикнул.

— Не, я, конечно, понимаю, что это всё чушь, но всё равно, как-то не так… Лес тут такой непривычный… Илья говорил, что тут какой-то дух…

— Какой ещё Илья? — не понял я.

— Ну, Илья, лысый который. Он говорил, что вообще дух тут всё охраняет…

Не будь похож на Вырвиглаза. Нет здесь ничего, просто дырки в земле. Пойдём.

Но мне самому стало не по себе, а может, это было просто от жара, скорее всего от жара. Я где-то слыхал, что люди, которые сильно болеют, у которых случается горячка, так вот, эти люди в какой-то момент своей болезни начинают ощущать, что кто-то рядом есть, хотя они в комнатах одни. Потом, уже выздоровев, они вспоминают это своё ощущение и рассказывают, что к ним приходил ангел. Или говорят, что смерть стояла у изголовья. Наверное, что-то подобное испытал и я.

Я понимал, что это температура, что это нервы, разыгравшееся воображение, я всё это понимал, но ощущение присутствия не отпускало.

— Нет тут никого, — сказал вдруг Упырь.

— Что? — не понял я.

— Нет никого.

— Ты тоже чувствуешь?

— Ага. Но нет никого. В лесу часто кажется, что кто-то за тобой смотрит. Это синдром джунглей. Нормально.

— Нормально…

— А чего ты тогда трясёшься? — спросил Упырь.

— Трясусь… Не знаю. Трясусь. Приболел, наверное.

— Он ещё про глаза рассказывал… — напомнил Упырь.

Тут я уж не выдержал и огляделся ещё раз. Никаких глаз вокруг не было, не надо нам никаких красных глаз… Почему, собственно, красных? Почему глаза должны быть красными? Лес как лес, светлый, но какой-то при этом мрачный. Или казалось мне это? Ощущение присутствия…

— Нет никаких глаз, — твёрдо сказал я. — Пойдём. Пойдём. Или уже передумал?

— Нет, не передумал. Просто…

Кто-то настойчиво и нетерпеливо смотрел мне в затылок, я обернулся рывком — и никого. Дерево. Деревья. Между ними какие-то тоненькие и худолистные рябинки в человеческий рост. Всё замерло, застыло.

— Что? — уже испуганно спросил Упырь.

— Ничего. Всё в порядке. Просто показалось… Что там Вырвиглаз говорил, петуха в жертву надо принести?

— Да, чёрного…

— Отлично.

Я принялся вытряхивать из карманов петушков, отлитых из чуть подгорелого сахара. Петушков оказалось много, я купил их и сам не заметил, сколько купил, они вываливались на мох.

— Петушки… Зачем…

— Какая разница? Чёрный петух, петушок? Это тоже в конце концов петух…

И я стал раскидывать леденцы в разные стороны. Глупо. Если бы я посмотрел на себя со стороны неделю назад, я бы, наверное, засмеялся. Суеверия, у нас тут полно суеверий…

И подумал бы, что я дурачок. Дурак.

Надо было собраться. Собраться. Я собрался. В домашней аптечке что-нибудь вчера… От чего только? Грипп, наверное, — простыл, нечего голову под колонку совать, теперь в ней какие-то черви… Лимон бы сожрать…

Заболели ноги. Вдруг. Неожиданно как-то. И сердце пошло, пошло, но я скрипнул зубами и загнал его вглубь, за рёбра.

И мы пошли дальше. Упырь молчал. Он замолчал, и теперь вместо его боботанья был только хруст мха, и я стал думать, что лучше бы он болтал.

Я на самом деле не бывал у провалов, хотя, если быть честным, добраться до них пробовал, как и большинство местных мальчишек. Ходил, да не дошёл. И не с Вырвиглазом это было, так, с одним типом, мы с ним дружили два лета. Сам он жил в Мурманске, а на каникулы приезжал к бабушке, она тогда ещё жила в доме, в котором живут Соловьёвы. Его звали Дима, он был наполовину слепой, с толстыми очками, возможно, из-за этого в нём жил неистребимый исследовательский дух. Дима, правда, считал, что в провалах обитают фашисты, засевшие тут ещё с войны, и в доказательство показывал вырезку из газеты «Краевые ведомости». В ней рассказывалась история про то, как во время войны над нашим городом по ошибке выбросился немецкий десант.

Из военных объектов у нас тогда были только тушёнковый завод и железнодорожный мост, за неимением лучшего немецкие десантники решили напасть на них. Но из области вызвали смершевцев, они быстро справились с фашистами, загнали их в лес и перебили по одному.

Это, кстати, правда, я потом узнал. Немецкие каски и оружие в краеведческом музее — остатки как раз той экспедиции. Но только мой приятель Дима считал, что их загнали к провалам и совсем не перестреляли, а наоборот — десантники разобрались со смершевцами и спустились в провалы, в тамошние подземные пещеры. Сейчас все эти фашисты уже давно померли, но оружие их так и осталось внизу, и его легко достать.

Дима хотел себе каску и пулемёт, а я хотел взять себе автомат. Зачем-то. Хотя мог прожить и без автомата. Мы пробирались к провалам, но не срослось, поскольку на полпути Димка встретил в одной из поперечных канав мотоциклетный двигатель без одного цилиндра, Димка загорелся этим двигателем, и мы до вечера тащили его домой, а когда этот двигатель увидела бабушка Димки, то разозлилась и велела нам тащить его обратно.

Больше мы к провалам не ходили. К тому же Димка решил строить полосу препятствий для тренировок на спецназовский манер.

Что-то я развспоминался, вспомнил этого Димку, зачем? Хорошо, что мы туда тогда не попали, провалы — опасная штука, это Озеров правильно сказал…

Мы приближались. Я начинал чувствовать усталость, продвигаться стало тяжелее — под мхом объявились округлые плоские камни, эти камни были будто масляные, и я часто оскальзывался. Упырь реже. Ещё бы — у него ведь суперкроссы, на каких-то, наверное, осьминожках или ещё чем. Подошва пружинит, облегчает хождение.

Но и Упырю было тоже нелегко — на носу болталась прозрачная капля, пот, Упырю жарко, Упырь устал.

А я и вообще… Руки болели, и колени стали болеть, будто кто-то насыпал в них песка, и было ещё верное доказательство того, что я был болен: когда я поворачивал голову, то чувствовал, как мозг на чуть-чуть, но отстаёт от черепа. Голова наполнилась жидкостью, и мозг болтался в ней независимо от остального. Поганое ощущение, самое поганое во всех болезнях. Значит, грипп. У меня всегда такой грипп, причём он возникает сам по себе, стоит мне хорошенько простыть или промокнуть, видимо, бациллы гриппа живут во мне, и стоит немного дать им волю, как они вырываются. А потом всё происходит стремительно: болезнь накидывается и жрёт, день или два дня я валяюсь, и вдруг резко, с испариной, отпускает.

И судя по уже начавшему отслаиваться мозгу, я был близок к пиковой форме. Это от нервов. Нервы расшатались, подтолкнули болезнь…

— Хочешь шоколадку? — спросил вдруг Упырь.

— Нет, — ответил я. — Не хочу, спасибо, что-то нет аппетита… Башка трещит. Надо придумать… придумать, что врать будем?

— То есть?

— То есть Озеров не дурак. Он уже наверняка понял, куда мы двинули. Так что скоро будет здесь. Надо ему сказать…

— Скажем, что заблудились.

— Не пойдёт. — Я отрицательно помотал головой, это было больно.

Упырь стоял, разинув рот, нижняя, похожая на U губа оттянулась ещё дальше. Гадость со мной, меня сопровождает гадость, ползёт за мной, цепляет липким щупальцем, почему…

Не пойдёт. Озеров не поверит, что мы заблудились, надо сказать ему… Ладно, потом подумаем, что сказать… А это что?

Только сейчас я увидел — совсем недалеко от нас, шагах в… не знаю, недалеко, виднелась широкая, метров в двадцать, конусообразная воронка. Такие бывают у муравьиных львов, только они в песке свои воронки раскапывают, а эта была во мху, тут, наверное, жил лосиный лев…

— Там лев, — указал пальцем я.

— Ты что? — Упырь потрогал меня за плечо. — Какой лев ещё…

— Муравьиный лев, очень похоже…

— На какого ещё льва? — Упырь принялся вглядываться мне в глаза. — Тут ещё львы, что ли…

— Проехали, — отмахнулся я. — Это я к тому, что форма такая, будто снизу кто-то тянет…

— Это что, и есть провал? — спросил Упырь.

— Да. Но это новый, ещё не успел как следует провалиться. Это как ловушка, сверху мох и земля, а под ними пустота, если наступить, то можно ухнуть. Идёт лось или медведь, проваливается, и получается дыра. Вообще-то тут везде камень, а на нём почва наросла и мох. А так — скалы. Настоящие провалы должны быть с каменистыми краями, настоящие провалы дальше. Рядом тут уже. Пойдём, пока не поздно…

— Озеров не будет ругаться, — сказал вдруг Упырь.

— Почему это?

— Я знаю.

Глаза его сузились. Ну да, Озеров же не дурак; конечно же, он знает, кто такой Упырь, чей он сынуля. Поэтому шибко ругаться не будет. Это правильно.

— Надо обойти. — Я указал на воронку. — Справа.

Мы стали обходить. Вообще, жутко было. Мне всё казалось, что вот-вот под ногами разверзнется пропасть и я полечу куда-то в вечную тьму… Во тьму. Никто не найдёт. Никогда.

— Может, вернёмся? — спросил Упырь.

— Почему?

— Не знаю… Как-то не по себе мне…

Я ему ничего не ответил. Я уже видел провал. Настоящий. Вернее, не видел, а как-то предчувствовал, что ли. Он был впереди. Какое-то неуловимое для глаза, но вполне ощутимое понижение, сдвиг в температуре воздуха, тишина вокруг. Была тишина. Сердце у меня стучало, и горло тоже стучало, будто кто-то сжимал шею горячей рукой. Мне даже стало страшно — а вдруг Упырь услышит меня, не мои шаги, а моё сердце, которое просто взбесилось.

— Тут уже рядом, — сказал я. — Зачем возвращаться?

— Да, действительно, — согласился Упырь. — Глупо… Такой путь проделать — и всё зря…

Упырь почесал лоб, подумал и сказал:

— Ерунда. Конечно же, ерунда, нервы. Пойдём.

Он улыбнулся и поёжился.

Провал должен был возникнуть неожиданно, говорили так. Почему многие падают в него — потому, что он прыгает, как зверь. И не успеваешь даже сделать шаг назад, голова кружится — и всё, полетел… Тьма.

Я сбросил рюкзак, надо подойти налегке, мало ли что, вдруг придётся побарахтаться. Скорее всего, мне не придётся ничего делать, скорее всего, его слизнёт с краю, говорят, так всегда случается, провал прыгает, от него не увернуться.

Я сбросил куртку.

Упырь шагал вперёд. Катился, как мячик. А потом остановился. И я тоже остановился, в нескольких метрах от него.

— Провал, — прошептал он. — Видишь?

Я видел.

— Настоящий, — подтвердил я. — Сделаем так…

Дыхание перехватило, я взял фляжку, отхлебнул, но проглотить воду не смог, выплюнул, левое плечо проткнул ледяной штырь, я болтался на нём, как муха, больно.

Огляделся. Справа был ещё один провал, недалеко. То, что надо, как раз.

Я вытер рукавом пот, рукав почти промок.

— Сделаем так, — сказал я, — будем обследовать их постепенно, один за другим. Но их тут много вообще-то, так что ты иди к этому, а я — к тому. Надо подойти как можно ближе и посмотреть вниз… Ты понял?

— Понял.

— Ну, тогда пойдём. Ты налево, я направо. Не спеши.

Скользких камней стало больше, мне казалось, что они блестят и пускают в меня солнечные зайчики. Мне бы сейчас поспать хорошенько, если бы я отоспался, то мне стало бы гораздо лучше, я знаю.

Я повернулся и направился к правому. Оглядывался, даже не оглядывался, а смотрел всё время на Упыря. Он немного постоял, потом пошагал в нужную сторону.

— Осторожнее! — посоветовал я. — Камни скользкие…

Упырь сделал несколько шагов, замер на секунду и двинулся тоже. Он не торопился, двигался как-то деревянно, как-то механически, будто робот. Остановился, опять остановился, ну что же такое, почему это всё никак не кончится!!!

Я рванул к нему. Собравшись, скопив в кулак всё, что ещё осталось. Бежал, запинался, упал, разодрав о камень руку. Упырь мялся, оглядывался назад, будто вляпался в смолу.

Я подбежал близко, вплотную почти, так что он даже отшатнулся, точно я был чудищем каким.

Ну что? Что опять?! Так мы тут до вечера протопчемся, Озеров уже идёт по следу…

— Страшно, — признался Упырь. — Страшно…

И уставился на меня. И мне захотелось взять, схватить его за шкирку, треснуть в лоб и тащить, тащить туда, к обрыву.

— Да чего страшного-то? Подходишь, смотришь, а если чего увидишь, то мне свистишь… А я в свой провал провалюсь… тьфу ты, блин, совсем уже всё… Посмотрю в свой провал. Встретимся через пять минут…

Упырь не двигался.

— Ну ладно, — сказал я. — Ты же сам сказал — зря, что ли, в такую даль тащились? Ты же сам хотел на эти провалы…

Я не знаю всё-таки…

— Давай! — рявкнул я. — Пошёл! Пошёл…

Голова стремительно наливалась болью, в глаза протекала красная муть, зубы болели, всё болело.

— Пошёл!

Я смотрел на Упыря и никак не мог понять. Или глазам поверить, что ли… С ним случилось что-то. Или мне так казалось уже, не знаю. Лицо у него как-то изменилось. Расправилось, что ли…

Зачем всё так?

Будто взяли это упырское лицо, и помыли водой с серебром, и отразили в кривом зеркале, и всё выправилось — был Упырь, стал Денис. Человек.

— Ничего, — сказал я. — Всё будет в порядке, поверь мне. Давай. Иди. Иди!

Упырь вздрогнул.

Сейчас он пойдёт.

Провалы ведь чем ещё опасны — края у них неустойчивые. Или берега у них неустойчивые. Они нависают, да, нависают, легко обрушаются, провалы прыгают…

Легко. Меня тошнило. Сильно. Я чувствовал, ещё чуть-чуть — и меня вывернет на синий-синий, сиреневый мох. Что, может, я упаду даже.

Упырь сморщился, сказал:

— Мне Катя сказала, что ты со мной стал дружить только потому, что хочешь в институт поступить. Это правда?

— Катька сказала… А какая вообще разница?

— Да нет, никакой. Всё в порядке. Со мной так всегда дружат.

— Иди. Тут уже рядом совсем, двадцать шагов. Иди.

И Упырь пошёл.

Глава 25. Как просто

Они думают, мы не помним. Мы помним. Помним.

Я очень долго был хорошим. И послушным. И всегда думал, как бы сделать так, чтобы мама не обиделась, как бы сделать так, чтобы отец похвалил. А свои интересы побоку, а они у меня были, даже у самых маленьких есть свои интересы.

Я был послушным больше, чем надо, я был послушным, забегая вперёд. А это ни к чему хорошему не приводит. Родители очень быстро привыкают к тому, что ты хороший, а когда они привыкают, то им начинает казаться, что ты будешь таким всегда. И начинают решать за твой счёт свои проблемы. Которые, конечно, гораздо важнее твоих.

А что самое поганое — они даже не стараются слушать тебя. Не надо быть слишком хорошим. Я долго был слишком хорошим, а как дальше — не знаю. Мне кажется, я изменюсь. Все меняются, и я изменюсь.

Я помню.

Мне четыре года, может, пять. Мне купили новую кроватку, то есть не новую, конечно, а подержанную. Я очень хорошо её помню, коричневая, и на спинке такие жар-птицы с золотыми хвостами. В кроватке мне понравилось, поскольку до неё я спал на двух составленных стульях.

Однако в первую же ночь мне пришлось туго. Что-то мне мешало и беспокоило, словно в постель мне запустили маленьких и злых ёжиков. Поэтому я принялся возиться, чесаться и шевелиться. Мать сделала мне замечание. Я замер, но ёжики не замерли. И очень скоро я стал вертеться снова. Как назло, кроватка стояла возле стены, как раз под часами с кукушкой. И сама кроватка стукала о стену, и гири от часов грохали, мать вскочила и рявкнула на меня.

Я успокоился, правда ненадолго.

В конце концов мать наорала на меня и отлупила ремнём. Я принялся выть, а мать включила свет и проверила моё ложе.

Это были не ёжики, это были клопы. Крупные и голодные. Они водились в кроватке. Их долго морили керосином и вымораживали на улице. А потом я ещё долго спал в этой кроватке, пока ноги не стали свешиваться. И керосином от кроватки тоже пахло здорово.

И никто передо мной не извинился. Про этот случай даже никогда и не вспоминали, не было его совсем.

А, не знаю, через год или ещё когда, через время к нам пришли какие-то гости, и среди них был дядя Ваня, дядька матери, лет пятьдесят ему было или шестьдесят, когда ты маленький, ты плохо разбираешься в возрастах. Не помню почему, но дядя Ваня вдруг ни с того ни с сего влупил мне сочный щелбан. У меня в глазах потемнело, а лоб чуть не раскололся. А всем было очень весело. Они смотрели на мою обиженную рожицу и смеялись. И мать тоже смеялась.

Это, конечно, не со зла.

Я не заплакал, хотя и больно, но хуже боли другое. Я почувствовал себя одиноким. Были они — взрослые, был я — маленький. Мне можно было дать в лоб и посмеяться. Как просто.

Я ненавижу творожную запеканку, ещё со времён детского садика. Однажды отцу выдали на работе пять килограммов творога, и мать пекла её целую неделю, каждый день, каждый день. А в четверг я отказался, потому что уже смотреть не мог, к тому же творог начал горчить. Мать сказала, что если я не съем, то на улицу не выйду все каникулы. И я съел, а через пятнадцать минут меня стошнило.

А ещё я хотел рыбок. Не знаю, очень хотел. Взял сачок для бабочек, пошёл на речку и наловил в заводи мальков, кажется, это были караси. Я посадил их в банку, кинул какую-то водную траву и насыпал грунт. Долго выбирал, куда поставить, а потом поставил в самый красивый угол на самое красивое место — на тумбочку. Это была тумбочка из заметного чёрного дерева, вытянутой восьмиугольной формы, с невысоким бордюрчиком по краю. На тумбочке никогда ничего не стояло, даже цветы, и я был уверен, что это место готовилось для чего-нибудь особенного и очень красивого. Например, для аквариума. Поэтому я и поставил туда свою банку. И даже лампу устроил специальную, из консервной жестянки, чтобы лучше всё освещалось. Рыбки очень хорошо плавали. И блестели.

А мать их — в помои, потому что это ведь особо ценная тумбочка, её нельзя трогать, ею можно только восхищаться. Когда я вернулся из школы, то увидел, что одна рыбка ещё жива, ещё шевелится поверх картофельных очисток. Я её спас, отпустил в колодец, и она ещё долго там жила, я знал.

И враньё. Они говорят одно, а делают всегда не так. Причём так всегда было, когда я читаю старые книжки, я тоже там вижу — родители врут. На каждом шагу, с каждым вздохом.

Они врут, а дети видят.

И об этом ещё и раньше писали, и куча народу писала, ещё пятьдесят лет назад. Полвека прошло, а ничего не изменилось, врут и врут, учат, что надо делать. А сами всё делают наоборот. Мне вообще кажется, что родители просто не могут без вранья, это одно из родительских качеств.

Лицемерие ещё.

Мать ненавидит свою работу, а уйти с неё не хочет, и не потому, что работы за такие деньги не найдёшь, а потому, что она на этой службе считает себя работником культуры и интеллигенцией. А ещё она не хочет, чтобы вместо неё заведующей клубом назначили Сарапульцеву. Они будут встречаться на улице, и Сарапульцева будет уже по отношению к ней вроде как начальником, а мать никогда не допустит, чтобы Сарапульцева возвысилась хотя бы на полсантиметра.

И клоуном она не только из-за денег подрабатывает — это вызов. Вернее, не вызов, а крест. Вот посмотрите — я несу крест, вынуждена даже паясничать за деньги, до чего довели человека! Пашу на трёх работах, а меня никто не понимает, и памятника не возводят, а я ведь уже не молода! Я ненавижу свою работу… ну и так далее.

Это всё тоже неправда. Она на самом деле балдеет от своего клоунства. Не от самого процесса, процесс она действительно ненавидит, нет, она от роли своей клоунской балдеет. Клоун же — герой настоящий, единственный, кто может сказать правду, вечером он, значит, спину гнёт перед начальством, рожи корчит, а ночью закладывает тротил под здание коммерческого банка, под грубой размалёванной личиной таится тонкая душа…

Ну, короче, бред.

А соседи? Мать презирает соседку справа. За то, что соседка вышла на пенсию в сорок лет — из-за работы на вредном производстве. И мужу её тоже повышенную зарплату платят, а сын её поступил в Москве в институт и уже работу нашёл, сорок тысяч получает.

Когда мать слышит, что кто-то где-то получает сорок тысяч, она просто на стену лезет. Начинает посудой греметь и глаза выпучивать. Она просто беситься начинает и на всех орёт. Весной мать передвинула наш забор где-то на полметра, а соседка ничего не сказала, даже не пожаловалась никуда. Это мать ещё больше разозлило, и она рассказала Сарапульцевой, что сын соседки проиграл в карты машину, и весь город это узнал.

Однажды я хотел сделать подарок. Матери, на Международный женский день. Денег у меня не было, и я решил что-то придумать. Думал-думал и решил сделать хлебницу. Склеил её из фанеры, обмотал красивой проволокой в разноцветной оплётке, покрыл лаком и подарил, вложив внутрь открытку.

Мать очень обрадовалась, и всё время, пока у нас гости сидели, она всем показывала мою поделку. И все тоже восхищались.

А потом я слышал, что мать сказала отцу. Сказала, что у меня клей везде вылезает и руки у меня не из того места растут. Что Сенька вот другое дело — так гроб сколотит, что от настоящего не отличишь.

И они засмеялись тогда. Сенька не подарил вообще ничего, а этого никто даже не заметил, всем плевать на это было.

А когда я во второй класс пошёл, отец мне костюм на два размера больше привёз, и мать стала его подгонять, она же мечтала стать модельером. Только у неё не получилось ничего. Верней, получилось, но не так. На три размера больше получилось, особенно штаны. Они болтались на мне, как парашюты. Мне самому было, конечно, на всё это плевать, я бы и так вполне мог ходить и ни разу бы не напрягся. Но мать взбесилась, она сорвала с меня эти штаны и отлупила ремнём.

Не знаю отчего, но я стал чесаться. Это уже потом, через год после штанов. Я стал чесаться и расчёсывался в кровь. В поликлинике не могли сказать, с чего это я вдруг стал таким чесоточным, ничего заразного вроде не обнаруживалось. А я чесался. И мать это тоже очень злило. Сенька вот не чесался, а я чесался! И простыни всё время в крови, и рубашки, к тому же мне приходилось мазаться мазью Вишневского, а она только воняла и не помогала, а те лекарства, которые помогали, были слишком дорогими. Я продолжал чесаться.

Тогда она стала меня дразнить Чесуном. Вообще меня по имени перестала называть, только так и дразнила: Чесун, иди сюда; Чесун, как оценки…

Она меня потом год ещё так называла, потом я ей устроил большой скандал, и только после этого она прекратила.

А Эльдар? Чего стоит один Эльдар? Она переписывалась со своей подружкой, у которой в другом городе был сын Эльдар. И сама она была в другом городе, жила там замужем за подполковником, и зарплата у неё была сорок тысяч, и каждый год она ездила в Турцию и делала ремонт. И у неё был сын Эльдар. Этот Эльдар учился очень хорошо, ходил в футбольную секцию, а все футболисты тоже зарабатывали намного больше сорока тысяч. Кроме того, он умел рисовать.

А меня Чесуном почти два года называла.

Но самое главное и самое страшное.

Она хотела стать модельером, а родился я.

Глава 26. Сны

Я просыпался три раза.

Когда я проснулся в первый раз, почувствовал через сон чьё-то радостное присутствие. Открыл глаза. На подоконнике сидел Сенька. Сенька грыз тыквенные семечки и сплёвывал очистки в окно. Если бы он грыз семечки в большом доме, он бы не плевал в окно, он бы вёл себя по-человечески. А здесь, у меня, можно легко плевать, даже не в окно, даже на пол.

Мне не хотелось видеть Сеньку, это не тот человек, которого приятно видеть, вернувшись к жизни.

Нет, я немного просыпался ещё вчера, но это не считается. Проснулся, никого нет, я лежу дома, живой, голова чуть гудит, над ушами повязка. Сел в койке, проверил, что сидеть могу, лёг обратно и уснул. Думать ни о чём не хотелось.

А сегодня я проснулся и увидел брата.

— Ну ты и подрыхнуть! — восхитился Сенька. — Ну ты вааще…

— Ты ещё на свободе? — спросил я.

— А почему мне не на свободе быть?

Я заметил кроссовки. На Сеньке были дорогие кроссовки, не та чушь, что продаётся у нас на базаре, а настоящие, в нашем городе такие не продаются. Сенька заметил.

— Нормальные кроссы, — сказал он. — Нравятся?

— Нравятся.

— Ещё бы. Мэр умеет быть благодарным. Тебе, кстати, тоже кое-что причитается…

— Собака-то как? — перебил я.

— Какая собака?

— Ну та. Собака Секацкого. Которую ты спёр.

— Тише ты! — прошипел Сенька. — Чего орёшь?

— Я не ору, просто…

— Вот и не ори. — Сенька спрыгнул с подоконника и приблизился ко мне: — И запомни, что я никогда никакую собаку не крал!

— Хорошо. Как скажешь. Просто если кто-то вдруг узнает…

Я вздохнул.

— Украсть собаку у самого Озерова…

Сенька показал мне сразу два кулака.

— Ты не бойся, Сень, я не скажу, — смиренно успокоил я. — Зачем мне тебя подставлять…

— Ладно, ладно. — Сенька перешёл на шёпот. — Не изображай из себя идиота. Что хочешь?

— Да ничего я от тебя не хочу. Пока… Подумаю. Что с собакой-то стало?

— Закопал потихоньку…

— Потихоньку?

— Потихоньку, — с досадой сказал Сенька, — в узком кругу, тет-а-тет, сам понимаешь. Но это всё ерунда — собака. Тут гораздо интереснее…

Сенька огляделся, достал из кармана недешёвый мобильный телефон. Телефон был тоже на меня рассчитан, но я восхищаться не стал — обойдётся.

Брат включил музыку, работал телефон довольно громко.

— Тут интересные детали выясняются, сейчас тебе расскажу…

Сенька приблизился ко мне почти вплотную.

— Сначала я заинтересовался собакой, — принялся рассказывать он. — Я эту собаку оттащил в лес, ну и это, короче, посмотрел, что там у неё внутри. Думал, а вдруг чего ценное… Ну глупо, конечно, ничего интересного там не оказалось, какие-то водоросли… Ну я шкуру закопал, а водоросли в реку выкинул. И тут ошейник увидел…

Сенька осторожно подкрался к окну, выглянул, вернулся.

— Ошейник оказался с секретом.

Я улыбнулся внутренней улыбкой. Ещё бы без секрета.

— Там был такой тайничок, я его открыл. Конечно, ничего в этом тайничке не было. Я опять расстроился, а потом подумал, что Секацкий ведь не дурак совсем, чтобы что-то в такой явный тайник спрятать. Он наверняка что-нибудь оригинальное бы придумал. И стал я на этот ошейник смотреть…

Тут мне стало страшно. И очень неприятно. Даже ноги задрожали, хотя я и лежал. И предчувствия такие… тошнотворные.

Сенька рассказывал дальше:

— Я смотрел-смотрел и решил потом этот ошейник разобрать…

У меня затряслись руки.

— Взял ножичек и эту плетёную кожу стал расплетать. Она хорошо была сплетена, люди старались, я, наверное, целый час мучился, стараясь всё это расплести. И расплёл. И кое-что обнаружил…

Сенька резко оглянулся на окно, затем не вытерпел, закрыл занавесками.

Я снял эту плетёную дребедень, а под ней обнаружил вот эту кожу. Ну, я её тоже открепил. И вот знаешь, что я нашёл?

Мне страшно было спрашивать.

— Смотри! — Сенька продемонстрировал мне кожаный лоскут.

Лоскут был размером примерно с два носовых платка. Хорошая кожа, немного протёртая на сгибах, а так как новенькая. Правильно Геннадий Иванович сказал, умели раньше делать, из такой кожи хоть сейчас можно было перчатки шить. Но кожа была чистая, ничего не нарисовано.

Сенька перевернул лоскут.

Карта. Это была несомненная карта, такие я часто видел в кино. Правда, непонятно, что именно на этой карте было изображено, стрелочки, точечки, крестики, всё как полагается. Направление на юг, направление на север, река. И большой восклицательный знак. Недалеко от реки.

— Ну как? — Сенька лучился самодовольством.

Он мог лучиться. А я вот полный идиот. Не мог догадаться посмотреть кожу! Что стоило? Чего я такой деревянный? Что у меня с мозгом-то? Почему он догадался, а я не догадался? Может, он на самом деле умней? Может, я на самом деле тупой? Почему клад, или метеорит, или… ну я не знаю, что там спрятано, нашёл именно он? Почему у меня ничего не получается?

Я неуспешный человек. Наверное, так оно и есть.

— Ну, чего молчишь? — Сенька ткнул меня пальцем. — Обалдел совсем?

Обалдел. Сам отдал в его руки. Хотел, называется, разыграть. Разыграл. Почему везёт всегда ему?

— Ты кому-нибудь это показывал? — спросил я.

Мне было плохо. Невероятно плохо.

— Что я, баран, что ли! Не дурак, сам знаю, что нашёл. Я уже с картой даже нашей сравнивал — подходит! Место определил почти с точностью. Там болота! И место такое, никто там не искал! Никому и в голову не могло прийти…

— Погоди, — остановил я брата. — Не спеши, надо всё продумать…

Что же это выходит… Раньше старый дом принадлежал учителю истории, Геннадий Иванович о нём тогда рассказывал. А если это действительно не Секацкий? И не метеорит? А если это… клад? Откуда? В наших местах ведь никогда ничего не происходило…

Тут я чуть не подпрыгнул. Я вспомнил о Пугачёве, про которого рассказывал тот же Геннадий Иванович! Об отрядах Пугачёва здесь, у нас. А если это на самом деле Пугачёв? У меня выскочил пот. Я даже язык себе прикусил, стараясь не выдать накинувшегося волнения. Золото бунтовщицкое так ведь и не нашли!

А что, если так: старый учитель истории искал метеорит и наткнулся на клад Пугачёва? Тогда времена были лихие, он решил попридержать информацию, а потом умер неожиданно… А клад там до сих пор лежит!

— Так и быть, — гадким голосом сказал мой брат. — Когда возьмём метеорит, я тебе десять процентов выделю!

И Сенька покровительственно похлопал меня по щеке.

— Послушай теперь меня, — негромко сказал я. — Послушай и не перебивай. То, что я скажу, — это очень важно. Ты сейчас возьмёшь эту кожу и спрячешь её. Не знаю где, но спрячешь. А где-то через неделю мы этим займёмся. Понял?

— Я займусь, — сказал он. — Я займусь. Нет, конечно, ты можешь мне помогать…

Я поймал его за шею, рывком притянул к себе — чуть лбами не стукнулись. Сказал. Спокойно так, не повышая голоса:

— Слушай меня. Если Озеров узнает, что это ты его музей бомбанул, он тебе ноги выкрутит. Ты понял?!

Сенька дёрнулся, но я прихватил его покрепче и нажал сильнее.

— А Озеров может узнать! Он это может влёгкую узнать! Ты понял?!

— Да! — плаксиво пискнул он. — Понял! Понял я…

Я оттолкнул его, он стукнулся об полку, на пол свалилась книга. «Последняя война». Прощай, профессор Блэксворт. Редкая дрянь.

— Пошёл вон, — сказал я.

— Ты чего? — обиженно сказал Сенька. — Да я так просто… Как хочешь… Я и хотел тебе предложить, но если ты так хочешь, то пусть всё будет так…

Сенька стал вдруг послушным и спокойным и даже маленьким, таким, каким и надлежит быть младшему брату.

— Пошёл вон, — повторил я.

Снаружи что-то брякнуло, Сенька скупым движением кулака смял кожу, затем спрятал её в карман. Ну хоть не съел.

— Завтра договорим, — сказал я.

Сенька кивнул, поднял книжку, вернул её на полку и исчез.

Клад — это хорошо, думал я. И метеорит — это тоже хорошо. И вообще всё хорошо. Всё хорошо.

Я думал. Как мы будем искать метеорит, то есть клад, как мы будем его откапывать и заявлять на него права, как будем тратить полученные деньги, я фантазировал и придумывал и не мог никак остановиться, и постепенно мне стало казаться, что всё это сон. Что Сенька, и его кожа, и весь этот рассказ — это всё мне приснилось, привиделось на границе сознания, я устал от всех этих мыслей и уснул снова.

Я проснулся во второй раз, почувствовал на лбу шершавую холодную руку. И сразу понял, что это бабушка.

— Всегда знала, что мой сын — кретин, — сказала бабушка. — Но никогда не думала, что такой.

Я вспомнил про клад, и мне в голову пришло, что никакого клада-метеорита нет, Сенька решил меня разыграть. Каким-то образом он узнал, что я его разыграл с ошейником, и решил в ответ разыграть меня. И теперь я попадаю в довольно сложную ситуацию. Что мне делать? Продолжать ему подыгрывать или сказать, что я обо всём догадался?

Ладно.

— Ты что? — Бабушка взяла меня за подбородок, повернула к себе: — Голова не кружится? Не тошнит? Сколько пальцев видишь?

Бабушка сунула мне под нос два пальца.

— Восемь, — ответил я.

— Всё в порядке, — с облегчением выдохнула бабушка. — Сотрясения нет. Ну-ка, лежи спокойно…

Бабушка подцепила меня за веки, блеснула бодрым глазом.

— Головой ты, конечно, стукнулся, — сказала она, — сосуды полопались. Но ничего страшного, полежать придётся. Какое-то время. Я думаю, ты давно заболел, ты мне давно не нравился. Ты жар чувствовал?

— Иногда…

— Иногда. А вдруг это грипп начинался? Когда чувствуешь жар в голове, то надо идти к доктору, а не по лесу разгуливать. Может плохо кончиться. А пока ты должен лежать.

— Буду лежать, — пообещал я. — Полежу.

— Вот и хорошо, — сказала бабушка. — А теперь лекарства.

Бабушка достала из кармана пузырёк с английскими надписями, по виду жутко дорогой, встряхнула, набрала в ложку белой ароматной жидкости. Сунула мне. Жидкость была вкусная.

— Антибиотики, — пояснила бабушка. — Теперь ничем не заболеешь.

— Никогда? — спросил я.

— Никогда, — ответила бабушка.

Она оглядела мою комнату, скептически покривилась. Затем уставилась на меня с прищуром:

— Ну и что? Что там произошло?

— Заблудились…

— Заблудились, — покивала бабушка. — Где там блудиться-то? В двух соснах, в трёх берёзах? Там негде блудиться, дорогой, негде. Что на самом деле произошло?

— Да то и произошло на самом деле, заблудились, как первоклассники…

Бабушка приложила к губам палец.

— Тогда я могу сама тебе рассказать. — Она встала с кровати и села на табуретку напротив меня. — Я могу сама.

Глаза у бабушки были молодые-молодые, я это вдруг только сейчас заметил. Даже прожилок красных не было. А вот у матери уже прожилки, причём неслабые.

— История очень глупая, — сказала бабушка. — Я закурю, ты не против?

Я не успел ответить, как бабушка уже закурила.

— Началось всё с того, что один дурак инженер работал две недели без перерыва, потому что его, видите ли, попросили. Его попросили, а отказать он не мог. И некто… попал в реанимацию. А его начальник сказал, что проблема решаема. Вполне. У него есть сын, странный мальчик, его почему-то все не любят, особенно в чужом городе. И неплохо будет, если с ним кто-нибудь подружит…

Бабушка очень хорошо говорит. Складно и умно, почти как по телевизору.

— И вот один мальчик начинает дружить с другим мальчиком, хотя ему этого совсем не хочется. Очень скоро мальчик решил, что ему всё это надоело. Он себя очень плохо чувствовал. Даже не из-за того, что ему приходилось дружить со странным мальчиком, а из-за того, что он чувствовал, что его предали…

— Никто меня не предавал, — буркнул я.

— А при чём здесь ты? — Бабушка затянулась. — Я не про тебя говорю, я говорю про одного мальчика. Мне продолжать или тебе неинтересно уже?

— Интересно. Чуть-чуть…

— И вот постепенно один мальчик начал думать, что неплохо бы от другого, странного, мальчика избавиться. На это было две причины. Во-первых, он с ужасом представлял, что ему придётся с кем-то постоянно водиться, а ему этого совсем не хотелось. Во-вторых, он задумал сделать это назло. Впрочем, вполне может быть, причин было и больше. Вполне может быть… Ну, это совсем неважно. Как оказалось, избавиться от странного мальчика можно довольно легко. Даже ничего особенного придумывать не нужно, всё будто само толкает под руку…

— Ба, — я зевнул, — слушай, я устал немного и спать хочу. Давай ты мне потом эту историю доскажешь, а?

— Да, конечно. — Бабушка затушила сигарету. — Мне всё равно пора уходить. Скоро твои родители придут, а я их не хочу видеть.

Бабушка встала.

А я на самом деле опять хотел спать. И уснул.

Я проснулся в третий раз и обнаружил — со мной на диване спит одетый Вырвиглаз, выглядел он мерзко: морда синяя, лысая, с красными пятнами, а в складках кожаной куртки застряло огромное количество мелких головастиков с лапками. От Вырвиглаза пахло тиной и рыбой.

Отличное пробуждение номер три. Да ладно, на самом деле отличное. Я дома. Всё кончилось.

Я вздохнул и попробовал почувствовать в себе пустоту, или обречённость, или жалость к себе из-за бездарно проходящей жизни, или какую-никакую тоску и печаль, или стыд за произошедшее.

Но ничего я не почувствовал, мне было хорошо и злобно. Сегодня, в это утро, всё не казалось мне ни скучным, ни безрадостным. Даже будущее, даже оно было вполне удобоваримым.

Я поднялся. Ноги держали. Голова не качалась. Горизонт не заваливался. Я отправился умываться и долго умывался, а когда вернулся, Вырвиглаз уже открыл глаза. Дышал тяжело и надсадно.

— Я тебя не ходил искать, — сразу же сообщил он. — Что мне, делать нечего? Я не жаба, по болотам прыгать.

— Ничуть не сомневался.

— А суета поднялась, — сказал с удовольствием Вырвиглаз. — Все искали. Даже экстрасенса хотели вызывать, да он, жаба, денег запросил. Вертолёт гоняли с утра до вечера, спелеологов вызывали — они в провалы опускались, теперь твоему папаше до конца жизни не расплатиться!

Вырвиглаз счастливо хохотнул.

— А я им говорю, чего вы его ищете, ничего с ним не случилось, могу поспорить — специально всё это устроил, жаба…

Тут он увидел себя в зеркале, замолчал, затем принялся выковыривать из себя головастиков, головастики падали на пол.

— Что, хмурое утро? — поинтересовался я.

— Хмурее не бывает, — выдавил Вырвиглаз. — В батор вчера опять… не пошёл, пришлось вернуться на точку. А там уже все рассосались, одни коряги остались, знаешь, такие…

Вырвиглаз выразительно замолчал, снял с себя молодую мёртвую лягушку, посмотрел ей в глаза. В принцессу она не превратилась, Вырвиглаз вышвырнул её в окно.

— Такие жабы… — Вырвиглаз выставил челюсть. — Короче, самый отстой, никакого ассортимента. Самые поганые девки во всём районе. Даже во всей области.

— И ты, конечно, там был принцем? Все на тебя кинулись жестоко? Еле отбился?

— Нет, — удивительно легко рассмеялся Вырвиглаз. — Никто на меня не кинулся, я Неуловимый Джо, видишь ли…

Вырвиглаз рассмеялся ещё громче, на пол упали последние лягушки. Он смеялся так легко и хорошо, что даже мне захотелось засмеяться.

— Ну, я решил, если всё равно они все корявые, выберу любую — разницы-то нет. Отсчитал пять штук с правого края, а там какая-то дура в платье. Ты когда в последний раз видал метёлку в платье?

— Никогда, — ответил я.

Это было неправдой. Сарапульцева всегда в платье ходит.

— Вот и я никогда. Ну, думаю, дерёвня Шмырдяевка, село Свинопятое. Но делать уже нечего, познакомился. Угадай, как зовут?

— Юля?

Вырвиглаз ответил просто взрывом хохота, видимо, я угадал.

— Ну, мне что Юля, что Дуля, ты же знаешь. Но то, что Юля, — это ещё ничего. Она ещё со шрамом. С вот таким.

Вырвиглаз стянул на левой стороне лица кожу в кулак и продемонстрировал, какой у девушки шрам. Через всё лицо.

— Ну, мне уже плевать, — Вырвиглаз вытер смеховые слёзы, — шрам так шрам, платье так платье. Говорю ей, ну что, клюшка, пойдём в детский садик? Ну, она помялась для порядка и согласилась, пошли мы в теремок…

— В теремок?

— Ну да, в теремок. Там, знаешь, всякие теремки в садике. Машины ещё из фанеры, короче, дребедень разная. Ну, мы идём, а шрам у неё блестит так в лунном свете…

Видимо, это обстоятельство здорово Вырвиглаза забавляло.

А в домике уже занято, какие-то алкаши бутылками гремят. Ну, думаю, фиг с ними, обойдёмся, в конце концов на воздухе тоже ничего. Пошли в кораблик, сели и давай целоваться. Не знаю, то ли на гвоздь она наткнулась, то ли комар, она, короче, как дёрнется! Я её и укусил.

— В шею? — поинтересовался я.

— Почему в шею, за губу. А она давай ныть. Я уже разозлился, ругаюсь, она расстроилась, захныкала громче. А я вдруг слышу, рядом кто-то разговаривает. Ну, мне почему-то почудилось, что менты. Я ей рот зажал и сам притаился. Так минут двадцать и просидели.

— А потом? — спросил я.

— Потом я её провожал за мост, далеко, километра три. Ничего дура оказалась, интересная. Есть о чём поговорить, этого… какого-то… читала. Может, сегодня тоже провожу.

— А головастики?

— А, — Вырвиглаз тряхнул куртку, — это меня тамошние придурки отлупить хотели. А я от них убежал, да в темноте в канаву провалился, руку вывихнул.

И Вырвиглаз показал опухшую руку.

— Тебе повезло, — сказал я.

Вырвиглаз серьёзно кивнул.

— Знаешь, прикол какой? — спросил он.

— Не знаю.

— Она тоже баторская. Не, она местная, конечно, но тоже типа без предков. Тётка только. Ну, её в батор и устроили — по месту жительства, так сказать.

— Из-за ожога? — усмехнулся я.

— Ну и что, что баторская, — не ответил Вырвиглаз. — Пускай. Вон у меня отец — тоже сирота. И ничего, нормально.

— Ну да, — согласился я. — Это точно.

— Наличие родителей ни о чём не говорит, — рассуждал Вырвиглаз. — Вон у этого твоего Дениса родители вообще крутые, а клали они на него. Они его не искали даже, им плевать.

— Что?

— Знаешь, я что думаю? — Вырвиглаз оглянулся и перешёл на шёпот: — Я думаю, что он на самом деле мертвец.

Я наступил на головастика, неприятное ощущение.

— Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Как в Америке жмуриков оживляют? Я думаю, тут тоже это. Они его купили, оживили, а теперь вот он их забодал. Он кого хочешь забодает, он даже меня начал забадывать…

— Чушь несёшь.

— Не чушь. Когда вы потерялись, все кинулись вас искать. Твоя мамаша как ищейка…

— Заткнись, — посоветовал я.

— А что? Ничего постыдного тут нет. Как ищейка — с утра до вечера искала, сама по лесу рыскала. А его мамаша в Москве. И до сих пор, между прочим, там. На биеннале.

— На чём?

— А фиг его знает, что это. Ей звонили, она сказала, что приедет, но не приехала. А папашка его упёр на совещание в Кострому и даже не напрягся. У него какие-то проблемы опять, между прочим.

Один из головастиков пошевелил лапками, нет, показалось. А нет, не показалось. Наверное, гальваническое электричество, или как оно там называется.

— Говорят, — Вырвиглаз почти шептал, — говорят, что мать родила его по медицинским показаниям.

— Что? — Я достал из угла совок и веник, стал собирать представителей фауны, а то ещё Сенька опять заявится.

Ну, а того, вроде как шевелящегося, обметал осторожно.

— По медицинским показаниям, — повторил Вырвиглаз.

— Как это?

— Просто. Знаешь, есть такие болезни, от которых можно вылечиться, только родив ребёнка. Некоторые так и рожают. Родят — и излечатся.

Головастики собрались в совке невысокой безрадостной горкой. В печку их, что ли, кинуть?

— И что это за болезни? — спросил я.

— Понятия не имею, я что, баба, что ли? Вот такие вот чебуреки. Мать его родила, а теперь он вроде как ни при делах. Предназначение своё выполнил и может быть свободен. Не, бабки, шмотки — всё это есть, но вообще… Ну как собака дорогая.

Головастик попытался перевернуться. Значит, жив.

— Ты же только что прогонял, что он оживлённый?

— Кто оживлённый?

— Кто, кто — Денис. Ты же мне сам говорил, что его оживили.

— Да какая разница! — отмахнулся Вырвиглаз. — Он такой же, как мы! Побочный продукт!

— Ты за всех не расписывайся…

— Да брось. Леденец! Ты что, думаешь, что твои предки тебя жутко хотели?

Я не стал убеждать. Я никогда не задумывался над этим вопросом.

— Всё по залёту, — смеялся Вырвиглаз. — То есть, конечно, по Великой Любви. И по медицинским показаниям!

Зря его опять не побили.

— Слушай, Вырвиглаз, откуда ты всё это знаешь, а? — спросил я.

— Да все жабы болтают, весь город. Говорят, что даже… Короче, ты же знаешь, что баторских девок посылают работать или на хлебозавод, или в поликлинику. Юлька работает в поликлинике. Так там все про это знают. Про медицинские показания. Какова жаба, да?

— Кто, Юлька?

— Да при чём тут Юлька! Мать Дениса! А прикинь, если он это знает? Как жить?

— Да. Жить дерьмово.

— То-то я гляжу, что он такой… Всё с нами да с нами. Я бы на его месте из дома вообще сбежал бы. Подальше. Ты вот когда-нибудь его родителей видел?

— Отстань, а?

— Не, ты скажи, видел? — продолжал приставать Вырвиглаз.

— Отца. Один раз. Давно.

— Вот видишь! А Денис про них везде звенит, везде ими хвастается…

Мне-то что? Это что, как-то его характеризует особо? Мало ли кого бросили? У него было трудное детство, он убил сорок пять человек, пожалейте его. Да мало ли кого кинули? Меня бы так кинули! Восемь сортов мороженого! Хай-энд! У меня «бентли», жизнь не удалась! Я что теперь, пожалеть его должен?

А он для них лишь медицинская необходимость. Он им на фиг…

— А ты почему не дома? — перебил я Вырвиглаза.

— А, — тот отмахнулся, — отец в рейсе опять, дома тишина. Я туда редко заглядываю… Кстати, сколько времени?

— Десять.

— Десять?! — Вырвиглаз заволновался. — Во блин…

— Куда-то спешишь?

Вырвиглаз гляделся в зеркало, причёсывался даже, правда рукой.

— К Юльке. Она попросила ей велик наладить, у неё тётка в Фатьянове, а велик сломался… прокруты… Я у тебя семейник возьму?

— Возьми. Только чёрный. В сарае.

Я подцепил головастика пальцем, посмотрел. Налил в стакан воды, сбросил тварь туда. Она дохляцки перевернулась брюхом вверх.

— Ладно, пока, — Вырвиглаз бросил последний взгляд в зеркало, — я пойду.

Даже не спросил, есть ли чего-нибудь пожрать.

Я остался один. Был совершенно спокоен. Даже прилив сил ощущал. Или что-то другое. Медицинская необходимость… Какое мерзкое словосочетание-то! Будто чирей выдавили.

Я вспомнил Упыря. Мне не было стыдно. Стыдно! Какого мне должно быть стыдно?! Мне плевать! Плевать на Упыря! Пусть сам по себе… Пусть теперь сам по себе… Я стукнул кулаком по столу, стакан подпрыгнул, головастик удачно булькнулся обратно.

Я что, виноват? Он сам виноват! Они сами виноваты. Они это придумали, не я. Загнали меня в угол, я вообще не хотел ни с кем знакомиться!

В окне снова возник Вырвиглаз.

Вырвиглаз — тот человек, который идёт в цирк с лазерной указкой. Чтобы светить в глаза вольтижёрам и сбивать с толку ловиторов, в надежде, что кто-то всё-таки сорвётся.

Сволочь.

— Слушай, у тебя полтинника не будет?

— У меня было сто рублей. Я отдал.

— Спасибо. Я приглашу тебя на свадьбу. Кстати, выглядишь как дерьмо.

Вырвиглаз исчез во второй раз.

Никогда это не закончится, никогда. Бесконечность — это восьмёрка на боку, и с этим придётся жить.

Ладно, подумал я, ладно. Потом. Всё ещё будет потом, у меня будет ещё время. Много времени. Нанотехнологии сделают своё чёрное дело, мы будем жить долго, почти вечно, и время будет у всех.

Сколько угодно времени, досыта.

Жалость — последнее чувство. Никого жалеть не надо. Ну, не совсем никого. Старушек, больных детей, голодных собак. А больше никого. Будешь их жалеть — только хуже всё кончится. Может, это, конечно, не так, может, я ошибаюсь… Но жалости заслуживают лишь больные и беспомощные. Остальные — нет. Остальных в шею. Только в шею.

Потому что когда жалеешь, то для всех получается гаже, и для тебя, и для окружающих, даже для тех, кого жалеешь. Жалость должна быть исключена, она даёт всем лишь бесполезные надежды, ничего, кроме бесполезных надежд.

Так.

Я вздохнул и тряхнул стакан, звонко стукнул его о спинку койки. И тут же земля качнулась, стёкла звякнули, форточка распахнулась, и с неба послышался свист рассекаемого острым ракетным рылом воздуха.

Головастик шевельнул хвостом, дёрнул глазками и задышал.

Примечания

1

«Вятка» и «Россия» — фирменные поезда, к которым местные жители выносят продукты собирательства, картошку и прочее (примеч. авт.).

2

ГПТУ — устойчивое до сих пор провинциальное именование технических колледжей (примеч. авт.).

Content

Эдуард Николаевич Веркин
Мертвец

Над вечным покоем

Глава 1. Плохая примета

Глава 2. Чума

Глава 3. Ёрш на цыплячьих ножках

Глава 4. Полночная жаба

Глава 5. Неприятности

Глава 6. Собака Секацкого

Глава 7. Дистанционный нокаут

Глава 8. Афрокостромич

Глава 9. Муравейник

Глава 10. Вечер

Глава 11. И негра не убили, и щеночек спасся

Глава 12. Ошейник

Глава 13. Суббота и все остальные

Глава 14. «Маркус Вольф»

Глава 15. Батор

Глава 16. Старт

Глава 17. Шкандаль

Глава 18. Гарантированное взаимное уничтожение

Глава 19. Охота за Вырвиглазом

Глава 20. Бобик сдох

Глава 21. День котлеты

Глава 22. Слащёв и Ко

Глава 23. Блестящие ботинки

Глава 24. Лосиный лев

Глава 25. Как просто

Глава 26. Сны

Примечания